Отец Василий проводил взглядом широкоплечую коренастую фигуру в потертой коричневой летной куртке, скрывшуюся за дверью с табличкой «Служебное помещение». Ждать, пока подготовят вертолет, придется еще не меньше часа. Священник с сомнением оглядел зал ожидания, гудящий как пчелиный улей, ряды кресел, в которых теснились в ожидании своих рейсов обложенные багажом пассажиры.

– Чаю хочется, – сказал он, повернувшись к отцу Федору. – Вы, как, не против?

– И то верно, – поддержал священника диакон из епархиального управления, присланный проводить священников в командировку. – Идите, а я с багажом вашим тут побуду.

– Ну, зачем же, – попытался возразить отец Василий. – Сдадим все в камеру хранения, а вы поезжайте.

– Мне сегодня дома спать, – резонно заметил отец диакон, – а вам больше недели в трудах предстоит. Еще натаскаетесь с чемоданами. Идите-идите, я покараулю вещи.

– Ладно, – согласился отец Федор. – Все равно время коротать как-то надо. Кажется, на втором этаже есть кафе.

– На втором у них ресторан «Лайнер», – ответил отец Василий и повлек священника за собой. – Кафе где-то на первом. Пойдемте.

– Я и забыл, что вы тут не новичок, – слегка улыбнулся отец Федор.

– А вы в первый раз летите? – поинтересовался отец Василий.

– Выпросил. Два года просил отпустить в поездку по северным районам.

С отцом Федором до этой встречи в аэропорту отец Василий знаком не был, хотя слышал о нем немало. Невысокий, но статный священник был моложе отца Василия лет на десять. Он служил в управлении по каким-то административным делам, но и в других вопросах слыл фигурой деятельной и неугомонной: статьи его печатались в прессе часто, проходили какие-то встречи с общественностью, с журналистами. Епархиальное управление, говорят, подумывало, а не перевести ли молодого священника на связи с общественностью? Но сам отец Федор почему-то на это не соглашался.

Удивительно, но отец Федор был до сих пор не женат. А ведь мужчина довольно приметный: черноволосый, с аккуратно постриженной бородкой, гордой осанкой; живые и одновременно теплые карие глаза светились умом и проницательностью. Не могли девушки не купиться на такую внешность, однако факт оставался фактом.

Была и другая слава за отцом Федором, мешавшая, видимо, его карьере: нетерпимость и нечто похожее на юношеский максимализм. Он постоянно с чем-то боролся, постоянно отстаивал свою правоту. Гибкости ему не хватало; возможно, поэтому и не удалось пока создать семью. Слишком требовательным он был к своим избранницам, вот и не получалось серьезных отношений.

Отец Василий с иронией посматривал, какими заинтересованными взглядами провожали отца Федора девушки и молодые женщины. «Э-э, милочки, – думал священник, – этот красавец не сахар. Не так он прост, как вам кажется».

– Скажите, отец Василий, – заговорил наконец отец Федор, когда священники устроились за столиком у окна. – Вы вот тоже впервые летите в миссионерскую командировку. А как там встречают священников?

– Вы сами только что заметили, что я лечу впервые, – улыбнулся отец Василий.

– Но у вас все равно опыта больше, чем у меня. Ваша работа в этих местах и есть миссионерство. Вы ведь до этого в Поволжье служили?

– Я пошутил. Конечно же, я понял, о чем вы спрашиваете.

Молодая официантка с неуверенной улыбкой поставила на стол поднос. Было видно, что девушка впервые так близко встречается со священниками и не знает, как себя с ними вести. Отца Василия это всегда удивляло. Ну почему большинство людей относятся к священникам как к инопланетянам. Человек в облачении священника вызывает странные эмоции. Может, это психологическое наследие долгих атеистических десятилетий?

Помешивая ложкой в чашечке с чаем и глядя в окно на уходящую вдаль бетонную полосу, отец Василий продолжил разговор:

– По-разному встречают. Понимаете, есть определенная разница между людьми, живущими в центре России и здесь. Но уловить ее можно, только попытавшись уловить ауру. Вот вы, к примеру, уловить сможете, если попытаетесь. Деятельность ваша, простите, публичная, вы привыкли к вниманию. А там вы почувствуете совсем другое к себе отношение. Вы не обращали внимания, что в маленьких деревнях с людьми, попавшими туда впервые, здороваются на улице как со старыми знакомыми?

– Правда? – удивился отец Федор. – Не замечал. Хотя в деревне я не бывал.

– Жаль. Но, впрочем, это неважно. В маленьких деревеньках и поселках люди живут своим мирком. Они все друг для друга свои и автоматически любого нового человека тоже воспринимают как своего. Там, куда вы приедете, и на вас будут смотреть как на своего. Вы приедете к ним из большого мира, вы причастны к событиям этого большого мира, поэтому вы для них – авторитет. Представитель всей православной церкви. В их глазах мы ответственны за все, что связано с религией, мы всеведущи, мы лицо ее и дух. Каждое слово, каждый шаг и взгляд будут оцениваться. Там люди более доверчивы, и беседовать с ними предстоит крайне рассудительно. А беседовать ведь придется.

– Да-да, – согласился отец Федор. – Вы через это уже прошли, когда несколько лет назад приняли сельский приход, в котором много десятилетий не было храма. – Его вдруг перебил звонок мобильного телефона, извинившись, он полез под рясу. – Да, Настя. Конечно, уже в Туймаада^[1]… Боюсь, что с часок еще просидим… Конечно… Мы в кафе время коротаем… Ну, хорошо. До встречи. – Отключив мобильный, он пояснил: – Это Настя Бестужева. Она тут где-то рядом проезжает и хочет увидеться по поводу передачи. Что-то у них там изменилось.

– Жаль, если отменят, – покачал головой отец Василий. – Больно уж дело нужное. От общения с людьми в прямом эфире вижу очень большую пользу для духовного просвещения.

– Нет, вряд ли отменят. Анастасия Бестужева своего не упустит. Если уж ей какая идея втемяшилась, то не свернешь.

Авторская программа Анастасии Бестужевой «Перейдем на личности» шла в прямом эфире еженедельно. Программа была острой – в ней обсуждались наболевшие проблемы общества в целом и проблемы республики и столицы. Журналистка приглашала на свое ток-шоу известных людей, специалистов из разных областей, чиновников, депутатов. Все как обычно для такого рода передач. Но у Бестужевой была своя изюминка и заключалась она в том, что конкретный собеседник – очередной участник передачи – рассказывал, что лично он сделал, каков его вклад в решение той или иной обсуждаемой проблемы. Вот тут и начиналось самое интересное – оценить свой собственный вклад, если он имелся, в решение проблемы, определить свое участие или хотя бы свое место в ней, мог, как оказалось, далеко не всякий. Надо отдать должное, что автор и ведущая Анастасия Бестужева очень умело проводила границу между «понимаю и хочу сделать» и «сделал лично». Тем не менее на передачу шли, отстаивали, спорили, доказывали.

Когда отец Василий узнал, что руководство епархии предлагает ему стать соучастником этой программы вместе с отцом Федором, он поначалу немного испугался. Но на предварительной встрече Бестужева ему объяснила, что он ей нужен как представитель глубинки, который видит проблему возрождения духовности нации несколько с иной стороны, чем столичные священники, и он согласился.

– Как семья, как матушка? – неожиданно спросил отец Федор. – Каково ей тут после волжских просторов?

– Я матушку с сыном только в этом году перевез сюда.

– Что так? Были проблемы с жильем или не хотели обременять близких, пока не откроется храм?

– И это, конечно. Но главное – она у меня болеет. Врачи после операции не рекомендовали слишком быстро переезжать. Боялись рецидива.

– Сынишке-то вашему сейчас сколько?

– Четырнадцать уже.

– О семинарии не помышляет?

– Ох, вряд ли, – вздохнул отец Василий. – Вроде бы с матушкой много в него духовного вложили, в вере и любви вырастили, а характер непоседливый. Нетерпимости много.

– Мальчишка же, – улыбнулся отец Федор. – Они все в этом возрасте такие. Пройдет со временем, когда личность сформируется.

Отец Василий задумчиво посмотрел на собеседника. Говорить или нет? Нет, не хочется лишний раз вспоминать, хотя священник и стал относиться спокойнее к своему спецназовскому прошлому. Все было: и кровь, и смерть, и ненависть, и лютая злоба, и много насилия. А потом – очень длинный путь к вере. Невыносимо длинный, хотя по времени это всего лишь годы. Нет, все-таки не стоит…

Анастасия Бестужева появилась в кафе внезапно. Вошла быстро и по-хозяйски, одетая модно и немного вызывающе. Повернулась всем корпусом в одну сторону, потом в другую, выискивая среди сидящих священников. Увидев их за столиком у окна, так же деловито и уверенно направилась к ним.

Посетители кафе провожали заинтересованными взглядами деловую тридцатилетнюю женщину, выделяющуюся своей яркостью и двигающуюся быстрым шагом между столиками. Громко цокали каблучки черных полусапожек из тисненной узором кожи, шелестели прямые, плотно облегавшие брючки, мерно покачивалась на плече черная лакированная сумка в стиль сапожек. Короткая сиреневая курточка с отороченным мехом капюшоном была расстегнута. Белая деловая блузка обтягивала упругую грудь, а в вырезе демонстративно расстегнутого на три пуговички воротника, оттеняя белизну ухоженной кожи, виднелось небольшое коричневое костяное ожерелье в национальном якутском стиле. Коротко остриженные под мальчика светло-каштановые волосы венчали поднятые темные противосолнечные очки.

К большому изумлению посетителей, женщина подошла к столику, за которым сидели два священника, и, по-хозяйски бросив сумочку на край стола, уселась на свободный стул.

– Привет, ребята! – панибратски бросила журналистка. – Можно я закурю?

Не дожидаясь ответа, она полезла в сумочку и достала пачку «Данхилла». Пока она прикуривала тонкую сигарету, деликатно пуская дым в сторону, отец Василий украдкой наблюдал и за журналисткой, и за отцом Федором. Не коробит ли того от такого обращения телеведущей или он уже привык к манерам в этом обществе? А отец Федор с добродушной иронией поглядывал на Анастасию.

Элегантно держа между двумя пальцами сигарету, журналистка достала из сумочки блокнот и авторучку. При этом бросила взгляд на отца Федора и коротко улыбнулась.

– У нас небольшая пертурбация, – заявила она. – Депутат убыл в командировку, и передача по его теме откладывается на неопределенное будущее. Комитет по образованию не готов, так что я решила сдвинуть вас.

– В каком смысле? – не понял отец Федор.

– Предлагаю передачу с вашим участием провести через неделю, – пояснила Бестужева и выразительно посмотрела на священников. – В отличие от власть предержащих и чиновников, имитирующих бурную деятельность во благо народа, вам особенно готовиться не надо. Так ведь?

– Простите, Анастасия, – решил вмешаться отец Василий. – Но подготовиться или настроиться на определенную тему все же нужно. Ведь какая-то канва у вас предусмотрена? Кроме того, мы элементарно можем не успеть вернуться в город. Заполярье, вертолеты, отсутствие связи… Рискуем.

– Отец Василий прав, – согласился отец Федор. – Как-то легко у вас все получается.

– Товарищи, дорогие, – вскинула идеально откорректированные брови журналистка. – Да вы, по-моему, побаиваетесь? Вот уж не ожидала!

– Знаете, как это называется? – рассмеялся отец Василий. – Брать «на слабо». Не пройдет.

– Ну почему же «на слабо»? – нисколько не смутилась Бестужева. – Это трезвая оценка ваших личностей, вашего образа мышления, вашего, так сказать, рода деятельности.

– А вот это уже лесть, – хмыкнул отец Федор, переглянувшись с отцом Василием. – Неприкрытая, незавуалированная лесть, два еще и в корыстных целях.

– Ну-у! – кокетливо изобразила отчаяние Бестужева, чуть надув губы. – Ну, зачем вы так? Я в самом деле верю, что то, о чем вам придется говорить, давно думано-передумано. Разве не так? Вы же проповеди читаете, прихожан воспитываете…

– Как-то вы не так выражаетесь, – покачал головой отец Василий. – Ну да не в этом дело. Понимаете, чтобы не пуститься в пространные рассуждения – а вопросы могут быть сверхсложными, – необходимо время для нужных и понятных слов. Слов простых и доходчивых, идущих от сердца, а не от ума. Отвечать-то придется коротко. Значит, слов должно быть мало, а дойти они должны наверняка.

– Тема у нас есть, мы ведь ее оговаривали в прошлый раз, – с каким-то облегчением согласилась Бестужева. – Духовное возрождение нации.

– Как-то обобщенно, – заметил отец Федор.

– Что?

– Слишком обобщенно, – повторил священник. – Тут можно разглагольствовать от революции 1917 года и до Большого адронного коллайдера. Важно понять, что вы, Настя, конкретно хотите озвучить. Вам ведь тоже не нужно, чтобы разговор стихийно ушел в сторону от темы, а держался в определенных рамках.

– Хорошо, я поняла, – согласилась Бестужева. – Тогда я сформулирую тему примерно так: «Истоки духовности». Хотя нет, тоже слишком размыто.

– Истоки бездуховности, – предложил отец Василий.

– Как-как? – с интересом посмотрела на него журналистка. – Истоки бездуховности? Любопытная формулировка. А вы, оказывается, философ, отец Василий. Интересно, но не в этот раз. Давайте остановимся на такой формулировке: «Что мешает возрождению духовности?» Или еще точнее: «Возрождение духовности. Преодолевая препятствия».

– Что в лоб, что по лбу, – хмыкнул отец Федор.

– Неважно, – отмахнулась журналистка и стала что-то быстро писать в своем блокноте. – Главное, чтобы вам было понятно и мне.

– Чтобы мы дули в одну дуду, – поддакнул отец Василий, которому становилось все веселее и веселее от разговора и от общения с журналисткой.

Человек она вроде бы не плохой, только очень уж испорчена своей профессией и излишне самоуверенна.

Наконец основной круг вопросов был оговорен, а вопросы зрителей в студии Бестужева обязалась скорректировать сама. И тут неожиданно возникли разногласия между священниками. Отец Василий считал, что вопросы общего характера, задаваемые из чистого любопытства, следует пропускать – неинтересно и неважно. Отец Федор, наоборот, придерживался мнения, что ответы на такие вопросы способствуют повышению грамотности населения в вопросах религии. В конце концов, отец Василий махнул рукой на этот спор…

Когда священники шли по летному полю со своими саквояжами, отец Василий заговорил о Бестужевой.

– А вы давно знакомы с Анастасией?

– Да с год уже, наверное. А что?

– Ничего. Просто человек она своеобразный. И ведь не верующая, а собирается говорить о вопросах веры, причем в прямом эфире, на всю республику.

– Журналисты, – пожал плечами отец Федор. – А вообще-то она девушка неплохая. Своеобразная – это точно.

– Я понимаю, что журналисты, – не унимался отец Василий. – Понимаю, что язык подвешен. Но я бы не рискнул вести телевизионную передачу на эту тему.

– Кое в чем я с вами согласен, – ответил отец Федор. – Наша тема ее интересует постольку-поскольку. Дань моде, и не больше. Принято об этом говорить, вот и она тоже. Ну, да и бог с ней. Главное, что мы с вами имеем возможность поговорить с большой аудиторией. Вы мне лучше посоветуйте, к кому обращаться по прилете в каждое село. Как организовывать все на месте?

– А вас разве не проинструктировали?

– Рассказывали, конечно, но вы человек опытный, может, что полезное посоветуете.

В самолете священники разговаривали мало. Оба завороженно смотрели в иллюминатор, где далеко внизу под редкими рваными облаками тянулись дикие горные кряжи Верхоянского хребта. С высоты четырех тысяч метров они выглядели как первозданный хаос. Цепь вершин, то побольше, то поменьше, изрезанных долинами, разломами, ущельями. Каждая низина, каждая расщелина была припорошена снегом, и горы казались испещренными белыми черточками. Эти черточки, изредка перерезаемые узкими речными долинами, завораживали и навевали грусть. Отец Федор, как человек сугубо городской, слегка приуныл.

– Вам предстоит увидеть другие ландшафты, не такие печальные, – приободрил своего спутника отец Василий. – В тундре вам понравится. Точнее, там, куда вы летите, лесотундра. Бескрайние просторы до самого океана, стада оленей и очень добрые люди.

Расстались священники в Верхоянске, а дальше каждый отправился своим маршрутом. Отец Федор отправился на вертолете геологов, по предварительной договоренности, в Мвикерю, в низовья Лены. Отца Василия ждала большая лодка, на которой в верховья реки Яны отправлялись продукты и товары первой необходимости для звероферм, мелких поселений рыбаков, охотников и оленеводов.

Старый якут Кузьма, с лицом, изборожденным глубокими морщинами, сразу же с сомнением оглядел священника и поцокал языком.

– Однако у нас так нельзя, – показал он пальцем сначала на демисезонные городские полусапожки отца Василия, а потом на его короткую куртку на синтепоне. – Сырость внизу, сырость вверху.

– Ничего, я закаленный, – отмахнулся священник. – Сколько нам плыть-то?

– До Батагая – два часа, до Усть-Алданска – два, до Петрово – три.

– Если отец Василий замерзать начнет, мы его согреем, – вставил продавец передвижного магазина Иван, перелез с деревянного помоста в лодку, подмигнул священнику и недвусмысленно потер руки. – Отчаливай, Кузьма.

Отец Василий уселся поудобнее на деревянные ящики с консервами. Застучал мотор лодки, и под любопытными взглядами людей она отчалила от берега. Священник знал, что еще с советских времен повелось у малых народов называть детей русскими именами. И фамилии у них тоже были русскими. Такой порядок завела в свое время Советская власть. Правда, в отдаленных местах многие жители забывали, что у них написано в паспорте, и продолжали, как и до революции, именоваться на свой лад. Но в больших населенных пунктах это правило соблюдалось строго. Называть типичного якута Кузьмой Николаевым и Иваном Петровым было вначале как-то непривычно, но отец Василий быстро к этому привык.

Замерзать священник начал уже минут через тридцать. Холодный туман забирался под одежду, и тело постепенно стало покрываться мурашками. Руки и ноги окончательно застыли, хотя он пытался незаметно прятать руки под мышками. Скуфья^[2] не грела, и казалось, что уши мерзнут даже изнутри. Отец Василий с завистью смотрел на мягкие торбасы Кузьмы – высокие сапоги, сшитые из оленьей шкуры мехом наружу. Да и в ватной фуфайке, из-под которой виднелась меховая безрукавка, было явно теплее.

Иван достал откуда-то из-за ящиков брезентовый мешок, где оказалась припасенная меховая куртка. Порывшись, он извлек из этого же мешка литровую металлическую флягу и, хитро прищурившись, спросил:

– Погреться не хотите? Первое дело кровь разогнать, а то совсем застынете.

– Нет, спасибо, – отрицательно покачал головой священник, чувствуя, что губы его совсем не слушаются.

– Плохо, – подал сзади голос Кузьма. – Сначала тепло, хорошо, потом совсем плохо. Я за тебя торговать больше не буду.

– Да ладно! – отмахнулся Иван. – Я только чуть-чуть.

Кузьма завозился около мотора, чем-то зашуршал.

– Вот, возьми, батюшка, однако, совсем замерзнешь. – И протянул отцу Василию что-то большое, стеганое.

Оказалось, это два старых ватных спальных мешка, распоротых по шву и грубо сшитых суровой ниткой в одно широкое одеяло. От мешков заметно попахивало грязью и рыбой, но отец Василий решил не привередничать. Закутавшись с ногами в эту стеганую конструкцию, он через несколько минут понял, что согревается.

– На-ка вот еще, батюшка. Чай с морошкой! Лучше всякой водки согреет, любую хворь прогонит.

Согретый теплом напитка и ватного спального мешка, отец Василий задремал под мерный плеск волн, стук мотора и покачивание лодки. Седые барашки ледяной воды разбегались в стороны, лесистые берега выпирали иногда скалами и каменистыми плесами, которые Кузьма аккуратно обходил самой стремниной.

Якут курил длинную трубку и периодически принимался, ни к кому не обращаясь, рассуждать о жизни. Вся его философия сводилась к тому, зачем нужны города. Для жизни человека, считал он, нужна тайга, нужна тундра, которые дадут все, что нужно. Самый большой вред, по его мнению, был от непоседливости человека, которого все время куда-то тянет в стремлении преодолевать большие расстояния. А зачем? Человек не птица, ему не даны крылья, чтобы летать. Ему даны ноги, чтобы охотиться, руки, чтобы запрягать оленей и строить ярангу. А человек строит большие корабли, машины, которые ничего не дают, кроме беспокойства. Предки жили тысячи лет и обходились без машин.

Отец Василий наконец не выдержал и ввязался в спор.

– Ты не прав, Кузьма. Движение – это познание, познание мира, познание себя. Человек должен узнавать, должен учиться.

– Зачем много знать? – удивился старый якут. – Много знаешь – умрешь, мало знаешь – умрешь. Твое знание даст бессмертие? Нет, от твоего знания одно беспокойство. Человек придумал водку, якуты стали пить, много болеть и умирать. Человек придумал, как доставать из земли «черное масло» и вонючий воздух, как с помощью них двигать машины, давать тепло. Но якуты тысячи лет жили без этого и тепло добывали, и олешки возили нарты. А теперь? Олешки зимой кочуют по тундре, проваливаются в снегу и ранят ноги о ржавое железо, брошенное геологами. Большие трубы перегородили тундру, как горы, и олешки не могут бродить. Трактора сдирают гусеницами мох, и он больше не растет. Зато дожди делают промоины и растут овраги. Очень плохо.

– Ну, хорошо, согласен, – улыбнулся священник. – Плохие люди наносят вред природе, но это не значит, что нефть, которую ты называешь «черным маслом», не нужна. Ты ведь забыл еще про медицину. Разве медицина – это плохо? Я знаю, что раньше у якутов умирало больше половины детей, а теперь не только все выживают, но и получают медицинское обслуживание, учатся в интернатах.

– Плохо, – снова не согласился Кузьма. – Умирали слабые, выживали сильные. Якуты были здоровым народом, а вы их сделали слабыми. Дети живут в городе, учатся в ваших интернатах, а потом возвращаются в стойбище и ничего не могут. Раньше, в старину, в десять лет мальчик был уже рыбак, охотник. Умел поймать оленя, мог весь день бежать по тундре и не уставать. Сейчас он возвращается из интерната в семнадцать лет и ничего не умеет. Его голова полна пустыми знаниями и беспокойством. Его трудно научить охотиться, ловить рыбу. Плохо.

Спор с переменным успехом продолжался всю дорогу, но отец Василий так и не смог переубедить старого якута.

К вечеру священника доставили в зверосовхоз «Белый». Здесь разводили песцов, и здесь же располагалась одна из партий Верхоянского НГДУ^[3]. Отсюда должен был начаться путь отца Василия, сначала на вездеходе геологов, затем два перелета на вертолетах.

На берегу священника ждал «уазик». Дверь со стороны водителя была открыта, и из кабины торчала нога в резиновом сапоге примерно сорок пятого размера. Побережье оглашали звуки рэпа, и нога в сапоге дергалась в такт музыке. Помогая священнику выбраться на берег и подавая ему багаж, Кузьма только качал головой и цокал языком.

Неожиданно музыка стихла, и из кабины выскочил детина под два метра ростом в старом военном бушлате и вязаной шерстяной шапочке на голове. Быстрыми шагами он спустился к берегу и жизнерадостно крикнул:

– Здрасте! С благополучным, так сказать, прибытием, святой отец!

– Книжек начитался, – усмехнулся отец Василий. – В православии принято говорить батюшка или отец Василий. Будем знакомы.

– Здрасте, – нисколько не смутившись, повторил парень. – А меня Леха зовут, Сидоров. Здорово, Кузьма! Совсем нашего священника застудил! Ничего, мы вас сейчас отогреем, по-нашенски!

Загрузив имущество священника в машину, водитель завел мотор, и «уазик» тронулся с места. Всю дорогу Леха жизнерадостно рассказывал, как здесь ждут священника, как живут геологи и «совхозовские».

Наконец прибыли в поселок. К большому удовольствию отца Василия, в партии, помимо трех двухэтажных модульных домиков, имелась настоящая бревенчатая русская баня. Геологи показали священнику комнату, где он может переодеться и переночевать, а потом повели в баню. Бородатый жизнерадостный народ мылся очень шумно. С громким уханьем плескали в парилке на раскаленные камни ягодным морсом и настойкой на тундровом мхе. От этого парилка наполнялась терпким медвяным духом, и дышалось легко. Все с остервенением хлестались березовыми вениками, с наслаждением терлись настоящими лыковыми мочалками.

Потом, раскрасневшиеся от жестких мочалок и окатывания ледяной водой, весело подмигивали священнику в обшитом липовыми досками предбаннике и подливали ему можжевеловой настоечки, настоечки на ягеле и морошке. Тут же дымился и огромный медный самовар. Причем не электрический, а настоящий, который надо разжигать щепками. На начищенном до зеркального блеска мятом боку самовара виднелись выпуклые цифры «1914». Стол ломился от снеди. Отец Василий равнодушно отнесся к халве и сгущенному молоку, которыми геологов снабжали в большом изобилии, зато воздал должное местным дарам природы – вареньям из брусники, костяники, морошки.

Леша Сидоров бегал за свежей водой, щепками для самовара, раздувал угли новеньким кирзовым сапогом, висевшим на гвоздике рядом со столом. Попутно выяснилось, что Леха служил тут в армии в автобате, но сам родом из Сочи. Ему здесь понравилось, и он остался работать водителем в партии.

За настоечкой, чаем с вареньем и домашней выпечки хлебом поговорили о том, что в зверосовхозе хотят окрестить пацаненка, а заодно и его молодых родителей. А еще хотелось бы освятить ветеринарную лабораторию. Что самый молодой и самый бородатый в компании Костя Осьмушкин – совсем не геолог, а главный зоотехник. Что родом он из Саратова, чуть было не поступил в духовную семинарию, но влюбился. За своей невестой отправился поступать в зооветинститут. Но ближе к окончанию учебы девушку у него увели, и он с горя уехал в Заполярье разводить песцов.

Рыжий бородач Вадик, который все время над всеми подшучивал и всех называл не геологами, а геолухами, сам оказался геоморфологом. Что это означало, отец Василий не понял, да это было и неважно. Он наслаждался теплом, уютом и хорошей компанией. Веселые парни, самому старшему из которых было не больше тридцати пяти, не лезли с рассуждениями и вопросами о религии. Они нещадно курили, много шутили и много рассказывали.

Спать отца Василия отпустили за полночь, когда худой и костлявый начальник партии молодой бородач Семеныч сказал наконец веским голосом «брэк» и «хорош, всем питекантропам быстро по пещерам». Потом задумчиво уставился на такую же, как и у геологов, бороду отца Василия и пояснил, что к нему это не относится, что у священника борода – это признак, и начальник партии величественно покрутил пальцем, нацеленным в потолок. А у геологов – признак – и покрутил пальцем у виска.

Проснулся отец Василий только около девяти. Странно, но голова была ясная, несмотря на то что вчера он переусердствовал с настойками. Поднявшись с матраса, который, как он помнил с вечера, был набит птичьим пухом, отец Василий осмотрелся. За окном чуть теплилось полярное солнце, и где-то громко лаяла собака. В небольшой комнате с розовыми обоями и толстой трубой по всему периметру стояли еще три кровати и два платяных шкафа. На вешалке у входа висели ватник и тонкая ватная безрукавка. Около стула стояли новенькие резиновые сапоги на легкой рифленой подошве, на стуле лежала вязаная шерстяная черная шапочка, а на ней – лист бумаги.

Отец Василий прошлепал босыми ногами к стулу и взял листок, на котором было написано, что одежда и сапоги – подарок геологов, а в девять за ним придут с зоостанции. Там же его ждет и завтрак. А после обеда за ним заедет вездеход и доставит его в Узюмское стойбище к оленеводам.

