— Ну что там ещё? — проворчала временно бездуховная Татьяна Георгиевна.

— В приёмный привезли роды на дому… Ну, то есть не совсем на дому… роды в автобусе, — почтительно прошептала молоденькая акушерка приёмного.

— Чтоб вам! Вызывайте ответственного дежурного врача.

— Так вы же ответственный дежурный врач.

— Тогда вызывайте первого дежурного врача!

— Вызвали. Он сказал, что роды в автобусе — это в обсервацию. И сказал звать вас.

— Тогда вызывайте второго дежурного врача!

— Так нет же второго дежурного врача, когда вы дежурите ответственным.

Татьяна Георгиевна и Маргарита Андреевна подошли к бронированной двери раздевалки интернов.

В бытность самой Татьяны Георгиевны интерном эта дверь, ведущая в небольшое помещение в одном из дальних углов подвала, выглядела несколько иначе. Ободранная филёночная, запиравшаяся на очень условный замок. В принципе, «с ноги» можно было открыть. Или даже с руки, если рука — женская. Маленькая женская ручка вполне могла пролезть в дыру, расположенную снизу расхлябанной «личинки». Тогда раздевалка интернов была доступна всем и вся. Сантехнику, прячущемуся от справедливого возмездия санитарок. Анестезиологу с анестезистками, вздумавшими перекурить. Акушеркам, детским медсёстрам, санитаркам и, разумеется, самим интернам. Иногда в их и без того тесное помещение впихивали какую-нибудь коробку на «постоять». Из коробки тут же делали стол, за которым во время ночного дежурства можно было выпить кофе и перекурить, с жаром обсуждая детали клинических ситуаций, в которых ещё особенно не понимали, личную жизнь всего, что уже или пока шевелится, а также подробности вечной пьянки, что из скромности почему-то всегда зовётся «вчерашней». Металлических решёток тогда тоже ещё не было, но, что характерно, никогда ничего не пропадало. Может быть, потому, что у соседа было всё точно такое же, как и у тебя. И сантехник с корочками ПТУ не претендовал на ботинки Василия Петровича Иванова, выпускника медицинского вуза. А вот лет пятнадцать назад, когда маска «равенства и братства» была окончательно сорвана, обнажив истинное бездуховное неравноправие всего сущего в этой стране, первым делом из хлипкой раздевалки интернов ушла норковая шуба какой-то девицы. Так что была установлена бронированная дверь. Да и сама раздевалка расширена за счёт примыкающей каморки. Интернов акушеров-гинекологов стало гораздо больше. В этом году, например, на клинической базе родного роддома Татьяны Георгиевны ошивалось человек двадцать бронеподростков. Против тех пяти, что были присланы для прохождения интернатуры в тот замшелый год, когда она сама только окончила медицинский. Всего лишь ещё институт, а вовсе не университет и не академию. Пятеро — включая её.

Сколько с тех пор околоплодных вод утекло — пару цистерн, наверное. Названия становились громче, одежды — богаче, а специалистов, владеющих ремеслом акушерства и гинекологии от и до, — всё меньше. Вот такой вот парадокс. Хотя почему парадокс? Тому, чему могут обучиться на клинической базе пятеро, никогда не обучатся два десятка. Антигегелевский скачок, знаете ли. Ученик при лекаре должен быть один. И этот ученик должен хотеть учиться, пылать страстью к этому тяжёлому и кровавому — безо всяких там эвфемизмов — ремеслу. Жить им. Причём жить здесь — в роддоме. И обладать соответствующим характером. К ученику, если он дельный, прикипаешь, как к родне. Как к хорошему другу. Невозможно прикипеть к толпе. К безликой, бесхарактерной, безыдейной. Когда это такое было, чтобы заведующий не помнил, как зовут интерна, находящегося на базе его отделения? Никогда такого не было. А теперь — стало. Они, прежние, всей той пятёркой, действительно жили в клинике, зная всех и вся, ориентируясь в этих закоулках, как у себя дома. Они изучали снизу, с мелочей — где биксы с бельём и у кого мыло требовать, если в операционной закончилось. Корона с них не падала просить акушерку биомеханизмы родов в значимо-прикладных деталях повторять и повторять им, выпускникам медицинского вуза, чьи головы полны всего лишь теоретическими знаниями.

А эти? Ничего не умеют. Но это бы и не страшно — сами такими были. Но нынешние и учиться не хотят. А вот это уже пугает. Кому нужно это неблагодарное — не сразу благодарное — акушерство с бесконечными бессонными ночами? Тяжкое ремесло… Так что эти, нынешние, хотят сразу эндоскопией заниматься. Причём — в гинекологии. Чтобы без лишних рисков. И без лишней крови. А кесарево пока кесарево и есть. Младенца, конечно же, можно извлечь через две маленькие аккуратненькие дырочки, введя в матку милые гибкие трубочки. Но только долго крошить на куски придётся. Искусственное прерывание на позднем сроке тоже то ещё удовольствие. Кому это надо? Лучше сидеть на аппарате УЗИ. Чистенько, и беременные довольны, что им «фотографию чада» выдали. Да и гинекология — нелёгкая стезя. Но почему-то юная поросль думает, что как только научится делать аборты — так сразу и озолотится. Ага, счёт в банке побезлимитнее приготовьте, как же! Во-первых, кто же вам аборты даст делать, пока есть заведующий, доцент Матвеев, начмед и ещё пара-тройка зубров? Гады, ах какие гады! Монополисты чёртовы! Но они эту «монополию» выстояли, выучили, заработали! Им никакие сроки и никакие загибы не страшны, потому что у них что? Руки! И головы… Мастерство ремесленников, помноженное на интеллект мыслителей. Им что бартолинит[5], что операция Вертгейма[6] — всё умеют, ни от чего носы не воротят. А интерн этот, блондинистый, понятия не имеет, что такое бартолиниевы железы, где они находятся… И смех, и грех. Врач, блин! Хотя, а ей какое дело? И чего она сама с собой разворчалась, как старуха на повышение цен?!

За этим огромным столом сидели лаборанты, аспиранты, ассистенты, доценты, два молодых доктора наук и прочая публика, имевшая несчастье состоять на кафедре совместителями. Или не состоять, но являться соискателями учёной степени, как Татьяна Георгиевна. Последние вроде как и независимы от кафедры. Но, увы, не от капризов научного руководителя или консультанта.

— Людочка, открой окно! — скомандовала Елизавета Петровна старшей лаборантке.

Шестидесятилетняя «Людочка» бросилась исполнять приказание сорокавосьмилетней Елизаветы Петровны. Доцент Матвеев поплотнее закутался в синий байковый халат «для выхода». Дело в том, что за окном было минус пятнадцать, завывала утренняя сумеречная вьюга и температура в просторном кабинете профессора неуклонно стремилась к «ниже нуля». Сидящий невдалеке от окна аспирант смачно чихнул. И ещё чихнул. И ещё. Профессор уставилась на невинную жертву.

— Какого чёрта вы ходите на работу, если больны?

— Вы… Апчхи!.. Извините. Вы сами… Апчхи!.. Извините. Вы сами, Елизавета Петровна, сказали, что уважительной причиной неявки на кафедральное может являться только смерть! — выпалил он скороговоркой и снова расчихался.

— Людмила Николаевна, — нарочито вежливо обратился доцент Матвеев к старшей лаборантке, — сделайте мне горячего чаю, пожалуйста!

— Вам что, холодно, Юрий Владимирович? — с улыбкой анаконды поинтересовалась Елизавета Петровна.

— Нет, ну что вы! — прикинувшись маленькой, но ядовитой змейкой, парировал доцент. — Мне не просто холодно, мне холодно, как челюскинцам на льдине!

— Вам всем что? Тоже холодно?! — Елизавета Петровна обвела присутствующих взглядом голодного питона.

Но что мог позволить себе доцент Матвеев, то у простых смертных штатных кафедральных сотрудников, совместителей и соискателей и близко к речевым центрам не лежало.

— Нет-т-т-нет-т-т, нам-м-м т-т-теп-п-п-ло! — хором выбили они дробью.

