Вопрос прозвучал неожиданно, и Даша обратила внимание на его источник. Как оказалось, не зря.

– Что читаешь?

Он глядел с высоты шести футов пяти дюймов и сиял голливудской улыбкой. Маленькие лукавые глаза буравили окружающее Дашу пространство, пытаясь уловить её присутствие. Короткие волосы цвета чернослива едва колыхались в такт прохладному весеннему ветру. Отутюженный костюм того же оттенка подчёркивал официальную худобу подогнанной к нему фигуры. Узкое лицо выделялось белоснежностью, как и видимый кусок шёлковой рубашки, приправленный угольным галстуком. Впрочем, что было фоном, а что – объектом в образе задавшего вопрос, Даша не уловила.

– Книгу, – сказала она и быстро захлопнула ответ.

Взгляд молодого человека застрял в непрозрачной обложке из газетной бумаги.

– Ты читаешь чужую книгу, и при этом не пользуешься закладкой.

– Почти угадал.

– Я присяду?

– Наволочка это позволяет.

Московские «Чистые Пруды» никогда не были прудами, поскольку водоём, милый сердцам горожан, всегда присутствовал в единственном числе. Более того, раньше он не был чистым и носил название «Поганый» вследствие неразумного слива мясных отходов. И вот в начале третьего тысячелетия на одной из лавочек около этого самого пруда сидела Даша. А по дорожке, обрамляющей пруд и прилегающий к нему сквер, мирно прогуливались матримониальные пары, бессмысленные студенты, общипанные лебеди, аляповатые алкоголики.

– Какое место! Какое время! Какая погода! – подытожил присевший, положив небольшой кейс рядом с собой. – Кстати, меня зовут Егор.

– А меня зовут Даша. А ты возвращался откуда, или так, мимо идешь?

– Уже не иду, уже сижу, – Егор закинул правую ногу на левую и прищурился. – Так что там с книгой? Как называется, кто автор?

– Название – загадка. А с автором я определяюсь.

– Ты писатель что ли? Вот мне повезло!

Егор наконец поймал собеседницу в перекрестье лазерного прицела. Чем-то она даже походила на него: цветом, но не длиной волос, яркостью, но не активностью глаз, стройностью, но не вторичностью фигуры. В чём-то они безумно отличались: Даша была пёстрой азиаткой, рождённой на задворках Востока, а он был шахматным европейцем, лондонским парижанином из Берлина. Голос Даши походил на щебетание беспечного соловья, а голос Егора – на уханье озабоченного филина.

– Я не только писатель, – ответила Даша и подмигнула.

– А, ну это старая хохма, когда писатель – главный герой собственной книги и прячется за маску лирического героя. Писатели нынче ленивые пошли – берут известную беспроигрышную идею и стегают несчастную аки Макар – сидорову козу. Вторично, дорогая Даша! Всё это кошмарно вторично!

Егор скривил лицо так, будто проглотил крысу. Даша подмигнула ещё раз:

– Может, не каждый писатель – автор?

– Фамилия на обложке? Ложь! Это всё коммерческие бренды. Писатели – как проститутки от пера, прости меня за албанский. Что им скажут, о том и пишут…

Даша могла бы уже сто раз обидеться. Егор, размахивая руками, едва не двинул Дашу локтем по лицу.

– И что же им говорят?

– Да ничего! Сейчас не литература, а заказные тексты с проплаченной рекламой. Все книги давно написаны, идейный арсенал исчерпан! Бросай это дело, – Егор кивнул на книгу. – Займись спортом.

Даша убрала книгу в конопляную сумочку, где уже лежали теннисные ракетки, камертон и резиновый пупырчатый ослик. Сделав рукой приглашающий жест в сторону пруда, она медленно озвучила:

– Идеи плавают на поверхности. Словно утопленники. Например, вот такая идея: знойным весенним вечером два человека сидят на лавочке.

Егор вздрогнул, но поддержал:

– Это уже было. «Однажды весною, в час небывало жаркого заката в Москве, на Патриарших прудах…»[1]

Тут он закашлялся и неожиданно притих. Даша расплылась в улыбке:

– Ну, что испугался? Продолжай.

– Неуютно получается, – Егор передёрнулся, как автоматный затвор. – Хорошо, что я не редактор и не имею отношения к массовой литературе.

– Ах, вон оно что! Не хочешь быть раздавленным «Аннушкой»? Ну, раз не хочешь – значит, не будешь.

– Что ты мелешь?! Какой ещё Аннушкой?

– «Аннушкой» зовут трамвай. Обернись и увидишь.

И действительно, позади них, не торопясь, как при замедленной киносъёмке, проплыл знаменитый трамвай-трактир «Аннушка». Он на секунду заслонил собой театр «Современник» и скрылся из виду. Егор уставился на Дашин профиль и хлопнул в ладоши:

– Чёрт! Чёрт! Чёрт! Этого не может быть! Какая аллюзия!

– Просто дьявольская.

– Ну да! – Егор вскочил с лавочки, как поджаренный. – У нас только всё наоборот! Аннушка – это трамвай, а масло разливает её рогатый муж! А ещё какой-нибудь придурок обязательно бросается под колёса. Лучше всего – сам автор и главный герой в одном флаконе. Это чтобы жизнь хлебом не казалась.

Даша достала из конопляной сумочки пузырёк с розовым маслом и незаметно смочила указательный палец.

– Конечно, ты права, идеи плавают на поверхности! Мы с тобой отличное начало для пародии сочинили! Вот только главный герой всегда бессмертен – таков главный литературный штамп эпохи. Пока герой жив – твои писульки будут доводить до оргазма.

Даша почувствовала неприятное возбуждение, однако не стала возражать:

– Чаще всего повествование идёт от первого лица. В лучшем случае – от лица трупа.

– Вот это я ненавижу! – Егор приземлился обратно, слегка долбанувшись костюмом об лавочку. – Все эти сквозные герои – Дунканы Маклауды в юбках, розовощёкие богатыри в кальсонах – ну просто достали! Все эти «я пошёл», «я вынул», «я супер», «я пупер»! Такое впечатление, что все писатели сплошь неполноценные, потому и отрываются в книгах, отождествляя себя с мифическим персонажем, которым хотели стать в реальной жизни, да вот только обломались с местом, временем, харизмой и кармой.

Даша убрала флакон с маслом от греха подальше.

– Так вот, – решил Егор. – В нашей книге не будет идолоподобных героев! А насчёт трупов… Хм.

– Труп в первой главе – трюк ради захвата читательского внимания, – отметила Даша.

– Точно! Но издатели говорят так: «Больше трупов, кошмарных и изнасилованных!» Судя по последним данным «Книжного оборзения», количество продаваемых романов в издательстве «Гумус-пресс» прямо пропорционально количеству убитых покойников в этих книгах.

– Они правы. У нас не будет ни жанра, ни аллюзий, ни интриг. – Даша слегка порозовела.

– Что, и совсем ни одного мертвяка? – Егор сморщился, как высушенный диван. – Ну, это… Давай какого-нибудь такого разнесчастного юношу со взором потухшим сунем под трамвайчик? Ну, хотя бы в начале третьей главы, ну пожалуйстаааа…

Егор профессионально захныкал. В ответ на это Даша выхватила гигиеническую салфетку с изображением крокодильчика.

– Не стоит плодить сущностей из необходимостей, как это делает моя тёзка Донцова.

– Ну, тогда хотя бы усыпим! – не сдавался Егор. – Пусть все подумают, что он откинул ласты, а в последней главе проснётся и всех полюбит.

– Ужасно, Егор.

– А что делать? Сны только ленивым не снятся, доказано доктором Фрейдом.

– Я не хочу сны. В каждом втором романе герой просыпается в первой главе, в каждом третьем романе герой просыпается в последней главе.

Даша зевнула, обнажив тонкий узбекский язык. И в этот момент время остановилось. Тишина – пространство, необходимое для существования идей, на мгновение стало самим собой. Мимо сидящих на лавочке прошёл очередной потенциальный Консультант с большой иностранной буквой «В» в кармане.

– Ну что? Дилемму «сон-явь» оставляем? – уточнил он.

– Ладно, оставляем, только не дилемму, а постулат, – переуточнила она.

– Дилемма лучше. Дилемма интригует. А то наш читатель уснёт на десятой странице, особенно при отсутствии кошмарных трупов, извращённого секса и гламурного воина-вонючки.

– Егор, твой читатель уже уснул. А ты хочешь разбудить его с помощью снотворной пилюли.

– А ты хочешь усыпить его с помощью соседского перфоратора! Между прочим, это главная фишка всея редакторов – обвинить автора в издевательстве над читателем! Ты знаешь, сколько я в своё время рецензий…

– Что-что? – лукавая Даша сверкнула глазами, выпятив однозначную грудь.

Егор прикусил язык, отвернулся и развёл руками, едва не задев женщину локтем.

– Ну это… Не издевайся над читателем! Не уподобляйся этим… массовым литераторам!

– Хорошо, милый, я не буду тебе уподобляться. А с чего это ты на редакторов окрысился? Будто бы от них зависит качество твоей писанины…

– Ну, хрен с тобой, золотая рыбка! Не хочешь со мной – сама пиши свою книгу! А идею, так и быть, дарю. За поцелуй.

Он закрыл глаза и подставил правую щёку, но Даша поцеловала фотографию кактуса, которой иногда пользовалась вместо закладки. Егор с негодованием буркнул:

– Ну и не надо! Я не с тобой шёл знакомиться.

– Уверен?

Даша захихикала, очень нежно, звонко и брезгливо. Егор, так и быть, решил остаться.

– С чего начнёшь свой идиотский бестселлер?

– С начала, это сейчас модно. Начинать с конца банально.

– И меня в соавторы не берёшь?

– Да ты сам взялся, меня забыл спросить.

– И кто автор в итоге? Как будем бабки пилить?

– Автор – Альфа.

– Какая ещё альфа?

– Альфа – одно из моих имён.

– Врёшь ты всё.

Егор с ненавистью повернулся обратно, чтобы съесть Дашу или хотя бы расстрелять. Вот только его прицел, несмотря на швейцарскую оптику, давно сбился, и лицо Даши постоянно ускользало из перекрестья.

Автор почесал авторучкой с позолоченным колпачком в затылке и как следует призадумался. «Я вообще не знаю, что пишу!» – воскликнул он в ожидании Аннушки. Но вместо трамвая за окном загрохотал гром.

Вообще-то, по изначальному замыслу, здесь должна была быть глава вторая, в которой начиналось развёрнутое повествование про молодого юношу по имени Юрий и его не менее юную подругу по имени Кира. В этой главе Юрий узнаёт о том, что Кира некстати беременна, сильно огорчается по этому поводу, и сразу же начинается безобразный конфликт. Юрий и Кира швыряют друг в друга подушками, затем Юрий забрасывает канделябрами своих родителей и уходит ночевать к другу, чтобы поплакаться тому в жилетку. Таково начало бытовой драмы, плавно перерастающей в драму психологическую, а затем и духовную.

Эта сюжетная линия (условно названная «жизнь Юрика») шла бы параллельно другой сюжетной линии – про двух человечков, сидящих на лавочке у Чистых Прудов. «Жизнь Юрика» была задумана автором сего произведения по трём причинам: во-первых, чтобы привлечь массового читателя интригой, конфликтом и традиционными человеческими проблемами; во-вторых, продемонстрировать, как герой в каждой жизненной ситуации расстаётся со своей очередной иллюзией; и, в-третьих, показать, как высшие силы с помощью знаков помогают герою на верно выбранном пути. Иначе говоря, данная сюжетная линия была бы сильно спрессованным во времени зеркалом духовного роста человека.

В итоге произведение стало бы почти автобиографическим романом страниц на двести, в котором одному типу читателей понравилась бы линия Юрика, а второму типу читателей – линия Егора и Даши. Но третий тип читателей долго и упорно бы поминал имя автора всуе, пытаясь понять, зачем в романе нужны две никак не связанные друг с другом сюжетные линии. Этот третий пронырливый тип был бы по-своему прав, как прав реалист, глядя на картину эпохи раннего кубофутуризма.

Но, как уже было сказано, индюк призадумался – нужна ли ему подобная шизофрения? Пока он кумекал, прошёл целый год, и за это время суп покрылся тиной. После чего трагическое решение возникло из ниоткуда: в данной книге НЕ БУДЕТ сюжетной линии под названием «жизнь Юрика», к великому разочарованию большинства потенциальных читателей. Посему автор сразу же просит прощения за отсутствие того, что могло бы быть, и приступает к дальнейшей разработке оставшейся сюжетной линии. Придётся разочаровать поклонников сумасшедших интриг, дурацких персонажей, бродячих трупов и ложных кульминаций – ничего этого в книге не будет. В ней вообще больше ничего не будет, кроме двух человек, беседующих на лавочке возле Чистых Прудов.

– Ну ладно, – извиняющимся тоном изрёк Егор. – Двое на лавочке, не считая недоверия. Дубль два, сцена первая – знакомство. Мотор.

– С тобой в одну и ту же реку я не хочу, – Даша убрала правую ногу с левой, а затем положила левую на правую.

– А с чёрного хода, – не смутился Егор. – Или ты не река, а заросший пруд вроде этого?

– Все люди – реки. А если тебе кажется, что ты пруд, то, знаешь, в мире не больше прудов, чем тебе кажется.

– Вот и славненько. Даша – хорошая девочка, она не будет обижать плохого мальчика Егора и быстренько ответит на все его вопросы.

– Милый Егор, это невозможно! Ты хочешь нырнуть в один и тот же омут второй раз подряд, надеясь, что по закону бутерброда тебя снова выпихнет обратно.

– «Невозможно»?! – Егор вспыхнул. – Такого слова я не знаю! Забыл. Представь себе! Вот как выпихнули меня на этот чёртов свет – и сразу же забыл! А до этого момента я, счастливый, сидел в утробе и думал, что мой кайф будет вечным, потому что жизни после родов не существует. Как видишь, я заблуждался. И ты ошибалась, только вот не сотворила первого урока из первой ошибки. А первый урок – самый важный, а ты его прошляпила. И только не надо мне сейчас доказывать, что ты родилась от непорочного зачатья!

На долю секунды Егор рассмотрел Дашу, но почему-то не узнал. Азиатка превратилась в скандинавку, от её лица повеяло безынтересностью, а ручная конопляная сумочка сменилась дешёвой штамповкой с глянцевым журналом внутри.

– Тебе решать, кто я – река или пруд. Во что хочешь нырять?

– Знаешь, без разницы. Все эти твои образы неудачны. Мы знакомиться-то будем вообще? Как там обычно бывает, ты, надеюсь, в курсе?

– Конечно, я в курсе. Есть два героя, положительный и отрицательный. В худшем случае это люди. Ну, то есть в нашем, – и Даша залилась лиловым смехом.

– Нас пока хватит, – поддержал Егор. – Я, так и быть, из-за пола возьму роль антагониста, а тебе оставлю роль добра, иня, матери, женщины, солнышка, зайки, уси-пуси и моря романтических соплей в финале.

– А знаешь, я даже согласна. Для начала я буду беременной с первой же строчки: «Беременная женщина-мать тоскливо посмотрела на своего врага». Вот только тайна отцовства приоткроется читателю далеко не сразу. И пусть все думают, что отец моего ребёнка – сволочь, то есть – ты.

– Хорошо, только я буду в тысячу раз злее, чем отец, поднявший женщину-мать на острые штыки злодейки-судьбы! Ко мне не будет никакой жалости: я всё детство прокатался в бриллиантовой коляске, как сыр в масле у Христа за пазухой…

– Стоп, Егорушка! Ты используешь запрещённый приём: не бывает злых людей, бывают только несчастные.

– Дашенька! Мой персонаж не должен вызывать сочувствия! Сексуальный маньяк, которого в пять лет изнасиловала старшая сестра, или террорист по кличке «Доктор Два Нуля», которого одноклассники заперли в общественном туалете Бобруйска без противогаза, – это как раз по твоей части.

И Егор небрежно тыкнул в Дашу, отчего она нахохлилась, нахмурившись.

– Ну, знаешь, зло без причины – признак вовсе не мужчины. Неужели ты снова хочешь сыграть демона?

– Да, демона, но только в маске порядочного гражданина. И не мямля-размазня-шутник, как у некоторых, а хитрый, коварный, творящий как бы добро, а на самом деле творящий зло. Ну, и твоя героиня – изначально вызывает лишь презрение, будто лысая выдра, но затем становится зайчиком, и сопли-шмопли текут рекой.

От такого сравнения Даша приулыбнулась:

– Егор, ты сам-то понимаешь, кого хочешь?

– Неважно, понимаю ли я – главное, чтобы читатель жрал, а бестселлер продавался. Как ты думаешь, кто автор афоризма «Иногда роман настолько плох, что грех не издать его»?

– Я думаю, ты, – Даша тыкнула в ответ и нахмурилась, нахохлившись.

Егор снова хотел процитировать себя, но забыл поставить кавычки.

– Милый, не отвлекайся на авторские ремарки, иначе упустишь своего голодного читателя. У нас главная героиня появилась, между прочим, и её до сих пор почему-то никто не убил, причём настолько смертельно, что у неё начались критические дни.

– Настоящие девушки такими вещами не шутят! – Егор помялся-помялся и застыл. После паузы он продолжил: – Ну, ладно, уболтала. Итак, во второй главе мой искуситель подкидывает идею о том, что если девочка не родит чудовище – миру наступит полный чабрец!

– И вот ради этого наша героиня бросает семью, работу, личного слесаря, парализованного мужа и богатенького любовника, надевает найденное в сахарнице кольцо, собирает рюкзак и выходит одна на дорогу. Ей предстоит проделать долгий и трудный путь, полный ужасных опасностей на каждом шагу. По пути она будет отбиваться от маньяков, сражаться с гоблинами, видеть осознанные сновидения и щипаться как гусь.

– Между тем, – Егор убрал левую ногу с правой, а затем положил правую на левую. – царь Кощей совсем не чахнет! Он постоянно попадается на пути героини под разными личинами. Он соблазняет героиню африканским мороженым и занимается с ней грязным надругательством прямо посреди дороги, парализуя тем самым движение по трассе «Сыктывкар – Тегусигальпа». В результате чего пилот не успевает на рейс, и террористы захватывают не тот самолёт. А в этом самолёте летит вся семья главной героини, включая парализованного любовника и богатенького слесаря.

– Уже идёт пятая глава, и у нас получается слишком нервный и паралитический роман. Наверно, так и стоит его назвать – вполне в духе современных новомодных тенденций, – Даша достала из конопляной сумочки блокнотик и поставила галку напротив правильной тенденции.

– «Нервно-паралитический роман»? – Егор извлёк из кейса ноутбук и вошёл в Интернет. – Пожалуй, я зарегистрирую название в патентном бюро!

Он принялся нажимать кнопки, компьютер при этом попискивал, будто мышь.

– Между тем наступает кульминация, – возникла Даша. – Наша героиня рожает: не подружку, не старушку, а неведому зверушку. Таким образом, предсказуемой развязки не будет. Мы используем запрещённые литературные приёмы-апокрифы, маскируя их под классические шаблоны-догматы. И называем это постмордойвнизмом.

– Если быть эпохально точным, она рожает креветку, – эпохально уточнил Егор. – Креветка растёт быстрее, чем кролики трахаются со швейной машинкой, и вскоре достигает нечеловеческих размеров. Годзилла и Омен в одном теле. Милый папочка смачно потирает руки!

– И как оказывается в тридцать восьмой главе, наша ретивая протагонисточка – латентный учёный-теософ. Изучая этиологию, этимологию и энтомологию слова «Годзилла», она обнаруживает в нём корень «Год», что значит «God», после чего усматривает в своём ребёнке божественное происхождение. И читатель начинает подозревать, что демон вовсе ни при чём.

– Однако, учитывая, что зло всегда косит под добро, наш ангел в бесовском обличии даёт девочке прикурить от адского котла!

– А креветка с рождения нюхала грибы, и только потом научилась ходить в туалет. Она затесалась в клуб анонимных алкоголиков, который состоял из неотёсанных чурбанов с нимбами, величавших себя «Легионом Последней Бутылки».

