Едва выйдя из здания аэропорта и вдохнув теплый, едва пахнущий незнакомыми ароматами воздух, я подумала, что перенеслась из января прямиком в май.

— Италия, девчонки! Слышите — Италия! — воскликнула Наташка. — Вы хоть понимаете, где мы очутились? Вечный город Рим! Аве Цезарь!

Ее темные волосы растрепались, помада в уголке губ размазалась, однако янтарно-карие глаза сияли таким восторгом, что это искупало все. Наташка сейчас казалась красавицей.

Проходящая мимо женщина, тащащая за собой огромный чемодан на колесиках, недоуменно оглянулась.

Мы со Светкой обменялись быстрыми взглядами. Наташка — самая восторженная из нас, Светка — самая практичная. А я — так себе, серединка на половинку. У меня и по психологическим тестам всегда выходит промежуточный результат.

Пока Светка пошла отмечать нас у встречающего гида, мы с Наташкой с любопытством оглядывались, обозревая окрестности.

— Знаешь, как называется этот аэропорт? Leonardo da Vinci! — сообщила с гордостью Наташка, хотя только слепой не разглядел бы огромные буквы названия аэропорта. — Здорово тут у них! С первых же шагов окунаешься в искусство!

Я скептически посмотрела на толпу, наводнившую аэропорт. Чемоданы, сумки, сумочки и сумищи, выражение на лицах — озабоченное или напряженное. Нет, поистине нужно быть Наташкой, чтобы углядеть в этом хоть какую-то красоту и романтику.

— Нам туда! — ткнула в направлении одного из припаркованных на стоянке автобусов вернувшаяся Светка.

Мы подошли к автобусу и положили в багажное отделение сумки, однако заходить пока что не стали: хотелось еще надышаться этим весенним воздухом. Очутиться в Риме после заснеженной промерзшей Москвы казалось настоящим чудом.

— Девочки, вы из моей группы? Садитесь в автобус, уже отъезжаем, — поторопила нас худощавая низенькая женщина.

Светка, как раз успевшая вытащить сигарету, с досадой смяла ее, и наша троица влезла в автобус.

Наверное, прежде всего стоит сказать несколько слов о нас.

Мы, все трое, учимся в Лите на втором курсе. Лит — это, если кому интересно, Литературный институт имени Горького, а мы — не просто симпатичные девушки, а очеловеченное будущее русской литературы. Иногда, знакомясь с кем-нибудь, мы, чтобы позабавиться, просим угадать, кто из нас что пишет.

Глядя на Светку — хрупкую блондинку с небесно-голубыми глазами и одухотворенным лицом, легко заподозрить ее в склонности к поэзии или, на худой конец, фэнтези про изящных эльфиек и странствующих менестрелей. Однако ничуть не бывало! Светка пишет серьезные рассказы, многие из которых несут в себе яркий социальный подтекст. Последний из обсуждаемых на творческом семинаре Светкин рассказ про бомжа в метро был признан Семеном Петровичем — руководителем творческого семинара — самым реалистичным, актуальным и ярким из всех рассмотренных в это полугодие работ.

А вот Наташка, несмотря на весьма прозаическую внешность — небольшой рост, плотное телосложение, лишенные утонченного изящества черты лица, — как раз увлечена фэнтези и прочит себе будущее Толкиена или хотя бы Стефани Майер, проявляя завидное упорство и мужество в спорах с Семеном Петровичем, пытающимся направить ее на тернистый путь реализма.

У Светы есть молодой человек — серьезный, как ее рассказы, будущий экономист и банкир, уже сейчас готова поручиться, что весьма успешный.

Наташка пока без парня, но даже не потому, что нет никаких вариантов. Тут дело в высокой планке, по которой она меряет претендентов. Судя по всему, ее бойфренд должен быть красив, талантлив и успешен, как Джонни Депп, романтичен и влюблен, как герои Орландо Блума, а к тому же верен, заботлив, хорош в компании и прочая, прочая…

Ну вот, Светку и Наташку вы уже немного знаете. А я — Катя.

Описывать мою внешность не имеет особого смысла. Возьмите среднестатистическую москвичку лет девятнадцати-двадцати — и получите достоверный мой портрет. Не слишком высокая, среднего, ближе к худощавому, сложения (пятьдесят девять килограммов при росте метр шестьдесят восемь), среднерусые волосы, опять-таки, как вы догадываетесь, средней длины — чуть ниже плеч. Единственная отличительная деталь моей внешности — это глаза, меняющие цвет в зависимости от настроения, освещения, погодных условий — в диапазоне от темно-серого до пронзительно-синего. Светка, например, уверяет, что моментально и точно считывает мое настроение именно по глазам.

Теперь про творчество. Как говорит руководитель нашего семинара, приняли меня в Лит от недобора — авансом. Под моим пером (читайте: на экране моего ноута) не расцветают пышным цветом повести и романы, более того, в моем поле не колосятся тучные рассказы, готовые в любой момент составить авторский сборник. Мой жанр — миниатюра. Совсем крохотный кусочек текста, чаще всего посвященный всего одной эмоции. Получая такую работу, Семен Петрович всякий раз укоризненно качает головой.

— Ну ты, Николаева, бумагу на вес золота ценишь, — вздыхает он, с разных сторон оглядывая полстранички принесенного мною в клювике текста, и вправду жалко выглядящие на фоне пухлых папочек, вмещающих творения моих одаренных сокурсников. — Написала — словно украла. Ну скажи, когда я от тебя полноценное произведение получу?

Полноценное — это страниц на десять, лучше на двадцать. Недостижимый для меня объем.

Я горько вздыхаю и виновато опускаю глаза к истоптанному ногами будущих литературных гениев полу.

Светка и Наташка тоже считают, что мне нужно писать больше и чаще. Вот поэтому вести путевые заметки поручено именно мне (что я и делаю, положив ноутбук на колени и изредка поглядывая в окно автобуса, из которого видны узкие улочки и зреющие на деревьях апельсины (надо посмотреть поближе — вдруг ненастоящие!).

Но, прежде чем приступить к перечислению красот благословенной Италии и вечного старого Рима, закончу собственную нелицеприятную характеристику.

С личной жизнью у меня также неопределенно. Да, есть парень, с которым мы встречаемся еще с одиннадцатого класса, но встречаемся так, вяленько. Примерно раз в месяц ходим куда-нибудь в кафе или в кино, посещаем дни рождения друг друга — вот и вся обязательная программа. Но меня она даже устраивает: парень у меня есть, поэтому на всякие глупые вопросы о личной жизни могу отвечать, совершенно не задумываясь, а с другой стороны — полная свобода и возможность в любой момент закрутить новый роман, если на пути вдруг попадется принц, не прельстившийся Светкиной красотой и не подходящий под Наташкины высокие требования. Думаю, мой парень Сашка относится ко мне примерно так же, хотя мы никогда не говорили с ним о чувствах, ограничиваясь обсуждением литературных и кинематографических достижений.

Я села за ноут, чтобы написать о Риме, а между тем все равно пишу о Нем. Я все думаю, как Он стоит там на мосту, в темноте, когда над головой только звездное небо. Сколько Он уже там, прикованный к своему постаменту. Одинокий посреди заполненного туристами города. Если бы можно было обнять Его и вдохнуть частичку своего тепла… Если бы взять Его за руку и вдруг почувствовать ответную дрожь пальцев… Нет, этого никогда не будет. Он слишком совершенен, чтобы быть живым, а между нами — века и холод бездушного мрамора, тяжкой броней заковавшего Его сердце. Если бы можно было растопить весь этот лед, я заплатила бы высокую цену…

Нет, ерунда, пустые мечтания. Я же знаю, что этого никогда не случится.

Но если бы только…

Есть люди, которым, очевидно, мешает чужое счастье. И, как ни горько осознавать, Светка, которую я считала своей подругой, из таких.

— Дис? Как приятно. И где же вы с Катей познакомились? — спрашивала она, глядя на него так, словно была следователем, допрашивающим особо опасного преступника.

Дис, ничуть не обижаясь, улыбнулся:

— На улице. Катя заблудилась.

— И тут — вы. Как вовремя! И по-русски говорите.

— Свет! — Наташка дернула подругу за рукав, шокированная ее странным поведением.

— Катя, ты хоть понимаешь, что мы волновались, — снова набросилась Светка на меня. — Я понимаю, что вам, — быстрый и весьма недружелюбный взгляд в сторону Диса, — было вдвоем весело. Однако как ты могла поступить таким образом с нами?!

— Свет, ну всякое бывает, — вступилась за меня Наташка.

Она поглядывала в сторону Диса с явной заинтересованностью, и он мило улыбался ей в ответ!

Чувствуя, что внутри все закипает, я притворно зевнула.

— День был долгий. Кто как, а лично я — спать! — произнесла я, чувствуя себя актрисой из погорелого театра. — Дис, увидимся завтра, как договаривались.

— В десять, — он опалил меня взглядом, в котором были сила и нежность, и я почувствовала, что снова таю: так на меня никто и никогда не смотрел.

У стеклянной двери отеля я оглянулась, чтобы взглянуть на него еще раз. Он стоял, небрежно отставив ногу и засунув руки в карманы куртки, а за его спиной чернели тени, вновь напомнившие мне о крыльях. Его неподвижная фигура показалась высеченной из камня, и на миг я испугалась, подумав, а живой ли он. Но тут Дис, словно для того, чтобы успокоить меня, пошевелился и приложил руку к груди. Этот жест, который теоретически мог показаться пошлым и глупым, в его исполнении выглядел пронзительным и вместе с тем величественным. Наверное, я не выдержала бы и бросилась обратно к нему, но Светка втащила меня в холл. Двери за спиной сошлись.

— Какой симпатичный! Повезло же тебе! — вздохнула Наташка, когда мы поднимались к себе на второй этаж.

— А вам не кажется, что он на кого-то похож? — спросила Света ледяным голосом.

— Ой, и точно! — Наташа наморщила нос, пытаясь вспомнить. — Он актер? Мы видели его по телевизору?

— Нет. Вчера. На мосту, — бросила Светка, выходя из лифта.

— А ведь точно! Кать, он ведь и вправду совсем как вчерашний ангел!

— Дис… Что значит «Дис»? Это сокращение от какого-то имени? Как его зовут? — продолжала настаивать Светка.

Я пожала плечами:

— Может, Денис?

— Не может, — отрезала подруга. — Денис — русское имя.

— Тогда Дионис, Диксон или что-то в том же роде, — я совсем не понимала, куда она клонит.

— То есть ты не знаешь его полного имени?

Я поморщилась:

— А ты у всех, с кем знакомишься на улице, сразу же требуешь паспорт?

— Я не знакомлюсь на улице.

И я не знакомилась. Раньше, когда формальности еще казались мне важными.

Как неудачно, что девчонки увидели нас вместе! Дис был моей тайной. Только моей, и мне не нравилось, что ее касались чужие руки. И по какому праву подруги считают себя экспертами в области отношений и под предлогом беспокойства о тебе берутся судить о твоей личной жизни, решая, кто тебе подходит, а кто нет.

— Честно сказать, мне не нравится история с этим знакомством. К тому же Дис так похож на статую, которую мы видели вчера. Точная копия. Странное совпадение, не правда ли? — Светка повернулась ко мне, уставившись мне в глаза.

Этот допрос ужасно раздражал, но я подумала о Дисе, и это сразу придало мне сил и уверенности.

— И на что ты намекаешь? — спросила я равнодушно. — Может, на то, что Дис — это ожившая статуя? Или на то, что итальянская шпионская организация подослала ко мне своего загримированного агента, чтобы наконец вызнать великую тайну загадочной русской души? По-моему, при таком ходе мыслей наш руководитель семинара скоро лишится едва ли не последнего оплота серьезности и реализма в нашей группе!

Светка молча открыла дверь в номер.

— Я не знаю, мне просто отчего-то все это очень не нравится, — сказала она, когда я уже перестала ждать от нее ответа.

Я опять пожала плечами — эта неопределенность была очень убедительна — и отправилась в ванную. Встав под теплую струю воды и вылив на мочалку любимый гель — апельсин и корица, — я закрыла глаза. События дня разворачивались передо мной причудливой лентой. Неужели все это действительно было? Мысли кружились в голове, как медлительные, одуревшие от жары пчелы.

Дис! Это имя впечаталось в сердце, заставляя его то замирать, то взволнованно биться. Есть легенда про то, как давным-давно гениальный скульптор Пигмалион изваял прекрасную статую и назвал ее Галатеей. И случилось так, что мастер влюбился в свое творение и взмолился богам, прося оживить девушку, и те, сжалившись над ним, исполнили эту просьбу. Что, если боги вняли и моим мольбам?

Я открыла глаза, выключила воду и вытерла ладонями с лица капли.

Какая же ерунда лезет в голову! Разумеется, этого быть не может. Кто в мое время верит в ожившие статуи? Со времен изобретения компьютера и первых космических полетов на земле почти не осталось чудес.

Зеркало в ванной затуманилось, и из него на меня глядела таинственная незнакомка, едва различимая в мозаике мелких капель.

— Дис — это Дис, и только, — сказала я ей. — Этого достаточно, нечего придумывать всякие глупости. Нечего загадывать, что случится завтра, — если сегодня мне представилась возможность быть счастливой, я не стану омрачать ее ничем.

Завернувшись в пушистое белое полотенце, я вернулась в комнату.

Подруги сидели на Наташкиной кровати и при моем появлении смолкли так внезапно, что не нужно было иметь семь пядей во лбу, чтобы догадаться: они говорили обо мне. И о Дисе.

— Кать… — начала Наташка. — Мы все-таки думаем, кто он и откуда взялся…

Я остановилась прямо напротив них и сложила руки на груди. С мокрых волос капало, нарушая торжественную строгость облика, ну да ладно.

— Я не хочу, чтобы вы вмешивались в мою частную жизнь. Понятно? Вопросы? Возражения? — четко проговорила я.

Наташка со Светкой переглянулись.

— Ну хорошо. Мы поняли, не сердись, — Светка улыбнулась и виновато развела руками. — Мы просто волнуемся за тебя. Но раз все в порядке — вот и отлично. Садись к нам, мы как раз фотки первого дня смотрим.

— Там есть несколько очень милых твоих фотографий, — добавила Наташка.

Обе столь явно пытались наладить со мной контакт, что я улыбнулась и сдалась. Спустя некоторое время мы уже смотрели снимки, смеялись и болтали о чем-то несущественном, но забавном.

— Они всегда завидовали мне! — говорила я, быстро шагая по узенькой римской улочке. — Им всегда хотелось, чтобы я казалась неудачницей, а они на моем фоне выглядели лучше, чем есть!

Дис не подтверждал и не возражал. Он просто молча шел рядом со мной.

В конце концов я не выдержала и, остановившись, обернулась к нему:

— И что ты о них думаешь?

Он равнодушно пожал плечами:

— Ничего. И ты забудь. Такие друзья тебе не нужны. Тебя ждет иная участь.

Благодаря его спокойствию моя злость разом испарилась.

— Ты прав, — я перевела дыхание.

И действительно, из-за чего я волнуюсь? Разве мне нужны друзья? Разве мне вообще кто-либо нужен, кроме Диса? Он такой спокойный и надежный, рядом с ним легко, и мне кажется, он понимает мои желания даже без слов — стоит мне устать или проголодаться, он тут же находит скамейку в парке или место в кафе; стоит захотеть пойти дальше — и он поднимается и подает мне руку за полминуты до того, как я успеваю озвучить свою мысль. Должно быть, мы идеально подходим друг другу, а значит, будем навсегда вместе, и никто не сможет разлучить нас.

— А куда мы пойдем? — спросила я скорее для порядка. Мне было все равно, куда идти, лишь бы с Дисом.

— Немного прогуляемся, — ответил он, — а потом ко мне. Я покажу тебе свою коллекцию.

Сердце глухо стукнуло в груди. Я была рада и смущена одновременно. То, что он пригласил меня к себе — вернее, даже не пригласил, поскольку ни на секунду не сомневался в моем согласии… — означает нечто большее, чем просто просмотр коллекции, или не означает?..

У меня еще никогда не было близких отношений. Мой последний парень Сашка как-то пытался предпринять определенные шаги по этому поводу. Помню, мы даже долго целовались в его комнате на ужасно неудобном кожаном диване, но потом, когда он захотел расстегнуть на мне джинсы, я сбежала и отключила мобильник. Сашка перезвонил на следующий день и говорил со мной так, будто ничего не произошло. И в следующую встречу мы опять гуляли по Кускову, обсуждали новинки кинопроката и ходили в «Шоколадницу». Он не напоминал о произошедшем ни словом и ни разу не пытался повторить. Сначала я была этому рада, потом даже недоумевала и в конце концов решила, что не интересую его как девушка. В общем, опыта у меня не было никакого.

Я почувствовала, что кровь приливает к щекам. А вдруг это я дура и приглашение посмотреть коллекцию надо понимать совершенно буквально?

Я украдкой взглянула на своего спутника. Его твердый, словно высеченный из мрамора античный профиль оставался спокойным. Понять, о чем Дис думает, не представлялось возможным. Его лицо не отражало ни смущения, ни волнения, ни радости — красивое лицо уверенного в себе человека, видевшего в этой жизни если не все, то почти все.

Смутившись еще больше, я отвела взгляд и поняла, что мы снова пришли к Колизею.

— Я хочу показать тебе былую славу Рима, — сказал Дис. — Ты ведь еще не была внутри?

Мне показалось, что спросил он для порядка, прекрасно зная, что нет, не была.

В кассы стояла очередь, однако мы прошли, минуя охранника, сразу внутрь. Видимо, у Диса имелись здесь свои связи. Поднявшись наверх, мы остановились у проема. Теперь почти невозможно было понять, где арена, где подсобные помещения.

— Вон там — царская ложа. Скамейки сохранились только там, — пояснил Дис, указывая на ложу из белого камня.

У моего уха щелкали фотоаппараты и звучала разноязыкая речь — туристы спешили урвать свой кусочек античной истории.

Я пригляделась — выглянувшее из-за туч солнце вдруг ослепило меня, попав прямо в глаза. А когда я моргнула, картинка изменилась. Я и Дис сидели на скамье над овальной сценой, где была насыпана гора, имитирующая уголок дикой природы. Я в подробностях видела, как гладиаторы с короткими мечами бьются против диких зверей. Огромный лев с желто-черной гривой как раз сейчас ударил гладиатора тяжелой лапой, и человек упал, заливая песок кровью.

— Что это? — прошептала я, поворачиваясь к Дису, и только тут поняла, что изменился весь Колизей.

Теперь здесь поднимались скамейки, на которых сидели люди, одетые в длинные тоги и плащи. Между рядами ходили торговцы, предлагая какие-то лепешки и вино, а над нашими головами был натянут огромный тент.

Люди кричали, размахивали руками.

— Посмотри там, в императорской ложе. Это Тит Веспасиан из рода Флавиев. При нем был открыт Колизей, — сказал Дис.

Я невольно перевела взгляд на императорскую ложу и увидела усталого человека с круглым, изборожденным морщинами лицом. Он сидел, сложив на коленях пухлые руки, и казался погруженным в собственный мир, происходящее на сцене его не интересовало.

— Но как?.. — начала я и замолчала, потому что странная картинка вдруг исчезла. Передо мной были все те же развалины, среди которых, словно муравьи, пришедшие терзать труп слона, сновали туристы.

— Что как? — заботливо переспросил Дис.

— Нет, ничего, — я потрогала рукой голову. Вроде не слишком горячая, однако расценивать только что увиденное иначе как бред невозможно. Бред или галлюцинация, навеянная состоянием двойной влюбленности — в Рим и в Диса. — Пойдем отсюда.

— Хорошо, — Дис подал мне руку, на которую я с радостью оперлась, чувствуя, что меня шатает, словно после солнечного удара.

Мы двинулись к выходу, и тут я увидела на ступеньках кошку. Бродячую тощую кошку. Она тоже заметила нас, и по ее спине пробежала крупная дрожь. Животное на секунду замерло, словно превратившись в собственное изваяние, а затем стремглав бросилось прочь. Меня буквально захлестнуло нереальным ужасом, исходившим от маленького зверька. Но кого же он испугался? Кроме нас с Дисом, поблизости никого не было.

Мне вспомнились популярные сейчас вампирские романы. Животные реагируют подобным образом на вампиров. Но Дис никак не мог быть вампиром — во-первых, потому, что спокойно ходит при солнечном свете, а во-вторых, потому, что вампиров вообще не существует, это сказка для восторженных тринадцатилетних девиц. Из этого возраста я давно вышла.

— Ну что, пойдем? — спросил Дис, заглянув мне в глаза.

Его глаза казались целыми вселенными, там запросто можно было заблудиться, и я, конечно, тут же забыла и о кошке, и о странном видении.

Мы подошли к дороге, и перед нами остановился высокий серебристый автомобиль. Совершенно не разбираюсь в марках, но даже у меня создалось ощущение, что стоить он должен недешево.

— Вот и мой шофер, — объявил мой спутник, открывая передо мной дверцу.

— Твой кто? — переспросила я, начиная подозревать, что что-то у меня с головой все-таки не в порядке.

— Мой шофер, — терпеливо пояснил Дис, — помнишь, я говорил тебе, что живу в прошлом и не слишком разбираюсь во всяких современных штуках.

Усаживаясь на кожаное сиденье, я подумала, что что-то пропустила. Я никогда не задумывалась о социальном положении Диса. Теперь, бросив взгляд на его одежду, я подумала, что это элегантное черное пальто, сменившее мягкую кожаную куртку, может быть хоть от Диора, хоть от Лагерфельда — я в этом абсолютно не разбиралась. Следом за тем пришла мысль, что моя-то куртка явно не от Диора и куплена в скидочном магазине за две тысячи рублей, джинсы тоже с распродажи, а о ботинках — пусть очень удобных, но уже изрядно сбитых и поношенных — и говорить нечего. Внезапно я почувствовала себя неуютно и постаралась незаметно подобрать ноги. Конечно, запоздало: Дис уже имел все шансы заметить состояние ботинок и наверняка заметил, если он вообще обращает внимание на такие вещи.

— Не беспокойся, все хорошо, — сказал он, как всегда прочитав мои страхи, и взял меня за руку.

Стало легче.

Машина, ловко маневрируя, промчалась по заполненным римским улицам и выехала в окраинные районы.

— Скоро будем. Мой дом в пригороде. Не люблю суету и шум.

Я кивнула. То, что Дис, оказывается, богат, меня порядком расстроило. Только в детстве можно верить в милую сказку про Золушку и принца. Что может быть общего у меня, ютящейся с родителями в крохотной двухкомнатной хрущевке, с человеком, у которого есть личный шофер и, готова спорить, собственная вилла? Но я же сижу сейчас рядом с ним. Значит, нечто все-таки есть?..

Тем временем автомобиль остановился у высокой металлической ограды, шофер нажал на пульте кнопку, и ворота медленно отползли в сторону. Я взглянула в лобовое стекло, и у меня захватило дух: дорога шла резко вниз, под уклон, уводя к далекому дому, расположенному в низине, словно в чаше.

Еще минута — и мы уже оказались у подъезда. От скоростного спуска захватило дух, и моя рука дрогнула, когда я выходила из машины.

Вилла Диса была двухэтажной, с рядом классических колонн, поддерживающих передний портик здания. Нечто в античном стиле и, насколько я могла судить, выстроенное довольно давно. Может быть, в семнадцатом веке, а может, и того раньше. Я не специалист, не могу судить об этом.

Подъездная аллея, ведущая к дому, была усажена высокими кипарисами, а у стены коттеджа цвели мелкие алые розы. И это в январе, когда в Москве толстым слоем лежит снег, а деревья одеты в прочный ледяной панцирь!

— Выходи, — Дис сделал приглашающий жест, раскрывая передо мной дверь, и я, мгновение поколебавшись, ступила на черно-белый мозаичный пол.

Внутри было прохладно — почти так же, как на улице, слабо, но приятно пахло незнакомыми благовониями.

На второй этаж вела широкая лестница, возможно мраморная, по бокам которой стояли изваяния прекрасных обнаженных девушек, держащих в раскрытых ладонях шарообразные светильники.

Этот дом не казался мне домом — скорее уж музеем, мне с трудом представлялось, что некто может быть его хозяином и единовластным владельцем.

Я замерла посреди огромной прихожей, вдруг подумав о том, что Дис слишком молод, чтобы являться обладателем всех этих сокровищ. Скорее уж его родители, какие-нибудь владетельные итальянские князья, происходящие из древнего рода и помнящие своих предков едва ли не со времен Гая Юлия Цезаря. Но что они скажут, увидев, кого привел их сын?!

— Не волнуйся, родителей нет, — произнес Дис со странной улыбкой.

Я вздрогнула, хотя могла бы уже привыкнуть к тому, что он, похоже, имеет полный доступ к моим мыслям. И что значит «нет» — они здесь вообще не живут или просто уехали?

Он провел меня через ряд комнат в странное помещение с мозаичным полом и деревянными скамьями, обложенными подушками.

— Здесь все устроено по древнеримскому обычаю. Римляне на пирах не сидели, а именно возлежали. Ты оценишь, насколько это удобно. Устраивайся, а я пока принесу тебе чего-нибудь освежающего.

Я, оставив куртку в прихожей, уже начала мерзнуть в этом странном холодном доме и, опустившись на одну из скамеек, с удовольствием завернулась в лежащий тут же темно-синий пушистый плед. И вправду удобно.

Тут появился Дис и поставил на стоящий передо мной низкий столик металлическое блюдо, на котором стоял бокал воды и лежал разломанный на четыре части гранат. Это был удивительно крупный плод, с светло-бурой, местами потрескавшейся кожицей и темно-вишневыми, крупными зернами, через сочную мякоть которых едва просвечивала косточка.

Я осторожно взяла четвертинку граната. Вся обстановка навевала мысли об античности.

— После того как бог подземного царства Аид похитил Персефону, он дал ей съесть несколько гранатовых зернышек, чтобы она не забыла царство смерти и вернулась к нему, — задумчиво процитировала я и, подняв голову, встретилась со взглядом Диса.

Его глаза были мрачны и настойчивы. Я почувствовала себя неуютно, словно исходящие из них невидимые лучи пронизывали меня насквозь, не оставляя в душе ни единой потаенной частички.

— А ты бы съела гранат, зная, что после этого навсегда останешься со мной, в моем царстве? — спросил Дис, и я не заметила на его губах ни тени улыбки.

— Я…

Я смотрела в его глаза, чувствуя, что меня тянет к нему, словно магнитом. Мое сердце разрывалось от любви, и в то же время мне было страшно. Любит ли он меня? Дорожит ли мной? Дис ни разу не сказал мне об этом, да я и не требовала, готовая щедро одаривать его своей любовью, думая, что одной большой любви с избытком хватит на двоих. Но так ли это? Холод пронзил меня с головы до ног. Что же это со мной происходит! Опять игра воображения? Выходит, римский климат вреден для меня, если у меня с головой вдруг начались такие проблемы. Да полно, конечно, Дис шутит — немногие умеют шутить вот так, с непроницаемым выражением лица. Возможно, он даже ждет, что я испугаюсь. Не на ту напал!

— Конечно, — широко улыбнулась я. — Ради тебя я готова на все! Даже съесть этот гранат!

Я набрала целую ладонь темных, как капельки драконьей крови, зерен и разом положила их в рот.

— Ну вот. Теперь тебе уже никуда не деться, — Дис подошел ко мне, и его губы прижались к моим — обжигающе-властно.

Мы уже целовались с ним, гуляя по городу, но этот поцелуй словно выжег на мне клеймо. Я не понимала, что происходит. Мне хотелось быть как можно ближе к Дису и в то же время оказаться как можно дальше от него.

— Пойдем, тебе нужно переодеться, — Дис, помогая подняться с ложа, подал мне руку. Она была холодной, словно мрамор, и твердой, как гранит.

Я поднялась со скамейки, чувствуя, что еще сильнее замерзла. Помню, перед Новым годом мы с девчонками полдня провели на катке. Пришли заснеженные, промороженные, как сосульки, но с румяными щеками, смеющиеся — и тут же помчались на кухню делать глинтвейн. У Наташки как раз оказался пакет полусухого вина и набор для глинтвейна — с трубочкой корицы, несколькими крупными, пахнущими полузабытым летом изюминками, с ювелирными звездочками гвоздики… Мы пили глинтвейн, от которого слегка кружилась голова, и нам было тепло и весело, хотя за окном крепчал студеный ветер и проносились снежинки, словно спешащие на свидание с землей. Тогда было тепло. А теперь, в Риме, когда за окном цветут розы и спеют, наливаясь соком, ярко-оранжевые круглобокие апельсины, — холодно. Смертельно холодно.

Дис оглянулся на меня, едва заметно сдвинув на переносице брови, и я поспешила подойти к нему.

— Но зачем переодеваться?

