— Там!

Возница ткнул узловатым кнутовищем в ту сторону, где чернело двухэтажное здание. Седок спрыгнул на горбатый булыжник, а линейка загремела дальше и вскоре свернула за угол. Припозднившийся командировочный поднялся на крыльцо, над которым мутно тлела нить пятисвечовой лампочки, толкнул дверь и вошел.

Воздух внутри был затхлый — и он с тоской вспомнил вольный дух оставшихся позади ночных полей. Безмолвно стоящий, как брошенный храм, сосняк, зеленую полосу неба на позднем закате и скрип коростеля в мокром бурьяне. То, что любил.

В поезде пили водку с молодым, сутулым, в рваной свите. После первой спутник ненадолго вышел из угрюмой задумчивости, и тогда командировочный спросил о том, что составляло цель его поездки. Впрочем, без любопытства и настойчивости.

Районное начальство прогремело в столичной печати с инициативой: повсеместно по деревням возвести многосемейные дома-общежития. Для колхозных фаланстеров маститый столичный архитектор в две недели слепил проект — засыпные бараки с плоскими кровлями, на двадцать семей каждый, с общей кухней, баней, столовой и площадкой для занятий физической культурой. С поголовной ликвидацией усадеб и мелких хозяйств по всей округе.

Обо всем этом приезжему предстояло написать очерк в «Вiстях».

— Ну как тут, в ваших местах, строят эти… комдома? — поинтересовался он.

— Хрен они строят…

Ответ прозвучал глухо. Сутулый не отрывал взгляда от серого хлеба с салом на газетке, расстеленной на вагонной лавке. Кроме них, в вагоне было еще человек шесть, но те сгрудились в дальнем конце.

— А чего ж так? — удивился командировочный. — Я другое слышал.

— Так для кого строить-то? — костлявые плечи под свитой заходили, и попутчик, оглянувшись, потянулся к закуске. Черные щели ноздрей, заросшие проволочным волосом, хищно зашевелились. Он хотел добавить еще что-то, но тут паровоз отчаянно закричал, загромыхали цепи и буфера, и поезд стал тормозить, подтягиваясь к станции.

Водка начисто выветрилась уже на полпути к райцентру, который чугунка обошла далеко стороной.

В гостиничном вестибюле было темно, и приезжий постоял, привыкая. Наконец в дальнем углу закряхтела и заворочалась взлохмаченная тень. Тогда он спросил в темноту:

— Кто тут? Где у вас администрация?

Сообразив, что ночной гость не из простых, тень из угла захрипела в ответ и зашаркала в глубину помещения, на ходу повернув выключатель.

Лампочка, такая же, как при входе, предъявила обстановку: пяток канцелярских стульев вдоль стены, скомканное порыжевшее пальтецо, стол под пропыленным сукном с графином и чернильным прибором, понурый фикус в кадке, забитой окурками. Некрашеный пол давно не метен. Наверх вела лестница с неполным комплектом балясин в перилах, под ней — неосвещенный вход в коридор, где скрылся спавший на стульях. На стене над столом, как повсюду, — портрет, правее — выгоревший плакат с белозубой колхозницей в кумачовой косынке.

Командировочный придвинул стул, бросил на него пухлую командирскую сумку, которую повсюду таскал с собой, и расстегнул сильно потертую мотоциклетную кожанку. Под нею обнаружился серый свитер с высоким воротом. Серые же шевиотовые брюки ночного гостя были небрежно заправлены в высокие, явно заграничного происхождения, ботинки толстой коричневой кожи.

Спустя несколько минут из коридора под лестницей появилась дежурная — бойкая мещаночка лет сорока без малого. На ходу запахивая полы сатинового халата, стрельнула на приезжего наметанным глазом и, уже присаживаясь к столу, прикусила с угла бледную губу со следами морковного цвета помады.

— Ой, — продолжая игриво косить, проговорила она, — а я вас откуда-то знаю! Вы у нас уже останавливались?

— Нет, — ответил он, щелкая кнопками сумки. — Не приходилось. Вот мои командировочное и редакционное удостоверения. Отдельное помещение у вас, надеюсь, найдется?

— С этим у нас… — дежурная, продолжая строчить в книге учета, свободной рукой сделала неопределенный жест.

— Но все-таки? — настаивал мужчина.

— А где же ваш второй? — будто не слыша вопроса, удивилась женщина. — У вас командировочное на двоих оформлено!

Отведя глаза от небольшой, смуглой и крепкой руки приезжего, она быстро заглянула ему в лицо. Глаза у этого смутно знакомого ей откуда-то мужчины средних лет были как черные блестящие жуки, спрятанные глубоко под густыми бровями. Спокойный, из «симпатичных» — это она мгновенно определила, только белки налиты тяжелой краснотой, будто недосыпал неделю или больше. Имя ей ничего не сказало.

— Точно, — кивнул приезжий. — Юлианов утром подъедет. Партконференция.

— А вы, значит, Хорунжий Пэ Гэ будете?

— Буду, — усмехнувшись, подтвердил он, думая о том, что бумажка взята в редакции девятого, а в ночь на одиннадцатое за Павлом пришли. И хотя их квартиры располагались на одной площадке в писательском доме, дверь в дверь, никто не слышал, когда именно это случилось.

Хуже всего, что донос был написан рукой Тамары — его, Петра Хорунжего, жены. Это он знал достоверно, из первых рук. Павел был верным другом, самым давним. Единственным, а возможно, и последним, если не брать в расчет Сильвестра. Но Сильвестр слишком занят собой, смертельно напуган и одновременно дерзит властям. Полагаться на него в последнее время стало невозможно.

Тамара, конечно, донесла в бреду — из ревности, отчаяния, зависти, в ослеплении, бешено ненавидя. Она ревновала его ко всему: к работе, к новым и старым книгам, к литературной славе, к охоте, выпивке, ко всем без исключения пишбарышням в редакциях и издательствах, к друзьям и их женам. Но к Павлу по-особому.

Болезнь? Но разве болезнь оправдывает предательство?

И с этим уже ничего нельзя было поделать. Потому что он точно знал, чем для него закончится эта ночь в ста двадцати километрах от Харькова. Почему здесь? По крайней мере, никто не сопит в затылок. Не заглядывает в рукописи, не звонит. Не таскаются по пятам обнаглевшие опера из ведомства Балия.

Остро захотелось курить. Хорунжий полез в карман, где лежала смятая коробка одесских «Сальве», метнул папиросу в рот, прикусил мундштук, но закуривать не стал.

— Распишитесь, — сказала дежурная, пряча судорожный зевочек в кулаке.

Он наклонился над столом и поставил росчерк. От женщины душновато попахивало ночным потом.

По лестнице, скрипевшей басом, они поднялись наверх. В дальнем отсеке неосвещенного коридора дежурная на ощупь отперла дверь, зажгла свет и со значением, пропуская Хорунжего вперед, заметила:

— Тут у нас почти что «люкс». На двоих номерок, в самый раз.

— Благодарю, — приезжий огляделся. — А кипяточку у вас не найдется?

— Можно и кипяточку, — женщина, медля, потерлась худыми лопатками о косяк, как приблудная кошка. — Только подождать придется. Уборная, если что, — прямо по коридору. Располагайтесь пока.

Из мебели в «люксе» имелись две солдатских койки, шаткий венский стул, стол, накрытый бурой клеенкой, несколько жестяных тарелок на подоконнике, там же — пара стаканов без подстаканников и забытая кем-то трехзубая вилка с костяным черенком. На столе валялись старые газеты. В чугунную раковину в углу капал кран, незанавешенное окно смотрело во двор. Под ущербной луной серебрилась кровля дровяного сарая. На отрывном календаре, прикрывавшем дыру в фанерной перегородке, стояло первое мая — красное число. Мускулистый пролетарий рвал бутафорские цепи, а сегодня двенадцатое, может, уже и тринадцатое.

Календарь был вроде тех, что появились несколько лет назад, когда в неделе было пять дней, а каждый день в году имел собственный порядковый номер. Номер этот до сих пор жирно печатали вверху листка, хотя неделя опять стала семидневной. Сегодня, следовательно, сто сорок третий день шестнадцатого года пролетарской революции. Иначе говоря — тысяча девятьсот тридцать третьего. Под календарем — клопиные гнезда, как в любой из сотни райкомовских гостиниц, где ему приходилось ночевать.

Он откинул одеяло на койке. Простыня оказалась серой, волглой, но относительно чистой. Когда дежурная принесла латунный чайник, Хорунжий, поблагодарив, заметил:

— Сыро у вас тут. Как на болоте живете.

Женщина молча пожала плечами и принялась разглядывать заклепки на ботинках приезжего. Больше он к ней не обращался, словно перестал замечать, — раскладывал вещи, извлеченные из командирской сумки. Чистый блокнот, диковинную плоскую флягу с хромированным стаканчиком, непочатую коробку папирос, плитку прессованного чая в фольге, охотничий нож.

Наконец дежурная ушла, и едва ее шаги смолкли, приезжий вынул ключ, оставшийся в скважине снаружи, и запер дверь «люкса». После чего опустился на стул, без спешки закурил, цедя дым сквозь зубы, и закинул руки за голову. Глаза из-под полуопущенных темных, будто припудренных свинцом, век не отпускали газетный хлам на столе.

Он чуть не с порога заметил в ворохе старья ту самую, позапрошлогоднюю, от 28 апреля. Но прежде чем взять ее в руки, Хорунжий развернул хрустящую фольгу и ножом наковырял чайной крошки в стакан. Плеснул кипятку — и тут же спохватился: сахару ни пылинки, забыл, а взять негде. В местном распределителе, как и повсюду, сахарные талоны отоваривают слипшимися «подушечками». По сто граммов в руки.

Пока чай заваривался, все-таки потянул к себе мятые, приванивающие селедочным рассолом листы. Статья была на первой полосе в подвале, а справа, как помнилось, — колонка стихов к дате. Имена неизвестны, стихи плохи, зато пролетарского задора хоть отбавляй. Птенцы Филиппенко: рыжие, вечно взъерошенные, как перестоявшая кукуруза, с грязными обкусанными ногтями и застывшим в насмерть перепуганных гляделках вызовом. Вся эта мелкая шипоть готова кому угодно в глотку вцепиться за своего «папашу»…

Ну вот, на месте, где ж ей быть… Заголовок — «Отруйна рiдина», подписано — «Iван Шуст». Прямой донос и провокация, зато писано бойко, цветисто, разгонистой рукой. Через абзац мелькает фамилия Хорунжий в частоколе вопросительных и восклицательных знаков. Страстная, можно сказать, публицистика.

Шуста этого, который в последнее время поник, затаился и перестал лезть на газетные полосы, Хорунжий знал давным-давно, с тех пор, как тот еще ходил в рабкорах. И печататься он начал не без его, Петра, поддержки. Певец индустриальной Украины, музыкальной стихии производственных циклов, а заодно беспристрастный критик и борец за чистоту рядов. Обычная слизкая гадина — тут и вопроса нет.

Хорунжий потянулся к привезенной из Германии самописке, но убрал руку. Достал из кожаных газырей сумки мягкий, остро отточенный карандаш — всегда писал ими, не любил чернил, — прищурился, целясь, и быстро, с нажимом, отчеркнул в статье несколько фраз. Раздавил окурок в тарелке и вдруг подумал: «Все. Слава Богу, конец. Больше я для них не напишу ни строчки».

Отхлебнул из стакана горького, подернутого цветной, как пролитый в лужу газолин, пленкой чаю, с усилием проглотил и поднялся, чтобы пошарить в карманах куртки — за подкладку давно завалился мятный леденец в бумажке. Нашел, бросил в рот и сделал еще глоток, больше не размышляя о том, как погасить в себе суету и закончить этот день как должно.

Взгляд на часы — именные, в тяжелом золоченом корпусе, — подтвердил, что сорок минут назад наступило тринадцатое мая. Потянуло лечь, расслабиться, закрыть горящие сухим огнем глаза. Но вместо этого он шагнул к окну, с треском рванул шпингалет и толкнул створку. Высунулся, наполняя прокуренные бронхи лунной свежестью, и внятно проговорил: «Это необходимо остановить!»

Потом повторил то же по-украински, потому что еще с детства мыслил на обоих языках. Никогда особенно не задумывался, отчего так происходит, однако писал только на украинском. Проза и публицистика принесли ему шумную известность, а всего две фразы из едкой статьи, которую удалось напечатать только на взлете славы, сделали личным врагом власти. «Омытая революцией, — так заканчивал он памфлет, — Украина глядит на нас из синей бездны будущего и зовет туда, в звездный Вифлеем… И что бы ни случилось — она неудержимо надвигается на нас…»

Романтическая отрыжка, пафос слепого проповедника. Но и этого оказалось вполне достаточно в Москве, чтобы приписать ему националистическую дулю в кармане. Как враг неявный, замаскированный, но закоренелый и неисправимый, литератор Петр Хорунжий отныне был обречен на вычеркивание с последующей утилизацией. В порядке политической редактуры.

А до того ему позволили порезвиться на коротком поводке и даже дали добро на опубликование нового романа — безусловно «пролетарского». Только затем, чтобы позже вырвать «чистосердечное раскаяние». Романа он не написал, да и не смог бы. В сущности, это уже ничего не меняло.

Двор под окном пересекла колеблющаяся тень, донеслись шаги, и он торопливо отпрянул от окна. Сердце подпрыгнуло и забилось между ключицами. Отпустило только тогда, когда донесся еще звук — по-бычьи мощная струя с тугим шумом ударила в доски забора.

Хорунжий усмехнулся бесчувственными губами.

Только теперь он заметил, что все еще вертит в руках липкую обертку от давно растаявшего леденца. Машинально разгладил: повыше названия «Театральные» проступал оттиснутый фуксином силуэт фасада здания. Того самого столичного театра, где они с Лесей и Тамарой в середине апреля сидели на очередной премьере труппы.

Пьеса начинающего драматурга дохромала-таки до сцены. Правда, режиссеру пришлось переписать половину реплик и ввести новых персонажей. Наивная ультрареволюционная аллегория, да еще с намеками на современные обстоятельства, при которых зрительный зал хоть изредка оживлялся. Второе действие Хорунжий пропустил: после антракта они с Сильвестром засели в буфете. Там наливали крымское ординарное, а своим — дешевый грузинский коньяк, и оба они порядком нагрузились под бутерброды с севрюжкой. Оттого и третий акт показался много живее, обозначилось сквозное действие, актеры очнулись, и где-то в середине Хорунжий поднялся с места и демонстративно захлопал в тишине, а за ним и остальная публика.

В финале была сдержанная овация, вызывали актеров и режиссера, перепало и автору.

Потом, как заведено, — стол за кулисами. Банкет. Народу набилось, как сельдей. Обычная для таких событий смесь: литераторы и функционеры, газетчики, несколько крупных военных, чины из ведомства Балия — по долгу службы, труппа, постановочный цех, не известные никому мутные личности. Чествовали Сабрука, но львиная доля тостов и комплиментов досталась его новой приме, совсем юной, с загадочными узкими глазами, вспыхивавшими на сцене, как темные сапфиры, с бледным лицом, кошачьими скулами и высоко поднятой и закрученной в змеиный узел косой.

Вина имелось в избытке, стол соответствовал — не обошлось без высоких покровителей, и Хорунжий продолжал пить бокал за бокалом, постепенно набухая необъяснимым раздражением. И дело тут было не в горбуне Гаркуше, критике, бывшем дружке, с его пасторским долгополым пиджаком, и не в том, что тот, сидя рядом, с насмешливой и скорбной ухмылкой созерцал блюдо с пирожными буше и ни к чему не прикасался.

Сильвестр вскоре исчез с неизвестной пышнотелой дамой. Хорунжему удалось перехватить восхищенный взгляд Леси, устремленный на актрису, и она тут же почувствовала — обернулась с быстрой полуулыбкой к отчиму. Мгновенно, как бы замыкая цепь, полыхнули темные, матовые, с безумной косинкой глаза Тамары. Жена была затянута в синее креповое платье с рукавами-буфф, оставляющими на виду худые предплечья. Платье ей не шло, вдобавок она злилась, что ее усадили на противоположном конце стола, вдали от Петра.

В папиросном чаду мелькнул серый пористый нос, сложенные куриной гузкой мокрые губы. Плоскостопый и вислозадый, Иван Шуст скользил, как на лыжах, ухитряясь чуть ли не в одно время оказываться в разных концах помещения, подхватывая на лету обрывки разговоров, не предназначенных для его ушей, чутких, как у сторожевого пса.

Хорунжий потянулся с бокалом через стол — чокнуться со старым приятелем Булавиным, недавно занявшим пост ответственного секретаря в наркомате, но тут, как секач с лежки, с шумом поднялся туго вбитый в скрипучие ремни комкор, раскатисто потребовал тишины и, не спуская взгляда с примы, начал кудреватый тост. Однако на полпути сбился, побагровел и вместо заготовленного спича гаркнул здравицу, как на селянской свадьбе.

Иосиф Гаркуша рядом рассмеялся, а Хорунжий, которому волны хмеля то подбрасывали ни с чем не сообразные видения, то откатывались, возвращая к реальности, буркнул под нос, морщась: «Х-хос-спода гуляют!..»

Вспомнилось чье-то: «Аристократия всегда и везде похищает власть в своих интересах». Какая власть, какие интересы? Власти теперь нет ни у кого, и кто в конечном счете принимает решения — да хоть о выпуске того же спектакля или захудалой книжонки — покрыто мраком. Никто, будь он хоть трижды нарком или секретарь ЦК, ничего не решает, а значит, не имеет представления о том, что такое быть свободным. Даже здесь они, эти вольноотпущенники, с их персональными окладами, гонорарами, дачами и служебными авто, говорят, понижая голос и озираясь: не дай Бог вынырнет рядом какой-нибудь мизерный Шуст.

Ну что ж, человек рождается не по своей воле, вопреки своей воле бывает вынужден умереть и день за днем подчиняется навязанным ему обстоятельствам. Вся свобода — в том, чтобы хоть однажды разорвать эту убийственную цепь…

После полуночи гудящая, разгоряченная толпа, дышащая острыми закусками, табаком и сладкими дамскими духами, стала рассасываться. Группками по несколько человек вываливались из фойе, кое-кто через служебный подъезд в переулке — прямо в сырую апрельскую ночь. Фонари на Сумской, она же Либкнехта, горели через один; площадь перед театром и сквер с памятником Гоголю заволакивала дымная мгла. Милиционеры в белых нарукавниках у подъезда теснили «ванек», зазывавших седоков и мешавших отъехать двум-трем «эмкам» и роскошному, сверкающему никелем «бугатти» комкора. Наискось, в грузном здании Центрального банка, светилась желтым пара зашторенных окон в самом верхнем — третьем — этаже.

Ноги сами понесли Хорунжего от ярко освещенного театрального подъезда к скверу. За бордюром начинающего зеленеть кустарника прятались расположенные полукольцом чугунные скамьи, над ними нависали кроны старых лип. Рядом, как тень, возник Юлианов, которого не было видно во время банкета, и, когда Петр оступился, скользя по влажной брусчатке, — удержал, подхватил под руку. Слегка оттолкнув Павла, Хорунжий пробормотал: «Брось, порядок…», и оглянулся.

Тамару он заметил сразу же, дальше стучала каблучками Леся. Еще несколько фигур пересекали площадь, отделившись от толпы, и среди них Петр отметил Шуста. Тот весь вечер упорно ловил его взгляд, но так и не решился приблизиться. Под руку с Иваном размашисто вышагивала Фрося Булавина — коротко стриженая, в шляпке колпачком и синем, туго стянутом в поясе макинтоше.

Хорунжий остановился перед постаментом с бюстом классика. Без приязни взглянул на черный, долгоносый, в потеках голубиного помета профиль, поморщился и вдруг спросил через плечо, заранее зная, что Шуст уже где-то здесь, рядом:

— Чуешь, Ванятка? Тебе кто твои опусы на машинке перестукивает? Евфросиния?

— Сам, — тут же отозвался Шуст. — Освоил.

— Ишь ты! — фальшиво удивился Хорунжий. — Молодца! А раз так, ты и объясни мне… ф-феномен. Вот сколько ни пробовал напечатать слово «Австралия» без ошибки — один черт выходит «Автсралия», хоть с разгону, хоть одним пальцем. Руки у меня, что ли, не по-людски вставлены?..

Хорунжий хохотнул, прикуривая из горсти, и с маху опустился на скамью. Крашеный чугун был сплошь в каплях измороси. Женщины остались стоять. Леся подняла ворот жакета, зябко поежилась, и он вдруг остро пожалел, что нельзя прямо сейчас ее обнять.

— Поменьше б этих ваших «Автсралий» — жили бы человек-человеком, — раздраженно буркнул Шуст, учуяв насмешку.

— Это как ты, что ли? — оскалился Хорунжий.

— Поздно уже, Петр, — вмешалась Тамара. — Хватит тебе дурачиться.

— А может, и в самом деле ну ее к ляхам? Кому она тут нужна, Австралия эта…

— Петр Георгиевич… — начал Шуст и тут же осекся, повел носом в сторону Юлианова.

— Чего тебе? Что ты все дурью маешься, Иван? — вдруг абсолютно трезво спросил Хорунжий. — И так все знаю. Хочешь совет?

Он умолк, малость помедлил, зная, что их разговор слышат трое: Тамара, Павел и Фрося Булавина.

— Тихо сиди, Ванятка. Вон — девушка у тебя молодая. Побереги ее. А в газетах больше не пиши — тебе же в вину поставят. Не пиши, говорю, не пожалеешь.

Шуст ссутулился, засопел, втянул шею в ворот пиджачка, словно заползал в раковину.

— Как же не писать? А партийная дисциплина? Кто ж позволит! Вы хоть соображаете, что говорите? — глухо возразил он.

— Ну, как знаешь. Вольному воля. Года три-четыре у тебя еще в запасе. А там — извиняй.

— Тьфу на вас! — негромко взвизгнул Шуст. Фрося, делавшая вид, что прогуливается поодаль, испуганно оглянулась.

Никто так и не заметил, откуда они взялись. Надо полагать, из зарослей у края аллеи, насквозь пронизывавшей сквер и заканчивавшейся другим памятником — Пушкину. Серые, нетвердые на ногах, безмолвные, в заскорузлом рванье, пропахшем мочой и потом. В ясных отблесках фонарей от театрального подъезда, в самом центре столицы, видеть их было вдвойне жутко: будто земля беззвучно расступилась, изрыгнув на поверхность коренных обитателей сырых и заплесневелых недр.

Их было всего десятка полтора, не больше, и подбирались они к хорошо одетым городским, занятым своим разговором, крадучись, отворачивая лица и горбясь, как псы, хорошо знакомые с палкой. Впереди, с трудом переставляя иссохшие ноги в разбитых сапогах с обрезанными голенищами, двигалась женщина с замотанным в тряпки ребенком на руках. За нею — подросток в пиджаке с чужого плеча на синее костлявое тело, рукава болтаются до колен. За полу пиджака цеплялась девчонка лет шести, едва видная из ватной кацавейки. Остальные — кучкой, лиц не разобрать, только белки отливали желтизной, отражая электрический свет.

Хорунжий вскочил, сделал шаг навстречу женщине и неожиданно покачнулся, словно все выпитое за вечер разом ударило в голову.

— Хлiба, товаришу добродiю! — по-щенячьи затянул подросток. — Хоч крихту. Бо мала зовсiм конає!..

Девчонка заскулила, и Петр, с трудом восстановив равновесие, стал судорожно рыться в карманах в поисках куда-то завалившегося бумажника. Наконец нашел, выгреб все, что было, и, звучно дыша, стал совать женщине:

— Вот! Возьмите! Хлеба сейчас все равно не достать, и не продадут вам без талонов — купите завтра с утра на Благовещенском с рук. Да берите же, что вы стоите!

Женщина, очевидно не вполне понимая, равнодушно смотрела на светлые бумажки червонцев. Потом вдруг подняла глаза на Петра и медленно улыбнулась беззубым провалом рта.

— Откуда вы? — оторопело спросил он.

Молча обогнув Хорунжего, женщина приблизилась к скамье, с трудом наклонилась и опустила на нее сверток с молчаливым младенцем. Выпрямляясь, со вздохом облегчения ответила:

— З-пiд Першотравневого. Михайлiвка — була така, може, чули?

— Петр! — донесся голос Тамары. — Что ты делаешь? Это ж кулацкое охвостье, которое…

Сказано было с тупым раздражением, и ясно читалось, что ей жалко денег.

Хорунжий бешено крутнулся на каблуках:

— Молчать, дура!..

Мелькнуло лицо Леси — испуганное, жалкое, совсем юное. Сердце мучительно сжалось.

Эти люди надеялись на хлеб, который сеяли, а у них забрали жизнь. Уже с момента выхода в прошлом августе указа «семь-восемь» стало ясно, что зиму не переживут сотни тысяч, и прикончила их январская директива Москвы, запретившая выезд селюкам из Украины, с Кубани и Дона. А слепые и глухие не желали ни знать, ни видеть, как каждое утро за газетным киоском на углу Данилевского растет под рогожей штабелек голых, плоских, как ржавая тарань, или восково-желтых, раздутых, в черных вмятинах, — ночной урожай. И как в половине седьмого хмурые мужики из хозуправления грузят их, бросая, как поленья, на подводу, и увозят в неизвестном направлении. А о том, что в глухие зимние месяцы творилось по дальним селам, лучше и не поминать…

Будто темный зверь обгладывает свою добычу до костей.

Шуст тоже машинально нащупал в кармане купюру, украдкой глянул — не слишком ли крупная, и уже хотел было протянуть подростку, когда позади, у театра, залилась трель милицейского свистка. Скомкав деньги в потном кулаке, Иван сунул их обратно и сделал несколько быстрых шагов, как бы разрывая дистанцию между собой, Хорунжим и Павлом Юлиановым.

По брусчатке забухали подбитые гвоздями сапоги, но там, где только что маячили серые, наводящие тоску и тошноту тени, уже никого не было. Запыхавшийся старший наряда с ходу остановился, подсвечивая нагрудным фонариком и придерживая кобуру. Личности столпившихся у памятника не вызвали у него подозрения, и он скомандовал подоспевшему подчиненному:

— К лютеранской кирхе давай, налево! Туда, кажись, двинули, босота фуева…

Он уже повернулся уходить, но луч фонарика зацепил сверток на скамье.

— А это у вас тут что? Чье дите, граждане?

Хорунжий хотел ответить, но язык внезапно стал неповоротливым, как сырая резина. Он слышал, как рванулась Леся, как железной хваткой вцепилась в нее Тамара, и все равно вместо того, что должен, обязан был сказать, молча пожал плечами.

— Ребенок не имеет к нам никакого отношения, товарищ, — отчетливо проговорила Тамара.

— Ясно-понятно… — старший наряда нагнулся, присвечивая, и стал рыться в тряпках. Из свертка послышался слабый, едва различимый ухом скрип. Как бы уже и не человеческий, и не животный даже. Мелькнуло сморщенное, со слипшимися волосенками, с розовым родимым пятном-меткой на виске слева…

Хорунжий крепко зажмурился, открыл крупные желтоватые зубы и затряс взлохмаченной головой, гоня от себя призрак обжигающего, бессильного стыда.

Так бывает, он знал. Человек, в чье сознание вторгаются вещи ужасные, несоизмеримые с повседневностью, поневоле сужает пространство собственной жизни и гасит сознание, совесть, разум, оставляя одну инстинктивную заботу — о теле. Еще в гражданскую, совсем юным, воюя то на одной, то на другой стороне, он понял это раз и навсегда. Чужая рука выворачивает тебя наизнанку, и вместо крепкой и мужественной сути нутро заполняется болотной жижей.

За фанерной перегородкой, отделявшей «люкс» от соседей, кто-то заворочался, скрипя сеткой кровати, и вдруг тяжело захрапел. Потом умолк и заговорил во сне. Речь была бессвязная, прыгающая, ни слова не разобрать, как у мертвецки пьяного. Луна подсела к горизонту и теперь во все свои три четверти смотрела Хорунжему в лицо. Где-то неподалеку вдруг отхаркнулся и бойко затрещал мотор мотоциклетки, залились дворняги.

Он вздрогнул, будто наступил на гнилую половицу впотьмах, и в ту же секунду одним широким взмахом ему открылось — как позавчера брали Павла.

За ним пришли не трое, как обычно. Знали, что у него в письменном столе, как и у многих, кто отвоевал до последнего часа, спрятан «маузер». Поэтому, кроме троих на площадке, двое поднялись этажом выше, а внизу, у машины, топтались еще несколько — на случай, если «объект» вздумает оказать сопротивление.

Первым делом, предъявив ордер, потребовали оружие. Одного, немолодого, с двумя «шпалами» в краповых петлицах, Павел знал: не раз вместе выпивали на охоте, поэтому просто кивнул на стол — мол, сами возьмите. Был готов, догадывался, как оно будет, наперед и сохранял полное спокойствие. Просто ждал, пока закончится обыск и его увезут. Единственное, что его удивило — небрежность, с которой оперативники досматривали рукописи и письма.

Майю к нему не подпустили, но без грубости отконвоировали к машине, усадив между двумя красномордыми в энкавэдэшных буденовках. Старший занял место рядом с водителем, и машина отъехала. До Совнаркомовской было рукой подать, но вместо этого водитель вдруг начал петлять по городу.

Наконец остановились в глухом переулке близ Журавлевских склонов, и Павлу приказали выходить. Он не удивился, потому что, когда стало ясно, что везут не на Совнаркомовскую и даже не на Холодную Гору, понял все. Успел только поглубже вдохнуть запах прошлогоднего бурьяна, печной золы и помоев из нищего жилья. Позади завозились, он оглянулся в темноте — а в следующую секунду пуля из конфискованного «маузера» раздробила основание его черепа.

На следующий день у Майи не приняли передачу, хотя Павел и числился в списках содержащихся во внутреннем изоляторе, и теперь стало окончательно ясно почему…

Ослепительная ясность картинки вызвала резь внизу живота.

Хорунжий ткнул окурок в тарелку, повернул ключ и вышел в коридор, прикрыв за собой. Пришлось сразу же вернуться: темень, хоть глаз коли, а фонарик лежал на самом дне полевой сумки вместе с завернутым в чистую тряпицу короткоствольным револьвером «бульдог» и пятью патронами, похожими на финиковые косточки. Павел смеялся над этим курносым оружием, поддразнивал — мол, такие до революции таскали на шнуре квартальные, но даже он, самый близкий, не знал, что дело не в том, каков револьвер. «Бульдог» достался ему от полковника Вышиваного, когда в восемнадцатом Петр на несколько месяцев прибился к сечевым стрельцам, стоявшим под Херсоном.

Вышиваный — вот кто был настоящим аристократом, ницшеанцем и поэтом. В действительности его звали Вильгельм Франц фон Габсбург-Лотринген. Титул эрцгерцога Австрийской империи не мешал ему считать себя природным украинцем. Петр Хорунжий бредил стихами — как каждый третий грамотный в ту пору, на поэзии они и сошлись.

Еще одна тень из эпохи, которая, затуманив мозги и омрачив сердца, внезапно исчезла, сменившись чем-то много худшим. Когда трагическое предчувствие гибели потонуло в ощущении старения и распада.

С дареным «бульдогом» Хорунжий не расставался все эти годы, таскал с собой даже на охоту вместе с меркелевским штуцером с комбинированными стволами, вызывавшим всеобщую зависть. Но о его происхождении помалкивал: и без того период с семнадцатого по двадцатый в его анкете, подшитой в личном деле, выглядел слишком пестро.

Подсвечивая фонариком, он уверенно направился в дальний конец коридора, не забывая отсчитывать двери в сплошной перегородке справа. Шел на отчетливую аммиачную вонь, но, когда был у цели, на звук его шагов приоткрылась дверь номера напротив, уронив косую полосу света на серые половицы. В щели мелькнуло худенькое белобрысое существо лет двадцати с небольшим. Собранная у горла ситцевая ночная сорочка, жидкие волосы на ночь заплетены в косицы и перевязаны розовыми ленточками. Водянистые глазки робко жмурятся, лобик наморщен.

— Извините, — пискнуло существо и вдруг ахнуло: — Не может быть! Ваша фамилия случайно не Хорунжий?

— Случайно нет, — сухо произнес он, отступая. — Ошиблись, гражданочка.

В нужнике затопало, звякнула разболтанная задвижка. Затем в коридор выплыла коротко стриженая брюнетка в цветастом крепдешине. От женщины крепко шибало духами «Ландыш серебристый» и портвейном, в зубах была зажата погасшая папироса. Под платьем вольно плескался тяжелый бюст.

— Кто тут? — начальственным баском осведомилась брюнетка, и Хорунжий тотчас увидел ее в синих кавалерийских галифе и сшитых по мерке скрипучих сапожках.

— Я здесь, Неточка! Сюда! — взволнованно прострекотала белобрысая. — Товарищ просто ждет очереди.

С подозрением оглядев фигуру Хорунжего, брюнетка с неожиданным проворством юркнула в свою дверь, и та мигом захлопнулась.

По звукам голосов, по едва уловимым знакам Хорунжий с привычной проницательностью прочитал все, что связывало этих двоих. Ошибки быть не могло: сейчас они заберутся в сырую постель, под одно одеяло, и вернутся к прерванным утехам, которые скрывают от всего света. Белобрысая — учетчица из райстатуправления, брюнетка — лектор из системы партучебы, но то, что свело их, что мучит, морочит, приводит в восторг и заставляет забывать обо всем, — тайна без объяснения. Наподобие его собственной.

Батарея в фонарике едва дышала, и обратно пришлось возвращаться в темноте. Нащупывая дверь «люкса», он припомнил: кажется, Бодлер говорил, что смерть похожа на гостиницу, где каждому усталому путнику забронирован номер. Там ждут его ужин, постель и сон.

Но на самом деле он не испытывал никакой усталости. Наоборот — трезвая ясность, отрешенность и отчетливое ощущение странности окружавшего его видимого мира. Сейчас он различал каждую деталь той машины, которая переехала их жизни, его и Лесину, и продолжала свое неумолимое движение. Так грязная угольная баржа надвигается на причал, сложенный из глыб серого гранита. А вокруг до горизонта — белая озерная вода под низким холодным небом.

Присев к столу, он потянул к себе блокнот, чтобы по привычке зафиксировать короткое, как вспышка магния у местечкового фотографа, видение. Но раздумал. Вместо этого вырвал листок и размашисто написал:

«Что касается ада, то его не существует. Как некоторые и рассчитывают. По крайней мере такого, каким мы его себе представляем. Есть нечто иное, и не в какой-то там запредельности. Измученной и насквозь испорченной душе просто дают от ворот поворот — возвращают в земную реальность „набирать очки“ для спасения. А поскольку грешное тело уже гниет в земле, приходится искать незанятую жилплощадь. Где? Да в одном из все еще живущих и тоже наделенных бессмертной душой человеческих существ. Скажете, занято место? И да, и нет. Внутри всегда найдется потайная каморка для постояльца. Там и придется кое-кому отбывать Бог знает какой срок. Такое вот правосудие. И не нам знать, в чем здесь справедливость.

Сам носитель двух — а вдруг и трех, и четырех? — сущностей понятия об этом не имеет. Может быть, его подпольные „постояльцы“ и могут иной раз обрести независимость, но лишь окольным путем — через сумрачные лабиринты подсознания, в особых состояниях слабости, переутомления, разочарования и апатии, подавляющих „хозяина“. Именно в такие минуты люди во всех отношениях достойные совершают непредсказуемые, невероятные и ничем не объяснимые поступки, обычно абсолютно им не свойственные. В том числе и преступления. И что на самом деле важно: по высшему счету они не несут за них ответственности. Потому, вероятно, и остаются безнаказанными многие злодейства, в том числе и самые кровавые.

Доказательства? Никаких. Кроме единственного, как бы статистического: живущих на земле куда меньше, чем умерших на протяжении истории нераскаянных мерзавцев…»

Хорунжий отбросил листок и усмехнулся. С какой целью он все это пишет? Кому собирается подать знак: не все безнадежно? Так или иначе, а всего через несколько дней все ляжет в папку следственного дела с пометой «Хранить вечно».

Ну что ж, будет работа грамотеям из спецотделов. Те, кто сейчас занимается его судьбой, убеждены, что вечность — это их измерение. А на самом деле у них нет даже времени. Время — выдумка тех, кто живет в неволе, фантом их надежды, боли и отчаяния, и только для них оно имеет смысл. Мертвым и тем, кому еще предстоит родиться, оно безразлично. И какие бы цифры ни стояли в календарях, он, Петр Хорунжий, литератор эпохи индустриализации и социалистического строительства, существует только здесь и сейчас, а с историческим временем покончила революция. Понадобится что-то вроде Страшного Суда, чтобы снова сдвинуть с места махину загустевшей, как холодный мучной клейстер, истории.

Обо всем этом он думал рассеянно, с таким же спокойствием, как о собственной смерти. Смерть — единственный и неотразимый аргумент, и когда никаких других доводов не остается, годится и этот. Главное написано, добавить больше нечего. Каплей больше, каплей меньше — стакан все равно полон до краев.

Он помял в ладонях шуршащее трехдневной щетиной лицо, тронул чайник — вода еще тепловатая, и вдруг решил побриться.

Выплеснул остатки чая в окно, налил чистой, достал из сумки палочку бритвенного мыла, помазок и старую золингеновскую бритву со сточенным за давностью клинком, взбил в тарелке пену. Карманного зеркальца на месте не оказалось, и пришлось действовать ощупью.

Покончив с бритьем, он отвинтил крышку фляги, налил в горсть слабой, ядовито пахучей «казенки» и ополоснул горящую кожу, как будто это еще имело значение. Провел тылом ладони по гладкой щеке, коснулся подбородка, откинул назад густую волну темных волос надо лбом — и внезапно одним слитным каким-то чувством стало жалко всех: Лесю, Павла, себя, и других, кого знал и любил когда-то. Даже Тамару, прикрученную к нему арканом слепой и мелочной страсти, больше похожей на ненависть.

Как будто все. Хорунжий сгреб газетный мусор и отшвырнул в угол, сунул в сумку флягу, блокнот, бритвенные принадлежности, а вместо них выложил на липкую, заеложенную чужими локтями клеенку сверток в синем селянском платке. Сквозь платок проступали темные пятна ружейной смазки. Бережно распеленал, понянчил револьвер в ладони, отправил в барабан два патрона и провернул его с маслянистым щелчком.

Ему понадобилось время, чтобы заново привыкнуть к оружию. Затем он откинулся на спинку стула. Жуя мундштук папиросы и щурясь от дыма, ощупал горло, оттянул ворот свитера, в котором не раз выезжал на озера и стоял на тяге, и неожиданно подумал, что стрелять-то надо не прямо в грудь, а снизу, из-под диафрагмы. Охотничье чутье подсказало: снизу, наискось, много надежнее. Даже в упор револьверная пуля может скользнуть по плоскости ребра, и тогда все придется начинать сызнова.

Понял и другое: от одежды придется избавиться. В прошлом, о котором Хорунжий сейчас не желал помнить, он видел множество ран от стрельбы с близкого расстояния, особенно через шинель и тулуп. Однажды ему самому пришлось таким же образом убить человека, и тогда из раны торчали грязные опаленные клочья, воняющие пороховой кислятиной.

Прислушиваясь к возобновившемуся за перегородкой храпу, он не спеша стащил с себя свитер, дернул ворот нижней рубахи — отскочила и канула в сумрак под железной койкой желтенькая пуговица. Немного посидел полуголый, шевеля пальцами в ботинках, и снова потянулся за револьвером. Примерился — как оно, снизу? — и вздрогнул, едва ледяной металл коснулся ямки под ложечкой.

Он и сейчас не ощущал смерть как конец, итог, исчезновение материи и энергии любви, из которых состоит человек. Скорее — как временный уход, потерю некой части себя, подобие самоампутации. Так зверь, угодивший в капкан, отгрызает лапу, чтобы вырваться на волю.

И тем не менее, прежде чем взвести курок «бульдога», он с сожалением взглянул на бледно-голубоватую, покрытую мурашками озноба кожу на груди, на дорожку спутанных волос, начинавшуюся повыше брючного ремня, на сухие изюмины сосков. Потом уселся понадежнее, развел колени, слегка наклонился вперед, к столу, плотно прижал ствол к подреберью, придав ему нужный угол, и большим пальцем, от себя, нажал спусковую скобу.

Выстрела он не услышал, так как был слишком сосредоточен на том, чтобы все сделать правильно. Поэтому не почувствовал и боли — только тупой тычок, как бывает, когда в темноте, в сенях, наткнешься на брошенный кем-то держак от лопаты. Пуля пробила плевру, аорту, правое предсердие и вышла наружу, расщепив кость лопатки.

Крохотная частичка несгоревшего пороха, вылетев из ствола после отдачи, угодила под левое веко Петра Хорунжего, и вместо ожидаемой тоскливой муки расставания с жизнью он вдруг почувствовал сильнейший зуд, непереносимое жжение под веком.

Это ощущение на миг пересилило все остальные. В мозгу застучал на стыках рабочий поезд под Сумами, когда он, подросток, высунулся на повороте из окна: духота в набитом вагоне была адская, и в глаз вместе с паровозным дымом влетел уголек. Точно так же потоком хлынули слезы, но сейчас не было рядом матери, чтобы спасти от жгучей слепоты.

Так, весь в слезах, он и провалился в бурую, клубящуюся и подсвистывающую тьму. Неотличимую от той, откуда уже несколько лет подряд ему являлся семнадцатилетний парнишка с грачиным профилем и длинными волосами, схваченными на затылке пестрым шнурком.

Который знал почти все о том, что случится дальше.

Муж почему-то вернулся из города не на служебной машине, а рабочим поездом.

Пыльный пятивагонный состав останавливался на разъезде «15-й километр» трижды в день: в шесть утра, в тринадцать сорок и в семь вечера.

Неожиданно заметив сквозь колышущуюся тюлевую занавесь на окне его фигуру у ворот, Вероника Станиславовна живо представила, как на станции Андрей пружинисто спрыгнул с подножки на платформу и пригородный тут же лязгнул сцепками и тронулся. Затем, чтобы сократить дорогу, он свернул в редкий сосняк — напрямик к мосту через речку Уды. Его осанистое сильное тело уже начало грузнеть, но муж, ловко балансируя и минуя провалы в шатком настиле, частично разворованном местными на топливо, вскоре достиг противоположного берега и без остановки поднялся по косогору. Оттуда начиналась тропа, протоптанная вечно спешащими дачниками.

Яблони отцвели совсем недавно.

Дача Андрея Любомировича Филиппенко была куплена шесть лет назад, задолго до нашумевших судебных дел, когда на скамье подсудимых оказались многие из соседей по поселку. От природы чуткий и предусмотрительный, Филиппенко выбрал дом на отшибе, а когда в поселке начали одна за другой расти новые госдачи столичного начальства, еще больше привязался к своему уединенному загородному пристанищу.

Сама Вероника в приобретении дома не участвовала — у них только что родилась двойня — мальчишки, и волнений хватало без того. Андрей только сообщил, что купил недорого, и не у кого-нибудь, а у Рубчинских, которых она знала по прошлой жизни. Еще подростком дочь Рубчинских Юлия брала у нее уроки актерского мастерства, а первый муж Вероники Станиславовны был в дружбе с этой семьей. В ту пору она была ведущей актрисой в труппе и — правда, всего год — женой знаменитого Ярослава Сабрука, главного режиссера и руководителя театра. Прошло десять лет, как она ушла от Сабрука к Андрею, и ни секунды потом не жалела. Ни о театре, ни о тяжелом, казалось, неистребимом чувстве к Сабруку, ни о других, кто ее любил и ненавидел. Андрей в ту пору был нищим, как церковная крыса, бездомным, в его жизни все еще только начиналось. Однако он сумел ее убедить, что без нее у него ничего не получится.

