Любовь не требует доказательств. Долгие годы я жила, не зная об этом. Антон всегда был рядом, и я не задумывалась, что он для меня значит. Только потеряв, осознала: он не просто часть моей жизни, он — моя жизнь. Чувство, которое связывает нас, выше облаков и крепче любых цепей. А значит, мне нужно вернуть Тошу. Любой ценой.
v 1.0 — создание fb2 — (On84ly)
Некоторые люди ищут свою вторую половинку всю жизнь, бывает, так и не находят. А кто-то даже не напрягается, любовь дается ему просто так — с самого рождения. Преподносится на блюдечке, точно баночка с детским питанием. Хорошо кушай, расти и будь умницей. Чего уж проще?
Интересно, кто еще знает, что слон, даже если очень захочет, не сможет пройти по радуге? Я сначала этого, конечно, не понимала. И про слона, и про радугу, и про свою любовь…
Смешно и грустно, но вторую половинку некоторым действительно дарят раньше, чем мозги. И такие бедняги не в состоянии оценить по достоинству подарок. Мозгов-то нет!
Живешь-живешь — много лет любовь рядом, она каждый день улыбается тебе, и ты ей беззаботно улыбаешься, любишь ее, но не понимаешь. Абсолютно не осознаешь, что вон то — обычное, повседневное, привычка, можно сказать, — это она и есть. И тарелка спагетти довлеет уже над башкой, все очевидно: он — твой Бродяга, а ты его Леди[1]. Где, черт возьми, вилки? Чтоб намотать на них спагетти, а потом сложить губы дудочкой, так шумно втянуть макаронину в рот и — бац — другой ее конец у твоей половинки. И сердечки как мыльные пузырьки полетели ввысь, можно протыкать их вилкой — чпок-чпок-чпок…
Мои спагетти — лапша, которую я сама повесила себе на уши. А на глаза положила два огуречных кругляша. Хотя, может, это вовсе была не я? Это вполне мог сделать Бог. Моя мама думает, валить на Бога очень удобно. Вот только какая разница, на кого? Страдать-то мне!
Много иронизирую — а на самом деле я совсем не такая. Я просто несчастна. Смотрю на мир без огуречного кругляша. Господи, какая тоска!
Любовь — это счастье. Нужны годы, чтобы однажды понять, что твоя жизнь сосредоточилась в смешливых родных глазах, и лишь один миг, чтобы все разрушить — два слова. Те ДВА… они убили нас. Мы, как скорлупка фисташки, распались на две половинки. И больше не принадлежим друг другу.
Сердце — не киндер-сюрприз, посмотреть, что внутри, нельзя. Можно только слушать и верить…
А я была тогда глупая, хотела непременно увидеть игрушку. Одних лишь слов о том, что она принадлежит мне, показалось недостаточно…
Мы родились в один день, в один час, в одну минуту, с разницей в несколько секунд. Он старше меня! Первое, что мы увидели в своей жизни, — это друг друга. Наши матери рожали на соседних койках, и когда акушер и его ассистент приняли роды, им показалось забавным показать младенцев друг другу. Мама всегда очень жалела, что у нее в тот момент не было ни фотоаппарата, ни сил. Тетя Оля тоже. Меня назвали Вероникой, просто и со вкусом, а его — Антоном. У меня были черные волосы, а у него совсем их не оказалось — он родился лысым.
Наши мамы стали неразлейвода! Они подружились, еще пока лежали в больнице в одной палате. У них оказалось много общего: обе не замужем, тащатся от душки Роберта Редфорда, работают бухгалтерами, а любимый роман «Унесенные ветром».
Мы с Антоном не расставались. Нас даже мыли в одной ванночке. А тетя Оля каждый раз пела песенку: «Жили у бабуси два веселых гуся, Петя и Маруся…»
Я всегда думала, это придумали про нас. Потом, когда мы стали постарше, Антон сказал, что вовсе не про нас.
Мое первое воспоминание о нем незабываемо!
Мы сидели в комнате на горшках друг против друга. У меня был красный с цветочком, а у него синий с попугаем. Антон тогда страшно вытаращил свои каре-зеленые глаза и сказал:
— Если ты будешь тужиться, у тебя глаза вылезут и никогда не залезут назад.
Я так перепугалась, вскочила с горшка, а трусы болтались в коленях, и когда я побежала, то запнулась и, упав, разломала Антошкин городок из кубиков, построенный на полу. Тетя Оля так и нашла меня среди груды кубиков с голым задом. Но я еще не понимала, что это неловко. В детстве вообще многие вещи воспринимаешь иначе.
Может, дело в росте? Когда ты маленькая, смотреть на что-то свысока просто нереально. А когда большая, да еще и на каблуках, тут-то и начинается…
— Ники, сколько у тебя сегодня уроков? Ты на подготовительные курсы в институт успеешь? — спросила мама и быстро намазала мне на булку куриный паштет. — Кушай скорее!
— Успею-успею…
Я ненавижу утро, ненавижу школу и ненавижу…
Всякие ученые-кипяченые утверждают, будто человек, который первым делом спросонья улыбается, — это успешный человек.
Сия сказка не про меня. Потому что спросонья я первым делом ненавижу.
Сижу как квашня в старой матросской майке на высоком табурете, какие бывают в барах, пальцами ног держусь за холодные тонкие ножки и ненавижу. Передо мной на кухонной стойке стакан апельсинового сока и бутерброд с паштетом.
— Мя-яа-ам… дай мои тапки!
Кого-то я себе напоминаю, где-то это уже было. Крутится в голове, крутится, а вспомнить не получается!
Мама бросила на бегу тапки. Одна из них попала мне в спину. Кстати, мама этого не заметила. Все делает второпях! Смотрю я на нее, такую молодую, красивую, успешную женщину, и мне грустно. Можно подумать, это ей шестнадцать, а я в своей древней майке — как старый матрос при смерти.
— Родная, — мама все так же на бегу смачно чмокнула меня куда-то в правую лобную долю. — Я убегаю, ключи не забудь! Все, до вечера! Пока-пока!
— Все-все, — махнула я рукой.
Не терплю, когда меня отрывают от моей утренней ненависти. Тапки смотрят грустно, глаза у них такие… впрочем, как у всех мопсов. Ведь мои тапочки — это коричневые морды собак.
Антон подарил. Ай, наверное, проще перечислить, чего он мне не дарил. Хотела их выкинуть, даже сделала это год назад, упаковала в целлофановый пакет и бросила в мусоропровод. А потом всю ночь не спала, вспоминала, вспоминала…
Мне было семь лет. В комнате — аж пять букетов мимоз. Маме на работе всякие мужики надарили. Тогда я об этом не думала — вот так… Цветы меня радовали, от них вкусно пахло.
Тетя Оля позвонила нам заранее и сказала, что Антон придет нас поздравлять.
Мама вынула из шкафа мое самое нарядное платье, малиновое с утятами на подоле, и заплела мне две косички. А еще сделала гоголь-моголь.
Ждали мы, ждали, час, два, три. Потом я позвонила тете Оле и спросила, когда же придет Антон. Она так перепугалась, даже голос задрожал. Не прошло и семи минут, как примчалась к нам. Вместе с моей мамой они побежали на поиски, а я осталась дома, на случай, если Антон явится сюда.
За окном уже стемнело, я сидела на кухне, и даже любимый гоголь-моголь мне в горло не лез от страха.
Антон совсем не такой, как другие мальчишки — безмозглые бездари. Он серьезный и, если уж что-то обещает, всегда выполнит. Ему всего-то и надо было зайти в магазинчик цветов и сувениров в нашем дворе, два шага от парадной… Я знала, что случилось нечто плохое, — мы все знали. Мама каждые пять минут звонила домой с таксофона — проверяла, а мне и сказать было нечего.
Я глядела на банку с гоголь-моголем и слушала, так боялась пропустить звонок в дверь.
И когда раздался звонок, от испуга и неожиданности я свалилась на пол. Было очень больно, это все моя привычка держаться пальцами ног за ножки табуретки виновата. Как я верещала! Антон даже с лестничной площадки слышал.
Я открыла ему дверь и сразу позабыла о своих отдавленных табуретом ногах. Антон выглядел совсем не как Антон! Он крайне ухоженный мальчик, а тут: светло-русые волосы вздыблены, куртка порвана, штаны, ботинки в грязи, из носа в две струи кровь, а в руках, без упаковки, коробочки и бантика, огромные коричневые тапки в виде морд собак.
Он дал мне тапки и сказал:
— Это тебе. Поздравляю с Восьмым марта!
Я их взяла и даже не знала, что ответить. Они могли на голову мне налезть, не то что там на ноги.
Антон прошел в коридор, стянул куртку, взглянул на меня и застенчиво пробормотал:
— Ты не смотри, что они больше, это на вырост!
Ну, я подумала-подумала и решила: а ведь он прав. В самом деле, моя нога не всегда будет маленькой.
Я обняла его:
— Это самые лучшие тапки на свете!
Он так обрадовался! И сразу все мне рассказал: как к нему пристали старшие мальчишки, побили, отняли деньги на подарки, и ему пришлось искать что-нибудь очень дешевое, на сумму, которую хулиганы не нашли в потайном кармашке. Антон признался: эти огромные тапки — единственное, на что ему хватило денег. Их продавали с огромной скидкой из-за размера — ни у одного ребенка такого не было.
Я отвела Антона в ванную и дала ему свой спортивный костюм. А потом стырила из каждого маминого букета по веточке и, сложив в новый, упаковала его в красивый блестящий пакетик. Как будто Антон принес. В то утро, когда я ходила в ларек за батоном, старенькая соседка подарила мне мягкого медведя. Вроде как на праздник, ну и просто потому, что я хорошая девочка и частенько помогаю ей нести сумку из магазина. Мама медвежонка еще не видела, поэтому мы с Тошей решили выдать мишку за дополнительный подарок к тапкам.
Пришли наши мамы, а мы как примерные дети сидели на диване, пили гоголь-моголь и смотрели телик.
Тетя Оля такой подзатыльник сыну отвесила, так закричала… Она мне тогда ужасно не понравилась, я ее чуть ли не возненавидела. Моя же мама, когда я посмотрела на нее, мысленно прося о помощи, отвела глаза. Это мне тоже показалось гадким.
«Что ты купил?! Бестолочь!» — кричала тетя Оля. Она выхватила у меня тапки и замахнулась ими на Антона. А я вцепилась в них и разрыдалась.
Все так опешили, кинулись утешать, обнимать и меня, и тапки, что ругать Антона тетя Оля совсем позабыла.
Чуть позже мы вчетвером сидели на диване с миской попкорна, посыпанного сладкой пудрой, пили лимонад и смотрели «Болто». Обе моих ноги были в одной тапке, а ноги Антона — в другой.
И лишь через несколько дней, когда мы возвращались из школы и проходили мимо спуска в метро, Тоша вдруг признался: «Мне не хватало на тапки десяти рублей…»
Я удивилась, спросила, где же он взял деньги?! И тогда он потянул меня за руку в подземный переход. А там остановился возле старика в черных очках, одетого в грязное серое пальто, и положил в баночку из-под майонеза мятую купюру…
Я залпом выпила сок, засунула булку с паштетом в рот и, вздохнув, уставилась на свои чудо-тапки.
Разве могла я расстаться с этими коричневыми собачьими мордами? Конечно, нет! Тогда, год назад, на следующий же день после того, как выбросила тапки, с полпятого утра караулила дворничиху у подъезда — ждала, когда та откроет люк мусоропроводной шахты. Кажется, тетя Люба, та самая дворничиха, очень повеселилась, наблюдая, как я смело прошла по куче мусора и вытащила пакет с тапками из-под всякой мерзости…
Стрелки часов указали на восемь, я нехотя сползла с табуретки и пошла собираться в школу.
Занятия начинаются в полдевятого. Я всегда прихожу минута в минуту, лишь бы не стоять возле кабинета с подругами. Не хочу никого видеть и слышать, дело тут уже не в утренней ненависти. Мое сердце больно, вряд ли излечение будет скорым. В своем внутреннем мирке я, в извечной полосатой майке до колен, тапках-собаках, со спутанными волосами, сижу у окна и слушаю дождь. И мне ничего не хочется — ни-че-го.
Но пока я существую во внешнем мире, приходится быть и другой. Как сейчас. Мама купила мне симпатичную черную узенькую юбку. Вот она как раз на мне. А еще белый свитерок и новенькие сапожки на тонком каблучке. Волосы я всегда убираю в высокий хвост. Мне идет.
Я вышла из дома и двинулась по тихой улочке к школе. Всего-то пять минут ходьбы.
С особым наслаждением давлю желтые листья на мокром асфальте. Будто они повинны в том, что лето закончилось, лето без Него, и наступил сентябрь. Месяц уже хожу в школу, а все никак не свыкнусь…
— Вероника! Подожди меня! — послышалось позади.
Я обернулась.
Наверное, улыбаюсь. Хотя, вполне возможно, и нет. Ко мне бежит одна из моих подруг. Как ее зовут? Не помню. Плевать. У меня их двенадцать, как месяцев в году.
Подруга мне радостно помахала.
— Какая юбочка! — восторженно оглядела меня одноклассница и, шагнув навстречу, подставила щеку.
Я чмокнула ее, затем тоже окинула взглядом с ног до головы, заметила на руке браслет и в тон подружке воскликнула:
— Лапуль, какой классный! Я тоже себе такой хочу!
Девица просияла:
— Ой, он старый уже, мы с маман купили его, когда ездили на ярмарку…
Почему у меня нет пульта, который мог бы убавлять звук?
Я всех зову лапулями, чтобы не запоминать имена. Подружки думают, это прикольно. Что ж, очень может быть. Только почему я выбрала именно это слово? Неужели мне нравится день за днем отбойным молотком вгонять себе в сердце железные колышки? Лапуля — тук — умри, лапуля — тук — умри, лапуля — тук — умри… тук-тук-тук…
У «Карт-бланш» есть старая песня[2] со словами: «Называй меня зайкой, называй меня котенок, называй меня львенок, называй меня слоненок, называй меня, как хочешь, только будь со мною рядом, и я сделаю тебя самой счастливой в награду…» Да. Я могла называть его, как хочу.
Нам с Антоном было по восемь, когда в моду вошли «Лапы», «Лапочки», «Лапушки», «Лапули» и прочие обзывалки звериных конечностей.
Мы с Тошей стояли в очереди за мороженым. Мамы дали нам денег на сахарные трубочки — наши любимые. У нас даже традиция была: есть до хрустящего кончика, а потом меняться. И как такое только в голову взбрело?
Мы ели, и каждый из нас переживал, как бы другой не отъел от кончика больше, чем полагается. А если случалось, что кончик у мороженого был отломан, мы смотрели друг на друга, как будто случилась катастрофа. Я-то еще и разныться могла!
В тот день стояла ужасная духота, мы изнемогали в длинной очереди. От скуки я прислушивалась к глупостям, которые нашептывали друг другу влюбленные, стоящие перед нами. Не помню уже, чего они болтали, но одно слово запало мне в душу.
Девушка передала парню свою сумочку и капризно протянула: «Ла-а-апа, ну подержи-и-и!»
Сама не знаю почему, но мне слово понравилось!
Мороженое мы купили, устроились на скамеечке в парке, съели до хрустящих кончиков, потом обменялись — все как обычно. Антон всегда ел быстрее меня, уж как в себя ни запихивала, он меня опережал. А потом сидел и тыкался губами в кончик, поджидая, когда я закончу, или водил им у меня перед глазами, издавая такой звук: «Вжи-и-и… зи-и-и-и… жы-ы-ы», типа, машинка.
На следующий день мы снова гуляли в том парке, и когда Антон предложил: «По мороженому?» — я спросила:
— Слушай, а можно я буду тебя Лапочкой называть?
Он удивился, ресницами похлопал и с большим сомнением пробормотал:
— Ну если тебе хочется…
Так и решили.
Мы подошли к тележке с мороженым, и я громко, во всеуслышание, спросила, обращаясь к Антону:
— Лапочка, ты какую трубочку будешь, с клубничной начинкой или обычную?
Вокруг журнального столика, заваленного фотоальбомами, на мягких диванах сидели мои двенадцать месяцев.
Девичник. Этим все сказано.
— Зырьте-зырьете, — взвизгнула девушка в бело-синем шелковом шарфике, — я случайно засняла Леху Петрова, когда фоткала наш школьный холл!
Раздался протяжный вздох, и со всех сторон посыпалось:
— Какой классненький!
— Бо-оже, я его люблю!
— Аполлон, просто Аполлон!
— А что у него в руках? Тетрадочка, ми-и-ило!
— Ой, ну разве не дурашка?! Сладенький!
— Такие глазки хорошенькие!
— Так бы и съела!
— А у него аппетитная попка!
— Да у него все супер!
Я тоже из вежливости посмотрела на Аполлона Петрова. Галдеж стих.
Все ждали, пока я скажу свое весомое слово.
— Ну ничего так. Славный!
Не люблю брюнетов, особенно с такими здоровенными губищами. Ну да ладно, пусть подружки порадуются. Не говорить же — Петров их мне что шел что ехал. Мне вообще на всех парней плевать, кроме одного. Но об этом никто не знает.
Люди глупо устроены. Когда тебе кто-то позарез нужен, тот же Аполлон Петров, ведь никогда не обратит внимания. Но как только становится плевать, или не становится, а всегда было плевать, Аполлон тут как тут, вьется точно собачонка у ног и жаждет любви.
Пнуть бы эту мерзкую собачонку под брюхо, чтоб взвыла.
Мне охота зевать, фотки навевают скуку, все эти «я случайно засняла самого красивого парня школы» кажутся мне полной нелепостью.
Наверное, никогда не смогу понять, зачем подруги врут друг другу? Тут все свои, почему бы просто не сказать, что сделала вид, будто снимает школьный холл, специально чтобы заснять Петрова, а потом перемыть ему косточки на очередном девичнике? Зачем все эти сложности, ужимки, утайки, догадайки? Тьфу.
Может, я на многие вещи смотрю иначе, потому что всю жизнь дружила с мальчиком?
Я взяла фотку плохого качества, сделанную с телефона, и спросила:
— Хотите, нащелкаю вам этого Петрова вблизи, на хороший фотоаппарат?
Возникла пауза. Подружки нерешительно переглянулись.
— А ты сможешь?
— Как ты это сделаешь?
— Реально? Не шутишь?
— Ты че, к нему просто подойдешь, что ли?
— Да он не согласится, пошлет куда подальше!
— Фига се!
— А что, сделай, будет круто!
— Да-а, Вероник, ну ты смелая!
— Ну чума-а!
— Пусть сфоткает!
Каждая боялась признаться, как балдеет от Петрова… Впрочем, все мы чего-то боимся. Если чьи-то страхи не похожи на твои, это не значит, что к ним нужно относиться пренебрежительно.
Хозяйка квартиры убежала куда-то и вернулась с длинной сосиской разноцветной кукурузы, которую высыпала в огромную хрустальную миску, стоящую посреди журнального столика. Девчонки синхронно протянули к ней руки.
— Вероника, а ты чего не берешь? — изумилась радушная хозяйка.
— Не люблю кукурузу, — солгала я.
На самом деле я люблю ее больше всего на свете. Только от одного вида кукурузы мне хочется плакать. Я стараюсь на нее даже не смотреть, потому что боюсь не сдержаться. Вот они — мои страхи.
После школы мы с Антоном частенько ходили к нашему дереву. У нас с ним было много «нашего», принадлежащего только ему и мне.
Уроки в третьем классе заканчивались совсем рано, мы закидывали рюкзаки по домам, покупали в ларьке возле парка по длинной сосиске разноцветных кукурузных шариков и бежали к нашему дереву — конскому каштану — самому огромному на длинной аллее.
Мы забирались на удобные толстые ветки, усаживались как в креслах и открывали пакеты с кукурузой.
Кресло Антона было почти на самой макушке дерева, а мое немного пониже. Иногда он разрешал мне посидеть на своем. Оттуда открывался вид на весь парк. Даже дух захватывало.
Болтали о всякой чепухе, ели кукурузу, срывали каштаны. И никогда нам не бывало скучно! Особенно мы любили кидать кукурузные шарики друг другу в рот. Поскольку я сидела ниже, я подкидывала свои шарики вверх, а Антон скидывал мне свои вниз. Для нас поймать все до одной кукурузины было сродни выигранным Олимпийским играм. Такая радость, просто не описать. Я не очень хорошо кидала, Антон метче, так что мне чаще его удавалось не уронить ни одного шарика. Тоша не обижался. Удивительно, конечно, мальчишки всегда рвутся к победам, пытаются доказать, что они лучше, сильнее, смелее, ловчее. А он — нет. Может, потому, что у нас не было отцов и он, в бабьем царстве, чувствовал себя в ответе за меня? Ведь не станет тот, кто покровительствует тебе, показывать свои обиды.
Он один заменил мне всех недостающих членов семьи. Благодаря ему я никогда не чувствовала себя неполноценной, ущербной. Для счастья у меня было абсолютно все, даже больше.
Однажды после уроков мы пришли в парк, забрались на наше дерево, распаковали кукурузу. Я бы ни о чем и не догадалась, но Антон совсем не умеет скрывать, когда задумал нечто особенное.
В такие моменты его каре-зеленые глаза сияют, делаются хитрыми-хитрыми. Тетя Оля всегда говорила, что зеленые крапинки — это лукавые огоньки, которые выдают его с потрохами.
И когда Антон предложил мне закрыть глаза, как перед любым сюрпризом, я даже испугалась, думала, он кинет на меня жабу или червяка. Нет, такого никогда не случалось, но я видела, другие мальчики из нашего класса частенько издевались над девочками.
Глаза я все-таки закрыла, но когда почувствовала прикосновение к моему носу чего-то холодного и твердого, распахнула их и завизжала.
Антон аж сам вскрикнул от неожиданности. На его палец была намотана нитка, спускающаяся до моего носа, а на нем, прямо на кончике, в осеннем солнце блестело кольцо.
— Это тебе! — с гордостью сказал Антон и скинул мне красную велюровую коробочку, в каких наши мамы хранят свои украшения.
Я сняла с носа золотое колечко и оторвала нитку. Оно было гладким, с пятью маленькими камушками. А на внутренней стороне гравировка: «Ближе тебя нет никого».
— Как про нас, правда? — весело спросил Антон.
Подарок меня поразил и напугал.
— Откуда это у тебя?! — воскликнула я. Подумала, что он мог украсть, как тогда — десять рублей у слепого нищего.
Тоша хитро разулыбался:
— Нашел! Прямо в этой красной коробочке, вместе с ценником. Представляешь?!
