Отец Василий поднялся с камней, опираясь на дерево. В ногах была такая тяжесть, будто к ним привязали пудовые гири. Все было кончено. За какие-то две минуты, в которые огонь выжег дотла траву в овраге, кусты, нижние ветви деревьев. И людей. Для него они все равно были люди, создания божьи.

Священник тяжелыми шагами двинулся вперед, к оврагу. Тела, точнее, обожженные туши, почерневшие, со следами одежды и обуви. Еще несколько секунд назад они метались в огне и падали под пулями. Выбегали, полыхая как факелы, а их косили автоматные очереди.

А ведь лето начиналось так безоблачно. Сначала болезнь жены, потом это! Какие еще испытания уготовил ему Господь? Отец Василий стоял над местом побоища и молился. Молился за тех, кто все это совершил, за души погибших, за ниспослание ему сил и мужества вынести все это и остальное, если Господь решил испытать его снова – на чистоту его помыслов, стойкость веры и любовь к ближнему.

– Что ж ты, товарищ майор, не в форме приехал? – поинтересовался отец Василий у Рогова. – Похвастался бы новыми погонами.

– Мне это майорство нужно только для пенсии и выходного пособия, – отмахнулся бывший участковый. – Пусть мальчишки погонами хвалятся. А с меня хватит.

– Значит, все?

– Все, батюшка, – весело ответил Рогов. – Я свое отслужил. Уже неделю, как заслуженный пенсионер.

– Ну, а дальше-то что решил? Какие планы?

– Да нормально, Миш, – ответил уже без энтузиазма Рогов, назвав священника его мирским именем. – Сосватали меня заместителем директора частного охранного агентства. Если все нормально, то есть шанс и филиал возглавить, со всеми вытекающими отсюда финансовыми благами. Так что я на плаву, – и уже тихо, глядя священнику в глаза, добавил: – Благодаря тебе.

– Ну уж! – насколько мог искренне отмахнулся священик. – Ты алкоголиком никогда и не был. То, что пить вовремя бросил, – это твоя заслуга, а не моя. Твое решение и твоя воля. А то, что толковым ментом был, это все знают и помнят, включая и твое начальство. Ты лучше скажи, как у тебя там в районе с жильем? Я смотрю, ты вещички уже сложил.

– В санатории буду жить, – с хитрым видом ответил Рогов.

– Как это? – не понял отец Василий.

– Шучу. В одном из ведомств, с которым работает агентство, мое начальство арендует помещения в профилактории для своих нужд, в том числе и для своих сотрудников. Так что у меня шикарный двухкомнатный номер с балконом, душем и туалетом на втором этаже. Если все будет хорошо, возьму кредит и куплю квартиру. Дом ты у меня купил, так что на первый взнос хватит, а остальное заработаю. Да что ты все обо мне да обо мне. Как супруга-то твоя?

– Не очень, Афанасий Петрович, – грустно сказал священник. – Операцию она перенесла серьезную. Ей теперь реабилитация длительная нужна. Перемену климата врачи ей сейчас категорически запретили. Не раньше будущего года, если восстановление пойдет нормально.

– Жаль, – покачал головой Рогов. – Так я и не познакомился с твоей матушкой и сынишкой. Ну, ничего. Выздоровеет, привезешь сюда, пир закатишь и меня кликнешь. Мы с Олежкой, как метеоры, прилетим. Скучает он без тебя, привязался за это время.

– Обязательно позову, – согласился с грустной улыбкой отец Василий. – Праздник у меня будет большой, а что за праздник без близких друзей?

В комнату, вежливо постучав, вошел молоденький лейтенантик с большой черной папкой в руке.

– Афанасий Петрович!.. – начал было парень, но, увидев рядом с бывшим участковым священника, осекся. – Извините, не хотел мешать.

– А! Заходи, заходи, Белоусов, – махнул рукой Рогов и торжественно, с шутливой улыбкой представил: – Вот познакомься, батюшка, это ваш новый участковый, лейтенант милиции Белоусов.

Отец Василий протянул руку высокому худощавому лейтенанту с юношеским пушком на подбородке, но уверенным и серьезным взглядом.

– Отец Василий, протоиерей здешнего храма, – представился священник.

– Белоусов, – ответил лейтенант, подумал и солидно добавил: – Павел Борисович.

– Прошу любить и жаловать, батюшка, – продолжил Рогов, – молодой энергичный парень. Только что закончил юридический институт МВД. Направлен сюда набираться опыта и самостоятельности. А это, Паша, – повернулся он к новому участковому, – тот самый отец Василий, о котором я тебе рассказывал. Можешь считать, что ты здесь на курорте. Главное, бумажки вовремя пиши и в папку подкалывай, а отец Василий за тебя всю работу в районе сделает. Кого надо воспитает и даже, если надо, поймает и отконвоирует.

– Ладно тебе, Афанасий Петрович, – с укором сказал священник. – Так уж прям…

– Ничего, ничего, – продолжал настаивать Рогов. – Про твои подвиги не только я ему рассказал, ему и в Управлении про тебя рассказывали. Вот, Паша, видишь на руке священника часы? Когда начальник Управления тебе такой подарок за доблестную службу сделает, можешь считать, что первую ступеньку по карьерной лестнице ты преодолел. А с отцом Василием контакт поддерживай. Его тут уважают, он много чего про кого знает. Советом всегда поможет.

Белоусов как-то странно улыбнулся при этих словах и отвел глаза в сторону. Священник сразу понял, что гонор у парня есть. Такие не любят советы слушать, они полагаются лишь на себя. Сначала шишек набьют, дров наломают и только потом уже научатся ценить и чужой опыт.

Как Рогов ни настаивал, как старательно ни соглашался отец Василий, новый участковый категорически не согласился жить в бывшем доме Рогова, который теперь стал домом священника. Он твердо решил поселиться пока в опорном пункте, а за лето начальство обещало решить вопрос с жилой утепленной пристройкой к нему. Рогов расценил отказ как упрямство, а священник как инфантильную стеснительность, но в отличие от бывшего участкового свою точку зрения озвучивать не стал.

– Ты его строго не суди, – сказал Рогов, когда Белоусов ушел. – Молодой еще. А так, говорят, специалист хороший. Отличник учебы.

– Специалистом станет, когда лет пять поработает, – возразил священник. – Когда опыт появится, а гонор убавится.

– Это конечно, – кивнул Рогов. – Вот пусть здесь и набирается. Работы не очень много, зато опыта общения с людьми наберется точно. В нашем деле ведь от умения общаться и разбираться в людях очень многое зависит.

Отец Василий обратил внимание, что Рогов сказал «в нашем деле». Священник давно понял, что старый участковый, а до этого хороший оперативник, свою работу любил, хотя в последнее время и говорил о ней как о надоевшей. Ему будет легче, если у него нормально пойдет работа в этом частном охранном агентстве, подумал отец Василий. Все же дело знакомое, скучать и рефлексировать будет некогда. Прокис бы Рогов в простых охранниках или завхозах, о чем он говорил прошлым летом. Да и сыну его Олегу будет за что отцом гордиться.

– Знаешь что, Миша, – неожиданно предложил Рогов, – давай я тебе ружье свое подарю. На память.

– Не надо, зачем? – удивился священник.

– Как зачем? Вон с Матюшиным будешь иногда душу отводить. Или вам по сану охотиться запрещено?

– Такого строгого устава не существует, – ответил священник. – Просто нехорошо это. У меня самого не лежит душа ради забавы зверей и птиц убивать, и люди будут косо смотреть, и епархия. Ты представь, если, скажем, участковый будет по вечерам в нерабочее время ходить с бутылкой к поднадзорному, получившему условный срок? Ни уголовный, ни гражданский кодекс он этим не нарушит, и уставу не противоречит, а люди и начальство будут недовольны. Да и сам нормальный мент так не поступит. Согласен?

– Тогда я просто его у тебя оставлю, на хранение. Буду навещать, на охоту ходить. Такой вариант приемлем?

– Приемлем, – с улыбкой согласился отец Василий. – Оставляй, что с тобой делать…

Рогов уехал. Отец Василий только теперь ощутил, как пуст стал его дом. Пока Петрович улаживал свои дела в Управлении и днями пропадал в райцентре, это не так ощущалось. Вроде как на время уехал, и ничего… Теперь же одиночество было настоящим. И приезд Олюшки с Мишаней откладывался как минимум на год. Везти больную жену сразу после операции, даже если все и будет хорошо, прямо в суровую якутскую зиму тоже не стоило. Акклиматизация должна проходить при щадящих условиях. Хотя бы в течение лета, хотя оно здесь и гораздо холоднее, чем в Поволжье. Вроде бы юго-запад Якутии, почти на границе с Иркутской областью, и снега побольше, и зима помягче, чем севернее в лесотундре. Но все же…

Два ближайших дня отец Василий налаживал службу в храме. И его помощник священник отец Никодим, и дьяк отец Трифон к состоянию отца Василия относились с пониманием, вели себя крайне внимательно. Но от этого становилось только тяжелее, будто к тебе относились как к больному. Отец Василий увеличил до предела утренние нагрузки во время зарядки, а потом добавил еще и вечерние, но утешения это не приносило. Забыться не удавалось.

Наутро отец Никодим встретил отца Василия у входа в храм с плохими известиями. Оказывается, Пашутин, бывший некогда председателем колхоза, убежденный коммунист, развернул в селе бурную деятельность. Чего не хватало старику с хорошей пенсией, было совсем не понятно. То ли старая антирелигиозная закалка не давала спать спокойно, то ли еще что. Пашутин в последнее время, особенно когда открылся храм, зачастил в начальную школу села. Он был в курсе всей общественной жизни Верхнеленского, знал, что ближайшей осенью откроется наконец средняя школа. Для всего села была радость, теперь детям не придется ежедневно ездить автобусом за тридцать километров. Пашутин же стал активно интересоваться учебным процессом, программой и, в частности, факультативными часами. Знал старый коммунист, где копать, и накопал факультатив православной тематики. Никто не собирался, да Министерство образования и не разрешило бы включать в курс средней школы Закон Божий. Однако чисто ознакомительный факультативный курс по истории религии, и православия в частности, вызвал в Пашутине настоящую злобу. Убежденный атеист накатал длинную и пространную телегу в районный отдел образования, и оттуда примчалась комиссия. Более того, из епархии, куда неугомонный Пашутин послал копию своей жалобы, пришел ответ на имя отца Василия далеко не лицеприятного содержания. Рекомендовалось наладить более мирные отношения с общественностью и не давать повода к созданию ситуации негативного отношения к церкви. Иными словами, отца Василия попрекнули слабой компетенцией и подрывом авторитета церкви.

Пришлось отцу Василию звонить в епархию и объясняться. На самом деле инициатива такого факультатива исходила от руководства школы, а никак не от священника. Отец Василий согласился лишь вести этот факультатив в соответствии с предложенной программой. Программа была весьма нейтральной, если уж говорить об опасениях Пашутина, и никоим образом не имела пропагандистской направленности. От отца Василия требовались только его знания.

Портил кровь священникам и другой персонаж. Немолодой уже мужик, коренной сельчанин и неудачник Гусев. С начала перестройки он пытался то организовать птичник, то заняться изготовлением кладбищенских оград, чем-то еще. Но все его начинания рушились по двум причинам. Он был пьющим и завистливым мужиком, но весьма недалеким. Отец Василий давно подозревал, что Гусев попал под влияние Пашутина, который его подзуживал и потихоньку спаивал. Делалось это не явно, но то, что декларировалось самим Пашутиным, всегда имело продолжение в виде полухулиганских выходок Гусева.

Рогов, будучи участковым, умудрялся каким-то образом ладить с ними обоими. Если Гусева удавалось держать в узде угрозой административного ареста сроком до пятнадцати суток или вообще привлечением к уголовной ответственности за хулиганство, то с Пашутиным он находил какой-то другой язык. После отъезда Рогова и появления нового, молодого участкового ситуация снова начала накаляться. Отец Василий буквально хватался за голову, не зная, что и предпринять. Он пытался и говорить по-хорошему, и воздействовать через муниципального управляющего Прокопенко, которому, в свою очередь, тоже доставалось от ярого противника частной собственности Пашутина. Относиться «без гнева и пристрастия» к этим двум личностям отец Василий уже не мог, и от этого на душе у него становилось муторно. Нужна была какая-то разрядка, смена обстановки, чтобы он мог восстановить свои душевные силы.

Выручил Матюшин. Или с ним хитрый Рогов поговорил, или, как человек наблюдательный, старый охотник сам догадался о состоянии отца Василия. Заявился к нему в гости около девяти вечера.

– Вечеришь, батюшка? – вместо приветствия спросил охотник.

– А, заходи, Матюшин, – улыбнулся священник. – По делу зашел или как? Могу чайку поставить. Посидим, почаевничаем.

– От чаю не откажусь, – согласился Матюшин и чинно уселся за стол, сложив руки перед собой.

– Слушай, – подал голос из сеней отец Василий, гремя чашками, – а как тебя по имени-отчеству-то величают? А то все Матюшин да Матюшин.

– А так и зови, – весело ответил охотник. – Все зовут – и ты зови. Я и сам привык уже, и люди привыкли. Почитай, лет пятьдесят меня так на селе кличут.

От бутербродов, варенья и пряников охотник отказался. Аккуратно наливая чай в блюдечко и держа его высоко перед собой, он аппетитно прихлебывал чай. Разговор пошел неспешный: о погоде и о строительстве новой линии электропередачи, которая пройдет в двух километрах от села. Особо Матюшин уделил внимание в разговоре новому участковому и только потом заговорил о храме и воскресной школе.

– Это ты, батюшка, хорошее дело затеял. Когда же еще, как не с детства, прививать детям доброе? Когда вырастут и начнут своим умом жить, спохватишься, а его, ума-то, и нет. Говоришь, там музыку и танцы будут вместе с Законом Божьим преподавать?

– Не только, – кивнул священник. – Воскресная школа – это ведь не учебное заведение. Это дополнение к школьному и семейному образованию и воспитанию. К тому же это чисто церковное образование, приобщение к вере, к храму, духовности Православной. Помимо Закона Божьего, истории Ветхого и Нового Завета, изучения богослужения, заповедей, молитв, правил поведения в храме, обычно изучают российскую историю и историю родного края. Но только не в плане хронологии событий и явлений, а в плане духовности, культуры. Все остальное дает обычная государственная школа. А дома что? Не все ведь родители могут интересно, а главное, правильно подать то, что необходимо детям. У кого-то образования не хватает, знаний, у кого-то педагогических способностей. Воскресная школа – место духовного воспитания, а программа может быть любой. Знавал я одного человека, еще на Волге. Так вот он умудрялся духовно воспитывать подростков, занимаясь с ними единоборствами, военными играми. Понимаешь, научить детей драться и в то же время вложить в них неприятие насилия. Как?

– От оно как! – покачал головой старый охотник. – Это вроде как я всех сильней, но если вы меня не тронете, то и я вас не трону, а если трону, то всем несдобровать. Как в тайге с медведем: не трогаешь его, и он тебя сторонится, а как поперек дороги ему станешь, то только держись.

– Вроде того, – усмехнулся священник сравнению. – Только небольшая разница есть. Медведь в лесу живет сам по себе. А человеку в обществе жить с людьми. Тут другой подход нужен. Да и умение владеть своим телом не помешает, другая логика взаимоотношений.

– Да это я понимаю, – серьезно кивнул охотник и тут же сменил тему разговора: – Я вот чего и пришел-то, батюшка. Гляжу я на тебя, год уже гляжу и вижу, как ты душу вкладываешь в свое дело.

– Как же еще в нашем деле и без души? – улыбнулся отец Василий.

– Оно понятно, только я не об этом. Вижу, как тебе тяжело. Семью вот не можешь привезти сюда. Трудности – они в каждом деле есть. Один их преодолевает через водку, другой через нервы. Посуду бьет сгоряча, например. А тебе нельзя, на тебя все село глядит. Вот я и хотел предложить тебе, батюшка: сходил бы ты со мной в тайгу на недельку. Поохотились бы, природой подышали. Природа – она ведь не только через легкие воспринимается, а через кожу, глаза. В ней побыть нужно, тут душа-то и успокоится, силу обретет.

– Охотиться мне вроде не к лицу, – опешил от такого предложения отец Василий. – Ради баловства божьих тварей убивать…

– А ты не охоться, так со мной походи, – быстро согласился Матюшин. – А через неделю на мир будешь смотреть другими глазами. Тут ведь привыкнуть надо, люд здешний понять. Все наши в этой тайге выросли, среди природы. Вот и ты приобщишься.

– А может, и правда? – будто размышляя, проговорил отец Василий. – Неделя отпуска у меня есть.

– Вот завтра по зоре и выйдем, – обрадовался охотник. – Только ружьишко-то все равно возьми. Охотиться не надо, а в тайге без него никак нельзя. Всякое случается в лесу-то.

Когда на следующее утро солнце поднялось над сопками, Матюшин и отец Василий были уже далеко. Старый охотник повел священника тем же путем, каким они шли втроем с участковым в прошлом году, когда спасали сына Рогова. Интуиция подсказала Матюшину или он имел определенный осмысленный расчет пробудить воспоминания о событиях прошлого, было непонятно, но эффект был. Отец Василий без боли вспоминал уже о том, что было связано с этими местами. Природа умиротворяла, вносила чувство покоя, согласия с собой и окружающим миром.

Днем говорили мало. В основном шли известными охотнику тропами, любовались открывающимися видами, цветами, небом, закатами и восходами. А вечером у костра за ужином вели неспешные беседы. Матюшин рассказывал о повадках животных и птиц, а отец Василий слушал его, понимая сказанное в своем ключе, через полную гармонию мира. Окружающая природа сложна и многообразна, и в то же время очень проста. Просты законы, движущие ею, вполне понятны, как и порядок взаимоотношений в ней. Священник невольно сравнивал их с законами человеческого общества и находил не только много общего, но и множество различий. Он понимал, что нельзя целиком, абсолютно отождествлять эти два тесно взаимодействующих и взаимопроникающих мира. И в то же время нельзя считать их изолированными, не влияющими друг на друга.

Самым главным, что почувствовал отец Василий за время этого небольшого путешествия, было то, что существует еще одна сторона мира. Был жестокий мир вокруг, где приходилось бороться с невежеством, пороками и грехом, в том числе со злом, в его откровенно неприкрытом виде. Был внутренний мир его самого, его семьи. Только теперь отец Василий понял, что существует не два мира. Точнее, не понял, а именно прочувствовал, как чувствуют вкус нового, например впервые попробованный фрукт или вкус родниковой воды. Почему он всегда делил окружающий мир на свой и не свой? Мир-то был один, но огромный и прекрасный. Это было новое в его мироощущении, что отец Василий, а точнее, Миша Шатунов приобрел за последние годы. Сейчас он был благодарен Матюшину до такой степени, будто тот показал ему нечто невероятное.

В тайге было здорово, потому что это навеяло воспоминания о детстве, школьных походах, пионерлагере. Сколько всего знал и умел старый охотник, оставалось только удивляться! Оказывается, что вокруг столько не просто съедобного, но и питательного, полезного. Потому опытный человек вполне может пойти в тайгу вообще без припасов и прокормиться даже без ружья. А с каким удобством Матюшин устраивал их ночевки под открытым небом!..

– Я вот что думаю, батюшка, – завел очередной разговор старый охотник. – Как наш мир мудро устроен. Ведь взаимопонимание, оно сразу заложено в нас. И не только в человеке. Если разобраться, то всякая тварь в природе живет в обществе, а не сама по себе. Все живут стаями, в коллективе, потому что вместе легче выжить, прокормиться, детишек малых сберечь. Вот ведь как мудро! А внутри в каждой стае у всех свои взаимоотношения, взаимопонимание. И вожаками становятся в любом случае те, кто обладает нужными качествами. Кто в звериной стае вожак? Самый сильный. А почему? Потому что сила в этой стае больше всего ценится. Вожак и других молодых самцов в узде держит, и самки от него детей нарожают с хорошей наследственностью. Опять на охоте он первый. А у нас вожаком бывает не сильный, а умный.

