Рэм начал, как положено, с перечисления всех текстов, которые дошли от Мемо Чарану. Того самого, получившего от учеников и последователей прозвище «Пестрый Мудрец».

Так надо и следовало начать, ибо так начинают профессионалы.

Вот поучение Мемо «О соблюдении порядка».

Вот его «Житие отшельника Фая».

Вот «Малый комментарий» к «Придворному кодексу Срединного великого княжества».

Прочее – невнятные отрывки, то приписываемые Мемо, то не приписываемые…

Оп! При словах «Малый комментарий» и т.п. брови академика Нанди поползли кверху. Еще полдюжины по-настоящему серьезных специалистов отреагировали по-разному – кто удивленным лицом, кто – скептическим прищуром, а кто – осторожным шушуканьем. Остальные ничего не поняли. Или в лучшем случае почти ничего.

Потом Рэм напомнил о трех исторических хрониках, где упоминается Мемо Чарану: Срединная великокняжеская, Вторая Пандейская церковная и, немножечко, Великая Хонтийская. Были, правда, еще дневники придворной дамы Налы. Но их нельзя использовать: слишком велики сомнения относительно их достоверности. Скорее всего правы исследователи, увидевшие в дневниках Налы позднюю фальсификацию. Притом очень позднюю, видимо, времен Регентства. Сохранились еще два документа, и они, пожалуй, кое-что проясняют. Первый из них – жалованная грамота на поместье в Пригорье, выданная Мемо «в честь заслуг». Второй – список персон благородного происхождения, взятых на судейскую службу при пандейском царе Таджхаане. В нем Мемо Чарану назван среди четырех «высших мужей закона», а именно третьим – поставленным у «Южных врат сияющего престола».

Рэма долго и хорошо учили, особенно господин Ка-ан: сначала рассказать то, что знают все порядочные специалисты, и только потом явить то, до чего по сию пору никто не додумался.

Допустим, чем были «Южные врата» четыре столетия назад, определил еще дедушка академика Нанди. Орды пандейцев в союзе с горскими князьями ворвались на земли благословенного Срединного княжества, завоевали его и пятнадцать лет властвовали над самой хлебородной областью континента. Пандейский король называл оккупированные области «Южными вратами» своего «сияющего престола». «Северные врата» – коренная Пандея, «Западные» – Пригорье, а «Восточные» – спорное порубежье с Хонти. При этом двор Таджхаана оставался на севере, и там был старший из «высших мужей закона». Иначе говоря, главный толкователь законов всего царства.

Мемо Чарану – не пандеец, он уроженец Срединного княжества. Его отправили на юг, к сородичам, и он служил законником всего-навсего при наместнике, а не при самом царе. Значит, лжет Вторая Пандейская церковная хроника, поскольку там сказано: «И вышел из варварских равнин Срединья муж великой учености именем Мема. И удоволил его царь Таджхаан платьем, поместьем и жалованьем. И слушал его советы, как никого другого. Ибо не боялся великий Таджхаан зачерпнуть из колодца чужой премудрости». Вот уж вряд ли! Мемо, как видно, приняли у Таджхаана, признали человеком полезным, но выслали на службу в его же отечество. Жил он, стало быть, в тридцати конных переходах от столицы Пандеи. А оттуда мудрено подать совет государю…

Об этом, допустим, догадались еще двадцать лет назад.

Кто-то назвал Мемо предателем – зачем он пошел на службу к врагам? Кто-то в его поступках отыскал желание просветить северных варваров. Но если внимательно вчитаться в его «Поучение о соблюдении порядка», написанное как раз на пандейской службе, многое становится понятным. Мемо выявлял черты превосходства закона по сравнению с неписаным правом общинников, властью хищных баронов, злым обычаем бунтарей и лукавой жестокостью чиновников. Кто страдал тогда от нарушений закона больше – завоеванные или завоеватели? А кому преждевременное восстание грозило гибелью? Мемо всего лишь использовал свою ученость, чтобы создать идеал всеобщего равенства перед законом. А его отечество очень нуждалось в соблюдении закона со стороны торжествующих победителей…

Мемо пожертвовал честью и добрым именем, пошел на поклон к лютым врагам – ради чего? Чтобы защитить свой народ силой слова.

Это, допустим, открыл десять лет назад сам академик Нанди.

Поместье Мемо получил не от пандейского царя. Он получил землю еще до завоевания, от собственного государя Гая V, великого князя срединного. Пандейцы могли, в сущности, всего лишь подтвердить пожалование или отобрать земли. Так? Так. Жалованная грамота на при-горское поместье выдана Мемо за его заслуги перед престолом Как он возвысился, неизвестно. Зато в грамоте четко прописано, кем он был перед тем, как сделался помещиком до прихода пандейцев Мемо учил детей великого князя. Выходит, его ученость не вызывала сомнений – иначе князь Гай не взял бы его ко двору и не доверил бы сына с дочерью. Но вот само пожалование долго и напрасно считали новой почестью. Пригорье – захолустье. Притом захолустье, постоянно подвергавшееся набегам горцев. Поменять жизнь при дворе на судьбу небогатого служильца в опасном пограничье – не почесть, а ссылка Помещики обязаны были по первому зову местных властей снаряжаться на защиту крепостей и в воинские походы. Пришлась ли книжному человеку по вкусу работа младшего офицера? Вот уж сомнительно. Выходит, философ Мемо чем-то крепко провинился перед Гаем V.

До этого, допустим, додумался профессор Каан. Год назад, незадолго до того, как увлекся своей дурацкой биоисторией.

Помещиком Мемо пробыл ровно год. Началось пандейское вторжение. Вся жизнь Срединного княжества перевернулась вверх тормашками.

Великая Хонтийская хроника сообщает: «У грязных и подлых варваров из Пандеи единственным справедливым чиновником был некто Мемуш, ученый человек, да и тот не пандеец, а срединник. Двенадцать лет служил он неблаговерным собакам, возвышаясь подобно столпу истины в бездне нечестия. При нем разбои поубавились – насколько мог поубавиться неистовый нрав буйных дикарей. Учил он доброму…» – далее в хронике следует ужасный перевод небольшого фрагмента из «Поучения».

Хроника скорее всего, достоверна поскольку автором ее за период в два десятилетия был сам Беда Недостопочтенный. А это человек совершенно особого склада – великий недоброжелатель как Пандеи, так и Срединного княжества, удачливый шпион, затесавшийся в свиту пандейского наместника у Южных врат, а потом казначей Совета нобилей в Хонти. Выслужил, так сказать.

Итак, двенадцать лет службы «неблаговерным собакам»…

Потом восстание все-таки произошло, но никак не преждевременное. Великое княжество возродилось, неприятеля вышвырнули с его благословенных земель. Государыней стала Белая княгиня – дочь Гая V и ученица Мемо.

Она, как сообщает Срединная великокняжеская хроника, вытащила учителя из тюрьмы за полдня до казни, назначенной ему как «прислужнику пандейцев». Смутное время – чего тогда стоила жизнь судейского чиновника, знавшего многовато? Белая княгиня едва вырвала Мемо из рук своих баронов, чтобы поставить во главе причудливого сборища книжников. Минет год, и сборище превратится в первую на материке Академию.

То, о чем Рэм говорил дальше, являлось плодом его собственных разысканий. Собственно, ради этого люди и собрались в Зале ритуалов.

Как Мемо управлял Академией, известно из двух больших отрывков Срединной великокняжеской. Собственно, правильнее сказать не «известно», а «общеизвестно». А вот над чем работал он сам – очень дискуссионный вопрос. В сущности, от «позднего Мемо», от Мемо, окруженного учениками, от Мемо, ставшего чуть ли не самым известным человеком княжества, дошел всего один текст. А именно «Житие отшельника Фая». Этот Фай никогда не считался сколько-нибудь крупной фигурой в пантеоне святых. Жил за двести лет до Мемо. Оставил «Послание благочестивым людям», известное всего в двух списках, а значит, не пользовавшееся особой популярностью. Прославился аскетизмом и необыкновенной добротой ко всем, с кем сталкивался. Все. Малозаметный духовный учитель, память о котором почти растворилась в ядовитом соке времени…

«Житие отшельника Фая», написанное Мемо, известно в ста пятидесяти списках. Ни один памятник литературы за все века, предшествующие изобретению книгопечатания, не дошел до современности в таком количестве копий. «Житие» переписывали и переписывали через десять, сорок, сто лет после кончины Мемо…

И никто из специалистов до сих пор не расшифровал причин этой бешеной популярности.

Некоторые считали, что «Житие» стало знаменитым благодаря известности других, более крупных работ Мемо. Но тогда почему от них не осталось ни следа? Их ведь, по идее, должны были переписывать в еще больших количествах!

Другие полагали, что «Житие» переписывали ученики Мемо или казенные писцы Академии – как учебный материал. Но вот незадача: известно полным-полно списков «Жития», созданных явно не в столице Срединного княжества. Другая бумага Провинциальный неуклюжий полуустав вместо летящей столичной скорописи. Более того, очень быстро появился пандейский перевод, и сорок из полутора сотен копий сделаны, без сомнений, пандейцами. Из них с дюжину – на территории самой Пандеи.

Рэм сделал паузу.

Те, кто понимал его очень хорошо, ждали кульминации. Кульминаций сегодня будет парочка-троечка, но откуда им об этом знать? Первой они точно дождались.

Те, кто понимал его посредственно, просто нуждались в передышке.

Те, кто совсем не понимал его, просто с интересом следили за… расследованием. Будто он, Рэм Тану, – офицер жандармского корпуса и ведет следствие по делу одного ушедшего из жизни интеллектуала…

Дана понимала его посредственно, но в паузе она ничуть не нуждалась. Она смотрела на Рэма неотрывно, жадно, и в глазах ее трепетала ночная птица.

– Вот за это мы и зацепимся, – начал раскрывать первую маленькую тайну доклада Рэм – За двадцать восемь списков «Жития», созданных пандейцами, но вне пределов Пандеи. Неужели они так заинтересовались произведением Мемо из одного лишь почтения к его бывшему высокому сану законника? Запомним, запомним этот факт, не находящий простого объяснения.

