1.0
В новеньком котелке и лучшем костюме (с десятью шиллингами мелочью в правом кармане брюк) Томас Бошем Алджернон Ширн, напутствуемый родными, покидает тихую гавань и пускается в плавание по бурным водам школьной жизни. В церемонии приняло участие все семейство: вот младшая сестренка, от сознания торжественности момента даже переставшая обзываться, вот тетушка — смотрит строго и назидательно.
— Скоро уже поедешь, — сказал мистер Ширн. — В Эклтоне тебе наверняка понравится. Главное, отрабатывай подачу. Отбивать нынче умеют все, хороший же подающий в крикете — на вес золота. А в футболе играй в нападении. Полузащитником, конечно, играть веселее, зато у бомбардира больше шансов попасть в сборную.
— Ладно, папа.
— Да, и учись как следует, — напоследок вспомнил отец.
— Ладно, папа.
— И, Том, — добавила миссис Ширн, — в школе тебе точно будет хорошо, потому что я попросила миссис Дэви написать ее сестре, миссис Спенсер, у которой сын в Эклтоне, чтобы он за тобой присматривал. Мальчик учится в корпусе мистера Дэнкрофта, это рядом с корпусом мистера Блекберна[1], так что вы будете совсем близко.
— Ладно, мама.
— И вот еще, Том, — с жаром заговорил старший брат, выступая вперед. — Не забывай, чего я тебе говорил.
— Ладно.
— Все будет тип-топ, если не станешь задирать нос. Главное, помни: может, среди приготовишек ты и ходил в королях, в Эклтоне ты пока никто.
— Ладно.
— Ты не грязнуля, уже дело. Вообще все бы ничего, если бы не твое нахальство… Его у тебя на десятерых. Держи его при себе.
— Ладно, сбавь обороты.
— Ну вот, — с мрачным торжеством произнес знаток школьных нравов. — Если скажешь такое в Эклтоне, тебе точно накостыляют.
— Это еще кто кому накостыляет!
У старшего, который так и не сумел внушить к себе должного уважения, несмотря на то что месяц назад поступил в Сандхерст[2], зачесались кулаки, но, поскольку их с братом разделяла вагонная дверь, он воздержался от активных действий.
— Ну ничего, скоро это из тебя выбьют. Слушай, если с кем-нибудь сцепишься, помни, чему я тебя учил. И на твоем месте я бы записался на бокс. Будешь тренироваться — из тебя выйдет вполне приличный боксер в весе пера.
— Ладно.
— Напиши, когда Эклтон будет играть с Хейлибери, я приеду поболеть. Хочу посмотреть этот матч.
— Ладно.
— До свиданья.
— До свиданья, Том!
— До свиданья, солнышко!
Хор тетушек и других взрослых: «До свидания, Том!»
Том (всем сразу): «До свидания!»
Поезд трогается.
Кеннеди, староста «Дэнкрофта», уведомил Спенсера, что вовсе не просил превращать комнату в духовку. То, что он, Кеннеди, любит погреться зимой, не означает, что надо включать газовую плиту посреди летнего семестра, когда градусник и так зашкаливает. Спенсер ответил, что думал приготовить к чаю оладьи. Кеннеди с жаром посоветовал ему не думать, раз уж Природа не снабдила его необходимым органом. Чтобы думать, объяснил Кеннеди, нужны мозги, а Спенсеру вместо них всучили дешевую подделку из глины и штукатурки.
После еще двух-трех столь же изысканных комплиментов Спенсер получил дозволение отбыть и, спустившись в комнату младших, сообщил своему другу Фипсу, что жизнь полна невзгод.
— Чего на этот раз? — спросил Фипс.
— Всё. Только первая неделя семестра, а меня уже оставили после уроков практически ни за что и задали переписать лишние сто строк, да тут ещё Кеннеди со своей печкой. Откуда я знал, что ее нельзя включать? Лучше бы я прислуживал[3] кому-нибудь другому.
— Ты вот тут болтаешь, а тебе, между прочим, письмо, — заметил Фипс. — На каминной полке лежит, на тебя смотрит.
— И правда. Ничего себе!
— Что такое? Ничего себе! Почтовый перевод! На сколько?
— Пять шиллингов. Слушай, кто такой Ширн?
— Новенький в «Блекберне». А что?
— Тьфу ты! Вспомнил! Мне велено за ним присматривать. Вот послушай: «Миссис Ширн передала эти деньги для тебя. Сын пишет ей, что прекрасно устроился в школе, и она считает, это благодаря тебе». А я даже не знаю, как он выглядит. Начисто про него забыл.