Татьяна Георгиевна покосилась на Матвеева, мысленно похвалив себя за предусмотрительность. Перед тем как отправиться на пятый этаж в кабинет Елизаветы Петровны, она надела под пижаму термобельё. А сверху — халат. Белый, плотный. И второй сверху. Такой же, как и на доценте Матвееве, байковый синий «для выхода». А ещё — натянула на уши белую шапочку.

Доцент Матвеев кинул хитрый взгляд на Татьяну Георгиевну и демонстративно достал из кармана синего халата белую вязаную шапочку и белые шерстяные перчатки. Мол, не одна такая умная!

Старшая лаборантка поднесла ему чашку горячего чая, налитую из электрического самовара, стоящего на журнальном столике профессорского кабинета. Шумно прихлебнув, доцент Матвеев сообщил в пространство:

— Эх, на морозе кипяточку завсегда хорошо! — И ещё раз смачно сёрбнув для пущего эффекта, добавил: — Хоть и самовар у нас электрический и сами мы не вполне искренние! В соответствии с классиком сатиры!

— Юрий Владимирович, на этом балаган можно считать закрытым? — поинтересовалась Елизавета Петровна, обмахиваясь веером, рекламировавшим продукцию корейских производителей ультразвуковых аппаратов. — Я уже могу продолжить заседание кафедры? — Она обвела присутствующих не совсем вменяемым взглядом.

Присутствующие, представлявшие собой жалкое зрелище, согласно потрусили заиндевевшими головами. Цианоз кожных покровов заседателей нарастал. Один из ассистентов — Алексей Петрович — пошёл красными пятнами и покрылся контурированной сосудистой сеткой. У него была выраженная холодовая агглютинация.

— Итак, на повестке дня… Людочка, закройте окно, тут все такие неженки! — возмущённо воскликнула Елизавета Петровна. — Будем проводить кафедральное в духоте!

Шестидесятилетняя «Людочка» молча кинулась исполнять.

— На повестке дня несколько вопросов. Первый касается организации и проведения международной конференции «Эндоскопия в акушерстве и гинекологии»…

Профессор долго говорила, изрыгая изо рта пар и интенсивно обмахиваясь веером. Щёки её алели, на лбу выступила испарина.

— Нет, не могу!.. Людочка, открой окно! Неужели вам всем не жарко?!! — крикнула она, чуть не плача.

На девочке-аспирантке, ближе всех сидевшей к открытому окну, только-только начал подтаивать сугроб, наметённый на шапочку.

— Нам всем не жарко! — радостно воскликнул доцент Матвеев.

— А вы, Юрий Владимирович, должны подготовить мне программный доклад к конференции! — взвизгнула Елизавета Петровна.

— Я уже давно никому ничего не должен! — холодно ответил доцент. — Людмила Николаевна, ещё, пожалуйста, кипяточку! — тут же нежно проворковал он лаборантке.

Все присутствующие жадно посмотрели на самовар.

— Мне эта конференция вообще до одного места! — заявил Юрий Владимирович вдогонку. — Особенно когда такие взносы. Я бы ещё понял, если бы конференция проходила в Бразилии. Но дома?.. Какие такие блага и кому я должен оплачивать, внося непомерные суммы?!

— Из всех здесь присутствующих вы, Юрий Владимирович, больше всех и зарабатываете! А они, — обвела она веером аспирантов, ассистентов и соискателей, — уже внесли, между прочим!

— Их дело молодое, подневольное. У них мамы и папы есть на крайний случай. А я сам себе и мама и папа. У меня семья. Даже две. И даже три. А платить за то, чтобы выслушать, как вы плаваете в результатах моей работы, — увольте! — Доцент снова начал шумно прихлёбывать поданный ему старшей лаборанткой горячий чай, любовно обнимая шерстяными перчатками фарфоровую чашечку. — Так что не надейтесь на мой доклад. Я, разумеется, буду участвовать. Но только через вашу голову. И со своим докладом!

— Да что вы себе позволяете, Юрий Владимирович! — Веер замельтешил ещё безумнее, размазывая по пространству логотип корейского ультразвукового бренда. — Ладно! — внезапно успокоилась профессор. — Мы с тобой, Юра, потом поговорим, — завершила она почти ласково. — Людочка, закройте, пожалуйста, окно, — и вовсе уж трепетно обратилась Елизавета Петровна к старшей лаборантке.

Людмила Николаевна поднялась с кресла при журнальном столике, запахнула меховую жилетку и пошла закрывать окно.

— Следующий вопрос — защита докторской нашего начмеда. Вам туда идти не обязательно, но мы должны скинуться на подарок от кафедры!

— А вдруг Сёма ещё и не защитится? — хохотнул неутомимый доцент Матвеев. — Вот вдруг возьмёт кто-то из членов специализированного диссертационного совета да и проголосует против? А если против будут единогласно? Я такой туфты, что вы нагнали в работу нашего прекрасного Семёна Ильича, ещё и близко не встречал! Какая там докторская?! Это даже на толковый реферат не тянет! Хотя о чём я тут…

— Юрий Владимирович!

— Да?! — с подобострастной готовностью изогнулся в сторону профессора доцент.

— У Семёна Ильича отличная диссертация. Вы же читали отзывы оппонентов!

— О да! И даже сам написал хвалебную рецензию. Разве я могу отказать старому другу и тем более начмеду?! Разве может быть что-нибудь важнее экобиопсихосоциогеофакторов в развитии ранней преэклампсии у менеджеров среднего звена? — доцент откровенно заржал.

— Не надо передёргивать, Юрий Владимирович!

— Да ну что вы! Это я ещё недодёргиваю!

— Юрий Владимирович, вас не ждут в операционной? — язвительно поинтересовалась Елизавета Петровна.

— Нет. Вы разве не в курсе, что сегодня в клинике неоперационный день, дорогая моя? Профессор обязан знать, что понедельник в нашей клинике — неоперационный день. Оперирующий профессор, разумеется, — скромно завершил он, театрально потупив глазки.

— Вы, Юрий Владимирович, слишком много себе позволяете! — зловеще начала Елизавета Петровна.

— Апчхи! Апчхи!! Апчхи!!! — не выдержал несчастный аспирант.

— Прекратить! — рявкнула профессор и швырнула веер на стол.

— Изви… Изви… Изви… АПЧХИ!!! — грохнул бедолага-аспирант так, что со стола слетели бумаги.

— Вон!!! И не вздумайте просто уйти!!! Идите в поликлинику, открывайте больничный!

— АПЧХИ!!! — заплакал аспирант, отползая к двери.

— Людочка! Откройте окно!.. Теперь вы, Татьяна Георгиевна! Когда вы уже напишете статью, я вас спрашиваю?! В родзале бабки заколачивать — это, конечно, хорошо, но в вашем немолодом уже возрасте давно пора бы дописать несчастную кандидатскую диссертацию!.. Людочка! Закройте окно!

Людмила Николаевна уже не отходила от рамы.

— В общем, так, — Елизавета Петровна расстегнула халат и воротник блузки. — Фуф! Жарко! В общем, так. Каждый сдаёт на участие в конференции, каждый сдаёт на подарок начмеду. Завучи клинических баз остаются, чтобы мы могли согласовать расписание занятий интернов. Кто остался за главного, пока Семён Ильич в командировке?!

Доцент Матвеев ткнул подбородком в Татьяну Георгиевну.

— Ну да, кто бы сомневался! — яростно шикнула профессорша. — Обо всех сложных случаях докладывать непосредственно мне, Татьяна Георгиевна.

— Зачем она будет вам докладывать?! — весело, талантливо изображая незамутнённое простодушие, уточнил Юрий Владимирович.

— Людочка! Сколько вам говорить? Откройте окно!

— Окно открыто, Елизавета Петровна, — спокойно ответила шестидесятилетняя «Людочка», завистливо косясь на шапочку и перчатки доцента Матвеева.

— Затем, что, когда нет начмеда, профессор курирует клинику! — выкрикнула в пространство профессор. — И когда есть начмед — профессор курирует клинику! А Татьяна Георгиевна себе слишком много позволяет!..

— Каждый позволяет себе ровно столько, сколько может позволить, — философски-равнодушно заключил Юрий Владимирович.