Ровно в девять в дверь вежливо постучали. Маленькая якутка, представившаяся Аней, повела священника на зоостанцию, расположенную метрах в пятидесяти. По дороге выяснилось, что зоотехники тут чуть ли не коренные жители, а геологи появились только два года назад. Что ребята они хорошие, но лентяи несусветные. Все настойки и варенья – подарки зоотехников, а сами геологи до этого пили спирт и водку. Зато они любят охотиться и снабжают зоотехников мясом, а ягоды собирают девушки со станции…

Пока отец Василий справился со своими делами, пока подарил Косте освященные иконки Божьей матери и Николая-угодника, пока осмотрел хозяйство станции и полюбовался белоснежными песцами, наступило время обеда. Куриный суп ему понравился, а вот отбивная из медвежатины оставила равнодушной. По поводу последнего он промолчал, не желая расстраивать радушных гостей.

Неожиданно позвонил отец Федор.

– Да, слушаю, – ответил отец Василий. – Как вы там?

– Хорошо. Я даже не представлял, какая это радость. Как меня здесь, оказывается, ждали! Никогда еще я не служил и не проводил обрядов в столь приподнятом состоянии. Вот оно, истинное миссионерство. Простите, я вас не отвлекаю?

– Нет, что вы, – рассмеялся отец Василий, – нисколько. Меня тут только что угостили великолепнейшим обедом. Сам пребываю в благостном расположении духа.

– Вот и славно! Я, собственно, и позвонил вам, потому что очень хотелось поделиться своим настроением. Какие тут чудесные люди! Очень хочется сделать для них как можно больше. Я, наверное, выхожу за рамки своих обязанностей, но пришлось-таки вмешаться. Представляете, отец Василий, вертолет санавиации везет на охоту местного муниципального начальника с гостями из столицы, а в дальнем селе – сложные роды, распутица и застрявший в пути фельдшер. Это же вопиющее безобразие! Я вмешался! Как вы считаете, правильно я поступил или превысил свои полномочия?

– Разумеется, как любой честный человек, вы должны были вмешаться. Тут и сан иметь необязательно.

– Ну, и слава богу! Удачи вам, отец Василий. Через три дня встречаемся в аэропорту. Мне звонила Настя, у нее там все готово. Она пришлет за нами машину, так что до встречи! Благослови вас Господь в трудах ваших праведных!

День проходил за днем, менялись стойбища, поселки. Отец Василий совершил уже два перелета на вертолете, в поселок Казаки. Одни говорили, что там некогда, еще до революции, была казачья станица, другие – что не станица, а некий Казачий вал, укрепление, где постоянно дежурил отряд казаков, сопровождавших караваны купцов, промышленников, царских чиновников к океану и назад. Они же патрулировали эти места, если приходило известие о беглых каторжанах. Потом поселок опустел, а перед войной на том месте организовали колхоз. Стали пахать землю, разводить скот, промышлять пушного зверя. Вроде отсюда возили на Дальний Восток и мамонтовую кость. Один из краеведов даже высказывался, что казаков до революции держали именно для охраны караванов с мамонтовыми бивнями, стоившими на вес золота.

Ревел мотор, вибрировал корпус вертолета, над головой с шелестом хлопали винты. Отец Василий, единственный пассажир, сидел на откидной скамейке и смотрел в круглый иллюминатор. Внизу проплывами огромные зеленые волны, сопка за сопкой, распадок за распадком, сплошь покрытые таежной растительностью. Острые шпили ельника, темные кедровые лапы, трепещущий осинник и северная береза. Дикие, нехоженые места.

Вдруг мерный гул мотора сменился каким-то воем. Вертолет дрогнул, и отец Василий на миг почувствовал, будто пол ушел из-под ног. Священник даже не успел испугаться, как вертолет снова потянулся вверх, явно набирая высоту. Отец Василий, перекрестившись, сидел в нерешительности, не зная, то ли это в порядке вещей, то ли что-то происходит и стоит пойти в кабину и узнать у командира. Не успел он подняться на ноги, как дверь кабины открылась и в салон просунулась голова летчика с напряженным лицом.

– Держитесь крепче! – крикнул он, пытаясь перекричать гул мотора. – У нас проблемы, идем на вынужденную!

Отец Василий кивнул, и тут вертолет словно провалился в яму. Не успев ухватиться за поручни, священник грохнулся на пол. Вертолет резко задрал нос, гася скорость снижения. Амортизаторы шасси погасили удар, но он все равно оказался чувствительным. Отцу Василию показалось, что его ударили по грудной клетке огромной доской. Он ударился затылком с такой силой, что на миг свет померк в глазах. Наверное, он несколько секунд находился без сознания, потому что, когда пришел в себя, лопасти вертолета уже остановились.

Отец Василий открыл глаза и увидел перед собой лицо летчика. Тот улыбался какой-то напряженной перекошенной улыбкой.

– Жив, батюшка! Обошлось, сели мы.

– Слава богу, – прокряхтел священник, поднимаясь на ноги. – А что случилось-то?

– Скорее всего, что-то с подачей топлива.

С помощью летчика отец Василий открыл люк и спустился на землю. Командир стоял, разглядывая свой вертолет, и курил долгими затяжками.

– Как же вы сумели его посадить? – покачал головой священник, морщась от боли в затылке. – У него же двигатель, как я понял, заглох.

– Авторотация, – пояснил второй пилот. – На холостом ходу винтов сели. Когда вертолет снижается, лопасти все равно вращаются под воздействием потока воздуха. Вот тут наклоном винтов и можно маневрировать.

– Молодцы вы, – похвалил отец Василий, – справились.

– Повезло, – резко ответил командир. – Еще минута, и нам бы высоты не хватило.

Отец Василий оглянулся в ту сторону, куда показывал летчик. Невдалеке стеной стояла тайга, упираясь в небо верхушками деревьев. Рухнуть туда – и костей не соберешь!

– А вы, батюшка, смотрю, и не успели испугаться?

Отец Василий с удивлением посмотрел на летчика.

– Вообще-то успел. Только что особенно пугаться? Все в руках Господа нашего. Помолиться успел, это точно.

– Ну, будем считать, что ваша молитва нас и спасла, – уже мягче улыбнулся командир и полез в кабину.

Отец Василий услышал, как он связывается с кем-то по рации и докладывает о происшествии. Вдруг со стороны реки быстрой рысью протрусил олень, на котором, помахивая длинным гибким шестом, сидел якут-подросток. Приглядевшись, священник заметил у самой реки три балагана – невысокие жилища прямоугольной формы с чуть наклонными стенами из тонких бревен, обмазанных глиной с навозом и двускатными крышами, крытыми древесной корой и дерном.

– Ай-ай! – закричал подъехавший верхом на олене якут, оказавшийся не подростком, а маленьким крепким старичком. – Чуть не убились! Смотрю, летит плохо, не так, как всегда. Думаю, совсем убьются, надо ехать смотреть.

– Обошлось, старик, не кричи, – проворчал второй пилот.

– Как, не кричи? – возразил якут, шустро спрыгивая со своего скакуна с ветвистыми рогами. – Как, не кричи, когда беда совсем уже близко была? Здравствуйте, летчики, здравствуй, батюшка.

– Здорово, старик, – ответил второй пилот. – Скажи лучше, переночевать пустишь?

– Отчего не пустишь, – бодро проговорил якут, обходя вертолет со всех сторон и цокая языком. – Дом пустой, народ на пастбищах. Живи сколько хочешь. А что, твою железную стрекозу скоро лечить приедут?

– Ой, не скоро, – раздалось из кабины, и на землю спрыгнул командир. – Принимай гостей, отец. Как тебя зовут-то?

– Гость в доме – радость, – философски заметил якут, похлопывая по шее своего оленя, который выискивал под ногами траву и мох, раскапывая каменистую почву копытом. – А зовут меня дед Мэнгэ. Ну, это по-нашему, а крестили Федором. Вещи есть? Грузи на олешку, домой пойдем. Обедом буду угощать. – И тут же добавил: – Раз с вами батюшка летел, то Бог вас и спас. Священнику нельзя разбиваться.

Летчики забрали из вертолета свои планшеты с картами, нагрузили на оленя чемоданы отца Василия и тронулись вслед за якутом к стойбищу, недовольные тем, что придется торчать в этом стойбище невесть сколько, а у них план, от которого зависит и зарплата. Старик бодро семенил своими кривыми ногами рядом со священником.

– А скажи, батюшка, детей ты крестить можешь? – спросил он. – Мал-мала трое есть, и все некрещеные.

– Конечно, – ответил отец Василий. – А ты, дедушка, никак, верующий, православный?

– А то как же, – охотно ответил якут. – Молодой был, шаман лечил. Старый стал, поумнел. Одному богу молиться надо. Много духов – много молиться надо. Устаешь. Русские хорошо придумали: заболел, врач вертолетом прилетел – полечил; ребенок родился, священник вертолетом прилетел – окрестил. Удобно.

Отец Василий шел рядом и усмехался. Вступать в спор со стариком не хотелось, да и после пережитого на разговоры как-то не особенно тянуло.

Чуть в стороне, под деревьями, показались еще строения – две жилые постройки посолиднее. Многоугольные срубные юрты с пирамидальной крышей, внешне напоминающие чум, диаметром около пяти и высотой метров десять. Там же виднелись и хозяйственные постройки, включая хлевы для содержания скота, которые, как он уже слышал, назывались у якутов хотоны, амбары, подвалы-ледники, загоны для лошадей.

Якутские поселения делятся по сезонно-хозяйственному признаку – на зимние и летние. Зимники состоят обычно из одной-трех юрт и располагаются вблизи сенокосных угодий и водоемов, а летники ставятся у пастбищ и насчитывают до десятка юрт. Это стойбище было большое, на много семей, но сейчас в разгар сезона оно пустовало. Здесь жили только женщины с маленькими детьми и глубокие старики. Лет примерно с восьми дети у якутов уже вовсю участвуют во взрослых делах, насколько позволяют силенки. Лихо гоняют на верховых оленях по пастбищам, умело бросают арканы, умеют доить маток.

Якут привязал оленя к одному из коновязных столбов – сэргэ, где уже топтались три мохнатые лошадки без седел.

– Ух ты! – удивился отец Василий, увидев полуразобранную конструкцию на больших полозьях, подбитых оленьим мехом, – небольшую платформу два на три, на которой были укреплены жерди, сведенные и связанные верхушками. – А это что такое? Я думал, что дома на колесах или на полозьях – это из сказок про кочевников.

– Это «балок», – охотно ответил старик. – Очень удобно. Предки наши придумали. Оленей запряг и поехал с бабой и с малыми детьми. Едешь, поешь, все при тебе. Чинить, однако, надо.

Отцу Василию старик Мэнгэ нравился своей колоритностью. Видимо, он был в стойбище за старшего, о чем говорил и национальный однобортный кафтан – сон, сшитый не из коровьей или конской шкуры, а из толстой цветной ткани, отороченной мехом, признак если не богатства, то, по крайней мере, определенного статуса в стойбище.

А вот типичные для якутов короткие кожаные штаны и такие же кожаные «ноговицы» были засалены и потерты, видать, старик не снимал их все лето, меховые носки все в репьях и в одном месте прожжены. Из ворота сона выглядывал отложной воротник национальной рубахи, а венчал этот наряд кожаный пояс с неизменным ножом в деревянных ножнах и кожаным мешочком с огнивом.

В стойбище было не больше десятка женщин и столько же детей в возрасте от двух до пяти лет. Ребятня возилась между домами, играя в свои, только им понятные игры. Два пацанчика лет четырех усердно кидали в речку камни, несмотря на протестующие возгласы женщин, то ли стиравших на берегу, то ли обрабатывающих куски кожи – издалека было не видно.

Ближе к реке пылали два костра под большими чанами, в которых что-то варилось.

Несколько женщин обступили гостей, вежливо поздоровались и стали с интересом ждать пояснений старого Мэнгэ о том, что случилось. Одеты они были вполне современно – шерстяные длинные юбки, кирзовые или резиновые сапоги, некоторые в меховых безрукавках с меховой опушкой и национальным рисунком, а кто-то в обычных ватных фуфайках. На головах – платки, завязанные узлом на затылке, только у двух девушек были небольшие меховые шапочки.

Старик строгим голосом стал отдавать какие-то распоряжения, и женщины торопливо разошлись. Гостей Мэнгэ провел в самый большой балаган. Летчики завели вежливый разговор о жизни стойбища: сколько в нем человек, сколько оленей и лошадей, далеко ли пастбища, как пережили эту зиму?

Отец Василий в разговор не вступал, лишь с интересом осматривался. Гости, сложив ноги, устроились в центре около очага, сложенного из больших камней. Пол балагана был устлан толстым войлоком и медвежьими шкурами, а в углу кучкой валялись оленьи шкуры.

Вошли две женщины, неся алюминиевую посуду и два котелка, и тут же стали разливать по тарелкам какую-то мутную похлебку белесого цвета, во втором котелке, судя по аромату, была жареная оленина.

– Не смотрите так, батюшка, – улыбнулся вертолетчик, перехватив взгляд священника. – Попробуйте, вам понравится эта похлебка.

– А что это? – тихо спросил отец Василий, с сомнением глядя на содержимое своей тарелки.

– Бутугас. Эта похлебка готовится на основе простокваши.

– Из кобыльего молока? Или оленьего?

– Зачем? Из коровьего. Это не совсем обычная простокваша, а суорат, или сора. В нее добавляют ягоды, коренья, еще что-то и хранят в замороженном виде. А для похлебки суорат разбавляют водой, добавляют муку, всякие приправы. Очень полезно для пищеварения, особенно если учесть, что потом придется есть тяжелое оленье мясо, к тому же она хорошо утоляет жажду.

Обед умяли в два счета. Разморенные летчики не уставали расхваливать угощение. Вдруг отец Василий заметил, что из-за полога, закрывающего вход, на него выжидательно поглядывают две женщины. Поблагодарив Мэнгэ, он поднялся, разминая затекшие ноги, и вышел на улицу.

– Батюшка! – бросились к нему женщины. – Дочка у нас болеет сильно. Может, службу какую провести, помолиться за выздоровление?

– А что с ней случилось?

– Родила она недавно, вот после родов все и болеет.

– Так ей врач нужен.

– Будет врач, мы просили. Думали, что с вами прилетел.

– Хорошо, пойдемте, – согласился отец Василий. – А дочка-то крещеная?

– Крещеная, батюшка, как же, крещеная.

В течение нескольких часов у отца Василия не было ни одной свободной минуты. Он причастил и исповедовал больную, подарил ей иконку, прочитал молитву, осветил жилище. Потом в соседнем чуме провел обряд крещения. Когда солнце уже скатывалось за горизонт, отец Василий вышел из чума и с удивлением услышал, как кто-то визгливым голосом заунывно тянул якутские мотивы. Неожиданно раздался дружный мужской смех, а затем, отчаянно фальшивя, запели: «Первым делом, первым делом вертолеты, ну а девушки, а девушки потом!»

– Вот это да! Здрасте! – раздалось за спиной священника.

Обернувшись, он увидел трех молодых мужчин в болотных сапогах, фуфайках и брезентовых плащах. Один держал на плече кофр с кинокамерой.

– Здравствуйте, – поздоровался в ответ отец Василий.

– То-то говорят, вертолет прилетел, – сказал высокий парень в вязаной шапочке. – А тут, значит, священника привезли. По каким делам, батюшка?

– Случайно, вынужденная посадка. А вы кто такие? Не геологи?

– Слышите? – поднял палец второй парень в камуфляжном бушлате под плащом и такой же пятнистой кепке. – Летчики, что ли? Опять белые братья поят огненной водой старого вождя Мэнгэ. Я так понимаю, батюшка, что интеллигентной компании вам в этот вечер не видать. Пойдемте к нам в гости, познакомимся, чаю попьем. Настоящего!

– И то дело, – согласился отец Василий. – Везет мне в последние дни на геологов.

– А мы и не геологи, – развел руками высокий парень.

– Да? А кто же?

– Я, например, зоолог. Кстати, Александр. Мишка – журналист, постоянный корреспондент журнала «Вокруг света». А Колян – кинооператор.

– Очень приятно. Меня зовут отец Василий.

– Вот и познакомились, – приветливо улыбнулся Александр. – Приглашаем в наш чум на чаепитие.

– Принимаю. Только вы так и не сказали, чем тут занимаетесь.

– Мамонтов они ищут, – буркнул неулыбчивый Колян и направился к ближайшему балагану.

Отец Василий так и не понял, шутка это или серьезно. Зоолог, журналист, да еще и кинооператор. Конечно, Колян пошутил, наверное, фильм снимают о Якутии.

– Вы согласны, что из алюминиевой кружки чай пьется совсем с другими мыслями, чем из фарфоровой чашки? – произнес Александр, склоняясь над дымящейся кружкой. Ноги он старательно сложил под собой кренделем.

– Тут еще важен запах дыма, – философски заметил Михаил, развалившийся на медвежьей шкуре.

– Стоп, ребята! – выставив вперед ладони, возразил отец Василий. – Но это же не серьезно. Какие мамонты? Если бы хоть намек был или какие-нибудь их свидетели существования, шум на весь мир подняли бы.

– Да? – усмехнулся Михаил. – А вам мало шума вокруг снежного человека? И свидетелей больше чем достаточно, и карты ареалов обитания имеются, а некоторые ученые все продолжают гадать, существует ли он на самом деле. А местные жители, между прочим, по поведению мамонтов погоду предсказывают.

– Ладно, отец Василий, – махнул рукой зоолог Сашка. – Обещал я вам интеллигентную беседу в этот вечер, так получите. Дело в том, что живых мамонтов в наше время никто из авторитетных ученых во время своих экспедиций не видел, это факт. Но то, что они жили совсем недавно, с исторической точки зрения тоже факт. Считается, что мамонты вымерли около десяти тысяч лет назад. Виноват, вас не коробит, что мы не придерживаемся ваших взглядов на сотворение мира?

– Что тут поделаешь? – развел руками священник.

– И то верно, – кивнул Сашка. – Так вот, факты говорят о следующем. Количество ископаемых туш этих древних гигантов, которых находили и находят в Сибири, необычайно велико. У многих во рту и желудке растительность, идентичная современной, хотя палеозоологи считают, что во времена мамонтов флора была несколько иной. Удивляет и то, что туши хорошо сохранились.

– Вечная мерзлота… – начал было отец Василий, все еще не веря, что ребята говорят серьезно.

– Хорошо, – согласился Сашка. – Оставим этот довод у себя в тылу до поры до времени. Вернемся лучше к свидетельствам чисто историческим.

Отец Василий недоверчиво поглядывал на троицу. Сашка продолжал вещать с кружкой в руках, Михаил, развалившись на шкурах, благосклонно кивал и громко прихлебывал чай. Только Колян лежал на спине с закрытыми глазами и не участвовал в беседе. В темноте чума, где свет небольшого костра в центре освещал лишь лица собеседников, вся ситуация представлялась священнику какой-то неестественной. Неожиданно Колян заговорил:

– Послушайте их, послушайте. Я-то из Якутска. А вот эти два ненормальных из Москвы прибыли. И где они насобирали таких фактов?

– Скептик должен быть в каждом серьезном предприятии, – авторитетно проговорил Михаил. – У нас вот – Колян.

– Ну, так вот, – продолжал между тем Сашка. – Еще географ Цянь в своих записках, датируемых 188–155 годами до нашей эры, писал, что в Московии водятся огромные кабаны, северные слоны в щетине и северные носороги.

– Цянь? – наморщил лоб отец Василий. – Не слышал о таком.

– Вы же не географ.

– Не географ, – согласился священник. – Но о вепрях, живших в древности, читал. Это такие огромные кабаны. Кстати, у них тоже торчали клыки, которые можно сравнить с бивнями. Да и шерсти на них, как писали, было много.

– Резонно, – согласился Сашка. – Приятно иметь дело с начитанным человеком. Только не забывайте, что в те времена путешественники прекрасно знали слонов, носорогов и кабанов. Не думаю, что они стали бы называть одно животное другим. Но это еще не все. Другие факты, думаю, вас убедят. Могу привести в пример записки австрийского посла, который писал о животном мире Московии в ХVI веке. Он писал, что у нас тут водится много птиц и различных животных. С соболями, куницами, борами, горностаями и белками он упоминал и огромное животное, напоминающее по его описанию мамонта. Называли его «вес»^[4]. Сразу оговорюсь, что такое название действительно существовало. У колымских хантов есть предания о звере «щука-мамонт», или «весь»^[5]. Он был покрыт длинной шерстью и имел большие рога. Зверь довольно крупный. Когда они затевали свои игры, на озерах со страшным грохотом трескался лед.

– То, что вы заговорили о поверьях, – нашелся отец Василий, – сразу все и объясняет. Легенды. И посол слышал их, и ханты пересказывали. Этим легендам тысячелетия.

– Вот тут вы совершенно не правы, – рассмеялся Сашка. – Криптозоологи давно уже скооперировались с историками и этнолингвистами. Абсолютно точно установлено и неоднократно проверено, что упоминание о конкретных событиях, реликтовых животных и тому подобном в устном народном творчестве, подчеркиваю, в устном, а не в летописях, сохраняется не более пятисот лет. Вот так-то!

– Вы серьезно все вот это? – ошарашенно спросил отец Василий.

– А вы считаете, что два приличных человека прибыли аж из самой Москвы, чтобы потешать каждого встречного байками? Обижаете, батюшка, – вмешался Михаил.

– Увы, он прав, – поддержал журналиста Сашка. – И казаки Ермака Тимофеевича встречали в лесах огромных волосатых слонов, и обские угры и сибирские татары подробно описывали таких же волосатых слонов. Эту «гору мяса» местные жители считали символом богатства их страны. Отмечали даже такие вещи, как его характер. Они описывали мамонта как животное кроткое и миролюбивое, которое не нападает на человека. Есть, отец Василий, и более поздние свидетельства о встречах с мамонтом, причем не только у охотников, но и у ученых. Даже летчики его видели сверху, где-то в сороковых годах.

– Вы можете не верить нам, молодым энтузиастам, – добавил Михаил, – можете считать, что понахватали из поверий и легенд какие-то обрывки и делаем из этого сенсацию.

– Я бы так не сказал, – вежливо вставил отец Василий.

– А вы скажите, – продолжал Михаил, – ничего в этом неприятного нет. Только ведь не мы первые и не вдруг этим занялись. Почитайте Эйвельманса на досуге. Он был не рядовым криптозоологом и занимался вопросами реликтовых и легендарных животных не одно десятилетие. Его первая книга нашумела на Западе еще в 50-е^[6]. Еще бы, если он писал о снежном человеке и живых динозаврах Африки, о гигантском ленивце Патагонии и кошмарных размеров анаконде, причем как о реально существующих.

– Вернемся лучше к нашим баранам, – предложил Сашка, – то есть к нашим мамонтам. Внимание ученых, естественно, приковано к Крайнему Северу, где до сих пор находятся очевидцы, утверждающие, что видели живого мамонта в конце позапрошлого века, и наука была близка к тому, чтобы принять гипотезу о действительном существовании мамонтов. Где-то в 1899 году одна ежедневная газета в Сан-Франциско опубликовала интересную статью. В ней рассказывалось о том, что эскимосы Аляски прекрасно осведомлены о мамонтах, их внешности, нравах. Автор статьи, путешественник, не помню его имени, обнаружил у эскимосов оружие из моржовых клыков, на котором были вырезаны изображения мохнатого колосса с длинными изогнутыми бивнями. Причем экспертиза показала, что рисунок сделан относительно недавно. Тогда ученые еще верили, что образ животного мог передаваться неизменяемым из поколения в поколение в течение многих тысяч лет, то есть с того времени, когда, предположительно, исчезли мамонты.

– Если статья произвела такой фурор, – заметил отец Василий, – почему же к эскимосам не отправили экспедицию?

– Отчего же, направили. Конечно, экспедиция не встретила там мамонтов, но подтвердила сообщение путешественника. Эскимосов подробно расспрашивали, в том числе о месте, где живут эти слоны. Те указали в сторону ледяной пустыни на северо-западе.

– Может быть, они хотели всего лишь показать место, где охотились когда-то на мамонтов их предки? – предположил отец Василий.

– Отличная мысль, – рассмеялся Сашка. – Вы уже согласились, что мамонты жили в обозримом прошлом, то есть совсем недавно, а не десять тысяч лет назад. Кстати, маленький нюансик. Радиоуглеродный метод, которым были исследованы археологические находки, дал возможность точно установить, что эскимосы обосновались на американском Крайнем Севере не более тысячи лет назад.

Николай с кряхтением поднялся, пошел к выходу и с чем-то шумно завозился. Священник с удивлением прислушивался к звукам в темноте.

– Пошел полог плотнее прикрыть, – объяснил Михаил. – Чувствуете, как по ногам ночной холод потянул? Советую прикрыться шкурами, а то к утру прострел в спину обеспечен. – Он потянулся к стопке шкур и по одной вытянул оттуда несколько штук.

По примеру москвичей священник подстелил под себя один конец оленьей шкуры, а другим концом накрылся до плеч, не забыв укутать и ноги. Сашка задумчиво подбрасывал в очаг ветки и небольшие поленца. Огонь разгорелся с прежней силой, и дым послушно заструился к отверстию в конической крыше.

– Вы не слышали, отец Василий, как современные слоны роют пещеры? – вдруг поинтересовался Михаил.

Вернувшийся Николай снова улегся, укрывшись шкурой, и проворчал:

– Ага, сейчас они вам расскажут о путешествии к центру земли. Жюль Верн писал не фантастику, а лично побывал там! Фантазер ты, Сашка, а не ученый.

– Я фантазер? – дурашливо переспросил зоолог. – Я суть познания, факел, прожектор во тьме неверия и мракобесия…

– Это ты лишку дал, Сашок, – проговорил Михаил, виновато взглянув на священника.

– Насчет мракобесия? Ну да, – быстро отреагировал зоолог. – Но я не о том! Я с большим уважением отношусь к христианским воззрениям. Вопию о мраке ханжества, воинствующего обывательского неверия в очевидное, о неспособности узреть всю глубину и богатство…

– Остапа понесло! – хмыкнул Николай и повернулся на бок. – Лучше спросите их, не шпилны ли они?

– Чаво? – перебил его Александр. – И спросим. И ответим. Нет, мы не шпилны, мы второй год лазаем по этим горам, извели километры кинопленки…

– У меня цифровая камера, словоблуд.

– Я же образно. Ладно, мы отвлеклись.

– Так вот, про слонов, – снова заговорил Михаил. – Я был в Кении, и мне показывали пещеры, которые слоны своими бивнями рыли в известняках, а потом забирались туда на ночь целыми группами.

– Да-да, именно, – поддержал журналиста Сашка. – Есть такая гипотеза, что современные мамонты перешли пусть не на подземный образ жизни, но, по крайней мере, спасаются от холодов под землей. Об этом говорят и лапландские легенды, да и у нас на всем протяжении Сибири, вплоть до Беренгова пролива. Конечно, эти легенды носят полумистический характер, но в целом в описании мамонтов не расходятся. Это «килу-крук» у эскимосов, «холхут» у юкагиров, «маманту» у коряков и якутов, «туйла» у камчадалов, «тай-шу» у монголов. А в одном древнем китайском трактате прямо говорится, что «на севере живет подземная крыса «феншу», то есть «скрывающаяся мышь», или «иеншу», или «мышь-мать»^[7]. И даже добавляются детали. Например, что встречаются «феншу», которые весят до 10 тысяч фунтов, что их зубы похожи на слоновьи бивни, и северные народы делают из них посуду, гребни, рукоятки для ножей и так далее.

– Сашка, лучше приведи факты торговли мамонтовым бивнем, – попросил Михаил.

– И приведу. Во все времена объем мамонтовой кости, вывозимой из Сибири, был сопоставим с объемом слоновой кости, вывозимой из Африки. А там ведь слоны водились живыми. Полагать, что это только ископаемая кость, мне кажется легкомысленным. Не то чтобы мамонты водились тут в таком изобилии в течение последних трехсот или четырехсот лет. Нет, но и думать, что бивни разбросаны по Сибири и лежат уже десять тысяч лет, тоже не стоит. Посудите: в начале нынешнего века вывоз бивней лишь из района Якутска достигал в среднем 152 пары в год. За два предыдущих столетия из этого района было вывезено только зарегистрированных бивней более чем 25 тысяч животных. А из всей Сибири, если исходить из суммы налогов, указанных в учетных таможенных книгах, – 60 тысяч мамонтов. Это не считая утечки ценного материала в более раннее время.

– Потеплело, вот они и полезли из вечной мерзлоты, – буркнул из темноты Николай.