И он рассказал, как, возвращаясь от меня вечером, решил обойти дом, не заметил красно-белого ограждения и провалился в огромную яму в асфальте. А там, увязнув в грязной воде по пояс, на одной из стенок между кусками глины обнаружил застрявшую коробочку.
Мне стало стыдно. Антон, может, и выдумщик, но не лгун.
Кольцо не подошло мне ни на один палец, оказалось слишком большим, и я повесила его на цепочку, к золотому крестику, чтобы никогда не снимать.
Не вышло.
И опять утро нового дня, моя полосатая майка, бодрая мама, апельсиновый сок, бутерброд с паштетом, ненависть.
Сегодня мне приснился Антон. Как будто мы помирились. Мне это снится каждую ночь, не очень оригинально. И чего удивляться, что я начинаю свой день вовсе не с улыбки.
— Дорогая, я не смогу сегодня прийти на собрание, — крикнула из прихожей мама.
— Ну и ладно, — буркнула я.
— Прости-прости, ничего не успеваю, — затараторила она, подбегая к стойке и хватая чашку с кофе. Одной рукой мама второпях помассировала мне шею, а другой напоила себя из фарфоровой кружки черной ароматной жижей. — Все, побежала! Все-все, будь умницей!
— И ты, и ты, — пожелала я.
Моя мама настоящая юла, она даже когда на диване смотрит телик, постоянно качает ногой, то одной, то другой. В крайнем случае, шевелит пальцами. Тетя Оля от нее не отстает. Они как две запряженные в одни сани лошадки, скачут-скачут-скачут куда-то…
Вчера обе вернулись подшофе, видела из окна, как они сидели на скамейке и курили. Мама, когда трезва, никогда не курит.
Кажется, у них появились ухажеры. Раньше мне было как-то безразлично, хоть десять! Я все время проводила с Антоном, даже планировала выдать маму замуж, чтоб та не скучала. А теперь вот обидно стало. Типа, а как же я? Самой противно. Раз мне плохо, теперь всем должно быть не лучше?
Мама, несомненно, заслуживает самого хорошего. Она всю жизнь только обо мне и думала, деньги зарабатывала, заботилась, мужчин домой не таскала. А я веду себя как кусок непечатного слова.
Наверное, всем детям, которые у своих родителей в единственном экземпляре, достается лишка эгоизма. Всем, кроме Антона. Он совсем не избалован, даже не знаю, как это получилось. Мы ведь все время были вместе, как две сосиски в одной упаковке. Когда я успела испортиться?
Мне было девять лет, я прочла рассказ о девочке, у которой жил вороненок. И мне тоже захотелось себе такого. Я сказала об этом маме, но она только посмеялась и попросила не выдумывать. Но я не могла не выдумывать, всю зиму мечтала о малыше, скопила денег, купила клетку.
Наступила весна, мы с Тошей ходили в дикий парк в двух остановках от дома, и я присматривалась к гнездам. Наконец, нашелся дуб, где на самой верхушке было воронье гнездо. Ворона-мать летала вокруг, постоянно относила туда что-то в клюве.
Антон смерил взглядом огромное дерево и удивленно спросил:
— А как ты туда залезешь?
Пришла моя очередь удивляться:
— Я? А ты разве мне не поможешь?
Он растерялся, сказал, что разорять гнезда неправильно, предложил лучше купить попугая или канарейку. Но я возразила, что мы не разоряем, а, наоборот, спасаем вороненка из ужасных условий. Тогда я именно так и думала. Чего хорошего жить на улице и питаться на помойке?
Мы подгадали время, когда вороны не было на месте, и Антон полез на дуб.
— Сколько их там? — крикнула я, когда Тоша добрался до гнезда. — Бери всех!
Он ответил не сразу. Я видела, что он мешкает, смотрит в гнездо и даже не пытается протянуть к нему руку.
— Антон, скорее! — воскликнула я. — Если вернется ворона, она тебя прогонит!
Тогда он ответил:
— Тут всего один. — И вопросительно посмотрел на меня.
А я нетерпеливо подпрыгнула на месте:
— Ну и замечательно! Бери же его!
Он взял. Спустился с дерева, передал мне птенца и пробормотал:
— Как, наверное, ворона огорчится.
— Думаешь?
Антон закивал:
— Ну конечно! Только представь, она же его мама! Может, еще не поздно положить его обратно, а?
Я прижимала к себе вороненка, поглаживала его пальчиком по головке. От одной мысли, что мне нужно расстаться с этим чудом, на глаза навернулись слезы.
— Ну чего ты, только не плачь, — испугался Тоша и поспешно прибавил: — У тебя ведь теперь есть вороненок. Как ты и хотела. Ну же, не плачь!
Я облегченно улыбнулась, и мы побежали прочь из дикого парка. Я болтала про мисочки, поилку, качельки, которые купила для моего малыша. Про шкаф, где буду держать клетку, подальше от маминых глаз. Тоша слушал и кивал в знак согласия. Но когда я пригласила его в гости, посмотреть, как я буду ухаживать за вороненком, он неожиданно сказал, что мама дала ему какое-то задание и ему нужно идти домой. Я уговорила его зайти на полчасика. Мы играли с вороненком… Я играла, Антон сидел на диване и наблюдал за мной. Он улыбался и неестественно смеялся, когда я на него смотрела.
А я была так счастлива, так счастлива… что так ничего и не поняла…
Я позавтракала, оделась в серые обтягивающие джинсы, футболку с коротким рукавом, стянула свои длинные черные волосы в хвост и, накинув кожаную куртку, вышла из дома.
Лужи покрылись льдом, листья примерзли к асфальту, по тротуару прогуливался холодный ветерок.
К счастью, до здания школы я добрела в одиночестве. На крыльце собрались несколько моих одноклассников и ребята из параллельных десятых и одиннадцатых. Мне хватило одной секунды, чтобы окинуть взглядом двор и испытать одновременно облегчение и разочарование.
Одна из подружек помахала мне, рядом с ней стояли еще три наших приятельницы. Та, что в красном берете, кажется, Юля. Она-то и указала мне взглядом на разместившегося у подножия лестницы Петрова.
Я совсем забыла, что пообещала девчонкам сфоткать его. Хорошо, Маринка вчера вечером позвонила и напомнила положить в рюкзак фотик.
Парень меня заметил. Еще бы, я же иду прямо на него.
Он выкинул сигарету и зашвырнул в рот жвачку.
Мило, хочет произвести приятное впечатление. Его одноклассники притихли, а мои подружки неприлично вылупились на нас.
— Привет! — первым поздоровался Леха.
У него наглые глаза, светло-зеленые, с каким-то нехорошим прищуром, и слишком густые ресницы. Может, кому-то и нравится, когда парень запросто может подмести ими дорогу, но мне как-то не очень. Нет, он, конечно, не урод, вполне симпатичный. Спортивная фигура, смазливое лицо… Да о чем я вообще? Он носит титул самого красивого парня школы, и я к нему подошла не лясы точить — ради дела.
— Я тебя сфоткаю, о’кей? — спросила я и, не дожидаясь ответа, полезла в рюкзак за фотоаппаратом.
Петров растерянно переспросил:
— Что сделаешь?
Я кивнула его одноклассникам:
— Отойдите-ка!
Ребята, удивленно переглядываясь, отступили, а я включила фотоаппарат, навела на звезду школы и скомандовала:
— Улыбнись.
Леха послушно улыбнулся.
Я сделала около десяти кадров с разных сторон, поблагодарила и пошла к подружкам, но он побежал за мной и остановил.
— А зачем тебе?
Девчонки, когда я на них посмотрела, испуганно отвернулись, будто они ни при чем, поэтому я сказала:
— Любоваться буду.
— Правда, что ли? — смутился Петров, краснея, как первоклассник.
Я не сдержала смешок и призналась:
— Нет.
Леха тянул время, постукивая пальцами по карманам своих синих джинсов.
Наконец он разродился:
— Может, сходим в кино?
— А что там идет?
Я нетерпеливо взглянула на дверь школы. Теперь этот репей не отвяжется.
— Боевичок один есть…
— Спасибо, мне это не интересно, — оборвала я и, кивнув ему на прощание, стала подниматься по лестнице.
Петров увязался за мной.
Наверное, ему никто никогда не отказывал. Кстати, у него приятный парфюм, какой-то цитрусовый.
— А что тебе нравится? — полюбопытствовал Леша, заглядывая мне в глаза. — Комедии?
— Да, это можно.
— Ну и отлично! — обрадовался парень. — Пойдем? Сегодня?
Невыносимо. Почему бы ему не пригласить одну из двенадцати моих подруг? Да они описаются от счастья, только взгляни он в их сторону! А я? Нет, я не самая красивая девушка школы, у меня приятная внешность, но не более. Просто я недоступная, по понятным причинам, а это для пацанов — как магнит для скрепок.
— Ну ладно, — сдалась я.
Почему бы и нет? Я давно никуда не ходила. Мама тут на днях даже пошутила: «Так и состаришься в своей майке, сидя у окна». Да и парфюм у Петрова все-таки заманчивый. Просто посидеть с ним рядом на соседнем кресле будет уже приятно.
— Тогда в пять? — уточнил Леха.
Я вошла в гардероб и, не оборачиваясь, просветила:
— Я люблю средний попкорн и фанту.
— Заметано! — крикнул мне вслед Петров.
Да, глупо было надеяться, что главный мачо школы откажется от свидания из-за моего приказного тона. Аполлон сперва меня влюбит в себя, а потом уже все обиды припомнит. Да это и не важно.
Нужно ли вспоминать, что Антон покупал мне всегда средний попкорн и фанту, когда мы ходили в кино?
Хочется сдохнуть.
Я шагала в сторону кинотеатра и ела мороженое — эскимо в шоколаде. Перешла на него с сахарных трубочек, думала, станет легче. Но, кажется, только хуже. Какая разница, буду ли я есть трубочку и думать, что мы постоянно ели такие с Антоном, или лизать эскимо на палочке, отмечая, как редко мы с Антоном его покупали. В данной задаче Антон — неизменная производная. Стремление исключить из своей жизни все те вещи, которые мы делали и любили вместе, примерно то же самое, что из жизни исключить жизнь.
Наверное, уже год не встречалась с парнями. Ни капли волнения, даже обидно. Похоже, мое сердце способно радоваться только одному человеку во всей вселенной.
Смешно сейчас вспоминать, как год назад я каждый день ходила гулять с разными мальчишками, вовсю флиртовала, смеялась с новоиспеченными подружками и вообще, как это называется, зажигала. Ненадолго меня хватило. Мне хотелось доказать себе, что я могу без Тоши, мир не сошелся клином на каком-то мальчишке. А ведь тогда все еще можно было исправить. Всего один звонок…
Проходит день за днем, а мне каждый раз кажется, что еще вчера, сделай я шаг навстречу, все могло бы стать хорошо, а сегодня… уже слишком поздно. Наступает новое утро, и с ним возникает острое чувство упущенного времени. Я жалею, жалею о «вчера», которое прошло и уже не вернется, и ненавижу «сегодня», отрывающее очередной листок календаря, отдаляющий меня от Антона.
Кусочек шоколада с эскимо упал на асфальт. С кустов, растущих у обочины тротуара, тут же спорхнули три воробья, устремившихся к нежданному угощению. На низенькую черную решетку прыгнул галчонок с зажатой в клюве блестящей пробкой от пива.
Сердце болезненно сжалось. Так случается всякий раз, когда я вижу птенцов. Не люблю об этом вспоминать. И не вспоминаю. Не хочу.
Я вынула из кармана серебристый фантик и показала галчонку. Тот заинтересовался, наклонил голову набок.
Когда Тоша был маленьким, он, как галчонок, тащил домой все блестящее. Тетя Оля без конца ругалась из-за хлама — не помогало. А уж сколько у меня самой раньше в ящиках даров Антошкиных валялось — не счесть. Множество всяких разноцветных шариков, меленьких сердечек, игрушек, бусинок, красивых ленточек. Я ничего не выкинула, не смогла. Сложила все в огромную коробку и убрала на антресоли. Даже смотреть боюсь в сторону кладовки, если увижу все эти маленькие глупые штучки, подаренные мне, наверное, умру.
— Вероника! — замахал мне издалека Петров.
Я тоже ему махнула рукой.
Он встретил меня с попкорном, фантой и двумя билетами на последний ряд.
Говорят, они для поцелуев. Не знаю, не довелось испытать… Мы с Антоном были просто друзьями, хоть и сидели всегда по центру, на последнем ряду. «Просто друзья» — что за ничтожные слова? Они ничего не стоят, описать ими наши чувства невозможно. В целом свете не найдется слов, способных измерить глубину того, что бездонно, передать, как рождается счастье — от одного лишь взгляда, улыбки, прикосновения.
— Думаю, прикольный фильмец! — заметил Леха, пропуская меня вперед в полупустой темный зал.
— Ага, — отозвалась я.
От Аполлона Петрова по-прежнему вкусно пахло, даже лучше, чем утром. Наверное, брызнулся перед выходом.
Мы уселись на свои места, Леша посмотрел на меня.
Не хочу встречаться с ним глазами. Зачем давать надежду? Хотя в случае с главным красавцем школы это скорее не надежда, а повод. Не влюблен же он в меня, в самом деле. Так, просто интересно: «А чего это она такая неприступная?»
— Не скажешь, зачем меня фоткала сегодня? — спросил парень.
— Ты симпатичный, — равнодушно ответила я.
Да что же такое с голосом? Представляю, как Леха потом опишет наше свидание: «Нам с резиновой куклой по имени Вероника фильм очень понравился!»
— Да много симпатичных, — пожал плечами Петров.
Хочет поговорить о себе. Ну что ж…
— А ты самый симпатичный! — отрезала я и уставилась в белый экран, демонстрируя тем самым — разговор окончен.
А он не дурак, все понял и больше не приставал. Мне это даже понравилось.
Начался фильм. Американская комедия. Я люблю такие — яркие, глупые и романтичные.
Петров смотрел кино молча, ни словечка не проронил. В очередной (какой уже?) раз убеждаюсь, что мне не нужно общаться с кем-то похожим на Антона, чтобы помнить его. Отличия всех прочих парней ничуть не хуже провоцируют на воспоминания.
Тоша всегда комментировал фильмы, при этом совсем не мешая смотреть и слушать. С его добавлениями получалось смешнее, как будто так и надо, только сценаристы не догадались.
Я давно не смеялась — по-настоящему. Лицемерно, просто ради звука — сколько угодно, а от души что-то не получается. Может, разучилась? А такое вообще возможно?
Мы с Петровым вышли из кинотеатра. На улице уже стемнело.
Я люблю смотреть на фонари и прищуривать глаза. Люблю, и все тут. И Антону это нравилось. По вечерам мы часто возвращались откуда-нибудь домой, шли, чуть-чуть касаясь друг друга плечами, щурили глаза на фонари и говорили о том, чего вкусненького хотел бы съесть каждый из нас.
— А ты в школе подходила бы ко мне, что ли, — сказал Леха, внимательно глядя на меня.
Так не хочется ему отвечать, и смотреть на него — тоже. Хочу щурить глаза, чтобы круглый свет фонарей превращался в звездочку, а мокрый асфальт блестел, слушать, как мимо проезжают машины. Такой умиротворяющий, но в то же время грустный звук.
— Подойду, — со вздохом пообещала я и, подумав, прибавила: — Не провожай.
Он удивился:
— Почему?
Как ответить? У тебя не каре-зеленые глаза с лукавыми изумрудными крапинками и зовут тебя не Антоном? Не стоило мне никуда идти. Если больна — лечись! Совсем плохо — ступай к врачу, а не к тем, кого легко заразить своим безразличием. Мальчишкам нужны победы, особенно самым лучшим, тем, кто покорил не одну крепость. Красавчик Аполлон из таких.
— Я люблю гулять в одиночестве, — сказала я.
Петров озадаченно покусал нижнюю губу и уточнил:
— Что-то не так? Я тебя обидел?
— Все отлично! — я приятельски хлопнула его по плечу и, замедлив шаг, со всей признательностью, на какую только была способна, сказала: — Спасибо, что сводил на фильм. Все правда здорово!
Ускоряю шаг и машу на прощание. Нелепо, конечно, но щурить глаза на фонари в компании Аполлона совсем не то…
Все — не то. И кроме меня никто в этом не виноват.
— До завтра! Увидимся! — крикнул вслед Петров.
В голосе разочарование, а мне сразу хорошо стало. Когда можно наконец расслабиться и даже заплакать, если совсем подкатит, на душе становится легче. Самое настоящее освобождение.
Я бы съела сейчас жареную куриную ножку, только без шкурки, ненавижу ее, и жареные макарошки, такие чтоб со шкварками. Смотрю на фонари — много звездочек вдоль длинного тротуара. Сырые желтые листья на асфальте приглушают мои шаги. Мне не хватает звука Его шагов. В груди жарко-жарко и сердце бьется тоскливо. Где он сейчас? Что делает? Думает ли обо мне, как я о нем?
— Девчонка! Девочка, плак-плак! — послышалось совсем рядом.
Я от испуга замерла.
На другой стороне дороги под фонарем трое мальчишек окружили светловолосого мальчика в клетчатой курточке, прижимающего что-то к себе.
— Да он девчонка! Плаки-плаки, малютка! — издевались малолетние хулиганы.
Один из них толкнул светловолосого и пискляво протянул:
— Давай сюда этого одноглазого!
Я присмотрелась.
Мальчик держал на руках серого котенка.
— О-ой, девчоночка наша, посмотрите, он плачет!
Отголоски прошлого ворвались в голову, и я слышала: «Девчонка, он девочка, две подружки, две девочки, смотрите, смотрите!»
Я перебежала дорогу и приблизилась к ребятам. Хулиганы заметили меня и бросились бежать, мальчик с котенком, не поднимая на меня глаз, пробормотал: «Спасибо» — и со всех ног припустил в другую сторону.
Я осталась стоять под фонарем, глядя на свою длинную тонкую тень. Голоса из прошлого еще звучали в ушах, но все тише и тише…
Нам с Антоном было по десять, когда его начали дразнить. В классе как-то неожиданно заметили, что мы все время вместе. Только я и он. Мы больше ни с кем не дружили. Нам дела ни до кого не было. Вместе приходили в школу, вместе сидели на всех уроках, обедали в столовой, затем уходили домой. И вдруг каждому из ребят стало интересно, почему мы не такие, как все?! На нас показывали пальцем, провожали взглядами, шептались за спиной. А классная руководительница как-то вызвала родителей. Она прямо так и спросила у наших мам: «Почему ваши дети не дружат со своими одноклассниками?»
Только наши мамы и сами не знали ответа на этот вопрос. А боевая тетя Оля поставила училку на место, спросив: «В уставе школы прописано, что нужно непременно дружить со всеми?»
Но дома мамы все равно сказали, что наши ровесники могут оказаться интересными людьми и все такое, мол, надо попробовать с ними пообщаться.
Удивительно, но мы покивали, как будто все уяснили, а сами стали еще больше времени проводить вместе. Так, словно подсознательно чувствовали, что нас хотят разлучить. Не могли просто насмотреться друг на друга, наговориться, насмеяться…
Моя мама любила шутить: «Прощаются, как на год!» — когда после первого «пока», сказанного по телефону или у двери дома, мы болтали еще по полчаса.
Однажды, когда мы возвращались из школы, нам встретились мальчишки из параллельного класса. Они крикнули:
— Жених и невеста!
Мы не обратили внимания — нас все так называли. Мне даже нравилось.
А мальчишки не унимались, выкрикивали всякие обзывательства, а еще дразнили Антона девчонкой.
Не знаю, что на меня нашло, я схватила с асфальта булыжник и швырнула в них. Камень угодил одному мальчику прямо в голову — пошла кровь. Мне совсем не было его жаль! Наверное, я испугалась, что Антон станет думать как эти дураки и перестанет со мной дружить.
Мальчишки схватили камни, принялись кидаться в нас и все кричали Антону: «Девчонка, он девочка, две подружки, смотрите, смотрите!»
Мы убежали в парк и забрались на наше дерево.
Люди, сбившиеся в стаи, мерзки, любое отличие вызывает у них волну протеста, зависть, злость. Они готовы уничтожать лишь потому, что сами кому-то не интересны.
С Антоном многие пытались завязать дружбу, он не отталкивал их грубо, но и интереса не проявлял.
Тогда, на дереве, я спросила его:
— Тебе обидно?
Тоша засмеялся и сказал:
— Кажется, это им обидно. Может, они тоже хотят с тобой дружить?
Мне стало смешно.
— А может, с тобой?
Он вынул из рюкзака упаковку вафель и скинул мне. А еще добавил, что мы особенные и нам никто не нужен.
Вафли оказались ужасно вкусными, с банановой начинкой. Мы сидели на дереве до самого вечера. Время летело быстро, нам никогда его не хватало.
Кому-то покажется, мы болтали о сущей чепухе. А какая разница, если нам было хорошо вместе?
В тот день я узнала про слона и радугу.
Антон задумчиво посмотрел на хмурое небо и поинтересовался у меня:
— А ты знаешь, что слон, даже если очень захочет, не сможет пройти по радуге?
Я покачала головой.
И он объяснил:
— Радуга узкая, а слон широкий, он не сможет встать на нее всеми четырьмя ногами.
— А если подогнет одну пару ног и будет прыгать? — спросила я.
Тоша свел брови и воскликнул:
— Думаешь, такая туша сможет на одной паре ног прыгать в гору?!
Я так, конечно, не думала.
Зима приходит неожиданно. Ложишься спать осенью, а просыпаешься уже зимой.
За окном идет снег, все стало белым.
— Ники, тебе вчера звонил какой-то мальчик, — сообщила мама, вбегая в кухню с расческой в руке. — Забыла сказать.
Аполлон Петров оказался настырным. Так и бегает за мной с того несчастного свидания, которое и не свидание вовсе, а так — горчичник для моего измученного жаром сердца.
Я грею руки о чашку какао, жадно вдыхаю его аромат, руки, ноги покрылись гусиной кожей. Маечка на мне не по сезону. Хочется спать. Зимой и летом одним цветом (кто еще не знает?) — моя ненависть.
Раньше Тоша всегда заходил за мной. И мы успевали вместе что-нибудь съесть, например, яичницу с жареной колбасой, поджаренный на сливочном масле хлеб, а еще посмотреть по телику какой-нибудь мультик.
У природы нет плохой погоды — так и было, пока в моей жизни существовал Антон.
— Как твои подготовительные курсы? — спросила мама, быстро работая ложкой в стаканчике с йогуртом.
