— Признайся, Коля, ты снова отключал телефон? Я звонила тебе сто раз!

Самоваров не отпирался. Да, была у него такая привычка, вернее, детская, но полезная уловка. Он любил утром понежиться в кровати, всласть напиться кофе, дождаться мало-мальски различимого рассвета и только потом идти на работу. Если там кто-то его уже искал или пытался дозвониться, он бессовестно объявлял: был в поликлинике или в библиотеке. Врал, конечно. Но очень уж не нравились ему дорассветные чёрные утра, беспомощные фонари и рысца ранних прохожих, которые выглядели несчастными и подневольными. Всех становилось жалко. Очень, например, жалки были малыши, влекомые жестокосердыми родителями в детские садики. Или красавицы, которые визжащими каблуками резали твёрдый тротуарный снег. На их серых утренних лицах противно и воинственно мерцал свежий макияж.

Сегодняшнее утро тоже стоило проспать. До снега ещё не дошло, а ведь ничего нет в Нетске гаже ноября. Грязь смёрзлась комьями. Адский гололёд и ветер. Изредка — плевки снежного колючего пшена пополам с пылью прямо в глаза и ноздри. Самоваров хотел избавиться от скверного утра, если уж не миновать скверных дня, вечера и ночи, и именно поэтому чуть не прозевал самое главное.

А случилось что-то, скорее всего, нехорошее: вырулив из-за угла, он увидел во дворе родного музея жёлтую милицейскую машину и ещё одну — белую, щегольскую, горбатую, с красным крестом и надписью латиницей «Амбуланс» (это был дар игорного дома «Лас-Вегас плюс» городской «Скорой помощи»). Жидкая толпа музейных работников и каких-то незнакомцев бродила по двору, время от времени втягивалась в распахнутые двери чёрного хода. Эти настежь открытые двери — верный знак беды: в музее топили скверно, и всякая утечка тепла обычно решительно пресекалась. Гардеробщица Вера Герасимовна увидела Самоварова в окошко, выскочила во двор, набросив на плечи пальто с пожелтевшей чернобуркой, вцепилась ему в руку:

— Коля, ты снова отключал телефон? Я никак не могла дозвониться. Тут у нас ужас что творится!

— Вижу, — отозвался Самоваров и потихоньку поволок висевшую на нём Веру Герасимовну в гардероб через разверстый чёрный ход, где было непривычно натоптано. — Скажите толком, что случилось?

Вера Герасимовна от возбуждения трепетала и порхала, как перепёлка в силке:

— Еле тебя дождалась. Это ужас какой-то! Представь, в одиннадцать тридцать экскурсия восьмой гимназии, Ольга гриппует, Ася тоже с соплями, но держится. Только что она может рассказать малоразвитым детям? Эта эпидемия гриппа…

Самоваров перебил:

— Что, кто-то так серьёзно захворал гриппом, что понадобились милиция и «скорая помощь»?

— Твоя ирония неуместна, — обиделась Вера Герасимовна, повесила чернобурку в шкаф и потянулась к пудренице с облупленным перламутром. — Ты циник. Между тем убит Сентюрин.

— Ничего себе «между тем»! — присвистнул Самоваров и коротко выдохнул: — Как, когда?

— Это ужас какой-то! — Вера Герасимовна в очередной раз посмотрела на Самоваро-ва круглыми глазами. — Приходит Галочка Созинова подметать, сунулась в кильдымчик за метлой, а он там лежит. Голова проломлена, кровища! На столе водка, килька какая-то. Галя в крик, ведь темно ещё, кругом ни души.

— Дежурил, конечно, ваш многоуважаемый шкаф. Ничего, конечно, не видел и не слышал? — язвительно поинтересовался Самоваров.

— Откуда ты знаешь? — удивилась Вера Герасимовна.

— Чего ещё от него ждать? — безразлично пожал он плечами. — Да, отметили Сентюрин с Мутызгиным получку…

Самоваров даже поёжился: до чего грубо и нелепо. Раскроен в чулане череп безобидного сантехника Сентюрина, и при этом на столе красуется натюрморт: бутылка водки и хвост селёдки.

Несмотря на все кошмары, жизнь должна была продолжаться. Вера Герасимовна открыла фойе и гардероб, ожидая малоразвитых гимназистов. Экскурсия запланирована и состоится при любой погоде, а ужасный кильдымчик, набитый вёдрами, швабрами и железяками, никогда не входил в программу осмотра.

Самоваров хотел подняться в свою мастерскую, но передумал. Убийство сантехника слишком напомнило ему приятеля Стаса. Железного Стаса. Кровожадные алкаши, проломленный череп, селёдка — это его стихия. Теперь Самоваров готов был руку дать на отсечение, что увидит в полуподвале, в роковом чулане, над распростёртым сентю-ринским телом хмурую, играющую желваками физиономию майора Новикова.

Видение материализовалось с пугающей быстротой. Стас стоял на пороге чулана и угрюмо исполнял на губе какой-то доисторический марш из двух нот. Но смотрел он немигающими задумчивыми глазами не на бездыханное тело сантехника, не на двух незнакомых Самоварову ребят-сыскарей, а на нежный, лунно-улыбчивый лик забытого ныне певца Кая Метова. Портрет Кая украшал дверь чулана, а сам портрет украшала матерная надпись, сделанная почерком, похожим на почерк сантехника Мутызгина. Заслышав неровные шаги Самоварова, по крутой и мрачной лестнице спускавшегося в полуподвал (такие лестницы обычно сооружают декораторы для фильмов про графа Монте-Кристо), Стас судорожно моргнул, оторвал взгляд от улыбки Кая и облегчённо вздохнул:

— Наконец-то, Колян. Уж думал ехать восвояси, не дождавшись тебя. Какая-то грымза из гардероба сказала, что ты в библиотеке. Какого чёрта тебя понесло в библиотеку в такую рань?

— Я не был в библиотеке. — Самоваров с удовольствием пожал большую твёрдую Стасову ладонь. — Это отговорка для дирекции. Я дома спал.

— А! — обрадовался Стас. — Слава богу. А я уж думал, что ты рехнулся. Слушай, нельзя у тебя тут чайку попить? Устал, как свин. Утро мерзкое. Я один за всех: эпидемия гриппа. Ночь не спал. Сейчас дежурство Федченко, а у него температура. Такой жеребец, а пил воду из крана — и бряк в обморок. «Скорая» увезла. Китайский грипп.

Болезни не брали железного Стаса, даже китайский грипп. В Стасовом сером лице соединялись твёрдость бойца и мрачная усталость, вызванная мерзостями мира. На щеках, словно бы подчёркивая характер, аскетически серели «рытвины», именуемые в народе «собачьими ямками».

В мастерской Самоварова Стас мог отдохнуть душой. Не чулан: здесь не было ни частокола метёлок, ни вёдер, ни гнусного кома килечных внутренностей на мокрой газете, ни трупа, ни Кая Метова. Здесь хорошо и горьковато пахло деревом и лаком, стояли реставрируемые Самоваровым стулья и шкапчики, все из хороших домов, сделанные из ореха, бука, карельской берёзы. Вещи и инструменты Самоварова пребывали в идеальном порядке, а с громадного немецкого календаря за 1974 год взирала принцесса Сибилла Клевская. Стас не умел создавать вокруг себя уют, а потому с особенным вкусом раскинулся на самоваровском скрипучем полуантикварном диване. На столе перед ним появились фарфоровые чашки и коробка с печеньем. Самоваров сыпал в жестяное лукошко электрической кофеварки хороший чай.

— Да, устроился ты! — обобщил Стас картину, полюбовавшись на самоваровскую идиллию. — Прямо дворянское гнездо. Стулья сам делал?

— Нет, конечно, только реставрирую. Ещё фарфор склеиваю. Вот за часы последнее время стал браться — занятно.

— Да, это не наша жизнь собачья, — согласился Стас. — Ведь ваш сантехник — у меня третий выезд за утро. И ночью тоже покоя не дали, две драки. Конечно, общежития и казино эти драные на то и есть, чтоб морды там бить. Но сегодняшнее утро! Хоть романы пиши. В семь ноль восемь — террористический акт. Взрывище на Восьмой Карелофинской. Это что-то отдельное! Дебил семнадцати годов решил изобразить из себя крутого (а может, в самом деле к какой банде прибился, это ещё узнать надо). Сляпал взрывное устройство. В хибаре держать его не решился: там мать, бабка, дед весь день дома — все друг на друге. Сообразил подклеить свою дрянь в сортире под очко (сортир в лучших традициях, дощатый). Утром сегодня младший братец этого крутого — чуть ли не четвёртого класса козявка — заперся в сортире и давай курить. Дед лезет по нужде, дым чует, стучит, ругается, малец струхнул, сигаретку кинул — и тут рвануло! Сортир, внук, дед, тонна дерьма — всё на воздух. Этим двоим кое-какие конечности переломало, а дом до крыши уделан, как торт «Прага» шоколадом. Даже соседям досталось. До сих пор кажется, что от меня воняет.

Стас подозрительно принюхался к рукаву своего ненового пестрядинного пиджака и только после этого хлебнул чаю. Самоваров налил чаю и себе, сочувственно покачал головой.

— Только вылез из дерьма — пожалуйте на кражу, — продолжал Стас. — Старуха ночевала у подружки, чуть свет прибежала домой, а там всё вверх дном, хотя дверь заперта. Смотри, что взяли.

Он вынул из внутреннего кармана, откуда-то из-под мышки, свёрнутую бумагу, расправил и стал читать:

— «Брошь, с четырьмя бриллиантами жёлтой воды, три с половиной карата каждый, и одним топазом». Работы, заметь, Карла Фаберже. Дальше: «Серьги середины XIX века. Золото, бриллианты, кораллы, эмаль. Брошь — камея на ониксе, тоже XIX века». Ещё какие-то четыре кольца с чёрт-те знает чем, сапфиры вроде и всё такое. Что, нехило? Мог ты вообразить, что ещё водятся такие старушки? — Стас торжествующе посмотрел на Самоварова и хмыкнул: — Да, вдобавок стащили коробку с какими-то письмами и открытками. Насчёт коробки бабка особенно убивается. Отыщите, мол, поскорее мои бумажки. Ну, тут у нас не заржавеет, квартирант у неё подозрительный. Ваш покойный алкаш — тоже не загадка века. Поедем сейчас напарника брать, этого, как его…

— Мутызгина, — подсказал Самоваров. — Но с чего бы ему Сентюрина гробить? Такие кореша были. И не ссорились даже.

— Видал я этих корешей, — со знанием дела отрезал Стас, — дружат, что твои три танкиста, а потом топором по башке.

«Неужели я треснул бы Стаса по башке?» — удивился про себя Самоваров и даже вслух позволил усомниться:

— Нет, тут что-то не так.

— Что не так? — возмутился Стас. — Как водится, по пьяному делу, без мотиваций. Этот-то… Мутызгин… говорят, забияка?

— Просто весёлый мужик. — Самоваров пожал плечами. — Колоритная была парочка. Сентюрин — алкоголик, худющий, зелёный такой, сентиментальный и лживый. Но абсолютно безвредный. А Мутызгин — пока только пьяница. Здоровяк, рожа красная, орёт вечно, ржёт как конь. Тоже милый человек.

Стас недоверчиво сощурился:

— Видел я этих милых человечков. Поди, дрыхнет теперь, а брюхо в кровище. Вон и вещдоков набрали целый мешок — бутылка, стаканы. Ребята не то что белые перчатки перед пьянкой не надели, а, наоборот, полгода рук не мыли. Отпечатки жирнющие. Да не хочется ради алкашей возиться с экспертизой. И так всё ясно.

— Его что, бутылкой стукнули? — поинтересовался Самоваров.

— Да нет, тяжёлым чем-то вроде колуна… — Стас непроизвольно огляделся по сторонам. — И орудие найдём! Видал я этих Мутызгиных. Через час будет рассказывать, как был в помрачении и захотелось ему лучшего друга топориком тюкнуть.

— А со сторожем ты говорил? — вспомнил вдруг Самоваров.

— Говорил, — махнул рукой Стас. — Глухо. Он у вас наверху, возле ценных экспонатов, сидит. Оттуда и не слышно ничего, стены толстые.

— Да, генерал-губернаторский дом, — согласился Самоваров.

— Вот-вот. Прочно раньше строили. Нельзя же, чтоб господам в гостиной слышно было, как кухарки ругаются. А что за парень этот сторож?

Самоваров пожал плечами:

— Фаворит директора.

— В каком смысле? Голубой, что ли?

— Насчёт голубизны не знаю, но правая рука и левая пребывают в одном лице, это точно. У нас теперь порядки новые. Раньше в залах бабки сидели, теперь ходит этот Денис с пистолетом на рёбрах. По-моему, он гораздо менее эстетичен, чем интеллигентные старушки. По совместительству он — ночной сторож. У нас все всё со всем совмещают: зарплатишки-то жидкие. Реставраторша двор метёт (это которая труп обнаружила), кассирша тире уборщица, и так далее…

— А ты-то как? — сочувственно спросил Самоварова Стас.

— Антиквариат сейчас в моде, — тихо улыбнулся Самоваров. — Вложение капитала. Милые невежественные частные лица, длительные посещения библиотек…

— Ну ты жулик! — засмеялся Стас. — Ладно, спасибо за чай. Чай и правда хороший. Побегу к Мутызгину, а то глаза продерёт, за голову схватится и дёрнет куда-нибудь к тёще в деревню Пеньки, таскайся потом за ним. Думаю, днями с тобой встретимся.

Стас пожал на прощание самоваровскую руку и пошёл по коридору твёрдой походкой. Самоваров же продолжил чаепитие — одну из своих ежедневных радостей, понятных только посвящённым (пил он очень хороший чай без сахара и сластей). Прихлёбывая горячую жидкость того утончённо-густого цвета, которому не подобрать названия, он одновременно созерцал деревянный ковчежец, над которым трудился последнюю неделю (кое-что оставалось не только доделать, но и додумать), и воображал, что было бы с ним, если бы больше десяти лет назад его, зелёного работника уголовного розыска, не достала глупая очередь из «Калашникова». Был тогда разгар перестройки, медовое время для новорождённых банд, много стреляли, и не только в заслуженных бизнесменов, но и просто так, «для понта». Маленькая махновщина, маленькие джунгли, маленький Дикий Запад, где каждый за себя и за своих парней с пушками. Юный Самоваров больше по глупости, чем из-за нужды, погнался за каким-то плюгавым шкетом, который мелко визжал и подпрыгивал на обочине банальной рыночной драки и бросился прочь при виде милицейского наряда. Плюгавец бежал, Самоваров за ним. В каком-то гнусном переулке, застроенном казёнными двухэтажками, сараями и рядами гаражей, по Самоварову прошлась автоматная очередь и лишила его сыскной романтической карьеры, селезёнки, четверти кишечника, половины левой ноги и красивой девушки Наташи. Потом жизнь началась снова, но совсем другая. И хотя ему нравился железный Стас, он уже не мог себе представить, чтобы он сам, как прежде, выезжал осматривать проломленные черепа, скрюченные руки, развороченные серванты, чтобы он сам кого-то искал и кому-то говорил: «Твоя работа, сволочь!»

Размышления Самоварова прервал лёгкий шорох и долгий скрип осторожно открываемой двери. В образовавшейся щели возникло тонкое плечо, пол-лица с молочно-голубым глазом, пол-облака всклоченных белокурых волос. В дверную ручку вцепилась сухая изящная рука, похожая на куриную лапку.

— Николаша, ты уже здесь?

Самоваров не ответил на бессмысленный вопрос.

— Чай пьёшь?

Появился второй глаз, узкое, будто стиснутое с боков личико и вся тонкая, странная, стильная (впрочем, даже это слово для неё было слишком вульгарно) фигура Аси Вердеревской.

Ася заведовала в музее отделом прикладного искусства. Это именно она, по мнению Веры Герасимовны, ничего не могла втолковать малообразованным экскурсантам. Её рассказы действительно были столь же причудливы, странны и нездешне сложны, как и сама она, как её светлый, в бог знает какие дали упёртый взгляд, как её белокурая шевелюра, в которой каждый волосок вился и искрился сам по себе. Самоваров подозревал, что именно так выглядят волосы, когда они встают дыбом от ужаса.

Ася приехала из Петербурга года четыре назад (говорят, за любовником) и была дипломированной искусствоведшей, в отличие от местной звезды Ольги Тобольцевой. Эрудиция её была обширной до бессмысленности (происходила Ася из старой профессорской семьи), но общее впечатление от неё было тем, которое характеризуется грубым определением «с приветом». Самоваров в жизни не встречал более странного существа. Мысленно он называл Асю существом: «женщина» было для неё слишком телесно, грубо и резко. Тем не менее они подружились, Ася его очень забавляла — никогда нельзя было угадать, что она сделает или скажет в следующую минуту.

Ася уселась на край дивана, скрестила стрекозиные ножки в брючках и налила себе чаю в любимую чашку с двумя китайцами. Чашка была не очень старая, гарднеровская, но походила на французскую китайщину рококо. Ася отхлебнула, постучала ногтем по золочёному ободку и устремила свой взгляд куда-то мимо Самоварова. В её приоткрытых губах, длинном подбородке, выступающих вперёд узких зубах было нечто неправильное, возникшее тогда, как выдумал для себя Самоваров, когда ладони Всевышнего стиснули с боков это лицо, и оно сделалось таким странным.

— Я всё утро сама не своя, всё об этом думаю… — заговорила Ася и тут же замолкла, унеслась мыслями в какие-то дикие эмпиреи.

Самоваров воспользовался паузой, убрал чашку и принялся за ковчежец. Он был уверен, что Ася, как и все в музее, поражена смертью Сентюрина и со своей впечатлительностью не может отделаться от воспоминаний о страшной картине, увиденной в чуланчике. Он удивился, когда Ася продолжила:

— Всё утро не могу успокоиться. Как ты думаешь, Николаша, где золото Чингисхана?

Самоваров опешил:

— Какого Чингисхана?

— Как какого? Обыкновенного. Завоевателя.

— Тебе-то он зачем?

— Значит, ты ничего не знаешь? — удивилась она. — Оленьков получил от губернатора деньги на экспедицию. Он уверен, что золото здесь, в Ишорском районе.

— Кто уверен? Губернатор?

— Не прикидывайся дурачком. — Ася укоризненно посмотрела на реставратора. — Оленьков, конечно. А губернатор дал деньги. Что-то очень много. Летом они собираются…

— Не думал, что губернатор такой осёл. Ладно, пускай он поставил памятник Кольцову, который в Нетске отродясь не бывал, зато у прощелыги Чижова в мастерской завалялась статуйка. Стоит теперь Кольцов в смирительной рубашке до пят, потому что Чижов не умеет лепить ни рук, ни ног. Но статуя — это всё-таки вещь, то есть это столько-то тонн бронзы.

Но экспедиция! Это ж деньги коту под хвост! Может, Оленьков просто выманил средства под дурацким предлогом, а потратился на ремонт перекрытий или на борьбу с грибком, который скоро у нас все стены сожрёт?

— Нет, это будет именно экспедиция, — уверенно заявила Ася. — Представь, если к нашей коллекции чегуйского золота добавится ещё Чингисханово? В И шорском районе арийская прародина, мистический центр цивилизаций. По периферии тюркские могильники, авазунская культура, стоянка Мигарева! Туда именно влечёт неудержимо мощные пассионарные потоки!

Ася разволновалась, нервно заморгала, спирали её волос вздыбились ещё круче.

— Ты станешь это отрицать? — запальчиво накинулась она на Самоварова.

Тот отложил ковчежец, потому что она схватила его за локоть.

— Ася, уймись. — Николай отодвинул от неё острые и колющие инструменты. — Какая экспедиция? Кто поедет? Оленьков, который в археологии не смыслит? Этот питекантроп Денис Богун? Баранов ведь говорил, что подобная экспедиция — бред дилетантов.

— Баранов ревнив и пристрастен.

— И потом, — подумав, добавил Николай, — насколько я знаю Чингисхана… Ну не стал бы он копить телеги тарелок и кадушки столовых ложек. Он вырос в седле! Он прошёл полмира! Эту дурацкую легенду выдумали какие-то скопидомы, которые сами всю жизнь складывали добро, а потом его зарыли. Кто видел возы золота в монгольских могилах? Монголы все проживали! Им всё надо было сегодня. Это кочевники, это не древние египтяне, не тутанхамоны. Они снимались с места и в одни сутки растворялись в степи — орда! Золото трёх веков ушло в степную пыль. Так они жили. А что твой гидравлик Оленьков смыслит в сути кочевой культуры?

Ася отстраненно хлопала золотистыми ресницами и громко глотала остывший чай. Она думала.

— Ты, возможно, прав, — наконец изрекла она. — Это похоже на авантюру. Но попробовать стоит. А вдруг…

Она поднялась, запустила тонкие пальцы в облако белокурых кудрей и плавной походкой сомнамбулы направилась к двери. Только тут Самоваров заметил на столе, возле чашки, из которой она пила, большой жёлтый конверт.

— Ася, ты тут забыла что-то! — крикнул он вдогонку.

Ася остановилась, рассеянно посмотрела не на стол, а куда-то в угол, постояла минуту, снова уселась на прежнее место, и взгляд её немного прояснился.

— Вот, совсем забыла с твоим Чингисханом, — Самоваров невольно фыркнул, — о главном. Ты знаешь, что у нас выставка грядёт?

Николай равнодушно отвернулся к ковчежцу.

— Посмотри, каталог уже готов. Чудный, по-моему.

Самоваров снова удивился, он даже застыл с кисточкой в руке. Ася извлекла из конверта довольно пухлую брошюру большого формата. Самоваров бросил кисть и принялся листать каталог. На толстых, холодящих пальцы мелованных страницах красовались главные сокровища Нетского музея. Тут было и золото из Чегуйских курганов, и серебряный киот купчихи Кисельщиковой, и коллекция безделок фирмы Фаберже, занесённая в музей сумасбродными ветрами революций и провалявшаяся в заколоченных ящиках до самой перестройки. Вещи были музейные, знакомые, текст же — на трёх языках, только не на русском, так что Самоваров ничего не понял.

— Что это такое? Что за выставка? Зарубежная? — поинтересовался он.

Ася торжествующе кивнула. У них в музее такое уже бывало. Коллекция русского авангарда, подобно ящикам с изделиями Фаберже, прозябала в запасниках полвека, а теперь уже седьмой год путешествовала по миру, принося музею доход. Значит, теперь дело дошло до Асиного отдела прикладного искусства.

— И куда едем? — улыбнулся Николай.

— Во Францию.

Что ж, неплохо. Самоваров долистал каталог и воззрился на обложку, на которой, как ни силился, ничего не мог разобрать, кроме «Netsk museum». Вот невежество проклятое!

— Где выставка будет? В каком музее? — спросил он, прекращая попытки перевода с незнакомых языков.

— Такого ещё не было! — Ася пальцем описала перед его носом полуокружность, которая должна была изобразить небывалое. — Выставка не в музее, а в дивном замке, на берегу моря, на скале!

— Замок — музей? — уточнил Николай.

— Да не музей никакой! Это частная вилла. Я покажу сейчас.

Она пошарила в конверте и извлекла оттуда несколько крупных, скользких цветных фотографий. На них красовались какие-то скалы, поросшие кривым мохнатым сосняком, и обширный дом в итальянском духе. Одним фасадом дом выходил к морю — под балюстрадой начинался крутой обрыв, совсем как под «Ласточкиным гнездом» в Ялте. Домик был довольно живописный, даже если учесть кодаковское услужливое враньё в цвете и допустить, что на самом деле небо и море не такие уж фосфорически синие, а густые вьюнки на ограде не так уж нестерпимо пурпурны. Фотографии интерьеров впечатляли меньше: темноватые, современные. Чаще всего на них фигурировал какой-то громадный бассейн в раме из жилистого чёрного мрамора — помещение, никак не годное для музейной экспозиции.

— Нравится? — спросила Ася.

— Нравится, — согласился Самоваров. — Я в детстве читал книжку «Упырь», там описывалось точь-в-точь такое зданьице. Под названием «Чёртов дом».

— А это вилла «Коринна». Ты хоть сообрази: Корсика! — мечтательно воскликнула Ася. — Организует всё владелец этого чуда, некий… — Она перевернула одну из фотографий и прочитала: — «Месье Чезаре Скальдини». Или Сезар будет по-французски? Известный бизнесмен и меценат. У него своя коллекция этрусского золота. Вот он сам!

Она перебрала фотографии и нашла ту, на которой у бассейна действительно стоял какой-то тип в шортах. Ещё одна фотография месье Скальдини красовалась в начале каталога: меценат и директор Нетского музея Оленьков улыбались, хотя и стоя у разных рамочек, но явно друг другу.

— Это удивительный человек, — продолжала рассказывать Ася. — Представь себе, он родился в Аяччо, как Наполеон. Даже, кажется, приходится ему родственником. Правда, есть сходство?

Самоваров никакого сходства не находил. Только увесистое шарообразное брюхо роднило Чезаре-Сезара с последними изображениями великого корсиканца на острове Святой Елены. Сколько ни всматривался Самоваров в фотографии, ни бойкие чёрные глаза, ни нос сливой, ни улыбка, ни латинские усики пожившего плейбоя не намекали ему на отдалённое сходство с Бонапартом.

Ася старательно собрала фотографии и, склонив набок голову и свесив на глаза белокурую тысячекудрую прядь, заявила:

— Ты, Николаша, должен помочь мне всё собрать и упаковать.

— Хорошо, только ковчежец закончу, — согласился Самоваров.

— Ковчежец придётся отставить. Ящики уже готовы, начнём после обеда.

— К чему такая спешка? — поморщился Самоваров. — Я не люблю суеты.

— Надо быстро!

— И когда же поволокут наши цацки к Буонапарту в шортах?

— Через четыре дня, кажется.

Самоваров изумился в очередной раз:

— Ася, ты ведь слышала, скоро только кошки родятся. Этого не может быть! Знаю я, как авангардистов готовили. Там же такая волокита, столько формальностей, бумаг! Только через Министерство культуры всё это протащить чего стоит!

— Ты усложняешь. Оленьков всё быстро сделал. Как-то наладил связи, пошёл коротким путём… Как-то по-своему всё сообразил. — Ася снова прочертила в воздухе круг, означающий непостижимое. — Кажется, можно обойтись и без министерства…

Самоваров пожал плечами. Конечно, всё может случиться в наше лучшее из времён. А всё-таки странно. Скоропалительная выставка на дому у одутловатого потомка Наполеона. Кто будет созерцать нетские сокровища в Чёртовом доме? Зачем всё это?

Когда Оленькова назначили директором музея вместо расхворавшегося старого Баранова, музейные были поражены. Никто Бориса Викторовича не знал и не подозревал, что этот энергичный брюнет имеет какое-то отношение к искусству. Выпускник Гидравлического института, Оленьков последние годы попеременно всплывал то в мутных пучинах политики, то в ещё более мутных пучинах бизнеса, основывал партии и совместные предприятия, но все его начинания были эфемерны, недолговечны, как те беленькие, глупо-докучливые мотыльки, которые невесть откуда берутся однажды утром и клубятся бледной метелью, чтобы вечером, отжив своё, упасть на землю, превратиться в мусор. Партии и фирмы Оленькова были призрачны и мимолётны, зато сам он оказался вполне устойчивым и жизнеспособным. Оленьков мелькал на всяческих заметных мероприятиях, пописывал в газетах на разные темы, высказывал по телевизору какие-то экспертные мнения и, наконец, занял в обладминистрации непыльное место с неопределёнными обязанностями. Именно оттуда его и переместили в музей.

В музее бывший гидравлик развил кипучую деятельность. Если прежде тут было тихое, сонное место, похожее на пруд, заросший тиной, то теперь жизнь била ключом. Всё было броско, бойко, доходно. Оленьков сплавил коллекцию авангардистов в бессрочное коммерческое плавание (сейчас она, подобно бродячему гипнотизёру или балагану с бородатой женщиной, терпеливо объезжала города и городишки штата Аризона) и открыл при музее антикварный салон. Гостиную бывшего генерал-губернаторского особняка с прилегающим залом тоже подчистили, подкрасили и обставили канадской мебелью, обтянутой зелёным акриловым крепом. Над камином повесили картину академика Миллера «Купальщица». Прежде купальщица ввиду внушительных размеров нежилась над парадной лестницей и с детства поражала Самоварова (тогда школьника, малоразумного экскурсанта) невероятно длинным и обширным голубоватым задом. В гостиной же зад стал хорошо гармонировать с канадскими креслами и канапе, и получились очаровательные эксклюзивные апартаменты, в которых проводились приёмы знатных гостей. Молодой миловидный губернатор непринуждённо пообщался под сенью академического зада с важными лицами из Газпрома и даже с самой Аллой Пугачёвой. Здесь бывали какие-то балы и фуршеты для элиты и даже кое-чьи небедные свадьбы. А если учитывать замену части старух в залах крутоплечим Денисом и живое обаяние директора, дела музея шли на современную ногу.

— Ты что, Ася, тоже на Корсику собралась? — поинтересовался Самоваров. — Учти, там коморра. Не боишься мафии?

— Не боюсь, потому что никуда не еду, — фыркнула она. — Оленьков с Денисом собираются уехать. У них уже и билеты есть.

— А, Гога с Магогой — тонкие знатоки ювелирного дела! Не обидно? На этрусское золото взглянуть не хочется?

Ася вздохнула.

— Ах, хочется, — простодушно призналась она. — Но что делать? Надо ведь при перевозке охрану обеспечивать. Что я могу? А вот могучий Денис… Он может всё.

Самый верный способ избавиться от нарциссизма — увидеть однажды своё отражение в самоваре или в чайнике. Реставратор мебели Николай Самоваров ежедневно в обеденный перерыв видел в выпуклом начищенном боку своего чайника уныло вытянутый нос с клочком усов под ним, косые щёки и несоразмерно маленькие чёрненькие глазки, как у землеройки. Стеллажи на его кухне были заставлены лучшей в Нетске коллекцией самоваров, и каждый пузатый или гранёный красавец издевательски предлагал искажённый портрет хозяина. Коллекцию Самоваров начал собирать ещё лет десять назад. Первый самовар был ему подарен музейщиками в шутку, по созвучию с фамилией. Тогда после трёх лет лечения и всяческих катастроф Самоваров попал в музей. Вера Герасимовна, соседка и подруга покойной матери Самоварова, уже занимала своё завидное место в гардеробе и почти насильно устроила «бедного Колю», лишившегося всякой возможности трудиться в уголовном розыске, подновлять в музее мебель. Поначалу Николаю казалось странным и неловким заниматься таким далёким от милицейской практики делом. Но Самоваров с детства любил мастерить, а в музее было спокойно. Знакомые, которые мучительно напоминали бы ему о жизненном крушении, попадались здесь редко. Бывший генерал-губернаторский особняк с чугунной лестницей, высокими окнами, лепными веночками на потолках, почти замазанными в результате сотни ремонтов и потому особенно загадочными, Самоварову очень нравился. Незаметно Самоваров тут прижился. К тому же в музее терпимо относились ко всяческим причудам и побочным занятиям сотрудников, так что Самоваров, не поминая всуе свою инвалидность (этого он не любил), мог исправно посещать по утрам библиотеку, исчезать на несколько дней по своим делам, а в обед удаляться домой, чтобы беспрепятственно кушать горячую пищу.

Самоваров ежедневно варил суп. Его изрезанное и лишённое многих деталей нутро требовало свежего супа. Он сам мог приготовить куриную лапшу, борщ, рассольник по-ленинградски и изрядное число других блюд. Научился лому Николай даже не потому, что нуждался н диетической еде. Он вообще был не из тех холостяков, которые питаются консервами, яичницей, сырыми сосисками и пьют вчерашний чай из полулитровых банок. Маленькая самоваровская квартирка, как и музейная его мастерская, была уютной. Конечно, это всё-таки был холостяцкий уют. Здесь не водилось тех специально приобретаемых женщинами вещичек, которые они считают необходимыми для комфорта — тюлевых штор, вазочек, ковриков, тапочек с помпонами, развешанных на кухне досок и дощечек с сюжетами, прихваточек с петельками, солонок в виде пластмассовых помидоров и т. п. Всюду в его доме присутствовала спокойная полувоенная опрятность, а коллекция самоваров и чайников придавала интерьеру экзотический колорит. Кроме самоваров, на стенах красовалось несколько безнадёжно устаревших, а потому неузнаваемых и выглядящих просто красивыми штучками предметов. Тут висели щипцы для запивки волос, какие-то дурацкие ножницы для резки теста, формочки для творожных баб.

Эта чушь, вполне антикварная, была навязана Самоварову одной вздорной старухой вместе с самым роскошным экземпляром его коллекции — английским серебряным самоваром в форме античной урны. Бабка уверяла, что её барахло вполне стоит той дикой суммы, которую она заломила за весь комплект, и может даже сгодиться в будущей самоваровской семейной жизни. Например, подвивать волосы он может начинать хоть сейчас.

Начищенный чайник, в который Самоваров обычно смотрелся, чтобы усмирить собственное самолюбие, тоже был частью той самодостаточной жизни, которой он утешался. Но сегодня ему было не до собственной физиономии. Гибель Сентюрина и вывоз нетских сокровищ на дом к корсиканцу с наполеоновским брюхом не шли у него из головы. Он никак не мог поверить, что весёлый краснорожий Мутызгин ни с того ни с сего прикончил своего другана. Поверить, что Оленьков в три дня организовал вывоз целого музейного отдела и даже отпечатал роскошный каталог, он мог, но бессилен был сообразить, зачем делаются такие вещи. В думах об этих предметах он закончил обед, прошёл по скользкой, мрачной улице, отворачиваясь от ветра, вновь поднялся в свою мастерскую. Проходя мимо отдела прикладного искусства, он увидел, что Ася рассеянно бродит от ящика к ящику — собирает коллекцию на Корсику.

— Николаша, помоги мне с киотом, — слабым дрожащим голосом попросила она. — Заходи скорей… Да! Тебя тут искала какая-то красивая девушка в сером. Искала и ушла…

Настроение у Самоварова совсем испортилось. Среди его знакомых женского пола, пожалуй, не было ни одной особы, которую можно было бы назвать красивой девушкой. Ася же не была склонна ни к иронии, ни к преувеличениям. Она всегда говорила только то, что думала в данную минуту, стало быть, говорила правду. А значит, к нему приходила Наташа. Наташа была та самая красивая девушка, которая бросила его двенадцать лет назад, после того как его изрешетили из «Калашникова». Она была его невестой, но ни разу не пришла к нему в больницу, только передала письмо, в котором уверяла, что «так будет лучше», и просила простить её. Наташа исчезла. Только года два назад Самоваров снова встретил её. За время исчезновения Наташа несколько раз неудачно вышла замуж и жила теперь у своей матери с дочкой от какого-то брака. Наташина мать вдруг стала улыбаться Самоварову при случайных встречах в трамвае или в магазине, чего не было мною лет. Вслед за улыбками пошли разговоры, из которых он и узнал про Наташины неудачные замужества, начались расспросы о его житье-бытье, а там — и приглашения на чай. Чай пить Самоваров упорно не ходил, так как (может, и необоснованно) подозревал, что намечен жертвой для очередного брака. Сама Наташа ему уже не так нравилась, как когда-то. На её красивом лице появились сварливые складки. Дочка её, очень крупная и некрасивая, похожая, очевидно, на бывшего мужа, тоже ему не нравилась, и вообще, он давно всё простил, но не настолько, чтобы жениться или ходить пить чай. Если уж Наташа к нему на работу проникла со своим чаем, дело плохо. Только бы Вера Герасимовна об этом не узнала. Вера Герасимовна считала своим долгом «поддерживать Коленьку», устраивать его жизнь. Она нашла Самоварову работу в музее и теперь хотела его женить. Она при всяком удобном случае расписывала Николаше, как полезно жениться, как её сын, которого жена бросила, отобрав квартиру, пропал бы, если бы не женился, какую она знает чудесную девушку тридцати восьми лет (шьёт, вяжет, играет в шахматы и т. д.). Поползновения Наташи и её матери, слившись с энтузиазмом Веры Герасимовны, могли на какое-то время отравить жизнь Самоварова. Он не хотел жениться. Он знал, что женщина, которую мог бы полюбить он, его, «такого больного и хромого», полюбить не сможет. Ему не нравились тридцативосьмилетние бедняжки с вечным вязаньем. Ему нравилась Сибилла Клевская с календаря в лихом веночке набекрень. Его устраивали, как паллиатив, женщины, не такие прелестные, как Сибилла, но приходящие в его жизнь на время и не имеющие претензий. У Николая не было «романов», исключительно «рассказы» — или тот дурацкий литературный жанр, который именуется «фразы». Например, он раз восемь или даже больше переспал с Асей с той поры, как она появилась в их отделе прикладного искусства. Переспал по разным поводам и без всякого ущерба для дружеских отношений.

Правда, в случае с Асей особой доблести от Самоварова не требовалось. При всей своей сомнамбуличности и странности (или благодаря им?) Ася была невероятно сексуальна. Бесконечно и бездумно. С кем-нибудь переспать ей было намного легче, чем выпить стакан воды (пила она как раз почему-то с затруднениями, громкими глотками и с затуманенным взором). Её хрупкость, скользящий голубой взгляд, копна курчавых волос и странные наряды (шарфики-удавочки, какие-то шапочки до бровей, какие-то бусики, вдруг высыпающиеся из выреза) так магнетически действовали на неискушённых жителей Нетска, что жертвы её необъяснимой магии вечно приставали к ней в троллейбусе, плелись за нею по улицам, млели и задавали бесконечные вопросы на экскурсиях, кидались нести её чемоданы на вокзалах, лечить ей вне очереди зубы и т. п. У неё была масса бесконечных романов без всяких волнений и страстей с её стороны. То местный художник Букирев, находя в ней и боттичеллиевское, и врубелевское одновременно, влюбился в неё без памяти, так что жена Букирева приходила скандалить в музей, стучала стулом и ударила кулаком в печень смотрителя залов Дениса, пытавшегося оттянуть её подальше от хрупких экспонатов. То профессор эндокринологии, очень пожилой и грузный, каждую неделю приходил в музей делать ей предложение и подолгу сидел перед ней, положив на палку круглые большие руки и громко дыша. Однажды московский заезжий бизнесмен, спутав музей с офисом нетской фирмы «Фукер бразерс плюс», забрёл в отдел прикладного искусства и так был сражён Асей, что даже решил перебраться в Нетск. Он стал жить в Асиной квартире и натащил туда кучу дорогушей мебели и всяких модных штучек. Бизнесмен очнулся и выехал назад в столицу только после того, как, открыв однажды ключом квартиру и толкая впереди себя коробку с новым элегантным бра, увидел в глубине спальни Асю в объятиях незнакомого, совершенно голого мужчины с бородой по всему телу. Ася не ахала, не валялась в бизнесменовых ногах, не врала, что этот голый мужчина на самом деле ждёт её подругу, чтобы предложить той руку и сердце. Ася спокойно смотрела в окно, приоткрыв рот, и ничуть не раскаивалась.

Самоваров никогда не стремился разгадать тайну Асиных чародейства и беспечности, чего добивались многие её нервные жертвы. Он иногда не без удовольствия оказывался с ней в постели (это так говорится, могла случиться и не постель). Он с интересом наблюдал у неё в такие минуты смесь равнодушия, непосредственности и странного любопытства. Несколько смутившись, он подумал о Лолите, но Асе скоро должно было стукнуть тридцать, и это уподобление никак не годилось.

…В день гибели сантехника Сентюрина Самоварову пришлось до вечера готовить к путешествию серебряный киот Кисельщиковой. Оклады были чудесно подчернённые — чуть-чуть, как февральский снег. Тускло поблёскивали в серебре редкие выпуклые глазки самоцветов старинной, окатышем, огранки. Без привычных теперешнему глазу граней камни казались мутноватыми и походили на стекляшки. Даже нестарые ремесленные иконы не портили эту красоту. Ася предположила, что киот произведёт на Корсике фурор своими размерами и множеством камней, но справедливо не верила в способность европейцев оценить прелести и этой черни, и этих несверкающих цветных слезин. В самый разгар работы из-за ящиков показалась голова Веры Герасимовны, она двусмысленно улыбнулась и произнесла притворно ласковым голосом:

— Коля, к тебе снова та девушка пришла.

Самоваров нехотя отложил оклад, пообещал скоро вернуться, сморщился при воспоминании о предложениях выпить чаю и пошёл с недовольной миной в коридор навстречу неизбежному. В коридоре лицом к лицу столкнулся с красивой девушкой в сером и густо покраснел, не успев справиться со смущением. Перед ним стояла совсем не Наташа. Асино определение ни на йоту не отступало от истины. Сначала красота опьянила его, а потом он сообразил, что за девушка перед ним.

— Здравствуйте, Николай Алексеевич! Вы меня помните? Афонино в позапрошлом году? Я бы не решилась вас побеспокоить, если бы не особые обстоятельства, — мгновенно выпалила девушка в сером. Она тоже смутилась, но она была из тех, кто, смутившись, смотрит прямо в глаза, не моргая.

Он её помнил. Конечно. Афонино, дача покойного Кузнецова. Её привёз туда один психованный студент. Точно. Такая амбициозная, капризная, надменная девица. Зовут её?.. Кажется, Настя?

— Пойдёмте ко мне в мастерскую, — предложил Самоваров и пошёл, прихрамывая, вперёд по коридору. Вперёд — и три ступеньки вниз.

В мастерской он сразу стал суетиться над кофеваркой-чаеваркой и поглядывал искоса на гостью. Она откинула серый меховой капюшон, красиво обрамлявший её лицо, вопросительно повернулась к Самоварову. Тот ободряюще улыбнулся. Она сняла дублёнку, положила её на край дивана и села за стол.

— Сколько же мы не виделись? — начал разговор Самоваров. — Года полтора? Ну, как у вас дела?

— Хорошо, — ответила она. — Я уже на четвёртом курсе. Учусь и подрабатываю в театральной студии. Пишу декорации.