Кажется, во взгляде академика Нанди появился интерес. Ну-с, милсдарь, наконец-то что-нибудь новенькое? – читал по его глазам Рэм.

Будем вам новенькое!

Мемо, в сущности, половину «Жития» посвятил вдумчивому комментированию маленького, сухо и сбивчиво написанного «Послания благочестивым людям». Отшельник Фай на двух листках в самых простых словах просил добрых верующих не совершать дурного и, напротив, совершать благое.

Делиться пищей, одеждой и пристанищем своим с любым человеком, которому это понадобится.

Не искать никогда никакой корысти.

Любить всех равно – врагов и друзей, ближних и дальних.

Никому не мстить, ибо месть – это грязь.

Не просить ни у кого помощи даже в самых трудных обстоятельствах, ибо это отягощает жизнь других людей, а она и без того тяжела. Если они захотят помочь, то сделают это по собственному желанию и получат воздаяние от Бога.

Отучить себя от гнева, ибо гнев это помутнение души…

И так далее. Всего двадцать два поучения.

Так вот, Мемо, описав жизнь и духовные подвиги отшельника Фая, взялся доказывать правоту его поучений. В результате все, прозвучавшее у Фая самым незамысловатым образом, как советы смышленого отца-крестьянина подрастающим детишкам, обрело у Мемо изысканно-совершенный вид. Где у Фая строка, там у Мемо – страница… Где у Фая сущая простота, там у Meмо – изощренность. Где у Фая одно лишь собственное мнение, там у Мемо – ссылки на Священное Писание, жития святых, величайшие духовные авторитеты, и только за ними, как за крепостною зубчатой стеной, его собственная тонкая трактовка.

Обо всем, высказанном Фаем, Мемо написал примерно поровну. Он не уделял больше места размышлениям над какими-то более важными поучениями Фая… Для Мемо у Фая все было в равной степени важным.

За одним-единственным исключением.

Лишь раз Пестрый Мудрец переступил через собственное правило «равных объемов».

«Никому не мстить, ибо месть – это грязь», – и два десятка страниц с комментариями Мемо. Про «никому не мстить» глава великокняжеской Академии написал примерно столько, сколько сказал он обо всем прочем. Четверть всего «Жития». Притом самая яркая четверть, написанная легко, как летит над землей пламя лесного пожара, и в то же время чеканно, словно горсть серебра, только что покинувшая монетный двор…

Мемо откуда-то узнал древнюю легенду о милосердии Фая – впрочем, может быть, не столько узнал, сколько сам сочинил.

Фай жил в шалаше посреди рощи, близ дороги. Люди приходили к нему, разговаривали и оставляли у шалаша пищу, одежду, монетки. Рядом поселился старый разбойник, ловко прибиравший к рукам почти все пожертвования. Фай собственными руками плел корзины и только их продажей кормился, поскольку пожертвования кротко оставлял разбойнику. А если какая-то малость оказывалась у Фая, разбойник посещал его шалаш и отбирал все дочиста. Фай не сопротивлялся, хотя был моложе и сильнее разбойника, а жизнь в лесу, на холоде, в самым диких условиях закалила его тело. Однажды разбойник тяжело заболел, и Фай немедленно сделался почти что богатым человеком – столько подаяний оказалось при входе в его шалаш! Но он, забрав всю пищу и все деньги, отправился к жилищу разбойника Тот испугался, увидев отшельника: «Я беззащитен, и ты пришел убить меня! Пощади, Фай, мне осталось жить совсем недолго. Я уже не могу докучать тебе!» Фай рассмеялся и выложил перед разбойником на стол лучшую пищу. Отшельник нанял лекаря, желая излечить жадного грабителя. Но лекарь поведал, что его уже не поднять с постели – давнее пристрастие к питью вина привело его на край могилы. Тогда Фай сам принялся ухаживать за умирающим: кормил и поил его, обмывал его тело, топил ему печь. Вот пришла пора хворому сквернавцу уходить из жизни – и отшельник принял из его уст исповедь, а с нею раскаяние в обидах, причиненных соседу. Когда разбойник умер, Фай закрыл ему глаза, оплакал его и долго молился о его душе. Потом отшельник похоронил своего мучителя и на могильном камне начертал собственной рукой: «Здесь покоится добродетельный человек». Люди спросили Фая: «Отчего же ты не вернул себе все пожертвования? Отчего не отлупил как следует наглого разбойника, когда он лишился сил и всей дерзости своей? Отчего не прибил его, как пса, заболевшего бешенством?» Отвечал Фай: «Если бы я поступил бы с ним так же дурно, как он поступал со мною, разве раскаялся бы он тогда? Разве душа его очистилась бы? А ныне он чист. Выходит, я мог дать ему уйти с чистою душой или же с грязною. И уйди он к Богу со всей своей скверной, я был бы виноват. Мне пришлось бы каяться перед Всевышним за большую вину, чем все его простые разбойничьи вины».

Для кого Мемо писал эту историю про отшельника Фая? Для своих учеников? О нет.

За четырнадцать лет всевластия пандейцев на землях Срединного княжества тысячи семей переселились в недавно завоеванные области. Пандейцы-крестьяне, пандейцы-охотники, пандейцы-рыболовы, воины, кузнецы, углежоги… Они заняли участки и дома, опустевшие после того, как их владельцев убили на войне. Вот исчезло пандейское владычество. Полегли пандейские воины. Но все остальные пандейцы остались – за малым исключением Они живут целыми общинами, у них полно детишек, родившихся на новом месте. И им некуда уходить. Весь народ Срединного княжества страстно желает перебить их до единого, отнять всю землю, дома и имущество, а жен и детей продать в рабство. Разве не так?

И Рэм привел пять историй, взятых из документов той великой эпохи, когда возрождающееся Срединное княжество, едва живое, едва стоящее на ногах, но все-таки свободное, начало понемногу приходить в себя.

История о бароне, отобравшем землю у пандейской общины и повесившим всех тамошних мужчин. В результате появилась банда, беспощадно грабившая на столичном тракте и состоявшая из одних озлобленных женщин.

История о том, как пандейцу под угрозой смерти предложили убраться из дома и оставить все товары в лавке. Он подпалил и лавку, и дом, от чего случился пожар, сгубивший полгорода.

История о том, как чиновник выдавал пандейцам грамоты, удостоверявшие, что они не пандейцы, а срединники, и живут здесь с давних пор. Цена на грамоты постепенно росла. Когда она стала непомерной, пандейцы, которым не досталось грамот, решили бежать. Их поймали, посадили в тюрьму и отобрали все ценное имущество.

История о том, как смотритель конного рынка стравливал пандейцев со срединниками, вымогая у них как можно более высокую плату за место для торговли. Документы не дают возможности понять, кто именно его убил – пандейцы или срединники.

История о том, как один судейский служитель не хотел подтверждать законную силу завещания богатого пандейца, пока ему не отдадут в наложницы младшую дочь покойного. Он ее и получил. Родня принесла мертвое тело к порогу его дома.

Дурно?

Но ведь все помнили ровно такие же истории, случившиеся до изгнания пандейского наместника и разгрома пандейских войск. Такие же – в деталях. Никто ничего не забыл!

А Мемо Пестрый Мудрец, поминая милого старинного отшельника, сущего простака, Божьего человека, говорит: «Не надо мстить».

Подробно, на многих страницах: «Не надо мстить!»

С красивыми примерами, со всею мощью глубокого ума: «Не надо мстить…»

Он как будто опять идет против своих, против своего же народа. Немудрено, что его с таким воодушевлением переписывают пандейцы, живущие по эту сторону границы. Они спинным мозгом почувствовали: слово Мемо их защищает.

Но… если бы только пандейцы!

Полсотни списков «Жития» найдено… где? В архивах провинциальных городов. Среди деловых бумаг, распоряжений из столицы, реестров дворянского ополчения, копий отчетов по налоговым сборам, предназначенных для отправки столицу. В двух случаях…

Рэм обвел глазами аудиторию. Ага, академик Нанди, кажется, уже понял. Остальные пока нет.

Он щедро сделал еще одну коротенькую паузу. Научный доклад – страшно долгое и утомительное дело.

А хорошему ритору пристало являть чуточку артистизма Иначе финал его выступлений будет неизменно утопать в густом храпе.

– Итак… – продолжил он, – в двух случаях сохранились привешенные к свиткам «Жития» печати. И это печати великокняжеского ведомства Почтовой гоньбы. Иными словами, по указу Белой княгини сочинение Мемо рассылали баронам, судьям и воеводам для обязательного прочтения. Мы видим пример удивительного, прекрасного сотрудничества между высоким интеллектом и властью!

Не слишком переборщил со словом «прекрасного»? Оно ведь несколько… э-э-э… не для научных речей. А еще интонация… Куда-то она поползла вверх, вверх… Не высоковато ли?

Нет, никто не поморщился.

И тут Рэм почувствовал – еще очень робко, не веря самому себе, – как несколько сотен людей подчинились его словам. Как желают они добраться вместе с ним до выхода из длинного лабиринта Как жаждут они продолжения. Даже академик Нанди.

Это необычное ощущение соединилось на краткий миг с другим, еще более странным: тень души Пестрого Мудреца, умершего столь давно, легла на его собственную душу. Эфирное… прикосновение… Ободряющее. «Попробуй на вкус то, что когда-то чувствовал я. Распорядись этим как должно».

Почудилось?

Всю жизнь он будет вспоминать невозвратимое мгновение. И до смертного часа не избавится от его привкуса…

Дальше пошел простой материал.

Белая княгиня понимала, разумеется, как важно укрепить порядок в стране. А если дать трем четвертям населения спокойно резать и грабить иную четверть, люди озвереют от легкой крови, княжество покроется коростой бунтов, а пашни, и без того сильно запустевшие, окончательно лишатся пахарей в целых уездах. Налоги станет не с кого собирать. Царя пандейского родичи убитых вынудят совершить еще одно вторжение – ради мести. И прольется новая большая кровь.

