В течение пяти минут собаки кувыркаются, прыгают и кусают друг друга. Волкодав валится на бок. Маленькая собачка яростно грызет его морду, брюхо и лапы. Волкодав делает резкое движение — чихуахуа улепетывает, а потом осторожно обходит гиганта. Волкодав лает и с шумом вскакивает. Чихуахуа прыгает вперед и сильно кусает его за ногу. Волкодав челюстями обхватывает туловище чихуахуа, та отбивается лапами — и тут хозяин волкодава пристегивает поводок к ошейнику и тянет великана за собой. Чихуахуа поднимается, тявкает вдогонку и рысью возвращается к своему хозяину.

Эти собаки настолько отличаются друг от друга, что кажется, будто они даже не принадлежат к одному виду. Однако они играют так естественно, что диву даешься. Волкодав нападает, кусает, хватает чихуахуа, но маленькая собачка отвечает дружелюбно, а не испуганно. Как объяснить их способность играть вместе? Почему волкодав не смотрит на чихуахуа как на добычу? И почему чихуахуа не считает волкодава хищником? Дело не в том, что чихуахуа якобы питает иллюзии по поводу собственного роста, и не в том, что волкодаву недостает охотничьего азарта. Это и не инстинкт.

Есть два способа узнать правила собачьих игр, а также то, о чем собаки думают и сообщают, что они чувствуют. Для этого нужно родиться собакой или же провести много времени, внимательно за ними наблюдая. Первый способ оказался мне недоступен, зато я могу рассказать, что мне удалось выяснить в ходе наблюдений.

Я — собачница.

У нас всегда жили собаки. Моя любовь к ним началась с голубоглазого короткохвостого Астера. Он любил слоняться вечерами по округе, а я сидела в пижаме и не могла уснуть, пока он не возвращался. Я долго оплакивала смерть спрингер-спаниеля Хайди, неутомимой бегуньи (прекрасно помню ее свешенный из пасти язык и длинные, весело развевающиеся на бегу уши), которая в конце концов попала под колеса на шоссе недалеко от нашего дома. Будучи студенткой, я с восхищением и нежностью наблюдала за Беккет, нечистокровной сукой чау-чау, стоически взиравшей на меня, когда я собиралась уйти на целый день.

Сейчас у моих ног, уютно свернувшись и пыхтя, лежит дворняга Пумперникель. Она провела со мной все шестнадцать лет своей жизни. Пять штатов, пять лет магистратуры, четыре места работы; каждое утро начиналось со стука хвоста о пол: так Пумперникель приветствовала мое сонное копошение. Я не в силах представить свою жизнь без нее (думаю, любой собачник поймет меня).

Но я не только люблю собак, а еще и изучаю их поведение. Я — этолог. Будучи ученым, я настороженно отношусь к антропоморфизму, стремлению «очеловечить» животных, приписывая им чувства, мысли и желания, свойственные людям. В университете я усвоила правила, которым должен следовать ученый, описывающий чье-либо поведение: будь объективен; не спеши давать «психологическое» объяснение вместо простого; тебя не должны интересовать явления, которые нельзя наблюдать и проверить. Сейчас я — профессор когнитивной этологии, сравнительной когнитивистики и психологии. Я обучаю студентов по отличным книгам, авторы которых оперируют фактами, поддающимися количественному анализу. Эти книги бесстрастно повествуют о чем угодно, начиная с гормональных и генетических аспектов социального поведения животных и заканчивая условными рефлексами и стереотипными моделями поведения.

И все-таки о многих вещах, интересующих моих студентов, эти книги умалчивают. На конференциях, где я рассказываю о результатах работы, коллеги неизбежно заводят разговор о личном опыте взаимодействия с домашними животными. Собственная собака до сих пор во многом остается для меня загадкой. Наука, запечатленная в книгах, редко обращается к опыту нашего сосуществования с животными и к нашим попыткам понять их.

На первых курсах магистратуры, когда я начала изучать науки о сознании и особенно заинтересовалась психической деятельностью высших животных, мне еще не приходило в голову исследовать собак. Они казались очень знакомыми и понятными. Коллеги утверждали, что в них нет ничего особенного: это простые, веселые создания, которых нужно дрессировать, кормить, обожать — и все. Изучать собак невозможно — таким было единогласное мнение ученых. Мой научный руководитель занимался почтенными павианами (приматы — любимцы этологов). Предполагается, что именно у наших обезьяньих родственников легче всего обнаружить навыки и когнитивные способности, близкие человеческим. Такой была и остается преобладающая точка зрения бихевиористов. Более того, владельцы собак, чьи гипотезы «фундированы» интересными случаями и беспочвенным антропоморфизмом, уже как будто сказали все возможное по поводу собачьей психологии. Само ее существование казалось сомнительным.

Обучаясь в магистратуре Калифорнийского университета, большую часть свободного времени я проводила на местных собачьих площадках и пляжах вместе с Пумперникель. Я училась на этолога, специалиста по поведению животных, и участвовала в двух исследовательских проектах. Мы наблюдали за животными с развитым социальным поведением — белыми носорогами (в Парке дикой природы в Эскондидо) и карликовыми шимпанзе бонобо (в зоопарке Сан-Диего). Я научилась вести наблюдения, собирать данные и применять к ним статистические методы. Со временем я стала применять те же методы к происходящему на собачьей площадке. И внезапно собаки, курсирующие между миром животных и миром людей, предстали совершенно незнакомыми существами.

Милая игра Пумперникель с каким-нибудь бультерьером оказалась сложным танцем, требующим взаимодействия, мгновенной реакции, учета способностей и желаний друг друга. Каждый поворот головы, каждое движение носа теперь казались неслучайными, исполненными смысла. Я увидела хозяев, которые совершенно не понимали то, что делали их собаки; я увидела собак, чересчур умных для своих партнеров по игре; я увидела, как люди принимают собачью просьбу за смущение, а восторг — за агрессию.

Я начала носить с собой видеокамеру. Дома я просматривала записи: собаки играют, люди бросают им мяч или фрисби… Как только я осознала потенциальное богатство социальных взаимодействий во внеязыковом мире собак, их беготня, возня, ласки и лай стали для меня настоящим кладезем информации. Я начала просматривать видео в замедленном режиме и увидела вещи, которых не замечала много лет. Обычная веселая возня двух собак оказалась головокружительной последовательностью синхронных действий, сменой ролей, стремительным улавливанием желаний друг друга, разнообразными игровыми действиями. Я увидела моментальные снимки собачьего интеллекта, проявляющегося в случаях, когда животные общаются друг с другом и пытаются — с людьми, а также тогда, когда собаки интерпретируют действия людей и своих сородичей.

Я перестала смотреть на Пумперникель, да и вообще на собак, прежними глазами. Я отнюдь не собиралась отказываться от радостей общения с ней, но научный взгляд дал мне возможность по-новому оценить то, что она делает. Я получила возможность увидеть жизнь такой, какой ее видит собака.

С тех пор я изучала собак, играющих с другими собаками и с людьми, и невольно стала участником масштабных перемен в исследовании собак. Процесс еще не завершился, но теперь эта сфера знаний стала заметно шире, чем двадцать лет назад. Если раньше число исследований, посвященных этологии и когнитивным способностям собак, было ничтожным, то теперь по этим темам проводятся конференции, а ученые в США и других странах изучают собак и публикуют результаты в журналах. Эти люди, как и я, поняли, что изучение собак может быть прекрасным вкладом в науку. Собаки прожили бок о бок с людьми тысячи, может быть, сотни тысяч лет. В результате искусственного отбора у них развились способности, свойственные человеку, в том числе внимание к окружающим.

Эта книга представляет собой введение в науку о собаках. Ученые, изучающие «в поле» и лабораториях служебных и домашних собак, собрали внушительное количество данных об их биологии (сенсорных способностях, поведении) и психологии (когнитивных способностях). Теперь мы можем вообразить мир собаки: что она чует, видит и слышит, как устроен ее мозг. Обзор литературы о когнитивных способностях собак включает и мои работы. По некоторым темам нет достаточно достоверной информации о собаках, — и тогда я привожу данные о других животных, если это может помочь нам представить себе жизнь собак. Для тех, у кого в процессе чтения проснется интерес к науке, я привожу список литературы.

Мы не наносим собакам вред, когда начинаем рассматривать их с научной точки зрения. Способности собак и их взгляд на мир заслуживают особого внимания. Результат восхитителен: вместо того чтобы отдалиться, мы, напротив, становимся ближе к собаке и можем увидеть ее такой, какая она есть на самом деле. Наука, если применять ее методы строго, но творчески, способна оживить обыденные разговоры о том, что знают и во что верят наши собаки. Я, например, начав с научной точки зрения оценивать поведение своей подопечной, стала лучше понимать ее и ценить наши отношения.

Я смогла взглянуть на мир глазами собаки. Вы можете сделать то же самое. Если у вас есть собака, ваши представления об этом мохнатом коме вскоре изменятся.

Посмотрите на свою собаку. Возможно, она лежит сейчас рядом, на подстилке, свернувшись и положив морду на лапы, или развалилась на кафельном полу, дергая лапами во сне.

Конечно, я не требую, чтобы вы немедленно забыли кличку, любимое лакомство или неповторимый облик вашей собаки, не говоря уже обо всем остальном. Это все равно что просить человека, который впервые занимается медитацией, моментально достичь просветления. Наука, претендующая на объективность, требует, чтобы ученый помнил о господствующих заблуждениях и субъективности своих мнений. Взглянув на собак с точки зрения науки, мы увидим, что кое-какие из наших сведений о них совершенно неточны; некоторые вещи, казавшиеся непогрешимо верными, при внимательном рассмотрении оказываются сомнительными. А если посмотреть на наших собак с другой точки зрения — с точки зрения собаки, — то мы подметим нюансы, о которых люди обычно не задумываются. Поэтому лучший способ начать постижение собачьей природы — это забыть то, что мы, как нам кажется, знаем о ней.

Первое, с чем следует расстаться, — это антропоморфизм, уподобление животных человеку. Мы видим, оцениваем и пытаемся предугадать поведение собаки с пристрастной, человеческой, точки зрения, наделяя ее собственными чертами. Ну конечно, собаки любят и вожделеют, думают и мечтают; они знают и понимают нас, а также скучают, ревнуют и впадают в уныние. Если собака страдальчески смотрит на нас, когда мы уходим из дома на целый день, то в первую очередь нам придет в голову, что она опечалена.

Как же быть? Предлагаю рецепт: объясняя собачье поведение, мы должны исходить из того, что собаки в самом деле способны чувствовать, знать и понимать. Мы пользуемся антропоморфными суждениями, чтобы описать поведение животного. Естественно, мы исходим из собственного опыта — и в результате узнаем об опыте собак только в той мере, в какой он соответствует нашему опыту. Мы помним рассказы, которые подтверждают наши характеристики животных, и благополучно забываем те, которые не вписываются в привычную картину. Мы не колеблясь высказываемся об обезьянах, собаках, слонах и других животных, обходясь без фактов. Для многих из нас знакомство с дикими животными начинается и заканчивается в зоопарке или перед телеэкраном. Количество полезной информации, которую можно получить подобным образом, ограниченно: мы узнаем меньше, чем узнали о нашем соседе, заглянув мимоходом в его окна.[3] Ну, по крайней мере, сосед — человек, как и мы.

Антропоморфизм не то чтобы недопустим. Он возник, когда люди начали постигать мир. Наши предки постоянно прибегали к этому приему, чтобы объяснить и предугадать поведение животных — тех, на которых они охотились, и тех, которые, в свою очередь, охотились на них. Вообразите себе встречу с огненноглазым ягуаром в сумраке леса; вы пристально смотрите ему в глаза и, возможно, думаете: «Если бы я был ягуаром…». И — улепетываете от дикой кошки со всех ног. Люди выжили: видимо, антропоморфизм оказывался в достаточной степени верным.

Теперь мы, как правило, не оказываемся в положении жертвы, которой, чтобы спастись от ягуара, надо представить, чего тот хочет. Вместо этого мы приводим животных к себе в дом и предлагаем им стать членами семьи. В этом случае антропоморфизм ничуть не помогает нам выстроить с животными ровные и эмоционально насыщенные отношения. Я не хочу сказать, что антропоморфные суждения всегда ложны: не исключено, что собака действительно грустит, ревнует, проявляет любопытство и впадает в уныние — но, может быть, она всего лишь просит сандвич с арахисовым маслом. Однако мы почти всегда ошибаемся, заявляя, что собака «грустит», на основании ее «печального» взгляда или громкого вздоха. Наши проекции на животных нередко слишком упрощенны или совершенно неверны.

Мы можем счесть животное счастливым, если увидим, что уголки его рта приподняты — и, скорее всего, ошибемся. Дельфины, например, «улыбаются» все время, это неизменная черта их облика, как нарисованная на лице клоуна гримаса. Оскал шимпанзе свидетельствует о страхе или выражает покорность — и то, и другое очень далеко от радости. Приподнятые брови обезьяны-капуцина говорят вовсе не о том, что она удивлена, сомневается или встревожена: она дает понять сородичам, что у нее дружелюбные намерения. А у бабуинов поднятые брови, напротив, могут означать угрозу (поэтому следите за своей мимикой в присутствии обезьян). Людям придется подтвердить или опровергнуть то, что мы приписываем животным.

Нетрудно провести аналогию между «печальным» взглядом и подавленностью, но антропоморфизм нередко бывает очень вреден: если мы собираемся посадить собаку на антидепрессанты, основываясь на собственном истолковании ее «печального» взгляда, нам следует уточнить «диагноз». Когда нам кажется, что мы знаем, как будет лучше для животного (исходя из представления о том, как будет лучше для нас), мы можем неумышленно войти в противоречие с собственными целями. В последние годы люди озаботились состоянием животных, которых выращивают на убой, например, бройлерных цыплят, и решили, что будет лучше, если птицы смогут выходить из клеток и разминать крылья.

Но хотят ли бройлеры свободы? По общепринятому мнению, ни одно существо, будь это человек или животное, не любит тесноту. (В самом деле, если вам придется выбирать между вагоном подземки, до отказа наполненным взмокшими, взвинченными людьми, и вагоном, где людей мало, вы, разумеется, предпочтете второй вариант — если, конечно, в этом вагоне не сломан кондиционер или, скажем, там не едет исключительно дурно пахнущий пассажир.) Естественное поведение цыплят, однако, свидетельствует об обратном. Они сбиваются в стайку, а не бродят сами по себе.

Биологи провели простой эксперимент, чтобы выявить предпочтения цыплят: они выбрали нескольких, посадили в клетку и начали наблюдать за ними. Большинство цыплят жалось к своим сородичам, а не гуляло, даже если в клетке было свободное пространство. Иными словами, бройлеры предпочитают переполненный вагон пустому.

Я совсем не имею в виду, что цыплятам нравится жить в тесноте. Негуманно сажать в клетку столько цыплят, что они не могут пошевелиться. Однако предположения о совпадении наших предпочтений с предпочтениями цыплят мало, чтобы решить, будто мы знаем, чего они хотят. Цыплят на птицефабрике убивают, когда они достигают возраста полутора месяцев. Домашние птицы в этом возрасте еще находятся на попечении наседки. Бройлеры, лишенные возможности спрятаться под материнское крыло, держатся близко друг к другу.

Неужели мы, с нашей любовью к антропоморфизму, ошибаемся и насчет собак? Да. Возьмем, например, собачьи дождевики. Дизайнеры и покупатели стильных дождевиков с четырьмя рукавами исходят из нескольких интересных предположений. Речь не о том, какой дождевик предпочитает пес: ярко-желтый, в шотландскую клетку или, например, украшенный орнаментом из кошек и собак (уверена, он выбрал бы третий вариант). Многие владельцы собак руководствуются лучшими побуждениями. Они заметили, что собаки неохотно выходят на улицу в непогоду, и сделали вывод: собаки не любят дождь.

Что это значит? Собаке, должно быть, не нравится, когда дождь мочит ее, точно так же, как этого не любим мы. Но правда ли это? Собака возбуждена, она виляет хвостом, когда вы достаете из шкафа дождевик? Не спешите торжествовать: может быть, она просто понимает, что появление дождевика предвещает долгожданную прогулку. Собака вертится, поджимает хвост и крутит головой, когда вы надеваете на нее дождевик? Это вас обескураживает, однако вы не спешите усомниться в своей правоте. Как выглядит пес, когда промокнет? Он грязный? И при этом с восторгом отряхивается? Непонятно.

Естественное поведение диких представителей семейства псовых может помочь ответить на вопрос, что именно собака думает о дождевике. И у собак, и у волков есть «дождевик», который является неотъемлемой принадлежностью животного, — шерсть. Ее вполне достаточно; когда начинается дождь, волки ищут укрытие, а не пытаются соорудить импровизированный плащик. Кроме того, собачий дождевик плотно облегает спину, грудь, а иногда и голову животного.

Волк испытывает давление на эти участки тела, когда другой волк утверждает над ним свою власть или же старший родич «наказывает» его за непослушание. Доминирующие особи часто прижимают подчиненных к земле, захватив челюстями их морду. Это так называемое воспитательное покусывание, и, возможно, именно поэтому собаки в намордниках кажутся необычно покорными. Пес, который прижимает своего сородича к земле, — доминант, и подчиненная собака в подобном случае испытывает неизбежное давление. Вероятно, как раз это ощущение и вызывает дождевик. Поэтому основное чувство, которое испытывает собака при ношении дождевика, — отнюдь не защищенность от влаги. Скорее, дождевик вселяет в нее уверенность, что поблизости находится особь более высокого ранга.

По той же причине собака, отказывающаяся купаться, перестает брыкаться, когда промокнет или когда ее накроют тяжелым влажным полотенцем. Одетая в дождевик собака может послушно выйти на улицу, но не потому, что ей нравится его носить, а потому, что ей навязали подчиненную роль.[4] Разумеется, в итоге она не промокнет, но это заботит нас, а не собаку.

Чтобы избежать такого рода ошибок, нужно не «очеловечивать» собаку, а правильно интерпретировать ее поведение. В большинстве случаев все просто: хозяин должен спросить собаку, чего она хочет. Надо только знать, как перевести ответ.

Немецкий биолог Якоб фон Икскюль в начале ХХ века внес большой вклад в изучение животных. Он предложил желающим изучать жизнь животного сначала реконструировать его умвельт (нем. Umwelt) — субъективную картину мира.

Например, представьте крошечного черноногого клеща. Те из вас, кто хоть раз внимательно осматривал тело собаки в поисках существа размером с булавочную головку, вероятно, уже его представили. И, скорее всего, не склонны с ним церемониться. Фон Икскюль, в отличие от вас, пытался понять, в каком мире живет клещ.

Короткая справка: иксодовые клещи, к которым относятся черноногие, это животные класса паукообразных. Они паразиты. У них простое туловище, хелицеры (особые ротовые придатки) и, как правило, четыре пары ног. Тысячи поколений клещей рождались, спаривались, добывали пищу и умирали. Они рождаются без ног и половых органов, но вскоре обзаводятся этими частями тела, спариваются и карабкаются повыше — например, на травинку. С этого момента начинается нечто удивительное. Из всех образов, звуков и запахов окружающего мира взрослого клеща интересует только одно. Он не смотрит по сторонам — клещи слепы. Звуки его тоже не беспокоят — они не имеют отношения к делу. Клещ ждет появления запаха масляной (бутановой) кислоты, который означает приближение теплокровного животного (запах этой кислоты мы можем уловить, например, в запахе пота). Клещ способен ждать своего часа добрый десяток лет. Как только он почует нужный запах, он падает с насеста. У него включается вторичная сенсорная способность. Поверхность тела клеща светочувствительна и реагирует на тепло. Если клещу повезет и вкусный запах действительно принадлежит животному, он присасывается и пьет кровь. После однократного кормления он отваливается, откладывает яйца и умирает.

Таким образом, мир клеща разительно отличается от нашего. Для клеща имеют значение только запах и тепло. Если мы хотим понять, как живет любое из живых существ, нам следует, во-первых, узнать, что имеет для него значение. Как? Основной способ — понять, что животное способно воспринимать: что оно видит, слышит, чует и так далее. Имеют значение только воспринимаемые объекты — остальные животное либо просто не замечает, либо не различает их. Ветер, который шелестит в траве, для клеща бессмыслен. Звуки детского пикника? Клещ их не слышит. Крошки вкусного пирога на земле? Клещ к ним равнодушен.

Во-вторых, нам следует узнать, как животное действует. Клещ спаривается, ждет, цепляется и ест. Поэтому мир состоит для него из клещей и не-клещей; из предметов, на которых можно сидеть и на которых сидеть нельзя; из поверхностей, к которым можно прицепиться и к которым прицепиться нельзя; из веществ, которыми можно питаться и которыми питаться нельзя.

Эти два компонента — чувственное восприятие и поведение — в основном определяют картину мира любого живого существа. У каждого животного свой умвельт, субъективная реальность. Фон Икскюль сравнивал ее с мыльным пузырем, в центре которого всегда находится животное. У людей свои мыльные пузыри. Каждый из нас озабочен тем, где, что и как делают другие. (Представьте, насколько равнодушен клещ к нашим страстным монологам!) Мы видим (при подходящем освещении), слышим звуки, которые способно уловить наше ухо, и запахи, если источник находится у нас под носом.

Более того, у каждого человека есть собственный умвельт, наполненный объектами, имеющими для него особое значение. Вы легко убедитесь в этом, если позволите местному жителю провести вас по своему (для вас — чужому) городу. Он поведет вас дорогой, хорошо знакомой ему, но не вам. Правда, кое в чем вы схожи: ни один из вас не остановится, чтобы прислушаться к ультразвуковому писку пролетевшей мимо летучей мыши, и не станет принюхиваться, чтобы узнать, что ел вчера на ужин вон тот прохожий (если только речь не о миске чеснока). Мы, как и клещи и все остальные животные, живем в собственном мире; на нашу сенсорную систему действует множество стимулов, но она реагирует на немногие из них.

Разные животные по-разному видят (или, точнее, воспринимают — некоторые из них видят плохо или вообще слепы) один и тот же объект. Роза есть роза. Или нет? Для человека роза — это одна из разновидностей цветов, обычный подарок влюбленных, нечто очень красивое. Для жука роза — это обширная территория, где можно прятаться (например, с изнанки листа, чтобы не попасться на глаза птице), охотиться (в головке цветка, где находятся личинки муравьев) и откладывать яйца (в узле — месте прикрепления листа к стеблю). Для слона роза — это колючка под ногами.

А что такое роза для собаки? Как мы увидим, разобравшись в строении тела и мозга собаки, роза для нее — не красивый предмет и не замкнутый мирок. Роза неотличима от остальных растений, окружающих пса, — разве что на нее помочилась собака либо наступило другое животное, или цветок держит в руке хозяин. Тогда роза вызывает живой интерес и становится для собаки предметом куда более значимым, чем для нас.

Уметь распознать существенные элементы умвельта животного — значит, по сути, стать специалистом по клещам, собакам, людям и так далее. Именно таким образом можно сократить разрыв между тем, что мы, как нам кажется, знаем о собаках, и тем, каковы они на самом деле. Но, так или иначе, без антропоморфизма наш словарь слишком беден для того, чтобы описать их чувственный опыт.

Когда мы, проанализировав способности собак, их жизненный опыт и способы коммуникации, усвоим их взгляд на мир, мы выработаем и понятийный аппарат. Но невозможно толковать то, другое и третье, исходя только из собственного умвельта. Большинство людей не отличается хорошим обонянием; чтобы представить, каково это, воображения недостаточно. Подобные умозрительные упражнения эффективны, только если дополняются осознанием того, насколько отличен наш умвельт от умвельта других животных.

Мы можем попытаться усвоить умвельт другого животного, воплотиться в животное (помня об ограничениях, налагаемых нашей сенсорной системой). Удивительное дело — провести день, сровнявшись ростом с собакой. Обнюхивание (пусть даже нашими далекими от совершенства носами) предметов, с которыми мы сталкиваемся в течение дня, коренным образом меняет наши представления о знакомых вещах.

А теперь обратите внимание на звуки в комнате, где вы находитесь, — звуки, к которым вы привыкли и к которым обычно не прислушиваетесь. Так, приложив некоторое усилие, я слышу шум вентилятора в углу, гудение грузовика вдалеке, неразборчивые голоса людей, поднимающихся по лестнице; под кем-то скрипит деревянный стул; у меня бьется сердце; я сглатываю; шелестит переворачиваемая страница. Будь мой слух острее, я бы, возможно, различила царапанье ручки по бумаге в противоположном конце комнаты, услышала бы, как растет цветок и как переговариваются насекомые у меня под ногами. Возможно, другие животные отчетливо слышат эти звуки.

Разные животные по-разному видят предметы вокруг себя. Пес, который обводит взглядом комнату, отнюдь не считает себя окруженным вещами человека — все это объекты его мира. Наши представления о том, для чего предназначен той или иной предмет, могут совпадать с собачьими, а могут и не совпадать. Смысл вещей определяется тем, что мы с ними делаем (фон Икскюль называл это «функциональным тоном»). Собака может быть равнодушна к стульям, но если научить ее на них запрыгивать, стул становится вещью, на которой сидят. Впоследствии собака может самостоятельно открыть, что есть и другие вещи, предназначенные для сидения: кушетка, груда подушек или, например, колени человека. Но иные предметы, которые в нашем представлении похожи на стул — табуретки, столы, диванные подлокотники, — пса не интересуют. Они относятся к какой-либо другой категории, к примеру, препятствиям на пути в кухню.

Итак, мы начинаем понимать, в чем сходны представления о мире собак и человека и в чем они отличны. Для собак множество объектов окружающего мира связано с едой — куда больше, чем для людей. Так, экскременты не входят в наше меню, но собаки с нами не согласятся. Более того, они различают «функциональные тоны», которые для нас не существуют — например, вещи, на которых можно со вкусом поваляться. Если мы не дети и не склонны к подобным играм, то число таких предметов стремится для нас к нулю. И напротив, огромное количество вещей, обладающих для нас строго определенным значением (вилки, ножи, молотки, канцелярские кнопки, вентиляторы, часы и так далее), не имеют для собак никакого (или почти никакого) смысла. Так, для собаки не существует молотка. Он для нее ничего не значит, по крайней мере, пока он не связан с другим, значимым, объектом (например, им пользуется хозяин; на него помочилась симпатичная собака, живущая ниже по улице; у него деревянная рукоятка, которую можно грызть).

Когда умвельты собаки и человека сталкиваются, то, как правило, люди не понимают, что делают их питомцы. Например, человек совершенно серьезно заявляет, будто его собака знает: на кровати ей делать нечего. Человек даже может купить специальную собачью лежанку и приказать псу пойти лечь туда. Обычно собака повинуется. Человек чувствует себя удовлетворенным. Еще бы, сделан очередной шаг к взаимопониманию.

Но так ли это? Много раз, возвращаясь домой, я обнаруживала скомканную, еще теплую постель и понимала, что там только что лежала или моя собака, радостно приветствующая меня на пороге, или некий неведомый невидимый пришелец. Мы без труда формулируем: кровать предназначена для человека, собачья лежанка — для собаки. Человеческая кровать — место для отдыха, на ней могут быть дорогое постельное белье и разнообразные подушки. Нам не придет в голову усесться на собачью лежанку, которая обошлась нам (сравнительно) недорого и усыпана изжеванными игрушками. А что насчет собаки? Она не видит большой разницы между своей и нашей постелями, однако наша гораздо привлекательнее. Ведь кровать пахнет человеком, а собачья лежанка — тем, что оказалось под рукой у мастера (в худшем случае — кедровой стружкой, запах которой приятен нам, но совершенно невыносим для собаки). Постель — это место, где проводим некоторое время мы; там, случается, рассыпаны крошки и валяется одежда. Разумеется, собака предпочтет нашу постель своей лежанке! Она не знает, почему мы воспринимаем это место как-то иначе. Конечно, пес может запомнить, что человеческая постель представляет собой нечто особенное, — если его регулярно ругать за то, что он на ней лежит. Но тогда он уяснит не разницу между своей лежанкой и нашей постелью, а, скорее, разницу между местами, где он может и не может беспрепятственно лежать.

В собачьем мире кровать не обладает «функциональным тоном». Собаки спят там, где могут, а не там, где хотелось бы этого нам. Для отдыха они выбирают места, где можно с комфортом улечься, где не жарко и не холодно, есть сородичи и безопасно. Этим требованиям удовлетворяет почти любая ровная поверхность в доме. Обустройте какой-нибудь уголок в соответствии с собачьими вкусами — и ваш питомец, вероятно, сочтет его не менее желанным, чем кровать.

Чтобы подкрепить наши соображения о жизненном опыте и интеллекте собак, нам следует научиться спрашивать их, правы ли мы. Проблема, разумеется, заключается не в том, что у собаки бессмысленно спрашивать, довольна она или подавлена, а в том, что мы почти не в состоянии понять ее ответ.

Язык ужасно нас избаловал. Я могу неделями гадать о причинах прохладного отношения ко мне со стороны подруги и в итоге решить, что ее поведение объясняется моим замечанием по какому-либо мелкому поводу. Но лучший способ узнать причину — просто спросить ее, и она скорее всего ответит. Собаки же никогда не отвечают так, как нам хотелось бы — законченными фразами со смысловыми ударениями. Но все же они отвечают нам!

Например, находится ли в унынии собака, которая смотрит на вас с вздохом, когда вы уходите? Она исполнена пессимизма? Скучает? Или просто готовится вздремнуть?

Анализ поведения животных посредством изучения их психического опыта — вот что лежит в основе некоторых выдающихся научных экспериментов. Часто исследователи наблюдают не за собаками, а за лабораторными крысами. (Эти животные сделали, вероятно, крупнейший вклад в психологию.) Сами по себе крысы чаще всего не представляют интереса — как ни странно, речь идет о людях. Замечено, что крысы воспринимают и усваивают информацию приблизительно так, как это делаем мы, — однако крыс проще держать в клетках и подвергать воздействию раздражителей, надеясь добиться реакции. Миллионы серых крыс Rattus norvegicus значительно расширили представления ученых о человеческой психике.

Впрочем, крысы интересны и сами по себе. Люди, работающие в лабораториях с крысами, отмечают их «вялый» или «живой» характер. Крысы кажутся ленивыми или любопытными, настроенными пессимистично или исполненными оптимизма. Ученые дали операциональные определения пессимизма и оптимизма и, вместо экстраполяции на крыс знаний о людях-оптимистах и людях-пессимистах, задались вопросом: как различить поведение «пессимистично» настроенной крысы и ее «оптимистичной» товарки?

Таким образом, ученые рассматривали поведение крыс не как сходное человеческому, но как нечто уникальное, повествующее о крысиных эмоциях. Подопытным животным создали определенные условия: непредсказуемые (часто меняющиеся подстилка, соседи по клетке и световой режим) или стабильные.

Ученые исходили из того, что крысы быстро обнаруживают ассоциативную связь происходящего с сопутствующими явлениями. В данном случае из динамиков, помещенных в клетках, звучал определенный звук. Это был сигнал для нажатия на рычаг, вслед за этим появлялся корм. Когда раздавался другой звук и крыса нажимала на рычаг, она слышала неприятный звук и не получала корм.

Крысы быстро уловили ассоциативную связь и нажимали на рычаг только тогда, когда слышали «правильный» звук — точь-в-точь как дети, которые сбегаются, услышав гудок мороженщика. Все крысы с легкостью это усвоили. Но когда экспериментаторы включили третий, еще не знакомый крысам звук, решающим фактором оказалась обстановка. Крысы, помещенные в стабильные условия, решили, что новый звук обещает кормежку; те же, кто жил в непредсказуемых условиях, пришли к противоположному выводу.

Так одни крысы превратились в оптимистов, другие — в пессимистов. Видеть бодро подпрыгивающих при незнакомом звуке крыс — значит наблюдать оптимизм в действии. Незначительной перемены обстановки достаточно, чтобы вызвать серьезную перемену в поведении. Предположения ученых насчет крысиного настроения оказались правильными.

Мы можем подвергнуть проверке нашу интуицию и в отношении собачьей природы. Касательно антропоморфных суждений, которые мы привыкли выносить о собаках, нужно выяснить, во-первых, является ли такое поведение естественным для животного? И, во-вторых, что останется от этого уподобления, если мы деконструируем его?

Поцелуи для Пумперникель — это способ установления контакта; так сказать, протянутая мне рука. Пумперникель лижет мне лицо, когда я, вернувшись домой, наклоняюсь, чтобы приласкать ее. Она лижет мою руку, чтобы разбудить, когда я начинаю дремать в кресле. Она тщательно вылизывает мои потные после пробежки ноги. Сидя рядом, Пумперникель прижимает мою руку передней лапой, разжимает носом кулак и лижет ладонь. Я в восторге.

Я часто слышу, что владельцы собак поверяют любовь своих питомцев «поцелуями», которыми собаки одаривают их после возвращения домой, будь это слюнявые «поцелуи» в лицо или задумчивая «полировка» руки языком. Я считаю поцелуи Пумперникель знаком привязанности. «Привязанность» и «любовь» — это не недавние изобретения нашего общества, считающего собак маленькими людьми, которых следует обувать в плохую погоду, баловать поездками на курорт и наряжать на Хэллоуин. Живший задолго до учреждения «собачьих яслей» Чарльз Дарвин (который, я уверена, не одевал своего щенка в костюм гоблина или ведьмы), писал о собачьих «поцелуях», не сомневаясь в их значении. Собаки, по словам Дарвина, удивительным способом демонстрируют свою привязанность, а именно — лижут руки или лицо хозяина. Был ли прав Дарвин? Собачьи «поцелуи» мне кажутся проявлением любви, но что об этом думает сама собака?

У меня для вас плохие новости. Наблюдения за волками, койотами, лисами показали: щенки лижут морду матери, вернувшейся с охоты, и требуют, чтобы она срыгнула полупереваренную пищу. Лизание вокруг пасти, видимо, стимулирует мать к этому. Насколько же Пумперникель, вероятно, разочарована тем, что я ни разу не поделилась с ней съеденным кроликом!

Тем не менее собакам приятно облизывать наши лица. Их вкусовые рецепторы распознают соленое и сладкое, горькое и кислое, и даже вкус юмами (нечто среднее между грибами и морской капустой), ощущаемый в глутамате натрия. Собаки чувствуют сладкий вкус немного иначе, чем мы (у нас соль усиливает ощущение сладости). «Сладких» рецепторов у собак особенно много, хотя, например, сахароза и фруктоза действуют на них сильнее, чем глюкоза. Должно быть, у всеядных собак развилась эта способность различать зрелые и незрелые растения и плоды. Любопытно, что даже чистая соль не стимулирует так называемые «соленые» рецепторы языка и неба собак так, как это бывает у людей. (Ученые спорят, есть ли у собак вообще рецепторы, реагирующие на соленое.) Но не нужно долго ломать голову над поведением Пумперникель, чтобы понять: ее «поцелуи» часто связаны с тем, что недавно я у нее на глазах поглотила изрядное количество пищи.

А теперь — хорошие новости: с течением времени имеющее прагматический характер облизывание (то, что мы называем собачьими «поцелуями») превратилось в ритуал приветствия. Другими словами, оно служит не только способом выпрашивать еду, но и здороваться. Собаки, а также волки лижут морды друг друга, чтобы поздравить с возвращением и по запаху определить, куда и зачем отлучался сородич. Матери не только моют щенят, вылизывая их, — вернувшись после короткой разлуки, они дарят им несколько быстрых «поцелуев». Молодая или робкая собака может лизнуть морду большого грозного пса, чтобы умилостивить его. Знакомые собаки могут чинно обменяться «поцелуями», идя на поводке. «Поцелуй» также служит способом удостовериться (посредством запаха), что пес, рвущийся навстречу, действительно знакомый. И, поскольку приветственные «поцелуи» часто сопровождаются вилянием хвоста, раскрытой от восторга пастью и общим радостным возбуждением, не будет большой натяжкой сказать, что облизывание — это способ выразить восторг по поводу того, что вы вернулись домой.

Собакология

Я по-прежнему говорю, что Пумперникель смотрит понимающе, что она довольна или капризничает. Эти слова имеют для меня определенный смысл. Но я не питаю иллюзий насчет того, как они соотносятся с миром собаки. Мне нравятся «поцелуи» Пумперникель; но еще приятнее знать, что они значат для нее.

Представив себе умвельт собаки, мы сможем деконструировать многие антропоморфные суждения (например, представление о «вине», якобы испытываемой псом, изжевавшим ботинок, или «злости», которую щенок выместил на новом шарфике от Hermès) и переосмыслить их. Пытаться встать на точку зрения собаки — все равно что изучать обитателей незнакомой страны, населенной исключительно собаками. Возможно, мы не сумеем безупречно перевести каждый взмах хвостом и каждый «гав», но для получения интересной информации достаточно будет просто повнимательнее присмотреться. Поэтому давайте поглядим, чем заняты наши «туземцы».

В следующих главах мы рассмотрим различные измерения собачьего умвельта. Первое — историческое: читатель узнает, как из волка получилась собака, в чем она похожа на своего предка и в чем отлична от него. Одомашнивание собак привело как к желаемым изменениям, так и к неожиданным последствиям. Второе измерение связано с собачьей анатомией, а именно — с сенсорными способностями животного. Нам нужно понять, что собака чует, видит и слышит — и есть ли у нее другие, отличные от человеческих, способы познания внешнего мира. Мы должны вообразить, как выглядит мир с полуметровой высоты — и с точки зрения животного с отличным обонянием. После этого мы рассмотрим когнитивные способности собак: это поможет интерпретировать их поведение. Наконец, мы узнаем, о чем собака думает, что она знает и что понимает. Из этих элементов в итоге сложится целостная картина. Мы сможем взглянуть на мир глазами собаки, то есть отчасти стать ею.

Авторы пособий по дрессировке любят напоминать, что «собака — это животное». Уточним: домашнее животное. Одомашнивание, или доместикация, — один из путей эволюции, причем в отборе в данном случае участвует не только природа, но и человек, вознамерившийся привести собаку домой.

Чтобы понять, что такое собака, нужно сначала выяснить ее родословную. Собаки относятся к семейству псовых и являются дальними родственниками койотов, шакалов, динго, красных волков, лисиц и диких собак.[5] Предки собак были похожи, скорее всего, на современного серого волка. Впрочем, вид Пумперникель, осторожно выплевывающей изюминку, мало напоминает мне картинки, виденные в Вайоминге: на них волки валят и разрывают на части лося.[6] Животное, которое терпеливо ждет у кухонной двери, а после мусолит полученную морковку, кажется максимально несхожим с существом, которое доверяет только себе и строит отношения с сородичами с позиции силы.

Любительница моркови Пумперникель обязана своим происхождением не только убийце лосей, но и человеку. Природа вслепую отбирает черты, помогающие выжить их обладателям; первобытные люди также выбирали определенные признаки, физические и поведенческие, которые способствовали не только выживанию, но и широчайшему распространению домашней собаки Canis familiaris. Ее внешность, поведение, предпочтения, ее интерес к людям и отзывчивость — все это преимущественно результат одомашнивания. Современная собака является великолепно сконструированным существом. Впрочем, большинство ее качеств возникло случайно.

Хотите собаку? Для этого надо не так уж много: волки, люди, взаимодействие и обоюдная терпимость. Тщательно смешайте и подождите… несколько тысяч лет.

Или, если вам не хочется ждать, найдите несколько лисиц и попытайтесь воспитать их, как это делал советский генетик Дмитрий Константинович Беляев. В 1959 году он начал эксперимент, который невероятно расширил наши представления о ранних этапах доместикации. Вместо того чтобы наблюдать за собаками и мысленно возвращаться в прошлое, Беляев изучал других представителей семейства собачьих и стимулировал их эволюцию. Серебристо-черная лисица в середине ХХ века представляла собой небольшое дикое животное, мех которого пользовался большим спросом. Пойманных лисиц держали в загонах и разводили, но не приручали. Дмитрий Беляев за очень короткое время сумел превратить лисиц если не в собак, то в животных, удивительно на них похожих.

Хотя серебристо-черная лисица — дальний родственник волков и собак, прежде ее никогда не одомашнивали. Несмотря на эволюционную близость к собакам, другие представители семейства псовых так и не стали одомашненными, как это произошло с собакой: доместикация не происходит сама собой. Правда, Беляев доказал, что этот процесс может быть быстрым. Из группы в сто тридцать животных он отобрал самых покладистых, которые меньше боялись людей и не проявляли агрессию.

Лисицы сидели в клетках, так что опасность для исследователя была минимальной; Беляев подходил к каждому вольеру и предлагал животному взять пищу у него из рук. Одни лисицы кусались, другие прятались, третьи неохотно брали пищу, четвертые, взяв пищу, позволяли себя погладить и не спешили убежать или огрызнуться. Пятые же, приняв угощение, виляли хвостом и скулили, как будто предлагали экспериментатору пообщаться. Этих лисиц и отбирал Беляев. Все животные в равной, минимальной, мере были знакомы со смотрителями, которые кормили их, убирали в клетках и меняли подстилку, но по каким-то причинам некоторые лисицы вели себя спокойнее в присутствии людей и даже интересовались ими.

Этим лисицам позволили спариться. Молодняк подвергли аналогичной проверке. От ручных лисиц второго поколения, когда те подросли, ученый вновь получил потомство, и так далее, и так далее. Беляев вел работу много лет, и эксперимент продолжился после его смерти. Сорок лет спустя три четверти популяции лисиц перешли в разряд так называемой «одомашненной элиты»: эти животные не просто шли на контакт с людьми, но даже искали его — скулили, чтобы привлечь внимание, принюхивались, облизывали людей… точь-в-точь как собаки. Так Беляев создал одомашненную лису.

Позднейшие исследования показали, что геном ручных лисиц Беляева отличается от генома дикой серебристо-черной лисицы на сорок генов. Невероятно, но в результате интенсивного развития одной поведенческой черты геном животного изменился всего за полвека. Генетические изменения послужили причиной возникновения удивительно знакомых физических признаков: некоторые из ручных лисиц поздних поколений имели пестрый окрас, совсем как у собак-дворняжек, головы у них стали шире, а морды — короче, уши сделались длинными, хвосты — закрученными. Получилось невероятно симпатичное животное.

Все эти физические признаки появились сами собой, как только развился определенный тип поведения. Поведение не влияет на облик; то и другое — результат наличия определенного гена или набора генов. Поведение не диктуется генами, но более или менее обусловливается ими. Если геном обусловливает, например, наличие в организме высокого уровня гормона стресса, это не значит, что обладатель таких генов будет постоянно находиться в напряжении. Но у него с большей вероятностью проявится типичная реакция на стресс (учащенный сердечный и дыхательный ритм, повышенное потоотделение и так далее) в тех ситуациях, когда у остальных ничего подобного не наблюдается. Человек с таким набором генов наверняка накричит на бедного щенка, который, бегая на собачьей площадке, наткнется на него. Такая реакция не обусловлена генетически (знание о парках и щенках не заложено в генах), — но нейрохимия, определяемая генами, провоцирует ее в подходящей ситуации.

То же самое произошло с собакоподобными лисицами. Учитывая роль генов,[7] даже небольшое их изменение (которое в данном случае проявилось позднее, чем при естественном ходе вещей) способно повлиять и на поведение, и на внешний вид животного. Эксперимент Беляева доказывает, что незначительная разница между путями развития способна иметь масштабные последствия. Например, щенки ручных лисиц раньше открывают глаза, у них позднее формируется реакция страха — как у собак, а не как у диких лисиц. Таким образом, у них есть больше времени на формирование привязанности к человеку. Они играют друг с другом даже во взрослом возрасте, что способствует более длительной и сложной социализации. Заметим, что эволюционные пути лисиц и волков разошлись десять-двенадцать миллионов лет назад; однако же после всего сорока лет селекции они кажутся домашними. Вероятно, то же самое может произойти с другими плотоядными животными, которых мы берем под опеку. Генетические изменения делают их «собакообразными».

История собаки начинается с волка. Одомашнивание совершенно изменило его.[8] Если домашняя собака, потерявшись, иногда оказывается не способной протянуть на воле и несколько дней, то анатомия, инстинкты и социальные навыки волка помогают ему с легкостью приспосабливаться. Волки, эти представители семейства псовых, обитают в самых разных условиях — в пустынях, лесах, во льдах. Чаще всего они живут в стаях, где наличествуют одна семейная пара и еще от четырех до сорока особей, которые обычно приходятся друг другу родственниками. Старшие волки помогают воспитывать молодняк. Стая действует сообща, когда охотится на крупную добычу. Волки — территориальные животные. Они проводят много времени, помечая свои владения и защищая их.

Десятки тысяч лет назад границы волчьих владений начали пересекать люди. Homo sapiens, пройдя через стадии habilis и erectus, оставили кочевой образ жизни и принялись возводить поселения. Взаимоотношения людей и волков установились еще до перехода людей от охоты и собирательства к земледелию, но какими они были, остается только догадываться. Может быть, вокруг относительно постоянных поселений скапливалось много отходов, в том числе пищевых. Волки, которые питаются и падалью тоже, быстро открыли для себя новый источник пропитания. Самые смелые из них преодолели страх перед незнакомыми безволосыми существами и принялись пировать на мусорных кучах. Таким образом мог случайно начаться естественный отбор непугливых волков.

С течением времени люди примирились с присутствием поблизости волков и, возможно, сделали волчат домашними питомцами (в голодные времена, вероятно, их съедали). Поколение за поколением, волки приноравливались к жизни бок о бок с людьми. В конце концов люди занялись селекцией животных, которые им понравились. Такова первая стадия одомашнивания — «переделка» животного по нашему вкусу. Этот процесс обычно сопровождается налаживанием все более тесных связей с людьми: успешные особи становятся все более миролюбивыми и, наконец, начинают физически и поведенчески отличаться от своих диких предков. Одомашниванию, таким образом, предшествовал случайный отбор животных, которые находились рядом с человеком, могли быть полезны ему или просто нравились (именно поэтому люди и позволяли им жить неподалеку). Следующий шаг потребовал от людей некоторых усилий. Животных, которые были полезны менее прочих или отчего-то не нравились, люди бросали на произвол судьбы, уничтожали или прогоняли. Так были отобраны животные, которые легко подчиняются законам селекции. Ведь одомашнивание предполагает формирование у животных определенных качеств.

Археологические данные свидетельствуют о том, что одомашненный полуволк появился от десяти до четырнадцати тысяч лет назад. Останки собак находят в мусорных кучах (это указывает на употребление их мяса в пищу или на принадлежность кому-либо) и погребениях (они лежат рядом с человеческими скелетами). Ученые полагают, что собаки начали взаимодействовать с людьми еще раньше — десятки тысяч лет назад. Исследования образцов митохондриальной ДНК[9] свидетельствуют о том, что около 145 тысяч лет назад произошло разделение между настоящими волками и предками собак. Последних можно назвать протособаками, поскольку их поведение изменилось само собой — и пробудило у людей интерес к ним (либо способствовало большей терпимости). Ко времени появления человека эти животные «созрели» для одомашнивания. Приручаемые волки были, вероятно, не столько охотниками, сколько падальщиками, менее сильными, крупными и агрессивными, чем доминантные особи. То есть они были волками в меньшей степени. Таким образом, на заре цивилизации, за тысячи лет до приручения других животных, люди ввели собаку внутрь только что построенного города.

Первобытных собак не следует относить ни к одной из сотен существующих ныне пород. Лапы таксы и морда мопса — результат позднейшей селекции. Большинство современных пород появилось в последние двести-триста лет. Первобытные собаки, вероятно, унаследовали социальные навыки и любопытство своих волчьих предков и благодаря этим качествам преуспели во взаимодействии с людьми и друг с другом. Они отчасти утратили склонность к стайному образу жизни: падальщики не нуждаются в том, чтобы охотиться сообща. Иерархия также не имеет значения для животного, которое самостоятельно живет и добывает пищу. Первобытные собаки были социальными существами, но жили вне сообщества.

Волк превратился в собаку невероятно быстро. Людям на переход от стадии habilis к erectus понадобилось около двух миллионов лет. Волк превратился в собаку буквально в мгновение ока. Доместикация отражает эволюционный путь, для прохождения которого в естественных условиях требуется время жизни сотен поколений. Искусственный отбор ускоряет ход времени. Собаки стали первыми одомашненными животными — и в некоторых отношениях самыми удивительными из них. Большинство домашних животных — не хищники. Неразумно впускать хищника в дом: плотоядное животное трудно прокормить, к тому же есть риск самому стать добычей. И, хотя инстинкты собаки могли сослужить людям службу на охоте (так и произошло), в течение сотен лет она была в первую очередь другом и конфидентом, а не помощником.

У волков действительно есть качества, которые делают их подходящими для селекции. Приручить можно только социальных животных, чье поведение адаптивно, то есть варьируется в зависимости от среды. Волки рождаются в стае, но остаются в ней лишь до двух-трех лет; затем они уходят, ищут партнера и образуют новую стаю или присоединяются к одной из существующих. Умение адаптироваться к новому статусу и роли позволило предкам собак образовать новую социальную группу вместе с людьми. Живя в стае или перемещаясь от одной стаи к другой, волки должны обращать внимание на поведение сородичей — точно так же собаки должны быть внимательны к своим хозяевам и восприимчивы к их поведению. Древние волкособаки, встретившиеся первобытным людям, не приносили им особенную пользу, так что их, скорее всего, ценили как компаньонов. Общительность древних собак позволила им влиться в новую «стаю», которая включала в себя животных, принадлежащих к чужому виду.