Задержавшись на ходу перед трюмо, Вероника Станиславовна легко тронула свои пышные белокурые волосы и сбежала вниз, к входной двери, — встретить мужа. Обе дочери и близнецы играли с няней в глубине сада — там, где на солнечной восточной стороне участка Андрей после поездки на Памир возвел решетчатую, напоминающую пагоду беседку. В отличие от многих коллег-писателей муж не держал собак, не жаловал охоту, был равнодушен к рыбной ловле, оружию, автомобилям — ко всем этим мужским забавам. Не любил больших площадей, театров, разговоров о политике и своих учеников. Его привязанности ограничивались женой, детьми и загородным домом. Для души — хорошее вино, живопись, цветы. Все это у него здесь было. А в городе — постылая служба.

Было так тихо, что даже через цветные стекла террасы она слышала смех детей в саду и перебранку соек в корявых ветвях старой груши. В солнечном луче, брызнувшем из проема распахнутой двери, лицо Филиппенко показалось ей утомленным и осунувшимся. Он был небрит.

— Андрюша! — прижимаясь к мужу, воскликнула Вероника Станиславовна. — Вот так сюрприз! Я не ждала тебя так рано! А у меня две новости: во-первых, с обедом придется немного подождать. А во-вторых — сегодня ночью он умер.

— Я знаю…

— Откуда? Ведь тебя не было целых два дня…

— Вероника! — Андрей Любомирович отстранился и взглянул на жену с укором. — Может быть, ты все-таки дашь мне войти в дом?..

А еще он очень любил свою мать Елизавету Францевну, урожденную Кондрусевич, умершую год назад и похороненную на местном кладбище. По материнской линии Елизавета Францевна происходила из знатного, но обнищавшего польского рода, получила образование в Германии, была добра, но вспыльчива и строптива, и не изменила себе даже тогда, когда сдуру вышла замуж за красавца-интеллигента Любомира Филиппенко, преподавателя одной из киевских частных гимназий. Тот сочинял драмы в стихах на родном языке, был фантастически скуп, страдал черными запоями, быстро состарился и скоропостижно умер в одну из холодных вьюжных зим. Елизавета Францевна, читавшая в той же гимназии литературу, после смерти мужа бедствовала и вынуждена была бегать по частным урокам. В конце концов они с десятилетним сыном перебрались к родне в Вильно. Матери он был обязан всем, что знал и умел, а когда в начале двадцатых она ринулась спасать кого-то там из подвалов чрезвычайки, буквально зубами вырвал ее из чекистских лап. Судьба к тому времени занесла их в Полтаву, и Андрей, комиссаривший в конце гражданской, теперь ходил в небольших советских начальниках. Пришлось экстренно перебираться в Харьков, от греха подальше. С тех пор он больше не отпускал мать от себя.

Они прошли в кабинет, где в простенке между книжными шкафами висел портрет Елизаветы Францевны, написанный скандально известным Чаргаром, иначе говоря — художником Казимиром Валером, с которым Андрей Любомирович близко сошелся в тех же двадцатых, в самом начале своего восхождения на литературный Олимп.

Муж обессиленно опустился в кресло у письменного стола, а Вероника устроилась на кушетке напротив.

Прикрыв ладонью горящие, будто песком засыпанные, глаза, Андрей Любомирович вдруг вспомнил, как отец во хмелю, намеренно гнусавя, запевал: «Лизавет-т-а, Лизавет-т-а, я люблю тебя за эт-т-а…», а мать, откидывая гладко причесанную голову и сверкая глазами, вскрикивала: «Вы пошлый дурак, Филиппенко, и ничем не отличаетесь от нашего дворника!»

— Вероника, — негромко проговорил он, убирая ладонь, — выслушай меня внимательно. Арестован Юлианов. Вчера ночью застрелился Петр Хорунжий… Где дети?

— С Мариной Ивановной в саду… — растерялась она. — Ты наверняка знаешь? Это правда, Андрюша?

— К сожалению.

— А ты?

— Что — я? — не понял он.

— У тебя будут неприятности? Ведь это твои… Вы же вместе, в одном, как говорится, котле…

— Что ты выдумываешь, Вероника? — Андрей Любомирович поморщился и стал растирать ноющий висок. — При чем тут я? В последние годы у нас не было ничего общего. С Хорунжим я изредка виделся в издательстве, а с Юлиановым у меня отношения и без того были натянутые… Мама бы ужасно расстроилась — они с Павлом дружили…

— Что с ним будет?

— Откуда мне знать, Вероника. Я не Господь! — насупился Филиппенко. Он всегда говорил с женой начистоту, хотя и считал это ошибкой. — Юлианов играл с огнем. Много себе позволял… Ты помнишь, как называла его мать? «Останнiй янгол ïхньоï революцiï». Ну вот и случилось… Говорят, нарком Шумный тоже исчез…

В дверь кабинета резко постучали, и Андрей Любомирович, вздрогнув, оборвал себя на полуслове.

Заглянула кухарка Настена, широколицая рыхлая баба.

— Обедать готово, Вероника Станиславовна! — трагически сообщила она, будто речь шла о землетрясении.

— Иду, — Вероника махнула на нее рукой и поднялась, расправляя складки домашнего платья. — Жду тебя в столовой через десять минут.

Уже у двери она оглянулась. Статная, все еще мужественная фигура Андрея Любомировича обмякла, а красивую крупную русоволосую голову будто стальным рычагом пригнуло к полированной поверхности письменного стола. Пол качнулся у нее под ногами.

— Андрюша! — отчаянно воскликнула она.

Муж повернул к ней пепельное лицо и одними губами спросил:

— Что?

— Ты не уедешь сегодня?

Он не ответил. Вероника Станиславовна быстро, стараясь ступать совершенно бесшумно, вышла из кабинета.

Когда дверь за женой закрылась, Андрей Любомирович зябко повел плечами и потянулся к серебряному портсигару — подарку Петра Хорунжего, но остановил себя. Уже несколько лет, как он взял за правило не курить до еды. И крохотная победа над собой немного утешила его — значит, нервы держат. Петр — да, тот курил беспрерывно. И Казимир, правда, только тогда, когда бывал пьян сверх обычного… Лохматого без табака вообще представить невозможно. Безбожно чадила матушка, зато Юлианов не прикасался, должно быть, потому, что когда-то был студентом-медиком, но табачный дым ему нравился… особенно, когда курила Майя… А Хорунжий в молодости до страсти любил семечки, пиво и раков… Страшно вспомнить это пиво — сущая моча, да еще и прокисшая…

Что за чепуха лезет в голову!.. Петр, Павел — Андрей Любомирович судорожно усмехнулся. Оба запросто бывали у Шумного. В его квартире на Сумской, в кабинете в наркомате — куда смертным дорога заказана. Куда его, Андрея Филиппенко, вождя целого литературного направления, главного редактора того и сего, руководителя крупнейшего издательства, приглашали только через курьера. А ведь стартовали в этом забеге с одной линии — в разбитых сапогах, затерханных пиджачках и куцых шинельках, полуголодные, веселые, наглые. Потом разбежались по разным углам, однако — верно заметила Вероника — «в одном котле варились»… Что с того, что Хорунжий стал первым номером в их поколении? Мы с ним никогда особо не жаловали друг друга, хоть с двадцать девятого и жили в одном писательском доме. Страстный и наивный, он все еще как бы стеснялся своей славы. Хотя были и есть писатели много, много талантливее и глубже… Павел, его ближайший приятель, его тень, — вот странная фигура, и не понять, почему мать всегда ему симпатизировала и безоговорочно доверяла. Году в пятнадцатом был московским студентом-медиком с растрепанными кудрями, застенчивым и миловидным, как девушка. Уже в революцию, вдруг всплыла легенда, поползли жуткие слухи. Прошло не так уж много лет, и Юлианов сделался молчаливым, предельно жестким и начисто облысел. Потом эта история со Светличной… Я и сам не мог смотреть на Майю без замирания сердца — а кто мог? Но Павел ухаживал за ней и до, и после того, как она овдовела, и добился-таки своего — они стали жить вместе. И вот его взяли — ночью, прямо из постели.

Между прочим, двери Хорунжих смотрят прямо на дверь квартиры Светличных. Павел — первый, Петр — второй. Кто следующий?

Андрей Любомирович тяжело поднялся и вышел из кабинета. Умывальник в смежной с их просторной спальней комнатке был полон теплой воды. Не без намека на полочке под овальным зеркалом лежали безопасная бритва, помазок, душистое мыло, привезенное из последней командировки в Берлин. Он тщательно вымыл руки, секунду поколебался, но все-таки побрился и ополоснул «Шипром» щеки и подбородок. После чего снова взглянул в зеркало.

Вторая победа за последние четверть часа. Он и в этом пересилил себя. Нельзя распускаться, не время.

Уже приближаясь к белой двустворчатой двери столовой, Андрей Любомирович услышал детские голоса и осторожные смешки няни. Остро запахло свежей огородной зеленью. Внезапно он почувствовал, что до неприличия голоден, и его породистое лицо вспыхнуло. Гримаса мучительного раздражения, как это часто случалось в последнее время, исказила его крупные черты и тут же пропала…

Андрей Любомирович оказался прав.

Днем позже его жена уже примеряла в спальне городской квартиры соответствующее моменту платье. Блестящий аспидно-черный шелк, но, к сожалению, чересчур открытое. Для траурной церемонии не годится. Она любила легкое, светлое, и это платье — в прошлом вечернее, для выходов в театр и концерты, — было в ее гардеробе единственным.

Перебрав все, что попалось под руку, Вероника Станиславовна отложила платье в сторону. Пожалуй, придется остановиться на темной кружевной шали и черных перчатках к серому костюму из тонкой шерсти. Букет бледных тепличных лилий, ненакрашенный рот — достаточно. До отъезда на кладбище нужно еще успеть выпить кофе и позвонить на дачу — как там дети.

Соседа Бушмака похоронили вчера в полдень. Прибывшая поздно вечером группа оперативников — ведь случилось не где-нибудь, а в соседстве с дачами двух наркомов и секретаря ЦК — установила, что смерть была естественной и мгновенной: остановка сердца. Этим и объяснялись ушибы и ссадины на лице покойного. «Зарыли Зюка, — шмыгая, сообщила Настена, — как шелудивого пса. И отпеть некому, попа днем с огнем не достать». Вероника Станиславовна выдала три поллитры казенной, сдобных сухарей и леденцов — пусть поселковые помянут.

Тем временем Андрей Любомирович стоял в почетном карауле у гроба.

В актовом зале писательского клуба были распахнуты все двери, ряды плюшевых кресел и ковровые дорожки убраны. А на подиуме, среди бутафорских венков, вянущей на глазах сирени и нарциссов, смирно лежал тот, кто напоследок сумел-таки взорвать оцепенение столицы.

Впервые лицо покойного Филиппенко увидел сверху и слева, и в этом необычном ракурсе оно показалось ему помолодевшим, замкнутым и скульптурно завершенным, будто последнее принятое решение раз и навсегда стерло все лишнее. Эту мучительную выразительность, избыточную подвижность черт отмечали многие, относя ее на счет постоянно взвинченных нервов, а в последнее время и алкоголя. Теперь Петр казался спокойным — вот чего ему никогда не хватало при жизни.

Одного взгляда оказалось достаточно. Андрей Любомирович отвернулся и больше не смотрел: как раз отсюда, слева, был хорошо заметен кровоподтек, бурое пятнышко на белке глаза самоубийцы, наполовину прикрытого вспухшим желтым веком. Эта крохотная деталь, не имеющая уже никакого значения, пугала и отталкивала.

В остальном все шло, как полагается.

За время, отведенное для прощания, у гроба побывало партийное и советское начальство — не из высших сфер. Далее — те, кто считал себя единомышленниками покойного, потом гурьбой пошла разношерстная литературная и журналистская братия, актеры, художники — кто знал, любил и ценил. Простая публика в ожидании топталась перед входом — неожиданно огромная, растекшаяся до угла Пушкинской толпа. Однако последовала команда с самого верху — с прощанием уложиться в сорок минут, и без десяти десять тяжелые двустворчатые дубовые двери писательского клуба, знаменитые своей затейливой резьбой, были закрыты для посторонних.

Утром Андрей Любомирович, сделав над собой значительное усилие, поднялся в квартиру Хорунжего, чтобы выразить соболезнование вдове — Тамаре Клименко. Одно дело официальная церемония, и совсем другое — соседство по подъезду. Звонок был отключен, и пришлось осторожно постучать. Дверь на мгновение приоткрылась и тут же захлопнулась. В щель он едва успел разглядеть Тамару.

Пришлось ретироваться ни с чем.

И сейчас она никого к себе не подпускала со словами утешения. Отворачивалась, как от пустого места. Она простояла рядом с мужем все то время, пока тяжелый, обитый крепом и кумачом гроб устанавливали на подиуме, пока члены комиссии распределяли дежурства, пока ждали приезда руководства. Потом ее отвели к оставленным в углу креслам, где, согласно регламенту, полагалось находиться близким покойного. Ее костистая, заметная издалека фигура сразу съежилась, обмякла под мешковато сидящим черным платьем, измученное лицо исказилось, и Филиппенко успел заметить, как Тамара оттолкнула руку дочери, протянувшей ей платок.

Их, родственников Хорунжего, кроме жены, было всего трое. Он сразу узнал среди них мать Петра. Сходство было бесспорным — те же густые брови, тот же смуглый и чистый лоб, шляхетская осанка. Падчерица, Олеся, бледная, с непокрытой головой, не отрывающая глаз от паркета. Ее жених Никита держался поодаль. Простодушное, со здоровым румянцем, лицо этого широкоплечего и, видно, физически очень сильного парня выглядело вконец расстроенным.

Время, отведенное для прощания, заканчивалось, и зал понемногу пустел; молчаливой чередой потянулись к выходу члены комиссии, следом персонал начал выносить венки. Шестеро заранее назначенных литераторов — из тех, что помоложе, подняли гроб с подиума, и Петр Хорунжий неспешно поплыл к ожидавшей у входа полуторке с опущенными бортами, задрапированными кумачом.

Филиппенко вышел на воздух в числе последних и взглянул на часы.

Небо было высокое, синее, как дрезденский фарфор, и без единого облачка. Поэтому, когда оркестр школы Красных старшин грянул Шопена, музыка эта, полная сиплых вздохов и медных восклицаний, показалась совершенно неуместной.

Полуторка тронулась, и толпа, постепенно растягиваясь, повалила следом. Процессия направлялась к старому кладбищу — не к тому, которое лет пять назад снесли подчистую, вымостив на его месте черным диабазом громадную площадь перед зданием Госпрома, а к Первому городскому, вдоль трамвайной колеи. Мимо облупленных фасадов старых доходных домов на Пушкинской, недостроенных общежитий, через пустырь, за которым торчала наглухо заколоченная кладбищенская церковь, — к главным воротам. Многие шли по тротуарам, но и без того процессия растянулась на квартал, надолго остановив трамвайное движение.

У входа на кладбище теснились легковые автомобили, большинство с ведомственными номерами, и молча толпился народ. Толпа с каждой минутой росла, но кладбище было оцеплено двойным кольцом милиции, и на территорию никого не пропускали.

Перед тем как пройти за ворота, распахнувшиеся, чтобы пропустить полуторку с гробом, Андрей Любомирович задержался у входа и отыскал взглядом Веронику. Жена стояла у машины, переговариваясь с водителем. Он сразу же направился туда, чтобы отвести ее к остальным женщинам — к тем, кого она хорошо знала. На кладбище будут Майя Светличная и Фрося Булавина — невеста Ивана Шуста. Шуст, как и сам Филиппенко, состоял в комиссии, и вряд ли бы это обрадовало покойного.

Зная, что на кладбище повсюду расставлены люди Балия, он, уже миновав милицейский кордон, вполголоса предупредил жену держать язык за зубами, избегать разговоров с незнакомыми, а когда все кончится, не задерживаться и ждать у машины.

Кроме того, ему предстояло в числе первых произнести прощальное слово.

Сам полпред ОГПУ по Украине, которому знающие люди уже прочили пост наркома внутренних дел, находился недалеко от свежевырытой могилы, но как бы в стороне и, казалось, никакого отношения не имел ни к этой могиле, ни к своим подчиненным, ни к тому, что творилось за воротами кладбища. Вячеслав Карлович присутствовал как частное лицо. В плаще, несмотря на теплую погоду, застегнутом на все пуговицы, в светло-коричневой фетровой шляпе, твердо насаженной на острую лысеющую макушку и затеняющей лицо полями. Рядом стояла его молодая жена как бы в полутрауре — темная кружевная косынка, оттеняющая медный блеск пышных волос, рука, прижимающая букет к узкому бедру, обтянута черной лайковой перчаткой.

И ее, и Вячеслава Карловича исподтишка разглядывали — Юлия все время чувствовала на себе внимательные и настороженные взгляды. Не удивительно — едва ли не впервые она появилась на людях с мужем. Отца и матери здесь не было и быть не могло, хотя родители высоко ценили книги Хорунжего и его самого знали достаточно близко. Сразу после похорон Юлия собиралась отправиться прямо к ним: врачи все еще настаивали, чтобы отец не выходил из дому, и это ее тревожило. Она поискала знакомые лица среди тех, кто получил пропуска на кладбище, — народ начал подтягиваться к валу из венков, окружившему глинистую яму, — и увидела Олесю Клименко. Девушка стояла в стороне от всех.

В этом не было умысла: спускаясь по широким ступеням писательского клуба, Леся угодила каблуком в трещину между гранитными блоками, оступилась и подвернула ногу. Никита тут же подхватил, довел до чьей-то машины, усадил и отправил, а сам вернулся к Тамаре и матери Хорунжего и вместе с ними шел за гробом.

«Эмке» пришлось двигаться в объезд, но все равно они далеко обогнали траурный кортеж. У ворот кладбища к машине бросился, козыряя на ходу, милиционер. Распахнул дверцу, а заметив, что девушка прихрамывает, вежливо предложил проводить. Олеся отказалась и заковыляла по главной аллее. Единственное, чего ей сейчас хотелось, — остаться одной.

Через некоторое время на аллее показался разукрашенный полотнищами кумача грузовик. За ним к месту захоронения вразброд тянулась избранная публика. Однако Олеся не спешила присоединиться к тем, кто пришел сам или был назначен участвовать. Щиколотка распухла, но уже не ныла, и обморочная желтизна удлиненного, слегка цыганистого лица девушки была вызвана вовсе не этой болью. Она провела ночь без сна и держалась из последних сил, чтобы не предать Петра слабостью или слезами до самого конца.

Девушка закрыла глаза и изо всех сил сжала кулаки. Ногти до крови впились в ладони. Господи, как же она ненавидит их всех: и ближних, и дальних. Никто не удержал его, не остановил — ни один! Она знала, что это невозможно: он всегда все решал сам, но ведь наверняка был хотя бы крохотный шанс!.. И проститься с Петром ей тоже не дали. Тело доставили в морг Института судебной экспертизы, а из морга — прямо в писательский клуб. Кто одел его, кто последним видел его плечи, маленькие сильные кисти, родинку на правом запястье? Кто последним поцеловал его упрямо сжатый рот?..

Не она…

Неожиданно приехала из Полтавы бабушка, вся в черном, молча обминала углы, исподлобья скорбно поглядывала на нее; матери не было дома с утра четырнадцатого. Олеся собиралась на рынок в надежде раздобыть ранней зелени и — как ей давно хотелось — творога. Петр должен был вернуться дня через три, и тогда бы она улучила момент и все ему сказала… Уже на пороге бабушка позвала ее к телефону, и, пока она коротко говорила с Никитой, вдруг прижалась лицом к ее спине и всхлипнула. Леся обернулась, весело чмокнула ее и побежала вниз.

Никита ждал на углу. Не здороваясь, он грубо брякнул: «Хорунжий застрелился!» — «Какой Хорунжий? — она, не понимая, вопросительно смотрела на его красное злое лицо. — Ты врешь. Мне сказали бы первой…» — «Твой отчим умер… Леся! Дай руку! Куда ты? Я ни в чем не виноват. Твоя мать просила сообщить…» — «Убирайся! — закричала она. — Лучше бы ты молчал. Лучше бы я никогда ничего не знала!..»

Потом ее от всего отстранили. Заставили сидеть у себя в комнате и сходить с ума. Мать за два дня стала похожей на головешку с пожарища. Все время что-то бессвязно бормотала, взгляд ее тупо блуждал, а когда кто-нибудь приходил, бросалась к вошедшему с криком: «Как он мог? Как посмел!?» Потом постучалась маленькая Майя Светличная, вошла, присела на краешек постели, сверкнула изумрудными глазами и произнесла: «Петр был следующим. А Тамару не суди. Позаботься о своем будущем. Тебе, девочка, нужно как можно скорее уезжать отсюда»…

Леся оторвала глаза от земли под ногами — сухая хвоя, космы тонкой травы, мелкий мусор.

Площадка вокруг могилы уже до отказа заполнилась людьми. Стоял красный с черными фестонами ящик, в котором восковой куклой в атласной упаковке, весь в мятых цветах, лежал Петр. Однажды он сказал, что умирать необходимо, что после смерти человек возвращается к самому своему началу — и ему больше нечего скрывать от мира: ни слабость, ни страх, ни собственную подлость, ни желания.

Невыносимо было смотреть в ту сторону. Чтобы не выдать себя, Леся исподлобья огляделась.

Она сразу же заметила Юлию Рубчинскую, давнюю приятельницу, еще со времен музыкальной школы. Нынешняя Юля… Ее кружевные перчатки, дорогой костюм, белолицый, с намечающимся брюшком мужчина в широкополой шляпе, тесно стоящий рядом, — все это было тем, о чем Петр, посмеиваясь, говорил: «Piд розпадається, а клас стоïть». Мужа Рубчинской он называл «хижак гостроголовий» и не судил Юлию: «Вона помилилася. Твоя, Лесю, колежанка, схожа на всю Украïну — хай недобре, аби живi…»

Неожиданно встретившись взглядом с Рубчинской, она вздрогнула: все что угодно можно было прочесть на этом тонком чистом лице, только не скорбь. Они обе знали — смерть ничего не меняет, любовь не умирает вместе с человеком. И тот, кто стоит рядом с нею, пряча лицо под шляпой, к ее любви не имеет отношения.

Однажды Петр рассказал ей о муже Юлии. Дело было на охоте — травили кабана по чернотропу, и Хорунжему выпал стрелковый номер рядом с Балием. «Азартный, почище меня, — Петр щурился, что-то недоговаривая, стряхивал пепел с папиросы. — Весь раскрывается, но вдруг замечает, что что-то не так, свирепеет и тут же напяливает эту свою непроницаемую личину. Пот не просох на лбу, а глаза уже каменные, руки не дрожат, и упаси Господи промажет — никому мало не покажется… Мне даже не по себе стало… А после охоты — под водочку, как заведено, — мы малость побеседовали с Вячеславом Карловичем. Поначалу он полез было ко мне в душу, это у него профессиональное. Я отшучивался, а потом вдруг понял — кто он. Ты удивишься. Особоуполномоченный ОГПУ, шишка, ему наркомы и секретари ЦК не указ. Но и этого мало. Он, понимаешь ли, решил, что самого Бога держит за бороду. Все они там, в больших кабинетах, верят, что распоряжаются ключами от рая. Спрашивает с укоризной: что ж вы тут, письменники, все к лешему прошляпили? Что именно, извините? — интересуюсь. — А, говорит, Мессию. — Кого-кого? — удивляюсь. — Мессию, — и кивает. Чем вам чека не коллективный Мессия? Блок, поэт, уж на что не наш, и тот догадался… — Тут я вдруг разозлился. До Блока мне дела нет, говорю. Мало ли что ему в голову взбрело. Иисус-то ведь не приходил — или у вас другие сведения? — Смеется вполне искренне. А потом: вот вы как будто неглупые люди. Не все, правда. Но неужели ж вы и в самом деле думали, что революционный вихрь сметет весь старый хлам, а потом на чистом, так сказать, поле само собой восстанет Царство Божие? Без нас? Роковое, знаете, заблуждение. Без нас вам никак не справиться…»

Она вздрогнула: бесшумно приблизился Никита и бережно взял ее под руку.

— Сейчас начнут, — шепнул он. — Как ты, Олеся?

Она не ответила. Его рука была теплой и надежной. Она уже позволяла ему обнимать себя, но ни разу они не были близки по-настоящему. Никита и в самом деле оказался лучшим из всех ее сверстников — выбор Петра был безошибочным.

Именно тогда они с Хорунжим впервые по-настоящему поссорились, и тут на глаза ей попался Никита. От того, что она обратила на него внимание, он окончательно потерял дар связной речи. Хотя и говорить им было особо не о чем, оставалось целоваться. Никита оказался неловким, очень добрым и милым. Леся узнала, что его родители живут в России, где-то за Уралом, а сам он заканчивает здесь сельскохозяйственную академию. Петр Хорунжий был в приятельских отношениях с мужем Никитиной тетки. Звали его Федор Степанович, он был отличным ветеринаром, а заодно — страстным охотником. Непонятно, как уж это в нем совмещалось.

А познакомились они с Никитой сразу после того, как Фрай, щенок спаниеля, принадлежавший Юлианову, подхватил чумку. Фрай уже едва дышал, когда было решено везти его к Федору Степановичу. Одолжили машину у Булавина, за руль сел Юлианов, рядом Петр, а на заднее сидение — Леся со щенком, завернутым в шерстяной платок. Неизвестно, почему оба ее спутника всю дорогу отпускали шуточки и хохотали, тогда как Леся, держа на коленях умирающего пса и едва не плача, осторожно гладила его, трогала горячий, в шершавых корках, нос и уговаривала подождать.

К счастью, приехали быстро — ветеринар жил в ближнем пригороде. Дверь открыл рослый, угрюмого, как ей показалось, вида парень и тут же принял у нее Фрая. Это и был Никита Орлов.

Потом, уже после того, как Федор Степанович сделал все необходимое, сели за стол. Обедали со спиртным, Петр продолжал дурачиться, поддразнивать Лесю, болтать глупости. В конце концов она, разозлившись, заявила, что не поедет в одной машине с двумя старыми и вдобавок нетрезвыми идиотами, а домой доберется сама. И удивилась: отчим как будто даже обрадовался этому. Вскоре оба уехали, а Олеся с симпатичной теткой Никиты — звали ее Саломеей — долго пили чай, а ближе к вечеру Никита вызвался отвезти ее на бричке в город и пошел запрягать.

Потом они бесконечно долго тряслись по ухабам. Олеся отмалчивалась, а Никита от природы был не из разговорчивых. Она сошла на Красных Писателей, неподалеку от дома, буркнула «спасибо» и даже не оглянулась, уходя.

Гораздо позже она поняла, что Хорунжий все это спланировал: и знакомство, и ссору.

Щенка Федор Степанович поставил на ноги в две недели. Никита привез Фрая все на той же бричке и с тех пор стал изредка заглядывать к ним после занятий. Тамара его тут же окрестила «наш женишок», а Хорунжий только ухмылялся. Иногда они с Никитой усаживались за шахматы; в такие вечера Леся закрывалась у себя и не входила в кабинет отчима…

Теперь — пустой, полутемный, с задернутыми шторами. Там его книги и навсегда погашенная настольная лампа.

От этой мысли внутри у нее все помертвело. Чтобы не расплакаться, Леся глубоко вдохнула, прикрыла глаза и тут же почувствовала тошноту. Ком подступил к горлу, она сглотнула, пытаясь избавиться от ужасного вкуса во рту, и напряглась как струна. Вот оно — опять. То, что она подозревала и чего боялась…

В конце апреля Никита на неделю уехал к родителям в Россию, мать — в служебную командировку, и они с Петром остались вдвоем. До этого они почти не разговаривали, тем более, что все это время он выглядел подавленным. В тот вечер он допоздна засиделся за ужином в компании Лохматого и Юлианова. Но как только за ними захлопнулась дверь, Петр без стука ворвался в ее комнату.

— Ты с ним спала? — его черные, как антрацит, глаза косили от ярости. — Отвечай!

Он схватил ее за плечи. Она почувствовала боль, услышала запах спиртного, но не подала виду.

— Нет, с Никитой у нас ничего не было.

— У нас?

— У меня.

— Зачем же ты с ним нежничаешь?

— Ты сам этого хотел.

— Ты не врешь мне, Леся? Я без тебя умру.

— И со мной умрешь.

— Кохаю тебе.

— Дурню, — пробормотала она, обнимая его.

— Так. Свята правда. Xi6a ж тo6i зрозумiти, як я скучив…

Они еще не раз были вместе. Даже когда вернулась из командировки мать.

Догадывалась ли Тамара? Скорее всего, нет. Она ревновала к другим, к другому. И совершенно не понимала, что за человек ее муж. Верила сплетням, что у Хорунжего полгорода любовниц, а он женщин мучительно жалел… Эту его нежность Леся знала с детства, когда Петр приголубил ее, заменив и мать, и отца.

Что могло свести их с Тамарой? Леся хорошо помнила, как они с матерью колесили по местечкам и селам от Днепра до задонецких степей. Ни дома, ни еды, ни одежды — не говоря уже о школе и друзьях. Ее револьвер в тяжелой рыжей кобуре, кожанка, пропахшая конюшней и немытым телом… ничего женского. На вопрос, где отец, Тамара коротко отвечала: «Надеюсь, уже в могиле, контра». Потом возник Хорунжий, и шестилетнюю Лесю отправили в Полтаву, к его матери, на целый год — пожить в тепле и откормиться. В ту пору она была черной, тощей и совершенно дикой. Через год он приехал и забрал ее к себе — уже навсегда…

Из оцепенения ее вывел Никита. «Олеся, не нужно тут стоять, — тревожно зашептал он. — Ты должна быть со всеми. Так полагается».

Она покорно пошла сквозь толпу следом. Встала позади бабушки, нащупала шершавую холодную ладонь и крепко сжала. Та обернулась и сразу отвела взгляд. Ни слова, ни слезинки. Будто не ее сына хоронят. Рот Тамары был накрашен криво и ярко, под руку ее поддерживала Никитина тетушка Саломея, под другую — ее, Лесин, жених. Майя Светличная, жена Филиппенко, Фрося — сестра Булавина… еще кто-то из соседей по писательскому дому. Выстроились полукругом…

Впервые за это утро она решилась взглянуть в лицо Петра. Он просто спал.

Леся крепко сжала веки, чувствуя, как распухает жгучий ком в горле. За всю свою жизнь она никогда, ни единого раза не видела Петра Хорунжего спящим.

Никто будто и не понял, что на самом деле произошло, в особенности Тамара.

Она и на кладбище все еще пыталась закончить в свою пользу застарелый спор с мужем, но возразить теперь было некому — поэтому она обращалась к Ивану Шусту. Тот уклончиво пожимал плечами, изредка кивал, словно соглашался со всем и ни с чем по отдельности.

Не то сейчас было нужно Тамаре. Она распаляла себя, все больше накаляясь, будто в этом пламени должно было дотла сгореть все, что не было ее правотой. Перед партией, перед теми, кто говорил над гробом, втайне ненавидя жалкого самоубийцу, перед теми, кто трусливо изменял великому делу очищения мира от скверны. Казалось, еще минута — и она забьется в припадке.

Шуст, учуяв, подхватил женщину под руку, склонился к ее уху, зашептал.

Смотреть на это не было никакой возможности. Олеся отвернулась. На теплый от солнца гранитный парапет соседней могилы — некто Меньшов, генерал в отставке, — опустилась бабочка. Сложилась, на миг превратившись в прелый осиновый лист, и внезапно распахнула всю ширину зубчатых крыльев, мелко подрагивая. Два лазурных глаза внимательно уставились на Олесю.

Все еще кружилась голова. С того самого момента, как гроб начали опускать в яму и ей вдруг почудилось, что у могилы нет дна. Черный провал сквозь пласт глины, в котором шевелятся сгустки еще более глубокой тьмы.

Бабочка вспорхнула и заметалась между побитыми морозом туями.

Олеся и не заметила, как к Тамаре приблизился Булавин. Только услышав его сочувственный глубокий баритон, она обернулась. Александр Игнатьевич поклонился матери, произнес: «Скорблю вместе с вами. Ужасная потеря!» — и тут же отступил. Та резко вскинула подбородок, будто протестуя против смысла сказанного, жидкая прядь выбилась из-под платка, нелепо намазанный рот исказился, а во взгляде полыхнуло такое, что он счел за благо не продолжать. Как близкий, обнял мать Хорунжего — она обессиленно уткнулась лицом в борт его диагоналевого пиджака, поцеловал узловатые пальцы женщины и обернулся к Олесе.

— Девочка, всего два слова…

Булавин протянул руку, и она последовала за ним. Они прошли рядом несколько шагов, когда он почти беззвучно, не разжимая губ, произнес:

— Выслушай внимательно. Это очень важно. Что бы ни случилось, сегодня вечером ты должна прийти ко мне. Буду ждать после девяти. Ты помнишь, где я живу?

— Да, — сказала Олеся. — Хорошо помню. Вы…

— Это касается твоего отчима. И откладывать нельзя. Понимаешь меня?

Она кивнула. Булавин ссутулился и, не оглядываясь, зашагал по аллее. На полпути к воротам, выходящим на бывшую Епархиальную, его догнал кто-то из знакомых, а Олеся вернулась к своим.

Возможно, поэтому поминанье, устроенное дома, проплыло мимо нее, как тяжкий и путаный сон. И, как во сне, она не запомнила ни возвращения с Первого городского, ни того, что было дальше.

Запершись в своей комнате, Олеся впала в тягостное оцепенение. Ни одной мысли. Словно рассудок и душа, отказываясь вместить невмещаемое, невозможное, сжались до размеров стеклянного шарика вроде тех, какими любят играть дети. Шарик был зеленоватый, с неровностями и включениями воздушных пузырьков в мутноватой глубине, еще теплый. А все остальное сковал холод — настолько жестокий, что невозможно и пальцем пошевелить. Единственное, что проникало сквозь ее защитную оболочку, — хлопанье входной двери, эхо осторожных голосов и звуки шагов в коридоре за дверью. Заслышав их, она всякий раз вздрагивала и натягивала на колени край пушистого лiжника — подарка Хорунжего.

Ее дважды звали — сначала мать, потом бабушка. Пришлось выйти в комнату матери, которая показалась ей тесной и пахнущей, как давно не чищеный аквариум. Окно было распахнуто настежь, за ним в густеющих майских сумерках кивала верхушка молодого клена, но все равно над головами пластами стоял папиросный дым, а в нем прятались лица — два-три знакомых, а остальные неизвестно кто, чужие, ненужные люди, которых зачем-то позвала Тамара.

К счастью, никто не обратил на нее внимания. Олеся присела на край доски, уложенной на пару кухонных табуретов, где уже плотно поместились двое каких-то широкоспинных и багровошеих, один в чесуче, второй в серой пропотевшей толстовке. Ей придвинули тарелку и тяжелый, синего стекла, бокал с чем-то, но от густого запаха пищи и табака ее снова замутило.

Поднявшись, она пробормотала извинения и вернулась к себе, к своему одинокому холоду. Там стало немного легче.

Без четверти девять девушка выскользнула из своей комнаты. В коридоре и в прихожей никого не было. Она взялась за ручку входной двери, оставшейся незапертой, и вдруг оглянулась — позади, в проеме, ведущем к кухне, стояла бабушка. Глаза из-под туго повязанного платка смотрели сурово и требовательно. Будто она все знала и не могла одобрить поступков Олеси.

Олеся испугалась. Вот сейчас ее остановят, помешают, и тогда…

Она не успела додумать, что тогда может произойти. Бабушка Катя вполголоса спросила:

— Ты куда?

— Подышу, — проговорила Олеся, пряча глаза. — Душно очень.

Екатерина Филипповна кивнула и отвернулась.

Олеся толкнула дверь, выскочила на площадку и бросилась вниз. И только пролетев стремглав два лестничных марша, резко остановилась, охнула и схватилась за щиколотку. Дальше пришлось спускаться вприпрыжку, чтобы не ступать на пятку — так ноге было легче.

До угла Чернышевской и Каразинской, где находился недавно отстроенный четырехэтажный наркоматский дом со служебными гаражами во дворе, было не так далеко. Она свернула раз и другой, миновала военный госпиталь, чьи облезлые корпуса и старые вязы тонули в сумраке, пересекла кое-как освещенную, но людную Сумскую.

Из ресторана «Укрнархарча» напротив Дома старых большевиков доносилась музыка — какие-то куплеты под аккомпанемент скрипки и концертино. Сквозь широкое окно был виден певец — женоподобный юноша во фраке, ломавшийся на эстраде. У входа толклась кучка чубатых молодчиков с прилипшими к нижней губе окурками, глазея на только что подъехавшую машину. Дверца распахнулась — и в появившейся из авто даме в лиловой бархатной шляпке, осыпанной стразами, Олеся с удивлением узнала Фросю Булавину. Швейцар, кланяясь, отворил перед новыми посетителями двери, но спутника Фроси девушка так и не разглядела: кто-то из ресторанных завсегдатаев, отделившись от своих, окликнул ее и потянулся, пытаясь схватить за локоть.

Олеся отшатнулась, услышала в свой адрес похабное словцо, опустила голову и ускорила шаг. На пустынной Каразинской эхо подхватило неровный стук ее каблучков.

Как только она вошла в просторный, выложенный сверкающим кафелем холл четвертого подъезда, слева со стуком распахнулось оконце. Оттуда вынырнула плоская угреватая физиономия в фуражке наподобие железнодорожной.

— Вы к кому, товарищ? — подозрительно осведомился вахтер, ерзая от готовности броситься и упредить.

— К Александру Игнатьевичу, в сороковую. Назначено, — бросила Олеся и, пока вахтер ползал желтым кривым пальцем по строчкам, бормоча «Булавин, Булавин…», уже была на втором и звонила.

Открыли сразу — будто Булавин поджидал прямо в прихожей. Впустив девушку, он выглянул на площадку — туда выходила дверь еще одной квартиры, — а затем дважды повернул ключ в замке.

— Проходите, Леся, — он посторонился, пропуская ее.

Небольшая прихожая была ярко, пожалуй, чересчур ярко освещена. В этом беспощадном свете аскетическое лицо Александра Игнатьевича показалось ей землистым. Как прочерченные резцом, выделялись носогубные складки. Он был одет в теплую домашнюю куртку и застегнут на все пуговицы, словно и ему было так же зябко, как Олесе.

— Сюда, — указал он, — вторую занимает сестра. Сейчас ее нет дома.

Олеся кивнула и вошла. Небольшая комната с широким, во всю стену, но сейчас плотно зашторенным окном, походила на спальню и кабинет одновременно. Узкий кожаный диван с ковровыми подушками, грузный письменный стол, затянутый зеленым сукном и заваленный бумагами, пара старых кресел. Недопитый стакан чаю в литом серебряном подстаканнике с рельефом — пара тронутых чернью токующих тетеревов. На ковре, прикрывающем стену, в строгом порядке развешены двустволка, ягдташ, прочее охотничье снаряжение. Книги на подоконнике и на полу — совсем новые, в большинстве издания ДВУ.

После прихожей казалось сумрачно — настольная лампа под темно-синим колпаком выхватывала только поверхность стола.

— Садитесь, Леся, — Булавин кивнул на кресло. — Хотя я не думаю, что разговор наш займет много времени. Приходится спешить — и моей вины в том нет. Я понимаю ваши чувства…

— Давайте оставим мои чувства в покое, Александр Игнатьевич, — произнесла девушка, отворачиваясь и пряча лицо в тень. — Вы ведь не ради этого меня позвали?

— Нет, — он качнул коротко остриженной и рано поседевшей головой. — У меня к вам дело. Вернее… Я боюсь, мне не удастся выполнить то, о чем меня просил Петр… ваш отчим. Просто не успею. Поэтому…

— Я не понимаю, — быстро проговорила Олеся. — О какой просьбе вы говорите?

— Сейчас объясню.

Булавин наклонился и извлек из-под стола фибровый чемоданчик — из тех, что звались «студенческими». Довольно плоский, выкрашенный суриком, с навесным замком на крышке. Уложив его плашмя на стол, он спросил:

— Случалось вам видеть дома эту вещь? Попробуйте припомнить.

Олеся попробовала. Сначала не вышло — все, что вспоминалось, было связано с Петром. Как только в сознании возникали его лицо, руки, голос — внутри что-то переворачивалось и все гасло. Потом все-таки удалось: вот, кажется. Она возвращается из музыкальной школы — занятия почему-то отменили. Это прошлая осень. Край оврага, который тянется по незастроенной стороне Красных Писателей, завален палой листвой — пурпурной, ржаво-золотой, цвета бурого янтаря, внизу — строительный мусор, свалка. Дышится легко, и на одном дыхании она взлетает наверх, домой, вихрем проносится по квартире, еще не видя, но точно зная, что он здесь, распахивает дверь кабинета. «Добридень, Лесю! — со смущенной улыбкой произносит Петр, торопливо убирая в этот самый чемоданчик какие-то бумаги и захлопывая крышку. — Як ти?» — «Краще за вcix! — выпаливает она, уже начиная понимать, что явилась не вовремя, ему не до нее и не хочется, чтобы она видела его за этим делом, но все-таки спрашивает: — Що це в тебе?» — «Мотлох, — он морщится, ломает бровь, вертит в руках замок. — Стара чортiвня. Нiкому не цiкаве».

Она обижается. А это фибровое чудище с тех пор исчезает и больше ни разу не попадается ей на глаза.

— Да, — ответила Леся. — Всего один раз.

— Вам известно, что там находится?

— Нет.

— И не пытались заглянуть — хотя бы из любопытства?

— Зачем?

— Здесь то, что он писал для себя. Без всякой надежды опубликовать. И что-то вроде дневниковых записей. Это странные и, по-моему, очень опасные вещи — вы, Леся, должны об этом знать и помнить. За день до своего… до отъезда в командировку Петр пришел ко мне с этим чемоданчиком и попросил подержать у себя. И предупредил, чтобы я был крайне осторожен. Я не мог отказать.

— Он оставил вам ключ? — спросила Олеся.

Булавин беззвучно пожевал сухими губами.

— Значит, вы прочли?

— Кое-что, — казалось, он пристально изучает чернильное пятно на сукне столешницы, похожее на барсучью морду. — Далеко не все. Я, знаете ли, был слишком подавлен… Будто предчувствовал, как все повернется. Скажу только одно: у Петра была тайна, и ему приходилось с ней жить. Опять же — имена…

— Имена?

— Сами поймете. Читайте. Прочтите все подряд. Он этого хотел. Но я вас заклинаю, Леся: никогда, никому не показывайте его записей. При других обстоятельствах я бы не стал подвергать вас такому риску — но мне сегодня сообщили, что мною интересуются у Балия. Понимаете, что это означает?

— Понимаю.

— Вот поэтому я не могу держать архив Петра у себя. И обратиться мне не к кому — ситуация такова, что доверять можно только себе. Вы — не в счет, прошу прощения.

— Вы сказали — тайна?

— Несомненно. Я прагматик и в большой мере реалист, поэтому отказываюсь рассматривать то, о чем пишет Петр, как реальные события. Как действительность, ту самую, кантовскую, данную в ощущениях. Однако и на литературный прием это не похоже. Возможно, психологические эксперименты, о которых никто не подозревал. Или причуда мастера, который умеет все, но скован обстоятельствами. Одиночество, знаете ли…

— Он… — Олеся запнулась. — Мне кажется, он не был одинок. Во всяком случае…

— Можете мне поверить. Уж я-то знаю. Мы с Петром слишком давно знакомы. Вокруг него была пустыня, заколдованный круг, который год от года только расширялся. Ваш отчим, Леся, остался белой вороной среди толпы нынешних, вскормленных на приложениях к дореволюционной «Ниве» и лубочных просвитянских книжонках, их и считающих литературой. И единомышленников у него было раз-два и обчелся. Он первым в своем поколении определил болезнь: если нельзя о чем-то написать, это ненормально, так не может быть. Те, кто постарше, тоже знали это, но согласились, что в искусстве должны быть границы. Мораль, Бог, идея, равенство, уважение к физическому труду, в котором они в большинстве ни черта не смыслили. С этого все и началось. Шулерство! Вместо того, чтобы противиться чужой преступной воле, они признали ее своей — и почувствовали себя почти счастливыми. А Петр никогда не был счастлив, даже когда и враги, и почитатели в полном согласии признавали его первородство…

Булавин поднялся, шагнул к окну. Крупная мужская рука отвела угол коричневой плюшевой шторы. Он постоял, вглядываясь в темноту двора.