Девушка изменилась за эти полтора года. Она как раз была в том возрасте, когда за полтора года заметно меняются, причём в лучшую сторону. В Афонине она была уже очень хорошенькой, этакой пичужкой на тоненьких ножках. Сейчас стало ясно, что она красивая. И тонкие мелкие черты лица, и брови стрелками, и улыбка, и серо-хрустальные глаза — всё оказалось красиво, всё было на своём месте. Причёска тоже выгодно изменилась: вместо дурацких заколок и хвостиков — гладкие расчёсанные волосы до плеч. Красивая. Ей, должно быть, уже двадцать лет или даже больше.

— А как ваш сокурсник, такой талантливый, Валерик? — Припоминая, Самоваров продолжал задавать светские вопросы.

— Вот о нём-то и речь, — обрадовалась Настя. Она до этого не очень знала, что сказать и как приступить к делу. — Тут с ним приключилась неприятность.

Она бренькала ложечкой в чашке, придумывая, как яснее изложить Самоварову ситуацию.

— У него жуткие неприятности, — вздохнула она. — Он в милицию попал. Мы все в шоке. Главное, что это совершенная ерунда, этого не может быть, в это никто не верит. Его, правда, отпустили временно, потому что ему стало плохо. Даже врач был. Но ему нельзя никуда выезжать и всё такое…

— Что же он натворил? — Николай вопросительно посмотрел на гостью.

— В том-то и дело, что ничего, — объяснила Настя. — Он снимает квартиру у одной старушки — вы же знаете, у нас общежитие не достроили. И вот эту старушку обворовали. Главное, сама она не верит, что это сделал Елпидин, даже ходила в милицию его вызволять, а там кричали, чтоб он всё, что украл, отдал и признался. Но он не способен на воровство! Вся наша группа в шоке, и вдруг я вспомнила, как вы в Афонине… Если бы не вы тогда, ещё неизвестно, что бы было… Я рассказала ребятам, они попросили вас отыскать, чтобы вы помогли Елпидину. Не может же он пропасть ни за что…

— Стоп, стоп, стоп! — вскричал Самоваров: перед его глазами всплыл Стас с чашкой чаю в руке и с жалобами на жизнь. — У старушки вашей брошку с брильянтами украли, колечки разные и чемодан каких-то бумаг?

— Да, да! — Настя изумилась такой осведомлённости. — Вы уже слышали об этом? Ну конечно! Говорят, даже по телевизору передавали. Передавали, что подозревается студент Е.

Теперь и Самоваров удивился, потому что знал: Стас не выносит прессы и журналистов, которые лезут куда не надо и вечно всё перевирают, даже когда изо всех сил стараются не врать. «Не могут не наврать, — скрежетал зубами Стас. — Такое отродье гнусное». И вот об утренней, явно ещё не раскрытой краже днём пошёл звон на всю округу…

— Что же это за старушка особенная такая? — вслух озадаченно спросил Самоваров. — С брильянтами и с телевидением? Но сдаёт квартиру бедным студентам?

— Это Анна Венедиктовна Лукирич, — тихо ответила Настя.

— Ах, Лукирич! — вздохнул Самоваров. — Тогда это всё меняет.

— Знаете, Настя… — осторожно начал Самоваров. Девушка в сером уставилась на него. Он заговорил увереннее: — Настя, не пойти ли нам сейчас к Валерику и к этой старушке Лукирич? Посмотреть, что там и как.

— Конечно! — обрадовалась Настя. — Она тут недалеко живёт, на Почтовой. Я вам показать могу.

Они встали. Самоваров не захотел зайти к Асе и сказать, что уходит. Всё равно дело шло к вечеру. Да и противно было Самоварову суетиться ради корсиканца. Проходя мимо Асиной двери, он украдкой заглянул в неё и увидел, что Ася сидит среди ящиков и разложенных по столам кусков чернёного серебра и преспокойно читает какую-то книгу, немыслимо переплетя свои хрупкие ножки и запустив пальцы во вздыбленное облако кудрей. Ну и ладно!

— Я эту старушку — как вы говорите? Анна Венедиктовна? — у нас в музее встречал, но как-то не познакомился с ней, не до того было, — объяснил Самоваров Насте на лестнице. — Но ничего, сейчас мы её посетим…

— Вы, Николаша, тоже к Анне Венедиктовне? — раздался сзади низкий от гриппозного насморка голос.

Самоваров удивлённо обернулся. На лестничную площадку выплыла Ольга Тобольцева, — она возглавляла в Нетском музее отдел живописи. Тобольцева считалась больной гриппом и была, по слухам, очень плоха, но, конечно, переполошилась из-за последних событий и тоже прибежала в музей.

— Какое несчастье! Какое несчастье! — гудела Ольга, натягивая перчатки и собираясь ухватить Самоварова под руку. — И слесарь, и эта кража!

Ольга, с распухшим носом, розовыми глазами и капельками пота над верхней губой, уже не напоминала, как обычно, кустодиевскую купчиху, в её облике проглядывало, какой она станет, когда постареет и подрасплывется. Ольга обратилась и к Насте:

— Скажите, а эти бумаги? Это не письма Пикассо, случаем, украли?

Настя про письма Пикассо ничего не знала. У обворованной старухи действительно водились бумаги Пикассо, потому что была она дочкой известного художника-авангардиста Венедикта Лукирича, который провёл юность в Париже, прямо на Монпарнасе. Он даже слегка там прославился, чтобы потом поскандалить в Петербурге и в Москве и после бесчисленных жизненных передряг угаснуть в Нетске. Много лет Лукирич был совершенно забыт, и только в начале перестройки, когда русский авангард подскочил в цене, из музейных запасников вытащили пропылённые холсты Лукирича и его приятелей. Дочка, эта самая старуха, подарила музею часть хранившихся у неё картин отца. Так составилась выставка авангарда, которая сейчас скиталась где-то в Аризоне. Ольга Тобольцева самым активным образом способствовала возрождению славы Лукирича и выманивала картины у его дочери. Она дневала и ночевала у старухи, льстила, обхаживала — всё для того, чтобы ввести в научный оборот полсотни великолепных вещей и чтобы все вокруг раз и навсегда узнали, что это её, Ольгина, заслуга. Зловредная старуха всё-таки отказалась отдать архив — что-то же должно было оставаться и у неё на чёрный день! А архив был замечательный. Например, в нём были длиннейшие теоретические письма Малевича, записки Брака и Дёрена. Писем Пикассо, напротив, не было, только какие-то его счета, какие-то клочки бумажек с малозначительными пикассовскими каракулями, подобранные в своё время предусмотрительным Венедиктом. Зато имелась оловянная кружка, на которой Пикассо булавкой нацарапал не очень приличную сцену с участием тощих женщины и мужчины и крупно поставил свою знаменитую подпись. Всё это составляло теперь предмет Ольгиных забот и вожделений, залог её грядущей научной славы. И вдруг — кража, и вдруг — из-под её носа всё плывёт в чужие, немытые и явно малокультурные руки! Какой уж тут грипп!

Посмотрев на Ольгу, Самоваров моментально расхотел идти к старухе Лукирич. Слушать Ольгины ахи и охи про Пикассо было глупо, ждать её ухода бессмысленно — она надолго оседала в квартире авангардиста и вообще была там своим человеком, так что никаких бесед о Валерике в связи с брильянтами у них не вышло бы. Возвращаться к упаковке серебра ему тоже не хотелось, тем более что из бельэтажа, откуда вышла Ольга и где находились лучшие залы и кабинеты, послышался монотонный баритон директора Оленькова. Директор тоже числился гриппующим, из-за чего служащие музея последние дни чувствовали себя непринуждённо и вольготно и были почти все в отсутствии по всяким уважительным поводам. Теперь из-за смерти Сентюрина директор превозмог болезнь (а здоровье ему, конечно, необходимо было поправить ко дню отбытия на Корсику), явился на рабочее место и приступил к руководству: раскаты его хорошо поставленного голоса пробивались даже сквозь аршинные стены. Это явно были призывы к бдительности и к борьбе с пьянством. Если задержаться в музее, Оленьков непременно принудит упаковывать киот, поэтому Самоваров продолжал бодро спускаться по лестнице между горестной Ольгой и недоумевающей Настей.

На крыльце их встретил ветер и обдал тучкой пыли, в которой вертелись жухлый окурок и пара бумажек. Начало темнеть, фонари ещё не горели. Холод жёг щёки и лез в рукава. Надо было на что-то решаться.

— Знаешь, Оля, мы с Настей, наверное, отложим свой визит до завтра, — вдруг заявил Самоваров. — Представляю, как госпожа Лукирич огорчена. Ей сейчас близкий человек рядом нужен, вроде тебя.

— Да, конечно, — подхватила Настя. — Давайте я вам, Николай Алексеевич, позвоню, договоримся, что и как, чтобы и Елпидин дома сидел и ждал.

Она раскрыла сумочку, чем-то где-то записала телефон и исчезла прежде, чем Самоваров успел открыть рот и что-то возразить. Легка очень, очень быстра… Как и не было её. Исчезла, пока Самоваров прощался с Ольгой. Как он теперь ни озирался, не мог увидеть на улице Восстаний ничего достойного, кроме Ольгиной фигуры в боярской шубе до пят. Снегу ещё не было, но все надели зимнее — наступили холода. У Ольги была роскошная шуба, да и сама она была статная и прямая. Но при виде этой шубы Самоварову всегда лезло в голову гоголевское: «Казалось, что по улице движется кадь». Уважая Ольгу, он не мог вспоминать всякий раз кадь. Высокой и мощной фигурой, круглым лицом, несколько кукольным и с румянцем, большими синими глазами Ольга всё определённее напоминала ему одну из кустодиевских купчих. Имелась у неё и толстая, в руку, тёмно-русая коса, временами — скрученная на затылке, временами — девически перекинутая через плечо. Но «кустодиевское» впечатление оказывалось обманчивым. Ольга не была ни ленивой, ни сонной, ни глупой. Наоборот, она занималась своим отделом живописи с толком и рвением, говорившими об упорном честолюбии. Она была по-детски принципиальна и имела прекрасную семью, состоящую из мужа, кандидата каких-то наук вроде минераловедения, и двух взрослых сыновей, таких же высоких и мощных, как она, с такими же круглыми синими глазами. Ольга была неутомимой валькирией нетского авангарда, часто печатала в специальных изданиях добротные, утопающие в сносках статьи, выступала на всяческих искусствоведческих сборищах и жила припеваючи, пока с нею не стряслась беда. Не беда даже, так, конфуз, от которого дала трещину её победоносная ясность… Дело было так…

Когда стало известно, что Оленькова назначили директором музея, один коллекционер столовых ложек, по совместительству журналист, с улыбочкой предупредил Самоварова: «Что, коллектив у вас, кажется, бабский? Ну, этот всех огуляет!» Реплика была интригующая. Николаю сразу привиделся некто с мускулами Шварценеггера, голливудской улыбкой и капризным носиком Алена Делона. Так Самоваров по своему убожеству представлял покорителя женщин. Оленьков оказался брюнетом ничем не выдающегося роста. Лицо его не запоминалось с первого раза, хотя он носил аккуратную бороду. Баритон его тоже не выходил из ряда вон. Но Самоваров, должно быть, ничего не смыслил в таких вещах, должно быть, и лицо Оленькова сразу поражало женщин, и баритон бередил душу, потому что вышло именно так, как пророчил собиратель ложек. Музейные дамы были от Оленькова без ума. Сколько ни просил Самоваров Веру Герасимовну не передавать ему сплетен, сведения об успехах Оленькова поступали исправно. Первыми жертвами его прославленного шарма пали две молоденькие уборщицы, очень интеллигентные безработные филологички. Кассирша, не старая и румяная, тоже вскоре была причислена к удостоившимся директорского внимания. Затем пришёл черёд бухгалтерии и прочих служб. Сама Вера Герасимовна находила Оленькова приятным и обходительным, но излишества осуждала.

Дело дошло наконец до верхов музейного общества. Огулять Асю ничего не стоило. При всей своей сексуальности, она была бесстрастна, как небеса. Но Ольга, спокойная разумная Ольга, Ольга, поглощённая проблемами русского сезаннизма и убивающая годы на добывание кружки Пикассо, вдруг внезапно и постыдно потеряла голову. Массовый психоз повлиял на неё, что ли, но она совершенно ошалела от чар Оленькова. Если прочие его музейные жертвы были мелковаты или уже тёрты жизнью, то, своротив эту глыбу, он вызвал извержение страстей, которое невозможно было замаскировать деловыми совещаниями и приличным посещением вдвоём запасников. Бедная Ольга пожирала своего брюнета синими кустодиевскими глазами, умудрялась гладить его колено под столом во время бурного обсуждения квартального плана просветительского лектория «Искусство и ты» и демонстративно щёлкала замком директорской двери, ежедневно являясь с какими-то идеями и инициативами. Злые языки, которыми богаты женские коллективы и которые прилагаются обычно к острым глазам, дожидались конца обсуждения идей и нового щёлканья замка, чтобы потом сообщить всем попавшимся под руку, что физиономия Ольги Иннокентьевны явно намята бородой и кофточка застёгнута впопыхах не на ту пуговку. Эта тяжёлая, несуразная страсть, начинавшая тяготить непобедимого директора, разгоралась всё жарче, и даже казавшийся несокрушимым Ольгин союз со специалистом по минералогии грозил рухнуть, так как Ольга не выносила лжи и выложила всё супругу с эпической прямотой. И только глупая, анекдотическая случайность вернула всё на свои места и вульгарным плевком загасила вулкан.

На дворе была осенняя ночь. Было темно и неуютно. Орудием судьбы на этот раз стал Баранов — бывший директор музея, отставленный якобы по старости и болезни, но на деле бурный энтузиаст, неуправляемый и довольно вздорный старик. Он был известным археологом, собственноручно раскопал уйму курганов и извлёк из них знаменитое золото, которое не сграбастал Эрмитаж только из-за затянувшегося спора о временных рамках чегуйской культуры и исключительной склочности Баранова. В эту ночь Баранов, по обыкновению, прогуливался, борясь с бессонницей, вокруг музея и ласкал мысленным взором свои ископаемые сокровища. Бывший генерал-губернаторский дворец знакомым чёрным зверем разлёгся за чугунной оградой. Вдруг зоркий глаз археолога заметил узкие полосы света, бьющего сквозь щели в портьерах бельэтажа. Узенькие лучики, но они пронзили сердце старика: свет горел именно в Зелёном зале, зале древностей, где под стеклянными витринами на чёрном сукне покоились найденные некогда им, Барановым, бляшки, застёжки и кинжалы. В этих бляшках заключалась вся жизнь Баранова, как жизнь Кощея Бессмертного заключалась в знаменитой игле.

Он мгновенно представил себе зверообразного грабителя, сующего по карманам бесценные экспонаты, и обмер. Баранов был вполне разумный старик, и к тому же бывший директор музея, поэтому на тренированных ногах, вынесших сорок полевых сезонов, он неслышно помчался наискосок и за угол — туда, где помещался областной штаб ОМОНа.

Через несколько минут десяток вооружённых, обманчиво неуклюжих фигур под водительством археолога гуськом трусил к музею. Бывший директор сохранил ключ от служебного входа, — им и воспользовалась грозная бесшумная команда. Впрочем, не совсем бесшумная: когда она ворвалась в Зелёный зал древностей, Оленьков успел на себя накинуть довольно много одежды и изобразить на лице возмущение и недоумение. Правда, его полосатые трусики остались красоваться на шлеме тюркского воина, тоже некогда включённом в экспозицию Барановым. Что до Ольги, то головой и руками она запуталась в спешно надеваемом узковатом трикотажном платье, и омоновцы могли видеть во всей красе кустодиевские бёдра в бежевых колготках и тугой лифчик большого размера. На зелёном бархатном диване посреди зала валялись ещё кое-какие одежды — и почему-то снятый с экспозиции шаманский бубен с толстой колотушкой, должно быть необходимой для воплощения эротических фантазий застуканной пары. Дальнейшее трудно описать, потому что событие было старательно замято. Известно только, что Оленьков возмущался вторжением, ОМОН конфузился, а Баранов, наоборот, вышел из себя, кричал, топал ногами, отгонял всех от бубна и колотушки, как от вещественных доказательств, и в конце концов завладел директорскими трусиками, утверждая, что современная экспертиза способна с абсолютной точностью определить, чьи они (он помянул Клинтона), и стало быть, определить, кто варварски надругался над уникальным тюркским шлемом. Конечно, скандал грохнул бы знатный, если б у Оленькова не было связей. Поскольку все экспонаты остались целы, ОМОН молчал как рыба, и только неистовый Баранов расписывал на всех углах ночное приключение. Но к его странностям уже привыкли. Разоблачение ОМОНом преступной любви в Зелёном зале имело только одно серьёзное последствие — Ольга с той ночи стала питать к Оленькову необъяснимое и неодолимое отвращение. Страсти как не бывало. Специалист по минералам облегчённо вздохнул и вновь занялся своими минералами, научная работа отдела живописи нормализовалась, прекрасная, разумная, спокойная Ольга вернулась в своё первобытное состояние. Оленьков по-прежнему энергично затевал прогрессивные проекты. Ольга смотреть на него не могла без содрогания и удивлялась, что это на неё тогда нашло. Со всяким может случиться, утешала она себя, но не у всякого может так благополучно закончиться.

Из-за двери доносился злобный заливистый лай. Самоваров по голосу определил: вздорная, истеричная, явно немолодая собачонка. Он позвонил ещё раз. Рядом с кнопкой обычного звонка торчал ещё один звонок — старинный, в нём надо было поворачивать какую-то штучку вроде ключика. Этот звонок был плотно закрашен отвратительной коричневой краской, и ключик не вертелся. Дом был старый. Несмотря на широкую лестницу со стёртыми мраморными ступеньками и запредельно высокий потолок, в нём пахло подвалом и тленом.

Собачка за дверью захлебнулась собственным лаем и ударилась в астматический злобный сип. Загремели запоры, из темноты выглянула старушечья голова.

— Вы Самоваров? — спросила старушка.

— Да, — коротко ответил он.

— Проходите.

Получилось глупо: Настя позвонила ему вчера вечером, дала адрес Лукирич, а сама не пришла — слишком была занята живописью. Теперь его, как какого-нибудь контролёра вентиляции, с казённой миной встретила малоприветливая старушенция, наследница авангардиста. Зачем ему всё это надо?

Он всё-таки стал раздеваться в просторной тёмной передней. Старуха не удосужилась даже зажечь лампочку. Она прижимала к груди дрожащую и стонущую от злобы чёрную собачонку, которая оказалась ещё безобразнее, чем это можно было предположить по лаю.

— Уголёк, Уголёк! — нежно ворковала старушка, зарываясь лицом в кудлатую шерсть.

Наконец Самоваров освободился от одежд, почтительно разулся и почувствовал сквозь носок живой ноги холод нехоженого пола большой квартиры. Потому он снова надел ботинок (не снимать же протез, не щеголять же в одном носке и в одном ботинке!). Старуха осуждающе посмотрела на его ноги и двинулась по темноватому, ненужно широкому коридору, одному из тех, которые поражают теперешних людей в старых квартирах. Они миновали пару дверей с волнистым стеклом и вошли в третью. Огромная комната после темноты коридора ослепила обилием света и всяческих любопытных вещиц. Морозное солнце, мучительно резкое на бесснежных улицах, бросало здесь уютные розовые полосы, поблёскивало и дробилось в рамках, рамочках, стёклышках. Здесь было много картин, и среди пейзажей Венедикта Лукирича Самоваров заметил пару вещей, выполненных в тонкой коричневой гамме, — такие писал теперешний квартирант хозяйки Валерик Елпидин ещё полтора года назад в Афонине. В глубине этого пёстрого царства, в обшарпанном маккартовском кресле, сидела ещё одна старушка. Вот в ней-то Самоваров и узнал наконец дочь Лукирича (кто же была первая?). Конечно, он видел старую даму в музее. Этакая головка в стиле рококо: надо лбом взбиты белоснежные кудри, брови аккуратно прочерчены чёрным карандашом в виде правильных полукругов, ниточки губ крашены пурпурной помадой. Забавное и по-своему красивое личико. Глаза живые — чуть старчески мутноватые, но блестят. Солнце безжалостно освещало множество мелких напудренных морщинок, но даже они выглядели чем-то изящным, вроде кружева. Старушка улыбнулась и позволила Самоварову осмотреться. По её знаку он присел на диван, в отличие от кресла вульгарный, но такой же обшарпанный.

— И ты, Капочка, садись, — обратилась дочь Лукирича к старухе с Угольком. — Моя школьная подружка, Капитолина Петровна, сегодня весь день обещала провести со мной. После вчерашнего я что-то неспокойна, — объяснила она.

Капочка уселась в другом углу дивана. Уголёк на её коленях подозрительно косился на Самоварова закисшими глазами и время от времени утробно рычал. Капочка, серенькая старушка с детсадовской стрижкой, тоже глядела не слишком приветливо, и Самоваров решил повернуться к солнышку и дочери Лукирича.

— Хорошо у меня? — кокетливо поинтересовалась та.

Самоваров любезно кивнул и стал всматриваться в большой фотографический портрет в раме, висевший прямо над головой Анны Венедиктовны. С фотографии улыбалась очень красивая молодая дама со строгими чертами лица и низким лбом, почти скрытым двумя волнами завитых волос. На плече дамы, снятом не в фокусе и таявшем в зыбком тумане, была начертана какая-то надпись, где разобрать Самоваров сумел только дату «1913 г.». Дама несколько походила на Анну Венедиктовну, и Самоваров глупо спросил:

— Это не вы ли?

Анна Венедиктовна тоненько рассмеялась:

— Что вы, молодой человек. Так долго не живут! Это моя мама.

Она подняла кверху тоненький пальчик и, не поворачиваясь, привычно указала на портрет:

— Она была генеральская дочка, урождённая баронесса фон Шлиппе-Лангенбург. Институтка. Этот снимок сделан в год выпуска. Дедушка был здесь лицом видным, командовал гарнизоном. Происходил из чопорной остзейской семьи. А бабушка — казачьих кровей. Вот и получился дьявольский букет. Мама ведь была удивительная! Сюда из столицы футуризм привезла!

— Она писала стихи? — удивился Самоваров.

— О нет! — с гордостью возразила Анна Венедиктовна. — Ни стихов не писала, ни картин. Она сама была поэзией. Посмотрите, разве можно было в неё не влюбиться?

Самоваров поднял глаза на портрет, на густые брови и фестоны волос баронессы, и согласился.

— В неё и влюбился московский футурист Красенков и за ней сюда приехал, — сообщила Анна Венедиктовна. — А местная молодёжь просто с ума по ней сходила! Она обожала левое искусство. Здесь образовался футуристический кружок. Из него вышли известные люди — вы знаете, Камнев, Рогожин, композитор Хвалынский. А началось всё с того, что они были прыщавыми юнцами и гурьбой бегали за мамой. Она устраивала литературно-музыкальные вечера, одевалась в розовый хитон, как у Айседоры Дункан (кстати, и босая часто бывала), и распускала свои дивные волосы. Представляете, что творилось?

Самоваров ещё раз взглянул на портрет, на тающие к краям снимка очертания явно роскошных плеч и бюста, не совсем поместившегося в рамке, вообразил прыщавую ватагу и снова согласился с хозяйкой.

— А Венедикт Лукирич? — спросил он, потому что маститая персона авангардиста никак не вписывалась в прыщавую провинциальную компанию.

— О, это был роман! — ещё больше оживилась Анна Венедиктовна, и даже Уголёк заёрзал на Капочкиных коленях.

Самоваров понимал, что не надо слушать россказни о романах живописца и девицы Шлиппе, что следует быстренько узнать, как тут вышло с Валериком позапрошлой ночью, а потом идти упаковывать выставку. Но после морозной пробежки по улицам он разомлел в тепле, ему даже самому не хотелось шевелить языком, и поэтому он слушал.

— Папа, собственно, приехал с генералом Акуловым, — рассказывала Лукирич. — В Нетске полно было офицеров, промышленников, поэтов — самые громкие имена, какие местным прежде случалось встречать только в газетах. Всё это очень быстро катилось на Восток маньчжурской границе, всего неделю-то Нетске и поблистало такое дивное обществ» Быть бы папе со всеми в Харбине, но он заболел тифом. Его прямо на вокзале сняли с поезда. Генерал Акулов велел нести знаменитость в дом к генералу Шлиппе. Тот оставался в городе, потому что дочка никак не решалась рас статься со своим футуристическим кружком. Она была очень левая, в смысле искусства, конечно. Нет, в партии не вступала, разве чт симпатизировала эсерам, как все девушки тогда. Этим безумцам с бомбами. Мама стары быт ломать хотела и замуж не шла. Дедушка Шлиппе очень огорчался, но делал всё, как он желала. Когда папу принесли к ним в дом, мама просто прыгала от счастья, потому что о; был чуть ли не мировой знаменитостью в левом крыле. Это вот он в Париже снимался.

Анна Венедиктовна загнула сухой суставчатый пальчик за другое плечо, и Самоваров вытянул шею, чтобы рассмотреть на стене не большой снимок. Впрочем, этот снимок он видел в разных изданиях в качестве иллюстрации к Ольгиным статьям, видел болезненное это лисье личико, ввалившиеся острые глазки и мятую блузу с мятым бантом.

— Папа очнулся чуть ли не через месяц и первое, что увидел, — это маму. Она за ним всё время ухаживала и сидела у кровати. Знаете, в то время она уже всюду появлялась в хитоне и с распущенными волосами, даже на рынок так ходила. В этаком виде и у папиной кровати сидела. На щеке футуристы ей розу нарисовали — она всё ждала, когда папа очнётся и увидит её левую красоту. Так представьте, папа рассказывал: когда глаза открыл и увидел маму с волосами и с розочкой на щеке, решил, что попал всё-таки в рай, что его всё-таки пустили! Рассказывал, что самым жутким разочарованием для него было узнать, что он жив, что он в Нетске, что почти месяц, как красные пришли, и надо дальше что-то делать.

— Полагаю, им нелегко пришлось, — посочувствовал Самоваров, — ведь тут ещё папа, генерал Шлиппе.

— Ах, представьте, это всё устроилось, — утешила его Анна Венедиктовна. — Дедушка уже старенький был, а мама очень левая. Она к тому времени и лозунги какие-то писала, и рабочих детей учила революционным мимическим сцепам. Папа тоже оказался левым флангом в искусстве, так что они с мамой даже в отделе искусства заправляли. Квартиру эту вот тогда же получили. Правда, папа болел сильно — и печень, и лёгкие — и больше живописью занимался. Вы видели его серию женщин на спектральных фонах? Он их с мамы писал.

Женщин этих Самоваров видел и теперь подумал, что угасающий хилый Лукирич своей левой кистью с какой-то бессильной мстительностью преображал красивую здоровую жену в отвратное, неуклюжее чудовище, будто наскоро сложенное из косоватых жёлтых и бурых ящиков. Впрочем, Самоваров в прелестях авангарда ничего, к стыду своему, не смыслил.

— Папа умер в двадцать шестом году, — вздохнула Анна Венедиктовна. — Мама была ещё очень молода, занималась пластикой, ходила в хитоне и босая, когда снегу не было (а с футуристами, в девятнадцатом году, и по снегу!). Только волосы она остригла. Из-за хитона и пластики её считали чуть ли не городской сумасшедшей, причём всерьёз, даже наш профессор Бершадский. Она потом вышла замуж за начальника ГПУ, а потом за директора облпродбазы. Разве это безумные поступки?

— Напротив! — горячо воскликнул Самоваров, окончательно отогревшийся и решивший пробиться наконец к криминальной теме. —

Как хорошо, Анна Венедиктовна, что вы все свои сокровища сохранили!

— Да, причём тогда, когда другие выбрасывали всё как устаревший хлам, — с самодовольной улыбкой отозвалась она, — я, скромная преподавательница географии, терпеливо ждала, когда придёт час новой славы Венедикта Лукирича!

Самоваров взялся сбавить патетический тон беседы и скромно поинтересовался:

— Бриллианты тоже папины были? Которые якобы ваш квартирант украл?

Анна Венедиктовна несколько оторопела от такого виража, потом повернулась к молчаливой и недоверчивой подружке:

— Капочка, будь добра, пригласи к нам Валерия, он ведь дома?

Капочка поднялась, осторожно опустила на пол Уголька, и он, цокая старческими когтями, поплёлся за ней.

Анна Венедиктовна продолжала рассказ:

— Конечно, бриллианты не папины. Шлипповские они. Можно сказать, фамильные. Мама только два кольца прикупила в Торгсине, когда была замужем за завбазой (его как-то очень скоро репрессировали). Чудные были вещи, особенно камэ был прелестный. Браслет дутый, да, но работа-то старинная; такой точно есть на одном портрете Винтергальтера.

— А бумаги? — допытывался Самоваров. — Украденные ценные бумаги? Говорит, это бумаги Пикассо?

Анна Венедиктовна возмутилась:

— Да какой Пикассо! Бумаги как раз мои. Ума не приложу, кому они нужны?

— Может, перепутали? — предположил Самоваров. — Может, хотели Пикассо взять, а схватили ваши бумаги? Или что-то там было важное? Вы ведь очень просите их вернуть. Что там было в бумагах?

— Ах, я не помню! — всплеснула руками старушка. — Письма, записочки, всякая ерунда. Я сто лет в эту коробку не заглядывала — зачем? Но вернуть, да, очень хочу, что же, это моя юность, моя жизнь…

«Поди, письма любовников», — решил Самоваров и повернулся к двери, в которой вслед за Угольком и суровой Капочкой появилась долговязая фигура Валерика Елпидина.

Валерик, в отличие от Насти, нисколько не похорошел за прошедшие полтора года, только больше приблизился к тому аскетическому, нервному типу, какой предопределила ему природа. Самоваров пожал худую тёмную руку.

— Извините, что задержал, — оправдывался Валерик, — я писал натюрморт, пришлось мыть руки постным маслом.

— Он всё время работает, — вставила Анна Венедиктовна. — И прогрессирует на глазах! Как эти милицейские олухи могли выдумать, что он ворует брошки? Чепуха! Бред!

Она так горячо защищала Валерика, что Самоваров заинтересовался, как студент попал в этот далеко не обычный дом.

— Слушай, Валерик, тебе здорово повезло. Ты что, конкурс прошёл, чтобы поселиться в доме самого Лукирича? — прямо спросил Самоваров.

Валерик уставился в пол и глухо откашлялся. Вид у него был жалкий. «Интересно, он всё так же без надежды влюблён в Настю?» — подумал Самоваров и снова вспомнил Настину определившуюся красоту.

За мямлю Валерика ответила Анна Венедиктовна:

— Я сама его пригласила. Уж три года назад.

— Два, — уныло поправил Валерик.

— Да? — удивилась Анна Венедиктовна. — Мне казалось, что больше. — И, обращаясь уже к Самоварову, она пояснила: — Я ведь уже двадцать лет подрабатываю в художественном институте — позирую для портретов. Раньше нуждалась в средствах, а теперь хоть изредка хочется повертеться среди людей, увидеть молодые лица. Портретов моих, наверное, уж сотен пять за эти годы сделано, не меньше! И студентов на квартиру я брала прежде из материальных соображений. Вы, конечно, думаете, что мне приличней девочек держать. Так большинство старух и делают. Девочки ведь стирают, убираются и всё такое делают получше. Но посудите сами, в такой квартире с девочкой будет страшновато. Ну их, девчонок, они вздорные, мелочные, да и воруют больше, это уж проверено. Главное, чтобы мальчик был интеллигентный, хорошего нрава. Валерий у меня из удачных. Такой скромный, работает много. И талант! Его комната — просто мастерская, там всё холстами забито. Поэтому, когда его в милицию забрали, я страшно возмутилась.

Валерик во время тирады сидел багровый от смущения, ёрзал на стуле и усиленно отворачивался к окну. Самоваров решил приступить к делу:

— А позапрошлой ночью что случилось? Вас ведь дома не было?

— Капочка гриппом болела, — вздохнула Анна Венедиктовна. — Конечно, у неё соседи славные, не оставят, но она скучала. Тосковала. Бывает, что я ночую у неё. Заночевала и позавчера. Грипп у Капочки почти уже прошёл. Говорят, через три дня он уже незаразен. Я ни разу у неё не была, пока она болела, и она совсем скисла. Но инфекция! Я ведь могла заболеть! Это, может, вам покажется эгоистичным, но в мои лета надо думать о здоровье, и к тому же серьёзно. Зато когда стало неопасно, я пришла! И с ночевой. Мы все пили чай и проболтали до утра.

«Хороша помощь больной», — подумал Самоваров. Он уже понял, что дружба эта держится на столетнем обожании Капочкой своей очаровательной подружки, которая сохранила детские легкомыслие и эгоизм. Самоваров представил их молодыми. Даже школьницами. Школьницы сквозь морщины, осевшие фигуры, неновые одежды проступали куда сильнее, чем во времена женского расцвета. Особенно Капочка — своей детской стрижкой, худобой, поставленными внутрь маленькими ножками напоминала девочку-скромницу. А Анечка, как про себя уже называл Анну Венедиктовну Самоваров, была, конечно, кокеткой, раннего развития подросточком с бесконечными мальчиками на уме. Если ещё учесть наследственность со стороны мамы Шлиппе-Лангенбург… Ведь всё-таки похожа! Только в тяжёлые шлипповские черты вкралось что-то и тонкое, лисье от Лукирича, так что Анечка, пожалуй, была более хорошенькой, чем мать, хоть и не такой вальяжной.

Анна Венедиктовна по-своему истолковала задумчивость Самоварова.

— Вы подозреваете, что я никого не предупредила? Валерию я говорила накануне, что собираюсь к Капочке, и оттуда звонила. Когда? Постойте-ка… Часов в семь!

Валерик согласно кивнул. Самоваров обратился к нему:

— Ты-то как, ничего не видел?

— Меня дома не было, — буркнул всё такой же красный Валерик. Его смущённое лицо блестело от пота.

— Где тебя носило?

— Ну, вы уж слишком наступаете, — лукаво улыбнулась Анна Венедиктовна. — Валерий — молодой человек, симпатичный… Как можно! Дело молодое. — Чувствовалось, что она одобряет воображаемые шашни Валерика, тогда как неразговорчивая Капочка уставилась на него с суровым укором.

— Никакого молодого дела у меня не было! — воскликнул Валерик. — Я в институте был. Работал.

Нарисованные брови Анны Венедиктовны полезли вверх и образовали на лбу два ряда полукруглых морщин. Валерик в отчаянии бросился к Самоварову.

— Вот не верят мне. Нигде! Николай Алексеевич, вы-то хоть постарайтесь понять! Я рисовал всю ночь… Гипсы. Понимаете, последнее время я вижу, что рисунок у меня ни к чёрту. Писал-писал, цветом баловался, а теперь вижу — ломаное, беспомощное лезет, в наезженную колею гонит. Чего хочу, того не могу, неуменье не пускает. Вот и взялся снова за гипсы, за всех этих дурацких Давидов да Антиноев. Понимаете, это после и забыть можно, и бросить, но коли этого никогда не делал, будешь вечно скован: будешь раскрашивать и бояться, как бы не пришлось ноги рисовать. Знаете, нога — пальцы, пятка (дьявольская такая штука) — не стоит, у меня она как переломанная. А скажем, у Пикассо в самых диких ракурсах все суставы вертятся! Я и стал по ночам в институт ходить, гипсы рисовать. Сторож меня пускает. Вот и позавчера был.

— И сторож тебя видел? — уточнил Самоваров.

— Ну да. Впустил же! — пожал плечами Валерик. — А потом, в пустой мастерской рисовал, а он шут его знает где был. Да спал, конечно. В милиции зато говорят: ложное алиби. Нету алиби! Ты, говорят, вошёл в институт, потом тихонько вышел и стал брошки воровать. Сторож ведь не видел, как ты рисовал? И рисунок твой не доказательство — ты, может, его год назад сделал. Если б я знал, я бы ходил да будил сторожа: посмотри, тут я! А так… — Он безнадёжно махнул рукой: — Есть майор

Новиков такой, тот говорит: «Считай, что ты сел. Выдавай брошки и уголовных дружков». А какие дружки? Какие брошки? Брошки-то мне зачем?

Он замолчал, и обе старушки горестно вздохнули. Яркие солнечные полосы со стен съехали уже куда-то вбок, за окошко, и вокруг стало не так нарядно и весело. Уголёк задремал, а Самоваров вспомнил, что ему надо на работу.

— Ты не тужи, — сказал он Валерику, — придумаем что-нибудь.

И снова вспомнил, как Настя уверяла, что «все в шоке», что «этого не может быть, чтобы Валерик украл драгоценности и какие-то письма». Так ли не может? Парень вообще-то странноватый…

Пришлось-таки Самоварову грузить и собирать эти чёртовы ящики для Чёртова дома. Ещё и бумаги сверять: Ася с её безупречной грамотностью и эрудицией при письме нещадно пропускала буквы и перевирала цифры, даже когда смотрела в образец и вслух себе диктовала.

Приход Стаса стал для Николая избавлением, хотя тот был ещё более мрачным и хмурым, чем всегда.

— Где твой чай? — устало спросил Стас, не обращая внимания на ящики и на Асю. Майор Новиков, занятый убийством сантехника Сентюрина, был в музее достаточно известен для того, чтобы Самоваров с чистой совестью мог бросить свои корсиканские занятия и открыто проследовать со Стасом в мастерскую.

— Ну, как дела? — спросил, хлопоча над чаем, Самоваров.

— Хреново, — ответил Стас, откинулся на скрипучую спинку полуантикварного дивана и вытянул усталые ноги в угрожающе тяжёлых ботинках.

— Как же так?

— А так, твой сукин сын Мутызгин — и в самом деле милейший человек, — объявил Стас. — К тому же у него полные штаны алиби. После пьянки с Сентюриным он явился домой, красивым и румяным, стал куражиться, телевизор переключать. За эти шутки жена, тоже темпераментная особа и тоже, заметь, с очень красным лицом, намяла ему холку и взялась выпихивать его на лестничную площадку. Потому что шутить с телевизором Мутызгин взялся, когда начался мексиканский сериал «Роковая ошибка». Жена жить не может без этой «Ошибки», а тут муж шутит. Возню и крики на площадке заслышали триста окрестных старух и все как одна высунулись из своих квартир. Старухи поголовно засели за «Ошибку», а тут вдруг что-то ещё поинтересней. В результате все увидели красную рожу Мутызгина в двадцать ноль семь. У него море свидетелей.

— Ну и что? — удивился Самоваров. — Что, не мог разве Мутызгин стукнуть Сен-тюрина, хоть они оба и милые люди, а потом идти шутить?

— Не мог, — отрезал Стас. — Не мог, потому что есть ещё одна группа дур, шалеющих от «Роковой ошибки».

— Где это? — удивился Самоваров.

— А тут у вас рядом, в общежитии института дошкольного воспитания, — хмыкнул следователь. — Вообрази себе роковое совпадение: в то самое время, когда Мутызгин мешал жене смотреть мексиканское дерьмо, Сентюрин мешал смотреть то же дерьмо в общежитии. Припёрся с бутылкой, ныл, причитал, что все его бросили (все, надо понимать, друг Мутызгин), и просил девочку. Не знаю, может, и правда, — там девочку снять можно. Там такая комендантша или воспитательница похабного вида… Блондинистая очень блондинка, дыни свои выставила, а декольте до пупа… Развратные ноги в развратных шлёпанцах… А девочки все сплошь в очень тесных шортиках. Чёрт их знает, то ли в самом деле они выросли из шор-тиков, то ли это реклама заведения. Сентюрин у них батареи-унитазы промывал, ему лучше знать. Только встретили его якобы в штыки, он им, мол, «Роковую ошибку» глядеть помешал. Возмущаются до сих пор ужасно и дыни, и штук восемь шортиков. Может, он задаром девочку захотел? Или за промывку батарей? Но они ему якобы отказали. Послали. В общем, как бы там ни было, в двадцать ноль семь Сентюрин не только был жив, но и требовал девочку. А Мутызгин дома шутил на глазах тысячи старух. Эх, чёрт, придётся теперь всех алкашей в округе трепать. И отпечатки пальцев на стаканах проверять, будь они неладны. А что, если была какая-нибудь девочка в шортах? За промывку батарей? Или, что вероятнее, какая-нибудь синемордая баба с улицы?

Стас допил свой чай и стал размышлять о мерзостях жизни. Должно быть, он видел внутренним взором пьяного Сентюрина в поисках компании. Вот находит сантехник кого-то задушевного, а это убийца. Таких историй из жизни Стас знал штук сто. В конце концов он поднялся:

— Пошли-ка, Коля, в ваш подвальчик, ещё посмотрим. Чёрт его знает, может, кто клюнул на призывы Сентюрина. Бабой там не пахнет, не говоря уже о девочке-студентке. Это я вижу с закрытыми глазами. Даже кильки не так много сожрали… Но может, мы что проглядели?

…Кильдымчик был сер и безгласен. Вёдра, швабры, мутные окошки, Кай Метов. Никаких красноречивых деталей эти предметы в себе не таили. Разочарованный Стас вышел на лестницу с ещё более кислой миной. Он равнодушно кивнул на глухую крашеную дверь как раз напротив чулана:

— Что у вас тут?

Вместо ответа Самоваров налёг на эту дверь и слегка её подтиснул плечом вверх. Что-то в двери хрустнуло, и она вдруг внезапно, скрипя и ноя от собственной тяжести, распахнулась.

— А здесь у нас, Стас, — пояснил Самоваров, — запасник отдела живописи и скульптуры. Вернее, скульптура у нас тут.

Самоваров открыл дверь, потому что хотел развлечь невесёлого Стаса, — место это было чуть ли не самое удивительное и фантастическое во всём музее. В просторном помещении под старыми сводами густо стояли изваяния всякого рода. Разновеликая их толпа произвела на Стаса впечатление. Он даже вздрогнул, когда из дальнего угла на него пронзительно глянула глубокими дырами зрачков циклопическая, под потолок, голова Феликса Эдмундовича Дзержинского. Хотя этот Феликс был не железный, а бетонный. Кругом пестрели женские торсы с головами и без, на них гордо взирали бюсты героев труда. Бюсты аккуратно стояли рядком, сомкнув усечённые плечи. Сюжеты изваяний поавангардней нельзя было разобрать. Больше других притягивала внимание Стаса крупная, в полтора хороших роста, фигура девы-гимнастки с мячом и с мощнейшими ляжками. Дева была сослана из экспозиции утончённой Асей как антихудожественное изделие. Стас пробрался к гимнастке, спотыкаясь о теснящиеся на полу головы, и сосредоточенно уставился на могучий торс.