– А вот фигушки! – повернулся Александр к оператору. – Торговля мамонтовыми бивнями, к твоему сведению, давно процветала в Сибири. За много столетий до того, как стали говорить о глобальном потеплении. Упоминание о мамонтовой кости встречается в китайской хронике еще до нашей эры. А в IX веке арабы, преуспевающие в различных видах торговли, поставили сбыт ее на широкую ногу. Они покупали бивни у булгар на Волге и отвозили в Европу, где продавали как слоновую кость.

Нет, отец Василий, никого не слушайте. Тех, кто говорит, что видели мамонта в тундре, – особенно. Искать их нужно только здесь. В этом огромном лесу, состоящем из березы и хвойных, пересекаемом многочисленными реками. Здесь, в тайге, мамонты нашли бы себе идеальные условия для жизни. Зачем им понадобилось покидать эти сытные и безопасные места и переться в ледяную пустыню? Если наше с Мишкой предположение верно, то и поныне по таежным просторам бродят лохматые великаны. Тайга – самый протяженный лес в мире. Большая часть его совершенно не исследована. Мамонты могут бродить по ней и никогда не встретиться с человеком. А вот местные, коренные жители и охотники, наверняка видели живых мамонтов. Мы слышали много рассказов об огромных следах овальной формы размером 60–70 см на полметра и с интервалом в четыре метра. А еще огромные кучи навоза!

Разговор затянулся далеко за полночь. Закончился он тем, что отец Василий напросился побродить с москвичами по окрестностям.

На следующее утро, после короткого завтрака, экипированная соответствующим образом маленькая экспедиция отправилась в тайгу. Нашлись для отца Василия старенькие джинсы, поверх которых он надел кожаные якутские штаны, нашлись и резиновые сапоги по размеру, и ватник.

Сопровождать группу вызвался молодой охотник – якут Семен.

– Скажи, Семен, – приставал к нему отец Василий. – А ты веришь в лохматых слонов, которых ищут ребята?

– Зачем веришь? – пожал плечами охотник. – Сам видел, отец рассказывал, дед рассказывал, следов много находил.

– Кого видел? – Опешивший священник даже остановился под торжествующими взглядами журналиста и зоолога.

– Мамонта видел. Два раза видел.

– И где?

– Туда, – Семен махнул рукой на северо-запад, – два дня идти надо. Там река. Там видел.

– И… и какие они?

– Как в книжке нарисованы. Два больших зуба изо рта торчат. Бивни называются. Волос много, как у росомахи.

– Послушайте! – Отец Василий подозрительно взглянул на Александра и Михаила. – А вы случайно Семена не подговорили? Больно просто все получается. Пришли в стойбище, взяли первого попавшегося охотника, а он, оказывается, как раз и видел их. И, что интересно, даже место может показать.

– Успокойтесь, – рассмеялся Сашка. – Не подговорили. В том месте, о котором он рассказывает, мы в прошлом году были. За неделю все там облазили, но ничего не нашли. Так что, очень все непросто. А Семен, если хотите, за два сезона оказался первым, который лично что-то видел. Остальные охотно делятся случаями, переходящими по наследству. Про деда, прадеда и еще дальше. Вот так-то.

Весь день экспедиция продиралась зарослями, выискивая доступные для крупных животных участки тайги – обширные низины, распадки, седловины между высоченными сопками. Долго лазали на четвереньках по каменистым отмелям речушек в поисках следов. Дважды с криком бросались к наметенному ветром на корни вывороченных деревьев прошлогоднему листовому опаду, принимая его за кучи навоза.

К разговору о мамонтах вернулись лишь вечером, когда Семен расторопно готовил ночлег.

– Видите ли, отец Василий, – неожиданно заговорил зоолог, устраивая котелок с водой над костром. – Все, что я вам прошлой ночью рассказывал с таким энтузиазмом, не стоит и выеденного яйца.

– То есть? – не понял священник. – Вы что же, сами во все эти свидетельства не верите?

– Верю, конечно. Дело совсем в другом. Сколько мы имеем достоверных свидетельств, точнее, тех, которые можно считать достоверными? Два десятка или три. Если учесть, что они дошли до нас из глубины веков, можно в среднем рассчитать, сколько свидетельств мы имеем на единицу времени. Одно-два на столетие. По теории вероятности, нам с Семеном могло просто повезти, что мы встретили Семена на второй сезон. Можно прочесать всю Якутию и не встретить больше ни одного очевидца, еще десяток-другой лет посвятить экспедициям и ничего не найти. Вся тайга, все Заполярье – это обширнейшая территория, а освоенная ее часть настолько мала, исчезающе мала, как говорят математики, что шансов у нас нет абсолютно никаких. Только случайность, а это уже не научный подход.

– Метод «тыка»?

– Вот-вот, – согласился зоолог.

– Тогда для чего все это?

– Ну, уж точно не для того, чтобы найти живого мамонта или характерные следы его жизнедеятельности, а доказать возможность, что он может еще тут жить или жил несколько столетий назад. Найти новые свидетельства, может быть, в народной топонимии аборигенов. Такие вещи, как Мамонтово озеро, очень сомнительны. Я, например, согласен со второй версией – с отшельником-монахом Мамунтом, жившим на его берегу. Такие названия встречаются очень часто. Может, нам удастся найти где-то в осыпях труп ископаемого и изучить его на месте лично или найти реликтовую растительность, сохранившуюся с доисторических времен…

Семен уже нарубил жердей и заканчивал устанавливать их у стволов двух толстых сосен по обе стороны от костра. Набросав внутрь этих импровизированных шалашей лапника, охотник стал такими же густыми еловыми лапами выкладывать наружные стенки шалашей. Идея была понятна. Закрыть доступ холодного воздуха снаружи, создать изолированное пространство, защищенное еще и от возможного дождя. Большой костер из положенных рядом бревен сухих деревьев будет обогревать людей в этих шалашах, и тепло от костра не уйдет.

После ужина, когда бревна достаточно разгорелись, отец Василий сел на лапнике рядом с Сашкой и Михаилом, высунув ноги из шалаша. Напротив в таких же позах сидели Николай и Семен. Где-то высоко над головой шумела своими мощными кронами вековая тайга, в темноте журчала и плескалась река, бегущая между камнями. Изредка в зарослях шелестела крыльями испуганная птица, и тогда ночную тайгу разрезали резкие тревожные птичьи крики. Подумав немного, священник решил внести в теорию зоолога свой небольшой вклад.

– А послушайте-ка меня, молодые люди, – предложил он. – Я не собираюсь вас никоим образом агитировать и пытаться обращать в веру. Просто попытаюсь понять рассказанное вами со своей точки зрения.

– Ну-ка, ну-ка, – оживился Михаил. – Это интересно. Давайте, батюшка.

– Нет оснований сомневаться, что и мамонты, и динозавры, и… э-э… другие жили на земле, раз находятся столько скелетов. Давайте рассмотрим этот вопрос с другой стороны. Вот я – священник, человек, верующий в божественное начало и проповедующий догмы христианской церкви. По нашему мнению, мир создан Богом, так сказать, одномоментно – со всеми животными, растениями и человеком. И произошло это, по меркам археологов, совсем недавно – семь с половиной тысяч лет назад. Рассуждая с этих позиций, можно утверждать, что мамонт – современник человека и мог сохраниться как вид где-то вдали от цивилизации. Причем вы сами говорили о возможности варварского уничтожения из-за ценного бивня. Стало быть, там, куда люди в своей страсти к богатству не добрались, он мог и выжить.

– Браво, батюшка! – воскликнул Михаил. – Вы наш союзник, хотя и из противоположного лагеря.

– Подожди, Миша, дай высказаться человеку, – остановил его Сашка.

– По мнению церкви, – продолжал священник, – нет и не было никаких миллионов лет, тем более миллионов лет эволюции. Скажите, молодые люди, вы слышали о профессоре Дэвиде Лю из Гарварда и проекте «Происхождение жизни во вселенной»? Нет? Я тоже не очень много знаю. Просто искал в Интернете кое-что и напал на этот материал. Якобы в Гарварде собирались реализовать проект стоимостью чуть ли не в миллион долларов, с привлечением специалистов различных областей знаний. Проект этот носил ярко выраженный антиэволюционный характер.

– Интересно, – снова оживился Михаил. – Надо будет порыться.

– Поройтесь, конечно, – кивнул отец Василий. – Но дело не в этом. Искал я материалы по другому поводу. Просто как-то по телевизору показали фильм о группе верующих американских ученых, взявшихся доказать божественное происхождение мира. Представьте себе, доказали.

– Вот как? – удивился зоолог. – И каким же образом?

– Вот этого я объяснить не могу – образование не позволяет. Они нашли какое-то вещество, которое существует буквально мгновение. Что-то связанное с распадом радиоактивных материалов. Кстати, вы слышали, что некоторые ученые не считают радиоуглеродный метод точным, и вообще не считают его методом?

– М-да, – с грустью в голосе проговорил Сашка. – Я думал, что у вас есть стройная теория, а у вас всего лишь что-то, где-то, когда-то.

– Согласен. Я не теолог, а простой сельский священник. Но все же кое-что существенное запомнил. Например, они доказали, что Большой каньон в Йеллоустоуне образовался не в результате эрозии поверхности Земли в течение миллионов лет, а сразу, в результате катастрофы. И назвали эту катастрофу – Вселенский потоп, описанный в священном писании. У каждого оврага – а Большой каньон и является гигантским оврагом – на выходе существует так называемый конус выноса. Это место, где накапливаются продукты разрушения, происходит из года в год, из десятилетия в десятилетие, из столетия в столетие.

– Вы намекаете на то, – подхватил Сашка, – что там идет напластование разрушенного материала, сносимого в результате роста оврага, в данном случае Большого каньона?

– Точно. Так вот, на выходе из Большого каньона, где проводились раскопки, никаких напластований по эпохам нет. Там перемешано огромное количество обломочного материала, песка и останков, то есть скелетов, точнее, перемолотых страшной силой останков скелетов людей, современных нам людей, а не питекантропов каких-нибудь, лошадей, всяких хищников, в том числе и ископаемых, ваших же мамонтов, динозавров. На этом основании сделали вывод, что нисходящая после потопа вода промыла этот каньон и в устье отложила все то, что было на поверхности.

– Возможно, – согласился Сашка. – Только не говорит ли это о том, что воды потопа размыли и глубокие пласты земли с похороненными в них останками реликтовых животных и перемешали их с более поздними животными и людьми? А?

– Может, и так, – произнес отец Василий, огорченный тем, что его доводы так легко разбили.

– Ребята, это не вопрос, – вдруг вставил Михаил. – Доказательства потопа, как факта, существуют и большинством ученых приняты, я знаю. Вопрос в другом, если уж мы заговорили о позиции церкви. Почему в священном писании описано все подробно: и жизнь людей, и хищники в Эдеме, жившие бок о бок с Адамом и Евой, и даже то, что эти хищники были вегетарианцами, а мамонты и динозавры, если таковые существовали, не упоминаются?

– Ребята, это же не исторический труд, не энциклопедия. Это писание, призванное воздействовать на души людей, воспитывать, а не давать информацию о природе ветхозаветных времен.

Неожиданно раздавшийся далекий протяжный звук заставил всех замолчать.

– Волк воет, – предположил священник.

– Нет, – возразил проводник. – Зачем волк? Луны нет, зачем волку выть? Это он через хобот дует. Далеко, однако, километров пять.

– Семен, – шепотом спросил Михаил, – что ты сказал? Это что, мамонт трубит?

– Мамонт, – кивнул якут. – Я его голос знаю. Много раз слышал.

– Ребята, не сходите с ума. Какой, к лешему, мамонт? Мало в тайге звуков? Камнепад, раненый зверь, да мало ли что? – попытался успокоить всех Николай.

Разговор больше не клеился, и, посидев немного в полном молчании, стали укладываться спать…

На следующее утро отец Василий, весь застывший от холода, высунулся из своего шалаша и увидел, что вся группа уже на ногах. Журналист с оператором кипятили чай в большом чайнике, старательно раздувая не желающий разгораться костер. Зоолог стоял в сторонке с Семеном и что-то оживленно обсуждал, водя пальцем по карте и поглядывая в ту сторону, откуда ночью раздавались загадочные трубные звуки.

Оказывается, кроме отца Василия и Семена, никто больше заснуть не мог. Все старательно прислушивались, не раздастся ли снова трубный рев мамонта. Теперь голодные и невыспавшиеся исследователи вяло переругивались друг с другом.

На завтрак смели остатки вчерашней похлебки, оставшейся после ужина, и начали собираться в дорогу. Сашка, как начальник экспедиции, деловито всех поторапливал, будто опасался, что его мамонты уйдут.

Путь лежал через каменистую осыпь. Солнце уже взошло и ярко освещало отвесную скалу и зеленые березы над обрывом. Серые камни, белоснежные стволы и ажурная сочная зелень были так сказочно хороши, что Николай не выдержал.

– Вот это ракурс! Погодите, я сниму панораму. Вам потом очень пригодится для фильма.

– Точно, – согласился Михаил. – У большинства людей тайга ассоциируется с мрачным дремучим лесом. Вон туда надо взобраться, смотри. – И он показал на нижнюю часть склона с противоположной стороны седловины.

Молодые люди стали карабкаться по склону, помогая друг другу. Николай бережно прижимал к груди свою камеру, словно грудного ребенка, даже с большей осторожностью. Сняв панораму, он передвинулся в сторону еще метров на десять и крикнул своим спутникам:

– Ребята, пройдитесь гуськом под стеной, сниму экспедицию в движении! Останется память, по каким красивым местам ходили.

Сашка улыбнулся и подтолкнул вперед замешкавшихся проводника и священника.

– Пойдемте, пойдемте, для истории сгодится, ваши лица войдут в документальный фильм.

Когда троица поравнялась с отвесной стеной скалы, он остановился, взял отца Василия за плечо и поднял руку вверх, будто указывая на что-то. Пришлось немного попозировать.

– Ну все, хорош! – крикнул Сашка после съемки. – Давайте спускайтесь, Тарантины.

И тут случилось непредвиденное. Николай с Михаилом, что-то горячо обсуждая, начали спускаться по каменистому склону, и вдруг под ногой Николая поехал камень. Он потерял равновесие, упал и кубарем покатился вниз. Стараясь удержать камеру, чтобы не раздавить ее своим телом, Николай несколько раз перевернулся, стукнулся о старый ствол упавшего дерева и плавно приземлился, осыпаемый потоком мелкого щебня, старой листвы и сухих веток.

– Живой, что ли? – взволнованно спросил подбежавший первым Сашка. – Медведь неуклюжий!

– Чуть камеру не грохнул, – проворчал Колян и, опираясь на локоть, попытался встать, но тут же с перекошенным лицом снова упал на спину. – Нога…

– Ну-ка, дай посмотрю, кулема! – буркнул Сашка, присаживаясь рядом на корточки.

– Тихо ты! – вскрикнул Николай. – Лезешь лапищами!

– Черт, ты же ногу, похоже, сломал, абориген хренов! Ступней пошевелить можешь?

– Не могу, в голени больно, горит вся.

– Сапог надо снять, – предложил Михаил. – Вдруг открытый перелом?

– Парни, сапог надо резать, – неожиданно проговорил священник, и все дружно обернулись в его сторону.

– Что смотрите? Я дело говорю, уж поверьте мне. Если там небольшой обломок кости торчит, он может сгоряча и не почувствовать этого. А если инфекция попадет, перевязывать будет уже поздно.

– Батюшка дело говорит, – поддержал священника Семен. – Смотреть ногу надо. Обязательно. – Он уже остругивал ножом толстые короткие сухие ветки для самодельной шины.

Сашка присел рядом с оператором, вытащил свой охотничий нож и стал осторожно разрезать резиновое голенище. Николай морщился и постанывал от неосторожных движений. Резина резалась плохо, нож был туповат для таких процедур.

– Погоди-ка, – отстранил Сашку Семен.

Он достал из рюкзака небольшой нож на костяной ручке с чуть изогнутым лезвием, и резина послушно расползалась под ловкими руками проводника. Самой сложной оказалась нижняя часть сапога. Якут надрезал резину на пятке, затем поддел лезвием остатки сапога на подъеме и освободил ногу. Размотав портянку и осторожно задрав штанину, все стали осматривать ногу. Невооруженным глазом было видно, что кость на голени смещена, а в месте перелома набухала синевой припухлость.

– Давай режь веревку, – хмуро приказал Сашка, кивнув на моток капронового линя, торчавшего из рюкзака якута, и прилаживая расщепленные толстые ветви вдоль голени ноги.

– Зачем хорошую веревку портить? – с невозмутимым видом возразил Семен.

– Ты что? Предлагаешь мне рубаху на полосы рвать, жмот?

– Зачем рубашку портить? – так же спокойно проговорил якут. – Лыко, однако, надо драть.

Достав из рюкзака топор в кожаном чехле, он отошел в сторону, выбрал небольшую липу и несколькими ударами свалил ее. Затем ловкими движениями нарезал длинные тонкие полосы мягкой коры, стянул их со ствола и протянул три конца полосок удивленному Михаилу:

– На, держи. – После чего начал сплетать полоски в косички, превращая их в прочную плоскую веревку. Вскоре две веревки, метра по полтора каждая, были готовы, и якут присел перед Николаем. Приложив ветки к ноге, он велел их придерживать, а сам расщепил ножом верхний конец одной палки и просунул в трещину конец сплетенной коры. Через пару минут нога Николая была надежно закреплена.

– Однако, нести надо, – добавил он. – Носилки надо.

Сашка с Михаилом быстро подобрали две подходящие жерди. Веревки хватило впритык, чтобы сделать петлю на одном конце, переплести жерди и накинуть такую же петлю на второй конец. Эти петли, перекинутые через шею, позволяли несущим раненого перевести основную нагрузку с рук на шею.

В унылом молчании экспедиция двинулась в стойбище. Несли Николая поочередно. Однако в течение первого же часа выяснилось, что с носилками в тайге не развернешься. Приходилось все время петлять, разворачиваться, чтобы обойти стволы, заросли, камни и осыпи, опускать или поднимать носилки. За час прошли не больше километра и вконец вымотались.

– Да, так мы год идти будем, – проворчал Сашка, устало падая на траву во время очередной остановки. – Надо или крюк делать по руслу реки, или вертолет вызывать.

– Здесь мобильник не берет, – сказал Михаил. – Я уже раза три пробовал сеть найти. Бесполезно.

– Крюк делать далеко, – вставил Семен. – Четыре дня пути. Нельзя, нога воспаляться будет, жар начнется. Однако, лекарства нужны. Если бы открытая рана, я бы справился, есть средства, знаю. А тут рана внутри, лекарство надо, иначе никак.

Отец Василий молча поднялся с земли и подошел к Николаю. Помог ему перебраться с носилок на траву и стал снимать веревку с носилок. Все с недоумением наблюдали за действиями священника. Накинув веревку себе на шею, он начал складывать веревку кольцами. Получилась петля длиной около двух метров. Перекрутив ее в середине, отец Василий просунул один конец петли под мышки Николаю, а второй под его колени. Среднюю часть накинул себе на шею и попросил:

– Помогите-ка.

Сашка и Михаил помогли приподнять с земли Николая. Теперь раненый висел на груди священника, но вся нагрузка приходилась на веревку, перекинутую через плечо.

– Пошли, – коротко предложил отец Василий.

– Где вы этому научились, батюшка? – удивился Михаил, подбирая свой рюкзак.

– На войне, – тихо ответил отец Василий.

– Однако! – переглянулись путешественники. – Интересный нам священник встретился.

Минут через тридцать Сашка предложил сменить отца Василия.

– У вас сил не хватит, – усмехнулся священник. – Ноги слабые, а я тренированный.

С коротким отдыхом через каждые тридцать минут он тащил оператора уже несколько часов под восхищенными взглядами парней. Проводник Семен ушел вперед, собираясь до ночи попасть в стойбище и вернуться с верховыми лошадьми. Или же, если из стойбища смогут связаться со спасателями, можно рассчитывать и на вертолет.

Примостившись у окна автобуса, отец Василий смотрел, как бегут по бетонке самолеты, как быстро приближается белое здание аэропорта с синими стеклами окон и большими веселыми клумбами, пестревшими желтыми цветами. Наверное, подумал священник, нужно позвонить Бестужевой, что я благополучно приземлился. Если отец Федор ей уже сообщил о своем прибытии, надо встретиться с ним и вместе ждать машину с телевидения.

Порывшись под рясой, он добрался до кармана, достал мобильный телефон и нажал «вызов». Наконец в трубке послышался голос Анастасии.

– Але! Отец Василий? Хоть вы нашлись! Вы где сейчас?

– Сошел с самолета, везут к аэропорту, а что? Вы чем так взволнованы?

– Никак до отца Федора не дозвонюсь. Или телефон выключен, или недоступен. Он должен был два часа назад прилететь.

– Может, аккумулятор в телефоне сел, а он сейчас к вам на такси едет?

– Не прилетел он на этом самолете, я узнавала у пассажирских диспетчеров аэропорта. Не садился он в самолет.

– Вот беда-то, – с сожалением ответил отец Василий. – Что же теперь делать? Если он опоздал на рейс, то прилетит не раньше завтрашнего утра. Будете отменять передачу?

– Не могу, – твердым голосом проговорила журналистка. – У меня другая идея. Давайте проведу ее только с вами. Знаю, как о вас отзывается ваше руководство, навела кое-какие справки. Мне сказали, что вы очень интересный челок, повидавший многое на своем веку. Ну как, вы не против?

– Даже и не знаю, что вам ответить, – замялся отец Василий. – Как-то страшновато.

– Перестаньте, – рассмеялась Бестужева. – Вам ли, священнику, говорить о страхе!

– Да не тот это страх, о котором вы думаете. Дело в другом. Не совсем я готов в одиночку отвечать на вопросы. Отцу Федору привычнее, он давненько в этой кухне варится, а мне впервые придется. Боюсь не справиться.

– Ничего, я помогу, снивелирую неприятные и неудобные вопросы, поверьте моему опыту, все будет отлично. Машина скоро подъедет в аэропорт. Водитель ваш телефон знает. Как приедет, сразу с вами свяжется.

Машина с телевидения пришла минут через пятнадцать. Пожилой седой водитель в синей новенькой спецовке с надписью «телевидение» на спине покидал в багажник пустые чемоданы священника и дежурно спросил:

– Из командировки, значит?

– Из командировки, – неохотно ответил священник.

– А что же вас гоняют-то? Не проще на месте церкви понастроить?

– Не проще. Два-три верующих на тысячу квадратных километров, на каждого не построишь.

– Так сами бы ездили. Уж разок-другой в год и выбрались бы.

Разговор получался какой-то занудный, каким обычно и бывает с людьми, слишком уверенными, что они все понимают и во всем разбираются. Главное – высказаться, продемонстрировать свою точку зрения.

Разговор прервал телефонный звонок. Звонили из епархии.

– Вы сейчас куда, отец Василий, на телевидение?

– Да, на передачу.

– Значит, не стали ее отменять? Ладно. Только потом, пожалуйста, к нам приезжайте.

– Конечно, – ответил отец Василий. – Скажите, а от отца Федора никаких вестей нет? Не звонил он?

– Вот это нас и беспокоит, – ответили ему из епархии. – На самолет он не сел, не прилетел в Михайловку на вертолете. Пропал он у нас. Мы сейчас всех обзваниваем.

– Думаете, с ним что-то случилось? – насторожился священник.

– Не знаем точно, – замялись на том конце трубки. – Вряд ли, не отправился же он на охоту в одиночку. Выясним.

Анастасия Бестужева в строгом деловом костюме была сосредоточенна и серьезна. Она провела отца Василия в свой рабочий кабинет, усадила в кресло перед стеклянным журнальным столиком и тут же куда-то начала звонить, давала какие-то указания, о чем-то спрашивала. Дважды за это время к ней забегали молоденькие девочки. Одной Бестужева сунула лист бумаги, молча ткнув полированным ноготочком в какой-то абзац, вторая принесла и положила перед Анастасией два листа с текстом. Обстановка была для священника непривычной, но без суеты. Чувствовалось, что все идет по определенному плану.

– Так, отец Василий, – положив наконец трубку, повернулась к священнику телеведущая, – давайте быстренько готовиться. Скоро мы с вами пройдем в студию, а пока оговорим основные правила. Старайтесь не спешить, а отвечать только тогда, когда я вам дам такую возможность, иначе будем перебивать друг друга. Правила такие: я спрашиваю – вы отвечаете. Если захотите вставить реплику или пояснения в тот момент, когда я говорю, дайте знать короткой фразой. Звучит в эфире вопрос по телефону – я его принимаю, комментирую и переадресовываю вам, лучше не торопиться, поскольку вы впервые участвуете в такой передаче. Вопросы могут быть неудобными, некорректными, просто глупыми. Я опытнее вас, поэтому смогу вовремя сгладить неприятный момент или избежать его, понимаете?

– Да, конечно, – согласился священник. – А что, бывают и такие вопросы?

– А вы как думали? На то он и прямой эфир, на то она и наша страна. Дебилов, знаете ли, пока еще достаточно. Да и просто хулиганов. Но вы не беспокойтесь, мы научились с этим бороться. На телефоне сидят опытные девочки-операторы, они знают, какие вопросы пропускать, а какие нет.

– Понятно, – немного успокоился отец Василий. – Я так понимаю, что отвечать надо строго по существу и как можно лаконичнее.

– Правильно, но только не перестарайтесь с лаконизмом. Беседа должна получиться живой. Краткость краткостью, но какие-то иллюстрации, примеры, отступления все же нужны. Но я об этом в ходе беседы позабочусь. Если почувствую, что ответ слишком суховат, то вовремя вмешаюсь с дополнительными вопросами, постараюсь ваш ответ несколько оживить. Главное – не волнуйтесь, держитесь свободно. За рамки темы мы выходить не будем: об интегральных исчислениях и нелинейной алгебре разговор не пойдет. Ну как, вы готовы? – наконец Бестужева позволила себе улыбнуться.

– Думаю, готов, – ответил священник. – Не знаю только, как буду себя вести перед камерой, непривычно говорить в стеклянный глазок.

– Справитесь. Помимо камеры, в студии будут и зрители. Вот вам и аудитория. Можете считать, что обращаетесь к ней. Кстати, пойдемте в студию. У нас есть несколько минут, чтобы осмотреться и освоиться. Хорошо?

Журналистка повела отца Василия к лифту длинными коридорами. Спустившись на два этажа ниже, они снова пошли длинными коридорами, пока Бестужева не остановилась перед дверью с табличкой «Студия новостей».

С трудом отворив тяжелую дверь, она повела своего гостя между какими-то занавесями из плотного материала, станинами и каркасами. Под ногами и на стенах змеились кабели, провода, какие-то щитки с изображением молний, пульты. Наконец отец Василий оказался в большом освещенном помещении. В самом центре стояли большой стол с причудливо изогнутой столешницей и два кресла. На заднем плане рабочие в комбинезонах выкатывали полупрозрачные большие щиты, которые должны были обеспечить задний фон. Справа – пока еще затемненные, уходящие вверх ряды пластиковых белых кресел для зрителей. Навскидку их было штук сорок-пятьдесят.

Бестужева потянула священника за рукав, пропуская операторов с наушниками, которые выкатывали на позиции большие камеры. По обеим сторонам студии были сдвинуты в кучу столы, несколько кресел и два мягких угловых дивана. Студия использовалась для разных передач, менялся лишь интерьер.

– Садитесь вот сюда, – предложила Бестужева, указав на кресло и усаживаясь рядом. – Вот тут мы с вами и будем работать.

– Да-а, – осматриваясь по сторонам, заметил священник, – на экране все выглядит как-то компактнее. А тут в футбол играть можно.

Наверху что-то гулко щелкнуло, и ведущую с гостем ослепил на мгновение яркий свет. Отец Василий поднял лицо и увидел над головой сложную конструкцию ферм, кронштейнов и тросов. Вся эта конструкция была нашпигована прожекторами разных размеров и стеклами разных цветов. Несколько громких щелчков, чуть повернулись прожектора, сменились фильтры, и свет из ослепляюще-яркого стал мягким и спокойным. Лучи прожекторов вырвали из полумрака стол участников передачи и ряды кресел для зрителей. Отец Василий услышал голоса и топот ног. Молодая высокая женщина с папкой в руках вводила в павильон большую группу людей. Зрители потянулись вверх по проходам и стали занимать места.