— Вам нужно побыстрее уходить, Леся. Постарайтесь, чтобы вахтер внизу не заметил, что у вас в руках. На улице будьте очень внимательны, может случиться всякое. Там я ничем не смогу помочь.

Он протянул ей чемоданчик, оказавшийся довольно увесистым, и отдельно — бронзовое колечко с небольшим ключом. Подумал: «Какая же она красивая… и измученная. Словно с Петром из нее ушла вся жизнь».

Колечко Олеся узнала — точно такое же, слегка сплюснутое, было на связке с ключами от их квартиры и подвала.

— Прощайте!

Они уже стояли в прихожей. Булавин отпер и снова выглянул, прежде чем выпустить девушку. В подъезде было пусто, как в заброшенной штольне.

Олеся спустилась и почти бегом миновала холл первого этажа, стараясь держаться вплотную к оконцу, за которым черной медузой плавала фуражка. Вряд ли вахтеру удалось заметить чемодан. Но дух она перевела только тогда, когда пружина механизма с важностью прикрыла позади нее тяжелую дверь. Девушка сразу же свернула направо.

Для возвращения Олеся решила выбрать другую дорогу. Сначала вверх по Чернышевской, затем на Госпитальную и, вплотную к оврагу, задами, вдоль дровяных сараев и заброшенных огородов, — к дому. В такое время риск столкнуться там с кем-либо, кроме мелкой шпаны, невелик. А со шпаной она умела договариваться — в выпускном классе ей не раз приходилось бывать в колонии для беспризорных в Куряже. Называлось — шефская работа.

Весь этот путь она проделала, начисто позабыв о боли в щиколотке и обеими руками прижимая к груди свою ношу. В темных переулках ей не встретилось ни души, но едва она свернула во двор писательского дома, как еще издали заметила у своего подъезда, там, где сгрудились в сумраке молодые кусты сирени, огонек папиросы. Он плавал слишком низко, то вспыхивая, то угасая, — словно куревом баловался малолетний недоросток.

Олеся сразу решила — кто-то сидит на скамье у входа. Может, просто так, а может, и с целью. Сознание испуганно ухватилось за эту мысль. Она мгновенно, почти инстинктивно, свернула с асфальта и бесшумно двинулась вдоль стены — там было совсем темно, и, если удастся подобраться незамеченной, можно сразу нырнуть в подъезд, миновав неизвестного с папиросой.

Ничего не вышло. Она была почти у цели, когда со скамьи окликнули:

— Ну-ка постой, дочка!..

Она застыла и тут же резко обернулась, пряча чемоданчик за спину. Голос показался знакомым. Со скамьи поднялась во весь рост шаткая фигура, надвинулась вплотную, тяжело дохнув спиртным.

Сильвестр — прозвище, данное Хорунжим, намертво приклеилось к его старому приятелю. Олеся едва сумела припомнить, как на самом деле зовут этого отличного, острого и успешного прозаика, гуляку, ласкового бабника, труса, по мнению одних, скрытого врага и уклончивого антисоветчика — по мнению других. Были и третьи — те считали Гордея Курченко штатным осведомителем. Иначе ему давно бы надлежало сидеть. Среди тех, кто присутствовал на поминанье, Олеся его не видела.

— Слушаю, Гордей Власович.

— Ты это видела?

Он ткнул рукой в темноту позади нее — жест был неверный, размазанный, и сразу стало ясно, что Сильвестр не в себе. Лица его девушка не видела — только смутно поблескивали белки.

— Что? — шепотом спросила она, непроизвольно отступая на шаг и оглядываясь.

За спиной у нее был дом, ничего больше. Время не позднее, начало одиннадцатого, но свет горит всего в двух-трех окнах. Серая пятиэтажная притаившаяся громада, в плане похожая на букву «С», — основной корпус, два крыла под прямым углом к нему. Кооператив «Слово» — сюда стремились многие, но получить здесь жилплощадь удавалось не каждому. Требовались заслуги.

— Видишь, на что похоже? Вон, вон, глянь — труба!

Олеся молча пожала плечами. Она так испугалась сначала, что на какое-то время перестала чувствовать свое тело. Не за себя — за чемоданчик и его содержимое.

— А знаешь ты, как по-латыни будет «сжигаю»? Crema! А по-итальянски еще лучше — cremato. И строеньице это — чисто крематорий… — он с трудом сглотнул, будто не все слова у него получалось вытащить оттуда, где они возникали. Какие-то оставались не выговоренными. — Все, понимаешь, у них продумано и расписано, чтоб всю нашу сволоту, всех щелкоперов одним махом и без хлопот… С-спалить к чертовой матери. Нравится тебе такая кабалистика?

Он уронил окурок, схватился за ветку сирени и неожиданно сел прямо на землю у ее ног. Будто устал держать себя вертикально. Затем внятным, трезвым и тоскливым голосом произнес:

— Тикать нужно отсюда. Тикать. Только куда?

Олеся не стала дожидаться, пока он снова поднимется, — юркнула в подъезд…

Дверь квартиры оставалась открытой, и в свою комнату ей удалось попасть без помех. Из столовой по-прежнему доносились голоса — но много громче, развязнее.

Первым делом Олеся заперлась на задвижку. Затем положила чемоданчик на кровать, открыла висячий замок и откинула крышку. Сердце вздрогнуло и тяжело застучало. Несколько канцелярских папок, помеченных его рукой. Не слишком толстых. Сверху — большая тетрадь в черном коленкоре, от первой и до последней страницы исписанная почерком Хорунжего. Такие он покупал и ей — для конспектов.

Больше ничего там не было.

А на что она надеялась? На записку? На письмо с последними, самыми важными словами? Но даже если Петр и рассчитывал, что чемоданчик в конце концов окажется у нее, он бы не стал ничего такого писать.

Она подождала ровно столько, сколько потребовалось, чтобы справиться с внезапным страхом и слезами. А потом открыла черную тетрадь.

…Не знаю и не хочу вдаваться в технические подробности того, что со мной происходит. Само понятие «технические подробности» тут неуместно. Мальчик, появившийся в моем сознании четыре года назад, в двадцать девятом, когда все мы здесь угорали в попытках понять, с чем связано резкое изменение курса власти, устраивали диспуты, лепили организации, разваливающиеся на глазах, заискивали и каялись неизвестно в чем, научил меня многому. Прежде всего — тому, как спрашивать, чтобы получить ответ.

И если поначалу для этого требовались определенные условия — странные, мягко говоря, — например, наличие грубошерстного свитера с высоким воротом, запаха цитварной полыни, некоторой комбинации слов, со временем и эти условия отпали. Видения, чрезвычайно конкретные, иногда с указанием дат, имен и точного места действия, стали возникать безо всяких усилий с моей стороны. Стоило только правильно спросить.

Определенность этих визий исключает сомнения в их достоверности, словно за ними стоит заверенный свидетелями документ. Ничего расплывчатого и путаного, как бывает во сне. Хотя впервые Мальчик появился на грани сна и яви вскоре после того, как я опубликовал ту самую злополучную статью, в которой шла речь об Украине, России и их будущем, которое казалось мне не совсем таким, как партийному руководству. Я был измучен и, честно говоря, напуган масштабами разразившегося скандала, затравлен, много и беспорядочно пил, а в промежутках находился на грани «сухой горячки».

И все-таки Мальчик не был алкогольной галлюцинацией, тут я могу поклясться. За эти годы некоторые из видений, относящихся к самому близкому будущему, я сумел проверить и получить подтверждения. Поэтому у меня нет оснований сомневаться и в остальном.

Визиты этого странного, во многом не похожего на нас существа всегда были неожиданны и заставали меня врасплох. Выглядел он почти всегда одинаково — лет семнадцати-восемнадцати, весь в черном, с матово смуглым удлиненным лицом, птичьим профилем и волосами цвета воронова пера. Часто на нем была надета фуфайка с капюшоном, закрывающим голову и часть лица, со множеством карманов. Слева, над клапаном кармана, — вышитая эмблема в виде многопалого листа какого-то смутно знакомого растения, которое я так и не распознал. Хотя вряд ли растение имело отношение к нашим беседам.

Поначалу он возникал из сумрака, цветом напоминавшего кофейную гущу. Это бывает, если крепко зажмуриться после яркого света. В таком сумраке обычно плавают зеленоватые пятна неопределенной формы, светящиеся нити, косые квадраты — дальний отсвет оконных проемов, а я вместо бесформенной чепухи ни с того ни с сего увидел совершенно незнакомое лицо с выражением насмешки и отчужденного превосходства. Потом это выражение ушло, сменившись любопытством. Взгляд стал пристальным, жестким, слишком взрослым и понимающим. Будто он давно знал меня — со всеми потрохами.

Случилось это в подвальном ресторанчике Дома Блакитного в присутствии Сильвестра и администратора Дерлина, который заглянул, чтобы поздороваться с нами и тут же умчался по делам. Официант, подошедший, чтобы забрать карту меню с нашего столика, не в счет.

Затем лицо уменьшилось, будто камера, предъявившая мне его, отъехала, но по-прежнему осталось реальным, буквально физически ощутимым. Я увидел Мальчика таким, каким видел много раз потом, однако фоном для него все еще оставался сумрак, приобретший теперь некую теплую глубину. Позднее, не в этот раз, картинка и фон менялись, и мне удалось разглядеть многое из того, что его окружало, однако сейчас я заметил только небольшой предмет, который мое видение вертело в руках. От предмета исходил голубоватый свет, очерчивая рефлексом скулу Мальчика. В ухе у него болталось что-то вроде крупной серьги из черного пластика, похожего на эбонит.

— Это куда я попал? — спросил он.

Потом подождал и спросил снова:

— В чем дело? Вы чего молчите?

Я удивился, услышав вопрос, но назвался — не вслух, разумеется, иначе Сильвестр, убеждавший меня, что необходимо остановиться и некоторое время не пить, хотя сам был уже слегка навеселе, счел бы меня спятившим окончательно. К моим словам примешивалось какое-то дальнее эхо, будто под сводом черепа образовалась обширная гулкая пустота. Между прочим, точно так же прозвучал и голос Мальчика, когда он подозрительно поинтересовался:

— Это что, прикол?

— В каком смысле? — с недоумением спросил я.

— В самом обычном. Вы меня разыгрываете?

— С чего бы? — Я пожал плечами, поймав при этом подозрительный взгляд Сильвестра. — Разве ты меня знаешь?

— Допустим, — сказал Мальчик. — А теперь еще и вижу. Действительно, на прикол не похоже. Интересно, как это у нас с вами получается?

— Мне тоже. Значит, ты меня видишь? И… и все остальное?

— Да. Более или менее.

— И как тебе?

— Еще не знаю. Не въехал. Похоже на короткометражки фон Триера. Сплошная мизантропия.

— Кто такой фон Триер? Немец?

— Ах, да, извините. Ну это потом, гораздо позже. Вы все равно не доживете. Киношник, датчанин… сложно объяснить. У нас теперь все иначе, другие фишки. Так вы и в самом деле тот самый Хорунжий?

— Фишки?

— Ну. У него там такая себе фирменная безнадега. Игры с живыми людьми, и прочее в том же духе. Примерно как у вас, но он тоже не въезжает. Это ведь совсем не важно.

— А что важно?

— Главное, — он на мгновение оторвал от уха странный предмет и взглянул в крохотное оконце на нем — именно оттуда сочился потусторонний свет, — в том, чтобы относиться к своей персональной реальности так, будто создаешь мир самостоятельно. Но нельзя, чтобы кто-нибудь это заметил. Тогда все.

— Все?

— Да. Тогда ты лопухнулся. То есть проиграл.

— Послушай, — сказал я, — что-то я не понимаю. Откуда ты знаешь, что я не…

— Нет, — мгновенно возразил он. — Не надо. Сейчас это вам ни к чему. Лучше что-нибудь другое. Например, про Святые ворота, хотя к вашей персональной реальности это и не относится. Кто-то же должен знать.

— Святые ворота? Где это?

— Неправильно. Вы должны спросить как спросить. Потому что сам я ответить не сумею.

— Я не понимаю, — последние слова я, помимо воли, произнес вслух.

Официант принес потный графинчик, и Сильвестр тут же потянулся к нему, не дожидаясь, пока подадут закуски.

— Чего тут не понять? — ухмыльнулся мой приятель, наполняя рюмки. — Две, не больше, потом супчику погорячее, — все как рукой снимет. И не убивайся ты так, Георгиевич. Есть Бог — подавятся, псы, кол им в пасть.

Я кивнул, продолжая одновременно видеть и Мальчика, и гладко выбритое, по-мужски красивое лицо Сильвестра, капризный излом пухлых губ этого баловня женщин, густую волну светло-русых волос с первой сединой и озабоченные глаза, дальше — пятна на салфетке, переброшенной через локоть прихрамывающего официанта, его косо стоптанные, в трещинах, башмаки, и весь ресторанный зал с низковатыми, недавно выбеленными потолками. В дальнем углу загульная компания во главе с заезжим киевлянином Нео Базлсом второй день пропивала аванс за сценарий для кинофабрики. И все они существовали в одном измерении.

Что-то здесь было не так.

— Хорошо, — сказал я Мальчику, и эхо тут же подхватило: «Ош-шо-о!». — Ладно. А кто знает, как спросить?

— Вы. Вам ведь приходилось в детстве летать во сне? Просто так, по собственному желанию?

— Откуда ты взял?

— Какая разница. Взял, и все. Все летают, кроме полных отморозков. Там было три вещи, вы сами об этом писали. Или напишете.

— Я не помню. Ничего такого я не писал.

— Нужно вспомнить. Без этого ничего не получится.

Я прикрыл глаза. Раз со мной происходят такие вещи, плохи мои дела.

— Худо? — участливо спросил Сильвестр. — Тогда все-таки выпей. Главное — мера! — его палец назидательно взлетел к потолку, хотя говорил он без особой убежденности.

— Серая шерсть, — пробормотал я. — Солдатское одеяло, кажется. И еще полынь на полу, от блох. Чтобы пахло, да… Еще нужно было сказать…

— Ну вот, — возбужденно проговорил Мальчик. — А вы: не помню! Такое всякий запомнит.

— Какая еще шерсть? — теперь уже по-настоящему испугался Сильвестр. — Блохи-то тут при чем? Ты в себе, Георгиевич? Может, к доктору?

— Отвяжись! — Мне вдруг почудилось, что водка спугнет видение и все закончится. Раз и навсегда. Я боялся, Бог свидетель. Возможно, так и следовало поступить, но колебался я не больше секунды: — Пей сам. Ты у нас борец с бытовым пьянством в писательской среде. Фельетоны строчишь. Давай, единоборствуй.

Я до сих пор думаю, что, выпей я в тот день, ничего бы не случилось и уж тем более не имело бы продолжения. Короткое помутнение рассудка — и только. С кем не бывало. Тем более, что о трех условиях, которые я выдумал еще в детстве, знал только я сам. Пустые фантазии. Мне казалось, что, если эти условия выполнить, чтобы все сошлось в одно, можно оттолкнуться от пола и взлететь, зависнув под потолком. Только почему-то никогда ничего не сходилось.

Сильвестр покосился, махнул вторую сразу после первой, многозначительно свел брови и стал закусывать сельдью по-домашнему, аппетитно хрустя колечками лука. При других обстоятельствах смотреть на него было бы чистое удовольствие.

— Ну, — сказал я Мальчику. — Допустим, кое-что вспомнил. А теперь?

— Теперь… — он замялся, пошарил в темноте и щелкнул крохотной блестящей зажигалкой. Он курил сигареты — я видел похожие яркие пачки в Австрии и в Германии, но те были много короче. Отставив рюмку, я тоже потянулся за папиросой.

— Горячее подавать? — прорезался официант.

— Тащи, услужающий, — велел Сильвестр, взбалтывая содержимое графинчика. — Самое время.

В углу у Базлса весело заревели — один из панфутуристов взгромоздился на стул читать эпохальные стихи, но оступился и был пойман на лету. Что-то разбилось, посыпались осколки.

— Теперь вам нужно уйти. И побыстрее, а то у меня аккумулятор скоро сдохнет.

Про аккумулятор я спрашивать не стал. Имелось кое-что поважнее.

— Иду, — я кивнул и начал выбираться из-за стола.

— Эй, эй, ты куда, Георгиевич? Что тебе загорелось? — взвился Сильвестр.

— Сиди, — сказал я. — Скоро буду.

Главное сейчас — успеть покинуть клуб, не столкнувшись ни с кем из писательской братии. Чуть ли не бегом я поднялся наверх, миновал вестибюль, кивнул швейцару и вылетел на Каплуновскую.

Тихий сентябрьский день скатывался в сумерки. Дворники жгли палую листву, и пахло торжественно, как в церкви в двунадесятый праздник. На углу Пушкинской замедлил ход переполненный трамвай «А». Я вскочил на подножку, цепляясь вместе с гроздью прочих «зайцев» за скользкий поручень, и, несмотря на брань усатой кондукторши-караимки, проехал остановку.

Здесь трамвай сворачивал на Бассейную, поэтому дальше пришлось идти пешком. По левую руку проплыло облезлое здание бывшего коммерческого училища, дальше пошла неразбериха трущоб и закоулков, серые доски, ржавая жесть, шаткие галереи и заросшие травой по колено помойные дворики. Через несколько лет там поднимутся конструктивистские этажерки студенческих общежитий. Ближе к кладбищу поплавком вынырнул над кровлями купол недавно закрытой церкви.

Я свернул в пролом кладбищенской ограды и зашагал между старыми могилами. Мальчик все время был со мной. Похоже, он и в самом деле мог видеть то, что видел я сам, и его худощавое смуглое лицо горело любопытством.

— Это Первое городское? — вдруг спросил он.

Я кивнул — ответ разумелся сам собой.

Мальчик тихонько засмеялся. Этот его смех звучал у меня в ушах, пока я огибал обветшавшие ограды, пробираясь к помпезной усыпальнице неких Голлерштейнов. Давным-давно взломанный и разграбленный склеп использовали для ночлега беспризорные, но рядом имелась удобная скамья — исцарапанная похабными надписями плита розоватого мрамора, опирающаяся на консоли с завитушками. Сюда мы иногда забредали то с Павлом, то с Сильвестром, а то и втроем, когда нужно было потолковать без посторонних.

— Забавно, — наконец произнес Мальчик.

— О чем ты?

— Здесь, совсем рядом… — он внезапно умолк, будто откусил конец фразы.

Я не стал допытываться. Рядом ничего примечательного не было. Просто старая часть кладбища. Здесь уже не хоронили, и только на западной окраине, у главного входа, где еще оставалось место, иногда появлялись свежие могилы. Преимущественно тех, кто имел отношение к революционному движению.

Словно прочитав мои мысли, он спросил:

— Но ведь и вы были когда-то революционером, верно?

— Не знаю, — я опустился на скамью. Двери склепа стояли нараспашку, замок сорван, внутри сырой мрак. Маленький чугунный ангел со скрипкой справа от дверей утопал в зарослях сухой кладбищенской полыни. Его лицо странно смешивалось в моем сознании с лицом Мальчика. — Я не совсем понимаю, что ты имеешь в виду. Революционер, строго говоря, — это тот, кто способен принять вызов беспощадного мира и ответить с еще большей жестокостью. Для этого нужна храбрость особого рода. У меня ее никогда не было. Я слишком рано почувствовал себя писателем.

— Писателем! — насмешливо подхватил он. — Как по мне, так писатели гораздо хуже всяких революционеров. И честолюбивее, по крайней мере, в глубине души. Кто, если не вы, поддерживает веру в тот бардак, который здесь творится? Между прочим, у нас это называется креативной деструкцией.

— Где это — у вас?

— Какая разница. Времени осталось в обрез. Давайте-ка ближе к делу. Свитер ваш вполне подходит, полыни вокруг сколько угодно, осталось только вспомнить слова. Ну?

Я непроизвольно пошевелил шеей, ощущая легкие уколы шерстяной пряжи. Потом наклонился, сорвал несколько серебристых метелок, размял в руке и поднес к лицу. Сумерки постепенно затапливали проходы между могилами, очертания сиреневых кустов позади склепа стали совсем размытыми. Запах оказался густой, плотский, с ядовитой горечью. Но и только. Скороговорка, привязавшаяся в детстве, никак не давалась.

— Не могу, — пробормотал я, отчаянно напрягаясь. — Не выходит.

— Шперунг, — произнес Мальчик.

— Что?

— Это называется шперунг, — небрежно пояснил он. — Заикание памяти. Когда слово вертится на языке, но произнести его, то есть вспомнить, никак не удается.

Я был весь мокрый от беспорядочных усилий, в висках стучало. И тут меня прорвало.

— Какого дьявола, — заорал я, — ты скалишь зубы? Ты кто, собственно, такой, чтобы диктовать мне, что делать и чего не делать!

— Не нужно так нервничать, — примирительно сказал он, и в ту же секунду я, как ступорящий заика, наконец-то поймал за хвост бессмысленное созвучие, а затем и всю фразу.

Я сознательно не привожу ее здесь — это опасно. Тем более, что мне даже не понадобилось произносить то, что я вспомнил, вслух. Скамья подо мной накренилась, как лодка, вставшая бортом к волне, стало нечем дышать, и я соскользнул. Куда? Скорее всего — вниз. Очень похоже на внезапный сердечный приступ.

Перед тем как провалиться, еще судорожно цепляясь за холодеющую закраину мрамора, я успел вспомнить, что должен спросить про какие-то Святые ворота…

Там меня и нашел Сильвестр.

Пока я находился в беспамятстве, кто-то успел побывать у склепа — карманы мои были вывернуты, часы на руке отсутствовали. Сначала Сильвестр споткнулся о мое тело, неподвижно лежавшее рядом со скамьей. Он пал на четвереньки и стал трясти и тормошить меня, растерянно бормоча: «Петя… Курва мама!.. Да что ж они с тобой сделали?.. Поднимайся, Петя, вставай, дорогой!..»

Первое, что я отметил, выгребая из пузырящейся ледяной глубины, не имеющей ничего общего с моей полудетской аэронавтикой, — Мальчика больше не было. Это я понял еще раньше, чем узнал голос Сильвестра. Теперь больше ничего не стояло между мною и плотной реальностью. Хоть какое-то, пусть и жалкое, утешение.

Первое городское мы покинули через северный вход. Я шел спотыкаясь, едва переставляя вялые, набитые ватой ноги, и Сильвестру приходилось время от времени поддерживать меня. У почты на Бассейной подвернулся извозчик, и пока его клячи плелись на Рымарскую — мы оба жили по соседству до переезда в новый писательский дом, — Сильвестру не удалось выжать из меня ни звука.

Дома я заперся в кабинете и, как сумел, записал все, что со мной случилось. А утром, еще затемно, уехал на охоту под Изюм с Сашей Булавиным, Павлом и Сильвестром.

Почему с ними? Потому что ни один из них не участвовал в том макабрическом спектакле, который мне ни с того ни с сего было дано увидеть и запомнить навсегда.

Привожу запись, сделанную 28 сентября 1929 года, не меняя ни слова.

«…Судя по всему, эти ворота не открывали давным-давно.

Налево, повторяя изгибы рельефа, уходила мощная стена, изредка прерываемая коренастыми башнями с редкими бойницами. Их конические навершия были крыты наполовину сгнившим от дождей „лемехом“, у основания стена состояла из глыб дикого камня, серого гранита, выше — вроде бы оштукатурена, но лет триста тому. Сами ворота, проходившие сквозь тело надвратной церкви, обрамляли пузатые белокаменные пилоны, покрытые рыжим мохом. Они несколько выступали вперед, поддерживая портал и жестяную кровлю навеса, под которым прятались собственно ворота.

Оборонный монастырь — определил я. Таких и сейчас хватает в северной Руси.

Стояла поздняя для здешних мест осень — конец октября. Береговая трава вдоль бухты Благополучия (откуда я знал, как она называется?) уже пожухла, а редкие кривые березки сеяли по ветру последнюю листву. Сизо-свинцовое небо висело низко, едва не цепляя брюхом верхушки башен. Двое военных в форме, какой я никогда раньше не видел, — бушлаты без знаков различия и кургузые фуражки с коротким лаковым козырьком и синим околышем, — сбивали кувалдами толстые брусья, орудовали гвоздодерами и примкнутыми штыками. Тем временем буксир, отплевываясь и пыхтя, на малом ходу подтаскивал к берегу старую угольную баржу. Вторая смирно стояла у причала.

Наконец одна из створок поддалась. Военные с гиканьем и матом налегли, упираясь каблуками сапог в каменистую почву, и поперли многопудовое дубовое полотно на себя. В открывшемся наполовину проеме что-то зашевелилось, донеслась невнятная команда.

Тем временем буксир усадил неповоротливую баржу на мель метрах в сорока от берега. На борту суденышка забегали. Из закопченной трубы повалил черный дым, винт замолотил белесую воду, но баржа не шелохнулась.

Вторая створка была открыта точно так же. Конвойные встали по обе стороны пилонов, побросав инструменты. Еще с десяток стрелков с карабинами на плечах появились в воротах и торопливо сбежали по склону, образовав жидкую цепь по скатам береговой ложбины, примыкавшей к причалу.

— Веди! — выкрикнул кто-то, очевидно, начальник.

Из проема под навесом высунулась голова колонны. Она разматывалась в полной тишине, как вязкая асфальтово-серая лента, неторопливо стекая в ложбину. Людей было много, наверняка больше тысячи, и они все прибывали. Казалось, это шествие никогда не кончится. Гравий хрустел под их подошвами, и звук этот походил на шум проливного дождя.

Спустя несколько минут ложбина заполнилась до краев. Цепь конвоя перестроилась, отсекая тех, кто шел последними, от ворот, словно среди них могли найтись такие, кто бы стремился вернуться под защиту башен и стен, опутанных по верху колючей проволокой.

Я все еще не понимал, что здесь происходит. Никогда прежде, даже в гражданскую, я не видел такого количества одинаковых, почти неразличимых, несмотря на разницу в возрасте, лиц. Большинство были одеты в рванье не по погоде — разбитые опорки, серые засаленные тужурки, пиджаки, даже подрясники. Были, однако, и такие, кто имел крепкие еще сапоги и почти новые ватные телогрейки. Многие носили бороды, и от этого сходство усугублялось. Мне понадобилось время, чтобы начать разбирать их землистые, отмеченные печатью равнодушия и переутомления черты.

— Где Матвеев? — сипло проорал мегафон с ерзающего взад-вперед буксира. — Товарищ капитан, баржа на песке! Дайте команду!

Никто не отозвался. От цепи отделился конвойный и, подбирая болтающиеся полы шинели, побежал к воротам. Вернулся он не один — за ним следовали два офицера в коротких полушубках, перекрещенных портупеями. Поясной ремень одного из них оттягивала кобура. Не задерживаясь, оба проследовали к причалу. Буксир продолжал хлопотать вокруг застрявшей баржи.

Старший по званию, тот, что с оружием, смахивал на портреты Керенского в первые месяцы после февраля семнадцатого. То же бугристое бескровное лицо, серый пористый нос, быстрый взгляд исподлобья с общим выражением нетерпеливого превосходства и скуки. Журавлиные ноги офицера плотно обтягивали сверкающие рояльным лаком голенища шитых на заказ сапог.

Ситуацию он оценил моментально.

— Давай, Ершов, действуй!

— Я, товарищ капитан? — озабоченно произнес младший по чину офицер, хватаясь за фуражку и утирая платком мокрый, несмотря на ледяной ветер, лоб. — Что ж я тут могу? Она ж, сука…

— Тебя учить? — усмехнулся старший. — Ты ж на этапе завадминхоз или кто? Ну и давай, соображай! Вопрос-то, обобщенно говоря, хозяйственный.

Ершов поскреб поросячью щетинку на затылке, потоптался и вдруг рявкнул — да так, что расслабившийся конвой вздрогнул и подтянулся:

— Гинцов, Лариошин! Первую бригаду мне сюда! Бегом!

— Первая! Разберись по пятеркам! — в тон откликнулся рыжий стрелок, скидывая ремень карабина с плеча. — Ста-но-вись!

Волна движения охватила живую массу, заполнявшую ложбину. Люди терлись, ерзали, расступались, пропуская тех, кто пробирался вперед, и пространство позади сразу же смыкалось, будто спаянность в неразделимое целое служила им единственной зашитой. Они вели себя, как отара, окруженная волчьей стаей.

Два десятка пятерок, выстроившись в затылок, двинулись к причалу, где была пришвартована пустая баржа, но конвой с ходу развернул их налево — к кромке воды. Прозвучала команда, после которой первая шеренга застыла, как бы с трудом осознавая, что ей предстоит. Затем люди начали один за другим сбрасывать одежду. Всю, что на них была.

Тем временем небо окончательно затянуло, налетел шквал, а с ним и снежный заряд. Ветер нес, закручивая, мелкую ледяную муть почти параллельно земле, заметались и заплясали пенные гребешки зыби на озере.

Я не мог чувствовать холода, но видел его воочию: сквозь мглу явственно проступали скрюченные, синие, изуродованные непосильным трудом и хроническим недоеданием фигуры. Облепленные колючим снегом и сотрясаемые неудержимой дрожью. Среди них невозможно было выделить ни старых, ни молодых. Их нагота казалась пугающей и противоестественной, но я не услышал ни слова протеста. Все безропотно выполнили приказ и понуро зашлепали цепочкой по песку, перемешанному с гравием, по мелкой воде у берега, постепенно погружаясь, пока зыбь, смешанная со снежной кашей, не дошла им до груди.

Трое стрелков конвоя спустились к урезу воды и держали на прицеле голых в озере, пока те, как рабочие муравьи матку, окружали застрявшую баржу с обоих бортов. Оставшиеся в ложбине равнодушно наблюдали за происходящим.

Буксир сдал назад, трос провис, а затем резко натянулся, когда капитан дал полный ход. Машина буксира застучала, по-кошачьи мяукнула сирена — и люди в воде разом рванулись к грузной посудине, всем телом выталкивая ее к поверхности озера.

Я видел сине-багровые, надсаживающиеся лица, разинутые рты, вздутые вены, узловатые веревки жил на тощих шеях. „Ах-ха-а, ах-ха-а!..“ — эхом отдавался их звериный вопль в толпе тех, кто остался в ложбине и счастливо избежал ледяной купели, но баржа все еще прочно сидела на грунте.

Снег повалил так густо, что на какое-то время и баржа, и буксир, и головы среди беснующейся зыби, покрытые снежной коростой, скрылись из виду. Из мглы доносились короткие всхлипы сирены — буксир отрабатывал назад, готовясь к новой попытке.

Все повторилось — с той разницей, что на этот раз баржа стронулась и неохотно поползла вслед за буксиром, скрежеща днищем по отмели. Слитный крик облегчения вырвался из сотни глоток.

К этому времени снег прекратился, прояснело, и ветер, словно подчиняясь команде с берега, стих. Толпа голых устремилась на сушу, но уже на бегу их остановил одиночный выстрел в воздух.

Стрелял конвоир. Люди застыли в недоумении, не решаясь выйти из воды.

— Эй, кто там! — гаркнул Ершов, отряхивая ворот полушубка. — Жмура подберите!

На том месте, где только что стояла баржа, покачивалась, белея на утихающей зыби, чья-то спина. Лица не видать: голова под водой, только торчащие лопатки.

Буксир по широкой дуге заводил вторую баржу к причалу.

Трое вернулись. Двое подхватили тело под локти, третий взялся за ноги — и так, не поднимая из воды, поволокли к берегу. Там его перевернули навзничь и уложили в узкой выемке между камней, забитой свежевыпавшим снегом.

Теперь я мог видеть синее, очень спокойное лицо, обросшее клочковатой ржавой щетиной. С отросших волос все еще текло, снег под затылком таял. Лицо было мучительно знакомое.

Первый отряд торопливо напяливал робу, не глядя на покойника.

— Нарядчик у них кто? — спросил Ершов.

— Заключенный Шуст, товарищ лейтенант, — отрапортовал рыжий стрелок.

— Нехай доложит. — Он с досадой обернулся к старшему офицеру. — Этого нам еще не хватало!

— Давай-давай, — ухмыльнулся тот, поводя носом. — Акт лепи. Согласно установленного образца.

— Михаил Родионыч, может, ну его на хер собачий? Спишем потом, как остальных, — по протоколу.

— Думай, что мелешь. Труп я куда, по-твоему, дену? В карман?

— А вон, — лейтенант кивнул в сторону озера. — Там их на дне как дров. Компания в самый раз. Или на баржу.

— Должностное преступление. Подлог. И ты, Ершов, меня, капитана госбезопасности, на него толкаешь. Так где там у тебя этот, как его?..

Нарядчик уже спешил, спотыкаясь и размахивая руками. Телогрейка его была надета прямо на голое, мокрое еще тело, левая нога в хлюпающем кирзовом ботинке. Вместо правого по снегу волочилась недоверченная портянка.

— Гражданин начальник, согласно вашего распоряжения…

Я вздрогнул. Голос этот невозможно было спутать ни с каким другим. Десятки раз он язвительно и гневно гремел с трибун всевозможных совещаний и конференций. Я не поверил глазам: передо мной стоял Иван Шуст, собственной персоной. Прозаик, литературный критик, общественный деятель, член партии с двадцать четвертого — если верить анкете.

— Заткнись, — капитан поморщился и ткнул пальцем в сторону покойника. — Кто таков?

— Заключенный Филиппенко, Андрей Любомирович, — отрапортовал Шуст, ознобно стуча зубами и заглядывая в глаза офицеру. — Постановлением Особого совещания при НКВД от девятого-десятого-тридцать седьмого к пяти годам. Ка-эр, тэ-дэ, тэ-ша. Острая сердечная недостаточность, надо полагать.

— Тебя не спрашивают, острая или тупая, — оборвал капитан. — На вопросы отвечай! Люди у тебя все на месте, кроме покойника?

Тогда я еще понятия не имел, что означают все эти аббревиатуры. Да и никто не имел. Шуст скороговоркой назвал и дату, но я решил, что ослышался. Позже она все-таки всплыла у меня в голове, но я по-прежнему не верил, не осмеливался поверить.

А на снегу между обомшелыми камнями лежал мертвый Андрей Филиппенко. Филиппок, как мы его звали между собой. С которым спорили, грызлись, пили красное вино и никогда — водку, ездили на дачу и таскались от Донбасса до Бурят-Монголии в писательских агитбригадах. И в конце концов разошлись по всем статьям.

— Так точно. Сто шесть по списку, сто пять на месте.

— Врешь, падла, — усмехнулся капитан. — Когда ж ты считал, если у тебя один ботинок на ноге?

Шуст попятился, озираясь, будто ждал удара. Но офицер уже перестал его замечать.

— Лариошин! — скомандовал он. — На контроль!

Рыжий стрелок затрусил вдоль берега к камням. Заполненная людьми лощина притихла в ожидании. Стрелок подобрал полы шинели и наклонился над телом. Затем поднял карабин, дернул затвор и, присев на корточки, приставил ствол к голове покойного.

Выстрел снес верхушку черепа. Кровавое месиво выплеснулось на мох.

Конвойный поднялся, и в ту же минуту от толпы отделилась рослая фигура. Человек с пегой, словно овечьими ножницами обкромсанной бородой, прихрамывая и опираясь на палку, шел прямо на рыжего.

— Назад! — отрывисто пролаял стрелок. — Стоять! Открываю огонь без предупреждения!

— Давай, открывай, — равнодушно отозвался заключенный, продолжая идти. — Чего ж не открываешь?

Рыжий схватился за карабин. Заключенный сделал пару шагов и остановился у жалкой кучки тряпья — остатков одежды покойного. Сапоги и ватник кто-то уже успел оттуда позаимствовать. Подцепив палкой рваную нательную рубаху, он встряхнул ее, оглядел и сунул подмышку.

— Круть-верть, а под черепушкой смерть… — он неожиданно хохотнул и обернулся к конвойному. Темный с проседью клок волос упал на высокий, будто вылепленный из чистого воска лоб. — Пусти, начальник. Я ему лицо прикрою.

Я не поверил ушам. „Круть-верть…“ Реплика из давней, еще середины двадцатых, эксцентричной одноактной пьески, которую Сабруку не дали поставить ни в Клеве, ни в Харькове. Всего пару дней назад мы с ним обсуждали речь Чубаря на собрании творческой интеллигенции. Сабрук с блеском изображал дубиноголового председателя РНК. Много смеялись. А сейчас эти бархатные, „гипнотические“, как утверждали поголовно влюбленные в него дамы-театралки, глаза смотрели без всякого выражения. От знаменитой тонкой улыбки — углом полных губ, левой бровью, ямкой на коротко срезанном твердом подбородке — не осталось ни следа. Нижнюю часть лица скрывала клочковатая пегая борода.

Конвойный замешкался. Ствол карабина дрогнул. Наконец он опустил оружие и отступил в сторону, делая вид, что озабочен сальным пятном на шинельном сукне.

Оба офицера уже находились на причале, но происходящее не осталось незамеченным.

— Лариошин! — донеслось издали по ветру. — Кончай цирк шапито! Что там у тебя этот комик делает?

Сабрук уже стоял на коленях рядом с мертвым телом. Затрещала ткань, разрываемая по шву. Подавшись вперед, он набросил на лицо Андрея, вернее на то, что от него осталось, лоскут бязи и заботливо подоткнул, чтобы первый же порыв ветра с озера его не унес.

Потом поднялся, пошарил в камнях, отыскивая палку, выпрямился и неторопливо поклонился бурым пятнам, расплывающимся на ткани, сизому мху, окровавленному снегу и стертым до мяса тонкокожим ступням мертвеца, так и не успевшим привыкнуть к грубой, как наждак, казенной обуви.

Пока он возвращался к остальным, я спросил себя: в чем смысл? Почему все они здесь — и Андрей, и Сабрук, и даже Шуст? Что случилось? Неужели так выглядят последствия того безумия, с которым мы пытались бороться и в конечном счете проиграли? И почему вся эта огромная толпа подчиняется приказам кучки охранников, которых, не считая начальства, не наберется и десятка? Ведь их так много — они могли бы в два счета смять и разоружить конвой!

Не стоило ждать, что мне подскажут ответ. Тем более, что в голову пришла еще одна мысль — и с этого момента я уже не мог от нее отделаться. Подтвердить ее или опровергнуть мне не удавалось — мое бестелесное присутствие здесь не зависело от меня, и я видел только то, что мне считали нужным предъявить. Я попробовал усилием воли изменить, так сказать, ракурс и приблизиться к толпе заключенных, но ничего не вышло. Оставалось ждать, когда начнется погрузка на баржи.

Однако ожидание затягивалось: лейтенант Ершов, не ладивший с грамотой, дважды переписывал какую-то бумажку, затем в монастырь был отправлен посыльный за похоронной командой, труп убрали с берега, и только после этого началась поименная сверка этапа и погрузка. Сверху сыпалась мокрая крупа, и Ершову, выкликавшему заключенных, приходилось фуражкой прикрывать списки. Машинописные листки размокали на глазах.

Я находился рядом с начальством, когда капитан Миронов полез в планшет, извлек оттуда некий документ, быстро, явно не впервые, пробежал глазами и скептически хмыкнул. Затем спрятал обратно и стал ждать, нетерпеливо прищелкивая пальцами.

Этот сухой кастаньетный щелчок, раздававшийся после каждой произнесенной лейтенантом фамилии, я запомнил. Как запомнил с одного взгляда через плечо, перекрещенное портупеей, содержание документа.

Вот что там значилось.

Те, кого вызвали, снова строились в пятерки. Конвойный давал команду: „Бегом!“ — и они устремлялись к баржам, старясь быстрее оказаться в трюме, где, по крайней мере, не дуло. Ни один не подозревал, что их ждет на другом берегу.

Все остальное время я провел, до рези в глазах вглядываясь в сотни лиц, проходящих передо мной. Старых, не очень, совсем молодых. Еще два-три показались мне знакомыми.

Хотя на самом деле меня интересовало только одно. Мое собственное. Его я искал в толпе. Нетрудно сосчитать — прошло восемь лет с той минуты, как я опустился на скамью на Первом городском. И другой судьбы у меня быть не могло, хотя Мальчик заверил, что к моей персональной реальности это не относится.

В общем, теперь я знаю, как чувствует себя человек, у которого много раз подряд останавливается сердце.

Начало смеркаться, когда буксир принял на крюк караван из двух перегруженных, осевших по кромки бортов барж и начал медленно отдаляться от берега. Мало-помалу он скрылся во мгле, зависшей над озером, и лишь топовый огонь на мачте выдавал его местоположение. Над Святыми воротами и на втором ярусе надвратной церкви, где расхаживал часовой и располагалось пулеметное гнездо, вспыхнули прожектора.

Тысяча сто пятнадцать. Расстрельный этап.

Должен повиниться: я испытывал почти животное облегчение. Меня с ними не было. Но откуда-то я знал, что это только начало и убийствам не будет конца.

И не потому что мы стали врагами друг другу. Мы ими были всегда. Просто исполнился срок».

Запертая дверь ее комнаты вздрогнула и затряслась. Снаружи посыпались частые удары. Леся вскочила, захлопнула тетрадь, сунула ее на самое дно чемодана и пошла открывать.

На пороге стояла мать. Лицо ее было искажено от гнева.

— Ты оглохла? Что ты себе позволяешь? Я падаю с ног, в доме люди, а ты исчезаешь и запираешься… Что это? — Тамара сунулась к чемоданчику.

— Не трогай!

— Как тебя понимать?

— Не трогай, и все. Тебя это не касается… — Леся с силой надавила на фибровую крышку. — То, что здесь находится, принадлежит только мне.

— Неужели? — Тамара криво усмехнулась, однако не сдвинулась с места. — Кажется, я догадываюсь, что там… Ты, идиотка, хранила его бумаги? А я-то ломаю голову, о каком архиве Хорунжего меня спрашивают… Мне-то он не оставил ни строчки…

— И правильно сделал. Ты бы все равно побежала с этим в ГПУ.

— Не клевещи на меня, Леся. Петр был мне мужем и соратником.

— Мама, прекрати, — Олеся поморщилась. — Хотя бы сегодня не нужно врать.

Она потянулась, чтобы запереть замок, но Тамара опередила дочь. Оттолкнув Лесю, женщина рванула чемоданчик к себе и вцепилась в первую же папку, лежавшую сверху. Она закусила губу, и ее безумный взгляд пополз по неровным рукописным строчкам. Олеся ждала не дыша.

— Бред какой-то, — наконец проговорила Тамара. — Это следует немедленно уничтожить.

— Нет! И не надейся — все равно не позволю. А сейчас выйди, пожалуйста, из моей комнаты, — улучив момент, Леся выхватила листки у матери, трясущимися руками заперла чемодан, а ключ сунула в карман жакета.

— И не подумаю! — воскликнула Тамара. Голос ее взлетел вверх. — Может, хочешь со мной подраться? Не советую. А командовать будешь своим Никитой — он, кстати, ушел еще час назад… Немедленно отдай ключ!

— Нет.

— Ладно. Тогда возьми и сожги этот хлам собственноручно… Ты разве не понимаешь, какой опасности подвергаешь всю нашу семью? Тебе что, не известно, что Петр рассорился со всеми, даже с теми, кто к нему благоволил, что он предал дело партии, связался с врагами… — глаза Тамары внезапно наполнились слезами. — А потом окончательно запутался… и вот чем все закончилось. И после этого потерять еще и тебя!

— Я сказала: нет! — Олеся покачала головой, но все же шагнула к матери и взяла ее за руку. — Не кричи — тебя слышно даже наверху. И успокойся. Я все надежно спрячу. Отвезу в Полтаву, к бабушке, — она точно не будет возражать. Уеду вместе с ней, завтра же, и останусь там на несколько дней. Кто может знать, что у меня в чемодане? Ты должна понять: если мы не сделаем этого, он умрет еще раз. И ничего, ничего не останется. Ты этого добиваешься? За что ты его так ненавидишь?