– Или хитрый, – вставил отец Василий.

– Пусть хитрый, – согласился Матюшин. – Без хитрости нельзя, потому как людей вокруг себя сплотить – это особый талант нужно иметь. Но с людьми-то понятно. А вот в природе почему так все устроено? Я всю жизнь в природе провел, заметил, что у животных тоже ум есть, только свой. Они ведь многое понимают, любопытные очень. Я расскажу тебе, как одно время на Дальнем Востоке с геологами в партии ходил. Идем мы, стало быть, ручьем по маршруту. Геологи свои дела делают, а я им быт устраиваю, с образцами помогаю. На второй день назад в основной лагерь возвращаемся, глядь, а по нашим следам – тигриные. Он ведь за нами несколько часов по тайге шел. А зачем, спрашивается? Интересны мы ему, любопытно ему, зачем это человек в такие дебри зашел, куда он отродясь не ходит. Чего человеку в этих местах понадобилось? Опять же запахи наши ему странными кажутся и интересными. Он же кошка, хоть и большая, а кошки все нюхать любят. Они ведь мир через запахи воспринимают. Геологи, особенно те, кто неопытные, понятное дело, боятся, что тигр может в любой момент из чащи броситься. А то был случай, когда тигр за нами тоже полдня по тайге шел, а потом на соседней сопке на солнышке улегся и глядит на нас. Молодой парнишка тогда со мной был, неопытный. Испугался и наотрез отказался в лагерь возвращаться.

– А были все же случаи, когда тигры нападали на людей? – спросил отец Василий.

– Вот тоже момент интересный, – ответил Матюшин. – Хищник на человека не нападает, как будто ему свыше предписано, что человек – не добыча.

– Как не нападает? – удивился священник. – А сколько случаев в мире бывает?

– Это про одни и те же случаи все время пишут. У зверей людоедство встречается гораздо реже, чем у самого человека. Хищник нападает, когда его разозлишь. Он человека боится и со страху нападает. А бывает, что воспринимает человека как хищника и тогда защищает свои охотничьи угодья. Бывает, что детенышей своих защищает. А так, чтобы напасть и съесть, такое очень редко бывает. Ведь все случаи-то какие? Напал тигр, медведь или какой другой хищник. Человек или сам приходит подранный, или его находят таким, но ведь не съеденным же! А если хищник напал и отпустил, значит, отпугнуть хотел, прогнать. Вот как.

– Ты, Матюшин, говорил, что в природе все животные – создания социальные, живут стаями и другими обществами, не знаю, как там они у них учеными названы. А хочешь, я тебя удивлю? – предложил отец Василий, улыбнувшись.

– Это чем же?

– А тем, что ты всю жизнь среди природы, а не знаешь, какое животное живет само по себе и без всякого общества.

– Это ты, батюшка, прости меня, загнул. Какое же такое животное без общества живет?

– Паук, Матюшин. Всего лишь паук. Я недавно в Интернете вычитал. У них, к примеру, даже отсутствуют органы и способности к передаче информации. Принимать поступающую информацию могут, а передавать нет. У пауков часто бывает, что самец за всю жизнь ни разу с самкой не спаривался.

– Вон оно как! – удивился охотник. – Это, значит, зря я жизнь прожил? Ну и ну! Про пауков, честно скажу, не знаю, не слышал. Только сомнения меня берут. Как же они в таком случае свой род продолжают? Только если повезет случайно самку встретить, или они их на ощупь ищут? Что-то ты, батюшка, загнул. Во всей природе, что у нас, что в пустыне, что в Америке, самка о себе знать дает в нужный период. Подзывают они самцов, но все по-разному. Кто запахом, цветом, а кто звуками.

– Насчет самок я не уверен, – согласился отец Василий со смехом. – Там в этой статье не уточняли. Может, в период размножения самки как-то и дают о себе знать. Хитер ты, Матюшин, уел меня с пауками!

После третьей ночевки охотник решил, что пора и домой возвращаться. Путь для этого он выбрал трудный, но зато последний день их путешествия он легко прошел бы его на плоту, которым охотник хотел сплавиться до Лены. Если уж ощутить природу во всей красе, то как не пройти и по таежным рекам?

Однако не успели отец Василий с Матюшиным далеко уйти после последней ночевки и завтрака, как охотник вдруг стал хмуриться и крутить носом.

– Ты что, пожар учуял? – поинтересовался священник.

– Нет, пожаров в этих местах не бывает, слишком влажная здесь тайга.

– Слушай, а теперь и я чувствую. Воняет чем-то. Может, медведь сдох?

– Это не медведь, – ответил охотник, лицо которого стало напряженным. – Это запах человеческого разложения.

– Кто же… – начал было отец Василий и опомнился.

Беда могла случиться и с охотником. Мог потерпеть крушение, к примеру, вертолет. Хотя звуки крушения вертолета, как и звуки его мотора, они давно бы уже услышали.

– Пошли, – наставительно сказал Матюшин, как будто продолжал учить своего спутника законам таежной жизни. – Надо смотреть. Если беда, то сообщать надо, а тело похоронить. Плохо, если хищник попортит.

Стараясь не отклоняться от направления, Матюшин выбирал путь к источнику запаха. Приходилось сильно петлять, а местами просто пускать в ход топор, чтобы пробиться через зеленую стену зарослей. Отец Василий удивился, что с приближением к месту он не чувствует усиления запаха. Скорее всего, это чисто психологический эффект. Для большинства людей запах разлагающегося человеческого тела является стойким запахом, от которого трудно избавиться. Даже когда покидаешь это место, то запах ощущается как бы в памяти, и человек считает, что продолжает его ощущать.

– Мокрая зола, – пробормотал Матюшин.

– Что? – не понял отец Василий, продираясь через густой кустарник, раздвигая руками тонкие ветви деревьев и ныряя под толстые.

– Костер там разводили, – пояснил охотник, – мокрой золой пахнет. Сутки или двое как разводили.

Наконец впереди показалась неприметная низина, в которой журчал ручеек. Часть низины была устлана мелким щебнем, поэтому растительность внизу была не такой густой. Темное пятно – остатки большого костра, множество наломанных березовых ветвей и лапника, остатки сушняка, который жгли в костре. Вот и вся картина пребывания здесь человека.

Шурша ногами по мелким камням, охотник сбежал в низину первым. Судя по тому, что он не осторожничал, людей поблизости не было. Отец Василий спустился следом и сразу почувствовал запах крови, горелого мяса и трупный запах. Он не смотрел в ту сторону, где Матюшин отбрасывал наваленные кучей ветки, он сразу вдруг все понял. Слышал он уже о таком, когда служил в спецназе внутренних войск, хотя самому таких следов видеть не приходилось.

– Ай-ай-ай, – покачал головой охотник, – как же это могло произойти? Даже подумать страшно. В голову всякие ужасы из книжек лезут.

– Это на самом деле, Матюшин, – ответил ему отец Василий, подходя и становясь за спиной. – То, на что ты подумал, было здесь на самом деле.

– Что же это за люди такие? – не верил своим глазам старый охотник.

– Это уголовники, Матюшин, – ответил священник, хмуро глядя на человеческие останки, которые тот раскопал среди сучьев. – Которые сбежали из колонии. А этот называется «консервы». Они специально подговаривают бежать с собой кого-нибудь из молодых и упитанных, когда знают, что идти придется очень долго в безлюдных местах. Потом его убивают и несколько дней питаются его мясом.

– Это же людоедство!

– Именно, – холодно ответил священник, – именно людоедство. Вот тут у них и кончились припасы. Здесь они его убили, а тут жарили на костре мясо. Теперь они ушли дальше, а часть прокопченного мяса взяли с собой. Видишь, вон и ботинки зэковские разбитые валяются. Кто-то свои бросил, а его, которые покрепче, надел. И одежду всю забрали. По ночам здесь очень холодно. А майка и трусы казенные, все это мне хорошо знакомо.

– Ты, батюшка, видать, когда-то к этим делам отношение имел?

– Имел, Матюшин. Я в спецназе служил и этой братии повидал.

– Теперь понятно, почему у тебя чернота с души так долго не сходит, – грустно ответил охотник.

– Ты лучше подумай, куда эти хищники могут дальше пойти. Они, говоришь, еще вчера здесь были, судя по следам костра?

– Вчера утром как раз и снялись, – подтвердил Матюшин. – Только нет у них тут дороги. Знали, что ищут, вот в самые дебри и подались. Им нужно на юго-запад было идти, а они по этой низинке на север подались. – Неожиданно охотник как-то странно поежился. – А ведь они скоро поймут, что пути у них там нет, и вернутся, этой же дорогой вернутся. Или им назад на восток подаваться.

Отец Василий вдруг понял, что старик просто испугался встречи с этим зверьем в человеческом облике. Вот так, подумал священник, бесстрашный охотник, который не боится неделями в одиночку бродить по тайге и знает, что ждать и как себя вести при встрече с любым хищником, а вот с этими дикарями встречаться испугался, потому что это нелюди. Простых злодеев Матюшин не побоялся бы, потому что поведение любого, даже самого плохого человека руководствуется человеческой логикой, а вот у этих чем оно руководствуется?

Отец Василий читал молитвы за упокоение души погибшего парня-уголовника, искренне просил Господа за тех, кто это совершил. Прошло очень много лет, прежде чем батюшка научился относиться к людям, совершавшим зло, как к людям, достойным жалости. Они не только не ведают, что творят, они не ведают и того, что их ожидает. Они при жизни ввергают себя в геенну огненную. Это души, нуждающиеся в спасении. Злом зла не искоренить, а любовь всесильна. Доказательство этого – путь Иисуса, принявшего из любви ко всем людям на себя их грехи, претерпевшего ради них страдания и мученическую смерть на кресте.

– Шестеро их здесь было, – наконец сказал Матюшин, который закончил ходить по площадке около костра и окрестным кустам.

– По следам определил?

– Каждый человек, да и зверь, всегда оставляет следы, и не оставлять он их не может, потому как живой организм, – философски заметил охотник. – Каждое живое существо гадит, а человек делает это преимущественно по утрам.

– Ясно, – усмехнулся отец Василий, – по продуктам жизнедеятельности определил. А я думал, что ты, как истинный следопыт, следы ног читаешь.

– И по следам ног тоже, но по дерьму надежнее. Что делать-то будем, батюшка?

Отец Василий не успел ответить, как невдалеке ударили сначала две автоматные очереди. Затем эхом по тайге раздалась такая стрельба, будто целый взвод отбивал в окопах мощную атаку противника. Матюшин от неожиданности даже присел на месте и непроизвольно втянул голову в плечи. Священник сразу же закрутил головой, пытаясь определить направление того места, где началась перестрелка.

– Вот и все, Матюшин! – крикнул он охотнику. – Далеко не ушли. Настигли их. Конец злодеяниям. Кого живыми возьмут, те уже никогда белого света не увидят. Это уже пахнет пожизненным заключением.

– Значит, правда, что сейчас не расстреливают, а куда-то ссылают навечно?

– Правда, Матюшин. Теперь высшая мера наказания – вечная изоляция от общества.

– Вот это правильно, – удовлетворенно согласился охотник. – Негоже одному человеку отбирать жизнь у другого, нету такого права ни у кого. Я вот все время думал, кто они такие – те, кто расстреливает по приговору. Это же как надо сердцем зачерстветь, чтобы на расстрелы каждый день ходить, как на работу?..

– Не все так просто, Матюшин, – ответил священник, прислушиваясь к недалекой стрельбе. Но договорить он не успел.

Автоматные очереди почти мгновенно прекратились, как будто кто-то отдал соответствующую команду. Что это могло означать? Что преследующие перебили всех уголовников? Наверняка. Значит, сейчас надо идти туда, чтобы сообщить командиру о своей страшной находке. Если не сообщить, то ведь седьмого будут продолжать искать. Сколько еще дней или недель будут без толку гонять по тайге солдат? А если все не так, вдруг подумал отец Василий. А если это уголовники встретили в лесу охотников, скажем, человек пять? Вот и решили позабавиться и изрешетили свидетелей из автоматов, из баловства. Нет, отмахнулся священник, не может такого быть. Он ведь четко слышал, что, несмотря на эхо, на искажение звука, стрельба велась с разных направлений. Если невдалеке стреляют в твою сторону – это один звук, а если в противоположную от тебя, то – другой. Опытный человек это сразу определит. Нет, там была не просто стрельба, а перестрелка, причем очень ожесточенная, когда патронов не считают, а лупят, пытаясь подавить плотностью огня, залить свинцом обороняющихся или наступающих. Но этот вывод сразу тянул за собой и другой, очевидный. Уголовники были вооружены, причем автоматами. Возможно, что все шестеро. Даже наверняка все шестеро.

– Быстро, Матюшин! – крикнул отец Василий и бросился по низине в ту сторону, откуда только что слышалась стрельба. – Побежали туда!

Охотник вздохнул и неохотно побежал следом за священником. Меньше всего Матюшину хотелось сейчас оказаться рядом с этими нелюдями, пусть и связанными или даже мертвыми. Он обратил внимание, как отец Василий сорвал с плеча свое охотничье ружье и привычно держал его в руках во время бега. Как в кино, которое любит смотреть внук Матюшина, боевики называются. Чего хотел отец Василий, когда стал так спешить, охотник не понял, но раз священник так считает, то, наверное, так и нужно.

Через несколько минут Матюшин догнал отца Василия, немного оттеснил его плечом и побежал первым, выбирая путь более удобный, чем тот, который выбирал священник. Бегал охотник еще очень неплохо, несмотря на свои… «А сколько же ему лет? – вдруг подумал отец Василий. – Шестьдесят, семьдесят, восемьдесят? Щуплый, морщинистый, загорелый, быстрый в движениях и медлительный в разговоре. Пожалуй, и шестьдесят можно ему дать, если учесть, что кожа ветрами и морозами у него так продубилась. А можно и восемьдесят, если учесть, что он все время в движении, все время на воздухе. М-да!»

Отец Василий специально старался не думать о том, что он сейчас увидит или узнает. Он старательно думал о Матюшине, отгоняя все другие мысли, и не сразу понял, что вокруг происходит что-то неправильное. Оказалось, что старый охотник бежит не как обычно – бесшумно скользя, как тень среди зарослей, а громко топая и шурша ветками и кустами на всю округу.

«А ведь он молодец, это я уже теряю хватку, – подумал отец Василий. – Там же вооруженные военные, которые только что вступили в бой с вооруженными бандитами. Если мы будем таиться и прятаться, то нас могут принять за других бандитов и встретить автоматными очередями, прежде чем разберутся. Они ведь должны издалека знать, что к ним кто-то бежит, не таясь. Тогда они нас остановят словами, пусть и с угрозой оружия, но не пулями».

– Эгей! – громко закричал отец Василий. – Эге-гей!

Остановили их через три минуты. Как отец Василий и ожидал, дорогу им преградили трое в бронежилетах и армейских касках в зеленых защитных чехлах. Один был постарше, но знаков различия под «броником» отец Василий не разглядел. Наверняка офицер.

– Стоять! – тихо приказал офицер. – Ружья положили и руки в гору!

Некоторое время он рассматривал незнакомцев – щупленького пожилого человека с недельной щетиной и крупного мужика с широкой окладистой бородой с проседью.

– Кто такие, куда ломитесь, как слоны? И чего орете?

Инициативу на себя взял отец Василий, почувствовав, что охотник уступил ему роль старшего еще там, около остатков трупа. Он чувствовал, как от стволов автоматов нестерпимо пахнет сгоревшим порохом. Из них только что много стреляли в людей на поражение.

– Мы из Верхнеленского, – ответил отец Василий. – Это Матюшин, местный охотник, а я сельский священник. Шумно бежали и кричали, чтобы вы нас не приняли за преступников и случайно не подстрелили.

– Преступников? – удивился офицер. – О каких таких преступниках вы мне говорите?

– Перестаньте, – кисло перекривился отец Василий. – Не на стрельбище же мы попали в такой глухомани. К тому же метрах в пятистах по прямой в балке лежит труп беглого уголовника. Точнее, остатки трупа с признаками каннибализма.

Отец Василий заметил, как солдатики переглянулись, а на их лицах был написан неподдельный ужас от мысли, что командир может их послать за этими останками. Офицер глубоко вздохнул, посмотрел на свои запыленные берцы на ногах, потом снова на человека, представившегося священником.

– Значит, понимаете, что тут произошло? – спросил он уже другим тоном, видимо, поняв, что эти двое на уголовников или их пособников не похожи.

– Разумеется, – ответил священник, который чуть было не сболтнул, что они с Матюшиным по следам определили и количество уголовников. Этот факт мог снова офицера ввести в состояние подозрительности. Не поверит и арестует: «Откуда могли знать, что их шестеро, какие такие сказки про индейцев мне тут рассказываете?»

– Вот такие у меня дела, граждане, – мрачно заметил офицер и полез в планшетку. – На карте сможете мне показать, где ваше Верхнеленское, а где мы сейчас находимся?

– Я с трудом пока ориентируюсь, – ответил священник, – в тайгу почти не хожу, а вот охотник пусть попробует.

– Разберемся, – уверенно вставил Матюшин, – чай, в молодости в армии служил на границе. В картах еще кое-чего помню. Однако повезло нам с батюшкой, что вы их назад не погнали, а то в аккурат они на нас вышли бы.

– Мы их двое суток уже гоним, а они оторваться пытаются, – пояснил майор.

Охотник уставился на крупномасштабную карту, что-то пробормотал, а затем уверенно ткнул пальцем.

– Вот примерно здесь мы и находимся.

– Хреново! – сделал вывод офицер. – Дебри Амазонки. И связь не берет.

– С рацией вам на сопку надо подняться, – посоветовал Матюшин, – тут…

Охотник не успел закончить свою мысль, как рядом раздалась короткая автоматная очередь. В ответ сразу с трех сторон ответили еще три автомата. Сквозь стрельбу послышались злобные крики. Матюшин с удивлением осекся на половине фразы, а священник заметался глазами по деревьям и кустам. Военные сразу присели на корточки и потянули за рукава вниз и гражданских.

– Отстреливаются, суки! – скрипнул зубами офицер и сплюнул.

– Я думал, что вы их уже взяли, – расстроенно заметил отец Василий.

– Пойди и попробуй! – огрызнулся офицер. – У них шесть стволов и ящик патронов по вещмешкам рассыпан. А у меня пятнадцать бойцов, из которых девять пацаны еще, первогодки. Точнее, восемь, – зло добавил офицер. – И двое раненых. А они за валежником в овраге залегли. Главное, не обойти их ниоткуда, пропади она пропадом, эта тайга!

– Как же вы с такими силами оказались здесь? – удивился отец Василий. – Вы же знали, сколько их!

– Знал. Для очистки совести решил проверить этот маршрут, вот и взял с собой минимум, самых быстрых на ноги. А оказалось, что они как раз этой дорогой и пошли, суки хитрожопые. – Офицер покачал головой и добавил: – Сколько они делов натворили, в страшном сне не приснится…

И майор Фистенко начал рассказывать. Каким образом из «пересылки» удалось сбежать сразу четырнадцати уголовникам, в это его особенно не посвящали. Знал только, что совершено нападение на конвой, что у уголовников оказалось три «калаша» и два «макаровых». Беглецы сразу пошли, что называется, ва-банк. Они сразу отрезали себе все пути назад и всю надежду на дополнительный срок за побег. Действовали они как будто специально жестоко и грубо. При побеге было убито шестеро солдат конвойной роты. Причем троих убили в схватке, а еще троих, уже обезоруженных и не способных к самозащите, расстреляли ради собственного удовольствия.

