Дэвид Гриф обладал большим чутьем ко всему, где пахло приключением. Он всегда был готов к тому, что из-за ближайшей кокосовой пальмы предстанет пред ним что-нибудь неожиданное. Тем не менее при взгляде на Алоизия Пенкберна он не ощутил никакого предчувствия. Встретились они на маленьком пароходе «Берта». Предоставив своей шхуне идти за ним вслед, Гриф решил совершить на «Берте» короткий переезд от Райатеи до Папеэте. В первый раз он увидел Алоизия Пенкберна, когда этот джентльмен, уже несколько навеселе, молча сидел за коктейлем в крошечном буфетике, находившемся около парикмахерской. И когда полчаса спустя Гриф вышел из парикмахерской, Алоизий Пенкберн все еще торчал в буфете и все еще пил.

Нехорошо человеку пить в одиночестве, и Гриф быстро, но внимательно оглядел Пенкберна. Он увидел молодого человека лет тридцати, хорошо сложенного, с правильными чертами лица, чисто одетого, — словом, «джентльмена», применяя общепринятое определение. Но по некоторым черточкам неряшества, по дрожанию руки, когда он наливал рюмку, по нервному миганию глаз Гриф прочитал в нем несомненные признаки хронического алкоголизма.

После обеда Гриф снова встретился с Пенкберном, на этот раз на палубе. Молодой человек, цепляясь за перила и заливаясь пьяными слезами, смотрел на смутные очертания мужчины и женщины, разместившихся на двух тесно сдвинутых палубных креслах. Гриф заметил, что мужчина охватил рукой стан женщины. Алоизий Пенкберн смотрел на них и плакал.

— Не стоит горевать об этом, — сказал сочувственно Гриф.

Пенкберн взглянул на него и залился горькими слезами из глубокой жалости к самому себе.

— Это тяжко, — рыдал он. — Тяжко, тяжко! Этот человек мой управляющий. Я его нанимаю. Я плачу ему хорошее жалованье. И вот как он его зарабатывает.

— Если так, то отчего же вы не прекратите это?

— Не могу. Она отнимет у меня водку, ведь она сиделка при мне.

— Прогоните ее и пейте, сколько влезет.

— Не могу. У него все мои деньги. Если я это сделаю, он мне не даст и шести пенсов на водку.

Возможность такого несчастья вызвала новые потоки слез. Гриф был заинтересован. Вот так положение! Ничего похожего на это ему даже никогда и в голову не приходило.

— Они наняты, чтобы заботиться обо мне, — продолжал безудержно рыдать Пенкберн, — предохранять меня от пьянства. И что же они делают? Заткнули всем рты и предоставили мне напиваться хоть до смерти. Это неправильно. Говорю вам, неправильно! Их как раз для того и послали со мной, чтобы не давать мне пить, а они предоставляют мне напиваться как свинье, лишь бы я оставил их в покое. А если я жалуюсь, они угрожают не давать мне больше ни капли. Что я могу сделать, черт меня побери? Пусть моя смерть падет на их головы, вот и все. Пойдемте-ка вниз со мной — выпьем.

Он отнял свои руки от перил и сейчас же упал бы, если бы Гриф не поддержал его. Внезапно он преобразился, как-то окреп, его подбородок воинственно выдвинулся вперед, и суровые огоньки засверкали в глазах.

— Я не позволю себя уморить. И они спохватятся. Я им предлагал пятьдесят тысяч — разумеется, не сейчас, а со временем. Они смеялись. Они не знают. Но я-то знаю кое-что! — Он что-то нащупал в кармане своего пиджака и вытащил какой-то предмет, который блеснул в полумраке. — Они не знают, что это за штука. Но я-то знаю! — Он посмотрел на Грифа с внезапной подозрительностью. — Ну что же, поняли вы что-нибудь из моих слов? Я спрашиваю вас: поняли?

Перед Дэвидом Грифом на мгновение предстала картина: дегенерат-алкоголик медным костылем приканчивает жизнь двух молодых влюбленных, так как он держал в руках медный костыль, корабельный крюк старомодного образца.

— Моя мать думает, что я отправился сюда лечиться от пьянства. Она ничего не знает. Я подкупил доктора, чтобы он предписал мне путешествие. Как только мы приедем в Папеэте, мой управляющий зафрахтует шхуну, и мы отправимся. Но они не представляют себе в чем дело. Они думают, что я пьяница. А я знаю. Я один знаю. Покойной ночи, сэр. Я отправляюсь спать, если только… может быть… вы не присоединитесь ко мне выпить на сон грядущий. Знаете, последний глоток!..