— Коля, слушай, — наконец изрёк он, — сюда действительно так легко пробраться? Поднажать на дверь — и всё?

— В принципе, да, — кивнул Самоваров.

— И многие про этот паноптикум знают?

— Наши музейные все.

— Значит, ещё и многие прочие. Да, дельце. — Стас озадаченно потёр переносицу.

Самоваров удивился:

— Что ты тут нашёл?

— А то! А то! — вдруг взревел Стас и застучал мужественным кулаком по обширному брюшному прессу гимнастки. — Это ж цветной металл!

— Да, бронза, — оторопело пролепетал Самоваров.

— То-то! Ведь таблички, дощечки срывают, оградки на кладбище, а здесь девственные залежи! Клондайк! Те вон двое — тоже бронзовые?

Он сощурился и посмотрел в полутьму, в которой маячили фигуры устремившихся к воображаемой домне сталеваров в горжетках из годами копившейся пыли. Сталевары, точно, были из бронзы, хотя уступали в росте гимнастке и доходили Стасу только до середины бедра. Самоваров новыми глазами огляделся вокруг. В хранилище попадались бронзовые головы и бюсты.

— Думай теперь, — сказал Стас, отирая о бока пыльные руки. — Некто с целью хищения изделий из цветных металлов проникает в эту пещеру Али-Бабы, а тут вдруг Сентюрин возвращается из общежития. Может, он их толком-то и не разглядел, да они его видели. Что как он обернётся и завопит «караул»? Может быть такое?

— Может, — согласился Самоваров. — Но ведь ничего не взяли.

— Точно? — Стас недоверчиво посмотрел на приятеля.

— Дебри эти реже не стали. Я их отлично знаю. Ты сам видишь, вот и сталевары, и го

ловы передовиков стоят. Все в пыли, — объяснил Самоваров.

— Не успели! Не посмели! — не унимался Стас, окрылённый новой идеей. — Не уголовники, а какие-нибудь безработные хмыри? Человека убить — не шутка. Тюкнули сантехника — и бежать. И про бронзу забыли. А? Ну-ка, взбодрим-ка мы завтра торговцев цветными металлами!

Он явно повеселел и с благодарностью взирал теперь на толпы изваяний. Одна скульптурная группа в углу бросилась ему в глаза — она была выкрашена под бронзу.

— А это кто такие? Племя семинолов на боевой тропе?

Самоваров рассмеялся:

— Это редкая вещь! Первый за Уралом памятник Ильичу. В двадцать четвёртом году делал его юный скульптор-кубист Пундырев. Вон он, Ильич, в пиджачке. А вокруг — освобождающиеся рабы. Цепи рвут. Шагают в новую эру. Гипс, тонированный под бронзу. По-моему, прелестная, талантливая и, как теперь говорят, стильная вещь. Выперли её из экспозиции сюда в девяносто первом в порыве святой борьбы с ленинизмом.

— Да, сильная штука, — согласился Стас. — Я такого и не видывал. Ладно, пошли.

Он бодро взбежал по монте-кристовским ступенькам. Самоваров ещё в коридоре вспомнил о Валерике и решил посеять у Стаса сомнения насчёт юного живописца.

— Кто? Елпидин? Кража у бабки бриллиантов? — Стас натягивал свою куртку и надвигал на брови ловко сидевшую облезлую кожаную кепочку-лужковку. — Слушай, Самоваров, дело к вечеру, дело сдвинулось, цветные металлы замаячили. Пошли ко мне, я готов поболтать и о бриллиантах, но только дома. У меня Рыжий двое суток не кормлен. Пошли, посидим, выпьем, былое вспомним, — предложил он приятелю.

Самоваров немного поломался и согласился. Не то чтобы он так уж спешил хлопотать за Валерика, скорее нудные ноябрьские вечера располагали к тёплой компании и задушевным беседам. Недолго думая, он оделся, бросил в потёртый кейс сверкающий корсиканский каталог и вышел за Стасом в холод и свист предзимнего ветра.

— Скорей бы снег! — взмолился железный Стас, когда они, натрясшись от холода на остановке, подрыгавшись в трамвае, промёрзнув насквозь и побурев от ветра лицами, вступили в длинный коридор малосемейки, в которой жил Стас. Коридор дышал кухнями, вечными борщами и шкварками, однообразно гудел воркованием героев «Роковой ошибки». Воркование замирало при удалении от одной двери и набирало силу при приближении к следующей. Изредка в полутёмный коридор (он освещался несколькими по-больничному бледными лампочками) выскакивали и тут же исчезали в других дверях босые дети, женщины в халатах. Однажды мелькнул даже громадный неторопливый ньюфаундленд.

Стас жил в малосемейке уже шестой год, с тех пор как его жена ушла к другому. («Какой-то подлец, содой торгует», — характеризовал соперника Стас.) Ушла-то она ушла, но Стасова дочка и хорошая квартира тоже отошли торговцу содой. Управление с трудом пробило Стасу эту малосемейку. В отличие от самоваровского, быт Стаса был бивуачный и стихийный. В просторной его комнате уже шестой год стояли какие-то связанные для переезда верёвками и так и не распакованные тюки. Они скрашивали и заполняли пустоту. Начальством же был выделен Стасу и канцелярский шкаф со стеклянными створками, залепленными изнутри пожелтевшей бумагой. Прочая обстановка у Стаса появлялась тогда, когда кто-то из сотрудников покупал мебель и старьё надо было куда-то пристроить. Стас называл это «гуманитарной помощью», таким образом, он обзавёлся весёленьким подростковым диванчиком, на котором спал, столом с немалой раскачкой и древним креслом-кроватью, из которого сыпался обратившийся в рыжую труху иссохший и переродившийся поролон.

Уют и всякие красоты Стасу были совершенно безразличны. Единственным предметом роскоши был у него Рыжий. Стаса и Самоварова именно Рыжий встретил сейчас у двери и принялся истово тереться о хозяйские ноги, сдвигая в стороны блаженно сощуренные глаза. Рыжий был очень большой, мосластый и худой кот, бог весть почему обосновавшийся у Стаса и живший в этих спартанских апартаментах на равных с хозяином. Масти он был светло-рыжей, этакого довольно противного телесного цвета, к тому же он был длинноморд, некрасив, бледноглаз и до того худ, что, казалось, у него, как у англичанина, два профиля, зато фас вовсе не существует. Внешнюю некрасоту кот восполнял мужественным, ровным и самостоятельным характером и был всерьёз за это ценим хозяином. И к тому же любим. Во всяком случае, едва заперев дверь, Стас ринулся на кухню к холодильнику, извлёк из него мёрзлую рыбину, скорчившуюся в виде полукольца, принялся яростно кромсать её в мойке, под плюющей из пересохшего крана горячей водой и бросать в большую, до сверканья вылизанную миску Рыжего. Рыжий грыз рыбу, зажмурившись и склонив набок голову, и в его манере было что-то крепко-мужеское, что было во всём окружающем Стаса.

Стас с Самоваровым сварили картошечки, и Стас очень удивился, обнаружив, что можно вкусно поесть, поджарив к картошечке лучку на масле. И разговоры шли приятные, во всём согласные, с воспоминаниями о совместной учёбе в школе милиции, о прямо-таки блестящем начале сыскной службы Самоварова, о том о сём, как бывает под водочку (политику давно сговорились не трогать ввиду ясных и невыразимых в допустимой терминологии взглядов на неё обоих). Коснулись женщин. Самоваров узнал, что торговец содой побивает потихоньку бывшую Стасову жену, а сам Стас время от времени посещает одну преподавательницу физики и разрядницу по спортивному ориентированию. Дама эта хоть и не требует от Стаса ношения шёлковых галстуков и замены «Шипра» отдушкой «Сикрет сервис», как другие, но на морду страшновата. Самоваров в ответ рассказал о приглашениях на чай и получил совет чаю не пить и выходить из трамвая, если в него начинает загружаться мамаша-хищница. Дошло дело и до работы. Цветнометаллический след очень вдохновил Стаса. Пусть не было никаких материальных следов и улик, Стас был уверен, что дело в бронзе, даже, может, стоит дать злоумышленникам спереть какую-нибудь малоценную скульптурку, нарочно выставив её из запасника в коридор, и лучше выбрать что-нибудь небольшое, чтобы ловимый милицией гад не стал пилить и резать произведение искусства. Тогда в пунктах приёма (все их, и нелегальные тоже, Стас знал) можно брать убийцу. Самоваров возражать не стал. Что ж, версия стройная. Зато пора засомневаться, наконец, в причастности Валерика в краже брошек.

— Чего ты слушаешь ту ерунду, что он плетёт! — обиделся Стас. — Он что, брат тебе? Внучатый племянник? Ты за него ручаешься?

— Нет, ручаться за него я не могу, — ответил Самоваров, — но я довольно близко наблюдал его в Афонине.

— А, Афонино, история умертвий! — вспомнил Стас. — Ну и что?

— То, что его рассказ об этой ночи гораздо больше похож на него, чем все твои байки о грабеже и уголовных дружках.

— Надо же, цаца какая, не может у него быть уголовных дружков! Он по ночам Вене-ров рисует! — не сдавался Стас. — А почему на замке нет следов взлома?

— А почему в квартире всё вверх дном? Он же там два года живёт, мог потихоньку вытащить всё, что надо, старуха и не сообразила бы, — доказывал своё Самоваров.

— А уголовные дружки? Навёл он их на квартиру, вот что, — не сдавался Стас.

— Да брось ты! Он в самом деле чокнутый на своей живописи, работает день и ночь. Я-то таких знаю. И его знаю. Да он бы не стал с такими заметными штуками возиться, с украшениями, которые старуха наверняка бережёт и перебирает. У неё масса картин, рисунков, драгоценный архив. Он как художник выбрал бы оттуда что поценнее и сбыл бы это коллекционерам. Чего проще! А тут куда-то надо с брошками-серёжками тыкаться, да ещё с такими редкими штуками, которые моментально в розыск пошли.

— А что, это мысль, — согласился Стас. — Надо, чтобы бабка картины пересмотрела. Наверняка он и картин натырил.

Самоваров понял, что Стаса не вразумить. Ничего, перетерпит Валерик, доказательств у него всё равно нет. Ну его, вечер портить не хочется, Стаса злить. А вечер кончался: определённо, та угольная чернота за окнами, что ещё пару часов назад была вечером, теперь стала ночью. Почти прекратился шум машин, вой троллейбусов стих, и даже крики во дворе и в парадном — дикие, то ли пьяные, то ли сумасшедшие, — больше не были слышны.

— Ночуй у меня, — решил Стас. — Из этого угла теперь до утра не выберешься.

— Да уж вижу, — согласился Самоваров.

Он не любил ночевать в чужих домах, подеваться было некуда. Стас уступил гостю тинейджеровский диванчик и стал себе раскладывать мудрёное сооружение, сыплющее поролоновой трухой. Самоварова не очень вдохновлял диванчик. Ещё меньше хотелось ему завтра плестись на проводы нетских экспонатов в Чёртов дом. Его мучили незаконченный ковчежец, да ещё мейсенская супница, покоящаяся ныне в коробке в виде восемнадцати кусков. И вот всё это должно было ждать, а проклятого любителя ископаемого золота надо было обслуживать вне очереди. Самоваров почему-то возненавидел эту странную выставку, хотя и понимал в глубине души, что просто ленится. Вдруг дикая мысль мелькнула у него в голове, мысль совершенно невозможная.

— Слушай-ка, Стас, — сказал он, — ты мне говорил про паренька вашего, того, что на Интерпол выходит и на компьютере сидит. Есть такой?

— Ага. Это он в Кей Джи Би сидит, или как там у них теперь называется. Он у нас начинал, а сейчас там. Хороший паренёк, но с приветом, вроде Валерика твоего, только сдвинутый на компьютерах. А что?

— Можно мне проверить одного человечка?

— Что за зверь?

— Наш директор, искатель новых форм работы, везёт всё более или менее ценные вещи музея на дом к одному типу. Вот каталог, смотри, какая рожа противная. Сезар Скальдини с Корсики. Это ему весь наш музей предлагают на блюдечке. Якобы выставка на дому. Бред ведь?

— Я не разбираюсь в том, какие бывают выставки, — отозвался Стас, — но жулья всюду полно. Что везёт-то?

— Золото чегуйской культуры, знаменитый киот купчихи Кисельщиковой, вещи Фаберже.

— Ого! Яйца? — оживился Стас.

— Да нет, яиц у нас нет, — вздохнул Николай, — но вещи недурные, из коллекции Юсуповых, из коллекции графини Шуваловой — и всё в том же духе… Папиросочница великого князя Павла… Александровича. Скульптурки из полудрагоценных камней на золотых постаментах — «Времена года». И вот всё подчистую вывозится к этому хрену.

— Любопытно. Давай фамилию, — согласился Стас.

— Весь каталог бери. Тут и фамилия, и, кажется, адрес, и фотокарточка анфас. Корсиканское чудовище. Большой любитель искусств. Владелец дивной виллы.

«Чего только не предпримет человек, чтобы не работать», — осудил сам себя Самоваров и стал оправдываться перед самим собой тягой к ковчежцу и супнице.

…Приснился Самоварову сон. Находился он на тесном незнакомом вокзале (какая-то водокачка, какой-то штакетник), и его снимали с поезда. Он не мог сообразить, что это за толпы с узлами и зачехлёнными парусиной чемоданами, что это за толстый доктор, который говорит кому-то: «Снимай его! Тиф!» — «Какой тиф?» — беззвучно и бессильно возмущался Самоваров, зажатый сильными руками, и увидел вдруг Настю Порублеву в невозможной пуховой шали под руку с Венедиктом Лукиричем, совершенно таким, как на фотографии (в мятой блузе и с лисьим понурым лицом)… «А! Так это Лукирича снимают! — догадался Самоваров. — Почему же меня волокут, а он улыбается? Это у него ведь тиф!» Самоваров дёргался в чьих-то лапах, но ничего сделать не мог, все уверяли его, что он болен, что его место в изоляторе, а Настя, очевидно, замещающая в этом сне девицу Шлиппе, положила голову на мятое сатиновое плечо авангардиста и гладит его блеклую жилистую руку. Самоварову почему-то было очень обидно. «Нету у меня тифа! Вот у того, в блузе, тиф!» — продолжал он кричать, но из его широко открытого рта нёсся, как из пасти ящерицы, шорох взволнованного воздуха. Вдруг он с ужасом ощутил страшную тяжесть на груди. «Да разве же это симптомы тифа? — пробудился ум Самоварова. — И Лукирич умер давно, в 1926 году. Разве я болен?» Подсознание, не слушая доводов рассудка, продолжало фабриковать дурацкие, до мелочей отчётливые видения вокзала, дыма, докторских усов, страшной боли в груди, пока, наконец, Самоваров не разомкнул слипшиеся от отчаянных слёз ресницы и не обнаружил себя на Стасовом подростковом диванчике под свалявшимся клетчатым одеялом — точно таким, какие обычно выдают в поездах. На груди его задумчиво переминался Рыжий, страшно тяжёлый для своего сложения (каждая лапа — как коровье копыто), и сосредоточенно наклонялся, заглядывая в лицо и дыша рыбой.

Бесконечные отвратительные сны на диванчике Стаса так доконали Самоварова, что на утренней летучке у Оленькова он. вяло реагировал не только на общие разговоры, но и на колкости начальства и спой адрес. А летучка была вполне ответственная — Оленьков впервые официально объявил о предстоящей выставке во Франции (про периферийный остров Корсику ни слова сказано не было). Он долго распространялся о жизненной необходимости международных контактов и музейном деле (Самоваров считал, что куда жизненно необходимее хороший ремонт), о якобы всемирном интересе к Метеку и грядущей славе Нетского музея. Музейные работники довольно равнодушно слушали директорский треск, зато одобрительно кивали приглашённые зачем-то представители Департамента культуры. Было их двое: юный, жирный, с женскими бёдрами, знаток международных связей и дама около пятидесяти лет в неизменном чиновничьем пиджаке. У неё были мешки под глазами и точёные ножки. Оба лица из департамента дружно восторгались будущей выставкой и призывали работников музея приложить все силы для осуществления проекта. Директор Борис Викторович Оленьков совсем отошёл от гриппа: он говорил громко и почти не в нос, бодро двигался и сыпал искры из глаз. Одет он всегда был лучше некуда, и непонятно было, как достигается такая щегольская элегантность то пуговички какие-то у нею особые па рубашке, то полосочки, то по галстуку посеяны микроскопические бурбонские лилии, то выскальзывают из-под манжета невиданные часы на массивном витом браслете. Самоваров всегда директору диву давался. Сейчас он разглядывал крой оленьковского пиджака и лениво гадал, огулял этот супермен даму из департамента или нет. Похоже, что огулял; как-то слишком согласно она моргала и слишком часто закидывала ножки одна на другую. Хотя не исключено было, что сама идея международного сотрудничества возбуждает её до озноба. Ещё больше одушевила собрание пачка блещущих обложками каталогов, внезапно, в самый выигрышный момент извлечённая Оленьковым из тумбы стола. Шум, ахи, судорожное листание хорошей бумаги были фальшивыми: Ася уже три дня бродила по музею и всем совала под нос каталог. В свою очередь, Оленьков не мог не похвастаться перед своими департаментскими покровителями таким шикарным изданием. Деланое оживление доставило Оленькову удовольствие; он устало улыбался в ответ на бурные выкрики восторга.

Приятная сцена, которая должна была завершить летучку с участием высоких гостей, была нарушена совершенно безобразным образом. Дверь директорского кабинета с грохотом распахнулась и ещё три раза ткнулась по инерции ручкой в стенку, в уже пробитую такими же бурными движениями вмятину. На пороге появилась гардеробщица Вера Герасимовна, бледная, дрожащая. Даже серёжки тряслись у неё и ушах. Указывая бледным пальцем куда-то в полутьму коридора, она прошептала:

— Ужас! Там… Ленин!

Участники летучки оторопели. Испуг Веры Герасимовны был такой сильный, что некоторые застыли, не зная, что думать, а другим и впрямь почудилось, что сейчас в оленьковский кабинет, с его пудовыми антикварными часами, бронзовыми шандалами и канадской мебелью, дробной рысцой влетит вождь грудящихся и объявит, что пролетарская революция победила.

Первым пришёл и себя Оленьков.

— Какой Ленин? Где? — закричал он. — Что вы тут несёте? Белены объелись?

Испуг Веры Герасимовны сменился миной оскорблённой гордости. Она была особа с достоинством и грубостей не позволяла ни начальству, ни посетителям.

— Не знаю, может, вы, Борис Викторович, иногда и объедались белены — не мне судить, — холодно отчеканила она, — но я говорю только о том, что видела! Спуститесь в скульптурный подвал и сами полюбуйтесь.

— Что такое? — пытаясь смирить себя, проскрежетал Оленьков.

— Ленину ноги отбили, — объявила Вера Герасимовна. — Идите гляньте!

Сообразив, в чём дело, Оленьков снова рассвирепел — уж очень позорная сцена вышла перед департаментскими.

— А вы-то что в подвале делали? — начат он наступать на Веру Герасимовну. — Почему оставили гардероб?

Вера Герасимовна нисколько не смутилась.

— Посетителей сегодня практически нет, — объяснила она. — Погода-то жуткая. Я Ниночке-кассирше поручила на минутку гардероб. А в подвал потому спустилась, что видела — вчера майор из уголовного розыска с Колей Самоваровым там были. Интересно ведь, что они искали? У нас в этом подвале убийство произошло, — доверительно сообщила она высоким гостям, которые сидели с поглупевшими и окаменевшими лицами.

Оленьков понял, что Веру Герасимовну, чтобы не случилось больше конфузов, лучше оставить в покое, и решил метнуть пару молний в сонного Самоварова:

— Так это вы, Николай Семёнович…

— Алексеевич, — дружно поправили директора Самоваров и Вера Герасимовна.

— Ну, Алексеевич… разбили скульптуру?

Самоваров тоже хотел помянуть белену, но сдержался.

— Нет, вечером скульптура была совершенно цела, — доложил он. — Дверь мы запирали как обычно.

— Чего вы туда полезли?

— У майора версия одна возникла, хотелось проверить…

— Что за версия?

— Этого я не имею права вам говорить, — злорадно ответил Самоваров.

Борис Викторович фыркнул:

— Тоже мне тайны следствия! Ерунда какая-нибудь.

— Ничего не ерунда, — вдруг встряла в разговор Вера Герасимовна. — Ленина-то грохнули!

— Вернитесь, наконец, на рабочее место! — не выдержал Оленьков. — На вашу дисциплину я обращу особое внимание! Ведь неизвестно, что там, в подвале. Может, ничего такого страшного, а вы панику гоните!

— Проще спуститься и посмотреть своими глазами, — небесным голоском пропела Ася.

— В самом деле! — зашумели все и повалили вдруг в коридор.

Впереди процессии шествовала Вера Герасимовна и оживлённо рассказывала историю своей пугающей находки. Борис Викторович подзадержался в кабинете, он хотел сперва спровадить гостей из департамента, но те так заинтересовались происшествием, что последовали за толпой в подвал, даже дама, которая в своих каблучках на монте-кристовской лестнице вдруг обнаружила артритную колченогость. Её с двух сторон поддерживали и подволакивали Оленьков и международный жирняй.

В подвале они застали грустную картину: угол, отведённый под скульптурную группу «Ленин и освобождающиеся рабы», был в беспорядке, рабы сдвинуты, какие-то стоящие рядом фигурки попадали или накренились, а сам вождь мирового пролетариата беспомощно лежал на спине, воздев к потолку условную, с тремя только пальцами руку (раньше, когда он находился в вертикальном положении, она указывала в будущее). Ноги вождя были отбиты до колен, и из-под фальшивой бронзы обнажилась творожная белизна гипса, облекающая внутренние пустоты. Существующие отныне только в благодарной памяти потомков, кубистические ботинки Ленина, похожие на кирпичи, и низ брюк были побиты на мелкие кусочки и неопрятной кучкой валялись тут же.

— Какой ужас, — выдохнула Ольга, а Ася жалобно застонала.

— Это работа безумца, — воскликнула дама с ножками, а Вера Герасимовна, пробившаяся в первый ряд, прямо к остаткам ботинок, уточнила:

— Маньяка!

— Это абсурд какой-то! — развёл руками побледневший Оленьков.

— Типичный акт вандализма, — подал реплику бархатным голосом долго молчавший департаментский жирняй.

— Но как? Почему? — зашумели все вокруг.

— Обычное дело. На политической почве, — пояснил жирняй. — Сейчас, конечно, это реже случается, чем в девяносто первом, но бывает. Видите сами. Какой-нибудь шизоидный монархист. Патологически ненавидит Ленина и уничтожает предметы его культа. Или больной демократ. У вас есть энергичные активисты бывшего демократического движения, типа Новодворской?

— Борис Викторович возглавлял партию демократической свободы, — бесстрастно сообщила Ольга. Глаза её издевательски сверкнули и подвальной полутьме.

— Помилуйте, Ольга Иннокентьевна, — застонал Оленьков и заломил руки. — Партия прекратила существование шесть лет назад! И никогда не тяготела к экстремистским действиям!

«Если не считать приватизации Краснотрубного райкома партии — вместе с табуретками, графинами и прочими кишками», — мрачно подумал Самоваров.

— Нет, эта партия сюда не годится, — успокоил Оленькова жирняй. — Тут скорее действовал шизоидный монархист. Такие уничтожают изображения Ленина везде, где встретят.

— Но почему же он не уничтожил для начала бюст Ленина, в сквере Металлистов? — возразил Самоваров. — Тоже гипсовый и в кустах стоит — уничтожай не хочу. На вокзале ещё есть бюст, за пивным павильоном. Но там тоже Ленин целёхонький. А сюда ещё и проникнуть надо, что трудновато. Один Денис чего стоит! Скажете, маньяк и Сентюрина убил, чтоб до ленинских коленок добраться?

— У вас тут, я слышу, произошло какое-то убийство? — расширила глаза департаментская дама.

Оленьков жарко сжал рукав её пиджака повыше локтя и тихо проговорил:

— Я вам потом, Зоя Перфильевна, всё подробно расскажу.

«Огулял», — разрешил все сомнения Самоваров.

Между тем жирняй обратился именно к нему:

— Ваше замечание, пожалуй, резонно. Но может, безумный монархист именно отсюда решил начать своё уничтожение ненавистных скульптур?

— Зачем же он только ноги по колено отбил? — не унимался Самоваров. — Почему по голове не стукнул? И потом, посмотрите, здесь Лениных сколько: и фигурки, и бюстики, и поясные скульптуры. Гипсовых полно. Что он на эти ботинки ополчился? Если он ненавидит ботинки Ленина, почему именно эти? Вот там рядом Ильич преспокойно стоит в ботинках.

Жирняй вздохнул:

— Логику умалишённых понять сложно. Тут о другом надо думать — подлежит ли скульптура восстановлению?

— Однозначно нет, — отрезал Оленьков. — Да и художественной ценности она не представляет.

— Позвольте с вами не согласиться. Это яркий образец зауральского кубизма, — возразила Ольга. — К тому же утрату каждого экспоната из нашей коллекции надо, оформлять в министерстве.

— Ну уж вы хватили! — изумился Оленьков. — А впрочем… Если вам так хочется, вот вам народный умелец Самоваров, городите Ильичу новые ботинки, я препятствовать не буду. Но не сейчас! Сейчас все силы мы должны бросить на французскую выставку! Как там у вас с Фаберже? Вы знаете, на Западе имя Фаберже производит магическое впечатление…

Оленьков пустился в приятные разговоры о Фаберже и Западе и потихоньку стал выводить из злополучного подвала любопытных. Он почти уже успокоился, как вдруг на выходе из ущелья Монте-Кристо перед ним замаячили посторонние фигуры с чемоданчиками и микрофонами, и какой-то гнусный мальчишка с впалыми щеками в коробом сидящем на нём взрослом и дорогом костюме взвизгнул под самым директорским ухом:

— Скажите, Борис Владиленович, каким образом обнаружили в музее акт вандализма?

Сладко зашумела видеокамера.

— Кто настучал? — заорал директор, свирепо озираясь. Веры Герасимовны среди поднявшихся из подвала не было. — Чёртова карга!!! У-у-у!!!

Не моргнув и глазом, молодой человек с микрофоном быстро и оживлённо продолжил:

— Есть ли политическая подоплёка у этого сенсационного события? Какие силы прежде всего заинтересованы в случившемся, Владилен Виленович?

Оленьков страдальчески закатил глаза, но нашёл в себе силы, чтобы справиться со случившимся. Он набрал полные лёгкие воздуху, напряг по-тибетски брюшную стенку, овладел духом и волей и вдруг совершенно спокойно объявил:

— Господа! Прошу всех в свой кабинет. Я дам вам подробнейшие разъяснения. Только подождите минутку.

«Помчится начальство провожать», — догадались подчинённые, в живом и приподнятом настроении расходясь по рабочим местам.

Происшествия бодрят. Музей гудел. Вера Герасимовна была в центре внимания и в сотый раз повторяла свой рассказ, уже далеко отошедший от действительности, зато отточившийся в красочных деталях, как гомеровский эпос. Маньяк, убивший Сентюрина и изуродовавший скульптуру Ильича, почти обрёл плоть, многие якобы даже видели мрачную фигуру какого-то подозрительного незнакомца, пришедшего на экскурсию и бросавшего алчные взгляды в сторону подвала. Припоминали чей-то серый пиджак, оттопыренные уши и ужасные глаза незапоминающегося цвета. Самоваров не завидовал Стасу. Зато сборы выставки пошли как-то легче.

Часам к пяти большинство сотрудников музея бросилось по домам: присутствие трёх съёмочных групп утром сулило появление собственных любимых физиономий в пятичасовых новостях. Самоваров не надеялся узреть себя на экране, поскольку не притирался поближе к журналистам и к тому же был уверен, что все, кроме мутной подвальной панорамы и объяснений Оленькова, восседающего за канадским столом между двумя ампирными канделябрами без свечек, будет вырезано. Он был вознаграждён за скромность. В седьмом часу Вера Герасимовна, уже в шапочке и чернобурке, услышала сквозь закрытую дверь отдела прикладного искусства настойчивые телефонные попискивания. Она не поленилась вернуться, открыть дверь в Асин кабинет ключом с вахты и снять трубку. Таинственный женский голос звал Николая Алексеевича Самоварова.

— Такой голос приятный, — как всегда двусмысленно улыбнулась Вера Герасимовна.

Самоваров быстро пошёл на голос. Он решил, что звонит Настя, и ему показалось странным и приятным, что он вновь ей понадобился.

Голос был не Настин, хотя в самом деле приятный — серебристый колокольчик, чуть надтреснутый. Такие голоса бывали прежде у артисток Художественного театра. Этот принадлежал Анне Венедиктовне Лукирич.

— Николай Алексеевич? — зазвенел в трубке колокольчик. — Вы смотрели только что новости «Актуальный пульс»? Ах, ну да, вы же на работе… Впрочем, вы ещё лучше всё знаете. Я имею в виду акт вандализма. Да, Ленин Пундырева. Там всё так, как показывали? Ноги отбиты? Да? Мне вдруг пришла в голову одна мысль… Кажется, нелепая… А может, она одна всё объяснит. Вам интересно? Но знаете, это совсем не телефонный разговор. Совсем. Потому что долгий. Если я вас заинтриговала… Нет пока? Так знайте, там дело тоже в бриллиантах! Теперь заинтриговала? Приходите сейчас к нам, мы как раз чай пьём.

Кажется, этот чай затеяли специально для него. Обе старушки были возбуждены: Анна Венедиктовна слишком говорлива, Капитолина Петровна чересчур немногословна. Уголёк недовольно урчал. Обе дамы и не думали прикасаться к своему жидкому на самоваровский вкус чаю, к донельзя засахаренному малиновому варенью и жалкой горстке карамелек «Раковые шейки». Дамы в качестве светской беседы долго выпытывали у Самоварова подробности его сыщицкой службы (Валерик им уже успел насочинять с три короба про подвиги Николая) и нескоро приступили к рассказу о распирающей их души тайне.

— Я, знаете ли, — изящно потупилась Анна Венедиктовна, — довольно хорошо знала Пундырева. Он был ученик моего отца, самый восторженный. Так всё это было давно! Я полагала, никого уж и не осталось, кто мог бы об этом помнить… Но это нападение на скульптуру, эти отбитые ноги…

Самоваров ничего не понимал, а Анна Венедиктовна умело держала паузу. Художественный театр!

— Да не тяни так, Аночка! — не выдержала Капочка.

«Ага, Аночка, значит. Я почти угадал», — порадовался про себя Самоваров.

— Ну хорошо, — кротко согласилась Анна Венедиктовна. — Вот что. Есть байка, или сплетня, или легенда — как хотите называйте — про эту скульптуру. Сплетня известна была ещё перед войной; может быть, из-за неё памятник и упрятали с площади в музей. Уркаганов тогда опасались. Дело в том, что Пундырев отливал свою вещь в двадцать четвёртом году. Было ему двадцать лет. Совсем мальчик такую вещь сделал! Папа, конечно, ему помогал, советовал… Был у Пундырева друг, Миша Горман. Тот постарше, но тоже молодой, служил в ЧК. Судя по фотографиям, очень красивый молодой человек, такого кавказского типа… И вот как раз в двадцать четвёртом году кто-то пустил слух, что Горман утаил бриллианты. Зажилил то есть. В двадцатом году, после ухода белого генерала Акулова, был обыск у купчихи Кисельщиковой…

— У той старухи, которой принадлежал киот? — поинтересовался Самоваров.

— Ну да. Вот и вы знаете. Богатейшая была старуха, у ней и мучная была торговля, и прииски. В Харбин не поехала, потому как лежала уже без ног, в параличе. Реквизировали у неё всё подчистую. И киот, который теперь у вас в музее, и червонцев что-то много, и все в доме. Только драгоценностей не нашли. А был у неё, например, убор редчайший, алмазный, очень старый — полная парюра, и вообще много всего. Ничего того не нашли, решили, что спрятала старуха, зарыла. Ходили потом охотники, в огороде копались, стены простукивали, печки, трубы расковыряли, прямо «Двенадцать стульев»…

— Ты забыла сказать, что старуха умерла, — тихо вставила Капочка.

— Ну да, умерла. Естественно, никому о сокровищах ничего не сказав, как бывает в романах, — весело продолжала рассказ Анна Венедиктовна. — Впрочем, она же парализованная была, всё равно говорить не могла. И вот почему-то в двадцать четвёртом году проходит слух, что ценности стащил Горман. Он тогда, в двадцатом, руководил обыском как самый политически грамотный из чекистов. Ходил он всегда в кожаном, с акушерским саквояжем. То ли сам был акушером, то ли тётка его была акушерка…

— Ну что ты такое говоришь! — смутилась Капочка. — К чему здесь это?

Анна Венедиктовна вспыхнула:

— Капочка! Не перебивай! Про саквояж и акушерство мне мама рассказывала, она этого Гормана прекрасно знала. А саквояж тут затем, что именно в него якобы Горман во время обыска и запихал бриллианты Кисельщиковой. Якобы послал рядовой состав по буфетам, по колодцам, а сам в спальне что-то вскрывал и ничего якобы не нашёл. Но это слух, повторяю, только слух, который появился к тому же только в двадцать четвёртом году. Тогда Горман повздорил с кем-то у себя в ЧК. А этот кто-то написал донос, что Горман утаил украшения Кисельщиковой и хранит их у себя дома, в чемодане с партийной литературой. По-моему, глупо.

— Не знаю, — отозвался Самоваров, — это зависит от того, стащил ли он эти бриллианты.

— А неизвестно, — загадочно улыбнулась Анна Венедиктовна. — Тут другая легенда начинается. Или слух. Когда донос в ЧК (или как там его назвать?) поступил, решили у Гормана сделать обыск. Времена были строгие. Но Горман всё-таки был опытный чекист: что-то узнал, что-то почуял. Взял он мешочек с драгоценностями и побежал к своему другу Пундыреву. Тот как раз Ленина отливал. «Спасай меня, — заявил, — вот бриллианты, спрячь понадёжнее!» Пундырев был человек новой эпохи и ответил Горману так: «Зачем тебе эта гадость, накипь гнилого прошлого? Кинь в Неть, вот и не будет головной боли». Только Горман не захотел оставаться без головной боли. «Нет, — сказал, — хоть это и пережитки прошлого в виде побрякушек, но мне- их жалко». Рассказал, что у него чуть ли не двенадцать сестёр и столько же тёток где-то в Могилёве, и всем необходима спокойная старость. В общем, Горман уговорил Пундырева, и тот ляпнул мешочек (обычный ситцевый мешочек!) с брильянтами прямо в гипс, прямо в ленинские ботинки. К Горману пришли, сделали обыск — и не нашли ничего. Сам он вскоре уехал. Говорят, он пел потом в Саратове, в опере. Только, может, это совсем другой Горман? Фамилия у певца, впрочем, другая была. Я когда сегодня увидела по телевизору отбитые ноги, просто ахнула. Ведь это бриллианты искали!

— Ну что ж, если это такая распространённая байка, то отчего бы каким-то жлобам и не поохотиться за камешками, — безнадёжно протянул Самоваров, его не очень впечатлила история с Горманом.

— В том-то и дело, что нераспространённая, — вдруг возразила Капочка. — Аночка, как всегда, преувеличила. Никто ничего не знал. Это ей Пундырев по секрету рассказал.

Анна Венедиктовна замахала руками:

— Нет, что ты! Какие секреты! — Она снова повернулась к Самоварову и потупилась. — Дело в том, что Пундырев был страшно влюблён в мою маму…

Сухой пальчик привычно взмыл в сторону портрета дамы с низким лбом (кажется, низкие лбы были модны в 1913 году?), и Самоваров услышал знакомое:

— Она была урождённая фон Шлиппе-Лангенбург, институтка…

— Да, вы прекрасно об этом рассказывали, — с жаром перебил Самоваров уже известный ему рассказ о биографии родителей и вежливо посмотрел на фотографию девицы Шлиппе. Он не хотел ещё раз слушать про папу-генерала, тиф и розовый хитон.

— Да? — удивилась Анна Венедиктовна и недоверчиво, как бы припоминая, кто же это сидит перед ней, оглядела Самоварова своими живыми и быстрыми птичьими глазками. — Ну, хорошо. Пундырев страстно, как и все, был влюблён в мою маму и, конечно, обожал папу. Меня, маленькую, он на руках носил. Он был тогда зелёный мальчик, энтузиаст, и обещал многое. Вы знаете, что потом случилось с левым искусством…

Анна Венедиктовна вздохнула и молитвенно подняла глаза на яркий кубистический натюрморт кисти своего отца, пылавший ржавью и охрой над буфетом.

— Папа умер, ученики его рассеялись, Пундырев оставался, но прозябал, лепил жалкие статуэтки, стал попивать. А я выросла, — снова вздохнула Анна Венедиктовна. — И Пундырев влюбился в меня до безумия. Некстати. Он был, конечно, очень интересный человек, внутренне богатый, но такой неказистый. Неудачник. Сорока с лишним лет… В общем, шансов у него не было никаких, он понимал это и, кажется, от понимания ещё больше влюблялся. Письма писал мне безумные. Я их не читала. Тяжело читать любовный бред уважаемого с детства человека. Он и писал, и говорил мне при встречах (мама перестала его пускать в дом, и он часами ждал меня в сквере напротив пединститута — небритый, синий, в каком-то летнем чесучовом засаленном пальто)… Я от него прямо бегала! Неловко было даже показать перед друзьями, что я знакома с таким синим человеком, автором дрянных статуэток (они стояли в Клубе пожарных, в Доме офицеров, какие-то кошмарные корявые парашютисты и пионеры с кроликами!)… И он ведь пил, не забывайте! Иногда ему удавалось схватить меня за руку (сильно! довольно больно!) и наговорить немного своего бреда, пока я отбивалась от него портфельчиком. А как раз напротив, у памятника, — этого самого! — стоял молодой красивый милиционер, весь в белом (такие были до войны). Милиционер бежал меня спасать, свистел… Ужас… Так вот, Пундырев говорил мне и писал плохим почерком, но умно и ужасно затейливо, что я его спасу от гибели, от трясины, в которую он погружается, что он бросит к моим ногам бриллианты, о которых он один знает. Теперь ещё мне доверяет тайну… Я этих писем не читала!!! Бред больного, несчастного, пьяного человека (он ведь умер в конце войны, замёрз на улице)… Но когда я по телевизору увидела Ленина с отшибленными ногами…

Она задохнулась и остановилась. На её щеках увял румянец, от которого она и постарела и помолодела одновременно. Но сама для себя она была сейчас прелестной девочкой с портфельчиком, и Капочка с грустью смотрела в её морщинистое лицо.

— И вот… — вопросительно повернулась Анна Венедиктовна к Самоварову.

— Всё это очень серьёзно, — ответил он. — По-моему, даже серьёзнее, чем вам кажется. Вы ведь не знаете, но три дня назад в подвале, как раз напротив хранилища скульптур, был зверски убит слесарь-сантехник Сентюрин. Он сидел себе, выпивал, а кто-то вошёл и проломил ему голову. Через день в хранилище испортили статую Ленина. Резонно предположить, что некто и третьего дня рвался к ленинским ботинкам, а случайно нарвался на Сентюрина. Ночью там никого не бывает, это же подвал, но накануне была получка, и Сентюрин запил. Искатель сокровищ оказался настолько алчным и хладнокровным, что через день после убийства проник в хранилище и изувечил Ленина. Бриллианты, значит, теперь у него…

— Вовсе не обязательно, — возразила Анна Венедиктовна. — Пундырев, конечно, чаще всего про эти ботинки говорил. Но в другой раз захохочет и объявит, что мешочек замурован в другой фигуре. Там ведь ещё семь рабов! Разве можно было догадаться, когда он говорит правду? Синий, полупьяный, даже полубезумный, по-моему. Всё обещал мне эти бриллианты! Мол, я ничего подобного не видела.

— Как вы считаете, — спросил Самоваров, — Пундырев ещё кому-нибудь говорил подобные вещи?

— Что влюблён? — передёрнула плечиками Анна Венедиктовна.

— Да нет, Аночка, про бриллианты, — вмешалась Капочка. — Я не думаю. Всё это было на моих глазах. Он прямо помешался на Аночке. Она ещё в школе училась, а он всё ходил за ней, подглядывал через штакетник, когда Ариадна Карловна (это мама Аночкина) его в дом перестала пускать. Ведь так и сходят с ума? Правда, бывает? Но сам он тихий очень был, такой горький пьяница, замкнутый, подозрительный. Совсем сломанный человек.

— Капочка помнит, — покачала Анна Венедиктовна головой. — Она и про бриллианты в ботинке от меня знала. Но Капочка — могила, ни та что не выдаст.

— Допустим, ни сам Пундырев, ни Капитолина Петровна ничего никому об этом не говорили, — согласился Самоваров. — А вы-то, Анна Венедиктовна?

Анна Венедиктовна обиженно заморгала, скривила губки, долго молчала. Наконец она изрекла:

— Почему я должна была скрывать? Я что, клятвы давала? Я всегда считала, что это выдумки и пьяный бред. Да если кому и сказала, те люди давно умерли. Я сто лет не вспомнила бы эту глупую историю, если б не «Актуальный пульс»… Кажется, я говорила вашей Олечке из музея, когда она про архив спрашивала и просила что-нибудь интересное для публикации. Я ей, конечно, публикован» ничего не дала, в общих чертах только описала, подразнила…

— Так письма Пундырева у вас целы? — вскричал Самоваров.

— Какие-то целы, но не все. Меня же третьего дня обокрали, вы что, забыли? — сокрушённо вздохнула старушка.

Ба-тюш-ки! Так вот какие бумаги украли! А на другой день в подвал за бриллиантами пришли! Самоваров обрадовался — показалось, что две мешавшие друг другу картинки совместились и вдруг слились в нечто явное, рельефное, резко отчётливое. Сентюрин, шлипповские брошки, Ленин… Но ведь ограбление квартиры и убийство Сентюрина были совершены в одну ночь! Стоп! Преступления совершили одни и те же люди, одно за другим. Взяли бумаги, уточнили, что к чему, пошли за камушками, а туг вылез Сентюрин.