Внутренние войска республики подняли по тревоге через тридцать минут. Отработанные до мелочей планы перехватов не сработали. Ни один! Преступники действовали будто специально вопреки здравому смыслу и логике. Они не все бросились скрываться. Не пошли они и к населенным пунктам, чтобы отсидеться у какой-нибудь «марухи». Не пошли и в безлюдные места, где их никто бы не увидел и не сообщил в милицию. Трое из них в течение суток гнали похищенный «ГАЗ-66» с военными номерами, отвлекая на себя силы и внимание преследователей. В конце концов они бросили машину, и через четыре часа их взяли. Но они не знали, где в этот момент были еще одиннадцать бежавших. Им поверили, потому что стало ясно, что этот маневр был спланирован заранее и эти трое просто не должны были знать о планах основной группы.

Оказалось, что оставшаяся часть группы и не думала уходить далеко от места побега. Пользуясь тем, что след их потерян, они просидели двое суток в дренажной паводковой трубе. Ждали, когда из соседней части ПВО повезут молодых солдат на стрельбище. Судя по всему, побег готовился не менее года, а то и больше. В зоне хорошо были слышны выстрелы со стороны стрельбища, и преступники высчитали, в какое время года, с какой периодичностью молодых солдат возят стрелять.

Стрельбище было недалеко от части. За час преступники добрались туда пешком. Они убили офицера и одного из сержантов, согнали перепуганных солдат в старый бункер и подперли куском рельса дверь. В их распоряжении оказались три десятка автоматов, около тысячи патронов и еще один «макаров». Хуже того, в их распоряжении оказался военный трехосный «Урал».

О том, что взвод не возвращается со стрельбища, в части спохватились только к вечеру. Ни рация, ни мобильный телефон командира взвода не отвечали. Дежурная машина прибыла на место, когда преступники были уже в восьми часах пути на машине. Причем в любую сторону. Им удалось проскочить все кордоны и посты, пользуясь военными номерами и формой. Это и не удивительно, поскольку в те дни военных машин сновало по республике очень много. Когда пришло сообщение из части ПВО о случившемся, а этот срок преступники тоже просчитали, стали искать военный «Урал» с конкретными номерами. И тут уголовники снова оказались на шаг впереди своих преследователей. Тут впервые и возникло предположение, что как минимум один из них владеет определенными и серьезными навыками. Ориентировки пополнились не только описаниями беглецов, но справками из их жизни. Один из беглецов оказался бывшим спецназовцем. Естественно, что все их связи в Якутии, если такие были, и за ее пределами были надежно блокированы. Нашелся и брошенный военный «Урал».

Машину нашли в таком месте, что предположить можно было лишь два пути дальнейшего движения уголовников. Один путь через глухую непроходимую тайгу к берегам верховьев Лены, где можно было уйти по воде. Второй путь – к ближайшему населенному пункту и к железной дороге. Населенный пункт – это продукты, одежда. По железной дороге, забравшись и спрятавшись в товарных составах, можно было исчезнуть в любом направлении. И никто бы не угадал, где уголовники спрыгнули с поезда. Через триста километров около Байкала, через пятьсот в районе Хабаровска или через тысячу в районе Новосибирска. Это была бы полная катастрофа.

Роту спецназа внутренних войск майора Фистенко, как самую ближайшую, бросили к месту обнаружения угнанного «Урала». Майор, прошедший Афган и Чечню, сразу заподозрил, что найдутся недоумки, которые рискнут уйти в тайгу. Он считал это дело безнадежным, но проверить все же решил. Роты, предварительно прочесав все окрестности и не найдя никаких следов, он отправил в населенный пункт. Он знал, что бойцы, во главе с его заместителем, вывернут поселок и всю местность вокруг него наизнанку. Беглецы постараются уйти на товарняках ночью, потому что днем их обязательно засекут. Значит, у них должна быть в окрестностях лежка или даже несколько. Уходить они будут несколькими группами в разные стороны. Это тоже было логично. Но тех, кто мог уйти в тайгу, тоже надо было взять. Тем более что туда они могли далеко и не углубляться, а лишь попытаться это сделать. Никто не мешает тем, кто все же рискнет, вернуться спустя некоторое время назад и тоже попытаться воспользоваться железной дорогой, например, в ста километрах от поселка.

Фистенко взял с собой всего пятнадцать бойцов, отбирая их не столько по опыту, – опыт в этом преследовании, если они обнаружат следы, был не особенно важен, – а по выносливости, чтобы пройти по весьма пересеченной и сложной местности за короткое время большое расстояние. С рацией и небольшой группой он планировал пройти по тайге хотя бы сутки. За это время будет совершенно точно понятно, есть следы или нет. Следы он обнаружил, но еле заметные. По его предположению в тайгу подались двое, максимум трое уголовников. Или абсолютно неопытные придурки, либо самый костяк группы.

Очень быстро из поселка пришло сообщение, что взяли двоих, а спустя три часа еще двоих. Майор не сомневался, что всю группу скоро накроют и станет понятно, скольких он преследует. Рация в сопках замолчала. Сначала спецназовцы подумали, что попали в неблагоприятную зону, но потом выяснилось, что рация вышла из строя. Через четверо суток Фистенко понял окончательно, что он преследует действительно тех самых беглых уголовников и что их больше пяти человек. Самое главное, что в их составе был опытный спецназовец, который провел всех в округе, как мальчиков. Возвращаться было уже нельзя, потому что уголовники скроются и, когда майор сможет сообщить о них, те будут очень далеко.

А тридцать минут назад Фистенко со своими бойцами их догнал. И сразу вступил в огневой контакт. Он не знал, удалось ли его группе кого-нибудь убить или ранить из уголовников, но сам он потерял одного убитым и двоих раненными. Тринадцать человек против шестерых – не такое уж существенное преимущество, когда отсутствует возможность маневрировать и применять навыки спецназа. Ситуация была до идиотизма простой. Впереди был небольшой овраг, который не обойти ни справа, ни слева. Овраг и подступы к нему завален сушняком, все обильно заросло кустарником и древесным подростом. Лобовая атака невозможна, потому что из оврага спецназовцев перебьют за тридцать секунд. Сами же спецназовцы преследуемых не видели. Высидеть в такой ситуации ничего толкового было невозможно. Можно ждать неизвестно чего и сутки, и двое, и больше.

– Вы эти места знаете? – спросил майор Матюшина. – Что там у них за спиной, за этим овражком?

– Места тут нехоженые, – уклончиво ответил охотник. – Так уж чтобы совсем нельзя было пройти, такого не бывает. Другое дело, что трудно пройти.

– Короче! Могут они скрытно отойти и исчезнуть в тайге?

– Могут, наверное, – согласился Матюшин. – Только тихо этого не сделаешь, в таких зарослях обязательно шум будет. А вообще-то места тут труднопроходимые. Охотники сюда не ходят.

– Твою таежную мать! – раздраженно рявкнул майор. – Судьбу ее за душу и в селезенку! Завел я пацанов. Ни туда, ни сюда ходу нет. И гранат нет, а то забросал бы их к чертовой матери!

– Майор, не кипятись, – тихо сказал отец Василий. – Они ведь тоже не дураки, по твоим рассказам. Им ведь тоже деваться некуда. А если им предложить сдаться? Для них это серьезный шанс хоть на какую-то жизнь, пусть и в спецлаге.

– Ты что, батюшка, не понял? – вытаращил глаза офицер. – Это же волчары, дикие звери! Они клыками и когтями нас драть будут, но попытаются прорваться. Это же понимать нужно, какая в них сейчас ненависть! Хотя вам-то откуда это знать, священнику? Вы ведь больше специалисты по любви к ближнему своему. Вот и любите их, только издалека, а я их сожгу заживо ракетницами, вон сколько там сушняка. А кто из огня прорываться будет, тех покосим очередями. Мне мои пацаны дороже!

У отца Василия по спине побежали мурашки, когда он понял, что затеял Фистенко. Скорее всего, выхода у майора не было. Упустить уголовников он не имел права и обязан был принять все меры к их задержанию или уничтожению. Взять он их не мог, и надежно блокировать – тоже. Оставалось одно – уничтожить всеми доступными способами. И еще он должен был сберечь своих бойцов.

Священник смотрел на двоих спецназовцев, которые сидели рядом с ними на земле. Не очень опытные пацаны, хотя и здоровые. Вид у них был не столько испуганный, сколько растерянный. И на командира они смотрели с большой надеждой. Где-то там дальше, рассредоточившись и заняв позиции, лежали еще десятеро. Не слишком надежный заслон, если среди этих десяти тоже есть неопытные пацаны. Озверелые бандиты могут в любой момент обрушить шквал огня из шести стволов и ломануться на прорыв. Что тогда будет? Если не упиваться особым оптимизмом, то, скорее всего, уголовники прорвут кордон, половина спецназовцев будет убита или ранена, а оставшиеся перебьют нападавших. Только нет гарантии, что один или двое, самых шустрых, не прорвутся и не уйдут в тайгу. Это будет называться пиррова победа. Или как сказал в сериале «Спецназ» один генерал: «Это не пиррова, а херова победа». Преследовать этих уцелевших майор не сможет, потому что у него даже сейчас один «двухсотый» и два «трехсотых». А после этого короткого боя их будет вдвое больше. Как он сможет бросить раненых, особенно тяжелораненых? С остатками своего отряда он не сможет их даже вынести из тайги. Значит, неизбежная смерть еще кого-то. Отправить одного-двоих за помощью и смотреть, как раненые умирают? Мучительно и тяжело, зовя мамку и отчаянно ловя взглядом взгляд командира, который их привел сюда.

Бывший спецназовец Миша Шатунов прекрасно понимал ситуацию, всю ее безысходность. Понимал он и то, что у командира есть только один шанс, и майор его использует. И будет тысячу раз прав. Но отец Василий не мог смириться с неизбежным, душа священника не принимала такого исхода. Он должен был попытаться выполнить свой долг. Долг перед всеми, в том числе и перед собой.

– Майор, дай им шанс, – попросил священник офицера, – им и мне.

– Ты о чем? – не понял Фистенко. – Какой, к лешему, шанс?

– Я пойду парламентером и попытаюсь уговорить их сдаться.

– Спятил? – искренне удивился майор и посмотрел на священника, как на безнадежно больного, постучав костяшками пальцев себе по лбу. – Ты хоть на граммулечку представляешь, с кем собираешься переговоры вести?

– Очень хорошо представляю, майор, – ответил хмуро священник. – Ты даже не знаешь, насколько я хорошо представляю. И все же я должен попробовать.

– Какие разговоры, когда на них чужой крови по полведра на каждого?

– Вот ради тех, кого они убили, и стоит попробовать. А еще ради твоих пацанов, которые станут свидетелями и участниками того, что ты задумал. Ты о них подумал? Как они после этого дальше жить будут?

– Твою ж мать! – почти простонал Фистенко и закрыл лицо грязными ладонями. – Что ты мне душу рвешь, поп! Предложи другой выход, и я с радостью соглашусь. А потом свечку богу поставлю и упаду в ноги матери вон того парня, который рядом лежит с простреленной головой.

– Дай мне поговорить с уголовниками, – твердо сказал отец Василий. – А потом поступай так, как велит тебе долг. Знаю, что другого выхода у тебя все равно нет.

– Валяй, – тихим усталым голосом согласился офицер. – Ты не мой подчиненный, и за твою жизнь я не отвечаю. Правда, она тоже будет на моей совести.

– Не терзайся, командир, – улыбнулся священник и положил майору руку на плечо, – моя жизнь в руках Господа, и он убережет меня. Но у меня тоже есть долг, как и у тебя. И свой долг мы оба выполним.

Майор поднялся на ноги и, махнув рукой, повел отца Василия вперед. Через несколько шагов он пригнулся, всматриваясь вперед, оценивая ситуацию. Удовлетворенный, он присел на одно колено и предложил священнику сделать то же самое.

– Вон туда посмотри, – предложил Фистенко и показал пальцем чуть назад и в сторону.

Отец Василий оглянулся и увидел мертвого солдата. Руки и ноги у него были безвольно разбросаны. Он так и лежал, как его положили товарищи, выволакивая из-под огня. Лицо убитого было накрыто каской, но под затылком темнела большая лужа крови.

– Вот об этом помни, когда будешь говорить, – сказал майор. – А теперь смотри: чтобы тебя услышали и не подумали, что это мои фокусы, проползешь вон до того камня, а затем влево. За той толстой сосной можешь подняться в полный рост, только особо не высовывайся, а то снимут в два счета, как в тире. Если ничего не получится и они начнут палить в тебя, то мы прикроем огнем. А ты бросаешься на землю и этим же путем сюда. Понял?

Священник кивнул и пополз, демонстрируя хорошую выучку. Майор посмотрел и покачал головой. Видать, у этого попа за плечами армия, технично ползет.

Стараясь не наползать на сухие сучья, а где это было неизбежно, убирая их со своего пути, отец Василий полз к намеченному камню. Шороха в сочной траве практически не было. Добравшись до первого укрытия, священник не стал бросаться к сосне, а перекатился к ней и замер. Или его не заметили из оврага, или выжидают. Других движений вокруг не было, значит, уголовники не видят в нем особой опасности. Но, скорее всего, просто не заметили.

Отец Василий поднялся в полный рост и прижался спиной к толстому стволу дерева.

«Господи, – думал он, глядя сквозь густую листву и кроны деревьев на голубое небо, – помоги мне. Дай мне нужные слова, открой глаза и уши тем, к кому я обращаюсь. Сделай так, чтобы слова мои дошли до них. Не допусти, Господи, жестокого убийства. Прости их, Господи, ибо они не ведают, что творят. Открой их сердца навстречу тебе. А если по воле твоей суждено случиться неизбежному, не осуди тех, кто это совершит, ибо это долг их перед людьми, которых они призваны защитить. Благослови, Господи, воинов твоих, помоги им пережить то, что они увидят и испытают, укрепи их сердца».

Майор смотрел на священника и думал, что тот просто боится, стоя под сосной и шевеля губами. Потом до него дошло, что священник просто молится.

«Мужественный все же поп», – подумал офицер.

– Эй, вы, там, в овраге! – крикнул отец Василий. – Ребята, послушайте меня!

– Кто там вякает! – послышался злобный голос в ответ.

– Послушайте, – поспешно заговорил отец Василий, – я не солдат, я священник.

– Ни хрена себе, – удивились в овраге, – вот это заходы! Ты че, падаль, за лохов нас держишь? Из-под земли попа выкопали?

– Я действительно священник и оказался здесь случайно, с охотником. Я попросил командира разрешения поговорить с вами.

– Ты лучше заупокойную почитай, поп! – заржали в овраге. – По убиенным. Мы их тут всех покрошим, а ты отпевать будешь.

– Ребята, они не дадут вам уйти, поймите вы. Некуда вам отсюда деваться.

– Это мы еще посмотрим! Попытались сунуться, мы им быстро красную юшку пустили. Не хер нас пугать!

– Послушайте меня, пожалуйста, – попросил отец Василий, – просто послушайте, а потом решайте сами. Я же священник, мне врать негоже.

– Пусть говорит, хуже не будет, – не очень громко сказал кто-то в овраге, наверняка пользующийся авторитетом.

– Говори, поп! – крикнул снова молодой развязный голос. – Говори, а мы послушаем. Только ты из-за дерева выйди, а то мы тебя не видим. Вдруг ты с пушкой и в каске, вот смеху-то будет.

– Я выйду, только обещайте не стрелять. Я с миром к вам пришел.

– Не ссы, мы с попами не воюем! Давай выходи!

Отец Василий перекрестился и сделал шаг в сторону, выходя из своего укрытия. Он стоял совершенно безоружный метрах в шестидесяти от ближайших кустов. Тех, кто укрывался в овраге, он не видел, и от этого было очень неуютно. Страха не было, была только надежда и еще вдохновение, как перед предстоящим большим и важным делом.

– Ребята, я в самом деле священник сельского храма, – заговорил отец Василий ровным спокойным голосом. – Не смотрите, что я не в рясе; в тайгу в рясе ведь не пойдешь, не та одежда. Но поверьте, что я самый настоящий священник и пришел, чтобы помочь.

Отец Василий специально старался говорить много, а не рубить короткими логичными фразами. Он понимал, что душевные интонации в его деле важнее холодной озлобляющей логики. Ведь родились они не преступниками, были же у них матери и детство. Надеялся отец Василий еще и на ассоциации. Даже у неверующего человека, а он знал это точно, отношение к священнику, как правило, уважительное. Люди привыкли считать священников людьми особыми, считали их, порой неосознанно, облеченными силой убеждения, заставлявшей и их прислушиваться к себе, и посвятившими жизнь служению богу. Были, конечно, и такие, кто считал священников шарлатанами, а церковь – сплошным обманом. Цитируя Вольтера и Ленина, «религия – опиум для народа». Но сейчас отец Василий надеялся на крупицы уважения к священникам большинства простых людей.

– Ребята, командир спецназовцев рассказал мне все о вашем побеге. Знаю я вашу историю, но я вас не осуждаю. Грех на вас большой, кровь на вас, но выход все равно есть. Выход в том, чтобы не случилось больше ничего страшного. Хватит убийств. Если вы сдадитесь, то вас не убьют. Вы же знаете, что теперь смертной казни у нас в стране нет. Что вам, тюрьма страшна? Нет, для вас это место привычное. Отсидите, зато живы останетесь, других не убьете. Даже если и пожизненное заключение кому дадут, так ведь это же не смерть, а возможность раскаяния. Я не знаю, зачем вы решились на побег, все равно ведь ничего не получилось.

Отец Василий говорил быстро, надеясь, что ему дадут договорить до конца. Он собирался продолжать свою речь, если понадобится, до самой ночи, хоть до утра, лишь бы его слова дошли до них.

– Ребята, я местный, знаю, что говорю. Уйти тут вам некуда. Если решите принять бой, то погибнете все, даже если солдат побьете. А ведь за ними идут другие, и выхода у вас нет. Вы думаете, что жизнь ваша только в этом, считаете истинной жизнью лишь этот миг, отпущенный вам Господом на земле. Но жизнь на этом не кончается. Душа человеческая бессмертна, и не заставляйте ее мучиться в вечном раскаянии на том свете. Поверьте, я многое испытал в этой жизни и знаю, что страшнее душевных мук нет ничего.

Отец Василий был как в трансе. Он говорил и говорил, буквально захлебываясь словами, которые рвались из его сердца с кровью, раздирая ему душу. Но в какой-то момент священник почувствовал, что в овраге уже все не так, как было вначале. То ли атмосфера стала другой, то ли он уловил на грани подсознания движение, звук металла. Скорее всего, интуиция подсказала, что его больше не слушают. Кто-то, кто всем там распоряжался, отдал приказ. Злоба над оврагом поднялась плотная, как марево, и отец Василий почувствовал ее – душой священника и опытом спецназовца. Все, слова больше ничто! Где-то там, в кустах, стал поворачиваться ствол автомата, ловя на мушку грудь говорившего. Остроконечная автоматная пуля ждала удара по капсюлю, чтобы рвануться с огнем и впиться в человеческое тело.