— Ну так пойди познакомься.
— Охота была возиться с новичком, — упорствовал Спенсер. — Небось тот еще свинтус.
— Все равно надо, — сказал Фипс, не лишенный начатков совести.
— Не хочу.
— Ну не ходи. Но тогда надо отправить деньги обратно.
— Слушай, Фипс, — взмолился Спенсер, — не будь дураком, а?
И дело Томаса Б. А. Ширна отправилось под сукно.
Томас и впрямь замечательно устроился в Эклтоне, о чем не преминул сообщить в письме к матери. Да, поначалу не обошлось без мелких неприятностей, но все они быстро разрешились. Упомянутые неприятности произошли на второй день. Как читатель уже, наверное, заключил по сцене на железнодорожной станции, Томас был не робкого десятка. Он вступил в «Блекберн», готовый к любым ударам судьбы. В первый день никаких ударов не последовало. Кто-то спросил, как его зовут, но вопрос, которого Томас ожидал по книгам о школьной жизни — «Кто твой отец?» — покуда не прозвучал, так что он не имел возможности ответить («хладнокровно, глядя вопрошающему прямо в глаза»): «Джентльмен. А твой?» Это, конечно, было разочарование, но Томас с ним смирился и в целом первым днем в школе остался доволен.
На второй день имело место Происшествие.
От матери Томасу досталась кроткая, миловидная внешность. У него были розовые щеки и до неприличия белокурые волосы — точь-в-точь как у мальчика из церковного хора.
Так вот, если вы чересчур похожи на пай-мальчика, то в закрытой школе за это придется заплатить. Когда Томас сидел у окна в комнате младших и увлеченно читал журнал, на него снизошла такая ангельская одухотворённость, что его силуэт на фоне стекла подействовал на юного П. Бёрджа как зов боевой трубы. П. Бёрджу потребовался всего миг, чтобы схватить «Упражнения по латинской прозе» Брэдли Арнольда и запустить ими через всю комнату. «Упражнения» попали Томасу в ухо. Он подскочил и стал еще чуточку розовее. Потом отложил журнал, подсунул Брэдли Арнольда под себя и вернулся к чтению.
Общий интерес соучеников, обрадованных возможностью стряхнуть скуку, понудил П. Бёрджа к дальнейшим действиям.
— Ты, морда! — грубо произнес он.
Томас поднял голову.
— Ты чего сидишь на моей книжке? Ну-ка отдавай ее обратно!
— Так она твоя? — удивился Томас. — Забирай, конечно.
Он взял книгу, сделал несколько шагов и с расстояния в два ярда запустил ею в Бёрджа. Она угодила тому в живот. Наступила пауза, пока Бёрдж силился раздышаться.
После этого, можно сказать, и началось самое интересное.
Да, ответил Бёрдж на вопрос, заданный пятью минутами позже, да, с него хватит.
— Вот и славно, — отозвался Томас. — Платок дать?
Вечером он написал матери письмо и вежливо поблагодарил за расспросы. Нет, его не травят. Нет, на одеяле не подбрасывали. Нет, пока ни один злобно ухмыляющийся старшеклассник не спускал его из окна на простыне и не отправлял в паб за джином. Насколько он понимает, все старшеклассники — полнейшие трезвенники. Да, он видел Спенсера несколько раз.
Томас не стал добавлять, что видел его издалека.
— Я так рада, что попросила племянника миссис Дэви присмотреть за Томом, — сказала миссис Ширн за завтраком, дочитав письмо. — Новичку всегда легче прижиться, если его кто-нибудь опекает.
— Плохо только, что так из Тома не выбьют его гонор, — мрачно заметил старший брат. — Ему надо регулярно давать по башке. А то совсем обнаглеет.
И он с величавой обреченностью потянулся за следующей порцией мармелада.
К исходу второй недели Томас Бошем Алджернон преодолел все мелкие препоны, встающие на пути новичка. Ему, как положено, устроили розыгрыш, но в те десять минут, что Томас сидел на голове у главного шутника, выслушивая сетования на боль и обещания страшной мести, смех зрителей был скорее благожелательным. Томас затеял возню на французском и был оставлен после уроков. Воспитатель всыпал ему за шум после отбоя. Другими словами, Томас зарекомендовал себя наилучшим образом и стал полноправным эклтонцем.