Я понимала, зачем, но все-таки спросила. До сих пор знакомые парни вовсе не обращали внимания на шмотки. Дис — другой. Может, потому, что избалован роскошью, а может, ему как коллекционеру и ценителю прекрасного приятнее смотреть на дорогие и стильные вещи. Мой любимый писатель Оскар Уайльд тоже однажды отличился в этом плане, заказав для побиравшегося под его окнами нищего стилизованные лохмотья у известного портного. Вероятно, у Диса такое же чувство прекрасного.

— Я приготовил для тебя платье… подходящее для этого места. Переоденься.

И никаких тебе «пожалуйста».

Вздохнув, я направилась в комнату, которую мне указал Дис, и едва не задохнулась от восхищения, увидев лежащее на кровати платье.

Платье было длинным, из какой-то особой материи — мерцающей, как лунный свет, нежной и тонкой, словно лепесток цветка. Кажется, оно было выполнено в античном стиле — со множеством складок и изящным золоченым поясом под грудью.

Я поискала ярлычок, ожидая увидеть на нем название какого-нибудь известного даже мне модного дома, но не обнаружила — этикетки не было вообще. Вероятно, платье шилось на заказ, а учитывая тонкость работы и наличие драгоценных камней, украшавших пояс, стоило оно немыслимых денег. К нему даже страшно прикасаться, не то что надевать на себя.

Однако Дис высказался весьма однозначно, я представила, как он воспримет то, что я ослушалась его, и все сомнения тут же вылетели из головы.

Сняв свою одежду, я надела платье, приготовленное для меня Дисом. Оно льнуло к телу, словно лаская. Кроме кровати, в комнате был туалетный столик с огромным зеркалом. Тоже старинным, как и многие вещи в этом доме. Я подошла к зеркалу и, взглянув на свое отражение, едва поверила собственным глазам. Недаром говорят, что одежда меняет человека. Это казалось волшебством — из обычной московской девушки я вдруг превратилась в сказочную фею. Платье необыкновенно шло мне, а глаза благодаря ему сделались еще ярче и загадочнее, чем обычно. Я взяла лежащую на столике расческу и привела в порядок растрепавшиеся волосы. Удивительно! Так хорошо я не выглядела никогда.

Еще не веря себе, я протянула руку к зеркалу и коснулась пальцами протянутой руки незнакомки, смотревшей на меня из глубины стекла. Неужели это все-таки я?

Едва дыша от волнения, я вышла в холл, где меня дожидался Дис. Он, сидя в глубоком кресле, читал какую-то книгу, но при моем появлении встал и внимательно оглядел меня.

— Я так и думал, как раз впору, — сказал он, протягивая мне руку, — ну, теперь ты выглядишь здесь на своем месте. Пойдем, стол к обеду уже накрыли.

И все. Трудно сказать, чего я ожидала от него, но только не такого безразличного приема.

Входя вместе с ним в огромную столовую, я чувствовала, что мое радужное настроение меркнет. Он называл себя хранителем и коллекционером. Неужели я для него — один из его экспонатов, теперь получивший достойную оправу и наделенный правом спокойно занимать свое место на полке.

Я проснулась, чувствуя на себе тяжелый взгляд. Дис сидел, небрежно откинувшись на подушки, и, как и прежде, смотрел на меня так пристально, что я смутилась и натянула на себя покрывало, затканное золотистыми и багряными нитями.

Боже мой! Я впервые просыпаюсь не одна!

— Дай посмотреть на тебя, — сказал он, отводя покрывало.

— Но… — Я запнулась и покраснела. Пальцы, вцепившиеся в тонкую ткань, задрожали.

— Глупости! — Дис рассмеялся. — Смущает только безобразное. Ты красива, тебе нечего стесняться.

Я попыталась улыбнуться. Наверное, стоило предстать перед ним в лучшем свете — раскованной, уверенной и блистательной. Но, увы, я знала себя и знала, что я — не такая.

— Я научу тебя любить свое тело. Чтобы любить другого, ты должна прежде всего любить себя, — проговорил Дис задумчиво. — Скажи мне, почему ты себя не любишь?

Я сжалась, как всегда, когда от меня начинали требовать прямого ответа, а Дис вдруг улыбнулся.

— Многие люди преувеличивают собственное значение и оттого еще больше теряют в цене. Ты не такая. Тебе, напротив, стоит труда раскрыться. Я рад, что встретил именно тебя. Ты похожа на жемчужину на дне моря. Я смотрю на твою раковину и знаю, что внутри таится драгоценность.

С этими словами он коснулся моей щеки так легко и нежно, что у меня защемило сердце. Все-таки он был совершенно удивительным — и гордым, и ласковым одновременно. У меня в его присутствии сносило крышу.

Он был терпелив со мной. Я понимала это и была благодарна.

Москва встретила нас неласково. Ледяной ветер кидал в лицо горсти колючего снега, забирался под куртку, норовя проморозить до самых костей, до самого сердца.

Папа, ожидавший меня на вокзале, закинул мою сумку в багажник нашего уже далеко не нового «матизика».

— Что такая невеселая? В Италии лучше было? — спросил он, выезжая с забитой машинами стоянки.

— Угу, — буркнула я, подумав, что надо бы держать себя в руках. Не рассказывать же родителям историю с Дисом. Разве они поверят, если не поверили даже подруги?

И я держалась из последних сил. Ела приготовленные к моему приезду деликатесы, на этот раз показавшиеся мне совершенно лишенными вкуса, даже любимая долма, которую мама делала собственноручно. Рассказывала о красотах Италии. Вручала подарки, в последний момент приобретенные мною в дьюти-фри по наводке доброй Светы. В общем, по мере возможности изображала, что ничего такого не произошло. Обычная развлекательная поездка. Подумаешь, какие пустяки.

— Что у тебя с рукой? — спросила мама, заметив на моих пальцах подживающие ранки.

— Ничего, — отозвалась я, поспешно пряча руку, — прищемила дверью. Уже почти прошло.

— Помажь «Спасателем», — порекомендовала она, теряя интерес к этой теме.

Я опять солгала. Мне приходится лгать все больше и больше. Наверное, скоро я к этому привыкну.

Я приняла решение.

Страшно, этот дневник, задуманный как рассказ о веселом путешествии, приобретает все более мрачные тона. Разумеется, теперь и речи не идет о том, чтобы показать его кому-нибудь. Скорее всего, я просто уничтожу свои записи. Сотру из памяти компа. Это так легко. Если бы с такой же легкостью все можно было стереть из собственной памяти. Увы, это невозможно. Потом придется как-то жить со всем этим. Я думала о том, чтобы не жить, но это стало бы бегством, трусостью. К тому же нельзя забывать о родителях и друзьях. Зачем обрушивать на них этот страшный груз?!

Дис… Он сломал мою жизнь так же легко, как сухую былинку. Что у меня осталось? Только боль и зияющая пустота. Не пожелаю этого и врагу, а значит, я должна остановить Диса. Сашка прав — выбора нет.

Я приняла единственно правильное решение, в этом нельзя сомневаться. Сомнения разрушают. Как тяжело! Но скорее бы все закончилось. Чтобы не думать об этом, запишу некоторые детали.

Все планируем сделать просто. Саша подготовит то, что нужно. Он знает место, где нам никто не помешает. От меня требуется только вызвать Его и уйти. Саша сказал, что мне не нужно смотреть, как он будет это делать. Огонь? Ритуальные ножи? Святая вода? Без разницы. Я уже знаю, что мне будет так же больно. Может, не стоило уходить тогда, в Риме, из-за глупой, совершенно детской обиды?.. Нет, нельзя думать об этом. Дис — не человек. Любовь между человеком и демоном невозможна. Мы слишком разные. Как я вообще могла подумать, что Он полюбил меня?

— И только когда я всажу последний, седьмой нож, только тогда ты подохнешь. Понимаешь, тварь?

В Сашкином голосе звучало столько ненависти, что я едва его узнала.

— Ну что ты молчишь? Щуришься и молчишь. Думаешь, тебя это спасет? Фигли! Ты думал, что бессмертный и тебе все позволено?! Ну уж нет! Я с тобой расправлюсь! Понимаешь, я! Гордись, ты будешь первым демоном, которого я убил!

— Не перевозбуждайся, парень, — послышался насмешливый голос Диса, — а то, гляди, сердечко не выдержит, кто же тогда осуществит твою благородную миссию?

— Ты мне угрожаешь, мразь?! Да я тебя… — Сашка запнулся. — Я тебя буду убивать долго, очень долго. Ты еще намучаешься, чертово отродье!.. Ну что вздыхаешь, проняло наконец?

— Нет. От жалости. Знаешь, юный демоноборец, раньше в ваши ряды абы кого не брали. Мне грустно смотреть на упадок мира.

— Ах, тебе грустно? Ну погоди, я избавлю тебя от этого!

Слушать этот диалог и дальше не было сил, и я вышла из мрака.

На звук шагов Сашка оглянулся. В руках у него действительно было нечто наподобие длинного чехла, из карманов которого торчали рукоятки ритуальных ножей.

— И зачем ты вернулась? — спросил он, явно не ожидавший моего появления.

— Посмотреть на триумф славного демоноборца, — усмехнулась я.

Теперь я видела Сашку как на ладони. Не слишком умный, но очень амбициозный, желающий прославиться и вообразивший себя великим борцом со злом. Как же я вообще могла рассматривать его в качестве своего молодого человека? Этого доморощенного Ванхельсинга мелкого пошиба.

— Не надо иронии. Ты разве не понимаешь, что этот демон — зло, он искушает тебя!

Сашка говорил совершенно искренне и, похоже, сам верил в свои слова. Хорошо, что он не видит себя со стороны и не осознает, как жалко смотрится. Тем более рядом с Дисом, который и в этой ситуации сохранил свой шарм. Он стоял в горящей пентаграмме, словно посреди светской гостиной, — спокойный и слегка насмешливый, даже волосы не растрепались. Сашка же был весь красный, точно свекла, а на лбу его от усердия поблескивали бисеринки пота.

Оставалось еще кое в чем убедиться. Так, для общей эрудиции.

— Саш, помнишь, ты говорил о том, что любишь меня? — Я сделала шаг вперед, незаметно приближаясь к пентаграмме.

— Ну говорил.

Похоже, он не был настроен на романтику.

— Так вот, у меня есть предложение. Отпусти его, и я стану твоей девушкой. По-настоящему.

Еще один шаг — совсем маленький, едва заметный.

— Ты не понимаешь! Он опасен! Он демон! И я убью его!

— А как же любовь?

Сашка скривился, словно на зуб ему попалось что-то кислое.

— Любовь — это пустяки, это не главное! — ответил он, не задумываясь.

И я поняла: вот теперь он говорит правду. Вероятно, он и находил меня привлекательной, но, разумеется, не настолько, чтобы рвать из-за меня со своими амбициями. А Дис… Знал ли он, идя на мой зов, что подвергается опасности?

Я взглянула на него.

— Уходи, Катя. Твой чокнутый друг целиком захвачен идеей убить чудовище и не согласится ни на какие сделки. Ты свое дело сделала, можешь идти, — произнес Дис в ответ на мой взгляд.

Его лицо оставалось безмятежным и таким божественно красивым, что захватывало дух. Неважно, знал он об опасности или не знал, но Дис никогда не был мелочным. Как бы там ни было, я не смогу жить без него и я верю ему. Мое сердце верит…

— Я ошиблась и проявила слабость. Но еще не поздно все исправить, — ответила я, кинувшись к пентаграмме.

Но Сашка понял мое намерение и, бросившись наперерез, оттолкнул меня так, что я отлетела к стене и впечаталась в нее локтем. Кажется, что-то хрустнуло, а на меня навалилась такая боль, что я невольно вскрикнула.

— И не думай встать у меня на пути! — закричал Сашка.

Губы у него дрожали, а глаза горели фанатичным огнем.

И тут я впервые увидела, как спокойствие оставило Диса. Красивое лицо исказилось от гнева, и он ринулся вперед, но резко остановился, наткнувшись на невидимую преграду.

Сашка, который при его движении ощутимо испугался и инстинктивно отступил подальше, перевел дух и засмеялся.

— Ты слабак! — сказал он, похлопывая по чехлу с ножами. — Ты не вырвешься отсюда! Ты теперь в моей власти! Понимаешь, тварь?!

Дис зарычал, и на лбу его обозначились вены. Кажется, еще чуть-чуть, и он вырвется из удерживающей его пентаграммы. Сашка торопливо вытащил нож и тут же уронил его — так тряслись у него руки. Но нет, свечи в лучах пентаграммы горели исправно, и она полностью выполняла свою функцию, накрепко удерживая попавшегося в нее демона.

Я сидела, скорчившись на полу. Малейшее движение отзывалось в руке такой острой болью, что я боялась потерять сознание. Забавно. Правая рука. Та самая, которую клевал ворон. Чем не ирония судьбы?..

— Вот мне наконец удалось нащупать твое слабое место! — снова засмеялся Сашка. — Если бы я знал, что ты так реагируешь на девчонку, я бы сразу не выпустил ее отсюда! — Дис опять дернулся. — Шучу, шучу! — широко развел руками Сашка. — Понимаю, ты не сделал мне ничего дурного. Даже напротив. Очень хорошо, что ты был так глуп и влюбился в смертную… И ты, — он оглянулся на меня, — очень помогла мне. Я и не загадывал, что наше общение принесет такие плоды. В общем, раз уж это твой осознанный выбор, смотри и наслаждайся. Я убью своего первого демона у тебя на глазах!

Нет, похоже, Сашке всегда было на меня наплевать. Кажется, я сломала руку, мне больно, но он даже не подумал поинтересоваться, что случилось со мной после удара. Обидно быть разменной монетой в чужой игре.

— Ну что же, начнем! — Сашка отвернулся от меня и, встав перед Дисом, забормотал какие-то странные певучие слова, занося первый из семи ножей.

Выбора нет. И я поползла, опираясь на здоровую руку. Из глаз от боли градом катились слезы. Кажется, я прокусила губу — ну да ладно, не это сейчас важно. Лишь бы ползти.

Первый кинжал, сверкнув в неярком отсвете свечей, вонзился в Диса.

Быстрее, а то не успею. Господи, но отчего же так трудно! Я натворила дел, теперь мне все и исправлять.

Бормотание стало быстрее. Вот уже второй кинжал. Мне на руку упала горячая капля — то ли воск, то ли кровь.

Тело едва слушалось, напоминая набитый мусором мешок, а время наматывалось на катушку вечности блестящей металлической нитью. Боль и страх. Но в этом царстве ужаса я вдруг подняла глаза и встретилась взглядом с Дисом. По его одежде — там, где в тело вонзились кинжалы, текла темная кровь, но лицо оставалось по-прежнему спокойным. Он едва заметно качнул головой, и я поняла его без слов: «Не надо. Уходи». Не потому, что он отталкивал меня, а потому, что он боялся за меня. Только сейчас я вдруг почувствовала, как много его любви — целый океан, безграничность. Надо было упасть в пропасть, чтобы понять, что тебя действительно любят.

И мне вдруг стало удивительно легко. Людям не даются испытания, которые им не по силам.

Третий кинжал. Тонкие губы Диса чуть дрогнули.

Не помня себя, словно все это делала не я, а некто, вселившийся в мое тело, я поднялась на ноги и отшвырнула носком сапога одну из свечей в пентаграмме. Свеча покатилась по полу, и огонь погас.

И в ту же секунду Дис, вырвавшись из плена, оказался рядом с Сашкой, перехватив занесенную уже руку с четвертым кинжалом.

Я видела, как побледнел Сашка, как медленно разжались его пальцы, и замерла в ужасном ожидании человеческой смерти.

Дис оглянулся на меня, и целую минуту мы смотрели друг другу в глаза, а потом он отшвырнул Сашку.

Тот упал на пол и вдруг отчаянно громко зарыдал, сотрясаясь всем худощавым телом.

— Ты не убьешь его? — спросила я, уже прекрасно зная ответ.

Дис едва заметно скривился, вытащил из тела засевшие там кинжалы и бросил их на пол.

— Нет, я не воюю с детьми, — произнес он с презрением. — Твой друг решил стать демоноборцем. Почему бы ему не использовать такой прекрасный шанс упрочить в мире добро и справедливость? Что уж там, не он один.

Я почувствовала, что кровь приливает к щекам.

— Прости, я… — Слов, чтобы объяснить мой поступок, не было.

Дис отвел взгляд.

— Это ты… извини, — слово далось ему с большим трудом, я заметила, как вздулись вены на его лбу, — я так давно… — Он нахмурился и махнул рукой.

И в этот миг меня пронзила острая нежность. Передо мной был уже не тот холодный коллекционер, который напугал меня на своей вилле в Риме. Дис изменился, даже черты его лица стали мягче, словно человечнее.

Я шагнула к нему, прижалась щекой к плечу и не удержалась от стона: оказывается, я совсем забыла о раненой руке.

— Сломана, — он осторожно коснулся пальцами моей руки, — сейчас будет легче.

От его прикосновений боль действительно отступила.

— Будь осторожней с рукой. Ее надо перевязать. В былые времена я помог бы тебе, но сейчас все, на что я способен, — немного унять боль.

Мне было тяжело слышать в его голосе сожаление. Возможно, все это лучше для меня — чем меньше особенных способностей, тем больше человеческого. Мне не нужно суперсущество со сверхспособностями. Мне нужен тот, кто будет рядом, просто чтобы ощущать тепло родного человека, слышать стук его сердца и дарить ему нежность.

Дис улыбнулся, и в его улыбке сквозило столько понимания и тепла, что я почувствовала, что на глаза наворачиваются непрошеные слезы.

Тем временем Дис уже шагнул к Сашке.

— Ну, рассказывай, юный герой, — сказал он, присаживаясь перед ним на корточки, — как ты дошел до такой жизни.

Сашка шмыгнул носом и поднял покрасневшие глаза на того, кого еще совсем недавно собирался неторопливо убить.

— Ты обманываешь! Таким, как ты, нельзя доверять! — проговорил он, глядя взглядом загнанного в угол волчонка.

И я вдруг подумала, что не знаю ничего о Сашке. За последние сутки он несколько раз переменил мое представление о себе.

Дис медленно покачал головой:

— Нет, я не убью тебя и не стану мстить. Но предупреждаю, что в следующий раз ты вполне можешь нарваться на кого-нибудь не столь… — он взглянул на меня, подыскивая подходящее слово, — не столь доброго. Да и я в другое время поступил бы с тобой совсем по-другому.

Сашка сел и уставился в пол.

— Мой отец из охотников, — мрачно произнес парень, — он погиб, когда я был совсем маленьким. Мама воспитывала меня одна. А потом меня нашел тот человек. У него было странное имя — Владлен. Он казался совсем нестарым, однако знал столько, словно жил на свете лет сто. Владлен рассказал про моего отца и пообещал, что научит, как стать таким же, как он. Я сначала не поверил Владлену, но он привел меня сюда и показал все это… Он учил меня два года, но однажды пропал и больше не появлялся… Я ждал его, но до сих пор так и не дождался… Иногда, когда я прихожу сюда, я словно ощущаю присутствие учителя…

— Тебе повезло, — послышался от дверей девичий голос.

Я вздрогнула, потому что не слышала ни скрипа двери, ни легких шагов.

Перед нами стояла та же девушка со странными фиолетовыми глазами, которая помогла мне решиться вернуться за Дисом. Кем бы она ни была, я ей уже обязана.

Сашка, похоже, потерявший способность пугаться, только хмуро посмотрел на новую гостью, а Дис окинул ее медленным внимательным взглядом, после чего кивнул, словно придя к какому-то решению.

— Тебе повезло, что твой учитель… пропал. Я знала его, — продолжила незнакомка, и в ее словах мне послышался отголосок то ли старой боли, то ли каких-то не слишком приятных воспоминаний.

Мы молчали, заинтригованные.

— Возможно, это станет новостью для тебя, — продолжала она, обращаясь к Сашке, — но он использовал тебя. Вернее, собирался использовать. Они любят заставлять своих противников сражаться на своей стороне, в этом для них есть особый шик.

— Почему противников? И о ком ты вообще говоришь? — спросила я, чувствуя, что голова и так пухнет от различных историй, а тут еще таинственные «они».

— Московский дом, — произнесла девушка так, как будто это что-нибудь объясняло.

Я непонимающе посмотрела на Диса, думая, что он разделяет мое недоумение, однако тот кивнул, словно только что получил недостающее звено в цепочке рассуждений. Может, это я чего-то не понимаю? Нет, и Сашка выглядел как человек, который не в теме, и сейчас недоуменно пялился на темноволосую. Надеюсь, у меня не такой же дурацкий видок, как у него.

— Московский дом вампиров, — уточнила девушка.

Боги, демоны, охотники, вампиры… Я уже ничему не удивлялась. Все это похоже на большой запутанный клубок, на чужие игры, куда нас попытались втянуть. Я не хотела в них ввязываться. Честно сказать, мне было наплевать на все вселенские проблемы. Мне нужно было лишь немного простого человеческого счастья. Но, наверное, я желала слишком многого.

— В тебе есть древняя кровь, — медленно произнес Дис, делая шаг в сторону незнакомки, — и еще кровь тех, кто ищет добычу, избрав своей судьбой ночную охоту.

Девушка грустно улыбнулась.

— Это так, но я не желаю вам зла. Напротив, случайно встретив Катю, я поняла, что она в беде, и решила помочь…

Теперь, когда я разглядела незнакомку получше, я могла бы поручиться, что она действительно далеко не проста, а за внешней мягкостью скрывается сталь. Мягкие движения, гордая посадка головы… она похожа на опасного хищника. Если бы она захотела, то легко бы справилась с Сашкой и спасла Диса. Но между тем ограничилась разговором со мной, только предупредила меня…

Должно быть, ход моих мыслей можно было легко прочесть по лицу, потому что темноволосая посмотрела на меня и ободряюще кивнула.

— Так было надо. Тебе пришлось все сделать самой, иначе ничего бы не получилось, — изрекла она очередную непонятную фразу.

— Ты права, и я верю тебе, — сказал Дис, адресуясь к незнакомке. — Можешь назвать, что ты хочешь за помощь.

Девушка развела руками:

— Ничего. Считай, что я просто отдала один давний-давний долг.

— Долг? — Дис нахмурился. — Но я не знаю тебя.

— А может, кого-то из моих родных? Не вспомнишь?

— Ну конечно! — Дис рассмеялся. — У тебя очень знакомые глаза. Выходит, ты из той семьи, которую я знал некогда в Риме… Даже удивительно, как тесен человеческий мир.

— И нечеловеческий тоже, — добавила девушка, снова погрустнев. — Ну что же, будьте счастливы и прощайте.

— Погоди! — закричал Сашка. — Но ты не сказала, что с учителем!

Девушка, уже собиравшаяся уходить, оглянулась:

— Ничего. Владлена убили три года назад. Свои же. Но не печалься о нем, он нес только зло, и постарайся позабыть обо всем этом. Ради своей же пользы, — она многозначительно указала на увешанные многочисленными амулетами стены. — Прощайте.

— Но все-таки назови свое имя! — снова не выдержала я. — Ты помогла мне принять самое важное решение, я хочу знать, кто ты.

— Неважно… Полина…[4]

Незнакомки уже не было, последние слова донеслись до меня дуновением холодного ветра, влетевшего в подвал через открытую дверь.

— Все к лучшему, — Дис осторожно приобнял меня за плечо. — Лучше держаться от нее подальше. У нее своя дорога, и я вижу на ней много крови и страданий, у тебя — своя. Пойдем.

Мы вышли из подвала.

— Ну, куда теперь? — спросила я, уже, правда, начиная соображать, что Дис в заляпанной кровью рубашке выглядит на заснеженной московской улице, мягко говоря, экзотично.

— Катя, — от холода, прозвучавшего в его голосе, я вздрогнула и остановилась. — Вовсе не обязательно опекать меня и идти за мной. Я отпускаю тебя. Ты свободна, понимаешь? Обещания, которые ты давала, аннулированы. Ты свободна.

Он стоял передо мной, и в темноте я видела фактически только черный силуэт.

Почему Дис так говорит? Он хочет прогнать меня? Я выполнила свою роль и больше ему не нужна?..

В этом городе надо прожить тысячу лет, чтобы знать все его улицы, как линии собственной руки, чтобы дышать им и ощущать биение его сердца всей своей кожей. Чтобы однажды, свернув с туристических улиц, окунуться в покой тенистого сада, где среди зимы зреют ярко-оранжевые апельсины и стоит старинная вилла, заложенная еще в античное время… Здесь живет моя любовь и моя надежда.

Его звали Полкило. Кличка приклеилась в десять лет, когда он впервые приехал в летний лагерь «Дружба» со старшим братом Сергеем, пятнадцатилетним активистом и любимцем взрослых. Женьку приписали к нему в первый отряд — все равно будет пропадать в корпусе у старших. Так у первого отряда появился довесок — невысокий, глазастый и ушастый. Полкило. Серега брата в обиду не давал, но особенно и не покровительствовал. Положенные синяки и шишки Женька набирал по корзине в смену. Пару раз, закутанный в одеяло, он вылетал в окно, однажды его завалили матами в клубе. И так все лето. Да не одно. Еще и от отца доставалось. В лагере он работал физкультурником.

Осенью кличка обрушилась на Женьку в школе. Город небольшой. Половина ребят, с которыми он провел лето, училась вместе с ним. В старших классах.

— О! Полкило! — радостно звали его на переменах, щедро одаривали пирожками в столовой, передавали пас на футболе.

— Полкило! А ты как сюда?

Женька так и прилип глазами к списку зачисленных на первый курс педуниверситета.

— Ермишка! Не слышишь, что ли?

Почему же? Он все очень хорошо слышал. А главное, он чувствовал, как все взгляды стоящих рядом девчонок обращаются к нему. Карих, голубых, серых, зеленых глаз… Губы растягиваются в ухмылках. Ну вот, приехали, от насмешек теперь не отбиться.

Полкило-о-о-о… Даже до килограмма не дотянул…

— Слышу. — На ватных ногах Женька обернулся, поднял глаза. — Привет, Вовка!

Семь лет прошло, а Вовка для Женьки был все таким же высоким. И, как всегда, старшим. Старшим вожатым. Он до сих пор каждое лето ездил в лагерь. Старшим. Брат Сергей, как только дождался восемнадцати, тоже вернулся в лагерь. Вожатым на старшие отряды.

— А я и не знал, что ты в педагогический поступаешь! — радовался Вовка.

Он был высоким, отчего слегка сутулился. Длинные руки и ноги. Со стороны казался неуклюжим, но стоило Вовке улыбнуться, шевельнуть плечами, как он преображался. Его хотелось слушать, за ним хотелось идти. Настоящий вожатый.

— Поступил уже, — отвернулся Женя.

Сергей учится в МАИ, на факультете робототехнических и интеллектуальных систем, а Женька поступил в педагогический на факультет начальных классов. Почувствуйте разницу.

— Значит, летом в лагерь, — хлопает его по плечу Вовка и уходит.

Старший вожатый учится в аспирантуре в этом же педе, встречаться они будут редко. Но зато весь Женькин поток теперь будет знать, что его зовут Полкило. Не тонна, не фунт и не килограмм. А всего лишь половина от целого.

Сто человек на курсе. И все девчонки. Ну и ладно.

Летняя педпрактика в лагере по плану после третьего курса, и Женька честно держался. Его тянуло поехать в лагерь, он знал, что там будет хорошо. Что стоит ему услышать, как шуршат строгие сосны, увидеть речку Киржач, проснуться под неизменный горн, как все станет прежним — понятным и простым. Но он туда не ехал. Из упрямства. В лагере были Вовка Толмачев, Женькин брат Сергей Ермишкин, отец, старый, хорошо знакомый начальник Петр Петрович. И каждый встречный ему бы кричал: «Полкило! Привет!» А ему не хотелось быть ничьей половиной или довеском. Он сам как-нибудь, без чужого пригляда обойдется.

Но третий курс был неминуем. Он пришел четко по расписанию, следом за вторым. В учебном плане отдельно было выделено «Летняя практика». Значит, впереди у него был лагерь. Его любимый и одновременно ненавистный лагерь «Дружба».

В отличие от брата Сергея, который здорово вытянулся и раздался в плечах, так что они с Вовкой могли теперь спорить, кто больше загораживает дверной проем, Ермишкин-младший так и остался невысоким. Знакомые умильно улыбались: «В отца». Женьке было не до улыбок. По жизни он обречен был оставаться вторым, прибавочной стоимостью, незаметным. И лагерь в скором времени собирался ему это доказать.

Старожилы знают: в любом лагере самая интересная смена — вторая. Самая солнечная, самая речная, с праздником Нептуна, с ночными походами и посиделками около костра, с теплыми вечерами и звонкими утрами. Дождливый июнь и холодный август ни в какое сравнение не идут со второй сменой, с июлем.