Таким образом, общие предки волков и собак сделали важный шаг — они стали жить бок о бок с людьми и в конце концов были переделаны человеком, а не природой. Поэтому интересно сравнить современных волков с собаками — у них много общего. Современный волк не является предком собаки, хотя у них общее происхождение. Он, скорее всего, сильно отличается и от своего предка-волка. Разница между волком и собакой кроется в чертах, которые позволили первобытному человеку впустить протособаку в дом, а также в признаках, приобретенных животным в ходе селекции.

Таких различий много. Некоторые связаны с развитием: так, щенки собаки открывают глаза на третьей неделе или позднее, волчата — уже в возрасте десяти дней. Это обстоятельство производит сильнейший эффект: собаки, физически и поведенчески, развиваются медленнее. Основные этапы развития — ходьба, ношение в пасти предметов, задействованных в играх с покусыванием, — собаки проходят, как правило, позднее волков.[10] Небольшая разница приводит к серьезным последствиям: возможности социализации собак и волков различны. У собак больше времени, чтобы постичь окружающий мир и привыкнуть к нему. Если собаку в первые месяцы жизни познакомить с существом другого вида (человеком, обезьяной, кроликом, кошкой и так далее), у нее сформируется привязанность, которая часто нейтрализует и охотничий инстинкт, и страх. Так называемый сенситивный период социального научения — это время, в течение которого щенок узнает, что такое собака и кто ее друг. Собаки быстро усваивают, как вести себя при встрече с сородичем, и учатся устанавливать ассоциативные связи. У волков же период социализации короче, и в течение этого отрезка времени им предстоит узнать, кто их друзья, а кто враги.

Есть различия и в социальной организации: собаки не образуют настоящие стаи, а ищут падаль или охотятся на некрупную дичь поодиночке или неподалеку друг от друга.[11] Хотя собаки не охотятся совместно, они тем не менее способны «работать в команде» (например, собаки, обученные охоте на птиц, и поводыри приучены действовать согласованно со своими хозяевами). Социализация в человеческой среде естественна для собак, но не для волков, которые избегают людей. Собака — член человеческого сообщества, естественная среда ее обитания — люди и другие собаки. Она выказывает привязанность, то есть предпочитает, чтобы о ней заботился тот или иной человек. Она тревожится, если разлучена с ним, и приветствует его, когда он возвращается. Хотя волки тоже приветствуют отлучавшихся членов стаи, они редко демонстрируют привязанность к отдельным сородичам. Для животного, которое рождается, живет и умирает среди людей, формирование привязанностей преисполнено смысла; стайное животное нуждается в этом меньше.

Собаки и волки различаются физически. Размеры и строение тела собак значительно варьируются. Никакие другие представители семейства псовых, да и прочие животные, не демонстрируют такое разнообразие в пределах вида: от крошечного той-спаниеля до девяностокилограммового ньюфаундленда, от стройных собак с длинными мордами до коренастых курносых псов. Лапы, уши, глаза, нос, хвост, шерсть, таз, живот — эти параметры могут меняться, но собака остается собакой. Волки же, живущие в определенной среде, почти одинаковы, как и большинство других диких животных. Даже «среднестатистическая» собака (представьте дворнягу) отличается от волка. У собак толще кожа и мельче зубы (хотя их количество и набор у волка и собаки одинаковы). Собачья голова в среднем на 20 % меньше волчьей. Другими словами, собаки, имея одинаковый с волками размер тела, уступают им в величине черепа и, соответственно, головного мозга.

Этот факт обычно приводили в подкрепление известного (ныне опровергнутого) утверждения, что размер мозга определяет интеллектуальные возможности. Но попытка перенести акцент с размера мозга на его качество привела к совершенно иному выводу. Сравнительное изучение волков и собак поначалу как будто подтверждало интеллектуальное несовершенство последних в тех случаях, когда требовалось решить задачу. Выросшие в неволе волки, которых обучали в определенном порядке вытягивать три веревки из груды, превзошли собак. Волки быстрее научились тянуть за веревки, а затем успешно усвоили порядок, в котором это нужно было делать (в процессе обучения они разорвали больше веревок, чем собаки, хотя исследователи не объясняют, на что указывает подобное поведение). Также волки умеют ловко выбираться из запертых вольеров, в отличие от собак. Большинство ученых сходится во мнении, что волки уделяют окружающим их объектам больше внимания, чем собаки, и искуснее оперируют ими.

Подобные результаты как будто указывают на то, что когнитивные способности волков и собак отличаются: волки обычно ловко решают задачи, тогда как собаки кажутся простофилями. В прошлом ученые объявляли собак однозначно умнее волков (либо наоборот). Наука часто отражает культурные установки, она и является частью культуры; таким образом, эти гипотезы воспроизводили господствующие некогда идеи об интеллекте животных.

Теперь ученые выработали более тонкий подход. Волки лучше собак решают некоторые задачи, предполагающие взаимодействие с физическими объектами. Это вполне объяснимо, если учесть их естественное поведение. Почему волки с легкостью выполнили задание с веревками? Потому, что в естественных условиях им часто приходится хватать и тащить (например, добычу). Различия связаны и с тем, что собаки, поселившись среди людей, утратили некоторые навыки, необходимые для выживания в дикой природе. Но этот недостаток, как мы увидим, собаки компенсируют при помощи людей.

Последнее, как будто незначительное, различие в поведении волков и собак заключается в том, что собаки, в отличие от волков, смотрят нам в глаза. Они устанавливают зрительный контакт, чтобы получить от нас информацию: о месте, где находится пища, о наших эмоциях, о ситуации. Волки избегают зрительного контакта. И у собак, и у волков зрительный контакт может означать угрозу. Пристальный взгляд — это самоутверждение.

У людей все примерно так же. Однажды я предложила своим студентам провести простой полевой эксперимент: установить и удержать зрительный контакт с людьми, встреченными в кампусе. В процессе эксперимента обе стороны ведут себя одинаково — они стремятся прервать контакт. Задание далось студентам нелегко. Многие из них вдруг оказались застенчивыми. Они признались потом, что сердце у них начинало биться чаще и что они внезапно потели, когда всего-навсего пытались несколько секунд удержать чей-либо взгляд. В большинстве случаев ответом на пристальное рассматривание становился косой взгляд визави.

Во время второго эксперимента мои студенты проверили склонность Homo sapiens следить за направлением взгляда особей своего вида. Студент подходил к зданию, дереву, пятну на тротуаре или другому хорошо заметному объекту и пристально его рассматривал. Напарник, стоя неподалеку, тщательно фиксировал реакцию прохожих. Если это происходило не в час пик и не во время дождя, то хотя бы несколько человек останавливалось, чтобы проследить за взглядом экспериментатора и хорошенько рассмотреть пятно на асфальте.

В таком поведении нет ничего удивительного. Оно присуще не только людям. Хотя собаки унаследовали от волков нелюбовь к зрительному контакту, они, тем не менее, предрасположены к изучению наших лиц, поскольку нуждаются в информации, одобрении, руководстве. Нам это приятно. Вдобавок зрительный контакт помогает собакам ладить с людьми — как мы увидим ниже, он является инструментом социального познания. Мы избегаем зрительного контакта с незнакомцами, но нам нравится смотреть в глаза близким. Брошенный украдкой взгляд несет информацию; пристальный взгляд кажется очень проникновенным. Зрительный контакт между людьми очень важен для успешной коммуникации.

Таким образом, взгляд собаки в глаза человека мог стать одним из первых шагов к ее одомашниванию: мы выбираем тех животных, которые смотрят на нас. А потом делаем очень странную вещь: начинаем их изменять.

Надпись на клетке гласила «Нечистокровный лабрадор». (Все собаки в этом приюте назывались нечистокровными лабрадорами.) Однако один из родителей Пумперникель явно был спаниелем — у нее гибкое тело, шелковистая черная шерсть и мягкие уши, обрамляющие морду. Во сне она напоминала медвежонка.

Вскоре на хвосте у нее отросла длинная шерсть, и Пумперникель превратилась в ретривера. Потом мягкие завитки на брюхе стали жестче, и я решила, что Пумперникель — отпрыск ньюфаундленда. С возрастом у нее отросло брюшко, и Пумперникель стала похожа на бочонок: значит, все-таки лабрадор; ее хвост, как флаг с бахромой, — помесь лабрадора и ретривера; она может мгновенно перейти из состояния покоя к бурной деятельности, значит, она — пудель. Пумперникель кудрявая и кругленькая — несомненно, она потомок овчарки, согрешившей с хорошенькой овцой.

Пумперникель уникальна.

Первые собаки были, конечно, нечистокровными: их размножение никто не контролировал. Но большинство современных собак, дворняжек и породистых, — это результат многовекового скрещивания, проходившего под строгим наблюдением. Результатом стало множество подвидов собаки, которые различаются строением тела, размерами, продолжительностью жизни, темпераментом и навыками.[12] Общительный норидж-терьер (вес — четыре килограмма, двадцать пять сантиметров в холке) весит столько же, сколько одна голова очень спокойного нью-фаундленда. Прикажите мопсу принести мяч, и он удивленно взглянет на вас; бордер-колли не придется просить дважды.

Хорошо знакомые нам различия между современными породами не обязательно были достигнуты намеренно. Над некоторыми поведенческими чертами и физическими признаками (например, умение приносить добычу, малый рост, туго свернутый хвост) поработали селекционеры, остальные появились сами собой. Дело в том, что гены, кодирующие признаки, в том числе поведенческие, объединены в кластеры. Выведите несколько поколений собак с особенно длинными ушами — и вы увидите, что у них много других общих черт: сильная шея, меланхолический взгляд, крепкие челюсти. Псы, «сконструированные» для быстрого или долгого бега, сплошь длинноногие. Длина ног этих собак равна глубине их грудной клетки (например, у хаски) или больше нее (у борзых). А у собак, которые идут по следу (скажем, у такс), длина лап меньше глубины их грудной клетки. Сходным образом, развитие определенной поведенческой черты неизбежно влечет за собой ряд последствий. Выведите собаку, необыкновенно чувствительную ко всякому движению (с избытком фоторецепторов-палочек в сетчатке глаза), — и вы вполне можете получить нервное, легковозбудимое животное. Скорее всего изменится и внешность собаки: вероятно, у нее будут большие, выпуклые глаза, способные хорошо видеть в темноте. Иногда полезные признаки появляются случайно.

У нас есть свидетельства о существовании собачьих пород около пяти тысяч лет назад. На древнеегипетских изображениях встречаются по крайней мере две разновидности псов: первые похожи на мастифов, у них крупные головы и тела (они могли быть сторожевыми); вторые — это изящные собаки с закрученными хвостами (вероятно, они помогали людям охотиться).[13] Селекция долгое время не выходила за рамки этих двух специализаций. К ХVI веку к сторожевым и охотничьим собакам прибавились гончие, ищейки, терьеры, овчарки. К ХIХ веку возникли клубы, стали проводиться выставки — и начался бум собаководства.

Многочисленные современные породы возникли, вероятно, в течение последних четырехсот лет. В регистре Американского клуба собаководства (American Kennel Club) значатся почти полторы сотни пород, сгруппированных по «профессиональному» признаку.[14] Охотничьи собаки делятся на подружейных; гончих и борзых; терьеров. Есть также пастушьи породы, «неохотничьи» и комнатно-декоративные. Собаки, выведенные для охоты, в свою очередь, подразделяются на группы в зависимости от их роли (пойнтеры указывают на дичь, ретриверы приносят ее, афганские борзые изнуряют погоней); типа добычи (терьеры охотятся на крыс, харриеры — на зайцев) и «рабочей среды» (бигли охотятся на суше, спаниели плавают).

В мире существуют и сотни других пород. Они различаются не только по своему предназначению, но и по экстерьеру: по размеру и форме тела, а также головы, типу хвоста, шерсти, окрасу. Если вы захотите завести чистокровного пса, то получите огромный список, в котором обозначено все, начиная с ушей и заканчивая темпераментом щенка. Хотите длинноногую короткошерстную собаку с массивными челюстями? Взгляните на датского дога. А может, вам нравятся курносые псы со шкурой в складках и закрученным хвостом? Обратите внимание на мопса. Выбирать породу значит выбирать между наборами антропоморфных суждений, описывающих качества собаки. Вы получаете не просто пса, а животное, которое «исполнено достоинства, благородно, серьезно, рассудительно и надменно» (шарпей), «жизнерадостно и энергично» (английский кокер-спаниель), «сдержанно и проницательно» (чау-чау), «склонно к безудержному веселью» (ирландский сеттер), «исполнено сознания собственной значимости» (пекинес), «обладает безумной отвагой» (ирландский терьер), «уравновешенно» (фландрский бувье) или — вы удивитесь — является «квинтэссенцией собаки» (бриар).

Любители собак, возможно, удивятся, услышав, что классификация пород в зависимости от их генетического родства не совпадает с классификацией, предлагаемой Американским клубом собаководства. Так, керн-терьеры — родственники гончих; геном овчарки сходен с геномом мастифа. Геномный анализ ниспровергает и веру большинства людей в то, что собаки похожи на волков. Длинношерстные, с загнутыми хвостами, хаски «роднее» волкам, чем немецкие овчарки. А басенджи, у которых нет почти никакого сходства с волками, тем не менее еще ближе к ним. Это доказывает, что экстерьер — почти случайный эффект селекции.

Собачьи породы представляют собой относительно замкнутые генетические популяции — их генофонд не пополняется извне. Чтобы собака могла считаться представителем определенной породы, к ней должны относиться оба ее родителя. Любые физические изменения у потомства могут возникнуть только в результате случайных генетических мутаций, но не смешивания с другими генофондами, что обычно случается, когда животные (в том числе люди) спариваются. Мутации, вариации и смешивание, впрочем, обычно во благо популяции, так как предотвращают возникновение наследственных заболеваний. Вот почему чистокровные собаки, родословную которых можно проследить на протяжении многих поколений, обычно более восприимчивы ко многим недугам, чем метисы.

Достоинство замкнутого генофонда в том, что он позволяет ученым составить карту генома отдельных пород собак. Исследователи уже расшифровали геном боксера, определив последовательность примерно девятнадцати тысяч генов. В результате ученые начинают вычислять генетические вариации, которые определяют отдельные черты собаки и заболевания — скажем, нарколепсии (внезапной потери сознания), которой подвержены, например, доберманы.

Еще один плюс изолированной генетической популяции заключается в том, что животное, принадлежащее к ней, считается относительно «надежным»: можно выбрать дружелюбного пса, любимца всей семьи, — или же замечательную сторожевую собаку. Но все не так просто; собак, как и людей, определяют не только их гены: животные испытывают воздействие внешней среды. Геном определяет развитие нервной системы собаки и ее физическое развитие. Это отчасти обусловливает то, к каким факторам восприимчиво животное, а они, в свою очередь, оказывают влияние на дальнейшее развитие собаки. Поэтому псы не являются точными копиями своих родителей. В довершение всего неизбежна генотипическая изменчивость. Даже клон вашей любимой собаки (если вам придет в голову ее клонировать) не будет идентичен оригиналу: жизненный опыт собаки определяет то, какой она станет.

Поэтому, хотя люди и попытались «конструировать» собак по своему вкусу, то, какими мы видим их сейчас, во многом чистая случайность. «Какой породы ваша собака?» — вот вопрос, который я нередко слышу и, в свою очередь, задаю другим людям. Эта игра кажется мне очень увлекательной, хотя найти отгадку невозможно.[15]

Разница между породами

Хотя этой теме посвящено много книг, никто из ученых еще не сравнивал поведение различных пород. В рамках такого эксперимента понадобилось бы целиком контролировать среду, в которой обитает животное, обеспечивать ему взаимодействие с совершенно одинаковыми объектами и равную степень общения с людьми и сородичами, и так далее. Я не хочу сказать, что разница между породами минимальна или ее вовсе не существует: собаки разных пород, несомненно, поступят по-разному, если, скажем, вблизи пробежит кролик. Но нельзя гарантировать, что пес (чистокровный или нет — все равно), увидев кролика, всегда будет вести себя определенным образом. Ту же самую ошибку мы совершаем, когда объявляем некоторые породы собак «агрессивными» и делаем их объектами законодательного регулирования.[16]

Даже если не знать, чем именно различается реакция лабрадора-ретривера и австралийской овчарки на бегущего кролика, есть фактор, который объясняет разницу в поведении собак разных пород. У собак неодинаковый пороговый уровень реакции на стимул. Появление пресловутого кролика вызовет у представителей двух пород возбуждение разной степени, а равное количество гормонов, вызывающих это возбуждение, вызовет различную реакцию: одна собака едва проявит к нему интерес, а другая стремглав бросится в погоню.

За всем этим стоят гены. Овчарки или ретриверы в свое время стали объектами селекции не потому, что пасли стадо или приносили дичь. Скорее, решающим фактором оказалась вероятность того, что собака поступит в определенных ситуациях нужным человеку образом. Хотя ни один ген сам по себе не предопределяет повадки ретривера (и вообще поведение животных), их набор может сделать вероятным то или иное поведение.

Генетическая разница между людьми может обусловить их различные наклонности. Вероятность того, что человек попадет в зависимость от препаратов-аналептиков, определяется в основном тем, в стимуляции какой интенсивности он нуждается для получения приятных ощущений. Привыкание к наркотическим веществам, таким образом, связано с генами, ответственными за формирование мозга, — но гена привыкания не существует. Привыкание зависит и от социального окружения. Человек, выросший в изоляции, без доступа к наркотикам, никогда не столкнется с такой проблемой, вне зависимости от генетической предрасположенности.

Таким же образом породы собак можно различить по их реакции на определенные стимулы. Собака любой породы увидит взлетающую птицу, однако некоторые из них особенно чувствительны к быстрому малозаметному движению. Порог их реагирования на такое движение гораздо ниже, чем у собак, не предназначенных для охоты. (Мы можем не заметить птицу, даже если она прямо перед нами.) Охотничья собака не только заметит движение, но и отреагирует: бросится преследовать добычу. Разумеется, хозяин должен удовлетворять потребность своего питомца гоняться за птицами.

Аналогичным образом овчарка, которая проводит всю жизнь при стаде, имеет определенные наклонности: она отслеживает перемещение овец, замечает беглянок и возвращает их на место. Она рождена для этого. Такую собаку на раннем этапе развития нужно познакомить с овцами, иначе она в конце концов начнет хаотически реализовывать свои наклонности в отношении маленьких детей или белок в парке.

«Агрессивные» породы отличаются сравнительно низким порогом реагирования на угрожающее поведение. Если он слишком низок, то даже нейтральное поведение — например, приближение к собаке — может быть воспринято ею как угроза. Но если не поощрять подобные наклонности, то скорее всего собака не проявит агрессию, которой известна ее порода.

Знание какой-либо породы — один из первых шагов к пониманию характера собаки, даже до знакомства с ней. Однако неверно думать, будто собака будет вести себя непременно так, как упомянуто в справочнике пород: там мы узнаем только обобщенную информацию. В собаке смешанных кровей острые углы сглажены. Ее характер сложнее характера чистопородных собак. Так или иначе, знание породы — это только начало постижения собачьего умвельта.

Животные в кавычках

Идет снег. Светает. Это значит, что у нас с Пумперникель есть около трех минут на то, чтобы собраться и выйти в парк, прежде чем снег истопчут другие.

Я, хорошо укутанная, неуклюже бреду по глубокому снегу, а Пумперникель несется вперед огромными скачками, оставляя отпечатки, похожие на следы гигантского кролика.

Я плюхаюсь в сугроб, чтобы изобразить снежного ангела. Пумперникель падает рядом и извивается, лежа на спине. Я с радостью смотрю на свою собаку: она играет со мной! Но тут я чувствую мерзкий запах. Отрезвление приходит мгновенно: Пумперникель не пытается изобразить ангела. Она валяется на разложившихся останках какого-то мелкого животного.

Одни считают собак дикими животными, другие называют плодом наших трудов. Первые склонны объяснять поведение собак на примерах из жизни волков. Многие тренеры-собаководы пользуются популярностью потому, что им удалось постичь волчью сторону собачьей натуры. Нередко они высмеивают другую точку зрения, приверженцы которой смотрят на собак как на четвероногих людей. Однако неправы обе эти стороны: истина где-то посередине. Собаки — это, разумеется, животные. Но остановиться на этом значило бы игнорировать всю их историю. Собаки были «переделаны» людьми.

Чтобы избежать антропоморфных суждений, некоторые ученые склоняются к «несочувствующей» биологии, свободной от субъективности и таких размытых концепций, как сознание, предпочтения, сентимент или личный опыт. Собака — только животное, утверждают сторонники этого подхода, а животные суть только биологические системы, чьи поведение и физиологию можно описать в простых терминах. Недавно я видела на улице женщину с терьером в новеньких ботинках на негнущихся ногах — чтобы не нес в дом уличную грязь, объяснила она мне, таща собаку на поводке. Этой женщине стоило бы задуматься о животной сути своей собаки, а не об ее сходстве с мягкой игрушкой. На самом деле понимание особенностей собачьего восприятия (что именно собаки могут чуять, видеть и так далее), как мы увидим, имеет огромное значение.

С другой стороны, неверно считать собаку просто животным, а ее повадки выводить из волчьих. Успешное взаимодействие собак с людьми вызвано тем, что собаки — это все-таки не волки.

Пора опровергнуть ошибочное мнение, что собаки считают людей членами своей «стаи». «Стая» с ее альфа-особями, доминированием и подчинением — одна из самых распространенных метафор сосуществования людей и собак. Истоки ее связаны с эволюцией собаки, которая происходит от волкоподобного предка, а волки, как известно, сбиваются в стаи. Следовательно, утверждают многие, собаки тоже живут стаями. Этот подход, однако, дискредитирован тем, что некоторые свойства волков мы все же на собак не переносим. Волки охотятся, но мы не позволяем собакам добывать себе пропитание охотой.[17] Мы не беспокоимся, если на пороге детской лежит собака, но никогда бы не оставили волка наедине со спящим младенцем — четырьмя килограммами беззащитной плоти.

И все-таки многим людям аналогия со стаей кажется очень привлекательной, особенно если рассматривать нас как доминирующих особей, а собак — как подчиненных. Популярная идея стаи пронизывает все наши отношения с собаками: мы едим первыми, собаки следом; мы командуем, собаки повинуются; мы выгуливаем собак, а не наоборот. Если мы не уверены, как вести себя с нашим питомцем, идея стаи подсказывает ответ.

К сожалению, аналогия со стаей не только ограничивает возможности нашего понимания собак и взаимодействия с ними — она основана на ошибочной посылке. «Стая», о которой идет речь, мало похожа на настоящую волчью стаю. Обычно это линейная иерархия с доминирующей парой альфа-особей и бета-, гамма- и омега-особями, находящимися в подчинении. Современные специалисты считают эту модель чересчур упрощенной. Она сконструирована на основе наблюдений за волками, живущими в неволе. Волки, не связанные родственными отношениями и живущие в ограниченном пространстве с ограниченными ресурсами, то есть в маленьких замкнутых вольерах, самоорганизуются — и тогда побеждает сильнейший. То же самое может случиться в любом замкнутом сообществе.

В естественной среде волчьи стаи почти полностью состоят из родственников или брачных партнеров. Это — настоящие семьи, а не просто группы равных друг другу особей, конкурирующих за право быть первым. Обычная стая включает семейную пару и их потомков, принадлежащих к одному или нескольким поколениям. Организация стаи определяет социальное и охотничье поведение волков. Потомство дает только одна пара животных. Остальные взрослые волки, а также подрастающие члены стаи участвуют в воспитании щенков. Волки охотятся по отдельности и делятся пищей; иногда стая сообща загоняет крупную добычу, с которой невозможно справиться в одиночку. Особи, не связанные родством, иногда объединяются в стаи с несколькими брачными партнерами, однако это — исключение, обусловленное приспособлением к среде. Иногда волки вообще живут вне стаи.

Семейная пара, образующая ядро группы, — родители всех или большинства членов стаи. Она определяет «семейную политику», однако называть этих двух волков альфа-особями не совсем верно: волки-родители не «доминантнее» людей-родителей, а подчиненное положение молодого волка связано скорее с его возрастом, а не со строгой иерархией. Типы поведения, которые мы называем доминантным и подчиненным, используются не для борьбы за власть, а для сохранения единства группы.

Ранг волка, по-видимому, зависит от его возраста; это проявляется, например, в том, как животные приветствуют друг друга. Приближаясь к старшему волку, молодой опускает хвост и почти прижимается к земле. Щенки, разумеется, находятся на нижнем уровне; в смешанных стаях они могут унаследовать статус родителей. Волк может подтвердить свой ранг в ходе столкновения с другими членами стаи, однако это случается реже, чем акты агрессии в отношении чужака. Щенки узнают о своем социальном статусе, общаясь с другими членами стаи и наблюдая за ними.

Поведение волка в составе стаи резко контрастирует с поведением собаки. Домашние собаки, как правило, не охотятся; большинство их не рождено в семье, в которой живет (с людьми в роли доминантов). Домашние собаки спариваются, слава богу, вне зависимости от брачного «расписания» людей — предположительно, альфа-особей. Даже дикие собаки, которые никогда не жили с людьми, обычно не образуют стаи, хотя и могут странствовать вместе.

Люди — не члены собачьей стаи. Наша жизнь куда стабильнее, чем жизнь волчьей стаи, состав и размеры которой меняются в зависимости от сезона, количества молодняка или, например, наличия пищи. Собаки рядом с нами; ни одну из них не выгоняют из дома весной, ни одна не присоединяется к нам только ради совместной зимней охоты на лося. То, что домашние собаки, кажется, и впрямь унаследовали от волчьей стаи, — это тяга к общению, желание быть рядом с другими. Собаки — оппортунисты. Их привлекает то, что делают другие, особенно — мы.

Устаревшая, упрощенная модель стаи заслоняет от нас подлинные различия между волками и собаками, в ней отсутствуют наиболее интересные черты стайного поведения. Отчего собаки выполняют наши команды и подчиняются нам? Мы объясняем это тем, что кормим их, а не тем, что мы — альфа-особи. Разумеется, можно полностью подчинить себе собаку, но в этом нет биологической необходимости, к тому же подчинение не принесет пользы ни одной из сторон. Сравнение со стаей — своего рода зооморфизм: «Собаки — это не люди, поэтому нужно во всех отношениях рассматривать их как нечто отличное от нас».

Мы и наши собаки представляем скорее команду, чем стаю — «связку» из трех, четырех и так далее особей. Мы — семья. У нас общие привычки, предпочтения, дом; мы одновременно ложимся спать и просыпаемся, ходим одними и теми же путями и останавливаемся, чтобы поздороваться с одними и теми же собаками. Мы — команда, веселая и беспечная, которая стремится только к самосохранению. Мы разделяем некоторые фундаментальные правила поведения. Например, я согласна с членами семьи, что ни при каких условиях нельзя мочиться на ковер в гостиной, — однако собаку придется этому научить. Ни один пес не видит в коврах ценности. Для него ковер, напротив, особенно удобное место, чтобы облегчиться.

Тренеры, пользующиеся метафорой стаи, твердят об иерархии, игнорируя социальные условия, в которых она возникает. (Они забывают и о том, что мы многого еще не знаем о поведении волков в естественной среде: за ними трудно наблюдать вблизи.) Эти «волколюбы» называют человека вожаком стаи, ответственным за дисциплину и подчиняющим себе остальных; они рекомендуют наказывать собаку после обнаружения испорченного ковра. Наказанием может послужить окрик или, скажем, рывок за ошейник. Привести собаку на место преступления для исполнения наказания — обычная практика. И совершенно неверная.

Этот подход очень далек от того, что известно ученым о волчьей стае; он ближе к устаревшему представлению о царстве животных, на троне которого находится человек. Похоже, что волки приобретают навыки, наблюдая друг за другом. Собаки также очень внимательны. Они следят за тем, что делаем мы. Они быстрее научатся, если не наказывать их, а позволить самостоятельно узнать о том, какое поведение поощряется, а какое — нет. Ваши отношения с собакой определяются тем, что случается в неприятные моменты, — например, когда вы возвращаетесь домой и наступаете в лужу на полу. Наказать собаку за проступок, который, возможно, совершен несколько часов назад, — это легкий способ все испортить. Если тренер наказывает вашу собаку, то проблемное поведение может на время прекратиться, но понимания достигнут только эти двое (если, конечно, вы не присутствуете при экзекуции — но это маловероятно). В результате вы получите нервную и скорее всего пугливую собаку, которая не будет понимать, что вы от нее хотите. Позвольте собаке использовать свои навыки наблюдения. Пусть она убедится, что нежелательное поведение не влечет за собой ни поощрения, ни пищи — ничего такого, что собака хотела бы от вас получить, зато «хорошее» поведение вознаграждается. Точно так же учится ребенок. И именно так связка «человек-собака» превращается в семью.

Собака недомашняя

Однако давайте не забывать, что волков от собак отделяют всего несколько десятков тысяч лет. Наш отход от шимпанзе свершился миллионы лет назад, и мы не обращаемся к опыту обезьян, чтобы воспитывать детей.[18] У волков и собак все общее, кроме 0,03 % ДНК. Время от времени в поведении наших питомцев проступают волчьи черты: недобрый взгляд, когда вы тянетесь, чтобы отобрать любимый мяч; возня, в которой один из участников игры скорее добыча, чем партнер; блеск в глазах собаки, хватающей вкусную кость.

Упорядоченность наших отношений с собакой входит в столкновение со звериной стороной ее натуры. Временами кажется, что какие-то мятежные древние гены одерживают верх над плодами селекции. Собака кусает хозяина, убивает подругу-кошку, нападает на соседа. Нельзя упускать из виду непредсказуемую, дикую сторону собачьей природы. Искусственный отбор длится уже несколько тысяч лет, однако естественный продолжался миллионы лет. Собаки, что бы там ни говорили, — это хищники. У них сильные челюсти, а зубы предназначены для того, чтобы рвать плоть. Они привыкли сначала действовать и только потом — думать. Они инстинктивно защищают себя, свое потомство и территорию, и мы не всегда можем предсказать, когда это произойдет в следующий раз. И они не всегда беспрекословно следуют человеческим правилам.

Когда собака на прогулке впервые удирает от вас в кусты, вы паникуете. Со временем вы привыкнете друг к другу. Собака поймет, чего вы от нее ждете, а вы — что делает она. С вашей точки зрения, собака удирает; для собаки же это — естественное продолжение прогулки. Со временем она запомнит все маршруты. Вы, возможно, так и не узнаете, что там было в кустах, но после нескольких прогулок усвоите, что там бывают интересные вещи, и убедитесь, что собака всегда возвращается из кустов. Жизнь с собакой — это долгий процесс обоюдного знакомства. Даже кусается собака по-разному: она делает это от страха, от разочарования, от боли, от беспокойства. Агрессивная хватка отличается от испытательного жевания, а игровой укус не похож на любовный.

Несмотря на периодически наступающую «одичалость», собаки не превращаются в волков. Потерявшиеся, брошенные или никогда не знавшие людей, однако берущие у них пищу собаки не приобретают волчьи признаки. Они живут рядом друг с другом и от случая к случаю действуют согласованно, но чаще предпочитают одиночество. Они не образуют стаи с одной семейной парой, не строят логовищ для щенков и не кормят их, как это делают волки. Бродячие собаки, как и дикие представители семейства псовых, могут установить в своем кругу некий социальный порядок, но признаком высокого статуса скорее всего будет возраст особи, а не ее сила. Они не охотятся сообща, а питаются падалью или в одиночку ловят мелкую добычу. Одомашнивание изменило их.

Если волки с рождения видели людей, а не росли среди других волков, они не превращаются в собак. В поведении они придерживаются середины. «Социализированные» волки сильнее диких заинтересованы в людях и более внимательны к ним; они лучше улавливают коммуникативные жесты человека, чем волки, рожденные на воле. И все же эти животные — не собаки в волчьей шкуре. Собака, выращенная человеком, предпочитает его общество всем другим людям; волки куда менее привередливы. Собаки превосходят прирученных волков в интерпретации человеческого поведения. Увидев волка на поводке, который садится и ложится по команде, можно подумать, что разница между ручным волком и собакой не так уж велика. Но если показать тому же самому волку кролика, станет понятно, насколько они отличаются: волк пускается в погоню, позабыв обо всем. Собака же, увидев кролика, может терпеливо ждать и смотреть на хозяина в ожидании разрешения. Компания человека стала для нее главной мотивацией.

Создать собаку

Когда вы выбираете в приюте щенка и приносите его домой, начинается процесс «создания» собаки, повторяющий историю одомашнивания. Каждый раз, взаимодействуя со щенком, вы определяете — одновременно ограничивая и расширяя — его мир. Миновали первые несколько недель, проведенные рядом с вами; мир щенка в это время если и не представлял собой «чистую доску», то во всяком случае был очень близок к «хаосу впечатлений», находящемуся перед глазами новорожденных. Впервые увидев человека, который смотрит из-за сетки вольера, собака понятия не имеет, что он от нее ждет. Требования людей к собакам, по крайней мере в нашей стране, приблизительно одинаковы: будь дружелюбной, верной, ласковой; помни, что я добрый и любящий, но не забывай, что я — главный; не мочись в доме, не прыгай на гостей, не жуй мои ботинки, не лазай в мусорный бак. Впрочем, собаке об этом неизвестно. Ее приходится обучать правилам жизни с людьми. Собака с вашей помощью учится вещам, которые важны для вас, — и, на ваш взгляд, должны кое-что значить и для нее. Мы все тоже «одомашнены»: мы усвоили представления о культуре, о правилах поведения, о том, что такое быть человеком. Язык упрощает задачу, однако речь для этого вовсе не обязательна. Нужно не забывать о том, каковы особенности восприятия собаки, и сделать наши ощущения понятными для нее.

Плиний Старший, римский энциклопедист I века, в своей удивительной «Естественной истории» уверенно описывает медвежат, которые, по его словам, «белого цвета и представляют собой бесформенный комок плоти, чуть больше мышей, без глаз, без волос, но с когтями; вылизывая детеныша, мать постепенно придает ему форму». По убеждению Плиния, медвежонок рождается в виде бесформенного сгустка материи, и мать превращает детеныша в настоящего медведя, вылизывая его. Когда в нашем доме появилась Пумперникель, я чувствовала себя примерно так же, как Плиниева медведица: придавала собаке форму, «вылизывая» ее. (Не понимайте меня буквально, на самом деле эта прерогатива всецело принадлежит ей.) Наше общение сделало ее тем, что она есть. Именно так мы формируем собак, рядом с которыми нам предстоит жить. Собака узнает мир, действуя самостоятельно и наблюдая за другими, а также общаясь с нами, — и в конце концов становится членом семьи. Чем больше времени вы проводите вместе, тем быстрее складывается характер собаки и тем прочнее связь между ней и вами.

Обычно мы не обращаем внимания на запахи. Органы обоняния в сравнении с органами зрения поставляют небольшую долю получаемой нами за день сенсорной информации. Комната, в которой я нахожусь, представляет собой фантасмагорическую смесь цветов, поверхностей, движения, теней и света. Ну, если я принюхаюсь, то смогу услышать запах стоящего рядом кофе и, может быть, новой книги — но только если суну нос между страниц.

Мы редко обращаем внимание на запахи, а если и замечаем их, то лишь потому, что они приятны или неприятны нам. Они редко становятся просто источником информации. Одни запахи мы считаем привлекательными, другие отпугивающими, некоторые остаются нейтральными (так бывает со зрительными ощущениями). Мы наслаждаемся запахом — или избегаем его. Мой мир кажется лишенным запахов, хотя это, разумеется, не так. Наше слабое обоняние несомненно ограничивает наше желание узнать больше о том, как пахнет мир. Ученые уже сделали достаточно, чтобы внушить нам зависть к животным с хорошим обонянием, в том числе к собакам. Мы видим мир, а собаки его чуют. Вселенная собаки похожа на слоеный пирог из запахов. И она ничуть не беднее нашего мира зрительных образов.

Пумперникель внимательно нюхает, погрузив нос в траву, обследуя землю и даже не отрываясь, чтобы передохнуть; она изучает протянутую руку; будит меня, щекоча усами; высоко поднимает морду, пытаясь уловить далекий запах. За этим следует легкий чих, как будто Пумперникель прочищает ноздри от случайно попавших туда молекул запаха.

Собаки изучают объекты внешнего мира, не щупая или рассматривая их, как это делают люди. Они не указывают на вещи и не просят других сделать что-либо с вещью, как мы. Вместо этого собаки идут прямо к незнакомому объекту, вытягивают морду и хорошенько обнюхивают его. Обоняние у большинства пород удивительно тонкое. Собака вытягивает морду, чтобы обследовать незнакомца, прежде чем она успеет подбежать к нему. Собачий нос — отнюдь не украшение морды, а во всех смыслах выдающаяся ее часть. Наука подтверждает: собака — «обонятельное» животное.

Нюх для собаки — важное средство постижения мира, нечто вроде линии передачи, по которой молекулы пахучих веществ стремятся к обонятельным рецепторам, находящимся в носовой полости. Обнюхивание — это дыхание, но очень активное, в виде коротких и резких втягиваний воздуха в нос. Это делают все — например, чтобы прочистить нос или почуять запах готовящегося обеда. Люди иногда делают это эмоционально, со значением — чтобы выразить пренебрежение, презрение, удивление или поставить «точку» в конце предложения. Животные нюхают, чтобы узнать что-либо о мире. Слоны поднимают хоботы в воздух, будто перископы, черепахи медленно раздувают ноздри, игрунковые обезьяны водят носом. Этологи, наблюдающие за животными, обязательно принимают это во внимание, поскольку подобные действия могут обозначать половое влечение, голод, агрессию и так далее. Животное зачисляют в разряд «нюхающих», если оно подводит нос близко к земле или предмету, но не касается их, — или же подносит предмет к носу, однако опять-таки не касается его. Предполагается, что так животное делает сильный вдох, хотя ученым не всегда удается подобраться достаточно близко, чтобы заметить движение ноздрей.

Очень немногие исследователи интересовались тем, что происходит во время обнюхивания. Но недавно ученым удалось запечатлеть при помощи специального фотографического метода движение струи воздуха и выяснить, когда и как собаки принюхиваются. Они обнаружили, что нюхание — это не однократный (и не простой) вдох. Оно начинается с того, что ноздри напрягаются, позволяя любому растворенному в воздухе веществу проникнуть в нос. Но воздух, который уже есть в носу, нужно куда-то девать. Ноздри проталкивают воздух либо глубже в нос, либо наружу — через щели по бокам носа. Таким образом, новой порции воздуха не нужно бороться за доступ к рецепторам с воздухом, который уже находится в носу. Вот почему это необычно — выдох, создав движение воздуха, помогает вдохнуть большее количество растворенного в воздухе вещества.

Человеческое нюхание куда более неуклюже: вдохнуть через одну ноздрю и выдохнуть через нее же. Если мы хотим принюхаться получше, нам приходится дышать учащенно. У собак естественным образом возникают при выдохе воздушные потоки, которые ускоряют вдыхание. Таким образом, выдох помогает им чуять. Посмотрите, как поднимается облачко пыли, когда собака исследует носом землю.

Поскольку многие запахи кажутся нам отвратительными, мы должны быть благодарны природе за то, что наша обонятельная (ольфакторная) сенсорная система приспосабливается к среде; если оставаться на одном месте, со временем интенсивность запаха уменьшается, и в конце концов мы вообще перестаем его ощущать. Запах утреннего кофе великолепен, но он очень скоро исчезнет. Запах какой-то гнили под крыльцом мы тоже перестанем ощущать через несколько минут. Собачий метод познания мира позволяет животным не привыкать к запаху: они постоянно освежают картину.

Великолепный нос

Я открываю окно в машине со стороны Пумперникель, чтобы в щель пролезла собачья голова, но не более: помню, как однажды она выскочила в открытое окно за белкой, мелькнувшей на обочине. Пумперникель опирается на подлокотник и высовывает морду из машины. Она крепко зажмуривается, ее обдувает ночной ветер, нос выставлен вперед…

Как только воздух втянут, его обрабатывает ткань носовой полости. У большинства чистокровных собак и почти у всех дворняг морда длинная, а носы представляют собой лабиринты каналов, выстланных обонятельным эпителием. Как и у людей, он предназначен для того, чтобы «встречать» воздух, несущий молекулы воздуха, которые могут быть восприняты как запах. Любой объект, с которым мы сталкиваемся, окружен облаком молекул: спелый персик на столе, ботинки, которые мы сбрасываем у порога, дверная ручка. Ткань полости носа сплошь покрыта крошечными рецепторами, каждый из которых снабжен чувствительными ресничками, улавливающими молекулы определенной формы. В человеческом носу около 6 миллионов рецепторов, в носу овчарки — более 200 миллионов, а бигля — более 300 миллионов. У собак больше генов, отвечающих за работу обонятельных рецепторов, и больше разновидностей клеток, способных определять различные запахи. Разница в восприятии очень показательна: чтобы различить те или иные летучие молекулы на дверной ручке, за дело берутся не отдельные рецепторы, а группы рецепторов, снабжающие мозг информацией. Только когда сигнал достигает мозга, он идентифицируется как запах; человек в этом случае может отозваться: «Ага, я что-то чую!».

Чаще всего, впрочем, мы не чувствуем запах — в отличие, например, от бигля. Считается, что его обоняние в миллионы раз лучше нашего. По сравнению с собаками мы, можно сказать, вовсе лишены обоняния. Мы почувствуем, что в нашем кофе размешали ложечку сахара. Собака почувствует запах того же количества сахара, растворенного в миллионе галлонов воды (объем двух олимпийских плавательных бассейнов).[19]

На что это похоже? Представьте, что каждый объект визуально воспринимаемого нами мира имеет собственный запах. Каждый розовый лепесток может отличаться от других, поскольку его посещали насекомые, оставившие на нем пыльцу разных цветов. То, что на наш взгляд просто стебель, на самом деле содержит сведения обо всех, кто некогда брал его в руки. Огромное количество химических меток говорит о том, когда он был сорван. Сгиб листа пахнет, и капля росы на шипе — тоже. В этих деталях отражено время: мы можем заметить, что лепесток сохнет и темнеет, а собака способна учуять разложение и старение. Именно так собака воспринимает розу.

Нос — это кратчайший путь, которым информация достигает мозга. Если зрительные и слуховые сигналы проходят промежуточную «станцию» на пути к коре головного мозга (на высший уровень обработки информации), то обонятельные рецепторы носа соединены напрямую с нервами в обонятельных луковицах. Обонятельные луковицы собачьего мозга составляют около 1/8 его массы — больше, чем размер наших затылочных долей (центра обработки визуальной информации). Но острым обонянием собаки также обязаны специальному органу — вомероназальному, или сошниково-носовому, или Якобсонову органу.

Кое-что о вомероназальном органе

Вомероназальный орган, впервые обнаруженный у рептилий, представляет собой особый мешочек надо ртом или в носу, покрытый группами рецепторов. Рептилии пользуются им, чтобы искать дорогу, пищу и брачных партнеров. Ящерица, которая высовывает язык, чтобы потрогать незнакомый предмет, не пробует его на вкус и не обнюхивает — она передает химическую информацию своему вомероназальному органу. Эти химические вещества — феромоны, выделяемые животными и ощущаемые представителями того же вида; как правило, они вызывают определенную реакцию — например, подготовку к спариванию, или даже изменяют гормональный уровень. Ученые предполагают, что люди чувствуют присутствие феромонов — возможно, также при помощи вомероназального органа.[20]

Вомероназальный орган, разумеется, есть и у собак — он находится над твердым небом, во рту, рядом с носовой перегородкой. В отличие от других животных, у собак обонятельный эпителий покрыт так называемыми ресничками. Феромоны часто присутствуют в жидкости: скажем, моча — прекрасное средство передать информацию представителям противоположного пола (например, о своей готовности спариться). Чтобы почуять феромоны в моче, некоторые млекопитающие притрагиваются к ней и строят как бы презрительную гримасу. Это характерное движение называется «флемен». Животное выглядит в этот момент довольно непривлекательно, хотя оно просто ищет партнера. Флемен, очевидно, помогает направлять молекулы воздуха в вомероназальный орган. Носороги, слоны и другие копытные животные проделывают это регулярно; кошки и летучие мыши — тоже (только выглядит это у них иначе). У людей есть вомероназальный орган, однако флемен нам незнаком, как и собакам. Тем не менее внимательный наблюдатель заметит, насколько часто собаки проявляют живой интерес к моче сородичей. Иногда это заканчивается тем, что… Фу! Перестань немедленно! Да, собаки могут попробовать мочу на вкус, особенно если это моча самки в период течки. Это и есть собачья вариация флемена.

Держать нос здоровым и влажным — еще лучше флемена. Функционированием вомероназального органа, вероятно, объясняется то, что собачьи носы — влажные. У большинства животных, обладающих вомероназальным органом, влажные носы. Летучим ароматным веществам трудно попасть непосредственно в этот орган, поскольку он расположен глубоко внутри морды. Интенсивное втягивание воздуха носом не только позволяет попасть молекулам этих веществ в носовую полость — молекулы также остаются на влажной оболочке носа и попадают в вомероназальный орган по внутренним каналам. Когда собака тычется в вас носом, она «собирает» ваш запах, желая удостовериться, что вы — это действительно вы.

«Вам не понять, гуляя…»[21]

Когда Пумперникель внимательно обнюхивает землю, буквально зарываясь в нее носом, я знаю, что сейчас произойдет. Сначала она поскачет вокруг, вдыхая запах под разными углами, потом бросится вперед, взметнув в воздух пыль. Снова принюхается, полижет землю, тычась в нее носом, — и наконец наступит кульминация: Пумперникель с головой бросится в запах и примется бешено извиваться всем телом.

Что способны почуять обладатели настолько тонкого обоняния? Каким выглядит мир для обладателя такого носа? Давайте начнем с простого: как, с точки зрения собаки, пахнем мы и ее сородичи? Тогда, возможно, мы сумеем понять, вправду ли собаки способны почуять время или уловить «грозы летучий знак».

«Вонючая обезьяна»

Люди пахнут. Запах наших подмышек — один из самых сильных запахов, издаваемых млекопитающими; запах изо рта — настоящая какофония ароматов; о запахе гениталий умолчу. В человеческой коже множество потовых и сальных желез, которые выделяют сало и пот, прочно удерживающие запах, присущий только нам. Притрагиваясь к предметам, мы оставляем на них частицы себя — чешуйки кожи с набором бактерий, которые продолжают питаться и избавляться от продуктов своей жизнедеятельности. Это — только наш, «патентованный» запах. Если предмет пористый (скажем, домашний шлепанец) и мы часто прикасаемся к нему (надеваем, берем в руки, перекладываем с места на место), то для обладателя чуткого носа он становится нашим продолжением. Для Пумперникель мой шлепанец — это часть меня. Возможно, вы не считаете его предметом, особенно интересным собаке. Однако всякий, кто после возвращения домой находил ошметки любимых шлепанцев, или, например, тот, кого искали — и нашли — поисковые собаки, думает иначе.

Чтобы вещи начали пахнуть нами, нам даже не нужно прикасаться к ним: перемещаясь, мы оставляем за собой след из чешуек кожи. Воздух вокруг нас пропитан запахом постоянно выделяющегося пота. Еще от нас пахнет, например, тем, что мы сегодня ели, и теми, кого целовали или с кем ссорились. К этой неразберихе примешивается парфюмерный запах. В довершение всего, наша моча во время путешествия по организму впитывает запахи внутренних органов. Следы этой смеси на наших телах и одежде для собаки — источник важнейшей информации. Нас несложно отличить по одному только запаху (и однояйцевых близнецов тоже). Наш аромат остается, даже когда мы уходим: отсюда якобы магические способности поисковых собак. Мы предстаем перед ними в виде облака молекул.

В самом деле, мы для собак — в первую очередь наш запах. Они узнают людей по запаху почти так же, как мы распознаем их по внешнему виду. Новая прическа или оправа очков могут на долю секунды сбить нас с толку. Даже близкий друг может показаться чужим человеком издали или под необычным углом зрения. Точно так же в разных условиях меняется обонятельный образ человека. Появления моей подруги (человека) на собачьей площадке достаточно, чтобы я улыбнулась, — но пройдет секунда, прежде чем моя собака заметит свою товарку. Запахи способны разлагаться и рассеиваться, в отличие от света; вы можете и не уловить запах какого-либо предмета, если ветер дует не в вашу сторону, вдобавок интенсивность запаха уменьшается со временем. Если только моя подруга не попытается нырнуть за дерево, ей будет трудно укрыться от меня. Куда бы ни дул ветер, он не поможет ей спрятаться — однако он может моментально укрыть ее от собаки.

В конце дня, когда мы возвращаемся домой, собаки восторженно приветствуют нас — и принесенный нами букет запахов. Если бы мы явились, позаимствовав у кого-нибудь одеколон, или в чужой одежде, то собака растерялась бы (ведь мы перестали быть самими собой!) — однако естественный запах тела скоро выдаст нас.