В его письмах домой сквозила такая жизнерадостность, что вскоре оскудевшие финансы Спенсера пополнил новый денежный перевод. И это обстоятельство, вкупе с упреками Фипса, заставило дэнкрофтца снизойти до новичка из «Блекберна».
— Послушай, Спенсер, — сказал Фипс, чью совесть разбередили очередные пять шиллингов, — так не годится. Или отошли перевод, или пойди познакомься с тем малым. Он, кстати, совсем не зануда. Мы вместе играли в крикет, он здоровски подает. Я думаю с ним подружиться. Уж если по-честному, эти переводы надо было слать мне.
— У него такой идиотский вид! — возмутился Спенсер.
— Чего тебе в нем не нравится? Вид как вид. По крайней мере, не такой дурацкий, как у тебя, — с прямотой юности возразил Фипс.
— Он белобрысый! — упорствовал Спенсер.
— И что с того?
— Он похож на маменькиного сынка!
— Ну, мне сказали, что он сцепился с одним малым и отмутузил того так, что будь здоров.
— Ладно, хорошо, — сдался Спенсер.
Историческая встреча произошла перед школьной кондитерской на перемене, в 10:15 следующего дня. Томас стоял, прислонившись к стене, и жевал булку. Спенсер подошел к нему, держа в руке недоеденный бутерброд с джемом. Наступила неловкая пауза.
— Привет, — сказал наконец Спенсер.
— Привет, — ответил Томас.
Спенсер доел бутерброд и стряхнул со штанов крошки. Томас продолжал есть булку с сосредоточенностью питона, завтракающего кроликом.
— Вроде наши родственники между собой знакомы, — заметил Спенсер.
— Да, у нас есть несколько знакомых болванов, — кивнул Томас.
Спенсер некоторое время переваривал услышанное.
— Ну ты и нахал, — сказал он наконец.
— Извини, если обидел, — ответил Томас без всякого раскаяния на лице.
Спенсер достал из кармана пакетик леденцов.
— Угощайся.
— С солью, что ли?
— Не хочешь — не надо.
Он сунул в рот леденец и спросил учтиво:
— Тебя кто-нибудь бил по башке?
Голубые глаза Томаса немного сузились.
— Нечасто, — вежливо ответил он. — А что?
— Да так. Просто интересно.
— И чего дальше?
— Слушай, — сказал Спенсер. — Мать мне велела за тобой приглядывать.
— Приглядывай на здоровье. А я пошел.
И Томас направился в сторону своего корпуса.
— Этому малому надо хорошенько надавать по башке, — произнес Спенсер в сердце своем.
За ленчем Фипс полюбопытствовал:
— Я видел тебя с Ширном на перемене. О чем говорили?
— Да так, ни о чем.
— И как он тебе?
— Сопливый придурок.
— На чай его пригласил?
— Нет.
— Так пригласи. Слушай, ты должен о нем заботиться. Его родные прислали тебе десять шиллингов.
Вечером в школьной кондитерской он застал Томаса с Фипсом. Они пили чай. Обычно Фипс пил чай со Спенсером.
— Давай к нам, — сказал предатель. — Мы тебя ждем.
— Тоскуем и скучаем, — без всякой надобности присовокупил Томас.
Спенсер сурово нахмурился.
— Давай, пригляди за мной, — настаивал Томас.
Спенсер молча сел. В следующие минуты тишину нарушал только хруст, с которым Томас разгрызал пряник.
— Не кисни, — немного смущенно подбодрил Фипс.
— Порадуй меня хоть одним добрым взглядом, — добавил Томас.
Спенсер оставил его просьбу без внимания. Тишина за столом стала еще более напряженной.
— Пойдешь на корт, Фипс? — спросил Спенсер.
— Мы в бассейн. Давай с нами?
— Ладно, — ответил Спенсер.
Врачи советуют приступать к купанию не раньше чем через час после приема пищи, однако в Эклтоне это правило соблюдалось не слишком строго. Вся троица отправилась в бассейн прямо из-за чайного стола.
Бассейн был почти пуст — большинство эклтонцев заявлялось туда ближе к закрытию. На мелкой стороне плескались двое малышей. На глубокой пухлый юнец нырял с трамплина, вылезал и нырял снова, с каждым разом все сильнее ушибаясь животом.