Зачем? Белая княгиня, как говорят в один голос анналисты, отличалась умом и непреклонной волей. Ей требовалось остановить резню, и старый учитель крепко помог государыне. Она хотела править богатой многолюдной страной. В конечном итоге ее желание исполнилось. Оба – старик и женщина – вразумляли свой народ, не пуская его на путь губительной свирепости. Обоих, надо полагать, ругали на чем свет стоит. С обоими, хоть и не сразу, согласились. А потом объявили их великими людьми.

Мемо Пестрый Мудрец умер в почете и достатке, окруженный учениками и восторженными поклонниками. Его хоронили любимая жена, четверо детей, семеро внуков. И на этом можно было бы поставить точку, объявить жизнь первого академика вычерченной до полной ясности. Однако есть деталь, которая не позволяет поступить подобным образом.

– Помните, – с легкой улыбкой произнес Рэм, – в самом начале я перечислил произведения Мемо. И назвал помимо «Жития» и трактата «О соблюдении порядка» еще и «Малый комментарий». Помните?

По лицу академика Нанди Рэм понял: уже забыли. Но сейчас начали припоминать. Четверо или пятеро заулыбались: «Ах, еще и это. Новинки не закончились. Что ж, давайте, молодой человек, вынимайте очередного кролика из шляпы». Дана смотрела на него со спокойной неотрывностью – притягательной и чуть пугающей.

Никто не зевнул.

Он работал за кафедрой вот уже час, да, без малого час, но все еще не лишился их внимания. Славно, очень славно.

А по всем законам божеским и человеческим аудитории давно пора вовсю раззевываться…

– Никогда прежде «Малый комментарий» не публиковался. Он еще не введен в научное обращение. Текст был обнаружен вашим покорным слугой в… Музее жандармерии.

Сколько изумленных рож!

– Точнее говоря, в Отделе редких книг и рукописей крамольного содержания.

Сколько раздосадованных рож!

«Как просто! Мог бы и я его отыскать. Парню просто повезло…»

Да, могли бы. Но, как сказал Рэму профессор Каан, «Такие вещи приходят в руки только тем, кто по-настоящему спятил от науки. А кто недоспятил, к тем не приходят». Лишь полный псих примется искать древние рукописи в жандармских закромах. Правда, прежде он должен будет пройти еще с полтора десятка мест, где материалы по его теме можно отыскать лишь чисто теоретически.

На лице академика Нанди промелькнуло одобрение. Показалось? Нет, совершенно определенно.

Рэм продолжил.

«Малый комментарий» имел четкую датировку. Сам автор вывел пером год, месяц и день, когда он поставил последнюю точку. Жалованная грамота, означавшая для Мемо ссылку в Пригорье, появилась двадцатью днями позже. Трудно не усмотреть между ними связи. Очевидно, «Малый комментарий» содержал нечто досадное для Гая V. Какая-то деталь в нем переломила судьбу преуспевающего учителя государевых детей, превратив его в ничтожного провинциального помещика.

Что именно?

На сей счет можно высказать одно предположение.

«Малый комментарий», на первый взгляд, всего лишь невинное размышление о допустимости некоторых норм нового придворного кодекса Его ввели в действие за полгода до появления «Малого комментария». Вся жизнь Срединного двора подчинялась строгому Ритуалу. А новый кодекс сделал Ритуал… нет, не проще. Сложности не убавилось. Но позволительным сделалось одно явление… его современники назвали словом, абсолютно недопустимым для собрания ученых людей. В системе современных понятий ему наилучшим образом соответствует словосочетание «легкость нравов».

Но Мемо вовсе не пытался встать в позицию защитника старины, бичевать распутство… о, в смысле – легкость нравов… и взывать к совести падших.

Нет. Он всего лишь вежливо придрался к некоторым нововведениям. Казалось бы, чисто формальным Там частность, тут нюанс… В одну такую вот мелочь Пестрый Мудрец вцепился как голодная сторожевая собака в сочную ляжку неосторожного вора Новый кодекс Аозволял любому мужчине, обязанному являться при Аворе, приводить с собою на всякое торжество или пир любую женщину, обязанную являться при дворе. Иными словами, не обязательно – жену. Мемо раскрошил в пыль этот пункт нового кодекса Камня на камне не оставил. Со всей силой своей учености он неопровержимо доказал: сие правило не соответствует Священному закону, а значит, его следует немедленно отменить.

И отправился в ссылку.

Поскольку метил, вероятнее всего, не в кого-то из придворных, а в самого великого князя Гая V. Государь отправил законную супругу, пандейскую принцессу Фе-рузан, на отдых и лечение от меланхолии в замок на Голубой Змее, а сам проводил время с княжной Гаруту. С нею правитель был неразлучен, и мало кто из придворных осуждал его. Брак с Ферузан родился из многоходовой политической комбинации, обещавшей добрые отношения с могущественной Пандеей. Принцесса родила Гаю V трех детей, но любви и согласия между ними так и не установилось. В конце концов государь перестал ее терпеть подле себя и стал везде появляться с княжной Гаруту…

В первом ряду сидел плечистый офицер в форме полковника бронемоторизованных войск. Он сверлил Рэма подозрительным взглядом. И Рэм испытал мимолетную радость от того факта, что ныне Империей правит вовсе не та династия, которой принадлежал Гай V.

Да горцы с ним, с полковником!

Новый кодекс разрешил великому князю не отрываться от возлюбленной ни на пиру, ни на празднествах, ни на приеме послов, ни на… одним словом, никогда не отрываться. А Мемо Чарану – запретил.

Почему?

Надо полагать, причин тут две.

Во-первых, Мемо воспитывал детей той женщины, которую позорил муж – человек, возвысивший его. И перед Мемо встал выбор: либо он имеет право все так же честно смотреть в глаза этих детей, либо он имеет право на хороший доход и жизнь при дворе. Права совмещать первое со вторым у него нет и быть не может.

Во-вторых, смелым человеком был Пестрый Мудрец Истину он предпочитал всему остальному.

Но… могла быть и третья причина. Вот только надвигалась она издалека И никто, кроме одного Мемо, не разглядел ее. Или не решился разглядеть.

– Давайте вспомним еще одно обстоятельство, прозвучавшее в самом начале моего выступления. Сколько отделяет ссылку Пестрого Мудреца от начала пандейского вторжения?

– Ровно год! – моментально ответила Дана.

– Год… около года… – послышалось еще три или четыре голоса.

Как хорошо, что она слушает его внимательно! Как приятно! Очень-очень…

– Так вот, – торжествующе сообщил Рэм всем присутствующим, – вторжение обрушилось на Срединное княжество после того, как Ферузан бежала с Голубой Змеи к отцу. А царь Таджхаан не одобрил подобного обращения со своей дочерью. Знал ли, понимал ли Мемо Чарану, как будут развиваться события? Желал ли он предотвратить сокрушительный удар пандейцев?

Пауза.

Хорошая, артистическая пауза. Сделанная как бы случайно – чтобы отпить глоток воды из стаканчика, поставленного на кафедру. И вот уже из зала доносятся торопливые возгласы молодых:

– Да знал, конечно!

– Это ж понятно!

– Естественно!

– А то как же!

– Знал! Он же мудрец.

– Скорее всего – да!

Звенит колокольчик председателя.

– Прошу вас соблюдать порядок, дамы и господа!

Совершенно как Мемо Чарану – он требовал от современников того же.

Послышались смешки, но они быстро утихли.

– Я отвечу на этот вопрос следующим образом: совершенно не важно, предугадал ли Мемо, чем кончится для страны опрометчивое поведение ее правителя. Гораздо важнее другое. Он защищал истину. Он защищал те основы мира, на которые нельзя покушаться никому: ни государю, ни простому дворянину, ни лавочнику, ни даже нищему. Ведь каждый раз, когда они рушатся, механизмы, поддерживающие мироздание в порядке, воздают нам страшными бедами. Рвутся нити, скрепляющие землю с небом, и падают преграды, удерживающие людей от скотства.

Рэм очень рисковал. Не принято ученому вещать о нравственности. С него довольно новых знаний, добытых для мира А молодому ученому подавно следует выбирать выражения.

Но… Мемо-то мог. И делал. А разве он ниже ученого наших дней?

Рэму осталось произнести заключительные слова:

– Мемо Чарану хорош не только тем, что честно служил своим государям и своему народу, не боясь замарать имя, не боясь упасть в глазах правителя или соотечественников. И не только тем, что был ученейшим человеком своего времени. Следует помнить: Пестрый Мудрец хранил в себе умственную вольность, он никому и ничему не подчинял свой ум помимо одной истины. Это добрый пример.

Молчание в ответ.

Надо что-то добавить, да?

– Благодарю всех присутствующих. Я завершил выступление.

Молчание.

Председатель вновь поднялся:

– Дамы и господа, может быть, у кого-то из вас возникли вопросы к…

И тут в первом ряду встал академик Нанди.

– У вас вопрос, господин Нанди?

Рэм почувствовал, как сердце пропустило удар, второй… Размозжит? Может. По большому счету, только он и может.

– Нет, господин председательствующий. Я полагаю, все вопросы – потом. Чуть погодя. А сейчас…

Гай Нанди повернулся лицом к залу, поднял руки и хлопнул в ладоши – раз, другой, третий… Нарочито медленно. Призывая всех остальных присоединиться к нему.

Тогда все повскакивали со своих мест – профессора, приват-доценты, студенты, члены Общества, досужие любители истории. Академику Нанди ответили. Сначала робко, с осторожностью, а потом – от души. Кафедру накрыло волной аплодисментов, как штормовая волна накрывает причал и, если повезет, добирается до ближайших домов.

Рэму хлопали очень долго. Председатель вынужден был вновь взяться за колокольчик.

Потом Рэму задавали вопросы, много вопросов. Умные и глупые, из праздного любопытства и по делу. Вопросы тонких специалистов и сущих неучей. Вопросы добрые и с подковыркой. Но после того, как академик Нанди одобрил студента Тану, его никто не осмелился цеплять всерьез.

За вопросами последовали выступления.

Приват-доцент Таримабу счел, что у Рэма слишком мало использовалась Великая Хонтийская Хроника, но в остальном все нормально. Профессор Феш выразил уверенность, что Великая Хонтийская Хроника – источник периферийный, и ее вообще не стоило трогать, а в остальном все очень хорошо.