— Нормально.
Математика не мой конек. Мне всегда с ней помогал Тоша. Ни одна училка не могла объяснить лучше, чем он. Уроки мы делали вместе, так быстрее и интереснее. Пока я русский, он математику, пока я литературу, он физику. Разделение труда — это вообще весьма правильно. Хотя наши мамы не очень одобряли. Тетя Оля всегда спрашивала: «А в институт как поступать будете? Скажете комиссии: „Ой, извините, а ответ на этот вопрос я не знаю, но знает мой друг/подруга?“»
Мы хотели пойти в один институт. У нас и в мыслях не было разлучаться из-за такой ерунды, как высшее образование. Даже не думали о том, кем собираемся стать. Кем-нибудь, главное — вместе.
— Одевайся сегодня теплее, — напутствовала мама.
— Хорошо.
Мама приоделась, вчера прическу себе сделала, а надушилась-то, надушилась. Последнее время она вообще не злится и вечно улыбается. Меня, несчастную, это слегка раздражает. Ее энтузиазм бьет ключом, в то время как мой собственный пересох, точно родник в Африке.
— Ники, не кисни дома, сходи куда-нибудь, — посоветовала мама из прихожей. Ее голова показалась в дверном проеме. — А что за мальчик? Хороший?
— Не знаю, — проворчала я. Ненавижу обсуждать мальчиков. В воздухе витает вопрос об Антоне, только ни я, ни мама не заговорим на эту тему. Негласно она у нас под запретом.
— Ну как не знаешь? — обиделась мама. — Не знаешь, кто тебе звонит?
— А для кого ты надушилась? — посмотрела я на нее через плечо.
Улыбка исчезла с ее лица, и я пожалела.
Чудная доченька получилась. Да уж, лучше бы молчала.
— До вечера, — попрощалась мама.
Я допила какао, вытянула перед собой руки, уронила на них голову и закрыла глаза. Только под веками почему-то не темно, а белым-бело, и кажется, я даже вижу тени снежинок.
Зима — это чудесно. Мы с Антоном всегда с нетерпением ждали первого снега. А как только он выпадал, звонили друг другу и кричали в трубку: «Ты видел?», «А ты видела?», и так по три-четыре раза, пока не убедимся, что и он, и я действительно видим.
Наши мамы посмеивались, а мы бежали на улицу, падали на первый снег, кидались им друг в друга и даже пробовали на вкус. А еще зимой я впервые приревновала Тошу к другой девочке…
Когда мы учились в пятом классе (четвертый мы, естественно, перепрыгнули), в школе открылась лыжная секция, куда могли записаться все желающие. Вот мы с Антоном и записались. Два раза в неделю следовало ездить на базу за город и там кататься на лыжах.
Мне нравились электрички. Может, потому, что я на них редко ездила? Но всякий раз, когда мы стояли на платформе, а впереди вспыхивал яркий свет, раздавался гудок и подъезжала зеленая электричка, мое сердце начинало учащенно биться. Мне казалось, будто происходит что-то мистическое, словно электричка, как звездолет, может перенести в другой мир.
И в самом деле, когда через десяток станций двери электрички открывались, мы оказывались в другом мире — снежном царстве. Повсюду лес, деревянные домики, засыпанные снегом, горы и пригорки, тропинки. Воздух свежий-свежий, и его так много, кажется, можно задохнуться.
На лыжах мы с Тошей быстро научились кататься, но нам все равно больше нравилось на санках, правда, на той базе санок не выдавали.
Стояла середина января, мы уже изучили все маршруты, и нам позволяли ездить без инструктора.
На очередном спуске я завалилась набок, а Антон молодцом — не упал. Пока я барахталась в снегу, с горы съехала юная лыжница, одетая в красный костюм, и остановилась возле Тоши.
— Катаетесь? — запросто начала она разговор.
— Падаем, — весело глядя на меня — снеговика, — ответил он.
Девчонка оперлась одной рукой на палку, а другую, в массивной красной перчатке, протянула ему и сказала:
— Ира.
В ее голосе звучала такая уверенность, что мне даже завидно стало.
А Антон смутился, неловко пожал ей руку, представился сам и представил меня.
Мне хотелось поскорее убраться подальше от этой Иры, но она, как назло, предложила:
— Давайте вместе кататься? А то я тут ни с кем не знакома, как-то скучно.
Мы переглянулись и ничего не ответили. Лихая лыжница сама все за нас решила и скомандовала:
— Тогда вперед?! Я знаю тут один классный маршрут!
Я еще подумала: «А сказала, в первый раз!»
Маршрут оказался жутким, я падала на каждом шагу, Антон еще ничего, держал марку. Мне даже показалось, он стесняется перед Иркой. Она действительно здорово каталась, в каждом движении сквозила уверенность, а в голосе слышалась снисходительность к нам — неумехам. Впрочем, главной неумехой была я. Антон Ирке понравился, я сразу поняла. Она делала ему комплименты.
— Ты правильно держишь палки, как профессионал! — сказала она.
— А Вероника? — спросил Тоша.
— Не совсем.
Не прошло и десяти минут, как снова:
— Антон, ты классно съехал с этой горы, большинство падают! — И посмотрела на меня, как на типичную представительницу большинства.
Я тогда чуть не расплакалась. Как чучело в снегу стояла перед ними.
На все Иркины похвалы Тоша краснел и отводил глаза, а у меня внутри становилось гадко-гадко, как будто жабу, помазанную горчицей, лизнула.
И домой мы ехали вместе с Иркой. Электричка в тот раз совсем не показалась мне волшебной, стук колес нервировал, от качки подташнивало, я никак не могла согреться.
Наша новая знакомая сказала:
— Ник, ты какая-то зеленая.
Мне хотелось крикнуть, чтобы она не смела меня называть «Ник», потому что так звал меня только Тоша. Но я промолчала и отвернулась к окну.
Ирка рассказывала, что раньше занималась на другой лыжной базе, предлагала как-нибудь съездить туда вместе.
Я бы в жизни не поехала! Однако она и не меня, по большому счету, приглашала.
Когда же мы наконец вышли на нашей станции — новой знакомой, к счастью, оказалось, нужно было ехать дальше, — я сказала Антону:
— Знаешь, я больше не стану ездить на базу. У меня что-то плохо получается с лыжами.
Тоша огорчился и возразил:
— А мне кажется, у тебя отлично получается.
Мы некоторое время шли молча, а потом он заявил:
— Тогда и я не буду ездить.
— Ты же договорился с Ирой на послезавтра… — Голос у меня дрожал от холода и еле сдерживаемых слез. — Тебе она понравилась?
Я ругала себя за то, что спросила. Все и так было ясно, конечно, понравилась. Мне самой бы понравилась, не отнимай она у меня Антона.
А Тоша сказал:
— Не-а, не очень, какая-то задавака!
Я недоверчиво посмотрела на него:
— Правда?
Он закивал:
— Ага! Давай лучше попросим у мам, чтоб купили нам лыжи, и будем в нашем парке кататься?
Мне хотелось его расцеловать — таким хорошим он мне показался.
Антон обнял меня за плечи и, хитро сверкая глазами, сообщил:
— У меня дома есть половина шарлотки с яблоками и кассета с ужастиком. Пошли?
Первым снегом по пути в школу полюбоваться я не успела — опаздывала. Зато после уроков шла медленно-медленно и наслаждалась.
Совсем некстати из школы выбежал Петров и помчался за мной, выкрикивая на бегу мое имя. Ей-богу, парни такие смешные, когда чего-то сильно хотят. Вот и Аполлон наш местный совсем голову потерял, не стыдится выставлять себя на посмешище. Неужели влюбился? Этого еще не хватало!
— Вероника, я хочу поговорить! — выпалил парень.
Мне уже нехорошо, в горле ком, сердце неприятно сжалось, но не от радостного предвкушения, а от жалости.
Не хочу никому делать больно, я слишком много знаю о любви, чтобы с кем-то играть в нее не по правилам.
— Ну подожди же ты, — Леха схватил меня за руку.
Ощущаю себя неловко, хочется вырвать ладонь и бежать прочь, только бы не видеть взволнованную улыбку и нежную тоску в глазах.
Его чувства не настоящие, он ничего обо мне не знает, кроме одного — по какой-то причине я в него не влюблена. Аполлону все слишком легко дается, девчонки к нему слетаются как мотыльки на свет, я же досадное исключение из правил. Но он, конечно, может и не догадываться, что это не любовь, а всего лишь уязвленное самолюбие.
— Сходим куда-нибудь сегодня? — предложил Леха, не выпуская моей руки.
— Нет, прости, у меня курсы.
— А как насчет завтра?
— Не получится.
Любопытные ребята из школы глазеют на нас. Среди них несколько моих подружек. Когда я на очередной девичник притащила фотки Петрова, меня чуть ли не на руках носили. А потом Леха стал уделять мне много внимания, и подружки начали завидовать. Они хоть и стараются этого не показывать, но наши отношения стали натянутыми. Не со всеми, все-таки у меня их двенадцать штук, напряг только с самыми влюбленными в нашего Аполлона.
Я высвободила свою руку и пошла, пояснив:
— Я опаздываю.
— Мы могли бы… — начал он, я оборвала:
— Нет-нет, прости. Мне жаль.
— У тебя есть парень? — озадаченно спросил Леха, неотступно следуя за мной.
— Нет.
Петров нервно засмеялся и, заглянув мне в глаза, процитировал строки старой песни:
— «Или я хорош слишком для тебя, или, может, ты слишком скромная?»[3]
Я не сдержалась, улыбнулась. Искренне. А он красивый, правда. Я была бы счастлива посмотреть на него другими глазами…
Но, наверное, мне суждено в каждом искать то, чего никогда не найду.
— Я не принимаю отказов, — подмигнул мне Леха.
— А я редко меняю свои решения, — предупредила я.
— Мы идеальная пара! — Он остановился и самодовольно заявил: — Скоро ты это поймешь!
Я оглянулась:
— Если пойму, сообщу тебе!
Что бы он знал об идеальных парах?! Ровным счетом ничего. А я видела одну…
Когда мы с Антоном окончили шестой класс, мамы в складчину купили домик в одной деревеньке, чтобы было куда вывозить нас на каникулы.
С нами по соседству жила старушка Шура Игнатьевна, а у нее огромная черная коза Манька.
Тоша катал меня на этой козе. Мне хотелось стать наездницей! Я садилась ей на спину, а он манил рогатую лопухом. Так мы развлекались, пока хозяйка не увидела и не нажаловалась нашим мамам. Они поругались-поругались да купили нам велосипеды. Мне красный, а Тошке синий.
Даже удивительно, как мы одиннадцать лет прожили без великов? Кажется, первый месяц мы вообще с них не слезали. Тетя Оля даже предложила: «А может, положите их рядом с собой в постели?»
Как-то раз мы уехали далеко-далеко, за два леса и три поля, на трассу. Машины там практически не появлялись, и весь асфальт гладкий, блестящий от солнца, принадлежал нам двоим. Так было здорово катить по пустой дороге, без усилий крутить педали, щуриться от солнца, вдыхать запах травы, цветов с полей.
Мы дурачились, давали друг другу «пять», шлепали по плечу, играя в пятнашки, обзывались всякими смешными прозвищами, кто остроумнее выдумает.
Я нагнала Тошу, потянулась, чтобы шлепнуть по плечу, но под колесом очутилась ямка, руль дернулся, я нажала на тормоза и, перелетев через руль, грохнулась на асфальт, прямо коленями. Мой вой, наверное, в Америке был слышен. Антон остановился, бросил велик и подбежал ко мне. У меня из коленок и ладоней шла кровь, содранная кожа висела как тонкие тряпочки, а из глаз градом текли слезы.
Тоша оттащил меня к обочине, посадил на траву, а сам засуетился вокруг. Он нарвал листьев подорожника, поплевал на них, затем приклеил к моим коленкам и ладоням. И все время гладил по плечу, порывался обнять, просил не плакать, пытался рассмешить, обещал, что подорожник меня мигом вылечит.
Мне стало полегче, но любое движение причиняло боль. Тоша спрятал наши велики в канаву у дороги, а сами мы выбрали на поле желтую от одуванчиков полянку и легли на траву. Антон был моей медсестрой. Он менял подорожники, каждый раз сперва обильно на них поплевав.
— Моя слюна лечебная, — заверял он, приклеивая очередной зеленый листик.
Мы лежали голова к голове, я ощущала исходившее от Антона тепло. По небу плыли тучи, и мы придумывали, на что они похожи. Тоше везде виделись драконы, а мне почему-то рыбки.
Я спросила его:
— Я плакса, да?
Он удивленно посмотрел на меня и сказал:
— Я сам бы расплакался, если бы так шлепнулся!
Я не поверила. Он никогда не плакал. Хотя нет, однажды я видела его слезы… не люблю вспоминать тот день. И не вспоминаю.
Домой пришлось возвращаться пешком, педали крутить я не могла.
Мы заявились поздно вечером, мамы поджидали у калитки. Как увидели нас, моя вскричала:
— Ну наконец-то!
— Наша идеальная парочка, — покачала головой тетя Оля, разглядывая прилепленные к моим коленкам подорожники.
От великов на какое-то время пришлось отказаться. Мы навещали козу Маньку и играли у дома в земельки. То же самое, что ножечки, только с камнем. Нож нам, конечно, никто бы не дал.
Мамы боялись, что наша безумная любовь когда-нибудь перерастет во что-то нехорошее… Может быть, в одержимость?
С первым снегом приходят разговоры о главном празднике зимы. Я вместе с пятью самыми симпатичными мне подругами, которых даже знаю по именам и почти не путаю их, сидела в классе биологии.
Мы уже второй час обсуждаем новогоднюю дискотеку. Если уж начистоту, танцевать мне не хочется, но сказать об этом я не осмеливаюсь.
— Веронику, наверное, Петров пригласит, — задумчиво произнесла Маша, поправляя резинку на косичке.
— Как пить дать, — кивнула Галя.
Мысленно соглашаюсь. Аполлон мне уже все уши прожужжал с этой дискотекой.
Марина недовольно поджала губы и взяла со стола составленный нами список всякой ерунды, на которую всему классу придется скинуться. Эта особенно страдает по Петрову, а меня, похоже, уже просто ненавидит. Жаль, раньше она мне больше других нравилась.
Пообщавшись с девчонками, я очень быстро кое-что про них поняла. Они дружат до тех пор, пока не вмешается парень. Такое ощущение, что они перекантовываются друг с другом от нечего делать, пока не появится вторая половинка. Дружба одинаковых полов в наше время переоценена. О ней слишком много говорят, но где она сама? Я не видела. Девочки, когда-то казавшиеся мне лучшими подружками, если не поливали друг друга за спиной грязью, то уж точно говорили что-то, о чем в глаза никогда бы не сказали.
— А я рыжика из «Б» класса приглашу танцевать, — заявила Юлька.
— А я Гришку из «В», — похвасталась Галя.
Повисла тишина, все посмотрели на меня, и тут Марина неожиданно сказала:
— Я не прочь потанцевать с нашим Антоном.
Взгляды всех присутствующих еще сильнее впились в меня.
Ну вот, теперь, кажется, и я Марину ненавижу.
Я посмотрела на часики и поднялась.
— Лапули, мне пора, — сообщила я, напомнив: — Курсы.
Девочки со мной попрощались. Когда же я вышла из класса и закрыла дверь, до меня донеслось, как Марина вскричала:
— Видели, какое она сделала лицо? Такое ощущение, что Антон все еще ее собственность!
— А я не заметила, — фыркнула Юля. — Сдался ей Антон, за ней сам Петров ухаживает! Антону она за целый год слова не сказала!
— Это и странно, — понизила голос Марина.
Я тихо отступила от двери и быстро пошла по коридору.
Год назад девчонки расспрашивали, почему я перестала общаться с Антоном, но я сразу поставила всех перед фактом, что обсуждать это не намерена. Думаю, Антон занял ту же позицию, потому что я ни разу не слышала, чтобы хоть одна сплетня раскрыла настоящую причину нашего внезапного разрыва. Да что там, о ней не знают даже наши мамы.
На улице шел снег.
Мне нравится, когда снежинки огромные и сухие, как сейчас. Подставляешь руку в перчатке, они падают на ладонь и не тают, можно рассматривать.
Мимо меня пробежали два мальчика с длинными сосульками в руках. В детстве мы с Антоном сражались на таких, как на мечах. Поединки длились недолго, сосульки быстро ломались. А еще мы ели свои ледяные мечи и потом болели. Впрочем, болели мы не только из-за сосулек.
Как-то зимой, когда мы учились в седьмом классе, после школы я пришла к Антону. Наши мамы с работы возвращались не раньше восьми, так что обе квартиры были в нашем полном распоряжении.
Взяли мы из морозилки корыто мороженого. Самое настоящее корыто, по-другому не назвать, если вспомнить о размерах того контейнера. Улеглись на Тошкину кровать, застеленную зеленым покрывалом с изображением красной машины — это я Антону на день рождения подарила, и включили «Терминатора». Некоторым девчонкам мальчишеские фильмы не нравятся, а я могла смотреть любые — лишь бы интересные и с Тошей вместе. Он тоже совершенно спокойно смотрел со мной девчачьи фильмы.
Пока Терминатор разбирался с плохими парнями, мы черпали из корыта мороженое ложку за ложкой… Все съесть не удалось, но мы неплохо его ополовинили.
А на следующее утро Антон позвонил мне и прохрипел в трубку, что не пойдет в школу, потому что заболел, я же просипела ему в ответ, чтоб приходил болеть ко мне.
Мы часто болели вместе.
Мама сбегала перед работой в круглосуточную аптеку, накупила всяких лекарств от боли в горле, жаропонижающего, сделала нам горячего чая с малиной и бутербродов с медом.
Пришел Антон, мы улеглись на мою кровать, поставили между нами поднос с градусниками, лекарствами, кружками, бутербродами и укрылись мохнатым пледом.
На этот раз мы включили «Красотку» с Ричардом Гиром.
Странно, но я никогда даже не задумывалась, что болеть — это плохо. Нам не было плохо, может, даже получше, чем в школе! Лежали рядышком, уплетали бутерброды с медом, запивали ароматным чаем с малиной, болтали, смеялись, смотрели фильм… ну не круто ли, пока все учатся?
Впервые осознание, что Тоша мальчик, а я девочка, пришло именно в тот день — при просмотре «Красотки». Момент, когда главные герои заходят в гостиничный номер и…
Мне вдруг стало очень неловко, а еще мы переглянулись. Никогда не забуду его взгляд, такой откровенный, в то же время застенчивый и испуганный.
У меня сердце забилось сильнее и в животе сжалось, как будто от страха. Я ощутила, что между нами что-то пошло не так, эта перемена меня напугала. Кажется, его тоже.
Мы сделали вид, будто ничего не случилось. Обычно мы обсуждаем все-все свои эмоции, а тогда не стали.
И «Красотку» больше никогда не смотрели.
Новогодняя дискотека мне не понравилась. Я стояла в темном углу в надежде, что Петров меня не отыщет, на крайний случай — просто не сможет пробиться через толпу своих фанаток.
Увлечься танцами у меня как-то не получилось. Удивительно, но с Антоном мы никогда не танцевали.
— Потанцуем? — услышала я шепот над самым ухом.
Леху я даже не увидела, а учуяла. Все-таки он меня нашел.
— Что-то не очень хочется, — честно ответила я.
— Да брось ты, — обиделся парень. — А зачем тогда пришла?
— Сама не знаю.
Он решительно взял меня за руку и повел к танцующим. Антона среди них не было.
Год назад, когда мне сорвало крышу от потери лучшего друга, я частенько ходила на танцульки с подружками. Каждый раз едва могла дождаться, когда смогу сбежать домой, не вызывая подозрений.
Петров по-свойски обнял меня. Я не очень-то сопротивлялась.
Один танец — и домой.
А с Антоном мы не ходили на школьные дискотеки и прочие мероприятия, у нас были свои — собственные.
— Слышала новость, Шашкина Верка из одиннадцатого «В» залетела? — спросил Леха.
Я поморщилась и ничего не ответила.
Терпеть не могу всю эту грязь, которую передают из уст в уста. Да и вообще, у нас с грязью сложились особые отношения…
После окончания седьмого класса мамы преподнесли нам подарок в виде путевок в лагерь на месяц.
Первым и главным ударом стало то, что нас поселили в разных корпусах — меня с девочками, Тошу с мальчиками.
А потом начались сплошные неприятности: что бы мы ни делали, нам все запрещали. Захотелось нам пойти на пляж вдвоем — нельзя, только со всеми остальными отрядами и в сопровождении двух вожатых. Захотелось нам вдвоем поплавать на лодочке — фиг вам, девочки отдельно, мальчики отдельно. Захотелось пойти в лес — ни шагу за территорию, гуляйте по каменным дорожкам. Захотелось вдвоем поиграть в мячик — и тут облом — мяч выдают только целой команде, а если команды нет, гуляйте.
Первые дни мы пребывали в полной растерянности. «Ну и подарочек этот лагерь!» — подумали мы. Еще и кормили скверно! Все наши разговоры только и сводились к тому, как хорошо бы поскорее поехать в деревню. А единственную радость приносили маленькие шахматы, которые Антон привез с собой, и наша любимая игра «Представь себя…». Мы сами ее придумали. Тоша придумал. Правила были просты: представить себя любым знакомым и даже незнакомым нам человеком, может, героем фильма, и общаться от его лица. Поэтому, если Тоша хитро смотрел на меня и говорил, например: «Представь себя моей мамой!» — я принимала серьезный вид и голосом тети Оли спрашивала: «Антон, забияка! Ты сделал уроки?» А он мне, как примерный сын, отвечал…
В эту игру мы играли с самого детства, только изначально героями были маленькие фигурки зверюшек. Когда мы подросли, игрушки стали не нужны.
По субботам в лагере проводили банный день, а вечером, точно в награду, — дискотеку.
Для нас, городских жителей, привыкших каждый день принимать душ, ждать неделю, чтобы помыться, было нелегко.
И вот, когда наступил великий день жестяных тазов, все девочки из палаты достали свои лучшие платья. Как же — ведь сразу после бани дискотека.
Я тоже, чтоб не отставать, вытащила свое лучшее и единственное привезенное с собой платье.
Саму баню даже вспоминать тошно. Как итог, я стала чистой, оделась в лучшее платье, высушила волосы и побежала искать Антона. Нашла его неподалеку от бетонного мостика через канаву. Мальчишки с длинными палками забирались на бетонный мостик, втыкали свои шесты в дно канавы и прыгали на другой берег.