Не только собаки ориентируются по запаху. Акулы способны проделать тот же извилистый путь в воде, что и раненая рыба, благодаря не только кровяному следу, но и гормонам, которые добыча оставила за собой. Но собаки уникальны тем, что люди обучают их идти по следам того, кто давно скрылся из виду.

Бладхаунды — одни из лучших «нюхачей». У них больше обонятельных рецепторов (то есть больше носа) и подходящие для этой работы физические признаки. Так, у бладхаундов очень длинные уши. Они не помогают собаке лучше слышать, поскольку прилегают к голове, однако любое движение животного приводит к тому, что уши гонят волну воздуха к носу. Интенсивное слюноотделение — тоже не лишняя черта. Оно нужно, чтобы в вомероназальном органе было достаточно жидкости для исследования. Бассет-хаунды, предположительно выведенные от бладхаундов, представляют собой усовершенствованную версию ищейки: у них непомерно короткие ноги, так что голова собаки находится почти на уровне земли, то есть там, где витают запахи.

Эти собаки, разумеется, обладают отличным обонянием. После дрессировки, в процессе которой собак поощряют за то, что они проявляют интерес к определенным запахам и игнорируют остальные, они могут идти по следу, оставленному даже несколькими днями ранее, и способны определить место, где два человека разошлись.

Для этого нужно не так уж много. Ученые проводили опыт, используя пять чистых предметных стекол, на одном из которых был оставлен отпечаток пальца. Эти стекла убрали в шкаф на разное время — от нескольких часов до трех недель. Затем собакам предложили найти стекло с отпечатком. Если животному это удавалось, оно получало лакомство — достаточно сильная мотивация, чтобы продолжать обнюхивать стекла. Один из псов сделал сотню заходов, ошибившись всего шесть раз. Затем стекла неделю пролежали на крыше здания, подвергаясь прямому воздействию солнца, дождя и ветра. Та же собака дала правильный ответ примерно в половине случаев, так что явно это было не просто везение.

Собаки идут по следу, потому что отмечают даже минимальные изменения запаха. Каждый отпечаток нашей ноги пахнет примерно одинаково. Теоретически, если я пропитаю землю своим запахом, беспорядочно бегая туда-сюда, то собака, которая ориентируется только по запаху, не сможет восстановить траекторию моего движения, а сможет только убедиться, что я была здесь. Тем не менее специально обученные собаки не просто замечают запах, но и чувствуют его изменение. Сила запаха, оставленного бегущим человеком, уменьшается с каждой секундой. За две секунды он оставляет четыре-пять отпечатков ног. Ищейке этого достаточно: она определит направление его движения по запаху первого и последнего следов: каждый отпечаток пахнет сильнее предыдущего. След указывает время.

Таким образом, вместо того чтобы привыкнуть к запаху с течением времени, как это делаем мы, собака постоянно ощущает его «свежим», поскольку ее вомероназальный орган и нос регулярно «меняются ролями». Именно эту способность используют при подготовке собак-спасателей. Ищейки, которые идут по следу преступника, ориентируются на индивидуальный запах, выделяемый кожей (масляная кислота). Для собак это несложно, и впоследствии они могут развить этот навык и различать запахи других жирных кислот. Собака найдет вас, если только вы не одеты в плотный комбинезон из запахонепроницаемого пластика.

Как пахнет страх

Даже если мы не бежим с места преступления и не нуждаемся в спасении, не стоит недооценивать обонятельные способности собак. Собака может не только опознать человека по запаху, но и многое узнать о нем. Она поймет, например, что недавно вы занимались сексом, выкурили сигарету, перекусили или пробежали милю. Эти факты (за исключением, может быть, перекуса) скорее всего не особенно интересны собаке. Однако она способна почуять ваши эмоции.

Родители убеждают детей «не выказывать страх» в присутствии незнакомых собак.[22] Похоже, они и в самом деле чуют наш страх (так же, как тревогу и грусть). Никакой мистики: наш страх имеет запах. Ученые установили, что многие социальные животные, от пчел до оленей, способны улавливать феромоны, выделяемые в состоянии тревоги животным того же вида, и что они реагируют на этот запах. Феромоны выделяются бессознательно и притом различными способами: так, повреждение кожи может вызвать выброс феромонов; также существуют специальные железы, продуцирующие гормоны тревоги. Вдобавок беспокойство, страх и другие эмоции сопровождаются физиологическими изменениями — например, сменой сердечного ритма и частоты дыхания, интенсивным потоотделением и обменом веществ. Детекторы лжи (если считать их хоть отчасти эффективными) регистрируют эти реакции организма. Носы животных чувствительны к ним в той же мере. Лабораторные эксперименты с участием крыс это подтвердили: если одну крысу при помощи электротока научить бояться определенной клетки, другие крысы немедленно учуют ее страх и, не зная вызвавшей его причины, также начнут избегать этой клетки, даже если она ничем не выделяется среди прочих.

Как незнакомый, угрожающего вида пес чует, что мы боимся его? Оказавшись в стрессовой ситуации, мы невольно потеем, и собака получает запаховое «сообщение» — вот первая подсказка. Запах адреналина, который помогает нам подготовиться к бегству от опасности, мы не ощущаем — в отличие от собаки, обладающей превосходным обонянием (вторая подсказка). Из-за ускорения кровообращения химические вещества быстрее поступают к поверхности тела, и кожа их выделяет. Кроме того, собаки отлично «читают» человеческое поведение. Мы иногда угадываем страх, испытываемый другим человеком, по выражению его лица. Наши жесты и походка с точки зрения собаки также достаточно красноречивы.

Таким образом, преступник, удирающий от собаки, обречен. Собаку можно научить слежке, основываясь не только на человеческом запахе как таковом, но и на определенном его типе — например, свежем запахе человека, который спрятался где-то неподалеку, или запахе страха (преступник, убегающий от полицейских, наверняка испуган), злости, раздражения.

Запах болезни

Если собака может найти химические следы, которые мы оставляем на ручке двери или на земле, то способна ли она почуять, что мы больны? Скажем, вы подцепили трудную для диагностики болезнь. Вам повезет, если поблизости окажется врач, который знает, что, например, отчетливый запах свежеиспеченного хлеба, исходящий от вас, указывает на брюшной тиф, а кислый запах из легких — на туберкулез. По словам многих врачей, определенные заболевания (в том числе диабет, рак и шизофрения) пахнут определенным образом. Обонянию медиков далеко до собачьего, однако они способны диагностировать болезнь. Впрочем, эксперименты показывают, что диагностику можно сделать еще более точной, если привлечь к обследованию тренированную собаку.

Исследователи научили собак узнавать запах пораженных раком человеческих тканей: собаки получали вознаграждение, когда садились или ложились рядом с этими образцами. Затем ученые собрали «банк запахов» (образцы мочи и молекулы выдыхаемого воздуха) здоровых людей и раковых больных. Результат эксперимента поразителен. Собаки научились определять, кто болен раком, а кто — нет: в ходе эксперимента они ошиблись 14 раз из 1272. Во время другого опыта две собаки почти безошибочно диагностировали меланому. Недавние исследования доказывают, что специально обученные собаки с высокой точностью способны определять рак кожи, груди, мочевого пузыря и легких.

Значит ли это, что ваша собака поднимет тревогу, если у вас появится маленькая опухоль? Скорее всего нет. Но в принципе собаки на это способны. Заболев, вы начнете пахнуть для них по-другому, но изменения могут происходить постепенно. И вам, и псу понадобится тренировка: собаке — чтобы почуять непривычный запах, вам — чтобы верно интерпретировать поведение собаки.[23]

Запах собаки

Поскольку запах говорит собакам очень многое, он играет важную роль в социальном взаимодействии. Мы, люди, распространяем запах неумышленно; собаки делают то же самое намеренно. Вдобавок они в этом смысле невероятно расточительны: как будто, поняв, что телесный запах даже в наше отсутствие вполне нас замещает, решили пойти по тому же пути.

Все представители псовых, в том числе дикие и домашние собаки, обильно поливают мочой попадающиеся им объекты. Мечение мочой (так называется этот метод коммуникации) больше похоже на обмен записками, чем на беседу. Каждый хозяин видел, как его питомец задирает ногу у пожарных колонок, фонарей, деревьев, кустов, а иногда и орошает невезучего сородича или чьи-то штаны. Большинство меток хорошо заметны: оставленное высоко на столбе или дереве пятно проще увидеть и учуять (феромоны и сходные с ними химические соединения). Собачьи мочевые пузыри, служащие им в качестве вместилища для жидкости, позволяют изливать мочу небольшими порциями, что дает собаке возможность часто оставлять метки.

Оставляя запаховые метки, собаки, естественно, изучают и метки своих сородичей. Химические вещества в моче содержат информацию о готовности сук к спариванию и о социальных притязаниях кобелей. Согласно распространенному убеждению, метка на столбе гласит «это мое», то есть собаки якобы мочатся, чтобы пометить территорию. Эту гипотезу предложил в начале XX века этолог Конрад Лоренц. Он считал, что пятно мочи — это своего рода колониальный флаг собаки, водруженный на земле, которую она считает своей. Но спустя пятьдесят лет исследователи доказали, что это отнюдь не единственная, и даже не главная, причина мечения.

Наблюдения за дикими собаками в Индии позволяют понять, как ведут себя эти животные, будучи предоставлены сами себе. И кобели, и суки оставляют метки, однако только 20 % их — территориальные. Частота мечения зависит от времени, количество меток возрастает в брачный период или во время поисков пищи. «Территориальную» гипотезу опровергает и то, что собаки, как правило, не мочатся внутри дома или квартиры. Мечение при помощи мочи — это средство передать информацию о себе, о том, как часто пес проходит мимо этого места, о его недавних победах, о брачных предпочтениях. Таким образом, невидимое облако запахов вокруг пожарной колонки становится чем-то вроде районной доски объявлений со старыми, просроченными записями, поверх которых нанесены свежие. Собаки, которые бывают здесь чаще других, оказываются в наиболее выгодном положении: такова естественная иерархия. Но старые сообщения также привлекают внимание, и они по-прежнему несут информацию — хотя бы о времени своего появления.

Кстати, собаки в этом деле — мечении — не самые сильные игроки. Гиппопотамы крутят хвостом, разбрызгивая мочу, будто из шланга, во все стороны. Носороги направляют мощную струю в кусты, которые затем растаптывают — вероятно, чтобы моча распространилась как можно дальше. (Пожалеем того хозяина, чья собака первой откроет действенность подобных методов!)

Другие животные прижимают зад к земле, чтобы оставить на ней фекальные и прочие анальные запахи. Мангуст делает стойку на передних лапах и трется о какую-нибудь ветку повыше; некоторые собаки проделывают сложные акробатические упражнения, облегчаясь на больших камнях и тому подобных местах. Дефекация, хоть она и вторична по сравнению с мочеиспусканием, также служит для мечения. Идентифицирующий собаку запах в этом случае несут не сами экскременты, а химические вещества, выделяющиеся из крошечных, размером с горошину, желез в пазухах заднего прохода. Секрет параанальных желез невероятно пахуч (дохлая рыба плюс грязные носки), причем секрет каждой собаки пахнет по-своему. Параанальные железы могут опорожняться непроизвольно, если собака испугана или встревожена. Неудивительно поэтому, что собаки обычно пугаются в кабинете ветеринара: в процессе осмотра врачи нередко опорожняют (посредством нажатия) параанальные железы, которые могут закупориться и воспалиться. Этот запах скрыт для нас запахом дезинфицирующих средств, однако ветеринары, должно быть, пропахли этим запахом собачьего страха с ног до головы.

Наконец, если этих зловонных «визиток» собаке кажется мало, у нее есть еще один трюк: она скребет землю после дефекации или мочеиспускания. Ученые полагают, что это прибавляет к букету новые запахи (благодаря железам на подушечках лап), но также может служить зрительным сигналом, приглашающим другую собаку к тщательному изучению источника запаха. В ветреный день собаки иногда выглядят бодрее и охотнее скребут землю; скорее всего они привлекают внимание сородичей к информации, которая может вот-вот улетучиться.

Листья и трава

Наука, то ли из-за отсутствия интереса, то ли по соображениям благопристойности, не дала вразумительного объяснения склонности Пумперникель кататься на вонючем клочке земли. Запах может принадлежать собаке, которая ее интересует или с которой она знакома. Или же там могут быть останки мертвого животного, и Пумперникель в них нужно поваляться, чтобы насладиться «букетом».

В ответ мы устраиваем собаке регулярные ванны. В квартале, где я живу, есть полный набор специалистов по уходу за собаками; вдобавок моих соседей навещают специалисты по вызову, которые моют, расчесывают и иными способами лишают собаку характеристик собаки. Сочувствую людям, которые менее меня склонны терпеть в доме грязь и мусор: вдоволь нагулявшаяся и наигравшаяся собака — эффективный распространитель грязи. Однако мы лишаем наших собак важной части «я», часто купая их. Я не говорю уже о характерной для нашей культуры чрезмерной заботе о чистоте дома — это правило распространяется и на собачью подстилку. «Запах чистоты» — это искусственный, химический, явно небиологический запах. Даже легкий аромат моющего средства оскорбляет собачье обоняние. Нам нравится чистая квартира, однако место, полностью избавленное от органических запахов, в глазах собаки выглядит настоящей пустыней. Лучше оставить где-нибудь поношенную футболку и не драить полы так часто. У собаки нет никакого влечения к тому, что мы называем чистотой. Неудивительно, что сразу после мытья она энергично катается на коврике у двери или в траве.

Недавние исследования показали, что, если пичкать собаку антибиотиками, то запах ее тела изменится, на время уничтожив всю социальную информацию. Нужно помнить об этом и не перегибать палку в отношении лекарств. То же самое касается смехотворного ветеринарного («елизаветинского») воротника — огромного конуса, который надевают для того, чтобы собака не разлизала рану. Конечно, эта штука не позволяет собаке нанести себе вред, но подумайте, насколько сильно она препятствует обычному общению — например, когда нужно отвернуться от агрессивной собаки, разглядеть того, кто скачками приближается сбоку, или обследовать «корму» другой собаки.

Пожалейте городскую собаку, вынужденную подчиняться старому предрассудку, будто запахи сами по себе вызывают болезни! Чтобы «освежить» воздух в городе, в ХVIII — ХIХ веках изменились принципы планировки: появились мощеные улицы, грязь сменилась бетоном. Из Манхэттена, застроенного по прямоугольному плану, по мысли планировщиков, ветер должен изгонять запахи, не позволяя им накапливаться в переулках. Разумеется, это лишает собаку восхитительного разнообразия ароматов в складках каждого упавшего листика.

Нам и не снилось

Меня не раз вводила в заблуждение кажущаяся неподвижность Пумперникель. Однажды я заметила, что ноздри будто бы спокойно сидящей собаки жадно впитывали информацию, оценивая окружающий мир. Что видела Пумперникель? Незнакомую собаку, которая только что свернула за угол? Вспотевших волейболистов ниже по склону, столпившихся вокруг гриля? Приближающуюся грозу? Гормоны, пот, жареное мясо, воздушные потоки, предвещающие бурю и несущие с собой запахи, — все это способен уловить собачий нос.

Осознание важной роли запахов в мире собак изменило мое представление о Пумперникель и ее манере радостно приветствовать гостей, обнюхивая их пах. Гениталии, как и рот или подмышки, — это прекрасные источники информации. Запретить собаке подобное приветствие — все равно что закрыть глаза, открывая дверь незнакомцу. Поскольку мои гости, вероятно, менее сведущи в собачьих привычках, я обычно советую протянуть Пумперникель руку (несомненно, благоухающую), или колено, или позволить обнюхать голову.

Это очень по-человечески — ругать собаку за то, что она знакомится со своей новой соседкой, обнюхивая ее зад. Одна мысль о том, чтобы перенять этот обычай, нам кажется отвратительной. Но к делу это не относится: для собак чем ближе, чем лучше. Чужое вмешательство может встревожить их.

Чтобы воссоздать умвельт собаки, нам следует представить, что все объекты, люди, эмоции, даже время суток имеют отчетливый запах. Наш лексикон оказывается очень беден, если речь заходит об обонянии. Это предельно сужает наше представление о действительном разнообразии запахов. Возможно, собака понимает, что имел в виду поэт: «Прохладный запах влаги, грозы летучий знак…» (и, разумеется, «косточки в овраге»).[24]

Разумеется, не все запахи приятны — наряду со зрительным, есть и обонятельное «загрязнение». Несомненно, существо, видящее запахи, должно их и хранить в памяти. Когда собака спит или дремлет, вероятно, ее сны состоят из запахов.

Как только я начала учитывать важность запахов для Пумперникель, иногда мы стали выходить на прогулку, просто чтобы посидеть и понюхать. По пути мы останавливаемся у каждого места, к которому она выказывает интерес. Прогулка — самая удивительная, самая пахучая часть ее дневного расписания. Я не могу лишить Пумперникель этой радости. Теперь я иначе смотрю на фотографии моей собаки. Если раньше мне казалось, что она задумчиво смотрит вдаль, то теперь я почти уверена, что на самом деле она принюхивается к чему-то далекому и приятному.

Но больше всего я радуюсь, когда Пумперникель обнюхивает меня в знак приветствия и виляет хвостом. Тогда я утыкаюсь лицом ей в загривок и соплю в ответ.

Есть нечто унизительное в том, чтобы называть животных нашими «бессловесными друзьями», или в том, например, чтобы говорить о «совершенном недоумении» либо «немоте» собаки. Это привычное восприятие собак как животных, которые не способны ответить нам «по-людски». Изрядная доля собачьей притягательности объясняется приписываемой им эмпатией. И все-таки эти характеристики кажутся мне ошибочными по двум причинам. Во-первых, дело не в том, что эти животные якобы хотят говорить, но не могут, — это мы хотим, чтобы они говорили, но ничего не можем поделать с их немотой. Во-вторых, большинство животных, в том числе собаки, отнюдь не безъязыко и не молчит. Собаки, как и волки, общаются при помощи глаз, ушей, хвоста, поз. К тому же они вовсе не молчат, а визжат, рычат, урчат, скулят, стонут, лают и воют, — и все это уже в первые недели жизни.

Собаки разговаривают. Это неудивительно; гораздо удивительнее то, что их коммуникационный репертуар очень богат. Собаки говорят друг с другом, с вами, с шумом по ту сторону запертой двери или в траве. Это чувство нам знакомо: осуществлять коммуникацию — значит вести социальный образ жизни; именно так и поступают люди. У псовых, которые не живут стаями, например, лис, круг тем для «беседы» куда более ограничен. Даже звуки, издаваемые лисами, указывают на их склонность к одиночеству: они разносятся далеко. Собаки же способны как рычать, так и шептать. Вокализация, запах, поза и выражение морды — все это помогает общению с другими собаками. И с нами, если мы умеем слушать.

Два человека, беседуя, гуляют по парку. Они с легкостью переходят от разговора о приятной погоде к обсуждению власть имущих, от изъявления любви — к воспоминаниям о минувших признаниях, а потом один предупреждает другого, что прямо по курсу — дерево. Все это собеседники проделывают, в первую очередь изменяя форму рта, положение языка, вдыхая и выдыхая воздух, сжимая и разжимая губы.

Параллельно идет и другой разговор: во время прогулки их собаки могут ссориться, клясться в дружбе, ухаживать друг за другом, утверждать свое превосходство, отвергать авансы, спорить из-за палочки или заявлять о преданности своему хозяину. У собак, как и у других животных, есть множество методов коммуникации, для которых не требуется речь. Ее удобство бесспорно; мы общаемся при помощи сложного, насыщенного символами, языка, и ничего подобного у животных нет. Но иногда мы забываем, что даже «безъязыкое» создание способно болтать без умолку.

Животные обладают развитыми системами коммуникативного поведения, позволяющими адресанту, то есть говорящему, передавать информацию реципиенту, то есть слушающему. Это и есть минимальные требования к коммуникации. Информация может не быть важной или хотя бы интересной, хотя у животных это маловероятно. Коммуникация далеко не всегда осуществляется так, что люди могут подслушать что-либо: гораздо чаще животные общаются при помощи языка телодвижений (в разговоре участвуют конечности, голова, глаз, хвост или тело целиком), мочеиспускания и дефекации, а иногда даже меняя цвет или размер своего тела.

Мы можем заметить процесс общения, если одно животное производит какие-либо звуки или действия, а другое на них реагирует, изменяя свое поведение. Информация передана. Но, поскольку мы не знаем языка пауков или, скажем, лемуров (хотя исследователи и пытаются их изучать), то упускаем суть сказанного. Животные невероятно болтливы. Естественнонаучные открытия в последние сто лет показали, насколько разнообразны их «разговоры». Птицы щебечут, свистят, поют — как и горбатые киты. Летучие мыши издают высокочастотные щелчки, а слоны, напротив, трубят. Танцуя, медоносная пчела «рассказывает» о расстоянии до источника нектара, его качестве и направлении полета; зевок обезьяны символизирует угрозу. Мерцание жука-светляка указывает на его видовую принадлежность, а яркая окраска некоторых лягушек-древолазов предупреждает об их ядовитости.

Мы, люди, в первую очередь замечаем коммуникацию того типа, который ближе всего к человеческой речи, — разговор вслух.

На улице гремит гром. Уши Пумперникель — бархатные висячие треугольники — приподнимаются. Голова подается вперед, взгляд устремлен на окно — Пумперникель идентифицирует звук: нечто пугающее. Уши плотно прижимаются к черепу, как бы затем, чтобы приглушить звук. Я бормочу что-то утешающее и наблюдаю за ее ушами, ожидая реакции. Кончики обмякают, но Пумперникель по-прежнему напряжена и продолжает крепко прижимать уши, спасаясь от грохота.

Люди, с их не особо примечательными ушами, могут позавидовать собакам. Собачьи уши представлены в огромном количестве вариантов: необычайно длинные и похожие на лопасти; короткие, мягкие, островерхие; обрамляющие морду. Уши могут быть подвижными и жесткими, треугольными и закругленными, висячими и стоячими. У большинства собак наружное ухо (видимая его часть) очень подвижно: так звук быстрее попадает во внутреннее ухо. Практика купирования ушей, долгое время предписываемая многими стандартами пород, теперь стала менее популярна. Хоть и считается, что эта мера сокращает риск инфекционных заболеваний, она может иметь непредсказуемые последствия для слуха собаки.

Собачьи уши — в том виде, какими они созданы природой, — предназначены для улавливания определенных типов звука. К счастью, эти звуки частично совпадают с теми, которые мы сами можем слышать и воспроизводить; если человек скажет что-нибудь, звук достигнет барабанной перепонки собаки, сидящей рядом с ним. Мы воспринимаем звук в примерном диапазоне от 20 Гц до 20 кГц — от гудения самой длинной органной трубы до очень тихого писка.[25] Чаще всего мы напрягаем слух, пытаясь расслышать звуки частотой от 100 Гц до 1 кГц (частота обычной речи).

Собаки слышат то же, что слышим мы, и еще кое-что. Они способны различать звуки частотой до 45 кГц, то есть выше, чем в состоянии уловить человеческое ухо. Этим объясняется «магия» собачьего свистка, который будто бы не издает никакого звука, но тем не менее все собаки в округе настораживаются. Мы называем такой сигнал ультразвуковым, поскольку он выходит за пределы нашего слухового диапазона. Однако этот звук слышат многие животные. Не думайте, что, кроме звука собачьего свистка, в этом участке собачьего слухового диапазона царит тишина. Обычная комната наполнена высокочастотными звуками, которые прекрасно различают собаки. Думаете, что утром в вашей спальне, когда вы просыпаетесь, стоит тишина? Кварцевый резонатор в электронных часах постоянно издает звук, улавливаемый собачьими ушами. Псы способны расслышать крысиный писк за стеной и шуршание термитов внутри стены. Посмотрите на флуоресцентную лампочку — собака, в отличие от вас, вполне может услышать ее гудение.

Чаще всего мы настроены на восприятие звука той высоты, которая используется в обычном разговоре. Собаки слышат все звуки речи и не хуже нас способны уловить изменение высоты — например, разницу между утвердительными фразами, которые заканчиваются понижением тона, и вопросами, которые в английском языке заканчиваются «наверху». Фраза «Пойдем гулять», произнесенная с вопросительной интонацией, очень обрадует собаку. Без вопросительного знака для нее это просто шум. Но вообразите замешательство пса, услышавшего речь, в которой каждое предложение произносится с вопросительной интонацией!

Если собаки способны различать ударение, тон и интонацию речи (языковую просодию), не значит ли это, что они понимают и язык? Вопрос весьма естественный, но спорный. Поскольку речь — одно из основных различий между людьми и животными, язык считался главным и неоспоримым аргументом в пользу превосходства нашего разума. Это породило серьезные споры среди ученых, которые попытались обнаружить у животных лингвистические способности. Даже исследователи, соглашавшиеся с тем, что речь и интеллект неразрывно связаны, тем не менее подтвердили наличие таких способностей у животных. Все участники дискуссии, впрочем, сходятся в том, что у животных нет языка, сходного с человеческим, — комплекса бесконечно комбинируемых слов, часто с множественными значениями, и набора правил, согласно которым слова объединяются в предложения.

Нельзя сказать, что животные абсолютно не понимают нашу речь. Есть множество доказательств того, что животные используют чужие коммуникативные системы. Обезьяны обращают внимание на тревожные крики птиц, предупреждающих друг друга о приближении хищника. Животные, которые обманывают хищников при помощи мимикрии (змеи, бабочки, даже мухи), некоторым образом используют чужой язык.

Собаки в определенной степени понимают человеческий язык. С одной стороны, нельзя сказать, что они понимают слова. Слова принадлежат языку, который является продуктом культуры. Собаки включены в культурный процесс, однако обладают статусом наблюдателей, а не его участников. Их отношение к словам отличается от нашего. В их мире существуют не только понятия «есть», «гулять» и «апорт», как вы, вероятно, усвоили из комиксов Гэри Ларсона. Тем не менее именно таковы краеугольные камни нашего взаимодействия с собаками — мы ограничиваем их мир небольшим кругом действий. Служебные собаки кажутся удивительно восприимчивыми и внимательными по сравнению с домашними, но не потому, что они от природы восприимчивее и внимательнее, а потому, что хозяева намеренно расширили их «словарь».

Способность различать слова — один из компонентов понимания речи. Увы, собаки, увлеченные просодической ее стороной, в этом отношении не всегда оказываются на высоте. Предложите утром своей собаке «пойти гулять», а на следующий день — с той же интонацией — «найти тетрадь». Если остальные условия эксперимента останутся неизменными, вы скорее всего получите такой же положительный отклик. Для собаки важны первые звуки высказывания, так что, изменив тип согласных и долготу гласных («потратить рать»), вы, возможно, вызовете у нее замешательство. Разумеется, на просодию обращают внимание и люди. Она помогает нам интерпретировать услышанное.

Если бы мы были внимательнее к тому, как звучат для собак наши слова, то смогли бы добиться от них отклика. Высокие звуки означают не то, что низкие, а повышение тона — не то, что понижение. Не случайно мы глуповато сюсюкаем с младенцем. Нередко мы обращаемся подобным тоном к собаке. Маленькие дети слышат разные звуки речи, но более всего их интересует речь матери. Собаки также охотно откликаются на подобное обращение — отчасти потому, что оно отличает речь, обращенную непосредственно к ним, от прочих разговоров, которые идут у них над головой. Более того, собака скорее откликнется на высокий, а не на низкий звук: высокие звуки интереснее — они могут сопровождать драку или охоту. Если собака игнорирует законное требование подойти сию секунду, откажитесь от соблазна угрожающе понизить голос. В противном случае собака распознает ваше недовольство и поймет, что за непослушание ее ждет кара. Аналогичным образом, проще заставить собаку сесть, если отдать команду с нисходящей интонацией и неторопливо. Такой тон влечет расслабление и концентрацию внимания.

Бывают и феноменальные случаи. Рико, бордер-колли из Германии, различает названия более двухсот предметов. Он может вытащить из огромной груды игрушек именно то, что требует хозяин. Не задаваясь вопросом, для чего собаке двести игрушек, признаем, что подобные способности поразительны. Родители должны немало потрудиться, чтобы научить ребенка делать то же самое (и далеко не всегда им удается научить его после класть игрушки на место). Более того, Рико быстро запоминает названия новых предметов, прибегая к методу исключения. Экспериментаторы положили среди знакомых игрушек новую и попросили пса найти ее, сказав: «Принеси снарка» (это слово собака прежде не слышала). Никто не удивился бы, если бы собака не поняла, но Рико принес именно то, что велели.

Рико, разумеется, использует язык не так, как мы, и даже не так, как младенцы. Можно спорить о том, насколько он понимает речь — может быть, пес всего-навсего предпочел новую игрушку старым? Так или иначе, Рико приносил именно то, о чем люди вели речь. Возможно, способности Рико уникальны; возможно, он умеет сопоставлять названия с предметами[26] — и очень радуется награде за правильно выполненное задание. Но даже если Рико — единственный пес в своем роде, его пример доказывает, что когнитивных способностей собак достаточно для восприятия речи.

Но не только выразительный компонент или звуки речи несут смысловую нагрузку. Компетентный пользователь языка понимает прагматику его употребления, то есть то, как средства, форма и контекст влияют на смысл высказывания. Философ Пол Грайс сформулировал принципы речевого общения, которые имплицитно регулируют употребление языка. Следование этим принципам свидетельствует о вашей готовности к кооперации в разговоре (отступление от них также имеет значение). Грайс выделил постулат отношения (не отклоняйся от темы), а также постулаты способа (выражайся ясно), качества (старайся, чтобы твое высказывание было истинным) и количества (говори не больше и не меньше, чем следует).

К счастью, собаки соблюдают постулаты Грайса. Представьте пса, который заметил на улице какую-нибудь сомнительную личность. Он может гавкнуть (постулат отношения) громко (постулат способа) несколько раз (постулат количества) и умолкнуть, как только человек удалится (постулат качества). Хотя собак трудно считать компетентными пользователями языка, им тем не менее знакома прагматика его употребления. Собак «дисквалифицирует», в сущности, только небольшой словарный запас и неспособность комбинировать слова.

Многие хозяева жалуются, что, по сравнению с Рико, их питомцев трудно назвать внимательными слушателями, несмотря на отличный слух. Честно говоря, представители семейства псовых мало полагаются на слух; их способность определить источник звука несовершенна даже в сравнении с нашей. Для собак звуки отделены от их источников. Как и мы, собаки должны обратить внимание на звук, чтобы слышать его лучше, — наклонить голову, направляя уши на источник звука, или поводить ими, точно радарами. Слух не столько определяет источник шума, сколько выполняет вспомогательную функцию — он помогает собаке определить направление поиска. Далее в дело вступают более развитые сенсорные способности — обоняние либо зрение.

Сами собаки издают звуки в определенном диапазоне — либо слегка отличающиеся темпом или частотностью. Они — довольно шумные животные.

Шумное животное

Пумперникель медленно и тихо пыхтит, пасть приоткрыта, язык — красный, влажный, здоровый. Пыхтение — это способ общения; когда она так себя ведет, я чувствую, что со мной разговаривают.

Звуки, издаваемые собаками, поначалу кажутся какофонией. Впрочем, если постараться, можно различить визг, скуление, лай (а также игровой лай и угрожающий). Собаки издают звуки как намеренно, так и непроизвольно. И в том, и в другом случае звуки несут информацию: таково минимальное требование, позволяющее назвать сотрясение воздуха коммуникацией, а не просто шумом. Ученые ломают голову над тем, что это за информация.

Бесчисленные часы, проведенные учеными за анализом криков, воркования, щелчков, стонов и воплей животных, привели к открытию некоторых общих характеристик звуковых сигналов. С их помощью животные делятся знаниями либо об окружающем мире (например, оповещают об открытии или опасности), либо о самом животном (его брачных намерениях, социальном статусе, принадлежности к определенной группе, испытываемом страхе или удовольствии). Эти сигналы вызывают перемену в поведении других животных: они могут уменьшить социальную дистанцию между адресантом и реципиентами или, напротив, увеличить ее. Звуки также служат сигналом к сбору группы (например, для защиты от хищника или чужака), призывают к сексуальному взаимодействию или к выполнению родительских обязанностей. Все это имеет эволюционный смысл, так как помогает животным защитить себя и группу.

Как и о чем разговаривают собаки? Что именно они говорят, становится ясно при анализе ситуации. Контекст включает не только звуки, но и их значение: так, выкрикнутое слово означает нечто иное, чем то же самое слово, произнесенное страстным шепотом. Звук, который издает собака, весело виляя хвостом, и тот же звук, произносимый сквозь оскал, — не одно и то же.

Значение произнесенного звука также можно установить, взглянув на того, кому он адресован. Наши ответы на вопрос «Как дела?» могут значительно варьироваться от приемлемых («Хорошо, спасибо») до нелогичных («У нас нет бананов!»). Есть причины думать, что собаки и остальные животные всегда отвечают недвусмысленно. Как правило, звук оказывает непосредственный эффект на тех, кто оказывается поблизости. Вообразите, например, реакцию окружающих на крик «Пожар!» или «Смотрите — деньги!».

Что касается того, как «говорят» собаки, то с этим дело обстоит более или менее просто. Большинство звуков, которые издают собаки, — оральные (по крайней мере таковы звуки, о которых нам известно). Они могут быть голосовыми, гортанными или легочными экспираторными. Есть и неголосовые звуки, которые также производятся ртом (например, щелканье зубами).

Голосовые звуки различаются по четырем легко выделяемым параметрам. Во-первых, они варьируются по высоте (частоте): скуление почти всегда высокое, а рычание — низкое. (Попробуйте порычать на высоких частотах.) Во-вторых, звуки различаются длительностью: одни произносятся однократно и быстро и длятся менее секунды, другие отличаются протяженностью или повторяются несколько раз. В-третьих, звуки различаются по форме (простые либо составные тоны — в последнем случае имеется больше одной частоты). У воя мало вариаций в пределах одной «фразы», тогда как звук лая изменчив. В-четвертых, звуки различаются по громкости (интенсивности). Стон бывает негромким, а вот тявкать шепотом нельзя.

Скулит, рычит, визжит и смеется

Она видит, что я почти готова. Опустив голову между лапами, Пумперникель следит за мной взглядом, пока я хожу по комнате, собирая сумку. Я чешу ее за ухом в знак утешения и направляюсь к двери. Пумперникель поднимает голову и подает голос — жалобно скулит. Я застываю. Взгляд через плечо — и она спешит ко мне, виляя хвостом. Ну и ладно; пойдет со мной.

Лай — это самый узнаваемый собачий звук. Однако только лаем собаки не ограничиваются: они производят высокие и низкие звуки, даже смеются. Высокочастотные звуки (визг, скуление, хныканье, тявканье, вопль, писк и так далее) животное издает, когда испытывает внезапную боль или желает привлечь чье-либо внимание. Звуки такого рода производит новорожденный щенок. Он визжит, если на него наступили или он потерялся. Так матери проще найти и вернуть на место еще слепое и глухое чадо. Даже будучи обнаруженными, некоторые щенки продолжают истерически пищать, пока мать несет их обратно. Визг этого типа отличается от других: у волков вопль, например, побуждает мать заняться щенками, обеспечивая тем самым контакт, необходимый для нормального развития. Впрочем, мать может оставить визг без внимания; не всякий звук имеет определенное значение — иногда щенок его издает только чтобы проверить, как отреагируют сородичи.

Щенки также ворчат. Эти низкие звуки не означают, что щенок испытывает боль или неудовольствие, а скорее наоборот — это аналог кошачьего мурлыканья. Ворчание может различаться, однако эти звуки означают приблизительно одно и то же. Щенки сопят и вздыхают от удовольствия, когда находятся в тесном контакте с братьями и сестрами, с матерью или хорошо знакомым человеком. Стоны и ворчание могут оказаться результатом глубокого медленного дыхания, то есть производиться непроизвольно. Так или иначе они служат для укрепления связи между членами семьи, которые слышат низкий вибрирующий звук или ощущают его при соприкосновении тел.

Гудящее урчание и ровное зловещее рычание, как всем известно, — это признак агрессивного настроения. Щенки редко их издают, поскольку вообще не склонны становиться инициаторами ссоры. Ноту агрессии вносит низкий тон: подобные звуки издает большое животное (в отличие от маленьких, которые визжат). Собака в ситуации столкновения с другим животным хочет казаться крупнее и сильнее, поэтому рычит, как и подобает крупному существу. Напротив, издавая высокие звуки, собака пытается казаться меньше (например, если предлагает дружбу или пытается умиротворить противника). Хотя рычание означает агрессию, оно является частью общения, а не просто звуком, который издает собака, испытывающая страх или гнев. Как правило, собаки не рычат на неодушевленные предметы[27] — и даже на одушевленные (если только те не приближаются). Эти звуки обычно сложнее, чем мы думаем, — в разных ситуациях используются разные типы рычания, от тихого до оглушительного. Рычание, которым сопровождается перетягивание палки, может казаться угрожающим, однако оно совершенно не похоже на предупредительный рык пса, стоящего над костью. Запишите этот звук на магнитофон и дайте послушать собаке — она наверняка бросит кость, даже если никого не увидит поблизости. Но если из динамика раздастся игровое или предупредительное (издаваемое при появлении чужака) рычание, то собака возьмет никем не охраняемую кость.

Случайные звуки, издаваемые собаками, иногда превращаются в эффективное средство коммуникации. Например, громкое приземление на передние лапы — это неотъемлемая часть игры. Оно достаточно экспрессивно, так что само по себе может служить приглашением собаки к игре. Некоторые псы клацают зубами от волнения, и этот звук служит предупреждением: собака настороже. Преувеличенно громкий визг собаки, которую тычут носом или кусают во время игры, может стать даже ритуализированным поведением — способом уйти от социального взаимодействия, при котором пес чувствует себя неуверенно. Сопение, которое слышится, когда собака задирает голову и обнюхивает рот хозяина, может не только свидетельствовать о поиске пищи, но и обозначать ее выпрашивание. А шумное дыхание (если собака лежит так близко, что буквально прижимается носом к телу соседа) нередко символизирует состояние довольства и расслабленности.

Если у вас охотничья собака, вам хорошо известно, что такое вой. Это поведение явно унаследовано собаками от далеких предков, живущих стаями. Волки воют, если они отбились от стаи, или отправились с сородичами на охоту, или после охоты воссоединились с группой. Вой одиночного волка говорит о том, что животное ищет компанию; волчий хор может быть сигналом к сбору стаи или выражением общего торжества. В нем есть нечто заразительное, зовущее окрестных волков присоединиться к этому импровизированному концерту. И мы не знаем, о чем они «рассказывают» друг другу — и луне.

Самый доброжелательный из звуков, издаваемых человеком, — это смех. Смеются ли собаки? Да — когда услышат что-либо по-настоящему смешное. Смех собаки не похож на человеческий — тот спонтанный звук, который мы издаем, реагируя на что-либо смешное, удивительное или даже пугающее. У собачьего смеха, в отличие от человеческого, нет вариаций (хохот, хихиканье, смешок). Это придыхание, которое звучит как интенсивное пыхтение. Можно назвать это поведение социальным, потому что мы слышим его только тогда, когда собаки играют или приглашают кого-либо к игре. Собаки не смеются просто так, сидя в углу и с удовольствием припоминая, как утром рыжая собака в парке перехитрила свою хозяйку. Они смеются, только взаимодействуя друг с другом или с нами. Во время игры с собакой вы вполне могли слышать ее «смех». Проделать то же самое ей в ответ — один из самых эффективных способов втянуть собаку в игру.

Наш смех часто представляет собой инстинктивную реакцию; таким же может быть и смех собаки, которая видит, как вы очертя голову бросаетесь в игру. Хотя, возможно, собака его и не контролирует, «смех» — это несомненный признак удовольствия. И он способен вызывать сходные чувства у других животных (или по крайней мере снимать напряжение): если включить запись собачьего смеха в приюте для животных, животные меньше нервничают, то есть реже лают, беспокойно ходят по клетке и так далее. Ощущают ли они при этом такую же радость, как люди, еще предстоит выяснить.

«Гав? Гав!»

Помню, как я впервые услышала лай Пумперникель. Кажется, ей было тогда три года. До тех пор она была молчалива, а потом, однажды поиграв со своей подругой, горластой немецкой овчаркой, вдруг залаяла. Это было некоторое подобие лая, а не настоящий лай: что-то вроде «уаф!», сопровождаемое прыжком и бешеным вилянием хвостом. С годами Пумперникель отточила этот навык и научилась лаять по-настоящему, но каждый раз радуется как первому.

Как жаль, что лай такой громкий! Если громкость спокойной беседы двух людей, гуляющих в парке, составляет примерно 60 дБ, то громкость собачьего лая — уже 70-130 дБ. Это ощутимо: лишние 10 дБ предполагают примерно стократное увеличение мощности звука. Лай громкостью 130 дБ сравним с раскатом грома или шумом взлетающего авиалайнера. Звук лая очень короток, но для наших ушей и этого, увы, много: лай, по мнению большинства исследователей, несет много информации. Волки лают сравнительно редко, и некоторые ученые полагают, что у собак эта способность развилась для облегчения коммуникации с людьми. Если мы не отличаем один тип лая от другого, то это не язык общения, а просто раздражающий шум.

Исследователи, возможно, не считают лай раздражающим, но называют его «шумным» и «беспорядочным». Хаос — это отличное описание звуков, которые производит собака в рамках одного «гав». Термин «шум» означает, что лай не просто громок, но и неустойчив по структуре. Лай — это шум; в зависимости от контекста количество гармонических составляющих варьируется.

Тем не менее среди звуков, которые издают собаки, лай ближе всего к звукам речи. Собачий лай, как и звуки речи, возникает в результате вибрации голосовых связок и прохождения воздуха через полость рта. Поскольку частоты лая совпадают с частотой звуков человеческой речи (от 10 Гц до 2 кГц), люди склонны искать в лае особый смысл; мы даже транскрибируем его при помощи фонем нашего языка («гав», «вуф» и так далее). Французские собаки лают «уау-уау», норвежские — «воф-воф», а итальянские — «бау-бау».

Некоторые этологи, впрочем, полагают, что лай не служит целям коммуникации, что он неоднозначен и даже бессмыслен. В пользу этой точки зрения свидетельствует трудность «дешифровки» лая: иногда собаки лают без видимой причины или аудитории, либо куда дольше, чем, на наш взгляд, требуется для передачи любого сообщения. Представьте собаку, которая лает, не умолкая, на другого пса. Если этот лай исполнен значения, почему оказывается недостаточно одного-двух гав?

В этом суть проблемы, с которой сталкиваются ученые, исследующие субъективное восприятие мира животными, — ведь собаке невозможно задать вопросы. Каждый компонент поведения животного подвергается тщательному анализу: ученые ищут в нем смысл. Немногие человеческие действия выдержат настолько дотошный разбор и не уронят человечество в глазах исследователя.

Если бы вы записали на видео, как я дома, в присутствии Пумперникель, репетирую речь, которую мне предстоит произнести вечером, то, вероятно, подумали бы, что: а) мне кажется, будто собака меня понимает, б) я разговариваю сама с собой. Так или иначе производимые мною звуки трудно назвать коммуникацией: у меня нет слушателей, способных меня понять. Таким же образом, некоторые неудачные примеры из жизни собак способны разуверить в том, что они в принципе способны общаться. Большинство ученых, впрочем, полагает, что лай все-таки имеет смысл, который зависит от контекста и даже индивидуальных особенностей животного. Лай, особенно предупреждающий, — одно из основных различий между домашними собаками и другими представителями семейства псовых. Волки тоже лают, предупреждая сородичей об опасности, но редко, и звучит это скорее как «вуф», а не как заливистый лай, к которому мы привыкли. Собаки лают не только чаще волков; они разработали целый ряд музыкальных вариаций этой темы.

Есть несколько типов лая, звучащих в определенных ситуациях. Собаки лают, чтобы привлечь внимание или предупредить об опасности, от страха, в качестве приветствия, в игре, от одиночества, тревоги, замешательства, дискомфорта. Смысл лая обусловлен контекстом, но не только: спектрограмма показывает, что лай представляет собой смесь тонов, звучащих при рычании, скулении и тявканье. Изменяя степень преобладания одного тона над другим, собака придает лаю иной характер — то есть иное значение.

Первые исследователи собачьей вокализации пришли к выводу, что всякий лай имеет целью привлечение внимания. Собаки действительно привлекают внимание, когда поблизости есть кто-то, способный их услышать. Недавние исследования обнаружили еще более тонкие различия между разными типами лая. Хотя лай действительно связан с привлечением внимания, можно с тем же успехом сказать, что люди говорят, чтобы быть услышанными: так и есть, но это не единственная причина.

Ученые изучили спектрограммы тысяч образцов лая в трех ситуациях: незнакомец звонит в дверь; собака ждет, пока ее впустят в дом; во время игры — и выделили три разных типа звуков.

Звук лая в адрес чужака — самый низкий и резкий; пес буквально выплевывает звуки. Этот лай менее вариативен и предназначен в основном для передачи информации на расстоянии, что иногда бывает необходимо, если собака оказывается в угрожающей ситуации одна. Этот лай может быть продолжительнее, чем звучащий в других ситуациях. С точки зрения слушателей, он наиболее агрессивен.

Во втором случае звук лая заметно выше и вариативнее, он может звучать то тише, то громче, то выше, то ниже. Лай отрывистый, звуки могут производиться со значительными интервалами. Люди, как правило, слышат в нем испуг.

Игровой лай также звучит на высоких частотах, но он звучит чаще, чем лай собаки, оказавшейся в одиночестве. В отличие от второй ситуации, он направлен на партнера — другую собаку, участвующую в игре, или человека. Разумеется, есть и индивидуальные варианты; не все собаки лают одинаково.

Различия между типами лая эволюционно обусловлены: низкочастотные звуки употребляются в угрожающих ситуациях, когда животное желает казаться больше, а высокие означают просьбу, исходящую от подчиненной особи (например, собака хочет играть). Лай может использоваться для подтверждения своей личности или принадлежности к определенной группе (даже если группа состоит из меня и вон той женщины на другом конце поводка, а не меня и моих корешей, с которыми я тут зависаю). Совместный лай может быть формой выражения социальной сплоченности. Лай может быть протяженным, как вой. За солирующей собакой может вступить целый хор — и все окрестные псы поспешат внести свою лепту.

Тело и хвост

Когда мы подходим к кому-нибудь на улице, Пумперникель демонстрирует все свои способности: если она узнает человека, то слегка наклоняет голову, застенчиво смотрит, будто поверх очков, и виляет низко опущенным хвостом. Совсем по-другому она приближается к кобелю, который ей нравится, — устремлена вперед, хвост высоко поднят, безупречная осанка… К подруге Пумперникель подходит расслабленно, с разинутой пастью, и слегка толкает ее в бок.

Возможно, вы сейчас сидите в уютном кресле. Или, например, едете в метро, цепляясь за поручень, а книга втыкается в спину соседа. Скорее всего вы ничего не хотите сказать вашей позой: просто сидите, стоите, идете, лежите.

В других контекстах положение вашего тела будет нести информацию. Бейсболист-кетчер приседает, когда готовится поймать мяч. Родитель садится на корточки и разводит руки, предлагая ребенку обнять его. Если во время пробежки вы видите знакомого, то останавливаетесь и приветствуете его. Или, напротив, увидев кого-то, поворачиваетесь и убегаете. Для животного с ограниченным вокальным репертуаром язык тела еще более важен. Собаки используют определенные позы для передачи определенной информации.

У животных существует язык телодвижений, производимых тазом, головой, ушами, ногами, хвостом. Собаки интуитивно знают, как «перевести» эти движения; я поняла это после сотен часов наблюдения за собаками. Мы, должно быть, кажемся им очень скованными: собаки способны выразить что угодно, от игривости до агрессии, простым изменением положения тела. Мы же, вынужденные держать спину прямо, почти всегда сохраняем статичность позы или передвигаемся, совершая минимум «лишних» движений. Время от времени, слава богу, мы поворачиваем голову или размахиваем руками.

Чарльз Дарвин пишет: «Даже человек не может выразить внешними знаками любовь и покорность так ясно, как это делает собака, когда с опущенными ушами, повисшими губами, изгибаясь и виляя хвостом, она встречает любимого хозяина".

Для собак определенное положение тела может означать агрессивные намерения или, напротив, самоуничижение. Стоя прямо, в полный рост, с поднятой головой и навостренными ушами, собака сообщает о своей готовности взаимодействовать и даже сделать первый шаг. Вздыбленная шерсть на загривке и спине — это не только видимый признак возбуждения, но также средство подать запаховый сигнал при помощи кожных желез. Чтобы усилить эффект, собака может подняться на задние лапы, а иногда даже опереться на голову или спину другой собаки. Это утверждение своего доминантного положения. А вот поза, имеющая противоположное значение: собака горбится, опускает голову и уши, поджимает хвост или даже ложится и подставляет брюхо.[28]

Поведение собак в основном подчиняется принципу антитезы (противоположным по значению позам соответствуют противоположные эмоции). Выражение морды, прежде всего движение челюстей и положение ушей, также описывается этим правилом. Пасть может быть закрыта, открыта или расслаблена, губы приподняты, нос сморщен, зубы оскалены. Оскал с сомкнутыми челюстями символизирует подчинение; открытая пасть — растущий интерес; если собака показывает зубы — это демонстрация агрессии. Широко разинутая пасть без обнажения зубов (зевок) — это не признак скуки; напротив, он может означать беспокойство, смущение, стресс — собаки часто зевают, чтобы успокоить себя и окружающих. Уши также участвуют в общении: они бывают подняты, расслаблены, опущены, плотно прижаты к голове. Пристальное рассматривание означает угрозу, а отведение глаз, напротив, подчинение, попытку унять чужую тревогу или погасить возбуждение. Иными словами, в каждом случае есть свои крайности в пределах эмоционального континуума — от полнейшего спокойствия до тревоги и страха.