У Самоварова даже голова закружилась, так близко мелькнуло искомое и очевидное.

Мелькнуло и затуманилось. Надо бы Стасу всё рассказать. И к Ольге отправиться — срочно!

Самоваров стал прощаться, отхлебнул для приличия два глотка чаю, холодного и безвкусного, как вода в рукомойнике. Анна Венедиктовна попросила:

— Проводите, пожалуйста, Капочку до дому. Темно уже. Она тут напротив живёт, совсем рядом.

Самоваров галантно согласился, надеясь, что «совсем рядом» — не слишком большое преувеличение. Они одевались у вешалки, и он увидел, как Капочка облачилась в совершенно неожиданные вещи, которые висели в прихожей, но которые он ни за что в жизни не признал бы за Капочкины. Из плохо различимой в полутьме груды вещей она извлекла и надела громадные мужские ботинки, дамское осеннее пальто с какими-то глупейшими аппликациями в виде кожаных дубовых листьев, ярко-зелёное (в каком году это было шокирующе модно?) и розовую подростковую шапочку с громадным помпоном. Упирающийся, злобно чихающий Уголёк был заключён в ужасное вязаное пальтецо с крупными пуговицами на спине.

Они вышли во двор. Фонарь горел только над мусорными бачками.

— Скорей бы выпал снег! — произнесла Капочка дежурную фразу, которую по сто раз на дню повторяли теперь все в Нетске. Изо рта шёл пар, ледяной ветер трепал Капочкины волосы, висящие из-под шапки. Уголёк петлял под ногами, несколько раз мотался к бачкам, возвращался назад и злобно облаивал нередких ещё прохожих. Он был так безобразен в своём пальто, что Самоваров стеснялся его общества, как юная Аночка стеснялась синего Пундырева. Капочка ступала несколько вкось и вразвалку. В ней не было никакой грации, как в её одежде не было никакого кокетства; просто нелепый набор вещей. Вот Анна Венедиктовна всегда была в немодном, но некогда с выдумкой и вызовом сшитом наряде (Самоваров подозревал, что ярко-зелёное пальто с дубовыми листьями дарёное, Аночкино). Сегодня Аночка встретила его в чёрном, на шее были какие-то безнадёжно старомодные янтари. Руки в кольцах. И блеск в глазах!

— Ведь это банда, — вдруг сказала Капитолина Петровна, — вам не кажется?

— А?

— Ну, те, что ограбили Аночку, разбили статую и даже убили человека?

— Не знаю. Наверное, — неопределённо ответил Самоваров.

— Ведь она сама кому-то болтнула про эти бриллианты в ботинках! И про письма! Господи, они ведь всю жизнь её мучили, обманывали, а теперь вот обокрали и ещё в могилу сведут!

— Кто «они»? — изумился Самоваров.

— Да мужчины, кто же ещё? — убеждённо воскликнула Капочка. — Ведь что только она не пережила! Сколько страдала! Ладно бы я: на роду написано было не ждать чудес. Я некрасивая. Муж ушёл, сын умер в шестнадцать лет от нефрита. Но она! Она! Вы представить себе не можете, какая она была прелестная, какие люди без памяти в неё влюблялись! А ей вечно нужны были какие-то смазливые мерзавцы. Она четыре раза была замужем. За четырьмя мерзавцами. Они терзали её, бросали, обирали. Она йодом травилась, два раза вены себе вскрывала!

Самоваров не верил своим ушам: такое море бед у нарядной жизнерадостной старушки, с которой он только что беззаботно пил чай? Капочка угадала его мысли.

— Её характер один и спасает. Лёгкий. Только в этом ей счастье — быстро всё забывает. Страшно страдает, но излечивается. Мы её в школе Наташей Ростовой звали. Она в девятом классе влюбилась в гидроинженера Фырко и с ним до самого Владивостока в поезде, в мягком вагоне, доехала. Совсем бы сбежала, но Ариадна Карловна догнала и вернула. Такая влюбчивая девочка была. Вею жизнь. Да вот недавно совсем, лёг пятнадцать назад, один молодой мерзавец голову ей заморочил, жил с ней, не работал, деньги её себе на сберкнижку перевёл, а потом сбежал с какой-то официанткой. Я умоляла её: «Аночка, одумайся, он же сопляк, сорок два года, стало быть, альфонс». А она: «Это любовь! Я ещё могу нравиться!» И слегла с невралгией, когда молодой подлец исчез!

Самоваров, которому было тридцать шесть, согласно кивал, осуждая низость юного сопляка. Капочка остановилась у подъезда (действительно, жила она недалеко, если это был её подъезд. Да, её! Уголёк заскрёб и закружился у двери). Капочка сказала:

— Я к чему это веду… Я всё смотрела на вас эти два дня. Вы, кажется, порядочный человек. Лицо у вас хорошее. Я вас прошу: помогите! Ей надо уберечься, ей, беспомощной, доверчивой. Вечно крутятся возле неё какие-то выжиги. Хотя бы Саша этот Ермаков. Любители авангардизма!.. А сейчас и вовсе вокруг неё что творится! Вы же чувствуете, что это какое-то страшное кольцо! Да её же убьют! Когда вы рассказывали про то убийство в музее, у меня упало всё внутри. И я поняла: Аночке теперь не спастись. Это страшные люди, страшные!..

Самоваров промямлил что-то вроде того, что сделает всё, что в его силах, и пообещал проинструктировать Валерика.

— Что Валерик! — уничижительно фыркнула Капочка. — На что он способен? Милый мальчик, не спорю, но дальше своего носа не видит. Ведь он только пишет свои картины, как сумасшедший, и всё.

«Неглупая бабка», — оценил Самоваров, но стал решительно прощаться и пятиться в сторону шумевшей многолюдным проспектом арки. Бежать надо. Ещё, чего доброго, поздно будет и неприлично заскочить к Ольге.

«Как ей об этом сказать? Можно всё испортить, и тогда окошко совсем захлопнется», — мучительно соображал Самоваров, сидя в Ольгином кабинете, вернее, в кабинете всего её семейства, потому что камни и топорщившиеся веером кристаллы специалиста по минералогии больше всего бросались здесь в глаза. Полстола занимал какой-то бурый булыжник. Деликатность и неподготовленность визита вынудила Самоварова промычать нечто нечленораздельное о цели своего появления. Пришлось даже согласиться съесть тарелку макарон с дежурной лепёшкой глазуньи. Ольга, вопреки своей наружности, была совсем не кулинарка. Можно было со стороны подумать, что он просто проголодался и зашёл к не очень знакомым людям подкормиться. Страдая теперь от неловкости, он сидел в минерало-искусствоведческом кабинете (книг тут больше было всё-таки по искусству), смущённо ощупывал бурый валун на столе и наблюдал в открытую дверь шарканье, мельканье, шум и голоса чужого семейного вечера. Наконец Ольга вплыла в кабинет и уселась поговорить. Дома она ещё больше походила на кустодиевскую купчиху, потому что носила синий атласный халат (или халат был сшит, чтобы его обладательница походила на купчиху?). Ей явно было интересно, зачем Самоваров явился — он не ходил просто так в гости. К ней, во всяком случае.

— Знаешь, Ольга Иннокентьевна, — начал он, — я был сегодня у Лукирич. Она на чай меня пригласила.

— А, перебиваешь мою монополию! — в шутку, но ядовито вскрикнула Ольга. — Или к самовару какому приглядываешься?

— Ни то ни другое. Собственно, это к картинам и самоварам не имеет прямого отношения.

— Жаль! Жаль! — облегчённо вздохнула Ольга. — А то бы помог вытянуть из старухи архив. Или кружку Пикассо. Хитрая она, хотя деткой прикидывается. И мужчин до сих пор предпочитает дамам. Ты б, как агент музея, мог преуспеть…

— Не думаю, — скромно возразил Самоваров. — Бывают мужчины и показистее. Но я тоже имел счастье прослушать, как Лукирич болел тифом и как его женили.

— А! Ада Шлиппе! — понимающе кивнула Ольга. — Это, конечно, колоритная была фигура. Дитя времени.

— Что, в самом деле такая неотразимая? — Самоваров вспомнил на картинах Лукирича чудовищные кубистические тела.

— Пожалуй. Я сейчас о Лукириче монографию пишу, пришлось кое-что уточнять и узнавать — в самом деле редкая была девица. И не в красоте даже дело. Шалая просто. При этом генеральская дочка. Да вот полюбуйся, как на твой вкус?

Ольга порылась в каких-то папках и вытащила отсканированные со старых фотографий изображения Ариадны Карловны в акробатически-вычурных позах. Должно быть, это были те мимические картины, которым она обучала пролетарских детей. Одета была супруга Лукирича не иначе как в знаменитый хитон — некое сборчатое одеяние с высокой талией. Хитон в смысле откровенности не шёл ни в какое сравнение с теперешними одеждами смелых девушек, но позволял всё-таки предположить хорошее крепкое сложение. Хороши были и распущенные волосы, и страстный низкий лоб, и крупные босые ступни.

— Представь теперь, что эта вот особа в восемнадцатом году украшала собою демонстрацию «Долой стыд!», — сообщила Ольга.

Демонстрация допотопных нудистов была легендой Нетска. Никаких документальных свидетельств о ней не сохранилось, но легенда жила. Теперь выходило, что это пакостное дело затеяла Ада Шлиппе со своей прыщавой армией? То-то было зрелище!

— Они прошли от Купеческого собрания до Банковского моста, — продолжала Ольга, — где из сопровождавшей их толпы зевак выделилась вдова дьякона Краснопевцева и стала бросать в демонстрирующихся конские лепёшки.

«А далеко-таки они дошли! И всё потому, что роскошная Ада Шлиппе возглавляла дело. На неё хоть можно было поглазеть», — подумал Самоваров.

Ольга вздохнула:

— Думаю, беднягу Лукирича она заездила. А уж потом-то…

— Пундырев тоже, говорят, отдал ей дань, — рулил к интересующей его теме Самоваров.

— Да, есть его работа «Пробуждающаяся Европа», ты же видел в экспозиции. Европа — это Ада в своём хитоне. Есть маленький тонированный гипс, этюд, так там и хитона нет. По воспоминаниям современников, Лукирич посоветовал одеть Европу, чтобы подчеркнуть экспрессию движения. Пундырев безоговорочно принимал советы учителя.

— А вот работа Пундырева же — «Ленин и рабы»… — рубил теперь сплеча Самоваров. — Ты слышала что-нибудь о ценностях, спрятанных в неё при отливке?

— Да, конечно… — ровно начала Ольга и вдруг осеклась, даже зрачки в её кустодиевских глазах дрогнули, зевнули чернотой и снова сжались в точку. — Ты думаешь, что…

— А ты по-другому думаешь?

— Боже, боже мой! Не может быть! Что, если Михайлыч…

Она имела в виду Сентюрина. Самоваров молчал. Пусть сама соображает — дама неглупая.

Выдержав паузу, Самоваров снова спросил в лоб:

— Ты кому-нибудь рассказывала об этих дурацких ленинских бриллиантах? Анна Венедиктовна утверждает, что делилась с тобой всякими интригующими сведениями.

Ольга возмущённо колыхнулась, замахала руками:

— Что ты хочешь этим сказать? Что я?.. Что за мысли?..

Самоваров терпеливо разъяснил:

— Я не говорю, что это ты Ленина покалечила. Но ты могла без всякого злого умысла кому-то рассказать историю про Гормана и Пундырева, и этому кому-то пришла в голову мысль проверить реальность романтической легенды. А? Или — что хуже — кто-то рассказал кому-то третьему, и проверять это пошёл третий. Или четвёртый. Соображаешь?

Ольга мерно моргала, думала, после покачала головой:

— Да разве я знала, что может такое случиться? Да мало ли кому я сказала? Мужу, сыновьям, подруге! В Петербурге на симпозиуме по теории экспозиции рассказывала кому-то — ведь забавная же история! И что ты меня только вспоминать заставляешь? Анна Венедиктовна и сама — болтушка несусветная.

— Согласен, — кивнул Самоваров. — Болтушка. Но эту именно историю она направо и налево не рассказывала. Подзабыла даже про неё. А вот когда ты про архивы Лукирича её пытала, вспомнила и выложила.

— Думаешь, мне только? Может, и другим? — сопротивлялась Ольга.

— А есть там такая Капочка, она не даст соврать.

Ольга Капочку знала, возражать не стала, но попыталась откреститься от неприятного дела:

— Всё-таки Лукирич могла какого-нибудь красавца этой историей позабавить, я уверена.

— А письма? — парировал Самоваров. — Письма Пундырева, где все расписывается? Ты хотела их опубликовать, а старуха не дала. Ведь именно их-то и украли вместе с бриллиантовыми брошками! Ты ведь знала про письма? Может, читала их даже?

Ольга сидела с каменной физиономией, по которой Самоваров понял, что задел её за живое, что она всё поняла, возможно, что-то вспомнила, но ни слова ему не скажет. Он и не стал больше её мучить, посоветовал только:

— Подумай сама. И побереги её, эту неразумную болтушку. Видишь, какая гадость теперь заварилась. Последи, подстрахуй, поторчи у неё дома, что ли.

— А ты? — безразличным голосом спросила Ольга.

— Что я? Я постараюсь милиции втолковать, что не надо искать небритых алкашей. Тут работал кто-то поумнее и покультурнее. Впрочем, надежды на успех мало. Да и некогда мне. Мне выставку на Корсику надо отправлять.

— Нелепая выставка, правда? — брезгливо отозвалась Ольга. Она теперь всегда с такой миной говорила о начинаниях Оленькова. — Какая-то вилла в глуши… Они даже толком вещи не застраховали.

— Почему нелепая? — поддразнил её Самоваров. — Романтично. Золото и скалы. Кругом потомки Наполеона с демоническими профилями. Культурная страна Франция! Жгучий интерес к Нетску!

Ольга фыркнула.

— Сомневаешься? — улыбнулся Самоваров. — Но испытывают же передовые кукурузоводы штата Аризона непреодолимую тягу к произведениям Родченко, Экстер и Лукирича.

— Авантюра! — вспыхнула Ольга. — По Аризоне турне, а выставка на скале — авантюра! Слишком много авантюр. Ещё это золото Чингисхана… Ведь всё сделано — курам на смех! Технически экспедицию возглавляет Денис Богун, куча мяса без проблеска мысли. Питекантроп!

— Так то техническую же часть: вилы-лопаты, чашки-ложки, — возразил Самоваров. — Научный руководитель выставки — Ася.

— Она невменяема, — серьёзно заявила Ольга, разговор грозил углубиться в женские дебри, чего Самоваров не любил. Он поднялся:

— Я пойду.

Ольга тяжело развалилась в кресле, и ей было теперь не очень весело. Всё-таки Самоваров её задел и уязвил. Ну что ж, пусть фурии помучают честную Ольгу!

— Евстигней, проводи Николая Алексеевича! — крикнула Ольга сыну.

Отпрысков её звали изысканно и неизбито — Евстигней и Поликарп. Высоченный красивый Евстигней не только провёл Самоварова в прихожую, стены которой сплошь были заставлены стеллажами с книгами (как раз сюда и была выслана вся минералогия), но и помог ему надеть куртку, как даме.

Самоваров глянул в Евстигнеевы глаза под бархатными молодыми бровями и вдруг сказал:

— Знаешь, Евстигней, у нас вышла эта дурацкая история с бриллиантами в ботинках Ленина — она просто с ума всех сводит. Помнишь, мама говорила? Ещё письма были, где, мол, бриллианты искать. А их третьего дня украли, письма эти.

Евстигней попытался вежливо улыбнуться, но его простодушное кустодиевское лицо являло полное, глуповатое непонимание. А вот и соврала Ольга, которая не любит врать! Не говорила она ничего об этой истории ни сынкам, ни своему сдвинутому на камнях супругу. В Петербурге, может, и наболтала ради красного словца, но никаких петербуржцев вокруг музея и Анны Венедиктовны не было замечено. А «купчиха» зато прямо с лица спала, когда сообразила про письма и про Сентюрина. Теперь её, возможно, угрызает совесть. Душевная работа полезна: пусть повертится около несчастной весёлой Аночки, возможно, спугнёт охотника за бриллиантами. У Анны-то Венедиктовны письма Пундырева ещё остались, а бриллианты, может, и не в Ленине запрятаны, а в каком-то из рабов. Знать бы, нашли их воры или нет?

Размышляя таким образом, Самоваров добрался до своего дома. Только тыча ключом в дверь в полной темноте неметёного подъезда (край стылой луны едва начинал заглядывать в ту часть лестничного окошка, которая не была забита фанерой), он сообразил, что зверски устал. Предыдущая ночь у Стаса, с рыжим на груди и с приснившимся Лукиричем, вспоминалась как кошмар. Ольгины макароны камнем лежали в желудке. Замёрзшие руки не гнулись. Хотелось забыться, что Самоварову и удалось вскоре сделать в собственной мягкой и хорошо благоустроенной постели. Ему уже начало что-то сниться, но сквозь нелепые картины начинающегося сна противно, задорно, издевательски загремел телефонный звонок… Самоваров долго пытался проснуться, наконец снял трубку сонной слабой рукой. Густой голос на другом конце провода бодро и деловито поинтересовался:

— Ну что, забили свои яйца в ящики?

— Какие яйца? — опешил Самоваров. — Кто это? Стас, ты, что ли?

— Узнал, поросёнок!

— Ну и шуточки у тебя! Низкопробные…

— Стал бы я так шутить! Ты что, спишь?

— Спал, когда ты затрезвонил.

— Я полчаса ждал, пока ты трубку возьмёшь. Что значит начитаться всякой фигни в библиотеке! Сроду тебя на работе не застанешь. Звонил весь день. Какая-то старуха, должно быть, та, из гардероба, всё долдонит: «Он в библиотеке». Хорошо ты устроился.

— А чего ты звонил?

— Так из-за яиц же. Я имею в виду яйца Фаберже.

— У нас нет яиц Фаберже, — устало вздохнул Самоваров.

— Так другое что-то, но тоже Фаберже. Ты же сам говорил! Что всё везёте к какому-то козлу. Книжку мне ещё дал, проспект с фотографиями, и разузнать просил, — объяснил Стас напрочь забывшему обо всём Самоварову цель своего позднего звонка.

— Ну, и как?

— А так, что ты сейчас окончательно проснёшься. Есть этот красавчик, засвечен в Интерполе. Ещё как! Фотокарточка даже, по-моему, та же, что в вашей книжке. И при ней много всяких интересных штучек. Много раз ваш зарубежный друг задерживался по подозрению во всяких гадостях, но, как у них (да и у нас теперь!) водится, отпускался за недостаточностью улик. Сидел всего пару раз по молодости за неинтересные мошенничества. Вёл себя в гуманной европейской тюряге отлично, освобождался досрочно — за примерное поведение…

— Да не хочу я про молодость и примерное поведение! — вскричал Самоваров. Его живой, со звоном голос вдруг вынырнул из сонного шёпота, как нож из ваты. — Не томи! В чём он марался?

— Ага, вот и проснулся… Тогда ладно. Тогда слушай. Улик, как я сказал, недостаточно, но дела исключительно вонючие, большинство по вашей части. Ещё в семидесятые годы недобрал этот Сезар улик по организации ограблений захолустных итальянских церквей. Оказывается, там тоже в глуши шедевры попадаются. Всё добро свозилось к этому борову, а он его сбывал коллекционерам-штатникам по фальшивым документам…

— А где они в штате были? — спросонья не понял Самоваров.

— Совок ты, Самоваров. Страна такая есть. Соединённые Штаты Америки. Не веришь, сходи в библиотеку, открой энциклопедию…

— Хватит! Поехали дальше!

— Хорошо. В своей стране, Соединённых Штатах Америки, данные коллекционеры состояли в штате сливок общества. Всякими они были миллионерами, даже, скорее, миллиардерами. Эти дяди почему-то как забогатеют, так начинают любить искусство. Покупали дяди у вашего Скальдини картины, статуэтки, какие-то… сейчас посмотрю, я записал!.. Вот: дарохранительницы (до чего Серёга хорошо язык знает! я и русского-то такого слова не слыхал). Есть у вас в музее дар… хранительницы?

— Есть. Покажу при случае. Дальше!

— Дальше — больше. Сезар Скальдини стал дядям гадить. Начал продавать подделки… Тут пошли скандалы, плач дядь, недостаточность улик… Да, заметь, Сезар сильно тяготеет к произведениям ювелирного искусства. Он и сам коллекционирует — не подделки, конечно, но нет гарантии, что откажется от ворованного. Действительно, он разбирается в этом деле неплохо. Лет пять назад промышлял антиквариатом из стран Восточной Европы, иконами. Дела шли бурно. Улик, ясное дело, оказалось снова недостаточно… Много чего на него вешают — якобы вкладывает деньги и в наркотики, и в торговлю нашими Наташами, но всё это так, в тумане… Как тебе портретик?

— Ты знаешь, он правнук Наполеона, задумчиво пробормотал Самоваров.

— Не исключено, — ответил Стас. — Но не в этом дело. Что предпринимать-то будете? Ведь Серёга объяснил (это парень из органов, с компьютера), что личность прямо жуткая. Глотнёт ваши яйца или что там у вас, только ахнете.

— Разве такое возможно? — по-детски изумился Самоваров.

— Почему нет? Придумает какую-нибудь ерунду, что вы там ему за что-то пару миллиардов недоплатили. И ку-ку. Говорят, бывало такое. На крайний случай фальшивки вам сделает, мама родная не отличит от своей супницы или дарохранительницы. Повезёте эту туфту с гордостью в Нетск. В Европе побывали!

— Это, знаешь, вероятнее. Подложит муляжи, даже из идентичного материала, но современные.

— Вот-вот! Тебе видней, — облегчённо вздохнул Стас. — Так что решайте быстрее. Когда едете?

— Послезавтра утром вроде. Но улики-то вечно недостаточны!

— А скверная репутация? Думаешь, пускают этого наполеоновского внучка в хорошие дома?

— Ах, трудно что-то изменить, — вздохнул Самоваров. — Директор наш не однажды с Сезаром встречался и, думаю, знает о нём не меньше нашего, но тащит выставку в Европу. У него своя выгода — покрасоваться хочет. Любит очень это дело.

— А если начальству стукнуть?

— Начальство от Корсики в восторге. Не далее как сегодня утром прибыло в музей самолично и пинками подгоняло забивать добро в ящики. Тут не выгорит… Что же делать-то?.. Есть, впрочем, человечек один, может, он справится? Сейчас я из гуманных соображений звонить ему не стану, пусть ночью спит, а вот завтра рано-рано утречком попробую. А у тебя как дела? Хочешь, обрадую, то есть огорчу?

Самоваров помолчал секунду, а потом выложил Стасу информацию про разбитого Ленина, Гормана с Пундыревым и украденные письма о бриллиантах в отливке.

— Вот чёртова старуха! — рявкнул Стас. — Ничего ведь этого она мне не сказала. Мол, я не помню, три тысячи лет в коробочку с письмами не заглядывала, от кого письма — не знаю. Я уже все пункты цветмета обполканил, все статуэтки искал. Это, впрочем, ничего. Эту версию тоже со счетов не надо сбрасывать. И алкашей. Хотя на стаканах и бутылках только лапы Сентюрина и Мутызгина. Чёрт знает что.

— Не переживай. Что-то ведь вырисовывается. Бриллиантщика надо искать, пока тот бриллианты ищет. Приходи, поглядишь на останки ленинской обуви. Интересно, был там мешочек с камушками или нет? В гипсе, поди, должны были отпечатки, какие-то ниточки остаться. Эх, я не сообразил прибрать, не вымели бы наши ведьмы. Вечером сегодня осколки ещё лежали…

— Чего же ты мне не позвонил? — обиделся Стас. — Я тебе сразу про Сезара, а ты!

— Да не сообразил я, в чём тут дело. Думал, как и всё, что шизик какой-то… А когда Аночка мне этот сказ Бажова поведала, так сразу к одной нашей искусствоведше помчался: она старушку пасла, статейки писала, воспоминания из неё выдавливала. Вот Аночка ей как-то про ботинки и рассказала… А эта, может, кому ещё…

— Ну, и что искусствоведша? — спросил Стас.

— Молчит, как скала. Кстати, и муж у неё — специалист по минералам, на столе у него гром-камень лежит…

Стас забеспокоился:

— Слушай, брат, наверное, тебе в самом деле лучше бай-бай. Заговариваться ты стал. Библиотеки до добра не доводят. Утро вечера мудренее. Пусть тебе приснится коньяк «Наполеон» и все евоные внуки.

Морозным бесснежным утром по Нетску, так и не дождавшемуся снега, тоненькой струйкой потянулся дымок скандала. Это в лучезарной утренней телепередаче «Утро доброе, Нетск!» после советов, как стареющей женщине с помощью квашеной капусты и майонеза с просроченной датой годности сохранить свежесть щёк, возник старик Баранов. Седины его стояли дыбом, глаза горели, а то, что он говорил, смущало и шокировало публику. Ведущая передачи, изображавшая из себя якобы хозяйку якобы дома (из двух фанерок, куска бязи, двух жёлтых диванов и стильного стола со стильными дырами в непредвиденных местах), пыталась связать советы насчёт майонеза с барановской сенсацией. Специалистка по женскому увяданию осталась сидеть с ними и приготовилась понимающе поулыбаться и исчезнуть по кивку режиссёра при первом же наезде камеры на Баранова. Баранов не стал ждать, когда ведущая выпутается из затеянных ею сомнительных попыток сравнить красоту зрелых дам с археологией. Он перекрыл её мурлыканье звучным кашлем и, глянув прямо в камеру, провозгласил громово и хрипло: «Жители Нетска! Вы мирно спите в своих домах, просыпаетесь, идёте на работу, гладите детей по головкам и не знаете, что в это время готовится преступление!» Ведущая, которой был обещан рассказ про древности, уставилась в упор на Баранова и неэстетично сглотнула слюни. Специалистка по красоте и квашеной капусте не уловила ни кивка режиссёра, ни взмахов его рук, а затем и ног и осталась сидеть на жёлтом диване, как пришитая. Баранов сверлил пространство горящими глазками василиска и созидал скандал.

Если б старик Баранов интересовался чем-то ещё, кроме археологии, он был бы, конечно, очень видной фигурой. Например, если бы он занялся политикой, Жириновский выглядел бы в его тени вялой мямлей. Старик обладал бешеным темпераментом, ухватками библейского пророка, редкой склочностью, которая теперь, кажется, переименована в конфликтность, и несомненной харизмой. Все вокруг него вечно кипело, клокотало и извергало пламя пополам с адским шипением. К тому же он был фанатиком своего дела и действительно крупным археологом, так что многие не на шутку считали его одной из самых заметных персон, живущих ныне в Нет-ске. Другие принимали за буйнопомешанного. Внешность Баранова (что особенно важно для телевидения) тоже поражала с первого взгляда. Высокий старик, костистый, худой и сильный, хотя и с перекошенной временем спиной, он легко ходил, широко жестикулировал и чужд был даже тени стыдливости. Выразительную физиономию, морщинистую, будто ножом посечённую, с горящими бесовскими глазками, венчала огромная и пышная седая шевелюра того редкого оттенка, который заставляет вспомнить о зеленоватой шерсти ленивцев, в коей, как известно, обитают водоросли. Одевался Баранов лихо: предпочитал древние немаркие свитера и пиджаки, обсыпанные извёсткой и прожжённые сигаретами. Обуви было у него всего три пары: суконные тапки, красные в клетку, носил он их на босу ногу, летом, валенки для зимы и полевые резиновые сапоги для демисезонов. Таков был «человечек», которого Самоваров избрал орудием спасения нетских сокровищ от корсиканского чудовища. Хоть избирать было особенно не из кого, выбор был шикарный.

Баранов обрушил на обескураженных дам, сидящих за столом с дырами, и на потрясённых зрителей всю мощь своей страсти (а чегуйские курганы для него были даже больше, чем страстью). Он нарисовал жуткую, кошмарную картину поползновений корсиканской мафии. Что-то он не так понял, что-то от себя в пылу увлечения приврал, но впечатление вышло настолько потрясающее, что у режиссёра не хватило духу прервать его вдохновенное камлание, хотя в ожидании томился очередной приглашённый на жёлтый диван гость, местный хоккеист, угрюмый, косноязычный и сильно напудренный в гримёрной. Призвав в конце концов мерещащихся ему возмущённых зрителей немедленно звонить губернатору и требовать отмены гибельной выставки, Баранов покинул жёлтый диван и перекочевал в другую студию. Здесь снималось ток-шоу одной из частных студий «Наш долгожданный гость». Вели её чрезвычайно молодые и бойкие юноша и девушка с кривыми циничными ухмылками. Ноги девушки почитались выдающимися, и потому никаких столов в студии не было, а декорация состояла из трёх глубочайших кресел такого смелого дизайна, что зрителю во время беседы были видны только нижние конечности ведущих и их долгожданного гостя, а также их головы. Шоу было молодёжное, сенсационное, чаще всего в кресле сиживали поп-певцы и голубые шоу-бизнесмены, делившиеся с публикой проблемами финансов, секса и пищеварения. Слух об откровениях Баранова мигом пронёсся по телецентру, и старика залучили в модную передачу тешить молодёжь. Старик прочно утвердился в глубоком кресле и так непринуждённо раскинул свои длинные ноги в нечистых, заляпанных, несмотря на мороз, резиновых сапогах (они как раз были у него в носке по осеннему сезону), что начисто перекрыл знаменитые ноги ведущей, ради которых, собственно, все шоу и затевалось. Кривым улыбочкам он тоже не дал взять над собой верх и понёс всё, что считал нужным. Рассказ о кознях в Нетском музее уже отшлифовался в его обширном, изощрённом уме, слова ловко подбирались, и эффект вышел ещё лучше, чем в «Добром утре». Пара передовых журналистов пыталась вставить несколько междометий в монолог Баранова, но объём лёгких у того был больше, чем у этих цыплят, голос много громче, речь обильнее, и у них ничего не вышло. Оставалось утешаться тем, что передача получилась жгуче скандальной. Когда Баранов, посучив сапогами, выкарабкался наконец из кресла «долгожданного гостя», он тут же получил предложения отсняться для вечерних передач. Баранов был просто находкой для города, в котором мало что происходит.

Самоваров не мог, конечно, знать масштабов внезапно развернувшейся телевизионной карьеры Баранова, но видел «Утро доброе» и остался доволен: такого нельзя было не заметить. Оставалось только ждать реакций и, возможно, возмездия. Он решил не опаздывать и явился в музей вовремя, в сладко-сосущем предвкушении событий.

Вера Герасимовна первой бросилась к нему. Она тоже была в возбуждённом и праздничном настроении.

— Коля! У нас мафия! — без предисловий заявила она.

— Какая мафия? — делано удивился Самоваров.

— Михаил Михайлович Баранов только что выступал по телевидению. Мафия хочет выкрасть наше курганное золото и серебряный киот, — сообщила потрясённая новостями Вера Герасимовна. — Она приехала с какого-то острова, где живут сплошные бандиты! С Сицилии, кажется. Знаешь, Коля, я сразу поняла, когда бедного Сентюрина убили, что дело нечисто. Что здесь замешаны международные круги. Ты знаешь, ведь ночью и трубу прорвало в бухгалтерии! Это всё их работа!

Самоваров рассеянно покивал головой. Он ждал более серьёзных последствий, чем труба. Ему хотелось видеть Ольгу и Асю. Первую он мельком встретил в отделе живописи: она вела экскурсию и казалась побледневшей и озабоченной. Только казалась? Между тем возмездие приближалось. В дверь самоваровской мастерской заглянула секретарша Лена, привнесённая в музей Оленьковым из его прежней фирмы, очень стройная и чрезвычайно редко появлявшаяся на работе. Лена сказала тем официальным потусторонним голосом, какие бывают у автоответчиков точного времени:

— Зайдите срочно к Борису Викторовичу.

Самоваров зашёл и обнаружил в кабинете некое тревожно смолкшее при его появлении собрание. Помимо самого Оленькова, тут сидели непроницаемая Ольга и рассеянная Ася. Из музейных ещё почему-то присутствовал Денис Богун, смотритель залов живописи. Он сидел, правда, скромно у стеночки, глядя куда-то поверх сейфа и тяжело раскинув огромные мясистые ляжки. Денис, как и Лена, прибыл с Оленьковым из одной из прежних жизней руководителя и был особенно близок шефу. Отдельно, в лучших креслах, восседали вчерашние деятели из департамента — жирный молодой человек и дама. Сегодня дама была не в розовом, а в мрачно-синем пиджаке, и мешки под её глазами, кажется, ещё больше набрякли.

— Вот он, полюбуйтесь! — жёлчно воскликнул Оленьков. Он отличался очень горячим нравом и теперь с трудом сдерживался.

Самоваров любезно раскланялся с присутствующими и хотя сообразил, что вызван «на ковёр», сделал невинный вид и как ни в чём не бывало уселся на крайний стул, который всегда занимал во время летучки.

— Нет, вы поближе, поближе устраивайтесь! — воскликнул Оленьков, падая в своё вращающееся кресло. — Вам многое придётся нам сейчас объяснить!

Самоваров удивлённо поднял брови.

— Не прикидывайтесь младенцем, — раздражённо заявил Оленьков и заёрзал в кресле. — Вы знаете прекрасно, о чём я говорю! Об этой возмутительной передаче!

— Вы имеете в виду «Про это» на НТВ?

Самоваров, похоже, перебрал, потому что встрепенулась дама:

— По-моему, над нами издеваются.

Департаментский жирняй, самый рассудительный из всей компании, пояснил:

— Мы имеем в виду выступления… совершенно безответственные выступления в утренних программах некоего Баранова. Нам стало известно, что его дикие нападки на музей инспирированы нами.

«Ага, молодчага Баранов, не и одну, значит, передачу сумел пролезть», — подумал Самоваров и совсем взбодрился.

— И что вы хотите от меня услышать? — спокойно спросил он.

— Как что! Как что! — снова подпрыгнул в кресле Оленьков. — Вы мараете репутацию музея! Вы клевещете! Вы срываете важнейший международный контакт в области культуры! Как вы после этого собираетесь здесь работать?

Самоваров пожал плечами. Зашевелилась дама и снова грозно спросила:

— Откуда взялись все эти бредни? Вы интриган! Вы такого насочиняли, что губернатор… Да что губернатор, весь город шумит!

— Я ничего не сочинял, нигде не выступал и никого не будоражил, — спокойно ответил Самоваров.

У Оленькова в глазах затеплилась надежда.

— Значит, это всё опять барановские штучки? Он вечно носится со своими бляшками и никому не даёт житья. Совсем сбрендил.

Неожиданно возмутилась Ольга:

— Михаил Михайлович Баранов — доктор исторических наук, известный учёный. Говорить о нём в таком тоне нехорошо…

— Какой там учёный! Вы не специалист в археологии! — взвился Оленьков. — У вас даже искусствоведческого образования нет, пед один. Вы можете только дать моральную оценку поступку Баранова, а она однозначна.

— А вы вообще гидравлик, — с детской запальчивостью отрезала Ольга.

А я и даю моральную оценку! вопил Оленьков. Только моральную!!!

— Друзья! Друзья! — привстал, воздев руки к небу, жирняй. — Не надо ссориться! Не надо морали! Не надо о гидравлике! Не о том же речь! Даже не о том, что наговорил этот Баранов. Наша задача совместными усилиями дезавуировать его выступление и спасти ситуацию. Думаю, господин Самоваров понимает, что его долг — помочь родному музею.

— Чем я могу помочь? — вежливо поинтересовался Самоваров.

— Как чем! — вскипел Оленьков. — Надо стреножить Баранова, прекратить его болтовню в эфире, а главное — объяснить общественности, что все его разоблачения — бред сивой кобылы, а ему самому место в жёлтом доме!

— Ну, знаете… — Ольга снова нахмурилась.

— Знаю! — не сдавался Оленьков. — И вы знаете не хуже меня, какой это вздорный, скандальный тип. Просто старый сплетник, прикрывающийся научным званием и былыми заслугами!

Жирняй осторожно потрогал Бориса Викторовича за плечо небольшой пухлой рукой:

— Бога ради, давайте что-то решать. Думаю, надо поступить так: вы, Борис Викторович, едете сейчас срочно на телевидение опровергать выступление Баранова, а господин Самоваров возьмёт на себя многоуважаемого учёного, объяснит ему, что он ошибается, что никакой опасности нет, — в общем, переубедит. Раз он имеет такое на него влияние… Я вижу, господин Самоваров и сам не рад, что так всё обернулось. Если он возьмёт на себя труд…

— Не возьмёт, — преспокойно ответил Самоваров.

— Но почему?

— Потому что это правда. — Самоваров невозмутимо посмотрел на окружающих. — То, что говорит Баранов, — правда.

— Да какая правда? Что мафия собирается ограбить музей? Что принимающий выставку уважаемый деятель европейской культуры…

— Никакой он не деятель, — перебил жирняя Самоваров, — и никем не уважаемый. Жулик он, правда, очень крупный. Известный европейский торговец крадеными предметами старины. Подозреваемый полицией Италии и Швейцарии поставщик фальшивок коллекционерам, не желающим раскошеливаться на солидных аукционах. Спекулянт русскими иконами. Мало?

— Но откуда вы всё это взяли? — нестройным дуэтом всхлипнули жирняй и дама.

— Из досье Интерпола, — небрежно бросил Самоваров.

После минутной паузы, очень лестной для самоваровского тщеславия, уже целый хор голосов взревел:

— Но как?!

— Я не могу раскрывать свои источники, — порисовался Самоваров, — но вам, государственным деятелям, по-моему, по силам проверить эту информацию.

Следующая пауза длилась долго. Оленьков позеленел и замер: должно быть, выполнял тибетские внутриутробные упражнения. Дама задрожала, жирняй тёр ладонью оба подбородка, народ в лице Ольги, Аси и Дениса Богуна безмолвствовал, открыв рты. Наконец, жирняй потупился и начал вещать глухим, подкупающим голосом:

— Да, это всё ужасно. Но почему вы пришли с такими важными сведениями не к своему директору (я знаю, как он доступен и демократичен), не к нам, в конце концов, в департамент, а обратились к человеку неуравновешенному, не способному к адекватному восприятию, склонному всё раздувать?

— Потому и обратился, — признался Самоваров, глядя в фиалковые глаза жирняя, — что выставка-то послезавтра утром тю-тю…

— Ну и что? — взволнованно проговорил тот. — Мы успели бы принять дополнительные меры безопасности. Хотя и так многое было предусмотрено: ценности отправятся не в чемоданчике «Аэрофлотом», а в самолёте фирмы «Анка», в особом отсеке. Чего же пороть горячку? И потом, ведь все эти ужасы про Сезара Скальдини, пусть и в Интерполе, — только подозрения, его всякий раз освобождали за недостатком улик!

«…Ага! — внутренне застонал Самоваров. — Всё знает, гад! В доле с гидравликом! И дама эта бледная трясётся, как студень! Что теперь? Прикинуться идиотом? Ведь повезут они золото, повезут, на всех верхах всё решили! Что теперь? Только одно: проверить, если его привезут назад. И убедиться, что муляжи корсиканские? О, мерзавцы! А ещё губернатор, дурак молодой, и на выставку деньги дал, и даже на дурацкое золото Чингисхана. Все что-то золото последнее время маячит, золото и бриллианты. Чьи же это вкусы?»

Беспорядочные скачущие мысли помогли Самоварову справиться с имиджем идиота, он понял это по посветлевшему лицу жирняя и поспешил залепетать:

— Конечно, если меры принять, то чего беспокоиться… Тогда конечно…

И Оленьков присмирел, по-тибетски расслабился.

— Умеете же вы работать с людьми, Максим Евгеньевич, — только и сказал он нежно жирняю.

— Так как же насчёт Баранова? — решил закрепить свой успех жирняй.

— А что Баранов? — удивился Самоваров. — Вы же сами по телевизору расскажете, что всё надёжно, как в морге. Тот как раз случай, когда всё само рассосётся. Не буду же я врать, что нет информации Интерпола про Скальдини. Есть она! Я не считаю Баранова старым младенцем, я его уважаю и врать ему не стану. А то, что всё не так серьёзно, вы сами докажете в два счёта. Про отсек расскажете и всё такое. Рассосётся!

Лучезарно начавшееся утро меркло.

Ничего Баранов не спас. Пойдут сейчас эти двое внушать губернатору, что всё хорошо, — и внушат. И понесёт сомнительный самолёт какой-то поганой фирмы «Анка» прямо в лапы толстопузому Наполеониду барановские бляшки, золотых бодающихся оленей, множество золотых лошадок и золотого умирающего козерога! И ещё эти чудные, мутные, как слёзы, сапфиры и изумруды в серебре, киот Кисельщиковой! Кстати, бабушка параличная, похоже, вас нынче дважды ограбят. У Ленина ведь в ботинках бриллиантовая парюра опять же Кисельщиковой! Надо бы к Стасу ткнуться — может, что было в гипсах? Господи, он гипсы не посмотрел!

Насколько быстро позволял Самоварову бежать его протез, он кинулся в подвал. Слава богу, обломки ботинок были целы, никто на них не позарился. Самоваров аккуратно сгрёб всё в полиэтиленовый пакет с изображением покойного ковбоя «Мальборо». С чистой совестью, хотя и со стеснённым сердцем, отправился звонить Стасу.

Стас был на месте, сразу взял трубку, но попросил подождать: договаривал с кем-то. Вслушиваясь в неясное бормотание далёкой беседы, Самоваров гадал, почему Стасов голос такой мрачный — ни следа от помпой игривости. Наконец Стас рявкнул в трубку:

— Алё, Коля. Слушаю тебя.

— А я тебе гипсовых обломков припас, — постарался повеселее начать Самоваров. — Посмотри, не завалялся ли там перстенёк с брильянтом в сорок карат? И потом, ты «Утро доброе» смотрел?

— Какое тут доброе утро! — брезгливо отказался шутить Стас. — Вы меня в гроб вколотите со своим музеем и своими старухами! Начиналось всё как у людей: алкоголики, водка с кильками, а потом такое пошло! Какие-то бабки с брильянтами, скульптуры с отбитыми ногами, корсиканцы с виллами. Чёрт-те что. И вот приехали…

— Что-то ещё случилось? — робко спросил Самоваров.