Но чтобы июль состоялся, должна отзвенеть, прокатиться первая смена. Часть детей из первой смены перейдет во вторую, и если закрутить пружину лагерной жизни с самого начала, то ее энергии хватит до сентября. Тогда, глядя в морозное, занесенное декабрьским снегом окно, дети будут вспоминать лето и лагерь, звучную зелень, буйство солнечных лучей. Но сейчас начало первой смены, щемящий июнь, его надо прожить достойно, чтобы потом ни о чем не жалеть. Чтобы Господь Бог, посмотрев на все это, сказал: «А ну, повтори!» — и вернул всех обратно.

— Настя! Чего застряла?

Только сейчас Настя заметила, что сосредоточенно грызет карандаш. Перед ней чистый лист бумаги. Она думает.

— Думаю я, — буркнула Настя, переворачивая лист.

В окне висит Женька Ермишкин. Чтобы дотянуться до подоконника, ему пришлось встать на приступок.

— И хватит лазить через окно! — вдруг взорвалась Настя.

Женькина физиономия сначала вытянулась, а потом исчезла. Зашуршали кусты.

Ну вот, обиделся. И чего она вдруг на него накричала?

Настя поднялась и уже шагнула к двери, чтобы выйти, но тут краем глаза заметила на дорожке Вовку Толмачева, старшего вожатого. Дальше ноги-руки действовали отдельно от головы. Она легко перемахнула через подоконник, привычно приземлилась между кустами магнолии и побежала через лужайку.

— Вовка! Погоди! Ты к Григорию Федоровичу?

— Орлова? — Толмачев попытался придать своему лицу суровость. — Опять через окно прыгаешь? Сколько раз говорить! Дети же смотрят! Вози их потом в травмпункты.

Настя задохнулась от готовой сорваться с губ подготовленной фразы и остановилась. Минуту назад говорила Женьке про окно и вот оплошала.

— Больше не буду, — честно соврала Настя, пристраиваясь к широкому Вовкиному шагу.

Она сама не понимала, что ее так привлекало в нем. Спокойствие? Уверенность? Смешинки в глазах? Авторитет? Да, наверное, ей нравится, что вокруг Вовки вечное движение, что стоит ему появиться, как начинается жизнь. Жизнь веселая, суматошная, настоящая. За ним идут, ему подражают. И так хотелось тоже быть вовлеченной в эту круговерть, стать ей причастной, рождать ее.

Настя покосилась на Вовку и тихо улыбнулась. Хорошо рядом с ним. Надежно.

— У вас все готово? — хмурился Толмачев.

— Да, от нас три станции.

Настя вспомнила, что так и не придумала подробный сценарий. Специально отправила Женьку к обормотам, чтобы полчаса в тишине посидеть, по шагам расписать, кто куда и когда пойдет на празднике. «Здесь в мешках прыгаем. Здесь — кольца бросаем…»[5]

В родительский день[6] решено было устроить благотворительную ярмарку. Ребята несколько дней делали своими руками поделки, девчонок пустили на кухню для стряпни — все эти творения будут продаваться за символические деньги. Мало соберут — обитателей лагеря ждет сладкий стол, много — поездка в ближайший город на экскурсию.

Чего она за Вовкой-то плетется? Ведь Григорий Федорович, физрук, ждет ее именно со сценарием. А ничего не написано…

— Погода, что ли, портится? — Вовка покосился на небо.

— Обещали ясно…

Им только плохой погоды не хватает! Ярмарка будет на улице. Пойдет дождь — вся идея насмарку. Настя с утра смотрела в Интернете — ближайшие три дня должно быть солнце. Откуда тучи? Господь Бог, что ли, Интернет не читает? Или больше верит «Гуглу», чем «Яндексу»?

Но небо пока было чистое, промытое, перечеркнутое белыми самолетными следами, нанизанное на быстрый пролет стрижей. И хоть на горизонте темнели тучи, они вполне еще могли уйти. Настя верила в это. Шагая рядом с таким уверенным, таким сильным и решительным Вовкой, нельзя было думать о плохом. Только о хорошем. Только об удаче. Только о любви?

Дыхание сбилось, Настя отстала на шаг. Но зато теперь она видела, как двигаются под его футболкой плечи при ходьбе, как чуть выступают лопатки, как из-под белой ткани рукава показывается слегка подрумяненный загаром локоть.

Они прошли мимо корпуса малышей, миновали березовую рощицу и оказались на спортивной площадке. Здесь уже вовсю трудилась половина ее первого отряда и почти весь мужской коллектив лагеря. Носили столы из игротек, расставляли по выбранным местам, крепили таблички и ножки для зонтиков. Если завтра будет то, что обещает «Яндекс», а не небо, то «продавцов» от солнца собирались закрывать большими пляжными зонтами.

В стороне от суеты, за кучей столов, в теньке на корточках сидел Стас. Его местоположение можно было безошибочно определить по кружащим неподалеку главным красавицам Настиного отряда, Зине и Ксюхе. Обе высокие, тонконогие, грудастые, обе хохотушки с циничными взглядами. У Ксюхи ко всему еще и шикарная коса, длинная, толстая. Когда она сушит волосы, все мальчишки соревнуются в остротах и комментариях, тем самым лишний раз признавая несомненную красоту. Такая роскошь редка в наше время каре и хвостиков.

— Вот я вас! — выскочил из своего укрытия Стас, предварительно потушив сигарету. Девчонки с визгом прыснули прочь. — Вот глупые, — покачал головой Стас. — Как будто они кому-то нужны!

— Хорош девчонок гонять, — расплылся в улыбке Вовка. — Выходной сегодня?

У Стаса была смешная фамилия Попугайчик. В лагере на младших отрядах работала его сестра Тамара. Сам же Стас помогал на кухне. Должность его называлась «котловой» — он таскал тяжелые котлы и огромные кастрюли, принимал мешки с картошкой и разгружал машины. Но обо всем этом забывалось, стоило только Стаса увидеть.

Нет, все-таки матушка-природа не устала экспериментировать, да и Бог не отвернулся от людей. Он еще милостиво посылал на землю Красоту. Спокойное, уверенное в себе совершенство. Стас был потрясающе красив. Льняные вьющиеся волосы, мягкий овал лица, резкая линия носа и губ, серые глаза с длинными ресницами, решительный подбородок. Высокий, с крепкими плечами, с сильной выразительной мускулатурой рук. Пальцы у него были длинные и крепкие, ладони широкие. И весь он был какой-то очень правильный. А главное — он никогда не суетился, никогда никуда не бежал. И если тебе нужна была помощь — он всегда помогал. Причем получалось это как-то само собой. Ребенок подвернул ногу, и его надо донести до медпункта, девочка в истерике забаррикадировалась в туалете, и уже два часа никто не может до нее достучаться. Перегорела лампочка. Сломалась кровать. Потерялся десятилетний балбес.

В ответ на просьбы Стас растягивал губы в задумчивой улыбке, прищуривался — и через пять минут все были спасены, лампочки вкручены, техника работала. Подчиняясь магии внешности, за Стасом табунком носились девчонки. И здесь уж котловой проявлял чудеса изобретательности, чтобы отваживать особенно настырных фанаток. Родись у него желание заниматься с мелюзгой, он вполне мог пойти в вожатые — педагогическим талантом они с сестрой не были обделены. Но ему это было не надо. Это Вовке, приятелю Стаса по лагерю и по школе, нравилось руководить, командовать, быть лидером. Попугайчик вполне был доволен несложной работой, хорошей кормежкой и относительным покоем.

Одно время Настя еще решала, кто ей больше нравится — Вовка или Стас. И в конце концов остановилась на Вовке. Во-первых, любить старшего вожатого было безопасней — она с ним постоянно на работе сталкивалась, никто не станет подозревать никаких других чувств, кроме дружеских. Да и сам Вовка казался более живым, чем застывший в своей красоте Стас.

— Орлова! У тебя бабушка случайно не на стеклянной фабрике работает? — раздался рядом с Настей насмешливый голос. Этот вопрос заставил вынырнуть замечтавшуюся Настю из мира грез.

— Нет, она у меня ведьма, — огрызнулась Орлова, стараясь не глядеть на усмехающегося Вовку.

— Как кстати! — тут же нарисовался рядом Григорий Федорович. — Для павильона с гаданием. Твоя бабушка не собирается приехать? Внучку проведать?

Настя посмотрела в знакомые прищуренные глаза. До чего все-таки Женька похож на своего отца. Когда он вырастет, то станет таким же толстеньким и розовощеким. И очки черные будет носить такие же. Дурацкие.

— Не приедет, — отвернулась огорченная Настя. — У меня девочки на гаданиях сидеть будут, я им уже карты отдала, они учатся.

— А ты у нас тоже — ведьма? — услышала она тихий вопрос.

— Если бы я была ведьмой, я бы вас уже давно всех заколдовала, — проворчала Настя. В ответ Стас усмехнулся и потянул из пачки новую сигарету.

Если бы она была ведьмой, то все было бы по-другому. Она бы одним щелчком пальцев заставляла людей делать то, что ей хочется. Понравившиеся ей мужчины ходили бы за ней по пятам, экзамены без напрягов сдавала бы, а дети беспрекословно бы ее слушались и не устраивали бы ночных вылазок в гости к привидениям. Ведь вот сейчас — столы расставят, таблички укрепят, а ее оболтусов непременно ночью куда-нибудь понесет, они в темноте пойдут через поле и все здесь посшибают. Шума будет больше, чем от встречи с покойником в ином фильме ужасов. И опять начальник Петр Петрович будет кричать: «Орлова! В чем дело? Вы когда работать начнете? Вы сюда не к бабушке на пироги приехали!»

Бабушку зачем-то вспомнили. Не к добру это.

Бабушка у Насти и правда была непростым человеком. На метле, конечно, не летала и черных кошек не разводила, но скромными предсказаниями пробавлялась. Раскидывала карты, гадала по руке и глазам. Могла небольшую болячку заговорить, пошептать над водой. Дома у нее всегда были чаи с травами, отчего в квартире стоял особенный лесной дух.

Отношение в семье к бабушке было осторожным. С одной стороны, мать никогда не бросала ее и не забывала, что в нескольких кварталах от нее живет родная душа. Но Настю к ней не пускала. Да и сама бабушка не очень рвалась видеть внучку. С весны по осень пропадала в деревне. В детстве Настю туда возили, а после школы про «родовое гнездо» как будто забыли. Даже традиционные соленья и варенья исчезли. Мать ездила к бабушке на дни рождения и праздники, привозила фотографии, но никогда — подарки. Эхом детства к Насте возвращались полустертые воспоминания о быстрых руках, раскидывающих по столу потрепанные карты. О постоянных гостях, которые заходили не через порог основного входа, а сначала стучали в окно, ждали, когда бабушка отзовется, и только потом шли вокруг дома к задней двери, где в пристроенном сарае до сих пор стоял сильный запах куриного помета — прабабушка держала когда-то кур. Слезы, быстрые причитания и шепот. Этот шепот потом Насте снился во сне. Пустой набор слов. А еще она помнила свое последнее лето. Как прибежала с речки. Бабушка сидела на полу, а в комнате было все перевернуто, стол сломан. Настя порывалась все куда-то бежать, звать на помощь, но бабушка устало отмахивалась, бормоча:

— Это я упала. Упала я.

Вечером Настя рассказала о случившемся маме, и уже утром примчался отец. Больше Настя бабушку не видела. По телефону разговаривали. В гости бабушка к себе не звала, знала, мать Настю не отпустит. И только через несколько лет из подслушанного разговора узнала, что бабушку так нечисть наказывала. Видимо, бабушка отказывалась выполнять то, что окаянным было нужно, вот они и вселились в ее тело, заставив расшвыривать все вокруг себя, превратили в одержимую. После такого наказания любой снова станет податливым. Интересно, что бабушка отказывалась выполнить и на что все-таки согласилась?

Сильный порыв ветра заставил посмотреть вверх. На небе тяжелыми глыбами ворочались облака. Быть дождю. А переносить все в клуб уже бессмысленно. Не успеют. Сегодня суббота. Завтра к десяти родители начнут приезжать. Как раз после завтрака и собирались начать ярмарку, чтобы уложиться до обеда. Правда, что ли, поколдовать, чтобы тучи разошлись? Не пропадать же такой родословной!

Пока Настя размышляла над судьбой завтрашнего праздника, Вовка успел уйти, Григорий Федорович побежал ругаться с ребятами, которые вместо того, чтобы носить столы, устроили соревнование по пинг-понгу — ракетки и шарики у мальчишек всегда были с собой. Запомнив место, где предполагалось ставить шатер с предсказаниями, Настя пошла обратно в свой корпус. Погода, бабушка, завтрашний родительский день — все это требовало какого-то более радикального решения. На крыльце Настя поймала пробегавшую мимо девчонку из отряда.

— Маруся, где Вава?

Невысокая бледная Маруся с бесцветными волосами открыла рот, чтобы ответить, но вдруг лицо ее пошло пятнами, глаза забегали.

— Не знаю, — неумело соврала она.

— Мне нужны карты. Где она?

Маруся не выдержала психической атаки и отвела взгляд.

— Так! — протянула Настя, мысленно прикидывая, что такого могли устроить завтрашние ворожеи и цыганки, о чем тихая Маруся боится рассказать. Всю неделю они тренировались в гаданиях, измучили и первый, и второй отряд — им нужна была свежая «кровь» для экспериментов — и вот теперь пропали. И если они сейчас не гадают — а этим невинным занятием им было разрешено заниматься, — то отправились повышать статус, переходить на новый уровень и зарабатывать бонусы. Они подались в колдуньи!

— Где?

Из всех возможных фокусов самым популярным среди девчонок был вызов духа летчика Пушкина. А.С. Пушкин, в смысле ас Пушкин, был излюбленным персонажем для телепортации. Где этим можно заниматься? В нежилом помещении. Столовая и клуб отпадают — везде сейчас толпа. Остается туалет с душем. В туалете не запрешься — воплями, чтобы пустили, замучают. К тому же там светло. А нужна темнота. Темноту среди бела дня найти можно только в душе.

— Ой, Настя, не ходи! — помчалась за ней Маруся. — Они недавно начали!

— Кого вызывают? — Настя поднялась по ступенькам крыльца, в холле повернула налево. — Пушкина или Гоголя?

— Вельзевула, — пискнула Маруся, и Настя споткнулась на ровном месте.

— Кого? — медленно повернулась она.

— Духа тьмы, — умирающим голосом произнесла Маруся, и на ее бледном лице ярче проступили веснушки.

— А чего мелочитесь-то? — У Насти странно дернулась щека, сердце сжалось предчувствием тревоги. Словно ей опять надо войти в дом, где разбросаны стулья, сломан стол, а в окне, задевая осколки стекла, свистит ветер. — Звали бы сразу дьявола и всех его шесть тысяч приспешников.

— Зачем так много? — икнула Маруся.

— На самом деле их больше. — Настя как будто только что вспомнила, куда и зачем шла. — Семь с половиной миллионов рядовых духов под командой семидесяти двух князей тьмы.

— Как это? — зависла на бестолковых вопросах Маруся.

— Молча!

Настя рванула ручку двери. Конечно, душ был заперт. Изнутри. Шваброй или веником. Если включили фантазию, то подперли стулом. Можно начать кричать: «Открывайте, а то позову начальника!» Можно и правда его позвать. А заодно найти Женьку и настучать ему по башке. Куда он смотрел? Пол-отряда ушло в отрыв, а он не заметил.

Можно было сделать все, но Настя поступила по-другому. Она зашла в мужской туалет, оставив опешившую Марусю в коридоре, и остановилась около шкафчика в углу за раковинами.

О том, что женский душ и мужской туалет какими-то сумасшедшими строителями был объединен дверью, знали только вожатые. Настя лично это обнаружила, когда будущих властителей детских сердец и помыслов привезли на уборку корпусов перед началом работы лагеря. Конечно, дверь была предусмотрительно заставлена шкафчиком. Конечно, со стороны душа с нее была снята ручка и краской замазана щель от замка. Но рано или поздно эта тайна должна была открыться. Например, сейчас.

Настя сдвинула легкую металлическую конструкцию в сторону и пнула ногой обнаружившуюся за шкафчиком дверь. Получилось не с первого раза, но в конце концов фанера сдалась и треснула.

В душевой стояла гробовая тишина.

— А вы знаете, что Вельзевул является в виде огромной мухи? — отдуваясь, спросила Настя. — Прислушайтесь, кажется, у вас что-то летает.

В следующее мгновение помещение взорвалось воплями. В слабом свете, сочащемся из мужского туалета, было видно, как в узком пространстве ду́ша рвутся на свободу как минимум четыре любительницы инфернальщины. Самая сообразительная метнулась к Насте.

— Так! Здесь выхода нет, — грозно прикрикнула вожатая, понимая, что, если девчонки пройдут через эту дверь один раз, повторов не избежать, а поэтому выпускать их через мужской туалет не стоит. — Выходите отсюда, как вошли.

Но с этим возникла проблема, потому что умные девочки не просто закрыли дверь. Они примотали ручку двери к батарее шпагатом и затянули крепкий узел.

— И кто у нас тут такой умный? — бушевала Настя, добравшись наконец до выключателя. — Я вам для чего ватман дала?

Под ногами был затоптанный большой лист бумаги. Высоким мостиком на нем разбегалась радуга русского алфавита. Буквы читались не очень хорошо, потому что ватман был закапан красным парафином со свечек.

— Зажигалку давайте, — приказала Настя, когда стало понятно, что добровольно веревка развязываться не станет. — Буду вас, как ведьм, жечь на медленном огне.

— Настя, он же пришел, — пискнула растрепанная Вава — как истинные колдуньи, перед вызыванием духов все распустили волосы.

— Это я к вам пришла в виде черта, — вконец разозлилась Настя. — Вообще сейчас сниму всех с магического салона. Какого дьявола вы тут устроили? А если бы начальник пришел? А если бы старший вожатый заглянул? Где бы я вас искала?

Она чиркнула зажигалкой и поднесла огонек к веревке. Синтетический материал задымился и завонял. Девчонки все заморщились, заотворачивались.

— Приблизительно так будет пахнуть в аду, куда вы непременно попадете за бесовское увлечение предсказаниями, — пыталась еще выказывать свое раздражение Настя, хотя уже успокоилась. — Брысь отсюда!

Не успела дверь распахнуться, как девчонки вылетели в коридор. Настя помахала перед собой рукой, прогоняя неприятный дым. Обернулась.

Веревка и правда какая-то дико ядовитая, у Насти начались зрительные галлюцинации — показалось, что сероватый дымок складывается в обнаженную мужскую фигуру. Мускулистые плечи, волевой подбородок, опущенные глаза. Так… скорее на воздух.

Но прежде чем уйти, Настя все привела в порядок. Задвинула шкафом дверь, создала видимость ее закрытости. Пока сворачивала ватман, с неприятием смотрела на закапанные буквы. Напридумывают же! Вельзевула они вызывали. А почему не Люцифера? В конце концов, чем им Пушкин не угодил? Он хотя бы безобидный. Ну, вызвали бы они его и что бы стали делать? Желания загадывать? А потом? Не может же он быть вечно у них на посылках! Сам не уйдет, хулиганить примется. Кстати, а что у девчонок с желанием было-то? Неужели хотели себе колдовских бонусов поднакопить?

В эту секунду Насте словно кто на легкие нажал. Горло перехватило. Настя закашлялась, вывалилась в коридор, движением прогоняя неприятное предчувствие беды.

Точно — ядовитая веревка. И где они ее взяли?

Обычно Вовка проводил время в пятом корпусе. Там работали «старички». Сестра Стаса Тома, Макс Первый и Макс Двенадцатый (звали их так потому, что в прошлом году один работал на первом отряде, второй на двенадцатом), толстая добродушная Ирка Поседина. Все они ездили в лагерь не первый год, и Толмачев предпочитал коротать вечера у них. Пил чай, слушал, как Макс Первый играет на гитаре. Туда же часто сбегал Полкило. Там же появлялся его брат Сережка Ермишкин, высокий, улыбчивый парень, проводящий дни в радиорубке.

Попытки вожатых старших отрядов заманить Вовку к себе успехом не заканчивались. Хотя Насте очень нравилось сидеть с Толмачевым. Он рассказывал истории, шутил, перекидывался остротами с Женькой. После такого вечера наутро Настя чувствовала и себя причастной к великому братству «старичков», где можно чаще видеться с Вовкой, где можно добиться его расположения.

В этот раз старший вожатый пришел к ним сам. Была полночь. В коридорах только-только затихла «вечерняя» жизнь. Настя вернулась из палаты девчонок, где за стремительные полчаса они успели обсудить все новости и в который раз услышать извечную истину, что разным мальчикам нравятся разные девочки. Потом посидели в тишине, слушая, как через три стенки Женька негромко играет мальчишкам на гитаре.

Настя вошла в свою комнату, где жила вместе с вожатой второго отряда Наткой Цветаевой, включила свет и чуть не вскрикнула от испуга. За окном, положив локти на подоконник, стоял Вовка. Он усмехнулся такой милой, такой родной улыбкой и вдруг сказал невозможное:

— А я иду мимо, вижу — свет горит. Дай, думаю, зайду.

В его словах все было удивительно. И то, что он шел мимо. И то, что нашел окно ее комнаты. А если учесть, что свет Настя включила после того, как Вовка вообще что-либо сообразил, то он какое-то время стоял, ждал ее. Ждал ее!

— Чаем угостишь?

Вовка слегка заикался, от этого его вопрос прозвучал немного заискивающе.

— Конечно! — заторопилась Настя, бросаясь к окну, словно собиралась помочь здоровому Вовке влезть в комнату.

— Дверь открой, — напомнил вожатый, исчезая в шуршащих кустах.

Корпус на ночь закрывали. Конечно, это не спасало от ночных вылазок детей, но видимость защиты создавало — чужие не появлялись.

Толмачев скрылся в темноте, а Настя еще немного постояла, тяжело облокотившись на руки. Узкая асфальтированная дорожка под окном упиралась в клумбу, на которой буйным цветом разрослись кусты магнолии. Они развернули ладошки листиков в сторону Насти, словно осуждали ее за потревоженный сон. Пахло сухой землей и чем-то неуловимо-сладким, как всегда бывает летом в переломный момент — от дневного тепла к ночной прохладе. Над темным кустом слабо подрагивали неверные звезды. И тут словно далекий гром заставил дрогнуть воздух, дико, дьявольски гукнуло. После такого шума ожидаешь криков, волнительных вопросов. Но над лагерем стояла тишина, только слышно было, как за углом Толмачев осторожно трогает ручку двери корпуса.

Непонятные волнения и страх заставили Настю опомниться. Она провела рукой по волосам, соображая, не стоит ли переодеться, но заторопилась. Старший вожатый мог передумать и уйти.

Вовка бесшумно прошел в дверь, подождал, пока Настя снова запрет корпус, и двинулся следом за ней по коридору к вожатской. В темноте они столкнулись с Женькой. Толмачев поздоровался так, словно каждый вечер заглядывает на огонек.

Настя суетилась, устраивая кипятильник в стакане с водой, доставая скромные запасы печенья и вафель. Женька с Вовкой негромко обсуждали лагерные дела, завтрашний родительский день, погоду.

Непосредственней всех на появление старшего вожатого отреагировала Натка Цветаева. Угомонив своих архаровцев, она вошла в комнату и с порога спросила:

— Вовка? А ты здесь что забыл?

Толмачев на мгновение задумался, словно и сам не знал ответа на этот вопрос.

— У вас, говорят, чай вкусный, — ответил он несуразное, заставив Натку потупить глаза.

Разговор постоянно прерывался. Женька с Вовкой что-то вспоминали, довольно жмурились и улыбались. Наташка с напарником, слишком взрослым для их компании, а поэтому всегда по имени-отчеству, Николаем Сергеевичем, все больше отмалчивались. Когда пауза особенно затянулась, из заоконной темноты выступила фигура. От неожиданности Настя опять решила, что ей мерещится. Быстро нарисованный портрет брутального демонического красавца оказался почти верным. За окном стоял Стас. Он растягивал губы в улыбке сытого кота и довольно жмурился.

— Там по нему девушки скучают, — промурлыкал он, устраивая локти на подоконнике, — а он вот где спрятался.

Вовка в ответ тоже улыбнулся, словно прямо сейчас совершался мировой переворот и заговорщики обменивались условными знаками.

Стас лениво оглядел собравшихся и вдруг в упор посмотрел на Настю.

— Хорошо выглядишь, — все так же томно протянул он. — Как думаешь, будет дождь?

— Не хотелось бы, — буркнула опешившая Настя. До недавних пор Стас ее вообще не замечал. — Можно сразу после праздника, — поспешила она исправиться, словно от ее слова здесь что-то зависело. — А до этого не стоит.

— Как скажешь, — бросил загадочную фразу Стас и исчез в темноте.

Вовка сидел, задумчиво вертя в руках хлебную соломку.

— И правда, поздно, — внезапно выдал он. — Завтра увидимся.

Как перед этим Попугайчик, он наградил Настю внимательным взглядом, попрощался со всеми и ушел.

В наступившей тишине было слышно, как он идет по коридору, как поворачивает к входной двери, как скрипит ключ в замке, как мягко посвистывают петли.

За окном с удвоенной силой взялись за свое дело кузнечики, за углом произнесли несколько неразборчивых слов. И снова вдалеке ухнуло, как бы предупреждая о грядущем дожде. Ветер пронесся по кустам магнолии, заставив их возмущенно зашелестеть, и провалился под землю, рождая мысли о чертовщине и дьяволе. Притихшие кузнечики неровно вступили в повтор своей партии с третьего такта.

— Он что, в тебя влюбился? — обнародовала общий рескрипт Наташка, когда мальчишки ушли в свою комнату и можно было обсудить странное нашествие.

Настя недовольно мотнула головой. Как Вовка может влюбиться? И с чего? Половину смены не замечал, а теперь увидел? Этого не может быть!

Подобные мысли витали в ее голове всю ночь и все пасмурное утро. Она пыталась их заесть кашей на завтрак, но они назойливо возвращали ее к воспоминаниям о вчерашнем дне. Девчонки с их глупым гаданием, вонючая веревка, ночное чаепитие.

Суматоха с приездом родителей и ярмаркой немного развеяла Настю. Но теперь к этим мыслям примешивалось странное предчувствие грядущей беды. Самым тяжелым было осознание того, что из этого есть выход. Настя это чувствовала, но пока не могла понять, что надо сделать. А еще она начала ловить на себе взгляды. На нее стали смотреть. Или это у нее уже развивается паранойя?

Дождь все не начинался. Небо ворчало, перекидывая облака с одного гигантского плеча на другое, погромыхивало консервными банками. После завтрака весь лагерь старательно вытаптывал и без того реденькую травку на спортивном поле. Ветер гнул неустойчивые зонтики, трепал тенты палаток. Помимо магической палатки, было еще две. С какими-то кулинарными изысками. Кажется, кексами. Игра на первый взгляд была незатейливой — на глаз определить вес кекса. Эту шутку придумали малыши, поклонники поросенка Бейба[7]. Помнится, хозяин выиграл будущего погонщика овец в таком же конкурсе. Третья палатка стояла далеко и была, судя по красному кресту, медицинской. Настя все подумывала туда заглянуть. Чувствовала она себя неважно. Со вчерашнего дня душу скребли непонятные тревоги. Предчувствие беды не давало покоя. А еще у нее из головы не выходил старший вожатый.

Магическая палатка работала плохо. Родители прохаживались среди столов, не заглядывая под тент, украшенный каббалистическими знаками. Настя гуляла вокруг, наливаясь злобой. То ли у нее получилось устроить хорошую станцию на ярмарке, то ли нет — она пока не могла для себя это решить. От уверенности зависело, как вести себя на очередном разгроме у начальства — с пониманием качать головой или бороться за свои права.

Мелькал Женька. Половину ребят первого отряда уже разобрали чадолюбивые родственники, так что особенной работы на сегодня не предвиделось.

— Как дела? — около палатки появился Толмачев.

— Погадать? — тут же высунула нос Вава.

— Давай! — Вовка протянул свою длинную узловатую ладонь.

— Позолоти ручку! — игриво шевельнула плечом Маруся.

Вовка хлопнул себя по бокам — в его тренировочных штанах карманов не было.

— В обед булочками отдам.

Настя открывала и закрывала рот. Наверное, где-то сошел ледник или белые медведи внепланово завалились в спячку — за десять дней смены старший вожатый ни разу не подошел к ней и не спросил, как у нее дела, а за последние два дня это уже третий заход. Или меняется погода и действительно пойдет дождь?

Вава неуверенно провела ноготком по глубоким линиям на руке вожатого.

— Э-э-э… — протянула она, поглядывая на Настю. Та машинально бросила взгляд.

— Ладонь широкая, пропорциональная, — произнесла негромко она, то ли подсказывая, то ли боясь, что их услышит еще кто-то, кроме Вовки. — Добродушие, открытый характер, уравновешенность. Не умеет лгать и обманывать. Работа скорее техническая, чем интеллектуальная. Линии Жизни и Судьбы глубокие — ты сам для себя уже все определил и не свернешь с намеченного пути. За здоровьем надо будет следить. — Настя и не заметила, как перехватила из Вавиной руки ладонь старшего вожатого и с азартом начала ее разглядывать. — Сильно развито воображение. — Она показала на основание большого пальца. — Но ты рациональный человек, поэтому все у тебя подчинено разуму.