Собачий хвост почти всегда в движении (а если нет, то это тоже имеет определенный смысл). Неподвижная, застывшая поза — своего рода восклицательный знак, показатель напряженности ситуации. Собачьи позы, как правило, непрерывно меняются — и положение хвоста тоже. К сожалению, никто еще не исследовал вполне значение хвоста для собак.

В щенячестве черный хвост Пумперникель был тонким и походил на стрелу. Со временем он стал напоминать флаг. Шерсть на нем сбивается, и за нее цепляются листья. Кончик хвоста согнут: его прищемило дверцей машины. У него серпообразная форма, кончик направлен в сторону спины. Пумперникель поднимает хвост, когда рада или возбуждена; лежа, она радостно колотит им по земле при моем приближении. Когда хвост низко висит и неподвижен, это значит, что Пумперникель устала. Отсутствие интереса к какому-либо назойливому псу она выказывает, опуская хвост между ног. На прогулке большую часть времени ее хвост свободно висит и весело раскачивается туда-сюда. Мне нравится приближаться к ней медленно, наблюдая за тем, как ее хвост начинает сначала подрагивать, а потом вилять вовсю.

Дешифровать «язык» собачьего хвоста непросто из-за огромного количества его «диалектов»: например, пышный «плюмаж» золотистого ретривера совершенно не похож на «штопор» мопса. Хвосты у собак бывают длинные и короткие, прямые и закрученные, висячие и постоянно стоящие торчком.

Волчий хвост представляет собой нечто среднее между хвостами представителей разных собачьих пород: он длинный, слегка поросший шерстью и, как правило, опущен вниз. Первые этологи, анализировавшие различные положения волчьего хвоста, насчитали по меньшей мере тринадцать его позиций, имеющих тринадцать различных значений. Высоко поднятый хвост обозначает уверенность, самоутверждение или возбуждение (интерес, агрессию); опущенный говорит о подавленности, стрессе, тревоге. Поднятый хвост также обнажает область вокруг заднего прохода, позволяя самоуверенной собаке распространять свой запах. Напротив, зажатый между ног хвост, прикрывающий тыл, — это явное выражение подчинения и страха. Если собака просто ждет, ее хвост расслаблен, опущен, но не напряжен. Слегка приподнятый хвост — знак легкой заинтересованности или бдительности.

Но ситуация не ограничивается уровнем подъема хвоста: собака им еще и машет. Виляние — это не только признак радости. Высоко поднятый, напряженный хвост может означать угрозу, особенно в сочетании с прямой осанкой. Быстро машущий, низко опущенный хвост — еще один признак подчинения (вспомните, как выглядит хвост собаки, которую вы застали жующей ботинок). Энергичность виляния хвостом указывает в некоторой степени на интенсивность эмоций. Легкое помахивание — это слабый интерес. Расслабленный, энергично машущий хвост обычно сопровождает поиск мячика в высокой траве или изучение нового следа. Общеизвестное радостное виляние, несомненно, отличается от всего: высоко поднятый или вытянутый хвост с силой описывает полукруги в воздухе — проявление восторга, которое ни с чем не перепутаешь. Даже замерший хвост имеет значение: не двигая хвостом, собака внимательно смотрит на мяч в вашей руке или ждет команду.

Исследователи, которые изучают мозг собаки, попутно узнали нечто новое и о хвосте: виляние асимметрично. В среднем, хвост энергичнее движется вправо, когда собака видит человека или другое существо, которое представляет для нее интерес (например, кошку). А при встрече с незнакомой собакой ваш пес виляет хвостом (менее интенсивно, чем при встрече с вами) преимущественно влево. Это можно заметить, медленно просмотрев видеозапись (очень рекомендую), — если только ваша собака не предпочитает вилять хвостом вверх-вниз.

Пумперникель встряхивается всем телом, с головы до хвоста. Это похоже на пунктуационный знак, только я пока не понимаю, какой именно. Она встряхивается, когда испытывает неуверенность или хочет подытожить ситуацию, а иногда и просто так.

Собака весьма выразительно пользуется телом: она общается и при помощи движений. Даже паузы между взаимодействиями наполнены движением. Когда собака встряхивается, ее шкура буквально ходит ходуном. Так пес обозначает, что покончил с занятиями одного рода и переходит к другим. Не у всех собак шерсть на загривке способна вставать дыбом, длинный хвост — размашисто вилять, а уши — приподниматься в знак любопытства. Когда косматая венгерская овчарка (комондор) приближается к другим собакам, ни ее глаза, ни уши не видны из-под длинных «дредов». Выводя собак, обладающих определенным, устраивающим нас экстерьером, мы снижаем их коммуникативные способности. Так, лексикон собаки с купированным хвостом беднее, чем собаки с целым.

Исследования сигналов, используемых десятью различными собачьими породами, подтверждают это. Если сравнить поведение английского той-спаниеля, французского бульдога, сибирской лайки и так далее, обнаружится отчетливая связь между внешностью собаки и количеством используемых сигналов. Животные, чей экстерьер (по сравнению с волком) заметнее всего изменился в процессе одомашнивания (например, той-спаниель), посылают меньше всего сигналов. Эти так называемые педоморфные, или неотенические собаки, сохраняющие в зрелом возрасте щенячьи черты, меньше всего напоминают взрослых волков. Зато лайки, которые внешне и генетически близки к Canis lupus, подают почти такие же сигналы, как и волки.

Учитывая то, что многие невербальные сигналы содержат информацию о статусе, силе, намерениях животного, способность их посылать собаки во многом утрачивают в мире, где собаками руководят люди. Но те же самые сигналы, которые используются в общении между животными, также можно применять и для донесения информации до человека. Идя по улице, я заворачиваю за угол и чуть не наступаю на незнакомую собаку, идущую на длинном поводке. Она немедленно приседает, энергично виляет опущенным хвостом и пытается лизнуть меня в лицо. Так она старается убедить меня в своих мирных намерениях.

Нарочно или случайно?

Пумперникель всегда ведет себя одинаково, когда я, покончив со своими утренними делами, выхожу с ней на улицу. Она отходит на два шага от двери и бесцеремонно усаживается гадить. Пумперникель сосредоточена: хвост — закрученный и высоко поднятый, чтобы не испачкать, — как будто тянет ее тело вверх. Процесс (струя в этот раз и в самом деле мощнее обычной) сопровождается заметным расслаблением лицевых мускулов — а мне совестно, что я заставила Пумперникель ждать так долго. Потом она рассматривает мочу, которая просачивается в трещины на тротуаре и исчезает.

Как мы уже выяснили, лай, рычание и виляние хвостом, голос и поза — не все средства коммуникации, которыми располагают собаки. Ничто из этого арсенала не сравнится с обменом запахами. Мочеиспускание, как уже говорилось, также является коммуникативным средством — самым очевидным для нас. Трудно поверить, что опорожнение мочевого пузыря — это коммуникативный акт, точь-в-точь как дружеский разговор или произнесение речи перед избирателями. В некотором смысле оно похоже на то и на другое: во-первых, это часть нормального собачьего общения, во-вторых, метка мочой — это своего рода прокламация, написанная на пожарной колонке.

Возможно, вы удивитесь, если я назову обмен подобными «заявлениями» на столбах коммуникацией — и не только потому, что информация передается совсем не при помощи уст. Люди в основном общаются целенаправленно, то есть адресуют сообщение другим людям (тем, кто находится достаточно близко, чтобы услышать нас, ничем не отвлечен, знает наш язык и способен понять то, что мы говорим). Намерение (интенция) отличает коммуникативное сообщение от инстинктивного «ох!» при ударе в живот, краски стыда при выслушивании комплимента, жужжания москита, наконец, от информации, передаваемой огнями светофора или приспущенным флагом.

Мечение мочой — это намеренное действие. Разумеется, опорожнение мочевого пузыря приносит облегчение, но, как правило, собака приберегает немного мочи на будущее. Это та же самая моча — нет никаких признаков наличия отдельного канала или способов изменения запаха. Но процесс мечения имеет несколько ключевых отличий.

Во-первых, большинство взрослых кобелей и некоторые суки сопровождают этот акт задиранием ноги. Есть индивидуальные и ситуационные варианты этого движения — от скромного поджимания задней лапы до оттопыривания ее почти вертикально (несомненно, для окружающих собак это служит сигналом). То и другое позволяет направить струю мочи в нужное место. Некоторые собаки оставляют пометы присев, хотя это куда более сдержанный вариант — видимо, для тех случаев, когда информацию лучше передать шепотом, чем в полный голос.

Во-вторых, при оставлении меток мочевой пузырь не опорожняется полностью; моча выходит понемногу во время прогулки, что способствует более широкому распространению запаха. Если оставить собаку дома надолго — чтобы потом она от нетерпения присела у первого куста, — это может помешать ей оставить немного мочи для нужд коммуникации. Возможно, вы наблюдали, как иногда собака «вхолостую» задирает ногу у кустов, столбов и мусорных баков.

Наконец, собаки обычно оставляют метки, предварительно обнюхав прилегающую территорию. Именно это делает мечение не просто «водружением колониального флага», а разновидностью беседы. Исследователи, старательно подсчитав типы поведения, обнаружили, что на характер меток влияет время года, ближайшее окружение и те, кто оставил пометы раньше.

Любопытно, что собаки не оставляют пахучие «сообщения» как попало и где попало. Понаблюдайте за собакой, которая нюхает все вокруг себя, когда идет по улице: она обследует гораздо больше мест, чем может пометить. Это указывает на то, что не все сообщения одинаковы, и что метка, которую оставит собака, может быть предназначена определенной аудитории. Перемечивание — нанесение новой метки поверх старой — это обычное поведение кобелей, если старые метки принадлежат менее доминантным особям. Число меток возрастает, когда по соседству появляется новая собака.

Если мечение не имеет целью застолбить территорию, то какую же функцию оно выполняет? Обратите внимание, что щенки не оставляют меток — видимо, этот способ общения свойственен только взрослым. Если судить по расположению параанальных желез и составу мочи, можно сказать, что собаки, по крайней мере, заявляют о том, кто они такие: их запах — это удостоверение личности. Отличное сообщение, хоть и, возможно, ненамеренное. Я могу сообщить нечто о себе, всего лишь войдя в комнату и показавшись тем, кто там сидит, но сам факт моего появления не сопоставим с долгим разговором обо мне (ведь я уже не ребенок и меня не одевают специально для того, чтобы показать гостям).

Отражение интенции в данном случае заметно в том, что собаки не «говорят», если поблизости никого нет. Псы, которые живут в вольере в одиночестве, очень редко оставляют метки: кобели редко задирают ногу, чтобы помочиться, и представители обоих полов не берегут мочу. Собаки, которых держат вместе с сородичами, метят чаще и регулярнее. Бродячие индийские собаки оставляют метки, адресованные представителям противоположного пола: животное ищет партнера или заявляет, что готово к ухаживанию. Они оттопыривают заднюю ногу (даже если не намерены мочиться), только когда поблизости есть другие собаки, которые могут воспринять этот жест.

Также не исключено, что мечение — это общение ради общения (комментарий, высказанное мнение, твердое убеждение). Научных доказательств этого нет, однако такое предположение вполне согласуется с тезисом, что общение всегда направлено на аудиторию. Ученые обнаружили, что собаки, воспитанные в изоляции, производят намного меньше коммуникативного шума, чем те, кто вырос в обществе. Впрочем, оказавшись в компании других собак, они начинают издавать звуки в той же мере, что и «социализированные» собаки. Иными словами, они говорят тогда, когда есть с кем поговорить.

Собаки замечают намерение и в человеческих «метках», то есть жестах. Они интерпретируют наш невербальный язык столь же успешно, что и движения друг друга. Когда ребенок ковыляет к любимой собачьей игрушке, пес видит, куда именно направляется малыш, и поспевает к ней первым. Поворот головы в минуту задумчивости неинформативен, но взгляд в сторону двери исполнен значения, и собакам это известно. Они знают, что есть разница между взглядом в сторону двери и взглядом на часы на стене; они способны отличить руку, поднятую, чтобы указать на спрятанную пищу, и руку, поднятую, чтобы взглянуть на циферблат. Наши движения очень красноречивы.

Следует признаться, что эту главу мне продиктовала собака. Она сидела возле стула, водрузив голову мне на колени, и терпеливо ждала, пока я переносила ее слова на бумагу. Это ей я обязана догадками, которыми я делюсь с вами, и воспоминаниями.

Ну, не совсем так. Однако нужно признать, что именно этого все мы хотим: историю, рассказанную собакой (и, разумеется, на нашем родном языке). В конце ХIХ века появились необычные автобиографии — «мемуары», оставленные кошками, собаками и так далее. Эти рассказы были первыми письменными попытками увидеть мир с точки зрения животного. Когда я читаю такие книги (их немало, и авторами некоторых из них были, например, Редьярд Киплинг и Виржиния Вулф), меня охватывает странное недовольство. Эти истории — обман. В них нет точки зрения собаки. В таких книгах действуют животные, которым «вживили» человеческий голос. Считать, будто мысли животных — это примитивная форма человеческого дискурса, — значит оказывать собакам плохую услугу. Они располагают богатым арсеналом коммуникационных методов; уже то, что собаки не говорят, внушает мне глубокое уважение. Молчание — возможно, одна из самых очаровательных собачьих черт. Это не немота, а отсутствие речевого шума. Бывает приятно помолчать вместе с собакой, поймать ее взгляд из другого конца комнаты, подремать рядом друг с другом. Мы ощущаем полный контакт именно тогда, когда язык бессилен.

Существует естественная иерархия модальностей, в которых люди воспринимают мир, и визуальной принадлежит первенство. Глаза вызывают наибольший интерес у психологов; одна их форма говорит гораздо больше, чем можно представить. Каким бы красивым ни был нос и широким лоб, ни носы, ни лбы, ни щеки, ни уши не важны так, как глаза.

Мы воспринимаем мир глазами. На втором месте, несомненно, слух. Обоняние и осязание способны побороться за третье место, а вкус остается на последнем, пятом. Каждое чувство важно для нас — в зависимости от ситуации. Прелесть свадебного торта была бы подпорчена, если бы предполагаемый вкус вдруг заменился на кислый, или если бы от него не пахло выпечкой, или если бы он оказался черствым. Тем не менее в большинстве случаев мы сначала рассматриваем новую сцену или предмет. Заметив нечто новое и необычное на рукаве куртки, мы разглядываем этот объект, вместо того чтобы понюхать его или отважно лизнуть.

У собак порядок действий обратный. Нюх лучше зрения, а вкус лучше слуха. Учитывая остроту собачьего обоняния, неудивительно, что зрение играет второстепенную роль. Собака поворачивается в вашу сторону не за тем, чтобы посмотреть; скорее, она нацеливает на вас свой нос, а взгляд ему только сопутствует. Возможно, сейчас собака испытующе смотрит на вас из другого конца комнаты. Но видит ли она то же, что и мы?

Зрительная система собаки во многом похожа на нашу. Вторичность зрения по сравнению с другими органами чувств, как ни парадоксально, позволяет собакам видеть детали, которые мы упускаем.

Можно задаться вопросом, для чего вообще собаке нужны глаза. Псы способны ориентироваться на местности и искать пищу исключительно при помощи своего замечательного носа. То, что нуждается в более тщательном изучении, отправляется в рот. Собаки узнают друг друга при помощи сошниково-носового органа. Глаза имеют два основных назначения — дополнять прочие органы чувств и видеть нас. Эволюция собачьего зрения обусловлена ситуацией, в которой она происходила. То, что собаки научились так хорошо наблюдать за людьми, — это благоприятный побочный эффект.

Всего лишь одной подробности из жизни волков достаточно, чтобы объяснить особенности их зрения: большая часть волчьей добычи убегает. Более того, нередко она мимикрирует или сбивается в стада — для пущей безопасности. Добыча активна — следовательно, ее можно обнаружить — в сумерках, на рассвете или ночью. Таким образом, волки, как и все хищники, эволюционировали вслед за своей добычей. Как бы ни был важен запах, он не может служить единственным указанием на присутствие дичи, поскольку воздушные потоки разносят запахи самыми непредсказуемыми путями, прежде чем те успеют достигнуть носа. Запах изменчив: если источник неподалеку, чувствительный нос способен его найти, но если запах принесло ветром, то он скорее напоминает облако, которое могло прилететь откуда угодно. Быстро бегущая добыча опережает собственный запах. Световые волны, напротив, прекрасно передаются на открытом воздухе. Таким образом, уловив запах, волки прибегают к зрению, чтобы обнаружить добычу. Многие животные мимикрируют, пытаясь раствориться в пейзаже, но их «камуфляж» исчезает, как только они начинают двигаться. Волки замечают изменение статичной сцены. Наконец, животные, на которых охотятся волки, нередко выходят на рассвете или в сумерках — им проще прятаться, их труднее найти. Чтобы справиться с задачей, волки с течением времени обзавелись глазами, способными видеть при плохом освещении и особенно чувствительными к движению в потемках.

На первый взгляд, глаза хищника кажутся похожими на наши — это сферы, помещенные в глазницы. Наши глаза примерно того же размера, что и у собак. Хотя головы у разных пород значительно варьируются по величине (в пасти волкодава могут поместиться четыре головы чихуахуа), размер глаз остается практически одинаковым. У маленьких собак глаза очень большие по сравнению с головой.

Тем не менее разницу между глазами человека и собаки заметить нетрудно. Во-первых, наши глаза находятся на передней части лица, поэтому мы смотрим вперед, а объекты на периферии (на уровне ушей) остаются невидимыми. У большинства же собак, как и у прочих четвероногих, глаза расположены по бокам головы, что дает им панорамное зрение (угол обзора составляет 250°-270° — сравните с нашими 180°).

Присмотревшись, мы обнаружим еще одно важное различие. Несложная анатомия нашего глаза нас выдает: всегда понятно, на что мы смотрим, как себя чувствуем и насколько внимательны. Хотя глаза человека и собаки примерно одного размера, величина нашего зрачка значительно варьируется. Если мы находимся в темной комнате, возбуждены или испуганы, зрачок расширяется до 9 мм, если стоим на ярком свету или расслаблены, сжимается до 1 мм. Собачьи зрачки, напротив, всегда сохраняют одинаковый размер — 3–4 мм, вне зависимости от освещения или возбуждения животного. Наши радужные оболочки — мышцы, которые контролируют размер зрачка, — контрастно окрашены в сравнении со зрачком и бывают синими, карими или зелеными. У большинства собак глаза одноцветные — настолько темные, что похожи на бездонные озера, воплощение пресловутой собачьей скорби и преданности. Человеческие радужные оболочки расположены в склере — белке — глаза, тогда как у многих (хоть и не у всех) собак белка почти нет. Таким образом, мы всегда можем определить, куда смотрит наш собеседник: зрачок и радужная оболочка указывают направление. Собачьи глаза, без хорошо заметных белков и зрачков, не указывают столь же отчетливо на направление собачьего взгляда.

Вглядевшись еще внимательнее, мы заметим серьезные различия. Глаза собаки ухитряются впитывать больше света, чем наши. Когда в глаз собаки попадает свет, он проходит через желеобразную массу, которая прикрепляет нервные клетки к сетчатке, затем через саму сетчатку и достигает треугольного участка рецепторов, отражающих свет, так называемого зеркальца (на латыни — tapetum lucidum, «ковер света»). Именно зеркальца «виноваты» в том, что на фото ваша собака получается с ярко-желтыми «фонарями» вместо глаз. Свет, проникающий в глаза собаки, касается сетчатки минимум дважды, так что в результате получается не только удвоение картинки, но и удвоение света, который делает картинку видимой. Благодаря этому собака отлично видит и в темноте, и в полумраке. Если мы способны разглядеть свет спички, зажженной вдалеке ночью, то собака может увидеть слабый огонек свечи. Полярные волки проводят целых полгода в темноте; если на горизонте вспыхивает огонь, они способны его заметить.

Анатомия глаза — вот где коренятся некоторые типичные привычки собак. Сетчатка — совокупность рецепторов на задней стенке глазного яблока — воспринимает и преобразовывает свет в электрические сигналы и передает их в мозг; в результате у нас возникает ощущение, что мы что-то видим. Большая часть того, что мы видим, имеет смысл единственно благодаря мозгу — сетчатка лишь принимает световые волны, — но без ее помощи мы бы видели только темноту. Даже незначительные изменения структуры сетчатки могут кардинально изменить картинку.

Собачья сетчатка имеет два отличия от нашей. Отличия эти касаются распределения фоточувствительных клеток и скорости реакции. Первая особенность помогает собакам преследовать добычу и приносить брошенный мяч, однако оставляет их равнодушными к большинству цветов и делает неспособными увидеть предмет, расположенный прямо под носом. Вторая особенность обуславливает отсутствие у собак интереса к включенному телевизору, если перед ним нет хозяина.

Людям принципиально важно видеть других людей на расстоянии нескольких шагов перед собой. Наши глаза устремлены вперед, и у нашей сетчатки есть центральная ямка, или fovea centralis, — область с избытком фоторецепторов. Наличие их в центре сетчатой оболочки позволяет нам хорошо видеть вещи, которые находятся прямо перед нами, во всех подробностях и в красках. То есть мы способны понять, что цветовое пятно определенной формы, которое движется на нас, — это наш друг или, напротив, смертельный враг.

Центральная ямка есть в глазу приматов. У собак же вместо fovea centralis имеется так называемая area centralis: обширная центральная область с меньшим количеством рецепторов, чем в ямке, но с большим, чем на периферической части глаза. Собака видит предметы, которые находятся перед ней, но не так отчетливо, как мы. Хрусталик, который меняет кривизну, направляя свет на сетчатку, не приспособляется к близлежащим источникам света. Собака может вообще не заметить мелкий предмет, расположенный перед ней (на расстоянии 30–40 см), поскольку у нее в сетчатке меньше рецепторов, предназначенных для восприятия света от близлежащих источников. Не нужно удивляться неспособности собаки найти игрушку, которая лежит буквально у нее под ногами: пес не увидит предмет, пока не отступит на несколько шагов.

У разных пород собак строение сетчатки настолько различно, что они по-разному видят мир. Наиболее обширна центральная область у короткомордых псов — например, у мопсов, у которых эта часть глаза очень напоминает человеческую фовеа. Но они не обладают панорамным зрением, которое есть у собак с длинной мордой (и у волков). Так, у афганских борзых и ретриверов центральная область менее выражена, а фоторецепторы сетчатки размещены плотнее вдоль горизонтальной «полосы» в центре глаза. Чем короче морда, тем уже панорама, и наоборот. Собаки с подобными «полосами» видят детализированную объемную картину и обладают лучшим, чем люди, периферическим зрением, тогда как псы с развитой центральной областью лучше видят то, что находится прямо перед ними.

Эта разница объясняет некоторые поведенческие признаки, характерные для разных пород. Мопсы, в отличие от лабрадоров-ретриверов, не отличаются страстью к погоне за мячами — и не только потому, что у лабрадоров длинная морда. Помимо способности использовать должным образом миллионы обонятельных клеток, лабрадоры могут заметить летящий горизонтально теннисный мяч, причем им даже не придется переводить взгляд. Для короткомордых собак (и для людей, какой бы длины ни был их нос) мяч, брошенный вбок, исчезает из поля зрения, если только они не поворачивают вслед ему голову Зато мопсы лучше умеют рассматривать близкорасположенные объекты, например, лицо хозяина, на коленях которого сидят. Возможно, «ограниченное» таким образом зрение делает их внимательнее к выражению наших лиц, а потому такие собаки кажутся более общительными.

Собаки — не дальтоники, как многие думают, но цвет играет в их жизни менее заметную роль, чем в нашей. Все дело в строении сетчатки. У людей есть три типа колбочек, то есть фоторецепторов, ответственных за восприятие цвета: каждый «специализируется» на красном, синем или зеленом. У собак только два типа фоторецепторов: одни чувствительны к синему цвету, другие — к желтовато-зеленому. К тому же у собак рецепторов меньше, чем у людей. Поэтому собаки отчетливее воспринимают синие и зеленые тона — таким образом, бассейн на заднем дворе с точки зрения пса буквально сияет.

В результате всякий цвет, который кажется нам желтым, красным или оранжевым, ваш пес воспринимает иначе. Собаки недоумевают, когда вы просите принести из кладовки грейпфрут и сердитесь, получая мандарин. Оранжевые, красные и желтые тона тем не менее могут казаться разными из-за различной яркости. Красный цвет, возможно, собаки воспринимают как слабозеленый; желтый кажется им насыщеннее. Если собаки различают красный и желтый, значит, они замечают разницу в количестве света, который отражают эти предметы.

Представьте время суток, когда ваша система цветовосприятия отказывает, — сумерки. Если вы в парке, во дворе или в лесу, оглядитесь. Вы заметите, что сочные зеленые листья у вас над головой потихоньку тускнеют, обретая какой-то невразумительный оттенок. Вы видите землю под ногами, но детали — отдельные стебли, лепестки цветов — от вас ускользают. Расстояния кажутся меньше. Вы чаще, чем обычно, спотыкаетесь о камни. Причина того, что мы перестаем получать зрительную информацию, — чисто физиологическая. Колбочки, расположенные ближе к центру сетчатки, не чувствительны к слабому свету, поэтому в сумерках они не работают. В результате мозг получает сигналы от меньшего количества клеток, способных различать цвета. Окружающий мир как будто становится плоским: мы сознаем наличие цвета и отличаем светлое от темного, но все богатство красок исчезло, цвета сделались зернистыми, утратили подробности. Примерно так и видят собаки — даже днем.

Поскольку они не различают многие цвета, они редко выказывают предпочтения в этой области. Собака останется совершенно равнодушной к сногсшибательной комбинации красного поводка и синего ошейника. Но насыщенный цвет может привлечь внимание пса, как и предмет, помещенный на контрастном фоне. Не случайно собака истребляет синие и красные воздушные шары, оставшиеся после детского праздника: они лучше всего видны ей среди моря пастельных оттенков.

Собаки компенсируют недостаток рецепторов-колбочек в сетчатке изобилием рецепторов-палочек. Палочки действуют при низком освещении и реагируют на изменение плотности света, то есть на движение. В человеческом глазу палочки группируются на периферии, благодаря чему мы обладаем боковым зрением, — а также берутся за дело, когда колбочки «отключаются» (в сумерках или ночью). Плотность размещения палочек в сетчатке собачьего глаза варьируется, но их в любом случае примерно втрое больше, чем у нас. Мяч, который собака не замечает, хотя он лежит прямо перед ней, можно волшебным образом сделать видимым, слегка подтолкнув. Еще заметнее близкие объекты становятся, если они подскакивают.

Все эти различия в восприятии, опыте и поведении собак обусловлены спецификой распределения рецепторов в сетчатке. Есть и нечто куда более важное, чем поле зрения или цветовое восприятие. У млекопитающих палочки и колбочки воспринимают световые раздражения благодаря наличию определенного пигмента. На это нужно время — очень короткое. В то же время клетка, подвергающаяся воздействию света, не способна воспринять следующую его порцию. Скорость, с которой клетки это делают, обусловливает частоту слияния мельканий (ЧСМ) — количество «мгновенных снимков» окружающего мира, которые каждую секунду «делает» глаз.

По большей части мы воспринимаем мир как непрерывное кино, а отнюдь не как сериал из шестидесяти неподвижных картинок ежесекундно — именно такова наша ЧСМ. Учитывая скорость, с которой разворачиваются важные для нас события, — это очень быстро. Закрывающуюся дверь можно перехватить, прежде чем она захлопнется, а руку собеседника — пожать, прежде чем он раздраженно ее отдернет. Чтобы создать подобие реальности, смена кадров в фильме должна лишь немного превышать человеческую ЧСМ. В таком случае мы не замечаем, что видим набор сменяющих друг друга статических картинок. Но это станет понятно, если фильм (старый, снятый на пленку, а не на цифровую камеру) пустить медленнее. Обычно картинки меняются быстрее, чем мы способны различить их; но когда пленка замедляется, мы замечаем темные промежутки между кадрами.

Флуоресцентные лампы нас раздражают потому, что приближаются к человеческой частоте слияния мельканий. Электронные приборы, используемые для регуляции потока света, функционируют в режиме шестьдесят циклов в секунду — те из нас, у кого ЧСМ выше, способны различить эти проблески (ощущаемые на слух как жужжание). Все домашние лампы «мелькают» с точки зрения, например, мух, у которых глаза устроены совсем не так, как наши.

У собак также более высокая частота слияния мельканий, чем у людей, — семьдесят или даже восемьдесят циклов в секунду. Вот почему собакам не свойственна такая человеческая слабость, как любовь к телевизору. Как и в кино, изображение на телеэкране (не цифровом, а старомодном) — это последовательность неподвижных картинок, которые передаются достаточно быстро, чтобы создать ощущение непрерывного потока — у нас, но не у собак. Они видят отдельные кадры и темные промежутки между ними, как будто смотрят через стробоскоп. Этот факт — а также отсутствие запахов — объясняет, почему большинство собак невозможно усадить перед телевизором. Происходящее на экране просто не кажется им правдоподобным.[29]

Можно предположить, что собаки видят происходящее в ускоренном темпе — но на самом деле они просто замечают в каждую секунду больше, чем мы. Мы восхищаемся чудесными способностями собаки ловить фрисби на лету или гнаться за быстро скачущим мячом. Игра с фрисби, если записать ее на видео и исследовать траекторию, точь-в-точь повторяет стратегию, которую обычно используют бейсболисты, готовящиеся поймать мяч. Собаки способны предсказать следующее положение фрисби или мяча долей секунды раньше нас.

Нейробиологам известно о необычном заболевании под названием акинетопсия. Это нечто вроде двигательной слепоты: людям с этим нарушением трудно объединить последовательно сменяющие друг друга образы в нормальное беспрерывное движение. Человек, страдающий акинетопсией, наливает чай в чашку и не замечает, как она наполняется. Собаки в сравнении с нами — все равно что акинетопсики в сравнении с нормальными людьми: они видят промежутки между картинками. Мы, должно быть, кажемся им слегка заторможенными. Наша реакция на события окружающего мира всегда запаздывает по сравнению с собачьей.

С возрастом Пумперникель стала неохотно входить в лифт — возможно, она плохо различает его в темноте, придя с освещенной улицы. Я поощряю ее, входя в кабину первой или кладя на пол что-нибудь светлое, чтобы у Пумперникель был ориентир. Каждый раз она набирается храбрости и запрыгивает в лифт, будто преодолевая пропасть. Умница!

Таким образом, собаки видят почти то же, что и мы, однако — иначе. Сама структура их глаза объясняет многие особенности собачьего поведения. Во-первых, обладая широким полем зрения, они хорошо видят то, что вокруг, но хуже — то, что находится прямо перед ними. Собаки нечетко видят собственные лапы. Удивительно, как мало они пользуются ими, в сравнении с тем, насколько активно мы пользуемся руками. Небольшое различие в строении глаза ведет к меньшему количеству прикосновений и ощупываний.

Сходным образом, собаки способны сфокусироваться на наших лицах, однако хуже различают наши глаза. Иными словами, выражение лица для них понятнее, чем многозначительный взгляд, и они скорее последуют указанию или кивку. Собачье зрение дополняет другие органы чувств. Хотя пес способен лишь приблизительно определить источник звука в пространстве, его слух достаточно хорош для того, чтобы повернуться в нужном направлении. Дальнейший осмотр можно проводить при помощи зрения, а окончательный анализ — при помощи носа.

Так, собаки узнают нас по запаху — но, несомненно, они также смотрят на нас. Что они видят? Если вы стоите против ветра или, например, обильно обрызганы духами, то собаке придется положиться исключительно на зрение. Она будет колебаться, если услышит, что подзываете ее вы, но увидит человека с чужим лицом или незнакомой походкой. Недавние исследования это подтвердили. В ходе эксперимента собака слышала голос хозяина или постороннего человека. Одновременно ей показывали на большом экране фотографии этих людей. Собаки обращали особенное внимание на несовпадения — лицо хозяина в сочетании с голосом незнакомца или лицо незнакомца в сочетании с голосом хозяина. Если бы собаки просто предпочитали лицо своего хозяина, они всегда смотрели бы на него дольше. Однако они дольше рассматривали изображение, когда замечали нечто необычное.

Физиология очерчивает пределы собачьего опыта и определяет место зрения в собачьей иерархии чувств. Нам — существам с развитым зрительным восприятием — бывает особенно приятно обнаружить что-нибудь новенькое без помощи зрения. Например, я подхожу к двери своей квартиры и чувствую приятный запах; вхожу и слышу шипение сковородок и звяканье столовых приборов; слышу требование закрыть глаза и открыть рот; пробую с вилки предложенный кусочек. И только потом удостоверяюсь в происходящем своими глазами — мой бойфренд приготовил ужин, попутно устроив в кухне бардак.

Восприятие при помощи вторичных органов чувств поначалу сбивает с толку, а затем придает знакомым вещам ощущение новизны. Поскольку у собак собственная иерархия чувств, они тоже наверняка чувствуют себя странно, когда исследуют незнакомый объект не при помощи носа, а как-то иначе. Возможно, этим объясняются замешательство, в которое приходят собаки, слыша новые для них команды («Вон с дивана!» — приказываю я щенку, он испытующе смотрит на меня), и чувство, похожее на гордость, которое они ощущают, усвоив очередной визуальный урок.

Хотя наше визуальное восприятие в чем-то совпадает с собачьим, видимые объекты исполнены для собак иного значения. Нужно запомнить: предметы, которые важны, скажем, для слепого человека, не представляют интереса для собаки. Попытайтесь довести до сведения своего пса информацию о существовании такой простой вещи, как дорожный бордюр. Что такое бордюр для собаки? Большинство псов его просто не замечает — не потому, что бордюр невидим, а потому, что он не имеет для них никакого значения. Поверхность под ногами может быть твердой или мягкой, скользкой или шершавой, она может пахнуть другими собаками или людьми, но тротуар от дороги отличают только люди. Бордюр — это незначительный перепад высоты твердого покрытия, имеющий значение для существ, мыслящих понятиями дороги, пешеходы, дорожное движение. Собака-поводырь должна усвоить значение для своего подопечного бордюра, быстро едущей машины, почтового ящика, идущих навстречу людей, дверной ручки. Пес справится. Возможно, он установит связь бордюра с яркой «зеброй», пахучими водосточными желобами вдоль тротуара или сменой яркости цвета дорожного покрытия (асфальт/бетон). Собаки живо запоминают вещи, которые важны для нас, — куда быстрее, чем мы учимся понимать собачью логику. Я, например, до сих пор не могу объяснить, почему Пумперникель приходила в восторг при виде соседской лайки, — но лет через десять я все же это заметила. Пумперникель же быстро усвоила разницу между потертым диваном и моим любимым креслом, на котором ей иногда удается посидеть; шлепанцами, которые я позволяю ей приносить, и кроссовками, которые лучше не трогать.

Последняя, неожиданная грань зрительного опыта собак: они замечают детали, которые не замечаем мы. Относительно слабые зрительные способности оказываются для них настоящим благом. Люди видят целостные образы: каждый раз, входя в комнату, мы как будто воспринимаем картину написанной широкими мазками, и если она более или менее соответствует тому, что мы ожидаем увидеть, то перестаем присматриваться. Мы не обследуем комнату в поисках изменений и поэтому способны пропустить даже дыру в стене. Не верите? Мы пропускаем такую «дыру» каждую секунду — в нашем поле зрения есть брешь, обусловленная строением глаза. Зрительный нерв проходит через сетчатку. Таким образом, если не поводить глазами, то часть картинки, находящаяся прямо перед нами, не отображается на сетчатке, потому что светочувствительных рецепторов там нет. Это так называемое слепое пятно.

Мы не замечаем этой зияющей дыры перед нашим носом, потому что заполняем пустоту при помощи воображения — тем, что ожидаем там увидеть. Наши глаза постоянно и неосознанно бегают туда-сюда, совершая так называемые саккадические движения, чтобы поместить объект в область наилучшего видения на сетчатке. Мы не ощущаем брешь — и, аналогичным образом, не видим разницы, если картинка достаточно близка к тому, что мы ожидаем увидеть. Поскольку мы в первую очередь визуальные существа, наш мозг способен осмыслить получаемую зрительную информацию, невзирая на «дыры» и неполноту.

Возможно, мы даже слишком приспособились. Животные видят то, что пропускаем мы. Американка Темпл Грандин, известный ученый и аутист, продемонстрировала это на примере коров. Часто скот, который ведут по узким проходам на бойню, упрямится, лягается и отказывается идти — и вовсе не потому, что коровам известно, что их ждет. На самом деле животных удивляют или пугают обыденные мелочи: блики на луже; желтый дождевик, оставленный на ограде; какая-нибудь случайная тень; флаг на ветру. Конечно, мы тоже видим все это, но совсем не так, как видят коровы.

Собаки в этом отношении ближе к коровам, чем к нам. Люди быстро категоризируют увиденное. Шагая по Манхэттену на работу, клерк обычно не обращает ни малейшего внимания на то, что происходит вокруг. Он не замечает ни попрошаек, ни знаменитостей; не удивляется ни машинам скорой помощи, ни парадам; он обходит толпу, которая собралась поглазеть… ну, не знаю на что: я и сама редко останавливаюсь в таких случаях. Обычно наш утренний маршрут строго размечен. Есть все основания считать, что собаки думают иначе. Со временем они привыкают к прогулкам в парке, однако не перестают смотреть по сторонам. Собакам гораздо более интересно то, что они видят здесь и сейчас, чем то, что они ожидают увидеть.

Итак, мы знаем, что видят собаки. Возникает вопрос: как они пользуются зрением? Весьма разумно: смотрят на людей. Как только щенок открывает глаза, он начинает изучать нас. Собаки видят людей такими, какими мы не можем увидеть себя. И скоро нам начинает казаться, будто собаки видят нас насквозь.

Посмотрите собаке в глаза, и у вас возникнет четкое ощущение, что пес вам отвечает. Взгляд собаки — это не просто движение глаз; псы смотрят на нас точно так же, как мы смотрим на них. Собачий взгляд в лицо обусловлен определенным состоянием психики и внимания. Смотрящий обращает внимание на вас и, вероятно, на ваше внимание к нему.

На основном уровне внимание — это процесс избирательного реагирования на те или иные стимулы, воздействующие в данный момент на животное. Зрительное внимание начинается с взгляда, слуховое — со слушания; к тому и другому способны животные, у которых есть глаза и уши. Впрочем, одного обладания сенсорным аппаратом недостаточно для того, чтобы обратить внимание, — необходимо еще задуматься, к чему мы прислушиваемся или присматриваемся.

Психологи трактуют внимание не просто как поворот головы в сторону источника раздражения, а как определенное психическое состояние, которое указывает на интерес, намерение. Реагируя на поворот чьей-либо головы, мы демонстрируем понимание психологического состояния этого существа (что отличает нас от других животных). Мы обращаем внимание на то, что занимает другого, поскольку это помогает предугадать, как он поступит, помогает определить, что он видит и что может знать. Многие аутисты не могут смотреть собеседнику в глаза. Поэтому они не способны инстинктивно понимать, когда окружающие обращают на что-либо внимание, — и не умеют манипулировать вниманием окружающих.

Способность сосредоточиться на одних объектах и игнорировать другие жизненно важна для животных. Если даже выживание (как в нашем случае) перестало быть первоочередной заботой, люди постоянно направляют, переключают или привлекают внимание. Внимание необходимо нам в повседневной жизни — чтобы прислушаться к чужим словам, спланировать маршрут до работы или вспомнить, о чем мы думали секунду назад.

Собаки — социальные животные, как и мы. Так же, как мы, собаки более или менее свободны от бремени борьбы за выживание. У них есть инструменты познания окружающего мира. Благодаря сенсорным способностям, отличным от человеческих, они способны обращать внимание на вещи, которые мы не замечаем, например на то, как в течение дня меняется наш запах. Мы, в свою очередь, обращаем внимание на то, что не замечают собаки, например на изменение оттенков речи.

Собак отличает от других млекопитающих, в том числе одомашненных, то, что сфера их внимания пересекается с нашей. Как и мы, они обращают внимание на людей: местонахождение, мелкие движения, настроение, выражение лица. Распространенное мнение гласит, что если зверь смотрит на человека, то он боится его или собирается сожрать, то есть рассматривает человека как потенциальную добычу или агрессора. Это неправда: собаки смотрят на людей особым образом.

О том, как именно они смотрят на нас, яростно спорят исследователи, изучающие когнитивные способности собак. Ученые сопоставляют стадии их развития со стадиями развития ребенка. Этот процесс хорошо изучен, а результат его очевиден: став взрослыми, все мы понимаем, что значит «обращать внимание». Оказалось, что собаки обладают некоторыми способностями, присущими человеку.

И люди, и собаки начинают с нескольких врожденных поведенческих тенденций и стремлений. Замечать чужое внимание и уметь обращать внимание самому — это навык, который развивается естественным путем из этих инстинктов. У детей, как у большинства животных, есть базовый ориентировочный рефлекс: двигаться по направлению к источнику тепла, пищи и безопасности. Новорожденные поворачивают лицо в сторону материнской груди и открывают рот (так называемый корневой рефлекс). В этом возрасте дети практически ни на что больше не способны. Утята, которые развиваются быстрее, беззаботно плывут за первым же взрослым существом, которое увидят.[30] У детей и утят этот рефлекс обусловлен ранним развитием перцептивных способностей: они, по крайней мере, замечают присутствие других. Эта способность помогает нам в первые годы жизни осознать важность феномена внимания.

С детства мы совершенствуем поведенческие навыки, чтобы понимать окружающих. Мы учимся обращать внимание на правильные, то есть значимые для человека, вещи и начинаем сознавать, что остальные также это делают. Процесс начинается, как только ребенок впервые откроет глаза. Новорожденные зрячи, хотя и очень близоруки: младенцы отчетливо видят заботливое лицо в нескольких десятках сантиметрах от себя, но это практически предел. Близко находящиеся лица — первое, что замечает новорожденный.

Ребенок способен различить лицо (или нечто похожее на лицо — даже три точки, образующие букву V) и предпочитает смотреть именно на этот объект. С первых дней жизни маленькие дети дольше всего смотрят на то, что их интересует,[31] и один из основных объектов интереса — лицо матери. Вскоре дети учатся отличать лицо, обращенное к ним, от лица, обращенного в сторону. Это простой, но совсем не пустячный навык: дети должны понять, что окружающий мир наполнен различными объектами; что некоторые из этих объектов одушевленные; что некоторые из одушевленных объектов представляют для него особый интерес; что одушевленные объекты обращают на тебя внимание, когда поворачиваются лицом.

Как только этот урок усвоен, а острота зрения ребенка увеличивается, младенец сосредотачивается на чертах лица. Психологи установили в ходе научных опытов (они высовывали язык и строили детям гримасы), что младенцы способны имитировать несложные выражения лица. Разумеется, эти гримасы имеют не то же значение, которое они приобретают после: дети просто учатся пользоваться лицевыми мышцами. К трем месяцам младенцы начинают реагировать на окружающих, корча рожицы и вполне осознанно улыбаясь. Они поворачивают голову, чтобы рассмотреть лица тех, кто рядом. К девяти месяцам дети обучаются следить за чужим взглядом и понимают, куда он направлен. Они могут пользоваться этой способностью, чтобы найти вещь, которая им нужна или которую от них спрятали. К году дети учатся показывать в нужную сторону пальцем, кулаком или рукой, когда хотят, чтобы им что-нибудь показали или чем-нибудь поделились.

Эти действия отражают все возрастающее понимание того, что другие люди также умеют сосредотачиваться на разных интересных предметах (бутылочка, игрушка и так далее). Между двенадцатью и восемнадцатью месяцами дети учатся так называемому «совместному вниманию» — встречаются взглядом с взрослым, потом смотрят на что-нибудь еще, затем возобновляют зрительный контакт. Это знаменует настоящий прорыв: чтобы достичь общности, ребенок должен сознавать, что они с партнером не просто вместе смотрят, но вместе обращают на что-либо свое внимание. Дети понимают, что между людьми и объектами, находящимися в их поле зрения, есть некая невидимая, но несомненная связь. Как только это становится ясно, процесс становится необратимым. Дети начинают манипулировать вниманием окружающих, просто глядя куда-нибудь. Они понимают, куда смотрят и указывают остальные, и начинают подмечать, смотрят ли взрослые на них, когда они заняты делом, к которому хотят привлечь окружающих (или которое желают скрыть). Они выжидательно смотрят на старшего, прежде чем указать на объект или подойти. Дети старательно привлекают к себе внимание, но могут и избегать его, например, выйдя из комнаты в ключевой момент. (Хорошая подготовка для будущего трудного подростка.)

Все мы стали людьми, проделав примерно одинаковый путь развития. Через два-три года ребенок научится смотреть осмысленно — разглядывать других и следить за их взглядом. Дети охотно поддерживают зрительный контакт. Вскоре они научатся пользоваться взглядом для получения информации, привлечения внимания и манипуляции окружающими — избегая взгляда или, напротив, привлекая его. А однажды они осознают, что за взглядом другого кроется сознание.

Она останавливается в нескольких сантиметрах от меня и начинает пыхтеть. Глаза Пумперникель широко открыты и не моргают. Она хочет сказать, что ей что-то нужно.

Шаг за шагом исследователи двигались по новому пути, изучая развитие животных. Во многом ли животные повторяют этапы развития ребенка? Смотрят ли они целенаправленно, после того как открывают глаза? Замечают ли они взгляд окружающих? Понимают ли важность внимания?

Это — только одна грань изучения когнитивных способностей животных, и главный вопрос: способно ли животное понять состояние психики окружающих? Большая часть экспериментов, которым подвергаются животные, относятся к типу испытаний, в которых преуспевают люди, — это тесты на социальное познание и познание окружающего мира. Животных (от морских огурцов до голубей, от луговых собачек до шимпанзе) помещали в лабиринты, давали им задания на счет, классификацию предметов и понимание слов, предлагали определять и заучивать последовательность чисел и картинок. Другие задания были направлены на то, чтобы понять, способны ли животные узнавать других (и себя) или подражать им; на то, чтобы вычленить тип социального мышления, которое имеет место, когда животные общаются с представителями своего вида или другого. Когда шимпанзе из клетки смотрит на человека, что он думает при этом? Может быть, прикидывает, как убедить человека открыть клетку, или просто пытается понять, представляет ли этот для него разноцветный движущийся объект какой-нибудь интерес? Считает ли кошка мышку живым существом или просто юрким куском мяса?

Как уже было сказано, субъективное восприятие животных трудно исследовать. Животное нельзя попросить изложить впечатления вслух или на бумаге[32] так, что мы можем опираться только на свои наблюдения. Разумеется, здесь тоже не все гладко: трудно быть уверенным, что одинаковое поведение двух особей обозначает одинаковое психическое состояние. Я, например, улыбаюсь, когда счастлива — но также могу улыбнуться, задумавшись, будучи растерянной или от удивления. Вы улыбаетесь мне в ответ. Это тоже может быть признаком радости — или иронии. (Не говоря уже о том, что фактически невозможно определить, чувствуем ли мы радость одинаково.)

И все же, даже не будучи в состоянии безошибочно определить психическое состояние окружающих, мы можем ориентироваться на поведение животного как на способ предсказать следующий его шаг, чтобы взаимодействовать с ним мирно и продуктивно. Так мы изучаем, что делают животные, — в частности, насколько их поступки совпадают с человеческими. Поскольку привлечение и манипуляция вниманием крайне важны для людей, исследователи когнитивных способностей животных ищут признаки, которые указывают, что животные также умеют это делать.

Собаки попали в поле зрения ученых относительно недавно. Собак помещают в определенные условия, в присутствии одного или более ученых, и предлагают найти спрятанную вещь — игрушку или лакомство. Варьируя подсказки, при помощи которых животных оповещают о местонахождении спрятанного объекта, исследователи пытаются решить, которые из них значимы для собак.

Вопрос в том, до какой степени у собак и у детей совпадают стадии развития внимания. Внимание начинается с взгляда, а взгляд требует способности видеть. Мы уже установили, что собаки способны видеть. Но понимают ли они, что такое внимание?

Глаза в глаза

Взгляд — это нечто большее, чем кажется; глядя на кого-нибудь, мы с ним почти взаимодействуем. Мои студенты в ходе полевых экспериментов установили, что зрительный контакт вполне сопоставим с тактильным. Есть неписаные, но широко применяемые правила, касающиеся зрительного контакта, и их нарушение может быть расценено как агрессия или сексуальное домогательство. В ответ мы можем «переглядеть» человека, чтобы обозначить свое превосходство или желание свести с ним знакомство.