– Таким образом, сюжет из простой трагедии матери-одиночки превращается в тотальный конфликт бобра и осла, в котором наконец победит кенгуру.

– Развязка произойдёт в обычной советской песочнице, в шестидесятые годы прошлого столетия. Отец и мать встретятся, будучи детьми, и не поделят между собой совок. Герой затаит смертельную обиду на героиню, тщательно выводя палочкой на песке новое сатанинское число – 42.

– А героиня растопчет его куличики и тут же влюбится в злодея, поскольку только дуры любят положительных героев, а имена всех своих подруг-конкуренток она раздаст куклам, а кукол насадит на колья тёмной безлунной ночью, а из их синтетических скальпов сошьёт себе сарафан.

– В нашем эпилоге – разрушенный мир после Армагеддона. Оставшиеся в живых бобры заново отстраивают хатки. Последние ослы кончают жизнь самоубийством, бросаясь в адские котлы с плакатами «жизнь чудесна!». Зловещая морда кенгуру высовывается из-за кулис и показывает язык.

– Тормози… Эй! Кто сказал последнюю фразу?

– А кто сказал «кто сказал последнюю фразу?»

Егор и Даша аккуратно переглянулись, боясь врезаться глазами, выдержали пять минут и… благополучно расхохотались. Егор хохотал звонко и зычно, а Даша – беззвучно и глазами.

– Резюмируй, – шепнула она, когда прошла икота.

– Ну а что? Развязка банальна, концовка логична. Хеппи-энд, и никаких костей. Герой добровольно уничтожает себя, приехав в Сербию и бросившись под перебегающего рельсы осла. Героиня рожает ещё тройню и улетает на каникулы в Сиэтл к любимой собачке. Звучит финальная песня, титры, аплодисменты. Книгу можно закрыть и выбросить на помойку.

– А кстати, милый Егор, ты не заметил, что твой герой слишком хорош для злодея, – прищурилась Даша и перевела стрелки на 15 минут назад.

– А вот ни фига. Он постоянно меняется. Его то жалко, то не жалко. В конечном счёте все его маски сгорают в синем пламени очей твоей героини. И перед нами – чистейшей воды живой труп.

– А я вот что скажу… – Даша подбоченилась, но потом раздумала. – Любой настоящий злодей честен в своих злодеяниях, а значит, честен и со своими врагами. Любой же добряк служит обычно не себе, а доброй идее, или, в лучшем случае, – другим людям, в порядочности которых честный читатель может усомниться. А иногда протагонист просто мстит, и это считается «правильным» поведением. Причём, заметь, милый, что когда мстит злодей, это считается «неправильным» поведением. И вот эти твои выверты с масками – не более чем сюжетные цеплялочки для читателя. В классической драме идёт противостояние двух личностей, но никогда не двух душ. Это доказывается на любом общедоступном примере. Все так называемые духовные метания героев, типа «тварь я ничтожная», типа прыжков в Волгу или кидания под «Аннушек» – не стоят и сопли с твоего носика. Идея борьбы добра со злом…

Вдруг Егор грубо махнул рукой, и Даша от неожиданности всплакнула.

– Стоп, стоп, стоп! Тебе не кажется, женщина, что ты стала слишком много нагонять? Это вообще-то мои обязанности, а не твои!

Егор демонстративно отвернулся в сторону, закурил сигарету ртом и занялся подсчётом нехороших мыслей у проходящих мимо тавтологических прохожих.

Даша высморкалась в пустоту и продолжила:

– Сама идея конфликта подразумевает наличие двух противоположных концепций, суждений или заблуждений, короче говоря, двух несовместимых парадигм. Их носителями служат личности конфликтующих людей, и в результате верная с точки зрения автора концепция – так называемое «добро» побеждает неверную с точки зрения автора концепцию – так называемое «зло». Учитывая, что концепции – это лишь авторские модели мира, не имеющие к реальности никакого отношения, я полагаю любой драматический конфликт глупым в самой основе, и он годится лишь для оболванивания наивных простаков, верящих в честных политиков и любовь до гроба. А что касается твоего слащавого демона, Егор, то разливающий масло Воланд мне много симпатичнее Мастера с его пафосной байкой про Понтия Пилата. По той причине, что Воланд честно служит самому себе, а не притворяется праведником ради ангельских крылышек. Я закончила, Егор, и замолкаю. Можешь курить и делать вид, что меня нет.

Егор машинально обернулся и не заметил Даши рядом с собой. Он тряхнул головой, протёр глаза и даже обжёг пальцы сигаретой. Оказалось, что Даша сидела, как ни в чём не бывало, и потусторонним взглядом созерцала студента, который набирал в бутылку воду из Чистого Пруда, чтобы потом продать её под видом «Боржоми». Губы Даши слегка шевелились под воздействием неслышимых слов.

– Не ожидал от тебя, если честно, – наконец вытряхнул из себя Егор. – Ты казалась мне добрее! Ты казалась мне честнее! Ты казалась мне справедливее! С чего это ты вдруг заступилась за дьявола? Чем не угодил тебе Мастер? А?

– Лицемерие, Егор. Знаешь, есть такое слово в русском словаре. Но ты меня не поймёшь. Парадокс в том, что твой отрицательный мужчина и моя положительная женщина – только твои порождения. Любая вещь содержит в себе свою противоположность.

– Вот и прекрасно! Это мы и показываем посредством масок и метаморфоз. В конечном итоге противоположности обнажают себя.

– И вот тут происходит лицемерие. Читатель начинает верить в честных политиков. Понимаешь? И это лицемерие – целиком на совести нерадивых авторов, которые изначально врут сами себе, и поэтому не могут не врать своим читателям.

– А ты что, предлагаешь хаос? Ты предлагаешь назвать тигра кроликом и сказать, что ни тигра, ни кролика не существует. Это мы уже проходили, Дашулечка. Дао-хренао и прочая восточная галиматья. Ненавижу!!! – Егор заскрипел зубами мудрости. – Вот где полное оболванивание невинных читателей – в отсутствии морали. Отсутствие морали – это деградация совести и тотальная вседозволенность. Читатель поймёт такую мораль по-своему и правильно, уж поверь! И пойдёт крушить всех направо и налево! Мира не существует, смерти нет, война священна, Мордор – наша страна, Саурон – наш батька…

Егор чихнул пять раз подряд и потрогал свои уши. А Даша нежно промурлыкала:

– Тебе не кажется, котик, что мы нагнали слишком много пафоса? Ты вон уже вспотел от серьёзности моих слов, у тебя даже уши покраснели. Ещё пара тирад – и они отвалятся за ненадобностью!

– Да ты что… Блин! Да ёб твою раскладушку!

Даша прыснула в ладошки, а Егор развёл руки в стороны и сжал кулаки, будто каратист. Со стороны создалось впечатление, что ему обломали весь кайф: он раздевал незнакомую девушку, и неожиданно в комнату вошла мама.

– Ну ладно, зайчик, давай я резюмирую, – смилостивилась Даша, продолжая подхихикивать каждой удачной метафоре. – Итак, в идеальном литературно-мировом конфликте, до которого Ромео и Джульетте как до твоих красных ушей… сражаются добро под маской зла со злом под маской добра. Таким образом, каждый герой, постоянно меняясь и не являясь при этом ни однозначно злым, ни однозначно добрым, отражает главный закон мироздания, гласящий: всё, что кажется постоянным – к примеру, могильная плита, – таковым не является.

– Даша, я сейчас убью тебя! – Егор встал и выпятил широкую грудь, заслонив Даше возможность созерцать.

– Убивай на здоровье. Меня без тебя не существует. Тоже мне, Македонский.

– Почему Македонский? Скорее уж Георгий Змеелов! Демон, побеждающий сам себя.

– Уйди, горе луковое! Не загораживай мне солнышко! – Даша снова расхихикалась.

– Сама ты горе! На Исиду ты даже со мной в руках не тянешь! А Диоген, кстати, мог обходиться без воды и пищи целую неделю. А тебе вот хрен, бестелесная моя!

– Ты тоже не можешь. И я не закончила. Сядь, пожалуйста, на место. И поправь пиджак, а то кобура выпирает.

Егор плюхнулся на лавочку и окончательно стушевался. Вот, змея, наблюдательная! Заметила! Но как?!

– Так вот, слушай дальше. В мире, где всё меняется, владеть чем-либо совершенно бессмысленно. Не успеешь ты как следует прикипеть к какому-нибудь чайнику – он тут же свисток и отбросит. Понимаешь меня, Егор? Я использую твой жаргон.

– Я понимаю тебя, Даша, спасибо! У тебя очень удачные метафоры, хоть ректору литературного института посылай ценной бандеролью. Только убить тебя всё равно хочется за бред Буцефала.

– Я бы убилась об стенку сама, но, увы, вокруг только деревья. А биться головой об асфальт – неэстетично и противоречит моим моральным принципам. Пойду тогда, что ли, в пруду утоплюсь. А ты наблюдай, хорошо? И записывай. Сейчас небеса разверзнутся, затем на город свалится тьма, и единственным лучиком света в этом царстве теней буду я – утопленница, смертью своей поправшая бессмысленность жизни! Тьфу! Гадость!

Даша плюнула, но у неё не получилось. Зато Егор плюнул вместо неё и случайно угодил в зеркало. И, потирая руки, воскрес:

– Ага, самоубийц не любишь? То-то! А вообще, задолбала аллюзиями, крошка! Хуже горькой редьки! И знаешь ещё что… – он прислонил указательный палец к губам. – Тебе действительно не идёт много нагонять. И особенно – плеваться. Не потому что ты женщина, нет! Упаси меня Анубис произносить твоё имя вслух! Просто всё, что ты говоришь, ужасно! Ужасно! У тебя очень гадкий язычок. Помолчи, пожалуйста.

Даша увидела, как волосы на голове собеседника зашевелились.

А Чистые Пруды продолжали кипеть и бурлить суетливо-ранневесенней водой, смешанной с окислами азота и серы. Какие-то предприимчивые деятели из далёкого Туркестана экспрессом доставили на воду настоящую венецианскую гондолу. Правда, они забыли приложить к ней профессионального гондольера с баркаролами, поэтому его место занимал дядя Эдик из плавающего кафе. Стоимость десяти кругов по Чистому Пруду на гондоле с дядей Эдиком – двести рублей.

В ближайшем будущем предприимчивые туркестанцы собирались наладить ещё два вида бизнеса: подвешивание карпов на крючки местным рыболовам и производство турок для кофе с выгравированными на них стансами Байрона. Карпами планировалось отовариваться в ближайшем продуктовом, а за участие в чемпионате Чистых Прудов по рыболовству брать по тысяче с каждой удочки. Что же касается кофе, то эта идея принадлежала сыну дяди Эдика Грише, решившему открыть Интернет-магазин под слоганом «Турки со стансами от предприимчивых туркестанцев» и заспамить рекламой своей продукции все турецкие литературные сайты.

Между тем за спинами Егора и Даши в сияющем всеми своими масками «Современнике» собирался начинаться очередной спектакль под названием «Софистика в кулуаре» от нового сверхмодного режиссёра. Постановка объявлялась премьерной на протяжении трёх предыдущих лет; участвующие в ней актёры кляли на чём свет стоит господа Бога, театр, зрителей и самих себя; билетёры заранее предупреждали тех, кто привёл на представление детей, о непоправимых нарушениях психики у подрастающего поколения благодаря растлевающему действию современного искусства.

Мимо Егора и Даши проскрипела высокая, как спичка, женщина с коляской, в которой находился огромный кусок буженины.

– От таких, как ты, пахнет войной, – сказал Егор. – Благодаря таким, как ты, мир разваливается на части и никогда больше не собирается воедино. Вседозволенность и безнаказанность. Ничто никому не принадлежит. Анархия, мать её за пятую ногу. Ты знаешь, тебе повезло, что ты женщина, иначе бы я на тебя подал в суд.

– Как всё бессмысленно, правда? – лукаво поддакнула Даша.

– Именно! Жизнь становится бессмысленной, если в ней, как ты утверждаешь, не за что уцепиться.

– Конечно. И каждый человек рано или поздно приходит к этому утверждению.

– Ага. И бросается в воду. Лицемерка. Иди, топись. Ну что ты? Пули на тебя жалко. Сама утопишься от своей безысходности. Давай, ступай.

Даша встала, но сумочку забыла на лавочке. Она оглянулась на Егора – тот слащаво ухмылялся, но почему-то не выглядел презренным антагонистом. Скорее, лицо Егора напомнило Даше клеймо-полумесяц царя Александра, который покорил полмира, но так и не смог поймать собственную тень.

Неторопливым шагом, оставляя за собой чётко выраженные следы, она подошла к пруду и присела на корточки.

Егор увидел, как Даша медленно и аккуратно завязала руки за спиной, а затем, не оборачиваясь, зашла в пруд и моментально скрылась под водой.

В этой главе, по первоначальной авторской задумке, должно было быть всё то, что описывалось в главе предыдущей. А в предыдущей на самом деле должно было быть совсем другое.

В результате в этой главе будет то, что должно было быть в главе номер пять – то бишь продолжение сюжетной линии под условным названием «Егор и Даша». Заметим также ещё раз, что сюжетной линии под условным названием «жизнь Юрика» в этой книге не будет. Поклонников экзистенциальных драм убедительно просим поскорее выйти за пределы экранов наших телевизоров.

Да, кстати, о трупах – они будут. Конечно, читатель уже проникся уважением к одному из двух героев (выбор, увы, невелик), и будет наверняка жалко, если, например, Даша, не успев как следует разойтись, отойдёт в мир иной. Или Егор, не выдержав накала лампочки печального зрелища, возьмёт и кинется-таки подо что-нибудь, например, под бисиклет режиссёра «Софистики в кулуаре». Так что необъяснимые исчезновения обязательно будут. Читатель – он ведь не глупая беззубая обезьянка, правда? Ему не надо ничего разжёвывать и впихивать в уши. Автор всегда верит в своего читателя, несмотря на противоположное мнение издателя, который верит только слезам оптовиков.

Что ж, вернёмся на Чистые Пруды. Это поистине шикарное московское тесто сыграет первостепенную роль в дальнейшем пироге повествования.

Итак, Егор почувствовал, что захлёбывается. Создалось впечатление, что он просто опечатался при наборе своего приговора.

Закашлявшись, он открыл глаза. В руках находилась пластиковая бутылка «Кока-колы», а над ним возвышалась человечина в красном свитере и бейсболке с логотипом. На шее блондинки висел лоток с фирменными бутылками и банками.

Егор выплюнул на асфальт добрую порцию химической воды, едва не забрызгав при этом асфальт.

– Она всё ещё ждёт сдачи, – произнёс щебечущий голос справа.

– Чего? – поморщился Егор, взглянув сперва на Дашу, а затем на секретного агента «The Coca-cola company».

– Бутылка стоит двадцать пять рублей. Вы взяли мою еду и теперь должны вымыть стекло, – пояснила блондинка.

– Сдачу полагается давать не мне вам, а вам мне, – запутался Егор.

Даша распахнула конопляный кошелёчек, вытащила оттуда двадцать восемь рублей и протянула со словами:

– Это за всё.

Довольная кокакольщица отправилась восвояси. Егор ещё некоторое время фыркал, бекал, мекал и кукарекал. Даша внимательно наблюдала за ним – через перископ. Наконец, будто бы отчаявшись, Егор взял недопитую бутылку за горлышко, размахнулся и, вложив всю мужскую силу, швырнул в пруд. Стеклянный предмет гордо шлёпнулся на бережную гладь не слишком кошерного водоёма.

Несколько секунд после этого Егор покачивался, держась липкими руками за пошатнувшееся лицо, молчал, как рыба-партизан, и покашливал. Затем вытащил из кармана огромное портмоне, в котором помещались американские доллары, французские франки, немецкие марки и русские рубли наряду с немереной кучей проездных, визиток, кредитных и дисконтных карточек. Отсчитав двадцать восемь рублей, он протянул их Даше со словами:

– Больше я тебе ничего не должен.

– Ты мне и так ничего не должен, – ответила Даша, отклонив протянутую руку.

– Возьми. Иначе я почувствую себя оскорблённым.

– Значит, мы квиты. Взять эти деньги – оскорбление для меня.

Егор ссыпал мелочёвку обратно, вытянул банкноту в одного Франклина и сказал:

– Всё дело – в цене. Поторгуемся?

– Нет.

– Ты что, хиппи? Денег за услуги не берёшь?

– Нет, не беру.

– Ну и глупо. Глупо отказываться от помощи, когда её предлагают. Возьми, – Егор сжал банкноту между большим и указательным пальцами и завертел ей, как игральной картой. – Возьми, купишь себе подарок на день рождения. А я ещё заработаю, мне не трудно.

Даша улыбнулась уголками узких глаз, аккуратно взяла сто долларов и положила их на ладонь, чтобы затем бережно разгладить.

– Ну, вот и правильно. Все женщины одинаковы. Разница только в цене.

Безмерно довольный собой, Егор спрятал портмоне, закурил и перекинул правую ногу через левую. Его интерес к собеседнице улетучился вместе с первыми кольцами американского дыма.

Даша выудила свою книгу, раскрыла на середине и ласково скользнула по страницам внутрь.

Извечное, но не имеющее продолжения молчание обрушил пахнущий тройным одеколоном мужчина полусредних лет в помятых джинсах и клетчатом пиджаке на голое тело. Неустойчивой походкой он фланировал мимо лавочек, заглядываясь на оккупировавших вакантные места пассажиров. Дойдя до лавочки, населённой Егором и Дашей, он робко остановился и неуверенно-патетично произнёс:

– Граждане! Помогите русскому поэту!

После чего, красиво шепелявя и с солнцем в глазах, прочитал примерно такие стихи:

В этой главе мы начинаем бороться с дурацкой привычкой – начинать каждую главу со слов «в этой главе». Будто бы нельзя начать главу с каких-нибудь других слов! Будто бы слов на свете мало! Однако лучше мы начнём с отсутствия слов – это, пожалуй, пооригинальнее будет. Посему глава четыре начинается с гробового молчания (это такой литературный штамп). А чтобы не использовать штампы, можно начать с грибового молчания – представим, что все грибы в лесу в одночасье потеряли дар речи. Правда, MS Word утверждает, что слова «грибовой» не существует. Но поэт – на то и поэт, чтобы полировать грани синтаксиса, раздвигать рамки лексикона и протирать кавычки грамматики великаго рускаго языка (это тоже литературный штамп). К слову, с таким количеством штампов мы обрушим любой загс!

Короче, здесь планировалось описать дальнейшие злоключения Юрика, а именно, его увольнение с работы. Юрик нахамил начальнику и сказал, что человечинка – это звучит некузяво. После чего отказался принять в подарок родительские деньги и многокомнатную квартиру, которые ему пообещали в случае женитьбы на Кире. Юрик гордо заявил маме с папой, что домой не вернётся, ткнул пальцем в небо, и тут ему неплохо так срикошетило, потому как сверху посыпались схоластические знаки, эсхатологические знамения и манна небесная. И Юрик стал чуять, что делает верный выбор, хотя далеко ещё не научился трактовать расклады Таро. И мимо рекламных плакатов он по-прежнему проходил, матерясь недовольной ухмылкой.

Но, увы, ничего этого не будет – и не уговаривайте! Лучше продолжим унылую сагу нечленораздельных препирательств Егора и Даши, не имеющих никакого смысла на фоне вечности. Однако лавочка, на которой они галдят, может оказаться свежепокрашенной, а значит, в конце книги нас ждут две изумлённые физиономии двух наступивших на традиционные грабли садовников.

И пока Даша с видом узнавшей о воскрешении мужа вдовы наслаждалась видом сгорающего на рабочем месте Егора, с растущей неподалёку липы спустилась лохматая синица. Она внимательно посмотрела на пышущую смехом Дашу, затем перевела взгляд на танцующего сарабанду Егора, пожала плечами и улетела.

Егор вынул из внутреннего кармана объятое пламенем портмоне, шлёпнул его на асфальт и принялся затаптывать огонь лакированными туфлями, обутыми в дорогие ноги. Даша вынула из сумочки-коноплянки книгу, разложила её на коленях и сделала пометку на полях.