В продолжение следующей недели у Грифа в Папеэте было несколько странных встреч с Алоизием Пенкберном. Впрочем, встречал его не только Гриф, — все население маленькой столицы острова было взволновано поведением пьяницы. За все эти годы ни набережная, ни гостиница Лавинии никогда не были так скандализованы. Как-то раз в полдень Алоизий Пенкберн пробежал по главной улице, с непокрытой головой, раздетый, в одних купальных трусиках, от гостиницы до самого моря. Он предложил кочегару с «Берты» помериться силой в боксе. Согласились на четыре тура бокса, но уже на втором туре Алоизий лежал на земле. Он, словно сумасшедший, старался утопиться в луже глубиной в два фута. Спьяну он очень удачно прыгнул в воду с пятидесятифутовой мачты «Марипозы» и зафрахтовал катер «Торо» за сумму, превышавшую всю его стоимость. Пенкберна выручил управляющий, отказавшись утвердить сделку и уплатить деньги. Затем Пенкберн купил у прокаженного слепца на рынке плоды хлебного дерева, смокву и бермудский картофель и стал продавать их по такой низкой цене, что пришлось позвать жандармов, чтобы разогнать туземцев, сбежавшихся на дешевую распродажу. По этим причинам жандармы три раза арестовывали Пенкберна за нарушение общественного спокойствия, и три раза его управляющий отрывался на некоторое время от своей любовной идиллии, чтобы уплатить штрафы, налагаемые бедствующей колониальной администрацией.

После этого «Марипоза» отплыла в Сан-Франциско; в парадных ее апартаментах находились новобрачные — управляющий и приставленная к Алоизию сиделка. Перед отъездом управляющий позаботился передать Алоизию восемь пятифранковых билетов. Неизбежным следствием этого оказалось то, что через несколько дней Алоизий был весь разбит и находился в состоянии, близком к белой горячке. Лавиния, известная своим добрым сердцем даже среди отъявленных мошенников и негодяев южных областей Тихого океана, приняла его на свое попечение и выходила его. Когда он начал приходить в себя, она позаботилась, чтобы у него не возникало и мысли о том, что при нем нет ни управляющего, ни денег на отъезд и на уплату за стол и квартиру.

Однажды вечером, несколько дней спустя после этого происшествия, Дэвид Гриф лежал под навесом задней палубы «Киттиуэка» и лениво просматривал тощие столбцы «Папеэтской газеты»; внезапно он приподнялся и готов был протереть себе глаза. Это было совершенно невероятно, и все-таки это было действительностью. Старая романтика Южных морей еще не умерла. Он прочитал:

Гриф взглянул на часы. Было еще рано — только восемь часов.

— Мистер Карлсен, — крикнул он в ту сторону, где светился огонек трубки. — Снарядите вельбот. Я отправляюсь на берег.

На носу раздался хриплый голос помощника-норвежца; полдюжины стройных парней с острова Рапа прекратили пение и спустили вельбот.

— Мне нужно видеть Фолли… мистера Фолли, полагаю, — заявил Дэвид Гриф Лавинии.

Лавиния повернула голову и крикнула на местном наречии в видневшуюся через две комнаты кухню какое-то приказание.

Гриф заметил по глазам Лавинии, что она заинтересована. Через несколько минут медленно подошла туземная босоногая девочка и покачала головой.

Разочарование Лавинии было очевидно.

— Вы находитесь на «Киттиуэке», не правда ли? — спросила она. — Я скажу ему, что его спрашивали.

— Так это мужчина? — спросил Гриф.

Лавиния кивнула.

— Я надеюсь, что вы что-нибудь устроите для него, капитан Гриф. Я всегда готова помочь, но ведь я простая женщина. Он кажется порядочным человеком, — может быть, он говорит и правду. Я в этом ничего не понимаю. Ну да вы это разберете. Вы — это не то что я, дура с чувствительным сердцем. Приготовить вам коктейль?

Вернувшись на свою шхуну, Дэвид Гриф дремал в кресле на палубе над журналом, вышедшим три месяца назад. Он проснулся, так как откуда-то снизу слышались шум и барахтанье. Он открыл глаза. На чилийском крейсере, стоявшем за четверть мили от шхуны, пробило восемь склянок. Это означало полночь. За бортом снова послышались всплески и шум от барахтанья. Грифу казалось, что это не то амфибия, не то человек, жалующийся на свои горести себе самому, а может быть, и всему миру.

Одним прыжком Дэвид Гриф очутился у низких перил. В том месте, откуда исходили жалобные звуки, поверхность волновалась и фосфоресцировала. Нагнувшись, он схватил под мышки какого-то человека. С большим трудом он вытащил на палубу голого Алоизия Пенкберна.

— У меня не было ни гроша… Я отправился вплавь и не мог найти вашего трапа… Очень несчастливо… Извините. Если дадите какую-нибудь тряпку опоясаться и глоток чего-нибудь покрепче, я приду в себя. Я мистер Фолли, а вы, я полагаю, капитан Гриф. Это вы заходили, когда меня не было дома? Нет, я не пьян и не озяб. Я дрожу не от холода… Лавиния дала мне всего-навсего за целый день два стаканчика. Но я дошел до предела — вот и все, сплошной ужас, — и когда я не мог найти вашего трапа… мне начала мерещиться всякая нечисть… Я буду вам чрезвычайно благодарен, если вы отведете меня в каюту. Только вы один и откликнулись на мое объявление…

Несмотря на теплую ночь, Пенкберн непрерывно дрожал. Внизу Гриф, прежде чем прикрыть его тело, поторопился дать ему полстакана виски.

— Ну, теперь выпаливайте! — сказал Гриф, когда его гость был облачен в рубашку и полотняные штаны. — Что значит ваше объявление? Я слушаю.

Пенкберн посмотрел в сторону бутылки, но Гриф покачал головой.