Я видела, что Антону тоже хочется, даже спросила:
— И ты будешь прыгать?
Он подумал-подумал и кивнул. А затем подошел к одному мальчишке и попросил одолжить шест.
Тоша прыгнул, раз, два, три…
— Это легко? — полюбопытствовала я.
Парни надо мной засмеялись, а один из них, толстяк в кепке, заявил:
— Легко, только не для девчонок в платьицах!
Тогда я вырвала у него из рук шест, поднялась на пригорок и прошла по мостику.
— Ник, — позвал Антон, — может, не надо?
— Пускай-пускай! — захохотал толстяк.
Я отмахнулась и воткнула шест в вязкую глину. Вода в канавах была темно-желтая, берега блестели от склизкой глины и песка. Я прыгнула без раздумий, подол платья всколыхнулся, продемонстрировав всем мои трусики, и я приземлилась на другом берегу.
Парни восторженно зааплодировали.
Такое классное ощущение полета мне захотелось испытать еще, потом еще и еще. А на пятый раз я рухнула в эту грязнющую канаву плашмя. Мои ноги увязли, я барахталась в грязи, а парни на берегу чуть ли не по земле от смеха катались. Один лишь Антон испуганно тянул ко мне руки. Он подал мне палку, подтянул к берегу, затем схватил за руки и вытащил на берег. Мои туфли остались в канаве, с меня текло в три ручья, платье, волосы, все тело покрылось желтыми лепешками глины. Можно было подумать, я провалилась в сельский туалет.
На дискотеку мы не попали. Я оттанцевала свое.
Вожатые, когда меня увидели, сказали: «Вот так теперь и будешь ходить до следующей субботы». Я думала, они пошутили, но это оказалось не так, все пошли на стадион, где проходила дискотека, а меня оставили у корпуса, посидеть и подумать о своем поведении. Антон, конечно, не бросил меня.
Мимо нас проходили девчонки в нарядных платьях, хорошо причесанные, накрашенные, а я походила на кучу чего-то неприятного.
— Красивые, — заметила я, тоскливо глядя вслед девчонкам из моей палаты.
И Антон сказал:
— Ты все равно красивее!
Я удивленно посмотрела на него, и он поправился:
— Не всегда же ты будешь в грязном платье!
Мы ждали-ждали, а за мной все никто не приходил. Тоша побежал на стадион, чтобы позвать кого-нибудь, но вернулся один. Я уже хотела разрыдаться, а он вдруг предложил:
— А давай возьмем мыло, полотенце, перелезем через забор и пойдем на озеро?
Так мы и сделали!
Ну и скандал был. На следующий же день за нами приехали мамы. Они как послушали наши рассказы, так сразу и забрали нас домой. Вожатым еще и влетело от администрации лагеря за дурное обращение с подопечными.
Я сидела в кресле возле наряженной елки.
Любовалась зеркальными шарами, без аппетита жуя бутерброд с икрой и запивая лимонадом. Мама смотрела телевизор — какой-то концерт звезд. За праздничным столом мы были с ней вдвоем. Раньше мы всегда отмечали праздники с тетей Олей и Антоном. А теперь вот так… скучно. Мама не может пригласить тетю Олю без сына. Хоть на работе наши мамы видятся каждый день, встречаться просто так, как раньше, они стали реже. Я чувствую себя виноватой, но ничего не могу поделать.
— Ники, вкусно? — спросила мама, отрывая взгляд от экрана.
— Да.
— Попробуй колбасную нарезку, сказали, свежая.
Интересно, а с тем мужчиной, из-за которого она все время такая радостная ходила, она встретится сегодня? Вопрос крутится на языке, спросить боюсь. Не знаю, какой ответ я хочу услышать.
— А ты пойдешь куда-нибудь? — решила я начать издалека.
— А ты?
— Я-то нет, спать скоро лягу, что-то устала.
Мама замялась.
— А ты сходи, — торопливо посоветовала я. — Чего дома-то сидеть!
— Может, и схожу… Ольгу нужно поздравить. — Она характерно посмотрела на меня.
— Передашь мне трубку, когда тетя Оля позвонит или когда ты сама ее наберешь.
Мама вздохнула, я видела, что ей очень хочется сказать про Антона, но она, как всегда, промолчала.
Пробили куранты.
Раньше этот звук казался мне волнующим и волшебным. Мы с Тошей всегда обнимали друг друга, пока били куранты. Нам верилось, что если встретим год вместе, то так его и проведем. И ведь всегда срабатывало, кроме последнего раза…
Мы с мамой выпили по бокалу шампанского, обменялись подарками, потом начались звонок за звонком, множество теплых пожеланий, приятных слов.
Немного позже я ушла к себе в комнату, выключила свет, оставив зажженной только гирлянду на маленькой елочке, стоящей на письменном столе, и легла в постель. Некоторое время бесцельно щелкала каналы, уставившись в телевизор.
Ни ожидания чуда, ни светлой радости, лишь стойкое желание остаться наедине со своими воспоминаниями. Я так скучаю по Нему…
Телик я раздраженно выключила.
Новый год, а рекламируют одни прокладки.
Это случилось в конце лета, перед восьмым классом.
В жизни каждой девочки приходят такие дни… вот и у меня они настали. Мама мне все объяснила, и я, преисполненная гордости от своей значимости, побежала гулять с Антоном.
Когда мы встретились и он, как обычно, в приветствии легонько толкнул меня плечом, я заявила:
— Теперь я женщина и ты не можешь пихать меня при встрече.
Тоша озадаченно оглядел меня и, явно не заметив перемен, пообещал:
— Когда стану мужчиной, тоже тебе что-нибудь запрещу.
Я беспечно тряхнула хвостом и весь день очень радовалась своему новому положению и старалась вести себя как подобает взрослой женщине.
А на следующий день Антон при встрече пихнул меня плечом сильнее обычного и вместо «привет» сказал:
— Никакая ты не женщина, а всего лишь девушка! Женщиной тебя может сделать только мужчина… — Он прищурил хитрые глаза и добавил, как само собой разумеющееся: — Догадываешься, наверное, кто из нас станет когда-нибудь мужчиной!
В тот момент у него было такое самодовольное и красивое лицо, у меня даже дух захватило.
Каникулы — это ад. Школьные дни — тоже ад. Вся разница в том, что дома я сижу одна, а в школу хожу с надеждой. И это не одна из моих двенадцати подруг, отнюдь.
Все дни напролет я проторчала у телика. Только пару раз сходила с подружками погулять, правильнее сказать, прошлась по магазинам. Именно такие прогулки у многих девочек. Петров звонил, но я всегда была очень занята просмотром очередной рекламы по телевизору. А сегодня, в последний день каникул…
Я посмотрела на стенные часы. Маленькая и большая стрелки замерли на семи вечера.
В дверь позвонили.
Пунктуальный, однако!
Мама пригласила «сотрудника». Того самого. Я думала, она никогда нас не познакомит.
По случаю встречи с маминым «сотрудником» я приоделась. Выйти к нему в полосатой майке и моих тапках-собаках явно не годилось.
Поэтому на кухню, где был накрыт стол, я вошла — нет, не в платье, сперва, конечно, собиралась в нем, но передумала. Еще не хватало, чтобы этот «сотрудник» подумал, будто я для него старалась. На мне джинсы и малиновая водолазка.
Мама при параде, черное обтягивающее платье, туфли на каблуке. Господи, да у них все серьезно…
А вот и сам гость.
Мне кажется, я улыбаюсь… или думаю, что улыбаюсь.
— Добрый вечер, — произнес он низким баритоном.
На столе огромный букет орхидей. У меня по спине поползли мурашки. Мужчина возле стола в белой рубашке, галстуке и пиджаке очень недурен собой. У него коротко стриженные светлые волосы, яркие голубые глаза, ровные белые зубы и такая очаровательная улыбка.
Мама нас представила друг другу.
Дмитрий Александрович спросил, как у меня дела.
А я и сама не знаю, как! Если он будет жить с нами, вообще трудно представить мои дела.
Интересно, у него есть своя квартира?
— Вероника! — ошеломленно уставилась на меня мама.
— Что?
Дмитрий Александрович улыбнулся:
— Да, у меня есть квартира. Прописка, все дела. Женат не был. Внебрачных детей не имею. Судимостей тоже.
О боже! Сказала вслух? Вот идиотка!
— Простите, — выдохнула я, испуганно глядя то на него, то на маму.
Меня простили. Мы сели за стол.
И самое удивительное, все прошло хорошо!
Дмитрий Александрович позволил называть его просто Димой, о школе не расспрашивал, как обычно любят взрослые. Даже признался, что был главным двоечником в свое время. А мама укоризненно на него посмотрела и сказала:
— Ники, это редкий случай, когда двоечники делают хорошую карьеру. Дима — исключение из правил.
Мама, наверное, перепугалась, что я забью на учебу. Забавно. Да мне и делать нечего, кроме как учиться.
Весь ужин мне хотелось задать им один вопрос, но осмелилась я, лишь когда Дима уже уходил.
— Вы поженитесь? — спросила я.
Они переглянулись. Мама растерянно пожала плечами, а Дима сказал:
— Да, летом, сразу после твоего выпуска. — И умолк.
Они напряженно смотрели на меня и ждали.
— Отлично, — кивнула я и, поскольку они продолжали молчать, добавила: — Пусть будут черные голуби с белыми крыльями, ладно?!
Мама обняла меня, пообещав:
— Ну конечно, милая!
Дима не понял, но тоже утвердительно кивнул.
Я ушла к себе в комнату, чтобы не мешать им прощаться.
Черные голуби с белыми крыльями…
Мы с Антоном придумали, будто такие голуби на свадьбе символизируют прошлое, а белые крылья у них, потому что отпускаешь это прошлое добровольно, как бы ни было сложно, чтобы начать новую счастливую жизнь.
Когда мы рассказали об этом нашим мамам, они заявили, что мы дурилки. А еще добавили: «На вашу свадьбу обязательно будут два голубя».
Завтра в школу. Увижу Его.
За стеклом на полочке в разноцветном свете гирлянды поблескивает ветвь кораллов, Антон сорвал их для меня в море. Прежде каникулы никогда не были такими невыносимо скучными…
В восьмом классе на зимние каникулы мамы повезли нас в Египет. Из зимы в лето — поистине незабываемо.
Целую неделю мы купались в море, загорали, фоткались и, конечно, объедались всякими сладостями. Помнится, я даже поправилась.
В ночь перед отъездом мы пошли на море и купались голышом. Там такая темень, ничегошеньки не видно! Вода теплая-теплая, а воздух пропитан ароматом каких-то сладких цветов.
Утром завтракали в номере, нам принесли сок, булочки, фрукты.
— Ну как вы искупались? — спросила моя мама.
— Здорово, — прокомментировала я.
Антон молчал-молчал, а потом как выдал:
— Да-а, не хотел бы я себе такие сисички, как у Ник.
Тетя Оля даже подавилась. А моя мама потрепала его по волосам и заверила:
— Не беспокойся, у тебя таких не будет.
И тогда я впервые задумалась, что Антон может по-настоящему нуждаться в мужском общении. Ведь странно обсуждать меня — со мной же? Мне доводилось слышать пацановские разговорчики, от которых уши вянут, но Тоша… он же совсем другой! Или нет?
Я мудро промолчала, не сказав, чего не хочу себе такого, что есть у него.
Но позже, в ванне, долго разглядывала себя в зеркале. И поняла! А ведь неплохо! Да и парни постарше засматриваются.
Когда мы только приехали в Египет, в аэропорту один блондинчик просто пожирал меня глазами. Я сказала маме с тетей Олей, что он симпатичный, а Тоша потом всю дорогу до отеля всякие гадости про него придумывал, на какое животное тот похож, и вообще, вел себя как настоящий дурак.
Тетя Оля ему тогда улыбнулась:
— Не ревнуй, не ревнуй.
День святого Валентина придуман для того, чтобы уязвить тех, у кого нет любви. Праздник-насмешка.
Не понимаю, чему все радуются? Хотя нет, понимаю. Ведь сегодня день надежды, день ожидания…
Надежда — штука странная. Кажется, она абсолютно не умеет заглядывать в будущее и прогнозировать. Тупо втемяшит себе, что все будет хорошо, и живет радостно. А потом Реальность ее убивает. Не сразу, в самую последнюю очередь, а все оттого, что даже жестокой и холодной Реальности жаль наивную Надежду. Щадит-щадит, а потом быстренько, чтоб бедняга не мучилась, душит во сне или сразу — бах, выстрел в бóшку, и готово.
Сегодня девчонки носятся по коридорам с воздушными шариками, разноцветными сердечками из картона, мягкими игрушками.
Антону кто-то прислал валентинку. Я видела, потому что есть прекрасная традиция приносить и раздавать открытки прямо во время уроков.
Тоша открыл красное блестящее сердечко и, пробежав глазами текст, улыбнулся.
А мне вдруг стало так трудно дышать, я начала задыхаться.
Дежурная, прежде чем уйти, положила передо мной на парту валентинку — огромное красное сердце. Я не могла протянуть к нему руку, чтобы открыть, меня всю трясло. Так и сидела перед открыткой, глядя в одну точку, пока не закончился урок.
На перемене я пошла в заброшенное крыло школы, где раньше учились первоклассники, а сейчас временами шел ремонт.
Помню, как мы с Тошей маленькими сидели на длинных скамейках возле окон с решетками. После ветрянки у нас остались одинаковые отметины в виде маленьких слезинок. У меня под правым глазом, а у него под левым. Когда мы устраивались друг напротив друга, Тоша говорил, что наши слезки общаются на своем, известном только им, языке ветрянки. И всякий раз, когда кто-то из нас останавливал взгляд на беленькой слезинке, мы понимающе улыбались.
Должно быть, со стороны мы выглядели забавно.
Валентинку мне прислал Петров. Размашисто написал: «Я тебя люблю».
Три слова — иногда это так много. Иногда они означают целый мир.
Антон однажды мне их сказал.
А я сказала на одно слово меньше… те самые ДВА.
В тот осенний день красные и желтые листья летали на ветру. Мы с Антоном ходили уже в десятый класс.
В парке почти никого не было. Небо походило на сине-серый мрамор, солнце то показывалось из-за огромных туч, то пряталось, и становилось темно. Ветер яростно срывал с деревьев листву.
Мы с Тошей шли миллион раз исхоженными нами дорожкам, болтали… Вообще-то болтала больше я, он на удивление много молчал. Я все гадала почему? Думала, что он плохо себя чувствует, но не показывает виду. Он редко признавался в своих слабостях.
Когда мы проходили наше дерево, Антон предложил:
— Давай подойдем?
Мы подошли, постояли. Я хотела погулять по парку, но Тоша удержал меня за руку и попросил:
— Еще постоим.
Я не углядела в его просьбе ничего особенного. Мы стояли друг против друга, он держал меня за руку и все смотрел в глаза.
В какой-то момент я даже занервничала, решила, будто у меня что-то не так на лице, поэтому спросила:
— Почему ты так смотришь?
— Хочется, — ответил он.
Ну я и успокоилась, снова начала о чем-то болтать. Не помню о чем.
Помню лишь, что когда он протянул руку и вытащил у меня из ворота кофточки цепочку, где висело подаренное им кольцо, я резко умолкла. А он сказал:
— Я тебя люблю.
Я страшно растерялась, засмеялась и отступила от него.
И молчала слишком долго.
А потом брякнула такое, что и представить сложно:
— Чем докажешь?
— А надо? — спросил он и отвел глаза. Столько разочарования прозвучало в этом вопросе. Тогда я не расслышала, позже поняла.
Я засмеялась и воскликнула:
— Так принято!
Антон даже не улыбнулся.
— Кем?
Мне не понравился его тон, я рассердилась, подумала: какое право он имеет вот так вываливать на меня известие о своих чувствах и еще столь вызывающе разговаривать?
— А что ты хотел услышать? — возмутилась я.
Он буркнул:
— Ничего, — и пошел прочь.
Я крикнула:
— Почему ты уходишь?! Я тоже тебя люблю, только…
Тоша обернулся, грустно взглянул на меня и сказал:
— Нет, так не любят! — И с горькой усмешкой добавил: — Представь себя любимой игрушкой очень избалованного ребенка!
Он ушел, а я осталась стоять у нашего дерева. Я злилась на Антона и ничуть не раскаивалась. Мне казалось, он не вовремя признался, выбрал не то место, не тот тон, не то сравнение, не тот день.
Я пошла домой, уверенная, что уже завтра все будет хорошо, Тоша зайдет за мной по дороге в школу, мы поговорим…
Его любовь стала для меня неожиданностью. Я не знала, что ему сказать, хотела сперва разобраться в себе. Я не была тогда готова что-то менять, мне даже думать об этом не хотелось, лень, что ли, потому что чувства, которые я испытывала, казались такими сложными и непонятными.
Без всяких сомнений, я его любила. Антон являлся частью моей жизни, к сожалению, я слишком поздно поняла, что он не часть, он — моя жизнь.
Вот так наша сказка закончилась. И потянулась беспросветная быль…
Утром за мной никто не пришел.
Я взяла и не пошла в школу. До ночи ждала звонка. Тоша не позвонил. И на следующий день утром — тоже.
К тому времени я уже решила, что скажу ему в ответ на признание. Хотела попросить подождать, дать мне время подумать, разобраться в себе, а пока ничего не менять. Вот только выслушать это было некому.
Я пришла в школу. Он, как всегда, сидел за нашей последней партой. Я подошла, положила сумку на стол, наши взгляды встретились.
Я ждала, когда он скажет «Привет», но Антон промолчал. Я тоже.
Все уроки мы молчали, домой пошли порознь.
Сперва мне казалось, так не может долго продолжаться.
Я ошиблась.
Чем больше проходило дней, тем сильнее я злилась на его упрямство. А наше примирение представлялось все туманнее, правильнее сказать, совсем уже не представлялось.
Через месяц я не выдержала и демонстративно отсела от Антона за соседнюю парту.
И с того дня как будто последняя нитка, связующая нас, разорвалась. Я сама ее оборвала…
День как день, не лучше и не хуже других. Таким он был утром, пока я не пришла в школу.
Подружки по пути от ворот до лестницы успели сообщить мне все последние новости и сплетни. В гардеробе меня поймал Петров и отвесил комплимент по поводу моей кофточки, назвав ее сексуальной.
Ну не знаю, если обычная водолазка голубого цвета с номером 33 на груди — это сексуально, то, значит, он не солгал.
Учительница по химии остановила меня в коридоре, неподалеку от учительской, и напоминала про долг — последнее домашнее задание.
А потом я увидела их: Антона и девушку. Они стояли возле окна, она обнимала его за шею и что-то шептала на ухо.
Я остановилась как вкопанная и не могла шевельнуться.
Они не видели меня.
Симпатичная блондинка из 11 «Б» так увлеченно о чем-то ему шептала, что он вообще ничего вокруг не замечал.
Было ли мне больно? Так сильно, что я заплакала. Просто стояла посреди коридора, смотрела на них, а из глаз текли слезы. Мимо проходили ученики, кто-то оборачивался, кто-то удивленно перешептывался.
Если бы у меня был пистолет, я бы застрелила ту девочку, а заодно и себя, лишь бы не чувствовать, как сердце рвется в клочья. Но сперва я бы убила его.
Не хочу! Не хочу! Не хочу, чтобы он принадлежал кому-то, кроме меня. От одной мысли об этом я готова пойти на преступление.
— Вероника! — ударил меня кто-то сзади по плечу.
Я вздрогнула, оступилась и упала. Приземлилась на одно колено и увидела, как Антон отшатнулся от блондинки, а затем резко шагнул в мою сторону, как будто хотел помочь подняться. В этом жесте было столько от нашего прошлого, что у меня сердце сжалось в комок. Пятнадцать лет он находился рядом, чтобы всегда поддержать, если я оступлюсь, а теперь вот… с другой.
Я вскочила, мельком взглянула на одну из своих подружек и быстро понеслась в туалет. Мне хотелось спрятаться от всех и плакать, плакать, пока не умру.
Но вместо того, чтобы зайти в туалет, я обошла кругом третий этаж, а когда увидела, как парочка выходит из коридора, заметила вдруг Петрова. Он мне несмело, без особой надежды, помахал. Я же кинулась к нему, точно мы год не виделись, и жадно впилась в губы. Петров изумился, но не растерялся, крепко обнял меня и ответил на поцелуй.
В этот момент мне было все равно, кто и о чем подумает, на все наплевать, только бы сделать Антону так же больно, как он мне.
На нас с Лешей глазели, а мы целовались, и у меня в голове стучало: «Я ее убью, убью, убью, сотру в порошок, уничтожу…»
Когда голос завуча школы возопил: «Ну не тут же! Совсем обалдели!» — я отстранилась от Петрова.
Прозвенел звонок, Леха попытался удержать меня за руку, хотел что-то спросить, но я бросила: «Потом» — и побежала на урок.
В кабинете физики мы с Антоном появились одновременно и друг за другом прошли к своим последним партам.
Я села, вынула из сумки учебник, тетрадь, ручку и покосилась на Тошу. Он смотрел на меня не таясь, но когда физик сказал: «Начнем урок» — отвел глаза.
Что ж, летаргический сон закончился. Пора выкопаться из могилы, в которой сама себя похоронила.
Если Антон планирует крутить у меня перед носом с этой чертовой блондинкой, я отвечу ему тем же.
В прошлый раз я действовала глупо. Все мои многочисленные свидания со стороны наверняка походили на месть обиженного детсадовца.
Теперь все будет по-другому.
После месяца молчания, после моего демонстративного переселения за другую парту я яростно стала жить. Первым делом подружилась с одноклассницами. Это не составило труда. Оказалось, им всегда хотелось со мной пообщаться. Конечно, они рассчитывали, что я посвящу их в подробности своих отношений с Антоном, но тут мне пришлось их разочаровать.
Тоша последовал моему примеру и подружился с парнями из нашего класса. У него неплохо получилось, особенно для человека, который никогда раньше толком не общался с другими мальчишками и говорил, что ему это не нужно. Он быстро влился в коллектив. Пару раз подрался, продемонстрировал умение пробивать пенальти на школьном дворе — и готово. И то, что он учился бить это самое пенальти в компании девчонки, никого уже не волновало.
Тогда я пошла дальше и начала соглашаться на свидания.
Что и говорить, мы с Антоном за столько лет, игнорируя всех и вся, создали себе интересный имидж.
Чуть ли не каждому второму парню нашей школы хотелось со мной познакомиться. Всем было любопытно, что же это за девочка такая, от которой на вид нормальный пацан не отходил ни на шаг с первого класса.