Полковник Варунди подчеркнул практическую пользу доклада с точки зрения боевого духа императорской армии: «Пусть мои ребята знают, каких умников выращивала держава в своих недрах!» Некий чиновник в вицмундире Министерства сельского хозяйства порывался с места дополнить офицера: «Не только в армии, но и в животноводстве!» – но ему слова не дали, призвав к порядку.

Магистр Кику говорил долго. В речи его слышались фразы о перспективах осмысления, о философской точке зрения и о чем-то еще глубоко плюралистическом Самое прозрачное из сказанного звучало так: «Эксплицитно проявленное нам сегодня в полной мере открылось. Но имманентно имплицитное требует эпистемологической модернизации методологического арсенала исследования».

Последним сказал свое слово академик Нанди:

– Настоящий современный специалист обучен всем тонкостям научной критики источника Он увешан навыками и умениями из вспомогательных исторических дисциплин не хуже, чем хорошо экипированный пехотинец – оружием и снаряжением. Он прочитал все, что было написано по его теме предшественниками. Он также владеет разными методиками синтеза и способен в идеале один и тот же процесс увидеть под разными углами зрения. Превосходно! Вот только одного он чаще всего не умеет… И тут, знаете ли, я говорю о большинстве своих коллег, да и в какой-то степени о себе самом. Не какой-нибудь абстрактный «он», специалист без имени и судьбы, а мы, те, кто пишет сейчас монографии, учебники и статьи, чьи послужные списки украшены высокими научными степенями и званиями… Так вот, мы умеем добыть новое знание, но не умеем подумать о том, как им распорядиться. Мы способны изложить его в максимально корректной форме для коллег. И каждый из нас думает про себя: «То, чем я занимаюсь, способны, по большому счету, понять и оценить двое профессоров в столице, один приват-доцент в Пандейской провинции и один академик из Южной федерации. Для них-то я говорю и пишу. Они смогут оценить по достоинству…»

Тут Рэм вздрогнул.

– …И это еще хорошо, потому что кое-кто из нас держит в уме гораздо более скромную аудиторию. Порой она состоит из единственного знатока…

Тут Рэм вздрогнул вторично.

– В результате мы постепенно превращаемся в замкнутую касту людей, работающих не для образованного общества, а для себе подобных. Иначе говоря, для узких специалистов. Или, точнее сказать, для антикваров, хранящих знания в сундуках, подобно сокровищам А общество, видя отсутствие интереса к нему с нашей стороны, постепенно начинает утрачивать интерес к нам самим. Я очень рад, что сегодня этот молодой человек преподал нам всем добрый урок. Уверен, ему и в голову не пришло искать в сидящей перед ним аудитории одного или двух идеальных слушателей…

Рэму стало стыдно. Правда, стыд посетил его в умеренной дозе: он все-таки старался быть интересным и понятным для всех, а не только для академика Нанди. Ну, может быть, не для всех, но уж для большинства – точно.

– Господин Тану постарался быть интересным и понятным для всех, кто пришел сегодня на его выступление. Как минимум для большинства собравшихся…

Рэм посмотрел на академика с суеверным ужасом. Мать как-то объяснила ему, что дети сельских колдунов иногда умеют угадывать мысли. Так не колдун ли из какой-нибудь дыры – академичий папа?

– Господин Тану предъявил всем нам умение работать с историческими источниками как прилично подготовленный специалист. Как образцовый продукт столичной университетской школы, я бы сказал. Но в этом, допустим, еще нет ничего удивительного. Приятно поразило иное. Господин Тану извлек драгоценный опыт старинного интеллектуала и подал его так, чтобы современный интеллектуал мог использовать этот опыт для строительства собственной личности. Иными словами, совсем еще юный автор доклада не только добыл хорошо спрятанную драгоценность, но и вынес ее на всеобщее обозрение: любуйтесь, размышляйте, меняйтесь! Он поработал и на нас, знатоков-антикваров, и на всех образованных людей Империи. Вот так! Это должно быть опубликовано. И в научной форме и… – Гай Нанди сделал в воздухе какой-то колдовской знак, отыскивая верные слова, – …и в вольной артистической форме. Именно так! В виде вольного размышления.

«Он точно якшается с нечистой силой, этот Нанди!»

Еще раз аплодисменты.

Председательствующий солидно встает, благодарит господина академика, благодарит почтенную аудиторию за внимание к докладу Рэма Тану и укоризненно смотрит на него.

«О, точно. Не он, а я обязан благодарить за внимание. Ну, ладно, учту на потом…»

Председательствующий убирает из очей укоризну и благодарит самого господина Тану за содержательное выступление. Затем напоминает:

– «Вестник» Общества публикует наиболее интересные доклады. Обычно судьбу доклада решает наш Редакционный совет. Но в данном случае, полагаю, рекомендации академика Нанди и положительного мнения вашего покорного слуги будет достаточно. Господин Тану, готовьте доклад к печати. У вас полгода для подачи правильно оформленной рукописи. – Председателю хлопают, он отдает публике легкий поклон. – А теперь официальная часть заседания окончена Желающие могут подойти к господину Тану ради составления с ним более тесного знакомства.

Добрая треть людей, собравшихся в Зале ритуалов, оказалась не у выхода, а рядом с кафедрой. Все они, как видно, жаждали «более тесного знакомства». На Рэма сыпались с разных сторон вопросы, а он едва соображал от усталости.

Дана протискивалась к нему через толпу людей, захотевших общения. Она не любила толпы. И еще она очень не любила людей, которые жрут чужое время, навязывая общение. Но она все-таки добралась до Рэма, сунула ему записку и сейчас же исчезла. В недоумении он развернул бумажку.

«Через час на нашем мосту».

Ну да, некоторые вещи прилюдно не… Ну да.

Не успел он прочитать записку и осознать ее приятный смысл, как прямо перед ним появилась другая: «Господин Тану! Получил от Вашей речи истинное наслаждение. Ваша находка достойна серьезной публикации. Даю Вам место в «Археографическом ежегоднике Императорской Академии наук». Вступление и пространный комментарий к «Малому комментарию» – Ваши. У Вас месяц. Все необходимые справки Вы можете навести у секретаря «Ежегодника» по телефону 4-12-12. Рад Вашим успехам. Г. Нанди».

А Рэм думал, что под списком больших подарков можно подвести черту. Публикация в «Вестнике» и «Ежегоднике» – это… это имя. Нет. Это Имя.

Ну а теперь – полная миска горячего сумасшествия. Положение обязывает!

Кольцо доброжелателей стиснуло его.

– Господин Тану! Мне непременно нужно знать ваше мнение о старом Придворном кодексе Гая V. Я надеюсь, вы сможете ответить мне подробно.

– Я писал о нем в… (ссылка на).

– Дружище, мы тут с девчонками идем в пивную «Железный хрен». Будет весело! Я надеюсь, ты с нами?

– Я обещал профессору Каану… (ссылка на).

– Рэмчик, я поняла, что была к тебе слишком невнимательна Но у нас с тобой достаточно времени, и все можно исправить! Мне вообще всегда нравились ребята вроде тебя – тощие дылды на две головы выше меня. И волосы мне всегда нравились светлые, прямые, терпеть не могу кучерявых… У тебя такое лицо, когда ты говоришь со сцены, ну… такое лицо… притягивает. Я надеюсь, ты… м-м?..

– Я вижу перед собой самую красивую девушку курса. А может быть, и всего Университета. Ты подарила бы счастье самому взыскательному мужчине. Но увы, мое сердце… (вежливая посылка на).

– Р-рэм! Можно я буду так называть вас, молодой человек?

– Э-э-э…

– Благодар-рю! Какие еще крупные отечественные философы могут быть использованы для поднятия духа императорских бронемоторизованных войск? Отвечать!

– Я… есть специальные пособия, господин полковник! В них изложено доступно, господин полковник! Разрешите подготовить соответствующую записку, господин полковник? К четвергу следующей недели, господин полковник! Куда доставить, господин полковник?

– Р-разрешаю. Молодец! Достойная смена. Доставьте вашему военному комиссару, юноша! А он проинформирован в случае чего – куда и где!

Когда толпа рассеялась, к Рэму подошел сухонький старичок и цепко взял за локоть. Вкруг лица его, изборожденного столетними морщинами, светился ореол одуванчиковой седины. Старичок заглянул Рэму в глаза, излучая надежду путника, заблудившегося в пустыне и вдруг увидевшего караван.

– Экхе… хм… простите. Может быть, мое внимание несколько неуместно… м-да… однако… наука должна знать… верно?.. и не отворачиваться… поскольку ради спасения… слышите вы?.. требуется соединить лучшие умы… а многие отворачиваются и не хотят… но это от косности и высокомерия… впрочем, зачем это я? У вас светлая голова, Рэм Тану… и я поведаю вам… экхе… знаю… вы не отвергнете… вы поймете…

– Как вас… э-э-э…

Рэм сделал вялую попытку освободить локоть, но старичок приклеился насмерть. Откуда такая сила в тоненьких желтеньких пальчиках? Не оторвешь.

– Экхе… слушайте же… у нас остался последний шанс… я… прочитал тайные знаки… вы знаете, что Священное Писание зашифровано?.. Так оно все зашифровано… и я познал шифр… теперь нет сомнений: через три года наступит конец света…

«Это на четверть часа. Раньше не отвяжется…» – с тоской подумал Рэм.

В предсумеречный час Рэм решился разбудить Тари.

Она посапывала и почмокивала во сне, как девочка гимназических лет. За окном ветер гнал снежные заряды, подвывая голодным гласом Ходики мерно ворочали шестеренками – тюк да тюк. У входной двери возилась собака.

И Рэму представилось, что сюда, к ним с Тари под крышу, забрел мир. Мир-как-отсутствие-войны. И, может быть, ветер разнесет мир по громадной равнине от Голубой Змеи до Северо-Западных гор. Мир укроет землю белым пухом, умягчит сердца, дарует людям покой и милосердие…

Жаль будить женщину, вот только руки совсем занемели.