— Совсем уже руками разучились работать и головами соображать! — ворчал Толик, водя датчиком по животу развалившейся на рахмановке рыхлой девицы. — Отрывают тут от дела!.. Где классическая акушерская школа?! Вы бы ещё как в «Докторе Хаусе» — сразу на магнитно-резонансную томографию всех отправляли. Чего уж там мелочиться!

— А это разве не ваше дело, Анатолий Витальевич, оперативная помощь в родильном зале?! — пискляво возмущалась Светлана Борисовна. — У меня, кстати, есть сертификат по УЗИ-диагностике!

— Тебе сказать, как ты можешь использовать свой сертификат, или сама знаешь, где туалет?! Портативный аппарат я за свои приобретал и с муками на баланс ставил. А тут, в родзале, ты должна руками уметь, а не меня от работы отрывать! Ты видала, какая у меня очередь под кабинетом?!

— Ага! Вам бы только деньги с женщин сшибать! Это тоже ваша работа! — гневно ткнула она остреньким подбородочком в пациентку.

— Завидуйте молча, Светлана Борисовна! Подрастёте — тоже пару рублей сшибёте. А ещё лучше — замуж выходите скорее и дома сидите. Не то превратитесь в нашу Татьяну Георгиевну! Привет! — кивнул он вошедшей в родзал заведующей. — Бодрая у тебя пионерка, надоедливая. Какого хера меня позвала? И руками всё ясно было бы, Тань… Тут послед ущемившийся.

— Можно я?! — просительно заголосила Светлана Борисовна.

— Помыться можно. И рядом молча стоять можно! — процедила Татьяна Георгиевна, отправляясь мыть руки. — Позвоните анестезиологу, Светлана Борисовна!

«Вот зачем мне это надо?!» — не слушая развёрнутый ответ пациентки на предмет её верности и преданности глубокоуважаемому Степану Михайловичу, размышляла Татьяна Георгиевна. «Вот зачем? Денег и правда более чем достаточно — права климактерическая Елизавета Петровна с её яростной завистью. Другое дело, как даются эти деньги, ну да это ладно… Но вот зачем? Почему она сейчас не дома? Зачем берётся за девицу, ни разу прежде ею не виденную? Недообследованную? Маргарите хоть кол на голове теши — у неё клиентуры по сарафанному радио, и всех на старую подругу волочёт. Иди домой, Таня! Вызови ответственного дежурного врача — и иди! А что дома? Дома — уютно, красиво. Шкафы забиты тряпками и сапогами. Один из лучших способов женской сублимации — тряпки. И сапоги. А также ботинки, туфли, ботильоны, балетки… Одних меховых жилеток — штук шесть. И зачем? Всё равно самый востребованный ею наряд — зелёная пижама, самое надеваемое „пальто“ — белый халат, самая употребляемая обувь — белые тапочки, прости господи. Моющиеся. Недавно вон опять купила горчичные замшевые штаны, стоимостью в пять таких Юль. И обувку им — штанам, а не Юлям — в тон. Ни разу не надела! Правда, что ли, с Волковым этим свиданкнуться? Впрочем, скоро у Сёмы защита, вот на банкете и выгуляются обновки, включая шубку-свитер, пусть бабьё в муках корчится. Всё радость. Впрочем, сомнительная и быстро проходящая. Вот если… И почему она замуж не вышла и детей не родила в конце концов?! Ещё не поздно, кстати…»

— Татьяна Георгиевна, зайдите ко мне в кабинет! — всё ещё яростно буркнул распаливший сам себя начмед.

Она молча проследовала за ним в лифт.

— Привет! — радостно и где-то даже нежно и интимно прошептал Сёма, как только Татьяна Георгиевна закрыла дверь в его кабинет.

— Виделись! — Она шлёпнулась в кресло напротив стола.

— Кофе будешь?.. Я по тебе скучал.

— Кофе не буду. Я по тебе тоже.

— Что-то по тону не скажешь.

— Страсти, Сёма, дорисуй сам.

— Сейчас девочка поступит, скорее всего, шейку подшивать. А меня в горздрав вызывают. Сделаешь?

На следующее утро пятиминутка была проведена молниеносно. Ещё бы — первая операция была именно у начмеда.

— Ну идём, быстренько по кофе — и работать! — Семён Ильич чуть не за руку потащил Татьяну Георгиевну в кабинет.

— Только кофе! — строго сказала она старому… Старому кому? Старому другу? Старому любовнику? Старому начальнику?..

— Размечталась! Я прям разбежался и что-то кроме кофе! Похотливая самка! О работе думай!

Сёма споро заправил в кофеварку порошка и воды — и она, зловеще-припадочно всхлипывая, забулькала. Через две минуты суррогат был готов.

— Ты уже сказала поднимать?

— Интерн ещё до пятиминутки распорядился.

— Шустрый какой. Толк будет?..

— Не знаю ещё.

— Мне толковые нужны. Хотя куда я его впихну, даже если он гений? Штатное расписание не резиновое. Ладно… Слушай, у этой Евсеевой не жизнь, а чисто мыльная опера. Первый муж был любимый так, что искры из глаз. Совсем молоденькими поженились, она забеременела, он куда-то в горы полез — разбился. Маменька её настояла на аборте. Учёба, все дела, кому ты нужна с ребёнком… Второй раз вышла замуж лет через пять. Опять же по большой любви. Забеременела. Муж оказался слегка припадочным. И как-то, приревновав, натурально поколотил. Ногами. В том числе по животу — скинула. Развелась. Замуж долго не шла. Где-то к тридцати пяти ещё раз. И снова по большой любви. Забеременела. Двойней! Как-то уже в порядочном сроке пошли с очередным любимым мужем в ресторан. Поругались. Любимый её в ресторане кинул. По счёту заплатил, сам на такси сел, а ей даже денег на карман не оставил. И она пешком, ночью, с пузом, топала домой. Сквозь слёзы, сопли и прочую мглу. Дорогу переходила, а там… сбили, короче. Слава богу, сама жива осталась, но в больнице долго лежала. Двойня гикнулась, срок ещё был не самый витальный. Развелась. С сорока лет по ЭКО пошла, замуж больше не захотела. Она сама тётка не бедная, так что может себе позволить. В общем, с третьего раза получилось. И вот надо же какая планида, а? Один плод мумифицировался. Так что операция у нас трепетная во всех смыслах. Двойня, ещё и заклиненная ко всему прочему. Я бы её, разумеется, с таким анамнезом, в таком возрасте, да после ЭКО, с мумифицированным, да ещё и с заклиненной двойней, не пускал бы в роды, естественно. Уговаривал ещё недельку подождать. Но тут её саму заклинило. У неё там мальчик и девочка. Хочет назвать Валентином и Валентиной…

— Идиотка.

— Желание идиотки — закон. Кровь заказали? Плазму?

— Сёма, всё заказано.

— Антибиотики она купила. В общем, допивай, пошли. Кто там наркотизатор?

— Сёма, это ты не меня спрашиваешь, да? Это ты сам себе напоминаешь, что днём на плановых у нас работает тот же, кто и всегда работает днём на плановых, — Аркадий Петрович Святогорский.

— Да? Почём я знаю, может, ты тут революцию кадровую в моё отсутствие устроила, пользуясь служебным положением! И сместила Аркашу с должности заведующего отделением анестезиологии и ПИТ. Давно пора… С такой фамилией мог бы не быть таким рвачом.

— Сёма, Аркаша не рвач. Он — врач! И преотличный! И ты это знаешь.

— Знаю, знаю… Идём.

— Тань, пошли в ресторацию бухать!

— А пошли! — неожиданно легко согласилась Татьяна Георгиевна. В отделении всё спокойно, в родзале — никого. Что она, в конце концов, не может пойти вечером «в ресторацию бухать»? — Ты иди, Аркаша. Я через час подойду.

Старшая демонстративно встала, закрыла дверь и шлёпнулась обратно на стул.