— А то ты не знаешь! — возмутился Стас. — У кокетки твоей престарелой подружку убили. Гражданку Астахову Капитолину Петровну. Утром она вывела собачку. Нашли старушку в полвосьмого за мусорными баками. С проломленным черепом. Удар сзади, точь-в-точь как у вашего Сентюрина. Почерк! Как прикажешь это понимать? Случайность? Хулиганство?

— Не знаю, — честно признался Самоваров, и ему стало тошно. Вчерашняя прогулка припомнилась, пальто Уголька, розовая шапочка с помпоном, мольбы о помощи безрассудной Аночке.

Уж не те ли это мусорные бачки, вокруг которых кружил вчера Уголёк? Нелепость…

— Ну, и что вы делаете? — машинально спросил Самоваров.

— Да уж не сидим без дела, — обиделся Стас. — Ребята соседей прорабатывают, квартирный вопрос. Астахова ведь в коммуналке жила. Сталинская комната в двухкомнатной. Считай, хоромы. В соседней комнате тоже пенсионеры, муж и жена, нестарые ещё. Чуешь ситуацию? Внучка к ним бегает. Вроде приличные люди, бывшие педагоги, убиваются теперь. Жене неотложку вызывали, криз у неё какой-то сделался, как узнала про старуху. Соседи говорят, отношения у них с покойной были прекрасные. Девчонка, внучка их, что в квартире прописана, бегает теперь по дворам, собачонку ищет, ревёт белугой на весь микрорайон. Хотя видал я эти кризы, — добавил Стас уже не так уверенно, как три дня назад говорил про Мутызгина.

— Я ведь вечером вчера с ней разговаривал, — признался Самоваров, — она всё бандитов боялась да просила Аночку поберечь. Может, и недоговаривала чего…

— Старухи вообще лживы и скрытны от природы, — вздохнул Стас. — И хорошо, что ты мне позвонил. Иду сейчас к твоей Лукирич. Надо старуху по свежим следам пытать, а то её склероз одолеет… Ты же у ней любимец, ты дамский угодник, она тебе даже про любовников всё выкладывает, так не пойти ли тебе со мной? Может, в твоём присутствии она обнажит тайны души? А? А то всё молчит мне назло, всё за скубента своего обижается (скользкий тип, кстати).

— Да брось ты, какой он скользкий! Святая простота! — не согласился Самоваров. — Ладно, давай встретимся. На взаимовыгодной основе. Я тебе притащу ботинки Ленина, пусть их в лаборатории хоть бегло посмотрят. Со своей стороны обязуюсь попотрошить Аночку. Да и вообще — с тобой поговорить надо. Что-то, похоже, с Корсикой не очень получается. Сплавят туда чегуйское золото — как пить дать!

Они сговорились встретиться под Капочкиной аркой (хотя Самоваров предпочёл бы более отдалённый, зато отапливаемый гастроном). Самоваров, уже одетый, шёл по коридору к лестнице, когда из бухгалтерии навстречу ему вышла Ольга. Она после вчерашнего избегала его, даже её лицо делалось кукольно-неподвижным, когда он обращался к ней или просто смотрел в её сторону. Теперь же она и вовсе поступила странно: увидав его, круто повернулась и с несвойственной её походке прытью, поддавая бёдрами, понеслась в обратном направлении и скрылась в женском туалете. «Вот это да! — присел огорошенный Самоваров. — Значит, вчера я так её зацепил, что она в туалете от меня прячется, как пятиклашка от директора. Ай да смелая Ольга!»

Мрачный, сосредоточенный Стас, как они и уговорились, стоял у арки с подветренной стороны. Его малиновое от холода лицо играло желваками. Издали, ещё по изгибу его нахохленной спины, Самоваров понял, что всё не так плохо. Действительно, Стас встретил его обнадёживающими вестями:

— Послал я тут пару ребят по квартирам; время хоть и было раннее, да вдруг кто в окошко пялился? Случается. И вот нашли уже козла, он лечится гомеопатией, встаёт без пятнадцати шесть и заглатывает какие-то крупинки-хренинки. Глотая эту дрянь, глядел в окно (вода у него кипячёная в баночке на подоконнике). И вроде углядел бабку нашу и каких-то двоих. Вроде и машина рядом была. Один — с бородой. Теперь вот рыщем, может, ещё кто не спал. И по собачникам надо побегать. Они знают друг друга, примечают. Выводят-то псов, конечно, позднее, но есть и ранние пташки, рабы друзей человека. Исключительно верно служат собачьим интересам, когда угодно выскочат, лишь бы собачке угодить. Старушки это обычно, дамы одинокие. По этим тоже пройдёмся.

Они поднялись по широкой, унылой, пахнущей тленом лестнице. Впервые Самоварову открыла дверь сама Анна Венедиктовна. Одета она была по-вчерашнему, в чёрное платье, даже с теми же янтарями, в тех же старомодных лакированных лодочках на высоких каблуках, из-за которых она ступала старчески нетвёрдо.

Комната с портретом Ариадны Карловны Шлиппе без Капочки казалась тусклее, пахло в ней теперь какими-то лекарствами. Анна Венедиктовна, горестно оживлённая, напудренная (а полуциркульные брови всё-таки были выведены, и карминные губки накрашены), устроилась в своём кресле и взяла в руки маленький платочек. Платочек был сухой.

— Какое горе! Какое горе! — сказала она голосом артистки Художественного театра и неприязненно посмотрела на Стаса. — И как неожиданно! Мы с Капочкой знакомы и дружны целую вечность и особенно сблизились в последние годы. Каждый день видались. И вдруг такое…

Она приложила платочек к потупленным глазам. Самоваров рассыпался в соболезнованиях. Даже Стас что-то подхмыкивал. Анна Венедиктовна снисходительно-благодарно кивала головой. Самоварову хотелось поскорей покончить с этим спектаклем, и он заявил напрямик:

— Мой друг, Станислав Иванович, знаю, хочет поговорить с вами о Капитолине Петровне. Он всё сделает, чтобы найти убийцу. Вы ведь ещё не знаете, какой это замечательный, самоотверженный человек, сколько раз он спасал жизнь людям, рискуя своей…

Стас смущённо уставился на портрет Ады Шлиппе. Анна Венедиктовна недоверчиво разглядывала его мужественное лицо и неновую рубашку:

— Но то, что случилось с Валерием…

— Это была ошибка! — горячо запротестовал Самоваров, стараясь незаметно лягнуть Стаса, который набычился и собрался возражать. — Всем нам свойственно ошибаться. Но заметьте: эта ошибка случилась из-за желания помочь, оградить вас!

Анна Венедиктовна вздохнула:

— Вот и Капочка вечно стремилась меня оградить. А что вышло?

— Капитолина Петровна и в последнее время чего-то опасалась? — спросил Самоваров, радуясь, как кстати Анна Венедиктовна заговорила про Капочкины страхи.

— А как же! Как всегда! — воскликнула Анна Венедиктовна. — У неё была неудачная жизнь, и она людям не доверяла.

— И что внушало ей подозрения? Или кто?

— Да неё подряд! У меня не так-то много людей бывает… Ну, вот, скажем, ваши музейные, особенно Олечка. Капочка твердила, что Оля карьеристка, что на моих чаях да беседах она делает себе имя. Что за вздор! Правда?.. Или Саша Ермаков…

— Ермаков? — Самоваров помнил смутно такую фамилию; кажется, от Капочки он и слышал о нём вчера.

— Саша — молодой человек. Член Союза художников. Страстный поклонник авангарда, хотя, на мой взгляд, довольно старомоден: бредит Пикассо, — охотно объяснила Анна Венедиктовна. — Всё умоляет меня продать или подарить ему какую-нибудь бумажку с росчерком кумира. Вздыхает над моей оловянной кружкой. Это смешно, правда? Я не понимаю мономанов. Но в общем, он очень милый молодой человек. Собой очень хорош. Заходит развлечь меня и поблагоговеть над реликвиями. Абсолютно бескорыстен.

— Откуда вы знаете этого Сашу? — спросил Самоваров.

— Ну как же, большая выставка папы четыре года назад! В вашем же музее! — воскликнула старушка. — Мы познакомились на вернисаже, и он ухаживал за мной, как влюблённый. Такой смешной! Робел, даже руки дрожали…

— Вчера он был у вас? — вдруг рявкнул Стас. Он выглядел крайне неуклюжим в этой женской комнате.

— Вчера? — Анна Венедиктовна задумалась; чтобы вспомнить про вчера, ей надо было напрячься. — Вчера? Да-а, кажется, был… До вас ещё, Николай Алексеевич… Или позднее?.. Ах нет, вы же с Капочкой ушли, а Саша при Ка-почке заходил. А вам зачем? Вы что?..

— Да ничего, ничего, Анна Венедиктовна. Он один приходил? — поспешил Самоваров успокоить старушку.

— С другом. Тоже молодой человек, художник из Екатеринбурга. Они кружку Пикассо смотрели.

— Кружка-то цела? — снова встрял в разговор Стас.

— Конечно! Конечно! Вот вы опять так думаете об интеллигентных людях!..

Анна Венедиктовна возмущённо комкала платочек.

— А вы кружку покажите, — не унимался Стас. — Столько разговоров о ней, что даже интересно взглянуть стало, что за кружка такая.

— Пожалуйста.

Поджав губы, Анна Венедиктовна на своих шатких каблуках двинулась в смежную комнату, гремела там долго какими-то дверцами, шуршала бумажками. Потом всё стихло.

— Ах, боже мой! — раздался наконец серебристый голос старой дамы. — Она же здесь была! Я, конечно, многое забываю, но такие вещи всегда у меня стоят на месте.

— Та-а-ак! — сощурившись, проскрипел Стас. — Очередной виток нашего острого, как шило, сюжета! Сентюрин висит, Астахова, плюс брошки и письма, а теперь ещё и знаменитая кружка пришпилена к той же верёвочке! Что-то вы мне, ребята, надоели.

Он встал и направился к выходу.

— Ты куда? — удивился Самоваров.

— К мальчику Саше Ермакову, красивому с лица. Адрес, думаю, есть в Союзе художников. Что хоть на этой кружке нарисовано? Горошки, цветочки, статуя рабочего и колхозницы?

Ты её видел?

— Видел. Там гвоздём нацарапана эротическая сцена. И подпись «Пикассо».

— У-у! Это вещь! — оживился Стас. — Я пошёл, а ты ещё посиди, поворкуй, успокой даму. Впрочем, тут и так, по-моему, всё спокойно. Неотложка, как той соседке, не понадобится.

Самоваров не мог с таким выводом не согласиться. Он вспомнил ещё, как Капочка недавно болела гриппом, а Аночка её не навещала, боялась заразиться. Неосторожная везучая Аночка.

— Ваш друг ушёл?

Анна Венедиктовна просунула в дверь изящную седую головку.

— Он пошёл по делам.

— Ну и хорошо. Так-то лучше. Посидим теперь без него.

Старушка снова устроилась в кресле и вооружилась тем же сухим платочком.

— Вы предубеждены, Анна Венедиктовна, против Стаса… то есть Станислава Ивановича… — запротестовал Самоваров.

— Возможно! Но он такой! Такой грубый… И не в манерах даже дело! Мысли у него грубые. Всюду видит грязь. Это неприятно.

— Что делать, — вздохнул Самоваров. — Он ежедневно встречается с грубыми людьми. Воры, убийцы, насильники…

Анна Венедиктовна прикрыла глаза тонкими, как пергамент, веками, покачала головой:

— Я понимаю. Но я не люблю ничего грубого. И никогда не полюблю… Ну ушёл — и бог с ним. Будем говорить о Капочке. Вы ведь вместе ушли. Чего она вам наговорила?

«Вот как! Она сама пытается что-то у меня вызнать!» — удивился Самоваров, а вслух сказал:

— Она за вас боялась. Просила вас предостеречь. Считала, что вам что-то угрожает.

— Ох, я сама теперь ничего не могу понять. Куда кружка делась? Как я буду без Капочки? — Она ещё раз вздохнула, помолчала. Сухи были её нежные дряблые пеки. Кто скатал, что старухи плаксивы?

— Я думаю, — предположил Самоваров, — не из-за этой ли байки всё случилось, байки про Ленина?

— Как глупо! — фыркнула Анна Венедиктовна.

— Не скажите, для жадных да деловых людей ничего глупого тут нет. А я сегодня ноги Ленина, обломки, конечно, Стасу… Станиславу Ивановичу отдал. Пусть эксперты поглядят, было там что или нет — отпечатки мешочка этого с парюрой, ворсинки…

Айна Венедиктовна нахмурилась:

— А уж это совсем лишнее! Смешно даже. И руку даю на отсечение, что не найдёте вы там ничего. Я даже припоминаю теперь, что однажды… Да, да, точно! Пундырев говорил или писал, я уже не знаю… ах, всё равно! Пусть говорил!.. что нарочно про ботинки всегда твердил, для смеху, а мешочек плюхнул рабу, какому точно, сам не знал. Видите, какая всё это ерунда. Ерунда, согласитесь!

— Убийца так не считал, — значительно произнёс Самоваров. Ничем её не проймёшь, всё трын-трава! — Знаете, Анна Венедиктовна, из-за случившегося не могли бы вы пролистать оставшиеся у вас письма Пундырева, нет ли в них чего о кладе? Мы бы, то есть, я хотел сказать, милиция, осторожно проверили всё и покончили бы раз и навсегда с дурацкой легендой. Ведь двух человек уже убили из-за этого. Я уверен: Капитолину Петровну подстерегли и выпытать у неё хотели что-то об этом бриллиантовом деле. Знали, что вы с ней близки, что вы редко выходите, что…

Он болтал-болтал и осёкся. В самом деле, зачем те двое подошли к Капочке? Грабить? Смешно. Да и не взяли ничего. Зачем убили? Если узнать хотели что-то, то почему не пошли прямо к Анне Венедиктовне, такой болтушке, а пришли к недоверчивой Капочке? Так-так-так! Спешит убийца (ведь через день после смерти Сентюрина полез Ленина громить!), не захотел ждать, когда Анна Венедиктовна соизволит прогуляться. Капочка-то к ней каждый день бегала. И с Угольком гуляла. А что, если убийца, он же охотник за бриллиантами, ещё знал и капризный характер Аночки? Вон что она сегодня несёт: «Не помню! Легенда!» Поди у неё чего-нибудь добейся! Да и персона она заметная. В городе про Лукирича-папу все уши прожужжали — местная достопримечательность. Пристукни её, пугни — шуму будет масса, следствие поведут самое тщательное. А Капочка — серая мышка. Кому она нужна? Конечно, уголовник тупорылый вряд ли смог бы в такие тонкости вдаться. Кто-то умный руководит этим делом — и знающий.

В сквернейшем расположении духа Самоваров вернулся в музей. Был пятый час, холодный вечер уже тускнел, но домой идти не хотелось — там его ждали тоска и неизвестность. После вчерашних похорон Сентюрина (вполне приличных, Оленьков для сантехника, погибшего на рабочем месте, какие-то деньги в департаменте выхлопотал) у Самоварова не прошла ещё философическая муть, заедали думы о бренности жизни, а тут ещё Капочка погибла, бедная Капочка… И несчастный демарш Баранова. Едва войдя в музей, Самоваров наткнулся на сияющего, бодрого, деловито снующего Оленькова. Тот только что приехал с телевидения, где блестяще опрокинул все обвинения Баранова, умиротворил общественное мнение, расписал выставку как нечто невыразимо престижное и выгодное — в общем, оказался на щите. Всё будет как он хотел: послезавтра в десять ноль-ноль поганый «боинг» поганой компании «Анка» вознесёт в небеса вместе с торопливыми бизнесменами и жаждущими нег любимого Лазурного Берега нетскими бандитами ещё и все нетские сокровища. Что может сделать какой-то реставратор мебели? В чашу горечи Самоварова последней каплей упал телефонный разговор с обескураженным, опозоренным и убитым Барановым.

— Как же так, Коля? — вопрошал Баранов необычно тихо. — Как же так?

— Ничего, Михаил Михайлович, ещё не вечер и не послезавтрашнее утро, — пытался утешить его Самоваров. — Ещё что-нибудь успеем придумать.

— Ведь врёт! Врёт! — снова взорвался Баранов, вспоминая брифинг Оленькова. — Врёт, гидравлик чёртов! Ну, я так этого не оставлю.

— Я тоже.

Чего это он не оставит? Что обещает несчастному буйному старику? Ничего ведь он не сделает, раз уж сильные мира сего чего-то хотят. Ему надо сидеть смирно. Хоть это и очень противно.

Смирно сидел Самоваров за чаем, который этим вечером не удался. Перепрел в чайнике, что ли? Всё было не так.

— Ой, какое у тебя лицо! — ахнула Ася, заглянувшая к нему, как всегда, случайно, без всякой цели, и вообще шедшая куда-то не туда, и на ходу вспоминавшая, куда же ей нужно. — А чаёк пьёшь?

Ася присела рядом на диван, отыскала свою, с китайцами, чашку, налила чаю.

— Скучно как, — пропела она. — Совсем с этой выставкой забегались. Ты уже знаешь, что едут послезавтра, как и собирались? Всё уложено. Господин Скальдини сюда два раза звонил. Беспокоится очень. Ждёт. Оленьков его утешил: всё в порядке.

— Утешил на чистейшем корсиканском диалекте? — криво усмехнулся Самоваров.

— По-английски. Я, собственно, и переводила, страховала, — охотно объяснила Ася. — Оленьков ведь закончил экспресс-курсы, так что слегка болтает, но на специальные темы пока разговаривать не может (Борис и по-русски-то не очень много знает). А Скальдини, тот о чём угодно скажет — прекрасно, бойко, хотя акцент у него чудовищный. Наверное, как ты говоришь, корсиканский. Но западники ведь себя не стесняются, они без комплексов — самодостаточны. Не то что мы.

«Ты и сама без комплексов, — брезгливо подумал про себя Самоваров, — или ещё остались хоть какие?»

— Так Баранова жалко! — продолжала Ася, водя острым пальчиком по золотым китайцам на чашке. — Ты ему наговорил чего-то про Корсику, а он и закусил удила. Умнейший ведь человек, но всё у него чересчур. Вот Оленьков его и приутюжил.

— Чем приутюжил-то? Наврал с три короба, — тихо огрызнулся Самоваров.

— Ну, и наврал, — безмятежно согласилась Ася. — Неспециалисту всё равно ничего не понять. Внешне всё гладко было.

— То-то что внешне! — проворчал Самоваров. — Ты сама разве не боишься? Ведь весь твой отдел пустёхоньким остаётся. На экспозиции, конечно, это не скажется, там ерундовые вазы, столешницы, туеса. Но киота тебе разве не жалко? Он единственный такой в целом мире! Или барановские эти звери! Ты их не любишь?

Ася удивлённо пожала плечиками. Плечики у неё были узкие, чуть сутулые. В мастерской стало темновато, но всё ещё светились прозрачным облаком Асины ангельские курчавые волосы. Вечерний свет странно, сбоку, отразившись от чёркала, лежал на её бледной щеке и особенно резко выдавал её неправильно, асимметрично выдвинутую челюсть. Некрасивое, неверное, косовитое и ней было почему-то привлекательнее любой красоты и притягивало неодолимо. «Чему удивляться? Сводил же с ума мужчин неандертальский лоб Ады Шлиппе, — вспомнил вдруг Самоваров. — Ужасно низкий лоб, с какими-то костными валиками над бровями. Такая же точно была чаровница, хоть они обе и не похожи».

Ася улыбнулась, выставила опить же неправильно теснящиеся друг на друга передние зубы. Мысли его прочитала, или её забавлял такой пристальный взгляд? Самоваров с удивлением обнаружил, что вопросы и беды, которые стояли вокруг него глухой непроницаемой стеной, вдруг подтаяли, отодвинулись в полутьме мастерской, и за всем этим показалось нечто совсем другое. Очень простое.

— А я знаю, чего ты так скис, — вдруг сказала Ася и позвякала чашкой о блюдечко.

— Я не скис.

— Скис, Самоваров, скис; твоя девушка в сером, а?

Самоваров за эти дни совсем позабыл о Насте, а теперь вспомнил, и ему в самом деле стало обидно, почему это она исчезла. Впрочем, глупо было обижаться. Поручили ей друзья найти Самоварова — она нашла. Валерика, кажется, Стас оставил в покое — чего ж ещё? А в том, что она такой красивой стала, она и не виновата.

— Да, да? — улыбалась Ася не с издёвкой, а понимающе, дружески.

— Она не моя, — зачем-то уточнил Самоваров.

— Потому ты, Самоваров, и кислый. Грустный. Тоскующий. Страждущий. Очень заметно это и очень мешает тебе жить.

— А тебе грустно не бывает? — спросил Самоваров. — Ошибки, неудачи не мучают, тоска не берёт?

Ася отрицательно потрясла кудрями. Лицо её почти размылось в темноте, но улыбка ещё угадывалась.

«Да она полоумная, — подумал Самоваров. — Какое-то насекомое, а не человек. И отчего у неё волосы так светятся? А, это фонарь во дворе включили, свет бьёт в окно. Наверное, уже седьмой час». Глаз от Аси он оторвать не мог, а она всё сидела, думала о чём-то своём, насекомом, и вдруг заявила:

— Какой ты тяжёлый! Страшно тяжёлый. Сто пудов.

Она судорожно шарила рукой у горла, и Самоваров испугался, что ей стало дурно от его меланхолии. Чёрт её знает! Вроде она ничем таким хроническим не болела, но разве угадаешь, что с ней будет через минуту?

Он и в самом деле не угадал. Ася у горла расстёгивала что-то, потому что через пару секунд в сумерках уже смутно белели две нежные, хорошо Самоварову знакомые грудки, рассеянно глядящие в разные стороны. Ангельская шевелюра сияла нимбом, в непроходимой путанице кудрей искрился золотой шар заоконного фонаря. Самоварова бросило в жар. «Чего это вздумалось вдруг? Я ей не нужен сто лет, и страсти ко мне у неё как у холодильника «Норд», — думал он, как и всегда думал в подобных случаях с Асей. Их было, помнится, восемь, и все восемь раз — как обухом по голове. Пока он соображал, что происходит и отчего, и дрожал крупной дрожью, Ася мяла грудки тонкими пальчиками с длинными ногтями и явно приглашала Самоварова сменить её в этом занятии. Тогда она могла бы ещё что-нибудь с себя снять, ловко, боком (это было уже не раз) выползти из остальных одежд, чтоб упали они на пол шкуркой Царевны-лягушки.

Всё так и вышло, как она хотела. Всё, вплоть до самых глупых и рискованных выдумок. И через некоторое время Самоваров, тяжело дыша и отдыхая, прижимал к себе голую Асю и слушал ерунду про Оленькова, который назывался ею уже попросту Бобом. Боб, оказывается, жгуче хотел на Корсику или в какое-нибудь ещё столь же цивилизованное место, где только и стоит жить и умереть — там, среди блеска и комфорта, а не в убогом этом Мухосранске, где можно упасть на проспекте в канализационный колодец и где чуть ли не половина населения ходит по субботам в ужасные бани, потому что не имеет дома душа. «Где я? Что я? — прояснились первые вопросы в голове Самоварова. — Опять же, зачем я ей? Тоже мне дамский угодник! Зато могу себя представить на месте элегантного Оленькова. Я как раз сейчас на его месте. Он, оказывается, в иных случаях ещё и Боб. Боб мечтает о прекрасном: о ваннах для трудящихся, о цивилизации, о Корсике. Ему с нами скучно. И с Асей? Скольким с ней не скучно настолько, что соображать приходится после — что я? где я? Главное, ей скучно? Вроде нет. А вот барановских зверей она не любит. Любит — не любит — это не про неё».

Ася не собиралась одеваться, она шутя выбрасывала вверх и роняла то руку, то тонкую ногу с длинными худыми пальчиками, душила Самоварова всклоченными кудрями и вообще пребывала в превосходном настроении, то есть в радужном, с тончайшим оттенком своего обычного ровно-отрешённого состояния; резких перепадов у неё не было. Так говорят, в Англии нет времён года, есть только погода.

Ася неожиданно встала, прошлёпала голыми пятками к самоваровскому столу, хлебнула чаю и посмотрела на рабочий стол.

— А, ковчежец для меня делаешь? Почти кончил, умница, — разулыбалась она. — Пойдёт в январе на выставку «Православие в Сибири». А вы что с Ольгой, в самом деле собираетесь Ленину пундыревскому ноги склеивать?

Она заглядывала в ковчежец, свет фонаря блестел на её торчащих лопатках, пересчитывал меленькие острые позвонки. «Странная какая порода», — дивился Самоваров и запоздал с ответом. Ася повторила:

— Будете склеивать?

— А?.. Да не знаю, — вздохнул он. — Довольно мелко ведь покрошили, кое-что прямо в порошок. Но по крупным фрагментам можно уяснить большую форму и вылепить нечто похожее. Скульптор нужен.

Ася снова прыгнула на Самоварова, обвила его руками и ногами, пытаясь сунуть замёрзшие ступни куда-нибудь в тёплое, и защекотала кудрями. Потом приподнялась на локте, скосила куда-то к тёмному потолку мокро поблёскивающие глаза и вдруг заявила:

— Какой страшный этот Ленин был! На портреты не похож — громадный, глазастый, и галстук на нём такой дикий, пятиугольный. Рука — кувалда. А рабы!

— Скажешь, невыразительная скульптура? По-моему, шедевр, — тихо отозвался Самоваров. — Если бы ты ещё знала, с какой начинкой!

И он рассказал Асе про Гормана, про па-рюру Кисельщиковой и про всю возню вокруг ботинок Ильича.

— Так это бриллианты искали! — ахнула Ася. — Отчего же Боб в милицию не побежал? Ведь это грабёж.

— Да, может, ничего в ботинках и не нашли. — Самоваров невнятно хмыкнул. — Даже скорей всего не нашли. Анна Венедиктовна вчера мне так и заявила: не в Ленине клад, а в каком-то из рабов. Ей вроде Пундырев об этом говорил.

— Тогда в котором же? — заинтересовалась Ася.

— Не знаю. Я бы в «Умирающего на коленях» сунул, там бы поудобнее было. Но ведь неизвестно, которого из красавцев в тот день отливали. Вот, боюсь, придут всех подряд бить. Жалко. Всё-таки Пундырев — наш нетский Микеланджело.

— Может, надо потребовать замок сменить?

— Там вся дверь косая да хромая. Её целиком менять надо. Но где уж нам двери чинить! Когда по нам Европа плачет!

Ася фыркнула, вскочила и двинулась к двери.

— Куда? — сел на диване Самоваров.

— Писать хочу. Напоил чаем!

— Накинь что-нибудь на себя. Забыла, человек рассеянный? Посетителей, конечно, в музее нет давно, но нашего народу ещё полно.

Ася снова фыркнула и принялась натягивать на себя одежду — гораздо медленней, чем её снимала. Даже Самоварову пришлось ей помогать: она уже дрыгала и била ножкой, так ей приспичило, а всё не могла понять, где зад, а где перед платьица. Так и натянули, не разобравшись. Зато туфли нашлись на обе ноги.

— Я сейчас зайду, — пообещала Ася, а Самоваров был уверен, что, наоборот, не зайдёт. Или зайдёт куда-либо в другую дверь и, возможно, проделает то же, что здесь.

«Дичь какая-то, — рассуждал основательный Самоваров, приводя себя в порядок, а заодно и свой диван, — тычется, как мошка, куда попало, вьётся туда-сюда. А ведь неглупая девица, образованная и не вполне юная. Эдак к старости до психушки домечется, если не раньше. Интересно, она эти же штуки про-делывает с отёчным профессором, который ходит сюда с палкой да сопит?»

Он пресёк слишком уж разыгравшееся воображение — некстати всё это было. Вечер-то плохой. Да и день плохой завтра. Полетят-таки на Корсику нетские чудеса. И Капочку убили. Как Сентюрина — сзади — неотразимо — железякой — по затылку — быстро! Кто-то умеет делать это без промаха.

Наколдовала Ася, что ли? Но шёл Самоваров по улице, старательно глядел себе под ноги, на пыльный корявый лёд (очень уж боялся свалиться!), и столкнулся нос к носу с Настей. Наверное, если каждый день видеться, то можно привыкнуть, но когда всякий раз вот так, внезапно, без предупреждения, возникает перед тобой лицо с хрустальными глазами, молодой ясной бледностью и именно тебе адресованной улыбкой, трудно сохранить равновесие. Самоваров его и не сохранил: поскользнулся-таки, замахал инстинктивно тяжёлой сумкой, в которой нёс от Стаса гипсовые ноги вождя революции. По ленинским ногам получил он решительный ответ: никаких посторонних включений и отпечатков не содержится. Тогда озадаченный Самоваров уселся в Стасовом кабинете и принялся на столе складывать все мало-мальски уцелевшие кусочки. Стало понятно, что все на месте, ничего не пропало, не было унесено вместе с легендарными брильянтами. Не было ничего в ботинках! Гипс и только гипс. Превосходного старорежимного качества. Он достался Пундыреву по случаю, а закуплен был ещё до мировой войны — для отделки задуманной с избыточным размахом сельскохозяйственной биржи. Отделка не состоялась, биржа без всякой предполагавшейся буржуазной лепнины обратилась в Дворец труда. Ныне в этом обширном здании, за низким, но угрожающим заборчиком вершит свои дела некий «Социмпериалистбанк».

Пусть гипс! Если цацки у Кисельщиковой стащил Горман, они ещё в музее. Стас, забегая в свой кабинет, весело косился на Самоварова, аккуратно разложившего обломки: постепенно стали вырисовываться очертания большущих ботинок с квадратными носами.

— Послушай, Колян, пока идею не спёрли, запатентуй эту головоломку! Тебя ждёт бешеный успех и обеспеченная старость. Не надо будет с утра пораньше бегать по библиотекам.

— Оставь мои библиотеки в покое, — спокойно отозвался Самоваров. — Я ж тебя не дразню твоей дурацкой мыслью, что во всём виноваты алкоголики. Или сборщики цветных металлов.

— О, сборщиков со счетов сбрасывать нельзя! Без них не обошлось! — заупрямился Стас, но без особой убеждённости.

Он и не собирался держаться за прежние свои идеи. Как раз вчера его постиг наконец-то первый успех. Покинув квартиру Анны Венедиктовны, Стас тут же позвонил в Союз художников и получил адрес Саши Ермакова. Саша не только проживал по указанному адресу. Он и сидел в ту минуту, когда нагрянул Стас, на кухне за столом — в обществе супруги и приятеля, художника из Екатеринбурга Солодкина, кушал жареную картошку, пил водку и не ведал своей судьбы. Ввалившийся в такую идиллическую минуту Стас, с мужественным лицом, квадратными плечами и угрожающими раскатами в голосе, произвёл на компанию с водочкой и картошечкой ошеломляющее впечатление. После нескольких минут вздохов, заикания, выпученных глаз и трусливой бледности, сменяющейся краской стыда, Саша вручил Стасу знаменитую, довольно затрапезную на вид кружку. Майор с удовлетворением (та самая!) разглядывал нацарапанную на ней смелую сцену.

Саша божился, что бес его попутал, что он много лет об этой кружке мечтал, что стянул её вчера совершенно бессознательно, что он вернёт её со всевозможными извинениями и покаяниями. Стас был непреклонен, он задержал Сашу и Солодки на и желал сделать обыск в Сашиной квартире. Найденная там кружка и её похититель Саша, сидящий в КПЗ, чрезвычайно вдохновляли Стаса.

— Ходил этот стервец к старой дуре Лукирич, глазки ей строил, розы, оказывается, еженедельно таскал — и вот выведал всё и про кружку, и про прочее.

Самоваров взыскательно оглядел очертания ленинских ботинок на столе и спросил задумчиво:

— Ты что, бриллианты нашёл? Или Саша этот признался, что ходил за бриллиантами в музей?

— Какой музей? К дьяволу музей, я про бабкины брошки, — шумно вздохнул Стас. — А в статуях ваших нету ничего. Было б — вытащили бы или Горман, или скульптор-алкаш, или сама старуха. Хотя, думаю, и красавец этот Саша искал их в калошах Ильича, но он не признаётся.

— И что, он в самом деле такой красавец?

— Не мне судить. Я не баба. — Стас равнодушно пожал плечами. — На мой вкус, очень противное рыло. Зато, к счастью, с бородой. Ведь представь, не только гомеопат бородатого видел! В доме напротив того, в котором жила Астахова, какая-то старуха опять и полшестого в подъезде услышала шум и даже голоса. Она глянула через цепочку. Мол, несовершеннолетняя дочь соседей по ночам гуляет, и бабке до зарезу узнать захотелось, с кем. Потому что якобы каждое утро на лестничной площадке красуется громадная лужа мочи, и бабка грешит на ухажёра. Глянула бабка — ни девицы, ни кавалера с недержанием мочи. Стоят двое, один приличный, с бородкой, другой повыше, могучего сложения. В окошко выглядывают. Бабка дверь прикрыла, струхнула, через полчаса высунулась — никого.

— По-твоему, это красавец Саша был с екатеринбургским другом?

— Не с другом. Этот Солодкин, увы, хлипкого сложения, ниже Саши. И волосья у нею до лопаток. Художник, гобелены ткёт. Конечно, причёску-то можно и в узелок скрутить, под шапочку, но всё равно, не он это. Будем искать широкоплечего друга.

— Сам-то обольститель что говорит?

Стас поморщился:

— Ничего не говорит. Плачет. Клянётся, что, кроме кружки, ничего не брал. Что кружку взял, потому что обожает Пикассо. Кружечка, я тебе скажу, ещё та, пить из неё лучше после нуля часов и в сугубо мужской компании: картинка чересчур крутая… Что ещё говорит мальчик Саша тридцати двух лет? Что широкоплечих друзей у него отродясь не было и он вообще не подозревал, что широкие плечи существуют в природе.

— И ты ему ни капельки не веришь?

— Почему ни капельки? Что кружку стянул, очень верю. Факт налицо. Остальное мура. Найдём, найдём мы этого дружка, который черепа ломает!.. А ты чего? Опять сомневаешься?

— Не знаю. — Самоваров почесал затылок. — Если он так Пикассо обожает, почему не взял письма Пикассо, а взял письма Пундырева?

— Так бриллианты же!

— А кружку тогда зачем стащил?

— Так Пикассо же… тьфу! Слушай, ты мне голову не морочь, — проскрежетал Стас.

— Может, он притворялся, что любит Пикассо, чтобы до бриллиантов добраться? А может, он и бриллианты любит, и Пикассо одновременно? Потому и кружку эту идиотскую спёр. А письма… Знаешь, любовь любовью, но Пикассо бриллиантов не прятал, так что письма Саша те брал, какие для дела нужнее. И вообще, есть живой и здоровый подозреваемый, и чего наводить тень на плетень…

— Я вот ещё что подумал, — перебил его Самоваров. — Как Саша незаметно в музей два раза вошёл? Со служебного входа? И такую дверь открыл и закрыл, про которую знать надо, где её придавить, где её отпустить. Помнишь ведь дверь в хранилище скульптуры? Не взломана, прикрыта аккуратно. А Ермаков этот в музее своим человеком не был, уж я знаю, кто у нас бывает.

— Ну, мало ли… Может, и у вас он кого очаровал. Он мастер дарить розы… Что, некого разве чаровать? Уборщицу-дворничиху, например, которая нашла сантехника. Видно сразу, баба одинокая. Да у вас там бабьё на каждом шагу, причём явно несытое. Хотя бы блондиночку эту взять, что дёснами улыбается, искусствоведшу…

— Асю?

— Может, и Асю, тебе видней… Короче, будем работать. Потрясём красивого мальчика за бороду.

Стасовы умопостроения показались Самоварову хоть и скоропалительными, но по-своему логичными. Всё вроде сходилось, но не хватало в них места кое-каким штучкам, может, и посторонним, но прибившимся в общий ком событий последних дней. Вопросы перекатывались погремушемными горошинами в мозгу Самоварова, когда он на вспученном ледяными буграми тротуаре наткнулся на Настю. Немудрено, что он опешил, поскользнулся и описал сумкой с ленинскими ботинками пару кругов в воздухе. Впрочем, ему удалось устоять на ногах, тем более что и Настя подхватила его под руку.

— Николай Алексеевич! Вот встреча! А холод какой! Когда же снег, наконец, будет?

Она ещё что-то бормотала о снеге, о ветре, о запоздавшей зиме, и Самоваров наконец осознал, что идёт под руку с Настей не в ту сторону, в которую собирался. Но как-то неловко было освобождал» руку и поворачивать назад.

— Как гам Валерик? — решил поинтересоваться Самоваров, когда всё уже было сказано про снег и гололёд. — Я три раза был у него на квартире и ни разу его не застал. Валерика всё ещё беспокоят из милиции?

— А, Елпидин… — начала Настя и вдруг потащила Самоварова к большому серому зданию угрюмого вида. — Вот наш институт. Я, собственно, туда, но я вам всё-всё сейчас расскажу! Давайте на минуточку зайдём в вестибюль. Я ужасно замёрзла.

Самоваров собирался откланяться, ни в какой институт заходить у него не было времени, но Настя так трогательно пожаловалась на холод и, главное, так прочно вцепилась в его локоть, что он и не знал, что делать, — не вырывать же руку и не давать стрекача!

Они вошли в институтские двери. Вестибюль оказался светлее и приятнее, чем само здание снаружи: он был украшен рельефами и скульптурами и напоминал зал ожидания большого вокзала сталинских времён. Настя увлекла Самоварова в угол, где неопрятной горой высилось что-то гипсовое, при ближайшем рассмотрении оказавшееся гигантской, выше человеческого роста, головой микеланджеловского Давида.

— Это моё любимое местечко, — смеялась Настя. — Тут диванчик есть.

Диванчик оказался дощатой банкеткой. В тени громадной головы было и в самом деле уютно. «Странно! Великаном-то был как раз Голиаф, а Давид был щуплым мальчишкой», — подумал Самоваров, созерцая неестественно красивое, огромное, пухлощёкое лицо статуи, дамский её подбородок и причудливую, сердечком, вырезь зрачка. Сбоку, среди кудрей, крупных, как подушки, зиял громадный пролом, в котором виднелись скомканные газеты, окурки и даже большая зелёная бутылка. «Бедный Давид! Тебе тоже проломили голову, — посочувствовал Самоваров и придвинул аккуратно к ножке банкетки сумку с кусками Ленина. — Итак, снова гипсовый лом. Слишком уж всё одно к одному. Как нарочно подстроено. Уж не рядом ли, среди гипсов, маячит то, что я ищу? Вижу, а не узнаю?.. Впору рехнуться. Давид-то тут к чему? Впрочем, он тоже с начинкой, только не бриллиантовой».

Настя между тем расстегнула дублёнку, откинула пушистый капюшон (совсем как тогда у него в мастерской) и вернулась к прерванному разговору:

— Так вот, Елпидин… Он, может, сам где-то тут? Хотите, поищу? Нет? Ну ладно… Он ведь такой дикий. Но он правду говорит, что рисовал! Он как сумасшедший работает. Вы ведь помните Афонино? Но теперь… я вам, собственно, хотела спасибо сказать от всех ребят. После того как вы вмешались, его перестали мучить. Ведь требовали отдать брошки, какие-то кольца! А потом все пытали, не принимает ли он наркотики. Мол, он бледный и неуравновешенный. Когда ему наркотики принимать? Наркоманы не такие совсем, я знаю. Видела… А правда, что Сашу Ермакова арестовали?

«Ба! Она и Ермакова знает! И у Давида голова проломлена. Чертовщина! — подумал обескураженный Самоваров и пристально вгляделся в красивое Настино лицо. — Зачем она меня сюда привела? К чему эти расспросы?.. Без паники. Отчего бы ей не знать Ермакова? Она же художница. А всё-таки странно. Недаром Стас всё ругается, что с нами свихнуться можно. Ведь можно!»

— Ермакова, да, задержали, — осторожно ответил он. — А вы его знаете?

— Ну да, — преспокойно призналась Настя. — Он здесь у нас на первом курсе теорию композиции преподаёт.

— И хороший преподаватель?

— Не знаю. Снисходительный. Но похоже, нет такой науки — теория композиции. — Настя задумалась. — Так, набор слов.

Значит, Настя была невысокого мнения о познаниях прекрасного Саши. Самоваров решил её ещё поспрашивать:

— А художник он хороший?

Настя, особа самонадеянная (Самоваров помнил это по Афонину), и тут не стала церемониться:

— Он не без способностей. Но очень глупо зачарован Пикассо. Подражает ему давно и явно, даже смотреть неприятно. Всюду у него репродукции Пикассо висят, как иконы: в мастерской, над столом, на кафедре. Даже в бумажнике под плёночкой, где снимки детишек некоторые носят или жён, вставлен Арлекин

Пикассо. Я сама видела в столовой. Ведь это нелепость! И так уже десять лет.

Самоваров пожал плечами. Может, и нелепа неотвязная страсть, но всё страсти такие! Зато ясно, что Саша в любви к Пикассо не притворялся, и украденная кружка очень понятна. Зато бриллианты! Надо бы с Валериком поговорить — как часто Саша вёл с Анной Венедиктовной беседы о прошлом, скажем, об анекдотах прошлых лет. Впрочем, Валерик туп, как тетерев, неприметлив, погружён в себя и труслив. Вот если б Капочка… Самоваров вспомнил про Капочку и поёжился.

— А за что Ермакова посадили? — допытывалась Настя. — Он что-то украл, говорят.

— Кружку Пикассо. Слышали про такую?

— Это у Лукирич? Слышала, конечно. И видела один раз, ещё на первом курсе, когда Елпидин вывалился из трамвая и сломал ногу. Мы навещать его ходили, и хозяйка нам кружку показывала.

— И как вам кружка? — не утерпев, спросил Самоваров, он помнил отзывы Стаса о пикантном рисунке.

Настя и глазом не моргнула:

— Интересно. Живая, точная линия. Свободное упрощение формы. И немудрено: Пикассо тогда офортом занимался, орудовал иглой великолепно.

Вот, получите! И никакой порнухи! Как закаляют девчонок в этом сером здании. Умница.

— Хорошо, хоть в этом Елпидина не стали обвинять. А что, в самом деле Ермаков взял кружку?