Тари вовсе не собиралась спать, она захотела лишь подремать чуть-чуть. Но Рэм-то перед тем отсыпался как следует в течение нескольких дней, а ее совсем лишили сил две жадные, неистовые схватки на перине, последовавшие одна за другой почти без перерыва «Все, я никакая… я полежу, закрымши глаза… самую малость… нет, держи меня крепко… продолжай… меня обнимать…» И он обнимал женщину вот уже третий час.

Ее макушка пахла дегтярным мылом, скверным куревом и желанием. Желание пробивалось сквозь грубые ароматы военной поры, будто родник сквозь каменные потроха горы.

Что ей сказать? Милая? Мало. Любимая? Много. Дорогая? Слабо. Мое тепло, мой свет, моя родная? Это все припасено не для нее. Даже сейчас – не для нее.

Тари сладостно зевнула – так, как зевают коты: без всякого этикета, зато с заворачиванием щек к ушам, а ушей к затылку. Повернулась к нему лицом и обняла с неожиданной силой. Ну да, руки, успевшие привыкнуть к ведрам с водой, топору и тушам раненых, одним словом, к одиночеству… В глазах ее стоял немой вопрос: «Ну, что у нас произошло? Военно-полевая случайность? Если нет, то какими словами ты подаришь мне маленькую надежду? Нужны очень правильные слова. Ведь я заслужила надежду, не правда ли?»

– Мне с тобой – теплее.

Она улыбнулась. Значит, слова подошли. Значит, слова – правильные.

– Я хочу сделать для тебя что-нибудь очень хорошее… Рэм… – так она впервые назвала его по имени.

– Еще?

Тари хихикнула.

– Понятно, еще. Но еще у нас будет… вечерее. А сейчас – что-нибудь очень хорошее и необычное. Я бы тебе сготовила ягодный пирог, у меня раньше ягодный пирог выходил – у-у-у! Ни у кого такого пирога не выходило. Пальчики оближешь. И ягода как раз сушеная имеется. И мука есть. Вот только тесто надо делать особенно, тут, видишь ты, свой секрет. А у меня в погребе хоть шаром покати. Ну, к соседям сбегаю, поклянчу…

– Нет.

– Почему – нет? – удивилась она. – Ты такого пирога в жизни не пробовал. Или разорить меня боишься? Не бойся, я…

Рэм ласково закрыл ей род ладонью.

– Захочешь – так испеки свой фирменный пирог. Ну, разоришься. Ничего! Моих продовольственных возможностей, думаю, хватит, чтобы мы оба не умерли от голода. Но сейчас я хочу другого.

– М-м? – уверенно замычала Тари под его рукой. Слова «мы оба» заставили ее плотнее прижаться к Рэму.

– Да, и этого тоже. Но… как ты сказала? Вечерее. А сию минуту скажи мне: до войны где-то в вашей местности нашли старинный дом… Я так понял, его просто хотели перестроить, сбили старую штукатурку и обнаружили кладку многовековой давности. И еще дворянский герб на фасаде. Герб рода…

– Чарану! – перебила его Тари, освободив рот от приятного плена – Еще бы! Я наизусть знаю этот дом. Это наша самая большая достопримечательность! Раньше сюда народ со всей Империи съезжался – посмотреть на дом Пестрого Мудреца… да еще испробовать второй тутошней достопримечательности – медового калача со специями. Зачем тебе палаты Чарану?

Он рассмеялся. Зачем ему палаты Чарану? Да лучшее в жизни Рэма связано с их первым владельцем! С другой стороны, кто он для провинциальной медсестры, повидавшей, какими бывают повстанцы? Особенно те повстанцы, которым нечем опохмелиться… Комиссар. Упырь. Ну, в лучшем случае недокомиссар. Недоупырь. Упыришечко. Зверек. Не вполне то есть человек. Упыри, знаете ли, умного не читают и о высоком не думают. Упырям бы кровушки да спиртику…

Смешно.

– Когда-то, давным-давно, у меня была совсем другая жизнь. И в той прошлой жизни я очень-очень интересовался Мемо Чарану. По специальности.

– А какая у тебя была специальность? Нет, погоди, не отвечай. Иди-ка сюда…

Тари приблизила свои губы к губам Рэма, вдохнула его запах, прикоснулась к ним нежно, будто пробуя на вкус. А потом впилась в них с бешенством – то ли поцеловала, то ли укусила. Стиснула крепкими своими руками. И Рэм ответил, одолевая ее, укладывая на лопатки…

На «вечерее» ничего отложить не удалось. Тари была из тех женщин, которые выжимают досуха.

А потом они оделись и вышли из дома. «Пойдем, зверек, я тебе покажу. Дом-то совсем рядом Ты идти можешь? Как нога у тебя там? Не болит? Не кровит? Я тебя очень берегла сегодня…» – «Это называется берегла?»

Они шли по безлюдной заснеженной улице, здороваясь с каждым встречным-поперечным. Тут все знают всех, и слух о том, что сестра милосердная уже ходит под ручку с ихним комиссарищем, наверное, за час разнесся по всей округе. Ин, ладно. Хорошо, думал Рэм, что у него кто-то есть. Хорошо, что он сам есть у кого-то. Чего скрывать? Пусть все будет крепко.

Рэм, захлебываясь от восторга, глотая снежинки и прикрывая глаза от ледяных белых мотыльков, рассказывал Тари о Мемо Чарану. Очень просто, без затей, самое главное. Вот был чудесный человек, которого война не искривила и не заразила ненавистью. Вот был чудесный человек, внутри себя переборовший войну…

Они скоро добрались до места.

– Здесь раньше был музей… маленький такой. А потом помещения заняла призывная контора. На второй год войны контору турнули, явился штаб горно-егерского полка. Потом и этих куда-то на юг забрали, ну, ясно, там все стало хуже некуда, в газете писали что-то там «оборонительный маневр с перегруппировкой чего-то там». Еще писали: «Враг несет огромные потери». Блестяще! У нас тут народ смекалистый, прочитали все как есть на самом деле. А потом два увечных с фронта вернулись, и оба говорят: «Верно понимаете…»

«Это, наверное, когда мы Голубую Змею отдали. Или… какая теперь разница?» – лениво думал Рэм, обнимая Тари.

– …Затем тут долго помещение пустовало. Все ободрали, пол дощатый и тот на дрова пустили. А недавно слух прошел, будто ваши хотят здесь народный клуб устроить. Дом, ясное дело, реквизировали.

Рэм усмехнулся: власть в форте едва держалась. Ей бы устоять, а уж потом…

– Это, я думаю, случится не скоро.

– Одно хорошо: окна заколотили, в дверь врезали замок, а бродяг прогнали. Ну, сначала велели им говнище выгрести, а потом вышибли. Заперли. «Потом разберемся». Так что внутрь мы сейчас не попадем.

Рэм смотрел на дом, «козырьком» приложив к бровям обе ладони. Приноровив глаза к почти беспросветному снегопаду, он все-таки разглядел очертания палат Чарану. Дом и дом. Особняк провинциальной среднепоместной семьи. Сколько таких разорилось после реформ Регента? Пачками продавали имения, усадебные дворцы и городские дома… Впрочем, вон там, над фасадом, и впрямь видно гербовый щит с пятнами синей краски… А четыре колонны, держащие балкон над входом, украшены резными гроздями винограда – символом любви к премудрости, к «винограду словесному».

Рэм прислушался к себе: что он чувствует?

А ничего. Рожа мокрая, вот что он чувствует. Никаких высоких мыслей. Когда-то здесь жил величайший интеллектуал древности. Хорошо. Теперь сюда притопал комиссар Продбригады Рэм Тану. Тоже очень хорошо. И?..

И – пусто.

– Холодновато, – пожаловалась Тари. – И вьюжит.

Да, снегу прибавилось. Небесные дворники вовсю работают метлами, сметая зимнюю пыль с облаков.

– Подожди, – отвечает он. – Немножечко.

Рэм хочет сосредоточиться, но никак не выходит. Мысли расползаются, мысли прячутся по норам… Он благоговеет перед Мемо Чарану. Он благодарен Мемо Чарану… Стоп. За что?

И тут Рэм все-таки выхватывает правду из глубокой норы за хвост, будто охотничий пес.

Да, он благодарен Пестрому Мудрецу. За то, что в мутной суете войн, мятежей, интриг и реформ распустился цветок умственной вольности. Аромат его цветения оказался очень устойчивым: он плыл над землею веками, он пережил великих правителей и великие смуты. Когда-то, давным-давно, его почувствовал молодой историк Рэм Тану. А почувствовав раз, покорился ему навсегда Мало на свете вещей, равных этому запаху по изысканности, и ни одна не превосходит его…

Рэм поклонился палатам Чарану. Подошел к одной из колонн и поцеловал виноградную гроздь.

Какими глазами смотрела на него Тари!

Он легонько потерся своею ледяной щекой о ледяную щеку женщины. Обнял Тари левой рукой.

– Пойдем.

– Пойдем… – ответило ему эхо женским голосом.

Они шли домой в молчании. Небывало редкий зверь безмятежности бежал впереди них, то и дело оборачиваясь, заглядывая в лицо Рэму, ласкаясь о ногу пандейки. Им безумно повезло. Им досталась капелька счастья в том месте, где пустыня счастья, где дождь выпадает раз в год, и капли его не достигают песка, испаряясь от страшного жара.

– Не знаю, Рэм, смогу ли я когда-нибудь сказать тебе о любви. Что за время кругом! Какая тут у нас любовь… Кошмар один и никакой любви. У меня все внутри раздергано, раскровянено, все простыло. Но с тобой мне как-то спокойно. Ты… такой нормальный человек. Все кругом посвихивались, а ты нормальным остался. Вот как я тебе скажу: я буду тебе очень хорошим другом, я буду тебе самым лучшим товарищем… если только ты захочешь иметь при себе… ну, поблизости… такого товарища.

Такой день им достался, такой хороший, добрый и счастливый день, что Рэм не стал особенно раздумывать и ответил женщине попросту:

– Я захочу.

Она заулыбалась. Расцвела.

Когда они дошли до угла, за которым, шагах в двадцати, располагалась уездная больничка, Рэм остановил Тари.

– Поцелуй меня.

– Лучше дома. Губы-то мокрые, холодные…

– Поцелуй здесь.