– Обживайтесь, обживайтесь, – повернулась к священнику Бестужева. – Покрутитесь в кресле, расслабьтесь, а когда начнете говорить, смотрите прямо в камеру. А если будет уж очень непривычно – переведите взгляд чуть выше, на зрителей. Есть у нас одна хитрость – выбираете в зале располагающее лицо и обращаетесь к нему, будто именно этот человек задает вам вопрос. Понимаете?

Сбоку из-за кулис вышли две девушки в белых халатиках с подносами. Без всякого предупреждения и предисловия одна из них занялась ведущей, а вторая с дежурной улыбкой накрыла плечи священника простынкой и стала проводить кисточкой по его лицу. Непослушную прядь она зафиксировала каким-то кремом. Нетронутой осталась только борода священника.

Пока отца Василия приводили в порядок, он обратил внимание, что высокая девушка с папкой в руках занялась странным делом: поднимала некоторых из зрителей и заставляла их поменяться местами с другими. Таким образом пересела чуть ли не половина всех присутствующих.

– А что это она делает? – не выдержав, спросил священник.

– Кто? А! Это помощник режиссера. Формирует картинку для операторов – надо равномерно распределить мужчин и женщин: по возрасту, по цвету одежды, характерные интересные типажи спустить ниже, для удобного ракурса. Галя у нас мастак, она может заранее определить тех, кто обязательно будет задавать вопросы. Таких тоже сажают в первые ряды.

Вот объявили «минуту до эфира», и у отца Василия начался легкий мандраж. А когда Бестужева заговорила в камеру, священник совсем разволновался.

Ведущая рассказала о теме передачи, о ее важности и, ободряюще улыбнувшись, представила гостя. Как только отец Василий заговорил, он сразу почувствовал себя свободнее и успокоился. А ведущая продолжала:

– К сожалению, не смог приехать к нам в студию еще один гость, отец Федор из епархиального управления. Кстати, отец Василий, вы вместе с ним были в командировке. Расскажите, пожалуйста, о вашей поездке, ее целях.

И отец Василий начал рассказывать, как многие священники по просьбе верующих ездят в командировки в те районы, где еще нет храмов и где их невозможно построить, о проведенных службах, обрядах и таинствах, о встречах с людьми из глубинки.

Надо отдать должное Бестужевой – она очень умело направляла рассказ в одной ей и режиссеру понятное русло, не давая священнику слишком увлечься. Потом они вместе порассуждали о духовности, о связанных с этим проблемах, и эти рассуждения прерывались вопросами из зала и принятых телефонных звонков.

– Скажите, отец Василий, – поднялась болезненного вида женщина, – а как вы сами пришли к вере? Вы из семьи священника или у вас был другой путь к Богу?

– Хороший вопрос, – прокомментировала Анастасия. – Откуда приходит к людям духовность? Я знаю, батюшка, что вы человек сложной судьбы и прошли через многое, прежде чем облачились в рясу священника…

– Видите ли, – начал священник, – неважно, по какой причине и что послужило толчком. Многие люди приходят к вере самостоятельно, для всех Господь посылает испытание, и для каждого свое. Говорить о себе не хотелось бы, потому что это глубоко личное. Хочу лишь пожелать всем людям достойно пройти через испытание, посланное Господом, и выбрать свой путь к вере. Испытание – это не потеря близкого человека, не тяжкие болезни, это – порог, рубеж, за которым начинается любовь к Господу, вера в него, любовь к ближнему и всепрощение, бескорыстность, милосердие и сострадание. Так стоит ли говорить о причинах?..

– У нас звонок, – сказала Анастасия, скосив глаза в сторону. – Слушаем вас, вы в эфире.

– Здравствуйте, – послышался искаженный телефоном мужской голос. – Меня зовут Андрей Васильевич, я из Якутска.

– Здравствуйте, Андрей Васильевич. Говорите.

– Скажите, отец Василий, на православном кресте иногда встречается в нижней части изображение полумесяца. Правда ли, что это старинный символ, олицетворяющий победу православного народа над татаро-монгольским нашествием Чингисхана? Спасибо.

– Нет, неправда, – покачал головой священник. – И очень прискорбно слышать такие вопросы от современного человека, который учился в школе. Во-первых, татаро-монголы были язычниками, а не мусульманами. А во-вторых, Чингисхана мы не побеждали; да он, собственно, и не нападал на Древнюю Русь. Был набег небольшой части войска Чингисхана, в то время как сам он находился в Средней Азии, с чисто разведывательными целями. Кстати, он начался и закончился битвой на реке Калке. Битву эту разрозненные русские князья проиграли, после чего татаро-монголы ушли. А татаро-монгольское нашествие началось спустя полтора десятка лет или около того и возглавлял его хан Бату, внук Чингисхана.

Что же касается полумесяца. Прежде всего нужно иметь в виду, что этот символ на православном кресте не имеет никакого отношения ни к мусульманской религии вообще, ни к какой-либо победе над мусульманами в частности. Это всего лишь украшение, и называется оно цата. Кресты с изображением цаты украшали еще древние храмы, оно часто использовалось при оформлении икон. Одна накладка из золота, иногда с драгоценными камнями, помещалась на иконе на то место, где над головой святого изображался нимб, а вторая такая же накладка, только направленная в другую сторону, – под изображением. Они как бы уравновешивают друг друга. Так что все предположения о татаро-монголах идут от нашей безграмотности.

– Еще вопрос. Слушаем вас, представьтесь, пожалуйста.

– Здравствуйте, Анастасия, у меня вопрос к отцу Василию.

– Да, пожалуйста, только представьтесь.

– Меня зовут Владимир. Я футболист, профессионально занимаюсь спортом. Почти все у нас в команде носят нательные крестики, крестятся перед выходом на поле, а тренер перед каждой серьезной игрой ставит в церкви свечку. Недавно я услышал, что церковь негативно относится к спорту. Правда ли это?

– Вот какой резонанс, – улыбнулась Настя. – На чьей же стороне будет Бог, если перед каждой игрой обе команды молились о ниспослании помощи? Как вы прокомментируете этот вопрос, отец Василий?

– Практически никак, – усмехнулся священник. – Тут у нас опять натяжка получается, от общей неграмотности и инфантильности населения. Нужно или верить, или не морочить голову окружающим и друг другу. Нельзя судить о Боге с точки зрения человеческих поступков, человеческого мышления. О Боге совсем нельзя судить, в него нужно верить, ему нужно молиться, его нужно любить, а все остальное приложится. Сказано же, что воздастся тебе по вере твоей. Горячо верующему, желающему блага для ближнего и благодать божья придет.

Что касается спорта как такового, то скажу, что спорт – это большой вред для здоровья. Физкультура, да, полезна, она помогает сохранять здоровье. Скажу больше, современный спорт – это бизнес, стяжательство, способ зарабатывания денег. Там кипят такие страсти, творятся такие подлости, что спрашивать священнослужителя об отношении к спорту просто неприлично. Это всего лишь зрелище, на котором те, кто хитрее или богаче, зарабатывают деньги.

– Нельзя не согласиться, – поддержала гостя Бестужева. – Сколько раз мы слышали о страшных травмах и гибели спортсменов во время состязаний, сколько скандалов вокруг различных запрещенных стимуляторов, которыми увлекаются спортсмены, сколько бессовестных махинаций вокруг судейства! Можно еще очень долго обсуждать эту тему…

Добрейший отец Константин. Его пухлые руки ни секунды не оставались в покое. Он то поправлял массивный крест на груди, то приглаживал реденькие волосы на макушке, то перебирал письменные принадлежности на своем столе. Отец Василий смотрел на старого священника с сожалением. Зачем же себя винить? Ведь эта поездка, в которую отправили отца Федора, была его святым долгом. Более того, он сам настойчиво просился проехаться с миссией по якутской глубинке.

Наконец отец Константин поднял на священника свои больные старческие глаза.

– Мы даже не знаем, что и предположить. Не говоря уже о том, что еще можно предпринять. У милиции, видите ли, свои правила. Они принимают заявления о пропаже человека только от ближайших родственников и только через трое суток. Мы уже и так подняли на ноги всех, до кого смогли дозвониться, и просили помочь в розысках. И геологов, и местные администрации, всех, кто участвовал в организации поездки. Не знаю, не знаю!

– Но где-то же он пропал! – покусывая от волнения губы, сказал отец Василий. – Надо проследить по цепочке, по маршруту его поездки, где уже был, а куда так и не попал, надо как-то определить точку, в которой он, скорее всего, потерялся.

– Ох, пробовали мы, – сокрушенно покачал головой отец Константин. – Все пробовали. В Николаевском он был, геологи вездеходом его отправили в Онотаву, оттуда оленеводы забросили в Рыбачий, потом спустились лодкой, до Унутука, затем вертолетом в Верхнюю Соснянку. Туда он добрался, а потом как-то странно исчез. Вертолет за ним прилетел, чтобы отправить в аэропорт Верхоянска, а его нет. И никто ничего не знает. Непостижимо! В наше время – и такое!

– Тайга, – напомнил отец Василий. – Я хорошо знаю, что это такое. Если его нет в поселке, значит, нужно искать в тайге. Была же какая-то причина, которая заставила его туда отправиться. Может, с кем из охотников пошел, да никому не сказали? А потом в тайге что-то случилось. Нужно опрашивать население, прочесывать окрестности, поднимать все же каким-то образом милицию, МЧС.

– Стараемся мы, очень стараемся. Сам владыка Зосима взял этот вопрос на контроль. Сегодня он должен был переговорить с руководством республиканского МВД и МЧС.

– Господи всемилостивейший, – взмолился отец Василий, – так время же уходит! Как же у нас долго принимаются решения. Речь идет о жизни человека, а все упирается в инструкции и положения. Прости меня, Господи, что поддался гневу, но истинно не о себе помышлял, а о ближнем своем!

– Я вас понимаю, – грустно покачал головой отец Константин. – Для чего и призвал сюда. Может, советом каким поможете. Вы ведь вместе улетали, разговоры какие-то были, планы. Да и сами вы признаете, что тайгу знаете, людей тамошних, обычаи, нравы. Почитай, несколько лет сами там живете.

– Что тут посоветуешь? – потер лоб отец Василий. – Так вот, с наскока, и не придумаешь. У милиции и спасателей хоть опыт в таких делах есть…

Завибрировавший в кармане телефон прервал разговор. Извинившись, отец Василий достал мобильник и посмотрел на номер звонившего – Бестужева. Он не столько удивился, сколько насторожился – они же расстались меньше двух часов назад. Что же может произойти за такое короткое время?

– Да, Анастасия, я вас слушаю.

– Извините, отец Василий, я тут все думаю об отце Федоре и вспомнила один его звонок, за день до вашего возвращения. Я подумала, что это как-то может помочь в поисках.

– Ну-ка, ну-ка, что за звонок?

– Отец Федор позвонил неожиданно и был какой-то возбужденный.

– Так что же он вам сказал? – Священник выразительно посмотрел на отца Константина, намекая взглядом на важность информации.

– Отец Федор предложил включить в передачу небольшую второстепенную тему, связанную с работой священников с солдатами в воинских частях.

– Что так вдруг? Свежая мысль, или что-то натолкнуло?

– Думаю, натолкнуло, – ответила Бестужева. – Не помню разговор дословно, но смысл был таков, что у него есть очень важная тема для горячего обсуждения.

– Что же вас так насторожило, Анастасия? Человек во время поездки размышлял о предстоящей передаче, вот и вспомнил еще об одной теме.

– Не думаю, что все было именно так. Я давно и хорошо знаю отца Федора. Он человек рассудительный, привыкший все делать планомерно и качественно. Такие импульсы ему несвойственны, понимаете? И не забудьте, он выразился именно так – «горячее обсуждение». Я полагаю, что он столкнулся с чем-то таким, что его глубоко встревожило.

– Вы так думаете? – задумчиво переспросил отец Василий.

– Предполагаю. Скажите, в ваших кругах подобный вопрос стоит на повестке дня или он пришел в голову только одному священнику?

– Работа священников в воинских частях? Вопрос не только стоит, а уже многое делается. Открываются часовни, появилось много священников, служащих в конкретных частях и гарнизонах, военных училищах, кадетских корпусах, суворовских и нахимовских училищах…

– Вот! – возбужденно заявила Бестужева. – Раз такая тема у вас присутствует, и, как я поняла, довольно давно, отец Федор не мог о ней вспомнить неожиданно. Он сразу бы предложил ее в передачу. А раз не только вспомнил, но и позвонил мне оттуда, значит, его исчезновение может быть связано с этой темой.

– Хорошо, я вас понял, – ответил озадаченный новой информацией отец Василий. – Мы обязательно примем к сведению все, что вы рассказали. Спасибо.

– Пока не за что. Если будут новости, звоните обязательно.

– Конечно, позвоню. Храни вас Господь.

Отец Василий некоторое время помолчал, собираясь с мыслями, затем пересказал отцу Константину весь разговор с журналисткой.

– Тут нельзя с ней не согласиться, – сказал отец Константин. – Она точно описала характер отца Федора. Импульсивным его никак не назовешь. Исключительно степенный и рассудительный человек, привыкший все делать взвешенно и продуманно. Хотя присутствуют в его характере и нетерпимость, и принципиальность. Но как это может помочь в розысках?

– Знаете, о чем я подумал? Вы мне рассказали об отце Федоре, Бестужева рассказала, – стал размышлять отец Василий, – и у меня сложилось впечатление, что, повстречав в своей поездке нечто такое, что идет вопреки христианской морали или же находится на грани преступления, он бы обязательно вмешался.

– Помилуйте, но так поступил бы каждый священнослужитель.

– Безусловно. Но большинство выбрали бы официальный путь. Например, вернулись из поездки и стали бы здесь предпринимать какие-то действия или же на месте обратились бы в нужные инстанции.

– И что же? – испуганно спросил отец Константин.

– Получается, что отец Федор попал в какую-то историю.

– Господи милосердный! Но в какую же? – И отец Константин несколько раз истово перекрестился.

– Не знаю, – покачал головой отец Василий. – Точнее, могу только предполагать. Либо он стал свидетелем какого-то преступления, либо ему удалось узнать что-то конкретное о чьих-то неблаговидных поступках, либо что-то в этом роде. Не знаю. Можно предположить, что он теперь скрывается, потому что ему угрожали физической расправой. Но, исходя из характера отца Федора, не думаю, что он будет прятаться от опасности.

– Вы хотите сказать, что его могли убить?

– И такое может быть, а может, он находится в заложниках. Вот что! – наконец принял решение отец Василий. – У нас нет другого выхода, кроме как отправить меня по его следам. Я проеду по всем поселкам и стойбищам, поговорю со всеми, с кем он встречался. Особенно обстоятельно попытаюсь проследить его последний день перед исчезновением.

– Да не вам надо этим заниматься, а милиционерам, – замахал руками старый священник. – Что это вы удумали такое? Там же тайга! А вдруг со злодеями столкнетесь?

– Не беспокойтесь, не пропаду, – сухо ответил отец Василий. – Как раз я-то и не пропаду. И тайгу более-менее знаю, и со злодеями сталкиваться приходилось. Я ведь не всегда священником был.

– О Господи! В грех ведь впадаете. Негоже священнослужителю идти на заведомое насилие. Другие обеты на нас лежат.

– Мой грех – я и отмолю, – твердо произнес отец Василий. – На насилие не пойду, ежели жизнь свою спасать не придется. Или чью-то другую. Только поймите, что со священником люди разговаривают куда откровеннее, чем с милиционерами. Да и милиция наша пока не чешется. Ждать нечего, надо ехать, и ехать сегодня же. Самолет на Верхоянск через три часа, насколько я помню. Велите заказать мне билет по брони епископата. Не будет возможности помочь командировочными, обойдусь своими сбережениями.

– За грехи мои посланы такие жестокие испытания, – тихо проговорил отец Константин. – Одна беда случилась, так я вас на другую обрекаю.

– Ну, раз вы согласны, – улыбнулся отец Василий, – тогда забегу в магазин, кое-что в дорогу куплю, и в аэропорт. Там, знаете ли, сыро и холодно.

Отец Константин, несмотря на свой возраст и душевную мягкость, становился решительным и деятельным, когда ситуация к этому вынуждала. Билет отцу Василию был заказан, командировка официально выписана, и деньги на дорогу выданы незамедлительно. Правда, не епархиальные, старый священник отдал свои.

– Вернетесь, получите в кассе и возвратите, – проговорил он, протягивая деньги отцу Василию, и улыбнулся ободряюще. – В беду не попадайте, а то меня в разор введете. Кто ж, кроме вас, командировочные получить сможет?

Бестужеву отец Василий набрал по мобильнику, когда выходил из канцелярии, где оставил на хранение свое облачение для службы.

– Алло, Анастасия! Новостей особых у меня нет, кроме того, что ближайшим рейсом вылетаю на поиски отца Федора. Мне дали «добро».

– Отлично! Я рада, что нашлись у вас деловые и энергичные люди. Встретимся в аэропорту!

Первым делом отец Василий купил себе удобную и вместительную дорожную сумку. В нее он положил новые резиновые сапоги, шерстяное белье, свитер, туалетные принадлежности и вязаную шапочку, которую можно надеть под скуфью для тепла. Купил и удобную легкую куртку на синтетическом утеплителе.

Экипированный таким образом, отец Василий заявился в аэропорт, когда регистрация уже заканчивалась. Погруженный в свои мысли, он совсем забыл о Бестужевой. Когда он прошел пост и очутился в накопителе перед посадкой, его неожиданно схватили за рукав. Обернувшись, он увидел журналистку. Все та же курточка, черные джинсы в обтяжечку, те же сапожки на высоком каблучке.

– Ага! Сбежать хотели, – с заговорщическим видом прошептала девушка.

– Ой, простите, – стушевался священник. – Я и забыл, что вы хотели меня проводить.

– Да? – удивилась Анастасия и посмотрела на священника смеющимся взглядом. – Ну, ладно. Так расскажите, что вы намерены предпринять на месте?

– Ничего особенного. Проеду по тем населенным пунктам, по которым проезжал отец Федор, побеседую с людьми, с которыми он встречался. Постараюсь понять, какие у него были планы, намерения, настроение. Были ли какие-то конфликты, необычные случаи, что-то такое, что могло показаться подозрительным. Как-то вот так.

– В целом одобряю. Разумно. А что в вашем ведомстве думают? Как оценивают ситуацию? Никаких новых сведений не поступало?

– Вы словно интервью берете, – улыбнулся отец Василий. – Эта ваша манера задавать вопросы!

– Ну, я же журналист, – пожала плечами Бестужева. – О! Наш рейс объявили.

Пассажиры потянулись к дверям. Служащая аэропорта в накинутой на плечи куртке вежливо приглашала на посадку. Отец Василий поднялся, подхватил свою сумку и пошел вместе со всеми. Ему стало все понятно только у трапа самолета, когда Бестужева, порывшись в сумочке, достала свой билет. А он думал, что она смогла проводить его к самолету, воспользовавшись своим служебным удостоверением. От возмущения отец Василий незаметно для себя перешел на «ты».

– Настя, ты с ума сошла! Ты куда собралась? Ты понимаешь, что там предстоит лазить по грязи, летать на вертолетах, ездить на вездеходах, оленьих упряжках? Да и пешком походить придется.

– Вот разобрало! – расхохоталась Бестужева, поднимаясь по трапу впереди отца Василия. – И что же такого? А то мне в новинку!

– Настя, подожди, не глупи, – пытался священник поймать ее в проходе салона за локоть. – Куда ты собралась в джинсиках и сапожках? Да и от куртки твоей там через два дня останутся одни лохмотья.

– Как вы все драматизируете, – устало ответила Бестужева, усаживаясь в кресло. – Зачем топать пешком? Думаете, я не смогу с кем угодно договориться, чтобы нас подвезли до нужного места? Успокойтесь, журналист – он и в Африке журналист.

– В Африке тепло! Даже жарко. А это Заполярье.

– Будет холодно – куплю себе что-нибудь теплое. Какие проблемы, батюшка? Вы посмотрите на ситуацию с другой стороны. Кто лучше меня умеет задавать вопросы и выводить на чистую воду, а? К тому же я женщина. Там, где мужчине наверняка откажут в помощи, женщине не откажут ни при каких обстоятельствах. И последнее. кроме бытовых удобств в этом путешествии, которые я вам обещаю, мы еще и время сэкономим. Двое могут опросить больше людей за единицу времени. Несогласны?

Отец Василий молча махнул рукой, поняв, что спорить с Бестужевой абсолютно бесполезно.

– Только учтите, что времени у нас с вами – шесть дней, – неожиданно заявила Настя, доставая зеркальце. – У меня через неделю очередная передача.

– Тьфу, прости Господи, – не сдержался отец Василий, – вот ведь беда на мою голову!

Ветер в Верхоянске дул нешуточный. «Ан-24» мотало из стороны в сторону, бросало в воздушные ямы. К удивлению отца Василия, Настя Бестужева чувствовала себя прекрасно и от качки нисколько не страдала.

После посадки выяснилось, что ветер только усиливается, ни один рейс из аэропорта пока не выпустят и застряли они надолго.

Отец Василий спускался по трапу, одной рукой придерживая на голове скуфью, а второй – сумку, которую ветром все время срывало с плеча. Внизу, съежившись и подняв воротник кожаной куртки, топтался молодой упитанный коротышка-летчик. Увидев священника, он радостно замахал руками.

– Эй, батюшка! Сюда, я за вами! С ветерком вас!

– Эко тебя колбасит, отрок! – пошутил отец Василий, с улыбкой глядя на жизнерадостного молодого человека. – Откель будешь, милок?

– Нас попутно просили вас подбросить. Мы из морской авиации, – слегка опешил от своеобразной речи священника летчик.

– Ну и хорошо, а чего же шуметь?

– Да торопимся мы, полчаса уже потеряли. Пойдемте скорее, вон наш вертолет.

– И в такой ветер вы собираетесь взлетать? – послышался рядом удивленный девичий голос. – Вы что, камикадзе?

– Это журналистка из Якутска, она летит со мной, – объяснил священник.

– А! Ну, тогда за мной! Давайте я ваши вещи возьму. А ветер нам нипочем! Мы же морская авиация, и вертолет у нас «КА-25К». Взлетим как миленькие и сядем.

– Подождите, надо в магазин забежать, – попросил отец Василий. – Понимаете, так спешили, что Анастасия не успела в дорогу собраться.

– Я так и понял! – хохотнул летчик. – Как в клуб на танцы собралась. Только у нас и в клубы ходят в сапогах и ватниках. Нет, не успеваем в магазин.

Отец Василий оглянулся на насупившуюся Бестужеву с жалостью. «Ладно, – решил он, – как-нибудь разберемся. В крайнем случае, отправлю ее назад, вот и все».

Крепенький вертолет с парными хвостовыми стабилизаторами уже ждал их. Маленький летчик катился по бетонке, как мячик, придерживая фуражку и волоча сумку священника. Следом торопливым шагом спешил отец Василий под цокот каблучков Бестужевой. Ветер нещадно трепал косынку журналистки, пока окончательно не сорвал, и она полетела над землей, задевая за бетон, а потом повисла на ржавой колючей проволоке ограждения. Бестужева махнула рукой и полезла в салон вертолета.

– Васька, давай быстрей, копуша! – громко крикнул появившийся из кабины летчик. Худощавый и белобрысый, он напоминал типичного волжанина. – Здрасте! Я Петро, командир машины, а это Васька, мой второй пилот. А вы кто?

– Отец Василий, – сдерживая смех, процедил священник.

Петро поперхнулся, густо покраснел и нервно забегал глазами.

– Очень приятно… тезки, значит, с моим… этим. А его тороплю, Василия своего… второго…

– А это известная телеведущая, журналистка Анастасия Бестужева, – представил священник свою спутницу, чтобы добить командира окончательно.

– Ух ты! Здрасте! Ну, вы садитесь, располагайтесь, а мы взлетаем. Времени у нас… совсем мало.

Когда вертолет развернулся против ветра, взлетел и лег на курс, дверца кабины откатилась, и в салон прошел Василий. Он открыл какой-то люк под потолком и потянул оттуда байковые одеяла.

– Возьмите! Лететь долго – сильный встречный ветер! Замерзнете!

– Возмутительно! – обратилась журналистка к священнику, набрасывая на плечи одеяло. – Кажется, интеллигентные люди, а такая бесцеремонность! Разглядывает как не знаю что.

– Не обижайся, Настя, – посоветовал отец Василий, стараясь перекричать шум двигателя. – Они тут люди простые, не привыкли кривить душой. Если ему интересно, то он смотрит, если удивлен, то удивления скрывать не будет. Они еще и советовать любят.

Бестужева не ответила. Закутавшись в два одеяла, она откинулась на спинку сиденья и закрыла глаза. Священник не стал ее беспокоить разговорами и стал думать о поисках. Не ошибается ли он, начав поиски с самого первого пункта, который посетил отец Федор во время своей поездки? Может, имело смысл сразу выехать туда, где его видели в последний раз? Может, и имело. Но вдруг какой-то «хвост» тянется со священником с самого начала и привел его, в конце концов, к беде? Терять время нельзя, после последнего звонка отца Федора Бестужевой прошло двое суток. Даже новичок в тайге это время может продержаться. Придумает, как согреться, без еды неделю протянет. Вот без воды больше двух суток прожить сложно, но, опять же, не Сахара. Лишь бы жив был, найдем.

Вертолет приземлился метрах в ста от края деревни. Отец Василий и Бестужева, поблагодарив пилотов, спрыгнули на землю и побежали в сторону, подальше от вращающихся винтов машины.

– Ну, пошли, – сказал священник, когда вертолет скрылся за горизонтом. – Начнем наши поиски.

– Предлагаю начать их с магазина, – предложила журналистка, в очередной раз проваливаясь каблуком в грязь.

– Это самой собой, – согласился отец Василий. – Если только он тут есть.

Расспросив первую же встреченную ими женщину, с недоумением разглядывавшую наряд журналистки, отец Василий повел Бестужеву в указанном направлении. Небольшая изба не имела никакой вывески, но, судя по тому, что стояла она особняком и не имела рядом хозяйственных пристроек, это и был сельский магазин. Вино, водка, крупы, макароны, вермишель, консервы, тушенка, соль, сахар, спички, мука и немного конфет. Все! Ни хлеба, ни овощей или фруктов, ни колбасы. Только самое необходимое. Здесь же, правда, в разумных пределах, разнообразные хозяйственные товары, постельные принадлежности, минимум одежды и обуви специфического северного ассортимента.

Продавщица, упитанная тетка в белом фартуке и накрахмаленной шапочке, встретила гостей с радостным шумом:

– Это откуда же к нам гости? Городские, что ли? Что-то к нам священники зачастили? Никак, Прохор Петрович снова что-то придумал. Или, может, вы к нам на постоянное жительство?

– Нет, мы проездом, – ответил отец Василий. – Нам бы купить кое-что.

– Так выбирайте!

– Для девушки нужны куртка с капюшоном, сапоги резиновые, теплые носки и свитер какой-нибудь.

Бестужева долго примеряла одежду под снисходительными взглядами продавщицы. Наконец выбор был сделан, по большей части под воздействием уговоров священника. Никак журналистка не хотела понять, что самое главное в их ситуации – удобство и функциональность, а не внешний вид. Настя полезла в сумочку, достала кошелек и вытянула из него пластиковую банковскую карточку, осматривая прилавок в поисках считывающего электронного устройства.

Продавщица терпеливо ждала. Кажется, она даже не поняла, что покупательница держит в руках.

– Здесь принимают только наличными, – буркнул отец Василий, стараясь не расхохотаться.

– Да? – удивленно обернулась к нему Бестужева. – А я денег с собой не взяла. Не успела, подумала, что по пути где-нибудь сниму с карточки.

– В такой глубинке нет банкоматов, – вежливо продолжал объяснять священник. – Тут о них и не слышали. Если ты еще захочешь деньги на телефон положить, то сразу забудь об этом.

– Почему, терминалов тоже нет? А я как раз хотела положить. У меня там двадцать рублей осталось.

– Застрелиться и не жить, – проворчал отец Василий, сокрушенно качая головой. – Ты меня не перестаешь удивлять, Настя. Это тайга! Какие банкоматы, какие терминалы?