Многие животные также используют зрительный контакт. У человекообразных обезьян он исполнен значения — он может означать агрессию, и подчиненный член группы от него уклонится. Глазеть на доминанта — значит бросать ему вызов. Шимпанзе не только не разглядывают сородичей, но и сами избегают взглядов. Подчиненные члены обезьяньего стада ведут себя подавленно, они смотрят в землю или себе на ноги и украдкой поглядывают по сторонам. У волков прямой взгляд в глаза также может быть истолкован как угроза. Таким образом, «агрессивный» элемент зрительного контакта здесь тот же, что и у людей. Разница заключается в том, что все животные, осмысленно пользующиеся зрительными способностями, обратят глаза в сторону объекта, представляющего интерес. Но если этот объект — представитель одного с ними вида, то социальная «нагрузка» взгляда обычно перевешивает интерес.

Таким образом, можно ожидать, что собаки в этом отношении будут вести себя несколько иначе, чем мы. Поскольку собаки произошли от животных, в чьей среде пристальный взгляд часто обозначает угрозу, их нелюбовь к зрительному контакту следует объяснять эволюцией… Постойте! Собаки смотрят нам прямо в лицо. Большинство хозяев даже скажет, что собаки заглядывают им в глаза.[33]

Значит, у собак что-то изменилось. Если боязнь агрессии удерживает от зрительного контакта волков, шимпанзе и мартышек, то для собаки информация, полученная путем пристального взгляда в наши глаза, стоит того, чтобы ради нее преодолеть древний страх. Люди отвечают собаке, глядя на нее, — и связь укрепляется.

Возможно, в контакте участвуют не только глаза, а все лицо.[34] Из-за упрощенной анатомии собачьего глаза — недостатка отчетливо выраженной радужной оболочки и белка — направление взгляда зачастую можно определить только с очень близкого расстояния. Поколения заводчиков предпочитали выводить темноглазых псов. Считалось, что собаки со светлыми радужками непостоянны и коварны, — разумеется, потому, что хозяин ясно видит, когда питомец избегает зрительного контакта. Сократив количество собак со светлыми радужками, мы не устраним «непостоянство», но перестанем замечать, если собака отводит взгляд. Мы будем крепче спать, если у нашей постели лежит кажущаяся спокойной собака, а не пес с беспокойно бегающими глазами. Тем не менее собака и человек обмениваются взглядами, когда смотрят друг на друга.

Изначальное предназначение взгляда по-прежнему влияет на собаку. Если не мигая посмотреть на пса, он, вероятно, отведет глаза. Если к нему подойдет агрессивная или не в меру любопытная собака, пес может слегка ослабить напряжение, посмотрев в сторону. Если вы браните собаку, глядя на нее, то она скорее всего отвернется. Поскольку виноватый человек точно так же отводит взгляд, стоя перед своим обличителем, неудивительно, что мы приписываем аналогичное побуждение собаке. Отказ смотреть нам в глаза считается признанием вины — особенно когда мы твердо уверены, что собака проштрафилась. Действительно ли она ощущает вину, или это атавизм, — неочевидно.

Тот факт, что собаки смотрят нам в глаза, позволяет считать их «человечнее». Мы применяем к ним неписаные правила человеческого общения. Порой приходится видеть, как хозяин насильно поворачивает к себе морду провинившейся собаки. Мы хотим, чтобы собака смотрела на нас, пока мы с ней разговариваем, — точно так, как люди смотрят друг на друга в ходе разговора (чаще слушатели — на говорящих, чем наоборот). Хотя, разумеется, мы не смотрим на собеседника неотрывно, и нам стало бы неловко, если бы кто-нибудь начал так делать. Люди, которые говорят искренне, чаще поддерживают зрительный контакт, и мы склонны распространять это правило на собак. Мы обращаемся к ним по имени, прежде чем заговорить, и считаем их нашими, пусть молчаливыми, собеседниками.

Следите за руками

Вскоре после того как у вас появится щенок или взрослая собака, вы поймете, что в доме ничто не находится в безопасности. Собаки приучают людей к аккуратности. Вы начинаете убирать подальше обувь и носки, выносите мусор, прежде чем ведро успевает переполниться, не оставляете на полу ничего, что может поместиться в пасти резвого щенка. Вы прячете вещи в запертые шкафы и на высокие полки, и тогда, возможно, наступает временное затишье. Собаки в замешательстве смотрят туда, где некогда находился любимый предмет (ботинок, мусорное ведро, шляпа). Но вскоре вы заметите, что собака усвоила: вы — вот причина загадочных перемещений.

Почему? Потому что вы смотрите. Поднимая с пола носок и пряча его в шкаф, вы не только держите его, но и сопровождаете этот жест взглядом. Мы смотрим, куда идем. Обсуждая недавнюю выходку собаки, мы можем посмотреть туда, где теперь хранятся носки. Наш взгляд сам по себе несет информацию — он указывает местоположение спрятанной вещи. Дети, еще не достигшие возраста одного года, умеют следить за взглядом окружающих. Собаки учатся этому еще быстрее.

Взгляд, несущий информацию, — это указательный жест, в котором не участвуют руки. Проследить за жестом намного проще. Разумеется, собаки видят множество указывающих жестов, наблюдая за людьми — членами своей «семьи». Возможно, это и есть источник их умения следить за взглядом. Или, возможно, жесты пробуждают в них врожденную способность извлекать из нашего поведения максимум информации. Исследователи изучили границы этой способности, естественной или приобретенной, в ходе экспериментов. Собака оказывалась в различных ситуациях, в которых ей приходилось получать информацию путем интерпретации указывающего жеста. Например, в отсутствие собаки под одним из двух перевернутых ведер прячут печенье или иное лакомство; поскольку условия эксперимента делают невозможным использование обоняния, собака должна сделать выбор. Если она выбирает ведро правильно, то получает угощение. Человек, знающий, где лежит лакомство, стоит рядом.

Вариант этого задания предлагали и шимпанзе. По-видимому, они реагируют на указательный жест, однако далеко не всегда способны проследить за взглядом. Собаки же справляются прекрасно. Они следуют жесту, даже если он сделан из-за спины или поперек тела; еще лучше, если человек указывает на нужное ведро пальцем.[35] Указание локтем, коленом и ногой — тоже способ передать информацию. Собаки улавливали даже мгновенные жесты и «считывали» их с видеозаписи своего хозяина. Хотя собаки не способны указать на предмет пальцем, в этом испытании они превзошли шимпанзе. А главное, они способны проследить за взглядом, чтобы получить нужную информацию. То есть можно спрятать носок от вороватого шимпанзе — но не от собаки.

Феномен собачьего внимания становится по-настоящему интересным, когда ситуация менее тривиальна, — например, если собака пытается сообщить, что ей нужно на улицу или что она хочет поиграть в мячик. Игра с людьми дает собакам множество возможностей проявить себя. Все указывает на то, что собака знает, как привлечь внимание человека, как попросить что-нибудь и каким образом избежать наказания за дурное поведение.

Привлечение внимания

Первая из этих способностей (она есть и у детей) — способность привлечь внимание. С бытовой точки зрения — это когда собака мешает вам что-либо делать. С научной точки зрения, цель такого поведения — переключить на себя чье-либо внимание, войдя в поле зрения объекта, производя различимый его органами чувств шум либо вступив с ним в физический контакт. Внезапный наскок на хозяина — вот типичное поведение собаки, желающей привлечь его внимание (в том, конечно, случае, если обычно он это не одобряет). Лай — другой распространенный прием. Менее тривиальные варианты — толкнуть, дотронуться лапой или просто встать на пути хозяина. Это то, что я называю агрессивным игровым поведением. Собаки-поводыри обычно шумно лижут своего слабовидящего хозяина в лицо, чтобы привлечь его внимание. Расшалившиеся собаки изобретают новые приемы. Мне нравится видеть, как энергичная собака имитирует поведение товарки, которая не разделяет ее интереса к игре, например, подходит и вместе с ней пьет из миски, а потом использует это как повод лизнуть подругу в морду, или же принимается играть с палкой, если первая собака делает то же самое.

Собаки регулярно используют способы привлечения внимания, общаясь с нами, и часто добиваются нужной им реакции. Но, если только они не выказывают определенной тонкости в применении этих приемов, подобные средства не доказывают осознания самого феномена внимания. Может быть, собаки просто пускают в ход весь свой арсенал, когда им нужно, чтобы мы на них взглянули. Если ребенок плачет, вы бежите к нему: вот вам и способ привлечь внимание. Наблюдения за собаками показывают, что эти методы бывают как грубыми, так и изощренными. Одни псы просто лают, стоя над принесенным теннисным мячиком, пока хозяева вовлечены в социальное взаимодействие с представителями собственного биологического вида. Это хороший способ привлечь внимание, но если добиться желаемого не удалось, то бессмысленно продолжать лаять. Другие собаки применяют оригинальные приемы, желая поймать взгляд хозяев. Они меняют положение тела — садятся, встают, подходят и таким образом отвлекают человека от разговора с себе подобным, чтобы он снова бросил мячик или вступил в игру.

Вы часто видите, насколько изобретательна бывает собака, желающая привлечь ваше внимание. Если ей не удалось оторвать вас от кресла и романа, просто подойдя к вам, она может ненадолго удалиться — и принести в зубах ботинок или другой запрещенный предмет. Возможно, в этом случае вы ее отчитаете и снова погрузитесь в книгу. Тогда собака поймет: нужны кардинальные методы. Она заскулит или гавкнет, ткнется мокрым носом, толкнет вас, напрыгнет или со вздохом брякнется на пол у ног. Она старается изо всех сил — и все ради вас.

Демонстрация

До сих пор собаки не отставали в развитии от детей. Они так же научились смотреть, следить за взглядом и жестом, отыскивать способы привлечь внимание. Но умеют ли собаки указывать — при помощи всего тела или головы?

Исследователи создают ситуацию, которая, на их взгляд, вынудит животных обнаружить эту способность (если она у них есть). Задание — почти такое же, как описанное выше, только вместо того чтобы играть роль простака, в этот раз собака информирована, но беспомощна. Она — единственный свидетель того, как экспериментатор прячет лакомство — увы, вне досягаемости пса. Затем в комнату входит хозяин, и экспериментатор устремляет взгляд на собаку. Рассматривает ли она своего хозяина как человека, способного помочь? И если да, то сможет ли сообщить ему о местонахождении лакомства?

В данном случае в роли бестолкового существа выступает человек, который может не понять поведение собаки. Оно состоит из множества средств привлечения внимания (например лая), подкрепленных, что важно, многочисленными перемещениями взгляда от владельца к месту, где лежит лакомство. Иными словами, собака указывает глазами.

Мы ежедневно это наблюдаем, и отнюдь не в рамках эксперимента. Собаки, принеся обслюнявленный мячик, подходят к хозяину спереди, а не со спины. Если мячик случайно упал за спиной владельца, собака пускает в ход целый арсенал средств привлечения внимания, сопровождая их постоянными перемещениями взгляда: она быстро смотрит то на хозяина, то на мячик. Неутомимый, жаждущий внимания пес ни за что не оставит найденные носки у вас за спиной, а положит их так, чтобы вы непременно увидели, — иногда прямо на колени.

Манипулирование вниманием

Собаки используют окружающих как источник информации, чтобы получить желаемое, а главное — чтобы определить, останется ли незамеченной очередная их проделка. Исследователи выяснили это, когда пытались понять, осознанно ли собака делает выбор, когда ей предстоит решить, к кому обратиться с просьбой о пище. Если она рассматривает каждого человека как подходящую кандидатуру, можно предположить, что пес приблизится к любому из нас с одинаковым полупросительным-полувыжидательным выражением. Конечно, некоторые собаки так и делают; есть и те, кто приберегает просительное выражение для мясника или его клиента. Но большинство собак проводит разграничение, важное и для людей: они делят нас на вероятных и маловероятных «помощников». Мы формулируем просьбу, исходя из компетенции адресата. Нам не приходит в голову просить булочника объяснить теорию струн, а физика — продать буханку хлеба «Семь злаков» в нарезке.

В ситуации, в которой присутствуют четыре необходимых компонента (собака, экспериментатор, пища и знание), животное явно отличает людей, которые могут оказать помощь, от тех, кто в этом отношении бесполезен. Если человек с сандвичем в руках смотрит в сторону или у него на глазах повязка, собака подавляет желание подобраться как можно ближе к сандвичу. Но если человек будет без повязки, собака уделит ему все свое внимание. Пусть это послужит вам уроком — возможно, вы невольно поощряете попрошайничество у стола, поддерживая с собакой зрительный контакт, пусть недолгий, когда приказываете ей: «Не проси!». Взамен можно выбрать из членов семьи самого уступчивого (дети прекрасно подходят для этой роли) и заискивающе на него посмотреть — и внимание собаки переключится.

Собаки неохотно приближаются к человеку с повязкой на глазах — если, как положено, они не знают, что он является участником эксперимента. (Введение в подобные эксперименты индифферентного, странно выглядящего персонажа — обычное дело.) Другими словами, цель исследователей — установить, в какой мере собака способна оценивать осведомленность человека, а не то, на что способна собака в присутствии человека с завязанными глазами.

Сначала такой эксперимент провели с шимпанзе. В этой ситуации состояние внимания человека должно было указывать на степень его осведомленности: человек, который видит пищу, спрятанную в одну из двух емкостей, — «осведомлен»; человек, который стоит в той же комнате с ведром на голове, — нет. Догадайтесь, у кого обезьяна просит помощи — у «осведомленного» человека или у того, кто может только догадываться о местоположении пищи (и иногда даже угадывает)? Со временем обезьяны научились обращаться к «осведомленному» информанту, но только в случае, если «неосведомленного» в комнате не было или если он стоял спиной к контейнерам и не видел, как прячут пищу. Если «неосведомленный» информант был лишен возможности видеть — у него на голове было ведро, бумажный пакет, или, например, у него были завязаны глаза, — то обезьяны обращались с просьбой и к нему.

Собаки проходили испытания, в которых люди надевали на голову ведро, или завязывали глаза, или держали перед лицом книгу. Собаки превзошли шимпанзе. Они предпочитали обращаться с просьбой к тем людям, кому они могли заглянуть в глаза. Точно так же действуем мы, предпочитая разговаривать, просить или убеждать тех, чьи глаза нам видны. Итак, глаза = внимание = знание.

Более того, собаки используют это знание с манипулятивными целями. Исследователи обнаружили, что собаки не только следят за тем, на что мы обращаем внимание, но и определяют, как можно себя вести при разных степенях внимания хозяина. В ходе эксперимента собаке приказывали «лежать», после чего помещали в три различных ситуации. В первой хозяин стоял рядом и смотрел на собаку. Результат? Собака продолжала лежать, демонстрируя полнейшее послушание. Во втором случае хозяин сидя смотрел телевизор — собака помедлила, но нарушила приказ и встала. В третьей ситуации владелец не просто игнорировал собаку, но и вообще вышел из комнаты, оставив пса одного сразу после подачи команды.

Ясно, что собака моментально забывала о покорности. Но главное не в том, что пес отказывался повиноваться, как только хозяин уходил, а в том, что собаки, в отличие от двухлетних детей, а также шимпанзе, мартышек и других животных, замечают, насколько внимательны к ним люди, и в зависимости от этого варьируют свое поведение. Собаки определяют уровень хозяйского внимания, чтобы точно знать, в каких обстоятельствах можно нарушить установленные человеком правила; точно так же они используют полученную от других собак информацию, чтобы привлечь к себе внимание в игре.

Собачье умение оценивать степень чужого внимания зависит от ситуации. Когда тот же самый эксперимент провели с использованием пищи (голод — прекрасный мотив), порог неподчинения снизился: собаки нарушали команду быстрее и при сниженном уровне внимания хозяина. Если уровень хозяйского внимания оценить было труднее (например, хозяин с кем-то разговаривал или молча сидел, закрыв глаза), то поведение собак варьировалось. Одни сидели на месте, очевидно, собираясь с духом и готовясь вскочить сразу же, как только хозяин выйдет. Другие после его ухода выжидали некоторое время, но так или иначе нарушали приказ.

Эту нелогичность можно объяснить разницей в воспитании собак. Некоторые хозяева приучают собак к шаблонной последовательности команд: «сидеть», «место» (долгая мучительная пауза), «хорошо». Иногда приходится очень долго ждать, прежде чем собака услышит «хорошо» и получит пищу. Собаки играют с нами в эту игру с удивительной выдержкой. Но если хозяин начинает болтать с кем-то, кто находится в комнате, то есть переключает внимание на другого человека, — все, игра окончена.

Но не думайте, что вы сможете заставить собаку вести себя как следует в ваше отсутствие, притворившись, что вы дома (при помощи видео или диктофона). Когда собакам показывают изображение хозяина в натуральную величину, они нарушают приказы точно так же, как если бы находились дома одни, без наблюдения. Хотя они способны проследить за указательными жестами «видеохозяина», чтобы найти лакомство, псы не затрудняют себя выполнением всех без исключения его приказов. Не надейтесь, что пес перестанет выть от одиночества, если вы попросите его об этом по телефону, — но, вероятно, вам удастся объяснить, где найти припрятанное для него угощение.

* * *

Когда в следующий раз вы пойдете в зоопарк, обратите внимание на обезьян. Может быть, среди них окажутся капуцины — проворные, пронзительно кричащие длиннохвостые создания. Или колобусы — медлительные поедатели листьев, которые прячут в черно-белой шерсти детенышей. Понаблюдайте за тем, как самцы японского макака преследуют краснозадых самок. Мы многое можем узнать о наших далеких родственниках — об их интересах, страхах, желаниях. Некоторые обезьяны отметят наш интерес к ним и отреагируют (скорее всего отодвинутся подальше или отведут глаза). Удивительно, но собаки — создания, куда менее похожие на людей, чем приматы, — гораздо лучше обезьян умеют читать наш взгляд и извлекать из него информацию. Собаки умеют видеть нас так, как не под силу приматам.

Собака, как мы убедились, — настоящий мастер слежки. Но что кроется за ее проницательным взглядом? Что взгляд может рассказать о собачьем интеллекте? Думает ли пес о других собаках, о себе, о вас? Наконец, умны ли собаки?

У хозяев собак (как и у молодых родителей) в запасе всегда есть пара историй о том, насколько сообразительны их подопечные. Собаки якобы точно знают, когда хозяева уходят и когда возвращаются домой. Им известно также, как одурачить и как улестить людей. Новости пестрят «доказательствами» собачьей понятливости — начиная с умения считать и заканчивая способностью набрать в случае необходимости телефонный номер службы спасения.

Чтобы проверить это предположение, энтузиасты адаптировали для собак тесты общего умственного развития. Всем нам приходилось проходить испытания наподобие проверки академических способностей, когда требуется выбирать нужные слова, разбираться в пространственных отношениях и логически рассуждать (так проверяется память, лексический запас, математические и ассоциативные способности, уровень внимания к деталям).[37] Конечно, результаты этих тестов далеко не всегда отражают действительность — и уж точно не подходят для собак. Поэтому задания были изменены. Вместо проверки словарного запаса появились тесты на распознавание простых команд. Вместо последовательности зачитываемых вслух цифр собаке предложили вспомнить, где спрятано лакомство. Решение арифметических задач заменила готовность учиться новым трюкам. Тесты примерно соответствуют парадигмам экспериментальной психологии — принципу постоянства объектов (если накрыть лакомство перевернутой кружкой, останется ли оно там?), научению (действительно ли собака понимает, какой именно дурацкий фокус она должна показать?), решению задач (как сделать так, чтобы экспериментатор отдал псу вон тот кусочек?).

Формальные исследования подобных способностей у собак (в основном, оценки восприятия физических объектов и окружающего мира) принесли, на первый взгляд, ожидаемые результаты. Приведя собак в комнату со спрятанными лакомствами и измерив скорость, с которой собаки их находят, исследователи убедились, что животные ориентируются по некоторым объектам, чтобы отыскать кратчайший путь. Поведение собак соответствует тому, что, возможно, делали их волкоподобные предки, когда искали еду или ориентировались на местности.

Собаки, конечно, отлично справляются с заданиями, связанными с отыскиванием пищи. Если предоставить собаке выбрать между двумя кучками печенья, то она, несомненно, выберет ту, что больше, особенно если различие хорошо заметно. Накройте лакомство кружкой — и собака подойдет, перевернет ее и найдет угощение. Собаки даже способны научиться использованию простейших инструментов — например, тянуть за веревку, чтобы достать привязанное к ней печенье.

Однако они способны выполнить не все задания. Так, собаки часто ошибаются, если им предстоит выбрать между кучками из трех и четырех печений (или из пяти и семи). Они предпочитают меньшую кучку так же часто, как и большую, либо просто начинают оказывать предпочтение правой или левой стороне, что приводит к еще большему числу ошибок. Собачьи способности находить спрятанную еду сходят на нет, если спрятать ее как следует. Использование орудий по мере усложнения заданий становится менее впечатляющим: например, если привязать печенье к той веревке из двух, что расположена дальше, то собака потянет за ту, которая находится ближе и к которой ничего не привязано. Похоже, они не рассматривают веревку в качестве средства достижения результата и предпочитают добиваться эффекта, используя зубы и лапы, пока проблема не разрешится сама собой.

Хозяин, подсчитывая баллы, набранные питомцем во время прохождения теста, может решить, что пес оказался не на высоте. Но правда ли это? Неужели собаке все-таки недостает смекалки? Подобные тесты и психологические эксперименты содержат изъян: они, хоть и ненамеренно, направлены против собак. Дефект в методе, а не в собаке. Он связан с присутствием человека — экспериментатора или хозяина. Представим типичный эксперимент: собака сидит на поводке, а экспериментатор показывает ей новую интересную игрушку. Собака обожает новые игрушки.[38] Потом игрушку кладут в ведро, и экспериментатор уносит его за одну из двух ширм. Возвращается он с пустым ведром.

Это не жестокая шутка. Эксперимент с перемещением невидимого объекта проводят с младенцами с тех пор, как Жан Пиаже решил: он представляет одну из основных стадий, которую проходит человек в своем развитии. В основе эксперимента лежит осознание испытуемым того, что предметы продолжают существовать, даже если они исчезают из поля зрения (так называемое постоянство объекта), а также представление о траектории их перемещения. Так, если человек выходит за дверь, мы понимаем, что он продолжает существовать, хотя его не видно, а также что его можно обнаружить, выглянув в коридор. Дети открывают для себя постоянство объекта к возрасту одного года, а суть невидимого перемещения — к двум. По мнению Пиаже, понимание этого феномена знаменует новую стадию когнитивного развития человека. Поэтому тест регулярно проводят и с животными — для сравнения с детьми. Испытанию подвергают хомяков, дельфинов, шимпанзе (они вполне справляются с заданием), цыплят и, конечно, собак.

Реакция собак не всегда предсказуема. Конечно, если провести тест именно так, как описано выше, собака найдет игрушку за ширмой. Теперь усложните сценарий: зайдите с ведерком за первую ширму, извлеките игрушку на глазах у собаки, а затем ступайте за вторую ширму — и пес ошибется: сначала он побежит за вторую ширму, где игрушки нет. Другие тесты также показывают, что собакам как будто недостает смекалки: стоит игрушке исчезнуть из поля зрения — и пес может быстро забыть о ней.

Однако то, что иногда собаки все-таки справляются с заданием, заставляет нас усомниться в правомерности подобного вывода. Поведению пса можно найти два объяснения.

Первое заключается в том, что собака, по-видимому, помнит об игрушке, но не вдается в рассуждения о том, какой путь проделывает объект после исчезновения. Хотя некоторые собаки несомненно способны проследить за перемещениями игрушки, они тем не менее воспринимают окружающие объекты совершенно иначе, чем люди. Напомним, что количество манипуляций, которые производят с предметами волки и собаки, ограниченно: одни объекты съедобны, с другими можно играть. Взаимодействие с ними не требует длительных размышлений. Собака поймет, что спрятанный предмет отсутствует, но не станет ломать голову над сценариями случившегося. Она просто начинает искать — или ждет, когда обнаружится пропажа.

Второе объяснение гораздо глубже. Оказывается, навык социального познания, который делает собак столь приятными компаньонами для людей, и есть причина провала тестов на познание физического мира. Покажите собаке мяч и спрячьте его под одно из двух перевернутых ведер. Собака, поняв, что она не в состоянии учуять мяч, заглянет под каждое ведро по очереди (весьма разумный подход в отсутствие других вариантов). Приподнимите одно ведро, чтобы показать, что под ним лежит мяч, — и, разумеется, собака, получив разрешение подойти, заглянет под него же. Но поднимите ведро, под которым ничего нет, — собака будет сбита с толку. В первую очередь она обследует именно это ведро.

Собак загоняет в тупик собственный навык. Столкнувшись с проблемой любого рода, они оглядываются на нас. Действия человека — вот источник информации для собак. Они убеждены, что человеческие поступки исполнены смысла и, как правило, направлены на получение игрушек или пищи. Поэтому, если экспериментатор спрячется за второй ширмой (это было проделано в ходе усложненных экспериментов с перемещением невидимого объекта), то собака решит, что там нечто интересное. Если экспериментатор приподнимает пустое ведерко, оно приобретает значение для собаки просто потому, что на него обратил внимание человек.

Если в ходе теста устранить влияние «человеческого фактора», то собаки показывают лучшие результаты. Когда экспериментатор приподнимает оба ведерка сразу, чтобы показать собаке мяч, в ее голове все становится на свои места. Она видит пустое ведро и приходит к умозаключению, что искомый мяч находится под вторым ведром. Заметим, что в меньшей степени социализированные, дворовые собаки, которые проводят большую часть времени на улице, обычно решают задачу верно, тогда как домашние нередко просят помощи у хозяев.

Если мы пересмотрим некоторые тесты на решение задач, в которых волки намного превосходят собак, то сможем объяснить собачьи неудачи их привычкой оглядываться на людей. Волки, если проверяется их способность достать пищу из закрытой емкости, предпринимают одну попытку за другой и обычно, если время эксперимента не ограничено, добиваются желаемого методом проб и ошибок. Собаки, напротив, возятся с контейнером только до тех пор, пока не поймут, что справиться с ним непросто. Тогда они пытаются привлечь к себе внимание любого человека, присутствующего в комнате, чтобы он сжалился и открыл коробку.

По меркам стандартных тестов на интеллект собакам недостает смекалки. Я же, напротив, полагаю, что они справляются с заданиями. Они научились использовать новое орудие — нас, людей. Собаки рассматривают нас как средства достижения своих целей. Мы пригодны для игры, защиты, добывания пищи. Мы открываем запертые двери и наливаем воду в миски; мы достаточно сообразительны, чтобы высвободить безнадежно запутавшийся в кустах поводок; мы способны волшебным образом перемещать собаку на верхние или нижние этажи и извлекать буквально из воздуха сколько угодно лакомств и игрушек. В глазах собаки мы весьма сообразительны, и обратиться к нам — это разумный ход. Таким образом, стоит пересмотреть вопрос о когнитивных способностях собак. Они с необыкновенной ловкостью пользуются людьми для разрешения проблем — и впадают в замешательство, если нас нет поблизости.

Вчера Пумперникель благодаря взаимодействию с автоматической дверью зоомагазина усвоила, что если идти вдоль стены, она раздвинется и пропустит тебя. Сегодня она забыла об этом, причем весьма досадным образом.

Когда задача оказывается решенной (спрятанное лакомство найдено или, например, несправедливо закрытая дверь отперта) с помощью или без помощи человека, собака быстро учится применять найденное средство снова и снова. Она усвоила положение вещей, нашла ответ и обнаружила связь между определенной задачей и ее решением. В этом — ее триумф и иногда — наша беда. Если собаке однажды удалось запрыгнуть на кухонный стол, чтобы добраться до источника приятного запаха, то она будет проделывать это и впредь. Если вы поощрили собаку печеньем за то, что она сидит смирно, ждите, что она неоднократно повторит этот трюк. Помня об этом, нетрудно понять, почему во время дрессировки вы должны вознаграждать собаку только за такое поведение, которое, по вашему мнению, собака должна демонстрировать снова и снова.

Собаки достигают высот в том, что психологи называют научением. Несомненно, они способны учиться. Всякой нормальной нервной системе свойственно со временем адаптироваться к ситуации, а всякому существу, обладающему нервной системой, свойственно учиться. Научение включает буквально все: от ассоциативного научения, которое используется при дрессировке животных, до заучивания наизусть Шекспира и попыток понять, наконец, что такое квантовая механика.

Собаки легко усваивают новые методы и понятия (правда, разобраться в «ароматах» кварков им не дано). То, что они изучают, не имеет отношения к науке. Впрочем, изрядную часть того, что, по нашему мнению, должна узнать собака, можно расценить не иначе как человеческий каприз и самодурство. Разумеется, любое животное, относительно недавно вышедшее из дикого состояния, усвоит, как набить брюхо. Но, как правило, то, чему мы учим собак, слабо связано с едой. Мы учим их повиноваться — менять позу («сидеть», «лежать», «встать», «катись») или настроение («тихо», «фас»), взаимодействовать с объектами определенным образом («принеси тапочки», «слезай с кровати»), поступать так или иначе («ждать», «нельзя», «хорошо»), приблизиться или уйти («ко мне», «гуляй», «рядом»). Не квантовая механика, конечно, однако все это ничуть не менее странно для животного, чьи предки охотились на лосей. Волку не приходило в голову, что его потомку придется неподвижно сидеть на земле в ожидании вашего бодрого «хорошо». Удивительно, что собака вообще способна запомнить эти бессмысленные, на первый взгляд, вещи.

Щенок видит — щенок повторяет

Утром, проснувшись, я вытягиваю ноги и приподнимаюсь на локтях. Рядом шевелится Пумперникель. Она повторяет мои движения: напрягает передние лапы и выставляет их далеко вперед, потом выпрямляет задние. Каждое утро мы приветствуем друг друга, потягиваясь, — с той разницей, что одна из нас при этом виляет хвостом.

Гораздо интереснее запоминания команд способность собак учиться, наблюдая за сородичами, а также людьми. Мы можем дрессировать собак, но способны ли они приобретать опыт, копируя наше поведение (социальному животному наподобие собаки вроде бы следует наблюдать за окружающими в поисках информации о том, как лучше устроиться)? Ответ в большинстве случаев будет отрицательным. В самом деле, собакам предоставляется достаточно возможностей увидеть, как мы чинно едим за столом, однако они не спешат взять нож и вилку и присоединиться к нам. Собаки слышат наши разговоры, но не учатся разговаривать; их интерес к одежде заключается в том, что они ее жуют, а не примеряют. Собаки внимательно следят за нами, но будто не знают, как последовать нашему примеру.

Впрочем, не то чтобы они желали этого. Эта черта отличает собак от представителей нашего вида — прирожденных имитаторов. В детстве и взрослом возрасте мы разглядываем друг друга, чтобы понять, как себя вести, как одеваться и чем заниматься. Наша культура основана на подражании. Мне достаточно один раз увидеть, как банку открывают консервным ножом, чтобы в следующий раз справиться с этой задачей самостоятельно (надеюсь, что так). Ставки здесь выше, чем может показаться: успешное подражание не только дает шанс добраться до содержимого консервной банки, но и свидетельствует о наличии сложной когнитивной способности. Подлинное подражание требует, чтобы вы не только увидели чужие действия и поняли, как можно добиться результата, но также сделали то же самое самостоятельно.

В этом смысле собак нельзя назвать настоящими имитаторами. Даже если тысячу раз показать им, как открывать консервы, ни одна собака не проявит интереса: открывалка не имеет функционального тона. Но это нечестно, скажете вы, — ведь у собаки не такие пальцы, как у нас, и нет достаточной сноровки, чтобы орудовать открывалкой или столовыми приборами; у нее нет гортани, чтобы говорить; нет и нужды одеваться. Возможно, вы правы: вопрос в том, могут ли собаки путем наблюдения научиться чему-либо, а не в том, вправду ли они похожи на людей.

Понаблюдайте за собаками десять минут, и вы увидите нечто похожее на имитационное поведение: одна собака находит завидно большую палку и предъявляет добычу, другая находит такую же и хвастается ею. Если одна собака начнет копать яму, вскоре к ней присоединятся другие. Если одна собака вдруг обнаружит, что умеет плавать, другая немедленно последует за ней — и поймет, что тоже это умеет. Наблюдая за сородичами, собаки узнают о том, как приятно валяться в грязи и бегать по кустам. Пумперникель даже не пикнула до тех пор, пока одна из ее подруг не начала облаивать в парке белок. Пумперникель тут же последовала ее примеру.

Вопрос в том, является ли это поведение подлинно имитационным, или же мы имеем дело с так называемым расширением стимулирования. Вот вам пример. В середине XX века в Великобритании молоко по утрам доставляли прямо к входной двери. На рассвете бутылки с крышечкой из фольги стояли на ступеньках. Под крышечкой был слой сливок. На рассвете, в одно время с молочниками, просыпалась и большая часть английских птиц, чтобы вволю попеть. Одна из них, лазоревка, сделала открытие: фольгу на бутылке можно проткнуть клювом и добраться до вкусных сливок: стали раздаваться жалобы на «вандализм» в отношении молочных бутылок, а вскоре началась настоящая эпидемия. Сотни птиц научились этому трюку. Рассерженные британцы вскоре обнаружили виновных. Для нас главное здесь не в том, кто это сделал, а в том, как ноу-хау разошлось среди лазоревок? Учитывая скорость распространения навыка, предположим, что одни птицы наблюдали, как другие добывали сливки, и делали так же. Славные птички!

Поместив стаю других синиц — гаичек — в сходные условия, экспериментаторы восстановили ход событий. В итоге появилось объяснение более правдоподобное, чем имитация. Вместо того чтобы внимательно наблюдать и постепенно усваивать то, что делает первая, самая смелая птица, остальным было достаточно увидеть, что она села на бутылку. Устроившись на крышках, птички естественным образом принялись клевать и самостоятельно обнаружили, что фольгу можно проткнуть. Другими словами, активность первой птицы привлекла остальных к бутылкам. Присутствие первооткрывателя повысило вероятность того, что другие гаички также могут стать похитителями сливок, но поведение первой птицы само по себе ничему не научило сородичей.

Это может показаться мелочью, однако здесь есть важное отличие. В случае расширения стимулирования я замечу, например, что вы делаете с дверью что-то, в результате чего она открывается. Если я подойду к двери и пну ее, толкну, потрясу, то, возможно, она откроется. Имитационное поведение — другое дело. Я буду наблюдать, за тем, что именно вы делаете, после чего воспроизведу ваши действия (возьмусь за ручку, поверну ее, приложу некоторое усилие и так далее), что приведет к желаемому результату. Я могу сделать это, поскольку способна сообразить, что ваши действия каким-то образом связаны с вашей целью (выйти из комнаты через дверь). Синицы же, по-видимому, не задумывались, чего хочет их сородич, усевшийся на бутылку с молоком.

Скорее человек, чем птица

Ученые решили проверить, как ведет себя собака, которая хвалится найденной палкой, — как лазоревка или как человек? Первый эксперимент был призван определить, вправду ли собаки подражают людям в ситуациях, когда тем нужно достать какой-нибудь предмет. Другими словами, исследователи задались вопросом, может ли собака понять, что действия человека являются демонстрацией, если она не знает, как достать желаемый предмет самостоятельно.

В ходе опыта игрушку или лакомство помещали во внутренний угол V-образного забора. Собака сидела с внешней стороны угла, она не могла перепрыгнуть забор, а обход справа и слева был одинаково длинным, следовательно, оба пути в равной мере годились. Если собакам не показывали, с какой стороны обойти забор, они выбирали случайным образом, не выказывая особого предпочтения правой или левой стороне, и в конце концов достигали цели. Но если собаки наблюдали за человеком, который обходил забор слева и при этом разговаривал с собакой, то пес также выбирал левую сторону.

Это действительно похоже на имитационное поведение. Усвоенное осталось в памяти собак: когда им впоследствии позволили пройти напрямик, сквозь забор, они предпочитали прежний разученный маршрут. Ученые устроили еще несколько испытаний, чтобы быть уверенными в результате. Собаки не просто шли по запаху: оставление на заборе рукой следа не побудило животных идти по нему.[39] Они «читают» чужое поведение. При этом простого наблюдения за тем, как человек молча идет вокруг забора, оказалось недостаточно, чтобы собака последовала за ним: человек должен был произнести имя собаки, привлечь ее внимание, заставить сойти с места. Наблюдение за другой собакой, которую научили обходить забор с левой стороны, также побудило животное пойти тем же маршрутом.

Это доказывает, что собаки рассматривают поведение других как демонстрацию вариантов достижения цели. Но мы по опыту знаем, что далеко не всякое наше действие есть демонстрация. Пумперникель может наблюдать за тем, как я лавирую между стульями и грудами книг, направляясь в кухню, но сама тем не менее бросится напрямик.

Также ученые задались вопросом, вправду ли собаки ставят себя на наше место или просто следуют за человеком, куда бы он ни пошел. Два эксперимента были посвящены проверке того, понимает ли она причину действий, которым подражает. В первом случае исследователи попытались понять, что именно собаки видят в поведении других: указание на цель или на средство ее достижения. Хороший имитатор способен видеть и то, и другое, а также понимать, является ли данное средство наиболее подходящим для достижения определенной цели. Дети с самого раннего возраста поступают именно так. Они — ревностные имитаторы, хотя порой проявляют изобретательность.[40] Например, существует классический эксперимент: после наблюдения за тем, как взрослый включает свет необычным способом (головой), ребенка просят тоже зажечь свет. Дети не пытались сделать это головой, если понимали, что виденному ими взрослому что-то мешает включить свет обычным способом (например, у него заняты руки); в таком случае они, разумеется, пользовались руками. Если взрослый ничего не держал в руках, дети, как правило, тоже пробовали включить свет головой — вероятно, сделав вывод, что этому наверняка есть причина. Они избирательно подражали действиям взрослого только в том случае, если это казалось им необходимым.

В случае с собакой вместо выключателя предлагался деревянный рычаг; собаку-«демонстратора» научили нажимать его лапой, чтобы достать из коробки лакомство. Затем «демонстратор» исполнил этот трюк в присутствии других собак. В одном случае собака нажала на рычаг, держа в пасти мячик; в другом случае ее пасть была свободна. Потом к рычагу подпустили наблюдателей.

Отметим, что собак обычно не интересуют механические приборы, даже снабженные деревянными рукоятками, а нажатие — это отнюдь не первый вариант решения какой-либо задачи, который возникает у собаки. Да, она способна ловко пользоваться лапами, но сначала, как правило, действует пастью и только потом — конечностями. Хотя собаку можно научить толкать предмет или нажимать на него, при первом приближении к предмету у нее как будто выключается интуиция. Собака будет толкать предмет, хватать зубами, — а если сможет, то перевернет, попробует подкопать или прыгнет на него. Но она не станет размышлять. Исследователи задались вопросом: повлияет ли проведенная демонстрация на поведение собак?

Собаки вели себя точно так же, как дети в опыте с выключателем: группа, которая видела демонстрацию без мячика в пасти, сымитировала должным образом поведение демонстратора, нажав на рычаг и получив лакомство. Группа, которая видела демонстратора с мячиком в зубах, также сумела достать лакомство, но использовала пасть вместо лап.

Такое поведение собак показательно. Это не просто копирование ради копирования. К тому же собаки не просто проявляют интерес к чужой деятельности: животное понимает, что делает другое животное, оценивает его намерения и запоминает, что и как следует сделать, чтобы воспроизвести его действия и достичь результата.

Если экстраполировать результаты этих экспериментов на всех собак, то можно сказать, что они способны по меньшей мере учиться, глядя на окружающих в определенных ситуациях, — например, когда речь идет о пище. Также опыт показал, что собакам, похоже, знакома сама идея подражания.

Собака-поводырь, обученная работать со слепыми, научилась выполнять по команде ряд действий — ложиться, поворачиваться, класть бутылку в коробку. Экспериментаторы задумались, способна ли она выполнять эти действия не по приказу, а увидев, как это делает кто-то другой. Разумеется, собака быстро научилась описывать круг не только по команде «Кругом», но и просто увидев, как это делает человек. Затем ученые проверили, что будет делать пес, когда увидит, что человек делает нечто новое, непривычное: раскачивает качели, подбрасывает бутылку или внезапно обходит вокруг другого.

Собака справилась — будто усвоив саму идею подражания. После этого она смогла применять ее практически в любых условиях, хотя для этого ей пришлось соотнести свое тело с человеческим (если человек рукой бросал бутылку или раскачивал качели, то собака использовала пасть или нос). Это — не последнее слово в изучении имитационного поведения, но собачьи способности намекают на то, что за ними кроется нечто большее, чем бездумное подражание. Собаки способны к подражанию благодаря упомянутой привычке внимательно смотреть на нас. Это позволяет им использовать человека в качестве «пособия».

Вот что такое, на мой взгляд, утренние потягивания Пумперникель.

Модель психического

Я приоткрываю дверь. Пумперникель в двух шагах от меня, она идет к своему коврику, что-то держа в пасти. Она замирает и смотрит через плечо — уши опущены, глаза широко раскрыты. Я медленно приближаюсь, Пумперникель виляет хвостом, опускает голову, одновременно приоткрывает пасть, чтобы получше перехватить предмет, и я вижу, что это сыр, оставленный мной на столе в кухне, — большой кусок бри. Пумперникель делает движение челюстями — ап! — и сыр исчезает.

Представьте собаку, застигнутую в момент кражи пищи со стола, — или вообразите, как она смотрит вам в глаза, прося выгулять ее, накормить или погладить. Когда я вижу Пумперникель, с устремленными на меня глазами, с сыром в зубах, я понимаю, что она собирается действовать; но понимает ли она, заметив мой взгляд, что я попытаюсь пресечь воровство? Я убеждена, что понимает; когда я открыла дверь и Пумперникель меня увидела, мы обе поняли, как поступит каждая из нас.

Ситуации наподобие описанной — это квинтэссенция когнитивных способностей животных. Мы задаемся вопросом, действительно ли животное воспринимает окружающих как независимые создания с собственным, уникальным образом мыслей. Эта способность более всякой другой является «человеческой»: мы думаем о том, что у окружающих на уме. Это означает, что мы строим модель психического.

Даже если вы никогда слышали о модели психического, вы тем не менее обладаете ею, притом очень развитой. Именно она позволяет вам осознавать, что у других людей есть взгляды, отличные от ваших, убеждения, мировоззрение. Без модели психического самые простые поступки окружающих казались бы нам загадочными, обусловленными непонятными мотивами и имеющими непредсказуемые последствия. Благодаря модели психического у нас есть возможность угадать, что намерен сделать приближающийся человек с разинутым ртом, неистово машущий поднятой рукой. Мы не в состоянии непосредственно наблюдать психические процессы другого, поэтому экстраполируем его поступки и высказывания на сознание, которое их породило.

Разумеется, люди не с самого рождения задумываются над чужой логикой. Новорожденные дети вообще мало думают. Со временем у каждого нормального ребенка, который обращает на себя внимание окружающих и наблюдает за их реакцией, развивается модель психического. Дети, страдающие аутизмом, часто не имеют необходимых навыков построения модели психического: они избегают зрительного контакта, не указывают на предметы, не способны к «совместному вниманию» (концентрации внимания на каком-либо объекте одновременно с другим человеком). Для большинства людей это — огромный шаг от узнавания роли, которую играют внимание и взгляд, того, что за ними стоит.

Классический эксперимент для изучения модели психического — тест на понимание ложных убеждений, известный как «Салли и Энн». Испытуемому (обычно ребенку) показывают мини-спектакль с участием двух кукол, Салли и Энн. Салли кладет стеклянный шарик в корзину на глазах у испытуемого и второй куклы, после чего покидает сцену. Энн немедленно перекладывает шарик в другую корзину. Когда Салли возвращается, испытуемому задают вопрос: где кукле следует искать свой шарик?

Дети, достигшие возраста четырех лет, отвечают правильно, поскольку понимают, что персонажу спектакля известно нечто иное, чем им. Однако младшие дети неизменно совершают ошибку. Они утверждают, что Салли станет искать шарик там, где он лежит на самом деле, то есть во второй корзине. Другими словами, они не задумываются о том, что на самом деле известно кукле.

Поскольку ждать от животного ответа на вопрос или показывать ему кукол бессмысленно, ученые разработали невербальные тесты. Многие из этих тестов основаны на рассказах о невероятной смекалке диких животных. Чаще всего таким испытаниям подвергаются шимпанзе, поскольку от этих близких родственников ученые ожидают проявления максимально схожих с нашими когнитивных способностей.

Хотя результаты экспериментов с участием шимпанзе оказались сомнительными, придающими правдоподобность утверждению, что только люди обладают развитой моделью психического, кое-что нарушило эту картину. Этим «кое-чем» оказались собаки, внимание которых и пресловутое умение «читать мысли» удивительно похожи на то, что мы называем обладанием моделью психического. Чтобы от кухонной болтовни о собачьем интеллекте перейти к науке, ученые подвергли собак тем же испытаниям, что и шимпанзе.

Кое-что о собачьей модели психического

Вот что в один прекрасный день обнаружила дома некая собака, избранная на роль подопытного животного. Любимые теннисные мячи, прежде лежавшие где угодно, были собраны в кучу, а на собаку глазели незнакомые люди. Филипп, трехлетняя бельгийская овчарка (тервюрен), не испугался, однако наверняка был озадачен, когда мячи у него на глазах сложили в один из трех ящиков и заперли. Филипп не понял, игра это или агрессия, но во всяком случае ему стало ясно, что его любимые игрушки не там, где им положено быть, — у него в пасти.

Когда Филиппа спустили с поводка, он, естественно, сразу подошел к ящику, в который убрали мячи, и ткнул в него носом. Тут он понял, что сделал нечто хорошее, поскольку стоящие рядом незнакомцы радостно вскрикнули, открыли ящик и отдали мяч. После этого они, правда, снова отняли мяч и не просто положили в ящик, но и спрятали ключ от замка. Цепочка удлинилась: сначала пес находил правильный ящик, потом кто-то приносил ключ и открывал замок. Финальная задача заключалась в том, что некто запирал ящик, прятал ключ и выходил из комнаты. Приходил другой человек, несомненно умеющий, как и все присутствующие, пользоваться ключами.

Именно этого момента и ждали экспериментаторы: они хотели знать, известно ли, по мнению собаки, пришельцу о местоположении ключа. Если нет, то Филиппу следовало не только показать коробку, в которой лежал любимый мяч, но и помочь человеку найти ключ.

Вот что делала собака: она сосредоточенно смотрела туда, где лежал ключ, или подводила к этому месту человека. Заметим, что пес не брал ключ в зубы и не пытался открыть ящик: это было бы чересчур. Зато Филипп активно пользовался взглядом и языком тела для коммуникации.

Поведение Филиппа можно интерпретировать трояко — с точки зрения функциональности, с точки зрения интенции и с консервативной точки зрения. Функциональная интерпретация такова: взгляд собаки несет информацию человеку, хочет того пес или нет; интенциональная — Филипп совершенно осознанно смотрел в сторону, где лежал ключ, поскольку понимал, что человеку неизвестно его местонахождение. Консервативная точка зрения: собака смотрела в нужную сторону рефлексивно, поскольку там, рядом с ключом, недавно кто-то стоял.

Изучение данных показало, что первая интерпретация верна: взгляд собаки послужил человеку источником информации. Выяснилось также, что справедлив и интенциональный подход: собака чаще смотрела в сторону ключа, если «помощник» не знал, где лежит ключ, — значит, она желала передать ему информацию. Третья гипотеза оказалась несостоятельной: Филипп явно думал о том, что творится в голове у этих ненормальных экспериментаторов.

Однако Филипп — это только одна собака из многих, возможно, исключительно умная. Помните эксперимент с участием «осведомленных» и «неосведомленных» подсказчиков? В отличие от шимпанзе, все собаки немедленно следовали подсказке, полученной от человека, глаза которого не были завязаны, и шли к ящику, в котором лежало лакомство. Это как будто свидетельствует в пользу существования у собак модели психического: псы действуют так, словно и в самом деле принимают во внимание уровень осведомленности человека. Однако после этого успеха произошло нечто странное. Собаки, которые прошли тест несколько раз подряд, изменили стратегию: они прибегали к помощи «неосведомленного» подсказчика так же часто, как «осведомленного». Неужели они внезапно поглупели? Хотя собаки способны на разные выкрутасы ради пищи, это все-таки не кажется правдоподобным объяснением. Возможно, первые успехи объясняются простым везением.

Наилучшее объяснение таково: выполнение собаками этого задания — это вопрос методологии. Наверняка есть и другие подсказки, которыми пользуются собаки, принимая решение, и которые для них столь же значимы, как для нас — присутствие или отсутствие подсказчика. Вспомните, например, что люди, с точки зрения собаки, обладают всеобъемлющим знанием об источниках пищи. Мы регулярно имеем дело с пищей, пахнем пищей, поминутно открываем и закрываем дверцу белого металлического ящика, наполненного пищей, иногда она даже торчит у нас из карманов. Собаки знают это слишком хорошо, так что за один день разубедить их трудно. В самом деле, они действительно пользуются людьми в процессе принятия решения: пес ни за что не выберет ящик, на который не указал ни один из подсказчиков.

Как бы мы ни истолковывали результаты опытов, собаки отнюдь не лезут из шкуры вон, пытаясь доказать нам, что обладают моделью психического. Одна из трудностей проведения подобных экспериментов заключается в том, что по мере усложнения процедуры проверки определенного навыка тест может стать чересчур странным для животного. Следует принимать во внимание его замешательство: животное зачастую помещают в странную ситуацию, непохожую на все, с чем животное сталкивалось до сих пор. Люди с ведрами на головах, бесконечные эксперименты, — это, с точки зрения собаки, ненормально. Тем не менее иногда она блистательно выполняет задания.