– Бр-р! Бр-р! Бр-р! – кудахтал Егор. – Наверно, зажигалка прохудилась, а от статического электричества вспыхнул бензин. И почему От Кутюр не делает пиджаки со встроенным громоотводом?

Наконец он справился с огнём, однако в прах превратилась вся Егорова наличность, все кредитки, дисконтные карточки и записная книжка с телефонами, гарантирующими любые связи в государственной Думе на всякий пожарный случай. Неожиданный порыв ветра подхватил обугленные остатки кожебумаги, взвинтил их смерчем на несколько метров ввысь и опустил прямо в самый центр Чистого Пруда, где дядя Эдик как раз разворачивал подопечную гондолу.

– Чёрт! – выругался Егор. – Как я нелеп, наверное! – он окунул в омут внимания Дашу. – Хорошо, хоть ты надо мной не смеёшься. Сидишь себе, почитываешь спокойненько.

– Извини, – Даша оторвалась от книги. – Что ты спросил?

– Что, что! Несчастный случай, самовозгорание. Пирокинез.

Егор сел, стряхивая с пиджака золу. Сказать, что он был крайне недоволен сложившейся ситуацией, означало плюнуть ему в душу. Совсем неизвестно, что помогало мужчине сдерживать революционную ярость и не растерзать сидящую рядом женщину в приступе змеиной вендетты.

– Несчастных случаев не бывает, – с этими недвусмысленными словами Даша извлекла из потайного кармашка на груди колоду карт.

– Ага! Я что-то такое в тебе подозревал! Ты шарлатанка! – Егор жалобно потёр руки. – Ну-ка, давай, доказывай мне будущее! Или лучше предскажи прошлое! Ха-ха-ха!

Прекрасно видя, что Егор хочет разоблачения и не согласится даже на французский поцелуй в качестве альтернативы, Даша быстро вытащила одну карту. Это были «Влюблённые». Даша нежно спрятала эту карту в тут же появившемся по такому случаю зелёном рукаве.

– Как я могу доказать тебе то, во что ты не веришь?

– Сперва докажи, что не верю.

– Хорошо, – Даша лёгкими воздушными движениями перетасовала колоду. – Загадывай желание.

Хитренько прищурившись, Егор настороженно кивнул. Даша выбила из колоды три карты и разложила их перед Егором смирительными рубашками вверх, после чего с улыбкой скорпиона предложила выбрать. Не долго думая, Егор ткнул в ту, что находилась в центре – между двумя крайними. Это оказался «Дьявол».

– Как минимум, сбудется, – моментально отреагировала Даша и открыла левую карту. – Здесь «Справедливость», но она перевёрнута. Видишь? Значит, от твоего решения ничего не зависит. Теперь посмотрим, что справа. «Колесо Фортуны». Это значит, что твоё желание сбудется в ближайшие полчаса. Вопросы, предложения, критика?

– Хочешь сказать, что все наши желания сбываются, вне зависимости от расклада карт? Или хочешь сказать, что гадалка говорит то, что хочет услышать клиент? Или хочешь сказать, что то, что ты хочешь сказать, будет тем, что я услышу впервые? – Егор взял «Дьявола» и недоверчиво посмотрел ему в глаза. – Симпатичный сукин сын. «Готик Таро», вот даже как! Что-то ты совсем не готична! Позволяешь чужому человеку лапать свои карты без разрешения. Небось, ещё и колода не высижена по всем женским правилам! И почему только старшие арканы? Что это ты, а? Прокалываешься на рабочем месте!

– Позволь? – Даша бережно отобрала центральную карту и смешала её с остальными. – Я отвечу по порядку. Все наши желания давно уже сбылись, иначе бы мы не смогли их загадывать. Гадалка никогда не вмешивается в судьбу клиента. Обычно клиент приходит не для того, чтобы что-то узнать, а для того, чтобы избавиться от страха. А меркантильные гадалки вместо того, чтобы избавить, нагоняют пуще прежнего.

Егор поёжился, как бутылочный ёрш. Даша продолжала:

– Ты можешь лапать сколько хочешь. Моя колода защищена печатью Демиурга и может безболезненно ходить по любым рукам. Всем желающим сломать инструмент посредством вставления палок в колесо Фортуны или сжиганием меня на костре… – Даша демонстративно кашлянула и скептически понюхала пепельного Егора, – …советую обращаться к милосердным весталкам Спасо-Преображенского монастыря на Ходынке. Они тебе и колоду высидят, и спички намочат, и отдадутся почём зря.

Ничего более нелепого Егор в жизни не слыхивал. Идиотский юмор, основанный на игре слов с элементами сленга и произносимый устами Даши – тихим тонюсеньким голоском, похожим на лепет первокурсницы у ног декана – неимоверно раздражал его. Уж насколько умному изысканному образу Даши не шло владение готическими картами (причём нарисованными от руки) – настолько же не бежало кривое подражание Егоровой манере изъясняться.

– Ещё вопросы ко мне? Или, может, есть вопросы к миру? – Даша перетасовала колоду. – Сними, пожалуйста, левой рукой к себе с закрытыми глазами.

– Есть вопросы, – Егор снял маску идиота. – Вернее, есть ситуация. Два человека разных полов. У них проблемы – один человек хочет секса, а второй делает вид, что не хочет, или не хочет по-настоящему, или просто боится. Мне нужен прогноз – чем дело кончится, кто кого первый трахнет.

– Мужчина хочет, а женщина нет? – уточнила Даша.

– Ну да, стандартно, – новоиспечённый клиент кивнул два раза. – Романтику, петух её раздери, в расчёт не берём. Похоть на похоти сидит и хорошо ещё без перхоти.

Даша вновь, как и в первый раз, разложила карты: одну в центр, две другие – чуть ниже, по краям.

– Это называется расклад египетской принцессы, – пояснила хозяйка. – Жила она Тот знает когда, и звали её Эфеменида Четвёртая. Каждый вечер на протяжении своей недолгой жизни она совершала обряд разложения карт по тройкам, а в те времена старших арканов было всего 21 – отсутствовал «Шут», и к гаданиям относились очень серьёзно. У принцессы, таким образом, получалось семь троек, и каждая из них отражала определённый этап жизни – три года. И принцесса умерла в день своего 21-летия.

– Ну, и чем же он так хорош, твой расклад?

– Он считается самым древним из известных в картомантии. Трактуя его, мы получаем наиболее объективную картину окружающего мира.

– Ну, допустим. Так что же с моими сексуальными кроликами?

– Откроем центр, он называется «агон»… и видим «Шута»! – Даша заулыбалась так, будто бы из Егора вылетела птичка. – «Шут» в раскладе принцессы имеет максимальное количество вольных трактовок. От стандартных «предостережения», «обнуления», «возвращения» до совсем уж замороченных, вроде «скорейшего изъятия знаковых предметов из собственного гардероба и подкидывания их тому, кто сотрудничает с вашими врагами».

– Ты не учи гадать, ты мне результат давай, – потребовал вопрошающий.

– Прогноз самый благоприятный. Желающий обретёт желаемое, но в иной форме.

– Что же здесь благоприятного? Если я хочу, например, женщину, а вы мне подсовываете, например, сову, то извините, лажа выходит у Господа Всемогущего. Перепутал бандероли, так сказать.

– Это тебе так кажется. На самом деле, милый мой дружочек, если наши желания сбываются буквально, это приводит к разочарованию, а если они сбываются метафорически, это приводит к радости. Теперь посмотрим на форму, – Даша вскрыла левую карту. – Эта карта называется «эпигон». В «эпигоне» «Солнышко» выпало, но перевёрнутое. Значит, желающий секса получит его от первой встречной, причём она сама предложит желаемое. Теперь вскроем правую карту – «прогон» – и определимся со временем… В «прогоне» у нас перевёрнутая «Жрица». Замечательно! – Даша прохлопала в ладоши аж целых три раза. – Поздравляю тебя, Егор, потому что случится чудо. В тот момент, когда человек этого не ждёт, и появится прекрасная незнакомка. Обычно таких моментов за один день набирается около сотни… Что ж, можешь передать хороший прогноз своему другу и поблагодарить его за вопрос.

Даша вполне земным движением собрала карты и упрятала их в расшитый белым бисером конопляный чехол. Егор неискренне хмыкнул:

– Позолотить колпачок твоего «Паркера» не предлагаю, всё равно ты займёшься расточительностью под маской благотворительности. Деньги для тебя – презренная бумага, ага? Даже гадаешь бесплатно.

– Я просто не придаю им того катастрофически серьёзного значения, которым спекулируют адепты твоего общества.

– Ну да, ну да. Ты у нас вся такая изнеженная и воздушная, хоть кол на голове теши. Ну а секс? Ты тут упоминала про какое-то бескорыстное наслаждение. По-моему, ты себе противоречишь, ведь сексу в моём презренном обществе придаётся такое же ураганно серьёзное значение, как и деньгам! Оглянись вокруг – посмотри в глаза своим никчёмным людишкам! Все они бегут, бегут, бегут куда-то, не различая сигналов светофора, а зачем? За деньгами и за сексом. И я… – Егор выправил осанку, вздёрнул ястребиный нос, смахнул невидимую пыль с короткой чёлки. – И я ничуть не лучше их! И я имею мужество в этом признаться, в отличие от тебя. А ты женственность свою не имеешь и признаваться не хочешь!

– Ошибаешься. Деньги – человеческое изобретение, а секс – божественное. Егорушка, отдели, пожалуйста, мух от яичницы в своём оскорблении!

– Ага! Ну ты корова! Боишься признаться, что ты такая же, как все? Ну хоть раз будь ты нормальным человеком, а?

– Ну прямо вся в тебя, – Даша, аристократически сцепив кисти на груди, упёрлась в них направленным взрывом. – Я ничуть не против секса, потому что секс – природа наших тел. Но я знаю, что я – не тело, поэтому я секс не выбираю.

– Блять! – Егор не выдержал такого хамства. – Да что же ты выбираешь тогда?

– Я выбираю любовь.

– Без секса? Платоническую что ли?

– Я не против секса. Но выбираю любовь. Понимаешь?

– Ни хрена я не понимаю. Выбор – всегда из двух. Либо одно, либо другое. А ты опять хочешь и в японском ресторане отобедать, и сделать себе харакири. И что? Кишка тонка!

– Когда-нибудь поймёшь… – Даша артистично зевнула, прикрыв рот ладонью, и наморщилась, после чего её лоб обзавёлся неприятными складками.

Егор ответил на это пикирующим взором, направленным точно мимо Даши в пустоту.

– Лучший способ выйти из интересного положения, – заявил он, – это плюнуть на прихожан с высокой колокольни и сказать, что вам, сирым и убогим, никогда не понять моих великих духовных идей. А вот я не выпендриваюсь на пустом месте и честно говорю, что я – нормальный мужик!

– И гордишься этим, как рыба зонтиком, – по-прежнему зевая, ввернула Даша.

– А, ну издевайся, издевайся. Только и умеешь, что обижать собеседника. А про любовь я тебе уже всё сказал. Хренотень это. Я предпочитаю то, что можно пощупать – тело. От тела и предлагаю отталкиваться.

– Хорошо! Я уже готова, – Даша засияла, как только что огранённый алмаз, и зашептала томным меццо-сопрано: – Мною овладело ужасное желание забиться розовой пантерой в его грязных объятиях. Я мечтала превратиться в лепёшку под чугунным прессом его груди и раствориться в Беломорканале его дыхания…

– На нём были влажные джинсы в горошек, – подхватил эстафету Егор, эротично завывая тенором. – И трусы, расклешённые на уровне талии. Его невинность прикрывала простая ковбойская рубашка, надетая наизнанку через голову под свитер…

– Одним движением руки я отгрызла все его пуговицы, и он сполз по стеночке от удовольствия. Прозрачный халат, висящий на мне, как седло на корове, распахнулся и упал, словно голодный Адам с древа познания, – Даша сложила правую руку змейкой и запшикала на прохожих.

– По нашим телам пробежали пупырчатые мурашки и… скрылись в ближайшей подворотне! – Егор наконец улыбнулся, да так, что весь Голливуд скопом ушёл к дантисту. – Мне показалось, что пол, крыша, стены и мебель раз и навсегда исчезли в бездне её широченного рта…

– Теряя остатки одежды и здравого смысла, я рванулась к нему навстречу… – Даша выставила напоказ торчащие соски и почти задавила Егора, – …но опять поскользнулась на разлитом слесарем солидоле…

– Не прошло и месяца, как в кромешном экстазе слились два северо-западных полюса: «инь» и «ян», эстонец и финка, дворник и снеговик, борщ и запеканка, женщина и утюг! – патетично завершил Егор и почти поцеловал Дашу куда придётся.

Даша скептически похлопала себя по плечам, поправила футболку и едва не достигла письменного оргазма.

– Вот это я понимаю! – Егор вернул тело в одежду и уткнулся в бесстыжий бесовский взгляд своей женской половины.

– И что ты же понимаешь? Тебе до сих пор кажется, что всё это… – Даша взмахнула руками, и на её полотне расцвела картина окружающего мира, – …существует?

– Ты опять за своё? Так хорошо начали… – Егор кое-как справился с возмущением. – Ну, чем тебе эти деревья-то не угодили? А чем провинились белые лебеди? А несчастные прохожие, которые…

Но Егор не закончил мысль. Где-то позади него раздался непревзойдённый человеческий вопль. Вслед за ним весёлым похоронным маршем прозвучала тревожная трамвайная трель, которая, как всегда, отставала на октаву от своей кармы.

Взмыленная Даша и ополоумевший Егор обернулись одновременно, а затем вскочили, ошпаренные шпанской мушкой.

Брутальные крики мужчин, спорадические аханья женщин, глупые вопросы детей, слезливые причитания завидующих, скрип тормозов автомобилей и смертельно побледневшая девушка-вагоновожатый – все они вмиг оказались на Дашином полотне. Картина вышивала сама себя под пристальным наблюдением Мастера, не прикладывающего к созданию шедевра ни малейшего усилия.

– Что случилось? – огорошил вопросом Егор, чётко, будто по сержантской команде, развернувшись к собеседнице.

– Снимай с себя тело, и голеньким в рай^[2], – ответила Даша. – Зато теперь ты знаешь, что абсолютно все желания сбываются, а не только твои.

Егор не выдержал, и, бросив мир, шагнул за пределы лавочки, чтобы взглянуть собственными глазами. Он увидел «Аннушку» – из трамвая-трактира причудливой горсткой высыпали толстенькие буржуи, на ходу доедающие авокадо. Буржуи сходили на землю, тут же смотрели на сломанное трамваем тело и моментально давились едой. Тело лежало неподалёку от «Аннушки», оно было мужским и без признаков насильственной смерти. Перед гибелью усатый гражданин в шляпе и с тросточкой, на которого сам Бог велел нацепить клеймо консультанта, читал книгу – его морщинистая рука сжимала небольшой томик в красном узорчатом переплёте. Вокруг уже толпились эмоциональные участники трагедии. Поседевшая вагоновожатая лет пятнадцати пыталась упасть в обморок, но сердобольная бабулька с дырявой авоськой поддерживала её как могла.

Никто и знать не знал, что самый главный участник событий стоял в пяти метрах от них с открытым ртом и без одежды.

Двадцать восемь минут назад Егор в ответ на предложение гадалки заявить миру о своём желании полушутя подумал: «Пусть жернова гадкой судьбы хорошенько перемелют главного героя этой дурацкой книги!»

Теперь он видел чьё-то тело, которое потеряло душу, и в бесконечном страхе за себя оглянулся в поисках одежды. Стоять нагим на виду у всех в момент полного и окончательного поражения было невыносимо. Он кинулся в сторону лавочки, но Даши там не существовало. Он захотел кинуться под трамвай, но… его уже опередил человек с тросточкой.

Даша взмахнула рукой, и картина невероятным образом спряталась у неё в рукаве.

Завернувшись в белый флаг, чем-то похожий на обычную простыню, Егор тоскливо подгрёб к лавочке и почувствовал тонкий, слегка уловимый аромат розового масла.

«Всякое самоубийство – это возвышенная поэма меланхолии» – вспомнил он.

Если мы ещё окончательно не запутались (к чему, разумеется, очень стремимся), то то, о чём мы уже рассказали в главе 3, планировалось быть рассказанным в главе 5 (то бишь в этой).

На самом деле, с каждой главой нам всё труднее и труднее писать эту книгу. Сложные смысловые конструкции, нелепо построенные фразы, болтовня ни о чём – всё это легко и непринуждённо выводит автора и читателя из гетерогенного равновесия. Отсутствие шаблонных художественных приёмов, множество стилистических ляпов и баснословно тяжёлый для восприятия эзопов язык, на котором ведётся повествование, – очевидные для невооружённого читательского глаза недостатки данного художественного произведения. Посему пора брать в руки импульсные винтовки и плазменные бластеры, надевать гриндерсы, седлать глайдерсы и лететь на сражение с Йогуртом к планете Космодрол.

Вот только Егору сейчас было совсем не до изобретения фантастических миров. Он скользил на заднем месте, будто бы его часть лавочки заботливо намазали солидолом. Он хлопал себя по плечам, по рукам и бёдрам, крутил ушами, шмыгал носом и выдирал волосинки из головы. У Даши создалось впечатление, что Егор хотел убедиться в наличии собственного тела.

Тень Егора не отставала от её обладателя и тоже шалила напропалую – замахивалась на тень Даши тенью скалки, выплёскивала из тени рта тени цензурированной брани и готова была обвинить тень вагоновожатой в нарушении тени правил управления тенью трамвая.

В то время, как тень тени Даши пыталась успокоить тень тени Егора, гладя её по тени тени головы тенью тени руки и бормоча в тень тени уха тень тени сентиментальных глупостей. При этом тень тени тени Егора отвечала невзаимностью… впрочем, о ней – в следующей книге. Вернёмся, пожалуй, к физическим субстанциям.

– Трамваи, говоришь… – тело Даши смерило тело дёргающегося Егора скептической линейкой. – На каждого из нас найдётся свой трамвай. Обычно он стоит в депо или на запасном пути, иногда ездит по кольцу, подобно «Аннушке», но крайне редко сворачивает с намеченного маршрута. А знаешь, как заставить трамвай покинуть накатанные рельсы?

– К-как? – тело Егора всё ещё не было уверено в наличии себя.

– Достаточно заправить его бензином, – тело Даши белозубо улыбнулось и доказало, что разговор окончен.

Егор выкурил три сигареты одновременно и съел извлечённые из кейса скукоженные «Биг-маки». Затем попросил у Даши прощения и посторожить его вещи, после чего отлучился на несколько минут. Вернулся он в более адекватном состоянии: подтянутый, загорелый, с живым, подёрнутым страстью лицом. Было очевидно, что пробежка до цирка на Цветном Бульваре и вокруг него пошла ему только на пользу.

– Ну всё, я готов. Кстати, ты никуда не спешишь? Может быть, я уже достал тебя своей болтовнёй?

– Если бы я спешила, то воспользовалась бы твоей отлучкой и ушла.

– И оставила мои вещи на растерзание лебедям? – тут Егор вспомнил про потерявшее хозяина портмоне и грациозно вздрогнул.

– А ты всё ещё цепляешься за вещи?

– Я?! – Егор ткнул в себя указательным пальцем. – Да ты что?!

– Я?! – отзеркалила Даша. – Да я так, просто спросила…

– Я чую, к чему ты клонишь. Вещи дарят людям ощущение того, что материальная жизнь вечна. Вещи не умирают, и люди, окружая себя вещами, создают кокон бессмертия. Таким образом, корень алчности – в страхе смерти.

Даша удивлённо сложила руки в молитвенном жесте и глянула на своего собеседника так, что он ничего не заметил, но почувствовал невероятное облегчение. До сих пор Егору казалось, что Даша просто издевается над ним, и он видел в её поведении только индюшистость женского начала, вечно обиженного мужской бесконечностью. Он, конечно, понимал, что сам ведёт себя как курица, но вот от женщины с тонкой ранимой душой он никак не ожидал подражания.

И вдруг что-то изменилось. Даша перестала осуждать его, и Егору стало легче на 15 килограмм.

– Тебе, кажется, стало легче? – сразу же осведомилась Даша.

– Да вроде и ты порозовела, – пошутил ответ.