У меня появилась настоящая толпа поклонников. Девчонки считали за честь стать моими подругами. Может, думали, я поделюсь своими парнями? Популярные люди вообще для многих привлекательны. Это все подсознательная жажда собственного признания, наверное.
Тошей интересовались девочки, но он держался прохладно, общался исключительно с парнями. Я радовалась этому и ходила гулять со своими многочисленными ухажерами.
Мама тогда даже подумала, что я сбрендила. Так прямо и спросила, когда нам домой стали названивать разные пацаны: «Ники, ты сбрендила? Это — не выход!»
Я не послушала ее, отмахнулась и посоветовала не лезть.
Два месяца бесновалась, собрала вокруг себя кучу ненужных мне людей, мол, посмотри, глупый мальчишка, от кого ты отказался.
А толку? Антон смотрел и молчал.
И я молчала.
Тогда-то во второй раз и пришло осознание потери. Огонь моего гнева потух, я поняла, как все глупо и бессмысленно. Тоша один заменил мне целую вселенную, а его не смогла заменить даже толпа подружек и ухажеров. В многолюдных компаниях, на веселых тусовках, запрещая себе думать о нем, я мучилась от одиночества.
У меня в душе словно пошел дождь, и я стала медленно угасать… День за днем жила воспоминаниями, прокручивала их, как один и тот же любимый фильм. Мне не хотелось существовать в настоящем, я рвалась назад — в прошлое. А в реальности, в школе на уроках, украдкой любовалась любимым лицом и мечтала о любви, которую так глупо, безрассудно оттолкнула.
— Слыхали, Никита из 11 «Б» сказал нашему Камышеву, будто у нас в классе самые некрасивые девчонки? — возмущенно визгливым тоном спросила Марина.
Девчонки озабоченно переглянулись.
— Гонишь! — покачала головой Юля.
Я рассеянно кивнула, когда подружки воззрились на меня.
— Вероника? — позвала меня Марина.
Я задумчиво улыбнулась и произнесла:
— А знаешь, Мариш, что сказала про тебя Настя Захарова из 11-го «Б»?
Что я делаю? Меня же тошнит от грязи… и если грязь ненастоящая, это в сто раз хуже.
За год с лишним я изменилась до неузнаваемости. Можно ли найти этому оправдание? Только одно: когда у тебя все в порядке, легко быть хорошей девочкой, совершать добрые поступки. И так трудно остаться такой, когда все становится плохо.
— Не знаю, а что она сказала? — захлопала глазами Марина.
— А это кто? — полюбопытствовала Галя.
— Она сказала, что ты спишь со всеми подряд. — Я понизила голос и добавила: — Достоверный источник.
Маша скривилась:
— Я знаю ее, блондинка такая, вечно ходит с желтенькой сумочкой. Курица!
— Ага, — кивнула я.
— Ну-у тва-арь! — выдохнула Марина и покраснела. — Я подойду завтра к ней, ой она у меня…
— Ха! — фыркнула я. — Так она тебе и признается.
Марина покусала губы:
— И чего теперь делать? Проглотить?
Девочки посмотрели на меня.
— Ну зачем же… Поступим по-другому!
Все притихли.
— Достаньте мне номер ее аськи!
С места вскочила Рита:
— Я знаю! Я знаю!
— Правда? — удивилась я.
Подружка села на место и пробормотала:
— Я думаю, что знаю… наверно, я смогу достать.
— Отлично! — Я по привычке посмотрела на часы и заявила: — Мне пора, лапули. — Прежде чем подняться с дивана, я прикоснулась к плечу Марины, пообещав: — Мы разберемся с этой Настей!
Подружка растроганно потерлась головой о мою руку:
— Спасибо, девочки, что вы со мной!
Этим же вечером мне позвонила Рита и продиктовала номер Настиной аськи. Я села за ноутбук. Компьютер появился у меня не так давно, это как раз то, что не связывает меня с Антоном. У него-то компьютер был, мы частенько резались в игры, но Интернет Тоша не проводил. Сейчас, может, уже и обзавелся.
Мама, которая протирала у меня в комнате пыль, заметила:
— Ники, ты не заболела, что-то щеки красные?!
— Все нормально, — отмахнулась я.
— Чем ты занята? — пристала она.
— Делом!
Если бы она узнала каким, то ей стало бы за меня стыдно. Она ведь растила меня хорошей, просто замечательной девочкой — доброй и ласковой. А за какой-то год я превратилась в монстра. Самой противно.
Я все еще недостаточно взрослая, умная и мудрая, чтобы принять как данность факт, что на свете существуют вещи, которые сильнее заложенной в нас положительности.
Наверное, я лицемерка. Осуждаю кого-то за грязь, а сама в ней скоро с головой увязну — абсолютно добровольно.
Я зарегистрировала новый номер IСQ, присвоила себе имя Валера, вписала данные: возраст — 18, знак зодиака — Водолей, интересы: красивые машины, компьютерные игры, друзья, новые знакомства, путешествия, тренажерный зал, моя собака Ворон. Данные: рост: 1,77; цвет глаз: голубые; цвет волос: черные; национальность: русский. О себе: симпатичный, веселый парень.
Затем я зашла на какой-то американский сайт, отыскала подходящую под описание фотографию и поставила на аватарку.
Легенда была готова. Все-таки мы с Тошей росли отличными выдумщиками, наша фантазия не знала границ. Вот только тогда мы придумывали просто так, от скуки, а теперь я сошла с тропинки безобидных развлечений, прискорбно.
Вбила в строку поиска номер Настиной аськи.
Девица оказалась в Сети. Ну конечно, а что еще по вечерам делать, если на улице холод собачий?
Я запросила авторизацию и принялась ждать.
Настя думала около десяти минут… похоже, изучала данные красавчика Валеры. Я даже не беспокоилась — анкета идеальна. Не школьник — девчонкам нравятся парни постарше. Любит собаку, что внушает доверие. Тренажерный зал — сразу ясно: не толстяк и следит за собой. А все остальное настолько стандартно, чтобы не вызвало недоверия.
Наконец, блондинка клюнула.
Ну что ж, «Представь себя…» — и поехали!
Я подождала вопроса «Ты кто?» и, не дождавшись, отправила первое сообщение:
21:11:44 «Валера»: Как пройти в библиотеку??
Чтобы понять устройство мозга Насти, надо было понаблюдать, как внизу то появлялась, то исчезала строчка «НаSt[You]шK@ печатает вам сообщение».
В конце концов:
21:20:56 «НаSt[You]шK@»: Простите?
21:20:57 «Валера»: Ты чувствуешь себя виноватой, раз просишь прощения?
21:20:58 «НаSt[You]шK@»: O_о
21:21:09 «НаSt[You]шK@»: А ты кто?
21:21:10 «Валера»: Если я скажу, ты не будешь со мной общаться.
21:21:20 «НаSt[You]шK@»: Гм… почему ты так решил?
21:21:21 «Валера»: Если я скажу «почему», ты не будешь со мной общаться.
Иногда говорить правду так забавно!
21:22:00 «НаSt[You]шK@»: Мы знакомы?
21:22:01 «Валера»: Нет.
21:22:05 «НаSt[You]шK@»: O_о
21:22:06 «Валера»: Это поправимо!
21:22:10 «НаSt[You]шK@»: Ну… как бы у меня есть парень. Извини.
Ненавижу ее.
21:22:12 «Валера»: Разве я предложил тебе стать моей девушкой?
21:22:18 «НаSt[You]шK@»: O_о
21:22:21 «Валера»: На самом деле я сейчас болею, мне скучно. Увидел тебя онлайн, на фотке красивая девчонка, захотелось поболтать.
21:22:30 «НаSt[You]шK@»: Аааа… понятно. А почему ты сказал, что, если я узнаю, кто ты, я не стану с тобой общаться?
21:22:32 «Валера»: Да просто так, чтоб заинтересовать тебя. Получилось ведь, правда?
21:22:33 «НаSt[You]шK@»: Ну да.?
21:22:34 «Валера»: Поболтаем?
21:22:36 «Валера»: Если, конечно, ты не думаешь, что, переписываясь с другими людьми по аське, таким образом изменяешь своему парню! Хе-хе.
21:22:37 «НаSt[You]шK@»: Я так не думаю.
21:22:38 «Валера»:?
Утро, горячее какао, шелковый халатик, месть. И эсэмэска от Петрова.
— Тебя кто-то встретит у парадной? — спросила мама, в своей обычной манере носясь по квартире.
— Типа того, — нехотя призналась я.
Она хитро сощурилась:
— Мальчик?
— Типа того.
Мама изумленно вскинула брови:
— Как это, типа того?
Я засмеялась:
— Мальчик-мальчик.
Вдыхаю насыщенный аромат из кружки. А настроение ничего такое, странно даже. Вчера я до ночи общалась с подружкой моего Антона, по идее, мне должно было стать еще хуже, чем раньше, но нет.
Может, дело в том, что я поставила цель, начала действовать, вышла из коматозного состояния, в котором пребывала последнее время? Не пойму, надежда, что ли, родилась. И ведь знаю, что это дитя надо душить в колыбели, но отчего-то так хорошо. Кажется, я улыбаюсь…
Мама поглядывает на меня и тоже улыбается.
Еще бы! Она хоть об этом и не говорит, но не слепая, видит, что со мной творится последний год. Только чем она может помочь? Да я ведь и не дам никому мне помогать.
Мама оделась, перед выходом на работу забежала на кухню и чмокнула меня в щеку.
— Я так рада, — сказала она и погладила меня по голове. — Все, милая, проходит, все.
Правильно. Одно проходит, и начинается другое. Год с лишним назад у меня закончилась дружба и началась любовь. Боюсь, ее будет нелегко вырвать из сердца. Вопрос в другом. А хочу ли я ее вырывать? Нет, нет и еще раз нет.
Неужели мы родились в один день, в один час, с разницей в несколько секунд, прожили душа в душу пятнадцать лет, чтобы потом всю жизнь помнить друг друга, но не быть вместе? Моя надежда верить в это отказывается!
На улице снег. Петров встретил меня у дома.
Ну а как иначе? Мы же теперь официально встречаемся. Ходим за ручку и много целуемся в школьных коридорах.
И что самое прелестное, Аполлон есть Аполлон, он добился меня и уже не бегает хвостиком как собачка. Надо было давно начать с ним встречаться, уже бросил бы меня десять раз.
— Мы сегодня с парнями пойдем в боулинг, — с ходу заявил мне Леха.
Думает, я ему запрещу? Жди-жди.
— Прекрасная идея, — заверила я.
Леха посмотрел на меня удивленно:
— Ты не обидишься, если мы не пойдем в кино? Вроде собирались…
— У меня будут дела, — туманно ответила я.
Кажется, Петров недоволен. Понимаю, ему хотелось выступить в роли этакого хозяина, который говорит, мол: «Сиди, женщина, дома, вари-ка суп». Все-таки хорошо, что Петров — это Петров. У нас получаются взаимовыгодные отношения. Мне нужна пика, чтобы побольнее засадить в сердце Антону в отместку за его шашни с блондинкой, а Лехе — его заоблачная самооценка, которая опустилась ниже плинтуса от моего безразличия. Никто не останется внакладе.
У школы нам встретилась Марина. Она отвела меня в сторону и спросила:
— Ну как?
Я улыбнулась и загадочно сказала:
— Терпение, лапуля!
Весь день я наблюдала за девушкой с желтой сумочкой, а вечером:
22:10:10 «Валера»: Привет! Как дела?
22:10:18 «НаSt[You]шK@»: Привет.? Все прекрасно! Как у тебя?
22:10:19 «Валера»: Все еще болею. Дома сижу. Скучччно…
22:10:22 «НаSt[You]шK@»: Развеселить?
22:10:23 «Валера»: Хм… ну попробуй!
22:11:14 «НаSt[You]шK@»: Мой парень сегодня отжег. Стоим втроем, он, я и моя подружка. Мы с ней пытались вспомнить фразу, которую сказала главная героиня из фильма «Бесконечная любовь». Это мой любимый фильм! Смотрел? Думаю, нет! Ленка утверждала, будто героиня сказала: «Любовь — это жажда, но напиться сложно». Но я-то помнила, что там как-то по-другому. И тут мой парень выдает точную цитату: «Раньше я думала, любовь похожа на жажду и рано или поздно напьешься, но оказалось, что нет…» Мы с Ленкой просто были в шоке. Прикол?!
У меня сердце замерло. Мы смотрели этот фильм незадолго до того дня, когда Антон признался мне в любви. Значит, он помнит…
22:11:15 «Валера»: lol
22:12:17 «Валера»: А ты не спросила, откуда у него такие познания в девчачьих фильмах?
22:12:19 «НаSt[You]шK@»: Спросила, конечно! Он не сказал.
22:12:20 «Валера»: Странно…
22:14:15 «НаSt[You]шK@»: А знаешь, он вообще особенный. Вот честно, иногда мне кажется, таких больше нет. Как только я перешла в новую школу (в начале осени), сразу заметила его. Ходила, посматривала на него, посматривала, а он — ноль эмоций. Тогда я отправила ему на День святого Валентина открытку. Написала, что он мне нравится, и назначила встречу после школы.
22:14:25 «Валера»: А он?
22:14:28 «НаSt[You]шK@»: Пришел. Мы погуляли немного.
22:14:29 «Валера»: У вас серьезно?
22:14:35 «НаSt[You]шK@»: Иногда мне кажется, да, а иногда, нет.
22:14:36 «Валера»: Почему?
22:15:22 «НаSt[You]шK@»: Ну как бы объяснить… он такой хороший — во всем. Идеальный как будто, но иногда мне кажется, он держит дистанцию. И холодный немного, что ли…
Антон холодный? Нет, она его совсем не знает. Теплее мальчика во всем свете не сыскать! Впрочем, не ей он дул на содранные коленки, не обнимал ее под бой курантов, не дарил кольцо со словами «Ближе тебя нет никого». Откуда же ей знать! Пока она лишь успела понять, что он особенный.
22:15:40 «Валера»: Ха! Может, он не понимает своего счастья?!
22:15:44 «НаSt[You]шK@»: *смутилась*
22:16:00 «Валера»: Ты тоже особенная, Настя, надеюсь, твой парень это поймет.
Только через мой труп он это поймет!
22:16:20 «НаSt[You]шK@»: А ты по одному нашему разговору решил, что я особенная? *Краснеет*
Нравится ли мне, что она со мной флиртует? Несомненно!
22:16:35 «Валера»: Порой достаточно одного разговора, чтобы кое-что понять… и все-таки я о тебе уже многое знаю. Например, что ты любишь эклеры!
Настя что-то нерешительно печатает.
Не буду дожидаться ее ответа, рыбка вьется вокруг крючка и, похоже, сама уже хочет на него попасться.
22:16:37 «Валера»: Мне пора. Завтра постараюсь написать.?
22:16:38 «Валера»: Спокойной ночи!
22:16:38 «Валера»: Сладких снов!
22:16:39 «Валера»: Может быть, я тебе приснюсь?
22:16:39 «Валера»:
«Валера» вышел из Сети.
На следующий день я ей не писала. И еще через день тоже. Видела, что девчонка допоздна сидит онлайн, ждет, но сама находилась в невидимом режиме.
А на третий день я приготовила ей сюрприз.
Уроки закончились полтретьего, я вместе с Петровым вышла из школы и нарочно рассыпала мелочь. Пока Леха ползал по снегу и собирал ее, дверь распахнулась, появились Антон и Настя. О чем-то болтая, они спустились по лестнице, и тогда маленький мальчик подбежал к ним и протянул розовую коробку.
Лицо у девчонки было ошеломленное. Тоша удивился не меньше, особенно когда они открыли коробку, а там… пирожные — эклеры.
Настя огляделась в поисках мальчишки, притащившего коробку, но тот уже выбежал за школьные ворота и был таков. Свои сто рублей он отработал честно.
Петров вручил мне мелочь, недовольно буркнув:
— Аккуратнее, ладно?!
Я рассеянно кивнула и сунула деньги в карман.
Антон между тем взял из коробки маленькую открыточку с изображением зайчонка с воздушным шариком и протянул Насте. Девушка раскрыла.
Да! Именно таким я представляла ее лицо, когда писала: «Хочу, чтобы ты улыбнулась, а твой день стал чуть-чуть слаще. Валера».
Я прыснула от смеха при виде пунцовых щек Насти и растерянной улыбки Антона.
— Ты чего? — удивился Леха и посмотрел в сторону лестницы, где стояла парочка.
— Анекдот вспомнила, — соврала я и пошла прочь со школьного двора.
Нас догнала Марина. Она хотела со мной поговорить, но я-то знала, что она опять будет спрашивать про Настю, поэтому снова соврала:
— Лапуль, мы с Лехой торопимся. Давай завтра?
Подружка обиженно поджала губы и, кивнув, отошла.
Петров взгромоздил мне на плечи руку и поинтересовался:
— И куда же мы это торопимся, а-а?
Его игривый тон у меня уже в печенках сидит, но я виду не показала, обронила лишь:
— Просто хочу поскорее домой, а с Маринкой вечно зависнешь на час…
Леха наклонился и чмокнул меня в щеку.
— У меня родаки сегодня уезжают, приходи в гости?
Я состроила огорченное лицо:
— Прости, у меня курсы, а потом ужин с маминым женихом!
Все правда!
Знаю я такие приглашения. По его меркам, от поцелуев уже пора перейти к чему-то поинтереснее, мы же якобы не дети, но поскольку в мои планы долгие отношения с ним вообще не входят, обойдется одними поцелуями. Я и так делаю над собой усилие ради каждого чмока с ним. Не то чтобы мне было совсем невыносимо, все-таки Леша необычайно хорош собой, однако на что-то большее ради его самооценки я не пойду.
— Скучная ты какая-то, — заявил Петров.
— Поищи не скучную, — беспечно предложила я.
Он хмыкнул. И видя, что я не реагирую, заверил:
— Не стану искать, просто не будь такой… — Леха помолчал, подбирая слово, и нашел: — Такой холодной.
Ужин прошел весело. Дима нас смешил и развлекал как мог. Неудивительно, что мама влюбилась в него по уши, он очень обаятельный.
Я поела и поскорее ушла к себе. Не только потому, что влюбленным хотелось остаться наедине, но и потому, что меня ждала Настя. Конечно, не меня, Валеру, но поскольку без меня голубоглазый красавец и шага сделать не мог, я включила компьютер.
Настя была онлайн.
Я прокашлялась.
Смешно. Можно подумать, это поможет мне удобнее разместиться в шкуре восемнадцатилетнего парня.
Валера вышел из невидимого режима.
От Насти сразу же пришло сообщение:
23:16:20 «НаSt[You]шK@»: Нужно поговорить!
Специально долго не отвечаю, хочу помучить ее. Ужас! И откуда это во мне? Определенно, из меня получился бы отвратительный парень. Кто-то вроде Петрова.
23:20:56 «Валера»: Мне уже страшно.? Бить будешь?
23:20:60 «НаSt[You]шK@»: Буду!!!
23:21:02 "Валера":?
23:21:06 «НаSt[You]шK@»: Получила твой подарок!
23:21:08 «Валера»: Ты же сказала, что любишь эклеры! *утирая слезы*
23:21:12 «НаSt[You]шK@»: Я-то люблю.? а вот мой парень — нет!
23:21:15 «Валера»: Подумаешь! А я не ему покупал *показывает язык*
23:21:20 «НаSt[You]шK@»: Мы поссорились.?
У меня сладостно замерло сердце.
23:21:24 «Валера»: Из-за эклеров? O_о
23:22:01 «НаSt[You]шK@»: Нет… не совсем. Он подумал, что я встречаюсь с кем-то еще…
23:22:02 «Валера»: И сильно поссорились?
23:22:04 «НаSt[You]шK@»: Мне кажется, да. Он, конечно, прямо мне не сказал, что обиделся (он вообще немного скрытный), но я поняла… Я спросила, встретимся ли мы вечером, а он ответил: "Что-то не хочется".
23:22:33 «Валера»: Какой дурак! Извини, если тебе неприятно это слышать, но мое мнение такое! Он думал, у красивой девушки кроме него не будет поклонников? Если не я со своим (неудачным? прости!) сюрпризом, так найдется кто-то еще! Уверен, за тобой толпами бегают! Разве я не прав?
23:22:37 «НаSt[You]шK@»: Даже не знаю, что делать.
Чувствую что-то странное внутри. Неужто жалость? Поверить не могу!
23:22:39 «Валера»: Ты его любишь?
23:22:44 «НаSt[You]шK@»: Я думала, да, но теперь…
23:22:45 "Валера":?
23:22:50 «НаSt[You]шK@»: Ладно, давай не будем об этом. Спасибо за подарок, мне было очень приятно, правда! Вот только если бы Антон не увидел…
Дрянь!
Больше не испытываю жалости. Удивительно, но мне неприятен тот факт, что она хотела бы скрыть подарок другого парня от Антона.
Приехали! Я уже не только ревную Антона к Насте, но и Настю к самой себе, то бишь к Валере.
Думаю, дело в том, что Тоша, несмотря на мою любовь, навсегда останется еще и моим другом. Любая неприятная ему вещь неприятна и мне. Даже если все это подстроила я сама.
23:23:06 «НаSt[You]шK@»: Ты тут?
23:23:08 «Валера»: Да. Не знаю, что сказать.? Мне жаль. Я просто хотел тебя порадовать.
23:24:10 «НаSt[You]шK@»: А чего два дня не писал, был занят?
А теперь в ход пойдет тяжелая артиллерия! Но сперва сделаем вид, как будто я думаю… сомневаюсь, стоит говорить или нет…
23:25:03 "Валера":…м-м… я испугался, если честно.
23:25:05 «НаSt[You]шK@»: Испугался? Чего?
А теперь немного поломаюсь…
23:25:08 «Валера»: Наверное, не стоит говорить…
23:25:09 «НаSt[You]шK@»: Скажи!!!!!
Так и быть, объясню ей!
Я отхлебнула из бокала лимонад и откусила от бутерброда с красной рыбой. Тоша любил такие бутики. Особенно когда булочки маленькие, тоненький слой сливочного масла и ярко-красный плоский ломтик рыбы. М-м-м…
23:30:00 «Валера»: Настя… ты очень славная и открытая девушка! Ты изначально мне сказала, что у тебя есть парень, а я подумал, мы просто поболтаем, как миллионы людей на планете, и каждый пойдет своим путем. Мы проговорили до ночи, я лег спать с мыслью о тебе, а наутро понял, что с нетерпением жду вечера и снова хочу видеть твои виртуальные улыбки… Я написал тебе, а ты стала рассказывать, какой у тебя особенный парень. Мне было неприятно это. Я решил, что теряю голову, ведь мы с тобой толком не знакомы, а я так реагирую… Тогда я решил, что нам больше не нужно общаться. Только все два дня я постоянно думал о тебе. И вот придумал сюрприз с эклерами,? чувствую себя глупцом…
23:30:03 «Валера»: Мд-а, не стоило мне об этом писать… сорри, если расстроил.