— И как водичка, Горрик? — спросил Фипс у пухлого юнца, когда тот, отдуваясь, как кит, вынырнул после очередного прыжка. Вопрос был не праздный: много лет назад в эклтонском бассейне взорвался котел, и его с тех пор так и не починили, поэтому температура воды бывала разная. Иногда — холоднее.
— Кипяток, — объявил дородный юноша, выбираюсь на бортик. — Ну как я нырнул, хорошо?
— Неплохо, — ответил Фипс.
— Только животом шмякнулся, — критически добавил Томас.
Горрик несколько раз сморгнул. Метрдотель в роскошном ресторане — сама сердечность по сравнению с мальчиком, который пробыл в школе год и вдруг слышит панибратскую фразу от новичка. Поразмыслив об этом небывалом нахальстве, Горрик нырнул снова.
— Еще хуже! — откомментировал честный Томас.
— Эй, ты! — сказал Горрик.
— Да ладно тебе! — воскликнул Фипс и торопливо увел Томаса прочь.
— Этому малому, — сказал Горрик Спенсеру, — надо хорошенько надавать по башке.
— Вот и я о том же! — подхватил Спенсер с жаром великого ума, который внезапно обрел единомышленника.
Спенсер первый из троицы приготовился залезть в воду. Движения его были осторожны и неторопливы. Менее всего Спенсер походил на профессионального ныряльщика. Для начала он встал на бортик и потер руки, неприязненно оглядывая зеленую воду. Затем сел и погрузил в нее три пальца левой ноги, но тут же с воплем «О-о!» их вытащил, подскочил и начал приплясывать, хлопая себя по груди. После этого Спенсер погрузил в воду правую ногу, опять произнес «О-о!» и вернулся в исходную позицию.
— А ты говорил, теплая, — сказал он Горрику.
— Ну да, теплая. Горячая даже. Давай прыгай.
И Спенсер прыгнул. Не потому, что хотел — он намеревался проделать еще дюжину движений, а затем осторожненько войти с мелкой стороны, — а потому что холодная рука внезапно толкнула его в копчик. Он камнем пошел на дно в облаке пузырей. Довольно много воды попало ему в рот и в нос, но в бассейне осталось не меньше, и она была невероятно, немыслимо холодная.
Спенсер вынырнул — как ему показалось, минут через пятнадцать — и поплыл к бортику. Когда он вылезал, Фипс и Томас как раз входили в воду. Горрик, синий, но решительный, вновь стоял на трамплине.
— Эй! Ну как я на этот раз? — спросил Горрик.
— А я почем знаю? — взревел Спенсер, еще больше распаляясь от бессмысленности вопроса.
— Вот Спенсер отлично нырнул, — вставил Томас, выныривая и хватаясь за поручень.
— Эй! — крикнул Спенсер. — Так это ты меня столкнул?
— Я?! Столкнул?! — с изумлением и ужасом переспросил Томас. — Да ты сам нырнул. Да так здоровски! Прям дрессированный слон.
И он уплыл прочь.
— Этому малому, — сказал Горрик, провожая его взглядом, — нужно надавать по башке.
— Хорошенько, — добавил Спенсер. — Слушай, ты видел? Это он меня толкнул?
— Я нырял, не видел. Но наверняка он. Фипс в бассейне не задирается.
Спенсер засопел — выразительно засопел — и уже по лесенке снова спустился в воду. Он хотел десять раз проплыть туда-обратно. Спенсер не участвовал в заплывах через Ла-Манш, и десять бассейнов составляли для него приличную дистанцию. Сегодня ему представился редкий случай улучшить собственный рекорд: обычно в бассейне было не протолкнуться — какое уж там плыть! Спенсер рассчитывал выполнить поставленное перед собой задание. Он плыл уже пятую дорожку, когда ему помешали. Ровно на середине пути укоризненный голос произнес: «Ой, Перси, ты устанешь!» — и чья-то рука погрузила его голову в глубину.
Как выразился бы лорд Маколей[4], каждый школьник знает, каково это, когда тебя кунают под воду. Ощущение всегда неприятное, иногда в большей степени, иногда в меньшей. Данный случай принадлежал к первой категории. В Спенсере оставалось места аккурат на полпинты воды — столько он и выглохтал. Вынырнув, он доплыл до бортика и вылез. Это была последняя капля. Такие оскорбления смывает только кровь.
Спенсер подождал на улице, а когда Фипс и Томас вышли, с решительным видом подошел и пнул Томаса.
Томас удивился, но не встревожился. Глаза его немного округлились, щёки стали еще розовее. Сейчас он походил на рассерженного мальчика из церковного хора.