— Правильно, капитан, хотя уверяю вас всем тем, что осталось от моей чести, что я не пьян… ничуточки. И поверьте, все, что я расскажу вам, — сущая правда. Я расскажу вам все кратко, так как я вижу, что вы человек деловой и энергичный. И мозг ваш, надо полагать, в порядке. Алкоголь в вашем теле не превращается в миллион червей, грызущих каждую клеточку… Вы никогда не были в аду… Я в нем сейчас… Я весь в огне… Теперь слушайте.

У меня есть мать… Она англичанка. Родился я в Австралии. Получил образование в Нью-Йорке и Йельском университете. Я бакалавр искусств, доктор философии и… ни на что не годен. Кроме того, я алкоголик. Я был атлетом. В свое время я проплывал под водой сто десять футов. Я побил немало любительских рекордов. Я плавал как рыба. Я проплывал без перерыва тридцать миль по бурному морю. Но у меня есть и другой рекорд. Я истребил виски больше, чем кто-либо из людей моих лет. Я готов украсть у вас шесть пенсов на водку. И все-таки я расскажу вам истинную правду.

Мой отец — американец из Аннаполиса. Во время междоусобной войны он был мичманом. В шестьдесят шестом году лейтенантом на «Сювани» у капитана Поля Ширли. В шестьдесят шестом году «Сювани» грузила уголь на одном из островов Тихого океана. Как он назывался, я пока не скажу. В те времена остров еще не находился под протекторатом, — чьим протекторатом, я тоже пока не скажу. На берегу за стойкой трактира мой отец увидел три медных костыля — три корабельных костыля.

Дэвид Гриф спокойно улыбнулся.

— Ну, а теперь я могу сказать вам название угольной станции и чей протекторат был установлен там впоследствии, — сказал он.

— И о трех костылях тоже скажете? — спросил Пенкберн с таким же спокойствием. — Говорите дальше, так как костыли теперь у меня.

— Ну, конечно. Они находились в Пеено-Пеенее, за стойкой у немца Оскара. Их принес туда Джонни Блэк со своей шхуны как раз в ту самую ночь, как он умер. Блэк только что вернулся из долгого плавания, — он был на Западе, торговал сандалом. Все побережье знает эту историю…

Пенкберн покачал головой.

— Продолжайте, — сказал он.

— Это случилось, понятно, еще до меня, — пояснил Гриф. — Я только передаю то, что слышал. Вскоре пришел эквадорский крейсер, тоже с Запада, направляясь домой. Его офицеры признали костыли. Джонни Блэк был уже мертв. Они захватили его помощника и корабельный журнал. Крейсер отправился обратно на Запад. Шесть месяцев спустя, направляясь домой, крейсер появился в Пеено-Пеенее. Он потерпел неудачу, а история о кладе получила огласку.

— Когда революционеры наступали на Гваяквиль, — подхватил Пенкберн, — офицеры Федерации, решив, что защищать город безнадежно, захватили всю государственную казну, что-то около миллиона долларов английскими монетами, и поместили деньги на американскую шхуну «Флерт». Они собирались отплыть на рассвете. Но капитан-американец отчалил в полночь. Продолжайте!

— Это старая история! — заметил Гриф. — В гавани не было других судов. Вождям Федерации не удалось бежать. Им пришлось защищать город. Рахас Сальсед явился из Кито форсированным маршем и снял осаду. Революция была разбита, и в погоню за «Флертом» отправили старый пароход, составлявший весь государственный флот Эквадора. Он захватил «Флерт» между группой Банкских островов и Новыми Гебридами. «Флерт» лежал в дрейфе и вывесил сигнал о бедствии. Капитан накануне скончался от гнилостной лихорадки.

— А помощник? — вызывающе спросил Пенкберн.

— Помощника за неделю до того убили туземцы на одном из Банкских островов, куда послали шлюпку за пресной водой. Не осталось никого, кто мог бы управлять судном. К матросам применили пытку. Международное право здесь не имело значения. Они готовы были признаться, но ничего не знали. Они рассказали про три костыля на деревьях побережья, но на каком острове это было — не могли сказать. Где-то на Западе, далеко на Западе — вот все, что они знали. Дальше эта история рассказывается в двух вариантах. По первому варианту — они умерли во время пыток. По другому варианту — они были повешены на реях. Как бы то ни было, эквадорский крейсер пришел домой без клада. Джонни Блэк привез три костыля в Пеено-Пеенее и оставил их немцу Оскару, но как и где он их нашел, он никогда не рассказывал.

Пенкберн упорно смотрел на бутылку с виски.

— Хоть бы два глотка! — простонал он.

Поразмыслив, Гриф налил немного. Глаза Пенкберна заблестели, он снова ожил.