– Вот и чудненько. Предлагаю перейти к классическим постановкам.

– Да что ты говоришь!

– Тогда, с твоего позволения, я процитирую некую старинную надпись на санскрите, найденную мной… в одной общеизвестной книге: «Обладая мною, ты будешь обладать всем, но жизнь твоя будет принадлежать мне. Так угодно богу. Желай – и желания твои будут исполнены. Но соразмеряй свои желания со своей жизнью. Она – здесь. При каждом желании я буду убывать, как твои дни. Хочешь владеть мною? Бери. Бог тебя услышит»^[3].

Егор вскочил с лавочки, оставаясь на ней. Если бы существовал предел его удивлению, то он бы сейчас шёл лесом.

– Боже, боже! Как ты смогла?! – прошептало тело одними губами.

– Телепатия – древнейшее из искусств, известных человеку. Но искусство эмпатии ещё древнее.

– Ты просто угадала, – Егор развёл себя в стороны и затем разочарованно зааплодировал. – Но всё равно хвалю! – он протянул Даше лебединую верность в виде пера.

– Зря хвалишь. Наш лирический герой растратил себя, – Даша откровенно погрустнела. – Ему больше ничего не оставалось, как… позволь мне ещё одну цитату: «Ровно в ту минуту, как середина между колесами поравнялась с нею, она откинула красный мешочек и, вжав в плечи голову, упала под вагон на руки и лёгким движением, как бы готовясь тотчас же встать, опустилась на колена»^[4].

– Так, а это что такое? Откуда? Причём тут это?!

– Притом, что она Аннушка. Теперь ты знаешь, в честь кого назван трамвай.

Егор всё-таки подпрыгнул, но для того, чтобы снова убедиться в своём здравом рассудке. Только это было вовсе не сумасшествие, которое заметно облегчило бы его будущую участь. Это был страх – липкий, змеиный и промозглый; он отчаянно задёргал за шею и склизким угрём проник в пространство между рубашкой и кожей. Егор поднял руки и что есть мочи возопил к небесам:

– Что это за место, чёрт возьми?!

Он вообще ничего не понимал. Деревья, едва покрывшиеся светло-зелёным опереньем, звенели, переливаясь, на зыбком ветру и кивали изумрудными ветвями в такт его непониманию. Смущённая и пространная гладь пруда, держащая на себе отражение небесно-голубого, совсем не рукотворного купола, отзывалась ласкающим шорохом на каждый его вопрос. Люди, голуби и скворцы, мельтешащие вокруг подобно бумажным самолётикам с намокшими крылышками, создавали ощущение огромной разучившейся стаи, лишённой своего вожака и направления. И Егор, подобно вороне-альбиносу, клевал по сторонам, пытаясь сопоставить совпадения и выстроить из них сковывающую ясное видение логическую цепочку.

– Возможно, это рай, – пояснила Даша, загнув большой палец левой руки. – И ты попал туда после столкновения с трамваем, не заметив перехода. Возможно, это сон, – Даша загнула указательный палец. – И я снюсь тебе после того, как ты спросил меня, что я читаю. Возможно, ты – персонаж книги… – Даша присовокупила к двум предыдущим пальцам средний. – Это значит, что всё окружающее – обычный бред авторского воображения. Возможно, это виртуальная реальность, вызванная твоим приёмом глюкогенных грибов или гипнозом, – Даша загнула безымянный палец. – Ну, или это та настоящая реальность, которую ты таковой считаешь.

Даша на мгновенье сжала изящную ручку в кулак, а затем вновь превратила её в чистую ладонь.

– Да, и как же мне теперь быть? – всё ещё ужасался Егор.

– Я предложила тебе не одно объяснение, а целых пять. Выбирай любое, это всё равно ничего не изменит.

– Но почему тут столько совпадений? Аномальная зона? Психотронное оружие? Я всегда подозревал… – Егор вытянул указательный палец вверх и ткнул им в потолок. – Я всегда подозревал, что у этих Прудов не всё в порядке с головой!

– Простейший принцип, известный ещё мудрецам Китая эпохи Ся, гласит: «господин – раб своего раба». Веками… – Даша, будто мартышка-художница, закрутила кистями рук. – Веками люди не могут его понять! У меня такое впечатление, что мы добровольно обрекаем себя на любое рабство, лишь бы побыть хозяевами. А поскольку ни один человек в здравом уме не променяет свою свободу ни на что, складывается впечатление, что этот грандиозный план распада цивилизации, маскирующегося под прогресс, совершенно разумен и правилен. И при этом многие отдельно понимающие индивидуумы тыкают всех остальных носом в пропахшую потом шагреневую кожу, и с каждым тычком кожи всё меньше, а любопытствующих носов всё больше. И вот ты меня спрашиваешь… – Даша погнала волну на внимательно слушающего Егора. – Мол, откуда же столько совпадений? Дело в том, Егорушка, что книжная реальность не имеет ничего общего с книжной реальностью. И если кто-то написал про даму, желающую узнать, каково это – сунуть любопытный нос в старый шкаф – то непременно такая дама и все её скелеты встретятся в ближайшем будущем.

Даша выдохнула, будто улитка, осилившая марафон. Она ожидала гневного потока оскорблений по поводу мудрецов Китая, но Егор, вместо того, чтобы предъявлять иск, весело захохотал, будто бы выкурил Дашину сумочку.

А Даша поймала себя на том, что впервые за время общения с Егором разочаровывается, поскольку почему-то решила, что он – предсказуем. «Странная мысль» – подумала Даша и поскорее избавилась от неё при помощи точечной медитации по древней системе «Конь в Долине». Не хватало ещё задумываться над причинами собственных последствий! Но всё же надо залатать дыру, и Даша это сделала:

– В любом случае, Егор, то, что ты видишь, и то, что есть на самом деле – две большие разницы.

– А откуда ты знаешь, что происходит на самом деле, если не можешь этого увидеть?

– Догадываюсь, – Даша лукаво улыбнулась. – А ты разве нет? Посмотри ещё раз вокруг.

Егор вовсю старался. Он был рад свалить свой становившийся подкожным страх на неадекватность восприятия. Он боялся исчезновения даже этой никудышной реальности… которая не казалась ему реальной. Он даже выкинул свою кобуру, полную огурцов, в урну!

– Но мы не можем видеть без очков, – Егор лукаво остановился. – Всё, что мы видим – лишь сопоставление предыдущей картины мира с внесёнными в неё изменениями. Поэтому всё незнакомое и неизвестное вредно для нашего ума, и ум шугается и прикидывается электрическим веником.

– И откуда ты это знаешь, если не можешь увидеть?

– Это научные исследования.

– Не твои?

– Не мои.

– Значит, мы ничего знать не можем?

– Так я о том и говорю! – Егор чуть ли не впервые окрылился, чувствуя, что Даша начала его правильно понимать. – Причём знание незнания, как и незнание знания, доказывается логически!

Даша закивала по-болгарски:

– Доказательства строятся словами.

– Или вещами.

– Вещи обзываются словами.

– К чему ты клонишь?

– К тому, что невозможно доказать словами то, что ими не выражается. То есть – наше незнание.

– А знание?

– А знание само себя опровергает, потому как является моделью. Любая модель неидеальна, противоречива и смешна.

– Ну, тебя опять в какие-то прокрустовы дебри понесло! Твой несчастный читатель уже лопнул от стыда! Будь я твоим несчастным читателем, я бы выбросил твою книгу!

– Ты уже это сделал.

Они одновременно посмотрели вдоль единой плоскости, параллельной пруду. Там как бы до сих пор плавала кролем Дашина нерукописная книга, которую она вынула из сумочки и раскрыла на связанной закладке.

– Конечно, я это сделал! Притомила потому что.

– А как же классика, Егорушка? Забыл? – дважды переспросила Даша и отчаянно закивала по-испански, призывая оппонента развернуться.

– Ох уж эта классика! Ох уж эта классика! – дважды переответил Егор, причём первый раз устало, а второй раз недовольно. – Вот не знаю, с какого боку к ней подступиться. Больше всего меня смущает невозможность продраться сквозь густые заросли филигранных словесных конструкций, дабы проникнуть хоть в какой-нибудь смысл красиво построенной фразы. Бывает и так, что предложение, занимающее полстраницы, теряется на полпути восприятия, и вспомнить, с чего оно начиналось, так же нереально, как и понять, почему оно заканчивается именно так. По моему определению, классика – это сплошь «несогласованные» и «перегруженные знаками препинания» предложения! Классика действует на меня усыпляющее и никогда – возбуждающе. Мне кажется, что она написана крайне амбициозными людьми, которые натренировались в технике построения красивых фраз, после чего пришли в редакции и заявили: смотрите, как прекрасно и непонятно мы умеем писать! «Ах, непонятый гений, обогнавший своё время!» – прокричит толпа и навесит несмывающийся ярлык на несчастного при жизни, но счастливого после смерти творца.

– Так в словах ли смысл? – Даша сложила руки на груди, спрятав кошачьи кисти под мышки.

– Литература – это искусство слова. И если моё литературное произведение-модель не соответствует общепринятым моделям, либо притянутым за уши к таковым, не видать мне изданной книги, как чего-то там на голове! Не хочу хвататься за синекдоху.

И Егор левой рукой почесал правое ухо. Даша поймала одну из мартышек, пытающуюся стать художницей.

– Так в словах ли смысл? – неожиданно спросила она во второй раз подряд.

– А чёрт его знает, в чём смысл. Я не хочу, чтобы наш с тобой разговор превратился в лингвистическое пособие по разгрызанию твердолобых критиков.

– Тогда послушай. Этого я наизусть не помню, поэтому прочту, – Даша раскрыла книгу, как показалось Егору, наобум и прочитала: – «Перед Гансом Касторпом было живое тело с таинственной соразмерностью его членов, питаемых кровью, пронизанных системой нервов, вен, артерий, волосяных и лимфатических сосудов, с его костяком, состоящим из наполненных мозгом трубчатых костей, а также из лопаточных, позвонковых и основных, которые, возникнув из первичной опорной субстанции, из студенистой ткани, затем окрепли с помощью известковых солей и клея, чтобы это тело носить со всеми его капсюлями, смазанными суставными сумками, связками и хрящами, с его более чем двумя сотнями мышц, центральными системами органов питания, дыхания, восприятия раздражений и ответа на них, с его защитными кожными покровами, серозными пазухами и железами, богатыми выделениями, с его сложными трубчатыми и складчатыми внутренними поверхностями, соединявшимися с внешней средой особыми отверстиями, и он понимал, что это «я» представляет собой жизненное единство высокого порядка, чрезвычайно отличное от тех простейших существ, которые дышат, питаются и даже думают всей поверхностью своего тела»^[5].

Пока Даша читала, Егор, подобно барабанному кролику, стучал пальцами по клавиатуре ноутбука. Когда Даша окончила и жаждуще облизнула губы, Егор встал и провозгласил, при этом маша кулаками, словно Ленин на броневике:

– «Слишком длинное предложение для грамматического разбора. Скорее всего, оно трудно для восприятия. Разбейте предложение на несколько более коротких!» Вот так вот! Слава великому MS Word! Слава русским программистам, которые знают родной язык не хуже английского! Слава пиратам, продающим крякнутый софт! Слава Биллу Гейтсу, чтобы у него Касперский не занёс ключ в чёрный список!

Даша закидала Егора чугунными дирижаблями и захлопнула книгу.

– Вот это да! – опомнился тот. – Всё же литература – ужасная вещь! Хорошо, что мы ничего не пишем.

– Твоя правда. Словами ничего не напишешь!

– Тогда зачем они, по-твоему? Мне, например, и секса вполне хватает.

– Слова нужны для того, чтобы ничего не понимать. Например, совсем не понимать происходящего, как ты сейчас. Ты ведь так и не определился с Чистыми Прудами.

Завыв, Егор завертелся зайчонком, глядя на Дашу как на Архангела Уриила и вымаливая ответ. Однако его собеседница, стремясь остаться, просто тихонько закрыла глаза и настороженно замолчала.

Этого хватило. У Егора вихрем закружилась голова, и на мгновение он потерял половую ориентацию в пространстве. Злополучный пруд, шевелящиеся в такт волнам безжалостные липы, стая разноцветных ворон, стекающихся к месту столкновения с трамваем, и даже носастая гондола усатого дяди Эдика, искренне и наивно полагающего себя певцом – всё перевернулась вверх тормашками, обуглилось и покрылось чёрным светом. Егор чувствовал, что теряет мировосприятие (если таковое возможно потерять) и контроль над телом (если таковой у него был). Он, наконец, провалился под зыбкий лёд физического бытия в полынью ядовитого страха, который в обиходе называется «стать никем».

Сколько он пребывал в этой забытой всеми яме сознания, никто сказать не мог. Только самым первым его видением, возникшим где-то на горизонте пространного чувства, называемого «собственным существованием», была обнажённая Даша, тянущая к нему тонкие немыслимые руки.

То, что описывалось в главе 4 настоящей книги, могло предваряться примерно следующей историей из «жизни Юрика».

Нерадивый Юрик, увольняясь, напакостил начальнику, снеся на его компьютере Касперского и активировав вирус. После чего шеф, вынужденный задержаться на работе, не смог спасти свою жену от бандитского нападения. И тут другу Юрика звонит тёзка жены шефа и загадочно разговаривает, но не с другом, а с самим Юриком. После чего на героя снисходит озарение, и он впервые в жизни молится языческим богам. На мобильник Юрика приходит смс-ка, подтверждающая факт того, что кое-какие боги слышат кое-чьи молитвы.

Так что история под названием «жизнь Юрика» могла бы быть весьма поучительной, если бы её автор соизволил приложить к ней хотя бы капельку позолоченных чернил. Но он уже настолько увлёкся другой сюжетной веткой, что было бы священным грехом останавливаться на недостигнутом.

И пока Егор менял ориентацию в пространстве, Даша воспользовалась его ноутбуком и нашла в Интернете предложение, после которого окончательно разучилась читать. Дабы не утомлять, она процитировала только начало, и то про себя:

«Кто знает другие дни, скверные, с приступами подагры или с ужасной головной болью, гнездящейся за глазными яблоками и своим дьявольским колдовством превращающей из радости в муку всякую деятельность, для которой нужны зренье и слух, или те дни духовного умирания, те черные дни пустоты и отчаяния, когда среди разоренной и высосанной акционерными обществами земли человеческий мир и так называемая культура с их лживым, дешевым, мишурным блеском то и дело вызывают у нас тошноту, а самым несносным их средоточием становится наша собственная больная душа…»^[6]

– Как хорошо, что я – не читатель! – облегчённо вздохнула Даша уже вслух. – Кстати…

Егор, наконец, соизволил оторваться от записи своих умных мыслей и процитировал последнюю:

– Слова созданы для выражения того, что находится между ними.

– Кстати, о сексе, – Даша положила немыслимую левую руку на мужское колено. – Не находишь, что одному из нас пора предложить его другому?

– Это ещё зачем? – не понял Егор, созерцая обнажённую Дашу.

– Во-первых, мужчина знакомится с девушкой, испытывая сексуальный голод в 9 случаях из 10. И, во-вторых, надо подтвердить мою гипотезу, гласящую, что все желания сбываются. А сейчас – время исполнения одного из твоих желаний, – Даша потрясла колодой Таро перед вожделеющими глазами клиента.

Но Егор взял тонкую руку Даши, чтобы проявить к ней некоторую нежность. «Чёрт возьми! Почему люди так боятся секса? И почему так привязываются к нему?!» – думал или ругался Егор, гладя Дашу и понимая, что хотеть её здесь и сейчас – так просто и так невозможно.

– Ты видишь то, что хочешь, – без этих слов Даша приникла к Егору тем телом, что было в её распоряжении. – И если сейчас ты видишь нагую меня, то я этому рада. Было бы гораздо хуже, если бы ты притворялся.

– Я притворяюсь, – Егор покраснел, как опиумный мак.

– Если ты открыто признаёшь это, значит, уже на пути к доверию. А как ты собираешься заниматься сексом без доверия?

– Как обычно.

Егор хотел поскорее приступить к самому процессу, но Даша, убрав острые соски обратно, отстранилась:

– Погоди.

– То сама предлагаешь, то погоди. Как тебя трактовать?

– Трактуй правильно. Разве можно трактовать неправильно?

– Между прочим, ты любовь выбрала, а теперь тебе секса подавай? Разделась зачем-то, сверкаешь своими прелестями на всю комнату! – Егор чесанул волосатую грудь и почувствовал себя бодро.

– Ну да. Мне просто интересно, кто из нас хочет секса, а кто – только делает вид и боится.

– И судя по всему, боишься ты.

– Да, боюсь. Я боюсь секса без доверия. А ты боишься доверия без секса. В результате мы с тобой расходимся, как Титаник и Айсберг.

При этих словах один из бороздящих Чистый Пруд белых лебедей засмотрелся на прикорнувшего возле удочки рыбака и врезался в гондолу дяди Эдика.

Егор два раза подряд открыл глаза. Увидев свой ноутбук в руках Даши, он возмутился:

– Ну вот, стоит на минутку задуматься о главном – как всё самое ценное свистнут из-под носа!

Даша обзавелась зеркальцем, подкрасила губы бесцветной помадой и подправила черноволосую причёску. Егор отобрал у собеседницы компьютер и, закрыв его, убрал в кейс. Пока Даша занималась приведением себя в беспорядок, Егор нащупал опасный чёрный предмет и незаметно переложил его во внутренний карман пиджака.

– Теперь, когда ты многое понял, самое время перейти к основным человеческим заблуждениям, которые называют десятью заповедями, – пропела Даша, закидывая левую ногу на правую и облизывая губы.

– Хорошая тема, – кивнул Адам. – Меня давно мучает вопрос: почему заповедей десять, а смертных грехов – всего семь?

– Давай разберёмся, – поддержала Ева. – Первый грех у вас – гордыня. Читаем первую заповедь: «Я – Господь твой, да не будет у тебя иных богов, кроме меня». Как видим, сам Бог начинает гордиться тем, что он самый крутой из всех возможных. В принципе, дальше можно не читать, потому что если ложно А, то ложно и Б. Но так и быть, читаем вторую заповедь: «Не делай кумира из всего подряд» – неплохо звучит, да? Но смотри, что потом: «Ибо я твой Бог и накажу тебя, если будешь игнорировать мои заповеди». Кумир налицо? Хорошо, идём дальше, – женщина загнула палец. – Второй грех у нас алчность – здесь, слава вашему Богу, всё в порядке: «Не кради», «Не желай ближнего и барахла его» и так далее. Третий грех – зависть, и сюда притягиваем за уши сотворение кумира. Четвёртый грех – гнев, а заповеди «Не гневайся» у нас нет. Зато с пятым грехом – блудом – всё в порядке, на него существует аж две заповеди. Чревоугодие заповедями обделено, но больше всего проблем с унынием – заповеди «Не унывай» не существует, поэтому все христиане такие зануды. Ну и всё, вроде бы, да? Вывод неутешительный: где густо, а где пусто, корреляция добродетелей и пороков сильно хромает, да и Бог у вас – антропоморфный дендромутант.

– Ну, не преувеличивай. На самом деле, официально зарегистрированных грехов больше, – Егор прищурился. – Мне нравится грех «Злом отвечай на зло», но вот грех «Секс вне брака» я ненавижу.

– Секс ненавидишь или грех? – Даша прыснула, а Егор скис. – Это ерунда. Вот меня занимает другое: существует заповедь «Не убий», при этом само убийство в число смертных грехов не входит. Учитывая, что речь идёт не о смерти тела… – Даша окутала Егора томным взглядом и сделала инфернальную паузу.

– Но души! – Егор ткнул в собеседницу пальцем. – Получается, убийство – следствие гордыни, зависти, гнева и чревоугодия, вместе взятых. Значит, убийца – человек с мёртвой душой. Всё логично.

– Очень логично, вот только душа бессмертна.

Егор снова скис и семь раз смерил Дашу недоверчивым аршином. Оспорить бессмертие души он пока не решался. Вот тело – совсем другое дело, здесь всё гораздо проще. Егор сунул руку в карман и хотел было вытащить то, что там скрывал, но Даша снова заговорила, и Егор опомнился.