— Эй! Спенсер! Ты чего? — удивился Фипс.
Спенсер молчал.
— Куда пойдем? — спросил Томас.
— Да бросьте вы! — вмешался Фипс-миротворец.
Спенсер и Томас настороженно смотрели друг на друга.
— Ребята, вы же не будете драться? — взмолился Фипс. Мысль эта почему-то очень его расстраивала.
— Не будем, если он позволит еще разок ему наподдать, — вкрадчиво проговорил Спенсер.
— Нет уж, спасибо, как-нибудь другой раз, — ответил Томас без всякой злости.
— Тогда ладно! — торопливо начал Фипс. — Я знаю одно здоровское местечко сразу за Лелби-роуд. Отсюда пять минут, и туда никто не заглядывает. Вы же не хотите, чтобы вам помешали? Поле, вокруг живая изгородь. Никто не увидит. И вот что: у меня есть часы, я буду засекать время. Раунд — две минуты, полминуты — перерыв, я — рефери. Если кто жухает, останавливаю поединок. Ясно? Пошли!
Подробности дальнейшего нам практически неизвестны. Фипс захлёбывается от восторга, но его изложение довольно туманно. Он восторженно сообщает, что во втором раунде Спенсер «вмазал» Томасу, а в четвертом Томас — «засветил» Спенсеру, но в остальном из его рассказа можно понять только, что оба «молодчаги». Насколько может заключить слушатель, после седьмого раунда Фипс в роли рефери объявил ничью, а затем в роли секунданта обеих сторон тайными путями под руки сопроводил их назад в школу.
Далее хронист желал бы привлечь внимание читателя к двум письмам.
Первое — от миссис Ширн — гласило:
Мой дорогой Спенсер!
Пишу Вам непосредственно, а не через Вашу тетушку, поскольку хочу поблагодарить Вас за доброту к моему сыну. Я знаю, как трудно новичку в школе, если о нем никто не заботится. Сегодня утром я получила письмо от Тома, он отзывается о Вас с большой теплотой, пишет, что Вы «отличный малый» и «единственный, кто согласился выйти с ним потолковать». Я так рада, что Вы гуляете и беседуете! Очень надеюсь пригласить Вас к нам на каникулы. («Если поймаете!» — подумал Спенсер.)
Искренне Ваша,
P. S. Прилагаю еще кое-что с надеждой, что Вы купите себе что-нибудь приятное.
«Кое-что» было переводом еще пяти шиллингов. Как кто-то мудро заметил, женщины всегда пишут в постскриптумах самое важное.
— Ну нахал! — разбитыми губами прошептал Спенсер. — «Отличный малый»! Врет и не краснеет!
После чего он взялся за ответ, который по сочетанию достоинства и ясности может служить примером начинающим литераторам.
Эклтон, Колледж-граундс, 5
Мистер К. Ф. Спенсер приветствует миссис Ширн и возвращает почтовый перевод, поскольку не считает возможным его принять. Он прочел Ваше письмо от 13-го числа сего месяца, где Вы именуете его «отличным малым», но не понимает, чем обусловлены такие слова. Все мое общение с сыном миссис Ширн сводится к следующему: мы провели бой в семь раундов. У. Дж. Фипс реферировал. Закончилось ничьей. У меня фонарь под глазом и разбиты губы, но и я ему врезал как следует, особенно подвздошки. Я узнал этот удар из «Родни Стоуна» — из того места, где Боб Уиттекер укладывает итальянского лодочника[5]. С надеждой на понимание
остаюсь, искренне Ваш
Одно вложение.
Он отправил письмо сразу, после того как закончил делать уроки, и вернулся с почты, исполненный духовной гордости.
На следующее утро, зайдя на перемене в кондитерскую, он застал там Томаса, который покупал булку.
— Привет! — сказал Томас.
После честной и жаркой драки он всегда проникался к противнику братской любовью и самым искренним уважением.
— Привет! — ответил Спенсер после короткого молчания.
— Ну, в общем, — сказал Томас.
— Чего?
— Ну, в общем, мы ведь не пожали друг другу руки?
— Вроде нет.
Они обменялись рукопожатием. Спенсеру подумалось, что Томас не такой уж плохой малый.
— Ну, в общем, — продолжал Томас.
— Чего?
— Извини за бассейн. Не знал, что ты не любишь, когда тебя кунают.
— Да ладно, пустяки, — неловко отмахнулся Спенсер.