— Я требую единственного: чтобы все было уничтожено. Мне безразлично, где и как ты это сделаешь. — Тамара вырвала руку и машинально вытерла ее о свое черное платье. На Лесю она больше не смотрела. — Ты… ты окончательно распустилась! А Петр еще тебя защищал…

— Замолчи! — Олеся сжала кулаки. — Будет так, как ты хочешь. А теперь уйди, пожалуйста…

Когда мать вышла, она погасила свет и долго стояла у темного окна. Пока в доме все не стихло. Потом сунула в карман вязаного жакета еще одни ключи — общие, взяла чемоданчик, заперла свою комнату — и тут же столкнулась в коридоре с матерью. Тамара появилась из ванной комнаты в халате, лицо распухшее, отечное, проволочные кудряшки в папильотках.

— Куда ты собралась? — подозрительно спросила она.

— О Господи, — сказала Леся. — Не буду же я жечь кучу бумаги на керосинке! Снесу в подвал, там гора бумажного хлама…

— Оставь до утра.

— Утром я могу и передумать…

Это было Тамаре понятно — она знала характер дочери. Но идея похоронить архив среди мусора в подвале показалась ей не такой уж плохой. Подвал дома был разделен на чуланчики по квартирам, кроме того, жильцы сносили туда сломанные вещи, старую мебель, изувеченные детские игрушки, газеты и прочий мусор. Раз в месяц, по заявке домового комитета, коммунальная служба вывозила все на городскую свалку и сжигала.

Едва справляясь с нервной зевотой, она проговорила:

— Там полно крыс. Возьми фонарь.

— Уже, — сказала Олеся, хотя ни в какой подвал и не собиралась. — Тебе нужно отдохнуть, мама. Завтра я уеду в Полтаву.

— Пожалуй, — вздохнула Тамара. — У меня больше ни на что нету сил… Я закрою за тобой…

Когда входная дверь захлопнулась, Олеся спустилась на несколько ступеней, прислонилась к стене и стала терпеливо ждать. Скоро мать уснет. Потом нужно бесшумно проникнуть в дом и очень быстро проделать то, что было ею задумано. Она знала, что на службу Тамара уйдет рано, остальное — проще простого: уже к вечеру она будет в Полтаве. То, что оставил Петр, окажется в безопасности.

Подъезды и лестницы сегодня словно преследовали ее.

Неожиданно щелкнул замок в двери Светличных. Дверь приоткрылась. Олеся едва справилась с желанием помчаться вниз, но выглянувшая из прихожей Майя уже заметила ее. На лице соседки отразилось удивление. Девушка молча приложила ладонь к губам, и Майя, так же беззвучно, поманила ее к себе движением руки, между пальцев которой была зажата дымящаяся папироса.

Когда Олеся приблизилась, соседка полушепотом спросила:

— Что случилось?

— Можно я немного посижу у вас, тетя Майя?

— Входи! — Майя быстро заглянула через перила в пролет и тут же вернулась.

Просторная квартира, где Олеся бывала не раз, встретила ее глухой тишиной. В прихожей и коридоре было темно. На стене, рядом с электрощитком, висел велосипед Мити Светличного — старый-престарый «Данлоп», под ним — громадный сундук из тех, на которых когда-то спала прислуга. Сундук принадлежал Юлианову.

Они прошли в кухню, где горела лампочка под колпачком из цветной бумаги и была распахнута форточка.

— Я Дмитрия жду, — сказала Майя, со вздохом опускаясь на табурет. — Тяжелый день сегодня. Как у вас, Леся? Что мама?

— А где Митя?

— Днем сказал, что идет в мастерскую… Но что-то мне не по себе. Обычно он предупреждает, когда собирается там заночевать.

— А Павел Сергеевич уже вернулся? Не спит? — Олеся кивнула в сторону комнаты Юлианова. Она продолжала стоять, прислонившись к косяку и не выпуская из рук чемоданчик. — Я хочу с ним поговорить. Ведь они с… с моим отчимом вместе собирались в эту командировку. Может, хотя бы он знает, что на самом деле произошло?

Майя коротко, исподлобья, взглянула на девушку и потянулась за новой папиросой. Взгляд был чужой, недобрый, словно смотрел совсем другой человек.

— Садись. Выпьешь чаю?

— Да что вы все со своим чаем!.. — вспыхнула Олеся и вдруг смутилась. — Простите, Майя Алексеевна, мама меня совсем задергала. Не знаю, чего она добивается.

— Ее можно понять. Тамара, очевидно, в полной растерянности и отчаянии.

— Вы ее не знаете, тетя Майя. Кто-кто, а она у нас из нержавеющей стали.

— Возможно… Я тоже когда-то пережила смерть мужа. Это тяжело.

— Наверно, я все-таки пойду, — проговорила Леся. — Не хочу я обсуждать ее переживания…

— Погоди! Тамара ничего не говорила тебе о Юлианове?

— Нет. Да она и Хорунжего завтра забудет. Будто взяла и вычеркнула его из памяти.

— Значит, ты ничего не знаешь? Павел арестован. Прямо здесь, в этом доме. За сутки до смерти твоего отчима. Ты разве не заметила, что дверь его комнаты опечатана?

— В прихожей… темно. Господи, что ж это происходит? — задохнулась Леся.

— Взяли ночью, перерыли весь дом… Утром я к вам зашла — твоей матери уже не было, ты спала, и мы с Петром коротко переговорили… Я сообщила о том, что случилось, потом речь была о тебе. А вечером Хорунжий уехал — один, без спутников.

— В последнее время мне стало казаться, что Петр Георгиевич меня избегает, — задумчиво проговорила Олеся. — Мы почти не виделись до его отъезда. Когда я проснулась, он был у себя в кабинете, совершенно точно. Я постучала — никто не отозвался, хотя дверь была заперта изнутри. А я опаздывала, мне нужно было бежать, и вот — не успела проститься… Он что-нибудь говорил вам?

— Просил позаботиться о тебе, если с ним что-то случится. Ты же знаешь — мы с Петром знакомы с незапамятных времен. Они с моим покойным мужем и Павлом вместе начинали, сразу после того, как ушли деникинцы. Здесь была сплошная разруха, а деятели из местных советов умели только одно — ставить к стенке. Да тебе это и без меня известно. На Тамару Петр не рассчитывал.

— Причем тут Тамара? И как, Майя Алексеевна, вы можете обо мне позаботиться? Вернуть Хорунжего? Утешить? Ведь вы ничего не знаете!..

— Тише, девочка, успокойся. Нужно быть сильной, — Майя потянулась через стол, звякнула опрокинутая чашка; нетвердой рукой он взяла холодную ладонь Олеси и сжала. — Посмотри на меня. Не кричи и выслушай. Ты должна выйти замуж за Никиту Орлова и уехать с ним. Туда, откуда он родом. Ты еще молодая и можешь себя спасти.

— Он так сказал? — Олеся отшатнулась. — И это все? Но я не люблю Никиту!

— Неужели ты думаешь, что сейчас это имеет значение? Ты разве не видишь, что происходит? Надеешься, что сможешь, как раньше, легко просыпаться по утрам, смеяться, свободно дышать? Любить?

— Да, да! А как же иначе жить?

— Я тоже когда-то так думала, — Майя чиркнула спичкой и склонилась к огню. — До тех пор, пока Павел… знаешь, они не позволили мне даже притронуться к нему, коснуться плеча, обнять… Мне, Олеся, терять больше нечего. У меня нет детей, мой брат — взрослый человек. Все, что я могу, — обивать пороги на Совнаркомовской и надеяться, что это ошибка и его освободят. Говорят, так бывает.

— Вот, — с горечью проговорила Олеся, — вы, Майя Алексеевна, хотя бы можете верить в чудо. А мне и этого не осталось…

Щелкнул замок входной двери, и обе одновременно обернулись. На пороге кухни стоял Митя Светличный.

— Приветик, — хмуро произнес он, оглядывая кухню. — C'est moi. Ну и вечерок нынче выдался… Майечка, завари чайку, пожалуйста. И покрепче…

Светличная поднялась, чтобы поставить чайник. Уже стоя у плиты, сухо спросила через плечо:

— Где ты бродишь, Дмитрий? Нельзя меня так пугать.

— Извини, сестричка, — Митя бодрился, однако даже Олеся заметила, каким землистым и напряженным было его лицо. — Свалились на голову Фрося Булавина со своим ухажером — прямо из ресторана. Едва выпроводил. А ты-то чего? — он наклонился к Лесе и чмокнул в мокрую от слез щеку. Девушка услышала слабый запах спиртного.

С Дмитрием Олеся подружилась еще в ту пору, когда дом только заселялся. Хорунжий по-детски радовался: вышло так, что Павел будет жить напротив, на одной с ними площадке. В соседней большой квартире ему достались две из четырех комнат, а остальные — Светличным. С тех пор, как Майя овдовела, Юлианов взялся ее опекать, но никакая это была не опека, а давняя и тайная привязанность. Тамаре соседство не нравилось — там был «проходной двор», как она выражалась, но к Майе относилась по-особому из уважения к ее покойному мужу, которого в прошлом знала по партийной работе.

Дом Светличных и Юлианова был открыт для всех, кто нуждался в еде, ночлеге, перехватить деньжат до гонорара или получки, и не было ничего удивительного в том, что Юлианов иной раз сбегал от шума к Хорунжим на день-другой, а Леся, случалось, обнаруживала у себя в кухне кого-нибудь из приятелей Дмитрия спящим на продавленной кушетке. Однако в последнее время заведенный порядок изменился: Дмитрию удалось получить мастерскую на Чернышевской, а Майя стала работать литературным редактором в журнале Филиппенко. Однако в помощи Светличные по-прежнему никому не отказывали.

Художником Дмитрий оказался так себе, сам знал об этом, однако менять профессию и образ жизни не собирался. Невысокий, сероглазый, очень подвижный — и этим похожий на старшую сестру, он носил черный берет, курил трубку и без конца простужался. Однажды он пожаловался Олесе, что женщины его с удивительным постоянством бросают, на что она в шутку посоветовала: «Заведи бороду. Ты и с трубкой выглядишь подростком, а кому охота с таким возиться?» Митя принял совет всерьез, отрастил жидкую веласкесовскую бородку и усы, на которые Юлианов не мог смотреть без смеха, утверждая, что тот стал похож на дьячка, отставленного из клира за пьянство и сквернословие. Тем не менее Митя вскоре объявил, что осенью женится, но свою избранницу до сих пор никому не предъявлял.

— Зачем они приходили? — спросила Майя, ставя перед братом чай.

— Кто?

— Шуст и Булавина. Ладно, пусть Фрося твоя приятельница, а этот тип? Ты же его не жалуешь, так?

— А куда им идти? Не потащит же ее Иван в свою съемную каморку, где он творит свои бессмертные опусы, или домой на окраину, к куче родичей. Он ведь о чем мечтает? Ему подавай писательский дом. Вот выкинут отсюда всех затаившихся врагов партии и народа, террористов-националистов, и станешь ты, Олеся, соседкой Ванечки Шуста…

Майя сделала предостерегающий жест, однако Дмитрий только отмахнулся.

— Хорошо, — с ухмылкой продолжал он, — допустим, я никудышний график. И обложки мои идут только благодаря Филиппенко, который, дорогая моя сестрица, к тебе неровно дышит. Но я же не строчу доносы, никого не топлю, не бегаю в партком. А вдобавок дуру эту, Фроську, то и дело вытаскиваю из неприятностей — и только потому, что по молодости вертелся в одной с ней компании, а по глупости, уж простите, однократно совершил с нею половой акт… Чего ты хмуришься, Майя? Когда-то она была вполне симпатичной барышней, сестрой порядочного человека, выросла в провинциальной культурной семье… Потом случайный тиф, родители умерли, а Фроська выжила, выкарабкалась, и Булавин, вечно занятый, перевез ее к себе. Неполадки с ее психикой первым заметил Юлианов — она тогда уже поступила в медицинский. И то сказать — он ведь дока в этих делах…

— Александру Игнатьевичу досталось, — перебила Светличная брата. — И довольно об этом, Митя, прошу тебя.

— В общем, я эту парочку выставил из мастерской. Не без усилий.

— И правильно сделал, — сказала Майя, поднимаясь с места. — Нам нужно устроить Олесю. Она должна хоть немного поспать.

— Нет-нет, я уже ухожу, — Леся схватилась за чемоданчик. — Спасибо вам. Майя Алексеевна, у вас не найдется взаймы какой-нибудь сумки или баула? Всего на несколько дней — съездить в Полтаву к бабушке. Спокойной ночи, Митя.

— Идем посмотрим. Может, что-нибудь и подойдет…

Дмитрий проводил обеих рассеянным взглядом и уткнулся в стакан.

Сестра вернулась одна и первым делом заявила, что у него язык без костей и при девушке, которой и без того тяжело, надо бы вести себя сдержанней. В голосе ее звучал упрек.

Он дернул плечом и принялся выколачивать трубку о край раковины.

— А о чем, по-твоему, я должен был говорить? О том, что едва смог дослушать эту поганую брехню на похоронах Лесиного отчима? Или о том, что город стал похож на мертвецкую, а в мастерской у меня сырость и грязища по колено? О том, что творится в деревнях, или о том, что Хорунжий подал ясный сигнал — все обречены? Может, ты хотела услышать, что моя так называемая невеста меня бросила, потому что после ареста Павла ее родители обмочились и потребовали, чтобы она немедленно прекратила всякие отношения со мной? Они, видите ли, всей семьей отбывают в Мариуполь к дальней родне на неопределенное время. Глава семейства уже подал в отставку — по состоянию здоровья, и она принята. Скажи — ну кому это может быть интересно?..

На пороге стоял Ярослав Сабрук.

— Дожили, — пробормотал он, протягивая Юлии дрожащую руку. Голос, низкий, обворожительный, тоже подрагивал и не слушался. — Черный день, а вокруг — пустыня. Жена со своими поклонниками хороводится, ей и дела нет, в театре ни пса… Ты уж прости, что без звонка, как варяги.

Она посторонилась, чтобы впустить нежданного гостя, когда из-за плеча режиссера на нее бешено сверкнули желтые глаза Михася Лохматого. И он здесь!

Вот тогда-то и началось…

Об этом тяжелом, мучительно памятном дне, который продолжился безобразным скандалом, учиненным Михасем, а закончился размолвкой с мужем, Юлия Рубчинская рассказала сестре, сутки спустя приехавшей из Парижа повидать родителей.

Случай был особый, и Юлия получила разрешение остаться на ночь у своих. Уложив Сониного двухгодовалого Макса, сестры устроились в полутемной гостиной на зачехленном диванчике. Анна Петровна, без сил от слез, волнений и бесконечных разговоров вперебивку, сразу же после ужина ушла в спальню.

Настоящая фамилия Михася была Соснюра. Псевдоним Лохматый появился на обложке его первого поэтического сборника. Давным-давно он числился студентом юридического факультета, потом все бросил, надолго исчез и объявился в городе только в двадцать третьем. Об этом периоде своей биографии он предпочитал не распространяться. Семья Михася — отец, мать, тетка и две старшие сестры с мужьями — уехали сразу после революции. Дом был конфискован и битком набит чужими людьми, и ему пришлось поселиться в пустовавшей пристройке, где раньше хранили уголь. Там он и прижился.

Михась никого не искал, тем более, что с отцом, в прошлом присяжным поверенным, коллегой Дмитрия Львовича, порвал все отношения еще до своего исчезновения. Казалось, ему никто не нужен, ни до кого ему нет дела, но к Юлии, которую он знал с детства, Лохматый питал симпатию. Правда, с тех пор, как она вышла замуж, перестал здороваться и отворачивался при встречах. Году в двадцать пятом, кажется, он принес ей в подарок тощую серую книжицу; стихи под обложкой оказались отличные — с безуминкой, неожиданно свежие, безусловно талантливые, — и Юлия только отмахивалась, слыша от общих знакомых, что Михась беспробудно пьянствует и вот-вот погибнет. Окончательно пропасть поэту Лохматому не дал Петр Хорунжий…

— Было обидно, — жаловалась Юлия. — Я, Соня, давно смирилась со страхом, презрением, косыми взглядами, даже с плевками за спиной. Будто один Балий исчадие ада, а вокруг порхают белоснежные ангелы. Без изъяна и порока. Но вчера Михась с цепи сорвался. Только и сыпалось: «В геенну, анафема!.. Все вы взвешены и найдены легкими…» — и прочее в таком же роде. У него библейский период, начитался пророков. Но когда он накинулся на отца с обвинениями в пособничестве содомской власти, я не стерпела.

— Лохматый не в себе, ему простительно. Пьющий все равно что больной, — вздохнула сестра.

— Да почему простительно? — возмутилась Юлия. — Почему? Сабруку шагу ступить не дают, на корню режут все, за что он ни возьмется, и ничего, ни-че-го не прощают с тех пор, как он поддержал Хорунжего в той писательской сваре! Почему все винят своих же собратьев — писатели, художники, музыканты, профессора, инженеры, юристы? Я, Соня, не понимаю единственного: за что они ненавидят друг друга? Будто и в самом деле дьявол орудует: смотри — только начнет человек стоящее дело, книгу, картину, да просто совершит достойный поступок, и тут же — потеря работы, средств существования, шельмование, арест. Все откладывается на много лет, если не навеки. Адская чехарда: муки, болезни, несчастья как из рога изобилия, потеря близких, смерть…

— Успокойся, дорогая моя!

— Не успокоюсь! С кем мне еще поговорить… Вся грязь всплыла на поверхность и бурлит, пенится, пользуется малейшей возможностью, чтобы зацепиться, закрепиться, приспособиться… А Балий… Ну, взял он меня. Загнал в угол и взял. Что мне оставалось? И Михась в присутствии наших несчастных родителей, за столом, накрытым из последнего, швыряет мне в лицо: «Отечески и в последний раз разъясняю: ты, Юлька, спуталась с главным бандитом. Мой старикан, умник, его нутро разглядел еще в те времена, когда твой Балий киевской чекой заправлял, и как только его сюда перевели, дал деру вместе со всем семейством…» Отец поднялся и молча ушел к себе, мама едва не разрыдалась, а я после всего этого — ты не поверишь — отправилась вместе с этими двумя… Нет, не хочу об этом, — Юлия попыталась выдавить из себя усмешку. — Как поживает твой Филипп?

— В той же поре. Борец за всемирную справедливость. Рвался сюда, но в посольстве дали понять, что по эту сторону границы его не ждут. Или наоборот — ждут с нетерпением. Европа тоже свихнулась, повсюду тревожно. Будто мир накренился да так и застыл. А с Филиппом у нас в последнее время разногласия. Невозможно без конца слушать весь этот бред. Его восхищение Сталиным, презрение к старым эмигрантам, попытки вернуться в Москву, строить демократический социализм… Я этого не понимаю… Скажи, неужели за все эти годы от Олега не было никаких известий?

— Ничего, Соня.

— А Рона? — вдруг оживилась сестра. — Вот с кем бы хотелось повидаться! В Париже по ночам, когда малыш уже спит, а Филипп где-то пропадает, я без конца вспоминаю нашу с ней юность. Здорова ли ее мама? Они живут все там же? С того времени, как мы уехали, я всего однажды видела Рону — каких-то две-три минуты, в Берлине, на Центральном вокзале. Мы с Филиппом спешили на поезд, а они с отцом только что прибыли варшавским экспрессом… Пять минут слез, только и успели обменяться адресами, но она на мои письма ни разу не ответила.

— Будь осторожнее с письмами, Соня. И сейчас, и впредь. В тот год Рона познакомилась с немцем, сотрудником консульства. Потом они поженились, и он увез ее с собой. Звали его Дейч Геккен. Через год Рона вернулась — примерно как ты, погостить. Тут их всех и арестовали — отца, мать и дочь. По делу буржуазно-националистической профессуры. Рону отправили в Киев — основное следствие велось там — и поставили перед выбором: или она расторгает брак и остается тут, или сдает паспорт СССР и едет в Германию, но на неких условиях… Одним словом, пытались вербовать. Шпионить она отказалась. Вернулась в Харьков и дождалась освобождения родителей. Больше я ничего не знаю. Мне категорически запрещено встречаться с кем-либо из их семьи. Один Митя Светличный время от времени с ней видится. Говорит: все такая же — шальная и прекрасная. Ну, с Мити взятки гладки, он бог знает с каких времен по ней сохнет. Как и наш с тобой брат когда-то.

— Ты можешь устроить мне встречу с ней? Я… должно быть, это невероятно сложно… но мне… Прошу тебя!

Она поймала взгляд сестры — в нем было нечто большее, чем просьба, и смутилась.

— Я попробую. Если, конечно, что-нибудь выйдет…

Юлия не упомянула, что о судьбе Роны ей известно от мужа. И о Казимире в этот вечер не было произнесено ни слова. Не решилась. Даже сестре, самой родной, — с детства никого ближе, чем Соня, у нее не было.

И себе Юлия не смогла бы объяснить, почему в тот вечер, вытолкав Михася на лестницу и наскоро побросав в раковину посуду, не заперла дверь за гостями, а бросилась лихорадочно искать сумочку. Сбежала по лестнице к подъезду — и застыла.

Оба еще были здесь. Сабрук курил, мрачно косясь на темное небо, а Лохматый, описывая вокруг него круги, говорил без умолку. Голос его то взлетал, то падал до зловещего шепота. Заметив Юлю, он осекся на полуслове и ядовито поинтересовался: «Что, мадам? К супругу, под крылышко?»

Ярослав осек: «Оговтайся, дурню!» — и внимательно посмотрел на нее. «Хочешь с нами, Юля? Мы к Валеру… тут рядом…» Михась открыл рот, чтобы запротестовать. «Хочу!» — сказала она с вызовом.

Мастерская Казимира оказалась в двух трамвайных остановках, но шли пешком, чтобы проветрить Лохматого. Тот угомонился и вел себя сносно, хотя время от времени пытался обнять Юлию — надо думать, в знак перемирия. Улицы были почти пустые, вечерний ветер гонял во дворах мелкий мусор. Сабрук где-то забыл шляпу, отмалчивался по пути, седеющая прядь упала на лоб, руки в карманах долгополого пальто. Присмирев, Михась поймал ритм и начал бубнить под нос: «Хто може розлучити нас з тобою? Холодною осiнньою водою вже змили голову надiï лiтнi… — Она вслушалась — стихи были незнакомые. — …Скрипаль маленький гратиме до скону, не перепрошуючи…»

Потом они оказались там, куда Юлия позже прибегала тайком, с прыгающим сердцем, вся в ледяном ознобе. Дверь полуподвальной мастерской в особняке, где раньше располагалось какое-то учреждение, закрытое на ремонт, никогда не запиралась, к ней вели стертые деревянные ступени. Внизу — земляной пол, плесень на облезлой штукатурке. Чтобы не задохнуться от волнения, Юлия опустила глаза и стала считать, пока спускалась. Ступеней было девять.

За дверью оказалось логово Казимира Валера — просторное, сухое и ярко освещенное, прокуренное и битком набитое какими-то полузнакомыми людьми. Никакой живописи и близко не было видно. Юлия зажмурилась, остановилась на пороге, и хозяин тут же нетвердо шагнул ей навстречу.

— О! А я чекав на вас! — усмехнулся он половиной лица. — Невже злякалися, панi?

— Hi, — произнесла она, чувствуя, как подгибаются колени.

И все — Казимир отвернулся, словно потерял к ней всякий интерес. Кто-то позвал его, и Юлия осталась одна. Как побирушка с протянутой рукой. Тут снова пришел на помощь Ярослав. «Давай-ка винца, милая, — он слегка подтолкнул ее, ободряя. — И не стесняйся — здесь все свои… Марьяны нет, она этих сборищ не терпит…»

Только потом, по одной этой фразе, Юлия догадалась, что Сабрук понял все и сразу. Догадалась она и о том, что среди тех, кто болтался в мастерской, чесал языком и опрокидывал рюмку за рюмкой, был человек из ведомства ее мужа.

Дверь то и дело хлопала, гвалт стоял невероятный, одни приходили, другие исчезали не прощаясь, но она никого не запомнила, потому что не сводила глаз с Казимира. Со стаканом в руке, в этих удивительно нежных пальцах, он бродил по мастерской, задерживаясь там и тут, обменивался репликами с приятелями, мрачнел и по-прежнему не обращал на нее ни малейшего внимания. Приближался и снова ускользал.

Она незряче листала старые книги, трогала сухие бессмертники, отвечала на бессвязные речи и при этом безостановочно думала: как же он может здесь работать? В этом сумасшедшем проходном дворе? Она знала от Мити, что Казимир и живет здесь, а не с женой Марьяной в квартире на Сенной, где в мансарде у нее собственная мастерская. Значит, должно быть еще помещение — и оно обнаружилось, когда кто-то приоткрыл боковую дверь, за которой мелькнули книжные полки, объемистый шкаф темного дерева, топчан, застеленный пестрым домотканым покрывалом, письменный стол с лежащей плашмя закопченной доской старой иконы и портретом в черной раме над ним. Ни темнота на улице, ни холщовые шторы не могли скрыть, что оконные проемы до половины утоплены в землю — оттого так ярко пылали повсюду голые лампочки на шнурах, и свет без теней делал лица плоскими и невыразительными.

Позже Юлия спрашивала себя: кто из тех, что поминутно входил и выходил, сообщил мужу, что она здесь? Бессмысленный вопрос. Проще простого — в двух шагах на углу аптека, она открыта, у провизора телефон. Она и сама знала об этом от Сабрука — подумала, что стоило бы самой связаться, сказать, что задержится, но сразу же забыла о муже.

Время стало густым, вязким, и она неподвижно плавала в нем. Поход в аптеку вскоре стал казаться решительно ненужным. Как из табакерки, возник Митя Светличный, протолкался к Казимиру. Они обменялись несколькими словами вполголоса. Митя оглянулся, заметил Юлию, удивленно кивнул.

Она зачем-то пошла за ним к выходу. На улице Митя дал ей огня, и они молча покурили. Пахло сиренью, в зачахшем скверике перед особняком на скамье сном праведника спал Лохматый. На другом конце скамьи обнималась пара — длинноволосый мужчина средних лет и девушка; в кустах поскуливала дворняга. Из мастерской поднялся еще кто-то — с бутылкой вина, похожий на недокормленного белобрысого подростка. Наклонился над Михасем, потряс его за плечо и обернулся к парочке. В сумраке блеснули очки. Возвращаясь в подвал, он окинул Юлию внимательным взглядом.

Юлия снова спустилась по ступеням.

Сабрука среди сильно поредевшей публики не было видно, и она направилась прямо к Казимиру. Тот поднялся навстречу с продавленного дивана, отставив стакан с остывшим чаем. Сидевшая рядом с художником полная рыжеволосая дама в черном, чье лицо показалось Юлии смутно знакомым, нахмурилась.

— Ну как вам в моей норе? — Валер сутулился, глаза к ночи выцвели, а белки налились нездоровой краснотой.

— Я здесь уже была однажды. С Митей Светличным.

— Хоть убейте, не помню.

— Могу я прийти к вам еще раз, Казимир? В другое время.

— Зачем?

— Мне… Я хотела бы приобрести одну из ваших работ.

— Не по адресу, — отрывисто перебил он. — Этим занимается Марьяна. Зачем вам понадобилась моя мазня?

— Причем тут Марьяна? — смелея, воскликнула Юлия. — Я хочу, чтобы вы сами… выбрали!

Рассеянный взгляд остановился на ее лице. Радужки потемнели. Казимир взял ее руку, поднес к сухим теплым губам — женщина на диване не отрывала глаз от них обоих — и проговорил:

— Что там выбирать? Все ушло. Осталась чепуха. Но вы все равно заглядывайте, Юлия Дмитриевна.

Она радостно улыбнулась, кивнула и пошла к выходу из мастерской, не замечая ничего вокруг…

Юлия неторопливо брела вдоль трамвайных путей к остановке, когда позади вспыхнули фары и дважды квакнул автомобильный гудок. Она обернулась. За рулем серого «опеля» сидел муж. Дверца распахнулась, и Вячеслав Карлович кивком указал на сидение рядом с собой.

Юлия села; улыбка, все еще блуждавшая по ее лицу, растаяла.

В машине Балий угрюмо молчал. Они были в квартале от дома, когда он резко затормозил и притер «опель» к тротуару.

— Что ты творишь, Юлия? У нас с тобой была твердая договоренность: без глупостей. Никакой самодеятельности!

— Прости, Слава, — она едва не впервые назвала мужа по имени. — Не смогла предупредить. Чуть-чуть выпила, но ведь это, кажется, не запрещается?

— Запрещается встречаться со всяким сбродом. Ты понятия не имеешь, кто эти люди!

— Чем они тебе не угодили? — не выдержала она. — Говорю тебе — чистая случайность. Я не смогла отказать.

— Не смогла!.. Вечно тебя тянет к гнилью… Я звонил твоим, и мне сообщили, что ты ушла еще днем… с этим, как его… дьявол…

— Сабруком, — Юлия отодвинулась, искоса разглядывая мужа. — Чего тебе неймется, Вячеслав? Что за злоба тебя душит? Я и так постоянно под замком, тебе этого мало? Скажи: чего ты, в конце концов, от меня хочешь? — Она отвернулась к потному стеклу, с отвращением разглядывая темную площадь.

Запахло нешуточной ссорой. Балий сцепил зубы и откинулся на сиденье, чувствуя, как кожаная обивка холодит безволосую макушку. Нужно совладать с собой, иначе потом придется жалеть, что не сдержался. Он знал: Юлия может надолго запереться в своей комнате или сбежать к родителям. Придется упрашивать, унижаться, пока не оттает. Сам он не прощал никому, ей одной. Да и повода как бы не было — информатор докладывал: вела себя сдержанно, в дискуссии не вступала, разговоров по существу политического момента не поддерживала. Пара слов о живописи с неким Сохвиндером, который по их картотекам не значится. Потом зачем-то слонялась среди этой подозрительной компании, пока он битых два часа дожидался в машине.

Придется действовать по-другому, — уже успокаиваясь, решил он. Вызвать с утра Ягодного, заново проинструктировать. Ни шагу без контроля…

— Юля, — Вячеслав Карлович бережно коснулся ее плеча. — Я волновался. Ты должна понять.

— Извини… — сухо обронила она.

— В моем положении, — он слегка напрягся, не позволяя голосу стать слишком мягким, — и я, и моя семья должны быть вне подозрений. — Юлия вздрогнула под его тяжелеющей рукой. — Ни малейшей зацепки.

— У тебя, Вячеслав, сердце никогда не болело? — спросила она. — Хотя бы слегка?

— Я тебя не понимаю, — насупился Вячеслав Карлович. — Не отворачивайся, Юлия, смотри сюда! Что ты имеешь в виду?

— Ничего, — она повернулась к мужу, одновременно выскользнув из-под его руки. — Забудь. Я, кажется, извинилась. Постараюсь впредь тебя не огорчать…

— Никита, я туда не пойду… Не могу, и все. Иди сам…

Они уже были у ворот кладбища. Сумерки сгущались. Олеся, сжимая в руке букетик желтых нарциссов, расхаживала вдоль ограды, зябко поводя плечами под легкой кофточкой. Каблуки узких белых босоножек четко озвучивали каждый шаг…

Эти заграничные босоножки, подаренные в прошлом году Петром, она нашла в шкафу вскоре после ухода Юлии, села на пол в своей комнате и, прижав их к груди, тонко заскулила, как щенок с перебитой спиной. Все кончилось.

Потом она все-таки встала и побрела в кухню. Нельзя, чтобы Никита или кто угодно увидел ее такой — растрепанной, опухшей от слез, с искусанными губами, совершенно несчастной. Нужно что-то делать с собой. Жить дальше, если получится…

Она не хотела верить всему, что Петр оставил ей в наследство, но в глубине души знала — это страшная правда. Его странного дара предвидения Олеся всегда побаивалась. Даже по мелочам: вот они вдвоем зимой в городском саду на катке. «Осторожнее, — предупреждает Хорунжий, — сейчас упадешь! Возьми меня за руку, а то будет больно». Коньками он владеет намного хуже, чем Олеся. Хохоча, она легко отрывается от него, описывает дугу и плашмя растягивается на льду. «Быть дому сему пусту», — как-то за завтраком бодро объявляет Петр; Олеся влюбленно заглядывает ему в глаза, пока мать возится у плиты. «Приснилось, что ли? — мрачно оборачивается Тамара, — молчал бы уж, вещун…» — «Сегодня спал отлично, без снов, — Петр исподтишка подмигивает Лесе. — А дом простоит черт знает как долго, поселятся в нем всякие чужие люди, которым и дела не будет до тех, кто здесь когда-то обитал. И вообще ни до чего не будет дела. Так, изредка, кто-нибудь покосится на мемориальную доску: мол, с такого-то по такой-то здесь проживал выдающийся украинский поэт… Кстати, и в самом деле неплохой, если бы не…» — «Что за чушь ты мелешь? — возмущается Тамара. — Язык помелом. Меньше пить надо!» — «Ну что ты, дорогая, речь там совсем не обо мне. Меня вообще лет сорок и поминать не станут…»

Хорунжий любил подобным образом подурачиться. Но когда он, после очередной ссоры с Тамарой, выбегал из дому в ночь, полуодетый, бешеный, а Олеся пыталась его остановить, удержать, зная, что все кончится долгими днями мрачного безмолвия, Петр, отталкивая ее руки, бормотал: «Мы никогда не будем вместе, девочка моя… Никогда я не смогу тебя утешить… Дура, безмозглая дура, на что она тратит свою куцую жизнь… И не подозревает, что сама, своей рукой сведет с ней счеты…»

Леся пугалась до дрожи и отступала. Но всегда он возвращался так, будто ничего и не случилось…

Она все-таки нашла в себе силы выйти из дому. Немного прошлась по тихим улочкам, вдыхая запах осыпающейся сирени, купила у вновь появившихся в городе старух-цветочниц букетик нарциссов. Никита уже ждал, и Леся помахала ему еще издали. Крепкий, широкоплечий, надежный, он, едва заметив, поспешил навстречу. С его лица так и не сходило озабоченное выражение.

И только у кладбищенских ворот она поняла, что не сможет даже приблизиться к могиле. Гроб пуст. Петра там нет — он снова всех разыграл… Как всегда.

— Пожалуйста, я очень прошу тебя, Никита, — горячо зашептала Олеся. — Ты добрый, хороший, умный человек. Ты должен понять. Положи цветы, перекрестись — и бегом назад.

Никита озадаченно взглянул на нее, нахмурился и взял из ее рук букетик.

— Подержи-ка портфель… Ты помнишь, где это?

— Нет…

— Ладно, сам найду. Никуда не уходи, слышишь? Жди меня здесь!

Глядя ему вслед, Олеся вздохнула. Сердце щемило, и невозможно было вздохнуть полной грудью.

Несмотря на то, что щеки горели огнем, вскоре она почувствовала, что начинает замерзать. Прижав потертый Никитин портфельчик к груди, Олеся начала энергично прохаживаться вдоль ограды кладбища, считая вывалившиеся из кладки кирпичи. Подъехала машина, из ворот, шурша на ходу газетным свертком, появился грузный человек в засаленной белой фуражке, хлопнул дверцей и уехал. Там, где он ненадолго остановился, пыльной кучкой засуетились воробьи; из куста сирени высунулся костлявый, в парше, пес и, безразлично окинув взглядом воробьиную суету, скрылся. Зажглись, перемигиваясь, тусклые фонари под жестяными тарелками. Женщина в черной косынке торопливо пробежала мимо Леси к кладбищу, в руке у нее позвякивало пустое цинковое ведро. В зеленоватом вечернем небе не было ни облачка, один узкий, опрокинутый навзничь серпик старой луны.

«Холодно, хол-лодно, ну где же ты бродишь, парень?» — бормотала она, ускоряя шаги и все больше удаляясь от ворот, пока чьи-то руки внезапно не обхватили ее дрожащие плечи и не притянули к себе.

— Отведи меня домой, Никита, что-то я совсем продрогла, — жалобно попросила Олеся, прижимаясь к нему. — Ну что ты стоишь? Идем скорее!

— Там полный порядок. Я все сделал, как ты велела…

— Молчи. Потом. Не хочу ничего этого слышать. Вот твой портфель, — Олеся высвободилась и взяла Никиту под руку. — Спасибо… и не уезжай никуда сегодня. Тебе ведь не нужно возвращаться, нет? Не бросай меня, иначе я сойду с ума.

— Ты хочешь, чтобы я остался? — она вздрогнула, услышав едва скрываемую радость в его голосе: — Вот и отлично! Чайку попьем, перекусим. Ты немного отдохнешь, успокоишься…

Дома было проще.

Никита уже не держал ее за руку, не поглаживал запястье, пряча взгляд, как возбужденный подросток; в тишине комнаты до нее донесся сначала шум спускаемой воды в уборной, а затем его бодрый голос, говорящий по телефону в прихожей. Олеся разделась, накинула длинный, очень теплый полосатый халат — тоже подарок Хорунжего, запахнулась и вышла на кухню. Никита возился с чаем.

— Звонил своим, что не приеду, — он быстро взглянул на Олесю, прислонившуюся к стене. Глаза были веселые, янтарные, с прищуром. — Закрыть окно? Нет? Ну, как знаешь… Послушай, иди-ка ты пока погуляй, а я сам все приготовлю.

— Знаешь, где что лежит?

— Без вопросов.

— Хочешь выпить?

— Не отказался бы, но…

— А я хочу, — перебила она. — Дома ничего нет, однако у Мити всегда можно чем-нибудь разжиться. Значит, управишься?..

Не дожидаясь ответа, она вышла на площадку, оставив дверь незапертой, и позвонила к Светличным. Там долго не открывали, и она еще трижды с силой придавила кнопку звонка. Наконец послышались быстрые легкие шаги, и звенящий напряжением голос соседки произнес:

— Минутку! Кто это?

— Олеся.

Дверь распахнулась. Майя, наспех одетая, с накрученным на мокрые волосы полотенцем, замахала — входи побыстрее, сквозит. В прихожей было темно, как в погребе.

— Я из ванной. Решила было… Что-нибудь случилось?

— Извините, Майя Алексеевна, — виновато проговорила Леся. — Матери нет дома, ее комната и кабинет заперты, а мы… В общем, мне нужен Митя.

— Испарился… Чего это мы тут стоим в темноте? — Светличная направилась на кухню, Олеся за ней. — Говори прямо, что тебе нужно.

— У вас спиртное есть? Вино какое-нибудь, на худой конец водка?

— Срочно?

— Ну, — вздохнула Олеся. — Бессонница…

— Понимаю. А спирт сгодится?

— Никогда не пробовала. Наверно.

— Сейчас, — Майя, опустившись на корточки, покопалась в кухонном столе и извлекла из недр литровую бутыль. Жидкости в ней было на три четверти. Поискала глазами по полкам.

— Ну ясно, — проворчала она, энергично перемещаясь по кухне, — как водится, ничего не найти. В особенности, если требуется. Что за дом… О — да вот же она, голубушка!..

Поколдовав, она протянула Олесе неполную полулитровую банку прозрачной, отливающей зеленью жидкости и деловито посоветовала:

— Один к одному.

— Что значит один к одному?

— Одна часть спирта, одна воды. Причем спирт вливать в воду, а ни в коем случае не наоборот.

— Ясно. Спасибо…

— Учти, напиток получится крепкий, но чистый. Это еще Юлианов раздобыл. От Мити прятала…

Никита нетерпеливо поджидал ее за накрытым столом.

— Откуда все это? — удивилась Леся. — Даже яйца. Огурцы маринованные… Господи, колбаса! Колбаса-то откуда?.. Вот, держи, здесь — спирт!

— Колбаса была у меня в портфеле, французская булка — тоже. Остальное нашлось в буфете и кладовой, — Никита бережно принял банку. — Присаживайся, я мигом…

Он прикинул на глаз объем жидкости, налил в кастрюлю воды, тонкой струйкой влил спирт и выставил на стол стаканы.

— Яичница остыла, — подытожил он, усаживаясь.

— Это не важно, — улыбнулась Олеся.

— Чисто пролетарский ужин, — проговорил Никита, погружая в кастрюлю уполовник и наполняя ее стакан до половины. Прежде чем передать Олесе, поднес к лицу, понюхал, пригубил и только тогда протянул: — Первоклассный! Но меру знать надо — крепковат… Давай: за нас с тобой!

— За нас! — она сделала полный глоток, задохнулась и крепко зажмурилась, чтобы совладать с неожиданно накатившим спазмом.

— Ну как? — Никита махнул залпом, как воду, и потянулся за пупырчатым огурцом. — Жрать-то как охота!.. Леська, я тебя жутко люблю!

Олеся вслепую придвинула к себе тарелку, а затем, копируя Никиту, стала тыкать вилкой в миску с огурцами. Тем временем тошнота отступила. Она облегченно вздохнула и принялась за яичницу.

— Вкусно?

— Угу-м.

— Леся, скажи: мы поженимся? Ты пойдешь за меня?

— Еще не знаю, Никита. Все так смутно… Единственное: я сообщу матери, когда она вернется, что ты будешь жить здесь. Со мной.

Она взглянула на него: порозовевший, красивый, совсем чужой.

— Знаешь, — Никита вытащил из брючного кармана мятую пачку «Прибоя», но закуривать не стал. — Хочу тебе признаться. У меня в деревне раз случилось… эта женщина… она вдова. Я не очень в этих делах — опыта маловато. А у тебя кто-нибудь уже был?

— Был, — Леся усмехнулась. — Не беда. Мы справимся, Никитушка. У нас еще все впереди.

Теперь она уже больше не сомневалась в том, что напророчил для нее Хорунжий, который сейчас с одобрением смотрит на нее с каких-то там небес. А может, и не с небес вовсе — кто же тогда ласково поглаживает ее затылок, шею, устало ноющие плечи, словно говорит: все правильно, девочка, ничего не бойся. И потом, когда она на мгновение остановится перед дверью своей комнаты, он легко и бережно подтолкнет ее туда, где на кровати уже будет лежать в ожидании голый до пояса Никита…

Билеты от Сабрука принес посыльный из театра.

Юлия позвонила Ярославу, поблагодарила и поздравила с премьерой. Он мрачно буркнул, что поздравлять не с чем, по всему судя, это последняя его работа в Харькове.

— Останешься после спектакля? — спросил он. — По крайней мере выпьем, развеемся.

— Не могу, дорогой мой, — ответила Юлия. — Со мной будет сестра, а ее малыш — дома. Папа, как ты знаешь, болен, маме одной тяжеловато. Мы из театра сразу же домой.

— Как знаешь, — вздохнул Сабрук. — Ты с Балием? Вся знать сбежится, с любовницами и холуями…

— Вячеслав Карлович сам себе режиссер, да и нет его в городе, — отмахнулась Юлия и, спохватившись, добавила: — Все будет хорошо. Держись, Ярослав, публика тебя любит.

— Как же! — усмехнулся Сабрук. — Ладно, прощай, добрая душа. Может, еще успеем увидеться.

Домработница отпущена до завтра, приходящая по утрам кухарка уже ушла; к возвращению Балия все готово: дом прибран, паек из распределителя получен, еда приготовлена. С этим она вернулась в свою спальню, чтобы как можно быстрее закончить начатое. И чем быстрее двигалась ее рука, перенося слово за словом из машинописи Хорунжего в простую ученическую тетрадку, тем острее и лихорадочнее становилось возбуждение. Словно ее могли неожиданно застать.

Она почти закончила, оставалось всего две-три фразы, когда зазвонил телефон.

Юлия бросила карандаш и вышла в гостиную; второй городской аппарат и еще один — правительственный — стояли в кабинете мужа, который в его отсутствие запирался. Вполуха выслушала наставления сестры — та просила приехать пораньше и непременно захватить цветов для Сабрука.

Опуская трубку на рычаг, Юлия вдруг заметила — как это бывает в минуты особого напряжения, когда зрение до предела обостряется — лоскуток паутины между краем висящего на стене красного бухарского ковра и придвинутой к нему банкеткой. В этом холодном до стерильности доме завелся и выжил паучок…

Времени оставалось в обрез. Она вынула из шкатулки кольца, нитку мелкого жемчуга к темно-зеленому шелковому платью, тонкие чулки, привезенные Соней, поколебалась, но все-таки решила прихватить светлый жакет: поздним вечером прохладно… Сумочка, деньги, помада, микроскопический флакончик духов… Но рукописи!

