Франция, 13 век, 1223 год. Период Альбигойских войн.

Увидев из окна башни перед подъемным мостом троих закованных в броню рыцарей, один из которых держал в руке копье с привязанным к наконечнику белым флагом парламентера, граф де Руссильон велел опустить мост и поднять решетку. Но в замок был пропущен только один из них. Двое остались ждать с его лошадью на мосту. Этот рыцарь, в алом плаще и серебристом шлеме, последовал быстрым шагом за графским управляющим, Бастьеном.

Зала в донжоне, главной башне замка, где ждал посланца осаждающих старый граф, была большой и пышно обставленной. Руссильона называли одним из богатейших дворян Лангедока, и это была чистая правда. Ткани, утварь, коллекция восточного оружия на стене, — все говорило о власти и богатстве хозяина замка. Посол нашел графа сидящим в высоком дубовом кресле с массивными подлокотниками в виде львиных голов. По правую сторону кресла на стене висел герб Руссильона — красное полотнище с крестом и четырьмя вертикальными полосами. Над гербом красовалась вышитая золотом графская корона.

Рыцарь снял шлем, украшенный белыми перьями, и легко поклонился Руссильону. Старик тотчас узнал этого красивого светловолосого молодого человека, — это был граф Анри де Брие.

— Что ж, ваше сиятельство, — начал Руссильон, — приступим сразу к делу.

— Признайтесь, вы не ожидали, что мы вступим с вами в переговоры.

— Да, удивлен, признаюсь. Это не похоже ни на Монфора, ни на Черную Розу… Удивлен — но отнюдь не обрадован.

— Даже если я принес в ваш замок, после двух недель осады, оливковую ветвь мира? — чуть насмешливо, как показалось Руссильону, осведомился молодой человек. Старик насторожился. Ему все меньше нравилось посольство Черной Розы. Что задумал сейчас этот ужасный человек, которого граф величал не иначе, как «проклятием Лангедока»? И не он один. И Симон де Монфор, посланный самим Папой подавить бунт еретиков-катаров, и герцог Черная Роза — полководец французского короля, — оба эти человека были ненавидимы и проклинаемы всеми жителями Окситании — края, куда входили Лангедок и Прованс.

— Мир между нами невозможен, — резко ответил Руссильон. — А если вы явились ко мне с предложением о сдаче замка… Мы не собираемся сдаваться! Нам слишком хорошо известна милость ваших предводителей, — об их зверствах, жестокостях и насилии над несчастными, попавшими живыми в их лапы, ходят легенды по всему краю!

— Я — посланец не Монфора, а герцога Черная Роза, — высокомерно сказал де Брие, — и, клянусь честью, — все, что говорят о монсеньоре и о его зверствах, — выдумки и гнусная ложь! Что же касается Руссильонского замка… Войдя в него, я увидел во дворе множество людей, — среди них дети, старики, женщины. У вас, как нам прекрасно известно, почти не осталось еды. Люди истощены, они падают с ног от усталости и голода. Говоря — «Мы не сдадимся!» — вы выражаете мнение своё — или их?

Старый граф поджал тонкие губы. Он тоже, как заметил де Брие, был очень бледен и имел измученный вид. Веки светло-голубых почти выцветших глаз покраснели и опухли, красивые пышные седые усы сейчас как-то скорбно, устало обвисли. Старик явно не спал несколько дней и ночей, подготавливая замок к отражению возможного штурма.

«Из тех, кто умирает, но не сдается, — подумал де Брие, — да, этот Руссильон — крепкий орешек! Но мы его расколем!»

— Послушайте, господин граф, — вслух сказал он, — у меня есть для вас два послания, которые я должен вам передать. Первое — от вашей старшей дочери Марианны, из замка Монсегюр…

— От Марианны? — недоверчиво переспросил Руссильон.

— Да; несколько дней назад герцог Черная Роза лично присоединился к своему отряду, осаждавшему Монсегюр, и взял его приступом. Теперь замок занят королевскими войсками. Не волнуйтесь, — ни вашей дочери, ни зятю, графу Монсегюр, ни их первенцу не угрожает опасность, в чем вы и сможете убедиться, прочтя послание графини. Если, как я надеюсь, она написала правду, — добавил он.

Старый граф взял в руки письмо и, посмотрев на печать, вскрыл его. Пробегая глазами строчки, написанные таким знакомым и родным почерком, он несколько раз с силой дернул себя за седой ус, чтобы не позволить пролиться внезапно подступившим слезам.

В письме Марианны говорилось, что Монсегюр действительно захвачен Черной Розой и его отрядом, но что и она сама, и малютка Шарль, родившийся всего два месяца назад, и её муж, раненный в руку при взятии замка, находятся в безопасности; им предоставлено несколько комнат, и с ними хорошо обращаются. В конце послания Марианна умоляла батюшку сдаться на милость короля и его войска, дабы избежать напрасного кровопролития в родном Руссильоне.

«Монсегюр пал!.. Я столько надежд возлагал на него и его воинов! Рассчитывал, что мой зять вот-вот придет на помощь Руссильонскому замку!.. А муж Марианны ранен! — и, может быть, не так легко, как она пишет… И мой внук! Маленький Шарль! Я так и не увидел его ещё из-за этой проклятой войны!»

«А он сентиментален, этот старик, — размышлял тем временем и де Брие, — хоть и пытается скрыть это. Его дочь Марианна очень на него похожа — такой же чеканный, как на римской камее, профиль, тонкие губы, высокий лоб, голубые глаза. Волосы у графа совсем седые; какого они были цвета в молодости? У старшей его дочери они белокурые. Интересно, а младшие его дочки, действительно, тоже красавицы, как о них говорят?»

Руссильон поднял, наконец, глаза на посланца Черной Розы.

— Откуда мне знать, что это письмо не написано Марианной с приставленным к её горлу кинжалом? Она пишет, что мой зять де Монсегюр ранен в руку… А, быть может, он ранен тяжело — или уже мертв?

— Нет, все это — правда; с ней и с вашим внуком все в порядке; что касается графа де Монсегюр, — то его ранил сам герцог Черная Роза, в честном поединке, в схватке один на один. И после этого люди вашего зятя сложили оружие…

— Его ранил герцог — в честном поединке? Не может этого быть! Де Монсегюр — лучший меч Лангедока! — воскликнул старый граф.

— Ну, а Черная Роза — лучший клинок Французского королевства, а, возможно, и всей Европы, — гордо отвечал де Брие. — Ваше сиятельство, недоверие — плохой советчик… Почему бы вам прямо не взглянуть в глаза реальности? Уже почти все ваши сторонники либо мертвы, либо сдались, либо бежали за границы Франции… Осталась лишь горстка повстанцев, но и они скоро будут, милостью Божьей, раздавлены…

— Тогда к чему ваш визит, ваши переговоры со мной? — резко спросил Руссильон. — Пусть ваш герцог осаждает замок… или берет его приступом!

— Дело в том, господин граф, что вы — наиболее знатный и уважаемый дворянин в провинции Лангедок. Вы могущественны и богаты. К вашему мнению прислушиваются, с вами считаются. К тому же вы, в отличие от многих бунтовщиков, не изменили нашей святой католической вере. И к вам, — и это самое главное, — у нашего государя особое, отнюдь не враждебное, как вы, наверное, полагаете, отношение. Его величество хорошо помнит вас и ваши прежние заслуги перед французским престолом. Если вы склоните перед королем голову и вновь признаете его законным и единственным своим сюзереном, вашему примеру последуют многие другие… И вот поэтому я и должен вручить вам второе послание — лично от его величества.

— Послание… короля? — изумленно воскликнул Руссильон.

Де Брие расстегнул золотой замочек на висевшем у него на поясе, рядом с мечом, бархатном футляре, достал оттуда свиток и, благоговейно приложившись губами к большой красной печати, передал его собеседнику.

Невольно дрогнувшей рукой, не в силах скрыть волнение, старик взял свиток и, сломав печать, прочел содержание королевского послания.

Затем, ещё более изумленно, он воззрился на де Брие.

— Что же это? — воскликнул Руссильон. — Как же так? Ни слова о моем бунте… о восстании против королевской власти… И потом — это предложение? Должен ли я поверить?

— Обязаны, — серьезно отвечал молодой человек. — Письмо написано пять дней назад в Париже, в королевском дворце, и доставлено лично мною сюда, в лагерь герцога Черная Роза. Монсеньор приказал мне немедленно ехать к вам в качестве парламентера… Вернее, писем государя было два — одно из них предназначалось герцогу, и он отнесся к нему как к повелению, требующему немедленного повиновения.

Что касается письма его величества к вам, граф, — король Людовик продиктовал его мне сам, и мне известно его содержание, — то государь, действительно, не называет вас бунтовщиком, не выражает ни слова неодобрения вашими действиями. Наш наихристианнейший король — само милосердие. Вы полностью прощены, — и главным доказательством оного служит предложение его величества.

— Выдать одну из моих дочерей за близкого родственника Людовика?..

— За одного из его кузенов, — подтвердил молодой человек.

— Но… Но это же огромная честь! — ошеломленно произнес Руссильон.

— Да, вы правы. Ни один из лангедокских вельмож ещё не вступал в такое близкое родство с членом королевской фамилии. И теперь-то, граф, я надеюсь, вы удостоверились, что милость его величества безгранична, и что вы прощены окончательно, — если, конечно, вы не отклоните столь лестное для вас предложение союза.

— И кому же из кузенов короля предназначается рука одной из моих дочерей?

— Герцогу Черная Роза, — отвечал де Брие.

— Но… разве герцог — кузен короля? — недоверчиво спросил Руссильон.

— Да, мне понятно ваше удивление, граф, — улыбнулся де Брие. — Таинственность, которой окружено имя этого человека, его мужество, сила, жестокость, витающий над его головой ореол неуязвимости; наконец, его маска и белый плащ с черной розой, — всё это вы, вероятно, как человек просвещенный и проницательный, сочли неким дешёвым трюком, желанием какого-то возгордившегося ничтожества (возможно, даже не дворянина) превратиться в человека-легенду, внушающего и черни, и знати безмерный ужас, и способного одним своим видом обратить в бегство врагов.

— Да… что-то в этом роде я и думал, — сказал Руссильон.

— На самом же деле, знайте, что весь этот маскарад вынужденный, что Черная Роза скрывает свое лицо под маской и свое настоящее имя за выдуманным прозвищем совсем по другим причинам. И, когда я назову вам подлинное его имя, — надеюсь, граф, вы сохраните его в тайне ото всех, — вы, полагаю, поймете герцога. — И, наклонившись к уху графа, де Брие прошептал несколько слов, заставивших старика поднять удивленно брови.

— Да, да, я сказал вам чистую правду… Теперь, когда вам все известно, — каков будет ваш ответ на предложение его величества?

Руссильон опять дернул себя за ус. Он понимал, что дело его партии скоро будет проиграно, соратники, в большинстве своем, либо погибли, либо сдались; к тому же он уже давно начал и сам сомневаться в справедливости этого дела, — слишком много пролилось крови, в том числе и невинной. Да и отец Игнасио, капеллан замка, не раз говорил графу, что бунт против помазанника Божьего — страшный грех, идущий от диавола.

Да, милость французского государя была безгранична, — его, графа, дочери, — его, взбунтовавшегося против своего короля! — предложить стать женой двоюродного брата его величества! Но гордость и честь старика восставали при мысли о капитуляции — пусть и такой почетной.

«Не лучше ли и достойнее — идти до конца, не сдаваться и умереть в бою, не посрамив славы и чести моих благородных предков? — спрашивал себя старик, подойдя к одному из окон залы, выходящему во внутренний двор замка. Взгляд его остановился на людях, сидящих и лежащих, — кто — на каких-то тряпках, кто — на голых камнях. Все они, оборванные, измученные и истощенные, были не постоянные обитатели замка, а сбежавшиеся сюда со всех окрестностей крестьяне-вилланы, до смерти напуганные приближением войска герцога Черная Роза и в панике бросившие свои жалкие лачуги и скудные пожитки на произвол судьбы.

Глядя на этих несчастных, граф понял, — он не сможет отказаться от предложения Людовика. Да, сам он и его немногочисленные воины готовы были сражаться и погибнуть — в бою ли, или под пыткой после пленения, — но эти жалкие людишки, жмущиеся к стенам замка, как слепые щенки к бокам матери-суки?… Ведь они тоже, после взятия Руссильона, станут жертвами, невинными жертвами и, прежде всего, его, своего сюзерена, упрямства и несгибаемой гордости. А его дочери, его любимые четыре дочери? Что станет с ними, когда замок падет?.. Страшно подумать!

— Решайтесь же, господин граф, — нетерпеливо сказал де Брие, как будто прочитавший мысли старика. — У герцога под стенами вашего замка двести человек, прекрасно вооруженных, сытых и рвущихся в бой; а у вас — горстка безумно уставших, голодных воинов. Подумайте, и что будет со всеми этими вилланами; и с вашими дочерьми, наконец, когда Черная Роза захватит замок! Если вы согласитесь на этот союз, одна из ваших дочерей станет кузиной короля, герцогиней и одной из знатнейших и богатейших сеньор Франции; а, если вы откажетесь, — вместо брачной ночи с законным и достойным супругом она же окажется в постели герцога — но уже как добыча, и будет навеки обесчещена! А, быть может, её, как и других женщин в замке, ждет ещё более позорная и страшная участь, и она станет забавой для бойцов Черной Розы…

Рисуя перед побледневшим графом эти картины, молодой граф был сам себе противен, ибо кривил душой, — он прекрасно знал, какую железную дисциплину поддерживал в своих людях, в отличие от жестокого Монфора, герцог Черная Роза. Монсеньор не позволял ни грабить, ни насиловать, — и любой, осмелившийся на это, немедленно подлежал повешению.

Но Руссильон, конечно, был уверен, что будет именно так, как сказал де Брие. Старик вздрогнул. Мысль обо всех этих ужасах была невыносима, — но такова была эта безжалостная кровавая эпоха, и граф понимал, что молодой человек вовсе не сгущает краски.

— Я согласен, — хрипло произнес Руссильон.

— Я знал, что вы — человек разумный и внемлете голосу рассудка, а не ложной гордости… Позвольте мне теперь спуститься вниз и приказать трубачу, ждущему на подъемном мосту, протрубить сигнал для герцога Черная Роза. Монсеньор ждет недалеко, в своем лагере, итогов наших переговоров. Звук трубы скажет ему, что мы заключили союз, и герцог тут же явится в замок.

Старый граф молча кивнул. Де Брие спустился вниз и отдал приказ; и чистый звук трубы далеко огласил окрестности Руссильонского замка.

Не прошло и пятнадцати минут, как послышался стук копыт и к подъемному мосту подскакало трое всадников. Впереди ехал тот, в ком старый граф без труда узнал герцога Черная Роза — своего недавнего злейшего врага… Врага, который, по прихоти судьбы, совсем скоро должен будет стать мужем одной из прекрасных графских дочерей.

…Не узнать герцога, которого, вместе с его союзником, графом Симоном де Монфором, людская молва уже окрестила «Дьяволом Лангедока», было невозможно. Он восседал на вороном, без единого пятнышка, огромном андалузском жеребце. Серебристая кольчуга Черной Розы сияла на солнце так, что слепила глаза; длинный белоснежный бархатный плащ с черной каймой был оторочен по краям и понизу драгоценным горностаевым мехом, и в центре этого плаща красовался вышитый шелком легендарный цветок; серебристый шлем с опущенным забралом украшали черные страусовые перья, красиво колыхавшиеся при каждом движении лошади и всадника.

Один из сопровождавших герцога оруженосцев высоко держал в правой руке белоснежное знамя с изображением черной розы и загадочным девизом под ним: «Et post Mortem Constantia est», — которое дальнозоркий граф, понимавший по-латыни, перевел как «Постоянство и после смерти». Второй оруженосец вез герцогский щит с теми же знаками.

Итак, Черную Розу сопровождали только двое совсем юных подростков; и в этом жесте старый граф с невольными чувствами уважения, благодарности и облегчения увидел и тактичность знатного гостя, и отвагу, и доверие его к своему будущему тестю.

Ведь герцог вполне мог, из опасения быть захваченным графом, явиться к Руссильону с доброй сотней своих людей, которых и негде было бы разместить, и которые бы до смерти перепугали всех, собравшихся под крышей замка.

Черная Роза со своей маленькой свитой въехал в Руссильонский замок шагом и, когда он оказался во дворе, находившиеся здесь люди, ищущие прохладу от утреннего, но уже палящего солнца в тени крепостных стен, отнюдь не сразу поняли, кто пожаловал в гости к хозяину. Кинув поводья одному из своих юных пажей, рыцарь легко соскочил на землю и, с изящной непринужденностью истинного дворянина перебросив через руку в стальной перчатке подол длинного плаща, последовал за ожидавшим его Бастьеном в залу, где находились старый граф и де Брие.

Только когда Черная Роза, звеня золотыми шпорами, начал подниматься по лестнице во внутренние покои, собравшиеся во дворе догадались, наконец, что они видели самого Дьявола Лангедока. Трепет ужаса пробежал по телам несчастных; но люди настолько обессилели, что просто вжались в каменную кладку стен замка и стали шепотом возносить молитвы Господу, прося или защитить их, или послать им, по крайней мере, легкую и быструю смерть.

Между тем рыцарь вошел в залу, которую граф мерил шагами, пребывая в некотором смятении чувств. Сняв шлем, под которым оказалась черная бархатная полумаска, герцог поклонился старику — как равный равному. Руссильон ответил на поклон, невольно подумав, что черно-белое одеяние гостя делает его похожим на фигуру на шахматной доске (игру эту старик любил, и одна из его дочерей, Мари-Доминик, нередко составляла ему партию в дождливые вечера).

— Приветствую вас в Руссильонском замке, монсеньор герцог…

— Черная Роза, — сказал замаскированный рыцарь, прерывая старика, и добавил, открытой улыбкой прося за это извинения — Я хотел бы, граф, сохранить свое инкогнито, и прошу вас пока держать мое настоящее имя в тайне ото всех обитателей замка.

Старик склонил голову в знак согласия.

— Простите меня, монсеньор, но я не смогу принять вас так, как подобает вашему и моему сану. Согласно древнему здешнему обычаю, хозяин замка подает кубок с вином дорогому гостю; но — увы! — бочки в моем погребе опустели. В Руссильоне сейчас слишком много людей, среди них есть больные и даже раненые, и все они мучились от жажды…

— Не извиняйтесь, граф, прошу вас, — отвечал герцог, — я прекрасно понимаю, каково приходится осажденным, и рад, что скоро этому будет положен здесь конец.

Старый вельможа знал стоявшего перед ним человека, — еще несколько лет назад Руссильон часто бывал при дворе и был знаком с большинством знатных дворян королевства.

«Однако, не скажи мне де Брие его имя, я бы, пожалуй, не узнал его. Эта полумаска… и бородка… он отпустил её, чтобы скрыть нижнюю часть лица, — ведь бороды сейчас при дворе не носят. Одет довольно скромно для своего звания — меч и ножны без украшений, плащ сколот на плече серебряной пряжкой; только золотые шпоры да горностаевый мех на плаще выдают в нем рыцаря самого знатного происхождения.»

Руссильон сделал знак домоправителю Бастьену, чтобы тот удалился, и они остались втроем — Черная Роза, граф и де Брие.

— Итак, — сказал герцог, — вы приняли предложение короля Людовика, господин де Руссильон?

— Да, монсеньор.

— В таком случае, позвольте мне ознакомить вас с письмом государя ко мне, — ведь речь идет о наших общих интересах, — и рыцарь, сняв перчатку, достал из-за пояса такой же свиток, как тот, что недавно вручил старому графу посланник герцога…

Его величество был немногословен:

«Буде граф де Руссильон согласится на свадьбу одной из своих дочерей с нашим кузеном, именующим себя ныне герцогом Черная Роза, — мы повелеваем означенному кузену под этим же именем немедленно сочетаться браком с этою девицей, дабы положить мир и спокойствие в нашей провинции Лангедок и доставить сим добрым союзом радость и удовольствие нашим Величествам.»

— Как видите, граф, мой августейший кузен весьма краток и недвусмыслен, — не без злой иронии произнес герцог, — а потому давайте приступим сразу к делу. Как мне известно, у вас несколько незамужних дочерей.

— Четверо, не считая старшей, Марианны.

— С нею я знаком; графиня де Монсегюр очень красивая и достойная женщина. Скажите, граф, все ли ваши дочери находятся сейчас здесь, в замке?

— Да, все.

— Могу я узнать их имена и возраст?

— Конечно, монсеньор. Мари-Флоранс, старшая из них, — ей шестнадцать лет, Мари-Доминик — тринадцать, Мари-Николь — десять и Мари-Анжель — восемь.

— И все они носят первое имя — Мари? — недоуменно спросил Черная Роза.

— В честь моей покойной жены, которую я… к которой я был очень привязан. Она была прекрасна и телом, и душой, моя бедная Мари…

— У вас нет сыновей?

— Увы, Господь не дал нам этого счастья. Наша самая младшая дочь, Мари-Женевьева, умерла младенцем, и вскоре после этого скончалась и графиня… — Старик закашлялся и отвернулся, вытирая лицо платком. Герцог слегка нахмурился. «Одни девчонки!» Поняв его мысль, де Брие тихо шепнул ему: «Монсеньор, ведь первенец Марианны — мальчик; надеюсь, что и вы постараетесь с вашею женой!»

— Не будем тянуть с церемонией, — сказал, слегка усмехнувшись словам друга, Черная Роза. — Я должен обвенчаться с вашей дочерью сегодня же вечером; брачную ночь, если вы позволите, мы проведем здесь же, в замке. А завтра на рассвете я со своим отрядом отправлюсь на помощь де Монфору, — на юге ещё остались группы вооруженных бунтовщиков, и графу приходится несладко… Распорядитесь, прошу вас, чтобы капеллан подготовил часовню к обряду.

— Это не долго; отец Игнасио весьма расторопен и исполнителен. Ещё до заката солнца все будет готово. Но вот что касается свадебного ужина… — замялся Руссильон.

— Не беспокойтесь об этом, господин граф, — отвечал герцог. — В моем лагере найдутся и мясо, и хлеб, и дичь, и несколько бочонков отличного вина. Понимаю, что времени немного, и вашим кухаркам не удастся приготовить изысканное угощение для свадебного пира; но, надеюсь, голодным в замке сегодня вечером не останется никто… Ну, а теперь, господин де Руссильон, я бы хотел, наконец, познакомиться со своей невестой.

— Я велю Бастьену привести всех своих дочерей сюда, монсеньор.

— Включая и девочку, которой всего восемь лет? — усмехнулся рыцарь. — Поверьте, это излишне. Вы оказываете жениху большую честь, предоставляя ему право выбора. Но, я думаю, будет разумнее, если вы сами определите, кто из ваших дочерей станет мне наилучшей супругой. Мы находимся в слишком стесненных временем условиях, и я в любом случае за несколько часов не смогу хорошо узнать свою нареченную, тем более — выбрать её из четверых Говорят, что все ваши девочки очень красивы; и я надеюсь не оказаться в положении библейского Иакова, который вместо прекрасной Рахили получил безобразную Лию.

— Благодарю за высокое доверие, монсеньор, — с поклоном сказал старый граф, — но герцог почувствовал, что отцовская гордость Руссильона задета его последними словами.

А старик про себя не без горечи подумал: «Ему все равно, на ком он женится, — лишь бы поскорее. Да, желание короля — закон для его подданных… Но эта свадьба скорее похожа на простую случку! Да и животных благородных кровей, бывает, случают не столь быстро… Моя бедная Мари-Флоранс! Не так, совсем не так я хотел выдать тебя замуж!»

Граф уже сделал про себя выбор, — он пал на его старшую незамужнюю дочь, которой совсем недавно исполнилось шестнадцать. Сейчас старик вдруг вспомнил, как совсем недавно, недели три назад, Гийом Савиньи, юный паж друга Руссильона, барона Дюваля, попросил у него, у графа, руки Мари-Флоранс. Мальчик был ровесником Фло, и не раз Руссильон видел, как эти почти дети гуляли вместе в саду, или сидели на скамье, и Гийом тихо наигрывал что-то на лютне, или читал его дочери книгу…

Конечно, граф отказал дерзкому мальчишке, который даже не удостоился ещё рыцарского звания, к тому же был беден как церковная мышь, хотя и был отпрыском старинного благородного рода. Руссильон мечтал увидеть Мари-Флоранс и всех своих девочек замужем не за нищими юнцами, а за богатыми владетельными сеньорами.

Что ж! Его мечты относительно старшей дочери сбылись!.. Но ни гордости за столь блестящую для неё партию, ни радости граф не испытывал. Каково придется его бедной Фло, когда она уже через несколько часов обвенчается с абсолютно чужим человеком, да ещё про которого ходят столь ужасные слухи! А ночью… ночью ей придется разделить с ним ложе…

Старик встряхнул головой, отгоняя эти тягостные мысли. Он позвонил в серебряный колокольчик и велел явившемуся Бастьену привести в залу Мари-Флоранс.

В ожидании своей нареченной, Черная Роза отошел к окну. Не только графа одолевали невеселые мысли. Глядя на бегущие на север белые, похожие на стада барашков, облачка, рыцарь думал: «Какое унижение!.. Меня, двоюродного брата короля Людовика, богатейшего вельможу Франции, женят, не спрашивая моего согласия, как последнего бесправного виллана!.. Женят на какой-то незнакомой девице, которую я никогда не видел и не люблю, и с которой отныне до конца своих дней буду связан неразрывными узами! Мари… Мари, Мари! Все дочери графа носят это имя! Как зовут ту, которую позвал мой будущий тесть? Какая разница! — Он горько усмехнулся. — Склони покорно голову перед королевским рескриптом! О, я догадываюсь… и даже знаю, кто стоит за насмешливыми строками этого послания! Не мой кузен король Людовик, нет… а прекрасная, черноволосая Бланш! Она одинаково неистова и в любви, и в ненависти! Жестока месть отвергнутой женщины; и жестока вдвойне, если эта женщина — французская королева! Ей мало того, что я уже испытал из-за её безумной страсти; ей мало того, что я прячу свое лицо под этой маской, как прокаженный; мало того, что вместо гордого имени своих предков скрываюсь под вымышленным прозвищем… Теперь она решила меня насильно женить!.. Впрочем, — и тут герцог невольно улыбнулся, — к твоей досаде, прекрасная Бланш, mon Droit de cuissage[3] никто не посмеет у меня отнять!»

Но тут послышался легкий шорох женского платья, и рыцарь обернулся. В залу вошла высокая стройная девушка, и это была, без сомнения, его невеста. Герцог не ожидал, что она явится так скоро, — прошло не более пяти минут, — воистину пример дочернего послушания!

На девушке было платье темно-вишневого палермского шелка с высоким стоячим воротником, выгодно подчеркивавшем её стройную гибкую шею; платье это облегало фигуру и лишь от бедер ниспадало красивыми складками. Стан юной графини был перевит серым поясом, расшитым бисером. Из украшений на Мари-Флоранс было лишь серебряное распятие на груди, висевшее на серебряной же длинной цепочке. В руках девушка держала книгу и, хотя внешне была спокойна, пальцы её, как заметил герцог, нервно сжимали тисненый золотом корешок.

Что касается внешности его невесты, — она была гораздо красивее своей старшей сестры, и Черная Роза уголком глаза заметил, как невольно отвисла челюсть у его соратника и друга Анри де Брие, когда девушка вошла в залу.

При первом взгляде, брошенном на дочь Руссильона, можно было сказать просто: «Рыжая!» Однако, это было не совсем — вернее, совсем не так! Кожа её была чиста и бела как алебастр — и, что совсем не характерно для рыжеволосых, — ни одной веснушки! Уже цвет кожи был редкостью для уроженки южной провинции Лангедок Хотя сейчас, как заметил Черная Роза, эта белизна носила немного голубоватый оттенок, — графиня была очень бледна.

Чуть волнистые волосы необычайно красивого медного цвета, отливавшие в лучах светившего в окна солнца как благородное старое золото, были приподняты на затылке и связаны в тугой узел, уложенный в расшитую бисером сетку. Они были так густы, что гордая посадка чуть откинутой назад головки девушки была, казалось, вызвана тяжестью этой массы волос.

Для своих шестнадцати лет Мари-Флоранс была совершенно сложена, — высокая и полная грудь, довольно широкие бедра, и — при этом — настолько тонкая талия, что герцог легко мог обхватить её своими пальцами. Возможно, его будущая супруга была немного худощавее, чем должно; но, как тут же напомнил себе рыцарь, и бледность, и худоба графини объяснялись долгой осадой замка и тем, что все его обитатели, похоже, без исключения, страдали от голода.

Держалась девушка очень прямо, и в её плавных и грациозных движениях были гордость и поистине королевское величие. Да, она была для него достойной женой, и она была само совершенство, — и Черная Роза почувствовал, как быстрее забилось его сердце, и кровь забурлила в жилах; — его невеста, действительно, была прекрасна и желанна!

Лишь на мгновение, войдя в залу, красавица подняла глаза на отца и двух рыцарей, стоявших рядом. Очи её были темные, кажется, карие, — герцог не успел разглядеть, ибо девушка тут же опустила их долу, прикрыв длинными густыми, темными, как и соболиные брови, ресницами.

«Догадывается ли она, зачем позвал её отец? — подумал Черная Роза. — Она взволнована… но не испугана, даже моим «ужасным» видом. Возможно, домоправитель графа предупредил её, что у отца гости, и сказал, кто они.»

— Моя возлюбленная дочь, — высокопарно начал Руссильон, — я хочу сообщить тебе необычайную и счастливую… — тут он откашлялся, — новость. Наш всемилостивейший король Людовик, недаром прозванный Львом, ибо он соединил в себе и силу, и храбрость, и великодушие этого благородного зверя, — примирился со мною и даровал мне полное свое прощение…

Девушка не выразила ни малейшей радости, тихо пробормотав лишь: «Счастлива слышать это, батюшка.»

— И это ещё не все, дочь моя; в своем великодушии наш государь не только простил меня, но и выразил желание заключить союз между своим близким родичем и одной из моих дочерей. Знай же, что стоящий перед тобой рыцарь — кузен короля, и что я выбрал ему в жены тебя, как достойнейшее из своих чад…

Она опять на секунду подняла глаза — и, как показалось Черной Розе, с надеждой посмотрела на красивого золотоволосого де Брие.

«Ещё бы! — горько усмехнулся про себя герцог. — Не только мое имя внушает ужас! Моя маска, как всем кажется, скрывает жуткое уродство или безобразные шрамы! Ну ничего… До ночи осталось совсем недолго. И, если перед всеми я вынужден носить эту маску, — в постели я её сниму. И тогда эта надменная красавица увидит, что, если я и не смазлив, как герой какого-нибудь рыцарского романа, то и не уродлив, как сатир!»

Граф между тем закончил свою речь словами:

— Итак, дочь моя, сегодня ты станешь женою герцога Черная Роза!

Девушка пошатнулась, как будто её ударили. Де Брие тут же бросился к ней и, поддерживая её за талию, сказал:

— Позвольте помочь вам, прекрасная графиня! Идемте сюда, к окну, здесь прохладнее, присядьте на скамью… — Ухаживая за дочерью Руссильона, он тем не менее бросил насмешливый и торжествующий взгляд на герцога — «Я первый коснулся её!»

…Когда-то, будучи ещё подростками, в Париже, они нередко забавлялись, пугая в сумерках по вечерам одиноких молодых горожанок, доводя бедняжек чуть не до обморока. Друзья выскакивали перед ними из темных закоулков на узких парижских улочках, с криками и диким хохотом. При этом юноши заключали между собой пари: кто первый подбежит и прикоснется к незнакомке. Но однажды эта вполне невинная, как им казалось, шалость, чуть не привела к трагедии, — напуганная ими девушка бросилась бежать и едва не попала под лошадь проезжавшего мимо на полном скаку всадника… Черная Роза вспомнил, как он выхватил несчастную (и, что удивительно, тоже рыжеволосую) девушку прямо из-под копыт; вспомнил, как они с Анри, оба белые, с трясущимися руками, принесли бедняжку в ближайший кабачок…

Там её, потерявшую сознание, привели в чувство. Когда она рассказала, что с ней произошло, герцог — глупый мальчишка! — вытащил кошелек с золотом и протянул девушке. Он не ожидал, что его поступок вызовет такую бурю! Собравшееся в кабачке простонародье набросилось на него и де Брие, и они еле унесли тогда ноги.

Этот случай сильно потряс тогда юного герцога. Он понял, как, порой, невинная шалость или бездумная прихоть могут привести к необратимым и трагическим последствиям. И ещё — он дал себе слово: никогда не причинять зла женщинам, к какому бы социальному слою они не принадлежали, будь это аристократки или простые крестьянки.

…Пока в зале замка происходила описанная выше сцена, во дворе его развивались события ещё более драматические.

Как уже было упомянуто, герцог Черная Роза приехал к Руссильону в сопровождении двух пажей-оруженосцев, которые, пока шел разговор их господина с графом, остались во дворе замка.

Это были подростки, а скорее мальчики, лет тринадцати; один — тот, что вез знамя герцога, коренастый голубоглазый блондин, судя по всему, нормандец; второй — истинный сын Лютеции[5], худощавый и верткий, кареглазый и черноволосый.

Оставшись вдвоем, пажи, не слезая с коней, осмотрелись кругом, но не нашли ничего, достойного их внимания, кроме нескольких десятков крестьян с изможденными лицами, жмущихся к стенам.

Солнце меж тем пекло вовсю; наступило самое жаркое время суток. Парижанин воскликнул наконец:

— Черт меня побери! В этом замке совсем не соблюдают законов гостеприимства! Я хочу пить, и хочу, чтоб мне принесли вина, и самого лучшего!

— А жареную пулярку не хочешь? — протянул с ухмылкой нормандец. — Ты что, не видишь, Жан-Жак, что люди здесь истощены, как голодные собаки?

Он спрыгнул с коня и, бережно свернув знамя с черной розой, прислонил его к стене. Затем снял плащ и, расстелив на камнях, уселся на него.

— Ну и жара!.. Я, пожалуй, вздремну, — сказал он.

Второй оруженосец остался сидеть на лошади. Он был одет весьма модно, элегантно и даже роскошно, — поверх алого цвета верхней рубашки-котты с узкими рукавами, на которых были нашиты золотые пуговицы, на Жан-Жаке был парчовый плащ-сюрко ярко-бирюзового цвета, расшитый золотым позументом. На голове его была зеленая шапочка, украшенная фазаньими перьями, приколотыми драгоценной сапфировой брошью. На поясе вместе с мечом у него висел кинжал с серебряной рукоятью в ножнах, украшенных драгоценными камнями. По-видимому, юноша был отпрыском богатого рода.

Так как делать было нечего, Жан-Жак вытащил из ножен свой кинжал и, с нежностью проведя пальцем по острому лезвию, начал тренироваться, перебрасывая его из одной руки в другую, стараясь делать это как можно быстрее.

— Ну и ловко у тебя получается! — сказал ему, зевая, нормандец.

— Я упражняюсь каждый день, Жерар, — отвечал ему Жан-Жак. — Одинаково хорошо владеть оружием обоими руками очень важно для рыцаря, особенно в пешем поединке! Ты ленив и неуклюж, а я когда-нибудь стану таким же непобедимым рыцарем, как монсеньор герцог!

— Ну, это вряд ли… Монсеньор учился и у итальянцев, и у испанцев, — а они, как говорят, лучшие мастера!

— Недавно герцог показал мне один прием… Смотри! Надо вот так перебросить клинок из правой руки в левую… и вот так нанести удар! Здесь все дело в быстроте и неожиданности для противника! Монсеньор сказал, что этому удару он научился у одного венецианца, и что мало кто сможет отразить его.

— Да, хитроумно, — снова зевнув, сказал его товарищ. Он уселся поудобнее, прислонился головой к древку знамени и закрыл глаза.

Жан-Жак продолжал свою тренировку; но неожиданно его внимание отвлекла странная процессия, показавшаяся из-за угла крепостной стены.

Впереди с важным видом шли две белокурые девочки в одинаковых голубых платьицах, лет десяти и одиннадцати; одна из них несла в руке длинную палку, к верхушке которой были привязаны за лапки пять голубей со свернутыми шеями. За девочками шествовали трое мальчишек-подростков, одетых в домотканые льняные рубашки и штаны, изрядно перепачканные грязью; на поясе у каждого мальчика в веревочных петлях болтались заостренные палки, отдаленно напоминающие мечи; на голове одного из подростков была шапочка с петушиными перьями и, в отличие от своих босых приятелей, он был обут в сапожки из мягкой белой кожи.

Все трое имели весьма победоносный и гордый вид. За ними следовала толпа детей, от трех до десяти лет, одетых совсем в лохмотья, смеющихся и галдящих, как стайка воробьев.

— Николь и Анжель! — звонко крикнул мальчик в шапочке. — Несите эту великолепную дичь на кухню, и пусть старуха Жанна немедленно зажарит её! И скажите ей, чтоб вам она дала по два крылышка, мои маленькие ангелочки!

Девочки с голубями, а за ними остальные детишки бросились к кухне. Подростки, смеясь, смотрели им вслед.

— А я хочу грудку, — произнес, облизываясь, один из них, самый рослый парень.

— Ну уж нет, Пьер! — живо возразил ему мальчик в шапочке. — С чего бы, черт тебя возьми, тебе получать самый лакомый кусок?

— А кто вам напомнил, что на заднем дворе, где сложили поленницу, был месяц назад рассыпан мешок с пшеницей, и надоумил вас разобрать её и найти зерна, чтобы приманить голубей?

— Верно; но ведь трудились-то мы там все вместе, и здорово, кстати, перепачкались! — рассудительно сказал второй паренек, очень смуглый и щуплый. — К тому же, если бы мы решили стрелять по голубям из лука, как хотели вначале, мы подбили бы одну, ну — двух птиц, а остальных бы спугнул; а идея Дом взять сеть и накинуть на голубей сверху оказалась просто гениальной!

— Смерть Христова, Филипп, — сказал мальчик в шапочке. — Кто бы мог подумать, что сворачивать шеи этим милым птичкам окажется таким приятным занятием! — И он плотоядно улыбнулся.

— Ну, не грудку, так хоть крылышко, — не сдавался рослый Пьер. — Я это заслужил, Дом!

— В замке полно детей гораздо младше тебя, и есть они хотят не меньше! — жестко ответил ему мальчик по имени Дом — хоть и самый низкорослый, именно он, судя по всему, главенствовал в этой компании. Немного смягчившись, он добавил: — Не переживай, Пьер! Скоро мы все наедимся вдоволь! Осада не продлится долго! Сегодня утром я слышал, как мой отец сказал Бастьену, что он с часа на час ждет подкрепления из Монсегюра! А граф Монсегюр — самый сильный, ловкий и отважный воин в Лангедоке! Он разобьет проклятую Черную Розу, отрубит этой скотине голову и водрузит её над воротами Руссильона! — И синие глаза этого дерзкого юнца сверкнули холодной ненавистью.

— Аминь! — с надеждой ответили его приятели.

И тут мальчик в шапочке оглянулся — и увидел оруженосцев герцога — спящего Жерара и Жан-Жака, который все ещё сидел верхом и, поняв, что его заметили, опять принялся играть со своим кинжалом.

— Откуда, черт возьми, взялись эти двое? Ведь замок осажден, — сказал Дом, — и что это ещё за разряженный попугай?

И вся троица с удивлением уставилась на Жан-Жака, делавшего вид, что не обращает на них никакого внимания. Если бы он понял, что сказал про него и про его господина мальчик в шапочке, то вряд ли стерпел бы такое оскорбление, — но подростки говорили на окситанском языке, неизвестном ему — жителю центральной Франции. — Когда мы ловили голубей, — сказал смуглый Филипп, — я слышал звуки трубы. Наверное, в замок явилось посольство…

А Дом, между тем, увидел коня Черной Розы.

— Кровь Господня! — воскликнул он в восхищении. — Что за красавец!

— Да, таких коней и на графской конюшне не сыщешь, — согласился Пьер.

— Такой жеребец самому королю впору! — выразил свои чувства и Филипп, которому само его имя должно уже было внушать любовь к лошадям.

Дом между тем продолжал с видом знатока рассматривать коня.

— Надо выяснить, кто же на нем приехал, — наконец, решил он, — спрошу у этого разряженного пугала.

И, подмигнув приятелям, он подошел к лошади, на которой сидел Жан-Жак, и обратился к пажу с весьма вежливой речью, перейдя на прекрасный французский язык:

— Приветствую вас в Руссильонском замке, добрый господин! Не будете ли вы так любезны сказать, кому принадлежит этот великолепный жеребец?

Жан-Жак с презрительным удивлением воззрился на дерзкого мальчишку-деревенщину, который умел, однако, так изысканно выражаться. У юнца было загорелое веснушчатое лицо, на котором ярко сияли большие синие глаза в обрамлении длиннющих ресниц; из-под его шапки выбивались спутанные рыжие кудри.

Нос и подбородок Дома были испачканы засохшей грязью; рукава рубашки закатаны, и на правой руке от запястья до локтя тянулся свежий, только начавший заживать порез.

Держался этот мальчишка непринужденно, а за его видимой почтительностью оруженосцу герцога почудилась скрытая насмешка.

Но восхищение жеребцом Черной Розы было, несомненно, искренним; и Жан-Жак сказал, не отвечая, впрочем, на приветствие:

— Это конь моего господина, монсеньора герцога Черная Роза. Его зовут Сарацин.

Паж никак не ожидал, что слова его вызовут такой эффект: рот юнца вдруг исказился, лицо побледнело так, что даже веснушки на нем стали серыми; он судорожно схватился рукой за длинную палку на поясе и, задыхаясь от злобы, воскликнул:

— Что?!!! Смерть Христова! Не может быть! Это ложь!

Неожиданная ярость этого деревенского простофили, видимо, насмешила Жан-Жака. Но он не привык, чтобы его слова ставили под сомнение.

— Кто посмел сказать, что я лгу? — надменно произнес он и, соскочив с коня, подошел к своем спящему в обнимку с о знаменем товарищу, выхватил последнее из его рук и, развернув, продемонстрировал Дому герб и девиз Черной Розы.

— Et post Mortem Constantia est… — прочитал мальчишка, к изумлению Жан-Жака, по-латыни и тут же перевел на французский: — И после смерти… постоянство… — Он недоверчиво поднял свои потемневшие синие глаза на все еще спокойного пажа, как бы не в силах осознать происшедшее. Но вдруг ярость Дома прорвалась с новой силой; не в силах справиться с собой, он с невнятным криком выхватил из веревочной петли на боку свою заостренную палку — и рубанул наотмашь по герцогскому знамени.

Бархатная ткань с треском порвалась, — так силен был удар, — и стяг расстелился на камнях двора; черная роза и девиз герцога оказались под ногами Дома, и он стал с ненавистью топтать эти загадочные символы своими белыми сапожками.

— Ты… что ты делаешь, гнусный мерзавец?!! — закричал ошарашенный Жан-Жак, оцепеневший в первую секунду от неожиданности и растерянности. Его товарищ Жерар, проснувшийся, но еще не совсем пришедший в себя, с выпученными глазами и открытым ртом смотрел на поругание гордого стяга Черной Розы. Пьер и Филипп тоже стояли не двигаясь, видимо, изумленные этой дикой выходкой своего друга.

— Вот, вот и вот! — крикнул Дом, топча бархат своими сапожками. — Вот так надо поступать с теми, кто грабит, насилует и убивает невинных! — Он был в полном исступлении. — И ваш подлый герцог, и вы все — грязные собаки, и вас надо повесить на первом же столбе!

— Ах… ах ты, скотина! — побагровел от бешенства Жан-Жак. — Ты слышишь, Жерар?.. Ты слышишь, что эта свинья сказала о монсеньоре?

Но взгляд тугодума Жерара был прикован к несчастному куску бархата, превратившемуся, благодаря стараниям Дома, в грязную тряпку. Ещё никогда герб Черной Розы не подвергался такому беспримерному унижению!

— О всемогущий Боже! — в ужасе пробормотал нормандец, — герцог убьет меня за знамя…

…Наконец, Жан-Жак вышел из ступора. Судорожно схватившись за рукоять меча и наполовину вытащив его из ножен, он бросился на Дома с криком:

— Сейчас я вгоню эти слова прямо в твою гнусную пасть!

…А тот и не собирался отступать. Размахивая своей деревянной палкой, он, по-видимому, пребывал все еще в состоянии слепого бешенства и не осознавал, что в руках у него не настоящее оружие, и что одного удара стальным клинком будет достаточно, чтобы разрубить напополам и палку, и его самого. Друзья Дома бросились ему на помощь, также достав свои почти игрушечные» мечи».

Но тут и Жерар все-таки опомнился. Зная ловкость и силу юного парижанина, он не сомневался, что тот легко одолеет всех троих. Он схватил друга за рукав и крикнул:

— Жан-Жак!.. Что ты делаешь! Ты же убьешь их!

Возможно, это не остановило бы оруженосца герцога; но новое соображение пришло ему в голову. Он вдруг вложил свой меч обратно в ножны и с невыразимым презрением посмотрел на довольно жалкую троицу с деревянными палками в руках.

— Ты прав, Жерар, — сказал он, — негоже благородному дворянину пачкать свой меч этой грязной кровью… Но граф де Руссильон узнает о том, что сделали его сервы[6], и их засекут до смерти!

— Это кого ты называешь сервом? — вдруг взвился Дом. — Я — Доминик де Руссильон!.. Мой отец — граф Шарль де Руссильон!

— Сын графа?… Скорее, графский ублюдок, — ухмыльнулся Жан-Жак.

— Ах ты подлец! — закричал Дом и, вырвавшись из рук друзей, которые пытались остановить его, подбежал к пажу герцога и наотмашь ударил его по лицу, — да так, что кровь хлынула из носа Жан-Жака на его бирюзовое сюрко.

— Ну, мерзавец… Ты мне за все это дорого заплатишь! — зарычал разъяренный оруженосец.

Казалось, вид крови привел Дома в чувство; он неожиданно успокоился и уже довольно спокойно повторил, прибавив формулу, обязательную для рыцарского поединка:

— Я — Доминик де Руссильон. Я клянусь честью, что четыре поколения моих предков были свободными людьми. И я тебя вызываю сразиться со мной!

Наблюдавшие поначалу эту сцену крестьяне давно уже попрятались кто куда, боясь попасть под руку разгневанным господам, — и на дворе замка никого теперь не осталось, кроме Дома, его двух друзей и пажей герцога.

Слова Дома прозвучали в полной тишине и вдруг отрезвили всех пятерых подростков. Тяжело дыша, веснушчатый мальчишка и размазывающий по лицу кровь из носа парижанин мерили друг друга угрюмыми взглядами.

— Я принимаю твой вызов, Руссильон, — наконец, сказал Жан-Жак. — И, клянусь Спасителем, ты не увидишь сегодня заката солнца!

Он обернулся к Жерару:

— Дай ему свой меч. Деревяшкам не место на настоящем поединке!

Пьер и Филипп в это время что-то шептали на ухо Дому, который яростно мотал головой.

— Это сумасшествие, Доминик! — наконец, воскликнул Филипп. — Я немедленно скажу все графу!

— Только попробуй! — сверкнул на него глазами мальчик. — И нашей дружбе конец навсегда!

— Что ж, господа, — сказал он Жерару и Жан-Жаку, — здесь, на дворе, драться неудобно, — нас могут увидеть и помешать нам. Но на крепостной стене есть прекрасное место. Там ровная широкая площадка, подходящая для нашего боя. Предлагаю пойти туда.

Жан-Жак кивнул; но его друг сказал:

— А как же конь герцога и наши лошади?

— Поскольку нас трое, а вас всего двое, будет честным, если здесь останется один из моих друзей, — промолвил Дом. — Пусть Пьер посторожит лошадей, пока мы… пока не вернется тот, кто победит, — мрачно закончил он.

— Справедливо, — сказал Жан-Жак. — И если твой друг, Руссильон, захочет помочь тебе и вступить в схватку, — Жерар возьмет его на себя!

— Но у меня же не будет меча! — возразил нормандец.

— Я дам тебе свой кинжал, а ты дашь свой другу Руссильона. В таком случае вы будете одинаково вооружены, так же как и мы.

И четверо мальчиков направились к лестнице, ведущей на крепостную стену.

Пока они поднимались по крутым ступеням наверх, идущие впереди Дом и Филипп вели между собой разговор на окситанском языке.

— Одумайся, Дом, остановись! — сказал очень бледный Филипп. — То, что ты делаешь, — безумие! Оскорбление нанесено тобой и, возможно, если ты извинишься…

— Извиниться? Кровь Господня! Да никогда в жизни! Я могу повторить тысячу раз все, что было сказано мною! Герцог Черная Роза — чудовище, монстр, заливший вместе с Монфором кровью невинных весь Лангедок! Он — убийца, насильник женщин и детей, гнусная, омерзительная скотина! И эти двое вполне под стать своему господину…

— О Боже, если бы я остался с лошадьми… — пробормотал как бы про себя Филипп.

— Да, я прекрасно знаю, что ты бы сразу бросился к моему отцу. Поэтому внизу и остался Пьер, — он-то не предаст меня, как сделал бы ты.

— Послушай, Дом. Этот оруженосец выше тебя и явно сильнее… И потом, потом — он… он…

— Ну, договаривай! — гневно промолвил Дом. — Он — мужчина, ты это хотел сказать? А кто я? В его глазах я — жалкий мальчишка, деревенский увалень, умеющий размахивать только деревянной палкой! Но я заставлю его изменить обо мне мнение! Он не знает, что мой отец давал мне уроки с трех лет, не знает, что я и с вами каждый день упражняюсь по нескольку часов… Не знает, что сам граф де Монсегюр — лучший меч Лангедока! — сказал, что я — достойный для него противник, и что только мужской силы не хватает моим рукам, а в ловкости и проворстве мне нет равных!

— О чем это они там переговариваются? — спросил Жерар Жан-Жака.

— Видимо, совещаются, какую тактику выбрать в поединке, — насмешливо отвечал его друг. — Щенок, конечно, не трус. Но вряд ли этот деревенщина знает больше пяти самых простых приемов! Вот увидишь, — я уложу его на первой же минуте! И, на крайний случай, — прибавил он с кровожадной радостью, — у меня есть ещё венецианский удар монсеньора!

— Жан-Жак! Убивать сына графа де Руссильон, в его собственном замке… это очень плохо пахнет!

— Ты что, не помнишь, что говорили монсеньор и граф де Брие о Руссильоне? У него нет сыновей, одни дочери!

— Тогда… тогда как же этот мальчишка называет себя графским сыном… и как ты ему поверил? Ты же не можешь драться неизвестно с кем! — недоумевающе воскликнул Жерар.

— Ты не понимаешь, простак? — Ухмыльнулся парижанин. — Этот щенок — графский ублюдок, прижитый им от какой-нибудь замковой потаскухи! И, голову даю на отсечение, у Руссильона он не один — наверняка, целая дюжина. Так что невелика потеря. А я решил все-таки биться с ним, потому что он, во-первых, страшно оскорбил меня и монсеньора, и, во-вторых, в этом юнце все-таки течет графская кровь — пусть и наполовину!

Но вот мальчики вышли на площадку, о которой говорил Дом. Она была прямоугольная, около двадцати туазов[7] длиной и десяти — шириной, и представляла идеальное место для предстоящего поединка. С площадки открывался чудесный вид на цветущие отроги Пиренеев; слева высилась башня донжона, которая служила жилищем уже нескольким поколениям Руссильонов. На площадку выходило всего одно окно, и оно привлекло внимание Жан-Жака.

— Что это за окно? — подозрительно спросил он. — Нас могут увидеть оттуда.

— Это окно комнаты моих младших сестер, Мари-Николь и Мари-Анжель, — отвечал Дом. — Они сейчас на кухне, где кухарка жарит голубей, и не скоро вернутся к себе.

Жан-Жак успокоился. Он снял свое сюрко и бережно сложил его на камнях парапета, оставшись в своей алой рубашке-котте, рукава которой он засучил выше локтей. Затем, опустившись на колени, он прочитал» Отче наш» и поцеловал висевшее на груди золотое распятие. Дом последовал его примеру и тоже прочитал молитву; ибо оба мальчика чувствовали, что только один из них покинет площадку живым.

…Теперь, когда поединок был близок и неминуем, оба соперника стали серьезны и сосредоточены. Встав с колен и беря в руки мечи, они обменивались оценивающими взглядами. Впрочем, Жан-Жак был полностью уверен в своем превосходстве; хотя ему и не приходилось еще убивать противника в подобном поединке, он был много раз свидетелем подобного, и никогда ни жалость к побежденному, ни ужас при виде предсмертных мук не трогали его кровожадное сердце. Разглядывая сейчас невысокого, тоненького, почти хрупкого Дома, оруженосец Черной Розы даже досадовал, что в первом серьезном бою ему достается такой слабый и неумелый противник.

Однако, когда Дом взял в руку длинный обоюдоострый одноручный меч и несколько раз ловко перекинул из правой руки в левую, примеряясь к его тяжести и проверяя баланс и центровку клинка, Жан-Жак невольно насторожился.

Но вот мальчики встали в боевую стойку, — и поединок начался. Оруженосец герцога сразу пошел в наступление, делая неуловимо быстрые выпады; Дом отступил, почти не парируя; но, как заметил паж, отступил так, чтобы Жан-Жак повернулся лицом к солнцу.

«Хитрый, щенок!» — подумал юный парижанин; но подобная тактика была ему хорошо известна, и он не купился на эту уловку. Он теснил Руссильона к парапету, стремясь зажать юнца в угол, так как понимал, что тому не по силам ближний бой; Дом же стремился к схватке на расстоянии, потому что в ней нужны были больше быстрота и ловкость, а именно эти качества давали сыну Руссильона некоторое преимущество перед явно сильнейшим противником. Парируя удары Жан-Жака, мальчик ускользал в сторону, не давая прижать себя к стене, выжидая и одновременно экономя силы, зная, что в бою с тяжелым мечом они терялись очень скоро.

Глаза Дома были сощурены, рот плотно сжат, лицо было бледным и напряженно-сосредоточенным; он ждал ошибки противника… и дождался. Жан-Жак, обманутый отступлением Руссильона и не ожидающий нападения, замахнулся для рубящего удара, — этот удар легко мог раскроить череп, — и тут Дом легко упал на колено, нанес молниеносный выпад — и клинок его вонзился в левую ногу оруженосца Черной Розы, ниже бедра. Оба мальчика вскрикнули одновременно: сын графа — победно и с радостью, герцогский паж, уронивший свой меч, — от боли и удивления.

Опустив клинок и не пытаясь напасть на обезоруженного соперника, Дом смотрел на кровь, струящуюся между пальцами Жан-Жака, который прижал к ране руку; и последний с изумлением увидел, что на лице Руссильона, сменяя гордость и торжество, появляются новые чувства — раскаяние и сострадание.

«Этот ублюдок смеет меня жалеть!» — и бешенство овладело оруженосцем, утроив его силы и заставив забыть о боли в раненой ноге. Бросившиеся к соперникам Жерар и Филипп были остановлены резким криком парижанина:

— Нет, я не сдаюсь! бой не окончен! Это просто царапина! Мы продолжаем схватку!

Тяжело дыша, Жан-Жак с ненавистью смотрел на очень бледного и немного растерянного тем, что раненый противник хочет продолжить поединок, Дома.

— Ну, Руссильон, — негромко процедил паж, — это была просто разминка… А теперь будет настоящий бой — и, клянусь Всевышним, я не буду сыном графа де Сю, если мой клинок не напьется твоей крови!

…И он, почти не хромая, подняв с земли свое оружие, с диким воплем бросился на Дома.

Теперь оруженосец крутил тяжелый меч, делая им широкие дугообразные движения, стремясь ошарашить соперника и не дать ему даже пустить свое оружие в ход. Маневр Жан-Жака удался, — Дому все еще не удалось сосредоточиться, и он начал отступать, обороняясь и не пробуя нападать, видя перед собой одно сверкающее лезвие, которое, казалось, атакует со всех сторон.

Его единственным преимуществом было проворство, так как раненный в ногу парижанин не мог теперь быстро двигаться и поворачиваться. Филипп, ломая от ужаса руки, воскликнул:

— Святители небесные! Надо их разнять!

— Поздно, — мрачно изрек Жерар. Он никогда не видел Жан-Жака в таком исступлении, и был уверен, что минуты Дома сочтены. А Жан-Жак готовился нанести свой венецианский удар; правая рука его, вращавшая клинок, начала уже уставать; надо было одним ловким движением перебросить его в левую — и тогда… Он был уверен в победе! Он видел, как герцог Черная Роза в бою с тремя противниками уложил их всех по очереди этим ударом!

Дому же больше не хотелось крови. «Да, — сказал он себе, — я хочу остановить это! Но как сделать так, чтобы мы оба остались в живых, если этот безумец поклялся убить меня?»

Стоявший у окна герцог вздрогнул; светлые глаза его сузились и метнули молнию на дерзкого мальчишку, осмелившегося так оскорбить его, — это был чуть ли не открытый вызов! Рука рыцаря непроизвольно легла на бедро, нащупывая меч, который, войдя в комнату, он вместе с плащом положил в ногах кровати.

— Что? — произнес Черная Роза. — Я не ослышался?..

Граф Руссильон, который на время всего поединка, казалось, превратился в соляной столб, после того, как Дом прыгнул на Жан-Жака и потребовал сдаться, немного пришел в себя. Краска вернулась на лицо старика, дыхание стало ровнее.

Сейчас же, при этих словах герцога, он вспыхнул, как девушка, и пробормотал:

— Простите мою дочь, монсеньор, она сама не знает, что говорит…

— Она?!! — воскликнул рыцарь, в недоумении поворачиваясь вновь к окну.

В этот момент на площадке башни появилась женщина, в которой герцог узнал кормилицу своей невесты. Запыхавшаяся и взволнованная, она закричала на плохом французском языке, обращаясь к рыжему пареньку:

— Госпожа! Госпожа Доминик! Я ищу вас по всему замку, а вы здесь баловством занимаетесь, да еще и опять мальчиком оделись! Срам-то какой! Ох, опять попадет мне, грешнице, от батюшки вашего!.. Идемте! Ваша сестра, Мари-Флоранс, хочет немедленно говорить с вами!

И, подбежав к Дому, который отдал меч Жерару и стоял около Филиппа, вытирая рукавом вспотевшее лицо, она схватила так называемого сына графа за руку.

— Идемте быстрее!

Жан-Жак, с помощью друга, уже поднялся на ноги. Услышав слова служанки, оба оруженосца так и замерли с открытыми ртами; но внезапно парижанин, как бы что-то сообразив, собрав остатки сил, ринулся к Дому и сорвал с него шапочку. Рыжие мелко вьющиеся кудри рассыпались по плечам и спине победителя пажа Черной Розы; и Жан-Жак бессильно, со стоном опустился на землю, потрясенный до глубины души.

— Д-д-девчонка… — ошалело пробормотал Жерар, выпучивая свои маленькие водянистые глазки.

Так трагически начавшаяся сцена на площадке быстро превращалась в комедию.

Герцог, наблюдавший её из окна, не мог не улыбнуться на потрясенные лица своих оруженосцев и ярость разоблаченной Доминик, зашипевшей, как дикая кошка, когда Жан-Жак сорвал с неё шапку.

А, увидев смущенного донельзя, красного как рак графа, и вспомнив его недавние слова о доброте и кротости всех его дочерей, — Черная Роза не мог удержаться от смеха.

Он расхохотался, — и Мари-Доминик услышала это. Она подняла голову, и увидела в окне спальни сестер, — и тотчас узнала — того, кто вызывал в ней безудержную, неукротимую ненависть. И это мерзкое чудовище в маске, этот проклятый герцог смеялся… смеялся над нею!

О, если б у неё в руке оказался кинжал, и она могла метнуть его в эту наглую замаскированную физиономию, улыбающуюся ослепительно белыми зубами!

Но у Дом не было в руках ни кинжала, ни даже просто камня; и некогда было искать их, — Элиза дергала девочку за рукав, она звала её к сестре.

Герцог увидел, как благородная графская дочь оглянулась вокруг себя, в бессильной ярости топнула ногой, — и вдруг, подняв голову и глядя ему в глаза, в прорези черной полумаски, плюнула, как деревенский мальчишка, смачным плевком, в его сторону, — только так могла Доминик выразить свои презрение и ненависть к гнусному мерзавцу в окне! Черная Роза расхохотался ещё сильнее.

Доминик, действительно, застала Анжель и Николь у себя в комнате. В отличие от голубой спаленки младших сестричек и кельи Флоранс, здесь как будто жил мальчишка, а не графская дочь. Не было ни столиков с рукоделием, ни распятия в алькове. Посредине комнаты стояло чучело рыцаря, облаченное в доспехи, изрядно измятые и исколотые мечом. Доминик частенько упражнялась и дома. На стенах висели ковры с изображением поединков и охот; а одну из них украшала коллекция мечей, топоров и кинжалов.

Сестры Дом сидели на кровати и, болтая ножками, поедали большой белый хлеб, разломанный напополам. Увидев его, девочка сразу почувствовала урчание в пустом желудке, — она не ела со вчерашнего вечера.

— Дом! — закричали одновременно Николь и Анжель. — Папа сказал, что Мари-Флоранс выходит замуж! Мы хотим быть подружками невесты!

— А за кого, не сказал? — спросила Доминик, набрасываясь на хлеб и запихивая в рот изрядный кусок.

— За Черную Розу, — прошептала, оглядываясь по сторонам, Анжель. — Сестрица! Мы его видели! Представляешь — у него нет рогов… и копыт тоже… Только черная маска. И он говорит по-окситански так же хорошо, как мы!

— Но вы ведь не испугались его, мои ангелочки?

— Я — нет, — с достоинством сказала Николь. — И он совсем не такой страшный! Наоборот, у него добрая улыбка и такие красивые светлые глаза.

Доминик, скривив губы, посмотрела на неё. У Николь всегда было свое мнение, хоть она и была ещё так мала.

— Дом, мы сегодня спим в твоей комнате, — проговорила Анжель. — А нашу спальню папа отдал Черной Розе…

«Вот почему он был там во время нашего боя!» — мелькнуло в голове Дом.

— А нам Мюзетта принесла хлеб, и сказала, чтоб мы сидели тихо, как мышки. А сама она и толстуха Клэр носили воду в нашу комнату, потому что Черная Роза захотел принять ванну!

— Вот как? — спросила Доминик. И вдруг — последняя фраза младших сестричек как будто сдернула с её глаз некий покров!

«Принимает ванну! Один…»

— Девочки, — быстро сказала Дом, — у вас ведь есть ключи от вашей спальни?

— Один взяла домоправительница, — ответила Николь. — А второй — у меня.

— Дай его мне.

— Зачем?

— Давай, давай! А теперь вы должны пойти и нарвать померанцевых цветов для венка Мари-Флоранс. И скажите папе, что меня на венчании не будет!

— Но ведь это же свадьба Фло! — в один голос воскликнули Николь и Анжель.

— Да, но за кого она выходит, вы забыли? За это гнусное чудовище, за Дьявола Лангедока! Нет уж, ноги моей, черт меня побери, не будет в часовне! Ну, а вы, ангелочки, конечно, будете подружками невесты, обещаю! — Она ласково потрепала сестричек по белокурым локонам. — Мамино платье такое красивое, с длинным шлейфом… Вы его понесете, девочки! А сейчас бегите, нарвите побольше цветов! И пусть за ворота с вами пойдут Пьер и Филипп, а то там рыщут люди Черной Розы, и я не хочу, чтобы с вами что-то случилось!

Сестрички Дом с веселыми криками выбежали прочь. Она же горько усмехнулась, глядя им вслед. Бедняжки, для них свадьба Мари-Флоранс просто забава, развлечение, и они не понимают ужасной действительности, — того, что старшую сестру вынуждают выйти за самого дьявола в человеческом обличье!

Оставшись одна, девочка бросилась к коллекции оружия и сорвала со стены небольшой итальянский стилет с серебряной рукоятью и тонким лезвием. Спрятав его за поясом под рубашкой и сжимая в руке ключ, она вышла из своей комнаты и направилась к спальне Анжель и Николь.

Как ей раньше не пришло это в голову! Она придумывала, хитрила, строила коварные планы… А самое простое решение лежало как на ладони.

Ведь хотела же она бежать из замка со всеми своими сестрами. Нет невест — нет свадьбы! «А нет жениха — и свадьбы тоже не будет, — думала Дом, целеустремленно шагая по коридору. — Если Черная Роза умрет — мы, все четверо, будем свободны!»

Конечно, он — кузен короля… и вряд ли Людовик посмотрит на это убийство сквозь пальцы. Но его величество далеко на севере, в Париже; пока эта весть дойдет до него, может многое случиться. В Руссильон приедут барон Дюваль и граф де Монсегюр… и отцу, волей-неволей, после убийства герцога, придется вновь встать на сторону правого дела!

Дом постаралась холодно и ясно представить себе, как убьет Черную Розу.

«Он лежит в ванне. Я тихо открою дверь, прошмыгну в спальню, подкрадусь сзади… Я схвачу его за волосы, запрокину ему голову назад — и полосну по горлу! Кровь, наверное, ударит фонтаном до потолка. Его тело забьется в предсмертных судорогах. Но я сорву с него его проклятую маску, — если, конечно, он её не снял, — буду смотреть, как тускнеют и закатываются его глаза, — и сердце мое не дрогнет жалостью, как было с его оруженосцем! Я не облегчу его муки, не вонжу кинжал ему в сердце! Это чудовище не заслужило «укола милосердия»!

Но, как ни настраивала себя Доминик, когда она подошла к комнате сестер, ноги у неё подкашивались, сердце трепыхалось, как птичка, попавшая в сеть, а кулачок, сжимавший ключ, стал мокрым от пота. Правда, к чести Дом, все это было следствием скорее не страха, а волнения.

Она уже протянула руку с ключом, чтобы вставить его в замочную скважину, — но дверь вдруг приоткрылась изнутри, и до девочки донеслись голоса. Дом застыла на мгновение, а затем метнулась в темный проем между дверью и стеной… Проклятье! Она опоздала! Герцог был не один!

Мужской голос — это был де Брие, он стоял по ту сторону двери, в двух шагах от Доминик, — произнес, продолжая начатый разговор:

— … Извини, что не дал тебе понежиться в ванне. Но ты должен сам посмотреть на них и выбрать…

— Подожди, Анри, — отвечал второй голос, гораздо более низкий и глубокий, и Доминик поняла, что он принадлежит её заклятому врагу Черной Розе, — эти застежки. Я отвык носить такую одежду, черт возьми!

— Да, это тебе не рубашка, а сверху кольчуга, — отвечал граф. — Но придется привыкать. Скоро войне конец! А что касается этого наряда, — и пусть это послужит тебе утешением, — сегодня вечером его будет снимать с тебя твоя молодая жена.

Дом криво улыбнулась. Не дождетесь, монсеньор!

Послышался звон шпор, и де Брие, не закрыв плотно дверь, отошел в глубину комнаты.

Но у Доминик был тонкий слух и, хотя мужчины говорили негромко, она слышала каждое их слово.

— Что мои оруженосцы? — продолжая одеваться, спросил Черная Роза.

— Граф разместил их в нижней комнате донжона. Жан-Жака осмотрел капеллан Руссильона, — кажется, священник у них в замке и за врача, — и сказал, что ничего серьезного нет, правда, крови вытекло порядком.

— Кровопускание Жан-Жаку полезно; уж слишком он горяч и задирист, этот юный парижский петушок!

— Он страдает, похоже, не от боли в ране, а от смертельно уязвленного самолюбия. Над ним одержала верх девчонка! Для сына графа де Сю это страшное унижение! А Жерар де Парди трясется от страха из-за твоего знамени, которое растоптала эта же девица!.. Вот, наверное, было зрелище! — весело сказал де Брие.

Доминик ожидала, что сейчас Черная Роза разъярится, заскрежещет зубами или разразится страшными проклятьями в её адрес, — ведь рыцарское знамя было символом доблести и чести, и почиталось как святыня, — но вместо всего этого герцог искренне расхохотался.

— Анри! Я давно уже так не смеялся! Эта девочка — просто ураган! За какие-нибудь полчаса она умудрилась растоптать мой стяг, ранить моего оруженосца и, наконец, плюнуть мне самому чуть не в лицо! Кровь Христова! Если бы это был мужчина, — он не прожил бы и трех минут! Рыжая бестия!.. А как она сражалась! Как ускользнула из-под венецианского удара! А ведь Жан-Жак неплохой мастер, и я сам кое-чему его научил… Чтобы какая — то девчонка так владела мечом!..

Дом вся обратилась в слух. Похвала герцога её воинскому мастерству, помимо ее воли, приятным теплом разлилась по телу.

— Хотел бы я это видеть, — промолвил граф. — Вот с такой женой ты бы точно не соскучился!

— Что ты говоришь, Анри? Она меня ненавидит, — так, что даже не пытается скрыть это! От такой чертовки можно ждать чего угодно, — яд в кубок с вином или кинжал в грудь в первую брачную ночь!

«Да, ты прав», — подумала Дом, невольно сжав рукоять стилета.

— О, такая женщина, монсеньор, умеет и ненавидеть, и любить! Надо только суметь разгадать её и направить чувство в нужное русло, — и самая жгучая неприязнь превратится в столь же пылкую любовь!

— Или наоборот, — мрачно произнес Черная Роза.

— Ты о Бланш?

— Да. Разве её необузданная и дикая страсть не истерзала меня? Она как пожар, оставивший за собой мертвое пепелище…

«Кто такая эта Бланш? Наверное, одна из его мерзких женщин», — скривившись, с отвращением решила Доминик. Хотя она легко могла незаметно покинуть свое укрытие и убежать, — тем более, что уже поняла, что не сможет совершить задуманное ею, — она не собиралась делать этого. Конечно, знала Дом и то, что подслушивать очень нехорошо, но разговор за дверью становился все интереснее.

— Но там, где по земле прошел огонь, трава вырастает ещё гуще и сочнее, чем прежде, — сказал де Брие. — Так и ты возродишься к новой жизни!

— Надеюсь. Но мне не хочется больше ни пылких страстей, ни юношеских безумств. Сейчас я предпочитаю ровную привязанность, уважение, взаимопонимание. Я хочу мира и спокойствия, Анри! Война бесконечно утомила меня, мне надоело спать и есть в седле, неделями не снимая с себя лат; мне осточертели ханжеские проповеди отцов-инквизиторов, оправдывающие пытки и сожжение еретиков-катаров… А больше всего мне ненавистен Монфор, эта бездушная жадная скотина, похваляющаяся своими насилиями и грабежами, как самыми блистательными победами!

«Он лжет даже своему другу,» — с презрением сказала себе Дом.

— Будьте осторожны в выражениях, монсеньор, — переходя на «вы», тревожно промолвил молодой граф. — Не забывайте: инквизиция не дремлет! А Монфор, как вам известно, послан в Лангедок не Людовиком, как вы, а самим Папой, освятившим его миссию как Крестовый поход против еретиков. Вспомните и о позорной участи графа Раймонда Тулузского, обвиненного в пособничестве альбигойцам и распространении ереси; в Сен-Жиле его, обнаженного по пояс, били плетьми на городской площади, как жалкого раба. Я боюсь за вас; боюсь, что и ваш кузен, король Людовик, не сможет защитить вас, если обнаружатся ваши мысли… и, что еще опаснее — ваши деяния!

Доминик затаила дыхание. О чем говорит этот Анри? Какие такие деяния совершил Черная Роза?

Но герцог решил сменить тему разговора.

— Не будем об этом сейчас. У нас впереди куда более радостное событие — моя свадьба. Так поговорим лучше о моей невесте. Как ты думаешь, — она тоже ненавидит меня, как та девчонка?

— Что тут можно сказать, монсеньор? Она выглядит тихой, кроткой и застенчивой; к тому же это Евангелие и крест на груди… Я бы не хотел иметь такую набожную жену, клянусь честью! Конечно, моя Розамонда тоже скромна и тиха; но эта — просто настоящая монашка!

— Что ж, возможно, ей удастся замолить мои грехи? Я вижу в приказе короля и в выборе графа Руссильона божественный промысел, Анри! Неужели за все, что я перенес, я не заслужил, наконец, тихого семейного счастья? С этой девушкой меня соединяет сам Господь! И, если даже сейчас она ненавидит меня, — клянусь, я сделаю все, что в моих силах, чтобы растопить эту ненависть, сделаю все, чтобы она меня полюбила!

— У тебя впереди всего одна ночь… а потом вы расстанетесь и, может быть, надолго.

— Но не навсегда! И даже одна эта ночь должна изменить мнение моей невесты обо мне. Кем она меня считает? Дьяволом во плоти, чудовищем без души и сердца? Она вся сжимается от страха, когда думает, что ночью ей придется остаться со мной наедине. Но она увидит, что я не таков, как говорят! Я буду нежен, буду ласков и осторожен…

— Она, конечно, девственница… Тебе будет нелегко преодолеть её страх, робость, стыдливость.

— Я не буду торопиться, Анри! Я никогда не брал женщин силой; а ведь это моя жена, и если я поспешу или причиню ей слишком сильную боль, то и потеряю её доверие, и у неё может возникнуть отвращение к таинству любви.

— Что же ты сделаешь? — поинтересовался де Брие.

— Пусть это останется моей тайной… и тайной моей жены.

— Конечно. Но я уверен, что вам все удастся, монсеньор! Кто посмеет усомниться в вашем знании искусства любви, так же как и в искусстве владения мечом?

— Иди, Анри. Я через минуту присоединюсь к тебе, — промолвил Черная Роза.

Дом услышала шаги графа и прижалась к стене. Де Брие вышел из комнаты и направился к лестнице. Девочка сжала стилет. Не воспользоваться ли наступившим моментом?.. Но проклятый герцог уже на ногах… И, даже если он безоружен, — наверняка этот дьявол всегда наготове! «Я могла бы как-нибудь обмануть его, — лихорадочно соображала Доминик. — Но как?.. Как?..»

И тут она услышала голос герцога. Он разговаривал сам с собою, как делают иногда люди глубоко задумавшиеся. Как бы отвечая на вопрос друга, он произнес:

— Ты хотел знать, как бы я поступил, Анри?.. Когда-то мы с принцем Людовиком ездили на Кипр. Там, в горах Троодоса, я познакомился с одним отшельником-монахом, который в молодости был большим знатоком женщин и великолепным любовником. Он сказал мне следующее: «Женщина подобна сосуду, в котором не видно дна. Если ты будешь тороплив, вливая в неё свою страсть, то вся вода вытечет из неё, как из Пифагоровой чаши, и ты не сможешь напиться… Но, если ты будешь осторожен и будешь наполнять её влагой медленно и постепенно, то наградою тебе послужит полный сосуд, из которого ты сможешь утолять свою жажду долгие-долгие годы». Поэтому за ужином я дам моей жене выпить немного вина, — чтобы у неё чуть-чуть закружилась голова. Когда мы войдем в спальню, мы начнем раздевать друг друга — очень медленно, чтобы не испугать её и дать ей привыкнуть к виду моего обнаженного тела. Затем я положу её на постель — и начну целовать. Я начну целовать её с кончиков пальцев на ногах, постепенно поднимаясь все выше по её нагому телу; я исследую языком и губами каждую ложбинку и впадинку. Сначала она замрет в испуге и оцепенении, но постепенно тело её расслабится и начнет отвечать на мои ласки, с изумлением и восторгом, по-новому ощущая себя; и мы пустимся вместе в это сладостное путешествие. Я буду как первооткрыватель неизведанной земли, исследующий самые затаенные её уголки… и, когда я доберусь до груди, а затем до шеи, и прильну к жилке на ней, моя жена уже будет извиваться подо мной, дрожа от неведомых для неё ощущений. Я хочу, чтоб её бледные щеки раскраснелись, а опущенные долу глаза широко открылись — и засияли, как две синие звезды. Чтобы она изгибалась и трепетала, как цветок, попавший под сильный, но живительный дождь. Чтобы её руки сами притянули мою голову к её голове, мои губы — к её полуоткрытым устам, с которых будут срываться сладострастные стоны. И — только когда она сама взмолится — возьми меня! — я сделаю это…

Доминик не понимала, что с ней. Возможно, виною всему был его голос — низкий и чувственный; но, слушая Черную Розу, она так ясно представляла себе всё то, что он описывал, — как будто все это он проделывал с ней самой. Её сознание раздвоилось, словно она была с ним, в спальне, и лежала обнаженная, а он целовал и ласкал её. И, когда она очнулась, то обнаружила, что стоит, бессильно прислонившись к стене, тяжело дыша, и щеки её горят, как в лихорадке…

Ее вывели из этого странного состояния шаги Черной Розы. Он направлялся к двери.

Дом вжалась в стену. Мужчина вышел из комнаты и, захлопнув дверь, направился по коридору к выходу, не заметив её.

Доминик постепенно пришла в себя. «Он, действительно, дьявол! — думала она. — Дьявол-искуситель.» Как могла она так постыдно быстро поддаться его чарам? «Но нет, — сказала она себе, встряхивая рыжими кудрями, — тебе не завладеть мною!»

Ей было пора уходить. Наверное, Мари-Флоранс и Элиза заждались её. Но в руке Дом все ещё был ключ от комнаты, и не было сил воспротивиться искушению и не заглянуть туда. Таинственный и ужасный герцог Черная Роза интриговал и завораживал.

«Папа наверняка знает его настоящее имя. Но откроет ли он его нам, своим дочерям?»

А этот подслушанный ею разговор? В нем тоже было много загадочного и непонятного… Как странно герцог говорил! Совсем непохоже на Черную Розу, жуткие легенды о котором ходят по всему Лангедоку! Он говорил о мире, о спокойствии, о любви… И это тот самый монстр, который насиловал, жег, пытал, распарывал животы?

«Я должна войти и посмотреть! Может быть, он оставил в комнате какие-нибудь бумаги… письмо… хоть что-нибудь, что приподнимет покров тайны!»

Доминик вставила ключ в замочную скважину и повернула его. Дверь отворилась.

Это была все та же знакомая с детства голубая спаленка Николь и Анжель. Только сейчас у стены, на стуле лежали шлем и латы, а в изножье кровати — пояс с мечом и белый плащ с горностаевой опушкой и черной розой в центре. Да, — и еще около окна стояла большая, до половины заполненная водой, ванна из чистого серебра, — драгоценный трофей, привезенный прадедом Доминик из Крестового похода. На краю ванны висел большой мокрый кусок мягкого полотна; а около нее стоял маленький, но сразу приковавший внимание девочки предмет. Это был золотой флакончик с пробкой из цельного ограненного рубина.

Доминик подошла, наклонилась и подняла его. Хоть она и была равнодушна к драгоценностям, эта вещица сразу пленила её. Флакончик был квадратной формы, и на всех его четырех сторонах были чудесные эмалевые миниатюры, изображающие весьма откровенные любовные сцены.

Дом долго разглядывала их, завороженная скорее не самими изображениями, а искусной тонкой работой художника, а затем осторожно потянула за рубиновую пробку. Флакон открылся, и густой насыщенный аромат заставил расшириться и затрепетать её ноздри. Что-то волнующее, неуловимо чувственное было в этом странном запахе. Он обволакивал и заставлял вдыхать его вновь и вновь. Девочка быстро вставила пробку обратно и положила вещицу на пол. Опять наваждение! Колдовское восточное снадобье! Теперь Дом почувствовала, что и от воды в ванне исходит этот же, слабый, но необыкновенно приятный аромат.

Девочка даже перекрестилась, чего давно уже не делала. Тут явно не обошлось без козней сатаны!..

Но тут Доминик заметила на столике для рукоделий свиток с печатью. Наконец-то! Она поспешно развернула его. Это было послание короля, которое её заклятый враг показывал графу Руссильону. Девочка прочла его и разочарованно вздохнула. «Наш кузен, именуемый Черной Розой…» И ничего более! Однако, от неё не ускользнула ирония, звучавшая в королевском рескрипте. «Похоже, его величество не слишком жалует своего двоюродного брата,» — подумала она.

Итак, оставались доспехи, шлем, меч и плащ. Естественно, Дом выбрала меч. Она взялась за рукоять и вытащила клинок из ножен. Это был настоящий боевой меч, безо всяких украшений, с зазубренным и исцарапанным лезвием, явно часто обнажавшийся и побывавший не в одном бою. Дом взвесила его в руке. Он был гораздо тяжелее того меча, которым она недавно сражалась с Жан-Жаком.

Внимание девочки привлекла полустертая гравировка около гарды. Доминик подошла к окну, чтобы лучше разглядеть её, и при свете уже заходящего солнца увидела две буквы — N и R, сплетенные в вензель, увенчанный герцогской короной. Увы! Буквы тоже ничего не давали, конечно, если они не были настоящими инициалами имени и фамилии заклятого врага Доминик. Но, похоже, гравировка означала именно «RoseNoire», то есть «Черная Роза».

Она пришла в эту комнату напрасно! Тайна герцога осталась нераскрытой. Ни на шлеме, ни на латах не было гравировок.

Дом топнула ногой. Во внезапном приступе ярости девочка выхватила свой стилет и срезала черные перья на шлеме герцога. «Вот так ему!» Какое-то темное чувство, желание что-нибудь сломать, исковеркать, разбить овладело вдруг ею. Она оглядывалась вокруг себя с налитыми кровью глазами. «Плащ! Прекрасно!» Бархатный плащ Черной Розы, белый с горностаевой оторочкой, был, действительно, богат и красив. Дом набросилась на него и попыталась изрезать стилетом, но это плохо получалось. Тогда она достала из шкатулки для рукоделий сестрички Николь золотые ножницы — и принялась за дело, с неистовой радостью, даже хихикая от охватившего её возбуждения. На ковры на полу полетели клочки белого бархата, туда же отправилась изрезанная черная роза … И вот уже Дом кромсала драгоценный черно-белый горностаевый мех, протестующе и жалобно скрипящий под её проворными ножницами. Расправляясь с герцогским плащом, девочка даже не подозревала, что тем самым спасает жизнь его владельцу…

Наконец, с плащом было покончено. Еще раз оглядевшись и тяжело дыша, Дом покинула ненавистное теперь для неё место. Она вышла из спальни сестер, закрыла дверь и побежала к Мари-Флоранс.

В полулье от Руссильонского замка, на пути в лагерь Черной Розы, пятнадцать человек сидели в засаде на вершине холма у дороги. Место было выбрано удачно, — по обе стороны тропы здесь росли густые ветвистые дубы, в то время как дорога из замка поднималась вверх по довольно крутому оголенному склону, позволяя тем, кто был наверху, хорошо разглядеть приближающихся путников. Услышав звонкий стук копыт вдалеке, — в тишине подступавшей ночи все звуки были отчетливо и далеко слышны, — все эти люди вскочили на ноги.

— Кто-то едет! — сказал один из разбойников (ибо, судя по зверским выражениям их заросших лиц и тому, что все они были вооружены до зубов, это были именно разбойники).

— Да, и, похоже, там всего одна лошадь!

— Вдруг это он?

— Вряд ли он поедет один… Посмотрим!

И сидящие в засаде подкрались к обочине дороги.

— Это он, погляди, Франсуа?

— Нет. Его всегда сопровождают оруженосцы… И конь не его! И плащ. Уж его-то плащ ни с каким другим не спутаешь, даже в темноте, — он белый, и в середине — черная роза… Знаменитый плащ! — И тот, кого называли Франсуа, добавил, ощерившись, как голодный волк: — Когда мы перережем герцогу глотку, я возьму этот плащ себе! Вот приятно мне будет кувыркаться на нем с моими подружками!

— А я возьму себе его меч, — сказал другой разбойник.

— А я — его коня; такого красавца на королевской конюшне не сыщешь!

— Ребята, коня тоже придется прирезать. Монсеньор же сказал — никаких следов! А такую лошадь может кто-нибудь узнать, уж слишком она заметная.

— Монсеньор, вроде, хотел, чтобы мы взяли его живьем?

— Да, он мечтал сам выколоть глаза этой скотине с черной розой. Но сейчас ему хочется, чтобы всё произошло побыстрее.

— Это, похоже, его дружок… У него алый плащ! — сказал один из бандитов.

— Точно, это де Брие! Ишь как летит! — Франсуа пробормотал про себя: «Хорошо, что граф едет один, без Черной Розы… трудновато бы нам пришлось, ведь Анри нельзя убивать ни в коем случае!» и махнул рукой своим приятелям. — Пропустим его, он нам не нужен. Скоро появится и наша добыча!

Конь и всадник как две пущенные из лука стрелы пронеслись мимо разбойников.

— Ты уверен, Франсуа, что герцог появится скоро?

— Я сам видел в лагере гонца и слышал, что граф де Монфор нуждается в подкреплении. И тогда я сразу прискакал к вам. Люди Черной Розы все на ногах, ждут только его. Он не привык медлить. Этот мерзавец появится здесь с минуты на минуту.

— Слушай, Франсуа, а за что ты его так ненавидишь? Герцог, говорят, благоволит к тебе…

— Он велел вздернуть моего брата, когда тот в замке Безье хотел развлечься с какой-то шлюшкой. Сам корчит из себя святошу, и нам не дает получить удовольствие! Есть закон — всё, что находится во взятом замке, принадлежит победителям! Разве не так, черт побери?

Товарищи одобрительно загудели. Один из них, молодой парень с прыщавым лицом, вдруг спросил высоким фальцетом:

— А мы с ним справимся? Я слыхал, он легко может уложить десятерых, а нас всего пятнадцать…

— Не волнуйся, Поль; у тебя же есть твой меткий лук, а у нас — большая рыбачья сеть! Мы набросим её на Черную Розу и его людей сверху и, пока они будут пытаться освободиться, всех их перережем. Они не успеют даже мечи обнажить! Главное — быстрота и неожиданность! Веселей ребята, скоро нас ждет хорошая заварушка!

1227 год

…Вдруг в дверь кельи постучали.

— Мари-Доминик! Мари-Доминик! — послышался голос сестры Селестины. — К вам приехали! Спуститесь во двор!

Дом выбежала из своей комнатки и бросилась к лестнице. Неужели Бог услышал её призыв? Может быть, отец приехал за ней?

Когда девушка увидела в монастырском дворе двух всадников и ещё одну оседланную лошадь, сердце её забилось так, что перехватило дыхание. Эта оседланная лошадь была её кобылица Снежинка, подарок Черной Розы! Значит, приехали за ней! Но кто?..

Всадники обернулись. Один из них был её молочный брат Пьер, который иногда привозил Дом известия и письма из дома. А второй юноша, его ровесник, высокий, смуглый, стройный… Неужели это — маленький и щуплый Филипп, её секундант в поединке с Жан-Жаком? Какой он стал красивый, как раздался в плечах!

Доминик подбежала к спешившимся юношам. Похоже, Филипп тоже не сразу её узнал, — и виной тому явно было не её монастырское белое платье. Он просто врос в землю, увидев свою подружку, ставшую такой красавицей.

У обоих молодых людей были напряженные взволнованные лица; но Дом в первом порыве радостного волнения не сразу обратила на это внимание.

— Пьер! Филипп! Боже, вы здесь!.. Вы приехали за мной?

Юноши преклонили колена.

— Мадам… — срывающимся голосом начал Филипп.

— Филипп! Не называй меня так, умоляю! — Живо сказала Доминик.

Вмешался Пьер:

— Госпожа! У нас плохие новости — ваш отец…

— Что с ним? — Она теперь видела, как взволнованы оба юноши, и затрепетала от нехорошего предчувствия. — О Господи, пощади!

— Он при смерти. Два дня назад его разбил паралич. Врач из Тулузы сказал, что он долго не протянет. Отец Игнасио послал нас за вами. Граф все время повторяет ваше имя…

— Нет, Боже, только не это!.. Едем немедленно!

Она готова была сразу же вскочить на Снежинку и лететь в Руссильон. Но все же пришлось собраться в дорогу, получить благословение тети-аббатисы, попрощаться с сестрами. Девушка чувствовала, что и эта страница книги её жизни закрывается навсегда.

На утро Доминик попыталась все же выяснить, о чем — вернее, о ком — разговаривали несколько дней назад её отец и барон де Моленкур. Возможно, кто-то из слуг что-то слышал…

Её мучило, что она так и не узнала до сих пор имени своего супруга. «Конечно, — рассуждала Дом, — у короля Людовика, ныне покойного, должно быть не так много кузенов. А тем более герцогов, с инициалами «Н» и «Р». Но все же ей хотелось знать настоящее имя Черной Розы.

«Если все же герцог был тяжело ранен при Тулузе… Возможно, отец расспрашивал об этом своего гостя. Не могли же наши слуги совсем ничего не слышать! Покойный Бастьен был глуховат; но у остальных-то с ушами всё в порядке!»

Оказалось, что за столом прислуживали двое — Флориан и Жозеф. Но они сообщили Дом, что просто расставили кушанья и удалились ещё до начала разговора.

— Филиппа спросите, госпожа, — сказал ей Флориан. — Он был у вашего батюшки, после смерти Бастьена, вроде за управляющего.

Это была новость. Доминик вызвала к себе Филиппа и объяснила, что хотела бы знать.

Юноша задумался.

— Имен называлось много, госпожа…

— Филипп! Пожалуйста! Мне нужны только имена на «Н» или «Р».

Он взъерошил густые волосы.

— Какого-то Николя они вспоминали… А фамилию, ей-богу, не припомню. Впрочем, — оживился он, — господин граф послал меня за вином. И вот, когда я из погреба вернулся, — сразу понял, что что-то произошло. Когда я входил, ваш отец как раз спросил: «Значит, герцог жив?» Барон ответил: да, конечно. И ваш батюшка как-то сразу глубоко задумался и даже ответил Моленкуру несколько раз невпопад. Видно, новость эта сильно его поразила.

— А имя, имя этого герцога? — Спросила нетерпеливо Дом. Разгадка была так близка!

— Нет, госпожа, имени я не слышал, — покачал головой юноша. — Но, стоило барону откланяться, господин граф тут же мне приказал: «Филипп, завтра утром приготовьте двух лошадей и Снежинку! Я еду с Пьером за Мари-Доминик!» Но, госпожа! Неужели Черная Роза не погиб?..

— Филипп, прошу тебя, не говори никому ничего! Пока это тайна, известная только мне, тебе и отцу Игнасио.

Потом Дом отправилась в капеллу к священнику. Отца Игнасио тоже сильно потрясла весть о том, что муж Доминик жив.

— Дочь моя, — сказал он, — это воистину Божий промысел. Кто бы мог подумать, что тот, кого мы все считали Дьяволом Лангедока, окажется настоящим героем! И его гибель будет оплакиваться всей Окситанией… Я очень рад, что он остался в живых!

— Да, святой отец. Но почему, если он не погиб, он не вернулся за мною?

Капеллан покачал головой.

— Не знаю, дочь моя. Но, вероятно, у него были на то веские причины. И будем уповать на то, что он все же приедет.

«Веские причины!«… Доминик простила бы и поняла любые причины — кроме Бланш или какой-нибудь другой женщины!

— И как же долго мне ждать? Нет-нет, раз уж он не едет, я сама поеду к нему в Париж! Но… падре, мне нужен ваш совет.

— Говори, Мари-Доминик!

— Падре, если я приеду ко двору вдовствующей королевы и короля, малолетнего Людовика Девятого… Под каким именем мне представиться им? Кто я? Жена Черной Розы?..

Священник потер чисто выбритый подбородок.

— Мари-Доминик! Ты права, дочь моя… Непростая ситуация!

— Более чем, не правда ли? Если я скажу, что мой муж — герцог Черная Роза, которого все считают погибшим — не засмеют ли меня? Или подумают, что я просто сумасшедшая. Кто при дворе знает, кто скрывался под именем Черная Роза? Король Людовик Восьмой? Да, он, конечно, знал. Но он умер…

— Быть может, знает и королева? — предположил отец Ингасио.

— А, может, и нет. Вдруг эту тайну знали только король… и сам герцог?

— В таком случае, дочь моя, если ты прямо объявишь, что ты жена Черной Розы, герцог, конечно, как честный и благородный дворянин, сразу же признает ваш с ним брак, — уверенно произнес священник.

«А вдруг… а вдруг не признает? — посетила Дом совсем новая мысль. — Ведь этот союз был чисто политическим расчетом, бесчувственной сделкой, в которой никто не спрашивал нашего согласия! Мы оба были принесены в жертву королевской прихоти. Герцог, конечно, свободолюбив и горд; для него подобный брак был страшным унижением. Узнав от де Брие, что он женился не на Фло, а на мне, которая, как он прекрасно видел, его ненавидит, — не решил ли он нарочно оставить меня — чтобы я могла быть счастлива с любимым человеком… чтобы оба мы освободились? Быть может, он нарочно и свою гибель подстроил, чтобы мой отец и я подумали, что он мертв, — и я тогда, как вдова, могла бы выйти замуж вторично. Да, герцог мог так поступить… и даже решить, что это наиболее правильно и достойно. В конце концов, наша свадьба была законной лишь наполовину. Я знала, за кого выхожу, — если это можно так назвать, — а он не знал, на ком женится. И брачный контракт он подписал с именем Флоранс, а не с моим. Он мог посчитать себя свободным от брачных обязательств по отношению ко мне! А … а вдруг он тоже женился… по любви… на своей Бланш… — Она вся похолодела, подумав об этом. — Святители небесные, только не это!»

Она в ужасе представила, как приедет в Париж, и узнает его имя, и узнает, что герцог женат. Что тогда ей делать? Прочь, прочь эти мысли! Он обещал — и должен был хотя бы приехать — и объясниться с ней!

— Падре, я думаю, что должна поехать ко двору под именем Мари-Доминик де Руссильон, — наконец, сказала она. — Надеюсь, мое появление без приглашения их величества не сочтут слишком большой дерзостью. Только в Париже я смогу выяснить все о своем супруге — кто он, и что заставляет его находиться там. («Или кто.» — добавила Дом про себя). — Я узнаю его имя, узнаю, что он за человек. И тогда смогу открыться ему. У меня есть его кольцо… и брачный контракт. А у него должен быть перстень, который отвез ему тогда граф де Брие.

— Да, пожалуй, это будет правильно, — медленно сказал отец Игнасио. — Терпение и мужество, дочь моя! Ты не должна слишком торопиться с объявлением своего теперешнего имени и титула. Я дам тебе с собой оба контракта — тот, что герцог подписал, с именем Мари-Флоранс, — он может тебе пригодиться, — и новый, который я составил после его отъезда в Каркассон — с твоим именем.

И капеллан достал из резного бюро оба документа. На подписанном герцогом контракте стояла уже знакомая Доминик монограмма — сплетенные в изящном росчерке пера буквы «N» и «R».

Доминик начала собираться в путь. Она старательно гнала от себя все дурные мысли; впрочем, в суете сборов было особенно не до размышлений. Неожиданно пришедшее в замок письмо оказалось как нельзя кстати. Его привез в Руссильон гонец с двумя сопровождающими. На синем его плаще красовались золотые королевские лилии.

Преклонив перед Доминик колено и протягивая ей свиток пергамента, украшенный большой красной печатью, курьер произнес:

— Госпожа Мари-Доминик де Руссильон! Наш король Людовик и его мать, королева-регентша Бланш де Кастиль приглашают вас ко двору!

Дом не верила своим ушам. Но нет; в бумаге было ясно сказано — «Приглашается… Мари-Доминик де Руссильон… В качестве придворной дамы вдовствующей королевы.»

Неожиданная удача! Теперь она имела полное право явиться ко двору! Правда, как придворная дама. Конечно, это звание весьма почетно. Но все равно — быть зависимой от кого бы то ни было, пусть и от самой королевы…

И все-таки это было лучше, чем появиться в Париже без всякого приглашения. «И ведь это ненадолго, — утешила себя девушка. — Как только я найду своего мужа и мы объяснимся, мне не нужно будет никому прислуживать! Я буду герцогиней. Почти принцессой! Выше многих придворных дам!»

Странно только, что король с королевой вдруг вспомнили о ней, живущей в такой дали от столицы, ничем не напоминающей их величествам о своем существовании. Именно о ней, а не о Флоранс, или Николь. Она еще раз пробежала глазами по бумаге. Нет, в грамоте стояло только её, Мари-Доминик, имя. Впрочем, об этом задумываться было некогда. Она едет — и как можно быстрее!

Дом решила взять с собой Пьера и Филиппа, а также кого-нибудь из замковых девушек в качестве камеристки.

Но тут ей в ноги бросилась Элиза и стала умолять не оставлять ее в Руссильоне.

— Госпожа! — плакала старая кормилица, — разрешите мне поехать с вами и с моим сыночком Пьером! А этой, как его… камелисткой… возьмите мою младшенькую, Адель!

У Элизы было четверо детей, причем двое младших — Адель и Леон — от покойного Роже Ришара. Старший ее сын, погибший при Безье, был ровесником Мари-Флоранс, а Пьер — ровесником Дом; так получилось, что Элиза была кормилицей и Фло, и Доминик.

Доминик не смогла отказать своей кормилице; Адель была пятнадцатилетняя приятная и расторопная девушка, и юная графиня велела собираться в дорогу и ей, и Элизе.

Замок оставался на попечение отца Игнасио. Впрочем, Дом была уверена, что в её отсутствие все здесь будет в порядке. Капеллан был строг, но справедлив, и вся челядь слушалась его беспрекословно.

И вот паланкин графини де Руссильон, украшенный на дверцах красными гербами, ждал у ворот замка. Элиза, Адель и Доминик сели в него. По бокам носилок гарцевали нарядно одетые Филипп и Пьер; к задку паланкина были привязаны вьючная лошадь и кобыла Снежинка. Четверо сменных носильщиков верхом замыкали отряд.

В Париж, в Париж! — стучало сердце Дом. — К герцогу Черная Роза!

В то время, как паланкин графини де Руссильон, покачиваясь, преодолевал первые лье на север по дороге в столицу, навстречу ему по той же парижской дороге, но на юг, скакали два закованных в латы рыцаря.

Один из них, повыше ростом и стройнее, в богатых доспехах с чернеными серебряными вставками и темно-синем плаще, ехал на прекрасном гнедом берберийском жеребце. Его спутник был невысок, очень широк в плечах и довольно грузен; его латы были не такие дорогие, а конь под ним был тоже массивный и коротконогий, немецкой породы.

Однако, встретиться рыцарям и носилкам было пока не суждено. В трех лье от Руссильонского замка от основной дороги шло ответвление влево. Тут-то двое всадников и остановили коней.

— По-моему, это здесь, Этьен, — сказал дворянин в синем плаще; а рыцарь явно был дворянином, и не простым, — так как его спутник ответил:

— Похоже, монсеньор.

— Этьен, у меня сжимается сердце! Когда я узнал, что она сделала… Как она могла? Зачем? Ведь я послал два письма графу Руссильону, сообщая, что я жив! Одно — из Тулузы, второе — из Парижа.

— Гонца могли убить. Время неспокойное.

— Нет; письма отвозил Франсуа и, по его словам, передавал лично в руки графу.

— Не доверяю я этому вашему Франсуа, вы уж простите за мою нормандскую грубую откровенность! У него такая физиономия…

— Я сужу о людях по делам, а не по лицам, барон де Парди! — довольно резко прервал его дворянин в синем плаще. — Франсуа мне верен; он спас мне жизнь.

— Я слышал об этом, — ответил барон. — Только что-то эта история кажется мне немного подозрительной… С чего бы у вас заклинило меч в ножнах? Разве ваши оруженосцы плохо смотрели за ним? Ну нет, и мой племянник Жерар, и Жан-Жак — упокой, Господи, их души! — были весьма старательны. А тут — самая сеча, а вы оказываетесь безоружны. И Франсуа дает вам свой клинок…

— Этьен! Давай не будем об этом. К чему эти нелепые подозрения? Я думаю вот о чем — не скрыл ли, по какой-то причине, сам граф эти письма от Мари-Флоранс?

— К чему ему это было нужно? Вы женаты на его дочери… он сам, как вы рассказывали мне, выбрал её вам в жены.

— Не понимаю! Что же произошло? Когда я лежал тяжело раненный в Тулузе и послал первое письмо — я так надеялся, что жена приедет ко мне! Мне стало бы легче, намного легче, Этьен; и я бы быстрее поправился. Если б даже она просто сидела рядом… Держала меня за руку… Какое это было бы счастье для меня!

— Вы, кажется, почти влюблены, — осторожно заметил де Парди.

— Влюблен? Да, ты прав, я был на пути к этому. Я редко, увы, вспоминал о ней… Но, когда это случалось, в затишье перед битвой, или на привале, — я сразу видел перед собою ее стройную фигурку, гордую осанку, темно-рыжие волосы, ее васильковые глаза. Таких синих глаз я никогда не встречал! — Он тяжело вздохнул и продолжал: — А потом пришло сообщение о болезни короля Людовика в Оверни, и я помчался туда, и застал его уже при смерти. Пока мы перевезли тело усопшего в Париж, потом — похороны в аббатстве Сен-Дени… Второе письмо в Руссильон я послал как раз во время подготовки к похоронам короля. Я был уверен — и граф, и Мари-Флоранс знают, что я жив, и она ждет меня; ведь я обещал ей вернуться! И вот, наконец, — мы едем с тобой в Руссильон, к моей жене; и встречаем в пути на парижской дороге барона де Моленкура. И он сообщает, что виделся с графом де Руссильон; и что его старшая дочь Мари-Флоранс ушла в картезианский монастырь… Правый Боже! Как это могло случиться?

— Монсеньор! Не терзайтесь так! Быть может, это неправда, или барон что-то перепутал. Ведь ему уже хорошо за шестьдесят, и память у него уже не та. Сейчас мы все узнаем… Ведь это дорога к монастырю, не так ли?

Навстречу рыцарям двигалась двухколесная повозка, запряженная осликом; крестьянин, идущий рядом, увидев господ, издалека скинул берет и низко поклонился.

— Эй, ты, — крикнул ему нормандец, — эта ли дорога ведет в монастырь?

Крестьянин покачал головой.

— Он тебя не понимает, — сказал рыцарь в синем плаще, и спросил о том же, но по-окситански. Виллан кивнул головой и что-то ответил.

— Что он говорит? — спросил де Парди.

— Что это та дорога; но что нам, наверное, нужен мужской монастырь, а здесь находится женский, — недобро усмехнулся его спутник. Они пришпорили коней, и вскоре на вершине холма увидели высокие стены обители.

Всадники подъехали к низкой окованной железом дверце в толстой стене. На уровне груди в дверце было зарешеченное окошечко, прикрытое изнутри ставнем. Слева от дверцы был приколочен ящик для подаяний; справа на медной цепочке висел медный же молоточек. Рыцари спешились, и тот, кого барон называл монсеньором, постучал в дверцу молоточком.

Прошло несколько минут; и рыцарь уже хотел постучать снова, но тут ставень открылся, и в зарешеченном окошечке появилось маленькое сморщенное личико в белом капюшоне. Выцветшие старческие глаза матери-привратницы равнодушно смотрели на двоих мужчин.

— Что вам угодно, дети мои? — прошелестела старуха.

— Матушка, мы бы хотели видеть Мари-Флоранс де Руссильон, — произнес дворянин в синем плаще.

— В нашей святой обители нет сестер с таким именем, — все тем же шепотом отвечала привратница.

— Мари-Флоранс, вероятно, приняла другое имя, когда постриглась в ваш монастырь.

— Мне об этом ничего не известно; только наша мать-аббатиса знает мирские имена послушниц и монахинь.

— В таком случае, матушка, попросите вашу настоятельницу прийти сюда, или пропустите нас к ней. Нам необходимо поговорить с нею!

— Поговорить? — старуха едва заметно усмехнулась, словно рыцарь сказал нечто необычайно смешное. — Мать-аббатиса не может с вами поговорить, дети мои. У неё сейчас «tempo silencio», время молчания.

— И сколько же оно продлится? — спросил рыцарь, и в его голосе послышалось еле сдерживаемое нетерпение.

— Кажется, месяц, дети мои. Приезжайте через тридцать дней и, возможно, мать-аббатиса и выйдет к вам сюда. Но вы к ней войти не сможете — наш строжайший устав запрещает мужчинам вход в обитель.

— Черт… извините, матушка… Но, даже если настоятельница не может говорить — слушать же она может? Сходите к ней, прошу вас, и передайте, что здесь находится муж Мари-Флоранс, и что он хочет видеть свою жену.

Лицо старухи исчезло из вида. Прошло не менее часа, и рыцарь уже изгрыз ручку своего хлыста, прежде чем в окошке опять появился тот же белый капюшон.

— Мать-аббатиса выслушала меня, дети мои. Она написала записку, хоть это и противоречит уставу, и показала мне жестом, что я должна прочитать её вам.

— Читайте же, Бога ради! — вскричал дворянин в синем плаще.

Старуха не спеша развернула листок и прочитала:

«Мари-Флоранс де Руссильон отныне — сестра божья Транкиллия. Она приняла обет вечного молчания и попросила замуровать себя, босую и в одной власянице, в келье, дабы наедине с собой, в тиши и темноте, найти вечное успокоение. Её столь строгое затворничество объясняется гибелью горячо любимого супруга, почившего шесть месяцев назад. Кто бы вы ни были, и с какими бы целями не явились в эту тишайшую из всех божьих обителей, — покиньте это место и не смейте насмехаться над горем злосчастной сестры Транкиллии.»

— Насмехаться? — воскликнул рыцарь. — Матушка, это не насмешка! Я — супруг Мари-Флоранс, и я жив! Я могу это доказать! Разрешите мне только войти и поговорить с нею!

Привратница отрицательно покачала головой в белом капюшоне.

— Вы не смеете разлучать меня с моей женой! Это противоречит всем законам — и божеским, и человеческим! Она думала, что я умер… Но я жив! Умоляю, матушка, сжальтесь надо мной! Сходите к… сестре Транкиллии и передайте ей, что я, её муж, герцог Черная Роза, приехал за ней! Что я сдержал свое слово — и вернулся!

Когда привратница услышала имя говорившего с ней рыцаря, выцветшие глазки её вдруг сверкнули, и она пристально посмотрела на него.

— Герцог Черная Роза? — спросила она. — Что ж, если вы не лжете, — а я так не думаю, — то я помогу вам и поговорю с сестрой Транкиллией. Вы спасли много невинных душ, и это зачтется вам на небесах!

И она вновь исчезла из-за решетки. На этот раз рыцарям пришлось ждать гораздо меньше. Старуха вернулась и сказала:

— Я передала сестре ваши слова. Сначала я не услышала в ответ ничего. Но затем, мне показалось, что я слышу глухие рыдания… и…

Тот, кто назвал себя Черной Розой, приник к решетке.

— И… что?

— Она три раза стукнула мне в стену. Это один из принятых здесь условных знаков. Это значит, что сестра Транкиллия просит меня удалиться и не беспокоить её. Так что, дети мои, вам здесь делать больше нечего. Прощайте; и да хранит вас Господь. — Привратница уже протянула иссохшую руку к ставню, но рыцарь достал из-за пояса расшитый золотом кошель и протянул ей.

— Умоляю вас! — воскликнул он. — Здесь две тысячи золотых ливров! На эти деньги можно построить еще один монастырь! Дайте мне увидеться с моей женой!

— Опустите свой кошелек в ящик для подаяний, — прошелестела старуха, — мне от вас ничего не нужно; Бог видит, у меня есть все. — И белый капюшон исчез; ставень закрыл решетчатое окошко.

— Черт побери! — зарычал Черная Роза и изо всех сил начал колотить в дверцу руками и ногами. Но окованная железом дубовая дверь даже не шелохнулась. Тогда он выхватил свой меч и стал вонзать его в дерево; однако, дверь была очень толста, а дуб крепок, и клинок входил в него не более чем на два дюйма.

Наконец, Этьен, с грустью и даже тревогой следивший за действиями своего взбешенного друга и господина, не выдержал и чуть не силой оттащил его от двери монастыря.

— Монсеньор! — сказал нормандец, — полно! Успокойтесь. Это бесполезно. Эта дверь выдержит даже удар тарана!

— Этьен! — в отчаянии вскричал рыцарь, — Ты же все слышал? Нет, я не могу уйти отсюда! Она здесь, возможно, в нескольких туазах от меня… и я не могу ни увидеть её, ни поговорить с нею? Как это может быть? Как Бог допустил такое? Моя жена… босая… почти раздетая… она рыдает там, в замурованной келье! И ты предлагаешь мне успокоиться? Нет, я не уйду! Врасту в землю на этом месте, пока мне не дадут поговорить с нею!

Нормандец печально покачал головой.

— Ваша жена уже приняла постриг. И сама попросила замуровать её. Данный ею вам брачный обет она променяла на обет вечного молчания. Вы ничего здесь не добьетесь.

— Нет, я найду способ проникнуть к ней! Нет двери, которую нельзя бы было открыть; нет стены, через которую нельзя бы было перелезть!

— Проникнуть в картезианский монастырь?.. Монсеньор! Вы и так на подозрении у инквизиции; а Черная Роза чуть не был отлучен от церкви за помощь, оказанную им еретикам-катарам; и только его мнимая смерть спасла его от этого тягчайшего из наказаний! Ну, допустим, вы перелезете через стену и проникните внутрь. Но ведь надо же ещё найти келью вашей жены, а потом — каким-то образом разрушить кладку. Нет, тут нужно много человек. А найдется ли столько смельчаков, которые решатся на такой страшный грех, как войти в обитель картезианок? И — главное — захочет ли ваша супруга пойти с вами?

— Но что же делать?..

— Обратиться к Его Святейшеству. Пусть он или освободит Мари-Флоранс от её обета, или даст вам развод с нею!

— К Папе?.. — горько усмехнулся герцог. — Ты шутишь, Этьен! Ты сам только что сказал, что Черную Розу едва не отлучили от церкви. Папа ненавидит его… а, значит, он ненавидит меня!

— Но кто знает, что вы — Черная Роза? Кто может сообщить об этом Его Святейшеству?

— Таких людей мало; но они есть… (И герцог подумал про себя: «И, прежде всего, это королева. А она уж шепнет пару слов отцам-инквизиторам, лишь бы я остался связан вечными узами с женой-монахиней! Бланш снова выигрывает!»)

Его ярость, однако, утихла. Этьен был прав — здесь больше нечего было делать, разве только биться головой о дверь обители и посылать проклятия к небесам, которые вновь так злобно подшутили над ним.

— Я слишком поздно сдержал свое обещание, де Парди, — сказал герцог, и рыцари вскочили на коней. — Мари-Флоранс потеряна для меня… потеряна навсегда!

— Монсеньор, — промолвил барон, — а что, если нам отправиться в Руссильонский замок? Пусть граф нам объяснит, как произошло, что ваша супруга ушла в монастырь… а, может быть, он сумеет дать вам какой-нибудь совет? Возможно, ещё не все потеряно?

— Ты прав, Этьен. Едем в Руссильон!

Рыцари вновь выехали на дорогу, ведущую к Парижу, и повернули лошадей на юг. А паланкин Мари-Доминик час назад пронесли по той же дороге на север…

Они ехали шагом; герцог был погружен в свои мысли, и барон не решался прервать молчание первый. Через два лье навстречу им показалось трое всадников, один из которых, одетый довольно богато и едущий на сивом мерине, выглядел как купец; чуть позади же ехали двое его приказчиков на мулах. Это был, действительно, скотопродавец; накануне он пригнал в Руссильонский замок несколько коров на убой; теперь же возвращался в свое село с вырученными деньгами.

— Похоже, эти люди едут из замка, — сказал, увидев эту троицу, герцог. — Надо бы расспросить их.

— Эй, любезный, — обратился он по-французски к купцу, — вы едете не из Руссильона?

— Да, господа, — отвечал на плохом французском, кланяясь, тот; и, окинув быстрым взглядом богатый наряд и прекрасного коня Черной Розы, спросил в свою очередь: — А вы не на похороны ли едете, мессиры? Так вы опоздали.

— На похороны? Разве в замке кто-то умер?

— Да, к несчастью; старый граф де Руссильон скончался четыре дня назад. Такой добрый и щедрый сеньор! Его похоронили позавчера. Мир праху его! — И он набожно перекрестился.

Рыцари, сняв шлемы и склонив головы, последовали его примеру. Потом герцог спросил:

— В замке кто-нибудь остался из дочерей графа?

— Почитай, никого, господа. Старшая дочь, Марианна, с младшенькими сестрицами уехали в Монсегюр. А средняя только сегодня утром отправилась, в носилках, говорят, в саму столицу.

— Средняя… Мари-Доминик, не так ли?

— Она самая, мессиры. Я видел, как она садилась в паланкин. Такой раскрасавицы свет не видывал! Мои приказчики потом аж целый час с открытыми ртами ходили. Просто картинка!

— Похоже, мы и здесь опоздали, — тихо промолвил герцог барону.

— Да; нам опять не повезло.

— В замке нам делать больше нечего… Едем в Париж!

И они повернули лошадей обратно на север.

— Монсеньор, — вдруг сказал де Парди. — А как же послезавтрашний турнир в Аржантее? Разве вас не будет там?

— Ты думаешь, мне сейчас до турниров? — Грустно усмехнулся Черная Роза. — Хотя… там будет весь двор; и мы как раз поспеем туда. Ты прав. Едем!

— Вы слышали, что сказал этот купчишка о Мари-Доминик? — через несколько минут, послав лошадь в галоп, спросил барон герцога. — Я помню, как вы рассказывали мне о ней. Как она ранила Жан-Жака, и топтала ваш штандарт, и плюнула в вас. И плащ ваш порвала. Вы сказали, что она рыжая, веснушчатая, смешная, с повадками мальчишки-хулигана… А купец просто слюной исходил, когда говорил о ней и её красоте.

— Чего ты хочешь, Этьен? — чуть улыбнувшись, спросил герцог. — Он же простой селянин, — а тут — графская дочь! Конечно, она показалась ему Венерой, выходящей из морской пены! Нет… самая прекрасная из дочерей Руссильона — это Мари-Флоранс. Как, как мог Бог допустить такое — чтобы она, такая юная и прелестная, постриглась в монахини? Я уверен — мы бы были счастливы нею… у нас были бы дети, такие же красивые, как она. А теперь — как мне жить дальше, Этьен? Я мечтал о жене… о наследнике… И все эти мечты теперь рухнули. За что, Господи, ты послал мне это новое испытание?