23:30:09 «НаSt[You]шK@»: Я тоже думала о тебе.
23:30:14 «Валера»: Честно? Или ты это говоришь лишь потому, что чувствуешь себя обязанной?
23:30:18 «НаSt[You]шK@»: Говорю как есть. Я о тебе правда много думала.
Ах, какая идиллия.
Я дожевывала бутик.
Ирония, конечно, иронией, но неожиданно я почувствовала себя как-то не так. Словно подглядываю за кем-то в замочную скважину. Даже мурашки по спине побежали. Затеянная мною игра медленно, но верно выходила из-под контроля…
23:30:20 «Валера»: *сполз от удовольствия под стол*
Есть игрушки, которые заводятся от ключика. Некоторые ситуации очень похожи на такие игрушки. Заведешь один раз, а они работают, работают и работают. Ты думаешь, вроде бы уже достаточно! Хватаешь игрушку, трясешь, а механизм запущен, и его так сразу не остановить…
За ночь в моих планах произошли существенные изменения.
В школу я шла одна. Петрову сказала, что появлюсь ко второму уроку, соврала, чтоб он не заходил за мной.
Что скажу ему, когда мы встретимся через пять минут у школы, не решила. Снова что-нибудь совру. Это я уже научилась делать первоклассно.
Но подумать мне не удалось. Ко мне на всех парах подлетела Марина.
— Вероника, — проныла она. — Ну что?
А вот и перемены!
— Мариш, я как раз хотела с тобой поговорить! — опять-таки солгала я.
— Ну! — поторопила подруга.
— Вот тебе и ну, — развела я руками. — Настя про тебя никогда ничего плохого не говорила. Я сама проверила. И так и сяк пыталась вывести ее на откровенность. А она знай говорит: "Да вроде прикольная девчонка. Рыженькая такая, симпатичная, да?" Я даже сказала: "Да не очень-то и симпатичная!" А она знаешь что?
— Что? — вытянула ко мне лицо Марина.
— Сказала: "На вкус и цвет товарищей нет, а мне нравится". — Я обняла подругу. — Ты извини, что я тогда передала тебе те слова… все это фигня оказалась полная.
— Ничего себе, — покачала головой Марина. — Ну круто, вообще-то я рада!
Я протяжно вздохнула:
— И я.
Мои планы по уничтожению соперницы: опозорить, насмеяться, затравить до того, чтоб убежала из школы, — накрылись рваной газеткой под названием симпатия. И уж как я ни выдавливала ее из себя, она легла на душу мертвым грузом. Настя, глупенькая, наивная, оказалась искренней, в чем-то потешной и в целом неплохой девчонкой.
Я пребывала в растерянности.
С одной стороны, Антона я по-прежнему не готова ей отдать, а с другой стороны, разделаться с соперницей нежно — это задачка.
Урок алгебры. На доске ужасный пример, все, кто решат, могут отправляться домой.
Отлично. Я сегодня домой не пойду.
Да это и не важно!
И почему за столько лет, сидя за одной партой с Антоном, я ни разу не заметила, какая у него особенная улыбка, когда он знает решение? Уголки его губ приподнимаются, и внизу появляются две хорошенькие ямочки. Уверенная, немного хитрая, самую капельку самодовольная и бесконечно красивая улыбка.
Я смотрю на него украдкой каждый день и не могу наглядеться. Как глупо. Не так давно я могла любоваться на него, сколько душе моей угодно, могла прикасаться к нему, слушать его голос. Всякий раз, думая, что от счастья меня отделяло одно слово, всего один шаг, внутри точно что-то взрывается и в висках пульсирует тупая боль. Хочется плакать от бессилия и едва контролируемого желания подбежать к Тоше и целовать его, целовать, целовать до изнеможения.
Наверное, если бы два или три года назад кто-то сказал мне, что однажды я буду больше всего на свете бояться подойти к Антону и заговорить с ним, я бы смеялась долго и громко.
Казалось бы, еще вчера ближе Тоши не существовало никого, я понимала каждый его вздох, каждый взгляд, а сегодня мы так далеки и я боюсь. Мне страшно, что он оттолкнет меня, как я его когда-то. Но только весь ужас состоит не в отказе, а в том, что мне будет больше нечего ждать. Я умру, если у меня не останется хотя бы тени надежды. Я знала это со дня ссоры. Даже в приступах ненависти, гнева и отчаяния не могла помыслить о том, чтобы перейти в другой класс, другую школу и прекратить ежедневную пытку наших молчаливых встреч. Эти мучения в миллион раз лучше безнадежной разлуки.
Антон повернул голову и посмотрел на меня. Я задумалась и не успела отвести взгляд — попалась, как бабочка в сачок.
Мы смотрим друг на друга, так внимательно и так долго. Из горла рвутся слова, те самые, что я не смогла сказать ему у нашего дерева, когда это было нужно. Мне хочется кричать о своей любви, но я молчу.
— Антон, ты закончил? — спросила математичка.
Он с усилием оторвал от меня взгляд, покидал ручки, карандаш, резинку в рюкзак, сдал тетрадь и вышел из класса, тихо затворив за собой дверь.
На миг я вдруг почувствовала в себе смелость, вскочила со стула, чтобы побежать за ним. Догнать, обнять крепко-крепко и признаться, что я не могу без него жить. Но…
— Вероника? — голос учительницы вернул меня в реальность. — Закончила?
— Не совсем, — пробормотала я и села на место.
Мое сердце, неистово колотящееся в груди, ненавидело меня в тот момент. Мысленно оно бежало за Антоном, мысленно кричало те слова, которые я — трусиха — сказать не смогла.
— Ники, ты чего вокруг ноутбука ходишь, как лиса возле курятника? — спросила мама.
Я со вздохом плюхнулась в кресло, продолжая поглядывать на экран, где виднелось голубенькое окошко аськи.
Прошло две недели.
Я знала, что когда-нибудь это случится. По-другому просто быть не могло.
— У тебя все хорошо? — забеспокоилась мама, сгребая со стола мои лаки для ногтей. — Я возьму?
— М-м-м, — промычала я.
Мама глянула на экран ноутбука:
— Общаешься с кем-то? С мальчиком?
Я закрыла глаза и взмолилась:
— Хватит спрашивать!
— Ну ладно. — Мама шагнула к двери, но не ушла, вернулась и, присев на подлокотник кресла, предложила: — А хочешь со мной и с Димой поехать в театр? Думаю, перед началом спектакля можно будет достать билет!
— Не хочу.
— Ну почему? Ники, воскресенье ведь, чего дома-то сидеть?
— Схожу куда-нибудь, не беспокойся, — заверила я.
— А хочешь, я останусь с тобой?! — порывисто целуя меня в щеку, воскликнула она.
Я посмеялась и отпихнула маму:
— Смотри, я ведь могу и согласиться, потом будешь локти кусать.
Мама разумно пошла готовиться к вечерней вылазке в театр со своим женихом. Я же нервно побродила по комнате и вернулась за компьютер, к влюбленным Валере с Настей.
Десять раз я уже пыталась порвать эти нелепые отношения, но не смогла. Если Валера переставал писать Насте, та от горя кидалась в объятия Антона. Когда же Валера писал ей, я была готова кинуться с крыши дома вниз головой. Совесть измучила меня. А еще я начала привыкать через Настю смотреть на Антона. У меня появился своеобразный доступ к его мыслям, чувствами и эмоциям. Я подсела, как на героин.
Сегодня славная девочка Настя предложила Валере встретиться. И Валера согласился. Не сейчас, когда-нибудь.
Я подперла рукой голову, уставилась в нашу переписку и принялась прокручивать "Историю". Перед глазами мелькали бесконечные смайлики, источающие улыбки, вытирающие слезки, протягивающие цветочки и сердечки-сердечки-сердечки…
Пришло очередное сообщение от Насти:
18:30:05 «НаSt[You]шK@»: Ты еще не попил чаю?
А она назойливая. Чай, конечно, отговорка. Мне просто нужен был передых после ее незатейливого предложения встретиться когда-нибудь. Это только на первый взгляд легко и просто выдернуть провод из розетки и забыть. Виртуальная реальность реальнее, чем мне бы хотелось. Следует что-то предпринять! Сейчас, сегодня, завтра — срочно, пока не стало хуже.
18:40:13 «Валера»: Мой котенок заскучал? Холодный чай выпит… сейчас бы чего-нибудь горяченького…
18:40:15 «НаSt[You]шK@»: %)
18:40:15 «НаSt[You]шK@»: Например?
18:40:17 «Валера»: *краснеет*
18:40:19 «НаSt[You]шK@»: Уже любопытно!?
18:40:23 «Валера»: Может быть, нектар теплых губ?
18:40:26 «НаSt[You]шK@»: Интересно, а кто счастливица?
Мне кажется или я действительно только все усугубляю?
18:40:17 «Валера»: Что-то мне подсказывает, парню той девушки это бы не понравилось! *смеется*
Я шла с Юлькой в столовку. По понедельникам, после третьего урока, в буфете всегда можно было купить пиццу.
Спустились по лестнице, я первой завернула за угол и столкнулась с Антоном. Мы отскочили друг от друга как ошпаренные.
Я успела ощутить исходившее от него тепло, вдохнуть его запах… Некоторые вещи у меня дома до сих пор пахнут им. Или мне кажется? Запах, если это не туалетная вода и не дезодорант, а неотделимая часть человека, описать очень сложно. От Антона пахнет по-особенному. Если положить голову ему на плечо и закрыть глаза, легко представить себя на поле, в примятой траве, под лучистым солнцем. Запах рождает ассоциации, связанные с летом.
Антон поднял на меня глаза. Я перестала дышать, уверенная, что сейчас он заговорит и придет конец нашей разлуке. К щекам обжигающей волной прилило тепло, мне казалось, еще какая-то доля секунды, я не выдержу и разрыдаюсь.
Но тут Антону на плечо опустилась рука Петрова.
И откуда он только взялся, черт побери! Будь он проклят!
Чувствую, что задыхаюсь, глотаю воздух.
— Ну, Тоха, на мою девушку засмотрелся? — в усмешке оскалил зубы Леха.
Я хотела их обойти и сбежать, но бойфренд вдруг решил поиграть в ревнивого мужа и схватил меня за руку.
— Что такое? Почему ты убегаешь? — изумился он. — Я же слышал, вы когда-то дружили?
Мы с Антоном переглянулись.
Юлька, стоявшая рядом, пообещала: "Вероник, я куплю тебе пиццу" — и понеслась в столовую.
Леха панибратским жестом обхватил Антона за шею, притянул его голову к себе и сообщил:
— Я за тобой тут наблюдал…
От волнения у меня скрутило желудок. Этот взгляд каре-зеленых глаз мне отлично знаком! Когда Тоша злится, его глаза темнеют, лукавые зеленые крапинки куда-то исчезают. Может, свет так падает, не знаю.
Петров не заметил перемен, хлопнул соперника по спине и продолжил:
— …и заметил я кое-что нехорошее…
Он не договорил, Антон грубо скинул его руку, предупредив:
— Если у тебя есть претензии, подойти после уроков на улице.
Петров от такой борзости опешил.
Еще бы, он ведь самый крутой одиннадцатиклассник, если не считать его дружбана Дрона — боксера с напрочь отбитым мозгом.
— А что так, после уроков? — пришел в себя Леха. — Боимся перед девушкой облажаться? — Он притянул меня к себе и крепко обнял.
Антон презрительно рассмеялся:
— А ты девушку перед собой вместо щита поставил?
Петров резко отстранил меня и протянул:
— Смотрю, ты остря-а-ак.
— Когда один тупит, у другого просто нет выхода, — пожал плечами Тоша.
Он так спокоен, а я готова расплакаться от переполняющих меня эмоций!
— Леша, пошли в столовую, — надломленным голосом попросила я.
— Иди. — Он даже головы не повернул. — Сейчас преподам урок хороших манер этому щенку и приду.
Я не двинулась с места. Такое ощущение, что, если шевельнусь, — рухну замертво.
Петров шагнул к Антону и с силой его толкнул. Тоша ударился спиной о стену, крик застрял у меня в горле. Я быстро огляделась, в панике выискивая, кого бы позвать на помощь, но услышала звук удара и уставилась на парней.
Антон прижал Петрова к стене и несколько раз съездил кулаком по лицу, затем, сцепившись, оба повалились на пол. Они наносили друг другу удар за ударом. Таким я Антона еще никогда не видела. Можно было подумать, красивое лицо Лехи — это все, что Тоша ненавидел в этом мире.
Кто-то додумался крикнуть охранника. Старик с кобурой на поясе бросился к драчунам, но его не заметили, Антон и вовсе лягнул в колено, когда охранник попытался их растащить. Старик отступил, потирая пострадавшую ногу. Меткий удар Тошиного кулака разбил Лехе нос — хлынула кровь. Антон и не подумал остановиться. Это уже больше походило на тренировку с грушей, чем на драку. Петров только и успевал прикрывать лицо руками.
— Прекратите! Хватит! — закричала я и, видя, что охранник занят своим коленом, попыталась разнять парней.
Петров выкинул вперед руку и угодил мне прямо по щеке, я ахнула от боли и шлепнулась на пол, рядом с ними. В тот же миг Антон подхватил меня и поднял на ноги. Петров тоже вскочил и скинул руки Тоши с моей талии.
— Убери от нее лапы! — прорычал он, утирая окровавленный нос.
Антон, не сводя с меня взгляда, вытер ладонью рассеченную губу и, резко развернувшись, зашагал прочь.
— И не смей к ней приближаться! — крикнул вслед ему Леха.
Я не выдержала и влепила ему пощечину. Тогда он наконец обратил на меня внимание. Потер щеку и виновато спросил:
— Тебе больно?
— Нет, щекотно! Ты совсем рехнулся?!
— Я случайно, я не хотел тебя…
Я оттолкнула его протянутые руки:
— Зачем ты на него накинулся?
Петров вытаращил глаза, как будто я спросила какую-то глупость, и закричал:
— Да он постоянно на тебя пялится!
Я растерянно моргнула, сердце болезненно и тоскливо сжалось.
— Правда?
— Да клянусь! — ударил себя кулаком в грудь парень. — Как ни увижу тебя, он непременно вьется где-нибудь рядом. И смотрит еще!
— Не замечала, — абсолютно честно призналась я.
Антон на меня смотрит? Мне всегда казалось, что мы видимся даже слишком редко для учеников одной школы, одного класса. Может, я все еще сравниваю с прошлым? Раньше мы почти не расставались. Я любила ночевать у него дома, а он у меня. Сколько ночей мы провели рядом, всего лишь на расстоянии вытянутой руки! Разговаривали, забравшись с головой под одеяло, смеялись, чуть ли не до утра травили страшилки, играли в "Представь себя", а еще пальцами ног в драконов. Мы сами это придумали! Следовало сцепиться пальцами и бороться. Кто первый пискнет, тот проиграл. Я, конечно, всегда верещала на всю квартиру. Моя мама сурово говорила: "Вы сломаете друг другу пальцы!"
— А чему это ты улыбаешься? — недовольно скривился Петров.
Я наградила его раздраженным взглядом и, буркнув: "Поумерь свою ревность", пошла на урок литературы.
Двадцать третье февраля, Восьмое марта, школа, Петров, курсы, тоска, Антон, Настя и Валера… я запуталась.
Вчера, на Международный женский день, Леха подарил мне букет каких-то огромных ромашек, а я отправила несколько красных роз Насте.
Ну не ирония ли? Большую часть жизни за мной ухаживал Антон, а теперь я ухаживаю за его девушкой. Пугающие перемены.
Если бы кто-то узнал об этом, не ведая истинных причин, меня сочли бы ненормальной. А может, так и есть?
Я вошла в парфюмерный магазин и остановилась возле полочки с помадами. За стеклянной витриной проходят люди с зонтиками — на улице то ли дождь, то ли снег. Мокрый асфальт сияет от солнца, у витрины в лужах плавает почти растаявший лед и ярко-желтые шарики мимоз. Я уже переоделась в весеннее красное пальто и чувствую себя красоткой. Красный и красота — вообще однокоренные слова.
В сумочке пиликнул мобильник. Пришла эсэмэска. Я вынула телефон и прочла: "Такое солнышко, в лужах плавают мимозы, а я скучаю…"
— Вам помочь? — осведомилась девушка-консультант, обводя рукой весь товар. — Давайте что-нибудь подберем?
— Спасибо, справлюсь, — буркнула я и принялась печатать ответ: "А мой день освещает не солнышко, а ты?".
Сообщение отправилось.
За спиной раздалась трель, я хотела обернуться, но на телефон пришел отчет о доставке, а потом подошла еще одна девушка-консультант с той же приторно-сладкой улыбкой:
— Здравствуйте, выбрали что-нибудь?
— Нет. — Я взяла первую попавшуюся помаду и покрутила в руках.
— Отличный выбор! — воскликнула девушка. — При покупке туши этой же фирмы вам в подарок…
— Спасибо, — довольно резко оборвала я и с нажимом добавила: — Если выберу, я пройду к кассе!
Консультантша ретировалась, а мне пришла новая эсэмэска:
"
Внутри разлился жар, в горле образовался комок, как будто от меня требовался устный ответ. Даже руки задрожали.
Ну, понятное дело, Валера занят — он всегда занят. На всем белом свете не найти более неуловимого молодого человека. Мой телефон с двумя сим-картами точно создан для таких вот афер. Как в воду глядела, когда покупала его, — вторая симка пригодилась. А Антон еще спорил!
"
За спиной раздалась пронзительная трель, я вздрогнула и на этот раз обернулась.
Неподалеку, спиной ко мне, стояла светловолосая девушка в короткой серебристой куртке с телефоном в руке. Я резко шагнула вперед, чтобы сбежать, и со всего маху врезалась в стеллаж с помадами. Мой телефон пикнул, прислав отчет о доставке, помады попадали на пол, а светловолосая девушка обернулась и уставилась на меня.
— Привет! — неожиданно махнула она мне рукой.
Я в ужасе распахнула шире глаза, кивнула ей и, опустив взгляд, принялась собирать помады.
Жизнь состоит из неудачных сценариев, написанных умирающими со скуки ангелами-графоманами. Я бы с легкостью могла стать лауреатом премии "Золотая малина"[4] в номинации за худший сценарий года.
Если бы только Настя знала, как близко от нее находится Валера, наверное, обалдела бы.
— Как дела? — девушка опустилась рядом со мной, помогая собрать помады.
Я из-под ресниц взглянула на нее и спросила:
— Мы знакомы?
— Нет, — улыбнулась Настя и засмеялась. — То есть не совсем. Мы в одной школе учимся. А еще… — Она смущенно умолкла.
Я с любопытством подняла голову.
Девушка протянула мне помады.
— Ты дружила с Антоном, моим парнем, я тебя у него на фотках видела, — пояснила Настя, дружелюбно мне улыбаясь.
— А-а, понятно, — выдавила я ответную улыбку.
Настя поднялась с корточек:
— Антон говорил, ты была его подругой детства.
Была. Вот как… Мерзкое, однако, словечко, но какое сильное. Одно слово, а земля точно покачнулась.
— Да, — рассеянно кивнула я.
— Здорово, — Настя похлопала в ладошки и поинтересовалась: — Будешь что-нибудь покупать?
Я недоверчиво уставилась на нее, а она затараторила:
— Я присмотрела себя тени прикольные, но так и не решилась, не знаю… Может, потом зайду…
— Ясненько, — пробормотала я.
Девушка кивнула на стекло витрины:
— Ну и погодка, да?
Господи! Это шутка?
— Ужас, — согласилась я и молча двинулась к выходу из магазина.
Затылком чувствую, что Настя идет по пятам, у меня волосы на макушке приподнимаются.
Мы одновременно вышли из стеклянных дверей, я открыла зонтик, а Настя поежилась от летящих на нее снежно-мокрых капель и, посмотрев по сторонам, сказала:
— Я сейчас с Антоном встречаюсь, вы, кажется, в одном дворе живете… — Девушка пожала плечами, быстро прибавив: — Мы могли бы пойти вместе, поболтали бы по дороге.
Я смотрела на нее, остолбенев, и пыталась осознать, что вся эта нелепость происходит наяву.
— Если ты, конечно, не против, — окончательно смутилась Настя.
Против ли я? Настя, дорогая Настя, как тебе только в голову могло прийти? Я ведь не только люблю твоего парня, некая часть меня, по имени Валера, любит и тебя тоже. Какой-то несусветный круговорот любви.
Черт возьми, что я делаю?
Я сократила расстояние между нами, спрятала Настю под зонт и абсолютно спокойно произнесла:
— Ну тогда идем!
И мы пошли.
Здравствуй, майка, Новый год. Я рехнулась.
Снова понедельник.
Была бы моя воля, я вычеркнула бы это слово из всех словарей, стерла из памяти людей и уничтожила его на фиг.
До первого урока оставалось пятнадцать минут. Я бродила по школе в компании Гали и Марины, которые прилипли ко мне с двух сторон и бурно общались, обсуждая юбку какой-то новенькой десятиклассницы.
Иной раз мне кажется, мои подружки — блондинки в самом худшем смысле этого слова. Какая разница, кто и что на себя нацепил, неужели нет поважнее тем для обсуждений?
Дверь на лестницу распахнулась, и за стайкой пятиклашек в холл вошли Антон с Настей.
Я резко свернула вправо, но девушка успела меня заметить, подняла руку и радостно прокричала:
— Вероника, привет!
Пришлось сделать вид, будто только увидела ее, и помахать.
Антон как будто даже не удивился. Они прошли мимо.
— Ты дружишь с ней? — округлила глаза Марина.
— Да так, в пятницу в магазине встретились, разговорились, — беспечно ответила я и с улыбкой предложила: — Может, вас познакомить?
Марина повела плечом:
— Ну-у, можно.
Откуда у меня это тревожное ощущение — будто круг вот-вот замкнется и я окажусь в западне? Даже сердце стучит до странности тихо. Неужели, думает, затаится, переждет страшные времена, и все пучком? Как же!
Я совершаю одну глупость за другой. Довести Настю до парадной Антона было верхом идиотства. Да и сама Настя молодец, болтала без умолку, а под конец выдала: "Я рада, что мы подружились!"