Архив Хорунжего, переданный Олесей, полностью вошел в старую, еще с дореволюционных времен, папку для нот. Обтянутое ледерином чудище, которое Юлия таскала с собой на занятия по сольфеджио и музыкальной литературе. Она затянула тесемки, прикинула на весу и поморщилась — тяжеловато, слишком объемисто — и взглядом поискала место для нового тайника. В ее комнате спрятать такой крупный предмет почти невозможно.

Волоча за собой папку, Юлия перешла в гостиную. Раскладной «гостевой» стол, обступившие его стулья с гнутыми спинками, кресла, цветочные горшки за тяжелыми плюшевыми портьерами. Острый запах скипидарной мастики от сверкающего паркета напомнил другой — тот, что стоял в мастерской Казимира, но она сразу же отогнала мысли о нем. На столе в тяжелой хрустальной вазе — свежие ирисы, их придется взять в театр, потому что она все равно никуда не успевает: понадобится еще время, чтобы привести себя в порядок и дождаться, пока придет машина из гаража. Перед отъездом муж разрешил воспользоваться при срочной надобности…

Она потянулась к телефону, опустив папку на пол, присела на банкетку и снова уперлась взглядом в паутину. Да вот же оно! Там, у стены, за тяжелым ковром во всю стену, куда даже обслуга никогда не заглядывает.

Держа трубку на весу, Юлия ногой отодвинула банкетку и заглянула за ковер. Пахло пылью. Папка встала в темноту вплотную к стене, а толстое полотнище, опустившись, надежно прикрыло ее. Если не знать, ничего не заметно. Теперь придвинуть банкетку так, чтобы ни малейшего просвета.

С шофером она сговаривалась уже на бегу. Одеться, привести в порядок волосы. Все второпях. Тетрадку с записями — в ящик туалетного столика. И уже запирая дверь, Юлия с досадой вспомнила, что забыла цветы. Вернулась и, держа на отлете капающие скрипучие стебли, сбежала вниз. Упала на сидение, отдышалась и попросила:

— Пожалуйста, товарищ Емец, на Конный, к дому родителей. А потом — свободны.

Вне поля ее зрения остался мужчина у подъезда, который, неторопливо покуривая, беседовал со спортивного вида парнем в пестрой «бобочке». Неподалеку стоял потрепанный «фордик».

Заметив, что Юлия садится в машину, Ягодный отшвырнул окурок и сказал напарнику:

— Кончаем базар. Держись за ними, Витек!

На вопрос, сколько им еще париться — день-то воскресный, а дома заждалась молодая супруга, — Ягодный нахмурился: «Сколько понадобится. Смотря по тому, куда дамочка лыжи навострила. А ты, Виктор Арнольдович, не канючь! Я, может, скоро тебя и совсем отпущу…»

Юлия прибыла вовремя — ровно настолько, чтобы больше никуда не спешить.

Они с сестрой успели выпить с родителями чаю, пройтись от трамвая пешком через Театральный сквер и даже вручить напряженному, как перетянутая струна, Сабруку ирисы, отыскав его за кулисами. Публики было — не протолкнуться, поэтому на свои места в партере они отправились заранее, еще при полном свете.

Юлия огляделась — в рядах мелькали знакомые лица. Она заметила Светличных — сестру и брата, Олесю Клименко в глухом черном платье — с замкнутым лицом она пробиралась к первым рядам кресел в сопровождении Никиты. Примелькавшиеся люди из ведомства мужа, возбужденно хохочущая Фрося Булавина, стриженая, как красноармеец, и грубо накрашенная. Чета Филиппенко со старшей дочерью — худенькой умницей, с милым любопытством ожидающей начала спектакля.

Заметив Юлию, Вероника Станиславовна энергично замахала ей из центрального прохода полной рукой, затянутой в серую перчатку, давая знаками понять, что хочет увидеться в антракте. К ней присоединилась неизвестная женщина — сухая, поджарая, в экзотической шляпке с плюмажем, и Филиппенко всем семейством отправились на свои места. За портьерой в правительственной ложе негромко переговаривались. София слегка сжала ее запястье — и тут же погас свет. Шелест женских платьев, покашливание, стук кресел, жужжание голосов — все стихло, и волна нетерпеливого внимания покатилась от галерки к таинственно шевелящемуся занавесу…

В антракте, когда они вышли в фойе, сестра огорченно сказала:

— Жаль, Роны нет, должно быть, уехала из города.

— Может, и к лучшему, — вполголоса заметила Юлия. — Вам нельзя вместе показываться. А мне тем более. Здесь полно сотрудников ГПУ. В штатском и с женами, но от этого не легче.

— Всякий раз, — вздохнула Соня, — я забываю, кто твой муж. Бедная моя…

Позади раздался возглас: Юлию окликали по имени. Она обернулась — сквозь толпу к ним пробирались Вероника Станиславовна с дамой в причудливой шляпке.

— Он все-таки потрясающий мастер, но характер ужасный, — воскликнула Вероника Станиславовна. — Сонечка, мы же с вами еще не виделись! Позвольте вас расцеловать! Как ваш первенец? Очень, очень рада!.. Давайте отойдем в сторону, тут такая толчея… Я хочу познакомить вас с моей давней приятельницей, а затем покину…

Юлия, не скрывая удивления, взглянула на ее безмолвную спутницу.

— Дочь… у нее немного разболелась голова. Эта пьеса — далеко не детское зрелище, однако Филиппенко, как всегда, настоял на своем, — Веронике Станиславовне явно не терпелось. — Позвольте представить — Людмила Суходольская, известная балерина. Здесь на гастролях… Люся, мы ждем тебя в зале!

Проводив взглядом удаляющуюся Веронику, женщина повернулась спиной к публике, как бы заслоняя сестер, и ее яркий вишневый рот дрогнул в холодноватой светской улыбке:

— Насколько я поняла, это вы — Юлия Рубчинская?

— Да. А чем, собственно…

— Меня просили, — перебила Суходольская, прикрывая узкие зеленоватые глаза, и неожиданно ее густо напудренное лицо по-актерски оживилось, — передать вам кое-что… Вот, возьмите быстро и по возможности незаметно. Не глядите на меня волком. Отвечайте, кивайте на худой конец, Юлия Дмитриевна!

Одним движением она извлекла из замшевой сумочки запечатанный конверт, сунула его Юлии и тут же взмахнула надушенным кружевным носовым платком, слегка коснулась виска, вернула на место и щелкнула замком сумки. При этом, не отрывая взгляда от сестер, она продолжала:

— Согласитесь, у Вероники прелестный дом!.. И она проговорилась, что когда-то он принадлежал вашим родителям… Вы, София Дмитриевна, кажется, живете в Париже — я не ошиблась?

— Не имеет значения, — Юлия начала нервничать: разговор казался не просто глупым, а крайне подозрительным. Подхватив сестру под руку, она прижалась к ней потеснее. — От кого это письмо?

— Мне, видите ли, в свое время довелось поездить по миру… Нет-нет, отправителя я не знаю. Просто выполняю дружескую просьбу. Один знакомый просил передать этот конверт кому-нибудь из Рубчинских… Из числа самых удачных были, помнится, гастроли в Харбине, в Москве, пожалуй, еще в Одессе… Уже завтра я отправляюсь в Киев… — Лицо Суходольской снова сделалось похожим на маскарадную маску. — Мне пора!

— Позвольте, мы вас проводим! — встрепенулась Соня.

— А вот это лишнее. И вот еще что: Вероника убеждена, что мне зачем-то понадобился ваш парижский адрес. Не разочаровывайте мою старую подругу. Если вас спросят, скажите, что я его получила. — Перья на шляпке колыхнулись, и женщина, сохраняя каменную улыбку, исчезла между колоннами фойе.

Сестры переглянулись.

— Мне кажется, что от этого конверта нужно как можно быстрее избавиться, — прошептала Юлия.

— Где он?

— У меня в сумочке.

— Только не здесь. Позже, на улице. Порви и выброси.

— А если…

— Второй звонок! — схватив Юлию за руку, Соня потащила ее за собой. — И прекрати паниковать… Что за дикие мысли у тебя в голове, дорогая моя?

Однако Юлия и сама вскоре начисто забыла об этом странном знакомстве и о том, что лежит у нее в сумочке. Вячеслав Карлович и ее собственная реальность откладываются на завтра, а сегодня она совершенно свободна и принадлежит только себе. Она смотрела на сцену, не видя и не слыша того, что там происходит. И понимала, что уже никогда не будет такой счастливой, как в юности. Наивной и любопытной. Верующей. Что разлюбила театр, охладела к музыке, перестала доверять словам. Не питает иллюзий по поводу собственной жизни. Лжет себе и близким и будет за это наказана…

Со сцены прозвучала какая-то реплика, вспыхнул смех в полутемном зале, публика зашумела; Юлия вздрогнула и очнулась, услышав гром аплодисментов и редкие свистки…

Когда спектакль окончился, она задержалась в фойе, ожидая сестру, убежавшую попрощаться с Ярославом и актерами, — день ее отъезда приближался. Накинув жакет на плечи, Юлия в нетерпении прохаживалась перед входной дверью, когда ее негромко окликнули. Она обернулась — перед ней стоял Казимир Валер.

— Вы? — растерялась Юлия.

— Смотрел только на вас, пани, — отворачиваясь и будто через силу, проговорил он. — У вас такое лицо…

— Почему-то я решила, что вы не придете. Какое?

— Кроткое и печальное. Юное. И отчаянное. Таких уже не бывает… Дивовижно!

— О чем вы, Казимир?

— Обо всем сразу. I ця маячня на сценi…

— Вот так настроение у вас, Казимир! А знаете что, — вдруг, лихорадочно спеша, словно отрезая себе путь к отступлению, проговорила она, — мне кажется, мы с вами сегодня еще увидимся. Я провожу сестру, и сразу — к вам. Помните: картина. Вы обещали…

— Нет. Ничего я не обещал.

— Это же совсем рядом!

— Не треба цього.

— Почему?

— Только не сегодня.

— А когда?

— Не знаю. Я пришлю ее вам. Когда скажете.

— Не пришлете. И все равно я приду.

— Нет, Юлия. Это никому не нужно. Ни вам, ни мне.

— Неправда, — волнуясь, повторила она. — Вы так не думаете. Что плохого, если мы чуть-чуть побудем вместе?

Он молча отвел взгляд. Потом недоверчиво усмехнулся и проговорил:

— Я отложил для вас одну старую работу. Можете взять, когда захотите…

В восемь утра в Белгороде Вячеславу Карловичу подали служебную «молнию». Из нее следовало, во-первых, что попасть домой сегодня не удастся. Уполномоченный Ушаков докладывал: ситуация в степной коммуне «Червона Громада», что в полусотне километров от Запорожья, вышла из-под контроля. При попытке реквизиции остаточного семенного фонда, принадлежавшего коммуне, было оказано вооруженное сопротивление. Среди бойцов подразделения войск НКВД, направленного на место, есть убитые и раненые. Сопротивлением руководит некто Замашко, член партии, но бывший толстовец, которого преступно прозевали местные органы.

Дурак этот, толстовец недобитый, испоганил всю обедню. С лета прошлого года ни единого факта вооруженных выступлений на селе против советских и партийных органов по республике не отмечалось. И вероятность их падала по мере того, как голод делал свое дело. Ситуация исключительная, подсказывало чутье. Необходимо его присутствие, и прежде всего для того, чтобы информация окольными путями не попала к высшему руководству.

Накануне вечером он слишком плотно поужинал в вагоне и сейчас мучился изжогой. Вдобавок разговор с Акуловым шевелился внутри, как издыхающий солитер. Московский патрон, в отличие от него, был членом Политбюро и Оргбюро, имел, помимо органов, дополнительную опору и крепкие связи в ЦКК. А Вячеслав Карлович уверенности не ощущал.

Мешал страх. Страх стоял в нем, как сухое дерево в пустыне. А на верхней ветке сонным стервятником чернела фигура Генриха. Генрих был неуязвим, и причину этого он не мог понять. Будто кто-то очертил вокруг него магическую пентаграмму. Все сходило ему с рук. За последнее время он наводнил центральный аппарат своими людьми. Какие-то бешеные неучтенные деньги, запои, лечение за границей, женские тряпки, тоннами закупаемые в Германии и Франции, беспорядочные связи с известными на всю страну актрисами, темные слухи о школьниках, доставляемых по его распоряжению на ведомственные дачи, полное отсутствие контроля при исполнении директив… Генрих представлял новое поколение в руководстве, а всякое новое поколение, дорвавшись до власти, начинает с того, что вчистую вырезает старое.

Пока салон-вагон отцепляли от медлительного почтового «Москва — Ростов», он долго разглядывал старое сырое здание вокзала, покрытое потеками паровозной сажи. Вагон отогнали в тупик. Пыхтя и лоснясь, из депо подошел мощный ФД, загремела сцепка. Явился начальник дороги со свитой — «зеленая улица» до Запорожья обеспечена, а следом доставили еще одну «молнию» от Ушакова с информацией, что остатки повстанцев, еще способных к сопротивлению, блокированы в здании сельсовета.

В сущности, можно было возвращаться в Харьков. Ушаков справится. Но стоило и лично удостовериться, что при ликвидации ничего не упущено. Ничего такого, что могло быть позже поставлено ему в вину.

Спустя три часа сумасшедшей гонки, рева и болтанки на разбитых рельсах состав из одного вагона и раскаленного локомотива прибыл к очищенной от публики платформе станции Запорожье. Встречала группа офицеров местного управления. Лица сплошь знакомые, настороженные, но Ушакова среди них не видно. Уже в тамбуре его догнал телеграфист: поступила ориентировка на толстовца Замашко.

Вячеслав Карлович остановился и быстро пробежал служебный бланк с неровно наклеенными, еще сырыми полосками телеграфной ленты.

Никакой он был не толстовец, этот спятивший председатель коммуны. И не Замашко. Настоящий Замашко Нестор Нефедович, рабочий-путеец, уроженец и житель Сум, скончался три года назад от перитонита вследствие прободения запущенной язвы желудка. В возрасте тридцати одного года. Похоронен там же.

Он перевел дух и похвалил себя за то, что все-таки решил ехать.

Сухо ответив на приветствия подчиненных, Вячеслав Карлович отмахнулся от сунувшегося с докладом начальника второго отдела: «На месте разберемся!» — и проследовал к машине. Спустя четверть часа кортеж из трех легковушек и полугрузового «АМО» с десятком стрелков сопровождения прогромыхал по мосту через Днепр.

Через несколько километров с мощеного шоссе свернули на ухабистый проселок. Заморосило. Степь с редкими перелесками по увалам закуталась в туманную пелену, из-под колес головной машины в переднее стекло полетели жирные комья чернозема. Косо нарезанные лоскуты полей по обе стороны дороги стояли нераспаханные, там и сям пятнами поднимались осот, лебеда и сурепка.

Вячеслав Карлович беспрестанно курил, швыряя окурки на пол машины, и за всю дорогу задал единственный вопрос, правда, без особой угрозы: «Это какой же мудрец тут у вас отдал приказ о реквизиции семенного фонда?»

Ему назвали ничего не говорящее имя районного уполномоченного, которое тут же вылетело у него из головы. Усердный ублюдок. Раскручивает карьеру, тупица…

Колонна поползла в гору, моторы заревели с натугой, и еще на полпути к вершине длинного двугорбого кряжа он увидел сизую завесу дыма, стоявшую над скрытой пока еще от глаз низиной. В высоте дым расплывался плоским грибом и утягивался вместе с низкой облачностью по ветру на юго-восток.

— Яворы, — негромко произнес кто-то из сопровождающих. Как раз в это мгновение колонна выползла на седловину между горбами.

Внизу открылась небольшая долина. Слюдяным зеркальцем отсвечивал пруд, вдоль которого и в самом деле выстроились старые яворы. Взлохмаченные кроны, словно грачиными гнездами, забиты темными шарами омелы, издали и не отличишь. Три десятка мазанок под соломой, садики, полное безлюдье. И только там, где широким ленивым пламенем горела большая деревянная постройка вроде амбара, суетились серые фигурки. Рядом чадило еще одно пожарище — все выгорело под фундамент, головешки, не разобрать, что такое. Изредка щелкали одиночные выстрелы у сельсовета — такой же глинобитной постройки, крытой соломой, как и прочие.

Пока петляли по проселку, спускаясь в низину, в Яворах дело пошло к финалу. Стрельба стихла, и на утоптанную площадку перед сельсоветом высыпали стрелки, разворачиваясь в цепь и беря постройку в плотное кольцо.

Когда колонна остановилась, из ближнего подворья вынырнула долговязая фигура Ушакова. Помахивая маузером и на ходу отряхивая щегольские галифе, он пробежал к машине начальства, азартно выкрикивая:

— С-спеклись, суки! Патроны у них кончились. Сейчас будем брать!

— Что с рукой? — обронил Вячеслав Карлович, заметив промокшую кровью тряпку на его запястье.

— Царапина, — отозвался тот на ходу. — Херня…

Прибывшие с колонной бойцы уже ссыпались с платформы грузовика и подтягивались к центру села вслед за устремившимся туда Ушаковым. Вячеслав Карлович вышел, разминая ноги, огляделся, спросил:

— Местных в селе много?

— Десятка полтора. В основном старухи. Семеро сгорели в амбаре. В сельсовете человек пять-шесть, может, и меньше. Одни мужчины.

— Хорошо, — кивнул он. — Давай всех к сельсовету.

Вячеслав Карлович надвинул шляпу на лоб и зашагал вслед за Ушаковым и бойцами сопровождения, широко и брезгливо ставя в грязь начищенные штиблеты. Густо несло гарью, забивая дыхание. Со стороны сельсоветской мазанки донеслось: «Замашко, давай выходи! И чтоб с оружием!»

Кричавшего глухо обматерили сквозь проем окна с выбитой и расщепленной рамой. Потом дверь распахнулась.

«Сначала стволы! — гаркнул, не жалея глотки, Ушаков. — Кому тут не ясно?»

Из сеней вышвырнули на крыльцо бесполезную трехлинейку. Потом две «мосинки» и охотничью «тулку» со сломанным прикладом. Последним загремел по доскам ржавый австрийский «манлихер».

Все это время стрелки держали крыльцо под прицелом. Наконец показался низкорослый, с обгоревшим лицом, обмотанным полотенцем. Покачнулся, сделал несколько шагов и стал как вкопанный. За ним выползли еще трое — перемазанные сажей, рваные, окровавленные. В провалах глазниц лихорадочно блестели глаза.

— Все? — спросил Ушаков и, не дождавшись ответа, приказал: — Марш к стенке!

Все четверо под дулами гуськом потянулись к выбеленной, покрытой разбегающейся сеткой трещин и расковырянной пулями стене сельсовета. Последним, волоча ногу, шел мужчина лет тридцати. Пышные светлые усы, простроченная сединой прядь, падающая на высокий костистый лоб. Внутрь, гремя сапогами, рванулись стрелки с примкнутыми штыками. Через минуту один показался в окне, скрестил руки — никого, пусто. Выходя, двое подобрали разбросанное оружие.

— Кру-у-гом! — скомандовал Ушаков. — На колени!

Обожженный опустился сразу, как подкошенный, оперся рукой и уставился в стену. За ним еще двое. Усатый замешкался и схлопотал прикладом по ребрам, но остался стоять.

— Кто у вас главный? — Вячеслав Карлович уже догадывался, но все равно уточнил. Усатый покосился через плечо, дернулся и сплюнул кровью.

Тем временем на площадку перед сельсоветом отарой подогнали уцелевших жителей села. Смотреть было не на что: дюжина стариков и старух, серых, как зола.

— Замашко! — негромко окликнул Вячеслав Карлович. — Ты что ж это, с советской властью решил воевать? С органами?

Усатый не шелохнулся.

— Отвечай, сволочь, когда тебя спрашивают! — встрял Ушаков.

Тот туго повернул шею, глянул на штатского в шляпе и плаще, прохрипел:

— А мне теперь один фуй. Все равно жить не даете… Кто с осени коммуну на «черную доску» поставил? Какая власть? Вон, — он кивнул на перепуганных односельчан, — на них прикажешь планы партии выполнять? Так они на ногах не стоят. Ты вообще кто такой, чтоб спрашивать?

— Уполномоченный ОГПУ по республике.

— Ого!.. — неожиданно заухмылялся Замашко. — Честь! Сам товарищ Балий пожаловал, велике цабе… Ну так чего тянешь? Давай, уполномоченный начальник, кончай нас по-быстрому и вали докладывать. Все путем, враждебная вылазка… железной чекистской рукой…

Неожиданно отделившись от свиты, Вячеслав Карлович приблизился вплотную к усатому оборванцу и хриплым шепотом произнес:

— Фамилия?

— Замашко, — с вызовом отозвался тот.

— Замашко на кладбище, — Вячеслав Карлович придвинулся еще ближе. — Ты это знаешь не хуже меня. Жить хочешь?

— Кто б стал отказываться?

— Тогда не валяй ваньку. Меня интересует настоящее имя. Откуда у тебя документы покойника? Ну?

— Допустим, Рубчинский.

— Как?!

— Рубчинский Олег Дмитриевич.

Только теперь он разглядел: густо-синие, нагло прищуренные глаза под сросшимися на переносье густыми светлыми бровями. Усмешка — будто не он, всемогущий глава ведомства, а этот полуживой, грязный и окровавленный человек имеет над ним власть. Держит его судьбу в кулаке. Высокие скулы, обветренная кожа туго обтягивает кости лица. Волосы чуть вьются, как у Юлии; и если поставить их рядом, убрать усы, любому станет видно семейное сходство…

Вячеслав Карлович вздрогнул и воровато оглянулся. Его люди пока сохраняли дистанцию.

— Т-ты… — пробормотал он, пытаясь справиться с потрясением. — Ты ж за кордон ушел, Рубчинский… В двадцать третьем, по моим сведениям… Агентура в Харбине…

— Говно ваша агентура в Харбине, — презрительно бросил пленный. — Как и вся ваша гнилая контора.

Он криво оскалился, показав сахарно-белые, испачканные кровью зубы.

Вячеслав Карлович выпрямился и воткнул тяжелый взгляд в стену. В мозгу лихорадочно завертелся, позвякивая и жужжа, арифмометр, а через секунду выплюнул итог. Сестра жены, отказавшаяся от гражданства. Брат — организатор вооруженной провокации против советской власти, возможно, ключевая фигура в подпольной организации, которой руководят из-за рубежа. Организации, у которой наверняка есть покровители в украинских верхах, о чем следует поразмыслить особо. Матерый враг. Отец — кадетское охвостье. У кого угодно возникнут вопросы.

Фактически решение он уже принял, несмотря на мгновенную оторопь, но все еще медлил, додумывал, шлифуя мелкие детали. Наконец спрятал руки глубоко в карманах и отвернулся.

Ценность этого неизвестно откуда объявившегося Рубчинского как источника информации много ниже, чем опасность, которую представляет де-факто его существование. Но неплохо бы представить этих четверых как членов украинской военной организации. Отличная идея, которая позволит убрать многих из тех, кто до сих пор путается под ногами. За два последних года по республике уничтожено больше тысячи «контрреволюционно-колхозных групп», но почему до сих пор никто не поинтересовался: почему они возникают в таком количестве? Голод — не объяснение.

— Где этот опер? — раздраженно произнес Вячеслав Карлович, озираясь по сторонам. — Как фамилия?

— Сопрун, — подсказал кто-то.

— Да, — кивнул он. — Сопрун. Сюда мне его.

Из группы офицеров, столпившихся у плетня, вынырнул бритый наголо, в сапогах со спуском, с сизой мордой и вывернутыми волосатыми ноздрями. Фуражка сидит косо, щека ободрана, на брюхе — расстегнутая кобура.

— Таварш-ш Балий, по ваш-шему прыказанню стар-рш-ш оперуполномоч-ч-ч…

Вячеслав Карлович поморщился, махнул:

— Сюда слушай, Сопрун. Видишь этих?

— А как же ж!

— Приказ о реквизиции — твоя работа?

Щеки опера налились дурной кровью.

— Ну что ж, — пожало плечами высокое начальство. — Нагадил — тебе и убирать. Ясно?

— Так точ-ч-ч! — Сопрун крутнулся на каблуках, лапы полезли к кобуре.

— Отставить, — сухо обронил Вячеслав Карлович. — Отставить стрельбу. Настрелялись.

Сопрун тормознул, на лице проступило мучительное недоумение. Затем, все же сообразив, сделал несколько шагов вразвалку, как мясник к колоде, и остановился позади Рубчинского. Тот поднял плечи, уронил голову и что-то пробормотал. Опер все-таки выудил из кобуры револьвер, подкинул на широкой, как лопата, ладони, примериваясь, и с размаху, длинной дугой, обрушил на затылок «председателя коммуны».

Последнее, о чем успел подумать Олег, было письмо близким. В нем он писал, что живет в Харбине, осторожно намекая на возможную встречу. Сознательно лгал: могло попасть не в те руки, а теперь уже это не имело значения…

Одновременно с хрустом черепных костей грохнул случайный выстрел. Пуля, никого не зацепив, прошелестела над головами офицеров, щелкнула в ствол вишни и рикошетом ушла вверх. Пока падала ссеченная ветка, Олег вскинул руки и рухнул плашмя — лицом в прошлогодний бурьян у стены. Завыла одна из старух.

— Блядь косорукая! — гаркнул Ушаков. — Ты что ж это, дура, вытворяешь? Предохранитель опусти!

Сопрун мрачно потер обожженную лапу, недоуменно взглянул на револьвер и в три приема доделал свое дело. Теперь все четверо вытянулись под стеной, и только у одного — того, с обожженным лицом, — мелко подрагивала в агонии обутая в грязную кирзу нога.

— Куда их, товарищ Балий? — обернулся опер.

— Скажи, чтоб занесли в сельсовет.

— А с этими что? — Сопрун ткнул стволом в сторону серой отары, окруженной конвоем.

Вячеслав Карлович на секунду заколебался. В памяти всплыла история, как сняли Гарина, замначальника Леноблуправления, вменив жестокое обращение с приговоренными. Якобы по пути на расстрел их избивали. А Гарин был в курсе.

— Отпустить всех. — Он снова поморщился, переступил с ноги на ногу — в ухо ввинчивался старушечий вой. — Пусть катятся.

Трупы отволокли в дом. Послали за водителем грузовика. Тот пришел с канистрой, недовольный. Сопрун отобрал канистру, экономно сбрызнул, захлопнул дверь, бросил в окно спичку и пригнулся, уронив фуражку. Рвануло, желто-синий язык выбился наружу, и постройка занялась вся разом, будто только и ждала этого часа.

Вячеслав Карлович запахнул плащ и проследовал обратно к машине. Рядом сел Ушаков. Пришлось подождать, пока погрузят шестерых убитых стрелков и двоих тяжелораненых. Но не проехали и полверсты, как начальство велело остановиться.

На берегу пруда Балий вышел. Спустился к воде, неторопливо смыл грязь со штиблет, закурил.

Отпускало. Ком в желудке остался, но края его закруглились, оплыли, словно от сильного жара. Напряжение, державшее клешней, постепенно растворялось, уходило — в мутную воду, в чужие сумрачные холмы на другом берегу.

Все, что было вокруг, он видел как бы с холодной высоты, одновременно пытаясь проанализировать механизм того, что происходило с ним в последнее время. Но в особенности — один момент, в лифте на Лубянке. Постыдная слабость. Но он все-таки сумел справиться.

На обратном пути Вячеслав Карлович детально проинформировал Ушакова о предстоящем переводе в Москву и связанных с этим новых обязанностях…

Он дал отбой, вызвал агента и велел тому отправляться в Советский. Потом прошелся по кабинету, похрустел пальцами и вдруг подумал, что ничего бы сейчас не пожалел за по-настоящему горячую ванну. Кожа под одеждой зудела, будто взялась коростой.

Пришлось ограничиться одеколоном. Смочив носовой платок, Вячеслав Карлович сбросил пиджак полувоенного кроя, расстегнул ворот шелковой, в тонкую полоску, рубахи и тщательно протер лицо, шею, грудь и подмышки. Как только стало немного легче, он пригласил Когана и Смальцугу и до двух, рассеянно трогая затылок, выслушивал чепуху о театре и о Сабруке, относительно которого наверху все давно было решено.

После совещания у наркома, которого особоуполномоченный в грош не ставил, — тот был человеком временным, не имеющим поддержки в руководстве ЦК и к тому же довольно бестолковым, — Вячеслав Карлович поехал домой. Уже в пути его мысли вернулись к неизвестной женщине в театре и к тому, что жена, вопреки его ясно выраженной воле, нарушила обещание. Зная ее, он решил, что для этого должны были найтись весомые причины. И вдруг почувствовал — что-то в докладе агента не сходится.

— С приездом, Вячеслав Карлович! Обедать будете? — принимая у него плащ и шляпу, обрадовалась румяная и смешливая Раиса. Женщина была из их ведомства. Подбором персонала занимался девятый отдел, но эту он выбрал сам. Свежая деревенская физиономия оживляла суровую строгость казенного жилья.

— Позже, — сказал он, проходя в гостиную. — Приготовь мне пока ванну.

— Ой, а что ж вы раньше-то не предупредили! — всполошилась Раиса. — Я б давным-давно затопила. Вы ж ее знаете, эту заразу, — чисто паровоз! Часа полтора дожидаться, не меньше.

Среди многих неудобств наркоматского дома было и то, что водогрейные колонки топились по-старому, дровами, тогда как повсюду на кухни уже был подведен новомодный газ. Поэтому посещение ванной превращалось в целый ритуал.

— Я подожду, — он отодвинул штору и приоткрыл окно, впуская воздух. Раиса еще была здесь, и Вячеслав Карлович вдруг спросил: — Так в котором часу, говоришь, ушла Юлия Дмитриевна?

— В начале первого. Я как раз с рынка прибежала. Зелень там, то-се… Что-нибудь не так? — в голосе девушки прозвучала растерянность.

— Занимайся делом, — сказал он. — К тебе претензий нет.

Как только домработница скрылась, Вячеслав Карлович толкнул дверь в комнату жены.

Судя по всему, Юлия собиралась в спешке. Дверца шкафа осталась приоткрытой, несколько женских мелочей разбросаны в беспорядке. Сильно пахло ее духами — разлила или оставила флакон на туалетном столике открытым. И новшество: на стене, там, куда по утрам падал луч солнца, висела небольшая картина в глухой темной раме. Издали она казалась на табачного цвета обоях неопрятным пятном.

Он пересек комнату, бесшумно ступая по ковровой дорожке, вгляделся и непроизвольно сжал кулаки. Из рамы на него уставились исподлобья четыре коленопреклоненных, закутанных в пурпурную ткань фигуры. Острые складки длинных одеяний скрывали очертания тел, оставляя видимыми только лица. Слепые, как безответный упрек. Всего два цвета — пурпур и сажа. Отчетливая подпись: «Чаргар», и дата — 1929.

Он знал, кто стоит за этим псевдонимом. А появление картины в спальне Юлии означало, что в его отсутствие она встречалась с Казимиром Валером или его женой. И не сочла необходимым скрыть это, иначе картина не висела бы так демонстративно.

Значит, Ягодный все-таки что-то прошляпил и темнил, выкручиваясь. Лгала и Юлия. Она нарушила не только те правила, что были установлены им, но и те, которые скрытно существовали под поверхностью их отношений.

История с картиной, однако, подождет. Сейчас она интересовала его меньше всего. Вячеслав Карлович доподлинно знал, что среди старых писем и нот жена прячет несколько семейных фотографий, среди которых есть и такие, где снят ее брат. До возвращения Юлии их необходимо найти и уничтожить.

Он еще раз осмотрелся; в комнате, обставленной угрюмой дубовой мебелью, практически невозможно что-либо по-настоящему спрятать: все на виду. С точки зрения стандартной процедуры обыска потребуется не больше десяти минут.

Так и вышло. Начал он с нижних полок гардероба, где лежали стопки белья, перешел к книжному шкафу, перетряхнув те тома, которые, как казалось, брали в руки чаще других, и закончил маленьким письменным столом жены. Пока он один за другим прощупывал чуткими пальцами рассыпающиеся конверты на предмет посторонних вложений, четверка со стены пристально наблюдала за ним, раздражая и мешая сосредоточиться.

Фотографии обнаружились на дне нижнего ящика. Три семейных — полный сбор, сняты в ателье Ихельзона, 1918. Юлии на них лет шесть, она в коротком светлом платьице и высоких шнурованных ботиночках, сестра стоит рядом. Брату — семнадцать, он еще в гимназической форме, с темным пушком над верхней губой. Отдельно — родители, любительское фото «лейкой». Рубчинский-младший в «мазепинке» со старшинскими знаками различия — теперь уже не дознаться, как его занесло в Харбин вместо Праги или Вены. София с мужем и ребенком… Все.

Он быстро отобрал то, что безоговорочно подлежало сожжению, и навел порядок в столе. Уже уходя, вернулся от двери, чтобы закрыть пробкой флакон «Коти», подаренных Юлии сестрой, и попутно заглянул в плоский выдвижной ящик туалетного столика, который упустил из виду, обыскивая комнату. Из-под россыпи пустых жестянок от кольдкрема «ТэЖэ», катушек с нитками и патронов губной помады выглядывал уголок синей ученической тетради.

Вячеслав Карлович извлек ее и бегло перелистал. Первые восемь страниц были исписаны химическим карандашом почерком жены — ясным, округлым, с едва заметным наклоном влево. Он поднес тетрадь ближе к свету, пробежал несколько строк наверху пятой страницы, споткнулся о фамилию «Акулов» и, уже предчувствуя недоброе, перепрыгнул на четвертую.

Он зажмурился, не поверив глазам, но и под веками было так, будто в лицо ему внезапно ударил ослепительный луч дымящегося синего света. Единственное, о чем Вячеслав Карлович сейчас молил неизвестно кого, — чтобы эта тетрадь немедленно исчезла и само воспоминание о ней стерлось в его мозгу. Однако даже с закрытыми глазами он продолжал ощущать ее вес, шероховатую, слегка смятую бумагу обложки, и от этой реальности некуда было деваться: на восьми страницах был дословно записан его разговор с председателем ОГПУ Иваном Акуловым. Тот самый, что состоялся несколько недель назад в Москве, в секретной комнате при Зеленом зале в здании на Лубянке.

Провокация?!

Он опустился на жесткую кушетку рядом с туалетным столиком и торопливо проглотил все — от первого до последнего слова. И только после этого осознал, что у него в руках. Никакой сотрудник-слухач, владеющий стенографией, не смог бы воспроизвести с такой точностью то, что творилось у него в голове до и после заседания коллегии. Этого просто не могло быть.

Мокрые ладони прилипали к холодной коричневой коже кушетки. Непостижимо. И непостижимо вдвойне, что это оказалось в руках у Юлии, хуже того — переписано ее почерком.

От напряжения ему стало казаться, что мозг шевелится, как клубок растревоженных червей. Нестерпимый зуд в черепе, и никаких логических объяснений. Ни единого проблеска. Когда-то он считался спецом по конструированию версий и поискам доказательств, но сейчас логика не годилась. На мгновение Вячеславу Карловичу почудилось, что рассудок бесповоротно изменяет ему, и тогда снизу, от паха, пополз к сердцу едкий, как горчичный газ, страх.

Единственное, что оставалось в этих обстоятельствах, — действовать.

Он принудил себя встать и покинуть комнату жены, прихватив тетрадь и фотографии. У себя в кабинете он первым делом отпер особым ключом дверцу небольшого несгораемого шкафа, торопливо извлек оттуда несколько документов, а с ними и пухлый скоросшиватель. Покосился на телефонный аппарат, от которого исходила явственная угроза, и перешел к картотеке. Выдернул из ящика десятка два твердых желтоватых карточек, заполненных красными чернилами, и присоединил к документам.

Завернув все во вчерашний номер «Правды», Вячеслав Карлович бросил сверток на письменный стол, пересек гостиную и остановился в коридоре перед приоткрытой дверью ванной. Колонка глухо гудела, припахивало дымком. В освещенной щели двигался плотный ситцевый круп Раисы, склонившейся над ящиком, доверху набитым аккуратно наколотыми буковыми чурбачками — ими снабжал жильцов литерного дома дворник.

— Хватит, — произнес он, приоткрыв дверь, — заканчивай…

— Так, Вячеслав Карлович, она ж только-только… — домработница удивленно повернула к нему распаренное щекастое лицо, отводя со лба мокрую прядь.

— Довольно, я сказал. Иди займись своими делами.

Балий вернулся в кабинет, сбросил пиджак, рывком освободился от удавки галстука и, пряча сверток за спиной, проскользнул в ванную и мгновенно заперся. Отвернув кран колонки, пустил шумную струю тепловатой воды, сел на корточки и короткой кочережкой подцепил дверцу топки. Оттуда ударило плотным жаром.

Морщась и отворачиваясь, Вячеслав Карлович развернул газету и один за другим отправил в огонь документы и фотографии. Помедлил, глядя на тетрадь, вырвал из середины один листок, сложил ввосьмеро и затолкал в часовой кармашек брюк. После чего и тетрадь проследовала в топку.

Когда бумага сгорела полностью, он пустил в ход кочережку, чтобы измельчить пепел, поверх набросал чурбачков и звонко захлопнул чугунную дверцу.

Набралась едва половина ванны, когда Вячеслав Карлович поспешно разделся и погрузил свое занемевшее, будто полностью отсиженное, тело в медленно согревающуюся воду. Загустевшая кровь начала осторожными уколами пробивать дорогу в сосудах.

Он давно научился прислушиваться к внутреннему голосу, и сейчас этот голос, поколебавшись, осторожно сообщил: это еще не конец.

К моменту возвращения жены удалось окончательно взять себя в руки и выстроить линию поведения. В сложившейся ситуации ему требовалось одно — последняя, все объясняющая правда. И он знал, как до нее добраться, если таковая в принципе существует.

Звонок в дверь застал Балия в кабинете. Раиса, гремевшая посудой в кухне, побежала открывать. Из прихожей вперебивку донеслись голоса обеих женщин: быстрый, горохом, суржик домработницы и спокойный, вопросительно звучащий — Юлии.

Когда он вышел в прихожую, жена сидела на низкой скамеечке, только что освободившись от тесных туфель-лодочек на непривычно высоком каблуке, и морщась растирала щиколотки. При виде мужа она подняла голову и улыбнулась.

— Здравствуй, Юлия, — проговорил он. — Когда закончишь, зайди ко мне в кабинет. Нам необходимо поговорить.

Сказано было так, что Раиса, все еще топтавшаяся в прихожей, юркнула в кухню и закрылась. Жена взглянула с удивлением.

Вячеслав Карлович вернулся к себе. Когда она вошла, муж стоял посреди кабинета, запустив большой палец в часовой карман, где лежал туго свернутый тетрадный листок. Юлию поразила его бледность: лицо словно присыпано сухой землей.

— Ты нарушила обещание, — глядя в угол, начал он. — Ты ведь не будешь отрицать, что определенно обещала мне не ночевать у родителей в мое отсутствие?

Юлия молчала.

— Потом эта мазня на стене в твоей спальне. Откуда она взялась? Еще меня интересует особа, с которой ты разговаривала в театре. Кто это? Отвечай, Юлия!

— Значит, ты все-таки следишь за мной… — почти не разжимая губ, проговорила она. — Я, конечно, догадывалась. Возможности у тебя для этого дай бог. И чего же ты хочешь добиться?

— Я, кажется, задал вопрос.

— Особа эта, как ты выражаешься, — знакомая Вероники Филиппенко, танцовщица. Мы с ней обменялись всего несколькими словами.

— О чем?

— Еще об одном общем знакомом. Он преподавал по классу фортепиано в музыкальной школе. Умер несколько лет назад. О доме Филиппенко — он ей понравился. Это все. Что касается картины, то я заранее договорилась с автором. В тот вечер, когда ты ждал меня в машине. Вчера мне ее доставили. В театре я, как ты, вероятно, тоже знаешь, видела Валера и поблагодарила его.

— Ты лжешь, Юлия! Никто не доставлял сюда никакой картины. И не пытайся возражать. Я проверил: сегодня рано утром ты вернулась домой, имея при себе сверток, в точности соответствующий размерам этого «шедевра». Охрана врать не станет. Ты встречалась с художником?

— Какая тебе разница? — пожала плечами Юлия. — Разве это так важно?

— Встречалась или нет? Отвечай!

Какая удача, пронеслось у нее в голове, что папок Хорунжего больше нет в ненадежном тайнике за ковром, а письмо брата уничтожено. И сексоты мужа, похоже, прозевали ее ночной побег из родительского дома. Иначе вопросов бы не было.

— Нет, — сказала она. — Не встречалась. С какой стати?

Вячеслав Карлович отвернулся, прикуривая, но Юлия успела заметить, что пальцы у него подрагивают. Он с шумом выпустил дым и погасил папиросу в горшке с фуксией на подоконнике, чего никогда не делал. Рука на мгновение повисла в воздухе, а затем снова потянулась к поясу брюк. Два пальца скользнули в часовой кармашек и вернулись с клочком бумаги.

— А это? — осторожно, словно пробуя почву под ногами, спросил муж. — Откуда это у тебя?

— Что? — удивилась Юлия.

— Ты знаешь, — он протянул ей исписанный тетрадный листок и повторил: — Отлично знаешь.

Юлия мельком взглянула и сразу же отвела глаза. Внутри все мгновенно затвердело, будто скованное морозом.

Те самые несколько страниц из рукописи Хорунжего, которые она решилась переписать. Потрясшие ее до глубины души непостижимым, почти потусторонним сходством мужа с неизвестным, обозначенным литерой «Б.», с его словечками и повадками. Откуда было Хорунжему знать? И эти странные и страшные вещи о вождях, безусловно опасные… Непростительная глупость — как она могла оставить тетрадь в ящике туалетного столика!..

— Я не понимаю, о чем ты говоришь?

Ей ли было не знать, что запираться бессмысленно, но нужно было выиграть время, какие-то мгновения, чтобы хоть немного собраться с мыслями. Даже если бы она могла сказать все как есть, Балий не поверит. Потому что правда абсолютно неправдоподобна.

— Позволь взглянуть! — наконец проговорила она.

Вячеслав Карлович протянул линованный листок со следами сгибов, случайно коснувшись ее руки своей — холодной и влажной.

— Ах, вот ты о чем!.. — она произнесла это насколько смогла небрежно, трогая занывший от напряжения висок. — Это давняя история. Года четыре назад мне принесли одну рукопись…

— Чью рукопись?

— Мне не сказали. Она ходила по рукам без подписи.

— Кто принес?

— Я не помню. Кто-то из знакомых. Прошло столько времени…

Юлия внезапно умолкла. Вячеслав Карлович смотрел на нее с ледяным любопытством. Потом прошел к двери кабинета, захлопнул ее, прислушался и вернулся, бесшумно ступая по толстому ковру.

— Знаешь, что я сделаю, если ты немедленно не скажешь, откуда это у тебя? — остановившись вплотную, спросил он. — Я тебя уничтожу. Но не сразу, не надейся. Сначала отдам операм, а потом уголовникам в камере. Твоя сестра пойдет в лагерь, а ее сын — в детприемник, дальше — в колонию. О родителях даже не говорю. Ты этого хочешь?

Получилось просто и искренне. Без лишних эффектов.

Юлия повела плечами. Губы ее дрогнули.

Он выждал секунду, чтобы дать ей время на ответ, а затем наотмашь ударил по мгновенно осунувшемуся, исполненному презрения лицу. Она отшатнулась. Синие глаза смотрели на него с таким вызовом и так потемнели, что стали почти черными. В них что-то колыхалось — и он сразу угадал что: то же самое, что вспыхнуло в глазах ее брата, когда тот бросил с насмешкой: «Говно эта ваша агентура…»

Но удовлетворения не было: он словно ударил по дереву. Руке больно, но легче не стало, и ответа все равно не добиться. Тогда он схватил жену за волосы, чтобы удержать ее на месте, но Юлия изогнулась, стараясь вывернуться, и его охватила слепая ярость. Он рванул ее за руку, и она, оступившись, упала на диван, отозвавшийся всеми пружинами.