В последний момент, за долю секунды до выстрелов, отец Василий рухнул на землю и откатился за большой надежный камень. Он слышал, как свистнули над головой пули, как они впились в ствол сосны, около которой он только что стоял. Полетела хвоя и щепки. Отец Василий лежал, как в тумане. Отчаяние заполнило все его существо – не поверили, не поняли, не послушались! Не смог! Время для отца замедлилось, или ему это только так казалось в состоянии психологического срыва? Где-то впереди за кустами послышался протяжный пульсирующий вой отчаяния промахнувшегося стрелка, только вой был как на пластинке, которую крутили на слишком медленных оборотах. Гулкие и протяжные выстрелы ударили из-за спины священника. Ему казалось, что он видит, как пули пронеслись к кустам, разрывая на лету влажный лесной воздух. Разлетались и падали срубленные пулями ветки кустов и деревьев, вспыхивали ответные выстрелы. И очень медленно, с жутким шипением пошли в сторону кустов сигнальные ракеты, рассыпая по пути искры и хищно крутя дымными хвостами. Одна, вторая, третья. Они врезались в сухой валежник, и он послушно вспыхнул, а ракеты, ударяясь о стволы деревьев, камни и землю, подскакивали, отлетали, разбрызгивая огонь и дым, метались, как на шабаше ведьм. Среди полыхавшего в овраге огня стали появляться неясные фигуры, объятые пламенем. А ракеты все летели и летели. И человеческие силуэты натыкались будто на стену и валились снова назад, в дым и огонь. Одна из них выскочила с протяжным нечеловеческим воем, и дымный след ракеты уперся ей прямо в лицо. А автоматные очереди все хлестали и хлестали по этому огню. И длилось это целую вечность.

– Батюшка, ты живой? – спросил кто-то и потряс священника за плечо.

Отец Василий не обернулся на голос. Он тяжело, как после долгой болезни, поднялся на ноги и, шатаясь, побрел туда, где недавно его слушали и отвечали люди. Живые люди. Они смеялись, матерились, но отвечали. Теперь их нет. Теперь там, где была плоть, – кровь и смерть. Смерть, помноженная на животный страх, отчаяние и злобу. Где-то еще догорал сушняк, дымилась трава и остатки кустарника. Покрытые копотью солдаты, закинув за спину автоматы, жердинами сбивали пламя, растаскивали горевшие по сторонам сучья и сталкивали к днищу оврага, где струился черный от гари ручей. Яркими красными отблесками в нем отражался огонь. И от этого ручей казался полным крови.

В ногах была такая тяжесть, будто к ним привязали пудовые гири. Все было кончено. За какие-то две минуты, в которые огонь поглотил сушняк в овраге, кусты, нижние ветви деревьев и людей. Для него они все равно были людьми, созданиями божьими.

Священник тяжелым шагом двинулся вперед, к оврагу. Тела, точнее, обожженные туши, почерневшие, со следами одежды и обуви. Еще несколько секунд назад они метались в огне и падали под пулями, выбегали, полыхая огненными факелами, а их косили автоматные очереди. На некоторых были черные зэковские робы, на некоторых солдатский камуфляж, который уголовники прихватили со стрельбища вместе с оружием.

От дыма и запаха горелой человеческой плоти было нечем дышать. Отец Василий, путаясь пальцами в пуговицах своего ватника, пытался освободить грудь. Рванул фланелевую рубашку, и пуговицы полетели в разные стороны. Дышать все равно было нечем, а пальцы непроизвольно нашли на груди маленький серебряный нательный крестик и сжали его.

Тела валялись в самых неестественных позах, конечности скрючены. Все вокруг было черно, только кровь на телах была удивительно красной. Отец Василий посмотрел на ближайший труп, у которого вместо лица был лишь оскаленный, почти обнаженный череп с лоскутами кожи и мышц. Казалось, что он улыбался.

– Господи, прости им, – шептал отец Василий, – Господи милосердный, всемилостивейший, не оставь их, Господи. Помоги мне, Господи, ведь я не смог спасти их.

Священник стоял посреди пепелища и молился. Он не слышал, как распоряжался майор. Как он диктовал одному из сержантов под запись описание тел, по которым их можно было бы идентифицировать. Несколько солдат саперными лопатками копали яму. Двое, еле сдерживая рвотные позывы, тащили на куске брезента останки, которые недавно нашли Матюшин с отцом Василием. Потом обгорелые трупы стали стаскивать к вырытой яме. Потом их засыпали землей и завалили камнями. Майор покрикивал на своих солдат, чтобы наваливали камней еще больше. Скоро здесь работать следственной группе. Плохо, если хищники раскопают и попортят и так изувеченные тела. Наконец все было кончено.

– Батюшка, мы уходим, – послышался рядом голос Фистенко. – Спасибо, что хотели помочь.

Отец Василий обернулся и посмотрел на маленький отряд спецназовцев. Двое подготовленных носилок лежали на траве. На одних лежал мертвый солдат. На вторые укладывали раненого. Еще один раненый собирался идти самостоятельно.

– Сколько вам идти назад? – спросил священник.

– Боюсь, что дня четыре, – хмуро ответил майор. – Можем одного не донести, умрет по дороге.

– А если к нам, напрямик? – понял мысль священника Матюшин. – До Верхнеленского не близко, почитай, суток трое. А если напрямик, до Столбов? Это скалы такие на берегу Лены. Там, глядишь, и рыбаки на лодках попадутся, можно и плот связать. Дня за два вполне можно дойти. А то и быстрее. А уж по воде так совсем быстро получится.

Страшно злой Прокопенко смотрел себе под ноги и слушал разошедшегося Пашутина. Ему давно хотелось дать старому коммунисту в морду, но должность муниципального управляющего обязывала терпеть и решать все миром, демократично. Предприниматель Овчаров, с которым Прокопенко только что вышел из здания правления, смотрел на Пашутина с большим интересом. Еще бы, такой реликт и спустя почти десять лет после прихода в страну хоть какого-то капитализма! Овчаров понимал, что треп старого коммуниста ему лично и его делу не грозит никоим образом, поэтому он слушал так спокойно. У Прокопенко же Пашутин сидел в почках, селезенке и еще где только можно.

– Вы грабите свою родину, уродуете природу! – вещал Пашутин на всю улицу. – А все ради чего? Ради своей грошовой прибыли, ради страсти унизить своего же соотечественника тем, что наняли его к себе работать и платите ему крохи!

– Кого же это я ограбил? – со смехом поинтересовался Овчаров и многозначительно переглянулся с Прокопенко. – Какую природу изуродовал?

– Своими коровниками! От одного капиталиста и кровопийцы избавились, так нашелся другой!

Речь явно шла о том, что Овчаров выкупил арестованное по суду имущество предпринимателя Косачева, который в прошлом году пытался построить ферму и прогорел с кредитами. А его братец вообще угодил в тюрьму, едва не прихватив с собой и самого предпринимателя.

– Не, ты видал, Прокопенко? – рассмеялся Овчаров. – Я – кровопиец! Пашутин, а кто в вашем селе получает зарплату выше, чем мои рабочие?

– Нет, вы слышали? – возмутился на всю улицу старый коммунист. – Речи-то какие! Мои рабочие! Он уже и на людей собственность декларирует.

– Не связывайся, – посоветовал Прокопенко.

– Не буду, – с ухмылкой согласился предприниматель.

Он поманил Пашутина к себе пальцем, наклонился к его уху, что-то шепнул и деловым шагом двинулся по улице. Захлебнувшийся от возмущения Пашутин не сразу нашелся, что сказать.

– Ты… да я таких… он еще смеет так разговаривать с народом, который его кормил и поил, пока он образование получал! Он меня еще посылает!

Около правления собралась уже приличная, человек в шесть, толпа. Преимущественно женщин. Все с сожалением смотрели, как в сторону правления идет отец Василий. Было совершенно очевидно, что Пашутин сейчас перекинет свой гнев именно на него.

– Пашутин, добром прошу – уймись, – сморщившись, как от зубной боли, проговорил Прокопенко.

– Вот еще один! – ткнул коричневым прокуренным пальцем в сторону священника Пашутин. – Тоже слуга народа! Тоже радеет о его благе, но и покушается на души.

– На души покушается дьявол, а я забочусь о духовности, – поправил его отец Василий. – А из-за чего, собственно, сыр-бор?

– А из-за того, что народу покоя не дают, жить мешают. Один грабит и наживается за счет пота народного, другой в религиозную тьму толкает.

– Да, – восхищенно покачал головой священник, – такой формулировки я еще не встречал в своей жизни! Это надо же так загнуть – религиозная тьма. Прокопенко, ты ему что, на мозоль с утра наступил?

Управляющий зло сплюнул и ушел в правление.

– А как же не тьма? – разошелся Пашутин. – Вон, даже ряса и та черная!

– Черный цвет одеяния – признак смирения, – терпеливо возразил отец Василий и обратился к женщинам: – Участкового нашего никто не видел?

– Смирение? – продолжал почти уже орать Пашутин. – Смирные дома сидят и никого не трогают. А вы в черных одеяниях – охотники за детскими душами!

– Пашутин, – спокойно позвал отец Василий. – Вы чего добиваетесь? О душе подумать пора, а вы все в мировую революцию играете.

– Народ еще проснется от многовековой спячки и железной рукой сломит…

– …гнет самодержавия, – продолжил мысль священник.

– Ваш гнет! Гнет торгашей, дельцов с их грязными деньгами и охмурителей детских душ.

Пашутину наконец надоело орать, или он устал, поэтому, повернувшись спиной к собравшимся и продолжая размахивать руками и вещать, он двинулся к себе домой.

– Вот беда-то в селе, – сокрушенно покачал головой священник, глядя вслед Пашутину. – Беда так беда.

– Батюшка, вы не обращайте внимания, – загалдели женщины, – собака лает – ветер носит. Пашутин – известный злыдень. При советской власти очень уж ему вкусно жилось, а теперь он топор без топорища. И тот ржавый. Вы вон, как Овчаров, пошлите его куда подальше и не расстраивайтесь.

– Ай-ай-ай, – покачал головой отец Василий. – Что же вы мне такое предлагаете? Обругать человека?

– Ой, батюшка, простите! Мы, не подумав, брякнули! – снова заверещали женщины. – Известное дело – бабы. Волос длинный, ум короткий.

– Ох уж мне ваши языки… – с укором сказал священник и поспешил к показавшемуся в конце улицы участковому Белоусову.

Подтянутый и наглаженный милиционер выглядел, не в пример бывшему участковому Рогову, опрятно. Строгий взгляд из-под козырька фуражки с высокой тульей остановился на сельском священнике.

– Что опять случилось, отец Василий?

– Пора бы вам, Павел Борисович, вмешаться, – обратился с просьбой священник. – Поговорили бы вы с Пашутиным по душам, что ли. Что же это такое! Сплошная хула на всех и вся. Ладно, если только словами все ограничивается, но он ведь и Гусева подначивает. Вот опять забор храма масляной краской измазали.

– У вас есть доказательства, что это сделал именно гражданин Гусев по предварительному сговору с гражданином Пашутиным?

– Нет, конечно, но ведь и так всем ясно, что они злобой исходят. Кто же, кроме них-то?

– Вы, отец Василий, меня удивляете. Это ведь наговор. Вы обвиняете людей, не имея никаких доказательств. И заявления я от вас, кстати, никакого не видел.

– Да в заявлениях ли дело! – нахмурился священник. – Здесь ведь село, здесь с людьми совсем по-другому надо. Если ждать, когда я кого-то за руку поймаю, потом поздно будет. К суду ведь привлекать придется.

– А сейчас на каком основании и к чему я могу привлечь Гусева и Пашутина? И что значит село? Здесь что, другие законы действуют? Или вообще законов не существует? Милиция может вмешиваться только тогда, когда нарушен закон, когда совершено посягательство. А у нас что имеется?

– А такое понятие, как профилактика правонарушения, уже не существует в милиции? – поинтересовался священник.

– Гляди-ка, какие все грамотные стали, – усмехнулся участковый.

Отец Василий только вздохнул. Насколько легко было общаться с Роговым! Тот прекрасно понимал разницу работы среди сельского населения и среди городского. Тут ведь совсем иной подход к людям должен быть. Участковый милиционер, как лицо, облеченное государственной властью, зачастую занимался не только преступлениями и правонарушениями. Как, впрочем, и их профилактикой. Ему приходилось выступать и как третейскому судье. Сельчане видели в нем объективную сторону, стоявшую на страже справедливости. Участковый, которого на селе уважали, пользовался безграничным доверием. Если нет, то он так и оставался чужаком, который только и смотрит, кого бы и за что оштрафовать и к чему привлечь. Если Белоусов не поймет этого, тяжело ему придется на этой службе.

– Павел Борисович, – сделал отец Василий последнюю попытку, – с людьми ведь общаться нужно. Ведь они в вас власть видят. Ваше внимание многое для них значит. Они очень серьезно реагируют на положительное внимание представителя власти или, наоборот, отрицательное.

– Закон, отец Василий, только закон! А все, что вы тут говорили по поводу внимания, – это все лирика, тем более от человека, не имеющего никакого понятия о милицейской службе. Дилетантство, извините.

Следующее утро, обещавшее быть праздничным и светлым, омрачилось с самого начала. Отец Василий шел в храм на торжественное открытие воскресной школы. Сбылась еще одна его мечта. Очень приятно и радостно было знать, что многие родители с интересом отнеслись к этой идее. В списках учащихся было целых восемьдесят детей в возрасте от восьми до пятнадцати лет. Целых четыре возрастные группы, четыре класса.

Сегодняшнее первое занятие для всех учащихся отец Василий собирался провести в храме. Провести, так сказать, открытый урок, на котором будут присутствовать родители детей и другие прихожане. Хотел всем рассказать, для чего открыта воскресная школа, чему в ней будут учить, поблагодарить родителей и прихожан за помощь в работе храма, особенно во время его восстановления. Сегодня был день подведения итогов большой общей работы.

Гул голосов возле храма был тревожный и горестный. Еще издали отец Василий увидел, что боковое окно разбито. И ведь не на самом видном месте, а сбоку, где бросающего камень не увидят. Это значит, что человек, совершивший это, боялся осуждения, понимал, что творит недоброе, но сделал. Почему?

Сегодня была суббота, но шанс, что фирма, устанавливавшая стеклопакеты в храме, сегодня работала, был. Отец Василий поздоровался с прихожанами и пошел сразу к телефону, чтобы вызвать мастеров на самое ближайшее время. Молодец Прокопенко, в который уже раз подумал священник о муниципальном управляющем. Вот ведь сколько лет в селе был на всех один-единственный телефон, а Прокопенко все же смог добиться, решил проблему и установил коммутатор. Теперь в район, да и на межгород можно было звонить из правления, от участкового, из клуба и даже из храма. Фирма работала, и заказ на замену приняли.

Отец Василий собирался начать торжество, когда в толпе послышался недовольный ропот. Приглядевшись, священник увидел среди прихожан пьяного в лоскуты Гусева. Пришлось пенять на то, что негоже являться в храм в таком виде. Что это оскорбляет чувства твоих же односельчан, которые пришли на праздник.

– А где написано, что я не могу прийти сюда в таком виде? – пьяно интересовался Гусев. – В каком таком законе это написано?

– Помимо законов государственных, – ответил отец Василий, – есть еще законы общежития, законы совести.

– Это у вас нету совести, – заключил Гусев. – Во все времена стариками и старухами довольствовались. А теперь вам и детей подавай! Охмурять.

– Сюда приходят добровольно, – повысил голос священник. – Никто никого силком сюда не тащит. Это только потребность души человека, а не его обязанность.

– Потребность души у них, – продолжал Гусев размахивать руками, отбиваясь от женщин, которые тыкали его кулаками в бока. – Всю страну разворовали, честному человеку жить не даете. На работу не могу устроиться в своей же стране!

Мотивы были знакомые. Отец Василий не удивился бы, если бы сейчас рядом возник и Пашутин, чтобы поддержать «обиженного». Но старый пройдоха дальновидно не счел возможным светиться в храме в такой ситуации. Наконец бабы все же вытолкали Гусева на улицу, и он подался по дороге в село.

Отец Василий говорил недолго. Вступительное слово и поздравления заняли всего несколько минут, но главное, что он хотел выразить, ему удалось. Не станьте такими, как этот наглядный пример – Гусев. Любите, уважайте друг друга. Воспринимайте мир душой, сердцем, и они вам подскажут, помогут и в трудную минуту, и в праздник.

Потом прихожане разошлись, и в храме остались только дети на стульях и их родители вдоль стен. Пока священник вел первый урок воскресной школы, он думал о том, что очень плохо, когда молодые представители власти и самоуправления такие недальновидные люди. Недостаток ли это, присущий молодости, или годы советской власти настолько повлияли? Ведь муниципальный управляющий должен был прийти обязательно, не отрываться от своих сельчан. Не веришь в бога, но слова добрые нужно было найти, когда у людей такой праздник. То же касалось и молодого участкового. Представитель государственной власти. Пусть лишь правоохранительных органов, но для любого жителя глубинки – он власть. А как же на празднике всего села и без него? Ладно, с речью выступать ему совсем не обязательно, а вот что касается служебных обязанностей, то тут Белоусов явно лопухнулся. Не веришь в бога – твое дело, но присутствовать на мероприятии, где собралось столько народа, он наверняка просто обязан. Именно в рамках обеспечения правопорядка. Скандал с Гусевым, который омрачил праздник всем верующим, как раз и был на совести участкового. Самое главное, что сельчане все прекрасно понимали и уважения к молодому лейтенанту жителей села это не прибавило.

Отец Василий собрался сегодня вечером обязательно зайти к Белоусову и поговорить с ним на эту тему. Что-то в этом парне было не так. Или образ многоопытного предшественника Рогова затмевал его? Пренебрежительное отношение к храму, к верующим допустимо в быту, тут уж ничего не поделаешь. Но когда ты на службе, то обязан охранять не только закон и покой граждан, но и их интересы. К тому же церковь, как и любой негосударственный институт в стране, находится под такой же охраной органов внутренних дел, как и любая другая организация. Тут молодой участковый недопонимал. Скорее всего, выпускник милицейского вуза и бывший отличник учебы возомнил себя непревзойденным талантом в своей области. Слишком его, похоже, в своем вузе перехвалили. А может, там преподавали специальные дисциплины, а этот вопрос упустили? В этом отец Василий, пожалуй, сомневался. Любому грамотному современному человеку и без специальных знаний понятно, что основа основ работы милиции – работа с людьми. Это умение – основной ключ к успеху. Все преступления совершаются людьми и среди людей. Оперативник или участковый уполномоченный, который не умеет общаться с народом, не разбирается в людях – ничего не стоит как специалист.

Вторым неприятным сюрпризом было ЧП в клубе. На деревянной стене той же масляной краской, которой был испачкан забор храма, было крупно и с ошибками написано «рилигия – опиум для народа». Вот по этой ошибке – «рилигия» – можно уже догадаться, кто преступник, решил священник. Пашутин человек грамотный, наверняка высшую партшколу кончал. А вот Гусев мог написать и с ошибкой.

В дверях показался обескураженный происшествием заведующий клубом.

– Извини, батюшка, не доглядел, – горестно сказал Кузьмич. – Да и ночью все произошло. Надо же так надругаться над всем селом! Я уже и участковому заявление написал.

– Да что участковый… – рассеянно ответил отец Василий.

– Это точно! – с жаром поддержал Кузьмич. – Вот при Петровиче такого не могло бы произойти. Знали, что Рогов наизнанку вывернется, а найдет. А потом самого наизнанку вывернет.

– Что делать-то думаешь с этим?

– Может, плакат какой на это место повесить? – вяло предложил Кузьмич.

– Да нет, красить придется, – покачал головой священник. – Всю стену.

– Да, где же я…

– Дам я тебе краску, Кузьмич, дам. И сам мужиков попрошу, чтобы покрасили. Мне не откажут.