— Ну, а теперь я дополню ваш рассказ, — сказал он. — Джонни Блэк все-таки проговорился. Он рассказал моему отцу. Написал ему из Левуки, прежде чем вернулся умереть в Пеено-Пеенее. Отец спас ему жизнь как-то ночью в притоне Вальпараисо. Один торговец жемчугом, объезжая по торговым делам местность к северу от Новой Гвинеи, выменял у негра эти три костыля. Джонни Блэк купил их по весу как медный лом. Каких-либо надежд, связанных с судьбой этих костылей, у него было не больше, чем у торговца жемчугом, но на обратном пути он задержался из-за «морской черепахи» на том самом побережье, где, по вашим словам, был убит помощник с «Флерта». Но помощник не был убит. Банкские островитяне держали его в качестве пленника. Он умирал от омертвения челюсти, вызванного раной от стрелы во время сражения на побережье. Прежде чем умереть, он рассказал историю о кладе Джонни Блэку. Тот написал из Левуки моему отцу. Сам Джонни был при последнем издыхании от рака. Мой отец уже десять лет спустя (в то время он был капитаном на «Перри») добыл эти костыли у немца Оскара. От моего отца, согласно его завещанию, эти костыли достались мне вместе с соответствующими разъяснениями. Я знаю остров, знаю широту и долготу берега, на котором эти три костыля были вбиты в деревья. Костыли теперь там, у Лавинии. Широта и долгота в моей голове. Что вы думаете насчет всего этого?

— Ерунда, — сейчас же выразил свое мнение Гриф. — Почему ваш отец сам не отправился туда?

— Отцу это было не нужно. Его дядя оставил ему большое наследство. Отец ушел с морской службы, и моя мать развелась с ним. Она тоже получила наследство — около тридцати тысяч долларов дохода в год — и переехала в Новую Зеландию. Я принадлежал наполовину отцу, наполовину матери и жил то в Соединенных Штатах, то в Новой Зеландии, пока в прошлом году не умер мой отец. Теперь я нахожусь исключительно в распоряжении матери. Отец оставил мне несколько миллионов, но ввиду моей слабости к алкоголю моя мать учредила надо мной опеку. При своем значительном состоянии я не могу получить ни одного пенни сверх того, что мне выдают. Но старик, прослышав про мою страсть к пьянству, завещал мне три костыля и относящиеся к ним сведения. Сделал он это без ведома моей матери, через своих адвокатов. Он говорил, что это наилучшее страхование жизни и что если у меня хватит выдержки добыть клад, то после уже я до самой смерти могу полоскать свои зубы в водке. В руках моих опекунов — миллионы, груды серебреников у моей матери, которые будут моими, если она отправится в крематорий раньше меня, и еще миллион, ожидающий, когда его выкопают, — а пока что я с трудом выпрашиваю у Лавинии на два стаканчика в день. Адское положение, не правда ли? Особенно при моей жажде…

— Где находится остров?

— Далеко отсюда.

— Назовите его.

— Ни за что в жизни, капитан Гриф! Вы легко заработаете на этом полмиллиона… Плывите по моим указаниям, и, когда мы будем на пути, в открытом море, я скажу вам название острова, но не раньше…

Гриф пожал плечами, указывая, что разговор окончен.

— Я дам вам второй стаканчик и отправлю вас на шлюпке на берег, — сказал он.

Пенкберн смутился. Он не ожидал этого. Минут пять он колебался. Наконец облизнул губы и сдался.

— Если вы обещаете отправиться со мной, я назову остров.

— Разумеется, отправлюсь. Для того и спрашиваю. Назовите остров.

Пенкберн посмотрел на бутылку.

— Я выпью еще стаканчик, капитан?

— Нет, не выпьете. Эта порция предназначалась вам, если бы вы отправились на берег. Если же вы собираетесь назвать остров, вы должны быть вполне трезвы.

— Остров Френсис, если вы этого желаете. Бугенвиль назвал этот остров — Барбура.

— Это самый уединенный остров на Малом Коралловом море, — сказал Гриф. — Я знаю его. Лежит между Новой Ирландией и Новой Гвинеей. Гнилая дыра теперь, но островок был недурным в те времена, когда там вбивали костыли с «Флерта», а торговец жемчугом выменивал их. Два года назад там вырезали команду парохода «Кастор», вербовавшего рабочих для плантаций в Уполу. Я хорошо знал капитана парохода. Немцы послали крейсер, бомбардировали остров, сожгли несколько деревень, укокошили двух-трех негров и стадо свиней — вот и все. Негры там всегда были ненадежны, но сорок лет назад они свирепствовали там. В то время они вырезали команду с китобойного судна. Как оно называлось? Постойте, я взгляну.

Гриф подошел к книжной полке, извлек обширный «Руководитель к плаванию по Южному Тихому океану» и перелистал несколько страниц.

— Да! Вот он! «Френсис, или Барбур, — бегло читал он. — Туземцы воинственны и вероломны… меланезийцы… людоеды. Китобойное судно „Уэстерн“ уничтожено… Мели… мысы… якорные стоянки… А, Редскар; бухта Оуэн, бухта Ликикили… более подходящая… Глубокая выемка, хорошая стоянка в девять фатомов глубиной… Там, где белый выступ на скале смотрит на запад-юго-запад…»

Гриф обернулся.

— Это ваше побережье, Пенкберн, готов поклясться.

— Так вы отправитесь? — спросил тот в волнении.

Гриф кивнул.

— Историйка правдоподобная. Если бы речь шла о ста миллионах или какой-нибудь безумной цифре в этом роде, я ни на секунду не заинтересовался бы. Завтра мы и отправимся, но с одним условием. Вы должны абсолютно повиноваться моим приказаниям…

Пенкберн торжественно и радостно кивнул.

— И это значит — не пить.

— Это очень тяжко! — простонал Пенкберн.