Пауза.
— Ну, в общем… — сказал Томас.
— А?
— Чего сегодня вечером делаешь?
— Ничего особенного. А что?
— Может чаю выпьем?
— Ладно. Спасибо.
— Я буду ждать у корпуса.
Вот тут-то Спенсер и пожалел, что отослал назад перевод. Целых пять шиллингов.
Просто взял и выкинул на помойку.
О жизнь, жизнь!
Однако в мире все же есть справедливость. На следующий день за завтраком Спенсер обнаружил на столе письмо следующего содержания!
Дж. К. Ширн (отец Т. Б. А. Ширна) и П. У. Ширн (брат вышеупомянутого) получили письмо мистера К. Ф. Спенсера от вчерашнего числа и уведомляют, что искренне восхищены его заботой о подвздошках мистера Т. Б. А. Ширна. По их мнению, он, при всех своих замечательных качествах, нуждается в регулярных напоминаниях подобного рода. Посему мы отсылаем денежный перевод обратно И прикладываем еще один на ту же сумму в надежде, что мистер Спенсер не откажется их принять.
Два вложения.
— Ну ясно, — пробормотал Спенсер, закончив читать письмо. — У них вся семейка чокнутая.
Тут его взгляд упал на денежные переводы.
— И все же… — сказал он.
В тот вечер за чаем он угостил Фипса и Т. Б. А. Ширна со всей мыслимой щедростью.
Данстейбл очень хотел заполучить автограф мистера Монтегю Уотсона, но вовсе не потому, что восхищался книгами этого джентльмена.
Его не трогало, что критики считали Уотсона самой значительной фигурой в английской словесности со времен Вальтера Скотта. Скажи ему кто об этом, он бы в обычной своей грубоватой манере полюбопытствовал, сколько мистер Уотсон заплатил критикам. Для обозревателя «Еженедельного книголюба» последний труд великого литератора, «Душа Антони Каррингтона» (издательство «Попгуди и Грули», 6 шиллингов) «каждой строкой свидетельствовал о неувядающем гении». Данстейблу, который взял книгу в школьной библиотеке (куда ее поместили по просьбе учителя литературы) и прочел первые одиннадцать страниц, она показалась дрянью, о чем он и сообщил библиотекарю.
И все же он очень хотел заполучить автограф романиста. Дело в том, что главный воспитатель их корпуса, мистер Дэй, человек, в других пороках не замеченный, собирал автографы. А мистер Дэй за последнее время несколько раз поступал с Данстейблом исключительно по-людски, и Данстейбл, всегда готовый покарать учителей за дурное поведение, с тем же рвением стремился поощрить в них начатки хорошего.
Незадолго до описываемых событий стало известно, что мистер Уотсон купил большой белый дом под Честертоном, милях в двух от школы, и мистер Дэй заметил вслух, что мечтает присоединить его автограф к своей коллекции. Данстейбл, слышавший разговор, немедленно решил взять на себя роль благого Провидения. Он добудет автограф и презентует его воспитателю, словно говоря: «Добро всегда бывает вознаграждено». Приятно будет видеть невинную радость и детское торжество одариваемого, его изумление, что дарителю удалось раздобыть такое сокровище. Трогательная сцена — она вполне окупит затраченные труды.
А потрудиться предстояло всерьез. Мистер Уотсон славился своей нелюбовью к охотникам за автографами. Его короткие, отпечатанные на машинке (и подписанные секретарем) ответы остудили пыл многих отважных мужчин и (более или менее) прекрасных дам. Подлинная подпись Монтегю Уотсона ценилась среди коллекционеров на вес золота.
Данстейбл был человеком действия. Когда вечером того же дня Марк, младший слуга в «Дэе», нес на почту груз писем, среди них лежал конверт, адресованный «Мистеру Уотсону, эсквайру, Белый дом, Честертон». Немногие, взглянув на него, узнали бы почерк Данстейбла, ибо этот хитроумец решил для пользы дела прикинуться умственно отсталым мальчиком лет двенадцати. Он рассудил, что нежный возраст корреспондента тронет сердце мистера Уотсона.
Письмо гласило:
Идеал для подражания он выбрал не совсем удачно: критики назвали образ Молтби «блистательным портретом циничного мерзавца». Однако других имен Данстейбл не запомнил.
— Сильно написано, — сказал он себе, заклеивая конверт.