Кузьмич по просьбе отца Василия должен был начать преподавать в воскресной школе. Завклубом согласился с большой радостью, поняв, что снова может вернуться к настоящей музыке. Он с большим энтузиазмом отнесся к идее создания церковного хора и хотел обучить пению и детей, и взрослых. За неделю в райцентре он раздобыл ноты. В клубе подготовил помещения для занятия музыкой, рисованием и для других аудиторных предметов. Самое интересное и радостное для отца Василия было то, что Кузьмич уже неделю не пил. Вот и сейчас в стареньком, но опрятном костюмчике он выглядел как исконно сельский учитель. Даже всклокоченные непослушные длинные волосы будто улеглись и не торчали в разные стороны.

– Я ведь литературу-то добыл, – похвалился Кузьмич, – кое-что из консерваторского курса вспомнил. А еще купил в районе несколько пластинок с духовной музыкой. У меня же в клубе сохранился еще старенький проигрыватель для виниловых пластинок. Вы не представляете, отец Василий, какая это прекрасная музыка!

– Я-то? – хмыкнул священник.

– А? Ну да, конечно, – смутился Кузьмич. – Это я так, от обилия эмоций.

После обеда Белоусов наконец собрал в опорном пункте всех, кто имел отношение к инциденту с надписью на стене клуба. Судя по всему, участковый не имел никаких улик и прямых доказательств вины. Для поддержания собственного реноме он и решил провести хотя бы «душеспасительную» беседу.

В опорном пункте собрались кроме самого участкового управляющий Прокопенко, Пашутин, абсолютно трезвый и от этого невыносимо страдающий Гусев, отец Василий и Кузьмич, как руководитель пострадавшего клуба. К большому удивлению священника, в опорном пункте присутствовал и предприниматель Овчаров.

– Прежде чем принимать определенные меры административного или даже уголовного характера, – начал с умным видом участковый, – я хотел бы побеседовать со всеми заинтересованными сторонами.

– А я-то здесь при чем? – уныло поинтересовался Гусев, разглядывая линолеум на полу под своими ногами.

– Это вы что же, – как эхо поддержал Гусева старый коммунист, – пригласили меня как подозреваемого? А какие у вас, позвольте узнать, есть на то основания?

– Подождите, подождите, – поморщился Белоусов, – давайте все по порядку. Кого и зачем я пригласил, я объясню немного позже. Расставим, так сказать, все точки над «i».

– Ну-ну, послушаем, – высокомерно заявил Пашутин и сложил руки на груди.

– Я не открою большой следственной тайны, – продолжил Белоусов, – и без претензий на оригинальность мышления скажу, что надпись на стене клуба сделал тот же человек или группа лиц, причастных к истории с испорченным краской – той же краской – церковным забором. Надеюсь, всем присутствующим понятно, что поступить таким образом мог только злоумышленник, который негативно относится к церкви? Это единственный мотив совершенных преступлений. Второй момент: тот, кто это совершил, должен был иметь или саму краску, или доступ к ней. Попросту имел возможность украсть ее.

– Это не доказательство! – возмутился Пашутин. – Мог – еще не значит, что совершил.

– Не спешите, гражданин Пашутин, – остановил коммуниста участковый. – А с чего вы взяли, что я не имею доказательств или у меня нет возможности их получить? Следы краски в таких случаях остаются на одежде, на руках и обуви злоумышленника. Банку, в которую он наливал краску для совершения преступного деяния, как и саму кисть, он должен был спрятать, выбросить, утопить в реке. То есть избавиться от этих орудий. А ведь на них тоже остались отпечатки. Кто сказал, что я их не найду или уже не нашел?

– Вот сначала найдите, а потом предъявляйте, – как-то поспешно пробурчал Гусев.

– Так дело же не в этом, граждане! – повысил голос Белоусов. – Не хочу я доводить дело до суда и наказания по закону. Вы ведь все живете в одном селе, так сказать, одной семьей. Неужели не понятно, что я хочу решить вопрос миром, не выносить сор из избы? Я хочу, чтобы злоумышленник, человек заблуждающийся, понял, что он ступил под воздействием эмоций на шаткий путь. Что это ни к чему хорошему не приведет. Я хочу, чтобы этот человек осознал, покаялся, исправил свою ошибку, и на этом считать инцидент исчерпанным. Разве так будет не лучше для всех? Как вы считаете, гражданин Прокопенко?

– Я-то согласен, – кивнул управляющий. – Зачем человека позорить на все село, если он сам признается, согласится, что был не прав.

– Во-от! – многозначительно поднял палец Белоусов. – Давайте разбираться. Вы, гражданин Пашутин, чего имеете против церкви, когда постоянно выступаете со своей публичной критикой?

– Не на-адо ярлыки навешивать, гражданин участковый! – возмущенно проговорил Пашутин. – Я не против церкви выступаю, а против тех, кто благодаря попустительству отдельных представителей власти и псевдодемократии ущемляет интересы простого народа, трудящихся. Кто наживается на народе, растлевает его. Крестьянин должен работать на земле, а не музыку слушать и рисованием заниматься. Чему вы, гражданин священник, собираетесь учить в своей воскресной школе детей? Им нужно прививать навыки общественно полезного труда, учить земледелию, научной агротехнике, трактор, в конце концов, водить. А они псалмы собираются петь! Вот в советские времена, которые вы все так хаете, профессиональное образование было на должной высоте. На деревне держалось все государство, крестьянин был уважаемым человеком.

– Лейтенант, можно я отвечу? – неожиданно попросил Овчаров, сидевший до этого с равнодушным видом. – Вы, Пашутин, говорите об уважении к крестьянину в советские времена. Так вспомните в цифрах, каков был уровень жизни крестьянина. Сколько он мог заработать в колхозе на своих трудоднях. В то время как в городе инженер получал от ста двадцати до ста шестидесяти рублей в месяц, а хороший рабочий-станочник мог получить до двухсот – двухсот восьмидесяти. Что получал крестьянин? Да то же самое, только не в месяц, а в год. Согласен, были трактористы, шоферы, другие технические специалисты, которые были заняты круглый год, а не только в период страды. Те – конечно! Они и по шестьсот, и по восемьсот рублей в год зарабатывали. А насчет паспортов, которые хранились в правлении и на руки не выдавались? Для чего это делалось? Чтобы нищие крестьяне не разбегались из деревень. Куда же вы без паспорта в советское время денетесь? Один путь, чтобы мир поглядеть, – армия. Да еще иногда учиться в сельскохозяйственные и педагогические вузы отпускали самых лучших. Только по направлениям и с обязательством вернуться в родной колхоз после окончания. Под угрозой уголовной ответственности, потому что было распределение, нужно было отработать. А там снова паспорт в сейф – и ку-ку! Вы что же, за крепостное право, Пашутин?

– Не знаю я, каких вы там книжек начитались и какой западной пропаганды наслушались, – отмахнулся Пашутин. – Вам выгодно распускать грязные слухи о временах истинно народной власти. Потому что мораль была высока и патриотизм крепок. Народ войну выиграл, Гитлера победил!

– Об этом никто не спорит, – серьезно кивнул Овчаров. – Тут я горжусь своей страной и русскими людьми. Русского не зли, с русскими дружить надо. Доведешь – потом не остановишь. Чего-чего, а воевать мы умеем. Всему миру и не одно столетие доказываем. А вот насчет морали в советские времена вы тоже погорячились.

– Вы о своей морали пекитесь, – заявил Пашутин. – Народ не тем воздухом дышит, не то впитывает с вашего телевидения. Чего далеко ходить? Вон Дашка Кузнецова знала, что священник семейный, а весь прошлый год самым бесстыжим образом увивалась рядом с ним. Может, и было чего у них, мы того не знаем.

Отец Василий поперхнулся от неожиданности и открыл рот, чтобы возмутиться, но его остановил Прокопенко.

– Ты, Пашутин, кончай всех грязью мазать, – проворчал управляющий. – Баба благодарна отцу Василию по гроб жизни за спасение, а ты выдумываешь невесть что.

– Дашка – баба известная, – продолжал настаивать Пашутин, – она своего не упустит. И без мужика уже сколько живет, и авансы батюшке делала, да и он к ней захаживал. Я что, не видел?

– Как вам не стыдно, – не выдержал наконец отец Василий. – У нее ведь мать умирала тогда. Исповедовать я приходил.

– А сейчас к ней кто ходит? – не унимался Пашутин, довольный, что разговор переменил шаткую политическую окраску на бытовую. – Мужика у нее в доме замечали, только прячутся они. Или женатый похаживает, или еще кто, облеченный властью и доверием народным. Вот и прячется, чтобы похоть свою скрывать. Что, Гусев, не так? – неожиданно спросил Пашутин.

– А я-то что? – недовольно спросил тот.

– Так ты же мне сам рассказывал, что она тебя от ворот развернула. А в доме явно мужик тогда был. Было дело?

– Выпимши я был, – неопределенно ответил Гусев.

– Но факт-то остается, – довольно заметил Пашутин, – зафиксированный факт.

– Граждане, давайте не отвлекаться, – наконец прервал споры участковый. – Дарья Кузнецова отношения к делу не имеет. Мы говорим о фактах неприязненного отношения к батюшке лично и к церкви в частности. А такие факты мы тут как раз и вскрыли. Вы, Гусев, тоже не отмалчивайтесь. Кто устроил скандал в храме на празднике открытия воскресной школы, кто предъявлял претензии служителям церкви и, в частности, отцу Василию?

– Выпимши я был, – снова пробурчал Гусев.

– Между прочим, Гусев, – строго сказал Белоусов, – я бы на вашем месте так упорно состояние опьянения в этот день не афишировал. Вы знаете, что совершенное противоправное или уголовное деяние в состоянии алкогольного опьянения рассматривается как отягчающее вину обстоятельство?

– Где вы краску взяли? – неожиданно ткнул пальцем Белоусов в Гусева.

– Я? Так я ничего и не красил, то есть не пачкал, – не очень уверенно стал упираться Гусев.

– Официально заявляете? Понимаете, что потом я вас привлеку за лжесвидетельство?

Отец Василий с удивлением посмотрел на участкового. То, что он сейчас говорил Гусеву и чем его пугал, было откровенной глупостью. Никакого протокола не велось, да и объяснения, которые мог письменно получить участковый, грубо говоря, особого веса в следственной практике не имели. Вот если бы тот сидел на допросе у следователя, под протокол допроса, да расписавшись, что предупрежден об ответственности за отказ от дачи показаний или дачу заведомо ложных показаний, тогда – да. А в этой ситуации слова участкового были дешевым разводом для несовершеннолетних. Белоусов уловил взгляд священника и еле заметно подмигнул ему. Значит, умышленно несет всю эту ахинею. Не очень умный ход, но кто его знает?..

Гусев нахмурился и замолчал совсем. Пашутин как-то поспешно бросился ему на помощь.

– Вы это прекратите – запугивать вашими жандармскими методами трудящегося человека! – потребовал он, забыв в запале спора, что Гусев уже около года как нигде не работал.

– Тихо, тихо, Пашутин, – попытался осадить коммуниста участковый. – Не давите на следствие. Белую масляную краску у нас можно взять всего лишь в двух местах. У рабочих, которые ремонтируют пристройку к опорному пункту, но этот источник я сразу отметаю. А еще такую краску можно взять в хозяйстве предпринимателя Овчарова, где ведутся ремонтно-строительные работы.

– Так, командир! – возмутился теперь уже предприниматель. – Ты чего? Теперь на меня наезды делаешь? На какой хрен мне для церкви гадить, если я сам постоянно пожертвования делаю, да еще не маленькие? Между прочим, от чистого сердца, а не как дань моде.

– А, например, по сговору с самим настоятелем храма иереем отцом Василием, – не очень громко, но веско предположил участковый. – Пашутин и Гусев его сильно раздражают своим поведением. Вот вы в сговоре могли и подставить их. Как вам такой вариант, а, батюшка? – Теперь Белоусов повернулся уже к священнику.

– По-моему, вы просто сошли с ума, – ответил спокойно отец Василий. – Как вам такое в голову могло прийти? Меня в селе знают не первый день…

– Знаю, знаю, – махнул рукой участковый, – наслышан. Герой вы и спаситель. Один двух беглых уголовников задержали, с Корнеем разобрались. Только это как раз против вас и свидетельствует. Не очень вы обычный батюшка. Вот я и предполагаю, что и методы у вас могут быть не совсем обычными. А с Овчаровым вас может связывать острая неприязнь к тому же самому Пашутину и Гусеву. Они ведь и предпринимателя своими нападками достали до такой степени, что вы могли и пойти на крайние меры. Логично?

– Ну, это вы уж того… – робко попытался возразить Кузьмич, но его не услышали.

– Очень даже логично, гражданин участковый, – оживился Пашутин. – Вот где в самом деле нужно искать корни. Вот где истинное зло кроется. Правда, она глаза колет, и они решили честного человека – Гусева – подставить.

– А может, они его и наняли? Не сами же краской мазали? – вскинул победно брови Белоусов.

– Гусев не мог! – буквально взвился на своем стуле Пашутин. – Гусев – представитель народа…

– Праведный гнев народа, так вы вроде вещали, а? – не дал договорить коммунисту участковый. – Взял и смог. Чтобы свой гнев излить на эксплуататоров и иже с ними.

– Послушайте, Павел Борисович, – поднявшись на ноги и остановив жестом все прения в комнате, сказал отец Василий. – Вы куда-то клоните. Только вот я не пойму куда? Чего вы добиваетесь этой странной беседой?

– Я пытаюсь, отец Василий, разобраться, – ответил участковый. – К тому же вы сами не так давно советовали мне не выносить сор из избы, не увлекаться официальными расследованиями и бумагами, щадя самолюбие односельчан в целях их покоя и хорошего настроения.

Отец Василий понял, что Белоусов откровенно издевается. Возможно, попытка запугать, запутать, заставить отказаться от претензий была логичной. Но причина этих действий лежала как раз в другом. В нежелании канителиться с нормальным расследованием, которое из-за неопытности лейтенанта ничего не даст. Не хочет портить в своем Управлении репутацию? Возможно. Но только откуда в нем такое пренебрежение ко всем сторонам, участвующим в этой странной беседе? По какой-то не совсем той дорожке пошел молодой участковый. Итог разыгранного фарса был священнику совершенно ясен. Продолжать в нем участвовать он не собирался.

– Я вас понял, Павел Борисович. И надеюсь, что понял правильно. Бог и ваше начальство вам судья, если вы пренебрегаете служебным долгом и не хотите заниматься этим делом. Мы не будем жаловаться. Ни к чему это. Мы и сами разберемся в том, кто прав, а кто виноват. Существуют и другие виды наказания, кроме административного и уголовного.

С этими словами отец Василий вышел из опорного пункта и пошел домой. Его догнал Кузьмич и некоторое время шел рядом с удрученным видом. Сзади хлопнула дверь опорного пункта. Священник оглянулся и увидел, что на улицу вышел взбешенный Овчаров.

– Вот и еще один не выдержал, – прокомментировал Кузьмич.

– Не стоит гневаться и гневить других, – сказал священник. – В конце концов, ничего очень страшного не случилось, из-за чего стоило бы впадать в грех. Это ведь грех гордыни прежде всего. Нам стыдно и неудобно перед односельчанами, что с нами так поступили, испортили праздник, испачкали стену клуба. Гордыня это. Надо просто делать свое дело, и все, а прихожане сами разберутся, кого винить, а кого нет. Если посчитают, что батюшка не соответствует, значит, я просто уйду и освобожу место другому священнику. Более мудрому и опытному.

– И вы готовы вот так, без борьбы, сдаться? – удивился Кузьмич.

– О какой борьбе может идти речь? Не бороться надо, а поступками, смирением и верой доказывать людям, кто ты есть. Вот и я впал в гнев, раз говорю такое, – поморщился отец Василий. – Не доказывать, а показывать. Показывать пример. Так что, Кузьмич, не расстраивайся. Покрасим мы стену клуба, завтра же покрасим, а ты готовься к началу занятий воскресной школы в следующую субботу. Будем делать, что наметили, невзирая на препятствия.

Следующий день прошел в повседневных заботах. О вчерашнем напомнил только Овчаров, приславший двух рабочих с краской, которые должны были покрасить стену клуба. Отец Василий улыбнулся. Молодец предприниматель, не побоялся, что этот поступок расценят как доказательство вины и попытку ее загладить.

Но через два дня стало ясно, что тайный злоумышленник не успокоился. К отцу Василию прибежал Кузьмич с таким виноватым видом, будто сам совершил нечто предосудительное. Священник напрягся, готовясь к новым неприятным известиям.

– Батюшка, я даже не знаю, как вам и сказать о таком, – начал мямлить Кузьмич, озабоченно ероша от волнения свою и так не очень опрятную шевелюру.

– Говори, Кузьмич, как есть. Я готов встретить любые испытания, какие бы ни были мне ниспосланы свыше. Смиренно относись к ним и ты. Так что стряслось?

– В клубе опять кто-то… в общем, осквернили помещение.

– Как осквернили-то, что ты тянешь?

– Кто-то забрался в музыкальный класс и посреди пола… справил нужду.

– Ты хочешь сказать, что…

– Да, батюшка, – кивнул головой Кузьмич. – По большому. Я, конечно, все убрал, проветрил помещение…

– Ну и дела, – вздохнул священник. – Когда же они угомонятся в злобе своей? Пойдем-ка, Кузьмич, к Прокопенко сходим. Виновника мы с тобой все равно не найдем, а через управляющего хотя бы внимание общественности привлечем. Молчать о таком не следует. Пусть все знают.

Когда священник с заведующим клубом подходили к зданию правления, то Прокопенко как раз садился в милицейский «уазик» участкового. Вид у него был хмурый и недовольный, но отец Василий не собирался откладывать свой вопрос на потом. Проблема ведь не только в рамках церкви и воскресной школы. Все, что происходило, было проблемой всего села, а значит, и муниципального управляющего тоже. То, что о случившемся услышит и участковый, тоже было хорошо. Пусть знает, что творится на его участке.

– Погоди-ка секундочку, Николай Петрович, – окликнул священник Прокопенко.

Управляющий, занеся уже ногу на подножку машины, остановился, не выпуская ручку открытой дверки машины.

– Опять у нас неприятности в селе, – начал священник. – Дело общее, социальное, поэтому к тебе и пришли. При случае в разговорах с односельчанами ты об этом расскажи. Безобразие похуже варварства.

– Да что случилось-то?

– В клубе сегодня ночью кто-то прямо посреди музыкального класса нагадил.

– Нагадил?

– Именно, – пояснил отец Василий, – справил большую нужду. Естественно, предварительно взломав входную дверь здания клуба. Как вам это нравится?

– Что же это такое творится-то? – не выдержал Прокопенко. – Я своих односельчан не узнаю. Какая же сволочь, простите, батюшка, это делает? Ладно бы, если пацаны нахулиганили, так ведь взрослые ведь гадят, откровенно гадят, и все тут!

Хлопнула водительская дверка «уазика», и из-за капота появился Белоусов.

– Все никак не поладите, – усмехнулся он. – Надо же какие-то компромисы искать.

– Какие? – не понял, точнее, сделал вид, что не понял, священник. – Свернуть деятельность храма? Закрыть его совсем? Какие, подскажите?

– А может, заведующий клубом сам… того, – предположил с усмешкой Белоусов, – по пьяному делу совершил. А сам теперь уже и не помнит.

– Кузьмич, между прочим, вторую неделю не пьет, – заявил Прокопенко.

– Не пьет или пьяным его не видели? – попытался уточнить участковый.

– Зря вы так, – не выдержал священник. – Не на тех грешите, Павел Борисович. Не знаю уж, кто совершил это безобразие, но помещения освящены крестом и молитвой. Падет гнев Господен на грешника, помяните мое слово.

С этими словами отец Василий повернулся и потащил за рукав за собой возмущенного Кузьмича. Тот ворчал, возмущался вполголоса по поводу бездействия Белоусова и поминал прошлого участкового Рогова, при котором никто не посмел бы затевать такое. Отродясь такого в селе не бывало.