— Монсеньор! Есть еще надежда — быть может, ваша жена не проживет долго; босая, в темноте, одетая только во власяницу. Вам надо посылать своего человека в монастырь… раз в полгода, например, чтобы узнавать о ее самочувствии. — Осторожно предложил де Парди.

Герцог метнул на барона полный боли и ярости взгляд.

— Чтобы я ЖДАЛ ее смерти, Этьен? Чтобы я мечтал об этом? Чтобы молился о том, чтобы Мари-Флоранс умерла, и я стал вдовцом? О, неужели я когда-нибудь дойду до такой низости?..

Они ехали около часа по живописной, окруженной с двух сторон вековыми тенистыми деревьями дороге; в одном месте, над обрывом, она круто поворачивала вправо; внизу протекала мелкая речушка, весело журча по каменистому руслу.

Герцог опять был сумрачен и молчалив; он не замечал ничего вокруг себя; но его спутник, поворачивая коня, взглянул вниз — и увидел стоявшую прямо на середине речки и жадно пьющую воду белую кобылицу.

— Какая прекрасная лошадь! И породистая. Взгляните, монсеньор — не арабка ли?

Черная Роза посмотрел тоже вниз — и изменился в лице. Он сразу узнал эту кобылу.

— Это же Снежинка! — удивленно воскликнул он. — Мой подарок Мари-Флоранс на свадьбу! Что она здесь делает?

Мужчины соскочили с коней и подошли к самому краю обрыва.

— Похоже, она убежала от кого-то, — сказал де Парди. — Видите — длинный повод волочится прямо по воде? Смотрите, как она возбуждена, как прядает ушами и бьет хвостом, как у нее ходят бока! За ней, наверное, гнались.

— Снежинку трудно догнать; это чистокровный иноходец! Но её нельзя здесь оставить; надо поймать её, Этьен!

Герцог взглянул с крутого берега вниз.

— Я не вижу удобного спуска к реке. Пока мы будем искать его, она может снова ускакать, и мы вряд ли догоним её, даже я на своем гнедом. Придется спуститься прямо здесь.

— С обрыва? Монсеньор, не лучшая мысль! Вы можете упасть и разбиться!

— Это мой подарок, — упрямо сказал рыцарь. — Я должен поймать Снежинку! Но лезть с такой кручи в латах неудобно; и их лязг может испугать кобылу. Надо все с себя снять!

И Черная Роза, не раздумывая ни минуты, сбросил свой синий плащ и начал расстегивать доспехи. Он снял и шлем, и высокие сапоги с золотыми шпорами, в которых было бы неудобно слезать с обрыва; и вскоре, сложив всю одежду и пояс с мечом в траву у дороги, остался босой и только в белоснежной рубашке-камизе и узких облегающих штанах-шоссах.

Этьен с неодобрением и даже тревогой наблюдал за действиями герцога. Но он прекрасно знал, что переубедить Черную Розу, когда он что-то задумал, крайне нелегко.

— Не беспокойся за меня, Этьен, — сказал ему герцог. — С мечом я не полезу, но возьму с собой кинжал.

— Будьте осторожны, монсеньор, — только и ответил де Парди. Черная Роза подошел к краю обрыва и начал спускаться, хватаясь за нависшие над краем кручи ветки ивы и втыкая в глинистую землю кинжал, используя его как дополнительное средство страховки.

Снежинка продолжала пить, изредка вскидывая голову и оглядываясь назад.

Герцог был уже на полпути вниз; но тут глинистый склон вдруг пополз под его босыми ногами, и смельчак кубарем покатился вниз, прямо к берегу речушки.

Барон испуганно вскрикнул; но Черная Роза тут же встал на ноги и махнул другу рукой, показывая, что он цел и невредим. Правда, кинжал остался воткнутым в склоне берега; но лезть за ним обратно герцог не стал. К тому же Черная Роза весь исцарапался и испачкался в глине с ног до головы; его белая рубашка и штаны стали темно-коричневыми; один рукав камизы разорвался.

К счастью, кобыла не испугалась; она перестала пить и стояла теперь неподвижно, разглядывая незнакомого человека. Герцог медленно и осторожно стал приближаться к Снежинке, нашептывая её имя и какие-то успокаивающие ласковые слова.

Когда он подошел уже почти вплотную, она всхрапнула и вскинула голову; но было поздно, — Черная Роза уже схватил её за длинный повод, волочащийся по воде. Он поймал её! Снежинка попятилась, мотая головой; но герцог натянул узду и легко вскочил на неё, хоть она и была неоседлана.

Кобыла фыркнула и взбрыкнула задними ногами, пытаясь сбросить дерзкого чужака; а, возможно, ей, аристократке, было неприятно, что на неё сел какой-то грязный незнакомец в рваной одежде. Но Черная Роза наклонился к её морде, погладил по холке и прошептал: — Милая Снежинка, неужели ты не помнишь меня?

И арабка, словно действительно вспомнила, покорно замерла.

Герцог довольно улыбнулся. Он был, как ни странно, очень горд своей маленькой победой, и даже забыл на какое-то время о Мари-Флоранс. Он махнул ещё раз рукой барону наверху, показывая, что все хорошо, и что он скоро присоединится к другу.

Теперь надо было найти удобный подъем к дороге. Черная Роза повернул Снежинку туда, откуда она прискакала, и поехал на ней вдоль речки.

Речушка петляла меж крутых берегов; он проехал около пятидесяти туазов, и вдруг навстречу ему, из-за поворота, вылетел всадник на взмыленном коне. Он несся прямо по воде; радужные брызги так и летели вокруг него и его лошади.

Завидев Снежинку и какого-то грязного оборванца на ней, всадник — это был Пьер — закричал по-окситански:

— Эй, ты! Ну-ка, слезай с лошади!

— Это ты мне? — высокомерно произнес герцог, отвечая на том же языке.

— Тебе, тебе, кому же еще! Это не твоя лошадь, негодяй! Слезай и убирайся к черту!

И Пьер, подъехав к Снежинке, схватился за повод.

— Но и не твоя, — отвечал Черная Роза, он решил, что перед ним вор, вздумавший украсть кобылу, и не собирался уступать. Точно так же подумал о герцоге и Пьер — и вид этого нищего оборванца на лошади его госпожи привел его в ярость.

— Ах ты, скотина! — взревел юноша и выхватил свой меч. — Ты еще вздумал спорить со мной! Слезай сейчас же, а не то… — Естественно, он полагал, что вид обнаженного клинка заставит этого грязного виллана тут же втянуть голову в плечи и покорно слезть со Снежинки. Но не тут то было!

Герцог только улыбнулся на угрозу Пьера. Хоть он и был безоружен, он был уверен, что справится с дерзким юнцом.

Белозубая улыбка Черной Розы окончательно истощила терпение молочного брата Доминик. Он размахнулся и хотел ударить воришку мечом, правда, плашмя; но герцог, ждавший этого, легко уклонился в сторону и, перехватив правую руку Пьера своей левой, так сжал её ниже локтя железными пальцами, что тот вскрикнул от боли и уронил клинок на землю. Но повод Снежинки юноша не выпустил. И тут из-за поворота выскочил еще один всадник.

— Филипп! — закричал ему Пьер, — этот негодяй вздумал украсть нашу кобылу!

Филипп обнажил меч и ринулся на герцога. То, что двое этих молокососов хотят справиться с ним, не разозлило, а только позабавило Черную Розу. «А это будет гораздо веселее, чем турнир в Аржантее», — подумал он про себя, вступая в схватку со вторым противником. Герцог с такой же легкостью ушел из-под удара Филиппа, на этот раз хотевшего разрубить ему голову; а затем, резко повернув Снежинку, схватил оказавшегося к нему спиной юношу за шиворот и, буквально выдернув его из стремян, отшвырнул, как котенка, на несколько туазов от себя. Филипп упал прямо в реку, потеряв свой меч.

Тут сзади на Черную Розу навалился, рыча, Пьер; Филипп через минуту присоединился к нему; поскольку герцог сидел на лошади без седла и стремян, молочному брату Дом вдвоем с товарищем удалось, хоть и не без труда, стащить Черную Розу с кобылы, и они все вместе упали на землю. Забыв о Снежинке, они катались по земле, нанося друг другу беспорядочные удары. Какое-то время казалось, что юноши победили; но вскоре Черная Роза подмял их обоих под себя, впрочем, не причинив им особого вреда. Глядя на барахтавшихся под ним, подобно двум щенкам, Пьера и Филиппа, он подумал, что уже явно видел где-то эти физиономии. Но где и когда?

«Что же с ними делать? Оглушить парой ударов? Не убивать же этих глупых юнцов!»

Но снова послышался стук копыт, и появился третий всадник — на этот раз с луком в руках; герцог краем глаза увидел это и успел вовремя пригнуться, когда стрела, пущенная меткой рукой, пропела прямо над его головой. «О, черт! Третий, да еще с луком…» — подумал Черная Роза.

— Дом! Наконец-то… — прохрипел Пьер, придавленный к земле коленом герцога.

— А ну-ка, ты, вставай и отойди от моих пажей! Быстро, а не то я выстрелю тебе в спину! — услышал Черная Роза резкий и повелительный окрик. Всадник наложил следующую стрелу и натягивал тетиву, целясь в него с коня.

Деваться было некуда; герцог медленно поднялся и повернулся лицом к лучнику. Черная Роза поднял глаза на этого третьего своего противника — и остолбенел от изумления. Сначала, на какой-то короткий миг, ему показалось, что перед ним — Мари-Флоранс. Но девушка, сидящая по-мужски в седле, в разрезанном по бокам платье, была не его жена, хотя сходство, несомненно, было. Но эта девушка была красивее, гораздо красивее Флоранс!

У неё была белоснежная кожа и мелко вьющиеся темно-рыжие волосы, которые от бешеной скачки рассыпались по плечам, груди и спине, сверкая на солнце, как старое золото. И глаза у неё были похожи на глаза Мари-Флоранс; такого же синего цвета, в обрамлении длиннющих ресниц, огромные и прекрасные. Но сейчас они были прищурены, потемнев почти до черноты, и сверкали гневом и решимостью; — и герцог поймал себя на мысли, довольно неуместной в данной весьма серьезной для него ситуации, — что Мари-Доминик гораздо красивее его жены именно потому, что в ней столько жизни, что она пышет яростью, что щеки её пылают и глаза метают стрелы, даже более опасные, чем те, что посылает её лук.

«Диана-охотница!..» — вот кого она напомнила ему в этот миг.

А Дом, действительно, была в ярости. Остановившись на постоялом дворе выпить сидра и слегка перекусить, она вышла из носилок… и обнаружила, что Снежинка, привязанная сзади к паланкину, исчезла! Доминик набросилась на своих носильщиков, а затем «телохранителей», Пьера и Филиппа, — как они могли не углядеть за её кобылицей! Эти юнцы гарцевали, красовались перед ней, Адель и Элизой в своих новеньких нарядах, на горячих скакунах, с мечами на поясе и луками за плечами — и упустили Снежинку!

Бедные юноши, оставив луки Элизе, тотчас помчались на поиски. Но тут Дом пришло в голову, что, пожалуй, они могут испугать, когда найдут, нервную кобылу, и она ускачет ещё дальше. Недолго думая, дочь графа взяла одну из лошадей, на которых ехали сменные носильщики, схватила, на всякий случай, лук, колчан и стрелы и, разрезав маленьким кинжальчиком узкое платье по бокам, чтобы можно было сесть по-мужски, прыгнула в седло и поскакала за Пьером и Филиппом. Ей было глубоко безразлично в тот момент, что подумают о ней люди на постоялом дворе; гораздо важнее было найти любимую Снежинку — подарок Черной Розы!

Лошадь, на которой Дом пустилась вдогонку за своими пажами, оказалась не слишком резвая; как ни понукала её девушка, она еле плелась. К счастью, белая кобыла была слишком заметна, и вскоре Доминик напала на её след, — несколько крестьян рассказали, что Снежинку пытались поймать двое юношей, но она ускакала от них, и показали нужное направление.

…И вот она, наконец, догоняет Пьера и Филиппа — и что же видит? Что её верные пажи, такие сильные, ловкие и смелые, вооруженные мечами, лежат, обезоруженные и поверженные на землю каким-то грязным, босым, измазанным глиной оборванцем!

Когда герцог увидел Доминик, ему сразу стало все понятно. Он и юнцов сразу вспомнил, — оба четыре года назад присутствовали при его венчании с Мари-Флоранс в капелле Руссильонского замка. А кобылицу, конечно, подарила сестре его жена, перед тем, как уйти в монастырь… Значит, он ошибся, приняв юношей за воров! И, похоже, эта ошибка могла дорого ему сейчас обойтись. Ведь Доминик отнюдь не шутила, и её стрела по-прежнему была направлена прямо ему в грудь. Помня, как она владеет мечом, он не сомневался, что девушка и стреляет так же хорошо. Вот уж воистину ирония судьбы — быть убитым из-за собственного подарка своей жене, да еще сестрой этой жены!

Герцог мгновенно просчитал сложившуюся ситуацию. Конечно, он мог представиться Мари-Доминик, назвать свое имя — и даже сказать ей, что он — Черная Роза. Но поверят ли ему? Он стоит перед ней босой, полураздетый, в рваной рубашке, исцарапанный и вымазанный глиной и травой с головы до ног. И что же? Начинать кланяться, расшаркиваться… нет, не годится! Придется остаться простым вилланом, тем более что он говорил с Пьером только по-окситански.

«Даже интересно, как она поступит со мной. Забавно! Опять маскарад! Так… прежде всего — не смотреть ей прямо в лицо. Говорить тихо и почтительно…»

И герцог опустил глаза, склонил голову и постарался принять самый смиренный вид, подобающий простому забитому крестьянину.

Между тем, Пьер и Филипп поднялись с земли, отряхиваясь и кряхтя, потому что герцог наставил им немало синяков.

Дом с интересом рассматривала этого человека. Когда он встал и взглянул на неё, — она увидела, что лицо его все испачкано глиной, а из рассеченной брови течет вниз по лицу кровь. У него были светлые глаза и темные, слипшиеся от грязи волосы. Большинство местных вилланов были бородаты; но у этого человека был гладко выбритый подбородок. Он был высок, строен и широкоплеч; но, стоило ей начать всматриваться пристальней, как он опустил голову и ссутулился, являя своей позой полное смирение и покорность. Филипп и Пьер схватили его за руки; но он не стал сопротивляться.

— Ах, подлый вор! — торжествующе воскликнул молочный брат Доминик, — теперь ты попался!

— Мы тебе покажем, как воровать чужих лошадей! — вторил ему разгневанный Филипп. Оба юноши были немало смущены своим столь позорным поражением и стремились теперь всеми силами загладить перед госпожой свою вину.

Но Дом опустила лук и сказала:

— Подождите. Может, он и не так виноват. Надо разобраться.

— Чего тут разбираться, госпожа! Он сидел на Снежинке… и хотел, наверняка, ускакать на ней! Грязный воришка!

«Если они осмелятся поднять на меня руку… я не выдержу!» — сказал себе, стискивая зубы, Черная Роза.

— Эй, ты, — что ты скажешь в свое оправдание? — спросила его Доминик.

— Госпожа, — тихо и почтительно начал герцог, стараясь подражать певучему говору местных вилланов, — я вовсе не хотел красть лошадь. Я хотел отвести её в замок графа де Руссильон, вашего отца…

— Ты меня знаешь? — Вслушиваясь в звуки низкого красивого голоса, девушка вдруг ощутила странное волнение. Как будто когда-то она уже слышала его! Но где?..

— Да, госпожа; вы — Мари-Доминик де Руссильон, дочь нашего покойного сеньора.

Он её знает… Но она его не узнает; хотя, конечно, лицо его в крови и глине, да и всех местных крестьян запомнить она не могла, тем более что последние четыре года провела в обители.

— Как тебя зовут?

— Мишель, госпожа, — сказал герцог. Это имя было распространенным в Лангедоке. — Умоляю вас, поверьте мне. Отпустите меня; у меня жена и трое детишек.

«Возможно, он и не лжет», — подумала Доминик. В конце концов, что мог он сделать с её Снежинкой? Белая чистокровная кобылица слишком приметна, чтобы можно было её безнаказанно украсть, а потом продать, — риск был слишком велик. Всё сказанное этим вилланом выглядело вполне правдоподобно. За исключением одного — того, что он без труда справился с двумя крепкими здоровыми юношами, неплохо обращавшимися с мечом.

Но тут уж она спросит не с него, а с них!

— Ты свободен, — сказала она вслух.

— Доминик! — воскликнули вместе явно разочарованные Пьер и Филипп. Видно было, что им очень хочется выместить свою обиду и злость на этом дерзком виллане.

— Отпустите его, — повторила она, уже по-французски, тоном, не признающим пререканий.

— Он чуть нас не убил! — тоже перешли на французский её пажи; но руки виллана они все же отпустили.

— Сами виноваты, — отрезала Дом. — Я взяла вас в Париж, чтобы вы защищали и охраняли меня; а, получается, что первый попавшийся крестьянин обезоруживает вас двоих и кладет на обе лопатки! Хороши, голубчики!

Виллан, низко кланяясь, подошел к ее лошади. Дом показалось, что, когда она отчитывала Пьера и Филиппа, он слегка улыбнулся. Впрочем, этого, конечно, не могло быть. Местные крестьяне не знают французского.

— Чего тебе еще? — спросила она. Он опять низко опустил голову и пробормотал:

— Благодарю вас, госпожа, за вашу великую доброту…

— Ну, хватит! Ты свободен. Ступай к своим детям и жене!

— Может, когда-нибудь и Мишель вам поможет, — продолжал он нараспев. — Вы так добры, благородны и прекрасны…

И, неожиданно для Доминик, он опустился на одно колено и, поднеся к губам край её разрезанного платья, поцеловал его. Но этот жест совсем не походил на жест неуклюжего лангедокского крестьянина; неожиданно он напомнил девушке ту минуту, когда в капелле, после венчания с Черной Розой, Анри де Брие так же поцеловал край её платья и назвал «мадам герцогиня»…

Когда крестьянин скрылся из виду, она вновь как следует отругала своих пажей. К счастью, Снежинка не убежала во время их драки с Мишелем; возможно, кобыла узнала лошадей Филиппа и Пьера, и осталась у реки, мирно пощипывая траву.

Молодые люди подняли свои мечи, отряхнулись как могли, вскочили на коней и поехали с Дом обратно, на постоялый двор, где их уже заждались Элиза и Адель.

Когда Черная Роза вернулся к де Парди, верный друг герцога пришел в ужас.

— О Боже, монсеньор, что с вами? — воскликнул он. — И где Снежинка?

Герцог являл собой весьма плачевное зрелище. Он, конечно, попытался умыться в речушке, но она была слишком мелкая, и ему это плохо удалось. Кровь все еще сочилась из рассеченной кулаком Пьера брови.

— Вы ранены? — тревожно спросил барон, — говорите же! Кто осмелился поднять на вас руку?

Черная Роза, сняв грязную порванную камизу, принялся натягивать сапоги.

— Ранен?.. Да, я ранен, Этьен! Меня ранили — и, похоже, насмерть!

— Кто это сделал?

— Рыжеволосая красавица. Она ранила меня в самое сердце, барон!

— Красавица?.. — недоумевающе, но с видимым облегчением, произнес де Парди. — Где вы её встретили?

— Там, внизу, у реки. Видел бы ты её, Этьен! Как у нее сверкали глаза… А волосы! Они извивались, как змеи, по её высокой груди. Я бы хотел зарыться в них лицом…

— И кто же она? Как её зовут?

— Мари-Доминик де Руссильон, дорогой барон!

— Доминик?.. Та самая дочь графа, о которой говорил купец? Сестра вашей жены Мари-Флоранс?

— Да, — подтвердил герцог, надевая кольчугу прямо на голое тело. — Сестра моей жены.

— Как же она оказалась там, внизу?

Черная Роза рассказал другу, как он поймал Снежинку, как подрался с пажами Доминик, и как дочь графа появилась перед ним, угрожая ему луком.

— Вот так приключение! Но вы все же были очень неосторожны, монесеньор… Она могла вас убить!

— Нет, дорогой Этьен, — покачал головой Черная Роза. Взгляд его светлых глаз задумчиво устремился вдаль. — Она благородна, добра и великодушна. И, Боже милосердный, так хороша! Я так прекрасно помню её в замке четыре года назад. Мальчишка-сорванец; рыжие всклокоченные волосы, веснушки по всему лицу… А теперь — теперь она просто богиня; белоснежная кожа, стройные длинные ноги, глаза глубокого василькового цвета. Я сражен, сражен наповал!

Герцог застегнул латы, опоясался мечом и взял в руки серебристый шлем. Лицо его стало мрачно. «Я думал, что худшего со мной уже не может произойти; я потерял свою жену и надежду обрести тихое семейное счастье с нею и своими детьми… но нет, к краю пропасти я подошел только теперь, встретив Доминик. Вот он, пик мучений! Взглянув на меня своими бездонными синими очами, она, кажется, мгновенно свела меня с ума… Я никогда ещё не переживал подобного! Но я женат… и Доминик — сестра моей жены. И она никогда, никогда не сможет быть моею!»

Он вскочил на своего жеребца.

— Вперед, Этьен! Возможно, мы еще увидим дочь графа. Ведь она едет, скорее всего, впереди нас, и по этой же дороге.

Они тронулись в путь. Герцог начал размышлять вслух.

— Почему, сразу после смерти отца, она отправилась в столицу?

— Быть может, у неё там есть родные, которые пригласили её погостить?

— Но самые близкие родственники Доминик — её сестры, которые уехали в Монсегюр. Было бы логичнее, если бы она поехала с ними…

Черная Роза быстро перебрал в уме родословную Руссильона и его покойной жены, ища родных дочери графа, которые могли жить в Париже. Как все аристократы, он прекрасно разбирался в сложном переплетении ветвей генеалогических древ знатных семейств Франции.

— Похоже, в столице у Мари-Доминик нет близких родственников; если только какие-то троюродные тети и дяди, — сделал, наконец, вывод он.

— Возможно, монсеньор, её пригласила какая-нибудь подруга?

— Да, не исключено. Но вдруг она решила поехать ко двору короля Людовика и его матери? Вот это меня тревожит, Этьен! Что ей, прекрасной, юной и невинной, делать при дворе Бланки Кастильской, где царят лицемерие, интриги, подлости, разврат?

— Да, вы правы, дорогой герцог, такой молодой чистой девушке там совсем не место. Но, может быть, Мари-Доминик едет в Париж к жениху?

Герцог вздрогнул. К жениху! Как он об этом не подумал! Что он знал о Доминик, о том, как складывалась её жизнь?

Четыре года назад, когда он женился на Флоранс, Доминик было тринадцать, — значит, сейчас уже семнадцать. В этом возрасте девушки, в большинстве, или уже замужем, или помолвлены. К жениху!.. Черная Роза вдруг испытал такой острый приступ ревности, что даже сам изумился. Но он тут же усилием воли подавил в себе это низменное чувство.

«Разве она не имеет право на счастье? Я должен радоваться за неё, если она найдет достойного честного человека, которого будет любить, и который полюбит её. Доминик — почти моя сестра…»

И все же… все же мысль о том, что она любит кого-то, была невыносима. «Неужели я влюблен? Вот так, вдруг, почти с первого взгляда? Боже правый! Пошли мне самые страшные пытки — но только не эту! Она — моя сестра, сестра, сестра…»

Он повторял это, как заклинание. Но вдруг де Парди вскрикнул — и показал ему рукой вперед. В ста туазах от них по дороге несли паланкин, к задку которого были привязаны несколько лошадей. Одна из них была Снежинка.

— Это носилки Мари-Доминик, Этьен, — сказал герцог, и сердце его быстро забилось — сейчас он снова увидит её!

— Мы подъедем, монсеньор?

— Да. Но меня могут узнать — если не она, то её пажи… Послушай! Давай поменяемся лошадьми; я дам тебе свой плащ — а ты мне дашь твой. Моя лошадь и плащ слишком богаты; пусть она подумает, что я не так знатен, как ты. Жаль, что мои латы на тебя не налезут… Придется прикрыть их плащом.

— Мне представиться своим именем?

— Конечно; а меня представь как… как Мишеля де Круа, например. Я не буду снимать шлем; скажешь, что я дал обет в Святой Земле не поднимать забрала. Мы поедем мимо; на дверце носилок наверняка есть герб, и ты сделаешь вид, что узнал его. Попробуй выяснить все-таки, к кому она едет, Этьен, и зачем?

Они поменялись плащами и лошадьми. Высокий стройный герцог довольно смешно смотрелся на приземистом коротконогом коне барона, также как и грузный де Парди — на поджаром тонконогом жеребце Черной Розы.

— Не раздави его, — насмешливо промолвил герцог, когда его друг, кряхтя, влез на высокого скакуна.

Они поскакали вперед, и вскоре поравнялись с носилками. Пьер и Филипп, оглянувшись и увидев двоих закованных в латы рыцарей, на всякий случай положили руки на рукояти своих мечей.

Дом сидела слева и рассеянно смотрела в открытое нараспашку окно. Элиза и Адель, приморившись, спали напротив. У девушки никак не выходила из головы сцена у реки с крестьянином, назвавшимся Мишелем. По дороге к постоялому двору Филипп и Пьер ещё раз, более обстоятельно, рассказали ей обо всем, что случилось до её появления. Молочный брат Доминик утверждал, что странный виллан вел себя надменно и вызывающе.

«Можно подумать, госпожа, что на нем не грязная рубашка, а герцогская мантия!» — воскликнул даже он. Оба юноши говорили также, что он чуть ли не сам полез с ними в драку. «Это с голыми-то руками, против вас, вооруженных мечами?» — недоверчиво спросила она их. «Да, Доминик; и надо было видеть, как легко он ускользнул от наших ударов! Он улыбался… как будто мы с ним просто играли игрушечными мечами!»

Все это было очень странно и непонятно… Но тут её размышления прервал возглас Пьера:

— Госпожа! Нас догоняют двое рыцарей!

Она высунула голову и посмотрела назад. Всадники были уже совсем близко. Они скакали очень быстро, и уже почти обогнали паланкин, как вдруг тот, что ехал впереди, невысокий и плотный, в синем бархатном плаще, на прекрасном гнедом жеребце, натянул поводья; его спутник последовал его примеру.

Рыцарь снял свой шлем и, подъехав к носилкам, поклонился Дом, видимо, сразу признав в ней знатную даму. Голова его была увенчана большой сверкающей на солнце лысиной. У него было широкое добродушное лицо со слегка приплюснутым носом и маленькими голубыми глазами. Странно, но лицо это показалось Доминик знакомым. Улыбнувшись девушке, он произнес:

— Я не ошибся — ведь это — герб Руссильонов? — и он показал на красный герб на дверце.

— Да, мессир, вы не ошиблись, — отвечала Дом.

— А вы, госпожа, не одна ли из дочерей покойного графа?

— Совершенно верно, я — графиня Мари-Доминик де Руссильон.

— Я очень рад встрече, госпожа. Разрешите представиться — барон Этьен де Парди, нормандский дворянин. Я знавал вашего почтенного батюшку при дворе короля Людовика Восьмого… Скорблю о вашей утрате!

— Барон де Парди? — спросила Дом, припоминая. — Не приходится ли вам родственником Жерар де Парди?

— Да, госпожа, я — его дядя… Бедный Жерар! Он погиб несколько лет назад…

— Я не знала об этом… Простите меня, барон! — Теперь Дом видела, что он, действительно, очень похож на оруженосца Черной Розы.

— Да, погиб, — грустно повторил барон. — Вернее, мы полагаем, что он погиб… — И он оглянулся на своего спутника, который ехал по-прежнему немного позади, молча и не снимая своего шлема.

— Простите, прекрасная графиня, я не представил вам своего друга. Мишель де Круа, рыцарь, недавно вернувшийся из Святой Земли. Вы должны извинить его за непочтительность к вам, — он не может обнажить голову, ибо дал обет носить шлем, не снимая его ни перед кем, пока не увидит свою даму сердца.

Доминик кивнула. Она хорошо знала, какие, порой самые нелепые, обеты давали рыцари, отправляясь воевать за Гроб Господень. Она вежливо улыбнулась Мишелю де Круа, поглядев в узкую прорезь забрала его шлема. На секунду глаза их встретились. Хотя солнце светило рыцарю в спину, и голова его была в тени, она успела увидеть светлые глаза, цвет которых она не успела рассмотреть, но которые сразу заставили ее насторожиться. Она уже смотрела в такие глаза! И совсем недавно! Но он тут же отвел взгляд.

— Вы направляетесь в Париж, графиня? — спрашивал, между тем, де Парди.

— Да, господин барон, я еду в столицу.

— К родственникам, вероятно?

— Нет; я приглашена ко двору королевой.

— Королева пригласила вас в Париж? Лично?

— Да; ко мне прибыл её гонец; я буду придворной дамой её величества.

Девушка заметила, что спутник барона, хоть и едет полуотвернувшись, но, тем не менее, внимательно прислушивается к каждому её слову. Когда Дом сказала, что приглашена в столицу лично королевой, то бросила в этот момент взгляд на руку рыцаря де Круа, и увидела, как судорожно сжались его пальцы в стальной перчатке на рукояти меча.

«Что могло так его взволновать в этой болтовне? — подумала Дом. — Он явно чем-то встревожен!»

Продолжая отвечать на вопросы барона, она украдкой приглядывалась к его другу. Вот он опять посмотрел на неё… Светлые глаза! Где, где она их видела? Мишель де Круа… Мишель!

Её вдруг озарило. Конечно! Точно такие же глаза были у того крестьянина там, у реки! И он тоже назвался Мишелем! И у него была такая же фигура! Высокий рост… широкие плечи…

Как странно! Что это все могло значить? Она теперь уже откровенно разглядывала рыцаря. Плащ на нем не богатый, как на бароне. И лошадь — совсем для него неподходящая! Не то что высокий гнедой жеребец, — вот на нем этот человек смотрелся бы совсем по-другому… А шпоры золотые! И латы. Хоть Мишель де Круа и запахнул плащ, но Доминик все же разглядела серебряные насечки. Такие доспехи не по карману простому рыцарю!

Плащ… конь… латы… Если этих двоих мужчин поменять местами, — и она мысленно это проделала, — то все встанет на свои места. «Они поменялись лошадьми… и плащами. Но для чего? для чего весь этот маскарад? Неужели… для меня?»

Она вспомнила того Мишеля, у реки. Босой, измазанный в грязи, в рваной камизе. Неужели это он едет сейчас рядом с де Парди? А, может, и барон — вовсе не барон?… Как она могла так легко поверить незнакомцам! Но нет. Слишком большое сходство между дядей де Парди и его племянником Жераром. И все же… что за игру ведут эти два рыцаря?

Вдруг Дом придумала, как ей проверить, тот ли это Мишель. Уж голос-то его она узнает!

Она неожиданно повернулась к нему и спросила, перейдя на окситанский:

— Неужели вы, господин де Круа, дали ещё и обет молчания, и не промолвите ни слова?

Он слегка вздрогнул, но ответил по-французски, хоть и с запинкой:

— Я не понимаю, что вы сказали, графиня.

«Нет, ты понял!» — злорадно подумала Доминик. Она торжествовала — это был голос ТОГО Мишеля! Правда, из-под забрала голос звучал глуховато… но это был его низкий, хорошо запомнившийся ей голос!

Мысли девушки понеслись вскачь. Рассеянно она отвечала на учтивые расспросы де Парди о самочувствии ее сестер. Да, там, на реке, был он, этот Мишель де Круа! Теперь понятно, почему он не поднимает забрала. Боится, что его узнают! Не она — так Пьер или Филипп!

Но тут ей пришла на ум новая мысль. Перед ней явно был богатый и знатный сеньор. К чему было ему раздеваться и пачкаться в грязи… и садиться на её Снежинку?

Что он там делал, там, на берегу? Купался — и вдруг увидел её кобылу? И решил прокатиться на ней? Может, она его сначала сбросила… и поэтому он был такой грязный?

«Чушь! — подумала Дом. — Купаться в такой мелкой речке!»

Нет. Что-то не сходится… Ну, допустим, он увидел породистую лошадь и решил поймать её, потому что рядом не было хозяев. Спустился, наверное, с обрыва и упал, поэтому так и измазался. Чтобы знатный рыцарь разделся чуть не догола и, босой, полез с обрыва за какой-то, пусть и чистокровной, лошадью? Странный поступок! И почему тогда Мишель де Круа не отдал Снежинку Пьеру и Филиппу? Сказал ее пажам, что это — не их лошадь. И дрался за нее! И чуть не погиб!..

«Ведь мальчики могли убить его. И я могла застрелить его из лука. Можно было подумать, что Снежинка ему очень дорога!»

Разгадка была близка, и девушка почувствовала возбуждение. «Эта кобылица — подарок Черной Розы, мне, к свадьбе. Я очень люблю её и, конечно, дорожу ею. Кому еще она могла быть так же дорога, чтобы рисковать из-за нее жизнью, — как не самому герцогу, сделавшему своей невесте этот подарок?»

И тут у Доминик перехватило дыхание. Она судорожно сглотнула.

«Черная Роза! Неужели… Неужели это он? Он едет рядом со мной… в двух шагах!»

Глаза девушки широко распахнулись, сердце забилось часто-часто. Он — совсем рядом!

Она может дотронуться до него рукой!.. Герой Альбигойских войн, таинственный герцог Черная Роза, легендарный рыцарь без страха и упрека! «И мой муж!» — гордо добавила она про себя. «Он приехал за мной! Он сдержал свое обещание!» Ибо — что он мог делать ещё здесь, в Лангедоке, как не приехать за ней, за Доминик?

«Теперь я не уже не стану придворной дамой королевы. Мне не надо будет никому угождать и прислуживать! Мой муж привезет меня в Париж, и представит их величествам. Я буду одной из самых знатных дам Франции. Ведь я — герцогиня, а он — кузен покойного короля и, значит, двоюродный дядя Людовика Девятого!»

Боже, какое счастье!.. Она взглянула на мнимого Мишеля де Круа с любовью и нежностью. Её взгляд говорил: «Да, хоть ты и не поднимаешь забрало, но я знаю, кто ты! И я — твоя, твоя навсегда!»

Девушка приложила руку к бурно вздымающейся груди. Там, на цепочке, под нижней рубашкой, висело его кольцо с печаткой. А он… носит ли он кольцо, которое послал ему с графом де Брие отец? Но руки мнимого Мишеля де Круа были в перчатках; увидеть на пальце знакомый перстень она не могла.

А рыцарь по-прежнему ехал молча, почти не глядя на неё. Что все это значило?..

Доминик охватило смутное беспокойство. Судя по словам де Парди, рыцари уже знали о смерти ее отца, — следовательно, скорее всего, они ехали из Руссильона.

«Мы разминулись утром. Они приехали в замок, и, услышав о том, что папа умер, а я уехала, поскакали за мной. Потом он увидел Снежинку — и полез за ней; потом дрался с Пьером и Филиппом, и тут появилась я. Он узнал меня — ведь он назвал там, у реки, мое имя; но не решился признаться, кто он. Наверное, ему стало неловко; ведь вид у него был, прямо сказать, довольно смешной! — Теперь Доминик чуть не рассмеялась, вспомнив всю давешнюю сцену. — Да уж… Вот была бы потеха, если б он вдруг сказал тогда: «Мадам, я ваш муж, герцог Черная Роза!» А уж мальчики бы повеселились! И — какой актер! Ведь я ему почти поверила! Как ловко он изображал крестьянина! А эти слова про жену и детишек… Ему бы на подмостках выступать!.. — Дом улыбнулась; но улыбка её быстро угасла. — Ну хорошо; ТОГДА он не решился признаться мне… Но почему он не делает этого СЕЙЧАС? Да еще и поменялся с бароном лошадью и плащом, чтобы не быть узнанным?

Что, ему по-прежнему неудобно, что я встретила его у реки в нижнем белье? Ерунда! Мы бы вместе посмеялись надо всем этим. В конце концов, он мой муж… и скоро я увижу его совсем без одежды. — От этой мысли ей неожиданно стало жарко.

Дом не успела рассмотреть его лицо там, у реки; к тому же, оно было в грязи и крови. Но уж фигуру-то она хорошо разглядела!

«Он самый красивый мужчина на свете! Высокий… стройный… мускулистый! Как, наверное, чудесно будет оказаться в его объятиях! И с лицом у него все в порядке. Уж какое-нибудь уродство или безобразный шрам мы бы заметили, — или Пьер, или Филипп, или я, даже под слоем грязи!»

А как легко он расправился с ее пажами! Кто, кроме Черной Розы, мог бы, безоружный, улыбаться, когда ему угрожают мечом? «А ведь Пьер-то попал в точку, когда сказал про герцогскую мантию!»

Но почему, почему он едет молча и не говорит, кто он? «Может… может, я ему не понравилась? Уж не нашел ли он меня отталкивающей… или безобразной? Нет-нет, этого не может быть! — Она была уверена в своей красоте. — И к тому же, благородный и честный рыцарь — а он именно такой! — если уж он женился, обязан уважать и любить свою жену, даже будь она беззубой и лысой уродкой! В конце концов, под венец его не насильно тащили!.. Ну, почти не насильно, — всё же поправилась Дом.

Его молчание начинало раздражать её. «Можно подумать, что я ему чужая! Едет, как истукан! Да что же это все значит?»

Ей захотелось крикнуть ему, что она все знает… и даже швырнуть в него чем-нибудь, что только попадется под руку. Как она мечтала о той минуте, когда они встретятся, — об этой первой, заветной, минуте! О том, как он обнимет её и прижмет к своему сердцу. О поцелуе, которым он запечатлеет на ее губах свое право на нее… И что же, где все это? Рот ее искривился. Она готова была разрыдаться от бессильной злости, как ребенок, напрасно выклянчивающий у родителей красивую, но дорогую игрушку.

«И он, и де Парди… Оба, оба хотят свести меня с ума! Барон — своими улыбками и слащавыми речами, обильно усыпанными комплиментами… (она все еще старалась поддерживать разговор с бароном; впрочем, нормандец, увлекшись красивой девушкой, болтал уже чуть не сам с собой, и она могла ограничиваться кривыми улыбками и односложными фразами, почти не следя за ходом разговора и думая только о Черной Розе.) А он, этот мнимый Мишель — своим молчанием и безразличием.»

Но тут Доминик вновь осенило. Она вспомнила то мгновение, когда разговор зашел о том, что она едет ко двору, — и о королеве… Именно тогда мнимый Мишель явно напрягся, и рука его сжалась на рукояти меча. Вот она, разгадка! Значит, Бланш, та таинственная Бланш, о которой герцог упоминал ещё в замке, четыре года назад, — эта Бланш, всё-таки, — сама королева!

«Как я могла сразу не подумать об этом! Его взволновало, что я еду к королеве… которую он любит! И которая, возможно, любит его. Говорят, она очень хороша собой… А тут — жена, которую он и видел-то один раз в жизни; и тоже едет в Париж! А я ему там совсем не нужна… или им, им обоим. Ведь королева не так давно овдовела, и теперь им гораздо удобнее продолжать свою связь! — Лицо Дом потемнело; в груди вдруг что-то больно сжалось. — Боже, конечно, все так и есть! Поэтому он и молчит… и, возможно, так ничего и не скажет! И, если, явившись ко двору, я все же заявлю, что я — жена Черной Розы, то меня просто высмеют… и он будет первый! Он хочет, чтобы я по-прежнему думала, что он умер! Он и приезжал-то в Лангедок, чтобы убедиться в этом! А, может, надеялся, что я, «овдовев», уже вновь вышла замуж? Да, так и есть! Негодяй!..»

Ноздри её раздувались, рот исказился. Она метнула на рыцаря в шлеме яростный и полный боли взгляд. «А на девизе-то — «Честь… будь спутница моя. И после смерти — постоянство…»Где же она, твоя честь, если ты так поступаешь со мной, твоей законной супругой перед Богом?»

Она готова была крикнуть, чтобы носильщики поворачивали обратно в Руссильон. Что теперь ей делать в Париже? Прислуживать королеве — любовнице собственного мужа? Никогда, никогда! Лучше смерть!

Однако, вдруг она все же ошибается? Вдруг это — совсем не Черная Роза?.. Это было бы теперь облегчением — знать, что это не он. Что настоящий герцог — не клятвопреступник и прелюбодей. Доминик захотелось как-то разговорить рыцаря де Круа, раскрыть его тайну окончательно. В конце концов, невежливо ехать рядом с дамой и не сказать ей хотя бы несколько слов! Вон его друг — просто соловьем разливается!

«Сейчас проверим, действительно ли это герцог!»

И она с самым невинным видом обратилась к нему:

— Монсеньор!

Он тут же повернул к ней голову… Опять попался! Впрочем, он сразу ответил:

— Вы ошиблись, графиня; я — всего лишь простой рыцарь.

— Вот как? Извините… Мне хотелось бы спросить — если это, конечно, не тайна, — а что вы с бароном де Парди делали в наших краях? Вы приезжали по делам… или в гости?

— Мы приезжали… мы приезжали к моей даме. — Он произнес это с видимым усилием; и низкий голос его как-то странно дрогнул.

«Вот как? — подумала Дом. — Он мог бы придумать что-нибудь попроще.»

— К той даме, единственной, перед которой вы можете открыть свое лицо, не так ли, рыцарь де Круа? — продолжила она допрос.

— Да, — глухо подтвердил он.

— И… вы с ней виделись?

— Нет, графиня. Простите; мне тяжело говорить об этом.

«Опять ложь! Да сколько можно!.. Однако… как дрогнул его голос!»

— Извините моего друга, госпожа, — став очень грустным, сказал ей барон. — У него большое несчастье.

— Неужели с его возлюбленной что-то случилось?

— Увы!

— Она… она не умерла, я надеюсь?

— Возможно, было бы лучше, если бы она умерла, — вздохнул де Парди.

Его сочувствие к другу явно было искренним. И опять Дом недоумевала. «Или оба они прекрасные актеры, или я чего-то не понимаю. Но все же — это он?… Или не он?… Что это за дама? Еще одна? В Париже — королева, а в Лангедоке — тоже женщина? О, это было бы уже слишком!» — Она снова злобно взглянула на рыцаря с опущенным забралом.

Ему же явно не хотелось продолжать этот тягостный разговор. Он произнес:

— Боюсь, дорогой де Парди, что мы утомили своими разговорами графиню де Руссильон.

Нам пора.

— Ах, господа, вы меня совсем не утомили, напротив! — С принужденной улыбкой сказала Дом. — Дорогой барон, как все же хорошо, что я вас встретила!.. Вы, конечно, свой человек при дворе, и можете помочь мне.

— О, графиня, я весь к вашим услугам! — галантно воскликнул де Парди.

— Я никогда не бывала в столице. И у меня нет там ни близких, ни друзей. Скажите мне, барон, какова наша королева? Я много слышала о ее красоте… но хотелось бы знать и о ее характере; ведь я буду ее придворной дамой.

— Да, Бланш де Кастиль — настоящая красавица… — промямлил, сразу скиснув, барон, сильно покраснев и бросив быстрый взгляд на своего спутника. — А… а что касается ее характера… ах, прекрасная графиня, вы ставите меня в затруднительное положение! — Он явно был растерян.

«Почему он ничего не хочет сказать? Или не может… Из-за Мишеля де Круа! Ну что ж, придется спросить его друга!»

— Ну, а вы что скажете, господин де Круа? Я, право, не понимаю, почему барон не может мне ответить. — Она не ожидала, что рыцарь заговорит о королеве. Но он произнес: — Я долго был в Святой Земле, графиня. И давно не был при французском дворе. Но я хорошо знаю Бланш де Кастиль. Да, она прекрасна; но она еще жестока, коварна и безжалостна. И, если вы хотите доброго совета, — возвращайтесь в Руссильон и не принимайте этого приглашения.

«Вот как! Вернуться назад? Спасибо вам, дорогой супруг! Но какими черными красками вы расписали мне свою возлюбленную!»

— Вернуться в Руссильон?.. Ах, вы, наверное, шутите, мессир! — жеманно промолвила Дом. — В Лангедоке совсем не осталось мужчин. Эта ужасная война! Где еще, как не в столице, я смогу найти себе достойного жениха, с титулом и богатством?

«А что вы на ЭТО скажете, мой драгоценный супруг, герцог Черная Роза?»

Он смотрел теперь прямо ей в глаза, не отводя взгляда. Кажется, он даже слегка усмехнулся. Её слова позабавили его?..

— С вашей красотой и достоинствами, графиня, у вас нигде не будет недостатка в женихах. К чему вам ехать в Париж? В этот мрачный холодный город! Край, где вы родились и выросли, так прекрасен! Да, ещё выжжена земля, растоптаны сапогами наемников сады и виноградники, ещё пропитаны кровью ваших несчастных земляков берега рек и плодородная земля Лангедока… Но он возродится, и очень быстро! Здесь ваше место, здесь, где дышится легко и где такой простор, а не при дворе, где царят интриги, злоба, зависть и развращенность. Останьтесь здесь, Мари-Доминик де Руссильон и, я уверен, вы найдете и здесь достойного мужа! Я даю вам этот совет, как дал бы его любящий БРАТ своей любимой СЕСТРЕ.

«Значит, я была права! Он отказывается от меня! Советует не уезжать — и выйти замуж! Пожалуйста, дорогая супруга — вы свободны! Благословляю вас на новый союз! И ведь говорит это как ни в чем ни бывало!» Злоба душила Дом. Низкий, низкий негодяй!..

— Извините нас, графиня, но нам всё же пора. Едем, барон?

— Да, конечно, — согласился нормандец. — Простите, прекрасная графиня. Надеюсь, что мы еще увидимся в столице.

— Вы едете сейчас туда, господа?

— Нет, мы едем в Аржантей. Там послезавтра будет большой турнир. Весь двор будет там!

— И… королева?

— И королева, и юный король!

— А вы примете участие в турнире?

— Возможно, госпожа!

«Конечно, примете! Уж Черная Роза так обязательно!»

Рыцари поклонились и тронули лошадей. Через несколько минут они были уже далеко.

Они оставили Доминик в абсолютно растерзанных чувствах. Она ничего не понимала. Что ей делать? Ехать вперед — или вернуться назад? Кто был перед ней только что — её супруг, герцог Черная Роза… или неизвестный рыцарь Мишель де Круа?

Кто, кто мог подсказать ей, была ли она права или ошиблась?

«Нет, я не поверну! — вдруг твердо подумала она. — Я не смогу жить в этой неизвестности! Пусть я узнаю самое страшное… Что он окажется подлецом, негодяем, любовником королевы. Что он изменил всем клятвам, которые мне дал четыре года назад. Пусть он отвернется от меня, пусть мне в лицо скажет, что я не его жена! Но я хочу увидеть его с открытым лицом… а не в маске и не в шлеме с опущенным забралом! Долой весь этот маскарад! Но я смогу узнать, наконец, всё, только оказавшись в Париже! Я еду!..»

…А герцог со своим верным другом скакали в Аржантей. Не только Доминик была в расстроенных чувствах; Черная Роза также пребывал в тревоге и недоумении. Он припоминал все подробности этой встречи на дороге.

Он, конечно, тоже наблюдал за девушкой. Её лицо выражало почти все её чувства; она ещё не научилась прятать их, и ее непосредственность и естественность покорили герцога. Он, конечно, сразу понял, что она, например, раскрыла его инкогнито, — как она внимательно разглядывала его с ног до головы, отмечая каждую деталь его одежды, его коротконогую приземистую лошадку… А потом посмотрела на де Парди и коня под ним. И потом — эта торжествующая улыбка! «Да, она узнала бы меня, даже если бы я назвался не Мишелем, а другим именем!»

Потом, видел Черная Роза, лицо ее опять стало напряженным, хоть она и отвечала что-то барону. Она пыталась понять, что такой дворянин, явно богатый и знатный, мог делать у реки. «Она опять улыбнулась — вспомнила, как я ужасно выглядел в тот миг, когда она в меня целилась. А потом… Потом её лицо вдруг озарилось такой радостью! И она ТАК посмотрела на меня… Что, если бы вокруг нас никого не было, я бы не смог, наверное, сдержаться и прильнул к ее устам. Это был призыв — откровенный призыв! И счастье в ее синих очах… Почему? Что она тогда подумала?

Могла ли она догадаться, что я — Черная Роза? Могла; ведь я боролся за Снежинку чуть ли не насмерть. Но почему ЭТО могло ее так обрадовать? Я — муж ее сестры. Какое ей до меня дело? А она смотрела на меня влюбленными глазами… да, это был взгляд влюбленной женщины, черт возьми! Ничего не понимаю!.. А через несколько минут она опять изменилась, помрачнела, сдвинула брови. И так смотрела, как будто ожидала, что я должен ей что-то сказать, что-то очень важное, жизненно важное! Доминик! Чего ты ждала от меня?… А затем она разозлилась, и глаза ее стали метать молнии… И она взглянула на меня уже с ненавистью.»

Нет, герцог не понимал ее! Вся эта мучительная гамма чувств на лице Дом оставалась для него загадкой. И всю дорогу до Аржантея он вспоминал не Мари-Флоранс, свою несчастную заточенную в обители жену, а Доминик.

Думал он и о Бланш де Кастиль. «Эта женщина ничего не делает просто так. Она расчетлива, холодна и безжалостна.» — Его рука невольно легла на грудь. Там, под кольчугой, были отметины, оставленные рукой этой женщины.

«Почему Бланш пригласила в Париж именно Доминик? Если бы Мари-Флоранс — это было бы понятно, ведь она — моя супруга. Хотя я и не позволил бы своей жене стать дамой королевы. Но — Доминик? Что королеве эта девушка, которую она никогда не видела, о которой она ничего не может знать? Какая-то непонятная, но зловещая интрига! Нет, я не позволю Бланш причинить зло этой невинной девушке… своей сестре! Я буду защищать ее! Никто, никто не посмеет обидеть Доминик!»

Тем же вечером, остановившись на постоялом дворе переночевать, Дом вдруг вспомнила, что сказал де Парди. Весь двор будет в Аржантее! И королева… И этот загадочный Мишель де Круа… Ах, как ей захотелось увидеть этот турнир! Как давно она не видела подобных зрелищ — более четырех лет! В последний раз они были с отцом на рыцарском турнире в Каркассоне. Там всех победил первый меч Лангедока — муж ее сестры Марианны, граф де Монсегюр.

…Но ей не успеть в Аржантей. Турнир будет послезавтра, а они только добрались до границы Лангедока. Хотя… если поехать на Снежинке… можно попробовать успеть! Почему-то Доминик решила, что именно в Аржантее ей удастся распутать тот клубок сомнений, подозрений, ревности, в котором она запуталась. «Может быть, разгадка не в столице, а ближе, в Аржантее!»

На рассвете она растолкала Элизу и Адель и сообщила им, что уезжает. Они хлопали глазами, ничего не понимая — их госпожа была одета, причем в мужскую одежду, с кинжалом у пояса.

— Я еду в Аржантей, — говорила им Дом. — С Филиппом. А вы с Пьером и носилками доберетесь до Парижа. Улица Амбуаз. Найдете дом отца и будете ждать меня там.

Через десять минут они с Филиппом уже скакали по дороге, направляясь к городку Аржантею, в нескольких лье от столицы.

…Но они все же опоздали. Когда они въехали в городок, уже вечерело. Все дома и стены старой аржантейской крепости были увешаны знаменами и штандартами, и на большинстве их сияли золотые королевские лилии на лазоревом поле. Турнир проходил на ровной площадке около этой крепости. Тысячи зевак собрались посмотреть на редкостное зрелище, — ведь весь королевский двор съехался сюда из Парижа. Это был первый большой турнир после смерти короля Людовика Восьмого.

Доминик никогда не видала ещё столько людей, самого разного звания, в носилках, портшезах, верхом и пешком; они теснились на узких улочках городка, создавая невообразимую толкотню и давку. Это был какой-то муравейник; двигавшиеся в одном направлении люди казались медленно текущей рекой; и, попав в это течение, Дом и Филиппу ничего не оставалось, как следовать туда, куда тащила их за собой эта разноголосая, кричащая, плачущая и смеющаяся масса народа. Неожиданно улочка, по которой их влекла толпа, раздвинулась, и молодые люди оказались на довольно широкой городской площади.

В центре этой площади был установлен украшенный цветами и флагами высокий помост, — на флагах были изображены те же французские лилии, а также герб Кастильского Дома — трехбашенный замок на красном поле. На помосте были воздвигнуты два трона, — один — повыше — для малолетнего короля, второй — для королевы-регентши. Их величества сидели на тронах, но вполоборота к тому месту, где находились Дом и Филипп, и девушка почти не смогла их разглядеть.

Как раз, когда Доминик и ее паж въехали на площадь, шесть королевских герольдов в синих одеждах протрубили в серебряные трубы, призывая к тишине. На помост поднялся главный распорядитель турнира — герольдмейстер, очень высокий худой мужчина, пышно одетый и увешанный золотыми цепями, — и, низко поклонившись королю и королеве, повернулся к толпе внизу и провозгласил:

— Победителем турнира в Аржантее объявляется герцог де Ноайль!

Толпа ответила топотом ног и ликующими криками.

— Пусть победитель поднимется на помост и примет заслуженную награду из рук нашей государыни!

К помосту, приветствуемый криками народа, подъехал на гнедом жеребце рыцарь в красных доспехах и коричневом шлеме. Соскочив с коня и обнажив голову, он поднялся по ступеням помоста и преклонил колено перед королем и королевой. Королева, вся в белом, встала и возложила на его склоненную голову серебряный венок, украшенный сапфирами и рубинами, громко произнеся: «Победителю турнира в Серебряном городе — серебряный венок!»

Народ рукоплескал; рыцарь повернулся лицом к Доминик и торжествующе взмахнул рукой… И девушка увидела, что он высокого роста, широкоплеч и строен; у него были темные густые кудри и очень светлые голубые глаза. Сердце Дом остановилось… Это был он, герцог Черная Роза!

В остановившемся рядом с Доминик и Филиппом портшезе сидели две дамы, одна постарше, другая помладше. Вторая, когда победитель повернулся в их сторону, громко сказала:

— Боже, какой он все-таки красавец, этот Рауль де Ноайль!

Сомнений быть не могло! «Р» и «Н» — как на вензеле!

Первая дама восхищенно вздохнула:

— Да… он красив, как Адонис! И, говорят, очень богат!

— И к тому же, милая Атенаис, кузен покойного короля!

— Дорогая… Самое главное, что он еще и не женат! — Лукаво усмехнулась та, что постарше.

Да, все таки Дом не зря приехала в Аржантей! Теперь она знала имя своего мужа — Рауль де Ноайль!

Как Доминик жалела, что опоздала на этот турнир! С огромным трудом ей и Филиппу удалось выбраться из Аржантея. Дорога на Париж была запружена всадниками и носилками, возвращавшимися в столицу. Было уже темно, накрапывал мелкий дождь. Как Дом любила теплые душистые ночи Лангедока, с рассыпанными по черному бархату неба яркими созвездьями, напоенные ароматом трав и цветов, стрекотаньем цикад!.. А эта холодная морось и низкие тучи без единого просвета навевали тоску и какое-то смутное чувство приближающейся опасности. Девушка не была склонна к мистике, но сейчас не могла избавиться от ощущения, что она, направляясь в Париж, как будто шагает в приготовленную для нее чьей-то неведомой, но коварной рукой ловушку. Как сказал тогда на дороге рыцарь де Круа? «Возвращайтесь в Лангедок. Там легко дышится, там простор и свобода…»

Но нет! Она не позволит себе впасть в уныние! Тем более теперь, когда она наконец нашла и увидела Его!

«Рауль де Ноайль! Рауль!.. Какое красивое имя! И как оно ему идет!» Дом даже не ожидала, что он окажется так хорош собой. Те дамы на площади назвали его Адонисом. Но этот изнеженный любовник Афродиты, которому богиня даровала вечное бессмертие, совсем не нравился Доминик. «Нет; он больше похож на Ахиллеса, героя Троянской войны! Широкоплечий, мужественный, бесстрашный, ради славы готовый пожертвовать жизнью!»

Она слышала, как в толпе называли имена поверженных им рыцарей — достойные, знаменитые, гордые имена! Но ОН был самым лучшим. Он создан, чтобы быть только победителем! Второе место не для Черной Розы — моего Рауля! — гордо сказала она себе. Да, он уже был для Дом ЕЕ Раулем. И, увидев его в Аржантее, девушка поняла — она ни с кем не поделится им!

В конце концов, он не так уж виноват в связи с королевой, — если, конечно, эта связь действительно существует. Ведь ЭТО началось еще до его свадьбы с Доминик; он был свободен — и так прекрасен, что было неудивительно, что Бланш де Кастиль не устояла.

«Эта связь длится более четырех лет. Но теперь она закончится. Я не допущу этого! Я отниму Рауля у королевы! Да, я буду бороться за него!.. И я одержу победу!»

Дом была уверена в этом. Хоть Мишель де Круа (если все-таки это был Рауль) и отводил от нее взгляд там, на дороге, и делал вид, что она ему безразлична, но Доминик чувствовала своим женским чутьем, что его равнодушие наиграно.

«Разве я не прекраснее Бланш? Ей, наверное, уже около тридцати. А мне всего семнадцать! На моей стороне — юность, красота… и моя беззаветная любовь к нему! Ради него, ради своего герцога Черная Роза я стерплю все, все, что ждет меня при дворе! Все, о чем мнимый Мишель предупреждал меня, я снесу — зависть, интриги, злобу… Лишь бы Он был моим!»

Ей страстно захотелось поделиться с кем-то своими мыслями и чувствами. Почему не с Филиппом? Ведь он знал о ней почти все!

— Филипп, — сказала она, поворачиваясь к скачущему рядом юноше. — Ты знаешь… Ведь победитель турнира в Аржантее — мой муж, герцог Черная Роза!

— Госпожа, откуда вы это узнали? — изумился Филипп.

— Я знала, и уже давно, его инициалы — «Н» и «Р». И что он — кузен короля. А Рауль де Ноайль — герцог и кузен покойного Людовика Восьмого!

— Неужели? — воскликнул Филипп. — Если это правда — это прекрасно!

— Да; и я узнала его волосы… и глаза. У кого еще могут быть такие красивые светлые глаза? Ах, Филипп… я так счастлива!

В это мгновение впереди показался богатый паланкин, сопровождаемый не менее чем дюжиной верховых на прекрасных лошадях, с факелами в руках.

— Дорогу! Дорогу! — кричали они, заставляя едущих впереди всадников и носилки уступать им путь.

Доминик и Филипп не без труда объехали роскошный паланкин. Дом и ее верный паж продолжали свой путь; но, знай девушка, что в этих носилках говорят о ней, и ЧТО говорят — она бы отдала полжизни, чтобы услышать этот разговор.

…Доминик и Филипп подъехали к особняку графа Руссильона на улице Амбуаз далеко за полночь. Дождь, сначала моросивший, уже давно лил как из ведра, и всадники вымокли до нитки. К счастью, Элиза, Адель и Пьер уже приехали; Элиза хлопотала на кухне, а Пьер разжег камин в нижней зале и комнате, предназначенной графине де Руссильон. Филипп остался в конюшне расседлывать лошадей.

Адель, завидев свою госпожу, мокрую насквозь, бросилась готовить ей ванну. Стуча зубами, Дом стянула с себя мужскую одежду в своей комнате и с наслаждением погрузилась в горячую воду, потихоньку начиная чувствовать, как заломило все тело — с непривычки; ведь она уже давно не ездила верхом, а тут два дня провела в седле!

Затем они, все впятером, хоть это и противоречило всем правилам — есть с прислугой! — сели ужинать в нижней зале. Особняк Руссильона очень давно стоял запертый, — граф не был здесь лет семь, — и большинство комнат, как сообщил Пьер, были крайне запущены; везде были мрак, плесень и паутина. Столы, сундуки, кресла и лавки были покрыты белыми чехлами, зеркала задрапированы.

— Ничего, — бодро сказала Доминик, — несмотря на боль в каждой клеточке тела и непрерывный шум дождя за окном, она пребывала в прекрасном расположении духа, — возможно, нам не придется здесь жить долго! Мой муж не погиб, и скоро мы все будем жить в его доме! Нет, — поправилась она, — не в доме — во дворце! Ведь он — герцог, и должен жить во дворце! Ну, или в замке.

Элиза, Адель и Пьер смотрели на свою госпожу, выпучив глаза. Они втроем до сих пор не знали, что заставило юную графиню, сразу после смерти отца, выехать в Париж. Об этом было известно пока только отцу Игнасио и Филиппу.

— Ваш муж, госпожа? — воскликнула Элиза. — Герцог Черная Роза?.. Он жив?

— Да, — гордо сказала Дом. — И я уже знаю, как его зовут! Его имя — Рауль де Ноайль! Пока об этом известно только вам, но скоро весь Париж узнает, что мы с ним — супруги!

Доминик прошла за сенешалем несколько пустых зал; наконец, они остановились перед высокими позолоченными двустворчатыми дверями; вместо ручек у них были львиные головы, держащие в зубах золотые кольца. Герцог де Монморанси потянул за эти кольца, и тяжелые двери медленно растворились. Он первым вступил в залу и, пристукнув своим жезлом об пол три раза, громко провозгласил:

— Графиня Мари-Доминик де Руссильон!

Дом вошла. Девушка не ожидала, что зала окажется так велика, — она тянулась шагов на сто, не меньше. В самом ее конце находилось возвышение, на котором, как и в Аржантее, стояли два трона. На одном, повыше, сидел король, Франции, юный Людовик Девятый, на другом — королева-регентша, его мать. От самых дверей тянулась длинная парчовая алая дорожка, кончавшаяся у подножия тронов. С двух сторон этой дорожки стояли дамы и кавалеры, ярко и богато одетые, многие просто сияющие драгоценностями и золотом.

Доминик, невольно затаив дыхание, шагнула на эту дорожку. Она старалась идти плавно и медленно, как учила ее тетя Агнесс, расправив плечи и подняв голову. Но смотреть по сторонам, где стояли все эти знатные вельможи, или вперед, где сидели их величества, девушка все же не смогла, и шла, опустив глаза на красную парчу.

Дамы делали ей реверансы, а кавалеры кланялись, когда она проходила мимо них.

Сердце ее стучало так громко, что, казалось, все вокруг слышат его биение. Но не от страха, нет! Просто, возможно, где-то здесь, совсем рядом, находился ее муж, Рауль де Ноайль. Если бы Дом набралась только смелости и посмотрела вокруг себя!.. Но это было свыше ее сил.

Когда Доминик была уже шагах в двадцати от трона, она вдруг услышала впереди негромкий хрипловатый женский голос:

— А нам сказали, что она вся в веснушках и смуглая, как крестьянка.

Эти слова были произнесены тихо, — но у Дом был прекрасный слух, а в зале стояла полная тишина, — и на испанском; и произнесла их, несомненно, королева, потому что второй женский голос, на том же языке, ответил:

— Ваше величество, посмотрим еще на ее манеры.

Лицо Дом вспыхнуло. Ведь говорили о ней!

Она не выдержала и подняла глаза. Королева сидела с абсолютно неподвижным лицом; рядом с ней, справа, немного позади трона, стояла очень худая женщина в темно-бардовом платье. Лицо этой женщины тоже ничего не выражало.

Дом чуть не задохнулась от гнева. «Вот лицемерки!.. И так спокойны!» Ей страшно захотелось ответить им на чистейшем испанском, что она все поняла. Но тут она увидела Очо, — он уже пробрался к трону и сидел в ногах королевы с книгой в руках. Он смотрел в книгу, — но прикладывал палец к губам, и этот жест явно предназначался ей, Доминик…

Она поняла карлика. Как сказал тогда загадочный Мишель де Круа: «Королева коварна, жестока и безжалостна.» Похоже, он не солгал!

Доминик подошла к подножью трона. Лицо ее пылало; но это легко было принять за волнение юной провинциальной дебютантки. Когда она начала свой путь от дверей залы, то хотела сделать королеве изящный реверанс, которому ее столько раз учила тетя Агнесс. Но теперь намерения Дом изменились. «Они хотят посмотреть на мои манеры — ну так вот же им!»

И она нарочно неуклюже поклонилась их величествам, подражая крестьянкам из Лангедока. Королева слегка улыбнулась, а женщина за ее спиной даже фыркнула.

Но, когда Бланш де Кастиль заговорила с девушкой, голос ее прозвучал очень мягко и ласково, как мурлыканье большой сытой кошки:

— Мы счастливы приветствовать вас при дворе, юная графиня де Руссильон… Но мы видим, что вы в трауре?

— Ваше величество, мой отец скончался несколько дней назад.

— Какое несчастье! — промурлыкала королева. — Примите наши искренние соболезнования, графиня. Ваш батюшка был достойным дворянином, и наш покойный супруг, король Людовик, весьма ценил его.

Дом опять присела.

— Но, право, вы могли тогда так не торопиться с приездом, любезная графиня. Ваше горе нам понятно и близко, — ведь и мы совсем недавно лишились нашего венценосного супруга.

— Ваше величество, ваше милостивое приглашение совпало с моим собственным горячим желанием приехать ко двору.

— Вот как? Что же так влекло вас сюда… мое милое дитя?

— Желание увидеть, наконец, нашу великую и добрую повелительницу и ее несравненного сына — короля Людовика. — Дом постаралась влить в этот ответ некую толику яда. Очо быстро поднял глаза на Дом и, скорчив рожицу, укоризненно покачал головой; но Бланш легко проглотила наживку: похоже, лесть была приятна королеве, и она ответила, благосклонно улыбнувшись девушке:

— Что ж, дорогая графиня, добро пожаловать ко двору! Уверена, вам понравится в Париже… Лангедок скучен и провинциален, а здесь, в столице, так весело, здесь столько развлечений для молодой незамужней девицы и, мы надеемся, горечь вашей утраты скоро забудется! Мы принимаем вас на должность нашей придворной дамы. Герцогиня де Луна, прошу вас, позаботьтесь о нашей юной гостье, познакомьте ее с другими нашими девушками. И пусть кто-нибудь из них разъяснит графине ее обязанности.

Находившаяся за троном королевы женщина лет сорока, высокая и очень тощая, с увядшим лицом и маленькими злыми черными глазками, сошла с возвышения и, подведя Доминик к стоявшим справа от тронов четырем девицам, представила их новой даме королевы.

Девушка была так возбуждена всем происшедшим, что запомнила только одно имя — баронесса Мадлен де Гризи; это была маленькая щупленькая довольно хорошенькая блондинка, но с таким испуганным и забитым выражением лица, что, увидь ее Дом где-нибудь на улице — непременно приняла бы баронессу за служанку в доме деспотичного и жестокого хозяина. Три другие девицы были гораздо веселей; они тихо перешептывались и хихикали между собой. Но обсуждали они явно не новую даму ее величества, и Доминик скоро перестала обращать на них внимание. Теперь, когда она была представлена ко двору и самое мучительное — пройти через эту залу под взглядами сотен глаз — было позади, она могла осмотреться… и поискать своего мужа. Где же он?

…Но Рауля де Ноайля не было в зале. Тогда взор Доминик устремился на троны и королеву с королем. Их величества принимали по очереди тех кавалеров и рыцарей, которые ждали до этого в приемной вместе с Доминик.

Естественно, сначала Дом как следует рассмотрела свою предполагаемую соперницу — Бланш де Кастиль. В описываемое нами время ее величеству королеве-регентше было немного за тридцать. Современники называли ее одной из прекраснейших женщин той эпохи; и они не лгали. Королева была жгучая брюнетка; пышные черные волосы ее были убраны под белую кружевную мантилью, ниспадающую красивыми складками с высокого золотого гребня, вколотого в прическу. У Бланш были огромные темно-карие чуть приподнятые к вискам глаза, обрамленные длинными ресницами, немного хищный нос с глубоко вырезанными ноздрями, чувственно-яркие алые губы и чистая нежно-оливкового цвета кожа.

Несмотря на множество родов (у королевы было тринадцать детей, из которых остались в живых семеро), она сохранила прекрасную фигуру; правда, подбородок начал слегка оплывать, и талия раздалась; но все же Бланш де Кастиль по-прежнему могла называться очень красивой женщиной. По обычаям французского двора, королева носила «белый» траур. На ней было снежно-белое атласное платье; на груди сверкал на длинной золотой цепи крест, усыпанный бриллиантами. Белый цвет очень шел к ее лицу, волосам и глазам; и она, конечно, знала это.

Его величество король Людовик Девятый был мальчик одиннадцати лет, с узким длинным лицом, карими глазами и вьющимися длинными волосами. Несмотря на свой юный возраст, держался он очень важно, сидел прямо и неподвижно, и только живые темные глаза выдавали его, — ему явно наскучила долгая аудиенция и, похоже, решила Дом, ему не терпелось вскочить с трона и начать бегать и скакать. Ей даже стало жаль бедного мальчугана… Про себя она решила, что Людовик ей нравится; зато Бланш де Кастиль сразу вызвала у нее резкую антипатию…

«Даже если бы она не была в связи с моим мужем, я бы все равно возненавидела ее, — подумала Доминик. — И откуда, откуда королева знает, что у меня были веснушки и смуглая кожа?… Что все это значит?» — недоумевала она. Из этой задумчивости ее вдруг вывели голоса ее новых сослуживиц, стоящих рядом с ней. Она услышала столь дорогое для нее имя.

— Смотрите, ее величество как на иголках, — прошептала одна из девушек.

— Еще бы! Ей не до приема! Она ждет герцога де Ноайля, — тихо отвечала вторая. — Он же защищал ее цвета в Аржантее.

— Как он вчера дрался! — сказала третья. — Герои Троянской войны побледнели бы от зависти!

— Рауль де Ноайль — самый красивый и мужественный рыцарь при дворе…

— Если бы он обратил на меня внимание, — мне кажется, я бы умерла от счастья!

— Тише, дорогая. Королева может услышать… или герцогиня де Луна.

— Ах, девушки… Пусть слышат! Я мечтаю выйти замуж за него!

«Размечталась! Он мой, и только мой!» — подумала Дом. Но ей были все же приятны эти похвалы ее супругу.

Да, Доминик теперь тоже заметила, — королева была в возбуждении. Она покусывала губы и барабанила пальчиками по подлокотнику трона, бросая нетерпеливые взгляды на дверь залы. И Дом тоже почувствовала, как по ее собственному телу побежали мурашки и ее даже начало слегка колотить. Где же он?… Когда же, наконец, он появится?

И, когда сенешаль Матье де Монморанси вновь распахнул створки дверей и, стукнув жезлом об пол, сказал: — Герцог де Ноайль! — Доминик вынуждена была опереться о стену сзади себя, чтобы не упасть.

Лицо королевы озарилось неприкрытой радостью; Дом увидела это, и ее окатила волна жгучей ревности. Девушка еще раз дала себе слово: «Я не уступлю его никому! Я отниму его у Бланш!» Карлик Очо же зевнул, захлопнул книгу и улегся у ног королевы с самым невинным видом, и даже закрыл глаза, делая вид, что заснул.

Рауль де Ноайль вошел в залу и направился по алой дорожке к королю и королеве. По мере того, как он приближался, сердце Доминик колотилось все чаще и отчаяннее. Боже милосердный, как он был красив!

Раулю было не более тридцати. У него были длинные вьющиеся волосы цвета норкового меха, такие густые и блестящие, что хотелось запустить в них руку и почувствовать их шелковистую мягкость. На смуглом лице ярко сверкали очень светлые голубые глаза; длине черных ресниц герцога и его изящно очерченным, тоже черным, бровям позавидовала бы любая красавица. Нос у герцога был прямой, рот — неожиданно мягкий и нежный, как у девушки; он улыбался — уж эту белозубую улыбку она узнала бы, подумала восхищенная Дом, из тысяч других!

На герцоге был темно-желтый парадный костюм (желтый цвет был очень моден при дворе), весь расшитый золотом и белым и розовым жемчугом сказочной величины. На ногах его были сапоги с золотыми шпорами, гордо позвякивавшими при каждом шаге молодого человека. На бедрах Рауля, на золотой цепи, висели — слева — меч, справа — кинжал в усыпанных драгоценными камнями ножнах, с золотой рукоятью, в которую был вставлен огромный рубин.

Он шел, бросая по сторонам высокомерные взгляды; и все дамы и кавалеры низко кланялись ему.

«Мой муж! Таинственный герцог Черная Роза! Загадочный Мишель де Круа! Рауль де Ноайль!» Доминик не сводила с него влюбленных глаз. Ей не было дела до того, что кто-нибудь мог обратить на нее внимание. Король, королева, весь двор, — ничто, ничто не существовало для нее сейчас, кроме ее Рауля!

Наконец, он приблизился к возвышению и, поцеловав руку короля, подошел к трону королевы. Бланш улыбнулась ему ослепительной улыбкой и, протянув руку для поцелуя, воскликнула:

— Ах, наконец вы здесь, наш несравненный победитель! Мы уже вас заждались!

— Ваше величество, простите, что заставил вас ждать, — сказал Рауль, склоняясь над ее рукой. Доминик вслушивалась в каждое его слово. Его голос… да, низкий, он был похож, очень похож на голоса Черной Розы и Мишеля де Круа!

— Герой имеет право на опоздание… — с почти интимной улыбкой негромко сказала королева. — Вчера вы показали чудеса храбрости, дорогой герцог!

— Защищать цвета нашей королевы — какая честь может быть выше этой?

— Да, вы правы. Боже, как давно при дворе не было турнира! И как я соскучилась по этому зрелищу!

— Да, ваше величество, — ответил Рауль, — с тех пор, как началась война в Лангедоке и Провансе.

— Увы! Все наши славнейшие и сильнейшие рыцари были там, включая вас, герцог. А без них и вас турнир был бы совсем не тем! Сколько же лет прошло с тех пор, как мы смотрели последний раз на ристалища?.. Очо! — И королева толкнула спящего карлика ногой и перешла на испанский, — у тебя хорошая память — когда в последний раз был рыцарский турнир?

— Пять с половиной назад, ваше величество. Турнир в Сен-Клу, — сказал Очо, открыв один глаз.

— Да, действительно… — прошептала королева, неожиданно помрачнев. И, повернувшись снова к Раулю, сказала, опять по-французски: — Он говорит, что не помнит, когда это было, дорогой герцог.

«Значит, Рауль не знает испанского,» — подумала Дом.

Тут неожиданно юный король сказал матери:

— Мадам, если аудиенция закончилась, вы разрешите привезти сюда моего рыцаря? Я хочу потренироваться!

— Конечно, Луи, — с ласковой улыбкой сказала Бланш. — Но пусть освободят вам место, чтобы вы никого случайно не ранили, как в прошлый раз.

— Я буду очень осторожен, мадам! — И мальчик, соскочив с трона, крикнул:

— Привезите моего рыцаря! Прошу вас, господа, отойдите все подальше!

Дамы и кавалеры задвигались, и скоро на середине залы образовалось широкое пространство, куда двое слуг в латах и шлемах вкатили чучело рыцаря в полном боевом вооружении и доспехах. Это чучело невольно напомнило Доминик ее рыцаря в Руссильонском замке. С двух сторон к чучелу были прикреплены цепочки, позволявшие его раскачивать. Слуги, опустившись на колени и низко пригнувшись, принялись тянуть цепочки, а Людовик, вытащив из ножен у себя на поясе кинжал и отойдя шагов на десять, начал бросать его в рыцаря, стараясь попасть в ярко-красный круг на его груди. Это было довольно сложно, даже если бы чучело стояло неподвижно; но, когда оно раскачивалось из стороны в сторону, ловкость и меткость были нужны очень большие.

Мальчик очень старался, он метал кинжал, даже высунув язык, что насмешило Доминик, — это было совсем не по-королевски!

Придворные, почтительно замерев, наблюдали за игрой юного монарха. Рауль и королева, улыбаясь, тоже смотрели на Людовика.

Этикет был несколько нарушен; и имени вошедшей в залу девушки в темно-коричневом платье с книгой в руках сенешаль не объявил. Однако, едва Рауль увидел эту молодую даму, он тотчас поспешил к ней и, нежно взяв под руку, подвел к королеве. Девушка присела в низком реверансе.

— Ах, милое дитя мое, как мы рады, что вы пришли, — проворковала Бланш. — Сядьте возле нас, прелестная герцогиня.

«Герцогиня!.. И как с ней нежен Рауль! Боже, кто это?» — страшное подозрение шевельнулось в душе Доминик. — «А вдруг это… это — его жена?»

Обернувшись к своей соседке, баронессе Мадлен де Гризи, девушка, не выдержав неизвестности, обратилась к ней:

— Скажите мне, мадемуазель, кто эта девушка, которую подвел к ее величеству герцог де Ноайль?

— Это сестра герцога, Розамонда де Ноайль, — отвечала тихим голоском Мадлен.

Камень скатился с плеч Доминик. Его сестра! Розамонда… Розамонда? Что-то смутно знакомое было в этом имени. Где Дом его слышала? Когда-то, давным-давно.

Ну конечно! Когда она подслушивала разговор Черной Розы и де Брие, в замке отца.

Они говорили тогда о Мари-Флоранс… И Анри де Брие сказал тогда: «… Моя Розамонда тоже набожна и тиха.» Не сестру ли Рауля он имел в виду?

И Мадлен де Гризи, словно отвечая на мысли Доминик, добавила:

— Несчастная герцогиня до сих пор не может оправиться от своей утраты. Её жених, граф де Брие, исчез несколько лет назад, во время войны в Лангедоке. Считают, что он погиб. Бедняжка хотела удалиться в монастырь… но брат запретил ей это. Он обожает свою сестру!

Так и есть! Сестра Рауля была невестой Анри де Брие! Впрочем, что могло быть естественней? Рауль — Черная Роза. Де Брие — его лучший верный друг. Конечно, герцог был бы рад отдать руку сестры молодому графу.

…Доминик не была склонна верить в предчувствия; но, когда сенешаль объявил это имя, по спине у нее прошла холодная дрожь.

Все присутствующие, по-прежнему в полном молчании, повернулись к дверям.

Вошедший мужчина был одет во все черное с ног до головы. Единственным светлым пятном был орден на его груди, и, когда он подошел ближе, Доминик узнала этот знак отличия, — тетя Агнесс рассказывала ей о рыцарских орденах, — красный крест в обрамлении серебряных лучей. Этот человек был командором испанского ордена Сантьяго. «Странно… у французского дворянина — испанский орден!» — мелькнуло у Дом.

И меч, и парный к нему кинжал на бедрах герцога были безо всяких украшений; но на сапогах этого рыцаря, также как и у Рауля, были золотые шпоры.

Вот только у Рауля походка была легкая и непринужденная, и шпоры его весело позвякивали, — а герцог де Немюр, хоть и шел с гордо поднятой головой, но шел так, как будто делал над собой какое-то внутреннее усилие; и звон его шпор был мрачен и зловещ.

То ли потому, что он был одет в черное, то ли потому, что в зале для приемов по-прежнему царила гробовая тишина, — но этот человек показался Доминик каким-то злым вестником. Вестником смерти, быть может?..

Он был уже настолько близко, что девушка могла как следует рассмотреть его. И опять озноб прошел по ее телу. Рауль и этот герцог были очень похожи! И фигуры, и рост. Герцог де Немюр был, как и Рауль, смуглый брюнет со светлыми, но не голубыми, а серыми, глазами. И у Рауля волосы были темно-каштановые, а у этого мужчины — черные, тоже очень густые и уже начавшие седеть на висках. У Рауля рот был мягкий, почти женственный, а у этого человека — твердо, даже излишне твердо сжатый, как будто он стиснул зубы, преодолевая некую боль.

Когда Рауль, ее Рауль, шел к королевским тронам, и все низко кланялись ему, — это свидетельствовало о его силе, могуществе и власти; женщины провожали его восхищенными, а кавалеры — боязливыми взглядами.

Но, хотя герцогу де Немюру кланялись гораздо ниже, — во взорах женщин Доминик читала ужас и даже нечто, похожее на отвращение. И это тоже было странно, — ведь он был, несомненно, привлекательным мужчиной, — даже очень, но до Рауля ему было далеко! А мужчины, хотя, казалось, и трепетали перед герцогом, но во многих взглядах Дом уловила что-то вроде презрения.

«Арманьяк Родез Немюр. Я никогда не слышала этого имени. Родез и Немюр… Боже! — вдруг похолодела Доминик. — Как и в имени Рауля, у этого герцога тоже две буквы в имени — «Н» и «Р»!» Но она тут же опомнилась.

«Ведь де Родез — это графский титул. А не герцогский. И в вензеле под герцогской короной буква «Р» стоять у этого человека не может!» — девушка почувствовала некоторое облегчение, когда поняла это. «Если только… если только его ИМЯ не начинается на Р!»

Рыцарь был уже в двух шагах от королевы. Бланш полностью пришла в себя; вдруг, поразив Доминик неожиданной сменой маски, она ослепительно улыбнулась герцогу и протянула ему свою руку для поцелуя. Но он, казалось, не заметил этого и, опустившись на колено, приподнял край ее белого платья и приложился к нему губами. Бланш быстро убрала, почти отдернула, руку. «Он сделал это нарочно! — подумала Доминик. — Он же прекрасно видел, что она протягивает ему руку!»

И опять дрожь пробежала по спине девушки. То, как он поцеловал край платья королевы… Это напомнило ей тут же загадочного крестьянина Мишеля у реки. Очо за спиной ее величества скорчил смешную рожицу и повторил жест королевы.

— Как мы рады видеть вас, наш дорогой кузен! — сказала Бланш, улыбаясь уже немного принужденно. — Вы давно покинули двор… А мы так надеялись, что вы будете драться в Аржантее. Говорят, вы были в своих южных поместьях?

— Да, мадам, — ответил герцог, вставая. — Я был на юге.

Доминик вздрогнула. Его голос!.. Она была почти уверена — почти — что это был голос Мишеля, — и того, что был у реки, и того, что ехал с де Парди.

А королева назвала его кузеном… Значит, он — ее двоюродный брат?

— Дядя! — радостно воскликнул Людовик. — Представьте себе, — я попал в грудь своего рыцаря! А его очень, очень сильно раскачивали!

— Да, ваше величество? — слегка улыбнувшись уголком рта, спросил де Немюр. — Покажите же мне вашу победу.

Мальчик подтащил его вплотную к чучелу.

— В самое сердце! Прекрасный удар, сир! — с видом знатока промолвил герцог.

— Вы помните, что обещали мне, если у меня получится? — возбужденно сказал Людовик.

— Конечно, государь; и он ваш. — И герцог отстегнул свой кинжал в стальных ножнах и с низким поклоном вручил его королю.

Мальчик вытащил кинжал и, размахивая им, восторженно воскликнул:

— Неужели он и правда теперь мой?… Тот самый нож, которым вы убили, защищая моего отца, шесть сарацинов?

— Это всего лишь легенда, сир, — ласково усмехнувшись, сказал герцог.

— Нет-нет! Мне отец рассказывал! Мадам, правда ведь, так и было, и герцог де Немюр спас жизнь моему отцу?

Красиво изогнутые брови королевы сдвинулись, рот чуть заметно искривился, — она явно была вне себя от злости. Но голос ее прозвучал ровно и спокойно:

— Да, Луи, все так и было. Я тоже помню, как наш супруг рассказывал эту историю… Герцог де Немюр слишком скромен. Говорят, в метании ножей вам нет равных, кузен!

— Ах, дядя! — Людовик вцепился в руку герцога. — Покажите, как вы умеете кидать кинжал!

— Ваше величество, мы пойдем в зал для рыцарских состязаний, и я покажу вам. Но не здесь; здесь не место для подобных забав.

— Почему же нет, кузен? — промурлыкала королева. — Нам всем было бы очень любопытно посмотреть на это… Даже моим придворным дамам! Но я понимаю вас, герцог; вам одному неинтересно показывать нам свое искусство. Вам хочется борьбы, победы! Кто из моих рыцарей, — и она обвела залу взором, — желает посостязаться с нашим дорогим кузеном?

Все молчали. «Неужели никто не примет этот вызов? — подумала Доминик. — Если бы я была мужчиной — о, я бы не стала трусить!»

Но что же ее Рауль?.. Уж он-то должен ответить этому герцогу! Черная Роза никогда не был трусом! Глаза ее загорелись; она взглянула на Рауля. «Если и ОН не примет вызов…» Но герцог де Ноайль уже шагнул вперед с надменной улыбкой.

— Я желаю, — сказал он. Сердце Доминик радостно затрепетало: она не сомневалась в нем! И была уверена в его победе! Впрочем… впрочем, герцог де Немюр был, безусловно, опасным противником; Дом чувствовала в нем холодную жестокость и равнодушие к чужим страданиям. «Он и не в чучело — в живого человека метнет кинжал и не поморщится,» — подумала девушка.

Королева вновь просияла:

— Прекрасно! Какое это будет зрелище! Два кузена! Два отважных рыцаря!

«Как? Значит, де Немюр и Рауль — тоже кузены?» — с недоумением подумала Доминик. Хотя это, конечно, объясняло сходство двух мужчин.

— Ваше величество, — обратился Рауль к юному королю. — Если этот поединок по всем правилам, то нужен герольдмейстер, который будет следить за состязанием и определит победителя.

— Конечно, дядя! Я назначаю на эту должность герцога де Монморанси! — Высокий седой сенешаль подошел и низко поклонился королю. — Надеюсь, господа противники одобрят мой выбор.

Рыцари молча склонили головы.

— Пусть монсеньор сенешаль определит расстояние, с какого будут метать нож, и выберет оружие для поединка! — сказал Людовик. Он снова уселся на свой трон; и Бланш последовала за ним. С возвышения им хорошо была видна вся часть залы для проведения состязания.

Де Монморанси отмерил двадцать больших шагов от чучела и положил на паркетный пол свой меч.

— Если кто-нибудь из вас наступит на этот меч, мессиры, то будет считаться проигравшим! — объявил он.

Затем настало время выбора оружия. Несколько рыцарей подошли со своими кинжалами; Рауль также протянул сенешалю свой. Доминик заметила, с каким презрением смотрит на этот изукрашенный клинок кузен де Ноайля. Но тут Людовик подозвал де Монморанси и подал старому царедворцу кинжал — подарок юному королю от де Немюра.

— Лучшего клинка вы здесь не найдете! — сказал его величество. Сенешаль низко поклонился государю. Спорить никто не посмел. Выбор оружия был сделан.

Теперь осталось определить, с какой частотой раскачивать чучело рыцаря. Бланш подозвала Очо и велела ему принести из музыкальной комнаты метроном. Когда карлик вернулся с ним, пирамидку установили рядом с чучелом и задали довольно быстрый ритм.

Глаза юного короля сверкали от предвкушения; он ерзал на сиденье; щеки его горели. Вдруг он воскликнул:

— Мадам! Вы разрешите мне поставить на победителя сто ливров?

— Конечно, Луи, — ответила королева. — Я тоже хотела бы поставить — на Рауля де Ноайля; вот мой заклад! — И она сняла с левой руки перстень с крупным рубином.

— А я ставлю на герцога де Немюра! — горячо сказал король. Герцог поклонился ему, прижав руку к сердцу.

Тогда все в зале зашевелились; и мужчины начали заключать пари. Доминик дрожала от возбуждения. Как ей хотелось тоже крикнуть: «Я ставлю на победу Рауля де Ноайля!» — но женщины не принимали участие в этом. Только Бланш де Кастиль могла сделать ставку.

Но она слышала, как перешептываются дамы ее величества и другие женщины в зале. И все они были на стороне Рауля! Впрочем, как и все мужчины. Еще никто в зале не назвал имя де Немюра!

И вдруг рядом с Доминик послышался тихий нежный голосок:

— Ваше величество, разрешите мне поставить…

Дом оглянулась. К ее изумлению, это говорила Розамонда де Ноайль, сестра Рауля.

Королева милостиво кивнула ей. «Конечно, она поставит на победу брата!» — подумала Доминик. И была поражена, когда услышала:

— Двести ливров на победу герцога де Немюра! — Розамонда промолвила это тихо, но твердо. Она поставила даже больше, чем король.

Бланш прикусила губу. Но тут же, подозвав герцога де Немюра и улыбаясь, негромко сказала ему:

— Однако, кузен, у вас тут мало сторонников…

— Среди них — сам государь, ваше величество. А разве король не стоит многих тысяч других союзников? — отвечал ей, чуть улыбнувшись, герцог. Королева бросила на него яростный взгляд.

И еще один голос раздался за герцога де Немюра. Голос этот был знаком Доминик, и, посмотрев в ту сторону, откуда он донесся, девушка увидела барона де Парди. Он увидел ее и улыбнулся ей, наклонив круглую большую лысеющую голову.

«Барон де Парди! И ставку он сделал не на Рауля… Что бы все это значило?»

Между тем, все уже было готово к состязанию. Рыцари отстегнули свои мечи, чтобы они не мешали движениям; с помощью монеты была определена очередность, — Раулю выпало метать клинок первым. Слуги, низко наклонившись, взялись за цепочки и, подчиняясь стуку метронома, принялись раскачивать чучело рыцаря.

Рауль взял кинжал де Немюра и подошел к мечу-отметке. Доминик залюбовалась красавцем-герцогом. Как грациозны и непринужденны были движения молодого человека! Он напоминал ей леопарда — возможно, из-за своего желтого костюма. В его медлительных неторопливых движениях чувствовалась скрытая сила.

Рауль поднял клинок, крепко охватив рукоять длинными пальцами, прищурился, примериваясь к наклонам чучела… Затем слегка наклонился вперед, — и бросил кинжал. Клинок просвистел в воздухе, — и все ахнули, — он вонзился прямо в центр алого круга на груди рыцаря!

Рауль оглянулся, и его светлые глаза, сверкавшие как два аквамарина, остановились на мгновение на Доминик. Он торжествующе улыбался. Боже, какая у него была красивая, белозубая улыбка!

Присутствующие разразились громом аплодисментов. Дом хлопала вместе со всеми. Как она была счастлива и горда его победой! Ведь сделать лучший бросок не смог бы никто.

Похоже, того же мнения была и королева. Она вся светилась от радости.

— Что вы скажете, господин герольдмейстер? — спросила она у Монморанси. — Мне кажется, мы можем даже не продолжать. Герцог де Ноайль победил!

Сенешаль открыл было рот, чтобы что-то произнести, но Людовик, очень серьезный и взволнованный, обратился к нему:

— Герцог, прошу вас, дайте метнуть нож и господину де Немюру!

Де Монморанси поклонился его величеству и громко объявил собравшимся:

— Состязание продолжается! Теперь бросать будет герцог де Немюр!

Дом сдвинула брови. Конечно, спорить с королем никто не будет… Но и превзойти Рауля его кузену не удастся, как бы он ни старался!

Что касается соперника Рауля — то ему, кажется, было безразлично, победит он или проиграет. Все это время де Немюр стоял, скрестив на груди руки, с каменным лицом, на котором не выражалось никаких чувств.

Старый сенешаль взял у Рауля кинжал и передал его герцогу де Немюру.

Рыцарь подошел к отметке, но вдруг оглянулся и подозвал к себе Очо.

— Прошу вас, господин Очо, передвиньте грузик в метрономе пониже, — попросил он карлика. Очо выполнил просьбу; метроном застучал быстрее. Быстрее закачалось на цепочках чучело. И, вместе с метрономом, быстрее забилось сердце Доминик… Что задумал этот человек?

Но герцог не ограничился этим; он еще и сделал несколько шагов назад.

«Он сошел с ума! — подумала Дом. — Он же ни за что не попадет!»

Де Немюр держал кинжал левой рукой; но не за рукоять, а за лезвие, и не подняв, как обычно делают при метании оружия, а прижав клинок к бедру.

Может быть, поэтому Доминик и упустила тот момент, когда соперник Рауля, как будто даже не целясь, сделал бросок; а, возможно, потому, что движение герцога было неуловимо быстрым.

Мелькнула серебристая молния, — и кинжал вонзился в чучело. Все невольно вскрикнули. Слуги остановили раскачивание. Рукоять торчала из шеи рыцаря с правой стороны, немного наискосок. Клинок так глубоко вошел в металл, что Монморанси не без труда выдернул его из шеи чучела.

Людовик вскочил со своего трона и громко захлопал в ладоши. Все, включая и вновь позеленевшую королеву, последовали примеру юного государя.

Де Немюр поклонился их величествам. Он по-прежнему был невозмутим, и ни один мускул не дрогнул на его смуглом лице.

«Какой страшный человек! — снова мелькнуло у Дом. — Опасный… очень опасный!» Вокруг герцога отчетливо и почти ощутимо витало что-то, вызывающее у девушки ощущение могильного холода. «Он и сам как будто встал из гроба!»

— Что вы теперь скажете, наш герольдмейстер? — весело спросил король у Монморанси.

— Сир, — с низким поклоном ответил сенешаль, отдавая королю клинок. — Я присуждаю победу герцогу де Немюру.

— Он достоин ее! — воскликнул мальчик. Он схватил свою мать за руку и буквально потащил ее за собой. Они подошли к чучелу рыцаря, и Людовик еще раз посмотрел на отметину на шее, где вонзился кинжал.

— Какой удар, господа! — возбужденно говорил он. Все окружающие вынуждены были согласиться с юным государем и выразить свое восхищение искусством герцога де Немюра.

— Этот удар, безусловно, смертелен, если его нанести человеку, — объяснял старый сенешаль королю. — Удар в сердце не всегда бывает смертельным; я знавал людей, которые оставались в живых с такою раной…

— Правда, господин де Монморанси? Как интересно! — воскликнул мальчик. — А вы что скажете, герцог де Ноайль?

Рауль поклонился королю.

— Ваше величество, монсеньор сенешаль абсолютно прав. Удар в шею с таким наклоном смертелен.

Герцог де Немюр вдруг повернулся к Раулю и негромко произнес:

— Да, кузен, и вам об этом хорошо известно. Когда-то вы сами едва не перерезали мне горло таким образом.

Мужчины обменялись ненавидящими взглядами. Доминик не сводила с них глаз. «Враг Рауля — мой враг!» — сказала она себе.

Королева метнула на герцога де Немюра предостерегающий взор:

— Не шутите так, кузен; его величество может поверить, что вы говорите всерьез!

— Простите меня, государь, — сказал де Немюр. — Это, действительно, была шутка… причем неудачная.

Придворные, между тем, отдавали заклады тем, кто ставил на его победу, — королю, Розамонде де Ноайль и барону де Парди.

Доминик смотрела, как барон принимает кошельки и драгоценности. Он был страшно доволен. Герцог де Немюр подошел к нему, и де Парди, пожимая ему руку, воскликнул:

— Монсеньор! Благодаря вашей победе я сразу стал богатым человеком!

Герцог слегка улыбнулся. Он стоял в профиль к Дом, и девушка увидела над его левой бровью чуть заметный шрам, почти заживший.

«Мишель де Круа! Это, несомненно, он! Шрам остался от удара Пьера… там, на реке, когда они дрались из-за Снежинки!»

Но, в таком случае, получается, что Рауль — не Мишель?.. Девушка ничего не понимала. Она была настолько уверена, что именно Рауль изображал рыцаря де Круа! А теперь, оказывается, все ее выводы были ложными! Она попыталась еще раз вспомнить все, что произошло в тот день на реке и на дороге, и снова поразилась своему открытию.

Мишель — герцог де Немюр! Как это возможно?.. Однако, это, несомненно, так и было — и то, что де Парди и герцог были друзьями, и то, как ОН поцеловал край платья королевы, и то, что бровь у него была рассечена, — все указывало на этого человека, который вызывал у нее какой-то безотчетный страх.

«А вдруг… а вдруг это ОН — Черная Роза? — от этой мысли Доминик пробрала дрожь. — Вдруг я сделала ошибку?»

Она пристально всматривалась в де Немюра. Ему подали пояс с мечом, и он надел его. «Меч — с правой стороны. И кинжал он метал левой рукой… Он — левша!»

А кем был герцог Черная Роза? Доминик судорожно пыталась вспомнить это. Она видела своего мужа с оружием только один раз — в капелле Руссильонского замка, когда Жерар де Парди принес ему меч из спальни сестричек Дом. И герцог опоясался им. С какой стороны?.. Она вдруг вспомнила — и вздохнула с облегчением. Меч у Черной Розы висел на левом бедре! Значит, ее супруг был правшой — как Рауль!

«Как я могла хоть на миг усомниться в этом!» — укорила она себя. Но… но все, что произошло тогда из-за Снежинки — как теперь было объяснить себе ЭТО? Зачем де Немюру понадобилась Снежинка? Теория Доминик до этой минуты была стройна и абсолютно логична. И вдруг — всё обрушилось!

«А вдруг у де Немюра что-то с рукой… и поэтому он метал нож левой?»

И она вновь начала разглядывать герцога. «Нет… пальцы все на месте… и сгибаются… нет, он все-таки левша!»

Однако, сомнения ее все еще не совсем рассеялись. «Надо также выяснить, как его зовут — и, если не на «Р», то тогда я уже твердо уверюсь, что это не он. К тому же, не надо забывать, что он — кузен королевы… а не короля! И еще надо подумать, что де Немюр делал тогда на реке… О, лишь бы его звали не на «Р!»

Королева сказала:

— Подойдите к нам, наш дорогой кузен! Его величество хочет кое-что спросить у вас…

Герцог де Немюр приблизился.

— Дядя! — воскликнул Людовик. — Посмотрите, сколько я всего выиграл! — У ног мальчика на возвышении лежали кошельки, цепи и кольца проигравших пари кавалеров. — Что мне со всем этим делать?

— Если, государь, вы позволите мне дать вам совет… — Людовик кивнул. — Герцогиня Розамонда де Ноайль, как мне известно, посещает больницы и приюты для детей бедняков; ее милосердие и неутомимость в помощи всем несчастным, сирым и убогим известны всему Парижу.

— Я понял, герцог, и благодарю вас за этот совет! — промолвил юный король и обратился к Розамонде:

— Прошу вас принять мой скромный вклад в ваши добрые дела, герцогиня де Ноайль.

Сестра Рауля низко поклонилась мальчику:

— Ваше величество, благодарю вас и принимаю ваш дар. — А де Немюру она сказала с ласковой улыбкой: — Воистину, кузен, ваша победа сегодня — промысел Божий. Поверьте, Господь, который все видит, — на вашей стороне!

Герцог склонился над ее рукой и нежно и почтительно поднес ее к губам. Доминик взглянула в этот миг на Рауля. Его передернуло; красивое лицо его исказилось жгучей ненавистью. Но он тут же вновь постарался вернуть себе невозмутимый вид.

Бланш вновь обратилась к де Немюру:

— Встаньте здесь, рядом с нашим троном, милый кузен Робер. — Первую и последнюю букву его имени она произнесла, сильно грассируя.

«Робер!.. Значит, его имя все-таки начинается на «Р»! — и опять девушка была в смятении. — Робер де Немюр!»

Герцог встал справа от трона королевы. Бланш немного наклонилась в его сторону и, вдруг перейдя на испанский, негромко — но так, то Доминик слышала каждое слово — произнесла:

— Вы уже видели нашу новую придворную даму, кузен? Вон она стоит, слева, возле баронессы Мадлен де Гризи. Ее зовут графиня Мари-Доминик де Руссильон, она из Лангедока. Это имя вам ничего не напоминает?..

Де Немюр слегка повернул голову, и его светло-серые глаза на мгновение остановились на Дом.

— Красивая девушка, не правда ли? — мурлыкала королева. — Правда, похоже, глупа как пробка и неуклюжа, как простолюдинка. Но что поделаешь — каким манерам и уму можно научиться в глухой провинции?

Доминик отчаянным усилием воли сохраняла на своем лице неподвижное равнодушное выражение, делая вид, что не понимает, о чем говорит Бланш. Но внутри она вся тряслась от унижения и злости. «Какая мерзкая женщина!»

Герцог прикусил губу. Доминик заметила это. Ее охватила холодная ярость. «Он кусает губы, чтобы не засмеяться! Ему смешно… Они оба насмехаются надо мной!»

Но ЕГО в этот момент она ненавидела даже больше. Не он ли там, на берегу, когда изображал крестьянина, говорил, что когда-нибудь поможет ей? А потом, будучи уже Мишелем де Круа, советовал ей не ехать ко двору королевы, где царят подлость, разврат и лицемерие.

«А сам-то оказался первым из всех лицемеров! Низкий негодяй!..» Она теперь страшно жалела, что не убила его тогда, у реки. «Сейчас я пустила бы стрелу ему в грудь, даже не задумываясь!»

— Впрочем, — продолжала, улыбаясь и все так же на испанском, королева, не сводя глаз с лица де Немюра, — все мои приближенные дамы глупы, хоть и миловидны. Выдавать их замуж — одно удовольствие! И, я надеюсь, мы и этой глупенькой провинциалочке найдем подходящего мужа. — Она хорошо знала герцога и видела, что ее слова попадают в цель. Она торжествовала. Он был задет — и даже сильнее, чем она могла предположить! — Похоже, юная графиня уже произвела неизгладимое впечатление на многих в этом зале! Она, кажется, довольно богата… ну и, как приятное дополнение к приданому нашей новой дамы, будут ее красота и невинность… Кстати! — И Бланш знаком подозвала герцогиню де Луна и перешла снова на французский. — Мадам герцогиня, пусть мадемуазель де Гризи отведет нашу новую даму в Розовую комнату!

Инес де Луна наклонила понимающе голову. Затем она подошла к своим девушкам и сказала:

— Баронесса де Гризи! Ее величество приказывает вам отвести графиню де Руссильон в Розовую гостиную!

— Пойдемте, графиня… — прошептала баронесса. Она низко опустила голову, но Доминик заметила, что Мадлен сильно покраснела.

С одной стороны залы для приемов находились три двери. Мадлен открыла самую ближнюю справа и ввела туда свою новую сослуживицу.

Комната была небольшая; справа висело на стене большое, в человеческий рост, очень дорогое венецианское зеркало в золоченой раме. Рядом с зеркалом стояла широкая, обитая розовым бархатом, оттоманка. От входной двери ее отделяла большая ширма. Напротив зеркала, слева, у стены, стояло кресло черного дерева, в очень высокой спинке которого, на уровне человеческого лица, была искусно вырезана львиная голова с клыкастой пастью и отверстиями вместо глаз. Широко раздвинутые портьеры на окнах и обивка стен были из розовой парчи.

Комната эта, хотя светлая и залитая солнцем, чем-то сразу не понравилась Доминик. Она недоумевающе оглядывалась вокруг и, наконец, спросила:

— Зачем мы пришли сюда, баронесса?

— Видите ли… — краснея как рак, пролепетала Мадлен. — Желание нашей королевы — чтобы прислуживающие ей дамы были невинными девушками. Ее величество любит выдавать их замуж…

— Ну и что? — спросила, все еще непонимающая, Дом.

— Королеве надо убедиться, что вы — девственница, милая графиня.

— Надо убедиться? — чуть не задохнулась возмущенная и тоже покрасневшая Доминик. — Она что же… лично собирается убеждаться в этом?

— Нет, нет, графиня. Вас осмотрит наша первая дама, герцогиня де Луна. О, не бойтесь, это не больно и совсем не страшно… Вы просто должны лечь на эту оттоманку на спину и приподнять юбку. Это займет полминуты, уверяю вас.

Дом растерянно и гневно смотрела на пылающее лицо баронессы.

— Вы… не шутите?

— Поверьте, графиня… даю вам честное слово, что мы все проходили через это. Все девушки ее величества. Ложитесь, прошу вас… Герцогиня вот-вот придет.

Но тут дверь открылась, и вошла Инес де Луна.

— Мадемуазель де Гризи! Пусть графиня де Руссильон разденется. Помогите ей!

— Разденется, мадам?..

— Да; снимите с нее всю одежду… всю, вы поняли? И поскорей; мне некогда; я вернусь через пять минут! — И герцогиня быстро вышла.

Доминик стала пунцовой. Она задыхалась от гнева. «Какое унижение!.. Мой отец в нашем замке никогда никому не позволил бы так обращаться даже с самой последней из служанок! Неужели такое возможно — здесь, в королевском дворце? Раздеться догола и позволить ощупывать себя, как какую-то скотину!.. Ах, тетя Агнесс, почему ты не сказала мне, что ждет несчастных придворных дам в первый же день их пребывания в королевском дворце?.. Я бы ни за что не поехала в Париж!»

Ей захотелось выскочить из этой мерзкой Розовой комнаты и послать их всех к черту. Рот ее тут же наполнился кислой слюной — воспоминание о лимонах. «Да, именно к черту! — тем не менее твердо повторила она про себя. — И герцогиню де Луна, и королеву… и герцога де Немюра. И послать их на чистейшем испанском языке! Чтобы все они позеленели!!!»

Но в таком случае, её, конечно, выставят из дворца, причем на веки вечные. А, возможно, велят покинуть и столицу. И тогда — как и где она сможет встретиться с Раулем де Ноайлем? Нет… придется подчиниться. В конце концов, это дело полуминуты. «Я потерплю!» — сказала она себе.

Стиснув зубы, Доминик позволила Мадлен де Гризи снять с себя платье, под которым, поверх нижней рубашки, на бедрах, висел тонкий кожаный пояс с вставленным в него маленьким узеньким кинжальчиком. Девушка расстегнула и сняла пояс и положила его на край оттоманки. Затем она сняла нижнюю рубашку. Теперь она осталась совершенно обнаженной.

Доминик поглядела на себя в высокое зеркало. В нем отражалась стройная красавица, с ослепительно белой кожей, осиной талией и высокой полной грудью. Мадлен с искренним восхищением рассматривала ее.

— Как вы прекрасны, мадемуазель! — с какой-то затаенной грустью прошептала баронесса.

В эту минуту вновь вошла Инес де Луна.

— Ложитесь на спину, графиня! А вы свободны, мадемуазель де Гризи.

Дом, сжав зубы, подчинилась и легла на мягкую оттоманку.

— Раздвиньте ноги… Пошире… Вот так. — Девушка почувствовала, что палец герцогини проник в узкое отверстие между ее ног. Это было очень неприятно, хотя и не больно. Но вот палец вошел глубже, — и Дом, не выдержав, слабо вскрикнула от неожиданности и болезненного ощущения надавливания жесткого пальца на что-то внутри ее тела.

— Прекрасно! — сказала герцогиня, выпрямляясь и брезгливо вытирая руку батистовым платком. — Вы можете одеться, графиня. — И она быстро вышла.

Доминик встала. Щеки ее пылали. Хотя осмотр и длился несколько секунд, у девушки было чувство, что ее просто вываляли в грязи. «И герцогиня… и королева… Они мне обе отвратительны!»

Она медленно взяла в руки рубашку… и вдруг услышала какой-то шорох позади себя! Дом оглянулась. Шорох доносился из-за кресла с львиной головой. Кто-то находился там — и подсматривал за Доминик!

Луч солнца падал прямо на спинку кресла, — и потрясенная девушка вдруг увидела, что из отверстий на месте глаз льва на нее кто-то смотрит … Два светлых глаза!

Не помня себя от бешенства, Дом выхватила из ножен на поясе свой маленький узкий кинжал и швырнула его в кресло. Бросок получился не хуже, чем у герцога де Немюра, — клинок вошел как раз в одно из отверстий. Но, похоже, соглядатай все-таки успел ускользнуть раньше; иначе он бы завопил от боли.

Доминик подбежала и выдернула из дыры кинжал. Она наклонилась и посмотрела в отверстие, — но там было абсолютно темно. Тогда девушка попыталась сдвинуть кресло, чтобы увидеть, что скрывается за ним. Но, то ли оно было очень тяжелым, то ли было как-то приколочено к полу, — ей не удалось передвинуть его даже на полдюйма.

Дом вся дрожала — но не от холода, нет! Ее охватила дикая ярость. Девушка понимала, что все, происходившее с нею здесь, было подстроено. И подстроено, несомненно, королевой!..

Но кто подглядывал за обнаженной Доминик? Явно кто-то из особо приближенных к Бланш де Кастиль. Светлые глаза… У кого они могли быть? У королевы, герцогини де Луна, карлика Очо, у самого короля, — у всех были темные глаза!

Ответ напрашивался сам собой, — это могли быть либо Рауль де Ноайль, либо кузен королевы, герцог де Немюр! И, конечно, это был последний!

Рыча, Доминик начала колоть кинжалом стены справа и слева, и даже над креслом. Но они явно были каменные, и она лишь иступила лезвие и изрезала розовую обивку.

Однако, там был потайной ход. И соглядатай ушел по нему. А, может быть, шпион прячется теперь где-нибудь в другом месте, за другой стеной? И все еще смотрит на Дом? И гнусно усмехается над ее бесплодными усилиями? Не за зеркалом ли он?..

Доминик подбежала к зеркалу и замахнулась кинжалом. Еще секунда — и осколки дорогого стекла усыпали бы пол комнаты… Но девушка опомнилась и остановилась. «Тот, кто смотрел на меня из-за кресла, — уже все увидел». Эта мысль отрезвила Дом. Стуча зубами, она натянула на себя нижнюю рубашку, надела пояс и влезла в платье. Кое-как приведя себя в порядок, не глядя в зеркало, она вышла из проклятой комнаты.

…В зале для приемов придворные разговаривали и пересмеивались, разбившись на кучки. Дом обвела залу глазами… Герцога де Немюра, Рауля де Ноайля и самой королевы здесь не было.

Проводив взглядом Доминик и Мадлен де Гризи, которые направились в Розовую гостиную, Бланш сказала герцогу де Немюру:

— Дорогой кузен, мне надо сказать вам несколько слов наедине.

Она встала и, сойдя с возвышения, подошла к двери комнаты, находящейся посередине, слева от той, в которой скрылись ее дамы. Герцог молча следовал за ней.

Поскольку он оставался с королевой наедине, ему пришлось отстегнуть пояс с мечом и отдать его подошедшему сенешалю де Монморанси.

Сенешаль с поклоном открыл дверь комнаты. Бланш оглянулась и бросила выразительный взгляд на герцогиню де Луна. Обернулся и де Немюр. Он заметил, что Рауль де Ноайль смотрит на него со злорадной усмешкой. Очередная интрига… Что они с королевой задумали на этот раз? Пальцы герцога машинально скользнули по бедру, ища рукоять меча. Но он тут же улыбнулся сам себе: кто бы мог поверить, что он, один из сильнейших и храбрейших рыцарей Французского королевства, опасается оставаться безоружным наедине с Бланш де Кастиль?

Де Немюр прокручивал в уме сложившуюся ситуацию. Интрига началась с приглашения Доминик де Руссильон ко двору, причем лично королевой. Приглашения, которое девушка — увы! — приняла, непонятно почему.

И вот Доминик здесь. И сейчас Бланш обратила на это его внимание и заговорила о ней. Королева прекрасно знала, что он женился — и как зовут его жену. Следовательно, известно было Бланш и то, что Доминик де Руссильон — просто сестра его жены; девушка, в общем, совершенно чужая ему.

Но королева как-то особенно говорила с герцогом о ней, словно что-то хотела выведать у него. И, кажется, ей это удалось. Он не сдержался, не сохранил хладнокровие и не смог скрыть своих чувств. А ведь, если бы он показал Бланш свое полное безразличие к Доминик, — девушку наверняка оставили бы в покое.

Зачем ее повели в эту комнату?.. Он мог об этом только догадываться. Но то, что ее хотят как-то унизить, было несомненно. Ему стало физически больно, когда он подумал об этом, как будто сердце его прокололи тонкой и острой иглой.

«Доминик… Мне следовало сделать вид, что ты мне абсолютно безразлична. Но теперь Бланш видела мое волнение. О, моя кузина умеет искусно расставлять ловушки, — мне ли не знать этого! От меня не ускользнуло торжество в ее глазах — и в глазах Рауля. Королева поняла, что ты мне нравишься. И теперь ты, моя прекрасная рыжая бестия, в опасности… И гораздо большей, чем я. Меня они не посмеют тронуть, помня о документе в моих руках.»

Все это промелькнуло в голове герцога, как молния. Он и Бланш вошли в гостиную, и сенешаль затворил за ними дверь. Как только де Монморанси сделал это, герцогиня де Луна вместе с Раулем де Ноайлем проследовали в крайнюю слева комнату, именовавшуюся Голубой гостиной. Через полминуты первая дама ее величества вышла оттуда уже одна.

Комната же, куда вошли королева и де Немюр, была выдержана в мрачных фиолетовых тонах и носила соответствующее название. Такое же кресло с высокой спинкой, как и в гостиной, куда отвели Доминик, стояло и тут, но только слева от входа — кресло-близнец.

Справа у стены стоял диванчик. Королева не села в кресло, а опустилась на этот диванчик, указав герцогу место рядом с собой. Но де Немюр остался стоять, скрестив на груди руки и пристально глядя на Бланш.

Видя, что он не собирается садиться около нее, королева подняла на него свои большие карие глаза и спросила самым кротким тоном:

— Почему вы не садитесь?.. Вы боитесь меня, дорогой кузен?

— Мадам, вы прекрасно знаете, какие чувства я к вам испытываю, — осторожно ответил герцог. Эта тема была слишком болезненна для него. Впрочем, одно присутствие рядом этой женщины доставляло ему боль.

— Давайте приступим прямо к делу, — сказал де Немюр. — Зачем вы меня сюда позвали?

Она печально улыбнулась:

— Боже мой, как вы прямолинейны! Ну хорошо. Я пригласила вас сюда, милый кузен, чтобы выразить вам свое соболезнование. Мне уже известно, что ваша супруга, Мари-Флоранс де Руссильон… — не так ли ее зовут? — ушла в картезианский монастырь. Сочувствую вам, Робер! От всего сердца!

Он хорошо ее знал. И все же, какой прекрасной актрисой она была! В голосе и лице Бланш были искренние участие и сострадание.

— И что же вы теперь намерены делать, мой дорогой кузен? — спросила она тихо, и чуть не слезы сверкнули на ее глазах.

Герцог заколебался. Конечно, это наверняка часть затеянной ею и Раулем игры. Но, с другой стороны, — не лучшее ли сейчас время для его просьбы? Бланш видела, что ее сын, юный король, на его стороне. Что у него еще остались верные друзья и союзники. И, в конце концов, не могла ли она, действительно, искренне сочувствовать ему?

И он произнес:

— Ваше величество, я бы хотел обратиться к вам с просьбой.

— Ах, милый Робер! — Живо воскликнула она. — Все, что угодно! Разве я хоть В ЧЕМ-ТО когда-нибудь ОТКАЗЫВАЛА вам?

Двойной смысл этих ее слов был слишком понятен герцогу. Но отступать было поздно, и он продолжил:

— Я хочу обратиться с прошением к Папе, чтобы он освободил меня от брачных уз с Мари-Флоранс де Руссильон.

Королева помолчала, словно обдумывая его слова и, наконец, грустно кивнула головой:

— Да, дорогой кузен, вы правы. В вашем положении — это единственный выход.

Безумная надежда овладела де Немюром. Если бы он смог получить развод… и Бланш не воспрепятствовала бы этому!

— Да, — говорила между тем королева, — я прекрасно вас понимаю. Жена — монахиня! Что может быть ужаснее? Вы останетесь связанным с нею до конца вашей — или ее — жизни! У вас не будет наследника! И, в случае вашей кончины, — ваше имя и все состояние перейдут к кузену, герцогу Раулю де Ноайлю, которого вы… немного недолюбливаете.

«Недолюбливаю!» — усмехнулся про себя де Немюр.

— Конечно, дорогой Робер! Нельзя допустить, чтобы ваше славное гордое имя перешло не к прямому потомку… Итак — вы хотите подать прошение Его Святейшеству?

— Да, мадам. И, если вы меня поддержите, я думаю, мне удастся получить развод.

— О, милый кузен!.. — промурлыкала Бланш. — ВАС я готова поддержать… чем только смогу! ВАС — но не герцога Черная Роза! — Она неожиданно сбросила маску, и герцог увидел лютый огонь ненависти и злобы, горевший в ее глазах. — ВЫ были прощены — королем и мною! Но Черную Розу я никогда не прощу! Слышите — никогда!

Он даже отступил от нее, так исказилось яростью ее красивое лицо.

— И, мой дорогой Робер, — прошипела она, — если вы рискнете и подадите прошение, — клянусь, Его Святейшество узнает, кто скрывался за именем Черной Розы!

Как герцог мог быть так наивен и доверчив, что поверил в ее сострадание!.. Эта женщина не ведала пощады. Его надежда рухнула.

Но Бланш овладела собой и сказала ему неожиданно совсем другим, мягким и нежным грудным голосом, — и этого голоса королевы он боялся гораздо больше, чем самых страшных ее угроз и гнева:

— Впрочем, милый Робер, я бы могла все же помочь вам… И взамен я хочу совсем немногого. Вы знаете, чего. Если вы уступите, клянусь честью… нет, жизнью! И своей, и своего сына Людовика, — я помогу вам! Я не буду препятствовать вашему разводу. Роберто!.. Мой прекрасный, мой храбрый рыцарь!

И она встала и, подойдя почти вплотную к нему, подняла руку, чтобы коснуться его лица. Но герцог отшатнулся от нее, словно перед ним была какая-то ядовитая гадина.

Бланш прикусила губу.

— Неужели я настолько вам противна? О, я помню, — когда-то мы были так близки, вы так по-братски любили меня! Кузен и кузина… юные, доверчивые, наивные, пылкие! Неужели все это исчезло? Растаяло?.. Робер, я знаю, что нет! Что, несмотря на все, что было между нами… Вы все еще, в самой глубине вашей души, любите меня! О, поверьте, — то, чего я прошу от вас, окажется раем не только для меня, — для нас обоих!

— Вам мало вашего Рауля?

Она усмехнулась.

— Он хорош… и неутомим! Но, вы полагаете, кузен, только вас, мужчин, тянет к недоступным красавицам? И с нами, с женщинами, это тоже случается. И мы хотим тех, кто не уступает, кто отвергает нас… И наше желание бывает в таких случаях еще сильнее! Робер!.. Я столько лет, столько долгих лет вожделею вас! Согласитесь… и вы освободитесь от вашей жены, обещаю вам!

Соблазн был велик. И герцог заколебался. Бланш следила за выражением его лица горящим взором.

«Да, от Мари-Флоранс я освобожусь, — думал он. — Но попаду в рабство еще более худшее. И пятно этой гнусной связи навсегда ляжет на меня. Нет, нет, лучше смерть, чем такой позор!»

И он сказал:

— Нет, мадам. Я отказываюсь… — он не удержался и, глядя прямо ей в лицо своими холодными серыми глазами, добавил: — от вашего любезного предложения.

— В таком случае, — прошипела она, мгновенно вновь превращаясь в фурию, — в таком случае, дорогой герцог… Я внесу в мой часослов молитву о здоровье вашей драгоценной супруги! Пусть она живет долго, очень долго! О, поверьте, эти стойкие в вере монахини так быстро не умирают! Она может прожить еще двадцать… тридцать лет! И, когда вам стукнет пятьдесят, милый Робер, и вы станете седым стариком, скрюченным, с трясущейся головой… Вы вспомните эту минуту!

Он гордо вскинул голову:

— Вспомню — и не устыжусь!

— Так, значит, связь со мной постыдна для вас? Так вы боитесь позора?.. — задыхаясь от злобы, спрашивала она. — Разве его вам мало? Разве вы не видите, как женщины шарахаются от вас, как от зачумленного? Как вас презирают мужчины?.. Вы забыли все, в чем вас обвиняют? Так я напомню вам!

— Ваше величество…

— Нет уж, извольте слушать, когда с вами разговаривает королева! — Вскочила она. — Разве не вы восемь лет назад, в своем замке Фонтене, изнасиловали за пять дней до свадьбы свою невесту, Эстефанию де Варгас, которая после этого выбросилась из окна?..

Де Немюр побледнел как мертвец. Эстефания!.. Он вспомнил ее, свою первую любовь. Веселая, смешливая, неугомонная Эстефания! Ее черные волосы… голубые глаза… И она же — лежащая на плитах двора, как изломанная чьей-то жестокой рукой кукла, с неестественно вывернутой шеей. Вспомнил, как подбежал к ней и перевернул ее … Как страшно было изуродовано ее прекрасное лицо!

Бланш не спускала глаз с герцога, следя за малейшими подергиваниями мускулов на его лице. Она видела его страдания — и наслаждалась ими!

— Итак, вы помните, — с жестоким злорадством произнесла она. — Это ваше преступление удалось замять… Сказали, что ваша невеста якобы оступилась и случайно упала вниз. Но вот проходит несколько лет, — и вы совершаете еще более страшное! И покушаетесь уже на мою честь, в своем собственном замке!

Тут, конечно, он мог бы возразить ей. Но какой в этом был смысл? Оба они прекрасно помнили, как все было на самом деле.

— Подобное преступление грозило вам смертной казнью. Но мой супруг пощадил вас, — вы были его кузеном, любимцем, человеком, не раз спасавшим ему жизнь! И., в конце концов, вас помиловали. И вот — мы решили найти вам невесту… достойную и прекрасную девушку, заметьте! Подальше от двора — чтобы слухи о ваших ПОХОЖДЕНИЯХ не дошли до ее ушей… Вы женитесь на ней. И что же? Она вдруг уходит в монастырь! Вам не приходило в голову, мой милый кузен, почему ваша жена ушла туда?

Де Немюр снова побледнел.

— Да потому, что узнала о вас и ваших зверствах, дорогой Робер!

Да, он думал об этом. Вполне возможно, Бланш была права.

— Жизни с таким чудовищем, как вы, несчастная Мари-Флоранс предпочла вечное затворничество!.. Нет женщины во Французском королевстве, — и не только в нем, — которая бы согласилась стать вашей! Разве только какая-нибудь дешевая шлюха… Из тех, которых вы посещали в Нарбонне!

Он снова не выдержал:

— Зачем же ездить так далеко? Шлюх, и дешевых, и при дворе достаточно! А некоторым, мадам, даже платить не надо, — они сами предлагают мне себя!

Герцог смотрел прямо на Бланш. Она размахнулась и хотела ударить его по лицу, но он увернулся. Они глядели в глаза друг другу, тяжело дыша, оба испепеляемые ненавистью.

Но настроение королевы опять резко изменилось. Она вновь опустилась на диванчик, и совсем другим, небрежным тоном, промолвила:

— Кажется, сестра вашей жены вам небезразлична? Такая прелестная девушка! Мы позаботимся о ее судьбе… Чтобы она не повторила участи своей бедной сестры! Найдем ей достойного честного супруга, с незапятнанным именем. Вот ваш кузен, например. Неженат, красив, как Аполлон! И имя его не менее благородное, чем ваше!

Так вот что они задумали! Выдать Доминик за Рауля! Любовника Бланш! Человека без совести и чести, который был виновен во многих преступлениях! Но как, как могли они так быстро узнать, что он влюблен в эту девушку, если сам он понял это совсем недавно, во время их случайной встречи у реки? Де Немюр терялся в догадках.

— Нет женщины, которая не устояла бы перед Раулем, — с мягкой улыбкой говорила между тем королева. — Он знатен, умен, богат, щедр. А какой он прекрасный любовник! И, мне кажется, юной графине де Русильон он очень, очень нравится! Я видела, как она смотрит на него…

И опять лицо де Немюра исказилось страданием. Слушать все это было невыносимо! Злобные интриганы! Они уже достаточно испортили жизнь ему, — а теперь подбираются, подползают, как две змеи, к Доминик!..

— Если вы, мадам, попробуете только причинить зло этой девушке… — начал он, делая к Бланш несколько шагов. Она отступила, явно испуганная его движением, но, видимо, тут же поняла, что ее опасения беспочвенны, и он не бросится на нее, и хрипло рассмеялась.

— Вы мне, кажется, угрожаете, дорогой кузен? И что вы сделаете?.. Предъявите королю ваш документ? Но вы забыли, герцог, что вы поклялись честью — вашей честью! — что эта бумага попадет в руки Людовика только в том случае, если опасность будет грозит вам, вашей жене или детям, — но никак не вашей золовке… свояченице… или как там называется ваша весьма отдаленная родственная связь с этой девушкой! Она вам никто — никто! — и вы не можете нарушить ваше слово! Если уж так дорожите им.

Он отступил, дрожа. Она была права! Он поклялся… И не мог нарушить свое обещание. «Доминик!.. Как мне спасти тебя, вырвать из лап этих чудовищ?»

— Но, кажется, мы заговорились, — сказала королева, переходя на испанский. — Я больше не задерживаю вас, мой дорогой Роберто.

Он ненавидел это имя. Только она называла его так, — и это сразу пробуждало страшные мучительные воспоминания.

— Прощайте, мадам, — он сделал движение, чтобы уйти.

— Роберто, прошу вас — назовите меня по имени: Бланка. Скажите — не «мадам», а Бланка… — вдруг умоляющим голосом прошептала она.

Де Немюр вновь повернулся к ней и скрестил руки на груди. Он чуть заметно улыбнулся, серые глаза насмешливо прищурились. Сколько масок она перемерила сегодня? И вот еще одна, совсем для нее не подходящая, — маска униженной просительницы.

— Я не знаю этого имени, мадам, — холодно произнес он.

— Разве раньше вы не называли меня так? Ну сделайте хоть эту уступку… В память о нашем прошлом. Не «ваше величество», не «мадам», а просто — Бланка…

Но он покачал головой и повторил:

— Это имя мне неизвестно.

И снова она пришла в бешенство, и воскликнула с неистовой злобой:

— Вы не знаете этого имени? Но оно выжжено на вашей груди, герцог де Немюр!

Он отшатнулся от нее. Но мгновенно пришел в себя и ответил ей равнодушным спокойным голосом:

— Да, это правда. Но вы никогда не сможете выжечь его в моем сердце, мадам.

И, не поклонившись ей, вышел из комнаты.

Герцог де Немюр вышел из гостиной и остановился посреди залы. Он чувствовал, что лицо его пылает, как будто королева все же надавала ему пощечин. Зачем, зачем он вернулся ко двору? Не лучше ли было затвориться в одном из своих замков — и никогда не возвращаться в Париж? Что влекло его сюда?…

Он знал, что, — вернее, кто. Рыжеволосая красавица, Доминик де Руссильон! Девушка, которую он полюбил с первого взгляда, там, на реке, когда она целилась в него из лука. И вот теперь она в опасности, вокруг нее уже сплетена сеть, — а он не в силах помочь ей! Разве она поверит ему… ему, от которого, как сказала Бланш, женщины шарахаются, как от прокаженного? Возможно, Доминик уже рассказали о нем. И тогда он не сможет даже приблизиться к ней!

Он обвел глазами залу, ища девушку. Вон она стоит, среди придворных дам королевы. И смотрит прямо на него. С ненавистью! Да, о Боже, с такой ненавистью… и с таким презрением! Значит, она уже знает. Ей сказали о нем… О, это уже слишком!

Чаша его мук была переполнена. Он отвел свой взор от пылающих, потемневших почти до черноты синих глаз Доминик и опустил голову. «Бросить все им… имя, состояние, богатства. И уйти в монастырь следом за своей женой! Или… или лучше вернуться к себе во дворец, — и вскрыть себе вены в ванне! Зачем мне жизнь, если в ней одни страдания, и это будет длиться вечно?»

Но он тут же сказал себе презрительно: «Трус!.. Жалкий трус! Вскрыть вены, уйти в монастырь! Прекрасно, герцог де Немюр! Герцог Черная Роза! Вперед — к бесславной смерти! Нет, я еще нужен здесь. Король юн, добр и благороден. И он должен таким остаться! Он похож на своего великодушного честного отца, а не на эту змею — свою мать.

И Доминик! Разве могу я бросить ее, отдать им на растерзание? Королева и герцогиня де Луна будут наверняка унижать ее… Как баронессу де Гризи, которую, говорят, Инес при всех хлестала по щекам. Хотя, конечно, Доминик не позволит так с собой обращаться. Она не станет стоять и молчать — а ответит ударом на удар!..

И Розамонда де Ноайль. О ней ты тоже забыл? Несчастная невеста моего друга Анри! Возможно, и ей нужна будет помощь. Все считают, что Рауль не отпустил ее в монастырь из братской любви … А он ищет ей жениха — познатнее, побогаче и помогущественнее. Торгует ее красотой, как крестьянка на базаре! Нет, я останусь, и мы еще посмотрим, кто кого! А теперь, дорогой герцог… Выше голову И улыбайтесь — улыбайтесь, как победитель, а не как побежденный!»

И де Немюр вскинул голову и ослепительно улыбнулся, обводя светло-серыми глазами залу. И, когда он шел к выходу, высокомерный и спокойный, все расступались перед ним с низкими поклонами.

Доминик же проводила его взглядом, который, будь он способен убивать, просто испепелил бы герцога. Когда он вышел из комнаты, соседней с той, где ее так унизили, — она уверилась окончательно, что подглядывал за ней из-за кресла именно он. И вид у герцога был соответствующий, — щеки его горели, он тяжело дышал… взглянул на нее — и сразу же отвел глаза и опустил голову. «Мерзавец! Гнусная скотина! Ненавижу! Ненавижу!..» — повторяла она про себя. У нее вид был не менее возбужденный, чем у де Немюра. Она то краснела, то бледнела, и глаза ее горели бешенством и неутоленной жаждой мести.

Вдруг Доминик кто-то тронул за руку. Это был карлик Очо.

— Что с вами, прекрасная сеньорита? — тихо спросил он по-испански. — На вас лица нет!

— Ах, сеньор Очо, — пробормотала Дом. — Мне очень, очень плохо!

— Идите сюда, к окну… Здесь никого нет. Сядьте на подоконник, прошу вас. Я сейчас принесу вам вина. — И Очо исчез. Вернулся он очень быстро, неся кубок с вином, который девушка жадно осушила. Ей сразу стало легче.

— Благодарю вас, милый сеньор Очо. Это просто от духоты… понимаете?

Но карлик грустно покачал головой.

— Ах, прекрасная сеньорита! Вы можете говорить со мной откровенно. Как с другом.

— Да, — прошептала Дом. — Друзей у меня здесь пока нет… А вот враги уже появились!

— Сеньорита! Я готов быть вашим другом! И, поверьте, — и он смешно выпятил грудь и скорчил важную мину, — я имею при дворе большое влияние. И сама королева прислушивается к моим советам!

— Спасибо вам, дорогой сеньор Очо. Я с радость принимаю ваше предложение дружбы!

— Поверьте, графиня, здесь есть люди не только бесчестные и низкие. Вот баронесса де Гризи — прекрасная, добрая девушка! Остальные дамы Бланш де Кастиль — пустые и ветреные болтушки. А сеньорита Мадлен совсем не такая!

— Мне тоже так кажется, сеньор,==согласилась Доминик.

— И еще — Розамонда де Ноайль. Если бы вы подружились с нею… Она — само милосердие и кротость, и ее благословляет весь Париж!

— Вы правы. Она благородна и очень добра! Ну, а… ее брат? О нем что вы скажете мне, сеньор Очо? — Она с жадностью ждала его ответа. Но он отвел свои маленькие темные глаза и долго молчал. Наконец, он произнес:

— Кажется, он вам небезразличен, сеньорита. Я скажу вам одно — не всегда те, кто кажутся нам врагами — наши враги. И наоборот… Подумайте над этим!

И он ушел.

«Наши враги могут стать нашими друзьями… Он прав! Так было со мной, когда я сначала возненавидела, а потом полюбила Черную Розу. Но одно я знаю твердо, — герцог де Немюр всегда, всегда будет моим злейшим врагом!»

…А между тем в Фиолетовой гостиной, где состоялся разговор королевы и де Немюра, происходило следующее.

Оставшись одна, Бланш, кипя злобой и не зная, на чем ее выместить, кусала себе кончики пальцев. Вдруг кресло с львиной головой отъехало в сторону, приведенное в движение скрытой пружиной, и открылось отверстие в стене высотой в человеческий рост. Из этого отверстия появился герцог Рауль де Ноайль. Его темно-желтый наряд и даже темные кудри были в паутине.

— Ненавижу эти подземные ходы и тайные лазы! — воскликнул Рауль, отряхиваясь.

Бланш оглянулась на него.

— Вы все слышали… и все видели, querido? — спросила она.

— Да, мадам, — ухмыльнулся молодой человек. — И здесь. И там. — И он указал рукой на отверстие за своей спиной. Потайной ход был сделан между двумя смежными комнатами — Фиолетовой и Розовой, и кресла стояли спинка к спинке и были разделены этим лазом.

— И что там? — живо спросила королева.

— Я видел ее… — неторопливо протянул Рауль. — Она девственница, как мы и думали. Красивая девушка… Очень красивая! «И опасная, к тому же. — Он вспомнил, как она метнула в него кинжал, когда он подглядывал за ней из-за кресла. — Еще мгновение — и я мог остаться без глаза. Достойная жена моего кузена!»

Бланш слегка нахмурилась. Он сразу же заметил это.

— Конечно, немного тоща… Грудь небольшая. — Пренебрежительно добавил он. — Мне нравятся женщины более зрелые… С пышными формами.

Лицо королевы расслабилось, а Рауль про себя подумал: «Нет, такой восхитительной девушки я еще никогда не видел! Бланш тоже красива… Но грудь у нее уже отвисла. Да и талии почти нет. А у Доминик — какая грудь! И талия осиная! А ее длинные ноги!..» Он почувствовал нарастающий жар. Да, обладать такой красавицей, — какое это будет наслаждение! Но надо скрыть свое вожделение от королевы. Она ревнива, его драгоценная Бланш… А лучший способ защиты — это нападение!

И Рауль сказал, искусно вставив в голос ревнивые дрожащие нотки:

— А вы, ваше величество… Я слышал, как вы разговаривали с де Немюром — и ЧТО предлагали ему!

— Ах, дорогой мой! — Промурлыкала Бланш, с улыбкой потрепав его по щеке, очень довольная его реакцией. — Он бы все равно не согласился!

— А если бы он все же уступил?..

— Тогда… тогда я бы знала, что откусить моему любимому кузену в нашу первую ночь!

Рауль рассмеялся. О, она была вполне способна на это!

Он уже в который раз задавал себе вопрос: почему ему всегда достаются женщины, так или иначе связанные с его кузеном Робером де Немюром?

Вот взять Эстефанию де Варгас. Она сама открыла ему дверь в ту ночь в замке Фонтене, приняв его за своего жениха. И отдалась так жадно, так безудержно! Хотя потом, когда поняла, что это не Робер…»Она сама виновата! Я не толкал ее в окно!» — и он отогнал это воспоминание.

Затем — предел мечтаний любого смертного — сама королева! Французская королева! И она тоже отдалась ему, когда была отвергнута его неуступчивым кузеном. «И до сих пор вожделеет де Немюра… Что она в нем нашла?»

Была и еще одна женщина… Тоже принадлежавшая Роберу. Ну, с ней-то Рауль повеселился всласть! А вот имя забыл. Станет он запоминать имена каких-то жалких крестьянок!

А теперь — Доминик де Руссильон. Не невеста, не любовница, — а законная жена де Немюра! Одного этого было бы достаточно, чтобы разжечь в Рауле страсть. А с редкостной красотой этой девушки — о, когда она будет принадлежать ему, когда он войдет в нее, — какое это будет блаженство! Обладать женой — невинной и прекрасной женой! — своего злейшего врага — что может быть слаще этой мести? На минуту Рауль погрузился в сладостные мечты. Но голос королевы вывел его из этого состояния:

— Итак, она девственница… Что ж, прекрасно! И, если бы вы, дорогой, надели сегодня на палец кольцо, которое ваши люди нашли на теле графа де Брие, — вы бы уже сегодня ночью могли овладеть ею! Ведь она не стала бы, полагаю, отказывать своему законному мужу, да еще и такому красавцу, как вы!

Де Ноайль уже и сам жалел об этом. Если он наденет его, — Доминик тотчас узнает этот перстень. И для нее это будет главным доказательством, что он, Рауль, и есть ее муж, герцог Черная Роза!

— Но ведь мы же не знали, как она выглядит, — сказал он. — Думали, что увидим рыжую нечесаную веснушчатую крестьянку. Но теперь, ваше величество… теперь, мне кажется, мы должны играть тоньше!

— Что вы предлагаете? — заинтересовалась Бланш.

— Мадам, вы же тоже заметили, что мой кузен неравнодушен к этой девице?

— Да. Удивительно — ведь он, кажется, не видел ее лица, когда женился на ней? Как нам известно из письма к Черной Розе графа Руссильона, Мари-Доминик была в густой вуали, и герцог был уверен, что женится на Мари-Флоранс. И вдруг сегодня — такая страстность…

— Любовь с первого взгляда, не иначе… — со злобной усмешкой произнес Рауль. — Девушка ему очень нравится, и он даже готов был угрожать вам, чтобы защитить ее!

— Да, все так и есть… И что же вы предлагаете?

— Не будем торопиться, ваше величество. Не вы ли хотели для де Немюра адских и нескончаемых мук? Вот это мы ему и устроим! Я начну ухаживать за ней. Стану ее верным рыцарем. Она влюбится в меня — если уже не влюбилась! Пусть он видит все это — и попробует хоть пальцем пошевелить! Уверен — его боль и ревность будут безграничны.

— Неплохо придумано, — протянула Бланш. — Мне нравится ваша идея, милый Рауль! Ревность терзает сердце, как не терзает самая страшная пытка!..

— Но, мадам, мне нужен карт-бланш… Полная свобода! Полная, вы понимаете? Доминик должна увидеть во мне честного и верного только ей рыцаря. У нее наверняка весьма романтические представления о любви. И я не могу обмануть ее ожиданий!

— Конечно, я понимаю, дорогой! И предоставляю вам свободу. За наслаждение видеть муки нашего кузена я готова пожертвовать и вашим обществом… и вашей любовью! К тому же, вы уже не первый раз изменяете мне… Я еще не забыла вам Мадлен де Гризи.

— О, мадам! — воскликнул Рауль, бросаясь перед ней на колени. — Не знаю, что нашло на меня тогда! Это было какое-то затмение, поверьте!

— Встаньте, милый герцог. Я простила вас, но только потому, что бедняжка Мадлен обвинила в этой ШУТКЕ не вас, а вашего кузена. Это было так смешно! Очередная дыра на его и так изорванной в клочья репутации!.. Но не будем вспоминать прошлое. Итак, когда период ваших НЕВИННЫХ ухаживаний за графиней де Руссильон подойдет к концу… Что будет тогда?

— Посмотрим, мадам! В любом случае — не будем торопиться с любовью. Вы же знаете — чем дольше оттягивать миг блаженства, тем оно сильнее! К тому же, все в наших руках! У герцога такая репутация, что Доминик де Руссильон никогда не взглянет на него без содрогания!

— Верно. Но лучше бы она узнала о его подвигах ВСЕ… все, вы понимаете?

— Вы правы. Но не я должен рассказать ей о де Немюре. Вдруг она все же что-то заподозрит?

— Тогда кто же?

— Очо… или баронесса де Гризи… Кто-нибудь из них, — предложил Рауль.

— Очо не подходит. Он неглуп. А вот баронесса… Да, она может все рассказать! Мы надавим на нее, а, быть может, эта наивная дурочка и сама проболтается моей новой даме.

Они обменялись понимающими улыбками. Сеть была искусно сплетена!

Рауль протянул руку королеве.

— Идемте, ваше величество, — сказал он.

— Нет. Мы пройдем потайным ходом и выйдем через соседнюю, Голубую, гостиную.

Они так и сделали. Когда ее величество с Раулем вышли из крайней слева комнаты, и Доминик увидела это, она ничего не заподозрила. Кроме того, что ее Рауль был все это время наедине с королевой. Но девушка уже твердо решила: она отнимет у Бланш любимого! Отнимет во что бы то ни стало!

Било полночь, когда Доминик разделась и нырнула под одеяло в своей новой комнате в королевском дворце. Ей не позволили покинуть остров Ситэ. Оказалось, что все придворные дамы королевы живут здесь, в замке. На третьем этаже одной из угловых башен у каждой из пяти девушек Бланш де Кастиль была своя комната; королева же и герцогиня де Луна жили в покоях этажом ниже, и каждую ночь одна из дам ночевала в комнате, соседствующей со спальней Бланш де Кастиль, на случай, если чем-то могла понадобиться ее величеству.

Дом была рада, что захватила с собой несколько платьев и кое-какие принадлежности женского туалета. Ей разрешили выйти во двор к Пьеру и Филиппу, которые чуть не весь день ждали возвращения госпожи, и забрать свои вещи. Но вот на вопрос: может ли она пригласить во дворец свою камеристку? — Дом получила отрицательный ответ.

«Вам дадут девушку для услуг, — холодным тоном отчеканила герцогиня де Луна. — Впрочем, если вы окажетесь скромны, милы и послушны… возможно, ее величество и разрешит вам это.»

Доминик дала Пьеру кое-какие указания и вернулась во дворец. Мадлен де Гризи отвела ее в ее новую комнату — крайнюю в конце длинного тускло освещенного всего двумя факелами коридора.

— Жившая тут до вас девушка вышла замуж, — грустно промолвила баронесса. И, вздохнув, прибавила: — По любви, графиня… Ее величество дала на этот брак свое милостивое согласие.

Дом посмотрела на Мадлен. Что скрывается за этой постоянной грустью, робостью баронессы?.. У нее такой вид, как будто она совершила какое-то преступление, но была помилована прямо у эшафота. «Я обязательно это выясню!» — пообещала себе Доминик.

И тут же подумала: «А мне не нужно согласия королевы на мой брак. Ведь я уже давным-давно замужем!»

Рассказала Мадлен девушке и о служебных обязанностях дам королевы. Круг этих обязанностей оказался не слишком обширен, поскольку большую часть дня ее величество, как регентша, занималась государственными делами.

«Мы нужны государыне, когда она играет в карты, или в мяч, или когда ей хочется помузицировать. Мы ей читаем — надеюсь, милая графиня, вы знаете латынь и греческий? — поем, вышиваем. Участвуем в выездах королевы на охоту, в прогулках по саду…» Слава Богу, все это было знакомо Доминик. Вышивание, чтение, пение — всему этому она научилась в монастыре. Но это были не слишком подвижные и увлекательные, на ее взгляд, занятия.

— А часто ли ее величество охотится? — спросила она у Мадлен.

— Нет, мадемуазель. Государственные дела отнимают у нее много времени. Бывает так, что мы предоставлены сами себе по нескольку дней…

— И как вы проводите это время?

— Все так же, милая графиня.

— А прогулки? Вам разрешают выходить в город?

— Нет; мы гуляем только в садах Ситэ.

«Вот скука! Боюсь, я так долго не выдержу! Если бы не Рауль… я бы и трех дней здесь не вынесла!»

Получалось, что несчастные дамы королевы — попросту пленницы в этом дворце.

…Оставшись одна в своей комнате, Доминик прежде всего обстукала все стены и пол и, вытащив свой кинжальчик, воткнула его в каждую подозрительную щель. Она методично обследовала все углы и отодвинула все стулья и столики, ища за ними скрытые двери и потайные ходы. В алькове с кроватью она тоже все общупала и осмотрела, и заглянула даже за висящее над постелью большое деревянное распятие.

Апофеозом этого обыска стала сцена, когда пришедшая камеристка обнаружила свою новую госпожу лежащую под кроватью.

Когда Доминик, чихая от пыли, вылезла оттуда, то увидела изумленную девушку, которая в ужасе воскликнула:

— О Боже, госпожа графиня! Как вы меня напугали!

— Заколка закатилась, — криво улыбнулась ей Дом. Камеристка не внушила Доминик особого доверия, показавшись слишком быстроглазой и разбитной. Но деваться было некуда. Однако Доминик постаралась как можно быстрее отослать эту девицу из своей комнаты.

Единственное окно находилось в шести туазах над водами Сены, омывавшей берега острова Ситэ. Выглянув из окна, девушка только усмехнулась. Ей, не раз прыгавшей в водопады горных рек родного Лангедока, эта высота и почти стоячая вода парижской реки не внушали никакого страха. «В случае опасности у меня всегда есть возможность выпрыгнуть в окно. Несколько гребков — и я буду на той стороне!»

Доминик точно не представляла себе, какая опасность ей грозит, но, после того как проклятый де Немюр шпионил за ней в Розовой комнате, она решила быть готовой к любому подвоху.

Уже смерклось, когда Мадлен де Гризи опять заглянула к Доминик, чтобы спросить, как она устроилась. Баронесса принесла Дом поднос с фруктами, бутылку вина и большой белый хлеб с сыром.

— Не беспокойтесь, право, мне это было совсем не тяжело, — промолвила тихо Мадлен, когда Дом сказала, что такими вещами должна бы была заниматься прислуга.

Впрочем, баронесса пришла, как оказалось, не просто так. Чуть-чуть помолчав, она сказала:

— Дорогая графиня…

— Вы можете звать меня просто Доминик. А я буду называть вас Мадлен. Вы не против?

— Нет, нет, что вы! Я очень рада… — пролепетала баронесса. — Доминик… — Она понизила голос почти до шепота. — Я хочу предупредить вас, чтобы вы на ночь обязательно запирали свою дверь…

— А в чем дело? — тоже невольно перешла на шепот Дом.

Мадлен густо покраснела и пробормотала:

— Видите ли… Говорят, что ночью по коридорам замка бродит призрак Людовика Седьмого, деда покойного короля.

— Вот как? — спросила заинтригованная Доминик. «Призрак!.. Как интересно! Я еще никогда не видела призраков!» — А как он выглядит, Мадлен?

— Ну… он огромного роста. В латах. В шлеме и с мечом. И в белом плаще… Умоляю вас, Доминик, запирайтесь! Он может напугать вас до смерти!..

Вид у баронессы и впрямь был испуганный… и смущенный, как показалось Дом.

Когда Мадлен ушла, Доминик все же задвинула засов. Она раскрыла окно, уселась на подоконник и съела сыр, хлеб и кисть винограда.

Часы на башне прямо над ее головой пробили одиннадцать раз. Она встала и уже подошла к постели, чтобы снять пеньюар и лечь… Но тут какой-то шорох за дверью привлек внимание девушки. Затем послышались звуки, как будто там скребся котенок.

«Призрак! Это он!..» — Но Дом тут же чуть не рассмеялась. Она представила себе огромного, одетого в доспехи и белый плащ короля Людовика, робко скребущегося в дверь. Вот была бы потеха!..

Тем не менее, Доминик взяла свой кинжал, и только после этого отодвинула засов.

За дверью стоял карлик Очо.

— Сеньор Очо! — воскликнула девушка, пряча оружие за спину. — Что вас привело ко мне в такой час?

— Ах, дорогая сеньорита, вы же разрешите мне войти?

— Конечно, заходите!

— Я понимаю — мужчина, и так поздно, к юной девушке… Но вы ведь не подумаете, дорогая, что я хочу покуситься на вашу честь?

— Входите, — смеясь, сказала Доминик, закрывая за ним дверь.

Карлик вошел и, подойдя к окну, кряхтя, влез и сел на подоконник, свесив маленькие кривые ножки в комнату.

Дом же быстро сунула кинжал под подушку. Но он заметил ее движение.

— Я рад, что вы готовы ко всему, — сказал он. — Признаться, я сам хотел дать вам свой меч. Хотя он мне и очень дорог.

— Не беспокойтесь, сеньор Очо. У меня есть кинжал. Мне сказали, что ночью по замку бродит призрак. Поэтому я и открыла вам с оружием в руках.

Карлик внимательно взглянул на Дом:

— Непохоже, чтобы вы были напуганы этим.

— Вообще-то, да. Я как-то никогда не видела призраков. Стоит ли их бояться? Гораздо больше, честно сказать, я опасаюсь живых людей.

Он оглядывал комнату Дом.

— Это ХОРОШАЯ комната, — наконец, произнес он. — Вот Фиолетовая, Голубая и, особенно, Розовая гостиные… Они мне очень не нравятся!

Доминик посмотрела в его проницательные темные глаза и кивнула. Она поняла его.

— Я знаю здесь все и вся, — хвастливо сказал Очо, уже другим, беспечным, голосом, переходя на испанский. — Все ходы и выходы. И, если сеньорите захочется как-нибудь прогуляться — ну, по городу, например… Я смогу вывести ее отсюда.

Это была хорошая новость!

— Спасибо, дорогой сеньор Очо. Возможно, я когда-нибудь воспользуюсь вашим любезным предложением. Не хотите ли вина? Фруктов?

— С удовольствием! — Оживился карлик. — И вина… и фруктов! Я страшно голоден!

Она подала ему поднос, и он с жадностью набросился на все, что там находилось.

— Дамы королевы — как птички в клетке в этом замке, — говорил Очо, наливая себе из бутылки в кубок красное вино. — Мне кажется, вы, сеньорита, привыкли к совсем другой жизни. К свободе. К свежему воздуху.

— Да, это верно, — грустно подтвердила Доминик. Она неожиданно вспомнила слова Мишеля де Круа: «Зачем вам ехать в этот холодный мрачный город? Ваш край такой теплый… Здесь дышится легко.»

Почему, почему она вспоминает Его даже чаще, чем Рауля? Это было невыносимо!

Однако, Очо, который так близок к Бланш и столько знает, наверняка может что-то рассказать ей. Если уж он не захотел говорить про Рауля — может, про де Немюра скажет? Но нада подойти к этому тонко. Очо не простак… Как навести его на нужную тему?

Аппетит у карлика был отменный. Он уже доканчивал бутыль, съел два персика и яблоко и теперь общипывал кисть крупного янтарного винограда. Лицо его заметно раскраснелось.

— Да, сеньорита, — болтал он. — Королева очень хочет меня женить. И ведь сколько девушек, и прекрасных, готовы были отдать мне руку и сердце! Но мне ни одна не была по душе. Вот вы — другое дело! Вы веселая и добрая. Вам бы рост поменьше… И из нас получилась бы пара на загляденье!

— Королева очень к вам привязана, сеньор Очо?

— Еще бы! Меня ей подарили, когда ей было шесть, а мне шестнадцать! И с тех пор я не разлучался с нею! Поверьте, она была прелестной девочкой! А потом ей исполнилось двенадцать, и ее сосватали принцу Людовику Французскому.

— Совсем еще юная…

— Да; и, хотя она и скрывала это, но я-то видел, как она была испугана, когда мы прибыли в Нормандию, к ее жениху. Это было в Шато-Неф. Собралась вся знать и сам король Филипп-Август, отец принца Людовика. Принцу было тринадцать; он не говорил по-испански, а юная кастильская инфанта ни слова не знала по-французски. И вот тогда вышел вперед маленький мальчик, черноволосый и сероглазый, и заговорил с будущей королевой на чистейшем испанском языке… Как же она обрадовалась! Она так и вцепилась в его руку, и уже не выпускала ее до конца церемонии.

— Это был… — вдруг догадалась Дом.

— Будущий герцог де Немюр, сеньорита! Робер… Какой же он был красивый мальчик! И очень умненький!

Кажется, разговор сам собой все же пошел в правильном направлении. Главное — чтобы Очо не сбился на что-то другое.

— Да, чудесный мальчуган! Робер был переводчиком для принца и Бланш. Как они все трое весело играли! Робер называл принцессу Бланкой, а она его — Роберто.

— Да, ведь наша королева и де Немюр — двоюродные брат и сестра, — заметила Дом.

— Герцог де Немюр — кузен и королевы, и короля, — важно сказал Очо, и так выпятил грудь, как будто это он сам состоял в родстве с монархами.

— И… короля? — вскрикнула Доминик. Это было так неожиданно! И опять смутные сомнения зароились в ее голове.

— Да, дорогая графиня, — сказал Очо, выпивая остатки вина прямо из горлышка бутылки.

— Разве это возможно? — не понимала девушка. — Ведь он — кузен королевы… и Рауля…

— И покойного короля Людовика, мужа Бланш де Кастиль! Герцогу есть чем гордиться. Его мать, донья Санча де Медина-Сидония, была сестрой Альфонсо Восьмого Кастильского, отца Бланш. Сводной сестрой, но признанной законной. Очень красивая женщина; и, получается, что она приходилась родной теткой Бланке Кастильской. А отец герцога де Немюра — Генрих, брат короля Филиппа Августа…

Доминик почувствовала, что начинает запутываться. Но слушала крайне внимательно.

— Ну, а мать Рауля де Ноайля — сестра Филиппа Августа, французского короля, и Генриха, отца де Немюра. Ее звали Маргарита. Вот и получается, что Робер и Рауль — тоже кузены.

«Кузен короля… Робер де Немюр — тоже кузен короля! Но нет! нет… Только не он!»

— Ах, сеньор Очо! Как это все интересно! Расскажите же дальше. — Пытаясь скрыть от проницательного маленького горбуна свое волнение, попросила Доминик.

— Про кого? — И Очо посмотрел на нее абсолютно трезвым взглядом.

— Ну… про де Немюра, например…

— Хорошо. Детство мы пропустим. В семнадцать лет герцог отправился в Испанию. Он вернулся оттуда через три года, разбив, как говорят, там немало женских сердец. Отвага и доблесть принесли ему звание командора ордена Сантьяго. И вернулся он не один — со своей невестой…

— Так он женат! — с облегчением сказала Дом.

— Увы… Эстефания де Варгас была дочерью испанского графа. Я видел ее. Прелестная, веселая — все время смеялась! У нее была чудесная улыбка и очень красивые голубые глаза.

— Что же случилось? — Сердце девушки вдруг сжалось в предчувствии какой-то зловещей истории.

— Уже заканчивались приготовления к свадьбе. — Грустно говорил Очо. — А как была счастлива мать герцога, донья Санча! Но произошел несчастный случай. Невеста де Немюра упала из окна замка и разбилась насмерть.

— Какой ужас! — воскликнула Доминик.

— Да… говорят, герцог чуть с ума не сошел от горя. Его связали, чтобы он не наложил на себя руки. Испанская горячая кровь, да еще и молодость…

Помимо воли, Доминик почувствовала жалость к герцогу. Потерять невесту накануне свадьбы — что может быть трагичнее?

— И что же было дальше?

— Ну… герцог участвовал в Крестовом походе с принцем Людовиком. И в Англии они вместе сражались. Де Немюр был любимцем и лучшим другом наследника престола, и не раз, говорят, спасал его высочеству жизнь. Герцогу прочили звание коннетабля Франции, — а это высшая придворная должность. Но тут…

Карлик вдруг замолчал.

— Продолжайте же, милый Очо!

— Впрочем, — и он тряхнул головой. — Вы все равно это от кого-нибудь да услышите. И, наверное, даже лучше будет, если от меня.

— Ну, говорите же!

— Судя по вашему интересу к герцогу… Он вам небезразличен, как и Рауль де Ноайль. Но скажите мне сначала, — а что вы сами думаете о де Немюре? Ведь вы сегодня видели его.

— Он… он очень опасен, — медленно сказала Доминик. — Вокруг него веет холодом. Могильным холодом. Он как будто встал из гроба… — И она вздрогнула.

Карлик чуть заметно улыбнулся.

— Похоже! Но неужели он так вас напугал, о сеньорита, не боящаяся призраков?

— Не знаю… — прошептала Доминик. — Но он страшный человек, я уверена в этом!

— Еще какой! — И карлик тоже перешел на шепот, но при этом так комично выкатил свои темные глазки, что Дом чуть не расхохоталась.

— Ну так что же вы хотели сказать мне о нем? Я жду!

— Более пяти лет назад, — таинственным голосом начал Очо, — герцога де Немюра посадили в тюрьму. И он провел в заточении несколько лет. И вышел на свободу шесть месяцев назад, как раз перед смертью короля.

Вот это новость! Значит, все предчувствия Дом относительно де Немюра были небезосновательны!

— Герцог сидел в тюрьме? За что же?

Карлик приложил палец к губам.

— Тс-с… Это государственная тайна, сеньорита. И ее я не могу вам открыть!

— Очо, милый, дорогой Очо! Мне так хочется это знать!

— Нет, нет, это невозможно! Даже мне известно очень мало. О так называемом преступлении герцога знают немногие: королева, сам де Немюр и его кузен Рауль. И еще покойный король Людовик. Это большая, очень большая тайна! К тому же, — прибавил он, — это не для ваших девичьих ушек, прекрасная сеньорита.

«Значит, это что-то низкое! Грязное! А чего и ждать от мерзавца, шпионившего за мной в Розовой комнате?»

— А как же его выпустили?

Очо поднял указательный палец.

— А вот это очень важно! Видите ли вы разницу между словами «помилование» и «оправдание»?

— Да, конечно. Если человека помиловали — он был виновен, но его пощадили. А, если человека оправдали, — значит, что то, в чем его обвиняли, или не было доказано, или он оказался невиновен.

— Вот именно! И если, сеньорита, вы где-нибудь услышите, что де Немюра помиловали — а так многие говорят-то знайте, что это — неправда! Он был оправдан — полностью! — и вышел на свободу абсолютно очищенным от всяких обвинений.

— Но ведь вы сказали, что он сидел в тюрьме несколько лет? Такой знатный вельможа, родственник короля и королевы — и в заточении? Неужели расследование длилось столько времени?

— Выходит, что так, — загадочно улыбнулся Очо. — Ах, уж эта наша судебная система! Она так нетороплива… и тяжела на подъем! А, может, о герцоге просто забыли, — ведь начались войны на Юге Франции. Как раз в вашем Лангедоке…

«Да, верно. И, что самое главное, — раз де Немюр сидел в ЭТО время в тюрьме, — он точно, совершенно точно не мог быть Черной Розой!»

Доминик почувствовала несказанное облегчение, когда поняла это. За что бы герцог ни сидел в тюрьме, что бы он ни совершил, — он никак не мог быть ее мужем! И она могла выбросить его из головы — навсегда!

— Ах, я так засиделся у вас! — Спохватился Очо. — Вы, конечно, устали, графиня. Такой нелегкий день! Ваш первый день во дворце…

И карлик направился к двери. Но у порога он оглянулся и сказал, многозначительно подняв палец:

— Поменьше верьте слухам и сплетням, милая сеньорита! Голова у вас есть… думайте ею!

И он исчез. Доминик осталась одна. Она вновь задвинула засов. На подоконнике стоял поднос с пустой бутылкой. Фруктов не было, — Очо съел все. Но Дом не жалела о его визите. Невелика была цена за то, что карлик рассказал ей. Он на многое открыл ей глаза… И она была уверена, что он стал ей верным другом.

Дом легла в постель снова. Она попыталась думать о Рауле.

Почему, почему он не приехал за ней в Руссильон? И почему сегодня на приеме делал вид, что она ему чужая, когда услышал ее имя? Ведь она видела, как он был изумлен вначале, — что было естественно, ведь он думал, что она в Лангедоке, — но потом…

Потом — она не могла ошибаться! — его светло-голубые глаза загорелись таким восхищением! И это было понятно, — ведь женился-то он на «рыжей бестии», как назвал он ее своему другу де Брие, конопатой, неумытой, нечесаной… А вместо этой бестии перед ним предстала красавица с синими глазами и белоснежной кожей!

«Чего ты испугался, Рауль? Мой любимый, мой храбрый, мой непобедимый герцог Черная Роза?.. — Она, конечно, помнила, что сегодня он проиграл в состязании де Немюру. Но она за это не стала любить Рауля меньше. Наоборот! — Неужели ты испугался гнева Бланш де Кастиль? Да, пусть ты ее любовник… Но разве может кто-нибудь, даже сама королева Франции, помешать соединиться мужу и жене, законным, венчанным при свидетелях? Мы — супруги; перед Богом и людьми ты назвал меня своей избранницей! И можешь всем-всем честно и открыто признаться в этом, не боясь королевского гнева!»

Но, может, он все-таки любит Бланш? Обожает? Боготворит? Ну тогда пусть так и скажет ей, Доминик! И она уедет обратно в Лангедок, сожжет брачный контракт, выбросит его кольцо с вензелем. И станет не герцогиней Мари-Доминик де Ноайль, а снова графиней Мари-Доминик де Руссильон. И, забыв его, вычеркнув навсегда из сердца, выйдет замуж за кого-нибудь другого. Ведь брак ее и Рауля — до сих пор лишь бумага. Она не принадлежала ему, а он — ей…

«Бланш, Бланш! Неужели ты победишь и отнимешь у меня моего мужа? Это приглашение… зачем ты пригласила меня в свои дамы?» Девушка вдруг села на постели. Она поняла! Поняла игру королевы!..

К королевскому рескрипту, который Дом когда-то прочитала в комнате своих сестричек, явно была приложена рука Бланш де Кастиль. Эта ядовитая, ревниво-злобная фраза: «Доставить сим добрым союзом радость и удовольствие Нашим Величествам»…

ТОГДА они были в ссоре — Рауль и королева. Вот почему Черная Роза говорил графу де Брие о любви, превратившейся в ненависть. И Бланш решила насильно женить Рауля.

«Политический расчет»… Да им тут и не пахло! Это была месть, женская месть! Чем-то Рауль ей не угодил.

И вот Черная Роза женится… А Бланш, возможно, уже и передумала его наказывать, — но поздно. Он связан с Доминик навсегда!

Возможно, именно королева приказала ему через четыре года инсценировать свою смерть — смерть Черной Розы — чтобы его жена и тесть не узнали, что с ним случилось.

«Но отец узнал, что Он жив — и вызвал меня из монастыря. Отец выяснил это случайно — а мог и вовсе не узнать. И я либо осталась бы в монастыре навсегда, либо благополучно была бы вновь сосватана и вышла замуж».

Тут снова не сходилось, — зачем королева вызвала Дом в Париж.

«Нет, придумала! Вот зачем: Рауля Бланш наверняка удерживала около себя чуть ли не силой. А он рвался ко мне в Лангедок, помня о своей клятве! И вот тогда Бланш послала кого-то из своих соглядатаев в мой замок… Они-то и выяснили, как я выглядела до того, как уехать в монастырь! — Все вставало на свои места! — Поэтому королева и сказала сегодня Инес де Луна о том, что меня совсем не так ей описывали!

И вот поэтому Бланш и вызвала меня в Париж — взглянуть самой на эту уродину, о которой ей нарассказали, и предъявить ее Раулю, — мол, вот твоя жена, я сама ее к тебе вызвала; нравится — бери! Тут-то Бланш и просчиталась… Я — не уродина, я красива. И мой Рауль с первого взгляда влюбился в меня!

Королева заметила это. И сразу решила меня унизить этим мерзким осмотром… И заодно и де Немюра пригласила полюбоваться на меня. Гнусные, злобные интриганы! — Дом вспомнила все и опять чуть не задохнулась от злобы. — А Рауля увела в это время с собой, чтобы он ни о чем не догадался»!

Все было очень логично! И логично было предположить, что ее унижения на этом не кончатся.

«Они наверняка придумают еще какие-нибудь подлости. Этот де Немюр… Он сидел в тюрьме. За что-то мерзкое, раз это было не для моих ушей, как выразился Очо. О, Рауль, ты должен меня спасти! Похоже, я попала в западню…

Карлик намекнул, что эта комната безопасна; но он — любимый карлик королевы. Вдруг Очо — не друг, а враг? Нет, нет… тогда бы он не стал рассказывать мне все эти вещи о де Немюре! Де Немюр… Робер де Немюр! Одно его имя вызывает у меня озноб!»

…И вдруг за дверью Доминик услышала шаги. Странные шаги… Как будто кто-то ходил туда-сюда мимо ее комнаты, как часовой на посту. Они были очень тихие, но все нервы девушки были так напряжены, что она бы и полет комара за дверью услыхала.

«Кто там? Призрак короля?.. Только что пробило три часа ночи. Открыть и посмотреть? Или остаться здесь?.. О Боже! Засов крепкий, я проверяла, — но вдруг все-таки я не все обыскала, и где-то здесь потайной ход?»

Какое-то время Доминик лежала, натянув на себя одеяло до подбородка и прислушиваясь. Зубы ее вдруг начали выбивать дробь. Шаги … все те же шаги… Кто-то ходил там, за ее дверью, словно в раздумье.

Неожиданно девушке стало стыдно. Она, гордая дочь Руссильонов, лежит в постели и щелкает зубами от страха! «Если даже там и призрак самого короля… Я скажу ему: ваше величество! Оставьте меня в покое! Вы — мертвец… А я жива, и хочу жить!»

Она встала, взяла горевшую на столике у кровати свечу в левую, а кинжал — в правую руку и, подкравшись к двери, осторожно отодвинула засов, — он даже не скрипнул, — и резко распахнула дверь…

И столкнулась лицом к лицу с герцогом де Немюром.

От неожиданности Доминик даже вскрикнула и отступила назад, едва не выронив свечку.

В самую первую секунду она все-таки приняла его за призрак короля, потому что на герцоге была белая рубашка-камиза. Он был без верхней одежды и даже без оружия, что было, впрочем, неудивительно, — все члены королевской семьи, включая весьма отдаленных родственников, имели в замке свои покои, и могли с полным правом жить здесь, как у себя дома.

Удивительно было другое — то, что находился де Немюр здесь, на третьем этаже башни, где жили только дамы королевы, да еще в такое время.

Он, как показалось Доминик, тоже никак не ожидал этой встречи и был немного растерян. Это придало девушке решимость.

— Что вы здесь делаете, монсеньор? — спросила она. — И в такой поздний час?

— Я… Я хотел узнать, как вы расположились, графиня, — ответил он, и смущение в его голосе еще больше прибавило ей уверенности. — И не нуждаетесь ли в чем-либо.

— Вы слишком любезны, герцог де Немюр. Я устроилась прекрасно.

Он опустил глаза и увидел кинжал, который она судорожно сжимала в руке. «Слава Богу! У нее есть оружие!.. И сон у нее чуткий»! — подумал он.

«Глаза отводит… Что он задумал»? — подумала она.

И Дом сказала, влив в голос как можно больше яда:

— Я понимаю, почему вы зашли поинтересоваться этим, монсеньор. Ведь здесь нет кресел, из-за которых так удобно смотреть на несчастных девушек, удостоившихся чести понравиться вам!

Он удивленно посмотрел ей в лицо.

— А теперь, когда вы убедились, что я настороже и нисколько не боюсь ваших гнусных интриг, — прощайте!

И она захлопнула дверь у него перед носом.

Но тут же подумала: «Нет, я еще с ним не докончила! Мне надо кое о чем его спросить… Другого случая может и не представиться!»

И опять открыла дверь. Герцог стоял на том же самом месте, как бы о чем-то задумавшись или пытаясь что-то понять. Лицо у него было напряженным.

— Монсеньор, — сказала Доминик. — С ВАМИ мне говорить больше не о чем. Но я хочу поговорить с рыцарем Мишелем де Круа… Вернее, даже не с ним, а с несчастным вилланом Мишелем, отцом троих детишек… И кое-что спросить у него.

Он слабо улыбнулся. Доминик ожидала, что сейчас он сделает вид, что не понимает ее, что она ошиблась. Но он спокойно произнес:

— Спрашивайте.

— Пусть Мишель скажет мне, — зачем он дрался из-за моей кобылы Снежинки… Там, на реке?

Как ему нравилась ее откровенность! Если бы все женщины говорили так прямо, без уверток! Но в этом таилась и опасность… и, прежде всего, — для нее самой.

Де Немюр обдумывал ответ. Он мог сказать ей честно, что он — Черная Роза, и что Снежинка — его подарок своей невесте. Но к чему Доминик знать все это? Чем меньше она будет осведомлена, — тем меньшая опасность грозит ей.

И он промолвил:

— Я не могу ответить на этот ваш вопрос, графиня.

Девушка нахмурилась. Это было и оставалось тем, чего она никак не могла понять… Его борьба за Снежинку!

— Вы знаете, что это за лошадь? — спросила она.

— Да, я это знаю.

— И вы знаете, что это подарок?

— Да.

— И кому? И от кого?..

— Это подарок герцога Черной Розы невесте, Мари-Флоранс де Руссильон, вашей сестре, — осторожно сказал он.

«Он знает! Но не все! Он думает, что Черная Роза женился на Мари-Флоранс… Но откуда он ВООБЩЕ что-то знает?.. А! Они же с Раулем — кузены! Наверное, Рауль сказал ему… Но не сказал, что женился не на Флоранс, а на мне, Доминик!»

Это было правдоподобно. Но все же… все же что-то важное ускользало от ее внимания.

Тем не менее она поняла, что больше от него ничего не добьется.

— Я больше не задерживаю вас, крестьянин Мишель. И рыцарь Мишель де Круа… И герцог де Немюр… Вы ВСЕ свободны — и можете уйти! Я не хочу вас больше видеть! — неожиданно голос ее сорвался на крик. — Я знаю, что вы сидели в тюрьме!.. И, похоже, заключение не пошло вам на пользу, монсеньор!

Вдруг отворилась соседняя дверь, и из нее выскочила, с распущенными волосами и безумным взором, в одной ночной рубашке, баронесса де Гризи.

Увидев в полутемном коридоре вначале де Немюра, она страшно вскрикнула и схватилась рукою за впалую грудь. Но затем она подбежала к нему, — и увидела на пороге комнаты живую и невредимую Доминик.

Тогда Мадлен, с исказившимся лицом, обернулась к герцогу:

— Убирайтесь! Убирайтесь, откуда вы пришли! В ад, где вам самое место!.. Не смейте трогать эту девушку! Вам мало меня?.. Вы теперь ее хотите?.. Негодяй! Чудовище! Мерзкий распутник!.. Я не дам вам ее тронуть! Не буду больше молчать! Все узнают, кто вы есть на самом деле! Вы пришли ко мне в маске… И взяли меня силой… Но я узнала вас! И ее я вам не отдам!..

И Мадлен, рыдая, в бессильной ярости замолотила маленькими кулачками по его груди.

Герцог страшно побледнел. Доминик, остолбенев, смотрела на эту сцену.

Дом вдруг с ужасом увидела, как изменилось лицо де Немюра. Зрачки его глаз сузились, рот искривился, на скулах заходили желваки, левая бровь изломалась, как будто от приступа дикой головной боли. Он оторвал от себя слабые ручки баронессы, развернулся и быстрыми шагами пошел прочь по коридору.

Мадлен де Гризи вдруг вскрикнула и упала на пол. Она была в обмороке. Дом бросилась ей на помощь…

…Де Немюр в это время быстро шагал к спальне королевы. Он разъярился и впал в бешенство, — что случалось с ним крайне редко, ибо он обычно хорошо контролировал себя. Но сейчас он был в невменяемом состоянии и, хоть и был безоружен, представлял опасность для любого, кто посмел бы помешать ему.

Он прекрасно понял, о чем говорила баронесса. «Эта несчастная тоже стала жертвой моего кузена… как и Эстефания! И этот мерзавец опять надел маску, чтобы его приняли за меня!»

Разум его помутился. Им овладело одно дикое желание: убить Рауля де Ноайля — и сделать это немедленно, где бы тот ни находился! А находиться его кузен мог в этот час только в спальне Бланш.

То, что он собирается убить Рауля в спальне самой королевы, и чем ему это может грозить, не могло уже остановить рассвирепевшего де Немюра.

На его счастье, на лестнице между третьим и вторым этажами дворца дежурил в ту ночь барон де Парди. Увидев идущего ему навстречу герцога, де Парди шагнул к нему и окликнул, но де Немюр, словно не видя его, прошел мимо.

Барон взглянул ему в лицо — и сразу понял, что дело плохо. Такую вспышку бешенства у своего друга он наблюдал только один раз, — но воспоминаний хватило ему надолго!

Куда направился герцог? Он свернул на второй этаж… Неужели… Неужели — к королеве? Что он задумал?.. Догадаться было несложно.

Де Парди подозвал своих караульных. Одному он сказал:

— Собери как можно больше людей — десять, двадцать человек! Пусть все немедленно бегут к спальне ее величества!

— А ты, — он обратился ко второму, — беги к покоям ее светлости герцогини де Ноайль! Пусть тоже поспешит к королеве! Скажешь ей, что герцог де Немюр, похоже, собирается расправиться с ее братом! «Она девушка хладнокровная… И не испугается!..» — подумал барон.

Около спальни королевы стояли на страже двое рыцарей. Увидев кузена королевы, они отдали ему честь и спросили, чего он желает. Но говорить де Немюр был не в состоянии. Он схватил их обоих за шеи и с такой силой ударил шлемами друг о друга, что раздался дикий грохот, и оба телохранителя упали, потеряв сознание. Де Немюр ногой распахнул дверь и ворвался в спальню Бланш. Из соседней комнаты на грохот выглянула полуодетая герцогиня де Луна; но, увидев страшное лицо герцога, она вскрикнула в ужасе и захлопнула дверь. Королевы в спальне не было. Она спустилась на первый этаж к своей заболевшей младшей дочери, Изабелле.

Рауль де Ноайль, обнаженный, полулежал на разобранной роскошной кровати и играл с маленькой белой болонкой Бланш. Увидев своего разъяренного кузена, он побелел как простыня. Кинжал Рауля всегда лежал под подушкой, и де Ноайль тут же отшвырнул болонку, схватил его и вскочил на ноги; но молодой человек хорошо знал двоюродного брата и понимал, что тот и безоружный может справиться с ним.

А меч Рауля лежал слишком далеко, у окна. И, если Рауль метнет кинжал в де Немюра и не попадет… Единственным выходом тогда было бежать. Дверь в соседнюю комнату, где находилась молельня королевы, была полуотворена. Но вот выдержит ли она, если осатаневший братец попытается вышибить ее?

Де Немюр приближался к кровати. Рауль, медленно отступая к молельне, с ужасом смотрел в светлые глаза своего кузена, в которых зрачков почти не было видно.

— Робер… Что с вами?… — пролепетал, наконец, молодой человек, надеясь, что это вернет де Немюра к действительности.

Но герцог молчал. Он был уже совсем близко, когда Рауль метнул в него кинжал; но его кузен уклонился в сторону. Однако этого мгновения было достаточно, чтобы де Ноайль подбежал к молельне, проскользнул туда и захлопнул изнутри дверь.

Рыча, Робер бросился к ней и стал ногами и руками колотить в нее. Дверь была на удивление крепкая. Тогда герцог одною левой рукой схватил массивный столик для рукоделий и швырнул его в дверь. Столик разлетелся на части. Филенка затрещала. Де Немюр снова начал бить по ней руками и ногами… Еще мгновение — и он ворвался бы в молельню, где прятался Рауль. И тогда оттуда раздался душераздирающий крик де Ноайля:

— Ко мне!.. На помощь!

Тут в спальню королевы наконец ворвались караульные вместе с де Парди. Барон закричал:

— Возьмите его, но не применяйте оружия!

Солдаты подбежали к герцогу и попытались оттащить его от двери.

Пятерых он просто отшвырнул от себя, даже не обернувшись. Но тут на него навалились сразу десять человек. Обезумевшему герцогу скрутили руки и поволокли из спальни.

Он рычал и бился, как дикий зверь; но у порога опять всех расшвырял и снова кинулся на дверь молельни…

Но приступ проходил; на этот раз его оттащили уже не с таким трудом, и все же выволокли в коридор. Голос вернулся к герцогу, и он закричал:

— Рауль!.. Рауль!.. Мерзкая, гнусная тварь! — И разразился чудовищными проклятьями.

Его прижали к стене. Кто-то попытался закрыть ему рот ладонью, но он вцепился в эту руку зубами, и пришлось разжимать их лезвиями кинжалов…

Однако зрачки его глаз расширялись, и лицо постепенно принимало естественный цвет. Де Парди вздохнул с облегчением, видя, что он начинает приходить в себя.

Тут к барону подбежала Розамонда де Ноайль, одетая по-домашнему, в простом белом платье.

— Что с моим братом?.. Рауль… Он жив?..

Как бы отвечая ей, голос из молельни опять крикнул:

— На помощь!

Розамонда перекрестилась.

— Хвала Всевышнему!..

И обернулась к де Немюру, которого все еще держали за руки:

— Боже, кузен!.. Как вы всех напугали!

Она подошла вплотную к нему и провела рукой по его слипшимся на лбу черным волосам. Он узнал ее и хрипло прошептал:

— Розамонда…

— Отпустите его, — сказала она караульным. — Он уже пришел в себя.

Герцога отпустили. Он пошатнулся и чуть не упал. Приступ обессилил его.

— Прошу вас, барон де Парди, помогите герцогу де Немюру. Отведем его ко мне… У меня есть напиток, он вернет ему силы.

Де Парди, поддерживая де Немюра, повел его по коридору. Розамонда следовала за ними.

Ошарашенные и смертельно напуганные караульные смотрели им вслед…

…Через полчаса вернулась к себе с первого этажа королева. Рауль, уже полностью одетый, бледный, с дрожащим подбородком и трясущимися руками, пил вино из золотого кубка, сидя на постели.

Собачка, визжа, жалась к углу кровати.

— Что с вами? — спросила Бланш, удивленно его разглядывая.

Он помотал головой и ничего не ответил.

Из своей комнаты выглянула тоже страшно бледная герцогиня де Луна.

— Да что с вами обоими, наконец? — по-испански спросила ее королева.

— Ах, ваше величество! Неужели вы ничего не слышали?…

— Нет. У Изабеллы болит зубик… Бедняжка громко плакала целый час. А что случилось?

— Здесь был герцог де Немюр. Он был просто невменяем! Он хотел убить Рауля!

— Вот как? — протянула Бланш.

— Ваше величество… Видели бы вы его лицо!

— Приступ бешенства… Мой милый кузен иногда бывает таким! И тогда лучше не попадаться ему под руку! — И королева слегка поежилась, словно вспомнив что-то. — И он вошел прямо сюда? И его пустили? А что же мои верные рыцари на страже у дверей?

— Герцог сшиб их друг с другом, и они упали без сознания. Их унесли в караульную. А де Немюр ворвался в вашу опочивальню и бросился на монсеньора де Ноайля.

— Ах, какая, наверное, это была сцена! — промурлыкала Бланш. Она подошла к туалетному столику с зеркалом и, усевшись на стул, взяла в руки золотой гребень и начала расчесывать свои роскошные черные волосы, внимательно глядя в зеркало на Рауля и герцогиню. Краска начала возвращаться на лицо де Ноайля; но пальцы его все еще дрожали. Бланш презрительно следила за ним.

— И что же было дальше? — все так же по-испански спросила она. — Что же сделал наш храбрый Рауль? Он, конечно, вступил в бой со своим кузеном?

— Ваше величество… Я сначала так перепугалась, что спряталась в своей комнате. Но потом я посмотрела в замочную скважину — и увидела, что Рауль вбежал в вашу молельню и закрыл туда дверь.

— О, он действовал как настоящий герой! — улыбнулась королева.

— А герцог де Немюр чуть не вышиб ее. Он швырнул в нее столик для рукоделий. Рауль закричал: «На помощь!» А его кузен рычал и бил в дверь руками и ногами…

Королева рассмеялась:

— Боже, как жаль, что я этого не видела! И что же дальше, Инес?

— Тут ворвались солдаты с бароном де Парди… И они оттащили де Немюра от двери.

— Вот как? И наш кузен не сопротивлялся?

— Еще как! Он отшвырнул от себя сразу несколько человек! Но их было много…

— Сколько же? — с интересом спросила Бланш.

— Не меньше дюжины, ваше величество.

— Всего двенадцать человек… И они справились с герцогом де Немюром? Похоже, Робер стареет. Силы у него уже не те. — И она грустно покачала головой. — Неужели он никого не убил? И даже не изувечил?

— Он был без оружия. И, по-моему, просто ничего не понимал… кроме того, что хочет добраться до своего кузена.

— Ах, наш милый Роберто был безоружен! — снова улыбнулась королева. — Ну, тогда мы простим ему, что с ним справилась всего-то дюжина солдат! Надеюсь, они его не ранили? Не сломали ему что-нибудь?

— Нет, ваше величество. Как можно? Ведь он — ваш кузен и дядя короля.

— Ну, Инес, а потом?

— А потом герцога вытащили в коридор. Он кричал и посылал Раулю проклятия, да такие, что кровь стыла в жилах. А потом приступ прошел, и прибежала Розамонда де Ноайль, и они с бароном де Парди увели герцога в ее комнаты…

— А мой бесстрашный Рауль?

— Ну, вы же его видите. Он вышел из молельни весь трясущийся и белый как простыня. Если бы де Немюр добрался до него, то разорвал бы его голыми руками!

— Как же мне жаль, что я пропустила всю эту сцену! — смеясь, сказала Бланш.

— Ах, государыня! А вдруг де Немюр и вас бы убил? Ведь он был просто как сумасшедший! Слава Богу, что вас не было здесь! — Перекрестилась первая дама.

— Робер… Убил бы меня? Инесс, ты его не знаешь так, как я! Он никогда бы ни одной женщине не причинил зла! И даже мне. — Она улыбнулась, но уже горько. А затем тряхнула головой, как бы отгоняя какие-то неприятные воспоминания.

Она опять посмотрела в зеркало на Рауля. Хладнокровие вернулось к нему; он сидел на кровати, смотрел в одну точку и о чем-то размышлял. Нехорошая улыбка блуждала по его губам.

— Рауль, — позвала его Бланш. — Рауль!

Он взглянул на нее.

— Да, мадам?

— Вы не должны так переживать, дорогой. Он всегда был сильнее вас.

— Мадам… Я бы вступил с ним в схватку! Но я его знаю прекрасно, его приступы мне знакомы. Когда на него находит такое, он становится просто сумасшедшим! Не мог же я драться с безумцем!

— Конечно, — утешающе произнесла Бланш. — Никто не может назвать вас трусом, герцог де Ноайль! Инес! Скажите моему врачу, Энрике да Сильва, — пусть он сходит в покои Розамонды де Ноайль и поинтересуется здоровьем герцога де Немюра. Пусть да Сильва возьмет свои ланцеты, — возможно, они понадобятся моему бедному кузену!

— Да, — говорила она, когда ее первая дама вышла, вновь проводя гребнем по кудрям, — моему милому Роберто давно не пускали кровь. Ведь война закончилась… Вот он и взбесился! Кровопускание очень ему полезно. Правда ли, что в последнем бою за Тулузу шесть месяцев назад его нашли плавающим в луже собственной крови? И ему чуть не отрезали правую руку… Это правда, милый Рауль? — она обернулась к своему любовнику.

— Да, мадам, так говорят. Но я этого не видел. Меня не было в том сражении.

Бланш нехорошо усмехнулась.

— Конечно, вас там не могло быть! Чтобы никто не мог обвинить вас в смерти кузена. Но мне известно, что на него напали сзади… И это не были мятежники из Лангедока! Скорее, наемные убийцы.

— Мне кажется, мадам, — или вы жалеете его?

— Иногда… Память о прошлом… О нашей юности! — грустно промолвила она.

Вернулась герцогиня де Луна.

— Ну, что там? — живо обернулась к ней королева.

— Да Сильву не пустили в покои Розамонды. Герцогиня де Ноайль сказала, что герцогу де Немюру гораздо лучше, и что он заснул.

— В комнатах вашей сестры, Рауль! — рассмеялась королева. — И вы не ревнуете ее?

Де Ноайль нахмурился и ответил угрюмо:

— Розамонда всегда поступает по-своему. А Робер — ее друг детства. Надеюсь, ее репутация настолько незапятнана, что никому не придет в голову в чем-то заподозрить мою сестру!

— Ее — нет. Но у де Немюра совсем другая репутация! Он — чудовище, развратник, насильник. Робер превратился в глазах всего света в монстра. Сначала эта история с его невестой, сейчас — с баронессой де Гризи…

— И история с вами, мадам, — ухмыльнулся он.

— Ну, этого мы вспоминать не будем. Де Немюр был за это прощен… ему вернули свободу, богатство, имя, положение. Но слухи о его шалостях все равно просочились и выплыли на свет. И ни одна женщина не может себя чувствовать в безопасности рядом с ним! Так что не позволяйте Розамонде рисковать своим добрым именем, дорогой Рауль!

— Я постараюсь воздействовать на свою сестру, мадам.

— Но все же, — продолжала заинтересованно Бланш, — что могло так взбесить моего кузена? Вы с ним разговаривали после вашего поединка?

— Нет, мадам. Он удалился к себе и целый день я его не видел.

— А посреди ночи вдруг ни с того ни с сего ворвался сюда в таком состоянии? Нет, что-то должно было произойти! Как он был одет?

— На нем были рубашка и шоссы. Он был без оружия.

— Значит, он не выезжал из дворца. Или в его покои кто-то приходил и что-то ему сказал про вас… Или герцог сам куда-то выходил и что-то узнал. Мы должны это выяснить! Рауль! Сходите к капитану моей стражи. Пусть он опросит всех караульных на всех этажах, — наверняка кто-то из них что-то видел.

Де Ноайль вышел и вернулся через десять минут. Он был очень взволнован.

— Герцог выходил из своих покоев и поднимался на третий этаж!

— К моим дамам? Что ему там понадобилось в три часа ночи?

— А вы не догадываетесь, мадам?

— Вы думаете… вы думаете, что мой кузен ходил к Доминик де Руссильон? — протянула королева, и глаза ее сверкнули.

— Ну, не к бедной же Мадлен де Гризи, чтобы вновь овладеть ею, — криво усмехнулся Рауль.

— Похоже, вы правы. Он ходил к графине… Зачем?

— Я тоже этого не понимаю. Даже если он действительно увлечен ею, — она-то явно его не любит!

— Да, дорогой Рауль. Я видела, как она смотрела на вас — и на него, когда вы состязались в метании кинжалов. У нее все на лице было написано. Вы победили в борьбе за ее любовь, даже не прикоснувшись к ней!

— Кажется, я догадываюсь, зачем де Немюр туда ходил, ваше величество! Он хотел убедиться, что меня нет в ее комнате!

— Неужели он уже так страшно ревнует? Хотя это похоже на правду, — и королева хищно улыбнулась. — Что же будет дальше, если он уже сейчас сходит с ума?.. И, вы думаете, поэтому он и ворвался сюда и хотел вас убить?

— Нет, не думаю. Ведь меня у графини не было. Наоборот — увидев меня здесь, в вашей спальне, он должен был бы успокоиться.

— Это верно… что же там произошло? Как это выяснить? Герцогиня де Луна! — крикнула Бланш. Инес появилась на пороге своей комнаты. — Сходите на третий этаж к моим дамам и спросите у графини де Руссильон… Хотя нет — не спрашивайте! Вы будете разговаривать с ней так, как будто уже знаете, что герцог де Немюр был там и имел с ней беседу. Допросите ее. Мне нужно знать, о чем они говорили! Да поживей!

Герцогиня присела и вышла.

— Теперь эта девчонка не сможет отвертеться!

— Мадам… Неужели вы думаете, что Доминик могла говорить с ним? О чем? Они сегодня встретились впервые за четыре года! И он считает ее просто сестрой своей жены!

— Посмотрим, что скажет юная графиня. Возможно, они и не разговаривали. Он просто постоял под дверью и послушал… Но на него это не похоже!

Герцогиня вернулась довольно быстро.

— Ваше величество, Доминик де Руссильон сообщила мне, что герцог де Немюр действительно с ней разговаривал. И спросил, как она устроилась.

Королева и Рауль обменялись понимающими улыбками.

— А потом из своей комнаты вышла баронесса де Гризи, увидела герцога и набросилась на него с какими-то невнятными криками, из которых графиня ничего не поняла. И герцог ушел, а баронессе стало дурно, и сейчас графиня находится в ее комнате и ухаживает за ней.

— Так вот в чем дело! — протянула Бланш. — Мадемуазель де Гризи что-то сказала моему кузену! И я догадываюсь, что. Вот откуда это бешенство! Он понял, что над ней надругались. И что это были вы, милый Рауль! Он вспомнил свою невесту — и обезумел…

— Да, выходит, мы ошиблись, думая, что им овладела ревность.

— Но все же он ходил именно к Доминик. Баронесса тут попалась случайно. Узнавал, как графиня устроилась! Как смешно!.. Прекрасная мысль — всем первым дворянам французского королевства навещать среди ночи наших дам и беспокоиться о них! — И она расхохоталась, но смех ее был несколько принужденным.

Рауль помрачнел.

— Она открыла ему дверь… Зачем?

— Не волнуйтесь. Больше не откроет! Возможно, ваша милая «женушка» уже сегодня ночью узнает о де Немюре все. Все! И тогда уже не подпустит его к себе и на сто шагов! А вы, мой дорогой, будьте осторожны. Не доводите своего кузена до крайности. Вам повезло, что здесь есть молельня, и дверь в нее достаточно крепкая!

Рауль подошел к ней сзади и обнял за полные плечи. Но она чуть не брезгливо сбросила его руки.

— С сегодняшнего дня вы — рыцарь графини Доминик де Руссильон, милый Рауль! Ступайте к себе. Она должна видеть, что вы любите только ее, и что связь между нами закончена! А я буду наслаждаться ревностью Робера. О, мы еще поиграем с ним! — И она опять звонко рассмеялась…

Оставшись одна в своей опочивальне, королева еще долго сидела при свечах у туалетного столика. Она смотрела на свое отражение невидящим взглядом и думала о де Немюре.

Неукротимый, стойкий, гордый, неподдающийся Робер! Почему, почему он отказывает ей? Разве она подурнела?.. Разве красота ее увяла? Она с беспокойством посмотрела на себя в зеркало.

Нет… она все еще прекрасна! Самая прекрасная женщина во французском королевстве, да и не в нем одном! Не за обладание ею — за улыбку, благосклонный взгляд, ласковое слово, — тысячи рыцарей готовы заплатить жизнью!

А Роберу она готова предложить не улыбку и не слова, — а свое роскошное тело… тело королевы Франции! Так почему же он не хочет ее? Раньше он не уступал, возможно, потому, что она была замужем — за королем, его другом и двоюродным братом. Но теперь, когда она свободна, — что, что удерживает его? Долг? Мораль? Кодекс рыцарской чести? Глупые, смешные, нелепые предрассудки!

«Он был бы моим королем… А я — его служанкой… рабыней… Преданной, послушной, верной!»

Бланш любила властвовать — и не только на троне, но и в постели. Ее любовники — о, их было не так мало! — должны были удовлетворять ее неистощимые прихоти, позволяя ей унижать себя; ей нравилось, когда они ползали у ее ног, когда она брала в руки хлыст и стегала их, как собак, а они умоляли о пощаде. Ее фантазия была безгранична!

Рауль… Рауль был горд. И иногда она позволяла ему брать себя силой, сопротивляясь, царапаясь и кусаясь, как тигрица. Но и ему приходилось часто принимать правила ее игры, становясь ее послушным рабом.

«Может быть, поэтому Рауль и изнасиловал баронессу де Гризи… и не только ее. Я слышала о его развратных, гнусных делишках. Ему тоже нравится властвовать. Унижать, видеть, как сопротивляется, слабеет и, наконец, сдается его жертва. А со мною он не мог себе этого позволить!»

Но, тем не менее, и с Раулем, и с другими ее любовниками, — все это были лишь игры, игры по правилам, которые устанавливала она, королева.

А с Робером де Немюром она не могла играть по своим правилам. Он не признавал их. Он их отвергал. Он вообще не хотел играть!

И, чем больше он сопротивлялся, тем больше росло ее желание. Ни одного мужчину она не хотела так, как его!

«Да, Рауль красив. Пылок. Страстен. Он лучший из всех бывших у меня фаворитов! И, возможно, если бы я легла в постель с Робером, оказалось бы, что все мои мечты о нем — всего лишь придуманная мною сказка. Что он — никудышный любовник. И я не получу наслаждение, на которое так надеюсь…»

Но Бланш знала, что это не так. Дыхание ее участилось, глаза расширились, ноздри затрепетали, когда она вспомнил ту ночь в замке Шинон, когда с него сорвали одежду. И она увидела его обнаженным… Он был прекрасен, как статуя Поликлета или Фидия! В ту ночь он в последний раз назвал ее Бланкой…

Ее глаза вдруг наполнились слезами. «О, Роберто, — прошептала она по-испански, — я не хотела делать тебе больно! Но ты не сдался и не уступил. Ты был слишком гордым! Мне достаточно было одного лишь твоего слова… призывного взгляда… Но ты молчал. Ты смотрел сквозь меня, словно я была стеклянная. И тогда мной овладело бешенство… Ты ведь знаешь, что это такое, — когда все застилает кровавая пелена. Когда пальцы скрючиваются от желания разорвать, удушить, растоптать… Ведь сегодня ночью ты сам был таким! Так пойми же меня, мой бесстрашный, мой сильный, мой неукротимый Роберто! Я не хотела сделать тебе больно. Кому угодно — но только не тебе! С одним тобой я не была бы властительницей, государыней, королевой! Если бы ты стал моим, я бы целовала твои ноги… была бы твоей рабыней… клянусь, клянусь всеми святыми!»

Она горестно покачала головой. Теперь он никогда не захочет ее! Слишком много тяжелых, ужасных, мучительных воспоминаний! «Я все перепробовала — пытки… унижения… боль… Но он не сдался! И никогда не сдастся!»

Бланш встала и подошла к двери молельни, которую чуть не вышиб де Немюр. Теперь она думала о другом.

«Жаль, право, что меня здесь не было в это время! Я дала бы Роберу ключ… И пусть бы он убил своего развратного кузена как собаку! Рауль недостоин жалости. Я его презираю! Он больше не войдет сюда. Трусливый, гнусный пес! Я больше не хочу его! Сегодня ночью он показал себя во всей своей красе! И как, как природа могла сделать их кузенами — и дать им это сходство? Низкий грязный подлый де Ноайль — и благородный честный верный де Немюр! — Мысли ее вновь изменились, карие глаза сверкнули. — Но нет! Рауль мне еще пригодится. Если де Немюр не уступит мне, — он пройдет через все круги ада! Эта девчонка, Доминик де Руссильон… Неужели Робер влюблен в нее? Мы это скоро узнаем наверняка. И, если это так, — то моему гордому кузену придется очень пожалеть, что он и в самом деле не погиб под Тулузой!»

Она легла в постель. «Надо что-то придумать на счет этого припадка Робера. Конечно, то, что он ворвался сюда среди ночи, только подтверждает его ужасную репутацию. Но нехорошо то, что здесь был Рауль… и Доминик может узнать об этом! А ведь он должен предстать перед ней как рыцарь в сияющих доспехах. Она — романтичная наивная провинциалка, и де Ноайль наверняка видится ей в ореоле незапятнанности и чистоты. Надо что-то придумать… Очо! Он может помочь!»

И Бланш окликнула своего карлика, зная, что обычно он ложится спать на подоконнике (королева разрешала ему это, относясь к маленькому уродцу точно так же, как к комнатной собачке):

— Очо! — Но он не ответил. Она подошла к окну и отдернула портьеру. Там никого не было. Но вдруг отодвинулась одна из панелей около кровати королевы, и карлик появился оттуда.

— Где ты был, маленький негодяй? Я ищу тебя! — гневно воскликнула она.

— Я был у Розамонды де Ноайль, — ответил Очо, нисколько не испугавшись. — Ваше величество, ведь вы, наверное, хотите знать, как чувствует себя ваш кузен? Вот я и ходил к сестре Рауля.

— Ты видел его? — живо спросила королева.

— Розамонда позволила мне взглянуть на герцога. Она сказала, что он долго метался на постели, и она дала ему снотворное. Не волнуйтесь, — он крепко спит; я даже пощупал ему пульс. Вы же знаете, что я сведущ в медицине, — пульс ровный и не частый. Правда, лицо у него все еще довольно бледное…

— Он спит… — прошептала Бланш. Ею овладело безумное желание пойти самой к Розамонде и посмотреть на заснувшего де Немюра. «Ах, если б я могла хоть краешком глаза взглянуть на него! Я бы наклонилась над ним… И поцеловала в губы. В его неулыбчивые твердые губы. Хотя бы во сне сорвать с них поцелуй! Наверное, так богиня Селена целовала спящего Эндимиона…»

Но нет. Это невозможно! Если она пойдет к де Немюру, как свой ночной визит она объяснит герцогине де Ноайль?

— Очо, — сказала королева. — Ты же видел, как герцог де Немюр ворвался сюда и хотел убить де Ноайля?

— Да, ваше величество.

— И как его схватили… как прибежала Розамонда, и как его увели?

— Да.

— Надо придумать объяснение этому приступу бешенства. Что-нибудь правдоподобное. Чтобы Рауль де Ноайль не был в этом замешан, словно его здесь и не было…

Карлик поднял вверх указательный палец:

— Это совсем несложно, и я уже придумал! Мы скажем, что герцог — сомнамбула!

— Сомнамбула?

— Да; что он бродил во сне по дворцу, а потом его кто-то напугал… А ведь, как всем известно, если напугать лунатика, он может проснуться и, ничего не соображая, натворить дел. Вот де Немюра напугали, — и он обезумел от ярости и ворвался в вашу спальню…

— Прекрасная идея, Очо! Герцог де Немюр — лунатик! — И королева рассмеялась.

Розамонда де Ноайль тоже не спала этой ночью. Она вообще спала очень мало, и началось это давно — с тех самых пор, как исчез ее возлюбленный Анри де Брие.

Пять лет, пять долгих лет она ждала своего жениха! Но Анри не вернулся. Где он? Если бы она могла найти хотя бы его могилу, чтобы приехать туда, чтобы выплакать над ней свои слезы!..

Робер сказал, что Анри погиб и что она ждет напрасно. Она верила своему кузену. Но иногда безумная надежда вновь овладевала Розамондой — де Брие жив! Жив ее золотоволосый, веселый, отважный жених. Когда Робер сказал ей, что Анри мертв и что это несомненно, она спросила: Кто убил его? — И де Немюр ответил, что это были разбойники. Но она знала своего кузена. Он отводил глаза и не смотрел ей в лицо, когда говорил это.

И иногда ужасная мысль мелькала в голове Розамонды — что И В ЭТОМ был виновен Рауль. Ее родной брат Рауль! Но нет… это было бы слишком жестоко, слишком бесчеловечно! И ведь Рауль был другом де Брие, так же как и Робер; и Рауль очень радовался, когда состоялась помолвка молодого графа и Розамонды… Боже! Только не ее родной брат!.. Он здесь не при чем! Он не имеет к смерти Анри никакого отношения!

…Когда Розамонда с бароном де Парди привела де Немюра в свои покои, и они уложили герцога на кровать в ее спальне, она хотела тут же выяснить всю правду — зачем герцог ворвался в покои королевы, и за что он был так разъярен на Рауля. Но Робер был не в состоянии ни слушать, ни отвечать на вопросы; он был разбит физически и в то же время крайне возбужден, и метался на кровати, не в силах ни встать с нее, ни заснуть.

Кузина не знала, какое лекарство дать ему — укрепляющий напиток мог усилить возбуждение, а успокаивающий — лишить де Немюра еще больше сил. Тогда Розамонда приготовила ему отвар из сонных трав, который он выпил даже не задумываясь.

Через двадцать минут напиток начал действовать; но тут явился врач королевы да Сильва и объявил, что Бланш послала его пустить де Немюру кровь. Возможно, это было бы и неплохо; но Робер уже начал засыпать, и Розамонда отослала да Сильву. Еще через десять минут герцог уже крепко спал. А девушка села за столик и принялась за вышивку, которую обещала принести в дар алтарю церкви Сен-Жермен л Оксерруа.

Прошло еще полчаса; и в дверь тихо постучали. Розамонда взяла свечу, открыла… На пороге стоял ее брат Рауль.

— Рауль! — прошептала Розамонда, невольно оглядываясь на дверь в свою спальню, где лежал де Немюр. — Что ты здесь делаешь в такой поздний час?..

— Пришел пожелать тебе доброй ночи, милая сестричка, — слабо усмехнулся Рауль. — Робер… все еще здесь?

— Он спит. Ах, брат!.. Что опять произошло между вами? Почему Робер хотел убить тебя? — горестно спросила девушка.

— Он просто совсем спятил, сестра! Его надо посадить на цепь в сумасшедший дом, — там ему самое место! А Бланш только смеется… ей смешно! И, если бы ее милый Роберто убил меня на ее глазах, — она бы наверняка только хохотала!

— О Рауль! Твоя связь с королевой… сколько она будет еще продолжаться? Ты унижаешь себя, неужели ты этого не понимаешь?

— Любовник королевы Франции… Ты считаешь это позором, дорогая Розамонда? Нет! так может думать только де Немюр, вбивший в свою тупую голову дурацкие понятия о чести и достоинстве!

— Ты не имеешь права так говорить о нем, брат! Робер в тысячу, в сотни тысяч раз тебя лучше!

— Конечно; он — святоша, а я — дьявол во плоти, не так ли, милая сестренка? — хищно улыбнулся Рауль.

— Ты знаешь, о чем я, — грустно сказала Розамонда… — Бог велел нам прощать. И как я не прощу тебя, если ты — мой брат? Единственный мой близкий родственник, оставшийся у меня после смерти наших родителей! Но я все помню… помню, что ты сделал несчастной Эстефании де Варгас! Мне было двенадцать лет, но разве я смогу когда-нибудь забыть ее страшный крик?.. И тебя, выходящего из ее комнаты…

— Розамонда… Я слишком много выпил в тот день на маскараде. И почти ничего не соображал.

— Но ты не прошел мимо ее спальни! И смог обесчестить ее, притворившись своим кузеном! И смог спокойно смотреть, как Робер рыдает над телом Эстефании!

— Я был пьян, — повторил Рауль.

— Брат!.. Дорогой брат! Как я молюсь за тебя! Чтобы ты изменился. Чтобы вновь стал тем добрым прелестным мальчиком, который учил меня читать, писать, ездить верхом… Ах, если бы мы могли вернуться в то наше прошлое!

— А если я скажу тебе, что это возможно, сестричка? Что и я страстно хочу этого? Порвать с Бланш, взять тебя и уехать далеко-далеко из Парижа, в Прованс, где прошло твое и мое детство?

— Ах, Рауль! Какое это было бы счастье! — воскликнула девушка, горячо хватая его за руки. — Но… ты говоришь серьезно? Ты не шутишь? Ты хочешь порвать связь с королевой?

— Я УЖЕ порвал с ней, Розамонда. С сегодняшней ночи я больше не ее любовник. И ты знаешь, почему?

— Почему, дорогой мой брат?

— Потому… потому что я влюблен, сестра.

— Рауль! Это правда? — прошептала она, заглядывая ему в глаза.

— Клянусь тебе!

— В кого же?

— В девушку, которую я увидел вчера днем на приеме. Которую Бланш сделала одной из своих дам. В рыжеволосую красавицу — в Мари-Доминик де Руссильон!

— В графиню де Руссильон?.. Рауль! Но ты ведь видел ее вчера первый раз в жизни!

— Этого раза было достаточно, Розамонда. Я влюбился. Представляешь — влюбился с первого взгляда! Я никогда не испытывал подобного! И я разорвал свои отношения с королевой. Все кончено, сестра! Другие женщины для меня больше не существуют! Только она, только Доминик!

— О, Рауль! Это же прекрасно! Она мне показалась доброй и милой…

— Добрая… милая… да, сестра; но она еще к тому же божественно хороша! Она восхитительна!

Розамонда с надеждой посмотрела на брата. Возможно ли, чтоб то, что он сказал, было правдой? Но его лицо не лгало, — его глаза сверкали, щеки раскраснелись, он тяжело дышал.

— Рауль… Если ты влюблен — в добрый час.

— Я рад, что ты это говоришь. Но мне нужна твоя помощь, сестричка!

— Я готова. Но что я могу сделать для тебя?

— Прежде всего, ты должна стать ее подругой. Насколько я понял, у нее нет здесь, в Париже, ни близких, ни родственников.

— Хорошо. С радостью, если она примет мою дружбу!

— Затем, королева и герцогиня де Луна наверняка будут с ней плохо обращаться. Бланш будет ревновать меня к Доминик. Ведь я САМ порвал с королевой. А она страшно ревнива!

— Я постараюсь защитить ее, дорогой брат. Не дам ее в обиду.

— И, главное… Главное, Розамонда… — И Рауль низко опустил голову и покраснел.

— Что, брат?

— Умоляю тебя! Я так хочу измениться к лучшему! Я чувствую, что любовь к Доминик сделает меня другим. Забудь о прошлом, сестра. Ты увидишь — перед тобой предстанет новый Рауль де Ноайль! И ты еще сможешь гордиться мною!

Она прижала руки к груди, в ее больших зеленоватых глазах, похожих на два глубоких лесных озера, плескались надежда и радость.

— Ах, как я мечтаю об этом!

— Тогда, сестра, ты не должна говорить обо мне дурно Доминик де Руссильон. Если она узнает обо мне… Я этого не вынесу! Я просто руки на себя наложу!

— Всемилостивейший Боже! Нет-нет, Рауль! Умоляю тебя!.. Не смей даже думать об этом! Я обещаю помочь тебе. Не буду говорить о тебе плохо. Но и ты должен мне обещать одну вещь — что не причинишь зла этой юной невинной девушке. Что ты будешь относится к ней по-рыцарски. Что ее честь не будет запятнана тобою.

— Как ты можешь так говорить, Розамонда! Доминик для меня — как святая, как Мадонна, на которую простым смертным можно только молиться! Я не прикоснусь к ней до нашей свадьбы, никогда не обижу, клянусь тебе, жизнью своею клянусь!

— О, брат… Какое это было бы счастье, — если бы ты завоевал ее любовь и женился бы на ней!

— Так и будет. Верь в это, сестричка! Мы все вместе уедем в Прованс. У нас будут дети с Доминик… Прекрасные дети! И ты будешь им хорошей, доброй тетушкой, раз уж ты не хочешь выходить замуж! И, я обещаю, — отныне я больше не буду настаивать на твоем замужестве.

Лицо Розамонды озарилось счастьем. Он рисовал перед ней чудесные картины! Как она хотела, чтоб все так и было!

— Но есть еще одно обстоятельство, — печально продолжал Рауль. — И оно меня очень тревожит.

— Какое?

— Наш кузен Робер. Ты ведь знаешь, что он женился в Лангедоке? Что Бланш и король заставили его?

— Да, мне об этом известно… и что же?

— Но ты еще не знаешь, — а мне сказала королева, — что жена Робера ушла в картезианский монастырь.

— О Боже!.. Как же так?..

— Подробности он сам тебе расскажет… если захочет. Он женат — но остался без жены; Папа, как я понял из слов ее величества, не знаю уж почему, не даст ему развод с нею. А как зовут его жену, тебе, сестричка, неизвестно?

— Робер не говорил мне этого.

— Ее зовут — Мари-Флоранс де Руссильон, Розамонда! Она — родная сестра Мари-Доминик.

— Ах, Рауль!.. Как это все странно!

— Странно, сестра? Не странно — а опасно! Потому что, по-моему, Робер тоже влюбился в новую даму королевы.

— Не может этого быть! С чего ты это взял?

— Я заметил это по его лицу. Как он смотрел на Доминик на приеме. И, главное, — почему, как ты полагаешь, он хотел меня сегодня ночью убить?

— Ты думаешь… о Рауль! Что за подозрение!

— Он ревнует, сестричка! Он жутко ревнует меня к Доминик! Он ходил к ней сегодня ночью, перед тем, как прибежать в опочивальню королевы. То, что он был на третьем этаже, где нахдятся комнаты дам Бланш, подтвердила стража. И, я думаю, графиня отвергла его! Вот он и взбесился!

— Рауль!.. Ты говоришь глупости! Робер не способен на такое, да еще из-за ревности! К тому же, получается, Доминик — почти его сестра… Какая может быть у него к ней любовь?

— Сестричка!.. Я ведь влюбился с первого взгляда. Почему это не могло произойти и с ним? Возможно, Доминик похожа на Мари-Флоранс, его жену-монашку…

— Нет-нет, я в это не верю, — и Розамонда покачала головой.

— Посмотришь на него завтра. Последи за ним. И ты убедишься, милая сестра, что я прав. — Возможно, он просто пытается защитить эту девушку от тебя… Помня все, что ты сделал?

Рауль тяжело вздохнул и покаянно опустил глаза.

— Конечно, Робера можно извинить, — я причинил ему немало зла. Но и он должен был бы понять, что я хочу встать на путь исправления, что я уже не тот, что раньше! Но он не верит, не хочет дать мне шанс измениться к лучшему! Согласись, Розамонда, что это несправедливо! Ты-то ведь веришь мне, правда?

— Верю, брат! И я поговорю с нашим кузеном. Постараюсь убедить, как благодетельна для тебя любовь к Доминик, как жаждешь ты измениться к лучшему.

— Он не поймет. Ревность затуманила его разум. Даже не пытайся, Розамонда!..

Он нежно поцеловал и пожал ее руку.

— Уже поздно. Я пойду. Помни про свою клятву, сестра, — ты на моей стороне, а не на стороне Робера! По крайней мере, в этот раз! — добавил он, и в глубине его голубых глаз на миг промелькнуло что-то темное.

Но сестра, поглощенная всем услышанным, не заметила этого.

— Да, Рауль. Я на твоей стороне. Я обещаю! — твердо сказала она.

Он ушел, бросив исподлобья в сторону спальни сестры ненавидящий взгляд. Но он был все же очень доволен собой. Розамонда не станет мешать ему, рассказывать о его прошлом Доминик! Он даже засмеялся. Как же все-таки наивна и доверчива его милая сестричка!

Но все же… все же Рауль действительно был влюблен! И он сам удивлялся силе вспыхнувшей в нем страсти. «Доминик! Ты должна быть моей! Только моей! И скоро, совсем скоро так и будет!» — сказал он себе.

Розамонда вновь уселась за свое рукоделие. Но разговор с братом не шел у нее из головы. Неужели Господь услышал ее молитвы, — и Рауль наконец-то станет другим? станет добрым, честным, благородным? «Да, так будет, будет! Любовь к Доминик исцелит его! Она — величайшее благо, дарованное людям!» — думала девушка.

Но тут вновь послышался негромкий стук в дверь. Это был карлик Очо, любимец королевы. И он интересовался тоже здоровьем де Немюра. Розамонда знала, что карлик не способен причинить зла герцогу, и пустила его в спальню, где спал Робер.

Потом Очо ушел, и Розамонда вздохнула с облегчением. Кажется, время неожиданных ночных визитов миновало. Прошел час. Девушка задремала над своей вышивкой…

И вдруг опять в дверь постучали — громко и властно. Розамонда вздрогнула и открыла глаза. Кто бы это мог быть? Слуги давно легли, и будить их, чтобы они отперли незваному гостю или гостям, девушке не хотелось. Она подошла к двери и спросила:

— Кто там?

И услышала повелительное:

— Королева! Откройте немедленно!

Розамонда отворила дверь и отступила, пораженная… На пороге стояли Бланш и Инес де Луна.

— Герцогиня де Ноайль! — холодным голосом отчеканила королева. — Я хочу видеть герцога де Немюра!

— Ваше величество… — приседая, пролепетала изумленная Розамонда. — Герцог спит. Я дала ему снотворное. И вряд ли смогу разбудить его.

Бланш слегка усмехнулась:

— Никто не просит вас БУДИТЬ его, дорогая герцогиня! Вы что, не слышите, — я хочу ВИДЕТЬ его!

Розамонда начала краснеть. Что задумала королева? Явиться ночью… в такой поздний час… А Робер крепко спит!

— Где он? — спросила Бланш. — Проводите меня к нему. Сейчас же!

Девушке оставалось только повиноваться. Она открыла дверь в свою спальню, и королева вошла туда. Розамонда осталась стоять на пороге; но Бланш обернулась и произнесла чуть насмешливо и в то же время гневно:

— Вы так и собираетесь стоять там, милая моя? Выйдите и закройте дверь!

Розамонда прикусила губу. Но ей пришлось выполнить и этот приказ. Она осталась в комнате вдвоем с герцогиней де Луна. Если бы девушка была одна… Она бы, не раздумывая, подсмотрела в замочную скважину, что делает в ее спальне королева; и ей бы не было стыдно. А стыдно было Розамонде, что она уступила королеве и пропустила ее к герцогу.

«Я не смогла защитить его… И он не проснется! О Боже! Что ее величество собирается там делать?» Краска все больше выступала на ее щеках. Инес де Луна, усмехаясь, смотрела на нее; потом первая дама не без лукавства произнесла:

— Дорогая Розамонда, вы, я вижу, занимаетесь вышивкой? Покажите мне ее… и расскажите что-нибудь!

Девушка вспыхнула. Ей придется развлекать герцогиню, пока Бланш не вернется!

А Инес протянула с загадочной улыбкой:

— Возможно, нам придется просидеть тут с вами вдвоем довольно долго…

Выдумка Очо на счет лунатизма де Немюра была неплоха; но дело было в том, что Доминик уже знала о происшествии в спальне королевы и о покушении де Немюра на жизнь Рауля; и узнала девушка это от Очо. Карлик обманул королеву, когда сказал ей, что ходил к герцогине де Ноайль справляться о здоровье герцога. Вернее, он там был. Но сначала, сразу после того, как Розамонда и де Парди увели де Немюра, Очо отправился выяснять, отчего герцог так обезумел.

Карлика все во дворце знали, и всем было известно, что он — любимец королевы. А потому он мог беспрепятственно ходить по всему замку и спрашивать кого угодно и о чем угодно, и мало кто смел не отвечать ему.

Так, Очо порасспрашивал караульных — что потом сделал и Рауль де Ноайль — и узнал, что де Немюр был на третьем этаже, где обитали дамы ее величества.

Это было странно. К кому бы он мог туда ходить? Да еще посреди ночи? Очо поскреб подбородок. Почти все дамы королевы были глупыми вертушками, и все разговоры их сводились к нарядам и мужчинам. Значит, герцог приходил или к Доминик де Руссильон, или к Мадлен де Гризи.

К баронессе? «Вдруг он уже знает про нее и своего презренного кузена?» Нет, вряд ли. Тогда — тнеужели к рыжеволосой красавице Доминик? Это было больше похоже на правду. Но тут была какая-то тайна; и Очо страстно хотелось проникнуть в нее. И карлик направился на третий этаж к комнатам дам ее величества.

Карлик обожал тайны и секреты — и знал их предостаточно. Мало что ускользало от его проницательных темных глаз и чуткого слуха. Но знал этот маленький человечек и то, как опасны порой тайны, в которые ты посвящен. И поэтому Очо всегда старался: первое — держать рот на замке; второе — держать ушки на макушке; и третье — не принимать ничью сторону в тех интригах и заговорах, которыми кишел королевский дворец, и не вмешиваться в них. И поэтому-то Очо все еще был жив.

Он был предан Бланш, как собака, и готов для нее на все, — и она знала это. Но карлик был очень умной собакой — и видел насквозь свою прекрасную повелительницу. В ее душе, в ее поступках Очо читал как в открытой книге; и отнюдь не всегда они нравились ему. Он знал всех истинных врагов королевы, всех ее немногих, слишком немногих друзей. И старался как мог защитить ее от первых и сблизить ее со вторыми.

Но это не часто ему удавалось. Очо печально покачал головой. Его дорогая Бланш была страстной, слишком страстной женщиной. Даже будучи замужем за королем Франции, она умудрялась заводить себе любовников, большинство которых были глупы, развратны и жадны.

Карлик закрывал на это глаза; король Людовик часто бывал в отъездах — то в Святой Земле, то в Англии. А Бланш не могла и недели прожить без мужчины. В то же время королева была очень осторожна, и даже тень подозрения не касалась ее.

Да, она соблюдала осторожность — пока не влюбилась в своего кузена, де Немюра. Очо видел, как зарождалась ее страсть, как она вспыхнула, словно пожар, — и к чему это привело. Де Немюр нравился Очо; маленький уродец знал, что герцог — верный и преданный друг и короля Людовика, и его прекрасной жены, которую Робер знал с детских лет.

И вот эта пагубная любовь Бланш разрушила все. Всю чистую дружбу, все доверие. Эта любовь чуть не привела герцога на плаху, а саму Бланш не опозорила навек.

Карлик жалел королеву. Он не считал ее ни жестокой, ни развратной. Она была просто — женщиной. Ревнивой, чувственной, страстной.

Но де Немюра ему было жаль больше. И Очо все же нарушил свое правило — и вмешался. И он спас герцога, когда того схватили и отвезли по приказу королевы в замок Шинон. Это Очо послал де Брие в Англию за королем, а потом дал Людовику показания против своей монархини, рассказав первым, что на самом деле произошло в ту ночь в спальне королевы в замке Немюр-сюр-Сен.

И эти показания могли стоить Очо жизни, — королева не простила бы ему такую измену. А карлик ведь хотел только одного — чтобы Бланш была счастлива. Нет, не с де Немюром, — потому что герцог никогда бы не пошел на эту связь. Но с каким-нибудь другим мужчиной, достойным любви королевы Франции.

А Бланш выбрала Рауля де Ноайля, этого гнусного злодея! О его мерзостях карлик знал предостаточно. Вот уж по ком плачет виселица! Уродец очень жалел, что де Немюр не прикончил Рауля в спальне королевы.

Чувствовал Очо и интригу с Доминик де Руссильон. Девушка очень ему понравилась. А Бланш явно не просто так пригласила ее ко двору. И здесь была тайна, и ее надо было раскрыть. И, возможно, и Доминик понадобится его помощь. «Я постараюсь помочь ей. хоть это и против моего правила невмешательства». Так думал карлик, кряхтя поднимаясь на третий этаж.

…Когда Мадлен де Гризи упала в обморок, Дом побежала в ее комнату, нашла нюхательные соли и привела бедняжку в чувство. Девушка отвела баронессу в спальню и уложила на кровать. Мадлен всхлипывала и что-то бормотала, но, похоже, все еще была как бы не в себе. Несчастная, едва голова ее оказалась на подушке, моментально погрузилась в сон, больше похожий на новый обморок. Дом осталась в ее комнате, на случай, если бедная Мадлен проснулась бы.

Дворец, казалось, погрузился во мрак и тишину. Доминик тяжело вздохнула. И тут же вскочила на ноги, потому что с нижнего этажа до нее донесся какой-то грохот.

Девушка уже знала, что под спальнями придворных дам находится опочивальня королевы. И было такое чувство, что грохот донесся оттуда. Доминик прислушалась. Через минуту раздался стук, как будто изо всех сил колотили в дверь. Потом — опять грохот, как будто швырнули что-то тяжелое. А затем до Доминик донесся вопль: «Ко мне! На помощь!» Голос был как будто знаком ей. Он был очень похож на голос Рауля де Ноайля, хотя немного тоньше, как если бы у человека, охваченного диким ужасом.

Затем — опять стук. И топот множества ног. Голоса, крики. Какое-то рычание, как будто внизу люди дрались с разъяренным зверем… И вдруг испуганная Доминик услышала хриплый голос, который кричал: «Рауль! Рауль! Мерзавец! Животное!» — и, за этим, тот же голос разразился страшными проклятиями.

Опять топот. И снова — крик: «На помощь!»… Потом все стихло. Что там происходило? Если бы не бедняжка Мадлен, Доминик обязательно бы сходила на второй этаж посмотреть, что случилось. Веселые же ночи в королевском дворце!..

Дом сидела, держа баронессу за руку. Вдруг сзади кто-то тронул девушку за плечо. Она чуть не вскрикнула и стремительно обернулась… Это был карлик.

— Сеньор Очо! Как вы меня напугали! — по-испански прошептала Дом.

Он посмотрел на нее и на Мадлен.

— Почему вы здесь, прекрасная сеньорита? Я искал вас в вашей комнате.

— Баронессе стало дурно, и я ухаживаю за нею.

Очо наклонился над спящей и взял ее за руку, щупая пульс.

— Бедная! — сказал он. — Она не скоро проснется. Мы можем поговорить и здесь.

Он обвел глазами комнату баронессы и, увидев на ночном столике вазу с фруктами, тут же схватил большое яблоко и бесцеремонно принялся уплетать его, присев на угол кровати.

— У меня опять дикий аппетит, — сказал он. — Сейчас внизу была такая сцена! Когда я такое вижу — сразу хочется есть. Уж вы меня простите, дорогая графиня.

— Я слышала, — прошептала Доминик. — Какой-то грохот. Топот. Крики… Ведь это было на втором этаже, правда, Очо?

Он подмигнул ей, ловко бросил огрызок в открытое окно и принялся за виноград.

— Да, сеньорита. Все верно. Это было на втором этаже.

— Что же там произошло?

— Герцог де Немюр хотел убить Рауля де Ноайля.

— Рауля?!! — воскликнула девушка, смертельно побледнев.

— О, не бойтесь, графиня. Они оба живы. Но какая это была сцена!..

— Рассказывайте же, Очо!

— Я сидел на подоконнике в спальне королевы и дремал, — неторопливо, явно смакуя свой рассказ, начал карлик. — Я, знаете ли, люблю спать у открытого окна. Дышать свежим воздухом весьма полезно для здоровья, хоть воздух в Париже и не слишком чистый.

— Сеньор Очо… — Дом вся дрожала. — Побыстрей, прошу вас!

— Ах, а мне хочется со всеми подробностями. Это было незабываемое зрелище, уж можете мне поверить! Никакие рыцарские турниры не сравнятся с этим.

— Умоляю вас! — Она просительно сложила руки на быстро вздымающейся от волнения груди.

— Ну хорошо, прекрасная сеньорита. Так вот — герцог де Немюр оглушил караульных и ворвался в спальню королевы. Ее не было в комнате. А Рауль лежал на кровати…

— Рауль? На кровати?.. На кровати королевы? — Невыразимая горечь прозвучала в этом вопросе Доминик. Ее муж… на постели Бланш… Это было невыносимо!

— Я, кажется, расстроил вас, графиня? — спросил карлик, участливо заглядывая ей в глаза. — Ну да. На кровати Бланш де Кастиль. Герцог де Ноайль — любовник королевы. Это не такой уж огромный секрет.

Доминик кусала губы. Ей хотелось то ли плакать, то ли кричать. То ли пойти и ударить Рауля по его прекрасному лицу. Но она сдержалась. Очо не должен видеть, как она страдает.

— И… что же было дальше?

— Рауль бросил в де Немюра кинжал, но не попал. А потом побежал и спрятался в молельне королевы. А де Немюр чуть не вышиб дверь туда.

Вот это уже было совсем неправдоподобно! Чтобы ее муж, ее Рауль, ее герцог Черная Роза — спрятался, как трус, как жалкий трус? Доминик вскинула голову.

— Вы обманываете меня, сеньор Очо! Рауль не мог спрятаться! Он не мог испугаться — никого и ничего!

— Герцог де Ноайль не трус, прекрасная сеньорита. Простите, если я умалил перед вами его мужество. Но — я задам вам один вопрос: если бы вы шли по дороге — и навстречу вам несся разъяренный бык, или взбесившийся конь… Что бы вы сделали?

— Я бы взобралась на дерево. Или спряталась бы куда-нибудь. Но при чем здесь это?

— А при том, графиня, что герцог де Немюр в ярости — это пострашнее быка или коня. Он — как целое стадо быков, или табун лошадей. И Рауль не мог принять бой со своим обезумевшим кузеном. Видели бы вы лицо де Немюра! Его глаза! Зрачки у него были как булавочные головки. Почти белые, жуткие глаза!

— Да… Я видела, — задумчиво сказала Дом. Карлик был прав. Ни один разумный человек, даже такой бесстрашный, как Рауль, не стал бы драться с буйнопомешанным!

— Видели? Когда? — живо спросил Очо.

— Герцог де Немюр был здесь. И я видела, как он взбесился.

— И вы молчите? расскажите же! — нетерпеливо вскричал уродец, хватаясь за апельсин.

Дом поняла, что проговорилась. Можно ли доверять Очо? Что ему можно рассказать? Не про Мишеля и Снежинку же… Она помедлила, потом сказала:

— Герцог приходил ко мне. Узнавал, как я устроилась на новом месте.

— Посреди ночи? Как странно!

— Да, я тоже так подумала, — слегка краснея, ответила она.

— И вы не побоялись открыть ему дверь?

— Он ходил за дверью, довольно долго. И сначала я немного струсила. Но потом открыла — и увидела его.

— И он только за этим приходил? — добивался маленький горбун, проницательно глядя на нее.

— Зачем же еще, сеньор Очо?

— Не знаю. Мне кажется, между герцогом де Немюром и вами что-то есть. Нет, я не имею в виду ничего дурного! Но вы можете доверять мне, графиня. Вы так интересовались им, когда я сидел у вас вечером… Ведь это неспроста, не так ли?

— Вы ошибаетесь, — краснея еще больше, сказала Доминик. — Знайте же, сеньор Очо — я услышала имя герцога де Немюра и увидела его лицо только вчера на приеме у королевы. Я вам клянусь в этом Пресвятой Девой. — Она не лгала. Настоящего имени герцога она не знала. Он был крестьянином Мишелем, и рыцарем Мишелем… И она не видела его лица, — у Мишеля-виллана на реке оно было в грязи и крови, а рыцарь Мишель был в шлеме с опущенным забралом.

Очо поверил ей. Ее лицо не лгало. И все же — что-то здесь было. Но он понял, что девушка больше ничего не скажет ему о разговоре с де Немюром.

— А отчего стало дурно баронессе де Гризи? — сросил карлик.

— Она вышла из своей комнаты, когда герцог уже собирался уходить. И вдруг напала на него. Она била его в грудь кулаками. И кричала…

— Что же она кричала?

— Что-то невнятное. Про какую-то маску. Про ад, куда он должен убраться, и где ему самое место. А потом лицо герцога стало белым. Рот искривился, глаза посветлели. И он повернулся и ушел. А бедная Мадлен упала в обморок.

«Значит, герцог понял все! Что баронессу обесчестили, и что сделал это Рауль. — догадался Очо. — Поэтому Робер и хотел убить этого мерзавца».

А Доминик не понимала ничего, кроме того, что де Немюр изнасиловал несчастную Мадлен. «Почему он так взбесился? И не побоялся ворваться в спальню королевы… И хотел убить моего мужа… За что? Почему? Да он просто сумасшедший! Только безумец мог обесчестить даму королевы! Как его только пускают во дворец? Наверное, это у него после тюрьмы»!

— Очо, — спросила девушка, — а у де Немюра часто бывают такие припадки? Мне кажется, он просто ненормален.

Карлик усмехнулся:

— Когда покорную и робкую овцу долго кусают оводы, даже она может взбеситься. Что же говорить о человеке, да еще таком гордом и вспыльчивом, как герцог де Немюр!

— Кусают? Кто же его искусал? Не Рауль ли, что де Немюр чуть его не убил?

— И он, и наша дорогая королева. Она вчера на приеме его здорово искусала. Чуть ли не до крови.

— На приеме?

— Ну да. Как раз, когда вас водили в Розовую комнату, королева с де Немюром были в соседней, Фиолетовой. У них был, должно быть, очень неприятный разговор.

— Ее величество, говорите вы? Она была в соседней комнате? с герцогом? Вы не ошибаетесь, Очо?

— Я видел своими глазами, как она и герцог входили в эту комнату. Похоже, она надавала ему пощечин, потому что он вышел оттуда с горящими щеками…

— Я тоже видела, как он выходил, — медленно сказала Доминик. «Но я думала, что он подглядывал за мной! Выходит, я ошиблась? Нет, нет, это мог быть только де Немюр! Светлые глаза… Насильник. Соглядатай. Мерзкий развратник!..»

Очо соскочил с кровати и, схватив последнее яблоко из вазы, сказал Доминик:

— Мне пора. Если к вам придут интересоваться, что здесь произошло, — а придут наверняка, и очень скоро, — можете сказать то же самое, что и мне.

— А я и не могу сказать ничего другого. Потому что больше ничего и не было, — ответила ему девушка.

Карлик недоверчиво усмехнулся и исчез за дверью.

Прошло какое-то время. И на пороге комнаты Мадлен появилась герцогиня де Луна. Очо оказался совершенно прав, — герцогиня устроила Доминик форменный допрос; но ответы девушки, кажется, удовлетворили первую даму Бланш де Кастиль, и Инес вскоре удалилась.

И снова Дом была наедине со спящей Мадлен. Проснется ли бедняжка? За окном уже начинало сереть… И тут баронесса зашевелилась, застонала — и открыла глаза. Несколько секунд она глядела на Дом непонимающим взглядом; но вот Мадлен вспомнила все, что произошло в коридоре — и вдруг, схватив Доминик за руку, приникла к ней и начала целовать ее, вся сотрясаясь от рыданий.

— Мадлен… Мадлен! — вскричала Дом, пытаясь вырвать свою руку. — Что вы делаете? Перестаньте, умоляю вас!

— Нет, графиня… Вы так добры! Так милосердны! — рыдала несчастная. — Господь да вознаградит вас за вашу великую доброту ко мне! Низкой… грязной… опозоренной… обесчещенной!

— Мадлен, не говорите так! — Говорила Дом, гладя ее по белокурой головке. — Вы ни в чем не виноваты.

— Нет, я виновна! Я не закричала, не позвала на помощь, когда он напал на меня… А потом, после всего, что случилось, — я хотела скрыть свой позор…

Доминик все же удалось отнять у баронессы свою руку. Девушка встала, налила в кубок вина — к счастью, Очо не добрался до бутылки, — и подала напиток Мадлен, которая с жадностью его выпила.

Баронесса перестала рыдать; но ее била крупная дрожь. Дом закутала ее в одеяло и с жалостью смотрела на бледное лицо Мадлен, опухшее от слез.

— Вы, наверное, устали? Вы всю ночь не спали, бедная графиня… И ради кого?.. Ради такой низкой твари, как я!

— Не надо, прошу вас. Вы просто слишком перевозбудились. Я посижу с вами, пока вы не успокоитесь.

— Ах, добрая, великодушная графиня! Если бы вы только могли знать всю правду…

— Так расскажите же мне. Я вижу — вам хочется излить душу. Доверьтесь мне, — ласково сказала Доминик.

— Я доверяю вам целиком и полностью. Как только я увидела вас вчера на приеме у королевы, — я сразу поняла, что вы не такая, как другие придворные дамы. И я, действительно, хочу хоть кому-нибудь все рассказать…

— Поведайте же мне все. Уже близко утро. Я все равно уже не засну.

— Я из бедной, хотя и благородной семьи, — начала баронесса. — Родители мои давно умерли, и меня воспитывала тетка. Но она не любила меня, постоянно напоминала, что приютила у себя только из жалости. Ей удалось, через какие-то связи, добиться для меня должности дамы королевы — и избавиться, таким образом, от меня. Я была рада этому назначению, — оно было почетно, не слишком обременительно и, что самое главное, — у меня появилась надежда выйти замуж, хоть я и была бесприданницей, потому что ее величество любит сосватывать своих дам, и часто дарит нравящимся ей девушкам на свадьбу деньги или земли. Я поступила на службу полгода назад, — и уже появился молодой человек, готовый жениться на мне, красивый и благородный… Но все рухнуло! Месяц назад, когда я возвращалась после ночного дежурства из покоев королевы, — это тоже было на рассвете, — и уже открывала дверь своей комнаты ключом, на меня напали сзади… — Она содрогнулась, вспомнив это. — Он приставил мне кинжал к горлу, прошептал: «Закричишь — убью!» и поволок в комнату. Он бросил меня на кровать на спину, — и я увидела, что он одет во все черное… и что на лице у него черная маска. — Она опять вздрогнула. — Этот кошмар… смогу ли я когда-нибудь забыть его? Он разорвал на мне платье… и нижнюю рубашку… Рубашку он разрезал кинжалом на полосы, и привязал мои руки и ноги к столбикам в изголовье и в изножье кровати. Он завязал мне рот. А потом он разделся и лег на меня … Ах, графиня! Вы так юны и невинны… И я не могу рассказать вам, что сделало со мною это чудовище… Я несколько раз лишалась чувств от боли и ужаса. Но он давал мне нюхать соли. Он хотел, чтобы я была в сознании — и видела, и чувствовала, что он делает со мной.

Доминик сидела и слушала, ни жива ни мертва. Боже, до какой степени гнусности мог дойти тот, кто сделал это с несчастной Мадлен!

— И, главное, — продолжала баронесса, — он делал все это с улыбкой. И какой улыбкой! У меня кровь до сих пор стынет в жилах, когда я вспоминаю ее… Он наслаждался тем, что я была в его власти. Что он мог делать со мной, что ему взбредет в голову.

Дом кивнула. Она слышала о таких мужчинах, — вернее, зверях в мужском обличье. Но чтобы такой зверь обитал здесь, в центре Парижа, да еще в королевском дворце? Это было невероятно!

— И вы думаете, милая Мадлен, что это был герцог де Немюр? Как вы поняли это?

— Я узнала его по глазам, — прошептала баронесса де Гризи. — Только у него, и еще у герцога де Ноайля такие светлые глаза. У него были темные волосы… он был высокого роста и очень силен…

«Да, конечно, это мог быть только де Немюр», — подумала Доминик.

— Что же было дальше, Мадлен?

— Он развязал меня, вытащил изо рта кляп и ушел. Но я была не в силах даже крикнуть, не то что пошевелиться, не могла пойти и смыть с себя оставленные им на мне следы. Когда утром за мною зашли, я сказала, что плохо себя чувствую. Мне предложили позвать врача, но я отказалась. И весь день провела в постели… А потом пришла герцогиня де Луна, сдернула с меня одеяло, в которое я куталась, и все-все увидела. Она позвала да Сильву, и они осмотрели меня. Тогда герцогиня отхлестала меня по щекам. Сказала, что я — мерзкая тварь… шлюха… Я пыталась все ей объяснить. Но она мне не поверила. Сказала, что я сама привела в свою комнату мужчину и отдалась ему…

— Ненавижу эту женщину! — процедила Доминик.

— А потом Инес де Луна пришла ко мне с ее величеством. И королева спросила меня, как все произошло. Она была на удивление ласкова со мной, в отличие от герцогини. И я все рассказала. Королева спросила: кого я подозреваю? И я сказала, что, мне кажется, это был герцог де Немюр. Я очень боялась, что ее величество закричит на меня… скажет, что я лгу… или тоже ударит, как герцогиня. Потому что де Немюр — ее кузен и дядя короля. И обвинить его в таком страшном преступлении, не имея никаких доказательств, было чересчур смело… Но королева сказала мне: мадемуазель де Гризи, я знаю, что вы говорите правду. Вы — не первая жертва герцога де Немюра…

Тайна герцога была близка к разгадке! Доминик почувствовала это, и сердце ее взволнованно забилось. Как ей хотелось узнать все!

— Ах, Мадлен… Что еще сказала вам королева?

— Это страшный секрет, графиня. И я обещала молчать о нем.

— Раз обещали — не говорите ничего, — разочарованно промолвила девушка.

— Но мы с вами подруги, — поколебавшись, сказала баронесса. — И, я уверена, вы никому ничего не расскажете.

— Клянусь вам в этом жизнью, Мадлен!

…И баронесса начала говорить. И, по мере того, как она рассказывала, глаза Доминик распахивались все больше от изумления и ужаса…

На звоннице собора Нотр-Дам в восточной части острова Ситэ колокол пробил двенадцать часов дня, когда Розамонда де Ноайль вошла в свою спальню и, раздернув портьеры на окнах, обернулась к своей кровати. Герцог де Немюр уже проснулся. Он лежал, закинув руки за голову, и задумчиво смотрел на потолок комнаты, на плафоне которого, по желанию набожной Розамонды, искусным художником были изображены сцены из жизни библейских праведников.

Подойдя к постели, герцогиня мягко спросила:

— Как вы спали, кузен?

— Как убитый, Розамонда… Неужели уже полдень?

— Да, Робер. Вам, кажется, снились хорошие сны? Вы улыбались во сне…

— В самом деле?.. Не помню.

Он сел и начал застегивать рубашку. Розамонда давно не видела его таким — слегка небритый, волосы всклокочены — он казался совсем юным и был очень красив. Даже она, его кузина, привыкшая смотреть на герцога глазами сестры, не могла не признать, что он был необычайно привлекателен. «Если бы королева увидела его сейчас, — она бы просто с ума сошла!»

Вспомнив про королеву, Розамонда помрачнела. Стоило ли говорить Роберу, что Бланш была здесь ночью? Не придет ли он снова в бешенство? Но сказать все же было нужно.

— Кузен, — смущенно начала она, — сегодня ночью в мои покои приходили королева и герцогиня де Луна.

Он опустил руки и пристально посмотрел на девушку своими серыми глазами; но не сказал ничего.

— Бланш де Кастиль… — запинаясь, продолжала Розамонда, — она хотела видеть вас… И я не посмела отказать ей. Я провела ее в спальню. И она велела мне выйти, оставшись с вами наедине. — Она услышала, как герцог скрипнул зубами. Но он все еще молчал.

— А я развлекала в соседней комнате герцогиню де Луна. И не знаю, что Бланш делала в спальне.

— И сколько королева была … со мной? — наконец, спросил герцог.

— Около десяти минут. Может, чуть больше.

Де Немюр почувствовал, как его охватывает бессильная ярость. Руки его затряслись, кровь бросилась в лицо, и он дрожащими пальцами продолжил застегивать рубашку, думая про себя: «Развратная, бесстыжая… шлюха! Да что уж там — шлюхи в борделях стыдливее ее! Что она здесь делала? Не она ли и рубашку расстегнула?.. Мерзкая тварь!»

— Кузен… Успокойтесь, — с тревогой сказала Розамонда, видя, что его трясет. — Она вас любит. Вы должны простить ее. Она, наверное, просто интересовалась вашим здоровьем.

— Любит? — горько воскликнул де Немюр. — Уж лучше бы она меня ненавидела, кузина! А ее интерес к моему здоровью… Я в это не верю, — да и вы, конечно, тоже!

— Слушайте, что было дальше, Робер. Когда королева через эти десять минут выскочила из спальни — да-да, именно выскочила! — на ней лица не было! Она вся побагровела… рот у нее исказился… глаза чуть не выскакивали из орбит. Словно она увидела какой-то страшный призрак. И она убежала, а за ней Инес де Луна.

Казалось, эти слова Розамонды слегка успокоили герцога.

— Правда, кузина?

— Клянусь, все так и было!

— Что же моя дорогая Бланш могла увидеть? Интересно…

Он встал и подошел к окну, с наслаждением вдыхая свежий воздух. «Значит, вы были здесь, ваше величество? Навестили больного родственника… Как мило с вашей стороны! Все играете — и вам не надоело? Может, и мне поиграть с вами, наконец? И, мне кажется, вам это не слишком понравится!.. Вы просто смотрели на меня ночью? Ни за что не поверю»!

Ему захотелось немедленно вернуться в свои покои, приказать приготовить себе ванну — и смыть с себя все следы, оставленные Бланш.

— Я должен идти, Розамонда.

Но она взяла его за руку:

— Робер… Постойте. Мне надо у вас спросить…

Он знал, о чем она хочет спросить, и очень опасался этого; но деваться было некуда.

— Спрашивайте, кузина.

— Что произошло сегодня ночью? Почему вы ворвались к королеве и хотели расправиться с Раулем?

Де Немюр молчал. Она глядела ему прямо в лицо своими большими зеленоватыми глазами.

— Кузен… Умоляю вас — ответьте! Вы знаете меня — я не упаду в обморок. Со мной не будет истерики. Что бы мой брат ни сделал — я все перенесу! Но я должна знать правду!

«Да… Ты сильная, стойкая и мужественная, — подумал герцог с нежностью и восхищением. — Но разве тебе уже мало известно о гнусностях и преступлениях твоего брата? А ты все еще надеешься, что он встанет на путь истинный. Веришь, что твои молитвы вернут его на стезю добродетели. Ты пытаешься загладить его мерзкие деяния праведной жизнью, делами милосердия, благотворительностью… Но ты ошибаешься, милая Розамонда! Этого зверя ничто не исправит! И его ждет только ад».

Сказать ли ей о несчастной Мадлен де Гризи? Нанести ли кузине новый удар?.. Де Немюр почувствовал, что не в силах сделать это. Что подвергнуть Розамонду еще одному страшному испытанию ее кротости и веры он не в состоянии.

И герцог твердо произнес:

— Дорогая кузина, я не могу сказать вам этого; не спрашивайте меня ни о чем.

Девушка тяжело вздохнула. Она знала де Немюра, и этот его тон ясно говорил — кузен больше ничего не скажет ей.

Розамонда вспомнила разговор с братом. А вдруг то, что он сказал сегодня ночью — правда? И эта попытка ее кузена убить Рауля вызвана ревностью Робера, влюбившегося в графиню де Руссильон? Девушке очень захотелось проверить это.

— Кузен, правда ли то, что новая дама королевы, Доминик де Руссильон — родная сестра вашей жены Мари-Флоранс? И что ваша супруга ушла в картезианский монастырь?

Герцог чуть заметно вздрогнул, когда Розамонда неожиданно назвала имя Доминик; и сестра Рауля заметила это.

«Значит, мой брат не солгал! Робер влюблен в графиню…»

— Да, кузина, — сказал де Немюр. — Откуда вам все это известно?

— От Рауля. Он приходил сюда после того, как вы уснули, пожелать мне доброй ночи. А ему сказала королева. Я сочувствую вам всем сердцем, кузен! Брат говорит, что о разводе с вашей женой не может быть и речи… Как же вы поступите теперь?

— Я ничего не могу сделать, Розамонда! Остается только уповать на милость Господа.

— Да-да, Робер! Не теряйте надежды, прошу вас! Бог милосерден — и вознаградит вас за все ваши страдания! И я буду молиться за вас!

Ее наивная вера в Божье провидение не могла оставить герцога равнодушным. Он взял ее руку и нежно поцеловал.

— Благодарю вас, милая кузина.

— Робер! У меня есть к вам просьба…

— Я слушаю вас, Розамонда.

Она замялась.

— Это касается Рауля… Это очень важно и для него, и для меня.

— Вы же знаете, что ВАМ я ни в чем не откажу!

— Кузен… Когда Рауль был здесь ночью, он сказал мне, что влюблен.

Герцог сразу насторожился:

— Влюблен?..

— Да… В эту новую придворную даму королевы, Доминик де Руссильон, вашу свояченицу.

Брови де Немюра сошлись на переносице.

— Вот как?

— Кажется, эта девушка пробудила в моем бедном брате совершенно новые чувства. — Горячо сказала Розамонда. — Он говорил о ней с таким восторгом! С таким преклонением!.. Сказал, что хочет жениться на ней и уехать из столицы в Прованс. И взять меня туда.

— А как же его связь с Бланш де Кастиль? — резко спросил де Немюр.

— Он порвал с королевой, Робер! Сегодня ночью он порвал с ней — навсегда!

— Неужели? — недоверчиво произнес герцог.

«Скорее, это Бланш порвала с ним! Она пресытилась этой связью, длящейся слишком долго. И, похоже, опять устремила свой жадный взор на меня… Моя дорогая кузина не может долго прожить без мужчины! А Рауль?.. Розамонда хорошо его знает; однако, поверила брату и его чувству к Доминик… Он любит графиню! Он хочет жениться!.. Нет! Я не позволю ему этого! Отдать ЕЕ этому чудовищу? Да я скорее умру»! — И пальцы его сжались в кулаки.

— Кузен, — продолжала Розамонда. — Я знаю, о чем вы думаете. Вы не верите Раулю… И у вас есть причины на это. Рауль совершил много такого, что нельзя вспомнить без содрогания и ужаса. Его поступок с вашей невестой Эстефанией… Потом, через год — моя несчастная камеристка Люси, которую он, чересчур много выпив, обесчестил и зарезал… Ему нельзя пить, Робер; он звереет, когда выпьет.

Де Немюр покачал головой. Наивно было списывать преступления Рауля на его страсть к вину. «Он пьет столько же, сколько и другие мужчины. Но они ведь не превращаются пьяные в монстров»! Однако, переубеждать Розамонду он не стал. А она говорила дальше:

— Но, похоже, к Доминик он питает настоящее, светлое и чистое, чувство! Эта девушка переродит брата — я уверена в этом. Он вновь станет благородным, честным, справедливым. Но мы должны помочь ему, кузен… Дать ему шанс на исправление!

— Помочь? И в чем же будет заключаться моя помощь, кузина? — криво усмехнулся герцог.

— Только в одном — не вмешивайтесь и не мешайте. Доминик — почти ваша сестра, и я понимаю ваш интерес к этой девушке… И желание защитить ее. Но вы также должны хотеть ее счастья, счастья с любимым человеком, Робер! Мой брат сказал, что он нравится графине, хоть они и виделись в первый раз лишь вчера; он уверен, что не безразличен Доминик…

Де Немюр почувствовал, как ревность затуманила его взор. Доминик нравится Рауль!.. Он ей небезразличен!.. Даже слышать это было невыносимо.

— Но вы и ваше вмешательство могут повредить моему брату. Умоляю вас, кузен, — дайте Раулю и вашей свояченице возможность обрести взаимное счастье!

— Вы просите у меня невозможного, Розамонда, — глухим голосом сказал герцог.

— Робер!.. Я никогда не обращалась к вам с просьбами! Один только раз — восемь лет назад… И вот прошу второй раз в жизни. Вы не представляете, как это важно для меня!

— Нет, Розамонда. Не умоляйте… не настаивайте… я не могу.

— Кузен!.. Неужели мне придется напомнить вам — а я этого так не хотела! — о том, что восемь лет назад я спасла вам жизнь… честь… помирила вас с вашей матерью перед ее смертью! Неужели вы забыли все это?

— Нет. Конечно, нет! Разве я могу забыть все то, что вы сделали тогда? Вам было всего двенадцать лет… Но вы вели себя так отважно! Так благородно и великодушно!

Да, герцог помнил всё. В памяти вставала та страшная ночь в замке Фонтене, когда, после гибели Эстефании, слуги связали его, чтобы он не покончил с собой. Его отнесли в его комнату и положили на кровать. Он то рыдал, то посылал проклятия небесам. А потом пришла его мать вместе с врачом, Энрике да Сильва. Герцог полагал, что она пришла утешить его по-матерински. А она устроила ему допрос… требовала признания… И он долго не мог понять, в чем же она обвиняет его. А, когда понял, о чем говорит его мать, и что произошло с его невестой, — с ним случился приступ, подобный тому, что был этой ночью. Да Сильве пришлось взять ланцет и выпустить ему не менее пинты крови. После чего донья Санча разрезала веревки, которыми был связан ее сын, и велела ему немедленно покинуть Фонтене.

Он был настолько ослаблен и измучен душевно и физически, что, не сопротивляясь, позволил ей и врачу довести себя до подъемного моста. Его мать, вся посеревшая от горя, сама вытолкнула его за ворота замка, сказав с невыразимым презрением и гневом: «Убирайтесь прочь и не смейте никогда в жизни показываться мне на глаза! Вы мне больше не сын. Я отрекаюсь от вас! Я обращусь к королю с просьбой передать майорат вашему кузену, Раулю де Ноайлю… А вам достанется лишь это — на память о вашей гнусности!» И она швырнула ему черную маску, украшенную бриллиантами, в которой он был в тот вечер на маскараде.

Де Немюр вспомнил и то, как он долго стоял у ворот Фонтене, пока не началась гроза и не хлынул ливень. Герцог был в таком состоянии, что не мог даже догадаться спрятаться куда-нибудь от холодного дождя, который сек его по лицу и по телу. А молодой человек был лишь в тонкой рубашке. Потом он повернулся и побрел неведомо куда по мгновенно превратившейся в жидкую грязь дороге.

Он спотыкался, падал, вставал и шел дальше… и опять его ноги скользили по грязи… и он падал опять. Потом он упал — и почувствовал, что встать уже не сможет. Тогда он сорвал с руки наложенную да Сильвой повязку — и при свете молний, то и дело озарявших ночь, с мрачным удовлетворением увидел, как течет из разреза кровь. Он призывал смерть. Но потом вспомнил об Эстефании… О том, что произошло с нею — и сказал себе: «Нет! Я не должен умереть! Я должен отомстить насильнику… Страшно отомстить!»

И он встал, зажал рану и опять пошел по дороге… Пока, наконец, не свалился прямо в грязь лицом уже в глубоком обмороке.

Так его и нашла Розамонда де Ноайль, которая стала свидетельницей того, что случилось с невестой герцога. Розамонде тогда было всего двенадцать лет; и по ее кроткому доброму лицу никто бы не догадался, насколько твердой, хладнокровной и несгибаемой она может быть.

В ту ночь, возможно, из-за приближавшейся грозы, или из-за возбуждения, связанного с веселым праздником, устроенным де Немюрами, девочка не могла заснуть. Комната ее была рядом с комнатой Эстефании. И, когда раздался жуткий крик невесты де Немюра, Розамонда подбежала к двери — и, приоткрыв ее, увидела своего брата Рауля, одетого точь-в-точь как Робер де Немюр на маскараде, только без маски, выходящего, шатаясь, из спальни юной графини де Варгас. Рауль не заметил сестру и быстро удалился прочь по коридору.

А потом послышались крики — уже снизу, со двора, и Розамонда увидела из своего окна тело несчастной Эстефании и ее жениха, склонившегося над ней. А потом выбежали из дверей с факелами уже другие гости… родственники… мать де Немюра… И там же был и Рауль — одетый уже по-домашнему, в рубашке и штанах, как будто он только что встал из своей постели. И он, как и все, смотрел на рыдающего Робера. И на лице брата, при свете факелов, Розамонда увидела тот же ужас и непонимание случившегося. Он играл прекрасно, хотя явно был сильно пьян!

А потом Робер выхватил кинжал из-за пояса и попытался вонзить себе в сердце. И слуги связали его и унесли в его комнату. А тело Эстефании — в часовню. И туда же пошли врач да Сильва и донья Санча, мать де Немюра.

Розамонда подкралась к двери часовни — и услышала разговор своей тети и врача. И скоро поняла, что юную графиню изнасиловали, и донья Санча с да Сильвой решили, что Эстефанию обесчестил Робер.

Девочке захотелось немедленно войти и рассказать, что она видела Рауля, выходящего из спальни невесты де Немюра; но что станется тогда с ее братом?.. Розамонда решила сначала поговорить с Раулем. Как он объяснит все то, что случилось? Быть может, он сможет оправдаться перед нею?

И она отправилась к нему в спальню. Рауль сидел на кровати, вперив невидящий взгляд в одну точку. Он был пьян, хотя и не так сильно, как сначала показалось его сестре. Он ничего не отрицал; да, он вошел к Эстефании ночью; да, он был одет, как ее жених… Да, он взял ее. Но она сама распахнула ему объятия. А он слишком много выпил на празднике — и не смог устоять перед ее красотой.

«Но она не была девственницей, Розамонда, клянусь тебе, — бормотал он. — Робер уже успел овладеть ею до свадьбы… Видела бы ты, как она отдавалась мне… как целовала и обнимала! Святой Иоанн Богослов — и тот бы не удержался. А потом… потом Эстефания заговорила по-испански. А я не знаю этого языка. И она догадалась, что я — не Робер. Она сорвала с меня маску, увидела мое лицо, страшно закричала, подбежала к окну — и выбросилась из него. Все так и было, клянусь тебе, сестричка!»

На вопрос — где он взял костюм де Немюра? — Рауль ответил, что случайно узнал, у какого портного Робер заказал костюм для маскарада, и попросил того сшить ему такой же. «Я хотел всего лишь пошутить, сестра. Явиться на празднество в такой же одежде и маске, как мой кузен».

«Что ты наделал, Рауль! — вскричала тогда девочка. — Ты должен пойти и немедленно во всем признаться донье Санче!»

«Розамонда!.. Как я смогу?.. Я был пьян… Почти ничего не помню… И разве она простит меня? Я — всего лишь сын сестры ее умершего супруга. Да она просто прикажет меня повесить на воротах замка, как собаку! Неужели ты хочешь этого, сестричка?»

«Но ведь в твоем преступлении донья Санча готова обвинить родного сына! Робер не заслужил такого!..»

«Он — ее сын. И она пожалеет его, вот увидишь… Сестра! — И Рауль упал перед ней на колени. — Я виновен, да, — но пощади меня! Не выдавай меня моей тетке и Роберу! Их месть будет ужасна! Если я умру — что станет с тобой? Ты останешься одна на белом свете! Я не вынесу этого!»

И Розамонда не выдала брата. Но она не легла спать, а пошла к комнате Робера — и увидела, как его вывели оттуда донья Санча и врач; девочка последовала за ними — и была свидетельницей того, как мать герцога прокляла его и выгнала почти раздетого из замка Фонтене…

Когда Робер оказался за воротами, донья Санча закачалась — и упала без чувств, и да Сильва унес ее в ее комнаты. Тут засверкали молнии, и хлынул ливень.

Розамонда побежала к себе, тепло оделась, взяла кинжал и бутыль с вином, потом побежала на конюшню, оседлала двух лошадей, открыла ворота — и поскакала из замка искать своего кузена. К счастью, далеко он не ушел, — она нашла его лежащим прямо на дороге. Девочка с трудом перевернула Робера, разжала ему зубы кинжалом и начала лить вино из бутыли ему в рот, пока он не очнулся. Тогда, с неимоверными усилиями, она помогла герцогу сесть в седло и повезла его в свой замок Ноайль, находившийся в двух лье от Фонтене.

К утру Робер весь горел, у него началось воспаление легких. Розамонда не отходила от него ни на шаг. Вернувшегося в тот же день Рауля девочка не подпускала к Роберу. Де Немюр пришел в себя лишь через двадцать дней; и тогда же стало известно о тяжелой болезни его матери.

Розамонда не знала, что ей делать. Она видела, как страдает ее кузен… Но и брата ей было нестерпимо жалко. Девочка попросила Рауля уехать из замка на некоторое время — а сама пошла к Роберу.

«Кузен, — сказала она ему, — я спасла вам жизнь; и, надеюсь, вы не откажетесь выполнить мою мольбу…»

Он поклялся честью, что выполнит любое ее желание.

«Вы должны простить моего несчастного брата. И дать клятву, что никогда, никогда не посягнете на его жизнь!» — И Розамонда все рассказала де Немюру. Герцогу ничего не оставалось делать, как подтвердить, что он не нарушит свое обещание.

«А я вам обещаю, что ваша мать все узнает тоже, и простит вас!»

На другое утро Розамонда в паланкине привезла кузена в Фонтене. Она оставила его в носилках, а сама поднялась в покои доньи Санчи. Девочка ужаснулась виду тетки, — сразу было понятно, что той осталось жить считанные дни, если не часы. Упав перед нею на колени, Розамонда все рассказала донье Санче. Мать герцога слушала ее, заливаясь слезами… Затем донья Санча попросила привести к ней сына, — и девочка стала свидетельницей душераздирающей сцены прощения — и прощания. Потому что через два часа донья Санча скончалась.

…И вот сейчас Розамонда напомнила де Немюру о том, как спасла его восемь лет назад. И попросила не мешать ее брату ухаживать за Доминик.

«А если дело дойдет до свадьбы… Боже милосердный! Разве смогу я это выдержать?»

Но сестра Рауля умоляла его. И он не мог отказать ей, хотя это и разбивало ему сердце.

«Доминик… Моя любовь! Прощай! Я не имею на тебя права. Я женат… И ты никогда не сможешь быть моей!» И де Немюр медленно сказал:

— Хорошо, Розамонда. Я не стану мешать вашему брату. Не стану препятствовать его ухаживаниям за графиней де Руссильон. И, если и он, и она полюбят друг друга и захотят пожениться — что ж… Значит, такова Божья воля!

Розамонда вздохнула с облегчением. Лицо ее просияло.

— Но, дорогая кузина, — продолжал герцог глухим голосом, — если Рауль отнесется к Доминик без уважения… Если сделает хоть одну — вы слышите меня? — хоть одну попытку как-то оскорбить ее честь и достоинство… Если он хоть раз обидит или унизит ее, и я узнаю об этом… Пусть тогда он не ждет от меня пощады! И пусть помнит — что я буду следить за ним, что глаз с него не спущу! И не будет места на земле, где бы он смог от меня укрыться!

…Через час в покои королевы принесли письмо от Рауля де Ноайля. В нем говорилось:

«Мадам! Моя сестра имела беседу с герцогом де Немюром. Мы были правы — и Розамонда подтверждает это — он влюблен в графиню де Руссильон, и даже очень. Но он дал моей сестре обещание не вмешиваться в мои отношения с вашей новой дамой, если я буду вести себя с нею по-рыцарски. Я буду спокойно ухаживать за Доминик, — а вы наслаждайтесь страданиями вашего кузена. Игра началась, и я уверен, что мы повеселимся всласть!»

Еще через час Рауль получил ответную записку от Бланш де Кастиль — ее привезла в портшезе Инес де Луна.

«Герцог де Ноайль! Я рада, что план наш начинает осуществляться. Герцог де Немюр как всегда слишком благороден. Розамонда, я уверена, вырвала у него это обещание. Вы правы — он будет страшно мучиться. Но вы не должны теперь ко мне и близко приближаться. Сегодня я при всех разгневаюсь на вас — чтобы все знали, в том числе и Доминик де Руссильон, что вы больше не мой фаворит.

Ухаживайте за нею, будьте ее верным рыцарем. Разрешаю вам даже жениться на ней — лишь бы моему милому кузену было больнее! Будем переписываться очень осторожно через Очо или герцогиню де Луна. Надеюсь, что мы ежедневно будем хохотать до упаду над бедным герцогом Черная Роза!»

В этот же день Доминик и другие придворные дамы королевы были предоставлены сами себе, так как ее величество заседала в Королевском Совете до трех часов пополудни.

В три часа заглянувшая к ним герцогиня де Луна позволила им погулять в садах Ситэ. Мадлен де Гризи нездоровилось, и она была в постели. Доминик хотела остаться с ней, но баронесса попросила девушку не отказывать себе в удовольствии подышать свежим воздухом, заверив Дом, что чувствует себя гораздо лучше. И Доминик с тремя другими дамами, Виолетт, Изабель и Катрин, отправилась на прогулку. Не прошло и получаса, как к ним присоединились трое кавалеров, один из которых, граф де Сен-Мар, был женихом Катрин.

Как вскоре с неудовольствием заметила Дом, двое других молодых людей не скрывали своего интереса к ней, хотя она и шла почти не принимая участия в общем разговоре, вертевшемся вокруг дворцовых сплетен и слухов.

— Вы, наверное, еще не слышали, милые дамы, — вдруг сказал Сен-Мар, — что произошло сегодня в Королевском Совете?

— Конечно, нет, граф! И что же там произошло?

— Ее величество страшно разгневалась на герцога де Ноайля за то, что он выступил против политики Франции относительно Англии. Королева кричала на него… и даже потребовала, чтобы герцог покинул заседание. Боюсь, что он больше не в фаворе! Его время подошло к концу.

Дом почувствовала, как забилось ее сердце… Рауль поссорился с Бланш! Вот это новость! Из-за политики?.. Что-то не верится! Уж не из-за нее ли, не из-за Доминик?

— И кто же станет ее новым рыцарем? — спросила насмешница Катрин. — Ее величество не любит одиночества.

— Похоже, ее кузен де Немюр. Вы слышали, что он учудил сегодня ночью? Говорят, ворвался с кинжалом прямо в спальню к королеве. Хорошо, что стража успела скрутить его, а то бы неизвесно, чем все кончилось!

— Он был не с кинжалом, Сен-Мар! С мечом! — сказал другой кавалер.

— И, что самое интересное, — как оказалось, де Немюр — лунатик! Он все это делал во сне. Ее величество вызвала своего врача да Сильву, и он установил, что герцог — сомнамбула!

— О, что вы говорите, господа? Как интересно!.. Как же это так? — наперебой спрашивали девушки.

— Настоящий сомнамбула, честное слово! Он не понимал, что делает… И ее величество, конечно, простила кузену эту выходку.

— Более того, дамы, — на Совете королева объявила, что дарит де Немюру земли в Верхней Нормандии!

— Кто бы мог подумать, что сомнамбулизм — столь выгодная болезнь! — воскликнул Сен-Мар. — Земли в Нормандии — лакомый кусок! Как жаль, право, что я тоже не лунатик!

— Ну уж этого только не хватало! — метнув на жениха взгляд своих черных очей, воскликнула Катрин. — Лунатизм выгоден не только герцогу де Немюру, но и любому неверному мужу. Как удобно списать на эту болезнь то, что тебя нет по ночам дома! «Дорогая жена, а я гулял по крышам!» Так что попробуйте только станьте сомнамбулой!

Все засмеялись. Доминик даже не улыбнулась, поежившись при упоминании имени де Немюра. Как только она вчера открыла ему дверь в свою комнату, вооруженная лишь узеньким стилетом? Герцог легко бы справился с ней, — достаточно было вспомнить, как на реке он без труда обезоружил Пьера и Филиппа. И что бы с нею было тогда? Конечно, она сопротивлялась бы до последнего! Но он такой высокий… такой сильный…

И новость о Рауле тоже была тревожная. Он в опале!.. Как с ним поступит Бланш? Не прикажет ли ему покинуть Париж? «Тогда мне тоже придется уехать из столицы… найти его — и бежать вместе с ним».

Погруженная в эти мысли, она не заметила, как отстала от своих сослуживиц; а два молодых человека шли рядом с нею и тоже не пытались догнать Сен-Мара и трех девушек.

Один из кавалеров сказал ей:

— Графиня, вы лишь вчера прибыли ко двору ее величества… Но уже похитили мое сердце!

— И я, я тоже в плену у ваших прекрасных синих глаз! — подхватил второй. — Мы вас умоляем — выберите одного из нас своим рыцарем! Мы будем верны вам до гроба!

— Увы, господа, — сказала Дом, — но у меня уже есть мой рыцарь…

— Кто же он, графиня? — вскричали молодые люди.

Доминик, волей-неволей, пришлось бы назвать имя Рауля, но тут вдруг зашуршали кусты, окаймлявшие дорожку, по которой шли Дом и кавалеры; и перед взорами девушки и юношей предстал карлик Очо.

— Это я, — произнес уродец совершенно невозмутимым тоном и поцеловал руку Дом.

— Да. Это — сеньор Очо, — сказала девушка, очень обрадовавшись, потому что называть имя де Ноайля ей не хотелось.

Кавалеры переглянулись между собой — и удалились с вытянувшимися и изумленными физиономиями.

— Ах, сеньор Очо! Как хорошо, что вы так вовремя появились. Эти господа были так назойливы…

— Моя дорогая графиня! Только велите — и я тут же вызову их на поединок!

— Не стоит, — засмеялась Доминик. — Пощадите их. Лучше скажите, прошу вас, что произошло сегодня на Совете? Ведь вы были там?

— Не только был, прекрасная сеньорита! Я принимал самое активное участие в заседании. И, если бы не моя речь, произнесенная перед королевой и вельможами, французская политика, поверьте мне, повернулась бы совсем в другую, нежелательную для нашей страны, сторону! К счастью, ее величество всегда прислушивается к моим мудрым советам…

— Да-да, — рассеянно перебила его Дом, — но скажите же, добрый Очо… Что случилось между королевой и герцогом… герцогом… — Она вдруг поняла, что выдает себя своим нетерпеливым любопытством. Карлик внимательно посмотрел на нее, и Доминик почувствовала, что краснеет.

— Герцогом… де Немюром — или де Ноайлем? — спросил серьезно Очо. — Кто из этих двоих вас интересует больше?

— Ах, сеньор Очо! Меня интересует только Рауль де Ноайль, — пробормотала, смущаясь еще больше, девушка.

— Вот как! А мне показалось вчера, что вам больше интересен де Немюр.

— Нет-нет! Знать о нем не хочу! Но Рауль… Это правда, что он поссорился с королевой?

— Святая правда, графиня. Похоже, что это — полный разрыв! Она разговаривала с ним ТАКИМ тоном… Давно я не слышал у Бланш такого голоса!

— Скажите, сеньор Очо… А ее величество не выгнала герцога де Ноайля из города? И может ли он приходить теперь во дворец?

— Не беспокойтесь о нем, — усмехнулся карлик. — Он в полной безопасности. Эта немилость ничем ему не угрожает. Ее величество быстро отходит. И замену герцогу она тоже найдет быстро.

Дом вздохнула с облегчением. Очо продолжал пристально вглядываться в ее лицо.

— Прекрасная сеньорита! Мне кажется, вы чересчур близко к сердцу принимаете эту опалу герцога. Вы не хотите все мне рассказать?

— Ах, нет.

— Ну, пожалуйста! Разве мы не друзья?

— Вы узнаете в своё время всё, добрый Очо… «И, возможно, очень скоро! — подумала Дом про себя. — Даже, может быть, сегодня. Конечно, Рауль порвал с королевой из-за меня! Он хочет открыто объявить меня своей женой!»

— Жаль, — сказал карлик. — А то бы я пришел к вам сегодня вечерком. Вы бы приготовили для меня большое блюдо с фруктами и вином. И я бы с удовольствием послушал ваш рассказ!

Дом покачала головой.

— Простите меня, сеньор Очо. Я не могу.

Прошел месяц, как Доминик прибыла ко двору королевы Франции. И уже совсем скоро девушке предстояло сменить траурное платье на свадебное, — она стала невестой герцога Рауля де Ноайля. И через неделю выходила за него замуж! Голова у нее кружилась от счастья. И никогда не было на свете невесты счастливее Доминик!

Девушка больше не задавалась вопросом — почему Рауль молчит о том, что он уже является ее законным мужем. Что он — ее супруг уже четыре года! Это было так естественно, — что он хотел сохранить их тайну, секрет, в который были посвящены лишь они вдвоем. И было так легко и просто объяснить — что Раулю хотелось побыть женихом, именно женихом, а не мужем. Ведь перед ТОЙ их свадьбой не было этого сладостного и незабываемого для влюбленных периода ухаживаний, подарков, робких пожатий руки, понятного только им двоим языка жестов. Все это теперь познала Доминик, — и порой ей даже хотелось оттянуть день венчания.

Рауль был так влюблен, так предан, так нежен! Только, пожалуй, на одно досадовала Дом, — он слишком благоговейно преклонялся перед нею. Он ни разу не поцеловал ее в губы, ограничиваясь лишь поцелуями руки, даже после официального объявления их помолвки. Иногда девушка даже думала с невольным раздражением — не принимает ли Рауль ее за драгоценную статуэтку, которую легко разбить даже при легком прикосновении?

Доминик же хотелось страстных поцелуев… объятий… Чего-то, чему она не могла дать названия, но что должно было связать их неразрывно в единое целое. Но Рауль словно опасался чего-то. Смутить ее невинность? Испугать силой своего желания? Этого Дом не знала — и не решалась спросить у своего жениха. «А, может быть, это я хочу не того, чего все невесты хотят обычно? Может, Рауль ведет себя правильно, а я — нет?» — задавала она себе иногда вопрос. Он не говорил ей о кольце. А она молчала о своем, том, что Рауль надел ей на палец в капелле Руссильонского замка, и что Дом носила на груди. Но и это было, без сомнения, частью их игры. Игры в жениха и невесту.

Он дважды защищал цвета Доминик на рыцарских турнирах, и оба раза вышел победителем. Она гордилась им! Он был сильнейшим, храбрейшим, достойнейшим!

Однажды вечером, после турнира, на котором Рауль получил всего несколько царапин, они сидели втроем в комнатах Розамонды — Доминик, Рауль и его сестра. Они смеялись, вспоминая, как легко Рауль одолел всех своих соперников.

Доминик спросила:

— А почему никогда не принимает участие в турнирах герцог де Немюр?

— Он боится, — насмешливо сказал Рауль. — Трусит, моя дорогая.

Лицо Розамонды сразу стало серьезным:

— Рауль!.. Ты прекрасно знаешь, что это не так. Видишь ли, Доминик, у моего кузена не действует правая рука. А одной левой на турнире сражаться невозможно.

— Не действует! — усмехнулся Рауль. — С чего бы? Крысы ему ее в тюрьме погрызли, что ли?

Розамонда нахмурилась и укоризненно покачала головой, но ничего не сказала брату. А Доминик опять почувствовала смутное беспокойство. Значит, де Немюр — не левша, как она думала. Он — не левша, просто у него что-то с правой рукой!

С Розамондой Дом была уже на «ты», и герцогиня даже называла ее полушутя сестричкой. Королева, казалось, смирилась со свадьбой своего недавнего фаворита. С Доминик и ее величество, и герцогиня де Луна были если не ласковы — то все же очень любезны. Дом все еще называлась дамой Бланш де Кастиль, но, вероятно, благодаря Розамонде, получила множество поблажек, и в ее обязанности входило теперь только участвовать в выездах королевы — не более. Жила девушка в покоях герцогини де Ноайль, к Доминик была допущена ее камеристка Адель, ей позволялось выезжать в город; даже Снежинку удалось пристроить на королевскую конюшню.

Как обрадовались Пьер, Филипп и старая кормилица Элиза, когда Дом приехала в особняк отца и рассказала им о своем скором замужестве! Они, конечно, сначала недоумевали, почему их госпожа опять выходит замуж за того же человека — но, после объяснения Дом, они все поняли.

Доминик написала сестрам в Монсегюр, прося их приехать на ее свадьбу. Но Марианна ответила в письме, что в Лангедоке началась эпидемия, и они боятся выезжать из своего замка. Значит, со стороны невесты на торжестве не будет никого!

Доминик и Розамонда вдвоем сшили свадебное платье. Дом захотелось длинный, очень длинный шлейф и платье из малинового атласа с высоким стоячим воротником. Когда девушка в первый раз примеряла его перед зеркалом, — оно показалось ей страшно тяжелым. Шлейф волочился сзади, как цепь, прикованная к ноге каторжника.

— Не обрезать ли его, Розамонда? — спросила Доминик сестру Рауля.

— Что ты! — испугалась та. — Очень красиво, поверь! И ведь шлейф будут нести дети. Ты его даже не почувствуешь!

Рауль подарил Дом к свадьбе гарнитур — колье и серьги с крупными рубинами в россыпи более мелких брилииантов. Такой красоты девушка никогда еще не надевала! Розамонда сказала ей:

— Это гарнитур нашей покойной матушки. А ей его подарил, тоже к свадьбе, ее брат Генрих, отец герцога де Немюра.

Доминик захотелось немедленно снять все эти украшения. Ничто, связанное с подлецом и чудовищем де Немюром, не могло ей нравиться! Даже от одного его имени ее бросало в дрожь.

Доминик все время удивляло отношение сестры Рауля к де Немюру. Герцогиня ни разу дурно не отозвалась о нем… более того — он довольно часто бывал у Розамонды и проводил в ее обществе порой по нескольку часов. Иногда Доминик задавалась вопросом — не влюблены ли они друг в друга? Это было вполне вероятно, во всяком случае, со стороны Розамонды. Но как опасно для бедной сестры Рауля! Сама же Дом, едва услышав от слуги, что де Немюр хочет нанести визит своей кузине, покидала гостиную и удалялась в комнаты, отведенные ей сестрой ее жениха, и не выходила оттуда, пока герцог не удалялся.

«Интересно, — думала часто Дом, — знает ли Розамонда о преступлениях, совершенных де Немюром? Конечно, нет, — иначе она бы с презрением и ненавистью отвернулась от своего двоюродного брата!» Но спросить у Розамонды девушка не решалась. Вернее — решимости бы ей хватило; но тема разговора была слишком деликатная. Как сказал тогда Очо — не для девичьих нежных ушек. А Розамонда была очень впечатлительна. Не разобьется ли ее сердце, если ей так дорог кузен, от такого жестокого удара?..

Однажды Доминик не выдержала — и рассказала Раулю всё, что ей известно о де Немюре.

— Умоляю вас, дорогой Рауль… Не позволяйте вашему кузену и близко подходить к Розамонде! Он же просто зверь! Вдруг он набросится на нее? Как я боюсь этого!

Он отвечал, что Розамонда очень привязана к Роберу с детских лет.

— Мы с кузеном на восемь лет старше Розамонды, и вместе опекали ее после смерти моих родителей. Она относится к де Немюру почти с такой же любовью, как и ко мне. Конечно, о его преступлениях я тоже все знаю, любовь моя. Но тут я бессилен, — я не могу поведать сестре о гнусностях ее кузена и запретить ей видеться с ним. Уверен, впрочем, что Розамонде он не сделает ничего плохого. Не стоит вам так беспокоиться… и затевать с нею этот разговор.

А вот Доминик отнюдь не была в этом уверена. Вернее — за Розамонду она, конечно, переживала. Но еще больше переживала за самое себя. Ибо де Немюр, как вскоре она ясно поняла, был неравнодушен не к своей кузине, а к ней, к Доминик.

Это можно было назвать преследованием. Или, скорее, слежкой. Пристальной и нескончаемой. Де Немюр был везде — во всяком случае, если рядом с Дом был в это время ее жених.

Если она танцевала с Раулем на балу, — де Немюр вставал со своей дамой в соседнюю пару. Если она гуляла со своим любимым в садах Ситэ, — де Немюр обязательно оказывался где-то поблизости, или один, или с де Парди. Герцог обычно молча холодно раскланивался с нею и Раулем. На Доминик он практически не глядел; а вот на де Ноайля смотрел своими светлыми серыми глазами, и было в этом взгляде нечто неуловимо опасное. Только Дом не могла понять — опасное для Рауля? Или для нее?

…Особенно запал ей в душу случай на охоте, устроенной для королевы в окрестностях Фонтенбло как раз после объявления помолвки Дом и де Ноайля.

В то утро, надев синее платье с легкой белой вуалью, Доминик спустилась к королевским конюшням за своей Снежинкой. Псари уже держали на поводках визжащих от нетерпения гоних. Оседланных лошадей конюхи выводили из стойл. Кони, чувствуя предстоящий азарт охоты, протяжно ржали и рыли копытами землю.

Вот в дверях конюшни показалась красавица-арабка Доминик. Рядом конюх вел крупного породистого гнедого жеребца. Доминик сразу поняла, что лошади подружились друг с другом; Снежинка тихо пофыркивала, игриво косила глазом на гнедого и тянулась к нему губами. Жеребец отвечал ей не менее пылкими взглядами, — если можно так выразиться, если речь идет о лошади, — и призывно ржал.

«Интересно, чей это конь? — подумала Дом. — Я, кажется, его где-то видела.»

Она недолго оставалась в неведении, — появились другие охотники, среди них был, как всегда, в черном, герцог де Немюр. Не заметив Доминик, он подошел к Снежинке и, сняв перчатку, неожиданно нежно провел рукой по морде кобылы и, как показалось возмущенной девушке, что-то прошептал в ухо склонившей голову от его ласки арабке.

Потом герцог оглянулся, — он улыбался, что еще больше взбесило Доминик, — и увидел девушку. Улыбка сразу сползла с лица де Немюра, оно окаменело. Герцог вскочил на стоявшего рядом гнедого и, резко дернув уздечку, заставил его отъехать от белой кобылицы подальше.

Теперь Доминик вспомнила этого жеребца — конечно, именно на нем ехал барон де Парди, когда она встретилась с ним и его другом Мишелем де Круа по пути в Париж.

В памяти сразу всплыло все, связанное с тою встречей. Дом вспомнила, конечно, и виллана Мишеля у реки. «Жаль, что я тогда промахнулась. И не выстрелила в него потом, когда Филипп и Пьер держали его за руки! Собаке — собачья смерть!»

Но ведь он не убил тогда ее пажей. Они лежали под его ногой. Он мог просто раздавить их, как червяков! Но не сделал этого. Почему? Разве такой зверь может быть к кому-то милосердным?..

И Снежинка! Что она значит для де Немюра? Это ее лошадь! Только ее — и герцога Черной Розы, ее Рауля!

Стоило Доминик подумать о нем — и вот он — ее жених, ее муж, уже идет к ней, сияя улыбкой. Прекрасный, как спустившийся с небес бог Аполлон, с луком за плечами. Она вскочила на Снежинку и подъехала к нему.

— Какая красавица! — воскликнул Рауль, потрепав арабку по холке и, положив руку на колено Доминик, слегка сжал его пальцами. Впервые ее жених позволил себе такую смелую ласку. И девушка зарделась от удовольствия. — Как ее зовут?

«Притворяется! А то он не знает!»

— Рауль… Умоляю. Бросьте это притворство! Вы ведь прекрасно знаете эту лошадь!

— Неужели, любовь моя? Я знаю вашу кобылу? — с искренним удивлением спросил он.

Дом даже рассердилась. Понизив голос, она сказала:

— Вспомните же. В замке Руссильон… Четыре года назад. Вы подарили мне ее. К нашей свадьбе.

Он вдруг слегка покраснел.

— Ах, да… Конечно! — Он улыбнулся и посмотрел ей прямо в глаза. — Но мне НРАВИТСЯ делать вид, любимая, что четыре года назад мы были с вами незнакомы… А вам?

Она не могла не рассмеяться.

— Мне тоже, Рауль, — шепнула она. — Мне тоже!

Его рука скользнула по платью вниз, к лодыжке Дом. Но тут он оглянулся — и увидел герцога де Немюра, который следил за каждым его движением с непроницаемым выражением лица. Рауль прикусил губу и отдернул руку, как будто ее ошпарили. Дом заметила этот немой обмен взглядами двух кузенов.

«Да что же это такое? — возмутилась она. — Долго ли этот мерзкий человек будет преследовать нас? Не из-за него ли так сдержан со мной Рауль?» Девушке очень захотелось подъехать к де Немюру и ударить его хлыстом по его смуглому непроницаемому лицу. Боже, как она его ненавидела!

…Но вот уже и их величества оседлали своих коней, и сопровождаемая псарями и доезжачими кавалькада нарядно одетых всадников устремилась к лесу.

Доминик обожала охоту. Ей нравилось скакать, не разбирая дороги, на веселые звуки гона. Нравились предвкушение встречи со зверем, азарт преследования, тот трепет удачи, когда животное вдруг выскакивает прямо на тебя, и ты успеваешь выстрелить в него.

В тот день ловчими были выставлены в лесу под Фонтенбло несколько ланей и олень. Псари спустили собак, — и гон начался. Охотники с криками помчались вдогонку за сворой. Сначала они скакали все вместе — король и королева впереди, — но скоро гон разделился — вероятно, собаки напали на следы разных зверей, — и лай теперь слышался и слева, и справа далеко впереди. Разделились и охотники. Их величества свернули влево, и почти все последовали за ними.

Но Дом, которая хорошо различала голоса собак, поскакала вправо, — здесь лай звучал яростнее и ожесточеннее, — вероятно, гончие преследовали по этому следу более крупную и сильную дичь. За Доминик свернул вправо Рауль, за ним — герцог де Немюр и еще несколько охотников.

Охваченная азартом девушка летела как стрела на своей кобылице; Рауль скакал, отставая на пол-корпуса, на крапчатом выносливом жеребце. Вдруг впереди показалось поваленное дерево; Доминик, не задумываясь, послала Снежинку вперед, и арабка легко перепрыгнула препятствие. Дом чуть придержала кобылу и обернулась, ожидая прыжка Рауля. Он вонзил шпоры в бока крапчатого и также перемахнул через дерево; с не меньшей легкостью препятствие преодолел и гнедой де Немюра.

Но остальные охотники приостановились, ища объезд, и теперь Доминик скакала дальше только с женихом и де Немюром, который следовал немного позади, но не отставал ни на шаг. Как Дом хотелось, чтобы этот черный призрак сзади исчез… испарился… растаял! Девушка подгоняла и подгоняла Снежинку.

Вдруг белая вуаль, приколотая к прическе Доминик, оторвалась, и порыв ветра понес ее назад и вверх. Оглянувшаяся Дом увидела, как легкий кусок ткани повис на ветке дуба очень высоко над землей. Но девушка не остановила кобылицу и продолжала скачку.

Обернувшись еще раз, Дом увидела Рауля, ехавшего все так же почти рядом с нею. Но, к счастью, де Немюр наконец-то отстал! Девушка вздохнула с облегчением. А гон был уже близко. Она слышала яростный лай собак.

Неожиданно деревья расступились, — и Снежинка и крапчатый Рауля вылетели на большую поляну, окаймленную с трех сторон густым непролазным кустарником. Сердце Доминик замерло, — на дальнем краю поляны, окруженный со всех сторон визжащей сворой гончих, не дающих ему тронуться с места, стоял огромный олень с ветвистыми рогами.

Такого красивого и мощного зверя Дом еще не видела никогда. Он не выглядел очень загнанным — хотя с морды его и боков и свисала клочьями пена, все же он был очень опасен, — голова оленя была низко опущена, угрожая бешено лаявшим и мечущимся вокруг него собакам своими острыми как ножи отростками рогов; он рыл копытами землю и тяжело, хрипло дышал.

— Боже правый, Рауль! Какой красавец… — прошептала Дом, натягивая поводья.

А Рауль уже снимал с плеча лук и тянул стрелу из колчана. Он быстро прицелился — стрела пропела в воздухе и вонзилась в шею зверя, но неудачно, слишком высоко, лишь легко ранив его. Олень замотал головой, словно пытаясь избавиться от назойливого кусачего насекомого, и замычал низким протяжным голосом. Псы залаяли и заскакали вокруг зверя еще более остервенело. Одного олень достал ногой, — раздался хруст проломленного черепа, и мертвая собака вытянулась на земле.

Доминик сняла свой лук и, достав стрелу, прицелилась и тоже пустила ее в оленя. Ее выстрел оказался куда удачнее, — стрела попала в грудь зверю. Олень встал на дыбы — огромный, как гора, — и рухнул на бок.

— Я попала, попала, Рауль! — радостно вскрикнула девушка. Собаки бросились всей сворой на оленя, визжа от нетерпения, чтобы начать рвать его на куски… Но животное вдруг с утробным стоном забило передними ногами — и начало подниматься, сбрасывая с себя гончих. Олень встал, — он стоял, шатаясь, и с морды его и с боков текла кровь. Дом заглянула в его темные глаза — и увидела в них такую боль… такую смертную тоску… Это был почти человеческий взгляд.

Сердце девушки неожиданно сжалось, нестерпимая жалость охватила Доминик. Она оглянулась на Рауля — он стоял рядом, скрестив руки на груди, и смотрел на умирающего зверя таким же взглядом и с такой же улыбкой, как в тот день, когда де Немюр пел в музыкальной комнате. Дом вздрогнула — это был взгляд убийцы, безжалостного и хладнокровного.

Надо было прикончить оленя — она понимала это; прекратить его мучения. Она приладила стрелу, — но руки ее дрожали. Вдруг она не сможет сразу убить его, а только продолжит агонию несчастного существа?

И тут что-то мелькнуло в воздухе… И в горло оленя вонзился кинжал. Зверь коротко всхрипнул — и опять повалился на бок. Голова с могучими рогами закинулась назад, глаза закатились. Животное было мертво. Собаки принялись рвать его.

Доминик не надо было оборачиваться и смотреть на того, кто бросил кинжал. Такой меткий бросок мог сделать лишь один человек. Это был герцог де Немюр. Он подошел к оленю, наклонился, выдернул из его шеи свой кинжал и несколько раз вонзил клинок в землю, очищая его от крови. Лицо его было мрачным и замкнутым. Обернувшись к Доминик, герцог вдруг сказал ей:

— Если уж вы что-то делаете, графиня, доводите это до конца. Неужели вы так жестоки?

Доминик молчала. Ему ли, этому негодяю и насильнику, говорить о жестокости? Но она все еще была под впечатлением происшедшего.

Вдруг лицо его слегка смягчилось, словно он понял ее состояние. Он шагнул к ней и, не обращая никакого внимания на Рауля, достал из-за пазухи и протянул Доминик ее вуаль.

— Возьмите, графиня, — сказал де Немюр. — Вы потеряли ее.

Он повернулся и пошел прочь. Доминик растерянно смотрела ему вслед. Подскакали охотники, король, королева. Они поздравляли графиню де Руссильон с удачной охотой. А она сжимала в руке вуаль и думала — неужели он ради этого клочка ткани лазал на дерево?

В это сложно было поверить. Но это было так. И этот знак внимания де Немюра насторожил и даже напугал Доминик. Она незаметно отъехала от толпы охотников — и уже хотела выкинуть вуаль… Но вдруг девушку охватило странное желание поднести ее к лицу. Оно было настолько сильным, что не на шутку изумило Доминик. Что это с нею? Как могло ей это только взбрести в голову? Дом смяла тонкую ткань и бросила ее в кусты, чувствуя себя почти преступницей. Рауль же ничего не сказал ей о поступке своего кузена, но всю обратную дорогу он был очень мрачен.

…В ту ночь Доминик приснился странный и страшный сон. Она лежит совершенно обнаженная на кровати в комнате своих сестричек, в ночь после своей свадьбой с Черной Розой. Он не уехал в Каркассон, и должен прийти к ней. Она любит его и ждет. За окном полная луна, она освещает спальню своим призрачным светом.

Скрипит дверь — и Он входит. Он одет в черное, и на лице его черная маска. Доминик пугается — он ли это? Почему он в маске? Но он улыбается — и она узнает его ослепительную улыбку. Конечно, это Рауль!

Он подходит к кровати. Дом вся дрожит от предчувствия. В голове ее проносятся слова Черной Розы, подслушанные ею когда-то — о том, как он будет любить свою молодую жену. Сердце Доминик бешено стучит. Он садится в изножье постели, и она видит, как наклоняется вниз его темная голова… Вот сейчас, сейчас он начнет целовать кончики пальцев ее ног — как говорил… Она замирает в сладком предвкушении.

Но вдруг он грубо хватает ее ноги, разводит их широко в стороны и мгновенно привязывает их к столбикам кровати. Прежде чем она успевает опомниться, — он уже оказывается сверху и, так же грубо схватив ее за руки, привязывает ее запястья к столбикам в изголовье. Теперь Доминик лежит как распятая, обнаженная и совершенно беспомощная. Она вдруг с ужасом понимает — что это не он, не ее Рауль, а де Немюр!.. Она ошиблась… и позволила этому монстру войти в свою спальню! О, что с нею сейчас произойдет?..

Его улыбка превращается в волчий оскал. Дьявольская улыбка! Он шарит руками по ее телу… Доминик извивается под ним… Но он слишком тяжел. Она ничего не может сделать!

Он начинает целовать ее грудь… живот… шею… но его поцелуи больше похожи на укусы, они причиняют ей боль. Она вскрикивает. Но ему это, похоже, только нравится, и он впивается зубами в ее трепещущее тело… Как больно! Но вот он поднимает голову и приближает свое лицо к ее лицу. Доминик в нестерпимом ужасе видит его светлые глаза в прорезях черной маски. Они почти белые… как тогда, когда де Немюр разъярился, слушая баронессу де Гризи. О, что сейчас будет?..

…Но вдруг его как будто кто-то сбрасывает с постели. Затем путы, связывающие руки и ноги девушки, ослабевают и спадают. Доминик приподнимает голову, — и видит своего избавителя. Как странно, — он тоже весь в черном… и на нем тоже черная маска! Но, раз он освободил ее, — конечно, это Рауль! Он садится на кровать. Она, вся дрожа, обнимает его и прижимается к его широкой груди. «Рауль, — шепчет она, — ты спас меня! Мой любимый! Мой единственный!»

Но он отстраняется, — и Доминик видит, что он молча качает головой. Она в недоумении. Она вновь хочет обнять его… Но он снова отодвигается. И вдруг он протягивает ей руку — и при лунном свете она видит на его ладони какой-то маленький сверкающий предмет. Что это?..

Доминик осторожно берет ЭТО… И сразу же узнает. Это флакон с рубиновой пробкой. Тот самый, который она когда-то нашла в комнате сестричек около ванны, а потом, ночью, выбросила в окно, в ров. Дом поднимает глаза на человека в маске, — он знаком показывает ей, чтобы она открыла флакончик. Но ей почему-то страшно сделать это. Но она преодолевает этот страх, и вот ее пальцы тянут рубиновую пробку. Флакон открывается… И густой волнующий чувственный аромат наполняет ее ноздри.

Тут Доминик вскрикнула — и проснулась. Сердце ее колотилось где-то у горла. Она была вся мокрая, как мышь. Но самое ужасное было не то, что девушка увидела во сне… А то, что она вспомнила!

Тот вечер в музыкальной комнате, когда де Немюр наклонился, чтобы взять у нее лютню… Его волосы были так близко от лица Доминик. Тогда она почувствовала НЕЧТО… Это был аромат, легкий, едва уловимый аромат, исходивший от его волос! Тот же запах, что и из флакона в комнате Черной Розы!

И ее вуаль… Она была на груди де Немюра. Он достал ее из-за пазухи. И теперь Доминик поняла, ПОЧЕМУ она хотела поднести вуаль к своему лицу. От нее тоже шел этот аромат!

Дом вдруг начало трясти. Прошло четыре года, четыре долгих года с тех пор, как она открывала драгоценный флакончик в комнате сестричек. Этого аромата она больше нигде не встречала, не ощущала его. Но забыть его она не могла! Она могла забыть голос Черной Розы… Его походку… Его фигуру… Его улыбку… Но не этот чувственный волшебный запах! Этот запах был неразрывно связан в ее памяти лишь с одним человеком — и этот человек был ее мужем! Но Рауль… От него этого аромата не исходило ни разу. Этот запах не принадлежал Раулю! Как же так?

А де Немюр… де Немюр не мог быть Черной Розой! «Он сидел в тюрьме, как раз в то время, когда шли Альбигойские войны. Все эти четыре с половиной года!»

Но это обстоятельство не успокоило в этот раз Доминик. Наоборот — ее заколотило еще больше.

«А вдруг… а вдруг он не сидел в это время в тюрьме? Вдруг он был на войне? Тогда и маску можно объяснить… Да, все думали, что он в заточении — а он был на войне!» Зубы девушки начали выбивать дробь. Де Немюр!.. Насильник… Убийца собственной невесты — Черная Роза?.. Уж не снится ли ей еще один кошмар?

«И он правша! И он дрался за Снежинку! И этот аромат… Боже, помоги мне! Я схожу с ума!»

Она глубоко вздохнула. «Надо прийти в себя. Привести в порядок чувства. Расставить все по местам.»

И вдруг она вскрикнула от радости. Ведь есть еще одно, ГЛАВНОЕ доказательство! Кольцо! «Кольцо находится у моего мужа, настоящего мужа! Если оно у Рауля, — то я вычеркну из памяти де Немюра! Забуду об этом монстре, как будто его и на свете никогда не было!»

Рауль де Ноайль стоял у окна в своем дворце на улице Жуайез и читал письмо, из-за которого его разбудил дворецкий ни свет ни заря, в десять часов утра. Но письмо от королевы Франции подождать не могло, и Раулю пришлось, чертыхаясь, вылезти из постели и вскрыть послание. Ничего особенно нового он не ожидал прочесть… и так оно и оказалось. Бланш была в ярости из-за неудавшейся игры с де Немюром, и в этой неудаче винила королева, конечно, герцога де Ноайля. А разве Рауль был виноват, что Робер разгадал часть их плана?

И все это время, с тех пор, как де Немюр дал Розамонде обещание, кузен Рауля почти ни разу не выдал своих чувств, хранил на лице непроницаемое равнодушно-спокойное выражение, был так сдержан и хладнокровен?

Робер выдал себя всего один раз, — в тот день, когда Рауль и Доминик вошли в залу для приемов рука об руку и объявили о своей помолвке их величествам и всему двору. Только в ту минуту Рауль увидел, как его спокойный надменный кузен побледнел как полотно, как сверкнули его светло-серые глаза… Как судорожно сжались в кулаки руки… С такой силой, что потом Рауль заметил кровь на ладонях де Немюра, — так вонзились в них ногти Робера.

Да, то был миг торжества — и Рауля, и королевы! Но де Немюр вновь обрел хладнокровие, и с тех пор не давал двоим заговорщикам повода насмехаться над ним.

И теперь Бланш бесилась. Ей казалось, что Рауль плохо дразнит кузена. «Где же ваша страстность? — брызгала ядом королева. — Или вы всю ее, без остатка, извели на меня? Графиня — ваша невеста! А вы ведете себя, как безусый юнец, щенок, никогда не прикасавшийся к женщине. Поцелуйте ее. Прижмите к себе. Покажите де Немюру, что вы — ее господин и повелитель. Заставьте его ревновать! Любой ценой!»

Де Ноайль чувствовал себя между двух огней. С одной стороны — взбешенная Бланш де Кастиль. С другой — его холодный внешне спокойный кузен. Но под этим спокойствием Раульугадывал вулкан, который, проснувшись, затопит раскаленной лавой все вокруг. Кто опаснее в этом положении для Рауля — де Немюр или королева? Молодой человек склонялся к первому. Робер непредсказуем. То, как он ворвался в спальню Бланш, было слишком свежо в памяти де Ноайля. Если Робером вновь овладеет этот приступ безумия… Нет, даже думать об этом не хочется!

Поэтому Рауль был столь осторожен… разумен… рассчитывал любой свой жест, любое слово при встречах с Доминик. Де Немюр следил за каждым его шагом, и де Ноайль нигде не чувствовал себя защищенным от этой слежки. Даже в своем собственном дворце!

«Наверняка, у него есть здесь свои шпионы. — Думал Рауль. Низкий сам, он считал подлыми и всех остальных, хотя и знал, что его кузен до смешного щепетилен в вопросах чести. — И эти шпионы докладывают Роберу обо всем. Впрочем, осталось ждать недолго… Шесть дней, — и уже никто не сможет отнять у меня Доминик!»

Была и еще одна причина для сдержанности Рауля. Он обожал ожидание того, что должно было произойти между ним и каждой его новой жертвой. Он не набрасывался на первую подходящую женщину, о нет! Он выслеживал… наблюдал… примеривался… рассчитывал… мечтал… В мечтах он проделывал все то, что потом свершал наяву, — и порой эти его фантазии оказывались куда сладостнее и приятнее того, что получалось с его жертвами в жизни. Поэтому Рауль как мог продлевал ожидание. И, только когда желание становилось нестерпимым, — начинал действовать.

Началось все восемь лет назад, с невесты Робера, красавицы Эстефании. Рауль возжелал ее как только увидел. Но он искусно скрывал свои чувства, даже избегал девушку. А в мозгу его уже крутились планы, как безнаказанно овладеть прекрасной испанкой, не попасться при этом.

Маскарад был воистине чудесной находкой для Рауля! Ему сразу пришло в голову, что, если у него будет костюм такой же, как у кузена, он сможет без труда проникнуть в спальню юной маркизы. Эстефания не придерживалась слишком жестких правил этикета, она была девушка своевольная, жизнерадостная и прямая. Рауль не раз видел, как она целуется с Робером… Дает ему обнимать себя… Возможно, де Немюр даже уже взял ее девственность? И вот выпал прекрасный шанс выяснить это.

И в ту ночь в замке Фонтене Рауль в маскарадном костюме, неотличимом от костюма де Немюра, вошел к Эстефании. Она, думая, что перед нею жених, отослала служанку. Сама сбросила рубашку и начала целовать его, шепча что-то по-испански. В этом Рауль не солгал Розамонде, — невеста де Немюра отдалась сама, страстно и безоглядно… К большому удивлению Рауля, оказавшись девственницей.

Они лежали рядом на постели, утомленные любовью, и она целовала его тело. И вдруг она назвала его «Робер». Тут что-то с ним случилось… Это ненавистное имя пробудило в Рауле нечто темное, страшное, вставшее откуда-то из глубин сознания. И он начал бить Эстефанию, по лицу, по ее обнаженному телу. Потом перевернул ее на живот — и взял сзади, грубо, с размаху. Она сопротивлялась… стонала… плакала… умоляла не делать с ней этого. Но она повторяла: «Робер… Робер…» И Рауль не мог остановиться. Потом он опять начал бить ее. И вдруг ей удалось, защищаясь, сорвать с него маску. И она увидела его лицо. Отшатнулась, страшно закричала — и выбросилась из окна.

Вот что случилось в ту ночь. И в ту ночь, с Эстефанией, Рауль испытал неведомое им доселе наслаждение. Не тогда, когда девушка сама отдалась ему, добровольно и с любовью, — а когда она сопротивлялась, плакала, умоляла. И с тех пор Рауль мечтал только о ТАКОМ чувстве. К счастью, в окрестностях замка Ноайль было полно крестьянок, смазливых и юных. С них юноша и начал. Перебравшись в Париж, он стал выслеживать горожанок. Ему нравилось оставаться неузнанным, и обычно он надевал, отправляясь на очередное приключение, маску.

Рауль считал эти похождения вполне невинными. Девственницы попадались ему не так часто; а наставить какой-то плебейке синяков да укусить несколько раз — разве можно счесть это большим преступлением? Да эти девки должны ему ноги целовать уже за то, что ими обладает не кто-нибудь, а сам герцог!

Но однажды Рауль перегнул палку. И, что самое неприятное, — случилось это в замке Ноайль, где он долго выбирал себе очередную жертву, пресытившись немытыми вилланками. И остановил свой выбор на камеристке сестры Розамонды, по имени Люси.

…Девушка оказалась на удивление крепкой и сильной. Они долго боролись, прежде чем Раулю удалось связать ее, разорвать на ней одежду и изнасиловать. Он ударил Люси несколько раз по лицу и, когда она затихла, решил, что девушка потеряла сознание, и развязал ей руки и ноги. Но тут вдруг она вскочила — и набросилась на него. Она расцарапала Раулю лицо… Укусила в руку так, что остался глубокий шрам… А Рауль пришел к ней с кинжалом. И он вонзил его в живот Люси. И почувствовал вдруг опять дикое наслаждение. И бил — снова… и снова. Пока глаза ее не потухли. А потом пошел к себе и напился до полусмерти.

В таком виде и нашла его утром Розамонда. Она простила брата, после его долгих молений и просьб о прощении, списав этот ужасный случай на то, что Рауль был пьян.

Но Рауль понял теперь, что ему нравится не только насилие — но и смерть своих жертв. Однако, следовало быть крайне осторожным… И он редко прибегал к кинжалу, только когда был уверен полностью в своей безнаказанности.

…А теперь впереди, через несколько дней, было самое сладостное, самое незабываемое приключение, сулящее Раулю воистину неземное наслаждение! Он уставился в окно невидящим взглядом, забыв о письме королевы, и прошептал имя: «Доминик…» Она подарит ему сказочное блаженство! Рауль был уверен в этом! Ни одну женщину он не хотел, как ее. Ни одна женщина не вызывала в нем таких сильных чувств. Он ЛЮБИЛ ее!

Он опомнился и снова вернулся к посланию Бланш. «Если уж вы такой неумелый жених, — писала королева, — окажитесь, по крайней мере, умелым мужем! Обрюхатьте свою милую женушку как можно скорее, и привезите во дворец. И мы сообщим нашему любимому Роберу, что она — его жена! Вот будет веселая сцена!»

«Нет уж, дорогая Бланш, — усмехнулся Рауль. — Я слишком долго плясал под вашу дудку! Ненавижу беременных женщин! И в этом есть и ваша вина, мадам! Когда я стал вашим любовником, вы как раз ждали ребенка… И какой же ненасытной вы были в постели! Как издевались надо мной, заставляя терпеть ваши жестокие прихоти, исполнять ваши мерзкие желания! Вы были мне отвратительны, мадам. Я сносил это только потому, что вы — королева. Любую другую женщину я бы давно искромсал на куски!»

Нет! Доминик не понесет. Он этого не допустит! Вытравить плод — пара пустяков. Кому нужны эти дети? Дурачкам вроде де Немюра и Розамонды… Никаких детей!

Доминик будет принадлежать только ему, Раулю! Он еще не придумал, как поступить с нею, когда они приедут в Прованс, где он собирался провести с юной прекрасной женой медовый месяц. «Заставить ее ходить по замку обнаженной?… Я мог бы обладать ею в любой момент, где и когда мне захочется. Или, наоборот, одеть ее в глухое платье… как монашку. Ткань так приятно разрывать, когда под нею трепещет женское тело! Во всяком случае, я заставлю ее выполнять все мои прихоти. Она бесстрашная и сильная… Как приятно будет укротить ее! Она будет делать все… все, что мне захочется! А если нет? Тогда взять арапник, раздеть ее и хлестать… не сильно… чтобы не оставить глубоких рубцов. Но все же следы хлыста на ее белоснежной коже… это возбуждает меня уже сейчас!»

…Он знал, что долго не сможет насытиться этой девушкой. «Возможно, пройдет не один месяц, или даже год, прежде чем она надоест мне. И тогда… только тогда, окончательно сломленная, покорная, ко всему равнодушная, постаревшая и подурневшая, — она достанется де Немюру. Если он еще захочет ее.»

Рауль вновь вернулся к письму Бланш. Она писала, что не сможет присутствовать на его венчании с Доминик де Руссильон, — и короля там тоже не будет. «Не забывайте, герцог, что все же эта девица уже замужем, и вы совершаете грех, беря ее в жены при живом муже. Я, как добрая католичка, не могу участвовать даже помыслами в подобном святотатстве. А потому завтра я и Людовик отправляемся в Реймс, и пробудем там несколько дней.»

Да, Бланш умывает руки! Ну что ж, Рауль на нее не в обиде. Пусть даже при венчании никого не будет вокруг… Лишь бы Доминик была в церкви и сказала священнику заветное «да»!

А первая брачная ночь будет здесь, во дворце Рауля. Самое интересное — что дворец де Немюра рядом; лишь пятнадцать туазов и высокая ограда посредине разделяют стены двух зданий. Когда-то любящие друг друга брат и сестра, Генрих и Маргарита, он — женившись на испанке донье Санче, она — выйдя замуж за герцога де Ноайля, пожелали возвести рядом два дворца на улице Жуайез, чтобы быть ближе друг к другу. Здесь же и родились их первенцы: у доньи Санчи — Робер, у Маргариты, через два месяца — Рауль. Летом семьи жили в Париже, осенью, с приближением холодов, перебирались в Прованс, где замки де Немюра и де Ноайля соседствовали тоже. Естественно, мальчики, практически ровесники, постоянно общались между собой.

Но Раулю казалось теперь, что не было дня и часа в его жизни, когда бы он не ненавидел своего кузена Робера. Робер был всегда на первом месте — в учебе, в детских играх… во всем! Состязались ли кузены в стрельбе из лука, или в верховой езде, учили ли они языки, занимались ли музыкой или сочиняли стихи, — Робер все делал лучше, все давалось ему проще и легче, он всегда выигрывал!

А Рауль… Рауль всегда догонял, только догонял своего кузена и никогда не мог догнать! И, в один прекрасный день, Раулю это надоело. И он сказал себе так: «Я не могу догнать Робера, — но я могу его остановить! И, переступив через него, я пойду дальше. Я стану первым… А он останется лежать сзади.»

Эта мысль пришла Раулю на ум очень давно, еще когда он был подростком. Но уже тогда это была мысль именно о смерти кузена — о том, что Робер останется лежать и не поднимется уже никогда. Уже в более старшем возрасте эта идея оформилась более полно. Робер был не только кузеном Рауля. Он стал, после смерти отца, обладателем трех титулов: двух графских — Арманьяк и Родез, и герцогского — Немюр. И огромного, сказочного состояния.

Рауль, хоть и был герцогом де Ноайль, опять чувствовал себя обойденным и ущемленным своим счастливым двоюродным братом. Да, Рауль тоже был богат, — но не так несметно, как Робер!

За что все — Роберу? Несправедливость судьбы! А ведь только одно отделяло Рауля от этих гордых титулов и богатства. Это был сам Робер, ибо, если он умрет и не оставит наследника, все перейдет к Раулю!

Но Робер был молод и здоров. И не собирался скоро покинуть этот мир. Раулю невыносимо было видеть его, красивого, всегда улыбающегося, блестящего…

Не это ли тоже повлияло на де Ноайля, когда он изнасиловал невесту кузена? Возможно. Ведь и самая красивая девушка — Эстефания — тоже доставалась Роберу. И, когда донья Санча выгнала сына из замка, обвинив его в преступлении против собственной невесты, Рауль очень надеялся, что мать Робера обратится к королю с просьбой передать майорат ему, де Ноайлю… Но донья Санча слегла. А потом она простила своего сына.

Затем пути де Немюра и Рауля разошлись. Они почти не встречались. Пока в замке Немюр-сюр-Сен не случилось того памятного обоим нападения Робера на королеву. О, как хотелось Раулю в ту ночь убить кузена! Если бы не Бланш… Она — увы! — помешала де Ноайлю расправиться с ненавистным родственником.

Робера бросили в тюрьму. Рауль молился, чтобы де Немюра казнили. Но и тут проклятый кузен выкрутился, отделавшись одиночным заточением. А Рауль отправился добывать славу в Лангедок вместе с графом Симоном де Монфором.

О, они славно повеселились с Симоном, вешая и сжигая еретиков! А уж с еретичками было еще забавнее. Вот где Рауль смог не таясь наслаждаться своими фантазиями! И вдруг — появляется некто, в черной маске и показывает королевский указ, — что Людовик назначает его командующим войском, дает ему почти неограниченные полномочия, герцогский титул…

Рауль был взбешен. Этот неизвестный выскочка сразу пресек зверства и казни, запретил, под страхом смерти, насилие и грабежи. Рауль и Монфор терялись в догадках — кто этот человек, именовавшийся Черной Розой? Они попытались избавиться от ненавистного герцога. Де Ноайль нанял людей. А наймиты ошиблись — убрали беднягу де Брие, жениха Розамонды. Потом была еще одна попытка — в решающем бою под Тулузой, когда де Ноайль уже узнал, что Черная Роза — Робер. Но и тут клевреты Рауля смогли лишь ранить Черную Розу… Сколько ушло денег, сил, времени! И все оказалось напрасным. Робер был как заколдованный. Ничто не брало его!

Теперь де Немюр на свободе, вновь богатый, влиятельный. Ему вернули и земли, и титулы. Бланш боится его — потому что подписала документ, оправдывающий кузена и рисующий ее самое отнюдь не в лучшем свете… И имя Рауля тоже там упоминается. Вырвать у Робера эту бумагу — любой ценой! И можно расправиться с ним сразу же!

Но сейчас Рауль не будет об этом думать. Сейчас в его мыслях царит лишь Доминик де Руссильон, рыжеволосая красавица. Через шесть дней он привезет ее сюда… И проведет с нею ночь.

Как жаль, что де Немюр не увидит, как Рауль будет в первый раз брать ее! Хотя… если раскрыть окна, раздвинуть занавеси… Быть может, Робер будет в своем дворце в ту ночь? Наверняка будет! И, если он и не увидит, как Рауль будет обладать Доминик, — то уж ее крики он услышит! «А можно ее и к окну подтащить… за волосы… обнаженную… Пусть Робер сходит с ума! Я выставлю стражу везде. У всех дверей! Если даже мой ненормальный братец озвереет и попытается ворваться в мой дворец, — мои люди прикончат его, как бешеного пса!»

Эта идея очень развеселила Рауля. И возбудила его. О, час мщения близок! И сладок, как никогда!

В то время, когда Рауль стоял у окна, погруженный в эти размышления, Доминик подъезжала в портшезе Розамонды к его дворцу. Приснившийся этой ночью сон не давал девушке покоя; ей хотелось узнать все до конца! Если кольцо, которое ее отец послал с де Брие, у Рауля — значит, никаких сомнений быть не может, и Черная Роза, ее муж — именно Рауль! Дом встала ни свет ни заря и сразу хотела ехать к жениху, но Розамонда все же уговорила ее подождать, — ведь охотники вернулись в Париж только поздно вечером, и Рауль, наверное, еще крепко спит.

У кованых ворот дворца де Ноайль Доминик увидела роскошный паланкин с четырьмя дюжими носильщиками. На дверце его был герб Кастилии, и на слугах ливреи с тем же гербом… У Дом перехватило дыхание. Неужели королева здесь? У Рауля?..

Девушка вышла из своего портшеза и приблизилась к носилкам Бланш. И увидела сидящего внутри на обитой алым бархатом скамейке карлика Очо. Рядом с ним стояла плетеная корзинка, в которой лежали сыры, хлеб и две бутыли вина. Третью бутыль Очо держал в руке и не торопясь отхлебывал прямо из горлышка.

Увидев за окном носилок напряженное лицо Доминик, карлик не выразил ни малейшего удивления. Он приветственно замахал девушке ручкой и открыл дверцу, приглашая Дом зайти. Поколебавшись, Доминик залезла в паланкин королевы и уселась напротив уродца. Она в последнее время почти не видела Очо. После объявления ее помолвки с Раулем карлик ни разу не зашел к Доминик. Девушка вспомнила, и как странно повел себя Очо, когда она со своим женихом рука об руку появилась в зале для приемов. Вернее, неожиданно странно повели себя двое — карлик и королева. Маленький горбун, услышав о помолвке Дом, грустно и укоризненно покачал головой. А Бланш, наоборот, улыбнулась вполне искренне, — а, бросив взгляд на очень бледного герцога де Немюра, просто просияла.

— Сеньор Очо, что вы здесь делаете? — спросила Доминик.

— Я привез вашему жениху письмо от королевы, — нисколько не смущаясь, отвечал карлик, впиваясь крепкими зубами в головку сыра.

Дом чуть не задохнулась от возмущения.

— Раулю?.. От королевы?!!

— Да, прекрасная сеньорита. И вот сижу уже полчаса — жду ответа. Не хотите вина? Сыра? Не стесняйтесь, здесь на двоих вполне хватит!

— Сеньор Очо! — вскричала Доминик. — И вы мне так спокойно говорите все это! О чем может писать королева Раулю?

— Ну… явно не о вопросах внешней или внутренней политики Франции, — ухмыльнулся карлик. — Но точно сказать вам не могу. Хоть я и обожаю читать чужие письма, — есть, признаться, у меня эта маленькая вполне простительная слабость, — но Бланш очень осторожно относится к своей корреспонденции. Все письма она запечатывает. Я, конечно, заказывал, и не раз, копии оттисков ее печати, — но ее величество меняет печати чуть не каждый месяц. А я не настолько богат, чтобы тратить столько денег на заказ копий. Да, наша королева очень осторожна! Я могу припомнить считанные разы, когда она не запечатывала письма и давала мне их так, впопыхах, — это когда моя дорогая Бланш писала герцогу де Немюру… Вот тогда она потеряла всякую осторожность! А как было интересно эти письма читать! Герцог прочел только одно, самое первое, смутился, как школяр, и сжег его в камине. А остальные письма он вообще не хотел в руки брать, сказал мне, чтобы я их ему даже не показывал. Я говорил Бланш, что герцог их сжигает, а сам прятал в свою шкатулочку… есть у меня такая заветная шкатулка. О, графиня, эпистолярный стиль влюбленной и сгорающей от страсти женщины, а особенно королевы, — это нечто выдающееся, поверьте! Эта сногсшибательная откровенность! Я храню эти письма… иногда перечитываю, — и мне кажется, порой, что это МНЕ она пишет, — добавил карлик вдруг с грустью, тяжело вздохнув. — Так что, по поводу сегодняшнего послания, простите, милая сеньорита, я не смогу удовлетворить ваше любопытство.

Дом слушала его болтовню вполуха. Бланш написала Раулю!.. Возмущению девушки не было пределов.

— Сеньор Очо! Я, по-моему, и так знаю, что пишет ему королева! Она бесится! Она хочет вернуть его. Она ревнует его. Жалеет, что он женится на мне…

— Ну, это вряд ли, — сказал Очо, отхлебывая из бутыли. — Это вам кажется, графиня, что весь свет сошелся на герцоге де Ноайле. Королева, действительно, бесится. У нее уже месяц нет фаворита. Очень долгий срок для моеей любвеобильной Бланш! Но Рауль больше ее не интересует, поверьте.

— Вы так думаете? — с надеждой спросила Доминик. Мысль о том, что Рауля вновь придется отвоевывать у Бланш, да еще накануне свадьбы, была невыносима!

— Уверен, прекрасная графиня! На самом деле, ее величество никогда особенно не была увлечена вашим женихом. То, что Бланш сделала де Ноайля своим фаворитом, было вызвано бессильной злостью на истинный предмет своей любви. И мне даже странно, что Рауль продержался в любовниках королевы так долго. Вероятно, это вызвано объединяющей их тайной… Тайной замка Немюр-сюр-Сен. И сейчас, похоже, — сказал Очо, качая головой, — все начинается сначала. Ее величество опять желает де Немюра.

— Что вы говорите, сеньор Очо! — воскликнула, не сдержавшись, Дом. — Как может королева желать человека, который ее чуть не обесчестил? Да еще когда Бланш ждала ребенка!.. Я в жизни этому не поверю!

— А откуда вы все это знаете, графиня? Кто вам это рассказал? — заинтересовался карлик.

— Ну… — Доминик не была уверена, стоит ли отвечать. — Мне рассказала баронесса де Гризи. А ей — сама королева…

— И вы поверили? — усмехнулся уродец.

— А почему нет? Не вы ли говорили, что де Немюр сидел в тюрьме? За некое преступление, о котором вы не можете мне сказать, потому что оно не предназначено для моих девичьих ушек?

— Я этого не отрицаю, — гордо возразил Очо. — Но я еще добавил в конце, что де Немюра оправдали, и что он был невиновен. Не я ли посоветовал вам не слушать глупых сплетен? Но — увы! — все женщины одинаковы… И вы поддались на пустые слухи!

— Пустые?.. Сама королева рассказала баронессе, как де Немюр чуть не изнасиловал ее в своем собственном замке, придя к ее величеству, когда она спала!

— О да… — ухмыльнулся карлик. — Сказка, рассказанная на ночь нашей милой Бланш своей даме! Ее величество любит заниматься этим по вечерам!

— Очо! — серьезно сказала Доминик, — ее величество даже плакала, когда говорила об этом кошмаре Мадлен де Гризи!

— Ну, не сомневаюсь! Бланш — великолепная актриса! Ей бы на подмостках выступать!

— Сеньор Очо, — сказала Дом, пристально глядя на карлика, — не понимаю, зачем… но вы явно хотите защитить передо мной герцога де Немюра. Предупреждаю вас — вам это не удастся! Мне известны его злодеяния! История с его невестой, с королевой… с несчастной Мадлен де Гризи, наконец!

— Ну… — протянул Очо, — я не видел своими глазами то, что произошло с Эстефанией де Варгас… Не присутствовал при том, как обесчестили баронессу де Гризи… Но вот что касается ночи в замке Немюр-сюр-Сен, — то я был в комнате королевы в ту ночь, сидел на подоконнике и наблюдал все, что там происходило! И, Господь свидетель, — все было, как говорит королева… только с точностью до наоборот! Это ОНА напала на герцога и хотела его изнасиловать!

Доминик смотрела на карлика открыв рот.

— Что вы говорите, сеньор Очо? — наконец, вымолвила она. — Как это… Бланш напала на де Немюра?..

— Да, я так сказал. И готов в этом поклясться вам на Библии! А он сопротивлялся… В общем, ночка была веселая, скажу я вам! Знаете, — и лицо уродца стало печальным, — мне было жаль и его, и ее. Обоим хотелось помочь. Герцогу — потому что ее величество, конечно, вела себя недостойно. Королеве — потому что, в конце концов, что де Немюру стоило удовлетворить желание Бланш?

«Что за глупости! — подумала Дом. — Де Немюр гораздо сильнее королевы!»

И вообще… Представить себе женщину — тем более королеву Франции — пытающейся силой взять мужчину… Это было слишком фантастично! Конечно, карлик врет!

— Сеньор Очо, — произнесла она, — я не хочу больше слышать имени де Немюра. Я выхожу замуж за Рауля! Меня интересует только он — и больше никто! Кстати, ведь мы же с вами друзья? — почему вы меня еще не поздравили?

— Что ж, поздравляю, — со вздохом сказал карлик. — Право, графиня, вы слишком торопитесь со свадьбой. Неужели, кроме герцога де Ноайля, вы не видите при дворе никого более достойного… более благородного… более доброго и верного?

Его грусть и этот вздох вдруг породили в мозгу Доминик безумную мысль…

— Уж не себя ли вы имеете в виду, дорогой Очо? — спросила девушка.

Карлик так и покатился со смеху. Дом последовала его примеру. Они сидели в паланкине Бланш, глядя друг на друга и давясь от хохота.

— Прелестная графиня, — воскликнул Очо, вытирая слезы, — давненько меня так никто не смешил! Вы, конечно, мне небезразличны! Но не настолько, поверьте, чтобы я набивался в ваши женихи!.. Нет, я имел в виду не себя. Впрочем, не будем об этом, — добавил он, опять посерьезнев. — Я желаю вам всяческого счастья с герцогом де Ноайлем. От всего сердца, милая сеньорита! От всего сердца!

В это время к паланкину подошел управляющий дворцом Рауля и передал Очо письмо.

— Ее величеству королеве-регентше от герцога де Ноайля, господин Очоаньос, — с поклоном сказал управляющий.

Доминик с жадностью посмотрела на запечатанное послание. Что отвечает в нем королеве ее жених? Ах, как ей хотелось выхватить письмо у карлика, вскрыть его и прочесть! Но Очо заметил ее взгляд и сразу спрятал бумагу за пазуху.

— Мне пора, сеньорита, — сказал он. — Королева не потерпит промедления.

Доминик ничего не оставалось, как распрощаться с ним и отправиться во дворец к Раулю.

Рауль очень ей обрадовался, поцеловал Доминик обе руки и нежно прижал их к своей груди.

— Я видела внизу в носилках карлика королевы, — сказала Дом. — Что он здесь делал?

Рауль спокойно выдержал ее испытующий взгляд.

— Бланш пишет мне письма, — ответил он. — Хочет, чтобы я вновь стал ее рыцарем… Но я не сделаю этого — никогда и ни за что! Я принадлежу только вам, дорогая, как вы принадлежите лишь мне.

Его прямота и откровенность сразу развеяли все сомнения Дом. Она ослепительно улыбнулась.

— Да, Рауль, — шепнула она. — Я ваша… отныне — и навсегда! — Она придвинулась ближе к нему, почти касаясь его тела своим. Но он отступил, вдруг оглянувшись на окно.

— Доминик, любовь моя… — сказал он хриплым голосом. — Осталось ждать всего шесть дней. Я — не мой кузен. Не чудовище, которое овладело своей невестой до свадьбы! Я подожду…

— Рауль… К чему нам ждать? Любимый! Мы — муж и жена… Уже четыре года! Разве вы забыли об этом?

— Конечно, нет. Как я могу забыть?.. Но я вновь хочу обвенчаться с вами. Здесь, в Париже, не в вашем замке в далеком Лангедоке! Это было так давно… как будто во сне…

Доминик вдруг вздрогнула. Он сказал — «сон«… И она сразу вспомнила свой ночной кошмар. Нет, она должна немедленно разрешить все свои сомнения!

— Рауль, — сказала девушка, — любимый… Почему вы не носите перстень, тот, который вам послал мой отец с вашим другом Анри де Брие? Это венчальное кольцо. Залог нашего союза. Я хочу увидеть его на вашем пальце! Надеюсь, вы не потеряли его?

Он улыбнулся.

— Доминик, жизнь моя! Конечно, нет! Перстень здесь, в моем дворце… Если вы хотите — я немедленно надену его!

— Да, Рауль. Я хочу этого!

Он вышел из комнаты и вернулся спустя минуту с агатовой шкатулочкой в руке.

— Здесь перстень и письмо вашего отца… к Черной Розе, — сказал Рауль. — Любовь моя, вы же знаете, кто является Черной Розой?

— Конечно, знаю, Рауль! Он снова улыбнулся. — Но помните, любимая. Это наш секрет! Никто не должен знать его… никто в целом свете!

Он открыл шкатулку, достал знакомый Дом перстень и надел его на палец. Бриллиант ярко сверкнул в солнечном свете, льющемся в окно. Доминик подошла и взяла Рауля за руку. Да, это был тот самый перстень, который носил когда-то ее отец. Как она могла хоть на секунду усомниться в том, что Черная Роза — он, ее Рауль?..

Доминик обняла его и склонилась головой на его грудь, где быстро стучало сердце. Он на мгновение крепко прижал ее к себе… Но тут же разжал объятия.

— Рауль, — прошептала девушка. — Иногда мне кажется, что вы меня совсем не любите!

Он как-то сухо усмехнулся.

— Подождите еще шесть дней, дорогая. И вы увидите всю силу моей страсти!

Она кивнула. Осталось так мало! Каких-то шесть дней!

— Рауль… Раз уж вы надели мое кольцо, — позвольте и мне тогда надеть ваше. Оно здесь, у меня на груди… Вы помните его?

Он незаметно напрягся. На ее груди?.. Ах да… Когда он видел Доминик обнаженной в день ее осмотра герцогиней де Луна, он заметил на цепочке рядом с крестиком золотое кольцо! Черт побери! Теперь надо быстро вспомнить, как оно выглядело… У Рауля было острое зрение. Кажется, это была печатка… без камня… простая печатка!

— Конечно, я помню, любовь моя, — он поцеловал ей руку. — Разве мог я забыть? Я подарил вам свою золотую печатку.

Дом просияла:

— Да, любимый! С вашим вензелем.

Он внутренне расслабился. Не хватало споткнуться вот так, на какой-нибудь мелочи! Вчера — ее кобыла… Черт возьми! Проклятый Робер! Подарить невесте к свадьбе лошадь — не мог придумать ничего умнее!

Но теперь надо было срочно отговорить Доминик, чтобы она не надела кольцо де Немюра. Он же сразу узнает его и все поймет!

— Доминик, умоляю вас — подождите до нашей свадьбы. Даже лучше дайте мне сюда это кольцо. Я надену вам его на палец в день венчания. Хочу повторить все так, как в Руссильоне. Дайте мне кольцо!

Но Дом покачала головой:

— Я не надену его сейчас, Рауль, раз вы просите. Но дам вам его только в церкви. Я слишком им дорожу. Мне приятно, что оно здесь, на моей груди.

Он вздохнул с облегчением. Порой играть с ней было нелегко… Но в этом была своя прелесть. Скоро она не будет качать головой. А только покорно кивать — на каждое его слово и желание!

— Королева пишет также, что не сможет быть на нашем венчании, Доминик. Она и его величество едут в Реймс на несколько дней.

Это сообщение очень обрадовало девушку. Бланш не будет на их свадьбе! Прекрасный подарок королевы, лучшего и пожелать нельзя!

— Вы, кажется, рады этому? — спросил ее Рауль.

— Да, не скрою.

— А я хотел роскошную свадьбу. Чтобы на ней присутствовал весь цвет французской аристократии! Но теперь двор поедет в Реймс вместе с Бланш и Людовиком. И, значит, пышной церемонии и множества приглашенных не будет.

— Так даже лучше, любимый. Только вы — и я… И наши свидетели. Больше нам никто не нужен!

— Да, вы, я и никого больше. — Он вновь привлек Доминик к себе. Она уткнулась лицом ему в грудь. Какой он высокий и сильный! Как она любит его! Если бы только… если бы только еще аромат, принадлежавший де Немюру, исходил от Рауля!

— Что вы собираетесь делать сегодня? — спросила девушка жениха.

— Пойду в тренировочный зал. Разомнусь немного.

В рыцарский зал!.. Как захотелось Доминик пойти с ним! Она так давно не держала в руках меч. Правда, в монастыре она почти каждый день выходила в сад, брала палку и делала упражнения, причем выпады и удары она тренировала на деревьях. Но ведь это было совсем не то, что сражаться настоящим мечом с живым противником!

— Рауль, любимый… Возьмите меня с собой!

Он насмешливо посмотрел на нее:

— Доминик, вы шутите! Даже королеве нет входа в такие заведения. Они предназначены исключительно для мужчин, а тот, в который пойду я, — только для дворян высшего ранга.

— О Рауль!.. Мне так хочется!

— Это место не для женщин, любовь моя. — Твердо сказал он. — Просите чего угодно, — но туда я вас взять не могу.

— А я не пойду туда как женщина, — упрашивала Дом. — Я переоденусь. Вы скажете, что я — ваш паж.

— Доминик! Не настаивайте! Что за странная блажь? Разве вас не узнают? Ваша белая кожа, синие глаза, рыжие волосы… Вас тут же разоблачат!

— Нет, Рауль, нет! Я сделаю так, что никто не узнает меня, клянусь вам!

Но он покачал головой.

— Прекратим этот разговор, дорогая.

Она закусила губу и смолчала. Однако, в голове ее уже зрел план. Раулю придется взять ее с собой! Он упрям, — но она упрямее!

Доминик не поехала от жениха обратно во дворец к Розамонде, а отправилась в особняк своего отца. Вбежав в прихожую, она сразу крикнула Элизу.

— Кормилица!.. Ты должна мне помочь. Свари такой отвар, чтобы моя кожа стала темной, как у крестьянского мальчишки!

Элиза вытаращила глаза, но отправилась выполнять пожелание госпожи. Через час она вернулась с котелком в руках.

— Здесь отвар из коры дуба и кореньев, госпожа графиня. Натритесь им. Но не пойму я только, что это вы задумали. Жених-то ваш что подумает? Не узнает вас, поди!

— Этого я и хочу! — И Доминик радостно скинула одежду. — Сходи к Пьеру, Элиза. Пусть он или Филипп дадут мне мужскую одежду. Штаны, камизу, колет, сапоги, берет… И меч пусть дадут!

…Взглянув затем в зеркало, она вскрикнула от неожиданности, — на нее смотрела не белокожая девушка, а какая-то чернавка. Эффект был поразительный! Дом порывисто обняла Элизу, которая укоризненно покачала головой.

— Опять какую-то нехорошую вещь вы затеяли, опять греховодничаете, мальчиком одеваясь. Ой, да сколько же можно! Вы же замужняя дама… Герцогиня… Смотрите — теперь и до свадьбы все это не смоется!

— Смоется! — уверенно сказала донельзя довольная Доминик, одеваясь в принесенную нянькой одежду, опоясываясь мечом и туго завязывая на груди шнурки колета, пытаясь скрыть полную грудь. — А теперь как следует собери мои волосы. Пришпиль их заколками. Скрути сзади в тугой узел… И убери под берет!

Девушка вновь взглянула на себя в зеркало. Нет, Доминик де Руссильон тут больше не было! Из зеркала на нее смотрел мальчик лет шестнадцати, очень загорелый и стройный.

И все же ей хотелось нанести еще какой-нибудь, заключительный штрих. Она взяла в руки уголек и нарисовала себе над верхней губой тоненькие черные усики… Чудо! Никто не узнает ее, ни один человек! Пусть только Рауль откажется взять ее теперь с собой!

Доминик вышла к конюшне и велела Филиппу, который узнал ее не сразу и смотрел на нее с изумлением, оседлать ей какую-нибудь лошадь. Прыгнув в седло, девушка поскакала ко дворцу Рауля.

Дом повезло, — герцог как раз выходил из ворот, чтобы сесть на своего жеребца, которого держал рослый конюший. «Вот сейчас я и проверю на тебе свой маскарад, мой любимый!» — радостно подумала Дом. Она откашлялась, стараясь сделать голос ниже и, осадив свою лошадь около Рауля, спросила его с окситанским акцентом:

— Не это ли дворец герцога де Ноайля, господин?

Рауль оглянулся и, смерив мальчишку равнодушно-недовольным взглядом, ничего не ответил, вставляя ногу в стремя. А конюший грубо сказал:

— Чего тебе надо? Проваливай отсюда!

Но Доминик настаивала:

— Мне нужен герцог де Ноайль. У меня к нему письмо из Прованса.

— Какое еще письмо? — спросил, наконец, Рауль. — Дай его сюда! — И он, вскочив на жеребца, подъехал вплотную к Доминик, пытливо вглядываясь в ее лицо. — Ты кто такой? Из моего замка? Что-то я тебя не припомню…

Тут Дом не выдержала — и расхохоталась, и уже своим, звонким голосом, воскликнула:

— Ну?! Как я вас разыграла!

Рауль смотрел на нее, раскрыв от изумления рот.

— Доминик?… Это вы?

— Я, Рауль! Неужели вы меня не узнали?

— Черт меня побери! Никогда бы не поверил. Ваша кожа… Что вы с ней сделали?.. И эти усики!

Она весело смеялась.

— Рауль! Если вы, мой жених, меня не узнали, — не узнает никто! Возьмите меня с собой, прошу вас! Или я поеду туда одна!

Он вздохнул и покорно развел руками.

— Любовь моя… Как вы все же безрассудны! Ну хорошо. Я возьму вас с собой. Итак, — вы — мой паж. Как вас зовут?

— Шарль… де Гриссак, например. Ваш очень дальний родственник из Прованса.

Рауль лукаво улыбнулся.

— Дальний родственник… Скоро вы будете для меня самой близкой родственницей, любовь моя! Моей женой!

…В ночь накануне свадьбы Доминик де Руссильон и Рауля де Ноайля герцог де Немюр сидел у окна в комнате на втором этаже своего дворца и медленно напивался. Перед ним стояли пять бутылок с вином, и две уже были осушены до дна. Герцог презирал тех, кто заливает свое горе спиртным, — но вот настал и его час; но горе почему-то не заливалось. Наоборот, тоска все больше стискивала сердце, и забвение не наступало. И казалось, что ум становится все острее… глаз — зорче… слух — тоньше.

Глядя в окно на соседний дворец де Ноайля, Робер отчетливо видел спальню, которая была уже полностью отделана для завтрашней первой брачной ночи. Каждый день в течение этой последней недели, возвращаясь в свой дворец, де Немюр давал себе зарок — не заходить на эту половину и не смотреть в окна на дворец Рауля. И каждый день, словно его тащили на веревке, преодолевая собственное сопротивление, он подходил к окну — и смотрел, как отделывают спальню кузена. Сегодня утром она была полностью готова. Повешены золотистые парчовые занавеси. Кровать посередине комнаты украшена роскошным балдахином, синим, затканным золотыми цветами. На постели лежало одеяло из золотистого атласа, и высилась гора подушек в блестящих синих наволочках.

Прищурившись, де Немюр мог увидеть даже узор на одеяле — белых ангелочков с пушистыми крылышками. Завтра вечером, через каких-нибудь двадцать часов, под этим одеялом будет лежать обнаженная Доминик… И Рауль придет к ней.

Де Немюра заколотило. Он хотел встать и уйти — но не мог даже шевельнуться. Хотел отвести взгляд от этой разукрашенной спальни, ждущей счастливых молодоженов, — го и это было свыше его сил. «О, Рауль! Ты приготовил мне самую изощренную пытку! Даже Бланш, при всем ее воображении, не могла бы придумать ничего более мучительного, более страшного, более безжалостного!»

Де Немюр был убежден в том, что его кузен не зря выбрал именно эту комнату, расположенную так, что ее было прекрасно видно из дворца напротив. Робер был уверен также и в том, что завтра парчовые занавеси в этой комнате не будут задернуты на ночь.

«Рауль ХОЧЕТ, чтобы я все видел, — все, что будет там происходить завтра ночью. Он уверен, что я буду здесь, и буду смотреть, как он в первый раз овладеет своей женой!»

Де Немюр заскрежетал зубами. Он ничего не мог сделать… Ничего! Рауль выполнил свою часть обещания, — он все это время относился к Доминик, как честный и верный рыцарь, как нежный, любящий и преданный жених. Робер ничего не мог поставить ему в вину, — де Ноайль вел себя безупречно. И завтра при всех назовет Доминик своей. И ни Робер де Немюр, ни рыцарь Мищель де Круа, ни виллан Мишель, — никто из них уже не сможет помочь Доминик, вмешаться в ее жизнь, защитить ее, если ей будет грозить опасность.

Герцог откупорил третью бутылку и яростно начал лить вино прямо в рот, жадно глотая обжигающую рубиновую жидкость. Где же оно, забвение?.. Он всегда считал ревность низменным и подлым чувством, сродни зависти. И никогда не испытывал его. Впрочем, и любил он только одну женщину до Доминик — Эстефанию. Но Эстефания не давала ему поводов для ревности; конечно, она была жизнерадостна, весела и кокетлива. Но все же он всегда был уверен в ее любви, даже когда она иногда, чтобы подразнить жениха, начинала флиртовать с другими мужчинами.

Но теперь де Немюр понял, что значит ревновать по-настоящему. И пытки, которым подвергла его в свое время королева в замке Шинон, меркли перед муками, терзавшими его на протяжение всего времени ухаживания Рауля за прекрасной графиней де Руссильон. И все те муки были опять-таки ничтожны в сравнении с тем, что герцог переживал сейчас. С чем это можно было сравнить?.. С когтями тигра, терзающими обнаженные живот и пах?.. С клещами палача, вырывающими еще бьющееся сердце прямо из грудной клетки?.. С разъедающей все кислотой, приготовленной алхимиком, которую льет кто-то безжалостной рукой прямо в мозг?.. Горело и плавилось все тело Робера. Казалось, не было места, куда бы ни проникла боль, где бы ни жег огонь, где бы ни рвали когти.

«Доминик!.. Я тебя теряю! Но ты и не была никогда моей. Ты никогда не любила меня. А если бы даже и полюбила… Разве мог бы я сделать тебя своей?»

«Любовница!»… Это слово было ему ненавистно, так же, как и слово «любовник». А кем бы стала Доминик, если бы пошла на связь с ним? Что бы он мог предложить ей, кроме этого позорного звания? Ничего! И дети… Если бы они родились, то были бы бастардами. В просторечии — ублюдками. Ублюдками его, герцога де Немюра! И его любовницы…

Нет, он никогда не смог бы пойти на это. Не смог бы предложить Доминик такую позорную связь.

«…А Рауль предложил ей руку — открыто и честно. Он имеет право на это. А ты уже женат, Робер де Немюр! У тебя есть жена. Ты обвенчан с нею. Ты дал все клятвы, все обеты… И обратной дороги нет!»

…Иногда де Немюр спрашивал себя — а мог бы он полюбить теперь свою жену? Если бы произошло чудо, — и она вдруг вышла из монастыря — и пришла к нему? Мог бы он забыть сестру жены, Мари-Доминик, и стать счастливым с Мари-Флоранс? Он не мог дать ответ на этот вопрос. Но в глубине души понимал, что Доминик он все равно не забудет. Она была слишком живая, искренняя, непосредственная. Дело было даже не в ее редкостной красоте, — ведь Мари-Флоранс не уступала младшей сестре в этом. Но характер Доминик, в котором так божественно сочетались нежность, мягкость, веселость, великодушие, остроумие с решительностью, безудержной отвагой, любовью к риску и приключениям… Такого характера де Немюр не встречал ни у одной женщины.

Она покорила его. Возможно, еще тогда, когда он увидел Доминик впервые — в Руссильоне, из окна, когда она внизу на площадке замка сражалась с Жан-Жаком. Рыжая бестия!.. Но то была только куколка, — и вот она сбросила свой кокон и вылетела оттуда прекрасным яркокрылым мотыльком.

Он вспоминал все свои встречи с нею. Их было не так много, — но каждая из них была незабываема для него. Он помнил каждое ее слово, каждое движение, помнил, во что она была одета при этих встречах и как были уложены ее роскошные волосы.

Это было похоже на колдовство. Она — колдунья, приворожившая его навсегда!

Де Немюр пытался стряхнуть с себя магию ее очарования; он приписывал ей недостатки, уверял сам себя, что под этой прекрасной оболочкой скрыта женщина, полностью похожая на других. Он пытался обвинить ее, например, в жестокости, когда на охоте она смотрела на агонизирующего оленя. Но де Немюр взглянул в глаза Доминик, наполнившиеся слезами, — и понял, как она страдает, как сочувствует умирающему животному.

Когда Робер и барон де Парди встретили Доминик на пути в столицу, и девушка сказала Этьену, что едет в Париж, чтобы найти там себе выгодного жениха, герцог только усмехнулся ее явной лжи. Но потом он много раз вспоминал эти слова графини, и почти уверил себя в том, что именно за этим Доминик и отправилась, — ведь она выбрала богатого и знатного герцога де Ноайля. Но, если ею двигали лишь корысть и алчность, почему тогда она не остановила свой взгляд на нем, на де Немюре? Куда более богатом и могущественном вельможе, к тому же не скрывающем свой интерес к ней и, как должно было ей казаться, абсолютно свободном? Де Немюр знал и о других воздыхателях графини де Руссильон, также холостых и богатых юношах из прекрасных семейств, которых покорила эта лангедокская красавица. А Рауль был любовником королевы, и Доминик не могла не знать этого. Но это не остановило девушку. Ей нужен был именно Рауль, и никто другой!

Значит, здесь была не корысть. Неужели любовь с первого взгляда? Но тогда как объяснить тот взор, которым Доминик посмотрела на де Немюра тогда, на дороге? Он не мог ошибиться, — это был взор влюбленной женщины! Женщины, которая говорит: «Я твоя! Твоя навсегда!»

Как это было понимать? Она приняла его тогда за Рауля? Конечно, Робер и де Ноайль похожи. А де Немюр был в шлеме с опущенным забралом. Но где Рауль и Доминик могли встретиться, и когда она могла влюбиться в кузена? Де Ноайль ни разу не был в Руссильоне, — Робер это хорошо знал. К тому же, Доминик четыре года провела в монастыре, — получается, как раз те четыре года, что Черная Роза продолжал воевать, перед тем, как вернуться в Руссильон за своей женой Мари-Флоранс… И вышла девушка оттуда буквально за день до кончины своего отца, — об этом де Немюр узнал от Розамонды. Так что заподозрить Доминик в том, что она уже была знакома с Раулем, когда де Немюр изображал рыцаря Мишеля де Круа, герцог никак не мог.

Ненависть Доминик к Черной Розе, превратившаяся за четыре проведенных в монастыре года в нечто прямо противоположное, и так похожее на любовь, — тоже смущала Робера.

Он не мог понять такой перемены. Даже если она и узнала, находясь в обители, о настоящих его деяниях, — откуда этот восторг, с каким Доминик пела о Черной Розе в музыкальной комнате? Эта вышивка с загадочным всадником в маске, на которую девушка явно потратила много времени, и в которую, без сомнения, вложила всю силу своей любви к нему?

«Она влюблена в Черную Розу?.. Но он же муж ее сестры. Она видела его всего один раз в жизни, — Робер невольно думал о себе в третьем лице. — И при чем здесь тогда Рауль? Он — не Черная Роза, и никогда им не был.» С Доминик были сплошные загадки! И он не мог, как ни пытался, разгадать ее!

Одно Робер знал твердо. Она его ненавидела! И, хотя он и понимал причины этой ненависти, — те страшные слухи, что ходили о нем, о его склонности к насилию, о поруганной и выбросившейся из окна невесте, о королеве, наконец… Все же в глубине души его всегда теплилась надежда, что Доминик узнает правду, или сможет сама во всем разобраться, с ее умом, со склонностью к анализу.

Но в рыцарском зале, когда они оказались практически наедине, и он попытался признаться ей в своих чувствах… Какой безудержной яростью сверкнули ее темно-синие глаза! Как брезгливо искривились ее губы! В выражении ее лица он прочитал свой приговор… смертный приговор своей любви!

Де Немюр проиграл. «Рауль! Ты всегда завидовал мне. Моему богатству, моим титулам, моей власти, моей славе. Я презирал твои низменные чувства. А теперь я сам завидую тебе! Ты обошел меня, дорогой кузен. И слава, и богатства, и титулы, — я бы все это без сожаления бросил к ногам твоей невесты, почти уже жены. Но ничего этого ей не нужно. Рауль! Почему именно ты? Я отдал бы ее сам, сам проводил бы к алтарю, с улыбкой, без слова сожаления. Отдал бы любому… Но только не тебе, Рауль де Ноайль! Ты не заслужил такого счастья, зверь… негодяй… подонок!» Робер отшвырнул в угол комнаты третью опустевшую бутылку и взялся за четвертую.

О, он бы стал ее рабом, он растоптал бы свою гордость, унижался бы, как жалкий пес, который, побитый хозяином, скуля и поджав хвост, ползет, чтобы лизнуть кончик сапога своего повелителя. В затуманенном винными парами мозгу герцога вставали сцены его полного подчинения Доминик. Он бы спал у ее дверей, как собака. Целовал бы края ее одежды, следы ее ног. Если бы она приказывала ему молчать, — он молчал бы месяцами, годами; приказала бы ему поехать за чем-нибудь на край света, — он бы безропотно отправился в дорогу, как верный паладин, и не вернулся бы, не выполнив ее волю. Теперь де Немюр понимал Бланш, которая тоже готова была унижаться, чтобы сделать его своим.

Бланш! А не отправиться ли ему в Реймс, к королеве?.. Пусть хоть ОНА, наконец, станет счастлива, пусть исполнится ее заветное желание! Он поедет в Реймс, — и станет ее любовником! К тому же… К тому же Реймс довольно далеко от Парижа. Если де Немюр уедет — сейчас же! — то завтрашнюю ночь, первую брачную ночь Доминик и Рауля, он, де Немюр, не увидит! Не будет этой пытки… этой муки… этого ада!

Робер уже начал вставать со стула. Но какой-то внутренний голос, — даже не голос, а голосок, противный и писклявый, — пропищал ему в ухо: «Даже если ты и уедешь в Реймс, — ты все равно вернешься завтра вечером сюда, Робер де Немюр! Ты загонишь двух, трех лошадей, — но к ночи ты будешь тут, около этого окна!» Голосок был прав. И Робер сел вновь.

Голова его начинала немного кружиться. Он вытянул правую руку, чтобы посмотреть, не дрожат ли пальцы. Кажется, еще не дрожат. Он разглядывал эту, почти не действующую, руку, и думал о том, что прошло уже более шести месяцев с тех пор, как его ранили под Тулузой, а пальцы по-прежнему не слушаются. Он мог держать в правой руке меч всего несколько минут, а потом пальцы разжимались. Врач сказал, что это из-за разрезанного сухожилия, и что, при ежедневных тренировках, пальцы вновь обретут силу. Но де Немюр упражнялся каждый день, по нескольку часов — а толку было мало. «Надо поехать в Севилью. Там много мавританских врачей. Их восточная медицина и массаж помогли бы мне…»

Но мысль о руке была мимолетной. И вновь сознание его устремилось к ужасающей действительности. Любимая женщина выходит замуж! И сделать уже ничего нельзя… Ничего! Она любит Рауля. И совсем скоро будет принадлежать ему.

А ему, герцогу де Немюру, остается только сидеть здесь и пить в одиночестве. Боже, как он одинок!..

Робер обвел комнату начинавшим стекленеть взглядом. Она вдруг стала ненавистна герцогу, как и весь его роскошный дворец. «Я хочу уйти отсюда… Куда? Не все ли равно! Сесть на коня… Проскакать на нем двадцать, тридцать лье… Пока он не падет подо мной. Да… на коня! — И он снова начал подниматься. — Я одинок! Ни одна женщина не нужна мне, ни одна, только Доминик!..»

«Но почему именно она? Разве не все они, в сущности, одинаковы? У всех есть руки. ноги… грудь… бедра. И все остальное? — цинично начал рассуждать он. — В темноте лица их неразличимы. Ну, а я просто могу закрыть глаза. Быть может, я не люблю Доминик? Я просто хочу ее? А хочу потому, что у меня слишком давно не было женщины? Да… это так. Я об этом просто не подумал! Дело не в любви… А в желании! Мне нужна женшина — и, когда я удовлетворю свое желание, я и не вспомню про графиню де Руссильон, будущую герцогиню де Ноайль. Мысли о ней исчезнут, ревность пройдет, и мне будет все равно, что завтра она выходит замуж! Все равно, за кого! Я забуду о Доминик! Я освобожусь от ее чар!»

Он встал и слегка пошатнулся. Но сжал зубы и твердым шагом пошел к дверям, нацепляя на ходу черный плащ и пояс с кинжалом. К чертям собачьим!.. Он идет в бордель — и проведет там веселую ночь, ночь наслаждений и удовольствий, ночь плотских утех! И утром даже тень воспоминания о Доминик не проскользнет в его памяти!

…Де Немюр вспомнил еще, выходя, о маске. Знатные аристократы нередко посещали подобные заведения с закрытыми лицами. Как он ни ненавидел маскарады, — после того, что случилось с Эстефанией, после того, как ему пришлось носить маску более четырех лет, под именем Черной Розы, но он все же предпочитал пойти в бордель, оставшись неузнанным.

Пришлось вернуться и надеть черную маску. Теперь он был одет во все черное — с ног до головы. Герцог сам оседлал на конюшне своего гнедого, вывел его за ограду дворца и вскочил на него. В Париже было довольно много публичных домов. Де Немюр, конечно, бывал в них, и не один раз, и до поездки в Испанию, где он встретил свою первую любовь — Эстефанию. И после ее смерти, когда он приехал в столицу ко двору Филиппа-Августа, отца Людовика Восьмого. В последний раз герцог посещал подобное заведение, кажется, около шести лет назад. На Рю де Плезир… Да, это был бордель мадам Аллегры, один из самых изысканных и предназначенных исключительно для людей из высшего сословия. Туда он сегодня ночью Робер и отправится.

В утро своей свадьбы и Рауль в своем дворце Ноайль, и Доминик в покоях Розамонды в королевском дворце, встали рано. Рауля разбудил в восемь утра посланный от Франсуа с запиской. В записке от верного шпиона де Ноайля говорилось, что герцог де Немюр ночью выпил четыре бутылки вина, затем отправился в бордель, а в шесть утра покинул Париж через Сент-Антуанские ворота. Рауль вздохнул с невольным облегчением. Любимый братец уехал из Парижа! Напился… Переспал со шлюхой… и все-таки уехал! С одной стороны, де Ноайлю очень хотелось, чтобы его кузен увидел из окон своего дворца первую брачную ночь Доминик; с другой — Рауль все же очень опасался бешеной ярости Робера. Но, похоже, де Немюр уехал далеко. Возможно, в Реймс, где сейчас весь двор?

Рауль усмехнулся. Де Немюр был в борделе… Конечно, кузен туда отправился из-за Доминик! Из-за того, что хотел ее. Что ему была невыносима мысль о том, что сегодня вечером Доминик, девственной и прекрасной, будет обладать он, Рауль де Ноайль! А Роберу, законному мужу Доминик, досталась этой ночью дешевая, грязная, побывавшая в постели с сотней мужчин, шлюшка! Рауль рассмеялся. Глаза его блестели, сон окончательно покинул молодого человека. Осталось ждать уже недолго! Венчание ровно в полдень. Затем — обед и танцы здесь, во дворце Ноайль. Гостей и приглашенных совсем немного! И можно даже намекнуть им, что герцог с юной женой устали. И хотят пораньше лечь спать.

«Доминик! Ты станешь моей через каких-нибудь двенадцать часов, а, может, и раньше!» — И он начал одевать свой белый, приготовленный для свадебного торжества, костюм.

…Дом вскочила в семь утра. Она все равно почти не спала, охваченная радостным возбуждением. Через пять часов она выходит замуж! Во второй раз! За того же человека, за Черную Розу, за Рауля, герцога де Ноайля! О, какое блаженство — знать, что совсем скоро они будут принадлежать друг другу! Принадлежать навсегда!

Как отличалась сегодняшняя свадьба Доминик от той, что была четыре года назад в Руссильонском замке! Тогда она шла под венец, уверенная, что это просто игра, что после свадьбы она снимет вуаль и платье — и забудет о Черной Розе навсегда. А потом — страшное открытие, — что она вышла замуж по-настоящему!.. Ужас, охвативший ее при этом известии. Скорбный взгляд отца. Соболезнующие взоры слуг. Ее собственная бессильная ярость. Ненависть к тому, кто навсегда стал ее супругом перед Богом… Жизнь, казалось тогда несчастной девочке, кончилась с этой ужасной свадьбой!

А сейчас… Сейчас Доминик была уверена, что впереди ее ждет только счастье. Безоблачное, полное. Любовь Рауля, его сердце, верное, пламенное, нежное, доброе, которое будет биться лишь для нее! Ничто, ничто не омрачит никогда их семейное счастье! У них будут дети. Много детей. Сначала — мальчик — похожий на Рауля, темноволосый, голубоглазый. Затем — девочка, похожая на свою маму. Ну, и еще дети… Не меньше шести, уж это точно! Рауль никогда не заговаривал о детях; но, конечно, он тоже мечтает о них, как и она.

«Возможно, уже сегодня ночью я забеременею, — подумала Дом. — Ведь это иногда происходит очень быстро! Я постараюсь не тянуть с этим! Рауль, наверняка, мечтает о наследнике. — Она подошла к зеркалу в своей спальне, совсем нагая, и провела рукой по своему плоскому животу. — Быть может, уже сегодня ночью в этом животе зародится новая жизнь… Жизнь, которую подарит мне мой муж!»

Она мечтательно смотрела на свое обнаженное отражение. Скоро, очень скоро Рауль увидит ее такой; и возжелает ее в стократ больше!

Она помнила каждое слово Черной Розы, произнесенное тогда в комнате сестричек, — как он собирается овладеть своей женой в первый раз. Еще тогда, тринадцатилетней девочкой, она завороженно слушала герцога. А теперь Доминик лучше знала себя и свое тело; и жаркая волна захлестывала ее с ног до головы, когда она думала о своей первой брачной ночи.

Впрочем, один раз она видела, как любят друг друга супруги. Когда ей было двенадцать, ее отца и всех его дочерей пригласили на свадьбу в деревню. Доминик нравились деревенские свадьбы, — на них можно было и поесть, и поплясать незатейливые крестьянские танцы. Жених был деревенский староста, и граф Руссильон решил милостиво снизойти до этого приглашения. Когда граф и его дочери появились в церкви, обряд уже подходил к концу. Дом поразилась тогда красоте невесты, — девочка была едва ли на год старше ее самой, и очень хороша; и, в то же время, безобразию жениха — мужчины около пятидесяти, коротконогого, тучного, с огромным прыщеватым носом, черной бородой и большой лысиной на голове.

…Через месяц после этой свадьбы Доминик со своими друзьями-мальчиками купались в реке. Они поплыли наперегонки по течению, и вскоре мальчишки все-таки обогнали ее и скрылись вдалеке за излучиной. Дом, расстроенная и слегка утомившаяся, вылезла на берег и легла на лугу, подставив тело ласковым солнечным лучам. Вдруг совсем рядом она услышала стоны. Что это?.. Судя по голосу, стонала женщина. Затем послышались странные звуки, напоминающие негромкие шлепки.

Дом приподнялась и испуганно взглянула в ту сторону. Около дерева, в пяти туазах от нее, она увидела двух оседланных мулов. Рядом, под деревом, стояли двое — мужчина и женщина. Женщину, которая стояла к Доминик лицом, прижатая спиной к стволу, девочка сразу узнала — это была та самая невеста старосты. Рубашка на ней была распахнута, и маленькие белые груди торчали наружу, юбка была задрана до пояса. Мужчина был повернут спиной к Дом. Это был, без сомнения, сам староста, — Доминик узнала его кривые короткие ноги и большую сверкающую на солнце лысину. Староста был полностью обнажен, и Дом вздрогнула от отвращения, — все его тело — ноги, спина, руки, даже ягодицы были покрыты густой черной шерстью. Он крепко прижимал свою жену к дереву; заросшие черными длинными волосами руки его шарили по ее телу и мяли маленькие груди, а ягодицы делали ритмичные быстрые движения, вызывавшие звуки, похожие на шлепки. Девушка — назвать ее женщиной было довольно трудно — обхватила его кривые черные ноги своими стройными белыми ножками; руки ее то висли бессильно, как плети, вдоль тела, то обнимали волосатую спину мужа, впиваясь в нее ногтями. Лицо ее было странно напряженным и очень красным, глаза почти закатились, из полуоткрытого рта вырывались стоны, переходящие постепенно в какие-то дикие выкрики. Вдруг она содрогнулась — и забилась, как вытащенная на берег из воды рыбка, крепко обнимая мужа; староста тоже вздрогнул всем телом и как-то обмяк, положив черную голову на ее плечо; и они вместе, не разжимая объятий, опустились в траву, откуда раздались теперь уже звуки поцелуев, смешанных с нежным шепотом. «Тебе было хорошо?» — спрашивал староста. «О да… Такое блаженство! Я так тебя люблю!» — отвечала его юная жена.

Доминик, которой вдруг стало очень жарко, соскользнула в воду и поплыла назад, где они с мальчиками оставили свою одежду. Когда девочка рассказала товарищам ее игр об увиденном, как о некоем непонятном происшествии, они лишь посмеялись над ней. Пьер сказал тогда: «Это они занимались любовью, Дом.»

Ей было трудно в это поверить. Этот мужчина, заросший и уродливый, как лесной бог Пан — и юная перелестная девушка, похожая на нимфу. Неужели она может ЛЮБИТЬ своего страшного мужа? Филипп с видом знатока добавил: «Мужчина может быть не слишком красивым и молодым. Но, если он умеет обращаться с женщиной, как этот староста, — то его жена не станет искать приключений на стороне. Этот ее муж умеет доставить ей удовольствие. И поэтому брак их будет счастливым и удачным!»

«Но, разве, — спросила у приятелей Доминик, — муж и жена не должны лежать в постели? Разве можно любить друг друга, стоя под деревом?» — И опять Пьер и Филипп смеялись.

«Дом! Любовью можно заниматься не только в кровати! Под деревом… На дереве… Где угодно — лишь бы мужчине и женщине этого хотелось!» «Прежде всего — мужчине.» — возразил Филипп, и оба мальчика, с бесстыдством юности, которая все знает, ничего еще не попробовав, начали объяснять Дом, как люди занимаются любовью, и откуда берутся дети.

Так Доминик увидела, как происходит то, что должно было сегодня случиться и с нею. «Только мой муж — не уродливый Пан. Он — бог Аполлон, молодой и прекрасный! Я уверена — с ним я познаю блаженство, какое и не снилось той бедной деревенской девушке!»

Доминик долго стояла, мечтая, перед зеркалом. Пока в ее комнату не заглянула Розамонда.

— Ты уже не спишь? — ласково улыбаясь будущей невестке, сказала герцогиня. — Тогда давай одеваться и причесываться. Не будем будить Адель. Я сама помогу тебе.

На одевание и, затем, укладку волос ушло около двух часов. Доминик, обычно не капризной и придирчивой, никак не нравилась собственная прическа, — Розамонда терпеливо, понимая нервно-возбужденное состояние невесты, заплетала ее волосы сначала в две косы; затем так же терпеливо расплетала и заплетала одну косу, которая тоже чем-то Доминик раздражала. Затем сестра Рауля укладывала кудри девушки высоко на голове в виде короны, закалывая множеством заколок; но и корона не устраивала Дом, и заколки вынимались вновь.

Наконец, как это часто бывает, Дом все-таки выбрала первый вариант — две косы, уложенные вокруг головы. В уши Доминик вставила рубиновые серьги, на шею, поверх малинового свадебного платья, повесила колье — драгоценности, которые ей подарил Рауль. А под платьем, на длинной серебряной цепочке, висело у Дом на груди кольцо Черной Розы с его вензелем, — то, которое девушка должна была передать жениху в церкви перед самым венчанием.

И вот невеста была полностью готова. Она встала и, подхватив длинный тяжелый шлейф, подошла к зеркалу. Из него на Доминик смотрела девушка ослепительной красоты. Щеки ее разрумянились, губы сами собой сложились в счастливую белозубую улыбку, глаза засияли так, что затмили своим блеском сверкание рубинов и бриллиантов в колье на ее груди. О, как Доминик была счастлива!

Розамонда смотрела на нее с восхищением и даже оттенком легкой зависти.

— Ты так прекрасна, — сказала герцогиня тихо. — Сегодня самый незабываемый, самый счастливый день в твоей жизни! Когда-то и я мечтала о такой свадьбе с Анри де Брие… — Голос ее чуть дрогнул. Доминик живо обернулась к ней и обняла.

— Розамонда! Сестричка! Не плачь, ради Бога!

— Нет, нет… Не обращай внимания, Доминик. Это сейчас пройдет. Поверь — это от радости за вас с Раулем…

— Я знаю, как ты любила Анри, Розамонда. И он, поверь, он тоже очень тебя любил! — вырвалось у Дом.

— Откуда ты это знаешь? — удивилась Розамонда.

— Я слышала… давно. Твой жених приезжал в Руссильон с Черной Розой и говорил с герцогом о тебе. С таким восторгом! С таким преклонением! Он был очень красивый, твой граф де Брие! Я помню его лицо, его золотистые волосы. Мне кажется, он был очень добрый и очень благородный молодой человек.

— Да… Это правда… Анри был лучшим, благороднейшим человеком на земле!

— Ну… Здесь я с тобой, извини, не соглашусь. Лучшим человеком на земле является, конечно, Черная Роза! — воскликнула, не сдержавшись, Доминик.

Розамонда удивленно посмотрела на нее:

— Черная Роза?.. Но при чем здесь он? Он же давно погиб?

— При том, Розамонда! При том. Ты, разве, не знаешь, КТО скрывался под именем Черной Розы?

— Нет. Я знаю, что Анри сражался вместе с ним. Он писал мне о Черной Розе. Но никогда не упоминал его имени. Кажется, это была какая-то тайна…

— Да, — прошептала Доминик, — тайна. — Ей неудержимо захотелось поделиться этой тайной с Розамондой. Открыть ей, что Черная Роза — Рауль. И что она, Доминик, уже четыре года является его законной женой, потому что вышла за него замуж, притворившись своей сестрой Флоранс. Она уже открыла рот, чтобы рассказать обо всем этом будущей сестре, — но в комнату вбежала камеристка Адель и, чуть не плача, сказала:

— Госпожа! До вашего венчания час с небольшим. Неужели вы не повидаетесь перед свадьбой с моей мамой — вашей старой кормилицей, с вашим молочным братом Пьером, с Филиппом?.. Они так надеются, что вы про них не забыли и навестите их!

— О да! Конечно! — воскликнула Дом. — Розамонда! Я съезжу к Элизе, Пьеру и Филиппу? На полчасика, не больше! Дай мне свой портшез!

— А вдруг ты опоздаешь к венчанию, Доминик? — встревожилась та. — Давай я поеду с тобой!

— Как я смогу опоздать? Тут ехать десять минут! Я вернусь скоро. И мы вместе поедем к церкви Святой Екатерины! Ведь и она совсем близко от королевского дворца!

Через пять минут Доминик в подвенечном уборе в портшезе герцогини де Ноайль четыре носильщика несли из королевского дворца к особняку отца на улице Амбуаз.

Элиза, Пьер и Филипп выбежали из дома навстречу роскошным носилкам. Доминик вышла из них, и верные ее слуги замерли, глядя на нее, прекрасную как никогда в жизни.

— Ах, госпожа Доминик! — воскликнула старая кормилица по-окситански. — Вот уж не думала, что увижу такую красоту! А платье-то!.. А драгоценности!.. — И она благоговейно прикоснулась к краю платья Дом сморщенной смуглой рукой.

Пьер и Филипп вообще ничего не могли выговорить, — они просто остолбенели.

— Мальчики, дорогие мои! Ведь это же я! — улыбаясь, сказала Доминик. — Я все та же. Ну, не стойте же как столбы, скажите хоть что-нибудь!

— Ох, госпожа… — с трудом вымолвил Пьер. — Вы самая красивая невеста на свете.

— И самая счастливая, милый Пьер! — рассмеялась Дом. — Помните, как я выходила замуж в Руссильоне? Теперь все иначе! Я выхожу за того же человека, — но теперь я его не ненавижу, — а обожаю! И нет в мире никого счастливее меня!

Она обняла их всех и расцеловала. У них было достаточно денег, и они могли вернуться в Руссильон, или остаться в Париже, — Доминик решила взять в Прованс, куда они с Раулем отправлялись завтра утром, после брачной ночи, только камеристку Адель.

…Теперь Дом надо было возвращаться во дворец к Розамонде. Девушка села в портшез и приказала носильщикам доставить ее обратно на остров Ситэ. Но, едва они завернули за угол, как портшез резко остановился, опустился на землю, затем послышались какие-то звуки, напомнившие шум короткой схватки, — и, прежде чем Дом догадалась выглянуть в окно и посмотреть, что происходит, дверцы распахнулись, и в носилки с двух сторон впрыгнули двое мужчин, настолько выразительной и ужасающей внешности, что Доминик моментально похолодела: это были самые настоящие грабители!.. Они уселись напротив Дом и молча уставились на нее. В руках у обоих были обнаженные ножи.

Оба были огромного роста, просто великаны, с широченными плечами и мускулистыми руками; один из них был мавр или что-то вроде этого, почти черный, абсолютно лысый, с маленькими темными глазами без ресниц и бровей и отвислыми полными губами; другой был светлокожий, но еще более страшный, — у него через все лицо, прямо посередине, шел безобразный рваный шрам, начинавшийся на лбу, деливший нос на две части и заканчивавшийся чуть выше верхней губы.

Наверное, даже встретившись с этими громилами где-нибудь на улице, в людном месте, Доминик бы испытала страх; что уж говорить об ее теперешнем состоянии, когда она оказалась с ними один на один в закрытых носилках, которые к тому же, явно бегом, носильщики — и наверняка уже другие — потащили неизвестно куда!..

Всю ее обычную отвагу как ветром сдуло, — она вжалась в спинку сиденья, с ужасом глядя на эти зверские физиономии и на их большие ножи, не в силах ни позвать на помошь, ни даже промолвить хоть слово. Один из громил, тот, что со шрамом, довольно кивнул головой и даже слегка улыбнулся, обнажив желтые огромные зубы, больше напоминающие клыки, и сказал басом:

— Правильно, красавица. Не нужно кричать. Сидите тихо — и никто вам зла не сделает. А начнете звать на помощь — придется заткнуть ваш прелестный ротик. А нам, поверьте, вовсе этого не хочется.

Доминик начинала приходить в себя. Да, это грабители!.. Разбойники!.. Они увидели ее в роскошном платье и драгоценностях, да еще садящуюся в портшез без всякого сопровождения, — и решили воспользоваться этим. Но почему они просто не сорвали с нее украшения и не убежали, — а везут куда-то? Что им ЕЩЕ нужно?..

— Если вам нужны мои драгоценности, — наконец, смогла сказать она, — возьмите их. И портшез тоже можете взять. Но позвольте мне выйти. У меня сегодня свадьба… Меньше чем через час…

Верзилы переглянулись.

— Нет, — сказал тот же, со шрамом, — мы не можем вас выпустить. Протяните-ка мне свои лапки. Я должен их связать, — не бойтесь, больно не будет, я туго не свяжу.

Доминик заколебалась. Тогда мавр молча схватил ее за запястья одной рукой и, не успела девушка и глазом моргнуть, как громила со шрамом связал их веревкой. Затем посмотрел в окно и ухмыльнулся:

— Уже Сент-Антуанские ворота… Хорошо! Исмаил! Зажми нашей птичке рот, чтобы она, не дай Бог, не крикнула!

Мавр закрыл Доминик рот своей огромной черной лапищей, — и носилки вынесли из Парижа мимо заставы и стоявших у ворот стражников с алебардами. Мавр освободил рот девушки.

Портшез несли еще несколько минут; затем носилки опустили на землю.

— Мы должны пересесть на лошадей, графиня, — сказал разбойник со шрамом. — Нас уже ждут.

Он назвал Доминик графиней! Значит… значит, они знают, кто она! Значит, это не простые грабители! Это не ограбление — а самое настоящее похищение! Эти громилы вывезли ее из Парижа… Все было подготовлено заранее… Здесь стоят лошади и ждут их! И ее повезут неизвестно куда, но все дальше от Рауля, все дальше от ожидавшего ее счастья? Ну нет! Она не позволит так легко похитить ее! Не на ту напали!

— Я не выйду из носилок, — довольно твердо сказала Дом. — Снимайте с меня драгоценности… да хоть и платье — и проваливайте! — Чего ей было действительно не жаль — так это гарнитура, подаренного Раулем. Потому что колье и серьги были связаны с де Немюром.

Бандиты опять переглянулись. Оба улыбнулись на ее слова. Вдруг мавр с необычайной легкостью подхватил Доминик и, перекинув через плечо, вылез из портшеза. Девушка начала молотить его связанными руками по спине, а потом вцепилась зубами в его могучее плечо, и, похоже, укусила довольно болезненно, потому что он слегка вскрикнул, но тут же засмеялся и сказал по-испански, самому себе:

— Ну и чертовка! Хозяин не зря приказал быть с ней поосторожней!

В двух шагах от носилок герцогини де Ноайль, действительно, стояли две лошади, великолепные гнедые, которых держал под уздцы сообщник похитителей. Как только Исмаил вытащил Доминик из портшеза, носильщики подняли этот последний и понесли обратно в сторону заставы, явно собираясь вернуться в Париж. А мавр закинул сопротивляющуюся и брыкающуюся Доминик и посадил ее боком на одного из гнедых.

Громила со шрамом вскочил в седло сзади пленницы и взял в руки поводья, как бы заключив ее в кольцо своих рук, а мавр сел на вторую лошадь.

Прежде чем Доминик успела понять, что громила собирается делать, он достал откуда-то длинную черную вуаль и накинул похищенной на голову. Вуаль почти полностью покрыла девушку, так что роскошное свадебное платье не стало видно. Мало того, вуаль оказалась настолько плотной, что Доминик практически лишилась возможности видеть. Потом громила пустил коня рысью, крепко прижав к себе пленницу своими огромными лапищами. Судя по топоту копыт, мавр скакал в двух-трех туазах впереди.

Ослепшая, со связанными руками, Доминик пылала от унижения, ярости и страха одновременно. Но мозг ее продолжал работать в бешеном темпе, сопоставляя, анализируя, обдумывая… Итак, эти бандиты кем-то наняты, чтобы увезти ее из города. Кем? Кто их хозяин? Впрочем, нетрудно было догадаться.

Дрожь пробежала по ее телу. Де Немюр!.. Конечно, это он, больше некому! Он подсматривал за ней, обнаженной, в первый же день ее приезда в столицу. Преследовал ее по пятам все то время, что она жила в Париже. Пытался даже признаться ей в любви в рыцарском зале. Этот насильник, убийца собственной невесты, негодяй без совести и чести! Это он приказал похитить ее, да еще в день ее свадьбы!..

Как только Доминик подумала об этом отвратительном человеке, как тут же почувствовала прилив сил и мужества. Вряд ли этот бандит со шрамом — презренный наймит! — воспользуется своим ножом, если она попытается бежать. Она нужна де Немюру живая! Если бы не ее связанные руки и это тяжелое неудобное платье. Впрочем, веревка стягивала запястья и впрямь не очень туго. Можно было попробовать освободить руки. При такой бешеной скачке осторожные движения девушки вряд ли будут очень заметны. Но она решила еще отвлечь как-то внимание похитителя.

— Куда вы меня везете? — спросила Доминик, приступая к осуществлению задуманного, энергично работая запястьями и потихоньку ослабляя веревку.

— В то место, где вы будете в полной безопасности, мадам, — ответил громила.

— И вы думаете, что у меня нет друзей? Родственников, которые начнут совсем скоро искать меня? Мой жених… — голос ее сорвался, — мой жених найдет меня, куда бы вы меня не увезли. И, знайте, — тогда вам всем не поздоровится — и вам двоим, и вашему гнусному хозяину!

— А с чего вы взяли, что у нас есть хозяин? — с интересом спросил верзила.

— Потому что ваш мерзкий приятель-мавр сказал про хозяина. И потому что я прекрасно знаю, кто вас нанял. И мой жених, Рауль де Ноайль, тоже об этом догадается, и очень скоро! Это — герцог де Немюр!

Она думала, что бандит как-то выдаст себя, услышав это имя; но голос его не дрогнул и прозвучал совершенно спокойно:

— Де Немюр? Впервые слышу о таком, мадам! — и добавил: — А вы знаете испанский, не так ли? Потому что Исмаил не говорит по-французски, хотя и все понимает!

Доминик было все равно, что она выдала свое знание испанского. Она сжала зубы. Веревка постепенно поддавалась. Она уже расширилась настолько, что, при желании, девушка могла освободить запястья. Да, она освободит их — и попытается спрыгнуть с лошади! Она не очень представляла, что будет делать дальше, даже и с не связанными руками. Но, быть может, на дороге окажутся люди, которые помогут ей, защитят от ее гнусных похитителей?..

И тут раздался голос Исмаила, по-прежнему едущего впереди, — он крикнул по-испански:

— Гастон! Хозяин едет! — И конь мавра перешел на легкий галоп.

Хозяин! Де Немюр!.. Доминик услышала впереди приближающийся дробный топот копыт. Да, кто-то скакал рысью им навстречу! Отчаянье и ужас овладели девушкой. Времени на раздумья не оставалось. Она изо всех сил лягнула своего похитителя пятками ниже колена. Он вскрикнул от боли и выпустил пленницу, а она резким рывком освободила от веревки руки и спрыгнула с лошади почти на полном скаку.

Ей повезло — она оказалась в высокой траве, смягчившей падение; и ей не повезло — трава эта росла на краю обрыва, и упавшая Доминик, все еще закутанная в вуаль и ничего не видящая, покатилась прямо к нему. Девушка попыталась хоть за что-то ухватиться, — но было поздно… мгновение, — и она уже летела вниз с высоты не менее пяти туазов.

Кажется, мысль о том, что сейчас она разобьется насмерть, если внизу — твердая земля или камни, все-таки успела промелькнуть у Доминик, пока она летела вниз… и тут она оказалась в воде, причем сразу ушла на самое дно. Ноги девушки ощутили его илистую вязкую поверхность; Дом стянула с себя вуаль, оттолкнулась и начала медленно всплывать наверх, ощутив несказанную радость оттого, что может вновь видеть.

Всплыть оказалось, однако, не просто; ее платье, которое и сухое-то было нелегким, пропитавшись водой, стало тяжелым, как будто сделанным из свинца. К тому же, вынырнув на поверхность, жадно заглотив воздух и попытавшись плыть, девушка вдруг поняла, что шлейф за что-то внизу зацепился, — возможно, под водой была какая-то коряга.

Доминик судорожно начала дергать за него, пытаясь порвать или отцепить; но ткань была слишком прочна, и освободиться девушке не удавалось. Она истратила на эти тщетные попытки все свои силы; ей казалось теперь, что все, что на ней надето, неудержимо тянет ее вниз, — и тяжелое атласное платье, и рубиновое колье, и даже серьги в ушах. Кто-то внизу, было такое чувство, дергал за шлейф, как за веревку, и тащил девушку туда, на дно. Ах, если бы Доминик была нагая, — она, плававшая как рыба, уже давно была бы далеко! А сейчас она барахталась на одном месте, теряя остатки сил.

Дом ушла под воду. Вынырнула, глотнув воды, вновь. Успела, все-таки, расстегнуть колье, которое алой змейкой поплыло в темную мутную глубину. Платье стало совсем каменным. Девушка с ужасом поняла, что тонет. Она бросила последний взор на обрывистый берег, с которого упала в воду, — и увидела там мавра и бандита со шрамом. И еще на самом краю обрыва стоял человек в белом и в белой полумаске. В руке он сжимал кинжал. Доминик уже стала уходить под воду, когда этот человек взмахнул руками и ласточкой прыгнул с обрыва вниз головой.

…Доминик ненадолго пришла в себя, лежа на траве под деревьями. Сначала к ней вернулся слух, и она услышала мужские голоса. Потом она ощутила, что кто-то легко, как перышко, подхватывает ее и несет, нежно и крепко прижимая к себе. Голова Дом покоилась на чьей-то теплой груди, и прямо под ее ухом билось быстрыми толчками чье-то сердце. Ей было уютно в этих надежных руках! Конечно, это был Рауль — кто же еще? Кто еще мог быть так нежен… так силен?.. В чьих объятиях она могла чувствовать себя в такой безопасности?.. Только в его — в объятиях Рауля, любимого герцога Черная Роза.

Доминик открыла глаза. Но мужчина, который нес ее, был не Рауль. На нем была белая маска. Она приподняла голову и посмотрела в его смуглое лицо снизу вверх. Да, она знала этот подбородок. И этот крепко сжатый рот… Де Немюр! Это он, он!

Но вот мужчина взглянул ей в лицо, — и Доминик в нестерпимом ужасе увидела, что это и не де Немюр. Глаза у него были абсолютно, неестественно черные… Страшные глаза! Доминик вскрикнула — и снова лишилась чувств.

Через час, раздетая и вымытая в душистой ванне двумя услужливыми и проворными девушками, она лежала в теплой, согретой горячими камнями, постели и пила некрепкое сладкое вино. Доминик чувствовала себя вполне хорошо, — но она решила подольше изображать слабость и головокружение, чтобы выгадать время, привести в порядок мысли и приготовиться к любым неожиданностям. А у нее было предчувствие, что их будет немало.

Было три вопроса, на которые ей требовались ответы. Кто ее похитил? С какой целью? И, наконец, — где она находится? Зная все три ответа, она могла начать строить планы побега. Ибо она не собиралась оставаться здесь, в руках этого страшного черноглазого незнакомца.

Доминик была уверена, что ее похитили именно по его приказу. Кто он? У де Немюра светлые глаза. Значит, это не кузен Рауля… Но, возможно, этот черноглазый человек — тоже наймит де Немюра? Или еще некто, возжелавший ее? Доминик была уверена, что ее похититель — один из ее воздыхателей. И, судя по обстановке в этой комнате, куда ее принесли еще в обмороке, — это был богатый и знатный вельможа. Предметы обстановки, ковры, занавеси на окнах, зеркала, — все говорило о роскоши и богатстве владельца этого дома… или замка.

Однако, она тут лежит, и чуть ли не блаженствует в тепле и уюте… А Рауль? Он, наверное, сходит с ума от неизвестности! Или он уже напал на след похитителей? И во весь опор мчится сюда, чтобы вырвать свою любимую из их гнусных рук? Нет, медлить и притворяться более нельзя! Даже если Рауль и его помощь близко, Доминик должна, со своей стороны, сделать все, чтобы выбраться отсюда!

Серебряный колокольчик лежал рядом с постелью, на столике из красного дерева, инкрустированном перламутром. Дом позвонила и сказала тотчас появившейся на пороге служанке, что хочет одеться.

— Конечно, госпожа графиня, — низко присев, отвечала девушка. Похоже, здесь знали, кто Доминик такая. Через несколько минут служанка принесла в комнату несколько платьев — одно другого богаче и наряднее.

— А где мое платье? — спросила Доминик.

— Оно все грязное, ваше сиятельство. Смотреть ужасно! Но, если вы хотите, я вам его принесу.

— Хочу, — сказала Дом.

Платье, действительно, представляло собой печальное зрелище. Дом смотрела на него, — и глаза ее невольно наполнялись слезами. Ее подвенечное платье!.. Если бы не это кошмарное похищение, то его бы снял с нее вечером ее муж, Рауль де Ноайль.

Оно было все в песке и иле. Высокий стоячий воротник разорван и жалко обвис. А длинный шлейф обрезан чем-то острым, наверное, тем самым кинжалом, с которым тот, кто вытащил ее (назвать его своим спасителем девушка никак не могла), кинулся в воду.

Подумав, Доминик решила все же надеть новое платье. Она выбрала самое скромное, из темно-синего бархата. Служанка помогла ей застегнуть его сзади. Доминик подошла к высокому, в человеческий рост, зеркалу и посмотрела на себя. От ее красивой прически мало что осталось, — косы, так терпеливо и любовно заплетенные утром Розамондой, растрепались, волосы торчали во все стороны. Дом попросила служанку расплести косы и, взяв золотой гребень с туалетного столика, сама расчесалась и, подхватив густую копну сзади, сделала конский хвост.

Ну, теперь, кажется, для пленницы она выглядела совсем неплохо. Щеки ее разрумянились от тепла и выпитого вина, синие глаза сверкали. Она была готова к встрече со своим похитителем. Кто бы он ни был, — ему не удастся ни сломить ее, ни запугать!

— Я хочу видеть хозяина этого дома, — сказала Доминик служанке. — Проводите меня к нему.

Девушка, присев, открыла перед ней дверь. Доминик с удивлением заметила, что дверь можно было запереть изнутри. Если эта комната предназначена для узницы — то странно, что запор не снят. И решеток на окнах тоже нет. Но она подумает об этом потом, сейчас надо собрать все силы перед разговором с владельцем этого дома.

Идя за служанкой по коридорам и переходам, Доминик очень скоро поняла, что это все-таки не дом, а настоящий замок, причем очень большой, гораздо больше, чем родной Руссильон. Они шли не меньше десяти минут, прежде чем служанка открыла перед ней резные двери, и Доминик шагнула в большую комнату, оказавшуюся чем-то средним между оружейной и охотничьей гостиной.

В ней никого не было. Здесь находился большой камин, над которым висела голова вепря с огромными клыками; на стенах Доминик увидела оленьи и лосиные рога, также гигантского размера; оскаленные медвежьи и волчьи морды смотрели на девушку стеклянными глазами. На одной из стен, на дорогом персидском ковре, висела коллекция охотничьего оружия, — здесь были луки с колчанами, топоры, пики, охотничьи ножи и рогатины, все украшенные золотом, серебром и драгоценными каменьями.

На другой стене, напротив, тоже на ковре, висело боевое оружие — мечи, копья и кинжалы. Доминик сразу же потянуло туда. Встав рядом с этой коллекцией, девушка почувствовала себя гораздо увереннее, — сзади нее теперь находился целый арсенал. Ей достаточно было протянуть руку — и схватить меч или кинжал. Ее похититель, наверное, не знает, что она умеет обращаться с оружием… Ничего, ему не долго оставаться в неведении! Дом выпрямилась и, вздернув подбородок, с вызовом смотрела на входную дверь, ожидая появления этого гнусного злодея. И поэтому, когда услышала позади себя какой-то тихий звук, даже подпрыгнула от неожиданности. Она стремительно обернулась… он стоял совсем близко, в трех шагах от нее, войдя через незаметную дверь, открывшуюся в дальнем углу комнаты.

…В первый момент Доминик подумала — и как же радостно забилось ее сердце! — что перед ней Рауль. Она знала, что ее жених собирается быть на свадьбе в белом. В белом был и стоявший перед ней человек. Во всем белом — в белом колете, в белых шоссах, — без пояса с оружием — и в белой маске, в прорезях которой девушка увидела черные, страшно черные глаза без зрачков. И все же… все же, несмотря на эти ужасные глаза, это был герцог де Немюр! Это была его фигура, рост, волосы. И голос тоже был его, когда он негромко произнес:

— Вы хотели видеть меня, графиня? Я здесь.

Доминик отшатнулась от него. Голос у нее куда-то пропал, и она молча, с ненавистью и ужасом, смотрела на него. Тогда он мягко сказал:

— Я счастлив, что вы живы и невредимы. Вы чуть не погибли, спрыгнув с коня и, затем, упав в реку. Мой врач осмотрел вас, пока вы были в обмороке, и сказал, что у вас нет переломов и даже сильных ушибов. Это просто чудо, и я благодарю Господа, что он спас вас, потому что ваша смерть была бы только на моей совести.

— Совести?.. А она у вас есть? — глухо спросила она. Голос вернулся к ней, а страх она подавила. Нет, она не станет его бояться! Доминик де Руссильон, жена Черной Розы, не станет дрожать перед этим презренным негодяем!

Он склонил голову, как бы соглашаясь с ней.

— Я поступил с вами жестоко и недостойно. И единственным моим оправданием, возможно, не слишком убедительным для вас, служит лишь то («Сейчас он начнет говорить о своей любви ко мне», — с отвращением подумала Дом) — лишь то, что иного выхода, чтобы спасти вас от Рауля де Ноайля, я не нашел.

Она задохнулась от возмущения.

— Спасти меня? Так вы меня СПАСЛИ?..

— Я понимаю, что вам сейчас это кажется дикостью Но, быть может, очень скоро, вы узнаете, что это правда.

— Правда одна! И она в том, что вы приказали похитить меня своим мерзким наймитам, в день моей свадьбы с человеком, которого я люблю и который любит меня! Это — мой жених, Рауль де Ноайль, самый благородный, честный и мужественный человек во всем свете! А вы его ненавидите. И решили таким вот низким способом отомстить ему. И не думайте, что я не узнала вас, герцог де Немюр! Хоть вы и изменили цвет своих глаз, но я узнаю вас в любом обличьи! Под любой маской! В черном костюме вы будете — или в белом… Да хоть в зеленом или розовом!

Он усмехнулся:

— Неужели образ де Немюра так глубоко врезался вам в душу?

— Лица врагов надо запоминать так же хорошо, как и лица друзей, монсеньор!

— Де Немюр — ваш враг, графиня? Но что плохого он сделал вам… лично вам? — Он по-прежнему делал вид, что говорится не о нем. Ну и пусть! Доминик стиснула зубы. Что ЕЙ сделал герцог де Немюр? Кроме того, что подглядывал за ней, когда ее осматривала Инес де Луна — ничего. Хотя, конечно, и этого было более чем достаточно!

— МНЕ он ничего не сделал. Но о его преступлениях и гнусностях мне известно более чем достаточно! О его невесте… О королеве… О баронессе де Гризи, наконец!

— А не приходило вам в голову, графиня, почему человек с такой репутацией принят при дворе? Почему ему разрешают свободно общаться с самим королем? Вы не задумывались, почему ее величество осыпает его своими милостями, вместо того, чтобы отвернуться от него, как от злейшего врага? Вы не спрашивали у своей будущей сестры, Розамонды де Ноайль, почему она, девушка, в благородстве и справедливости которой у вас, надеюсь, нет сомнений, уважает де Немюра и поддерживает дружбу со столь чудовищным злодеем?

— Он слишком богат и знатен. Он откупился от своих преступлений золотом. К тому же он в родстве с королем и королевой. И Розамонда тоже — его кузина, поэтому она и принимает его у себя…

— Довольно шаткие объяснения, по-моему. Ни золото, ни власть, ни родство с королями, — ничто не могло спасти де Немюра, когда его обвинили в том, что он хотел обесчестить Бланш де Кастиль, которая, к тому же, ждала ребенка! А герцога освободили. И Бланш вовсе не немилостива к нему. Что стоит один ее подарок — земли в Нормандии, за то, что де Немюр ворвался посреди ночи в ее опочивальню!

Да, Доминик не могла понять этого…

— А на счет Розамонды… Она знает, что произошло в замке Фонтене в ту ночь, когда Эстефания де Варгас выбросилась из своего окна. Она знает, кто на самом деле обесчестил невесту де Немюра. И, если даже Розамонда не скажет вам его имени, — то уж подтвердить невиновность герцога она будет обязана! Впрочем… — спохватился он, — я вовсе не хотел становиться адвокатом де Немюра. Вы приняли меня за него. Это не удивительно. Говорят, мы похожи. Но вы ошиблись. В этом замке меня называют господин Оннет, Оноре Оннет. — Он слегка наклонил голову, как бы представляясь девушке.

Она злобно скривила губы. Говорящее имя! Оноре — уважаемый, Оннет — честный… Вот мерзавец!

— Не стану говорить, что мне приятно знакомство с вами. Итак — вы меня выкрали, чтобы спасти от моего жениха. Что же он такого сделал? Какое преступление он совершил? Вы так удачно выступили в роли адвоката де Немюра… Попробуйте теперь роль прокурора, — и обвините Рауля де Ноайля хоть в одном злодеянии или бесчестном поступке! — Она, задыхаясь от гнева и ненависти, смотрела прямо в его черные глаза.

— Мне кажется, графиня, вы сейчас не в том состоянии, чтобы спокойно меня выслушать и, тем более, поверить мне. Отложим этот разговор.

— Да у вас просто ничего нет против Рауля! — взорвалась она. — Все это — ложь! Гнусный обман! И вы меня похитили, вовсе не чтобы спасти! А чтобы обесчестить! Чтобы удовлетворить свою похоть! Вы — животное!.. Гнусное, развратное животное!.. Достаточно увидеть лица ваших слуг, чтобы понять, что вы из себя представляете!

— Поверьте, графиня, никто здесь не посмеет причинить вам зло. Мои люди — те, что привезли вас сюда, — только с виду кажутся разбойниками. Гастон — добрейшей души человек, прекрасный семьянин, у него девять детей. И Исмаил тоже кроток, как ягненок. Я выбрал их, чтобы слегка напугать вас, не скрою. Но они не сделали бы вам ничего дурного. В этом замке всем приказано подчиняться вам. Выполнять любые ваши желания и прихоти. Вы вольны в своих передвижениях, можете заходить в любую комнату, все двери откроются перед вами, как перед хозяйкой. Здесь нет решеток на окнах, никто и ничто не остановит вас. Единственное, что вам запрещено, — покидать пределы замка без моего сопровождения.

— И долго ли я буду вынуждена находиться здесь?

— Я не знаю, — печально промолвил он. — Но, клянусь вам, это вынужденная мера. Клянусь вам, ваша свобода дорога мне, как никому другому.

— Признайтесь… господин Оннет, что вы все же влюблены в меня?

Он грустно покачал головой:

— Я не имею права на вашу любовь.

Опять ложь! Она в ярости топнула ногой.

— Я не собираюсь оставаться в вашем мерзком замке покорной пленницей! Не дождетесь, господин Оннет!

— Замок прекрасно укреплен. Здесь глубокий ров, подъемный мост, высокие стены с караульными на башнях. Вы не сможете сбежать отсюда, графиня.

— Сбежать я, может быть, и не смогу… Но убить вас, злодея, насильника и мерзавца, мне вполне по силам! — Доминик подскочила к ковру и сорвала с него кинжал. Отбросив ножны, девушка запустила клинок прямо в замаскированную физиономию господина Оннета. Он еле успел присесть, кинжал просвистел прямо над его головой.

Зарычав, Дом схватила теперь уже меч. Господин Оннет смотрел на нее.

— Неужели вы хотите убить меня? — спокойно спросил он. — Ведь я безоружен.

— И не задумаюсь! — выкрикнула она. — Берите меч! И знайте, что, если даже вы не будете защищаться, я вонжу клинок в ваше черное подлое сердце!

Он потянул меч со стены… и взял его в ПРАВУЮ руку. Значит, он все-таки не де Немюр! Хотя — какая теперь разница! Она ринулась на него. Сделала несколько яростных выпадов. Он отразил их — и круговым движение кисти с необычайной легкостью выбил клинок из руки девушки. Меч упал в нескольких шагах от нее. Господин Оннет подошел к ней вплотную и сказал, глядя в ее покрасневшее лицо и пылающие ненавистью глаза:

— Графиня… Успокойтесь, ради Бога. Вы только что пережили такой ужас — спрыгнули на всем скаку с лошади, чуть не утонули… Примиритесь с тем, что произошло. Клянусь вам всеми святыми, — я не причиню вам зла!

Доминик почти его не слушала. Как легко этот человек справился с ней! Но нет… бой еще не кончен… Она не сдастся! Никогда! Она вдруг со всей силы наступила ему на ногу. Он вскрикнул от боли и отступил назад. Девушка стремительно подбежала к лежавшему на полу мечу и подняла его.

— Продолжим, господин Оннет. Лишь один из нас выйдет живым из этой комнаты!

И Доминик снова бросилась на похитителя… Она сразу почувствовала, что что-то произошло. Что рука его как будто ослабела и не слушается. Девушка, вложив всю силу, ударила по его мечу, — и вдруг клинок ее противника оказался где-то далеко на другом краю комнаты… А ее клинок вошел почти до самой рукояти прямо в левое плечо господина Оннета.

Доминик, охнув, не без труда выдернула меч. Кровь неожиданно сильно забила из раны; белый колет моментально пропитался ею, и похититель Доминик, зашатавшись от резкой потери крови, упал к ногам девушки. Тяжело дыша, она наклонилась к нему, — он лежал на спине, — и наступила ногой ему на грудь, приставив к его сердцу меч.

Она увидела, как быстро бледнеет его лицо, становясь таким же белым, как и маска. Кровь страшным темно-красным пятном расползалась по паркету. Черные глаза господина Оннета потеряли блеск и начали затуманиваться. Но он вдруг улыбнулся ей и произнес угасающим голосом:

— Вы сдержали данное вами когда-то слово, Доминик де Руссильон… Настал ваш час — я прошу у вас пощады… — И потерял сознание.

…Доминик не поняла, — какое слово она сдержала? Что он этим хотел сказать? Но то, что он просил у нее пощады, остановило ее. Бешенство ее вдруг угасло. Кровавое пятно на полу все росло. Жив ли господин Оннет? Или уже мертв? Дом отбросила свой меч и, встав на колено, протянула руку к его белой маске, чтобы сорвать ее. Но это показалось ей такой же подлостью, что и прикончить его сейчас, когда он лежал перед ней, беспомощный и бесчувственный. Вместо того, чтобы снять с его лица маску, девушка прижала руку к его груди. Сердце не билось… Он умер!

Неожиданно ее охватил дикий ужас. Она убила его!.. Мысль, что, быть может, смерть хозяина замка откроет ей путь к освобождению, хотя и пришедшая ей в голову, не обрадовала Доминик. Наоборот, — ТАКОЙ ценой она не хотела обрести свободу!

Девушка вскочила на ноги и выбежала из охотничьей комнаты. Она побежала по коридору, стуча во все двери и призывая на помощь. Первыми встреченными ею людьми были Гастон с Исмаилом и мальчиком лет двенадцати. Заплетающимся языком трясущаяся Доминик сказала, что господин Оннет, похоже, скончался. Побледневший Гастон велел мальчику бежать за врачом Леклером, а сам с Исмаилом бросился в охотничью гостиную. Дом последовала за ними.

Господин Оннет по-прежнему лежал без движения в луже собственной крови. Мужчины осторожно подняли его (голова у него бессильно откинулась назад, как у мертвого) и понесли в соседнюю комнату, где стояла кушетка. Доминик, как привязанная, пошла туда за ними и остановилась в дверях. У нее зуб на зуб не попадал. Через минуту вбежал врач; он наклонился над лежащим на кушетке господином Оннетом, и Дом услышала треск разрываемой ткани, — Леклер разорвал колет и рубашку и стал осматривать рану. Вдруг Доминик услышала слабый стон. Сердце ее замерло… Это стонал раненый! Еще через полминуты она услыхала его голос, — он что-то спросил тихим голосом, и врач ответил ему: «Нет,» а потом, на следующий тихий вопрос: «Она здесь.»

Дом почувствовала, что камень свалился с ее души. Он был еще жив! Тут Гастон подошел к ней и, взяв ее за руку, вывел в коридор.

— Вам нельзя там оставаться, — сказал он. — Я провожу вас в вашу комнату.

— Рана… смертельная?

— Кажется, нет. Но крови он потерял достаточно много… Вы вся дрожите! — Он заглянул в ее лицо. — Не волнуйтесь, графиня! Он не в первый раз получает тяжелую рану. Все будет хорошо! — И Гастон ободряюще улыбнулся девушке. Доминик подумала, что больше совсем не боится его ужасного рассеченного лица. Он был так добр к ней! Даже слишком добр, учитывая, что она чуть не отправила на тот свет его хозяина.

…Вернувшись в свою комнату, Доминик, не раздеваясь, юркнула в постель. Она закрыла глаза и прочитала молитву — как только слова вспомнились? — о выздоровлении господина Оннета. Потом она лежала и перебирала в памяти свой разговор с хозяином замка, свой бой с ним. И, только когда начала уже погружаться в сон, что случилось довольно скоро, вспомнила наконец о Рауле, и удивилась, что мысль о нем была не первой, а последней в этот бесконечно длинный ужасный вечер…

На другое утро Доминик проснулась, и первое ее ощущение было — что она страшно голодна. Правда, ведь вчера у нее маковой росинки во рту не было! Утром она от волнения перед свадьбой не могла проглотить ни кусочка; потом ее похитили, а потом, когда она пришла в себя уже в замке господина Оннета, она выпила только бокал вина. И все. И, только поднявшись на ноги и пытаясь привести в порядок свое измявшееся платье, в котором она уснула, Доминик вспомнила, что она вчера натворила. Жив ли господин Оннет?.. Девушка подошла к двери. Оказывается, она даже не заперлась вчера изнутри! Впрочем, тот, кто мог в этом замке покушаться на ее честь, был ею тяжело ранен… или убит.

Дом выскользнула в коридор и пошла по нему, сама не зная куда. Жив ли хозяин замка? Или мертв? Навстречу ей прошла служанка. Она присела и поздоровалась с госпожой графиней. Затем Дом повстречалась с двумя слугами. Они с улыбками также пожелали ей доброго утра. У Доминик немного отлегло от сердца. В замке явно не готовились к похоронам. Неожиданно впереди ноздри ее уловили приятный аромат, от которого сразу заурчало в пустом желудке. Там находилась кухня!

Доминик вошла туда. Три розовощекие кухарки суетились у плиты и печи. Божественно пахло свежей выпечкой и поджаренным мясом. Женщины неловко поклонились ей, и одна из них, самая старшая, полная и очень симпатичная, с улыбкой осведомилась, не хочет ли госпожа графиня позавтракать. Дом кивнула.

— Я поем здесь, если можно, — сказала девушка, садясь за стол, стоящий посередине кухни.

Здесь было так уютно, тепло и спокойно! Ей не хотелось возвращаться к себе. Кухарки переглянулись. но ничего не сказали. Через минуту перед Доминик стояли тарелка с жарким из дичи, большой румяный хлеб и графин разбавленного вина.

Девушка с жадностью набросилась на еду. Поев, она поблагодарила кухарок и решилась спросить у них, не знают ли они, каково самочувствие хозяина замка.

— Вы хотите знать, как там… господин Оннет? — с небольшой заминкой перед именем хозяина замка спросила полная кухарка. — Судя по тому, что четверть часа назад в его комнату отнесли поднос с вином и дичью, он чувствует себя неплохо.

Доминик облегченно вздохнула. Он жив!.. Она сидела, рассеянно глядя на работающих женщин, и думала о своем похитителе. А что, если попробовать выведать у них о нем?

— Господин Оннет — добрый хозяин? — спросила девушка, рассеянно катая по столу хлебный мякиш.

Старшая кухарка искренне улыбнулась.

— Он добрый и щедрый сеньор, госпожа графиня. Мы его все здесь очень любим и уважаем. Вот только наведывается он сюда очень редко. Когда-то ему очень нравилось здесь жить, замок недалеко от Парижа, и господин Оннет всегда мог быстро добраться до столицы. Но несколько лет назад здесь произошло… — тут она замялась, — одно, очень неприятное, происшествие… И после этого наш хозяин очень долго сюда вообще не приезжал. Он был в отъезде, видите ли, — быстро добавила она. — Вернулся только полгода назад, но и после возвращения был здесь раза два, не больше. Мы уж думали все, что сеньор совсем разлюбил наш замок. И поэтому мы очень рады, что сейчас хозяин снова здесь.

Дом задумалась. Похоже, кухарка ей не лгала — какой в этом смысл? Интересно, что это за происшествие, из-за которого господин Оннет разлюбил свой замок? Какое-то преступление? Может, она не первая жертва этого человека? Может, он уже похищал девушек… и привозил их сюда, чтобы развратничать здесь с ними? Но, в таком случае, вряд ли кухарка говорила бы о нем так тепло и искренне, — она явно была богобоязненной и честной женщиной.

Девушка не знала, как ей поступить. Идти ли к хозяину замка? Или вернуться к себе? И все же решила, что должна навестить раненого.

— Вы не подскажете, где комната господина Оннета? — спросила она женщин.

— Напротив вашей, госпожа, — услышала она в ответ. Значит, он был совсем рядом со своею пленницей!..

Доминик подошла к его двери и постучалась. И услышала его голос, вполне обычный. Он спросил, кто там. Она назвалась; он сказал: «Минуту» и потом: «Можете войти».

Девушка открыла дверь и вошла в комнату господина Оннета. Он полулежал на кровати, накрытый до плеч простыней, опираясь спиной на взбитые подушки. Судя по тому, что правую руку он как раз отнимал от замаскированного лица, маску он надел только сейчас. Он был все еще очень бледен. На прикроватном столике рядом стоял поднос с початым графином темно-красного вина, кубком и уже пустой большой тарелкой. Это была хорошая новость, — аппетит у господина Оннета был чересчур нормальным для умирающего.

Комната была просторная и солнечная, выдержанная в светло-серых тонах. Большие окна выходили на юго-восток, и бросившая взгляд туда Доминик увидела в голубоватой утренней дымке вдали силуэты городских стен и башен. Там был Париж!.. Замок находился, как и говорила кухарка, совсем недалеко от столицы! Это тоже была хорошая новость.

Господин Оннет молча смотрел на нее, явно ожидая, что она первой начнет разговор. Интересно, что он думает о ее приходе? Но надо было все же что-то сказать…

— Я пришла узнать, как вы себя чувствуете, — смущенно сказала Дом. — Как ваша рана?.. Она не очень болит?

Она ожидала, что сейчас он произнесет что-нибудь холодно-учтивое, вроде «как любезно с вашей стороны, графиня, что вы решили навестить меня…», — ведь, собственно, иного приема она, хотевшая убить его вчера, и не заслуживала, — но он улыбнулся так тепло и радостно, что она даже слегка растерялась.

— Вы не представляете, как я страдаю, — ответил он, и ей показалось, что голос его звучал чуть ли не весело. — Да… я страдаю безмерно, из-за того, дорогая графиня, что вчера мне пришлось просить у вас пощады. Моему самолюбию нанесен смертельный удар, поверьте! Я никогда ни у кого не просил пощады. И не думал, что когда-нибудь попрошу…

Доминик недоверчиво смотрела на него. Непохоже, что он так уж уязвлен. Скорее, наоборот, — он чему-то даже рад!

— Вы лжете, господин Оннет. Вы вовсе не страдаете от того, что просили у меня пощадить вас… Я вам не верю!

Он вздохнул, но черные глаза его оживленно блестели. Он не отводил их от лица девушки, и она почувствовала странное волнение под этим пристальным загадочным взглядом.

— Как легко вы меня разгадали! Да, я сказал неправду. Да, вчера я лежал у ваших ног, и вы так победоносно наступили мне на грудь. Но я не считаю, что вы меня унизили… ОТ ВАС я все снесу безропотно. Повелевайте, властвуйте, топчите, бейте, если хотите!

Он чуть не добавил: «Только любите!» — но вовремя сдержался.

Доминик вдруг вспомнила песню, которую пел де Немюр, и последние ее строчки: «..И в рабство лишь тебе я сдамся добровольно…»

А он продолжал:

— Я назвался именем Оннет не случайно. («Значит, это все-таки не твое имя!» — подумала Дом.) Я хочу быть с вами честным и откровенным. Полностью честным, как на исповеди. И с этого мгновения обещаю вам — вы не услышите от меня ни слова лжи.

Девушка опять посмотрела на него недоверчиво.

— А вы? Вы можете обещать мне то же самое?

— Конечно, нет, — прямо заявила она. — С чего бы мне быть с вами честной? Я — ваша пленница. Вы можете следить за каждым моим шагом… Заставить меня делать то, что вы прикажете… Но в мысли и чувства даже последнего раба его хозяин проникнуть не властен!

— Вы правы. И я не настаиваю на вашей честности со мною. Хотя то, что вы сейчас сказали, уже само по себе — предельная откровенность и искренность. Подойдите ко мне, прошу вас, — сказал господин Оннет, улыбаясь. — Ведь вы же меня не боитесь, правда? Я был ранен и потерял много крови. У меня почти нет сил, чтобы напасть на вас.

Доминик приблизилась к его постели.

— Налейте мне, пожалуйста, вина в кубок. И дайте его мне.

Она выполнила его просьбу. Он потянулся за кубком, и простыня сползла с его плеч ниже пояса. Господин Оннет был без рубашки; левое плечо его было перебинтовано. Но внимание Доминик привлекла не его вчерашняя рана. На смуглой обнаженной груди господина Оннета были, помимо старых и давно заживших шрамов, какие-то странные пятна, вначале напомнившие девушке оспины. Но пятна были светлые, выпуклые, правильной, треугольной, формы и располагались отнюдь не хаотично. И вдруг Доминик поняла, что они складываются в буквы… Две буквы — «B» и «C». Дом в изумлении смотрела на эти две буквы. Каким образом они оказались на его груди? Было похоже, что их выжигали. Да, пятна явно были следами ожогов, как будто к коже прикладывали раскаленное тавро, как делают пастухи с господским скотом. Только на животных ставят одно тавро, а здесь поставили много, да еще расположив в виде букв.

Господин Оннет, кажется, не замечал ее взгляда. Он пил вино, держа кубок в правой руке. Доминик увидела чуть выше локтя шрам от не так давно затянувшейся и, видимо, страшной раны, — рука была рассечена поперек, вероятно, мечом или топором, до самой кости. Но тут господин Оннет отставил кубок и сказал Доминик:

— Сядьте сюда, на край кровати. Не бойтесь, я не причиню вам зла.

Дом послушно села.

— Почему вы вчера не сняли с меня маску, когда я был без сознания? — спросил он. — Разве вы не любите разгадывать тайны?

— Люблю, — тихо ответила она. — Но только не ценой крови.

Он снова улыбнулся. Она не помнила, чтобы де Немюр когда-нибудь так улыбался. У господина Оннета была открытая, добрая и красивая улыбка. И белоснежные безупречно ровные зубы.

— Ваш ответ говорит о том, что у вас благородное сердце, графиня. Впрочем, я всегда это знал. Вы милосердны и великодушны. Вы оставили мне жизнь, хотя имели полное право убить меня. Благородная, добрая, великодушная амазонка!

Доминик все смотрела на ожоги на его груди. Странно, но ей очень хотелось дотронуться до них. Это были не поверхностные ожоги. Как глубоко они впечатаны!. Наверное, ему было страшно больно. Наконец, она на выдержала и спросила:

— Что это, господин Оннет?

Он проследил за ее взглядом, чуть покраснел, но нарочито небрежно ответил:

— Это буквы. Их выжгла другая амазонка, графиня… Но не великодушная и милосердная, как вы, а злая и бессердечная. — И тихо, сквозь зубы, добавил: — Она заклеймила меня своим именем.

— Женщина? — воскликнула донельзя изумленная Дом. Неужели какая-нибудь женщина способна на такую жестокость? — Но за что? Что вы ей сделали?

Он опять улыбнулся — насмешливо.

— Вы неправильно задали вопрос, Доминик де Руссильон. Не — что я ей сделал? А — чего я ей не сделал?

— И что же вы не сделали?

— Я не стал ее любовником. Она хотела меня… А я отказался.

Дом покачала головой. «В» и «С»!.. Интересно — кто такая эта женщина? И почему он отказался стать ее любовником?

— Эта женщина… Она, наверное, была старая? Уродливая? — предположила она.

— Нет, графиня. Молодая и прекрасная.

— Тогда почему вы отказались?

— Иногда я сам задаю себе этот вопрос, — грустно ответил он. — Согласиться было так соблазнительно!

— И вы предпочли такую пытку? Но ведь это так ужасно! Вы должны были уступить! — горячо воскликнула она.

— А вы бы уступили? — с интересом спросил господин Оннет.

— Я? Конечно, нет! Ни за что и никогда!

— И позволили бы пытать себя? Жечь огнем?

— Да, — гордо тряхнув головой, сказала Доминик. — Я бы не испугалась… и не сдалась!

— Я верю, — улыбнулся он. — А мне, значит, вы бы посоветовали сдаться?

— Ну… если эта женщина, как вы сказали, была молода и прекрасна… Почему бы вам было и не уступить ей? Тем более… — добавила она, покраснев, — тем более, что для вас, ну, то есть, для мужчин вообще… поддаться достаточно легко и просто.

— Значит, по-вашему, дорогая графиня, вы, женщины, должны охранять свою добродетель, как зеницу ока. Не уступать и не сдаваться даже перед самыми страшными угрозами, самыми жестокими пытками… А мы — мужчины, можем легко отбросить в сторону принципы достоинства, чести и нравственности? Тем более что и понятия «мужская добродетель» как такового не существует? Мы говорим «добродетельная женщина» — и перед нашим взором предстает уважаемая и высоконравственная девушка или женщина, и мы преклоняемся перед нею. Мы говорим «добродетельный муж» — и в нашем воображении возникает или семидесятилетний старец, или монах, — прямо скажем, не лучшие образцы для подражания; и мы смеемся над ними. А все нормальные мужчины, полагаете вы, да и не только вы, — похотливые самцы, без тени сомнений берущие от жизни все удовольствия, легко поддающиеся своим низменным инстинктам. — Он говорил все горячее, явно забыв, что перед ним — неопытная юная девушка. — А не подумали ли вы, Доминик, что на то Господь и дал нам, мужчинам, гораздо больше физической силы, больше мужества и отваги, чтобы и наш пол мог противостоять своим низким и, порой, бесчестным желаниям? Чтобы мы могли хранить верность лишь своим женам и возлюбленным? Чтобы мы, также как и вы, могли подавлять свою распущенность, бороться со своей похотью, сопротивляться соблазнам?.. Впрочем, — спохватился он, — я вовсе не хочу сказать, что я сам безгрешен и чист. Нет, конечно… Но я преклоняюсь перед добровольной любовью, — не продажной, нет! — когда двое соединяются в одно целое по обоюдному согласию, по велению своих сердец. И мне невыносима мысль о любви по принуждению, кода один хочет, а другой — нет. Поэтому я и не уступил той женщине.

Доминик слушала его — и вдруг подумала о своем Рауле. Он был уже женат на ней, — и все же продолжал свою связь с королевой. Эта связь, хотя и конченая теперь, все еще бередила душу девушки. Впрочем, — спохватилась она, — почему она должна верить всем этим красивым правильным речам господина Оннета? Разве не доказал он свою низость и бесчестность, похитив ее безо всякого повода, вырвав насильно из рук жениха? И, однако, онговорил так убежденно… так искренне…

— Но, кажется, я затронул не слишком удачную тему, — сказал де Немюр — ибо это, конечно, был он. — Расскажите мне, графиня, как вы провели эту ночь? Хорошо ли вы спали?

— Плохо, — солгала она не моргнув глазом. — Вы разлучили меня с обожаемым мною человеком. Расстроили мою свадьбу. Рауль, наверное, сходит с ума от тревоги! Неужели вы не понимаете — вы, такой вроде бы умный, — что, сколько бы вы ни продержали меня здесь, что бы вы мне на него ни наговорили, я все равно буду любить только своего жениха?

— Вы, действительно, так сильно любите Рауля де Ноайля? — Он внимательно вглядывался в ее лицо.

— Обожаю! Никогда, ни за что на свете я не разлюблю его! Пытайте меня… режьте… жгите огнем, — я буду принадлежать только ему!

— О, как вы прекрасны в этот миг! — сказал он с улыбкой. — Дайте мне свою руку… Не бойтесь меня.

И он взял ее руку и, склонившись над ней, нежно поцеловал, прошептав:

— Прекрасная… гордая… смелая амазонка!

Когда он склонился над ее рукой, Доминик вдохнула запах его волос… и вдруг все поплыло перед ее глазами. Это был тот же чарующий волшебный аромат. который исходил и от герцога де Немюра. А господин Оннет перевернул ее кисть — и поцеловал в раскрытую ладонь. Казалось, ток пробежал по руке Доминик от кончиков пальцев до самого плеча. Дом задрожала… Этот аромат… этот поцелуй… Он поднял голову, взглянул в ее лицо, — и увидел, как темнеют ее синие глаза, как удивленно приоткрылся рот. Де Немюр не выдержал — и, забыв обо всем, включая свою рану, потянулся к ней и приник к ее губам, прежде чем девушка успела отстраниться.

Впрочем, Доминик была настолько растеряна и ошеломлена, что и не думала уклоняться. Она только слабо охнула, — а его язык был уже у нее во рту, и медленно путешествовал по его влажным изгибам, по верхнему и нижнему небу, исследуя каждый уголок. Она слышала выражение «сладкий поцелуй«… но не подозревала, насколько это соответствовало действительности. Ощущение было непередаваемое! Что уж говорить о де Немюре, — ее видимая неопытность кружила ему голову, как не кружит самое крепкое вино. А, знай он, что срывает с ее уст самый первый, девственный поцелуй, — он бы просто с ума сошел от счастья!

Пальцы его ласкали затылок Доминик; девушка, вся трепеща, откинулась назад и почти легла на постель; глаза ее затуманились; герцог оторвался, наконец, от ее уст и прильнул теперь к ее белой шее, на которой бешено пульсировала синеватая жилка.

Девушка даже не подозревала, что такая совершенно обыкновенная часть ее тела, как шея, может оказаться столь чувствительной. Каждый поцелуй огненной змейкой растекался сверху вниз по телу Доминик; но эпицентр этого огня находился где-то внизу, между ее бедер, и она чувствовала, как что-то тянет и пульсирует там, словно призывая к себе нечто неведомое. И, одновременно, что-то словно вспыхивало в мозгу при каждом прикосновении мужских горячих губ к ее шее, как будто там, в глубине головы, кто-то запускал фейерверки сказочной красоты…

Он уже почти лежал на ней; губы его спускались все ниже, задрожавшие пальцы потянули вырез платья и обнажили ложбинку между грудями, куда спускались крестик и серебряная цепочка с кольцом. Он вдохнул божественный аромат ее кожи в этой ложбинке, теряя остатки самообладания. Доминик изогнулась под ним и застонала, прижимая к себе его темную голову… И этот слабый стон привел его в чувство.

Де Немюр так резко отшатнулся от нее, что она ощутила это, как потерю чего-то дорогого и невосполнимого; затуманившиеся глаза ее, ставшие почти черными, как и у него, широко раскрылись, и девушка удивленно и недоумевающее посмотрела на своего соблазнителя.

— Что… что случилось? — прошептала она.

Он кусал губы, закрыв глаза все еще слегка подрагивающими пальцами.

— Простите меня, — срывающимся хриплым голосом сказал он. — Я забылся. Я обещал вам неприкосновенность… И не сдержал слова.

Она села на постели, изумленная тем, что лежала на ней. Как это могло случиться?.. Что этот человек сделал с ней, с Доминик? Она провела рукой по губам… по шее, на которой еще горели следы его поцелуев… Боже! Какой стыд!.. Как она могла допустить его до такого! Она… невеста, почти жена Рауля!

Господин Оннет отнял руку от лица, но в глаза ей не смотрел.

— Я не должен был делать этого. Я не имею на вас права… Простите меня, — повторил он.

Ее вдруг охватила дикая ярость. Гнусный развратник!.. Негодяй, воспользовавшийся ее неведением и доверчивостью!

Она вскочила с кровати, размахнулась и со всей силы наотмашь ударила его по щеке.

Он поднял на нее черные, сверкающие сквозь прорези маски, глаза.

— Ударьте еще раз, — попросил он. — Я это заслужил… Ну, ударьте же!

Но Доминик кинулась к дверям.

— Мерзавец! Чудовище! — крикнула она уже с порога. — Жалею, что вчера не прикончила вас! Попробуйте только подойдите ко мне… Я вас на сто шагов к себе не подпущу!

…Однако, она прекрасно понимала, что не один господин Оннет виновен в том, что случилось. Даже не так — ОН был не виновен, — виновна была ОНА! И безо всяких оправданий — не подозревала, не догадывалась, не хотела. И подозревала… и догадывалась… а, самое ужасное, — хотела! И хотела еще, хотела, чтобы он продолжал, — и, если бы он не остановился… Страшно было подумать, что могло тогда произойти!

А ее Рауль! Что бы он подумал, если бы увидел ее в объятиях ее вчерашнего похитителя? Рауль, который, за все время их обручения, ни разу не поцеловал ее в губы? Она была для него святыней. Он молился на нее. А она, как площадная девка, млея от наслаждения, бесстыдно подставляла себя под поцелуи замаскированного негодяя! Она, еще вчера бывшая невестой Рауля! Как, как она могла так опуститься? Так развратиться за один лишь день?..

«О, Рауль! Мой любимый! Найди меня! Вытащи из этого ужасного замка! Спаси от этого страшного человека! Он околдовал меня… Вот в чем дело! Этот аромат… Это он, его запах свел меня с ума! Но больше я не поддамся! Не подпущу его к себе… Ни за что!»

…Но уже через несколько часов Доминик стучалась в комнату господина Оннета.

Дело было в том, что после обеда пленница решила прогуляться по замку своего похитителя, а, вернее, произвести рекогносцировку своей тюрьмы и окружающей местности. Как господин Оннет и заверял девушку, весь замок был в ее распоряжении. Слуги низко кланялись Доминик, все двери распахивались настежь, стоило ей только приказать. Она начала осмотр, конечно, с верхних открытых площадок и башен. Ведь бегство было возможно, скорее всего, только отсюда. Замок был прекрасно укреплен, как и предупреждал ее господин Оннет. Четыре угловые сторожевые башни, и на каждой из них — по два караульных. Высокие стены с узкими бойницами.

Дом подошла к одной из них, чтобы взглянуть вниз и измерить расстояние до земли. Но земли за стеной не было. Там, в глубоком рву, окруженном высокими гладкими стенами, плескалась вода. Дом просчитывала возможности побега. Даже если достать или сплести веревку такой длины и спуститься в ров… Нужна еще одна веревка, чтобы перебросить ее из рва на внешнюю стену. А караульные? Они, наверняка, заметят беглянку! Нет, не годится!

Девушка обошла весь замок по периметру по смотровой площадке, кидая тоскливые взгляды на юго-восток. Париж был совсем рядом! Рукой подать!

Спускаясь, наконец, вниз по крутой винтовой лесенке, она неожиданно споткнулась и чуть не полетела вниз. И вдруг сзади кто-то подхватил ее под руку. Она оглянулась — это был мавр Исмаил. Он, оказывается, шел за ней. Так бесшумно!

— Что ты тут делаешь? — спросила она по-испански, выдергивая руку.

— Хозяин велел мне присматривать за вами, сеньора.

— Вот как? Значит, ты за мной следил все это время?

— Нет, — слуга покачал лысой головой. — Исмаил не следит. Он просто идет за вами, чтобы помочь вам, если что будет не так.

— Убирайся! — набросилась Доминик на него. Он больше не внушал ей страха, так же как и Гастон. — Передай своему хозяину, что мне не нужны сопровождающие!

Мавр кивнул и исчез так же беззвучно, как и появился. Но Дом решила, что он все равно будет следить за ней. Господин Оннет, конечно, хочет знать обо всех ее передвижениях. Нет, она все-таки, что бы ни говорил хозяин замка, всего лишь пленница.

Теперь Доминик осматривала второй этаж. Комнаты были все роскошно обставленные, красивые и светлые; но девушка заметила, что в некоторых из них явно недавно сняты со стен шпалеры. Убрана кое-какая утварь… Возможно, догадалась Дом, на шпалерах были изображены люди или какие-нибудь детали, которые могли навести ее на открытие подлинного имени хозяина замка. Так же и утварь — сундуки, стулья, — на них могли быть вырезаны гербы.

…Главная же находка ждала Доминик в обширной библиотеке на втором этаже. Девушка никогда не видела столько книг, собранных в одном месте. Книг на разных языках, в тисненых золотом переплетах. Здесь было, наверное, не менее тысячи томов!

Она подошла к полкам с этим богатством, благоговейно затаив дыхание. Рука ее скользнула по корешкам — и вытащила наугад книгу на латинском языке.

Доминик открыла ее. Видимо, книгой пользовались. Ее читали. Некоторые строфы были отчеркнуты пером. Здесь были латинские стихи — Пьера Абеляра, Франциска Ассизского, Бернарда Шартского и других авторов. Дом перелистнула пожелтевшие страницы… и вдруг глаза ее наткнулись на хорошо знакомые строчки: «О, честь, будь спутница моя…» Оказывается, за этим следовало и второе четверостишие! Доминик прочла и перевела:

Стихотворение было подчеркнуто уже давно выцветшими чернилами. Доминик долго смотрела на эту страницу. Она вспомнила, что сказал тогда Раулю де Немюр в музыкальной комнате: «Вы не могли взять себе этот девиз. Ведь вы не знаете латыни.»

Наконец, девушка закрыла том и поставила его на место. Но сердце ее было не на месте. Хозяин замка знал латынь. И читал строчки, взятые девизом Черной Розой!

Дом спустилась на первый этаж и пошла дальше. И вот перед ней оказалась запертая дверь. Девушка подергала за ручку. Потом позвала мадам Аллен, домоправительницу, которая сообщила ей, что комната заперта по приказу господина Оннета.

— У меня есть ключ от нее. Но нужно разрешение хозяина, чтобы войти сюда. Впрочем, — добавила мадам Аллен, — уверяю вас, госпожа графиня, в этой комнат нет ничего интересного для вас. Ею очень давно не пользовались. Ее даже никогда не убирают. Так что, поверьте мне, не стоит даже туда заходить.

Доминик нахмурилась. Чем больше домоправительница отговаривала ее от посещения этой комнаты, тем любопытнее было девушке. Нужно разрешение господина Оннета, чтобы войти сюда! Здесь явно была какая-то тайна! И Дом хотелось разгадать ее, — хоть одну из тайн этого замка и его владельца.

И она, приказав мадам Аллен следовать за собой, отправилась к господин Оннету.

…Де Немюр был уже на ногах. Гастон помог ему одеться, и он стоял у окна, рассеянно созерцая силуэты Парижа на горизонте. Герцог думал о том, что произошло между ним и Доминик в этой комнате несколько часов назад. Мысли его были отнюдь не радостные, — скорее, наоборот, самые мрачные. Да, он целовал Доминик, обнимал ее, она, возможно, готова была даже отдаться ему, — но Робер не чувствовал себя счастливым. Прежде всего — потому, что он лгал Доминик. Лгал самым бессовестным образом! Де Немюр с отвращением вспоминал свою жаркую речь, произнесенную перед графиней. Философствовал, краснобайствовал… О чести, о совести, о сдержании низменных страстей, о мужской добродетели… И тут же, через пять минут — забыв обо всем, чуть не овладел этой невинной девушкой! Сестрой своей жены! Той, на которую у него никогда не будет прав. Которая, отдавшись ему, покроет позором свое доброе имя, сделавшись его любовницей. Как, как он мог дойти до такого! Что может оправдать его — легкость, с которой Доминик ему уступила? Желание, которое он отчеливо прочитал в ее синих очах? Податливость ее тела, исходящий от него жар, его сказочное благоухание?.. Нет, Роберу не было оправданий!

Де Немюр стиснул зубы, стараясь отогнать от себя сладкое волшебное воспоминание о том, как он целовал и обнимал Доминик. Хватит! Этого больше не произойдет! Он похитил ее вовсе не для того, чтобы причинить ей зло. Он обещал девушке полную неприкосновенность. И обязан сдержать свое слово!

Единственное, что во всем происшедшем радовало герцога, — он все же не был импотентом. Во всяком случае, с Доминик де Руссильон он точно не потерпел бы неудачу, как это было в заведении мадам Аллегры!

Тут в дверь постучали; и на пороге возникла та, о которой Робер почти не переставая думал все это время. За спиной Доминик маячило слегка растерянное лицо домоправительницы.

— У вас здесь есть запертая комната, — без предисловий, как будто между нею и де Немюром ничего не произошло, сказала Дом. — Я хочу, чтобы мадам Аллен дала мне ключ от нее! Не вы ли говорили, что все двери в этом вашем замке откроются передо мной?

— Конечно. О какой комнате идет речь?

— На первом этаже, господин Оннет, — промолвила домоправительница. — Та… запертая пять с половиной лет назад.

— А, — он нахмурился, и Доминик заметила это. Но он тут же сказал:

— Дайте мне ключ, мадам Аллен. Я сам буду сопровождать туда госпожу графиню.

Вдвоем они спустились на первый этаж и подошли к таинственной двери. Господин Оннет вставил ключ в замочную скважину и повернул его. Дверь отворилась.

В комнате царил полумрак. Тяжелые, с кистями, затканные золотом, парчовые портьеры на окне были плотно задернуты. Судя по большой кровати на возвышении в центре комнаты, здесь была спальня. Доминик вошла и, подойдя к окну, потянула за золотые кисти, раздвигая портьеры. Солнечный свет ворвался в спальню, в ярких лучах заплясали пылинки, — в комнате, действительно, очень давно никто не был. Пыль лежала толстым слоем везде — на туалетном столике с зеркалом в золотой раме, на огромном темно-красном ковре на полу, на роскошной кровати под алым балдахином.

Дом оглядывалась кругом. Что было такого в этой спальне, почему она так долго была заперта? А господин Оннет стоял в дверях и явно не выражал желания сделать хоть шаг вперед. Даже под маской, чувствовала Доминик, лицо его было напряженным.

— Ну, что же вы? — сказала девушка. — Входите, господин Оннет. Не стойте на пороге.

Он вошел, сделав над собой какое-то внутреннее усилие. Рот его крепко сжался.

— Чья это комната? Почему она все время стояла запертой? Я не вижу в ней ничего особенного.

Господин Оннет молчал. Ему явно было неприятно здесь находиться. Или же он опасался чего-то, находящегося здесь?

— Это просто спальня, — наконец, произнес он деланно-равнодушным голосом. — Вы все здесь посмотрели? Пойдемте.

Но Доминик не собиралась уходить отсюда. Она видела, что с ним что-то происходит. Что он как будто страдает, находясь здесь. И ей это почему-то нравилось.

Дом обошла кровать. Гора подушек. Атласное белое одеяло с искусно вышитыми на нем разноцветными нитями райскими птицами. Ничего, что могло помочь приподнять завесу тайны. Затем девушка подошла к туалетному столику. На нем, в толстом слое пыли, лежала длинная золотая заколка с бриллиантом на головке. Значит, эта спальня когда-то принадлежала женщине! Возможно — одной из несчастных жертв господина Оннета, похищенных им, так же как и она, Доминик? Да… наверное. И в этой спальне произошло преступление. Может быть, изнасилование? Или даже убийство?

Господин Оннет стоял посередине комнаты на красном ковре, опустив голову и глядя куда-то себе под ноги отсутствующим взглядом. Интересно, о чем он думает? Что вспоминает? Дом подошла к нему.

— Вы не скажете мне, что здесь произошло? — спросила она.

Он вздрогнул и словно очнулся. Он был очень бледен — или эта бледность была последствием ранения?

— Нет.

— Вы обещали мне говорить лишь правду. Так отвечайте же!

— Не настаивайте, — попросил он.

Доминик топнула ногой.

— Я знаю, что здесь что-то случилось! И я вижу, что вы боитесь этой комнаты! Я не права?

— Не комнаты, — ответил он, слегка улыбнувшись ее гневу. — В ней нет ничего страшного. А своих воспоминаний, связанных с нею. Разве с вами такого не бывает, — что вы не хотите пробуждать в себе каких-то горьких или болезненных чувств? Мыслей?

Конечно, с ней такое было. Доминик, например, не хотела вспоминать, как умирал ее отец. Она предпочитала, чтобы он вставал перед ее внутренним взором молодой, красивый, полный сил и энергии. Она не хотела вспоминать еще о том, как умирала мама…

— Со мной бывает, — сказала она. — Мы, женщины, сентиментальны и подвержены таким чувствам. Но я не думала, что такое случается и с мужчинами.

— Мы — сильный пол, — сказал господин Оннет. — Но это не значит, что нас не посещает никогда страх, что мы не поддаемся слабости. У нас не каменные сердца, графиня. Возьмем эту спальню. Ваша фантазия, наверное, уже нарисовала вам картину жуткого преступления, свершившегося тут. На этой постели или на этом ковре, думаете вы, быть может, лежало тело несчастной жертвы — моей жертвы. Но вы ошибаетесь, Доминик де Руссильон! Единственной жертвой этой комнаты был я. — И он резко повернулся и вышел вон.

Доминик недоуменно глядела ему вслед. Затем она подошла к окну, чтобы задвинуть вновь портьеры. И вдруг увидела на подоконнике, в самом углу, то, что заставило ее мгновенно напрячься. Там стояла пустая бутылка… и лежали пыльная полуощипанная кисть сморщившегося до изюма винограда и несколько иссохших огрызков яблок.

Очо! Здесь был Очо!.. Кто еще мог сидеть на подоконнике, пить вино и есть фрукты? Это открытие поразило Дом. Карлик был здесь. Спал на этом окне. Но карлик — любимец королевы. Она никогда не расстается с ним. Значит… Значит — в этой спальне ночевала королева!

Девушка еще раз обвела комнату взглядом. Пышная постель. Роскошная обстановка. Спальня Бланш де Кастиль! И нежелание господина Оннета войти сюда… И Доминик поняла! Разгадка озарила ее мозг, подобно молнии.

Замок, в котором Дом находилась — Немюр-сюр-Сен! Тот самый, о котором рссказывала ей Мадлен де Гризи. А баронессе, в свою очередь, поведала о нем сама королева. Тот самый замок герцога де Немюра, в котором хозяин его принимал ее величество, когда она ждала ребенка, и в котором ослепленный страстью герцог пытался изнасиловать Бланш де Кастиль. Значит, господин Оннет — все-таки де Немюр! (Впрочем, Доминик в этом и так уже почти не сомневалась).

Дом вспоминала все, что рассказывала ей Мадлен о той ночи в этом замке. Здесь, в этой спальне, должна быть потайная дверь, — та, через которую похотливый герцог вошел украдкой, чтобы неожиданно напасть на королеву и овладеть ею, спящей безмятежным сном. «Он сорвал с королевы рубашку, зажал ей рот и хотел обесчестить… Но Бланш чудом удалось вывернуться и позвать на помощь. Вбежал Рауль — мой Рауль! Он был на страже у двери в спальню ее величества в ту ночь. Он оглушил де Немюра… И спас честь королевы!»

Дом огляделась. Где потайная дверь? Она медленно двинулась вдоль стены слева, внимательно вглядываясь в деревянные панели. Ничего. Прошла мимо окна, подошла к стене справа и осмотрела и ее. Тоже ничего. Возможно, дверь слишком тщательно замаскирована? Тогда можно обнаружить ее с помощью выстукивания. Девушка обстучала все стены и даже пол. Но звук отовсюду шел один и тот же. Потайной двери не было.

Доминик присела на стул перед зеркалом и туалетным столиком. Зеркало было в пыли и паутине. Девушка протянула руку и стерла пыль с поверхности зеркала на уровне своего лица. Теперь она видела свое отражение — бледные щеки, ярко горящие синие глаза.

Тайна этой комнаты снедала девушку. Где же потайная дверь? Может, ее и не было? Может, Бланш де Кастиль показалось со сна, что де Немюр вошел через нее, а на самом деле он воспользовался обычной дверью? Но там на страже стоял Рауль де Ноайль, ее любимый Рауль! Он не дал бы де Немюру войти к спящей королеве. Как странно!

Так… А что говорил Доминик об этом же происшествии Очо? А он сказал, что был той ночью в спальне Бланш. Сидел на подоконнике. И видел, как королева напала на де Немюра и пыталась взять его силой. Тогда эта история показалась Доминик просто чушью. Очо не один раз пытался выгородить герцога. Но ТЕПЕРЬ Дом уже не была так уверена в том, что маленький уродец говорил неправду.

«Если королева солгала баронессе де Гризи на счет потайной двери, — не могла ли она солгать и на счет изнасилования? У де Немюра и Бланш де Кастиль очень странные отношения! Когда я видела их вместе в первый раз, — в день моего представления ко двору, — она явно ненавидела его. Но потом я не раз замечала, как она на него смотрит. Как улыбается ему. Тому, кто чуть ее не обесчестил!.. А вдруг Очо, действительно, сказал правду, и сама Бланш каким-то образом заманила в свою спальню герцога? Неужели она могла так его хотеть?» Но тут Доминик вспомнила, как сама таяла в его объятиях, под его поцелуями… и бледные щеки ее вспыхнули румянцем.

Бланш!.. Достаточно взглянуть в лицо королеве, увидеть ее карие, с поволокой, глаза, трепещущие ноздри, ее яркие чувственные губы, — чтобы понять, что эта женщина ненасытна в своих желаниях, что ее сжигает внутренний огонь бешеных страстей и прихотей. Она вполне могла заманить человека, которого любила и хотела, в ловушку.

Любила?.. Хотела?.. Как сказал господин Оннет — то есть де Немюр, совсем недавно: «Она хотела меня. А я отказался.»

Ах, как же она не догадалась сразу! Вот она, разгадка двух букв у него на груди! «В» и «С»! Бланка Кастильская! Конечно! Королева сама выжгла их. Как и говорил де Немюр — «заклеймила меня своим именем»…

И эти буквы были самым веским доказательством его невновности. Ибо какая женщина, даже подвергнувшаяся нападению и попытке изнасилования, станет собственноручно пытать того, кто хотел овладеть ею? И, тем более, — выжигать у него на груди свое имя!

Трудно было вообще представить себе подобную сцену, — беременная на пятом месяце королева… и де Немюр, на обнаженной груди которого она сама выжигает буквы. Боже! Какая жестокость!.. Доминик содрогнулась.

Нет, если бы даже Бланш хотела наказать своего кузена за то, что он собирался с нею сделать — она могла, конечно, велеть палачам пытать его; ЭТО он заслужил. Но выжженные буквы имени королевы явственно свидетельствовали, что, таким извращенным способом, Бланш решила наказать человека, не уступившего ее страсти, унизив его и заклеймив, как своего раба, навечно своими инициалами. Поэтому де Немюру было так тяжело входить в эту спальню. Его мучила не совесть, как решила вначале Доминик, — а горькие воспоминания о своем унижении.

Девушка почувствовала жгучую жалость, представив, что он, с его гордостью, должен был переживать. Но тут же задала себе вопрос: а как же Рауль? Если не было попытки изнасилования королевы, если де Немюр пришел к ней через охраняемую Раулем дверь… Впрочем, Бланш могла под каким-нибудь предлогом отослать охрану от своей спальни. А потом закричала, призывая на помощь, и Рауль, не разобравшись в происходящем, решил, что де Немюр хочет обесчестить королеву. Да, все так и было!

…Итак, Доминик почти оправдала де Немюра в том, что произошло в его замке. Ведь и Очо говорил — герцог был оправдан, а не помилован. Карлик несколько раз это повторил!

Де Немюр стал жертвой темной страсти своей венценосной кузины.

Но она обвинила его перед Мадлен де Гризи еще и в изнасиловании собственной невесты, Эстефании де Варгас! А было ли и это преступление совершено де Немюром? Он сказал вчера Доминик: «Спросите у Розамонды де Ноайль. И, если она и не скажет вам имени убийцы (значит, Розамонда это знает!), то невиновность де Немюра она вам подтвердит.»

Розамонда де Ноайль! Она всегда относилась к де Немюру с любовью и несомненным уважением. Если бы эта чистая, благородная и честная девушка знала, что ее кузен — насильник Эстефании, она бы давно с презрением и ненавистью отвернулась от него. Но Розамонда всегда была на стороне де Немюра — даже когда он состязался с ее родным братом, Раулем.

Значит, де Немюр невиновен и в бесчестьи и смерти Эстефании? Очень может быть. Королева просто наговаривала на него Мадлен. Как сказал Очо: «Сказка, рассказанная Бланш на ночь своей придворной даме!»

Оставалась история с баронессой де Гризи. Мадлен говорила, что не уверена, что ее насильником был именно герцог де Немюр. Она запомнила высокий рост, широкие плечи — и светлые, очень светлые глаза. И сказала: это мог быть или герцог де Немюр, или герцог де Ноайль. Ну нет!.. Доминик вскочила и забегала по комнате. Кто угодно — только не Рауль! Возможно, и здесь де Немюр был невиновен. Но и ее Рауль тоже! Что за сомнения! Ее жених… ее муж!.. Человек, которого она обожает! Как только такая презренная бесчестная мысль могла зародиться в ее голове!

Но почему же в ту ее первую ночь в королевском дворце де Немюр взбесился и хотел убить именно Рауля? Ворвался в спальню королевы? Как только стража не прикончила его!.. Доминик не могла понять тогда приступа герцога. Но теперь ей стало это ясно, — услышав слова несчастной Мадлен, он почему-то подумал на Рауля. Но почему?

«Де Немюр просто ненавидит Рауля. А Рауль — его. Мой жених считает де Немюра насильником, негодяем и мерзавцем; Рауль говорил мне, что его кузену недолго ходить по земле. Что о его преступлениях многим известно, и у герцога полно врагов. А де Немюр, похоже, думает то же о моем Рауле! Что Рауль — преступник и злодей. Де Немюр ведь и меня поэтому похитил — чтобы защитить, как он сказал, от Рауля. Как странно!.. Они оба, похоже, заблуждаются. Эта взаимная ненависть помутила их разум, и они неспособны прислушаться к голосу рассудка!»

Доминик вышла из бывшей спальни королевы и в раздумье поднялась к себе.

«Я должна выяснить, в чем де Немюр обвиняет моего жениха. Возможно, все это — плод его нездорового воображения. Может быть, я смогу убедить своего похитителя в невиновности Рауля, — и тогда де Немюр сам отпустит меня?..»

Через час после того, как де Немюр вернулся в свою комнату, он вызвал к себе мадам Аллен и приказал убраться в спальне на первом этаже. «В следующий свой приезд, — сказал он, — я буду жить в этой комнате. — И, немного поколебавшись, добавил: — Но поменяйте кровать». Все-таки спать на ложе, на котором занимались любовью королева и Рауль, он не мог.

Но ему надо было пересилить себя, переломить свою слабость. Возможно, надо было это сделать давно. Эта спальня, также как и темница в замке Шинон, были его комнатами пыток — страданий не столько физических, сколько нравственных. Де Немюр всегда старался идти навстречу опасности и смотреть ей прямо в глаза. Но в данном случае он предпочел уклониться, избежать боя с призраками своего прошлого. Быть может, это была просто трусость. «Я запер дверь в свое прошлое. Но это не выход. Дверь надо открыть — и выпустить все воспоминания, всех призраков. Наверное, Доминик помогла мне понять это.»

Робер подошел к окну и вдохнул чистый воздух. Голова слегка кружилась, — сказывалась большая потеря крови; врач Леклер вообще не велел ему вставать. К чертям этих врачей и их советы! На ногах он быстрее поправится… и еще быстрее, если рядом будет Доминик! Да, ее близость была чарующе-прекрасна… и возбуждающе-опасна одновременно. Она была для него целительным бальзамом — и в то же время соблазном, мучительным и терзающим, ибо каждое мгновение, находясь рядом с нею, Робер боролся с желанием заключить Доминик в страстные объятья.

…Вернемся на три дня раньше и посмотрим, как повел себя жених Доминик Рауль де Ноайль, узнав о похищении своей невесты. Напрасно прождав ее около часа в церкви Святой Екатерины вместе с немногочисленными приглашенными на венчание, Рауль не выдержал и, оставив гостей и вскочив на коня, помчался к Розамонде в королевский дворец, откуда его сестра должна была прибыть на церемонию вместе с Доминик.

Де Ноайль застал сестру всю в слезах и в совершенном отчаянии, — графиня отправилась в ее портшезе более двух часов назад на улицу Амбуаз в особняк Руссильона — и до сих пор не вернулась! Рауль, приказав сестре пока молчать о происшедшем, полетел туда, — Пьер, Филипп и старая Элиза изумленно заявили, что Доминик заезжала к ним лишь на пять минут и давным-давно уехала обратно во дворец к герцогине де Ноайль.

Рауль почти сразу догадался, что его невесту похитили… и, естественно, догадался, кто это сделал. Но пока надо было как-то объяснить приглашенным гостям, почему невеста не появилась на собственной свадьбе. Рауль вновь помчался к церкви Святой Екатерины и объявил всем собравшимся там и священнику, что Доминик де Руссильон неожиданно и опасно заболела, и венчание отменяется. Гости, посетовав на расстроившийся праздник и выразив сочувствие жениху, разошлись, судача о странной и внезапной болезни юной графини.

Рауль вернулся к сестре во дворец и сообщил ей, что Доминик, скорее всего, похитили.

Розамонда безутешно рыдала. Упав к ногам брата, она винила лишь себя за то, что не поехала вместе с Доминик и не уберегла ее. Де Ноайль еле сдержался, чтобы не надавать сестре пощечин. И все же — возможно, его невесту не похитили? Может быть, произошло что-то другое?

Молодой человек велел Розамонде всем говорить, что графиня де Руссильон тяжело и опасно больна и находится в покоях герцогини. А сам отправился в свой дворец и, вызвав самых верных людей, приказал им попробовать восстановить весь путь Доминик обратно в королевский замок с улицы Амбуаз и попытаться выяснить, что произошло с девушкой.

Ждать пришлось совсем недолго. Прибежали четверо носильщиков, несших портшез, в котором Доминик ездила на улицу Амбуаз. Они рассказали, что на носилки напали, а их всех связали, заткнули им рты и бросили в какой-то заброшенной лачуге. Все они дружно описали огромного мавра и человека со страшным шрамом поперек лица как главных действующих лиц совершившегося злодейства. О судьбе же графини де Руссильон они ничего не знали.

Когда носильщики сообщили ему эту новость, — Рауль, прекрасно знавший и Гастона, и Исмаила, окончательно убедился, что Доминик похитили по приказу де Немюра. Вначале его охватила ярость, настолько безумная, что герцог начал крушить и ломать все, что попадалось ему под руку. Он метался по своему дворцу с изуродованным дикой злобой лицом, и все слуги в ужасе попрятались кто куда, поскольку никогда не видели своего господина в таком состоянии.

Но, когда припадок бешенства прошел, и де Ноайль смог оценить положение вещей более трезво, то понял, что не только проиграл своему кузену… но и находится в смертельной опасности. Ибо де Немюр, конечно, похитил Доминик, чтобы сделать ее своей, — это было несомненно для Рауля. И долго ждать Робер не будет.

А, раздев девушку, кузен увидит на ее груди свое кольцо… И все тут же поймет. Или Доминик сама проболтается ему, что она — жена Черной Розы. И тогда правда тоже откроется де Немюру. И что случится потом? Если Робер чуть не прикончил Рауля за баронессу де Гризи, — насколько беспощадной и скорой будет его месть за собственную жену, которую де Ноайль низко и подло обманул, на которой чуть не женился — при живом-то муже! — и которую едва не обесчестил?

Герцог снова заметался по своим покоям. На этот раз — в страхе. Где укрыться от гнева и мести де Немюра?.. В том, что расправа близка, Рауль не сомневался. Робер, быть может, сам и не станет пачкать руки. Но нанять убийц — как сделал бы на его месте сам де Ноайль, — наверняка даже не задумается!

В конце концов, Рауль решил бежать из Парижа и укрыться в одном из своих хорошо укрепленных замков. С пятью преданными людьми он выехал из особняка де Ноайль, — но все же не выдержал и еще раз заехал в королевский дворец к Розамонде.

— Это дело рук твоего драгоценного кузена, сестричка! — закричал он с порога. — Твой Робер похитил мою невесту!

— Что ты говоришь, Рауль?.. Опомнись! Робер на такое не способен!

— Это сделали его люди, я все выяснил! Гнусная свинья — вот кто он! Он мне за это ответит, клянусь распятием!

— Рауль, Рауль! Не возводи напраслину на де Немюра. Я уверена — это не он!

— Сестра! Он разрушил мое счастье! Наше счастье! Он захотел Доминик… и теперь она в его грязных лапах! И наверняка уже обесчещена им!..

— О, брат! — воскликнула Розамонда, рыдая и ломая руки. — Если это правда, если Робер виновен в этом злодействе… Надо обратиться к королю и королеве! Пусть они накажут его!

— Я так и сделаю, сестрица! Поеду в Реймс и брошусь в ноги Людовика и Бланш де Кастиль. Выпрошу смерти для этого подлеца! Хотя нет… Сначала я поеду искать свою невесту. Обыщу все замки де Немюра — и найду ее!

— У Робера много замков. Он мог увезти несчастную Доминик куда угодно…

— И все же — я еду, Розамонда! А ты говори пока всем, что графиня больна. Что к ней никому нельзя входить, чтобы не заразиться… И что я уехал на поиски лекарства для невесты. А твоему Роберу я отомщу… страшно отомщу, — клянусь всеми святыми! — И, влив яд в сердце своей сестры, Рауль покинул Париж и ускакал в свой замок Ноайль, оставив ее и камеристку Доминик Адель рыдать и молиться за бедную похищенную графиню де Руссильон…

Розамонде ничего не оставалось делать, как выполнять приказ брата и всем интересующимся сообщать, что Доминик опасно захворала и находится в ее покоях. Два дня и две ночи прошли в страшной тревоге и неопределенности. Отсутствие в Париже де Немюра (Розамонда чуть не каждые несколько часов посылала слугу в его дворец с вопросом — не вернулся ли герцог?), как ни хотелось верить его кузине в невиновность Робера, явно подтверждало самые худшие предположения девушки. Он похитил Доминик, воспылав к ней низкой страстью — и, скорее всего, обесчестил её…

О, хоть бы какое-нибудь известие! Какая-нибудь, пусть самая страшная, но определенная, новость!

Поэтому, когда на закате третьего дня, в сумерках, в покоях герцогини де Ноайль появился слуга и доложил, что около караульной на мосту Менял ее спрашивает некий молодой человек, — Розамонда тотчас бегом побежала туда. Сначала она не узнала сидящего на рыжем взмыленном коне юношу. А, когда узнала — едва сдержала крик радости. Это была Доминик!

— Пропустите этого молодого человека во дворец, — сказала герцогиня караульным дрожащим голосом, одновременно показывая Дом знаком, чтобы она молчала.

Едва она и Доминик оказались во внутреннем дворе у конюшни, Розамонда буквально стащила невесту брата с коня и повлекла ее в свои покои, шепча:

— Не говори пока ничего… Не снимай берет… Быстрее, ради Бога!

Наконец, девушки оказались в комнатах герцогини. Доминик сняла берет и тряхнула головой; спутанные волосы рассыпались по спине и плечам.

— Адель, Адель! — закричала Розамонда. — Твоя госпожа! Она вернулась!..

Выскочила Адель. Плача и смеясь одновременно, она бросилась на колени перед Дом, целуя ее руки. Герцогиня же вдруг вскрикнула в ужасе:

— Святители небесные! Доминик! Ты ранена!..

Дом проследила за взглядом Розамонды — на груди, на рубашке, действительно, была кровь.

— Я не ранена, Розамонда. Это не моя кровь; это кровь де Немюра.

— О Боже мой!.. Робер!.. — с еще большим ужасом закричала герцогиня.

— Не бойся. Он жив… Был жив, по крайней мере, три часа назад.

— Так это все-таки он похитил тебя, Доминик? — Розамонда в отчаянии ломала худые руки.

— Да. Это был твой кузен. Я все это время была в его замке Немюр-сюр-Сен.

— О Господи! Как, как он мог сделать такое? В день вашей с Раулем свадьбы!.. Доминик, сестричка! — Она схватила Дом за руку. — Что он тебе сделал? Говори, говори все без утайки! Он… причинил тебе зло?..

— Что он мне сделал? — медленно повторила Доминик. Что сделал герцог ей, кроме того, что увез насильно в день ее свадьбы с любимым человеком? Она вспоминала эти три дня в замке Немюр-сюр-Сен. Нет, это не де Немюр — это она сделала ему много зла. Она тяжело его ранила. Издевалась над ним, ранила, била, оскорбляла… Никогда, наверное, ни одна жертва похищения не вела себя так со своим похитителем!

«Он терпел все, все сносил безропотно! Почему? Неужели… неужели из-за любви ко мне? Неужели он меня все-таки любит?» Эта абсолютно новая для нее мысль не была ей так уж неприятна. Скорее, наоборот, Доминик ощутила прилив доныне неизведанного счастья. Но тут же, испугавшись своих мыслей и чувств, задвинула их в самый дальний угол сознания.

— Не бойся, Розамонда. Он не причинил мне вреда. Я поняла, что ты имеешь в виду. Нет, де Немюр относился ко мне вполне достойно…»Не буду же я рассказывать о том, как он целовал меня на своей постели. Как мы лежали с ним в папоротниках… Ведь НИЧЕГО же не было!»

Герцогиня с облегчением вздохнула.

— Ты ведь говоришь правду, сестричка? А как же ты выбралась из его замка?

— Герцог меня сам отпустил. Не знаю, почему. А похитил он меня, как он мне объяснил, чтобы защитить от Рауля… Кстати, Розамонда, — где Рауль? Пусть ему немедленно сообщат, что я вернулась, что я здесь, у тебя! Я не хотела ехать сразу к нему в таком ужасном виде…

— Брата нет в Париже, — грустно промолвила герцогиня. — Я не знаю точно, где он… Он догадывался, что тебя увез де Немюр. И поехал искать тебя по замкам кузена.

— Странно!.. Немюр-сюр-Сен в трех часах езды от столицы! И это первое место, куда бы Рауль должен был заглянуть в своих розысках!

— Да… Очень странно, — согласилась Розамонда. — Если бы даже Рауля не пустили в замок, — брат сразу бы понял, что тебя прячут именно там.

— Все хорошо, что хорошо кончается, тем не менее, — весело сказала Доминик. — Рауль скоро вернется, я уверена! Я здесь. Я жива и почти здорова… Не вздрагивай, Розамонда, — я говорю «почти», имея в виду только, что страшно устала, проскакав Бог знает сколько лье верхом по непролазным лесам и плохим дорогам. Как конь только не пал подо мною! Адель, будь добра, — обратилась она к служанке. — Приготовь мне ванну. А потом сбегай на улицу Амбуаз и передай своей матери, Пьеру и Филиппу, что я вернулась, что я жива и здорова, чтобы они не беспокоились обо мне. А ты, Розамонда, пожалуйста, позаботься об ужине. У меня с утра маковой росинки во рту не было!

…Через час Доминик, румяная и свежая, сидела за столом и уплетала с большим аппетитом дичь, фрукты, сыры, запивая все это превосходным вином. А Розамонда рассказывала ей все, что произошло за эти три дня, — как Рауль велел говорить всем, что графиня де Руссильон тяжело больна. Как герцогиня, краснея от своей лжи, отваживала от своих покоев соболезнующих посетителей. Как она и Адель молились о том, чтобы Доминик вернулась к ним живая и невредимая.

— Да, и послезавтра, говорят, возвращаются из Реймса их величества.

— Может быть, и Рауль приедет вместе с ними? — с надеждой сказала Дом.

— Будем надеяться, Доминик! Как ты думаешь — надо ли говорить королеве о твоем похищении де Немюром? Требовать у нее наказать его?

— Не стоит, Розамонда. Знаешь — я же его тяжело ранила. В первый же день, как меня привезли в его замок. Будем считать, что он и так уже достаточно наказан. Кстати, сестричка… У меня к тебе вопрос. Де Немюр сказал, что ты можешь подтвердить его невиновность в том, что произошло с его невестой, Эстефанией де Варгас. И что ты знаешь истинного ее насильника… Де Немюр действительно невиновен в этом, скажи?

— Доминик! Робер не виноват в изнасиловании и смерти Эстефании — клянусь тебе в этом пресвятой Девой!..

— Тогда кто же обесчестил невесту твоего кузена?

— Ах, не спрашивай меня… — прошептала, бледнея и отводя глаза, Розамонда. — Я не могу тебе этого сказать. Пойми — это не только моя тайна… — Но этот человек — негодяй и чудовище, Розамонда! Как ты можешь покрывать его преступление? Ты, такая чистая, такая благородная?

— Доминик, ради Бога!.. Я не скажу тебе больше ничего. Я не могу сказать!

— Ну хорошо. Не говори. Оставим это. — Дом подумала немного. — Вот что я решила по поводу моей страшной и заразной болезни. Пусть все по-прежнему считают, что я хворала и лежала у тебя. Но послезавтра я намерена «выздороветь», я встану с кровати и появлюсь при возвращении их величеств, — и, надеюсь, увижу, наконец, моего Рауля!

С одиннадцатым ударом колокола на звоннице собора Нотр-Дам герцог де Немюр вошел в Розовую комнату. Отступать было поздно… и нелепо было оттягивать миг собственного позора.

Прекрасно зная Бланш, Робер не выезжал из королевского дворца, ожидая от королевы своего приговора. И получил его ровно через час после того, как вернулся в свои покои. Королева также была немногословна: «Voy a cumplir mi promesa. A medianoche en la habitacion Rosa.» (Я сдержу слово. В полночь в Розовой комнате). Герцог усмехнулся, читая ее записку. Вот, наконец, мечта Бланш и исполнится! Сколько долгих лет… сколько пережитых страданий и унижений… И вот он сдался!

«Чтобы получить свободу, — напомнил он себе. — Чтобы добиться развода. Уехать из Франции навсегда. Жениться на порядочной честной девушке. Создать семью, завести детей… И забыть, забыть навеки о Доминик де Руссильон!»

Сегодня в зале он видел ее. Рауля с нею рядом не было. Она смотрела на него странным взглядом. В ее глазах был испуг; — неудивительно — он и сам пугался эти два дня своего отражения в зеркале, — и что-то еще… Де Немюр не понял, что. Жалость? Да, наверное. Он внушает ей жалость. А что еще он может внушать, он, конченый человек, собирающийся стать любовником королевы?

…Когда закончился пароксизм отчаяния, там, на столь памятной ему поляне с папоротниками, Робер вернулся в свой замок почти в невменяемом состоянии. С гнедого де Немюра сняли полуживым; и лишь неусыпной заботой врача Леклера удалось избежать надвигающейся на ослабевшего и ко всему безразличного больного лихорадки. Весь следующий день герцог провел в постели. Он почти ничего не ел, спал лишь урывками и просыпался от терзавших его кошмаров… и вот тогда-то в его воспаленном мозгу родилась мысль о том, как может он избавиться от всего — от своей жены-монашки, от похоти королевы — и, наконец, от чар рыжеволосой колдуньи, приворожившей его.

Одна ночь с Бланш — всего один раз — и он может получить всё то, к чему так стремится. К черту соображения рыцарской чести, к дьяволу мораль и долг! Робер получит свободу — и уедет так далеко, что ничто и никогда не напомнит ему о пережитом в постели с кузиной унижении, о своём нелепом браке… и, в первую очередь, — о прекрасной развращенной сучке, тающей в его объятиях и сводящей его с ума.

…Герцог приказал приготовить себе ванну; его побрили — не колоть же щетиной нежную кожу ее величества! Оделся он сам, тщательно и не торопясь, со странным ощущением, как будто его приговорили к прилюдной казни на эшафоте, и ему хочется своим элегантным и прекрасно сшитым костюмом поразить и собравшихся зевак, и даже самих палачей.

Он надел белоснежную камизу из тончайшего батиста, сверху — черный бархатный колет с пуговицами из вставленных в золото ограненных аметистов, черные, тоже бархатные, шоссы и мягкие туфли с золотыми пряжками. Подумав, повесил все же на бедра золотую цепь с кинжалом, в рукояти которого также сиял огромный аметист.

Посмотрев на себя в большое венецианское зеркало, Робер удовлетворенно кивнул головой. Бланш будет довольна его видом. Он, конечно, был очень бледен, и круги под глазами стали еще больше, — но все же в зеркале отражался еще молодой и очень привлекательный мужчина, высокий, черноволосый, сероглазый. Золотая цепь на бедрах выгодно подчеркивала его тонкую талию и широкие плечи.

В десять вечера герцог был готов. У него мелькнула на редкость соблазнительная мысль — приказать принести из погребов пару бутылок вина. Но он тут же подавил в себе ее. Прийти к королеве навеселе… Конечно, Бланш этого заслуживает! Но нет, сегодня ночью он должен быть только на высоте — иначе развода не получит.

И вот, не ожидая полуночи, он отправился в Розовую комнату. В залах и коридорах королевского дворца царили полутьма и тишина. Де Немюр ступал бесшумно в своих мягких туфлях без каблуков. Он не взял с собой свечу, но все его чувства были обострены до предела, и он видел, как кошка, в темноте.

Герцог благополучно миновал несколько караульных постов и, наконец, оказался в зале для приемов. Подойдя к двери Розовой комнаты, он потянул ручку, — как он и ожидал, дверь была незаперта, и Робер вошел.

В абсолютно темной комнате кто-то был. Де Немюр услышал чье-то дыхание впереди, у окна. Там, за портьерой… Робер подошел к окну, на всякий случай взявшись за рукоять кинжала, — и быстрым движением раздернул портьеру. На подоконнике мирно дремал карлик королевы. Рядом стояла початая бутыль с вином и кубком и валялось несколько виноградных веточек.

Очо вздрогнул и проснулся.

— А… Монсеньор, это вы? — спросил он, разглядев при свете почти полной луны за окном лицо де Немюра и сладко потягиваясь. — Неужели уже полночь?

— Еще нет, сеньор Очо. Я полагаю, что вы ждете меня?

— Именно, ваша светлость. Но, мне кажется все же, что только что било одиннадцать раз. Вы пришли слишком рано. Такая поспешность к лицу нетерпеливому юноше, но не опытному мужу.

Герцог зло усмехнулся:

— Не думаю, что мне будут не рады, если я явлюсь чуть раньше.

— В том то и дело, что ее величество будет отнюдь не в восторге! Я, видите ли, сегодня днем, случайно, обнаружил у исповедника королевы, падре Алонзо де Кордова, весьма занимательную книгу, повествующую о житии святых великомучениц. Я сам зачитался, клянусь честью! И решил, что ваша дорогая кузина тоже должна ознакомиться с этой дивной книгой. Уходя от королевы час назад, когда Бланш принимала ванну, я положил свою драгоценную находку в изголовье кровати ее величества. Уверен — Бланш уже нашла ее и погрузилась в чтение. И вдруг — так некстати! — вы, монсеньор. А какие плотские утехи сравнятся с подобным чтением!.. Ставлю сто золотых — да что там, все двести! — что королева глотает страницу за страницей и будет совсем не рада вашему приходу. А может случиться и так, что, проникшись деяниями и подвигами святых, ее величество и вовсе не захочет принять вас, а погрузится в молитвы и благочестивые размышления. Так что подождите здесь хотя бы полчаса, пока она не дочитает до конца. Сейчас я зажгу свечи, и мы с вами поболтаем, чтобы скоротать время.

Герцог вполуха слушал болтовню карлика. Он даже не улыбнулся истории уродца.

«Дело плохо, — решил про себя Очо. — У него пропало даже чувство юмора. Не дай Бог — заупрямится и прикажет вести его к Бланш.» Он соскочил с подоконника, поднял с пола канделябр, высек огонь и зажег три свечи. Комната осветилась.

— Присядьте сюда, в кресло, — сказал уродец, показывая на то самое кресло, из-за которого Рауль смотрел на обнаженную Доминик.

Де Немюр заколебался, но все же сел. «Ну, хвала Всевышнему!» — с облегчением вздохнул Очо. Сам он присел на оттоманку, на которой герцогиня де Луна осматривала Дом.

— Скажите мне, ваша светлость, — начал карлик, — понимаете ли вы, что «una vez», то есть «одним разом», если вы угодите ее величеству, все так просто не кончится? Бланш захочет еще… и еще?

Де Немюр вздрогнул.

— Что это значит, сеньор Очо? Откуда вы знаете?..

— Ну… услышал случайно. Королева говорила об этом. Вы же знаете, — при мне она не стесняется. Так вы понимаете, на что идете?

— Понимаю. Но она согласилась. И я верю, что Бланш сдержит свое обещание.

— Она — женщина, дорогой герцог! А женщины — существа странные-противоречивые… капризные… непостоянные. Она слишком долго ждала вас! А что, если она вам скажет, что передумала, — куда вы денетесь? Будете, как герцог де Ноайль, исполнять все ее прихоти; будут вас таскать на привязи, как любимых болонок королевы, станете ее покорным рабом. И не на один год, уверяю вас!

— Не собираюсь, — сквозь зубы процедил де Немюр. — Один раз… и больше она меня никогда не получит!

— Ну ладно. Я вижу, вам неприятна эта тема. Давайте тогда вы расскажете мне о своей супруге, о вашей таинственной герцогине де Немюр. Где вы ее прячете? И почему хотите развестись с ней? — Карлик говорил это небрежным тоном, но не спускал с Робера глаз.

Герцог вскочил с кресла. Рука его судорожно сжала рукоять выхваченного кинжала.

— Что вы сказали? — вскричал он. — Негодяй! Вы читали мою записку!

Очо быстро протянул к нему короткую ручку:

— Ради Бога, говорите шепотом, монсеньор. Вас может услышать стража! И не размахивайте кинжалом. Я прекрасно знаю, что вы можете метнуть его в меня — и даже попасть. Но я знаю также, что вы не убьете безоружного. И, клянусь, я не желаю вам зла! Ну да… Я читал ваше послание к королеве. Она обронила бумагу, — а я поднял. Случайно, клянусь Святым Иаковом, к ордену которого вы принадлежите!

Де Немюр вдруг успокоился. Он снова опустился в кресло.

— Вы лжете, — почти равнодушно произнес он, — вы украли у Бланш мою записку. Впрочем, мне все равно. Не такая это великая тайна. Да, я женат, и уже несколько лет. И хочу развестись с моей женой.

— А почему, дорогой герцог, извините за любопытство? Вот моя дама — мы, знаете ли, читали вашу записку вместе, — высказала предположение, что ваша супруга не может подарить вам наследника…

Герцог опять вскочил; бледное лицо его перекосилось от ярости.

— Да вы просто издеваетесь надо мной! — воскликнул он, наступая на Очо. — Вы читали мою записку — С ВАШЕЙ ДАМОЙ?.. И смеете так запросто сообщать мне об этом? Да я вас удавлю голыми руками!

— Готов поспорить, что вы меня не тронете, — бесстрашно глядя на него, сказал карлик. — И знаете почему? Потому что я когда-то спас вам жизнь, Робер де Немюр! Я не из тех, кто требует благодарности за свои добрые дела… Но вижу, что вы чересчур возбуждены и действительно можете меня убить. Придется напомнить вам, как вас схватили в вашем собственном замке Немюр-сюр-Сен. И королева приказала тайно отвезти вас в Шинон — с мешком на голове, чтобы никто не узнал вас. В ту роковую для вас ночь я разбудил вашего друга Анри де Брие и сообщил ему, куда вас увезли, и почему. Если бы не я — граф не отправился бы в Англию, не умолил бы короля Людовика приехать в Шинон, где наш покойный государь и нашел вас в бреду и лихорадке, умирающего от истощения. Но и это еще не все. Именно я стал главным свидетелем вашей защиты перед его величеством, ибо я видел, как королева обманом завлекла вас в свою спальню и пыталась соблазнить вас. Я дал Людовику показания против Бланш. А потом уже признались и герцогиня де Луна… и ваш милейший кузен… и сама королева. Хотя я и люблю ее всем сердцем, но с вами она обошлась более чем бесчеловечно.

— В таком случае, — произнес, наклоняя голову, де Немюр, — я в неоплатном долгу перед вами, сеньор Очо. Простите мне все, что я вам наговорил. И требуйте награды — я дам вам все, что вы ни пожелаете.

— Ну, много я не потребую, дорогой герцог. Я достаточно богат, и деньги меня не прельщают. Единственная моя страсть — чужие тайны. И, если вы удовлетворите мое любопытство, я буду считать, что мы квиты.

— Спрашивайте.

— Всего три вопроса, монсеньор. Имя вашей супруги? Где она? И почему вы хотите развестись с ней?

— Ее зовут Мари-Флоранс де Руссильон.

Карлик даже подскочил:

— Как? Родственница Доминик?..

— Ее родная сестра, сеньор Очо. Она приняла постриг больше семи месяцев назад — в картезианском монастыре. Я не могу вызволить ее оттуда. Она дала обет молчания, и ее замуровали в келье. Поэтому я хочу развода с нею.

— Вот так так! — воскликнул Очо. — И давно ли вы женились на ней?

— Давно. Больше четырех лет назад. Кажется, я ответил на все ваши вопросы?

— Я вижу, вам тягостно говорить об этом, монсеньор. Я вполне удовлетворен. — Очо так и подмывало спросить, как это де Немюр умудрился жениться, сидя в темнице замка Шинон. Но герцог и так отвечал ему явно через силу. — А теперь… Теперь вернемся к моей даме — той, с которой я читал вашу записку к Бланш. Так вот — моя дама, так же как и я, хочет вашего блага. Она относится к вам с большим участием, герцог де Немюр. Даже больше того — мне кажется, она вас любит.

— Вот как? И как же ее зовут? — равнодушно осведомился Робер.

— Графиня де Руссильон, — невозмутимо сказал карлик.

Де Немюр отшатнулся от него.

— Никогда не произносите при мне этого имени, сеньор Очо… Никогда!

— Почему? — кротко спросил уродец. — Что произошло между вами за те несколько дней, что вы держали эту девушку в одном из своих замков?

— Откуда вам это известно? Она сказала вам?

— О нет. Но я умею сопоставлять детали. Делать выводы. У вас есть высокий рост, красота, сила, милейший герцог. Мне всего этого Господь не дал. Но он дал мне немного ума… и иногда я пользуюсь, в отличие от большинства людей, этим даром. Вот сегодня утром, вернувшись с их величествами из Реймса, я увидел много странных и необъяснимых, на первый взгляд, событий. Сначала — графиня де Руссильон, очень внимательно слушавшая ваш разговор с испанским послом, не сводившая с вас глаз и, как вскоре оказалось. так и не вышедшая замуж за своего Рауля де Ноайля. Затем — вы, словно вставший из могилы и передающий Бланш записку. Мне все это показалось очень любопытным, и я провел весь день, узнавая, что произошло, пока нас — меня и их величеств — не было в Париже. И выяснились весьма интересные и странные вещи. Например, невеста герцога де Ноайля, графиня де Руссильон, заболевает в день своего венчания. Неизвестной и опасной болезнью, возможно, заразной, и к ней никого не пускают… Жених — Рауль де Ноайль — в тот же день покидает столицу — и только его и видели… Взял пять человек — и отправился искать лекарство для своей нареченной, — ну не смешно ли? Через три дня, в сумерках, к королевской караульной на мосту Менял подъезжает верхом юноша и просит позвать к нему Розамонду де Ноайль. Она уводит молодого человека с собой, — и он исчезает. А конь — рыжий андалузец, на котором приехал юноша, — на лопатке имеет клеймо конюшен герцога де Немюра. Я не поленился и сам осмотрел этого жеребца. И какой мы делаем вывод из всего этого?

— Какой? — спросил и де Немюр.

— Что графиня де Руссильон вовсе не лежала больная в покоях Розамонды. Она все эти три дня находилась с вами, дорогой герцог! Как вам удалось увезти ее — силой или уговорами, — я не знаю. Мне больше по душе первый вариант — люблю, знаете ли, похищения! И можете не говорить ничего… я уверен, вы будете все отрицать. Но я знаю, что я прав! И, что кажется мне наиболее странным, — что невеста вашего кузена за эти три дня полностью изменилась. О Рауле она и не вспоминает. А вот о вас печется как о близком человеке! Умоляла меня, прочитав вашу записку, не дать вам отправиться к Бланш. Спасти вас от этого унижения. И вы бы слышали — КАК она все это говорила! Тут любовь, монсеньор, клянусь честью, любовь!

— Да, — презрительно скривив губы, процедил де Немюр. — Вполне возможно. Рауль надоел ей за несколько лет, что она провела в его объятиях… И она, как и королева, решила сменить его на меня!

— Графиня де Руссильон? В объятиях Рауля? С чего вы взяли?

— Она сама мне сказала, — глухо произнес Робер. — Сказала, что давно принадлежит де Ноайлю. Что несколько лет является его любовницей.

«Так вот почему ты согласился стать любовником Бланш, Робер де Немюр! Вот почему у тебя такой плачевный вид! Ты влюблен… ты просто умираешь от ревности!» — подумал уродец.

— Нет, монсеньор! Доминик де Руссильон — любовница Рауля? И давно?.. Ложь — и я могу вам это доказать!

— Попробуйте, — с деланным равнодушием сказал де Немюр, снова усаживаясь в кресло.

— Легко. Известно ли вам, герцог, что это за комната?

— Розовая гостиная? Просто комната. Понятия не имею.

— В таком случае я вам разъясню. Вы, наверное, не знаете и о том, что наша дорогая королева выбирает себе в дамы исключительно девственниц?

— Вот как? — спросил герцог, и в его серых глазах мелькнул огонек интереса.

— Да. Их обычно осматривает герцогиня де Луна — в этой самой Розовой комнате, на оттоманке, на которой я сейчас сижу. Графиня де Руссильон не стала исключением, — ее тоже здесь осматривали… И она оказалась невинна.

— Я вам не верю, — сказал Робер.

— Ну да. Вы поверили Доминик. Удивительное дело — мы, мужчины, не доверяем самым жарким уверениям женщины, что она целомудренна, и требуем веских доказательств. И, в то же время, противное заявление — я, дескать, уже не девушка, — принимается нами на веру и сразу же. То же произошло и с вами, монсеньор, — и вот вы уже презираете графиню де Руссильон, и даже не хотите слышать ее имя. А не я ли говорил вам, что женщины непредсказуемые и странные создания? Конечно, случай почти беспрецедентный, — чтобы невинная девушка объявила себя давно познавшей мужчину… Но, может быть, у нее не было другого выхода? Может, вы сами, ваша светлость, спровоцировали ее на эту ложь?

Де Немюр вспомнил поляну с папоротниками. Тело Доминик под своим телом. Ее полузакрытые глаза… быстрое дыхание… Божественный вкус ее губ… Вспомнил, как скатился с нее, содрогаясь внутри от неутоленного желания. Как сказал ей, что не имеет прав на нее. И ее яростный и полный боли выкрик в ответ: «На меня имеет право лишь мой муж! Я давно принадлежу ему!» Значит, она солгала?.. Зачем? Он в любом случае не овладел бы ею.

А Очо продолжал:

— Я иногда захожу поболтать на ночь с первой дамой ее величества, Инес де Луна. Она не слишком общительна, но я знаю к ней подход — пара бутылок отличного вина, и Инес из грозы девушек королевы превращается в мирную овечку… И довольно говорливую. Вот как-то я имел с нею беседу — и узнал, что графиню де Руссильон королева велела раздеть догола перед осмотром. Спрашивается — зачем? Выяснить, девственница ли новая дама, можно, просто подняв ей юбку. Оказалось — за Доминик де Руссильон подглядывали. Вот видите это кресло, в котором вы сидите, герцог? В львиной голове вместо глаз — две дыры. За креслом — тайный ход. Там стоял человек — догадайтесь, кто? — и подсматривал за обнаженной графиней. И не за ней одной. Думаю, и за Мадлен де Гризи он тоже наблюдал.

Герцог встал, взял шандал и поднес к креслу.

— Да, действительно. Две дыры, — сказал он. — Рауль?.. Это был он? — Робер вдруг вспомнил едкие слова Доминик, брошенные ему, когда в первый ее вечер во дворце он поднялся к апартаментам дам королевы: «Ведь в моей комнате нет кресел, из-за которых так удобно подглядывать за девушками!»

— Да, это был герцог де Ноайль. Он смотрел на графиню де Руссильон. С согласия ее величества, конечно… Пока вы разговаривали с Бланш в соседней комнате. Кстати — посмотрите на дыры внимательней. Рукой пощупайте… Что-нибудь чувствуете?

— В одном из отверстий как будто зазубрины. От чего-то острого. Нож?

— Кинжал, дорогой герцог! Как вы думаете, кто его метнул?.. Ваш кузен едва не остался без глаза, подсматривая за Доминик. Эта девушка умеет за себя постоять! И она же, если вы присмотритесь, изрезала около кресла всю обивку стен. Искала, вероятно, потайной ход.

— Да, я вижу. И, раз Рауль смотрел на нее… Это доказывает, что он никогда до этого не видел ее обнаженной. Зачем бы он стал наблюдать за графиней, если бы давно обладал ею? — почти сам себе сказал де Немюр.

Он обдумывал все услышанное и увиденное сейчас. Доминик обманула его, сказав, что принадлежит Раулю! Но она поклялась ему в этом. Богородицей… всеми святыми…

«Нет… Я уверен — она не девственница. Она была слишком страстная. Никакого стеснения, испуга, смущения. Она хотела меня — едва ли не больше, чем я — ее! Разве девственница вела бы себя так? Нет. Доминик такая же развратная и похотливая, как и Бланш! А Очо или обманывает меня, или сам чего-то не знает».

Де Немюр выпрямился и повернулся к карлику.

— Я не хочу больше обсуждать эту тему, сеньор Очо. Доминик де Руссильон меня не интересует.

— Пожалуйста, — легко согласился уродец. — Знаете что, дорогой герцог? У меня здесь, на окне, есть отличная бутылка бургундского. Лучшее вино из королевского погреба! Я сам выбирал его. Не хотите промочить горло, перед тем, как отправиться в… скажем так, ваш ночной вояж? — Говорил он небрежно, но опять очень внимательно смотрел на герцога.

Де Немюр заколебался — и уже готов был отказаться, но карлик, словно отвечая на ход его мыслей, добавил:

— Открою вам маленький секрет, монсеньор. Ее величеству нравится, когда от мужских губ исходит легкий аромат вина. К тому же вы такой бледный. Сразу порозовеете, обещаю! И ведь я не предлагаю вам всю бутылку — один кубок, не более!

— Давайте, — сказал де Немюр. Во рту у него и впрямь пересохло.

Очо подбежал к окну, налил из бутыли в кубок и подал его герцогу. Де Немюр осушил его. Вино, действительно, было превосходное… но был какой-то слабый непонятный привкус. Однако, не отравить же его вздумал карлик? Робер усмехнулся про себя — что за чушь!

Вино сразу ударило ему в голову. Это оттого, что сегодня он вообще не притронулся ни к завтраку, ни к обеду, ни к ужину. Ну ничего… Пока он дойдет до спальни королевы, — всё выветрится.

Де Немюр подошел к зеркалу — тому самому, которое чуть не разбила Доминик, — и взглянул на себя еще раз. Да, румянец окрасил его щеки. В серых глазах появились огоньки. Он уже не выглядит ходячим мертвецом. Похоже, Очо дал ему воистину чудодейственный напиток!

Карлик тоже был весьма доволен. Герцог выпил вино. Как скоро оно подействует? Очо это узнает, — уродец не собирался пропустить сцену свидания де Немюра и королевы.

Он подошел к Роберу:

— Идемте, монсеньор! Время пришло. Уже без четверти двенадцать. — Карлик взял канделябр, нажал на скрытую в кресле пружину, и оно бесшумно отъехало в сторону. Герцог без особого удивления увидел потайной ход, — он знал, что такими ходами опутан весь королевский дворец.

— Мы пройдем прямо в опочивальню Бланш, — сказал Очо. — Дайте мне ваш кинжал, монсеньор. Так, на всякий случай. Ведь вам сейчас понадобится совсем другое оружие, верно? — Де Немюр отстегнул кинжал и отдал его карлику, который спрятал клинок за пазуху. — А теперь пригнитесь пониже, ваша светлость. Старайтесь не касаться стен. Иначе ваша голова и ваш чудесный красивый костюм будут в паутине. И следуйте за мной.

…Де Немюру показалось, что он шел за карликом не меньше получаса по то сужающемуся, то расширяющемуся бесконечно петляющему темному проходу, — это был настоящий критский лабиринт. И, в конце его, Робера ждала встреча с Минотавром, — правда, в женском обличье. По давно выработанной привычке не доверять незнакомым местам и всегда иметь путь к отступлению, герцог внимательно считал шаги и запоминал повороты. Сейчас он насчитал двести девять шагов, три поворота налево и пять направо. Один спуск и две лестницы вверх — каждая по восемь ступеней.

Наконец, Очо остановился и нажал на очередной потайной рычаг, — справа, чуть выше своей головы, — стена начала отъезжать, и нестерпимо резкий свет ударил из образовавшегося отверстия. Зажмурившийся герцог почувствовал, как этот свет словно пронзил его мозг. В висках вдруг заломило, — неожиданно и сильно начала болеть голова.

Он вслед за карликом шагнул из хода — и оказался в спальне королевы. Де Немюр открыл глаза. Бланш лежала, опираясь на локоть, на боку, лицом к нему, на роскошном ложе, на возвышении из трех ступенек, из белого, затканного золотом, шелка, облаченная в белый пеньюар, под которым, естественно, ничего больше не было.

В опочивальне ее величества горело не меньше ста свечей. Огромная золотая люстра с пятьюдесятью подсвечниками свешивалась над необъятной кроватью французской королевы. Множество золотых и серебряных канделябров стояли на резных столиках из драгоценных пород деревьев, висели на стенах на резных подставках. Комната была освещена как днем.

«А что ты хотел? — сам себя спросил Робер. — Чтобы здесь было темно? Чтобы никто, даже ты сам, не увидел своего позора? Чтобы она занималась с тобой любовью наощупь? Ну нет… Конечно, Бланш хочет видеть все!»

От ароматических свечей шел густой тяжелый запах. Де Немюр вдруг почувствовал, как к его головной боли прибавляется еще легкая тошнота. «Как только Бланш терпит это! Не прикажет открыть окно… Здесь просто дышать нечем!»

Королева сказала по-испански:

— Очо! Ты можешь идти.

Карлик поклонился и исчез в потайном лазе. Панель бесшумно задвинулась. «Подожду минут пять. Им уже будет не до меня, — и я вылезу,» — решил Очо.

— Ну не стойте же там как статуя, кузен, — с улыбкой сказала королева. — Приблизьтесь. Я вас не съем… Какой вы красивый в этом костюме!

Робер вдруг вспомнил слова мадам Аллегры в борделе, обращенные к Риголетте: «Что ты стоишь, как статуя Мадонны?» Да, сегодня он сам оказался в положении той несчастной девушки. Он пришел отдаться королеве. Но не за деньги — за свободу. Свободу от своего странного брака. Свободу от Франции и Парижа. Неужели эта свобода не стоит нескольких часов унижения? Но отвращение к самому себе при этих весьма логических рассуждениях меньше не стало.

Он подошел к ложу Бланш. Она откинулась на подушки. Пеньюар был почти прозрачный. Герцог отчетливо видел сквозь него ее тело. Он было все еще прекрасно, несмотря на возраст и множество родов. Де Немюр слышал ее тяжелое хрипловатое дыхание. Темные соски ее грудей призывно приподнялись и затвердели, упираясь в мягкую ткань пеньюара. Она явно уже была готова принять своего кузена. Но в нем ничто не не откликнулось на этот соблазнительный призыв. Виски ломило все больше. И тошнота не проходила.

— Раздевайтесь, — в тоне Бланш послышались повелительные нотки. Что ж… Сегодня ночью она могла приказывать ему. И он не смел отказать ей.

Де Немюр поднял руку и начал расстегивать пуговицы на своем черном колете. Они застревали в петлях. К черту!.. Он рванул воротник с такой силой, что драгоценные оправленные в золото аметисты заскакали в разные стороны по алым коврам. Герцог скинул колет и, стиснув зубы, принялся за камизу. Королева смотрела на него, не пропуская ни одного его движения, глазами голодной кошки. Наконец, и с рубашкой было покончено. Остались шоссы, золотая цепь на бедрах и туфли. Нагнувшись, чтобы снять обувь, де Немюр почувствовал, что тошнота подступила почти к самому горлу. В голове будто били в колокол. Да что это с ним?

Теперь оставалась последняя деталь его одежды. Герцог видел, как Бланш облизнула пересохшие губы. Глаза ее сверкали. Получайте, ваше величество! Он вскинул голову и, глядя прямо в карие глаза своей кузины, расстегнул цепь и скинул шоссы. Теперь он был абсолютно нагим. И королева могла видеть, что он не хочет ее.

В ее взгляде мелькнуло разочарование. Но она тут же справилась с собой и хищно улыбнулась.

— Как вы прекрасны, кузен! Адонис… Аполлон… Нет — ни один греческий или римский бог не сравнятся с вами!

Краска невольно бросилась в лицо де Немюру. Он вспомнил ночь в замке Шинон, когда так же стоял перед Бланш без одежды. И она так же пожирала его глазами. Похоже, и она вспомнила эту сцену.

— Я мечтала об этом мгновении долгие, долгие годы, — хрипло прошептала она. — О Роберто! Только вы умеете так краснеть… как невинная девушка. И как это идет вам! Ну, не бойтесь же. Идите ко мне. Я все думала — как нам провести эту ночь? Приготовила и хлыст… и ошейник… и цепь. Но потом решила: пусть наша ночь будет ночью любви! Только любви — никакого насилия! Идите… ложитесь рядом.

Она протянула герцогу руку и подвинулась, освобождая ему место около себя.

Де Немюр подошел к краю постели. При мысли, что на ней совсем недавно Бланш занималась любовью с Раулем, его опять начало мутить. Однако деваться было некуда, — и он поднялся по ступенькам и лег на спину рядом с королевой.

Бланш провела сверху вниз рукой по его груди.

— А это что? — тихо спросила она, касаясь его левого плеча. — Вас ранили? Совсем свежий шрам… Откуда?

— Ерунда. Случайно задели на тренировке. — Ответил Робер. Бланш наклонилась и поцеловала его плечо. Он слегка вздрогнул.

— Расслабьтесь, Роберто, — шепнула королева. — Вы такой напряженный… Как девственник, впервые легший с женщиной. — Ее рука опять провела по его обнаженной груди и животу. Длинные, острые у ногтей, похожие на птичьи коготки, пальчики спустились ниже.

— Боже… — пробормотала она. — Неужели вы здесь? Со мной? И ОН тоже?..

И со вздохом восхищения королева обхватила и приподняла, как бы взвешивая на ладони, то, чего она так жаждала все эти годы. И что сейчас было неподвижно и словно спало.

— Какая оснастка, — шептала она, жадно облизываясь и вся дрожа от возбуждения. — Да, мой Роберто! ОН напоминает мне корабль. Гордый, великолепный, прекрасно оснащенный корабль. Он стоит в гавани, мечтая выйти из нее. И совсем скоро его паруса надует попутный ветер… Они распустятся… Натянутся туго-туго… И этот корабль — ваш корабль — поплывет к новым землям. — Сладострастная улыбка замерцала на ее влажных ярких губах. — К новым, манящим, незнакомым землям! Не девственным, конечно… Но загадочным, прекрасным и таинственным. И, пристав к этим землям, ваш корабль уже не захочет покидать их. Никогда!

В другое время такое поэтическое сравнение с кораблем рассмешило бы де Немюра. Но сейчас ему было не до смеха. Ему казалось, что вся постель королевы, простыни, подушки и одеяла пропитаны каким-то отвратительным тошнотворным запахом. Голова его раскалывалась от боли. Боже! И как же здесь невыносимо душно!

Бланш, не замечая его состояния, села и потянула атласные ленточки своего пеньюара. Развязав их, она плавным движением полных плеч сбросила его с себя.

— Взгляните на меня, мой Роберто. Скажите мне — разве я не прекрасна?

— Да, мадам, — послушно, как ученик в школе, повторяющий урок за учителем, сказал де Немюр. — Вы прекрасны.

— Не мадам… Бланка!

— Бланка, — покорно выдавил герцог. Ему было все равно в данный момент, что она прикажет ему говорить. Лишь бы справиться с подступавшей тошнотой, недостатком воздуха в спальне и безумной головной болью. Теперь еще ко всему этому прибавились слабые рези в желудке. «Похоже на отравление… Но я сегодня ничего не ел!»

Королева, наконец, заметила, что с ним что-то не так.

— Роберто! У вас лицо просто зеленое! Что с вами?

Ну не говорить же ей, что его тошнит! Она может подумать, что его тошнит от нее. Хотя, может, и не без этого. Ее чересчур надушенное тело тоже вызывало у него спазмы в желудке.

— У меня жутко болит голова.

Бланш нехорошо улыбнулась:

— Голова?.. Боже мой, герцог! Что за женские отговорки? Никогда не слышала, чтобы мужчина прибегал к подобным уверткам. Вы меня просто смешите!

Ну вот. Она ему не верит… К черту!

— Так вы думаете, что я вас обманываю, мадам? — Серые глаза его злобно сощурились.

— Конечно! — воскликнула она, тоже разгорячась. — Вы пришли ко мне сами, добровольно. И что же? У вас якобы болит голова… Вы ни на что не способны… Ну хорошо, — вдруг сказала она, пытаясь успокоиться. — Не будем ссориться, дорогой. Я вам верю. И помогу.

И она, так же как совсем недавно Риголетта, легла между его ног. Однако, прошло пять, и десять минут… Все ее попытки не увенчались успехом.

Де Немюру становилось все хуже. Перед глазами плавали разноцветные круги. Рези в желудке стали интенсивнее и болезненнее. Он вдруг вспомнил, как лет в восемь они с Раулем объелись незрелой малины в замке доньи Санчи в Провансе. Через несколько часов Робер покрылся сыпью, а в желудке резало так, что он просто катался по полу, страшно испугав свою мать. А Раулю было хоть бы что!

Бланш вдруг резко села на постели.

— Ну хватит! — вскричала она. — Говорите — что вы с собой сделали? Вы что-то приняли… что-то, чтобы разочаровать меня, так ведь? Вы решили поиздеваться надо мной?!!

— Клянусь вам, мадам, что я ничего не принимал. Я вообще сегодня не ел… Выпил лишь один кубок вина.

Вдруг де Немюр понял. Этот кубок. Очо что-то туда подсыпал. Это карлик отравил его! Впрочем, какая теперь разница — Очо или нет? Лишь бы его не вырвало прямо на постель королевы. Что позорнее в данной ситуации — оказаться несостоятельным, — или стошнить на роскошное ложе Бланш де Кастиль?

Королева соскочила с кровати, метнулась к панели и нажала на пружину, открыв проход, по которому де Немюр пришел к ней.

— Вон! — крикнула она, сверкая глазами. Лицо ее исказилось от бешенства. — Убирайтесь отсюда! Вы придете ко мне, когда будете здоровы!

— Я не приду к вам больше… Таков был наш уговор.

— Вы не выполнили свою часть обязательств! И не получите развода со своей монашкой… Дорогой герцог Черная Роза!

— К чертям развод! — воскликнул герцог, пошатываясь вставая с постели и не без труда натягивая шоссы. — Я обойдусь без него! Завтра я буду далеко отсюда… И вы меня больше никогда не увидите, милая кузина!

— Я запрещаю вам покидать Париж!..

— Мне плевать на ваши запреты! — Про себя Робер подумал: «Ну просто семейная сцена! Скандал в благородном семействе!» Он надел рубашку и втиснул ноги в туфли.

— Я велю страже не выпускать вас из дворца! Запереть все городские ворота… Вы не сможете выбраться из столицы!

— Это мы посмотрим, мадам. Вам меня не остановить, и вы это прекрасно знаете… Вашу стражу я изрублю на куски. Вспомните — ведь я сомнамбула! И могу делать все, что мне заблагорассудится.

— Я прикажу арестовать вас! Брошу вас в тюрьму! Посажу на цепь! — бушевала она.

— Попробуйте, дорогая кузина. И через три дня король, ваш сын, получит бумагу, которую вы в свое время подписали… В которой вы признаетесь в том, что сделали в замке Немюр-сюр-Сен. Человеку, у которого находится этот документ, я дал распоряжение вручить ее его величеству ровно через три дня после моего ареста, исчезновения или неожиданной подозрительной смерти.

Она в ярости затопала ногами.

— Убирайтесь, негодяй! Ненавижу! Ненавижу!

Де Немюр поднял свой колет и, шатаясь, подошел к отверстию в стене.

— Я ухожу, мадам, — сказал он. И, не удержавшись, добавил с кривой улыбкой: — Боюсь, мой корабль никогда не выйдет к вам из своей гавани…

Герцогу показалось в этот миг, что за портьерой на окне кто-то тихо хихикнул.

— Вон!!! — завизжала Бланш, хватая с пола свою туфельку и швыряя в него. Робер был не в состоянии увернуться, и туфля пребольно шлепнула его прямо по щеке.

— Благодарю вас, мадам, за этот знак внимания к моей скромной персоне… Прощайте.

Он поклонился ей, взял шандал со свечами и исчез в проходе.

Обморок длился не более нескольких минут. Очнувшись и открыв глаза, Дом увидела склонившееся к ней и почему-то расплывающееся уродливое лицо Очо. Карлик тряс ее за плечи и звал странно далеким голосом: «Сеньорита! Графиня!..»

— Ах, сеньор Очо… Кажется, я потеряла сознание?..

— Слава Богу! — сказал Очо. — Что случилось, милая графиня?

— Не знаю… Голова вдруг закружилась… — Доминик села. Постепенно лицо карлика перестало расплываться, звуки стали слышаться нормально.

Что с ней случилось, спросил он. Как ему все рассказать? Как объяснить, какой непроходимой дурой она была все это время? Да, дурой! К чему щадить себя? Дурой, не замечающей ничего. Не способной отделить правду от вымысла. Узнать друзей среди врагов. А не он ли, не Очо, говорил ей о друзьях и врагах, советовал ей думать головой и не делать слишком поспешных выводов?

И что в результате? Она влюбилась в человека, который никогда не был ее мужем. Чуть не вышла за него замуж, — второй раз, при живом супруге! «Это Господь… Он спас меня от этого брака! Боже, прости меня, я чуть не совершила страшный грех!» Самое нелепое, — что истина лежала на поверхности. Она бросалась в глаза. Она чуть ли не хватала Доминик за руку, чуть не кричала во весь голос: «Что ты делаешь, несчастная?.. Остановись!» Да, в день свадьбы Дом ее спас Всевышний рукою ее собственного мужа. Мужа, который, по какой-то прихоти судьбы, до сих пор считает себя ее, Доминик, свояком. Какое ужасное слово — свояк!.. Кто только его выдумал?

А теперь надо все обдумать. И не при карлике. Надо побыть наедине с собой, привести мысли и чувства в порядок…

— Простите меня, сеньор Очо, — с кривой улыбкой сказала Доминик. — Я просто перенервничала. Теперь со мной все хорошо. Я вернусь в покои Розамонды, а вы идите к ее величеству. Вам нельзя сейчас показываться у герцогини де Ноайль. Вдруг вас увидит де Немюр?

— Да, с его светлостью я бы не хотел сегодня встретиться, — согласился карлик. — С меня хватило его приступа, когда он чуть не убил вашего жениха. Я не такой быстрый, как Рауль, и ноги у меня коротковаты, чтобы убежать от разъяренного кузена Бланш. Но я боюсь оставлять вас в таком состоянии…

— Не беспокойтесь, прошу вас. Идите…

— Хорошо. Передайте герцогине, что де Немюр скоро придет в себя. Скажите еще, что у него болела голова. Вот от этого ему и стало плохо. А вовсе не от моего вина. Полагаю, он не откажется подтвердить мои слова.

Очо ушел. Дом вернулась в комнаты подруги. Едва она закрыла изнутри двери, как из ванной комнаты появилась Розамонда. На лице ее было написано явное облегчение.

— Ах, сестричка! Роберу гораздо лучше… Ты позвала да Сильву?

— Нет, — соврала Дом. — Его вызвали к кому-то из принцев. Как там герцог?

— Он уже спит. Боли прекратились. Поль прямо в ванной комнате расстелил на полу медвежью шкуру, Робер выпил не меньше пинты воды — и уснул на этой шкуре.

— Слава Всевышнему! — Доминик перекрестилась.

— А что это у тебя в руке? — спросила Розамонда.

— Ах… Я встретила Очо в коридоре. Он передал мне вещи герцога. А карлик ни в чем не виноват! Просто у твоего кузена болела голова, и поэтому ему стало нехорошо. А Очо дал ему только чуть-чуть вина…

— Болела голова? Да, возможно, что это и вызвало такую реакцию… Доминик, я очень рада, что Очо не при чем. Давай, я отнесу вещи Роберу. Поль там убирается и приглядывает пока за герцогом, но, по-моему, кузен будет спать до самого утра. Сестричка! Ты такая бледная! Иди ложись спать…

— Да, пожалуй, — слабо улыбнулась Дом. На самом деле больше всего на свете ей хотелось пойти к де Немюру. К своему мужу, — мысленно поправилась она. Посидеть с ним, подержать его за руку. Она бы просто смотрела на него. Охраняла бы его сон. «Любая жена на моем месте поступила бы так… А я не могу! И никто не виноват — только я, я сама! Я воздвигнула стену между нами. Хватит ли у меня сил теперь разрушить ее?..»

И, тяжело вздохнув, Доминик отправилась спать.

…Конечно, она все равно почти не спала. Думала, вспоминала. Где, когда она совершила роковую ошибку? Приняла Рауля де Ноайля за Черную Розу? Ведь с самого начала… с того момента, как она встретила у реки виллана Мишеля, сердце подсказывало ей, что это он, ее муж! И ведь она почти убедила себя в этом, когда он и де Парди догнали ее по дороге в Париж. Выводы Дом были абсолютно правильными.

Но ОН вел себя неправильно — напомнила себе она. Теперь она понимала, почему. Де Немюр считал себя мужем ее сестры. Отсюда эта отчужденность, которая тогда так задела ее, его совет ей не ездить в столицу. «Как он сказал тогда? — Я даю вам этот совет, как дал бы его любящий брат любимой сестре.»

А потом — слова де Немюра, которые тоже сбили Доминик: «Мы ездили к моей даме сердца.» И фраза де Парди: «Возможно, было бы лучше, если б она умерла.»

Де Немюр ездил тогда к Мари-Флоранс. И он до сих пор уверен, что его жена — Фло! Он ни о чем не узнал! И у него нет ни кольца… ни записки отца… А все это находится у Рауля. Но как же так?

Наверное, надо еще раз вспомнить, что, по словам де Немюра, графа Анри де Брие, который вез перстень и записку, и мальчиков-пажей, которые тоже были свидетелями, что именно Дом вышла за их господина, убили на холме недалеко от замка Руссильон. И убили их всех по приказу Рауля. «Разбойники обыскали тело несчастного графа… И нашли кольцо и записку. И отдали все это тому, кто их нанял… А это был Рауль! Рауль — убийца жениха Розамонды!..» — Девушку прошиб холодный пот. Какой ужас!..

Теперь Доминик уже не сомневалась в правдивости рассказа де Немюра. Рауль прочитал письмо отца — и понял, кто жена его кузена. Но не сказал ничего де Немюру. А вот королеве, своей любовнице — наверняка! Отсюда — вся интрига с нею, с графиней де Руссильон. Внезапное приглашение ко двору. Интерес к новой даме со стороны Бланш, ее слова по-испански… Королева прекрасно знала, с самого начала, что Доминик — жена де Немюра! И, взяв в сообщники Рауля, решила подшутить над своим кузеном.

Нет, для шутки все придуманное ими было чересчур злым… подлым… недостойным! Это была месть — страшная, изощренная месть. Ведь и ее величество, и де Ноайль знали, что Доминик и де Немюр — муж и жена. И это не остановило их! Рауль предложил Дом руку и сердце… Вот мерзавец! Дом в ярости комкала края простыни. Окажись он только здесь… Она бы его не пощадила!

Перстень находится у де Ноайля. Но он знает, и как выглядит ее кольцо, то, которое ей подарил де Немюр… Откуда? А, все ведь очень просто! Это Рауль следил за ней обнаженной из-за кресла. И разглядел печатку … Жаль, как жаль, что она не попала ему в глаз своим стилетом! Ходил бы сейчас красавец герцог де Ноайль с повязкой через один глаз!

Рауль тоже делал ошибки — не узнал Снежинку перед охотой. И о кольце задумался, хоть и ненадолго, когда Доминик его спросила. Но она слепо верила ему. А от собственного мужа шарахалась, как от зачумленного.

А де Немюр был само благородство! «Он мог овладеть мною в своем замке. И я бы не сопротивлялась. Но он удержался, сказал, что у него нет прав на меня. Ведь я, как он думал, являюсь сестрой его жены…»

«Да, я была слепа! Де Немюр пытался защитить меня от Рауля и королевы. Он не знал, что заговор был направлен не только против меня, но и против него. Но уже в первую мою ночь в королевском дворце он пришел и ходил у моих дверей, охраняя меня. Он пытался защищать меня все время! Тогда на охоте он даже мою вуаль уберег… Это ли не доказывает, как я ему дорога? И похитил он меня тоже не просто так. Что-то случилось. Наверное, Рауль сделал что-то… И де Немюр не выдержал — и приказал украсть меня. А я его чуть не убила за это!»

Столько ошибок! Нелепых, глупых… Возможно, даже непоправимых. Она вспомнила, как де Немюр прогнал ее с поляны. Крикнул, что не хочет больше никогда видеть Доминик. Что она для него не существует. Какой болью было искажено тогда его лицо! «Да, он так крикнул, потому что я призналась ему, что принадлежу Раулю. А де Немюр подумал… Он подумал, что я — любовница Рауля. И ведь я сказала, что это началось еще в монастыре… до монастыря… Поэтому у герцога так изменилось лицо. Он и к Бланш сегодня ночью пошел, потому что хотел отомстить мне! Потому что ревновал. И как мне теперь исправить это? Как доказать своему мужу, что я, как последняя дура, перепутала его с его кузеном? Что я невинна и никогда никому не принадлежала?»

«Но ОН меня любит. Любит, я знаю! То утро, когда я пришла к нему, раненому мною… И он целовал меня на своей постели… А папоротники! Это было незабываемо… Волшебно… Чудесно…» — Она задрожала с ног до головы. — «И ЭТО больше не повторится? И не будет продолжения? И я не узнаю, что будет в конце, после ТАКОГО начала? Нет! Быть того не может!.. Де Немюр будет моим! Мы будем принадлежать друг другу! Наш союз вечен… Перед Богом и людьми!»

Де Немюр действительно собирался идти к Бланш. В конце концов, это он был инициатором их встречи. И, раз уж он пошел на это, то должен был если не удовлетворить желание своей кузины, то вести себя с ней достойно. Робер чувствовал, что должен извиниться перед королевой.

…И вот здесь Очо с письмом Бланш. Что она пишет? Опять запрещает ему уезжать? Угрожает? Рвет и мечет?

Розамонда тактично сказала:

— Я оставлю вас, господа. — И вышла. А Дом осталась сидеть за диваном. Ноги начали затекать, — но она боялась пошевелиться. У Очо тонкий слух. Да и де Немюр тоже не глухой.

Герцог взял у карлика пергамент. Очо настороженно следил за его движениями. На боку у де Немюра висел кинжал, который карлик ночью передал вместе с одеждой Робера графине де Руссильон. Не захочет ли герцог пустить его в ход, вспомнив об отравлении?

Де Немюр поймал этот взгляд маленького уродца и, усмехнувшись, сказал:

— Сеньор Очо, не бойтесь меня. Я жив и здоров, и уверен, вы не хотели причинить мне вред. Более того — я вам благодарен. Сегодня ночью вы спасли мою честь.

Лицо карлика расслабилось.

— Очень рад слышать это, монсеньор! Право, я и сам думаю, что вы должны сказать мне спасибо. Ибо этой ночью я сделал для вашего блага гораздо больше, чем вы можете даже себе представить… Но читайте же!

Герцог повертел свиток в руках.

— Он не запечатан?

— Нет, ваша светлость. Ее величеству было не до таких мелочей. Признаюсь вам заранее и в том, что я читал письмо и знаю его содержание. Но в нем нет ничего таинственного, поверьте и не хмурьтесь!

Де Немюр развернул пергамент и принялся читать. И, чем дальше он читал, тем изумленней становилось его лицо. Вот что писала ему по-испански королева:

«Наш дорогой кузен! Вы, наверное, очень переживаете за то, что произошло сегодня ночью между нами. Вернее, за то, чего не произошло. Мы уверены, что ваша совесть, столь хорошо нам известная, не на месте, и вы захотите попросить свидания с нами, чтобы извиниться. Увы, мы вынуждены отказать вам в этом, поскольку будем весьма заняты в ближайшее время неотложными государственными делами.

Посему сообщаем вам письменно наше решение — мы, в безмерной нашей милости, прощаем вас и разрешаем вам уехать в Кастилию, ко двору нашего венценосного брата Альфонса, и провести там некоторое время; однако, надеемся все же на ваше возвращение, ибо и мы, и наш сын Людовик по-родственному очень привязаны к вам. Нашему казначею приказано вам дать десять тысяч золотых — на дорогу и, конечно, на лечение вашей жуткой головной боли. И не только ее.

Возвращайтесь к нам здоровым, кузен. Мы с нашим милым Этьеном желаем вам доброго пути и надеемся на встречу с вами.

PS. О разводе и не мечтайте.»

— Я ничего не понимаю, — произнес Робер, дочитав.

— Испанский язык очень сложный, и вы, вероятно, подзабыли его, — сказал карлик. — Давайте я вам переведу, монсеньор.

Де Немюр снова усмехнулся.

— Сеньор Очо! Переводить не надо. А вот объяснить… Что все это значит? Бланш ночью выгнала меня, угрожая мне и запретив и думать об отъезде. А в письме она вполне снисходительна и благосклонна. Никаких угроз! Разрешает мне уехать и чуть ли не благословляет на путешествие. Что, черт побери, произошло? И кто этот Этьен, которого королева упоминает в конце письма?

— Ах, как мне хочется вас помучить неизвестностью, дорогой герцог! Но и я, как ее величество, буду к вам благосклонен. Бланш разрешила вам уехать и простила вас, потому что место в ее сердце вам больше не принадлежит.

— У королевы новый фаворит? Так быстро?

— Быстрее не бывает, — хмыкнул карлик. — Это произошло через десять минут после того, как вы столь бесславно покинули поле вашего боя с Бланш, герцог Черная Роза!

Де Немюр удивленно слушал его, пропустив мимо ушей шутку Очо.

— И кто же он? Этот таинственный Этьен?

— А вы не догадываетесь?.. Да ведь это ваш лучший друг, монсеньор! Ваш старинный и преданный друг, барон Этьен де Парди, нормандец!

— Черт побери, — пробормотал Робер — и вдруг от души расхохотался. — Этьен? Вот уж никогда бы не подумал! Этьен!..

Карлик тоже смеялся.

— И ведь это я… Я привел его к Бланш! И, представьте, монсеньор, — его корабль оказался, по всей видимости, мощнее вашего. И из гавани он не вышел — вылетел стрелой! Бланш была в восторге! А Де Парди палил из пушек всю ночь, почти не переставая! Куда там Рауль, и все остальные смазливые мальчики нашей государыни!

— Так вы все слышали, Очо? — смеялся де Немюр. — Да, Бланш натура поэтическая!..

Они хохотали вместе. Дом тихонько выглянула из-за дивана. Что их так смешит? При чем здесь корабль? Гавань? И пушки? Какой-то мужской тайный язык… Когда же, наконец, они успокоятся и уйдут? Ноги затекают… Она осторожно поменяла положение.

— Королева встала сегодня в прекрасном расположении духа, — рассказывал карлик. — Вернее, встала — это немного не то слово. Просто приказала подать в постель завтрак — ей и де Парди. А потом попросила чернила, лист пергамента и перо — и написала вам это письмо. И они закрылись в спальне опять. Я слышал смех, — Бланш давно так не смеялась! Похоже, ваш друг возродил ее! Полагаю, они не один день проведут в постели.

— Так вот что значит эта фраза о неотложных государственных делах! Впрочем, я очень рад, — сказал де Немюр. — Уверен — де Парди не причинит боли ее величеству. Он честный, верный дворянин. И ему не нужны ни титулы, ни посты, ни награды. Кстати, я давно подозревал, что он неравнодушен к королеве. Он часто говорил, что Бланш напоминает ему его покойную жену, которую он обожал. Лишь бы королева не вздумала применять к Этьену свои штучки типа хлыста и цепей. Де Парди такого не потерпит!.. Но надо же, как странно сложились обстоятельства!

— Да, обстоятельства. Они сложились странно — и весьма благоприятно для вас, монсеньор! Вы можете спокойно уехать…

— Но не развестись, — опять помрачнел де Немюр.

— Кто знает? Быть может, Бланш все же сжалится над вами и поможет вам с разводом? Может, ваш друг де Парди сумеет убедить ее не мешать вам?

— Буду надеяться, сеньор Очо. Мне ничего больше не остается. Я связан этим странным браком по рукам и ногам. Видеть свою жену всего один раз в жизни. Ни разу даже не поцеловать ее! И ведь это длится уже больше четырех лет!

Карлик сочувственно покачал головой:

— Да, ваша светлость! Вам не позавидуешь! Особенно если учесть, что пока вашим наследником является Рауль де Ноайль, этот гнусный выродок. И от него можно ждать любой пакости! Вам нужны семья, дети, жена.

«Так и ты знаешь о Рауле! — возмущенно подумала Дом. — А мне ничего не говорил, хотя я и собиралась за него замуж. А еще друг!»

— Увы, — сказал Робер. — В моей жизни нет места семейным радостям. Бог знает, и что ждет меня в Кастилии…

— Перемена, я уверен, будет полезна для вас, монсеньор. Вы забудете Доминик де Руссильон.

Де Немюр слегка вздрогнул.

— Ведь вы еще любите эту девушку… Сестру вашей жены?

— Да, — глухо произнес Робер. — Еще люблю. Прощайте, сеньор Очо. Пока у ее величества хорошее настроение, и никто не испортил ей его, мне надо уезжать.

— Вы отправитесь в дорогу сегодня же?

— Завтра на рассвете. Прощайте. — И герцог, поклонившись карлику, вышел из покоев Розамонды.

…Едва де Немюр скрылся за дверью, как Доминик, морщась от боли в затекших ногах и скрюченной спине, выползла из-за дивана. Честно говоря, ей уже было все равно, что подумает о ней Очо. Злые слезы текли из ее глаз. Ее муж уезжал! Навсегда!.. Возможно, она больше не увидит его!

Маленький горбун так и подскочил, увидев ее.

— Сеньорита! Откуда вы? Что вы там делали?..

— Прикорнула, знаете ли, — злобно огрызнулась она. — Вдруг потянуло в сон!

Очо подошел к ней и приподнял ее подбородок, заглянув в глубину потемневших синих глаз.

— Да вы плачете? — воскликнул карлик. — Что случилось?

— А вы бы не заплакали, если бы вы были замужем… и ваш муж в двух шагах от вас обсуждал бы развод с вами? И собирался уехать Бог знает куда, оставив вас одну?

— Встаньте, — мягко сказал Очо. — Присядьте на диван, успокойтесь и все мне объясните. Подождите, я возьму вот с этого стола фрукты, — ведь можно? Я буду есть, а вы — рассказывать мне, что все-таки произошло. Поскольку в этой гостиной находилось только двое мужчин — я и герцог де Немюр, и о разводе говорил только он, я делаю вывод, что все сказанное вами относится все же к нему, а не ко мне. А больше я пока ничего не понимаю!

— Ах, сеньор Очо! — вздохнула девушка. — Все ужасно… И так запутанно! И рассказывать придется долго.

— Ничего, я не тороплюсь. В вазе четыре яблока, три персика и виноград. Этого хватит на тысячу сказок Шахерезады! — И он принялся за яблоко.

Дом опять вздохнула. Но кому, как не карлику, она могла поведать всю неправдоподобную и запутанную историю своего замужества? И она начала свой рассказ.

…Когда она закончила, ваза была пуста. Очо прикончил все, и даже несколько раз провел рукой по дну, словно там волшебным образом могло появиться еще что-то съедобное.

— Клянусь Святым Иаковом, что никогда не слышал ничего более сногсшибательного и невероятного! — воскликнул он. — Кто бы мог подумать, что в наш столь прозаический век еще происходит нечто подобное! Все эти маски, поединки, похищения, семейные тайны!.. Как интересно живут люди!

— Я бы предпочла скучную прозу, сеньор Очо, — грустно сказала Доминик. — Жениха, лицо которого не было бы скрыто маской. И который бы видел меня, а не завуалированную невесту, оказавшуюся совсем не той, кого выбрал ему мой отец. С этого все и началось… И, похоже, закончится весьма плачевно.

Она шмыгнула носом. Карлик вскочил.

— Перестаньте! Вы мне не нравитесь такой, Мари-Доминик де Руссильон! Хотя нет, я ошибся — не де Руссильон, а де Немюр! Мадам де Немюр! Звучит великолепно! Не вешайте нос! Улыбнитесь! Ну, вот так. Так гораздо лучше! Не бывает, поверьте, безвыходных ситуаций. И я, Очоаньос, клянусь, что помогу вам!

— Ах, сеньор Очо! Я вам так благодарна хотя бы за ваше сочувствие! Но все же… Неужели есть выход? Ведь герцог поцеловал крест, дал слово, что не прикоснется ко мне! И завтра на рассвете он уезжает в Испанию!

— Это мы еще посмотрим, уедет ли он… До завтра далеко, у нас куча времени!

— Но что можно сделать? Де Немюр поклялся… Он не изменит данному слову!

— Вспомните, В ЧЕМ он поклялся? Как говорят судейские, нет закона, который нельзя бы было по-разному истолковать! Так же и с клятвами. Ваш муж сказал, что не прикоснется к Мари-Доминик де Руссильон… Ведь так?

— Так.

— Но вы больше не носите эту фамилию, прекрасная сеньора. Вы носите фамилию своего супруга — Немюр! Значит, к Мари-Доминик де Немюр он может прикоснуться!

— И правда… — прошептала Дом. Какой же Очо умница!

— Другое дело, что герцогу надо доказать, что вы на самом деле его жена.

— Да, Очо, да! Что я — его, только его жена! Что я никому не принадлежала, что я невинна!

— Итак, пробуем доказать, что вы — супруга де Немюра. Что имеется у вас для этого?

— Его кольцо, которое он надел мне собственноручно в капелле Руссильонского замка, — начала перечислять девушка. — Акты о браке, их два — в одном де Немюр расписался, другой был переписан отцом Игнасио после отъезда Черной Розы.

— Кольцо… Акты… — Почесал большой нос карлик. — Не так уж много! А свидетели?

— Свидетели? Отец Игнасио, который нас обвенчал, находится в Руссильоне. Мои младшие сестры — в Монсегюре. А здесь, в Париже — два моих пажа, Пьер и Филипп. Они тоже были тогда в капелле и могут подтвердить, что под вуалью пряталась я.

— Пьер и Филипп… Ваши слуги, так я понимаю?

— Да.

— Вряд ли де Немюр поверит на слово каким-то простолюдинам. Вы могли приказать им солгать, заставить их или подкупить. Раз герцог считает, что вы пылаете к нему низкой страстью, разлюбив Рауля, он легко отметет столь слабые доказательства. Кольцо вы могли украсть у сестры. Переписанный брачный контракт — подделать. Слуг запугать или купить. Не годится! Ничего не годится!

— И что же тогда, сеньор Очо? — голос Доминик опять задрожал. — Неужели надежды нет?..

— Конечно, есть, мадам! Ведь главное, неоспоримое доказательство — это вы, вы сами. Ваша чистота и невинность!

— Да, это так, — немного покраснела Доминик. — Но как же ПРЕДЪЯВИТЬ де Немюру это главное доказательство?

— Очень просто, — хихикнул карлик. — И к этому есть целых два пути. Первый — мы берем герцогиню де Луна, отправляемся втроем во дворец к де Немюру, и наша любезная Инес осматривает вас в присутствии герцога. И сообщает ему результат осмотра. Как вам это нравится?

— Вы смеетесь, Очо! — вскричала, вся покраснев, Дом. — Никогда я не пойду вновь на такое унижение!

— Я так и знал, мадам. Путь второй — и он мне тоже больше по душе — в вашей невинности убеждается лично де Немюр. Ну, скажем так, традиционным способом, в своей постели.

— Да, да! — с жаром сказала Доминик. — Вот этого я и хочу!

— Какой пыл! — улыбнулся Очо. — Он не к лицу девственнице! Шучу, шучу! Я понимаю… Вы ждали этого столько лет. В конце концов, и невинность может надоесть!

— Конечно, я хочу принадлежать ему! Но как это осуществить? Ах, сеньор Очо, придумайте что-нибудь, умоляю!

Карлик снова потер свой нос.

— Расскажите мне подробнее о своей сестре, Флоранс. Кажется, вы сказали, что она маленького роста. Толстая… Черноволосая?..

— Да нет же! Я говорила, что она высокая, стройная, с синими глазами и волосами такого же цвета, как и у меня. Мы очень похожи!

— Так в чем же затруднение? Раз герцог Черная Роза думает, что он женат на вашей сестре Мари-Флоранс, а вас и видеть не хочет, — станьте своею сестрой!

— Стать Флоранс?.. Но как это?

— Ну, это же так просто! Вы придете к де Немюру в одежде монахини. Мы еще и маску на вас наденем, — ведь не один герцог Черная Роза так любит маскарады! И вы отдадитесь ему, назвавшись своей сестрой! Ручаюсь — он не устоит, несмотря на все свои клятвы, если даже не совсем поверит, что вы — не Доминик!

Дом задрожала от возбуждения. Карлик был прав! Как она об этом сама не подумала? Ее сходство с Фло… Голос она изменит… И, если еще надеть маску — и не позволить де Немюру снять ее…

— Очо, Очо, спасибо вам! Вы вернули меня к жизни! Конечно! Я приду к нему ночью… и стану его женой!.. — Но она вдруг опомнилась. — А где я возьму одежду картезианки? У кого можно купить ее?

— Раз уж Очоаньос взялся вам помогать, мадам, он не остановится на полпути! Я достану вам к вечеру монашеское одеяние и маску!

— Спасибо, спасибо, дорогой Очо! Но, — она снова помрачнела, — а как же я проникну во дворец де Немюра? Боже мой!.. Ведь меня туда не пустят! Ни в одежде монахини… Ни в какой одежде! — Доминик вспомнила дворец Робера, благо он был очень похож на соседний — Рауля де Ноайля. Высокие кованые решетки вокруг всего здания. Массивные чугунные ворота. Ей ни за что не попасть во дворец! Она опять была готова разрыдаться. Все, все против нее! А рассвет следующего дня уже недалек!

— Не кривите губы, мадам герцогиня, — весело сказал карлик. — Я же поклялся помочь вам! А мое слово не менее крепкое, чем слово вашего новообретенного супруга! Знайте же — у меня есть ключи ото всех решеток и дверей дворца де Немюра. Мы проникнем туда вместе сегодня ночью, и никто не сможет помешать нам!

— Ключи?.. Откуда у вас они?

— Ах, мадам… Ведь это еще одна государственная тайна. Впрочем — вы их уже знаете предостаточно, одной больше, одной меньше — не все ли равно, не правда ли?

— Ну, говорите же!

— Это старая история, — начал карлик. — Видите ли, когда наша государыня влюбилась в своего кузена де Немюра, и начала преследовать его и писать ему некие весьма откровенные письма, все это не на шутку испугало его. Да, полагаю, что он был испуган, — потому что в результате он перестал ночевать в королевском дворце и переселился в замок Немюр-сюр-Сен, но бывало и так, что он ночевал в своем дворце в Париже. И вот тогда нашей любвеобильной Бланш пришла в голову некая идея. Фантастическая и безумная… Как и сама наша королева. Она захотела ночью проникнуть в спальню во дворце де Немюра.

— Боже мой! — воскликнула Доминик. — Она с ума сошла!

— Ну, ее величество всегда тянуло к любовным приключениям. А де Немюр был неприступен, как скала, и это безумно разжигало желание королевы. В общем, мне был отдан приказ — узнать точный план дворца герцога и — главное — дорогу к его спальне, и сделать дубликаты ключей от ворот и дверей. Что я и выполнил без особых усилий, подкупив — чрезвычайно щедро — одного из слуг Робера.

— И что же было дальше?

— Ну, в общем, я и тогда защитил честь вашего будущего мужа. Сочинив для Бланш сказку о том, что в сад дворца де Немюра ночью выпускаются злые собаки, а на кровати самого герцога спит каждую ночь огромный бордоский дог. Самое смешное — что королева не только поверила во все это и отказалась от своей сумасшедшей затеи, но и приказала мне срочно выяснить об этом мифическом бордосце — кобель это или сука! Пришлось потом поклясться Бланш, что дог — несомненно кобель, и спит в ногах кровати. А, быть может, надо было сказать, что герцог спит с сукой?.. — Задумчиво добавил карлик. — Ее величество бы точно потеряла к кузену интерес!

Доминик не совсем поняла, что имеет в виду Очо. При чем здесь суки и кобели?.. Впрочем, что бы ни придумал карлик для королевы — все было на благо ее мужа.

— Так никаких собак во дворце де Немюра нет?

— Нет, дорогая сеньора. И мы можем смело пуститься ночью в путь. Обещаю — мы достигнем спальни вашего супруга безо всяких происшествий!

(«Главное, — подумал про себя карлик. — Чтобы герцог в эту ночь спал один. Вдруг он захочет привести к себе во дворец женщину? Но вряд ли. Он уезжает на рассвете… И ему захочется выспаться как следует, а не предаваться любовным утехам!»)

— Мы?.. — Вдруг замялась Доминик. — Видите ли, сеньор Очо… Я знаю, что вам нравится подглядывать. И вы столько для меня сделали и готовы сделать! Но пощадите меня, умоляю! Ведь это будет моя первая брачная ночь!

— Ах, мадам! — Галантно сказал Очо. — Неужели вы думаете, что я столь груб и нахален, и не понимаю вашу девичью стыдливость? Первая брачная ночь принадлежит лишь вам и де Немюру! Я клянусь вам всеми святыми, что не переступлю в вашу первую ночь порог спальни герцога и не буду подглядывать. Хотя, конечно, мне этого очень хочется, — не удержался от признания уродец. — Но я надеюсь, что когда-нибудь это мне все же удастся! — Ухмыльнулся он.

— Очо!.. — Доминик вся пылала. — Прекратите!

— Тс-с! — Карлик приложил палец к губам. — По-моему, сюда идет герцогиня де Ноайль! Сеньора… Давайте договоримся, где мы встретимся?

— Я сегодня скажу Розамонде, что хочу переночевать в особняке отца. Встречайте меня там около входных дверей. Но не знаю, во сколько?

— Давайте в два ночи. Не забудьте надеть кольцо Черной Розы и взять оба брачных контракта! Мы будем около спальни де Немюра около трех. А в это время обычно наваливается самый крепкий сон… И, возможно, проснувшись и увидев вас, герцог подумает, что это все ему просто снится?

…Де Немюр в тот день собирался пораньше лечь спать. Он покончил с делами около девяти вечера — отправил распоряжения управляющим своими поместьями и замками на юге и севере Франции, сам сходил на конюшню и удостоверился, что его гнедой в прекрасной форме и готов к дальней дороге, проверил седло и сбрую.

Вернувшись в свои комнаты, герцог написал еще одно письмо — Исмаилу и Гастону в замок Немюр-сюр-Сен, с приказом на рассвете ждать его около южных ворот Парижа. Поскольку оба его верных слуги знали испанский, де Немюр намеревался взять их с собой. К тому же они были прекрасными телохранителями — бесстрашными, сильными и неутомимыми. А дорога предстояла длинная и небезопасная.

Герцог отдал письмо своему верному личному слуге Франсуа и приказал немедленно отправить послание с гонцом в Немюр-сюр-Сен. Франсуа был безмерно расстроен отъездом своего господина и даже просился поехать в Кастилию вместе с Робером; но де Немюр отказал слуге, потому что тот не знал испанского.

— Ты останешься здесь, в Париже, и будешь присматривать за моим дворцом, — сказал герцог. И прибавил: — В шесть утра принесешь мне завтрак — что-нибудь не очень тяжелое. И бутылку вина.

Франсуа поклонился и удалился.

В десять вечера де Немюр поужинал, принял ванну и лег в постель. Он хотел спать, глаза его слипались. Но, как это часто бывает в таких случаях, стоило ему опустить голову на подушку, как целый рой мыслей и воспоминаний закружился перед его внутренним взором. И главная, неотступная мысль была — о Доминик де Руссильон, с которой Робер никогда больше не увидится. Которая исчезнет, растворится в дымке прошлого, как исчезла и его первая любовь — Эстефания.

Он знал, что забудет Доминик. Но как скоро? Ведь это было не юношеское увлечение. Не просто плотская низменная любовь. Де Немюр чувствовал, что к этой женщине его не только неудержимо тянет физически, но его еще привязывают к ней гораздо более крепкие духовные узы. Рана, нанесенная рыжеволосой красавицей-графиней его сердцу, была глубока. И оно истекало кровью.

Робер ворочался на постели час. И полтора. Сон не шел. Герцог встал, распахнул все окна и подставил обнаженное тело холодному сквозняку. Ночь была непроглядна, безлунна и беззвездна. Низкие тучи затянули парижское небо, предвещая дождь.

Де Немюр задумчиво смотрел на небо. Он вдруг вспомнил точно такую же безлунную, с тяжелыми, наполненными влагой тучами, ночь, — в своем замке Немюр-сюр-Сен, несколько лет назад. Ночь, когда Бланш обманом завлекла его в свою спальню. Если бы эту ночь можно было бы вернуть — его, Робера, жизнь пошла бы совсем по-другому. Не было бы замка Шинон. Не было бы ужасного подземелья, где он провел двадцать мучительных дней. Не было бы соглашения с королем и безрадостных лет, проведенных в маске под именем герцога Черной Розы.

«И не было бы свадьбы с Мари-Флоранс де Руссильон, — мрачно добавил де Немюр. — Я был бы женат на Эжени.»

Да, всему виною была Бланш! Ее безумная испепеляющая страсть к нему. С чего все это началось? Ведь они дружили детьми, Робер знал ее с двенадцати лет, когда ему самому было шесть. Они играли, шалили, резвились вместе. Она была принцессой, супругой наследного принца Людовика, сына короля Франции, но она не была тогда ни гордой, ни надменной, ни заносчивой, ни коварной, — обычная веселая и добрая девочка, Бланка, как он ее называл.

Робер вспомнил, как однажды ночью они втроем — Людовик, Бланка и он, — в спальне принца начали кидаться подушками. Перья полетели во все стороны, а они смеялись, кричали и молотили друг друга по головам. Пока на пороге не появился сам король, Филипп-Август. Какой же он был разъяренный!

Робер невольно рассмеялся — вид у них троих был, наверное, весьма непрезентабельный! Облепленные пухом, красные, возбужденные. Попало больше всех, конечно, юному герцогу, — его величество счел именно де Немюра зачинщиком этой неприличной потасовки.

Лишь намного позже Робер понял гнев короля, — ведь Бланш довольно долго не могла зачать, и Филипп-Август начал сомневаться, что выбрал сыну достойную супругу. А принц и принцесса, вместо того, чтобы приложить все силы к исполнению супружеского долга и появлению на свет наследника французского престола, играли посреди ночи и били друг друга подушками!

…Когда Роберу исполнилось семнадцать, его мать, донья Санча, стала настойчиво просить сына отправиться в Кастилию, ко двору племянника Бланки Кастильской, короля Фердинанда. Донья Санча не бе основания считала, что французский двор слишком развращенный для молодого и пылкого юноши, а в Испании гораздо строже соблюдался этикет, все было подчинено жестким нормам морали и религии.

И де Немюр отправился в Кастилию. Откуда вернулся в двадцать один год — с командорским крестом, верным слугой мавром Исмаилом и главным своим трофеем — прекрасной испанкой Эстефанией де Варгас.

…После гибели Эстефании и смерти матери Робер прибыл в Париж. В тот период своей жизни герцог почти не видел принцессу Бланку. Молодой Людовик как раз собирал лучших дворян Франции для очередного Крестового похода. Де Немюру, после всего им пережитого, необходимо было отвлечься. А что могло отвлечь мужчину его возраста от мыслей о потерянных дорогих его сердцу женщинах быстрее и незаметнее, чем война?

Так и случилось. Сражения с сельджуками, война за английские земли, — два года пролетели, как одно мгновение. Когда, наконец, французские войска вернулись в Париж, Роберу уже было двадцать три, и принц Людовик как раз стал, после смерти отца, королем.

Людовик очень ценил и уважал своего кузена — за решительность, ум и отвагу, а, после того, как де Немюр дважды спасал его высочеству жизнь, их связала уже настоящая преданная мужская дружба.

Робер вернулся в Париж не в лучшей форме, — в бою с турками его тяжело ранили в бедро. Рана постоянно воспалялась и не заживала, поскольку герцог, превозмогая боль, целые дни проводил в седле. Кончилось тем, что он вообще не мог сесть на коня, и, когда Людовик, проведя десять дней в столице, заговорил опять об отъезде в Англию, де Немюру было приказано, самым категоричным тоном, остаться в Париже до полного выздоровления, — «и присматривать за ее величеством», — как полушутя выразился король.

Можно считать, что именно с того момента и началось знакомство Робера с ее величеством Бланш де Кастиль — не принцессой, а уже королевой, матерью пятерых детей. И эта новая Бланка была совсем другой, не такой, которую он помнил.

Эта женщина была, безусловно, прекрасна. Но надменна, горда, высокомерна и своенравна. И весьма любвеобильна.

Де Немюр не был слепым — и видел, что, не успел Людовик, простившись с супругой, выехать из столицы, как королева уже передала со своим карликом записку юному красавцу-графу д‘Ожерону. Еще через двадцать дней ее величество писала уже смазливому барону де Леви. Как ни старался Робер убедить себя, что это всего лишь невинная переписка, и в одном, и в другом случае он абсолютно уверенно мог сказать, в какую ночь адресаты этих писем оказывались в постели Бланки, — слишком ярко наутро у королевы блестели глаза, слишком выразительна была ее улыбка.

Мог ли де Немюр, на правах старого приятеля королевы, ее кузена и, наконец, верного друга Людовика, вмешаться? Робер считал это своим долгом — и необходимостью. И он, попросив аудиенции у ее величества, высказал Бланке в лицо все, что он думает о ней и ее поведении.

Ярость королевы невозможно было описать. Она швырнула в него вазу с фруктами, а, когда не попала, разразилась бранью на испанском, да такой, от которой покраснел бы и последний лавочник на городской площади в Севилье. Герцог был поражен — откуда она могла узнать такие непотребные слова? Если только от своего карлика.

Затем ее величество принялась угрожать кузену самыми страшными карами, включая смертную казнь. Робер выслушал все это спокойно и хладнокровно, скрестив на груди руки, с надменной улыбкой на смуглом лице. Светло-серые холодные глаза его встретились с пылающими карими глазами королевы… и участь его была решена. Ибо Бланка вдруг затихла и присмирела, и совсем другим, миролюбивым и даже робким голосом сказала, что отныне герцогу де Немюру нечего опасаться за ее честь. Что она поняла его тревогу и не осуждает его за его вмешательство в ее жизнь. И что она не даст ему больше поводов беспокоиться за нее.

И действительно — смазливые юноши куда-то исчезли. А королева стала все больше времени проводить в обществе своего кузена, чему поначалу он был даже рад. Особенно после того, как Бланка сообщила всему двору, что вновь ждет ребенка.

Это было идиллическое время, — Робер приходил с утра в покои королевы, и они либо отправлялись на прогулку, либо играли в карты, либо занимались музыкой и пением. Но оно длилось недолго. В Сен-Клу намечался большой рыцарский турнир, и, поскольку де Немюр чувствовал себя гораздо лучше, он решил принять в нем участие. Бланка попросила дорогого кузена надеть ее цвета — цвета Кастилии. Робер победил… И был награжден золотым венком, который возложила ему, коленопреклоненному перед троном, на голову сама королева. При этом она тихо шепнула ему два слова — по-испански: «Te quiero!»

Эти слова можно было истолковать по-разному. Они могли означать родственную любовь. Могли — любовь женщины к мужчине. И, наконец, — откровенное признание: «Я тебя хочу!»

Де Немюр, хоть и не был чересчур наивен, предпочел все же отнестись к этим словам как к выражению родственной спокойной любви… Конечно, он ошибся.

На следующий день, придя в покои королевы, герцог увидел, что ее величество сидит вдвоем с герцогиней де Луна и держит на руках своего младшего сына, принца Альфонса. Грудь королевы была обнажена, и де Немюр смущенно отвел глаза в сторону.

Странно… Он прекрасно знал, что Бланка сама не кормит своих детей молоком, как и все знатные дамы, предпочитая возлагать подобные обязанности на кормилицу. Королева мило улыбнулась ему и тут же передала мальчика Инес, приказав той отнести его кормилице. Де Луна взяла ребенка и вышла. Королева начала оправлять платье; но почему-то это у нее получалось крайне неловко, и оно, наоборот, сползло вниз еще больше, почти до талии.

— Ну что вы стоите, кузен? — наконец, обратилась Бланка к де Немюру с самым невинным видом. — Подойдите же… Помогите мне!

Робер приблизился и, наклонившись, начал натягивать платье на плечи королевы, стараясь не смотреть на ее открыто выставленную полную грудь с темно-коричневыми чуть сморщенными сосками. Но королева вдруг взяла его за руки и положила их себе на свои обнаженные груди. Он остолбенел от неожиданности.

— Не правда ли, они красивы, Роберто? — тихо сказала она ему. — Ну, не отнимайте руки… не бойтесь! Сюда никто не войдет. Сожмите пальцы… Почувствуйте полноту и упругость… У меня грудь как у молодой девушки, хоть я и рожала! Проведите по соскам… Ну же! Они так любят эту ласку!

Она удерживала его руки, и ему пришлось вырвать их чуть не силой.

— Что вы делаете?.. Вы с ума сошли, ваше величество? — выдохнул, наконец, Робер.

— Да… я сошла с ума! Я схожу с ума по вас, дорогой кузен! А вы, вы разве не испытываете то же самое? Уверена, что да! Взгляните, как затвердели соски. И внизу я вся влажная и горячая. И вы, Роберто, тоже горячий и твердый внизу, я знаю. Я хочу вас! Если вы не поняли по-испански — я повторю по-французски! Я вас люблю! Боже, как я вас люблю!

— Прекратите! Опомнитесь, мадам! Ведь вы — королева Франции… Супруга Людовика, мать его детей. И в своем чреве вы носите еще одного ребенка!

— Ну и что? — Бесстыдно улыбнулась она де Немюру. — Да, я ношу под сердцем ребенка. Но король сейчас далеко, а я не могу жить без мужчины! Мне надоели хорошенькие юнцы. Вы — не такой, как они, мой Роберто! Вы — мужчина. Настоящий, красивый, гордый! Отбросьте в сторону ваши смешные представления о чести и совести! Обещаю — никто не узнает о нашей любви. Я — ваша, так насладитесь мной! Клянусь, вы забудете в моих объятиях весь мир!

— Хватит, Бланка! — Вскричал герцог. — Я не хочу больше этого слышать! Уверен — завтра вам самой будет стыдно за все то, что вы мне сейчас наговорили! А теперь — прощайте!

И он ушел… можно даже сказать, убежал. И в тот же вечер рассказал все Анри де Брие, своему самому надежному и верному другу.

Анри стал серьезен и даже озабочен.

— Похоже, ее величество настроена весьма решительно, — сказал он де Немюру. — Ты долго отсутствовал при дворе, и не знаешь, что Бланш не привыкла к отказам и проволочкам. Ей подавай все сразу, и целиком — иначе ждать беды. Одного излишне щепетильного молодого человека она, поговаривают, просто-напросто захватила врасплох в его собственной постели — и, конечно, он не устоял. На твоем месте я бы просто-напросто уехал из Парижа. Бланш не оставит тебя в покое. Или женись! — добавил граф, засмеявшись. — Жена будет охранять двери твоей спальни лучше всякой Сциллы или Харибды!

Де Немюр решил воспользоваться обоими советами друга. Первое — он переехал в свой замок Немюр-сюр-Сен; и второе — он решил жениться. Впрочем, мысль о браке и без подсказки Анри зрела в голове герцога. Робер был уже взрослый зрелый мужчина — пора было подумать и о жене, и о наследнике.

И, пока королева писала ему любовные письма, из которых герцог прочитал всего одно, поразившее его своей откровенностью и полным отсутствием стыда, Робер начал внимательно присматриваться к юным аристократкам на выданье. И вскоре сделал выбор.

Это была дочь сенешаля Франции герцога де Монморанси — красавица-блондинка Эжени. Де Немюр не был влюблен в нее; но она была из рода, не менее древнего и знатного, чем род Робера; очень богата; отец ее занимал один из самых почетных и высоких постов в королевстве. Наконец, Эжени была красива, и руки ее добивались очень многие. А Роберу нравилось соперничество.

Герцог начал, правда, весьма осторожно, ухаживать за Эжени. И очень скоро почувствовал, что победил. Девушка была к нему более чем благосклонна; и старый сенешаль Монморанси явно отдавал предпочтение де Немюру перед другими поклонниками дочери.

Бланка недолго оставалась в неведении относительно матримониальных планов своего кузена. Она была в бешенстве. Но молодой человек все же полагал, что она не переступит определенных границ поведения… В этом была его очередная ошибка.

В голове королевы уже созрел план взятия крепости по имени Робер де Немюр. И бал, который герцог давал в один прекрасный вечер в Немюр-сюр-Сен, и на который был приглашен весь цвет французского двора, включая, конечно, и ее величество, превосходно вписывался в этот коварный и хитроумный план.

Весь тот знаменательный вечер де Немюр собирался провести в обществе Эжени де Монморанси — танцевать с нею, сидеть рядом с ней, наслаждаться ее улыбками и легкой непринужденной беседой, в которой так нетрудно было обмениваться понимающими жестами, взглядами, намеками. Период ни на что не претендующих ухаживаний подходил, чувствовал Робер, к концу, — пора было делать девушке предложение.

Но Бланка не дала де Немюру провести вечер так, как ему хотелось. Королеве был необходим кузен — каждую минуту, каждое мгновение! Она вцепилась в него мертвой хваткой, как когда-то, много лет назад, когда ступила на нормандский берег испуганной и застенчивой невестой принца Людовика, не знающей ни слова по-французски, она вцепилась в маленького шестилетнего мальчика Робера.

Де Немюр, сцепив зубы от бессильной злобы, был вынужден танцевать только с королевой, приносить ей прохладительные напитки и терпеть ее пустую, почти бессмысленную, болтовню, — ибо Бланка даже не старалась вести содержательный разговор. Ей важно было одно — чтобы кузен находился рядом с нею! Бросая изредка взгляды в сторону Эжени, герцог видел, как девушка сначала густо покраснела, затем — побледнела… И, наконец, высокомерно вскинув голову, отправилась танцевать со всеми подряд, не обращая больше никакого внимания на Робера.

«Ну, погоди, милая кузина! — подумал де Немюр. Он прекрасно понял замысел королевы — поссорить его с Эжени. — По-твоему все равно не будет!»

Наконец, бал был закончен, и гости разошлись по отведенным для них комнатам. Наступала ночь. За окнами заунывно выл ветер, низкие тучи стремительно проносились по темному небу.

…Юная герцогиня де Монморанси тоже ночевала в замке де Немюра. И Робер отправился к ней, чтобы объясниться и покончить со всей неопределенностью между нею и им. Естественно, ему пришлось извиняться и даже встать на колени. Но, в результате, вышел он из комнаты Эжени прощенный, осчастливленный ее согласием на брак с ним и даже робким девичьим поцелуем в дверях, сопровождающимся шепотом: «До свидания, мой любимый жених!» На следующий день, по возвращении в Париж, Робер собирался отправиться к старому сенешалю просить уже вполне официально руки его дочери.

Де Немюр еще не знал, как густо сплетены его кузиной сети. Не знал, что следят за каждым его шагом, и что о его посещении комнаты герцогини де Монморанси, поцелуе и прощальных словах Эжени королева узнает уже через пять минут. И узнает от злейшего врага де Немюра — Рауля де Ноайля.

В заговоре принимали участие трое — Бланка, герцогиня де Луна и Рауль, которого королева выбрала просто по случайному стечению обстоятельств, еще не желая Роберу зла. А де Ноайль, посвященный в планы ее величества, сразу углядел в них возможность отомстить своему кузену… А, быть может, и покончить с ним раз и навсегда.

Роль де Ноайля была незатейлива — шпионить весь вечер за Робером, не сводя с него глаз; затем, встав на страже у опочивальни королевы, по первому знаку герцогини де Луна исчезнуть из коридора вместе со всей остальной охраной; наконец, когда де Немюр войдет в спальню королевы — встать на карауле за дверями.

Это на всякий случай, — было сказано Раулю. Впрочем, Бланка была уверена, что этого случая не будет, и победа будет за нею. А вот Рауль считал как раз наоборот. Он давно догадался о том, что королева вожделеет Робера. И прекрасно знал, что Робер не уступит. Значит, найдет коса на камень! И наверняка не обойдется без крови… Крови де Немюра, конечно!

…Замок Шинон был подарен Людовиком, сыном Филиппа-Августа, своей жене Бланш де Кастиль, после рождения их первенца, принца Филиппа. Это был один из стариннейших замков на притоке Луары реке Вьенне, много раз перестраивавшийся и долгое время принадлежавший англичанам.

С тех пор, как Людовик подарил супруге этот замок, она бывала в нем не часто; однако, в замке жила многочисленная прислуга, и содержался он в образцовом порядке — от верхних этажей, башен и донжонов, до подвалов и подземелий. Последние могли служить прекрасной тюрьмой, — но королева как-то всегда забывала об этом, хотя в штате прислуги числилось двое заплечных дел мастеров, глухонемых гигантов, исправно работавших еще при Филиппе-Августе.

Сейчас Бланка вспомнила о Шиноне потому, что он был не слишком далеко от замка Немюр-сюр-Сен; и потому, что она решила заставить своего несговорчивого кузена любыми способами подчиниться ее прихоти.

Бланка вовсе не собиралась ничего писать своему супругу о происшедшем в замке де Немюра; она надеялась, что несколько дней, проведенных в темнице, сломят упрямство и гордость Робера, и он упадет к ее ногам, как спелое яблоко.

В письме к коменданту Шинона она приказывала заковать пленника в подземелье в цепи и не давать ему пищи, только воду. Голод, сырость и оковы были, по мнению королевы, лучшими аргументами в пользу сдачи крепости по имени де Немюр.

Однако, она плохо знала Робера. Четыре дня, проведенные в таких унизительных условиях, почти не подточив телесные силы герцога, лишь укрепили его боевой дух. Голодать ему приходилось, и не раз, в долгих изнурительных походах, и Робер не слишком исстрадался. Зато с каждым часом, с каждым днем он все больше наполнялся злостью и ненавистью к тем, кто так низко и подло поступил с ним. И, когда, наконец, на пятый день Бланка явилась в Шинон, уверенная в близкой победе, де Немюр уже настолько рассвирепел, что лишь инстинкт самосохранения да крепкие цепи отделяли его от бешеного стремления разрушить все вокруг себя, даже ценой собственной жизни.

Именно этот инстинкт остановил его, когда двое огромных атлетически сложенных слуг пришли в подземелье и сняли с него цепи, оставив на его шее лишь кожаный ошейник на длинной цепочке, типа собачьего поводка, утыканный изнутри острыми шипами, — прекрасное испытанное средство, в случае если заключенный вздумал бы попытаться броситься на кого-нибудь или совершить побег, моментально укротить узника, дернув за цепочку. Шипы при этом очень больно впивались в шею, а, если цепочку дергали сильно, — ранили до крови.

Де Немюр был как пес на привязи. Но руки и ноги его были свободны, и он бы сразу же начал действовать, но мысль, что, возможно, приехал, каким-то чудом, король, и его ведут к нему, слегка отрезвила его затуманенную бешенством и злобой голову.

Герцога отвели в верхнее помещение, дали ему принять ванну — Боже, какое это было блаженство! — побрили и принесли ему чистую одежду — белоснежную камизу и черные шоссы.

Робер почувствовал себя заново рожденным. Несмотря на почти пятидневную голодовку, он был в прекрасной физической форме, — за время пребывания в Париже он немного располнел от безделья, недостатка движения и обильной пищи, теперь же живот его был втянут, каждый мускул рельефно выделялся на поджаром теле, как у голодного хищника. И таким же голодным неистовым блеском светились его серые глаза.

Наконец, после того, как герцог оделся — в, хотя и чистое, но чужое платье, что опять вызвало у него прилив темной, но еще контролируемой ярости, — его повели, дергая цепочку, опять наверх, на второй этаж, и он и его сопровождающие оказались в светлой и богато убранной комнате с роскошной кроватью в алькове в углу.

А посреди комнаты стоял квадратный большой стол, на котором были разложены самые аппетитные яства на золотых и серебряных тарелках и блюдах. И за этим столом, лицом к Роберу, сидела Бланка в нарядном голубом платье с меховой оторочкой и кушала фазана, запивая его легким красным разбавленным кипрским вином из золотого кубка.

— А вот и наш кузен! — весело пропела она, улыбаясь де Немюру, которого подвели на поводке к стулу с противоположного конца стола, как ни в чем ни бывало, но в то же время исподтишка внимательно разглядывая его. Он похудел… и стал еще красивее, решила она про себя.

Но вот укрощен ли он? Непохоже. Скорее, наоборот. Робер показался ей опасным; что-то в его светлых глазах, то ли какой-то огонек, то ли легкий прищур насторожили королеву. Но она постаралась скрыть и свою досаду на то, что он, кажется, по-прежнему упрямится, и свое беспокойство за себя. С него не сняли ошейник; в замке полно вооруженных слуг, ждущих первого ее зова; де Немюр в ее власти, и не сможет причинить ей зло.

Бланка опять улыбнулась.

— Если вы пообещаете себя хорошо вести, кузен, нас оставят наедине. Возможно, даже поводок и ошейник снимут. Вы сможете спокойно и вкусно поесть. И мы поговорим. Вы дадите слово, что не нападете на меня?

— Не дам, — дерзко заявил он, глядя прямо ей в глаза. — Даю слово, что нападу на вас при первой же возможности, мадам… Берегитесь!

Бланка побледнела от его наглости и даже выронила из рук на тарелку полуобглоданную фазанью ножку.

— Вы с ума сошли! Что вы себе позволяете?

Он тоже улыбнулся — как королева любила его ослепительную улыбку! — но сейчас эта улыбка напоминала волчий оскал. И не обещала Бланке ничего хорошего.

Королева нервно забарабанила пальчиками по краю стола.

— Роберто! Я вас не узнаю. — Заговорила она по-испански. — Право, вы должны иметь ко мне больше уважения! Я — ваша королева… Да, я поступила с вами пять дней назад не слишком красиво. Но меня можно извинить. Я вас люблю! И, как только вы ответите на мое чувство, — вы вновь обретете свободу, я вам клянусь всеми святыми. Клянусь и в том, что король ничего не знает о происшествии в Немюр-сюр-Сен. И не узнает никогда! Неужели вы не понимаете, как я люблю вас?

Он скрестил руки на груди и насмешливо слушал ее.

— Да, я не понимаю вашу любовь, мадам! И знайте, что вы мне отвратительны! Я лучше пересплю с гиеной, питающейся падалью… с любой, самой мерзкой тварью на земле, чем с вами!

— Ах, вот вы как! — Задыхаясь от гнева, крикнула она. — А я-то ждала его! Приказала принести столько кушаний! Хотела, чтобы мы пообедали, поговорили…

— И чтобы я вас поимел (он произнес гораздо более грубое слово на испанском языке) вон на той кровати? — И Робер указал на альков.

— Скотина! — Взвизгнула Бланка. — Да как ты смеешь?.. Тебе мало пяти дней, проведенных в темнице в цепях? Так останешься там до конца своих дней! Тебя не будут кормить… Ты подохнешь голодной смертью, в собственных нечистотах!

Он смеялся ей в лицо.

— Пусть так! А кушать с тобой, милая развратная кузина, я и не собирался! Я вообще больше не буду есть… Пока не приедет король — слышишь, ты, шлюха? И где же твой Рауль? Пусть эта свинья жрет все то, что ты мне здесь приготовила! — И де Немюр вдруг, изловчившись, ударил ногой по столешнице снизу так, что тарелки и кушанья, лежавшие на них, полетели в разные стороны, а кубок с кипрским вином опрокинулся прямо на колени королевы, залив безобразным сиреневатым пятном ее красивое платье.

Она оторопела. Перед ней стоял не утонченный аристократ, с изящными манерами, ее блестяще образованный кузен, который пел ей песни, декламировал стихи и переводил с греческого и латыни. Это был какой-то дикарь, мужлан, грубый, сквернословящий и неотесанный. Королева сама любила вставить крепкое словцо, и в свое время очень многому научил ее Очо, родившийся в трущобах Бургоса. Но от де Немюра она такого не ожидала. Бланка вскочила, побагровев от злобы.

— Уберите его с глаз моих вон! В темницу его! Заковать!.. Немедленно! — Визжала она.

Один из палачей, — они понимали все по губам, — дернул цепочку; шипы вонзились в шею Робера… И тогда королева вдруг с ужасом увидела, как у ее кузена светлеют глаза и сужаются зрачки, а лицо искажается и становится белее простыни. У де Немюра начался один из его приступов неконтролируемого бешенства, когда уже никакая боль не могла остановить его.

Он нагнулся, не обращая внимание на впившиеся ему в горло шипы, схватил с пола серебряное тяжелое круглое блюдо и, как дискобол, с огромной силой метнул его в того из палачей, кто держал конец поводка. Блюдо вонзилось в шею бедняге, перерезало мышцы и связки и разрубило шейный позвонок.

Вырвав у упавшего на пол захлебнувшегося собственной кровью гиганта цепочку, Робер мгновенно сделал на конце петлю, закинул ее на горло второму палачу, — огромного роста и силы, оба эти заплечных дел мастера были несколько неповоротливы и, как многие глухонемые, слегка тугодумы, а у Робера, наоборот, скорость реакций возросла в несколько раз, — и сжал так, что горемыка захрипел и повалился без чувств, дрыгая руками и ногами.

Теперь лишь стол отделял де Немюра от королевы, которая, онемев от ужаса, смотрела на действия своего взбесившегося кузена. Робер легко перепрыгнул через стол, схватив с него лежавший там нож, и оказался перед Бланкой. Она наконец обрела голос и страшно закричала. Герцог сделал ещё шаг к ней… Она побледнела как платок и покачнулась, падая в обморок.

Де Немюр подхватил королеву, как перышко, отнес ее в альков, положил на постель и склонился над ней с ножом в руке. Герцог находился в невменяемом состоянии, и несчастная женщина была на волосок от гибели… Но что-то остановило де Немюра. Он даже не сообразил, какой прекрасной заложницей могла бы стать для него французская королева, чтобы вырваться из Шинона.

Робер повернулся и пошел к двери, оттянув осточертевший кожаный ошейник вперед и разрезая его ножом на ходу, не замечая боли от впившихся ему в шею сзади шипов.

Он вышел в коридор. Навстречу ему на грохот и крик ее величества бежали пятеро людей с мечами наголо. Одного из них, который был чуть впереди остальных, Робер уложил, метнув нож прямо ему в глаз. Четверо других слегка замешкались, и де Немюр успел взять в руки меч поверженного противника. Расправившись с этими воинами, которым удалось лишь легко ранить его в бок и задеть правое предплечье, он завладел вторым мечом.

А, вооруженный двумя клинками, он был практически неуязвим. В чем убедились все те, кто встретился ему в этом коридоре. Герцог вонзал, колол, рубил, распарывал, кромсал. Кровью был залит весь коридор, кровь, еще теплая, стекала по бороздкам мечей в руках Робера, проложив две алые дорожки. Кровь светилась в остекленевших почти белых глазах обезумевшего от ярости герцога.

…Де Немюр добрался до лестницы, ведущей на первый этаж, оставив за собой тела семнадцати человек. Он остановился на верхней ступеньке, — белая камиза его стала багровой от крови своей и вражеской, — и взглянул вниз. Там ощетинилась мечами группа из еще дюжины верных слуг Бланш.

Герцог улыбнулся, — от этой улыбки и от этого взгляда кровь застыла в жилах и задрожало оружие в руках закаленных воинов гарнизона Шинона, — и внезапно метнул меч, который он держал в правой руке. Над головами собравшихся внизу и ждавших Робера солдат висела на длинной медной цепи серебряная тяжелая люстра с тридцатью подсвечниками, которую по вечерам, с помощью этой цепи, опускали вниз и зажигали свечи. Цепь была прикреплена к вбитому в стену медному крюку. Клинок герцога выбил из стены этот крюк; цепь с грохотом и со страшной скоростью побежала вверх, а люстра, в противовес, — вниз… и рухнула на головы солдат, покалечив не менее восьми человек, не успевших отбежать в сторону.

Де Немюр сделал шаг вперед… Но приступ проходил, и, как это всегда случалось, силы Робера были на исходе. Герцог зашатался — и покатился с лестницы, так и не выпустив из левой руки клинок, чудом ничего себе не сломав, но ударившись головой о ступени и потеряв сознание, прямо под ноги солдатам гарнизона Шинона.

…Королева вовсе не хотела смерти своего кузена. В ту же ночь, бледная, с опухшим от слез лицом, она в большой спешке покинула Шинон, но перед отъездом все же отдала приказание расковать узника и обязательно кормить его. В том, что Робер достаточно легко оправится от пытки, которой она его подвергла, Бланш нисколько не сомневалась, — от нескольких ожогов еще никто не умирал!

Однако, ни один из приказов ее величества не был выполнен, — по двум причинам. Первая была в том, что начальник гарнизона замка потерял, по милости взбесившегося де Немюра, половину своих лучших людей, в том числе сына и племянника.

Услышав приказ королевы, он почесал в затылке и весьма благоразумно решил, что, если снять с пленника цепи, тот может снова озвереть, вырваться из подземелья и перебить и вторую половину солдат. «Если даже ее величество неожиданно нагрянет в Шинон и застанет узника скованным по рукам и ногам, я могу сказать ей, что у него опять был приступ бешенства, и нам пришлось надеть на него кандалы. И хоть так я отомщу этому мерзавцу за гибель своих родных!» — подумал начальник гарнизона. И этот рассудительный вояка велел палачу не снимать оков ни с ног, ни с рук де Немюра, а просто удлинить цепи, чтобы узник мог сидеть, стоять или лежать.

Что же касается кормления — то это комендант Шинона полностью возложил на бедного палача. Бедного — потому что заставить Робера съесть хотя бы кусок чего-либо было невозможно. Де Немюр выплевывал все, что палач пытался засунуть ему в рот, и пил только воду.

…Поскольку Бланш бежала из замка в спешке, она совсем забыла о своем враче да Сильве, который, будучи истинным подвижником своей профессии, не сразу заметил отсутствие ее величества в Шиноне, занимаясь с утра до вечера ранеными. А, когда понял, что ее нет, — даже вздохнул с облегчением. Здесь и сейчас ему было предоставлено гораздо более широкое и достойное поле для его врачебной деятельности, нежели в королевском дворце, где порой ему приходилось бездельничать неделями или пользовать болонок королевы, выписывая им слабительное или успокаивающее.

Поэтому да Сильва был очень рад своей неожиданной свободе от капризов Бланш и королевского двора, и целые дни посвящал раненым солдатам. О де Немюре Энрике как-то забыл, и был очень удивлен, когда на пятый день пребывания в Шиноне к нему вдруг подошел высокий широкоплечий гигант и знаками начал показывать доктору, чтобы тот следовал за ним.

Спустившись в подземелье за палачом, несшим факел, да Сильва обнаружил там узника, которого Энрике даже не сразу узнал, в весьма неприглядном виде, заросшего, нагого и в цепях, сидящего на клочке соломы. Опытный взгляд врача сразу заметил, что пленник сильно истощен. И подвергся пытке. Потому что Роберу нечем было прикрыть грудь, и выжженные королевой буквы слишком ярко горели на его коже.

— О Боже! — вскричал пораженный да Сильва. — Монсеньор герцог!..

— Здравствуйте, господин да Сильва, — щурясь от света факела, спокойно произнес Робер.

— Я думал… Я полагал, что вы уехали из Шинона вместе с ее величеством. Что это была какая-то очередная ее шутка. А вы — здесь?.. И что с вами сделали?.. Что это — у вас на груди?

Де Немюр скрипнул зубами. Какое унижение!..

— Ничего, — глухо сказал он.

— Я вижу буквы. «В» и «С». Неужели… неужели это сделала королева?

— Идите к черту, да Сильва! — Рявкнул Робер. — Эти знаки у меня давно. Отстаньте от меня!

— Я осматривал вас пять дней назад, монсеньор. Никаких знаков тогда на вашей груди не было. И я же вижу — ожоги совсем свежие! Разрешите мне посмотреть… Их надо обработать.

— Не приближайтесь. — Глаза де Немюра прищурились еще сильнее, и взгляд стал таким тяжелым, что да Сильва даже отступил. — Убирайтесь туда, откуда пришли. И не вздумайте рассказывать, что вы здесь видели. Я найду вас из-под земли, клянусь адом!

Врач печально покачал головой:

— Мне очень жаль, что вы мне не доверяете, монсеньор. Я очень уважал вашу мать, покойную донью Санчу. Вы помните, надеюсь, — я присутствовал при ее кончине, видел, как вы помирились с нею. Как ужасно она заблуждалась относительно вас! Я вас уважаю, поверьте. И, если вы так хотите, — я никому ничего не скажу. Но я вижу, что вы очень истощены… Неужели с тех пор, как с вами был приступ, вы ничего не ели?

— Нет.

— И сколько дней вы голодаете?

— Откуда я знаю? Здесь почти все время темно. Я не знаю, сколько я здесь вообще нахожусь. Но вот интересно, — прибавил Робер. — У меня что-то произошло со зрением. Я начал видеть, как кошка в темноте. Право, за этот дар я, пожалуй, благодарен ее величеству. — Он криво улыбнулся.

— Вы хотите уморить себя голодом?

— Возможно.

— Я могу вам чем-то помочь?

— Принесите ключи и освободите меня. Я вижу, у вас передник в крови. Вы, наверное, лечите тех бедняг, которые остались живы после моего путешествия по здешнему коридору? Так вот, принесите мне ключи… И я дам вам еще очень, очень много работы, обещаю. Впрочем, нет! — Он хрипло рассмеялся. — Нет, дорогой сеньор да Сильва! Вам придется бездельничать, потому что только трупы останутся на моем пути!

— Вы, кажется, бредите, — сказал врач.

— Еще нет. Но мне хочется крови! И ведь это же хороший признак, не так ли, наш ученый эскулап? Пока я хочу крови — я жив.

Да Сильва мрачно смотрел на герцога.

— Почему вы совсем раздеты? Здесь холод и сырость. Вы простудитесь. Давайте я принесу вам теплую одежду и одеяла. Не думаю, что мне не позволят этого.

— Одежду с меня сняли. Но можете не стараться, да Сильва, — ответил де Немюр. — Я ни за что не одену больше чужое платье.

— Даже здешний палач — ведь это же палач? — переживает за вас. Похоже, бедняге очень хочется, чтобы вы поели…

— Наверное, это королева велела ему накормить меня. Он так старался, что даже разжевывал куски хлеба и клал их мне в рот… как какая-нибудь птица — своему птенцу. Сначала я хотел задушить его своей цепью. Но потом мне стало его жаль. Смешно, сеньор да Сильва! Вы со здешним палачом пытаетесь выполнить ветхозаветное предписание: «Давай алчущему от хлеба твоего и нагому от одежд твоих.» Но меня нельзя заставить одеть чужую одежду, нельзя заставить есть, так же как нельзя заставить сделать еще кое-какие угодные моей милой кузине вещи! Послушайте, сеньор да Сильва! Когда вы вернетесь в Париж… И королева будет спрашивать вас обо мне, — она наверняка спросит! — скажите ей, прошу вас, что я здесь ем. Что я чувствую себя прекрасно. Что я всем доволен…

— Что за нелепая чушь! — вскричал врач, нахмурившись. — Да вам же, в таких условиях, осталось жить совсем недолго!

— Умоляю вас… Памятью моей матери. Сделайте это!

— Как вам будет угодно. Но вы поступаете неразумно, монсеньор… Лучше бы ее величество узнала о вас правду. Она бы приехала сюда — и сжалилась бы над вами, и освободила бы вас, я уверен.

— Нет! — Закричал Робер, и лицо его исказилось ненавистью. Он поднял закованные руки и потряс сжатыми кулаками, и железные тяжелые цепи глухо звякнули. — Мне не нужно ее милосердие… Мне не нужна ее жалость… Ни за что! — Он упал лицом вниз на солому и остался лежать так.

Да Сильва слегка поклонился ему и поднялся наверх. Палачу он сказал так:

— Раз воду он пьет, добавляйте в нее — но помаленьку, каплями, чтобы он не заметил, — красное вино. И можно немного бульона — тоже каплями. — Врач покачал головой. — Это продлит ему жизнь… Но не намного.

На следующий день Бланш прислала людей за своим врачом, и да Сильва отбыл в Париж. Как и ожидал де Немюр, королева сразу же поинтересовалась здоровьем своего кузена. Энрике отвечал ей так, как велел ему герцог. Бланш прикусила губу. Значит, Робер хорошо себя чувствует? И смирил свою гордыню и начал есть? Не навестить ли ей его снова? Но нет; пусть еще посидит в подземелье. Пара месяцев в темноте и холоде ему не помешают. Да и Рауль совсем неплох! Кажется, этот молодой человек — самый лучший из всех бывших у нее любовников… Робер подождет!

…А де Немюр не собирался сдаваться и умирать. И большую роль в том, что он выжил в подземелье Шинона, сыграл не кто иной, как его кузен Рауль де Ноайль. Вернее — воспоминание о Рауле поддерживало жизнь в узнике.

Ибо, если Робер умрет, — его имя перейдет к де Ноайлю. А одна мысль о том, что титул и имя его предков достанутся этому подлецу Раулю, мгновенно заставляла де Немюра испытывать неистовую жажду жизни.

Но на восемнадцатый день пребывания в застенке у Робера началась лихорадка. Он был без одежды, а в подземелье царил леденящий холод. Герцог бредил; он то горел, то его бил озноб… И в этот момент в Шинон прибыл король.

Анри де Брие, выехавший в Англию сразу после предупреждения Очо, отнюдь не сразу встретился с королем, — вернее, граф просто разминулся с Людовиком, который направлялся на юг, чтобы сесть в Плимуте на корабль и отплыть во Францию. А де Брие по ошибке указали, что Людовик в Лондоне.

И верный друг Робера едва не опоздал. К счастью, Анри вовремя узнал о своем промахе — и повернул коня назад. Однако, граф был на грани отчаяния, — он потерял три дня. Которые могли стоить де Немюру жизни.

А монарх уже был на своем корабле. И уже читал письмо, присланное ему не кем-нибудь — а его сенешалем, старым герцогом Матье де Монморанси. И в этом письме подробно описывалось преступление герцога Робера де Немюра в замке Немюр-сюр-Сен.

Сенешаль был потрясен, когда его дочь Эжени, которую старик уже видел в мечтах герцогиней де Немюр, женою кузена и друга короля, со слезами на глазах рассказала ему в Париже о страшном злодеянии своего почти жениха. Монморанси сейчас же взялся за перо. Король должен знать об этом преступлении! О том, что де Немюр чуть не обесчестил королеву. Свою гоударыню, свою гостью, да еще и беременную!

Гонец сенешаля полетел из столицы Франции стрелой, и достиг берега Ла-Манша, и пересек его. И вот Людовик прочитал послание… Побелел… Покраснел… И, разразившись градом страшных ругательств, сел писать смертный приговор своему другу и двоюродному брату. В тот момент, когда граф де Брие поднялся на борт королевского корабля, Людовик передавал приговор в руки одного из своих приближенных. «Привести казнь в исполнение немедленно», — сказал король. Де Брие услышал эти слова — и все понял. Он бросился в ноги Людовику и попросил отложить вынесение смертного приговора. Потому что де Немюр ни в чем не виновен.

Вначале король был неумолим. Как ни странно, догадываясь, что жена не хранит ему верность в его отсутствие, но закрывая на это глаза, ибо доказательств у него не было, Людовик сразу же поверил письму Монморанси. Поверил, что его друг, любимец и близкий родственник виновен в попытке изнасиловать королеву. Так порой даже самый разумный и здравомыслящий человек — а Людовик был именно таким, хотя и весьма вспыльчивым, — доверяет скорее сказке первого встречного, чем самым неоспоримым доводам лучшего друга.

Но мольбы верного друга де Немюра все же возымели свое действие. Людовик приказал немедленно отплывать, на следующую ночь корабль пристал к французскому берегу, и король с де Брие и десятью верными дворянами поскакал в Шинон.

…Когда король с Анри спустились в подземелье и увидели де Немюра, оба они были потрясены до глубины души. Людовик едва узнал в распростертом на клочке сгнившей соломы, скованном по рукам и ногам скелетообразном голом мужчине, обросшем полуседой бородой, с безумным взглядом, бредящем на французском и испанском языках попеременно, своего любимца, кузена и друга. Поднеся факел поближе к телу герцога, король и де Брие увидели на груди Робера злосчастные буквы…

И эти буквы, и бред, — полубессвязный, но в котором порой прорывались обрывки мучительных воспоминаний о происшедшем в Немюр-сюр-Сен и Шиноне, — говорили о многом.

Король рассвирепел. Он приказал допросить с пристрастием весь оставшийся в живых гарнизон Шинона. Стражник, присутствовавший при пытке королевой де Немюра, довольно быстро подробно описал все, что видел. Глухонемой палач, само собой разумеется, не мог дать никаких показаний.

Бешенство Людовика не знало границ. Весь гарнизон и бедняга палач были вздернуты на зубцах крепостных стен Шинона. Еле живого герцога перенесли наверх и поместили, по иронии судьбы, в ту самую комнату, где он пятнадцать дней назад встречался с Бланш; его уложили на ту самую кровать в алькове, на которой королева надеялась заняться со своим неуступчивым кузеном любовью.

Несмотря на то, что главный подозреваемый, каковым по-прежнему оставался Робер, был в невменяемом состоянии и допрашивать его было бесполезно, король все же решил продолжить свое расследование. Ибо пока у него было только слово де Монморанси против слова де Брие. Показания стражника, вырванные под угрозой пытки, разумный Людовик не мог счесть неоспоримым доказательством.

…Хотя в глубине души король уже чувствовал, что все это правда. Что его жена виновна. Потому что от Бланш не было никаких писем о происшествии в Немюр-сюр-Сен. Что заставляло ее молчать? Не стыдливость же? Если ее кузен хотел надругаться над ней, — почему она оставила все в тайне? Привезла его в Шинон? Пытала его, да еще и собственноручно?..

Король прибыл в замок инкогнито. И был весьма удивлен, когда услышал уже на следующий день после своего приезда в Шинон, что какой-то человек, прибывший в носилках без гербов, просит его величество принять его. Кто мог знать, что государь здесь?.. Еще больше изумился Людовик, увидев карлика своей жены. Как Очо проведал, что король в Шиноне, — навсегда осталось его тайной.

Маленький уродец первый дал показания своему повелителю, — но попросив, чтобы ни одна душа на свете не узнала, что он, Очо, приезжал в замок и рассказывал о том, что случилось между королевой и ее кузеном в Немюр-сюр-Сен.

Теперь, после рассказа Очо, отпущенного с миром, король окончательно уверился в невиновности де Немюра. И, пока врач, прибывший вместе с Людовиком из Англии, возвращал герцога к жизни, в Шинон по очереди были привезены (их похитили прямо из королевского дворца в Париже люди Людовика) — вначале герцогиня де Луна (которая созналась, как только его величество рыкнул на нее), затем — Рауль де Ноайль (который долго отпирался, но, когда король пригрозил ему пытками, бросился на колени и сознался не только в том, что участвовал в игре заодно с королевой против де Немюра, но и в том, что стал в ту же ночь любовником Бланш).

Этих двоих весьма важных свидетелей поместили под замок. Прошло семь дней с момента приезда короля. Теперь Людовик, уже не таясь, написал королеве, что он находится в Шиноне и хотел бы, чтобы его она прибыла немедленно к нему.

Бланш сразу поняла, что это ловушка. Загадочное и странное исчезновение ее первой дамы и любовника; то, что о приезде мужа она ничего не знала; то, что он в Шиноне; сам тон письма короля… Все указывало на то, что Людовик все знает о ней и де Немюре. Что её венценосный супруг в ярости. Что пощады ждать бесполезно.

Оставалось уповать только на милость Господа… Да на то, что она ждет ребенка.

Через три дня королева в роскошном паланкине подъезжала к Шинону. Увидев болтающиеся на холодном резком ветру на зубцах замковых стен голые тела с уже выклеванными вороньем глазами, она побелела как мел. Что ждало ее здесь?.. О, как ей стало ненавистно это место!

Муж ждал ее в зале на нижнем этаже замка, где в огромном камине ярко пылал огонь. Людовик сидел на небольшом возвышении в одном из двух кресел с высокими спинками; но, когда Бланш вошла, не предложил ей присесть, не поздоровался с ней и молча смотрел на нее своими большими, под тяжелыми веками, голубыми глазами. Королева даже не попыталась изобразить радость от встречи с супругом. Он все знал, — она читала это на его лице. Может, лучше всего в ее положении изобразить обморок?..

— Не пытайтесь только делать вид, что вам дурно, мадам, — словно прочтя ее мысли, сказал Людовик. — Вы родили уже девять детей. И я не припомню, чтобы хоть раз вы испытали дурноту во время беременности.

Она попыталась улыбнуться бескровными губами.

— Вы не помните этого, мой супруг, потому что вас почти никогда не было в это время рядом. А я не писала вам, чтобы не расстраивать, о своей слабости…

— Все это ложь, — холодно отчеканил король. — Впрочем, мадам, я вызвал вас в Шинон не затем, чтобы говорить о вашем драгоценном здоровье. И о ребенке, которого вы носите во чреве. Ибо вы не слишком, как я выяснил, думали о нем, когда пытались соблазнить герцога де Немюра.

— Что?!! Что вы сказали, государь? Какой негодяй… какой подлец мог наговорить вам на меня такое? — возмущенно воскликнула она, но голос ее дрожал от страха.

— Ваша первая дама герцогиня де Луна. Ваш любовник Рауль де Ноайль.

Значит, ее предположения были правдой, и ее преданная Инес и Рауль здесь!

— Нет! Они лгут!.. Они вам солгали!.. Или вы заставили их сказать это… под пыткой! — Она была так испугана, что даже пропустила мимо ушей слово «любовник». Людовик мрачно усмехнулся.

— Мы здесь никого не пытали, — произнес он. — Мы — не палачи. А вот вы, мадам, к великому нашему удивлению, весьма преуспели на этом недостойном вашего сана поприще. Мы видели, как искусно вы поработали над свои кузеном.

Бланш затравленно озиралась. Она была уверена, что де Немюр где-то здесь, рядом. Возможно, он смеется над нею, над ее страхом?..

— Это неправда, — слабым голосом сказала она. — Ваше величество… Неужели вы поверили гнусным наветам на меня? Свою жену… Королеву Франции? Если у вас есть свидетели, — я хочу очной ставки с ними. Пусть они мне в лицо скажут все то, что наговорили вам!

— Вы встретитесь с ними, — тяжело роняя слова, сказал Людовик. — А сейчас сюда приведут главного свидетеля. И вы не отопретесь!

Сзади послышались странные, как будто неуверенные шаги. Бланш обернулась… В дверях стоял герцог де Немюр. Его поддерживал Анри де Брие.

Королева взглянула на своего кузена, — и дрожь ужаса пробежала по ее спине. Ибо этот худой как скелет человек, с огромными глубоко ввалившимися глазами на изможденном бледном до синевы лице, с сединой на висках — а совсем недавно его волосы были черными как вороново крыло! — был призраком того де Немюра, которого она оставила в Шиноне пятнадцать дней назад.

А она-то думала, что он здоров… Что он хорошо питается… О. что же она с ним сделала?..

Робер посмотрел прямо в лицо Бланш, и легкая судорога прошла по его лицу. Он отвел взор и сказал де Брие:

— Отпустите меня, граф, — и, слегка пошатываясь, двинулся мимо королевы к возвышению, на котором сидел король. Не дойдя до кресла нескольких шагов, де Немюр с трудом опустился на колени и склонил голову.

— Встаньте, кузен, — мягко сказал Людовик. — И займите место рядом с нами.

— Ваше величество, — глухим голосом произнес герцог, — я не могу сделать этого. Это место принадлежит вашей супруге, королеве Франции.

— Здесь нет нашей супруги и королевы, герцог. Здесь находится только женщина, подозреваемая в тяжком преступлении. Преступлении против вас, Робер де Немюр. И, хоть вы еще и очень слабы и плохо себя чувствуете, мы все же пригласили вас сюда, чтобы вы дали нам показания против этой женщины.

— Я не понимаю, ваше величество, — сказал Робер, стоя все в той же позе.

— Расскажите нам все, как было, герцог. Мы хотим знать из ваших уст, что сделала с вами Бланш де Кастиль. Нам известно уже почти все. Но вы — главный свидетель. И главный обвинитель.

— Я — не свидетель и не обвинитель, государь. Я — преступник.

— Что вы сказали? — воскликнул удивленный Людовик.

— Что ее величество — жертва. А преступник — я. Я признаюсь, что хотел обесчестить вашу супругу в своем замке Немюр-сюр-Сен.

Анри де Брие сделал быстрое движение вперед. У королевы открылся рот от изумления. Брови Людовика взлетели вверх. Он даже слегка приподнялся в своем кресле.

— У вас была лихорадка, кузен. И она еще, наверное, не прошла… Что вы такое говорите? Вы бредите?

— Я в здравом уме, сир, уверяю вас. Я повторяю: я пытался овладеть королевой, вашей женой, в своем замке. Я признаюсь в этом злодеянии… И на коленях жду наказания за него.

— Герцог! Вы оговариваете себя… И я не могу понять, почему. Инес де Луна и Рауль де Ноайль во всем сознались. У нас есть их письменные признания.

— Уверен, ваше величество, что вы угрожали им. Что вы запугали их. Я же делаю добровольное признание, и потому вы должны верить мне, а не им.

— Да черт возьми! — Король вскочил и подошел к де Немюру. — Вы понимаете, в чем вы сознаетесь, герцог? Вы понимаете, что вас ждет за это?

— Понимаю, сир, — спокойно ответил Робер.

— И — не откажетесь от своих слов?

— Не откажусь.

— А что вы скажете нам о следах пыток на вашем теле? Об этих двух буквах, выжженных на вашей груди? Кто вас пытал? Не королева ли? Говорите, говорите же!

На бледном лице де Немюра выступил слабый румянец. Он еще ниже склонил голову и сказал тихо:

— Нет, это сделала не королева… — «Да, — подумал он про себя, — это, действительно, сделала не Бланш. А обезумевшая от дикой страсти ничего не соображающая женщина.»

— Вы лжете, герцог! — вскричал король. — Вы, всегда столь честный и правдивый… Лжете и наговариваете на себя!

— Я никогда не лгу, — заявил де Немюр, невольно забываясь и высокомерно вздергивая голову.

— В таком случае… Поклянитесь честью, Робер де Немюр, что вы действительно совершили это преступление!

— Поклясться честью, что я бесчестен? Это алогизм, государь.

Людовик вздохнул, сел обратно в кресло и бросил быстрый взгляд на Анри де Брие. Граф выглядел растерянным и тоже ничего не понимающим.

— В таком случае… В таком случае мы возвращаем вам свое расположение и доверие, мадам, — сказал Людовик королеве. — Приблизьтесь и займите подобающее вам место рядом с нами.

Бланш во все время этого странного разговора де Немюра и короля была как в трансе. Она то краснела… То бледнела… Кусала губы… И не сводила своих карих сверкающих глаз с коленопреклоненного де Немюра.

Когда Людовик позвал ее, она робко сделала несколько шагов вперед. Оказавшись рядом с Робером, она взглянула на него. Он поднял голову и тоже посмотрел ей в глаза. Бланш вдруг побелела… Зашаталась… И упала герцогу на руки.

— Возьмите ее величество, де Брие, — сказал де Немюр, с трудом поддерживая женщину. — У меня еще слишком слабые руки. Мне не удержать ее.

Граф подбежал и подхватил королеву. Людовик встал с кресла.

— Отнесите мою жену в ее покои. Пусть ее немедленно осмотрят. Вы, герцог, можете тоже вернуться к себе. Я вижу, что вы едва держитесь на ногах… Мое расследование закончено. Завтра я объявлю вам и всем тем, кто связан с преступлением в замке Немюр-сюр-Сен, свою монаршью волю.

…Где-то в отдалении колокол глухо отзвонил двенадцать ударов. Де Немюр вздрогнул и очнулся от своих воспоминаний. Уже полночь! А он до сих пор не спит. Ему осталось на сон всего несколько часов. Франсуа придет с завтраком в шесть. А потом — целый день в седле, и Бог знает, когда и где вновь удастся спокойно выспаться. «Надо заснуть! — чуть не приказал сам себе Робер, опять ложась на кровать. — О Господи, только пошли мне хорошие сны…»

Но приснившийся ему сон отнюдь не был хорошим. Хотя начало у него было божественным. Робер снова лежал на поляне в папоротниках. Светило солнце. Весело щебетали и пели птицы. Где-то неумолчно куковала кукушка. Ему снилось, что он лежит на спине, совершенно нагой, и смотрит в бесконечно синее небо.

И вдруг над ним склоняется ОНА. Его рыжая бестия. Одетая, как тогда: в мужском костюме, но без берета, и ее прекрасные длинные вьющиеся волосы цвета старого золота рассыпаются по его лицу и груди мягкими шелковистыми волнами. И герцог, как и тогда, обнимает Доминик, привлекает к себе, переворачивает ее на спину и оказывается сверху.

Он начинает целовать ее — безудержно, неистово, с какой-то голодной страстью. И она отвечает ему, и стонет, и изгибается под ним. Он дрожит… желание захлестывает его, он уже не в силах владеть собою… И в этот момент, как бывает часто во сне, — вдруг она исчезает.

Но Робер знает, где она. И с кем. Он знает, что она исчезла навсегда. Что она не вернется. Как и тогда, на поляне, его охватывает отчаяние. Бессильная ярость на судьбу, на Бланш, на прекрасную рыжую бестию, взявшую в плен его душу и сердце. Он катается по земле, сминая широкие перистые листья папоротников. Он рыдает. И зовет ее: «Доминик! Доминик!»

Де Немюр вдруг вздрогнул — и проснулся. Что разбудило его? Возможно, звук собственного голоса? Да, похоже, он кричал не во сне, а наяву. Черт возьми! ОНА не оставляет его даже в сновидениях. Что же это такое!

Робер яростно взбил подушку. Она была мокрая. Неужели он плакал? Он недоумевающе провел рукой по лицу… И почувствовал влагу на пальцах. Да, он плакал. Чего не случалось с ним много, много лет. В последний раз — когда он потерял Эстефанию. Но Эстефании больше нет. Она давно покоится в семейном склепе де Немюров. А Доминик жива. Она совсем недалеко, здесь, в Париже. Так близко — и так бесконечно далеко. А завтра их уже будет разделять не один десяток лье. И у Робера останутся лишь воспоминания. И ничего более. Боже, за что?..

Де Немюр перевернулся на живот и опустил голову на подушку. «Заснуть… но, Господи, без всяких сновидений! — взмолился он на этот раз. — Мне больше их не нужно!» Дремота вновь начала окутывать его…

И тут он вдруг подскочил, перевернулся и сел, сжимая в руке выхваченный из-под подушки кинжал. В его спальне кто-то был. Этот кто-то находился в нескольких шагах от кровати и держал в руке зажженную свечу. Глаза де Немюра расширились от изумления, — там стояла женщина в одежде монахини-картезианки, в белом плаще с низко надвинутым на голову белом капюшоном.

…За час до этого по улицам Парижа в полутьме два человека шагали к улице Жуайез, ко дворцу де Немюра. Это были, на первый взгляд случайного прохожего, два мальчика — один маленький, лет восьми, странно кривоногий и горбатый, с небольшим узелком в руках, и второй — лет шестнадцати, стройный, хотя и не очень высокий. У обоих висели на боку мечи, и то ли это, то ли просто удача помогли мальчикам добраться без всяких происшествий до улицы Жуайез.

Подойдя к воротам решетчатой ограды, на каждой створке которых литые чугунные львы, глядящие друг на друга, держали в вытянутых когтистых лапах по начищенной до блеска медной табличке с герцогской короной и гербом де Немюров, странная парочка остановилась.

— Очо, — сказал, дрожа не то от страха, не то от возбуждения, мальчик повыше, в котором можно было при желании узнать Доминик де Руссильон, — вы уверены, что нас не схватят? Что мы сумеем проникнуть во дворец?

— Ах, прекрасная герцогиня, — отвечал маленький горбун, — конечно! Если за дело берется Очоаньос — успех обеспечен! К тому же, несколько часов назад я был здесь и обошел весь дворец вокруг. Проверил, на всякий случай, еще раз, подходит ли ключ от решетки. Ваш муж у себя…

Муж! Как просто и обыденно Очо произнес это слово, в то время как она затрепетала еще больше, и даже мурашки пробежали по ее спине… Ее муж! Герцог Черная Роза! Он здесь, совсем рядом!

— В десять в его покоях погас свет, — продолжал карлик. — Спальня там, на втором этаже, — он показал рукой. — Ее окна выходят не сюда. Они слева и глядят на дворец вашего недавно столь обожаемого жениха, Рауля де Ноайля. Эге, — показал рукой карлик, — смотрите-ка! Дворец Рауля был темен. А сейчас там во многих окнах горит свет… Не вернулся ли ваш бывший женишок в Париж? Это было бы весьма некстати!

— Мне нет дела до де Ноайля, — ответила Доминик. — Вернее… сегодня ночью нет. Я его ненавижу и хочу отомстить ему за все зло, причиненное мне и другим. Но не хочу сейчас даже думать о нем.

— Вы правы, дорогая мадам! — улыбнулся Очо. — Не будем портить нашу прелестную вылазку, наш изящный маскарад мыслями об этом ничтожестве. Однако, какая погода нынче ночью! Слава Богу, дождя еще нет. Мы бы вымокли уже до нитки. Но приступим! Надеюсь, вы не забыли кольцо? И свадебные контракты?

Дом протянула руку. При свете раскачивающегося под порывами холодного ветра фонаря, висящего над воротами, Очо увидел на ее пальце золотую печатку с вензелем.

— Прекрасно! — удовлетворенно кивнул своей уродливой головой карлик. — Итак, мы входим… — Он вытащил из-за пазухи большой железный ключ, вставил его в замок, который щелкнул, отпираясь, — и совместными усилиями незваных гостей герцога де Немюра, которые налегли на массивную чугунную решетку, она медленно приоткрылась.

— Идемте, мадам! — шепнул карлик. — Вернее: добро пожаловать в ваш дом! Я говорю вам это вместо вашего супруга. Но, уверен, он повторит вам это, и очень скоро!

Они быстро пробежали по темной аллее к подъездной дорожке и по широкой лестнице поднялись наверх к тяжелым окованным медью входным дверям дворца. Над ними тоже висел фонарь, что позволило Очо так же быстро открыть и эту дверь вторым ключом.

И вот уже карлик и Дом были в просторном темном холле мирно спящего дворца де Немюра. Уродец достал свечу и зажег ее от огнива; огромное помещение почти не осветилось.

— Мадам, дайте все же мужу совет завести во дворце хоть несколько собак, — оглядываясь кругом, сказал карлик. — Мы так легко проникли сюда! А у него есть враги. Естественно, этот совет вы дадите ему не сегодня ночью. Ему будет не до того… Да и вам тоже.

Доминик вспыхнула. Ее сердце билось все сильнее… Де Немюр был уже совсем рядом! Скоро она увидит его…

— Нам налево, вот по этой лестнице. Здесь будет коридор. Не дрожите так, сеньора! А то и меня начинает трясти. Вот поворот. И — вторая дверь направо. Тише… Остановимся здесь. Переодевайтесь.

Очо развязал свой узелок и достал оттуда белое одеяние монахини-картезианки.

— Нижняя рубашка, — перечислял он шепотом, — как эти бедняжки такое носят! Никогда не постригайтесь в монастырь, сеньора. Носить такое с вашей белой нежной кожей — преступление! Грубая серая холстина… Колется и натирает кожу. Так… Это плащ с капюшоном. Маска… Я взял белую — будете девушкой в белом. Эдакое новое привидение дворца де Немюров. То-то старые переполошатся, увидев вас! Ну, переодевайтесь, а я посмотрю, все ли впереди тихо… — Он ускользнул в темноту, а Доминик сбросила мужскую одежду и быстро оделась в монастырское платье. Да, нижняя рубашка была неприятно-колючая и грубая. Но, как тут же подумала девушка, и щеки ее вновь заалели, ей недолго оставаться в ней.

Дом спрятала под плащ два контракта. Один был свернут трубочкой — тот, который герцог Черная Роза подписал, второй, составленный после его отъезда из Руссильона, был сложен в виде квадратика, — чтобы не перепутать, — надела маску и накинула на лоб капюшон. Ее наряд — можно сказать, свадебный наряд — был готов. А дрожь била все сильнее.

Карлик вырос из темноты так внезапно, что девушка чуть не вскрикнула. Нервы ее были натянуты как струна. Очо понял ее состояние.

— Успокойтесь, прекрасная герцогиня, — шепнул он. — Мне надо было взять с собой бутылочку бургундского… Все пошло бы веселее. Но я как-то забыл. А мне и самому неплохо было бы чем-нибудь подкрепиться. Впереди все спокойно. Первая дверь направо — слуги герцога, некоего Франсуа. Неприятный тип! Но храпит так громко, что слышно через дверь. А у вашего мужа все тихо. Так… Давайте соберем вашу одежду. Меч тоже мне дайте. Контракты взяли? Пусть де Немюр подпишет настоящий… И не вздумает упираться. Ну, не тряситесь же так! Ведь вы смелая. Не в пасть же льву вы идете…

— А вдруг он меня опять прогонит? — слабым голосом пробормотала Доминик. — Вдруг он снова не захочет меня?

— Так вот чего вы боитесь! — Улыбнулся Очо. — Я-то, простак, думал, что другого! Уверяю вас, что не прогонит. И захочет. Но вы должны быть спокойны. Ничем не должны выдать своего волнения. Будьте величественны и торжественны, как статуя, сошедшая к нему с пьедестала. Не забудьте изменить ваш голос. И не позволяйте ему снимать с вас маску. Вы выглядите как настоящая монахиня! Он будет поражен… Потрясен… Действуйте быстрее, пока он не пришел в себя от изумления; если он опомнится, справиться с ним будет гораздо труднее. Он упрям, как тысяча севильских ослов! Про голос не забудьте.

— Если он у меня вообще не пропадет, — слабо усмехнулась Дом, кивавшая на каждый совет своего друга.

— Надеюсь, что нет. Так, берите свечу. Запомните еще одно — ваш супруг видит как кошка в темноте. И никогда не зажигает по ночам свечей в своей спальне.

— Может, я пойду без свечки, Очо?

— И, не дай Бог, за что-нибудь зацепитесь впотьмах. Что-нибудь опрокинете. Или упадете сами. Ведь тогда вся сцена будет испорчена! А мы так прекрасно задумали ее! Нет, вы должны двигаться величаво и плавно. Говорить тихо, но торжественно. Чтобы у вашего супруга появилось ощущение нереальности происходящего. И тогда можно будет, уж извините меня за такое выражение, брать его тепленьким… Да, еще: у него под подушкой наверняка кинжал. Надеюсь, он не метнет его в вас. Вы уж сразу начинайте говорить с ним. Нервы у него крепкие, — но со сна чего не бывает!

— Ну уж нет… — твердо сказала Доминик. — Я не позволю ему убить себя в свою первую брачную ночь!

— Да, вы уж там займитесь чем-нибудь более приятным, чем убийство, — улыбнулся уродец. — Ну что, вы хоть немного успокоились? Я благословляю вас — и прощаюсь здесь с вами. Надеюсь, мы увидимся завтра во дворце. И вы явитесь туда рука об руку с вашим драгоценным герцогом Черная Роза! Ну, мадам! Дышите глубже… Вперед! С Богом!

Дом взяла в руки свечу и медленно двинулась по коридору к указанной Очо двери. Она была босиком, и это позволяло ей идти совершенно бесшумно. Вот она уже рядом с нею… Девушка протянула руку, взялась за ручку и повернула ее. Дверь бесшумно открылась. Дом проскольнула в комнату… И остановилась в дверях. Ее продолжала колотить дрожь. Надо было хоть немного успокоиться — и приглядеться.

Комната была довольно большая. Кровать стояла посередине спальни. Лежал ли кто-нибудь на постели — было не видно, хотя полог был отдернут, так как слабый свет свечи от порога почти не достигал ее. Но, может, Доминик услышит дыхание спящего де Немюра? Она прислушалась. Ничего. Может, услышать мешает этот толстый капюшон? Но Дом боялась снять его. Наконец, она сделала несколько робких и и осторожных шагов вперед по мягкому темно-синему ковру. И вдруг с кровати донесся стон… Еще один. И голос герцога, какой-то странно хриплый и захлебывающийся, как от рыданий, позвал ее:

— Доминик! Доминик!..

Девушка замерла. Сердце ее заколотилось у самого горла. Он звал ее! И этот его голос… Он плачет? Нет, не может быть! Она услышала затем, как он заворочался на кровати. Возможно, ему снится сон?.. А вдруг он сейчас проснется? Дом быстро прикрыла рукой свечу.

Она слышала, как он взбил подушку… повернулся… И затих. Прошло несколько минут. Дом опустила руку и сделала еще пять бесшумных шагов к постели. Теперь она видела де Немюра, — он лежал на животе, уткнувшись лицом в подушку.

И тут он подскочил, резко сел и повернулся в ее сторону. И в свете свечи Доминик увидела, что он абсолютно нагой, что волосы у него взъерошены, что он смотрит прямо на нее расширенными блестящими глазами. Слишком блестящими… Потому что он все-таки плакал.

Плакал о ней! В горле вдруг встал комок. Ей стало нестерпимо жаль его. И стократно возросла ее любовь и нежность к нему. Он, такой сильный… Такой гордый… такой мужественный — плачет! Она довела его до слез! Доминик и сама была готова заплакать… И поэтому не сразу заметила кинжал в его руке.

О, Боже, Очо был прав! Надо было что-то сказать… И немедленно, пока де Немюр не метнул клинок. Доминик протянула к герцогу руку и промолвила, забыв, что должна говорить не своим голосом, — но стоявший в горле ком и так изменил его тембр.

— Монсеньор, ради всего святого… Я пришла к вам с миром…

Она сама не узнала свой голос. А де Немюр — тем более. Он сидел на кровати, изумленно глядя на это странное видение. Что это? Продолжение его сна?.. Или все-таки явь?

— Кто вы? — наконец, хрипло спросил он.

— Ваша супруга. Та, на которой вы женились четыре года назад. С которой вы обвенчались в капелле Руссильонского замка…

Нет, это не сон. Теперь Робер был почти уверен в этом. Но кто эта женщина? Она изображает Мари-Флоранс… Но она не может быть ею! Значит… Значит, опять какая-то интрига! И он догадывается, от кого эта интрига исходит. Очередные проделки Бланш! Она решила подшутить над ним. Подсунула ему какую-то девку, разыгрывающую из себя его жену… Он злобно сощурился. Рот сжался в узкую полосу. Доминик заметила это и поняла, о чем он подумал.

— Нет, монсеньор. Это не игра. Не чьи-то злые происки и интриги. Я — ваша жена… и могу доказать вам это.

— Докажите. — Он инстинктивно понял, что от этой женщины не исходит опасность … Пока, по крайней мере, — и положил кинжал обратно под подушку.

Доминик подошла совсем близко к кровати и вытянула вперед правую руку.

— Вот это кольцо у меня на пальце… Вы узнаете его?

Робер взглянул. Не может быть! Да… Это была его печатка. Он поднял глаза. Если бы женщина сняла капюшон, и он мог увидеть ее лицо!

— Итак, вы узнали… А это — ваш брачный контракт. — Доминик достала свернутую трубкой бумагу и протянула ему. Де Немюр взял в руки бумагу, встряхнул, разворачивая… Да, это был тот самый контракт! И его подпись внизу, рядом с подписью Мари-Флоранс.

— Да, — прошептал он, — это та самая бумага. И мое кольцо.

Дом торжествовала. Он признался!..

— Так вам довольно доказательств?

— Я не знаю… — он покачал головой. — Я ничего не понимаю, мадам. Откуда вы? Как вы сюда проникли?

— Разве вы не видите по моей одежде? Из монастыря, монсеньор. А как я попала к вам во дворец — пусть, прошу вас, останется моей тайной.

— Так вы — Мари-Флоранс? — Он все еще был в сомнениях. Возможно ли, чтобы это была его жена, каким-то волшебным образом явившаяся из закрытой далекой обители? И ее голос… Несколько раз во время их разговора в нем промелькнули знакомые нотки. Может ли быть, что это не Флоранс, а Доминик? Ведь они очень похожи. Доминик!.. Стоило ему подумать о ней, как он почувствовал, что начинает возбуждаться.

Но нет… Если в одежде картезианки пришла к нему Доминик де Руссильон, — Робер не дотронется до нее! И прогонит. Потому что он поклялся на кресте, что не коснется этой женщины… Любовницы своего подлого кузена Рауля! Неужели это — Доминик? Рыжая бестия Доминик? Она вполне способна на такой обман! Ведь обманула же она его тогда, на поляне, поклявшись, что не сбежит. А сама толкнула его ногой. Ускакала…

«Верить этой женщине нельзя. А она, как и Бланш, похоже, вожделеет меня. Если это она пришла ко мне… Боже, дай мне силы выполнить мой обет — и удержаться от соблазна!»

— Хорошо, мадам. — Сказал он. — Я не буду спрашивать больше, как вы вошли в мой дворец. И я верю… почти… что вы — моя жена. Но снимите же капюшон. И ваш плащ, чтобы я мог окончательно удостовериться, что вы не лжете!

Доминик подняла руку — и откинула капюшон.

Де Немюр отпрянул в изумлении. На лице ее была белая маска. — Что это значит? — спросил он. — Вы в маске!.. Почему? — Но и вы носили маску, монсеньор, — вы помните? — когда я выходила за вас. Теперь и я решила прибегнуть к небольшому маскараду. Я буду лишь в маске, — но все остальное я вам покажу. Вы ВСЕ увидите, ваша светлость. Вот мои волосы… Вы узнаете их?..

Дом тряхнула головой, и волосы ее, не убранные под сетку и не заплетенные в косы, рассыпались по плечам и груди. Герцог встал на колени на постели и, забыв о своей наготе, потянулся и с каким-то благоговейным восхищением приподнял и поднес к лицу тяжелую темно-рыжую прядь.

Да… это были ЕЕ кудри. Кудри Мари-Флоранс… и Доминик. Такого необыкновенного оттенка волос он не встречал больше ни у одной женщины, кроме двух сестер, дочерей графа Руссильона. А их мягкость… Шелковистость… Как сказал Робер когда-то своему другу де Парди — в них хочется зарыться лицом!

Де Немюр всматривался в лицо женщины. Да, белая как алебастр кожа… И бездонные синие, как васильки, глаза. Она не отвела их и ответила ему прямым, хотя и напряженным, взглядом. Черт побери! Если бы не эта маска…

— Снимите маску, — хриплым голосом потребовал он. — Я хочу видеть ваше лицо!

Она отступила на шаг.

— Нет, монсеньор. Не просите меня об этом. И не требуйте… Я не могу. А, если вы будете настаивать, — я уйду. И вы меня больше не увидите.

— Я вам не позволю уйти! — Властно произнес он. — Вы пришли ко мне сами. Я вас не отпущу! Знаете что я сделаю? Я сорву с вас маску… И овладею вами!

Она вдруг улыбнулась — спокойно и бесстрашно, как будто Робер сказал что-то очень смешное и нелепое. Синие глаза сверкнули, как два сапфира, в прорезях маски.

— Монсеньор!.. Мы оба знаем, что вы никогда не сделаете этого.

— Почему?

— Потому что мой муж, герцог Черная Роза… и вы, Робер де Немюр… не способны причинить вред беззащитной женщине! — Она произнесла это, вскинув голову, с какой-то необыкновенной гордостью. Он сдался.

— Вы правы. Я не способен на это, — сказал он. — И я отпущу вас… Как только вы захотите уйти.

— Но я не хочу, — шепнула она. — Я хочу остаться здесь… с вами… — И этот шепот был так горяч… Наполнен такой любовью, что де Немюр не мог не откликнуться на него. Он задрожал. Волна желания набежала на него. Но он подавил ее усилием воли. Он все еще не верил этой женщине.

Доминик заметила его колебания. Боже, какой он упрямый!.. И неподдающийся! Верно сказал Очо — «как тысяча севильских ослов.»

— Монсеньор!.. Вы все еще не доверяете мне? Устройте любую проверку. Задавайте любые вопросы. Я отвечу на все, — лишь бы убедить вас!

Де Немюр задумался. Мог ли он проверить еще как-нибудь, Мари-Флоранс ли перед ним? Он видел свою супругу всего один раз — в момент знакомства с нею. Но тогда они и тремя словами не обменялись. Он и голоса-то ее почти не слышал! А в капелле — она была в такой густой вуали, что под этой завесой могла находиться, в сущности, любая женщина. И во время венчания она отвечала священнику так тихо…

Было ли между ним, Робером, и Флоранс нечто такое, что объединяло лишь их? Что было известно лишь им двоим? И вдруг он вспомнил — те слова, которые он шепнул ей перед самым своим отъездом. Их слышать не мог никто… Кроме его супруги.

— Мадам, вы помните то, что я сказал вам, когда прощался с вами перед отъездом в Каркассон?

Конечно, Доминик помнила! Еще бы она забыла! Весь тот ужасный, — вернее, казавшийся ей тогда ужасным, — день врезался навсегда, во всех мельчайших деталях, в ее память.

— Если я произнесу те слова… Вы мне поверите? Поверите, что я — ваша жена?

— Да, поверю.

— Поклянитесь. И поклянитесь в том, что не снимете с меня маску.

— Клянусь. — Да, Робер чувствовал, что нашел правильное решение. Кольцо и документ можно было похитить у его жены. Она могла сама оставить их в Руссильоне, уходя в монастырь, так же как и Снежинку. Но те слова… Вряд ли Флоранс повторила их кому-нибудь!

— Вы наклонились ко мне, — медленно промолвила она, прикрыв глаза, ощущая, как воспоминание о своем венчании вновь охватывает ее. — Поцеловали мне руку… И шепнули: «Я вернусь, мадам, клянусь честью, и докажу вам, что я вовсе не тот монстр, каким все меня считают… Дождитесь меня!»

— Да. — Его голос дрогнул. — Я сказал именно это. Значит, вы… вы — Мари-Флоранс?

— Не нужно имен, монсеньор. Просто — ваша жена. Ваша супруга. Которая так долго ждала вас. И пришла к вам сама, чтобы стать ею по-настоящему.

Доминик глубоко вздохнула. Теперь, когда он поклялся, все становилось гораздо легче. Кажется, она все-таки убедила его!

Девушка поставила свечу на пол и развязала шнурки белого плаща. Он упал сзади к ее ногам. И на ней осталась лишь грубая серая холщовая рубашка. Доминик потянула тесемки и плавными движениями, как купальщица, раздевающаяся перед заходом в воду, спустила рубашку вниз. До талии… Еще ниже… Когда холстина сползла до колен, девушка переступила длинными ногами, — и мешковина осталась лежать на темно-синем ковре.

Дом стояла нагая, но не прикрывалась руками. Де Немюр был ее муж, и ей нечего было стесняться его… Ведь и он был обнажен.

А он не сводил с нее глаз. Ловил каждое ее движение. Ибо тело, которое скрывалось под этой серой рубашкой, было самым прекрасным, самым обольстительным из всех виденных им женских тел. Устоять и не поддаться этому видению сладострастия мог только святой. А де Немюр не был святым. Доминик видела, как вздымается его грудь… Как горят его глаза… И, наконец, как растет и поднимается то, что, по рассказам мальчиков, и делает девушку женщиной, а невесту — женой.

«Боже, — подумала она в некотором смятении, но все же стараясь не терять чувства юмора, — ведь это в сто раз больше и длиннее пальца герцогини де Луна! Как же это все войдет в меня?»

— Дайте мне руку, монсеньор, — слабым голосом сказала она. Де Немюр вздрогнул. Это был голос Доминик! Он опять заколебался.

— Дайте! — Теперь она потребовала — и уже громче и настойчивее. Неужели он отступит… сейчас? — Или я уйду.

— Нет, не уходи! — Он поспешно протянул руку и привлек ее к себе на постель. — Не уходи… Останься! — Он тут же оказался сверху. И начал целовать ее податливое белое тело. Однако, герцог все еще контролировал себя. И теперь, когда она лежала под ним, и он чувствовал запах и вкус ее кожи и волос, он опять был почти уверен, что это все же Доминик. Ибо ни от одной женщины не мог исходить такой божественный аромат.

Получается, что он, де Немюр, изменил своей клятве? Но нет! Он не войдет в нее, пока не убедится, что это не любовница Рауля. «Если она — не девственница… Я остановлюсь!» — сказал он себе. Однако, сознание того, что под ним лежит именно Доминик, сделало Робера почти грубым, каким он никогда еще не был с женщиной. Он уже не старался доставить ей удовольствие — ей, бессчетное число раз принимавшей его кузена. Она этого не заслужила!

А Доминик сразу почувствовала, что он не такой, как раньше. Не такой, как в своем замке, как в папоротниках. Она вспомнила и его слова, подслушанные ею когда-то в комнате сестричек, — как он собирался овладеть в первый раз своей юной женой. И девушка ждала сейчас чего-то подобного. Нежного… Ласкового… Медленного пробуждения… А лежащий на ней мужчина был чуть ли не груб. Он не ласкал — он мял и тискал. Он не целовал — он впивался и чуть ли не кусал. В памяти Дом возник вдруг давний кошмар — про двух мужчин в масках. Де Немюр напомнил ей первого из тех двух. Ей стало обидно до слез. За что он так с ней? Но деваться было некуда. Дом скрепилась.

«Возможно, так ЭТО всегда и происходит? Может, я сама ошибалась? Ждала неизвестно чего… Какого-то чуда… А всегда случается именно так? Во всяком случае — де Немюр почти мой. И никуда уже не денется!»

Она постаралась расслабиться и не мешать ему. «Если я не получу удовольствия… Пусть его получит хотя бы он! Он это заслужил. Я так долго мучала его!»

И, когда он коленом раздвинул ей ноги, она с готовностью развела их пошире. Робер вновь испытал глухую злобу. Ему казалось, что все ее движения изобличают опыт и развращенность, — в то время как девушку вел вперед некий почти врожденный инстинкт.

Де Немюр приподнялся над Доминик — и начал медленно входить в нее. Он сразу почувствовал, что она не готова принять его. Что там, куда он устремился, узко и почти сухо. Странно! Он продвинулся еще чуть-чуть… И огромным усилием воли задержал движение. Там была преграда! Значит… Значит, он ошибся. Это не Доминик! Это — Мари-Флоранс! Его жена… и девственница. Герцог слишком поздно понял свою ошибку. Жгучий стыд охватил его. Он задрожал всем телом, пытаясь все же сохранить контроль над собой. И даже попытаться повернуть назад.

Доминик опять уловила его смятение и колебание. Ей пока не было больно, — но она чувствовала, что боль близка. И будет очень сильной. Но надо не дать ему отступить! Пусть ей будет больно. Но он за все свои страдания, за нанесенную ею рану, за оскорбления и холодность должен быть вознагражден! И наградой ему будет ее тело! И Доминик шепнула ему, обвив его ноги своими и как бы удерживая его, сама не заметив, что перешла на окситанский:

— Вперед, герцог Черная Роза!

И де Немюр внял этому тихому призыву. Он сделал движение вперед — и порвал преграду. И погрузился в глубины тела Доминик.

Она же испытала такую боль, что слезы сами собой выступили на глазах, хотя она и не вскрикнула. Боже! Это и есть то, чего она так ждала? Это и есть любовь? Не может быть!

Однако, боль вскоре начала стихать. Дом постаралась прислушаться к себе, к тем новым ощущениям, которые родились и появились при слиянии ее и ее мужа. Он был так глубоко, что при каждом новом толчке казалось, что эта часть его тела, находящаяся в ней, достигает чуть ли не сердца. Доминик обняла его плечи, — они были влажные от пота, как будто он пробежал бегом не меньше лье. Его мускулы двигались и шевелились под кожей, как будто живущие каждый отдельной жизнью. Какой же ее муж большой и сильный… и тот, что на ней, снаружи… и тот, что сейчас внутри нее!

Боль почти пропала. Доминик инстинктивно постаралась подстроиться под ритм толчков де Немюра. Она немного приподняла бедра. Согнула ногу, чуть повернулась. И вдруг с удивлением почувствовала, что какая-то крошечная неведомая раньше часть ее тела… Где-то там, внизу, между ног… Там, где находился сейчас и ОН… как будто вздрогнула. И из этого заветного места вверх, до самой макушки головы, и вниз, до кончиков пальцев ног, пробежала томительно-сладкая волна.

Доминик постаралась зацепиться за это странное чудесное открытие. Она изогнулась и вновь приподняла бедра, встречая очередной удар де Немюра. И волна накатила снова, еще сильнее… Еще приятнее… Боль исчезла окончательно, заслоненная почти охотничьим азартом, охватившим Дом: встречать удары де Немюра и ловить то невыразимо сладкое мгновение, когда накатывает новая волна, с каждым разом становящаяся все выше. Ну же! Сильнее!.. — понуждала она его про себя, чувствуя приближение не волны — девятого вала…

Но вала не наступило, — потому что де Немюр содрогнулся. И медленно, тяжело дыша, скатился с нее и лег рядом, перевернувшись на спину. Острое разочарование пронзило Доминик. То, что она пыталась поймать, было так близко! И должно было быть, — она была в этом уверена, — так сказочно прекрасно!.. Де Немюр остановился так не вовремя!

«Я не буду расстраиваться, — сказала себе Дом. — В следующий раз я скажу ему, чтобы он не останавливался. А сейчас главное, чтобы ему было хорошо. Чтобы он был доволен. А с меня хватит пока и того, что я наконец-то стала по-настоящему его женой. И теперь он никуда от меня не денется! Вот только как все-таки сказать ему, что я — не Мари-Флоранс?»

И тут де Немюр вздохнул, повернулся к ней и спросил тихим, чуть дрогнувшим голосом:

— Доминик… Зачем ты это сделала?

«Ну вот и все, — с невыразимым облегчением подумала Дом, снимая с лица маску и отбрасывая ее на пол. — Маскарад закончился… Он меня узнал.»

— Вы догадались, что это я? — шепотом спросила она. — И давно?

Он слегка усмехнулся. — Я сомневался. До последнего… До того момента, когда начал соединяться с тобой. Но ты выдала себя, моя рыжая бестия, и я понял, что это все-таки ты!

Неужели она сделала что-то не так? Они с Очо так хорошо все продумали! — И как вы это поняли? — Очень просто, — он не выдержал и, потянувшись, коснулся губами ее щеки; затем Дом почувствовала, как зубы его слегка прикусили мочку ее уха… Его теплое прерывистое дыхание согревало кожу и одновременно будило в глубине тела Доминик волнующую дрожь. — Ты сказала, когда я входил в тебя: «Вперед, Черная Роза!» Так могла произнести только ты. Но не твоя сестра-монашка! Скорее всего, в тот миг она в ужасе, вся сжавшись, взывала бы к Всевышнему… Разве я не прав?

Дом неожиданно хихикнула. Конечно, он прав! И именно так Мари-Флоранс и поступила бы на ее месте, — лежала бы неподвижно, зажмурившись, и читала бы молитву!

Де Немюр узнал ее! Она чувствовала облегчение, но было и немного обидно. Ведь они с Очо так готовились к этому маскараду! В то же время, если бы герцог не разгадал их хитрость, она, возможно, сочла бы его менее умным. И одновременно со всем этим она с радостью поняла, что он занимался любовью именно с нею, с Доминик, а не с Мари-Флоранс. Почему-то это было очень важно для нее — знать, что его жаркие поцелуи и ласки предназначались именно ей.

Но его вопрос: «Зачем ты это сделала?» показывал, что, узнав ее, он все еще не верит, что она — его жена. Придется объясниться. Но это не сложно… Самое сложное уже позади.

— Вы спросили меня, почему я сделала это — пришла и отдалась вам. Потому что вы призывали меня, монсеньор. И потому что я — действительно ваша жена.

— Моя жена — Мари-Флоранс.

— Нет. Вы не знаете. Фло вышла замуж за Гийома Савиньи. Без ведома отца, за две недели до вашего приезда в Руссильон. Она побоялась признаться в этом и отцу, и вам. И поэтому под вуалью в капелле оказалась я. Я венчалась с вами. Думала, что обману всех… и вас в том числе. И что брак будет незаконным. Но отец Игнасио понял, что это я изображаю невесту. Если помните — он произносил лишь имя «Мари», не добавляя «Флоранс«… И получилось, что я вышла за вас замуж по-настоящему.

— Да… Я помню. — Медленно сказал де Немюр. Неужели она говорит правду? Выдумать такое, даже при ее затейливом и изобретательном уме, было невозможно. Но и поверить в это счастье он тоже все еще не решался.

— Я ненавидела вас, — говорила она. — Господи, как я вас ненавидела! После вашего отъезда папа послал вам с графом де Брие записку, где все объяснял. И кольцо, которое я так и не надела вам на палец. Но вашего друга и пажей убили люди Рауля. И кольцо с запиской оказались у него. Так Рауль узнал, что я — ваша жена. А папа отправил меня в монастырь. Я провела там четыре года. За эти годы я многое узнала о вас. О вашем благородстве. О вашей доброте. И я вас полюбила — даже не видя ни разу в жизни. Может быть, вы будете смеяться надо мной… Но это так. А потом пришло известие о вашей гибели под Тулузой. И я пролила по вам немало слез. А потом папа узнал от Моленкура, что вы живы, — и вызвал меня в Руссильон. Но не успел сказать мне ваше настоящее имя. Я знала лишь инициалы — «Н» и «Р». И что вы — кузен покойного короля. И я решила поехать в Париж и найти вас. Я уже собиралась в дорогу, когда приехал королевский гонец с приглашением от Бланш де Кастиль прибыть ко двору. А потом мы с вами встретились в дороге… Помните?

— Конечно, — Робер невольно улыбнулся. Мог ли он забыть ту встречу у реки? Он прижимает к земле коленом двух мальчишек… А она вылетает на лошади из-за поворота, с луком в руках, в разрезанном платье, с распущенными по ветру рыжими волосами. И целится в него. Вспомнил он, и как ехал рядом с де Парди в шлеме с опущенным забралом, изображая рыцаря де Круа… А она вдруг взглянула на него сияющими глазами и прижала руку к груди.

— Я была уверена в тот момент, что это вы — герцог Черная Роза, — сказала Дом. — Но вы вели себя странно. Отстраненно… Холодно… И я засомневалась. А еще я жутко ревновала вас к Бланш. И я уже тогда была почти уверена, что Бланш — это королева…

— Откуда ты узнала обо мне… и Бланш?

— Я подслушала ваш разговор с де Брие. Когда вы принимали ванну в комнате моих сестер, а потом одевались. Вы сказали, что Бланш истерзала вас. И оставила после себя пепелище. И я решила, что это — ваша любовница. Поэтому я и с Раулем вас перепутала. У вас одинаковые инициалы. И Рауль — любовник королевы. И тоже кузен короля. И внешне он на вас похож… Ну, вернее, мне тогда так казалось. А вас я боялась, потому что мне о вас говорили ужасные вещи, все, кроме только сеньора Очо. И я решила, что Черная Роза — Рауль. А он поддерживал во мне это заблуждение, потому что они с королевой решили поиграть — и с вами, и со мной…

— Ну, на игру это было мало похоже, — зло сказал де Немюр. — Зная, что ты — моя жена… Посвататься к тебе — и чуть не жениться… Рауль! Ты мне дорого за это заплатишь!.. — Теперь он верил Доминик. Все, что она говорила — было правдой. Все вставало на свои места, как собиравшаяся долго и мучительно головоломка. Рауль и Бланш! Вечные недруги… Вечные интриганы… Они хотели отнять у него все. Даже то, что принадлежало ему по всем божеским и человеческим законам — его жену!

Его жена! Невыразимое счастье охватило де Немюра. Вот она лежит рядом… Он может — нет, имеет полное право! — поцеловать ее. Дотронуться до нее. Обнять. Прижать к себе… Эта женщина, которую полчаса назад он считал вычеркнутой из своей жизни, которую мог призывать лишь во сне, с которой мысленно распрощался навеки, — теперь она здесь. Она никуда не денется. Она будет рядом всегда, до конца его дней!

Он задрожал от радости. И тут же вспомнил, как был с нею груб. Какую, наверное, боль он ей причинил, не подготовив ее к акту любви. Ему стало безмерно стыдно. Как загладить то, что он сделал, лишив ее девственности столь поспешно и грубо, не задумавшись о ее чувствах?

Робер приподнялся на локте и взглянул Доминик в лицо. Конечно… В ее синих глазах стоят слезы. Она не вскрикнула, когда он вошел в нее. Но ей наверняка было очень больно. Он осторожно дотронулся пальцами до ее щеки.

— Прости, — шепнул он. — Я сделал тебе больно.

Но Дом вдруг улыбнулась ему.

— Ничего страшного, монсеньор. Зато вам было хорошо. Не правда ли?

— Да. Но я предпочел бы, чтобы нам было хорошо обоим. И не называй меня «монсеньор». И на вы. Говори мне «ты». И называй по имени.

— Мне это сложно, — необычно робко призналась она. — Я привыкла думать о вас, как о де Немюре…

— Попробуй. Смелее. Вперед, герцогиня Черная Роза! — сказал он тоже по-окситански, подбадривая ее.

Дом снова улыбнулась. Смешно называть мужа на «вы», — мужа, с которым ты лежишь в одной постели голая, который только что осуществил с тобою свои супружеские права. Он прав.

— Робер, — шепнула она. — Робер…

Как это было необычно… И чудесно, — слышать свое имя из ее уст! Де Немюр прильнул к ним. И она ответила ему. Они целовались бесконечно долго… И бесконечно сладостно. И он почувствовал, что вновь начинает возбуждаться. Но может ли он снова овладеть ею сейчас? Не будет ли ей больно?

— Я опять начинаю хотеть тебя, — прошептал он, и она услышала извинение в его голосе, и оно наполнило ее новой нежностью к этому мужчине, такому близкому — и такому еще непонятному ей. — Ты сводишь меня с ума. Но я боюсь причинить тебе боль.

— Не бойся, — ответила тоже шепотом Дом. — Разве Черная Роза может страшиться хоть чего-то?

— Только одного. Что все это — сон. Что ты вдруг исчезнешь. И я проснусь один…

— Нет, это не сон! Я — твоя. Навсегда твоя! И, если ты хочешь меня… Возьми.

— Подожди. — Он лег между ее ног, слегка развел их рукой, и Дом почувствовала, что его язык проникает в то место, где было так больно. И где потом родилось то неведомое приятное ощущение. Сейчас де Немюр дотрагивался до этого потайного места языком. Откуда он знал, где именно и как надо коснуться? Доминик изогнулась, как бы помогая ему… И в тот же момент ТО ощущение возникло снова. На этот раз оно было даже более сильным… Более ярким.

Волна… Еще одна… И еще… Она изгибалась в такт движениям языка мужа, зажмурившись и чувствуя, как дрожит, трепещет и начинает гореть ее тело. Под веками замелькали огоньки. Красочные, словно неведомый живописец стряхивал там кисть с множеством необыкновенно ярких красок. Ее тело уже не дрожало, — оно почти содрогалось в конвульсиях приближающегося девятого вала. И, когда он захлестнул и накрыл Доминик с головой, она выгнулась дугой и закричала. И тогда Робер вошел в нее снова, и они соединились вновь. На этот раз он был очень осторожен. Он двигался медленно и нежно. И привел ее к еще одному пику наслаждения.

…Потом он лежал на спине, а Дом зажгла свечи в шандале и, поставив его рядом с кроватью, склонилась над его телом.

— Я хочу изучить тебя получше, — сказала она. — Лежи тихо. Не двигайся. Я начну сверху.

Она провела пальцами по его волосам. По лбу, носу, подбородку, который уже слегка кололся. По шее, груди, животу. Боже, сколько у него на плечах, груди, животе, даже на бедре, — было шрамов! То, что было ниже живота, Доминик исследовала так долго и внимательно, что Робер с трудом подавлял вновь подступившее желание.

— Неужели именно эта часть тела помогает женщине зачать? — спросила она.

— Да. Без нее, пожалуй, нельзя, — слегка улыбнулся де Немюр.

— А я… Как скоро я забеременею?

— Любовь моя, я не знаю. Это бывает по-разному.

— Ты хочешь иметь детей?

— Конечно. Много-много мальчиков.

— Как?.. И ни одной девочки?

— Ну… Одну можно. Но сначала — только мальчишек. Хотя бы троих.

— А если я рожу первой дочь?

— Придется попросить у Папы развод, — пошутил он.

— Нет… Серьезно? Если у меня будет девочка… А потом еще? И еще? Как у моей мамы? Ведь они с отцом так и не дождались наследника.

— Пускай будут только девочки, — со вздохом согласился Робер. — Значит, так угодно Господу. Я буду любить и дочек. Обещаю!

— Ты такой добрый. Я тебя так люблю, — шепнула она.

— За что ты меня полюбила? Скажи.

— За твой запах, — сразу, не задумываясь, ответила она.

Де Немюр приподнялся на локте и удивленно воззрился на нее:

— За что?..

— За запах. Ты знаешь, что ты пахнешь необыкновенно? Божественно? Великолепно? Ни один мужчина не пахнет так прекрасно, Робер де Немюр!

— Рад это слышать. Ты так говоришь, как будто перенюхала сотню мужчин… — Немного недовольно пробурчал он.

Дом лукаво улыбнулась. Он ревнует!

— Ну… Я нюхала только твоего кузена. Нет, нет, не подумай ничего плохого. Но он же подходил ко мне близко, — объяснила она. — И он не пах так, как ты. Ты — единственный и неповторимый! Я люблю в тебе все. Твои руки, ноги, плечи, кудри… нос… грудь… все твои шрамы…

— И эти ожоги? — Голос его прозвучал неожиданно резко и хрипло. — Эти две буквы у меня на груди… Тебе и они нравятся?

Дом слегка напряглась. Она понимала его. В этих двух буквах были заключены страшные мучительные воспоминания. Эти ожоги были и болью, и унижением, и ненавистью. Как сделать так, чтобы Робер начал думать о них иначе? Чтобы забыл все то, что связано с этими ужасными символами его прошлого?

— Да, — сказала Доминик твердо, — мне нравятся и эти ожоги.

— Я их ненавижу, — произнес он сквозь зубы. — Знаешь, Доминик… Я хотел лечь обнаженной грудью на раскаленную плиту, чтобы они исчезли.

— Нет… — Прошептала Дом. — Это сумасшествие, Робер.

— Но иного выхода нет, чтобы избавиться от этих позорных знаков. Каторжников, убийц клеймят, выжигая лилию на плече. Но на плече все же не так заметно, как на груди.

— Послушай… Ведь это всего лишь две буквы. И они могут означать все, что угодно!

— Для меня — нет. Только имя королевы… Только оно.

— Робер!.. Ты должен избавиться от этого наваждения. Побороть это в себе. Мы что-нибудь придумаем. Давай постараемся дать этим буквам какое-нибудь иное, безобидное значение.

— Какое же?

— Ну… Что-нибудь хорошее. Светлое… Чистое…

— Это невозможно, Доминик.

— А я придумала! — Дом даже подскочила на постели. — Робер!.. Наши дети… Если родится мальчик — назовем его на «Б». А девочку — на «С».

Де Немюр сел и посмотрел на ее разгоряченное лицо.

— И — что?

— Как ты не понимаешь! — Она горячо схватила его за руку. — У нас будут дети. С именами, начинающимися на эти две буквы. Вот они родятся. Будут расти. Научатся читать… И, когда увидят эти буквы у тебя на груди, ты скажешь им: «Я мечтал о вас всю жизнь. И еще до вашего рождения знал, как вас будут звать. И поэтому у меня на груди первые буквы ваших имен!»

Робер слегка улыбнулся. Только женский ум был способен выдумать такое! Но ее мысль ему пришлась по душе. — Быть может, — продолжала Доминик, воодушевившись, — когда-нибудь станет модным наносить на свое тело подобные буквы. Или знаки… Конечно, их будут наносить не так болезненно. Но люди будут ставить на свои тела имена своих возлюбленных. И даже какие-нибудь рисунки… Кто знает?

Де Немюр рассмеялся.

— Ты — фантазерка, любовь моя! — Сказал он. — Ну, а дело за малым. Чтобы мальчик и девочка как можно быстрее появились на свет!

— Мы постараемся вместе. А пока можно придумать имена. Мальчика можно назвать Бернар. Или Батист. Или Бертран…

— Бертран, — заявил де Немюр. — Так звали моего прадеда. Он был смелым и гордым рыцарем.

— Прекрасно! А девочку… Девочку мы назовем…

— Катрин. Если ты не против.

— Мне очень нравится это имя… Пусть будет Катрин.

Они сидели на кровати и улыбались друг другу. И тут Доминик вспомнила про контракт. Надо, чтобы муж подписал его! Ведь их брак до сих пор не подтвержден документально. — Робер, — сказала она. — Нам надо подписать с тобой новый контракт. — Я готов подписать их сотню, — легко согласился он. — Если это не займет много времени. Ведь мы можем потратить его куда интереснее, чем возясь с бумажонками. — Он у меня с собой. Исправленный отцом Игнасио. — Дом встала, подошла к своей одежде и вытащила из складок белого плаща сложенный конвертом лист бумаги. — Только нужны перо и чернила. — На столе у окна, любовь моя. Неси все сюда.

Через минуту они сидели на постели и подписывали контракт. — Теперь ты довольна? — спросил Робер. — Графиня Арманьяк де Родез… Герцогиня де Немюр? — Все это лишь титулы. — Сказала Дом. — Они значат немного. И мне не они нужны. Только твоя любовь, Робер, только она!

— Ты — волшебница… Чаровница… — шепнул он. — Подожди. Давай положим контракт под подушку. Не хочется вставать. Знаешь — ты околдовала меня. С тобой я забыл все на свете. Иди ко мне. — Она с готовностью прильнула к нему… И тут раздался стук в дверь.

— Кто там? — Испуганно прошептала Дом.

— О черт… Неужели уже шесть? Это Франсуа, мой слуга. Он принес завтрак.

— Завтрак? — Дом вдруг почувствовала, что ей хочется есть.

— Да. Я же собирался уезжать утром. И велел ему в шесть принести сюда завтрак. Лежи тихо. Я задерну полог, чтобы он тебя не увидел.

Робер встал, натянул штаны и, задернув с двух сторон полог на кровати, пошел открывать дверь. Доминик тихонько смотрела в образовавшуюся узкую щель. На пороге стоял невысокий лысоватый человек с маленькими темными глазами под нависшими густыми бровями, с чахлой козлиной бородкой. В руках он держал поднос с бутылкой вина, кубком и тарелками с хлебом и свиным окороком.

— Доброе утро. Ваш завтрак, монсеньор, — неприятным писклявым голосом сказал слуга, кланяясь.

— Доброе утро, Франсуа. Поставь поднос к окну, на стол. И можешь идти.

Доминик заметила, как маленькие темные глаза быстро обежали комнату. На секунду задержались на задернутом пологе. Затем Франсуа подошел к окну, поставил поднос и с поклоном спросил:

— Когда вы собираетесь выехать, монсеньор? Велеть конюху седлать гнедого?

— Пока нет. Ступай, Франсуа.

Мужчина поклонился и вышел. Робер закрыл за ним дверь.

— Хочешь есть? Или пить? — спросил он Доминик.

— Есть. Ужасно.

— Сейчас принесу тебе завтрак в кровать. А мне хочется пить. — Он налил вино в кубок и жадно выпил его. Затем взял поднос и направился к постели. Но вдруг, сделав несколько шагов, покачнулся… Поднос со звоном выпал из его рук … И Робер медленно осел на ковер лицом вниз. Доминик вскрикнула и, соскочив с постели, бросилась к нему. Он не шевелился.

В то же мгновение дверь распахнулась, и в спальню ворвалось шесть человек в масках, с обнаженными мечами в руках. Дом в ужасе глядела на них, сразу поняв, что это убийцы. А кинжал де Немюра лежал слишком далеко… под подушкой на кровати. Да Дом было бы и не справиться одной, даже с кинжалом, с шестью здоровенными вооруженными мужчинами. Они окружили ее и лежащего ничком Робера. И один из них вдруг сказал, — и от этого столь хорошо знакомого голоса мурашки побежали по голому телу Доминик:

— Ба! Кого я вижу? Да это же моя дорогая невеста!

…Проводив Доминик взглядом, пока она бесшумно двигалась к спальне де Немюра, карлик вздохнул и повернулся, чтобы уйти. А как ему хотелось остаться — и посмотреть, как будут развиваться события в спальне герцога! Но он обещал Доминик. Поклялся ей. И, хоть уродец и не был де Немюром и не раз изменял своему слову, в данной ситуации он хотел все же остаться настоящим рыцарем.

Но послушать-то под дверью он может? Вдруг де Немюр все же прогонит свою супругу? И надо будет заступиться за нее перед ним? Карлик подкрался к двери спальни герцога. Приник ухом к замочной скважине… Тихо. Он постоял пять минут. Еще пять. Не выдержал — и прижался к отверстию глазом. Черт… Темнота. Свеча Доминик много света не даст.

Очо отошел от двери. Опять вздохнул. Прислушался. Везде царила тишина. Дворец по-прежнему спал. Придется возвращаться в королевский замок на остров Ситэ. Карлик повернул налево по коридору. И тут дверь комнаты личного слуги де Немюра чуть приоткрылась. Показалась полоска света. Очо едва успел скользнуть в темную довольно глубокую нишу напротив спальни де Немюра. Из-за двери показался слуга, тот самый Франсуа, о котором карлик сказал Дом, что это весьма неприятный тип. В руке он держал свечку и был, как ни странно, полностью одет.

«Четвертый час пополуночи. Куда это он? Да еще в такую погоду?» — подумал Очо. Тут душа у него ушла в пятки, — Франсуа повернулся в его сторону. «Неужели он меня заметил?» — карлик невольно сжал рукоять своего маленького, почти игрушечного, меча, и вжался в стену. Но Франсуа подошел на цыпочках к двери спальни де Немюра. Как и карлик только что до него, он прижал ухо к замочной скважине. Затем посмотрел в нее. И, странно улыбнувшись, — улыбка его напомнила вжавшемуся в нишу Очо волчий оскал, — двинулся налево и исчез в коридоре, по которому недавно снизу пришли Дом и карлик.

Очо вышел из своего укрытия. Сердце его бешено стучало. Но куда все же направился Франсуа? Карлик подбежал к углу и осторожно выглянул из-за него. Огонек свечи был уже еле виден вдалеке. Очо крадучись последовал за ним. Франсуа спустился на первый этаж, прошел через холл, достал связку ключей и открыл наружную дверь. Оглянулся… И вышел, осторожно закрыв дверь.

Очо следил за ним с лестницы, спрятавшись за перилами. Итак, слуга герцога ушел. Впрочем, наверное, все объясняется весьма просто, — у Франсуа есть любовница, и он отправился к ней.

Очо подошел к двери. Похоже, дождь все же начался. Карлик слышал стук капель по парадному крыльцу. Погодка не для увеселительных прогулок! Ему все меньше хотелось покидать дворец де Немюра. Очо стоял в холле в полной темноте и раздумывал. Боже, как он был глуп, когда в свое время просил начертить ему план этого дворца! Надо было не только месторасположением спальни герцога поинтересоваться. Но и узнать, где находится кухня. Сейчас он бы пробрался туда. И наверняка нашел бы чем поживиться. Хотя бы кусок мяса. И глоток вина. Но на герцогской кухне, Очо был уверен, нашлось бы много вкусностей.

Какрлик потер свой большой нос. Как хочется есть! И не хочется возвращаться к Бланш! Впрочем… Франсуа, похоже, не запер уходя свою дверь. Не может ли найтись в его комнате чего-нибудь съедобное? «Вернемся наверх, — решил Очо. — И посмотрим.» Уродец опять поднялся на второй этаж и дошел до комнаты Франсуа. Повернул ручку… Так и есть! Дверь не заперта!

Карлик вошел. В комнате, к счастью, горели две свечи: одна на столе у окна, другая — в изголовье кровати. Ура! На столе также находилась бутыль вина. Почти полная. И большой ломоть хлеба. Очо не был слишком привередлив, — он тут же схватил хлеб и бутыль и отхлебнул из горлышка. А вино-то — прекрасное!.. Видно, из погребов де Немюра. И дорогое… Неплохо живется слуге герцога!

Тут Очо заметил на столе лист пергамента. Записка! Вероятно, от той самой женщины, к которой посреди ночи направился Франсуа. Прочтем… Уродец поднес бумагу к свечке. Совсем коротенькая записка. «В четыре ночи будьте у меня во дворце.»

Ба! Неужели в любовницах у этого не слишком симпатичного типа какая-нибудь знатная дама? Ждет Франсуа в своем дворце. Что-то не верится! Хотя… Чего только не бывает в жизни, уж Очо-то насмотрелся всякого!

Карлик, чутко прислушиваясь, сжевал весь хлеб и выпил полбутылки. Однако, надо было все же уходить отсюда. Бог знает, может, Франсуа вот-вот вернется.

Очо выскользнул из комнаты и опять остановился в коридоре в раздумье. Теперь, когда живительная влага проникла внутрь, согрев и тело, и душу, выходить под дождь и слякоть совсем не хотелось. Не прикорнуть ли в той самой нише напротив спальни герцога? Маленький горбун подошел к нише, расстелил на полу свой плащ и уселся на него. Но сон не шел. Направо, за спальней де Немюра, в конце коридора было окно. Дождь стучал по стеклу. Очо вновь приложился к бутыли. Чудное вино! Испанское. У де Немюра погреб лучше королевского!

А за окном постепенно серело. Пробило пять. Где-то вдалеке прокукарекал ранний петух.

Петух! Вестник утра. А что обещал Очо Доминик? Что не переступит порога спальни де Немюра в ее первую брачную НОЧЬ. Но, если кукарекает петух… Значит, уже утро! Первая брачная ночь закончилась. И Очо имеет полное право войти — и посмотреть. Ну, право — громко сказано. Но юной герцогине де Немюр карлик обещал лишь ночь, это он хорошо помнит!

Правда, войти тоже непросто. Это тебе не спальня Бланш, где знаком каждый уголок, каждый выступ и подоконник. Если де Немюр заметит карлика, — пощады не жди. Да и Доминик вряд ли очень обрадуется его появлению. Но как же любопытно, — что у них там происходит! Очо почувствовал, что весь дрожит от возбуждения. Нет, надо попытаться. Ну не убьют же они его в конце концов! Ведь это он практически соединил их. Привел Доминик к Роберу. В худшем случае — герцог схватит его за шиворот, как щенка, и вышвырнет за дверь.

«Вот если бы у меня был с собой мой костюм… Тот, костюм Амурчика. С серебряной маской. С белыми крылышками из лебединых перьев на спине. С золотыми луком, колчаном и стрелами. Который Бланка подарила мне на маскарад, устроенный по случаю рождения ее сына Людовика, двенадцать лет назад. Я бы вошел в спальню Робера смело. И заявил бы ему и его супруге с порога: «Я — бог Амур! Я соединил ваши сердца и ваши тела в одно целое! Я благословил ваш союз! И вы не можете прогнать меня!»

Очо вздохнул. С тем маскарадом были связаны еще кое-какие воспоминания. Но об этом потом… пора было действовать. Он подкрался к двери. Осторожно нажал ручку. Дверь приоткрылась, — и карлик бесшумно, пригнувшись, проскользнул в нее. Он сразу понял, что проник в спальню вовремя, услышав крик Доминик. Но это был крик блаженства, а не боли.

«Выходит, Робер уже сделал ее счастливой. Молодец, время даром не теряет! Сейчас им явно не до окружающего. К окну!..» Очо впотьмах, но, слава Богу, ничего не задев, добрался до подоконника. Осторожно приподнял тяжелую портьеру и уселся на столь любимое им место. Красота! И кое-что видно. И слышно прекрасно!

Карлик устроился поудобнее. Он смотрел на сплетенные обнаженные тела Доминик и де Немюра и чувствовал и радость за них, наконец-то соединившихся, и какую-то странную горечь. «Вот и Робер, после стольких лет несчастий и страданий, нашел свою любовь… А я? Почему Господь отказывает мне в этом дивном чувстве? — Уродец тихо вздохнул. — Меня никто никогда не любил. Меня подбросили младенцем к паперти Бургосского собора. Воспитывали — если это можно назвать воспитанием — в приюте Марии-Магдалины, где надо мной смеялись… издевались… нещадно били… Заставляли просить милостыню. Где у меня не было ни друзей, ни хоть кого-то, кому бы я был небезразличен. Это можно назвать чудом, что меня заметила вдова знатного кастильского гранда, изредка посещающая в благотворительных целях этот приют, и решила подарить на день рождения инфанте Бланке. И я понравился этой маленькой шестилетней девочке. И, пока ее обучали всяким наукам, чтению, письму, арифметике, я тоже не терял даром времени и кое-чему научился. Но для Бланки я всегда был игрушкой, смешным уродцем, забавлявшим ее, — не более. И никогда не был в ее глазах человеком — со своими мыслями, желаниями, чувствами.»

Карлик заворочался на подоконнике, опять вздыхая, почти уже забыв, где он находится. «Для Бланки я — как собачонка. Как одна из ее болонок. И ни одна женщина во всем мире не смотрела на меня как на человека.»

Но нет… Очо опять вспомнил тот маскарад, когда он изображал бога Амура. Именно на том празднике он встретил женщину — нет, девушку, которая надолго осталась в его памяти.

Это было двенадцать лет назад. По случаю рождения наследника престола Людовика были устроены пышные торжества в Париже; на них приехала из Испании сестра Бланш де Кастиль Беренгария, тогда еще инфанта, которая была старше французской принцессы (еще был жив король Филипп-Август) на восемь лет, с большой придворной свитой и множеством придворных да. И был устроен великолепный маскарад; а своему любимцу Очо Бланш заказала костюм Амура, да такой красивый, что карлик не мог на него наглядеться. Особенно ему понравились крылышки из лебединых белых перьев, серебряная улыбающаяся маска и лук, колчан и стрелы, которые были все из чистого золота. Несколько оставшихся до празднества дней маленький горбун провел, учась стрелять из лука своими золотыми стрелами, и весьма в этом преуспел.

И вот наступил знаменательный день. Очо оделся и присоединился к толпе гостей, собравшихся в королевском дворце. Бланш сидела на возвышении между своим супругом Людовиком и сестрой Беренгарией и, увидев Амурчика, ковыляющего к ней на своих кривых коротких ножках, от души рассмеялась и сказала по-французски, чтобы не поняла сестра:

— А вот и наш бог любви! Ну-ка, порази какого-нибудь кавалера или рыцаря, чтобы он влюбился в нашу сестру Беренгарию. А потом и ее, чтобы она воспылала ответной страстью. А то ей уже за тридцать, а она до сих пор незамужем и бездетна. Чувствую я, останется бедняжка до конца своих дней старой девой!

Очо поклонился и с готовностью вытянул из колчана стрелу, высматривая какого-нибудь красивого юношу неподалеку. Наконец, он выбрал… прицелился… пустил стрелу… И, к своему ужасу, попал не в красавца, а в стоящую рядом девочку лет семи, одетую необыкновенно роскошно, причем стрела его угодила ей прямо в мягкое место! Судя по богатому, не по французской моде, одеянию, и украшенной каменьями золотой маске, это была дочь одного из знатных кастильских вельмож, приехавших на празднества.

Девочка вскрикнула, скорее не от боли, — стрела застряла в складках платья, едва ли даже уколов кожу, — а от неожиданности, и вдруг, к полному изумлению Очо, произнесла сочное испанское ругательство.

Бланш расхохоталась, а Очо поспешил к девочке и вытащил стрелу, расшаркиваясь и извиняясь.

— Право, сеньорита, я не хотел. Простите меня, — бормотал он.

Черные блестящие странно недетские глаза недоуменно смотрели на него сквозь прорези маски. Но вот девочка вдруг откинула голову и заливисто рассмеялась.

— Да ведь это же Амур, разрази меня гром! — воскликнула она по-испански. — Бог любви! Всем он попадает в сердце. А мне, черт побери — в филейную часть!

Очо так и раскрыл рот. Такие выражения можно было услышать где-нибудь на рынках Бургоса. Но никак не во дворцах кастильских грандов, да еще от семилетнего ребенка…

Девочка начала, видя его растерянность и недоумение, смеяться еще звонче и громче.

— Ну, не смотрите на меня так, дорогой божок! Вы попали в того, в кого нужно, не сомневайтесь. Я не ребенок. Я давно совершеннолетняя! — И она сняла маску. Это оказалась карлица. Маленькая, худая, черноволосая и черноглазая, горбоносая, очень смуглая карлица. Как прикинул Очо, ей могло быть около двадцати лет.

— Меня зовут донья Франсиска Эррера, — представилась она сама. — А еще меня можно называть просто Пачита.

Очо тоже снял маску и отвесил карлице глубокий поклон.

— Сеньор Очоаньос, прекрасная донья Франсиска. Можно просто Очо. К вашим услугам.

Она ослепительно улыбнулась.

— Да, мне как раз они и нужны. Вернее, не услуги сеньора Очоаньоса, а бога любви, которого вы столь прекрасно изображаете. Ваша меткость изумительна, и я до их пор не приду в себя! — Она потерла свой зад, заставив Очо вспыхнуть. — Прошу вас, поразите того, кого я выбрала себе в кавалеры.

— Повинуюсь, — сказал карлик, натягивая лук. — В кого я должен попасть?

— Вон там, видите, у колонны, — шепнула донья Пачита. — Двое юношей. Я хочу одного из них.

Очо взглянул в указанном направлении. Там стояли — без масок — герцог де Немюр и герцог де Ноайль. В то время им было по шестнадцать лет.

— Да это же совсем безусые юнцы, дорогая сеньорита Пачита!

— Но они обещают стать очень красивыми мужчинами. И они очень похожи. Родственники?

— Двоюродные братья. Который вам больше по вкусу?

— Слева. С серыми глазами. У него открытое лицо. И улыбка добрая.

— А его кузен? Тот, что справа? Что вы о нем думаете?

Карлица прищурилась.

— Нет. Он мне чем-то не нравится. Что-то во взгляде. Хотя тоже очень красив… Знаете что, милый бог любви… Я передумала. Не стреляйте. Не дай Бог, попадете не в того, кто слева, — а в того, который справа. — Она вдруг зябко поежилась.

Очо опустил лук.

— Вам холодно? Может, принести вина?

— Как вы любезны! Обожаю вино! И фрукты.

— Я тоже. Один момент! — Он сбегал и принес поднос с вином и фруктами. Карлица тут же схватила спелый персик.

— Вы служите при французском дворе, не так ли, сеньор Очо? — спросила она.

— Я — любимый карлик Бланш де Кастиль, — с гордостью ответил уродец, разливая в два кубка вино и протягивая один Пачите.

— А я — любимая карлица инфанты Беренгарии. Расскажите мне о себе.

— Что бы вы хотели узнать?

Она пожала узкими детскими плечиками, одно из которых было чуть выше другого.

— Ну, например, женаты ли вы?

— Пока нет. Ее высочество страстно хочет женить меня. Честно говоря, нет девушки при французском дворе, которая не почитала бы за величайшее счастье соединить со мной свою судьбу. Но я пока не сделал свой выбор.

Донья Франсиска понимающе улыбнулась.

— Вот то же самое и у меня. Все первейшие гранды Кастилии перебывали у моих ног. Список претендентов на мою руку превышает сотню знатнейших и достойнейших имен. Но я тоже не тороплюсь. Замужество — вещь серьезная.

— А меня нельзя ли было бы внести в ваш список, прекрасная донья?

— Я подумаю, — кокетливо опустила глаза карлица. — Опишите мне свои достоинства, сеньор Очо. И, возможно, вы окажетесь в этом списке.

— Я очень богат, — начал карлик.

— Фи, как банально! Меня это не интересует. Я и сама с деньгами.

— Ну хорошо. Я умен.

— В самом деле?

— Сам король Филипп-Август прислушивается к моим мудрым советам. И следует им.

— Прекрасно! — она захлопала в ладоши.

— А еще — я храбр как лев! — продолжал, воодушевившись, Очо. — Я — самый доблестный и смелый рыцарь во всем французском королевстве!

— Докажите!

— Это очень просто, донья Пачита. Давайте я брошу перчатку любому из рыцарей, которые находятся здесь, в зале, — и посмотрим, рискнет ли кто-нибудь из них принять мой вызов!

— Неужели ни одни не рискнет? — в полном восхищении прошептала донья Пачита.

Карлик гордо выпятил грудь.

— Клянусь вам в этом Святым Иаковом! Конечно, все они начнут бормотать, что я мал ростом. Горбат и кривоног. Но ведь мы-то с вами сразу поймем, что все это — пустые отговорки! Они все просто смертельно боятся меня!

— Ах, сеньор Очо! — воскликнула карлица. — Вы меня покорили! Обожаю храбрых и умных мужчин! Вношу вас в свой список. Кое-кого сдвину и, обещаю, в первую сотню вы попадете непременно!

— Я вам очень благодарен, прекрасная сеньорита, — галантно сказал Очо, целуя ей руку и подливая вино в кубок. — Ну, а вы? Вы не хотите поведать мне о себе?

— О моих достоинствах… Или недостатках?

— Я не верю, что у вас есть недостатки, — горячо произнес он. — О достоинствах, конечно!

— Ну… Мое главное достоинство, то, за что меня так ценят при кастильском дворе, — мой дар предвидения.

— Предвидение? Вы предсказываете судьбу? Как Кассандра?

— Не совсем, дорогой сеньор. Судьбу я не предсказываю. Но, если женщина беременна, я вижу это уже на первом месяце. И кого она родит, я тоже вижу.

— Какой необыкновенный дар! — воскликнул Очо. — Давно ли он у вас?

— Он появился лет десять назад. Я тогда чуть не утонула. Меня с трудом откачали, и вот тогда я начала это видеть.

— И этот дар так ценен?

— Конечно. Это же весьма важно! Допустим, женщина — замужняя — не может долго родить. Она беспокоится, переживает. Вдруг ей кажется — что она в положении. Она сразу — ко мне: «Пачита! Я беременна?» И я могу увидеть, так ли это. Или другое — незамужняя девушка. Но у нее есть возлюбленный. И — вы понимаете? — они встречаются тайком… Этой девушке тоже важно знать, не ждет ли она ребенка. Потому что он ей до свадьбы совсем ни к чему.

— Я понял. Действительно, важный дар!

— Еще какой! А как ценит меня инфанта Беренгария! Она незамужем, но это не значит, что ей неинтересно, как обстоят дела у других женщин при дворе.

— Право, донья Пачита, если бы вы жили при французском дворе, вы бы сколотили себе неплохое состояние на своем удивительном даре! У нас любят заключать пари — в том числе на то, кто родится у той или иной придворной дамы, находящейся в интересном положении.

— Нет, — покачала она головой. — Говорят, такой дар нельзя использовать в корыстных целях. И денег я ни с кого за это не беру.

— Может, вы и правы, прелестная донья. А скажите, если женщина родит больного ребенка… Ну, или, не дай, Господи, мертвого…

Карлица помрачнела.

— Я и это вижу… — прошептала она. — Но в таком случае я ничего не говорю несчастной матери. Вернее, объясняю ей, что у меня бывают периоды, когда я перестаю видеть. Вот и все.

— И правильно, — согласился Очо. — Но давайте не будем о грустном.

— А еще, — оживилась донья Франсиска. — Я знаю, какие имена принесут детям счастье. И сделают их здоровыми и счастливыми.

— Неужели такое возможно? — Изумился он.

— Да. Если родители дают своим детям имена, которые советую им я, это всегда оказывается на благо новорожденным. — А как эти счастливые имена приходят вам в голову? — Сама не знаю, право. Я просто чувствую, какое имя подходит ребенку.

— Право, сеньорита, вы просто кладезь чудес!

— Не кажется ли вам, сеньор Очо, что и наша встреча сегодня — чудо?

— Кажется, — очень серьезно сказал карлик. — И я бы хотел…

…Но тут донью Пачиту позвала к себе инфанта Беренгария. И Очо больше не видел в тот день карлицу. А на следующее утро кастильский двор отбыл из Парижа.

Карлик вздохнул. Ему очень хотелось написать донье Франсиске в Бургос. Но, во-первых, так как он очень поздно научился писать, почерк у него был, мягко говоря, не слишком разборчивый. А доверять написание письма даме кому-либо постороннему Очо совсем не хотелось. Во-вторых, не сочла ли бы донья Пачита за дерзость то, что Очо пишет ей, после знакомства, длившегося всего полчаса? И маленький уродец не стал ничего писать. А, может быть, если бы он все-таки решился… Но к чему эти воспоминания? Черноглазая бойкая карлица осталась в далеком прошлом…

В дверь спальни де Немюра постучали. Карлик очнулся от своих мыслей и выглянул из-за портьеры. А, это Франсуа… Принес завтрак… Да, и Очо тоже не мешало бы подкрепиться.

«Не попросить ли у герцога кубок вина и кусок окорока? Пахнет изумительно! Только почему-то мне кажется, что вряд ли де Немюр бросится ухаживать за мной, как за своей красавицей-супругой. Скорее — выбросит в окно. Так что сидим тихо!»

И тут Робер упал на пол… Доминик бросилась к нему… А в спальню ворвались вооруженные люди в масках. Очо похолодел. Конечно, меч у него был. И меч, который ему отдала Доминик, тоже. Но маленький горбун отнюдь не был воином. Он, затаив дыхание, смотрел в щель между портьерами. Что-то сейчас будет?.. Боже, только не убийство!

…Доминик похолодела. Это был голос Рауля де Ноайля! О Боже… А Робер лежит без движения. Он или отравлен, или усыплен.

— Какая неожиданная встреча! — продолжал тот же голос. — Я-то думал, что моя возлюбленная плачет и тоскует без своего жениха. А она — вы только посмотрите — всего через несколько дней после моего отъезда оказывается в постели моего кузена!.. Франсуа! — позвал он. — Взгляни-ка, какая птичка залетела в спальню твоего хозяина! А ты ни сном ни духом.

На пороге комнаты появился слуга де Немюра. Он вытаращил глаза на обнаженную Доминик, стоящую на коленях над телом герцога.

— Я… я не представляю, как она сюда попала, ваша светлость, — пробормотал Франсуа. — Я ее не знаю.

— Зато я знаю, — злобно сказал Рауль, срывая с себя маску. — Это моя драгоценная невеста, графиня де Руссильон!

Дом с ненавистью глядела в его красивое, столь любимое ею совсем недавно, лицо.

— Ты же прекрасно знаешь, подлец, что я — жена де Немюра. Что ты с ним сделал?

— Пока ничего, дорогая мадам. Он просто спит. Нам он нужен живым. Но, Боже мой! Как хорошо, что и вы здесь оказались! Теперь мой милый кузен не будет долго упираться… Он зачирикает, как воробышек, и очень скоро! Не правда ли, Франсуа?

— Соловьем запоет, — подхватил с мерзкой улыбкой тот. — Ради своей женушки… Да еще такой красотки! — И он плотоядно облизнулся, пожирая Доминик откровенно похотливым взором.

— Что вы хотите от моего мужа? — срывающимся голосом спросила Дом. Она пыталась найти хоть какой-то способ спасти себя и Робера. Кричать? Звать на помощь? Скорее всего, слуги спят далеко. Да и рот ей сразу зажмут. Увы! Пока она бессильна что-либо предпринять. Лишь бы Рауль не солгал… И де Немюр был не отравлен!

— Что? Он знает, что. В Испанию, видите ли, он собрался! А документ, который написала королева, и который мой братец прячет черт знает где, так и будет висеть над нашими головами дамокловым мечом? Ее величество чуть не отпустила вашего муженька, да вовремя опомнилась! А тут как раз я вернулся в Париж. И королева велела мне любым способом — слышите, мадам? — любым! — вытрясти из моего дорогого кузена тайну местонахождения этой бумаги. А, может, вы мне подскажете, милая моя, где де Немюр прячет ее?

— Я не понимаю, о чем вы.

— Верю, верю, — осклабился Рауль — Судя по вашему виду, вам и вашему супругу было не до пустой болтовни. Вы занимались кое-чем поинтереснее…

Мужчины фыркнули. Дом вдруг остро осознала свою наготу. Все они пялились на нее, и взгляды их как будто оставляли на ее коже липкие вонючие следы. Гнусные клевреты Рауля! Она потянулась и взяла Робера за кисть руки, словно ища у неподвижного тела мужа защиту. Рука была теплая, и пульс бился ровными медленными толчками. Девушке стало сразу легче. Де Немюр был жив! И, значит, оставалась еще надежда.

— Возьмите его, — приказал де Ноайль.

— Нет! — Закричала Дом. — Не смейте его трогать!

Де Ноайль усмехнулся, глядя, как она пытается прикрыть своим телом де Немюра.

— Я уже, помнится, наблюдал подобную сцену. До чего Роберу везет! Вечно его защищают бабы. Причем голые… Я повторяю вам, мадам де Немюр, — пока вашего мужа никто убивать не собирается. Он прокатится с нами в замок Шинон. Об этом местечке, насколько мне известно, у Робера остались весьма приятные воспоминания. Вот мы их и оживим. Вам, наверное, еще неизвестно, милая Доминик, что вот эти буковки на груди вашего мужа ему нарисовали как раз в Шиноне? Уверен, — Робер будет счастлив вновь посетить этот чудесный замок. У меня есть с собой подписанный лично ее величеством приказ предоставить Шинон в полное мое распоряжение, выполнять тамошним слугам и всему гарнизону, включая коменданта мессира Лавуа, мою волю, как будто она исходит из уст самой королевы Франции, и всячески содействовать мне в любых моих делах. Так что мы едем туда. И, надеюсь, вы не откажетесь сопровождать своего супруга?

Вопрос был, естественно, чисто риторический. Рауль не собирался оставлять Доминик здесь, во дворце де Немюра. В его взгляде молодая женщина прочитала вожделение. И что-то еще, темное и страшное. Она внутренне содрогнулась. Но не колебалась ни секунды. Она будет нужна Роберу там, в Шиноне. «Во всяком случае, если даже мы умрем, — то вместе», — подумала она. Но нет. Не надо думать о плохом! Пока они живы — есть надежда!

— Я еду с вами, — быстро сказала она.

— Я знал, что вы согласитесь, — улыбнулся Рауль. — Одевайтесь же. Вы и так почти свели моих людей с ума. Они ведь не святоши.

Доминик подбежала к своей одежде, лежавшей на ковре, и начала одеваться. Де Немюра в это время крепко связали по рукам и ногам. Рауль же не спускал с молодой женщины глаз. Ах, если бы он хоть на четверть минуты отвернулся! Она бы взяла из-под подушки кинжал Робера. Оружие бы ей очень пригодилось! Но такой возможности де Ноайль Доминик не дал. Когда она надела плащ картезианки, он удивленно присвистнул.

— Это что еще за маскарад?

— Не ваше дело, — огрызнулась Дом. Он подошел и крепко взял ее за подбородок, запрокинув ей голову назад.

— Скоро, дорогая, вы не будете так со мной разговаривать! Этот миг недалек. Быть может, уже сегодня вечером вы будете покорной, как овечка. — Его вторая рука скользнула по ее шее и вдруг по-хозяйски бесцеремонно и грубо сжала грудь. Доминик отпрыгнула назад и, размахнувшись, влепила ему увесистую пощечину. Но Рауль лишь улыбнулся и, потирая щеку, произнес:

— А рука у вас тяжелая. Почти как у мужчины. Право, я рад, что вы столь строптивы. Вас будет приятно укротить. И я этим займусь очень скоро, обещаю вам.

Домник закусила губу. Возможно, ей все же следовало вести себя иначе. Ведь и она, и — главное — Робер во власти этого страшного человека. Быть может, надо было изобразить покорность и смирение? Попытаться обмануть Рауля? Но вряд ли он, зная ее, поверил бы ей.

— Идемте, — повелительно сказал де Ноайль, беря ее за локоть и подталкивая к двери. — Не вздумайте кричать. На этой половине слуг нет, Франсуа об этом позаботился.

…Когда Рауль со своими приспешниками, тащившими на руках связанного спящего Робера, и Доминик вышли из спальни, и их шаги стихли в отдалении, Очо спрыгнул с подоконника. Его слегка трясло — и от пережитого страха, и от гнева, и от злости.

«Ну, Бланка! Я от тебя такой подлости не ожидал, — зло сжимая кулачки, думал карлик. — Тебе мало всего того, что ты сделала с де Немюром? Теперь ты предала его в руки Рауля де Ноайля, этой гнусной скотины, который даже родную мать не пожалеет, не то что своего кузена! Разрешила Раулю поехать в Шинон — и любыми способами выпытать у Робера, где находится некий документ. Впрочем, об этом документе я уже кое-что слышал. Это наверняка признание королевы в том, что произошло в замке Немюр-сюр-Сен. Если наш герцог Черная Роза скажет, где этот документ, — он покойник. Рауль тянуть не станет, сразу прикончит его. А что ждет бедную Доминик — лучше и не думать. Де Ноайль — мерзавец и извращенец. Несчастная герцогиня де Немюр в еще большей опасности, чем ее муж! Что же делать? Неужели я не смогу им помочь?»

Очо подошел к постели и вытащил из-под подушки подписанный де Немюром и Дом брачный контракт. «Возьму его с собой. И — в королевский дворец. По дороге попробую что-нибудь придумать… Очо, Очо! От твоей смекалки теперь зависит жизнь двух любящих друг друга хороших людей. Так что напряги весь свой ум!»

Пока карлик под проливным дождем спешил во дворец, план его по спасению Доминик и Робера был составлен. К черту! Очо больше не будет щадить Бланш. «Она заслуживает наказания… И будет наказана — мною!»

Однако, королевы во дворце не оказалось. Оказывается, весь двор неожиданно чуть ли не в полночь покинул столицу и уехал в Фонтенбло. «Ее величество изволила приказать выставить в лесу к утру оленя», — сообщил карлику сенешаль Матье де Монморанси.

Очо готов был рвать и метать. В такую погоду!.. Уехала на ночь глядя!.. Впрочем, так как Бланш проводила все время в постели с бароном де Парди, было немудрено, что она перепутала день и ночь. Что делать?.. Скакать в Фонтенбло за королевским двором? Или остаться ждать возвращения королевы в Париже? Карлик очень плохо переносил долгую тряску в паланкине, а верхом вообще страшно боялся ездить. И, хотя ради своих друзей он готов был пойти на любые жертвы и самые жуткие неудобства, он решил, что Бланш должна вернуться куда быстрее, чем он достигнет Фонтенбло. И он остался ждать ее величество в столице.

«Положусь на милость Господа. Он не допустит смерти невинных супругов. А я пока приготовлю свои бумаги. И посмотрим, какое лицо будет у нашей Бланки, когда я ей их предъявлю! Не зря, не зря я хранил их столько лет в своей заветной шкатулке!»

Ее величество и двор вернулись в Париж лишь к следующей ночи. Очо сидел, как всегда, на подоконнике в опочивальне Бланш. Он осушил за время ожидания шесть бутылок бургундского, съел две дюжины яиц, четыре больших хлеба и целых шесть жареных куропаток.

Королева вошла в спальню вдвоем с бароном де Парди. Она смеялась и шутила. Но карлик, который слишком хорошо ее знал, сразу заметил, что смех ее принужденный, а веселье — наигранное. «Конечно, ты думаешь о своем кузене. И совесть мучает тебя. Ну погоди… Ты у меня сейчас попляшешь!»

Очо отдернул портьеру и спрыгнул с подоконника.

— А вот и наш маленький дружок! — пропела королева, сбрасывая с себя белую накидку с меховой горностаевой опушкой. — Где ты был? Мы тебя повсюду искали.

— Я был занят, ваше величество, — холодно отвечал карлик.

— Какие у тебя могут быть дела, кроме моих, негодник? Мы так славно провели сегодня день! Этьен убил огромного оленя! И завтра утром нам из него сделают жаркое. Но ты не получишь ни кусочка, милый мой уродец!

В другое время карлик, обожавший оленину, тут же начал бы протестовать; но сейчас он пропустил мимо ушей слова королевы.

— Мадам, — сказал он, — у меня к вам дело. И оно не терпит отлагательств.

— Какое дело? Мы устали. И хотим лечь спать. — Бланш присела к туалетному столику и начала расчесывать волосы.

— Боюсь, что вам придется меня выслушать. Это касается вашего кузена де Немюра.

Де Парди, сидевший на стуле и стягивающий с себя высокие охотничьи сапоги, поднял голову и насторожился. Гребень выскользнул из руки королевы и упал на ковер.

— В чем дело? — спросила она напряженным голосом. — Что с ним?

— Он в опасности, ваше величество. И по вашей вине.

Де Парди вскочил со стула.

— Что с герцогом?

Бланш прикусила губу и молча смотрела на карлика.

— По приказу ее величества вчера на рассвете герцога схватили люди Рауля де Ноайля. И повезли его в замок Шинон.

Барон резко повернулся к королеве.

— Это правда, мадам? Он же должен был уехать в Испанию!

— Ну… — Выдавила из себя Бланш. — Что за беспокойство? Право, для него нет никаких причин. Робер должен мне кое-что отдать перед отъездом. Я забыла об этом. А потом вспомнила.

— А при чем здесь Рауль и его люди? И Шинон? — спрашивал, покраснев от гнева, де Парди. — Вы же прекрасно знаете, мадам, как де Ноайль ненавидит Робера! И ваш замок… это ужасное место! Почему оно?

— Потому что… потому что… В конце концов, почему я должна давать вам отчет в своих поступках? — взъярилась Бланш. — Я — королева Франции! И слово мое — закон!

— Вы — королева-регентша, — поправил ее Очо. — Король Франции — ваш сын. И вряд ли он будет доволен, узнав, что вы приказали сделать с его любимым дядей!

— Я вовсе не желаю зла Роберу! — крикнула Бланш. — Он отдаст то, что должен — и пускай отправляется хоть в Кастилию, хоть в Африку! Я приказала не убивать его… и не обращаться с ним жестоко.

— Не обращаться жестоко — понятие весьма растяжимое, мадам! — сказал де Парди.

— И ваш приказ не убивать де Немюра тоже смешон, — добавил карлик. — Его наверняка найдут или утонувшим во рву… Или — с проломленной головой — под стенами Шинона. И скажут, что он покончил с собой. Этот мерзавец Рауль не упустит такого чудесного шанса расправиться со своим кузеном.

— И что вы от меня хотите? — спросила королева.

— Немедленно пошлите людей в Шинон. Пусть де Немюра освободят. А Рауля схватят. На его совести много позорных жутких деяний. Ему давно пора воздать по заслугам. — Сказал Очо. Барон де Парди одобрительно кивнул головой.

Бланш злобно смотрела на двоих мужчин. Они давили на нее! На королеву Франции!

— Я не сделаю этого, — наконец, заявила она. — Де Ноайль не посмеет не выполнить мое повеление. Я больше не хочу слышать о герцоге де Немюре.

Очо вздохнул. «Вот упрямая баба!» — подумал он по-испански. Придется все-таки воздействовать на нее по-другому.

— Хорошо, ваше величество, — сказал он. — О герцоге я говорить больше вам не буду. А буду говорить о герцогине де Немюр, законной жене Робера де Немюра.

Де Парди изумленно взглянул на карлика. Бланш вздрогнула.

— О ком? — спросили они одновременно.

— О Мари-Доминик де Немюр, жене вашего кузена. Которая вышла за него замуж больше четырех лет назад в замке своего отца, графа де Руссильон.

— Что-то я не понимаю… — начал де Парди.

— Долго объяснять, господин барон. А времени нет. Судя по лицу ее величества, ей известно, что Доминик де Руссильон — законная жена герцога. Спросите королеву потом, как все это вышло. А пока — герцогиня де Немюр прислала вам, ваше величество, одно письмо. А их у нее, как я понял, несколько. Так вот — если вы немедленно не отправите в Шинон своих людей с приказом освободить де Немюра и арестовать Рауля, все эти письма окажутся у вашего сына, короля Людовика. Посмотрите — ведь это ваша рука? — И Очо протянул королеве бумагу.

Бланш развернула ее — и изменилась в лице. Да, она узнала это письмо. Несколько лет назад она, безумно влюбленная, послала его — и еще довольно много подобных — Роберу. И они были пострашнее того документа, который был передан де Немюру в замке Шинон. Написанные, правда, по-испански, письма эти были полны чувственных фантазий и самых откровенных признаний.

— Откуда у девчонки эти письма? — набросилась она, перейдя на испанский, на Очо. — Ты говорил мне, что де Немюр сжигает их! Я это прекрасно помню!

— Ну… парочку он сжег… Я думал, что и все остальные тоже, — оправдывался с самым невинным видом карлик.

— Вот негодяй! — воскликнула Бланш, разрывая свое письмо на мелкие клочки. — Он их сохранил!.. А теперь его жена меня ими шантажирует! И, выходит, она знает испанский?

— Выходит, что так, — сказал маленький горбун. — И даже, кажется, не хуже нас с вами, ваше величество. Но герцогиню де Немюр можно понять. Ее муж в смертельной опасности. — Очо решил не рассказывать, что Доминик тоже схвачена Раулем. Пусть королева думает, что жена Черной Розы на свободе.

Бланш металась по спальне, как львица по клетке, изрыгая проклятия.

— Ваше величество, — успокаивающе произнес Очо, снова переходя на французский. — Внемлите голосу рассудка. Вы же не хотите де Немюру смерти. Не упрямьтесь, ради всего святого! Пошлите людей в Шинон!

— Я еду, — вдруг сказал де Парди, сурово и чуть ли не с презрением глядя на Бланш. — Отдадите вы приказ или нет, мадам. Я должен спасти герцога де Немюра. Он мой друг. А вы, ваше величество, меня больше не увидите! Не думал, что вы способны на такие подлости!

— Этьен! — воскликнула Бланш, вцепляясь в его рукав. — Не говорите так! Вы разрываете мне сердце! Хорошо… Я отдам приказ… Я все подпишу…

— Скорее же! — Де Парди натянул сапоги и взял свой плащ. — Я вернусь, лишь если спасу де Немюра. Если же он будет мертв… тогда прощайте навсегда, мадам!

— Вот, — королева протянула ему бумагу. — Возьмите с собой столько людей, сколько сочтете нужным. Вернитесь, Этьен, только вернитесь ко мне!

Когда барон вышел, Бланш опять села на стул перед туалетным столиком. Лицо ее было бледным и расстроенным. Очо стало ее жаль. Но он постарался подавить в себе это чувство. Она заслужила хоть немного страданий!

— Значит, — спросила королева негромко, — де Немюр уже знает… Знает, кто его жена?

— Да, ваше величество. Они оба все знают — и он, и она.

— И… и они уже были… вместе?

Очо вздохнул. Ну сколько можно? Когда же Бланка исцелится от этой роковой страсти?

— Ваше величество, — сказал карлик. — Я вас прошу. Я вас умоляю — взгляните в глаза реальности. Сколько зла вы причинили своему кузену! Вы губите своей любовью и его, и его несчастную юную жену. И самое себя! Остановитесь. Опомнитесь. Дайте двум любящим друг друга людям свободу!

— Я не могу, — прошептала Бланш, качая головой. — Я слишком люблю его. И не могу от него отказаться и отдать другой женщине. — Вы — королева Франции. Вы вправе казнить и миловать. Ваш муж был великим королем. Будьте же достойной его женой — великодушной и милосердной, а не только жестокой и безжалостной, и имя ваше останется навечно в истории Франции. Признайтесь самой себе, — Робер не любит вас так, вы хотите. И никогда не полюбит. Вспомните ту ночь, когда он приходил сюда к вам. Он сдался и пришел, — но ТАКОЙ ли вам он был нужен? А другого вы его никогда не сможете получить, потому что сердцу не прикажешь. И он бессилен дать вам то, чего у него нет. Вы говорите, что любите своего кузена. Но ваша любовь разрушительна, а не созидательна, мадам. Вы готовы его уничтожить; но это несправедливо! Он не заслужил этого!

— Нет… Конечно, нет! Роберто заслуживает счастья! Он самый благородный и честный рыцарь во всем моем королевстве! Ты прав, Очо. Я разрушаю все… Я гублю себя… Вот и Этьен хочет покинуть меня, разорвать нашу… дружбу. А он, поверь, стал мне очень дорог! Если я и его потеряю — я это не переживу! Ты тысячу раз прав! Знаешь… Я не буду больше причинять зла Роберто. Я сделаю его коннетаблем Франции. Дам ему все, что он ни пожелает, чтобы загладить все причиненное ему мной зло! А его жена… Я полюблю ее, Очо. Я буду любить ее, как свою сестру! Клянусь тебе в этом! Именем своего сына-короля клянусь!

Карлик недовольно посмотрел на Бланш. Ну вот! Теперь она впадает в другую крайность! Нужна Доминик эта королевская сестринская любовь! У нее и так сестер хватает! А звание коннетабля для де Немюра — это совсем неплохо. Достойная награда за все, что он вытерпел от своей любвеобильной кузины! Лишь бы королева не передумала. А то у нее семь пятниц на неделе!

А Бланш оживилась. Карие глаза ее засверкали.

— Знаешь что, мой маленький дружок? А не отправиться ли и нам в Шинон? Спать мне больше не хочется. Мы будем там самое позднее через три дня. И я тут же велю вздернуть Рауля де Ноайля на крепостной стене! Де Немюр будет освобожден. Мы все вместе — он, Этьен, я и ты — вернемся в Париж. И устроим пышное торжество! Да, празднество нам необходимо! И мы справим свадьбу Роберто и этой, как его… Доминик де Руссильон. Мой кузен наверняка захочет жениться на ней еще раз, на глазах всего двора! Венчание можно назначить на следующую субботу. Как раз приедет новый испанский посол, которого мы ждем с новостями от нашей возлюбленной сестры Беренгарии. Мы будем кутить и веселиться несколько дней!

— Неплохая идея, ваше величество. И поездка в Шинон тоже мне нравится. Хоть я и не любитель, как вам известно, езды в паланкине, но я готов отправиться хоть сию минуту. И давайте и да Сильву тоже возьмем. Врач может понадобиться.

«Надеюсь, конечно, не Доминик и Роберу, — подумал про себя Очо. — Но кто знает, как там повернутся дела? Это хорошо Бланка придумала — поехать в Шинон. Я же с ума сойду от неизвестности. А сюда, в Париж, новости дойдут не так скоро. К тому же — вдруг я могу там понадобиться? Де Парди и де Немюр — сильные и отважные рыцари, Доминик тоже смела, как гирканская тигрица. Но они все слишком горячие и действуют порой необдуманно. Поэтому присутствие в Шиноне умного и хладнокровного человека тоже не помешает.»

Около восьми утра через два дня после событий во дворце де Немюра девять всадников подъезжали к замку Шинон. Семь из них были хорошо вооружены и окружали тесным кольцом двоих — монахиню-картезианку в белом плаще с капюшоном на голове и человека, или спящего, или находящегося в обмороке, потому что он был привязан к своей лошади. На плечи ему тоже был накинут плащ, чтобы его состояние и веревки не так бросались в глаза.

Всю дорогу Доминик старалась изо всех сил придумать хоть какой-нибудь выход, найти способ бегства. Если бы она была одна, то попыталась бы как-нибудь перехитрить свою стражу и попытаться бежать. Но ей надо было спасти не только себя, но и Робера. А он все не просыпался. Все эти два дня, что они скакали почти без остановок в Шинон, он крепко спал.

Что будет, когда он очнется ото сна и увидит, что и он сам, и она — пленники Рауля? Сердце молодой женщины сжималось. Но вот она увидела приближающиеся крепостные стены и высокие мрачные башни замка с плещущимися на ветру знаменами с королевскими французскими лилиями. Шинон! Не станет ли он могилой для герцога и герцогини де Немюр?

Рауль де Ноайль тоже глядел на замок. В отличие от Доминик, сердце его трепетало от радостного предвкушения. Близился миг победы, миг желанного счастья, исполнения его самой заветной мечты!

«Не одной мечты — двух, — поправил он сам себя, посмотрев на Робера и его жену. — Наконец-то я покончу со своим кузеном. Он умрет не быстро, о нет! Я придумаю что-нибудь поизощреннее. Чтобы он прожил подольше — но в страшных муках. Впрочем, что может быть ужаснее для моего дорогого братца, чем сознание, что его молодая жена находится в моих объятиях, пока сам он гниет заживо в подземелье Шинона? А можно привести Доминик к нему, закованному в цепи, в подвал. Раздеть ее — и овладеть ею прямо на его глазах! — Глаза Рауля засверкали. — Вот она — вторая моя мечта! Обладать этой женщиной!.. Прекрасная мысль! Пусть мой милый кузен корчится в своих кандалах от отчаяния и бессилия спасти свою женушку! И даже пытать его не надо. Все равно королева запретила мне трогать его. Как это наивно со стороны дорогой Бланш! Можно подумать, что я должен был уговорами добиваться от де Немюра раскрытия тайны местонахождения документа! Но теперь, когда Доминик в моих руках… Теперь все пойдет как по маслу! Мой кузен сразу все расскажет. Запоет! Да! Я все это хорошенько обдумаю. Вечер обещает быть чудесным! Лучшим в моей жизни!»

Рауль снова окинул взором высокие стены и башни. Шинон! С этим замком у него тоже были связаны кое-какие воспоминания. И совсем не такие ужасные, как у де Немюра. Скорее, наоборот. Да… Это было год назад. Де Ноайль тогда славно здесь повеселился! Знал бы его кузен, как славно, — давно бы отправил Рауля на тот свет, и никакие клятвы, данные Розамонде, не остановили бы разъяренного Робера!

Де Ноайль с некоторой опаской взглянул на спящего, склонившись к шее своей лошади, де Немюра. Слава Господу, он связан надежно. И спит крепко. Как удачно, что в свое время Рауль попросил у Розамонды этот сонный порошок, пожаловавшись на бессонницу! Сестра тогда посоветовала ему принимать лишь полщепотки на ночь, так как средство очень сильное. А Роберу в вино де Ноайль подсыпал три горсти. Благо, порошок оказался почти безвкусным. «Поспи, поспи, — усмехнулся Рауль. — Тебе осталось спать недолго. И, вполне возможно, сейчас, милый кузен, тебе снится последний в твоей жизни сон!»

Всадники подъехали к воротам Шинона, и де Ноайль через одного из своих людей передал караульным письменный приказ королевы.

— Я хочу немедленно говорить с комендантом мессиром Лавуа, — заявил он.

Через пять минут ворота открылись, позволив нежданным гостям въехать во внутренний двор замка. Рауль тихо, но с угрозой в голосе, сказал Доминик:

— Надвиньте капюшон пониже. И не вздумайте произнести хоть слово. Предупреждаю — если вы не будете делать того, что я вам велю, ваш муж через полчаса лишится или уха. Или глаза. Или еще какой-нибудь части своего столь любимого вами тела.

Доминик вздрогнула и выполнила приказ. Да… Этот мерзавец вполне мог выполнить свою угрозу.

— Франсуа, — продолжал Рауль. — А нашего пленника как следует закутай в плащ. Голову, голову укрой! «Нельзя, чтобы мессир Лавуа узнал моего братца»!

Через минуту к вновьприбывшим спустился из башни сам начальник гарнизона Шинона со своим заместителем.

Рауль спешился и выступил вперед. Господин Лавуа низко ему поклонился.

— Добрый день, мессир Лавуа. Вы прочли приказ ее величества?

— Да, монсеньор герцог.

— Он вам понятен?

— Да, ваша светлость.

— Ну что ж, — Рауль сделал знак рукой своим приспешникам, и те тоже соскочили с лошадей. — Мы привезли в Шинон двух людей. Оба они — опасные государственные преступники. Ее величество хочет, чтобы они были заключены под стражу здесь, в вашем замке.

— Мы выполним приказ королевы, монсеньор. Мои солдаты займутся этими преступниками и обеспечат их надежную охрану.

— Это излишне, мессир Лавуа. У меня есть свои люди. Мне нужно, чтобы вы предоставили в полное мое распоряжение все западное крыло Шинона и подземелье. Чтобы ни один посторонний человек не мог проникнуть туда.

— Как вам будет угодно, господин герцог.

— Все мои люди разместятся в западном крыле. Есть ли там комната с решетками на окнах и крепкими наружными запорами? Или вообще без окон, но вполне приличная, с кроватью?

— Найдется, ваша светлость. — С некоторым недоумением ответил комендант. — В Псарной башне, на третьем этаже, есть такая комната. Я покажу вам ее. — Между тем, слуги Рауля развязали веревки и сняли с лошади тело де Немюра, закутанное с ног до головы в черный плащ. Доминик спрыгнула с коня сама, и мессир Лавуа воззрился на нее с изумлением.

— Эта монахиня… Она тоже преступница?

— Да, господин комендант. Но вам не стоит задавать лишних вопросов. Чем меньше вы будете знать — тем будет для вас лучше. — Холодно отвечал де Ноайль.

— Что же требуется от нас, монсеньор? От меня и моих солдат?

— Лишь несколько весьма простых вещей. Держать всем язык за зубами об этих людях — раз, без моего приказа не входить в западное крыло и подземелье — два, обеспечить наружную охрану замка — три. И, наконец, в случае попытки к бегству этих преступников — задержать их любой ценой.

— Мы можем применить оружие?

— Да.

Мессир Лавуа дернул себя за седой ус и промолвил.

— В таком случае, монсеньор, я бы хотел взглянуть на лица преступников. Ведь должен же я знать, как они выглядят, если они попробуют совершить побег.

Рауль закусил губу. Об этом он не подумал. Но показать лица Робера коменданту он не мог, — Лавуа знал де Немюра.

— Мужчину мы закуем в кандалы. Вряд ли он сможет освободиться, господин комендант. Так что излишне показывать вам его лицо. А что касается женщины… Мадам, снимите капюшон.

Доминик откинула капюшон и посмотрела на мессира Лавуа. Говорить она не могла. Но постаралась вложить в свой взгляд самую горячую мольбу о помощи и участии.

Комендант крякнул и снова потянул себя за ус. Кое-что ему стало понятно. Вот почему герцогу де Ноайлю понадобилась комната с кроватью! Туда, конечно, поместят эту девушку. Монашка она или нет? Скорее всего, нет. Настоящая красавица! Какая она, к черту, преступница? Похоже, этот герцог просто хочет развлечься с ней в Шиноне. А она, бедняжка, судя по всему, привезена сюда силой и явно не хочет уступать домогательствам де Ноайля. Интересно, а кто этот мужчина? Почему его так закутали? Не иначе, Лавуа его знает, иначе к чему такая секретность? Ох, как все это все меньше и меньше нравилось коменданту!

Конечно, он исполнительный и никогда не нарушавший свой воинский долг солдат. И приказ королевы — закон для него. Но этот герцог де Ноайль, скорее, сам похож на преступника. И у людей его зверские физиономии. Но что можно сделать в такой щекотливой ситуации? Ее величество наделила герцога неограниченными полномочиями, приказ ее вполне ясен и четок.

И Лавуа велел своим солдатам выполнять все распоряжения де Ноайля. Спящего Робера отнесли в подземелье и, надев ему на ноги тяжелые кандалы, на цепях подвесили его за руки к потолочной балке. А Доминик отвели в комнату без окон, из двери которой спешно была удалена внутренняя задвижка, чтобы пленница не могла закрыться изнутри. В комнате, которая, вероятно, принадлежала раньше женщине, находились туалетный столик с зеркалом, два стула и большая кровать в глубоком алькове.

Дверь за Дом захлопнулась, и молодая женщина услышала скрежет поворачивающегося снаружи ключа. Звук этот показался ей нестерпимо зловещим. Что будет с нею — и с Робером? Долгая почти безостановочная скачка, две бессонные ночи в жалких лачугах вилланов — в харчевнях Рауль предпочитал не ночевать, — голод, потому что есть приходилось на ходу, и это была грубая крестьянская пища, — все это, хоть и терзало измученное тело молодой женщины, но не шло ни в какое сравнение с душевными страданиями.

Рядом с альковом висело на стене большое распятие. Доминик опустилась перед ним на колени и, не без труда вспоминая слова, вознесла молитву Господу с просьбой защитить ее и ее мужа…

Доминик сидела перед туалетным столиком в комнате в Псарной башне и, глядя на свое отражение в зеркале, пыталась найти способ вырваться отсюда. Она постаралась представить себе сложившуюся ситуацию отстраненно и холодно, как будто со стороны. «Это как шахматная партия. Только на кону — не шах или мат, грозящие мне от противника, а моя жизнь. И, возможно, жизнь нашего с Робером ребенка. И поэтому надо просчитать все варианты. Все предусмотреть. Ибо второй попытки бежать у меня не будет.»

И думать надо было быстро. Потому что Рауль наверняка скоро придет. Он не сможет ждать долго, — Дом была в этом уверена.

Прежде всего, пленница окинула еще раз взглядом комнату. Итак, что здесь находилось из предметов мебели: кровать, два стула, столик, перед которым Доминик сидела, и зеркало в дубовой резной раме. Дверь открывается вовнутрь. Быть может, имеет смысл забаррикадироваться? Доминик подошла к кровати и попробовала сдвинуть ее с места. Но кровать была тоже дубовая, с четырьмя столбиками — двумя — в изголовье, и двумя — в изножье, и настолько массивная, что молодой женщине не удалось передвинуть ее даже на пару дюймов. А стулья и туалетный столик были, наоборот, довольно легкими. Даже один мужчина запросто отодвинет их от двери, не прилагая даже излишних усилий.

«Стулья, кстати, тоже дубовые, — думала Дом. — Крепкие. Если обрушить такой со всей силы на голову — человек упадет, по крайней мере, оглушенный. Это надо иметь в виду. Итак… Что же в этой комнате можно еще использовать вместо оружия?»

Она оглядывалась кругом. Ничего. Если только распятие на стене. Грех ли это? Доминик сняла распятие со стены. Оно было из черного дерева, и довольно тяжелое. «Череп им, конечно, с одного удара не раскроишь, — холодно думала пленница, — но угостить нежданного гостя можно знатно. И да простит меня Господь!»

Она вновь села перед зеркалом, положив распятие на столик. Прислушалась. За дверью ходили — десять тяжелых неторопливых шагов в одну сторону. Десять — в другую. Шаги раздавались гулко, — человек наступал на каменные плиты башенного пола. Один человек. Один охранник. Доминик могла закричать. Завизжать. Позвать на помощь. Как-нибудь исхитриться и сделать так, чтобы охранник вошел, — попробовать расправиться с ним. И попробовать бежать.

Но она уже все решила. Ей нужен был Рауль. Она не покинет замок, не попытавшись прикончить его. Потому что, если она убьет де Ноайля, — это может спасти и жизнь Робера. «Люди Рауля растеряются, если их хозяин погибнет. Возможно, даже бегут отсюда. Они — всего лишь наемники. И делают только то, что им велит их господин. Они не будут знать, как поступить, если его не станет. А комендант Шинона — явно порядочный человек. И, знай он, что пленники де Ноайля — герцог де Немюр и я, жена Робера, скорее всего, он помог бы нам. И вздернул бы прихвостней Рауля, а, может быть, и его самого, на стене замка. Да, надо убить Рауля. Робер — знатный дворянин, дядя короля и кузен королевы. Наймиты побоятся без своего главаря расправиться с ним. За это им не поздоровится. Они сбегут. И не тронут его. Но только если я убью Рауля!»

Доминик повторяла это самой себе. Надо было привыкнуть к этой мысли, — что она должна убить человека. Но разве де Ноайль — человек? Он давно перестал быть им. Вспомнить все его жертвы — Эстефания, невеста де Немюра, Мадлен де Гризи, та девушка из борделя, о которой рассказывал Робер Розамонде… Камеристка Розамонды — кажется, Люси… Сколько невинных! Сколько крови и ужаса! Де Ноайль не заслуживает ни сострадания, ни жалости. И рука Доминик не должна дрогнуть, когда она будет убивать это чудовище.

Доминик вновь оценивающе посмотрела на распятие. Сколько раз им придется ударить по голове Рауля, чтобы умертвить его? А времени у нее немного. Если оно вообще будет. Она взглянула в зеркало. Боже, какая она бледная! Под глазами залегли темные круги. Это от бессонной ночи. Да… От их единственной с Робером ночи!.. Возможно, первой и последней в их жизни.

Нет! Не думать о плохом! Настроиться только на одно — на то, что она должна убить де Ноайля и выбраться из Шинона!

Дом повертела распятие в руках. Все же оно не слишком годилось. Если бы у нее было что-нибудь острое! Вроде хотя бы булавки. Но она не заколола волосы, отправляясь во дворец де Немюра. Она опять посмотрела в зеркало. И в голову ей пришла новая мысль. Стекло… Если она разобьет его — и удачно — у нее будет острый осколок.

Да! Прекрасно! Но надо, чтобы звон разбивающегося зеркала не услышал охранник за дверью. Дом скинула с себя плащ, взяла распятие и завернула в ткань основание креста. Затем сняла осторожно зеркало, оказавшееся неожиданно тяжелым, и отнесла его на постель. Положила на покрывало. Прислушалась. Шаги, все те же мерные тяжелые шаги. Надо было ударить по зеркалу в тот миг, когда человек за дверью наступает ногой на каменную плиту. Дом закрыла глаза, чтобы сосредоточиться, и начала про себя считать шаги — раз, два, три, четыре, пять… В обратную сторону… Рука ее с зажатым в ней распятием поднималась и опускалась в такт шагам. Наконец, пленница выбрала момент — и ударила изо всей силы по зеркалу. Оно треснуло и, к счастью, с довольно негромким звуком. Охранник остановился на мгновение… И зашагал опять.

Доминик ногтем выковыряла образовавшиеся осколки. Один из них был вполне подходящим — достаточно длинный и острый на одном конце. И края стекла тоже острые. Как у ножа. Теперь надо было найти кусок ткани и обмотать им тупой конец стекла, чтобы не порезаться этим концом самой. Молодая женщина хотела вначале отрезать ткань на своем плаще. Или на нижней рубашке. Но Рауль может это заметить, если будет раздевать ее. Раздевать!.. Дом вздрогнула от отвращения. Нет! Она пока не будет думать об этом…

Она отбросила покрывало с кровати, вытянула из-под подушки льняную простыню и осторожно отрезала осколком довольно длинный узкий кусок ткани. Обернула им стекло и завязала потуже. И теперь у нее было нечто, напоминающее кинжал с рукоятью. Она сразу почувствовала себя увереннее. У нее есть чем защититься! Берегись, Рауль!

Доминик повесила зеркало на место. Заметно ли, что оно разбито? Конечно. Но вряд ли де Ноайлю придет в голову в него глядеться. Он ведь явится сюда не за этим.

Итак — он приходит. Как себя вести? Надо и это обдумать.

Доминик поправила постель, надела плащ — ее била нервная дрожь — и легла на кровать, уставившись на потолок. Придет ли он один? Или с кем-нибудь из своих наймитов? Надо надеяться, что один. Ему, наверное, нравится все делать самому. Но за дверью, конечно, тоже кто-нибудь останется. Хотя де Ноайль и видел прекрасно, что Доминик не вооружена, когда она одевалась в спальне Робера, но, зная ее решительность, отвагу и опыт обращения с оружием, Рауль не преминет обеспечить меры безопасности для себя.

Как ей себя вести с ним? Изображать покорность и готовность на все, лишь бы спасти свою жизнь и жизнь Робера? Вряд ли этого ублюдка может обмануть ее наигранное смирение. Ведь, хотя де Ноайль и не понял, что говорил ей муж по-испански, но, конечно, сообразил, что Робер посоветовал ей какой-то способ выбраться отсюда.

Значит, бороться? Сопротивляться, кусаться, царапаться? В таком случае Рауль наверняка ее ударит. И вот это очень опасно. Потому что он может ударить так, что Доминик потеряет сознание. Но тогда он привяжет ее к столбикам кровати. И она окажется полностью в его власти. И никакие распятия и осколки уже не спасут ее.

А что де Ноайль ее привяжет, — Дом не сомневалась. Так он поступил с Мадлен де Гризи. И с другими девушками, скорее всего, было так же. Раулю нравилась беспомощность его жертв. Нравилось наслаждаться их безграничным страхом, смешанным с бессилием помешать ему как угодно издеваться над несчастными, попавшими в его гнусные лапы.

Итак, если Доминик будет привязана к кровати, — все будет кончено, и пленница станет очередной жертвой насилия Рауля. Вдруг какая-то совсем темная часть ее сознания холодно и отчетливо произнесла: «Но вряд ли Рауль убьет тебя. Просто изнасилует. Это можно пережить. Ведь если после этого ты все же выберешься из Шинона, и у тебя родится ребенок… Это будет, по закону, дитя де Немюра. Ибо вы подписали с Робером контракт. У вас была брачная ночь. И никто не сможет оспорить права твоего ребенка на наследство. Даже если ребенок будет, на самом деле, сыном де Ноайля. — И голос внутри Дом даже хихикнул. — Пусть Рауль овладеет тобой! Чем больше он постарается — тем вернее ты забеременеешь. Если Роберу не удалось подарить тебе наследника, — это сделает де Ноайль. А ребенок, кто бы ни был его отцом, будет носить титул герцога де Немюра!»

Доминик содрогнулась и в ужасе помотала головой. Как только такая страшная, безобразная мысль пришла ей на ум! Никогда, никогда Рауль не овладеет ею!!! Лучше смерть!

«О, проклятье! Если бы я не показала де Ноайлю в рыцарском зале, что умею обращаться с мечом… Если бы не запустила в этого подлеца кинжалом, когда он подглядывал за мной… Мне было бы сейчас гораздо легче. Я бы изобразила ужас. Упала бы притворно в обморок. И он бы ничего не заподозрил. Увы! Рауль теперь достаточно хорошо знает меня. И будет, конечно, настороже. Возможно, даже прикажет обыскать меня своим прихвостням. И они сразу найдут мое оружие.»

Что еще можно придумать? Она взяла осколок зеркала, повертела в руке. На внутренней стороне ладони — и второй руки тоже — были свежие порезы, — это Доминик схватилась за острия мечей в подземелье, когда Рауль ударил Робера по голове. Крови из порезов вытекло немного. А если углубить их? Испачкаться кровью… Чтобы выглядело так, как будто она покончила с собой? Обмануть Рауля?

Доминик резко села на постели. Да… Вид крови напугает его. Приведет в шок — хоть ненадолго. А ей много времени и не надо! Пусть Рауль хотя бы несколько секунд думает, что она решила покончить жизнь самоубийством! Она спрячет свой «кинжал» под подушкой. А потом, когда Рауль склонится над ней, выхватит осколок… и ударит его!

«Но надо сразу раздеться догола. Ведь потом времени на это уже не будет! Если мне повезет… если я выберусь из этой комнаты, найду ключ там, где сказал Робер, и выпрыгну из окна в реку, — я должна чувствовать себя полностью свободной. Никакой одежды! У меня уже был печальный опыт, когда я чуть не утонула в реке из-за свадебного платья! Больше этого не повторится!»

Доминик сняла с себя плащ картезианки и нижнюю рубашку. Бросила их на пол. Пододвинула один стул к кровати, другой поставила возле двери, — они могли ей тоже пригодиться.

Она села на постели и, стиснув зубы, резанула себя осколком зеркала по ладони одной руки. Потом — другой. Кровь так и брызнула. Доминик сунула осколок зеркала под подушку и подняла руки кверху, позволив крови течь на запястья и дальше — до локтей. Пусть Рауль подумает, что она вскрыла себе вены. Боль, сначала почти неощутимая, вдруг пронзила молодую женщину с головы до ног. Пальцы начало дергать. Боль пульсировала, как живой организм, поселившийся во вдруг затрясшихся руках. Но лишь бы они не тряслись, и пальцы согнулись, когда прдет Рауль, и она выхватит свой «кинжал» из-под подушки!

«Я забуду о боли! Теки, кровь, теки… Надеюсь, я не ослабею от твоей потери. Чем больше тебя будет, — тем вернее Рауль поверит в мое самоубийство. Или в попытку самоубийства.»

Доминик приложила ладонь к горлу, измазав его. К груди с левой стороны. Пусть кровь будет везде на ее теле!

…И тут за дверью послышались шаги. Быстрые, уверенные… Де Ноайль! Это он! Как вовремя она приготовилась! Доминик легла на живот, спрятав под себя окровавленные руки. Надо, чтобы вначале Рауль не заметил крови. И решил, что молодая женщина или спит, или притворяется спящей. Тогда он, скорее всего, отошлет за дверь караульного, тем более что она нагая. Вряд ли герцогу захочется, чтобы еще кто-то вновь любовался ее обнаженным телом. И он останется с нею в комнате один.

Она услышала за дверью голоса. Рауль спросил, все ли тихо в комнате. Сторож ответил, что никаких посторонних звуков он не слышал. Послышался скрежет поворачивающегося в замочной скважине ключа. И де Ноайль появился на пороге вместе со своим клевретом. В руке Рауля был тонкий длинный стилет; караульный держал обнаженный меч. Оба мужчины были напряжены и готовы к любой неожиданности.

Но их пленница лежала на кровати вниз лицом, причем абсолютно голая. Страж тяжело задышал; де Ноайль услышал, как он судорожно сглотнул, пожирая глазами белоснежное тело Доминик.

Герцог быстрым взглядом окинул комнату. Кажется, все в порядке. Кроме разбитого зеркала. Доминик вытащила оттуда осколок? Не иначе. И лежит, спрятав его под себя… Чтобы, когда Рауль перевернет ее, всадить этот осколок в него, Рауля. Хитрая женушка Робера! Но де Ноайля не проведешь.

— Будь за дверью, Симон, — повелительно сказал герцог сторожу. — Не входи, если я не позову тебя.

Охранник неловко поклонился и, еще раз бросив горящий взор на лежащую ничком молодую женщину, вышел и закрыл дверь. Рауль, держа стилет на изготовку и стараясь ступать бесшумно, приблизился к постели. Боже, какие формы!.. какая роскошная женщина!.. И через несколько минут она будет принадлежать ему!

Он, по-прежнему готовый к любой ее выходке, провел рукой по ноге Доминик от лодыжки до бедра. Она не пошевелилась и не вздрогнула. Рауль не слышал ее дыхания. Неужели она спит? Не может быть! Хотя ночью два дня назад Робер наверняка утомил ее своей страстью, да и дорога в Шинон была тяжелая. Но поверить в то, что его пленница могла заснуть, де Ноайль никак не мог. Все это наверняка притворство! Она хочет нанести удар… Но Рауль настороже, — пусть только осмелится напасть на него!

Его рука коснулась белоснежных полушарий ягодиц Доминик. Слегка сжала… Какие они упругие и соблазнительные! Ему нравилось брать женщин и сзади. Но в первый раз он хотел взять жену Робера спереди. Чтобы видеть ее лицо, когда он будет входить в нее.

И все же, почему она не шевелится? Не дергается? Не кричит? Не сопротивляется? Она нагая… Разделась сама? А если… Если эта скотина Симон успел насладиться ею?

Рауль почувствовал, как вся кровь бросилась ему в голову. Если только Симон овладел Доминик … Женщиной, которая должна — пока — принадлежать только ему, герцогу де Ноайлю… Если эта свинья Симон тронул ее хоть пальцем… Герцог задрожал от бешенства.

Держа кинжал в правой руке, левой он схватил Доминик за плечо — и резко перевернул. И оторопел. Она вся была в крови! Локти… Шея… Грудь… Живот… В руках у нее и под нею никаких осколков не было. Только кровь. Голова молодой женщины бессильно откинулась на подушку. Глаза закрыты. Она мертва? Рауль, забыв об осторожности, бросил стилет на постель и наклонился над Доминик. Какое бледное у нее лицо! Кажется, она вскрыла себе вены. Вот почему зеркало разбито! Она порезала руки осколком стекла!

Де Ноайль приложил пальцы к шее молодой женщины. Есть ли пульс? Кажется, есть… И тут Доминик открыла глаза, выхватила из-под подушки свой осколок — и нанесла удар.

Как ни быстро действовала Дом, как ни мгновенно она ударила, — герцог все же успел уклониться. Молодая женщина собиралась вонзить ему осколок прямо в горло, — но в результате ее «кинжал» вошел в левое плечо де Ноайля, чуть выше того места, куда она так недавно в замке Немюр-сюр-Сен ранила Робера. Показалась кровь; Рауль завопил от неожиданности и боли.

Доминик изо всех сил толкнула де Ноайля, и он тяжело упал на пол, продолжая громко кричать, призывая на помощь. Дом схватила с постели его стилет, — и тут в дверях возник злосчастный Симон с мечом в руке. Злосчастный — потому что молодая женщина метнула в него стилет, который вонзился Симону в горло по самую рукоять. Сторож, как-то криво улыбнувшись, сделал несколько неверных шагов вперед… Доминик с поразившей ее саму легкостью подняла тяжелый дубовый стул, стоявший около двери, — и обрушила его на голову клеврету Рауля. Захрипев, Симон, уже мертвый, рухнул на пол.

Дом нагнулась, — она хотела поднять выпавший из руки сторожа меч, — и тут Рауль налетел на нее сзади. Он обхватил ее руками, пытаясь повалить на пол и продолжая орать так громко, что у молодой женщины заложило уши, — но она, скользкая от своей крови, размазанной по ее голому телу, вывернулась и ударила герцога ногой в пах. Он согнулся от боли пополам. Дом опять попыталась схватить меч, чтобы прикончить де Ноайля… И тут услышала топот ног. Бежали сюда, наверх, в башню.

Медлить было нельзя. Пленница выскочила в коридор и бросилась в полутемный угол направо, где, как говорил Робер, должна была находиться еще одна дверь. Да, она там в самом деле была! Красная дверь. Теперь ключ… Если его не будет, — все кончено! Топот ног слышался уже совсем близко. Сейчас люди будут уже в этом коридоре. Дом коснулась рукой стены. Провела по ней… Выступ! И на нем — ключ! Хвала Господу! Только бы не уронить его… Ведь пальцы и ладони все скользкие от крови.

Доминик вставила ключ в замочную скважину… Повернула… Дверь легко открылась. Сзади закричали: «Вон она! Держи!» — но было поздно. Молодая женщина вбежала в комнату — и захлопнула дверь, по которой почти в ту же секунду замолотило несколько рук. Дом огляделась. Совсем маленькая комнатушка. Небольшой стол, стул и узкая постель заполняли ее целиком. И окно — большое. И незарешеченное. И в которое беглянка вполне могла выпрыгнуть.

Дверь затрещала. Теперь по ней били и ногами. И, кажется, мечами или топорами. Доминик подбежала к окну и, распахнув его, вскочила на подоконник. Внизу, очень далеко, темнела вода. Это была Вьенна. С такой высоты Дом еще не приходилось прыгать. Но раздумывать или пугаться было поздно. Сзади слышались крики. Дверь поддавалась. Доминик глубоко вздохнула — и шагнула вниз.

…Вьенна оказалась на удивление холодной. И течение было довольно быстрое. Дом, вынырнув, сразу решила, что не будет бороться с ним. Так она быстрее сможет уплыть подальше от Шинона. Что она, без одежды и денег, не знающая этой местности, будет делать дальше, беглянка еще не решила. Сейчас главное было — оказаться как можно дальше от замка королевы. И остаться в живых. Потому что над ее головой пропела стрела. Еще одна. Стреляли, по-видимому, караульные с башен Шинона.

Доминик вдохнула воздух — и хотела нырнуть… И тут почувствовала, что что-то как будто ударило ее в спину, под правую лопатку. Боль возникла не сразу. Но, когда пришла, — буквально ослепила Доминик. Молодая женщина вскрикнула и забила по воде руками. Ее ранили! Еще две стрелы свистнули возле самого ее уха. Беглянка поняла, что, если не нырнет, она погибла. Нет! Она не погибнет, и она не сдастся. Ни за что! Дом набрала в легкие как можно больше воздуха — и ушла под воду…

Приказ начать стрельбу из луков по сбежавшей пленнице отдал не комендант Шинона мессир Лавуа, а его заместитель, как раз обходивший с вечерней проверкой замковые дозоры. Заместитель услышал громкие крики из Псарной башни, а затем увидел, как из окна на третьем этаже выпрыгнула в реку та самая девушка, которую ему и коменданту де Ноайль представил, как государственную преступницу. Поскольку Рауль тогда же велел, в случае попытки побега, применить оружие, помощник Лавуа счел себя обязанным отдать приказ стрелять по беглянке.

Заместитель коменданта видел, как одна из стрел вонзилась в спину девушки. Видел, как расплылось по воде кровавое пятно. Видел, как она, вскрикнув, забила руками по воде. И, наконец, — как несчастная ушла под воду. Чтобы больше не появиться на поверхности реки. Караульные опустили свои луки и перекрестились.

«Бедняжка…» — пробормотал один из них. «И, похоже, красавица! Какое тело… Ты видел, Морис?» — вторил ему другой. Тут на площадке появились комендант и очень бледный Рауль, которого поддерживали под руки двое солдат.

— Где она? — закричал де Ноайль. — Почему нет погони?

— Погоня не нужна, монсеньор герцог. Беглянка мертва.

— Как мертва? Что вы говорите?..

— Мои люди стреляли в нее из лука. Попали ей в спину. И она утонула.

— Идиоты! — заорал Рауль. — Кто велел вам стрелять?

— Монсеньор… Ведь это был ваш личный приказ. Я хорошо помню… — забормотал помощник коменданта. Мессир Лавуа мрачно посмотрел на него. Если бы он сам оказался здесь в тот момент! Он бы приказал караульным стрелять мимо. Действительно, идиоты! Бедная девочка…

Де Ноайль заскрежетал зубами. Он даже забыл о боли в плече. Утонула! Его прекрасная Доминик… Он так и не насладился ею. Все, все пошло прахом! Тут на площадку выскочили Франсуа и Жак, прибежавшие из подземелья, где они сторожили де Немюра.

— Ваша светлость! Что с вами? — вскричал испуганно Франсуа.

— Я ранен, Франсуа. Но сейчас не до этого. Черт побери! Девчонка мертва. А вдруг она выжила? Мессир Лавуа! Пусть ваши люди немедленно начнут поиски. Прочешут оба берега вниз по течению. Если не живую — хоть тело ее постараются найти!

— Слушаюсь, — наклонив седую голову, сказал комендант.

— Что внизу? — кусая губы, спросил Рауль у Франсуа. — С кем вы оставили пленника?

— Он там один. Но не волнуйтесь, ваша светлость. Цепи крепкие. Он не освободится.

— Черт побери! С ним нельзя быть уверенным ни в чем… Так же как и с его женушкой, как оказалось. Немедленно в подземелье!

— А вы, монсеньор?

— Меня осмотрит врач. Вроде бы крови вышло немного. Я спущусь к вам, как только смогу.

Де Ноайль смотрел вниз, на светлые даже в вечернем сумраке воды Вьенны. Итак, Доминик мертва. Ну что ж… Надо хоть как-то возместить себе эту потерю. И расплачиваться за то, что Рауль потерял эту красавицу навеки, придется ее мужу. Дорогому кузену Роберу. С которым тоже скоро надо будет кончать. Как только приедет Розамонда… И отдаст документ.

Нет, Рауль не будет жалеть о том, что не овладел Доминик! Скоро, совсем скоро он станет герцогом де Немюром. Знатным. Могущественным. Богатейшим вельможей Французского королевства! И тогда — о, тогда он сможет воплотить в жизнь все, что захочет. У него будут самые красивые женщины и девушки. И даже, может быть, прекраснее, чем Доминик! И он сможет хоть каждый день насиловать и убивать безнаказанно!

…Когда Рауль, поддерживаемый солдатами, и Франсуа с Жаком отправились с площадки вниз, Лавуа спросил у своего помощника:

— Вы уверены, что девушка погибла?

— Да, господин комендант. Лучники могут вам это подтвердить. Они пустили в нее не меньше десятка стрел.

— Как получилось, что она выпрыгнула из окна башни? Ее же держали в другой комнате, где нет окна!

— Мы не знаем. Мы услышали сначала мужские крики. А потом увидели, что она прыгнула во Вьенну.

— Девушка была в крови, господин Лавуа, — добавил один из лучников. — И абсолютно нагая.

Начальник гарнизона горестно покачал головой. Вот несчастье! Мерзавец герцог! Скорее всего, он изнасиловал бедняжку. А ей удалось все же ранить его. И каким-то образом попасть в соседнюю комнату, хотя Лавуа прекрасно знал, что комната эта, раньше принадлежавшая красавице-вдове Терезе, давно закрыта.

Судя по словам, сказанным герцогом, несчастная была женой того человека, которого де Ноайль держит в подземелье. Жуткая история!

А этот монсеньор герцог де Ноайль… Лавуа его хорошо запомнил, когда около года назад он приезжал сюда со своим Франсуа и выведывал у коменданта о де Немюре, представившись кузеном Робера и делая вид, что очень озабочен судьбой своего родственника, заключенного в темницу Шинона. Впрочем, вначале коменданту де Ноайль даже понравился — красивый молодой человек, с открытым лицом и приятной улыбкой, и на Робера очень похож. Но его чересчур полные тревоги расспросы о здоровье узника и слишком горячее желание повидаться с де Немюром вскоре показались Лавуа наигранными и подозрительными. И комендант довольно сухо ответил герцогу, что де Немюр чувствует себя нормально, а встречи с заключенными строго запрещены даже близким родственникам по военному уставу. Де Ноайль тут же перестал улыбаться и холодно откланялся. Но Лавуа показалось, что герцог не поверил ему. Как не поверил и в то, что де Немюр находится в Шиноне.

И вот — де Ноайль снова здесь. С приказом королевы и двумя странными преступниками — мужчиной и женщиной, которые, оказывается, муж и жена. Лица мужчины Лавуа так и не увидел. А женщина мертва. Мог ли он, начальник гарнизона Шинона, предотвратить эту смерть?

Старый воин тяжело вздохнул и, глядя вниз, на реку, перекрестился. Затем он спустился во двор замка и велел своим солдатам прочесать Вьенну вниз по течению. Хоть тело найти и похоронить его по-христиански.

Рану Рауля осмотрел местный врач. Он нашел ее не слишком серьезной. «Вам повезло, монсеньор, — сказал он, — если бы она оказалась чуть ниже, там, где проходит крупный кровеносный сосуд, вы бы быстро потеряли очень много крови.» Врач обработал рану и перевязал плечо де Ноайля, который во время этой весьма неприятной процедуры беспрерывно ругался и выпил две бутылки крепкого вина, чтобы немного заглушить боль. И забыть о Доминик.

То, что столь желанная добыча ускользнула от него, уже торжествующего победу и готового насладиться ее плодами, заставляло Рауля скрежетать зубами от бессильной ярости и неутоленного вожделения. У него теперь остался в руках лишь Робер. Робер, которого Бланш приказала ни в коем случае не пытать и не мучать. Но де Ноайль был нетрезв и находился в таком бешенстве, что теперь ему уже было все равно, что велела королева. Раз Доминик больше нет, — он отыграется на де Немюре. Пусть кузен перед своей смертью испытает все муки ада! И Рауль, прихватив с собой еще одну бутылку вина, отправился в подземелье.

…Из нескольких фраз, которыми перебросились, вернувшись в застенок, Франсуа и Жак, Робер понял, что был прав. Что-то случилось — и это «что-то» произошло с Доминик. Лица у клевретов Рауля были вытянувшиеся и немного растерянные. «О, Боже! Неужели ты услышал мои молитвы? И Доминик сбежала из Шинона?»

Де Немюр понимал, что для него все кончено. Когда приедет Розамонда, де Ноайль или найдет бумагу сам, или заставит сестру отдать ее. И тогда пленник будет уже не нужен живым. Но Робер был готов к смерти. Лишь бы спаслась его жена! И ребенок… Если, даст Бог, жена зачала после их единственной ночи.

Через полчаса на лестнице послышались неуверенные шаркающие шаги, и в подземелье спустился Рауль, — очень бледный, с бутылкой в руке. Он тяжело опустился на стул напротив висящего на цепях де Немюра.

Робер с нескрываемым любопытством разглядывал кузена. Кажется, ему пришлось несладко! Он явно ранен и страдает от боли. И изрядно навеселе.

Де Ноайль, кинув ненавидящий взор на Робера, отхлебнул вина из горлышка и не без труда, чуть поморщившись, закинул ногу на ногу. Франсуа и Жак, как преданные псы, подошли к Раулю, заглядывая ему в лицо, готовые выполнить любое приказание своего господина.

— Ну, дорогой кузен, — начал де Ноайль. — У меня для тебя две новости. И обе не слишком тебя порадуют.

Де Немюр молча смотрел на него.

— Новость первая, братец. Ты теперь вдовец.

Серые глаза Робера сощурились. Рауль лжет. Конечно, лжет! Он по-прежнему не произносил ни слова.

— Молчишь? Понимаю — ты мне не веришь. Увы! Я давно потерял твое доверие. Но сейчас я говорю истинную правду. Твоя любимая Доминик мертва, кузен! Она попыталась бежать. Не ты ли, говоря с ней по-испански и узнав, где я ее держу, посоветовал ей проникнуть в соседнюю комнату в Псарной башне и выпрыгнуть из окна? Так вот — это она и попыталась сделать. Только в нее начали стрелять. Твоей женушке попали в ее белую спинку… И она утонула.

Де Немюр почувствовал, как, против воли, его охватывает дрожь. А вдруг Рауль говорит правду? Вдруг все так и было… И Доминик погибла?

Де Ноайль заметил, как изменилось лицо Робера. Он злорадно улыбнулся.

— Мои слова могут подтвердить и лучники на башне. И заместитель коменданта Лавуа, — это он велел стрелять по беглянке. К сожалению, сюда я их не приглашу. Им не к чему тебя видеть. Тебя ведь здесь многие знают, дорогой герцог Черная Роза! Но поверь — твоя жена умерла. Мир праху ее! — И он набожно перекрестился.

— Ты лжешь, — тяжело дыша, глухим голосом сказал Робер. — Ты лжешь… Она жива! Она сбежала от тебя. Да еще и как следует угостила перед побегом!

Рауль вдруг рассмеялся.

— Да, ты прав, кузен. Твоя жена меня ранила. Но перед этим — о, перед этим я с ней поразвлекался на славу! Ты не хочешь узнать подробности? Ну, хочешь, не хочешь, а послушать тебе придется! Она ждала меня. Ждала совсем нагая. Она лежала на постели, когда я вошел в ее комнату. Она сама помогла мне раздеться. И я овладел ею! Она стонала, кричала. И, поверь, это были не крики боли… А крики сладострастия! Твоя женушка оказалась очень чувственной, Робер! Видел бы ты, как ее прекрасное тело трепетало подо мной. Как закатывались ее огромные синие глаза, когда мы вместе заканчивали! И знаешь, что я тебе скажу, кузен? Я ей понравился куда больше тебя. Она повторяла мое, а не твое имя, когда я входил в нее! А потом я перевернул ее на живот — и взял сзади. Таких чудесных округлых белоснежных ягодиц я не видел еще никогда в своей жизни! А потом… Потом она встала передо мной на колени. Сама, кузен! Ей захотелось тоже сделать мне приятное. И взяла в рот…

— Подонок! — Закричал Робер, тщетно пытаясь освободиться и броситься на Рауля. — Мерзавец! Заткни свою грязную пасть!

Де Ноайль усмехнулся и отхлебнул еще вина.

— Верь, не верь. Но все так и было. Твоя милая женушка всегда любила меня, МЕНЯ, а не тебя, дружище Робер! И пусть тебе досталась ее невинность, — ты получил это сокровище только потому, что Доминик нужны были твой титул, твои земли, твое богатство! Но любовь этой женщины всегда, всегда принадлежала мне! — Ты лжешь, ублюдок. Грязная свинья… Почему, в таком случае, она тебя ранила? — Все очень просто, милый братец. Я сказал ей, что она почти так же ненасытна и чувственна в постели, как и твоя незабвенная невеста, Эстефания де Варгас, — надеюсь, ее ты еще не забыл? Ведь я и с нею вдоволь повеселился! Ну так вот, когда я это произнес, Доминик и взъярилась. Приревновала меня. Она такая ревнивая и чувственная! Поэтому она и ударила меня стилетом. А ее попытка бежать — такое же сумасшествие, как и твои припадки. Она не соображала, что делала. Ну, и — погибла… Жаль, Робер, ей-Богу, жаль! Роскошная женщина. Я мог бы еще долго наслаждаться ею и многому ее научить.

«Неужели этот ублюдок говорит правду? Нет, нет! Он просто хочет довести меня до приступа. Не дождется. И я не буду верить ни одному его слову. И, я знаю, — Доминик жива. Я бы почувствовал, если бы с ней случилось непоправимое. Она жива!»

Де Ноайль отбросил в сторону пустую бутыль. Да, похоже, ему не удастся вывести Робера из себя. И заставить поверить в смерть жены.

«Но подозрения я в него все-таки заронил. И теперь он будет мучиться неизвестностью, — кого же из нас двоих любила Доминик? обладал ли я ею? И, если обладал, — то отдалась ли она мне сама, по доброй воле, или по принуждению? И, наконец, жива ли она? Пытку души я ему обеспечил. Пора приступать к пытке тела!»

— Итак, кузен, новость номер два. Первая тебе, я вижу, не очень понравилась. Вторая тоже не слишком приятная для тебя. Поскольку твоя женушка мертва, и мне нечем заняться наверху до приезда Розамонды, я спустился сюда, чтобы развлечься с тобой. Вижу, ты к этому готов. Не дрожишь. Не молишь о пощаде. Поверь, кузен, — я не Бланш, которая обошлась здесь с тобой несколько лет назад так мягко. Всего-то — две выжженные на груди буковки. Это легко снес бы и ребенок! Хотя мысль нашей королевы, в общем, неплоха. Не поставить ли и мне, чуть ниже, благо место на твоей груди еще есть, и свои инициалы «Р» и «Н»? Что ты на это скажешь, милый Робер?

Де Немюр едва заметно улыбнулся. Он вдруг вспомнил разговор с Доминик о буквах. Это было совсем недавно… А, кажется, с тех пор прошли годы!

— Я скажу, кузен, что тогда моей жене придется как можно быстрее подарить мне не двух, а четырех детей, — спокойно ответил он.

Челюсть у Рауля отвисла от удивления. Франсуа и Жак переглянулись. Что это де Немюр несет?

— По-моему, Робер, ты сходишь с ума от страха. Вот и городишь всякую околесицу. Но к делу. Жак! Где-то здесь, в подвале, я думаю, должны быть орудия пыток. Найди их и неси все сюда.

Через несколько минут уже знакомые де Немюру инструменты были разложены на столе. Рауль сказал:

— Франсуа, предоставляю тебе выбор. У тебя есть опыт, — как ты думаешь, что доставит моему дорогому кузену больше удовольствия? Ну, и нам всем, конечно?

— Благодарю за доверие, монсеньор, — мерзко осклабился слуга Робера, подходя к столу и неторопливо, чуть ли не с любовью, перебирая орудия пытки. — Да, опыт у меня имеется. Мой отец, знаете ли, был палачом в небольшом городке на западе Франции. Мы с моим покойным братом — тем самым, которого проклятый герцог Черная Роза велел повесить, — насмотрелись в детстве всякого в тамошней тюрьме! Правда, пытать да казнить приходилось в основном голытьбу. Воры, проститутки, беглые каторжники. Иногда — убийцы. Папаша был мастер хоть куда! У него самые строптивые и несговорчивые через пару минут начинали разливаться соловьями и признавались во всем. А как ловко он управлялся с колесом и бичом! Как виртуозно вздергивал на виселицу! А мы с братцем так привыкли к воплям и стонам, что засыпали под них в нашем закутке в тюрьме, как под какую-нибудь музыку. Жаль, вот такие знатные вельможи, как мой добрый господин, герцог де Немюр, папаше в жизни в руки не попадались.

— Ну что ж, — усмехнулся де Ноайль. — Зато тебе, его сыну, достался аристократ. Да еще какой! Который находится в родстве и с испанской королевой. И с нашей. И с самим королем Франции!

— Да. Это огромная честь для меня, ваша светлость!

— Ну, ты выбрал?

— Я, монсеньор, человек простого звания. И предпочитаю и средство не сложное. Вот плеть. С виду — совсем не страшная. С тремя хвостами. Видите — на конце каждого хвоста вплетен небольшой острый крючок? Но, поверьте, — если ударить посильнее, да еще с оттяжкой, — крючки эти впиваются в кожу и сдирают ее вместе с мясом. Великолепное орудие пытки! Через пару ударов тот, кого охаживают такой плеткой, будет орать благим матом. Молить о пощаде и ползать у ваших ног. А через минуту спина его превратится в кровавое месиво. Папаше такая пытка очень нравилась. Руку ему Бог дал тяжелую. Хлестал он знатно! Обычно на десятом ударе тот, кого он бил, сознание терял. Да и нам с братом тоже эта пытка была по нраву. Мы даже пари заключали между собой, — сколько ударов выдержит преступник, прежде чем сомлеет. Да, помню попался отцу один беглый каторжник — здоровый детина, молодой, косая сажень в плечах. И ни за что сознаваться не хотел. Вот он двадцать семь ударов выдержал, пока не потерял сознание. А папаша мой разъярился — да еще и бесчувственного этого детину начал хлестать. Не остановиться ему было. В общем, на тридцать пятом ударе у каторжника сердце остановилось. А кровищи было — ну как на бойне!

— Какой поучительный рассказ, Франсуа, — ухмыльнулся Рауль. — Вот сейчас мы посмотрим, сколько ударов выдержит наш дорогой герцог Черная Роза, прежде чем сначала — завизжит, как свинья, а затем — лишится чувств. Полагаю, двадцать семь ударов мой кузен не вытерпит. Готов даже пари заключить! Ведь его шкура не такая дубленая, как у каторжника. Все-таки герцог!.. Эй, Робер! Ну что же ты молчишь? Ничего сказать не хочешь? Может, взмолишься? Попросишь пощады? Мне это было бы очень приятно. И я, возможно, и пощадил бы тебя!

Де Немюр презрительно посмотрел на кузена. Ему не хотелось даже разговаривать. Но, возможно, есть еще способ избежать пытки, не унижая себя, но пригрозив этим подонкам королевским гневом?

— Я думаю, что вряд ли ее и его величество погладят вас всех по головке за то, что вы сделаете со мной, — сказал он. — Подумайте об этом хорошенько.

Он заметил, что плеть в руках Франсуа дрогнула. И сын палача быстро переглянулся с побледневшим Жаком. Да, эти двое — конечно, трусы. И они не тронули бы Робера и пальцем. Но Рауль только хрипло рассмеялся словам кузена.

— Милый Робер! Напрасно ты пытаешься спасти свою шкуру, причем заметь — в прямом смысле этого слова! Твоя участь решена. Как только я получу у Розамонды бумагу, — ты отправишься на корм здешним рыбкам, вслед за своей красавицей-женой! Мы тебя удавим, привяжем тебе камень к ногам… И выбросим из того же окошка, из которого так ловко выпрыгнула недавно Доминик. И твое изуродованное тело не найдут. И никто не узнает, что тебя перед смертью пытали. А Бланш я скажу, что ты сам прыгнул во Вьенну и утонул. И мои люди это подтвердят. Эй, вы! Ну, что вы затряслись, как только услышали про короля с королевой? Не бойтесь. Я не дам вас в обиду, клянусь!

— Нет, ваша светлость, — забормотали клевреты. — Мы не боимся. Мы выполним любой ваш приказ.

— В таком случае… Если Роберу больше нечего сказать…

Де Немюр слегка улыбнулся. Он посмотрел на лица этой отвратительной троицы. В пляшущем желто-оранжевом свете висящих на стенах подземелья факелов лица эти казались дергающимися, уродливыми и жуткими, как морды у чертей, встречающих грешников на пороге ада. Он вдруг почувствовал особое внутреннее озарение, какое, наверное, бывает у людей, стоящих на краю гибели. И, почти помимо воли, у него вырвалось:

— Все твои люди, Рауль, не доживут до завтрашнего заката. А сам ты умрешь раньше меня. Помни мои слова!

— Ах, он еще нам и угрожает! — воскликнул де Ноайль. Наймиты же его опять переглянулись, побледнев еще больше. — Улыбаешься, кузен? Напрасно! Сейчас ты заскулишь… Завизжишь… Застонешь! И мы втроем посмеемся над тобой на славу! Жаль, я сам не могу пройтись плетью по твоей спине. Рана болит… Но уж полюбуюсь я на тебя от души! А ты, чем угрожать, лучше подумай, какое унижение тебя ждет впридачу к мукам телесным! Ведь тебя, знатного дворянина, будет хлестать, как дворового пса, твой собственный слуга! Франсуа! Приступай! Если рука устанет, — тебя сменит Жак. А я буду считать удары. Ты любил раньше, помнится, читать и восхищаться подвигами спартанцев, мой заумный братец. Вот я сейчас и посмотрю, насколько стойким окажешься ты сам!

Робер стиснул зубы. Он не позволит этим тварям услышать ни один свой стон! Франсуа взмахнул плетью…

…Рауль насчитал тридцать два удара, пока де Немюр не потерял сознание. И — ни крика. Ни стона. Де Ноайль велел прекратить истязание. Каменные плиты пола под узником и вокруг него были все в крови, кусках содранной кожи и мяса; кровью покрылся с ног до головы и Франсуа, бивший Робера первым и не снявший с себя одежду. Стянув с себя окровавленную камизу и встряхивая ее, слуга де Немюра, криво улыбнувшись, произнес:

— А говорят, что у знати голубая кровь. Будь это так, сейчас моя рубашка вся была бы прекрасного оттенка небесной синевы.

Жак, тяжело дыша, бросил плеть.

— Послушай, бьется ли у него сердце, — приказал ему Рауль. — Он должен пока жить. Вдруг у Розамонды не окажется документа? Или она его припрятала так, что мы его не найдем. Тогда придется привести ее сюда. Чтобы мой кузен сам попросил ее отдать мне эту проклятую бумагу!

Жак приложил руку к груди Робера.

— Бьется… Но очень слабо.

— О черт! Не хватало только, чтобы он раньше времени отдал Богу душу. Я думаю, цепи с него можно снять. Положите его на какую-нибудь подстилку и прикройте ему спину. И еще — принесите бутылку вина и влейте ему в рот. Надеюсь, это немного оживит моего братца. — Рауль с трудом поднялся. — Ну ладно… Здесь как в лавке мясника. Приберитесь и смойте с пола кровь и все эти ошметки. Я иду наверх. Не мешает подкрепиться. Да и поспать. День был длинный. Я устал. И рана ноет страшно. Уже, кажется, било десять вечера? Я велю Клоду и Ги спуститься сюда, сменить вас, чтобы вы тоже выспались, и приглядеть ночью за нашим страдальцем.

…Доминик снился чудесный сон. Она лежит рядом с Робером на постели в его спальне, утомленная любовью и доведенная им до пика наслаждения. Ее голова покоится на его широкой груди; его сильные руки крепко обнимают ее. Они оба молчат, но она знает, что ему так же хорошо в этот миг, как и ей. Она закрывает глаза и готовится уснуть в его теплых объятиях. И вдруг дверь в спальню распахивается. Врываются люди в масках. Дом знает, что это убийцы. Она вскакивает… Но Робер остается лежать на кровати, и она в ужасе видит, что он весь в крови и как будто без сознания. Голос Рауля произносит: «А! Наконец-то я покончу с ним!» — и Доминик видит, что он входит в комнату с обнаженным мечом в руке. И заносит его над Робером. А она ничего не может сделать… Она словно оцепенела, все ее члены словно скованы невидимыми, почему-то очень горячими, путами. И она может только крикнуть. И кричит: «Робер! Робер!»

Тут Доминик проснулась. Узкая постель, на которой она лежала, была, как позже поняла молодая женщина, простой деревянной лавкой, застеленной большой выделанной медвежьей шкурой. Одеялом же служили сшитые вместе беличьи шкурки. Дом лежала на животе, как оказалось, лицом к огню, мирно потрескивающему в маленькой печурке. Вот почему так жарко! Доминик обвела глазами комнату, где находилась. Совсем маленькое помещение с низким потолком было вытесано из бревен. Кроме лавки, тут стояли небольшой стол с двумя табуретами — все грубо сколоченные — и больше никакой мебели. Окна не было. Около раскрытой входной двери, за которой сгущались сумерки, висели на вбитых крюках лук с колчаном, полным стрел, и рыбацкая сеть. На другой стене висело десятка два кожаных и матерчатых мешочков, набитых непонятно чем. Но все же — где она? Как она сюда попала? Что, вообще, с ней случилось?

Доминик попыталась приподняться и сбросить с себя теплое одеяло; но это оказалось нелегко; и руки, и ноги были словно чужие и не хотели слушаться. Наконец, ей удалось выпростать из-под одеяла правую руку… И тут резкая боль в спине заставила молодую женщину вскрикнуть — и разом все вспомнить. Похищение. Шинон. Побег. Холодная река. Стрела, вонзившаяся под лопатку.

…Возможно, Дом опять провалилась в беспамятство. Потому что, когда она вновь открыла глаза, то увидела, что перед печуркой на низком табурете сидит старуха и, наклонившись, подбрасывает в огонь поленья. Старуха была одета в домотканое, во многих местах заштопанное красное платье. На ногах у нее были деревянные крестьянские сабо; густые совершенно седые волосы были заплетены в две толстые косы, аккуратно уложенные вокруг головы.

Раненая слегка пошевелилась, и старуха тотчас повернулась к ней. И Доминик с изумлением увидела, что она вовсе не старая. Наоборот — вряд ли ей было больше двадцати пяти лет. И она была очень хороша собой. У женщины было очень загорелое, обветренное, как у людей, постоянно проводящих время на свежем воздухе, лицо, на котором выделялись огромные яркие глаза цвета спелой травы; высокие скулы, небольшой точеный нос и красиво очерченные полные губы довершали портрет странной хозяйки этого домика.

Женщина улыбнулась Доминик, — у нее были безупречно ровные белоснежные зубы — и, грациозно поднявшись с табурета, подошла и положила прохладную руку на лоб больной.

— Слава Господу, жар уже спал, — певуче, с до боли знакомым легким акцентом промолвила она. — Как ты себя чувствуешь?

— Спасибо… мне лучше, — собственный голос поразил Доминик. Страшно слабый, тихий, не голос — шепот.

Женщина опять улыбнулась и, придвинув табурет поближе, села к изголовью раненой.

— Где я? Как я здесь оказалась? — прошептала Дом.

— Ты плыла по реке. А я проверяла сети на берегу. И увидела тебя. Ты очень хорошо плаваешь. С такой раной в спине — боролась и плыла против течения! А потом ты перестала бороться, и тебя потянуло обратно. Но я тоже умею плавать, — я вытащила тебя и принесла на руках сюда.

Да, правильно. Дом решила плыть против течения, понимая, что искать ее будут вниз по реке. Она вздрогнула, вспомнив, как ей было больно. Какая холодная была вода во Вьенне.

— Я принесла тебя, — продолжала незнакомка. — И осмотрела. У тебя были порезаны ладони, — но это не страшно. А в спине торчала стрела, довольно глубоко. Но я, хвала Пресвятой Деве, умею обращаться с такими ранами. Я вытащила стрелу так, что крови было совсем немного. И, главное, — стрела не задела ничего важного внутри. Я обработала рану, перевязала тебя, дала тебе выпить целебный настой. Но к полуночи у тебя все же начался жар.

— И сколько я уже нахожусь здесь?

— Сегодня пятый день.

Пятый день!.. Доминик закрыла глаза. Ищут ли ее? Скорее всего, да. Люди Рауля и солдаты из Шинона, наверное, прочесывают всю округу. А что с Робером? Боже! Только бы с ним ничего не случилось!

— Кто тебя ранил? — спросила ее, наклоняясь к самому ее лицу, седая женщина. — И почему?

Могла ли Дом довериться полностью своей спасительнице? Быть может, за голову беглянки назначена награда. А бескорыстных людей на земле не так много.

— Я… я не помню… — тихо пробормотала она.

Женщина понимающе кивнула.

— Если не хочешь — не говори. Но я-то знаю, что ты плыла из Шинона. Больше неоткуда. О, это проклятое, трижды проклятое место! — и она вдруг стиснула пальцы в кулаки и потрясла ими над головой. — Ты такая юная. И красивая. Я догадываюсь, что с тобой хотели сделать. О, если б я могла прийти тебе на помощь! Я бы натянула свой лук — и выпустила в мерзавца, который ранил тебя, все свои стрелы!

Доминик всматривалась в ее внезапно потемневшее исказившееся лицо. Да, эта женщина вполне могла выполнить свою угрозу. Она была высокая, статная и плечистая, и наверняка обладала большой физической силой, раз донесла раненую на себе до этой избушки. И она умела, судя по ее словам, как и Дом, обращаться с луком!

— Как тебя зовут? — спросила Доминик.

— Тереза. А тебя?

— Меня… меня — Мари.

Женщина опять кивнула.

— Что ж. Мари — так Мари. — Она явно не поверила Дом.

— Нет. Это мое настоящее имя. Правда, меня им никогда не называли…

— У тебя, наверное, двойное имя. Как у аристократки. Впрочем, я думаю, ты дворянка и есть. У тебя такая нежная белая кожа! На руках нет мозолей. Ножки тоже нежные, не то что у меня, — как копыта от этих сабо. Я, наверное, должна обращаться к тебе «ваше сиятельство», или «ваша светлость»…

— Нет, нет, Тереза, — быстро сказала Доминик. — Называй меня на «ты». Ты спасла мне жизнь. Я так тебе благодарна!

— Хорошо, — промолвила Тереза. Она о чем-то задумалась.

— У тебя знакомый акцент, — произнесла Дом. — Ты не из Лангедока?

— Ой, святые угодники! — всплеснула руками Тереза. — Оттуда! Из Нарбонна! И ты тоже, Мари?

— Я из Руссильона, — с гордостью сказала Доминик. Она перешла на окситанский:

— А как же ты попала в такую даль?

Тереза засияла от радости при этих словах:

— Как же я давно родную речь не слышала! Отец мой был мелким лавочником. Да разорился и спился. А мать вышла замуж второй раз за простого солдата-лучника. А он никак не мог на одном месте больше года выдержать, все искал, где бы побольше денег заработать. Вот мы и поехали втроем на север, поближе к столице, пока не добрались до Шинона. Мне тогда десять лет только-только исполнилось. А скоро мать умерла при родах, и я осталась вдвоем с отчимом.

— А потом?

— Потом… Потом меня выдали замуж… за лесника. — Лицо Терезы опять потемнело. — А через два года я овдовела. И вот уж семь лет вдовствую.

— И ты живешь здесь? Совсем одна?

— Не одна, нет, Мари… С сыном. — Нежная улыбка озарила ее обветренное лицо.

— У тебя есть сын? Где он? Как его зовут?

— Здесь его нет. Но я тебя с ним познакомлю… Его зовут Робер. Так же, как того мужчину, имя которого ты повторяла во сне, Мари. Ты кричала: Робер! Робер!.. Это имя твоего возлюбленного?

— Нет, Тереза. Мужа. — Доминик ощущала, что ей все труднее поддерживать разговор. Глаза закрывались. Неудержимо тянуло в сон. Тереза встала и, налив в большую глиняную чашку настой, который варился в печке, приподняла голову раненой и поднесла чашку к ее губам.

— Пей… И утром ты почувствуешь себя гораздо лучше, моя бедняжка. — Дом безропотно выпила напиток — и погрузилась в темноту.

…Она проспала, наверное, не меньше пятнадцати часов, — потому что, когда вновь проснулась и открыла глаза, то увидела, что дверь избушки вдовы лесника открыта настежь, и в комнату врываются яркие лучи солнца. Тереза была права, — Дом ощутила, как прибавились силы. И в этот раз ей удалось довольно легко откинуть одеяло и сесть.

В этот момент послышались быстрые почти неслышные шаги, и в избушку вошла Тереза с луком через плечо и убитым зайцем у пояса.

— У нас сегодня будет вкусная зайчатина на обед! — сказала она, улыбнувшись Доминик. — Как ты себя чувствуешь, Мари?

— Гораздо лучше.

— Хочешь есть?

— Умираю.

Через час они обе уплетали за обе щеки приготовленного Терезой зайца.

— Ты хорошо стреляешь из лука? — спросила Доминик.

— Да. Я всему научилась, пока жила в лесу. И дичь добывать. И рыбу ловить. Ягоды, грибы собираю. Травы и коренья сушу.

— Твой сын, наверное, тебе помогает? — Доминик прикинула, что сыну Терезы должно быть не менее шести лет. Только где же он? В домике не было видно ни одной детской вещи — ни одежды, ни игрушек.

Улыбка вдовы лесника померкла.

— Нет, Мари… Мой Робер… Он не может мне помочь…

Дом прикусила язык. Возможно, мальчик чем-то болен? В таком случае, почему он не здесь, в избушке?

— Ты поймешь, — продолжала Тереза. — Мы поедим. И я отведу тебя к нему.

Доминик молча кивнула. Они доели зайчатину, и Тереза помогла Доминик встать и одеть латаное-перелатаное льняное платье.

— Извини, у меня мало одежды, — сказала Тереза. — Раньше я покупала ее в Шиноне. Но теперь я совсем туда не хожу. Надо бы сходить в деревню, на ярмарку. Но путь туда неблизкий. А я не хочу надолго оставлять Робера одного. Ну что, идем на прогулку?

— Да, — сказала Дом. Ей очень хотелось выйти … и в то же время она боялась. Вдруг люди Рауля рыщут где-нибудь поблизости?

Тереза словно поняла ее колебания.

— Не бойся, Мари, — бодро произнесла она. — Ты здесь почти шесть дней. И за это время здесь ни одного чужого человека не было. Дорогу сюда никто не знает. А, если кто и появится, — мы спрячемся, обещаю. Я не дам тебя в обиду, Богом клянусь!

Женщины вышли из избушки. Доминик сощурилась от яркого солнечного света. Как хорошо! Она жива! Она возблагодарила про себя Господа за свое чудесное спасение… И снова вспомнила о муже. Где он? Что с ним?

— Пойдем, — Тереза взяла ее под руку, и они медленно двинулись вперед. Избушка вдовы лесника стояла на краю большой светлой поляны, сплошь заросшей ромашками и незабудками. На середине же поляны росли рядом два больших раскидистых клена. Туда они и направились. Когда молодые женщины подошли к этим кленам, Доминик увидела под одним из них маленький холмик, усыпанный свежими цветами, — тут были ромашки, фиалки, незабудки, васильки. Деревянный крест с неумело вырезанным на нем изображением Богородицы с младенцем Иисусом на руках явственно указывал на то, что это могила. Рядом с холмиком стояла небольшая скамья.

Тереза наклонилась над холмиком и дотронулась до креста.

— Вот, Мари. Это мой Робер, — тихо и очень спокойно сказала она. — Мой сын. Он лежит здесь.

Доминик внутренне содрогнулась. В голосе Терезы не было ни слез… Ни печали… Но мертвенное спокойствие его было страшнее горьких слез. Дом опустилась на колени перед могилкой и тронула рукой чуть увядшие цветы.

— Сколько ему было? — прошептала она.

— Сейчас ему четыре годика и семь месяцев, — Тереза говорила о сыне как о живом.

Дом сопоставила даты. Женщина сказала, что вдовствует семь лет. Получается, что… Получается, что этот усопший мальчик — не сын лесника?

Тереза поняла мысль Доминик.

— Да, Робер — не сын моего покойного мужа, — сказала она. — О таких, как я, люди судачат — мол, нагуляла. Да, Мари! Ты можешь меня презирать. Но я родила моего мальчика не от мужа.

— Нет, нет, Тереза! Я тебя не презираю… Что ты! Но где его отец? И от чего умер твой сын?

Вдова лесника покачала головой:

— Нет, нет, Мари. Он не умер. Он просто спит здесь. А я — я охраняю его сон.

Дом посмотрела на нее. Несчастная мать! Неужели она помешалась от горя? Но нет — взгляд зеленых глаз Терезы был ясен и чист. Доминик вдруг поняла, что эта фантазия бедной женщины есть как раз защита разума от безумия. И Дом приняла это как данность.

— Расскажи мне о нем, Тереза, — попросила она. — Расскажи мне о своем сыне. — Она взяла Терезу за руку, и они вдвоем сели на скамью.

— Он… Он очень красивый, — начала вдова лесника. — У него черные волосы. Не прямые, нет. Немного вьющиеся. Надо лбом… У висков… И глаза — ах, Мари, какие у моего Робера красивые необыкновенные глаза! Я долго не могла ни с чем сравнить их цвет. Потому что он такой переливчатый. Потом я все же нашла нечто похожее, — это туман зимой в предрассветных сумерках в горах нашего родного края. Помнишь такой туман, Мари?

— Помню, — шепнула Доминик.

— Сначала туман этот густой и почти черный. Но затем он становится все светлей. Темно-серый, как остывший пепел в печи. Потом — все светлее и светлее, когда солнце встает все выше. Вот такие глаза у моего сына. Точь-в-точь как у его отца! И реснички — длинные-длинные… густые-густые…

Дом неожиданно вздрогнула. Как будто озноб пробежал по ее спине. Но почему? Ведь стояла послеполуденная жара, которая ощущалась даже здесь, в тени огромного старого клена.

— Да, — сказала она тихо, — красивый мальчик. А кто же был его отцом? И где он теперь? Но, если ты не хочешь сказать это, не говори.

Тереза выпрямилась и гордо посмотрела на нее.

— Ты из Лангедока, Мари… И ты поймешь, почему я не считаю себя опозоренной тем, что родила моего мальчика без мужа, и не стыжусь назвать тебе имя человека, который сделал меня матерью! Потому что его отцом был сам герцог Черная Роза!

Да, подсознательно Доминик была готова к тому, что Тереза назовет имя ее мужа. И все же это был удар. Молодая женщина почувствовала, что ее как будто пнули в грудь ногой. Дыхание стеснилось, в глазах почернело.

— Мари! Что с тобой?.. — испуганно вскрикнула вдова лесника.

— Нет, нет… Ничего, — пролепетала Дом. — Не знаю. Подожди… Сейчас пройдет. — Она напрягла всю свою волю, чтобы ничем не выдать себя. Боже милосердный! Она сидит здесь, под деревом… Рядом с любовницей своего мужа… Над могилой его сына!

…Наконец, она справилась с собою. Как бы ни было это тяжело, но ей хотелось знать все.

— Герцог… Черная Роза, ты сказала? Продолжай, Тереза. Прошу тебя.

— Да. Это был он. Я знаю это твердо. Но начать надо не с него. А с моего замужества, чтобы ты все-все поняла. Мне было двенадцать, когда умерла моя мать. Отчиму я была не нужна, он, если не был на дежурстве, пил … а я с утра до ночи или помогала на кухне в Шиноне, или ткала полотно вместе с другими служанками. А еще была в Шиноне одна старая женщина, лекарка, так мы с ней часто в лес ходили, она учила меня целебные травы и корешки узнавать и собирать, да от каких все они болезней, рассказывала. Очень мне это было по душе.

Комендантом Шинона был в ту пору барон дю Буа. Он любил поразвлечься со служанками. И его сын и племянник, которые тоже жили в замке, не отставали от него. Барон как-то увидел меня на кухне. И, Мари, ты понимаешь, чего он захотел… Но, когда однажды он подстерег меня около моей комнаты, я начала так отчаянно отбиваться, что комендант решил действовать иначе. Я была уже в подходящем возрасте, и барон нашел мне жениха — лесника Тьерри, тридцатилетнего угрюмого здоровяка. Комендант поговорил с моим отчимом; они ударили по рукам. А с Тьерри и беседа была короткая — женись, и все тут.

Я не хотела идти за мрачного лесника. Да отчим имел надо мною власть, как мой отец. Месяц мы с лесником были женихом и невестой. А потом нас обвенчали в часовне Шинона. А сразу после венчания ко мне и моему мужу подошел комендант и заявил о своем праве первой ночи. Тьерри не очень-то был доволен. Но барон был полновластным господином во всей округе, и моему мужу пришлось уступить.

Дю Буа привел меня в свою комнату, велел мне раздеться и лечь на кровать. Но я отказалась. Тогда он попробовал взять меня силой. А я схватила его меч — и ударила его… Попала в руку. Помню, как он завизжал — тонко, как свинья, которую режут… Тут прибежали сын барона и его племянник. И с ними тремя я уже не смогла справиться. Да, Мари. Вот такая у меня была первая свадебная ночь. Они все по очереди меня изнасиловали.

— Какой кошмар! — со слезами вскричала Доминик.

— Самое ужасное — что наутро, отдавая меня, еле живую, моему мужу, комендант сказал ему: «Твоя женушка сопротивлялась, и пришлось наставить ей синяков. А почему? Потому что она уже давно не девушка. И не хотела, чтобы я об этом узнал.»

И началась моя замужняя жизнь. Лесник был человек молчаливый да угрюмый, но я ему вроде как пришлась по душе, пока он за мной как за своей невестой ухаживал. А, услышав обо мне такое от барона, муж, конечно, переменился. Он привел меня в эту избушку… и два года я с ним тут прожила, ласкового слова не слыша. Доброго взгляда не видя. Он по целым дням в лесу пропадал. Придет под вечер — весь грязный, потный, голодный, — и на еду набросится. А после еды — на меня. Быстро свое дело сделает — и спать завалится. А я приберись, помой, сготовь, постирай. Тьерри все ребенка хотел. Но никак не получалось. Муж считал, что в этом моя вина. Мари, скажи… Твой муж тебя хоть раз в жизни ударил?

Доминик, как ни потряс ее рассказ Терезы, чуть не улыбнулась. Чтобы Робер поднял на нее руку? Трудно было даже представить себе такое!

— Нет. Конечно, нет!

— А мой меня лупил. И за волосы таскал. Всякое бывало. Злой он очень был. А деться мне было некуда, и он был мой муж, и я терпела. Но однажды, после сильной бури, зимой, Тьерри пошел в лес. И на него упало большое дерево. Придавило ему ноги. Я не могла найти его. Я бросилась в замок, подняла людей… Нашли его только через два дня, когда он уже замерзал. Принесли в Шинон. Но он не выжил. Так я стала вдовой.

— Я вернулась в эту избушку, — продолжила Тереза. — И прожила здесь одна целый год. Изредка наведывалась в Шинон. Но возвращаться туда, хоть и к людям, мне не хотелось. Ведь проклятый дю Буа со своими сыном и племянником были все еще там. Я ежедневно молилась, чтобы все они втроем отправились на тот свет. Может, это и грех. Но уж такая я. Простить и забыть я не могла. И вот однажды прихожу я в Шинон, — а мне говорят: Тереза! Сын и племянник нашего барона, и твой отчим, и еще много людей из гарнизона погибли. А что случилось? — я спрашиваю, — нападение какое? Может, война с кем-нибудь? — а мне отвечают: — Нет, не война. Один человек четверть гарнизона Шинона на тот свет отправил. Еще четверть — изувеченная. И твоя помощь раненым очень нужна.

И я осталась в замке. Ухаживала за ранеными. Я не верила, что это мог сделать один человек. Но все солдаты твердили одно и то же, — их покалечил какой-то страшный и могучий незнакомец. Такой высокий и сильный, что они называли его великаном. Я слушала — и содрогалась от страха. И остальные женщины в замке тоже. Одно меня радовало — двух моих обидчиков не стало!

Вскоре в Шинон приехал сам король. И его величество сделал мне подарок — да, хоть я и простая деревенская женщина, и он меня в жизни не видел и обо мне не слыхивал, а он меня облагодетельствовал, Мари! Он велел повесить барона дю Буа. И я видела, как его вздергивают на крепостной стене. И радовалась этому! Затем приехала наша королева. А затем в Шинон прибыл новый комендант, мессир Лавуа, с новым гарнизоном, а их величества уехали.

— Я видела мессира Лавуа, — сказала Дом. — Он показался мне человеком честным и порядочным.

— Так оно и есть, Мари! Новый комендант очень хороший человек. Он пришел как-то раз на кухню — я все еще жила в замке — и сказал, что надо пойти в комнату к монсеньору и перестелить ему постель… Да, Мари! Я забыла… Тот человек, который изрубил пол-гарнизона, — его все называли монсеньором. Он все то время, что я ухаживала за ранеными, находился в Шиноне. Но нам, простым женщинам, конечно, ничего не говорили. И мы не знали, где он и что с ним. Когда служанки услышали, что надо подняться в комнату к этому ужасному великану, — все, кроме меня, подняли вой и плач, так что мессир Лавуа даже растерялся. Он прикрикнул на них. Сказал, что монсеньор совсем не чудовище о трех головах, и что бояться его нечего. Он посмотрел на меня и спросил, кто я и как меня зовут. Я ответила. Комендант произнес: «Тереза! Ты одна здесь не трясешься от страха. Я вижу, что ты смелая и рассудительная женщина, и ты пойдешь со мной к монсеньору.» И я пошла за ним.

Комната монсеньора была на втором этаже. Я вошла туда, стараясь казаться спокойной, хотя сердце у меня ушло в пятки, а ноги подкашивались. Я была уверена, что увижу великана, огромного, как гора, со свирепым злобным лицом, с кулачищами как кувалды в кузнице, который не говорит, а рычит, как медведь. Но, хоть я его и боялась, я помнила, что это он убил сына и племянника дю Буа, и я одновременно чувствовала к этому неведомому монсеньору благодарность.

Но около окна стоял вовсе не великан, а просто мужчина, очень высокий, конечно. Он оглянулся, — и я увидела, что он очень изможденный, бледный и худой. У него были длинные немного вьющиеся черные волосы и бородка с проседью. И очень красивые серые глаза, с такими длинными ресницами, каким иная девушка бы позавидовала. «Вот, — сказал ему комендант, — монсеньор, я привел к вам служанку. Она перестелит вам постель.» «Благодарю вас, мессир Лавуа», — ответил монсеньор. Голос у него был тоже совсем не такой, как я ожидала, — тихий и такой глубокий. Он просто проникал в самое сердце. И комендант вышел, и мы остались в комнате вдвоем.

Пока я занималась кроватью, он все стоял у окна, и я чувствовала, что он не сводит с меня глаз. А я почему-то боялась даже посмотреть в его сторону. Потом он спросил, как меня зовут, и есть ли у меня семья. Я ответила. И вдруг он заговорил со мной по-окситански… Сказал, что понял, откуда я, по моему выговору. Как это было приятно, Мари, — услышать после стольких лет родную речь! Мою боязнь как рукой сняло. Мы разговаривали. Я уже не помню, о чем. Но теперь я прямо глядела ему в лицо. И видела, какое оно у него доброе и ласковое. А потом монсеньор пошатнулся… и я поняла, что он устал, и ему трудно стоять. Я сказала, что помогу ему дойти до постели и лечь. А он не хотел принять мою помощь, хотя лицо у него стало совсем белое. И тогда я подошла к нему и, не обращая внимания на его протесты, повела его, поддерживая, к кровати. И вдруг его рука обвила мою талию. Голова почти склонилась на мое плечо, и его быстрое горячее дыхание обожгло мою шею. Я опять испугалась… Ты понимаешь, Мари, о чем я подумала. Ведь мы были в спальне вдвоем. Но ничего не случилось. Мы дошли до постели, и монсеньор лег на нее, поблагодарив меня за помощь.

Я спустилась обратно на кухню, и служанки окружили меня с расспросами — какой монсеньор на вид? И так ли он ужасен, как о нем говорят? Я сказала им, что он совсем не страшный… Но они мне не поверили.

Я собиралась накануне уходить из Шинона обратно в лес, в свою избушку. Но почему-то теперь медлила. На следующий день я несколько раз, как бы случайно, прошла по коридору мимо комнаты монсеньора. Все хотела опять увидеть его… И вот, вечером, я услышала из-за его двери, как зазвенели струны. Я догадалась, что это он играет. Я замерла перед дверью.

И вдруг она открылась, и он появился на пороге с лютней в руках, словно почувствовал, что я стою здесь, в коридоре. «Отчего ты стоишь в коридоре, Тереза? — спросил он. — Войди.» Я вошла. Нет — ноги сами понесли меня… помимо моей воли. «Ты услышала мою лютню? — спросил монсеньор. — Ты любишь музыку?» Я не могла говорить, и только кивнула. «Сядь сюда, на стул. Хочешь, я тебе спою?» «Да», — едва слышно ответила я. Он подошел к подоконнику и сел на него, — я видела, что ему сегодня гораздо лучше. И он запел. По-окситански… Ах, Мари! С чем это можно было сравнить? Я слушала его, и сердце мое замирало от восторга, а слезы так и катились из глаз!..

Доминик кивнула. Да, она хорошо помнила, как пел Робер в музыкальной комнате у королевы. Его голос мог свести с ума…

— Я не знаю, сколько времени прошло, — продолжала Тереза. — Я была как околдована. Потом монсеньор положил лютню и подошел ко мне. «Тебе понравилось? — спросил он. «О, монсеньор!.. Никогда в жизни я не слышала ничего чудесней!» — воскликнула я. «Ты даже плакала. Ты умеешь тонко чувствовать, хотя ты и простая крестьянка», — сказал он, улыбнувшись, приподнимая мой подбородок длинными худыми пальцами и заглядывая мне в лицо своими необыкновенными серыми глазами. Он был так близко… И меня неудержимо потянуло дотронуться до его впалой щеки… Коснуться пальцами его улыбающегося рта… Прижать к себе его черноволосую голову… Я даже задрожала от этого странного желания, охватившего меня целиком.

Но тут монсеньор взглянул на меня, и я увидела, что он перестал улыбаться, что его лицо стало каким-то чужим и жестким. «Тебе лучше уйти, Тереза», — сказал он. И я ушла. Я не поняла, что с ним случилось, почему он вдруг так переменился.

Но на следующий день я опять искала встречи с монсеньором. Да, Мари! Он меня словно околдовал. Мне хотелось быть рядом с ним. Слушать его голос. Смотреть в его глаза. Это было наваждение! И вечером я повстречала его. Он выходил на небольшую прогулку. Возвращался усталый, опираясь на трость. А я снова стояла в коридоре около его комнаты.

Он пригласил меня зайти. Велел мне сесть на стул. Встал передо мной и сказал, что так больше продолжаться не может. Что его ко мне тянет. И что ему очень трудно сдерживаться. «Если бы не моя слабость, — сказал он, — я не знаю, смог бы я совладать с собою. Ты очень красивая, Тереза.» — Она печально улыбнулась. — Да, Мари, он так сказал! Это теперь у меня волосы все седые. А тогда я была, многие говорили, настоящая красавица! И волосы у меня были черные как смоль. Ну, а монсеньор говорил дальше: «А у меня давно не было женщины. Это не любовь, пойми. Это вожделение. Но я не могу принуждать тебя, хотя ты и вдова и всего лишь служанка. У тебя в замке хорошая репутация (не знаю, что точно значит это слово, но я его запомнила). Тебя все считают честной порядочной женщиной, я знаю, — продолжал он. — Я не хочу портить тебе жизнь. Ведь я не могу дать тебе свое имя. Я знатный человек, и не смогу на тебе жениться. Да и мое положение здесь может измениться в любой момент. Я могу провести в Шиноне несколько лет. А, возможно, завтра же покину его навсегда. Так что связь со мной, которая наверняка не останется незамеченной, может сильно тебе повредить. Подумай обо всем этом. Если ты не хочешь — так и скажи. Но тогда нам лучше больше не видеться.»

Я, конечно, не все поняла, что он говорил тогда. Поняла только, что он меня любит. Я читала это в его глазах. Тьерри никогда не смотрел на меня так, хоть и был моим мужем. А монсеньор любит, но не может на мне жениться. А мне было тогда все равно, Мари! Главное — он меня любил. Я была ему нужна. Он хотел быть со мною. Все остальное было неважно. И я сказала ему, что я согласна… И что ночью, после полуночи, он может прийти ко мне. У меня была своя маленькая комнатка в Псарной башне. «Я положу ключ от моей комнаты на выступ слева от двери. Я буду вас ждать, монсеньор», — сказала я.

Доминик слегка вздрогнула. Вот откуда Робер знал про ту дверь и тот ключ!

— Он пришел ко мне, Мари… Да, в ту ночь я стала его любовницей. Но я не жалела об этом тогда. Не жалею и сейчас. Давно ли ты замужем, Мари?

— Четыре года, — с небольшой запинкой произнесла Дом.

— Можно задать тебе один вопрос… Часто ли тебе было хорошо с твоим мужем в постели?

— Всегда, — прошептала Доминик, вспоминая свою единственную ночь с Робером и краснея до ушей.

Тереза покачала головой.

— Ты счастливица! А мне с Тьерри никогда хорошо не было. Иногда — никак. А иногда он делал мне даже больно. Так вот… С монсеньором у меня все было совсем, совсем не так! В ту ночь я вознеслась на небо. Там пели ангелы… Там горел нетленный огонь… Там было сказочно прекрасно! О, Мари! Я испытала блаженство лишь с монсеньором! Но почему ты нахмурилась? Я сказала что-то, что тебя задело?

— О нет, Тереза, — сказала Дом. Хоть ревность и грызла ее, она старалась подавить это чувство. Она не должна ревновать Робера к прошлому. Ведь ее, Доминик, тогда не существовало в его жизни. Но все же — как это было странно! Сидеть рядом с любовницей своего мужа… И слушать ее восторженные излияния о том, как ей было хорошо с ним в постели!

— Так вот… Той ночью я рыдала от переполнявших меня чувств, от счастья, что монсеньор взял меня с собою на небо. А он смотрел на меня удивленно своими серыми глазами… И не понимал причину моих слез. Я хотела объяснить ему. Но мне было стыдно признаться, что за два года брака с лесником я ни разу не испытала ничего подобного.

— Что же было дальше?

— Монсеньор сказал мне утром, уходя, что я должна позаботиться о том, чтобы не забеременеть. И я обещала ему это. Но, поскольку с Тьерри у нас детей не было, и муж без конца называл меня бесплодной, я и сама в этом уверилась. И ничего не стала делать. Пролетел месяц… Боже, Мари, какой же это был месяц! Как мы любили друг друга! Монсеньор крепчал на глазах. Он говорил, что я вливаю в него силы. А потом мне показалось, что со мной что-то не так. Но вначале я не придала этому значения. Еще через полмесяца я все-таки призадумалась. И пошла к старухе-лекарке. Она меня осмотрела… И сказала, что у меня будет ребенок.

Сердце у меня так и подпрыгнуло. Ребенок!.. От монсеньора! Старуха дала мне питье. Мол, еще не поздно, и можно попробовать избавиться от плода моего греха. Я взяла пузырек и пошла в свою комнату… Сидела и смотрела на него. Ах, Мари! Чего я только тогда не передумала! Одно мне было ясно, — монсеньор ничего не должен узнать. И решила я так: раз в его объятиях я поднималась на небо, и слышала ангельские голоса, — значит, ребеночек не может быть «плодом греха», как сказала лекарка. Наоборот, — он будет моим заступником перед Господом, когда я попаду на Страшный Суд. И я вылила проклятый настой. И ничего не стала говорить монсеньору.

Прошло еще две недели… И вдруг приехал король. Я услышала из своей комнаты звуки трубы. Выбежала на крепостную стену — и увидела его величество во дворе Шинона. С ним были еще какие-то знатные господа. А монсеньора не было в это время в замке, — он уехал на охоту. Сердце мое так и запрыгало. Я поняла, что не к добру этот приезд государя. Тут прискакал из лесу монсеньор. Он соскочил со своего Сарацина… поцеловал руку короля… И они о чем-то начали беседовать. Я не слышала ни слова. Но чувствовала, что страшная минута разлуки все ближе. Лицо монсеньора вдруг озарилось радостью. Его величество привез ему хорошую весть. Ему — хорошую… А мне — страшную… Не помню, как я добралась до своей комнатки. Я села на кровать. В глазах потемнело. Да, сомнений у меня почти не осталось, — монсеньор уезжает! Придет ли он хотя бы проститься со мной?

…Он пришел, Мари. И я сразу увидела, что мыслями он уже не здесь. Его взгляд сделался отчужденным, как будто он смотрел на меня откуда-то издалека. Он сказал: «Тереза, я уезжаю. У меня есть к тебе просьба.» И он протянул мне белый бархатный плащ. «Ты хорошо шьешь. Я хочу, чтобы в центре этого плаща была черная роза. Сделай это, пожалуйста, для меня. Через два часа я вернусь за ним.» Он положил плащ на мою постель и ушел.

Я выполнила просьбу монсеньора. Я пришивала цветок, — а слезы катились ручьем, сами собой. Кончилось мое бабье счастье, — думала я. — Недолго оно длилось. А что будет с ребенком?.. Говорить ли о нем монсеньору? Как он отнесется к этому известию? Я чувствовала, что эта новость его не обрадует. Что она не заставит его остаться со мной. А уж о том, что он на мне женится, я и мечтать не могла. Он был такой знатный… Сам король разговаривал с ним, как с равным!

Монсеньор вернулся, как и обещал, через два часа, когда я только-только закончила работу. Он был в латах, с мечом на поясе, в шлеме. Такой сразу чужой и далекий!

«Какая прекрасная вышивка, Тереза! — сказал мне он, надевая плащ. — Но почему он мокрый? Ты что, плакала?» Мне сдавило горло. И ответить ему я не могла. Он поднял меня и повернул лицом к окну. «Ты плакала! Но почему? Ведь ты знала, что мой отъезд неизбежен. Мы оба это знали. Отнесись к этому спокойно. Я привязался к тебе за эти два месяца; и ты ко мне тоже. Но я уеду, — и ты быстро забудешь меня. Ты выйдешь снова замуж. Ведь, я знаю, у тебя много поклонников! А вот и твое приданое, — и он вытащил из-за пояса кошелек и протянул его мне. — Здесь сто золотых ливров. На эти деньги можно безбедно прожить много лет. Бери, не стесняйся.»

Сто золотых!.. Мне было даже трудно представить такую уйму денег. Как бы они пригодились моему будущему ребенку! Но я ответила, что деньги мне не нужны, и что я не возьму их. «Я так и думал, что ты откажешься, — сказал монсеньор, улыбнувшись. — Ты горда. В тебе, простой крестьянке, больше гордости и самоуважения, чем в королеве Франции! Вот это и привлекало меня к тебе!» И он вдруг опустился передо мной на колено. И поцеловал мою руку, как какой-нибудь знатной даме. Потом он встал и промолвил: «Хорошо. Раз ты не хочешь принять эти деньги, — я оставлю их мессиру Лавуа. Он знает, что у нас с тобой было. Если они тебе понадобятся — обратись к нему. А теперь — давай прощаться, Тереза.»

Я воскликнула, хватая его за край плаща: «И это все? И вы вот так уйдете? И я больше не увижу вас?» «Да, Тереза. Ты больше меня не увидишь. Я уезжаю навсегда», — ответил он мне. Мое признание, что у нас будет дитя, Мари, так и висело на моих губах. Но я знала, что это не остановит монсеньора. Что он уедет все равно! «Может быть, тебе оставить что-нибудь на память обо мне? — спросил он. — Любую вещь, какую ты захочешь. Лютню. Книгу. Хотя ты и не умеешь читать». Я невольно приложила руку к своему животу. «Нет, монсеньор. У меня уже есть… есть подарок от вас.» — «Что же это?» — спросил он удивленно. Я поняла, что он может догадаться. Что я почти выдала себя… И быстро сказала: «Это воспоминания. Память о вас. И о нашей короткой любви. Она пребудет со мною вечно.» Он улыбнулся. «Как поэтично ты сказала!» — «Хотя нет. Постойте! Я знаю, какой подарок вы можете еще сделать мне…» — «Какой же?» — «Назовите мне свое имя, — прошептала я, глотая слезы. — Я хочу его знать. Хочу, чтобы для меня вы не остались просто монсеньором. А, если это тайна, то я клянусь вам, что не выдам ее даже под пыткой!» Он как будто заколебался. Но потом сказал: «Меня зовут Робер. А мою фамилию тебе знать ни к чему.»

Но мне и этого было довольно! Его звали Робер… Он нагнулся и быстро поцеловал меня в губы. Совсем не так, как целовал раньше. Не нежно… не страстно… а почти равнодушно. «Прощай, Тереза, — промолвил он, надевая стальные перчатки. — Прощай навсегда!» Я снова вцепилась в его плащ. Я заплакала, умоляя его не уезжать. Но он ушел… И дверь моей комнаты закрылась за ним. Потом я выбежала на крепостную стену. Он садился на своего вороного Сарацина во дворе. С ним было еще трое всадников. Я надеялась, что он поднимет голову и посмотрит на меня. О, Мари!.. Я плачу и теперь, вспоминая все это… Но он так и не взглянул наверх. Он опустил забрало своего шлема, взмахнул рукой, — и всадники галопом поскакали на юг из Шинона.

— И ты, Тереза… Ты больше его не видела? — спросила Доминик.

— Нет, Мари. Но вести о нем доходили и до Шинона. Ибо кто не слышал о Черной Розе? Сначала его называли ужасом и чудовищем Лангедока. Но я в это сразу не поверила, потому что монсеньор был так добр и великодушен ко мне. А потом все узнали, как он спасал катаров. Как выступил против папских легатов и самого Монфора. И все начали благословлять его имя. Хотя настоящего его имени никто не знал… кроме меня.

Монсеньора звали Робер. И я сразу решила, что, если родится мальчик, я назову его этим именем… а, если девочка — Робертой. В замке никто не узнал о том, что я жду ребенка. Я скрывала это, пока моя беременность не стала становиться слишком явной. Тогда я ушла в лес, в свою избушку. И в положенный срок, одна, без чьей-либо помощи, родила мальчика. Слава Богу, я мучалась недолго, и ребенок родился здоровенький. Чтобы окрестить его, я пошла за десять лье, в дальнюю деревню, где меня никто не знал. Сказала, что родных у меня нет, и муж мой ушел на войну с альбигойцами. И ребенка окрестили.

Мы прожили с моим Робером в лесу около года. Он рос быстро. И был таким умненьким! Таким веселым и спокойным! Я не могла нарадоваться на него. И никто мне не был нужен. В Шинон я не ходила, потому что с Робером появиться там не могла, а оставить его одного боялась.

Однажды в лесу, проверяя силки, поставленные мною недалеко от моей избушки, я повстречала девушку, почти ребенка. Ей было тринадцать, ее звали Франшетта. Она пошла за грибами и заблудилась. Оказалось, что девушка из Шинона, что она сирота и работает там совсем недавно. Было уже поздно, и шел дождь, и мне пришлось волей-неволей привести ее в мою избушку переночевать. Франшетте сразу полюбился мой мальчик. Я видела, что девушка она добрая и простосердечная. И я ей о себе рассказала. Она обещала не выдавать никому в замке мою тайну. Только с одним условием, — чтобы я позволила ей изредка приходить и играть с Робером. Я разрешила ей это, и утром показала ей дорогу к Шинону. Я была даже рада в глубине души, что теперь у меня будет кому доверить моего мальчика, если мне понадобится надолго отлучиться. И Франшетта могла сообщить мне, если монсеньор вернется в Шинон. Ведь я не потеряла надежды на это!

Теперь мне стало веселее. Франшетта навещала меня довольно часто, и Робер очень к ней привязался. Постепенно я стала доверять девушке все больше и, в конце концов, рассказала ей даже о монсеньоре. Только имени его ей не назвала. Я часто описывала своей юной подружке, какой монсеньор был красивый, и умный, и как мы любили друг друга. Франшетта слушала меня с открытым ртом. Все ей не верилось, что такой богатый и знатный дворянин мог в меня влюбиться. «Ах, Тереза! — не раз восклицала она. — Раз уж монсеньор так тебя любил, неужто он никогда к тебе не вернется? К тебе — и к вашему сыну?» Очень ей хотелось, чтоб он возвратился… И женился на мне.

И вот однажды… Это было год назад, Мари. Да… На днях ровно год будет… Франшетта прибежала в мою избушку с вытаращенными глазами, и с порога закричала:

«Он вернулся, Тереза! Вернулся!» — «Кто?» — не поняла вначале я. «Твой монсеньор!» Я так и задрожала… Но война с альбигойцами еще не кончилась! Как же он мог появиться в Шиноне?

«Не может быть! Ты, верно, ошиблась, Франшетта!» — «Нет, нет! Это точно он! Святые угодники! Какой же он красавец! Точь-в-точь как ты его описывала! И одет так богато! И я слышала, как мессир Лавуа обращался к нему «монсеньор»…» — «Он приехал один?» — «Нет, со слугой.» — «Ты не слышала случайно, о чем монсеньор говорил с комендантом?» — «Хотела бы я подслушать! Но мессир Лавуа увел его к себе. Но, думаю, Тереза, он приехал к тебе! Он ищет тебя! Он хочет сделать тебе предложение! Иначе зачем же еще ему было приезжать?»

Я не разделяла этих надежд своей подружки. Скорее всего, монсеньор уже и думать обо мне давно забыл. Но, зачем бы он ни приехал, — это был, возможно, мой последний шанс повидаться с ним. И показать ему его сына. Безумное желание открыть монсеньору свою тайну и показать ему маленького Робера охватило меня. «Ах, Франшетта! — воскликнула я. — На тебя теперь вся моя надежда! Беги в Шинон! Скажи монсеньору, что Тереза… его Тереза зовет его! Приведи его сюда. Только не говори ему ничего о Робере!» — «Лечу!» — крикнула Франшетта и побежала по тропинке в замок.

А я осталась с сыночком. У меня была куплена для него нарядная алая рубашечка. Все думала — на какой-нибудь праздник пойдем с ним в церковь или на ярмарку. Я надела ее на Робера и причесала его черные волосы. Посадила его к себе на колени, прижала к себе его головку. И стала думать — а правильно ли я поступила? Обрадуется ли монсеньор, увидев мальчика и поняв, что он — его сын? А вдруг, наоборот, он разгневается на меня за то, что я ослушалась его и родила? Или, еще того хуже, — если ему будет все равно… И он скажет, что знать не хочет ни меня, ни ребенка. Или — самое страшное — если герцог Черная Роза вообще не придет с Франшеттой… потому что давно меня забыл, и даже имя Терезы изгладилось из его памяти.

…Робер заснул у меня на коленях, и я уложила его на лавку и прикрыла одеяльцем. И тут послышался топот копыт. Затем шаги… И на пороге появились трое — Франшетта и двое незнакомцев. — Тут голос Терезы слегка дрогнул. Но она справилась с собой и продолжала:

— Я никогда их прежде не видела, Мари. Но тот, что шагнул в мою избушку первым, был очень похож на монсеньора. И я поняла, почему моя подруга приняла этого мужчину за герцога Черная Роза. Он был высокий, темноволосый, со светлыми глазами. Только не серыми, а голубыми. Одет он был в очень богатый плащ, подбитый собольим мехом, застегнутый золотым аграфом с огромным бриллиантом в середине… И меч его был весь изукрашен драгоценными каменьями. За ним следовал его слуга. С очень неприятным хитрым лицом и козлиной бородкой… (Доминик сразу поняла, что это были Рауль и Франсуа. Она похолодела, поняв, что сейчас Тереза поведает ей нечто ужасное. Везде, где появлялся Рауль, царили насилие и смерть!)

Я воскликнула в замешательстве и чуть ли не испуге: «Франшетта! Кого ты привела? Это не монсеньор!» Подруга растерялась. Но тут богато одетый господин заговорил со мной. Голос у него тоже был похож на голос герцога Черная Роза: «Не бойтесь нас, красавица! Эта девушка не виновата. Она подошла к моему Франсуа и спросила, не служит ли он у монсеньора. И он ответил, что служит. Потому что я — герцог, и меня называют монсеньором. И тогда ваша подруга стала слезно молить Франсуа, чтобы он разрешил ей поговорить со мной. Франсуа понял, что дело важное, и, когда я вышел от мессира Лавуа, он подвел Франшетту ко мне. И она сказала, что меня зовет некая Тереза. Это ведь вы, красавица, не так ли? Я спросил у девушки, точно ли Тереза зовет именно меня. И Франшетта ответила, что, если я — монсеньор, то именно меня. Потому что имени Тереза ей не сказала. Вот я и приехал к вам. И вижу, что, кажется, не напрасно.»

Он говорил все это с ласковой и открытой улыбкой. Но что-то в его взгляде встревожило меня еще больше. Я отступила назад. «Франшетта ошиблась, спутав вас с другим человеком. Я вас не знаю. Я звала сюда не вас. Уезжайте, прошу вас.» — Сказала я.

Незнакомцы быстро переглянулись. И красивый господин сказал мне: «Я знаю, кого вы звали. Тот человек — мой двоюродный брат. И вы, верно, заметили, как мы с ним похожи. Я был в Шиноне по его поручению. Он мне полностью доверяет. Вы звали его, прелестная Тереза, как я думаю, не просто так. Доверьтесь и вы мне, откройте, зачем вы хотели его видеть. Я передам кузену все, что вы мне скажете.»

Я смотрела на него. Да, он, наверное, не лгал. Слишком большое сходство было между ним и монсеньором. Довериться ему? Показать ему Робера? Но что-то меня останавливало. «Я просто хотела повидать монсеньора, — так ответила я. — Никаких секретов у меня нет… просто мы были друзьями, пока монсеньор жил в Шиноне.» Незнакомец слегка усмехнулся. «Друзьями!.. Охотно верю. Ну, так станьте и моей подругой, прекрасная Тереза! И, клянусь, вы не пожалеете об этом!».. И он шагнул ко мне. И тут проснулся Робер… — Тереза говорила все с большим трудом. Видно было, как тяжело дается ей каждая фраза. Доминик вся трепетала. Боже!.. Что же случилось здесь год назад?

…Мой сынок услышал незнакомые голоса, проснулся и, соскочив с лавки, подошел ко мне и обнял меня, спрятав лицо у меня на груди. Он был немного напуган, потому что никогда не видел в своей жизни ни одного мужчины. Он знал только меня и Франшетту. Я увидела, с каким изумлением уставились эти пришельцы на моего сыночка. Потом красавчик (так я про себя назвала его) воскликнул: «Ба!.. Какой прелестный мальчуган! Кого-то он мне напоминает. Ну-ка, скажи, как тебя зовут, малыш?» Мой сын, не поворачивая головы, тихо ответил: «Робер.» Букву «Р» он еще не выговаривал. Получилось, как сейчас помню, «Лобел». Но господин понял, что сказал мой мальчик.

«Робер! Вот так так! А я-то удивился, на кого он похож? Да ведь он же вылитый мой братец! Не правда ли, Франсуа? Просто копия!» — «Точно, монсеньор, — поддакнул слуга тонким голоском. — Волосики черные… Глазки, кажется, серые…»

«Так вот он, ваш секрет, прелестная Тереза! — с торжеством воскликнул красавчик. — Вы прижили этого ребенка от моего кузена! И хотели, клянусь распятием, показать его Роберу! То-то бы он изумился!»

«Ах, господа, — сказала я. — Прошу вас, не выдавайте никому мою тайну. И монсеньору тоже. Это была ошибка — желание позвать его сюда. Кто он — и кто я? И мой сын, я знаю, ему совсем не нужен.» — «Тут вы, пожалуй, правы. Ваш монсеньор давным-давно женился. И думать о вас забыл!» Мари! Как мне стало горько! Он женился… И, верно, и дети у него уже есть… Законные… А не от какой-то там неумытой крестьянки!

«А вот детей у него еще нет, — продолжал этот господин. — Ваш сын, выходит, — его первенец. Очень красивый мальчик! Подойди сюда, маленький Робер. Не бойся!» Я повернула сыночка к этому человеку. «Иди же сюда! Я — твой дядя! — сказал красавчик и взял моего сына за руку. — Да… Одно лицо!.. И глаза — такие же серые…» — И он вдруг оттолкнул моего мальчика от себя. Лицо его как-то странно исказилось.

«Ну, Тереза, — произнес он. — Раз уж я сюда приехал, причем по твоему желанию… Думаю, мы с тобой должны поладить. — Теперь он обращался ко мне на «ты». — Ты очень красивая женщина, и ты мне нравишься. И, верно, не откажешь своему родственнику — ведь мы теперь с тобой в родстве, не так ли? Ты не будешь ломаться. А твоя подружка, мне кажется, пришлась по душе моему Франсуа. Здесь, конечно, тесновато для четверых. Но мы как-нибудь устроимся.»

Я поняла, чего он хочет. Вот негодяй! Он протянул ко мне руки, но я отпрыгнула к стене, сорвала с нее свой лук и, натянув его, мгновенно наложила стрелу и направила ее в грудь этого наглого красавчика.

«Убирайтесь отсюда! — крикнула я. — Иначе я выстрелю в вас! И знайте, что стреляю я хорошо!» Но негодяй ничуть не испугался. «Ба! Да ты просто амазонка! — воскликнул он со зловещей улыбкой. — Только вряд ли твоя стрела пробьет мои доспехи. Они из лучшей стали, красавица. — И он расстегнул свой плащ, и я действительно увидела под плащом стальные латы. А он крикнул: «Франсуа! Хватай девчонку!».. Не успела я и глазом моргнуть, как к горлу Франшетты слуга приставил кинжал. Робер заплакал от испуга, забившись в угол за лавку. «Брось свой лук, дурочка, — почти ласково сказал господин. — Или Франсуа перережет твоей подружке горло. И знай, что он не раз этим занимался. И рука его не дрогнет.»

Мари!.. Мне не надо было делать этого… Надо было выстрелить… И тогда бы все было по-другому. Но Франшетта смотрела на меня такими глазами… Я видела, как острое лезвие кинжала врезается ей в горло. Как потекла из пореза кровь. И я бросила лук. Господин выхватил свой меч из ножен — и ударил меня рукоятью по голове. В глазах у меня почернело, и я упала на пол.

…Когда я очнулась, Мари… Оказалось, что я привязана к лавке. Своим собственным платьем, изрезанным на полосы. Я была совсем нагая, Мари. А Франшетта лежала на полу, тоже связанная, и тоже голая. Бедняжка тихо всхлипывала. Мы обе понимали, что нас ждет. Но ее мне было жаль гораздо больше, чем себя, — ведь я уже была замужем… А Франшетта была невинной девушкой. Наших мучителей не было видно. Но они были недалеко, за дверью, и я слышала их голоса. Я попыталась, как могла, шепотом, успокоить Франшетту. И подготовить ее к тому, что ей предстояло вынести.

Но где же Робер? Уж ребенку-то эти скоты не причинят зла! Я позвала его. Он вылез из-за лавки и обнял меня своими маленькими ручонками. Я сказала ему: «Спрячься, сыночек. Молчи и не показывайся на глаза этим господам, пока они не уедут. И, ради Бога, заткни ушки пальчиками. Ты сделаешь, как сказала тебе мама?» Он кивнул. «Вот и умница. Спрячься под лавку… И не вылезай, пока господа не уедут подальше от нашей избушки.» Он опять кивнул. Он был совсем маленький, Мари… Но уже многое понимал. Я слышала, как сынок полез под лавку. И тут же открылась дверь, и вошли красавчик со слугой.

«Ну, Франсуа, — сказал красавчик, — и я увидела, как блестят его глаза, — у нас в клетке две пташки. И обе очень красивы. Какая тебе больше нравится?» — «О что вы, монсеньор, — с отвратительной улыбкой ответил слуга. — Выбирайте вы. Разве я могу лишить вас, своего господина, такого удовольствия?» — «Ну что ж… В таком случае, попробуем сначала шлюху моего кузена, — сказал красавчик. — Посмотрим, что святоша Робер нашел в этой грязной потаскушке. А ты можешь взять себе ту, Франсуа.»

«Умоляю вас всеми святыми, господа, — сказала я. — Не трогайте Франшетту. Вы можете меня даже развязать. Я сделаю все, что вы мне прикажете. Но пощадите мою подругу. У нее никогда не было мужчины. Кто возьмет ее замуж после этого?» — «Так девчонка девственница? — обрадованно воскликнул красавчик. — Франсуа! Подожди немного! Ты получишь после меня шлюху моего братца… а девчонку хочу я!» — «Как прикажете, монсеньор», — осклабился слуга. Я поняла, что все мольбы напрасны. Что эти двое не пощадят нас… О, только бы Робер сидел тихо и не высовывался!

Слуга помог хозяину снять латы. Затем красавчик скинул штаны и лег на меня. Я решила быть покорной и не кричать. Вдруг сын услышит мой крик? Да и пугать Франшетту своим сопротивлением мне не хотелось. Я понимала, что ждать жалости от этих двоих нечего. И, если мы будем непокорны, нас могут избить. А с моей бедной подружкой будут жестоки, и причинят ей лишние страдания. Я верила, что эти негодяи сделают с нами то, что им хочется, и уберутся восвояси.

Сначала я молчала. Но красавчик явно хотел сделать мне больно. И ему это удалось. Я застонала… И еще… По лицу моего мучителя я видела, что мои стоны ему нравятся. О, Мари, это был страшный человек!

И тут это чудовище вскрикнуло… И я в ужасе увидела, что на ноге у него мой Робер. Он вылез из-под лавки и вцепился своими зубками в икру красавчика. Да с такой силой сжал челюсти. что просто повис на ноге мерзавца!

Франсуа подскочил к лавке и не без труда, схватив за шиворот, оторвал моего сыночка от своего господина. Я увидала кровь, бегущую из икры моего мучителя. И кровь на ротике Робера.

«Вот злобный щенок! — воскликнул красавчик, потирая укус. — Ублюдок!.. весь в папашу!» — «Что с ним делать, монсеньор?» — спросил слуга. А мой сыночек вырывался из его рук. — «Что делают со щенками? Утопи его. Отнеси к реке… И брось в воду!» — И, Мари… — Тут голос Терезы совсем стал бесцветным. — И, Мари, этот монстр Франсуа взял моего сыночка под мышку… И вынес из дома…

Доминик почувствовала, как слезы покатились из ее глаз. Несчастный маленький Робер! Несчастная мать! Что Дом могла сказать ей?.. В этом горе не могло быть никакого утешения.

— Когда Франсуа вернулся, — продолжала Тереза, — красавчик спросил его: «Ты утопил ублюдка Робера?»… «Да, — ответил слуга, — мальчишка только пискнуть и успел, когда я кинул его в реку!» … Ах, Мари! Тут я, кажется, закричала… забилась… И лишилась чувств.

Очнулась я от страшных криков Франшетты. Красавчик вонзал в нее кинжал… он бил мою подружку по животу… по груди… Кровь так и брызгала во все стороны. Это был кошмар наяву, Мари… И я опять погрузилась в темноту.

…Я пришла в себя от холода. Я лежала со связанными за спиной руками на берегу Вьенны. Стояла глубокая ночь. Я чувствовала, что к ногам моим что-то привязывают. «Ну, — сказал голос красавчика, — мальчишку и одну шлюшку мы отправили на корм рыбам. Теперь дело за второй. Франсуа! Ты ей руки крепко скрутил?» — «Не беспокойтесь, монсеньор… Накрепко! К тому же она в обмороке. А с камнем на ногах она сразу пойдет ко дну!» — «Ну… Тогда — раз, два, взяли!» Меня подняли и швырнули в воду. Я успела набрать в грудь побольше воздуха… И, оказавшись под водой, попыталась разорвать путы. И мне это удалось. Потому что мое платье, которым меня связали эти изверги, было старое и ветхое. А я, Мари, сильная. Я освободила руки. Нагнулась — и мне удалось развязать узел на спутанных ногах, к которым был привязан большой камень. Я вынырнула и позволила течению унести меня подальше от того места, где убийцы кинули меня в воду. Потом я вылезла на берег.

Уже светало. Где это чудовище Франсуа бросил моего сыночка в воду?.. Я, шатаясь, пошла вдоль реки… И вскоре увидела на воде что-то красное. Мари!.. Это была рубашечка Робера! Я бросилась во Вьенну и поплыла. Алая рубашонка зацепилась за какой-то корень, торчавший из реки. Вот и все, что осталось от моего несчастного мальчика… Тельце его я так и не нашла, хотя долго ходила вверх и вниз по Вьенне и звала его. Но он не откликался. Он ведь совсем не умел плавать, хоть и не боялся воды! Потом я опять лишилась чувств. Придя в себя, пошла к своей избушке.

…Их там, конечно, уже не было. Они уехали. Я стояла на пороге и боялась открыть дверь и войти. Потом я подумала — а вдруг это все был кошмар… вдруг мне все это только приснилось?.. Приезд незнакомцев… Насилие надо мной и Франшеттой… И мой утопленный сын?.. Войду — а он бросится мне навстречу… Закричит: «Мама!» Веселый… Радостный… Обнимет меня своими ручками… Прижмется головкой к моим коленям…

Когда я решилась и вошла, Мари… Избушка была вся залита кровью Франшетты. Мои босые мокрые ноги сразу стали красными. Да… Алая кровь… И алая рубашка моего сына… И страшная тишина.

Тереза замолчала. Доминик, потрясенная ее рассказом до глубины души, не решалась заговорить первой. Наконец, вдова лесника сказала:

… — Теперь, Мари, ты знаешь почти все. Я похоронила Робера… вернее, его рубашечку и все его игрушки, здесь, под старым кленом. А тела Франшетты я так и не нашла. Я долго не могла оправиться от своего горя, Мари. Еле ходила. Ничего не ела. Стала похожа на скелет. Однажды, переходя вброд ручей, я случайно посмотрела вниз, на свое отражение, — и увидела иссохшую старуху с совершенно седыми волосами. Но мне было все равно. Я хотела умереть. И ничто больше в мире не могло тронуть меня, особенно после того, как однажды от бродячих цыган с юга я узнала, что герцог Черная Роза тоже погиб… Его убили под Тулузой… Жить мне больше было не для чего.

…Но однажды, Мари, мне приснился сон. Мой сыночек и Франшетта — они глядели на меня с небес. И плакали… И говорили мне: «Мамочка! Тереза! Не умирай!.. Найди и покарай нашего убийцу! И тогда наши души успокоятся!»

Это был вещий сон, Мари… проснувшись, я поняла это. И я начала есть. И силы постепенно вернулись ко мне. А из лука я каждый день стреляла по нескольку часов. Чтобы, когда я встречу своего врага, это чудовище, я изрешетила его гнусное тело стрелами!

— О, Тереза! — вскричала, рыдая, Доминик. — Мы вместе отомстим этому извергу! Потому что и мне он причинил много горя!

— Ты его знаешь, Мари? — изумилась вдова лесника.

— Да. Я его знаю. Его зовут герцог Рауль де Ноайль… Этот монстр виновен во многих преступлениях, Тереза! Он — насильник и убийца. Я открою тебе свою тайну, — меня и моего мужа схватили люди Рауля. И привезли в Шинон. Моего мужа заковали в цепи в подвале, а меня заперли в комнате в Псарной башне. Рауль был в меня влюблен. И пришел ко мне, чтобы обесчестить меня. Но мне удалось его ранить и выпрыгнуть из окна в реку! И тогда в меня начали стрелять… Вот почему ты нашла меня в реке и со стрелой в спине!

— Так он здесь?!! В Шиноне? — воскликнула Тереза, вскакивая. Глаза ее загорелись. — Он здесь! — повторила она как бы про себя. — А я и не знала! Думала — вот Роберу пять годиков стукнет… И его можно будет оставить одного. И пойти искать его убийцу! А этот зверь, оказывается, в Шиноне!

— Он был в замке в тот вечер, когда ты нашла меня. И подлец Франсуа с ним. Они оба! А сейчас — я не знаю, Тереза! И про своего мужа ничего не знаю! Может, он уже мертв… Рауль — чудовище, Тереза! А Робера он ненавидит!.. всегда ненавидел!

— Да… твоего мужа тоже зовут Робер, Мари. Я забыла, — прошептала Тереза.

Доминик подумала, что не стоит открывать своей спасительнице все до конца. Ей не надо знать, что герцог Черная Роза жив… И что он — муж Доминик.

— Тереза, — сказала она. — Здесь, над могилой твоего несчастного сына… Давай поклянемся — что мы отомстим Раулю! Что этот зверь сдохнет в страшных муках! Что мы сделаем все, чтобы покончить с ним!

Тереза кивнула. Женщины взялись за руки и протянули их над маленьким холмиком. — Да, Мари! Я клянусь! — воскликнула вдова лесника. — Клянусь всеми святыми! Душами моего заснувшего навсегда сыночка и бедной замученной Франшетты!

— И я клянусь! Мы отомстим злодею! Мы найдем его. Достанем из-под земли! И месть наша будет ужасна!

— Я должна пойти в Шинон, Мари, — сказала Тереза, когда они вернулись в избушку. — Разузнать, там ли еще этот дьявол… Рауль де Ноайль. Ведь так его зовут?

— Да, — ответила Доминик. — Но как же ты пойдешь? Скоро стемнеет… К тому же вдруг ты случайно встретишься там с Франсуа или Раулем?.. Они ведь могут тебя узнать!

— Не переживай, Мари… Не узнают! — И Тереза достала из-под лавки небольшой сверток и вытряхнула из него цыганские пестрые юбку с кофтой и большую шаль. — Я купила этот наряд у цыганок. Хотела в нем отправиться на поиски убийцы моего сына… Вот сейчас он мне и пригодится… Смотри! — Она быстро переоделась, закуталась в шаль, низко надвинув ее до бровей и выпустив из-под нее несколько седых прядей. Затем Тереза скрючилась и взяла из угла сучковатую палку. Дом ахнула, — высокая статная женщина исчезла, перед женой Черной Розы стояла седая сгорбленная старушонка-цыганка.

— Ну, что скажешь? Разве меня сможет хоть кто-то узнать?

— Нет, Тереза! А далеко ли отсюда до Шинона? Может, мне пойти с тобой… Подождать тебя где-нибудь в лесу около замка?

— Туда час с лишним быстрой ходьбы. Но ты еще слишком слаба, Мари. Да и сама же ты говорила, что тебя, наверное, ищут… Для тебя это слишком опасно!

— Ты права, Тереза. Иди одна. Но умоляю… Узнай все, что только сможешь. О моем муже прежде всего… Его зовут Робер… Робер де Немюр.

— Де Немюр! — усмехнулась вдова лесника. — Я же знала, что ты не простолюдинка, Мари!

— Тереза!.. Сейчас не до того. Постарайся узнать о нем хоть что-то. Только осторожно, ради Бога! Чтоб никто в замке тебя не заподозрил.

— Я постараюсь, Мари. Но прежде всего — узнаю о Рауле де Ноайле. А потом — о твоем супруге. Жди меня здесь… Я знаю к Шинону короткую тропинку. Вернусь часа через три. Не затворяй дверь в избушку. Увидишь чужих людей — беги и прячься в лесу. Оставляю тебе свой лук и колчан со стрелами. Справишься с ними?

— Конечно! Я хорошо стреляю, не беспокойся за меня!

…Когда Тереза скрылась из виду, Доминик с луком в руках опустилась на порог избушки. Сердце молодой женщины тревожно и быстро билось. Какие известия принесет ее спасительница из Шинона? Дом угнетали предчувствия близкого несчастья.

…Тереза вернулась уже почти в полной темноте. Из-за леса вставала огромная полная луна. Где-то вдали послышался одинокий волчий вой. Тоска все больше сжимала сердце Доминик. И вдруг фигура вдовы лесника в цыганском наряде бесшумно выросла прямо перед ней, заставив Дом вздрогнуть от неожиданности.

— Тереза! Наконец-то! — воскликнула Доминик. — Ты меня напугала!

— Идем в дом, — ответила Тереза, и по ее напряженному голосу Дом поняла, что известия есть… И они нехорошие.

— В замке полно людей, — говорила вдова лесника, скидывая цыганскую одежду. — Солдаты… Дворяне… Я поняла, что приехала королева.

— Королева? — вскричала Доминик.

— Да. Меня, конечно, не пустили за ворота. Но караульные — народ болтливый. А на старуху-нищенку, да еще и цыганку, которая присела около ворот отдохнуть, они и внимания не обратили. Ее величество в Шиноне… А Рауля там нет. Я поняла, что его ищут повсюду. Везде выставили посты. Кажется, он наделал каких-то дел в замке, и королева приказала найти его живым или мертвым. — Лицо Терезы потемнело, она явно была расстроена исчезновением де Ноайля.

Для Доминик же это была совсем неплохая новость. Рауль бежал! Но каких дел он наделал в Шиноне?..

— Еще ищут одну женщину. Но ее зовут не Мари, а Доминик… Доминик де Немюр.

— Это я, — прошептала Дом.

Тереза спокойно кивнула.

— Я так и поняла. И, наконец, еще одно, Мари… Или Доминик… Мужайся. Твой муж… Его больше нет.

— Тереза!.. — вскрикнула Дом.

— Я слышала от караульных. Они обсуждали, где похоронят герцога де Немюра. Один сказал — хорошо бы здесь, в Шиноне. На поминках всегда можно вдоволь и выпить, и поесть. Да еще такого большого вельможи! А другой караульный ответил, что знатные дворяне обязательно имеют свой фамильный склеп. И останки обычно перевозят и хоронят там.

— Не продолжай! Прошу тебя… — простонала Доминик.

Похороны… Склеп… Останки… Невыносимые, жестокие слова! Горло перехватило. Но слез, облегчающих душу, не было. Глаза ее оставались сухими. Она знала это. Предчувствовала. Так же, как и ее муж. Ее Робер!.. Ее короткая, слишком короткая любовь!

Теперь было понятно, почему приехала Бланш. Де Ноайль убил Робера. И ему не удалось скрыть это преступление. Королева прискакала в Шинон, пылая жаждой мести. Ведь она тоже любила де Немюра! И Рауль сбежал. Его ищут…

Ищут и ее, Доминик. Но это уже не люди де Ноайля. И, значит, она может безбоязненно вернуться в Шинон… к своему мертвому мужу.

— Тереза… Я должна пойти в замок, — прошептала Доминик, пытаясь подняться и с удивлением чувствуя, что ноги почему-то отказываются ее слушаться. — Я должна быть с Робером… Проводи меня к нему.

— Ты с ума сошла, Мари! Ты же совсем белая! И на ногах не стоишь! Какой замок?..

— Я должна, — с трудом ворочая языком, продолжала лепетать Доминик. — Мой Робер… Он там, в Шиноне… Я хочу увидеть его… — Она все-таки приподнялась с огромным трудом — и упала в обморок на руки Терезе.

…Она проснулась на следующий день, ранним безоблачным утром. Открыв глаза, Дом увидела Терезу. Та сидела за столом и плела венок из незабудок. Тереза ласково улыбнулась и показала Доминик свою работу.

— Как ты думаешь, он понравится моему сыночку? — спросила она. — Сегодня ровно год, как он уснул. Ему нравились цветы. Он приносил их мне, я плела венки и надевала ему на его черные кудри. Если бы его отец не уехал на войну и женился на мне, то мой мальчик был бы сыном герцога! И вместо венков из простых полевых цветов он носил бы золотую герцогскую корону… Разве не так, Мари… то есть Доминик?

— Да, Тереза, — тихо сказала Дом. — Могло быть и так. Но они уснули. И твой маленький Робер… И мой Робер… И герцог Черная Роза.

— Мы положим венок на могилку моего сыночка, и я отведу тебя в Шинон. Как ты себя чувствуешь? Ты сможешь дойти до замка?

— Я не знаю, — равнодушно отозвалась Доминик. — Кажется, смогу. Не смогу идти — поползу, — стиснув зубы, добавила она. Да… Она готова была ползти. Лишь бы быть в Шиноне… с Робером.

Тереза закинула за одно плечо лук, за другое — колчан со стрелами.

— Я видела волчьи следы совсем недалеко, — объяснила она. — Ночью вокруг нашей избушки рыскала стая. Их было, кажется, пять. Летом обычно они не нападают. Но предосторожность не помешает.

…Они дошли до середины поляны, до двух кленов, и Дом села на скамью над могилкой маленького Робера. А Тереза убрала завянувшие цветы, нарвала на поляне букет свежих васильков, колокольчиков, фиалок и ромашек, и усыпала ими холмик. Затем вдова лесника положила сверху венок из незабудок. Получилось очень красиво. Тереза села на скамью рядом с Доминик. Женщины взялись за руки и прижались друг к другу.

«Скоро и я, — мелькнуло у Дом, — буду так же сидеть над могилой моего Робера… И усыпать ее цветами.»

И тут обе женщины подняли головы, привстали и взглянули в сторону избушки. Послышалось конское ржание. И рядом с жилищем Терезы появился всадник. Хотя нет… Всадников было двое, но сидели они почему-то на одной лошади. Один из них тяжело спрыгнул с нее и буквально стащил на землю своего спутника. И оба скрылись в избушке Терезы.

— Ты видела? — прошептала Дом.

— Да. Двое мужчин… на одном коне.

— Кто они? Ты их случайно не знаешь?

— Я не разглядела их лиц. Только один очень высокий, а другой маленький… Как подросток.

Доминик кивнула. Это она тоже рассмотрела. А всадники их явно не заметили. Цветы и травы на поляне росли высокие и, чтобы увидеть сидевших под кленами женщин, надо было подойти близко, а избушка стояла туазах в тридцати от могилки Робера.

Дом и Тереза переглянулись. Кто были эти двое? И что им понадобилось здесь, в этом забытом Богом месте?..

…Меньше чем через полчаса Доминик осадила взмыленного коня перед воротами Шинона. Караульные преградили ей дорогу, ибо вид молодой женщины, босой, с растрепанными рыжими волосами, в льняном ветхом платье, да еще и запачканном чем-то, похожим на кровь, не внушал им ни малейшего доверия.

— Стой! — закричали они, когда Дом, соскочив с лошади, бросилась прямо на их алебарды.

— Пропустите меня! Я — жена герцога де Немюра! Пропустите меня к нему!..

Караульные переглянулись. Герцогиня де Немюр?.. Ой, не похожа. Скорее, какая-то сумасшедшая. Не скрутить ли ее, пока она не натворила дел?.. Двое солдат схватили ее за руки. Она с неожиданной силой вырвалась; тогда ее прижали к стене уже четверо воинов. — Пусть сюда придет мессир Лавуа! Я — жена Робера де Немюра! Пропустите меня к моему мужу!.. — бушевала, пытаясь освободиться, Дом. Все же послали за комендантом.

Мессир Лавуа тоже не сразу узнал Доминик.

— Кто это? Что это? Что здесь происходит? — резко спросил он, подходя к задержанной.

— Да вот, господин комендант… Какая-то ненормальная простолюдинка. Утверждает, что она — жена герцога де Немюра!

— Что за чушь? Чья жена? Да я сейчас… Ах, черт меня побери! — воскликнул вдруг старый вояка, узнав Доминик. — Отпустите ее, ротозеи! Это и правда герцогиня де Немюр!

Солдаты выпустили руки молодой женщины. Она быстро спросила Лавуа:

— Он жив?.. Где он?

— Жив, ваша светлость. Я провожу вас! — Они пересекли внутренний двор замка и поднялись по ступеням к высоким дверям парадного входа, возле которых замерли двое рослых королевских стражников с мечами наголо. Стражники отдали мессиру Лавуа честь и отворили перед ним и его спутницей тяжелые кованые двери. Комендант и Дом вступили в большую залу, в конце которой, напротив парадного входа, была широкая мраморная лестница. Мессир Лавуа направился к ней. Доминик казалось, что он еле передвигает ноги… Разве нельзя идти быстрей?.. Когда же они придут?.. Старый воин, кряхтя, начал подниматься наверх. Дом не выдержала. — Где комната моего мужа? — На втором этаже, ваша светлость. Третья слева… Но не бегите же так! Я за вами не успеваю!

— И не надо! — на бегу крикнула Дом. — Я поняла! — Она стрелой, шлепая по сверкающим мраморным ступеням босыми грязными ногами, взлетела по лестнице, — той самой, с которой больше пяти лет назад скатился Робер, когда пытался вырваться из Шинона, — на второй этаж и побежала по длинному коридору, — тому самому, где обезумевший от ярости де Немюр уложил тогда же столько человек.

Около третьей слева двери никого не было, так же как и в пустом и каком-то странно тихом коридоре. Но вдруг эта дверь открылась, и на пороге ее появился высокий худой мужчина в черной сутане с большим золотым крестом на груди и молитвенником в руках. Он обернулся на бегущую к нему женщину, похожую на нищенку, и внезапно цепко ухватил ее за локоть костлявыми, но сильными пальцами.

— Ты куда, дочь моя? — произнес он отнюдь не доброжелательным тоном. — Тебе здесь не место!

— Пропустите меня, святой отец! Мой муж… Он здесь!

— Какой муж? — прошипел священник, преграждая ей дорогу. — Ты с ума сошла? Убирайся отсюда!

Дом с ненавистью взглянула в его аскетическое желтоватое лицо с крупным крючковатым носом и тонкими бледными губами. Глаза святого отца были маленькие, темные и неожиданно злобные.

— Мой муж! Робер де Немюр… Да дайте мне дорогу, черт вас побери! — и она, не выдержав, со всей силой наступила ему на ногу. Падре ойкнул — то ли от боли, то ли услышав ее откровенное богохульство, — и отпустил руку Доминик. Она открыла дверь и вбежала в комнату.

…В этой комнате произошла когда-то знаменательная встреча королевы и де Немюра, — когда ее величество изволила сидеть за столом и кушать фазана, а ее кузена привели к ней на поводке, как собаку. Та комната, где с Робером случился приступ, во время которого он чуть не убил Бланш. И та, где его лечили после двадцати дней, проведенных им в подземелье Шинона.

И сейчас де Немюр вновь лежал здесь, на той же постели. И, по всей видимости, умирал. Хотя еще продолжал бороться, к изумлению врача королевы.

В комнате, чьи окна были уже завешаны траурно-черными занавесями и в которой стоял тяжелый запах от горевших день и ночь свечей и каких-то лекарств, находились, кроме умирающего, Бланш де Кастиль, Этьен де Парди, Энрике да Сильва, Инес де Луна и еще несколько вельмож. Королева сидела на стуле около ложа де Немюра, которого осматривал да Сильва; остальные придворные почтительно, молча и со скорбными выражениями на лицах стояли чуть в стороне.

Все они оглянулись, в удивлении воззрившись на ворвавшуюся в эту обитель приближающейся смерти жалко одетую и растрепанную женщину. Ее величество нахмурилась и начала привставать со стула; два дворянина из ее свиты положили руки на рукояти своих мечей и сделали шаг в сторону дерзкой нищенки, осмелившейся нарушить покой этой печальной комнаты.

Но Доминик не обратила на них внимания; в этот миг никого не существовало для нее… даже самой королевы Франции! Никого, кроме ее Робера! Она не сводила горящего взора с постели, которую загораживали от нее Бланш де Кастиль и врач. Робер!.. Он лежал там!.. Кто, кто сейчас сможет остановить ее, когда она находится рядом со своим мужем, в нескольких шагах от него?

Не отрывая взора от кровати, она произнесла повелительным тоном:

— Господа! Прошу вас… Оставьте меня наедине с моим мужем.

Бланш вздрогнула. Она наконец узнала Доминик. Девчонка жива!.. Она здесь… Да еще и смеет приказывать — и кому? Самой французской королеве!

Ее величество поднялась так резко, что стул сзади нее чуть не опрокинулся. Но барон де Парди не дал ей открыть рот и сказать хоть слово. Он вдруг оказался рядом с Бланш и крепко, со значением, сжал ее руку.

— Ваше величество, мне кажется, мы должны оставить герцогиню де Немюр вдвоем с ее супругом, — тихо, но почти с угрозой, промолвил Этьен.

Королева сникла.

— Да, барон. Господа, выйдем. — И, бросив, тем не менее, злой взгляд на Дом, Бланш вышла из комнаты. Ее свита последовала за ней. Последним спальню покинул да Сильва; проходя мимо молодой женщины, он печально покачал головой и слегка пожал плечами: мол, я сделал все, что мог; но все напрасно…

…Теперь Доминик видела всю кровать. И Робера, ничком лежащего на ней с закрытыми глазами. Лицо его было повернуто к молодой женщине, и она поразилась, какое оно было бледное. Нет, даже не бледное. Восковое, почти прозрачное, особенно по контрасту с черными спутанными волосами. Но и волосы стали светлее. На висках появилось еще больше седины. И подбородок тоже густо зарос почти белой щетиной. Глубокие складки пролегли с двух сторон крепко сжатого рта. Доминик содрогнулась. Да, страдания превратили Робера почти в старика. Ее красивого, молодого, полного сил мужа!

Зрелище было душераздирающее. Но Доминик не будет плакать! Она — жена Черной Розы… А не какая-нибудь изнеженная аристократочка. И вряд ли ее гордому и храброму герцогу понравится, если она начнет рыдать и голосить над ним.

Она неслышно сделала несколько шагов к постели и опустилась на колени около подушки, на которой покоилась голова умирающего. Протянула руку и коснулась его колючей щеки. Он дышал тихо, быстро и прерывисто. Но жара не было. Услышит ли он, если она заговорит с ним?

— Робер, — сказала Дом негромко. — Это я. Твоя жена, Доминик. Я жива, Робер… Я знаю, ты верил в это. Ты хотел, чтобы меня нашли. И я нашлась. Я выпрыгнула тогда из башни и уплыла по реке. Меня спасли и приютили… добрые люди. Я была ранена, Робер. Но теперь я поправилась. И я вернулась к тебе, любимый. Мы больше не расстанемся… Ты слышишь меня, Робер?..

Похоже, нет. Он все так же быстро дышал. И глаза его были закрыты. Но Доминик не собиралась сдаваться. Он должен услышать ее!

— Мы не расстанемся больше никогда, любовь моя. Больше нам никто не помешает! Никто в этом мире, мой Робер!.. Ты знаешь, — Рауль мертв. Сегодня я убила этого злодея и сняла с его руки обручальное кольцо, которое не успела надеть тебе на палец в день нашего венчания в капелле Руссильонского замка. А Розамонда жива. Не беспокойся за нее, с ней все в порядке. А Рауль… Я вонзала в него стрелы — одну за другой! Он издох на моих глазах, этот пес! Я отомстила за тебя, Робер. И за всех жертв этого чудовища! Робер… Я принесла тебе показать стрелу с его кровью. Его кровь и на моих руках. Открой глаза, любимый… Взгляни, — это кровь твоего злейшего врага! Он не сможет больше причинить вред ни тебе… Ни мне… Никому!

…Ей показалось… Или Робер начал дышать быстрее? Доминик наклонилась и поцеловала его — в сухие сомкнутые губы. В закрытые глаза. Провела пальцами по его волосам и коснулась и их губами… о, этот слабый, едва чувствующийся, но такой пленительно-возбуждающий знакомый аромат!..

— Робер!.. Ты сопротивлялся смерти шесть долгих дней, чтобы узнать обо мне. Теперь, когда ты знаешь, что я жива, когда я вернулась к тебе, — ты должен бороться в десять… в сто раз сильнее! Ты всю жизнь провел в борьбе. Мой бесстрашный, мой смелый, мой сильный герцог Черная Роза! Неужели ты сдашься и уступишь теперь, — когда счастье так близко? Когда некому разлучить нас? Когда я вернулась к тебе живая и невредимая, обожающая тебя и готовая ради тебя на все? Любовь моя, жизнь так прекрасна!.. Взгляни, — она встала с колен, подошла к окнам и, резким движением раздвинув черные занавеси, открыла их настежь, впустив в спальню яркий солнечный свет и свежий воздух, — взгляни, как светит солнце! Как поют птицы за окном, воспевая жизнь и счастье! И мы будем жить как птицы… Свободно и счастливо, не расставаясь ни на миг! Мы уедем из Парижа. В Прованс или Лангедок, туда, где воздух чист и прозрачен. Где шумят леса, журчат ручьи. Где цветут цветы на лугах. Мы будем каждый день гулять там. И заниматься любовью под открытым небом… Помнишь, как мы лежали с тобою в папоротниках, Робер? Как ты обнимал и ласкал меня там? Как мы с тобой целовались? Тогда ты оттолкнул меня. Прогнал от себя… Но теперь между нами нет ни непонимания… Ни притворства… И у нас есть наша любовь друг к другу! … Она вновь склонилась над лицом Робера. Да… Он, действительно, дышит быстрее. И ресницы, длинные черные ресницы, слегка вздрагивают! Неужели он услышал ее?.. — Любимый! У нас будут дети. Столько детей, сколько ты захочешь… Я буду рожать тебе каждый год, — много-много мальчиков, Робер, как ты и хотел! Свобода, счастье, наша любовь и наши дети, Робер, — разве все это не стоит борьбы? Вспомни — наш первенец… Мы назовем его Бертраном… Как твоего прадеда, Робер! А девочку… — тут голос ее все же дрогнул и слезы покатились по щекам, — девочку мы назовем…

— Катрин, — вдруг прошептал Робер. Его светло-серые глаза открылись. Он смотрел на Доминик с необычайной нежностью и любовью. Левая рука его, безжизненно лежавшая вдоль тела, приподнялась и коснулась щеки Доминик. — Не плачь… Жена Черной Розы не должна плакать…

Дом с жадностью схватила его руку.

— Робер! Я знала… Я чувствовала, что ты слышишь меня!

— Я бы вернулся с того света… Чтобы услышать твои слова… Чтобы узнать, как ты любишь меня, — чуть-чуть, кончиком рта, улыбнулся он.

— Робер! Ты не уйдешь?.. Не покинешь меня?..

— Нет, Доминик. Я не уйду… — Поклянись! Я знаю — ты исполнишь свою клятву! Черная Роза никогда не нарушает своих обетов! — Клянусь, любимая… — Однако, голос его ослабел. И глаза закрылись.

Доминик вскочила на ноги и, подбежав к двери, открыла ее. Да Сильва стоял в коридоре.

— Господин врач! Скорее!.. Я не знаю… Он умирает?

Энрике вошел в спальню и, подойдя к кровати, взял руку Робера и начал щупать пульс.

Брови его удивленно поползли вверх.

— Ну, что с ним?.. О Боже!..

— Мадам… Пульс ровнее и сильнее, чем был утром. Намного сильнее!

— Скажите правду, да Сильва! Есть ли надежда? Хоть какая-то?..

— Медицина не всесильна, мадам. Часто не от врачей зависит, останется ли жить пациент. А от самого больного… Ваш муж молодой и выносливый, и сердце у него здоровое. Но, думаю, главное, что может вернуть его к жизни, — это вы, мадам. То, что вы живы, то, что вы рядом с ним!

— Да… — прошептала Дом, целуя руку Робера и надевая ему на палец обручальное кольцо. — Я буду с ним! И в болезни… И в здравии… И всегда буду любить его… Всегда!

…В тот же день, вечером, Очо заглянул в спальню больного. Доминик не отходила от мужа. Она смазала раны мазью, которую дала ей Тереза, и дала Роберу выпить приготовленные вдовой лесника капли. Герцог крепко спал; и, хотя сон этот и напоминал обморок, Доминик, время от времени кладя руку на пульс мужа, чувствовала, как ровно и сильно он бьется. Надежда была… И Дом молилась и надеялась.

Карлик приблизился к постели и сел на маленькую скамеечку для ног рядом с молодой женщиной.

— Очо! Как там Розамонда? — спросила тихо Дом.

— Плохо, мадам. Мы с Исмаилом привезли ее в Шинон. У нее нервная горячка… Да Сильва очень обеспокоен ее состоянием.

— Это опасно?..

— Весьма. Герцогиня держалась до последнего. Вы знаете, после вашего отъезда в замок Исмаил вырыл, по ее просьбе, яму на берегу Вьенны. Подальше от жилища той седоволосой женщины — Терезы, если не ошибаюсь? Потому что эта Тереза начала кричать, что не позволит похоронить такого монстра рядом с могилкой своего сына. И Исмаил и Розамонда вдвоем закопали тело де Ноайля на берегу. Несчастная девушка долго молилась над могилой брата… Пока не упала прямо на свежий холм без чувств.

— Бедная Розамонда! Для нее смерть брата стала настоящей трагедией… Она любила его, несмотря на все его злодеяния!

— Увы! У герцогини де Ноайль нет близких родственников, кроме брата…

— А Робер? И я? Мы станем ее семьей!

— Не сомневаюсь… Кстати, как ваш супруг? Да Сильва изумлен улучшением состояния больного. И, как всякий врач, уже приписывает это исключительно своему искусству. И страшно гордится собой!

— Ах, Очо, я боюсь сглазить. Иногда мне кажется, что Роберу лучше… Иногда — что он уже при смерти…

— Полагаю, что ваш герцог выкарабкается. Особенно теперь, когда вы рядом. Знаете, чье присутствие было для него невыносимо? Королевы! Стоило ее величеству войти сюда, в эту комнату, — и вашему мужу, словно чувствующему ее появление, сразу же становилось хуже. А, если бы не де Парди, — дорогая Бланш вообще бы не отходила от своего кузена! Но Этьен, молодец, не позволял королеве слишком часто навещать больного… Вообще, барон де Парди — преданный и верный друг вашего супруга. Такие друзья дороже золота, поверьте мне! Все эти дни он не слезал с коня, разыскивая вас. Уезжал на рассвете и возвращался позже всех, в глубоких сумерках. А, когда в пятнадцати лье ниже по течению, два дня назад, люди нашли тело какой-то утопленницы, и барону об этом сообщили… Он заплакал, как дитя. И все повторял: «Как я скажу об этом монсеньору?» Потом поскакал туда… Вернулся сияющий. «Нет, слава Всевышнему! Это не Доминик!» — воскликнул он с порога.

— А как же вы нашли меня, Очо?

— Это я! Я догадался, где искать вас! Не сразу, конечно… Ведь все поиски велись ниже по течению. А я возьми и скажи сам себе вчера вечером: «Сеньора Доминик — жена Черной Розы. И такая же упрямая, безрассудная и непредсказуемая, как и ее легендарный муж. Что бы сделал он, спрыгни он в реку и спасаясь от своих преследователей? Конечно, поплыл бы против течения, чтобы сбить их со следа! Так почему того же самого было не сделать и его жене? Ее все ищут вниз по реке… А искать надо вверх!» И на следующее утро я взял Исмаила, — кстати, мы с ним очень подружились. Он тоже испанец, хоть и мавр! — и поехали вверх по Вьенне. Я не езжу верхом, — не из страха, не подумайте, а просто этот способ передвижения не по мне, — но Исмаил так крепко меня держит, что с ним я чувствую себя очень комфортно. И вот мы едем… едем… И вдруг видим вас — с луком в руках. У меня глаза на лоб полезли, — все вас ищут, с ног сбились, а она как ни в чем ни бывало, живая и здоровая, стоит на поляне и стреляет из лука! Вот так мы вас и нашли.

— Очо! Спасибо вам за все, — пожимая карлику руку, с чувством произнесла Дом. — Вы тоже верный друг. И я всегда буду помнить все то, что вы сделали для меня и моего мужа. И вы всегда можете рассчитывать и на меня… и на Робера… Если Провидению угодно будет сохранить ему жизнь.

— Ну, сеньора… Право, не стоит благодарности. — Засмущался уродец. — Впрочем… Я бы не отказался стать крестным отцом вашего первенца. Это был бы для меня лучший подарок!

Дом улыбнулась. Его оптимизм вливал и в нее бодрость и силу духа.

— Обязательно! Я вам обещаю, — сын Робера станет вашим крестником!

— Вот и прекрасно, — Очо встал. — Я вынужден вас покинуть, герцогиня де Немюр. Ее величество сегодня же хочет уехать из Шинона. Она злится. Кажется, все еще ревнует вас к вашему мужу. Мы выезжаем через час.

— А врач?

— Да Сильва останется в Шиноне, с вашим больным и с бедняжкой Розамондой. До свидания.

— До свидания, Очо. Говорю это от своего имени, — и от имени Робера!

— Уверен, я увижу и вас, и герцога Черная Роза. И в весьма недалеком будущем!