— Да что ты! — впервые откликнулся Толмачев, блеснув в Настину сторону карими глазами.

— Будешь женат, будут дети, — смутившись, добавила Настя, повернув напоследок тяжелую неподатливую ладонь ребром.

Она выпустила Вовкину руку, но тут он сам цапнул ее за локоть.

— Пойдем! — потянул он Настю за собой.

— Куда?

Настя оглянулась на своих подопечных. И у Вавы, и у Маруси были восторженные мордочки, словно она им сейчас продемонстрировала чудеса левитации, а не доступные всем азы хиромантии.

— Проверим, насколько рациональное во мне преобладает.

Все было странно — и внезапный интерес, и то, как он отреагировал на гадание. Но главное — только Вовка взял Настю за руку, все внутри нее взорвалось, так что ноги уже отдельно от ее сознания потопали туда, куда он ее вел.

Они остановились около палатки с кексами. Впрочем, кексы были больше похожи на куличи. Бабушка всегда пекла такие — крутобокие, с белой глазурью, усыпанные разноцветными конфитюшками.

— Что нужно делать? — Вовка окинул взглядом унылый ряд хлебобулочных изделий.

— Оценить вес, — высунулась из-под тента девочка из четвертого отряда с сильно облупившимся носом и россыпью веснушек по щекам — ее любило солнышко.

— Какая ставка? — Вовка снова похлопал себя по бокам.

— Десять рублей, — заученно начала объяснять обладательница конопушек. — Кладете деньги в корзинку и объявляете, сколько весит вот этот… — она почему-то замялась, — пирог.

Настя удивленно вздернула брови — новая версия названия кривобокого кулинарного шедевра.

— В долг можно? Деньги не взял. — Вовка все еще обшаривал себя, оглядываясь вокруг, словно нужная монетка могла лежать на земле.

— Я заплачу, — заторопилась Настя, боясь, что Вовка почувствует себя неловко. Она знала об этом конкурсе и сама собиралась участвовать, поэтому специально взяла мелочь.

Она бросила в корзинку две скомканные купюры и посмотрела на вожатого.

— Ты первая, — разрешил он.

Настя осторожно подняла указанный кекс. Интересно, есть ли здесь хотя бы килограмм?

— Пятьсот граммов, — прошептал Вовка.

— С чего ты взял? — Она протянула кекс вожатому, но тот демонстративно спрятал руки за спину.

— Пятьсот пятьдесят, — уточнил Толмачев. — Запиши на нее, — повернулся к девчонке вожатый. — А победителю кекс отдадут? Если да, то вечером я приду пить чай. — Это уже он сказал Насте.

У Насти открылся рот, но почувствовала она это, когда Вовка, ссутулившись, пошел прочь. В рот начал задувать ветер. Настя сглотнула, несколько раз моргнула и лишь сейчас сообразила, что все еще «взвешивает» кекс.

— А как вас зовут? — На мятом листочке девчонка вывела цифру шесть. И этот конкурс не имел большого успеха.

Вовка уходил, а Настя неожиданно вновь вспомнила неприятный запах горелой веревки. Пробормотав свое имя, она уже собралась уйти, как вдруг привидением, словно из-под земли, перед ней возник Женька.

— Чего он от тебя опять хотел?

Напарник, как всегда, подошел бесшумно — был у него такой талант.

— Сказал, что придет вечером чай пить.

Ермишкин раздраженно дернул челюстью, будто мысленно перекусил старшего вожатого.

— Ну, пускай приходит, — разрешил он. — Тебя в кабинет начальника звали. К телефону.

Настя с улыбкой глянула на Женьку. Жизнь в лагере становилась забавной. Внезапный интерес старшего вожатого, ревность напарника. Следующая пара недель будет веселой.

Она не торопилась к телефону. Никто звонить ей не должен, никаких сообщений она не ждет. Плановый звонок домой был несколько дней назад. Поначалу она еще тосковала по семье, по своей комнате. Но потом лагерная жизнь закрутилась, так что родной город вспоминался как далекий сон. Внезапно этот сон стал явью. Кошмарной явью.

— Ты как? — издалека начала мама.

— Нормально, — заторопилась Настя. — У нас сегодня родительский день. Мне некогда.

— Весело, наверное, — как-то странно хмыкнула мама, не слыша замечания дочери об отсутствии времени.

— Ну… так. — Невнимание удивляло. — Что произошло?

— Настя, ты хорошо себя чувствуешь?

Что обычно бывает после такого вопроса? Конечно же, все начинает болеть. Снова вспомнился неприятный запах, заломило в виске, стрельнуло в коленке.

— Нормально. — Как говорят про космонавтов? «Состояние удовлетворительное». Вот и у нее так же. — Что случилось?

— Бабушка умерла, — быстрой скороговоркой пробормотала мама. — Вчера вечером. Мы сначала не хотели говорить, но потом решили, что не стоит от тебя это скрывать. Похороны завтра, но ты можешь оставаться в лагере. Потом приедешь, я с тобой на кладбище схожу.

В первое мгновение Настя испытала облегчение. Похороны… Кладбище… Гробы… Все это было мрачно и неинтересно. Но вдруг вспомнилось: это же ее бабушка. Бабушка, к которой внучку почему-то не пускали. И даже после смерти встречаться с ней не разрешают.

— Я приеду, — сказала из чистого упрямства.

— Не надо, — с нажимом произнесла мама. — Просто знай об этом.

Повисла неловкая пауза. Насте хотелось спорить, хотелось доказывать, что она уже взрослая и сама может решать, как ей поступать. А за окном шумело лето, неслось к своему зениту воскресенье. Сейчас она выйдет из кабинета начальника и вокруг нее будут хорошо знакомые приятные люди. И никаких нравоучений.

Ну и ладно. Ну и не поедет.

— И еще, — снова заговорила мама, — если ты вдруг почувствуешь что-нибудь странное, скажи мне. Договорились? Я кое с кем связалась. Если что — он приедет.

Можно уже прямо сейчас начинать говорить! Вокруг этих странностей — половником не разгребешь. Вот только этого непонятного «кое-кого» ей тут не хватает. Для комплекта.

— Договорились, — пообещала Настя, но стоило ей положить трубку, как про обещание тут же забыла.

Впереди было столько дел!

Ярмарка заканчивалась. Настя проверила магическую палатку. Маруся с Вавой не выдержали и сбежали. Остальные тоже бесславно оставляли свои боевые посты. Народ начинал потихоньку подтягиваться к своим корпусам. Близился обед. Снова появился Женька и сообщил, что десять человек родители уже забрали, остальные скучают в беседке около корпуса, что главные хулиганы отправлены на ответственное задание в радиорубку, где они должны по громкой связи вызывать детей, за которыми приехали папы с мамами. Зина с Ксюхой бесцельно болтаются около столовой — Стас сегодня занят, и девушки пребывают в печали.

— Настя? — позвали робко.

Перед ними стояла конопатая девчонка и протягивала на ладошках многострадальный кекс.

— Вы выиграли. Он весит пятьсот сорок граммов.

Женька нахмурился.

— Не бери, — опередил он Настю.

— Почему? — опешила она.

Мысль о вечернем чаепитии приятно взбодрила. Вовка придет, а у них ничего. Правда, ожидалось, что добрые дети чем-нибудь поделятся от родительских щедрот, но большой надежды на это не было. Дети народ темный, забывчивый, могут и зажать. А тут целый пирог.

— Не бери, и все. — Ермишкин поманил Настю в сторону.

— Ты чего? Вовка обещал появиться, чем его угощать будем?

Девчонка с кексом не знала, что делать. Она переминалась с ноги на ногу. В лице ее читалось большое желание поскорее закончить все дела и бежать к подружкам.

— Не приваживала бы ты его. — Женька старательно избегал смотреть напарнице в лицо. — Плохо будет.

— Это тебе сейчас плохо будет, — разозлилась Настя. Тоже Отелло нашелся! Или они все одновременно одной травы нанюхались, что принялись ее учить?

Она отобрала у девчонки кекс и отправилась в корпус. Над головой уже привычно заворчал гром. На землю упали первые крупные капли.

«Как заказывали», — подумала она, вспоминая вчерашний вопрос Стаса. И свой ответ: «Сразу по окончании ярмарки».

Дождь всех разогнал по корпусам. Женька ушел к мальчишкам решать сугубо мужские вопросы. Для разговора взял гитару. Ну, это надолго. Настя проверила девчонок, убедилась, что занятия у них на тихий час мирные — журналы, вышивка и треп, и отправилась в свою комнату, где на столе лежал ее выигрыш. Кекс, как черное пятно на белых джинсах, постоянно напоминал о себе, занозил взгляд. Настя отломила кусочек и завалилась на кровать.

Странный все-таки сегодня день. Чувство тревоги разрешилось известием о смерти бабушки. Но все равно что-то мешало вернуться к прежнему спокойствию. Дыхание иногда сбивалось, заставляя слышать сердце. Оно выбивало дерганую чечетку и затихало в груди. Или это волнение перед вечером? Он сказал, что придет? С чего вдруг? Разглядел ее вчера на площадке? Или просто стало скучно?

Настя шевельнулась, пытаясь разогнать непонятную тревогу.

— Ну, как дела?

Хлебные крошки застряли в горле. Настя вскочила, закашлялась, согнувшись. Крепкая ладонь хлопнула по спине. Настя покачнулась.

— Не удержалась до вечера? — кивнул на стол Вовка. Он прошел по комнате, огляделся, словно был здесь впервые, присел на краешек Наткиной постели.

— Ничего себе пирожок, — растерянно пробормотала Настя, не зная, куда деть глаза от смущения. — Хочешь кусочек?

Она уже потянулась к столу, но Толмачев остановил ее, перехватив руку, и неожиданно она оказалась в его объятиях.

— Я до вечера подожду, — прошептал он.

Настя вдруг сообразила, что Вовка слишком близко, что она ощущает его запах, что чувствует, как сквозь тонкую футболку ходят мышцы его плеча.

— Какая ты… — Вовка склонился к Насте, так что она не удержала равновесие и свалилась на кровать. — Необычная, — добавил он, нависая. — Есть в тебе что-то… — он коснулся ее волос, провел пальцем по щеке, — особенное.

— Ты мне тоже нравишься, — прошептала Настя.

Они бы поцеловались. Настя успела представить на своих губах его поцелуй, в предвкушении этого у нее закружилась голова. Но ничего не произошло. Вовка резко выпрямился, как-то странно повел головой в сторону двери.

— До вечера! — крикнул он, выпрыгивая в окно. Привычно зашуршали кусты. А ведь сам запрещал такую манеру выходить из корпуса. Зачем нарушает свои же правила?

Настя вся превратилась в одно огромное сердце. Оно стучало в висках, в кончиках пальцев, в животе, в глазах. И еще почему-то все вокруг наполнялось топотом. Но потом этот грохот сконцентрировался, став обыкновенными шагами.

— Зачем он приходил? — Женька застыл на пороге. Пальцы, сжимающие гриф гитары, побелели.

— Тебя не спросили, — прошептала Настя, поправляя на себе сарафан. Кровать была сбита, но не настолько, чтобы кто-то сделал из этого неправильные выводы.

— Как скажешь! — слова уже долетели до Насти из коридора — Ермишкин ушел.

Вот что ревность с людьми делает. Будит повышенную фантазию. Ничего не произошло, а Женька уже готов за шпагой бежать и требовать сатисфакции. Рыцарь печального образа нашелся! Настя обнялась с подушкой и снова завалилась на кровать. Сердце напомнило о себе глухими ударами. Вообще-то у нее сегодня горе, поэтому можно всех попросить оставить ее в покое. Не каждый день бабушки умирают.

И, как по команде, в памяти начали всплывать, казалось, давно забытые воспоминания. Деревня. Лето. Прогретый солнцем дом. Пахнет старым деревом и молоком. За окном надрываются кузнечики. Шуршат занавески.

— Вот, наследница моя, — ласково говорит бабушка и гладит Настю по голове, сухая мягкая рука пожимает ее пальцы.

А небо странно-голубое, до рези в глазах. В звенящей высоте носятся стрижи. Кажется, что именно из-за них и начинается дождь — они пронзают белоснежные облака, те портятся, темнеют и превращаются в тучи.

Настя забегает в дом. За спиной грохочет, тьма пытается перескочить порог, сверкают молнии, электрическими разрядами освещая все вокруг.

Бабушка не одна. Рядом с ней сидит… женщина. В первый момент Насте кажется — древняя старуха, Баба-яга, как ее рисуют в книжках. Но сверкнувшая за окном молния погасла, возвращая всему привычный вид. Никакая это не старуха. Женщина. Одетая немного старомодно, в пиджак и юбку до колен. Улыбается приветливо.

— Испугалась? — встает она навстречу. — А я смотри какие тебе травки принесла.

В руках у нее пучок жестких былинок, похожих на чертополох. Она протягивает их Насте, и та доверчиво берет. На ощупь шершавые. Настя смотрит на гостью, не зная, что делать дальше. Вернуть? Себе взять? Куда поставить?

— Попробуй сломать. — Губы у женщины темные. Глаза темные. Набухла венка на переносице.

Электрический свет молнии все делает неприятно-контрастным, и снова кажется, что женщина превращается в Бабу-ягу. От неожиданности видения Настя сжимает чертополоший веник в руках. Он ломается с неприятным хрустом.

Грохочет гром.

Настя вздрогнула, открывая глаза. За окном ворчала уходящая гроза. Странный стук еще звучал в ушах.

— Ты слышал? — Она встала в узком коридоре, куда выходили двери вожатских комнат.

Лицо у Женьки заспанное. Сколько прошло времени?

— Чего? — непонимающе хлопает ресницами Ермишкин.

Настя отправилась к палатам. Часы показывали без пятнадцати четыре. Скоро подъем. Корпус негромко жужжит разговорами. В коридорах еще никого нет. У них есть договоренность — тихий час проводим в палате. Что же это стукнуло? Как будто окно резко закрыли.

Сначала две палаты мальчишек. В первой полутьма. Двое спят. Сашка читает. Быков методично раскачивается на панцирной сетке кровати. Может, этот скрип она приняла за удар? В соседней палате играли в карты, Макс с Васькой вяло переругивались.

Настя пыталась вспомнить, скольких ребят забрали? У нее была тетрадка, где родители расписывались, что берут на несколько часов ответственность на себя. Ушла половина, но сейчас здесь подозрительно мало детей.

В коридоре она собиралась вернуться в вожатскую, чтобы еще раз посчитать «прибыл» — «убыл». Успела увидеть Женьку. И только потом до нее долетел крик. Настя еще несколько секунд удивленно смотрела на своего напарника, словно он стал виновником этого шума.

А потом все завертелось. Женька промчался мимо, заставив Настю обернуться. То самое предчувствие беды, которое второй день мешало дышать, прорвалось осознанием, что теперь-то уж точно поздно что-то делать.

Бежать не получалось. Она шла, держась за стенку. Из палат высыпали мальчишки. А пройти надо было еще две двери. Из самой дальней палаты снова закричали. Девчонки.

Восемь кроватей, по четыре в ряд. Узкий проход. У стенки стол. Два стула. Один опрокинут. Что они тут делали? Рисовали? Краска на полу. Ах да! Окно распахнулось, все сбросило со стола. Настя увидела раму. Стекло перечеркнуто тонкой линией. Но это не линия, это осколок. Нижняя часть стекла выпала.

— Быстро!

Широко распахнутые глаза Женьки. Руки в чем-то красном. На своей кровати, вторая от окна, сидит Ксюха и улыбается. Коса растрепалась, волосы упали на белые щеки. Она чуть покачивается, прижимая к себе руку. Словно куклу убаюкивает.

Кто-то пробежал мимо, задев Настю.

— Что?.. — начала она вопрос и задохнулась от ужаса.

Это не краска. Это кровь. Шорты у Ксюхи залиты кровью, футболка на груди в грязных разводах. С локтя бегут быстрые капли.

— Стекло вдруг лопнуло… Она и порезалась, — неловко врет Зина. А у самой глаза огромные. И видно, что ей хочется убежать, спрятаться. Но сил нет. Она сползает по спинке ближайшей кровати на пол и затихает.

Женька рвет первую попавшуюся простыню, выдергивает Ксюхину руку, отчего кровь из раны на запястье начинает брызгать сильнее. Скручивает белую тряпку в жгут. Со свистом затягивается узел. Ксюха еще шире улыбается. И видится в ее улыбке что-то совершенно невозможное, что-то демоническое.

— Быстро в медпункт! — орет Женька на столпившихся в дверях мальчишек. — Пускай несут бинт и перекись!

В дверях возня, кто-то убегает. Над перепуганными головами несется горн побудки. Женька укладывает одеревеневшую Ксюху на кровать, говорит быстрые бессмысленные слова о всяких случайностях и о том, что все пройдет.

— Кто приходил? — Настя присела около Зины.

— Стекло разбилось, — шепчет она как заклинание.

Пятна крови на полу. Около стола осколок с кровяным краем. Если стекло разбилось, то Ксюха должна была сидеть прямо под ним, выставив руки, чтобы заработать такой порез. Но ни на кровати, ни рядом ни пятнышка. Кровь начинается около стола. Значит, и порезалась она здесь.

Настя встала, подошла к окну, дернула заклинившую раму. На подоконнике и под ним грязные следы. Прежде чем войти, кто-то пробежался по земле. Настя глянула на Ксюху. Она так и лежала на кровати в сандалиях. Они были мокрые, в комках грязи.

— Кто? — нависла Настя над Зиной.

— Стас. — Губы у Зины еле двигались. — Он привел ее и сказал: «До свидания».

Это была катастрофа.

Хлопнула входная дверь корпуса. Раздались тяжелые шаги.

Врач Вера быстро оттеснила склонившегося над Ксюхой Женьку, велела всем выйти. В дверях застыл начальник Петр Петрович. Невысокий, плотный. Руки сцепил замком на животе.

— А вы где были, когда все это произошло? — сурово спросил он.

— В вожатской, — прошептала Настя.

Она еще надеялась, что все обойдется. Что впопыхах никто не заметит грязных ботинок и следов на подоконнике. Но лагерь как большая деревня — здесь ничто не остается незамеченным.

— Женя, — негромко позвал Петр Петрович. Ермишкин бросил на пол рваную простыню, которой пытался затереть пятна крови. — Найди мне Стаса. И сами подходите, как станет ясно, что с девочкой.

Настя посмотрела на Ксюшу. Она улыбалась приклеенной натянутой улыбкой.

В кабинете директора их осталось четверо. Вера только что ушла, сообщив, что порез у Ксюхи глубокий, но не смертельный, что на ночь она ее оставит в изоляторе — последит за температурой и за побочными явлениями. На всякий случай девочке вкололи антибиотик с сильным обезболивающим.

— Будем надеяться, что никаких психических травм у девочки не останется, — произнесла врач под конец и выразительно посмотрела на Стаса.

Когда за ней закрылась дверь, повисла тяжелая пауза.

— Ну, что будем делать, товарищи взрослые? — с нажимом на последнее слово спросил Петр Петрович, когда молчать дальше стало бессмысленно.

Перед ним сидели Женька, Стас, Настя и Вовка. Старший вожатый успел зайти к ним в корпус до того, как Ксюху отправили в изолятор. Постоял, посмотрел на разгром и молча вышел. В сторону Насти ни слова, ни взгляда. Словно безапелляционный смертный приговор вынес.

— Если осложнений не будет, — протянул Толмачев.

Внешне он выглядел спокойно. Только ключи от комнаты на тяжелом свинцовом брелоке мелькали у него между пальцев — спокойствие было наносное.

— Если это была попытка самоубийства, то мы должны сообщить об этом в милицию и врачам-психиатрам, — сухо стал перечислять начальник. — Если это была случайность, то ответственность на себя берут вожатые. Если у девочки через месяц обнаружится задержка менструального цикла…

— Не было ничего! — Стас даже не шевельнулся. Казалось, он просто ждал, чтобы вставить свое слово. — Она сама ко мне прибежала на хозяйственный двор. Стала нести какую-то пургу про любовь. Я ее отправил в корпус, дал куртку, чтобы она не промокла. Она стала кричать, что одна не пойдет, что боится вожатых. Я ее проводил и посоветовал думать не о любви, а о чем-то более позитивном.

— Стас, я тебя предупреждал. — Лицо начальника было утомленным. Он не верил.

— Хорошо! В следующий раз пойду работать в дом престарелых. — Стас и не думал сдаваться.

— А что скажут вожатые? — Будущее котлового Петра Петровича не интересовало. — Вы знали об этой ситуации?

— Я знал, — вперед Насти ответил Женька. — Ничего криминального не было.

— Это не решение проблемы, — стал заводиться начальник. — Ваше поведение привело к сегодняшнему инциденту! Стас, сколько раз я тебе говорил, чтобы ты не появлялся на территории лагеря? У обслуживающего персонала есть свой корпус, и дорога до него от столовой никак не проходит через старшие отряды!

Можно было оправдываться, но Стас молчал. К чему слова, если он сегодня действительно был около седьмого корпуса. Когда вел Ксюху домой.

— Ну а вы, голуби, что притихли? — вернулся начальник к вожатым. — Вы знаете, что будет, если родители начнут выпытывать, откуда у девочки шрам на руке? И это при условии, если у нее все нормально заживет?

— Мы договорились, что в тихий час Настя отдохнет, а я послежу за отрядом, — перебил Петра Петровича Женька. Он пытался защищать свою напарницу. Он очень хотел хоть кому-нибудь сегодня помочь.

— Не строй благородного! — шарахнул кулаком по столу начальник. — Ответственность будете делить пополам. Срок только не сможете поделить. Он не один для всех, а для каждого свой.

Насте вновь ударил в нос знакомый неприятный запах, она подняла глаза к потолку, словно источник его был там.

Как же ей все это надоело. Крики, шум. Второй день покоя не дают, все им не нравится. Нельзя угодить каждому. Обязательно кто-нибудь останется недовольным. Нет, она не чувствовала себя виноватой. В конце концов, Ксюха сама нарвалась. Нечего было постоянно вертеться около Стаса. Своей головы на плечах не имеет, других подставляет. Да хоть вообще у нее эта рука отвалится — поделом. Стаса жалко. Попал на доброте. Вместо того чтобы грубо отшить девчонок, сразу показать, как к ним относится, он, словно с детьми, все шуточками да присказками от них отделывался. Дошутился. Теперь все, что произойдет с Ксюхой за смену, она сможет свалить на Стаса. Ловко. Она уедет, а Стас потом будет вынужден всю жизнь оправдываться. Ей еще хватит ума Стаса шантажировать. Черт! И как Настя могла не уследить за Ксюхой? Голова заболела, бабушка приснилась, Вовка еще со своими признаниями.

Настя посмотрела на Толмачева. Он сидел, раздраженно закинув ногу на ногу, смотрел перед собой в пол, жал губы, вертел на пальце брелок. Их взгляды встретились. В его глазах — ничего из того, что там было всего какой-то час назад. Недовольство и даже брезгливость. Все.

Эта странная перемена заставила Настю встать. Женя замолчал, оборвав себя на полуслове.

— Орлова. Что опять? — поморщился Петр Петрович.

— Схожу в изолятор, проверю, как там Ксюша. — Запах. Откуда он? — Голова болит. — И вдруг сказала то, о чем и не думала: — А еще у меня умерла бабушка.

Зачем она добавила последнюю фразу, и сама не поняла. Наверное, чтобы не останавливали. Ее и не остановили. За спиной осталось бурчание о том, что с Женькой в любом случае ничего не случится. Отец — старейший педработник, брат много лет сотрудничает с лагерем без нареканий, Ермишкин-младший известен только с положительной стороны. А вот Орлова…

Изолятор был в этом же здании на втором этаже. Ступеньки нехотя подставляли свои бока под подошвы ее сандалий. Надо было срочно искать какой-то выход.

— А… Орлова, — устало встретила ее Вера. — Как начальство?

Настя пожала плечами. А что начальство? Все ждут вскрытия.

— Решает, вздернуть провинившихся на фок-мачте сразу или скормить неугодных акулам. Акулы побеждают. Как она?

— Большая потеря крови. Порез затронул сухожилие. Рана глубокая, есть большой шанс, что работа мышц будет нарушена. Если поднимется температура, повезем в город.

Настя согласно покивала, словно приблизительно этот диагноз и предвидела. Ксюхе после такого инвалидность дадут, а вожатых посадят. Не усмотрели. Может, и не посадят, но из института могут и попросить. Педпрактика в любом случае будет запорота.

Она прошла в палату. Узенький закуток на две койки. На одной, поджав под подбородок коленки, сидит кнопка. Отряда из десятого. Чего она так испугалась? Вожатых других отрядов не видела?

Настя как можно приветливей улыбнулась ребенку и повернулась ко второй постели.

В Ксюхе еще что-то осталось от меловой бледности, но на скулах уже набухал болезненный румянец. Она пыталась приподняться. В кровь искусанные губы говорили о том, что она волнуется.

— Меня выгоняют? — по-актерски хрипло спросила Ксюха и закатила глаза.

Жальче ее не стало. Наоборот, захотелось врезать по бестолковой русой башке, чтобы в следующий раз думала. Правильно говорят, весь ум в косу ушел!

— Тебя оставляют для опытов. — Настя присела на край кровати, приподняла перебинтованную руку. — Будут проводить медицинские эксперименты. Отрезать разные части тела, приставлять к другим местам и смотреть, как срастается. Ноги тебе явно надо переставить к ушам…

— Настя! — дернулась к ней Ксюха, прерывая полет фантазии вожатой, а то она договорила бы, к какому месту стоит прирастить голову. — Я сама не поняла, как это произошло. — Ксюха захлебывалась словами. — Он сказал, чтобы я за ним больше не ходила, что у него есть девушка. А дальше — не помню. Услышала только, как стекло разбилось. Словно наваждение какое.

Настя поморщилась. С наваждениями, видениями и галлюцинациями последнее время у них явный перебор.

Ксюха вдруг замолчала и стала медленно заползать под одеяло.

— Знаешь, что тебе поможет?

От звуков этого голоса Настя вздрогнула.

— Если у тебя действительно умерла бабушка, ты можешь уехать.

Настя повернулась. Толмачев стоял, прислонившись плечом к косяку двери, и был абсолютно спокоен. В нем не осталось ничего от того раздражения, которое он демонстрировал десять минут назад. Темные глаза, знакомая ухмылка. По Настиному телу пробежала теплая волна, свернулась клубком в области живота, обожгла бедра.

— А кому нельзя помочь? — через силу спросила она.

— Я надеюсь, что все обойдется и Стас отделается легким испугом. Петровича разве что могут снять.

— Ой! — пискнула Ксюха, зарываясь еще и под подушку. Хороший знак. Значит, действительно ничего продуманного в ее действиях не было. Продолжения не будет.

— У меня правда умерла бабушка, но я никуда не поеду, — пробормотала Настя, глядя на торчащую из-под одеяла забинтованную руку.

Завозилась на своей кровати мелкая, попыталась что-то сказать, но тоже стекла под одеяло. Кажется, это заразно.

Настя взяла Ксюхину руку, положила ладонь на перевязь. Ей показалось, что даже сквозь такое количество бинтов она чувствует пульсацию раны. И тут ей очень сильно захотелось, чтобы у Ксюхи все прошло. Чтобы от этого сумасшедшего дня в воспоминаниях остался один еле заметный шрамик. В голове заевшей пластинкой вертелось: «Огонь, вода, не тронь меня!» Сама не заметила, как склонилась и быстро зашептала в белый бинт: «Пусть пройдет! Пусть пройдет! Пусть пройдет!» Что-то подобное делала бабушка, когда ее непоседливая внучка возвращалась домой с очередными царапинами и ссадинами. Слова, конечно, были другие. Но ведь слова — не главное.

— Уй! Чешется!

Крик заставил Настю выпрямиться и оглядеться. Вовки не было. Ксюха сидела на кровати и ожесточенно драла на своей руке бинт.

— Что ты делаешь? — Голова закружилась, в нос ударил неприятный запах.

— Чешется, — капризным тоном заявила Ксюха. Она подцепила заправленный кончик бинта и стала разматывать повязку. Слой, еще, третий. Настя затаила дыхание. Рука оказалась чиста. Вокруг белесого шрама еще оставалось покраснение, исчезающее на глазах.

— А там… — начала кнопка, показывая на дверной проем.

— Старший вожатый там был, — ответила Настя.

Дикий какой-то ребенок. Так странно реагирует на взрослых.

— Владимиром зовут.

Настя осторожно встала с кровати и на нетвердых ногах пошла к двери. Перед глазами у нее все прыгало. До этого она не проявляла талантов фокусника. Откуда такие чудеса? А может, показалось?