Она положила мужчине руки на шею, притянула его к себе. Поцеловала с нежностью, благодарно приняла его ответ и долго не отпускала. Да и он не торопился. Некуда Рэму было спешить. Для него счастливый день завершился за несколько мгновений до поцелуя.

– Спокойно, Тари. Все у нас будет хорошо.

– Чего это вдруг – спокойно? О чем это ты? – удивилась женщина.

Рэм не ответил.

Он уловил сладостный запах трофейного табака, добравшийся до его ноздрей, несмотря на ветер, сквозь снежную пелену.

Запах семьи.

Запах беды.

* * *

Свистун, Лысый, один сержант, имени которого Рэм не помнил, рядовой Варибобу – бригадный писарь, веселый белобрысый парень с побережья, привязалась к нему кличка Гармонист, – и Толстый. Лица Какие у них скорбные лица!

Еще недавно все эти ребята были обычными солдатами. Как и Рэм, прибились они туда, куда войной их прибило. А теперь у них на всех одно горе или, может быть, одна большая опасность. Перевернутые лица, помертвелые…

У всех за плечами – винтовки с примкнутыми штыками. У каждого на правой руке – белая повязка «Где-то я уже видел такие. Трудовики носят алые, монархисты – черные. А эти? Это-то кто?»

Толстый шагнул к нему и порывисто обнял. Рэм даже чуть оторопел от такого обращения. В товарищах они ходили с Толстым, да, но… не до такой же степени. Рэм осторожно обнял его в ответ.

– У меня плохие вести, брат. И я до жопы рад, что ты не помер, да еще и на ноги встал. Одна, массаракш, радость. Других не предвидится. – На женщину Толстый демонстративно не обращал внимания, будто ее нет, будто Рэм ходит по улице с воздухом под руку. – Как там Заяц со Скелетом?

– Не ожили, – усмехнувшись, ответила за Рэма Тари.

Толстый и бровью не повел. Он смотрел на Рэма, ожидая от него ответа.

– Похоже, тех, кто помер, уже не откачаешь…

– Ладно, Рэм. Хрен бы с ним. Имелась у меня надеждишка, может, мы ошиблись… Ну, земля им пухом, крепкие были мужики. Теперь надо о живых позаботиться.

И он замолчал. Топтался на месте, глядел себе под ноги. Словом, не знал, как начать.

– Может, в дом? – предложил Рэм, хотя меньше всего он хотел бы сейчас видеть ватагу в доме, ставшем почти своим.

– Времени нет. Короче, мужик, хана покою на Северном форте. Я думал, из нашего братства родится что-нибудь, ан нет, никакого рождения не вышло. Явились хонтийские акушеры и обеспечили, как водится, выкидыш.

– Не понимаю.

– Сейчас поймешь. Мы, брат, как тебя тут пристроили, так едем дальше. Полчаса, и уже добрались до Сортировочной платформы, а следующая станция, помнишь же, – центральный вокзал Черогу. А? Думаем, все, скоро дома окажемся, отогреемся, хлебушком братьев наших порадуем… У семафора встречает меня вот этот шпендрик, – он показал на Варибобу, – и говорит: готовьтесь, встреча вам будет холодная. Как так? А вот так! Фильш из столицы прибыл, а с ним на грузовиках семьсот раларовцев и бронедивизион «Алая смерть». Все четыре экипажа броневиков, стало быть, из бывших моряков революционного флота, а для них вовсе нет никакого закона, – на каждом столько крови, что только с новой властью они и выживут. Повинуются беспрекословно. За командира у них однорукий хрен, а он собственноручно вспарывал животы имперским контрразведчикам…

Рэм перебил его:

– Помню я однорукого из красных… Видел его разок в столице. Жесткий человек.

– Видел? – с подозрением переспросил Толстый.

– Да. Случайно. Так он объявился здесь? Обязательно будет налаживать свои порядки.

Свистун, стоявший рядом, нервно засмеялся. Толстый поморщился.

– Да уже, в сущности, наладил… Слава Господи, предупредил нас Варибобу. Иначе, массаракш… я и не знаю. Вот же дятлова задница! – разозлился он. – Думал, по-своему упромыслим. Так нет, все прахом пошло. Ладно, мужик, дальше такое дело: пока мы хлебушек с маслицем из уездных жителей вытряхивали, Фильш со своим этим одноруким, Вепрь его прозвище, переменили власть в форте. Чтоб ты знал: Рада уже нет. Официально, он застрелился, когда Совет решил свернуть Северную военно-народную демократическую республику. Ее, кстати, больше не существует. Теперь в Черогу столица Северной социалистической республики и полная диктатура пролетариата. А скоро ее сольют со Срединной социалистической федерацией, коли мы не помешаем. Фильшу – место в правительстве, Дэку – тоже, наверное. Если он до того ссучится, что не откажется…

– Погоди! А неофициально?

– Что тебе – неофициально?

– Как президент Рад Потту жизни лишился? Ты сказал: «Официально, он застрелился…»

– Ну а что тут непонятного? Официально – это для одного Дэка Ему ж надо, массаракш, как-то с рабочей властью мириться. А у его брата в башке засел свинцовый конус. Неведомый вирус, наверное, его породил, и от этой свинцовой опухоли родной брат нашего главнокомандующего скверно приболел: ни ходить, ни говорить, ни дышать уже не может. Полгарнизона знает, что эту инфекцию ему прямо в правое ухо матросики Вепревы занесли. Явно по неосторожности. Правильно я говорю, Варибобу?

Сутуловатый парень подошел поближе и заговорил, виновато улыбаясь:

– Уж так вышло, не сберегли. У меня дядя в охране президентской, он много всего видел и слышал, а потом сбежал… Живой он, дядя мой, хорошо. Второго из охраны… сначала услали, а потом это самое. Во избежание, так? А главнокомандующему честь по чести объяснили: как только заявил Вепрь Раду Потту, что отныне президентская власть отменяется, и власть будут избирать солдаты с рабочими, тот и того… в голову себе… Только вот матрос, ну, из тех, кто Вепря этого сопровождает, когда выходил от господина президента, шомпол от крови тряпицей чистил. Надо думать, сначала он этим шомполом в ухе у прим-майора крепко поковырял, ну а мертвецу, ясное дело, кто мешает застрелиться?

Рэм молчал потрясенно. Ему уже начало казаться, что война стихает и станет он когда-нибудь гражданином маленькой страны на севере бывшей Империи. А война-то еще только-только закипать начала…

– Так-то, брат, – продолжил Толстый. – Спасибо Варибобу. Они ждали нас на вокзале. Нашу Продбригаду с харчишками я имею в виду. Пулеметы, снайперы, броневики. Своих же товарищей… Пришлось бы нам тупо разбегаться кто куда, мужик, по мешку на плечи, и ходу, а там уж каждый о себе позаботится, если б не одно обстоятельство. Есть у нас в штабном вагоне радиостанция, ну, ты знаешь…

– Знаю. Очень хорошая, на корпусное командование рассчитана.

– Ну да, Рэм, ну да И вот только мы тебя тут оставили, еще до Сортировочной не доехали, а по двум каналам в одно время начали беспрерывно передавать одну фразу: «Над всей Срединной – безоблачное небо! Над всей Срединной – безоблачное небо!» А потом объявление, массаракш, хоть стой, хоть падай: «Группа национально мыслящих военачальников, предпринимателей, деятелей культуры и депутатов незаконно свергнутого Временного комитета обвиняет хунту безжалостных убийц, грабителей, разрушителей государственности и традиционной нравственности в преступных действиях. Эти люди недостойны присвоенной ими власти над великой страной. Эти люди действуют против народа, его интересов и его культуры…» Ну и так далее – все правильно говорили! И про хонтийскую сволочь, которая их из-за границы подкармливает, и про тайные мистические ордена, которые на самом деле правят этой сворой, а сами давно свихнулись на своих кровавых жертвоприношениях… – И тут в голосе Толстого зазвучал восторг. – Слышишь, Рэм, это наши! Генерал Амо Шекагу поднял белое знамя чести и справедливости! Пока Фильш и Вепрь со всей сворой тут орудовали, в их же столице случился переворот. Да какой переворот! Самый что ни на есть который нужно.

– Чья там нынче власть?

Толстый с досадой махнул рукой:

– Да в том-то и дело – ничья! Бои там идут. Недоперевернул Шекагу страну. Борьба идет в столице, и кто кого одолеет, пока не ясно.

Тари подергала Рэма за руку, а когда Рэм повернул к ней голову, то увидел лицо, похожее на сундук с навешенным на него замком. Тяжелым старинным замком, обеспечившим сундуку полную непроницаемость. Женщина сказала негромко и холодновато:

– Я пойду, Рэм… Я буду дома, пока у тебя дела. Я же вижу – у тебя тут дела… важные. Решай их… сам.

И попыталась высвободить руку. Но Рэм воспротивился.

– Нет, ты должна остаться.

– Зачем?

– Пока просто останься, я прошу тебя. Позволь мне пока не говорить, но, уверяю тебя, речь идет о важном деле.

Она кивнула.

– Тебе вообще-то интересно, Рэм? – с легким раздражением осведомился Толстый.

– Мне в высшей степени интересно. Мне так интересно, как еще в жизни никогда не было. И прежде всего мне интересно, как вас встретили на вокзале… с использованием пулеметов и прочего арсенала.

– Никак, Рэм! – с отчаянным весельем ответил ему Толстый.

– Мы им, гадам, жэдэ-полотно рванули, хрен нас возьмут! – сказал Свистун.