И все-таки поведение в естественных условиях — куда более точный показатель. Что делает собака в отсутствие запертых ящиков и несговорчивых людей с ведрами на головах? Естественные черты ее поведения проявляются во взаимодействии с другими собаками и людьми. Если собаке оказывается выгодно принимать во внимание то, что делают другие собаки, она действительно может развить умение строить модель психического, и об этом может свидетельствовать ее поведение. Вот почему я целый год наблюдала за игровым поведением собак — в гостиных и ветеринарных клиниках, в коридорах и на улице, на пляже и в парке.

Чудесная игра

Пумперникель появляется на всех моих видео. Один раз она ловко прыгает, чтобы избежать столкновения с быстро бегущей собакой, а затем несется вдогонку и исчезает из кадра. В другой раз она лежит бок о бок с приятелем, и они обмениваются покусываниями. В третьем фильме она тщетно пытается вступить в чужую игру и, когда другие собаки убегают, стоит в одиночестве перед камерой и виляет хвостом.

Должна оговориться: мне посчастливилось провести год, наблюдая за играющими собаками. Шуточная схватка двух сильных псов — это настоящее чудо. Кажется, что собаки обмениваются быстрыми приветствиями. После этого они внезапно оскаливают зубы и молча бросаются вперед, опрокидывают друг друга, наскакивают, их тела переплетаются. Когда они останавливаются, услышав шум вблизи, они обращаются в слух. Но достаточно взгляда или поднятой лапы, чтобы веселье началось опять.

Игра может казаться простым развлечением, но у нее есть и научное определение: это произвольная деятельность, включающая сложное повторяющееся поведение, в различных вариантах и нетипичных комбинациях; а также стили поведения, которые в других ситуациях имеют определенное, более функциональное, значение. Мы определяем игру именно так не для того, чтобы устранить из нее удовольствие, а чтобы сделать ее узнаваемой. Также в игре присутствуют все элементы нормального социального взаимодействия — координация, смена ролей и, если необходимо, уступка партнеру по игре. Животные принимают во внимание способности и характер друг друга.

Функция игрового поведения не до конца ясна. Большинство черт поведения животных описывается в зависимости от того, насколько они способствуют выживанию отдельной особи или вида. Однако игра на первый взгляд кажется бессмысленной: в результате ее участники не получают пищи, не защищают территорию и не находят партнера для спаривания. Вместо всего две собаки, счастливо пыхтя, катаются по земле и мотают хвостами. Можно предположить, что, в таком случае, цель игры — это развлечение, однако это вряд ли так, поскольку риск зачастую слишком высок. Игра отнимает много сил и может стать причиной травмы, а в дикой природе подвергает животное опасности стать жертвой хищника. Игровая борьба способна перерасти в настоящую драку и повлечь за собой не только увечье, но и переворот в социальной группе. Все это наводит на мысль о настоящей, неизвестной нам функции игры — должно быть, играть очень полезно, если подобное поведение сохранилось в процессе эволюции. Возможно, игра представляет собой способ усовершенствовать физические и социальные навыки. Впрочем, как ни странно, исследования показали, что игра — вовсе не обязательное условие совершенствования у взрослой особи тех навыков, которые используются в ее процессе. Может быть, игра должна подготовить животное к неожиданным событиям? Собаки как будто целенаправленно ищут непредсказуемые ситуации. Для людей игра — элемент нормального развития (социального, физического и когнитивного); для собак она может быть результатом избытка энергии и времени, а также присутствия хозяев, которые «болеют» за своих любимцев.

Собаки играют чаще других представителей семейства псовых, в том числе волков, — и продолжают играть во взрослом возрасте, а это — редкость для большинства животных (и для людей). Хотя мы увлекаемся спортивными и компьютерными играми, во взрослом возрасте мы редко толкаем и валим наземь друзей, пытаемся осалить их или корчим им рожи. Хромой и медлительный пятнадцатилетний пес с опаской смотрит на возню щенков, но даже он способен шутливо толкнуть или прикусить молодую собаку.

Изучая собачьи игры, я хожу по пятам за собаками с видеокамерой и сдерживаю смех, чтобы запечатлеть их схватки продолжительностью от нескольких секунд до нескольких минут. Вскоре веселье закончится, хозяева заберут собак, а я отправлюсь домой, размышляя о прошедшем дне. Я сяду за компьютер и прокручу отснятое видео в замедленном режиме, чтобы рассмотреть каждый кадр. Только на такой скорости можно разобрать, что действительно происходило у меня на глазах. То, что я вижу на экране, — отнюдь не повторение виденного мной в парке. Теперь я могу разглядеть взаимные кивки, которые предшествуют свалке, тычки и молниеносные удары, которые в режиме реального времени нераспознаваемы. Я в состоянии сосчитать, сколько раз псу удается укусить партнера в течение двух секунд, прежде чем тот ответит, или какое время занимает тайм-аут.

Но главное — я смогла понять, как ведут себя собаки. Деконструкция игры позволила мне составить длинный список действий обоих участников — своеобразный транскрипт игры. Я описала их позы, дистанцию, то, как они выглядят в каждый момент. Разложенную на элементы игру можно реконструировать.

Особенно меня интересовали два вида поведения — игровые сигналы и средства привлечения внимания. Средства привлечения внимания — это очевидные вещи. Они переключают сенсорное восприятие адресата — например, человека, чьим вниманием собака хочет завладеть. Она может внезапно вторгнуться в поле зрения (иногда Пумперникель неожиданно кладет голову на книгу, которую я читаю). Она может вмешаться в акустическое окружение — собачий лай не менее целенаправлен, чем гудок автомобиля. Если и это не помогает, внимание можно привлечь, положив руку на плечо (или лапу на колени); внимание друг друга собаки привлекают толчком бедра или несильным укусом за ляжку. Разумеется, многое из того, что делают люди, также рассчитано на привлечение внимания, но здесь не все средства хороши. Позвать кого-либо по имени — хороший способ, но не тогда, когда вы сидите на переполненном стадионе. В этом случае приходится прибегать к радикальным мерам. Сходным образом можно привлечь и внимание собаки. Весьма эффективное средство — встать с сородичем нос к носу; но не в том случае, если собака увлечена игрой. Требуется нечто более действенное — и тогда становится понятно, отчего некоторые собаки, бегая вокруг играющих, непрерывно лают. (Возможно, стоит сочетать покусывание за ляжки с лаем, если кому-то действительно хочется прервать игру.)

Игровые сигналы — это предложение поиграть или демонстрация интереса; их можно перевести как «Давай поиграем», «Хочу играть» или даже «Готов? Я начинаю». Что именно имеет в виду собака, не так важно; важен функциональный эффект — игровые сигналы с успехом используются для завязывания и ведения игры. Это — социальная потребность, а не обычная любезность. Собаки обычно играют друг с другом энергично, с головокружительной скоростью. Поскольку они производят огромное количество действий, которые можно интерпретировать ошибочно — кусают друг друга за морду, наскакивают спереди и сзади, делают подножки — неагрессивный настрой нужно сделать явным.[41] Если вы забываете подать сигнал, прежде чем укусить, прыгнуть, толкнуть или опрокинуть партнера, то вы, в общем, не играете, а нападаете. Игра, в которой только один из участников об этом знает, перестает быть игрой. Собачникам известно, что бывает в таких случаях: игровая драка превращается в настоящую.

Почти каждая игра начинается с одного из подобных сигналов. Самый распространенный из них — это игровой поклон предполагаемому партнеру. Собака, припавшая на передние лапы, с открытой расслабленной пастью, оттопыренным задом и высоко поднятым виляющим хвостом, изо всех сил старается вовлечь кого-либо в игру. Даже будучи лишены хвоста, вы и сами способны сымитировать эту позу. Ответом вам будет дружелюбный щипок или, по меньшей мере, внимательный взгляд. Две собаки, которые регулярно играют вместе, могут использовать сокращенный вариант поклона — знакомство позволяет обходиться без лишних формальностей. То же самое бывает и у людей: «Здравствуйте, как поживаете?» превращается в «Здорово». Сокращенный вариант игрового поклона может выглядеть по-разному: собака шумно топает передними ногами; пасть открыта, но зубы не оскалены; собака будто бы кивает. Даже учащенное дыхание может быть игровым сигналом.

Использование собаками игровых сигналов и способов привлечения внимания может подтвердить или опровергнуть предположение, что собаки способны к созданию модели психического (точно так же, как тест на понимание ложных убеждений — показать, понимают или нет дети степень осведомленности других). Вопросы, которыми я задавалась при изучении собачьих игр, были такими: делают ли это собаки намеренно, учитывая интерес окружающих? Привлекают ли они внимание партнера, когда хотят поиграть? Каким образом используются все эти толчки, лай и поклоны?

Вы наблюдаете за игрой собак. Трудно однозначно объяснить, что именно вы видите в этот момент. Разумеется, я могу наметить сюжетную линию: Бейли и Дарси вместе бегают, Дарси гонится за Бейли и лает, обе кусают друг друга за морду, расходятся. Но в этом описании недостает деталей: например, как часто Дарси и Бейли поддаются друг другу, валясь наземь и подставляя укусам живот, или вкладывают в укус меньше силы, чем могут; действительно ли они поочередно кусают и позволяют себя кусать, преследуют и оказываются преследуемыми. И — главное — действительно ли они подают друг другу сигналы именно тогда, когда этот сигнал может быть замечен и следует ждать ответа — в виде согласия начать игру или уклонения от игры. Для этого нужно рассмотреть каждое мгновение игры.

Я обнаружила нечто примечательное. Собаки подавали друг другу сигналы только в определенные моменты. Они несомненно подают сигнал в начале игры — и непременно той собаке, которая смотрит на них. Во время игровой драки внимание может десять раз рассеяться: например, одного из участников отвлекает запах, к играющим приближается еще одна собака, или же хозяева удаляются. Посторонний наблюдатель заметит только паузу, за которой следует возобновление игры, тогда как на самом деле происходит целая череда действий. Чтобы игра не прерывалась, заинтересованная собака должна удержать внимание партнера и попросить его продолжать. Собаки, за которыми я наблюдала, также подавали сигналы, когда игра временно прерывалась (в том случае, если они хотели продолжения), адресуясь — почти исключительно — к тем, кто был способен их уловить. Другими словами, это была коммуникация. Собаки обращались к аудитории, способной их заметить.

Более того, во многих случаях очевидно, что собака, прервавшая игру, была чем-то отвлечена — она смотрела в сторону или затевала игру с третьей собакой. Один из вариантов поведения отвергнутого партнера — начать бешено раскланиваться, чтобы завязать игру с кем-либо еще. Можно поступить разумнее: сначала обратить на себя чье-либо внимание, а затем уже совершить игровой поклон. Показательно, что собаки используют те средства привлечения внимания, которые соответствуют степени отвлеченности партнера, и это подтверждает, что они вполне понимают, что такое внимание и как им завладеть. Если внимание второго участника отвлечено незначительно, они используют мягкие средства привлечения внимания — например, встают перед ним или демонстративно отступают, продолжая смотреть на партнера. Если партнер просто стоит на месте и смотрит, то, возможно, этого будет достаточно (это все равно что помахать рукой перед лицом впавшего в задумчивость человека). Но если партнер сильно отвлечен, смотрит в сторону или играет с другой собакой, можно применить радикальные методы — укусы, толчки, лай. Но, вместо того чтобы сразу использовать грубые методы в попытке привлечь внимание всеми возможными способами, собаки предпочитают не перегибать палку и не делать больше, чем необходимо, чтобы добиться нужного эффекта. Это разумно.

Только после того как способы привлечения внимания оправдали себя, собаки обозначают свою заинтересованность в игре. Другими словами, они выстраивают определенный порядок действий — сначала привлекают внимание, потом предлагают повозиться. Именно так и поступают те, кто способен построить модель психического: подумай, насколько внимательна аудитория, а потом обратись к тем, кто способен тебя услышать и понять. Собаки ведут себя так, будто они способны построить модель психического — но иначе, чем мы. Во-первых, и в ходе эксперимента, и пока я наблюдала за собаками, не все они вели себя в равной степени рассудительно. Некоторые из них как будто не обращают внимания на происходящее. Одни упорно продолжают лаять, не получая ответ. Другие используют способы привлечения внимания, когда уже завладели им, или подают игровые сигналы, когда начало игры уже обозначено. Статистика показывает, что большинство собак ведет себя вполне разумно, но есть и масса исключений. Мы не можем сказать, действительно ли эти особи просто не дотягивают до общего уровня или все собаки проявляют неполное понимание ситуации.

Возможно и то, и другое. Большинство собак, вместо того чтобы размышлять о поступках других, просто идут вперед. Их навыки по части привлечения внимания и использования игровых сигналов показывают, что у них, возможно, присутствует зачаточная модель психического и они сознают, что между другими собаками и их действиями есть связь. Наличие даже зачаточной модели психического увеличивает шансы собаки на успех в обществе. Чтобы играть с другими собаками, следует учитывать их интересы. Каким бы простым этот навык ни казался, он является частью неписаных правил собачьей справедливости. Наблюдая за игрой, я заметила, что собаки, которые нарушают правила (например, врываются в чужую игру без предварительного совершения должных процедур), обычно бывают отвергнуты.[42]

Значит ли это, что собака знает, что у вас на уме? Нет. Зато пес понимает: ваше поведение выражает то, о чем вы думаете. Кажущаяся «человечность» собак, привыкших иметь с нами дело, во многом объясняется именно этим. Иногда этот навык даже используется с неправедными целями — очень по-человечески.

Что случилось с чихуахуа?

Теперь вспомним о волкодаве и чихуахуа, о которых шла речь вначале. Их встреча — отличный пример гибкости поведения. Объяснение ситуации кроется в истории собачьих предков — волков; в длительном общении людей и собак; в процессе одомашнивания; в речи и нашем невербальном общении; в сенсорных способностях собаки, в информации, которую она получает при помощи обоняния, в том, что она видит; в самосознании собак, в их умвельте, непохожем на наш мир.

А еще — в сигналах, которыми они обмениваются. Волкодав приближается, высоко подняв хвост; игровой поклон, приглашение — он декларирует намерение поиграть с маленькой собачкой, а не съесть ее. Чихуахуа кланяется в свою очередь, принимая приглашение. Сказано достаточно, чтобы счесть друг друга равными партнерами. Размер не имеет значения, и поэтому волкодав периодически валится наземь, оказываясь на одной высоте с маленькой собачкой и открываясь ее атакам: он уравнивает шансы.

Они долго борются. Максимальный физический контакт — привычная социальная дистанция для собак. За каждым укусом следует ответ, они предваряются игровыми сигналами, и все они — не в полную силу. Когда волкодав кусает чихуахуа слишком сильно, заставляя ее отскочить, она кажется беспомощной удирающей жертвой. Но разница между собаками и волками заключается в том, что собаки могут забыть о хищных инстинктах. Волкодав отступает и делает извиняющийся жест — нечто вроде поклона. И чихуахуа тут же возвращается.

Наконец, когда хозяин уводит волкодава, чихуахуа лает вслед уходящему партнеру по игре. Она открывает пасть и слегка подпрыгивает, надеясь продолжить возню со своим гигантским приятелем.

Не-люди

Изучение когнитивных способностей собак началось в рамках сравнительной психологии, задача которой — сопоставление способностей животных и людей. Ученые нередко вдаются в мельчайшие подробности: животные общаются, однако не пользуются всеми элементами языка; они учатся, подражают и обманывают — но не так, как мы. Чем больше мы узнаем о способностях животных, тем внимательнее следует проводить разграничительную линию между животными и людьми. Тем не менее мы, кажется, единственные живые существа, которые посвящают время изучению других животных (по крайней мере чтению и сочинению книг, им посвященных). Собак отнюдь не дискредитирует то, что они этого не делают.

Удивительно то, как собаки выполняют задания, призванные оценить социальные способности, на наш взгляд, присущие только людям. Результаты экспериментов (даже если они показывают, похожи или не похожи собаки на людей) зависят от наших отношений с собаками. Уяснение разницы играет существенную роль, когда речь идет о том, чего мы от них требуем и чего вправе ждать. Попытки ученых найти эти различия подчеркивают одно, главное, расхождение: люди неизменно стремятся утвердить свое превосходство, чтобы после сравнивать себя с другими животными и оценивать их. Собаки — высокие умы — этого не делают. И слава богу.

Несмотря на обилие собранных учеными данных о собаках — об их зрении, обонянии, слухе, способности к обучению и так далее, — есть вещи, которые они почему-то упускают из вида. Удивительно, но исследователи почти не занимаются именно теми вопросами, которые мне чаще всего задают — и которыми неизбежно задаюсь я сама. Наука хранит молчание по поводу характера, субъективного опыта, эмоций собаки — и даже по поводу ее мыслей. Тем не менее, имеющаяся информация — это то, от чего мы можем оттолкнуться.

Чаще всего людей интересует, что знает собака и каково это — быть собакой. Поэтому сначала зададимся вопросом, что собакам известно о вещах, которые интересуют нас. Тогда мы сможем воссоздать умвельт. животного, обладающего этим знанием.

Мы часто слышим рассуждения о том, что знают и чего не знают собаки. Иногда эти догадки бывают просто нелепы. Так, порой исследователи задаются вопросом, умеют ли собаки, например, считать. В ходе одного из экспериментов собаки выказывали удивление, когда из-за ширмы возвращалось больше или меньше печенья, чем туда было убрано (печенье прятали, одно за другим, на глазах у собаки), — это якобы доказывает, что собаки его пересчитывали. Оркестр, туш!

Некоторые утверждают, что у собак даже есть собственная этика, рациональность и метафизика. Признаюсь, я неоднократно замечала у Пумперникель некоторые признаки иронии (не знаю, проявляемой намеренно или непроизвольно.[43] Древний философ утверждал, что собаки умеют пользоваться силлогизмами.[44] Охотничья собака, оказавшись на развилке, даже в отсутствие запаха способна сделать вывод, что если дичь не пошла ни первой, ни второй тропой, то она пошла третьей.[45]

Двигаясь по нисходящей линии от математики и метафизики, мы не слишком преуспеем в изучении собак. Но если начать с того, какую роль в их жизни играет обоняние, почему они проявляют внимание к людям и как познают окружающий мир, мы сможем понять, что они знают. Мы сможем, например, получить ответ на вопрос, действительно ли они воспринимают окружающий мир так, как мы, и думают ли о нем. Мы вспоминаем о прожитом, улаживаем ежедневные проблемы, боимся смерти и стараемся поступать хорошо. Что собаки знают о времени, о себе, о добре и зле, о чувствах, о смерти? Определив и реконструировав эти понятия, то есть сделав их проверяемыми, мы сможем приблизиться к ответу.

Я дома. Пумперникель бегло приветствует меня, делает странный пируэт и немедленно исчезает. За день она нашла все собачьи бисквиты, которые я оставила, уходя, в разных уголках дома, и терпеливо дожидалась моего возвращения, чтобы их слопать: и тот, который лежит на краешке кресла, и тот, что на дверной ручке, и пристроенный на высокой стопке книг, — она осторожно стягивает его зубами.

Животные существуют во времени, они пользуются им; но ощущают ли они его течение? Да, разумеется. На некотором уровне нет разницы между существованием во времени и восприятием времени: время нужно ощущать, чтобы пользоваться им. Задаваясь вопросом, чувствуют ли животные время, многие на самом деле подразумевают следующее: воспринимают ли они время так же, как люди? Способна ли собака чувствовать течение суток? И, главное, скучает ли она, оставшись одна на целый день?

Собаки знают о том, что такое день, пусть им и неизвестно это слово. Мы — первый источник их познания о ходе времени: мы организуем распорядок жизни собаки параллельно нашему, ритуализируя его и обставляя зримыми «вехами». Например, мы усиленно намекаем собаке на то, что пора кушать, отправляясь в кухню или кладовку. Возможно, это и наше время обеда, поэтому мы достаем продукты из холодильника, распространяя вокруг вкусные запахи, гремим кастрюлями и тарелками. Если при этом посмотреть на собаку и что-нибудь ей сказать, всякие сомнения исчезнут. Все собаки от природы чувствительны к повторяющимся действиям. У них формируются собственные предпочтения (например, любимые места для еды, сна и испражнения), и они хорошо замечают ваши.

Но поймет ли собака без наглядных и обонятельных подсказок, что пришло время кормежки? Некоторые владельцы настаивают, что по их псам можно часы сверять. Когда собака идет к двери — точь-в-точь время прогулки; когда она направляется на кухню, то, разумеется, пришла пора перекусить. Представьте, что все подсказки, которыми мы снабжаем собаку, исчезают: вы совершенно неподвижны, наступила абсолютная тишина, даже день не сменяет ночь. Собака тем не менее по-прежнему знает, когда наступает время обеда.

Во-первых, у собаки есть собственные часы — внутренние. В ее мозге есть пейсмейкер, или водитель ритма, — регулятор активности клеток организма. Несколько десятилетий назад нейробиологи выяснили, что циркадианные ритмы, то есть чередование сна и бодрствования, задаются супрахиазмальным ядром (участок гипоталамуса). Эта структура есть в мозге не только людей, но и крыс, голубей, собак — всех животных (включая насекомых) с развитой нервной системой. Нейроны гипоталамуса работают сообща, координируя в течение суток наше бодрствование, чувство голода, сон.[46] Даже лишенные возможности наблюдать за сменой света и темноты, мы продолжаем подчиняться суточным циклам; в отсутствие солнца биологический день занимает чуть более двадцати четырех часов.

Утром я услышала, как Пумперникель лает во сне, — сдавленно, сквозь зубы. Ей действительно снятся сны. Мне нравится, когда она лает во сне, при этом нередко дергая лапами или оскаливаясь. Если достаточно долго наблюдать за ней, можно заметить, как двигаются ее глаза под веками и клацают зубы, как она тихо скулит. Самые приятные сны заставляют Пумперникель вилять хвостом — с громким стуком, так что просыпаемся мы обе.

Мы воспринимаем день в соответствии с нашими представлениями о том, что обычно происходит (или должно происходить) в течение этого времени (еда, работа, игра, разговоры, поездки, секс, сон), — а также в зависимости от индивидуального суточного ритма. Впрочем, в течение дня мы иногда даже не замечаем, что совершаем регулярный маршрут. Полуденная сонливость и неохотный подъем в пять утра в равной мере связаны с тем, что в данных случаях вынужденная активность противоречит суточному ритму. Уберите человеческие ожидания — и получите собачье восприятие времени: физическое ощущение течения суток. В отсутствие социальных ожиданий собаки более восприимчивы к естественному ритму, который диктует им, когда вставать и когда есть. Повинуясь внутреннему регулятору, они приступают к деятельности, когда ночь сменяется рассветом, и утихают после полудня — но вечером энергия вспыхивает вновь. Поскольку им больше нечего делать (собаки не читают статей и не назначают встречи), они укладываются вздремнуть, как только ощущают спад.

Даже время приема пищи нерегулярно. Тело проходит через ряд циклов, связанных с едой. Незадолго до того как наступит пора обедать, животные обычно оживляются — бегают вокруг и пускают слюну. Мы видим, как собака непрестанно ходит за нами с умоляющими глазами, и в конце концов понимаем, что следует ее покормить.

Таким образом, часы можно сверять по собачьему желудку. Более того, собаки придерживаются ритма, который регулируют иные, еще не вполне познанные, механизмы, как будто соотносящиеся с окружающей обстановкой. Воздух комнаты, в которой мы находимся, указывает (если правильно смотреть), какое сейчас время дня. Обычно мы этого не чувствуем, но собаки способны увидеть многое. Если присмотреться, мы тоже это заметим: когда солнце садится, становится холоднее; время суток можно определить по количеству света в окне, и так далее — но есть и несоизмеримо более тонкие изменения. Высокочувствительная техника может уловить движение легких воздушных потоков: нагретый воздух поднимается вдоль стен к потолку и движется к центру комнаты. Никакого сквозняка, никакого заметного движения воздуха. Но собака замечает это медленное движение — возможно, при помощи усов, предназначенных, чтобы улавливать направление всякого запаха. Мы знаем, что собака способна определить источник запаха, — и в данном случае ее несложно одурачить: если в теплую комнату привести собаку, которая обучена идти по следу, она может сначала обследовать окна, в то время как на самом деле источник запаха расположен ближе к центру помещения.

Она терпелива. Пумперникель ждет меня, когда я захожу в местный овощной магазин, — печально смотрит, потом садится. Она ждет дома, согревая постель, кресло, коврик у двери. Ждет, когда я закончу свои дела, прежде чем идти с ней на прогулку; когда я закончу говорить с кем-нибудь во время прогулки; когда я замечу, что она хочет есть. Пумперникель ждет, чтобы я почесала ее. Чтобы наконец начала ее понимать. Спасибо за то, что ждешь, малыш.

Никто еще не проверял собачью способность определять продолжительность времени; зато такому испытанию подвергали шмелей. В ходе одного из экспериментов их научили ждать определенное время, прежде чем просовывать хоботок в крошечное отверстие, за крошкой сахара. Каков бы ни был заданный интервал, насекомые научились его выдерживать… но не дольше. Для шмеля, ждущего сахар, полминуты — достаточно долгий срок. Но насекомые терпеливо ждали, переминаясь с одной из многочисленных ног на другую. Иные хорошо знакомые исследователям животные — крысы и голуби — делали то же самое: отмеряли время.

Возможно, ваша собака знает, сколько длится день. И если так, то разве собакам не скучно сидеть до вечера дома, в одиночестве? Как узнать, скучает ли собака? Применяя это понятие к животному, мы должны определить сначала, что такое скука. Всякий ребенок способен сказать, если ему скучно, собака — нет (во всяком случае, с помощью слов).

В специальной литературе о животных речь о скуке заходит редко, потому что это — одно из понятий, которые, как думают ученые, к животным не применимы. Социальный психолог Эрих Фромм заявил: «Человек — единственное животное, которое может скучать»; собакам здорово повезло. Впрочем, и человеческая скука редко становится предметом научного изучения, возможно, потому что она кажется частью жизненного опыта, а не патологией, которую надлежит исследовать. Мы, знакомые с этим ощущением, легко можем его определить: скучая, человек чувствует сильную апатию, полнейшее отсутствие интереса. Мы способны распознать скуку в окружающих: о ней свидетельствуют недостаток энергии, повторяющиеся движения, быстро ослабевающее внимание.

Пользуясь таким определением, мы сможем «диагностировать» скуку как у людей, так и у собак. Спад энергии и снижение активности можно легко распознать: движений становится меньше, лежания и сиденья — больше. Слабеющее внимание может перейти в сонливость. Поведение включает стереотипные (бесцельные и повторяющиеся) либо самонаправленные (рефлексивные) движения. Мы что-нибудь крутим в руках или ходим по комнате, когда скучаем. Животные, которых держат в пустых вольерах, нередко мечутся по клетке — или же, не имея возможности что-либо крутить в руках, непрерывно вылизываются, взъерошивают перья, чешутся, раскачиваются из стороны в сторону.

Так что же, скучает ваша собака или нет? Если вы, возвратившись домой, обнаруживаете, что ваши носки, обувь или белье волшебным образом исчезли с того места, где вы их оставили, или же что содержимое мусорного ведра рассыпано по полу, — ответ может быть двояким. Да, вашей собаке было скучно, и — нет, так как по крайней мере час она была занята. Вообразите ребенка, который жалуется: «Мне нечего делать», — именно так чувствует себя большинство собак, которых оставляют одних. Если им нечего делать, они непременно найдут себе занятие самостоятельно. Однако, во имя сохранения душевного здоровья собаки (и целости ваших носков), вы можете чем-либо занять своего питомца.

Если вы вернулись и обнаружили в доме небольшой беспорядок — например, теплую вмятину на запретной диванной подушке, — это значит, что собака по-прежнему жива и здорова. Мы оставляем животных одних, потому что они привыкли и не жалуются. Собакам, точь-в-точь как нам, приятны привычные обстоятельства. Но их скуку можно умерить. Собака даже может знать, сколько времени ей предстоит провести в одиночестве в ожидании вашего прихода. Это — одна из причин, почему она ждет вас у двери, даже если вы пытаетесь войти тихонько. И вот почему я оставляю в квартире спрятанные лакомства, особенно если ухожу надолго. Я говорю Пумперникель, что ухожу, и даю ей возможность развлечься.

Что собака знает о себе

Лучший научный метод определения, есть ли у собак ощущение своего «я», несложен: поставить перед ними зеркало. Однажды специалист по приматам Гордон Гэллап, глядя во время бритья на свое отражение, задумался, способны ли шимпанзе сходным образом размышлять, глядя на себя. Разумеется, использование зеркала для того, чтобы поправить рубашку, пригладить волосы или отрепетировать нужную улыбку, — это проявление нашего самосознания. Маленькие дети не используют зеркало так же, как взрослые. Незадолго до того, как у детей формируется модель психического, они начинают узнавать себя в зеркале.

Гэллап поставил большое зеркало перед клеткой шимпанзе и принялся наблюдать. Поначалу все обезьяны вели себя одинаково: угрожали и пытались атаковать свое отражение. Им казалось, что по ту сторону решетки появился незнакомый шимпанзе, и обращались с ним соответствующим образом. Несмотря на неутешительные результаты (отражение как будто пыталось атаковать в ответ, но этим все и заканчивалось), в первые дни знакомства с зеркалом обезьяны упорно демонстрировали свое отношение этому незнакомому шимпанзе. Впрочем, через несколько дней они, кажется, начали понимать, что происходит. Гэллап видел, как шимпанзе подходили к зеркалу и начинали с его помощью изучать себя — ковырять в зубах, выдувать пузыри, корчить рожи. Особенно их интересовали части тела, обычно остающиеся невидимыми: рот, зад, ноздри. Чтобы удостовериться, что обезьяны отождествляют отражение с собой, Гэллап незаметно нанес мазок ярко-красными чернилами на головы обезьян. Когда шимпанзе снова оказались перед зеркалом, они увидели красную отметину — и коснулись ее. Они прошли тест.

Ученые спорят, есть или нет у обезьян ощущение своего «я» и действительно ли они узнают себя,[47] потому что признать у животных наличие самосознания значило бы разрушить наши представления о них. Но тест с зеркалами был неоднократно повторен, и его успешно прошли дельфины (они двигались перед зеркалом, чтобы рассмотреть метку на теле), а также по меньшей мере одна слониха, обследовавшая пятно с помощью хобота. Мартышки же, напротив, не справились.

Что касается собак, то они тоже провалили тест. Собаки не изучают себя в зеркале, а, скорее, ведут себя, как мартышки: иногда смотрят в зеркало, как будто видя там другое животное, а иногда просто не обращают на него внимания. Иногда собака использует зеркало для получения информации об окружающем мире — например, чтобы увидеть, как вы подкрадываетесь сзади. Однако они явно не отождествляют себя со своим отражением.

Трудно объяснить, отчего собаки так себя ведут. Возможно, у них действительно нет самосознания — и, следовательно, никакого представления о том, что это за красавец пес в зеркале. Но далеко не все исследователи считают этот тест важным. Еще одно возможное объяснение поведения собак заключается в том, что недостаток подсказок (особенно обонятельных) заставляет животных утратить интерес к зеркалу. Для этого теста, вероятно, больше подошло бы некое волшебное зеркало, которое могло бы «отражать» и запах собаки. Еще одна проблема кроется в том, что этот эксперимент рассчитан на определенный тип любопытства, который заставляет человека изучать изменения в собственном облике. Собаки, вероятно, меньше заинтересованы в новых визуальных впечатлениях, чем в тактильных, — они замечают странные ощущения и исследуют их источник с помощью пасти или лап. Собаке неинтересно, почему кончик ее черного хвоста — белый или, например, какого цвета ее новый поводок. «Новость» должна быть значима для собаки — и тогда она удостоится внимания.

Целый ряд поведенческих черт собаки указывает на ощущение ею своего «я». В большинстве случаев собаки трезво оценивают свои возможности. Они, неожиданно для самих себя, прыгают в воду за утками — и узнают, что они прирожденные пловцы. Они удивляют нас, подпрыгивая на высоту забора, — они и в самом деле способны его преодолеть. С другой стороны, многие хозяева утверждают, что собаки якобы не знают элементарных вещей о себе, — например, не осознают свой размер. Маленькие собачки важно подходят к большим псам, потому что, по мнению хозяев, считают себя большими. Некоторые владельцы крупных собак, чьи питомцы любят сидеть на коленях, в свою очередь, утверждают: «Моя собака думает, что она маленькая». Но в обоих случаях поведение собак, скорее, наводит на мысль о том, что животные прекрасно осведомлены о своих размерах. Маленькая собачка компенсирует недостаток роста, с гордостью демонстрируя свои достоинства, а огромный пес, который лезет на колени, проделывает это только до тех пор, пока его не прогонят, а после спокойно устраивается на своей подстилке.

И большие, и маленькие собаки, судя по всему, не мыслят категориями «большой» и «маленький», но посмотрите, как они взаимодействуют с окружающим миром. Некоторые собаки, конечно, пытаются поднять целое бревно, но большинство выбирает палку в соответствии со своими возможностями, как будто примеряясь к предмету, который сможет удержать в зубах. Таким образом, все палки на пути собаки подвергаются беглому осмотру: слишком большая? слишком толстая? или тонкая?

Вероятно, собаки узнают о своем истинном размере в ходе игровых драк. Одна из наиболее типичных черт собачьей игры такова: социализированная собака может играть с любой другой социализированной собакой. Поэтому мопс может затеять игру с мастифом, которому он едва достает до коленей. Как мы уже видели, большие собаки умеют соизмерять свою силу, если партнер меньше по размеру: они кусают вполсилы, напрыгивают легонько и аккуратнее толкают своих субтильных товарищей. Они даже могут добровольно поддаваться. Иногда большие собаки регулярно валятся наземь, подставляя брюхо маленькой собачке и терпя своего рода добровольное унижение. Более взрослые и опытные псы приноравливаются к манере игры щенков, которые еще не усвоили все правила.

Игры между собаками разного размера обычно не длятся долго, но, как правило, конец им кладут не сами собаки, а хозяева. Животные несравненно лучше умеют предугадывать намерения и оценивать способности друг друга, чем мы. Они находят общий язык быстрее, чем их хозяева. В игре важен не размер и порода собаки, а то, как она общается с себе подобной.

Наблюдения за служебными собаками прибавляют нам знаний о собачьем самосознании. Овчарки, которые с рождения живут бок о бок с овцами, отнюдь не начинают вести себя как овцы. Они не блеют и не бодаются. Собаки взаимодействуют с овцами, используя собственные поведенческие навыки. Всякий, кто наблюдал за овчарками, знает, что иногда они рычат на своих подопечных. Рычание — это метод коммуникации. Собака обращается с овцой скорее как с другой собакой, нежели как с потенциальной пищей. Ошибка овчарки заключается лишь в чрезмерном обобщении: она прекрасно осознает, кто она такая, однако полагает, что все вокруг — тоже собаки. Это очень по-человечески: овчарки разговаривают с овцами как с собаками, а мы разговариваем с собаками как с людьми.

Способна ли уставшая от игр, поисков подходящей ветки или общения с овцами собака сесть и задуматься: «А ведь я — красивый пес среднего размера»? Нет, конечно; подобные рассуждения о собственных размере, статусе и внешности — это прерогатива людей. Собаки знают, кто они такие, и применяют это знание в случае необходимости. Они чаще всего трезво оценивают свои физические возможности и жалобно смотрят на нас, если мы приказываем им прыгнуть через слишком высокий забор. Собака не заинтересуется собственными экскрементами на земле, поскольку знает, что они пахнут ею. Если у собаки есть самосознание, то, может быть, она думает о себе не только в настоящем, но также в прошлом и в будущем?

Собачьи годы. О прошлом и будущем[48]

Когда мы намереваемся повернуть за угол, Пумперникель резко останавливается, как будто чтобы понюхать что-то; я замедляю шаг. Она опрометью бросается за угол. До места нашего назначения двенадцать кварталов, небольшой парк, фонтан и поворот, но она помнит этот маршрут. Она посматривала на меня всю дорогу и наконец утвердилась в мысли: идем к ветеринару.

Психологи утверждают, что люди с уникальной памятью (например, способные с первого прочтения запомнить сотни случайных чисел или припомнить, сколько раз экспериментатор моргнул, сглотнул или почесал затылок) иногда жестоко страдают. Способность помнить все может быть оборотной стороной неспособности забывать. Груды мусора — вот что представляет собой память такого человека.

Такова ли собачья память? В определенном смысле — да. Есть убедительные свидетельства того, что собаки обладают памятью. Когда вы приходите домой, собака узнает вас. Она не забудет, где оставила любимую игрушку или в каком часу накрывают на стол. Собака умеет найти короткий путь в парк, помнит любимые столбы и кусты, узнает собак-друзей и собак-врагов с первого взгляда (и обнюхивания).

Мы задаемся вопросом, обладают ли собаки памятью, потому что наша память — это не просто накопление информации о ценных предметах, знакомых людях и местах. Человеческие воспоминания носят субъективный характер. Это наш опыт и наше предвосхищение будущего. Поэтому мы спрашиваем, субъективен ли собачий опыт, осознает ли пес, что это его жизнь?

Ученые, обычно скептически настроенные и осторожные в своих заявлениях, часто ведут себя так, будто собачья память аналогична человеческой. Собак давно используют в качестве модели для изучения человеческого мозга. То, что нам известно об ухудшении памяти с годами, получено путем изучения памяти стареющего бигля. Собаки обладают кратковременной, «рабочей» памятью, которая функционирует примерно так же, как, по мнению ученых, работает человеческая память. То есть в любой момент мы скорее всего помним только то, на чем сосредоточено наше внимание. Отнюдь не все, что с нами случается, мы запоминаем. Только то, что мы повторяем и заучиваем, сохраняется в долговременной памяти. Из многих событий мы запомним некоторые — чаще всего первое и последнее. Собачья память работает сходным образом.

Это сходство не абсолютно: различие обусловлено языковой деятельностью человека. Одна из причин того, почему взрослые, как правило, не помнят себя во младенчестве, кроется в том, что до трехлетнего возраста люди мало пользуются языком для оформления, обдумывания и сохранения опыта. Хотя мы можем сохранять физическую память о событиях, лицах, даже мыслях и настроении, подлинные воспоминания формируются только при наличии лингвистической компетенции. Если дело в этом, то у собак, как и у младенцев, нет долговременной памяти.

И все же собака помнит многое: своего хозяина, дом, места прогулок. Она помнит бесчисленное множество других собак; не забывает, что такое дождь и снег, столкнувшись с этими явлениями; она помнит, где приятно пахнет и где можно раздобыть хорошую палочку. Собака помнит, что иногда мы не в состоянии увидеть, чем она занята; помнит, как мы недавно разозлились, увидев, что она пожевала ботинки; она знает, когда ей можно залезать на кровать, а когда нельзя. Она помнит об этом потому, что научилась, а научение — это память об ассоциативных связях и событиях.

Вернемся, впрочем, к вопросу об автобиографической памяти. Собаки во многом ведут себя так, будто помнят свою жизнь. Иногда они даже будто задумываются о будущем. Когда Пумперникель не больна и не спит, ей ничто не мешает съесть свои галеты в мое отсутствие, и тем не менее она предпочитает дождаться возвращения хозяйки. Даже не будучи одни, собаки прячут кости и лакомства; пес может беспечно бросить игрушку во дворе, чтобы вернуться за ней через неделю. Эти действия зачастую можно связать с определенными событиями прошлого. Собаки помнят и избегают участков земли, где можно поранить лапы, неприветливых сородичей, жестоких и неуравновешенных людей. Они узнают вещи и существ, с которыми регулярно сталкиваются. Щенки быстро привыкают к хозяевам и со временем начинают узнавать гостей дома. Они охотнее и легче играют с собаками, с которыми знакомы дольше всего. Давние товарищи по играм могут обойтись без церемоний — достаточно неформального приветствия перед тем, как с головой уйти в игру.[49]

К сожалению, нынешнее наше представление об автобиографической памяти собак не глубже суждения бигля Снупи, вынесенного полвека назад: «Вчера я был собакой, сегодня я — собака, и завтра я, вероятно, останусь собакой». Осознание собаками прошлого и будущего не подвергалось экспериментальной проверке; однако опыты с участием других животных показали у них наличие памяти (в определенной степени). Например, в ходе эксперимента, проведенного с участием голубых кустарниковых соек — любительниц припрятывать пищу, — у птиц обнаружилось качество, которое — применительно к людям — мы назвали бы «силой воли». Если я очень хочу шоколадного печенья и кто-нибудь даст мне целый пакет, я вряд ли отложу до завтра. Соек приучили к тому, что если им дают лакомство, то на следующее утро пищу они не получают. Несмотря на желание съесть угощение немедленно, часть они приберегали. Так же, вероятно, поступила бы и я… Но у меня нет шоколадного печенья.

Будет ли сходным образом вести себя собака? Если перестать кормить ее по утрам, начнет ли она накануне вечером запасать пищу? Если да, это будет веским доказательством того, что собаки планируют будущее. По собственному опыту мы знаем, что не всякая пища, будучи отложенной про запас, долго остается съедобной (загляните-ка в свой холодильник). Если собака станет каждый месяц прятать кость в саду или под диваном, вспомнит ли она через три месяца, какая кость старше прочих, а какая самая свежая? Маловероятно. Если вспомнить об условиях жизни обычной собаки, станет очевидно, что она просто не нуждается в долговременном планировании, поскольку, в отличие от соек, регулярно получает от нас пищу. Вдобавок сортировка корма по сроку годности или откладывание его про запас (особенно если ты сейчас голоден) — это непростое задание для животного, чьи предки были неразборчивы в пище и ели столько, сколько могли, и когда могли. Некоторые вполне обоснованно полагают, что собачья привычка припрятывать кости связана с атавистическим стремлением делать запасы на черный день.[50] Эту точку зрения подтвердили бы экспериментальные данные о том, что собака способна отличить свежую кость от старой или что она откладывает пищу, чтобы насладиться ею впоследствии. Однако, похоже, собаки, как правило, не задумываются о времени, когда речь идет о еде. Кость — это всегда кость, в земле она или в пасти.

С другой стороны, если мы не в состоянии подтвердить, что собаки умеют определять время по костям, это не означает, что они не различают настоящее, прошедшее и будущее. Столкнувшись с собакой, которая однажды — хотя бы однажды! — повела себя агрессивно, пес сначала насторожится и только постепенно, со временем, осмелеет. Собаки, несомненно, представляют себе свое ближайшее будущее: они радуются в начале прогулки, если мы направляемся в магазин, и тревожатся, сидя в машине, которая везет их к ветеринару.

Некоторые ученые считают, что у собак нет прошлого — они счастливы, потому что ничего не помнят. Но, несомненно, собаки счастливы, невзирая на наличие у них памяти. Мы не знаем, присуще ли им осознание «я» — осознание себя, того, что они — собаки. Но, возможно, они пишут автобиографию прямо у вас на глазах.

Что такое хорошо и что такое плохо

Когда Пумперникель была молода, в доме нередко повторялась сцена: стоило мне отвернуться или выйти в другую комнату, через долю секунды Пумперникель совала нос в помойное ведро, ища вкусные кусочки. Если я застигала ее на месте преступления, она немедленно отворачивалась от ведра, опускала уши, энергично виляла поджатым хвостом и ускользала. Попалась.

Когда исследователи спрашивают у владельцев собак, что, по их мнению, животным известно о нашем мире, хозяева, как правило, отвечают, что собаки различают хорошее и дурное — то есть, что у них есть представление о вещах, которые ни за что и никогда нельзя делать. Например, нельзя рыться в мусоре, жевать обувь, таскать с кухонного стола пищу. В наш просвещенный век наказание, конечно, им грозит не слишком суровое: мы одергиваем пса, хмуримся, топаем ногой. Так было не всегда. В Средние века и ранее собак и других животных жестоко наказывали за проступки, начиная с членовредительства (отрубания ушей, лапы, хвоста — в зависимости от того, сколько человек покусал пес) и заканчивая смертной казнью за убийство, после официального расследования и суда.[51] А в Древнем Риме в каждую годовщину нашествия галлов горожане устраивали ритуальное распятие собаки — за то, что ее предки не сумели предупредить римлян о приближении врага (удивительно, но гуси — смогли).

Виноватый взгляд пса, застигнутого на месте преступления, хорошо знаком всякому, кто хоть раз заставал своего питомца за обследованием помойного ведра или обнаруживал распотрошенную кушетку. Уши оттопырены назад и прижаты к голове, хвост опущен и быстро виляет, собака пытается выскользнуть из комнаты и как будто вполне осознает, что ее поймали с поличным.

Вопрос не в том, действительно ли собака принимает виноватый вид в сходных условиях; да, это так. Следует задаться вопросом, в каких именно ситуациях она это делает. Это и в самом деле может быть чувство вины, но также возбуждение, вызванное содержимым мусорного ведра, реакция на то, что животное «застукали», или предвкушение неприятного шума, который обычно издает хозяин, когда обнаруживает перевернутое ведро.

Отличают ли собаки хорошее от дурного? Понимают ли, что какой-либо определенный поступок — очень, очень плох? Несколько лет назад доберман, приставленный охранять дорогую коллекцию плюшевых мишек (в том числе любимого медвежонка Элвиса Пресли), был застигнут поутру в окружении сотен растерзанных, обезглавленных игрушек. Его взгляд, запечатленный на фотографиях, отнюдь не был взглядом собаки, которая думает, что сделала нечто дурное.

Это как будто противоречит убеждению, что механизм усвоения вины у собаки действует точно так же, как у нас. В конце концов, понятия «хорошо» и «плохо» мы, люди, усвоили потому, что воспитаны в определенной культурной среде. Любой, за исключением младенцев и сумасшедших, понимает, что такое хорошо и что такое плохо. Мы выросли в мире запретов и разрешений, усвоив некоторые правила поведения напрямую, а некоторые — опосредованно.

Но откуда нам известно, что другие тоже отличают хорошее от дурного, если они нам об этом не говорят? Двухлетний ребенок забирается на стол, тянется к дорогой вазе, роняет ее и разбивает вдребезги. Знает ли он, что нельзя портить чужие вещи? Учитывая вероятную реакцию взрослых на разбитую вазу, ребенок теперь, скорее всего, усвоит это. Но двухлетний ребенок еще не понимает, что такое хорошо и что такое плохо, и разбивает вазу неумышленно. Он просто учится владеть телом. Мы узнаем о его намерениях, наблюдая за тем, что он делал до того, как ваза упала, и после. Ребенок направился прямиком к вазе и сбросил ее со стола? Или он просто хотел ее взять и не рассчитал силы? Удивился ли малыш, когда ваза упала, или, напротив, выглядел довольным?

По сути, тот же метод можно применить к собаке, если позволить ей разбить дорогую вазу и проследить за ее реакцией. Я провела эксперимент, чтобы определить, действительно ли так называемый виноватый взгляд вызван сознанием вины. Хотя это и эксперимент, животное находится в привычных условиях и ведет себя естественно.

Собака сталкивается с недвусмысленно выраженным запретом: например, хозяин указывает на какой-либо объект и громко командует «нельзя».[52] В ходе опыта вместо дорогих ваз я использую любимое собачье лакомство — печенье или сыр. Чтобы проверить предположение, будто собаки знают, что делать что-либо запрещенное хозяином, — плохо, я решила предоставить собаке возможность нарушить запрет. Хозяина просили привлечь внимание собаки к лакомству, а затем недвусмысленно запретить его брать. Лакомство кладут в доступное место, после чего хозяин выходит из комнаты.

В помещении остаются собака, еда и видеокамера. У собаки появляется шанс поступить «плохо». То, как поведет себя собака, — только начало эксперимента. В большинстве случаев она, как только у нее появится возможность, возьмет лакомство. Мы ждем, пока собака это сделает. После этого хозяин возвращается. Вот он, ключевой момент: как поведет себя животное?

Во всяком психологическом или биологическом эксперименте есть одна или несколько переменных; остальные параметры остаются неизменными. Переменной может быть, например, введение лекарственного препарата, воздействие звука, демонстрация слов. Смысл в том, что если переменная значима, то поведение подопытного изменится. В моем эксперименте переменных было две: возьмет ли собака лакомство (это интересует большинство хозяев) и поймет ли хозяин, что собака ослушалась (в этом, полагаю, заинтересовано большинство собак). Проведя тест несколько раз, я модифицирую переменные. Сначала первую: лакомство либо отдают собаке после ухода хозяина, либо поощряют ее ослушаться запрета. Также меняется то, что мы сообщаем хозяину о поведении собаки: в одном случае пес съедает печенье, и мы информируем об этом владельца, когда он возвращается в комнату; в другом случае собаку тайком угощает экспериментатор, а хозяин ошибочно полагает, что собака не нарушила запрет.