— Что нового? — Женька стоял около стеклянных дверей на первом этаже.

— Все в порядке, — сказала и сама себе не поверила. — Через пару часов она будет в отряде.

Голова снова кружилась, надоедливый запах вызывал тошноту. Черт, что за наваждение?

— Может, ты домой поедешь? — мрачно предложил напарник. — Тебя отпустят.

— А может, мы в отряд пойдем, узнаем, что творится на нашем гибнущем корабле? — зло парировала Настя, двумя руками распахивая двери на улицу. Ей стало не хватать воздуха. Душила паника — что все это значило? Решила для начала отвлечься. Все и правда могло оказаться простым совпадением. Никакого серьезного пореза у Ксюхи не было. Какое пострадавшее сухожилие? Сама себе четырнадцатилетняя девчонка такого ранения не нанесет.

Дети все были на месте. Сидели в коридоре и уныло играли в ассоциации. Увидев вожатых, повскакивали со своих мест. Настя не ожидала, что ее в отряде так любят. Для начала все кинулись ей навстречу. Девчонки наперебой хвалили и поддерживали, мальчишки сурово кивали, мол, если что, граница на замке.

Бурное обсуждение сегодняшнего дня вылилось в предложение попить чаю. Стол в игротеке тут же оказался завален родительскими подарками. Настя недрогнувшей рукой выставила выигранный сегодня кекс. Очень хотелось все поскорее забыть. Женька принес гитару.

В разгар веселья в дверь постучали.

Отряд сестры Стаса, Томы, все за глаза называли попугаями. Про них так и говорили: «Попугаи полетели». Их было три подружки — Тома Попугайчик, Ира Поседина и Вера Улыбина. «Старики». Им всем было под тридцатник, и ездили они в лагерь лет десять. Они всегда брали средние отряды. Они всегда были лучшими. Именно с ними все вечера просиживал Вовка. Ну, до того, как он вдруг решил, что в седьмом корпусе тоже неплохо кормят.

— Привет, Настя! — Тома поманила коллегу к себе.

Если Стас Попугайчик был высок и красив, то его сестра была самой обыкновенной. Низкая, круглолицая, улыбчивая. Курносый нос. Темные глаза с короткими ресницами. Среднестатистические темно-русые волосы, подстриженные невзрачным каре, с челкой, падающей на глаза. Во всем ее облике была приятная мягкость — мягкий овал лица, мягкая линия плеча, мягкие движения рук. Даже ходила плавно. К ее словам все время приходилось прислушиваться — говорила Попугайчик негромко.

Тома Насте нравилась. Она не могла не вызывать добрых чувств. Но увидев ее сейчас, Настя некстати вспомнила о лагерных пересудах — у Томы с Вовкой роман, вечера в корпусе малышей он проводит не только из-за ностальгических воспоминаний. Первый свой год Тамара проработала на одном отряде с Вовкой. Тогда-то они и познакомились довольно близко.

— Как Стас? — начала Настя издалека.

— Ничего с ним не будет, — произнесла Тома, мягко округляя рот на словах. — Он мастер влипать в истории и выбираться из них.

— А Толмачев ему помочь не может?

Вроде бы со Стасом они друзья. С чего старшему вожатому сдавать старинного приятеля?

Тома внимательно посмотрела на Настю.

— Про это ты можешь у него сама спросить, — аккуратно намекнула Попугайчик на то, что Вовка зачастил в первые отряды.

Настя почувствовала, что краснеет. С чего бы? Ничего ведь не произошло. Поцелуй — и тот не состоялся.

Тома понимающе кивнула.

— Я к тебе с другим.

Только сейчас Настя заметила, что на углу, перед поворотом к выходу из корпуса, топчется Ксюха. Ее длинная русая коса еще больше растрепалась. Виновница дневного шума прятала глаза и вообще вид имела потерянный.

— Я свою Машку забирала из изолятора, — говорила между тем Тома. — Меня попросили довести до корпуса твою красавицу.

— Спасибо. — Настя не знала, что делать дальше. Надо было как-то осторожно ввести Ксюху в отряд.

— Машка хочет с тобой поговорить.

А может, правда не торопиться? Отвести Ксюху в сторону, побеседовать. Если она склонна к суициду, то надо посоветоваться с психологом, следить за поведением…

— Я поговорю. — Настя уже была вся в мыслях о предстоящей работе.

— Вот, Маша, это Настя, — склонилась Тома к пришедшей с ней маленькой девочке.

Маша? Так вот о ком она! Это была та самая кнопка, что так боится вожатых. Особенно старших вожатых.

— Я вас оставлю. Ты Машу потом приведешь? — Тома переложила ладошку девочки из своей руки в Настину.

— Конечно! — А что она еще могла сказать?

Пальцы у Маши были холодные и вздрагивающие.

Тома не уходила, изучая грязный линолеум на полу.

— Да! — произнесла она медленно. — Вовка сказал, что у тебя умерла бабушка, но ты отказываешься ехать домой. Если тебе не хватает выходных, возьми мои. Я могу подменить, пару дней поработать на отряде.

— Спасибо.

Настя отрицательно помотала головой. Странно, что ее все спроваживают из лагеря.

Тома ушла, и Ксюха наконец отклеилась от угла.

— Ну, что? — начала Настя.

— Ничего, — фыркнула первая красавица отряда. — Толмачев велел передать тебе спасибо за мое чудесное исцеление. Как у тебя это получилось?

На этот вопрос Настя ответа не знала.

— Я потомственная ведьма, училась у бабушки всяким заговорам, — вздохнула она, мало веря в то, что говорит. Это была пустая отговорка. Впрочем, Настю она успокаивала.

Хорошо, что сама Ксюха спокойно восприняла невероятно быстрое заживление раны. Вот что Интернет и телевизор с детьми делают — они и правда верят, что волшебники живут за углом. У Насти же до сих пор руки дрожали, а в памяти вставал запах паленой веревки.

— Что говорит Вера?

— Говорит, что мазь с антибиотиком так быстро не действует, а я симулянтка.

— Она же сама видела рану.

— Видела… Но сейчас ее нет. Врач сказала, что верит только своим глазам, а не всякой чертовщине. Поэтому попросила в следующий раз эксперименты без нее ставить.

— Тебе перевязку оставили? — Настя коснулась Ксюхиного запястья. — Походи с ней пару дней, чтобы никого не смущать.

— Как ты это сделала?

Не удержалась все-таки. Любопытство — неистребимая женская черта.

— Понятия не имею, — честно призналась Настя. — И повторить не смогу.

— Это сделал он, — подала голос Маша.

— Кто? — спросили Ксюха с Настей одновременно.

— Он. — Маша ткнула пальцем в потолок. — Он пришел вместе с вожатым.

— Да кто же? — проявила нетерпение Ксюха.

— Толмачев. Она его боится, — ответила за малышку Настя. Ей еще не хватало тут божественных явлений и сплетен на эту тему. — Иди к остальным в игротеку. И не рассказывай никому, что ты уже выздоровела. Говори, что рана получилась неглубокая. Скорее всего, так и было. Крови много было, вот ребята и решили, что все так опасно. Женьке спасибо скажи, он вовремя жгут наложил.

Ксюха зябко передернула плечами, и только сейчас Настя заметила, что ее подопечная мокрая. На улице опять шел дождь. Неспешный, нудный летний дождь.

Настя сама не понимает, как все получилось. И с чего вдруг после смерти бабушки у нее проснулись способности врачевания? Или это вовсе не ее заслуга? Может, на Ксюхе все быстро заживает? У людей разные бывают способности.

— Переодеться не забудь, а то простудишься! — напомнила вожатая. Одно дело заговаривать раны, и совсем другое возиться с соплями. Их, как известно, что лечи, что не лечи, все одно две недели держатся. — Я скоро приду.

Настя приподняла руку кнопки, показывая, что у нее важный собеседник. И этот собеседник очень хотел с ней поговорить. Всю руку издергал.

— Он к ней приходил, — прошептала Маша, как только Ксюха отвернулась от них.

— Ты опять про вожатого?

— Большой и страшный.

Настя покивала, не зная, как еще отреагировать на странные слова девочки. Что поделать, если она боится взрослых…

— Это был старший вожатый. Володя, — терпеливо, в который раз, начала объяснять Настя. — Неужели ты его никогда не видела?

— Это был не старший вожатый, — требовательно потянула Маша Настю к себе, заставляя наклониться ниже. — Как в кино. Что-то огромное и без ног.

Сколько этой кнопке лет, что она смотрит фильмы ужасов? Или это из мультика? «Без ног, а дышит».

— Он вылетел из лампы? — попыталась сгладить странное утверждение Настя. Кажется, фильм назывался «Аладдин», и из лампы вылетал джинн.

— Нет, он пришел за тобой.

— Это был старший вожатый.

— Страшный. — Девочка проявляла непонятное упрямство. — Как дьявол. Лицо белое, а глаза горят черным. И волосы черные. Я таких в мультике про Геракла видела.

Насте было неудобно стоять, наклонившись к малышке, и она села на корточки.

— Ты Тамаре об этом рассказывала?

Маша сжала губы и помотала головой.

Версий происходящего было две. Либо в лагере началось массовое помешательство, в результате которого один ребенок видит галлюцинации, а другой вскрывает себе вены. Либо фильм «Обитель зла-4» будут снимать на широком берегу реки Киржач и новые спецэффекты тайно пробуют на детях.

— А почему ты пришла ко мне?

— Потому что он велел никому о нем не рассказывать. Только тебе.

Так, а вот это уже было интересно.

— Пойдем-ка.

Настя провела девочку в вожатскую, устроила на кровати, сама села напротив. Поискала глазами, чем бы угостить ребенка. Жаль, кекс отдан в общий котел, а то было бы чем покормить испуганное создание.

— Значит, вы с ним разговаривали?

Скорее всего, это был чей-то глупый розыгрыш. Но кому понадобилась эта кроха?

— Он сказал, что я его видеть не должна. — Кажется, Маша собралась плакать. — А раз вижу, то должна молчать.

— Все? — Странный розыгрыш. Бестолковый.

— Еще велел тебе передать, чтобы ты думала быстрее. И ехала домой.

Вовка — раз, Женька — два, Тома — три. Петра Петровича можно не считать — и так понятно, что он будет настаивать на ее отъезде домой. А теперь и неизвестный, которому стоит немного позагорать, чтобы своим демоническим видом не пугать маленьких девочек. Чем больше народа желало, чтобы она уехала, тем меньше этого хотелось самой Насте. Из чувства упрямства. Ей постоянно твердили, что надо слушаться маму. Время слушаться пришло.

— Это был дьявол, да? — всхлипнула Маша.

— Знаешь, дьявол обычно не передает поручение, а быстренько отбирает душу и улетает, — попыталась пошутить Настя. — Это была чья-то шутка.

— Но девочка, которая со мной лежала, ничего не видела.

— Может, уснула?

По Машиным глазам было понятно, что Ксюха не засыпала. Она действительно не видела того монстра, что беседовал с ее соседкой по палате.

Душу кольнуло неприятное воспоминание вчерашнего дня — Вава с Марусей вызывали Вельзевула. Неужели у них получилось? Если это так, то вызванный дух должен висеть над душой у них, а не охотиться за Настей и тем более не пугать несчастную Машу. Вот в чем дело — она помешала гаданию! Может, поэтому у демона оказался неправильно записан на бланке заказа адрес. Но в аду ведь сидят не дураки. Все однонаправленно — кто вызвал, тот и отвечает. Отвечает за возвращение демона обратно. А если это не произошло, то вызванный застревает на планете Земля со всеми вытекающими последствиями.

— Он сказал, что его никто не может видеть. Я маленькая, поэтому и увидела. А еще он сказал, что я могу пожелать все, что угодно.

— Здорово! Ты пожелала? — Настя отвечала машинально. Она не понимала, что происходит.

Маша потупила глаза. Настя неожиданно догадалась о желаниях. Конечно, если кроха сейчас здесь, значит, захотела выздороветь и, наверное, чтобы приехали родители.

— Мама с папой уже едут? — тихо спросила Настя.

— Они завтра будут.

Некто откупается от девочки исполнением ее желания.

— Желание было одно или три?

— Он сказал — одно.

А еще Настино желание вылечить Ксюху. Оно тоже осуществилось. И никаких чудес с внезапно проснувшимся даром ворожбы. Просто некто стоял за ее спиной. Или сейчас тоже стоит?

— Спасибо, — Настя на всякий случай огляделась, не висит ли где в углу очередной призрак. — Думаю, больше он к тебе не придет. Вряд ли монстры большие любители выполнять желания детей. — Из чемодана она достала зонтик. — Пойдем, я провожу тебя до корпуса. И никого больше не бойся. Если кто и был, то больше не придет. Тебя испугается.

Маша бледно улыбнулась, в глазах ее мелькнула хитринка. Нет, девочка ничуть не испугалась, она даже была не прочь, чтобы ее желания еще раз исполнились. Ведь ничего у нее за это не просят…

Когда Настя вернулась, все уже переместились в палату девчонок. Ее опасения не оправдались — Ксюху не спешили в ярости рвать на части, обвинять в смертных грехах, гнать на медные прииски исправлять ошибки. День обещал закончиться мирно.

В женском туалете Настя вынула из-за мусорного ведра скомканный лист ватмана. Конечно, никого Вава вызвать не могла. Никакая сила тьмы не явится на зов трех пятнадцатилетних дурочек. Да и с чего она взяла, что появившийся перед Машей дух именно Вельзевул? Их там 72 князя тьмы, которые управляют несколькими миллионами мелких тварей. Принять они могут какое угодно обличье, от лисы до бабочки. По крайней мере десятилетний ребенок может испугаться легко.

Бледный, с горящими глазами и черными волосами. Жалко, что образы чертей не вывешивают в сводке «Их разыскивает милиция», было бы легче распознать, кто из них кто.

Настя заглянула в палату, увидела весело прыгающих Ваву с Марусей. Если кто Машу и разыгрывал, то это были не они. И с потусторонними силами у них проблем явно нет. Слишком уж беззаботными выглядят.

Женька бросил на нее тоскующий взгляд. Переживает. Вечером снова заведет разговор об отъезде.

А чего она не едет? Два дня ей точно дадут, а то и три. Отдохнет от всех, отоспится. На похороны можно и не идти, если маме так этого не хочется.

«Если что-то начнет происходить странное, сообщай!»

Мамочка, а что ты имела в виду? Некстати вспомнилось странное поведение Вовки. То он лез целоваться и обниматься, то не замечал; то говорил, что все будет плохо, то пытался помочь. Может, самое время звонить маме? Странности налицо. А при чем здесь бабушка?

Ладно, допустим, мать не пускала Настю к бабушке, потому что считала ее ведьмой и боялась, что это проклятье перейдет к дочке. Но ведь для этого надо быть рядом в момент смерти, заглянуть в глаза, подержать за руку — какие там еще могут быть ритуалы? Скорее уж мама заразится демонизмом, чем внучка, она с бабушкой больше и дольше общалась.

Настя прижала к груди ватман.

Не надо держать за руку. Бабушка просто оставила внучке наследство, и вот теперь все хотят, чтобы она приехала домой и расписалась в его получении. И даже не все. А само наследство ее торопит. И выглядит оно черноволосым красавцем без ног? Демон, черт, Вельзевул? Времени у него немного, да и силы ограниченны. Сейчас он продемонстрировал свои способности. Заставил Вовку обратить на нее внимание и выгнал Стаса. Он манипулирует людьми. А все для чего? Чтобы она испугалась и поехала домой?

Из какого-то прекрасного далека, из другой жизни, где светило солнце и смеялись дети, раздался звук горна. Отбой. Настя поднялась на ватных ногах.

Семьдесят два князя тьмы, семь миллионов приспешников. Интересно, как его зовут?

Вечерняя жизнь закрутила Настю. Пришедшие в туалет девчонки стали наперебой успокаивать свою любимую вожатую, наобещали ей массу всего неосуществимого. Они думали, что она переживает из-за Ксюхи.

Но ее беспокоило не это. Она еще помнила, с каким жаром шептала слова в перебинтованное запястье. Помнила пульсацию чужой боли под ладонью. Все это не могло только показаться. Рана была, а потом ее не стало.

Пора идти звонить? Здравствуй, мама, вот и твоя дочь — ведьма? Что делать дальше? Метлу ей пришлют по почте? «Нимбус 2000»? Теперь она сможет наводить страх на округу, устраивать гонки с ночными совами и соревноваться в фигурах высшего пилотажа с асами?

Настю передернуло. Она не понимала, что ей пытались передать в наследство, а поэтому не собиралась это брать. Это было страшно в своей неизвестности. Примет она наследство — и что? Каждую неделю будет обязана летать на Лысую гору? Пойдет регистрироваться куда-то там, что она тоже ведьма? Начнет давать объявления в газеты: «Ясновидящая Серафима снимет сглаз, наведет порчу»? А как же ее жизнь? Такая хорошая, такая привычная. Насте не хотелось ничего менять, ей все нравилось. Может, мечталось о чуть большем внимании к себе, хотелось быть значимой. Но не так. Хотя кого она обманывает? Уже все было — и косые взгляды из-за того, что слишком пристально смотрит и вроде бы может наложить «сглаз», и предчувствие вызова к доске, и угадывание желаний. Даже в институт она поступила по наитию. Однажды открыла каталог учебных заведений, и сразу выпал пед. Что ее спросят на собеседовании, она и так знала. Значит, все предпосылки были, оставалось дополучить чуть-чуть, могучего покровителя и помощника…

Укладывался первый отряд сегодня особенно бурно и долго. Все четыре палаты хотели поговорить с Настей, убедиться, что она больше ни на кого не сердится. Поэтому посидеть по двадцать минут пришлось у всех, послушать, как Женька поет о пиратах и дальних странах за горизонтом, рассказать девчонкам о своей первой любви, убедить, что их мальчик мимо ни за что не пройдет.

Ермишкин еще что-то вещал своим подопечным, когда Настя уже освободилась и пошла к себе в комнату. Судя по тишине в вожатской, Наташки еще не было, хотя на половине второго отряда вроде бы все было спокойно, никто не разговаривал. Наверное, уснула у своих. Наташка часто так делала — пока укладывала, засыпала сама.

— Где мой кекс?

Вовка сидел на ее кровати, закинув ногу на ногу, вертел в руках брелок с ключами, но не так раздраженно, как в кабинете у начальника, а скорее от нечего делать.

— Съели. — Настя обошла свою кровать и села около стола. — Лечила расшатанные нервы. А тебя разве у малышей не покормили?

— Там уже все спят. Посмотри на время!

Ого! Час ночи! «Старички» не любят долгих посиделок.

— Знаешь, что во второй смене мы будем ставить вожатский спектакль?

Ей об этой традиции уши прожужжали. Всем детям хотелось, чтобы их вожатый сыграл главную роль.

— Взяли «Али-Бабу и сорок разбойников». Есть такой радиоспектакль. Не слышала? Там еще Табаков Али-Бабу озвучивает.

— Слышала. — Настя вглядывалась в ухмыляющееся лицо Вовки. Что-то он затеял.

— Макс Первый, напарник Томы, сыграет Хасана, я Али-Бабу. Хочешь стать женой Али-Бабы?

Предложение было неожиданным. Если ей что-то и светило в этом раскладе, то лишь подтанцовка, а тут такой почет и уважение. Да, конечно, ей очень хотелось сыграть одну из главных ролей. Это вышло бы заметным повышением. Она бы тоже могла появляться в компании «старичков», Вовка бы проводил с ней больше времени.

— Как Валя скажет, — не стала преждевременно радоваться Настя. Музыкальный работник Валентина была дамой строгой, со своим творческим видением. Если Настя ей не подойдет, то никакой Вовка ничего сделать не сможет.

Толмачев улыбнулся. Нехорошо так. Словно не эмоцию демонстрировал, а зубы показывал. Какие они у него белые и крепкие, если что, кого угодно поперек перекусит.

— Скажет, — покивал Вовка.

— Если так, то, конечно, сыграю. — В конце концов, с чего она взяла, что Вовка демон? Ничего проклятого в нем нет. Обыкновенный. Как всегда.

— У тебя получится.

Старший вожатый смотрел на нее, и Насте вдруг захотелось подойти, сесть рядом. А лучше обнять. Любовь не любовь, но Вовка ей очень нравился.

— Ты ведь на педагога учишься, а значит, очень артистична. Красивая. Я видел, как ты танцуешь. Не комплексуй, и все у тебя получится. Я долго присматривался. Все не верилось, как ты могла оказаться в нашей глуши. У тебя с детьми отлично получается справляться.

Настя почти уплыла в туманную даль блаженства от этих слов, но какая-то заноза в голове все предупреждала — будь осторожна!

— Я что-то не пойму, — пробормотала она, пытаясь вырваться из очарования мужского голоса. — Это признание в любви?

Казалось, Вовка обиделся.

— Все вокруг это заметили, одна ты делаешь вид, что ничего не происходит. Я очень люблю тебя!

Настя опешила. Крикнуть в ответ: «Я тоже!» — не получалось. Вовка ей нравился. Но она боялась вклиниться в уже устоявшиеся отношения, предчувствуя массу сложностей.

— Что же ты молчишь?

Сначала ей показалось, что колдовские черные глаза притянули ее к себе, что она сама не заметила, как оказалась на кровати рядом с Толмачевым. Но нет, она все еще сидела на стуле, это он подошел к ней, навис, прижав к спинке.

— Ты не веришь мне? — жарко шептал Вовка. — А я ведь о тебе давно знал, верил, что ты появишься. Вот такая. Сильная, уверенная. Красивая. Я теперь спать не могу, все время брожу около твоего корпуса. О сегодняшнем можешь не беспокоиться, тебя никто не тронет. Тебя вообще никто никогда не тронет. Все теперь будет зависеть только от тебя. Ну, скажи, что ты любишь меня! Что хочешь быть со мной. На всю жизнь!

Он резко сдернул ее со стула, прижал к себе. Слабым эхом билась в голове тревожная мысль, что сейчас сюда придут другие вожатые, что все это придется как-то объяснять.

— Ты не представляешь, что ты для меня значишь. Столько лет один. Как проклятый. И вдруг — ты. Как спасение. И я понял — все это время я ждал только тебя. Вот такую. И все сразу стало неважным. Одно слово. Скажи!

Жар, с которым все это произносилось, пугал. В каждом слове было столько страсти, столько отчаяния, что вся Настина жалостливая душа готова была кричать: «Да! Я буду с тобой!» Но что-то мешало ей это сказать.

А Вовка уже опустил ее на кровать, тяжело навалился сверху, жадно гладил тонкими пальцами лицо, смотрел так, словно не мог насмотреться.

— Ты невероятная, — жадно шептал он. — Ты не могла здесь появиться. Такие должны ходить по небу, а не по земле. Тобой можно только восхищаться. Ты ангел, и я не могу даже рядом с тобой встать. Но вот она — ты. Позволь мне только коснуться тебя! Позволь стоять рядом и смотреть.

— Подожди! — шептала в ответ Настя.

Его слова кружили голову. Она уже не чувствовала своего тела. Оно, как проклятое зеркало, начинало повторять его движения. Он ее обнимал, и она к нему прижималась. Он вел рукой по плечу, по груди, и она выгибалась, чтобы ему удобней было отодвинуть ткань сарафана. И он целовал ее. Настойчиво. Страстно.

Что должно было произойти дальше, Настя уже не понимала. Все вокруг заполнил его шепот:

— Я люблю тебя. Ради тебя я откажусь от всего. Все уже забыто. Все столетия, тысячелетия боли и отчаяния. В этом мире больше не будет страданий. Мы искупим их. Скажи только слово, что ты согласна. Мы вдвоем — и мир ляжет к нашим ногам. Я все сделаю, чтобы ты ни секунды не пожалела о своем выборе. И это будет правда. Скажи!

Его слова ядом вливались ей в уши. Он закрывал ей глаза ладонью, губы запечатывал своими губами. Она задыхалась. Сознание ускользало. Они уже были не в маленькой вожатской комнате на скрипучей неудобной кровати. Они уже неслись между звезд. В лицо бил ветер, гудели, проносясь мимо, вселенные.

«Да! Только с тобой!»

Мысленно она уже кричала это. Но грудь полнилась жаром, говорить было невозможно, воздуха не хватало. Из кружений галактик вокруг нее выплыло лицо. В темных глазах было столько любви. Его рука потянулась, чтобы коснуться ее лица. Узкая ладонь с тонкими нервными пальцами. Пальцы чуть подрагивали.

Он хочет ее, и это так прекрасно! Остается только согласиться. Если не сказать, так кивнуть.

Настя на мгновение закрывает глаза. И вдруг… Как вспышка. Она с Вавой и Марусей сидит около мистической палатки и гадает старшему вожатому. У нее на ладони лежит его рука. Небольшая крепкая ладонь с длинными узловатыми пальцами — знак гармонии и уверенности в себя.

— Настя! Ты свет в моем бесконечном проклятье.

Очарование уходило. Настя распахнула глаза, пытаясь выбраться из-под навалившегося на нее тела.

— Да? Да? — требовательно задавался вопрос. — Конечно, да!

— Нет! — Настя уперлась в плечи, заставляя Вовку приподняться.

Взгляд был испепеляюще черен, темные брови нахмурены, тонкие губы обнажились в злой ухмылке. Это был не Толмачев. Белая кожа, остановившиеся темные глаза, густые черные волосы, развевающиеся от невидимого вечного ветра. Существо было обнажено. Кожа его была обжигающе горячей. Настя чувствовала этот жар там, где существо так страстно прижималось к ней.

— Да… — протянуло существо, торжествующе улыбаясь. — Ответ — да! Мы будем вместе, Настя. Я сделаю тебя бессмертной.

Он снова склонился, собираясь поцеловать Настю. Прямо над собой она увидела ненормальные змеиные глаза с холодной желтой радужкой и вертикальным зрачком. Между синюшными губами промелькнул раздвоенный на конце язык.

— Ну, здравствуй, Настя, — усмехнулось существо. — Вот мы и встретились. Отвечай: «Да!»

Ужас и отвращение заставили ее забарахтаться на кровати, завизжать. Она билась, отчаянно выворачивая голову, орала, тратя последний воздух из легких. Теперь она тоже видела то, о чем рассказывала девочка Маша.

Неожиданно кошмарное видение закончилось. По глазам ударил яркий свет, комнату заполнили голоса.

— Какой бес в тебя вселился?! — орал Женька, удерживая Вовку в стороне от Насти.

— Пусти! — рвался вперед Толмачев.

Набежавший на него из коридора Николай Сергеевич через голову низкого Ермишкина ударил старшего вожатого по лицу. Вовка отлетел к столу и затих.

Наташка дала Насте воды. Руки ходили ходуном, полстакана пролилось. Она пыталась одернуть на себе сарафан, но от волнения никак не могла подцепить подол — неверное движение уводило руку в сторону.

Вовка держался за разбитую губу, тяжелым взглядом осматривая присутствующих. Запоминал.

— Уходи, — тихо произнес Женька, специально встав между Настиной кроватью и столом. Если Вовка сделает шаг мимо двери, он его не пропустит.

— Ты об этом пожалеешь, — выдавил из себя Толмачев.

— Как бы тебе не пожалеть, — хорохорился Женька, но вид при этом имел не победителя, а побежденного.

Вовка ухмыльнулся. Обыкновенно так. Как обычно это делал. Подвигал челюстью, проверяя себя на наличие увечий. Николай Сергеевич растерянно потер кулак. Толмачев вышел. Слышно было, как он отпирает дверь корпуса и тихо прикрывает ее за собой.

— Это не Вовка, — прошептала Настя, справившись с дрожью и ровнее садясь на кровати.

— Ладно, — одним словом сворачивая возможные обсуждения, произнес Николай Сергеевич. — Поздно уже. Нат, глянь, никто не проснулся?

Цветкова покорно вышла из комнаты. Все, что нужно, она узнает чуть позже.

Настю передернуло запоздалой реакцией на испуг. Ермишкин не смотрел на нее. Стоял, хмуро уставившись себе под ноги, пытался уложить сегодняшнее событие в своей голове.

— Женя, — жалобно позвала Настя.

— Сейчас приду.

На прямых ногах вожатый подошел к окну и вывалился в дождливую темноту. На Настю сквозняком дохнуло могильной сыростью размытой почвы. От запаха неприятные мурашки пробежали по спине.

— Дверь закрой, — донеслось из ночи.

Настя побрела в коридор. Хотелось обнять себя крепко-крепко, чтобы выгнать изнутри мелкого дрожащего зверька. Страх. Ей было по-настоящему страшно. Все еще хотелось убедить себя, что это был Вовка. А страшное существо всего лишь ей померещилось. Но если так, то как Вовка попал в корпус? Через окно. Не постучал в дверь, как делал обычно, не позвал, чтобы впустили. Долго сидел? Вряд ли. Но при этом одежда его не была мокрой, хотя на улице дождь и все в корпус приходили мокрые. Кеды его должны были оставить грязные следы на полу. Опять ничего. Словно он перенесся из своей комнаты сюда. И с чего вдруг всегда спокойный рассудительный Толмачев кинется на нее с объятиями и с выбиванием признаний? Ответ один — это не он. Это кто-то страшный, кого ухитрилась увидеть девочка Маша. Демон или кто-то другой, кто хочет быть всегда с ней. Все по Лермонтову. Остается только умереть. Как бабушка.