— Таковы мои условия. Мои медицинские познания достаточны, чтобы знать, что вы от этого не пострадаете. На вас будет возложена работа — тяжелая работа матроса. Вы будете регулярно отбывать вахты и все прочее, хотя есть и спать вы будете вместе с нами на корме.

— Идет! — Пенкберн пожатием руки подтвердил свое согласие. — Только бы это не убило меня, — прибавил он.

Давид Гриф щедро налил ему виски и протянул стакан.

— Это ваш последний. Пейте!

Рука Пенкберна остановилась на полдороге. Внезапное решение боролось в нем с привычной слабостью. Он расправил плечи, поднял голову.

— Кажется, я не выпью, — начал он, но сейчас же ослабел, поддался палящему желанию и поспешно протянул руку к стакану, как бы боясь, что его уберут.

Предстоял долгий путь от Папеэте, в группе островов Товарищества, до Малого Кораллового моря: от ста пятидесятого градуса западной долготы до ста пятидесятого — восточной долготы. Если даже плыть так же прямо, как летают вороны, то это равнялось бы переходу через Атлантический океан. Но «Киттиуэк» шел не так, как летают вороны. Многочисленные предприятия Грифа много раз заставляли изменять курс судна. Он зашел на необитаемый остров Роза, чтобы посмотреть, нельзя ли его колонизировать и основать на нем плантации кокосовых пальм. Затем он посетил царька Туи-Мануа на Восточном Самоа и начал интригу, чтобы добиться права монопольной торговли на трех островах чахлого монарха. Из Алии он перевез торговых агентов и товары на Гилбертовы острова. Заглянул он и на островок Онтонг-Ява, осмотрел свои плантации на Изабелле, купил несколько участков земли у властителей северо-западного побережья Малаиты. И при всех этих странствованиях он сделал человека из Алоизия Пенкберна.

Этот жаждущий выпивки человек, хотя и помещался на корме, был вынужден исполнять работу простого матроса. И он не только стоял у руля и на вахте, не только возился с парусами и снастями, но на него взваливались самые грязные и тяжелые обязанности. Качаясь наверху, он скреб и мыл мачты, чистил палубы пемзой и гашеной известью. От этого болела спина и крепли дряблые мускулы. Когда «Киттиуэк» стоял на якоре и матросы-туземцы чистили кокосовыми мочалками его обшитые медью подводные части, причем приходилось нырять и работать под водой, то Пенкберна посылали на эту работу не реже всякого другого матроса из экипажа.

— Посмотрите на себя, — говорил Гриф. — С тех пор, как вы взошли на судно, вы стали вдвое сильнее. Вы ничего не пили и остались живы. Яд почти исчез из вашего организма. Все дело в работе. Это получше, чем няньки да управляющие делами. Здесь, если у вас жажда, прикладывайтесь вот к чему!

Несколькими ловкими ударами своего тяжелого ножа Гриф вырезал треугольное отверстие в скорлупе шероховатого кокосового ореха. Прохладная жидкость, похожая на молоко, зашипела и вспенилась у краев отверстия. Пенкберн, наклонившись, припал губами к чаше, созданной самой природой, а затем запрокинул голову и оставался в таком положении, пока скорлупа не оказалась пустой. Он каждый день опустошал изрядное количество кокосовых орехов. Чернокожий повар, старик лет шестидесяти с Новых Гебрид, и его помощник, одиннадцатилетний мальчик с острова Ларка, заботились, чтобы у Пенкберна постоянно были кокосовые орехи.

Пенкберн не уклонялся от тяжелой работы. Он набрасывался на нее, никогда ни от чего не отказываясь, и всегда опережал туземцев-матросов в исполнении приказаний. И поистине героически он переносил страдания в продолжение того времени, как из его организма исчезал алкоголь. Но и тогда, когда яд до последней капли исчез из его тела, навязчивая мысль о выпивке, как наваждение, оставалась в его мозгу. Так было, когда его на честное слово отпустили на берег в Алии, и он сделал все от него зависящее, чтобы опустошить трактир со всеми его запасами. В два часа ночи Дэвид Гриф нашел Алоизия перед дверью «Тиволи», откуда его за бесчинства вышвырнул Чарли Робертс. Алоизий, как и в прежние времена, взывал к звездам о своих горестях и необыкновенно ритмично швырял осколками кораллов в окна Чарли Робертса.

Дэвид Гриф увел его, а наутро он наставлял Пенкберна на путь истинный. Происходило это на палубе «Киттиуэка» и нисколько не походило на воспитательные приемы детского сада. Гриф просто-напрасто молотил по Пенкберну кулаками и оттрепал его так основательно, как никто никогда еще не колотил его.

— Во спасение вашей души, — выразительно приговаривал Гриф при каждом ударе. — Во благо вашей матушки, во благо вашего будущего потомства. На благо мира, вселенной и всего человечества. А теперь, чтобы вы хорошенько усвоили урок, давайте начнем сызнова. Это во спасение вашей души, это во благо вашей матушки, это во благо маленьких детей, о которых вы еще не думали и которые не родились, во благо их матери, которую вы когда-нибудь будете любить ради этих детей, если только мне удастся восстановить в вас мужество моими заботами. Ну-ка, принимайте ваше лекарство, я еще не покончил с вами. Я только начал. Есть еще много других резонов, к пояснению которых я сейчас перейду.