– Деньги, что ли, потеряли? – не выдержала продавщица.

– Что? Нет, не потеряли, – ответил священник и полез за своим кошельком.

Финансовое состояние экспедиции резко ухудшилось из-за этой непредвиденной траты, но зато журналистка оказалась полностью экипированной. Около часа они ходили по селу, расспрашивая жителей об отце Федоре и Прохоре Петровиче. Наконец решили, что пора познакомиться с этой загадочной личностью.

Прохор Петрович, упомянутый продавщицей, оказался местным активистом из числа верующих, которых в селе было человек тридцать. Его неказистый покосившийся домишко стоял на самом краю села, а рядом возвышалась небольшая часовенка, выстроенная, судя по свежему дереву, совсем недавно.

Отец Василий ожидал увидеть богомольного энергичного старичка, но Прохор Петрович оказался далеко не старым крепким мужчиной с крупной бритой головой. Одетый в майку, калоши и старые застиранные армейские бриджи, он стругал во дворе доски.

– Здравствуйте, – выскочила вперед Бестужева. – Это вы Прохор Петрович?

Мужчина степенно повернулся, отложил фуганок и отряхнул руки.

– Здравствуйте, – поздоровался он, неумело кланяясь. – Проходите. Никак, отец Федор сподобился помочь и вас, батюшка, сюда прислали?

– Простите, о какой помощи вы говорите?

– Да вы проходите в избу-то, – настаивал Прохор Петрович и пошел вперед, заметно припадая на левую ногу. – Отец Федор обещал с церковью помочь, чертежи там всякие прислать, чтобы правильно строить.

– Вы что же, самостоятельно церковь строите? – удивилась Бестужева.

– Так народ решил, – пояснил хозяин. – Много у нас в селе верующих, но для прихода все равно маловато. Вот мы и решили сами хоть небольшую, а построить. Иногда священники из Якутска к нам приезжают, но это раз или два в год. Из Верхоянска тоже бывают, а службу справить негде.

– Молодцы, – похвалил отец Василий, проходя в бедненькую, но опрятную горницу и присаживаясь на лавку перед большим дощатым столом. – Только мы по другому поводу. Меня отцом Василием зовут, а девушка – журналист из Якутска, Анастасия Бестужева. Мы вас, собственно, об отце Федоре хотели расспросить. Говорят, вы его постоянно сопровождали по всем дворам?

– Я-то? Сопровождал. Я же тут вроде церковного старосты. Вы, стало быть, с инспекцией приехали? – предположил Прохор Петрович. – Отец Федор справил все как надо. Очень у нас люди довольны остались. Он и священное писание подарил, и две иконы в храм. Нет у нас к нему претензий. Да что мы все разговариваем-то? Давайте я вас с дорожки хоть чаем напою. Небось замерзли.

– За чай спасибо, – улыбнулся отец Василий, решив, что за чашкой и беседа пойдет доверительнее.

– А покрепче ничего нет? – весело поинтересовалась журналистка.

– Этого зелья не держу! – категорично заявил хозяин и отвел глаза.

Отец Василий дернул Бестужеву за рукав и укоризненно покачал головой.

– А вы, Прохор Петрович, что же, бобылем живете? – спросил он осторожно.

– Вот от этого и живу, – тихо ответил хозяин, ставя на деревянную дощечку закопченный алюминиевый чайник, который извлек из печки.

Потом расставил чашки и достал из буфета блюдца и банку с вареньем. Нарезал домашней выпечки хлеб, разложил варенье по блюдцам и, наполнив чашки душистым чаем, уселся на лавку напротив гостей и заговорил:

– Через то зелье и остался я вдовцом. Я ведь бывший военный, полковник. Два сына у меня было, по моим стопам пошли… Погибли оба. Вот мы с женой сюда и уехали, в тишину и покой. Понимаете, мы людей видеть не могли, надорвалось что-то внутри после того, как еще и младший погиб. Получилось, что я и Анечку мою предал. Пить начал, а она молчала. А потом я ее убил.

– Как?!

– Просто. Пьяный за руль сел и ее с собой посадил. Разбились мы… она насмерть, а меня врачи спасли. Инвалидом остался, зато вот живой.

– На все воля Господня, – тихо проговорил отец Василий. – Не корите себя. Это вам испытание послано, только в вере покой и обретете.

– А я не корю, – ответил хозяин спокойным голосом. – Я вину искупаю. Перед Богом, перед сыновьями, перед людьми. Вот перед Анечкой никогда не искупить… Так что вы хотели про отца Федора узнать? Вы чай-то пейте, пейте, вареньем угощайтесь.

– Пропал он, Прохор Петрович, – сказал отец Василий и пристально посмотрел на хозяина.

Анастасия поперхнулась чаем и негодующе взглянула на своего спутника. Она явно не одобряла такого поворота в разговоре.

– Пропал? – поднял голову хозяин, который до этого сидел, уставившись в свою нетронутую чашку. – Как пропал?

– Неизвестно. Он проехал по селам и стойбищам, а потом его должен был забрать вертолет геологов и доставить в аэропорт в Верхоянске. К вертолету он не пришел. В селе был, а до вертолета не добрался. Куда делся, никто не знает.

– Может, в тайгу пошел и заблудился? – предположил хозяин. – У нас ведь тут для свежего человека великое искушение: грибов, ягод – непочатый край.

– Может, и так, – согласился отец Василий. – Только мы боимся, не случилось ли чего похуже.

– Чего же? – удивился Прохор Петрович. – Хотя люд здесь разный встречается, бывает, и уголовники из колоний бегут. Так его что, ищут? Надо все окрестности прочесать, народ собрать. А где, вы говорите, он пропал?

– В районе Верхней Соснянки. Это в ста километрах от Верхоянска.

– Ух ты! А чего же вы здесь его ищете?

– Нас, Прохор Петрович, беспокоит мысль, что беда приключилась с отцом Федором не в одночасье. Мог он узнать что-то такое, о чем не собирался молчать? К примеру, о каком-нибудь преступлении? А потом его выследили и убили. Может, с браконьерами какими связался или еще что. Говорят, что вы от отца Федора не отходили ни на шаг?

– Нет, ничего такого, – задумчиво произнес хозяин, потом вдруг спохватился: – Вы правы, я, конечно, сопровождал его, по всем домам водил, в службах помогал. А потом провожал с геологами на вездеходе. Нет, не общался он ни с кем, кроме верующих. Времени у него не было.

– Ну, что же, – поднялся священник, – спасибо за чай. Пойдем мы, нам скоро дальше трогаться.

– Не откажите в просьбе, отец Василий, – неожиданно попросил Прохор Петрович. – Посетите наш храм. Может, в Якутске словечко за нас замолвите. Ведь всем миром строили. Хоть маленькая часовенка, а своя. По весне обрешетку сделаем, а летом к нам обещали кровельщики заехать, купол обшить. Все будет по-правильному.

– Хорошо, – согласился отец Василий.

Хозяин ушел за цветастую занавеску, повозился там, шурша одеждой, и через несколько минут вернулся одетый в рубашку и пиджак. С уважением к своему маленькому храму относился бывший полковник, даже приоделся.

Пройдя несколько дворов, подошли к часовенке. Священник и староста степенно перекрестились на крест, возвышавшийся на крыше, в том месте, где должен располагаться купол. Прохор Петрович достал из кармана ключ и отпер тяжелый навесной замок.

– Погоди, Настя, – остановил девушку отец Василий. – Тебе нельзя простоволосой. Хоть и не совсем настоящий храм, а с непокрытой головой нельзя.

– Я сейчас, – торопливо сказал Прохор Петрович и, прихрамывая, пошел к своему дому.

Вернулся он очень быстро, прижимая к груди какой-то маленький сверток, подошел к журналистке и, развернув оберточную бумагу, извлек длинный кусок тонкой материи нежно-сиреневого цвета – женский шейный шарфик или платочек.

– Вот, возьмите. Давно храню, не успел Аннушке своей подарить – так и лежал в шкафу.

– Ой, ну зачем вы, – замялась Анастасия.

– На-астя! – строго шепнул отец Василий, и девушка молча взяла подарок и накинула его на голову.

Отец Василий первым вошел в часовню. Свежеструганые, хорошо подогнанные доски источали аромат свежего дерева, а в воздухе еще витал запах свечей. На возвышении были установлены несколько икон, причем две очень старинные, видимо, кто-то в селе пожертвовал из прабабушкиных.

И только через два часа, когда молодой парень-якут в лихо сдвинутой на затылок кожаной ушанке вез их через вечернюю тайгу на гусеничном вездеходе, отец Василий обратил внимание, что Настя накинула на шею подарок Прохора Петровича.

– А тебе идет сиреневый цвет, – с улыбкой проговорил он.

– Спасибо.

– Береги его. Это не только подарок от чистого сердца, это еще и подарок на пороге храма… Знаешь, Настя, давно хотел тебя спросить. Фамилия Бестужева? Ты случайно не из потомков известного декабриста?

– Поймали все-таки! – смущенно рассмеялась девушка. – Увы, Бестужева – всего лишь псевдоним. И нечего улыбаться! Обычный маркетинговый ход. Фамилия журналиста и телеведущего должна продаваться, а продается то, что привлекает внимание. Хотя зачем я вам это объясняю? Вы наверняка сейчас думаете, что я своей настоящей фамилии стыжусь, что это предательство в угоду дешевой славе и все такое прочее.

– Отнюдь, – усмехнулся отец Василий. – Я все прекрасно понимаю, просто хотел уточнить, а ты вспылила.

– Вспылила, – проворчала девушка, но в ее голосе сквозило облегчение. – Вспылишь тут с вами. Не знаешь, что сказать и как себя вести. Смешно, да?

– И все же, как твоя настоящая фамилия?

– Титова.

– Странно, на мой вкус, так и с фамилией Титова можно в эфир выходить.

– Скажите, отец Василий, – после некоторого раздумья спросила Бестужева, трясясь на жестком боковом сиденье в кузове вездехода. – А что вы о Прохоре Петровиче думаете?

– Сломленный человек. Много тяжелого на его долю выпало. Кроме веры, ничего у него теперь и нет. Бог его уберег. Ведь он мог и спиться, и руки на себя наложить.

– Мне тоже он показался странным. Ни за что не поверила бы, что он в прошлом полковник. И говорит как-то странно, и взгляд какой-то отрешенный…

В Онотаве отец Василий отправил журналистку поговорить с геологами, а сам отправился в небольшое поселение промысловиков. К сожалению или к счастью, выяснилось, что в поселке отец Федор не появлялся. Двух детишек крестить привозили к геологам, где священник освящал помещения и отслужил службы по погибшему месяц назад водителю партии. Нашли они и водителя, который привозил священника на таком же вездеходе из Николаевского, и каюра, отвозившего его в Рыбачий. Ничего интересного и подозрительного выяснить не удалось. Таким же безрезультатным оказался визит в Рыбачий, а затем и в поселок Унутук.

Не удалось найти и вертолетчиков, которые забирали отца Федора из Унутука и доставили его в Верхнюю Соснянку. Экипаж находился в отпуске, а их машина – на плановой профилактике.

В Верхней Соснянке отец Василий первым делом отправил Бестужеву на поиски местного участкового. Это по ее профессии – выяснить, как идут розыски священника, если они вообще идут. Сам же священник решил пройтись по тем домам, где побывал отец Федор во время своего визита в это село.

Часа через два, когда он шел по улице к очередному дому, в переулок с треском вылетел старенький мотоцикл «Иж» без коляски. За спиной молодого, широко улыбающегося парня в ватнике виднелась знакомая курточка и развевался на ветру сиреневый шарфик.

– Вот вам и потерянный человек! – с ходу заявила Настя, соскакивая с мотоцикла. – Представляете, Прохор Петрович умудрился продраться через чиновничьи и ведомственные барьеры и через третьи руки связался по рации геологов с участковым. Догадался ведь, что мы к нему обязательно заедем, представляете?

– Ну-ну, Настя! – остановил ее отец Василий. – Что он сказал?

– Уф! – журналистка с очаровательной улыбкой махнула рукой парню на мотоцикле, который оглушительно трещал рядом, отпуская его. – Так вот, Прохор Петрович вспомнил, что был, оказывается, разговор у них в селе. Солдатика там месяц назад задержали, дезертира.

– И что же? Почему он именно об этом вспомнил?

– Потому что солдатик говорил, что офицеры дисциплиной в части не занимаются, им не до них. Они там спекулируют военным имуществом направо и налево.

– Та-ак! И что же это за часть?

– Здесь эта часть, – торжествующе произнесла Настя. – Двадцать километров отсюда. Военные склады чуть ли не окружного подчинения. Но это еще не все! У них дней десять назад еще двое солдат сбежали, и их пока не нашли. Кстати, последний, кто видел отца Федора, был как раз участковый. Он подвез его на своем милицейском «уазике» на окраину села.

– Зачем? К вертолету?

– Нет, это было как раз в предыдущий день. Когда я задала участковому тот же вопрос, он ответил, что священник попросил подвезти, вот он и подвез. Может, отец Федор хотел к кому-то зайти? Он, участковый, когда пришла информация об исчезновении священника, по своей инициативе опросил всех, кого можно. Но никто отца Федора больше не видел.

Метрах в пятидесяти от КПП воинской части отец Василий попросил остановить милицейский «уазик», сославшись на то, что они с Бестужевой хотят немного прогуляться пешком. Участковый отреагировал на просьбу лишь пожатием плеч, развернулся и умчался по своим срочным делам.

– И что дальше? – спросила Настя, когда машина скрылась за поворотом.

– А дальше давай сойдем вон туда, посидим на пенечке и подумаем хорошенько.

Отец Василий повел журналистку под ближайшие деревья, где виднелись два свежих пня, устроился на одном, подождал, пока Настя тоже сядет, подпер рукой подбородок и задумчиво проговорил:

– В планах и маршруте отца Федора этой воинской части, как и какой-либо другой, не было.

– Не было, но это ничего не значит, – нетерпеливо перебила его Настя.

– Как сказать. Допустим, узнал отец Федор о неуставных взаимоотношениях в этой части. Дальше-то что?

– Не только о неуставных взаимоотношениях, но и о масштабном воровстве!

– Даже если и так, какие у нас основания полагать, что он направился сюда? Для чего? Что он мог предпринять?

– Я вас не понимаю. Ну да, отец Федор – человек бескомпромиссный, поэтому запросто мог отправиться в часть на защиту солдат, оказать им, к примеру, психологическую помощь, поговорить с ними.

– И с офицерами по поводу воровства? – не удержавшись, хмыкнул отец Василий.

– Это вряд ли, – возразила Настя. – При всей его страсти к правде и порядку, он не настолько наивен, чтобы на что-то рассчитывать. Скорее всего, он отправился бы куда-нибудь, как это у них называется, в более главный штаб, а там уже поднял шум. Никак не пойму, а к чему вы клоните?

– К чему? Видишь ли, Настя, у нас пропал священник. Пропасть он мог, заблудившись в тайге или по чьей-то злой воле. Может, и заблудился, а может, шел прямо в воинскую часть и его кто-то убрал, как говорят в детективах. Значит, он что-то узнал.

– Военные могли его убить? – с ужасом прошептала Настя.

– Убить, похитить… Не это главное, главное – кто. Если тебе мое рассуждение кажется верным, мы с тобой сейчас идем прямо в пасть льву. Пришел в часть священник, что-то узнал, от него избавились, а через несколько дней приходит еще один, да к тому же с журналисткой и известной телеведущей.

– Значит, вы полагаете, что мы можем спугнуть злоумышленников? – дрожащим голосом произнесла Бестужева, и внутри у нее все сжалось от страха за отца Федора.

– То-то и оно. Поэтому я и решил сойти здесь и еще раз все спокойно взвесить. Получается у нас не очень радужная картина. Отец Федор, судя по всему, долго думал и терзался сомнениями. Потом, наверное, неожиданно для себя принял решение, но никому не сказал о предполагаемом визите в часть, а просто пошел пешком. Двадцать километров по грунтовой дороге для здорового человека – пустяк.

– Я поняла. – Бестужева с живостью вскочила со своего пня. – У нас есть только один реальный план. Он не выдаст наших подозрений, а у нас появится возможность хоть что-то разведать. Я иду туда одна!

– С ума сошла?! – махнул рукой отец Василий. – Так я тебя и отпустил. Нет, надо идти в милицию, в прокуратуру, в комендатуру гарнизона и везде доказывать и требовать.

– А время? Вдруг он еще жив? Сколько мы потеряем времени и добьемся ли чего-нибудь? Вы боитесь, что мне может что-то угрожать? Мы сейчас придумаем легенду, а там все пройдет глаже гладкого, вот увидите. План вполне безобидный. Я приехала сюда для подготовки и сбора информации о жизни в глубинке. Уже тут мне взбрело в голову, что можно посетить военных, потому что это часть жизни в глубинке. Цель? Побеседовать с офицерами, их женами, солдатами. Описать жизнь маленького замкнутого военного мирка. Есть безотказный способ: стоит только пообещать, что я кого-то из них приглашу участвовать в передаче, и человек сразу становится лояльным. Проверено.

– А если они тебе не поверят? Чего ради известная журналистка пешком приперлась в часть?

– Почему пешком? Пусть звонят участковому, он подтвердит, что подвез меня. Почему не до ворот? А вот почему! – Бестужева достала из кармана мобильник и сделала несколько кадров окружающего пейзажа. – Убедительно? Камера у меня в телефоне хорошая, поэтому фотографии получатся приличные, не стыдно и в прямом эфире показать.

– Хорошо, – неожиданно согласился отец Василий. – Значит, так, твою легенду принимаем, но ни на шаг от нее в сторону. Боже упаси задавать хоть какие-то вопросы про кражи со складов и продажу! Про дедовщину тоже – ни-ни! Только интервью и наблюдение. Имей в виду, если я тебя вот на этом самом месте до темноты не дождусь, такой шум подниму, что до Якутска дойдет. Можешь не сомневаться. И ничего не бойся, я тебя не брошу, что бы с тобой ни случилось.

– Если со мной что-то там случится, помощь священника ничего не даст, – снисходительно ответила Настя. – Если вы хотя бы в молодости в спецназе служили, а так… – она с сожалением развела руками.

Отец Василий возражать вслух не стал, лишь посмотрел на наручные часы и строго проговорил:

– Сейчас половина одиннадцатого. Крайний срок твоего возвращения – двадцать один ноль-ноль, хотя темнеет тут около девятнадцати.

– Есть, сэр! – дурашливо приложила руку к виску девушка. – Слушаюсь, сэр! Я вас не подведу, сэр!

– Вольно, – в тон ей ответил отец Василий. – Удачи тебе.

Бестужева решительным шагом направилась к дороге. Перепрыгнув кювет, она осмотрелась по сторонам, взяла свой мобильник и сделала еще несколько кадров. Затем двинулась в сторону воинской части, КПП которой должен был быть рядом за поворотом. Неожиданно священник услышал звук автомобильного мотора. Со стороны поселка явно приближалась машина. Судя по звуку – «уазик». Участковый возвращается? Или военная машина?

Машина оказалась военной, и отец Василий увидел, как девушка помахала рукой – «уазик» остановился. Настя подошла к нему, и ей навстречу вышел офицер. Журналистка стала что-то говорить, энергично жестикулируя – то показывала в сторону воинской части, то куда-то назад. Действует по легенде, догадался священник и улыбнулся.

– Доложи дежурному по части, – приказал лейтенант прапорщику с повязкой «Дежурный по КПП» и повернулся к Бестужевой: – Посидите пока здесь, сейчас доложат командиру и вами займутся.

Журналистка уселась на предложенный ей стул и немного успокоилась. Пока все шло по плану. Лейтенант был вежлив и не выглядел подозрительным, даже, кажется, заинтересовался ее приездом. Прапорщик, дежурный по КПП, тоже, судя по его поведению, отнесся к ее неожиданному визиту как к обычному делу. А вот дежурный по части и командир могут отнестись к ней с подозрением, хотя это вполне понятная и ожидаемая реакция.

Все эти доводы и сомнения крутились в голове девушки и мешали сосредоточиться. Сейчас придуманная легенда уже не казалась ей такой изящной, как в лесу, когда она убеждала отца Василия. Но отступать было поздно. А еще существовал очень красивый интересный человек – отец Федор. При мысли, что его труп сейчас валяется где-то в тайге и его грызут дикие звери, внутри все переворачивалось, а сердце сжимали ледяные тиски.

– Васильев! – крикнул прапорщик одному из солдат. – Проводи журналиста к дежурному по части.

Бестужева облегченно вздохнула и встала со стула. Могло быть и хуже, то есть от командира мог поступить приказ выпроводить авантюристку за ворота.

– Проходите, – предложил прапорщик, возвращая девушке ее служебное удостоверение и закрывая какой-то журнал, куда записал ее данные. – Вас в штабе ждут.

Настя вышла в тесный коридорчик с турникетом вслед за солдатом, открыла дверь, и перед ее глазами предстала асфальтированная дорожка, окаймленная побеленными бордюрами. По краям дорожки зеленели газоны с редкими деревьями. Влево и вправо уходил бетонный забор с колючей проволокой по верху. А впереди за деревьями виднелись кирпичные строения.

Идя следом за своим провожатым, девушка с интересом осматривалась по сторонам. Она уже бывала в воинских частях, и аккуратность и порядок на территории ее не особенно удивили. Они вышли на большой плац. С одной стороны Настя увидела двухэтажное кирпичное здание, по виду – штаб части, а слева – тщательно выкрашенную зеленой краской трибуну, наверное, для командования во время торжественных построений и смотров.

Недалеко от входа в штаб стояли два офицера. Приложив ладони к глазам козырьком они смотрели куда-то вверх. Оказалось, что солдаты ремонтировали крышу главного здания. Перед домом на траве плавился битум в большой бочке, установленной на кирпичах, рядом валялись рулоны рубероида.

– Лист железа нельзя было подложить? – орал худощавый высокий офицер куда-то наверх. – Мозгов не хватило? Я тебя самого заставлю траву красить! Ослы безмозглые!

Второй офицер с красной повязкой на рукаве, увидев солдата и Бестужеву, пошел им навстречу.

– Товарищ капитан, – вскинул солдат руку к фуражке.

– Свободен, – коротко прервал его офицер и с улыбкой обратился к Насте: – Здравствуйте. Какими судьбами столичную телезвезду занесло в нашу глушь?

– Работа! – смело заявила Бестужева, включаясь в образ, который собиралась тут демонстрировать. – Готовлю очередной цикл передач о нашем Заполярье, о жизни людей, об их проблемах.

– Идемте, представлю вас командиру части, полковнику Богатову, – кивнул капитан. – Я ему уже доложил, и он хочет с вами лично побеседовать.

– Ага! – рявкнул полковник тем начальственным голосом, каким только что разносил подчиненных. – Вот она, наша гостья! Полковник Богатов, Александр Сергеевич.

– Анастасия, – с обворожительной улыбкой представилась Бестужева.

– Прошу ко мне, – указал полковник на здание штаба. – Расскажете о цели своего визита, может, какая помощь от меня нужна.

Настя послушно семенила рядом с командиром части по коридорам штаба. Видимо, учтивость не входила в список природных качеств полковника, потому что он даже не делал попыток пропустить вперед женщину в дверях и на лестнице. Вышагивая как журавль, Богатов шествовал с высоко поднятой головой мимо вытягивающихся при встрече офицеров и прапорщиков. Кажется, его тут побаивались. Обязательное ли это условие во взаимоотношениях с командиром, Бестужева не знала, но впечатление было неприятное.

– Ира! – крикнул полковник в сторону пустого стола в приемной. – Сваргань нам чаю с лимоном. И каких-нибудь там печений.

Наверное, предполагалось, что неизвестная Ира обязательно услышит приказ, хотя в приемной ее не было. Проведя гостью через двойную дверь, полковник вошел в кабинет, прошел к своему огромному рабочему столу и уселся в черное кожаное кресло с высокой спинкой.

– Ну, так что вас привело ко мне? – поинтересовался он, откинувшись на спинку кресла и изобразив на лице некоторое подобие благодушия.

Бестужева несколько секунд поразмышляла о том, стоит ей все же дождаться приглашения сесть или самой проявить инициативу. Затем уверенно уселась напротив полковника, глядя на него наивным взором.

– Мы задумали, Александр Сергеевич, цикл передач о нашей глубинке. Хочется осветить и стиль жизни, и проблемы, и, конечно, пути их решения. Передача будет носить и публицистический характер, элементы документального кино, но, естественно, в центр мы поместим зарисовки суровых будней Заполярья. Если для освещения проблематики нам хватит чиновников из местных администраций, то для героики будней нужно что-то посильнее. Я не планировала сюжет о вашей части, но, приехав сюда и проведя несколько дней среди дикой природы, поняла, что нельзя оставить зрителей без знакомства с военными, которые несут здесь свою нелегкую службу.

Настя могла говорить сколь угодно долго. Профессия такая. Сейчас она задалась целью заговорить полковника до умопомрачения, чтобы он побыстрее избавил ее от своего гнетущего общества. Но слова должны быть крайне убедительными и наводящими на мысль, что журналистку нужно отправить на экскурсию по части и дать ей возможность пообщаться с солдатами, офицерами и офицерскими женами. Офицерские общежития, так называемый «жилой городок», как рассказал утром участковый, располагались тут же, на территории части.

Окончательно вжиться в роль ей помешало появление рыжеволосой девицы в военной форме с сержантскими погонами на плечах. На внесенном ею подносе красовались разномастные большие бокалы с чаем, блюдечко с лимоном, сахарница и тарелка с печеньем. Полковник не удосужился даже обзавестись хоть каким-то подобием чайно-кофейного сервиза. Видно, его гости в основном потребляли напитки покрепче.

Прихлебывая чай, Бестужева ударилась в очередные рассуждения, и полковник очень скоро почувствовал, что теряет инициативу в разговоре. Развязка наступила неожиданно. После очередного обещания пригласить полковника с женой для участия в передаче для иллюстрации ежедневного подвига российского офицера на службе отечеству в условиях Заполярья в кабинет вошел бледный, какой-то дерганый капитан. Доложив о прибытии, он тут же получил указание сопроводить гостью по территории части, организовать ей интервью с солдатами и офицерами, не касаясь служебных вопросов, а потом проводить журналистку в жилой городок.

Капитан Окулович, назначенный в сопровождающие, не скрывал от Насти своего неудовольствия. Быстрым шагом он провел гостью по периметру плаца, тыкая пальцем в строения и называя их: спортивный городок, зимний спортзал, котельная, баня для личного состава, столовая, клуб, медицинский пункт, финансовая часть. Там автопарк, тут ремонтные боксы, там основные склады под отдельной охраной, здесь казармы…

В баню попасть не удалось, потому что капитан представления не имел, у кого находятся ключи, а вот в клуб они прошли. Большой зал мест на триста со старинными фанерными креслами с откидными сиденьями, небольшая сцена с пыльными занавесями, на задней стене зала несколько окошек для киноаппаратов. Выудить у сопровождающего подробности не получилось. Да, мероприятия какие-то ведутся, да, кино в субботу и в воскресенье. Есть небольшой оркестр, кое-какие инструменты, художественная мастерская. Что рисуют? Боевые листки, наглядную агитацию подновляют, транспаранты к праздникам.

Оказалось, что между казармами приютился еще один небольшой деревянный барак с громкой вывеской «Учебный корпус», у входа в который стояла группа курящих солдат.

– А можно мне с солдатами пообщаться? – спросила Настя. – Они сейчас чем заняты?

– Кто в карауле, кто в нарядах, а эти… у этих учебные занятия, – ответил Окулович.

– И чему же их обучают? – оживилась Настя.

– Ну… – замялся капитан, – уставам, естественно. Политзанятия и…

– И?

– Пойдемте, – предложил капитан, махнув рукой, и направился к учебному корпусу. – Я скажу, что командир приказал устроить вам встречу с солдатами.

Послышалась какая-то команда из коридора, и солдаты, наспех затягиваясь, потянулись внутрь барака. Капитан провел гостью в маленький коридорчик, открыл какую-то дверь и попросил девушку подождать. Через пару минут он вышел и пригласил Настю зайти.