Уже поздно вечером отец Василий узнал, что Прокопенко с участковым днем ездили на ферму Овчарова. Пашутин организовал там митинг с флагами и самодельными плакатами. Поводом послужило то, что предприниматель запустил очередной животноводческий комплекс и на днях должно было прийти закупленное небольшое поголовье скота. Под это Овчаров нанял несколько человек для работы в новом комплексе. Нанял именно из Верхнеленского, обеспечив еще несколько человек постоянной работой. Хуже было другое. По договоренности со школой он принял на летнюю отработку старшеклассников. Есть такое понятие в российских школах, именуемое «обязательный общественно полезный труд школьников в летние месяцы». Если раньше такая отработка проводилась бесплатно, то Овчаров решил заплатить школьникам. Не очень много, но достаточно, чтобы мотивировать их на добросовестный труд. Пашутин узнал об этом и устроил чудовищный скандал везде, где только мог, позвонив даже в районный отдел образования и редакцию районной газеты. Подал он эту ситуацию, естественно, как использование детского труда «новыми русскими», чуть ли не капиталистическое рабство. Участниками акции вместе со старым неугомонным коммунистом были несколько известных сельских скандалисток. Двух в свое время уволил Овчаров, а еще три мамаши сами упросили школу перенести отработку своим деткам, отправив их куда-то отдыхать. Теперь их, что называется, «душила жаба». Там же оказался и подвыпивший Гусев. Короче, первый день отработки школьников прошел комом и чуть было стараниями Пашутина не был сорван совсем.

Подумав немного, отец Василий решил сделать еще одну попытку поговорить по душам с молодым участковым.

Белоусов оказался дома, когда, извинившись за поздний визит, священник пришел к нему. Разговор получился долгий. Отец Василий попытался объяснить лейтенанту, что нельзя разговаривать с людьми, практически унижая их – и Кузьмича, который вдохновился новым и интересным для себя делом преподавания в воскресной школе и практически бросил пить, и предпринимателя Овчарова, который с пониманием относится к населению и своим рабочим. Он ведь не обязан, а помогает, чем может, и сельчанам, которые для него чужие – ведь он не из этих мест, – и храму, а ведь его нельзя назвать верующим. Просто Овчаров понимает, что, придя в это село, он должен жить общей жизнью, так сказать, пришел в чужой монастырь и живет по монастырскому уставу, а не по своему.

Участковый стал возражать, что не обязан пресмыкаться и подстраиваться, а наоборот, должен устанавливать определенные предписываемые законом порядки. По его мнению, Рогов распустил граждан своего участка, а теперь ему, новому участковому, хотят сесть на шею. Если он, лейтенант Белоусов, начнет идти на поводу у населения, то погрязнет в мелких разборках из-за каждого разбитого горшка и унесенной ветром с забора половой тряпки. Он считал, что должен свой участок держать в строгости и вмешиваться только тогда, когда совершаются действительно противоправные действия, которые могут нанести настоящий вред имуществу или здоровью граждан. Он же, Белоусов, попрекнул настоятеля храма, что тот слишком вмешивается в мирскую жизнь, хотя его работа – верующие прихожане. Своей чрезмерно активной позицией он наживет себе врагов и оттолкнет верующих от храма.

Спор продолжался до поздней ночи. Ничего он в отношениях священника и молодого участкового, по сути, не изменил. Лишь точнее расставил акценты. Это тоже был результат, хотя и отрицательный. Теперь отец Василий хорошо понимал, что в сложившейся ситуации он может положиться лишь на немногих людей в селе. Прихожане в основной своей массе были людьми хорошими и терпимыми, но пассивными. Все заканчивалось обсуждениями у калиток и на завалинках.

Кузьмич был человеком вялым, не способным на серьезный поступок – одним словом, творческая личность, страдающая запоями. Прокопенко был на стороне настоятеля храма, но лишь по своей должности. В душе он был убежденно неверующим и поэтому проблемы храма принимал далеко не всегда близко к сердцу. В крайнем случае он будет действовать, но лишь в рамках своего долга, не больше. Был еще и непонятный Матюшин. К батюшке он относился с большим уважением и, как бы это точнее сказать, интересом. Старый охотник многое повидал на своем веку, но вот таких священников, кажется, впервые. Был охотник верующим, но храм посещал редко, пропускал причастия. Иногда приходил на воскресную службу, стоял в сторонке, будто лишь любуясь убранством храма. Вот и все, на кого мог опереться отец Василий. Правда, был еще предприниматель Овчаров. Но тот имел свои заботы, которые были несравнимо сложнее забот батюшки. Со своими животноводческими комплексами Овчарову приходилось сутками крутиться, как белке в колесе. До проблем храма ли ему, тем более что Овчаров был тоже неверующим. По крайней мере, интереса к службам не проявлял.

С этими невеселыми мыслями отец Василий и вышел от Белоусова. Он шел по темной улице, вдыхая ночные запахи тайги, доносящиеся с окраины, и думал о том, что еще можно предпринять, чтобы избежать дальнейших происков злоумышленников. Можно, конечно, обратиться с жалобой на участкового в районное управление внутренних дел. Накатать большое заявление, описать все случившееся, поведение и бездействие лейтенанта Белоусова. Можно даже собрать массу подписей под этим заявлением. Но что это даст по большому счету? Можно смело сказать, что практически ничего. Ничего полезного! Белоусов получит выговор или замечание по службе, его обяжут разобраться и принять меры, назначат сроки, возьмут на контроль. Скорее всего, участковый затаит обиду, но разобраться все равно не сможет, потому что время ушло. Значит, будет заниматься отписками и оправданиями. В конце концов, от него отстанут, а дело останется на том же месте. Результат? Если сейчас с Белоусовым у священника лишь неприязненные отношения, то после этой эпопеи с заявлением начнется открытая вражда. Плохой политик и психолог Белоусов. По молодости лет и неопытности. Ничем особым отцу Василию негативное отношение участкового не грозит. Но озлоблять молодого человека совсем не хотелось. Умнее всего и достойнее было бы, наоборот, показать пример доброго отношения. Самому разобраться в ситуации и показать парню все, как оно есть на самом деле. Вот тогда и появится доверие, уважение и все остальное, что способствует мирной жизни и добрым отношениям.

На этом решении отец Василий и остановился. Настроение сразу поднялось. Оно всегда поднималось у священника, когда он видел перед собой четкий план действий. Это означало, что можно работать в свое удовольствие…

Выстрел прозвучал настолько неожиданно и неуместно, что отец Василий даже не успел испугаться и броситься в сторону. Короткое резкое жужжание закончилось глухим стуком, от которого со старого столба полетела шелуха и щепки. Залаяли собаки, с шумом пронеслась над головой какая-то ночная птица.

Отец Василий с опозданием, но присел на корточки, скрываясь за забором ближайшего дома. «Вот ты и расслабился, – подумал он. – Перестала интуиция работать, не чувствуешь опасности, вот тебя чуть и не подловили. Или случайный выстрел пьяного мужика?»

Священник смотрел в ту сторону, откуда прозвучал выстрел охотничьего ружья. Ясно, что стреляли между домов, со стороны хозяйственных дворов и построек на задах. Метров восемьдесят, определил отец Василий на глаз расстояние. Многовато для дробовика, хотя, судя по звуку пролетевшего мимо головы заряда, это был жакан. В темноте, да из охотничьего ружья, на таком расстоянии попасть в цель очень сложно. Если не случайный выстрел, а прицельный, тогда цели убить священника не было. А какая цель? Напугать, предупредить, чтобы он… Что? Что такого делает отец Василий, чтобы ему вот так красноречиво могли намекнуть? Мафии, которой он перешел бы дорогу, тут нет, как опасный свидетель чего-то он тоже не котируется. Тогда что?

Ответов не было и здесь, у забора, не могло быть. Отец Василий решил, что если разбираться, то сразу по горячим следам. Подобрав полы рясы и не поднимаясь выше забора, он неслышным шагом скользнул назад по переулку. Собаки продолжали заливаться злобным лаем и метаться по соседним дворам. С такой сигнализацией тихо не подберешься, понял отец Василий, но решил все же в полный рост не вставать. Кто его знает, этого ненормального или, наоборот, более чем нормального, только хитрого стрелка? Может, он ждет в темноте с таким же зарядом во втором стволе? Теперь, по крайней мере, священник был готов к неожиданному выстрелу или другому нападению.

Свернув в ближайший переулок, по которому можно было обойти интересующие его дома сзади, отец Василий стал двигаться медленнее и осторожнее. Он прислушивался, мысленно прося собак наконец заткнуться. Из-за этого яростного лая он мог пропустить не только звуки движения человека, но и подъезжающей машины. Вот и нужный задний двор дома, откуда предположительно был сделан выстрел. Отец Василий замер, стал присматриваться и прислушиваться. Пелена облаков скрывала не только серп луны, но и большую часть звездного неба. В такой непроглядной темноте увидеть что-то сложно. Выдать человека может только неосторожное резкое движение или силуэт на каком-нибудь светлом фоне, например побеленной стены хаты. Но здесь, в Сибири, хаты не белили, как на Украине. Это были либо просто срубы, либо срубы, обшитые доской. Древесина за долгие десятилетия, а где и за больший срок, потемнела и сливалась с ночной темнотой, как и деревья, кустарник.

Сидел отец Василий минут двадцать. За это время он так и не заметил признаков человека. Либо тот уже убежал сразу после выстрела, либо спрятался, заметив крадущегося священника. Второе было хуже! Намного хуже. Если там, в темноте двора, среди надворных построек сидел сейчас опытный охотник, то вряд ли он проглядел приближающегося священника. А если и проглядел, то неожиданное появление отца Василия приведет только к одному результату – второму выстрелу. Какой бы опытный охотник там ни сидел, он ведь не хладнокровный убийца. Значит, если и хотел только напугать, теперь сам с перепугу может выстрелить, но уже на поражение.

«Что же я себя накручиваю, – опомнился отец Василий. – Откуда здесь быть киллеру, за что меня убивать? Случайный выстрел, на девяносто девять и девять десятых процента. Один процент на то, что Пашутин или, скорее всего, Гусев под воздействием алкоголя решил отвести душу и пугнуть священника. В любом из этих вариантов стрелявший сейчас уже далеко».

Продолжая на всякий случай низко пригибаться и пользуясь тем, что черная ряса и скуфья на голове помогают ему слиться с очертаниями окружающего, священник пролез под перекладину забора. Он прошел сначала по периметру двора, чтобы убедиться, что там никто не прячется, потом стал обследовать весь двор, разбив его на квадраты. На что отец Василий рассчитывал, он не знал и сам. Следов ног не разглядеть, да и двор хозяевами утоптан до предела. Стреляную гильзу? Но стреляли из охотничьего ружья, он это хорошо различил по звуку. Вряд ли стрелявший стал канителиться и вынимать из ствола стреляный патрон. Скорее всего, он так в стволе и остался. Учуять запах пороха и тем самым определить точку, откуда стреляли? Это ничего бы не дало в определении личности злоумышленника.

То, что отец Василий все же нашел, превзошло все его самые смелые ожидания. Он нашел само ружье. Оно лежало как раз на линии стрельбы, значит, его бросили сразу после выстрела. Из ствола отчетливо пахло сгоревшим порохом. Отец Василий задумался. Ясное дело, что как в боевиках и детективах не получится. И участковый не бросился из постели на улицу выяснять, кто стрелял и почему. В доме, с чьего двора стреляли, жили дед со старухой. Или они были по старости глухи до такой степени, или просто побоялись выходить на звук выстрела. Тем не менее в окнах было по-прежнему темно, не скрипела входная дверь или ступеньки веранды.

В соседнем доме жила относительно молодая пара с маленьким ребенком. Судя по тому, что машины во дворе не было, они могли уехать куда-нибудь. Например, в гости к родственникам в другое село или в райцентр. Из соседних домов, может, и выглядывал кто, но, поругавшись на пьяных дураков, палящих ночью из ружья, наверное, уже улеглись спать. Времени после выстрела прошло уже около тридцати минут. Отцу Василию пришло в голову, что человек, который стрелял в него, хорошо знал, откуда, из чьего двора надо стрелять. Не надо ему было бояться, что выбежит разъяренный хозяин с дрючком в руках и огреет вдоль спины. И не боялся стрелявший, что ружье узнают. Почему? Краденое, вот и весь ответ. Украл, выстрелил и бросил. Все просто.

Отец Василий подхватил ружье и снова пролез под перекладину забора. Хоть что-то выяснить он все-таки хотел, несмотря на всю безнадежность своей затеи.

Когда Белоусов, поинтересовавшись сонным голосом, кто там ломится к нему посреди ночи, узнал голос священника, то отчетливо выругался. Не открыть он не мог, даже если ему этого и очень не хотелось.

– Ну, что вам еще? – недовольно спросил участковый, пропуская священника в освещенный коридор, и осекся, увидев в его руках ружье.

По лицу Белоусова отец Василий понял, что выстрел участковый тоже слышал. Теперь он не знал, что ему ждать от священика и что там на улице могло такого произойти, что сулило бы ему беспокойство и неприятности.

– Вы выстрел слышали? – коротко спросил священник.

– Да, – хмуро ответил участковый и непроизвольно стал оправдываться: – Думал, дурачится кто-нибудь.

– Вы знаете, что в селе стрелять запрещено! Какое дурачество может быть?

– Я, по-вашему, на каждый чих должен посреди ночи из дома выбегать? – начал уже злиться Белоусов, поняв, что стряслось что-то не совсем обычное.

– Не знаю, – отрезал отец Василий, – не берусь советовать. Только имейте в виду, что стреляли в меня.

– Кто? – хриплым от волнения голосом спросил Белоусов.

– Не знаю. Думаю, что вы это, Павел Борисович, выясните. Кто и, главное, зачем.

– Как все это произошло, кого вы видели?

– Никого я не видел, а произошло, как обычно в таких случаях и бывает, – неожиданно. Шел я, между прочим, от вас. Шел медленно, размышлял. Примерно около дома Кузнецовой сзади грохнул выстрел. Жакан ударился в старый столб от воротины. Между прочим, сантиметрах в тридцати от моей головы. Когда я вернулся на место, откуда, по моим расчетам, стреляли, то никого уже не было, было только вот это ружье со свежим запахом сгоревшего пороха. Стреляли с заднего двора дома, где живут двое глухих стариков. В соседнем доме, как я понял, сегодня никого ночью не было, хозяева уехали куда-то. Вот и все. Спасло меня расстояние метров в восемьдесят, великоватое для охотничьего ружья, и облачная ночь.

– Вы в самом деле полагаете, что на вас совершено покушение? – поинтересовался немного пришедший в себя участковый. – Вы что, премьер-министр банановой республики или президент Кеннеди? Пьяный дурак палил ночью, а потом потерял ружье и спать пошел. Может, под забором где-нибудь и уснул.

– Павел Борисович, меня только что чуть не застрелили, – напомнил отец Василий. – Мне, знаете ли, нет никакого дела до причин этого выстрела. Они вас должны интересовать, на вашем участке ночью стреляли в человека, умышленно или случайно. Я пришел рассказать о случившемся и узнать – намерены вы расследовать это дело или оставите все так, как есть?

– Не напоминайте мне, пожалуйста, отец Василий, моих обязанностей, – огрызнулся молодой участковый. – Я их прекрасно знаю. Естественно, случившееся не останется без последствий. Я это рассматриваю как ЧП. Только уверяю вас, что выстрел был произведен случайно. Здравый смысл подсказывает, что у нас нет таких дел, из-за которых убирают конкурентов, опасных свидетелей и тому подобное. Вы согласны со мной?

– Разумеется, согласен, – кивнул отец Василий. – Но меня крайне интересует, по какой причине я чуть было не стал жертвой.

– Я буду держать вас в курсе, не волнуйтесь. Кстати, притащив ружье сюда, вы очень помешали следствию. На нем ведь были отпечатки пальцев, другие следы, которые помогли бы идентифицировать нарушителя. Вы очень осложнили расследование.

– Не будет там никаких отпечатков. По крайней мере, я очень удивлюсь, если они там есть.

– На что вы намекаете? – не понял Белоусов.

– Расследование покажет, – коротко ответил отец Василий и открыл дверь на улицу. – Спокойной ночи, Павел Борисович.

Что-то было не так. Священник прекрасно понимал, что мелкое хулиганство с краской – это одно. Нагадить на полу клуба – тоже из этого же разряда. Но попытаться убить священника? Здравый смысл говорил, что такого не бывает. Демонстративно ведущему себя коммунисту Пашутину или не просыхающему Гусеву не нужна смерть священника. Им нужен процесс, их интересует чисто эстрадный успех. Публично обвинять, скандалить, самовыражаться, но не убивать. Это, как говорится, совсем из другой оперы. Да и не против священника конкретно и предпринимателя Овчарова выступал Пашутин и наверняка подстрекаемый им Гусев. Нет, Пашутин выступает против явления в целом, а тот или другой олицетворяет это явление – неважно. В пьяный выстрел отец Василий тоже перестал верить, хотя и пытался себя поначалу в этом убедить. Пьяный дебошир – а другой человек не стал бы стрелять – ведет себя иначе. Если он схватил ружье, значит, это агрессия, направленная против кого-то или чего-то. Значит, даже будучи в состоянии белой горячки, должен был шуметь, скандалить, угрожать и всячески проявлять свое раздражение. А выстрелив, должен был остаться удовлетворенным, потому что повторно не стрелял. Зарядов не было? Может быть, тогда бы он с обычным пьяным шумом пошел бы домой за патронами. Нет! Не случайный это выстрел. Но от этого выстрел становился необъяснимым.

Утром отец Василий, так и не сомкнув ночью глаз в своих размышлениях, направился к злополучному столбу. Повозившись несколько минут, он выковырял из древесины кусочек свинца. Прикинув траекторию попадания пули в столб, убедился, что предположения его были верными. Стреляли как раз с того места, где он и нашел брошенное ружье. Получается – выстрелил, бросил ружье и тихо скрылся. Эх! Священник только что не стукнул себя по лбу. «Как же я забыл вчера ночью у Белоусова, когда передавал ему ружье, посмотреть, есть ли в стволе стреляный патрон! Если есть, то сомнения остаются. Если стрелок его вытащил, прежде чем убегать и бросать оружие, значит, стреляли конкретно в меня».

До крайности удивленный и полный недоумения, отец Василий принес кусочек свинца, который он извлек из старого столба, участковому. Первым делом священник поинтересовался патроном. Оказалось, что ствол был пуст. Само же ружье, судя по учетам, зарегистрировано на Гусева.

– Интересно, правда? – странным тоном, который почему-то не понравился отцу Василию, спросил участковый. – Предлагаю прямо сейчас и сходить к Гусеву.

Отказываться отец Василий и не собирался, потому что загадка не давала ему покоя. Сейчас могло многое открыться или, наоборот, запутаться. По крайней мере, появится новая пища для размышлений.

Когда Белоусов и священник появились на улице, было около семи утра. Для села не так уж и рано. Доярки уже возвращались с фермы после утренней дойки. Пастух уже выгнал сельское стадо, которое пылило вдалеке. Во дворах хозяйки занимались своими делами, привыкшие вставать с петухами.

Удивительно, но Гусева увидели почти сразу. Хотя вскоре стало ясно, что удивляться тут нечему. Тот явно страдал с похмелья и спешил домой с бутылкой, наполненной непонятной жидкостью. Он попытался было приложиться к горлышку прямо у чужого забора, но, оглянувшись, увидел участкового. Короткая заминка показала, что пьяница по многолетней привычке испугался милиционера – возможно, Рогов в свое время был с ним несколько строг. Потом, видимо, решил, что его за это никто не убьет. Приложившись к горлышку бутылки, Гусев сделал несколько глотков, вытер рот тыльной стороной руки и поспешил к своему дому.