Вячеслав Карлович метнулся к ней, задыхаясь от запаха духов, схватил легкое тело, перевернул и перебросил лицом вниз через диванный валик. Густые волосы Юлии рассыпались. С треском лопнул во всю длину легкий шелк платья, когда он навалился сверху, выворачивая ее руку за спину, уже буквально на грани острого и болезненного, как удар сапогом в пах, разрешения.

Когда все было кончено, он обессилено перевалился на спину и уставился на лепной карниз потолка, в орнаменте которого чередовались пятиконечные звезды и колосья. Внутри ненадолго образовалась пустота.

Юлия медленно поднялась, запахивая порванное платье. Босиком прошла к письменному столу, что-то поискала и чиркнула спичкой. Вячеслав Карлович с трудом заставил себя оторвать взгляд от карниза: в руках у жены пылал тетрадный листок. Она дала бумаге догореть до самых ногтей, помедлила и растерла пепел между ладонями. Потом повернулась и пошла из кабинета.

В дверях она остановилась.

— Я знаю, когда ты умрешь, — глухо проговорила Юлия, не оборачиваясь к мужу. Вячеслав Карлович дернулся, как от удара током. — И как. Поэтому смогу выдержать все.

В кабинете Смальцуги было так накурено, что даже сквознячок, который Назар Лукич организовал, распахнув настежь двери и окно, выходившее во двор, — не давал дышать полной грудью. После совещания все разошлись, остался один Шуст. Утро стояло безветренное, хрустальное, в кустах под окном безумствовали воробьи.

— От клята гидота, але ж нема снаги кинути! — Смальцуга раздраженно оттолкнул только что опустошенную хрустальную пепельницу.

— Принес?

— А как же, Назар Лукич, — некурящий Шуст брезгливо покосился на зловонную корзину для бумаг, куда отправилось содержимое пепельницы, извлек из портфеля папку с рукописью и выложил на край стола. — Работенка оказалась та еще, пришлось попотеть.

— Надо, Ваня. Партия велела. Тебе зачтется.

— Взглянете?

— Потом подаришь. С автографом, — добродушно пробасил Смальцуга, притянул к себе папку, развязал разлохмаченные по концам тесемки и взялся за красно-синий химический карандаш. — Ат, лярва, сломался… Подай другой… «Штрихи к политическому портрету Игоря Богдановича Шумного»… Штрихи, говоришь? Добро, визирую.

— Где печатать будем? — деловито поинтересовался Шуст. — Хотелось бы побыстрее бумажки подписать, чтоб, сами понимаете, Назар Лукич, авансик…

— Тебе что, мало дали? — хмурясь, перебил Смальцуга. — Пойдет у Филиппенко, в биографической серии. Я ему отзвонюсь, сегодня и неси.

— Договор — совсем другое дело. Обрыдло кусочничать копеечными газетными статейками. Пай за изолированную надо вносить. Женюсь вот-вот, Назар Лукич.

— Будет тебе квартира, — усмехнулся Смальцуга.

— Будет, не будет — еще вопрос. Таких, как я, нуждающихся, лопатой греби, — Шуст заерзал. — И зачем к Филиппенко? Он же меня в грош не ставит… Вот спрашивается: почему у нашей литературной группы нет своего издательства? То к Юлианову бегали с протянутой рукой, то к Хорунжему задницу лизать. Пора кончать с этим безобразием.

— Всему свое время, Иван. Издательств, чтоб потянуть массовый тираж, на Украине раз-два и обчелся… И не морочь голову, — Смальцуга прихлопнул тяжелой ладонью папку с рукописью, — она у меня и без тебя гудит. Сигнал поступил — пора с театром этим драным разбираться… Будет к зиме у тебя издательство.

— А сам-то где? — понизив голос, Шуст кивнул на папку.

— Игорь Богданович? — Смальцуга, поколебавшись, все же закурил. — Не ведаю. И никто не ведает. Может, в отъезде…

— Нет человека — нет проблемы? — прищурился Шуст.

— Що ти верзеш? — Назар Лукич со злостью раздавил папиросу. — Слушай, Иван, может — по сотке?

— Благодарю, — Шуст, уже поднявшись, потянулся к папке. — Другим разом. Мне перед Филиппенко надо стоять джентльменом. По полной форме. Вы уж позвоните прямо сейчас, Назар Лукич…

— Дерзай давай, Ваня. Сдай рукопись, в разговоры не ввязывайся. Я разъясню — никуда этот барин хренов не денется…

Смальцуга хмуро проводил взглядом квадратный, с неопрятными вихрами затылок Шуста, его плотную сутулую спину, обтянутую мятым дешевым пиджачком. Иван заметно косолапил, подволакивал по паркету плоские ступни сорок четвертого размера.

Как только дверь закрылась, Назар Лукич потянулся к трубке.

«— Люди вообще редко умеют использовать головной мозг по назначению, — с вызовом заявил Мальчик. — Согласны?

Я пожал плечами. С тех пор, как он начал более-менее регулярно навещать меня, прошло немало времени, и Мальчик изменился. Больше определенности в чертах. Гладкие темные волосы отросли и полностью скрыли чуткие, слегка оттопыренные ушные раковины. Острый подбородок, приперченный пробивающейся щетинкой, жесткий, почти неприязненный взгляд. И новая манера — он все время двигался внутри своей просторной одежды, будто там полным-полно мелких волосков после стрижки. Хотя это могло означать всего лишь нетерпение, спешку или раздражение.

Я и в самом деле оказался не так понятлив, как ему хотелось бы.

В наших беседах, в отличие от прочих видений, меня посещавших, не было ничего метафизического. Я чувствовал только одно — дистанцию во времени, но что это за дистанция и как она велика, так никогда и не посмел спросить.

— Согласен, — сказал я. — Вообще-то это трюизм. Такой же, как целая куча подобных. Например, про совместную жизнь. Один запомнил одно, другой — другое. И если воспоминания об одном и том же так различаются, какая же она совместная?

Странно было слышать звук собственного голоса в пустой комнате.

Мальчик натянуто рассмеялся…»

Позже Олеся могла вспомнить едва ли не каждое слово из записей Петра Хорунжего. В отличие от Юлии Рубчинской — та прочла в спешке, ужасаясь и не смея поверить, и, лишь когда все случилось, вернее, начало происходить именно так, а не иначе, окончательно убедилась: вымысла и игры воображения в них не больше, чем в приходских книгах, где регистрируют даты смерти, крещения и совершения браков.

«…Мальчик натянуто рассмеялся, а я продолжал:

— Мы все время говорим вроде бы об одном и том же, а имеем в виду разные вещи. Контуры слов размыты. Слова повисают в воздухе, но не достигают цели. Не связывают, как должны бы.

— Не стоит особенно заморачиваться, — отмахнулся он. — Все дело в сумасшедшей разнице между тем, что происходит с нами и без нас. И то, и другое имеет отношение к реальности, но реальность эта разного качества. Вас ведь не особенно волнуют события нашего времени — с вашей точки зрения их вообще еще нет, следовательно, и тревожиться нет причины. У нас свои проблемы. Плюс несовпадения понятий. Вот и выходит полный, как говорится, когнитивный диссонанс. И все-таки — мы же способны обсуждать кое-какие вещи, значит, они, несмотря ни на что, существуют и в моей, и в вашей реальности.

Я снова не задал вопрос, который зудел у меня на языке. Насчет „нашего“, то есть его, времени. И двинулся окольным путем.

— А кстати, как это вообще может быть? Я имею в виду наш разговор.

— До сих пор не знаю. Не берусь объяснить. Это все телефон. И еще хаш.

— Что?

— Хаш. Трава. Ну конопля, для ясности. Легкий наркотик — так это теперь называется. Случалось пробовать?

— Нет. Никогда не интересовался.

— Полезная штука. Когда все поперек, позволяет подняться над ситуацией.

— Это я понимаю. Алкоголь тоже подходит.

— Не совсем. Даже наоборот. А вообще-то удивительно. У вас, оказывается, было полным-полно наркоманов. В том числе и в партийной верхушке. Только никто их в упор не видел.

— Причем здесь телефон?

— Сейчас объясню. Дело в том, что телефон — это не то, что вы думаете, когда я произношу слово. Вернее, категорически не то. Вот, — он протянул руку, в которой была зажата та самая вещь, которая привлекла мое внимание еще тогда, когда я увидел Мальчика впервые. Он с ней не расставался. Плоская штука размером меньше дамского портсигара отливала платиной и светилась. Никаких проводов. — Это он и есть.

— Это? — удивился я. — А где же…

— Нету, — сказал он. — Ничего такого, к чему вы привыкли. Беспроводная связь четвертого поколения. Раньше я мог поговорить с любой точкой на земле, хоть с мысом Горн. Правда, сейчас что-то разладилось. Кроме того, это еще и фотоаппарат, устройство для записи голоса, музыки и движущегося изображения, машинка для вычислений… в общем, много всякого. Главное в том, что их пять миллиардов. И половина этих придурков носятся со своими телефонами, как с игрушкой из секс-шопа.

— То есть, насколько я понимаю, такой… э-э… аппарат имеется буквально у каждого?

— Ну да. Кое у кого даже несколько. И все они постоянно связаны между собой. Наподобие клеток в мозгу: одни спят, другие бодрствуют, третьи заняты своей интимной жизнью… Нет, все гораздо сложнее, но это трудно объяснить. Какие-то квантовые эффекты. А когда к этому добавились глобальные компьютерные сети… — тут он съехал на такие вещи, в которых я ничего не смыслю. Думаю, и специалист встал бы в тупик.

— Одним словом, — закончил Мальчик, — теперь уже никто не в курсе, что там творится в электронных сетях, даже те, кто думает, что ими управляет. Они сами по себе — и точка, а наш с вами разговор — прямое и наглядное тому подтверждение. Если бы я еще знал, какое отношение ко всему этому имеет муха…

— Какая муха?

Он уставился прямо перед собой, смущенно улыбнулся, почесал щеку, и всякое сходство с молодым Гоголем тут же пропало.

— Тут, собственно, вот что… Когда я… Нет, не так. Попробую начать с другого. Это случилось, когда я наткнулся в собственном парадном на труп.

— Труп?

— Ну. Обычный труп, теперь их полно всюду — с тех пор, как жратва из гипермаркетов стала несъедобной. Но дело было задолго до того. Этот просто умер. Пружинка раскрутилась…

Сквозь все, что он говорил, проступали довольно странные контуры. Возможно, от меня что-то ускользало. Что-то очень важное, чего я пока не мог схватить.

Мальчик пожал плечами, словно извиняясь.

— Он лежал на площадке возле мусоропровода этажом ниже. Куча засаленного тряпья, из-под нее — лужа, не кровь, с краев уже подсохшая. Лица не видно. Спускаться я не стал, уж очень от него разило, но и на расстоянии было видно, что человек мертв. Позвонил куда следует и пошел к себе. А что мне еще оставалось?

Я кивнул — мол, вполне согласен.

— Не знаю, — заколебался он, — но как-то все это меня… вставило, что ли, как сейчас говорят. Я заперся, у меня было чуть-чуть красного масла, а эта штука посильнее травы раз в сотню — пара капель в обычную сигарету, и готово дело. Закурил, и, знаете, как это бывает: сперва начинает тонко звенеть в ушах, потом сознание сжимается в микроскопическую точку, а уже из этой точки начинает раскручиваться по спирали такое, что и не понять, где что. Но очень ярко и крупно. Время вообще куда-то пропадает или жутко тормозит, и ты вместе с ним… Собственно, этого я и добивался. Я лежал на диване и стряхивал пепел в ладонь. Окно стояло настежь по случаю жары, хотя был сентябрь, во дворе орали пацаны, а мобильник валялся на ковре рядом с диваном…

— Мобильник?

— Ну, телефон. Пока в окно не вломилась муха. Здоровенная, цвета вороненой стали. Заметалась, щелкаясь с размаху о стены, набила башку, шлепнулась на ковер и поползла, как пьяная, к телефону. Не знаю, чем он ей приглянулся. Я тупо следил за тварью, потому что никакого другого объекта для наблюдений, кроме самого себя, у меня не было. В таком состоянии зрение обостряется, и можно было различить все детали, вплоть до реденькой волосни у нее на брюшке. Добралась до телефона, поразмыслила, вскарабкалась на панель и застыла на кнопке „три“. Тут ей что-то не понравилось — и она двинулась по диагонали и остановилась на семерке. Там она вроде бы прижилась: почистила левое крыло, продрала глаз — и вдруг двинулась вправо, на девятку. Оттуда на „решетку“ — это такой значок. Еще дважды сменила позицию и ни с того ни с сего стартанула, как зенитная ракета, точно в оконный проем. Будто хотела куда-то позвонить, да не вышло.

Почему-то я запомнил ее маршрут и последовательность цифр. Докурил, потянулся к мобильнику и набрал номер. Сначала было просто тихо, потом что-то изменилось — будто бесшумно открылся огромный пустой объем, цистерна, что ли, или пещера, а потом я отчетливо увидел вас, и вы мне ответили. Я прибалдел. Ничего не оставалось, как признать, что у меня типичный глюк, а значит, с гашишным маслом я переборщил. Правда, вскоре я догадался, что гашиш тут ни при чем. И разговор наш был вполне связным, хоть логика и хромала.

— Я его хорошо помню.

— Вот-вот, — он заметно смутился. — Я давно хотел извиниться за тот раз. Нагородил кучу чепухи, самому стыдно. Результат беспорядочного чтения.

— Не стоит, — сказал я. — Я тебе многим обязан.

Оказывается, он не подозревал, что кроме наших с ним разговоров, существует кое-что еще. Не менее странное. И ключ к моим „видениям“ он дал мне совершенно бессознательно.

— Вот как? — удивился Мальчик. — Чем же это?

— Дело в том, что в этой цистерне, или в пещере, как ты ее называешь… Там не только мы с тобой, но и… в общем, все остальное. В буквальном смысле. Хотя я и не понимаю, как такое возможно. И гадать не берусь. Кстати, что такое гипермаркет?

— Магазин. Очень большой. Иначе — торговый центр. Еда, посуда, тряпки, книжки, диски, сковородки. Тысячи наименований, гектары стеллажей с товарами. Вам трудно представить.

— Неужели гектары?

— Я и говорю — вам трудно представить. С вашей точки зрения, семьдесят сортов коньяка или триста тридцать сыра — бессмысленный разврат. Или гигиенические прокладки от двадцати фирм. Вы о них понятия не имели. А по-нашему — в порядке вещей. Разные люди производят одно и то же, и все хотят продать все. Экономическая свобода. Она, как и всякая другая, всегда только шанс, и каждый реализует этот шанс в меру своих представлений о счастье. У нас очень простое общество — два измерения: деньги и эротическая привлекательность. Базовые ценности: жадность, лень, амбиции, вера в халяву, когда все само в руки валится. Остальное вытекает отсюда, в том числе счастье и несчастье. Не звездный Вифлеем, да? Правда, теперь все изменилось.

— Почему?

Он быстро взглянул исподлобья, проверяя, опознал ли я цитату из моих собственных писаний, но я не подал виду.

— Откуда мне знать. Жизнь всегда бросает вызов. Каждому поколению. То чума, то война, то безмозглые вожди, то террор, то научный прогресс. Люди всегда существуют на краю. Вот и мы тоже доперли до самого обрыва и даже заглянули вниз — как там оно? Еще вчера все думали, что голод — это стремление иметь право на выбор, покупать на свои, обладать и принадлежать по собственной воле. А оказалось, что голод — просто голод, и все. Независимо ни от чего.

— Что-то я не понимаю!

— Нечего тут понимать. Никто не понимает, и объяснить невозможно. Месяца полтора назад вдруг обнаружилось, что продукты, купленные в гипермаркетах, есть нельзя. Категорически. Смертельно опасно.

— Банда вредителей и пособников? — я тщательно спрятал иронию. Знакомые клише, заверстанные в потусторонний контекст, звучали курьезно. Он, однако, не реагировал.

— Было и такое мнение. Когда несколько десятков человек погибли прямо на ступенях торговых центров в разных концах города. Появились официальные сообщения о партии напитков и соков, предположительно отравленной каким-то свихнувшимся антиглобалистом, маньяком, скорее всего. Те, кого не коснулось, пару дней тупо верили. Потом все приняло совсем другие масштабы. Поползли панические слухи об эпидемии. Но и они оказались враньем. Никто не болел, не заражался, не мучился, больницы пустовали, зато морги — те были переполнены. Причина заключалась в еде. Во всем, что продавалось в торговых центрах и было более или менее съедобно.

— Значит, все-таки яд?

— Не подтвердилось. Медики не обнаружили никаких токсинов. Случилось что-то невероятное, с чем никто никогда не сталкивался. А потом стало ясно, что убивает не вся еда, а только та, на которой проставлены правильные цифры…

— Цифры? — Только теперь я заметил, что выглядит он не так, как обычно. Скулы обозначены тенью, глаза воспалены и лихорадочно блестят.

— Даты, я это имел в виду. Вся еда упакована в пластик или картон, и на упаковке проставлены дата выпуска и срок годности. Такие правила. Смертельным оказалось все, что, с точки зрения этих самых правил, было совершенно нормально и безопасно. Начались погромы, а власть, как обычно, спохватилась позже всех…

— Кого же громили?

— Торговые центры, рынки, мелкие магазины, киоски, оптовые фирмы. Ну, и транзитные базы. Потом появились мобы — вооруженные боевые группы, контролирующие остатки безопасного продовольствия.

— Какой смысл?

— А какой смысл в погромах вообще? Трусость и агрессия, паника и тупая жестокость. Люди сбиваются в стаи и ведут себя соответственно. А кто-то дает им ржавые автоматы. Те, у кого не было вообще никаких запасов, уже начинали серьезно голодать. Искали все, что просрочено. От просроченных продуктов почему-то никто не умирал. Иногда случались обычные пищевые отравления, не больше. Но просроченная еда тоже скоро закончилась. Перестали работать внешняя связь и транспорт. По ящику никакой информации — сплошные призывы к гражданам сохранять спокойствие и заверения, что власть делает все, чтобы удержать ситуацию под контролем. Похоже, им это удается.

— Каким же это образом?

— Многие пытались выехать или уйти пешком. Надеялись, что весь этот бред происходит только в городе. В сельской местности наверняка есть безвредная еда. Но те, кто уцелел, быстро вернулись. Оказалось, что покинуть город невозможно. На каждом шагу блокпосты. Огонь открывают без предупреждения, как по бешеным собакам. Будто это и в самом деле чума.

— А в других местах?

— Почем мне знать? Может, и там то же самое.

— Зачем же тогда изолировать город?

— Понятия не имею. Я же говорю: никакой информации. Электроэнергия — два часа в сутки. Связь только в городской черте, и опять же — на час-другой. Интернет блокирован. Кольцевую автотрассу днем и ночью патрулируют бронетранспортеры без номеров и опознавательных знаков. Горючего нет, нет и ничего другого. Я похоронил мать на третий день после того, как все это началось. Она решила, что чипсы ей не могут повредить.

— Мои соболезнования. Я…

Он поморщился: явно не хотел касаться этой темы.

— Что же вы едите? — спросил я.

— Не знаю, как другие. Дома был небольшой запас круп. Сахар, консервы. Если очень экономить, может хватить еще на неделю. В офисе моба можно получить заплесневелый шоколад, орехи, леденцы, тушенку из армейских складов. Но денег они не берут — рассчитываться приходится золотыми изделиями. Надеюсь, все это кончится раньше, чем кончится всякая еда. Сейчас зима, очень холодно. Отопление не работает. Как только потеплеет, станет ясно, что во многих квартирах больше никого нет. Я имею в виду живых. У меня тоже никого не осталось, кроме Леси.

Я вздрогнул.

— Кроме кого?

— Кроме Леси. Это моя девушка, — сказал он. — Подружка.

— Странно… — пробормотал я. — Знаешь, я всегда хотел заглянуть в будущее. Выходит, это оно и есть?

— Не знаю, — Мальчик снова задвигался под растянутым пестрым свитером. — Может, наши с вами реальности даже не на одну ось нанизаны. С другой стороны, откуда-то мне все же известно о вас и о том, что с вами случилось в итоге. Хотя это, конечно, не доказательство. Мало ли что наглючат серверы телефонных сетей… Многое не стыкуется, хотя так и должно быть. Ведь то, что пишут в учебниках, чаще всего не имеет отношения ни к какой действительности. Вам наверняка хорошо известно, как погиб Булавин…

— Булавин?! Александр Игнатьевич? Когда?

— Извините. Вечно я путаюсь с этим временем. Идиотские анахронизмы. Несчастный, как говорится, случай.

— Чертовщина! Какая жалость… Хотя, если с другой стороны, может, и удача.

— Тож i я кажу: нащо в гocтi пo печалi, коли вдома ридма.

Я впервые услышал, как он говорит по-украински. Слегка скандируя, будто на мертвом языке — вроде латыни или древнегреческого.

— К слову: никогда не мог понять этой вашей страсти к охоте, — он нахмурился. — Вы когда-нибудь пробовали оценить масштабы явления? И почему именно литераторы? Те самые, кому, как говорил один не известный вам автор, полагалось бы самим дохнуть, как канарейкам в шахте, чуть в воздухе накопится метан. А вы вдруг всей кодлой творческих союзов и объединений кинулись истреблять ни в чем не повинных животных, да еще в компании с самыми отъявленными опричниками. Что за сублимация? Вам что, не хватало эмоций?

— Возможно, дело в оружии, — сказал я. — Когда на стене в кабинете пара ружей, а в ящике письменного стола десяток патронов с картечью, легче до слез любить родную советскую власть. Ну, и не висеть же хорошему штуцеру впустую…

Мальчик попытался возразить, но я вдруг словно оглох. Успел только заметить характерный жест — раздражаясь, он как-то по-особому встряхивал кистью, словно пытался избавиться от чего-то липкого, потом изображение дрогнуло, стало расплываться, как капля туши в стакане, и ушло. Одновременно размылись очертания комнаты, где я находился.

Я уже знал, что это. Теперь все происходило не так болезненно, как в первый раз, поэтому я не удивился, обнаружив себя в следующую минуту на подводе в окружении знакомых лиц.

Сильно знобило, тупо колотилось сердце. Занимался какой-то невеселый рассвет. Подводу немилосердно трясло на разбитых колеях, лошаденка перхала, справа, над лесным озером, где в начале осени мы с Павлом охотились на уток, мелькнул и скрылся в клочьях тумана край холодного солнца. Но сейчас была не осень — тростник недавно поднялся над водой и зеленел, а дубы у края проселка стояли в полной силе. Июнь, вторая половина. Какая, к дьяволу, охота в июне?

На подводе нас было полно, и все в снаряжении. Впереди, шагах в пятидесяти, переваливаясь и расшвыривая ошметки глины из-под ободьев, тянулись еще две, и народу там было не меньше. Приглядевшись, я узнал кое-кого из оперчекработников и вуциковских чинов. Вплоть до самого Балия. Время от времени его заслоняла широкая спина Назара Смальцуги. У нас помельче: хмурый и небритый Булавин сидит сутулясь, свесив ноги за грядку. Сильвестр — спиной к вознице, в руке фляга, патронташ на боку; плешивый и лобастый юморист Семен Губа, похожий на колхозного счетовода в своих неизменных железных очках с обмотанной тряпочкой дужкой. На сене, скрестив по-турецки ноги, — молодой Гинченко, аспирант, автор брошюрок и пособий, постышевский выдвиженец. Этот-то откуда взялся? Еще кто-то в брезентовом плаще храпит в подводе, накрыв лицо кепкой. Его ружье — видавшая виды „тулка“ — валяется рядом. В общей сложности — человек тридцать.

Меня с ними не было несмотря на то, что я чувствовал сырой холод озерного тумана, едкий запах дегтя и конской мочи, толчки подводы. Позже я понял почему.

Разговор не клеился: всем еще хотелось спать, но, собрав воедино обрывки фраз, я догадался, что действительно намечается облава. Жители села у окраины Избицкой лесной дачи жалуются, что волки вконец обнаглели и стая режет деревенских собак даже днем.

— Еще бы, — с ухмылкой заметил Сильвестр. — Кого ж им еще резать? А как выставить загонщиков, жалобщики сейчас врассыпную. Им разве вколотишь в башку, что без загонщиков все это пышное мероприятие — дохлый номер!

— Кстати, о номерах, — ожил Губа. — Вы что, надеетесь, что кому-то здесь достанется приличный номер? И не мечтайте. Вот вам крест и вот вам Бог, а с этой публикой, — он боднул лбом в сторону передней подводы, — на волка даже издали глянуть не дадут.

— Так уж и не дадут, — чернявый аспирант потянулся, хрустнул суставами. — Тут дело случая. Фортуна. Между прочим, когда грузились в селе, Письменный сказал, что флажковые уже в лесу. Значит, и за загонщиками дело не станет.

— Ну, тогда с жеребьевкой нахимичат. Знаю я эту лавочку! — юморист сплюнул и вздернул очки на лоб. — Где будем стоять? В Чугаевском логу? Так там только и есть два лаза, где зверь пойдет. Остальное — пустышки. И увидите, кому эти номера достанутся.

— Чего ты завелся, Семен, — пробасил Булавин, не оборачиваясь. — Хочешь, я лично попрошу, чтобы тебя прямо на ход поставили?

— А вот этого не надо! — взвился Губа. — Не надо нам с барского стола. Хочу, чтоб по-честному. И все равно у тебя ничего не выйдет…

— Ну, как знаешь, — Булавин закурил, приглядываясь, куда поднявшийся с солнцем ветерок относит дым. Тянуло со стороны леса — сплошь заросшей дурным подлеском дубравы, раскинувшейся на холмах. Начало понемногу пригревать, и народ на обеих подводах зашевелился.

Озеро осталось далеко позади. Миновали заболоченную низину, и дорога свернула в заросли, извиваясь между куртинами дубов и ясеней. Копыта тупо застучали по сухому. Я глубоко вдыхал кисловатую горечь дубовой коры, мха, растоптанной зелени, испытывая привычное возбуждение.

Вскоре прибыли на опушку семьдесят второго квадрата, где намечалась облава. Здесь всю ораву поджидал егерь с известием, что загонщиков в этот раз собрали из всех окрестных сел и облава пойдет как по маслу. Флажки с той стороны, где может прорваться стая, вывешены затемно, и через час-полтора можно начинать.

Сильвестр растолкал спящего в телеге.

— Подъем, уважаемый! Станция Жмеринка.

Тот нехотя стал подниматься, обирая сухое былье, закинул за спину стволами вниз „тулку“, нахлобучил кепку. В деревне грузились еще в темноте, а теперь стало понятно, что этого человека никто из прибывших на второй подводе не знает. Сильвестр спросил:

— Как вас звать-то, товарищ?

— Дикунь, — буркнул неизвестный. — Из облпотребсоюза.

— Фамилия или, боже упаси, имя? — тут же с подковыркой встрял Губа, но из-под мятого козырька прорезался такой взгляд, что шутить юмористу расхотелось.

— Отвяжись, Семен, — откашливаясь в кулак, сказал Булавин, пристально разглядывая чужака. — Не видишь, человек еще не проснулся.

Лицо у этого Дикуня оказалось меленькое, с вострым сухим носиком. На кончике — розовая дамская бородавочка. Глаза прятались под пшеничными бровями. Тело же, наоборот, было крепким, даже грузноватым. Перехватив взгляд Булавина, он сразу же отвернулся и вразвалку отошел в сторону.

Жребий тянули, пока двое старших — пожилой военный из штаба округа и Письменный, один из заместителей Балия, — ходили размечать номера. Линию стрелков расположили вдоль ближнего края Чугаева лога, заваленного буреломом. Между номерами вышло шагов по шестьдесят, а свободного пространства для стрельбы — с гулькин нос. Но место было верное: из этого квадрата дубравы волкам некуда было деться, кроме как сюда.

Понятное дело, Губе и Сильвестру досталась дрянь — оба вытащили номера на левом фланге, в устье лога. Обзора никакого, обрывистый склон, и только совсем ополоумевший зверь мог туда сунуться. Раздосадованный юморист тут же сцепился с аспирантом.

Булавину подфартило. Его номер находился в точности напротив узкой прогалины в буреломе, у подножия сросшихся в основании парных дубов. Сотня метров от чащи на противоположном склоне, полсотни до гнилого валежника. Думаю, многие ему позавидовали. В соседях справа оказался Дикунь из облпотребсоюза, а Гинченко — левее, через один номер, который выпал Зеленскому. Между Дикунем и Булавиным курчавились плотные заросли лещины. Почти все записные волчатники из НКВД скопом оказались далеко на правом фланге.

Я следил за жеребьевкой и упустил из виду Губу, когда до меня внезапно донесся его въедливый, дребезжащий голос. С пеной у рта он теснил аспиранта, тот глядел испуганно и мало-помалу отступал к кустам. Спор, начавшийся из-за номеров, похоже, набрал идеологические обороты.

— Нет, ты скажи: кому, — брызгал слюной Губа, — нужен весь этот ваш конкретно-исторический перегар, а? В нем черт ногу сломит! Коммунизм ваш надо было начинать строить не с „Капитала“, а с супружеской койки, ночного горшка, семейной кастрюли с борщом… — он поперхнулся и трескуче захохотал: — С общей жены и невестки в придачу!..

Булавин в два счета оказался рядом, рванул щуплого юмориста за ружейный ремень, да так, что тот едва успел подхватить слетевшие очки.

— Заткнись, — прошипел он. — Ты что, окончательно спятил? Тебя слушают.

Губа вывернулся из-под его руки, близоруко заморгал — в двух шагах топтался Дикунь.

Стрелки тем временем потянулись по номерам. Сильвестр догнал Булавина и молча зашагал рядом. Под сапогами захрустел прошлогодний опад.

Глядя в сторону, на светлые сердечки копытня, поросль волчьего лыка и полупрозрачные кустики звездчатки, Сильвестр вдруг произнес вполголоса:

— Мистика…

— Ты о чем? — угрюмо отозвался Булавин.

— Я говорю — мистика. Сами себя загипнотизировали. Любой чих вождя приравнивается к заклинанию прямого действия. Первобытная магия. Мир, битком набитый словесной агрессией. Никому в голову прийти не могло, во что выродится чахоточный европейский социализм, если пересадить его на наш чернозем и семнадцать лет без остановки поливать кровью и гноем… Вот почему Хорунжий решил со всем этим завязать. Одной пулей…

— Чепуха, — отрезал Булавин. — Говоришь мимо предмета. Незачем себя обманывать. Все много проще. И не обязательно громко хлопать за собой крышкой гроба, если это могут сделать за тебя… Ты чего за мной плетешься? Твой номер — во-он он где!

— Как знаешь, — обиделся Сильвестр, замедлил шаг и стал отвинчивать крышку обтянутой серым сукном фляги.

Когда прозвучало мое имя, я ничего особенного не почувствовал. Просто отметил: значит, в середине июня, может, и раньше. В середине июня меня уже не будет.

К тому и клонилось. Я был готов к чему-то в этом роде. Недомолвки и оговорки Мальчика многое для меня прояснили. А раз так, я наверняка успел, как и наметил, передать Булавину на хранение мои бумаги из фибрового чемоданчика. В том числе и то, что обязательно запишу сегодня. Я не брал с него слова, что он не станет в него заглядывать. Выходит, Булавин, в отличие от меня, уже знает, чем все закончится. И ведет себя соответственно.

Я последовал за ним, если можно так выразиться, потому что на самом деле не я управлял своим положением в пространстве. Что-то меня упорно вело, и сколько бы я ни воротил рыло в сторону — а такое случалось, сколько бы ни делал вид, что в упор не понимаю происходящего, меня снова и снова возвращали.

С четверть часа Булавин обживался на своем номере. Небо окончательно расчистилось, и свежий лесной воздух переливался и дрожал в кронах дубов. Пересвистывались синицы. Молнией пронесся черноголовый дятел, зацепился за качающуюся ветку, с сомнением покосился на охотника и не стал задерживаться. Курить было нельзя — это знает всякий, кто бывал на волчьей облаве. Куда бы ни дул ветер, сторожкий зверь мигом учует табачную гарь.

Булавин стоял за одним из дубов, распахнув черную суконную куртку и держа ружье — хорошо знакомый мне „Зауэр“ — вниз стволами так, что дульный срез почти касался перепутанных прядей молодой и прошлогодней травы. Он казался совершенно спокойным. Время от времени он поглядывал направо — туда, где на следующем номере должен был находиться Дикунь. Тот не показывался — мешал орешник.

В лесу было тихо — похоже, оптимизм егеря оказался чрезмерным. Крестьяне-загонщики давно уже должны были начать гон, но из чащи на противоположной стороне ложбины не доносилось ни звука. Только иногда по молодняку проходил чуткий тревожный шорох, причины которого я до сих пор не знаю, да совсем рядом под корой дуба тикал, как ходики, древоточец.

На охоте вообще случается много странного. Однажды я видел нечистую силу. Дело было так. Ранней осенью мы со старым моим деревенским приятелем Петровичем отправились на плоскодонке на озеро пострелять чирков. Ну, вы наверняка знаете эту охоту — двоим в лодке с ружьями нельзя: один гребет, другой стреляет. Двигаться нужно совершенно бесшумно, иначе вставшие на крыло выводки мигом прячутся в тростниках.

Было часов семь вечера, когда мы вошли в небольшой залив. Солнце садилось при полном безветрии, гладкая, как бильярдный стол, вода казалась медной. И вдруг я услышал слабый звук. Я оглянулся: вокруг отдельно стоящей куртинки тростника прямо у меня на глазах начало закручиваться что-то вроде небольшого вихря. Шум нарастал, при этом тростник не кланялся, как при обычном порыве ветра, а испуганно вытягивался вверх и мелко-мелко трепетал. Словно невидимое чудище ходило вокруг. Длилось это десять-пятнадцать секунд, в какое-то мгновение вихрь стал видимым — должно быть, поток воздуха начал захватывать водяную пыль, и вдруг в нем промелькнул смутный силуэт, после чего все разом стихло.

— Что это, Петрович? — оторопело спросил я.

— Божа моць, — отвечал старик, обмахивая костлявую грудь мелкими крестиками то справа налево, то слева направо.

— Серьезно? Ты ж в Бога не веруешь.

Он положил весло поперек плоскодонки, оперся и придвинулся вплотную. Вид у него стал разом трусливый и торжественный.

— Дьябол!.. — придушенно просипел он. — Больше некому!..

Булавин присел на корточки, утомившись ожиданием, а тем временем кусты лещины зашевелились, и на углу соседнего номера, метрах в пятидесяти, появился Дикунь. Плащ свой он где-то оставил, при нем были только патронташ и неизменная кепка. Оглядевшись, он переступил с ноги на ногу, вскинул ружье, а затем повел стволом слева направо, пока не поймал на мушку сросшиеся дубы — точно там, где минуту назад стоял Булавин.

— Эй, уважаемый, — негромко окликнул тот. — Ты кого тут выцеливаешь?

Только теперь Дикунь заметил сидящего за деревом охотника. От неожиданности он отпрянул в кусты, потом оттуда донесся голос:

— Извините, товарищ… Просто решил сектор обстрела проверить. Сколько ж можно стоять без дела!

Булавин выпрямился, смахнул пот со лба, по его длинному, гладко выбритому породистому лицу скользнула кривая усмешка. „Сектор!“ — пробормотал он. И тут лес ожил, разом взорвавшись десятками голосов. Егерь повел в наступление свою разношерстную армию. Отдаленные вопли загонщиков сливались с эхом, в них звучали страх и неуверенность, а лес отвечал шорохами и треском сучьев в самой глубине.

Даже у меня сердце забилось быстрее. Сейчас обложенная стая снимется с лежки и врассыпную пойдет на охотников. Голоса загонщиков приближались и крепли. Я видел, как Булавин переломил свой „Зауэр“, бросил короткий взгляд на тускло блеснувшие донца гильз, проверяя, все ли в порядке, и встал так, чтобы можно было стрелять в просвет между деревьями, оставаясь невидимым для зверя.

Слева сухо хрустнул выстрел, за ним — другой. Ржаво-серая тень метнулась по противоположному склону лощины и скрылась в подлеске.

Я продолжал следить за своим приятелем: он вел себя не так, как следовало бы. Сначала вскинул стволы, помедлил, затем вдруг опустил ружье и поставил его прикладом на мшистую землю, прислонив к дубу. А потом засунул руки в карманы куртки.

Я подумал: зачем? Что он делает? Если на его номер выйдет матерый, от которого неизвестно, чего ждать, пусть и напуганный шумом облавы, надо немедленно стрелять, и без промаха! Еще несколько секунд — и цепь загонщиков достигнет опушки.

Внезапно шагах в сорока впереди хрустнула гнилая ветка. Зашуршала прошлогодняя листва. С косогора через мелкую поросль, озираясь, неторопливо спускался крупный поджарый бирюк — из тех, что могут вскинуть на спину зарезанную ярку и даже не сменят привычную побежку на шаг.

Спустившись к завалу бурелома, он поднял морду, понюхал сладко пахнущий молодой листвой ветер и устремился в проход. В ту же секунду Булавин выступил из-за дерева.

Заметив человека, матерый мгновенно пал на землю, и его дымно-серая, с темным ремнем между лопатками, шерсть слилась с пестрядью гнилых сучьев, травы, корья.

Булавин вынул руки из карманов и сделал шаг навстречу зверю. Потом другой. Двигался он медленно, будто по колено в воде. Лицо оставалось спокойным — только незажженная папироса ходила из угла в угол сухого рта.

Волк ждал лежа, прижав уши и наполовину опустив веки. Словно дремал. Когда расстояние между ним и человеком сократилось до четырех шагов, зверь не выдержал и стал едва заметно отползать. Шерсть на загривке встала дыбом, напряженно вытянутый хвост подрагивал, как отдельное существо. В горле бирюка, под складками шкуры, почти беззвучно прокатилась одна-единственная басовая нота.

Булавин остановился. Глубоко вздохнул — и тут же поймал косой волчий взгляд. Янтарно-желтый, почти без зрачка. Там плавали безумие травли, ярость и тоскливое непонимание.

— Не бойся, — сказал Булавин. — Сейчас все кончится.

Он протянул к зверю обе ладони — будто свидетельствовал: вот он я, у меня в руках нет оружия, даже камня, и я не причиню тебе вреда, — и в то же мгновение из-за кустов справа ударил выстрел. Шагов с тридцати. Волк еще теснее припал к земле.

Приняв картечь разом из двух стволов, черное сукно лопнуло во множестве мест. Полетели клочья. Булавина толкнуло вперед, в бурелом. И пока он падал, ломая сушняк, мимо метнулась серая тень и стремительными махами пошла вверх по склону, вслепую прорывая цепь стрелков…

Я не хотел этого видеть. Невозможно бессильно созерцать, как жизнь покидает умного и сильного человека, моего друга. Сейчас убийца начнет суетиться и визгливо звать на помощь. Я знал, что спустя несколько часов Булавин умрет. Тело не успеет остыть, как начнется процесс распада. А потом от него вообще ничего не останется…

Танатопсис — так называли это древние греки…

Еще вчера у меня в голове вертелась тысяча вопросов, а сегодня нет ни одного. Я и без того знаю: прошлое отражается в будущем, как зеркало в зеркале, и оба этих холодных стекла, уставившись друг в друга, бесконечно перебрасывают из одного туманного провала в другой, еще более глубокий и мрачный, мою собственную, жалкую и беспомощную, как блик от копеечной свечки, жизнь…»

Конец июня тридцать третьего ознаменовался короткими грозами и шквалами; затем надолго установилась удушливая жара. Юлия почти не выходила из дома, пока они с Балием не перебрались на государственную дачу.

Две недели назад, вскоре после отъезда сестры, они увиделись с Олесей Клименко. Встреча была назначена у портнихи, обшивавшей наркоматских дам, и обставлена как случайная. Муж по-прежнему не спускал с Юлии глаз, в особенности после того, что произошло в его кабинете. Она насмешливо раскланивалась с агентом-калекой, который теперь уже в открытую таскался за ней по пятам, но к Вячеславу Карловичу не обращалась и ни о чем не просила. Ограничивалась короткими «да» и «нет», а чаще просто отмалчивалась. Даже тогда, когда он приходил в ее спальню по ночам.

Так продолжалось вплоть до того, что она определила как «нервную лихорадку».

Вечером она читала у себя. Прилегла с книжкой на покрывало неразобранной постели. Вячеслав Карлович вошел бесшумно — в стеганом банном халате с малиновыми отворотами, лицо багровое, глаза воспалены — и склонился над ней. Юлия отложила книжку и отодвинулась. Скрипнули пружины — муж опустился рядом.

«Виноват, не могу без тебя жить, сдали нервы, должна понять, люблю больше жизни, болен тобой, прости меня, ты мне нужна, только не молчи, ведь ты стала как мертвая, я сделаю все, что захочешь…» — забормотал он, тяжело дыша и не разжимая зубов.

— Оставь меня в покое, Вячеслав, — устало сказала она. — Ради бога!

— Может… Погоди… Послушай, давай заведем ребенка! Будет настоящая семья… Ты же сама когда-то говорила… — отрывисто начал он, хватая ее руки.

— Это невозможно, я не хочу! — Юлия попыталась вырваться, но вдруг замерла и пристально посмотрела на мужа. — У тебя руки как лед. Погоди, да ты не здоров… — Она выдернула руку и коснулась пышущего жаром лба Вячеслава Карловича. — У тебя жар. Я вызову папиного доктора — прямо сейчас…

— Я и в самом деле в последнее время что-то неважно себя… — он тут же обмяк и тяжело поднялся. — Пойду прилягу… Только не надо этого дерптского немца — звони в ведомственную…

Прибывший часом позже дежурный врач нашел общее переутомление, обострение болезни почек, повышенное артериальное давление и предложил госпитализацию. Однако Вячеслав Карлович наотрез отказался. Остановились на домашнем режиме. В течение недели будет приходить опытная медсестра — делать инъекции.

Пока Балий хворал и отлеживался у себя, Юлия проводила сестру и перевезла родителей за город — на лето их приютила на своей старой дачке давняя приятельница матери. Операцию отцу отложили на осень. Делать будут в Москве.

Олесе она позвонила только после того, как сообщила мужу, что хотела бы заказать пару летних платьев. Материал давно куплен. Тот обрадовался, заметив ее оживление, но уже был озабочен делами. В этой связи к ним все чаще наведывался его заместитель Письменный. Казалось, дело клонится к примирению, однако слежка продолжалась, и Юлия соблюдала крайнюю осторожность.

Олесе она велела прийти прямо на дом к знакомой портнихе в среду в половине двенадцатого и ни в коем случае не задерживаться на улице. Сказать, что от Дины Павловны, и сделать вид, что не знает никакой Рубчинской. Дважды для верности назвала адрес. Леся согласилась сразу, поинтересовавшись, действительно ли портниха хорошо шьет и как ее зовут. В полдень назначенного дня Юлия, немного опаздывая, потому что к Вячеславу Карловичу явился с визитом лечащий врач, вышла из дома в сопровождении агента и спустя короткое время входила в квартиру на Мироносицкой.

— К чему такая конспирация? — сразу же спросила Олеся, едва портниха Лидочка вышла по какой-то своей надобности из комнаты. — Ты больше не можешь держать у себя бумаги Хорунжего, да? Господи, как же я сразу не догадалась!..

Олеся заметно похудела и казалась странно рассеянной. До этого момента обе сидели отчужденно, делая вид, что не знакомы.

— Муж следит за мной. Угодила в опалу, — с усмешкой сказала Юлия. — Да нет, чепуха, просто хотелось повидаться, перемолвиться словом… Потом еще поговорим. Но недолго, Леся, — я как в осаде…

Тут вернулась Лидочка — женщина средних лет, на вид ухоженная, но с набрякшими отечными ногами. Волосы портнихи были гладко зачесаны за уши и собраны в узелок, на полной шее — нитка бирюзы. На подносе, который она держала на отлете, дымились две чашки с чаем. Представив их друг другу, она объявила, что Олеся собирается шить свадебное платье, уже все решено, и можно только позавидовать счастливцу, который поведет к венцу такую красавицу.