– Всё очень противоречиво в вашей модели мира с карающим Богом и грешным человеком, созданным по божьему образу и подобию. Это часто признают даже те, кто боится Бога, который всех любит. Кстати, любви тоже боятся, по той же причине. И секс вне храма запретили по той же причине.

Видя непроизвольное движение руки Егора, Даша жестом остановила его:

– Я уже знаю, что ты вынешь из кармана: мол, женщина покусала кого-то в райском саду, а мужчина переспал со змеем, родив ребро. Это красивая, но трактованная в пользу церкви история обрекла всех людей на страдания – во-первых, из-за страха быть наказанными и, во-вторых, из-за вины за то, что природа дала нам потребность в сексе… Я опять нудно излагаю, да? Банально, да? Тебе неинтересно?

– Почему же? Мне секс безумно интересен! – Егор сложил губы трубочкой и чмокнул своё воображение.

– На этот раз поверю, – воображение чмокнуло Дашу в ответ. – Сейчас я договорю одну умную мысль насчёт того, что единственный грех – это считать, что грех существует, и сразу же вернусь к сексу. Вот уж действительно самая грешная тема для беседы!

– А я бы сказал, интимная, – Егор перешёл на шёпот.

– Верно. Но откуда столько мышиной возни вокруг супружеской кровати? – Даша тоже перешла на шёпот.

– Ну, это фишка такая. Чтобы увеличить паству, нужно внести в души людей побольше разладов, конфликтов и дискомфорта. Лучшие средства, как ты уже повторила – стыд и срам. Помнишь: «А нечистым трубочистам – стыд и срам!» Грязный мужчина, залезающий в трубу – вполне себе опошленный фрейдистский символ… Эх, была бы моя воля – собрал бы всех попов в мире и хорошенько отхлестал их длинной тонкой епитимьей по нужным местам!

Даша сочувственно нахмурилась, а затем расхихикалась и шёпотом заявила:

– Ты мне сейчас нравишься. Давай так: я называю грех, а ты объясняешь, почему он таковым не является. Начнём, пожалуй, с уныния.

Егор пожал плечищами:

– Легко вызывается в неистово верующем фразой «Бог всё равно тебя не слышит» и чередой зубодробительных примеров, типа смерти близких родственников или несчастий в личной жизни.

– Поздравляю! Молодец.

Даша не ожидала такой пронырливости от оппонента. Она хотела ещё раз похвалить его вслух, сказать что-то типа «делаешь успехи», но потом передумала и улыбнулась себе – вот кто на самом деле делает успехи!

– Зависть.

– Боже мой, Дашенька! Ты за кого меня принимаешь?! – Егор развёл руками на все четыре стороны, едва не задев плывущих мимо лавочки представителей офисного планктона. – Однажды я увидел, что у соседа кофемолка лучше моей, и отправился в магазин. По дороге я едва успел выпихнуть слепую старушку из-под… из-под грузовика. Купил кофемолку, и, возгордившийся, вернулся домой. Сосед, увидев меня сияющим, словно жопа макаки, вызвал журналистов, чтобы те взяли интервью у человека-цоколя. Команда журналистов по дороге вытащила из-под машин ещё трёх слепых старушек и одного рыжего котёнка. Котёнок на радостях задрал крысу, которая могла бы до смерти напугать поздней ночью прабабушку моего соседа… – Егор сделал божественную паузу. – Милая Дашенька, ещё одно слово на тему грехов – и я тебя задушу вот этими вот чёрными руками мавра. Давай, возвращайся лучше к сексу!

Даша сцепила свой взгляд с телом Егора и медленно повернула голову направо. На соседней лавочке торчали Адам и Ева; они быстро и отчаянно целовались, будто бы спешили на последний поезд, уходящий в Нирвану.

– Я бы с радостью, – Даша грустно усмехнулась. – Однако у вас заниматься сексом считается непристойным, зато показывать убийство – абсолютно нормальным.

– Я тебя больше не хочу, – Егор трезво открестился от намерений Даши.

– И правильно делаешь. Кстати, если бы в обществе разрешили публичные проявления сексуального влечения, и мы бы начали совокупляться прямо на лавочке, это бы не исправило идиотского положения вещей. Поэтому я не выбираю секс.

– Ты повторяешься. Ты стала на редкость серьёзной. Ты прокисла. Уйди прочь с моей лавочки! – Егор буркнул четыре фразы и пропах жареным.

– Значит, я добилась своего, – Даша легко пристранилась обратно.

– Ты начинаешь издеваться над читателем. Он выбросит твою книгу в Пруд.

– Он уже это сделал и выплеснул себя вместе с водой.

– Ты хочешь прекратить беседу? У нас с тобой две трети книги прошло. А бумагу, между прочим, делают из срубленных деревьев!

– Мне жалко, когда их рубят.

– Поэтому мы не будем писать книг!

– И не будем завтракать, обедать и ужинать. Огурцы всё чувствуют.

– И спать не будем! Каждый день, ложась в кровать, мы давим около тысячи клопов.

– Похоже, наша жизнь – один сплошной убийственный грех.

– А смерть – избавление!

– Остаётся лишь душа.

– Ха-ха-ха!

Егор, наконец, извлёк из внутреннего кармана то, что так тщательно не скрывал – тяжёлый металлический предмет. С ледяным сердцем и снующими глазами он кое-как направил на Дашу оружие. Затем улыбнулся, но в его улыбке не осталось даже тени. И Егор процедил сквозь прокуренные зубы, словно прощелыга:

– Сейчас проверим, кто из нас бессмертный.

В последние мгновения Даша начала понимать, что её собеседник тонет, и попыталась не удивиться его возрастающей непредсказуемости.

– Убери, пожалуйста, свой «зиг-зауэр 220», принятый на вооружение швейцарской армией в 1974 году, имеющий начальную скорость пули 350 метров в секунду и ёмкость магазина 9 патронов.

– А я не уберу! А я не уберу! А я не уберу свой попугайчик! – цинично пропел Егор и почувствовал себя голым королём в царстве нудистов.

– Ты что, собираешься стрелять? Прямо здесь, при людях?! – недоумённо спросила Даша, медленно отодвигаясь от Егора на конец лавочки.

– Конечно, собираюсь! А люди… ты посмотри на них. Чем они заняты? Они не обращают на нас ни малейшего внимания!

Егор довольно потряс пистолетом и прицелился поточнее.

А Даша решительно посмотрела на людей и, как выяснилось, вовремя.

Целующаяся парочка – Адам и Ева – катилась под откос страсти. Два алкоголика с помощью детского сачка для ловли бабочек пытались поймать качающуюся на мутной воде рыжую утку. Деловой юноша орал в мобильный телефон ряд запредельных цифр, начертанных на ладони его глухонемой собеседницы. Два растамана на ржавых велосипедах кружили окрестностями, передавая друг другу на ходу горящий косяк. Прочие жители планеты шли по окружающей Пруд дороге: одни двигались туда, другие обратно – но смысла в их передвижениях не наблюдалось. Каждый человек занимался самокопанием и не присутствовал в настоящем моменте. А значит, никто не мог обратить внимание на банального парижанина, угрожающего швейцарским пистолетом экстравагантной кореянке, даже если бы этот никто очень захотел попасть в историю.

– Сейчас я буду стрелять, – буднично произнёс Егор, словно попросил продавца разменять двадцать восемь рублей.

– Ты хочешь взять грех на душу? – нелепо улыбнулась Даша, словно хотела подчеркнуть тот факт, что она только делает вид, что ничего не боится.

– На что?! – расхохотался Егор, и утончённая техника опасно задёргалась в его твёрдой неумелой руке.

– Между прочим, мне всегда нравился этот ход, – Даша надела невидимые очки. – Детективы не в счёт – Иисус Христос умирал и воскресал, мистер Холмс умирал и воскресал, Марина Аверина^[7] умирала и воскресала. Однако в жанрах философско-эзотерической литературы смерть как метафора кажется не слишком затёртой. Особенно если тот, кто умирает, остаётся живым, а в конце не приходит мистер Шьямаллан и не объявляет нам, что все действующие тела фильма – трупы, и сходство с реально живущими людьми обжалованию не подлежит.

– Ну всё, это было твоё последнее слово. А у меня не остаётся выбора.

И Егор, целясь Даше в область души, несколько раз нажал на спусковой крючок, который поэты любезно обзывают курком.

Отдача была настолько сильной, а звук выстрела – настолько громким и непривычным, что Егор зажмурился и откатился назад. Из-за этого в его разыгравшемся не на шутку воображении сменили друг друга несколько любопытнейших картин. Сперва он увидел себя со стороны – остановившимся в двух шагах от того места, на которое с крыши ветхого дома на Мясницкой спланировала титанических размеров сосулька. Затем в двух шагах перед ним резко затормозил грузовик, и Егор, испугавшись, дёрнулся в сторону и, невредимый, свалился на спину. И, наконец, лучший друг Егора, переходя по тонкому льду Чудское озеро, неожиданно провалился и утонул, при этом сам Егор шёл двумя шагами левее несчастного, и замёрзший покров под его ногами был прочен, как броня.

И тогда стрелок распахнул глаза, будучи уверенным, что попал – ведь с двух шагов он никак не мог промахнуться.

Вместо того чтобы по второму разу (кстати, дебютировать можно только однажды, а то вот недавно попалось на глаза «автор третий раз успешно дебютировал со своей новой книгой») описывать сомнительный случай столкновения трактира и человека на близлежащих трамвайных путях, впервые за время повествования займёмся нашими прямыми обязанностями. А именно – продолжим это самое повествование, справедливо незаконченное в предыдущей главе, дабы больше не заниматься заумной казуистикой, профанирующей софистикой и лингвистической эквилибристикой.

Егор увидел бледное лицо Даши, и на миг ему показалось, что оно содрогнулось от первородного греха. Не каждый день на тебя направляют смертельное дуло. Так считал Егор, но он и предположить не мог, что игра высших сил под названием «рулетка Аида» проводится ежеминутно и начинается ровно в полдень по Гринвичу.

Даша истерически хохотала перед покосившимся от страха лицом смертельной опасности. Егор щёлкал и щёлкал курком, но вместо пуль из дула вылетала безысходность. А из отверстия, предназначенного для выброса гильз, появлялось пламя. В длинных смеющихся пальцах Даши откуда ни возьмись возникла тонкая сигаретка, и она прикурила.

– Спасибо! Кавалер поухаживал за дамой, и в кои-то веки даме приятно.

Даша подмигнула Егору и талантливо выполнила книксен. Егор тщательно осмотрел оружие, и, не найдя в нём никаких дефектов, быстро спрятал обратно в кейс.

– Каждый хочет то, что может видеть, – Даша поморщилась от сигаретного дыма, который вдыхала впервые в жизни. – Впрочем, к нашему делу это не относится.

– Почему ты не испугалась?! – Егор жадно прикурил; его пальцы шипели, а ноздри не слушались.

– Потому что мне знакома природа страха.

– Так, так. С этого момента прошу тишины в зале суда.

Даша выкинула королевский бычок в урну и сняла с шеи флакончик, снабжавший ее розовым маслом. Надушившись, она с помощью древнекитайской техники «рот в рот» изгнала из лёгких остатки дыма, после чего торжественно оглядела своё лицо в зеркале души.

– Всё очень просто, Егорушка. Ты когда-нибудь выползал на сцену в качестве актёра?

– Ну да. Мне доводилось примерять на себя такую роль.

– Что, по-твоему, самое нелепое, что может произойти с Арнольдом Шварценеггером во МХАТе?

– Он может забыть слова… и ему придётся импровизировать, а если не сумеет, то вон из профессии.

– Хороший актёр сумеет выкрутиться из любой ситуации. Кроме одной.

– Да ну! Какой же?

– Если он забывает, что играет роль, и становится самим собой. И каждый актёр боится именно этого, и больше ничего.

– А я думал наоборот, когда актёру не надо играть, он является самим собой, и получаются самые лучшие роли.

– Ты понял, какую чушь сейчас сказал?

– Нет.

Егор закинул левую ногу на правую, а правую руку сунул под левую ногу. Левой же рукой он попытался удержать сигарету и внимание. Даша поймала его за хвост и растолковала:

– Единственная роль, которую ты никогда не сыграешь – это роль самого себя.

– Это ты намекаешь на то, что страх – следствие ролевого поведения. Но мы играем роли всегда! Человек никогда не бывает самим собой в силу социальной принадлежности!

– А когда он только что родился?

– Он уже чей-то сын или дочь, у него уже есть имя. Дорогая Даша, глупо отрицать то, что страх свойственен человеческой природе. И ты не убедила меня!

– Да, видать, плохой из меня Шварценеггер… – Даша качнула икрами и поправила накладные бицепсы. – Разреши подойти к проблеме с другой стороны. Скажи, дорогой, чего ты больше всего боишься?

– Я боюсь, моя бесстрашная самозванка, что наступит предсказанный жрецами Святого Грааля день, и на Землю по нитевидным молниям спустятся с Луны фиолетовые огурцы-кровососы в хитиновых скафандрах. И потом окажется, что мои митохондрии больше всего подходят для скрещивания с их вакуолями по закону умножения потомства посредством его деления. Они выберут меня в качестве подопытного помидорчика, и я навсегда останусь эдаким недочеловеком-переогурцом, заформалиненным в их центральный лабораторный куб. И единственной моей надеждой будет надежда на смерть из-за роковой ошибки в эксперименте, которую наши фиолетовые овощи по разуму допустят разве что в кошмарном сне, желая подразнить моё навечно уязвлённое самолюбие.

Егор выплеснул всё это на одном дыхании, закашлялся, нетерпеливо растоптал останки сигареты и добавил:

– Всё, бросаю курить. Не люблю я это тело – но всё же оно моё.

– К сожалению, – Даша приобрела привычное телосложение и окрас. – Любви к себе нас не научат даже в кошмарном сне папы Римского. Но, к счастью, каждое тело нам даётся не навсегда, каким бы оно ни было прекрасным.

– Так ты что, любишь тело, но отрицаешь секс?

– Я не отрицаю секс.

Если бы у главного режиссёра театра «Современник» жил боливийский попугай с розовым хохолком, то сейчас эта гордая птица, подобно большому соколу, взмыла бы в небо, но ненадолго. Она бы перелетела через Чистопрудный бульвар, обогнула бы шелестящие юным зелёным загаром кроны деревьев и плавно бы приземлилась на левое плечо Даши. Фома Винтюк (а именно так звали бы попугая) услышал бы слова Егора и ничего бы ему не ответил – потому что, если человек не понимает с первого раза, то будь ты трижды замороженным попугаем или четырежды замороченным Винтюком – в разговоре с актёром всегда лучше загадочно промолчать в ответ. В крайнем случае, можно мило кивнуть и про себя отметить: «Он не глупый, а я не умный. Мы просто плывём на разных волнах – он на синей, а я на девятой».

Егор мило кивнул, и Даша его передразнила, после чего пальнула тремя глазами в ближайшего мужчину со словами:

– И всё-таки, чего ты боишься?

– Наверно, честно ответить на твой вопрос, – Егор отвернулся и краем глаза уставился на почти безоблачное небо.

– Меня, как психолога… – начала Даша, но икнула и прикрыла рот ладошкой. Поздно: слово – не Джек Воробей, Кракену не скормишь.

– Меня, как бывшего психолога… – Она решила исправить ситуацию, но поздно: слово – не параллелепипед, выговорил раз – не повторишь.

– Меня… как бывшего в прошлой жизни психолога… больше всего волнуют пациенты, которые утверждают, что у них нет проблем. У таких людей как минимум две проблемы: с самооценкой и с доверием.

Даша увидела, что Егор заливается лошадиным смехом:

– Ну какой же ты бывший психолог! (ха-ха-ха!) Ну ты посмотри на себя в зеркало, что ли! (ха-ха-ха!) Ну не смеши мои лапти, валенки и портянки! Ну, я сейчас лопну от смеха, как андалузский колобок!

Егор катался по лавочке, как упомянутое хлебобулочное изделие по лисьему носу, и был похож на смайлик из «аськи» под названием «LOL».

Га-га-га-га-га-га!

Ещё Аристофан Савойский утверждал, что смех – лучшее лекарство от страха, если не учитывать любовь, о которой говорить даже здесь и сейчас – слишком пафосно, потому что читатель может подумать, что мы спекулируем ею на каждом углу подобно Свидетелям Носопырга. Даша поддержала Егора в безудержном гоготании необузданного коня, и теперь два человека трепыхались под столом, пытаясь убиться о маленький флакончик с ядом, заблаговременно зашвырнутый в топку.

– К чему такие сложные метафоры, Дашулечка? – вымолвил Егор после того, как на них стали обращать внимание окрестные пираты. – Говори проще, и к тебе потянутся попугаи.

– Говорить, Егорушка, легко, – вздохнула Даша с умом. – Вот словами пользоваться трудно.

Егор достал салфетки от Армани и утёр ими захлюпавший нос, который всегда подводил его в моменты тяжёлых рыданий. А в том, что гомерический хохот довёл Егора до крокодильих слёз, можно было не сомневаться ни на йога.

– Ты постоянно путаешь понятия, от этого тебя трудно читать, – продолжил мысль Егор. – Зачем ты в самом начале нашей беседы сказала «наволочка» вместо «лавочка»? Ты что, специально пользуешься терминами, значения которых не понимаешь? Я не думаю, что ты думаешь прослыть думающей, скорее всего, тут дело в другом. Ты пытаешься запутать следы и увести читателя в неуместные в обычном разговоре между двумя обычными людьми дебри смысловых парадоксов…. Все эти красивенькие игры в плеоназмы не принесут тебе былых заслуг!

Егор указал пальцем на выглянувшее из-под блузочки Дашино естество. Вот чёрт! Его шаловливые ручонки опять потянулись не туда, куда надо! Он густо побледнел, но Даша этого не заметила. Она взяла руку Егора и прошлась по ней, изучая, после чего благополучно защебетала:

– Кстати, о подавлении сексуального желания, коль мы снова к нему вернулись. Мне совершенно до Марса, кто кого там опять покусал и зачем змей объелся груш и преломил их огрызки с женщиной. Однако тот проходимец, который первым сорвал зелёный лист с этого счастливого дерева и приложил его к банному месту… Вот ради всего святого, зачем он это сделал, а, Егор?

– Чтобы дереву стало стыдно, – не моргнув глазом, ответил проходимец.

– И что в итоге? Любая мать, видя, как её дочь тянется к половым органам, немедленно отпихивает её прочь. «Рано тебе знать, зачем люди размножаются», – увещевает она.

– И это называется так: страх остаться в одиночестве после того, как тебя поматросили, раскочегарили и отправили на свалку сломанных кукол.

– Вот такой у нас с тобой абсурдный диалог получается.

– Вот такой, да.

Воробьи, сбежавшиеся на сникерс, крошимый старушкой в шляпке-божьем-одуванчике, испуганно разлетелись от чирикнувшего по дорожке и взметнувшего брызги воды велорастамана. Старушка опасливо поглядела на соседнюю лавочку, где двое молодых людей – китаянка и немец – не обращали ни на кого внимания. Пробубнив про себя что-то о хамстве налоговой инспекции, шляпка зашагала прямо к пруду, будто бы она была святой и умела ходить по воде благодаря поверхностному натяжению на ступнях, вызванному антинаправленной сверхпроводимостью материала подошвы.

Англичанин покосился на правую ладонь, которую активно рассматривала бирманка. «Ещё чего не хватало!» – прикинул он последствия и прошепелявил, картавя и заикаясь:

– Опять за своё, старая карга?

– Что на этот раз хочешь узнать? Когда конец света, когда родишься, когда умрёшь? Много знаю, всё могу, погадаю за деньгу!

– После твоих фокусов почти ничего не осталось, – Егор пошарил по карманам и набрал около тридцати рублей мелочью. – Забирай да ступай себе с Богом! Не хочу ничего знать!

– Даже своё будущее?

– Тем более своё будущее!

– Зря! – Даша как ни в чём не бывало стряхнула руку Егора. – Разве не облегчит твою жизнь такое знание?

– Нууу…

– Разве крепкое, надёжное, безопасное будущее – не главная мотивация большинства поступков людей?

– Нууу…

– Разве зная, что такое монолитное будущее у тебя уже есть, ты не можешь начать жить по-настоящему здесь и сейчас?