— И не только кружку! Если б только кружку! — тяжело вздохнул Николай. — Но пока нашли только кружку. Да и видели его… Несколько человек видели поблизости от дома Лукирич человека с бородой, — сообщил Самоваров.

Настя рассмеялась. Смех у неё был серебристый, колокольчиком, Самоваров даже вздрогнул: «Вот ведь не переводятся чертовки! Смеются себе! Артистки Художественного театра! И я, взрослый, нездоровый, со своими заботами человек, притащился сюда, волоча в придачу полпуда гипса, сижу за ухом у Давида и неизвестно чего жду!» Настя уловила нечто вроде раздражения на его физиономии и постаралась оправдаться:

— Я потому смеялась, что… Вот для вас или для милиции борода, наверное, примета, да? Человек с бородой. А вы вокруг посмотрите!

Чтобы посмотреть вокруг, им надо было приподняться на банкетке и высунуться из-за довольно чумазого Давидова лика. В самом деле, вестибюль наполняло, пересекало и покидало изрядное количество бородатых молодых людей. Конечно, в фасонах бород и в их расцветках наблюдались какие-то нюансы, но в общем оставалось впечатление семейного сходства.

— Что, убедились? Смешно, правда? — улыбнулась довольная Настя. — Они все так похожи, с первого взгляда не различишь! Я всегда говорю: мужчина в бороде — всё равно что женщина в чадре. Конечно, остаются какие-нибудь глаза, брови вразлёт, но целого всё равно не видать. Правда?

Определённо неглупая девчонка. В период массового бородоношения именно фальшивые бороды были любимой маскировкой преступников и профессиональных революционеров. Сейчас, конечно, борода в глаза бросается, но в некоторых кругах… Например, к чему художникам бороды? Да ну их, некогда думать… Вот этот бородач с Капочкой… Девчонка права (хотя этого она как раз и не говорила): бородач в подъезде и у мусорных бачков — это совсем не обязательно Саша Ермаков. Даже скорее всего — это не Саша! Стас узнал, что Саша в это время был дома, в постели с женой. Это не алиби, но, скорей всего, так и было. А свидетели запомнили-то только бороду и ничего более. История старая, как мир. Из книжки про

Шерлока Холмса! И даже тот, другой бородач вряд ли был с фальшивой бородой. Зато другой, другой! Самоваров открыл рот, чтобы изречь что-нибудь неопределённо-благодарственное, но другой голос его опередил:

— Насть! Вот и я! Давно ждёшь? Задержал свинья Буканов, я рвался, но этот… Здравствуйте!

Последнее обращение было уже к Самоварову, а вся тирада исходила от показавшегося из-за носа Давида румяного молодого человека. С бородой!

Настя приветливо подскочила, взяла свою сумочку под мышку и озарила Самоварова улыбкой:

— Я пойду, Николай Алексеевич! Извините… Спасибо… Мы все вам так благодарны! Я вам буду звонить… Спасибо…

Исчезать она умела мгновенно. Самоваров выглянул из-за гипсового носа, но Насти уже не увидел. Как сквозь землю провалилась. «Дурак старый! Чего я тут сижу? Вот дурак-то!» — подосадовал он и раздражённо дёрнулся. Глухим стуком ответили ему в накренившейся сумке поруганные ботинки Ильича. «Сочувствуют! — ядовито хмыкнул Самоваров. — Тоже мне — как Стас говорит? — дамский угодник. Сколько времени потерял! И как она честит бородатых, а вот бородатый подскочил — и всё! Ночевала тучка золотая на груди Давида-великана… Впрочем, я зря. Ничем она мне не обязана. Сам я приплёлся, сел тут зачем-то. А она неглупую мысль мне подкинула: все бородатые — братья. Много у Саши Ермакова братьев. Всё, хватит церемониться с сереброголосыми дамами, слишком уж всё скверно. Сентюрина убили, Капочку убили, Ленина грохнули. Аночкины бриллианты, бриллианты Кисельщиковой, барановское золото… Все на драгоценности сбивается. Есть печные ценности! Куда же л и ценности бегут?»

Самоваров собрался с духом, толкнул тяжёлую вокзальную дверь института и задохнулся холодным ветром.

— Вот, полюбуйся, это она во всей красе и блеске, — сказала Ася, разворачивая перед Самоваровым потрёпанный номер журнала «Столица и усадьба» за 1916 год.

Журнал был в обложке из грубой коричневой бумаги, посерёдке приклеен пейзаж Юлиана Жуковского — не столичный, а усадебный. Дом с толстыми колоннами. Этот Юлиан наделал пропасть подобных пейзажей. Два даже красовались в экспозиции Нетского музея. Похоже, что и колонны были на них те самые, что на журнале — толстые, семь штук в ряд.

Развёрнутая Асей страница пестрела фамильными дворянскими портретами. Асин тоненький пальчик с полупрозрачным загнутым коготком нетерпеливо стучал по какой-то маловыразительной дамской физиономии. Под портретом имелась подпись: «Неизвестный художник. П.Ф. Кисельщикова». П.Ф. была запечатлена неизвестным художником в атласном платье неизвестного цвета (фототипия была в журнале хоть и превосходная, но чёрно-белая), с рукавами в форме полосатых тыкв. Скучное её лицо обрамляли два пучка кудряшек.

— Ну, это явно не та Кисельщикова, — разочарованно протянул Самоваров. — Эта старше лет на восемьдесят! Да наша ведь салопница была. Киотница. Эта же вон как разряжена. Прямо средь шумного бала, случайно…

Ася укоризненно покачала головой:

— Ну конечно не та! Та нам ни к чему. Ты посмотри-ка, это ведь она, парюра! Она в самом деле существовала, видишь?

Самоваров снова всмотрелся в портрет. Ага! Точно! Невзрачная дама явно была перегружена драгоценностями.

— Полная парюра! — радостно пела Ася.

В самом деле, на голове дамы возвышалась диадема с двадцатью четырьмя внушительными алмазными зубцами. Даже если допустить, что неизвестный художник услужливо приврал и изобразил камни больше, чем они были в натуре, оставалось признать, что всё-таки вещица была ценная. Голова-то у дамы имела, надо надеяться, биологически нормальные размеры, а на ней помещались эти двадцать четыре зубца, золотой ободок и два ряда жемчужин далеко не мелких. Вещь! Помимо зубчатой диадемы, в ушах у дамы были тяжёлые серьги, на шее колье, на каждой руке по браслету, перстни и в придачу — жемчужный с алмазами на пряжке пояс, подпирающий будто изготовленный на токарном станке идеальный бюст. Все эти штуки в самом деле были одного рода и стиля — много жемчугу, бриллиантов, там и сям мелькают эмалевые овальчики с какими-то античными профилями.

— Вещь ампирная, — заключил Самоваров. — Махровый ампир. Эта дама цвела в 1830-х, а штучки надела немодные. Явно мамашино наследство.

— Верно, — согласилась Ася, — предполагается, что парюра была изготовлена в 1811 году в Петербурге, куда Афанасий Кисельщиков ездил хлопотать по делам своих приисков и внезапно женился на певице мадемуазель Хохшулер. По страстной любви. Певица как раз и подбила Афанасия на заказ столь баснословной парюры.

— Дремучее семейство — и вдруг мадемуазель Хохшулер. Сомнительно, — удивился Самоваров.

— Клан Кисельщиковых Хохшулер отверг, и она умерла через год в жестокой чахотке, оставив Афанасию единственного сына Евлампия, — объяснила Ася.

— Ты просто знаток кисельщиковской генеалогии! Что-то раньше я не замечал за тобой таких увлечений, — изумился Самоваров.

Ася только улыбнулась таинственно.

— Ну, и что парюра? Вещь-то женская? Почему же она ни в какое приданое не пошла, а оставалась сто лет в семействе Кисельщиковых? Вплоть до визита прощелыги Гормана? — не унимался Самоваров.

— Надо думать, парюра доставалась старшей невестке по прямой линии, по Евлампию. Кисельщиковы — семейство людное, плодовитое, и со старшими (да и всякими последующими) сыновьями проблем у них не было. Чахоточная красавица Хохшулер только случайно и ненадолго к ним затесалась. Последняя Кисельщикова, у которой чекист Горман делал обыск, была урождённая Блинкова. Как раз старшая невестка.

Самоваров сидел обескураженный. Чем дальше в лес, тем больше дров! Вчера ещё кисельщиковские брильянты были сказкой, болтовнёй, сокровищами мадам Петуховой, а сегодня пожалуйте — вот вам и парюра вся до колечка, вот вам сага о Кисельщиковых, вот картинка с П.Ф. Кисельщиковой (должно быть, женой Евлампия?). Вот вам ещё и мадемуазель Хохшулер! А главное, Ася ещё вчера вечером слушала его болтовню о бриллиантах, спрятанных в ботинках Ильича, с удивлённо разинутым влажно-розовым ротиком. Сегодня же она предъявляет «Столицу и усадьбу» и шпарит про парюру, как по писаному. Что же это творится-то? Самоваров придвинулся к Асе. Она понимающе прикрыла веки и стала гладить его вдоль позвоночника. Он глухо прошептал:

— Ася, откуда у тебя этот журнал?

Она помолчала, соображая:

— Гак… Это Ольга мне дала. И сказала: обязательно покажи Самоварову. Обязательно. И про Кисельщиковых рассказала. Я случайно к ней забежала, упомянула невзначай о Пундыреве и о том, что в скульптуре что-то, возможно, есть. А она набросилась на меня с этим журналом…

Вот оно что! Вот они, каменные выражения лица и прятанья в туалете! Всё ведь знала, всё раскопала — ну да, это она так обстоятельно ниточку к ниточке кладёт, она в архивах сидит! Копает! Копает! Куда уж Асе! Что за парюра, ей давно известно. И уж наверняка известно, кто, кроме неё, всё знает и кто приходил бить Ленина. И молчит, валькирия!

Самоваров вскочил и поковылял в Ольгин кабинет. Дверь была заперта. Он постучал по глухому крашеному дереву, прислушался. Пусто внутри. Прячется, прячется, зато журналы подкладывает!

Он вернулся к себе. Аси уже не было, но журнал лежал на столе, и Самоваров ещё раз рассмотрел парюру, прочитал статью некоего Илларионова, описывающего своё камское поместье, где и обретались лица, воспроизведённые в журнале на портретах. О Кисельщиковой было сказано только, что она мать какой-то илларионовской прабабки. Значит, про мадемуазель Хохшулер — это Ольгины изыскания. Прячется, а помочь хочет. Не собирается присвоить бриллианты, стало быть. Да и не похоже, чтобы она статуи била. Теперь-то что делать? Вдруг в третий раз искатели сокровищ придут в подвал? Надо разобраться наконец со всеми бриллиантами и роковыми обольстительными девицами. У Стаса Саша сидит — и дело в шляпе? А если нет? И скорее всего, что нет. Права ведь Настя, тучка золотая: много в Нетске бородачей.

Когда Самоваров звонил в тяжёлую дверь с замазанным звонком-ключиком, он был полон решимости быстренько расколоть старуху Лукирич. Все ли улыбочки, всё ли «я не знаю» сколько же можно! Тем не менее он минут десять бормотал что-то о погоде, о пенах, о судьбах авангардизма, и никак ему не удавалось продраться сквозь ненужную дребедень. Анна Венедиктовна очень ловко увёртывалась от серьёзных тем, серебристо щебетала и явно наслаждалась нежданным визитом молодого человека. Самоваров с ужасом ощущал себя именно молодым человеком, тем самым дамским угодником, которым дразнил его Стас. Всё выходило вопреки его воле: и сидение на краешке дивана, и беспричинные хихиканья, и даже смущение и заикание при слишком резких поворотах пустопорожних тем. Он всё глубже увязал и с тревогой оглядывался на быстро меркнущий закат за окошком. Наконец ему удалось взять себя в руки, подсесть поближе к Анне Венедиктовне и поймать её живой, мелькающий, чуть слезящийся взгляд.

— Анна Венедиктовна! — воскликнул он так патетически, будто собирался предложить старой даме руку и сердце.

Она перестала улыбаться и кокетливо моргать и наконец сосредоточилась на его персоне.

— Анна Венедиктовна! Вы забыли, наверное, мою вчерашнюю просьбу?

— Какую?

— Просмотреть письма Пундырева. Возможно, там есть намёки на то место, куда были спрятаны принесённые Горманом ценности.

Напудренное личико Анны Венедиктовны стало кислым.

— Ах, к чему это? Кому это нужно? И так у всех полно неприятностей. Вы ведь знаете, Саша Ермаков в тюрьме. Он взял-таки эту злосчастную кружку. И хотя кружку нашли, его ведь держат в этом кошмарном месте! И ещё бог знает сколько продержат. Настоящий произвол!

Самоваров решил затронуть её чувствительность:

— Да, он страдает. И возможно, напрасно. Его ведь обвиняют и в краже у вас драгоценностей, и в вандализме в музее, и в двух убийствах, в том числе Капитолины Петровны.

Анна Венедиктовна скисла ещё больше.

— Это вздор, вздор, — беспомощно залепетала она.

— Отчего же вздор? — Самоваров внимательно посмотрел ей в глаза. — Он ходил сюда к вам, многое знал, разговоры всякие слышал. Вы говорили ему про Гормана, про эту злосчастную скульптуру?

— Никогда! Я недавно только про это вспомнила, когда в новостях показали…

— Но Ольге-то Тобольцевой говорили?

— Так это давно было, — отмахнулась старуха, — когда выставка папина готовилась и интерес к папе и вообще к авангарду был колоссальный… Теперь, к сожалению, восторги приутихли. Говорят, на западных аукционах цены на русское упали… И вообще никому ничего не надо.

— Кому-то очень надо угрохать пундыревскую группу. Анна Венедиктовна, я вас умоляю, взгляните на эти письма. Если что-то в самом деле в них есть, мы найдём, но надо остановить поиски сокровищ, люди ведь гибнут!

Анна Венедиктовна недовольно передёрнулась:

— Как можно всерьёз воспринимать нелепые россказни? Ведь всё дым, химеры. Какие бриллианты? Да были ли у Кисельщиковой эти необыкновенные бриллианты?

— Были, — твёрдо кивнул реставратор. — Я их видел сегодня.

Теперь пришёл черёд удивляться Анне Венедиктовне. Она вздёрнула нарисованные брови и поморгала ресничками; кажется, глаза у неё были тоже немного подрисованные.

— Я не их, конечно, видел, а картинку в «Столице и усадьбе». Был такой журнал перед революцией, — поправился Самоваров. — Очень впечатляющая парюра стиля ампир. Она реально существовала, в этом нет никаких сомнений. И если она запрятана в пундыревских гипсах…

— Нет там ничего! — нервно вскинулась Анна Венедиктовна.

Самоваров ещё не видел её в таком раздражении. Она ломала костлявые пальчики и поглядывала на него неласково и искоса. А плевать!

— Вы же говорили, что есть! — взревел Самоваров. — То есть, то нет! Нельзя же так! Вам игрушки, а двум людям уже головы проломили! Я не уйду сегодня, пока не узнаю, что в этих проклятых письмах!

Он даже голос повысил (чего делать не любил и не умел) и тут увидел, что Анна Венедиктовна немного испугалась и задрожала пунцовыми губками. «Чёрт знает что, прямо опера «Пиковая дама», — вздохнул Самоваров и снова попытался вразумить старуху спокойным и нудным голосом.

— Там ничего нет, в этих письмах, — твёрдо повторяла она.

— Да вы же говорили! — опять вскрикнул Самоваров.

— Мало ли что я говорила! — капризно проворчала Анна Венедиктовна. — Мало ли что! Это я так говорила. Действительно, слух о бриллиантах был, некое предание… Но ничего больше! Когда по телевизору показали, я вспомнила. Ну, и Ольге когда-то сказала. Она просила сенсационного, а чего уж сенсационнее! Только она тогда ничего не напечатала. Ольга девочка серьёзная, признаёт только проверенные факты.

«Да уж, проверила она всё на совесть», — вспомнил Самоваров журнал и мадемуазель Хохшулер. Анна Венедиктовна теребила линялую кисточку на своём маккартовском кресле. Погас в ней какой-то огонёчек, и куколка рококо сделалась морщинистой, неуместно накрашенной старухой. Совсем Аночка исчезла, кокетливая девочка, травившаяся йодом. Самоварову стало неловко.

— Вам нелегко понять, — начала объяснять Анна Венедиктовна, потупив глаза, — каково быть одной… («Мне это совершенно неизвестно?» — усмехнулся Самоваров.) Капочка милая была, заменить её никто не может, но она меня не понимала. В жизни должно что-то происходить. Что-то вокруг меня должно шуметь и вертеться. И ради меня, да!.. Годы в пустой квартире… В институте позировать скучно, мальчишки-квартиранты глупы. Боже, до чего косноязычны мальчишки! Даже Саша Ермаков — всё трещит, трещит о своём Пикассо, книжки и репродукции какие-то тащит. Зачем мне Пикассо?.. Может, это всё интересно, но… я всегда жила чувствами. А теперь… я начала стареть.

«Вот это да! — изумился Самоваров. — Оказывается, только начала… Куда уж дальше-то стареть?»

Анна Венедиктовна скривилась, как от горчицы, и по-своему поняла его недоумение:

— Да, да, начала!.. И не разубеждайте меня. Но ведь хочется чего-то необычного! Я всегда немного придумывала, вот и вспомнила про Гормана: Пундырев о нём рассказывал как-то… И мама… Никто не верил, что были бриллианты. Глупый донос. Пундырев так и сказал: глупый донос. И всё.

«До чего старуха лживая! А если не врёт, то развлеклась неплохо: два убийства. Легкомысленная, вздорная, эгоистичная. Все должны её ублажать и веселить. Или сама она тешится опасными байками», — возмутился про себя Самоваров.

— И в письмах так было: глупый донос? — переспросил он вслух.

_ В письмах об этом вовсе ничего не было, я же вам говорю! — досадовала на его тупость Анна Венедиктовна.

— Но вы другое мне говорили… что всё перезабыли, что не читали этих писем вовсе!

— Да я их наизусть знаю! — вскрикнула та.

Самоваров умолк. Он совсем уже ничего не понимал. В его пустой голове ещё стоял лёгкий звон от серебристого голоса Анны Венедиктовны. Так отдаётся долгой дрожью воздуха звон часов в большой квартире.

«Я здесь действительно свихнусь! — мелькнула у Николая дикая мысль. — Это всё нарочно собралось: старухи, старик, бриллианты, шальные девицы и Чёртов дом. Всё подстроено, чтобы я сошёл с ума. Зачем мне это надо?» Самоваров мысленно пронёсся по всему лабиринту странностей последних дней и наконец вернулся в ту минуту, из которой оступился в пропасть, но, испуганно подёргавшись на краю чего-то, всё-таки удержался. Наваждение ушло. Он опять сидел в комнате Анны Венедиктовны напротив хозяйки, почти вплотную, прижав коленом её сухую скелетную ножку. День кончался, сумерки милостиво позволили Аночке казаться чуть моложе, качалось, будто и в самом деле она только начала стареть, будто губы её не нарисованы, а налиты алой плотью, а чернота вокруг сверкающих глазок — не провалы черепных дыр, а та непонятная страстная тень, какая окружает обычно глаза очень красивых женщин. Она цеплялась за молодость самыми невероятными способами!

— Николай! — вдруг сказала Анна Венедиктовна нежно и мягко, нежней, чем это делали когда-то в Художественном театре. Самоваров даже испугался, не принимает ли она его за какого-то другого Николая. — Николай! Вы странно настойчивы. Но мне нравится ваше лицо. У вас хорошее лицо. Вы знаете это?

«Далось им всем моё лицо! — подосадовал Самоваров. — Господи, не затевает ли она со мной не «Пиковую даму», а какую другую пьесу? Уж не должен ли я буду теперь жениться на ней, как благородный человек? Дьявольская старуха! И ведь не виконтесса какая-нибудь, а всего лишь бывшая учительница географии. Вот гены-то шлипповские что делают!»

Анна Венедиктовна потянулась из своего кресла к шкафчику (кругом была пропасть шкафчиков, столиков, креслиц), дёрнула ручку-бомбошку и с видимым усилием вытащила из ящика коробку. Большую коробку, старую. Самоваров думал, что коробка тотчас же будет открыта, но Анна Венедиктовна водрузила её на колени и сверху возложила скрещённые руки.

— Да, я знаю эти письма наизусть, — глубоким голосом произнесла она. — Вас это удивляет? Я ведь про Пундырева вам не лгала. Я вообще никогда не лгу. Ах, Горман?.. Но непроверенные сплетни — не ложь. Я ничего не сочиняла. А Пундырев именно такой был, как я вам рассказывала: ужасный, небритый, полупьяный, с синим отёкшим лицом. Я его не то чтобы боялась, я ужасалась. Когда он ко мне прикасался (а он всё норовил руку поцеловать), я содрогалась от отвращения. Будто тронуло меня что-то мерзкое, вроде жабы. Я жаб и лягушек очень боялась… Я была дитя, а он взрослый, страстный, необузданный человек. Мама всё видела и запретила ему бывать у нас. Он тогда…

— Подсматривал через забор? — влез зачем-то Самоваров.

— Да! Но откуда?.. — Анна Венедиктовна растерянно посмотрела на гостя, но тут же всё поняла. — А, ну да, Капочка. Она ведь всё видела! Мы тогда в школе учились. Да, подсматривал. Украл мои тапочки-парусинки, грязный носовой платок, которым я вытерла расцарапанный палец… Страшный человек, да? Я всю жизнь не смогла освободиться ни от отвращения, ни от ужаса. Но он мне писал письма…

Вот эти… — Она постучала по коробке. — И я их знаю наизусть. Давно. Каждое письмо. И всё равно перечитываю. Мы с Капочкой их часто читали вслух. И в тот вечер, когда меня обокрали, две коробки я с собой взяла к Капочке, и мы читали… Третью коробку украли. Ничего в письмах нет о бриллиантах. Ничего!.. Я жить не могу, чтобы этих писем не читать!

— Но почему? — спросил удивлённый Самоваров. — Почему, если у вас такое было к нему отвращение?

— А потому… Это именно такие письма, какие хочет получать женщина. В жизни каждой женщины должен быть человек, который писал бы ей такие письма. Тогда всё прочее будет не страшно и не важно. Вот почитайте. Вы ещё молоды, и, возможно, вам это будет полезно. Может, вам придётся писать кому-то…

Лицо её белело в потёмках смутным пятном и казалось теперь совсем молодым, не столько красивым, сколько неуловимо прелестным. Такие лица всегда бывают у избалованных любовью девчонок. Такой и была Аночка Лукирич.

Обман длился недолго. Анна Венедиктовна включила настольную лампу и мигом состарилась. Коробка была наконец открыта. Письма лежали в ней не стопочками, перевязанными ленточками, как предполагал Самоваров, а просто ворохом. Анна Венедиктовна схватила пачку и протянула Самоварову:

— Ну вот, читайте. Читайте же! Я видела, вы мне не верили, но теперь! И ничего-то про бриллианты тут нет. И те, украденные, были такие же.

— Право, мне неловко. Личная переписка… Я бегло только просмотрю… — смущённо пробормотал Самоваров, перекладывая ветхие листочки.

Все письма были без конвертов, без дат, в самом деле очень зачитанные и потёртые, написанные пегими сиреневыми чернилами на скверной рыхлой бумаге, теперь порыжевшей и хрупкой, как листья из гербария.

«Моя жизнь, я дышу ещё. Это потому, что вижу тебя. Сегодня — целых восемнадцать минут. Видел на Семашковской, из-за будки сапожника. Шла грустная, против ветра. Чтоб тебя развеселить, я бы мог кататься по грязной мостовой. Было бы тебе смешно? Вряд ли. Только поэтому и не стал кататься, деточка, и не могу никак придумать, что бы сделать такое нужное или забавное для тебя. Любовь-то тебе не нужна. Значит, не будет у нас, как у всех. А это по мне. Как у всех — плохо, детка, ты поймёшь. Это верно. Как у всех — хуже не бывает»… «Я болен, болен. Не выхожу — рисую. Я великий художник, сейчас особенно понимаю, что великий — тебя рисую. Пёрышком. Сто головок, личик на листе. Великий, а знаю, что искусство убого, раз моё серое солнце — та фотокарточка единственная, где мы, девочка, вместе. Там мы с тобой и ещё твоя мама и Ефим Шелудяков. Ты там шести лет, надутая, в фетровом капоре. Синий капор, я помню»…

Самоваров отложил пачку, взялся за другую, но и там было то же:

«Милая, милая, милая! Сердишься, убегаешь, а как жить? Есть чудовище. Или царь вселенной. Считается твоим мужем. Иду за вами, успеваю даже в подъезд войти и услышать, как дверь стукнет и запор щёлкнет. И что весь убогий и громадный мир, что остаётся за твоей дверью? Да тут дышать нельзя!! Я стою в парадном и не могу дышать. И жить тут, милая, не могу. Улыбнись хоть раз. Мне…» и дальше — всё в этом же духе.

Набор слов, бред — и ничего о бриллиантах, Гормане и гипсовой группе. Почерк Пундырева, на удивление, оказался неплохим, кое-где даже с росчерками. Заглавные буквы украшали завитки и жирные точки. Некоторые письма в самом деле писались в расстройстве, в полупьяном, наверное, виде. Они были особенно гуманны, путаны, подлежащие и сказуемые барахтались и тонули в случайно приблудившихся словах. Но всё-таки письма были вполне разборчивы, так что Самоваров по диагонали довольно быстро пересматривал их одно за другим, цепляясь за заглавные «Г», за высоко выбрасывавшие лихой флажок «б» (Горман, бриллианты). Но кругом было всё одно и то же: милая, милая, милая…

Самоваров со вздохом передал наконец коробку Анне Венедиктовне. Она вопросительно посмотрела ему в глаза.

— Всё это просто чудесно, — для приличия восхитился Самоваров. — Удивительно! Прямо-таки эпистолярный памятник!

Анна Венедиктовва заметно обрадовалась и провозгласила:

— Я всегда это знала! А но вашему-то делу и нет ничего! Что же вы мне не верили? Нет ничего в гипсах. И не было никогда. Глупый донос.

Самоваров стал настойчиво прощаться. Теперь уж и он уверился в том, что парюра Кисельщиковой хоть и существовала некогда, вряд ли покоилась теперь в телах восставших гипсовых рабов. А письма Пундырева полупьяный бред маньяка и нужны только этой зацикленной на собственной персоне старухе. Анна Венедиктовна в полутьме прихожей (где уж лет тридцать, как перегорела лампочка, и освещение, ничего не освещавшее, исходило из приоткрытой в комнату двери) горячо убеждала:

— Помогите! Скажите этому своему другу-сыщику (он, по-моему, довольно деловой человек) — пусть ищет коробку с письмами. Это главное для меня. Вещей маминых жалко, ужасно жалко, брошь и вовсе была дивная. Но я стара, довольно обеспеченна (вот хоть кружку продам!), детей у меня никогда не было, родственников я последний раз видела в раннем детстве. Кому? Не найдутся вещи — что ж. Но письма! Это ведь я! Единственный мой след на земле, понимаете?

Самоваров сочувственно кивал. В конце концов, редко встречается и романтическая неодолимая страсть, и такая вот странная верность вызывавшему отвращение влюблённому. Хоть Анна Венедиктовна и закоренелая эгоцентричка, но есть же у неё эта почти бескорыстная слабость.

Вообще она слаба. По слабости и болтала лишнее, чем угробила Сентюрина и любимую подругу. Слаба, но не умеет плакать…

— Николай, — снова свирельный голос прервал неуместные размышления Самоварова. — Я видела, как вы читали эти письма. У вас было такое изумительное, потрясённое лицо. («Хотел бы я наконец увидеть лицо, о котором столько разговоров, — подумал Самоваров. — В зеркале вечно отражается какая-то протокольная физиономия».) Я видела — вы поражены, и теперь хотела бы вас просить… Эта вот история с нападением на скульптуру Ленина… Ведь и телевидение заинтересовалось! Имя Пундырева теперь непременно всплывёт… Не могли бы вы, хоть через вашего друга (он очень деловой, мигом нашёл кружку!), пристроить где-нибудь… в общем, опубликовать что-то из этих писем… Это было бы поучительно… для молодых… Я бы обратилась к Оле, но она, кажется, несколько корыстна… Я бы… за скромное вознаграждение… могла предоставить…

Самоваров вздохнул. «О женщины, ничтожество вам имя!»

Странно, что Самоваров в седьмом часу застал в музее нерадивую Асю. Странно, что глядела она, по обыкновению, отстранено (что-то рыбье чудилось в её бесстрастии), но с оттенком недружелюбия. Днём они ещё мило болтали о парюре, и, будь у него время, он её, чего доброго, поимел бы, подстелив пресловутый номер «Столицы и усадьбы». Откуда сейчас набежали эти тучи на невозмутимое личико? Хоть Самоварову и было некогда, но Асины чужие, стылые глаза до того его поразили, что он заглянул к ней на минутку.

Комнатка Асина была прямой противоположностью спартански опрятной мастерской Самоварова. Тут ютилась самая скрипучая и колченогая мебель в музее. Гравюры и картины на стенах, водружённые некогда вполне правильными рядами, быстро начинали крениться и косить. Это потому, что под них и за них пристраивались всякие свёрточки и бумажки «для памяти» и тут же забывались навеки. На Асином столе громоздилась рыхлая Пизанская башня папок и бумаг. Диван, где еженедельно сиживал Асин одышливый профессор, под ним подломился на позапрошлой неделе совсем как в пьесе Чехова «Медведь». Самоварову пришлось чинить ножки. Однако, как в самой Асе, так и в этой не слишком обихаживаемой комнате витал-таки дух изящества. Сегодня Ася была не в духе.

— Ну что, добился своего? Испортил всё? — загадочно вопросила она Самоварова. Она даже не повернулась в его сторону, только ожесточённо трепала и чесала свои непроходимые золотистые кудри. В воздухе нежно потрескивало высекаемое расчёской электричество, и даже слегка пахло озоном.

— Что я испортил? Ещё что-то случилось? — испугался было сбитый с толку Самоваров.

— Так ты ещё и не знаешь ничего? — удивилась Ася. — Где ж ты бродил всё это время? Ведь поездка экспозиции во Францию сорвалась!

— Как сорвалась? — обрадовался Самоваров. — И при чём тут я?

— Разве не ты настропалил Баранова?

Всё объяснилось самым обыкновенным и неожиданным образом. Пока Самоваров изымал у Стаса гипсовые ноги и беседовал с разными дамами, старик Баранов, хоть и ошельмованный на блестящем брифинге Оленькова, не сдавался и рьяно выполнял свою клятву биться до последнего. Драгоценные его чегуйские бляшки могли вот-вот исчезнуть в недрах Чёртова дома, и для спасения их Баранов был готов на всё. Минуя прогнивший оленьковский Департамент культуры, старик кинулся прямо к губернатору. Несмотря на зычные крики археолога, протесты, утверждения, что дело государственной важности висит на волоске, взмахи длинных рук и энергичное сминание губернаторских ковров резиновыми сапогами, он не был принят. Непроницаемые помощницы и секретарши с бесчувственными взорами каменных степных баб посоветовали ему записаться на приём в январе. В январе? Когда завтра утром его бляшки могут быть потеряны навсегда? Старик, красноречивый, как Иезекииль, сумел-таки тронуть некоторые сердца сбежавшихся на его крики. Ему пояснили, что губернатор не принимает не по злонравию. Просто он выехал на процветающую под его патронажем птицефабрику. Там сейчас телевидение, гости из соседних областей и пара каких-то люксембургских бизнесменов. Показ птиц завершится приёмом гостей в резиденции «Золотой бор», затерявшейся в берёзовой рощице близ птицефабрики. Не будет сегодня губернатора.

Услышав про птицефабрику, Баранов обрадованно побежал к выходу, прыгая через две ступеньки. На своём грохочущем «москвиче» он быстренько примчался к указанному объекту. Как он проник в глубины образцового предприятия, никто не понял. Когда делегация, вполголоса воркуя и одобрительно поглядывая вокруг, медленно шествовала меж рядов клеток с янтарно-рыжими курами, которые мило и глупо квохтали и сновали своими красивыми глупыми головками, Баранов раздвинул толпу официальных лиц и обнял губернатора железной рукой. Был старик в белом халате (неизвестно, откуда он его достал) и походил на сумасшедшего зоотехника. Всё произошло в долю секунды.

Баранов горячо зашептал в губернаторское ухо об опасности, нависшей над сокровищами Нетска. Тут ещё более железные, чем его собственные, руки губернаторской охраны ухватили археолога за нижние и верхние конечности и изготовились уволочь долой с телевизионных глаз в какие-то зияющие за куриными рядами недра. Но губернатор Нетска, молодой, гуманный, к тому же начинающий меценат, дал знак верным рукам ослабить хватку. Он изумлённо выслушал сообщение Баранова. Гости из областей тоже заинтересовались и примолкли, и только бизнесмены из Люксембурга и патронируемые куры бессмысленно и непонимающе уставились на старика в белом круглыми глазами. Баранов вложил в рассказ всю свою харизму, божился всеми подряд богами и заклинал губернатора проверить в ФСБ истинность его сведений о преступном Сезаре Скальдини. Губернатор распорядился выяснить всё сейчас же. От любующейся курами группы отделился широкоплечий человек в добротном костюме глубокого серого цвета и скрылся за рядами клеток. Группа продолжила шествие. Баранов в белом халате следовал во втором ряду, заложив руки за спину, и телекамера часто останавливалась на его выразительном лице и огненном взгляде, сверлившем куриные скопища. Прошло некоторое время, вернулся человек в сером и доложил о чём-то губернатору. Барановские сведения подтвердились. Губернатор отдал распоряжение немедленно отложить выставку. Несколько человек из его свиты попытались было выгородить энтузиастов из Департамента культуры, допустивших такое безобразие с выставкой, но губернатор грозно нахмурил гладкий молодой лоб. Заступники смешались с делегацией и стали осматривать выставленную на сдвинутых столах куриную колбасу.

Баранов ликовал. Он к этому времени вполне освоился в делегации, подхватил под руки каких-то двоих хозяйственников из Новосибирска и хриплым шёпотом, заглушавшим и куриное кудахтанье, и пояснения по колбасе директора птицефабрики, вещал о единственных в мире чегуйских курганах. Он мог бы, пожалуй, увязаться за своими собеседниками и в «Золотой бор», где предполагалось много приятного, но внезапное распоряжение губернатора насчёт отмены выставки привело старика в экстаз. Он вскипел таким восторгом, что подпрыгнул высоко на месте, крепко прижал головы обоих новосибирских хозяйственников к своей груди (больно вдавив одному из них в ноздрю пуговицу фальшивого белого халата), потом отбросил хозяйственников, троекратно обцеловал губернатора и исчез так же внезапно, как появился.

Баранов не замедлил примчаться в музей, где и без того царило смутное настроение. В музее у него разыгрались какие-то шумные сцены-объяснения с Оленьковым, которых Ася не могла передать связно. Но главное, что выставка сорвалась. Оленьков, убитый и позеленевший, пометался по своему кабинету и куда-то уехал. Служащие музея обрадованно разбежались по домам.

— Зачем ты это сделал? — спрашивала Ася, горестно изумляясь коварству Самоварова. — Оленьков в шоке. И в самом деле, договорились, заказали билеты! Расходов уже уйма. И всё зря.

— Почему зря? — не согласился Самоваров. — Ведь скользкий тип этот Скальдини! Вот и будем держаться от него подальше. Тут нас, может быть, Бог спас.

— А я уверена, что ничего бы не было, — тряхнула золотыми кудрями Ася. — А так — несолидно, непорядочно получилось.

— Не понимаю, чего ты так убиваешься? — изумился Самоваров. — Досадно тебе, что неандерталец Денис не узрит родины Наполеона?

— Мне не нравится, когда людям делают гадости. Бобу придётся теперь выкручиваться.

— Ах, так это Боб пострадал! Ну ничего, переживёт. Пережил же он кончину во младенчестве своей партии либеральной свободы. Он, мне кажется, вообще много чего пережил. Пройдёт и это. Расскажи ему, если сильно будет тужить, про кольцо Соломона. Денька через три он уже сможет выслушивать слова утешения.

Ася прозрачно-удивлёнными глазами глянула из-под паутины кудрей:

— Какие три дня? Он же летит завтра.

— Как летит? — не поверил своим ушам Самоваров. — Выставка-то отменена.

— А он летит. Надо же как-то извиниться перед Скальдини, уладить всё, сохранить контакт. И в будущем…

— Он как, без вещей полетит? — не без сарказма спросил Николай.

— Ну да. Хотя он уверен, что скоро барановская (или твоя?) интрига разъяснится, и выставка всё-таки будет. Даже ящики просил не распаковывать. Он всё уладит со Скальдини…

— Что, и Денис тоже летит?

— Кажется, летит. А ты удивляешься?

— Да при чём туг Денис? Он что, знаток иностранных языков? Специалист в области древних культур? Он же туп, как дерево. А охрана-то директору теперь не нужна, вещи остаются!

Самоваров после сообщении о победе Баранова на птицефабрике несколько воспрянул духом. «Наша взяла!» радовался он. С выставкой прояснилось и выправилось. Отлёт Оленькова на Корсику, конечно, странен, но беднягу понять можно: желанная поездка во Францию, разные свои делишки и приятности — и вдруг всё летит к чёрту. В утешение себе отчего бы и не слетать в сладенькую служебную командировку? Всё, поди, давно уже оплачено.

Самоваров решил заглянуть в свою мастерскую. Работать он не сможет, но отдышаться и поразмыслить над изменившимися обстоятельствами стоит. Он в полутьме привычно, безошибочно сунул ключ в дверь, отпер её и сделал уже шаг вперёд, но перед его носом порхнуло и рывками слетело вниз что-то белое. Кажется, листок бумаги. Записка, всунутая в дверь, в единственную пригодную для этого щель в уголке. (Самоваров постоянно ремонтировал свою дверь, рассохшуюся и дряхлую, как и все двери в музее; щелей у него обычно не бывало.)

Это был обычный листок писчей бумаги, сложенный вдвое. Самоваров включил лампу, развернул его и прочитал всего три слова: «ОЛЕНЬКОВ ВСЁ ЗНАЛ». Они были написаны, вернее, даже начертаны крупными печатными буквами, шариковой ручкой очень аккуратно. Самоваров повертел письмо. Белизна, белизна и три загадочных слова. Что это? Зачем? От кого?

А от кого, он, пожалуй, догадался. Кто ещё в музее может вывести такие твёрдые, правильные, округлые буквы, которые не скосились, не сбились в кучу, а легли точно посередине листа? Она, она, валькирия! Сначала «Столица и усадьба», теперь вот это. Совесть её грызёт! Разобраться бы, что за «ВСЁ» Оленьков «ЗНАЛ». О чём речь?

Голова Самоварова сейчас была настолько занята Барановым, выставкой, Скальдини, что он не сразу сообразил: это всё к Ольге не имеет никакого отношения. Не о том задавал он ей каверзные вопросы. А о чём? Да о том, кому (говорила, что никому!) поведала прекрасная кустодиевская Ольга байку про бриллианты Кисельщиковой, про Гормана, про гипсы Пундырева, про те письма его к Анне Венедиктовне, где якобы сказано всё-всё-всё. Ну вот, ОЛЕНЬКОВ ВСЁ ЗНАЛ.

— Дурак, ещё домой к ней заходил, спрашивал! И так всё ясно было! Какой там обалдуй, занимающийся минералами, какие сыновья-младенцы, когда был безумный, забавлявший всех роман — это помрачение, эти бурные соединения в запасниках, этот Баранов во главе ОМОНа! Ну да, ну да! Сказала, и?.. И что это значит?

Самоваров рухнул на диван, чувствуя, что внутри у него явно похолодело. А не значит ли это, что битьё гипсов… Что Сентюрин!.. Что Капочка?..

Это было уже чересчур. Самоваров даже почувствовал, что голова его кружится, как кружится она обычно от неожиданности, когда просыпаешься на новом месте и не можешь сообразить, что ты и где ты, и тогда кажется, что кровать начинает вращаться, стремясь возвратить тебя в привычное, знакомое, спасительное. Самоваров пережил много таких головокружительных пробуждений, особенно в больницах, после операций, во всяких неожиданных и не желающих забываться местах своих прошлых мучений.

Он потянулся к чаеварке. Ему необходимо было попить чайку и подумать. Где-то рядом, сквозь тоненькую плёнку, мутно сквозила и пробивалась к нему… уж не истина ли? Билась, стучалась, подлаживалась под ритм шур-шанья и фырканья закипавшей в чайнике воды. Самоваров положил перед собой листок, уставился на правильные, уверенные буквы. ОЛЕНЬКОВ ВСЁ ЗНАЛ. Может, Ольга просто вложила в эти слова своё отвращение к бывшему любовнику, с которым она некогда так стыдно забыла обо всём? Месть? Нет, невозможно. Прямолинейная и гордая купчиха всегда брезговала интригами, а с Оленьковым и вовсе молчала, каменела, ёжилась, хотела, чтобы ничего того вроде бы и не было, хотела забыть! Хотела, чтобы все забыли. Зато всё, что говорила в эротическом угаре про мнимые, как выяснилось, тайны Анны Венедиктовны, она, конечно, прекрасно помнила. Ведь как перепугалась, когда Самоваров явился вдруг к ужину и начал задавать в лоб свои вопросы. Она тогда просто впечаталась в кресло, даже проводить его не смогла, Евстигнея послала! Сама, видно, догадывалась после покушения на Ильича, в чём дело, но верить своим догадкам не хотела, а тут Самоваров прилип: кому говорила про брильянты? И… Не написала, конечно, «ЭТО СДЕЛАЛ ОЛЕНЬКОВ», но зияет Ольгин ужас из этих крупных, разинутых «О». Ольга болтать и предполагать не станет — умная, твёрдая, положительная Ольга, которая верит только фактам, как утверждает Анна Венедиктовна.