Настя закрыла дверь, вернулась, поискала в чемодане сотовый. Телефон в лагере был не нужен. Звонить ей особенно некому, ждать чьего-то звонка она тоже не собиралась. Никто из вожатых трубки с собой не носил — аппараты легко терялись, разбивались, тонули в речке. Включали их, если надо было кому-то позвонить. А Насте сейчас очень надо было услышать мамин голос.

Она не сомневалась, что дома у нее никто не спит. Бабушку не любили, но смерть — это всегда смерть.

— Настя, что? — сразу крикнула в трубку мама.

Из головы тут же высыпались все слова, что она собиралась произнести.

— А у вас что? — Мама впервые себя так вела, Настя не понимала ее.

— Все нормально. У тебя что-нибудь болит?

— Голова, — неловко пробормотала Настя.

«Прости!» — прошелестело в воздухе. Настя испуганно прижала к себе трубку, оглянулась. Около окна стояла ее бабушка. Такая, какой Настя ее запомнила. Невысокая, с бледным морщинистым лицом, в платке, скрывающем реденькие седые волосы, с внимательными карими глазами.

Настя попятилась, споткнувшись, упала на кровать. Ей хотелось поднять руку, чтобы убедиться, что перед ней фантом, призрак, ее собственная фантазия. Но она не шевелилась, боясь узнать обратное.

— Настенька.

Бабушка сложила руки на животе, чуть склонила голову к правому плечу. Этот простой, до боли узнаваемый жест заставил Настю обмереть от ужаса. Это была не фантазия. К ней и правда пришла ее бабушка.

— Тяжко мне уходить вот так, душа мается. Помоги. Возьми мой гостинчик. Хороший. Пригодится.

Из телефонной трубки тараканьим писком доносился мамин голос. Она рассказывала, кого удалось найти, кто приехал, кто помог. Что хоронить решили в деревне. Что местный священник согласился провести обряд.

Настя медленно закрыла глаза и так же медленно открыла. Бабушка приблизилась. За ее спиной возник черноглазый.

— Возьми его от меня. Он помощником будет. Не обидит. Ваши судьбы теперь повязаны.

А мама уже рассказывала, как она всю жизнь боялась, что бабушка Настю «испортит», ведь бабка была ведьмой, с демонами зналась. Они ей указывали, что делать, как людей лечить и как им вредить. Что бабушка в приступе откровенности сама рассказала, как однажды, когда она сама была маленькой, встретилась ей старуха. Как повела ее старуха на перекресток, как кричала какие-то слова. И как потом эта старуха ругалась — что-то не получилось. На следующую ночь черт понес маленькую бабушку снова на тот перекресток, было как раз полнолуние. Все слова она не запомнила, но ей как будто кто подсказывал. И явился на ее зов демон. С тех пор он всегда с ней. И что этого демона перед смертью надо бы передать. Как только мама об этом услышала, она тут же забрала Настю. Никто так и не знает, говорила бабушка правду или все придумала, но Насте надо вести себя ближайшие сорок дней осторожно. Сходить в церковь, приглядываться к людям.

— Настя, внученька.

Тяжелая шершавая ладонь опустилась Насте на лоб, погладила по голове.

— Тяжело мне, освободи.

В какой-то детской книжке это было — если ведьма вызывает демона и не отправляет его обратно, то он потом вечно служит ей.

— Пускай уходит, — через силу произнесла Настя.

В глазах демона застыла вечность. И эта вечность манила к себе. Все то, что он обещал, снова зазвучало в ее голове. Бессмертие, блаженство, власть. Все то, что она хотела. Но как он мог так ее обмануть? Зачем предстал в образе, который она так желала? Это было подло! Он не смел пользоваться ее тайными фантазиями. Не было никакой любви. Все обман. Он получит согласие и станет через нее совершать что-то мерзкое — губить, рушить, развращать. Нет, не нужна ей такая власть. Не нужен ей такой демон. Ведь это из-за него тогда бабушку бросало по комнате, так что все оказалось перевернуто. Видимо, она пыталась отказаться. Видимо, ее отказ не был принят.

— Алло! Алло! Настя! — звала мама.

— Хорошая моя, — ворковала бабушка. — Куда же от этого денешься? Судьба наша такая. По роду передается. Ты своей внучке потом оставишь.

Некстати вспомнилось изображение ведьмы, летящей на метле на шабаш. Что, и так всю жизнь?

— Настя! — кричала мама.

— Настенька, — шептала бабушка.

Демон прожигал ее взглядом. Он обещал выполнить любое желание.

— Насть, ерунда какая-то, — вошел в комнату Женька.

Настя вздрогнула.

— Бери! — растаял в воздухе голос бабушки.

— Мам, я потом перезвоню, — пробормотала Настя в трубку, давая отбой.

— Вовка сидит в корпусе у малышей и ничего не помнит. — Женька нахмуренно смотрел в пол. Кеды его оставляли размытые рубчатые следы. — Говорит, выходил на полчаса лагерь проверить, а потом вернулся. В темноте налетел на куст, расцарапал лицо…

— Женя, — Настя сползла с кровати. — А ты веришь в демонов?

Ермишкин остановившимся взглядом посмотрел на напарницу.

— Завтра поговорим, — вздохнул он и вышел.

Прибежавшая после обхода корпуса Наташка тоже ничего не смогла вытянуть из Насти. Та все повторяла, что это было наваждение, что завтра они во всем разберутся.

На следующий день опять был дождь. Серое унылое небо рождало тоску и нежелание выходить на улицу. Ребят усадили смотреть фильм. Вожатых экстренно вызвали к начальнику.

Вчерашние прыжки через окно и фокусы со стеклом не прошли даром. Стаса выгоняли, вожатым первого отряда делали строгий выговор. Вовка демонстративно в их сторону не смотрел. Настя же упрямо сверлила его взглядом, отлично понимая, что это месть. Стас ей нравился. И тем, кто умел читать не только то, что написано, но и людские души, это было хорошо известно. Она даже знала, кто будет следующим в этом списке. Толмачев. Выгнать его, конечно, не выгонят, но здоровье попортить могут.

— Сидит, как будто ничего не было, — пыжилась от знания тайны Наташка. — Мог бы и замять дело ради такого скандала.

— Он не мог, — ответила Настя и покосилась на Женьку. Тот молча изучал свои драные кеды.

Знать бы, как демона зовут, можно попробовать отправить его обратно. Нужен перекресток, полнолуние и имя. А еще слова. И как можно скорее, пока он не развалил весь лагерь. Не утопил его в бесконечном дожде.

Тягучий день завершился скандалом. Просидевшие из-за дождя в корпусе ребята к вечеру взорвались нерастраченной энергией. Пока мальчишки бесились в палатах, а девчонки устроили забастовку в душевой, пока Настя гоняла особо резвых по коридору, незаметно подкрался очередной скандал.

— Получай!

Сначала в корпус вошли двое мокрых парней из ее отряда, следом за ними, неумолимый, как Каменный Гость, шествовал Толмачев.

— Седьмой отряд, палата девочек, — сводкой происшествий отчеканил Вовка. — Не знаешь, что они там делали?

— Сказки на ночь читали, — огрызнулась Настя, отправляя мальчишек на их места.

Это было только начало. Даже не стоит пытаться спрашивать, с чего вдруг два здоровых лба, полсмены не смотревшие в сторону «малышей», заявились в незнакомый отряд. Они не ответят. А вернее, ответ бы их звучал приблизительно так же, как и Ксюхин: «Сами не понимаем, как вышло».

В час ночи ее словно что толкнуло, и она пошла по палатам. Две кровати пусты. Исчезли те же самые мальчишки.

Она стояла, глядя в темное окно, и понимала, что придется сдаваться. Ей в любом случае надо отработать две смены, иначе диплома не видать. А как тут отработаешь, если тебя вот-вот если не посадят, так уж выгонят точно. Да и дети могли пострадать. И если на характеристику и оценку за практику ей было плевать, то другие страдать из-за ее борьбы с семейными проклятиями не должны.

Настя стояла в раздумьях в коридоре, когда раздался стук в дверь.

Старший вожатый. Ну, конечно! Не спится, голубчику. Сейчас ее опять будут обманывать.

Она медленно шла к двери, не зная, что сказать. На крыльце горел фонарь, он бросал желтый свет на Вовкин затылок, делая лицо черным.

Кто это был сейчас? Демон? Вожатый?

— Подожди немного, — громким шепотом произнесла Настя. — Ключ принесу!

Она побежала в вожатскую, заглянула к парням.

— Николай, вы не впустите Володю? А я к Наташе пойду.

Вожатый второго отряда быстро, по-спортивному поднялся. Вопросов у него не было.

— А где Женька? — Настя осторожно вошла в комнату, присела на краешек кровати. В душе пульсировало неприятное чувство тревоги.

— К брату пошел в рубку.

Хорошо это или плохо, Насте сообразить не удалось.

— Как дела?

Вовка застыл на пороге. Вид у него был уставший.

Настя с Наташей быстро переглянулись.

— Вроде все спят, — протянула Цветаева.

Если говорить, то сейчас. Это же ЧП. Ночь. Двоих нет. Куда их понесло? В поселок? Кого они там встретят? Вернутся ли?

Старший вожатый, прищурившись, смотрел на Настю. Но она чувствовала другой взгляд. Тяжелый. Прожигающий насквозь. И так страшно было поднять глаза, опять увидеть, пережить вчерашний ужас. Ой, не надо!

— Только что обошла палаты, — через силу произнесла Настя. — Все в порядке.

Демон стоял рядом с Вовкой. Губы его кривила злая усмешка. Хотя ему, наверное, сейчас не очень весело. На земле, без хозяина, без возможности вернуться домой. Попади Настя в такую историю, она бы тоже злилась.

Демон медленно протянул руку и легонько ткнул Вовку пальцем в затылок. Вожатый поморщился.

— Голова у меня что-то болит, — пожаловался он, тяжело припадая к косяку двери.

— Надо думать, — еле слышно фыркнула Наташка.

— Тебя проводить? — Николай Сергеевич встал вполоборота, выпуская старшего вожатого в коридор.

Настя закрыла глаза. Кто следующий?

Как только Николай Сергеевич вернулся, Настя снова пошла по палатам. Мальчишки были на месте. Они даже ровно дышали, словно никуда и не ходили. Успели уснуть? А может, они никуда и не исчезали, просто кто-то сделал так, чтобы она их не видела?

Сорок дней. Вряд ли у демонов есть кодекс чести. Что-то типа — детей и стариков не трогать. Тронут и глазом не моргнут. У них своя игра. Им чем больше жертв, тем лучше. Но что он хочет? Заключить с ней союз? Потребовать, чтобы его отпустили? А может, он просто развлекается, путая планы людей, разрушая установившиеся связи, сталкивая тех, кто не должен был столкнуться.

Настя вышла из палаты. По стене шоркнула тень. Или это перед фонарем на улице пролетела ночная бабочка, задела крылом железный каркас вокруг матового стекла? Бабочка… Раньше ее что-то мотыльки не пугали. А теперь разлетались. Ну, конечно! Днем до нее добраться невозможно. Но есть ночь. Темное время суток. Когда мрак поселяется в каждом закутке. Когда так легко из души вынуть лето и солнце, а взамен вложить зиму с вечными сумерками. Когда обманные видения выдаются за правду. Когда кажется, что ты слышишь крики всех умирающих в мире, чувствуешь всю боль земли, а в тебе одно лишь равнодушие и лень. Когда не веришь ни в кого, особенно в себя, и остается только принять то, что тебе говорят. А говорят так сладко, так искренне и просто:

— Пойдем со мной. Пойдем! Ничего не бойся. Скоро ты увидишь, что страхи — пустота. Не будет ни вершин, ни бездн, я спрячу тебя от всех невзгод. Я могу все. Я подарю тебе вечность. Все то, что ты здесь называла любовью и страстью, покажется смешным. Это шутовское кривляние. Ты познаешь со мной, что такое страсть. Что такое настоящая жизнь.

Она это все хорошо представила. Алые от солнца облака, горы, обрывы и далекий замок в туманном мареве. В последний момент почему-то подумалось, что никто ее долго нести над этой бездной не будет. Уронит невзначай, а потом скажет, что сама попросила.

Ну, хватит!

Настя хлопнула ладонью по выключателю. Коридор озарился мутным желтым светом.

— Еще тебя успокаивать, — выглянул из вожатской Николай Сергеевич.

— Показалось, крыса… — прошептала Настя, выключая свет.

Руки у нее тряслись. Было по-настоящему страшно. Прислушалась — тихо. Все спят. А все ли?

Кажется, пришло время воспользоваться полученными в детстве знаниями и уже хоть что-то сделать. Бабушка обрела свой «подарок» на перекрестке. Там же его и надо возвращать.

Она сменила сарафан на джинсы и рубашку, накинула ветровку. Носки, кроссовки. Хорошо бы иметь с собой крест. Но на нет — и суда нет.

Что может понадобиться еще? Прислушалась к тишине вокруг и к страху внутри себя. Вчера в изоляторе нужные слова появились в ее голове сами. Ладно, ей их нашептал демон. Но сейчас она очень надеялась на свою интуицию. Чутье не подведет. Все-таки потомственная ведьма. Хоть и не обращенная.

— Ты куда? — удивилась Наташка неожиданным приготовлениям к ночной вылазке.

— Настроение дурацкое. Прогуляюсь.

— Толмачев уже спит, — отозвался из своей комнаты Николай Сергеевич.

Настя поджала губы. Если все закончится мирно, то драку с Вовкой все равно придется как-то объяснять. Но об этом потом, потом. Только бы никто больше не пострадал.

Настя вышла из корпуса. Посмотрела направо-налево, на тускло освещенные мокрые дорожки. Отяжелевшие от влаги кусты наклонились, словно преграждали дорогу.

Семьдесят два князя. У каждого свой облик. Недавно у Настиной группы закончился курс «Основы религии». Про демонов преподаватель почему-то говорил особенно много. Вельзевул является в виде огромной мухи. Асмодей, демон разврата, имеет три головы — барана, человека и быка. Чаще всего именно он сбивает людей с пути истинного. Но если сейчас в лагере бесчинствует именно он, то человечество должно спать спокойно, на измены никто никого не толкает. Есть еще Ваал, с головами человека, кошки и лягушки, на паучьих ножках. Может наделять мудростью. Вот бы такого в помощники! Но нет, здесь что-то попроще. Из всей этой когорты только Люцифер имеет облик человека, прекрасного юноши или ребенка. Но в аду тогда должно было все развалиться, если на восемьдесят лет его лишили императора. Хотя у Люцифера был дружок, звали Велиал. Тоже мог являться в образе человека. Любит лгать и толкать людей на обман. Подбивает людей совершать греховные поступки. Вроде бы все сходится. Кроме одного. Вряд ли маленькая девочка притащила с собой на перекресток жертвоприношение. А такого уровня демоны без жертвы не являются. Значит, демон был попроще, и узнать его имя будет почти невозможно.

За размышлениями Настя и не заметила, как миновала темный корпус администрации, как оставила за спиной хозяйственный двор. Единственное место, более-менее похожее на перекресток, — это въездные ворота. Место, где все решается. Либо ты здесь, в лагере, либо за его пределами.

Ворота сейчас были закрыты, но каждый знал, что в любом заборе есть дырки. Были они и здесь. Стоило только немного пройти налево. С двух сторон от ворот сторожили покой лагеря разбитые статуи. Барабанщик, горнист или девушка с веслом — сейчас уже не догадаешься.

Настя постояла около них, пытаясь представить, сколько всего пережили эти каменные изваяния, сколько видели их равнодушные гипсовые глаза. Точь-в-точь памятник вечным демонам. Постоянным и безразличным ко всему.

Настя сунула руку в карман. Звякнула мелочью. Подойдет.

Она стояла за воротами, повернувшись лицом приблизительно в ту сторону, куда ежедневно падало солнце. Темные кусты притихли, предчувствуя грядущие события.

Настя собрала мелочь в кулак.

Как же его зовут? Опять вспомнилась бабушка. Вряд ли она с легкостью могла произнести Вельзевул или Люцифер. Должно было быть что-то попроще. Как она обычно ко всем обращалась? Милый да голубчик. Еще деточка.

Деточка. Не очень солидно. Но на собственное имя обижаться последнее дело.

Настя встряхнула монетки. Оплата за переход из этого мира в иной. Еще, наверное, что-то нужно начертить на земле. Круг, пентаграмму или пятиугольник. Пускай будет круг. Она провела перед собой мыском кроссовки. Мокрая земля чавкнула, соглашаясь с таким обращением.

Пока поворачивалась, делая границу, невольно сместилась ближе к деревьям. С поникших листьев падала ночная влага. Настя последний раз сжала кулак, мысленно дала себе приказ: «Ну, давай!» — и бросила себе под ноги веселые монеты.

— Появись! — негромко позвала она. — Деточка!

Показалось, в вершинах деревьев что-то зашуршало. Она подняла глаза, а когда вновь посмотрела перед собой, то ночь стала вдвойне темней. Неприятный страх струйками яда разлился по венам, похолодил грудь. Настя впилась в темноту и глазами и слухом.

— Встань передо мной, посланник ада! Приди! Не прячься!

Голос ее звучал неуверенно, потому что она не знала, кого зовет. Если эти демоны настолько глупы, что приходят по зову маленькой девочки и соглашаются многие годы быть у нее на посылках, то их, наверное, очередь стоит на проход в этот мир. А ну как придет, да не тот. Еще и с чужим разбираться.

— Ты больше мне не помешаешь, — с нажимом произнесла Настя, невольно снова поднимая глаза к деревьям. Тонкие белые стволы осинок серебрились в темноте. — Не перешагнешь ворот этого лагеря! — Для убедительности она махнула рукой в сторону забора, чтобы у демона не возникло сомнений, о чем она говорит. — Не станешь портить жизнь моим друзьям!

Называть или нет всех поименно? Потому что кое-кому пощекотать нервы не мешало бы. Но не будем мелочиться. Мир — так на всей земле.

Для острастки была приготовлена коронная фраза: «И чтобы я тебя больше не видела!» Но произносить ее Настя не стала. Пускай все становится так, как было раньше.

Ее не смутило, что приказы, которые она раздавала, немного противоречили друг другу. Тяжело было одновременно и появиться, и больше не показываться. Но демону это вполне было под силу. Если он ее слышал.

Настя еще какое-то время терпеливо постояла в молчании. От реки донесся ухающий звук, легкий ветерок коснулся листьев, забарабанили посыпавшиеся на землю дождевые капли.

Сквозь эту тугую дробь стали слышны шаги. Медленные, тяжелые. Кто-то натужно шаркал по земле, словно нес на своих плечах тысячелетний груз отчаяния.

Настя не заметила, сколько простояла, вслушиваясь в эти звуки. Ладони заболели — с такой силой она сжала кулаки, вгоняя ногти в мгновенно ставшие бесполезными линии Жизни и Здоровья.

Озноб пробежал по спине. Через силу, заставляя окаменевшие мысли работать, Настя повернулась.

У демона появились ноги. Он шел из лагеря. Невысокая сгорбленная фигура. По дорожке, освещенной фонарем, к ней, в темноту. Негромкое бормотание перекрывалось звуком шагов, в которых для Насти звучал безрадостный приговор. Демон добрался до ворот, на мгновение исчез, а потом сгустком темноты появился с противоположной стороны. Повернул в сторону Насти и замер.

«Главное, не выходить из круга», — мелькнула в ее голове последняя здравая мысль.

— О! — удивленно произнес демон. — А ты тут что забыла?

— Это проклятие какое-то! Что ни сделаю — всегда второй. В школе второй. В лагере только и слышно: «А вот твой брат…» Думал, сейчас будет как-то по-другому. Нет. Петрович заладил: «Брат твой на хорошем счету, поэтому тебя мы не тронем». А Вовка со мной вообще отказался разговаривать! «Какая драка? Никакой драки не было! Я тебя не помню». Не помнит он! Я еще и прозрачным стал. До кучи!

Они сидели на берегу Киржача. Речка здесь делала свой очередной прихотливый изгиб, подмывая высокий берег. Густая осока затянула подтопленный лужок. Женька стянул с себя куртку, бросил на мокрый песок, пристроился с краю, чтобы не мешать Насте. Он был расстроен до того, что говорил и не мог остановиться. Он все повторял и повторял одни и те же слова. О том, что он вечный Полкило, что он довесок к другим. Что все друзья у него от Сереги, а от него самого, от Женьки Ермишкина, — ничего! Что эта кличка, как проклятье, идет за ним, и его никто серьезно не воспринимает. Что его никогда не слышат. И вот даже сейчас, в этой истории с Ксюхой — почему пострадал Стас? Стас ни при чем! Но Женьку не послушались, хотя он брал вину на себя. А вчера ночью? Он первый оттолкнул Вовку, и он бы сам врезал ему, если бы Николай Сергеевич не поторопился. Он готов за это ответить. Так нет! Драки словно и не было. Вовка смотрит на него как на пустое место. И не из-за обиды, что Женька стал свидетелем его позора, а потому, что ему никакого до него дела нет. Женька может голову дать на отсечение, что в вожатской сказке ему дадут роль пятого куста в шестом ряду. И не потому, что у него таланта нет и он плохо поет или танцует. Все он хорошо умеет делать. Просто о нем, как всегда, не вспомнят. Его куда-нибудь пристроят, лишь бы не мешался. И так всегда. В их семье впереди идет Серега. Он надежда родителей, для него репетиторов нанимали, чтобы он в институт поступил, а Женька поступил — и ладно. За Серегу уже сейчас хлопочут, чтобы он в армию не попал, а Женька — пускай идет, должен ведь кто-то Родине послужить.

И вот он сейчас шел после разговора с братом, который, как всегда, похлопал его по плечу, сказал, что Вовке сам лично начистит морду, что Женьку никто больше не обидит. Ну, конечно, самостоятельно Женька решить свои проблемы не может. Куда ему! Он же Полкило, неполный комплект. Он без Сереги пропадет. Даже девушек ему Серега пытается сватать. То с одной познакомит, то с другой.

Женька говорил и говорил, не сильно интересуясь, что по этому поводу думает собеседница. Да она особенно и не думала. Она просто погружалась в нирвану спокойствия. Безграничного. Вечного.

Час назад перед воротами Настя здорово перепугалась. Она и правда решила, что демон явился на зов и сейчас начнется нечто ужасное — торговля за душу, адские муки или еще какие искушения. Но это был Полкило. Хорошо знакомый, мрачный, с мокрыми волосами — но это был он. Настя так и кинулась ему на шею с криком: «Полкило!», чем убила Женьку окончательно. Потом Женька пытался убежать. Кричал, что все ему надоели. Но теперь уже Настя не могла остаться одна. Она даже до корпуса не дошла бы. Умерла бы на этом перекрестке от разрыва сердца с перепугу. Ермишкин же хотел быть один, и она ему этого не давала. Так они и бегали друг за другом, пока не оказались около реки, где выдохшийся Женька прошептал:

— Я проклят.

— Скорее уж я, чем ты, — парировала Настя.

Они посмотрели друг на друга и рассмеялись.

Над речкой откуда-то издалека доносились ночные звуки неведомых существ. Зверь Индрик бродил под землей, вздыхал, заставляя поверхность реки морщиться, глухо ухал. Ватное небо вздрагивало во сне и плотнее укутывалось в тучи.

Женька замолчал. Какое-то время Настя размышляла, не новое ли это явление ее демона. Сначала Вовка с его страстью, теперь напарник со страданиями. Но все было слишком реалистично, чтобы заподозрить неладное.

— Не переживай, Женька, все с тобой в порядке.

Хотелось чем-нибудь нарушить эту звенящую от тишины бесконечность. Бросить камень в реку или громко крикнуть. От невозможности всего этого Настя всего лишь крепче обняла свои колени.

— Ты первый вчера пришел мне помочь. Ты правильно сделал, что попытался спасти Стаса. Спасибо. И дело не в тебе.

— Ага, солнечная активность и протуберанцы постарались, — грубо отозвался Ермишкин.

— Что ты знаешь о демонах?

Напарник подавился воздухом и закашлялся.

— Лермонтов, — начал он издалека.

— Еще скажи Врубель, — обиделась Настя, вспоминая, что весь Серебряный век был напичкан стихами о демонах и ангелах.

— Американское кино не подойдет?

— Я серьезно спрашиваю! — отвернулась от него Настя.

Женька завертел головой, мгновенно сбрасывая все свои обиды и расстройства. Глаза его азартно заблестели.

— Тогда тебе — туда! — он ткнул пальцем куда-то через речку.

— Вплавь, что ли? — не поняла Настя.

— Там ближайшая церковь. Получишь квалифицированную консультацию.

— Я серьезно! — напомнила Настя.

— Да куда уж! — хохотнул Женька.

— У меня бабушка умерла.

Разговор не клеился.

— И она была ведьмой. — Ермишкин довольно жмурился.

Обозвать его, что ли, Полкило, чтобы он так не улыбался?

— У нее был свой демон, которого после смерти она завещала мне.

— А это возможно? — веселился Женька. — А как же согласие сторон? Контракт брачующихся?

— Все, что сейчас происходит в лагере, — это работа демона. — Настя решила пока ни на что не обижаться. — Ему надо, чтобы я согласилась его принять. У него на это сорок дней.

— Такой крутой парень?

— Тогда я стану ведьмой.

— А помело на посвящении выдадут? — Женька уже не смеялся, но шутки из него все еще сыпались.

— Это проклятье на всю жизнь. Это ненависть людей. Это мучительная смерть. Я не собираюсь становиться наследницей ада.

Женька еще улыбался, но уже в лице его болезненно натянулась какая-то мышца.

— Ты шутишь?

— Это он шутил, когда заставил Ксюху разрезать себя. Это он развлекался, когда в образе Вовки пришел ко мне. Это он громко хохотал, отправив наших парней в седьмой отряд. У Толмачева голова заболела не просто так. Это сделал он. Я его вижу, потому что он приходит ко мне. Еще его увидела маленькая девочка из Томкиного отряда. Видимо, малыши способны замечать такие существа. Она увидела его, и демон с перепугу выполнил ее желание. Если ты не веришь мне, спроси у нее. Демон через девочку передал мне привет. Попугайчик ее ко мне за этим приводила. Девочка лежала с Ксюхой в изоляторе. Машей зовут.

Объяснение получилось путаным, но Женька закивал. Сначала медленно и неуверенно, потом нервно. Оглянулся. Очень хотелось с кем-нибудь посоветоваться. Да с тем же самым Серегой. Он бы сказал, что все это бред. И на этом можно было успокоиться.

— Ты мне не веришь? — робко спросила Настя.

Направление движения Женькиной головы изменилось. Теперь она отрицательно моталась от плеча к плечу.

— И помогать мне не собираешься?

Ермишкин по инерции еще дернул головой, но остановился.

— А как?

Как? Это был самый сложный вопрос.

— Может, тебе уехать? — заторопился с ответом Женька. Ситуация вырисовывалась некрасивая. В кои-то веки к нему обратились с просьбой, а он сразу отказывается.

— Вчера демон настаивал, чтобы я попала на похороны бабушки. Вероятно, там и должно было произойти посвящение. Мне надо продержаться сорок дней, пока еще бабушкина душа здесь. Потом, думаю, будет легче.

— Сорок дней — это вторая смена, — быстро подсчитал он. — Но если демон в лагере…

— Я не знаю, где он, — поникла Настя. — Я в этом чертовом лагере перекресток не нашла.

— Так это ты его там вызывала? — догадался Женька и вдруг замер. — И чего?

— Ничего, — разозлилась Настя. — Ты пришел. Может, он в тебя вселился?

Женька ощупал себя, глянул по сторонам.

— С чего вдруг?

— Чтобы с твоей помощью заманить в речку и утопить, — пожала плечами Настя.

Ермишкин и сам чувствовал, что задает глупые вопросы, что к помощи, которой от него ждут, это не имеет никакого отношения.

— Странно, что это мне раньше не пришло в голову, — пробормотал он. — Может, тебе к малышам на отряд перебраться? Если маленькие демона видят, то он не станет к тебе особенно соваться. Только и будет делать, что выполнять их желания. У него на тебя времени не останется.

— В середине смены? Меня никто не отпустит.

— Попробовать стоит. Надо только с Серегой посоветоваться.

— При чем тут твой брат?

Настя еще хотела добавить, мол, Женька сам хотел доказать, что может быть первым, но как только ему выпадает шанс, он по привычке прячется за спину старшего Ермишкина. Но говорить не стала. Если Женька обидится, то Настя останется одна. Одна против неизвестности.