– Ну… Хватит змеёрничать, а?

– В твоей жизни всё определено. Завтра утром ты проснёшься и пойдёшь на работу, а вечером – домой. Работа тебе будет приносить удовольствие ещё пару месяцев, а затем ты её сменишь на более финансово выгодную. Твой отец умрёт через полтора года, мать – через двенадцать лет семь месяцев. У тебя будет два брака и дочь. Ты избежишь несчастных случаев и тяжёлых потерь, а когда твоей дочери исполнится восемнадцать лет, ты выиграешь в лотерею миллион долларов.

– Ну хватит. Откуда ты знаешь всю эту чушь?

– Это у тебя на лбу написано! – Даша хитро, но искренне улыбалась.

– Врёшь! В моей жизни не всё так беспросветно!

– Ну не скажи. Возможно, ты завтра утром проснёшься и никуда не пойдёшь, потому что имел ты скелет своего шефа в шкафу со всем отделом в обнимку! Ты отдашь деловые костюмы в бюро находок и отрастишь длинные волосы. Ты не будешь мыться шесть месяцев, станешь вегетарианцем и попробуешь ЛСД. Ты превратишь свою квартиру в сквот и познаешь прелести секса с двумя юношами одновременно. Ты увлечёшься адвайтой, супрематизмом и подлёдной рыбалкой, ты нарисуешь около трёхсот картин и научишься играть на гавайском укулеле. У тебя будет три сына, лапочка-дочка и один Иванушка-дурачок, и все от разных матерей. Ты продашь машину и откроешь фонд помощи хорошим людям, которых постоянно плющит судьба… А теперь ты можешь меня перебить, потому что Оракул такая штука – его если не заткнуть, то всю жизнь за тебя проголосует.

– Ты, конечно, талантливая фантазёрка, – Егор облизнул пересохшие губы. – Но позволь мне самому проиграть партию под названием «судьба». Я внесу в неё разумную определённость, оставив место счастливым случайностям.

– А тебя не пугает такая определённость, сын Исиды? Тебя не пугает, что жизнь станет настолько предсказуемой, что ты ничего не сможешь в ней изменить?

– Меня пугает не это, а как раз наоборот.

– Как неизвестность может пугать, объясни.

– Может случиться что угодно… в том числе что-то ужасное. И не обязательно со мной, а, например, с моей девушкой или твоей собачкой. Или с миром, в конце концов!

– Это ты сам себя пугаешь. Ты это придумываешь, пытаясь сделать из неизвестности кошмарный сон. Объясни, как может пугать сама неизвестность.

– Ну… она непредсказуема!

– Вот именно! А значит, какой смысл её предсказывать?

– Ну… можно угадать!

– А кто угадывает?

– Ну я…

– Значит, кто себе выдумывает все эти ужасы?

– Ну я…

– Значит, твой страх – только выдумка, фантазия, сизый дым. Так?

– Ну…

Портативный ну-метр, который был вмонтирован в Дашину пудреницу, зашкалило. В её сумочке что-то пронзительно запищало, и это был вовсе не заморенный голодом тамагочи.

Мысли Егора потихоньку стекались на экстренное совещание в район лобной доли головного мозга. Временный поверенный в делах телесного организма под названием «Егор» готовил долгую кропотливую речь, знаменующую собой принятие нового рискованного кодекса возникновения мыслей, который должен заменить старый, протухший и пропахший шведской плесенью порядок. Тело Егора адекватно откликнулось на эти нетрадиционные волнения и впало в прострацию, лишив его обладателя даров речи, слуха, зрения, обоняния и осязания на неопределённый период времени.

Даша, видя падающего на бок Егора, вовремя спохватилась и дотронулась ладонью до его исписанного каракулями лба. Лоб пылал, подобно раскалённой электрической плите, и Даша с писком одёрнула руку.

Если бы у неё сейчас были яйца, она бы непременно взялась за приготовление омлета по-дижонски.

– Егорушка! Ау! Возвращайся!

Даша шлёпала смоченными в «кока-коле» ладонями по гладко выбритым щекам. Если бы она знала, что он может упасть в обморок от страха, то, наверно, постелила бы маковой соломки. Медицинских средств приведения человека в достопочтенный вид под рукою не было, и, как назло, мимо не проходило ни одного доктора наук. Посему Даша воспользовалась любимым флакончиком, на этот раз с маслом левзеи.

Вдохнув пару раз, Егор чихнул, затем снова чихнул, и, наконец, чихнул в третий раз.

– Ну вот, я рада, что ты снова со мной! – улыбнулась Даша и потрепала его по волосам.

– Я тоже рад, – Егор задержал руку Даши на своей необузданной голове. – Что со мной происходит?

– Твоя энтропия уменьшается. Депривация исчезает. Искажения восприятия приобретают ласково-тенистый характер.

– Дразнишься? Ну-ну. Ладно, а с книгой что?

– В этом месте друг Юрика, которого зовут Константин, ревнуя Юрика к тёзке погибшей жены шефа, предаёт его и выкидывает из совместного проекта. Юрик шатается по улице, слышит имя жены шефа и заходит в магазин, где покупает книгу о математических константах. А вообще дальше будет много всяких счастливых случайностей, которые связывают законы тонкого мира воедино.

– Знаешь что… – Егор приподнялся на локте, коснувшись носом Дашиного подбородка. – Говорят, математика – универсальный язык Вселенной. Но по тебе не скажешь, что ты сохнешь по Лагранжу, решаешь в метро дифуры или читаешь перед сном таблицы Брадиса. И что это у тебя так пронзительно пищит в кармане?

Даша вытянула чёрную коробочку пейджера и продемонстрировала её во всеуслышание, на что Егор резонно заметил:

– Пейджинговой службы давно не существует в природе, а ты всё носишься с этим анахроничным архаизмом.

– Мой интерес в том, что на него до сих пор приходят сообщения. А была бы служба – ну в чём бы тогда был смысл, скажи?

– Так, ну и что же такого хорошего тебе пишут?

– Хокку пишут, – Даша вытащила из глаз контактные линзы и надела очки в розовой оправе. – «Кончились дрова. А рукописи не горят. Замёрз бедный Булгаков-сан».

Егор надрывно икнул, потому что смеяться больше не мог – на ближайшие полчаса он отсмешил себе пузико. Хотя, подумал он, пришла пора лить слёзы – много и по делу.

– А ты вообще как… – Егор хотел достать из-за пазухи книгу, чтобы показать в качестве примера, но таковой не нашлось. – Неужели способна воспринимать современную литературу в её, так сказать, брутальном качестве?

– Ты намекаешь на нескончаемый поток фекалий, пошлости и мата, который льётся со всех издаваемых страниц?

– Ну да, только я бы не стал выражаться столь эвфемистично. С другой стороны, упоминание об этом потоке здесь и сейчас ставит нашу книгу на полку со всеми остальными. И если мы с тобой продолжим произносить матерные слова или меряться способностями к деторождению – то пиши пропало. Массовая, а то и скандальная популярность гарантирована, к тому же нас просто до оргазма заласкают на всяких модных конкурсах типа «Дебютанта» или «Пушкинианы 21 века». И толпа критиков закидает Дашулечку тухлыми будёновками со словами: «Ах, как остросоциально! Ох, как тупосовременно! Эге-гей, Вавилон по вам плачет!»

Егор, наконец, нашёл наглядную иллюстрацию своих слов, и Даша увидела в его руках новый ежемесячный журнал современных писателей «Литературный клозет» с ярко-красным заголовком на обложке: «Чемпионат Северо-Восточного Бибирево по поэзии закончился со счётом 28:5 в пользу ЛИТО «Пещерный адюльтер».

– Людям можно только посочувствовать, – прокомментировала писательница.

– Но откуда в них столько гадости? Даже во мне… – Егор трижды подчеркнул слова «даже». – Даже во мне!!! Даже во мне полно грязи, но я не кидаюсь ею в тебя!

– Ты уж кинь, пожалуйста! Так будет по-честному! – Даша сложила руки горстью, чтобы ловить.

– Но как же наши читатели? Ты забыла о них? Пусть мы высмеиваем, стебёмся и подкалываем – но мы никого не окунаем в чан с дерьмом!

– Ты уже начал.

– И мы не эксплуатируем тему засранности этого мира!

– Так, так. В мире говна не больше, чем в тебе самом. Дальше что?

– Мы не материмся попусту, в отличие от хорошо продаваемых и в конец распустившихся писцов.

– Ага, и этих туда же…

– И мы не начинаем книгу словами «Его гордый член лихо пробежал по груди и финишировал в районе пупка».

– И далее идёт список бранных слов, которые мы не используем в нашей книге.

– Разумеется! Во мне полно грязи, но я работаю с ней. Я могу указать на то, что в людях есть грязь, не тыкая каждого встречного лицом в помойное ведро.

– Но ты не знаешь, откуда она берётся.

– Я предполагаю, что из книг, из газет, из морально разложившегося телевизора.

– Однако где-то есть изначальный источник этой совсем не целебной грязи, с которого всё и началось. Неужели, Егор, ты будешь обвинять телевизор в распространении шлаков, когда их источник – в людях, делающих телепрограммы? Они что, нахватались у своих же программ? Вляпались в собственные экраны, ну-ну.

– Дашенька! – Егор всплеснул руками, да так, что на Пруду закачалась гондола дяди Эдика.

– Ладно, – Даша сверкнула очами, да так, что у шедшего мимо банкира сел мобильный телефон. – Подумай, почему люди грустят.

– Наверно, потому, что в мире происходит всё не так, как они хотят. Вот, например, я не хочу, чтобы воздух моего города отравляли все эти машины! Я не хочу, чтобы родители учили меня жить! Я не хочу, чтобы алкоголики, тунеядцы и хамы ходили по улицам и обижали женщин и детей! Я не хочу, чтобы мой будущий сын стал бандитом! Я не хочу кушать котлеты из крыс! Я не хочу умываться хлоркой! Я не хочу спать под грохот канонады! Я не хочу, чтобы нашей планете пришёл Юнг с Фрейдом в одном, но очень полном Бертране Расселе!

Егор порвал бы на себе грелку, если бы служил Тузиком на корабле. Когда он входил в раж, всё окружающее пространство причудливо сотрясалось от бесконечной пустоты его претензий к миру. Вот только Даше не было дела до Егоровых матросских шалостей, и она полила:

– Получается, что неприятие и есть причина анальной фиксации у писателей, а также матерных частушек и повального пьянства на Руси, почему-то считающегося великой традицией.

– Тогда кто же первый не принял? Источник-то где?

– Некто, возомнивший себя отдельным от всех остальных. Впрочем, по последним божественным данным, чувство отдельности также дано нам свыше – ради того, чтобы понять и пережить чувство единства.

– Вон оно как хитро, – Егор почесал пареную репу.

– Однако литература отчаянно спекулирует бессмысленностью человеческого бытия и воспевает лузерство с давних времён, патетично обзывая это «трагедией маленького человека». И это вместо того, чтобы попытаться объяснить читателю, как просто быть с этим миром и как сложно быть не с ним. И, конечно, пропахшие сплином трагедии пользуются бешеной популярностью, ведь они задевают чувство отдельности каждого из нас, и они же возводят многослойные стены между людьми, чтобы каждый смог насладиться своим страданием от того, что его, такого крошечного и несчастного, не понимает этот проклятый мир.

Даша не порвала на себе ничего, хотя Егор этого очень желал. Щеглиный щебет, похожий на журчание морской флейты, никак не вязался с теми словами, что произносились с помощью её речевого аппарата.

– Ошибочка вышла-с! – Егор надел пенсне. – Забыла про инстинкт самосохранения, дорогая-с! Для того-то и нужны стены, крыша и баллистические ракеты-с!

– Не до такой же степени, милый. Как мы выяснили, бояться на самом деле нечего.

– Так-то оно так, но, выражаясь твоими словами, стремление выживать дано нам свыше. А значит, и страх козлёнка перед тигром, помогающий рогатому зарыться в песок, служит на благо природе. А значит, три поросёнка – не последние лузеры во Вселенной!

– Не до такой же степени, милый. Стена – символ страха, отсутствие стены – символ бесстрашия. Поросёнок, не боящийся волка, волку не интересен.

– И что же, по-твоему, наш трусливый Хрюф-Хрюф должен смириться со своей участью и принять: а) собственную бездарность как строителя и б) страх перед волком, и как следствие – безвременную кончину в его пасти?

– Возможно, это поможет ему выйти в чисто поле и сказать ненасытному извергу: кушай меня, я тебя не боюсь. Посмотри на моих братьев – они попрятались в дома, чтобы ты их не съел. А я не прячусь, ведь я знаю, что мы с тобой – одно целое. Съев меня, ты съешь себя, а, будучи съеденным, я познаю ещё одну свою сторону.

– Бе-бе-бе! – перепрошил Егор. – После чего наша священная свинья раскланивается и шепчет молитву на древнетибетском. Опять ты за свою брахмапутру? – Егор нахмурился и прихорошился. – Ещё одна восточная загогулина – и, клянусь, я вспомню Хайдеггера.

Даша сконфуженно сморщилась.

– Чего это ты ругаешься?

– А ты чего ругаешься? По сравнению с моим Хайдеггером, вся твоя классическая литература – верх примитивизма. Вот, смотри: «Сущее внутри мира – это вещи, природные вещи и ценностно нагруженные вещи. Их вещность становится проблемой; и поскольку такая вещность надстраивается над природной вещностью, бытие природных вещей, природа как таковая оказывается первичной темой. Фундирующий всё характер природных вещей, субстанций есть субстанциальность. Что составляет её онтологический смысл…»^[8]

– Хватит! – не выдержала Даша, стирая горячие слёзы с раскрасневшихся щёк. – Ты что, эту чушь наизусть выучил? Зачем?

– Чтобы доказывать таким, как ты, бессмысленность познания мира методом рассуждений об этом познании. Веками люди расшибали себе лбы о краеугольный камень философии и научились настолько забывать о том, что говорят в том, что говорят – что теперь всё, что люди говорят, есть не что иное, как то, что они не говорят!

– А вот мне до сих пор жалко тех, кто вынужден всё это слушать и читать. По-моему, студенческие лекции по философии – Эверест вселенского садизма.

– Жалко? – Егор скривил губы и стал похож на чучело Сильвестра Сталлоне. – Значит, ты и бомжам на улице подаёшь, и бездомных собачек подкармливаешь? И всё это под соусом полного равнодушия, оправданного выдернутыми из контекста словами «всё преходяще, особенно то, что кажется постоянным».

– Нет, я не совсем верно выразилась, – Даша надула щёки, видя, что поезд Егора опять несёт под откос. – Я сопереживаю студентам гуманитарных вузов. И когда я слышу подобный бред из твоих технологических уст, мне становится так же больно, как будто я сижу на лекции по философии в аудитории. Больше всего в нашей системе обучения поражает даже не то, что на экзамене один человек рассказывает другому то, что тот прекрасно знает. Меня удивляет, что всё обучение сводится к запихиванию в мозги уже известной информации. Исследованию неизвестного уделяется такой минимум времени, который даже кот не наплакал, увидев повесившуюся в своём холодильнике мышь.

– А сама, небось, физик до мозга костей, хотя это мало чего меняет, – Егор поворошил в памяти цитаты, дабы найти нужную. – Сейчас я тебе Фрейда процитирую.

– Цитируй, но мне будет очень больно, поверь.

Глядя на свою женскую собеседницу, Егор всерьез не думал, что Даша плачет. Мало ли – дождь… или там велосипедист обрызгал… или пробегающий мимо малыш облил из водяного пистолета. А может быть, роса с ив накапала на лицо? Неужели Даша умеет плакать?

– Пока мы тут разговариваем, один человек погиб, – Даша кивнула в сторону застывшего на рельсах трамвая. – Поэтому я переживаю. Посмотри на мои руки.

Егор не смог удержаться, но и не смог удержать внимание на ладонях Даши дольше секунды. Там проступала кровь… обычная красная кровь, так похожая на краску или вино и всегда принимаемая за них.

Егор отвернулся и почувствовал странный ажиотаж за спиной. Он снова обратил взгляд на место недавнего происшествия, затем встал и сделал несколько шагов… он сделал их, как лунатик проходит по карнизу шестнадцатого этажа с закрытыми глазами. Он уже знал, что всю оставшуюся эту жизнь будет жалеть о том, что поддался и зашагал, зато в следующей жизни он не допустит такой ошибки.

Вместо усатого гражданина в шляпе и с тросточкой недалеко от трамвая лежала Даша.

Егор схватил близлежащий воздух и поставил его между собой и картиной мира. Даша никуда не исчезла, но стало заметно легче. Как же такое могло случиться?

То ли вагоновожатая, то ли шляпка-божий-одуванчик коснулась руки Егора и прошептала одними губами:

– Фе-фе-фе… Фе-фе-фе-фе-фе.

– Нет, я её не знаю, – ответил Егор и возвёл вторую невидимую стенку между собой и собеседником. Тот никуда не исчез, но стало заметно легче. И стали появляться первые разумные мысли:

«Ну ладно! Сама виновата, нечего было нюни распускать и попадать под влияние собственных персонажей! Горе тому автору, который теряет контроль над собой в подобной ситуации! В конце концов, я за неё не отвечал! И не фиг было флакон с маслом на шее носить! Тоже мне Аннушка нашлась!..»

Ещё пара стенок – и чувства устаканились, эмоции поутихли, а мысли улеглись спать. Можно было возвращаться на лавочку.

Даша ждала его и старалась улыбаться, хотя только слепой заметил бы, что она плакала.

– Как ты думаешь… – поприветствовала она садящегося со вздохом облегчения Егора. – Слепые плачут?

– Знаешь, мне нет до них никакого дела. Вообще, я немного устал от твоей болтовни. Извини.

Егор закрылся на щеколду, и, подсунув под голову шейную подушку, ушёл в спасительный мир несбыточных сновидений. И даже резкий, похожий на визг свиньи звук циркулярной пилы не разбудил его. А Даша с неподдельным ужасом заметила, как неподалёку от них двое мужчин в оранжевых рубахах с надписями «Гринпис» оттачивают инструмент и алчно косятся на растущую около Пруда липу.

– Егор! Егор, просыпайся! Егор, пожалуйста, очнись!

Но тот не подавал признаков яви. Что бы ни предприняла сейчас Даша – искусственное дыхание, прямой массаж сердца, чтение Библии на иврите, экстренный вариант обряда энвольтования – всё было бы бесполезно, так как Егор защищался самым известным из всех продуктивных методов – равнодушием. Поэтому Даша плюнула и тоже решила вздремнуть. Тут-то Егор и вскочил, как осаленный:

– Мой ход? Уже? Какой счёт?!

– Посмотри, что собираются делать эти садисты, – Даша нехотя махнула рукой в сторону лесорубов.

Те уже приставили к липе стремянку, и один, с сигаретой в зубах, забрался наверх. Егор почувствовал, как волосы зашевелились на его голове. Даша тоже зашевелилась и вскользь заметила:

– Они собираются спилить дереву ветки. А теперь представь, что у тебя отпиливают пальцы на правой руке. Ну, если тебе себя не жалко, представь, что это проделывают с твоей любимой девушкой. Ну, а если тебе девушку не жалко, представь, что это – беззащитное дерево, которому нечего противопоставить садизму людей.

– Врёшь! – вскипятился Егор. – Давишь на жалость! Ещё собачку перепаши трактором у меня на глазах!!!

– Давить не на что, – улыбнулась Даша.

– Всё равно врёшь! Потому что дерево вовсе не беззащитное. Лет через пять во время урагана большой тополь расплющит машину этого пилителя. В ней будет находиться его младшая дочка. И тут и прозвучат фанфары: твой выход, Дашулечка! Давай, вперёд, со своей недоеденной кармой!

– Ну… – протянула Даша, делая вид, что раскуривает невидимую трубку.

– Что «ну»?! Девочку спасать надо, а мы тут торчим, как три тополя на Плющихе!

– Ну спасай, а я пока подремлю. Что-то устала… – Даша стянула у Егора шейную подушку и смачно зевнула.

– Сволочь ты бессердечная!