– Ну, полотно – это потом, – принялся разъяснять Толстый. – Это совсем потом А сначала мы изготовились к бою, подъехали поближе и остановились в четырех сотнях шагов от вокзала. А затем отправили им трехдюймовый гостинец тютелька в тютельку посередь пакгауза, откуда на нас пара раларовских задниц через оптические прицелы смотрела. Знатно разворотило, душа радуется! Переговоры, понятно, начались. На серединочке с ними сошлись, у водокачки. Я, да Лысый, да Свистун, да сержант Тоот с нами – он человек грамотный, культурный, два года в гимназии преподавал. А с их стороны – Дэк, понятно, да Фильш, да Вепрь. Фильш принялся орать, такая у него манера, ты знаешь. Вепрь – с угрозами. Оружие, мол, сдать, продукты сдать, а потом революционная власть решит, как с нами поступить. Но лучше, мол, добровольно отказаться от сопротивления, иначе другой разговор будет. А Тоот ему вежливо так: «Мы в формировании очередной революционной власти не участвовали и вас не знаем Мы считаем законной предыдущую». Фильш тут же багровый сделался, Вепрь побелел. Дэк был мрачный, мало говорил. Видно, хреново ему приходилось после таких-то дел. Словом, разошлись мы ни с чем. Вечером мы малость подальше отъехали, остереглись. И верно, массаракш, напали на нас к утру… Жалко, своих же с полдюжины из пулемета пришлось успокоить… Правда, и морячка одного, падаль ходячую, носом в гравий уложили. Опять переговоры, опять без толку. «Революционная необходимость» и прочая начесноченная рыба. Мы своих людей в город – разузнать, как и что. А они нам своих пытаются на поезд присунуть, мутить народ… То в обход пробуют взять, то мину на путях заложить, а мы настороже. Конный отряд и два броневика у нас в тылу, сволочи, поставили, не отпускают. Несколько суток, Рэм, такая петрушка у нас была Понимаешь, чего это мы тебя не могли проведать?

– Понимаю, Толстый. Ничего.

– Потом им совсем худо сделалось. В городе по ночам пальба, еды у них нет, а еще и пополнение прибыло. Неспокойно у них, голод, да и согласны с этими раларовскими ребятками, видно, не все, вот они и решили договориться. Правда, и у нас с боезапасом уже не очень-то. И разговоры пошли среди личного состава… гнилые. Пришлось расстрелять одного урода на задней платформе. Короче говоря, и мы решили договориться.

– Так он из хонтийцев?

– Кто? – опешил Толстый.

– Вепрь. Ты говорил насчет «хонтийских акушеров».

– А! Нет, он наш, из срединных. Фамилия его Феску, должно быть, родом с юга… Но ясно же: хонтийский выкормыш. По роже видно, что из интеллигенции, там много хонтийских подстилок…

Тари сдавленно всхрюкнула Но даже после такой вольности она осталась для Толстого прозрачной и неслышимой. Он продолжал:

– Я о наркуре Кетшефе говорю. С его же подачи Фильш раларовский отряд получил. А Кетшеф – ведомый матерый хонтиец, тут и говорить нечего, все знают.

– Ясно. Итак, вы с ними решили все-таки договориться.

Толстый начал ему отвечать, мол, так и так, им пришлось договариваться и нам пришлось договариваться, и как договорились, выходит, через этот сраный договор окончательно стали врагами, и…

Рэм на какое-то время перестал его слушать. Шел тяжелый холодный снег. Падал ровно: ветер перестал. На плечах выросло два небольших сугроба, а на голове, наверное, вообще снежная гора. Вот у Тари, на ее меховой шапочке, помнящей, по всему видно, добрые мирные времена и в те времена считавшейся изящной, щегольской вещью, – целый погребальный курган из ослепительно-белой земли… Рэм стряхнул этот курган и обнял женщину покрепче. Она взглянула на него благодарно. Кроме нее, у Рэма никого нет. Да и она-то стала близким человеком лишь несколько часов назад. Но все-таки она – есть. Она у него есть… И через нее, пандейку, отдалится от Рэма Толстый и все его ребята. Не поедет Тари с ними, а бросать ее нельзя. Печально. А через злобного дурака Фильша, который набрал теперь много власти, отдалятся от Рэма те, кто правит нынче в сердце Черогу. Рэму всегда поперек горла были злоба и жестокость, тем более излишние злоба и жестокость. Как он теперь с ними со всеми жить-то будет?

И Рэм с отчаянием подумал: «Никому до конца не свой, никому до конца не чужой… Ни корней в землю пустить не могу, ни к небу нитей протянуть. Я ни с кем. И тем виновен перед этим миром. Но я уж хотя бы с Тари».

– Эй, ты здесь? Ты слушаешь меня?

– Слушаю. «Окончательно стали врагами…»

– Ни хрена не слушаешь, балбес. Хоть и умный, а балбес. Я тебе про национальные идеалы, а ты в облаках витаешь! Не был бы ты мне другом, я бы тебе зубы пересчитал и пары недосчитался бы.

Свистун с Варибобу засмеялись. А Толстый вообще-то не шутил. Рэм видел: он очень нервничает. Очень-очень. И, наверное, с горечью считает, сколько драгоценного времени утекло с начала беседы.

– Извини, Толстый. Я полный долдрн. Но я не совсем от ранения оправился, соображаю еще так это… волнами.

– Ладно. Короче, договорились: мы им сгружаем половину провизии, а они дают уйти всем, кто захочет уйти на нашем поезде. Ну, от нас всего два десятка-то и отстыковалось. Зато из форта к нам семьдесят человек пришло. Прикинь, какое для красных позорище? Они уходили, а их последними словами крыли, еще оружие пытались отобрать… И, видно, не всех они отпустили, мужик. Кому-то голову заморочили, кого-то припугнули, а кого-то и просто тишком к стенке поставили. Ну да все равно не по их вышло. Теперь у меня на составе аж четыреста сорок восемь штыков при пулеметах и пушке с тремя снарядами. Как только тебя заберем, будет четыреста сорок девять. Сила! Взяли курс на столицу. Либо умрем в огне вместе со славным героем Шекагу, либо добьемся правды и справедливости…

«Ого, как заговорил…» – и тут Рэм почувствовал, что здесь, рядом с ним, вокруг старого знакомого, солдата-дезертира, как и они все, завязывается еще один узел из дорог, людей и событий. Еще одна крупная личность рождается для истории.

– Вот тебе подарочек приготовили… Свистун!

И тот с готовностью подскакивает. «Чует вожака…» – подумал Рэм.

Свистун разворачивает скатку, до сих пор мирно почивавшую у него под мышкой, и протягивает Рэму. О!

Не надеванная офицерская шинель. Очень хорошая: ни дыр, ни подпалин, ни бахромы понизу…

– Держи. Держи, не сомневайся! Ребята не с трупака сняли. Специально ради тебя на горох сменяли у местных. Твою-то вон как осколками распатронило… Примерь! И собирайся уже, времени нет.

И Рэм принимает шинель. Очень хорошую шинель. И, наверное, хорошо было бы сейчас отправиться с ребятами к хрен знает какому генералу Шекагу. И не особенно важно, за какую такую он там честь и справедливость воюет, не осталось давным-давно никакой чести и справедливости. И еще очень худо будет идти к Дэку и… к Фильшу. К Дэку-то, может, и ничего, а вот к Фильшу…

– Ты ведь друг мне, Толстый? Сколько мы с тобой вместе оттарабанили… Так слушай: прости меня. У меня к тебе одна просьба есть, и как ее услышишь, так все и поймешь.

– Так. Если жопа какая-то, то ты учти, не ко времени нам сейчас жопа. Мы уже на дорогу к тебе, родному, на ожидание и на трепотню, почитай, не меньше часа потеряли. Давай, мужик, что ли, по-быстрому.

– Ты ведь не только командир Продбригады, ты ведь еще и начальник состава? И состав у тебя теперь дальнего следования – в столицу же следуешь?

– Ну, как мы сейчас Продбригаду назовем, это еще надо подумать. Этак вроде Северной народной армии, лихо ведь? А начальник состава я – да, сам знаешь, чего еще?

– Был при императоре один закон… И закон этот никто не отменял. Ни при временных, ни при «друзьях рабочих». Во всяком случае, я такого не слышал, чтоб его отменили.

– Ну! – нетерпеливо потребовал Толстый.

– Начальники составов дальнего следования, капитаны кораблей, коменданты крепостей и воинских городков имеют право официально регистрировать браки.

Рэм решительно повернул Тари к себе лицом, поцеловал ее в лоб и сказал:

– Тари, война кругом, все расстаются, сплошной холод, сплошная боль. А мы нашли друг друга, нам стало теплее, верно?

Она нерешительно кивнула.

– Ты станешь моей женой?

Тари посмотрела на него восхищенно и грустно. В глазах ее читалось: «Я не верю, что твоя затея кончится добром Щепки – плохие мужья, их обязательно куда-нибудь уносит от жен…» Но сила совершающихся событий настолько ошеломила женщину, а тепло, появившееся между нею и странным поклонником Мемо Чарану, оказалось столь соблазнительным, что она ответила без хитрости и по правде:

– Бог весть куда ты меня заведешь, легкий человек. Но так уж вышло, комиссаришка… думаю, никуда мне от тебя не деться. Так уж получилось… Ладно, я буду твоей женой, буду стирать твои портки и все остальное тоже буду.

Лысый в восторге заорал и заухал, точно филин. Варибобу смачно выругался от нестерпимого ликования. Сержант Тоот скромно сказал: «Поздравляю». А Свистун показал, от чего у него такое прозвище: сунул пальцы в рот и так свистнул, что у Рэма на миг отнялся слух и, кажется, даже снег в смущении ненадолго перестал падать.

Вот только старый товарищ Рэма Толстый смотрел на него каменно. Смотрел и молчал. Сунул руку за отворот шинели, пожелал, всего вернее, закурить, но потом вынул оттуда пустую руку, да и продолжил молчать. Уже все угомонились со своими воплями и свистами, а он все молчал, и выходило неудобно.

Затем, угомонив душевную бурю, Толстый перевел взгляд на медсестру. Теперь-то он «заметил» женщину, признал ее существование. И вгляделся в ее лицо, будто пытаясь нечто тайное прочитать в нем, какую-то угрозу на будущее. Та встретила его остро-неприязненным взглядом И тогда Толстый произнес официальным голосом:

– Я поздравляю вас, госпожа Тану. – И добавил, обращаясь к Рэму. – Во всяком случае, она, кажется, не из тех, кто врет, приспосабливается. Будет тебе честной женой. И то хорошо.

Сделал шаг вперед и похлопал Рэма по плечу.

– Держись, сукин сын. Можешь не объяснять, какого хрена ты с нами не поедешь. Ты ведь не поедешь с нами, Рэм.