Смуглые матросы, чернокожие повар и поварята смотрели и скалили зубы.

Для них эта сцена была одним из таинственных и непонятных поступков белого человека. Помощник Карлсен мрачно одобрял приемы лечения, которые применял его патрон, в то время как судовой приказчик Олбрайт просто забавлялся, смеясь в усы. Они оба были людьми моря, жили суровой жизнью. С алкоголизмом — как в себе, так и в других — им постоянно приходилось сталкиваться, это была проблема, которую они привыкли разрешать средствами, еще не изученными в лечебных заведениях на суше.

— Юнга! Ведро холодной воды и полотенце, — приказал Гриф, покончив с Пенкберном. — Два ведра и два полотенца, — прибавил он, посмотрев на свои руки.

— Хорош, нечего сказать, — обратился он к Пенкберну. — Вы все испортили. Я совершенно изгнал из вас яд, а теперь от вас изрядно несет спиртом. Придется проделать все сначала. Мистер Олбрайт, видели вы груду старых цепей на набережной около пристани? Разыщите их владельца, купите цепи и перевезите на судно. Там около ста пятидесяти фатомов. Пенкберн! Завтра с утра вы займетесь очисткой цепи от ржавчины. Когда вы покончите с этим, вы отделаете цепь наждаком. После этого вы ее окрасите. И никакой другой работы вам не дадут, пока цепь не будет как новая.

Алоизий Пенкберн покачал головой.

— Отказываюсь. Провались остров Фрэнсис ко всем чертям со всем моим добром! Довольно с меня вашего рабовладельческого поведения. Будьте любезны немедленно высадить меня на берег. Я — белый. Вы не имеете права так обращаться со мной.

— Мистер Карлсен, присмотрите, чтобы мистер Пенкберн оставался на судне.

— Я готов вас избить за это! — закричал Алоизий. — Вы не смеете задерживать меня.

— Я могу вам дать еще новую потасовку, — возразил Гриф. — И слушайте вы, опившийся щенок, я буду дубасить вас, пока выдержат мои кулаки или пока вы сами не попроситесь отбивать ржавчину с цепи. Я взялся за вас, и я сделаю из вас настоящего человека. Хотя бы мне пришлось убить вас для этого. А теперь идите вниз и переоденьтесь. И сегодня же после обеда берите молоток. Мистер Олбрайт, поторопитесь доставить цепь на судно. Мистер Карлсен, пошлите за ней шлюпку. Наблюдайте за Пенкберном. Если он начнет качаться или дрожать, дайте ему глоток, но небольшой. После вчерашней ночи ему, пожалуй, без этого не обойтись.

В течение остального времени пребывания «Киттиуэка» в Алии Алоизий Пенкберн сбивал ржавчину с цепи. Сбивал он ее по десять часов в день. И во время долгого перехода до Гилбертовых островов он продолжал колотить ржавую цепь. Затем пришла очередь наждачной бумаги. Сто пятьдесят фатомов — это составляет девятьсот футов, и каждое звено этой длинной цепи было вычищено и отполировано, как никогда раньше. А когда цепь вплоть до последнего звена была два раза покрыта слоем черной краски, Пенкберн заговорил.

— Подваливайте работу погрязнее, — объявил он Грифу. — Скажите только, и я примусь за работу над другими цепями. Вы можете не беспокоиться обо мне. Я больше не возьму в рот ни капли. Теперь я займусь тренировкой. Вы посбили с меня форс, когда меня отдубасили, но разрешите мне заметить вам, что ваш перевес временный. Тренировка! Я буду тренироваться, пока не стану во всех отношениях таким же крепким, таким же чистым, как эта цепь. И когда-нибудь, мистер Дэвид Гриф, где-нибудь и как-нибудь я вздую вас не хуже, чем вы меня. Я искромсаю вам физиономию до того, что ваши собственные негры не признают вас.

Гриф просиял.

— Теперь вы говорите как мужчина! — воскликнул он. — Единственная возможность для вас когда-либо вздуть меня — это сделаться настоящим мужчиной. И тогда, быть может…

Он сделал паузу, надеясь, что тот поймет его мысль. Алоизий задумался над его словами; внезапно глаза его загорелись.

— И тогда, вы думаете, я этого уже и не захочу?

Гриф кивнул.

— В этом-то и проклятие! — жаловался Алоизий. — Я хорошо знаю, что не захочу. Вижу и понимаю. И все-таки я буду крепиться и приведу себя в порядок.

Жаркий румянец на загорелом лице Грифа, казалось, вспыхнул еще сильнее. Он протянул руку.

— Пенкберн, вот за это я люблю вас.

Алоизий пожал его руку и грустно покачал головой.

— Гриф, — прошептал он с сумрачной откровенностью. — Вы сбили мою гордость, вы здорово сбили ее, и боюсь — надолго.