Старший лейтенант, который, очевидно, вел до этого занятия, уже объяснял своим бойцам, кто у них в гостях и как себя следует вести. Настя поздоровалась и начала говорить о задуманной передаче, особенно подчеркнув, что наиболее фотогеничные ребята, особенно те из них, кто умеет складно говорить, обязательно будут приглашены на телевидение и что с командиром части этот вопрос решен.

И тут Насте пришла в голову гениальная, на ее взгляд, идея. А если спровоцировать кого-нибудь из солдат на жалобу? В открытую им жаловаться не дадут, но вдруг у нее что-то получится?..

Поболтав немного с солдатами, журналистка предложила использовать давно испробованный ход с участием некоторых солдат. Она берет камеру своего мобильного телефона, а солдаты поочередно подходят, представляются, коротко говорят, откуда они, а потом отдают Насте подготовленные записки с просьбами передать приветы, поздравить кого-то из близких и все такое прочее, но обязательно с подписью.

И представление началось. Один, второй, третий… Настя тут же просматривала записки. Приветы, приветы, поздравления. Дружбанам, девушкам, родителям, одноклассникам и тому подобное. Ничего подозрительного, ничего настораживающего. Пришлось вскоре закругляться.

Бестужева поблагодарила старшего лейтенанта, солдат и в сопровождении Окуловича покинула класс.

– Помогите, пожалуйста, товарищ капитан, – попросила она. – Надо было там записки сложить, а я просто сгребла их в кучу.

– Что-нибудь интересное есть? – спросил Окулович, причем явно не из вежливости.

– Нет, к сожалению, – легкомысленно махнула Настя рукой, протягивая записки. – Мальчики слишком зажаты, стесняются. Стандартные приветы, пожелания. Интересное в таких посланиях встречается редко. Вот посмотрите. Видите? Вот, вот еще и вот. Честно говоря, эти записки можно выбросить. Хорошо бы еще где-нибудь попробовать. Вы не представляете, какие иногда послания в стихах передают, какой стиль изложения встречается. Бывают очень интересные ребята!

– Ну, пойдемте в казарму, там взвод вернулся с хозработ, – предложил Окулович, мельком взглянув на наручные часы.

В казарме царило оживление. Солдаты были рады пообщаться с молоденькой симпатичной журналисткой. Капитан что-то объяснил прапорщику, оказавшемуся старшиной роты, и ушел. Прикрикнув на солдат, прапорщик тоже исчез в какой-то комнате, и это Насте очень понравилось.

Солдаты, толкаясь и галдя, обступили Бестужеву. Снова началась игра в интервью и записки. Опять – я такой-то и такой-то, родом оттуда-то и оттуда-то, записки с приветами родителям, девушкам, друзьям. И вдруг – стоп! Последним передал записку симпатичный солдатик, совсем мальчик, со спокойной и слегка грустной улыбкой. У Бестужевой все похолодело внутри. Короткая записка, торопливый почерк: «Помогите», и ниже второе слово – «священник». Настя машинально сунула записку в карман, а не положила рядом с другими. Только бы никто не заметил ее движения!

– Закончили? – послышался за спиной недовольный голос Окуловича.

– Да, закончили, – кивнула Настя, оборачиваясь. – Мне еще хотелось бы, товарищ капитан…

– Пойдемте! – отрезал Окулович. – Приказано накормить вас обедом.

Выходя, Настя оглянулась, ища взглядом того солдатика. Как он представился? Кажется, Володя Мулянов, из Новосибирска. Молодец, сообразил, не указал свою фамилию в записке. Что же делать дальше?

Окулович завел журналистку в столовую и подозвал дежурного.

– Накормишь нашу гостью в офицерском зале! Я попозже подойду.

Дежурный в белой куртке игриво взял ее под локоток и повел в сторону от общего зала.

– Вот тут можете помыть руки. А как вас зовут?

– А вы что, телевизор не смотрите? – с наигранным укором спросила Настя, намыливая руки.

– Так вы актриса? – вытаращил глаза дежурный.

– Я журналист и телеведущая. Анастасия Бестужева, если уж на то пошло.

– А! Вот оно что, а я смотрю, лицо вроде знакомое! – начал старательно восклицать дежурный, который наверняка ее передач не смотрел и в лицо Бестужеву не знал. – Вот сюда проходите, сейчас мы вас накормим.

В маленьком зале стояло около десятка столиков. За тремя сидели офицеры, которые тут же с интересом уставились на девушку.

– Можно мне с молодыми людьми? – кокетливо попросила Настя, указав на столик, за которым обедали два молоденьких лейтенанта, и направилась в ту сторону. – Здравствуйте, товарищи лейтенанты! Давайте знакомиться. Меня зовут Анастасия Бестужева, можно Настя. А вас?

– Николай, – ответил лейтенант, тот, что пошире в плечах.

– Костя, – буркнул второй.

– Отлично. Я тележурналист и готовлю новый цикл передач о нашей глубинке. Вот заехала к вам, чтобы вставить сюжет и о службе солдат и офицеров в Заполярье.

– А где же ваша съемочная группа? – с интересом спросил Николай.

– Это предварительная поездка, ознакомительная, – поспешно пояснила Настя. – Кто же тащит группу на неподготовленный материал? Сначала знакомство, сценарий, суть проблем, а потом уже рабочие съемки. Скажите, ребята, вам тут не скучно? Я имею в виду не службу, а быт, свободное время.

– А оно у нас есть? – с иронией уставился на журналистку Николай. – Вы себе представляете лейтенантские будни? Нет?

– Не слушайте его, – робко вставил Костя. – Он просто не успел после училища жениться. Мне вот проще, у меня семья под боком, а он обречен.

– Ну ладно! – возразил Николай. – Обречен! Это ты обречен, а у меня все еще впереди. – Николай чуть перегнулся через стол и подмигнул Насте. – Интересные знакомства, например.

– А они у вас тут бывают, знакомства? Часто к вам приезжают другие гости?

– Увы! – ответил Николай, вытирая рот салфеткой и принимаясь за компот. – Один раз приезжал народный якутский ансамбль, а на прошлой неделе – священник. Вот и все наши развлечения.

– Даже священник? – удивилась Настя. – Ансамбль понятно, а священник-то зачем?

– А… – начал Николай, но сразу замолчал, уставившись на входную дверь. – А это нам неведомо. Военная тайна. Тут зашел один капитан, особист, между прочим. Это по его части – человеческие души.

– Как-как, Коля? – задорно спросили сзади. – Человеческие души по нашей, говоришь, части? Интересная мысль, и не лишена…

Настя обернулась и увидела улыбающегося белобрысого капитана с невыразительными серыми глазами.

– Капитан Басамыкин, к вашим услугам. Все говорят, что к нам известная тележурналистка приехала, а я все никак с вами не встречусь. Вы позволите? – указал он на стул. – Ты, Коля, иди, освободи место товарищу.

Пока девушка в белом фартучке расставляла перед Настей тарелки и собирала посуду после лейтенантов, которые, даже не попрощавшись, быстро ушли, особист разглядывал Бестужеву откровенным взглядом.

– Значит, кино про нас планируете? – наивным голосом поинтересовался он.

– Нет, это не кино как таковое, – стала объяснять Настя, вяло помешивая в тарелке щи. Аппетит пропал у нее окончательно. – Это цикл передач о нашей глубинке. – И она в очередной раз стала рассказывать о своих «творческих планах», о том, как ей пришла в голову идея рассказать и о воинской части в Заполярье.

Особист живо реагировал, кивал, отпускал соответствующие междометия и успевал есть с аппетитом проголодавшегося человека. В офицерский зал входили и выходили, и каждый раз капитан поворачивал голову, необычно дергая подбородком. И тут Настя вспомнила. Именно вот такой поворот головы и такое дерганье подбородком. За время экскурсии по части, с любопытством постоянно озираясь по сторонам, она, оказывается, видела этого капитана. И не раз. Не в лицо, конечно, просто среди массы военных, одетых в одинаковые камуфляжи, был человек, который именно так поворачивал голову. Видела то сбоку, то со спины. Значит, особист все это время наблюдал за гостьей?

Настя откровенно струсила. Понимала, что бояться вроде бы нечего, но боялась. Единственный способ побороть страх – это разозлиться и броситься навстречу опасности. Нужно преодолеть этот психологический барьер, этот ступор.

– Что с вами? – озадаченно спросил особист.

Настя подняла на него взгляд и поняла, что уже давно сидит, молча уставившись в тарелку.

– Просто задумалась. В целом-то идея неновая, но возродить традиции полковых священников, наверное, было бы неплохо. Как вы считаете, легче пойдет служба у солдат, если у них будет возможность посещать священника, помолиться, исповедаться?

– Не знаю, как-то не думал, – легкомысленно ответил особист, и по его серым невыразительным глазам невозможно было понять, насколько он сейчас откровенен. – Я привык, что армия – это приказ, беспрекословное подчинение и мужество. Возможно, присутствие священника, с его проповедями о всепрощении и любви к ближнему, не совсем уместно в армии. Расслабляет, знаете ли. Солдат должен быть готовым, не задумываясь, убить врага, пожертвовать собой – а тут любовь, прощение… Нет, не думаю!

– Позвольте, – привычно бросилась в спор Настя. – Насколько я знаю, в былые времена полковые священники как раз и видели своей задачей помощь воинам в их ратной службе. Не просто человеку в военной форме, а именно солдату. Не проповедовали они ничего из заповедей типа «не убий».

– Да? – удивился особист. – Не знал. Хотя откуда мне знать? Я как-то не особенно общался в своей жизни со священниками.

– А с тем, который приезжал к вам недавно? Наверняка же разговор с ним шел как раз о таких вещах?

– Так я с ним не встречался, – развел руками капитан. – Это дело командования. О чем они там беседовали, что обсуждали, кто ж их знает? О, вот и Окулович появился.

В столовую действительно вошел сопровождавший Настю офицер. Вид у капитана был крайне озабоченный и по-прежнему раздраженный.

– Ну, что, пообедали? Пойдемте, вы хотели посетить жилой городок.

– Да. Спасибо, все было очень вкусно.

Капитан никак не отреагировал на вежливость журналистки и пошел вперед быстрым нервным шагом. Когда они покинули столовую и направились по густо засаженной деревьями аллее в сторону офицерских домов, Настя оглянулась назад. Вот не повезло! К столовой подошло строем подразделение солдат, среди которых мелькнул и рядовой Мулянов. Как же с ним перекинуться парой фраз? Найти его на территории будет сложно, не зная распорядка дня его роты или взвода, как там оно и у них называется. Не расспрашивать же? Надо любым способом задержаться в части до ужина, потянуть резину до того, как этот солдат Володя появится в столовой, а там уж действовать по обстановке.

Офицерское общежитие остро напомнило Бестужевой ее студенческое общежитие. Ряды комнат вдоль коридора, окрашенного казенной синей краской, одна общая кухня, два туалета и душевая на этаж. Большинство офицерских жен работали в части вольнонаемными, поэтому поговорить с кем-то из них удалось не сразу.

Настя сидела на мягком потрепанном диване в большой светлой комнате на первом этаже. Часть помещения занимали стеллажи с книгами – библиотека. Во второй половине, отгороженной стульями, на большом ковре возились шестеро детишек с игрушками. Большая часть игрушек – большие кубики строительного конструктора, лошадка на колесиках и качели со шведской стенкой – явно была изготовлена местными рукодельниками.

– Вот так и живем, – улыбнулась Анна Васильевна, жена начальника штаба подполковника Гранатовского. – Все дошкольники тут, сидим с ними по очереди.

– Что-то вроде самодеятельного детского сада?

– Ну, да. Кто сидит, тот и библиотекарь, и нянечка, и воспитатель.

– А днем они у вас не спят?

– Спят, а как же. В коридоре есть комната с раскладушками, там и спят после обеда.

– А обед? В столовую водите или сами готовите?

– Нет, ребята привозят в термосах. Вместе с посудой.

– А как насчет досуга? Не скучно вам тут?

– Досуг у нас привычный – мы офицерские жены. Те, кто не выдерживает… ну, в общем, тут только те, кто готовы с мужем и в огонь, и в воду. Я со своим уже пятый год. Сейчас муж ждет повышения после окончания академии. Повезет – назначат командиром части в городе, поближе к цивилизации. Кстати, если хотите узнать, как тут поживают молодые лейтенантские жены, поговорите с Машей Зиновьевой, – показала Анна Васильевна на окно. – Вон она из прачечной возвращается с детским постельным бельем.

Миловидная девушка лет двадцати пяти с обесцвеченными перекисью волосами вошла в комнату с двумя большими старыми чемоданами.

– Машенька, поговори с журналистом из Якутска, а я пока к коменданту сбегаю, – поднялась со стула Анна Васильевна.

– Ой! Из Якутска? – оживилась девушка. – Здорово! А вы чего к нам, статью писать?

– Нет, хуже! – пошутила Бестужева. – Наверное, фильм снимать будем и передачу делать. Вот хожу, ищу, с кем поговорить, темы интересные.

– Да какое у нас тут интересное, – махнула рукой Маша. – А вас как зовут?

– Настя.

– Вы знаете, Настя, что такое служба лейтенанта? Они у нас уходят затемно и приходят затемно, если в наряды не ставят. А ставят чуть ли не раз в неделю. Вот мы и ищем себе развлечений в общежитии. Раз в месяц, может, на машине в Верхоянск вырвешься, и все. Ну, кино в клубе по выходным, да вечеринка с танцами по праздникам.

– И все? Неужели никаких ярких событий? Артисты там приезжают, концерты всякие!

– Не говорите, – грустно ответила девушка. – Самое яркое событие у нас было за последние полгода, когда солдат сбежал, а потом еще двое. Не представляете, сколько тут проверок всяких было – и из округа, и из военной прокуратуры. Даже нас, жен, опрашивали. Двоих так и не нашли. Поговаривают, что в тайге заблудились и погибли.

– А батюшка к вам приезжал на днях? – поинтересовалась Настя, воровато оглянувшись на дверь. Белобрысый особист ей теперь мерещился за каждым углом.

– Да я и не знаю, зачем он приезжал. Побыл немного и уехал. Ребята говорили, что очень уж батюшка недоволен был чем-то, даже ругался с командиром.

– Кто, какие ребята?

– Ну, наши, лейтенантики. Правда, когда мы начали приставать с расспросами, они только отнекивались и ничего не рассказали.

– А мне говорили, что он приезжал к вам по вопросу организации часовни в части.

– Не знаю, может быть. Только мне кажется, что он больше выяснял про убежавших солдат и про условия их службы, про дедовщину.

– А что, действительно процветает?

– Дедовщина? Я бы не сказала, что процветает, иначе бы знала, если бы так все плохо было.

Бестужева быстро сменила тему разговора. Не стоит пока заострять внимание изголодавшейся по общению молодой лейтенантской жены. Пусть считает, что разговор в целом идет о другом.

Значит, дедовщины, как таковой, тут нет. Если муж Маши делится с ней, она в самом деле знала бы, что солдатам тут не сахар. Один сбежал, потом еще двое. Вроде бы с бытом у солдат тут получше, чем в других частях, где побывала Настя за время своей журналистской работы. Почему же бегут, почему раньше не бегали, а тут за короткий срок – три побега? И чем возмущался отец Федор, который тут был, а потом пропал? Пропал! Два солдата, убежавшие последними, тоже пропали! Совпадение? Притянутые за уши факты или звенья одной цепи?

А записка рядового Володи Мулянова? «Помогите… священник». Помогите – значит, ему угрожает опасность? Или «помогите» означает просьба помочь прекратить что-то страшное, что тут происходит? И священник об этом тоже узнал.

Настя продолжала болтать с Машей, а рука нащупывала в кармане куртки записку солдата. Выбросить их все, к чертовой матери, пока не нашли! Нет, как раз все выбрасывать нельзя. Если их захотят прочитать преступники, которые боятся разоблачения, в этих записках как раз ничего опасного нет. А если найдут записку Мулянова? Кранты парню!

Бестужева попросила на прощание показать, где туалет, и там, заперевшись в кабинке, спрятала ценную записку в самое надежное, как казалось, место – в трусики. Если будут обыскивать, туда не полезут. А если уж туда полезут, значит, ей больше так и так не жить.

Капитан Окулович ждал Настю в коридоре первого этажа общежития и нервно посматривал на часы. Журналистка с самым безмятежным видом стала рассказывать, какой интересный материал можно показать в будущей передаче. Офицерские жены – вот где подвиг, вот где самопожертвование. Она щебетала до тех пор, пока на выходе из общежития им навстречу не попался белобрысый капитан-особист.

– Закончили свою разведку? – весело спросил он.

– Какую разведку? – осевшим вдруг голосом переспросила Бестужева.

– Ну, вы ведь говорили, что приехали без съемочной группы, чтобы определиться с темой, сценарием. Это ведь и есть разведка. А потом журналистская атака, с кинокамерами наперевес, с авторучками на изготовку. – Капитан вдруг стал серьезным и переменил тему:

– Вечереет уже. Вы как думаете добираться до поселка? Могу посодействовать. Мне нужно на почту ехать; хотите, прихвачу вас с собой?

– Мне нужно еще осмотреться, – испуганно заявила Настя. – А за меня не беспокойтесь, за мной участковый приедет к восьми вечера. Не сочтите за наглость, если я еще и на ужин напрошусь. Очень неплохо у вас кормят! Никогда не думала, что в воинских частях питание находится на такой высоте.

– Жаль. – Непонятно, какую часть монолога журналистки откомментировал особист. – Может, вам пока командировочное удостоверение отметить?

– А… мне уже отметили. Там, в поселке. Оно с моими вещами, документами…

– Очень жаль, – повторил особист. – Так хотелось вам услужить, помочь чем-то… Глядишь, и в передачу попал бы.

– Я и так вам признательна, – заверила его Бестужева. – Всем. Меня так тепло принимают, так заботятся…

– Ну да, – кивнул особист, – конечно. Так с кем вам тут удалось побеседовать? Из офицерских жен-хлопотуний?

– Да почти со всеми, – злорадно заявила Настя, подумав, что особист обязательно пойдет выяснять, с кем и о чем она говорила. – Замечательные женщины, настоящие героини. Представляете, они не мыслят себе иной жизни.

Особист развел в ответ руками – мол, как же может быть иначе-то.

– Ну, мне пора, оставляю вас, служба зовет, – попрощался он, а Окулович повел Бестужеву снова к казармам.

– Я вас оставлю минут на пятнадцать, – попросил он гостью. – Вы походите, посмотрите. Только боже вас упаси что-то фотографировать. А лучше отдайте мне пока ваш мобильный телефон.

– Не беспокойтесь, я порядок знаю, – уверенно ответила Настя, доставая мобильник. – Только он у меня все равно сдох – зарядка кончилась.

– Ладно, – махнул рукой Окулович. – Не уходите никуда. Я сейчас вернусь и проведу вас куда вам нужно. Хорошо?

– Хорошо-хорошо, конечно. Вы мне столько времени уделили, я вас не подведу! Я девочка послушная.

Окулович вернулся не через пятнадцать минут, а через сорок. Все это время Бестужева провела на выбранном ею наблюдательном пункте – на лавочке за зданием строевой части, откуда были видны и казармы, и столовая, и учебный корпус. Чтобы не вызывать подозрений, Настя делала вид, что работает. Достав из сумочки блокнот и ручку, она привычно набрасывала заметки и планы мифической передачи. Если кто-то прочитает ее записки, у него должно сложиться впечатление, что передача планируется на самом деле.

Время шло. До ужина в солдатской столовой оставалось меньше часа, и Настя была рада тому, что сопровождающий бросил ее так надолго. Она старалась не думать о том, что будет делать, если поговорить с Володей Муляновым так и не удастся. Какой ход придумать еще? Выборочное повторное интервью с понравившимися ей «типажами». А если кто-то из офицеров будет рядом? А если сам особист? Может, он ее подозревает и сам с преступниками заодно?

Напряжение внутри нарастало с такой силой, что Бестужева всерьез опасалась, что нервы сдадут в самый неподходящий момент.

– Простите! Совсем вас забросил, – прозвучало за спиной.

Настя от неожиданности чуть не подпрыгнула на лавке. Оглянувшись, она увидела Окуловича и облегченно вздохнула.

– Что вы, все в порядке. Я работала, кое-что понабрасывала вчерне.

– Ладно, пойдемте. Что вы еще хотели посмотреть, с кем побеседовать?

– А проведите меня туда, за казармы. Там много деревьев и нет домов. Мне кажется, что там должна быть какая-то такая атмосфера, как в комнатах психологической разгрузки. Очень хочется ощутить это. Думаю, солдаты любят бродить там в минуты досуга. Или как у вас говорят – личное время?

– Да какой там досуг у солдата! – поморщился капитан. – Форму постирать, погладить, подворотничок подшить, письмо домой черкнуть – вот и все… Ладно, пойдемте.

Настя посматривала на часы и щебетала без умолку. Она и сама не понимала, зачем ей понадобилась эта прогулка по окраинам части. Увидеть, можно ли отсюда незаметно сбежать или, наоборот, проникнуть? Может быть, просто понять, что воинская часть представляет собой со всех сторон? Ответов не было, но, полагаясь на интуицию опытного журналиста, Настя старательно запоминала все, что попадалось ей на глаза. Например, то, что бетонный забор огораживал территорию воинской части только, так сказать, с фасада, вправо и влево от КПП метров на двести. А дальше шла колючая проволока на металлических и деревянных столбах. Собственно, склады находились внутри части и, наверное, охранялись особо. Они нигде не граничили с лесом. Это точно. Значит, побег совершить солдатики могли легко. Или порвав где-то проволоку, или разжав ее, чтобы устроить незаметный лаз. Наверное, теоретически это возможно, хотя понять сложно.

– Ну что, накормите гостью ужином? – поинтересовалась она, с улыбкой обращаясь к капитану.

– Да, конечно, – вежливо ответил Окулович, но по его тону чувствовалось, что от гостьи он устал смертельно.

Настя ошиблась в своих расчетах и чуть не опоздала. Она никак не рассчитывала, что указанное на щите время ужина с девятнадцати до двадцати означает начало приема пищи и его окончание. Ей почему-то пришло в голову, что с семи до половины восьмого солдат приведут в столовую. И просчиталась. Ровно в семь, когда она в сопровождении Окуловича подходила к столовой, у входа уже стоял строй солдат. Видимо, другое подразделение находилось внутри и приступило к ужину. Ругая себя за глупость, Настя прибавила шаг. Удивленный капитан поспешил за ней следом.

Володю Мулянова журналистка увидела сразу. Он стоял в центре строя и пристально смотрел на нее. Солдаты по трое забегали в столовую, и очередь Мулянова должна была подойти через несколько секунд. Надо спешить, время неумолимо отсчитывало секунду за секундой.

На ступенях столовой Бестужева оказалась одновременно с солдатом. Решение пришло в голову неожиданно – Настя оступилась и, падая вперед, ухватилась за рукав Мулянова. Солдат машинально подхватил девушку, но она все же больно ударилась коленкой о край ступеньки и невольно вскрикнула.

– Как же вы так! – раздался рядом голос Окуловича, и руки капитана попытались подхватить ее с другой стороны.

Настя представила, как все сейчас произойдет: капитан поможет ей встать и прикажет солдату проследовать в столовую. И все, рухнет последняя надежда. От нахлынувшего чувства безысходности журналистка так вцепилась в руку Мулянова, что тот от неожиданности дернулся.

– Вы что, ногу подвернули или ушиблись? – заботливо спросил капитан, которому никак не удавалось оторвать журналистку от солдата.

– Кажется, подвернула, – простонала Настя, беря Мулянова под руку.

– Черт! – вырвалось у капитана. – Давай, солдат, проводи журналистку в санчасть, и бегом в столовую!

– Есть, – ответил Мулянов и приобнял Настю за талию.

Наконец они удалились от столовой достаточно, чтобы можно было говорить, пусть даже шепотом.

– Володя, я все это специально подстроила, – быстро заговорила Настя. – Со мной все в порядке. Говори, что случилось и какая помощь нужна.

– Они здесь чеченцам оружие продают, патроны, обмундирование. Я случайно подслушал разговоры, а потом еще и видел кое-что.

– Кто они, что видел, что слышал? Рассказывай!

– Долго рассказывать, только я точно знаю. И фамилии назвать могу. У нас тут говорят, что Ченцов и Белык дезертировали. Не верьте! Их убили, а говорят, что не поймали.

– Ченцов и Белык? Откуда ты знаешь, что их убили?

– Их закопали ночью около колючей проволоки, на задах, я видел и место показать могу.

– Ну и дела! Ужас какой-то!

– Вы поможете? Я все покажу и все расскажу. Один я ничего сделать не могу и связаться ни с кем тоже не могу. А у меня брат в Чечне погиб, я этих уродов ненавижу! И тех, кто им помогает!

– Конечно, Володя, я помогу и все сделаю! А про священника ты что говорил, то есть писал?

– Его тоже убили.

– Как! Не может быть! Ты уверен?

– Нет. Просто он из части не уходил. – Я в тот день в наряде был на КПП. Как он пришел, я видел, а выходить он больше не выходил. Это точно. Я на это внимание обратил и тайком от дежурного в журнал посмотрел. Там кто-то уже утром вписал, что священник отец Федор вышел через КПП в двадцать ноль-ноль.

– Значит, его тоже где-то закопали? – чуть не плача, спросила Настя.

– Не знаю. Спрятать-то тело негде, нет у нас пустующих и неиспользуемых помещений. Я уже думал об этом. Может, потом тело в тайгу вывезли…

Договорить Мулянов не успел. Навстречу из дверей санчасти вышел старший лейтенант с медицинскими петлицами и удивленно уставился на солдата и незнакомую девушку.

– Товарищ старший лейтенант, это журналистка из Якутска. Она ногу на ступенях подвернула, капитан Окулович приказал к вам проводить, – поспешно объяснил солдат.

Коренастый медбрат в белом халате говорил с четким оканьем. Он успел рассказать, что окончил медицинский колледж, что отслужил тут фельдшером два года, что осенью у него дембель. Занимаясь обработкой ссадины на коленке и накладыванием тугой повязки на сустав стопы, он нахваливал свою беззаботную службу, считая, что это настоящая «лафа».

Настя сидела на кушетке без джинсов и колготок, прикрытая белой простыней. Куртку она категорически отказалась снимать, боясь остаться без телефона. Жаль, что не хватило времени включить в телефоне функцию диктофона.

Бестужева лихорадочно обдумывала разные варианты. А если солдат психически ненормальный? Сомнительно, что такого взяли в армию, но, допустим, это так. Был нормальный, а потом его «шиза скосила». Вдруг ему просто мерещатся вокруг преступники, и все, что он сказал, – всего лишь плод его больного воображения? А священник? Хотя мог и священника приплести до кучи. Эх, глянуть бы одним глазком в этот журнал на КПП! Явно запись внесена другим почерком. А может, сначала записывал дежурный по КПП, а потом его помощник?

Но если все это правда… Настя поняла, что просто боится представить себе, что все рассказанное солдатом действительно правда. Какой ужас! Ведь тогда и отец Федор мертв, как те два солдатика, ставшие свидетелями преступления, за что их и убили. Кто? Этот подозрительный особист? А может, он как раз и пытается разобраться в происшедшем? Особист обязан отвечать за сохранность государственной тайны, контрразведку, за соблюдение режима и еще за многое другое. Настя окончательно задумалась. И где найти мужество пойти в столовую на ужин, спокойно есть, смеяться с молодыми офицерами?

Нет! Начиная злиться на себя, Настя собрала в комок всю волю. Еще чего! Дело нужно довести до конца. И в первую очередь обезопасить себя. Что она там снимала? Кроме лиц солдат во время коротких интервью – ничего. Допустим, просмотрят преступники запись, и что? А вдруг им покажется, что Мулянов говорил как-то не так, и лицо у него было какое-то не такое. Она-то в любом случае выйдет отсюда, а ему не выйти. Или же всем не выйти. Настя полезла в карман, достала мобильник и, воспользовавшись тем, что фельдшер с окающим говором ушел за занавеску, быстро открыла аппарат, извлекая оттуда сим-карту. Она едва успела сунуть ее обратно в карман вместе с телефоном, как фельдшер вернулся.

– Ну, все, одевайтесь. Может, вам палочку одолжить на время? Идти сможете?

– Смогу-смогу, – уверенно заявила Настя, – спасибо.