— Какой там венец! — натянуто улыбаясь, отмахнулась Олеся, а Юлия подумала, что идея встретиться с нею именно здесь оказалась не самой удачной. Дина Павловна, «рекомендательница», была той самой подругой матери Юлии, на чьей даче как раз сейчас жили ее родители. Возможно, последуют расспросы. Однако ничего лучшего придумать она не сумела.

Обошлось. Долго искали подходящий фасон, затем портниха сняла с Юлии мерку и занесла цифры в тетрадь. Все это время Олеся безучастно вертела в руках старый номер «Огонька», поглядывая на запертую дверь балкона: в комнате было душно от портняжного утюга.

Наконец они простились с Лидочкой и вышли вместе. Квартира находилась на пятом, последнем этаже когда-то солидного доходного дома. Спустившись на три пролета, Юлия потянула девушку к широкому подоконнику запыленного эркерного окна и негромко проговорила:

— У меня времени в обрез. Я сейчас вернусь к портнихе — будто бы забыла сумочку, а ты иди одна. Теперь слушай. Архив Петра Георгиевича увезла моя сестра. За границу. Надеюсь, в Париже он будет в большей безопасности. Прости, что не посоветовалась с тобой, но такой возможности у меня не было, и я приняла именно это решение. Другого шанса могло не представиться.

— Может, так и лучше… — Олеся неожиданно зажала рот ладонью, прижалась к Юлии и всхлипнула. — Я хочу что-то тебе сказать. Это важно. Я… у меня родится ребенок!

— Чего ж ты плачешь! — воскликнула Юлия. — Милая моя, как я рада!

— Он ни о чем не догадывается… — Олеся отстранилась и вытерла слезы. Лицо ее потемнело и снова замкнулось. — Мы с Никитой решили обойтись без свадьбы: регистрация — и все. Соберутся родственники… А мне, как только ты позвонила, вдруг захотелось платья… как последней дуре. Я скоро уезжаю. Это где-то за Уралом, там Никита будет работать, поселимся у его родни… Понимаешь, я не люблю его, Юля. Мне жаль Никиту, но заставить себя я не могу. Он, наверно, замечательный человек и очень обо мне заботится… — на глазах у девушки снова выступили слезы.

— Ты привыкнешь, — сказала Юлия. — Нужно жить. Главное — ребенок. У вас есть будущее. Тут теперь так тяжело, так печально и жутко… Дай знать, когда вы едете — хочу попрощаться… А теперь иди. И прошу тебя — будь осторожна. Кто знает, что с нами случится завтра и придется ли свидеться?..

Она проследила, как Олеся спускается, на ходу запихивая мокрый носовой платок за отворот рукава блузки, затем поднялась к двери квартиры портнихи и с озабоченным видом дважды повернула головку механического звонка…

Незадолго до конца июня Вячеслав Карлович, оживленно потирая руки, объявил, что предстоит охота.

— Что за новости среди лета? — удивилась Юлия. — Ведь не сезон. А как же запрет?

— О чем ты толкуешь? — с досадой воскликнул Балий. — Что ты знаешь о запретах? За прошлую зиму волки так обнаглели, что по дворам шастают. Общество рыболовов и охотников не могло не откликнуться на просьбы местного населения… — он усмехнулся и предостерегающе поднял ладонь, явно не желая продолжать бессмысленный спор.

— Как бы там ни было, понадобится твоя помощь. После облавы к вечеру мы вернемся на дачу. Надеюсь, ты сумеешь все организовать так, как только ты это умеешь. На должном уровне.

— Вячеслав, — Юлия вскинула на него глаза, — а без этого никак нельзя обойтись? Я совершенно не расположена устраивать приемы. Не мучай меня!

— Невозможно! — он развел руками. — Все решено. И прошу — не делай мученическое лицо. Из города подъедут жены…

— Господи помилуй!

— Нам необходимо встряхнуться, — Вячеслав Карлович повысил было голос, но спохватился: — Юлия, в последнее время мы живем, как затворники в скиту. Сворачивай дискуссии. Люди приедут — и точка.

Организовать «прием» было несложно — оставалось лишь убедить Балия обойтись без купеческого размаха. Сам он был неприхотлив в еде и питье, как и многие из его круга. Однако подступиться к нему было непросто: все его мысли теперь занимала предстоявшая в субботу облава. Охотничьим забавам Вячеслав Карлович отдавался со страстью и впадал в бешенство, если что-то шло не так или просто не везло. Тогда приходилось по нескольку дней пережидать, пока он откипит, остынет, забудет проигрыш…

Во второй половине назначенного дня Юлия сервировала просторный стол в большой гостиной на первом этаже, которая одновременно служила столовой. Вместе с ней хлопотала и домработница, вызванная из города и принаряженная по такому случаю в новое форменное платье. Раиса то и дело поправляла сползающую на взмокший лоб кружевную наколку.

— Да снимите вы ее, Рая! Зачем мучиться? А заодно и дурацкий передник. К чему этот маскарад? — Юлия наклонилась, поправляя цветы в вазе. — Ну что, как будто все?

— Не могу, Юлия Дмитриевна. Вячеслав Карлович велели обязательно в таком виде, — проговорила женщина, однако наколку сняла и пригладила растрепавшиеся волосы. — Пойду посижу в кухне, отдышусь чуток. Кличьте, как гость повалит…

Юлия кивнула, оглядывая стол.

— Ступайте, Рая. Только, будьте добры, промойте еще раз клубнику, я совсем о ней забыла. И поставьте на лед…

Точное число гостей-мужчин оставалось неизвестным; Балий смутно определил: «как сложится». С дамами тоже вышла путаница. Первой прибыла троица совершенно незнакомых в сопровождении бойкого молодого человека, который представился актером Чупрыниным. И актера, и его спутниц Юлия видела впервые. Следом явился новый директор клуба литераторов с тощей дамой-прозаиком, ухудшенной копией московской Лили Брик. Она, к великому облегчению Юлии, тут же взялась за остальных женщин, и вскоре все они оживленно стрекотали, рассевшись кружком в креслах на веранде. Затем приехала жена Смальцуги — пышная брюнетка, похожая на наливное яблоко с перепуганными темно-карими глазами. Юлия не успела сказать ей и двух слов, как затрезвонил телефон. Вероника Станиславовна с извинениями сообщила, что без Филиппенко прийти не сможет.

Бросив гостей, Юлия поднялась к себе — переодеться к ужину, и услышала, как к даче подошла машина, за ней — другая. Когда уже спускалась по лестнице, поправляя узкую бретельку открытого вечернего платья, весь дом наполнился возбужденным шумом. Где-то раздался уверенный голос Балия, хотя самого мужа не было видно; мелькнула и пропала домработница со стопкой накрахмаленных салфеток и полотенец. Навстречу попалось несколько знакомых лиц из военных, у двери топтались, беседуя вполголоса, еще не сменившие измазанной зеленью и глиной охотничьей одежды Смальцуга и заместитель мужа Письменный. Из коридора вынырнул Иван Шуст с мокрыми, наспех приглаженными щеткой волосами и, не поднимая глаз и не здороваясь, с мрачным видом заспешил в кабинет Вячеслава Карловича.

Происходило что-то незапланированное. Юлия остановилась на нижней ступеньке, раздумывая, как быть дальше. Вячеслав Карлович все еще не появлялся. Подбежала запыхавшаяся Раиса и зашептала: «Велено на веранду вино! Еще до ужина — пока мужчины приведут себя в порядок. Какое подавать?» Юлия отрезала — ни в коем случае, так не делается, и решительно направилась в кабинет, едва не столкнувшись по пути с мчавшимся оттуда Шустом.

Муж был один, говорил по телефону, низко склоняя к трубке иссиня выбритое лицо. Он уже надел свежую сорочку, но без галстука; ворот расстегнут, в свете настольной лампы поблескивает дробной испариной острая макушка.

Опустив трубку на рычаг, Вячеслав Карлович с одобрением оглядел жену с головы до ног и отрывисто проговорил:

— Все прошло просто отлично, Юлия. Охотой доволен. А теперь ступай к гостям, зови к столу, сейчас буду… Да, скажи Письменному, чтобы зашел. И прошу: сегодня никаких вопросов…

Приглашение она передала. Письменный кивнул Смальцуге, быстро взглянул на нее круглыми и блестящими, как у птицы, глазами и неожиданно шепнул на ухо:

— Несчастье у нас. Тяжело ранен Булавин…

Юлия вздрогнула.

— Господи! Что вы такое говорите! Он же опытный охотник, как такое могло случиться?

— Не стоило… Простите великодушно, Юлия Дмитриевна! Чертовщина! — спохватился Письменный. — Одним словом, я ничего не говорил, а вы меня не выдавайте. Он сейчас в больнице, крови много потерял… Вроде бы оперируют, да поздно все. Картечь она и есть картечь… Где у вас тут умыться?

Она указала, затем торопливо прошла в кухню и, пряча за спиной руки, велела Раисе откупорить и отнести на веранду белое вино. Взяла папиросу из пачки на подоконнике и, опустившись на стул, вслепую чиркнула спичкой.

Спустя минуту заглянул Вячеслав Карлович.

— Юлия! Что ты сидишь? Пора!.. В чем дело? Что ты смотришь?

Она едва сумела разжать губы.

— Как это произошло?

— Ну, ранен Булавин. На охоте всякое случается. Нечего было лезть под выстрел. Сам виноват. Еще раз прошу тебя ничего не обсуждать с гостями — это лишнее.

— Хотела бы я знать, что ты за человек на самом деле… — Юлия медленно поднялась. — Другой бы на твоем месте…

— Я не другой. И места своего никому не уступал и не уступлю, — он вдруг попытался притянуть ее к себе, но Юлия отшатнулась. — Ты сегодня… просто королева. Идем скорее — заждались…

Все покатилось обычным чередом. К третьей-четвертой рюмке гости оживились: в разных концах стола завязались громкие разговоры, мужчины все чаще выходили на веранду и в сад покурить, лаяли собаки в вольере, звенела посуда, распаренная Раиса металась между кухней и гостиной. Все это время Юлия просидела рядом с мужем, ни к чему не прикасаясь. Иногда вставала, чтобы проследить за сменой блюд или попросить домработницу подать еще спиртного. Охотники обменивались впечатлениями, актер Чупрынин угощал общество театральными сплетнями. О Булавине не было ни слова. Лишь Назар Смальцуга, наливаясь тугой краснотой, молча пил все подряд, отодвигая локтем что-то испуганно шепчущую жену.

Шуст, не прощаясь, сразу после ужина укатил в город; ссылаясь на головную боль, удалился пожилой профессор Рюриков — сосед по даче, которого неизвестно зачем позвал муж; остальные кочевали между садом и столом.

В дверях кухни Юлию схватила за локоть жена Смальцуги и несчастным голосом сообщила, что ее Назар совершенно пьян. Это и без нее было очевидно, и Юлия посоветовала женщине увезти мужа как можно скорее в город, а с утра пригласить доктора. Смальцугу, однако, отправили проветриваться на воздух, и пока мужчины с ним возились, Юлию подозвал Вячеслав Карлович.

Он был почти трезв, деловит и собран, будто и не сидел за столом, а собирался на службу.

— Займи публику чем-нибудь… — негромко произнес он, отводя ее на веранду и предлагая папиросу.

— Сейчас подадут чай, — Юлия наклонилась к спичке. — Не танцы же затевать. Я устала и хочу, чтобы все они поскорее разъехались.

— Не надо сердиться, потерпи. Ведь пока все нормально? Спасибо тебе, хорошая моя… И еще одно одолжение — свари кофе и подай ко мне в кабинет. Сама. Да, и захвати рюмки. Коньяк у меня найдется…

Юлия молча кивнула и отправилась искать прислугу.

Меньше всего ее сейчас интересовало, с кем и почему Вячеслав Карлович намерен уединиться за коньяком.

В гостиной в ней не нуждались, атмосфера была достаточно разогрета. Дамы — Юлия непроизвольно усмехнулась — затевали танцы и шарады. Стол отодвинули к стене, актер бренчал на пианино фокстроты, холодное белое вино и клубника шли нарасхват — всех донимала духота, чаю никто не хотел…

В кухне она сварила крепкий кофе, поставила кофейник и чашки на цветастый жостовский поднос и отправилась в кабинет.

Мужчин было четверо, один из них — незнакомый рослый молодой человек, который даже не взглянул в ее сторону. Форма офицера ГПУ с тремя «кубами» в петлицах сидела на нем как влитая. Очевидно, кто-то из подчиненных мужа и только что прибыл — среди гостей Юлия его не видела. Смальцуга естественным образом отсутствовал, зато, помимо Вячеслава Карловича и Письменного, по кабинету расхаживал недавно прибывший из Москвы и вступивший в должность прокурора республики Авдеенко — молчаливый господин-товарищ в очках в железной оправе, чем-то напоминавший рассерженного барсука. Плитка тщательно выстриженных усов не скрывала его обезображенной шрамом верхней губы и серых широких ноздрей. Прокурор опоздал к ужину, заметно нервничал, зато его молоденькая расфуфыренная жена немедленно завладела общим вниманием. С этой болтливой кокеткой — звали ее Адочка — Юлия за весь вечер не обменялась ни словом.

Едва она вошла с подносом, в кабинете повисла напряженная тишина. Стало слышно, как Балий, сидя за письменным столом, постукивает карандашом по ногтю большого пальца — признак напряженного внимания. Письменный принял поднос, помог Юлии расставить чашки и наполнил рюмки. В комнате было накурено досиня, массивная хрустальная пепельница набита с краями, и Юлия забрала ее, зная точно, что в кабинете есть другая, поменьше.

Муж нетерпеливо кивнул — мол, ступай, отлично.

Выходя и прикрывая за собой, она едва удержала поднос с пепельницей в равновесии, покачнулась — и сделала шаг, оставив дверь не до конца прикрытой. Внезапно до нее донеслось имя Казимира Валера.

Юлия застыла. Балий снова отчетливо произнес:

— Ну, этот-то… Мелочь. Пьяная болтовня. Да и в списках его нет… Другое дело Булавин. Очень все своевременно — он мог бы помешать. Поэтому предлагаю начинать операцию незамедлительно. Дальше давай, Леонид Анатольевич!..

Юлия не шевелилась. Мгновенно озябшие пальцы намертво вцепились в край подноса. Звякнула о хрусталь пепельницы чайная ложка, заставив сердце подпрыгнуть.

Письменный зачитывал фамилии, в большинстве незнакомые, и вдруг среди них мелькнуло: Марьяна Коваль.

— Стоп пока… Геннадий, освежи рюмки, — проговорил муж. — Это которая тайная монашка, что ли? Вместе с так называемым «отцом Василием»… есть он там у вас?

— Как не быть, — ответил незнакомый баритон, — только подобраться к нему непросто. Еще та сволочь… Я от коньяка воздержусь, Вячеслав Карлович.

— Вольному воля, — сказал муж. — Не настаиваю. Ты, Леонид Анатольевич, возглавишь комиссию, если дело дойдет до похорон. Об остальных решение принято. Что касается следственных материалов… Кто там у нас еще остался?..

Юлия перевела дух и, бесшумно ступая, двинулась по коридору, ведущему к лестнице. Внизу на пороге гостиной возникла Адочка Авдеенко. Картавя и по-московски растягивая гласные, поинтересовалась:

— Куда это вы, мивая, спгятали моего Володечку?

Юлия холодно пожала плечами, и подвыпившая прокурорша исчезла. В гостиной грянуло пианино, раскатился взрыв смеха.

В кухне, позевывая в кулак, дожидалась Раиса.

— Юлия Дмитриевна, — ахнула она, — присядьте швыденько, на вас лица нету! Бледные, как известка…

— Лучше на воздух, — Юлия наконец-то избавилась от подноса. — Душно, голова трещит… Я вас попрошу, Рая: накроете в гостиной к чаю, и на этом — все. С меня тоже довольно.

Перед тем как выйти в сад, она накинула на обнаженные плечи старую кофту, висевшую на веранде, — ту, которую обычно надевала, отправляясь гулять с собаками или на конюшню — взглянуть на лошадей. Между деревьями было темно, светилась только лампочка в беседке, но там, разглядела она, грузно навалившись на дощатый стол, в одиночестве маялся Назар Смальцуга. Юлия уже хотела свернуть с тропинки, однако он окликнул ее, да так жалобно, что она вернулась и присела рядом.

— Где ваша жена? Она очень беспокоится… — Юлия чиркнула спичкой. — Как вы, пришли в себя?

— Худо мне, Юлия… Булавин все время перед глазами. Вот как он упал после выстрела — лицом в хворост, так и… — Смальцуга осекся и уставился прямо перед собой. — Супруга… шофера пошла искать. По девкам, паскудник, таскается… А что, поехали с нами, Юлия Дмитриевна? Посмотрите дом, детей покажу… Вот ради кого жить стоит!..

Он вдруг сгреб ее руку потной ладонью и потянул к шлепающим мокрым губам.

— Дети ваши, Назар Лукич, давно спят, — Юлия осторожно освободилась. — Езжайте сами, да поскорее: вам нужно отдохнуть как следует…

— Святая правда! И знаете, жажда все время такая, чисто в Каракумах… — Смальцуга тяжело задышал и повернулся всем корпусом. — Принесите, Юлечка, драгоценная моя, попить чего-нибудь. Не в тягость, а?

— Сейчас, — Юлия поднялась. — Потерпите немного…

К дому она шла с мыслью, что этот слабый и трусливый человек, насквозь пропитанный алкоголем, непроизвольно подтолкнул ее к важному решению.

У самой веранды из темноты вынырнула фигура жены Смальцуги. Вздрагивая от ночной прохлады и едва сдерживая слезы, она сообщила, что шофер как сквозь землю провалился, а Назара Лукича в таком виде за руль пускать невозможно.

— Сам виноват: отпустил этого кобеля, — пожаловалась женщина. — Иди, мол, погуляй себе, дело долгое, может, и до утра. Я думала, он в город подался, а сейчас смотрю — машина-то на месте…

— Мужа вашего надо чаем напоить. Погорячее, — сказала Юлия. — Ведите Назара Лукича в кухню, там кушетка… Я сейчас.

Она поднялась в свою комнату, сбросила вечернее платье и переоделась в строгий темный костюм. Уложила в сумочку коробку папирос, кошелек, ключи от городской квартиры и конверт, в который сунула несколько крупных бумажек по десять червонцев. Уже выходя, заметила, что из-под двери кабинета мужа пробивается полоска света. Вернулась и, секунду помедлив, постучала.

Вячеслав Карлович открыл сам. «Что это значит?» — спросил его хмурый и озадаченный взгляд. От мужа слегка попахивало спиртным.

— Слава! — воскликнула она. — Я еду в город. Прошу тебя, у меня нервы не в порядке… Я больше не хочу никого видеть…

Балий покосился на замшевую сумочку, которую она теребила в руках.

— Ладно, не поднимай шум! — он оглянулся и прикрыл за собой дверь кабинета. — Вот что. Ты, Юлия, так и быть, поезжай домой. В сущности, делать тебе здесь больше нечего. Бери с собой Раису. Как там Назар?

— Неважно. Я отправила его в кухню — отлеживаться… Что ты ухмыляешься? Ты считаешь, что так и должно быть?

И зачем мне Раиса? Кто займется домом, когда вся эта публика разъедется?

— Можно и так, — Вячеслав Карлович задумчиво кивнул. — Через четверть часа Геннадий едет в город. Он тебя подвезет. Подожди внизу, я спущусь проводить…

Вернувшись в кухню, Юлия отдала распоряжения домработнице и наспех проглотила чашку чаю. Смальцуга спал, скрючившись на коротком топчане в углу, рядом сидела на страже заплаканная жена. Уложить Назара оказалось делом непростым — он внезапно впал в буйство, нес чепуху и порывался куда-то бежать, но в конце концов его угомонили, и он уснул. Спустя несколько минут заглянул Вячеслав Карлович, мельком взглянул на храпящего, как удавленник, пьяного, коротко бросил: «Поехали!», а уже на крыльце добавил: «Булавин умер».

Юлия промолчала.

Вскоре служебный «ГАЗ» уже мчался по совершенно пустому шоссе к городу. Юлия, откинувшись, курила на заднем сиденье. Ночной ветер из окна, открытого со стороны водителя, бил в лицо, трепал волосы, но она лишь подняла ворот жакета.

Геннадий за всю поездку не проронил ни слова — пристально следил за дорогой, одна рука на баранке, локоть другой покоится на закраине окна, губы цепко сжаты. Она смотрела на высоко подбритый затылок офицера, на плечо, перехваченное портупеей, на черную ленту шоссе и сдвоенный конус света фар, откуда в лобовое стекло со скоростью ружейной дроби выстреливали фосфоресцирующие крупинки мошкары, и чувствовала, как внутри с каждой минутой растет напряжение. Будто сама она была привязана к оставшейся позади казенной даче черной упругой резиной, которая растягивается только до известного предела.

Помогая сесть в машину, Балий спросил: когда вернешься? Юлия спокойно ответила: а когда бы ты хотел? Вячеслав Карлович бегло обнял ее за талию и пробормотал: заеду завтра вечером, сразу после работы. Жди.

Дверь захлопнулась, он вернулся к гостям.

Но сейчас она думала только о том, как попасть в мастерскую Казимира. Разумеется, муж может позвонить домой по городскому номеру. Ночью, ранним утром, днем — не угадать. И без того она будет под его контролем.

Необходимо взять себя в руки и успокоиться, сказала себе Юлия. Однако перед глазами неотвязно стоял подозрительно благодушный и даже как будто слегка рассеянный Вячеслав Карлович. Благодушие и рассеянность — вот чего в его характере просто не было. Никогда. Хотя и ненависти к нему она не испытывала. Только изумление: откуда в этом человеке такая уверенность в том, что именно он является хозяином жизни? Кто дал ему право решать, сверяясь по списку обреченных, кого первым казнить, а кому подарить еще неделю, месяц, год?

Юлия хорошо помнила один давний разговор. Спустя пару месяцев после свадьбы муж взял ее с собой в Москву. Он ехал получать орден — в числе десятка других высокопоставленных чекистов, а ей, как предписывал регламент, полагалось присутствовать на банкете по случаю награждения. В гостиницу после мероприятия они вернулись заполночь, Вячеслав Карлович был доволен всем: и наградой, и подарками, и тем, что жена очаровала боевых соратников. Этим и объяснялась необычная словоохотливость. Отхлебывая «боржоми», он расхаживал по трехкомнатному «люксу», трогал затылок и рассуждал о власти. О том, что сила ее — в железной цепи преемственности и в умении отличать своих от чужих. «Кто же эти чужие?» — спросила Юлия. «Враги!» — последовал краткий ответ. — «Где они?» — «Повсюду. В каждой щели. Все известны поименно и будут рано или поздно уничтожены. Срок давности не предусмотрен. Огнем и железом! Угодил в списки — кара настигнет неотвратимо…» — «Кто же составляет ваши списки?» — услышанное показалось ей бредом. — «А вот это тебя, девочка, не касается. Твое дело — жить. Для меня. Нас с тобой в списках нет…»

Машина затормозила прямо у подъезда наркоматского дома. Офицер распахнул дверцу и протянул Юлии руку.

— Я провожу вас до квартиры. — Она удивленно взглянула, но лицо Геннадия ничего не выражало.

— Благодарю, — проговорила Юлия, роясь в сумочке в поисках ключей. — В подъезде охрана, зачем же беспокоиться?

— У меня приказ.

Она пожала плечами и с независимым видом направилась к парадному.

Она сразу же отправилась в кухонный закут. Нужно напоить его чаем.

Кляня себя за неумелость и беспомощность, разожгла старый примус, водрузила на него жестяной полуведерный чайник. Перемазалась сажей — грязь тут была невероятная. Пока возилась, услышала Казимира. Голос был раздраженный, полный муки. Торопливо зачерпнула из ведра желтоватой воды и бросилась в комнату.

— Де ти, в бiса, подiлася! — грубо, не глядя, позвал он. Не услышав ответа, глотнул, поморщился и с брезгливостью отстранил кружку. — Не могу… Сейчас вывернет… о, боже, голова… Ты откуда взялась? Где остальные? Где Василий?.. Вот душа-человек — все понимает. Налил стаканчик… Ви зрадили мене, люба пaнi Юлiє!

— Прекрати, Казимир, — она устало опустилась рядом.

— Погано менi… До скону…

— Что ты делаешь с собой? Ради чего ты себя убиваешь? Где твое мужество? Это не я тебя предала — ты сам превращаешь в ничто свою жизнь. По какому праву? Какой в этом смысл?

— Може, я саме цього i хочу, — пробормотал художник. — Померти… Що ти про це знаєш? Ти молода, щира та лагiдна жiночка… Що тo6i взагалi вiдoмо про те, як кожна мить перетворюється на невблаганну брудну безодню?.. Якому ceнcoвi з цим впоратися?

— Послушай… — она быстро прижалась щекой к его плечу, почувствовала шершавую грубую ткань, судорожное напряжение мышц и отпрянула. — Послушай, о каком понимании ты говоришь? Разве у нас было время узнать друг друга? Все вслепую, на ощупь, с оглядкой. Если бы мы могли хоть немного побыть вдвоем! По-настоящему, в тишине… Неужели ни ты, ни я не заслужили хоть немного счастья?

— А кто тебе сказал, что заслужили? Доля, i квит…

— Не говори так! — воскликнула Юлия. — Никто не знает своей судьбы… — она остановилась, пораженная внезапной мыслью. — Здесь, в городе, живет один человек. Я вижу его каждое утро из окна, когда он идет на службу. Пешком, в любую погоду. Сутулится, кашляет, носит мятую шляпу. Никого не замечает. Живет, как все, обычной жизнью. Это гениальный поэт, который за всю жизнь не напечатал ни строчки. И не напечатает. Все его стихи — в старой бухгалтерской книге. Он умрет, а соседи отправят ее на помойку… И ты смеешь утверждать, что твое знание глубже, больнее?! Решать, кто ты и зачем пришел в этот мир, нужно прямо сейчас, потому что все мы однажды исчезнем…

— Туда и дорога. Может, он и великий поэт, а я — старая бездарная вешалка. Спившийся маляр. Исторический хлам эпохи индустриализации…

Она подняла руку, коснулась его затылка, запустила пальцы в спутанные пряди. Чайник вскипел и залил примус. За занавеской зашипело.

— Чай у тебя есть? — спросила Юлия.

— Нету. Не употребляем-с, — к Казимиру снова вернулась раздражительность. — Постой, не убирай руку… Ты просто не представляешь, что такое — протянуть один-единственный день. Так, как я живу… И хватит об этом, оставь меня в покое, у меня башка сейчас расколется, как гнилой арбуз…

— У нас с тобой совсем мало времени. Поэтому я должна тебя попросить…

— Побудь со мной там… в спальне, — перебил он, глядя в пол.

— Не могу.

— Почему?

— Прошу тебя, выполни мою просьбу, — повторила она. — Посмотри на меня! Слушай внимательно: ты должен уехать. Исчезнуть из города. Поезжай куда-нибудь, сейчас лето, это просто. Поживи у друзей… хотя бы несколько месяцев.

— Нету у меня друзей, — отворачивая лицо, возразил он. — Разбежались. И ехать мне некуда. И вообще — с какой стати?

— Ты опять за свое, — Юлия отодвинулась. — Ну что с тобой делать?

— Найди мне выпить. Немного. Чекушку.

— Нет!

— Toдi я помру в тебе на очах. Як пес.

— Вот что мы сейчас сделаем, — Юлия встала. — Я тебя выкупаю! Будет легче, поверь. К тому же помрешь чистым…

Направляясь за занавеску, оглянулась, поймала растерянный и смущенный взгляд Казимира и едва справилась с острым желанием прижать его к себе и утешить.

Она сбросила жакет и осталась в легкой батистовой кофточке. Смешала в ведре горячую и холодную, прихватила таз, кусок простого мыла, холщовое полотенце и отнесла все в комнату. Казимир, белея в полумраке босыми узкими ступнями, рылся среди книг на полке и на ее шаги воровато обернулся.

— 3 глузду з'ïхала!..

— Не ищи. Там все равно ничего нет, — сказала Юлия, сметая все со стола и отодвигая стул. — И не вздумай сопротивляться.

— Завтра, — проговорил он. — И точка. Я моюсь дома, у Марьяны.

— Не выйдет у Марьяны. Тебе туда больше нельзя.

— Это еще почему? — надменно спросил он. — Ты, что ли, запретишь?

— Раздевайся, скорее!

— Мама дорогая!.. — Казимир, скрипнув зубами, сбросил халат и послушно шагнул к столу. Наклонился над тазом, и Юлия увидела, как его спина и предплечья стремительно покрываются мурашками озноба. Повыше локтя густо синел свежий кровоподтек.

Юлия быстро намылила ему голову и стала смывать пену, черпая кружкой из ведра. Потом накинула полотенце на мокрые волосы и опустила таз на пол.

— Становись!

Казимир откинул полотенце со лба и опасливо ступил в мыльную воду. Теперь он стоял спокойно. По спине и груди сбегали капли. Юлия поднялась на цыпочки и вскинула руки, но все равно не смогла дотянуться до холстинки, заменявшей полотенце.

— Наклонись, — проговорила она. — Я хочу вытереть… И не злись, пожалуйста!

Казимир с размаху рухнул на мокрый стул, будто у него подломились колени. Подтянул поближе таз и сунул ноги в еще теплую воду. И пока Юлия быстрыми движениями насухо вытирала его волосы, затем — очень бережно — длинную спину, грудь, плоский живот, бедра, сидел прямо, прикрыв глаза и осторожно дыша. Наконец она снова накинула халат ему на плечи.

— Сиди смирно, я вымою тебе ноги.

Он не успел возразить, а маленькие крепкие руки уже мяли его щиколотки, плескались, поглаживали стопы и пальцы.

— Перестань трястись, тебе уже не холодно… Сейчас я тебя уложу.

— Халат к чертям мокрый, — сказал он, открывая глаза. — Я кохаю тебе.

— Обещаешь уехать?

— Так…

— Завтра?

— Так.

— Пошли. Ты должен поспать…

Казимир послушно дождался, пока она сменит скомканные и грязные простыни, и лег. Юлия укрыла его, села рядом и взяла за руку.

— Иди ко мне, — позвал Казимир.

Она прилегла поверх одеяла, прижалась к нему и зашептала:

— Ты проснешься совсем здоровым. Все изменится: когда ты вернешься, будет теплая осень. Ты войдешь в мастерскую, и тебе сразу захочется работать. Вещи будут ждать тебя. Кружка. Кувшин с водой. Книги. Чисто вымытые кисти. Лист акварельной бумаги. Загрунтованный холст… Жить очень просто. Человеку нужно, чтобы ему не мешали быть самим собой и делать свою работу. Остальное не важно… Зло, ненависть, боль — все пройдет. Спи…

— Так не бывает, — пробормотал он. — Сказки… И ты из той же породы, что Хорунжий… — Казимир дернулся, сбросил ее руку, вцепился в одеяло: — Я и сейчас помню, как он бегал тут по мастерской, сверкал своими византийскими очами: «Який час, якi можливостi! Треба вipити в майбутнє!..» Ну, и где он, я тебя спрашиваю? Где?

— Успокойся! — Юлия снова обняла его. — Не нужно ни о чем больше говорить… Ты единственный, кого я люблю. Каким угодно: грубым, пьяным, глупым. Когда постареешь, когда выгонишь меня… Ты мне нужен… — Она все теснее прижималась к нему, гладила его лоб, щеки, слезы текли по ее лицу, но она ничего не замечала: — Бедный мой, родной… я увезу тебя, и никто — слышишь, никто! — тебя у меня не отнимет…

— Юлю, дiвчинко… Моя божевiльна…

…Когда Казимир наконец утих, уткнувшись в подушку, она бесшумно поднялась, поправила одеяло и вышла, притворив дверь. С порога оглянулась — он крепко спал.

Сквозь плотные шторы с улицы не доносилось ни звука. Однако она знала, что скоро рассвет. Нужно спешить.

Юлия накинула жакет и едва присела с папиросой к столу, как раздался осторожный стук в дверь. Она вздрогнула, однако сразу догадалась, что это тот, кого обещал прислать отец Василий.

Доктор с первого взгляда вызывал доверие: средних лет, похожий на прибалтийского немца или литовца, с крупно вылепленным носом и прозрачно-карими быстрыми и внимательными глазами. При нем был только небольшой саквояж. Едва переступив порог, он поинтересовался состоянием больного. Юлия ответила: «Лучше… спит», — и сразу засобиралась.

Доктор вышел проводить ее на улицу, и на прощание она горячо пожала его руку. Он ответил спокойной дружеской улыбкой и вернулся в мастерскую.

Было сумеречно и очень свежо. Трамваи еще не ходили. Юлия сунула сумочку подмышку, руки — в карманы жакета и ускорила шаг. Где-то наверху хлопнула форточка, залаял пес, но она не оглянулась.

Утро неумолимо приближалось, и ничто не могло ему помешать. Всему свой черед — вот о чем она сейчас думала. И о том, что с Казимиром увидится еще не скоро. Напоследок доктор сказал, что сегодня увезет его в лечебницу. Так безопаснее. Но только к вечеру, не раньше, чем он сам заступит на дежурство.

Это выход, убеждала она себя, может даже и лучший, чем отъезд в никуда, да только как же прожить так долго без него?..

Когда она подходила к своему дому, совсем рассвело. Из открытого окна на втором этаже доносился плач ребенка, у подъезда стояла чья-то служебная машина. Пожилой краснолицый шофер дремал, откинувшись и забыв на баранке тяжелые, перевитые веревками жил кисти…

А он-то надеялся, что хоть сегодня с этой барышней получится. Вроде бы согласилась прийти в гости и была совсем не прочь задержаться в его конуре подольше.

Начальство сказало: «Пока все. Отдохни, товарищ Ягодный…» Вот он и отдыхал. Прибрал в своей части дома — после скандального раздела имущества с дурой теткой ему достались всего две комнатушки да половина веранды. Затеял постирушку, на пару с племянником починил забор, вырубил бурьян за сараем, малость порыбачил с утра под Горбатым мостом. Сходил в парикмахерскую, купил в «Швейторге» две новые сорочки в полоску, а вечером поехал в парк культуры и отдыха и там, валандаясь без дела по аллеям, познакомился с девушкой по имени Зоя. Совсем наивная, молоденькая, она сразу понравилась ему — крепкая, как белый грибок, с румянцем во всю щеку, и на его искалеченную левую смотрела без всякой брезгливости. Он, кстати, управлялся ею не хуже, чем здоровой правой. Что и доказал, обнимая эту самую Зою уже через день.

На фронтах гражданской, — сказал он про руку, и этого оказалось достаточно. Девушка завороженно слушала его байки о штурме Перекопа и походе на Варшаву — сама мечтала стать парашютисткой и в свободное время бегала в кружок Осоавиахима в своем электротехникуме связи. Ох, как загорались ее большие и доверчивые, словно у годовалой телушки, глазищи, как пахла она юной здоровой плотью. И наконец-то сдалась…

Ягодный по такому поводу расстарался. Добыл сладкого вина, накрыл стол, встретил на трамвайной остановке — Зоя жила в общежитии у вокзала, — сунул в руки растрепанный букет, и они еще погуляли, прежде чем он повел ее к себе. Выглядело, будто дело идет к серьезному предложению, может, так оно и случится, он еще сам не знал, но сейчас, сидя поздним вечером с девушкой за столом, хотел единственного — чтобы она перестала щебетать всякую бессвязную чепуху, захмелела и легла с ним. Он так давно не касался женщины, что сердце заходилось…

И тут в запертую дверь бесцеремонно заколотили. Ягодный удивился: время вроде позднее, кого там принесло? Он поднялся, извинившись, скинул щеколду и вышел на веранду. Там стоял Мишарин, порученец Балия, или кем он там, чертов ушлепок, значился. Таких хлыщей вечно полно при начальстве. За забором темнела машина, а сам незваный гость был в полной форме.

— Тут вот какое дело, Богдаша, — вполголоса проговорил Мишарин. — Я с поручением от Вячеслава Карловича. Его благоверная уехала с дачи в город. Велено приступать к обязанностям.

— Твою же ж мать, — носом выдохнул Ягодный. — У меня свидание с невестой…

— Приказано немедленно доставить на объект, — отмахнулся Мишарин. — Какие свидания! Хватай барышню, и давайте оба в машину. Высажу сначала тебя, потом ее заброшу, куда скажет. Все. На сборы — три минуты!

Проклиная все на свете, Ягодный вернулся в дом и сообщил, что его срочно вызывают на службу. Пока он натягивал видавшую виды кожанку, рассовывал по карманам перчатки, финский нож, папиросы и спички, Зоя благоговейно следила за его манипуляциями. При виде машины она не смогла сдержать уважительного вздоха.

По пустынному городу ехали молча. Когда пришел его черед выходить, Ягодный притиснул Зою на заднем сидении и посулил скорую встречу. Мишарин хмыкнул, поинтересовался, куда доставить даму, хлопнула дверца, и «эмка» укатила.

Едва он успел занять позицию за старым тополем метрах в пятидесяти от подъезда, как появилась Рубчинская. Помедлила, озабоченно всматриваясь в темноту, а затем быстрым шагом направилась к Пушкинской.

Обычно спокойный и собранный, сейчас он люто ненавидел эту надменную тварь. Эту узкую и по-змеиному гибкую горделивую спину, которую изучил до малейших подробностей, эту размеренную поступь, тонкие щиколотки, длинные нежные бедра, обтянутые дорогой тканью юбки, это лицо, волосы, даже запах заграничных духов… Если бы не Вячеслав Карлович, который вытащил его из преисподней и чьим вечным должником он оставался по гроб…

На углу Юлия резко развернулась и пошла обратно, но Ягодному такие штучки были нипочем. Следуя за объектом, он никогда не отдалялся больше чем на полметра от стены ближайшего дома, и любой выступ или ниша всегда были к его услугам. Ничего не заметив, женщина вернулась, растормошила хмельного «ваньку» возле малышевской стройки и села в дряхлую пролетку. Пришлось побегать, чтобы найти еще одного извозчика и велеть ехать «вон за той дамочкой», держа приличную дистанцию.

В остальном все шло как обычно.

Он отпустил извозчика за квартал, рысцой проскочил по другой стороне улицы оставшееся расстояние и юркнул в распахнутую дверь парадного, успев на ходу зафиксировать, что Юлия спускается в полуподвал стоящего в лесах особняка. Расположение окон ему было хорошо известно — сейчас все они были плотно зашторены, однако свет внутри горел.

Ягодный шуганул помойных котов, облюбовавших угол под лестницей, уселся на нижнюю ступеньку и приготовился ждать.

Вход в мастерскую Казимира Валера отсюда был как на ладони. Спустя четверть часа оттуда появился немолодой мужчина в очках, быстро огляделся и направился в сторону аптечного магазинчика на соседнем углу. Там он постучал, и ему сразу открыли.

Ягодный закурил в рукав и вышел на тротуар, ожидая развития событий; что-то подсказывало ему, что его объект так или иначе связан с этим мужчиной. Может, Рубчинской стало плохо — иначе зачем среди ночи аптека? Однако когда спина очкастого снова появилась в поле зрения, она уже быстро удалялась в сторону проспекта Сталина…

В течение следующих нескольких часов все было спокойно.

Юлию он увидел снова только в начале пятого. С неба уже сочился жиденький свет. Женщина поднялась из подвала и остановилась на тротуаре. За ней — еще кто-то. Она протянула руку, прощаясь, и тогда Ягодный, приподнявшись со своего места, сумел разглядеть, кто с ней.

Он задохнулся. На мгновение отняло ноги, и пришлось схватиться за шаткие перила. Борулис!

Спокойно-спокойно, сказал он себе. Вот, значит, где встретились, господин лекарь… Сука пархатая, мучитель, как же это я тебя проглядел? Может, когда по нужде отлучался? Ну да теперь-то — какая разница…

Ягодный так стиснул рукоять финки, что лезвие пропороло байковую подкладку кожанки, и это его слегка отрезвило. Успеется! У него задание, лекарь пока подождет. И все равно — с жадностью ел воспаленными глазами смутно освещенный профиль врача, его подвижные лопатки и бледное, полное внимания лицо Юлии, пока Борулис ей что-то втолковывал. Вскоре она уже торопливо шла по улице, а доктор спустился в мастерскую.

Он поспешил за Рубчинской, на ходу раздумывая, что все не так просто. Выходит, дело не только в шашнях с художником. Может, там у них в подвале целая банда, и дамочка сейчас спешит по поручению этого господина, а начальство, хоть и подозревает измену, знать не знает, какие тут по ночам пекутся пироги…

На Сабурову дачу Ягодный попадал уже не впервые. Однако в двадцать шестом карта легла так, что именно Яков Борулис — отчества не выговорить — взялся за его застарелую хворь. Богдан вернулся к овдовевшей матери с Первой мировой не только газами травленный, но еще и калекой без пальцев. Какой Перекоп, какая Варшава! Хрен его знает, как рванул тот запал — с австрийской ручной гранатой умел обращаться не всякий, а как было в точности, Ягодный уже и не помнил. И не в том суть — оправился он быстро. Матушка жалела, кормила-поила, билась как рыба об лед. А вот с головой творилось не разбери что, и никакие порошки и таблетки не помогали.

Борулис взялся за него, засучив рукава. Да так, что он до сих пор помнил страшный стол в процедурной, к которому его прикручивали брезентовыми лямками, и прибор под названием электроконвульсатор, от которого змеились провода к его до блеска выбритому черепу. Сеанс длился всего полчаса, только потом приходилось вправлять вывихнутые в судорогах конечности и вспоминать, как звали папу с мамой, а доктор — дьявол, вчистую забыл отчество — шаманил и ворожил над ним, ввинчивая в полурасплавленные мозги, в выжженное электричеством нутро длинные аккуратные фразы бархатным картавым тенорком. Все эта пытка длилась полтора месяца, по пять раз в неделю, и на исходе этого срока Ягодный от одного вида стола с лямками терял сознание. А потом подслушал под дверью ординаторской, как Борулис говорит заведующему отделением: «Или я ошибся в методе, или этот Ягодный совершенно бесперспективен. Параноидная шизофрения, и впридачу несистематизированный персекуторный бред. Социально безвреден, но рецидив может начаться в любую минуту. Думаю, будем выписывать… Только куда его — пожизненный инвалид, а пенсий душевнобольным у нас пока не предусмотрено. Будет голодать, протянет недолго…»

Многих слов он не знал, но смысл был ясен как божий день.

Воспоминания так захватили Ягодного, что только визгливый брех вывернувшейся из подворотни дворняги заставил его встряхнуться. Объект продолжал двигаться к проспекту, шагах в ста.

От смерти, в том числе и голодной, его спас Вячеслав Карлович. После лечебницы Ягодный совсем было начал загибаться от бессонницы и сверливших темя голосов, однако вышло так, что в один из дней он оказался в следственном изоляторе. Кроме прочего, доводилось и воровать, а это вам не торговля семечками и не попрошайничество по вокзалам. В битком набитой мелкой шушерой общей камере Балий с первого взгляда углядел его и выцепил. Чудо, и все тут. Приставил к должности, определил жалование, согрел душу. И были у них дела не чета сегодняшнему… Как раз в тот год, когда умерла мать… Да возьми ж ты себя в руки, Богдан Ильич, не пали последние нервы, никуда этот коновал теперь от тебя не денется…

Дамочка наконец-то добралась до своего дома, скрылась в парадном. Полчаса и более того все было тихо-спокойно. Еще потоптавшись, Ягодный решил, что теперь не грех и покинуть пост. Спит, небось, нагулялась. В управлении в семь откроется ведомственная столовая, а там и начальство подоспеет…

В девять тридцать он входил в кабинет особоуполномоченного ОГПУ.