Мальцева и Панин в начале первого курса закрутили бурный роман. Длился бурный роман ровно год. Мальцева была слишком юна, а Панин — слишком молод. Она была только-только после школы. Он — после армии. А через месяц после того бурного года Мальцева закрутила роман с кем-то другим… Господи, хоть упаковку ноотропила махом прими — ни фамилии, ни лица. С кем же?.. Да какая разница! Потому что затем был ещё роман. И ещё роман. И ещё… И всё ещё был Сёма. И ещё… Нет, ещё появился тот, кто не из серии «и ещё»… Проблем у юной Мальцевой было две: она была слишком красива, и она слишком легко увлекалась. Нет, пожалуй, три проблемы было у юной Мальцевой — ещё у неё был скверный характер. Слишком своенравный. Слишком себялюбивый. Она никогда не могла признать, что хоть в чём-нибудь виновата. Что хоть кто-то, кроме неё, может быть прав. Она полагала, что ей можно всё, а другим — тому же Панину — ничего. Вот ей — можно всё. И ничего ей за это не будет. А другим — особенно Панину — будет, и ещё как! То есть можно только восхищаться Мальцевой, носить Мальцеву на руках и терпеть, терпеть, терпеть… И — прощать и прощать ей всё на свете. Например, то, что она, придя в гости с Паниным, её официальным молодым человеком, уже через полчаса целуется с кем-то взасос на балконе. Всего-то требовалось — извиниться! Сказать: «Сёмка, ну вот такая я блядь, прости меня! Ближайшие дней десять не буду!» Как же!.. Явление Панина на балкон ничем, кроме, мягко говоря, удивления и средне-тяжёлого мордобоя с бедным парнишкой — жертвой Танькиного неизбывного кокетства — не закончилось. Он же, Панин, и прощения просил. А Мальцева фыркала. И сказала, что раз он такой собственник, что даже невинного поцелуя ей не позволяет, то пусть и катится ко всем чертям. Тем более что она уже встречается с… Нет, не с этим, балконным слюнопускателем.

Панин и покатился. Даже на другой поток перевёлся, так разозлился. И быстренько женился на тихой, милой, скромной, симпатичной девушке Варваре. Варя никогда не выставляла Панина идиотом, Варя никогда и ни с кем, кроме Панина (и до Панина), не целовалась, не то что уж там… Варя боготворила своего фигуристого красавца Панина и считала каким-то неземным счастьем просто его пребывание рядом. Когда он предложил ей выйти замуж, она в обморок упала. Реально, по-настоящему. Безо всяких женских игр. У Вари зашумело в ушах, помутнело в глазах — и трансляцию мира выключили. Потому что Варя надеялась всего лишь на то, что фигуристый красавец Панин, может быть, когда-нибудь с нею всего лишь переспит и она будет жить этим прекрасным воспоминанием. Варя знала (другой поток не другая планета), что Панин перевёлся сюда из-за Мальцевой. Потому что он её сильно любил, а она его — нет. Во всяком случае, тихая, милая, скромная, симпатичная девушка Варя настолько смогла оценить ситуацию, насколько разбиралась в чувствах. Если бы Мальцева Панина любила, разве бы она его отшила? А она — отшила. Хотя именно он вёл себя красиво и правильно, а Мальцева — не очень-то красиво и совсем неправильно. Но Варя не думала о Мальцевой плохо. Никогда! Варя всегда думала о Мальцевой только хорошо. Варя была Мальцевой благодарна, потому что, веди себя Мальцева красиво и правильно, — никогда бы ей, Варе, не достался Семён Панин, самый умный, самый галантный, самый спортивный, самый видный парень курса. И даже самый-самый-самый всех шести курсов! А то и вообще — за всю историю их медицинского института. Панин — полубог! А она, Варя, простая смертная. Её дело — служение ему. Кого из мужиков такое отношение не трогало? Кому из них подобное обожание не тешило самолюбие, не массировало эго? Даже самым-самым-самым. Вот и Панин не был исключением. К тому же он был так зол на Мальцеву, что… Ну кто из взрослых и умных людей хоть раз в жизни не шёл пешком назло кондуктору, несмотря на купленный билет?

Нет-нет, разумеется, женился на Варе он не из-за Мальцевой. Из-за Мальцевой он бы женился на Мальцевой. Но Мальцева отжигала такие гастроли, что ни одно мужское эго не выдержало бы, будь оно хоть из титана.

Было бы очень неплохо, если бы Мальцева улетела куда-нибудь на Луну. Или в другую звёздную систему. А лучше всего — чтобы всё время была рядом, неотлучно. Ежедневно. Ежечасно. Ежеминутно. Ежесекундно. Потому что когда Панин её иногда видел — ему становилось тошно. Так тошно, что хотелось немедленно на неё накинуться и поколотить. Или полюбить. Или и то и другое сразу. Она была ослепительно хороша, эта дрянь Мальцева, но дело даже не в этом. Мало ли красивых женщин? Мало ли желанных женщин? А по молодости лет — так и вовсе через одну. Но Мальцева даже среди красивых и желанных выделялась невероятно. Во всяком случае, для него. И не только для него, судя по количеству её скоротечных романов со всеми подряд.

Он Таньку Мальцеву даже на свадьбу пригласил. Мальчишество!.. Варя была так счастлива, что ничего и никого не замечала. А Панин прекрасно помнил, что Мальцева пришла с одним, куда-то в ночь выходила с другим, а уехала и вовсе с третьим. Вовсе даже не студентом. Кому-то позвонила по телефону из кабинета администратора — да, эту гадину и туда пустили, она и там пококетничала! — приехала «крутая тачка», и Мальцева куда-то сдунула. В первую брачную ночь Панин побил все мыслимые и немыслимые рекорды. И вовсе не по плаванию. И плевать ему было на стонущую вовсе не от наслаждения, на измученную болью, на обессиленную от недоумения Варю. Он был не с Варей.

Варя, впрочем, была счастлива. Потому что она, Варя, была с ним. И она была — Варвара Панина! Отныне и вовеки веков, аминь! Хотя это и жутко неприятно, эта первая брачная ночь. Особенно если ты девственница. Это просто зверство какое-то, а не первая брачная ночь. Но раз он так её любит, что всю ночь этим с ней занимается, даже не обращая внимания, как ей тяжело, — она, Варя, счастлива. Варвара Панина так и не полюбила заниматься «этим», но она всегда была счастлива. Потому что она была рядом с ним. Потому что она была Панина. Иногда её тихое, милое, скромное, симпатичное счастье приводило Семёна в ярость — и он срывался из дому. Точнее — из их «семейной» комнаты в общаге. Иногда — в соседнюю, вовсе не семейную, комнату. А иногда и неизвестно куда. А когда приходил — из соседней ли комнаты или неизвестно откуда, — Варя ещё и просила у него прощения. Чай заваривала крепкий. Ни о чём не спрашивала. Ни за что не ругала. Прощения просила! Это обезоруживало. Это он, Панин, должен был любить Мальцеву так, как любит его Варя. И тогда он был бы счастлив. Сука характер! Сука, гадкая гадина — этот мужской характер. Да кому он сдался? Кому он счастье принёс, этот так называемый «мужской характер»? Мужской характер — это любить безусловно! Так, как его любит Варя. Варвара — мужик! А он, Панин, — баба. А Танька Мальцева — женщина… блядь такая!

После зимней сессии четвёртого курса Панин поехал в Карпаты. По профсоюзной путёвке. Варя не поехала — она была беременна. Первый раз беременна. Зато поехала Мальцева. Нет, не с Паниным. И не специально. Просто тоже поехала — и всё. Почему бы молодой, незамужней и небеременной студентке не поехать в Карпаты? Тем более что Танька Мальцева, в отличие от Вари Паниной, вполне прилично катается на лыжах. Так что никаких интриг ни с чьей стороны. Просто случайность. Встретились в вагоне. В плацкартном. Встретились — и привет! Взрыв сверхновой! Панин бегал к бригадиру поезда и валялся в ногах, выбивая СВ. Выбил. Благо СВ в те времена был такой «бронью», что частенько оставался почти пустым. «Только если проверка!..» — сказал бригадир. И была проверка. И они с Танькой мёрзли в тамбуре, весёлые и счастливые, и даже строгая «проверка», проходя мимо них, сперва сказала: «Почему не на своих местах, молодые люди?!» — а потом улыбнулась. Потому что Панин буркнул: «Курим!..», а Танька ответила строгой «проверке»: «Потому что я идиотка. А из-за одной идиотки иногда целая куча людей может оказаться не на своих местах!» Ночь в поезде была самой счастливой ночью Панина. Зимние каникулы в Карпатах были самыми счастливыми ночами его жизни. И днями. Он был счастлив ежедневно, ежечасно, ежеминутно, ежесекундно!..