Одевшись, она, прихрамывая, вышла на улицу, свернула за угол здания и быстрым шагом двинулась в сторону колючего ограждения за автопарком. «Ничего страшного, – решила Настя, – все знают, что за мной должен приехать участковый. Если почувствую неладное – так заору, что в Верхней Соснянке услышат. Побоятся они расправляться со мной. А потом мы тут всех на уши поднимем!»

С этими мыслями она свернула с дорожки и пошла по мягкой траве, усыпанной прошлогодней хвоей. Вот и задние стены боксов, развалины какого-то кирпичного сарая. Дальше – колючая проволока. Пустырь, один пустырь вокруг. Может, в этом сарае когда-то был подпол или погреб? Настя смело подошла к строению, и тут ее остановил громкий шепот и осторожные шаги по хрустящему щебню.

– Уходите отсюда, Настя! – требовательно говорил Мулянов с бледным от волнения лицом. – Быстро уходите! Еще не хватало, чтобы и вас заподозрили! Убьют ведь!

– Куда ушла? – начал злиться Окулович.

– Откуда же я знаю, товарищ капитан? – растерянно оправдывался фельдшер. – Ее боец привел, я обработал колено, наложил тугую повязку, и она ушла.

– Давно?

– Минут пятнадцать назад.

Матерясь на чем свет стоит, капитан выскочил из санчасти и стал озираться по сторонам. Журналистка как в воду канула. Куда она могла пойти? Чего ей тут вынюхивать? Ничего страшного не случится, кроме того, что он, капитан Окулович, получит «по шапке».

Вдруг он увидел, что навстречу ему, широко улыбаясь, идет особист.

– Ты что такой взъерошенный, Окулович?

– Эта чертова Бестужева куда-то делась, – зло пробурчал капитан. – Отвели в санчасть, а она вышла и пропала.

– Куда же она могла деться? Не тайга – найдется. Ты ее ищи, Окулович, ищи. А то еще забредет куда не положено и тебе от командира попадет!

Окулович только махнул рукой и бросился на поиски журналистки. Белобрысый особист постоял некоторое время, глядя вслед капитану, и приветливая улыбка медленно сползла с его лица, сменившись угрюмой озабоченностью. Он достал мобильник, набрал какой-то номер и сказал в трубку:

– Все, ждать больше нельзя! Бери своих ребят и идите к боксам. Только не толпой!

Начинало смеркаться. Встревоженная словами Мулянова, Бестужева безропотно последовала за ним, даже не пытаясь вырвать рукав куртки, в который вцепился солдат. Она споткнулась о камень, чертыхнулась, посмотрела под ноги и неожиданно ткнулась головой в Володину спину. Тот стоял навытяжку перед белобрысым особистом, на лице которого сияла неизменная улыбка.

– Ну, вот и нашлась пропажа, – усмехнулся капитан. – Окулович там с ног сбился, переживает очень. А вы, значит, гуляете? Да еще в сопровождении молодого человека.

Настя собралась было ответить, но за спиной послышались новые шаги, и она испуганно повернулась. Перед ней стояли высокий худощавый подполковник и два молодых прапорщика. Первой мыслью журналистки было: с ней уже ничего плохого случиться не может. Подполковник – это величина, это старший офицер. Значит, все в порядке. И только через несколько секунд, увидев наглое выражение на лицах прапорщиков, она вспомнила, что серьезное воровство и продажа казенного имущества никак не могли пройти мимо командира. Вот она и подставила доверившегося ей солдата. Ничего они ей не сделают! Надо только держаться уверенно и брать их на испуг. В крайнем случае, закричать и постараться убежать. Не могут же в части быть одни только преступники. Их всего несколько человек, и ее оружие – гласность. Услышат солдаты, другие офицеры и поймут, что с ней что-то случилось. Тогда ничего не удастся скрыть – слишком много свидетелей.

Бестужева собралась было вырвать свою руку из руки Мулянова, броситься с криком в сторону штаба, но особист и его помощники верно угадали ее намерение. Жесткие бесцеремонные руки схватили журналистку, зажали рот и прижали к кирпичной стене бокса. Лицо особиста, уже не улыбающееся, а полное злобы, приблизилось к ней вплотную.

– Хватит дурочку разыгрывать, Бестужева! – прошипел особист. – Зачем ты сюда приехала? Кто и что тебе рассказал? Ну?

– Вы с ума сошли! – промычала Настя сквозь чужую ладонь. – Что вы творите? Отпустите сейчас же, или вам придется очень пожалеть об этом!

– Пожалеть? – криво усмехнулся особист. – И чем же ты мне можешь угрожать? Участковым своим? Да он и забыл о тебе давно. К твоему сведению, он три часа назад уехал в Верхоянск. Ты же наврала! Никто за тобой приехать не должен, ведь так? Или должен? Когда я позвонил участковому, он мне рассказал, что ты с каким-то священником сюда приехала. Очень интересно, что это они так зачастили к нам, а? Отвечай! Молчишь? Надеешься, что тебя будут искать? Так вот, искать тебя не будут, а если и будут, то не здесь. Я ведь и на телевидение твое позвонил и выяснил, что ты ни в какой не командировке, а в частной поездке.

Особист бесцеремонно полез в карман Настиной куртки и вытащил ее телефон. Пощелкав клавишами, убедился, что он не включается, а открыв крышку, увидел, что сим-карты нет.

– Где сим-карта? – Особист схватил девушку за подбородок. – Что ты снимала?

– В прокуратуре узнаешь, – со злостью ответила Настя.

Особист размахнулся и с силой ударил журналистку по лицу. Девушка почувствовала, что рот у нее наполняется кровью. Рядом рванулся один из солдат, но грозный окрик остановил его:

– Не дергайся, сучонок! Прирежу!

Настя повернула голову и увидела, что к горлу бледного как полотно Мулянова один из прапорщиков прижал нож с выкидным лезвием.

– Ладно, найдем и твоего священника, с которым ты приехала, – пообещал особист и приказал своим людям: – давайте их туда же!

– Рискуем! – заговорил наконец подполковник. – Не заигрался ли ты?

– Ты что, не понимаешь, что до завтрашнего дня мы ничего не должны предпринимать? – огрызнулся особист.

– А может, мы их вместе?.. – намекнул второй прапорщик. – Пусть они тоже к этому делу руку приложат.

– Заткнись, идиот! – приказал особист. – И хватит болтать! Потом разберемся, время еще будет. Тащите их до кучи!

Насте снова зажали рот и куда-то поволокли. Сзади с пыхтением тащили солдата. Девушка с ужасом поняла, что ее ждет собственная яма у колючей проволоки. Если особист приказал тащить «до кучи», это может означать только одно – кучу тел. Закопанных. Или не убьют? Сейчас не убьют. Он же сказал, что потом разберемся, время еще будет.

Настя чувствовала, что желание жить, древнее как мир, заполняет ее изнутри, не дает дышать, не дает думать. Увидев перед собой какое-то углубление в земле, к которому ее подвели, она рванулась изо всех сил, намереваясь освободить свой зажатый рот и закричать, но удар по голове сзади был таким сильным, что из глаз мгновенно брызнули слезы.

Настя упала на колени, и ее поволокли вниз по гнилым ступеням. Она несколько раз стукалась головой о стены, кто-то грубо наступил ей на больную ногу. Девушку дотащили до какой-то темной двери с засовом, дверь со скрипом открылась, и она полетела в темноту и вонь. С тем же скрипом дверь закрылась, стало тихо и жутко, как в могиле.

Рядом, постанывая, завозился Мулянов. Это хорошо! Живой, какой-никакой, а все же мужчина рядом.

– Володя, ты как? – прошептала Настя сквозь стиснутые зубы, затылок нещадно пульсировал и саднил.

– Терпимо, – отозвался солдат, нащупывая Настину руку и пытаясь поднять ее на ноги. – Они у вас все записки забрали. Моя тоже там была?

– А вот и нет! – со злорадством ответила Бестужева. – Твою я спрятала.

– Надо ее съесть, – предложил солдат. – Узнают, что это я вам сообщил, точно убьют.

Настя представила, как будет жевать записку, которую достала из трусов, и ее чуть не вырвало. Вдруг в темноте раздался до боли знакомый голос:

– Здравствуй, Настя! – И в углу, чуть в стороне от того места, где сидела она с Муляновым, кто-то зашевелился и закашлялся.

Девушка взвизгнула и поспешно зажала рот рукой.

– Кто здесь? – хриплым голосом спросил Володя, хватая Настю за руку.

– Не пугайтесь, я священник. Отец Федор.

– Господи! Вы здесь?! Живой?! – закричала Настя и попыталась подняться на ноги, скользившие по каким-то тряпкам и гнилым палкам.

– Осторожнее, тут много всякого хлама, – предупредил отец Федор. – Посидите немного на месте, а когда глаза к темноте привыкнут, тогда и двигайтесь.

– Что с вами случилось? И вообще, где мы? – засыпала священника вопросами журналистка.

– Узилище преступников, – кашляя, ответил священник. – Я-то ладно, а ты как здесь оказалась? И кто это с тобой?

– Солдат из этой части. Он мне записку написал, что тут творится неладное, и про вас тоже.

– Значит, вы про эту записку говорили?

– Да. А вообще, я с отцом Василием приехала вас искать. Ни милиция, ни МЧС не чешутся, а мы заподозрили, что с вами что-то случилось. Особенно после вашего звонка.

– Как же вы про эту часть догадались-то?

– Мы прошли по всему вашему маршруту. А насчет части… ваш же звонок и помог догадаться.

– А отец Василий где? – с надеждой в голосе спросил священник. – Про него никто не знает?

– Теперь знают, – с горечью проговорил Мулянов.

– То есть знают, – поправила его журналистка, – но не знают, где он. Если до девяти вечера я из части не выйду, он поднимет шум.

– Правда? – оживился Мулянов. – Тогда у нас есть шанс.

– Какой шанс? – усмехнулся в темноте отец Федор. – Я тут уже несколько дней сижу, и никто меня не ищет, даже не догадываются, что я тут. Вы, правда, догадались, но на этом все мои надежды исчерпаны. Не понимаю, почему они меня не убили?

– Может, ждали, что вы за собой еще кого-то приведете? – предположил солдат.

– Что ж, привел вот. Значит, все.

– А что их заставило сюда вас бросить, почему они на это пошли? Вы что-то узнали?

– Сюда я попал по собственной глупости и самонадеянности. Исповедовал солдатиков, и один из них мне рассказал, что не убежали двое из части, а убиты и здесь же где-то закопаны. И про оружие с патронами рассказал.

– Дружок мой рискнул, – понял Мулянов. – Мы с ним вместе докопались, чем тут офицеры занимаются.

– Ну, а я пошел к командиру, – продолжал священник, – глаза ему собрался открывать на то, что его подчиненные за его спиной творят. Он особиста вызвал – и давай меня на пару допрашивать. Поздно я засомневался. Солдатика не выдал, а сам вот тут сижу.

– Надо же что-то делать, – горячо заговорила Бестужева. – Не может быть, что вся воинская часть из одних преступников состоит. Их же горстка. Надо кричать.

– Бесполезно, – проворчал отец Федор. – Я пробовал. Во-первых, отсюда звук еле доносится, да и до казарм далеко. А во-вторых, услышали меня и тут же прибежали. Избили так, что я два дня дышать не мог. Могут и совсем убить. Нет, это не выход.

– Надо выбраться! – твердо заявила Настя. – Ну-ка, Володя, что это за погреб такой? Ты же здесь давно служишь, припоминай.

– Это не погреб, это дзот, дерево-земляная огневая точка. Они у нас по всему периметру расположены, для организации круговой обороны части в случае возможного нападения противника. Только содержатся они вот в таком состоянии. В прошлом году, правда, мы два восстановили, настил меняли, дерном перекрывали, а остальные так и стоят заброшенные. Тут справа должна быть амбразура.

– Есть такая, – согласился отец Федор. – Только она железом снаружи забита. Не поддается.

– А вы пробовали?.. – начала Настя.

– Пробовал, не получается. Я в перекрытии начал лаз делать, только у меня сил не хватает. Избили сильно.

– Давайте я попробую, – оживился солдат.

– Приглядитесь, видите в щель лунный свет пробивается. Вот тут я и расшатывал бревна.

Мулянов поднялся на ноги и стал шебуршать чем-то в темноте.

– Точно, сгнило все, – наконец подал он голос. – Тут не бревна, а так, бревнышки и толстые жерди. В два наката, поперек друг другу уложены. Вот, зараза, уперлось! Не поддается больше. Пролезть невозможно.

Настя посмотрела вверх. На фоне звездного ночного неба виднелась небольшая щель в перекрытии.

– Это вы, мужики, не пролезете, а если мне попробовать? – предложила она. – Я худее, и плечи у меня уже. Может, пролезу? Ну-ка, Володя, подсадите меня.

Мулянов наклонился, крепко обнял Бестужеву за ноги и приподнял ее. Настя ухватилась руками за раздвинутые тонкие бревна, на какой-то момент ей удалось просунуть в щель руки до самых плеч. Но Мулянов не смог ее удержать, пришлось спрыгнуть на землю.

– Еще бы чуть-чуть! Мне кажется, если поднатужиться и держать меня снизу покрепче, я пролезу. Точно, куртку надо снять и свитер, чтобы не цеплялся.

– Ну-ка, давайте я тоже помогу, – со стоном стал подниматься священник. – Только, если получится, куда бежать? Наверняка эти злодеи оставили кого-нибудь на карауле. Уж больно быстро прибежали, когда я кричал. Может, в казарму, где солдат много? Защиты просить?

– Нет, нельзя в казарму, – ответил Мулянов. – Да и добежать можем не успеть. Я знаю куда. Тут лаз в колючей проволоке есть, незаделанный. Наверное, они через этот лаз и передают оружие, патроны. Я видел, как ящики ночью прятали за боксами. Если бы на машинах через КПП вывозили, то прятать не нужно было.

– Тогда рассказывай, – потребовала Настя, снимая с себя куртку и стягивая через голову свитер.

– Как выберетесь на крышу дзота, сразу сползите вправо. Если наверху кто-то нас сторожит, он где-нибудь у боксов, а вы вправо ползите. Доползете до ограждения – осмотритесь. На крыше второго бокса стоит бочка из-под битума, вчера крышу заливали. Ползите вдоль ограждения влево и как раз на уровне этого бокса ищите проход. Там на деревянных столбах «колючка» везде гвоздями прибита, найдите, где она проржавела и отломилась. А еще несколько ниток проволоки просто зацеплены шипом за гвоздь. Осторожно с гвоздя ее снимите и подползите. Потом постарайтесь обратно зацепить. Если не получится, попробуйте найти какую-нибудь палку и подпереть нижний ряд проволоки. Только в том месте, где вы сможете под нее пролезть. Понятно?

– Где трупы солдатиков закопали? – неожиданно спросил священник. – Пусть Анастасия тоже знает. Если выберется, всем расскажет, улика все-таки.

Бестужеву передернуло от страха. Как может отец Федор спокойно намекать на то, что она не успеет с помощью и останется последним живым свидетелем?

То, что было без пяти минут девять, значения уже никакого не имело. В этом отец Василий отдавал себе отчет. По большому счету, не стоило ждать и до девяти вечера, как они с Настей договаривались. Выйти или выехать Бестужева должна была еще засветло, если в воинской части ее ни в чем не заподозрили и ее легенда сработала.

Весь день отец Василий наблюдал за КПП части, вглядывался в проезжающие машины и молился. Молился ниспослать удачу, помочь Анастасии и отцу Федору, просил защитить их. Молитва успокаивала, помогала мыслить ясно и просто. Священник верил, не просто надеялся, а именно верил в то, что отца Федора удастся найти и спасти и что с Настей тоже ничего не случится. Если понадобится, Господь даст ему силы и мужество отвести беду.

Еще одна машина проехала в сторону части. Очень хорошо, что до сих пор ни одна не выехала. Это давало уверенность, что Настя все еще там. И, значит, она в опасности. Если бы решила остаться заночевать или пришлось вернуться позже условленного срока, она обязательно позвонила бы. Раз не позвонила и не покинула часть, значит, ее там удерживают насильно. Кроме преступников, сделать это некому. Значит, не ошиблись они насчет отца Федора. Значит, нужно приступать к действиям и ему, отцу Василию.

Священник пошел вдоль дороги к воротам КПП, стараясь держаться так, чтобы слиться с деревьями и кустами орешника. Он намеревался первым делом провести рекогносцировку местности, а потом уже принимать решение о дальнейших действиях. Минимум, что надо сейчас сделать, – это обойти всю воинскую часть по периметру и осмотреться. Могли быть еще одни ворота, например прямо со складской зоны или из городка, где живут семьи офицеров. Отец Василий не верил, что оружие и все, что продают в этой части, вывозится прямо через ворота. Наверняка есть шанс найти в лесу место, где ящики передаются прямо через колючую проволоку или через замаскированный проход.

Когда до ворот оставалось метров тридцать, со стороны части к КПП на бешеной скорости подлетел военный «уазик». Выбежал солдат с повязкой на рукаве, а из машины выскочил светловолосый военный, кажется, офицер. Он начал орать на солдата и размахивать руками. Из КПП вышел еще один человек, а солдат открывал ворота. «Уазик» рванул с места и помчался в ночь. Интересно, что белобрысый не сел в машину, а быстрым шагом пошел в часть.

«Уазик» с зажженными фарами пронесся мимо священника, и отцу Василию показалось, что машина не поехала в сторону поселка, а свернула в лес. Это должно было означать что-то плохое.

Священник нахмурился и быстрым шагом пошел вдоль бетонного забора. Полы рясы цеплялись за кусты, скуфью дважды сбивало низкими ветками. Забор закончился быстро, дальше потянулись в два ряда бетонные и стальные столбы, на которых виднелась натянутая колючая проволока. За проволокой было пустое пространство, метров на тридцать-пятьдесят, а дальше виднелись низкие строения каких-то вспомогательных построек. Фонари и прожектора практически не доставали светом до проволоки.

Отец Василий старался не упускать ни одной мелочи, попадавшейся на глаза. Казармы и штабные здания, как он понял, располагались в самом центре площадки. Еще один бетонный забор наверняка ограждал склады. Но этот забор нигде не подходил близко к проволочному ограждению территории части.

Лес стал гуще, и полоса пустого пространства между лесом и ограждением была специально вырублена местами. Пришлось идти осторожнее, так как любая шевельнувшаяся ветка могла выдать священника случайному наблюдателю. Тем более не случайному.

Серп луны скрылся за тучами, и стало совсем темно. Отцу Василию показалось, что в том месте, где он только что проходил, мелькнула чья-то тень. Его заметили? А может, преследовали? Священник замер на месте и прислушался – только шелест ветвей от легкого ветерка, ни хруста, ни звука осторожных шагов. Наверное, показалось, слишком напряжены нервы.

Отец Василий уже обогнул воинскую часть по периметру. И вдруг остановился, уловив необычайный запах. Это был запах не табака, а определенно «травки». Кто-то курил в темноте и тихо переговаривался.

Вот это да! В тайге около ограждения воинской части курят анашу и тихо разговаривают! Солдаты в самоволке? Хорошо, если так. А если это все имеет прямое отношение ко всему происходящему? Кто тогда?

Отец Василий присел на корточки и стал осторожно подбираться к неизвестным. Еще метр, еще один, за кусты, которые его скроют, чуть влево, и еще шаг. Голоса стали громче – кто-то спорил, забыв об осторожности.

– Вы что, не понимаете, что все это неспроста? – раздавался злобный шепот. – Дергать надо и ждать, когда все уляжется!

– Боишься? – ответил удивленный голос с явным кавказским акцентом. – А деньги получать не боишься?

– Зачем такой риск? – снова зашептал первый. – Свяжемся завтра и вернемся. Один день ничего не решит.

– Это для тебя не решит, трусливый ты шакал, – вмешался третий хриплый голос. – Заткнись, пока я тебя сам не заткнул. Нас ждут сегодня, и я не собираюсь нарушать данное слово.

Перепалка продолжалась. Из-за тучи снова выглянула луна, и среди деревьев стал виден борт крытого брезентом кузова «КамАЗа». Отец Василий сразу все понял. И по машине, и по переругиванию сидевших в темноте людей, и по кавказскому акценту говоривших. Эти трое должны были принять груз. Или в ворота заехать, или через ограждение. Кто-то из них чего-то боится. Значит, «уазик» из части к ним поехал и передал информацию о журналистке, а следовательно, и о том, что что-то просочилось за пределы части. Но передача, судя по всему, все равно состоится. И именно этой ночью.

– Пусть они сами разбираются. А если мы с трупами засыпемся? Это уже другая статья.

– Не бойся, не заставим тебя головы резать, тебе и одной статьи хватит на вышку, – зло ответил кавказец. – Закопаем, и никаких следов.

Священнику его слова совсем не понравились. Трупы? Головы резать? Неужели Настя попалась?! И отец Федор, наверное, тоже здесь. Срочно надо принимать решение и спасать людей. Надо остановить преступников! Но как? Да очень просто. Если все завязано на этих троих, значит, с ними и нужно разбираться. Что предпримут те, кто находится в части, если не обнаружат сообщников в лесу? Ничего. Какое-то время ничего не будут предпринимать. Подумают, что кавказцы испугались и уехали. Это уже приличный запас времени! А его нужно-то всего только до утра!

Размяв пальцы и кисти рук, отец Василий прошептал молитву о ниспослании ему победы. Он понимал, что, как священнику, ему негоже так поступать. Но перед ним была большая беда. Она уже коснулась многих людей, коснется еще многих. Остановить злодеяние больше некому. Да, перед ним сейчас в темноте трое противников, наверняка вооруженных. Но благодаря фактору неожиданности у отца Василия был неплохой шанс взять живьем всех троих. Они стрелять не будут, побоятся шум поднимать. Следовательно, предстоит рукопашная схватка. Не мог, не имел права священник убивать, пусть даже и из благих намерений. Он хотел избежать гибели людей, даже если они и заслуживают смерти за свои преступления.

– Убереги меня, Господи, от греха. Не дай впасть в ненависть, не дай злобе одолеть меня. Все, что я делаю, Господи, я делаю для спасения жизни людей. Не дай, Господи, свершиться злодеянию, не допусти смертоубийства. Благослови меня, Господи, на победу, ибо некому больше вмешаться и остановить зло. Прости мне, Господи, грехи мои. Спаси и сохрани, Господи.

Тихо, как тень, появился из-за деревьев священник и оказался лицом к лицу с одним из незнакомцев. Короткий взмах руки – и удар ребром ладони за ухом. Человек рухнул как подкошенный без единого звука.

Двое других среагировали почти мгновенно. Преимущество, правда, оставалось на стороне отца Василия, потому что кавказцы решили, что против них действует группа захвата. Они отскочили в сторону и потеряли драгоценные секунды на то, чтобы оценить ситуацию. Выиграть эти секунды можно было, только используя удобство позиции. Поэтому нападать надо на того, кто стоит левее.

Мощный удар кулака едва не задел голову кавказца, но тот успел каким-то чудом увернуться. Отец Василий тут же нанес левой рукой прямой удар в голову. Противник снова успел среагировать, но потерял равновесие. Удар пришелся ему где-то около глаза. В темноте перед отцом Василием мелькнуло лезвие ножа. А сзади оставался еще один противник, и он тут же бросился на священника. А секунды беспощадно бежали.

Священник перехватил руку с ножом, направленным ему в горло, рывком отвел ее и нанес скользящий удар правым локтем в челюсть. Этот удар должен был вывести противника из равновесия, лишить его ориентации.

Держа двумя руками вывернутую кисть противника, отец Василий боковым зрением заметил, как второй кавказец крадучись приближается к нему. Ситуация осложнялась. Священник рванул руку с зажатым в ней ножом вправо, ударил ногой в пах, надеясь, что кавказец после этого опрокинется на землю лицом вниз, а сам он сможет отразить нападение второго противника.

Но тот оказался сильнее, чем предполагал священник. Он не упал, а уперся левым коленом в землю и постарался освободить свою руку с ножом.

Но старая спецназовская закалка и бойцовский опыт сделали свое дело. Второй кавказец был уже рядом, и в его руке тускло сверкал клинок. В тот момент, когда он попытался с разбегу вонзить в отца Василия свой нож, священник, падая на спину, дернул руку первого противника вверх. Раздался хруст, и кавказец заорал от боли. Нож второго прошел в сантиметре от головы священника, а сам он почти навалился на отца Василия. Поймав его за локоть, отец Василий рывком бросил кавказца через себя.

Классический прием дал священнику передышку. Он не забыл и о первом противнике, которого вырубил в самом начале. Теперь только скорость, только наверняка!

Отец Василий снова принял боевую стойку, но третий противник так и не поднялся на ноги. Головой он, что ли, о камень ударился при падении? Или придуривается?

В это мгновение бесстрастная луна осветила мертвенным белесым светом небольшую поляну, и священник увидел, что кавказец лежит на спине и дышит короткими судорожными рывками. Из его рта струйкой вытекала кровь. Вдруг он дернулся и, вытянувшись, затих. В груди его торчала рукоятка ножа.

Когда, как он наткнулся на нож своего подельника?

– Госпо-о-ди-и! – в ужасе прошептал отец Василий, глядя на труп обезумевшими глазами, и рухнул на колени. Из его груди вырвался стон, а пальцы, сведенные судорогой, стянули с головы шапку. По лицу и бороде текли жгучие слезы. – Господи, прости меня грешного! Господи, я не хотел этого! Господи, я думал только о тех, кого спасаю от смерти! Услышь меня, Господи! Прости меня, Господи! Если на то воля твоя, если ты снова посылаешь мне испытания, Господи, то пошли мне и силы перенести это!

Отец Василий никогда еще не молился с таким исступлением. Вокруг не существовало ничего, только он и Бог, только его горе и содеянное им перед лицом божьим, только горькое раскаяние и отчаяние.

Он не заметил, сколько времени простоял на коленях в молитвах, а когда пришел в себя, понял, что лежит на земле. Тяжело опираясь на руки, отец Василий поднялся в полный рост. Господь услышал его! Он послал ему короткое беспамятство, которое спасло священника от безумия. И за этот короткий миг к нему пришло просветление. Господь услышал его! Теперь отец Василий знал, что грех его тяжким бременем останется до конца дней, вызовет тяжкие душевные муки, но – такова воля Божья и таков промысел его. А он, священник, должен сделать все, чтобы совершенное им принесло благо невинным и заслуженное возмездие негодяям. Таков его путь…

Мысли снова потекли спокойно и холодно. Боль, загнанная глубоко в подсознание, продолжала ныть, но уже не мешала действовать дальше. Отец Василий подошел к первому оглушенному им противнику и приложил руку к сонной артерии. Пульс был, и хорошего наполнения. Ничего, скоро придет в себя. Священник задрал на нем куртку, расстегнул ее и выдернул из брюк ремень. Продев в кольцо пряжки конец ремня, сложил его двойной петлей и снова вывел наружу. Затем, перевернув бандита лицом вниз, свел его руки за спиной, просунул их в петлю и несколькими рывками затянул. Этому способу надежно связывать задержанных отец Василий, а когда-то Миша Шатунов, научился еще во время своей службы в спецназе МВД.

Такая же процедура ждала и второго бандита, который начал подавать признаки жизни и ворочать головой. «Ничего, – угрюмо подумал священник, – полежи пока на травке, освежись ночным воздухом».

Он тщательно обыскал двоих пленных и труп третьего и обнаружил два ножа и один пистолет Макарова. Подошел к машине и откинул полог брезента, закрывавший кузов. Подсвечивая себе мобильным телефоном, внимательно осмотрел кузов: лопата, еще один большой кусок брезента, два пустых деревянных ящика и несколько картонных коробок из-под каких-то овощей или фруктов.

Включив плафон внутреннего освещения, в кабине за сиденьями священник нашел кое-что поинтереснее: три «АКМС», брезентовую сумку из-под противогаза с несколькими гранатами, ручной гранатомет и к нему три заряда. Хорошо приготовились ребята. С такой огневой мощью в случае чего можно идти на серьезный прорыв. Только на что они рассчитывали? Ответ на этот вопрос был на лобовом стекле.