Ничего себе картинка вырисовывается. Я влюблена в Антона, но встречаюсь с Лехой. Дорогой Аполлон влюблен в самого себя, а встречается со мной лишь потому, что думает, крепость еще не покорена. Антон что-то мутит с Настей, но, ясен пень, не она любовь всей его жизни. Зато Настя встретила виртуальное чудо по имени Валера. И, кажется, единственная из нас по-настоящему счастлива. Вопрос: не сделать ли мне операцию по перемене пола?
Мы с девочками подошли к кабинету географии. Антон уже стоял там.
Я краем глаза скользнула по его бежевым джинсам, белому свитеру, взъерошенным светло-русым волосам и, подавив вздох, отвернулась.
Никакой Валера с ним не сравнится. Будь я на месте Насти, никогда бы не стала тратить время на какого-то смазливого виртуального хмыря, а каждую секунду посвятила бы мыслям, мечтам, встречам, разговорам с Антоном. Будь я на месте Насти… какой бред! Я ведь была на этом самом месте, но глупо проморгала свое счастье. Так легко думать, что больше никогда не ошибешься, после жестоко преподанного урока. Смотришь на всех свысока, глумишься над чужим невежеством, поражаешься чьей-то наивности. Собственная глупость быстро забывается, и кажется, что ты уже родилась умудренная неким опытом.
Географичка открыла кабинет. Ученики гуськом двинулись в класс.
Антон прошел мимо, коснувшись меня плечом.
Вот бы знать наперед, что нас ждет…
Урок тянулся долго и скучно. Когда мне пришла эсэмэска от Насти, ей-богу, я даже обрадовалась, но лишь до того мига, пока не прочла: "Привет. У меня сегодня уроки закончатся рано. Увидимся? Никаких отговорок!"
Последнее время я плохо сплю, все думаю-думаю… Мне омерзительно то, что я делаю, но, как та самая заводная игрушка, не могу остановиться.
Украдкой поймала на себе взгляд каре-зеленых глаз и решительно напечатала в ответ: "Котенок мой, между нами километры воды, я по делам в другом городе. Приеду через неделю. В инет, если получится, выйду в среду вечером. Прости".
На душе скребут кошки, воют собаки и топчутся свиньи. Я так виновата…
В среду Петров проводил меня после кино до дома. Мы стояли у подъезда и болтали о фильме. Снег почти растаял, лишь где-то по обочинам виднелись желтые в свете фонарей островки.
Неожиданно я поймала себя на мысли, что мне приятно просто стоять рядом с Лехой, шутить, смеяться. От него по-прежнему обалденно пахнет, а взгляд и улыбка у любой девчонки вызовут сильнейшее сердцебиение. У меня — нет, но все-таки что-то внутри проскальзывает…
Когда игра успела превратиться в жизнь? Я не заметила.
Петров меня обнял и чмокнул в висок:
— Давай завтра еще куда-нибудь сходим?
Первым моим порывом было согласиться, но я покачала головой.
— Прости, завтра не получится. Потом как-нибудь, обязательно.
Его губы спустились по моей щеке на шею, руки скользнули на талию.
— Так и будешь держать меня на расстоянии вытянутой ноги? — пробормотал он.
Я смотрю на фонарь и прищуриваю глаза. Не для того, чтобы свет превратился в звездочку, как я люблю, а от навернувшихся слез.
Вон там — через дворик с одинокой старой железной горкой посередине — парадная Антона. Зеленая скамеечка, урна… и коричневая дверь. Узнать бы, сколько раз я ее открывала и закрывала?!
Настя перестала мне писать эсэмэски, вроде как обиделась. Валера тоже отдыхает.
— Может, еще погуляем? — стиснул мое запястье Петров.
Я очнулась от раздумий, солгала: "Мне нужно по химии домашку делать", мягко высвободила руку и пошла к двери.
Леха ничего не сказал. Может, привык?
Дома я переоделась в свою любимую полосатую майку, села у окна и положила голову на теплый подоконник, нагретый снизу батареей. Бывают дни — сбилась уже со счета, как часто, — когда ничего не хочется… и жить тоже.
На следующий день, после третьего урока, по пути в столовую я забежала в туалет. Подошла к раковинам, взялась за блестящую ручку с синенькой наклейкой и замерла.
Из-за перегородки доносились всхлипы и шепот:
— Ну не надо, ну хватит… Ну что ты в самом деле, ма-а-ась, не плачь.
— Не могу, Лен, я просто не знаю…
Еще всхлип и еще.
Я прислушалась.
— Нась, ну это несерьезно, — вздохнула разумная Лена.
Я боялась шелохнуться, выдать свое присутствие, даже дышать перестала. Голос Насти я узнала сразу.
— Ну перестань, — уже сердито повторила Лена. — Зачем ты вообще стала с ним переписываться?!
Я медленно выдохнула и, набрав воздуху, снова затихла.
— Я не знаю, не знаю, — сквозь всхлипы бормотала Настя. — Он такой… такой…
— Антон тоже ничего! — отрезала Лена. — Во всяком случае, он реальный!
— Да-да, понимаю… я не имею права так поступать с Антоном, знаю… он хороший и не заслуживает…
Лена вздохнула.
— Блин, мне сразу этот Валера не понравился. Какой-то он странный… подарки шлет, а в реале увидеться не хочет.
— Он обещал написа-а-ать, — проскулила Настя. — Я ему не слала эсэмэски, после того как он отказался встречаться, думала, он сам напишет, а он…
Рыдания усилились, Лена вновь взялась утешать:
— Ну-ну, масенька, прекрати! Антошка увидит красные глаза и будет спрашивать, что да почему! Ты этого хочешь?
— Не-е-ет… я не знаю… Что теперь будет, я вообще никакая?!
— Да ничего не будет! Ну ты что, Настен?! Забудешь! Ты с Антохой побольше времени проводи, а не сиди как дурочка у компьютера!
У меня в животе что-то неприятно провернулось, к горлу подступила тошнота, а щеки обожгло.
— Я постоянно жду, — прошептала Настя, — понимаешь, постоянно! Смотрю на телефон каждые пять минут, как домой прихожу, сразу бегу к компьютеру, включаю аську, и когда его нет онлайн, мне так…
Лена застонала, а Настя тихо закончила:
— Мне так плохо.
— Ну ты, подруга, влипла, — зацокала языком Лена. — Не знаю, что советовать. Постарайся забыть его, а?
— Не могу, не хочу… — Голос с хрипотцой окреп: — А что, если это идеал, Лен, предназначенный мне?!
— Идеала не существует, — буркнула Лена.
— И все-таки… — вздохнула Настя. — Я постоянно думаю о Валере, он снится мне. Я таких парней и не встречала никогда!
— Вот именно, — подавилась смешком Лена, — не встречала, может, и не встретишь. Не очень-то он торопится!
— Он особенный! Что-то в нем есть такое… просто не описать!
— Мась, про Антона ты тоже так говорила.
Настя шмыгнула носом:
— Да, помню… но что делать, если это правда? Антон чудесный, лучше, наверное, и не придумать, вот только…
— Объединить бы их, да? — усмехнулась Лена.
Настя какое-то время молчала, затем довольно громко произнесла:
— Вот именно, если соединить их в одного человека, получится настоящий идеал!
Я ощутила, как горячие слезы поползли по щекам, и быстро вышла из туалета, на ходу вытирая глаза рукавом толстовки.
Вот кто мы с Антоном… две половинки разбитого идеала. Склеить бы! Да клея нет, одни лишь глупые слезы.
Прошла неделя. Все чаще с утра заглядывало в окно солнце, все меньше мне хотелось просыпаться. Открывала глаза, и первое, что видела, было лицо. Нет, не Антона — Насти! Я медленно сходила с ума, чувство вины превратилось в навязчивую идею, от которой я не могла избавиться.
После услышанного в туалете я решила убить Валеру, но всякий раз, когда на телефон или по аське в офлайн приходило сообщение от Насти: "Где ты? Я волнуюсь", Валера плакал и рвался ответить несчастной девушке. Мне стоило огромных усилий, чтобы игнорировать этих двоих.
Мама за завтраком спросила:
— Ники, ты не заболела? Бледненькая что-то… — Сегодня она не бегала по квартире, а сидела рядом со мной на высоком табурете и пила апельсиновый сок. Воскресенье неприятно мне почти так же, как понедельник, потому что завтра будет школа, а с ней моя головная и грудная боль усилится.
— Все нормально.
Да, это очень похоже на болезнь, воспаление мозга и сердца. Если пытаюсь лечить сердце, мозг накаляется, как железяка на огне. Лечу мозг — возмущенное сердце обещает разорваться.
— С Лешей пойдете куда-нибудь?
— Не знаю.
Мама придвинула ко мне тарелочку с лимонными кексами:
— Он не приглашает?
— Приглашает.
Ненавижу расспросы.
— Красивый мальчик, — промолвила мама, потягивая сок.
— Угу, — я запихала в рот кексик. Если кормить мозг сладостями, может, он смилостивится?
Разговор, к счастью, иссяк, маме позвонил Дима, и она с кокетливым видом защебетала по телефону, накручивая провод на указательный палец и источая улыбки.
Любовь творит чудеса. Вот только путь к чудесам тернист, если однажды ты поленишься разбираться в своих чувствах и причинишь боль близкому человеку.
Чего мне стоило на признание "Я тебя люблю" сделать один лишь шаг, обнять его и сказать, как рада я это слышать?
Иногда решение нужно принимать немедленно, не откладывая ни на мгновение. В любви счет идет на доли секунд, один задумчивый взмах ресниц — и может стать слишком поздно.
Я поела и удалилась в свою комнату. В телефоне два сообщения от Насти.
Первое: "Ты больше не хочешь со мной общаться?"
Второе: "Просто ответь, и я оставлю тебя в покое".
Просто… если бы это было именно так, ответила бы.
Мой вопрос, как и у Чернышевского, на все времена: что делать?
Включила ноутбук, зашла в аську. Настя онлайн. У меня по спине бегут-бегут мурашки.
— Ники, — заглянула в комнату мама. — Мы с Димой хотим…
Я махнула рукой:
— Идите.
Дождалась, пока в прихожей стихнут шорохи, входная дверь захлопнется, потом глубоко вздохнула и вышла из невидимого режима.
От Насти сразу же пришло сообщение:
11:13:22 «НаSt[You]шK@»: Привет (?)
11:13:23 «Валера»: Привет.
Молчим. И почему я вообразила, что по ходу дела непременно что-нибудь придумаю?
Я снова вздохнула и решилась:
11:13:30 «Валера»: Нам нужно поговорить. Прости (как часто я это пишу, да?), и все-таки прости, что не писал.
11:13:32 «НаSt[You]шK@»: Да, нам действительно нужно поговорить.
11:13:36 «НаSt[You]шK@»: Ты не хочешь со мной видеться, правда? Для тебя это все игра?
Господи, как же трудно! Наверное, лучше всего сказать, что она права. Но поверит ли? Где же логика? Парень клеится по аське, присылает подарки, а встречаться не желает. По всем законам он сам первым должен добиваться встречи, а тут…
11:13:55 «Валера»: Ты хочешь усидеть на двух стульях… думаю, в этом вся проблема.
Что я несу? Идиотка!
11:14:40 «НаSt[You]шK@»: хм… ты сейчас про Антона?
11:14:45 «Валера»: Да!
Бред-бред. Валера чувствует себя дураком, предъявляя такие нелепые претензии. Типа, полюби меня, детка, по Интернету, брось своего парня, а когда я буду убежден, что у тебя нет никого, кроме меня, мы встретимся. Весело.
11:16:07 «НаSt[You]шK@»: Ты считаешь, я должна разорвать свои реальные отношения, ни разу не взглянув на тебя?
11:17:05 «Валера»: Я считаю, ты ничего мне не должна. Но, к сожалению, наши взгляды на отношения не совпадают.
11:17:12 «НаSt[You]шK@»: Раньше ты говорил другое…?
11:17:16 «Валера»: Может быть…
11:19:43 «НаSt[You]шK@»: А знаешь что? Я думаю, ты просто выложил не свою фотку и теперь боишься показываться мне на глаза! Такое сплошь и рядом в Сети.
11:20:26 «НаSt[You]шK@»: Ну что молчишь? Угадала?
Вот оно, то самое! У меня сердце радостно подскочило.
11:20:57 «Валера»: Да, угадала.
11:20:59 «НаSt[You]шK@»: Слабо себя настоящего показать?
А почему бы ей и не показать? Я смеюсь от счастья и облегчения, кажется, еще минута-две — и мой мозг будет вылечен.
11:21:02 «Валера»: Если хочешь.
11:21:04 «НаSt[You]шK@»: Сомневаешься?
Я ввела в строку поиска на Яндексе "некрасивый мальчик", быстро посмотрела с десяток фоток и остановила выбор на невысоком смуглом парне в очках, с копной белых кудрявых волос а-ля Пушкин и носом с горбинкой. По сравнению с модельной внешностью Валеры № 1 просто чмо.
Я отправила Насте фотку и принялась ждать. Ответ, к моему удивлению, не задержался:
11:25:14 «НаSt[You]шK@»: Ты славный. Думаешь, меня интересует только твоя внешность? Мне все равно. Ну так что, увидимся?
Черт побери! Надо было поуродливее найти! Что делать? Что делать? Что делать?
Я готова биться головой о стол.
11:26:53 «НаSt[You]шK@»: Ах да, я же пытаюсь усидеть на двух стульях… в этом тоже проблема?
11:27:01 «Валера»: Да.
Уф-ф. Время еще есть. Главное — без паники!
11:28:45 «НаSt[You]шK@»: Все верно! Это неправильно и некрасиво, мне самой неприятно. Завтра я скажу Антону, что между нами все кончено, и мы с тобой познакомимся по-настоящему, хорошо?
Сама не понимаю, что испытываю. Я в шаге от своей конечной цели. Казалось бы, должна танцевать от радости. Настя бросит Антона. Но мне только хуже. Я слишком много на себя взяла, бремя вины оказалось непосильным.
11:29:19 «НаSt[You]шK@»: Ты согласен? Не молчи!
Я закрыла глаза и уткнулась лбом в стол. Что бы я ни выбрала — сердце или мозг — одно без другого умрет. Так какая разница?
11:30:60 «Валера»: Да. Сделай это.
«Валера» вышел из Сети.
Утром я видела Настю в компании ее подружки Лены, они вместе шли в школу. Меня не заметили. Настя смеялась.
На душе полегчало. Весь день я наблюдала за поведением Антона, но тот выглядел абсолютно обычно, ни единого намека, что его бросила девушка.
Я сидела в столовой и пила компот. Галя с Юлей переписывали у меня домашку по биологии.
А может, Настя не станет его бросать? Увидела урода Валеру, разочаровалась и теперь пропадет с концами? Но то, как уверенно она мне это пообещала, говорило об обратном — и я терялась в догадках.
— А Петров-то, — презрительно фыркнула Юля, поднимая глаза от тетради и кивая на Леху, стоящего возле буфета в обнимку с двумя девицами из десятого.
Я лишь хмыкнула.
— Убила бы, — неодобрительно заметила Галя.
Мне смешно. Недавно и я так думала, что убила бы Настю, уничтожила, растерла в порошок и все такое, а на деле, кто кого уничтожает, вообще непонятно.
— Вероник, неужели тебе все равно? — недоверчиво выпучила глаза Галя.
Мне было все равно. Я еще удивляюсь, почему Петров меня никак не бросит. Поразительное терпение.
— Да все нормально, — заверила я.
В столовой появились Настя с Антоном, и мое внимание переключилось на них. Оба посмотрели на меня и прошли за дальний столик у окна. Тоша сел спиной ко мне, Настя разместилась напротив него, и я могла наблюдать за выражением ее лица. Оно казалось до странности спокойным, только веки и кончик носа отчего-то слегка покраснели.
Кажется, утром она была накрашена? А может, и нет.
У меня в сумке затрезвонил телефон, я вынула его и, увидев незнакомый номер, ответила. Звонок сбросили.
— Кто это? — поинтересовалась Юля, возвращая мне тетрадь.
— Не туда попали, — я положила тетрадку и телефон в сумку.
Подружки встали из-за стола и поторопили:
— Пойдем, биологичку бесит, когда опаздывают.
Я осторожно переместила взгляд на парочку возле окна, но и они тоже поднялись. Настя осталась стоять возле столика, а Антон, ни на кого не глядя, быстро зашагал к выходу из столовой.
Бросила! Она его все-таки бросила.
Наши с Настей взгляды встретились, та не помахала мне, как обычно, вместо этого опустила голову и отвернулась к окну.
Расстроена. Ее можно понять.
На биологии я наконец увидела перемену в поведении Антона. Он не смотрел на доску, а уставился в одну точку в своей тетради и о чем-то сосредоточенно думал.
У меня сердце сжалось от страха при мысли, что ему больно из-за разрыва с Настей. За весь урок он ни разу на меня не взглянул.
Из школы Антон с Настей вышли по отдельности, и мне пришла эсэмэска от Насти: «Я свободна. Встретимся завтра в парке, у трех скамеек. Я буду тебя ждать в шесть!»
На рейках скамеек, расположенных треугольником посреди просторной поляны, скакали капли. Они ударялись о деревяшку, подпрыгивали, стекали вниз и с громким шлепком падали на землю. Дождь монотонно стучал о клеенку зонта. Настя в коротенькой серебристой куртке сидела на скамейке, прижав к себе желтую сумочку, и смотрела на меня полными слез глазами. Капли дождя стекали по ее щекам, останавливались на какое-то мгновение на остреньком подбородке и капля за каплей разбивались о сумочку.
— Зачем ты так? — прошептала Настя.
— Прости… прости… — Я повторяла это слово как заклинание. — Прости, прости меня…
Девушка поднялась, и тут из-за ее плеча вдруг выступил Петров. Он засмеялся.
Я закричала: «Настя!» — и проснулась.
На часах было без пяти минут семь. Я не спала всю ночь. Совесть ела меня до шести утра, поэтому, когда прозвенел будильник, я его отключила и вырубилась.
Мама несколько раз заглядывала в комнату, но поняв, что в школу я сегодня не иду, поспешила на работу.
Проснулась я только в два часа дня, тогда-то и приняла окончательное и бесповоротное решение.
Я пойду на встречу с Настей и во всем признаюсь, иначе просто сойду с ума. Или уже сошла?
Настя добрая девушка, если я буду достаточно жалкой во время своего покаяния, возможно, она не станет ничего рассказывать Антону. Как же стыдно… и страшно.
Час проходил за часом, время стремительно летело навстречу вечеру. А солнце, точно в насмешку над моим мрачным, дождливым сном, лукаво смотрело в окно.
В пять я начала собираться. Долго стояла перед зеркалом, всматриваясь в свое бледное и, как мне казалось, наглое лицо. В конце концов надела черные узкие джинсы, белый джемпер, сапожки на каблуке, красное пальто и, по привычке, сделала высокий хвост.
До парка я ползла как черепаха, раза три была готова развернуться и сбежать домой, но что-то внутри подсказывало: если поступлю так, станет еще хуже. Я жаждала освобождения.
У трех скамеек никого не оказалось, я присела на одну из них, боясь, что, когда увижу приближение Насти, не выдержу и шмякнусь в обморок. Была бы у меня веревка, я бы привязала себя к этой чертовой скамейке.
Сердце клокотало где-то в горле.
Привет, я Валера! Так сказать? Все ли у меня дома? Хороший вопрос. Я росла без отца!
Вести мысленный диалог порой очень занимательно. В ситуациях, подобных моей, это вроде азартной игры. Можно делать ставки, какой диалог выпадет.
Я услышала, как захрустел под чьими-то ногами песок, и резко вскинула голову. Передо мною стоял Антон в синих джинсах и спортивной куртке. У меня внутри все застыло, сердце, кажется, прилипло к глотке и раздулось так, что я не могла вздохнуть.
Мы некоторое время пристально смотрели друг на друга, затем он обронил:
— Мальчик, который принес эклеры и записку, живет в соседнем подъезде.
Восемь слов за полтора года.
Столовая, красные глаза, сброшенный звонок. Так вот что это значило. Антон пожалел девочку, не позволил ей заблуждаться по поводу кекса (или правильнее сказать эклера?) Валеры. Она ему наверняка призналась, что любит другого, а Антон предложил показать, кого именно.
Мне нужно что-то говорить, но я смотрю на Тошу и молчу.
А он засунул руки в карманы куртки и опустил взгляд.
— Если ты знал все с самого начала, почему не остановил меня? — спросила и быстро прибавила: — Настя ведь не догадывалась!
Каре-зеленые глаза задумчиво воззрились на меня.
— Было любопытно, насколько хватит твоей жестокости.
Я сидела не шевелясь. Но видела перед собой не высокого красивого молодого человека, а маленького мальчика с мокрыми от слез глазами, державшего на ладошке мертвого птенца. Вороненок умер в своей чудесной клетке через три дня. Антон где-то похоронил его, я даже не знаю где. И вину перед нашими мамами взял на себя. Я, конечно же, плакала, а Тоша как мог утешал. Он сказал мне тогда, что на самом деле в гнезде сидели еще два птенчика и ворона не осталась одна. Но это ложь! Как и то, что я не виновата. Думаю, в конце концов он понял свою ошибку. Ему стоило не слезы мне вытирать, а потащить к тому дубу и показать, как отчаянно ворона-мать кружит над пустым гнездом…
Я не люблю вспоминать об этом. И не вспоминаю…
— Удовлетворил любопытство? — глухо спросила я.
Антон хищно улыбнулся.
— Я всегда знал, что ты избалована, но как изобретательна… — Он рассмеялся. — Отбить у меня девушку, молодец, Ник, ты была великолепна!
— Не слишком ли много комплиментов для одного дня? — Я хотела подняться, но осталась сидеть на месте.
— Накопилось. — Тоша сделал шаг назад и остановился, глядя мне в глаза.
Молчание длилось бесконечно долго.
Антон отступил еще на шаг и со вздохом произнес:
— Тебе стоило мне просто сказать… я так ждал. Но ты всегда выбираешь слишком сложные пути. Слишком!
Он постоял еще недолго и пошел по красноватому от заходящего солнца песку к выходу из парка. Я смотрела Антону вслед и продолжала сидеть на скамейке, точно привязанная теми самыми веревками, которых у меня нет.
Я была поражена — собой, им, нами…
Представлял ли кто-нибудь из нас, каково Насте — пешке на доске наших черно-белых чувств? Конечно! Но она, как и все остальные люди: его друзья, мои подруги, Петров, — лишь безликие фигуры на нашем пути друг к другу. Съесть пешку в игре — это правильно и необходимо! А вот в жизни?