– Не поеду…

– Ну, чтоб хоть женщина хорошая… Понимаю, хоть и… ладно. Теперь дай-ка сюда приказ о назначении тебя комиссаром Продбригады.

Рэм, не понимая, все же подчинился.

– Свистун, сюда. Спину подставь.

Толстый вынул из планшета химический карандаш ядовито-синего цвета, пристроил планшет на спину Свистуна, а Рэмов приказ, перевернув тыльной стороной, расправил на планшете.

– Лысый, придержи бумажку, чтоб не загибалась… А ты, брат мой блудный, подержи над нами шинель.

Рэм наконец-то сообразил и поспешил с шинелью.

Толстый, послюнявив карандаш, принялся выводить на тыльной, незаполненной стороне приказа буковки, деловито комментируя написанное:

– Писчей бумаги у меня с собой нет. Ждать, пока твоя драгоценная принцесса отыщет ее в больничке, некогда. Чернильницы я тут, на улице, тоже не наблюдаю. А официальная бумага вам с ней, как бы там ни было, понадобится. Вот тебе официальная бумага, бестолковый упырь.

Начало ядовито-синего текста составлено было так:

«Я, командир Продбригады Повстанческой армии справедливости, начальник состава дальнего следования, предоставленного вышеозначенной Продбригаде, прим-лейтенант Рагу Телеску официально регистрирую брак, заключенный по закону и по взаимному согласию между комиссаром вышеозначенной Продбригады прим-лейтенантом Рэмом Тану и медсестрой Черожской уездной больницы Тариши…

– Фамилия-то как твоя?

– Шанизам-Чааргоол.

– Ну, хоть наполовину наша… – пробормотал Толстый. – А хочешь какую?

– Шанизам-Тану.

«…Тариши Шанизам-Чааргоол, в присутствии свидетелей: сержанта Тоота, а также бригадного писаря рядового Варибобу…»

– Извините, ребята, всех перечислять – места не хватит.

«…рядового Варибобу, с присвоением названной Тарише Шанизам-Чааргоол фамилии Шанизам-Тану (Дата, подпись)».

– Кстати, число тут вчерашнее, это когда мы договор заключили. Чтоб у бумажки имелась официальная сила. Вчера я стал начальником состава дальнего следования, поскольку объявил, куда мы драпаем отселева в столицу. А приказ мой о командовании Продбригадой до вчерашнего дня никто не отменял: кому в голову придет делать лишние телодвижения? Забавная штука выходит…

– Спасибо! Век помнить буду! – радостно сообщил Толстому Рэм.

– Еще не все, – буркнул тот.

Он вынул из планшета маленькую печать в латунной оправе.

– Мне это Дэк выдал – удостоверять расписки за реквизированный у «благодарного населения» хлеб. Ни рожна я не удостоверял, мужики, сами понимаете, зато теперь эта штучка-дрючка для дела пригодилась.

Толстый прижал печать к листу, а когда отнял, Рэм едва разглядел сильно смазанную надпись по кругу: «Черожский военный округ. Императорская воинская часть № 2233». В центре красовался вензель последнего монарха.

«Хоть что-то будет со мной из того мира, который относился ко мне ласково…» – умилился Рэм.

Толстый подул на оттиск, свернул листок вчетверо и протянул Рэму.

– Владей. От лица командования… не-пойми-пока-чего… приказываю: счастья вам, уродцы! – сказал и заржал.

К Рэму и – чуть-чуть, осторожненько – к Тари полезли обниматься остальные. Улица наполнилась ободряющими мужицкими голосами. Когда новобрачных поздравили все желающие, Толстый обратился к своим бойцам командным голосом.

– А теперь, сержант Тоот, назначаю вас старшим группы. Немедленно ведите солдат к поезду. Я догоню вас. Командуйте.

– Так точно!

Тоот отдал честь, как это делали в императорской армии.

– К составу шаго-ом… арш!

Толстый глядел им вслед. Скоро дистанция между ним и подчиненными стала достаточной для того, чтобы его слова наверняка не достигли их ушей. Тогда он с горечью произнес:

– Мы все умрем скорее всего. У Шекагу, как я понял, народу мало. И нас тоже – капля в море… Перед столицей отпущу всех, кто побоится идти со мной на смерть. Ты вот… остался. Оно и хорошо, наверное. Будешь жить. Давай-ка, брат, живи за нас за всех. Если тебя тут припрут к стенке, а нам в столице хоть какой-нибудь фарт выйдет, я тебе говорю: ступай к нам… ко мне. Всегда тебе помогу. Только… – и он махнул рукой. Мол, фантазии все это, нечего выдумывать на пустом месте.

– До свидания, Толстый.

– Прощай, Рэм!

Обнялись еще разок перед расставанием Потом командир не-пойми-пока-чего захрустел сапогами по снегу. Спина его, шинельно-винтовочная спина смертника, медленно удалялась. Он не обернулся ни разу.

– Тари…

– Что, Рэм? Грустно тебе?

– Тари, у меня чувство… я уверен, Тари… что больше никогда не увижу этого человека.

– Вот и не смотри на него. Хватит. Посмотри на меня!

…Рэм благополучно добрался до Хонти. Он снял комнату. Он отыскал имение Сафалейреш. Он отыскал Дану.

Столкнулся с ней прямо на бульваре.

Рэм последовал за ней, когда она украдкой приложила палец к губам и повела его по кривым улочкам-переулочкам старого города. Нашла маленькое кафе «Серебряная бабочка» близ старой ратуши. Все столики заняты, помимо одного. Дана садится, словно приглашая: войди, больше тебе некуда сесть, кроме как напротив меня. Что за игры? Рэм садится. Официант бросается к нему: столик уже занят! Дана милостиво улыбается: ничего, готова потерпеть нежданное соседство. Хорошо, мадам, как вам будет угодно. Перед ними ложатся две могучие папки с деревянными створками, обтянутыми кожей, – под старинный книжный переплет. Дана открывает свою, не глядя на Рэма Внутри папки – миниатюрное, раз в пять меньше гигантских створок, обеденное меню: силуэт женщины-бабочки, вырезанный из тонкого картона. Правую створку Дана кладет на стол, левую, как бы в задумчивости, придерживает рукой, и она загораживает правую от любых нескромных взглядов со стороны входа Осторожным движением Дана вынимает из сумочки карандаш и принимается очень быстро писать на картонке – там, где осталось пустое место под десертами. С улицы входит мужчина с тростью, в фетровой шляпе. Он видит, что мест нет, но не уходит. Он заводит негромкий разговор с официантом Ему, именно ему не видно летящего, строчка за строчкой, карандаша Ему должно казаться, что Дана просто читает меню. Если, конечно, это не слишком внимательный человек.

Поставив последнюю точку, Дана оторвала взгляд от меню и подняла его на Рэма.

Несколько мгновений она не отрываясь смотрела на Рэма, и спокойное теплое море простерлось между ними, и две солнечные дорожки протянулись от ее глаз к его глазам. Где же ты был столько времени? Я замерзла без тебя, душа совсем обледенела. Все, что я видела без тебя, не имело цвета, одни лишь оттенки серого. Все, к чему я прикасалась без тебя, не несло радости, одни лишь оттенки необходимого. Все, о чем я мечтала без тебя, это ты. Но теперь ты здесь, и я согреюсь. Мы обязательно найдем способ быть вместе и никогда не расставаться. Ты понимаешь меня? Ты слышишь меня? Да, я понимаю тебя, я слышу тебя. Ты свет мой. Ты мечта моя несбыточная, сбывшаяся и опять ставшая несбыточной. Ничего лучше тебя не было в моей жизни. Я пришел к тебе, я пришел за тобой, жизнь без тебя – сплошной холод, жизнь без тебя – сплошная бессмыслица. Но теперь ты рядом, и я согреюсь. Мы обязательно найдем способ быть вместе и никогда не расставаться. Ты понимаешь меня? Ты слышишь меня? Да, я понимаю тебя, я слышу тебя, я буду с тобой.

За один миг Рэм вспомнил все то, что, кажется, давно исчезло на самом дне памяти, под мощными наслоениями ила. Одуряющая карамель сирени… мелодия духового оркестра… самородки на дне озера. Субмарина, четыре года скитавшаяся в неведомых морях, вернулась в порт, все люки отдраены, экипаж в парадной форме стоит на палубе и салютует родному дому.

Дана улыбнулась ему.

Чаша света от ее губ перенеслась к его губам. Свет проник в него, свет заполнил его, свет вычистил его. Не осталось в нем холода, смертей, предательства Не осталось в нем священника, убитого случайным выстрелом; рва, заполненного трупами; мертвецов, скормленных свиньям; городов и деревень, одурманенных излучением. Не осталось в нем зла. Только свет. Только огромное серебряное солнце перед глазами.

Дана встала, виновато улыбнулась официанту: мол, не нашла ничего подходящего. Уходя, она положила свое меню поверх меню Рэма, так и не раскрытого. Мужчина в фетровой шляпе устремился за ней. Рэм растерянно смотрел Дане вслед, пока не вспомнил о записке. Рэм открыл меню Даны и осторожно выдрал кремовую картонную бабочку.

Потом заказал что-то наугад… кажется, кофе со взбитыми сливками.

Он не спал всю ночь. Бродил по ночному городу, рассеянно гладил фонари, заказывал вина там и здесь, яростно мечтал о том, какая жизнь ждет его с Даной, о прикосновениях, о детях. Никогда ни с кем не хотел он завести детей, только с нею.

Рэм тогда еще не знал: судьба ничего ему не подарит больше и светлее этого взгляда и этой улыбки.

Утро, проведенное в гроте. Холод, сырь, свихнувшееся сердце. Грохот отдаленного взрыва за четверть часа до назначенного времени. Хонтийские газеты: «Очередной теракт, совершенный мерзавцами, которых прикармливает Боевая Гвардия. Возрождение имперской агрессивности… политика дикарей… вражеский оскал… увеличить бюджет Министерства внутренних дел».

Его два месяца лечили электрошоком. Выжгли из него столько Даны, что она перестала быть сумасшедшей режущей болью, то и дело рвущейся наружу, и превратилась в тупую, приглушенную боль. Можно сказать, родную боль.