Отец Василий снял с него небольшой кусок оргстекла и повернул к себе. Неплохая идея. В его руках находились два тонких листа оргстекла, стянутых маленькими винтиками, а между ними зажат лист бумаги с большими буквами ФПС^[8], ниже печать, фамилия и подпись командира какой-то части. Наверняка мифической. С таким пропуском можно попытаться проехать половину России. И милиция, и ВАИ прекрасно знают, что фельдъегери имеют право по уставу открывать огонь на поражение без предупреждения при попытке проникнуть в их машину. Останавливать их во время маршрута категорически запрещено всем службам, как военным, так и гражданским.

Выбравшись из кабины, отец Василий подхватил тело убитого под мышки, поволок к машине и, поднатужившись, затащил в кузов. Трогать нож, торчащий из груди, не стал. Туда же, в кузов, свалил и все найденное в кабине и у бандитов оружие. Стрелять он не собирался ни при каких обстоятельствах.

Теперь настал черед пленных. Немного очухавшегося кавказца с поврежденной рукой допрашивать бесполезно. Учитывая, с каким ожесточением он дрался, – это фанатик. Да и болевой шок не добавит ему рассудительности. Не пытать же его? Отец Василий ограничился тем, что вытащил из его высоких армейских ботинок шнурки и связал раненому ноги тоже, затащил его в кабину, свалил пленного на заднее сиденье и вернулся ко второму.

– Живой, дружок? – наклонился он над бандитом.

Парень лет тридцати вполне славянской внешности со страхом смотрел на хмурого бородатого мужика. О чем он в этот момент думал? Может, о том, кто на них напал, каким образом уложил всех троих? Если этот бородач не один, а серьезная засада ФСБ или военной разведки, почему он не в форме и с бородой?

– Кого ждали, какой у вас приказ? – требовательно спросил священник, тряхнув парня за грудки.

– Я… я ничего не знаю, я не с ними…

– Не ври, я все слышал! Какой груз ждали, о каких телах шла речь? Кого собирались в лесу закопать?

– Да вы что?! – начал возмущаться парень. – Я ничего не знаю. Попросил их подвезти меня, и все. А они вот в лес заехали. Сказали, что ненадолго, а зачем, я не понял…

– Ладно, заткнись! Время с тобой еще терять. Смотри, попытаешься бежать, ноги переломаю и руки повыдергиваю! Понял? Не посмотрю, что ты тут случайный попутчик. А ну, вставай!

На всякий случай отец Василий и ему связал ноги. А чтобы не возникло желания шуметь или переговариваться с чеченцем, заткнул парню рот кляпом.

Уверенно заработал мотор «КамАЗа». Не включая фар и ориентируясь по деревьям, слабо выделявшимся в лунном свете, отец Василий на малых оборотах тронулся через лес. Наконец выбрался на дорогу. Здесь он уже включил фары и надавил на педаль газа. Машина заскакала по неровностям разбитой дороги. Доехав до последнего поворота, где их утром с Настей высадил участковый, отец Василий остановил грузовик и, не выключая двигателя, остался сидеть в кабине.

Глупо, конечно, понимал он. Если Бестужева не вышла из части засветло, то каким образом она окажется здесь в такое позднее время? Ждать ее тут нечего – и в том случае, если все хорошо и она осталась ночевать в части, и в том случае, если все плохо. Но что-то же толкнуло священника на этот поступок? Интуиция, подсказка свыше, что?

За спиной стонал кавказец, русский парень возился и мычал. Отец Василий оглянулся на них, открыл дверцу кабины, спрыгнул на дорогу и осмотрелся по сторонам. Тишину тайги нарушали только тихий рокот мотора и шелест ветвей на ветру.

И вдруг откуда-то справа раздался звонкий девичий голос:

– Отец Василий! Батюшка!

Священник вздрогнул от неожиданности. Из кустов в свет фар буквально вывалилась женская фигура в джинсах, заправленных в резиновые сапоги, в рваной грязной футболке.

Спотыкаясь и скользя на мокрой траве, через кювет выбиралась Бестужева.

– Настенька! – кинулся к ней священник. – Как же ты? Откуда ты тут?

– Вы меня не бросили! – восклицала девушка. – Я уж и не думала вас встретить! Вы вернулись!

– Ну-ну! Все хорошо! – Священник прижал Настю к себе и начал гладить по голове, вздрагивающим плечам. – Успокойся, доченька, я тут! Говори же, что случилось? – Он сорвал с себя куртку, накинул ее на плечи девушки, затем снял с себя вязаную шапочку и натянул на голову Насти. Снова обхватил ее и повлек в сторону. – Уйдем со света. Так что случилось-то, рассказывай.

– Это ужас… фашисты! – трясясь от холода и пережитого страха, быстро говорила Бестужева. – Отец Федор жив! Они избили его так, что на нем живого места нет. Держат в какой-то землянке, я забыла, как она называется. И меня, и солдата этого, Володю, схватили и туда же затолкали. Они сегодня должны что-то кому-то передать, а потом, наверное, убили бы. Там еще солдаты закопаны, двое, которые числятся дезертирами.

– Ты-то как убежала? – спросил потрясенный священник.

– Крышу разобрали, и меня между бревнами протиснули. Потом под проволоку пролезла, и сюда. Прибежала, а вас нет! Я не знала, что и думать, что делать. И вдруг машина, а из нее вы выходите! – Бестужева словно очнулась и вырвалась из рук отца Василия. – А что это за машина? Вы с помощью? Надо туда скорее, в часть. Их же в любую минуту могут убить!

– Нет, Настенька, это не помощь. К сожалению. Но за помощью мы сейчас помчимся. Ты, главное, не бойся и постарайся успокоиться. – Священник повел девушку к машине, продолжая задавать вопросы. – Ты разобралась, кто всем этим занимается? Кто всем заправляет?

– Да, один особист. Белобрысый такой капитан. Страшный тип, он меня бил. Потом еще подполковник, худощавый, с хищным носом, кажется, начальник складов, или что-то в этом роде. С ними два прапорщика. Молодые, наглые. Настоящие убийцы. Они Володе, солдату, который мне помог, ножом угрожали.

– Что за солдат? Ты второй раз его упоминаешь.

Настя взахлеб стала рассказывать все, что с ней произошло в части с момента своего появления. Отец Василий развернул машину и погнал ее в сторону Верхоянска. Он внимательно слушал девушку, иногда перебивая ее, требуя уточнений или подробностей. Постепенно картина всего произошедшего встала перед его глазами. Он вкратце рассказал о том, что пришлось сделать ему, только не упомянул, что в кузове, кроме оружия, лежит еще и труп убитого им боевика.

Бестужева обрадовалась, что груз этой ночью не уйдет из воинской части. Пока преступники не разберутся во всем, есть надежда, что они не станут убивать солдата и отца Федора. Отец Василий промолчал. Он-то как раз считал, что, наоборот, преступники постараются как можно быстрее избавиться от своих пленников, которые являются слишком опасными свидетелями. Помочь солдату и отцу Федору они с Бестужевой сейчас ничем не могли. Успеют привести помощь – хорошо, а не успеют…

– А куда мы сейчас? – спросила Бестужева, немного успокоившись и придя в себя.

– В комендатуру военного гарнизона.

– Зачем? – не поняла девушка. – Может, сразу в милицию? ОМОН какой-нибудь поднять?

– Видишь ли, Настя, – пояснил священник, напряженно всматриваясь усталыми глазами в ленту дороги, – армия – это государство в государстве. Никто на территорию части не может попасть без ведома и согласия командования. Милицию и гражданские власти просто не пустят, и будут правы. На то она и армия. А вот у военного коменданта гарнизона кое-какие права есть. Существует на свете еще и такая структура, как военная прокуратура. Военная контрразведка, в конце концов. Вот кто нам с тобой нужен, вот кто нам может помочь. Причем быстро.

– Господи, – чуть ли не застонала журналистка, – и это придется им рассказывать, всех убеждать, всем доказывать! Сколько же времени уйдет? А если в части обо всем узнают, тогда конец – свидетелей они уничтожат.

– Вот поэтому мы и едем с тобой в комендатуру. Сумеем убедить военного коменданта – все остальное будет просто и быстро.

– А если не сумеем? Если он в этих делах тоже замаран?

– Другого выхода, Настенька, у нас все равно нет. Остается надеяться на лучшее.

Особых навыков в вождении большегрузных машин у отца Василия, конечно же, не было, но он гнал «КамАЗ» по трассе, обгоняя, подрезая и вылетая в лоб встречным машинам. Стрелка спидометра редко опускалась ниже цифры «90», машина скакала на неровностях, как на пружинах, ее постоянно заносило то в одну, то в другую сторону, а отец Василий продолжал давить на педаль газа, молясь, чтобы только не произошло аварии или не подвела сама машина.

Наконец промелькнул и остался далеко позади в ночной тьме указатель «Верхоянск». Машин стало больше, несмотря на то что была глубокая ночь. Отцу Василию пришлось-таки сбавить скорость. Впереди показался освещенный участок трассы и небольшое строение под плоской крышей. Пост ГАИ, догадался священник и машинально взглянул на пропуск ФПС, торчавший на лобовом стекле. Пронесет! А вот с милицией объясняться будет сложнее. Несколько суток уйдет на всякие проверки и допросы, пока следователи и оперативники поймут наконец, в чем тут дело.

От здания поста на проезжую часть, поигрывая полосатым жезлом, вышел инспектор. Ну, вот сейчас все и решится, подумал отец Василий, сбавляя скорость.

– Нас остановят? – прошептала Бестужева.

– Не должны. Видишь, у нас на лобовом стекле пропуск? Должен сработать.

Инспектор вскинул жезл, предлагая повернуть вправо и остановиться. Священник продолжал ехать прямо, с трудом сдерживаясь, чтобы не вдавить педаль газа в пол. Но инспектор увидел пропуск и махнул жезлом – проезжай! Отец Василий облегченно вздохнул, но успел заметить, что инспектор внимательно осмотрел сидящих в машине. А когда пост остался позади, в боковое зеркало он увидел, как гаишник быстрым шагом направляется к посту. Наверняка пошел докладывать по рации начальству о странной машине. Пропуск ФПС, в кабине бородатый мужик и молодая женщина. Может, не станут сразу останавливать в городе, а сначала попробуют выяснить по номеру машины, к какому ведомству она принадлежит? Это они быстро выяснят, а когда поймут, тогда придется туго. Срочно нужно искать комендатуру гарнизона.

– Настя, ты случайно не знаешь, где находится комендатура в Верхоянске?

– Я думала, что вы знаете, – испуганно ответила девушка.

– Увы, Настенька, я тоже не знаю. Ну, ничего. Язык, как говорится, до Киева доведет.

Машина уже въехала в город. По сторонам дороги потянулись деревянные частные дома, вывески маленьких продовольственных и хозяйственных магазинов. На слабо освещенных улицах прохожих не было. Они стали появляться ближе к центру. Отец Василий останавливал машину, а Настя, открыв дверцу, спрашивала, как проехать к военной комендатуре. Им повезло с четвертого раза, когда на улице встретился лейтенант в военной форме. Оказалось, комендатура всего в двух кварталах.

Отец Василий свернул в указанном направлении, потом сделал еще один поворот и услышал, как сзади завыли милицейские сирены. Это могло означать что угодно. В том числе и погоню за ними.

– Настя, смотри внимательно по правой стороне улицы, а я буду смотреть по левой, – велел священник, всматриваясь в темные дома.

Должна быть большая заметная вывеска, полагал он, наверняка красная. Должны быть ворота, забор. Как-то так, наверное, выглядит военная комендатура.

Вывеска оказалась не красной. Скорее всего, они бы ее не заметили, если бы не ворота с красными звездами на створках, которые сохранились с советских времен и аккуратно подкрашивались. Отец Василий резко затормозил, и Бестужеву бросило вперед на приборную доску. Сзади застонал связанный кавказец со сломанной рукой.

– Вот она, родимая! – обрадовался священник, поворачивая машину капотом прямо к воротам.

Заглушив двигатель и выключив фары с габаритными огнями, он выскочил из кабины, надевая на ходу скуфью и оправляя рясу. Настя выскочила следом. Отец Василий оглянулся по сторонам и уверенно направился к железной калитке в воротах. Он по-хозяйски стал барабанить в нее кулаком, но журналистка остановила его, показав на звонок, расположенный рядом с калиткой на стене здания. Минуты через три послышались шаги, и в калитке открылся большой круглый глазок.

– Чего вам надо? Вы кто? – спросил требовательный раздраженный голос.

– Срочно нужен военный комендант! – начал торопливо объяснять отец Василий. – У нас важное сообщение для него.

– Спятили, что ли! – возмутился голос за калиткой. – Валите отсюда, пока я милицию не вызвал! – Глазок в калитке закрылся. Послышались удаляющиеся шаги и ворчание: – Напорются и куролесят, уроды!

– Сам ты урод! – заорала Бестужева. – У вас ЧП в гарнизоне, люди убиты и еще убьют, а ты дрыхнешь!

И тут калитка неожиданно открылась. В проеме показался высокий офицер с красной повязкой на рукаве, а за его спиной бубнил обладатель раздраженного заспанного голоса. Рядом с ними стояли трое крепких солдат со штык-ножами на ремнях.

– Чего орете, какое ЧП? – строго спросил офицер, внимательно всматриваясь в лица незнакомцев.

– Посмотрите сначала в машину, потом мы все расскажем, – волнуясь, предложил отец Василий. – Это очень серьезно!

– Заходите! – приказал офицер.

Отец Василий с Бестужевой облегченно вздохнули и вошли на территорию. Калитка за ними захлопнулась, лязгнул засов.

– Еще раз, и внятно, – велел офицер. – Я майор Кузнецов, дежурный по гарнизону.

– В ста километрах отсюда, около Верхней Соснянки, расположена воинская часть, склады, – начал отец Василий, стараясь быть лаконичным. – Оттуда негласно преступники продают оружие, боеприпасы, амуницию. В этой машине трое задержанных вооруженных преступников, кавказцы, которые этой ночью должны были получить в части груз. На территории самой части в заброшенном дзоте незаконно удерживаются священник и один из солдат, которые являются свидетелями преступления. А девушка – журналистка, ей удалось бежать оттуда. Она знает, где на территории части закопаны тела еще двух убитых солдат, которые числятся сбежавшими. Заложникам угрожает смерть, товарищ майор, прошу вас поторопиться с докладом.

Прапорщик и трое солдат удивленно переглянулись. Нахмурившийся майор продолжал сверлить незнакомцев недоверчивым взглядом.

– Ваши документы, – потребовал он.

Отец Василий полез в карман куртки, наброшенной на плечи Насти, и достал свой паспорт.

– У меня нет с собой документов, они остались в части, – стала объяснять журналистка. – Пришлось раздеться, чтобы выбраться из этого погреба. Я Анастасия Бестужева, тележурналист из Якутска.

Майор удивленно посмотрел на девушку, даже сделал шаг в сторону, чтобы приглядеться, и, судя по всему, он ее узнал.

– Казарин, задержанных в караульное помещение под охрану. Поднять «в ружье» отделение и осмотреть машину, – бросил майор через плечо.

– Есть, – ответил прапорщик и повернулся к священнику и журналистке: – За мной!

Солдаты обступили ночных гостей, и процессия проследовала в здание комендатуры.

Минут двадцать прошли в напряженном ожидании. Их с Настей развели по разным комнатам и к каждому приставили по солдату. Где-то за стенами раздавались голоса команд, топот бегущих людей. Вскоре на улице послышались и милицейские сирены, стихнувшие у ворот комендатуры, а вслед за этим заработал двигатель «КамАЗа», заскрипели ворота. Наверное, машину загоняли во двор. Неужели майор все же поверил?

Кузнецов появился в комнате, где держали отца Василия, неожиданно, рывком распахнув дверь. Уселся на стул перед священником и некоторое время молчал, сосредоточенно разглядывая необычного ночного визитера.

– Вы понимаете, что я должен был передать вас в руки органов внутренних дел? – наконец заговорил офицер.

– Вы правильно оценили ситуацию, – с некоторым облегчением ответил отец Василий.

– А кто тот священник, который, по вашим словам, насильно удерживается в воинской части? Как он туда попал, как узнал об оружии?

И отец Василий снова стал рассказывать, но теперь уже с самого начала. Майор смотрел на него холодным взглядом и молчал. Было непонятно, верит он словам священника или нет. Но он вдруг поднялся, прошел к столу, на котором стоял телефонный аппарат, набрал какой-то номер и замер в ожидании ответа. Наконец ему ответили. Очень коротко и сжато майор доложил какому-то полковнику о происшествии и показаниях заявившихся в комендатуру людей. А также об обнаруженном в «КамАЗе» с поддельным пропуском фельдъегерской связи оружии, двух связанных людях и одном трупе.

Отцу Василию были хорошо слышны короткие фразы и междометия на том конце провода, отпускаемые властным баритоном. Когда майор закончил свой доклад названием части, перечислением захваченных там гражданских лиц и информацией о возможном месте захоронения трупов солдат, числящихся в розыске, полковник отреагировал коротко и по-военному:

– Твою мать!.. Машину за мной! Поднять по тревоге комендантскую роту! Кто там у нас из военной контрразведки дежурный сегодня? Вызывай срочно!

По приказам, которые отдавал по телефону дежурному военный комендант, отец Василий понял, что полковник имеет представление, в какой части подобное могло происходить. Наверное, особисты понимали, только не было возможности выйти на след преступников. Теперь такой шанс появился.

Крупный седовласый полковник лет сорока появился минут через тридцать. Вместе с ним в комнату вошел еще один мужчина, в очках и форме подполковника внутренней службы и с эмблемами военного юриста.

– Это вы? – коротко спросил поднявшегося навстречу священника военный комендант, протягивая свою широченную ладонь для рукопожатия. – Полковник Воронежцев. А это помощник военного прокурора…

– Ага, приехали! – вскочила Бестужева из-за своего стола и бросилась навстречу священникам. – Все в порядке, как я и обещала. Правда, мне пришлось дать подписку о неразглашении кое-каких вопросов, являющихся пока тайной следствия, но в целом передача получится.

Отец Василий обратил внимание, насколько профессионально на лицо журналистки наложен грим, скрывший пару ссадин и царапин. Ну, и еще, конечно, на то, какими глазами она смотрела на отца Федора. Правда, сам отец Федор, после всех его приключений, выглядел не ахти. Кисть левой руки перебинтована, правой рукой он опирался на палочку, а лицо в трех местах все еще залеплено пластырем. Колоритно для священника, подумал отец Василий, хотя в тему. Еще бы – герой-священник, не побоявшийся в одиночку вступить в неравную схватку с преступниками. Тема для передачи о духовности – что надо! Пример для молодежи.

– Ну, и какими же рамками нас ограничили? – спросил отец Федор, с кряхтением усаживаясь в кресло и осторожно устраивая свою ногу.

– Могу предположить, – вместо Бестужевой насмешливо ответил отец Василий. – Никаких фамилий, никаких номеров частей и названий населенных пунктов. Чистая абстракция.

– Ну, примерно так, – согласилась Настя. – Только это неважно. Важно, что разрешили осветить сам факт, героев пригласить. Ведь неважно где, важно, что такое было. Я права?

– Конечно, права, – улыбнулся отец Федор и посмотрел на отца Василия. – Только у нас возникли небольшие разногласия в этом вопросе.

– Вы что?! – возмутилась Настя. – Мы же обо всем договорились, а вы – разногласия. У нас передача через сорок минут в эфир выходит!

– Настя, разногласия несущественные, – успокоил ее отец Василий. – Есть предложение ограничиться приключениями отца Федора, ну, и твоими, конечно, а о моих похождениях умолчать. Ну, помогал я тебе в розысках, и только!

– Това-арищи, дорогие, – капризно произнесла Бестужева, – вы же мне весь ход передачи ломаете.

– Настя, это очень серьезно, – строго напомнил отец Федор. – Для священника, который убил человека…

– Но это же преступник, а не человек, – привычно стала возражать журналистка.

– Каким бы он ни был, никто не имеет права забирать жизнь… – сказал отец Василий и осекся, подбирая подходящие слова.

В его голосе была такая неподдельная горечь, что Бестужева вдруг поняла – в этой ужасной истории больше всего досталось именно отцу Василию, а не им с отцом Федором и солдату Володе Мулянову, для которых все уже позади…

А отец Василий вспомнил свой вчерашний разговор со своим духовником^[9]отцом Константином. С каким чувством облегчения он вышел после почти трехчасовой исповеди. А ведь когда-то отец Василий считал, что роль духовного отца может выполнять любой священник, потому что исповедуешься не ему, а Господу. Ан нет! Священник, который тебя исповедует, – участник исповеди, а не простой слушатель и не посредник между кающимся и Богом.

Выйдя из телевизионного центра, священники решили пройтись пешком по усыпанной позолоченной листвой осенней аллее. После суеты и насыщенных событиями дней хотелось просто погулять, спокойно и не спеша. Да и до епархиального управления от телестудии не так уж и далеко.

– Не поспешить ли нам? – все же засомневался отец Федор. – Ведь еще в канцелярию митрополита надо зайти.

– Мир не перевернется, если опоздаем, – равнодушно ответил отец Василий.

Отец Федор с недоумением посмотрел на него, но, увидев, какими глазами отец Василий смотрит на солнце, облака, на играющих в сквере детей, все понял. Мир и покой нужны сейчас отцу Василию как воздух.

– А скажите, отец Федор, – вдруг с хитрой улыбкой произнес отец Василий, – вы замечали, какими глазами на вас Настя смотрит?

– А! Вон вы о чем, – рассмеялся священник. – Замечал, конечно. Только, боюсь, я герой не ее романа. Да и в матушки она не годится. Хотя девушка приятная. А вы знаете, как я с ней познакомился?

– На передачу вас пригласила?

– Не угадали. На рынке.

– Где?! – опешил отец Василий.

– Да-да, на рынке. Она покупала свежие помидоры, но делала это в своей энергичной манере. Спешила куда-то и, укладывая на ходу помидоры в пакет, наскочила прямо на меня. Такое пятно на рясе осталось, да еще на самом видном месте. Так и не отстала от меня, пока не утащила в свою машину, привезла к себе домой, отстирала и отутюжила рясу.

– Во как! – восхитился отец Василий. – Она не перестает меня удивлять. Вот что значит, когда у человека развито чувство ответственности за содеянное.

– Срам полный! – махнул рукой отец Федор. – Вы не представляете, каково мне было сидеть в гостиной, завернувшись в одеяло. А если бы к ней кто-нибудь зашел? А тут священник без штанов.

Как ни приятно было брести по осенней аллее, но служба есть служба. В канцелярии митрополита, после приличествующих чинам приветствий, священникам предложили присесть. Значит, разговор предстоит долгий, решили они. Вдруг за дверью послышались шаркающие старческие шаги, и в канцелярию вошел отец Константин.

Благословив священников, он одобрительно покивал.

– Принято решение вас поощрить. Вы заслужили самую высокую похвалу, хотя и заставили нас поволноваться. Вас, отец Василий, решено пригласить участвовать в Божественной литургии, которую владыка по обычаю совершит в Преображенском соборе.

Отец Василий от неожиданности даже подскочил на стуле.

– Да я ведь… и не готов совсем… и облачения праздничного у меня нет.

– Время подготовиться у вас будет, а облачение уже имеется, – с видом заговорщика наклонился вперед отец Константин. – Признаюсь по секрету, это вам подарок от владыки. А вы, отец Федор, не грустите! Куда вам с таким лицом на торжественную службу-то. Потерпите до завтра! Завтра после службы вас примет владыка Зосима. И вас тоже ждет сюрприз, не менее приятный. Но это еще не все. В республиканском МВД подписан приказ о награждении вас медалями и ценными подарками.

– МВД? – с иронией переспросил отец Василий. – А почему МВД? В первую очередь Министерство обороны нас должно бы отблагодарить.

– Гордыня! – строго постучал посохом об пол отец Константин, хотя в глазах его не было укора. Он прекрасно понял смысл произнесенных слов.

– Горечь, только горечь, – опустив голову, тихо ответил отец Василий. – Не от гордыни говорю я все это. Больно сознавать, что такие же дела творятся где-то еще. И гибнут люди. Гибнут от рук своих же, только презревших совесть, человеколюбие.

– Отмалчивается военное руководство, – покачал головой отец Константин. – И это понятно. Кому охота сор из избы выносить? Да и не все к ответу будут привлечены, кто повинен.

Праздничный день был на удивление солнечным. Легкие редкие пушистые облака плыли над пылающим золотом пятиглавым куполом собора. Нежный звон колоколов сзывал верующих на богослужение. Люди шли и шли по влажной дорожке мимо ажурного металлического забора, утопающего в зелени травы с искрящимися на солнце капельками влаги. Невысокие елочки обнимали своими ветвями свежевыкрашенные столбы с белыми шапками фонарей.

Сегодня в Градоякутский Преображенский кафедральный собор была доставлена икона «Призри на смирение». Чудотворный список образа Божьей Матери привезли из киевского Свято-Введенского мужского монастыря. Икона продела большой путь, побывав в Москве, Екатеринбурге, Владимире, Нижнем Новгороде, Уфе и других городах. И сегодня владыка Зосима по окончании Божественной литургии проведет Торжественный молебен чудотворному образу в Преображенском соборе.

Отец Василий очень волновался, готовясь к участию в праздничной службе. И не только оказанная ему честь волновала священника, а сам факт участия в богослужении в таком соборе. Много чего пришлось претерпеть собору за годы существования на якутской земле.

Строительство его началось еще в 1826 году, по инициативе и на средства якутского купца Михаила Соловьева. Но из-за нехватки средств оно затянулось. А полное завершение и освящение храма было совершено лишь в декабре 1846 года.

В двадцатые годы храм был закрыт большевиками. Разрушена колокольня, сброшены кресты, уничтожен иконостас, а само здание приспособили под библиотеку. Но к 80-м годам прошлого века здание пришло в аварийное состояние, и библиотека переехала в другое помещение. А в 90-е руины храма были переданы Якутской епархии. Более десяти лет на средства и пожертвования верующих велись восстановительные работы. Завершились они в 2001 году, а в августе того же года состоялось торжественное освящение храма. И только в 2004 году в храме был установлен иконостас. А в 2005-м, по благословению Святейшего Патриарха Московского и всея Руси Алексия II, в Градоякутский Преображенский храм из Никольского собора была перенесена епископская кафедра.

…Служба шла своим чередом, когда отец Василий обратил внимание, что среди верующих мелькнул знакомый легкий головной платок. Приглядевшись, священник увидел и отца Федора. Тот провел Бестужеву в первые ряды, а сам удалился куда-то к хорам.

Отец Василий не сразу узнал Анастасию. Лицо ее сейчас было совсем другим. Сначала живой энергичный взгляд с жадностью рассматривал внутреннее убранство собора, следил за службой, прислушивался к песнопениям, но постепенно в нем появилась задумчивость, даже какая-то грусть. Значит, сберегла журналистка тот платочек, который ей подарил бывший полковник Прохор Петрович, вспомнила его наказ надеть подарок, когда дорога приведет ее в храм.

Кто знает, может, ростки веры уже пробиваются в ее душе? Может, после всех приключений, в которых она участвовала вместе со священниками, после этой первой службы она иначе посмотрит на свою работу, на людей, на мир? Может, спустя год или два снова сделает передачу о возрождении духовности народа? Только тогда найдет совсем другие слова и взглянет с экрана совсем другими глазами… 

Туймаад – негласное, часто употребляемое название аэропорта в Якутске по названию долины, в которой располагается и аэропорт, и сам город.

Скуфья, скуфия (от греч. σκύφος, «чаша») – повседневный головной убор православных духовных лиц. Представляет собой небольшую круглую, черную, мягко складывающуюся шапочку.

НГДУ – нефтегазодобывающее управление.

Сигизмунд Герберштейн. «Записки о Московии».

П. Городкова «Поездка в Салымский край». 1911.

Имеется в виду книга известного бельгийского ученого Бернара Эйвельманса «По следам неизвестных животных».

Имеется в виду энциклопедический трактат «Мир животных», авторство которого приписывается императору династии маньчжуров Куанг Чи (1662–1723).

ФПС – (аббр.) фельдъегерская почтовая связь. Специальные подразделения вооруженных сил, предназначенные для транспортировки грузов и документов, имеющих гриф секретности.

Духовник (церк.) – священник, который принимает исповедь (по отношению к исповедующемуся лицу). У священников тоже есть духовники, как правило, из числа священников более высокого ранга.