— Несносный сопляк! — сказал себе мистер Уотсон, распечатывая его. Письмо пришло с утренней почтой, а до завтрака писатель всегда бывал в скверном расположении духа.
— Вот, Моррисон, — сказал он чуть позже. — Ответьте на это, пожалуйста. Все как обычно. Признателен, благодарю, ну, вы знаете.
На следующий день Данстейблу пришло письмо следующего содержания:
— Сорвалось! — воскликнул Данстейбл и отправился в «Сеймур» к своему другу Линтону.
— Писчая бумага есть? — спросил он, входя.
— Куча, — ответил Линтон. — Тебе дать?
— Достань один лист. Я продиктую письмо.
Линтон вытаращил глаза.
— А чего так? Рука болит?
Данстейбл объяснил:
— Понимаешь, Дэй собирает автографы. И просто жить не может без закорючки этого Уотсона. Не пьет, не ест, чахнет. Я вчера попытался добыть ему автограф и вот что получил.
Линтон внимательно прочитал документ.
— Так что, видишь, сам я снова написать не могу.
— Может, и не надо?
— Понимаешь, я хочу сделать Дею приятное. Он в этом семестре ведет себя, как человек.
— Ладно, валяй.
И Данстейбл начал:
— Слушай, — решительно прервал его Линтон, — если ты думаешь, что я подставлю под этой бредятиной свое имя…
— Нет, это не ты пишешь, а вдова, у которой два сына погибли в Южной Африке. Фамилию потом придумаем. Пишешь?
— Он что, еще что-то написал?
— Да. «Марципан».
— Точно? Как-то глупо звучит.
— Точно. В наше время книжка должна называться странно, иначе не купят.
— Ладно. Валяй дальше.
— Как бы ее назвать? Дороти Мэйнард сойдет?
— Надо что-нибудь аристократическое. Может, Хильда Фульк-Посонбаи?
Данстейбл не возражал, Линтон поставил под письмом красивый росчерк с завитушками.
Миссис Фульк-Посонбаи поселили на Хай-стрит в магазине канцелярских принадлежностей. Не самый подходящий адрес для особы голубых кровей, но с хозяином магазина Данстейбла и Линтона связывала дружба, а другого человека, который согласится передать им корреспонденцию, они не придумали.
Письмо для миссис Фульк-Посонбаи пришло на следующий же день. Одного у мистера Монтегю Уотсона было не отнять: он всегда отвечал быстро.
Мистер Монтегю Уотсон выражал глубокую признательность за теплые слова в его адрес, изложенные в письме от 19-го числа сего месяца, однако выражал сомнение в том, что их заслужил. Миссис Фульк-Посонбаи вряд ли черпала утешение в «Душе Антони Каррингтона» так долго, как она утверждает, поскольку роман вышел из печати всего десять дней назад, что же касается «Марципана», о котором она отзывается в столь лестных выражениях, мистер Уотсон подозревает, что ее скорбный дух поддерживала книга какого-то другого автора, ибо он такой не писал. Впрочем, мистер Уотсон надеется, что его роман «Марс и Пан» в той же мере способен излить бальзам утешения на страждущую душу.
Секретарь Моррисон плохо спал ночью и вложил в письмо изрядную долю яда.
— Опять сорвалось! — сказал Данстейбл.
— Брось ты это дело. Ничего не получится, — сказал Линтон.
— Я попробую еще разок. А не выйдет — придумаю еще что-нибудь.
Двумя днями позже мистер Моррисон ответил мистеру Хаббершему-Морли, проживающему на Парк-лейн, дом 3а, что мистер Монтегю Уотсон глубоко признателен за теплые слова и проч. Парк-лейн, 3а был домашний адрес Данстейбла.
На этом этапе переписка между Уотсоном и Данстейблом прерывается, а их отношения переходят в личную фазу.
Вечером двадцать третьего мистер Уотсон, задумчиво прогуливаясь по собственному лесу, был возмущен зрелищем мальчика. Он не любил мальчиков даже издалека и за оградой, мальчик же в имении, пугающий его фазанов, возмутил литератора до глубины души.
Он крикнул.
Пришлец замер.
— Эй! Ты! Мальчик!
— Сэр? — Нарушитель обезоруживающе улыбнулся и с видом парижского франта приподнял кепи.
— Чем ты занимаешься у меня в лесу?
— Я не занимаюсь, я гуляю.
— Подойди сюда! — взвыл романист.
Незнакомец робко попятился.
Мистер Уотсон решительно двинулся в его сторону.
Гость юркнул за дерево.