Белоусов с отцом Василием, не вдаваясь в комментарии, подошли к дому Гусева. Дверь была раскрыта нараспашку, а внутри слышались возбужденные мужские голоса. Участковый по-хозяйски шагнул в дом. Войдя следом, отец Василий чуть не задохнулся от застарелой вони. Здесь перемешалось все: и запах грязного жилища, не стиранного месяцами белья и немытого тела. Точнее – тел. За столом, заваленным объедками и заставленным пустыми бутылками, сидели с Гусевым еще двое местных мужиков, не отличавшихся примерным поведением. То, что они похмелялись после ночной попойки, которая здесь же и происходила, было совершенно очевидно.

Увидев участкового и священника, мужики отреагировали однозначно, решив, что гости заявились исключительно для воспитательного процесса. Не совсем трезвыми и хриплыми голосами они наперебой загалдели, что имеют право выпить, что они трое суток работали как «папы Карлы», что они не мотаются по улицам, а чинно выпивают дома.

– Так! – остановил словесный поток участковый. – Замолчали все. Быстро отвечать на вопросы. Где всю ночь пили?

– Да говорим же, что здесь и пили, – слишком энергично жестикулируя, заявил Гусев на правах хозяина. – А что? Имеем право. На свои пьем, честно заработанные.

– Какие заработанные? – засомневался участковый. – Помнится, что ты, Гусев, как раз нигде и не работаешь.

– Мы ж говорим, что у дорожников калымили на расчистке просеки. Три дня работали, потом деньги получили и домой.

– Когда вернулись?

– Вчера, – с некоторым сомнением ответил Гусев и вопросительно посмотрел на своих приятелей. – Вчера и вернулись, после обеда. Зашли в наш «шинок», затарились и посидели немного.

– Ладно, я проверю, – кивнул участковый, доставая блокнот и ручку, – диктуй, кто вас нанимал, кто расплачивался.

– Ты че, Белоусов? – возмутились мужики. – Не веришь? Думаешь, украли, что ли?

– Все, вопрос закрыт! – прикрикнул лейтенант. – Кто-нибудь ночью выстрелы слышал?

Мужики переглянулись в недоумении, но лица их сделались серьезными. Стреляли – это другое дело, это уже участковый к ним как бы за помощью обращается, это уже знак уважения. Пока мужики с серьезным видом спорили, кто чего ночью слышал и кто чего по этому поводу сказал, а кто уже при этом под столом валялся, отец Василий разглядывал с брезгливым видом бутылку.

Таких бутылок он не видел, наверное, лет десять. Литровая молочная бутылка с обколотыми краями горлышка. Некоторые хозяйки в таких закручивают на зиму помидоры собственного приготовления. Судя по цвету и густоте, содержимое было не самогоном, а скорее брагой. Значит, сбегал поутру к соседям. Господи, чего только люди не пьют. Брага была третьесортная или недобродившая. По крайней мере, запах от бутылки исходил тошнотворный.

В результате споров выяснилось, что ночью мужики действительно что-то такое слышали. И даже спорили – гром это прогремел или из ружья пальнули. Но как далеко и во сколько, сказать они не могли. Вели себя пьяницы весьма убедительно и, на взгляд священника, не врали.

– Гусев, где твое ружье? – спросил наконец Белоусов.

– Ты че, думаешь, что это мы стреляли? – возмутился Гусев и нетвердой походкой направился к стоявшей в углу неопрятной кровати.

Дом Гусева захламлен был основательно. Какие-то коробки стояли в углах, торчали из-под кровати, древние рваные чемоданы лежали на старинном, с большим треснувшим зеркалом шифоньере. Был разбросан не только ручной инструмент в виде гвоздодеров, молотков и ржавых клещей, которым место только в сарае, здесь стояли и тяпка со сломанным черенком, неприятного вида ведра и многое другое. Гусев подошел к кровати, уселся на корточки и стал рыться среди коробок, передвигая их с места на место. Участковый терпеливо с ухмылкой смотрел. Кряхтя и ругаясь, Гусев поднялся на ноги, пожал плечами и открыл створку платяной части шифоньера.

– О! Я же говорил… – начал было он, но речь его вдруг стала невнятной.

В руках Гусев держал извлеченный из шифоньера рваный и засаленный брезентовый чехол от ружья. Пустой патронташ вывалился на пол.

– А где же оно? – задумчиво спросил сам себя Гусев и стал крутить головой из стороны в сторону, как бы вспоминая, куда он мог еще сунуть охотничью двустволку.

– Ну и где? – спросил Белоусов.

– Командир, я что-то ничего не понимаю, – промямлил хмурый Гусев, почесывая всклокоченный затылок. – Я ж его ложил под кровать в чехле. Или сам в шифоньер поставил? Куда ж оно подевалось-то?

– Когда ты его в последний раз вообще видел?

– Ну как? Вчера… нет, вчера не видел. Когда же? Неделю, что ли, назад. Сосед заходил, мерку для пороха спрашивал. А она у меня в нем, в чехле.

Белоусов старательно записывал, кто, когда видел ружье у Гусева дома в последний раз. Задал еще несколько вопросов и кивнул священнику на выход. На улице у обоих от свежего воздуха даже голова закружилась.

– Украли у него ружьецо-то, батюшка. Вот так вот. Похоже, не врет Гусев, как вам показалось?

– Думаю, что не врет, – задумчиво согласился отец Василий.

– Я свою работу проведу, конечно, как положено. Только вы мне скажите, заявление писать будете?

– Нет, Павел Борисович, заявления я писать не буду. Вы постарайтесь найти тех, кто ружье украл. Думается мне, что пацаны решили побаловаться, вот и пальнули ночью. В меня чуть не попали. Если сейчас все официально пустить, то у многих неприятности будут. Вы уж поработайте с населением, профилактику, что ли, проведите, чтобы беды в будущем не случилось.

– Правильно мыслите, батюшка. Тут я с вами очень согласен, – облегченно заявил участковый. – А вы уж не побрезгуйте советом. Постарайтесь с населением в мире жить, общий язык как-то находите не только с верующими, но и со всеми остальными.

Расставшись с участковым, отец Василий направился в храм. Он и так уже опаздывал на службу. То, что он говорил участковому про пацанов, которые залезли в дом к Гусеву и стянули для баловства ружье, было заведомой неправдой. Он в этом нисколько не сомневался. Отказываясь от заявления и официального расследования, отец Василий преследовал совершенно другие цели, нежели помочь односельчанам избежать неприятностей из-за баловства мальчишек. Священник решил выждать. Быть предельно осторожным, но выждать. Если кто-то против него имеет что-то серьезное, то он себя обязательно проявит. В то, что нанят киллер, отец Василий, конечно, не верил. Хладнокровный профессиональный убийца давно бы уже сделал свое дело. Тихо и спокойно, без этого цирка. А другой человек, по неопытности в таких делах, выдаст себя обязательно. Только нужно не проморгать следующей попытки. Вот тебе и тихое сибирское село!

Весь этот день и следующий отец Василий ломал голову. Из книжек и фильмов, а еще разговоров в свое время с Роговым он знал, что для раскрытия преступления нужно знать прежде всего одно – кому это нужно, у кого есть мотив. Остальное приложится, дальше уже идет процесс доказательства вины и возможности совершения преступления. Но вот мотив определить нужно в первую очередь.

«Коммерческих дел у меня ни с кем нет, миллионов в долг никому не давал, на наследство наравне с кем-нибудь не претендую, кровной обиды я здесь никому не нанес. Пашутин не до такой степени ненормальный, чтобы стрелять в меня из-за чувства неприязни к церкви вообще. Гусев – тем более. Стоп!» Отец Василий уже и забыл о прежних делах, в которые он окунулся в прошлом году, когда впервые приехал в Верхнеленское. И он стал вспоминать с самого начала. Стройка, бригады шабашников выгнали из-за него, по его жалобе. Убивают за это год спустя? Вряд ли, проще дом подпалить, и все. Прораба Сергея Александровича с этого объекта сняли, так не уволили же, просто перевели на другой. А вот те двое уголовников, которые напали на Дарью Кузнецову… Они ведь в бегах были, а он их умудрился задержать. Ну не каждый же год из тюрем заключенные бегают! Бывает такое, он знал прекрасно, но это очень редкие случаи. Чтобы одни и те же сбежали дважды? Или не они, а их дружки? Но дружки должны были сбежать тоже, потому что ребята, естественно, не местные, среди населения у них дружков быть не может. Если только они «маляву» по своим каналам на волю не отправили и не заказали меня. Очень маловерятно, решил отец Василий. Это стоит больших денег, а откуда они в тюрьме? Предположить, что эти уроды затаили на священника злобу, связались с дружками по месту предыдущего жительства, чтобы те собрали денег, а потом организовали заказ здесь и расплатились деньгами, которые те должны переправить сюда. Бред несусветный! Такое провернуть? Все это очень сложно и практически невероятно.

Был, правда, еще Корней Косачев. Он украл общественные деньги у отца Василия, а когда сын участкового Рогова его выследил и попытался доказать свою самостоятельность, то попался в заложники Косачеву. Они его взяли тогда втроем с Роговым и охотником Матюшиным. Если мстить, то всем троим. Особенно менту Рогову. С Матюшиным вообще счеты свести легче легкого. Несчастный случай в тайге во время охоты, или просто пропал человек. Бесследно. Вряд ли это происки осужденного в прошлом году Корнея Косачева. Тоже невероятно, нереально. Кому тогда нужна смерть отца Василия? Неужели все опасения пустые и это действительно совпадение, случайный выстрел кого-то, укравшего у Гусева из баловства ружье? У того же Пашутина, скажем, окончательно съехала крыша, и он решил пугнуть священника из украденного ружья. М-да!

Пролетел второй день напряженных и бесплодных размышлений. Отец Василий отправился вечером по просьбе родителей побеседовать с одним из старшеклассников сельской школы. Паренек категорически отказывался посещать воскресную школу, как ни уговаривала его мать. Отец занимал нейтральную позицию, хотя и понимал, что у сына талант. Мальчик обладал хорошим голосом и музыкальным дарованием. Пока он не закончил школу, по мнению матери, участие в церковном хоре было бы ему хорошей практикой. Через два года он вполне мог бы попробовать поступить в консерваторию. Отец Василий знал этого мальчика и тоже считал, что церковный хор многое мог ему дать. Священник с самого начала понял, что причиной упорства мальчика было элементарное стеснение. Ему казалось, что товарищи-одноклассники будут смеяться над ним. Поговорить-то отец Василий с мальчиком поговорил, но какое тот примет решение, он так и не понял.

Размышляя на эту тему, отец Василий шел домой, когда около дома Даши Кузнецовой услышал шум. И опять это был Гусев. В сумерках и из-за невнятной речи пьяного священник не сразу понял причины возникшей ссоры. Но подойдя ко двору Дарьи, понял, что молодая женщина просто пытается выгнать непрошеного пьяного гостя. Громогласная Дарья разошлась в своем гневе, как водится, на всю улицу, однако Гусев вел себя со странным упорством. Отец Василий усмехнулся. Чего Гусеву от Дарьи нужно? Священник прекрасно знал бытующую в народе пословицу, которая имела реальную подоплеку, – «я не любовник, я алкоголик». У сильно и давно пьющих не только сексуальные возможности пропадают, но и желание. Может, Гусев – уникум в этом деле? И пить неделями может, и все остальное тоже, как нормальный мужик?

– Что случилось, Даша? – спросил отец Василий, заходя во двор Кузнецовой. – Что за шум?

– Да вот этого паразита никак не выставлю! – шумела Дарья. – Ломится, как к себе домой!

– Эй, Гусев! – потрепал пьяницу за плечо отец Василий. – Негоже себя так вести. Прекрати и отправляйся домой, слышишь?

Гусев разошелся не на шутку. Невидящими стеклянными глазами он смотрел мимо Дарьи и отца Василия, нес заплетающимся языком полную ахинею. То чуть ли не целоваться лез к священнику, называя его корешом, что-то нес про хозяина и кума, то обзывал его вертухаем и вырывался. Все это слишком напоминало уголовный зэковский жаргон. Усмирить Гусева все никак не удавалось. В один из моментов этой эпопеи он так сильно толкнул Дарью, что если бы не отец Василий, подхвативший ее, она наверняка бы упала как раз на край крыльца.

В этот момент и появился у калитки участковый Белоусов. И не один, а с несколькими соседями, которые выбежали посмотреть на скандал во дворе у Дашки. Сцена была двусмысленной. Пьяный Гусев с одной стороны, и Дарья Кузнецова, женщина, по мнению односельчан, легкомысленная, – с другой стороны. Причем в объятиях священника.

Дарья тут же начала на всю улицу рассказывать, как к ней начал ломиться пьяный Гусев.

– Помешал, значит, он вам? – с иронией спросил участковый.

Намек был более чем прозрачный.

– Эх, Белоусов! – с горечью бросил отец Василий, схватил Гусева за шиворот и, уже не стесняясь в средствах, поволок как котенка за шиворот со двора Дарьи.

Выпихнув пьяного на середину улицы и убедившись, что тот не возобновляет попыток вернуться к Кузнецовой, отец Василий направился домой. За его спиной Дарья продолжала шуметь, понося пьяниц и тех, кто их похмеляет, и самого участкового, который на них управы не найдет. Отец Василий поймал себя на том, что находится в состоянии крайнего раздражения. «Все-таки ввели в грех, – подумал он с сожалением. – Нельзя гневиться, недостоин гнева ни Гусев, ни участковый. Что же это я! – удивлялся себе отец Василий. – Никогда ничего не боялся, всегда такой выдержанный был, а тут? Нервы, что ли, сдают, или старею? Так с возрастом человек мудрее становится и терпимее, а я что же? Нельзя так, нельзя. Прости меня, Господи!»

Вернувшись домой, отец Василий долго молился, ища прощения и смирения. Молитвы принесли покой в душу и умиротворение. До поздней ночи священник просидел за столом со Святым Писанием. Когда на часах было уже за полночь, он отправился спать. Глаза слипались, а мысли в голове текли ровно и хорошо. Устроившись поудобнее, отец Василий уснул праведным сном, с чистой душой. Ему показалось, только он закрыл глаза, как начало сниться невообразимое, будто к нему ломится Гусев, барабаня то в дверь, то в окно…

– Батюшка! Подъем! – слышался с улицы голос Гусева. Очевидно, его же кулак стучал в дверь.

Отец Василий, не понимая еще, сон ли продолжается или это все уже наяву, открыл глаза. Первое, что он понял, – что на улице уже светало. Серые утренние сумерки начинали приобретать яркие краски, значит, на востоке из-за сопки вот-вот появится солнце. Проспал, подумал отец Василий, я ведь уже зарядку должен делать, по просеке бежать. Вместе с осознанием этого до священника дошло еще и присутствие на улице за дверью участкового Белоусова. Это совсем было непонятно. И тут внутри что-то шевельнулось. Что-то старое, холодное и давно забытое. Это было предчувствие беды, точнее, осознание беды, которая уже случилась. Отсюда и участковый в такую рань, и голос его с такими неприятными интонациями.

Натянув спортивные штаны и бормоча молитвы во спасение, отец Василий нащупал тапочки и пошел открывать дверь. Белоусов стоял на пороге, держа под мышкой свою неизменную черную кожаную папку, и с интересом смотрел на священника.

– Заспались, батюшка? – осведомился он тоном, который священнику совсем не понравился. – Надеюсь, после трудов праведных? Или не спалось ночью, дела какие были?

Эти намеки были совсем уже откровенные. Намеки на что?

– Я прошу вас, отец Василий, пройти со мной, – уже серьезным голосом и неожиданно нахмурившись предложил участковый, – срочно.

– Что стряслось?

– Узнаете, – коротко ответил Белоусов.

Когда милиционеры разговаривают таким тоном, то лишние разговоры неуместны. Отец Василий понял, что случилось что-то из ряда вон выходящее, поэтому оставил все попытки что-либо выяснить и поспешно стал одеваться. Белоусов задумчиво курил на веранде и молчал.

Наконец, отец Василий облачился и последовал за участковым. Как только они повернули на улицу, священник сразу все понял. У забора лежало человеческое тело, а около него суетились люди в милицейской форме. Можно было не сомневаться, что там лежал труп. И хотя издалека рассмотреть, кому он принадлежит, было нельзя, отец Василий догадался, кто это может быть. Или Гусев, или Пашутин. Других причин такого поведения участкового просто не могло быть. Кто-то из тех, кто портил жизнь священнику на протяжении всего последнего времени.

«Он что, идиот? – подумал отец Василий об участковом. – Не меня же он подозревает?»

Когда подошли ближе, священник увидел милиционера в синей форменной куртке с надписью на спине «Водная милиция». Теперь понятно, почему оперативная группа с экспертом-криминалистом появилась так быстро. По Лене из райцентра добраться можно раза в два-три быстрее. Но эта мысль прошла мимо, как второстепенная. На земле в неудобной позе лежало тело Гусева. В том, что он мертв, сомневаться не приходилось. Затылком тело лежало на массивном камне, вросшем в землю. Земля вокруг головы пропиталась потемневшей уже кровью.

– Ну, что? Доигрались, ловцы человеческих душ? – послышалась за спиной язвительная фраза.

– Павел Борисович, не сходите с ума, – хмуро ответил священник. – Подозревать священника в убийстве, по крайней мере, нелепо.

– Разберемся, – заверил участковый. – Советую вам до особого разрешения не выходить из дома. Вас допросит следователь, а там… видно будет.

– Я что, арестован? – ухмыльнулся отец Василий.

– Нет, но задержать вас и посадить в свой изолятор в опорном пункте я могу всегда. Особенно если возникнет подозрение, что вы пытаетесь скрыться.

– Вот что, Павел Борисович, – спокойно заявил священник, – я официально вас заверяю, что ни прямо, ни косвенно к этой смерти отношения не имею и иметь не могу. Считайте, что ваших намеков и предупреждений я не слышал. Хотя можете прямо сейчас сажать меня в ваше узилище, потому что у меня в храме служба и я намерен туда отправиться. – Шагнув ближе, отец Василий прошептал участковому в лицо: – Не позорьте себя перед народом подозрениями в адрес священника. Это слишком напоминает ситуацию 20-х годов, когда священников обвиняли во всех грехах смертных, вплоть до антигосударственной деятельности. Вы просто не знаете, что такое быть священником.

После этих слов отец Василий повернулся и зашагал в сторону храма. Надо будет, на допрос его вызовут.

Ближе к окончанию службы отец Василий увидел стоявшего у входа в храм участкового. Священник не ошибся – Белоусов в самом деле пришел за ним, чтобы пригласить на допрос к следователю.

Следователь был уже немолодой седеющий мужчина. Он сидел в опорном пункте за столом Белоусова, обложившись бумагами. Увидев входившего в кабинет священника, следователь поднялся и жестом пригласил присаживаться.

– Надеюсь, мы вас не сильно оторвали от службы, отец Василий? – спросил мужчина. – Меня зовут Александр Сергеевич Кириенко, следователь районной прокуратуры.

– Давайте без дежурных фраз, – предложил священник. – Это что, убийство?

– Почему вы так решили? – с интересом спросил Кириенко.

– Участковый Белоусов откровенно на это намекал сегодня утром, когда поднял меня с постели.

– Ну-у, это он того, – неопределенно покрутил в воздухе пальцами следователь. – Видите ли, отец Василий, ситуация такова, что отдаленный участок, каковым является ваше село, знает лучше всех именно участковый милиционер. Пока следствие само не разобралось во всех нюансах этого дела, нам невольно приходится прислушиваться к рекомендациям именно участкового. Он ведь знает людей, взаимоотношения, чем живет село. Согласны?