Кто знает, чего она ещё своему брюнету не наговорила? Скажем, что у Анны Венедиктовны помимо писем с разгадкой тайны Гормана имеются чудные безделушки, например брошка с жёлтыми алзмазами, совершенно как на картине Винтергальтера…

Самоваров хлебнул чаю, и в его голове бесшумно открылись шлюзы безумных предположений — трусливые условности пали. Всё может быть! Вот Ольга уверена, что ОЛЕНЬКОВ ВСЁ ЗНАЛ. И что же? Оленьков лезет потрошить скульптуры, натыкается на Сентюрина и убивает его? Зачем? Ерунда ведь… Или не ерунда? Если он побьёт скульптуры и найдёт в них ценности, Сентюрин будет знать, кто это сделал, а Ольга знает почему. Плохо! А так — политический маньяк. Но ведь стукнуть топором по затылку не всякий отважится и не всякий изловчится. А у нас интеллигентного вида брюнет с бородой, с погибельным для дам баритоном, в галстуке утончённых тонов, с нежными руками… Не слишком похоже. Ба, а Денис? Денис, который дежурит в ночь и который якобы ничего не слышал возле своих ценных экспонатов! Этот маму родную как муху прибьёт, не моргнув. И вечно он рядом с Оленьковым — и в фирмах, и в партиях. Гога и Магога. Ах, как складно! Так не бывает! Самоваров даже головой потряс и принялся быстро, мелкими глоточками, допивать чай, чтобы заглушить свои соблазнительные фантазии. Да разве можно их заглушить? Что, считать до тысячи, чтобы не думать: вот оно, вот оно, вот оно?

«Трус ты, Самоваров», — влепил он самому себе. Ну, если всё было так, как купчиха наша в ужасе вообразила, то и Аночкины брошки… А как же дверь без следов взлома? Впрочем, малахольный Валерик часто теряет ключи, у него их и утащить легко, пока он размышляет о своих несовершенствах и хлопает ушами… Да, это дело техники. А Капочка… Батюшки! Те двое в подъезде! Один с бородой, другой с квадратными плечами! Уж не из партии ли они бывшей либеральной свободы?

Самоваров вскочил и бросился в коридор — телефона у него в мастерской не было, звонить приходилось либо с вахты, либо от Аси. Он выбрал Асю. Кабинет её был открыт и пуст, но шубка висела на колышке. Самоваров схватил телефонную трубку и принялся спеша и сбиваясь набирать Стасовы номера. Но Стаса нигде не было — ни на службе, ни дома. «Блаженствует железный Стас, — с досадой предположил Самоваров. — Сцапал Сашу и рад. Бога за бороду ухватил. Укротил злодея. Можно и к мастеру спорта по туризму закатиться! Но чего я его ругаю? Он же не знает ничего, ему же писем подмётных в дверь не суют. Ну, а я куда теперь? Прямо в милицию? С баснями про бриллианты и про мужчин в бородах, которые выглядят как женщины в чадрах?» Он устало прислонился спиной к Асиному косоватому шкафу, который тут же ответил на его ласку падением нескольких папок в своих глубинах.

Куда теперь? Домой?

ОЛЕНЬКОВ ВСЁ ЗНАЛ. Значит, Оленьков — искомый любитель бриллиантов? Если так, то у него сейчас находится наследство Ады Шлиппе. А он хочет добыть ещё и кисельщиковскую парюру. Не теперь, потом как-нибудь. Ведь завтра он уезжает во Францию. С почти пустыми, правда, руками, но зато к Сезару Скальдини, знатоку старинных драгоценностей и покупателю краденых произведений искусства. В Чёртов дом уплывут бриллианты, так и есть! Пока состоится служебная командировка с пустыми руками, а потом, бог даст… А может, не с пустыми?..

Очередная озорная мысль подвигла Самоварова на решительные действия. Он вернулся к себе в мастерскую, взял гвоздодёр и бросился в отдел прикладного искусства, где в болезненном полумраке ноябрьского вечера высились вавилоны ящиков с экспонатами несостоявшейся выставки. Самоваров прикинул в уме, с чего начать, и принялся вскрывать ящик с барановскими бляшками. Тот был небольшой и стоял как раз с краю. После нескольких минут лихорадочных усилий Самоваров запустил руку в проделанную им брешь и пошарил в серебристой синтетической стружке, выписанной снобом Оленьковым за немалые деньги. Он нащупал нечто твёрдое. Это были не стальные футляры, специально заказанные тридцать лет назад Барановым на секретном военном заводе и призванные хранить чегуйские сокровища. Это были банальнейшие кирпичи. Такими был усеян внутренний двор музея после недавней перестройки бывших губернаторских каретных сараев в комфортабельные гаражи Департамента культуры. Кирпичи!

Вот и прямой повод для звонка в милицию. Самоваров бодрым шагом двинулся по коридору к Асиному кабинету и уже был недалёк от цели, когда в конце длинной анфилады проходов и закутков, там, где горела единственная непотушенная лампочка, возникли и остановились две фигуры. Те самые, Самоваров в этом был уверен. Из подъезда. Вот элегантный Оленьков — розовый, недавно с улицы. Вот Денис Богун. Особенно хорошо освещена была Денисова могучая, с тяжёлыми сочными мышцами фигура, его блестящий под лампочкой крутой неумный лоб и нос пуговкой. Если эта гора неодушевлённой плоти угробила Сентюрина и Капочку… Оленьков и Денис, вполголоса переговариваясь, двинулись по коридору в сторону замершего Самоварова. В руках у Дениса тяжело брякала связка ключей. «Последний обход», — понял Самоваров и насколько мог тихо попятился к своей мастерской, в густой спасительный мрак.

Три ступеньки вниз. Слава богу, дверь его всегда в порядке, не скрипит. Он скользнул в мастерскую, неслышно закрыл дверь, тихо задвинул ещё в незапамятные времена прибитый к ней амбарный засов. С минуту простоял неподвижно, припав, к двери и прислушиваясь к неторопливому шагу тех двоих. Особенно к шарканью Денисовых ножищ — оно было хорошо слышно и приближалось неумолимо. И вдруг Самоваров явственно, почти что корнями волос, ощутил, что кто-то в мастерской есть. Кто-то неподвижно стоит сзади, за его спиной. Истончившимся в темноте слухом он явно, преувеличенно (так пылинки под микроскопом разрастаются в мохнатых чудовищ) уловил мельчайшие звуки чужого существования: свист вдыхаемого воздуха в ноздрях, тонкий скрип одежд, шум чужой крови в чужих жилах.

Он резко обернулся.

Посреди мастерской, замерев, стояла Ася. Она была в шубке, в шапочке, с сумкой через плечо и смотрела на Самоварова стеклянными глазами Царевны Лебеди. Он шагнул к ней, на ходу, жестами, панически умолял её молчать. Лицо у Аси было неподвижное, как у мёртвой, но губы шевелились. Если б Самоваров мог читать по губам! А вдруг она заговорит сейчас, закричит? Он обхватил её за талию и страшно, тоже почти беззвучно прошептал в ухо, отодвинув её. вездесущие волосы:

— Молчи! Ради бога, молчи! Они сейчас будут здесь, они рядом уже… Молчи! Потом, потом всё скажу! Они двоих уже убили, Сентюрина и одну старушку… Не бойся, не бойся!

Он шептал эту чушь, откидываясь иногда, чтоб посмотреть в Асино лицо — доходит ли до неё хоть что-то? Он видел неподвижный профиль с вечно открытым ртом. Идиотический. Только бы она молчала! И вдруг дёрнулись её подсеребренные светом заоконного фонаря ресницы, качнулась голова, и она повисла у него на руках. Это было так неожиданно, что Самоваров едва не грохнулся с нею на пол. Реакция у него была ещё неплохая, он успел подхватить Асю под мышки и застыл, сжав своими сильными руками. Он не мог пошевелиться, потому что в ту же минуту совсем рядом с его дверью затопали шаги, послышался кашель Оленькова, а Денис испробовал прочность самоваровской двери одновременно булыжником локтя, валуном колена и чугуном ботинка. И хотя Самоваров надеялся на прочность своего амбарного засова, минута была такая, что его даже замутило от волнения.

— Упёрся домой, — сделал вывод Денис, ещё немного понасиловав дверь и прислушавшись в промежутках между ударами к тишине за нею. — Да я видел ещё в два часа, как он уходил. Работничек! Но дверь всегда запрёт на совесть. Аккуратная сволочь. Это вон у Вердеревской всё нараспашку, как всегда.

— А может, она здесь ещё? — забеспокоился Оленьков.

— Куда там? Пальта-то нет. Побежала искать, кто бы её десятый раз за день трахнул. Без этого не заснёт. На стенку полезет.

— Ты так рассуждаешь, будто трахал её, — усмехнулся Оленьков.

— А то нет. Кто ж её не трахал! Если у вас сегодня до неё руки не дошли, то у меня было перед обедом. Может, и этот гад колченогий разок её долбанул. И парочка экскурсантов в придачу. А ей всё мало. Лечить её пора.

Самоваров мёртвой хваткой держал свесившую голову бездыханную Асю, и его мутило от напряжения, гадливости и ужаса.

«Жизнь — это ужас. Ужас, ужас», — лезли в голову всякие глупости. Голоса и шаги стали удаляться. Денис долго бренчал ключами, запирая Асин кабинет, потом стало совсем тихо. «Уходят», — решил Самоваров и стал осторожно, тихонько подтаскивать Асю к дивану. В эту минуту шаги Дениса снова стали приближаться, и Самоваров замер: неужели почуял? Но то, что он услышал, было почти так же безнадёжно и плохо: тяжело бухнула громадная дубовая дверь отдела прикладного искусства, две толстенные створки, монументальные, как церковные врата. Они перекрывали проход в общий коридор, туда, где был выход, где был Асин кабинет, где был телефон! Дважды щёлкнул замок. Всё, их замуровали. Вот кто сволочь — сволочь аккуратная!

Уже ничего не опасаясь, Самоваров кинул Асю на диван, стал на ощупь расстёгивать её шубку, путаясь пальцами в каких-то стильных плетёных петлях. Только после минуты бесплодных усилий догадался включить лампу. Дело пошло легче, тем более что и Ася приходила в себя: поморщилась, двинула головой и открыла бессмысленные глаза.

— А-а, Самоваров… — протянула она, узнав его, и, как ему показалось, с разочарованием. Откуда, из каких хрустальных сфер она сейчас вернулась? Она поводила взглядом по потолку, по верхам шкафов и полок, спросила тихо: — А что это со мной было?

— В обморок ты упала.

— Как же эго… А! — с недоумением осмотрелась она по сторонам. — Я испугалась, когда ты вошёл. Я темноты не боюсь совсем, я её люблю, но тут что-то странное было. Было?

— Угу. Страннее не бывает, — мрачно кивнул Самоваров. — Я тебе расскажу чуть погодя. Ты полежи, чайку вот попей. Он остыл, правда…

— Да я хорошо уже себя чувствую, — встряхнулась Ася. — Не хочу чайку. Я домой пойду, поздно уже.

Она села на диван и принялась поправлять на себе шубку, расхристанную Самоваровым. Он улыбнулся.

— А шубку ты лучше сними, потому что домой идти нам не придётся. Заперли нас.

— Как? Чем? — сомнамбулически захлопала глазами Ася.

— Дверью. Хорошая прочная дверь. Дубовая, — объяснил Николай.

— Ну и что? — возмутилась Ася. Она вскочила и уже застёгивала шубку, ловко управляясь с мудрёными петлями. — Ну и что из того? Кто-то же дежурит сегодня. Галина? Или, кажется, Денис? Мы пошумим, и нас выпустят.

— Шуметь мы не будем, — как можно значительнее постарался сказать Самоваров. — Я тебе сейчас расскажу кое-что. Только ты шубу скинь, сядь и постарайся сознания больше не терять. Ещё одного твоего обморока я не вытерплю.

Он и в самом деле до сих пор чувствовал мерзкую слабость. Асин обморок испугал его чрезвычайно. Её обмякшее тело сделалось тяжёлым, как песок, и зыбким, как вода; его с трудом удалось дотащить до дивана.

Ася недовольно пожала плечами, но шубу сняла и даже хлебнула остывшего чаю:

— Фу, какие помои… И что же ты мне расскажешь?

Самоваров выложил свои умозаключения и удивился, до чего всё вышло коротко и просто. Правда, он не вдавался сейчас во всякие кустистые ответвления вроде любовных историй Анны Венедиктовны или причины Ольгиных подсказок. Главное-то, до чего было банально! Двое жуликов решили награбить ценностей и сбыть их корсиканцу, тоже жулику. Самоваров, пока рассказывал, сам вдруг ясно понял: эти двое не вернутся. Они уезжают навсегда! С

Аночкиными брошками, с древним чегуйским золотом, с пустячками от Фаберже (и чуть не с громаднейшим киотом Кисельщиковой! Хотя это вряд ли, слишком уж вещь массивная). Губернатор, конечно, выставку отложил, но документы-то все у Оленькова на руках, фирма-то «Анка» благополучнейше всё вывезет под видом предметов благородного культурного обмена. Уже в семь утра эти двое, попивая шампанское в бизнес-классе, рассевшись в креслах над облаками, спокойненько воспарят в свою свинскую мечту. Им обосноваться надо посреди цивилизованного человечества, рядом с толстобрюхим Сезаром. Для нашего тускловатого мегаполиса они чересчур хороши. Им не нравятся ямки на дорогах и общие бани для населения бревенчатых и дощатых окраин. Они должны быть обеспечены хорошим одеколоном, экологически чистой пищей и лебезящими лакеями. И чтобы на каждом колене было по девушке с синтетическим льдом, вшитым в груди. Может, ещё чего намечтали? Самоварову трудно было вообразить их рай. Но ведь возьмут своё: и Лазурный Берег, и одеколон, и лёд. Иначе зачем идиот Баранов всю жизнь рылся в земле, выскребал из праха свои дурацкие бляшки? А другие идиоты столько лет тряслись над музейными цацками, вместо того чтоб жить?

Брось, Самоваров, свою убогую сатиру, свои Кукрыниксы. Это примитив. Они улетают. Они улетают! Они умеют и будут жить. Они закрыли дубовую дверь и утром будут в небе. Ты всё знаешь. Все всё узнают потом, когда эти двое (один из которых мастер раскраивать черепа) уже накушаются своей мечты.

— И что? Кирпичи? Прямо вот те кирпичи, что во дворе? — вопрошала ошарашенная Ася, выслушав самоваровский рассказ.

— Не могу ручаться. Может, кирпичи и другие. Может, они эти кирпичи с детства берегли для важного дела. А всё-таки кирпичи и есть кирпичи. Что ты на это скажешь?

Ася потеребила пальчиками кудри.

— Может, ты всё-таки преувеличиваешь? — залепетала она. — Дико всё как-то. Убийства эти… И Оленьков… Невероятно!

— Ну конечно, человек в таком отменном пиджаке не может быть негодяем! Да ещё с таким баритоном! Да ещё с таким другом-экспонатом из антропологического музея. Последний — вообще ангел! — обозлился на неё Николай.

Самоваров вспомнил, как Денис хвастался траханьем Аси «сегодня перед обедом», и его снова замутило. Может, неандерталец врал?..

— Ася, ты что, с кем-то из них сегодня спала, что защищаешь как родных?

Ася возмущённо заморгала:

— Я не ожидала от тебя такой пошлой бестактности. Ты всегда отличался в лучшую сторону от наших музейных клуш. Но дружба с Верой Герасимовной, видно, даром не проходит.

— Не до такта сейчас и не до личной твоей жизни — кому она нужна? — отмахнулся Самоваров. — Тебе самой меньше всех, кажется. Но они убийцы. С Денисом перед обедом, да?

— Ты мерзкий, — залопотала Ася. — И те старухи, которые подсматривают, тоже…

— Всё, забудем. Мне в самом деле ни к чему всё это знать. Никто за тобой не подсматривал, — решил объяснить ситуацию Николай. — Денис сам об этом Оленькову поведал, когда в дверь мою ломился, запор проверял. Так, вскользь упомянул. В свойственном ему стиле куртуазного маньериста. А я тут стоял и держал тебя за шкирку — ты как раз в обморок изволила бухнуться. Такой вот я мерзкий. Ты бы хоть иногда немного головой думала, что и с кем…

Ася во время этой тирады упорно смотрела на ничем не примечательную стену, и вдруг из её бессмысленных и бесстыдных глаз сразу в несколько дорожек потекли блестящие слёзы.

— Нет, это ты, Самоваров, мерзкий! Ты, — заявила она обиженным носовым голосом. — Разве можно говорить такие вещи? Такие мерзости? Что ты мне доказать хочешь? Что я плохая, а ты хороший? Ты осмотрительный, ты брезгливый? Нет, ты просто тупой и скучный. Ты умрёшь тем же чурбаном, каким родился, ничего не поняв, не ощутив, как те убогие и похотливые бухгалтерши, которые бог знает что обо мне говорят! А я живу, каждую минуту живу — и помню, что живая. Ведь если жизнь свою хоть минуту будешь ограничивать, умирать начинаешь. А когда живёшь, дышишь и знаешь: смысл всего секс, соприкосновение…

— С Денисом Богуном, — не удержался от ехидной реплики Самоваров.

— Да, и с ним! — тряхнула летящими волосами Ася. — Он такой же горячий, полный крови и влаги, как и прочие. Он тоже живёт и может умереть, вот и всё! Что же, меня ведь, как и тебя, учили общественной морали, всяким обязательствам, я уж и не помню, чему такому: физике, геометрии, готовить суп, знать эпоху Возрождения. А у меня был друг, много старше меня. Он в своей квартирке жил (это всё в Петербурге происходило, разумеется). Из окон видны были серое море, краны, корабли. Я туда почти каждый день бежала вечером. Мы занимались любовью и смотрели на корабли. Ещё ссорились. Я лепетала, что меня бабушка за уроки ругает (знал бы ты, какая семья у нас, какою идеалистического закали! жрецы науки, благоухающий гербарий!). Лепетала ещё, что у него бывшая жена на уме и ещё одна прежняя женщина, которая тоже к нему ходит, и он тогда мне звонит, чтобы я не шла. А я каждый день к нему хотела. В эту кровать, откуда краны видны. Чтобы было всё, только как я хочу и как положено (значит, только для меня хорошо)… Так я его любила, что мне одежда мешала, трусики, туфли. Я только совсем без ничего, с ним и в той кровати могла дышать и жить, а остальное было мучением. Какая уж тут геометрия!

А ему уже было тридцать четыре года, и он знал, как и для чего жить, и делал всё по-своему. Не угождал мне, а ссорился. Просто выбрасывал меня на лестницу. Я злилась, но снова приходили, целовала его дверь и дрожащей рукой всовывала ключ в замок. Однажды мы поссорились, и я решила не ходить туда больше. Очень уж унизительно показалось так жить. Две недели не была у него, но мучилась страшно. Уйду утром из дома — и иду куда глаза глядят. В какой-нибудь незнакомый район уеду на автобусе, а там многоэтажки, грязь по колено. Я вязну в этой грязи, плачу до того, что плакать устаю. Только горло болит. Погреюсь на какой-нибудь почте или в овощном магазине и снова куда-то еду. Так целых две недели. Октябрь, дождь… Из школы маме учительница позвонила: где Ася? Меня отругали, бабушке сделалось плохо, я заперлась в ванной… В общем, обычные детские глупости. Я на другое утро паинькой в школу пошла, а вечером — к нему. И даже удивлялась, зачем я целых две недели плакала и бродила по этим грязям и почтам, когда у меня в кармане ключи от всего, что для меня важно и нужно. Подхожу к двери, соседка напротив высовывается (вылитая Вера Герасимовна наша — улыбочки медовые и сахарные): «Деточка! Вы к Виктору? Он уехал, кажется. Я давно его не вижу». Почему уехал? Куда? А как же я? Я? Открываю двери — двойная была у него дверь — и вдруг запах… ужасный и незнакомый. И мой друг лежит посреди комнаты, вернее, то, что от него осталось. Жуткая зловонная лужа на полу, невыносимо омерзительная… Что-то вязкое сползло с костей… Лужа. Он, которого я так любила, сделался этой мерзостью! И навсегда! И никогда больше!.. Соседка в дверь лезет, а я стою в каком-то сером тумане, и будто подо мной люк открывается, и я скольжу в него, падаю… Упала в обморок. Как сегодня, наверное. Мне тогда было шестнадцать лет. Вот тогда-то я и поняла, какая ерунда, какая никчёмность всё, что не я. Всё, что другие понапридумывали. И привязанности все. К чему, если завтра ЭТО? И её ли жизнь черна, и всякая радость, и сладость — это лишь теперь? Ты тогда только жив, когда жив. Когда вокруг тебя и в тебе это горячее, живое, живое! Ты, Самоваров, про бляшки барановские сейчас бормотал, про эту парюру разнесчастную, — а ведь это всё прах, это не нужное. Есть из-за чего переживать! Да пусть берут, если им от этого хоть немного будет радости!

«Тогда она и рехнулась, гляди на любовника, превратившегося в лужу. И целую теорию придумала, ясненький ответ дала на вопрос: «Что делать?!» Испытывать содрогания амёбы. Главное, чтобы амёба была живая. Живых ей подавай…» Самоваров пристально поглядел в бледное лицо Аси (слёзы высохли на нём так же быстро, как и появились) и сказал:

— Ты права, быть может. По-своему. Да я и говорил, что личная гноя жизнь меня не касается. Живи, ощущай сколько хочешь и что хочешь. И даже все ли бляшки-безделушки пусть они прах, хотя я с этим и не согласен. Но наши двое, те, что живее всех живых, уже двух человек убили! Из живых мёртвые лужи сделали, вроде той, которой ты навек перепугалась.

Что же, пусть радуются? А ты просто мешок с костями? И будешь смотреть на всё это с улыбкой Джоконды?

Ася нахмурилась:

— Нет, это ужасно!.. Я не… Но ведь ничего уже не сделать? Ведь ничего нельзя сделать?

— Не знаю. Зато я понял одно: они сегодня рабов бить будут.

— Каких рабов? — удивлённо спросила Ася.

— Да пундыревских! Оленьков считает, что в них бриллианты спрятаны. А там нету ничего! Только перепортят вещи. Тебе всё равно, но это дико! Ты же чем-то отличаешься от павиана, ты же умна, ты же русская интеллигентка, ты же бескорыстна, ты же от Баранова бляшки приняла и остальное, что другие сто лет собирали! Зачем приняла? Чтоб отдать всё двум убийцам и мерзавцам? Пусть жизнью наслаждаются?

— Ты ничего не понял, — тихо и скорбно ответила Ася, — ты, Самоваров, туп и прям, как палка. К сожалению.

— Сожалей, сожалей! — кивнул он ей. — И слушай меня: они не полетят на Корсику, они ничего не сволокут этому хренову Сезару, они сядут в тюрьму! Вышло так, что только я могу это сделать. Никто ничего не знает и не подозревает. Придётся действовать мне…

— Но как?

— Не шлю ещё. Сейчас посмотрим.

Самоваров подошёл к окну, посмотрел на тёмный музейный двор. В свете малосильной лампочки служебного входа, всегда напоминавшей Самоварову лампочки над дверями больничных приёмных покоев, куда «скорая помощь»… Нет, не надо ничего вспоминать! В свете лампочки таинственно мерцали кучи хлама: сбитая чугунная ограда, заменённая теперь новой, гнилые доски, куски грязной плёнки, кирпичи — родные братья тех, которые заместили чегуйское золото. Не слишком привлекательная картинка. Нельзя ли сделать неё как-то иначе?

Самоваров схватил инструменты, вышел в коридор, постоял у массивной запертой двери. Дверь была дубовая, прочная, главное, такая красивая, что он не решился её трогать. Правда, под самым потолком в двери стёклышко было вставлено, поблёскивало в резном веночке… Деревянные лилии томного стиля модерн… Ведь не протиснешься в этот овальчик. Да и мимо оленьковского кабинета идти не стоит. Всё-таки эта парочка искателей сокровищ пока не подозревает, что кто-то есть рядом. Это хорошо.

Самоваров подошёл к окну, ещё раз со вздохом глянул и тёмный двор. Двор был глухой. пустой, а за ним — непроглядная тьма, которая утром материализуется в безлюдный сквер, теперь, в ноябре, голый и редкостно унылый.

Бежать надо будет тихонечко, мимо флигеля, к центральному входу. Там перелезть через декоративную ограду… И куда отправляться? В милицию? Это полторы троллейбусных остановки. Или, как некогда Баранов, в штаб ОМОНа? Тот совсем рядом. Самоваров взял нож и ловко полоснул лезвием по им же самим заклеенной щели между оконными створками (переклеивать придётся!). Затем разрезал все аккуратно заделанные бумагой щёлки и сильно дёрнул за ручку. Чёрт, забыл шпингалеты открыть! Дёрнул ещё раз. Стылая, смёрзшаяся, покойно расположившаяся зимовать рама туго подалась. Дунул в лицо холодный ветер с металлическим морозным привкусом. Ася удивлённо наблюдала за манипуляциями Самоварова, но тут не выдержала, спросила громко, с паническим испугом:

— Что ты собираешься делать?

— Я собираюсь выйти на улицу, — тихо сказал Николай.

— Со второго этажа?

— Да! Вернее, с замечательного респектабельного, высокооконного генерал-губернаторского бельэтажа. Хорошая у меня мастерская, хоть и в боковом крыле, а?

— Высоко ведь!

Самоваров высунулся наружу. Прямо под его окнами располагалась солидная мусорная куча. Всё же не асфальт, не кирпичи! Вполне приемлемая куча: крашеная штукатурка, ссохшиеся тряпки, опилки. Да он и не собирался прыгать. Он прикрыл окно, чтобы не дуло, и сел на диван рядом с Асей.

— Слушай меня, — сказал серьёзно. — Я сейчас выйду на улицу, а ты погаси лампу и сиди здесь тихонечко, пока я не вернусь. А если я не вернусь, сиди тихонечко до утра. Хочешь — вздремни, главное, чтобы тихо было. Ты ведь темноты не боишься, я правильно понял? Ну и не бойся. Всё скоро кончится.

Ася слушала не мигая и вдруг вцепилась в него костлявыми руками:

— Не ходи! Не ходи! Пусть уж они… не ходи, они же тебя убьют!

Самоваров отрывал от пиджака цепкие пальцы, но она снова хватала его с непостижимым проворством обезумевшего животного. Самоваров прекратил сопротивление, дал обвить себя нерасторжимым, как морской узел, объятием и придушенно захрипел;

— Ты что, ополоумела? С чего ты взяла, что я к ним пойду? Разве я кретин? Я вылезу сейчас во двор и сбегаю в милицию. Надо же им дать знать, что золото заменили кирпичами. Пусть-ка их застукают на месте преступления! Чего тут опасного? Дело десяти минут. Пусти!

Ася подержала его немного, посоображала и, наконец, ослабила хватку. Самоваров встал, расправился, сдвинул на место скособочившуюся во время возни с Асей одежду и вытянул придавленную шею.

— Чёрт знает что! Ася, будь умницей, сделай всё как я сказал. Лампу давай прямо сейчас потушим. Вот так. Когда я вылезу, прикрой окно: дует вон как — и пыль несёт. А тут у меня вещи ценные, ковчежец твой стоит. Всё, пока.

Он влез на широкий подоконник, распахнул створки окна, выпрямился во весь свой рост, во всю высоту представительного генерал-губернаторского окна. Глянул вниз. «Ну, давай, супермен!» Сзади со свистом и всхлипами дышала Ася.

Самоваров действительно не собирался прыгать с бельэтажа в мусорную кучу. Не с его протезом проделывать такие штучки. К тому же под симпатичной драной плёнкой мог оказаться зубодробительный обрезок водопроводной трубы или какая-нибудь чугунная гадость с ограды. Осторожный Самоваров задумал спуститься по водосточной трубе. Она была новенькая, блестела ещё рыбьим серебром, а крепления её, хоть и довольно ржавые, восходили к генерал-губернаторским временам, стало быть, были глубоко и прочно вогнаны в стену. Старомодное сползание во вкусе покойного Жана Маре показалось Самоварову менее хлопотным и рискованным, чем лихой прыжок из окошка. К тому же прыжок невозможен без пяти — семи репетиций и груды излюбленных каскадёрами пустых картонных ящиков из-под помидоров, которые здорово смягчают падение.

Самоваров ещё раз хорошенько всё взвесил, потянулся влево, прильнул к шершавосыпучей оштукатуренной стене и осторожно поставил живую ногу на неширокий карниз, бог знает зачем присобаченный вдоль бельэтажа неким, как писалось в музейном буклете, «неизвестным архитектором середины XIX в.». Лепной этот карниз здания не красил. Перемудрил с ним неизвестный архитектор — либо дурил со скуки, либо обладал пророческим даром и прозревал сквозь века, что реставратору мебели Николаю Самоварову понадобится зачем-то лезть к водосточной трубе. До трубы было всего полтора шага, и поэтому, когда на карниз ступила самоваровская, как он говаривал, костяная нога, малопослушная и бесчувственная, он сам ухватился уже за крепление водостока. Всего миг парил он без опоры, а потом уже полз, валился стремительно вниз, стараясь крепче прихватывать замёрзшую и оттого липкую трубу, но не задерживаться на ней, чтобы не сокрушить хрупкое, для небесной капели предназначенное сооружение тяжестью неуклюжего тела. В кучу он свергся благополучно и даже присел на неё не потому, что больно упал, а чтобы прийти в себя и оценить свой успех. Кажется, всё было хорошо, он оказался на воле. И Ася окно прикрыла. Самоваров видел теперь на стекле своего окна сероватый мертвенный ночной блик, а сквозь него — смутное пятнышко ангельского лица. В минусах были ободранные ладони и — куда досаднее — затяжка и большая треугольная прореха на пиджаке — хоть и рабочем, но вполне приличном и никак ещё не нуждавшемся в замене. Эта минута, проведённая на мусорной куче, показала ему также очень ясно, что Самоваров зря не прихватил куртку: ноябрьский мороз обгладывал до костей. Дурак, не догадался попросить Асю сбросить вещички, если уж лезть по трубе одетым ему было несподручно.

Самоваров вскочил, поёжился и решил согреться бодрой спортивной ходьбой до штаба ОМОНа. Даже если и не требовать немедленной подмоги для обнаружения в ящике кирпичей и поимки за руку осквернителя ленинского образа, то хоть позвонить оттуда можно? Уличных автоматов поблизости не было.

Итак, Самоваров двинулся по улице, подрагивая стынущими на ветру мышцами и усиленно вращая лопатками. Он дошёл до угла генерал-губернаторского дома, за углом уже показались и ряд чахлых ёлочек, невзрачных, как ёжики, и крыльцо главного входа, и рекламные щиты, продавленные в мае и до сих пор не заменённые. А главное, показался плёвый чугунный заборчик, ростом ниже колена, преодолев который Самоваров хотел вырваться в большой мир и взывать о помощи.

Но судьба желала иного. В эту именно минуту жёлто и нагло вспыхнули окна в полуподвале запасников скульптуры. Там висели лампочки без абажуров, а потолок находился почти на уровне земли, поэтому яркие полосы света вытянулись далеко и придали смутно сереющему хламу во дворе резкие очертания и длинные тени. Самоваров увидел это краем глаза и хотя душой был уже за заборчиком, уже стискивал в руках телефонную трубку и трубил в неё нечеловеческим голосом: «Держите вора!», он не мог не замедлить шага, не глянуть на возмутительные жёлтые пятна и не сообразить наконец, что они обозначают.

«Вот они! Рабов бить пришли!» — догадался Самоваров и не смог идти дальше. Будут бить, будут крошить прямо сейчас, рыться в обломках, и пока он добежит до ОМОНа, не будет уже никаких несчастных рабов, отлитых несчастным Пундыревым. Такой уж гипс материал — неверный и непрочный. Мрамор бедности. Ася предпочитала либо до точки, до беспредметности принципиальный авангард, либо уж забубённый классицизм — она всё искала — «большие стили» и недолюбливала толпу грубых гипсовых монстров с кубическими коленками и треугольными переносицами. Самоваров же, бывая в странном заповеднике сосланных кумиров (а он часто туда спускался и всякий раз удивлялся дикости представшей перед глазами картины), рабами любовался. Казалось, рабы проломили башками пол и вырвались из преисподней, где их рвали крючьями и поджаривали на сковородках. И Ленин им предводительствовал кряжистый, сундукообразный, со свирепым лицом и ладонями большими, как лопаты.

Сейчас их будут бить. Самоварову даже послышался звук удара и тупое тюканье. Конечно, уже начали! Он, спеша и прихрамывая, направился назад через двор к служебному входу, ключ от которою у Баранова отобрали, а у него-то нет! Но у двери остановился. Представился ему дюжий Денис с кобурой на боку и с топором в руках. В конце концов, долбит же он чем-то статуи! Самоваров вернулся к мусорной куче, куда приземлился несколько минут назад, и лихорадочно стал разгребать бездарный хлам — куски кирпичей и штукатурки, мятые банки из-под краски, тряпки. Самоваров искал палку, но нашёл кое-что получше: довольно тяжёлый обломок чугунной генерал-губернаторской ограды. Ограда была классическая, то есть символизировала частокол античных копий. Кусок такого копья с острым, некогда золочёным наконечником выглядел вполне увесисто и прочно. Поигрывая этим гомеровским оружием, Самоваров двинулся к служебному входу. Он боялся одного: чтобы не была изнутри закрыта дверь на какую-нибудь щеколду. Дверь была отперта… Самоваров тихонько, на ощупь, прошёл сени и сунул голову в коридор. Одна только дверь — та самая дверь, скульптурного запасника, — была распахнута настежь, и густая казённая желтизна электричества лилась из неё. Звуки тюканья по гипсу тут уже были слышны явственно.

Самоваров осторожно, по стенке продвинулся к двери, сжал понадёжнее своё копьё (ни дать ни взять Чингачгук или голодранец из свиты Спартака!) и заглянул внутрь. Среди знакомого леса скульптур в углу, где мучились и пытались выпрямить свои спины перекорёженные кубизмом рабы, сидел на корточках Денис Богун и старательно дробил молотком громадную гипсовую голень. Короткий ломик поблёскивал рядом. Голень принадлежала изваянию умирающего раба. Сам бедняга-раб лежал, опрокинутый навзничь, с развороченной утробой. «Умирающий раб! Про которого я вчера Асе говорил! И я бы начал с него — тут побольше подходящих объёмов. Ай, недостаточно глуп наш неандерталец оказался… Всё верно сообразил…»

Денис вдруг прервал тюканье и повернулся к двери. С минуту они с Самоваровым смотрели друг на друга, и Самоваров сразу по неподвижным Денисовым глазам понял, что тот его увидел. Получалось как в том письме: «САМОВАРОВ ВСЁ ЗНАЕТ»… «И до чего он на пундыревских красавцев похож», — изумился Самоваров, косясь на громадную, облитую джинсами ляжку, тяжёлое кубическое колено, без излишних деталей тёсаное розовое лицо. Большая, лопатой, рука тихо потянулась к ломику. Самоваров держал своё копьё сбоку, за дверным косяком. Он мигом оценил Денисово привычное хватанье за верную железяку при виде ненужного, мешающего, безоружного человека. В который же это он раз?..

Денис уже был вооружён ломиком. Пристально-стеклянно глянул прямо Самоварову в глаза и сказал тихо и грубо:

— Иди отсюда, Самоваров!

— Думаешь, пойду? Чтобы ты меня, как Сентюрина или старуху, сзади игрушкой своей огрел?

Денис улыбнулся своей простодушной улыбкой. Не то чтобы он был так уж простодушен или сейчас ему вдруг стало весело. Просто мимических гримас у Дениса было всего две: улыбка вот эта на все случаи жизни да ещё — как и назвать? — пожалуй, отсутствие улыбки. Для тех ситуаций, когда улыбка не нужна.

— А выбирай, Самоваров, — улыбался Денис. — Хоть спереди, хоть сзади. Что в лоб, что по лбу. Ги! — произнёс он первобытный звук, отдалённо напоминающий человеческий смех.

Самоваров помолчал, привалился к косяку, изо всех сил стараясь скрыть, что вооружён обломком античного копья. Денис пожал плечами, стукнул ломиком, расколол рабскую голень и отбросил её со стуком в сторону. Когда он занёс ломик над плечом несчастного раба, Самоваров тихо сказал:

— Брось! Брось, брось, тебе говорит!

— Пошёл ты! — огрызнулся Денис.

— Брось! И так наворотил уже дел выше головы. Ведь ничего в статуях этих нет, дубина!

Денис повернул к нему лицо, уже без улыбки:

— Как нет? Чего нет? Ты чего?

— А того. Вы ведь бриллианты ищете, я знаю. Только нет тут ничего, задрипанный Индиана Джонс.

Денис порозовел и замер.

— С чего ты взял? — наконец спросил он.

— Знаю. Я тут со старухой Лукирич подружился, она-то и рассказала мне, что дурачила всех. Сенсаций ей захотелось. Да чего тебе толковать… В общем, кроме гипса, ничего ты здесь не найдёшь, хоть тресни. Так что бросай это дело.

— Ага! Брошу! Чтобы ты тут поработал и камушки достал?

— Зачем мне бриллианты? Я не дама, — спокойно парировал Николай.

— Да не держи ты меня за тупого! — крикнул охранник. — Чего припёрся-то? Добро государственное спасать? Нет, ты не дурак. Только я сюда раньше пришёл. Ничего не поделаешь. Наше всё.

Денис был спокоен, и только лицо его, ровно-розовое, перестало улыбаться. Но Самоваров понял — да он и прежде знал, ещё когда шёл на жёлтый свет, — не выйти ему из подвала, если… Что «если»? Денис — здоровый, тренированый бугай с ломиком и молотком. «Слава богу, хоть пушку снял», — вздохнул Самоваров, оглядев могучий Денисов торс. Снял, чтобы не жала, чтобы не мешала рабов крушить. На гипс сейчас не всерьёз замахивается — время тянет, решает, как бы получше обойтись с назойливым Самоваровым. Думает он, может, и туго, и долго, а орудует быстро.

Быстро! Быстро! И ведь ему, Самоварову, тоже надо быстро, быстро! Ведь где-то здесь Оленьков, он удалился от грязных, требующих физических затрат дел, но он ведь рядом! Против двоих трудно Самоварову придётся. Как глупо. Плохонький выходит боевик. Супермен — Самоваров. Конан — варвар. С копьём. Двое будут его убивать. Оленьков, разумеется, не атлет и вообще нежен. И костюмчик свой пожалеет. Но когда судьба решается (и жизнь! и Корсика! и «боинг» с шампанским на волоске!), то очень может для себя постараться. Значит — быстро!

И Самоваров пошёл, стараясь разумно держаться за статуями покрупнее, впиваясь в Дениса взглядом, чтобы не прозевать ни одно движение охранника. Двинулся быстро и быстро заговорил:

— Всё, кончай. Хватит. Наигрался. Брось свои инструменты, пойдёшь со мной. Учти, всем всё уже известно — и про Сентюрина, и про ваше дежурство в подъезде на Симановича, и про ключи, украденные у студента. Всё, окончен бал. Давай, давай, соображай! Лучше послушайся меня — и без фокусов…

Конечно, Самоваров нёс чушь, даже Денису было под силу это понять. Так, словесный горох.

Нечто вроде угрожающего кошачьего фырканья и хвоста трубой. Нечто вроде гиканья и «ура», летящих из окопчика. Вечное желание напугать врага и себя опьянить. Денис это мигом смекнул — он быстро соображал, когда дело касалось опасности, схватки, любого телесного движения. Тут он был чуток и скор, тут он был далеко не туп! Медленно, хрустнув каким-то суставом, Денис полуподнялся и встал в странную орангутанью стойку, прицельно и сосредоточенно глянул из-за бронзового плеча статуи знатной доярки, из-за высокой её груди, обложенной грубо и криво слепленными орденами. Даже лицо его не казалось больше ни тупым, ни грубым, только страшным в каком-то античном бесстрастном напряжении. «Так вот для чего ты создан! — безразлично подумал Николай. — Да разве могут создаваться для этого люди?»

Самоваров наступал, сжимая в руке кусок генерал-губернаторской золочёной ограды, и понимал, что нелепо и безнадёжно всякое его столкновение с доисторическим бойцом совершенной, убойной породы. И всё-таки он почему-то надеялся, что возьмёт эту непроницаемую силу сбившейся в ком где-то в глубине груди своей силушкой, причём силушкой не мышц — ненависти. Такой в нём дрожал оголённый провод: тронь только — земля волной содрогнётся под ногами, и всё станет черно!

Он думал именно о схватке, о соприкосновении, и то, что сделал Денис (столь естественное, но столь удивившее бедного Самоварова), застало его врасплох. Выставив правую руку с молотком, Денис вдруг левой метнул нечто тяжёлое и острое Самоварову прямо в сердце. Это был ломик. Особенный ломик. Заточенный с одной стороны плоско и тонко, как китайский мясной нож. Самоваров не ждал этого… Но что-то в нём, тоже доисторическое, что берегло его и спасало, ожидало этого независимо от него, потому что он вдруг дёрнулся, удивляясь себе, вправо, и страшная боль впилась в его руку повыше локтя, как раз напротив сердца, рядом с ним, совсем рядом. Острие прошило руку чуть ли не насквозь, даже, кажется, скребануло по кости. Но даже посмотреть в сторону Самоваров не мог. Денис шёл к нему с молотком, уже не очень прячась, не пригибаясь, ещё без улыбки, но уже с привычной твёрдостью в ногах. У Николая на миг всё посерело в глазах — и тут же залилось цветными огненными пузырями. Когда из пузырей на него глянула физиономия Дениса, она была уже такой близкой, крупной, различимой до золотинок в неподвижных серых глазах и частого узора пор на коже, что стало ясно: теперь всё, теперь его силы тают, и античное копьё в сто пудов весом слишком тяжело для бессильно разжимающихся пальцев. Тело уходило, забывалось, слабело (о, как он помнил это! там! тогда! на крыше! зачем же ещё раз?), но разум, напротив, яснел, потому что всё другое уже не было нужно. А уж разум его помнил и знал кое-что недоступное пёсьему чутью Дениса. Разум помнил, например, до мелочей это странное помещение (слишком часто приходилось тут бывать!). Помнил это скопище безжизненных голов и тел, их разновеликость, дыры их зрачков, шершавость и тестяные шлёпки лепки, тёмный бронзовый блеск и восковую прозрачность мрамора. Он помнил, что та громадная статуя гимнастки, которая высилась сейчас над деловито и сосредоточенно шествующим его убивать Денисом, кренится из-за кривизны пола и глупости не предусмотревшего чего-то скульптора так, что однажды, когда кто-то неловко задел… Самоваров последним, не вполне точным движением ступил или даже, скорее, чуть наклонился в сторону, с грохотом бросил копьё и всем телом пихнул торчащую перед ним скульптуру. Это был дурацкий бетонный мальчик в трусиках, с парой пингвинов в обнимку. Самоваров прежде всегда дивился нелепости самого замысла этой скульптурной группы (откуда голые мальчики в Антарктиде?), но сейчас она была самым необходимым ему произведением искусства на земле, так как рухнула в ноги недоступной для Самоварова гимнастки. Колоссальная бронзовая дева послушно качнулась и обрушилась на Дениса, который шёл убивать реставратора. Страшный грохот, в котором Самоваров расслышал и влажный треск, и какое-то нечеловеческое хмыканье, потряс полуподвал. Из-под распростёртой бронзовой фигуры, нелепо оттопырившей к потолку гигантские ягодицы, выбивались и дёргались джинсовые ноги в пёстрых кроссовках. Самоваров в ужасе подскочил и попытался отодвинуть деву, но ничего не смог сделать одной рукой. Вторая рука была чужая, громадная, налитая болью. Самоваров присел поодаль на чьи-то бронзовые плечи и глянул наконец на свою левую руку.