А потом всё закончилось. Они вернулись в Москву — и всё закончилось. Танька с ним даже не попрощалась. Она выпала из поезда прямо в объятия какого-то мужика. Кажется, того самого, что увёз её на «крутой тачке» с их с Варей свадьбы… Чёрт! С его свадьбы, будь она проклята! Этот чуждый посторонний мужик взял у неё, его Таньки, сумку и нежно поцеловал её, как свою собственную Таньку. Мальцева крикнула всем общее: «Пока!», никак не выделив Панина из толпы — ни взглядом, ни жестом, ни отдельным каким-то словом… Ничем!.. И понеслась по перрону под ручку с мужиком. Точнее, он размашисто шёл, твёрдо так, уверенно, гад. А Танька, его — Панина — Танька, носилась вокруг мужика вприпрыжку, то снова хватая под руку, то отпуская и вертясь юлой. Целовала мужика, висла у него на шее. Нежничала искренне, радостно, не напоказ. Нежничала, потому что была счастлива скакать собачкой вокруг этого мужика, целовать его, миловаться с ним. Так же, как нежничала она с Паниным все их преступные Карпаты. Когда же она была настоящая Танька? Неужели с обоими? Так не бывает!

Панин выжидал её после окончания занятий, узнавая в деканате расписание. Панин искал встречи с ней. Панин звонил общим знакомым, выясняя, где сейчас живёт Мальцева, потому что у себя дома она нынче не жила.

И, наконец, выследил.

— Татьяна Георгиевна, кофе? — тихо уточняет первая акушерка смены.

Все давно знали о чудаковатой привычке заведующей сидеть ночью за столом в пустом родзале и лицезреть стенку перед собой. Нет бы спать пойти! Но никто такого не спросит. Знают, что начнётся! От опроса по приказам до воплей про санэпидрежим. И о том, что они сюда на дежурство не спать пришли, а работать. Так что лучше всего тихо предложить кофе, и пусть себе сидит. Вот бабские разговоры поразговаривать иногда можно. Что у внука аденоиды, например, — и Татьяна Георгиевна договорится о консультации с ЛОР-врачом. Или что муж писает редко, мало и криво — и назавтра лучший уролог примет твоего мужа без очереди и без понтов. Нормальная она баба, Татьяна Георгиевна. Только немного… ненормальная. Что она там видит, на той стеночке?

А ничего не видит. Стеночку. Иногда — всё видит. Все свои двадцать лет в этом родовспомогательном заведении. Но в основном она — слышит. Слушает своё отделение. Это самое интересное ночью, когда родзал пуст, — слушать. Кто-то по коридору проохал. Кесарская, что ли, из третьей палаты, наконец, встала?.. Татьяна Георгиевна поднимает трубку внутреннего телефона:

— Оля, почему кесарская из третьей сама по коридорам бродит? О чём на обходе просила?! И почему ты не на посту? Я пять гудков ждала… Чтобы сидела за столом! Какой буфет! Ночью жрать вредно! — Положила трубку. — Да, Савельевна, сделай кофейку…

— Уже, стоит перед вами, Татьяна Георгиевна.

— Себе тоже сделай и посиди со мной. А помнишь, Савельевна?..

Савельевна чего только не помнит. До трёх слоёв штукатурки и до восьми слоёв краски она эти стеночки помнит. Она помнит, как в каком-то году за сутки было тридцать родов. Тридцать! И не забывает, как когда-то тут краниотомию делали чуть не раз в неделю, а щипцы — так чуть не каждый день накладывали. Да не какие-то там выходные, а самые натуральные полостные! А теперь, чуть что, доцента Матвеева вызывают из его давно заслуженной гинекологии. Вот и получается, что и в «старых» методиках, и в новой этой вашей эндоскопии Юрка, гад, — царь и бог. Талантливый, не отнять! А какой по юности кобель был! Савельевна машет руками. Тут в родильном доме ни одной бабы, им не прихваченной, не осталось. Ты не поверишь, Татьяна Георгиевна, даже я… Эх, давно это было! Долго ещё будет сказки рассказывать Савельевна своим уютным голосом…

— Тань, иди спать, ей-богу! Под утро обязательно что-то будет… Отдохни!

— Так ты тоже не спишь!

— Я старуха, Тань, мне спать уже ни к чему. А ты — молодая девка.

— Да ладно, старуха! Не кокетничай.

— Так давно на пенсию пора. Главная, вон, давеча опять орала…

— Марго тебя на пенсию не отдаст. Кто работать будет? А учить? Так что подожди со своей пенсией.

— Сама не хочу! — усмехнётся Савельевна. — Как жить-то с той пенсии?.. Иди спать, Таня, иди!

Такое, кроме Савельевны, только Маргарита Андреевна заведующей сказать может.

— Ладно, пойду…

Пойдёт она спать, как же! Через приём на улицу. Замотается в синий халат и пока три сигареты подряд не втопит, пока не окоченеет… Потом пойдёт к себе в кабинет — не забыть чашку потом забрать, а то все уже к себе поперетаскала! — и будет перед монитором зависать. Потом в койку ляжет и будет лежать, уставившись в потолок. К пяти заснёт… И вот тут как раз обязательно что-нибудь будет!

— Татьяна Георгиевна! — в кабинет Мальцевой постучал второй дежурный врач. На часах было три пятнадцать. И сегодня ночью заведующей в обсервации «официально» на работе не было. — Татьяна Георгиевна! Роженицу привезли. Похоже, тяжёлый гестоз. У неё контракт с другим роддомом, но врач «Скорой» привёз её к нам как в ближайший. Давление двести десять на сто тридцать. Отёки нижних конечностей…

— Двести десять на сто тридцать — это уже отёк мозга, Михаил Вениаминович! «Похоже, тяжёлый гестоз»! Вы акушерству на скамейке, что ли, обучались? Тяжёлый гестоз у неё был раньше. Точнее — преэклампсия. Потому что уже давным-давно, Михаил Вениаминович, нет гестозов, а есть — преэклампсии. А сейчас у женщины эклампсия. Слыхали о таком диагнозе? Принимайте срочно, а не бегайте по кабинетам! Какого чёрта вы вообще ко мне пришли? Надо было из приёма звонить ответственному дежурному врачу! Меня тут сегодня де-юре нет! — Татьяна Георгиевна захлопнула лэптоп и встала из-за стола. — Идёмте!

— Я пытался позвонить и вызвать. Но сегодня ответственный дежурный врач — заведующий патологией беременности, Владимир Яковлевич. А его в родильном доме не оказалось. Так что… — договаривал ординатор заведующей на бегу.

В приёмном отделении на кушетке лежала женщина — уже без сознания. Муж её орал на акушерок приёмного. Врач «Скорой» прихватил Михаила Вениаминовича чуть не за грудки и зашипел: «Да будет уже хоть кто-нибудь что-нибудь!..»

— Давно хотела проверить, не отсырел ли где контакт… — первым делом Татьяна Георгиевна нажала на кнопку ургентного звонка. — А вы, — проорала она персоналу приёмного, перекрикивая безумный истошный звон, раздавшийся в тихой роддомовской ночи, — все строем будете сдавать зачёты по неотложным состояниям в акушерстве и тактике оказания помощи, идиоты! — При слове «идиоты» она выразительнейшим образом посмотрела на это ничтожество, это протеже профессорши Денисенко, Михаила Вениаминовича. Он не только «мясник», как верно окрестили его девочки в Сети, но ещё и непроходимый тупица.

Анестезиологическая бригада, слава тебе Господи, ещё не утратила навыков моментального прибытия в приёмный покой по ургентному звонку. Врач, анестезистка, чемодан, каталка.