В знойный тропический день, когда затихали последние порывы юго-восточного пассата и, сообразно времени года, наступала пора северо-западных муссонов, «Киттиуэк» шел около лесистого берега острова Фрэнсис. Гриф с помощью компаса и бинокля распознал вулкан Редскар; миновал залив Оуэн и при последних порывах затихавшего ветра был у входа в бухту Ликикили. Два вельбота взяли «Киттиуэк» на буксир, и судно медленно вошло в глубокую и узкую выемку берега. Отмелей не было. Деревья начинались от самой воды, за ними высились джунгли, прерывавшиеся там и сям остриями утесов. Наконец, в миле от входа, когда белый выступ скалы вырезался на западе-юго-западе, лот подтвердил правильность «Руководителя» и якорь загрохотал на глубине девяти фатомов. Весь остаток дня и следующий день до полудня все оставались на «Киттиуэке» и ожидали. Не было видно ни одного челна. Никаких признаков человеческой жизни. Плескались рыбы, кричали какаду. Огромная бабочка, дюймов двенадцати в размахе, пролетела высоко над мачтами и направилась к джунглям.

— Нет смысла посылать лодку на явную гибель, — сказал Гриф.

Пенкберн отнесся к этому недоверчиво и хотел отправиться один вплавь, если ему не дадут маленькой шлюпки.

— Они не забыли германского крейсера, — объяснил Гриф. — Держу пари, что джунгли кишат людьми. Не правда ли, мистер Карлсен?

Ветеран островных приключений вполне согласился с ним.

На второй день после обеда Гриф приказал спустить вельбот. Он уселся на носу с папиросой во рту и шашкой динамита с коротким фитилем. По-видимому, он хотел наловить рыбы. Около гребцов лежало штук шесть винтовок. Олбрайт, севший на руль, положил около себя маузер. Лодка плыла вдоль зеленой стены растений. По временам гребцы переставали грести, и все вслушивались в глубочайшее молчание.

— Ставлю два против одного, что кустарник кишит ими, — прошептал Олбрайт.

Пенкберн прислушивался еще минуту и принял пари. Пять минут спустя они заметили стаю голавлей. Темнокожие гребцы налегли на весла. Гриф поджег короткий фитиль папироской и бросил шашку.

Фитиль был так короток, что шашка взорвалась тотчас же, как шлепнулась в воду. И в тот же самый момент прорвалась жизнь на побережье. Раздался дикий вой; черные голые тела запрыгали как обезьяны между деревьями. Каждая винтовка в вельботе была наготове. Некоторое время выжидали. Около сотни чернокожих, из которых некоторые были вооружены старыми снайдеровскими винтовками, а по большей части томагавками, закаленными на огне дротиками, стрелами с наконечниками из рыбьих костей, расположились группами на корнях деревьев около воды. Не было произнесено ни одного слова. Каждая сторона наблюдала противника через расстояние в двадцать футов водной поверхности. Старый одноглазый чернокожий со щетиной на лице направил дуло своей старой винтовки на Олбрайта, который в свою очередь навел на чернокожего маузер.

Эта сцена длилась несколько минут. Оглушенная рыба всплыла на поверхность или билась едва живая в прозрачной глубине.

— Ну ладно, ребята, — сказал спокойно Гриф. — Бросайте винтовки и марш в воду. Мистер Олбрайт, киньте пачку табаку этой одноглазой скотине.

В то время как островитяне ныряли за рыбой, Олбрайт кинул на берег пачку табаку. Одноглазый туземец мотнул головой и старался придать своему лицу нечто вроде любезного выражения. Винтовки были опущены, тетивы луков ослаблены, и стрелы положены обратно в колчаны.

— Они знают, что такое табак, — сказал Гриф, когда матросы возвратились на борт. — Они навестят нас. Откупорьте ящик с табаком, мистер Олбрайт, и достаньте для обмена несколько ножей. Вот и челнок.

Старый одноглазый дикарь прибыл в челноке один, рискуя своей жизнью ради всего племени. Карлсен, нагнувшись, чтобы помочь ему перелезть через борт, повернул голову и заметил:

— Они выкопали деньги, мистер Гриф. Старый шут весь нагружен ими.

Одноглазый хромал по палубе и ухмылялся, стараясь скрыть свой страх.

На одной ноге была у него ужасная рана в дюйм глубиною, которая шла от бедра к колену. На нем не было никакой одежды, даже повязки; в носу было проделано около двенадцати отверстий, и в каждое отверстие вдеты костяные иглы, так что нос походил на ощетинившегося дикобраза. Вокруг шеи и на грязной груди висели золотые монеты. В ушах болтались серебряные полукроны, а с перепонки, разделявшей его ноздри, свисал большой английский пенни, потускневший и зеленоватый, но, несомненно, настоящий.

— Подождите, Гриф, — сказал Пенкберн с прекрасно разыгранной беспечностью. — Вы говорите, что они интересуются только бусами да табаком? Прекрасно. Вот что я вам скажу: они нашли клад. Нам придется выменять его. Соберите команду, и надо втолковать матросам, чтобы они делали вид, будто интересуются только одними пенни. Понимаете? Пусть золото ни во что не ценится, а серебро так себе. Самое интересное — пенни.

Пенкберн сейчас же начал производить мену. За пенни, торчавший из носа дикаря, он дал десять пачек табаку. Каждая пачка стоила Дэвиду Грифу цент, так что мена была явно невыгодной. За полкроны Пенкберн давал только по одной пачке. Нитку соверенов он совсем не хотел брать. Чем решительнее он отказывался, тем настойчивее становился одноглазый. Наконец, с большим сомнением и неудовольствием, Пенкберн согласился дать две пачки за всю нитку, на которой было нанизано десять соверенов.