Все собаки, проходившие испытание, были сыты и слегка озадачены. Как правило, они представляли собой воплощение вины: опускали глаза, прижимали уши, приседали и смущенно отворачивались, отбивая частый ритм хвостом, зажатым между ног. Некоторые поднимали лапу, словно пытаясь умилостивить хозяина, или нервно высовывали язык. Но в случаях подлинного неповиновения подобное поведение проявлялось не чаще, чем в тех случаях, если собака не нарушала запрет. Псы смотрели виновато, когда хозяева их бранили, вне зависимости от собственного поведения. Если собаку, взявшую лакомство по настоянию экспериментатора, ругали, она смотрела на хозяина с предельным сожалением.

Это указывает на то, что собака ассоциирует с неизбежным упреком не свой поступок, а появление хозяина. В чем здесь дело? Собака ожидает наказания, когда получает от владельца сигналы, указывающие на то, что он сердится. Как мы знаем, собаки быстро устанавливают связь между событиями. Поскольку за открыванием дверцы большого металлического ящика, стоящего в кухне, следует появление пищи, собака не упустит из виду наше приближение к холодильнику. Ассоциации могут быть вызваны как поведением самих собак, так и их наблюдением за окружающими. Большая часть того, чему они обучаются, основана на ассоциациях: скулеж заставляет хозяина отвлечься от его занятий, поэтому собака привыкает скулить, когда ей нужно внимание; если царапать мусорное ведро, то в конце концов оно перевернется, поэтому собака учится скрести ведро, чтобы добраться до вкусных объедков. Так же точно, если устроить бардак, то рано или поздно явится хозяин, который будет что-то громко говорить, его лицо покраснеет, после чего он накажет собаку. Суть в том, что одного появления хозяина на месте предполагаемого преступления бывает достаточно, чтобы убедить собаку в неотвратимости кары. Приход владельца куда теснее связан с наказанием, чем разграбленное несколько часов назад помойное ведро. Если дело именно в этом, то собака при появлении хозяина немедленно принимает позу покорности — всем известный вид побитой собаки.

В данном случае утверждение о том, что собака сознает свой проступок, полностью неверно. Собака скорее всего вообще не считает свое поведение дурным. Виноватый взгляд очень похож на испуганный; собака ведет себя, как положено подчиненной особи. Неудивительно, что многие хозяева вынуждены вновь и вновь наказывать собаку за дурное поведение. Собака прекрасно понимает, что ей следует ждать наказания, если хозяин недоволен. Но чем именно он недоволен, собака не знает. Она знает только, что ей следует быть настороже.

Отсутствие вины не означает, впрочем, что собаки не делают ничего дурного. Они не только совершают множество скверных, на наш взгляд, поступков, но иногда даже как будто ими гордятся — например, демонстрируют хозяину его пожеванный ботинок или весело валяются в экскрементах. Доберман, окруженный останками плюшевых мишек, под прицелом фотокамер казался чертовски довольным. Собаки как будто испытывают границы нашей осведомленности, чтобы привлечь к себе внимание (обычно это срабатывает), а также, возможно, исключительно ради собственного удовольствия. Сходным образом ребенок испытывает пределы своего понимания мира физических объектов, когда, сидя на высоком стульчике, снова и снова бросает чашку на пол, — он смотрит, что произойдет. Собаки проверяют внимательность и испытывают осведомленность собственных хозяев. Так они больше узнают о том, что знаем мы, и могут использовать полученную информацию к собственной выгоде.

Собаки, например, достаточно умело утаивают подлинные мотивы своего поведения. Учитывая то, что нам известно об их интеллекте, обман собакам вполне доступен, даже если его нельзя назвать искусным. Он «детский». Точно так же двухлетний ребенок закрывает руками глаза, чтобы «спрятаться» от родителей. Собаки демонстрируют как редкую проницательность, так и неадекватность. Они не стараются спрятать содержимое перевернутого мусорного ведра, но тем не менее прибегают к разным уловкам, чтобы скрыть свое истинное намерение: например, могут лениво вытянуться рядом с играющей собакой, чтобы подобраться поближе и выхватить игрушку. Или пронзительно взвизгнуть во время игры — и мгновенно воспользоваться преимуществом, как только партнер замрет от удивления. В первый раз собака может поступить так непреднамеренно, однако, заметив эффективность того или иного приема, она будет хитрить снова и снова. Экспериментатору останется только предоставить собаке возможность обмануть партнера — хотя пес может оказаться слишком умным для того, чтобы позволить чужаку раскрыть свои секреты.

Собачий век. О несчастных случаях и смерти

С возрастом Пумперникель все меньше полагается на зрение и реже смотрит на меня.

Теперь она предпочитает не ходить, а стоять; лежать, а не стоять. Поэтому на улице она устраивается рядом со мной, положив голову между лап и нюхая воздух.

С возрастом Пумперникель сделалась упрямее. Теперь она настаивает на своем праве самостоятельно подниматься по лестнице.

С возрастом она стала неохотно гулять по утрам, тогда как вечером буквально вытаскивает меня за дверь и нетерпеливо подпрыгивает, предпочитая веселую прогулку по кварталу возможности посидеть и понюхать.

Я получила от нее ценный дар: все грани жизни Пумперникель с возрастом сделались ярче. Я знаю, как географически распределены в нашем квартале интересные ей запахи; я чувствую, как долго она вынуждена меня ждать; я понимаю, что ее неподвижная поза красноречивее всяких слов; я вижу ее попытки приноровиться к моей рысце, когда мы перебегаем улицу.

Собака, которой вы даете имя и приводите в дом, когда-нибудь умрет. Этот неизбежный и печальный факт — часть нашей жизни. Впрочем, мы не знаем наверняка, есть ли у собак представление о собственной смертности. Я ищу у Пумперникель какой-нибудь признак того, что ей известен возраст ее приятелей; что от ее внимания не ускользнуло исчезновение старого пса с мутными глазами, который жил на нашей улице; что она замечает собственную скованную походку, седину и вялость.

Осознание хрупкости человеческого существования заставляет нас остерегаться рискованных предприятий и беспокоиться о себе и о тех, кого мы любим. Наше знание о смерти, возможно, проявляется не во всех наших поступках, но иногда оно очень заметно: например, мы держимся подальше от края балкона и от животного, чьи намерения нам неизвестны; мы пристегиваем ремни безопасности; мы смотрим по сторонам, прежде чем перейти дорогу; не лезем в клетку к тигру; воздерживаемся от третьей порции мороженого; не купаемся после еды. Если собаки знают о смерти, это должно отражаться в их поведении.

Я бы предпочла, чтобы собаки ничего такого не знали. С одной стороны, всякий раз, когда мне приходилось иметь дело с умирающей собакой, я жалела, что не могу объяснить ей, что происходит (как будто мои слова утешили бы ее). С другой стороны, невзирая на привычку многих хозяев комментировать каждое свое действие (я часто слышу в парке: «Пошли, мы возвращаемся домой, мамочке пора на работу»), мне кажется, что собак не особенно интересуют эти объяснения. Жизни, которую не отравляет знание о смерти, стоит позавидовать.

Или не стоит? Точно так, как и мы, собаки, по большей части, рефлекторно уклоняются от серьезной опасности, будь то быстрая река, узкий карниз или животное с хищным блеском в глазах. Они стремятся избежать гибели. Но так же точно ведет себя и инфузория-туфелька, спешно унося реснички при появлении хищников и ядовитых веществ. Реакция избегания возникает инстинктивно почти у всех живых организмов. Инстинкты, начиная с коленного рефлекса и заканчивая морганием, не предполагают их осознания; поэтому мы не готовы приписать инфузории знание о смерти. Но это — отнюдь не простейший рефлекс: из него может развиться и более сложное поведение.

Собаки отличаются от инфузории-туфельки в двух отношениях. Во-первых, они не просто избегают опасности, а, однажды пострадав, в следующий раз ведут себя иначе. Раненая и умирающая собака часто пытается уйти подальше от семьи, будь то люди или другие животные, — чтобы отлежаться или спокойно умереть.

Во-вторых, собаки реагируют на опасность, грозящую другим. В сводках новостей то и дело появляются истории о четвероногих героях. Собаки согрели своими телами потерявшегося в горах ребенка; собака спасла человека, который провалился в ледяное озеро; лай привлек внимание родителей прежде, чем мальчик успел сунуть руку в нору ядовитой змеи. Подобных историй великое множество. Мой друг и коллега Марк Бекофф, биолог, на протяжении сорока лет изучавший животных, в одной из книг упоминает о слепом лабрадоре-ретривере по кличке Норман, который спас девочку, упавшую в бурную реку: «Джоуи удалось добраться до берега. Его сестра, Лиза, барахталась изо всех сил и была страшно напугана. Норман прыгнул в воду и поплыл прямо к Лизе. Когда он приблизился, девочка схватила его за хвост, и пес направился к берегу».

Итог собачьего вмешательства ясен: кое-кому удалось избежать преждевременной смерти. А если учесть, что животному приходится в подобных случаях бороться с инстинктом самосохранения, то поступки собак объясняют тем, что собаки от природы отважны и внимательны, а также осознают опасность, грозящую человеку.

Но подобные истории, как правило, недостоверны, так как человек не видит полной картины случившегося: у рассказчика собственный умвельт и субъективное восприятие ситуации. Можно предположить, например, что Норман не столько стремился спасти Лизу, сколько желал выполнить просьбу ее брата плыть к ней; или, допустим, Лиза сама смогла выбраться на берег, когда увидела рядом верного друга. У нас нет видеозаписи случившегося, и мы не можем внимательно изучить детали; также нам ничего не известно о предыдущем поведении собак: возможно, пес залаял, чтобы предупредить окружающих об опасности, исходящей от змеи, а возможно, он лает постоянно, днем и ночью. Биография собаки необходима, чтобы верно интерпретировать случившееся.

Наконец, наверняка бывали случаи, когда собака не сумела спасти тонущего ребенка или потерявшегося путешественника. Однако вам не попадутся газетные заголовки наподобие: «Заблудившаяся женщина умерла из-за того, что собака не сумела найти ее». Героических псов обычно делают представителями всего собачьего рода; значит, нам следует рассмотреть и оборотную сторону медали. Подвиги всегда свершаются реже, чем негероические дела.

Доводы и скептиков, и приверженцев «героической теории» можно опровергнуть при помощи гораздо более убедительного объяснения, к которому мы пришли, наблюдая за поведением собак. Во всех историях повторяется элемент: собака бросилась к хозяину или осталась рядом с человеком, попавшим в беду (тепло собачьего тела спасло замерзавшего ребенка; человек, провалившийся под лед, схватился за собаку, которая ждала его у края полыньи). В некоторых случаях собака поднимает шум — лает, бегает, привлекает внимание к себе — и, например, к ядовитой змее.

Эти черты — близость к хозяину, привлечение внимания — уже знакомы нам как неотъемлемые характеристики собаки, и именно благодаря им собаки считаются подходящими компаньонами. В некоторых случаях эти черты необходимы для выживания человека, оказавшегося в опасности. Можно ли считать собак настоящими героями? Да. Понимают ли они, что делают? У нас нет доказательств этого. И уж точно они не осознают, что совершают подвиг. У собак, несомненно, есть потенциальная возможность стать профессиональными спасателями. Но даже необученная собака может прийти вам на помощь; правда, она не будет знать, что нужно делать. Собаке удается спасти человека потому, что она твердо знает: с ним что-то случилось, и это ее беспокоит. Если они выражают свою тревогу путем привлечения других людей, которые способны осознать опасность ситуации, или даже помогают вам выкарабкаться из полыньи, — значит, вы спасены.

Подобный вывод подтверждается экспериментом, который провели психологи, желая понять, вправду ли собака ведет себя соответствующим образом, когда случается что-либо плохое. В ходе эксперимента хозяева, по уговору с учеными, разыгрывали сцену в присутствии своих собак, чтобы посмотреть, как отреагируют животные. В одном случае хозяева симулировали сердечный приступ — тяжело дышали, хватались за грудь, падали. Во втором случае хозяина якобы придавливало упавшим книжным шкафом (на самом деле сделанным из фанеры). В обоих случаях, помимо хозяина, в комнате находился посторонний человек: собаке предоставлялась возможность позвать его на помощь.

И в первой, и во второй ситуации собаки проявляли интерес к случившемуся и свою преданность хозяину, однако вели себя так, как будто не произошло ничего, что требовало бы их вмешательства. Они подходили к хозяевам, трогали «жертву несчастного случая» лапой или тыкали носом. При этом «жертва сердечного приступа» молчала, а якобы придавленный шкафом человек, напротив, звал на помощь. Некоторые собаки, впрочем, охотно воспользовались возможностью вволю побегать вокруг и понюхать пол в комнате. Несколько псов попыталось привлечь внимание лаем или приблизилось к незнакомцу, который, возможно, мог оказать помощь. Единственной собакой, которая притронулась к постороннему, был той-пудель. Он вскочил на колени незнакомца и задремал.

Таким образом, ни одна собака не сделала ничего, что могло бы помочь хозяину. Можно сделать вывод, что собаки просто не в состоянии распознать смертельно опасную ситуацию и не умеют на нее реагировать. Но повод ли это для разочарования? Едва ли. Если собаке незнакомы понятия «опасность» и «смерть», то это отнюдь ее не дискредитирует. С тем же успехом можно спросить, понимает ли собака, что такое велосипед или мышеловка. Ребенок столь же беспомощен: его приходится останавливать, если он пытается сунуть что-нибудь в розетку. Двухлетний малыш, который увидит, как кто-либо поранился, скорее всего просто заплачет. Со временем он научится распознавать опасные ситуации и усвоит понятие смерти. Таким же образом обучают некоторых собак — например, они должны сообщить глухому человеку о звуке пожарной сигнализации. Обучение детей происходит вербально и предполагает последовательность действий: «Если услышишь сирену, скажи маме»; дрессировка собак — не более чем процесс закрепления.

Тем не менее собаки явно понимают, когда происходит нечто странное. Они умело идентифицируют обычное в том мире, где живут бок о бок с вами. Как правило, вы ведете себя предсказуемо: ходите по комнатам, сидите в кресле, открываете холодильник, разговариваете с собакой и людьми, едите, спите, надолго запираетесь в ванной, и так далее. Обстановка также остается неизменной: в доме не бывает слишком жарко или холодно; в него входят через дверь, а не через окно; в гостиной на полу, как правило, не бывает воды, а в коридоре не висит дым. Обладая знанием об окружающем мире, собака способна понять, что поведение пострадавшего человека необычно, или что сама она не способна действовать так, как привыкла.

Неоднократно Пумперникель оказывалась в опасных ситуациях (чуть не выпала из окна; в другой раз ее поводок зажало дверью лифта, когда кабина уже начала двигаться). Меня поражало то, насколько невозмутимой она казалась (особенно в сравнении со мной). Пумперникель никогда не выпутывалась из беды самостоятельно. Наверное, я больше беспокоилась об ее безопасности, чем она — о моей. И все-таки во многом мое благополучие зависит от нее — не потому, что Пумперникель якобы знает, как меня спасти, а потому, что она неизменно весела и верна мне.

На что это похоже

Пытаясь взглянуть на мир глазами собаки, мы собираем скудную информацию об ее сенсорных способностях и делаем далеко идущие выводы. Например, о том, каково это — быть собакой.

Тридцать пять лет назад философ Томас Нейджел положил начало долгому научному и философскому спору о субъективном опыте животных, попытавшись понять, каково быть летучей мышью. Он выбрал для своего мысленного эксперимента животное, чей уникальный способ видеть — эхолокация — был открыт сравнительно недавно. Летучая мышь издает высокочастотные звуки и прислушивается к эху; в зависимости от того, сколько времени занимает возвращение звука и насколько он искажается, животное способно представить, что происходит вокруг. Чтобы приблизительно понять, на что это похоже, вообразите, что вы лежите ночью в неосвещенной комнате и вам кажется, будто на пороге кто-то стоит. Разумеется, вы можете разрешить загадку, включив светильник, — либо, уподобившись летучей мыши, швырнуть в дверной проем теннисный мяч. Возможно, он вылетит в коридор — или отскочит от невидимого препятствия (одновременно вы услышите чье-то недовольное ворчание). В зависимости от того, насколько далеко отскочит мяч, можно также сделать вывод о том, какого сложения стоящий на пороге человек: возможно, он пузат (тогда мяч потеряет скорость), или же, наоборот, у него твердые, как камень, мышцы. Летучая мышь учитывает все эти факторы, но вместо мяча использует ультразвук. Она издает его непрерывно и с той же скоростью, с какой мы замечаем то, что находится перед нами.

Это поразило Нейджела. Он понял, что картина мира летучей мыши (и, следовательно, ее жизнь) невероятно странна с точки зрения человека. Он предположил, что мышь познает мир, но не сомневался при этом, что ее опыт предельно субъективен: что бы ни видела мышь вокруг, никто другой это и так, как она, не увидит.

Нейджел счел разницу между видами чем-то совершенно иным, нежели разница между представителями одного вида. Мы, тем не менее, охотно становимся на точку зрения другого человека. Я не знаю особенностей чужого восприятия, но я человек, и мне вполне достаточно собственных ощущений, чтобы я могла провести аналогию между моим восприятием и чьим-либо еще. Я могу представить, как другие видят мир, на основании моего опыта. И чем больше у меня информации о другом человеке — его физических данных, биографии, характере, — тем точнее будет аналогия.

То же самое можно проделать с собаками. Чем больше у нас информации, тем полнее аналогия. Нам известны их физические данные (сведения о строении нервной системы, функционировании органов чувств и так далее) и история (данные об эволюции, а также об индивидуальном развитии). Кроме того, постоянно увеличивается объем информации об их поведении. Все это позволяет нам дать набросок собачьего умвельта. Сумма научных данных позволяет нам представить, каково это — быть собакой.

Как мы уже знаем, мир собаки пропитан запахами и плотно населен людьми. К этому следует добавить: собака живет невысоко от земли и пробует мир на вкус. Физические объекты либо помещаются в ее пасть, либо нет. Мир собаки сиюминутен и полон деталей. И все это написано у нее на морде.

Не исключено, что жизнь собаки совершенно не похожа на жизнь человека.

Близость к земле

Одна из самых явных черт, которую чаще всего упускают, когда пытаются реконструировать картину мира собаки, — это ее рост. Если вам кажется, что между миром, наблюдаемым с высоты среднего человеческого роста, и миром, каким его видит собака среднего роста (то есть с высоты примерно полуметра), разница невелика, вас ждет разочарование. Как и разность восприятия запахов и звуков, разный рост тоже имеет значение.

Немногие собаки имеют размеры, близкие к человеческим. Обычно они живут где-то на высоте наших коленей, то есть фактически путаются у нас под ногами. Мы как будто не в состоянии усвоить, что собаки не достигают и половины нашего роста. Мы понимаем, конечно, что они меньше нас, но, тем не менее, в процессе взаимодействия разница в росте неизменно остается проблемой. Мы кладем вещи вне досягаемости собак, и их упорные попытки добраться до них нас раздражают. Даже зная, что собаки любят здороваться, заглядывая в глаза, мы редко наклоняемся к ним — а наклонившись, сердимся, если они подпрыгивают. Тем не менее прыжок — это естественное следствие желания дотянуться до слишком высоко расположенного объекта.

Собак часто ругают за прыжки, и они принимаются искать интересное внизу. И находят — например, наши ноги. Они пахнут и представляют собой прекрасный источник информации о нас. Наши ноги потеют, когда мы переживаем или напряженно обдумываем что-либо. Мы неуклюже болтаем ногами, когда сидим. Поскольку ноги так интересно пахнут, то наверняка собакам кажется необычайно странной наша привычка носить обувь, будто запирая запахи на замок. С другой стороны, ботинки пахнут человеком, который их носит, вдобавок к подошвам прилипает все, на что вы наступили. Носки — это тоже отличный носитель нашего запаха, и потому в носках, брошенных рядом с кроватью, нередко появляются дыры (в процессе исследования собака их прокусывает).

Помимо ног, мир с высоты собачьего роста полон юбок и штанин, которые колышутся при каждом шаге. Колыхание ткани, с точки зрения собаки, невероятно притягательно. Учитывая собачью чувствительность к движениям и склонность исследовать объекты при помощи пасти, нетрудно понять, отчего ваша собака теребит прохожего за брюки.

Мир у самой земли полон запахов — в воздухе они рассеиваются, а в почве задерживаются. Вблизи земли иначе передаются и звуки — пускай птицы распевают на верхушках деревьев, а обитатели нижнего яруса предпочитают крепко стоять на ногах. Вибрация вентилятора может побеспокоить собаку, которая лежит рядом на полу; аналогичным образом, громкие звуки лучше отражаются от пола, попадая в собачьи уши.

Художница Яна Стербак попыталась запечатлеть мир с точки зрения собаки, прикрепив видеокамеру к ошейнику своего джек-рассел-терьера Стенли и отправившись с ним на прогулку вдоль замерзшей реки и по улицам города. Результатом стал беспорядочный поток прыгающих картинок. Мир Стенли, проплывающий в тридцати пяти сантиметрах над землей, — это преимущественно мир запахов: только то, что улавливает его нос, оказывается в поле его зрения.

Но экипировав животное видеокамерой, мы получим представление только об угле его зрения, а не об его умвельте. Во всяком случае, когда дело касается диких животных, это единственный способ собрать хоть какую-нибудь информацию об их жизни и занятиях: невозможно уследить за ныряющим пингвином без помощи специальной аппаратуры; только незаметная камера может запечатлеть то, как слепыш роет туннель. Понаблюдать за Стенли с высоты его роста значит изрядно удивиться. Впрочем, не следует думать, что, запечатлев на пленке день Стенли, мы завершим свое исследование. Это только начало.

Можно лизнуть

Пумперникель лежит на земле, поместив голову между лап, и замечает вблизи, на полу, нечто потенциально интересное или съедобное. Она тянется мордой — своим замечательным, жестким, влажным носом — и водит ею рядом с объектом. Я вижу, как движутся ее ноздри. Пумперникель фыркает и принимается исследовать объект при помощи пасти — быстро лижет его, затем выпрямляется, принимает более удобную позу и снова принимается лизать, лизать, лизать пол.

Лизнуть можно почти все, что угодно. Пятно на полу, пятно на теле, руку, колено, ступню человека, его лицо, уши, глаза; ствол дерева, книжную полку, сиденье в машине, простыню, пол, стены и так далее. Незнакомые предметы на земле в этом смысле кажутся собаке особенно притягательными. Это очень интимный процесс, потому что лизание предполагает непосредственное восприятие объекта, а не сохранение безопасного расстояния между ним и собой. Не то чтобы собаки делают это намеренно. Но входить в непосредственный контакт с миром, сознательно или бессознательно, — это значит определять себя иначе, чем это делают люди, — в частности, видеть меньше преград между собственным телом и тем, что находится вокруг. Неудивительно, что иногда собака целиком окунается в грязную лужу или с восторгом катается по земле.

Собачье ощущение личного пространства отражает ее близость к окружающему миру. У всех животных есть чувство приемлемой социальной дистанции, нарушение которой вызывает неприязнь. Приемлемая дистанция общения для американца — примерно полметра, личное пространство американской собаки — всего несколько сантиметров. Следующая обычная уличная сцена иллюстрирует наши, несовпадающие с собачьими, представления о персональном пространстве: хозяева стоят в двух метрах друг от друга, стараясь помешать собакам на поводках коснуться друг друга, в то время как псы отчаянно желают этого. Не мешайте им! Они здороваются, вторгаясь в личное пространство друг друга и отнюдь не стараясь держать дистанцию. Пусть они обнюхают и лизнут друг друга. Дистанция рукопожатия — это не для собак.

Наряду с пределом близости, который мы терпим, у социальной дистанции есть и верхняя планка. Если мы сидим в двух-трех метрах друг от друга, нам неудобно разговаривать. Если мы идем по противоположным сторонам улицы, это не назовешь совместной прогулкой. Социальное пространство собак куда эластичнее. Иногда псы бегут параллельным курсом с хозяевами, но на почтительном расстоянии; иногда буквально наступают им на пятки. У собак собственное представление об удобстве. Пумперникель предпочитает сидеть в маленьком мягком кресле; лежа на постели, она заполняет пространство под аркой, образованной моими согнутыми ногами. Другие собаки вытягиваются рядом с лежащим хозяином, спина к спине. Ради такого удовольствия я позволю собаке забраться в кровать.

Влезает в пасть — не влезает в пасть

Среди бесчисленных объектов, окружающих нас, немногие привлекают собаку. Мебель, книги, безделушки и другие вещи, наполняющие дом, очень простым образом делятся для нее на классы. Собака группирует объекты физического мира в зависимости от того, что с ними можно делать: есть, двигать, грызть, сидеть или валяться на них. Таким образом, мячик, ручка, плюшевый мишка и ботинок для собаки равнозначны: это предметы, которые можно взять в рот.

Наш функциональный тон заменяется собачьим. Пес не столько боится пистолета, сколько заинтересован в том, чтобы проверить, уместится ли он в пасти. Жесты, которые вы адресуете собаке, подразделяются на угрожающие, игровые, инструктивные — и бессмысленные. Человек, который поднимает руку, чтобы остановить такси, с точки зрения собаки ничем не отличается от того, кто машет в знак прощания или отвечает на призыв приятеля «дать пять». Комнаты интересны для собак, потому что там есть места, где копятся запахи (невидимый мусор в уголках и щелях); места, откуда появляется что-нибудь новенькое (шкафы, окна, двери); и места для сидения, где можно найти вас — или ваш запах. На улице собаки практически не замечают зданий — они слишком большие и с ними ничего нельзя сделать. Однако углы зданий, а также фонарные столбы и пожарные колонки, каждый раз исполнены нового значения, поскольку несут сведения о других собаках.

Для людей самая заметная черта физического объекта — это его форма или внешний вид. Именно так мы опознаем предметы. Псы, напротив, равнодушны к форме, например, собачьих галет (это люди думают, что они должны иметь форму косточек). В то же время движение, которое с легкостью запечатлевает глаз собаки, — вот основной фактор, при помощи которого собаки идентифицируют объекты. Скачущая белка и замершая белка с точки зрения собаки — разные белки; ребенок, который едет на скейтборде, и ребенок со скейтбордом в руках — разные дети. Движущиеся объекты интереснее неподвижных — это вполне естественно для животного, предки которого преследовали убегающую добычу. (Собаки, разумеется, начнут набрасываться на замерших белок, как только усвоят, что те умеют мгновенно преображаться в бегущих.) На ребенка, который быстро катится на скейтборде, можно упоенно лаять; если скейтборд остановится, успокоится и собака.

Итак, собаки классифицируют объекты по характеру их движения, запаху и способности умещаться в пасть; таким образом, самые простые объекты — например, ваша рука — могут быть далеко не столь простыми для собаки. Рука, которая гладит по голове, — это нечто иное, нежели рука, которая давит. Взгляд, брошенный украдкой, отличается от пристального взгляда в глаза. Стимул может стать чем-то совершенно иным, если воспринимать его с разной скоростью или интенсивностью. Даже для человека череда статичных картинок, прокрученных достаточно быстро, сливается в один образ. Так же меняется и восприятие личности. Для обыкновенной улитки, настороженно относящейся к миру, медленное постукивание палкой — это знак, что взбираться на нее рискованно; но если палка стучит четыре раза в секунду, улитка спокойно взберется на нее. Одни собаки терпят поглаживание, но не любят, если рука задерживается; для других предпочтительнее обратное.[53]

Если наблюдать за собакой, можно узнать, как она относится к миру. Пес, который зачарованно смотрит на пятно на тротуаре или ни с того ни с сего настораживает уши, на самом деле исследует свою, параллельную нашей, сенсорную вселенную. С возрастом он «заметит» множество знакомых нам объектов и поймет, что есть уйма вещей, которые можно попробовать на зуб, лизнуть или поваляться на них. Также собака начнет понимать, что объекты, которые кажутся разными (продавец в закусочной и тот же самый продавец на улице) в самом деле идентичны. Но, что бы нам ни казалось, не следует забывать: собаки видят и чувствуют иначе, чем мы.

Много деталей

В ходе нормального развития сенсорные способности человека совершенствуются. Мы учимся обращать внимание отнюдь не на все, что воспринимают наши органы чувств. Мир полон цветов, форм, звуков, фактур, запахов, но мы не смогли бы жить в нем, если бы воспринимали все это одновременно. Поэтому сенсорная система, ответственная за выживание организма, настроена на восприятие того, что нам жизненно необходимо. Остальное мы игнорируем.

Собака воспринимает действительность с другой степенью детализации. Сенсорные способности собаки сильно отличаются от наших и помогают ей воспринимать те фрагменты видимого мира, которые ускользают от нас: запахи, которые мы не чуем; звуки, которые мы отклоняем как неважные. Нельзя сказать, что пес видит и слышит все; но он замечает то, чего не замечаем мы. Хотя у собаки меньше возможностей различать цвета, она тем не менее обладает куда более сильной восприимчивостью к изменению контраста и яркости. Мы видим, что собака медлит, прежде чем войти в бассейн с водой, отражающей лучи, или в темную комнату.[54] Восприимчивость к движениям заставляет ее атаковать воздушный шарик, летящий вдоль тротуара. Не обладая речью, собаки очень чувствительны к просодии, к напряжению голоса. Они восприимчивы к внезапным контрастам в процессе говорения — к вскрикам и даже продолжительному молчанию.

Собачья сенсорная система, как и наша, настроена на восприятие нового. Наше внимание приковывает новый запах или незнакомый звук; внимание собак, которые слышат и чуют гораздо больше нас, как будто постоянно напряжено. Взгляд собаки, рысящей по улице, — это взгляд существа, на которого постоянно сыплется информация. В отличие от большинства из нас, собаки отнюдь не сразу привыкают к звукам, окружающим человека. В результате город превращается в гигантскую мозаику, детали которой отпечатываются в сознании собаки: это какофония повседневной жизни, которую мы научились игнорировать. Мы знаем, как хлопает дверца машины; но горожане, если только они не прислушиваются специально к этому звуку, не обращают на него внимания. Собаке же он может казаться новым всякий раз, когда она его слышит, — и, что еще интереснее, вслед за ним в поле зрения появляется человек.

Собакам хватает доли секунды, чтобы увидеть новое. Иногда оно не скрыто и от нас, но мы предпочитаем не обращать внимания на мелочи. Мы, несомненно, их видим, но смотрим в сторону. Собаки замечают и человеческие привычки, которые мы игнорируем, — постукивание пальцами, хруст суставов, вежливое покашливание, перенесение веса с ноги на ногу. Ерзание на сиденье предвещает вставание. Качание головой доносит запах шампуня. Для собак, в отличие от нас, эти жесты не являются частью культуры. Детали становятся значимыми, когда их не затмевают повседневные заботы.

Необходимость сосуществовать с людьми заставляет собак с течением времени привыкнуть к этим звукам, войти в человеческую культуру. Посмотрите на собаку, живущую при книжном магазине, которая проводит большую часть дня в окружении людей: она привыкла к тому, что незнакомцы входят, стоят рядом, листают книги; что ее гладят, распространяют свои запахи и вечно бродят вокруг. Постучите десять раз в дверь — и соседская собака со временем научится не обращать на это внимания. Напротив, пес, незнакомый с человеческими привычками, будет всякий раз тревожиться; наилучший способ испугать собаку, которую оставили охранять дом, — дать ей понять, что дому действительно требуется защита.

Мы можем компенсировать наше человеческое несовершенство и воссоздать умвельт собаки, по-другому стимулируя собственную сенсорную систему. Например, чтобы перестать видеть вещи в одних и тех же красках каждый день, осветите комнату желтой лампочкой. Цвета при таком освещении будто линяют: ваши руки делаются восковыми, розовое платье превращается в грязно-белое. Знакомое становится незнакомым. Однако мир, залитый желтым, максимально приближен к собачьему восприятию цвета.

Прямо сейчас

Как ни странно, внимание к деталям иногда мешает делать обобщения. За деревьями собака не видит леса. Специфичность объектов, например, способна утихомирить собаку во время долгой поездки: дайте ей любимую подушку, и она успокоится; аналогичным образом, если поместить пугающий объект или человека в новый контекст, он может показаться собаке нестрашным.

Собаки не мыслят абстрактно, то есть не думают о том, что не находится прямо перед ними. Философ Людвиг Витгенштейн заметил, что хотя собака может знать, что вы находитесь по ту сторону двери, она не обязательно размышляет об этом. Давайте понаблюдаем за животным. Пес медленно бродил по дому с тех пор, как вы ушли; он исследовал все интересные, нежеванные еще поверхности в комнате, посидел в кресле, где однажды вы оставили без присмотра пищу, и на кушетке, где вчера что-то пролили. Шесть раз он вздремнул, три раза попил и дважды, подняв голову, прислушался к далекому лаю. Теперь он слышит, как вы возитесь за дверью, быстро удостоверяется при помощи обоняния, что это именно вы, и вспоминает, что каждый раз вслед за вашим запахом и звуком вы появлялись в поле зрения.

Иными словами, он знает, что вы там, — странно было бы предполагать обратное. Витгенштейн сомневается не в том, что собака способна знать. У собак свои предпочтения, они могут выносить суждения, делать выводы, отличать одно от другого, принимать решения, воздерживаться от поступков — разумеется, они думают. Но ученый сомневается в том, что собака способна предвидеть ваше появление, задумываться об этом. Вряд ли собаки размышляют о том, что происходит не прямо сейчас.

Жить без абстракций значит быть поглощенным частностями — рассматривать каждое событие и объект как единичный. Вот что это приблизительно такое — «жить моментом», то есть не рефлектируя. Собаки, конечно, не рефлектируют. Они познают мир, но не задумываются над своим опытом. Они способны думать, однако они не думают о собственных мыслях.

Собаки со временем усваивают ритм дня. Но восприятие момента животным, у которого главный инструмент познания мира — это обоняние, отличается от нашего восприятия. То, что нам кажется мгновением, для собаки может быть целой серией мгновений. Человеческое «мгновение ока» измеримо и равняется восемнадцатой доле секунды: столько уходит на различение зрительного стимула. Следовательно, для собак, у которых частота слияния мельканий выше, всякое мгновение проходит быстрее. «Прямо сейчас» у собаки случается раньше, чем мы это осознаем.

Летучие запахи

Для собак перспектива, масштаб и расстояние в некоторой степени измеряются обонянием. Однако запахи существуют в ином масштабе времени. Запахи (в нормальных условиях) не воздействуют на наши органы чувств с той же регулярностью, что и свет. Таким образом, благодаря обонянию, собаки видят вещи не так, как мы.

Запах подсказывает время. Прошлое представлено выветрившимися или перекрытыми запахами. Они слабеют с течением временем, поэтому сила запаха указывает на его свежесть. Будущее — это ветер, который приносит запахи из того места, куда направляется собака. Мы же, полагаясь преимущественно на зрение, смотрим, в основном, на то, что есть сейчас. Собачье обонятельное представление о том, что есть настоящее, шире, чем наше зрительное — оно включает не только непосредственно происходящие события, но также и обрывки того, что недавно случилось, и того, что вот-вот произойдет. В настоящем всегда присутствуют тень прошлого и поступь будущего.

Таким образом, обоняние — это способ переключать время, которое представлено чередой запахов. У запахов — свой срок жизни. Для собаки мир находится в постоянном движении, он переливается и мерцает перед носом. Собака должна постоянно принюхиваться, чтобы не упускать мир из вида, — точно так же, как мы вынуждены постоянно смотреть, чтобы на сетчатке и в сознании запечатлелся некий постоянный образ. Это объясняет столь знакомое поведение вашего питомца: собака непрерывно принюхивается;[55] ее внимание как будто постоянно переключается с одного запаха на другой. Объекты для собаки продолжают существовать, пока они издают запах, а она их чует. Если мы можем стоять и просто осматриваться, то собаке приходится двигаться гораздо больше, чтобы все обнюхать. Неудивительно, что псы кажутся рассеянными: их настоящее очень подвижно.

Запах предметов, таким образом, содержит информацию о прошедшем времени. Замечающие течение минут и часов собаки способны заметить и смену времен года. Мы замечаем это благодаря запаху цветов, гниющих листьев или приближающегося дождя. По большей части, впрочем, мы видим смену времен года (свежая зелень) или ощущаем ее кожей (тепло солнца). Собаки пользуются обонянием в тех случаях, где мы полагаемся на зрение или осязание: весной пахнет совершенно не так, как зимой.

Собаки, обладая отличным от нашего восприятием настоящего, всегда опережают нас на шаг. Они способны поймать брошенный мяч на лету и иногда выпадают из нашего ритма — тогда мы не можем заставить их сделать то, что нам хочется. Когда собака не слушается нас или не может что-либо запомнить, это может быть связано с тем, что мы неправильно ее понимаем и не знаем, в чем истоки ее поведения.[56]

… На морде написано

Пумперникель иногда улыбается, когда пыхтит. В этом случае губа ее слегка приподнимается (на человеческой щеке образовалась бы ямочка). Глаза похожи на блюдца (Пумперникель увлечена) или щелки (Пумперникель довольна). Ее брови и ресницы становятся похожими на восклицательные знаки.

Собаки простодушны. Их тела не обманывают, даже если собаки пытаются иногда плутовать. Но тело собаки, как правило, выдает ее внутреннее состояние. Радость от вашего возвращения домой или того, что вы подошли к собаке, выражается в вилянии хвостом. Индикатор тревоги — поднятые брови. «Улыбка» Пумперникель — это, конечно, не настоящая ухмылка. И все же этот жест (широко раздвинутые губы и обнажение зубов) — часть ритуала, средство общения собаки с людьми.

О собаке можно многое сказать, понаблюдав за тем, как она держит голову. Наклон головы, положение ушей, блеск глаз — все это буквально кричит о настроении, заинтересованности, внимании. Вспомните, как собака скачет перед сородичами, с гордо поднятой головой и задранным хвостом, держа в зубах свою любимую игрушку или где-то украденную вещь. Это недвусмысленный жест, общепринятый у собак. Точно так же молодые волки иногда дерзко трясут добычей перед старыми зверями. Выдающаяся часть тела — собачья голова — обычно устремлена туда, куда направляется ее владелица. И если собака поворачивает голову, то только затем, чтобы взглянуть, нет ли там чего-либо, достойного внимания. Мы, в отличие от собак, можем склонить голову в раздумье или, например, чтобы произвести впечатление. Удивительно, но собака притворяться не умеет.

То, о чем вам не расскажет голова собаки, поведает ее хвост. Голова и хвост — это зеркала, отражающие одно и то же. Но собака может быть и настоящим тянитолкаем, по-разному чувствительным с двух концов: например, собака, которой не нравится, когда нюхают ее морду, может спокойно относиться к обследованию с тыла, — и наоборот. Так или иначе, голова и хвост расскажут, что у животного на уме.

Я бы удивилась гораздо больше, если бы мои предположения о том, каков мир с точки зрения собаки, оказались полностью верными, чем совершенно ошибочными. Заняться исследованием этого вопроса — значит развивать в себе эмпатию, воображение и восприимчивость, а не искать окончательный ответ. Томас Нейджел полагает, что вообще нельзя быть уверенным в том, что мы правильно понимаем то, как живут другие животные. Неприкосновенность частной жизни собаки гарантирована. Но мы ведь хотим знать, как собака воспринимает окружающее, притом не очеловечиваем ее, а реконструируем ее картину мира. И, если тщательно присмотреться и подключить воображение, мы, возможно, сумеем однажды удивить собак своими познаниями.

Возможно, в этом причина того, почему собаки только недавно стали предметом серьезного научного изучения: зачем спрашивать, если интуитивно уже знаешь ответы? Радость моих встреч с Пумперникель два-три раза в день во многом обусловлена их регулярностью. Простые действия кажутся самыми естественными — они, конечно, прекрасны, но это отнюдь не феномен, требующий научного изучения. С тем же успехом я могу задуматься о природе правого локтя: это просто часть моего тела, и я не ломаю голову над тем, почему он так удобно расположен между плечом и предплечьем, или о том, каким он станет в будущем… Ну хорошо, давайте поразмыслим о «локте».

По сути то, что в определенных кругах называют «связью между человеком и собакой», — вещь исключительная. Не всякое животное будет ждать моего возвращения (и даже не всякая собака); на это способны только одомашненные животные и только та из собак, с которой я установила симбиотические отношения. Наше взаимодействие — это танец, рисунок которого известен только нам. Его сделали возможным одомашнивание и эволюция. Одомашнивание подготовило почву, а ритуалы мы выработали вместе. Мы оказались связаны, прежде чем поняли это. Связь предшествовала рефлексии.

В связи между человеком и собакой нет ничего необычного: животные преуспевают, если взаимодействуют друг с другом. Изначально отношения животных, возможно, ограничивались лишь сексуальным контактом. Но затем физиологическое притяжение уступило место множеству вариаций и привело к появлению долговременных пар, ориентированных на воспитание потомства; групп родственников, живущих вместе; групп однополых, не вступающих в брачные отношения особей, объединившихся в интересах безопасности; даже союзов между дружественно настроенными соседями. Классическая пара — это союз двух половых партнеров. Связь между ними заметит даже несведущий наблюдатель: они держатся вместе, заботятся друг о друге и радостно приветствуют друг друга при встрече.

В подобном поведении как будто нет ничего удивительного. В конце концов мы, люди, тоже пытаемся найти себе пару, поддерживаем отношения с партнером и разрываем связь, если она оказывается неудачной. Но с эволюционной точки зрения связи не так уж необходимы. Цель наших генов — самовоспроизведение, то есть сугубо эгоистическое устремление, как утверждают социобиологи. Зачем вообще себя утруждать? «Мотивация» генов не менее эгоистична: половое размножение увеличивает вероятность полезных мутаций. Также неплохо бывает удостовериться, что половой партнер достаточно здоров для того, чтобы выносить и воспитать новый набор генов.

Вам кажется это притянутым за уши? Ученые открыли биологический механизм, который обеспечивает создание пар. В ходе взаимодействия с партнером высвобождаются два гормона, окситоцин и вазопрессин (оба участвуют в размножении и регуляции уровня жидкости в организме). Они становятся причиной нейронных изменений той части мозга, в которой находится «центр удовольствия». В результате животное охотно вступает в связь — просто потому, что это доставляет удовольствие. У прерийных полевок Microtus ocbrogaster вазопрессин вырабатывается вместе с дофамином — и мыши-самцы очень заботливо относятся к своим партнершам. Прерийные полевки моногамны. Они заключают долговременные союзы. Оба родителя принимают участие в воспитании потомства.

Но это — связь между представителями одного вида. С чего же начались межвидовые отношения, которые привели к тому, что мы теперь живем бок о бок с собаками, спим рядом с ними, одеваем их в клетчатые костюмчики? Первым об этом сказал Конрад Лоренц — еще в 1960-х, задолго до расцвета нейронауки и проведения семинаров по взаимоотношениям людей и животных. Он определил союз, или узы, как нечто, проявляющееся во взаимном, поддающемся объективному наблюдению, влечении. Иными словами, ученый дал определение связи между животными, исходя не из ее цели (поиск брачного партнера), а из процесса (сосуществование, приветствие и так далее). Целью может быть спаривание, но также выживание, сотрудничество, сочувствие или просто удовольствие.

Эта новая точка зрения позволяет считать другие типы связи, не направленные на создание семьи, подлинными союзами — между представителями одного или разных видов. Классический пример — служебные собаки. Например, овчарки в раннем возрасте начинают дружить со своими подопечными — овцами. Чтобы стать хорошим пастухом, собака должна познакомиться с ними в первые несколько месяцев своей жизни. Такие собаки живут среди овец, едят одновременно с ними и спят рядом. Все волки и все собаки, служебные или домашние, проходят в своем социальном развитии сенситивные периоды. В детстве они выказывают привязанность к тому, кто о них заботится, ищут его, реагируют на него иначе, чем на остальных, по-особому приветствуют.[57] Для молодых животных это — ступень адаптации.

Впрочем, остается значительный разрыв между союзом, обусловленным развитием, и союзом, основанным на симпатии. Поскольку мы не спариваемся с собаками и не нуждаемся в них для того, чтобы выжить, — то почему мы дружим с ними?

Мы испытываем ощущение взаимной открытости: каждый раз, когда приближаемся друг к другу или смотрим друг на друга; оно нас меняет. Мы ждем отклика. Я улыбаюсь, глядя, как Пумперникель смотрит на меня; она виляет хвостом, и я замечаю легкие движения ушей и глаз, означающие внимание и радость.

Люди не нуждаются в том, чтобы их пасли, — мы не стадо. И не пастухи. И, как уже было сказано раньше, мы — не стая. Что же нас связывает с собаками?

Собаки по многим критериям — наиболее подходящие кандидаты в друзья человека. Они — дневные животные, всегда готовые проснуться, если мы хотим вывести их на прогулку, и снова заснуть, если мы остаемся дома. (Мало кто держит дома барсуков или муравьедов.) Собаки бывают разного размера, в зависимости от породы, что удовлетворяет человеческим требованиям — пес может быть достаточно маленьким, чтобы взять его на руки, или же достаточно большим, чтобы окружающие восприняли его всерьез. Их тело во многом совпадает с нашим — у собак есть глаза, живот, ноги; а в случае несовпадения мы проводим аналогии — сравниваем передние лапы с руками, морду с лицом.[58] (Хвост — явное несовпадение, но и он по-своему мил.) Собаки движутся более или менее так же, как мы, только быстрее; у них лучше получается двигаться вперед, а не назад; они красиво шагают и изящно бегают. Они управляемы: их можно надолго оставлять в одиночестве, нетрудно прокормить и дрессировать. Они пытаются «читать» наше поведение и, на наш взгляд, вполне нам понятны (пусть даже мы нередко ошибаемся). Они жизнерадостны и надежны. Срок их жизни соотносим со сроком человеческой жизни: собака сопровождает человека на протяжении изрядного отрезка его жизни, например, с детства до юности. Ручная крыса может прожить один год — это слишком мало; серые попугаи (жако) доживают до шестидесяти — это слишком много. Срок жизни собаки в этом отношении идеален.

Наконец, собаки просто неотразимы. Мы возимся со щенками, умиляемся большеголовой коротконогой дворняге, балдеем от носов мопсов и хвостов хаски. Ученые предполагают, что люди инстинктивно тянутся к существам с гипертрофированными чертами, и лучший тому пример — наши дети. Младенцы появляются на свет с гротескными, непропорциональными чертами — огромными головами, пухлыми, чересчур короткими конечностями, крошечными пальчиками. Мы инстинктивно стремимся помочь детям — без помощи взрослого ни один ребенок не выживет. Младенцы очаровательно беспомощны. Возможно, высшие животные с неотеническими, «детскими» чертами вызывают у нас приязнь потому, что они похожи на детей. Притягательность собак отчасти заключается в их пушистости, отчасти в «детоподобии»: слишком крупная для тела голова, непропорционально большие уши, огромные глаза, слишком большой или, напротив, слишком маленький нос.

Все эти черты, несомненно, привлекают нас в собаках, но не объясняют в полной мере нашу привязанность к ним. Связь человека и собаки формируется с течением времени и зависит от характера их взаимодействия. Объяснение может быть весьма простым: это необходимо, и точка. «В конце концов нам нужны яйца», — объяснял один из персонажей Вуди Аллена, рассказывавший о брате, человеке настолько своеобразном, что он думал, будто он — курица. Разумеется, родственники могли отправить его в лечебницу, однако предпочли этого не делать, чтобы не лишать семью источника протеинов. Иными словами, ответ заключается в отсутствии ответа: строить связи — это в человеческой природе.[59] Собаки, которые эволюционировали, живя бок о бок с нами, не отличаются в этом отношении от людей.

Этологи предлагают два объяснения того, почему установление связей естественно для людей и собак. Первое называется проксимальным: это причины, непосредственно обуславливающие поведение. Второе объяснение — ультимальное — говорит о конечных эволюционных причинах. И мы, и собаки (а также их предшественники) — социальные существа, поскольку социальное взаимодействие, как выяснилось, приносит пользу. Популярная гипотеза гласит, что социальность, предполагающая распределение ролей в сообществе, дала людям возможность эффективнее охотиться: наши предки добывали пищу сообща, и это помогло им выжить и добиться процветания, а бедняги неандертальцы, полагавшиеся только на себя, вымерли. Аналогичным образом жизнь в стае позволяет волкам охотиться на крупную добычу, успешно находить брачных партнеров и воспитывать щенков.

Теоретически мы можем взаимодействовать с любыми социальными животными, но, что примечательно, не дружим с сурикатами, муравьями или бобрами. Чтобы объяснить, почему мы отдаем предпочтение собакам, нужно рассмотреть проксимальное объяснение. Оно таково: главное — какой немедленный эффект имеет то или иное действие и как оно сказывается на том, кто это действие предпринимает. В случае со зверями результатом могут быть мясо, добытое на охоте, или половой акт, которым завершается преследование самки.

Этим собаки отличаются от других социальных животных. Есть три вида поведения, посредством которых мы поддерживаем связь с собаками, чувствуя себя вознагражденными. Это, во-первых, физический контакт; прикосновение животного — не просто стимуляция нервных окончаний в коже. Второй — ритуал приветствия; радость при встрече друг с другом — это узнавание и признание. Третий — тайминг, «измерение времени»; от темпа нашего взаимодействия с собакой многое зависит. Все три фактора неразрывно связывают нас с собакой.