Летние ночи коротки, в середине июня они стремятся к нулю. И хоть облака на небе обещали еще один дождливый день, совсем спрятать от людей солнце они не могли. Начало светать. Часы показывали пятый час. Можно было уже не ложиться спать. Женька с Настей решили дойти до корпуса, выпить чаю и дождаться побудки. Но тут же уснули, как только добрались до своих комнат. Разбудил всех дежурный по лагерю — сегодня была планерка. Женька сбежал к брату. Перед уходом Настя пересчитала своих архаровцев. Все были на месте. Может, у демонов среда выходной? Или планерка в аду отвлекла от мирских дел?

Хмурый Петр Петрович стал вяло подводить итоги первой половины смены, хвалил ярмарку, сказал, что на вырученные деньги пригласят артистов с животными. Как-то между прочим сообщил, что старший вожатый заболел, поэтому в ближайшие дни его не будет.

— А теперь поговорим о первом отряде, — перевел он тяжелый взгляд на дальний конец комнаты, где сидела Настя.

И тут, как в классической пьесе, дверь открылась, и вошел Женька. С братом.

«Кто на меня? А кто на нас с Васей?»

— Можно? — за двоих спросил Сергей.

— Не дергайся! — предупредил Женька, двигая Настю — свободных мест не было, и они уселись рядом на одном стуле. — И молчи. Что бы здесь ни происходило.

Настя хотела возразить — с чего это она будет слушать полукилограммовую мелочь, но начальник начал говорить, не давая как следует поругаться.

— Я знаю, зачем ты пришел, Сергей! — утомленно начал Петр Петрович. — И сегодня у тебя не получится никого защитить! У твоего брата в отряде творится черт знает что! — Петр Петрович категорично опустил ладонь на стол.

— Вот как раз черт отлично знает, что у нас творится, — прошептала Настя, глядя на Женьку. Лицо у него было сосредоточенным. Он словно собирался с силами для броска. — Эй, очнись! — толкнула она напарника.

И он очнулся.

— Петр Петрович! — вскочил Женька. — Можно они войдут?

— Кто? — поплыл вопрос по кабинету.

Настя задержала дыхание. Неужели за те пять минут, что Женьки не было, он успел поймать демона и сейчас внесет его сюда в бутылке?

Но в дверь никто входить не спешил. Вместо этого над лагерем пролетела жизнерадостная песня горна. Высокая нота растворилась в воздухе, потом что-то стукнуло, и взволнованный детский голос прокричал: «Доброе утро, друзья!» «Привет! — тут же подхватил второй голос, заметно ломающийся на легкий басок. — Вставайте, лежебоки! Утро наступило!»

— Это Сашка? — с ужасом узнала второй голос Настя — один из тех парней, что вчера вечером совершали ночную инспекцию по корпусам.

«Сегодня в нашем лагере, — быстрой скороговоркой произнесла девочка и не к месту спросила: — А где читать?» — «Вот», — ответил ей второй голос, и девочка зачастила, перечисляя привычные «подъемы, зарядки, умывания».

— Как вам? — победно улыбнулся Серега.

— Это моя? — Лицо Томы заметно вытянулось.

— Седьмой и первый отряд теперь будут вместе вести передачи из рубки. Ответственная Орлова.

Настя дернулась, Женька удержал ее за локоть.

— Почему первый отряд, я понимаю, а при чем тут седьмой? — Начальник был растерян, но доволен. Он любил, когда детьми занимались.

— Толмачев предложил, — по-пионерски звонко соврал Сергей и лучезарно улыбнулся опешившей Томе.

— Но он ведь сам привел ребят из корпуса и сказал, что это ЧП! — напомнил Петр Петрович.

— Они ходили договариваться с Машей Ершовой и не хотели об этом рассказывать Вовке. Он не знал, что мы начинаем с сегодняшнего дня.

— Вы еще шефство над нами возьмите! — зло выкрикнула Тома. Она не терпела, когда в отряде так бесцеремонно хозяйничали без ее ведома.

— Хорошая идея, — быстро повернулся к Томе Сергей. И, толкнув брата в плечо, предложил: — Поговорите потом с Томой. Сейчас дожди, все равно делать больше нечего. — И, как истинный дипломат, напоследок обратился к начальнику: — Петр Петрович, вы не против? Неплохое ведь предложение.

Начальник перевел взгляд с Томы на Настю — у обеих был растерянный вид.

— Да, — медленно произнес он. — Это было бы неплохо. Заодно молодежь поучилась бы у «старичков», как работать.

— Ну вот, видите, как все хорошо, — быстро завершил соглашение Серега. Над лагерем несся противный писк зашкалившего микрофона. Юным ведущим требовалась помощь.

Тома закрыла и открыла глаза. Бред, разворачивающийся перед ней, не прекратился, и это уже был дурной знак.

— Только в следующий раз согласовывайте такие мероприятия! — крикнул в спину убегающему Сергею Петр Петрович.

— Эксперимент, — пожал плечами довольный Женька.

— Даже не представляю, как вы все это организуете. У нас план! — Вид у Томы был грозный.

Женька развел руками. Ничего, скоро Тома узнает, что любой план можно развалить и не собрать заново.

— И что мне теперь делать? — прошипела в спину напарнику Настя. — Все время сидеть в рубке? Или поселиться в корпусе малышей?

— Я выкрутился. Теперь твоя очередь.

Настя сдержалась, чтобы не сказать, что выкрутился не он, а его брат.

— А чего ты недовольная такая? — повернулся к ней Ермишкин. — Все сходится. Как по заказу.

— Не могу только понять, из какой канцелярии поступил заказ. Из ада или рая.

— Подъем уже был, идите в свои отряды, — завершил планерку начальник.

— Вы чего, правда нам помогать собрались? — остановилась около вожатых первого отряда Тома.

— Потерпеть осталось недолго, — Женька стремительно терял весь свой пафос. Сергей ушел, больше поддерживать его было некому. — Полсмены. Кто к кому первый идет в гости? Вы к нам или мы к вам? Шефы должны познакомиться с подшефными.

— Головоломки, прятки, игры с мячом, — сквозь зубы процедила Настя. — У вас есть где прятаться?

— Пойду, подготовлю своих. — Чтобы продемонстрировать, как ей все это не нравится, Тома закатила глаза. — Но не надейтесь, что вам удастся сделать так, чтобы меня тоже выставили из лагеря.

Она ушла.

— Не было печали, черти накачали, — прошептала Настя, не к месту поминая нечистого.

— Отсиживайся у малышей, а там посмотрим, — совсем неуверенно протянул Женька.

— Первый отряд! — напомнил о себе Петр Петрович. — А вам за детьми следить не надо?

За стеклянными дверями, ведущими на улицу, тянулся унылый летний дождик. Ладно. Предположим, что эта затея удастся. Два дня прошло. Осталось тридцать восемь.

Сережкина идея оказалась не так уж и плоха, как это казалось на первый взгляд. Мальчишки с особенным энтузиазмом ввязались в вожатское дело. Они постоянно что-то придумывали, устраивая то беготню по всем палатам, то чтение книг по ролям. Девочки поначалу отказались участвовать в таком бестолковом занятии. Но через день им уже стало скучно без мальчишек. Ради интереса они заглянули в седьмой отряд и… остались там. Насте приходилось только следить, чтобы ее недоросли сильно не зарывались в своей фантазии. К концу первого дня малыши уже висели на своих новых вожатых, как гроздья винограда на южных террасах.

Конечно, особой Настиной или Женькиной заслуги в этом не имелось. Других дел у отряда действительно не было. Дождь на всех навевал тоску и уныние. А поход к малышам — хоть какое-то дело. Даже Тома присоединилась к написанию текстов для утренних, дневных и вечерних выступлений ее подопечных.

Дождь. Бесконечный дождь. Какой день он шел и шел, заливая все вокруг. Настя стояла около окна, смотрела на поникшие ветки деревьев. Все это ей не нравилось. Слишком гладко. За спиной вовсю резвилась очередная партия ее подопечных. Десятилетки, визжа, носились за ними. Играли в космос. Надо было изобразить самого неведомого инопланетянина. От «Море волнуется — раз» Настю уже тошнило.

— Орлова! Как вы тут?

Не сказать, чтобы Вовка особенно поправился после внезапной болезни. Был он подозрительно желтого цвета, постоянно морщился, словно пережидал приступ боли. Настя покосилась на прыгающую молодежь. Все Вовку заметили, но никто с воплями не кинулся прочь. Значит, демона не было.

— Отлично!

Вовка не приближался. Взгляд у него был… Самый обыкновенный был у него взгляд. Ничего особенного. Смотрел как всегда. Как на всех.

Это задело. Неужели все-все, что тогда говорил Вовка, шло от демона? И ни словечка от самого Толмачева? А ведь она по нему соскучилась. За полсмены привыкла взглядом следить издалека, вздрагивать, услышав голос, опускать глаза, когда обращался, в столовой подгадывать мгновение, когда и он приходил обедать. Как же он ей нравился. Да! Очень нравился. И сейчас, увидев его после недельного перерыва, она поняла, каким он стал родным за то недолгое время, наполненное ее размышлениями и страхами. Вспомнились все поцелуи и объятия, вспомнились жаркие слова. А ведь все это могло быть ее. Одно слово…

— У нас через несколько дней смена заканчивается, — как-то слишком буднично заговорил Вовка. — Как у тебя там в семье? Ничего?

С семьей у нее все было просто отлично. Мама велела не звонить и не появляться дома.

— Извини, что не смогли тебя отпустить проститься с бабушкой…

Настя внимательней вгляделась в старшего вожатого. В таком юном возрасте провалы в памяти — это редкость.

— Ничего, — осторожно отозвалась она.

— Ты же знаешь, что на пересменок в лагере остаются дети. — Вовка вновь крутил в руке брелок. Нервничал. — Маша останется. — Он кивнул в сторону кучи-малы, в которую превратилась невинная игра в инопланетян. — Кое-кто из твоих… Нужен вожатый на два дня.

— Я? — уточнила Настя. Вовка не решался это сказать сам.

— Если ты, конечно, не против.

За окном игротеки показался Женька. Он пришел звать свой отряд на обед.

— Конечно, я останусь.

Ключи крутанулись в руке последний раз.

— Вот и отлично.

Про себя Настя отметила, что шагу не сделает без Маши. Все эти два дня, что лагерь будет отдыхать между сменами, они проходят друг с другом за руку.

После отъезда ребят лагерь какое-то время казался неприятно тихим. Вместо детских голосов стали лучше слышны птичьи. На территории появились белки, которые раньше и близко не подходили к высокому ограждению. Даже вода в реке стала прозрачней и звонче. Прекратился дождь. Стояли пронзительно ясные спокойные дни. Небо прикрывал легкий тюль облаков.

Неужели все закончилось? Неужели демон действительно послушался ее приказа и отступил? И всего-то надо было — встать на перекресток, провести черту и бросить под ноги монеты? Двух рублей для жертвы было достаточно? А если так, то, может быть, Вовка, став прежним, все-таки обратит на нее внимание? С просьбой подошел. Когда уезжали автобусы, попрощался.

Сорок дней. Из них половина уже позади. А вдруг у Насти есть шанс?

Начало новой смены было суматошным и бестолковым. Настя вновь оказалась на отряде с Женькой. Первое время они постоянно ссорились, делили детей, получали очередные нагоняи от начальника. Среди этой поднявшейся небольшой войны с Ермишкиным Настя вдруг заметила — Вовка с ней перестал разговаривать. Если они сталкивались на улице, то он еле заметно поводил головой, что могло означать либо «привет», либо «я тебя не вижу». Он и вправду не видел. Попытки возобновить отношения с седьмым отрядом провалились. У Томы сменился напарник. Вместо Макса, который перешел на второй отряд, к Наташке Цветаевой, вторым вожатым на седьмом отряде стала новенькая, которую все тут же стали звать Олечкой. Макс подсуетился, чтобы его второй отряд взял над седьмым шефство. Он же выгнал первый отряд из рубки. Совершилась бескровная революция. Слаженная система защиты надломилась. Настя это заметила не сразу, потому что больше всего ее волновала она. Олечка…

Первое время Настя ее как будто не видела. Новый человек, подумаешь…. Ей ли, уже без пяти минут «старичку», обращать на такое внимание? Но вот однажды в столовой она как будто впервые разглядела новую вожатую.

Несмотря на то что новенькой было уже двадцать, ее не зря все звали детским именем Олечка. Тонкорукая и тонконогая, с огромными оленьими глазами, с растерянной улыбкой на губах, с прозрачной матовой кожей, сквозь которую как будто бы просвечиваются кровеносные сосуды, с тихим певучим голосом, с длинными, всегда распущенными русыми волосами. Говорили, что она с музыкального отделения Московского педуниверситета. Собиралась поступать в консерваторию, но перед экзаменами внезапно пропал голос. Сейчас вроде бы все восстановилось, но уже не хочет. Затянула студенческая жизнь.

Олечка проплыла мимо Насти к выходу из столовой. Вовка оказался рядом. Одного взгляда было достаточно, чтобы все понять. Чтобы увидеть то, что почему-то не замечала первые пять дней.

Он в нее влюблен! Как изменилось лицо! А эта улыбка? Она помнила эту улыбку! Он ей так улыбался, когда признавался в любви.

По телу пробежал знакомый жар. Наверняка то же самое сейчас испытывает Олечка. Он ей уже говорил все те слова, что Настя слышала. Но в этот раз слова были настоящие. Потому что любовь Олечке досталась истинная, а не тот суррогат, что ей подсунул демон.

— Новый клей испытываешь? — появился рядом Женька.

— Какой клей?

Приходить в себя было тяжело. Как будто с небес на землю падать. Взгляд приморозился к застывшей около выхода паре.

— Который тебя прилепил к полу.

В руке тарелка. Она качнулась. Плеснулся на пол суп.

— Еще и пол моешь экзотичным способом, — отскочил в сторону Женька. — Ты чего стоишь? Вспомнилось былое?

Ермишкин все отлично понимал. Как все обиженные на жизнь, он был очень внимателен к деталям.

— Ничего мне не вспомнилось, — проворчала Настя. Она продолжила свой путь к вожатскому столу. Не удержалась, бросила взгляд через плечо. Они ушли. В дверной проем било солнце. В его лучах исчезли двое влюбленных.

Образ-то какой! Жаль, не про нее.

Аппетит тут же пропал. Настя уныло водила ложкой по тарелке. Почему одним все, а другим ничего? Она огляделась. Знакомые все лица. До омерзения. Ермишкин что-то говорит. Он всегда что-то говорит.

— Можешь помолчать? — выпалила Настя, отодвигая тарелку. Все с удивлением на нее уставились. Наташка открыла рот, чтобы спросить, в чем дело. У других этот вопрос читался в глазах. И только Женька улыбался. Поубивала бы всех!

Настя побежала на улицу. Чтобы больше не думать. Чтобы больше никого не видеть.

С этого момента Олечка стала регулярно попадаться Насте на глаза. То она шла, задумчиво глядя себе под ноги. То направлялась со своим отрядом на речку. То с горящими румянцем щеками проплывала мимо Вовки. На танцах они были вместе. В кино они сидели рядом. На планерках Олечка оказывалась неподалеку от старшего вожатого. Толмачев снова прописался в корпусе у малышей. Седьмой отряд неожиданно стал образцовым, его теперь всем ставили в пример. Идеальные дети у идеальных вожатых. Все невольно стали подтрунивать над Максом, упустившим такой шанс стать местечковой знаменитостью.

Поначалу Настя все это видела, но отказывалась верить. Лагерная жизнь неслась вперед. На горизонте маячил День Нептуна. Начались репетиции вожатской сказки. Роль жены Али-Бабы отдали Олечке.

Это стало сигналом.

— Ты же говорил, что я буду играть жену!

Она давно не разговаривала с Вовкой. Все было как-то недосуг. Столкнулись они на репетиции. Случайно.

— Валя сказала, что у Ольги это получится хорошо. — Он смотрел на сцену, где музыкальный руководитель объяснял разбойникам, что им надо делать. Женька оказался прав, ему досталась роль младшего головореза, на сцену он выходил последним.

— Или у Томы? — Раздражение, как мыльный пузырь, пухло в голове, мешая думать. Руки налились тяжестью. — Неужели ты ничего не помнишь?

Она смотрела на него, понимая, что говорит глупости, что этих слов быть не должно. Что Вовка, как и она, стал жертвой демона. Но дыхание прерывалось, пальцы сжались в кулаки.

— Скула быстро зажила, да? И как ты меня домой отправлял, тоже не помнишь?

Вовка смотрел на сцену. Он ее не слышал. Или не хотел слышать.

— Нашел того, кто сразу на все согласился? — мчалась она вперед курьерским.

— Что ты несешь? — поморщился Толмачев, поднимаясь. — Валя, я не нужен? — крикнул он в сторону сцены.

— Я вас с Олечкой жду после отбоя, — махнула им рукой музыкальный руководитель.

Вовка встал. Настя вскочила следом.

— Значит, как на пересменок оставаться, так я, а на главную роль — так Олечку.

— За пересменок тебе заплатят. — Голос у Толмачева был напряжен. Он сдерживался, чтобы не сорваться.

— Не нужны мне деньги! — шипела Настя. Слезы резали глаза.

— О твоем подвиге я напишу в характеристике, — бросил Вовка и пошел прочь.

Настя жгла старшего вожатого взглядом, но он уходил своей чуть кособокой походкой. На пальце болтался брелок.

— Чего ты заводишься? — подсела к ней Наташка. Ей досталась роль Фатимы, жены брата Али-Бабы, и она была довольна.

— Я не трактор, чтобы заводиться, — процедила Настя. Хотелось кричать, хотелось кого-то в чем-то убеждать. — А если всем так нравится Толмачев, вот и идите к нему! — выпалила она, убегая из клуба.

Настя вылетела на улицу и чуть не сбила с ног замершую под соснами парочку. Конечно, это были Вовка с Олечкой. Конечно, они ее не заметили. Конечно, Настя из последних сил сдержалась, чтобы не накричать на них.

Она помчалась к себе в корпус. Удивленный Женькин взгляд. На нее посыпались вопросы, но она сейчас была не в состоянии слышать и отвечать, все осталось где-то там, за спиной.

В комнате она упала на свою кровать, обнялась с подушкой, бессмысленным взглядом обвела безликие стены.

Как же она сейчас ненавидела… Нет, не Вовку, не этот маленький жестокий мир. Она ненавидела Олечку. Ведь если бы не она, Настя могла по-настоящему обратить на себя внимание старшего вожатого. Если бы не она, у Насти был бы шанс дотянуть сорок дней без потерь.

— Ненавижу, — процедила она, утыкаясь лбом в подушку.

Что в таких случаях делают? Готовят приворотное зелье на крови и дают выпить любимому? Идут на перекресток и ветру доверяют свое желание? Лепят куклу с волосами соперницы и тычут в нее булавками? Разбрасывают кожуру банана перед дверью ее комнаты?

Все это было бесполезно. Можно тысячу раз заложить душу дьяволу, но сделать так, чтобы человек на самом деле полюбил тебя, нельзя. Это будет обман, приворот, принуждение. И в конце концов за это придется расплачиваться.

Настя тихо заскулила. Как же больно все это терпеть! Раз за разом видеть их вместе, раз за разом бороться с яростью и ненавистью.

— Черт! — крикнула она, бросая подушку в стену. — Черт, черт, черт!

— Ты звала? Я явился!

— Подслушивать нехорошо, — пробормотала Настя, вставая за подушкой.

— Это называется «услышал», а не «подслушал». Ты с такой силой била в стенку… Не головой, нет? Пришел спасать.

— Я стучала не во внешнюю стенку, чтобы меня слышали на улице.

— У демонов хороший слух. Нам доступны любые мысли. А они у тебя очень громкие.

Это был снова Вовка. Как наказание. С теми же самыми губами, глазами, что десять минут назад были такими холодными, а сейчас горели теплым огнем любви.

— Какой-нибудь другой образ принять не мог?

— Этот удобней.

— Угробишь. Он и так весь зеленый.

— Ты не о том думаешь, — вещал демон. — Я могу вселяться в людей, могу принимать любой вид, могу внушать нужные мне мысли. Мне все равно, где быть и с кем. Я просто пришел сюда и немного навел здесь порядок. Ты хотела любви — ты ее получила. Ты хотела помочь девочке — ты помогла. К тебе несправедливо относятся, я решил это исправить.

Самое время предложить людоеду превратиться в крысу и натравить на него Кота в сапогах. Настя подтянула к себе подушку, обнялась с ней. Так было спокойней. Голова пульсировала болью, но это можно было терпеть.

— Ты мое наследство?

— Меня зовут Спекулюм. Я — твоя судьба.

«Спекулюм», — повертела Настя непривычное имя в голове. Надо бы запомнить. Но демон так легко произносит его. Неужели оно ничего не значит?

Тут же стало обидно — значит, все было напрасно.

— Не нужна мне такая судьба. Я себе такую судьбу не заказывала! Предпочитаю в попутчики по жизни кого-нибудь более мирного. И незачем было устраивать демонстрацию силы. Сразу бы все объяснил, я бы тебе сразу и ответила.

Демон улыбался. И вроде бы это все еще был Вовка — рост, длинные руки, знакомый спортивный костюм, но это уже был не он. Уверенный поворот головы, наглая улыбка, холодный взгляд. В нем было что-то от вечного победителя. Стоящее перед Настей существо не знало, что такое поражение, оно всегда добивалось своего.

— Впервые вижу человека, который пытается учить демона. Не трать зря слова. Тебя так легко заставить сделать то, что я хочу. Я тебе это уже доказал. В ту ночь я мог овладеть тобой, и ты бы не заметила подмены. Я гений твоей судьбы. Ты уже изменилась. Ты не сможешь быть как все. Даже не пытайся. Я здесь. С тобой. И мир вокруг уже не такой, как раньше. Ты не заметила?

— Нет!

— Я все равно не уйду. Да и ты не убежишь от своей судьбы. Дар тебе уже передан. Пришло время им воспользоваться. Я не собираюсь возвращаться. Не пытайся больше кричать свои глупые слова в темноте. Они не помогут. Тебе не хватит сил, чтобы меня увести отсюда. А у меня нет желания тебе помогать. Мне и здесь хорошо.

Настя вдруг ясно услышала, как с хрустом ломается пучок сухих былинок, как гладит ее по голове бабушка.

— Все же так просто! Никаких минусов. Сплошные плюсы. Кто знает, что происходит с душой после смерти? Кто-нибудь возвращался? Нет! Там ничего нет! Вас обманули. Демоны дают силу. И я не требую взамен твою душу. Наоборот, я хочу подарить тебе любовь и спокойствие. Душевное спокойствие. Что может быть прекрасней? Я сейчас в твоей власти, я выполняю только твои желания. Ты хочешь, чтобы я был в этом образе, и я такой. Захочешь другого — пожалуйста. Это сила, а не проклятье. Видеть и помогать…

— Разрушать и уничтожать, — процедила сквозь сжатые зубы Настя.

— Откуда такое упрямство! Я ваша семейная традиция! Почти реликвия, передаваемая от бабушки к внучке. И я готов служить вам дальше, пока вы меня не освободите!

— Свободен! — Настю трясло, она говорила с трудом. — Пропуск на выход подписать?

Демон метнулся к ней, навис. Вовка снова был так близко. Крепкие руки опустились на плечи. Запах… И губы, которые что-то говорят. Может, о любви?

— Почему ты не уйдешь? Я могу освободить тебя, — шептала Настя, не в силах бороться с головокружением. Как же хотелось поцеловать Вовку, коснуться плохо выбритой шершавой кожи, почувствовать знакомый вкус…

— Чтобы освободить, меня надо сначала принять, дурочка, — прошептали губы.

Обман! Все был обман! Как только она его примет, он уже никуда не уйдет, он вцепится в нее и не отпустит.

Дыхание ласкало ее щеку. Еще мгновение, и он поцелует. Это так желанно. Одно небольшое движение, в котором заключено столько всего.

— Мы станем единым целым, наши души сольются. И навсегда — слышишь! — навсегда мы будем вместе. Ты достойна быть со мной. Я раб перед тобой. Мы пойдем вперед, без сожалений и страданий. Ты не представляешь, какая у тебя будет власть, когда мы соединимся. Мне нравится быть в этом мире. Мне нравится наблюдать за вами. Ты тоже теперь будешь видеть судьбы людей, читать их замыслы. Они начнут тебя бояться. Они поклонятся тебе. Ты станешь руководить своей судьбой. Тот, кого любишь ты, полюбит тебя. Искренне. По-настоящему.

Поцелуй обжег.

— Я тебя вижу!

Демон издал странный шипящий звук, и Насте тут же стало легче дышать. Она обнаружила себя все еще обнимающейся с подушкой. Щека горела от прикосновения ледяных губ.

— Ребенок! Что ты тут делаешь? — шипел демон, с ненавистью глядя на маленькую Машу.

— Володя? — Олечка расширила свои огромные глаза. Если бы ей не надо было держать Машу за руку, обе ладони сейчас были бы прижаты к щекам. — Что ты делаешь?

— Кое-кому доказываю, что на роль жены она не подходит, — зло произнес Вовка.

— Ты говорил, что больше здесь не появишься! — возмущалась Маша.

— Я ошибся! — Демон вдруг изменился, с его лица исчезло раздражение. — Обещание касалось прошлого месяца, а сейчас уже другой срок.

— Тогда с тебя желание! — Маша улыбалась.

— Но вы целовались, — еле шептала Олечка. Кажется, она была готова упасть в обморок.

— Я собирался уходить. — Вовкин голос был холоден. — И напоследок поцеловал ее в щеку, что тут такого?

— Желание? — усмехнулся демон. — Сколько угодно. — И тут же посмотрел на Настю. — Это так приятно, совращать чистые, невинные души исполнением желаний. Сначала они хотят куклу, потом велосипед, а потом всевластия. Совсем скоро она перестанет меня видеть. Это доступно только непорочным душам!

— Хочу на полдник мороженое! И чтобы вечером к нам приехал цирк.

Демон развел руками в знак согласия.

— Я тебе не верю, — прошептала Олечка.

— Зачем ты сюда пришла? — Вовка выглядел усталым.

— Нас с Машей Настя позвала.

За их спинами мелькнуло встревоженное лицо Ермишкина. Женька! Верный напарник решил в этот раз обойтись без мордобития.

Вовка сидел на кровати и мял виски.

— Кстати, я еще не говорил, что сегодня после полдника все собираются в клубе? К нам приезжает цирк! А после обеда всем дадут мороженое. — Он оглядел вытянутые лица вожатых. — А чего вы на меня так смотрите? Петр Петрович велел обойти всех и предупредить, чтобы детей не отпускали на кружки. Они сегодня не работают.

Маша лукаво улыбалась. Наверное, в уме она прикидывала, что можно еще попросить. К следующей встрече она была готова. Хотя следующей может уже не быть — такими темпами она быстро потеряет способность видеть доброго дядю фокусника.

— Хорошо. — Вовка поднялся. Его голос звучал эхом — в нем сейчас говорило два существа. — Смотри! Играть человеческой судьбой так просто. — Демон повернулся к Олечке. — Что ты на меня смотришь?

— Я не узнаю тебя, — прошептала бедная девушка.

— И не надо! — Эта кривая усмешка! Никогда у настоящего Толмачева ее не было. — Как-то я ведь жил до тебя. Общался с друзьями. Вот это, — он резко вытянул руку в сторону Насти, — мой друг!

— Я тебя опять вижу! — взвизгнула Маша, дергая Олечку за руку. — Смотри! Вон — он!

Олечка выпустила ладонь малышки, качнулась. Настя вдруг все поняла. Человеческая судьба — это же Олечка!

— Держи ее!

Подушку в сторону. Вскочила. С ходу не нашла шлепанцы. Неважно. Хохот демона заложил уши. А Олечки уже не было. В дверном проеме ничего не понявшая Маша оглядывалась, надеясь загадать новое желание. В коридоре еще витало эхо топота — Женька слишком поздно сориентировался, за кем надо бежать. Остается надеяться, что он поймает Олечку раньше, чем она успеет наделать глупостей.

Настя на мгновение присела перед Машей.

— Отведи старшего вожатого к себе в отряд, у него голова сильно болит, пускай Тома что-нибудь придумает.

Маша кивнула. Или Насте только показалось, что девочка это сделала. Потому что она сама была уже на улице.

— Сашка! — звала она своих архаровцев. — Сева!

Перед глазами все плыло.

— Быстро!

Вокруг никого. Но вот, как грибы после дождя, — один, второй, третий.

— Девчонок надо! Марусю, Ксюху, Ваву! Кто первый — тому приз. Девчонки помогают Маше. Мальчишки, зовите еще народа — и по всей территории. Нужен Женька и вожатая седьмого отряда Ольга. Если увидите ее — за руки, за ноги — сюда. Ничего не дайте ей сделать.