Я стояла возле гардероба с Юлей, Галей, Мариной и еще шестью девчонками… Варей, Таней, Светой, Катей, Женей и Олей.
На самом деле выучить их имена оказалось совсем несложно!
Галя начиталась за завтраком анекдотов и теперь громко и с выражением рассказывала.
Я не сразу заметила Настю, она прошла мимо, а затем обернулась, и наши взгляды на мгновение встретились… Теперь — спустя столько лет — Антон все-таки заставил меня посмотреть в глаза той вороне. Потому что сам не мог больше видеть, как его обожаемая, капризная и жестокая девочка мучит очередную случайную игрушку.
О чем думают пешки, безжалостно скинутые с доски? Если на миг остановить игру, перевести сосредоточенный взгляд с фигур, все еще занимающих клетки на поле, и посмотреть на те, что валяются вдоль доски, можно понять одну простую вещь. Либо ты смотришь только на доску и выигрываешь, либо играть не стоит вовсе.
Настя отвернулась и ушла. Да и что она могла мне сказать? Что я повела себя некрасиво? По-детски? Жестоко? Глупо? Подло?
Думаю, ей хочется поскорее забыть обо всем. Мне тоже, только вряд ли получится. Это для Насти игра закончилась, для меня — еще нет.
Мимо пронесся Петров со своим дружком Дроном. Оба мне кивнули, но не остановились.
— Встречаемся сегодня у меня, — уведомила всех Юля.
— Вероника, — постучала меня по плечу Галя. — Ты придешь? Мы хотим…
— Нет, — я выдавила улыбку, — извините, у меня дела.
— Как всегда, — хмыкнула Марина и, скептически опустив уголки губ, заметила: — Самая занятая из нас.
Я неестественно засмеялась и пошла к кабинету русского и литературы. Учительница уже сидела за столом, заполняя журнал, — дверь в класс была открыта. Многие разместились за партами, Антон тоже пришел.
Мы одновременно кивнули друг другу вместо приветствия. Я приблизилась к своей последней парте, сердце гулко колотилось в груди, а голова слегка кружилась.
После полутора лет молчания все не может стать как прежде, точно по велению волшебной палочки. Внутри, в животе, комок из нервов, он прокручивается раз за разом, когда мой взгляд встречается со взглядом Тоши. И страх, что никогда, никогда уже не будет как прежде, подобно яду растекается по венам, заставляя сердце болезненно сжиматься. Комок нервов прокручивается в животе быстрее и быстрее, оставляя острое чувство безысходности и одиночества.
Раньше я думала: только бы мы заговорили! Мне казалось, это решение всей проблемы. Оказалось, заговорить мало, еще и тема нужна подходящая, потому что возведенная между нами стена слишком высока. Пройдет немало времени, прежде чем мы ее разберем, кирпичик за кирпичиком…
Начался урок.
Иногда, как прежде украдкой, я кидала взгляд на Антона. Он тоже на меня смотрел. И мне хотелось улыбаться, а еще — чтобы наступило лето, зазеленели деревья, прилетели ласточки, а в воздухе запахло скошенной травой.
Я представляла, как мы с Тошей пойдем в парк, к нашему дереву, будем есть сахарные трубочки, держаться за руки, а вечером, возвращаясь домой, щурить глаза на фонари и молчать… Нет! Молчать мы не станем, лучше разговаривать, пока от усталости не собьется дыхание. Ведь нам столько всего нужно друг другу сказать…
Когда сдан последний экзамен, выходишь из школы и сбегаешь по ступенькам, такое чувство, будто распахивается дверца осточертевшей клетки. Не верится, сердце стучит в предвкушении одновременно и весело, и страшно. В клетке привычно, кормят, поят, заботятся, а на воле трудности, самостоятельность, неизвестность. И все-таки теперь даже воздух как будто слаще.
На улице светило солнце, нежно-зеленая листва шелестела от теплого ветерка, блестел асфальт, чирикали птицы.
— Вероника! — кто-то крепко обхватил меня за талию.
Я обернулась и радостно улыбнулась Лехе.
Он несколько секунд смотрел мне в глаза, затем подался вперед, но я его опередила и, ускользнув от губ, чмокнула в щеку.
Наши отношения уже некоторое время назад сошли на нет. Сейчас он встречался с какой-то девчонкой из соседней школы, а пока пассия не видела, клеился к кому ни попадя. Аполлон, что с него взять?
Леха коснулся волосами моего лба и, неотрывно глядя на губы, пробормотал:
— «Или я хорош слишком для тебя, или ты такая неприступная?»[5]
Мы засмеялись.
— С окончанием, — поздравила я.
— Кино, прогулка, чай, кофе, пиво? — с наглой ухмылкой перечислил он.
— Прощай! — подмигнула я.
Кажется, он так до конца и не оставил надежды на взаимную страсть. Петров с сожалением выпустил меня из объятий и, окинув оценивающим взглядом, вздохнул:
— Жаль.
Я помахала на прощание пальчиками и заспешила домой. Быстро идти не хотелось, но давать Петрову повод стало бы ошибкой. Все-таки такие красавцы отказов не забывают. Помучается еще какое-то время, а по прошествии лет наверняка только меня и вспомнит на школьной фотографии, как девушку, которая почему-то так и не влюбилась в самого лучшего парня.
Любовь… с моей все по-прежнему слишком сложно.
Настя жива-здорова, улыбается и смеется — когда меня не видит. Встречаясь в школьных коридорах, мы отводим взгляды, а улыбка с ее лица всякий раз исчезает. Теперь это, конечно, в прошлом. Больше мы не увидимся. Надеюсь, у нее все будет хорошо. Все-таки она славная, у нас с Антоном хороший вкус.
Тоша сегодня сказал мне: «Поздравляю». Еще одно слово в копилку нашей безмолвной любви. К нему в приложении миллионы взглядов и несмелых улыбок. Мы здороваемся каждый день, однажды он спросил, какой у нас следующий урок. Я так растерялась.
А еще выкинула полосатую майку. Теперь думаю, что поспешила. Отныне больше нет места, куда мы с Антоном как приговоренные должны каждый день ходить, чтобы видеть друг друга. Выходные, каникулы — все это существовало и было пережито лишь потому, что впереди определенность, школа — новая встреча. Жить легче и приятнее, когда знаешь, чего ждать.
Раньше после сдачи экзаменов мы с Антоном ходили в кафешку. Называли ее «Зеленой», потому что стены, пол, потолок там были разных оттенков зеленого. Мы садились за столик возле водопада, заказывали себе по огромному куску шоколадного торта и высокому стакану шоколадного коктейля со сливками. Еще одна традиция.
Я остановилась перед своей парадной, взялась за ручку двери и ощутила, как в животе защекотало от приятных воспоминаний. Я недолго постояла в тщетной попытке перестать улыбаться, но не смогла.
А мне бы не помешал сейчас шоколадный торт!
Я открыла, а затем решительно захлопнула дверь парадной и пошла на остановку. Идти на каблуках до кафе было лень. С Тошей мы, конечно, всегда ходили только пешком. Но лишь потому, что с ним и десять километров — не расстояние. В одиночестве гулять по любимым маршрутам психологически трудно.
Маршрутка мигом домчала меня до нужного высотного дома, где на первом этаже находилось наше «Зеленое» кафе.
Посетителей почти не было. Я подошла к стойке и протянула руку к меню. Женщина-бармен в зеленой легкой рубашке и юбке до колен обернулась. Она меня узнала, хотя я не была у них почти три года, и огляделась в поисках Антона.
— А где ваш… — женщина удивленно приподняла брови, оглядывая зал.
— Я одна.
Бармен понимающе кивнула:
— Пришли бы чуть пораньше… ваш друг заходил, посидел полчаса и ушел. Вы не встретились?
— Нет. — Я поспешила пройти к нашему любимому столику возле водопада и уткнулась в меню. Сердце больно пульсировало в висках.
Один шаг, одно слово, полчаса…
Эти полчаса я потратила на ненужных мне людей, на подружек, на Петрова — фигуры, которые препятствуют завершению игры.
Мне принесли кусок шоколадного торта и холодный коктейль.
Я люблю влажный запах и шум воды. В огнях зеленой подсветки блестящие прозрачные струи льются с самого потолка и ныряют в небольшой бассейн, где плавают искусственные листья кувшинок. На одном из них сидит коричнево-зеленая лягушка. Я всегда говорила Тоше, что она как раз под цвет его глаз, и смеялась. Не знаю, было ли ему смешно?!
Избаловаться так легко. Сегодня он украдет ради тебя деньги, позволит называть себя дурацким прозвищем, завтра закроет глаза на все твои дурные поступки, а послезавтра ты непременно решишь, что тебе все позволено. Но «не тех» слов, «не тех» дел когда-нибудь накопится слишком много, и тогда даже секундная пауза, два случайных, необдуманных слова могут стать последними.
Мне приятно сознавать: всего полчаса назад Тоша сидел за этим самым столиком и, наверное, думал обо мне. Разве пришел бы он сюда по другой причине?
Я верю, наше воссоединение — дело времени, но не знаю, сколько его понадобится. День, два, месяц, год, целая жизнь? Когда что-то ломаешь, следует помнить: не все легко починить, особенно если испорченный предмет нельзя сдать в ремонт. Свое сердце можно вручить врачам, только они будут бессильны пинцетами вырвать из него любовь. Чувства не поддаются лечению, не слушаются слов родителей, учителей, они невнушаемы и в противостоянии делаются лишь сильнее.
Торт тает во рту, черный шоколад с приятным хрустом ломается под давлением чайной ложечки. Я раньше частенько говорила, будто жить не могу без сладостей. Антон смеялся над моими словами. «Не станет на свете сладостей, и будешь жить, куда же ты денешься?!» — утверждал он.
А ведь и правда, куда?
Я думала, что не могу жить без Антона, но никогда не говорила ему об этом. Сказал бы он: «Уйду я, и будешь жить, куда же ты денешься?!» Может быть, но скорее всего, пообещал бы не оставлять меня. Это так просто…
— Ники, скорее! Мы уже опаздываем! — крикнула из прихожей мама.
— Сейчас-сейчас! — проорала я в ответ из своей комнаты, подбегая к зеркалу. На мне длинное, до пола, обтягивающее белое платье. Волосы убраны в прическу, несколько завитых локонов спускаются по шее на обнаженные плечи. Я хороша, но чего-то не хватает. Не пойму, чего именно!
Как знала, нужно было одеваться за два часа до выхода. И вроде не копуша, но свадьба мамы случается не каждый день, хочу выглядеть на все сто. Желательно не лет!
Я подошла к столу, открыла шкатулку с украшениями и порылась в ней. Мой взгляд остановился на колечке, лежащем в самом углу, и сердце сжалось. Больше года назад я сняла цепочку, на которой его носила, и с тех пор не прикасалась к Тошиному подарку.
— Ники, машина уже у подъезда! — вновь послышался мамин голос.
Я нерешительно переминалась с ноги на ногу и смотрела в шкатулку, а когда мама стукнула мне в дверь, проносясь по коридору, я быстро взяла кольцо. «Ближе тебя нет никого», — промелькнули выгравированные на внутренней стороне слова. Мои пальцы когда-то могли крутить колечко, как хулахуп на талии, а теперь…
Я надела кольцо на безымянный палец правой руки, и оно подошло идеально. У меня даже дыхание перехватило от волнения. Свадьба, белое платье, кольцо, безымянный палец правой руки. Насмешка судьбы?
Я примерила на палец левой руки, но колечко медленно поползло вниз.
Мама ворвалась в комнату и гневно уставилась на меня.
— Ники!
Я спрятала руки за спину:
— Уже готова.
Мама одета в шелковый костюм персикового цвета. Подвенечное белое платье с фатой в своем возрасте она посчитала нелепым. Жаль, мне кажется, из нее получилась бы образцовая невеста — красивая и молодая. Все, кто видят мою маму, с трудом верят, что у нее есть взрослая дочка.
Я незаметно надела кольцо, мы вышли из парадной, где у подъездной дорожки нас ждал черный лимузин, и сели в машину.
— Волнуюсь, как школьница, — переводя дыхание, призналась мама.
— Дима классный, — пробубнила я, в который уже раз за последнюю неделю. А сама волнуюсь не меньше. Тетя Оля подружка невесты, а ее сын… Я не видела Антона уже две недели, и мне кажется, готова взвыть от тоски.
До загса мы доехали за двадцать минут, а там я вверила маму заботам тети Оли и ее нового ухажера, высоченного дядьки с усами.
Интересно, он нравится Тоше?
Сколько ни крутила головой по сторонам, Антона увидела лишь в зале. Заботливая мама посадила нас на разных рядах. Он был облачен в черный костюм и белую рубашку, светло-русые волосы тщательно расчесаны и зализаны назад. Красивый, очень красивый. Не то что Петров, тот картинка, а Тоша живой.
Он улыбнулся мне и долго не отводил взгляда.
Заиграл марш Мендельсона, моя мама с Димой остановились посреди зала, и женщина — та, что вместо священника в загсах, — начала зачитывать речь.
Согласен, согласна…
В зале столько гостей, дышать нечем!
Вот на нашу с Тошей свадьбу…
Ха! Размечталась! Сперва будет неплохо хотя бы помириться.
Но когда-нибудь мы обвенчаемся, и на церемонии будем только я и он, ну и священник, конечно. А еще бескрайний океан, пустынный пирс и огромные чайки, парящие в темно-синем небе. Свадьба — это праздник двоих, к чему столько шума и множество лиц?
На загсе увеселение для гостей не закончилось. Все мы поехали в храм, где мама с Димой решили обвенчаться после того, как поставили печати в паспорта.
Церковь оказалась небольшой и очень уютной, это намного лучше напыщенной позолоты загса. На этот раз мы с Антоном сидели совсем близко, по обе стороны от его мамы. Она сказала нам находиться рядом, но не пояснила зачем.
Я прикрывала ладонью палец с кольцом, мне было неловко, что кто-то может его заметить. Глупо. Разве не для того я его надела?
Церковь внушает уважение, вызывает внутренний трепет. В загсе я ничего не почувствовала, а тут, в окружении икон, витражей из цветного стекла, при звуках голоса священника, меня охватило страшное и одновременно волнующее чувство, как будто я прикоснулась к вечности.
Мама под руку с Димой двинулась к выходу из храма, тетя Оля скомандовала нам с Тошей следовать за ней. Перед ступенями разместился фотограф со своей камерой на треноге.
Меня поставили чуть впереди Димы, а Антона с другой стороны, возле моей мамы. Усатый ухажер тети Оли поднес мне клетку с двумя голубями — черными с белыми крыльями.
Я совсем позабыла о своей просьбе, а мама запомнила. Усатый Леонид Андреевич вынул одного голубя и подал мне, а затем пошел к Антону. Я сжала в ладонях голубя, вцепившегося в меня холодными когтистыми лапками, и посмотрела на маму — та улыбалась. Дима немного наклонился ко мне и шепнул:
— Еле нашли таких.
— Спасибо, — одними губами промолвила я.
— Приготовились, — попросил фотограф.
Мы с Антоном одновременно подкинули голубей в небо и посмотрели друг на друга.
— Отлично! — крикнул фотограф.
Я смотрела в каре-зеленые глаза и улыбалась, не было сил скрывать, как я счастлива.
Два черных голубя, взмахивая белыми крыльями, улетели в небо. А мы с Антоном продолжали стоять, завороженно глядя друг на друга.
Наше черное прошлое — обида, молчание, разлука — упорхнуло, расчищая быстрыми белыми крыльями путь для светлого будущего. У меня на глаза навернулись слезы. Все будет хорошо. Мы же сами это придумали!
Меня оттеснили в сторону, пока фотографировали жениха с невестой на фоне церкви.
Мне же не терпелось поскорее поехать в ресторан, который сняли для банкета. Там мы с Антоном смогли бы где-нибудь уединиться.
— Иди, лови, — подтолкнула меня в спину тетя Оля, когда мама отвернулась, готовясь бросить букет маленьких белых роз.
Я отрицательно покачала головой и сделала шаг назад. Мне совсем не хотелось присоединяться к толпе девочек, девушек и женщин, вытянувших руки навстречу вожделенному букету. Тетя Оля посмеялась и, обронив: «Тогда замуж выйду я», сбежала по лесенке.
Букет показался из-за плеча моей мамы, взметнулся вверх, и тут произошло то, чего никто не ожидал. Антон, стоявший сбоку от моей мамы, прыгнул с лестницы и в воздухе перехватил цветы. Раздался недовольный гул женских голосов, но Тоша не обратил внимания, он взбежал обратно по лестнице и протянул мне букет.
А я приподняла правую руку и показала ему безымянный палец с кольцом.
Наверное, если бы наша любовь не была больше, чем все слова на свете, мой жест стоило бы растолковать как:
— Я согласна.
Когда мы были маленькими, нашим любимым лакомством, после сахарных трубочек и кукурузы, являлись киндер-сюрпризы. Те самые, легендарные, в бело-оранжевой фольге.
Мы купили по яйцу и побежали в парк. Я поминутно трясла свой киндер возле уха, пытаясь угадать, какая там игрушка. Мне очень хотелось синюю бегемотиху с длинными ресничками, загорающую на зеленом коврике. А Антон мечтал пополнить свою коллекцию бегемотом в тельняшке, опирающимся на спасательный круг.
На улице было прохладно, дорогу усеяли желтые березовые листики — стоял конец августа. Мы пришли на берег пруда, к мокрой после дождя скамейке и сели на высокую спинку.
— Открой свой первым, — попросила я.
Тоша закусил нижнюю губу и, сопя от усердия, начал разворачивать фольгу. Я затаила дыхание и наблюдала за ним, а когда он разломал шоколадную оболочку, не удержалась и стянула коричнево-белый кусочек.
— Скорее-скорее, — торопила я, чавкая и нетерпеливо ерзая на месте.
Он открыл желтый контейнер и вынул бегемота-официанта. Мы разочарованно застонали. У нас было аж по два таких бегемота.
Антон сжал его в кулаке, размахнулся и зашвырнул в пруд, а я не выдержала и заплакала.
— Ты чего? — испугался Тоша.
Я и сама не знала, что со мной. Я расстроилась, видя, как сильно огорчился он, и еще потому, что мы не сможем сейчас же поиграть нашими бегемотами, как будто он бравый моряк, а я девушка на пляже.
— Не плачь, не надо, — погладил меня по плечу Антон, — тебе-то наверняка попадется бегемотиха на коврике! Точно говорю!
Я, всхлипывая, потрясла возле уха яйцо и помотала головой.
— Там наверняка дурацкий официант.
— Нет-нет, — Антон взял у меня киндер-сюрприз, тоже его потряс. — Я слышу, как коврик бьется о нос бегемотихи, — заявил он и положил мне на колени шоколадное яйцо. — Давай я открою…
Я хотела согласиться, а потом замотала головой, повторяя:
— Там официант, там официант, я знаю.
Тоша беззаботно засмеялся:
— А вот и нет! — и начал разворачивать фольгу.
Я засунула в рот кусок шоколадки и зажмурилась.
Антоша шуршал.
— Ну? Кто там? Кто? — плотнее сжимая веки, вопрошала я.
— Открой-ка глаза, — потребовал Тоша.
Я открыла и увидела перед собой его зажатый кулак. У Антона на коленях лежал разломанный шоколад и две половинки открытого контейнера.
— Кто там? — воскликнула я.
Антон улыбнулся:
— А ты как думаешь?
— Бегемотиха, — без особой надежды прошептала я, глядя в хитрые каре-зеленые глаза.
Антон помолчал, а потом неожиданно спросил:
— А ты веришь мне?
— Ну конечно! — изумилась я вопросу.
Тоша опустил руку с зажатой игрушкой в карман и заметил:
— Что-то мне кажется, не веришь.
— Верю-верю. Ты не покажешь мне?
— А если я скажу, что это бегемотиха, ты поверишь?
Я растерянно пожала плечами. Он испытующе смотрел на меня и ждал.
— Я поверю, если ты скажешь, — наконец произнесла я.
Антон широко улыбнулся:
— Это твоя бегемотиха.
Я радостно захлопала в ладоши:
— Так давай же мне ее скорее!
Тоша не спешил, и я недоуменно спросила:
— Что-то не так? Это не та бегемотиха?
— Та-та, — успокоил Антон. — А ты могла бы мне поверить, не глядя?
Я расширила глаза, переспросив:
— Не глядя, совсем? Никогда?
Он поглубже спрятал руку в карман куртки и пояснил:
— Нет, только сегодня! А завтра приходи ко мне и будем с ней играть! Идет? Ты ведь веришь мне?
Антон всегда был выдумщиком, я решила, он снова затеял что-то интересное, поэтому без раздумий выпалила:
— Ну ладно! Конечно, я тебе верю, ты же не обманщик!
Я ему верила. Мне было достаточно того, что моя замечательная бегемотиха лежит у него в кармане и уже завтра я ее увижу. Мне хватило одних слов.
Мы сидели рядом на спинке скамейки, ели шоколад, смотрели на гладь пруда и, пока не стемнело, придумывали, куда бы полетели, стань мы вдруг утками…
А на следующий день я пришла к Антону, мы высыпали на пол наши коллекции игрушек из киндер-сюрпризов, и Тоша преподнес мне бегемотиху на коврике.
Мы начали играть, и я заметила, что в Тошиной коллекции не хватает его гордости — зеленого дракончика в каске, с тележкой кирпичей. Ни у кого такого не было. Многие мальчишки просили обменять игрушку на что-нибудь, но Антон всем отказал.
— А где дракоша? — спросила я, перебирая игрушки.
— Валяется где-то, — отмахнулся Антон.
— Поищем? — предложила я.
А Тоша сказал:
— Нет, не нужно искать. Мне он разонравился почему-то…
В детстве мы знаем ответы на многие вопросы, действуем правильно, не задумываясь, а становимся взрослее — и забываем.
Нужно обязательно помнить.
Если однажды он ради тебя отдаст свою любимую игрушку, попросит верить ему, и ты поверишь, то в следующий раз, когда он предложит тебе свое сердце, не бери… лучше подари ему свое!
«Леди и Бродяга» — классический мультфильм студии У. Диснея.
Группа «Карт-бланш», песня «Плюша».
Группа «Руки вверх!», песня «Лучший парень».
«Золотая малина» — антинаграда, отмечающая худшие актерские работы, сценарий, режиссуру, кинопесню и фильм года.
Группа «Руки вверх!», песня «Лучший парень».