— Снимаю перед вами шляпу, — обратился вечером за обедом Гриф к Пенкберну. — Положение ясно. Вы произвели диаметральную переоценку ценностей. Они теперь воображают, что пенни необыкновенная драгоценность, тогда как соверены ничего не стоят. Пью за ваше здоровье, Пенкберн! Эй, юнга, еще чашку чаю для мистера Пенкберна!

Наступила настоящая золотая неделя. С рассвета до темноты флотилия челноков стояла на расстоянии двухсот футов от корабля. Это была пограничная линия. Ее охраняли матросы, вооруженные винтовками. Одновременно разрешалось приближаться к судну только одному челноку, и только одному чернокожему дозволялось перелезть через борт. Здесь, под тентом, четверо белых, чередуясь, были заняты меной. Торг происходил в том же соотношении, как он был совершен вначале Пенкберном и одноглазым. Пять соверенов шли за одну пачку табаку, за сто соверенов — двадцать пачек.

Таким образом, случилось, что лукавый людоед, хитро посматривая на людей, выкладывал на стол тысячу долларов золотом и уходил, перелезая через борт, совершенно удовлетворенный, с табаком стоимостью в сорок центов.

— Только бы у нас хватило табаку, — с сомнением пробормотал Карлсен, когда был вскрыт второй ящик.

Олбрайт засмеялся.

— У нас внизу пятьдесят ящиков, — сказал он, — а мне думается, что за три ящика мы получим сто тысяч долларов. Закопано было всего миллион долларов, так что на весь клад уйдет тридцать ящиков! Конечно, надо принять во внимание лишние пачки табаку за серебро и пенсы. Эти эквадорцы позапрятали все монеты, какие им только попались на глаза.

Пенсы и шиллинги встречались очень редко, несмотря на то что Пенкберн постоянно спрашивал о них. По-видимому, пенсы интересовали его больше всего, и, когда ему приносили их, он притворялся настолько заинтересованным, что даже глаза его загорались. И дикари в точности поступали так, как этого от них ожидали. Они первым делом решили спустить все золото как наименее ценную вещь. И вероятно, они собирались в своих логовищах в чаще джунглей, и мудрые седобородые старцы раздумывали о том, как поднять стоимость пенсов, когда они окончательно избавятся от ничего не стоящего золота. Кто знает, может быть, этот диковинный белый даст даже и двадцать пачек за драгоценные медяки…

К концу недели торг пошел хуже. Золото попадалось редко. Случайно затесавшийся пенни отдавали неохотно за десять пачек, тогда как серебра приносили на тысячи долларов.

На восьмой день утром вовсе не было никакой мены. Седовласые старики приводили в исполнение свой план: они просили за пенни двадцать пачек табаку.

Одноглазый сообщил новые условия мены. Белые прослушали их с видимой серьезностью; они стояли кучкой и что-то обсуждали вполголоса. Если бы Одноглазый понимал по-английски, ему стал бы ясен весь их план.

— Мы получили немного больше восьмисот тысяч, не считая серебра, — сказал Гриф. — Это приблизительно все, что у них есть. Вероятно, остальные двести тысяч попали к другому племени. Вернемся через три месяца. Эти чернокожие выменяют деньги обратно. К тому времени они, конечно, уже будут без табака.

— Было бы грешно скупать пенни, — зубоскалил Олбрайт. — Я, как купец, не могу этого стерпеть.

— Начинается волнение от берегового ветра, — сказал Гриф, посматривая на Пенкберна. — Что вы скажете?

Пенкберн одобрил.

— Отлично! — сказал он.

Подставив щеку под ветер, Гриф убедился, что ветер слабый и неровный.

— Мистер Карлсен, спустите вельбот для буксирования. На такой ветер нельзя рассчитывать.

Он вытащил из ящика с табаком шестьсот или семьсот пачек табаку, сунул их в руки Одноглазому и помог растерявшемуся дикарю перелезть через борт. Когда был поднят последний парус, вопль ужаса раздался на линии неподвижных челноков. А когда подняли якорь и пришел в движение нос «Киттиуэка», Одноглазый, пренебрегая направленными на него дулами винтовок, начал грести за судном и отчаянной жестикуляцией показывал, что его племя согласно покупать табак по расценке пенни за десять пачек.

— Юнга! Орех для питья, — крикнул Пенкберн.

— Мы с вами направляемся в Сидней. А дальше что? — сказал Гриф.

— Я вернусь вместе с вами за этими двумя сотнями тысяч. Кроме того, я займусь постройкой шхуны для плавания между островами. Затем я привлеку к суду моих опекунов. Почему они не передают мне наследства моего отца? По какой причине? Я докажу, что оно должно быть мне передано!

Пенкберн с гордостью напряг свои мускулы под тонкими рукавами рубашки, подхватил обоих чернокожих поваров и поднял их над своей головой, как две гимнастические гири.

— Вперед! На передние снасти! — скомандовал с кормы Карлсен, когда грот был поднят.

Пенкберн поставил на палубу поваров и ринулся вперед, опередив в два прыжка чернокожего матроса.

Фолли (англ.) — безумие, сумасбродство.