Эти трогательные животные

Нам обоим не очень удобно, но мы не двигаемся. Он лежит у меня на коленях, поперек, свесив уже довольно длинные лапы. Его голова задрана вверх и лежит у меня на правом локте — так, чтобы не терять мое лицо из виду. Чтобы продолжать печатать на клавиатуре, мне приходится держать руку на весу над краем стола (свободно двигаются только пальцы), а самой наклониться. Мы изо всех сил держимся друг за друга, и это значит, что наши судьбы вот-вот переплетутся (или уже переплелись).

Его зовут Финнеган. Мы взяли его из местного собачьего приюта, выбрав из десятков псов, клетки с которыми заполняют десяток комнат. Помню момент, когда я поняла, что это будет Финнеган. Извлеченный из вольера и посаженный на стол, на котором люди, разносящие бактерии, осматривают больных животных, щенок завилял хвостом, замотал ушами, а потом прижался к моей груди, сунув морду под мышку. Так-то вот.

Нередко к животному нас влечет возможность дотронуться до него. Наши тактильные ощущения механистичны, они отличаются от других наших сенсорных способностей и, вероятно, гораздо более субъективны. Раздражение свободных нервных окончаний в коже бывает для нас, в зависимости от ситуации и силы воздействия, приятным, болезненным, непереносимым — или вовсе незаметным. Если мы рассеянны, болезненный ожог может показаться слабым раздражением. Нежеланное поглаживание мы можем счесть домогательством.

Впрочем, в нашей ситуации прикосновение, или контакт, означает просто физическое сближение. В некоторых зоопарках посетителям позволяют не просто посмотреть на животное, стоящее по ту сторону ограды, но и коснуться его. Еще лучше, если животное отвечает на прикосновение, например, лижет теплым языком или берет пищу с протянутой руки. Дети и взрослые, которые подходят ко мне на улице, когда я гуляю с собакой, хотят не просто рассмотреть ее — они желают приласкать ее, погладить. Быстрого поглаживания (потрепать по холке) часто оказывается достаточно. Даже краткого прикосновения хватает, чтобы у человека возникло ощущение связи.

Бывает и такое: просыпаешься оттого, что кто-то лижет пятки.

Собакам и людям в равной мере свойственно внутреннее влечение к контакту. Контакт между матерью и ребенком естественен: поскольку ребенок требует еды, он тянется к материнской груди. Оказавшись у матери на руках, он, разумеется, успокаивается. Ребенок, за которым никто не ухаживает — ни мужчина, ни женщина, — будет развиваться аномально (но было бы негуманно проводить подобный эксперимент).

Тем не менее в 1950-х психолог Гарри Харлоу провел ряд сделавших его печально знаменитым опытов, доказавших важность телесного контакта ребенка с матерью. Он отнял детенышей макаки-резус у матери и вырастил их в изоляции. У них была возможность выбрать «суррогатную мать» — куклу размером со взрослую обезьяну, обтянутую махровой тканью, с мягким наполнителем и лампочкой для подогрева изнутри, — или же проволочный каркас в форме обезьяны, снабженный бутылкой с молоком. Первым открытием Харлоу стало то, что малютки проводили почти все время, свернувшись рядом с мягкой игрушкой, но пить молоко бегали к проволочной «матери». Если в клетку помещали пугающий предмет (например, угрожающего вида аппарат, производивший громкие звуки), детеныши бежали к мягкой игрушке. Они стремились к контакту с чем-то, хотя бы отдаленно похожим на настоящую мать, которой они были лишены.[60]

Харлоу обнаружил, что выросшие без матери обезьяны сравнительно нормально развиваются физически, но испытывают серьезные трудности с социализацией. Они плохо взаимодействуют с другими обезьянами — испуганно забиваются в угол, когда в клетку подсаживают сородича. Социальное взаимодействие и физический контакт не только желательны, но и просто необходимы для нормального развития. Несколько месяцев спустя Харлоу попытался «исправить» обезьян, которых сломала изоляция. Он обнаружил, что наилучшее лечение — это регулярный игровой контакт с молодыми нормальными обезьянами, которых ученый называл «терапевтами». Некоторые из выросших в изоляции обезьян вернулись к более или менее нормальной социальной жизни.

Понаблюдайте за младенцем, чьи зрительные и тем более моторные способности ограничены: он пытается прижаться к матери и требует контакта — точно так же, как новорожденные щенки. Рождаясь слепыми и глухими, они сразу же стремятся прижаться к матери или к любому подходящему объекту Этолог Майкл Фокс сравнил голову щенка с термотактильным сенсорным датчиком, который движется, пока не коснется чего-либо. Таким образом, основы социального поведения закладывает телесный контакт. Волки, по подсчетам ученых, притрагиваются друг к другу (к морде, телу, хвосту) в среднем шесть раз в час. Они лижут друг друга — шерсть, гениталии, пасть, раны. И, разумеется, они соприкасаются в ходе агонистического (конкурирующего) поведения, которое у волков, в отличие от многих других биологических видов, предполагает контакт — толчки, укусы, захват пасти или головы.

Обращенные на нас щенячьи инстинкты воплощаются в стремлении влезть между нами, когда мы спим, или положить на нас голову; толкнуть нас на ходу; осторожно потеребить или лизнуть. Неслучайно играющие собаки то и дело подбегают к стоящим вблизи хозяевам, которые как будто выполняют функцию столбов, обозначающих границы поля. В свою очередь, собаки терпят наши прикосновения, и это делает им честь. Они очень приятны на ощупь — пушистые и мягкие; а «детские» черты часто добавляют им прелести. Впрочем, собаки воспринимают прикосновения не так, как нам кажется. Ребенок теребит шерсть на животе собаки, мы похлопываем ее по голове — но не знаем, желает ли она этого. Тактильная картина мира собак почти наверняка значительно отличается от нашей.

Во-первых, на теле собаки есть участки разной чувствительности — как и у нас. Если приложить к основанию шеи два пальца, разведенные на расстояние сантиметра, мы почувствуем прикосновение двух пальцев — но если провести ими вдоль спины, нам будет казаться, что палец один. То, что нам кажется ласковым прикосновением, может быть неприятным собаке или даже причинять ей боль.

Во-вторых, соматическая «карта» собаки отличается от нашей, и самые чувствительные места у собак и людей не совпадают. Судя по наблюдениям за агонистическим поведением животных, захват головы или морды оппонента (то есть то, к чему часто стремится ни о чем не подозревающий любитель гладить собак) может быть рассмотрен как акт агрессии. Именно так самка наказывает непослушного щенка, а доминантный самец — другого члена стаи. Также у собак есть «усы» (вибриссы), которые, как и все волосы, снабжены рецепторами, чувствительными к давлению. Эти рецепторы особенно важны для восприятия движения у головы собаки или улавливания воздушных потоков. Если вы стоите достаточно близко, чтобы разглядеть вибриссы на морде у собаки, то, возможно, заметите, как они щетинятся, когда пес настроен агрессивно (поэтому в данный момент стоять рядом с ним не так уж разумно). Потянуть за хвост — это вызов, но, как правило, игровой, а не признак агрессии (если, конечно, хвост быстро отпускают). Прикосновение к низу живота может сексуально возбудить собаку, поскольку вылизывание гениталий часто предшествует спариванию. Собака, которая катается на спине, не просто демонстрирует свой живот — аналогичную позу щенки принимают, чтобы мать могла вылизать их гениталии. Так что на человека, рвущегося почесать собаке живот, она может и помочиться.

Наконец, у людей есть особенно чувствительные области (кончик языка, пальцы). У собак они тоже есть: на видовом уровне (никому не нравится, когда ему тычут в глаз) и на индивидуальном (мне, допустим, не нравится, когда щекочут пятки, а вы, возможно, это любите). Можно самостоятельно провести тактильный анализ и обнаружить подобные участки на теле собаки. К любимым и запретным местам не только надлежит прикасаться по-разному, но и сама форма контакта очень важна. Для собаки повторяющееся прикосновение — это нечто иное, чем постоянное давление. Поскольку прикосновение используется для передачи информации, то удержание руки на определенном участке собачьего туловища — это, можно сказать, очень явное сообщение. В то же время, некоторые собаки предпочитают полный телесный контакт, особенно молодые, и особенно если они его инициируют. Собаки нередко укладываются, стремясь оказаться как можно ближе друг к другу. Это — безопасная позиция, особенно для щенят, которые полностью полагаются на окружающих. Легкое давление на большой участок тела — гарантия благополучия.

Трудно представить, что можно держать дома собаку — и не прикасаться к ней (или не испытывать ее прикосновений). Когда собака подталкивает тебя носом — это очень приятно.

С первого взгляда

Когда у меня только-только появилась Пумперникель, я работала целый день, а она страдала от разлуки. По утрам, после прогулки, когда я собиралась уходить, Пумперникель начинала скулить, слонялась за мной из комнаты, в комнату — и, наконец, ее начинало тошнить (классический случай сепарационной тревоги). Я проконсультировалась со специалистами, которые научили меня, как уменьшить стресс, испытываемый ею при разлуке со мной. Я проделала все необходимые процедуры, и вскоре Пумперникель выздоровела физически и психологически.

Но одному совету я все-таки не последовала. Мне внушали: не придавайте большого значения своему уходу и возвращению; не стоит бурно радоваться при встрече. Я не послушалась. Наша привычка валиться в обнимку на пол, восторженно приветствуя друг друга, слишком приятна, чтобы от нее отказаться.

Лоренц назвал приветствие животными друг друга после разлуки ритуалом взаимного умиротворения. Нервное возбуждение, которое испытывает животное, внезапно увидевшее кого-нибудь в своем логове или на своей территории, может привести к двум результатам — нападению на чужака или «конвертации» возбуждения в поведение приветствия. Ученый предположил, что разница между атакой и приветствием невелика и заключается в некоторых нюансах. Кряквы, поведение которых изучал Лоренц, при встрече ритмично раскачиваются вперед-назад определенным образом. Это поведение вполне может означать агрессию. Однако после этого «танца» утки изображают взаимное прихорашивание. На этом церемония приветствия — еще одна несостоявшаяся драка — заканчивается.

Человеческие приветствия тоже ритуализированы. Мы смотрим друг другу в глаза, машем рукой, обнимаемся, дважды или трижды целуемся (в зависимости от культурных особенностей страны, в которой мы живем). Все это — попытки избавиться от неуверенности, которую мы испытываем, когда встречаем кого-либо. Еще мы можем улыбнуться или засмеяться. По мнению Лоренца, смех — наилучший способ убедиться в благих намерениях другого человека. Этот звук, разумеется, часто символизирует радость, но также может быть выражением тревоги, замаскированной под удивление (собаки иногда «смеются» в ходе игровой схватки).

К приветствию можно добавить и другие компоненты. Так делают волки и собаки. Приветствия всех представителей семейства собачьих похожи. В дикой природе, когда родители возвращаются в логово, щенки окружают их и теребят за пасть, в надежде, что те отрыгнут часть съеденного мяса. Они лижут морду и пасть родителей, просительно смотрят и энергично виляют хвостом.

Выше уже говорилось, что так называемые собачьи поцелуи — это попытка стимулировать отрыгивание. Собака совсем не будет против, если сумеет заставить вас отрыгнуть недавно съеденный ланч. Это приветствие было бы неполным без взволнованного приближения и постоянного, энергичного контакта. Уши, до сих пор стоявшие торчком, прижимаются к голове — легкий намек на подчиненное положение. Собака приподнимает губы — у людей это символизирует улыбку. Она бешено виляет хвостом или колотит им по земле. То и другое свидетельствует о достаточно сильном возбуждении, которое собака подавляет, чтобы не отпугнуть вас. Она может тявкать или поскуливать от удовольствия. Взрослые волки ежедневно воют — совместное хоровое творчество способствует лучшей ориентации на местности и укрепляет связи внутри группы. Если вы приветствуете собаку радостными возгласами, то она может вам ответить. Каждым движением она говорит: я тебя знаю!

* * *

Если бы приветствие и контакт были основными факторами формирования привязанности, то можно было бы ожидать, что обезьяны подружатся с волками, а кролики — с койотами. Всем им в детстве нужен контакт. Даже муравьи приветствуют вернувшихся сородичей. И в этом действительно есть смысл (если удастся позабыть о хищных инстинктах). У гориллы по кличке Коко, которая выросла в человеческом доме и была обучена языку знаков, был собственный котенок. Мы охотно полагаемся на инстинкты — охотнее, чем это делают многие животные. Но есть и еще один аспект, который делает уникальной связь между человеком и собакой, — тайминг, расчет времени. Мы умеем действовать вместе.

Танец

Во время долгой прогулки Пумперникель держится рядом, но не слишком близко. Если я подзываю ее, она мчится во весь опор и останавливается в шаге от меня. Когда мы гуляем по узкой тропинке, Пумперникель бежит впереди и регулярно оглядывается. Ей достаточно слегка повернуть голову, оторвав взгляд от земли, чтобы увидеть меня. Если я отстаю, Пумперникель поднимает уши и напряженно ждет. Мне нравится эта подзывающая поза: подойдя достаточно близко, я могу слегка ускорить шаг, и тогда Пумперникель делает игровой поклон или пируэт на задних лапах, после чего снова рысит по тропинке.

На второй день пес начал прибегать, услышав щелчок пальцами. Мы «перебрасываемся» собакой, щелкая поочередно.

Собаки, хотя и не охотятся совместно, умеют сотрудничать. Посмотрите на процессию: собака на поводке и хозяин. Несмотря на небольшие разногласия, человек и собака будто танцуют сложный танец. Служебные собаки отличаются еще большей восприимчивостью. Слепые и их четвероногие поводыри как бы дополняют друг друга.

Хорошо, что собака живет с нашей скоростью. Домовая мышь, чье сердце в состоянии покоя бьется четыреста раз в минуту, всегда спешит. Клещ может прождать на травинке целых восемнадцать лет. Собака же куда более синхронизирована с людьми. Хотя мы живем дольше, жизнь собаки охватывает изрядный кусок нашей. Собачий ритм жизни достаточно близок к нашему (он чуть быстрее), поэтому мы можем различать движения питомцев и угадывать их намерения. Они охотно взаимодействуют с нами. Они «танцуют» с нами.

Щенок поначалу не желает идти на поводке, он его дергает или же просто о нем забывает, когда бросается за газетой, которую гонит ветер. Со временем, впрочем, щенята учатся сотрудничать с людьми — они идут на прогулке примерно с той же скоростью, иногда даже в ногу. Они заодно с хозяином, почти подражают ему. В свою очередь, мы бессознательно подражаем им. В этологии это называется аллеломиметическим поведением, которое необходимо животным для создания и поддержания социальных отношений. Более того, щенок заучивает последовательность повторяющихся действий на прогулке и начинает их предугадывать. Вскоре он запоминает ступеньки, с которых начинается прогулка, угол, за который вы поворачиваете по пути в парк, и место, где поводок отстегивают и бросают мяч. Он предугадывает завершение прогулки (и знает, как этого избежать). Некоторые собаки даже как будто знают, насколько хватит длины поводка, и принимают это во внимание: хватая палки и обнюхивая пробегающих мимо собак, они не заставляют нас сбиваться с шага.

Как только мы спускаем собаку с поводка, танец продолжается. Мое представление об идеальной прогулке включает собаку, которая бежит не рядом со мной, а описывает вокруг меня большие круги, притом что мы с ней в среднем проходим одинаковое расстояние. Если повезет, мы встретим десяток других собак. Очень приятно видеть, как две собаки играют и энергично возятся; правила игры (сигналы, расчет времени) сходны с правилами человеческой беседы. Мы также можем вступить в игровой диалог с нашими собаками.

Я кладу руку ей на лапу. Пумперникель ее отдергивает — и кладет лапу сверху. Я снова кладу руку на лапу; она повторяет, на сей раз быстрее. Мы обменивается шлепками, пока не устаем: я смеюсь, прекращая игру, а Пумперникель, разинув пасть, тянется, чтобы лизнуть меня в лицо. Лишь особая близость заставляет Пумперникель положить лапу — тяжелую, с шершавыми подушечками — мне на руку. По большей части, это очевидный способ использовать конечности для общения — Пумперникель вряд ли рассматривает свою лапу как нечто независимое, до тех пор, пока не примется действовать параллельно со мной.

Трудно перечислить элементы, которые делают игру приятной, — точно так же, как трудно пересказать хороший анекдот. Попробуйте заставить робота поиграть с вами — ему обязательно будет недоставать… игривости. Несколько лет назад компания Sony выпустила робота-собаку Айбо. У нее четыре ноги, хвост, голова и так далее. Робот виляет хвостом, лает и выполняет простые команды. Однако Айбо не играет, как настоящая собака, хотя конструкторы хотели, чтобы он вступал в игровое взаимодействие с людьми. Памятуя об этом, я наблюдала за совместными играми людей и собак — как они возятся, гоняются друг за другом, бросают и ловят мячи и фрисби, перетягивают веревку. Я смотрела, снимала на видео, описывала поведение каждого участника, а затем выделяла компоненты, которые определяли успех межвидовой игры.

Я надеялась обнаружить отчетливую программу действий, которую могла бы смоделировать электронная собака вроде Айбо. Но то, что я увидела, оказалось куда проще и куда интереснее. Каждый раз действия играющего зависели от реакций партнера. Это задавало темп игры. Подобную взаимосвязь несложно проследить в самых ранних человеческих социальных отношениях. В возрасте двух месяцев ребенок выполняет вслед за матерью простые движения — например, копирует различные лицевые выражения. В игре реакция следует за действием (например, броском мяча) спустя шестую долю секунды. В изобилии присутствуют и зеркально повторенные действия — например, прыжки друг на друга. Особенно важен расчет времени: собаки действуют в тех же временных рамках, что и люди.

К примеру, простое развлечение «принеси палочку» — это настоящий танец из стимулов и реакций. Нам нравится игра, в которой собака охотно откликается на наши действия. Кошки, например, неподходящие партнеры в этой игре — они, конечно, могут принести палочку, но исходя из собственного ощущения времени. Собаки же образуют вместе с хозяевами единое целое, и каждый из участников откликается молниеносно — реакция занимает секунды, а не часы. Другими словами, собаки ведут себя как сотрудничающие люди.

Еще один вариант игры — параллельная деятельность, скажем, бег. В играх между собаками параллелизм очень распространен. Две собаки могут подражать друг другу; нередко пес наблюдает за сородичем, а потом подражает его действиям — роет яму, несет палку, играет с мячом. Поскольку волки охотятся сообща, способность взаимодействовать друг с другом и синхронизировать свое поведение, возможно, досталась собакам от предков. Если собака адресует вам игровой поклон, вы внезапно ощущаете связь с представителем другого вида.

Мы воспринимаем реакции собаки как выражение взаимопонимания: мы гуляем вместе, играем вместе. Исследователи, которые рассматривали наше взаимодействие с собаками, обнаружили, что это похоже на флирт или на слаженные действия футболистов (мы называем это командной игрой). Есть скрытые цепочки парного поведения, которые повторяются в процессе взаимодействия: собака смотрит на хозяина, прежде чем взять палку; человек указывает, а собака идет в указанном направлении. Цепочки повторяются и остаются неизменными, так что со временем у хозяев возникает ощущение, что существует некая договоренность. В этих последовательностях нет ничего особенно сложного, но и ничего случайного.

Прогуляйтесь по Пятой авеню в Манхэттене во время обеденного перерыва — вы ощутите и разочарование, и радость от того, что принадлежите к роду человеческому. На тротуарах толкаются люди, вокруг полно туристов, клерки выскакивают на улицу, чтобы наскоро перекусить, а нелегальные уличные торговцы удирают от полицейских. Потрясающее зрелище, которое, возможно, вам не по душе. Впрочем, в большинстве случаев вам удается идти с той скоростью, с какой хочется, и спокойно пробираться через толпу. Люди, идущие в толпе, не врезаются друг в друга, потому что все мы довольно-таки предсказуемы. Достаточно взгляда, чтобы определить, в какой момент времени идущий навстречу человек окажется перед вами. Вы бессознательно уклоняетесь вправо, чтобы избежать столкновения, и он делает то же самое. Сходным образом (хотя и более успешно) ведут себя рыбы, когда весь косяк одновременно разворачивается и плывет в другую сторону. Мы — социальные существа и координируем свои действия. Собаки выходят за рамки своего вида и координируют свои действия с нами. Возьмитесь за поводок любой знакомой собаки, и внезапно окажется, что вы шагаете в одном темпе, как старые друзья.

Значимость этих элементов подтверждается чувством глубокого разочарования и досады, которое возникает, когда они исчезают. Когда вы тянетесь погладить собаку, а она отворачивается, предотвращая контакт, либо перестает взаимодействовать с вами в игре, у вас появляется ощущение разорванной связи. Вы чувствуете себя обманутыми, если простая команда «к ноге» не вызывает у собаки никакой реакции. Очень грустно подойти к собаке и не увидеть виляющего хвоста, радостно прижатых ушей и подставленного для почесывания живота. Псы, которых мы называем упрямыми или непослушными, презирают эти правила. Но вышеупомянутые элементы естественны как для нас, так и для них; «непослушная» собака скорее всего просто не понимает, каким правилам ей велят подчиняться.

Эффект привязанности

Наши узы с собаками укрепляются благодаря физическому контакту, синхронности действий и ритуалам приветствия. Также и мы сами становимся сильнее благодаря этой привязанности. Простое поглаживание собаки может за считанные минуты успокоить симпатическую нервную систему (колотящееся сердце, высокое кровяное давление, обильное потоотделение). Уровень эндорфинов («гормонов радости»), окситоцина и пролактина (оба эти гормона участвуют в формировании социальной привязанности) повышается, когда мы общаемся с собаками, а уровень кортизола («гормона стресса») понижается. Вот прекрасная причина поверить, что наличие в доме собаки гарантирует нам социальную поддержку и уменьшает риск возникновения различных заболеваний, от сердечно-сосудистых расстройств до диабета и воспаления легких, — а также помогает быстрее поправиться, если мы все-таки заболели.

Собаки часто испытывают почти то же самое. Общество человека способно понизить уровень кортизола у пса, а поглаживание — успокоить колотящееся сердце. Для нас обоих это нечто вроде плацебо — ведь изменения происходят безо всякой видимой причины. Общение с животным способно дать результат, аналогичный долговременному приему предписанного лекарства или курсу когнитивно-поведенческой терапии. Разумеется, что-нибудь может пойти не так; результатом чересчур сильной привязанности может стать панический страх потерять хозяина, и в итоге собака будет не в состоянии прожить без вас ни минуты.

Есть ли и другие результаты взаимной привязанности? Мы уже видели, что собаки многое знают о нас — о запахах, состоянии здоровья, эмоциях, — и все это не только благодаря чудесному сенсорному восприятию, но и простому знакомству с человеком. Собаки со временем узнают, как мы обычно ведем себя, пахнем, выглядим и, таким образом, могут заметить отклонение (на что порой неспособны мы). Эффект привязанности срабатывает, потому что собаки прекрасно умеют взаимодействовать с окружающими. Они откликаются на наши поступки и, главное, обращают на нас внимание.

Привязанность глубоко пускает корни, и эта связь инстинктивна. Так, собаки замечают наши зевки. Точь-в-точь как люди, собаки, которые видят, что человек зевает, через минуту начинают неудержимо зевать сами. Шимпанзе — единственные животные, помимо собак, для которых зевание заразительно. Проведите несколько минут, зевая на глазах у собаки (при этом старайтесь не хихикать и не поддаваться на провокации), — и вы сами ощутите эту связь между вами и питомцем.

Ученые мало что могут сказать по этому поводу. Исследователи (до некоторой степени намеренно) не анализировали тот фактор, который особенно важен для хозяина собаки, — ощущение связи между человеком и животным. Это ощущение ежедневно подкрепляется жестами, координацией действий, общим молчанием. Его можно разъять на составные части при помощи скучного научного метода, но невозможно воспроизвести в условиях эксперимента. Исследователи часто используют так называемый двойной слепой метод, чтобы убедиться в достоверности полученных данных. Субъекту неизвестна цель эксперимента; а экспериментатор не знает, от какой группы — контрольной или экспериментальной — получены данные. Таким образом, ученый избегает соблазна подогнать факты под гипотезу.

При взаимодействии человека и собаки, напротив, глаза у обоих широко открыты. Нам кажется, будто мы знаем, что делает пес; вероятно, он думает то же самое о нас. И это — не результат вмешательства науки, а плоды взаимовыгодного общения.

Узы меняют нас. Главное — они почти мгновенно наделяют нас способностью общаться с животными, в частности, с нашими собаками. Привязанность к ним во многом основана на радости, которую мы испытываем оттого, что они смотрят на нас. Собаки получают впечатления о людях. Они видят нас, чуют наш запах, им известно о нашем существовании, они к нам привязаны. Философ Жак Деррида размышлял о своем коте, который однажды увидел хозяина обнаженным. Деррида смутился и испугался. По его словам, самым странным было то, что он видел кота, который смотрел на него в ответ.

Несомненно, наша самооценка также зависит от того, уважают ли нас наши питомцы. (Впрочем, насколько мне известно, у Деррида никогда не было собаки; возможно, он бы смутился еще сильнее, встретив высокомерный собачий взгляд.) Разумеется, животные радуют хозяев и сами по себе. Но тем не менее, когда мы смотрим на собаку, то видим и то, как она смотрит на нас. Это тоже компонент связи. Пумперникель видит себя в моих глазах. А я смотрю на нее в ответ — и вижу себя.

О важности утра

Пумперникель изменила мой мир. Я, живя с ней рядом и наблюдая за ней, научилась понимать, что она ощущает. Я научилась любить узкие извилистые тропинки в тенистом лесу, окаймленные низким кустарником, когда увидела, что это нравится Пумперникель: помимо прохлады, ее приводит в восторг возможность незримо носиться вокруг и останавливаться лишь затем, чтобы принюхаться.

Я смотрю на городские кварталы, улицы и дома, помня об исследовательских возможностях собачьего обоняния; улица, идущая вдоль каменной стены, без заборов и деревьев, — это место, где я не буду гулять. Я выбираю место для сидения в парке — скамейку или камень — в зависимости от того, где будет лучше моей собаке. Пумперникель любит большие открытые лужайки — там можно бегать, кататься по земле, непрерывно нюхать, — а также высокую траву и кустарник, где можно шнырять. Я научилась любить все это, помня о том, что нравится Пумперникель. (Впрочем, я никогда не пойму, отчего ей так нравится кататься по земле.)

Я стала обращать внимание на то, как пахнет мир. Мне нравится сидеть на улице в ветреный день. Кульминация моего дня — это утро. Его важность заключается в том, что, если я проснусь пораньше, мы будем долго гулять без поводка, в относительно безлюдном парке или на пляже. Мне до сих пор не удается проспать — при всем желании.

Очень приятно сознавать, как сильно Пумперникель была ко мне привязана, — хотя миновал уже год с того дня, когда я в последний раз гладила ее по голове.

Сидя рядом с собакой, которая держит голову у меня на коленях, и размышляя о том, что нам известно о собачьих способностях, восприятии и ощущениях, я чувствую, что отчасти уже превратилась в собаку. По крайней мере, я с ног до головы в собачьей шерсти.

Так или иначе, научные данные подводят нас к пониманию собачьего поведения: насколько оно изменилось в сравнении с поведением древних предков собак, как на него повлияло одомашнивание, сенсорные способности и внимание к людям. Надеюсь, вам повезет, и вы сможете увидеть собаку такой, какой она сама видит себя. Я поделюсь с вами некоторыми вариантами проникновения в мир собаки.

Погулять и понюхать

Большинство хозяев согласится с тем, что мы гуляем с собаками ради самих собак. Именно ради Пумперникель, ради того, чтобы она могла побегать без поводка в парке, я поднимаюсь рано утром; ради нее я прихожу домой днем, чтобы обойти с ней квартал; ради нее я плетусь на прогулку перед сном. И все-таки эти прогулки часто связаны с чисто человеческим представлением об удовольствиях: нам иногда хочется подышать свежим воздухом, выйти прошвырнуться. Люди тянут собак за собой и дергают за поводок, чтобы помешать им нюхать или общаться с другими собаками.

Собака обычно не задумывается о том, чтобы хорошо провести время. Подумайте: чего хочет ваш питомец. У нас с Пумперникель было много вариантов. Мы ходили на прогулку, чтобы понюхать, — почти не двигались, зато Пумперникель в изобилии ловила чарующие запахи. Иногда я позволяла собаке самой выбрать, в какую сторону свернуть на перекрестке. Иногда я сдерживала себя, а не Пумперникель, разрешая ей вволю шнырять вокруг. В молодости она отправлялась со мной на пробежку, и я описывала вокруг нее круги, пока она общалась с какой-нибудь интересной собакой. Когда Пумперникель постарела, мы стали выходить на прогулку, просто чтобы посидеть, — и не двигались с места, пока у нее не возникало желание пойти дальше.

Учите вдумчиво

Учите свою собаку так, чтобы она могла вас понять: делайте так, чтобы она понимала, чего вы хотите от нее; будьте последовательны в том, что и как вы просите; давайте собаке понять, когда она поступает правильно, и сразу же и часто поощряйте ее старание. Хорошее обучение начинается с постижения того, как собака воспринимает окружающий мир и что ее мотивирует.

Избегайте ошибок, распространенных среди людей с классическими представлениями о том, что должна уметь собака: сидеть, лежать, рядом. Изначально ваш пес понятия не имеет, что значит «ко мне». Вы должны объяснить ему это — недвусмысленно, постепенно — и поощрить, когда он поймет. Собаки восприимчивы к едва заметным сигналам, исходящим от вас, которые могут быть одинаковы, когда вы приказываете «ко мне» и «уйди». Это тон или поза. Сделать команду отчетливой и понятной — ваша задача.

Обучение может занять много времени; будьте терпеливы. Если «обученная» собака не идет на зов, нередко хозяин наказывает ее, забыв о том, что, с точки зрения пса, наказание связано только с нашим появлением, а отнюдь не с его непослушанием. Поступать так — быстрый и эффективный способ добиться того, чтобы собака вообще перестала подходить к вам.

Обычной собаке вряд ли нужно знать много команд. Учитесь, если вам обоим это нравится. Главное — собака должна усвоить, что вы для нее значимы и что она появилась на свет отчасти затем, чтобы смотреть на вас. Собака, которая умеет только подавать лапу в знак приветствия, — не плохая собака. Дайте ей понять, какое поведение вам не нравится, и не подкрепляйте его. Не поощряйте собаку прыгать на людей, — но и не забывайте о разнице в росте и о том, что наши лица чересчур далеки от их глаз. Тогда вы придете к взаимопониманию.

Позвольте ей быть собой

Разрешите псу поваляться там, где хочет он. Не сердитесь, если он шлепает по грязной луже. Отстегивайте поводок, когда возможно. А если вы не можете гулять без поводка, хотя бы не дергайте его ежесекундно. Научитесь отличать щипок от укуса. Позволяйте собакам обнюхивать друг друга.

Учите матчасть

«Почему собака это делает?» — я задаюсь этим вопросом почти каждый день. И, как правило, прихожу к выводу, что не у всякого поступка есть объяснение. Если собака внезапно бухается на землю и смотрит на вас, иногда она просто лежит и смотрит. Не всякое поведение имеет смысл. Для объяснения остального следует обратиться к истории собаки — во-первых, как животного, во-вторых, как представителя семейства псовых, в-третьих, как представителя определенной породы.

Порода — это важно. Пес, который непрерывно ходит следом за вами, беспокоится, когда кто-нибудь покидает комнату, или хватает человека за пятки, возможно, демонстрирует поведение пастушьей собаки. Если пес на прогулке застывает, услышав возню в кустах, — то это типичное поведение пойнтера. Породистая собака, у которой нет дела, может волноваться, проявлять нетерпение, нервничать — ее как будто не привлекает никакая деятельность. Найдите ей занятие. Приносить мячик — не просто игра; ретриверу доставляет огромное удовольствие делать это раз за разом, поскольку он исполняет свое предназначение. С другой стороны, если у вашей собаки короткий нос, и, следовательно, ей трудно дышать, не надейтесь, что она будет отправляться с вами на утреннюю пробежку. Собака с центральным, или фовеальным, зрением может не реагировать на команду «апорт», тогда как ретривер, обладатель широкого поля зрения, только этого и ждет. Играя с собакой, учитывайте ее наклонности и позволяйте ей рыскать в кустах.

Не забывайте о том, что собака — это животное. Примеряйтесь к способностям собаки, а не просто ждите, что она будет соответствовать вашим странным представлениям о том, какой должна быть собака. Мы хотим, чтобы наши псы шли рядом, и злимся, если собаки этого не делают. Однако собака может быть не склонна к прогулке бок о бок со своим спутником. Ретриверы это любят, собаки других охотничьих пород — нет. Собаки тоже бывают правшами и левшами, поэтому, если мы заставляем собаку всегда идти слева, как учит дрессировщик, то, возможно, лишаем ее выгодной позиции (и неизбежно разочаровываем, если с правой стороны оказываются интересные запахи). Нельзя без необходимости наказывать собаку, просто потому, что мы ее не понимаем. Суть в том, чтобы пес был управляем и безопасен.

Принадлежность к псовым — третий важный фактор. Ваша собака — социальное животное. Не оставляйте ее надолго в одиночестве.

Найдите ей дело

Один из лучших способов раскрыть таланты вашей собаки и узнать, что ей интересно, — просто обеспечить ей максимум объектов для взаимодействия. Потаскайте веревку по земле перед ее носом; спрячьте лакомство в обувную коробку; накупите побольше интересных игрушек. Вещи, которые можно потыкать носом, пожевать, покатать, потрясти, увлекут собаку и не оставят ей времени на то, чтобы хозяйничать среди ваших собственных. Полоса препятствий или нечто подобное — отличный способ увлечь и заинтересовать большинство энергичных псов на улице. Но интерес могут пробудить и извилистая, пахучая тропинка или неисследованная лужайка.

Собаки любят и знакомое, и незнакомое. Какое счастье — обнаружить нечто новое (игрушку или лакомство) в хорошо знакомом месте! Это может быть и лекарством от скуки — новизна привлекает внимание и пробуждает активность. Спрятать пищу — один из таких способов; собака будет бродить вокруг, исследуя пространство при помощи носа, лап и пасти. Понаблюдайте за псом, оказавшимся на новой площадке, — и убедитесь, как приятна ему новизна.

Играйте с ней

В течение всей жизни собаки постоянно познают окружающий мир — как и дети. Игры, которые ребенок находит невероятно смешными, нравятся и собакам. Прятки, исчезание за углом или под одеялом — все это очень весело, особенно когда собака постигает суть перемещения невидимого объекта, то есть учится понимать, что он продолжает существовать, даже если его не видно. Собаки прекрасно умеют строить ассоциативные связи, поэтому можно играть, используя этот навык (Иван Петрович Павлов обнаружил, что если звонить в колокольчик перед обедом, то собака будет ожидать появления еды). Сочетайте звонок — или гудок, свисток, звук губной гармошки, госпел… да что угодно! — не только с кормежкой, но и с приходом гостей или со временем купания. Создайте ассоциативную цепочку и воспринимайте поступки собаки как дополнение к этой цепочке. Играйте в игры с подражанием, копируя то, что делает собака, — прыгает на кровать, тявкает, поднимает лапу. Обратите внимание на способности своего пса и постарайтесь их развить. Если вам кажется, что он различает слово «мяч», приучайте его к более тонким различиям — «синий мяч», «синий резиновый мячик». В любом возрасте играйте с собакой так, как играла бы другая собака. Используйте игровые сигналы: шлепайте ладонями по земле, пыхтите, отбегайте и оглядывайтесь. Пользуйтесь руками так, как собака пользуется пастью: хватайте ее за голову, ноги, хвост, живот. Приготовьтесь к игровым щипкам. Вообразите, как виляете хвостом.

Взгляните хорошенько

Массу удовольствия можно получить, наблюдая за малозаметными чертами поведения собаки, которые мы постоянно пропускаем. Теперь мы знаем, насколько внимательны собаки бывают к людям, к их состоянию. Подмечайте способы привлечения внимания, к которым прибегает пес. Лает он или взвизгивает? Тоскливо смотрит на вас? Громко вздыхает? Ходит туда-сюда от вас до двери? Кладет голову вам на колени? Выберите те способы, которые вам по вкусу, и отзывайтесь на них; от остальных пес постепенно откажется.

Обратите внимание на то, как смотрит ваша собака, как она энергично нюхает, как прижимает или поднимает уши, услышав далекий лай. Обращайте внимание на звуки, которые она издает, и звуки, на которые она реагирует. Даже характер движения собаки (что позволяет узнать ее издалека) при близком рассмотрении меняется. Какая у нее походка? Пес средних размеров может двигаться шагом — задняя лапа неторопливо догоняет переднюю; лапы, расположенные по диагонали, двигаются почти синхронно. Торопясь, собака переходит на рысь — лапы по диагонали движутся одновременно, и в определенные моменты только одна лапа из четырех касается земли. Походка коротконогих псов — нечто среднее между рысью и шагом; она типична для бульдога — широкогрудого, коренастого, виляющего при ходьбе задом. Длинноногие собаки (скажем, гончие) охотнее перемещаются галопом: задние лапы впереди передних, тело то вытянуто, то собрано, как пружина. При галопе пятый (прибылой) палец на передней ноге у большинства собак слегка оттопырен — для устойчивости; после галопа у собаки можно обнаружить под ним грязь. Маленькие собачки скачут — выносят вперед обе задних ноги одновременно, но не синхронно с передними. У остальных собак левые ноги поднимаются и опускаются одновременно, а вслед за ними правые. Попытайтесь понять, каким образом перемещается ваш питомец.

Следите за ней

Чтобы понять, чем собака занимается дома без вас, снимите процесс на видео. Одним из основных моих удовольствий было наблюдать за тем, как Пумперникель ведет себя в мое отсутствие. Я тратила на видеосъемку часы, но только когда Пумперникель этого не ожидала (например, ее выводила гулять моя подруга, а я подходила с камерой незаметно).

Это было замечательное зрелище. Вы можете воссоздать его, установив видеокамеру дома, когда уходите по делам. Я рекомендую «подглядывание» не потому, что вас действительно ждет нечто удивительное, но потому, что это позволит пронаблюдать за жизнью собаки в отсутствие хозяина. Вы лучше поймете, что такое день собаки, если просмотрите его на видео — минуту за минутой.

Я увидела, что Пумперникель независима — она свободна не только от необходимости оглядываться на меня, но и от дотошного анализа, которому я подвергаю все ее поступки. Она успешно живет в одиночку в течение того времени, которое я провожу в книжном магазине, на длительной пробежке, в гостях и так далее. Это обнадеживающе и одновременно обескураживающе. Приятно, что Пумперникель была способна провести день в одиночестве, но иногда я недоумеваю, отчего вообще оставляла ее.

Большинство собак остается дома без хозяев, не имея никаких занятий, — предполагается, что они ждут нашего возвращения, а потому ведут себя именно так, как нам этого хочется. Мы удивляемся, когда обнаруживаем, что они чем-то занимались в наше отсутствие. Собаки терпят подобное невнимание с нашей стороны, потому что такова их природа. Нам многое сходит с рук. Но собаки — это личности. И поэтому они требуют (и заслуживают) большего внимания к себе.

Не купайте ее каждый день

Позвольте собаке пахнуть собакой, пока вы в силах это терпеть. У некоторых собак из-за регулярного мытья даже развиваются кожные заболевания. И ни одна собака точно не захочет пахнуть шампунем.

Будьте внимательны

Собаки, точь-в-точь как неопытные игроки в покер, в каждом движении раскрывают свои карты, то есть намерения — достаточно лишь внимательно присмотреться. Морда, голова, тело, хвост — все исполнено значения. И дело не только в том, виляет собака хвостом или лает; псы способны сказать более одной вещи за раз. Лающая собака, которая виляет высоко поднятым хвостом, явно не собирается нападать — она испытывает любопытство, неуверенность — и интерес. Энергично виляющий, низко опущенный хвост — это признак агрессивности со стороны знакомой собаки, которая, рыча, охраняет мяч.

Учитывая значимость зрительного контакта для всех представителей семейства псовых, помня о том, как собаки используют взгляд, вы можете почерпнуть много информации о незнакомом животном. Постоянный зрительный контакт может означать угрозу: не приближайтесь к собаке, неотрывно глядя на нее. Если пес смотрит на вас, вы можете отвернуться, прервав контакт. Собаки делают то же самое, когда испытывают напряжение, — они отворачиваются, зевают или внезапно начинают интересоваться запахом на земле. Если вам кажется, что собака смотрит угрожающе, поищите сопутствующие признаки — вставшую дыбом шерсть на загривке, поднятые уши и хвост, неподвижный корпус. А пристальный взгляд в сочетании с высунутым языком — это скорее всего признак обожания, а не агрессии.

Будьте дружелюбны

Далеко не каждая собака любит, когда ее гладят. Помнить об этом — не только признак вежливости; иногда это необходимо: пугливая или больная собака может ответить на прикосновение агрессией. Восприимчивость собаки к прикосновениям индивидуальна, и ее предпочтения могут меняться в зависимости от состояния здоровья, настроения и опыта. Для большинства собак правильное человеческое прикосновение — это нечто успокаивающее, упрочивающее узы. Легкое поглаживание раздражает или возбуждает; тяжелая рука — это приятно, однако слишком властное прикосновение может показаться попыткой подавления. Собаку (как и человека) можно успокоить равномерными, продолжительными поглаживаниями от головы до крестца — фактически это массаж. Понаблюдайте за реакцией собаки и найдите участки, прикосновение к которым собаке приятно. И позвольте коснуться вас в ответ.

Заведите себе дворняжку

Если вы собираетесь завести собаку, я предложу вам идеальный вариант — возьмите беспородного пса, дворнягу. Миф о том, что собака смешанной крови менее надежна, чем чистопородный пес, не только безоснователен, но и невероятно устарел. Нечистопородные собаки здоровее, спокойнее и живут дольше чистопородных. Когда вы приобретаете породистую собаку, никто не гарантирует ее предсказуемое поведение, что бы ни говорил вам заводчик. Вы можете получить животное с инстинктивной программой, которую пес, живя с вами, скорее всего не реализует. Дворняги, напротив, обладают размытыми породными характеристиками — поэтому у них множество потенциальных способностей и меньше маний.

Уподобляйте с оглядкой

На прогулке Пумперникель никогда не довольствовалась той или другой стороной тропинки — она сновала туда-сюда. Ведя ее, я то и дело перекладывала поводок из руки в руку. Иногда я настаивала, чтобы она держалась одной стороны, и Пумперникель вздыхала; мы обе понимающе смотрели на интересные необследованные места на другой стороне.

Даже усвоив научный взгляд на собак, мы прибегаем к антропоморфным суждениям. Наши собаки — и моя тоже — «заводят друзей», «чувствуют вину», «развлекаются», «ревнуют», «задумываются», «грустят», «радуются», «пугаются», «испытывают желания», «любят», «надеются».

Уподобление животных человеку иногда бывает полезным. Однако в этом случае возникает гораздо более серьезная проблема: если мы описываем все аспекты жизни собаки с помощью человеческих понятий, то рано или поздно утрачиваем связь с животным. Собак моют шампунем, наряжают и угощают тортом в день рожденья. Вы, возможно, скажете, что это хорошо; но в то же время это — радикальное «очеловечивание» собак. Мы редко присутствуем при их рождении, и большинство людей предпочтет не видеть смерти своего питомца. Как правило, мы не обращаем внимания на их пол и не поощряем малейшие сексуальные импульсы. Собак кормят «здоровой» пищей из мисок и обычно не отпускают от себя дальше длины поводка. В городах собачьи экскременты собирают и выбрасывают… к счастью, мы еще не научили псов пользоваться унитазом (как бы нам того ни хотелось). Мы выбираем собаку как товар, и будто пытаемся лишить ее животной сути.

Если нам кажется, что мы устранили натуру, нас ждет неприятный сюрприз. Собаки не всегда ведут себя так, как, по нашему мнению, им следует. Они сидят, лежат и перекатываются по команде — но затем непонятным образом «дичают»: испражняются в квартире, кусают за руки, обнюхивают вашу промежность, прыгают на незнакомых людей, с рычанием пожирают что-то в траве, игнорируют требование подойти, валяют по земле маленьких собачек. Другими словами, наше недовольство собаками часто проистекает из непомерного «очеловечивания» и попыток вытравить собачье из собаки.

Альтернатива очеловечиванию — не просто обращение с собаками как с существами, очень непохожими на людей. Мы располагаем средствами для того, чтобы объективно оценивать их поведение; мы знаем об отличиях их умвельта от нашего, об особенностях их сенсорного восприятия и когнитивных способностях. Но не нужно и отстраняться от животных. Ученые тоже дают своим любимцам клички и видят любовь в собачьих глазах. Но это — дома. В лабораториях употребление кличек под запретом: они способствуют различению животных, но не приносят пользы. Дать кличку дикому животному — это значит, по словам знаменитого биолога, отныне и навсегда придать определенную окраску своим мыслям о нем. Когда вы даете имя объекту наблюдений, возникает предвзятость. Джейн Гудолл нарушила это правило — и шимпанзе по кличке Дэвид Грейберд («Седобородый») стал известен всему миру. Но у меня это слово вызывает образ старого мудреца; и в результате я, вероятно, начну искать в поведении данного животного признаки мудрости. Большинство этологов, чтобы не путать животных, использует различные обозначения — повязку на лапе, пятно краски — или ищет различия в их поведении, социальной организации, физических признаках.[61]

Дать собаке кличку значит воспринимать ее как нечто близкое — и человекоподобное. Но это неизбежно. Давая кличку, мы проявляем интерес к животному; собака без имени — воплощение человеческого безразличия. Собака, которую зовут Собака, — это очень грустно; такое животное лишено возможности участвовать в жизни хозяина, оно становится лишь объектом классификации, с ним никогда не будут обращаться как с личностью. Давая собаке имя, человек наделяет ее индивидуальностью. Перебирая имена — Бенни? Белла? Бонни? — и следя, не отзовется ли собака, я чувствую, что ищу единственно возможный вариант: имя, которое уже принадлежит ей.

* * *

Посмотрите на свою собаку. Подойдите к ней. Представьте мир таким, каким она его видит, — и позвольте ей изменить ваш взгляд на жизнь.

Пумперникель вошла в мою жизнь в августе 1990 года. Мы проводили вместе почти каждый день вплоть до ее смерти в ноябре 2006 года. Она до сих пор в моих мыслях.

Пумперникель изумляла; я и не предполагала, что собаке удастся настолько меня изменить. Мне, правда, очень быстро стало ясно, что понятие «собака» отражает далеко не все грани ее характера и не вполне описывает радость от знакомства с ней. Вскоре я начала испытывать радость от одного лишь общества Пумперникель и гордилась, наблюдая за ней. Она была энергичной, терпеливой, упорной и добродушной — и все это одновременно. Она не сомневалась в своей правоте, но охотно постигала новое (например, интересовалась кошками — хотя те не проявляли ни малейшего любопытства). Пумперникель была исполнена жизни, отзывчива и весела.

Я не рассматривала Пумперникель как подопытное существо. Тем не менее я брала ее с собой, когда отправлялась наблюдать за другими собаками. Она нередко служила мне пропуском на собачьи площадки — туда, где к человеку без собаки одинаково подозрительно относятся и псы, и их хозяева. Пумперникель присутствует на многих видеозаписях собачьих игр. Она то появляется в кадре, то исчезает: я следила не за ней, а за ее ничего не подозревающими партнерами. Я жалею, что, ведя съемку, игнорировала Пумперникель. Хотя я запечатлела желаемое и после тщательного анализа записей социального взаимодействия у собак смогла раскрыть их некоторые удивительные способности, сейчас мне недостает впечатлений о моей собаке.

Подозреваю, что всякий хозяин согласится со мной в том, что его собака уникальна. Здравый смысл твердит, что не каждая собака является неповторимой, иначе неповторимость стала бы заурядной чертой. Но те, кто так говорит, ошибаются: уникальна история жизни, которую пишет владелец собаки в соавторстве со своим питомцем; уникально знание человека о его собаке. Я — не исключение. Бихевиористский подход к собакам основан исключительно на точке зрения хозяина — на опыте, который он почерпнул из общения с собакой.

Состарившись, Пумперникель похудела и поседела. Во время прогулок она то и дело останавливалась отдохнуть. Я видела ее разочарование, смирение, отвергнутые влечения, раздумья, самоконтроль и, наконец, умиротворение. Но когда я смотрела ей в глаза, Пумперникель снова становилась безымянным щенком, который некогда позволил мне надеть на него слишком большой ошейник и отвести домой — за тридцать кварталов от собачьего приюта. С тех пор мы преодолели вместе тысячи миль.

Потеряв Пумперникель, я встретила Финнегана. Теперь я представить не могу жизни без этого длинноногого похитителя мячей, любителя поспать у меня на коленях. Финнеган совершенно не похож на Пумперникель. Тем не менее знание, почерпнутое у нее, бесконечно обогатило мою жизнь с Финнеганом.

Пумперникель подняла голову и повернулась ко мне. Ее нос был темным и влажным, взгляд — невозмутимым. Она начала вылизывать передние лапы, задевая пол языком и брякая ошейником. Уши, прижатые к голове, слегка напоминали увядшие листья. Пальцы на передних лапах у Пумперникель были слегка раздвинуты; она согнула их, будто готовясь вскочить. Но она не вскочила. Она лениво зевнула. Потом опустила голову между лап, шумно выдохнула и закрыла глаза.