Егор встал с лавочки, принял боевую стойку под названием «мышь, раздирающая слона» и крикнул:

– Эй вы, придурки в оранжевых майках! А ну брысь по домам! Ишь, развели тут… лесоповал!

Тем не менее, пилитель уже успел полоснуть своей пилой по нескольким веткам. Даша ещё раз зевнула, а Егор вскрикнул от резкой боли. В глазах помутилось, будто бы на него свалился туманный Альбион. Егор стал заваливаться на землю, и Даше снова пришлось его ловить и удерживать от потери сознания.

Но мужчина справился. На долю секунды он замер в состоянии неописуемого наслаждения. Грубые вандалы и ласковые деревья, общипанные лебеди и матримониальные пары, любопытные воробьи на ветках и невесть откуда взявшаяся бабуся, раздающая прохожим бесплатные билеты на тот свет – всё это стало настолько простым и понятным, что перестало нуждаться в названиях. Более того, упрямая Даша, изобилующий бредом спор, сам Егор (каким он помнил себя минуту назад) и его непременный кейс также превратились в незамысловатые штрихи на всецело гармоничной картине мира… которая уже не проецировалась посредством Егорова ума вовне, а, скорее, наоборот – он сам отражался в этой картине и таким образом мог идентифицировать себя как наблюдателя.

Всё было настолько тихо, нежно, светло и спокойно, что Егор проснулся и улыбнулся Даше, как самому родному человеку на свете.

Даша моментально отплатила ему той же монетой.

Пёс появился совершенно неожиданно. Конечно, в окрестностях эпицентра сегодняшних событий проживало достаточное количество собаковидных енотов, но все они, опасливо поглядывая в сторону неадекватной лавочки, предпочитали идти своей дорогой. И вот возникло исключение из соблюдаемой уже некоторое время доброй традиции.

Возможно, пёс был остатком той главы, где говорилось о зыбкости внешнего мира. Возможно, у Егора проскользнула мысль о том, что все животные счастливы изначально, а бездомными их делают люди, сперва запирая в собственных квартирах, а затем выгоняя на улицу. Возможно, в конопляной сумочке Даши завалялась пара обрезков «Краковской». Короче говоря, науке неизвестно. Пока Егор и Даша страстно улыбались друг другу, будто бы упражняясь в лицевой гимнастике, пёс подошёл к лавочке, сел напротив неё и произнёс:

– Добрый день!

Егор быстро переключился на него и удивился:

– Ну и ро-о-о-жа! Где такие грибы растут?!

Даша захлопала глазами подобно чайке, впервые увидавшей Ричарда Баха, и прокомментировала:

– Фантасмагория!

– А что, хороший жанр! – кивнул Егор. – Говорят, монстров прописывать легче, потому что не нужно знать психологию людей. Будто бы люди, которые это говорят, знают психологию монстров!

Даша скорчила правдивую физиономию:

– И где же та грань, что отделяет бред безумца от гениального искусства?

– Да вот она, напротив нас сидит и выпрашивает косточку.

Егор порылся в карманах, извлёк объедки, оставшиеся после биг-мака, и швырнул их собаке.

– Спасибо! – поблагодарил пёс и с улыбкой принялся обедать.

– Как тебя зовут? – спросила Даша.

– Оккам, – прошамкал пёс.

Люди опасливо переглянулись.

– И какова же та крайняя необходимость, которая заставила одного из нас породить столь божественное создание? – спросил один из них.

– Мой ответ покажется тебе странным, но я не удивлюсь, если узнаю, что это пёс породил нас в силу своей, исконно собачьей и чрезвычайно крайней необходимости, – ответил второй.

– Давай это выясним.

– Давай.

– С кого начнём?

– С тебя.

– Нет, с меня.

– Нас уже путают.

– Вот и прекрасно.

– Так кто ты?

– А кто ты?

Люди снова переглянулись. Пёс больше не обращал на них внимания.

– Ладно, я начну, уступая женщине право второго хода, – Егор потёр руки, предвкушая. – Имя мне Егор, отчество – Абрамович, фамилия – Годидзе. Родился я в Буэнос-Айресе двадцать с лишним лет назад. Мой отец, Абрам Михайлович Ломоносов, работал послом Татарстана в Аргентине и однажды во время купания в заливе Пресвятой Троицы познакомился с моей будущей матерью – Прасковьей Андреевной Утрамбуй. В то время она гостила у своего любовника – горячего аргентинского мачо Тикко Курилайнена, и мой будущий отец отбил у него мою прошлую мать. С тех пор они поженились, зачав меня на розовом покрывале в трущобах Рио, куда сбежали вместе с килограммом контрабандных очков для сна от преследующей их полиции. Родился я на том же покрывале спустя девять месяцев в столичном роддоме, откуда меня выкрал родной дядя и под видом тюка с молотой тыквой доставил отцу и матери, которые в это время скрывались в Уругвае. Дядю звали Педро Мендоса, и он оказался названным братом моей бабушки Присциллы; в ту пору она занимала одну из руководящих должностей в суринамской демократической партии раздора.

Егор потёр руки ещё раз, отхлебнул из бокала и продолжил:

– Рос я не по дням, а по часам, потому как родители мои были чрезвычайно пунктуальными и отмечали каждый прожитый час моей жизни. Из-за этого я до сих пор не отмечаю дни рождения, зато отмечаю его часы. Вообще, меня воспитывали по-идиотски, что не удивительно. В три года меня наградили сестрой Лёлькой, а в пять – братиком Толькой. Иногда я просил свою мать запихнуть меня обратно в животик, потому как жили мы впроголодь и питались три-четыре раза в неделю баландой из требухи. В пять лет я пошёл зарабатывать деньги, пользуясь старым дедовским методом – пачкал одежду богатых сеньоров, а затем предлагал им услуги химчистки.

При этих словах Егор демонстративно стряхнул сигаретный пепел со своего пиджака.

– Затем я повзрослел, поумнел, и вскоре мне надоело чистить одежду. Тогда я придумал брать деньги за то, чтобы её не пачкать. Толстосумы и набобы охотно расставались со своими кошельками, боясь быть измазанными гуталином накануне важной деловой встречи. В одиннадцать лет я остался один, потому что всех моих родственников поймали на мексиканской границе, когда они переплывали Ганг на краденой лодке, загруженной эклерами с маком. Я эмигрировал в Россию и долго жил в Ожерелье у прабабки своего школьного приятеля Альфредо Гарсии. Альфредо был головастым и в седьмом классе купил турфирму, отправляющую детей-вундеркиндов на учёбу за границу по бартеру. Затем прабабка умерла от передозировки стероидов и по рассеянности оставила мне в наследство свою трёхкомнатную квартиру. Денег от её продажи хватило на однушку в Москве, новый компьютер и тунеядство в течение года, после чего я устроился работать сторожем в контору к Альфредо. В школу мы, разумеется, не ходили и портвейн по подворотням после уроков не пили.

Егор развалился на лавочке, словно голый король, и ехидно подмигнул внимательно слушающей Даше.

– Русским роком я никогда не увлекался, и политика меня тоже не интересовала. Мне всегда казалось, что политики платят рок-музыкантам за то, чтобы они сочиняли про них свои песенки. Пару раз я попробовал наркотики на спор, несколько раз едва не загремел в тюрьму, потому что мне нравилось воровать у тех, кто воровал у тех, у кого воровать нечего. Я понял, что закон, по которому меня обвиняют, придуман самими ворами, чтобы защищать их от таких, как я. Годам к 18 я, наконец, образумился и занялся собственным бизнесом, который был не настолько маленьким, чтобы потеряться среди акул, и не настолько большим, чтобы выделяться среди пескарей. Однажды ко мне пришла мафия, и я рассказал, что имею милицейскую крышу. Когда на следующий день пришли милиционеры, то им я рассказал, что мою шкуру вычёсывает мафия. Таким образом, от меня отстали все, кроме Альфредо Гарсии, который потребовал бабки за проданную квартиру своей прабабки. Я попросил знакомого таксидермиста соорудить муляж головы Гарсии и прислать его моему вымогателю по почте ценной бандеролью. Таким образом, жизнь научила меня решать насущные проблемы самыми невероятными способами. Однажды мою вторую дочь – а я любил делать дочерей своим любовницам, чтобы они на мне не женились – поколотили в детском саду пластмассовыми лопатками, а один музыкальный мальчик врезал ей игрушечными гуслями промеж глаз. Я пришёл в детский сад и на глазах у всех накормил привязанную к кровати воспитательницу тремя лишними порциями пшённой каши. После чего я сказал детям, что если они ещё раз тронут девочку, то будут кушать холодную противную кашу до конца своих крысиных дней, не вылезая из-за стола.

Егор облизнулся, шмыгнул носом, икнул и продолжил.

– Что касается скромного бизнеса, то я торговал всякой непопулярной, но очень нужной всячиной. В прайс-листе нашей фирмы соседствовали игральные кости и метрономы, хвостовики для палаток и портянки, маски и орехоколы, штепсели и портрояли. Под шумок иногда удавалось сбагрить налево партию аргентинских иномарок, и тогда сотрудники моей фирмы получали зарплату. Однажды один коллекционер пончиков предложил мне продавать деньги. Я начал с червонцев – помещал десятирублёвые купюры в маленькие красивые бутылочки и продавал их по полтиннику. На червонцах я сделал свой первый миллион и плавно перешёл к сторублёвкам. Я набивал их дешёвым табаком, клал по десять в пачку и продавал по две тысячи рублей в бутиках «Дорогие безделушки для деловых людей». Некоторым денежным мешкам настолько понравилась эта идея, что они стали заказывать у меня сигареты из долларов, евро и экзотических валют вроде динарской драхмы. Креативщик нашей конторы нарисовал около сорока видов несуществующих валют, и на сигаретах из них я сделал свой первый миллиард.

Вспомнив, что он бизнесмен, Егор вытащил мобильный телефон и включил автодозвон, который звонил за хозяина куда следует по десять раз на дню.

– Теперь я очень богат и на следующей неделе лечу в космос, – подытожил рассказчик. – Сейчас договариваюсь о транспортировке на арендованную ракету всех известных животных и растений в количестве обоих полов. Возникли проблемы с аксолотлями, а также с растением Lophophora williamsi^[9], – Егор внимательно посмотрел на конспектирующую собаку. – Дашулечка, тебе не кажется, что кто-то из нас двоих слишком много записывает?

Даша несколько раз провела ладошкой около своего лица. Затем повторила этот жест, воспользовавшись лицом Егора. И тихонько ответила:

– Милую историю ты рассказал. Моя будет короче.

Смахнув неуправляемую прядь волос, она повела свой рассказ в скрипичном ключе.

– Родилась я несколько тысяч лет назад в пространстве, которое вы называете духовным планом, а мы – ничего не выражающим словом «Оос». Поясню: в нашем мире слова служат только для обозначения понятий, но никак не для указания на их смысл. Родилась я, как и многие ровесницы, по причине возникновения ряда новых физических оболочек, которые необходимо оживлять с целью продолжения жизни на Земле…

При этих словах Егор сделал вид, что не верит, и оставшуюся часть рассказа слушал так, будто бы ему скучно.

– С тех пор я побывала в двадцати семи телах, и нынешнее – двадцать восьмое по счёту. Среди этих тел были мужчины и женщины, короли и сантехники, казнокрады и супермены, бездельники и балерины. Не было только животных и растений – ими занимается особый подотдел Ооса, называемый Фиол. Согласно седьмой поправке к основному закону мироздания, принятой в начале колонизации Земли – примерно полтора миллиарда лет назад – воплощение происходит ради сбора определённого вида сведений, которые недоступны духу в его привычном состоянии. Споры о том, зачем нам нужны те или иные телесные опыты, никогда не прекратятся. Но вернёмся ко мне, потому что меня угораздило попасть в тело Дарьи Гуйдюмовны Халимбрякиной, что произвелось посредством слияния двух дифференцированных гамет двух ранее одухотворённых оболочек. Честно говоря, указанное тело было совсем непригодным для житья, но я его выходила, вычистила и приукрасила, да так, что его производители быстро сошли с ума.

Егор жестом прервал рассказ Даши. У него созрел серьёзный плод вопроса.

– Ну-ка, ну-ка, а можно поподробнее о моменте слияния духа и тела? Человечество веками бьётся над этой загадкой.

– Всё просто – я выбираю то тело, которое прописано в моём бессрочном контракте с отделом воплощения. Контракт можно разорвать только с их стороны; они просчитывают место, причину и дату воплощения, а также подбирают момент слияния обладающих специфическими свойствами гамет. Как только оболочке исполняется три месяца, наступает важный момент – несколько дней для одухотворения, называемых у нас прощальными днями. Честно говоря, это причиняет мне серьёзный дискомфорт, но, поверь, через десять-пятнадцать воплощений привыкаешь.

– Погоди-ка, – возмущённо перебил скучающий слушатель. – Значит, аборт – никакое не убийство!

– Я не знаю, о чём ты, но идущие на утилизацию оболочки ещё никто и никогда не предлагал мне для воплощения. По-моему, у них в отделе это называется амортизацией тел, – Даша заёрзала на легковесном облаке. – Позволь продолжить рассказывать о себе?

Егор кивнул, делая вид, что слушает в три уха.

– Нынешнее моё тело появилось здесь примерно столько же лет назад, сколько и твоё, в местечке под названием Хучкирдык, что в ста пятидесяти километрах южнее Чимкента. Как ты уже догадался, моих земных родителей упекли в психбольницу, когда мне исполнилось четыре с половиной года. Формальной причиной послужило выращивание патиссонов, которые местная религия считала нечистыми и приравнивала к падали. Меня воспитывали двое: старший брат Ходжа и дядя Коля, сбежавший к нам из Иркутска от добрых людей. Около семи лет я прилежно ходила в аульскую школу, где училось четыре человека, в том числе единственный учитель, бывший по совместительству шаманом, аксакалом и комсоргом. Во время учёбы я подрабатывала пастушкой, дояркой, акушеркой и агитпропом. Окончив заведение с шерстяной медалью, я уехала учиться в Чимкент, где легко поступила в ЧИПСУ – Чимкентский Психологический Университет. Окончив его с бурым дипломом, я два года практиковала в лесотундре, где смогла реализовать свой проект – возведение жилого комплекса для индонезийских археологов посреди вытоптанного замёрзшими бронтозаврами сибирского простора. Там я впервые познакомилась с восточными учениями – буддизмом, ламаизмом, синтоизмом, джайнизмом, а также индонезизмом. Мусульманство запрещало геологам исследовать землю на предмет бивней священных животных, поэтому они придумали свою религию и поклонялись божеству Шмякти, являясь при этом лозопоклонниками и огнеходцами. Реализация проекта позволила мне защитить от добрых людей из Иркутска докторскую диссертацию, что принесло дешёвую популярность в родном ауле и соросовский грант на дальнейшие исследования в русле реки Святого Лаврентия. Но я не поехала в Канаду, а купила на подаренные деньги квартиру в Москве, куда и перебралась три года назад. Здесь я веду отшельнический образ жизни и редко выбираюсь на культурные тусовки, зато к сегодняшнему дню научилась почти всему: плести расточки, лепить из глины, вышивать из бисера, рисовать пастелью и витражными красками, петь эгладорские песни, танцевать джигу на выживание и рил на троих, играть на гавайском укулеле, ходить по углям и, конечно, писать книги.

Даша вытерла несколько капель пота с косого лба и добавила:

– Никогда ещё не говорила о себе столько правды.

Егор расправил воображаемые очки, а Даша нацепила настоящие. Пёс не нацепил ничего, поскольку давно исчез, и ни один синоптик не нашёл бы его в радиусе сотни метров от места проведения болтовни.

Зато на говорящих людей стали оглядываться прохожие. Это было более чем неожиданно, потому что до сих пор подавляющее большинство граждан мегаполиса топали мимо по своим телам, даже не подозревая о существовании Лавочки.

Мужчины, разумеется, заглядывались на Дашу, ведь красоты она была неописуемой: добрые-добрые раскосые глаза, осиновая фигура, черносливные волосы, гвоздичные губы – всё это вызывало в половозрелых человеческих особях приступы остронаправленного возбуждения. Мужчины щёлкали клювом, стреляли глазами, смачно причмокивали и хватались за кошелёк. И топали дальше, мечтая и гудя.

А женщины… Женщины, разумеется, беспокоили пристальным вниманием Егора. Смотрите сами: не богатырь, но красавец, не Пушкин, но талантливый, не аргентинский мачо, но с отпечатком интеллекта на правой щеке; в обязательном наличии – офисная осанка, гуттаперчевый взгляд, соловьиный нос, соколиный профиль. Женщин всегда притягивают необъяснимые сочетания нежности и злодейства, коими преисполнены такие знаменитые молотильщики сердец, как коварный Казанова, лилейный Ловелас, достопочтенный Дон Жуан, артистичный Альфонс, жаркий Жигало, фиктивный Франкенштейн, рукастый Фредди Крюгер.

– Зря ты на себя наговариваешь! – Егор вспомнил о том, что наступила его очередь произносить фразу. – Твоя автобиография ничуть не менее любопытна, чем моя. А ну выдерни из толпы того, кто бы смог похвастаться таким же оригинальным жизненным сюжетом, как у тебя. Зря ты принижаешь значимость социально-культурного опыта! Можешь и дальше витать в своих фиалах, но факт остаётся фактом и фактом погоняет!

– Да, Егорушка, вот тебе ещё один факт – рано или поздно все оболочки вернутся к плоти, их породившей. И что, по-твоему, останется?

– Ну, теперь ты меня уже не проведёшь своими провокациями! – Егор создал видимость того, что он диод. – Останется память об их существовании, а также вклад в искусство, культуру и деторождение.

– А что останется от них самих?

Егор открыл соответствующую закладку и чувственно продекламировал:

– «В тихом сердце – едкий пепел, в тёмной чаше – тихий сон. Кто из тёмной чаши не пил, если в сердце – едкий пепел, если в чаше – тихий сон»^[10].

Даша мысленно зааплодировала и вслух поддержала:

– Наши души – не обузы, наши души – спящий бог. Все тела – немые грузы, тихо спящие обузы, жизнь которых – только вздох.

Егор не растерялся:

– «Ты – женщина, и этим ты права. От века убрана короной звёздной, ты – в наших безднах образ божества…»^[11]

– Мужчина ты, шутник и плут известный, по расписанию своих подруг любя, служить готовый только для себя! – закончила Даша и торжественно откланялась.

– Ну вот ты и раскололась! – победно зааплодировал Егор.

– Я лишь честно завершила мысль подхалима, – фыркнула Даша и надула щёчки.

– Ну, теперь-то уж точно не отвертишься, женская телесная оболочка! Можешь свой пол на голове обтесать – не переубедишь! Как только мы рождаемся – всё, процесс формирования личности начат, и его невозможно остановить. И если мы вернёмся к обсуждению первичных половых признаков, то я сейчас немедленно займусь чёрте чем с такой-то матерью, а затем с её бабушкой! И пусть Эдип обвинит моё тело в своём комплексе – зато ты не сможешь лишить меня того, чем я являюсь – как минимум, этим телом, и как максимум – памятью о нём.

Егор немедленно влез на белого верблюда и въехал в Иерусалим. Даша попросила у проходящего мимо продавца коктейлей соломинку, протянула её Егору и переспросила:

– Так со смертью-то у тебя как?

– А так! После неё остаются наши вещи, дела и поступки, сделанные при жизни. Остаются наши дети – плоть от плоти родителей. Во всём этом – часть нас, и чем большего мы достигнем здесь и сейчас – тем легче нам будет уходить.

– Но вещи – это не мы. Сравни Билла Гейтса с Макинтошем и попробуй сказать, что они – единой матери дети. Дела и поступки – это тоже не мы: сравни Гагарина со стартом космической ракеты и попробуй сказать, что они похожи, как две капли воды. Сравни Павлика Морозова со своим отцом и попробуй сказать, что они из единого чрева.

– Они часть нас!!! – перебил Егор, закипая.

– Какая именно часть нас? Рука, нога, голова? Может быть, мысли? Будто бы это ты придумал, что ты и есть Егор двадцати восьми лет от роду!

– Энергия и гены! – Егор ламинарно забулькал.