— На пятый? — только и спросил Святогорский.

— Обменная карта есть?

— Есть, есть! — виновато хором заголосили акушерка приёмного и Михаил Вениаминович.

Аркадию Петровичу хватило одного взгляда, чтобы отдать распоряжения. Через пять минут женщина была интубирована. Через пятнадцать — оказалась на операционном столе.

В ассистенты Татьяна Георгиевна взяла интерна Александра Вячеславовича, которого нынче в родильном доме иначе как «паж Мальцевой» и не называли. Спасибо Семёну Ильичу за очередное клейкое словцо, мать его так-перетак! Михаил Вениаминович остался разбираться с врачом «Скорой», Татьяне Георгиевне было не до бумажек. А затем поднялся на пятый, заказывать плазму и кровь. Да и роддом совсем без врача не бросишь, гинекология не в счёт — располагается в главном корпусе, да и давным-давно забыл тот горе-доктор, что сегодня в гинекологии дежурит, что есть на свете такое ремесло — акушерство.

К шести утра закончили. Женщину стабилизировали, оставили в палате интенсивной терапии. Новорождённого отправили в реанимацию.

Ответственный дежурный врач Владимир Яковлевич Миронов так до утра и не появился. Так что пятиминутка была томной. После того как Татьяна Георгиевна Мальцева доложила о единственных родах за ночь в операционной физиологического отделения и обо всех подробностях неслаженной работы самого первого звена — приёмного покоя и дежурных врачей, Семён Ильич долго и смачно орал. И было за что. Женщина с гипертонической болезнью — что отражено в обменной карте, с тяжелейшей эклампсией… «А вы, Михаил Вениаминович, не знаете, зачем у нас ургентный звонок существует? Вы полагали, он существует для красоты?! Сегодня же рапорт ляжет на стол главному врачу!!!» Никуда, разумеется, рапорт не ляжет. Сёма сор из избы предпочитает не выносить. По мере возможности. Всё нормально с женщиной? Вот и хорошо. Готовьте, Татьяна Георгиевна, случай к клиническому разбору. Ну, спасибо, Семён Ильич, удружили-с… Не делайте ничего хорошего — всё равно ничего хорошего из этого лично для вас не выйдет! Затем ещё Владимир Сергеевич масла в огонь подлил, своим вечно бубнящим тихим голосом сообщив, что у новорождённого, того, что в реанимации, подозрение на родовую травму. Потому как, видите ли, на УЗИ картина кровоизлияний в головной мозг. Ну, было бы удивительно, чтобы при такой эклампсии тех кровоизлияний не было. Что ж ты, Владимир Сергеевич, не подождавши, как себя те кровоизлияния в динамике будут вести, сразу на меня всех чертей вешаешь, а? Тебе что, твоя жена-медсестричка сегодня не дала? «Я не могу пока сказать наверняка, но, скорее всего, имеет место родовая травма. Хотя, разумеется, Татьяне Георгиевне, как обычно, всё сойдёт с рук. Обнаружится букет инфекций группы TORCH, или на эклампсию всё спишут». Ах ты ж, паскуда! И ладно бы, гад, только тут такое говорил — пятиминутка и не такое терпит, но он же сто процентов уже и мужу родильницы сказал: «Я не могу пока сказать наверняка…»

«Как обычно, всё сойдёт с рук…» Нет, ну надо же!

— Вы не слишком-то забывайтесь, Ельский, — холодно отчеканил Семён Ильич. — И родовыми травмами ни во врачей, ни в родственников не разбрасывайтесь без нужды. Я давно за вами эту «любовь» к родовым травмам замечаю. В первые же сутки родне лепите «родовая травма!» — они сами вешаются и врача повесить готовы. А тут вы, рыцарь в серебряных доспехах, сообщаете им, что только ваша забота и лечение… Вы у нас просто гений, Владимир Сергеевич, руками своими золотыми родовые травмы разводите и детей здоровыми выписываете. Разумеется, радостный и не виноватый в своей медицинской неграмотности обыватель благодарен вам по самые… колени. Если узнаю, что вы и мужу рассказали про это ваше — «не могу пока сказать наверняка, но, похоже, родовая травма», — неприятностей не оберётесь. Из заведующих детской реанимацией в момент вылетите. И супруга ваша с работы вылетит. Потому как очень любит спать на ночном дежурстве. Я как-то раз внезапный обход начмеда устроил в её ночное — так даже памперсы на время запретил, чтобы детские медсёстры не забывали, что такое младенцам жопы мыть. Она, конечно, ваша жена, но жена заведующего детской реанимацией и профессия «детская медсестра» — не идентичные понятия. — Ох, не удержался Сёма. — Так что если уже выскочила из вас любимая ваша «родовая травма» с УЗИ-картинками перед носом и без того ничего не соображающего новоявленного папаши — так бегайте теперь за ним и читайте внятные лекции по тяжёлой эклампсии!

Ельский промолчал. А что он мог сказать начмеду? Но выражение морды лица у него было… как у арабского скакуна перед выездкой.

Панин попросил с пятиминутки средний медицинский персонал и интернов, и врачи были преданы такой жестокой сварке… Пардон, разбору полётов.

— Что-то будем делать? — деловито уточнила накануне Маргарита Андреевна у заведующей, зайдя после обхода к ней в кабинет.

— Ничего. Надоело. Каждый год одно и то же! Семён Ильич орёт на пятиминутке, что никаких празднований, а ближе к вечеру мы собираемся — ну где ещё, да? — в изоляторе обсервационного отделения. И я потом имею вырванные годы. В первую очередь — ну от кого же ещё, да? — именно от нашего драгоценного, всеми обожаемого начмеда!

— Слушай! — Марго прикрыла дверь и уселась на стул. — Так ты чего меня визитку того Волкова просила разыскать у тебя на столе, а? Напилась в ресторации, а переспать не с кем?

— Именно так, именно так, дорогая моя! Не бегать же мне ночью по улице с криками: «Эй, мужики, а кому с бабой переспать?!»

— Пятнадцатого февраля этого года я родила прекрасную дочь Ярославу в роддоме… — Он прервался и медленно осмотрел всех присутствующих на пятиминутке. Выдержав необходимую паузу, он пояснил своим обычным «начмедовским» — сильно административным и потому всегда несколько недовольным голосом: — Я вижу на ваших лицах недоумение, коллеги? — На лицах не было недоумения. «Лица» сидели, потупившись в пол, потому что, только зайдя в конференц-зал, где всегда проходили пятиминутки, поняли, что сегодня начмед встал не с той ноги и вдогонку его ещё и муха укусила, которой вожжа под хвост попала. — Разумеется, что это не я родил прекрасную дочь Ярославу пятнадцатого февраля в нашем родильном доме. Просто мой средний сын, развлекаясь, набрал в поисковике мою фамилию, имя и отчество. И первое, что выпало, как он выразился, «по дате», был именно этот текст. Я продолжу, если вы, коллеги, не возражаете!

Кто ж возразит начмеду? Особенно если он суров, как ответственный за техническое обеспечение на премьерном спектакле недавно реанимированного Большого. Вопрос, разумеется, был риторическим. И со значительностью Левитана, объявляющего сводку от Совинформбюро, Семён Ильич продолжил:

— Примерно на тридцать второй неделе беременности я познакомилась с врачом акушером-гинекологом Татьяной Георгиевной Мальцевой, заведующей обсервационным отделением и родильным залом этого отделения. Обратилась к ней по рекомендации врача, которая вела мою беременность. С Татьяной Георгиевной мы сразу нашли общий язык. Она показалась мне профессионалом в своем деле, и, поскольку речь шла о возможном кесаревом сечении, немаловажен был её большой опыт и стаж работы. Через несколько дней я заключила договор с этим роддомом на роды с Татьяной Георгиевной по программе номер три — то есть самый полный перечень услуг, послеродовая палата люкс с возможным круглосуточным пребыванием родственника. До родов я была на приеме у Татьяны Георгиевны ещё один раз. Тогда и подтвердилось, что рожать я буду при помощи операции. Причина в проблемах с глазами — у меня тяжёлая миопия, и в родах могла произойти отслойка сетчатки. — Панин снова осмотрел присутствующих на пятиминутке. И обратился к Мальцевой, вложив во фразу как можно больше сарказма: — Татьяна Георгиевна, я рад, что ваша квалификация так высока, что показывать беременную с высокой степени миопии начмеду вы уже не считаете нужным!