На прием Ягодный напросился сам, чего обычно никогда не делал. Проглотил тарелку серых макарон-перьев с подливой, выпил жидкого компоту и подался в скверик наискось от здания управления. Минут сорок безмятежно сидел, щурясь на раннее солнышко, покуривал, разглядывал прохожих, пока к главному входу серого здания не подкатила машина Балия. Сразу после этого поднялся наверх и доложил о себе в секретариате. Ему велели подождать.

Еще в очереди в столовой он узнал о Булавине и понял, что начальству сегодня будет не до него, однако намерений менять не стал. Когда же протиснулся в залитый косыми солнечными лучами кабинет, мигом успокоился. Начальство было в духе, настроено бодро, несмотря на припухшие веки и мятые, будто с недосыпу, подглазья.

— Ну что у тебя, Богдаша? — нетерпеливо-весело поинтересовался Вячеслав Карлович и тут же предложил агенту рюмку коньяку.

Ягодный удивился: такого еще не случалось, однако отказался. Не хотелось ломать кураж благодетелю, но служба есть служба.

— А я выпью, — заявил Балий. — Гости, черт бы им… лег поздно, голова кругом… Ну что, брат, говоришь — плохи мои дела?

— С чего вы взяли? — насупился Ягодный. — Я и рта раскрыть не успел.

— Так ведь на роже твоей мрачной написано, — засмеялся Вячеслав Карлович, махнув рюмку. — Ну, давай, рассказывай…

В ходе доклада Балий не проронил ни звука, только слегка покраснел лицом и ходуном заходили желваки на скулах. Затем рывком встал, обогнул стол и вплотную приблизился к агенту.

— Кроме лекаря твоего никого не было?

— Ни пса, — Ягодный почему-то напрочь забыл о мужчине, заходившем в аптеку. — Я, Вячеслав Карлович, как опознал этого Борулиса — через силу себя сдержал. Если б не дело, как на духу говорю — пришил бы падлу на месте. За то, что он на Сабурке со мной творил, шкуру живьем содрать — и мало…

— Ты вот что, Богдан, — Балий коснулся плеча агента. — Доктора забудь. Понял? С ним я сам разберусь, но придется погодить. Не тронь его пока. И не расстраивайся: стариной, брат, все равно придется тряхнуть. Нужно, чтоб сегодня к вечеру ты убрал того, который постоянно живет в подвале. Художника. Фамилия — Валер. Знаешь в лицо, не ошибешься?

Ягодный ответил внимательным взглядом исподлобья, кивнул.

— Вот и ладно. После получишь отпуск на пару недель — поезжай куда-нибудь, отдохни, здоровье поправь. Деньги и паек тебе выпишут сразу, я распоряжусь…

После ухода Ягодного Вячеслав Карлович отдал распоряжения секретарю и приказал срочно вызывать Мишарина. В кабинет с озабоченным видом заглянул Письменный, но Балий только помахал: мол, занят, не до тебя. Порученца встретил стоя, бережно потирая снова наливающийся жидкой болью затылок.

— Благодарю, Геннадий, вчера сработал оперативно. Присаживайся… Выпьешь со мной? — на столе возникла бутылка «Греми» и две синие хрустальные стопки.

— Дело нехитрое, Вячеслав Карлович, — Мишарин осторожно опустился на краешек стула, расправил складки гимнастерки. — Сегодня не откажусь. Как говорится, сколько водки, столько песен…

— По настоящему делу соскучился? — усмехнулся Балий. — Будет тебе работенка. Придется помозговать как следует. Сегодня вечером Ягодный проведет спецакцию по адресу: Рыжовский переулок, семь. Твоя задача — держать его под контролем на всех этапах, а затем оперативно повернуть все так, чтобы след вел прямиком к Богдану. Чтоб комар носа не подточил.

— След? К Ягодному? — удивленно переспросил офицер.

— Именно. Ты в этих вопросах дока, учить тебя нечему. Главное — сам нигде не светись, в особенности в уголовке. Действуй через третьих лиц. Теперь — детали…

— Насколько я понимаю, — Мишарин поставил на стол опустевшую стопку, — с Богдашей Ягодным придется распрощаться.

— Грамотно мыслишь. По месту жительства. Суицид. На то у него и справка в кармане.

— То-то я смотрю, товарищ Балий, нервный он стал в последнее время. Возбудимый. Есть, правда, одна неувязочка…

— Твое здоровье… Давай выкладывай.

— Когда я вчера к нему заехал, с Ягодным была барышня.

— Видела тебя?

— Забрал обоих. Барышню пришлось доставить в общежитие.

— Кто такая?

— Студентка электротехникума. Член КСМУ. Ничего себе бабочка.

— И ее, — Вячеслав Карлович постучал мундштуком папиросы о коробку, взялся за опустевшую рюмку. — Хотя нет… Лишнее. Вот что: пусть просто исчезнет из города. Будто и не было…

На следующий день хоронили Булавина. Почему-то рано утром. День был будний, народу собралось немного. Чернели траурными пиджаками, как воронье, сотрудники аппарата наркомата, обязанные присутствовать. Особняком держались участники злополучной волчьей облавы. Кроме них — сестра покойного и горстка друзей.

Сразу после похорон Юлия поехала к Майе Светличной.

Никто не пытался ее задержать, никто не преследовал, ни один из окружения мужа даже не взглянул в ее сторону, когда она, опоздав к официальной церемонии прощания, присоединилась к брату и сестре Светличным. Издали заметила Балия и сразу же сказала себе: ничего не бойся, здесь он не посмеет. Если вчера не нагрянул к родителям и не увез силой, значит, перегорел… или выжидает, на что-то надеется.

Среди провожавших не было Олеси. Отсутствовали Ярослав Сабрук и семейство Филиппенко.

Вячеслав Карлович выглядел напряженным; она знала этот его особый жест, когда он нервничал или сдерживал злость, — пальцы левой руки мнут, пощипывают мышцы и кожу у основания черепа. Острый локоть отставлен, лицо незрячее.

Ясно, что выбираться в город ей не следовало, но она не находила себе места, мрачно отмалчивалась и этим молчанием еще больше тревожила сбитую с толку последними событиями мать. О Валере также не было никаких вестей, и Юлия решила после похорон съездить в мастерскую. Просто удостовериться, что Казимира там нет, а потом сразу в лечебницу: разыскивать доктора Борулиса.

Планы ее изменились, как только кладбищенские рабочие бросили последнюю лопату глинистой комковатой почвы на могильный холм и стали обкладывать скаты венками. Можжевеловый, с живыми гвоздиками, перевитый кумачовой лентой «от ЦК КП(б)У» занял передний план. И тут с Фросей Булавиной началась истерика — взвизгнув, она утробно зарыдала, перемежая икоту матерной бранью. Шуст заметался, бормоча: «Воды, где тут вода?», а прочие растерянно отступили. Девушка вдруг рухнула, судорожно подтянув колени к подбородку, юбка задралась, обнажая бедро и резинку чулка, а скрюченные пальцы судорожно сжимались и разжимались, сгребая глину.

Майя обернулась к брату:

— Господи, Митя, нужно врача… Да подойди же к ней, сделай что-нибудь! Этот Шуст абсолютно ничего не соображает. Вы же дружили, она тебя послушает…

— Не пойду, — насупившись, отрезал Дмитрий. — И не станет Фрося меня слушать. В таком состоянии с ней не сладить: она после смерти брата сидела на голом морфине. Я вчера заходил — в упор не узнала… Без меня найдутся лекаря. Давайте-ка лучше расходиться. Куда это Никита подевался?..

Светличная не успела ответить.

Юлия увидела, как прямо к ним, обходя бьющуюся в руках у Шуста Фросю, приближаются трое мужчин. И похолодела, узнав в одном из них того самого офицера — кажется, его звали Геннадий, — который вез ее в город чуть больше суток назад. Сейчас казалось, что все это было в далеком прошлом. Офицер шел прямо на нее, и Юлия приподнялась на цыпочках, вытянулась, пытаясь разглядеть, где муж. Балий все еще был здесь, искоса поглядывал в ее сторону, не оставлял в покое затылок.

Мужчины остановились, загораживая их от посторонних взглядов.

— Гражданин Светличный Дмитрий Алексеевич? — деловито осведомился офицер, обращаясь к Мите. — Вы арестованы. Пройдемте. Без шума, гражданка Светличная, — добавил он, — это не в ваших интересах.

Юлия быстро шагнула к Майе, которая как будто стала еще меньше ростом, и обняла за плечи. Никто из троих не обратил на нее внимания. Все произошло в считанные секунды. Дмитрий побледнел, торопливо клюнул сестру в щеку, рассеянно кивнул и зашагал рядом с офицером с тремя кубиками в краповых петлицах. В шаге позади — еще двое.

Майя смотрела им вслед, непроизвольно шевеля губами. Юлия вспомнила дачный кабинет мужа, подслушанный разговор, и ее захлестнуло беспомощное отчаяние. Она снова поискала взглядом, но Балия на кладбище уже не было.

Вокруг мгновенно опустело. Иван Шуст уводил вдоль аллеи притихшую, трясущуюся Фросю. К нему присоединился молодой парень в серой косоворотке. У могилы Булавина, опираясь обеими руками на трость, стоял в одиночестве маленький горбун Иосиф Гаркуша в своем черном пиджаке, похожем на сюртук. В петлице неумело подогнанного к изломанной фигуре пиджака топорщилась мятая гвоздика.

Из оцепенения ее вывел тревожный голос Никиты Орлова:

— Что тут происходит? Все какие-то взбудораженные… Где Митька? Он же обещал дождаться! Мы с Тамарой отлучились к могиле Хорунжего, потом я ее проводил к воротам — спешила на службу, а тут…

— Вы можете помолчать минуту, Никита! И в самом деле, где же Майя? — испугалась Юлия. — Вы не видели ее только что?

— Нет.

— Тогда вот что: ступайте к выходу, догоните Майю и везите как можно скорее домой.

— А разве они с братом…

— Потом, потом, — она умоляюще взглянула на растерянного Орлова. — Я все объясню. Делайте, как я сказала!

— А вы? Вы заглянете к нам, Юлия Дмитриевна? Олеся нездорова и просила передать, если увижу, что хотела бы повидаться. Мы ведь скоро…

— Да, — кивнула Юлия. — Я знаю. Обязательно. Только немного позже…

Она проследила взглядом за торопливо шагающим Никитой, а когда повернулась, прямо перед ней стоял Гаркуша.

— Ох, простите ради бога, — Юлия невольно отшатнулась.

Гаркуша поднял длинное желтое лицо. До Юлии донесся неожиданно глубокий голос:

— А ведь мы с ним когда-то учились вместе… Даже жили в одной комнате… недолго, правда, всего одну голодную зиму…

— О ком вы говорите? — ей стало не по себе под его слезящимся, пристальным и одновременно умоляющим взглядом.

— Об Александре Игнатьевиче. — Гаркуша уронил несуразно большую голову, потыкал тростью в землю и снова уставился на Юлию. Черты высушенного недугом пергаментного лица горбуна вдруг показались ей удивительно тонкими. — Был еще третий, вы его знаете. Петя Хорунжий. Оба носились со мной, как с экспонатом из кунсткамеры. Не дали пропасть. Петр даже невесту мне нашел — он на такие штучки был спец. Лег в больницу с аппендицитом, увидел молоденькую сестричку, ну и наплел ей что было и чего не было. Иосиф Гаркуша, человек-легенда… Красавица, между прочим, вроде вас, Юлия Дмитриевна… Саша Булавин тут же влюбился по уши, но Наташа… — горбун издал каркающий смешок, — Наташа сама выбрала калеку. Мы с ней счастливо прожили целых пять лет, пока ваш нынешний супруг…

— Прошу вас, я не хочу ничего знать об этом!

— После того, что случилось, Саша с Петром буквально вынули меня из петли…

Она промолчала.

— Не позавидуешь вам, Юлия Дмитриевна, — вдруг произнес горбун, протягивая руку, похожую на высохшую ветку без коры. — Прощайте!

Юлия не смогла заставить себя ответить на рукопожатие. Кивнула, отвернулась и быстро пошла по безлюдной аллее. У кладбищенской конторы рядом с кучей ярко-оранжевого песка курили, собравшись в кружок, подвыпившие кладбищенские рабочие.

За воротами к ней бросился невесть откуда взявшийся Никита Орлов.

— Юлия Дмитриевна, Майя поехала домой и просила привезти вас к ней! Прямо сейчас.

— Я… я не смогу, — растерялась она. — Мне нужно срочно повидать… одного человека… и передать ему…

— Прошу вас… — Никита подхватил ее под руку. — Вы должны понять ее состояние. Если что-то неотложное — располагайте мной. Съезжу и передам. Согласны?

Под его напором Юлия заколебалась. Слишком больших сил стоили ей последние сутки.

Олеся встретила обоих на пороге квартиры Светличных и сразу же потащила Юлию в кухню. Там она отняла у нее погасшую папиросу и проговорила:

— Что ты мечешься? Присядь и передохни.

— Где Майя? — Юлия наконец остановилась. — Руки хочу вымыть. Я будто прокаженная.

— В комнате брата. Перебирает бумаги и книги. В любую минуту могут явиться с обыском.

— Сегодня не явятся. Дмитрию им предъявить нечего. И взяли его только потому, что жил под одной крышей с Юлиановым.

— Тебе что-нибудь известно?

— Нет. Вчера я ушла от Вячеслава Карловича…

Олеся взглянула исподлобья, но промолчала. В кухню шумно вторгся Никита:

— Я готов, Юлия Дмитриевна…

Вслед за ним она вышла в прихожую. Дважды повторила адрес и имя, потом добавила:

— Если он все еще в мастерской, передайте, что я скоро приеду. Пусть без меня ничего не предпринимает. Если заперто, никого нет — значит, все в порядке. Спасибо вам, Никита…

— Одна нога здесь, другая там! — он молодцевато расправил плечи. Улыбка оказалась совсем детская. Пожалуй, и не догадывается, во что она его втягивает.

Юлия закрыла за Никитой, вымыла руки и постучалась в комнату Мити. «Не заперто, входите!» — Светличная сидела на полу среди разбросанных вещей, сосредоточенно запихивая в плетеную кошелку какие-то бумаги.

— А, это ты… Где там Никита запропастился? — не поднимая глаз, спросила Майя. — Нужно немедленно весь этот хлам убрать из дома. А сжечь негде. Тут никакой крамолы, но мало ли что…

— Я послала его в мастерскую к Казимиру Валеру.

— Зачем? — Майя пристально взглянула на Юлию.

Юлия отвернулась.

— Хочешь, заберу все это и отвезу на дачу Дины Павловны? Там живут мать, отец, а теперь и я. Печка в исправности.

— Как твои?

— Папе лучше, а мама в панике. Из-за того, что… я рассталась с мужем.

— Вот как?.. Помоги мне подняться, Юля, что-то ноги не держат… Спасибо. А теперь ступай к Олесе. Я сама здесь приберу…

Она не задала ни одного вопроса.

Семью Светличных Юлия знала давно. Брат и сестра были детьми православного священника из глухого села на Черниговщине; Майя уехала учиться в столицу, через полгода и Дмитрия вытащила к себе. Вышла замуж за человека намного старше, партийного деятеля, детей у них не было, много работала, в конце двадцатых овдовела. Отца Юлии с ее покойным мужем связывала не только дружба: оба работали в секретариате Центральной Рады. Именно он познакомил Майю Светличную с Павлом Юлиановым.

— …Митю все равно не отпустят. — Олеся бросила в кастрюлю последнюю очищенную картофелину и взялась за консервную банку, липкую от смазки.

— Дай сюда, поранишься! — Юлия отобрала у нее консервный нож. — Нужно обернуть газетой… Странно все-таки человек устроен — как ни худо, есть все равно приходится. У меня даже голова кружится.

— Никита все мечтает меня откормить… — Олеся кивнула на консервную банку и придвинулась к столу. На ее похудевшем и обострившемся лице мелькнуло странное выражение. — Значит, ты все-таки бросила Балия? И тебе не страшно?

— Уже нет.

— И что теперь?

— Не знаю, Леся. Хорошо, если бы он обо мне забыл. Совсем. Но этого не будет, я уверена.

Олеся быстро взглянула на нее.

— Нужно надеяться. Что касается Мити… У Хорунжего в архиве сохранился небольшой рассказ. Несколько страниц. Представь: прошло лет тридцать, и в некий кооперативный писательский дом, — Олеся усмехнулась, — где обитает уже совсем другое поколение «творческих личностей», являются люди в форме. Ночь. Поднимаются на четвертый, стучат в дверь. Открывает насмерть перепуганный гражданин. Вы, говорят, такой-то? Тот, с облегчением: ни в коем разе, товарищи, ошибочка. Фамилии схожи, но разница в две буквы. Те носом в ордер, называют адрес — и тут неувязка: другой номер квартиры. Отправили одного этажом выше — проверить. «Нет там никого! — слышит гражданин. — Дверь ломать будем?» — «А хрен с ней, с дверью, — отвечает старший. — Берем этого. Разницы-то никакой, а план выполнять надо». Местами смешно…

Юлия не улыбнулась.

— Моя мать, — продолжала Олеся, — вчера нас с Никитой огорошила: она намерена ехать с нами. За Урал. И возвращаться сюда не собирается. Так буквально и заявила.

— Вот как? — Юлия отодвинула криво вспоротую банку с армейской тушенкой и стала вытирать испачканные смазкой пальцы. — А ее работа? И что будет с вашей квартирой?

— Именно в работе все дело. Она у нас идейная, вечно бурлит пролетарским задором, а тут сникла. Что-то ее испугало. Так перетрусила, что не обратила никакого внимания на известие о моей беременности. Но Никита ее жалеет.

— Он у тебя славный…

— Верно, — Олеся поднялась. — С квартирой уже все решилось… Надо бы позвать Майю и заставить поесть. Теперь она не успокоится, пока не дойдет до самого верху. Поедет в Москву, ляжет костьми, будет обивать пороги, чтобы обоих — Павла и Митьку — вытащить. Надеется на помощь жены Шумного, но теперь это вряд ли…

Она умолкла на полуслове: в коридоре возникла легкая фигурка Светличной. Олеся окликнула ее, но женщина прижала палец к губам:

— Тише, девочки! Почудилось, что дверь парадного хлопнула. Так только Митька врывается — с размаху…

Но это был не Дмитрий. Через пару минут в дом ввалился распаренный Никита Орлов. Окинул взглядом стол, оживленно потер руки:

— Картошечка, тушеночка… Запируем!.. Нету там никого, Юлия Дмитриевна…

Юлия едва заметно покачала головой — держи язык за зубами, и привстала, чтобы пропустить его к столу.

— Встретил во дворе Гордея Курченко, — Никита тут же потащил к себе тарелку, — вместе с его девчонками. Обе нарядные, веселые, хохочут, а сам чернее тучи. Глянул, поздоровался сквозь зубы — и домой.

— Ешь… — хмуро сказала Олеся. — С чего ему радоваться? Сильвестр ближе всех к огню. Удивляюсь, что его до сих пор не трогают. Наоборот — получил новое назначение в Киеве; осенью переезжают всей семьей. Ходят слухи, что в его квартире поселятся Иван Шуст с сестрой Булавина…

— Может, оно и к лучшему, — Майя поднялась. — Я ухожу, есть дело. Леся, ключи пусть останутся у тебя, а Никиту я очень настойчиво попрошу проводить Юлию… Дорогая, можно тебя на два слова?

Юлия прихватила папиросы и последовала за Майей. На угловом затененном балкончике в беспорядке толпились горшки с засохшими цветами, плетеное кресло с брошенным пледом, на соломенном мате корешком вверх лежала книжка очерков Павла. Юлия подняла и положила на кресло.

— Наши с Митей родители еще живы, — задумчиво проговорила Майя, стряхивая пепел за перила. — Отец совсем одряхлел. Церковь, где он прослужил всю жизнь, сначала заколотили, а потом сожгли. Его не тронули — что взять с нищего сельского попа? Мы с Павлом были у них на Рождество. Везли еду — все, что смогли собрать. За эти два года больше половины тех, кого отец крестил, — в могиле. А он свое: верует и совершает таинства. Дмитрий не поехал, а потом жалел — было предчувствие, что больше не увидит их…

— Майя, может, все-таки обойдется?

Светличная щелчком отправила окурок через перила и встретилась взглядом с Юлией.

— Я тебя об одном попрошу, — неторопливо проговорила она. — Не уничтожай ничего Митиного. Письма, записки, блокноты с эскизами, в общем — чепуха, но будет жалко. Там, в кошелке этой, есть и кое-что оставшееся от мужа и от Павла… Спрячь у Дины где-нибудь в сарае. К ней не сунутся: дама заслуженная, участник Циммервальдской конференции и прочее. Никита тебе поможет.

Юлия усмехнулась.

Дина Павловна Бергер, хозяйка дачи в Слатино, трепетно относилась к ее отцу, однако столь же трепетно почитала власть. Как только Юлия предстала перед родителями с сообщением, что порвала с мужем, Дина Павловна взвилась на дыбы, назвала ее слабоумной и пригрозила собственноручно отправить обратно к супругу. Дальняя родственница Рубчинских, старая дева, она большую часть жизни провела в ссылке и эмиграции. Недолго работала секретарем у первого мужа Майи, затем перешла к Шумному, но вскоре серьезно заболела и, узнав свой диагноз, приобрела домишко в пригородном поселке, где и жила круглый год на персональную пенсию вместе с двумя собаками и десятком приблудных кошек. Теперь Дина Павловна писала мемуары.

— Я сделаю, Майя. Давайте прощаться…

Откуда ей было тогда знать, что череда мучительных прощаний с прошлой жизнью растянется на десятилетия. И это было только первое звено в цепи потерь.

С Никитой они расстались на вокзале. По пути он дал полный отчет о походе в мастерскую Казимира. «Я, Юлия Дмитриевна, — негромко сообщил Никита, — сначала усомнился. Постучал — не отпирают. Но шторы на окнах раздвинуты. Попробовал заглянуть — ничего не видать, полуподвал все-таки. Вернулся к двери и для верности опять стучу — уже посильнее. Тут, слышу, сверху кричат: „Чего расшумелся? Его еще вчера увезли…“ Стоит мужик в фартуке с бляхой, при нем метла и ведро — дворник тамошний. Я поднялся, хотел расспросить, а дворника след простыл, и вокруг — ни души… Вы расстроились?» — он встревоженно заглянул ей в глаза.

— Ну что вы, Никита! Скорее, рада. Значит, все у Казимира в порядке… Чего не скажешь о других наших новостях…

Вагон дачного поезда оказался на удивление свободным. Юлия спрятала кошелку под лавку и всю дорогу неподвижно следила, как по левую сторону проплывает широкая, местами обсыпанная мазанками, долина Лопани, плотные купы приречных осокорей, мелкие озерца, заросшие тростником и ситником.

На даче, еще не заходя в дом, она сразу же спустилась в просторный сухой подвал и спрятала свою ношу в дальнем углу под грудой клепки от рассыпавшейся кадушки. Потом, как ни в чем не бывало, вместе с соседом-фельдшером натаскала воды из колодца, растопила в летней кухне, перемолвилась словечком с отцом…

Но едва начало смеркаться, откуда ни возьмись вихрем налетел Балий. Будто между ними ровным счетом ничего не произошло. Он был на «эмке» без шофера, привез груду пайковой провизии, Юлии — цветы, и остался пить чай. Весь вечер шутливо ухаживал за Диной Павловной, совершенно очаровав старуху.

Потом увел Юлию в сад и категорически заявил, что без нее отсюда не уедет. Точка. На что она сумрачно ответила, глядя в его наглые и умоляющие глаза: «У меня, Вячеслав, единственное условие. Я вернусь, если ты дашь распоряжение освободить Митю Светличного. Завтра утром он должен быть дома!»

Балий сморгнул раз, другой, а затем рассмеялся. «И только-то?! — снисходительно сказал он. — Не беспокойся: выпустят твоего приятеля. Никому он не нужен, к тому же парень оказался безвредный, хоть и с гонором. Обещаю твердо. Но только дай пару дней, я же не волшебник!»

Чувствовал он себя в эту минуту просто превосходно. Карта сама шла в руки, и все оказалось даже проще, чем он предполагал.

Сильвестра не особенно занимал вопрос, почему взяли Юлианова, а к нему проявили снисхождение. Даже рекомендовали на должность в городе, который вот-вот должен стать столицей. Туда уже многие перебрались по своевременной наводке сверху…

Не сегодня, так завтра, не здесь, так в другом месте за мной придут и разлучат навеки с Дариной и девочками. И приговор уже не будет таким, как тот, что несколько лет назад огласили в Оперном театре. Никто не станет тратить время и народные средства на создание видимости судебного процесса, на адвокатов и обвинителей; порядок в государстве требует твердой руки и суровых мер — слишком уж разболтались говоруны и обнаглели заклятые враги.

Вчера встретил во дворе безработного Сабрука — сказал, тоже едет, но в Москву. Без театра чувствует себя одноклеточным и не страшится никакого исхода, потому что утратил всякий смысл. Талантливый и истерзанный. Человек божий. Красивый и никому не нужный, кроме собственной матери. Цвет нации осядет пеплом и пылью на голую, утоптанную грязными кирзачами и заплеванную землю, разлетится по ветру…

Поначалу их было трое: Петр Хорунжий, Саша Булавин и горбун Иосиф. Гаркуша как раз в ту пору поселился со своей сероглазой Наташей в известном в городе доходном доме бакалейщиков братьев Осипенко. Дом стоял на Рымарской, рядом с Оперой, так что потом, когда жена Иосифа отказала Балию и вскоре погибла, на открытые процессы «Союза Освобождения» — вчерашних коллег и учителей — было рукой подать.

Окна их комнатки располагались прямо над аркой в глубине прямоугольного проходного двора. Именно там и стали собираться. Но это уже после того, как мы с Юлиановым примкнули к троице. Пиво, раки, играли в «железку» и «очко» — на деньги, разумеется. Хорунжий любил азарт, хотя постоянно проигрывал. Случались и покрепче напитки; в такие вечера Юлианов быстро уходил — он, как и горбун, знал во всем меру. Однажды Павел привел с собой Майю Светличную, еще был жив ее муж. Какой она показалась нам строгой и чопорной, какой прекрасной… Иногда Наташа жарила пирожки с ливером и капустой, лениво и беззлобно переругиваясь с соседками в коммунальной кухне на десяток семейств. Ставила их на стол, дымящиеся, мерцая туманными очами, отчего Булавин забывал дышать и жевать. И я еще не был женат. У Хорунжего вроде была семья, однако он туда никогда не торопился. Много говорили, приглушая голоса, спорили, и вроде все сходилось. Булавин предполагался связным, мостиком между нами и наркомом Шумным, Юлианову предстояло вести диверсионную работу в партийных рядах — интригой он владел почище Макиавелли; ну а роль Савонаролы поручалась Хорунжему — записному оратору, гипнотически действовавшему на любую аудиторию. Петр отлично справлялся с ролью проповедника и миссионера, обращающего пишущую братию в нашу веру. Иосиф Гаркуша значился идеологом и стратегом, мозговым центром литературного объединения и будущего альманаха. Мне было поручено работать с общественным мнением, в основном среди широких масс барышень комсомольского возраста.

Все мы, исключая Булавина, давно публиковались, много выступали в печати, а еще больше читали чужого. Горы рукописей. Битва шла нешуточная; Филиппенко огрызался, Лохматый объявил нам настоящую войну, а муж Майи Светличной, человек неглупый, доброжелательный, но слабый здоровьем, вскоре отошел от наших дел.

Неожиданно и как-то нелепо горбун рассорился с Петром. Разошлись на идейной почве, и Гаркуша стал инициатором раскола, переманивая молодежь на свою сторону. Хорунжий поклялся с ним больше не знаться, и клятву держал вплоть до той страшной ночи, когда Наталью нашли зверски изнасилованной и задушенной в кустах неподалеку от главной аллеи городского парка. Следствие сразу зашло в тупик, однако кто-то из верхов шепнул Гаркуше, что это дело рук Балия, который тогда недавно был спущен в республику из Москвы и стремительно входил в силу. На какое-то время все трое — Иосиф, Хорунжий и Булавин — снова сошлись, беда все заслонила и отодвинула, однако ненадолго…

Тут подоспел и писательский дом — какая-никакая, а элита, цвет национальной литературы.

Теперь встречались, не выходя из подъезда. То у меня, то — чаще — у Хорунжего. Юлианов к себе не звал: нетрезвые междусобойчики и разговоры о политическом моменте Майечка Светличная не жаловала, но брата с ним отпускала, тем более, что дверь в дверь, один этаж. Мои всегда были рады гостям, но я, случалось, Дарине морочил голову. Говорил, что иду к Петру, потом звонил: мол, остаюсь ночевать, а сам… Ну, в общем, было куда пойти. Однажды жена поймала меня на горячем, собрала вещички, развернулась и ушла. Даже детей оставила, потому что забрать было некуда. Уперлась, как коза, однако вскоре Хорунжий ее вернул — Дарина его слушалась, уважала. Вот тогда мы с ней и подписали договор. Я, со своей стороны, дал гарантию, что никогда не полюблю другую, а она взяла обязательство смотреть сквозь пальцы на мои маленькие… м-м… слабости…

О своей семейной жизни, сложившейся еще в незапамятные времена, Хорунжий предпочитал помалкивать. Возможно, один Юлианов знал, откуда она взялась — Тамара Клименко. Существо, только отдаленно напоминающее женщину. И дело не в том, что в ее в лице и теле вiдcyтнi були ознаки cтaтi, а в том, что она с безоговорочной преданностью служила власти. Не спорю, и мы заблуждались на этот счет до поры до времени, за что и получали плюху за плюхой от людей понимающих.

Что это было? Не знаю до сих пор. Должно быть, дело в том, что все мы, чуть ли не поголовно, вышли «из семьи трудовой», а власть вознесла нас на самую верхотуру, на трибуны, соблазнила жильем, деньгами, положением.

И мне точно известно, за что Тамара и меня, и Павла люто ненавидела. Мы изо дня в день отнимали у нее Петра… А он только посмеивался, щелкал подсолнухи, полушутя приударял за пылкими еврейскими вдовушками, машинистками, подавальщицами в столовках — и работал, как тягловая скотина, носился по миру, воевал, горел, яростно доказывал, отбивался, а по ночам писал книги.

Впервые я увидел их вместе в двадцать третьем на Сумской, откуда-то там они возвращались, а я безобразно опаздывал на свидание с девушкой по имени Валентина. Стояла промозглая глубокая осень, Хорунжий был в старой шинели, с непокрытой головой. За руку он вел рослую девочку в нарядном синем пальто, смуглолицую, в белой пуховой шапочке. Тамара шла рядом: рубленый шаг, руки в карманах теплого цигейкового жакета без талии и воротника, суконная юбка облипает худые икры, голова обмотана мужским шарфом — будто зубы болят. В двух шагах Петр мне подмигнул, а Тамара тут же впилась в меня подозрительным взглядом, будто учуяла перемену в его настроении. Я кивнул, ухмыльнулся и помчался дальше. На углу обернулся — девочка тоже оглянулась и помахала ладошкой.

Разглядел я Тамару много позже, когда мы стали соседями. Ничего особенно безобразного в ней не было — обычная рано состарившаяся женщина, отчаянно сопротивляющаяся всему, что не укладывалось в ее представления о мире. Девочка росла настоящей красавицей, и Хорунжий так этим гордился, будто сам произвел ее на свет, — Олеся платила отчиму преданностью, терпением и сильной привязанностью. Мать была с ней сурова, а Петр всячески баловал…

К концу того вечера, где-то за неделю перед тем, как Хорунжий покончил с собой, мы вчетвером набрались сверх всякой меры. Юлианов держался: ему еще предстояло тащить домой полубесчувственного Митьку и оправдываться перед Майей, а Петр и я полностью потеряли контроль над собой. Надо полагать, Тамара слышала все, о чем мы говорили. Уверен — стояла под дверью; буквально вижу это ее крупное ухо с мясистой мочкой, оттянутой замысловатой серебряной сережкой. И это не фантом моего отравленного скверной водкой и беспрерывным курением сознания. Сережки с бирюзой — подарок жене — мы с Хорунжим вместе выбирали в одной из дешевых лавчонок в берлинском квартале Николаифиртель.

Началось как будто пристойно: Хорунжий пригласил нас отметить очередные свои именины. Уж и не знаю, какие по счету. Просто так называлось. Я пришел с девочками и Дариной, Юлианов с Митей, а Леся была со своим женихом Никитой. Стол накрыли на кухне, очень скромный. Все приготовила Олеся, потому что Тамара терпеть не могла возиться с угощением, к тому же день был будний, и она вернулась со службы недовольной всем на свете. Ларина принарядилась по случаю — она таких возможностей не упускает, поэтому Тамаре ничего не оставалось, как соответствовать. Только Хорунжий нисколько не походил на именинника — просто искал повод собрать всех вместе, как раньше, но Булавин прийти не смог, а Гаркуши не было в городе.

Единственными, кто принял все за чистую монету, были моя жена, обе девочки и Никита Орлов. Ели-пили, потом Олеся с Никитой отправились гулять, а Дарина — укладывать дочерей. Мы перебрались в кабинет Хорунжего, прихватив стаканы и закуску; Тамара раздраженно гремела на кухне посудой. Петр плотно прикрыл дверь и обернулся к нам. Я сидел в кресле у окна, лицом к двери кабинета, глядя на обтянутые серым свитером опущенные плечи Хорунжего, на его лицо, с которого словно ветром сдуло всякое оживление, и размышляя о том, как быстро и неотвратимо мы стареем.

— Надо что-то делать, — трезво сказал Петр и пошел прямо к столу. — Так дальше жить не получается…

— Тебе не хватает неприятностей? — насмешливо спросил Юлианов. — Мало били?

— Причем тут я? — усаживаясь, поморщился Петр.

Тут дверь приоткрылась и заглянула его жена.

— Что-нибудь вам принести? — ее темный взгляд зацепился за слегка сутуловатую спину Петра и не отпускал.

— Уйди, пожалуйста, — не оборачиваясь, буркнул Хорунжий. — Дай поговорить!

— Вы тут не засиживайтесь, — отступила Тамара. — Все-таки люди семейные… — она вскинула плоский подбородок. — Иду спать, мне вставать рано, не то что некоторым…

— Как ты ее терпишь? — пожал плечами Юлианов. — Я бы давно сбежал…

Дверь закрылась неплотно — тогда никто на это не обратил внимания. Я в тот момент сбивал белый сургуч с головки «Столичной», а Митя манипулировал стаканами. Никто не обратил на это внимания.

— Привычка свыше, — отмахнулся Хорунжий. — Так что скажешь, Паша?

— Поедем, посмотрим, с людьми поговорим. Командировка у меня на руках. Если все-таки хочешь пойти на риск и написать о том, что творится в деревнях, нужны факты и только факты…

— Гей, хлопцi, гoдi за справи, горiлка кисне, — я кое-как попытался снять напряжение, висевшее в воздухе. — Будьмо, ну!

Мы выпили, и я без паузы снова наполнил стаканы.

— И что толку в ваших фактах? — ворчливо возразил Дмитрий. — Плевать они на них хотели. Человек животное живучее. Где-то я читал, что собака весом в двадцать килограммов может без корма протянуть шестьдесят дней, мышь среднего размера сдохнет через неделю, а кошка продержится в два раза дольше. Масса у человека намного больше…

— Нету там ни кошек, ни собак, ни мышей. Всех съели еще зимой, даже летучих.

— Стули пельку, Сильвестре, — Хорунжий потянулся за бутылкой.

Юлианов прикрыл свой стакан ладонью и, щурясь, откинулся на спинку стула.

— Все так, Митя, — сказал он, — да только надобно и еще кое-что себе представлять. Срок без еды каждому отпущен свой, все зависит от возраста, болезней, хронических и сопутствующих, от запаса жизненных сил. Голодная смерть — одна из самых мучительных для живого существа. За общим истощением следует расстройство всех видов обмена веществ, далее — необратимые изменения тканей и органов с нарушением жизненно важных функций. Сначала человек испытывает острый голод и жажду, стремится к повышенному потреблению поваренной соли. На второй стадии появляется резкое исхудание, ухудшение общего состояния, слабость мышц, потеря трудоспособности, отеки конечностей. Постепенно чувство голода становится навязчивым, до галлюцинаций, начинаются дистрофические изменения во внутренних органах и, главное, — разрушение психики…

Хорунжий метнул на меня бешеный взгляд, когда я открыл рот, чтобы заметить, что и без всякой дистрофии с психикой у нас далеко не все в порядке.

— Третья, она же последняя, стадия болезни, — невозмутимо продолжал Павел, — характеризуется полным бессилием, атрофией мышц, неспособностью к движению, сердечной недостаточностью, анемией, мучительными запорами и пролежнями. Наступает апатия. Окончательно исчезают всякие следы подкожной жировой клетчатки. Затем гипотермия — температура тела понижается до тридцати градусов, падает давление, развивается ацидоз и наступает голодная кома… Если жировая прослойка у умершего полностью отсутствует — факт гибели от голода не вызывает никаких сомнений.

Мы молчали. Перед каждым проносилась череда бесплотных теней. Ими все еще был полон город, сколько бы живые ни прятали глаза.

— На плодоносных украинских землях просто недород. С природой не поспоришь. Не было никакого голода и нет. Измышления врагов… — Дверь по-прежнему не давала мне покоя. — Может, сменим тему?

— А это… оно лечится? — вдруг жалобно спросил Митя Светличный.

— Хуже всего то, что человек испытывает абсолютное безразличие к себе и другим. Превращается в засохшее растение, — Павел перехватил мой взгляд, пересек кабинет и привалился спиной к двери. — Можно выкорчевать и сжечь, как мусор. А если выживет, то еще много лет ни о чем, кроме еды, думать не сможет… Лечение от голодной дистрофии следующее: полный физический и психический покой. Полноценное питание, богатое фруктами и белком. Одновременно — внутривенное введение плазмы, белковых гидролизатов, витаминов. Симптоматическая терапия внутренних органов… При голодной коме — каждые два часа по пятьдесят миллилитров раствора глюкозы, при судорогах — десять миллилитров раствора хлорида кальция, при выходе из комы — кровезаменяющие препараты, белок, витамины. Горячий сладкий чай, дробное кормление легкой питательной пищей… — он криво усмехнулся. — Человек и в самом деле может достаточно долго протянуть на одной воде. Взять тот же голод в начале двадцатых. Но тогда хоть что-то пытались сделать, помочь… Да нет, нам, городским, относительно сытым, все это и вообразить невозможно…

— Шумный в отчаянии, едва владеет собой, — Петр потянулся через стол за папиросой, с силой чиркнул спичкой, сломал, чертыхнулся. — Кинулся в Москву с докладом, а там цыкнули: сеете панику, льете воду на мельницу врагов. Учитесь справляться с временными трудностями и не суйте нос в чужую епархию. У вас свой круг обязанностей, дорогой товарищ, и в вашем ведомстве далеко не все обстоит благополучно… Заметили, как в «Вiстях» начинает мало-помалу раскручиваться кампания против руководства наркомата? Это, Паша, означает…

В дверь тихонько поскреблись. Юлианов отступил. В проеме мелькнуло улыбающееся лицо Олеси. Петр, оборвав фразу, схватился за бутылку.

— Пьянствуете, голубчики? — шутливо поинтересовалась девушка.

Хорунжий встал, расправил плечи, поднял стакан:

Выпили вразнобой, без подъема. Петр помахал Олесе:

— Ходи до нас, рибонько!

— На добранiч, любий, — отозвалась она. — Я тут зайва…

Может, все это мне просто приснилось, думаю я теперь, когда их уже нет рядом: ни Хорунжего, ни Юлианова. А сегодня взяли и Митю Светличного. Неужели она не пожалела даже простодушного соседа своего Митьку? Он-то что ей сделал? А если донесла, то почему я все еще на свободе? И что толку в этой свободе, когда биография все равно кончилась. И все остальное тоже…

Дарину и дочерей он отправил за город — погостить у Филиппенко на даче.

Майя Светличная простилась с Лесей накануне. Ее брат вернулся с Совнаркомовской спустя сутки после ареста, и Сильвестр в тот же вечер спустился к ним. Майя открыла ему дверь и ушла в кухню. Дмитрий сидел за столом, упорно глядя в темное стекло, и даже головы не повернул в его сторону. Сильвестр молча постоял, глядя на Митину руку, лежащую на клеенке. Тонкие пальцы отбивали замысловатый ритм, затихали и снова пускались в пляс.

Неслышно вошла Майя.

— Присаживайся, Гордей, раз явился. Я сейчас чаю поставлю… Это он из-за Фроси Булавиной, — Майя поежилась. — Только что звонил Лохматый. Кроме того…

— А что с Фросей? — он повернулся к женщине.

— Нету ее больше. Покончила с собой. Михась собирался на следующий день после похорон зайти к Булавиным — они вроде бы заранее договорились. Лохматый Шуста не жалует и не хотел с ним встречаться. Фрося ему сказала: приходи, Ивана с утра не будет… Ну, пришел. Стучал, звонил от соседей по телефону, бегал по городу, пытался выяснить. В конце концов убедил службу охраны, дом все-таки ведомственный, — дверь взломали. Она уже давно там лежала. Рядом — шприц…

Сильвестр сел за стол. Митя вздрогнул и резко обернулся к нему. Подвижное, всегда оживленное лицо было будто в пыльном треснувшем зеркале.

— Тебя что, били там? — вполголоса, чтобы не слышала Майя, спросил Сильвестр.

— Напротив, обходительная падла попалась. Некто Мишарин. Тот самый, что меня брал на кладбище… Допрашивали обо всех, и в деталях. Даже о несчастной Фроське, — Митя криво усмехнулся. — Между прочим, знают они больше, чем мы с тобой. Как заезженная пластинка: где был, с кем встречался, что говорилось, кто присутствовал. Только о Хорунжем и Юлианове ни звука… Отвалил этот хлыщ где-то к полуночи, а меня оставил в кабинете на выстойке. Сесть нельзя, и жажда вдобавок: воды не дают ни капли. У меня уже и слюна кончилась, губы начали лопаться. В рожу при случае плюнуть нечем…

Майя придвинула брату чашку, взглянула укоризненно.

— Ладно-ладно, не буду… — Дмитрий ткнул носом в чашку, принюхался. — Опять какой-то травы насовала! Думает, мне успокоительное требуется. Я в норме, сестричка. Да, потом пошла какая-то чертовня. Только один опер отвалил, заявился другой. С виду — сущий пидор… Не перебивай, Майя! Росту метр с кепкой, ноги колесом, холка в щетине, как у борова, а голосишко писклявый. И началось! С четверть часа он орал на меня, будто припадочный. Ну, думаю, сейчас начнут обрабатывать по всем правилам. Хотя мне уже все равно, только не соображу никак, чего они от меня добиваются… Тут дверь нараспашку — стоп, машина, задний ход. Повели коридорами, потом — в подвал, в камеру к каким-то бедолагам. Дали кружку воды. Я залез под нары и продрых почти сутки, пока вохра не разбудила и не вытолкала взашей. И что, по-твоему, это может означать?

— Забудь, — сказал Сильвестр. — Разминаются парни.

— Ну, хватит! — Майя решительно прихлопнула ладонью по столу. — Тебя выпустили, и это главное. Мы уезжаем к родителям. И ты, Митька, останешься с ними.

— И что я там буду делать? — буркнул Светличный, с отвращением отхлебывая из чашки. — Сяду на шею старикам? Захотят — и там достанут. А ты полезешь обратно, в самое пекло, чтобы тебя загребли и какой-то козел лапал тебя на допросах? Этого ты добиваешься?

— Ты знаешь, Дмитрий, чего я добиваюсь. Освобождения Павла.

В их перепалку Сильвестр не вмешивался. У него был свой план. Нужно только дождаться, когда оба утихнут. И тогда он примирительно скажет, обращаясь к Мите:

— Вот что, друже! И в самом деле не грех хоть раз в пять лет проведать отца и матушку. А к осени… В октябре я организую тебе вызов в Киев. К себе в редакцию. Дело для тебя, думаю, найдется…