В следующие пять минут великий ум был занят исключительно поимкой гуляки. Однако тот ускользал, словно последняя строка неоконченной эпиграммы, и на исходе пяти минут окончательно пропал из виду.
Мистер Уотсон поговорил с егерем в выражениях, которые сей достойный муж с завистью вспоминал всю следующую неделю.
— Абарзование, — говорил он другу за кружечкой в местном кабачке. — Где уж нам так. Тут абарзование надобно.
В следующие пять дней монотонность его жизни скрашивали регулярные визиты разорителя птичьих гнезд — по крайней мере, других объяснений упорству непрошенного гостя у егеря не нашлось. Только страстный коллекционер отважится на такой риск.
Егерь свято верил, что всякий мужской индивидуум в возрасте до двадцати лет занят одним — собиранием птичьих яиц. После двадцати он, разумеется, переходит к браконьерству. Мальчику было на вид лет семнадцать.
На пятый день егерь его поймал и доставил к мистеру Уотсону.
Мистер Уотсон был краток и деловит. Он узнал юнца, из-за которого два дня промучился ломотой в костях.
Егерь добавил еще несколько уличающих фактов.
— Кажный день здесь был, сэр, кажный день. Ну, сказал я себе, это уж чересчур. И, сказал я себе, я тебя поймаю. И поймал.
Егерь отличался лаконичностью слога, достойной Юлия Цезаря.
Мистер Уотсон покусал перо.
— Не понимаю, чего вам, мальчишкам, надо, — с досадой проговорил он. — Ты ведь из школы?
— Да, — отвечал пленник.
— Я пожалуюсь воспитателю. Как твоя фамилия?
— Данстейбл.
— Корпус?
— «Дэй».
— Хорошо. Свободен.
Данстейбл удалился.
Следующий раз мы видим его в кабинете мистера Дэя. Мистер Дэй велел ему зайти сразу, как закончит делать уроки. В руках воспитатель держал письмо.
— Входите, Данстейбл. Мне только что пришла на вас жалоба. Сообщают, что вы забрались в чужие владения.
— Да, сэр.
— Не понимаю. Вы разумный мальчик, и как вас угораздило сделать такую глупость? И, главное, зачем? Вы знаете, что школа стремится избежать любых трений с соседями, и все же сознательно залезаете в лес мистера Уотсона.
— Больше не буду, сэр.
— Он прислал мне возмущенное письмо — вот, прочтите. Вы не станете опровергать то, что здесь сказано?
Данстейбл пробежал глазами по прыгающим строчкам.
— Нет, сэр. Тут все правда.
— В таком случае я должен строго вас наказать. Перепишете греческие числительные десять раз и покажете мне во вторник.
— Хорошо, сэр.
— Можете идти.
В дверях Данстейбл остановился.
— Да? — спросил мистер Дэй.
— Э… я рад, сэр, что вы всё-таки заполучили его автограф.
И он закрыл дверь.
Вечером, отправляясь спать, Данстейбл встретил старшего воспитателя на лестнице.
— Данстейбл, — сказал мистер Дэй.
— Да, сэр?
— Я решил, что лучше вам переписать первую оду из первой книги Горация. Греческие числительные — это все-таки многовато.
В Англии школы-интернаты, как правило, делятся на так называемые «корпуса», обычно называемые по имени старшего воспитателя («Дэнкрофт», «Блекберн» и так далее). (Здесь и далее — прим. перев.)
Королевское военное училище (ныне — академия) в Сандхерсте.
До недавнего времени в закрытых английских школах существовала полуофициальная «дедовщина»: младшие ученики поступали в услужение к старшим.
Томас Бабингтон Маколей (1800–1859) — английский историк и писатель. Его фраза «Каждый школьник знает, кто взял в плен Монтесуму и кто задушил Атагуальпу» («О лорде Клайве и Уоррене Гастингсе») вызывала смех уже современников.
«Родни Стоун» — роман Артура Конан Дойла. Спенсер имеет в виду следующий отрывок: «Так вот, стал Боб супротив этого итальянского верзилы. Я и говорю: ‘Вдарь ему подвздошки, Боб’, — потому как я враз увидал, какой он пухлый, ну, что твоя ватрушка. <…> Итальянец ка-ак размахнется, а Боб как отскочит да как даст ему в толстый живот чуть повыше пояса, и, видать, всю свою силушку вложил в этот удар». (Перевод Н. Галь, Р. Облонской.)