— Я не считаю, Семён Ильич, что таких женщин не нужно показывать начмеду. Но дело в том, что как раз тогда вы были в зарубежной командировке от Минздрава. И обязанности начмеда временно исполняла я, — спокойно ответила Татьяна Георгиевна.

Панин так посмотрел на заведующую обсервацией, как будто пытался прожечь в ней дыру. Но ничего не сказал и вновь вернулся к торжественной декламации.

— У меня была назначена следующая встреча с Татьяной Георгиевной — на тридцать девятой неделе, но судьба распорядилась так, что роды начались естественным образом…

На словах «но судьба распорядилась так» по залу прокатился нервный смешок. Панин замолчал, и смешок тут же издох, потому что ну его к чёртовой матери с Сэмэном заводиться, когда он и так на взводе, что тот палец малолетки на спусковом крючке «калаша».

— …Но судьба распорядилась так, — медленно повторил начмед, — что на тридцать седьмой неделе в шесть утра я приехала в роддом уже с большим раскрытием. Татьяна Георгиевна, слава богу, была в родильном доме и около восьми тридцати взяла меня на операцию, а уже в восемь пятьдесят три благополучно родилась моя дочка. — Семён Ильич прервал чтение и снова уставился на Мальцеву. — Я хочу вас спросить, Татьяна Георгиевна, почему вы постоянно исключаете потужной период в подобных ситуациях именно с помощью операции кесарева сечения? Почему не накладываете щипцы? Почему не применяете вакуум-экстракцию? Совсем руками работать разучились?!

Татьяна Георгиевна молчала. А что она должна была ему сказать? Что и вы, Семён Ильич, в подобных ситуациях исключаете потужной период родов именно с помощью операции кесарева сечения? Потому что и вы, Семён Ильич, прекрасно знаете, что интранатальные осложнения, приводящие к тем самым пресловутым родовым травмам, куда выше именно при наложении щипцов или вакуум-экстракции плода? И это не говоря уже о том, что кесарево сечение выполняется именно что руками, а вовсе не ногами. Если, конечно же, кесарево сечение делает Мальцева, Панин и многие другие, но только — тьфу-тьфу-тьфу! — не Михаил Вениаминович, например. Можно было бы, конечно, ещё вопросительно-утвердительно интонировать примерно такое: «Сёма, ты что, окончательно тронулся?!» Но Татьяна Георгиевна предпочла промолчать.

— Молчите, Татьяна Георгиевна?! Ну-ну! — Панин снова принялся за своё песнопение: — Ярославу сразу мне показали и унесли в палату, где находились мой муж и мама, при них произвели все необходимые обследования. После этого я попросила меня усыпить и проснулась уже в палате реанимации. Хочу выразить огромную благодарность за профессионализм и душевное отношение ко мне во время родов и после них — Татьяне Георгиевне, а также анестезиологу-реаниматологу Аркадию Петровичу и анестезистке не то Алёне, не то Леночке, к сожалению, не знаю полного имени, но они её называли и так и так, — про выражение благодарностей Панин прочёл смазанной тихой скороговоркой. — В палате реанимации я пробыла сутки. Из наркоза я вышла постепенно, без осложнений, давали обезболивающее и ставили капельницы, а встала через двенадцать часов после начала операции и сама дошла до туалета. — Семён Ильич со злостью швырнул листочки на стол. — Вот сколько раз уже говорено и переговорено! Мы — за раннее вставание! Мы — за профилактику тромбоэмболий и так далее! Отчего у вас баба валяется полсуток, когда поднимать после неосложнённого кесарева можно уже спустя шесть часов. А через восемь-девять — вы просто обязаны её поднять! А вы — ленитесь! И потом у нас тромбоэмболии и прочие неприятные осложнения и гепарины с фраксипаринами рекой льются!

— Семён Ильич, наши женщины не всегда хотят слишком рано вставать. Нежные. Да и клиническая ситуация не всегда позволяет… — подал голос из зала Святогорский.

— Помолчите, Аркадий Петрович! Всем прекрасно известно, что вы всегда найдёте себе оправдание! Я могу продолжать? Спасибо, что так уважаете начмеда, что делаете ему одолжения, выслушивая то, что касается непосредственно вашей работы! — И Сёма снова взял тон чтеца-декламатора: — Как только я пришла в себя, в палату сразу позвали маму и мужа, по очереди — мне это дало колоссальную эмоциональную поддержку. Дочку принесли, как только та проснулась, и сразу приложили к груди, после чего мы не расставались до двенадцати часов ночи, а затем её отнесли спящую обратно в детское отделение на ночь, чтобы дать мне отдых. Спасибо внимательному медицинскому персоналу, дежурил анестезиолог-реаниматолог Владимир Сергеевич Ельский. Очень хороший специалист. За всё время пребывания здесь я ни разу не испытала каких-то слишком серьёзных трудностей, мне сразу оказывали помощь и не оставляли без наблюдения. На роды я брала с собой только документы, тапочки, носки, мобильный телефон и фотоаппарат. Телефон оставался у мужа во время операции, а затем мне его дали в палату реанимации, фотоаппаратом муж сделал первые снимки дочери, когда её вынесли из операционной.

— Семён Ильич, ты нам тут до вечера собрался это интернет-досье читать, а? Девица же вроде всем довольна. Хочешь, я завтра утром на пятиминутке анестезиологические анекдоты почитаю? Может, пойдём уже работать? — подал реплику Аркадий Петрович. Но Панин сделал вид, что не заметил, и продолжил читать:

— На следующее утро мне разрешили позавтракать, и после того, как были получены хорошие результаты анализов, меня вместе с дочерью без проволочек перевели в послеродовое отделение, и я вздохнула с облегчением, но, как выяснилось, рано… Начну с хорошего: у меня была послеродовая палата люкс на втором этаже, просторная и комфортная: отдельный санузел — правда, там плохо работал слив унитаза и были проблемы с регулировкой воды в душе, — большая двуспальная кровать с тумбочками, пеленальный комод, две раковины, телевизор, кормительное кресло — я им не пользовалась, кормила в кровати, лежа на боку, — стол со стульями, полки с разноцветными контейнерами и вазочками, две большие прозрачные вазы для цветов — если для кого-то это важно, кулер — кипяток и холодная питьевая вода, микроволновка и холодильник. Для ребёнка всё давали: слипики…

— Чего давали? — вырвалось у Святогорского.

— Для ребёнка всё давали, — Панин был торжественен и непреклонен, как титановый гвоздь. — Слипики — были и с закрытыми ручками — пользовались ими. Распашонки, шапочки, подгузники «Либеро», много пелёнок, влажные салфетки, крем под подгузник «Мустелла», гель для мытья «Мустелла». Так что, думаю, ничего своего привозить из дома не нужно, разве что если захочется ногти подстричь или подгузники получше. Только одёжку на выписку. Утеплять чем-то дополнительным ребёнка не пришлось, в палате было очень тепло, плюс двадцать шесть постоянно. Для меня тоже почти всё необходимое было: ночнушки — правда, только унылого зелёного цвета…

— Семён Ильич, мы не в борделе, чтобы весёлого цвета ночнушки заводить! — взвилась присутствующая на пятиминутке старшая акушерка обсервационного отделения. Начмед на неё даже внимания не обратил и, не прерываясь, продолжил:

— Два банных халата — приятного позитивного персикового цвета, прокладки, одноразовые трусики, впитывающие одноразовые подкладки, полотенца, зубные щетки, гели и шампуни, одноразовая бритва, фен. Из своего стоит взять: фотоаппарат, может быть айпад или ноутбук — я выходила в Интернет с телефона, домашний костюм, если не нравится в зелёной ночнушке…

— Не нравится им! — пробурчала Марго.