Настя не успела договорить, как из-за кустов и дальше прямо по газону протопал обалдевший Женька.

— У нас чего, инопланетяне в лагере? — хрипло спросил он.

— Где? Где? Где? — завертели головой ребята, словно вожатый держал в руке веревочку от плывущей в небе летающей тарелки.

— Она чесанула как курьерский. Я вообще не понял, куда она рванула. Мастер спорта, что ли?

— Разошлись! — заорала Настя, так что все сначала вздрогнули, потом замерли, оглянулись — и прыснули во все стороны.

Наверное, вид у нее сейчас был ужасный. Женькино лицо вдруг вытянулось, глаза полезли на лоб.

— Эй, — медленно пошел он к напарнице, — только без глупостей.

Настя не сразу поняла, что пятится и мотает головой.

— Ничего с ней не случится, — испуганной скороговоркой говорил Ермишкин. — Побегает, успокоится. Вовка же все не серьезно… Ты-то чего такая? Ну, влюбилась… Ну, пройдет. Я Вовку знаю, ему другие девушки нравятся. А мне ты очень нравишься. Только не торопись что-то делать. Ты всегда торопишься…

Настя развернулась и зашагала прочь от корпуса. Вперед, вперед по дорожке. Босиком прямо по лужам, по мокрой траве. Сквозь колючие кусты. Ноги ее сначала принесли к корпусу малышей. Она постояла, издалека глядя на копошащийся муравейник, отвернулась.

Если она сейчас найдет и остановит Олечку, то все обойдется. Больше ничего не случится. Но как же все это скучно — эта суета, эта житейская мелочь. Серо и однообразно. Надоело!

Перед ней был административный корпус. Сквозь высокие окна просматривался холл первого этажа. Просторный, светлый, с высокими растениями в кадушках. Лестница на второй этаж, в изолятор.

Олечку Настя заметила не сразу. Видимо, какое-то время вожатая седьмого отряда стояла, глядя на соперницу сквозь большие стеклянные двери. Но вот их глаза встретились.

Настя обрадовалась, шагнула вперед. Холодный ровный камень ступенек под ногой был гораздо приятней земли и кочек.

У Олечки в руках какая-то бумага. Она ходила к Петру Петровичу за бумагой?

— Я сейчас все объясню, — крикнула Настя, поднимаясь по лестнице.

Крыльцо. Две двери. Одна распахнута, вторая вечно закрытая. Дальше еще пара дверей, открытая-закрытая меняются местами.

Олечка пошла ей навстречу. И даже не пошла. Побежала. Всем телом ударилась о дверь, заставляя ее распахнуться.

— Я все объясню! — кричит Настя.

Олечка миновала разделявшие двери два шага и всем телом ударилась о внешнюю дверь. Закрытую.

Стекло брызнуло во все стороны. Насте обожгло ноги комариными укусами. Еще она успела заметить, как в последнюю секунду Олечка зажмурилась, беспомощно сморщившись, как подтянула руки вверх, пытаясь спрятать лицо. И как по этим рукам побежали первые струйки крови.

Потом на какое-то мгновение Настя оглохла от грохота и криков. Как по команде, с разных концов парка к корпусу подбежали ее оболтусы.

— Что? Что? Что?

Олечка лежала на груде стекла, не шевелясь.

— Кто в закрытой обуви, бегом на второй этаж за врачом! — хрипло приказала Настя, борясь с желанием переступить с ноги на ногу. Если она сейчас пойдет вперед, порежется. С такими ранами ее отправят домой. К бабушке.

— Врача нет! — вернулись гонцы.

— По лагерю! Мухой! И кто-нибудь в столовую!

Из своего кабинета медленно вышел Петр Петрович.

— Я вызвал «Скорую», — негромко произнес он.

Олечка шевельнулась. Хрустнуло стекло. Она оперлась ладонями и стала медленно подниматься. На Настю глянуло нечто страшное, залитое кровью, с красными ненавидящими глазами.

Настя, задержав дыхание, зажмурилась.

— Погоди, — тихо произнесли рядом с ней.

Как хорошо, что это был Женька. Настя сразу как-то обмякла, прислонилась к нему, схватилась за ворот футболки.

— Я тебя от стекол подальше отнесу, а то еще порежешься. Лечи тебя потом, — прошептал он, поднимая Настю на руки.

Пронес он ее несколько шагов, но ей показалось, что это длилось вечность.

Где-то там, далеко, голосили ребята, скрипели осколки под ногами. Со всхлипами плакала Олечка.

— Она умрет? — прошептала Настя.

— Скажешь тоже… — протянул Женька. Он не знал ответа на этот вопрос. — Порезалась немного. К концу смены заживет.

Настя все пыталась оглянуться, чтобы понять, что там происходит, но Женька не дал ей это сделать. Он настойчиво вел ее к корпусу, по дороге говоря все, что приходило ему в голову. Убаюканная его голосом, Настя сдалась.

Демон стал исполнять ее желания? Неужели она хотела Олиной смерти? Нет. Наоборот. Она пыталась помочь. Но не для того, чтобы с рук на руки передать Вовке. Ей только хотелось сказать, что в этой ссоре она не виновата. Это все демон, он виновник разлада. Но сказать это Настя не успела, и теперь Оля с Вовкой расстанутся. Скорее всего. Толмачев снова будет свободен… Да! Она этого хотела! Но не таким жестоким способом.

— Ну, ты как?

— Нормально. — Голос был хриплый, но звучал более-менее убедительно. Ее бы в актрисы!

— Тогда я пошел собирать наших на обед?

— Да, — безучастным голосом ответила Настя. — Я переоденусь и выйду.

— Пяти минут хватит? — Женька заглядывал в глаза.

— Конечно.

Легкий шелест шагов, сквозняк, холод. Женька ушел. Настя достала из-под кровати кеды, взяла в чемодане свежие носки, перекинула через плечо полотенце. Сходила в туалет, ополоснула ноги, промыла крошечные ранки от осколков. Медленно обулась. Долго мылила руки, словно пыталась с них счистить весь сегодняшний день. Подняла глаза к своему отражению.

Второй раз стекло. Наверное, это для него что-то значит. Проход из того мира в этот. Зеркало… Кажется, вампиры в зеркалах не отражаются, потому что проклятая душа не имеет отражения. Демоны тоже не отражаются. Но для них зеркало что-то вроде ловушки. Стекло… Если демона посадить в бутылку, он оттуда не выберется. Он не может проходить сквозь стекло. Сквозь стену, сквозь землю — это да, но не сквозь стекло. Впрочем, и человек сквозь стекло не проходит без увечий. Где-то она читала, что мир демонов похож на наш, только как будто смотришь сквозь дымчатое зеркало. Отношения между демонами почти человеческие, лишь приправлены горчинкой вечного проклятия. Как и ее теперешняя жизнь. Она не сможет всего этого забыть. Это с ней уже навсегда.

— Эй, что же ты прячешься? — Настя плеснула воды на зеркало. — Появляйся! Или у тебя обеденный перерыв? Пошел мороженое детям на обед добывать?

Перекресток. Полная луна. Стук монет. Значит, тогда вызвать и прогнать демона у нее не получилось. Он всего лишь решил понаблюдать и ударить посильнее. Захотел поиграть на ее чувствах.

Настя вернулась к себе в комнату, посидела около чемодана, достала из бокового кармашка зеркальце. Клацнул замочек крышки. В небольшом овальном серебряном бездонном колодце появились ее задумчивые глаза, нахмуренный лоб, прикушенная губа.

Щелк! Отражение осталось под крышкой. Сколько раз она смотрелась в зеркальце, столько своих копий и оставила там, в бесконечности отражений.

После пасмурной хмари на небе проклюнулось солнце, и все вокруг стало веселым и приветливым. Отряд уже построился, чтобы идти в столовую. Все активно обсуждали произошедшее. Оказывается, Олечка не увидела, что дверь закрыта, ей показалось, что она распахнута, поэтому и шагнула прямо на стекло. У нее много мелких порезов. И один большой — на лице. Крови потеряла немало.

Порезала лицо. Как, кажется, удобно. Инвалид на всю жизнь. Шрам навсегда. Кто в такую влюбится? Неправда! Влюбится. Настя была в этом уверена. Больше того — уже любит. И будет любить дальше. Демон какой-то недалекий. Судя по всему, потусторонние силы не отличаются умом. Да тот же лермонтовский Демон — нафантазировал себе, намечтал, и ничего-то у него не получилось. Потому что человек или демон предполагает, а господь располагает. Судьба. Против нее ничего не сделаешь.

Они уже пошли к столовой, когда Настя услышала стук. Шорк. Удар. Шорк. Удар. Удар. Как будто что-то небольшое катается в замкнутом пространстве.

— Саша! Что у тебя?

Сашка, не отрываясь от своей игры — пластмассового кубика из прозрачного оргстекла — пробормотал:

— Лабиринт. — И тут же громко вскрикнул, встряхивая игрушку: — А! Черт! Он опять не туда покатился!

Куб был разделен на несколько «этажей», каждый из которых представлял систему ходов с перегородками. Железный шарик падал в дырочку, вкатываясь на этаж, и там начинал свое метание между перегородками. И если первый и второй этажи еще можно было как-то проследить, то дальше было не видно, и шарик колыхался вслепую.

— Хочешь? — Саша протянул кубик вожатой. — Он меня сегодня не слушается.

Настя взяла игрушку. Шарик качнулся, стукнувшись об узкий проход. Маленький наклон, и он с готовностью покатился по лабиринту, врезаясь в тупички, проскакивая нужные повороты.

На обед и правда давали мороженое. Настя это заметила, но на задний двор за своей порцией не пошла. Она играла. Волшебный кубик приворожил ее. Шарик непослушно метался между прозрачных стен. Он казался таким непослушным и таким всесильным. Но он был заперт в свое пространство, из которого самостоятельно выбраться не мог.

Вовка в столовой не появился. Говорили, что у него опять поднялась температура, что он бредит.

Тихий час Настя просидела в палате у девочек, мешая им спать стучанием железного шарика об оргстекло. Что-то рассказывала, отвечала на вопросы. А сама все покачивала и покачивала кубиком, заставляя шарик катиться то в одну, то в другую сторону. Запускала руки в волосы, снимала заколку, трясла головой и снова бралась за игрушку. Она уже несколько раз заставила шарик совершить пробежку по лабиринту с первого уровня на последний и обратно, но остановиться не могла.

В полдник приехал цирк. Солнце после долгого дождя было таким манящим, таким желанным, что всех загнать в клуб не удалось. Во время выступления дверь постоянно хлопала, выпуская на волю то одного, то другого беглеца.

— Настя, — позвала Валя, музыкальный руководитель. — Что-то у нас все спуталось. Я так поняла, что Оля до конца смены не вернется. Ты сыграешь жену Али-Бабы?

Настя покачала головой, опуская игрушку.

— Оля вернется. — Она машинально встряхивала кубик, прислушиваясь к постукиванию шарика. Он там, внутри. Никуда он не делся. И не денется.

— Сегодня после отбоя сможешь прийти в клуб?

Хотелось смеяться. Ловко! Значит, любое желание теперь исполнится? Любое. Какое захочется. Как же это страшно…

— Но ты мне нужна вместе с… Килограммом. Так, кажется, твоего напарника кличут?

Настя улыбнулась. Вот Ермишкин обрадуется такому повышению.

— Его зовут Женя, — вздохнула Настя.

— Да знаю я, что Женя. — И, словно нехотя выдавая большую тайну, Валя добавила: — Брат попросил попробовать его на Али-Бабу. Я как-то раньше этого Женю не замечала. На репетиции он оказался очень пластичен.

— А как же Вовка?

— Ему сейчас не до репетиций, а мы ждать не можем. У нас спектакль через десять дней. — Валя задумалась. — Значит, оставьте на кого-то отряд и приходите оба. Надо посмотреть, как вы будете вместе смотреться.

Настя представила сотню фотографий, что ей довелось посмотреть на десятке экранов фотоаппаратов своих подопечных в прошлом месяце. Нормально они с Женькой смотрятся. Одного роста. И цвет волос похожий.

— И поговорите с начальником, — выдернула Настю из размышлений Валя. — Он может не согласиться одновременно отпускать с отряда двух человек. Он вами недоволен.

— Почему? — За своей борьбой со свалившимся ей на голову демоном Настя забыла, что в жизни может быть еще масса других проблем.

— Вон, можешь у него сама спросить.

К клубу шел Петр Петрович. Вид у него был мрачный.

— Орлова! Почему не на отряде? Почему ваши дети гуляют по территории лагеря?

— Они уже выросли из цирка, — пробормотала первое пришедшее на ум.

— Безобразие! Совершенно не работаете! Приду вечером, проверю, если в одиннадцать отряд не будет в кроватях, получите выговор.

Настя громыхнула кубиком.

— Детский сад, — в сердцах бросил Петр Петрович.

— А как дела у Оли? — крикнула вслед начальнику Настя.

— Не знаю, как у нее дела. — Он уходил, недовольно подергивая правой рукой, словно рукав рубашки застрял в рукаве пиджака, но при этом продолжал бурчать: — Зрение надо проверять лучше. Тоже мне, фокусники, ходить сквозь стены.

Настя снова потрясла кубиком. Шарик суматошно стукнулся туда-сюда, замер, ожидая, куда ему прикажут катиться дальше.

— Орлова…

От этого негромкого голоса Настя вздрогнула. Шарик ухнул в уголок.

— Почему ты ничего не делаешь?

Тамара. Кто еще может ратовать за справедливость? Странно, что она за Стаса не попрекает. Связь прямая. А Тамара не глупа.

— Что я должна делать? — Слова Насте даются с трудом. Горло пересохло. От чего она бежит? От судьбы? А может, всего-то надо сказать пару простых слов. Только она их почему-то не произносит.

— Разве ты не собираешься вылечить Олю?

— Я? — Настя потрясла кубиком, возвращая себя в реальность.

— Ксению ты вылечила. Почему сейчас нет?

Настя перебросила головоломку из руки в руку.

— Это все из-за тебя! — как приговор, жестко произнесла Попугайчик.

Маша! Ну, конечно… Она рассказала. Ребенок не мог не поделиться большим секретом о добром волшебнике с любимыми вожатыми. Как быстро портится молодежь.

— Хочешь сыграть главную роль в спектакле? Все для этого? — Тома смотрела на нее с ненавистью. — Если они расстанутся, потом всю жизнь тебя проклинать станут. Не будет тебе никакой любви, никакого счастья. После такого счастливо не живут!

— Я ничего не делала, она сама… — Обвинения были ужасны. — Оля не заметила, что дверь закрыта.

— Конечно! До этого замечала, а потом перестала замечать, — фыркнула Тома и вдруг жестко посмотрела на Настю. — Помоги ей!

Настя попятилась. Все это виделось одним непрекращающимся кошмаром. Как объяснить, что за такую помощь она должна будет расплатиться собственной душой?

— Я не могу ей помочь.

— В прошлом месяце могла, а теперь разучилась? Или Стас тебе нравился больше, чем Вовка? То-то он первым из лагеря вылетел.

А вот и долгожданные упреки. Нельзя быть такой догадливой. Это плохо кончается.

— Стас вернется.

Она все исправит. Она будет следовать за демоном, не давая ему калечить судьбы людей. Ну, конечно! Необязательно во всем подчиняться злу. У бабушки диктовать свои условия не всегда получалось. Но что ей мешает сразу установить свои правила игры? Демон хочет остаться в мире людей, и он все равно останется, с Настей или без. Вот только с Настей он обязан будет слушаться. И она добьется своего. Или они из этого мира уйдут вместе.

Настя пошла прочь. По дорожкам, мимо корпусов, мимо спортивной площадки, к речке. Оттуда ноги ее провели через осиновую рощицу к въездным воротам. Хотелось уйти. Совсем. Чтобы больше никого не видеть. Но от себя не убежишь. А тем более от Женьки.

— Слушай, я только что у Сереги был, — вылетел к ней навстречу Ермишкин-младший. — Он говорит, что Петрович хочет тебя из лагеря убрать. Это правда?

Настя задержала дыхание. Все правильно — ей надо уехать, чтобы в лагере больше ничего не происходило. Уехать и встретиться с бабушкой, уже умершей бабушкой, чтобы подписаться под получением наследства.

— Мне нельзя уезжать, — прошептала внезапно испугавшаяся своего только что принятого решения Настя. Она с надеждой взглянула на напарника. «Помоги!» — кричал ее взгляд. Но ведь словами все и не скажешь. Хотя Женька и так все знает. Ему остается только совершить поступок — пойти и всем сказать, что Настя никому ничего не должна, что пускай в своих отношениях разбираются сами. Задвинуть ее за спину и никуда не пускать, особенно в изолятор. Он же говорил, что любит! Если это так — то он обязан чувствовать Настину боль, Настино решение и ее страх…

Но Женька ничего не чувствовал. Он поглядывал в сторону рубки, словно оттуда к нему шел сигнал помощи.

— Ага! Я испугался, что ты сама хочешь… Ты только скажи, я этому Толмачеву еще раз врежу! — Женька словно забыл, что в прошлый раз так и не успел ударить старшего вожатого.

— Это уже не поможет.

Женька растерянно потер руки, глянул вокруг. На знакомые деревья, на десять лет как уже ржавые ворота, на поколотые статуи, на темную тропинку, ведущую к реке. Все это было такое простое, правильное и понятное. Направо дорога, которая приводит к автобусной остановке, откуда можно уехать домой; налево река — вода теплая, можно и ночью купаться; за спиной лагерь со своими правилами и законами. А перед ним Настя. Такая запутанная и непонятная. Он бы многое отдал, чтобы помочь ей. Но что отдать? Жизнь? Свободу? Свою любовь? Все это ей не надо. Ее волнует что-то другое, что для Женьки до сих пор осталось туманным и бестолковым.

— Ну, тогда я сейчас к Сереге метнусь, — неуверенно пробормотал он. — Что-нибудь придумаем!

Вечный Полкило. Он никогда не повзрослеет. А может, любовь заставит его наконец вырасти, выпрямиться и навсегда избавиться от уже ненужной клички? Любовь на все способна. А сейчас что? Любви нет. Есть удивление, может быть, немного восторга, чуть-чуть увлечения. Но не любви. А значит, никаких чудес… Все будет так, как решено.

— Женька! — тихо позвала Настя. — Спасибо тебе. Ты очень хороший.

Она притянула напарника к себе, крепко обняла. Он даже дышать перестал от неожиданности.

— Что бы я без тебя делала…

Ермишкин смутился. Он стоял, опустив глаза, чувствуя на своих плечах тонкие Настины руки, ощущая запах ее прогретой солнцем кожи. И ему так хотелось самому обнять Настю, поцеловать в лицо, в торчащее из-под волос ухо. Весь ее вид рождал в нем болезненное желание быть рядом. Два месяца он все глубже и глубже погружался в сказочный мир любви, о котором мечтал с детства, ждал того момента, когда избавится от ощущения, что идет за кем-то по пятам. Это было его самостоятельное чувство, которое в нем зрело все это время, а сейчас вдруг стало настолько очевидным, что он даже слов нужных найти не мог. А потому привычно в душе попятился, подумал, что на это скажет Серега, как посмотрит отец. А если он сделает что-то не так? Если на его признания и поступки Настя только рассмеется? Ведь сейчас, как и раньше, Настя пребывала в каких-то других сферах, иных интересах, и нужно было что-то сделать, чтобы приблизить ее к себе. Спасти от разбойников, вытащить из горящего дома, перенести на руках через лужу.

— Ну… ты это… Сейчас что-нибудь сообразим, — бормотал он бессмысленное. Потому что времени на размышления и советы уже не осталось. — И… слушай! Ты не исчезай, ладно? Съезди домой, отдохни, а потом возвращайся. Обязательно возвращайся. А если не вернешься, я тебя все равно найду. Я не хочу, чтобы ты пропадала навсегда. Смену надо доработать, а потом я хотел тебя позвать на третью смену. Она самая спокойная, ребят останется немного. А Петрович… ну его, побесится и забудет. Если ты уедешь на день-другой, он и забудет. Но только возвращайся.

— Иди, думай. — Настя расцепила руки. Игрушка звонко цокнула шариком. Надежда испарилась. Ничего Женька не сможет сделать, даже за руку взять побоится. — Я вернусь. Нам Валя предложила главные роли в спектакле.

— Правда? — От неожиданной радости Женька чуть на месте не подпрыгнул. Резко, порывисто обнял Настю и помчался в сторону рубки. Эту новость необходимо было рассказать брату.

А Настя пошла к административному корпусу.

— Орлова!

Мимо кабинета начальника пройти было нельзя. А раз есть кабинет, то в нем есть и начальник.

— Почему не на отряде?

— Там Ермишкин, — соврала Настя.

— Орлова! Ты испытываешь мое терпение! Я буду обсуждать вопрос о твоей профпригодности. Проходи практику в другом месте.

— Я к Оле.

— Что за паломничество? — Петр Петрович сидел за столом, а Настя стояла в холле первого этажа — им приходилось перекрикиваться через длинный кабинет. — Идите работать, за ней скоро приедет «Скорая». Еще одна такая выходка, и я тебя уволю из лагеря с волчьим билетом. Сколько можно испытывать мое терпение?

— Хорошо, — легко согласилась Настя.

Разгромная характеристика ей после этого лета гарантирована. За что можно любить родственников? За то, что не оставляют нас в своих молитвах. Даже на небесах. Даже если эти молитвы во зло. Ну и ладно, надоело все. Серые скучные правила.

Знакомые ступеньки. Врач Вера поднимает голову от бумаг. Взгляд у нее недовольный.

— Я думала, что приехала машина.

— Я на минутку, — шепчет Настя.

— Да хоть на две. Она все равно говорить не может.

Настя прошла последние два шага до палаты.

Из больных Оля одна, никто в самый лучший месяц лета болеть не хочет.

— Уйди! — Вовка сидит на краешке соседней кровати. Серый. Глаза запали. Обхватил своими длинными пальцами острую коленку.

— Сам уйди, — еле слышно говорит Настя. — Ты мне мешаешь.

Вовка не шевелится, как будто его заклинило.

Настя присела на кровать к Оле. Ее лицо перевязано, видны одни глаза. В них боль. Если бы Олечка могла шевелиться, она бы выгнала Настю. Ничего, еще успеет это сделать.

«Надо помочь!» — мысленно шепчет Настя. Она подняла руку к повязке на лице. Но коснуться боится. Ей кажется, что Олечка дернется и все испортит.

«Пускай все пройдет!» — шепчет Настя. Других слов она так и не узнала. Или надо сначала сказать, что игра началась, что она принимает условия, принимает демона — и только потом он поможет ей исцелить?

Вовка не двигался. А главное — не менялся. Он оставался все таким же старшим вожатым. Немного утомленным, сильно запутавшимся.

Олечка лежала, не шевелясь. Ее огромные глаза подернулись слезами.

Настя принюхалась, надеясь учуять запах горелой веревки — знак того, что колдовство началось. Ничего. Может, закрытое окно мешает демону прийти?

Она толкнула створку окна, постояла, прислушиваясь к лагерным шумам.

— Извини, Вовка, — негромко произнесла Настя, — но ты мне очень нравишься.

Она боялась словами разрушить тонкую границу между жизнями, где они сейчас все балансировали, каждую секунду норовя провалиться в небытие.

— Все беды от любви. Она делает нас слабыми. Она легко нас ломает, заставляя соглашаться на… — Настя не договорила. Ее душили слезы. — Но все уже прошло. Страдание тоже полезная штука.

Она вдруг услышала, как качнулся шарик в тесном пластиковом лабиринте. Добро пожаловать, судьба! Я не стану больше от тебя бегать!

Шарик снова качнулся, словно кто-то невидимый тронул его пальцем. Условия приняты, остается только подписать договор.

— У нее все заживет очень быстро. — Настя смахнула пальцем набежавшую слезу. — И следа не останется.

— «Скорая» приехала! — заглянула в палату Вера.

— В ведьмы подалась? — Вовка дернул губами в знакомой усмешке.

— Зачислили, — усмехнулась Настя.

— И зачем тебе это?

— Не знаю, — пожала плечами Настя. — Судьба, наверное. Ее не избежать.

Она вернулась к Олиной кровати, забрала игрушку.

— А вообще из меня ведьма не получится. На метле я летать не умею. И любить предпочитаю по-настоящему. Поэтому скорее уж я буду помогать людям, чем творить беды.

Недавно в Интернете она прочла, что демон — это не только проклятье, но и фортуна, участь, удел. Подарок судьбы. Его надо нести дальше. Если ей суждено лечить в ущерб своему счастью, то пускай будет так. Отдавая другим, всегда жертвуешь своей судьбой, своей душой. Но зато это уже будет совсем другая жизнь. Еще не знакомая, но, без сомнения, яркая.

— Что тут у нас? — в палату вошла быстрая невысокая врач «Скорой помощи». — Снимите бинт, посмотрим!

Настя отступила, пропуская вперед медсестру и медбрата.

Вовка смотрел на нее. Глаза были темно-коричневые, болезненно припухшие.

— Как ты думаешь, если я уеду, все изменится? — Настя взвесила на ладони кубик. Шарик вяло колыхался между прозрачных стенок.

— Теперь уже ничего не изменится, — произнес Вовка. — Ты здесь была, и этого из жизни не вычеркнешь.

— Ты понимаешь, что я не хотела никому вредить? — прошептала Настя, так сильно прижимая к себе кубик, что ребро больно впилось ей в грудь.

Вовка молчал.

— Я беру выходные на два дня, — быстро произнесла Настя. — Вернусь, и все станет хорошо.

— Ну и что у нас тут? — раздался голос врача.

Настя не стала оборачиваться. Она даже не стала слушать ответ старшего вожатого. Она знала, что будет дальше. Кто что скажет и как поступит.

Настя сбежала по ступенькам, секунду помедлила, дожидаясь, когда у начальника лагеря зазвонит телефон, чтобы пройти по холлу незамеченной. Выйдя из административного корпуса, она тут же свернула за угол, чтобы избежать встречи с Ермишкиным. Ему стоит встретиться сначала с Петром Петровичем, потом с Вовкой. А план спасения у него простой — взять все на себя. Глупый. Жертвы никогда еще не приводили к хорошему результату, тем более насоветованные братом. Так что обойдемся без жертв.

Кусты справа шевельнулись.

— Белов, — устало позвала Настя. А она устала! Да еще как! Пора, пора отдыхать! — Что ты там забыл?

Она протянула руку с кубиком. Сашка нехотя вылез из кустов, забрал свою игрушку, бестолково потряс перед носом, словно наказывал за то, что какое-то время кубик был не с хозяином.

— Гуляем, — протянул он, потупив глаза.

— Я тебе дам кока-колу, не надо бежать ни в какой поселок.

— Ну, Настя! — стонал Сашка.

— И другим скажи, — вздохнула она. — Сегодня не лучший день для прогулок.

В голове ясно созрел план дальнейшей жизни — кто, зачем и почему.

— И собери всех наших. Есть дело.

Часть смены уже прошла. Они вполне справятся, если им устроить день самоуправления, а она съездит домой на выходные.

Сашка помчался к корпусам, а сама Настя отправилась к воротам. Там, под осинами, стояла машина.

— Привет, Стас! — махнула Настя рукой. — Какими судьбами?

Стас выбрался из салона, облокотился на распахнутую дверь. Нет, все-таки нельзя быть таким красивым!

— Тамарка позвонила. Хотела уехать, а теперь что-то передумала.

Если бы Настя не чувствовала рядом с собой своего гения, она бы восхитилась совпадениям.

— Но все равно не зря съездил. Договорился на третью смену.

Настя улыбалась. Все возвращалось обратно. Это было хорошо.

— Вожатым? — спросила она, заставив Стаса рассмеяться. Он жизнерадостно сверкнул в ее сторону белозубой улыбкой. Невероятно красив. Влюбиться, что ли? Теперь она может все.

— Отвези меня домой, — попросила Настя.

— Отпуск взяла? — На его лице снова расцвела улыбка. Вместо скучной дороги в одиночестве у него вырисовывалась неплохая компания.

— Да, мне надо на пару дней домой.

— Хорошим людям всегда рады, — Стас распахнул дверь, словно приглашал попутчицу в салон.

Настя сделала пару шагов к воротам — надо было собраться, взять вещи и деньги, — но остановилась.

— Я не хорошая, — негромко ответила она Стасу. — Просто пришло время уезжать. Судьба у меня такая.

Да, это теперь была ее судьба. И во многом от нее зависело, как этой судьбой распорядиться. Спасать или уничтожать. Она была готова к спасению. Такое условие она и поставит, когда будет принимать бабушкино наследство. А потом вернется в лагерь. Кто-то ведь должен следить за архаровцами и слушать страдания вечного Полкило.

Она вернется, и все наладится. Их назовут лучшим отрядом, все неприятности забудутся. А то, что она станет ведьмой? Ну что ж, в этом тоже, наверное, есть что-то хорошее. Она постарается сделать так, чтобы хорошее было непременно.