– Уже теплее. Допустим, деньги не перерождаются, славу закопали вместе с богатырём, детей обозвали буратинками, которые тоже энергия. Может, есть смысл поискать в этой жизни что-нибудь бессмертное, чтобы в случае чего следующая жизнь показалась сущим мёдом? Как ты думаешь, мой названный брат?

– Ты меня задолбала своей философией! Отстань!

Егор закрылся на две щеколды, спрятал лицо в голове, но остался легкодоступен. Даша присовокупилась к пудренице, открыла её и в который раз окунула себя в зеркало.

– Всё, что ты хочешь мне сказать, милый… Всё это создано для удобства существования на физическом плане. Тебя называют «Вася» – и ты откликаешься. Тебе говорят «Вася хороший», гладят по головке – и ты радуешься. Тебя ругают «Вася дурак» – и ты огорчаешься. Вот такая вот твоя слепота.

– Я Егор, а не Вася, – буркнул филин.

– Егор дурак, – повторил попугай.

– Хватит издеваться, Даш!

– Терпение, мой друг. Как только Егор поймёт, что ничего из вышеперечисленного не имеет к нему никакого отношения, в том числе и само слово «Егор», он впервые задумается над тем, кто же достигает такого понимания. А метод весьма прост. Любой родитель сможет его применить, подведя маленького ребёнка к зеркалу. Только обычно родители тычут своих детей в отражение и говорят: «Это ты». А вот я, когда какая-нибудь из моих подруг из Ооса одухотворит растущее во мне новое тело, подведу ребёнка к зеркалу и скажу: «Это не ты, а отражение твоего тела. Всё, что ты можешь наблюдать – не ты».

Даша подала Егору пудреницу, которая моментально разрослась до размеров стены из амальгамы, и предложила:

– Попробуй, нет ничего проще.

Старики, инвалиды, женщины и дети столпились вокруг, молчаливо наблюдая за происходящим. Егор медленно встал, закрыл глаза и прошёл сквозь блестящую стену, которая колыхнулась, подобно ртутной занавеске, и исчезла. А Егор – нет, не исчез, но перестал быть видимым. Он стал отражать в себе окружающий мир – как любое зеркало, которого на самом деле не существует, потому что, глядя в него, мы никогда не видим самого зеркала.

Собравшиеся зрители были крайне недовольны и порядком возмущены. Безобразие! Человек просто встал, покочевряжился и сел – никакого тебе цирка, никакого шоу! В шляпу, стоящую у ног Даши, со звоном опустилось несколько ржавых монеток. Не успев разойтись от эмоционального перевозбуждения, народ быстро разошёлся по мещанским делам.

Будет нелишним напомнить, что Юрик, чья жизнь окончательно и бесповоротно заброшена в несуществующую даль этого произведения, всё ещё присутствует на задворках вашего сознания. Именно сейчас он подвергается активному нападению со стороны родителей, беременной Киры и её духовного наставника, которым оказывается тёзка погибшей жены шефа Юрика. Все они обвиняют юношу в тридцати трёх смертных грехах, желая наставить на праведный путь мужа жены, отца будущего ребёнка и примерного христианина. Только Юрик в словах «ты нужен Кире» слышит «к Ире» и отправляется в путешествие к Ире в Нижний Новгород, с которой недавно познакомился по Интернету.

Будет также совершенно лишним напоминать, что вышеупомянутая лютая история не имеет никакого отношения к двум беснующимся на лавочке субъектам. И чтобы не путаться, поскорее забудем о ней и на счёт «три» перестанем думать о розовой пантере.

– Какого ребёнка?! – спохватился Егор, скорчив вслед неудовлетворённой публике козлиную мину. – Даша, ты что, беременна?!

– Не по Сеньке шапка, – ответила Даша, примеривая забытую на дороге узкую чёрную шляпу с загнутыми внутрь полями.

– Спасибо, успокоила! Мы использовали вагинальные свечи.

– И кто же их держал?

– Видимо, тот, кто подбрасывает бутерброд, принимая важное решение.

– Взять ли мне с собой шпагу на праздничный обед?

– Типа того. Гильденстерн объяснил это так: «Каждая отдельная монета, подброшенная в отдельности, с той же вероятностью упадет как орлом, так и решкой, и поэтому нет оснований удивляться в каждую отдельную единицу времени, когда это происходит»^[12].

– Однако это не единственное возможное объяснение. Когда ты думаешь про то, что бутерброд упадёт маслом вниз, так оно и случается. И сила мысли здесь ни при чём, хотя я не отрицаю её наличие.

– Это устоявшийся стереотип, программа Вселенной, такая же, как чёрная кошка или прикуривание от свечки.

– Девяносто два орла подряд у Гильденстерна – не программа Вселенной.

– Ну хорошо. Один раз в бесконечной Вселенной всё может произойти именно так, как у него. Или как у нас. Я встретил именно тебя именно сегодня – и больше этого никогда не повторится.

– Молодец! А хочешь, ещё лучше будет?

– Как, опять?! Нет, только не это!

– У тебя все мысли об одном и том же.

– Ну да, о розовой пантере, конечно! А ты о чём подумала?

– Кстати, мы снова никому не интересны, – Даша обмахнула руками окружающий мир.

– Зато нам интересны все, – дополнил Егор. – Пусть они ходят в своих скорлупках, мы с тобой не яйца, чтобы их учить. Давай вернёмся к девяноста двум орлам Гильденстерна.

– Ну, это просто суждение. За ним ничего нет, как и за суждением о том, что за суждением ничего нет.

– Круговерть получается. Философский хула-хуп.

– Верно. А в чём смысл такой круговерти? Думал об этом?

– Ну, если серьёзно подумать… – Егор потёр тыковку и резко сменил тему. – Кстати, как ты к Самайну относишься? В этот праздник принято избавляться от всякого старого хлама и поминать усопших. Никакого бурного веселья, никаких салютов и танцев – всё тихо, мирно, спокойно и светло.

Даша поздоровалась с упавшим на её ладонь листом, вдохнула запах прелого тлена и поёжилась – в её теле на несколько секунд возникло ощущение поздней прощальной осени.

– Хотя сегодня, говорят, мой день, – Егор зевнул и потянулся, будто бы ничего не случилось. – Я даже знаю, как его праздновать – прабабка в своё время научила.

«Сегодня шестое мая» – решила Даша.

– Мне было десять, когда мой отец пропал без вести в горах Сьерра-Невада – он увлекался альпинизмом. И его бабка сразу же пригласила меня жить в деревню – в Ростовскую область. Видимо почувствовала, что со мной не пропадёшь. Так оно и случилось – хранил я её от бед и болезней, и дожила старуха до ста пятидесяти лет с Божьей помощью. А на день святого Егория вся деревня выбирает самого красивого и белобрысого парня – и три года подряд выбирали меня! Для этого накануне праздника дед осветлял мои волосы пергидролем, а старшая сестра всю ночь выдавливала прыщи на моих щеках. Зато потом меня сажали на буланого коня, украшали цветами, овощами и серпантином, а на голову ставили поднос с огромным расстегаем. Так я и скакал, довольный и счастливый, по всей деревне, а затем процессия направлялась по округе, и в каждом встреченном на пути селе мы оставляли по куску этого самого расстегая. В мои обязанности вводилось периодически куковать, при этом все, кто шёл вокруг коня, звенели мешочками с монетками. Отсюда, кстати, и пошла примета «При первой кукушке брякни деньгами, чтобы водились». Ну, мне ещё приходилось делать вид, что мёрзну, вне зависимости от погоды – поэтому я пел что-то типа «Егор скачет под откос – раз мороз и два мороз. Кушай, кушай расстегай, с неба рухнет урожай». Или там были другие слова, не помню. Сельчане потом тыщу раз переделывали эти приметы, типа «На Егория мороз – будет просо и овёс» или «В мае снег Егор принёс – будет рыба и навоз»…

Даша чувствовала себя не в своей тарелке. А Егор, похоже, растёкся по ней вишнёвым сиропом от нахлынувших воспоминаний.

– Святой я сегодня! – он показал на себя пальцем. – Можешь поднести что-нибудь, связанное с землёй, и я благословлю тебя на дальнюю дорогу. Ничего, что ты женщина! Такие штуки на ком угодно работают, по себе знаю.

Даша наклонилась, взяла в ладони горсть земли, вдохнула её пряно-безоблачный аромат и, встав на колени, положила подношение к ногам Егора. Закрыв глаза, она снова почувствовала родное, близкое, радостное ощущение блаженства, которое мурашками прокатилось по её рукам и спине. Даша задрожала, и ей очень захотелось свободных объятий. Она не понимала, да и не стремилась понимать, откуда в её теле столько счастья.

– …но ты обязательно вернёшься! – закончил Егор речь, большую часть которой Даша, как обычно, прослушала, предаваясь чувству необъяснимого.

Она поблагодарила, встала, чмокнула Егора в щёку и сказала:

– Тебя не существует. Ты выдумка.

И Егор тут же исчез. Даша на всякий случай пощупала то место, где он находился – лавочка была ещё тёплой, а небольшое облачко пара отчаянно клубилось над ней, сообщая Даше, что пора бы поискать разумное объяснение происходящему.

Будь на её месте тургеневская барышня – поклонница дамских подвигов на любовном фронте – она бы моментально бросилась всей своей тяжеловесной грудью на амбразуру радужной фантазии, в которой сгинул очередной кумир её детской мечты: мерзавец с тошным характером и пухлыми разноцветными губами.

Будь на Дашином месте любительница богатеньких стерв, промышляющих от нехватки самоиронии частным сыском и некрофилией, то появление и исчезновение Егора объяснилось бы очень просто: нечего было размахивать пистолетом системы «зиг-зауэр» направо и налево, купаясь под табличкой «Осторожно! Лебеди щиплются!» И нельзя было забывать, что парочка залётных шутников выпустила в Чистый Пруд корзину пираний и предложила искупаться в нём своей прабабке-миллионерше.

Будь на Дашином месте практикующая осознанные сны и трансмутацию реальности молодая оккультистка, то всё бы свелось к тому, что незачем упоминать различные средства для вхождения в ИСС на протяжении целой главы. Поскольку некоторые вещества вовсе не обязательно употреблять – стоит лишь подумать о них, и лучшие галлюцинации из коллекции Дона Карлоса на всю оставшуюся жизнь обеспечены.

Будь на Дашином месте писательница-абсурдистка, не понадобилось бы ни наганов, ни пейотов, ни более радикальных способов для генерации галлюцинаций у читателя: оксюморонов через строчку, каламбуров через две, а также изысканных поэтических метафор, утяжеляющих прозаический текст настолько, что хочется немедленно застрелиться кефиром.

Но, увы. На Дашином месте сидела Даша и никто другой. Как мыслитель, она понимала, что на уровне суждений от суждений не избавишься, хотя очень хочется. Как женщина, она любила искренне и бескорыстно каждого, кто обращался к ней с вопросом. Как писательница, она была не готова к тому, чтобы просто так взять и выбросить в урну главного героя книги, ничего при этом не объясняя. «Читатель сам догадается!» – думают некоторые авторы, считая читателей умнее себя, за счёт этого становясь умнее них.

Но Даша считала на другом калькуляторе. Она знала, что читатель всегда и всё понимает правильно, как бы писатель ни упорствовал в запутывании следов. Она знала, что объяснение ни в коем случае не убивает тайну – поскольку тайна не подвластна объяснению. Она знала, как создавать такие книги, которые не пройдут мимо неё, подобно рабочему времени.

Поэтому Егор обнял Дашу и прижал к себе – на несколько лучших минут.

– Смысл круговерти… смысл круговерти… – говорил он вслух. – Смысл круговерти в том, чтобы от неё избавиться, верно? Если нам что-то даётся – это для того, чтобы познать, так? А познавая что-то, мы растворяем это в нашем сознании, и его больше не существует отдельно от нас. Вот и вся философия. Юм, Хайдеггер, Рассел и Оккам нервно раскуриваются в массажном кабинете. Ну, и дедушка Ленин с ними до кучи, хотя он и так мумия. Кстати, прикольное название для бульварного романа – «Массаж для мумии». Надо бы запатентовать…

Егор говорил, а Даша всё слушала и слушала и никак не могла отлепиться. А Чистые Пруды продолжали ласково очаровывать своей бурлящей природной активностью. Дядя Эдик катал на туркестанской гондоле очередных забавных гостей из Франкфурта-на-Одере. Когда их спрашивали, мол, зачем вы приехали в Россию, герр Шмайсер отвечал: «О, Россия, великий страна! Она победит Португалия битва за Ла-Манш!» А фрау Шмайсер добавляла: «Я приехат Россия, патаму что сдес трутно жит!»

Молочный брат правнука Толстого – Лев Лаверьянович Пармезан – толкал впереди себя лоток с чебуреками производства двоюродной тётки по маршруту трактира «Аннушка». Он заходил уже на четырнадцатый круг, рассекая львиным рыком кисловатый московский воздух: «Чаааай! Коооофе! Лаааваш! Пааахлааавааа!»

Между тем, в предельно постмодернистском «Современнике» собирался завершаться премьерный спектакль под названием «Софистика в кулуаре». Львиная доля зрителей покинула театр в антракте, а участвующие в нём актёры кляли на чём свет стоит осветителя, на чём звук звучит звукача, а также импресарио и консуматора. Билетёры отбивались от яростных атак обманутых зрителей, которым вместо драматического сыра в классической мышеловке подсунули очередное ментальное мозгодойство, обмотанное туалетной бумагой в аляповатых бигуди.

Даше было до слёз обидно расставаться с Егором, но она нежно улыбалась миру, в котором единственная возможность встречи была следствием предыдущей разлуки. Даша благодарила каждое лучистое мгновение за то, что в нём нет ни расстояний, ни ожиданий, ни лицемерия. Егор тихо таял в её ладошках – так же, как тает летний снег на крыле взлетающего самолёта. Даша могла продолжать думать о нём – и, возможно, особо живучим мыслям-веригам удалось бы сохранить того, кто уже освободился от них. Даша могла… она могла бы ещё много чего – ведь прошлое состоит из канцелярского клея, а будущее – из утренних газет.

Однако Даша не хотела.

Приятно было бы, если бы не существовало условного наклонения «если бы». Тогда бы не пришлось сейчас переживать о том, что наступает вовсе не середина повествования, а его кульминационная развязка. С другой стороны, кому-то хочется как можно скорее приступить к домашним делам: жарить индейку к Рождеству, выпекать Пасхальные куличи, поливать помидоры в теплице, встречать детей из библиотеки. С третьей стороны, кому-то абсолютно лень чинить полку в кладовке или смотреть футбол по телевизору, и он, наоборот, хочет ещё и ещё раз окунуться в чарующий процесс чтения, словно в ароматную ванну с мыльной пеной и любимой девушкой-юношей на выбор. Увы и ах – всем угодить может только мистер Год. Поэтому в жизни не существует условности «если бы»: всё просто есть, и ничего не может не быть. А если чего-то нет – смотри пункт первый.

Даша отлистала книгу назад, к первой главе, и взяла в руки карандаш. Но не успела она сделать и шага, как прозвучал вопрос – так неожиданно, что Даша перевела взгляд на его источник. И, как оказалось, не зря.

– Что читаешь?

Она хотела ответить традиционно, но загляделась. Источник улыбался краешком губ, прижимая к себе небольшой складной мольберт. Пронзительно-сияющие глаза молодого человека, не отрываясь от Земли, отвечали ей таким же безусловным любопытством. Его длинные волосы цвета переспелой рябины колыхались в такт тёплому весеннему ветру. Его тёмно-белая ковбойская рубашка никогда не заправлялась в перепачканные тропинками брюки серо-зелёного цвета. Круглое лицо выделялось на фоне вышеперечисленного опрятной румяностью, а из верхнего кармана рубашки торчал маркированный конверт авиапочты.

– Я пишу, – Даша продемонстрировала начатую рукопись в ежедневнике, обёрнутом в газетную бумагу.

– Как замечательно, а я рисую! – незнакомец покачал мольбертом. – А давай я нарисую иллюстрации к твоей будущей книге?

– А давай!

Пока художник раскладывал инструменты, Даша чувствовала, что сегодня – волшебный день. Впрочем, как и всегда, когда чувствуешь.

– Откуда ты возвращаешься? – спросила она.

– Из Нижнего Новгорода. Представляешь, впервые в жизни ходил автостопом!

Даша всеми своими глазами изъявила желание слушать, и художник моментально это понял.

– Я сбежал от родителей и от своей девушки. Без денег, документов и вещей добрался до трассы, и, отойдя километров пять от Москвы, остановился. В Нижнем меня ждала виртуальная подруга, которую я ни разу не видел. К тому же, я не знал, что делать, если никто меня не подберёт. Ближе к вечеру, когда я замёрз и отчаялся, меня взял микроавтобус, в котором ехала подвыпившая компания из пяти мужиков и трёх девиц. Всю дорогу они хохотали, как ненормальные, предлагали выпить, покурить травки, заняться оральным сексом. Затем пугали, что работают на фирму «Почётный донор», которая занимается поимкой одиноких автостопщиков и изъятием из них внутренних органов с целью помощи детям и родственникам русских политиков. В конце концов, они оказались актёрской труппой театра «Современник» и ехали на гастроли в Нижний Новгород, чтобы показать спектакль «Стационарный хомяк» в театре «Буфет». У меня отлегло от сердца, тогда они накормили меня лещами и высадили ночью посреди дороги с напутствием: «Боевое крещение состоялось!» А я действительно больше не боялся, и меня подобрала одинокая девушка по имени Алёна, которая возвращалась из Москвы во Владимир. Правда, ехали мы тоже недолго – и перед родным городом она меня высадила, посетовав, что не может приютить на ночь вследствие обилия неоплодотворённых кошек в комнате.

Художник расставил на лавочке краски, зажал в зубах кисточку, выложил палитру и проковырял дырку в тюбике с белилами.

– Лена была чудесной собеседницей, и я впервые в жизни почувствовал лёгкость и свободу настоящего путешественника. Она подарила шерстяное покрывало, и я умудрился выспаться ночью в придорожных кустах, ни капли не замёрзнув. Утром я встретил рассвет, пел, обнимал деревья и молился. А затем на мою поднятую руку остановился ещё один необычный человек – он назвался Волшебником и всё про меня знал. У него в бардачке нашлась фотография моей бывшей девушки, а на диске с музыкой стоял автограф моего друга. Я так и не смог выяснить, кем работал этот человек, зато он довёз меня до цели путешествия. Созвонившись с Ирой, мы встретились, и она сразу же познакомила меня со своей подругой по имени Лена, а сама сослалась на неотложные дела и убежала. Правда, у Лены остался только день на общение со мной – она была в городе проездом и направлялась в Казань. И мы целый день были вместе, и только с ней я понял, что такое настоящая близость.

Художник прикрепил лист бумаги и смешал на палитре три краски – красную, зелёную и белую.

– Я, пожалуй, начну рисовать и дорасскажу тебе, немного осталось.

Даша кивнула.

– Потом я около недели прожил у Иры, а затем решил вернуться в Москву – потому что не мог переложить ответственность за свою жизнь на другого человека. От Иры я принял немного денег на первое время, до новой работы и жилья. Но то, что случилось дальше, оказалось для меня невероятным шоком. По дороге в Москву на мой телефон пришла смска, в которой сообщалось, что Лена была убита.

– Этого не может быть, – перебила Даша.

– Но это так, – художник развёл руками, в одной из которых была кисточка, а в другой – тюбик. – Это была она. Второе имя Лены – Альфа. Мне написали так: «Альфу убили». И я до сих пор нахожусь в шоке, хотя прошло уже несколько дней. Просто я не могу поверить, в то, что Альфы больше нет.

Даша захватила молодого человека цепким неразлучным взглядом: когда долго смотришь друг другу в глаза, между смотрящими пропадают различия. Исчезающий художник застыл как соляной столб посреди пустыни… и в полусонном бреду увидел голос Даши:

– Меня тоже зовут Альфа.

Пару мгновений его язык разворачивался, подобно неуклюжему автобусу на узкой парижской улочке.

– А меня зовут…

«Я знаю, как тебя зовут, уважаемая сюжетная линия, вычеркнутая из этой книги» – подумала Даша и услышала:

– … Юрий.