Кровь уже вымочила и отяжелила рукав. Самоваров стал искать точку, которую нужно прижать — через пиджак, потому что пиджак он снять не мог. Точку он, кажется, нашёл, но у него не было сил на неё давить… «Надо выбираться куда-нибудь к телефону, — морщась, соображал Самоваров. — Не то истеку кровью… Да ведь сюда идут… А, это Оленьков, как я про него забыл?..»

Борис Викторович Оленьков не спеша спускался со второго этажа. Его спокойные лёгкие шаги Самоваров прослушал, следя за знакомыми поворотами музейной лестницы. Наконец шаги послышались в полуподвале. Элегантная фигура возникла в дверном проёме.

— Чем ты тут гремишь, будто сваи забиваешь? — недовольно осведомился Оленьков, вглядываясь из-за бронзовых и гипсовых голов в заветный пундыревский угол.

Ему никто не ответил. Оленьков сделал несколько неуверенных шагов и бедром вперёд стал протискиваться между изваяний к покалеченному рабу. Самоваров видел директора, но прежде чем окликнуть его, решил подобрать своё копьё и Денисовы «орудия труда». Держать их в руках он не хотел, да и не мог, поэтому аккуратно сложил их рядышком и для верности наступил сверху ботинками.

Оленькой повернулся на шум. Увидев Самоварова, застыл в изумлении. Реставратор мебели восседал па бронзовой скульптуре и крутил на левом рукаве, повыше локти, какую-то тряпку, даже зубами её подхватывал, пытаясь завязать узел. Если изумление тяжелодумного, но чуткого Дениса длилось в подобной ситуации долю мгновения, практически незаметную, но достаточную для того, чтобы включились подсознание и всякие прочие штуки, незаменимые у зверей, цивилизованный Оленьков замер надолго. Его нижняя челюсть, украшенная бородкой, заметно отделилась от верхней и так застыла. Остановились и живые, с блеском, глаза. Какое-то время Борис Викторович боролся с посетившей его спасительной догадкой, что всё видимое — сон, и он вот-вот очнётся у себя в кабинете, среди родной канадской мебели, бронзовых подсвечников и обманчивой полутьмы. Но дикое видение унылою и бледного самоваровского лица не расплывалось и не исчезало, а в бок реалистически больно упёрся бронзовый локоть какой-то скульптуры.

— Что? Что? Откуда вы? — наконец произнёс Оленьков после нескольких неудачных попыток задать вопросы, вместо которых из него вылетели лишь слабые нечленораздельные стенания.

Самоваров смотрел на директора тусклым, страдальческим и сумасшедшим взглядом.

— Подойдите сюда. Помогите, — тихо попросил он.

Оленьков протиснулся в центр помещения, где был довольно широкий проход к наиболее ценным статуям, хранившимся у стены (в том числе к группе Пундырева). Самоваров сидел на нелепом бронзовом зубре ростом со свинью. Здесь же простёрлось тело Дениса Богуна, смятое бронзовой девой. Увидев Дениса, Оленьков побелел, как молоко, закрыл наконец рот и вопросительно уставился на Самоварова. Рукав серого самоваровского пиджака и его бок побурели от крови. Кажется, немного крови и на пол капнуло. Оленькова затошнило. Он всё ещё ничего не понимал, даже того, что Денис сообразил в первую же секунду: САМОВАРОВ ЗНАЕТ ВСЁ.

— Подойдите, — тихо проговорил Самоваров. — Попытайтесь убрать статую. Я не могу. Побыстрее, может, он жив ещё.

Обескураженный Борис Викторович послушно упёрся в мощную руку гимнастки и постарался сдвинуть статую. Было очень тяжело. Он бросил свои попытки и брезгливо отёр пальцы от пыли, многие годы оседавшей на забытые скульптуры.

— Ну, что же вы! Это не так сложно! Ещё чуть-чуть, — подбадривал его Самоваров.

— Что здесь, в конце концов, происходит? — вскипел вдруг Оленьков прорезавшимся из глубины души директорским гневом.

— Вам лучше знать. Вы ведь сокровища ищете, — тихим голосом сказал Самоваров. — Только, бога ради, спасите своего… товарища. Убери это идолище — и быстрее вызовите «скорую помощь». Это всё серьёзно.

Оленькой снова взялся за бронзовый локоть атлетки, но тут же его бросил. Теперь только он понял, что всё это значит. Молоко в его лице подёрнулось яркими клубничными полосами. Он невольно обернулся в угол, где корячились злосчастные рабы и белели обломки второй после Ленина гипсовой жертвы.

— Он ничего не нашёл, не беспокойтесь. Или не радуйтесь. Бегите вызывать «скорую»!

— Зачем «скорая»? Нет, это уже ни к чему… Ах, боже мой, боже мой! — фальцетом застонал Оленьков.

Он колебался. Титанические гипсовые тела издевательски растопырили ужасные угловатые руки. И где-то там, в безобразных этих фигурищах, пряталась завидная вещица, вернее, целых девять завидных вещиц. Не так-то легко было уйти и бросить то, из-за чего… Всё достанется чёртову реставратору? Конечно. Чего бы тогда он здесь засел? А Денис? Как же это?.. Самоваров? Тихонький такой?.. Да ради бриллиантовой вещи всякий героем станет. Вон железки какие-то возле него — стукнет по черепу и… Не стоит терять времени.

Справившись со своей досадой, Борис Викторович двинулся к двери. Чёрт с ними, с бриллиантами!

В дверях столкнулся всё с тем же Самоваровым. И как только тот проскользнул раньше? В грудь директора, в его нежно отливающий неземной синевой галстук грубо упёрлась острая чёрная штуковина со следами позолоты.

— Вы что, с ума сошли? Пропустите! — возмутился Оленьков и стал отпихивать Самоварова, пятная манжеты чем-то рыжим. Но тут же получил неожиданный удар по колену и повалился на пол.

— Я передумал, — преспокойно заявил Самоваров. — Идите-ка ещё потрудитесь со статуей, не прикидывайтесь слабаком.

— При чём тут я? Есть служба спасения и «скорая помощь». Сами же говорили! Да вы, по-моему, нездоровы. Что это у вас с пиджаком?

— Соус барбекю, — слабо засмеялся Николай. — Я ранен вашим другом, как вы справедливо выразились, прямо в пиджак. Так что вставайте с пола, и пошли оказывать первую помощь верному оруженосцу. Это должен уметь каждый.

Оленьков не хотел вставать. Он хотел бежать из страшной комнаты Синей Бороды хоть на четвереньках, но зловредный Самоваров поддел его под бороду грязным золочёным копьём.

— Вы-то хоть понимаете, Борис Викторович, что мы одни? И что у меня не дрогнет рука побеспокоить вас этой штукой?

— Я только… вызвать врача! — продолжал упрямиться Оленьков, цепляясь за копьё и пытаясь отвести его от себя. Тут-то он и почувствовал неимоверную силу дрожащих самоваровских рук. Вспомнил, что чёртов инвалид занимался каким-то странным спортом, армрестлингом, именно для рук. Он запросто гнул всякие железки на музейной вечеринке Восьмого марта! Тогда Самоваров смеялся, а теперь лицо у инвалида нехорошее: злое, бледное и влажное.

— Я только вызову «скорую помощь», — побарахтался ещё Оленьков. — Вы сами просили!

— Я же сказал, что передумал. Никого вы не вызовете. Удерёте. Вы же удирать собрались? Во Францию?

— Ну и чушь же вы мелете. Я еду в служебную командировку. Зачем мне удирать? Кто вообще сейчас удирает, когда есть свобода выезда?

— Ворьё вроде вас удирает. Всегда удирает. Ворьё всех стран и народов.

Оленьков возмутился:

— Вы больны. Только это извиняет вас и ваши заявления.

— Нас всех вылечат, — ответил Самоваров. Он стал пободрее, оживился. Слабеть было нельзя — ему теперь нужен был смирный Оленьков. — Вас, правда, лечить не будут. Вас посадят в тюрьму.

Оленьков фыркнул:

— Вы с Барановым всерьёз надеетесь на то, что сплетни из Интернета сыграют какую-то роль? И вы чего-то хотите добиться? Вы, два придурка? Кто вы такие, кто нас будет слушать? Да вы знаете, какие люди…

— Из-за вас суетятся? Знаю, видел. Не такие уж тузы! Жирный мальчик из департамента, оттуда же — дамочка. И как же оплачиваются их труды, по линии вашего культурного обмена с Чёртовым домом?

— Каким ещё Чёртовым домом? — удивился Борис Викторович.

— Дивная такая вилла. Висит, как жировик, над Средиземным морем, — объяснил Николай. — Там у вас дружок живёт, полноватый, с усиками. Большой мастер по муляжам (вы должны знать, что это такое, раз влезли в дело). Дружок ваш… Про которого любит посплетничать Интерпол… заметьте, Интерпол, а не Интернет… какой же вы дремучий! Это ведь разные вещи… Из-за вашей дремучести и авантюра ваша лопнула… Майор Новиков… и общем, у него всё готово…

Самоваров понимал, что говорил слишком много, и голос его был всё тише, и липкая влага покрывала лицо. «Сколько и крови уже потерял? До сих пор, кажется, сочится. Хренов жгут! Слабый. Такие разве жгуты? Этот гад сейчас догадается, что я еле на ногах стою. Какая ночь длинная, длинная, длинная… Если я переживу её… Не надо думать! Если Оленькова сейчас отпустить, он удерёт. Тут под окном его «ауди» цвета солёного огурца… Мне всё равно конец. А Ася? Я просил её заснуть, и она вполне могла заснуть, она такая странная… Несчастная, она ведь сдвинулась. А я тоже сейчас превращусь в лужу, не такую, правда, мерзкую, как та, но в том же духе… А Стас где? Где все? Опять, опять наркоз…» Над Николаем поплыл мучительно серый потолок, и его самого покатили по каким-то загогулистым коридорам в операционную, в которой всплывало из ада многоглазое солнце и расточалось, дрожа зелёными червячками — следами огней в темноте.

Самоваров очнулся в ту минуту, когда Оленьков понял, что его мучитель теряет сознание.

— Куда! — злобным шёпотом цыкнул он расхитителю. — Я тебя прикончу, если ещё раз дёрнешься. Иди же, наконец, к своему придавленному другу. Иди и спасай его. Или не хочешь? Лучше обойтись без него? Много знает?

Борис Викторович недовольно насупился:

— Это вы его угробили. Что, разве статуя сама упала?

— Статуя… — поправил Самоваров. — Стоит статуя в лучах заката…

— Вы бредите?

— Нет. — Он опять собрался с силами. — Но статуя пришибла вашего подельника. А вы ведь с ним на Лазурный Берег собрались. Или, не будь этой очаровательной бронзовой девушки, вы бы его сами — того?..

— Нет, это невыносимо. Это что, выкладки вашего обшарпанного майора? — возмутился Оленьков. — Я тут вообще ни при чём. И если Скальдини каким-то образом нечист на руку, я этого не знал. Не знал! И выставка задумывалась вполне добросовестно…

— А барановское золото где? — напрямик спросил Самоваров. — Где кирпичи, я знаю, а вот где золото? В комоде у вас?

Борис Викторович рассеянно озирался и снова пятился к выходу. Николай, бессильно дрожа, стоял в дверях. Он знал, что до телефона по крутым лестницам и длинным коридорам ему самому уже не дотащиться, а Борис Викторович рвётся к выходу, к «ауди», к «боингу». Нет уж, пусть остаётся здесь, среди скульптур…

Сладкая дурнота гнула и туманила. Недаром римские патриции считали, что вскрытие вен — лучшая из смертей, она подобна сну. Умираешь без особенной боли и безобразных конвульсий. Патрициев не должны видеть некрасивыми. Правда, кровь… Но красное красиво. Хотя многие на неё не могут смотреть… «Мою красоту теперь некому оценить, — плавал в полубреду Самоваров. — Гидравлику не по зубам. Для него бесплатное некрасиво. Хотя здесь, среди статуй… которые, впрочем, в большинстве своём халтура и дрянь… И дева медная Венера, которая задушила бедного Дениса… Дева медная… но я-то, я-то её толкнул!»

Самоваров за одиннадцать месяцев службы в уголовном розыске ни разу не убил человека. Так вышло, что занимался он в милиции семейными мордобоями, которые хоть и могли привести к летальным исходам, но вовсе не угрожали здоровью и жизни сыщика. Чаще всего Самоваров исследовал тонкости взаимоотношений пьяных зюзь. Таинственностью выделялось дело коварного племянника — спёр у дяди видик и перетянутую резинкой пачечку долларов. Ещё трое сопляков стащили из школьного химкабинета бутыль с кислотой и какие-то попавшиеся под руку соли натрия. Всё это обошлось без погонь и пальбы. Самоваров слыл виртуозом нудных дел. Зюзи у него каялись, припёртые к стенке, племянники доставали из-под ножки стола краденые доллары. Самоваров ни за кем не бегал и никого не убивал. Это его убивали — как раз когда он за кем-то бежал. Его и сегодня убивали, и если бы не бронзовая атлетка… А всё-таки тяжело, что Денис, треснув какою-то костью, затих. Сотворить такое… И выхода у него не было, и на душе нехорошо. Теперь вот снова всё плывёт и зернится перед глазами. Сливаются в амёбные пятна очертания скульптур, сливаются и разлепляются, сцепляясь иначе. Плывёшь, плывёшь, Самоваров…

Какое-то движение серо-жёлтых амёб вдруг показалось неприродным и назойливым. Самоваров усилием неведомых, бдящих ещё в нём сил заставил амёб расступиться, чтоб увидеть, как Борис Викторович забрался за среднего роста скульптуру Ленина. Недвижный вождь был насуплен и раздумчиво шарил по собственным гипсовым карманам. Статуя помещалась прямо против двери. Оленьков с кряхтеньем толкал её в спину. Ленин прочно расставил ноги в широких брючинах на широком параллелепипеде постамента и посторонним усилиям поддавался плохо. Самоваров равнодушно взирал на потуги директора сквозь проволочную ограду непослушных уже ресниц (веки казались тяжёлыми и огромными, как у Вия). «Вот стервец! Сообразил! Меня же решил убить моим же оружием… Ну, потей, потей, это же гипсовая скульптура для школ, она же проверялась и испытывалась, чтобы резвые детки случаем дедушку Ленина не опрокинули!» Наконец несгибаемый Ильич накренился и с тёплой улыбкой упал на Самоварова. Борис Викторович тотчас же порхнул в дверной проём, перепрыгивая на ходу через обломки. Он был крайне удивлён тем, что ему пришлось больно упасть и зашибить нос гипсовой крошкой. Самоваров успел-таки уклониться — он просто свалился в сторону. Реставратор теперь полз сквозь белоснежную кучу останков вождя к двери, хватал Оленькова за пиджак, за ляжки, даже укусил его два раза.

Они сцепились, покатились по гипсовым остриям, давя и терзая друг друга. Кровь из разбитого носа Оленькова струилась Самоварову на грудь. «Кровь за кровь», — скрипел он и чувствовал, как горячей влагой тронулась собственная рана на руке — должно быть, лопнул жгут. Самоваров одной рукой пытался обхватить, прижать Оленькова к полу. Раненая рука была как плеть — чужая, мёртвая. Борис Викторович, весь окровавленный, измученный и налившийся злой силой, вдруг схватил Самоварова за горло, так что тому ничего не оставалось больше, как сунуть директору колено между ног и, почуяв ослабевшую хватку, ударить лбом под подбородок, а потом ещё по распухшему носу, а потом…

Вдруг музейное здание потряс душераздирающий звонок, а через несколько секунд — другой. Борис Викторович и Самоваров замерли и ещё крепче сжали друг друга. «Ася?» — промелькнуло у Самоварова в отказывающемся работать мозгу. Звонки говорили о том, что нарушена сигнализация, и истошный звон был для Самоварова избавлением, ведь через несколько минут… Николай последним усилием воли обнял за шею Оленькова, глядя на отражения лампочек в его выпученных, нечеловеческих глазах. «Я тебе сейчас шею сломаю, только пошевелись», — прошептал он в поросшее мелкими волосками ухо противника, но тот ничего не услышал, потому что голоса у Самоварова уже не было, не было и сил, только судорога в руке, только неизвестно откуда взявшаяся неодолимая мощь, существующая вне всяких желаний…

…Третий, как в театре, истерический звонок огласил музейные стены…

Неделю назад выпал снег. Остановилось время. Зимой время всегда останавливается. Сотня белых дней стоит неподвижно, не меняясь в цвете. Снег — словно берег, которого ждали. Сколько можно было повторять: «Скорее бы снег!» Теперь надо начинать ждать весну.

Повеселевший, но ещё слабый Самоваров, выйдя из больницы, вечерами лежал в своей квартирке под зелёным клетчатым пледом, на тугой подушке. Он с беспечностью прихворнувшего семиклассника вечерами почитывал детективы и готовился к принятию диетических блюд, которые приходила готовить Вера Герасимовна. Она знала «бедного Колю» едва ли не с пелёнок, дружила с его матерью, жила в соседнем подъезде и, стало быть, имела полнейшее право душить его своими заботами. Она искренне была уверена в том, что Коля «всем, всем ей обязан», ведь именно она притащила его в своё время в музей. Как же он мог не быть ей обязанным своим возвращением к жизни!

Сейчас Вера Герасимовна готовила на кухне очередной невыразимо безвкусный диетический супчик. По её мнению, только несъедобная водянистая пища соответствовала состоянию несчастного больного и могла возродить его силы. Время от времени Вера Герасимовна врывалась к Самоварову, чтобы сообщить что-нибудь важное и волнующее.

— Послушай, Коля, — всякий раз начинала она, возникая перед ним то с ножом, то с парой морковок, то с растрёпанным пакетом лаврового листа.

Самоваров страдальчески переводил взгляд с книги на Веру Герасимовну и вежливо слушал, думая о своём. Он мог бы варить супы и сам, даже гораздо более приличные, но отвертеться от забот энергичной дамы не сумел и махнул на ситуацию рукой. Скоро Самоваров собирался выйти на работу и надеялся, что тогда акты милосердия Веры Герасимовны автоматически пресекутся.

— Послушай, Коля, — в очередной раз проговорила Вера Герасимовна и потрясла половником, который мучительно напомнил Самоварову о близкой необходимости хлебать ритуальный суп. — Ольга Тобольцева сделала Сумятину заказ восстановить скульптуры Пундырева и даже хочет ввести их в экспозицию. Правда, где-то на лестничной клетке. Замечательно, правда?

— Угу, — равнодушно отозвался Самоваров. Он считал сотрудничавшего с музеем Сумятина бездарным скульптором. Вера Герасимовна знала это и ответила на невысказанные резкие слова:

— Но надо же учесть то, что от него ушла жена…

Самоваров вяло поморщился, и Вера Герасимовна снова отреагировала на то, что он, по её мнению, подумал:

— Нет! Ты, Коля, максималист, а так нельзя! Думаешь, Ольга хуже твоего в скульптуре разбирается? Но она поддержала человека, от которого ушла жена. Не прошла мимо его беды… не прошла в хорошем смысле, не улыбайся так гадко! Как ты можешь? Она ведь так переживала последние потрясения! Поверишь ли, похудела чуть ли не вдвое. Разумеется, и подурнела — и от переживаний, и оттого, что похудела. В её годы нельзя худеть. Конечно, если бы пластическая хирургия… А ей есть с чего худеть! Этот неприличный роман с Оленьковым при живом муже, докторе наук! Который сядет!

— Зато роман при мёртвом муже не может быть неприличным. Но за что Ольгин муж сядет? Тоже заразился желанием что-то урвать и унёс из музея пару тонн полевого шпата?

Вера Герасимовна пригрозила ему половником.

— Ах, Коля, не дурачься, ты прекрасно понял, кого я имею в виду. Сядет Оленьков. И Ольга переживает, потому что терпеть его не может… Нет, ты совсем меня запутал со своими насмешками! Короче, Ольга переживает. Это с Вердеревской всё как с гуся вода. Представь себе, она открыто принимает в своём кабинете того молодого человека с избыточным весом из департамента. Каждый день в четыре. И дверь даже не всегда закрывает…

Самоваров недовольно поскрипел диваном.

— Я же сто раз просил, Вера Герасимовна, не пересказывайте мне этих грязных сплетен. Как можно! — строгим голосом сказал он.

Вера Герасимовна обиделась.

— Я и сама не интересуюсь грязными сплетнями, речь идёт просто о странностях человеческой натуры. Ведь что Вердеревской в ту ночь пережить пришлось, а похудела Ольга! Которой и близко с музеем не было. Разве это не странно?

— Ничего удивительного, — пожал плечами Самоваров. — Куда Асе ещё худеть-то?

— Но всё-таки, как это она сумела поднять тревогу? Рисковала, куда-то карабкалась, на какую-то верхотуру… Я от неё никак не ожидала ничего подобного!

— Да и я тоже. Она говорит, что услышала взрыв (это когда Оленьков второго Ленина грохнул). Решила, что меня убивают. Или я убиваю. А она, несмотря на то что бесплотный ангел и не от мира сего, терпеть не может, когда убивают. Я знаю. Она поставила стул на табуретку, разбила стекло в большой двери — той, дубовой! — и пролезла в коридор. Я эту дырку в веночке из лилий в тот вечер тоже оглядел, но и подумать не смог, что туда можно протиснуться. Ангел бесплотный только и смог, да и то опираясь ножкой на огнетушитель и пожарные причиндалы. А потом, вместо того чтобы к телефону бежать, звонить куда надо, бросилась в зал стоянок первобытного человека и давай витрины бить. Впрочем, оно, может, и к лучшему. Зубила предков не пострадали. Зато шок был от этих звонков! Если б не они, если б я не знал, что продержаться надо не всю ночь, а только ещё несколько минут, я бы отрубился… А тут — удержался силой воли от обморока. Представляете, каково мне было?

— Конечно. Ты как Татьяна Ларина, — авторитетно поддакнула Вера Герасимовна, — когда Онегин на неё глянул…

— Очень похоже. Точь-в-точь, — подтвердил Самоваров, но звонок в дверь оборвал развитие онегинской темы.

Вера Герасимовна вспорхнула и кинулась вон из комнаты. В передней раздались её ненатуральный приветственный голос, ахи и громкое шарканье больших ботинок. Стас!

Действительно, Стас появился в дверях, причём Вера Герасимовна сдерживала его продвижение в глубь квартиры плечом и рукой с половником.

— Привет! — улыбнулся из-за половника Стас. — Я тебе принёс тут кое-что…

Он начал шарить по бездонным карманам своей куртки (не любил ни сумочек, ни папочек, руки должны быть свободны, а уж в карманах пусть теснятся все необходимые и случайные вещи). На сей раз недра Стасовой куртки исторгли баночку икры, четыре граната в заскорузлой румяной шкуре и небольшую палку краковской колбасы.

— Давайте сюда, Станислав Иванович! — воскликнула Вера Герасимовна, хватая приношения и прижимая их вместе с половником к груди. — И сейчас же снимайте верхнюю одежду. Здесь больной. Вы можете распространить инфекцию.

— Что я, сифилитик?

— Зачем вы обижаетесь? Инфекция всюду вокруг нас! Ослабленный организм особенно к ней восприимчив. Вы когда последний раз стирали свою куртку?

— Я вообще никогда её не стирал. И вряд ли буду когда-нибудь это делать.

— Вот видите! Сейчас же мыть руки! — победоносно воскликнула Вера Герасимовна и поволокла Стаса в ванную.

Оттуда донеслись шумы его отчаянного сопротивления:

— Но пиджака я тоже сроду не стирал! Мне что, перед Самоваровым до трусов теперь раздеться?

Самоваров рассмеялся. Его многое сейчас веселило. Жизнь раскрылась для него новыми цветами, из свеженьких почек, всегда раскрывающихся после серьёзной болезни.

Стас возвратился и плюхнулся в кресло. От него сильно пахло земляничным мылом. Лицо его ярко розовело от мороза и умывания. Вера Герасимовна возвратилась на кухню — «закончить с супом». Стас кивнул в сторону кастрюльного звона:

— Как ты это терпишь?

— Так как-то, — вздохнул Самоваров. — Не могу обидеть особу почтенных лет.

— Да, везёт тебе в последнее время на старух! — вздохнул Стас. — Как на мёд липнут. Сели и ноги свесили.

Самоваров засмеялся и спросил:

— Ну, как там?

При этом вопросе внутри у него всё похолодело. Вопрос был о Денисе, который до сих пор лежал в хирургии, дважды оперировался, но до сих пор был плох.

— Там так же, — спокойно проинформировал Стас. — Жить будет. Дышать, небыстро ходить, справлять всевозможные нужды. Чего тебе ещё? Чего ты изводишься? Ну, гадить больше не сможет. Наниматься бить граждан ломом по башке. Всё ведь по справедливости! Ты ведь в философском смысле как раз расквитался с ним за своё!

— Не хотел я квитаться, — грустно сказал Самоваров.

— Ты что, от дезинфекции и супов старушечьих съехал? Он же двоих за неделю угрохал! Ещё разберёмся в его темноватом прошлом, что это за музейный Терминатор. Но Сентюрин и бабка — его рук дело.

— А Оленьков что?

— У, Оленьков как организатор преступного общества бьётся в родимчике. Следователя его адвокат задолбал, такой же красивенький и с бородкой. Папочки у него с замочками, и папочках тысяча прав человека мелким шрифтом обозначена. И все права мы нарушили. Дело якобы сфабриковано. Обращаемся якобы зверски с больным на последнем издыхании. Оленьков ведь больной у нас. У него ведь и сыпь аллергическая на заднице, и боли головные, и камни в желудке. Тюльпан этот с папочками все жалобы на меня строчит: это якобы я его клиента так изнурил. Чуть ли не собственноручно аллергией обсыпал. Послал я его. Если, говорю, больной, надо лечиться, а не музеи обворовывать. У него ведь в «ауди», в стальном ящике, золотые бляшки нашли. Упаковал. И ещё брошки Лукирич, статуэтки Фаберже — четыре штуки. А главное — деньги музейные на какой-то счетец он перевёл в Германию. Такой пострел!

— Деньги-то откуда? — удивился Самоваров.

— Губернатор вам на экспедицию выделил.

— Боже! Золото Чингисхана! Вот это наглость!

— Да, хорошо малыш подзарядился. Всех облапошил, — согласился Стас. — Жадность его и сгубила. Губернатор теперь ножкой бьёт — ату его! В лепёшку расшибитесь, но упеките. Тут клиенту и без Чингисхана жарко. Покроешься сыпью.

— Ах, каков Борис Викторович! — не унимался Самоваров. — Глотал всё, что видел. Кто знает, что ещё мы ему скормили. Скажем, двух портретов Лампи не нашли. Замяли, думали, чья-то давняя халатность. В каталоге есть Лампи — а в природе нету. Не он ли стянул?

— Может, и он. Но я не пойму: то ты гуманист до противного, то всё на бедного Оленькова повесить хочешь. Что, до него у вас в музее не воровал никто и никогда?

— Не знаю, — задумался Самоваров. — По-моему, не очень воровали. По разным причинам. Вот, например, в войну к нам в Нетск эвакуировали знаменитого гельминтолога Романи (гельминтологи — это учёные такие, кажется, специалисты по глистам). Романи был сумасшедший коллекционер рококо. Все восемнадцатого века брал — картины, миниатюры, фарфор, бронзу. Так бедняга целых два года вокруг нашего музея вился, пробраться хотел в запасники. Только что в трубу не залезал. Чуял добычу или точно прознал про нетронутые с двадцатого года закрома — неизвестно. Поживиться хотел неактуальными тогда вещичками, а остался с носом. И что, ты думаешь, спасло музейные коллекции от лап исследователя глистов?

— Суровая сталинская бдительность, — попытался угадать Стас.

Нет! Поголовное повседневное пьянство сторожей, сотрудников и тогдашнего директора музея Сивошлейко. Два года они не трезвели. Лыка не вязали. Придёт к ним учёный со спиртом (давали ему спирт глистов вымачивать, что ли), придёт с деньгами, с крупами, с жирами (это тогда валюта была), а они все лыка не вяжут. Спирт сопьют, отрубятся, а потом не помнят ничего. Начинай сначала! Так бегал Романи по кругу, а момента просветления не улучил. Ни с чем в Москву уехал. Через месяц пьяниц этих посадили — сарай у них сгорел с хозяйственным каким-то хламом. Романи всё это в воспоминаниях описал. «Под пятой деспотизма» называются. Не читал?

— Нет, — признался Стас. — Врёт, я думаю. Поживился, поди. Про пьяниц — это явно анекдот.

— Надеюсь, приличный, — заметила подозрительно Вера Герасимовна, входя в комнату. Она держала под мышкой аккуратно свёрнутую скатерть, которую не замедлила развернуть над столом. — Сейчас будем обедать. Ты куда?

Вопрос обращён был к Самоварову: тот заволновался под зелёным пледом и выпростал одну ногу в белоснежном вязаном носке.

— Я обедать, — озадаченно пробормотал он. — Что, мне не дадут супу?

— Ты должен лежать, — строго сказала Вера Герасимовна. — Я сейчас принесу доску из ванной и подам обед в постель.

— Да зачем же мне лежать? Я и в поликлинику сам хожу, и всюду! — взвыл Самоваров.

— Набирайся сил. Тебе покой нужен. У тебя землистый цвет лица. Смотреть больно. Принести зеркало? Убедишься. Лежи, лежи, не раздражай меня!

Самоваров смирился, уселся в постели, опершись на подушку. Стас скрипуче и злорадно захихикал.

Обед проходил весело. Самоваров корчился на диване, осознавая, как нелегко донести ему ложку до рта. Вера Герасимовна со Стасом блаженствовали за столом.

— Черепаший супчик! — воскликнул Стас. Перед ним в тарелке поблёскивала идеально прозрачная жидкость, позволяющая любоваться архипелагом жемчужного риса, парой морковных кубиков и блеклым кусочком курицы. Он откушал ложку и с маху вытряс в тарелку половину солонки и половину перечницы.

— Что вы делаете! Вы губите себя! — вскрикнула Вера Герасимовна так отчаянно, что Самоваров на диване содрогнулся и брызнул супом на грудь.

— Я просто досолил, — скромно оправдался Стас. — Кажется, Кольке трудно будет на ноги встать, если не усилить его питание. Где краковская колбаса? Коля, дать тебе солонку?

Вера Герасимовна возмутилась:

— Диетический режим должен быть бессолевым!

— Так ведь у него ранение было, а не дизентерия, — объяснил Стас. — А ещё удивляетесь, почему он такой землистый.

— У нас на второе печень с черносмородинным желе для кроветворения, — защищалась Вера Герасимовна.

— И икру сюда давайте. Я, я буду есть икру! Пусть на первое полезно хлебнуть пару ложек водицы из аквариума. Я согласен, я хлебнул. А теперь давайте поедим.

Вера Герасимовна посопротивлялась, посулила просоленному и проперчённому Стасу уйму тяжких заболеваний, но в конце концов сдалась, только звучно со значением вздыхала, когда Самоваров зарился на недиетическое. Осмелевший Стас сбегал в переднюю, к своим карманам, и вернулся с маленькой бутылочкой. В бутылочке была прозрачная, прозрачнее супа, весёлая жидкость. На бутылочке красовалась этикетка с патриотическим, годуновской вязью выведенным названием. После бутылочки не хотелось уже поминать прошлое и говорить о болезнях. Хотелось рассуждать о приятном. Приятное начала говорить Вера Герасимовна:

— Коля, нам бы прибраться надо. Завтра в десять я, к сожалению, на работе буду, — приедет группа.

— Какая группа? — тускло прореагировал Самоваров и тут же вообразил себе очередное нашествие музейного актива с килограммом яблок и с праведным желанием поприятнее убить часа четыре служебного времени.

— Как какая? Съёмочная! — победоносно объявила Вера Герасимовна.

— Что?! — в один голос воскликнули Стас и Самоваров.

— Чего вы всполошились? — улыбнулась Вера Герасимовна. — Успеем сделать уборку. Подашь вчерашнее печенье… Я принесла льняные салфетки. Ещё покойная свекровь дарила, очень хорошие. Яблоки и апельсины остались от позавчерашнего, когда музейные к тебе приходили… я утром забегу, всё накрою…

— Кому? — снова нестройным дуэтом спросили Самоваров и Стас.

— Дергачёвой. Да вы что, телевизор не смотрите?! «Вечерний чай с…»?! Вы дикари. Там так устроено: сидит пьёт чай эта Дергачёва, а с ней вместе выдающийся человек. Скажем, депутат Госдумы, какой-нибудь Бурс или Лада Дэнс. Ведь все выдающиеся, которые родом из Нетска или через Нетск проезжают, этот чай пьют. Коля, не прикидывайся, что не видел этой передачи. Заметь, о чае заботиться не надо. У них спонсор чаем торгует. Громаднейший чайник ставят с названием фирмы, и ты, Коля, потом этот чайник возьмёшь и что-нибудь про фирму хорошее скажешь… Всего два слова, не морщись! Тебя, я думаю, научат… А в пятницу уже будем смотреть! Представляешь! Ты — выдающийся человек!.. А разве нет? Это Баранов тебя рекомендовал, сказал, что ты героически спас… и всё такое! Баранов уже пил там чай две недели назад, как раз когда Ленина у нас кокнули. Замечательная была передача! Все смотрели!.. Да, забыла: там надо какой-нибудь неожиданный талант показать… Станцевать, скажем… Ну, сделать шпагат, анекдот рассказать, фокус показать… Омлет изжарить…

— И Баранов сидел, делал шпагат? — фыркнул Самоваров и тут же осёкся. Этот сможет и не такое.

— Нет, он спел арию. Кончака, кажется. Я не поняла, он так громко пел… Ты, Коля, мог бы стихи почитать. Ты что-нибудь из школьной программы помнишь?

— Басню «Свинья под дубом».

— Наверное, подойдёт… Или лучше им сказать, что ты это печенье сам пёк, я тебе рецепт дам…

— Ты что, Самоваров, в самом деле собираешься плясать и декламировать про свинью? — озабоченно спросил Стас.

— Нет, что ты! — испугался приятель. — Но откуда свалилась на мою голову эта чайная церемония?

Вера Герасимовна потупилась.

— Они звонили позавчера, когда ты спал. Я дала согласие. Разве я могла предположить, что ты не захочешь? Это же неестественно! Глупо! Ведь телевидение!.. Тебя же все будут знать! Я просто уверена, что тебе начнут писать… скажем, девушки! И возможно…

— Невозможно! — отрезал Самоваров. — Абсолютно невозможно.

— Но почему, почему? Все хотят славы!..

— Да вы что, серьёзно всё это? — не выдержал Стас. — Вы что, братии этой не знаете? Коля! И на порог их не пускай! Наставят тут своего барахла, своих чайников, натопчут, сожрут печенье, покривляются, а назавтра дорогие телезрители узнают, что твоя фамилия Паровозов, что ты пекарь печенья и интересен только тем, что умеешь шевелить ушами! Знаем, снимались!

— Как! И вы? — оживилась Вера Герасимовна. — Вы тоже снимались? У Дергачёвой?

— Нет, Бог пронёс. Но в паре криминальных передач… И ещё — газетки… Это всё одна шайка! Потом и не отплюёшься. Или Колян желает быть звездой?.. Видите, не желает. И без того про ваш музей такое в программе «Вести» передавали…

Вера Герасимовна даже подпрыгнула.

— Вот! Вот! — закричала она. — Из-за этого и надо с Дергачёвой чай пить! Ведь это наглость и наглость! Колю не упомянули совсем, вас, Станислав Иванович, тоже! Коля, не маши руками! Они ведь всё переврали, всё наизнанку перекрутили! Тарахтели про правоохранительные органы, и ваш какой-то, Станислав Иванович, начальник лысоватый врал, что была якобы продуманная операция. Совместно с Департаментом культуры. И тот именно молодой человек из департамента, который с ожирением и теперь к Вердеревской ходит, всё выявил и обезвредил. Каково! Почему бы теперь Коле не рассказать, как на самом деле было?

— Да никому это не надо! — цинично ухмыльнулся Стас. — Коля — боец невидимого фронта. О нём узнают не скоро. И не скоро его наградят.

— Не наградят, — наивно продолжала бушевать Вера Герасимовна. — Наградят этого толстого, а он ведь носился с Оленьковым и с выставкой, как с писаной торбой. Откуда же он герой? Одну только Наконечникову на пенсию турнули.

Наконечникова была та самая дама со стройными ножками, которая приходила вместе с жирняем давить на Самоварова. Дама и жирняй, наружно составлявшие слащаво-согласную пару, на деле воевали друг с другом не на жизнь, а на смерть, пока наконец по законам природы дама, как немолодая и менее выносливая и вёрткая, не была повержена жирняем. Все грехи со Скальдини списали на неё и убрали её на пенсию, что было для энергичной дамы равносильно Берёзову Меншикова. О музейном деле город шумел, но вранья было так много, а Баранов на всех углах кричал о столь баснословных вещах (в которые и сам стал верить), что никто ничего не понимал. А понимать и не хотелось. Новости старятся и приедаются быстро. Самоваров знал это, поэтому твёрдо заявил Вере Герасимовне:

— Хватит хлопотать о моей славе. Завтра я прикинусь хворым и не отворю гражданам, вооружённым чайником, дверь. А ещё лучше и приличнее — позвоню и откажусь от передачи.

Вера Герасимовна обрадовалась:

— Да-да! Скажешься больным. Могло же тебе поплошать? Ты же ранен. Хороший предлог. Съёмки можно перенести на потом. Ты привыкнешь к мысли, что это нужно…

Самоваров умел привыкать к мыслям. К самым главным мыслям о себе он привык давно. Ничего не будет меняться в его жизни. То, что было в середине ноября, — случайность. Выпал снег, и всё прошло. Ничего не происходит. Это продолжается прошлогодняя зима и все зимы, которые были раньше.

Отблеск белого-белого двора упал на потолок. Фонарь за окном не горит, значит, это светит луна. Ровный белый свет, который не даёт заснуть. Стас с Верой Герасимовной ушли, в квартире стало тихо и пусто. Поблёскивают на полках самовары. Гирлянда форм для печенья отбрасывает на стену густую тень. Спать надо, но не хочется, как не хочется читать и смотреть телевизор. У соседей за стеной телевизор работает, можно и так представить, что там идёт боевичок. Визг тормозов, женский визг, изредка крики по-английски, вяло и крайне немногословно переводимые на русский (а ещё говорят, что русские тексты втрое длиннее аналогичных английских!). Выстрелы. А вот и взрывчик пухнул. На экране сейчас явно полыхает пышный бутафорский огонь с дымом и сыпучими бенгальскими искрами.

Снова наши — «ихние наши» — победили. Вот скука!

Звонок раздался внезапный и оглушительный. Телефон у Самоварова старый — никакого чириканья и попискиванья, просто честный безыскусный грохот, от которого подскакиваешь, как ошпаренный. Самоваров, насколько мог, подскочил и услышал нежное:

— Привет!

Он хорошо запоминал телефонные голоса (и голоса вообще). Этот голос он узнал сразу — серебристо-слабый. Настя Порублева. Пока он собирался с силами произнести в ответ никогда не бытовавший между ними «привет», Настя (где-то в другой темноте, в другом расположении духа, красивая, беспечная, чужая) заговорила:

— Чего ты молчишь? Я что, тебя разбудила? Ну уж извини. Просто мне скучно и весело. У тебя так бывает?

Бывает, бывает! Только зря он обмер, это совсем не его, Самоварова, спросили. Он ещё минуту попереминался смущённо на месте и сказал противным голосом:

— Вы куда звоните?

— Это квартира Самойловых? — смущённо пролепетала Настя.

— Это квартира Самоварова, — тупо сообщил он.

— Ах!.. Николай Алексеевич!.. Здравствуйте! (увял, увял серебристый голосок!). Я в записную книжку смотрела и вот нечаянно не тот номер набрала… Извините, ради бога, извините!.. До свидания!.. Извините…

Она положила трубку, и в ухо Самоварова потекли унылые гудки. Он застыл один в своей темноте, в своих стенах, в своей жизни и уставился на гранёный коллекционный самовар, как на собственное, не радующее отражение в зеркале. Всё тихо. Ночевала тучка золотая. Не стоит огорчаться или вспоминать того, с бородой, уволокшего её от Давида. Ничего. Просто Настя не туда попала. Мало ли! Однажды и вовсе к нему дозвонилась какая-то дама, жаждавшая помощи частнопрактикующего сексолога, и, пока он делал вдох, чтоб произнести традиционное: «Это квартира», успел выслушать такую историю, от которой до сих пор краснел, вспоминая. Что ж, бывает, бывает.

Вернувшись в комнату, он снова улёгся скучать и попробовал заснуть, но встал и хорошенько задёрнул шторы. Убрал тоскливый и яркий лунный свет. До чего противный! Белый, холодный, никому не нужный свет. Нечего светить. Влюблённых тут нет.