— …тапочки, носки, зубную пасту и щётки, расческу, может быть, косметические средства. Мне было не до этого, использовала только бальзам для губ. Свои гель и шампунь, на всякий случай прокладки. — Тут Семён Ильич остановился и вперил взгляд прямо в Маргариту Андреевну. И прочитал следующее предложение с нажимом: — Пару раз мне недокладывали новой пачки и приходилось использовать свои. — Он замолчал.

— Семён Ильич, знаете что… — возмущённо начала Маргарита Андреевна. — Мне им в одно место бегать заглядывать каждые две минуты? Да они вагонами эти прокладки изводят!

— Тем, кто по контракту, — бегать и заглядывать, Маргарита Андреевна! Каждые две минуты! Изводят вагонами — приобретайте составами! — В голосе начмеда зазвучал такой металл, что старшая обсервационного отделения, несмотря на весь свой характер, предпочла заткнуться. У Сэмэна гон. Лучше промолчать. Танька вон молчит, гнида.

— Может быть, более мощный фен… — продолжал Семён Ильич.

— Ага, может, ещё и строительный им там подвесить, с температурой подогрева до тысячи градусов?! Фен им не нравится, совсем оборзели. Что ещё может быть нужно после родов, как не более мощный фен! — всё-таки пробурчала себе под нос Марго.

— …Ещё мне муж привозил трубочки и одноразовые стаканчики — из них удобно пить воду, не отрываясь от кормления. Может пригодиться своя подушка для сна и кормления. Я не привозила. О питании тоже только приятные слова: кормили с учетом того, что можно кормящей после операции, при этом было не просто съедобно, но и вкусно, в достаточном количестве — большое спасибо шеф-повару роддома! На столе были постоянно пакетики кофе, чёрного и зелёного чая, сахар. Но докладывали нужное количество только после просьбы. — Последнее предложение Семён Ильич продекламировал, как смертный приговор.

— Да, блядь, домой себе ношу, Семён Ильич! На чём же мне ещё нажиться, как не на пакетике зелёной пыли!

— Татьяна Георгиевна, ваша старшая акушерка слишком много себе позволяет.

— Маргарита Андреевна! — наконец отмерла Мальцева. — Вы слишком много себе позволяете!

В зале раздался смешок.

— Теперь о наболевшем и пережитом, — резко повысил голос начмед. — К сожалению, комфортная палата и приличная еда не смогли компенсировать бездушного, формального отношения и бросающейся в глаза низкой квалификации врачей и среднего медицинского персонала обсервационного послеродового отделения. Когда меня перевели из послеоперационной палаты, я чувствовала себя бодрее и лучше… — Святогорский театрально раскланялся, — …чем после трёх дней, проведённых в послеродовом отделении. Мне зачем-то вливали лошадиные дозы капельниц с антибиотиками, глюкозой, железом, какие-то питательные растворы — при этом не принимались в расчёт моя конституция и вес в сорок три килограмма, а также нормальная температура, хороший анализ мочи, хороший результат УЗИ живота и осмотра на гинекологическом кресле!

— Семён Ильич! Так не было бы у неё нормальной температуры, хороших анализов мочи и хороших результатов УЗИ и так далее, если бы не «лошадиные дозы»! — не выдержала Мальцева. Сорвалась! И тут же на себя разозлилась. Можно подумать, Панин этого не понимает. Устроил тут… пионерские чтения!

— Мне ставили множественные уколы и, помимо этого, мне приносили таблетки. Это всё было назначено заведующей обсервационным отделением Мальцевой Татьяной Георгиевной без объяснения необходимости данного объёма лекарств.

— Что-то я не понял, Сэмэн! — Аркадий Петрович продолжал нагло саботировать и ронять авторитет начмеда. Впрочем, Сёмин авторитет хрен уронишь. И что позволено Святогорскому… — Не понял, Семён Ильич, эта твоя киса из Интернета Татьяну хвалит или хает?

— Из-за огромного количества жидкости у меня раскалывалась голова, — грозно продолжал Панин.

— Ну, то известное дело. Надо меньше пить. Из одноразовых стаканчиков, гы! — неутомимо гнул свою линию Святогорский.

— …подскочило обычно низкое давление, и я едва могла встать с кровати, — ещё громче и ещё более грозно продолжил начмед. — Кроме того, акушерка Светлана не смогла попасть мне в вену на левой руке, и из-за этого у меня образовался большой отёк, и компресс с мазью не поставили не сразу! Акушерка Татьяна, не имеющая, судя по сайту роддома, стажа работы, не смогла поставить катетер ни на правую, ни на левую руку и пошла за помощью. На мне хотели потренироваться, что ли? Зачем я платила за контракт?!

— Семён Ильич, с венами той бабы даже я с трудом справился. А я с венами чёрных голодающих женщин проблем не имел — так в первый срок моего контракта с Эфиопией натренировался. А я там три срока отсидел — машину купил, чёрную, простите, «Волгу», квартиру кооперативную… Вот как я, Семён Ильич, круто вен наколол. Так что нечего на акушерок кивать, коли вены такие кривые, что и я с трудом справился!

— Увы, — с упорством танка, решившего проехаться по деревне от околицы до околицы, упорно декламировал Панин, пропуская мимо ушей ремарки Святогорского, — оказалось, что и более опытная акушерка поставила катетер неправильно, и у меня началось воспаление, к счастью, вовремя замеченное мной. Потому что начались боли! Представьте себе моё состояние и ощущения, когда постоянно нужно кормить и ухаживать за ребёнком, вставать, есть что-то самой, по ночам укачивать дочь, которую мучил животик, при этом у меня болели рубец и живот после операции, плюс на меня свалились еще и нестерпимые головные боли, дикая слабость, боли в локтевых сгибах и запястьях из-за повреждённых вен. Из-за всего этого у меня была истерика, и каким-то чудом не пропало уже появившееся молоко. В то же время, несмотря на моё явно плачевное состояние и якобы плохой анализ крови, меня планировали выписать уже на четвёртый день после операции. Когда я отказалась от капельниц, врач Мальцева практически меня не наблюдала, пришла ко мне в палату один раз с минутной беседой не о моём самочувствии, а с советами, которые могут пригодиться через несколько месяцев — например, о противозачаточных средствах. О решении меня выписать я узнала не от неё, а от какой-то серой мыши, которая требовала, чтобы её называли Светлана Борисовна!

Тут уже и Татьяна Георгиевна не выдержала, хрюкнула. А «серая мышь» Светлана Борисовна Маковенко надулась как… ну, собственно, как мелкий грызун на крупу.

— Маковенко пришла ко мне вечером накануне выписки с заполненным больничным листом без даты выписки, которая так и не была проставлена, что создало проблемы на работе при сдаче больничного листа. Кроме того, были ошибки с исправлениями в других документах. Ещё один малоприятный момент — при мне врач Мальцева обсуждала выписку, просматривая документы пациенток, и меня резанула её фраза, брошенная в адрес другой женщины: «А вот у этой муж-испанец, поэтому она ещё пусть полежит, выписывать не будем». Я была в шоке, интересно, какими словами она обсуждала за глаза меня? Я выписалась на пятый день, совершенно не пришедшая в себя, с головными болями, издёрганная и с расшатанной нервной системой, про внешний вид я даже не говорю. Вместо фотосессий, шариков и шампанского я фактически схватила дочь под мышку и как можно быстрее покинула стены роддома. Мне даже не хотелось, чтобы ребёнка одевали и выносили детские медсёстры… Никаких напутственных добрых слов от работников послеродового отделения я не услышала. Детская медицинская сестра, постоянно работающая в дневную смену, несмотря на просьбы, не показала, как правильно ухаживать за ребёнком, ссылаясь на вечерние смены и обходы врачей-педиатров. Единственная, кто реально мне помог с проблемой кормления в первые сутки и научил держать и подмывать дочку, а также показал позиции, чтобы лучше отходили газики у ребёнка, это акушерка Маргарита Андреевна Шрамко. За что ей большое спасибо! Надеюсь, что мой отзыв окажется полезным и сможет пригодиться при выборе роддома, спасибо за внимание.

В наступившей тишине раздалось злобное шептание: