Экипаж подъехал к отдельному боковому входу настолько близко, что разглядеть здание не представлялось возможным. Но я понял, что доставили меня не на съезжую, а к частному дому. Выходило, что вершится не правосудие, а произвол. Я попытался вырваться, но было поздно.

Снаружи к квартальным надзирателям присоединились еще двое, схватили меня и поволокли. У двери мелькнул тщедушный лакей в ливрее и тут же заторопился вверх по лестнице, освещая путь фонарем, а четверо негодяев понесли меня следом. Я дергал ногами и извивался всем телом, но силы были неравными. Борьба проходила молча. Я не издавал ни звука, понимая, что звать на помощь бесполезно и даже опасно: добьюсь лишь того, что похитители оглушат ударом по голове.

Черная лестница пропахла нечистотами, от квартальных надзирателей разило потом. Безмолвная возня в темном, узком пространстве отдавала мистической жутью.

Впрочем, какая к черту мистика! Говорил же себе: доиграешься! И вот — доигрался! Бог весть, чей приказ выполняли полицейские… Хорошо, если императора. Совсем худо, если брата его цесаревича Константина Павловича!

А ведь какой скандал теперь выйдет! Самое досадное, что конфуз случился накануне приезда графа Семена Романовича Воронцова. В последнем письме он сообщил, что будет в России и на известном торжестве 28 октября увидится с императором. Граф Семен обещал замолвить за меня словечко, если к тому времени моя судьба не решится каким-нибудь иным, но безусловно благоприятным образом… Господи, если скандал получит гласность, Семен Романович конечно же отвернется от меня.

Эх, знал бы, чем все закончится!

И все равно ведь рискнул бы…

Все-таки — Нарышкина!

Правильно Державин сказал: «Минерва в час похоти». Однако же для меня наступил час расплаты. А самое обидное, что ведь и не было ничего.

Преодолели два пролета, и я запыхался больше, чем господа, тащившие меня на себе. На площадке мы не задержались, двинулись выше.

— Благородного человека, дворянина, на третий этаж!!! — делано возмутился я.

— Гляди! Сейчас все благородство твое вышибем! — прозвучало в ответ.

Господа оказались крайне серьезны, отчего и предчувствия мои сделались совсем нехорошими. Неужели и впрямь Константин Павлович вступился за честь августейшего брата?! Цесаревич слыл извергом.

Конечным пунктом оказался просторный кабинет. Меня усадили в диковинное кресло, закрепленное на металлических стержнях с рукоятями и поворотными механизмами, руки пристегнули ремнями к железным подлокотникам, а ноги связали.

Будут пытать, понял я, и страх смешался с жаждой мести.

— Да кто вы такие, черт побери! — выкрикнул я.

— Молчи, ты! — рыкнул кто-то.

Похитители встали у меня за спиной. Я оказался напротив внушительного стола. На красном сукне красовалась чернильница, возвышалось перо, мерно тикали бронзовые часы с медведем. Со стены взирал на меня Спаситель с таким тяжким прискорбием, что просить Его о чем-либо язык не поворачивался.

Я попробовал обернуться, но получил кулаком в скулу и счел за лучшее головой не вертеть. Да и что толку с халдеев. Вот явится хозяин дома, сядет за стол, глянет на меня — надеюсь, хоть чуточку мягче, чем святые с икон, — и ситуация прояснится.

Раздались шаги, кто-то за спиной прошел в дальний угол кабинета.

— Ну?.. Что?.. — донесся оттуда голос.

— Хорошо. Давай! — ответили ему.

Кресло наклонилось вперед, сердце у меня екнуло — думал: убьюсь о дубовый паркет, — но в последний миг пол разъехался, и я ухнул в открывшийся люк. Поворотный механизм щелкнул, и я повис вверх тормашками; широкие ремни, прихватившие руки к подлокотникам, удерживали меня от падения. Мысль была одна: вот сейчас сверну себе шею. Я вцепился в железо с усердием столь остервенелым, сколь и бесполезным, и наконец сообразил осмотреться. Небольшой кабинет. В жирандолях в большом количестве горят свечи. В углу — ломберный столик. Два господина в военных мундирах как раз входят в помещение, — жаль, я из-за неожиданного и быстрого «падения» не успел разглядеть их.

Господа же, не заметившие трюков над головами, продолжали разговор.

— Длинный был на приеме у государя.

Знакомый голос!

С его обладателем час тому назад я столкнулся на черной лестнице в «Новых Афинах»! Я чуть не вскрикнул от радости: стало быть, ни император, ни его страшный брат ни при чем. Расправу надо мною решил учинить этот незнакомец! Экий ревнивец!

Ладно, посмотрим! Еще пожалеешь, что связался со мною!

— Александр Павлович предлагал Длинному службу, а тот отказался! Уехал ни с чем, — продолжил незнакомец.

— Длинный? — переспросил его собеседник.

Судя по голосу, он был намного моложе моего обидчика.

— Я имел в виду Бульдога, — поправился он.

— Пока ни с чем, — промолвил снисходительным тоном молодой собеседник. — Поверьте, государь еще позовет его. Еще позовет.

— Но чего же он ждет?!

— Всему свое время.

— Пока он выжидает, шайка якобинцев погубит Россию!

Я весь обратился в слух, сообразив, что «шайкой якобинцев» хозяин дома окрестил моих друзей. Гнев и жажда мести забурлили во мне с удвоенной силой, — чувства дурные, а в моем случае еще и опасные: и так кровь к голове приливает, а я еще и бесполезной злостью ее подкачиваю, так и до кондрашки недалеко.

— Полно вам, милостивый государь! — послышался голос молодого собеседника. — Россия велика, так просто ее не погубишь. Да и стоит ли опасаться этой шайки. Пустое. Они только и заняты болтовней, а дело делают другие!

Обида и злоба захлестнули меня пуще прежнего.

— Тем более! — с жаром выпалил хозяин. — Чего же ждать?!

— Экий вы нетерпеливый! Сами же знаете, ждать осталось совсем немного. До двадцать восьмого октября — всего две недели! А вы все торопитесь, милостивый государь. Рано, ой рано вернулись на службу. Рад бы ошибиться, но смею предположить, вы недолго продержитесь, ваша отставка не за горами…

— Что вы такое говорите?!

Послышался шорох, какой бывает при трении ткани, — вероятно, хозяин еще и руками замахал.

В ушах гудело, я стал дергать ногами в надежде, что истязатели перевернут меня. Но и любопытство не отпускало, я старался не пропустить ни слова.

— Смена власти, — рассуждал гость, — похожа на маятник с секирой: он качается и головы сносит. И нет здесь ни правых, ни виноватых, рубит без разбору. Качнулся в одну сторону — одни ряды проредил, в обратную сторону — другие.

— Мудрено вы изъясняться изволите, не пойму я вас.

— Чего же тут непонятного? Молодой государь не знает ни как государством управлять, ни кому довериться можно. Вот и мечется…

— Эдак же маятник до бесконечности мотаться туда-сюда будет. Что же нам? Ждать ad calendas graecas[1]? Или пока царь не повзрослеет?

— Да нет, милостивый государь. Выжидать нужно того момента, когда сможешь на маятник запрыгнуть. Бульдог и ждет. И считайте, дождался. Мы ему punctum temporis[2] подготовили.

— Вы уверены, что из вашего punctum temporis будет толк? — с язвительной усмешкой, едва скрывавшей дрожь в голосе, спросил хозяин.

— Дело такое, что Россия содрогнется от ужаса. — Голос молодого собеседника зазвучал со зловещим торжеством. — А государь, наш безвольный государь, впадет в оцепенение, вот увидите. Одна только мысль у него и останется: нужно действовать, действовать, время для болтовни истекло, романтическим настроениям более нет места, нужна железная рука! И тогда, вот увидите, Бульдог окажется в числе первых, кого царь призовет на помощь.

— Вы уверены?

— Уверен. И его возвращение спасет и вас, милостивый государь, от отставки. Тем паче что дело в Москве произойдет, не здесь, не в Санкт-Петербурге.

— Не здесь, — прошептал хозяин дома, в голосе его слышались и облегчение, и ревность одновременно.

— Вот почему интересен мне ваш племянник.

— Петрушка-то Рябченко? Сейчас пошлю за ним на Моховую.

— Да ни к чему! — с досадой ответил неизвестный и с еще большей досадой сказал: — Очень некстати эта ревизия! Но мы устроили так, что ревизором в Москву поедет он, ваш племянник.

— Он же как из Орлова вырвался, никуда из Петербурга…

— Вот и хорошо.

— Да что «хорошо»? Штафирка[3]! Какой от него прок? — промолвил хозяин дома с деланым безразличием, за которым угадывалось желание оградить племянника от участия в сомнительном деле.

— Нужно, милостивый государь, наказать ему, чтобы глубоко не копал — и со всеми отчетами нас ознакомил, прежде чем они пойдут выше, — с нажимом в голосе произнес гость и тут же добавил: — А впрочем, отчеты должны быть немудреными.

— Что-то вы темните, — неожиданно резко сказал хозяин. — Боитесь ревизии, а с другой стороны — требуете денежной помощи! И вообще! Какое отношение задание моего племянника имеет к вашему делу?

— Денег не хватило, — недовольно ответил гость. — Сами знаете, большая часть уходит на взятки. Кроме того, вы участвуете не просто так. Бульдог учтет вашу помощь.

— Ладно-ладно, — смягчился хозяин и с усмешкой добавил: — Представьте себе, какой-то негодяй только что пытался отнять у меня эти деньги.

Услыхав эти слова, я едва сдержался, чтобы не хмыкнуть. Получалось, на черной лестнице в «Новых Афинах» я оказался свидетелем попытки ограбления.

Кресло рванулось в обратную сторону. Голова пошла кругом, перед глазами все поплыло, я едва не потерял сознание, но сквозь накатившую дурноту пробивалась досада, что самое важное я упущу.

Морды мучителей выплыли из тумана. Голоса доносились словно из-под воды.

— Жив?

— Что ему будет-то?

— Да ты, Кузьма, не тот рычаг потянул.

— Как же не тот?! Смотри вон!

За спиной щелкнуло, кресло вновь опрокинулось, и я вторично повис вниз головой. Пока истязатели разбирались в рычагах, я разглядел еще одного господина в форме квартального надзирателя, который появился в мое отсутствие.

— Ты понял, Быков?! — услышал я голос хозяина дома. — Скажи профессору Черни, что со мной шутки плохи…

Тут кресло крутанулось в обратную сторону, но я успел заметить удивленные лица хозяина дома и квартального надзирателя: дело в том, что последний пятился к выходу и заметил движение под потолком. Третий же господин, тот, что делился заговорщицким планом, быстро вскинул к лицу салфетку.

Негодяй хотел остаться неузнанным. К сожалению, даже не прикройся он салфеткой, я не успел бы разглядеть его. Впрочем, и хозяина дома с квартальным надзирателем я не смог рассмотреть как следует, лишь выражения на лицах уловил.

«Ну, ничего, ничего! — подумал я. — Петрушку-то Рябченко с Моховой найти будет несложно, а вытрясти сведения о дяде и о том, кому понадобилось с отчетами знакомиться, еще проще. К тому же Быков и профессор Черни. И самое важное — дата! Двадцать восьмое октября. Что-то должно случиться в этот день».

Я вновь впорхнул на третий этаж, пол подо мною сдвинулся. В кабинете стоял ор несусветный: похитители меж собою собачились. Более всего некоему Кузьме доставалось, что вдругорядь не тот рычаг дернул. Выходило, что диковинный механизм не только кресло с пленником вниз опрокидывал, но и еще какие-то фортели проделывал. И меня не собирались на второй этаж окунать, а хотели подвергнуть иной экзекуции.

— Судари мои, что же вы от меня хотите? — вскрикнул я. — Вниз головой кувыркать вам не нравится! Об потолок, что ли, Кузьма должен меня шмякнуть?!

— Вот веселый господин! — откликнулся один из мучителей. — Шутки шутить изволит! Ну, пошути, пошути! Поглядим, как скоро запоешь.

За моей спиной с грохотом отворилась дверь. Раздался окрик хозяина дома:

— Вы что устроили тут, олухи?!

— Ваше высокопревосходительство… — залепетал кто-то.

— Молчать! — рявкнул хозяин, очевидно имевший генеральское звание.

— Добрый вечер, ваше высокопревосходительство, — поздоровался я. — Вот уж не ожидал такого гостеприимства! И это ваша благодарность! Я же только что защищал вашу жизнь!

— Благодарность?! — взревел хозяин дома. — Да ты у меня пожалеешь, что на свет родился!

— Да что вы, ваше превосходительство, это же смертный грех, — парировал я.

— Зубоскал, — процедил генерал с ненавистью.

— Послушайте, милостивый государь, — раздался тихий голос гостя, только что делившегося заговорщицкими планами, — если этот человек слышал наш разговор, его нужно того… крек!

Меня прошиб холодный пот. Я не знал этого человека в лицо, я сидел спиною и к нему, и к генералу, но живо представил себе, как злодей произносит это «крек!» и проводит рукою по горлу.

— Полно вам, — возразил генерал.

И я мгновенно проникся к нему теплом. Все-таки человек, не убийца.

— Интересы России превыше всего, — прошипел незнакомец.

— Да что он слышал?! — воскликнул генерал.

— Осмелюсь доложить! — раздался еще чей-то голос.

Вероятно, генерал кивнул, потому что тот же голос продолжил:

— Ничего он услышать не мог, ваше высокопревосходительство! Равно как и мы ничего не слышали!

Нестройный хор моих конвоиров подтвердил, что они ничего не слышали, когда люк был открыт.

— А он и подавно слышать не мог, — подал голос неожиданный заступник. — Потому как кровь к голове притекает, уши закладывает. Вы вот сами попробуйте…

— Цыц мне! — рявкнул генерал. — Я те попробую! Эй ты! Слыхал что или нет?!

— Что слыхал?! — изобразив недоумение, воскликнул я и добавил: — Тут, слава богу, не обмочился от страха!

— Ну, все еще впереди, — «успокоил» меня хозяин дома. — Ладно, идемте. Ничего он не слыхал!

Послышались шаги — хозяин и его зловещий гость удалились с третьего этажа. А я попытался вспомнить лица конвоиров, чтобы сообразить, кто из них выступил моим спасителем.

Мои безрезультатные умственные упражнения прервали самым неожиданным образом. Хлопнула дверь, и кто-то выкрикнул:

— Велено приступать!

— Кузьма! — откликнулся еще кто-то.

Раздался щелчок — Кузьма дернул рычаг. Я приготовился в третий раз нырнуть головою в пол, но кресло претерпело совершенно иные метаморфозы. Сиденье из-под меня выскользнуло, спинка отклонилась, и я повис на подлокотниках. Тверди под ногами не оказалось — пол снова разъехался, а конструкция поползла вниз, пока моя голова не оказалась на уровне пола. Затем движение прекратилось, и створки люка сдвинулись, едва не сдавив меня. Взглянуть на ноги я уже не мог, но дышал спокойно.

Послышались шаги и характерное постукивание. Подручные генерала семенящими шажками расступились. Пара туфель и трость замерли передо мною. Я начал поднимать голову, чтобы взглянуть на хозяина, — без сомнения, амбре от его ног вдыхал я в эту минуту, — но трость подскочила и тюкнула меня в темя.

— Боитесь, — промолвил я.

— Тебе, щенок, пора о заднице побеспокоиться! — прозвучало в ответ.

«Обожди, голубчик, — подумал я, — посмотрим, как ты забеспокоишься, когда придется ответ держать за произвол!» Такая минута наступит, зарвавшийся генерал будет наказан, я не сомневался в этом. Об одном думал с горечью: ведь то я, мне есть к кому обратиться за справедливостью. А окажись на моем месте обычный человек, не имеющий покровителей? А то, что экзекуции здесь проводились регулярно, не вызывало сомнений. «Ну, ничего-ничего, — злорадствовал я. — Хорошо, держиморда, что на меня нарвался! Уж я позабочусь о том, чтобы припомнили тебе всех, кого ты посмел подвергнуть пыткам!»

А вслух сказал:

— Хамить изво…

И осекся: чьи-то жесткие руки, быстро ощупав мои бедра, принялись стягивать с меня штаны! Забыв о трости, я дернул головою и получил в темечко.

— Что вы делаете, негодяи?! — заорал я вне себя от стыда и ужаса.

Кто-то невидимый оголил меня снизу, мои штаны болтались на связанных ногах, а сам я являл неизвестным мучителям срамные части тела. Я оказался не просто беззащитным, а и униженным. В голову лезли самые гадкие мысли о сути предстоящей экзекуции. Я решил застрелиться, как только получу такую возможность.

— Ну-с, сударь мой, Андрей Васильевич, — с наслаждением промолвил генерал, — для начала попробуем вас на крепость.

Он ударил тростью в пол. Я взревел от жгучей боли — внизу полоснули кнутом по ягодицам. На глаза навернулись слезы. Но и некоторое облегчение я почувствовал: выпороть, значит, меня решили! Больно, конечно, но не повод стреляться.

Я отдышался, боль притупилась. Генерал назидательным тоном промолвил:

— Сударь мой, Андрей Васильевич, я накажу тебя несильно… но так, чтоб запомнил!

Трость врезалась в пол, кнут прошелся по ягодицам. Я вскрикнул, но заставил себя стиснуть зубы, только стон глухой и вырывался наружу.

Трость — в пол! Кнут жахнул по заду! Несильно, называется!

Я стонал, стиснув зубы, но держался, не кричал больше.

Генерал трижды грохнул тростью в пол. Неизвестный палач осыпал меня убийственными ударами. Я терпел и стонал, рискуя стереть зубы до десен. Потом закричал. Но чем пронзительнее орал, тем сильнее старался мучитель. Наконец, я потерял сознание…

Я очнулся от боли. Чьи-то руки — я сразу почувствовал, что не злые, — прикоснулись к моим ягодицам, причинив мне новые страдания. И еще чьи-то нежные пальчики пробежались по моей шее, по щекам, по затылку.

— Тише-тише, миленький, — послышался девичий голос.

Я открыл глаза, обнаружил, что покоюсь щекою на мягких коленях, поднял голову и увидел зеленые глаза, рыжие волосы и солнечные веснушки.

— Где это я? В раю? — прошептал я.

— Вы в моем заведении, — раздался еще один голос.

Женщина говорила по-русски, но с французским акцентом.

— От ангельской обители мы далеки, — продолжила она, — но дарим райские наслаждения. Правда, вам сейчас решительно не до них…

— А вы кто? — спросил я.

— Мадам Шерамбо, — ответила хозяйка, жгучая брюнетка в желтом платье с черной кашемировой шалью.

— А как я сюда попал? — спросил я.

— Квартальный надзиратель доставил вас, — поведала рыжая девица, на податливых коленях которой покоилась моя голова, — и велел позаботиться.

— Что ж, — я воздел очи горе, — Heus-Deus[4], не забудь, зачти ему, когда предстанет пред тобою.

Мадам Шерамбо с осуждением покачала головой и перекрестилась.

— Ох, дамы, дамы, — вымолвил я. — А валяться-то мне некогда. Нужно срочно идти. Дела!

— Как же вы пойдете?! — удивилась мадам Шерамбо. — Вам бы отлежаться. А еще лекаря нужно дождаться. Мы послали за господином Хренькиным. Да и кто ж в такую пору по гостям-то пойдет?

Судя по акценту, она и впрямь была француженкой.

— А который теперь час? — спросил я.

Девица глянула в окно и заявила:

— Ночь.

Очевидно, она имела самые общие представления о времени, но, судя по уверенному голосу, знала, что ночь еще не скоро закончится. Я обнял ее ноги и сильнее прижался к коленям. Мадам Шерамбо, заметив мои поползновения, решила, что покой мне куда нужнее, нежели чрезмерная ласка.

— Оставайтесь до утра. Доктор Хренькин обработает ваши раны, и, будем надеяться, более вас не побеспокоят. Вы отдыхайте, а если что-то понадобится, Алета, — хозяйка сделала ударение на имени, — будет за стенкой, стучите.

Она прикоснулась к плечу девушки. Та поднялась с постели, переложила мою голову на подушку и вышла из комнаты.

— Полежите немного, попробуйте не шевелиться, — промолвила мадам Шерамбо. — Лекарь появится с минуты на минуту.

Она оставила меня одного. Я вновь воздел очи горе, наткнулся взглядом на распятие, висевшее на стене, и пробормотал:

— Зачет, Heus-Deus, и этим женщинам тоже зачет.

Помолившись, я расслабился, глаза сами собою сомкнулись, — сказалось нервное напряжение. Но едва задремал, как хлопнула дверь и заскрипел паркет под осторожными, но тяжелыми шагами. Я притих, испугавшись нарушить живительный сон.

— Я по вашу душу, — раздался вкрадчивый баритон.

Жесткие руки коснулись высеченного места, я вскрикнул от боли:

— Вы же сказали, по мою душу, а хватили за задницу!

— Я Хренькин, лекарь, — представился вошедший.

— А я думал, палачи вернулись, — процедил я сквозь зубы.

Он принялся обрабатывать мои раны. А я вообразил, как Алета, откинув рыжие локоны, с открытым ротиком прислушивается к тому, что здесь происходит, стиснул зубы и терпел. Глупость, конечно: наверняка она легла спать и еще неизвестно, достучишься ли до нее, случись надобность. И все же, если б не девица за стеной, орал бы я еще громче, чем во время экзекуции.

Доктор Хренькин знал свое дело. Он причинял мне острую боль и измучил меня сверх всякой меры, но, когда закончил, я почувствовал облегчение, словно в ту же секунду пошел на поправку, и впал в полуобморочную дрему. Я слышал, как исцелитель на цыпочках удалился, но сил не нашел ни поблагодарить, ни попрощаться. Так до утра кверху задом и проспал.

Когда же я проснулся, на душе было муторно. Пошевелился — свежие раны потревожились и прогнали остатки сна. Я вспомнил подслушанный в доме генерала разговор и обругал себя, что валяюсь в борделе, а нужно действовать!

Я постучал в стену и, превозмогая боль, поднялся с постели. Появилась Алета, а за нею мадам с фарфоровой чашечкой. Я вдохнул божественный аромат кофия, представил себе, как нынче же неприятно удивлю зарвавшегося генерала, и настроение мое улучшилось.

Вошла еще одна девица со стопкой одежды.

— Мы привели в порядок и погладили ваши вещи, — пояснила мадам Шерамбо.

— Храни вас бог, — ответил я. — А извозчика не вызвали?

— Вызвали, — кивнула мадам.

Если бы меня выпороли второй раз, я бы меньше расстроился, чем от разговора с Новосильцевым и князем Чарторыйским. Я и вправду возлагал на визит к Николаю Николаевичу большие надежды: граф Строганов, Новосильцев, граф Кочубей и князь Чарторыйский входили в ближний круг молодого государя. Первые двое были моими друзьями. О, как я желал стать пятым членом «партии молодых людей»!

Сегодня втайне я тешил себя надеждой, что мои сведения станут поводом для представления Александру Павловичу. Я испытывал жгучую обиду каждый раз, когда по окончании приема четверо избранных удалялись во внутренние апартаменты, где их ждал государь, а я уезжал домой в числе прочих приглашенных. И винил в первую очередь своих друзей. Неужели они не могли замолвить обо мне словечко?!

Сами же твердили: ни почестей, ни наград, — ничего для себя лично! Так отчего же ревновали тогда и столь тщательно оберегали свои привилегии? Ведь и я не хотел ничего для себя лично, только служить царю и Отечеству! Но я чувствовал: доступ к его величеству — уже сам по себе такая привилегия, что все остальные награды и почести меркли в сравнении. И стыдно признать, но каждый из четверки избранных втайне жаждал остаться единственным.

Друзья не раз обещали, что поговорят обо мне с Александром. Я с нетерпением ждал, но представление все время откладывалось, давались туманные объяснения: государь-де с осторожностью относится к новым лицам, даже с подозрительностью, нужно выждать еще немного.

Но красноречивые взгляды, коими в конце разговора обменялись Новосильцев и князь Чарторыйский, говорили о том, что я наивно стучался в наглухо закрытые двери и просил их открыть тех, кто в ответ с еще большим усердием укреплял запоры.

Недавнее письмо графа Семена обнадежило меня. Посол в Лондоне считал Англию естественным союзником России и все свои силы направлял на укрепление связей между государствами. Он питал ко мне самые теплые чувства, полагая, что именно я сыграл решающую роль в предотвращении военного конфликта между Англией и Россией в прошлом году. Поддержка графа Воронцова, без сомнения, обеспечила бы мне блестящую карьеру.

Вот почему я не решился задать Новосильцеву вопрос о двадцать восьмом октября. Семен Романович и Николай Николаевич состояли в переписке и по служебной надобности, и как друзья. Граф Воронцов написал мне, что будет в России на «известном торжестве», не сообщив подробностей, что это за торжество. Но наверняка он обсуждал свою поездку в письмах с Новосильцевым. Прояви я теперь свою осведомленность, Николай Николаевич поймет, что я рассчитываю на протекцию графа Семена.

Мои невеселые размышления прервал камердинер мосье Каню. Он зевнул, хлопнул себя рукою по губам, потер ладонью подбородок, встрепенулся, разгладил усы и, будто спросонок вспомнив о чем-то важном, спросил со своим неповторимым раскатистым картавым «р»:

— Не желаете-с, сударь, жареных дроздов-с отведать?

— Дроздов так дроздов, — согласился я и, вытащив из кармана кофейную пару, приказал Жану: — На вот, помой, вытри и поставь в шкап под стекло. И смотри, поаккуратнее мне! Веджвуд, между прочим. Английский король из такой же пьет!

Жан взял чашечку с блюдечком, повертел их в руках и поцокал языком, как будто понимал что-нибудь в фарфоре.

— Иди уж! — прикрикнул я.

Французишка скрылся и спустя пару минут подал дичь с картофельным гарниром и рюмкой водки. На золотом подносе я заметил небольшой конверт и спросил:

— А это что?

— Письмо передали вам, сударь, еще с утра-с.

— Так что ж ты молчал, каналья?! — рассердился я.

— А что же спешить? — с невозмутимым видом ответил Жан. — От писем-с этих одни неприятности! Чего еще ждать от них? В хорошем настроении разве-с человек-с будет письма писать?

— Что ты несешь?! — фыркнул я. — Образованный человек, называется! Подай сюда.

— Вы вот водочки-с еще и не выпили-с, а уже письма читать. — Мосье покачал головой.

Я вытер руки салфеткой, взял сложенный вчетверо листок, скрепленный сургучом, и поднес к лицу. От бумаги исходил тонкий запах духов. Я сломал печать. Две короткие строчки, написанные женской рукою, заставили трепетать мое сердце.

«Мой милый друг! Надеюсь увидеть вас нынче же вечером!» В нижнем левом углу стояла подпись — «L’Autruchienne»[11].

— Австриячка! — воскликнул я и выскочил из-за стола, едва не опрокинув дроздов.

Я схватил рюмку с подноса, единым духом осушил ее и прошелся по комнате, будучи не в силах усидеть на месте, — так прочитанное обрадовало меня. Письмо написала Мария Антоновна. Однажды я заметил, что ее имя созвучно имени казненной Марии-Антуанетты. «Надеюсь, моя судьба сложится не так трагично, как судьба L’Autrichienne»[12], — сказала княжна Нарышкина.

— Это не австриячка-с! — раздался голос мосье Каню.

Каналья имел наглость заглянуть в письмо!

— Что значит — «не австриячка»?! — возмутился я.

— То и значит-с, — буркнул французишка. — Письмо подписала какая-то сука-страус, а не австриячка-с!

— Жан, что ты несешь! Еще какую-то суку-страуса выдумал?!

— Австриячка-с пишется «L’Autrichienne», — возразил Жан. — А здесь написано «L’Autruchienne».

Я заглянул в письмо: Жан оказался прав.

— Впору шампанское пить, дружище, — улыбнулся я.

Конечно! Княжна подписала письмо этим прозвищем, заменив одну букву, отчего «австриячка» превратилась в «суку-страуса». Намеренная ошибка подсказывала, чтобы я был смелее и настойчивее в своих устремлениях.

— Вот что, дружище, — велел я камердинеру, — ступай и проследи, чтобы к вечеру привели в порядок парадный мундир. И еще. Где чашечка?

— Сей момент определю в сервант-с, — ответил Жан.

— Возьми бутылку вина, самую лучшую, — велел я. — И пошли в дом графа Строганова Александра Сергеевича. С запиской: «Его высокопревосходительству Николаю Николаевичу Новосильцеву». А к вечеру приготовь карету, на бал поеду…

— А я? — жалким голосом протянул Жан.

— А ты повезешь! — рявкнул я.

— Сударь, возьмите извозчика-с, — взмолился французишка.

— Ты и будешь извозчиком! — отрезал я.

Потом мы лежали на боку друг против друга.

— Странное дело, — промолвила Нарышкина. — Ты находишься при дворе, но держишься особняком…

— В каком смысле?

— Ну… так, словно не ищешь ни чина, ни звания…

— Не ищу.

— Хитер.

— Поверь, Маша, нет здесь никакой хитрости…

— Ждешь, когда фортуна сама тебя найдет.

— Право, я ничего такого не жду.

— Твой друг Поло, — сказала она, — никогда не возымеет успеха в своих начинаниях. Слишком горячая голова. Александр никогда не согласится на резкие меры, он чересчур мягок. Помни об этом. Предлагая государю умеренные решения, постепенные шаги, ты добьешься большего расположения.

— К чему этот разговор? — с наигранным возмущением спросил я.

— Он пьет кофе с доверенными друзьями. Их четверо, — продолжила княжна, пропустив мимо ушей мою реплику. — Но есть одно свободное кресло. Оно обещано Лагарпу, но я поговорю о тебе с Александром, и ты займешь это место по праву. А Лагарп… катился бы в Швейцарию!

— Какое кресло? — промолвил я с досадой, и вдруг меня осенило. — Послушай, ты не напомнишь, что за торжество будет в Москве двадцать восьмого октября?

— Ах, скукотища. — Она очаровательно сморщила носик. — Открытие водопровода.

Водопровод! Heus-Deus! Так что же хотят заговорщики? Отравить воду?

— А ты поедешь в Москву? — спросил я.

Нарышкина приложила указательный палец к моим губам и продолжила:

— И должность товарища министра юстиции пока свободна. На нее твой друг Новосильцев метит…

— Он же уже статс-секретарь, — буркнул я.

А про себя размышлял о том, как поскорее отделаться от обворожительной княжны. Заговорщики вознамерились отравить Москву — ну что еще можно сделать с водопроводом, чтобы Россия содрогнулась от ужаса? Нельзя было терять ни минуты!

— Одно другому не мешает, — продолжила Мария Антоновна. — Но отчего бы тебе не занять это место?

Она вновь принялась целовать меня. Сердце, еще не угомонившееся после любовной схватки и встревоженное ужасными догадками, забилось с новою силой, и я малодушно смирился с поцелуями. Что ж, до открытия водопровода в Москве еще две недели. И я бросился в новую баталию, грозившую равно сладкими и победой и поражением.

Я перевернул княжну на спину, склонился к ней… и вдруг раздался требовательный стук в дверь.

В одно мгновение мы оказались на ногах. Я ринулся за одеждой, но Нарышкина без церемоний вытолкнула меня за дверь голым, а мои вещи, брошенные у входа, поддала ногою. Сгорая от стыда, я склонился за ними, даже не успев разглядеть того, кто стучал. А когда выпрямился, ко мне прильнуло упругое тело, рот оказался в плену настойчивых губ, мою руку властно схватили и закинули за чью-то спину, вторая же моя рука опустилась на податливые ягодицы, и одежда вновь посыпалась на пол. Скрипнули двери, и, скосив глаза мимо иссиня-черных тирбушонов, я увидел изумленные физиономии графа Каменского и князя Чарторыйского.

Розовая Шаль — а это конечно же была она — отпрянула от меня и вскрикнула, словно только сейчас заметила посторонних. Повизгивая и размахивая руками, она заметалась по кабинету, словно не знала, куда лучше спрятаться: за маленькую ширму перед камином или под стол с коллекцией курительных трубок. Я рывком ухватил первую попавшуюся вещь с пола, чтобы хоть как-нибудь прикрыться. Это оказался платок…

Розовая Шаль тем временем юркнула в опочивальню, где осталась княжна Нарышкина, и напоследок громко хлопнула дверью.

— Я же говорил, — сказал князь Адам. — Воленс-Ноленс!

Круглая физиономия графа Каменского сделалась пунцовой. Он смотрел на меня исподлобья тяжелым, ненавидящим взглядом — давеча ворковал с Розовой Шалью, а теперь увидел, что и с этой барышней я его обошел.

— Я не виноват… — вымолвил я. — Как-то так получилось…

— Воленс-Ноленс, — с улыбкой повторил Чарторыйский.

Он взял графа под локоть, тот вышел из злобного оцепенения, и они ретировались в кабинет.

Оставшись один, я поднял руку с платком, чтобы отереть взмокший лоб, но тут вновь заглянул князь Адам. Я быстро прикрыл естество, Чарторыйский воскликнул:

— Какой пассаж! — и скрылся окончательно.

Обессиленный, я плюхнулся в кресло и тут же подпрыгнул, как ужаленный: дали знать о себе саднящие ягодицы.

Наскоро одевшись, я отправился в обратный путь. Из опасения догнать военного губернатора или князя Адама я ступал осторожно и потому неслышно подкрался к комнате, откуда доносился голос Михаила Федотовича.

— Зачем вам это? — спросил он кого-то.

Уверенный, что граф беседует с Чарторыйским, я застыл за углом и обратился в слух. Совесть мучила укорами, но я успокаивал ее тем, что прячусь не из шпионских побуждений, а исключительно из-за нежелания столкнуться с этими господами после случившегося конфуза.

Впрочем, глупо было себя обманывать. Я хотел знать, о чем говорил князь Адам с графом, особенно после того, как нынешним утром узнал от меня об участии военного губернатора в заговоре.

Однако же прозвучавший ответ освободил совесть от угрызений. Я узнал голос второго заговорщика! Вспыхнула надежда, что сейчас их замысел раскроется мне целиком.

— Человек из Москвы приехал. Доносчик. Все дело под угрозу поставил! — донесся тихий голос.

— Вы же говорили, что полностью доверяете своим людям! — рассердился Михаил Федотович.

— В каждой отаре паршивая овца найдется! — так же зло ответил неизвестный. — Но не волнуйтесь, мы его перехватим в доме вашего племянника!

— При чем тут Петруша?! — прошипел Каменский.

— Слушайте! Этот человек искал встречи с министром финансов. Ума не приложу, почему он решил довериться человеку из финансового ведомства, но нам это на руку. Он же — провинция! — не знал, что присутствие-то в доме у Гурьева! Отправился к Алексею Ивановичу. Дворецкий к Васильеву не пустил его, сослался на то, что граф прихворнул, а заодно и просветил, что все министерство в доме у Гурьева. Московит отправился туда. Там, когда узнали, откуда он, сообщили о предстоящей ревизии, и, видимо, московит решил довериться именно назначенному ревизору. Однако ж племянника вашего в присутствии не оказалось, он тоже захворал. Словом, наш предатель отправился искать вашего племянника. Там мы и перехватим его.

— Петрушка живет…

Последние слова военного губернатора я не расслышал: собеседники удалились в другую комнату. Я выглянул из укрытия, но опоздал — они вышли в зал, и разглядеть товарища графа Каменского я не успел.

В гостиной я со скучающим видом принялся переходить от кружка к кружку и прислушиваться к разговорам, в надежде по голосу узнать заговорщика, и вдруг заметил князя Адама. Он со смехом что-то рассказывал Новосильцеву. Увидев меня, Николай Николаевич снисходительно улыбнулся и отвел глаза, словно опасался не сдержаться и расхохотаться в лицо. Кровь ударила мне в виски. Сомнений не было: Чарторыйский разболтал о конфузе с Розовой Шалью.

Что ж, смейтесь-смейтесь, подумал я. Минуту назад я намеревался напомнить им об открытии водопровода, однако теперь твердо решил действовать самостоятельно. Княжна Нарышкина подскажет государю приблизить меня, а я предстану перед ним не с пустой болтовней, но с раскрытым заговором! Эх, только бы успеть за две недели найти заговорщиков и собрать доказательства!

В бальном зале появились княжна Нарышкина и субретка с розовой шалью. Мария Антоновна выглядела столь свежей и невозмутимой, что даже я усомнился: имел ли место наш случай в действительности или только пригрезился мне? А уж стороннему наблюдателю и в голову не пришло бы, что Нарышкина несколько минут назад участвовала в любовной баталии.

— Граф, вы, кажется, так и не познакомились с моей гостьей, — промолвила княжна по-французски.

— Да, случая не представилось, — кивнул я.

Розовая Шаль смотрела на меня испытующим взором. И мне захотелось, чтобы ей оказались любопытны мои чувства после поцелуя, пусть он и случился для отвода подозрений от Марии Антоновны.

— Познакомьтесь, это граф Воленский Андрей. А это графиня де ла Тровайола.

Я приложился губами к протянутой мне ручке и незаметно пожал ее. Но ответного пожатия не последовало. Выпрямившись, я взглянул прямо в лицо графине, — в ее черных глазах плясали бесенята, на губах играла усмешка.

Княжна Нарышкина, оставив нас, присоединилась к кружку во главе с ее мужем.

— Вы смелый человек, Андрэ, — промолвила графиня де ла Тровайола.

— Благодарю, — кивнул я.

— Для друзей я Алессандрина, а Мари зовет меня просто Сандрой, — сказала она, улыбнулась и добавила: — Что ж, еще увидимся.

Повернувшись, она удалилась вслед за княжной Нарышкиной. А я застыл посреди гостиной, окончательно пораженный новой стрелой Купидона. Внутренний голос кричал: не смей! ничего не выйдет! только оскорбишь Нарышкину, а она, между прочим, обещала похлопотать о тебе! Но розовая шаль, перетянув тонкую талию, так подчеркнула пленительные изгибы бедер, и надежда на благоразумие сделалась призрачной.

— Андрей, — окликнул меня князь Адам. — У тебя такой самодовольный вид… Кажется, после нашего ухода ты преуспел!

Чарторыйский пробудил меня. Я давно забыл о цели своих блужданий и бродил, погруженный в фантазии. А прихвостень военного губернатора наверняка уже покинул «Новые Афины» и отправился на розыски неизвестного московского визитера.

— Кто она такая? Как ее зовут? — услышал я голос князя Чарторыйского.

— Кого?

— Как кого? Твою розовую пассию! — воскликнул князь Адам, заглядывая мне в глаза.

— А-а-а, — протянул я, уже забыв, как минуту назад осерчал на него.

В голове еще звучали слова графини: «Для друзей я Алессандрина». Казалось, если повторю ее имя, то сам голос ускользнет из памяти. И я соврал:

— Увы, она так и не представилась. Я же упоминал, — она неразговорчива.

— Надо же, — отозвался Чарторыйский; я гадал о причинах его заискивающего вида, но он и сам объяснился. — Кого тут только не встретишь! Demimonde[17]! И в бордель идти не нужно. Я, как видишь, с Михаилом Федотовичем поговорил. Он скотина, причем изрядная. Но мне, видишь ли, братец, приходится иметь с ним дело. Хлопочу о своих соотечественниках.

— Что ж, в высшей степени благородное дело, — кивнул я. — Простите, князь, я хотел бы откланяться. Все же я переоценил свои силы, мне надобен отдых.

— Конечно-конечно, — согласился он, и мы попрощались.

Я отправился вниз, оделся и вышел на улицу. Поежился от холода. Поднял голову и не увидел, но почувствовал невидимое за непроглядной теменью низкое, давящее небо.

Я перекрестился и прошептал: «Ну что, дружище?! И рад бы присмотреть за нами, а тут не видно ни зги!»

Подъехала моя карета, и я велел ехать на Моховую.

— На Моховую? — взвыл Жан.

В карете я снял мундир и надел заранее приготовленный партикулярный костюм и круглую шляпу. Одежда была чертовски холодной, озноб колотил меня, от дрожи зуб на зуб не попадал. Я с трудом поборол желание бросить самодеятельные розыски, вернуться домой, тяпнуть водочки из запотевшего стакана и забраться под теплые одеяла.

Князь Чарторыйский и Новосильцев вели свою игру. Но у меня оставались определенные преимущества: я не сказал им о Рябченко, упомянул о прозвище Длинный, но умолчал о прозвище Бульдог, каким заговорщики именовали своего патрона. А главным козырем стали сведения, полученные от княжны Нарышкиной. Водопровод! Козни заговорщиков связаны с открытием водопровода! Меня терзали противоречивые чувства: хотелось, чтобы княжна скорее замолвила за меня словечко, но с другой стороны, я должен был успеть раскрыть заговор, узнать, какое преступление и в чьих интересах замыслили злодеи. И сделать это до двадцать восьмого числа — потом будет поздно! Потом из героя, предотвратившего злодеяние, я превращусь в преступника, скрывавшего важные сведения!

Пришла шальная мысль: проникнуть в дом графа Каменского, захватить его врасплох и силой вытрясти признания! Но я понимал, что подобная затея обречена на провал. В доме Михаила Федотовича много прислуги, одному с нею не справиться. И потом, военный губернатор непременно вывернется — мои слова объявит клеветой, местью за то, что накануне наказал меня.

Я должен добыть доказательства готовящегося преступления! Друг военного губернатора испугался приезда из Москвы неизвестного, искавшего аудиенции у министра финансов, значит, какие-то сведения стали известны кому-то, кто спешил донести на заговорщиков. Но почему министру финансов? Бог весть! Может, нити заговора тянутся высоко вверх, а министр финансов — единственный, о ком достоверно известно, что он в заговоре не участвует? Но если так, отчего московский гость, не получив аудиенции у графа Васильева, без колебаний отправился к товарищу министра, а затем и к незнакомому ревизору?.. Как бы то ни было, а я должен был найти посланника из Первопрестольной прежде, чем до него доберутся злодеи.

Я оказался в Петропавловской крепости. Меня осмотрел лекарь, признал здоровым и годным для отправки в тюрьму. Стража проводила меня в Алексеевский равелин.

— Ваш номер семь, — промолвил унтер-офицер, открывая застенок.

В помещении я был неприятно удивлен, увидев два стола и два стула. Хотелось одиночества, а в камере предполагался сосед. Еще большее потрясение ждало меня впереди. Вошедший следом солдат уселся за стол с железным подсвечником и застыл истуканом. Я подумал, что служивый задаст какие-то вопросы, даст пояснения о правилах пребывания в тюрьме и удалится. Но он молчал, засовы лязгнули, и мы остались вдвоем.

— Сударь ты мой, так и будешь здесь сидеть? — спросил я.

— Так положено, — недовольно буркнул он.

У противоположной стены находилась кровать. Одна.

— Ты, что же, брат, круглые сутки будешь сидеть? — осведомился я.

— Будет смена, — более мягким тоном ответил он и, чуть погодя, добавил: — Разговаривать нам не положено.

Я опустился за второй стол. Посуда — миска, пара тарелок, стаканы и графин — задребезжала, когда я отодвинул ее в сторонку, чтобы положить на столешницу руки.

Лучше бы меня поместили в камеру с другими арестантами. Будь рядом такие же бедолаги, я бы, не стесняясь, упал на волосяной тюфяк, обхватил обе выделенные мне пуховые подушки, уткнулся в них и, закрыв глаза, переживал свое несчастье. Но проявить слабость под пристальным взором надзирателя казалось унизительным.

Но и одно присутствие солдата само по себе унижало сверх всякой меры. Я терял право на приватную жизнь, словно какая-то собачонка, как скотина, — хуже! — беспризорный котенок и тот мог забиться под лавку.

Я вертел в руках столовые ложки и ножи — серебряные, к моему немалому удивлению, но мыслями находился на Моховой в питейном заведении Головцына, не мог отогнать образ человека в очочках, похожего на лекаря, он чесал за ушами черного котеночка, кутался в шубу, стараясь сберечь тепло, и не подозревал, что скоро, совсем скоро, тепло этого мира станет ему ненадобным.

Господи, как же я не догадался, что он-то и был вестником из Москвы?! Он приехал в Санкт-Петербург, чтобы предупредить о грозившей опасности! Я сидел рядом с ним, разговаривал с ним! Даже мысль была — спросить, не нужна ли помощь? И я отмел эту мысль!

Господи! Будь я чуточку сообразительней, человек остался бы жив, а я б не томился в застенке по ложному обвинению! Господи, если бы время воротить вспять! Всего-то на пару часов!

И как же подло устроен человек! Никогда не бывает искренним! Даже в минуты глубокого раскаяния думает о том, как выглядит со стороны! И я не удержался от этой слабости! Убивался оттого, что из-за моего недомыслия погиб человек, но еще и сожалел, что на мне партикулярный костюм. Как только представилась возможность, попросил передать мосье Каню, чтобы принес мундир.

Пожелание исполнили быстро. Мало того, позволили Жану прийти ко мне. Только я, махнув рукой на солдата, улегся в постель поверх тюфяка, как заскрежетали засовы и раздался знакомый голос:

— Сударь, где ж это вы-с?

Жан стоял со стопкой одежды в руках в полосе света, падавшего через забранное решеткой окно, и пучил глаза на солдата.

— Здесь. Где ж мне быть-то?!

Я указал камердинеру на стол:

— Клади сюда.

— А, сударь! — воскликнул Жан жалостным голосом, но с торжествующими нотками. — Говорил-с я вам, от писем-с одни неприятности! Вот что теперь вышло-с!

— Молчал бы, дубина, — добродушно промолвил я, отчасти признавая его правоту.

Не ответив, камердинер вышел из камеры — ее отчего-то держали открытой. Мосье Каню вернулся, втащил два тюка. Дверь закрыли. А Жан с хозяйской сноровкой начал распаковывать вещи.

Помимо заказанного мною мундира, он принес теплую исподнюю одежду, пуховую подушку, одеяло, домашнюю снедь.

— Жан, у меня уже есть две подушки, — сказал я.

— Откуда ж мне знать, сударь? — развел он руками.

— Черт побери, куда ты принес столько вещей?

Его забота тронула меня. Но в то же время рассердила уверенность французишки в том, что я угодил в тюрьму надолго.

Жан покосился на солдата и прошептал по-французски:

— Вот что, сударь, вы бы деньгами меня снабдили-с! А то ж как же теперь-с?!

— Какими деньгами, дубина?! — еще больше рассердился я.

— Как — какими? — развел он руками. — Вас-то теперь лет десять не дождешься! А то и повесят-с! А мне на какие шиши, извините-с, жить прикажете-с? Квартиру-с содержать?!

— Не положено! — раздался голос солдата. — По-русски изъясняться извольте!

— Да ты не волнуйся, Жан, — продолжил я на родном языке. — На квартире мы сэкономим! Ты для себя-то вещей почему не взял? Ты же теперь здесь поживешь, в соседнем номере — я договорился!

— Сударь! Сударь! — завопил Жан. — Вы все шутить-с изволите-с! А я из-за вас по миру пойду-с! Это вы тут на казенных харчах…

— С чего ты взял, что я шучу? — хмыкнул я. — Я, конечно, не принцесса Володимирская, но вполне могу позволить себе камердинера в тюремных условиях. Ну и горничную неплохо бы. Я тебе подскажу заведение, где ее нанять. Обратишься к мадам Шерамбо…

— Сударь! Сударь! — Жан встревожился не на шутку. — Все бы вам-с зубоскалить! И между прочим-с, смотрите, что я принес.

Он развернул сверток, бросив на пол ворох оберточной бумаги, и поставил на стол кофейную чашечку с блюдечком. Эту пару китайской работы я привез в прошлом году из Лондона.

— Время! Время! — прокричал солдат.

— Ладно, иди, — сказал я камердинеру.

— И бумагу забери! Не положено! — добавил служивый.

Жан собрал мусор и ушел. Проскрипели засовы. Я встал сбоку от соглядатая, сбросил с себя сырую одежду и надел сухой, еще хранивший домашнее тепло мундир. Затем я сел за стол, взял в руки чашечку, поднял ее к окошку. Свет был слабым — будто бы вечерело и цапли на озере готовились к ночлегу, шелестели камыши, слышался едва уловимый аромат кофия.

Эх, жалко будет, если чашечка пропадет!

Накатила тоска. Что, если занятые государственными делами друзья нескоро вмешаются в мою судьбу?! А то еще ввиду всяческих политесов превратят меня в разменную монету? Встанет вопрос: за кого в первую голову хлопотать — за меня или за каких-нибудь поляков? И тот же князь Адам в угоду своим амбициям попросит за соотечественников! Да и вопрос еще, знают ли они о случившемся? Не подвела бы графиня де ла Тровайола!

Я с тоскою оглядел стопки одежды, оставленные Жаном. Неужели все это понадобится?! Господи, лучше уж сразу сдохнуть!

Алессандрина не подвела! Ночью заскрежетала дверь, и зычный голос провозгласил:

— Графа Воленского к товарищу министра внутренних дел!

Вошел унтер-офицер и уже будничным тоном окликнул меня:

— Андрей Васильевич.

Черная карета в сопровождении драгунов понесла меня в черную петербургскую ночь. И когда мы проезжали через мосты — сперва Петровский[18], затем Никольский[19] и Исакиевский[20], разыгрывалась моя фантазия, будто эти мосты знаменовали перемены в моей жизни.

Возомнилось, что поездка закончится тем, что приведут меня в просторный кабинет, и я не сразу замечу, что свечи стоят нетронутые, и письменный прибор сверкает неестественной чистотой, только появится смутное ощущение, что кабинет еще не обжит. И спрошу я: «Ну? Зачем подняли меня среди ночи? Где же товарищ министра[21] юстиции?» А с меня оковы снимут и скажут: «Андрей Васильевич, так вы же и есть товарищ министра юстиции!» Двери распахнутся настежь, войдут лакеи со свечами, за ними их величества Александр Павлович и Елизавета Алексеевна, следом со скромной улыбкой на губах княжна Нарышкина, будут аплодировать. Появятся друзья с поздравлениями, в глазах — ревность, ну так — самая малость. Гаврила Романович поздравит меня, тщательно соблюдая церемониальный этикет, в подчеркнуто сухих словах скроется неудовольствие. А государь шепнет на ухо: «Андрей Васильевич, на Державина внимания не обращай. С докладами заходи в любое время напрямую ко мне без особого приглашения!» Последним выйдет из тени старый граф Строганов, и я скажу ему: «Ну-с, Александр Сергеевич, где там ваш список? Давайте сюда! Всех на свободу!»

Погруженный в сладкие грезы, я и не заметил, как экипаж остановился. Мы прибыли ко дворцу Строгановых. Поднялась суета, меня провели в павильон к Николаю Николаевичу. Лопоухий поручик и двое драгун последовали за мной. Они сняли с меня оковы, я сбросил шинель лакею, и руки вновь заковали.

Прошли в гостиную. Увидев меня, Новосильцев поспешил навстречу с объятиями.

— Братец мой, что с тобою стряслось?

— Что стряслось? — переспросил я. — Николай Николаевич, вы помните, вчера говорил я о заговоре…

Он не успел ответить. Раздался голос старого графа:

— Ну, где он?

Я обернулся, Александр Сергеевич обнял и трижды расцеловал меня.

— Спаси Бог вас! — воскликнул я. — Жизнью обязан вам!

— Не мне, не мне, Андрюша. Благодарите прелестную особу, графиню Алессандру. А я, — старый граф развел руками и с легким укором в голосе продолжил: — Что я? Я всего лишь перешел к последнему, четыре тысячи восемьсот сорок шестому, делу.

— Ладно, ладно вам! — послышался голос Павла. — Дайте ему отобедать. Несите!

Паша Строганов вошел в гостиную и сразу же посторонился, пропуская вперед лакеев с блюдами. Горячий аромат вызвал спазмы в желудке, но аппетита не было.

Слуги расставляли тарелки, а я смотрел на Пашку, он на меня. Что-то будто щелкнуло во мне; ведь всего-то несколько часов провел в Алексеевском равелине, а хватило, чтобы понять: дружба — вот самое дорогое, что есть у меня, все остальное — пустое!

Мы двинулись друг к другу одновременно, Паша обнял меня крепко-накрепко, а я — насколько позволила цепь между оковами. Старый граф отвернулся в сторону и смахнул слезу.

— Поло, Поло! — промолвил я.

— Эх ты, Воленс-Ноленс, — вздохнул он, высвободил из объятий и приказал. — Садись, поешь.

— Спасибо, что-то аппетита нет, — отмахнулся я. — Да и слуга в каземат домашней снеди принес. Самое важное, выслушайте меня.

— Успеем, — перебил меня Николай Николаевич. — Ты, братец, все же покушай сперва, а потом уж и поговорим. Я ведь, знаешь ли, ради этого ужина принял пост товарища министра юстиции.

— Поздравляю. — Я пересилил досаду. — А что значит — ради ужина?

Я поднял руки и потряс цепью.

— Освободите его. Под мое слово, — приказал Поло моим конвоирам.

Лопоухий поручик на мгновение стушевался, а затем вытащил ключ и снял оковы.

— Садись, братец, ешь, — велел Новосильцев. — Через «не могу». Давай-ка и мы составим тебе компанию, чаю попьем. Авось аппетит пробудится.

Я подчинился. Первый же кусок угомонил спазмы в желудке, и я с жадностью проглотил поздний ужин. В животе образовалась сытная тяжесть, но через минуту, завершив трапезу, я уже не помнил, чем меня потчевали.

— Ну, братец, вот теперь рассказывай, — сказал Николай Николаевич. — История, признаться, запутанная. На Моховой убит человек. Свидетели показывают, что убил его ты.

— Я убил?! — взревел я так, что конвоиры вперед подались, словно испугались, что еще кого-нибудь убью.

Новосильцев повелительным жестом остановил солдат и их лопоухого начальника и сдержанным голосом попросил:

— Спокойно, Андрей, угомонись и расскажи все по порядку.

Поло и старый граф с живейшим интересом также приготовились слушать. Я поведал им обо всем, что случилось за прошедший день. Правда, начал с того, как Чарторыйский с Каменским застали меня в обнимку с графиней де ла Тровайола, умолчав конечно же о Нарышкиной. Догадками о водопроводе я тоже пока делиться не стал. Друзья внимали каждому слову, время от времени уточняя детали.

— Кто бы это мог быть? — задумчиво проговорил Новосильцев, имея в виду таинственного собеседника военного губернатора. Он зажал ладонью рот, словно затем, чтобы сдержать неверные догадки, и сидел, покачиваясь и вперив взгляд в горящий камин. В языках пламени виделись ему сцены прошедшего бала, он перебирал гостей, окружавших военного губернатора, примеряя к ним роль заговорщика.

— А убитый? Кем был убитый? — спросил я.

— И здесь тупик, — вздохнул Поло. — Документов при нем не обнаружили. Верно, среди бумаг, доставшихся преступнику, оказались и паспорт, и подорожная. Полиция, конечно, разберется, кто это был, но потребуется время…

Я прикинул: стоит ли сейчас говорить о водопроводе? И вновь решил выждать до такого момента, когда мои слова больший эффект возымеют. Я хотел доказать им, что напрасно не воспринимают меня всерьез. А пока решил зайти с другой стороны.

— А нельзя ли арестовать военного губернатора?! — предложил я. — Допросить с пристрастием!

— Можно! — с готовностью кивнул Новосильцев. — Если сможешь предоставить государю веские основания. А пока мы имеем следующее. Военный губернатор поймал тебя на пути в альков к фаворитке его величества. Фельдмаршал пригласил тебя к себе в гости и слегка пожурил, а ты выведал адресок его племянника, в доме которого тебя застали над остывающим трупом.

— Ловко вы… — протянул я.

— Это не мы, — печально усмехнулся Поло. — Так военный губернатор доложил императору.

— Я пробирался в альков к фаворитке его величества! — вскипел я и с воодушевлением, словно сам поверил в собственную ложь. — Да, пробирался! Но не к ней, а к ее подруге, к графине де ла Тровайола! Князь Чарторыйский может подтвердить, он же застукал нас… так сказать… Да что Чарторыйский! Там же был и сам генерал-губернатор граф Каменский! Они с князем Адамом появились именно в ту минуту, когда графиня находилась в моих объятиях! Мы можем пойти к государю и все объяснить!

— Мы?! — приподнял бровь Николай Николаевич.

Он ясно дал понять: я должен радоваться, что друзья после случившегося не отвернулись от меня, а о том, чтобы войти в круг ближайших друзей государя, теперь и речи быть не может!

Николай Николаевич смотрел на меня с триумфом, как победитель смотрит на побежденного. Ну, конечно, он же делом занят! Он теперь и статс-секретарь, и товарищ министра! Все об отечестве радеет, пока я, грешный, из будуара в будуар порхаю.

От обиды сделалось тошно. Может, я и не устоял перед соблазнами относительно прекрасного пола, но зато не лебезил перед военным губернатором! И утром не на перине почивал, а сидел в грязном кабаке, чтобы раскрыть заговор! И вот чем обернулись мои старания — меня же обвиняют в убийстве, которое я пытался предотвратить, а друзья высокомерно потешаются надо мной!

Я оглянулся на Поло, тот потупил взор. Старый граф тяжело вздохнул, и воцарилось молчание, но ненадолго — лопоухий поручик шумно сглотнул, утробным звуком нарушив тишину.

— А почему мы не отпустим солдат? — с недобрым предчувствием спросил я.

— Братец, тебе предстоит вернуться в крепость, — ровным голосом сказал Николай Николаевич.

— Но вы же знаете, что я невиновен! — вспыхнул я.

— Мы знаем, а закон — нет. — Новосильцев развел руками.

— Андрей! — вмешался Паша. — Это ненадолго! Мы найдем убийцу и докажем твою невиновность. Ты уж потерпи, брат!

— Андрюша, твой случай будет у меня на контроле! Клянусь, не успокоюсь, пока все не прояснится. Уверен, твое освобождение — дело ближайших дней, — постарался успокоить меня Александр Сергеевич.

— Там были люди, они же видели, — пробормотал я, не в силах поверить своим ушам.

— Три человека, — с горечью перебил меня Поло, — дворник, некая госпожа Носихина и коллежский регистратор Малявин. Все трое показали на тебя. Мало того, они утверждают, что сначала ты напал на них…

— Потому что они встали на пути, когда я погнался за убийцей! Я же объяснил вам! — воскликнул я. — Господа! Друзья! Я не могу поверить! Неужели вы позволите, чтобы меня, вашего друга, держали в крепости?!

— Но что мы можем сделать? — развел руками Николай Николаевич.

— Как — что?! — воскликнул я. — Сказать царю, что я невиновен! Пусть велит освободить меня!

— Нужны доказательства, — ответил Николай Николаевич и с досадой добавил: — Братец, мы пошли по замкнутому кругу…

— Но вы же, — вскричал я, обведя взглядом Новосильцева и Поло, — поднялись на самую вершину власти! Неужели не можете применить хоть толику влияния для освобождения своего друга?! Вы-то знаете, что настоящий убийца остался на свободе и замышляет в эти минуты еще более страшные злодейства!

Николай Николаевич опустил голову. Но я видел, что потупил взор он не от стыда, а от того, что счел мои слова незаслуженным упреком в их адрес.

— Ты знаешь, Андрей, что мы поднялись, как ты выразился, на вершину власти, чтобы дать России закон, конституцию, — последнее слово он произнес с особенной торжественностью. — А ты предлагаешь нам воспользоваться теми самыми незаконными привилегиями, против которых мы восстаем.

— Николай Николаевич, но в России столько веков царит произвол, правят столоначальники, — взмолился я. — Ну, пусть конституция начнется не с меня!

Я резко подался назад и, упершись спиною в стенку кареты, врезал пятками поручику Сенцову в грудь. Он грохнулся на землю, а я в один прыжок вылетел из кареты. Испуганная резкими движениями лошадь встала на дыбы и едва не опустила копыта на голову поручика.

— Стой! Стой! Держи его!!! — закричали драгуны лужеными глотками.

Я перемахнул через ограду, побежал наискосок через сад, и осенние мокрые листья захлестали по лицу. Застучали копыта — преследователи помчались в обход. На полпути, чтобы сбить их с толку, я изменил направление. Послышались ругань, кто-то поскакал вокруг сада в обратную сторону.

Вновь махнув через ограду, я побежал вперед и оказался на Канатной линии[23] и только сейчас сообразил: за спиной преследователи, а впереди Английская набережная, деваться-то некуда. И вдруг я заметил знакомое парадное, взлетел по ступенькам и едва не снес жгучую брюнетку в желтом платье.

— Вы? — воскликнула мадам Шерамбо.

— Я! Тороплюсь ужасно! Будут спрашивать, скажите: не знаете, не видели!

Я отодвинул в сторонку изумленную мадам, ринулся в верхней одежде прямо в зал, окинул взглядом старинную мебель, приметил бронзовую девицу в объятиях сатира на каминной полке и живую одалиску в белом платье, застывшую на лестнице на второй этаж. Густые рыжие волосы ниспадали на плечи. Всю ее усеяли веснушки, отчего на личике не осталось места ни для стыдливости, ни для порочности, — лишь простодушным весельем светились зеленые глаза.

— Алета! — Я взвился по ступенькам и обнял девушку за упругую талию.

— Вы?!

— Я! Ужасно тороплюсь! Скорее веди к себе!

— Я хотела выпить шампанского, — сказала она.

— Шампанского! — крикнул я.

Внизу отворилась дверь, судя по звукам, ведущая на кухню, и оттуда выглянула заспанная физиономия.

— Шампанского! — повторил я.

— Подать в номер? — спросило сонное создание.

— Выпейте сами! — ответил я. — Нам нынче некогда.

И я устремился вверх, увлекая за собою Алету.

— И в номер шампанского, — прокричала она.

— И в номер! — подтвердил я.

Девушка отворила дверь, и мы оказались в будуаре с широкой кроватью, накрытой атласным покрывалом.

— Вы поможете со шнуровкой? — Алета повернулась ко мне спиною.

— Некогда! — возразил я и нырнул под кровать.

— Господи! Что вы делаете, сударь? — воскликнула девица.

— Какой сударь?! — прошипел я из-под кровати. — Будут спрашивать — здесь нет никого!

— Ну, одна я тут сидеть не намерена, — буркнула Алета, и я услышал, как хлопнула дверь.

И пяти минут не прошло, как она вернулась.

— Сударь, — прошептала она, — полиция искала кого-то. Мадам сказала, что к нам никто не заходил.

— А чего же ты шепчешь-то? — спросил я, выбравшись из-под кровати.

— Не знаю, — пожала плечами Алета.

— Ладно. Пойду-ка отсюда, а то, не ровен час, беду вам накликаю, — промолвил я, в действительности не представляя, куда мне идти.

— Нельзя вам сейчас выходить, — помотала головой Алета. — Попадетесь!

В дверь постучали, и вошла мадам Шерамбо.

— Благодарю вас, сударыня. — Я поднес ее руку к губам.

— Вы каждую ночь досаждаете управе благочиния? — спросила она.

— Да уж, вошло в привычку, — вымученно улыбнулся я.

— Я прикрыла вас, — мадам Шерамбо перешла на французский язык. — Сама не знаю зачем. Мое заведение не из тех, каким нужны неприятности с властями…

— Неприятности не нужны никому, — сказал я. — Поверьте, я не намеревался злоупотреблять вашей добротой! Я оказался здесь случайно!

— Что сделано, то сделано, — продолжила мадам ледяным голосом. — Сейчас вам нельзя выходить на улицу. Оставайтесь до утра. Но затем, я надеюсь, вы покинете нас и будете настолько благоразумны, что не станете впредь подвергать риску меня и моих девушек.

— Благодарю вас, мадам! — с жаром ответил я. — Вы невероятно великодушны! Неприятности с полицией случились по недоразумению. Поверьте, скоро все образуется, и тогда вы узнаете мою щедрость!

Мадам Шерамбо со вздохом покачала головой и направилась прочь. В дверях она обернулась и едва заметной усмешкой дала понять, что надеется обойтись без моей благодарности: лишь бы я забыл дорогу в ее заведение.

Дверь за мадам закрылась. Я сбросил верхнюю одежду на стул. Алета склонила голову на мою грудь, обвила меня руками, и вожделение охватило меня.

— Сердится? — спросила девица.

— Да нет, — ответил я. — Выражает признательность. Говорит, благодаря мне заведение приобретает все большую популярность. Правда, сплошь у полицейских чинов. — Сердится, — констатировала девица. — Ну и ладно. Вы обещали помочь со шнуровкой. Она повернулась ко мне спиной. — Некогда! — возразил я. — Нужно успеть до шампанского. Я толкнул ее на постель, задрал подол, и через некоторое время Алета потерпела сладкое поражение. — Хорош у вас телескоп, сударь, — проворковала она. — Телескоп? — удивился я. — Да ты хоть знаешь, что это такое? — А ничего, припевка просто, — пожала плечами Алета и пропела:

— Ну-ка, повтори, — потребовал я, чтобы запомнить частушку. — А вот еще, — сказала Алета и вновь запела:

— Где ты набралась такого? — удивился я.

— Известно — где, — засмеялась Алета. — Некоторые господа всякие глупости сочинять горазды!

— Что верно, то верно. Вот послушай, — сказал я и пропел:

— Чевой-то задаром-то? — насупилась Алета.

— Да это ж для рифмы! — ответил я и достал кошель.

По завершении еще одной любовной баталии утомленная Алета уснула на моем плече. А я с сожалением вспомнил об оставленной в крепости кофейной паре. И зачем только Жан принес ее? Впрочем, еще вопрос, увижу ли я теперь когда-нибудь остальную свою коллекцию… Дома появляться нельзя. Я совершил побег, что точно превратило меня в преступника. Смогут ли теперь помочь мне друзья? Или будут вынуждены наблюдать, как все силы столичной полиции брошены на мою поимку?

Но зато я получил два важных преимущества. Во-первых, теперь я знал, что убийца служит в драгунском полку. А во-вторых, он не убил меня по пути в крепость, что, без сомнения, входило в его планы.

Вот только какую роль играл в этой истории столичный обер-полицеймейстер? Эх, зря я ему доверился!

Швейцар не желал пускать меня. А карточкой, сообразной случаю, я конечно же не обзавелся. Приходилось рассчитывать только на глотку.

— Иди, любезный, пока у меня терпение не лопнуло, и доложи графу Александру Сергеевичу, что приехал его старый друг!

— Его сиятельство граф никого не принимают! После обеда извольте приходить, тогда и доложу!

— А я требую: сообщи немедленно Александру Сергеевичу, что прибыл гражданин Очер! Из Парижа! Счастливо избежав гильотины!

— Я позову дворецкого, — сделал уступку швейцар.

Последний оказался сговорчивей — окинул меня подозрительным взглядом, но отправился доложить. Уловка подействовала: вернувшись, дворецкий сообщил, что велено проводить меня в минералогический кабинет. Я застал Александра Сергеевича с Яковом Ивановичем Репой. Они работали с делами заключенных. После всего случившегося у меня и в мыслях не осталось подтрунивать над их занятием.

Старый граф, одетый в шелковый шлафрок, поднялся навстречу. Прищурив глаза, он осмотрел меня настороженно и перевел взгляд на дворецкого, словно полагал, что тот добыл еще какие-нибудь сведения обо мне и готов огласить их. Яков Иванович выпрямился за спиной Александра Сергеевича и взирал на меня с любопытством.

— Мосье Очер? — с сомнением спросил Александр Сергеевич, поведя разговор на французском языке. — Вы прибыли из нашего французского имения?

— Да, ваше сиятельство, — промолвил я несколько измененным голосом. — Я бы хотел поговорить с глазу на глаз. Впрочем, пусть и мосье Репа останется.

Яков Иванович вскинул брови от удивления. А старый граф подал знак дворецкому, и тот удалился. Как только дверь за слугою закрылась, я заговорил своим обычным голосом:

— Признаться, я боялся появляться на улице. Но напрасно! Мадам Шерамбо загримировала меня превосходнейшим образом, даже вас подвела проницательность!

— Кто вы? — Старый граф отступил на шаг.

— Да это же граф Воленский! — воскликнул штабс-капитан Репа.

— Андрюша?! — вскрикнул Александр Сергеевич.

— Вынужден был назваться именем, которым пользовался ваш сын во Франции, — улыбнулся я.

— Ловко! — признал старый граф. — Я был заинтригован, когда доложили, что некто Очер прибыл из Франции, да еще избежав гильотины, как сам изволил выразиться! Но так как известный нам гражданин Очер с утра отправился в министерство, спрашивается, кто же этот самозванец?

— А это Воленс-Ноленс. — Я стянул с себя парик и накладные бакенбарды.

За чашечкой кофия я поведал старому графу о ночных злоключениях.

— Эртель! Эртель! — повторял он с сомнением в голосе. — Но я знаю Федора Федоровича как человека порядочного. Не могу поверить, чтобы он оставил вас с убийцей!

— Предполагаю, Александр Сергеевич, — ответил я, — что обер-полицеймейстер находится в неведении. Наверняка в неведении. Думаю, убийца узнал о намерении Федора Федоровича перехватить меня по пути от вас и отправился с ним. Все это неважно! Самое главное — теперь я знаю, кто настоящий убийца! Всего-то и нужно — выяснить, кто сопровождал Федора Федоровича нынешней ночью!

— Поднять полковой приказ Санкт-Петербургского драгунского полка будет нетрудно, — с воодушевлением промолвил Яков Иванович.

Я взглянул на него с благодарностью. Штабс-капитан волновался за мою судьбу больше, чем давние друзья, хотя и знакомы мы были всего со вчерашнего дня.

— Не уверен, что из приказа мы получим верные сведения: решение могло быть принято в последнюю минуту, — усомнился я.

Тем не менее Яков Иванович с готовностью вскочил:

— В любом случае я легко выясню, кто сопровождал обер-полицеймейстера!

Он поспешно направился к выходу, словно решил немедленно приступить к розыскам.

— Постойте-постойте, Яков Иванович, — удержал его старый граф. — Мы конечно же выясним имя этого офицера. Но что дальше? Нужно все продумать до мелочей! Не горячитесь!

Штабс-капитан вернулся, немного помялся и с неохотой опустился в кресло. Взгляд его потускнел, он заговорил с меньшим пылом, но с большей рассудительностью:

— Граф Воленский покажет на нужного офицера, и того, без сомнения, арестуют. Но и Андрея Васильевича оставят под замком до выяснения истины. И таких дел у нас!.. — Он с тоской приподнял несколько папок на столе и уронил их обратно.

— Признаюсь, господа, уж вы не обессудьте, но я не горю желанием дожидаться истины в тюрьме, — нахмурился я.

— Да уж, в сложившихся обстоятельствах это смертельно опасно для тебя, — промолвил старый граф. — Кто знает, может, убийца действует не один? Если имеются сообщники, они легко доберутся до тебя, даже если настоящий злодей окажется в узилище. Мы должны надежно спрятать тебя. Я могу отвезти тебя в свое имение…

— А подорожная?

— Поедешь под видом моего слуги, — ответил старый граф. — Отправимся в Братцево…

— Сидеть вдали, мучиться неизвестностью — выше моих сил…

— Самое главное, Андрюша, чтобы ты ничего не предпринимал самостоятельно, — предостерег меня Александр Сергеевич.

— Если бы я ничего не предпринимал, то ночью оказался бы в руках душегубца, — возразил я.

— Я не призываю сидеть сложа руки в тот момент, когда убийца стоит перед тобой. Но не нужно искать встречи с ним. В Санкт-Петербурге оставаться опасно.

— Я понимаю… Подозреваемый в преступлении скрывается в доме статс-секретаря и товарища министра внутренних дел! Нехорошо-с…

— И впрямь нехорошо, — с иронией ответил Александр Сергеевич. — Но дело не в Павлике и не в Коле. Они с удовольствием помогли бы тебе. Однако же ты сам потребовал удалить слугу прежде, чем превратиться из гражданина Очера в графа Воленского. А в Братцево никто из челяди тебя не знает. Ты сможешь представиться хоть Очером, хоть чертом. Правда, милостивый государь, придется некоторое время пожить анахоретом…

— Александр Сергеевич, я не выдержу, — взмолился я. — Сидеть в глуши, не зная, что происходит, как идет расследование!

— Видишь ли, Андрюша, ты сейчас находишься в сильном нервическом возбуждении, твой разум сосредоточен только на своей беде. В таком состоянии любой человек склонен совершать ошибки. Поверь, лучше положиться на помощь друзей, не имеющих к сложившейся ситуации непосредственного отношения. Нужны трезвые мысли, а вот горячиться незачем.

— Знаете, Александр Сергеевич, мне приходилось корабли брать на абордаж, — напомнил я.

— Андрюша, никто не сомневается в твоей храбрости. Но тогда ты действовал в обстоятельствах высшего напряжения сил, сейчас же оказался в состоянии длительного нервного ожидания…

— Тем более, Александр Сергеевич! — возразил я. — В глуши, в Братцево, я и вовсе сойду с ума…

— Андрей Васильевич может расположиться у меня, — вмешался Яков Иванович.

— Я бы не хотел обременять вас, — ответил я исключительно из вежливости.

— И слушать не хочу, — замахал огромными ручищами штабс-капитан Репа. — У меня спокойно, искать никто не будет. И вы будете исправно получать все новости о ходе вашего дела.

— Даже не знаю, что и сказать. — Я сердечно пожал руку Якову Ивановичу.

— Остаюсь при мнении, что лучше в Братцево, — произнес Александр Сергеевич, поджав губы. — Однако, учитывая твое упрямство, придется согласиться с Яковом Ивановичем. По крайней мере, он за тобой присмотрит… но и сам запомни: ни шагу из квартиры! Предоставь все дело друзьям. Поверь, они сделают все, чтобы восстановить твое доброе имя.

Из дворца Строгановых я вышел в парике, но уже скоро снял его, полагая, что у дома штабс-капитана Репы засады не будет. Яков Иванович проживал на Васильевском острове. В одноэтажном деревянном доме он снимал небольшую квартиру с отдельным входом.

— Это Бонов дом! — с гордостью сообщил Яков Иванович.

На лице моем отразилось недоумение, и он пояснил:

— Когда-то здесь проживал сам Ломоносов. А потом была химическая лаборатория.

Нас встретил угрюмый малый, слуга штабс-капитана.

— Вот, Василий, господин граф остановится у нас на некоторое время, — сказал Яков Иванович.

Он не назвал ни имени моего, ни фамилии. Василий с пониманием кивнул и молча принял нашу верхнюю одежду. За его внешней угрюмостью скрывалась готовность беспрекословно выполнять волю хозяина, не задавать лишних вопросов и держать язык за зубами.

— Яков Иванович, даже не знаю, как вас благодарить, — смущенно проговорил я наконец.

— Пустое, Андрей Васильевич, — улыбнулся он. — Признаюсь, не впервой мой дом используется в качестве временного пристанища. Знаете, моя жизнь с детства складывалась самым что ни на есть благополучным образом. И порою, грешно сказать, даже вопросом задаюсь: за что мне такая благодать? Одна мысль свербит: много мне дано, много с меня и спросится! И знаете ли, только в такие минуты, когда удается кому-то помочь, я чувствую, что живу, живу по-настоящему, в смысле, оправдываю данную мне благодать!

Я осмотрелся украдкой. Штабс-капитан, конечно, не бедствовал, но и о каком-то особом благополучии речь не шла. Впрочем, судя по его воодушевлению, будь у него такая возможность, он бы разместил в личных апартаментах все четыре тысячи восемьсот сорок пять человек заключенных, чья вина не установлена.

Чудаковатый, конечно, он человек! Такому бы делать карьеру по духовной части.

Видимо, мои мысли как-то отразились на выражении лица, что не ускользнуло от внимания Якова Ивановича. Впрочем, он по-своему истолковал мои эмоции.

— Ох, простите-простите, Андрей Васильевич! Замучил я вас разговорами! А вам бы умыться, отобедать и отдохнуть после всех треволнений! Василий! Проводи-ка графа в спальню!

Яков Иванович ушел по делам, оставив меня на попечение угрюмого Василия. За обедом я вспоминал обидный разговор с Александром Сергеевичем и даже не заметил, чем Василий потчевал меня. А на сытый желудок потекли мысли о княжне Нарышкиной. Знает ли она о случившемся со мною, что об этом думает?

Эх, вновь бы ощутить горячие ланиты на груди! А еще лучше с ее компаньонкой итальянской графиней потараканиться! Эх, женщины, забавные создания!

Впрочем, если призадуматься, так и в мужчинах много странного обнаружишь. Взять меня. Столкнувшись с соперником по пути к даме, готов был вызвать его на дуэль и биться насмерть. Но когда на него напал неизвестный злодей, не задумываясь, кинулся на выручку!

А этот негодяй приказал выпороть меня!

Я припомнил, как стоял на черной лестнице в доме Нарышкиных, а снизу донесся голос с иностранным акцентом: «Отдайте! Отдайте то, что вам дала Коломбина! Или смерть!»

А что, если Нарышкина участвует в заговоре? И знает, для чего военному губернатору понадобились деньги? Недаром же он придал своему визиту столь секретный характер, что не побрезговал лично подняться по черной лестнице! А неизвестный иностранец осмелился напасть на самого военного губернатора!

История повторяется в виде фарса!

Покойный император Павел волочился за Гагариной и, если бы не заколотил проход, мог бы скрыться от убийц в покоях законной супруги. А теперь — Нарышкина! Неужели и она участвует в заговоре?

На следующий день, едва штабс-капитан отбыл к Строгановым, я послал княжне Нарышкиной записку, подписанную — Comte de l’Autruchienne. Василий вернулся с известием, что меня ждут к пяти. Надев парик и бакенбарды от мадам Шерамбо, к назначенному времени я прибыл в «Новые Афины».

Дворецкий проводил меня в гостиную. Но встретила меня не княжна, а графиня де ла Тровайола, чему я немало обрадовался.

— Алессандра! Вы! Вы спасли мою жизнь!

Я подбежал к ней и взял ее за руки, едва сдерживаясь, чтобы не заключить в объятия.

— Господи! Граф! Вы замаскировались незнакомцем и кидаетесь ко мне! А если бы я позвала на помощь!

— Но вы не позвали, — произнес я проникновенным шепотом и попытался заключить Алессандру в объятия.

— О нет, — фыркнула она, — не лезьте ко мне с этими ужасными capelli[24].

Последнее слово я не разобрал, но догадался о смысле по гримасе графини. Я сорвал парик с бакенбардами и вновь потянул к себе Алессандрину.

— Прекратите, граф! — Она вырвалась из моих объятий. — Ваши домогательства — не лучший способ благодарности!

— Простите! Простите! — воскликнул я, почувствовав, что краснею. — Я не просто благодарен вам! Еще тогда, когда я шел следом за вами в апартаменты княжны, еще тогда я почувствовал, что не должен этого делать!

— Но сделали же! И сегодня явились. — Губы Алессандры дрогнули в снисходительной усмешке.

— О, если бы вернуться на несколько дней назад! — простонал я. — А сегодня я пришел совершенно по другой причине…

— Подозреваю, что другой эта причина стала в тот момент, как вы увидели меня! Вы ведете себя оскорбительно! Окажись на моем месте баронесса Мако, вы бы и за ней приударили!

— Вы принимаете меня за обычного повесу! Поверьте, это не так…

— Стало быть, вы необычный повеса! — парировала графиня.

— С тех пор, как увидел вас… — Я хотел взять за руку Алессандрину.

— Держитесь на почтительном расстоянии, — холодно промолвила она, отступив на несколько шагов.

— Боже мой, будьте же великодушны! Дайте возможность доказать вам…

— Давайте на этом и остановимся! — сделала предупреждающий жест Алессандра. — Присядьте на диван и лучше расскажите, что с вами произошло. И поднимите парик.

Я умолк, уставившись на коллекцию труб для оркестра роговой музыки. Одно место на полке пустовало. Судя по ранжиру, отсутствовал второй по величине рог.

— Что-то вы опечалились, — заметила графиня. — Выпьете кофе или чая?

— Пожалуй, кофия, — согласился я.

Графиня позвонила в колокольчик. Я отошел к подоконнику и, пока в гостиной находились лакеи, рассматривал набережную Фонтанки.

— Алессандрина, — начал я, когда мы остались одни, — меня арестовали по подозрению в убийстве…

Графиня кивнула. Ну конечно, она же присутствовала при аресте.

— Я бежал из-под стражи и теперь скрываюсь. Вот отчего этот маскарад, — продолжил я.

— А граф Строганов? — спросила Алессандрина. — Он обещал помочь вам!

— Да-да! И я бесконечно благодарен вам! Вы сообщили графу о моей беде!

— Дева Мария, — вздохнула она. — Не стоит благодарности! Но что же граф Строганов?

— Он обещал помочь, однако требует, чтобы я сидел безвылазно и не предпринимал сам никаких действий!

Его сын — товарищ министра внутренних дел и мой близкий друг…

— Уверена, стоит прислушаться к их советам, — кивнула графиня. — С такими могущественными друзьями вам не стоит опасаться за свою судьбу.

— Видите ли, я подозреваю, что княжна Нарышкина оказалась — конечно же невольно, — причастна к моей беде…

— И за этим вы пожаловали…

— Именно так! — воскликнул я. — Хочу прояснить некоторые вопросы…

— К сожалению, княжна не может принять вас, — покачала головой графиня. — Она поручила мне выяснить: не нужна ли вам помощь?

— Кажется, я случайно стал свидетелем какой-то тайны, за что подвергаюсь гонениям, — нахмурился я. — Я столкнулся в этом доме на черной лестнице с фельдмаршалом графом Каменским. Какой-то незнакомец напал на него. Он требовал отдать…

Я заметил некоторое напряжение в лице Алессандры.

— Вы столкнулись с генералом-губернатором? — переспросила она.

— Да, — подтвердил я. — И спас его от какого-то злодея. Это случилось накануне бала. И вот благодарность! Наверное, граф Каменский опасается, что я узнал какую-то тайну. Что-то, связанное с Нарышкиной. Незнакомец называл ее Коломбиной…

Графиня вздрогнула, но уже в следующее мгновение улыбнулась, поднялась и подошла ко мне. Я встал, она взяла меня за руки и заглянула в глаза.

— Вы и вправду такой прямодушный? — спросила Алессандрина с лукавой усмешкой.

Я улыбнулся, мечтая об одном — чтобы она не выпускала моих рук.

— Если полагаете, что неприятности случились из-за ненароком подслушанного разговора, то выбрали верный способ усугубить бедственное положение, — сказала графиня.

— Чем же я, по-вашему, могу сделать хуже?

— Излишними расспросами конечно же. Ведите себя так, будто вы ничего не слышали. Пусть ваш рассказ так и звучит: кто-то в темноте напал на кого-то, а вы прекратили потасовку. Не нужно никаких уточнений! Еще лучше было бы вообще забыть эту историю, но вы повторяете на каждом углу: «Генерал! Фельдмаршал! Граф такой-то!» а потом удивляетесь, что у вас неприятности!

— Пожалуй, вы правы, — пробормотал я и легонько сжал ладошку Алессандрины.

Она вырвала руку, шлепнула меня по пальцам и отошла на несколько шагов.

— К сожалению, граф, я занята. Советую вам не предпринимать рискованных вылазок. Доверьтесь друзьям.

— Друзья, к сожалению, отнюдь не всегда оказываются союзниками, — вздохнул я и, размышляя вслух, добавил: — Пожалуй, стоит поговорить с Михаилом Илларионовичем Кутузовым.

— Бывшим военным губернатором? — уточнила собеседница.

— Да, помните, мы встретили его на балу? Он пригласил меня навестить его в кадетском корпусе.

— Как знаете. — Графиня де ла Тровайола протянула руку для поцелуя и, кивнув на парик, добавила: — Не забудьте…

Ранним утром Яков Иванович уехал в Москву, предоставив, как обещал, и квартиру и слугу в полное мое распоряжение. Я выждал до середины дня, а после обеда приказал вызвать извозчика, загримировался и отправился в кадетский корпус в расчете застать генерала Кутузова. По пути поневоле я веселился, воображая, что в маскараде от мадам Шерамбо сразу Михаил Илларионович меня не узнает, — вот уж повод будет для изумления.

Эх, рано я радовался: был узнан, едва спрыгнул на землю из коляски, и не Кутузовым, а полицейскими.

— Вон он! Вон он! — услышал я возбужденный голос.

Поручик Сенцов галопом пустил свою лошадь. Глянул я вправо-влево — полицейские драгуны подступали со всех сторон. Сердце рванулось вон из груди. Я бросился в сад кадетского корпуса: отчаянное положение пробудило ярость, сдаваться я не собирался. Если не удастся скрыться — бить, бить и бить каждого, кто подступится ко мне, сражаться до смерти! В предстоящей бойне я жаждал мстить всему миру за несправедливость.

Временные постройки, вероятно сооруженные для проведения какого-то торжества, загромоздили сад. Я мчался через проход между деревянными стенами, и казалось мне, что бегу, как обложенный зверь по единственной свободной тропе, и знаю, что ведет она в загон, но бежать больше некуда.

Проход закончился, и я оказался на арене амфитеатра. Мелькнула мысль: как же это Господь Всемогущий оставил меня, бросил невиновного?! Я воздел очи горе — попенять ему!..И увидел огромный шар серо-голубого цвета. Золотой лев, украшавший полотнище, смотрел вдаль спокойным, величественным взором. По сторонам от царственного зверя располагались вензеля. Разобрать их я не успел.

— Heus-Deus! Да ты оригинал! — воскликнул я.

Махина около семи саженей[25] в диаметре возвышалась над деревянным помостом в центре арены. Шар висел в воздухе, опоясанный стропами, те, в свою очередь, крепились к железному обручу, а снизу к тому же обручу была привязана плетеная корзина. Еще четыре каната тянулись от корзины к швартовым тумбам, в роли которых выступали каменные львы. Тугие мешки висели по бокам, а подле крутились бездомные псы, словно несли караульную службу.

Монгольфьер! Монгольфьер посреди Санкт-Петербурга!

Особое изумление вызывали корабельные якоря, притороченные по бокам: я не предполагал, чтобы воздушные шары еще и плавали по морям!

Цокот копыт вывел меня из оцепенения. Обернувшись, я увидел поручика Сенцова верхом на лошади. Глаза его пылали яростью. Он взмахнул палашом, рассчитывая оглушить меня ударом плашмя.

Я поднырнул под летевший сверху клинок и ткнулся во влажный от пота лошадиный бок. Кобыла двинулась, я потерял равновесие, но успел ухватиться за ляжку Сенцова, и поручик повалился на мостовую вместе со мной. Я первым вскочил на ноги, выбил палаш из рук поручика, наградил вояку ударом по кожаной накладке на рейтузах, подобрал оружие и кинулся к монгольфьеру.

Беспризорные собаки залились хриплым лаем, но отступили на безопасное расстояние. А я, взлетев по ступеням на помост, с разбегу перевалился через плетеный бортик и плюхнулся на дно, щедро устланное соломой. В центре корзины обнаружилась жаровня, черная труба устремлялась вверх и исчезала в устье воздушного шара. В жаровне потрескивал огонь.

Поднявшись, я перегнулся через борт и рубанул по канату. Монгольфьер дернулся, словно пробуя: нельзя ль улететь?

— Сейчас-сейчас! — как живого ободрил я воздушный шар.

Оставалось перерезать еще три швартовых конца.

— Стой! Не уйдешь! — послышались окрики.

Серые овчинные полушубки приближались к монгольфьеру. Трое драгунов взбежали на помост и вскочили на борт. Они возвышались надо мною, ухватившись для равновесия за железный обруч. Я сделал ложный выпад, угрожая рубануть по ногам. Драгуны, расступаясь, засеменили по узкому бортику словно канатоходцы, а я вновь перегнулся и перерубил еще один конец. Монгольфьер рванул вверх, корзина накренилась, меня подбросило, и я свалился на дно.

Один солдат опрокинулся назад, только грязные сапоги мелькнули за кормой. Бедолага провалился между корзиной и помостом. Двое других, перекликаясь матерно, повисли на железном обруче и болтали ногами в поисках опоры.

Я вскочил и треснул ближайшему драгуну кулаком в причинное место. Он взвыл, разжал руки и рухнул вниз. Движением плеча я направил его полет, и тот приземлился за бортом.

Последний солдат, умудрившийся устоять, взмахнул палашом и перерубил веревку, тянувшуюся откуда-то сверху. Я испугался, что он перережет стропы и шар улетит, а корзина останется.

Я атаковал его снизу, но он парировал. Свое оружие противник держал в левой руке. Мы мерили друг друга жесткими взглядами, я смотрел снизу вверх, он сверху вниз. Правой рукой придерживаясь за обруч, он шагнул влево. Я переступил в ту же сторону, спиною касаясь жаровни. Он попытался выбить мой палаш, я же притворился, будто ослаб. Драгун с воодушевлением ударил еще раз, я уронил палаш, а сам быстро обогнул жаровню, подпрыгнул и, подтянувшись на железном обруче, обеими ногами врезал солдату в грудь.

Он потерял опору, однако удержался и повис на одной руке. Я ударил еще раз ногами, но теперь по его пальцам, сжимавшим обруч. Драгун с воплем разжал руку и скользнул вниз, но приземлился на ноги.

К противникам спешило подкрепление — отряд человек из шести, а драгоценные мгновения терялись из-за ретивого служаки.

Солдат пошел по кругу с палашом на изготовку, намереваясь тянуть время, пока не подойдут товарищи.

И тут подоспела подмога в виде поручика Сенцова, выросшего на помосте с пылавшими от злобы глазами. Увидев меня, он без промедления прыгнул в корзину, отчего та колыхнулась, и наступавший на меня драгун налетел на жаровню, припав лицом к раскаленной части. Солдат вскрикнул, я бросился вперед и столкнул его за борт. Повернулся к Сенцову, но тот жалостно всхлипнул и сам с завидной прытью вылетел вон.

Я поднял палаш, перерубил швартовы, и монгольфьер рванул вверх. В последний момент кто-то подпрыгнул с земли, и я увидел руки, вцепившиеся в бортик. Я ринулся к ним, намереваясь скинуть недруга, пока воздушный шар не поднялся слишком высоко.

Но противник оказался на удивление ловким. Черная тень взметнулась вверх и выросла передо мною. Я отметил партикулярное платье, весьма странное на вид, — хрупкую фигурку облегали короткая черная курточка и черные лосины, — но подробно изучать диковинную одежду было некогда. Я бросился на противника, но он изогнулся и перехватил меня поперек пояса. Я успел удивиться силе тонких рук и, подброшенный бедром, грохнулся на спину. Незнакомец прыгнул на меня сверху, сверкнул кинжал, острие уперлось в мое горло, и мелодичный, но жесткий голос по-французски скомандовал:

— Не двигайтесь!

Маленькая сильная рука высвободила палаш из моей кисти и оттолкнула клинок в сторону.

— Алессандра! — воскликнул я в изумлении.

Верхом на мне восседала графиня де ла Тровайола!

— Вы?! — пораженно воскликнула она, вглядевшись в мое лицо. — Но что это значит?! Зачем вы это сделали?!

— Это был единственный шанс уйти от преследователей.

— О господи! — выдохнула графиня. Привстав, она взглянула через борт на землю и сказала: — Стоят внизу и крестятся! Видели бы вы их изумленные физиономии!

Я лежал на дне и слышал только собачий лай, временами переходивший в тоскливые завывания. Попытался подняться, но графиня, почувствовав движение, вновь опустилась на меня и надавила на плечи, а когда я оказался распростерт на спине, прижалась ко мне, и ее губы прильнули к моим губам. Я обнял Алессандру за плечи, а в голове каруселью закружились мысли. Сначала — что с Нарышкиной как-то нехорошо получилось. Затем — что с Марией Антоновной не стоило вообще ничего затевать. А потом я прихватил графиню де ла Тровайолу за ягодицы.

Нетерпеливые руки расправились с одеждой. Воздушный шар поднимался выше и выше…

Лев, исполненный очей, смотрел вдаль, благородно не замечая прелюбодеяния под своим носом.

Разгоряченные, мы вытянулись на дне корзины.

— Как-то это все неожиданно, — выговорил я.

— Ты последний мужчина в моей жизни, — ответила Алессандра.

— Вот как, — пробормотал я, обескураженный ее словами еще больше, нежели вспышкой страсти.

— А я последняя женщина в твоей жизни, — добавила графиня де ла Тровайола.

Она нравилась мне, но к такому развитию отношений я не был готов.

— Вот это уж совсем неожиданно, — без обиняков заявил я.

— Мы скоро умрем. Через час, максимум — два шар поднимется на такую высоту, где мы умрем.

— Умрем?! Отчего? — воскликнул я, напуганный ледяным спокойствием Алессандры.

— От недостатка кислорода или от переохлаждения — не знаю, что наступит раньше, — объяснила графиня.

— Это… шутка? — с надеждой спросил я.

В глазах Алессандры не было ни намека на розыгрыш. Я поежился. Не знаю, что больше вызывало озноб — слова спутницы или воздух, ставший заметно холоднее.

— Это не шутка, а законы физики, — промолвила Алессандра.

Она коснулась губами моей щеки и поднялась на ноги. Я последовал ее примеру. Едва я возвысился над плетеным бортом, как холодный воздух обжег щеки, шею и с противной настырностью хлынул под одежду. Я натянул скорее шинель, но теперь она казалась хлипкой, нисколько не приспособленной для защиты от холода. Более всего хотелось заключить в объятия жаровню и — уж так и быть — умереть от недостатка кислорода!

Земля сверху выглядела огромным круглым блином, таким плоским, что невольно приходило на ум: может, и впрямь покоится на слонах, а те — на черепахе.

Странное впечатление произвел на меня вид Санкт-Петербурга с высоты. Сады и парки с осенними облетевшими деревьями казались большим мрачным лесом, разреженным пустырями и изрезанным руслами рек. А дворцы, храмы и дома выглядели игрушками, выстроенными неведомыми великанами в прошпекты и линии.

Но после сказанного графиней де ла Тровайолой стало не до ландшафтов. Я хотел убедиться, что слова ее — все ж таки ловкая шутка.

— А ты? — спросил я. — Как же ты, зная о смертельной угрозе, забралась сюда? И вообще — зачем?

Я окинул взглядом дрожавшую от холода Алессандру. Необычные черные курточка и лосины наводили на мысль, что графиня имеет непосредственное отношение к воздушному шару, что она и подтвердила:

— Этот шар построил профессор Черни, а я его помощница.

— Да! — вспомнил я. — В «Санкт-Петербургских ведомостях» было объявление о полете монгольфьера.

— Это не монгольфьер, а розьер, — поправила меня Алессандра.

Раздалось утробное мяукание, из-за жаровни выскочил черный комочек и потерся о ногу Алессандры. Она взяла его на руки.

— Твой подарок, — улыбнулась Алессандра и потрепала за ушами дрожавшего котенка, приговаривая: — Розьер, Розьер.

— Он тоже умрет? — спросил я.

Графиня протянула котенка мне:

— Держи!

— Вот еще! Мало мне дома такого же обормота! — фыркнул я.

И тут же устыдился, вспомнив, что котенок принадлежал убитому незнакомцу. Я почесал Розьера за ушами, он замурлыкал. Котенок был черным от ушей до кончика хвоста, только грудь белая, словно манишка. Он дрожал от холода, и я спрятал его за пазухой.

Изнутри корзина напоминала кабинет алхимика. К стенкам из ивовых прутьев ремешками были пристегнуты круглые приборы с цифрами и стрелками под стеклом, латунный раструб, напоминавший гигантский охотничий рожок, и несколько кожаных сумок, буквально готовых лопнуть, — так туго они были чем-то набиты. Пара ремешков оставались свободными. На один из них Алессандра повесила палаш, продев через свободную петельку. Затем раскрыла самую пузатую сумку, извлекла два туго скатанных свертка, развернула, и они оказались шубами.

— Надень.

— Значит, от холода не умрем, — с удовлетворением промолвил я.

— Не обольщайся, через пару часов поднимемся на такую высоту, что шубы не спасут, — обнадежила графиня.

— Я не понимаю, когда ты шутишь, а когда говоришь серьезно, — сердитым голосом промолвил я.

Из второй сумки она вытащила шерстяной платок и замотала им голову.

— Там есть еще один, — сказала она.

— Обойдусь, — буркнул я.

Далее графиня де ла Тровайола достала тетрадь и карандаш. Я вытащил из-за пазухи сопротивляющегося котенка, надел шубу и спрятал его обратно. Алессандра обошла вокруг жаровни. На плетеной стенке располагались приборы — термометр и барометр. Она взглянула на них и накорябала в тетради какие-то числа.

— Что ты делаешь? — спросил я, уязвленный тем, что на меня Алессандра не обращала внимания.

— Веду наблюдения, — ответила она.

— Вот как, — хмыкнул я. — Но если путешествие так опасно, может, стоит подумать о том, как вернуться?

— Если суждено погибнуть, погибнем во имя науки!

— Гхм, а я надеялся погибнуть во имя Отечества.

— Наука послужит и твоему Отечеству, — заверила она.

— А это что такое? — Я показал на латунный раструб.

— Сам не видишь?

— Труба какая-то, — пожал я плечами. — Но для чего?

— Это труба для оркестра роговой музыки, — промолвила Алессандра, корябая в тетради. — Ну как же без нее? Чем ангелов разгонять, если мешаться будут?

Я рассердился и отошел за жаровню — так, чтобы графиня меня не видела. Характер у нее оказался тот еще. Слова не скажет без подковырки. Немудрено, что страсть к науке заменила ей приватную жизнь.

Золотой лев с торжественным спокойствием смотрел вдаль, куда-то за горизонт. «И вокруг престола четыре животных, исполненных очей спереди и сзади. И первое животное было подобно льву»[26], — вспомнил я и осенил себя крестом.

— Смотри, — окликнула меня графиня де ла Тровайола, она показала мне карандаш. — Это придумал Никола Жак Конте. Между прочим, тоже воздухоплаватель.

— Господи, Алессандра! — не выдержал я. — Ты говоришь, что нам жить осталось пару часов, и развлекаешь меня глупыми штучками!

— Ты сердишься? — Черные брови графини изогнулись от удивления.

— Да, сержусь, — заявил я.

— Как мило! — засмеялась она. — Ты похитил наш воздушный шар, а я… я… когда увидела, что розьер улетает, не знала, что делать, просто по глупости бросилась в гондолу в последнее мгновение! А теперь ты ведешь себя так, словно я в чем-то виновата!

— Ты наверняка знаешь, как управлять этим монголь… розьером, — раздраженно промолвил я. — Так могла бы не дразнить меня попусту.

— Профессор Черни знает, — вздохнула графиня. — А я не уверена, что у меня получится.

— Но куда мы летим, ты хотя бы знаешь? — спросил я.

— Ветер дует с залива. Шар несет на восток.

— На восток?! — ужаснулся я.

— Что ты кричишь? — удивилась Алессандрина.

— На востоке — Ладога! — объяснил я. — Этот твой монгольфьер… или тьфу ты… розьер! У него хватит сил перелететь через озеро? Будь уверена, в России середина октября не сезон для купания!

— Что ты раскричался? — возмутилась графиня. — Я предупреждала, что мы погибнем.

— Но ты не говорила, что мы утонем!

— Ты скоро отморозишь себе уши, — только и ответила Алессандрина.

Она была права. Я едва терпел холод и, решив не упрямиться понапрасну, достал второй шерстяной платок и укутал им голову. Заодно глянул в отворот шубы, оттуда сердито зыркнул котенок, недовольный тем, что я распахнул воротник.

— Ну, что, Розьер? Как думаешь, долго еще нам терпеть издевательства?

Котенок утробно зарычал, я запахнул шубу и вздохнул: даже звереныш оказался не на моей стороне.

Графиня извлекла откуда-то шерстяные рукавицы и протянула мне пару. В больших отделениях оказались по четыре дырочки для пальцев. Пока я натягивал их на руки, Алессандра смотрела на меня с каким-то странным сочувствием и, казалось, забыла и о приборах, и о записях. Я ответил вопросительным взглядом. Графиня обняла меня и прижалась жесткими, замерзшими губами к моим губам.

— Если мы не найдем способа спуститься на землю, наша участь окажется незавидной, — напомнил я.

— Зато на этой высоте изменился ветер. — Алессандра поднесла компас к самому моему лицу.

Стрелка подрагивала, указывая на юго-восток.

— Кажется, в той стороне Москва…

— Удачное направление, — согласился я, подумав, что если останусь жив, то найду, чем заняться в Первопрестольной.

— Ты замерз? — спросила Алессандра.

— Как видишь, не до смерти.

Я попытался улыбнуться, но губы едва слушались. Графиня тут же вспомнила про научные наблюдения — у нее хватало терпения греть руки близ жаровни и что-то корябать в своем журнале.

— Алессандра…

— Просто Алессандрина, — напомнила она.

— Алессандрина, неужели для тебя так важны наблюдения?

— Не прощу себе, если не сделаю записей, — ответила она. — Мужчины отчего-то решили, что наукой могут заниматься только они.

— Вот как! Ты, значит, готова пожертвовать жизнью, чтобы доказать обратное. А заодно и жизнью случайно подвернувшегося мужчины. Сдается мне, что ты все-таки знаешь способ, как вернуть монгольфьер на землю. Ты могла бы прекратить полет в самом начале.

— Могла. — Графиня де ла Тровайола смерила меня насмешливым взглядом. — И ты попался бы в руки полиции! И еще позволь напомнить: это розьер, а не монгольфьер.

— Прости, не вижу разницы, — признался я.

— Воздушный шар братьев Монгольфье наполнялся горячим дымом на земле, поднимался в воздух, а когда дым остывал, опускался вниз. Пилатр де Розье усовершенствовал изобретение, — с чувством превосходства поведала графиня. — Розьер поднимается вверх с жаровней в гондоле, сам видишь. Мы можем набирать высоту до тех пор, пока не кончится топливо.

— Топливо? — переспросил я.

— Да, — кивнула Алессандра. — А ты думал, это подстилка для любовных экзерциций?

Она отворила заслонку и сунула в жаровню охапку соломы. Я было расхохотался, но, хватив морозного воздуху, умолк. Не для того я бежал от убийц, чтобы умереть от чахотки.

— Ага! Я так и знал, что ты шутишь. Разыгрываешь меня! Если не подбрасывать солому, розьер благополучно спустится на землю!

— По расчетам профессора Черни, после прекращения подачи топлива шар поднимется вверх еще на целую милю. Мы запросто окажемся в слоях атмосферы с недостатком кислорода.

— Ну, так не поддавай больше топлива, — весело сказал я. — Оставь хоть сколько-то для любовных утех!

Я обнял Алессандру и через толстую шубу почувствовал ее упругое тело. Придавленный кот взвыл и вцепился когтями в мою грудь.

— А еще можно избавиться от балласта, — сообщила графиня.

Она развязала один из мешков, висевших за бортом, и вытряхнула из него песок. Розьер устремился вверх с большей скоростью.

— Ты меня не напугаешь, — усмехнулся я.

Во рту появился терпкий привкус крови. Это треснули обветрившиеся губы, когда я выдал снисходительную улыбку. Я хотел вернуться на землю, но Алессандра продолжала следить за приборами и, просунув пальчики в дырочки в рукавице, что-то строчила в тетради. «Ладно уж, потерплю», — подумал я, уверенный, что графиня де ла Тровайола превосходно справится с обязанностями воздушного лоцмана. А мне будет, о чем писать мемуары.

Некоторое время я смотрел вниз. Во все стороны расстилался лес, плавно изгибались реки, повсюду блестели озера. Иногда попадались деревушки. Избы казались игрушечными, а люди и домашняя скотина — черными муравьишками.

Когда же я смотрел вдаль, дух захватывало от величия открывавшейся панорамы. С гордостью думал я о том, что вижу лишь малую часть российской земли, но даже эта малая часть совершенно необъятна. Случись подняться на воздушном шаре где-нибудь в Париже, так наверняка в одну сторону мог бы англичанам помахать, а в другую — немцам или швейцарцам.

Неожиданно вспомнил о друзьях. Поло и Новосильцев, граф Кочубей и князь Чарторыйский правят этой землей. Великое дело делают и по праву войдут в историю! А я со своими нападками только под ногами путаюсь… Конечно, либеральные идеи, прогресс, конституция — все это нужно, однако попробуй-ка такую громадину в одночасье развернуть! Пшик один и выйдет!

Но и друзья хороши! Взяли бы и позвали б на службу! А то они великими стали, а меня только за былые заслуги и чествуют! Да и те скоро забудут…

От досады хотел плюнуть вниз, да и то не вышло, в горле-то пересохло давно.

Размышления довели до того, что разболелась голова. Порывами налетал обжигающе холодный ветер, в котором, казалось, не было воздуха. Дыхание участилось, щеки и нос горели от холода, ноги закоченели. Я приплясывал на месте, прикрывая лицо рукавицами.

Алессандра же работала, время от времени бросая на меня одобряющие взгляды. Каждый раз я рассчитывал, что она закончит и направит воздушный шар к земле. Но графиня мало того, что продолжала следить за приборами и корябать бумагу, так еще дважды подбросила соломы в топку.

— У тебя голова не болит? — вдруг спросила она.

— Болит, — кивнул я.

— И у меня, — задумчиво сказала она. — Так и запишем.

— Что ты делаешь? — спросил я, заглянув в ее тетрадь.

— Замеряю атмосферное давление и температуру, — ответила графиня, — и делаю пометки о нашем самочувствии.

— Не пора ли что-нибудь предпринять для его улучшения?

— Тебе уже невмоготу? — разочарованно спросила Алессандра.

— Да нет, все в порядке, — соврал я, пораженный стойкостью женщины.

Ее щеки сделались мертвенно-бледными, губы посинели. Я почувствовал, что, если мы не начнем немедленно спуск, все закончится печальным образом. Но заявить об этом гордость не позволяла. И я решил пойти на хитрость — дунуть в трубу. Алессандрина удивится, а я скажу, что заметил ангелов в огромном количестве. Надеюсь, моя шутка послужит красноречивым намеком на то, что пора закругляться, если и впрямь не хотим встретиться с херувимами.

Пальцы слушались плохо, но я справился: снял трубу, притороченную ремешками к бортику, и, чтобы губы не примерзли к латунному мундштуку, обложил его шейным платком.

Набрал полную грудь воздуха и дунул. Раздался низкий звук, словно трубили из преисподней. А на меня навалились слабость и головокружение, перед глазами поплыли черные точки и зеленые огоньки. Они двигались в воздухе не спеша, и я невольно залюбовался их хороводом. Хотелось пристальнее разглядеть их, но капризные точки разбегались, едва я начинал внимательнее приглядываться.

Неожиданно все эти огонечки устремились в темный омут, словно невидимая воронка поглотила их. Последняя точка исчезла в черноте, но вдруг вылетела обратно и обернулась испуганными глазами Сандры. Я обнаружил, что сижу на дне гондолы. Труба для оркестра роговой музыки валялась в соломе. Сонливость столь сильная охватила меня, что даже холода больше не чувствовал. Я должен был сомкнуть глаза хотя бы на несколько минут, чтобы вернуть толику бодрости.

— Андрэ, тебе плохо?! Вставай, немедленно вставай! Мы начинаем спуск!

— Сейчас, — прошептал я. — Дай мне пару минут!

— Держись! Держись! — приказала она. — Угораздило же тебя дуть в трубу! Не закрывай глаза!

Она задрала голову, высматривая что-то среди канатов и тросов. Черные пряди выбивались и мешали ей. Алессандра сбросила шерстяной платок с головы и откинула назад волосы. Я смотрел на нее и будто бы видел сон, красивый сон, но красивый мрачною красотой. Точеное личико казалось мертвенно-бледным на фоне свинцового неба. Ветер вступил в непримиримую схватку за власть над иссиня-черными волосами. А золотой лев смотрел вдаль аскетическим взором.

— О господи! — вскрикнула Алессандра.

Переполненный страхом голос пробудил меня. Преодолев слабость и головокружение, я приподнялся на локте и спросил:

— Что? Что случилось?

— Где клапанная веревка?! — закричала графиня. — Здесь была клапанная веревка!!! О господи! Один огрызок…

— Солдат случайно перерубил какую-то веревку, — вспомнил я.

— Перерубил! — с ужасом повторила Алессандрина. — Перерубил!..

— Ну и что? — Язык у меня заплетался.

Разговор отнял последние силы, вновь накатило равнодушие, хотелось одного — хоть сколько-нибудь выспаться.

— Вставай! Вставай! — Алессандрина тянула меня за руку. — Тебе недостает кислорода, и ты засыпаешь. Если заснешь, больше не проснешься! Умрешь во сне! Мы оба погибнем, если не откроем клапан.

Ее слова не испугали меня. В душе не осталось места ни страху, ни другим чувствам, да и саму душу будто вынули. Нет, словно сам ее выдохнул через трубу для оркестра роговой музыки. Кот и тот притих за пазухой. Я засыпал, я хотел уснуть хотя бы на несколько минут.

Алессандра схватила меня за плечи, поднатужилась и подняла в сидячее положение. Кот, пригретый на груди, безжизненным кулем провалился под шубой на колени, не издав ни звука. Я понял, что и сам превращусь в огромный ком мертвой плоти, вполне пригодный для выброса в качестве балласта, чтобы воздушный шар летел еще выше. Но и тогда близость смерти не устрашила меня.

— Андрэ! Андрэ! — причитала Алессандрина. — Вставай! Ты должен помочь мне! Ты должен подсадить меня, чтобы я дотянулась до клапанной веревки! Нужно стравить горячий дым! Тогда розьер начнет опускаться!

Я попытался подняться, но с удивлением обнаружил, что не могу пошевелить ни руками, ни ногами. Мгновение я сидел, глядя снизу вверх на Алессандру. А потом голова моя упала на грудь, и я завалился на бок. На грани сознания мелькнула саркастическая мысль: рай находится на небесах, и мы отдадим душу у самого входа. Я надеялся, что роговая музыка разбудила Петра, и он уже подбирал ключи к воротам. Склеенный из бумаги и льна золотой лев, исполненный очей, с величественной невозмутимостью глядел вдаль.

Алессандрина, опустившись на колени, в отчаянии смотрела на меня. Казалось, она вот-вот заплачет, но слезы замерзнут, не успев выкатиться из глаз. И прежде, чем все опрокинулось в черноту, с сожалением успел я подумать о том, что не в силах помочь ей.

Я очнулся от утробного воя. Перепуганный кот Розьер голосил над самым ухом. Запах соломы, смешавшись с дымом, в другое время напомнил бы деревенскую идиллию, но сейчас раздражал. Мучила головная боль. Я чувствовал себя разбитым, словно видел кошмары, проснулся, а обрывки снов все еще терзали воспаленное воображение.

Хотелось вновь уснуть и спать до тех пор, пока не отпустит мигрень, не вернутся силы и бодрость.

Зато душа вышла из оцепенения. Вспомнив о грозившей опасности, я встрепенулся, готовый бороться за свою жизнь, за жизнь Сандры, а буде возможно — и за жизнь котенка, и обнаружил, что лежу, одетый в шубу, и еще одной шубой накрытый сверху. Меня охватили стыд и смятение. Получалось, что графиня де ла Тровайола пожертвовала мне свою одежду, тем самым лишив себя последней защиты перед лицом смерти.

Я посмотрел вверх и обомлел. Алессандра с акробатической ловкостью разместилась на железном обруче и стравливала дым, проткнув палашом оболочку шара. Я не знал, сколько времени она так сидела — сохраняя равновесие на узкой опоре и вытянув вверх руку с тяжелым клинком, но держалась графиня из последних сил.

— Алессандрина! Алессандрина! — закричал я.

Сбросив шубу, я с трудом поднялся на ноги и протянул навстречу спасительнице руки, еще не разобравшись, слушаются ли они меня как следует. Графиня посмотрела вниз, улыбнулась мне вымученно, прошептала:

— Ты жив…

И упала. Я подхватил ее, и мы повалились на дно гондолы. Палаш едва не разрубил пополам кота. Розьер взвизгнул и бросился наутек. Обежав вокруг жаровни, он наткнулся на нас с другой стороны, кинулся обратно — опять наша куча-мала! Тогда котенок прыгнул на стенку, вцепился в ивовые прутья и уставился на нас обезумевшими глазами.

Я сжимал в объятиях Сандру. Ее тело, прежде сильное, потеряло упругость. Я положил ее на солому, сбросил с себя шубу, чтобы не сковывала движения. Графиня пребывала в полуобморочном состоянии, но ее глаза светились радостью. Я хотел укрыть Сандру, но она слабой рукой оттолкнула шубу и прошептала:

— Теперь все хорошо. Все будет хорошо.

Я покрыл ее лицо поцелуями. Она ответила чуть слышным стоном:

— Рука… рука…

Я принялся растирать ее правую руку — ту, которой она бог весть сколько времени держала тяжелый палаш. О собственных недомоганиях я и думать забыл.

Котенок наверняка полагал, что именно мы причина обрушившихся на него испытаний. В сущности, он был прав. До нашего появления он блаженствовал возле теплой жаровни, надежно скрытый от стаи бродячих псов стенами гондолы. Заметив, что мы заняты друг дружкой, Розьер спустился со стены и на полусогнутых лапах, прижав уши и поджав хвост, пробежал по кругу. Не обнаружив лазейки, он вновь вскарабкался по ивовым прутьям и выглянул за борт. Открывшаяся картина повергла котенка в ужас, он спрыгнул и сиганул под шубу, откуда затем выглянул с затравленным видом.

— Хватит-хватит, спасибо. — Графиня высвободила руку.

Алессандрина смотрела на меня с такой благодарностью, словно это не она, а я совершил героический подвиг и спас нас обоих. Правда, справедливости ради, нужно отметить, что именно она подняла розьер на столь опасную для жизни высоту.

Графиня протянула левую руку, погладила меня по щеке. Я перехватил ее ладошку и осыпал поцелуями. Она улыбнулась, но вдруг сделалась серьезной. Жестом попросила помочь и, опершись на меня, встала на ноги. Облокотившись о борт, она огляделась и с облегчением вздохнула. Я ожидал, что Алессандрина вновь займется записями в журнале, но ошибся.

— Посмотри, как красиво, — с восхищением произнесла она.

Я поднялся на ноги. Сильный ветер по-прежнему не располагал к длительным созерцаниям, но ради раскрывшегося нашим глазам великолепного зрелища можно было и потерпеть.

Земля сверху выглядела необъятным полотном, расчерченным аккуратными геометрическими фигурами, полотном чистым, словно тщательно выметенным все тем же жестоким ветром. Облака, как и в детстве, представлялись сказочным миром с добрыми великанами и диковинными существами. Странно было думать, что они таят смертельную угрозу тем, кто осмелится подняться в небо.

— Heus-Deus, нашел же ты местечко для рая! — воскликнул я и перекрестился.

— Направление изменилось, — сообщила графиня. — Мы возвращаемся к Санкт-Петербургу.

— Предпочел бы сойти заранее, — буркнул я.

— Протрубишь еще раз? — усмехнулась графиня.

— Нет уж, уволь, — отмахнулся я. — И все же, утоли любопытство. Зачем нужна эта труба на борту?

— Дмитрий Львович Нарышкин вручил эту трубу профессору с просьбой протрубить над толпою во время зрелища.

— Вот в чем дело, — кивнул я.

Оркестр роговой музыки Дмитрия Львовича славился на весь Петербург. Конечно же и к музыкальным инструментам Нарышкин относился трепетно. И труба — участница полета на воздушном шаре заняла бы особое место в его коллекции.

Что ж, не профессор, так я исполнил волю Дмитрия Львовича.

— Кажется, нам не повезет, — промолвила Алессандрина.

— Что случилось? — обеспокоился я, не склонный более недооценивать ее слова.

— Нас несет прямо на лес. — Она показала рукой.

Розьер снижался. Мы летели над полем, а впереди темнел лес. На большой высоте мы ощущали ветер, но не чувствовали скорости полета. Но теперь, когда сделались различимы пожухшая осенняя трава и мелкие ветки, я увидел, что розьер летит слишком быстро. Мне и об землю не хотелось бы грохнуться с таким размахом, а уж об деревья в лесу — тем более.

— Будем сбрасывать балласт, — сказала графиня.

— Может, не стоит? — забеспокоился я.

— Не волнуйся, мы поднимемся невысоко, — улыбнулась мне Алессандрина. — Я постараюсь провести розьер над кронами деревьев и посадить, как только появится открытое место.

Она отвязала мешок с песком и сбросила вниз. Розьер чуть приподнялся. Графиня скинула один за другим еще два мешка. Они удалялись, поворачиваясь в воздухе с завораживающей грациозностью, словно балерины. Последовали три глухих удара о землю, и три грязных песчаных взрыва отметили наш путь.

Мы летели совсем низко. Я вертел во все стороны головой, тщетно надеясь узреть хоть одну живую душу. Очень хотелось окликнуть с неба какого-нибудь человека и посмотреть, как он перепугается до полусмерти.

Но не повезло. Мы достигли опушки, так никого и не приметив. Розьер полетел через лес, едва не задевая гондолой кроны деревьев. Ландшафт здесь оказался неровным. Впереди маячили сосны, о которые предстояло шандарахнуться, если не найти способа подняться чуть выше. Однако балласта более не осталось, разве что котенок Розьер.

— А мы не можем как-нибудь свернуть? — спросил я.

— Розьер летит по воле ветра, — мрачным голосом ответила Алессандрина.

Она с досадой щелкнула пальцами, видимо, смирившись с какою-то вынужденной жертвой. Как оказалось, решение Алессандрина приняла и впрямь непростое, исходя из ее преданности научным изысканиям: отправила вниз все свои приборы.

Чтобы поддержать ее боевой настрой, я выкинул обе шубы.

— Вот это ты зря сделал, — покачала она головой. — Вокруг ни души. Кто знает, сколько придется выбираться отсюда. Вдруг будет холодно!

И тут я увидел проплешину, кривою линией рассекавшей лес. Оттуда послышалось далекое конское ржание. Сердце мое забилось от радости. Так хотелось кого-нибудь удивить, что забыл об опасности свернуть себе шею.

Проплешина подбиралась сбоку, но впереди вытягивалась в линию, совпадавшую с направлением нашего полета. Мы пролетели еще несколько саженей, и нашим взорам открылся тракт, проложенный через лес. Мы двигались прямо над наезженной колеей.

— Так! Бросаем гайдропы! — скомандовала Алессандрина.

— Что? — переспросил я.

Графиня расстегнула ремешок, стягивавший моток веревки, сняла якорь и подала мне.

— Давай! У тебя сил больше, — сказала она. — Нужно бросить его немного в сторону, чтобы зацепился за дерево.

Я размахнулся, насколько позволяла гондола, и швырнул якорь, или, как назвала его Алессандрина, гайдроп. Он полетел вниз и должен был упасть явно чуть в стороне от дороги. Веревка разматывалась за ним. Не дожидаясь, пока он достигнет земли, Алессандрина перешла к другому борту и сняла второй гайдроп. Я проделал и с ним уже понятную операцию, обрадованный тем, что приношу хоть какую-то пользу.

Оба гайдропа зацепились за деревья, веревки натянулись, и розьер устремился вниз. В эту минуту появилась открытая бричка. Пара лошадей бежала неспешной рысью, трезвонили колокольчики. Развалившись на сиденье, дремал укрытый медвежьей шкурой путешественник. Сверху я видел его черную треуголку. Ямщик весело насвистывал.

Решив, что силы мои вполне восстановились, я взял трубу и дунул в нее изо всех сил. Над лесом раздался рев. В оркестре роговой музыки каждая труба берет только одну ноту. Бог не наделил меня способностью к музыке, и я не знал названия ноты, издаваемой этой трубой, но решительно этот звук придумал сатана. Уж точно не ангелы.

— Что ты делаешь?! — одернула меня графиня.

— Веселюсь! — ответил я.

Ямщик глянул вверх. Я протрубил еще раз и помахал рукой.

— Матерь божья! — завопил мужик и натянул поводья.

Лошади заржали и остановились. Путешественник скатился с сиденья. Он успел высвободить руки из-под медвежьей шкуры и, придерживая треуголку, нервно оглядывался по сторонам. Ямщик глядел на нас и истово осенял себя крестами.

Я же увидел, что если бричка немедленно не проедет вперед, то мы грохнемся на нее сверху.

— Пошел! Пошел! — заорал я мужику. — Что мандибулу[27] развесил?! Вперед проезжай!

Мужик не шелохнулся. Надеясь пробудить его, чтобы стеганул кнутом лошадей, я в третий раз подул в трубу. Ямщик спрыгнул с козел и бросился напролом в чащу леса. А его наниматель поднял голову и заорал истошным голосом:

— А-а-а!!!

В следующее мгновение гондола приземлилась прямо на бричку. Раздался грохот, треск, лошади заржали, откуда-то снизу доносились отчаянные вопли незнакомого путешественника. Лошади понесли, но запутались в канатах, и опустившийся шар преградил им дорогу. Несчастные животные так стремились вырваться из пут, что тяжелая гондола опрокинулась набок. Графиня вывалилась на землю, а я успел заметить, как жаровня падала прямо на Алессандрину… В последний миг я успел обхватить ее, и мы откатились в сторону.

— Повеселился? — фыркнула она, поднявшись на ноги.

— Ух ты! — выкрикнул я.

Из брички доносились нечленораздельные причитания и утробный вой котенка Розьера. Я повернулся и застал такую картину. Незнакомец в зеленом мундире какого-то финансового ведомства упал на колени и бормотал что-то несвязное, уставившись обезумевшими глазами на огромного, исполненного очей золотого льва. Лев взирал на кающегося грешника с суровым величием. Вместо треуголки на путешественнике, вцепившись когтями в его голову, восседал черный котенок.

— Эй, милостивый государь, не бойтесь. — Я взял незнакомца за руку.

Он повернулся, и тут уже я испытал шок — на меня взирала не вполне трезвая физиономия Петра Ардалионовича Рябченко. Он не мог узнать меня, поскольку в тот единственный раз, когда мы виделись, он был намного пьянее. Однако в глазах Рябченко мелькнуло некое осмысление. И я испугался: а вдруг все же узнает?! Может, он как раз из таких пьяных дел мастеров, кто пить пьет, а разума теряет куда меньше, чем кажется со стороны?

— Алессандрина, ты справишься с лошадьми? Постарайся освободить их, но чтоб не понесли! — крикнул я.

Графиня отвернулась, а я трубою для оркестра роговой музыки огрел Петрушу Рябченко по голове.

— Вообще-то лошадьми заниматься более подобает мужчине, — язвительным тоном заметила Алессандрина.

— Ты сама выступала за равенство полов, — возразил я. — К тому же этому господину плохо.

— А я знакома с медициной, — парировала графиня.

— Извини, я крайне ревнив.

Петрушину шпагу я на всякий случай задвинул под медвежью шкуру. Туда же забился котенок и с неодобрением наблюдал, как я обыскиваю Рябченко.

— Что ты делаешь? — окликнула меня Алессандрина.

— Нашел кое-что, — сказал я, обнаружив в кармане Петруши фляжку.

Выдернул пробку, понюхал — так и есть, водка!

— Господи, чем это его так? — воскликнула графиня, увидев кровавые ручейки, пересекавшие физиономию Рябченко.

— Не волнуйся, всего лишь кошачьи царапины.

Петруша приоткрыл глаза и пробормотал что-то нечленораздельное. Я обнял его за плечи и приложил к его губам фляжку. Он с готовностью зачмокал. Я наклонил сосуд, и Рябченко с жадностью стал поглощать содержимое.

— Чем ты поишь его? — Алессандрина заподозрила неладное и требовательно протянула руку. — Дай сюда!

Я поднес фляжку ей, она потянула носом и поморщилась:

— Это же средство для наружного применения! Протри его раны…

— Может, в Италии и для наружного! — огрызнулся я. — А в России это утешительное средство. Поверь, это именно то, что ему сейчас нужно.

Я позволил Рябченко еще раз приложиться к сосуду. Он сделал три глотка и отвалился на подушки. Я накрыл Петрушу медвежьей шкурой. Котенок Розьер, недовольный соседством с изрядно захмелевшим субъектом, выпрыгнул на землю. А мы принялись распутывать экипаж, шар, гондолу и лошадей.

— Нужно будет послать сюда людей, — сказал я. — Привести в порядок розьер и снова поднять его в воздух.

— Глупости! — фыркнула графиня. — Я должна вернуться в Санкт-Петербург. Страшно подумать, в каком скверном положении оказался профессор. Генерал-губернатор сживет его со свету. Вся надежда на княжну Нарышкину! Надеюсь, ее заступничество позволит нам унести ноги из России подобру-поздорову.

— А я? — Мой вопрос прозвучал наивно.

— Ты? — Алессандрина на мгновение задумалась и сказала: — Я попрошу княжну, чтобы она и за тебя замолвила словечко.

— Э-э-э… я не в этом смысле…

— А в каком? — приподняла брови графиня.

Уязвленный, я продолжил распутывать бричку. Затем мы сдвинули сдувающийся розьер в сторону от колеи. Благо, места свободного оказалось достаточно.

Возник спор по поводу направления движения. Графиня настаивала на возвращении в Санкт-Петербург.

— Но мне нельзя в столицу, ты же знаешь, — возразил я.

— Мы доедем до первого же постоялого двора, и там ты наймешь экипаж в Москву, а я поеду дальше.

— Лучше, если это будет почтовая изба на пути в Москву.

— Тебе лучше, а не мне! Ты должен уступить! — напирала графиня.

— Если развернемся в обратную сторону, — не сдавался я, — мы попадем на почтовую станцию, которую только что миновала эта коляска. Наверняка ямщик туда и рванул. И как мы объясним, что произошло?! А на следующей станции скажем, что подобрали этого господина, с которым неизвестно что стряслось. И там уж решай сама: возвращаться тебе в Санкт-Петербург или вместе со мною отправиться в Москву.

— Да, но как быть с подорожными?

— Полтину на лапу почтовому комиссару — и обойдемся без бумажной волокиты, — отмахнулся я.

— Ладно, будь по-твоему, — согласилась графиня.

Эти слова она произнесла со скрытым раздражением, словно потакала прихоти, недостойной благородного господина. Тем же неприязненным тоном, не глядя на меня, графиня добавила:

— И не забудь трубу для оркестра роговой музыки. Хотя бы старого рогоносца порадуем.

— Да уж, — хмыкнул я. — Дмитрий Львович потешится, когда узнает, какой эффект произвел сей музыкальный инструмент.

Я закрепил трубу вместе с сундуком Петруши, а сам занял место ямщика. Алессандрина уселась на сиденье рядом с пьяненьким Рябченко. Мы тронулись в путь. Изрядно помявшийся исполненный очей лев с сожалением глядел куда-то поверх деревьев. Бедный, бедный профессор Черни!

— Обожди! — неожиданно спохватилась графиня.

Я остановил бричку и обернулся: Алессандрина высматривала нечто, оставшееся позади. Я привстал на козлах и увидел котенка, бегущего за нами. Он вспрыгнул на бричку, мяукнул с благодарностью и устроился на коленях графини. А затем посмотрел на меня. «Этого я никогда не прощу», — говорили его глаза. Алессандрина принялась чесать его за ушами, а меня, все еще расстроенная тем, что мы едем прочь от Петербурга, даже взглядом не удостоила.

Мы продолжили путь. Я уговаривал себя не оборачиваться и не разговаривать с графиней. С раздражением думал о том, куда пропала та обворожительная барышня с розовой шалью. Меня не покидало чувство, что графиня де ла Тровайола попользовалась мною, как продажной девкой. Удовлетворив похоть, она еще в воздухе держалась так, словно я был мелкой нелепицей, немного мешавшей ее научным изысканиям.

Терпения моего хватило на четверть часа. Я не имел понятия, сколько верст до ближайшей почтовой станции. Молчание угнетало.

Вдруг я подумал, что Алессандрина попросту задремала, а я понапрасну себя убеждаю, что чуть ли не спиною чувствую, с какой злостью она смотрит на меня.

Я обернулся. Петруша спал. И котенок спал. А графиня глазела по сторонам. И личико такое умильное состроила! Словно все здесь в диковинку и все радует взор! И хоть бы словом со мною обмолвилась!

— Как-то просто все у тебя получается, — не выдержав, попрекнул я ее.

— Что — просто?

Я бросил взгляд на Рябченко и, посчитав, что он не в том состоянии, чтобы следить за нашим разговором, продолжил:

— Я — в Москву, ты — в Санкт-Петербург… а то, что произошло между нами, не в счет.

— Вы, мужчины, такие забавные, — усмехнулась Алессандрина. — Заведи я этот разговор, ты бы сейчас ломал голову над тем, как поделикатнее от меня избавиться.

Я несколько растерялся, чувства спутались. Обращение «вы, мужчины» оскорбляло слух. Бог весть, к какой общности мужчин причислила меня графиня — то ли вообще к сильной половине человечества, то ли к той ее части, что оставили какой-то след в ее жизни. В любом случае хотелось держаться особняком.

А с другой стороны, выходило, что ее поведение — всего лишь уловка, чтобы завлечь меня в сети. И сам собой возникал вопрос: нужно ли плыть в эти сети?

— Да и с Нарышкиной как-то нехорошо получилось…

Я спохватился, что рассуждаю вслух, но тут же успокоился, потому как пробормотал это по-русски. Однако напрасно: фамилию княжны Алессандрина разобрала.

— Не волнуйся. Она не в обиде.

— Не в обиде, пока ничего не знает.

— Она знает, — заявила графиня.

— Как это понимать? — буркнул я. — Если кто и знает, то разве что лев, наклеенный на оболочку шара. Так и того в лесу бросили.

— Мари знает, — повторила Алессандрина. — Мы заранее договорились, что я как бы отобью тебя после того, как… ну ты понимаешь. Она боялась, что ты всерьез увлечешься ею.

— Черт знает что! — разозлился я. — А мое мнение вас не интересует?!

— Разве у тебя есть повод сердиться? — спросила графиня.

Я промолчал. Стегнул лошадей, и они прибавили ход. Я щелкнул кнутом, еще и еще раз, и еще несколько раз. Лошади понеслись вскачь.

— Андрэ, ты все-таки рассердился, — прокричала Алессандра. — Но пожалей хотя бы лошадей. Они-то уж точно невиновны.

Я не ответил, а задал лошадям жару. Безрессорная бричка прыгала по кочкам. Я запел:

Песня не помогала! Руки чесались, так хотелось отмутузить кого-нибудь от злости. Я взглянул на пьяную физиономию Рябченко, несколько раз глубоко вздохнул и вновь стал настегивать лошадей. Они так понесли, я сам едва держался на козлах.

— Э-э-э, мужик, пороть тебя некому! Совсем, что ли, ума лишился! — вдруг подал голос Рябченко.

— Ну, знаешь, Петруша! Ты сам напросился! — ответил я.

Я остановил лошадей, надавал Рябченко по физиономии, затем позволил ему приложиться к водочке. Петруша опустошил флягу, получил еще несколько оплеух и свалился безвольной грудою.

Графиня, следившая за моими действиями круглыми от изумления глазами, спросила:

— Наверное, эти оплеухи предназначались мне? А может, княжне Нарышкиной?

— Знаешь, — прорычал я, — никому не понравится, когда с тобой обращаются как с игрушкой!

— И ты сорвал зло на незнакомом человеке?

— Именно он во всем виноват, — отрезал я.

Мы добрались до Тосны. Здесь оказалось, что сюрпризы, уготованные на этот день, еще не закончились. Переступив порог, я увидел… Репу. А уж описать, как изумился Яков Иванович, не представляется возможным. Разве что сравнить с моим изумлением, когда в случайном встречном я узнал Петрушу Рябченко.

— Ты!.. Ты!.. — вскрикивал отставной штабс-капитан, от волнения растеряв прочие слова. — Но ты же обещал не покидать квартиры!

— Так уж вышло. — Я сокрушенно пожал плечами.

Мы заключили друг друга в объятия. За этим радостным излиянием чувств и застала нас графиня де ла Тровайола, вошедшая с котенком на руках.

— Ты и впрямь нигде не пропадешь, — отметила она. — А мне страшно одной на улице.

— А как же наш попутчик?

Алессандрина хмыкнула. Я представил штабс-капитана и графиню друг другу. В двух словах я рассказал Репе о нашем путешествии, опустив лишь обстоятельства приземления.

— Но как тебя могли узнать?! — воскликнул он, более всего встревоженный тем, что меня едва не арестовали.

Я только хмыкнул, отметив про себя, что в суматохе последних событий даже не задумался об этом. А вопрос-то и впрямь интересный! Ведь полицейские не просто узнали, они поджидали меня! А о том, что я ищу встречи с Михаилом Илларионовичем, знал только один человек — отставной штабс-капитан Яков Иванович Репа. Ну, еще слуга его угрюмый, Василий.

Я взглянул на штабс-капитана. По выражению моего лица он догадался о моем подозрении. А мне сделалось неловко, потому как мои сомнения относительно его порядочности выглядели оскорбительно. Уж кто-кто, а Яков Иванович никак не мог оказаться предателем.

— О твоей поездке в кадетский корпус знал только я, — промолвил Репа.

— Надеюсь, ты не думаешь, что я подозреваю тебя! — воскликнул я.

— Полагаю, Андрей, это работа соглядатаев, — хмуро сказал Яков Иванович. — Секретные порученцы отследили нас от дворца графа Строганова.

— И грим не помог, — вздохнул я. — Но почему они не арестовали меня сразу, возле твоего дома?

Репа развел руками.

— Пойдем, — попросил я. — Сейчас ты удивишься еще больше.

Мы вышли на улицу втроем, и я указал на нашего пьяного попутчика.

— Знакомься, это и есть Петр Ардалионович!

— Рябченко! — воскликнул изумленный штабс-капитан.

— Мы свалились ему на голову, — сообщил я.

— В буквальном смысле, — добавила Алессандрина и спросила меня: — Ты знаешь этого человека? А мне ничего не сказал!

— Это племянник петербургского генерал-губернатора, — объяснил я графине.

— Тот самый, в доме которого тебя арестовали?! — изумилась Алессандра.

— Именно, — подтвердил я.

— Фантастическое совпадение! — воскликнула она. — Получается, он и впрямь во всем виноват! И все же будь с ним поделикатнее, не распускай кулаки.

Мы подхватили Петрушу под микитки и переместили в избу.

— А что же почтовый комиссар? — поинтересовался я.

— Пьян, сволочь, — буркнул Репа.

— А ты беспокоилась о подорожных, — заметил я графине с улыбкой.

В почтовой избе за печью имелась комнатушка с узкой коротенькой лавкой, зеркалом в железной оправе на одной стене и иконой Николая Угодника на другой. Туда мы и занесли пьяного Петрушу. На лавке он не умещался. Я поставил его дорожный сундук на попа с одного краю и кое-как уложил Рябченко. Стопы его свисали, зато голова вполне удобно покоилась на сундуке, который оказался чуть выше лавочки.

Штабс-капитан распряг лошадей и дал им корма, а мы с Алессандриной тем временем перенесли вещи из экипажа. Трубу для оркестра роговой музыки разместили в закутке рядом с Рябченко.

Репа накрыл на стол. Мы сели ужинать. И у меня, и у Алессандрины аппетит пробудился волчий. Котенок Розьер не уступал нам, несмотря на свои крошечные размеры.

— Каковы ваши планы? — наконец спросил штабс-капитан.

— Я вернусь в Санкт-Петербург, — заявила графиня.

— Ну а я намерен прояснить, что этот герой собирается инспектировать в Москве. — Я кивнул на печь, из-за которой доносился храп Петруши Рябченко. — А заодно навещу свою тетушку графиню Марию Никаноровну Неверову и кузину Лизу.

— Значит, расстаемся, — обреченно промолвила Алессандрина.

— Надеюсь, не навсегда, — шепнул я.

— Э-э-э… — кашлянул штабс-капитан. — Так как ночевать придется здесь… вы располагайтесь, а я скоротаю ночь во дворе. Заодно пригляжу за лошадками и почтовым комиссаром.

Он пожелал нам спокойной ночи и ушел.

— Твой друг обладает поразительной чуткостью, — промурлыкала Алессандрина, прижавшись ко мне.

— Погоди немного. — Я высвободился из ее объятий.

Петруша Рябченко беспокойно ворочался. Я приподнял ему голову и поднес к губам бутылку с водкой. Он хорошенько приложился к ней и бесчувственным кулем развалился на лавке.

— Ты весьма своеобразно заботишься о нем, — заметила графиня. — Смотри, чтобы не упился до смерти.

Я затворил дверь в комнатушку Рябченко. Из-за стены доносились его храп и сопение. Котенок забрался на печь и затеял возню. Где-то в дворовых пристройках коротал ночь штабс-капитан Репа. А я любил Алессандрину.

Мы с Репой сидели по ходу движения. Штабс-капитан почесывал за ушами котенка. Розьер мурчал от удовольствия, а на меня бросал исключительно неприязненные взгляды. Боюсь, и я смотрел на весь окружающий мир и котенка в частности отнюдь не ангельским взором. Чоглоков разместился напротив на маленьком диванчике в половину ширины кареты. В левом переднем углу экипажа находилась печурка с выведенной через крышу трубой.

Золотая осень услаждала взгляд, и я немного хандрил. Вот же, думал, выпал случай столь красивый октябрь переживать со случайными попутчиками. Ах, как шуршала листва под сапожками Алессандрины! Каким румянцем горели ее щеки на свежем предзимнем воздухе! А меня куда-то несло в компании с пышным отставным штабс-капитаном и слащавым надворным советником… Не с вами, не с вами, господа, я мечтал разделить осеннее очарование — с графиней, с Алессандриной. Ах, почему она не поехала с нами?..

Мысли перескочили на несчастных убитых. Чем больше я думал об этом случае, тем глубже уверялся, что Рябченко и почтовый комиссар стали жертвами не грабителя, а нанятого убийцы. И их смерть оказалась в одном ряду со смертью неизвестного на Моховой. Тяжкое чувство вины не отпускало меня. Присвоив личину Рябченко, я допустил святотатство. Все-таки какой-никакой, а был человек. Со своими слабостями, конечно, но ведь он кого-то любил, а кто-то любил его. Вот и дядя его Михаил Федотович опекал, как мог, племянника. А теперь Петруша убит и брошен на почтовой станции, и никто из близких не знает о его участи…

Между прочим, ежели не изобличу в считаные дни заговорщиков, пожалуй, именно меня повесят за эти преступления.

Яков весь путь балагурил. А я не решался рассказать о случившемся в Тосне. Штабс-капитан не одобрил бы бегства, — а как еще расценивать мой поступок? Обнаружив трупы, я предпочел скрыться вместо того, чтобы сделать то, что должен сделать в такой ситуации человек, гражданин, христианин, в конце концов. И ответственность за принятое решение не хотелось делить с ни в чем не повинным штабс-капитаном.

Останься мы разбираться, пришлось бы объяснять господину Чоглокову, что я вовсе не Рябченко, а самозванец, и весь мой план пошел бы прахом.

С другой стороны, чем дольше я откладывал разговор со штабс-капитаном, тем меньше мог рассчитывать на его доверие в будущем. А его поддержка могла ох как понадобиться!

Интересно, что будет, когда замышлявшие убийство злодеи увидят жертву живой и невредимой? Наверняка пошлют новых душегубцев, и находящийся рядом Яков окажется в смертельной опасности.

Размышляя об убийствах, я пришел к выводу, что в деле участвовали разные партии. Безусловно, Чоглоков не знал о том, что петербургского ревизора убьют. Иначе стал бы он тратить деньги на подкуп!

На одной из станций я изучил документы, к сожалению, изрядно вымазанные кровью. Выяснилось, что коллежский секретарь Рябченко состоит на службе чиновником особых поручений при министре финансов. Я приосанился и взглянул в зеркало, примериваясь: каково это — относиться к десятому классу Табели о рангах? Однако плечи мои быстро поникли: все же служить товарищем министра, как Поло, куда завиднее.

Я старался следить за анекдотами штабс-капитана Репы. Время за его рассказами летело быстрее и куда приятнее, нежели за моими размышлениями.

Последнюю остановку мы сделали возле Петровского путевого дворца.

— Прямо-таки торт со взбитыми сливками, — язвительно промолвил Яков.

— Смешение стилей, — с серьезным видом откликнулся Чоглоков. — Мавританское зодчество с готикой. Здесь останавливался государь по пути в Москву…

— Знаем-знаем, не умничай, Федя, — махнул я рукой.

— Кстати, господа. — Он поднял палец, показывая этим жестом, будто ему в голову пришло нечто стоящее. — А почему вам не остановиться во дворце генерал-губернатора?

— Неужто ты всех желающих разместить там можешь? — спросил я. — Ладно, поехали, на месте разберемся.

Вскоре перед нами поднялся черно-белый с оранжевыми обводами шлагбаум Тверской заставы — мы приехали в Москву.

— Отправимся в Верхние Садовники, — сообщил Чоглоков.

Я еще был взбудоражен разговором с генерал-губернатором. Штабс-капитан же бросал на меня столь восхищенные взгляды, что я незаметно ткнул его локтем, чтобы попридержал эмоции.

— А что там, в Садовниках? — спросил я.

— Московская казенная палата, — сообщил Федор Алексеевич.

— И как она? В доме у председателя? — с иронией спросил я.

— В хоромах у Аверкия Кириллова, — ответил Чоглоков.

— И как? Казенная палата ему не мешает? — с небольшой издевкой поинтересовался я.

— Шутить изволите? — улыбнулся надворный советник. — Конечно же не мешает.

Мы проехали вниз по Тверской, свернули на Манежную, полюбовались грандиозным домом Пашкова и двинулись через Большой Каменный мост. Здесь было шумно, торговали чем попало, а поверх деревянных ларьков открывался завораживающий вид на белый Кремль.

Мост упирался в Верхние Садовники. Мы свернули на Берсеневку. Винно-солевые склады остались по левую руку, а мы остановились у старинных хором из красного кирпича.

Мы спустились вниз, и я опять залюбовался акведуком. Но теперь я видел не абстрактное творение неизвестных зодчих, а воплощение труда конкретных людей — генерал-поручика фон Бауэра и полковника Герарда. Один был честным во всем. Второй честным с самим собою, а это немало. И одно удручало — хоть бы кто-то из честных людей оказался русским, так нет же! Немец и швед — вот честные люди на Руси.

— Ну, что же? — воскликнул повеселевший Чоглоков. — В Мытищи! — Он подтолкнул меня в бок и приглушенным голосом добавил: — А там, Петенька, нам баньку истопят… с девицами… Ну а потом милости прошу к нам домой в Раево. Оттуда рукой подать. У нас и заночуем…

— Баньку истопят! — рявкнул я, и Чоглоков отпрыгнул от неожиданности. — Тут, понимаешь, выясняется, что половину государевых денег разворовали! А он баньку мне предлагает!!!

Физиономия Федора Алексеевича пошла красными пятнами. Старший Герард, поднимавшийся в свою карету, застыл на середине пути. Герард-младший, поддерживавший отца, оцепенел и выпучил на меня круглые глаза.

— Что ты такое говоришь? — замахал руками Чоглоков.

— А вот что! Сколько здесь пролетов? — Я кивнул на акведук. — Кажется, как раз хватит, чтобы пару десятков казнокрадов повесить! Чтоб другим воровать неповадно было!

Федор Алексеевич опустил руки, сжал губы и, сдерживая гнев, шумно дышал через нос. На меня он смотрел исподлобья и, выдержав паузу, неожиданно жестким голосом заявил:

— Если быть точным, Петр Ардалионович, под акведуком двадцать одна арка. Повесят пару десятков казнокрадов — как раз еще для одного вакантное место останется!

— А-а-а! — рассмеялся я. — Это вы обо мне печетесь! Так знайте, Федор Алексеевич, что имею я высочайшее разрешение при необходимости и самому вора из себя разыгрывать! Дабы быстрее в доверие казнокрадов и мздоимцев втереться! А денежки, что вы передали мне, до копеечки сосчитаны и будут сданы в казначейство!

Раздались аплодисменты: хлопали оба Герарда. Чоглоков часто заморгал, — он был шокирован так, что то бледнел, то краснел, а то вдруг щеки его пошли вперемешку и белыми, и рдяными пятнами.

— Про какие такие деньги вы тут толкуете?! — взвизгнул он.

— Про «возблагодарения» ваши, что в Тосне мне пожаловали, — ответил я. — Но это ерунда конечно же. Подумаешь — взятка! Этим никого не удивишь. Кто в России не ворует? Разве что шведы с немцами.

— К чему вы все это говорите? — пролепетал Чоглоков.

Он занервничал. А я обрадовался, понадеявшись, что надворный советник замешан в заговоре и, глядишь, выдаст себя, если заставлю его еще сильнее поволноваться.

— К тому, сударь вы мой, — с издевкой произнес я и, понизив голос, чтобы не слышали Герарды, продолжил: — к тому, что нам известно обо всем, что здесь замышляется. И будет лучше, если вы признаетесь до того, как пожалует император.

Федор Алексеевич захихикал нервически и попятился к своей карете. Я подошел к нему, приблизил вплотную свое лицо к его физиономии и совсем тихо сказал:

— Да я же не изверг, Федя. Я же тебе добра желаю, ты за эти дни мне как братом стал. Император наверняка уже в пути, не сегодня завтра в Москве будет. Я доложу ему, что ты содействовал следствию в моем лице, и ты, Федя, еще и вознагражден будешь. А вот Длинному или, если угодно, Бульдогу не поздоровится, уж поверьте мне.

Чоглоков залился нарочитым смехом, поднялся на подножку своей кареты и крикнул:

— Да вы, сударь, пьяны!.. Нет, не пьяны! — Он окинул меня мстительным взглядом и срывающимся голосом добавил: — Вы, сударь вы мой, сошли с ума! И я немедленно доложу его высокопревосходительству генерал-губернатору, что из Санкт-Петербурга к нам прислали сумасшедшего!

Он скрылся в карете, постучал изнутри, его возница щелкнул вожжами, экипаж покатил прочь, и черный дымок от печурки быстро растаял в воздухе. Я с трудом удержался, чтобы не швырнуть чем-нибудь вслед. То ли Чоглоков оказался куда более крепок духом, чем я предполагал, то ли ни о каком заговоре он и слыхом не слыхивал. Я выбрал ложный путь и потерял драгоценные часы. Поездка в Мытищи могла оказаться еще бессмысленнее.

Иван Кондратьевич еще несколько раз хлопнул в ладоши, а Герард-младший, глядя на меня уважительно, произнес:

— Эх, вот если бы все воры застыдились и бежали куда глаза глядят…

— …тогда, кроме вас с Иваном Кондратьевичем, никого бы в России и не осталось, — с усмешкой закончил я.

— Пожалуйте в нашу карету, — пригласил старший Герард.

Они исчезли в экипаже. И я вдруг подумал, что сейчас и их кучер хлопнет вожжами, карета умчится, и я останусь один черт-те где, в Ростокино, на берегу Яузы, под сводами античного акведука! Чушь! Чушь! Какая же это чушь! Античный акведук под Москвой! Кому он нужен здесь? И что такого с ним можно сделать, чтобы Россия содрогнулась от ужаса?! Отравить воду? Но вода-то здесь пойдет проточная!

Вся затея казалась мне глупой! Непростительно глупой! Нужно было сидеть в Петербурге и ждать, пока все образумится! А я затеял какое-то расследование! Не имея ни средств, ни нужных навыков, ни надежных помощников!

Подул порывистый ветер, сделалось холодно. Так мне и надо! Дома не сиделось! А теперь еще в ушах звенел хохот Чоглокова… А уж как Новосильцев посмеется! Вслух Николай Николаевич конечно же скажет, что своими выходками я лишний раз подтвердил: нельзя меня к государственным делам допускать. Да нет, даже этого он не скажет, просто посоветует помочь старому графу Строганову дела о помилованиях разбирать!

Из кареты выглянул Герард-младший.

— Ну что же вы?! — крикнул он. — Ведь замерзнете!

— Ладно, поедем в Мытищи, — согласился я.

В Мытищи так в Мытищи. Какая разница — куда!

Во дворец генерал-губернатора я решил не возвращаться. Слишком живо стоял перед глазами образ уставшего с дороги фельдъегеря, докладывающего градоначальнику об убийстве Петра Ардалионовича Рябченко. Приходилось признать, что своими усилиями я ничего не добился, а только усугубил собственное бедственное положение.

Что делать, что делать? Со дня на день в Москву прибудет император! Приедет граф Воронцов из Лондона, обещавший замолвить за меня словечко! И застанут они меня за святотатственным маскарадом! И как объясниться, чем оправдать свои поступки? Заговором, которого так и не раскрыл!

Эх ты, граф Воленс-Ноленс! Ну куда тебе во власть, коли с пятью козырями умудряешься всю игру против себя настроить?! Интриги властей предержащих это тебе не битва англичан с датчанами, когда русскому кого не ударь — все на пользу Отечества! Тут думать, думать нужно!

А ты на что надеялся? Ждал, наверное, что на пути водопровода ликующей толпой встретят раскаявшиеся заговорщики?! Ах, Петр Ардалионович! Вас не убили? Ах, как мы рады!

Глупость! Глупость какая!

А император уже движется в Москву… Остается одно: отправиться навстречу царскому поезду, кинуться к его императорскому величеству, рассказать все, что знаю, все, о чем догадываюсь.

Да, доказательств у меня нет. Оставалась опасность, что неизобличенные заговорщики затаятся, моим словам не найдется подтверждения, и буду я выглядеть как еще один шут, такой же, как Шубин. Отправит император в каземат меня. Что ж, на то его воля. Переживу. Поклонюсь в ноги графу Строганову, выручай, Александр Сергеевич, видишь, каким я дураком оказался!

— Господа, — обратился я к Герардам, — пожалуй, я покину вас. Возьму извозчика. Со мною помощник был Яков Иванович Репа, штабс-капитан в отставке. Увидите его, так не сочтите за труд, передайте, что я решил навестить тетушку.

Герарды, отправлявшиеся к московскому градоначальнику по своим надобностям, обещали исполнить просьбу. Я взял извозчика и велел везти в Большой Харитоньевский переулок.

На улице томился ванька с узкими дрожками.

— Любезный, поедем-ка на Берсеневку, — велел я.

— Отчего же не поехать, — сонным голосом протянул он.

— А более подходящего экипажа мы не найдем? — жалобно спросила Алессандрина.

— С милым рай и на жердочке, — ответил я и, подхватив графиню, усадил ее на дрожки. — Жан, садись рядом.

— Вроде бы милый — ты, а не твой камердинер, — усмехнулась Алессандрина.

— Я сяду на другую сторону и возьму тебя за талию, так легче держать равновесие, — ответил я.

— Пресвятая Дева Мария! — воскликнула графиня. — Девятнадцатый век, а в Москве до сих пор проблемы с городским транспортом!

Дорога оказалась тряской; пришлось левой рукой держать за талию графиню, а правой ухватиться за кучера. Дрожки ухали в ямы, и мы черпали ногами грязь. Один раз въехали в глубокую лужу. Мы с графиней одновременно согнули колени и едва не свалились, потеряв равновесие.

Из темноты слышалось чавкание. Следом за нами двигалась какая-то колымага, но я не придал этому значения: мало ли кто едет поздней ночью по своим делам.

Жан сидел спиною к нам, беспечно болтал ногами и мурлыкал песенку. Но на повороте с Моховой каналья сковырнулся с дрожек. Угодивший в грязь кот Нуар злобным воем напомнил французишке, что лучше было б остаться у графини Неверовой.

Возле Казенной палаты я дал ваньке денег и велел ждать нас, сколько понадобится. Мы прошли вдоль линии домов, отсчитали третье по счету здание, переполошили всех сонных жителей, но вытащили из постели Арсения Феофановича, заставили одеться и немедленно отправились в присутствие.

Сторож Московской казенной палаты, наверное, в жизни не видел более странной компании. Пришлось потратить два рубля на убеждение инвалида, что женщина в мужском платье и иностранец с черным котом непременно должны сопровождать ревизора, ежели таковому приспичило ночью засесть за отчеты.

Арсений Феофанович зажег свечи и подтянул к столу несколько громадных связок с документами. Увидев несметное количество папок, распухших от бумаг, я приуныл. Если эти отчеты копились на протяжении четверти века, сколько же понадобится времени, чтобы их изучить?..

— Вот, ваше благородие, здесь все, — промолвил коллежский секретарь.

Казалось, он только в эти минуты окончательно проснулся и теперь заметно нервничал.

— Все, говоришь, — прищурился я, размышляя, с чего начать.

— Извините за настойчивость, — вдруг произнес Арсений Феофанович, — но вы точно знаете, что ваши действия дозволены, так сказать? Ночь все-таки…

— А ты бы хотел, чтобы я работал под надзором Чоглокова? — повысил я голос на экзекутора. — И кстати, Арсений Феофанович, если имеешь что сообщить, так говори немедленно! Облегчи душу! Ручаюсь, если это важные сведения, тебе ничего не будет. А иначе окажешься соучастником!

Руки у коллежского секретаря затряслись, губы задрожали. Как и Чоглоков, наверняка он понятия не имел о заговоре. Но с другой стороны, если злодеи испугались, что следы их деятельности обнаружит ревизор из Санкт-Петербурга, то уж экзекутор на месте тем более должен был что-то заметить.

Нет, что-то здесь не так. Я потерял день, теперь выбрал новый путь, однако же и он вполне мог оказаться ошибочным.

— Вспоминай, Арсений Феофанович, вспоминай, — машинально промолвил я, с тоскою глядя на кипы пожелтевших от времени бумаг.

Городец натащил вокруг стола несколько пудов документов. Боже, и я собирался копаться в них, надеялся извлечь что-то ценное…

И вдруг меня осенило.

— Кстати, Арсеньюшка, а все-то нам ни к чему. Ты дай только те документы, что относятся к правлению нынешнего государя, Александра Павловича.

— А-а-а, это мы мигом, — с неожиданной готовностью объявил Арсений Феофанович. — Это ж за год всего.

Он выложил на стол несколько папок с документами, имевшими, в отличие от прочих, свежий вид и не грозивших рассыпаться от прикосновений.

— Ты, Арсеньюшка, как будто облегчение испытал сейчас, словно страх прошел, — отметил я вслух. — Или вы не воровали в последний год?

— Что же вам, Петр Ардалионович, воры-то кругом мерещатся? — ответил экзекутор.

— Как что? — ухмыльнулся я, вспомнив слова Герарда-старшего. — Вам ведь не дай воровать по ходу дела, так вы б еще на двадцать пять лет затянули стройку.

Алессандрина раскрыла папки. Но составленные на русском языке бумаги разобрать не смогла, отложила их в сторону и уселась за стол, приготовившись терпеливо ждать.

Я просмотрел документы. Это были расписки и отчеты об израсходованных деньгах, разложенные в календарном порядке.

— Жан, — кликнул я французишку. — Поможешь мне. Давай-ка разложим эти документы по видам расходов.

Подошедший Жан вытянул одну бумагу и подал мне. Это оказалась ведомость выплат командующему Московским военным гарнизоном, из которой следовало, что занятые на строительстве водопровода военные получали: унтер-офицеры — по пятнадцать копеек в день, солдаты-минеры — по десять, а простые служивые — по восемь. Я отложил документ на угол стола и сказал:

— Арсений, следи внимательно. Сюда будем складывать выплаты военным.

Жан выбрал еще несколько листов. Из них я узнал, что плотникам выплачивалось по восемь рублей сорок копеек в месяц.

— Так. Это что? Расписка от господина Холмогорова Василия Васильевича о получении средств на обследование воды. Ерунда какая-то. Отложи-ка вон к краю.

Жан отодвинул документ. Бумага оказалась возле Алессандрины. Она придавила ее пресс-папье с бронзовым медведем и улыбнулась мне. Похоже, ничего ты здесь не найдешь, но не стоит расстраиваться, говорили ее глаза.

Я отвернулся, потер руки, и мы продолжили сортировать бумаги. Однажды попался отчет самого начальника Гидравлического корпуса генерал-поручика Фридриха Вильгельма фон Бауэра, составленный на немецком языке.

— Арсеньюшка, ты ж говорил, что у тебя все чин чином! А отчет уже покойного генерал-поручика попал в дело за последний год! — пожурил я экзекутора.

И вдруг раздался голос Алессандрины.

— Я понимаю так, что мне вы подкладываете бумаги, не имеющие большого значения, — так, пустяки.

— И что? — спросил я, подозревая какой-то подвох.

— Я ничего в этих бумагах не могу разобрать, кроме цифр. От скуки я их сложила. Получилось больше десяти тысяч рублей.

— Сколько?! — изумился я.

— Похоже, это все-таки не пустяки, — улыбнулась Алессандрина.

Я перебрал отчеты неизвестного мне Холмогорова Василия Васильевича. Графиня оказалась права. За прошедший год на пробы воды этот господин, по всей видимости ученый, получил больше десяти тысяч рублей!

— Жан, да за эти деньги он мог Москва-реку развернуть на север! — воскликнул я.

— Нет, сударь, только Яузу-с, — ответил мосье Каню.

— Арсеньюшка, как бы найти этого Василия Васильевича? — спросил я.

Коллежский секретарь, послюнявив пальцы, перебрал бумаги, пробежал глазами нужную и сообщил:

— Моховая, доходный дом купца Галымайко.

— Дамы и господа, в путь! — скомандовал я.

— На Моховую, — приказал я ваньке. — Доходный дом Галымайки знаешь?

— Это рукой подать, — ответил он. — Через мост воротиться.

— Мужик говорит, что это совсем рядом, — утешил я Алессандрину, вновь усаживая ее на дрожки.

Ванька не обманул. Через несколько минут мы остановились возле трехэтажного особняка. Мы вновь переполошили весь дом прежде, чем за дверью раздались осторожные шаги. Женский голос с полусонной хрипотцой спросил:

— Кто там? Что случилось?

— Ничего не случилось, сударыня, — успокоил я неизвестную. — У нас срочное дело к господину Холмогорову. Не откажите в любезности, позовите его. Дело государственной важности, отлагательства не терпит.

Лязгнули запоры, и дверь отворилась. Перед нами стояла женщина лет сорока — сорока пяти, насколько мог я судить при свете свечи.

— Василия дома нет, — сказала она. — Он отправился в Санкт-Петербург. А я его жена.

— Мама, все в порядке? — раздался голос у нее за спиной.

— Не волнуйся, Андрюша. — Госпожа Холмогорова обернулась, и мы увидели худощавого молодого человека, который всматривался в наши лица сквозь круглые очки, сидевшие на тонком носе с горбинкой.

Противоречивые чувства охватили меня. Сердце сжалось от тоски: я понимал, что передо мною сын и теперь уже вдова убитого в Санкт-Петербурге человека. Но и кровь забурлила от азарта охотника, взявшего верный след. А еще мелькнуло печальное наблюдение: господин Холмогоров жил на Моховой в Москве, а смерть нашел в Санкт-Петербурге, но тоже на Моховой.

— Жан, обожди на улице. И смотри, чтобы ваньку нашего не увели, — велел я французишке и без церемоний переступил порог. — Нам нужно поговорить.

— Что случилось? — Женщина отступила в глубь коридора.

Глаза ее округлились, но испугалась она не нас, а наших вестей, женским чутьем угадав недобрых посланников.

— Как вас зовут? — спросил я.

— Елена… Елена Дмитриевна, — ответила она. — А сын наш — Андрюша…

«Полный мой тезка», — с грустью подумал я, а вслух попросил:

— Позвольте пройти.

Я взял Елену Дмитриевну под локоть и повел в дом. Юноша шел впереди, освещая путь. Женщина всхлипнула, ноги ее подкосились, я подхватил ее и понес на руках.

— Что происходит? — спросила по-французски Алессандрина.

— Следуй за нами, — ответил я.

В комнате я усадил хозяйку на диван и только тогда произнес страшные слова:

— Елена Дмитриевна, муж ваш погиб…

Она зарыдала, а Холмогоров-младший срывающимся голосом крикнул:

— Кто вы? Откуда вам это известно? Это ошибка! Какая-то нелепость! Папенька жив!

Он кинулся к матери в ноги, та обхватила его голову и завыла, раскачиваясь из стороны в сторону.

— Это вдова и сын человека, убитого на Моховой, — пояснил я Алессандрине.

Откуда-то из глубины дома явилась на шум опрятная старушка и кинулась к вдове и сыну.

— Авдотья! Авдотья! — запричитала Елена Дмитриевна. — Васеньку убили! Авдотья! Васеньки больше нет!

— Господи, помилуй! Господи, за что?! — заплакала старушка.

— Обождите! Обождите! Еще ничего не известно! — вскричал юноша, высвободившись из рук матери и глядя на меня снизу вверх. — Кто вы?!

— Я граф Воленский Андрей Васильевич, а это графиня де ла Тровайола. Мы случайно стали свидетелями того, как… как погиб ваш отец. Не успели защитить его… Простите нас…

Молодой человек выпрямился, глаза его сощурились, словно он вспомнил или понял что-то важное.

— Убили! Они убили папу! — произнес он.

Я схватил его за руки:

— Кто — они? Кто? Скажите, мы должны изловить этих злодеев!

— Этот человек! Он частенько наведывался к папеньке!

— Алессандрина! Помоги им! — нетерпеливо попросил я успокоить рыдающих женщин и за руку отвел юношу в сторону. — Кто этот человек? Кто?

— Я не знаю, не знаю. — Он встряхнул головой, и по щекам его потекли слезы. — Он не назывался. И папенька… папенька не говорил ничего…

— Расскажите, что знаете, — потребовал я.

— Он чего-то хотел от папы… Папа боялся его… Он всегда становился мрачным после этого гостя… — Холмогоров-младший говорил прерывающимся голосом и вдруг, быстро взглянув на мать, прошептал: — А еще! Знаете, он до девок был охоч, этот человек. Все время папу подбивал, чтобы тот сводил его к московским девкам. Он, знаете, так говорил: «Давай, Василий Васильевич, пройдемся по звездам, телескопы выдвинем». Думал, я не пойму…

— Послушайте, — перебил я юношу. — А с кем работал ваш папа?

— Они работали втроем, — ответил молодой человек. — Пескарев…

— Знакомая фамилия… — пробормотал я.

— …и голштинец фон Штейниц, он проживает неподалеку, на Никитской. Тут за углом…

— Мы сходим за ним, — сказал я, рассудив, что лучше голштинец за углом, чем Пескарев, фамилию которого где-то я недавно встречал, а где — запамятовал.

В это мгновение с улицы донесся отчаянный крик Жана Каню. Не сговариваясь, мы с Алессандриной бросились к выходу. Холмогоров-младший последовал за нами.

Французишка валялся в грязи и сучил ногами. Две черные фигуры склонились над ним. Один незнакомец держал Жана за руки, а другой душил.

— Heus-Deus! — вскрикнул я, на ходу выхватывая шпагу.

Незнакомец, державший Жана, подпрыгнул и сунул руку под полу шинели. Я сделал выпад, но противник увернулся.

Алессандрина тем временем тоже поспешила на помощь к мосье Каню. Раздался сдавленный крик, мой противник развернулся и бросился наутек. Я обернулся и увидел графиню с окровавленным кинжалом в руке. Жан со стоном поднимался с земли, а душегубец лежал лицом вниз.

— Ты убила его! — воскликнул я.

— А ты хотел познакомиться? — жестко ответила Алессандрина.

— Я хотел бы его допросить…

— Извини, спасала жизнь твоему слуге, — буркнула она.

— Жан, ты жив? Что произошло? — Я ощупал руки и плечи извалянного в грязи мосье Каню.

— Кажется, жив, — прохрипел он и повернулся к графине. — Благодарю вас, мадемуазель! Я обязан вам жизнью!

— Господи, что происходит? Мир сошел с ума! — воскликнул Холмогоров-младший.

— Сударь, барин! — промолвил Жан. — Вы помните-с, как ездили к княжне Нарышкиной?

— При чем здесь Нарышкина? — удивился я.

— Этого господина, — французишка кивнул на труп, — я видел-с возле дворца Нарышкиных-с, пока дожидался вас. И возле нашего дома в Санкт-Петербурге-с встречал-с его. И теперь-с он откуда-то взялся. И ему очень не понравилось, что я узнал-с его…

— Очень не понравилось, — повторил я. — Заметно. Что ж, Жан, искренне желаю, чтобы ваша следующая встреча состоялась нескоро. Но почему ты молчал до сих пор? Почему не сказал, что за мною следит этот тип?!

— Я только сейчас это понял-с, — пожал плечами французишка. — А в Петербурге-с не придал-с значения. Думал, совпадение-с…

— Это они? Они убили папу? — Юноша с ужасом смотрел на тело.

Я ухватил труп за волосы, приподнял голову и обождал несколько мгновений, пока с мертвого лица стекала грязь.

— Нет, не он, — сказал я.

Молодой человек всхлипнул. Я разжал руку, и голова плюхнулась в грязную жижу.

— Отправляйтесь домой, запритесь и никому не открывайте, пока не появится полиция, — сказал я тезке. — А мы должны срочно навестить фон Штейница.

Мы отправились втроем на Никитскую улицу. В этот раз на стук вышел дворник. Я втолкнул его внутрь, мы вошли следом и остановились в сенях.

— Поднимите немедленно господина фон Штейница! — потребовал я.

— Так ночь же, ево благородие почивать изволят, — возразил мужик.

Я двинул ему по зубам, и он побежал исполнять поручение. Мы остались в кромешной темноте.

Спустя несколько минут забрезжил слабый свет, послышались шаркающие шаги. Вышел фон Штейниц — представительный господин в длинной белой сорочке и ночном колпаке с подсвечником в руке. Дворник с опаской выглядывал из-за тучной фигуры, в эти часы походившей на привидение.

— Я чиновник по особым поручениям, — соврал я, — граф Воленский Андрей Васильевич.

— Что случилось? — Немец с трудом подавил зевок.

— Господин фон Штейниц, нужна ваша помощь. Ваш коллега Василий Васильевич Холмогоров убит…

— Как — убит?! — Фон Штейниц перестал вращать полусонными глазами и уставился на Алессандрину.

Она кивнула.

— Бог ты мой, — прошептал он и, стянув с головы колпак, уткнулся в него лицом.

От нетерпения дрожь побежала по моим рукам: мы находились на верном пути! Я был уверен, что к утру раскрою заговор полностью.

— Страшный, страшный человек… — бормотал фон Штейниц.

— Кто? — зарычал я. — Имя, назовите имя!

Немец затряс головой:

— Не знаю, не знаю… Он общался только с коллегой Холмогоровым. Василий лишь упомянул, что это делается в интересах Аракчеева…

— Аракчеева! Длинный, Бульдог — вот, значит, это о ком! Но что, что они собирались сделать?

Фон Штейниц вновь покачал головою:

— Не знаю… Я спрашивал, но коллега Холмогоров отвечал: лучше не знать…

Он не договорил. Дворник, державшийся за спиной ученого, выпучил глаза, протянул руку, указывая на кого-то у меня за спиной, и проблеял:

— Э… э-э-э…

Я успел обернуться, когда раздался оглушительный выстрел. Слабый свет метнулся по стенам, и Жан Каню с Алессандриной присели, схватившись за головы. Свеча погасла, в темноте рухнуло на пол что-то тяжелое, а на улицу выскользнула черная фигура.

— Убили!!! Убили!!! — раздался истошный вопль дворника.

Я бросился к выходу, распахнул дверь. На улице горели костры, и при их свете я мельком увидел, как дворник выбирается из-под навалившегося на него тела фон Штейница. Лицо немца было обезображено выстрелом в глаз.

По улице в сторону Моховой мчалась коляска, запряженная парой рысаков. Рядом с нами громыхнул новый выстрел. Я отпрыгнул в сторону, но обнаружилось, что стреляла Алессандрина. Она целилась в удалявшийся экипаж.

— Кажется, промахнулась, — с досадой промолвила она, опуская руку.

— Откуда у тебя пистолет? — изумился я.

— Позаимствовала у господина, который хотел убить твоего камердинера, — ответила графиня.

— Сударь, а не лучше-с отправиться в полицию-с? — дрожащим голосом промолвил французишка.

Лучше было бы остаться у графини Неверовой, говорили глаза кота Нуара, в которых зелеными огонечками плясали отблески костров.

— Хуже, Жан, много хуже, — ответил я.

На углу коляска свернула к Тверской. Я шагнул к дому, откуда доносились причитания на немецком языке, но вдруг послышался топот копыт: с другой стороны улицы мчались четверо всадников.

— Бежим! Бежим отсюда! — скомандовал я.

Мы выскочили на Моховую, пересекли улицу и оказались возле купеческого, судя по виду, дома, огороженного забором. Я вырвал кота из рук камердинера и перебросил через тын.

— Жан! Давай туда! — приказал я.

Французишка перемахнул через забор.

— Принимай ее сиятельство графиню! — крикнул я.

Я подсадил Алессандрину, а затем последовал на ту сторону сам. Собаки залились лаем, но, к счастью, они были привязаны. Мы спрятались в тени от сарая, примыкавшего к забору, и прильнули к щелям в частоколе.

Всадники в военных мундирах появились на Моховой и закружились напротив нашего убежища, разбираясь, куда скакать дальше. Затаив дыхание, я следил за ними. Рядом застыл французишка. Я хотел нащупать руку Алессандрины, чтобы приободрить ее, но графини рядом не оказалось. Я оглянулся, пытаясь разобрать в темноте, куда она запропастилась, и заметил черную тень над головой.

Алессандрина с крыши сарая прыгнула на верхового офицера, сбросила его на землю и, пришпорив коня, помчалась по направлению к Тверской, куда укатила коляска с убийцами. Двое всадников ринулись за нею, третий остался помочь товарищу.

Сброшенный с лошади офицер, разразившись отборной руганью, поднялся на ноги. Грязь ручьями стекала с него. Бездомные бродяги, гревшиеся у костра, принялись над ним потешаться, а несколько псов, подбежав поближе, облаяли его и с пренебрежительным тявканием вернулись к огню. Офицер отер лицо, и при свете луны я узнал того самого драгуна, с которым столкнулся в доме Рябченко и которого позднее подослал ко мне столичный обер-полицеймейстер.

Убийца! И здесь тут как тут этот убийца! А значит, я вплотную приблизился к заговорщикам! Вот только Алессандрина зачем-то выкинула геройский трюк.

Оба офицера повернулись к нам. Верховой, привстав в седле, пытался заглянуть через забор. Мой старый знакомец, имевший, как я теперь разглядел, звание майора, вытащил пистолет и громко спросил:

— Есть там кто еще?! А ну, выходи!

Не успел я решить, что лучше — принять бой или попробовать улизнуть, — как подоспела неожиданная помощь: бродяги повскакали на ноги и двинулись на офицеров.

— Что, ваш блаароть?! Грязь не нравится?! А мы так вот живем! И те щас покажем!..

— Черт подери! — чертыхнулся майор и пригрозил приближавшейся толпе: — Ну, обожди, сволочь! Попляшешь еще!

Однако обучение танцам он решил отложить до другого случая, запрыгнул на лошадь к товарищу, и они умчались.

— Фу! — с облегчением выдохнул Жан. — Сударь, барин, пойдемте-с в полицию!

— Пойдем-пойдем! — с сарказмом откликнулся я. — На нас с тобою и повесят эти убийства!

От греха подальше я решил не показываться мужикам у костра, хотя они и выручили нас. Мы с Жаном пересекли двор и перебрались через забор к Неглинке. От реки тянуло нечистотами.

— Фу, — поморщился я.

— Вонища такая-с, словно со всей Москвы merde под кремлевские стены-с валят-с, — высказался французишка.

— Помалкивай, умник! — рассердился я.

Со смертью фон Штейница ниточка оборвалась. Оставался некто Пескарев. Нужно было еще в Казенной палате уточнить его адрес, но я не подумал об этом и, где его искать, не знал.

И теперь куда больше, чем заговор, тревожила меня судьба Алессандрины. Ее поступок представлялся мне глупой выходкой в стремлении к эмансипации. Я не думал, удастся ли ей захватить убийцу. Я мечтал об одном: поскорее увидеть ее, живой и невредимой.

Мы обошли купеческие лавки и вышли к перекрестку, откуда брала начало Тверская. Потрескивали костры, ворчали собаки и вполголоса переговаривались бродяги. Куда пропала Алессандрина и драгуны во главе с майором-убийцей, я не знал.

— Ну что же, нам осталось одно: вернуться в гостиницу, ждать возвращения графини и молить Бога, чтобы с нею ничего не случилось, — промолвил я.

— Это даже лучше-с, чем идти в полицию, сударь, — обрадовался французишка.

— Хорошо бы найти извозчика…

— Да где его-с в этой Москве найдешь? — вздохнул Жан.

Дул промозглый ветер. Но с досады даже от холода укрываться не хотелось. Я шел против ветра, словно надеялся что-то исправить, победив стихию. Упрекал себя, что потерял уйму времени утром, пока осматривал акведук, ротонду и мытищинские колодцы. Нужно было сразу же засесть за изучение финансовых отчетов.

Эх, хорошо Герарду! Человек живет с чувством исполненного долга: он построил водопровод, построил грандиозный акведук, со дня на день горожане начнут получать чистую воду, а все остальное Иван Кондратьевич считал шелухой, и эта шелуха легко отлетала перед судом его же совести. Он посвятил мне целый день, с удовольствием показав работу свою и своего наставника, генерал-поручика Фридриха Вильгельма фон Бауэра, хотя наверняка считал меня таким же воришкой, как и прочих чиновников.

Я физически ощутил в руках тяжесть медного соска, по которому стекала вода. А Иван Кондратьевич стоял рядом и на примере обычного рукомойника объяснял принцип работы городского водопровода. Герард-старший даже не подозревал, насколько это наглядное пособие оказалось точным. Замысел заговорщиков заключался в том, чтобы, как в домашнем рукомойнике в нижний резервуар попадает грязная вода, в водозаборную ротонду на Трубной площади должна попасть вода отравленная.

А значит, где-то выше по течению кто-то должен пустить в ход свои грязные руки…

Акведук! Вот где заговорщики намерены отравить воду!

Вспомнил вымощенную кирпичом дорожку, ведущую в кирпичный бункер. Иван Кондратьевич тогда сказал:

— Склад сделали эти… с Моховой…

На Моховой проживал Холмогоров, именно его неизвестный кукловод и заставил подготовить злодейский план. Скорее всего, в этом бункере и хранятся ядовитые минералы!

— Жан! Нужно найти приличного извозчика! Поедем в Ростокино! — скомандовал я.

Однако исполнить замысел не удалось. На следующий день заскрипели засовы, я метнулся и занял позицию у входа, дверь отворилась, но… никто не вошел. Прошло с полминуты, и послышался голос:

— Господа, выходите на улицу! Вы свободны.

Я прижался к стене, лихорадочно соображая, что делать, и тут раздался еще один голос, женский:

— Папа! Папочка! Ты здесь?

— Жаклин! — вскрикнул Мартемьянов и бросился на улицу.

— Heus-Deus, — пробормотал я. — Но как же подвиг?

— Пойдемте, сударь, — промолвил Жан. — Кажется, мы свободны…

Французишка, осыпая поцелуями кота Нуара, отправился на выход. Я последовал за ним, жмурясь от дневного, в эту минуту непривычно яркого света.

Солнце перевалило далеко за полдень. Нас наверху поджидали с десяток драгунов и несколько гражданских лиц, в том числе две женщины: одна — прехорошенькая барышня в подвенечном платье, вторая — дама лет сорока. Обе они, заливаясь слезами счастья, обнимали немолодого господина, заросшего седыми космами, в грязной одежде. Лекарь с потертым саквояжем и в очочках приплясывал вокруг них, ежесекундно интересуясь, не нужна ли господину Сергею Михайловичу медицинская помощь. Тот жмурился: после длительного пребывания в темноте солнечный свет доставлял ему боль.

Один раз барышня бросила взгляд в нашу сторону. Блестевшие влажно глаза и растрепанные белокурые локоны придавали ей невыразимое очарование. И я пожалел, что сорвался мой план побега: уж очень хотелось быть представленным девушке в качестве освободителя ее любимого папеньки.

В следующее мгновение я вспомнил об Алессандрине и отвернулся.

Драгуны окружили меня и мосье Каню и повели к кирпичному заводу. Там нас разлучили. Поручик провел меня в конторку управляющего и велел ждать. Двое солдат остались у входа.

Спустя минуту в конторку вошел старый знакомец, при виде которого меня захлестнула такая злость, что я едва удержался, чтобы не кинуться на него. Он велел солдатам караулить за дверью, и мы остались наедине.

— Здравствуйте, Андрей Васильевич, — с наглой усмешкой поздоровался майор. — Который раз мы с вами встречаемся, а познакомиться не получается…

— Век бы не знать вас! — выпалил я.

Я сидел за столом. Майор пододвинул табурет, опустился напротив. В уголках его рта притаилась усмешка. Я смотрел на него с ненавистью.

— А мы, Андрей Васильевич, заговор раскрыли, — промолвил он. — Вот послушайте, какая интересная история складывается. Замыслили вы, Андрей Васильевич, нечто из ряда вон выходящее — пол-Москвы отравить. Зачем? Да кто вас знает! Наверно, чтобы всему миру показать, как плох нынешний император, как слаба его власть.

Я сжал кулаки до боли, решив не поддаваться на провокацию.

— В сговоре с вами состояли химики из Московского университета — Холмогоров и Пескарев. Первый одумался, помчался в Санкт-Петербург, но вы перехватили и убили его. Затем убили ревизора Рябченко и, прикрывшись его именем, прибыли в Москву. Здесь вы убедились, что родным Холмогорова толком ничего не известно, и оставили их в покое. На всякий случай устранили свидетеля академика фон Штейница. И преспокойненько засели в засаде близ акведука, где подготовили схрон с ядовитыми минералами. В назначенный день вы намеревались отравить ими воду, чтобы омрачить торжество по случаю открытия первого водопровода в Москве неслыханным по масштабу и дерзости преступлением. Но! Мы сорвали ваши планы!

Я не выдержал и, перегнувшись через стол, вцепился в горло майора. Он перехватил мои руки, резко скрутил их накрест, и я оказался пригвожденным спиною к столешнице.

— Силы духа вам не занимать, Андрей Васильевич! — с улыбкой промолвил он. — Надеюсь, мы станем друзьями. Я отпускаю вас, а вы уж, покорнейше прошу, не бросайтесь на меня. Все, что я тут нагородил, шутка. Правда, с вашей точки зрения, не слишком удачная.

Он отпустил меня. Я выпрямился и смерил его негодующим взглядом. Майор вновь опустился на табурет.

— Прошу вас, присаживайтесь. Будем знакомиться. Я майор Балк Михаил Дмитриевич, Санкт-Петербургский драгунский полк. И я знаю, что вы не убивали Холмогорова Василия Васильевича…

— Еще б вам не знать, — с издевкой фыркнул я.

Майор поднял руку, изобразив жестом и извинение, и одновременно просьбу потерпеть, сейчас-де все объяснится.

— Но и я его не убивал, — продолжил он. — Послушайте, я расскажу вам, что произошло…

— Очередная версия? — вскинул я брови.

— Нет, на этот раз без шуток, — покачал головою майор Балк. — В тот злополучный день, когда вы угодили в домашнюю пыточную графа Каменского, вы оказались не единственным порядочным гражданином. Разговор фельдмаршала случайно слышал и квартальный надзиратель Быков. К сожалению, он не видел лица собеседника генерал-губернатора, — тот прикрывался салфеткой. Именно Быков позднее и доставил вас к мадам Шерамбо, а сам поспешил с докладом к обер-полицеймейстеру Федору Федоровичу…

— Звучит складно, — с недоверием промолвил я.

— Мы не думали, что вы проявите такую инициативу, — продолжал Михаил Дмитриевич. — Но слушайте дальше. Обер-полицеймейстер установил негласное наблюдение за своим собственным начальником, генерал-губернатором Петербурга. Однако выследить организатора заговора нам так и не удалось. Зато товарищ министра внутренних дел граф Павел Александрович Строганов из собственных источников получил сообщение о приезде в столицу Холмогорова и о том, что ученому готовят ловушку…

— Из собственных источников?! — взвился я. — Это я! Я сообщил ему!

— Разве я сказал неправильно? — улыбнулся майор Балк. — Я же и говорю «из собственных источников»…

Я с негодованием ударил кулаками по столу.

— Обер-полицеймейстер направил меня на Моховую, перехватить Холмогорова и обезвредить разбойников, — продолжил майор Балк. — Там-то мы с вами и встретились. Сперва вас-то я и принял за академика, но сообразил, что слишком вы молоды и говор у вас петербургский, а не московский. Был момент, когда я заподозрил в вас убийцу…

— О господи, — застонал я. — А в результате мы проворонили и настоящего Холмогорова, и убийцу!

Я поймал себя на мысли, что верю Михаилу Дмитриевичу безоговорочно, хотя минуту назад считал его главным злодеем и удушил бы собственными руками, случись такая возможность. Тот с досадой потер виски и вздохнул:

— Да уж. Облапошили нас обоих.

— Но как вы оказались в Москве? Как нашли меня здесь, в этой глуши, в Ростокино? И еще… со мною была дама, итальянская графиня…

— Жива-здорова. — Собеседник окинул меня подозрительным взглядом, выдержал паузу, словно ждал от меня какого-то откровения, и добавил: — О ней чуть позже.

Я вздохнул с облегчением.

— А как вас нашли… — Майор Балк вздохнул и улыбнулся. — Ну вы заставили меня попотеть! Мы отправились в Москву. В Тосне узнали об убийстве Петра Ардалионовича. Признаться, эта история поначалу поставила нас в тупик. Приехали в Москву — узнали, что зарезанный в Тосне чиновник особых поручений при министре финансов коллежский секретарь Рябченко был на приеме у московского генерал-губернатора и отправился инспектировать строительство водопровода. Эта новость сперва ошеломила меня, но тут уж я догадался, что под личиной Петра Ардалионовича действуете вы…

— И вы конечно же подумали, что я убил Рябченко!

— Нет, — к моему удивлению, помотал головой майор. — Забываете, я же знал, что вы не убийца. Убийство Рябченко на тот момент оставалось для меня загадкой, и я на время отложил ее в сторону. Одно знал точно: убийца — не вы. Дальнейшие события это подтвердили.

— Так вы знаете, кто его убил?

— Теперь знаю. — Михаил Дмитриевич опять улыбнулся, но невесело, посмотрел на меня с сочувствием и добавил: — Странно, что вы до сих пор не догадались…

— Да говорите же, кто убийца? — воскликнул я.

— Давайте по порядку, — остановил меня майор. — Сейчас сами поймете. Здесь, в Москве, я наступал вам на пятки, но каждый раз опаздывал. Ваш друг, Яков Иванович Репа, понял, что мы на одной стороне, и охотно подсказывал, где вас искать. Поздним вечером он вспомнил, что вы интересовались адресом экзекутора Казенной палаты. Бросились к нему — а вы только что расстались. От него мы поспешили к Холмогоровым — а там труп. — В том месте Михаил Дмитриевич оживился: рассказ воскресил в его памяти калейдоскоп событий. — Отпрыск Холмогорова рассказал, что вы отправились к голштинцу. Тут, — майор Балк с досадой ударил кулаком по столу, — мы здорово промахнулись! Повернули не в ту сторону, оказались на Арбате и уже оттуда примчались к дому фон Штейница на Никитскую. Эх, если б не заплутали, голштинец остался бы жив!

— А дальше?! Что было дальше?!

— Дальше, признаться, я растерялся, — признался майор Балк. — Вы скрылись. Ваша итальянская амазонка прикончила убийцу фон Штейница…

— Во дает! — с гордостью от обладания такою женщиной воскликнул я.

— …и скрылась, — продолжил Михаил Дмитриевич. — Что делать дальше? Где вас искать? Ладно, решили, что вы и сами не пропадете. Кинулись к Филиппу Юрьевичу Пескареву. Он единственный, кто остался в живых из группы Холмогорова. И вот тут-то заподозрил я неладное. Нет, Филипп Юрьевич конечно же сокрушался по поводу гибели коллег, но как-то не очень убедительно. Впрочем, нашлось объяснение его поведению. Филипп Юрьевич сегодня намеревался венчаться с Акулиной Сергеевной Мартемьяновой. Казалось, настолько он поглощен предстоящей женитьбой, что печальные известия не тронули его. Я нескромным образом напросился гостем на свадьбу, имея в виду, что за Филиппом Юрьевичем стоило присмотреть. Он мог стать следующей жертвой. Свадьба сразу мне не понравилась! Ни гостей, ни приготовлений к торжеству… Все как-то скромно, скрытно. И что же вы думаете? В церкви во время венчания невеста учинила скандал! Акулина Сергеевна обвинила Филиппа Юрьевича в том, что под венец он ведет ее силой, угрожая погубить отца, который, как все полагали, пропал без вести. Барышня же заявила, что ее отца держит в неволе жених. Вот тут уж я и решил, что за Пескарева нужно браться всерьез! Взяли его под стражу и пригрозили, что посчитаем убийцей господина Мартемьянова, если сей же час он не выдаст его местонахождение. А уже здесь, в Ростокино, выяснилось, что в подвале сидит не один Мартемьянов, а и неизвестный дворянин с французом-камердинером и черным котом.

— Но кто же убийца? — нахмурился я.

— Неужели вы до сих пор не поняли? — Майор Балк смерил меня испытующим взором.

Я молчал. Михаил Дмитриевич ждал, что я догадаюсь сам, но мне казалось, что я так же далек от ответа, как и в тот день, когда трагически погиб Холмогоров.

— Подумайте, — с нажимом в голосе произнес Михаил Дмитриевич, — это же просто. Кто оказывался каждый раз там, где случалось убийство?

— Кто? — сдался я.

— Графиня де ла Тровайола, — с тяжелым вздохом ответил майор Балк.

— Алессандрина?! — изумился я.

— Знаю, вам больно это слышать, тяжело с этим смириться, но это так, — промолвил Михаил Дмитриевич.

Я обхватил руками голову.

Вот неизвестный на черной лестнице в доме Нарышкиных нападает на графа Каменского. «Отдайте то, что вам дала Коломбина!» — требует злодей. Коломбина! Конечно же он имел в виду не княжну Нарышкину, а итальянскую графиню, которая гостила у Нарышкиных!

А вот Моховая. Разъяренная толпа наседает на меня, обвиняя в убийстве! И вдруг останавливается карета, появляется графиня де ла Тровайола! «Алессандрина, прошу тебя! — кричу я. — Передай старому графу Строганову…»

Или вот еще! Я подхожу к Шляхетному корпусу, меня окружают полицейские драгуны! А когда воздушный шар отрывается от земли, в последнюю секунду в гондолу запрыгивает она! Выходит, Алессандрина находилась поблизости, заметила меня и сообщила полиции! Да, но полиция уже поджидала меня и сразу же опознала, несмотря на парик…

Ну конечно, накануне Алессандра принимала меня в маскарадном костюме! Я же сам поделился с нею планами навестить Михаила Илларионовича в кадетском корпусе! Разумеется, ей и в голову не могло прийти, что я захвачу воздухоплавательный аппарат!

Убийство Петруши Рябченко! Тут и думать не о чем! Ему перерезали горло! Я вспомнил холодное лезвие, приставленное к моей шее, когда Алессандрина повалила меня на дно гондолы! Ловко она орудовала кинжалом! И злодея, напавшего на мосье Каню, прикончила тем же оружием…

— Здесь что-то не так! — Я вскинул голову.

— Что не так? — терпеливо спросил майор Балк.

— Графиня спасла жизнь моему камердинеру! И вы же сами сказали, она догнала и прикончила убийцу голштинца…

— Она расправилась с сообщниками, которые могли стать для нее опасными свидетелями, — объяснил Михаил Дмитриевич. — Она авантюристка, большая авантюристка, Андрей Васильевич. Сожалею, но это так.

Он поднялся из-за стола.

— И что теперь? — спросил я, глядя на майора снизу вверх.

— Вас ждет приятная встреча со старым другом, — улыбнулся он. — А графиня… Сегодня ее нашли. Отправили в острог как секретного арестанта[32]. Будет следствие. Предстоит еще многое выяснить.

Старым другом оказался Поло. И я конечно же несказанно обрадовался встрече с ним. Он остановился в имении графа Воронцова в Немецкой слободе, куда и доставил меня в своей карете майор Балк. Дворецкий проводил меня в гостиную, Павел поднялся навстречу, и мы заключили друг друга в объятия.

За спиною графа Строганова, застенчиво улыбаясь, маячил отставной штабс-капитан Репа, дождался своей очереди и обнял меня. Затем я обвел глазами гостиную и обнаружил котенка: Розьер воевал с портьерною бахромой.

— С графиней-то вышло все плохонько как, — покачал головой Репа.

— Не могу поверить, что все эти убийства — дело ее рук, — вздохнул я. — Не понимаю, какой для нее в этом смысл?

— Самый простой. — Павел пожал плечами. — Деньги. Она авантюристка высокого полета. Кстати, никто не проверял, действительно ли она графиня.

— Я хотел бы увидеться с нею, — заявил я.

— А стоит ли? — покачал головой Поло. — К тому же здесь, в Москве, это не очень просто. Давай отложим эту встречу до перевода ее в Санкт-Петербург.

— Не хотелось бы затягивать…

— Воленс-Ноленс! — укоризненно воскликнул Поло. — Ты даже не представляешь, какого шуму тут наделал! Московский генерал-губернатор крайне недоволен тем, что граф Воленский, не поставив в известность ни его, ни московского обер-полицеймейстера, проводил тайное расследование. Ты действовал как шпион в чужом государстве. Я, как мог, успокоил графа Салтыкова, сказал, что ты выполнял поручение министра внутренних дел…

— Спасибо, Пашка, выручил! — Я с чувством пожал ему руку. — И все же прошу тебя, как друга прошу, устрой мне свидание с Алессандрой!

— «Как друга прошу, как друга прошу», — пробурчал он. — Не просто как друга, а как друга с полномочиями товарища министра внутренних дел…

— Пашка, не трави ты мне душу, помоги, — оборвал его я.

— Ладно уж, — со вздохом кивнул он. — Вижу, зацепила она тебя. Только зря это ты. Выкинул бы из головы.

— Сердцу не прикажешь, — встал на мою защиту Яков.

— Я же сказал, помогу, — отрезал граф Строганов.

— Пашка, а дел-то хотя и наворотил, но отнюдь не напрасно, — заговорщицким тоном промолвил я. — Самое главное выяснил!

— Что же ты выяснил?

— Я знаю, кто стоит за попыткой отравить воду. — Я сделал паузу, желая насладиться эффектом от моих слов.

Яков застыл и смотрел на меня, как умирающий в пустыне на флягу с водою. А Поло с деланым безразличием спросил:

— Ну и кто же?

— Аракчеев, — ответил я. — Аракчеев! Фон Штейниц успел сообщить перед смертью, что злодеи действовали в интересах Аракчеева…

Жадность в глазах Якова сменилась досадой, словно сделал он живительный глоток, но воды оказалось до обидного мало. По лицу графа Строганова пробежала тень. Павел нахмурился и скучным голосом спросил:

— Ты уже говорил об этом кому-нибудь?

— Нет, тебе первому, — ответил я и с усмешкой добавил: — Ведь и я теперь не просто друг, а собственный источник товарища министра внутренних дел.

— Государь приглашал Алексея Андреевича на службу, — проговорил Павел, — но его прихвостням этого не достаточно. С помощью злодейства они рассчитывали вывести своего шефа на куда более высокий уровень.

— А кто же главный прихвостень? Кто тот негодяй, что был в доме у графа Каменского? — спросил я.

Яков перевел на Павла требовательный взгляд. Но граф Строганов разочаровал и меня и Репу.

— Пока не знаем. — Он пожал плечами. — Да и важно ли это?

— Что за вопрос?! — изумился я. — Конечно же важно. Кто знает, какое злодейство в следующий раз задумает этот человек?! И потом, погибло столько людей! Разве можно оставить его безнаказанным…

— Эх, Воленс-Ноленс, — вздохнул Поло. — Ты остался романтиком. Да, а ведь ты еще не знаешь, какой скандал случился в Петербурге? Благодаря тебе военный губернатор Санкт-Петербурга отправлен в отставку.

— Как? — Новость одновременно и удивляла, и льстила самолюбию.

— Вот так. Вы с графиней улетели на аэростатической машине…

— На воздушном шаре, — поправил я Строганова.

— Да-да, на воздушном шаре…

— То есть на розьере, — еще раз поправил я Павла.

— Какая разница! — отмахнулся он. — Главное, что вы сорвали публичное зрелище, которое обещал профессор Черни и императору, и всей почтенной публике.

— Но при чем здесь генерал-губернатор? — удивился я.

— Граф Каменский при содействии графини де ла Тровайолы собрал пять тысяч рублей с желающих увидеть воздушное путешествие! И после этого не уследил за тем, чтобы воздушный шар попросту не украли!

— Вот уж не думал, что так насолю графу Каменскому, — хмыкнул я. — Так он больше не градоначальник… Пришло время допросить его! Кто был тот человек, который делился с ним планом заговора, а он не только не остановил его, но и прямо потворствовал злодею?

— Экий ты неугомонный, — проворчал Поло. — Пойми, получится чересчур большой скандал. Падет тень на Аракчеева…

— И что? Надеюсь, он никогда больше не высунется из своего Грузино!

— Это решать не тебе, а его императорскому величеству, — сухим тоном промолвил Павел. — Участие самого Аракчеева в заговоре не доказано.

— Поло, что ты несешь? — не выдержал я. — Получается, будто ты не заинтересован в расследовании, опасаешься, что мы увидим Аракчеева в неприглядном свете!

— Андрей, — с досадой промолвил граф Строганов, — я только прошу тебя не раздувать из этой мухи слона! Будь уверен, я обо всем доложу императору, а уж решать будет он.

— Да, пожалуй, ты прав. — Я решил не спорить.

Из уст моего лучшего друга звучала старая песня: «Я доложу императору». Опять доложит он, а не я. А я так и останусь «собственным источником товарища министра внутренних дел».

Черт знает что! Генерал-губернатор готовил заговор, а его отправили в отставку из-за того, что шарик воздушный улетел. Ну да бог с ним, с графом Каменским. Признаться, зла на него я уже не держал. Напротив, чувствовал себя виноватым за смерть его племянника.

Но как можно прекратить расследование в тот момент, когда мы оказались на расстоянии одного шага до организатора заговора! Я взглянул на Поло. Неужели, согласившись занять высокий государственный пост, он предполагал использовать власть для того, чтобы покрывать преступников?! Конечно же нет! Но когда, когда он успел подвергнуться метаморфозам? Ведь и двух месяцев еще не прошло, как император назначил его товарищем министра внутренних дел!

— И вот еще что, — прервал мои размышления Павел. — Император не приедет в Москву. Открытие водопровода решено отложить на год.

— Значит, мысль о том, что заговорщики хотят отравить воду, пришла в голову не только мне? — промолвил я.

— Да, уж слишком красноречивы прозвучали слова: «Россия содрогнется от ужаса», — подтвердил Поло. — Преступление приурочивалось к визиту его величества по случаю открытия водопровода. Вывод напрашивался сам собою.

Я прошелся по гостиной. Павел подошел ко мне, взял меня за плечи и посмотрел мне прямо в глаза:

— Воленс-Ноленс, все хорошо! Ты, конечно, сбежал из-под стражи, но зато вывел на чистую воду преступников и обнаружил тайник с ядовитыми минералами, благодаря тебе арестована итальянская авантюристка, арестован Пескарев…

— Пескарев убит, — раздался голос со стороны.

Мы обернулись. В дверях стоял майор Балк.

— Как это случилось?! — изумился Павел.

Яков шумно выдохнул, торопливо перекрестился и, с тревогою глядя на меня, покачал головою.

— Его доставили на Съезжую. Оттуда повезли в полицейской карете в тюрьму. На каком-то перекрестке случилась давка. Пока разбирались, подошел неизвестный, распахнул дверцу экипажа и выстрелил в голову Пескареву, — доложил майор Балк.

— Убийцу задержали? — спросил граф Строганов.

— Увы, — развел руками майор. — Московиты оказались не слишком расторопными, разбойник скрылся в толпе.

— Зато мы проявили чудеса расторопности, — пробормотал я, но так, что никто моих слов не разобрал.

Яков взял меня под локоть и отвел в сторону.

— Андрей, — промолвил он. — Ты хоть представляешь себе, какой опасности подвергал себя, затеяв в одиночку розыск?! Эти люди ни перед чем не останавливаются!

— Прости, я и тебя втянул в опасную авантюру! Но этих людей нужно разоблачить! Иначе наша жизнь остается в опасности!

— Андрей, предоставь это дело полиции! Твоя невиновность не подлежит сомнению, а это главное!

— Нет, я должен довести розыск до конца, иначе на каком-нибудь перекрестке ушлый малый откроет дверцу кареты и продырявит нам с тобою головы! — ответил я и, не оставив Якову возможности возразить, повернулся к графу Строганову. — Поло, ты обещал мне свидание с графиней де ла Тровайолой.

Граф Строганов помедлил с ответом. Я ждал. Но вдруг отворилась дверь, и вошел лакей.

— Явился посыльный, просит передать письмо для графа Воленского, — сообщил он.

— Так подай его графу, — велел Павел.

Лакей передал мне конверт и по знаку графа Строганова удалился. Заинтригованные Поло и Яков следили за моими действиями. Письмо и меня озадачило. Я сломал печать.

Сергей Михайлович Мартемьянов по случаю нашего чудесного освобождения имел честь пригласить меня на ужин в собственный дом на Петровке.

— Я слышал, у него очаровательная дочка на выданье, — промолвил Павел.

— Не увиливай! — отрезал я. — Ты обещал свидание с Алессандриной.

— Хорошо, — кивнул граф Строганов. — Я выясню, где она.

— Что значит — выясню, где она? — не понял я.

Павел поморщился, словно я досаждал ему какими-то пустяками, и промолвил:

— Послушай, московские власти сами здесь решают…

— О чем ты говоришь?! — возмутился я. — Майор Балк сказал, что Алессандрину отправили в острог как секретного арестанта! Тебе ли не знать, что это значит! Она не числится ни в каких документах! Верный способ погубить человека! Мы сейчас в тепле, а она, может быть, в подвале среди отребья, потерявшего человеческий облик, вперемешку с мужчинами, женщинами…

— Андрей! Андрей! — воскликнул Поло. — Не забывай, она хладнокровно отправила на тот свет пятерых! И судя по легкости, с которой она пускает в ход оружие, это далеко не первые ее жертвы! Чего же ты ждал?! — Он подошел ко мне, обнял за плечи, встряхнул и добавил: — Ну, почему, скажи, почему тебе так везет с авантюристками?! Почему ты не найдешь простую девушку…

— Не знаю. — Я развел руками. — Наверно, ты прав. Я и сам не могу отделаться от мысли, что история повторяется. Мало мне было виконтессы де Понсе.

— Ты же знаешь, дружище, — присоединился к разговору отставной штабс-капитан, — что я решил оставшуюся жизнь посвятить заботе об узниках. Но сейчас согласен с Павлом Александровичем. Условия в наших тюрьмах конечно же ужасающие, но, к сожалению, преступников отправлять больше некуда!

— Ладно-ладно, — согласился я, пересилив гадкое чувство. — Составишь мне компанию завтра? Познакомлю тебя с Мартемьяновыми. А пока мы должны довести до конца следствие, это вопрос нашей чести…

— Воленс-Ноленс, не горячись, — встревожился Поло.

— …и нашей жизни, — продолжил я.

— А меня, стало быть, Мартемьянов не приглашает, — с иронией промолвил майор Балк.

Он посмотрел на меня снисходительно. Я стушевался, сообразив, что пожинаю плоды чужого труда. В спасении Сергея Михайловича главная заслуга принадлежала майору, но в суматохе их, должно быть, не представили друг другу. Я схватил Михаила Дмитриевича за руку и с чувством промолвил:

— Едемте! Едемте с нами! Уверен, Мартемьяновы будут счастливы!

— Да ладно. — Майор Балк высвободил руку. — Это я так просто…

Поло обнял Якова и меня и сказал:

— Завтра воспользуйтесь моей каретой, — похлопал меня по плечу и добавил: — А сегодня, дружище, для тебя приготовили ванну.

— Что ж, и мне пора, — откланялся майор Балк и напоследок взглянул на меня многозначительно: — До завтра.

Случись Жаклин Сергеевне явиться на свет уродиной, пожалуй, и тогда от женихов она не знала б отбоя. Капитал Мартемьянова превратил ее в завидную невесту. Немудрено, что беспринципный Пескарев из кожи вон лез ради этой добычи.

Но судьба благоволила к барышне. Она была не только богата, но и весьма хороша собою. И потому странным казалось ей, что прибывший на званый ужин молодой граф оказался учтив, но холоден, и за весь вечер не удостоил ее ни восторженным взглядом, ни сдержанным вздохом, ни иным тайным знаком обожания и благоговения.

Я сидел за богато сервированным столом напротив прелестной Акулины, или, как ее называли в семье, Жаклин, но мыслями находился в остроге подле Алессандрины, прикованной к деревянному чурбану.

Сергей Михайлович руководил застольем. За прошедшие сутки он остриг волосы, сбрил бороду, обнажив впалые, серые щеки, однако глаза блестели живым огнем, и Мартемьянов выглядел, как безнадежный больной, вдруг пошедший на поправку.

Его супруга, Наталья Георгиевна, влюбленными серыми глазами следила за каждым движением мужа и, кажется, за свою судьбу ежесекундно благодарила Бога.

Кроме них, на ужине присутствовала представительная дама, помещица Поцелуева-Горева, оказавшаяся старшей сестрой Сергея Михайловича. Я подозревал, что Амалия Михайловна приехала поинтересоваться завещанием брата, считавшегося пропавшим. Последний оказался жив, о материальном наследстве речи не шло, и теперь помещица мечтала увезти с собою в имение что-нибудь для души. Она бросала томные взгляды на отставного штабс-капитана Репу и рассказывала о чудных соленьях, заготовленных на зиму в ее Гореве.

— Филипп Юрьевич Пескарев — из последнейших подлецов, — сказал Сергей Михайлович и осенил себя крестом: — Прости, Господи.

— Серж, все кончено, все позади, не стоит о нем. — Наталья Георгиевна накрыла ладошкой руку Мартемьянова.

— О мертвых, конечно, либо хорошо, либо… — Сергей Михайлович сокрушенно покачал головой. — Тут случай особый. Подлец был, подлец! Даром что отставной офицер…

— А о ком, собственно, речь? — всколыхнулась телесами помещица Поцелуева-Горева.

— Об изверге, Амели, мы говорим о сущем изверге, — ответил сестре Сергей Михайлович.

Амалия Михайловна закатила глаза, видимо рисуя в воображении картину, как этот изверг выглядел бы в ее имении, как смягчилось бы его сердце на соленых грибочках.

— Простите, а вы не знаете, в каком полку служил господин Пескарев? — спросил я.

— В Санкт-Петербургском драгунском, — ответил Мартемьянов.

— Где?! — Я едва не уронил серебряную вилку.

— Чему вы так удивляетесь, милостивый государь? — пожал плечами Мартемьянов. — Словно среди петербургских драгунов не может сыскаться отъявленного негодяя.

Я перевел взгляд на Якова, и тот глубокомысленно кивнул. Краем глаза я заметил, как взор Амалии Михайловны совсем затуманился. Отставной штабс-капитан чуть слышно промолвил:

— Ах, вышло все плохонько как!

— Нужно немедленно мчаться к графу Строганову. — Я не мог найти себе покоя. — Потребовать освобождения Алессандрины!

— Не горячись, друг мой, не горячись, — покачал головою Яков. — Нужны более веские доказательства вины Балка, чем тот факт, что они с Пескаревым были сослуживцами. В противном случае графине вы не поможете, а перед противником раскроетесь.

После ужина мы с Сергеем Михайловичем отошли к ломберному столику. Жаклин и Яков Репа проводили меня взглядами, в которых застыл немой упрек. Барышня осталась разочарована, а отставной штабс-капитан брошен наедине с помещицей Поцелуевой-Горевой.

— Вспомните, Сергей Михайлович, — попросил я, — что вам известно о сослуживцах Пескарева? Это крайне важно!

— Многого он не рассказывал, — пожал плечами Мартемьянов. — Покойный император Павел Петрович перевел Пескарева из драгун в Москву, в инженерный корпус под начало Иоганна Герарда…

— Герард оставался в неведении, в этом я уверен, — промолвил я.

— Да и в инженерном корпусе Пескарев был недолго, подал в отставку и поступил в университет. Он, знаете ли, всегда увлекался химией…

— Знаю-знаю, — кивнул я.

Никаких более полезных сведений выудить из Мартемьянова не удалось. И как только позволили правила приличия, мы с Яковом откланялись. Сергей Михайлович взял с меня слово хоть изредка, а навещать их. Амалия Михайловна на прощание жеманно подала отставному штабс-капитану пышную ручку, Яков приложился к запястью, и помещица тоненько захихикала.

— Мой друг и тетушка Амели прекрасно смотрятся рядом, — шепнул я Жаклин.

— Принцесса Бакбук нашла своего Пантагрюэля[33], — согласно ответила девушка.

И я подумал, что при других обстоятельствах к этой барышне стоило б присмотреться внимательнее.

Мы сели в экипаж, Яков велел кучеру везти в Немецкую слободу, щелкнул кнут, и карета тронулась. Черные сумерки, сгустившиеся вокруг, тут и там разрывали костры, подле которых грелись извозчики и разносчики пирожков. Несмотря на поздний час, по улице двигалось еще несколько экипажей.

— На том конце Петровки театр Медокса, — объяснил Яков.

У ворот Высоко-Петровского монастыря образовалось столпотворение. Наша карета катилась все медленнее и медленнее и, наконец, вынуждена была остановиться. Подле нас раздался зычный голос:

— Сбитень! Сбитень! Горячий сбитень! Пили все, даже дядя Митя!

— Ну, поскорее же, черт подери! — рявкнул я и ударил в стенку кареты.

— Да уж, с графиней де ла Тровайола вышло плохонько, — повторил Яков. — Но ничего, друг мой, ничего. Ее переведут в Санкт-Петербург, так сказал граф Строганов, а там уж я позабочусь, чтобы условия у нее были хорошие.

— О чем ты говоришь?! — вскипел я. — Нужно добиться немедленного освобождения ее…

— Мы добудем доказательства, — ответил Яков, — и тогда…

Он не договорил. Задребезжало стекло в окне кареты с моей стороны.

— Кто тут еще?! — воскликнул я и приоткрыл дверцу.

Возле кареты стояла фигура в монашеском одеянии.

— Люди добрые, православные… — протянул скрипучий голос.

В темноте я не разглядел, но звериным чутьем уловил, что попрошайка вытаскивает что-то из-за пазухи. Не размахиваясь, я выбросил кулак в лицо «монаху». Удар получился несильным, но на мгновение ошеломил его, а я кинулся на незнакомца, стараясь перехватить руку. Он отпрянул в сторону, но я успел уцепиться за него и вывалился из кареты. «Монах» не удержался, мы опрокинулись наземь, слякоть брызнула во все стороны, громыхнул выстрел.

Заложило уши, но боли я не почувствовал — нападавший промахнулся. Мелькнула мысль о Якове: я надеялся, что пуля не досталась ему.

Противник врезал мне кулаком, я едва увернулся, удар пришелся вскользь по уху, но по его силе я понял, что в рукопашном бою с «монахом» не справлюсь. Я откатился в сторону, вскочил на ноги, выхватил шпагу. Но противник настиг меня и здесь. Он ударил рукоятью пистолета по моей кисти, да так ловко попал, что пронизанная болью рука мгновенно онемела, шпага выпала.

Я отбежал в сторону и поравнялся с мужиком-сбитенщиком, занявшим выступавший из лужи камень.

— Сбитень, сбитень, — бормотал он машинально, наблюдая за схваткой.

Я сорвал с мужика переметную сумку. Она оказалась тяжелой, видимо, разносчик недавно начал торговлю.

— Караул! Убивают! — завопил сбитенщик и бросился наутек.

Стиснув дуло пистолета в руке, «монах» приближался ко мне. Всполохи света от костра пробежали по его лицу. Оно ничего не выражало, никаких чувств, ни злобы, ни досады, убийца просто с тупою настойчивостью намеревался размозжить мне голову рукоятью пистолета.

Я подпустил его поближе и, схватив за ремень сумку сбитенщика, обрушил ее на голову нападающего. Тот не ожидал, что удар получится столь мощным, иначе увернулся бы, а не ограничился попыткой отмахнуться. Убийца потерял равновесие и вновь повалился в грязь. К сожалению, и я не устоял на ногах и рухнул на противника сверху.

К счастью, сумку я не выпустил и размахнулся еще раз — две бутыли со сбитнем выскользнули в лицо «монаху». Тот мотнул головой, одновременно отбив сосуды рукою, повернулся лицом ко мне, глаза сверкнули яростью, а из сумки в лицо ему посыпались горячие угли, которыми добросовестный сбитенщик согревал напитки.

Убийца взвыл, выгнул спину и ударом наотмашь сбросил меня. Я растянулся в грязной жиже и рукой — слава тебе, Господи! — нащупал шпагу. Я перевернулся на спину, вскинул руку и пронзил грудь ринувшегося на меня «монаха».

Он обмяк и навалился на меня. Глаза его подернулись пеленой, на губах появились кровавые пузыри. Я лежал на спине, грязная жижа пропитала одежду и отвратительно холодила тело.

Мертвец откатился в сторону. Отставной штабс-капитан подал мне руку и рывком поставил на ноги.

— Ты жив! — обрадовался я. — Я боялся, что он попал в тебя!

— Жив, жив! — закричал Яков. — Ну ты герой! Раз-два — и готово! Я только из кареты выбраться успел, а ты с ним уже разделался!

— Господа! Господа! Что здесь произошло?!

Мы повернулись на крик — к нам спешил Сергей Михайлович Мартемьянов.

Амалия Михайловна взвизгнула и убежала. С другой стороны послышались решительные шаги, всколыхнулся свет, в зал вошли майор Балк и лакей с пятирожковым подсвечником.

— Андрей Васильевич! — радостным голосом окликнул меня Михаил Дмитриевич.

— Здравствуйте. — Я выпрямился.

— Я увидел вас, пошел следом, но вы так проворно скрылись в темноте, что пришлось звать слугу со свечами, — улыбнулся майор.

— Что же вы сразу не позвали меня?

— Так ведь ночь, все спят, не хотелось тревожить хозяев, — ответил он. — Но самое главное, вы-то как? После всего случившегося?

— Благодарю, со мною все в порядке, — промолвил я с настороженностью. — Но как вы оказались здесь?

— Карета графа Строганова вернулась без вас. Кучер рассказал о случившемся, — объяснил Михаил Дмитриевич.

Я осмотрелся и при свечах обнаружил, что стены обшарпаны, окна грязны, а мебель была полуразвалившейся. Задние помещения дома Мартемьяновых не предназначались для взглядов гостей.

— Давайте пройдем в гостиную, — предложил я, развел руками, подергал ночную рубашку и добавил: — Извините за столь неприглядный вид, моя одежда сушится.

Майор бросил удивленный взгляд на кочергу в моих руках, и я повесил ее на подставку. Мы покинули каминный зал. Лакей принес горячий самовар и чай с малиной.

— Дивлюсь я на людей, — начал майор, — вот жил себе человек, мещанин, чугунных дел мастер Капитонов. И вдруг он становится убийцей…

— Это вы о ком? — спросил я.

— О том злодее, которого вы пронзили шпагой, — пояснил Михаил Дмитриевич.

— Его звали Капитонов?

— Да, при нем был паспорт. По пути сюда я заезжал в Тверскую полицейскую часть, выяснил.

— Heus-Deus! Знакомая фамилия! — воскликнул я.

— Судя по образу действий, — продолжил Балк, — этот Капитонов и убил Пескарева…

— Где-то недавно, совсем недавно я встречал обе эти фамилии, — промолвил я.

Тщетно я напрягался, память подводила, но вдруг я вспомнил рассказ Мартемьянова о службе Пескарева.

— А вы, Михаил Дмитриевич, вы разве не знали Пескарева раньше? — спросил я Балка. — Насколько я знаю, он служил в столице в драгунах!

— Я служил в карабинерном полку, но Павел Петрович отправил меня в отставку сразу после смерти императрицы Екатерины. Я оставался не у дел почти шесть лет и только в апреле этого года поступил на службу в Санкт-Петербургский драгунский полк…

— Вот оно как, — кивнул я.

— Вы поэтому встречали меня с кочергой? — усмехнулся майор. — Все еще не верите в виновность итальянской графини?

— Если быть честным, не верю, — признался я.

— Дело ваше. — Балк сделал большой глоток. — Рядом с вами все это время еще крутился Чоглоков.

— Он постоянно был на виду, — с сомнением сказал я.

— А сообщники? — возразил майор.

Я покачал головой:

— Чоглоков принимал меня за Рябченко. А раз так, то какой ему смысл было убивать пьяного незнакомца, спавшего в задней комнате почтовой избы?

— В этом деле много неясного, мы многого не знаем. Но представьте себе, что Чоглоков не знал в лицо Рябченко, а пособник его знал!

— Скажите, Михаил Дмитриевич, — вместо ответа спросил я, — а имена других… тех, кого убила Алессандрина, вам известны?

— Стрелявшего в голштинского ученого не опознали. А у того, что напал на вашего слугу, паспорт был. Билингслейд Никита Борисович…

— Билингслейд! — воскликнул я. — Heus-Deus! Такую фамилию нескоро забудешь!

Я выскочил из-за стола и принялся ходить из угла в угол. Ум заработал столь лихорадочно, что я опасался запутаться в мыслях. Балк следил за мною испытующим взглядом.

— Чоглоков! Чоглоков! — воскликнул я, подсел к майору и сказал: — Вот что, Михаил Дмитриевич, наклонитесь поближе — кажется, у меня есть отличная идея, как вывести злодея на чистую воду!

До вечера каждый занимался своими делами. Яков совершал экскурсию по московским лавкам, а я спорил с Поло о ходе либеральных преобразований. Особенно меня задел тот факт, что государь намеревался призвать на службу Аракчеева, а мои друзья, несмотря на свои возможности, никоим образом не собирались этому противостоять.

— Ты пойми, — увещевал меня Павел, — нужны способные чиновники, таковых же немного. Что толку от либеральных воззрений человека, если он не справляется с государственными обязанностями или попросту лентяй? Аракчеев в службе зарекомендовал себя с наилучшей стороны. Вспомни: когда покойный император Павел Петрович назначил его комендантом Санкт-Петербурга, он в считаные дни навел порядок в столице. Да и в артиллерийском деле ему нет равных. А в свете грядущей войны — несомненно, война с Наполеоном рано или поздно разразится — Аракчеев крайне полезен. Конечно, он не хочет ограничиваться вопросами артиллерии, ему хочется власти, но кто ж ему даст?!

— Кто ж ему даст?! — с возмущением повторил я. — Поло, ты же сам видишь, на что он способен ради власти! Волей случая удалось предотвратить отравление воды…

— Аракчеев тут ни при чем, — стоял на своем граф Строганов. — Вся эта затея — инициатива его прихвостней. Уверен, они не посвящали его в свои замыслы. Он никогда бы не дал им согласия.

Спор мог продолжаться бесконечно, каждый оставался при своем мнении. Ближе к вечеру вернулся Яков, и мы собрались к моей тетушке в Большой Харитоньевский переулок. Поло любезно предоставил нам свой экипаж.

— Послушай, дружище, — сказал Яков, подойдя к карете, — у меня впечатление, что кучер наш не вполне трезв.

Я посмотрел на мужика, лицо которого заросло бородой так, что глаза едва виднелись, но блестели чересчур весело. Потянув носом, я почувствовал крепкий запах водки.

— Смотри, любезный. — Я погрозил кучеру кулаком. — Если что, в морду дам, так вмиг протрезвеешь!

— Не извольте сумлеваться, барин, — развязно прогудел кучер, — довезу в лучшем виде!

— Ладно, поехали. — Я подтолкнул Якова к карете.

Возница выкрикнул что-то нечленораздельное, но залихватское, и карета тронулась в путь.

Возле дома графини Неверовой я заметил мальчонку, арапчонка лет трех от роду.

— Эх, тетушка, тетушка! Девятнадцатый век на дворе, а она все живет, как диковатая помещица! Вечно у нее полон дом приживалок! Вот теперь арапчонка завела!

Вдруг из сумерек появилась благообразного вида старушка.

— Саша, Сашенька! — кликнула она арапчонка, схватила его за ручку и повела в соседний особняк.

— А-а-а, это дом князя Юсупова, — пояснил я Якову. — Тот еще ретроград! Что за прихоть — завести себе живого ребенка, точно собачонку!

— Да, может, этому арапчонку здесь в неволе слаще, чем на родине, — возразил отставной штабс-капитан.

— Хорошо, но там его естественная среда! — не соглашался я. — Вот он вырастет, что Юсупов будет делать с ним?

— Может, женит, как царь Петр арапа женил, — выдал Яков.

— Эх, все бы им в скоморохов играть! — вздохнул я. — Ладно, пошли. Будет тетушке сюрприз.

Мы поднялись по ступенькам, и я постучал в дверь. Послышался шум, забубнили чьи-то не вполне трезвые голоса, проскрежетали засовы, и перед нами возник Егорыч.

— Батюшка, Андрей Васильевич! — обрадовался он. — А я знал! Знал-с, что вы придете! Вот-с и слуга ваш, мусье, давно уж туточки-с!

— Бросил, французишка, хозяина, — буркнул я. — Ладно, Егорыч, веди к графине.

Старый слуга, подволакивая левую ногу, поковылял в глубь дома. Мы пошли следом. В передней комнате на сундуках, как обычно, отдыхали оборванцы. Один приживала приподнялся при нашем появлении — посмотреть, кто их покой потревожил.

— У-у-у, канальи! — прорычал я и пнул сундук.

Горемыка что-то обиженно замычал пакостным голосом.

— Графиню отличает воистину христианское милосердие, — с уважением произнес Яков. — Призрение нуждающихся — святое дело…

— Как бы эти презренные однажды ночью не перерезали горло ей и Лизаньке! — огрызнулся я.

Гостиная показалась мне на удивление пустой. Пожалуй, впервые я застал тетушку в одиночестве. Девицы-рукодельницы отсутствовали, и Лиза, вероятно, пребывала в своей комнате.

— Матушка! Марья Никаноровна! Граф Андрей Васильевич пожаловать изволили-с! Со своим-с другом! — доложил Егорыч.

— С другом? — Графиня окинула внимательным взглядом Якова.

— Тетушка милая, позвольте ваши ручки. — Я кинулся к ней и приложился к запястьям.

Графиня оттолкнула меня и отмахнулась, как от надоедливой собачонки. Она смотрела на моего спутника, а со мною нарочно избегала встречаться глазами.

— Тетушка милая, позвольте представить вам моего друга, — как ни в чем не бывало запел я. — Штабс-капитан в отставке Яков Иванович Репа…

— В отставке, — эхом откликнулась графиня.

— Яков посвятил свою жизнь благотворительности, заботе о нищих и обездоленных, — добавил я и, повернувшись к отставному штабс-капитану, продолжил: — Моя любимая тетушка графиня Мария Никаноровна Неверова.

Яков поклонился, глаза его излучали почтительный блеск. Я подумал, что при случае стоит у него поучиться воспламенять взгляд соответственно обстоятельствам.

— А что же это вы, милостивый государь, всегда с котенком на руках визиты делаете? — с некоторой брезгливостью промолвила тетушка.

— Прошу простить. — Яков потупил глаза, но одновременно потрепал Розьера за ушами. — Котенка подобрали мы еще в Тосне по пути из Санкт-Петербурга. Так и оставить негде, вот и ношу всюду с собою.

— Мода, что ли, теперь такая? — проворчала графиня. — Этот вот, — она кивком указала на меня, — тоже с котом своим пожаловал!

— Это я-то с котом?! — возмутился я.

Но в подтверждение тетушкиной правоты в гостиную вошел Нуар. Кот потерся о ноги Марии Никаноровны, а на меня посмотрел с презрением, выражавшим уверенность, что ничего хорошего от меня ждать не приходится. Затем он перевел взгляд на котенка у Якова на руках. Шерсть Нуара вздыбилась, он вспрыгнул на комод и застыл там дугой, словно внутри него взвели мощную пружину и она в любую секунду готова сорваться. Всем своим видом кот показывал, что отставному штабс-капитану не стоит спускать питомца с рук, а еще лучше — убраться подобру-поздорову вместе с конкурентом.

— А я, тетушка, хотел извиниться перед вами, — проникновенно залебезил я. — Испросить прощения, не сдержался давеча…

— А я вот слышала, — перебила меня графиня, — что ты состоишь в каком-то якобинском комитете при его императорском величестве?

Ее тон не предвещал ничего хорошего, но самолюбие во мне взяло вверх. Сознаваться в том, что ни в каком комитете я не состою, не хотелось.

— Отчего же — в якобинском? — спросил я с некоторым вызовом в голосе.

— Так, значит, состоишь?! — возмутилась Мария Никаноровна.

— Помилуйте, тетушка! — всплеснул я руками. — Что ж плохого в том, чтобы служить государю?!

— Так государь-то еще юнец! — возмутилась графиня. — А вокруг него шайка разбойников собралась! И ты! Ты! Граф Воленский! Ты в их числе!

— Помилуйте, тетушка! — взмолился я. — Да мы совершенно не о том говорим!

— Да я с тобой и вовсе ни о чем говорить не желаю! — заявила она. — Выкинь дурь из головы! Остепениться тебе пора! Жениться! Да имением управлять!

— Что же это вы, Мария Никаноровна, дурью называете то, о чем ни малейшего понимания не имеете?! — возмутился я.

— Как ты сказал?! — закричала она. — Как ты посмел меня назвать?!

— Да никак я вас не называл! — Я вскипел не на шутку. — А только вижу, что никакого сладу с вами нет! Я, грешным делом, помириться надеялся! Да, видно, зря! За сим честь имею! Счастливо оставаться!

Я развернулся и, скользнув взглядом по обескураженному лицу Якова, бросился к выходу.

— Помилуйте, помилуйте, Андрей Васильевич! Да как же это?! Вы же прощения испросить хотели?! — послышался голос отставного штабс-капитана.

— Жду тебя на улице! — крикнул я на ходу.

Я сбежал с крыльца и хотел сразу же скрыться в карете, но передумал. Сердце неистово колотилось, и я решил пройтись, успокоиться, но тут из темноты прорисовалась фигура. Неизвестный преградил мне путь, застыв на расстоянии трех шагов от меня. Позицию он выбрал удачную. Дотянуться до него, чтобы выбить из рук оружие, я не мог. Броситься на противника? Но ему всего-то и дела, что нажать на курок.

Он поднял руку. В темноте я угадал черный зрачок пистолетного дула. Мелькнула мысль, что вести самостоятельное расследование оказалось и впрямь неудачной затеей. А в следующее мгновение раздался хлопок.

Щелкнул кнут извозчика. Кожаная плетенка перехлестнула руку злодея, возница дернул рукоять, неизвестный вскрикнул и повалился наземь, громыхнул выстрел. Бог весть, куда улетела пуля, но я остался цел.

Возница спрыгнул с козел, придавил злодея коленом, скрутил ему руки и рывком поставил на ноги. Я подошел к ним, вгляделся в лицо нападавшего, увидел в глазах отчаяние и злобу. На вид он был лет тридцати от роду.

— Итак, ваша фамилия Климов? — с напором в голосе сказал я.

— Нет. — В глазах злодея мелькнуло недоумение.

— Нет? Значит, Шубин, — с уверенностью кивнул я.

— Как вы узнали?!

— А Климов, значит, тот, кто убил голштинского ученого, — промолвил я.

Кучер попробовал, хорошо ли держатся путы на руках Шубина, и громко свистнул. Послышался топот копыт, подъехала черная карета, и к нам подбежали полицейские драгуны.

— Принимайте, господа! — скомандовал возница. — Это бывший поручик Шубин. Сразу же допросите…

— Ладно-ладно, — недовольно проворчал офицер. — Мы свое дело знаем.

Не нравилось ему получать приказы от майора из Санкт-Петербургского драгунского полка.

Кучер сорвал с головы картуз, а заодно и парик, сбросил с плеч кафтан и превратился в Михаила Дмитриевича Балка.

— Пошли, — будничным тоном сказал он.

И мы двинулись в дом графини Неверовой, где двое «оборванцев» поднялись с сундуков и также сбросили с себя лохмотья. Я подал знак рукой, и Балк с офицерами остановились перед входом в гостиную. Внутрь я вошел один.

Отставной штабс-капитан Репа встретил меня недоумевающим взглядом — по оговоренному с ним сценарию он должен был вернуть меня.

— Вы слышали выстрел?! — спросил я, еще возбужденный уличным происшествием.

— Выстрел?! — одновременно воскликнули тетушка и Яков.

— Выстрел! — подтвердил я. — Я вышел на улицу, и в меня стреляли!

— Боже мой, ты цел?! — Яков кинулся ко мне и участливо обхватил за плечи, котенка Розьера зажав кое-как под мышкой.

— Цел! — радостно ответил я и расхохотался. — Представляете, случайно мимо проезжала полицейская карета, и стрелявшего схватили!

— Вот уж действительно повезло! — воскликнул Яков, глаза которого горели от неподдельной тревоги. — Дружище, пока не закончится это дело, тебе нельзя ходить без охраны!

— Тебе нельзя без охраны тем более! — ответил я.

— Я как раз рассказал графине Марии Никаноровне о том, какое важное задание ты выполнял!

— И тебя втянул против твоей воли, — добавил я.

— Да что я… — со смущением промолвил Яков.

— В любом случае все позади. Злодеев было пятеро. Этого, последнего, удалось захватить живым. Будь уверен, на первом же допросе он выдаст всех…

— Ты же говоришь, он последний, — нахмурился Яков.

— Последний из исполнителей, — уточнил я. — А теперь он назовет имя главаря всей шайки.

— Превосходно! — Яков прищурил глаза и кивнул, будто только сейчас оценил по достоинству мои действия.

— Ах, я же говорила, что ты якобинец! — вскрикнула графиня.

— Полно вам, тетушка! — всплеснул я руками. — Давайте забудем старые обиды! Время пить шампанское в честь нашей победы! Велите подать бокалы!

— Экий ты прыткий! — покачала головой графиня. — Ладно уж. Спасибо скажи своему другу. — Она указала подбородком на Якова. — Отложим семейные вопросы на потом…

— Лучше уж насовсем, — вздохнул я.

— Егорыч, распорядись, чтобы накрыли на стол, — приказала графиня старому слуге, который на протяжении всего разговора мялся в дверном проеме.

— Признаться, как-то неловко мне, — промолвил Яков. — Вроде и рядом был, а каждый раз так получалось, что ты без моей помощи управлялся.

— Я и так тебе по гроб жизни обязан! — махнул я рукой. — Разбойников было пятеро. Правда, один из них явно стоял в деле особняком. Я имею в виду Пескарева Филиппа Юрьевича. В свое время господин Мартемьянов добился того, чтобы этого Пескарева посадили в тюрьму. И поделом! Подлец мечтал захватить имение Мартемьяновых и посредством шантажа собирался жениться на Акулине.

— Мерзавец! — вспыхнула Мария Никаноровна.

— Но в тюрьме он задержался ненадолго. А освободившись, упек в свою личную тюрьму самого господина Мартемьянова. Тут одно остается тайной, впрочем, несущественной. Состоял ли Пескарев изначально в заговоре и, угодив в тюрьму, немедленно воспользовался помощью своих покровителей? Или в тюрьме его завербовали заговорщики и условием освобождения поставили участие в деле?

Отставной штабс-капитан почесал подбородок с тем же усердием, с каким только что ублажал котенка. Он сгорал от любопытства, но вопросов не задавал.

— Остальные злодеи, похоже, из числа обычной сволочи, — заключил я.

В гостиную вошел Егорыч с шампанским.

— Ступай, любезный, — отпустил я старого слугу, сам откупорил бутыль и, наполняя бокалы, вновь заговорил: — Итак, помимо Пескарева, это некие Билингслейд, Капитонов, Климов и поручик Шубин, тот самый, что выдумал заговор против императора, благодаря которому граф Каменский сместил с должности Кутузова и сам стал генерал-губернатором Петербурга.

Я подал наполненные бокалы графине и Якову.

— Что ж… — Я одарил собеседников широкой улыбкой. — Первый тост за мою любимую тетушку!

— Ах, подхалим, — вздохнула Мария Никаноровна.

Я чуть не насильно обнял смущенную тетушку за плечи, поцеловал в щеку, мы чокнулись и осушили бокалы. Яков шумно выдохнул и вдруг закашлялся, перебив собственный выдох. Я второй раз разлил шампанское.

— А теперь за нас! За счастливое окончание дела! — провозгласил я. — За дружбу…

Пока я говорил, Яков поднял бокал, отвел локоть в сторону и застыл, придав своей дородной фигуре вид торжественный.

— Кстати, — вдруг прервал я свой тост и пристально посмотрел в глаза отставному штабс-капитану. — Все эти люди входили в список освобожденных твоими хлопотами!

— Как? О чем ты? — Яков вскинул брови.

— Эх, чрезмерно вы с графом Строгановым увлеклись человеколюбием! Ну да ладно! За нас! — Я протянул бокал, намереваясь чокнуться, Репа вознес свой бокал навстречу, но в последнее мгновение я отдернул руку. — Одного я так и не смог понять, Яков Иванович, зачем вы убили Петрушу Рябченко?

— Я?! — изумился Репа и попятился. — Ты что! Я никого не убивал!

— Не сам, конечно, — кивнул я. — А кто-то из твоих подручных. Из числа той сволочи, освобождению из тюрьмы которой ты поспособствовал. Ай-ай-ай, Яков Иванович, ай-ай-ай! Так обмануть старого графа Строганова! Александр Сергеевич с такою гордостью отзывался о вас, а вы!

Моя тетушка отодвинулась в сторонку и наблюдала за нами с возрастающим интересом. Кот Нуар бросал настороженные взгляды то на меня, то на котенка Розьера, так и сидевшего на руках у Якова Ивановича.

— Граф Строганов! — фыркнул штабс-капитан Репа.

В одно мгновение он преобразился. Только что хранил ставшее для меня привычным несколько застенчивое выражение лица, и вдруг вид его сделался суровым, глаза — жесткими!

— Граф Строганов! — неприязненным голосом повторил он. — Сотни лет Строгановы наживали богатства, а непокорных людишек живьем в землю закапывали! А теперь, когда разбогатели так, что дальше некуда, смотри-ка — вдруг либерализма им захотелось! Да вы… вы… погубите Россию!

— Ну, с этим все ясно, — отмахнулся я. — Но Петрушу-то Рябченко за что?

— Да ни за то, — огрызнулся Репа. — Человечишка он никчемный, только путался под ногами. Да и вину поначалу на тебя свалить думал…

— Подозреваю, что не только ради огульных обвинений. И даже не за то, что был он, как вы изволили сказать, человечишкой никчемным. Сдается мне, Петруша Рябченко оказался претендентом на должность начальника департамента министра финансов — должность, которую хотели занять вы, воспользовавшись протекцией графа Строганова. Вам хотелось встать во главе всех чиновников особых поручений…

Я не договорил. Портьеры разлетелись в стороны, и вошел майор Балк с двумя офицерами.

— Что за спектакль вы тут устроили! — попенял мне Михаил Дмитриевич и, указав на отставного штабс-капитана, приказал: — Арестуйте его!

Полицейские драгуны двинулись к Якову Ивановичу, но он опередил их. И я вновь поразился той перемене, которая с ним произошла. Несмотря на чрезмерную представительность фигуры, двигался отставной штабс-капитан с кошачьей грациозностью и легкостью, выдававшими недюжинную силу. Он действовал точно, ни мгновения не потратив на лишние движения, а бокал шампанского и котенка Розьера попросту обронил по пути к цели.

И я и офицеры застыли, не ожидав от увальня штабс-капитана такой прыти. Кажется, он опередил звон разбившегося бокала.

— Стойте! Не двигайтесь! — выкрикнул он, прижав к себе графиню Неверову.

В руке у него был мушкетон. Негодяй постоянно прятал оружие в рукаве, и теперь короткий ствол упирался в левый бок моей тетушки! Ее лицо, выражавшее ужас и неверие в происходящее, было обращено ко мне. У меня мелькнула постыдная мысль, что если графиня останется в живых, то никогда не простит мне случившегося.

Я едва сдерживался — хотелось броситься на Репу и выбить мушкетон из его рук. Но я понимал: малейшая оплошность — и негодяй застрелит ни в чем не повинную женщину. Мозг лихорадочно работал, в то же время отмечая какие-то несущественные детали вроде колышущихся от сквозняка портьер и кота Нуара, ринувшегося к Розьеру.

— Прочь с дороги! — рявкнул отставной штабс-капитан, кивком указав на проход, ведущий в сени.

— Господа, отступите! — приказал Балк. — Никому не нужны новые жертвы! И без того пролито немало крови! Никто вас не тронет, Репа, только не причиняйте вреда графине!

Я превратился в сжатый комок нервов и не сводил взгляда со штабс-капитана, поджидая, чтобы он хоть на секунду отвлекся. Со своего места я мог бы выбить мушкетон из его рук. Майор Балк схватил меня под локоть и потянул в сторону. Я подал ему знак глазами, чтобы не мешал, но Михаил Дмитриевич проявил настойчивость:

— Андрей Васильевич, отойдите! Жизнь графини дороже истины!

Он оттащил меня на пару шагов в сторону.

Кот Нуар все это время угрожающе урчал и мотал хвостом, запугивая котенка. А Розьер, хотя и отвел глаза в сторону, чтобы не провоцировать противника, все же не отступал и стоял, выгнув дугой спину.

И вдруг из-за портьеры показался мосье Каню с трубою для оркестра роговой музыки. Настроен французишка был решительно. Я ждал, что он огреет Якова Ивановича по голове, но Жан решил лишь отвлечь внимание злодея. Мосье Каню изо всех сил дунул в трубу, раздался ужасающий рев. Но отставной штабс-капитан только ухмыльнулся:

— Не смешите меня.

Расстроенный французишка опустил трубу. Да так неловко, что задел по выгнутой спине кота Нуара. Тот от неожиданности бросился на котенка. Они сцепились и орущим клубком закатились под ноги Марии Никаноровне. Тетушка оступилась, придавила чей-то хвост, раздался пронзительный кошачий визг, и от испуга заверещала уже графиня, каблуками отбивая стаккато.

От страшного предчувствия сердце мое схватило ледяными тисками. Я бросился на отставного штабс-капитана. Прогремел выстрел. Яков как-то неловко подался навстречу, и мы столкнулись.

— Ох, плохонько как, — прохрипел он.

Я не устоял и осел на пол, а Репа навалился на меня тяжеленной тушей.

К несказанному счастью, я слышал, как верещит тетушка, и потому смел надеяться, что рана ее не смертельна.

Яков придавил меня, но и только. Я отталкивал его как мог, и еще чья-то сила пришла на помощь. Злодея откатили в сторону, я вскочил на ноги.

Тетушка оказалась невредима, а штабс-капитан Репа мертв. Он лежал с простреленной головой, на полу расплывалась лужа крови.

Из-за портьеры, прикрывавшей проход в глубину дома, выпорхнула кузина и кинулась обнимать Марию Никаноровну.

— Маменька! Маменька! — восклицала Лизанька. — Вы живы?!

— Такой кавардак! Кажется, уже в аду, — пролепетала тетушка.

Следом за кузиной из-за портьеры появился поручик Сенцов, сжимая в правой руке пистолет.

— Ниточка опять оборвалась, — промолвил майор Балк и, переведя взгляд на поручика Сенцова, укоризненно покачал головой: — Что же ты наделал, голубчик?

— Виноват, — смущенно ответил тот. — Целил точнехонько в руку. Но в последнее мгновение — кошачий визг, он дернулся. И вот. — Поручик развел руками.

Я огляделся и заметил мосье Каню. Французишка схватил котов за шкирки и улизнул в соседнюю комнату.

Граф Воронцов сопровождал меня во дворец на аудиенцию с его величеством.

— Ну, Андрюша, что ты решил для себя? Государь пригласил тебя не только для выражения благодарности. Александр Павлович непременно предложит тебе должность.

Семен Романович развернулся вполоборота и замер, обратив на меня испытующий взгляд.

— Признаюсь, от службы при дворе и вообще в Санкт-Петербурге я намерен отказаться, — вздохнул я.

— Но отчего? — удивился граф. — Разве не в этом была твоя мечта — оказаться вместе с друзьями, трудиться на благо государства?

— Нет. Теперь нет. Я намерен проситься на военную службу.

— Нет более почетного занятия для дворянина, чем воинская служба, — промолвил граф Семен. — Но государству нужны преобразования. Поверь мне, сейчас то время, когда на гражданской службе сыщешь почет и славу куда вернее, чем на военной.

— Дело не в славе, Семен Романович, — ответил я. — Вы же достаточно знаете о моих приключениях за последний месяц. И вот отчего меня здесь воротит… На меня пало подозрение в преступлении, все знали, что я не преступник, но отправили меня в крепость. А теперь все знают об участии графа Каменского в заговоре, все полагают, что и Аракчеев был осведомлен о готовящемся преступлении, и что же? Никто их потревожить не смеет. Тут, видите ли, высшие соображения имеются!

— Хорошо-хорошо! — откликнулся граф Семен. — А как ты посмотришь на дипломатическую службу? Когда находишься вдали от родины, подобные истории представляются мышиной возней — не более! А ты думаешь об одном — как отстоять интересы всего Отечества.

Ad calendas graecas (лат.) — до греческих календ.

Punctum temporis (лат.) — момент времени, мгновение.

Штафирка — невоенный штатский человек.

Heus-Deus (лат.) — Эй, Бог! (игра слов: Heus! — Эй! Deus — Бог).

Поло — прозвище графа Павла Александровича Строганова, назначенного в 1802 году товарищем министра внутренних дел.

Lap-clap (англ. жарг.) — перепихон.

Marble-arch (англ. жарг.) — женские гениталии (от marble arch — мраморная арка).

Bristols — от Bristol cities (англ., cockney), заменяет слово titties — сиськи.

Елизавета Алексеевна — императрица, супруга Александра I, до замужества и перехода в православие Баден-Дурлахская принцесса Луиза-Мария-Августа.

Сармата — прозвище князя Адама Чарторыйского, которое ему дал граф Н. П. Панин.

L’Autruchienne (франц. игра слов) — страус-сука. От Autruche — страус и Chienne — сука.

L’Autrichienne (франц.) — Австриячка, прозвище Марии-Антуанетты при французском дворе.

«Новые Афины» — так называли дом Дмитрия Львовича Нарышкина в Санкт-Петербурге.

Тирбушон — прядь волос завитая в локон.

Манифестасиён (франц. Manifestacion) — проявление чувств.

Па-де-галоп — танцевальное па, при котором танцор двигается боком, отставляя одну ногу в сторону и приставляя к ней вторую.

Demimonde (франц.) — полусвет.

Петровский мост — в настоящее время Иоанновский мост.

Никольский мост — в настоящее время Тучков мост.

Исакиевский мост — существовавший в описываемые времена плашкоутный мост от Васильевского острова к месту современной площади Декабристов.

Товарищ министра — должность, соответствующая современному понятию заместителя министра.

Адмиралтейский канал — канал, прорытый вдоль современного Конногвардейского бульвара, для доставки лесных материалов из Новой Голландии на Адмиралтейскую верфь. В 1844–1845 годах канал заключили в трубу, а на его месте разбили бульвар.

Канатная линия — современная Галерная улица.

Capelli (итал.) — волосы.

Сажень — 2,134 метра.

«И вокруг престола четыре животных, исполненных очей спереди и сзади. И первое животное было подобно льву». — Откровение святого Иоанна Богослова, глава 4, стихи 6 и 7.

Мандибула — от лат. mandibula — нижняя челюсть.

Наградные — денежные суммы в размере, как правило, месячного оклада жалованья, выдававшиеся чиновникам в конце года. Отменены в 1836 году.

Экономическое село — село, принадлежащее государственной казне.

Стасовское подворье — вероятно, речь идет о гостинице, построенной по приказу Павла I архитектором В. П. Стасовым. До недавнего времени в этом здании по адресу ул. Покровка, 17, располагался ресторан «Дрова».

Секунд-ротмистр — чин в армейской кавалерии, с 1797 года штабс-ротмистр, соответствовал X классу Табели о рангах.

Секретный арестант — секретных арестантов направляли в тюрьму по устному распоряжению, при этом администрация тюрьмы не имела права интересоваться ни именем арестанта, ни составом преступления.

Пантагрюэль, принцесса Бакбук — персонажи сатирического романа Франсуа Рабле «Гаргантюа и Пантагрюэль».

A voila notre fugitive (франц.) — Вот он, наш беглец.