– Согласен, – без особого удовольствия кивнул отец Василий. – Вы хотите меня официально допросить?

– Я хотел с вами побеседовать, – пояснил следователь. – Вы, как лицо отвечающее, так сказать, за вопросы духовности населения, тоже знаете об односельчанах очень многое. К тому же живете вы в Верхнеленском второй год. Успели познакомиться, кое-что понять. Я слышал, что даже побывали в неприятных ситуациях. А раз уж все равно беседовать с вами, то почему бы и протокольчик не оформить? Вам ведь без разницы, а мне лишняя бумага в деле. Согласны?

– Значит, вы полагаете, что это убийство? – снова попытался выяснить этот вопрос отец Василий, отметив, что один раз следователь уже ушел от ответа.

– Давайте поступим следующим образом, – предложил следователь, – сначала я буду задавать вам вопросы, а потом уж отвечу на ваши. Если, конечно, они не пойдут вразрез со следственной тайной.

Вопросы Кириенко крутились, конечно же, вокруг взаимоотношений сельчан. С кем конфликтовал Гусев, в каких скандалах был замешан, имел ли откровенных врагов или состоял с кем в крайне неприязненных отношениях. Были ли у него друзья, постоянные собутыльники. Приезжали ли к Гусеву родственники или друзья из других мест. Очень плавно вопросы переместились в сторону самого отца Василия и его личных взаимоотношений с Гусевым и Пашутиным. Отец Василий отвечал искренне, ничего не скрывая. Он понимал, что любая недомолвка или попытка приукрасить какой-либо факт обязательно пойдут вразрез той картине, которую для себя составит следователь после допросов односельчан. Во-вторых, он не хотел и не считал нужным врать. И как священник, и как человек, не считавший себя виноватым в смерти Гусева. Попутно отец Василий пытался понять, до какой степени следователь подозревает его в убийстве. Судя по информированности следователя обо всех последних стычках священника с погибшим, Белоусов картину нарисовал яркую и однозначную.

Наконец следователь закончил писать и предложил отцу Василию задавать вопросы.

– Скажите, вы уверены, что это убийство, а не несчастный случай? – спросил он следователя.

– Точно скажет судебно-медицинская экспертиза, – опять обтекаемо ответил Кириенко. – Согласитесь, что на глаз определить причину смерти можно только в случае, если человека переехало поездом. И то остается шанс, что под поездом он мог оказаться уже мертвым.

– Понятно. Я просто не совсем корректно поставил вопрос. Есть ли следы, которые могут говорить о насильственной смерти?

– Видите ли, отец Василий, при образе жизни, который вел покойный, следы на его теле могут говорить как о следах насилия, которое привело к его гибели, так и о следах его, извините за аллегорию, не совсем праведной жизни в целом.

Опять следователь ушел от прямого ответа. Профессионально, хмыкнул про себя священник. Тем не менее какие-то ответы ему все же были нужны, потому что на происходящее у него был свой взгляд. Он чувствовал угрозу себе лично, но обосновать причину своей тревоги следователю, пожалуй, не смог бы. Оставался последний вопрос.

– Лично меня вы в убийстве, если этот факт все же подтвердится, подозреваете? – спросил отец Василий, думая, как следователь будет выкручиваться или же просто откажется отвечать.

– Хорошо, – сказал следователь и несколько помедлил, подбирая слова. – Я вас понимаю. Попробую ответить на этот вопрос. Не исключено, что причиной смерти Гусева был удар затылком о камень, на котором его нашли. Не исключено, что об этот камень его ударили. Если так, то человек, совершивший это, был в хорошей физической форме. Сильный и умелый человек. По предварительным данным, которыми я сейчас располагаю, убивать Гусева откровенных причин ни у кого не было. Либо это была пьяная драка, либо ночью просто произошла очередная ссора с человеком, находящимся с Гусевым в крайне неприязненных отношениях. Самые неприязненные отношения у него были с вами, учитывая факты имевших место на днях скандалов в церкви, у дома гражданки Кузнецовой. Вы человек сильный, я бы сказал, спортивный. Совершить такое вам вполне по силам. Теоретически вы можете быть в числе подозреваемых.

– Ясно, – кивнул священник с хмурым видом.

– Подождите, – улыбнулся следователь. – Я же сказал – теоретически. О вас в РУВД легенды ходят, вы вроде как внештатный сотрудник правоохранительных органов тут, в селе. Но это милиция вас знает с положительной стороны, а мое начальство будет очень удивлено, если такие очевидные подозрения я оставлю без внимания. Формально я вас, как одну из версий, отработать должен. Отработать и отвести в сторону, как несостоятельную. Да и в суде потребуются основания при рассмотрении дела, когда убийца будет пойман.

Последняя фраза прозвучала в каких-то не очень радостных интонациях, и отец Василий понял, что следователь не сомневается, что это дело чистейший «глухарь».

– Так что работайте спокойно, отец Василий, и не беспокойтесь.

Легко советовать быть спокойным. Отец Василий попытался, но у него не очень получалось. Он видел, что допрашивали и собутыльников Гусева. Видел он их и после допроса, видел их реакцию на смерть односельчанина. Такое, по его мнению, сыграть трудно. Мужики были «без дураков» потрясены и возмущены. Возможно, что они и не помнили, как шли ночью пьяные по улице, как Гусев отстал, упал навзничь и ударился головой о камень. Возможно. Гадать не стоило, надо было дождаться результатов судебно-медицинской экспертизы. Точнее, нужно было как-то узнать эти результаты. И отец Василий помнил, что у него есть друг, Афанасий Петрович Рогов. Бывшего участкового за последние заслуги проводили на пенсию с почетом и даже в звании майора, простив его бывшее пристрастие к алкоголю. Учитывая, что Рогов живет и работает теперь в райцентре, можно попросить его по старой дружбе навести справки об этом деле через своих бывших сослуживцев.

Не откладывая дела в долгий ящик, отец Василий отправился звонить Рогову. Пришлось рассказывать все начистоту. И о не складывающихся отношениях с Белоусовым, и о последних событиях и скандалах, и о выстреле. О смерти Гусева он рассказал особо, вплоть до допроса следователем.

Рогов внимательно выслушал, задал несколько дополнительных вопросов и пообещал, что будет держать руку на пульсе событий. Несколько успокоенный, отец Василий снова погрузился в текучку своих дел и забот. Белоусов мелькал в селе то тут, то там. Священник видел, что участковый продолжает опрашивать сельчан, что-то выясняя и уточняя. Или он выполнял задание следователя, или по собственной инициативе развернул такую бурную деятельность. Вообще-то этому стоило радоваться. Чем активнее идет следствие, тем больше гарантий, что убийца Гусева будет найден. Отец Василий надеялся не только на то, что от него отведутся подозрения, но и на то, что раскрытие этого преступления, возможно, прольет свет и на таинственные события, связанные с угрозой жизни самому священнику. То, что такая угроза все еще существует, он интуитивно чувствовал.

После смерти Гусева село как будто притихло, хотя пересуды вполголоса продолжались. В основном муссировался вопрос о том, что пьяница умер вполне естественным образом, то есть в результате несчастного случая. Сплетен, что Гусева убили, отец Василий не слышал. Попытавшись поговорить на эту тему с Прокопенко, священник понял, что тому не хочется обсуждать смерть односельчанина. Скорее всего, муниципальный управляющий был озабочен похоронами, за чей счет и как это организовать. Предприниматель Овчаров вообще махнул рукой с пренебрежением. Такой конец пьяницы был для него само собой разумеющимся. Еще раз говорить с участковым не хотелось.

Сам же Белоусов продолжал опрашивать, кажется, по второму или по третьему разу. Каких доказательств и чему искал участковый, стало понятно в ближайший же вечер.

Отец Василий решил зайти к Дарье Кузнецовой. Гусева убили недалеко от ее дома, и она могла хоть что-то видеть или слышать. Священник рассчитывал, что молодая женщина расскажет ему то, что могла скрыть от Белоусова. То, что молодого лейтенанта сельчане воспринимают не совсем серьезно, отец Василий уже понял. Но у дома Дарьи он застал любопытную сцену. Участковый барабанил в запертую дверь дома Кузнецовой. То, что дверь была заперта, было уже удивительно, потому что в Сибири, тем более в селах и деревнях, как правило, двери не запирали совсем.

Дарья появилась на пороге, но в дом участкового не пригласила. Наоборот, как-то демонстративно женщина стала разговаривать с ним на пороге. О чем шла речь, отец Василий не слышал, но даже издалека было понятно: Белоусов раздражен, что ему долго не открывали, а Дарья показывает свой гонор. Разговор шел на повышенных тонах.

Священник сбавил шаг, ожидая, чем закончится беседа. Наконец Белоусов повернулся и быстрым шагом покинул двор Дарьи, а та, подбоченясь, смотрела ему вслед. Отец Василий заметил, что в последние дни Кузнецова как-то изменилась. Вид у нее был довольный, если не сказать счастливый. Вела она себя с окружающими подчеркнуто вызывающе. Общаться с женщиной прямо сейчас желание у отца Василия пропало. Слишком она была заведена визитом Белоусова. Священник решил, что с участковым пора поговорить серьезно в последний раз, а там будь что будет. Пусть делает, что считает нужным.

Белоусов был дома, точнее – в опорном пункте милиции, где у него временно стояла кровать. Жилую пристройку к опорному пункту еще не закончили, и участковый ютился в своем рабочем кабинете. Когда отец Василий, вежливо постучав, вошел в комнату, участковый сидел за столом и чертил на листе бумаги какие-то схемы.

– Что вы хотели? – несколько неприязненно спросил Белоусов.

– Я хотел, Павел Борисович, все-таки попытаться поговорить с вами еще раз, – ответил священник.

– Да-а? – наигранно удивился участковый. – А может, вы с чистосердечным признанием пришли?

– Я могу присесть? – пропустив иронию мимо ушей, спросил отец Василий.

– Ну, что же, садитесь, – кивнул молодой человек на стул и перевернул свою схему так, чтобы ее не увидел гость. – Я вас внимательно слушаю.

– Очень хорошо, – кивнул головой отец Василий. – Вот этого мне и хотелось бы, чтобы вы меня внимательно выслушали. Видите ли, Павел Борисович, в последнее время у меня складывается впечатление, что вы относитесь ко мне несколько предвзято.

– Я отношусь к вам так же, как и ко всем остальным гражданам, проживающим на моем участке, – немедленно парировал участковый.

– Подождите, пожалуйста, не перебивайте. Именно предвзятость. Я не буду сейчас углубляться в мелочи вашего поведения, которые внушили мне эту мысль. Я привык на такие вещи закрывать глаза. Самое главное, мне кажется, что вы не понимаете, что такое церковь и кто такие священники.

– И с чего же вы взяли, что я этого не понимаю?

– Так вы же на полном серьезе подозреваете меня в убийстве.

– Послушайте, отец Василий, – назидательным тоном произнес молодой участковый. – Еще раз подчеркиваю, что для меня вы такой же гражданин, как и все остальные. Я вас ничем не выделяю, и на вас также распространяются все законы нашего государства.

– Безусловно, безусловно, – терпеливо ответил священник. – Но я не это пытаюсь вам сказать. Вы плохо знаете церковь и священников.

– А чего мне их знать? – перебил Белоусов. – Для чего мне это нужно? Если уж хотите откровенно, то я, конечно, ваших дел не знаю, но кое-что меня просто изумляет.

– Что же вас изумляет? – удивился отец Василий.

– А то! Как вы, мужчина еще не старый, в полном расцвете сил, можете заниматься такими делами, как церковь? Я понимаю, старики, им по возрасту положено, а вы? Как вас-то угораздило в священники пойти? Кормушка хорошая?

– Ах, вот вы о чем? – улыбнулся отец Василий. – Нет, кормушка, как вы выражаетесь, слабенькая. В священники идут не по возрасту или из-за корысти. Это веление души. Возраст тут совсем ни при чем. Разве вы не знаете, что существуют духовные учебные заведения, где учится молодежь? Все, кто идет служить богу, идут, как правило, с младых лет. Я, знаете ли, в числе небольшого исключения, кто пришел уже в зрелом возрасте. Но и это не главное. Священники – это не просто верующие люди. Священники – это те, кто призван веру укреплять, помогать людям. Служение богу у нас понимается как служение в том числе и людям. Мы помогаем общаться с Господом нашим тем, кто приходит в церковь, а тем, кто еще не пришел, помогаем найти путь к вере. Вот поэтому я и пытаюсь вам объяснить, что священник не может совершить преступления. По определению.

– Вы меня за мальчика не держите со своей пропагандой, – хмуро заметил Белоусов. – Священники! Самые верующие из верующих! А то я не знаю, что вы в вашем «государстве в государстве» такие же чиновники, как и наши. Я что, не понимаю, как вас достали и Пашутин, и Гусев? Они же откровенно вам вредят. А вас начальство по головке не погладит, если у вас в приходе будет процветать такое отношение к церкви. У каждого свой бизнес, свой бизнес и у церкви. Я очень сомневаюсь, что в вашем бизнесе совсем уж по-другому решают проблемы. Да и Рогов мне рассказывал, как вы это лихо проделывали. Что-то вы молитвами не ограничились, когда Кузнецову спасали и задерживали двух беглых уголовников, которые на нее напали. И Косачева вы лихо самолично в реке повязали, когда Рогов лежал с поврежденной ногой.

Отец Василий не нашелся сразу, что ответить на такие заявления. Слишком это было все неожиданно.

– Хотите откровенно – пожалуйста, – продолжил Белоусов. – Пашутин и Гусев вас всячески терроризировали, оскорбляли. Я понимаю, что, скорее всего, именно Пашутин и подговаривал Гусева на всякие хулиганские выходки, хотя доказательств у меня нет. Единственное, что вас удерживало, – это ваш статус и ряса. Приличия надо соблюдать, а то вы давно бы уже Гусеву морду набили. Но последней каплей было то, что он полез к Дарье Кузнецовой в дом. Вот тут вы с ним откровенно сцепились. Семья-то у вас далеко, а Дашка давненько вам авансы делает. Слухи нехорошие по селу ползут. Говорят, что вы долго держались. А теперь за версту видно, какая она сытая и довольная ходит. И мужика своего никому не показывает, а ведь люди видят, что кто-то к ней ходит. Тут вы с Гусевым как соперники и выступили, накипело у вас. Может, и выстрел тот случайный подействовал. Так что, отец Василий, я вас хорошо понимаю. Вполне приличный повод, чтобы ночью Гусева встретить и головой об камень. Сразу никаких проблем! Только имейте в виду, что я ваша большая проблема и вас на чистую воду выведу.

– Вы с ума сошли, – горько сказал отец Василий.

– Я-то как раз нормальный! В этом и есть ваша беда. Вы решили, что все так считают: раз священник, значит, не мог. Еще как мог! Завтра утром я уезжаю в Управление по делам, заодно наведаюсь к следователю. Учтите, что вернусь я с ордером на ваш арест. Это совершенно точно, потому что все улики против вас. А теперь идите к себе домой и считайте себя под домашним арестом. Если решу, что вы пытаетесь скрыться, то за стеной у меня есть «собачник» – посажу под замок.

– Вы даже не представляете, Павел Борисович, как вы заблуждаетесь, – ошарашенный таким откровением, сказал священник. – Не знаю, кого вы наслушались, от кого такие характеристики услышали, но, может быть, стоило поговорить обо мне и с теми, кто меня хорошо знает?

– А кто вас хорошо знает? Вы же здесь живете всего год, если не ошибаюсь. Откуда вы взялись, какое ваше прошлое? Этого никто не знает, но выяснить, видимо, придется.

– И тем не менее есть в селе люди, которые меня хорошо узнали. Расспросите Прокопенко, Матюшина. Да и Рогов вам наверняка обо мне рассказывал перед отъездом.

– Хлипкие у вас свидетели, батюшка, – язвительно заметил участковый. – Кто такой Прокопенко? Муниципальный управляющий, который хочет с вами в дружбе жить – может, и ему что обломится. Матюшин – выживший из ума в своем лесу старик. Этого еще на дееспособность проверять нужно. А Рогова вы совсем зря приплели. Это совсем не в вашу пользу. Алкоголик, которого сослали сюда с серьезной работы. Он и здесь бы не удержался, если бы не ваши фокусы. Ишь, майора получил. Его просто пожалели и не выгнали из милиции. К тому же вы его еще и обмануть успели. Что это за афера с домом? То вы жили в клубе, потом втерлись ему в доверие и перебрались жить в его дом, а теперь он вообще вам стал принадлежать. С этим еще предстоит разобраться. Подмяли под себя участкового, но я не Рогов, меня не подомнешь.

На этом разговор закончился. Отец Василий вышел на улицу в состоянии некоторой растерянности. Когда на тебя бросается преступник с ножом, когда тебе вполне конкретно и по конкретной причине угрожает продажный начальник милиции или местный авторитет – тут все ясно, как действовать. Но когда на тебя вот так буквально выливают ушат помоев… Отец Василий не подозревал, что все факты можно составить и объяснить вот в такой форме и с такими дикими выводами. Совсем дурак или до такой степени инфантильный? Нет, решил священник, Белоусов не дурак, к тому же отличник учебы. Тут дело совсем в другом. Именно инфантильное стремление стать лидером на пустом месте, желание быть уважаемым человеком в селе по должности, а не по заслугам, юношеский максимализм, присущий обычно школьникам, но никак не лейтенанту милиции. И, конечно же, желание поскорее заслужить похвалы начальства. Но опыта-то нет. Ни милицейского, ни житейского.

«И что же мне теперь делать? – думал священник. – А если каким-то чудом ему удастся убедить следователя? Например, им обоим захочется поскорее закончить это безнадежное дело. Не нашли преступника, так назначат его. Уж пожилой следователь-то знает, как составить документы, чтобы для суда они выглядели убедительно. А может, и судья свой, хороший знакомый, который не будет разбираться, а наложит свой вердикт – виновен. Да, батюшка, – подумал отец Василий, – много чего ты повидал на своем веку, а вот в СИЗО еще не сидел и в зоне в качестве осужденного еще не был». Надо было что-то предпринимать, пока не восторжествовала глупость. «Нет, Белоусов, – подумал отец Василий, – не выйдет у тебя этот номер. Дилетантством и наглостью ты меня не возьмешь. Если дело касалось бы только меня одного, то я, может быть, и смирился бы. Но сейчас дело обстоит совершенно по-другому. Убийца-то существует, и он на свободе». Привычная энергия и жажда деятельности снова всколыхнулись в отце Василии с прежней силой, как несколько лет назад.

Отец Василий направился прямо к храму. Церковный сторож очень удивился ночному визиту настоятеля, но вопросов задавать не стал. Примерно час отец Василий рассказывал по телефону Рогову, которого он своим звонком поднял с постели, о сложившейся ситуации. Наконец, Афанасий Петрович посоветовал не дергаться и ничего больше не предпринимать. Отставной майор был очень зол на Белоусова за то, что тот устроил такое на его бывшем участке. Он еще не знал того, какие ярлыки молодой лейтенант на него навесил. Чтобы Рогов остался объективным, отец Василий эту часть разговора с Белоусовым передавать Афанасию Петровичу не стал.

Положив телефонную трубку, отец Василий почувствовал себя гораздо увереннее. Рогов умный и опытный человек, он найдет выход из этого положения. В конце концов, когда тебя прижимают к стенке, для защиты хороши любые способы. Отец Василий на любые был не способен, да и звонок Рогову был не жалобой, а просьбой дать совет. Вот начальнику милиции отец Василий звонить бы не стал – это было бы чистейшей воды жалобой, а с пенсионером Роговым они все же были друзья.

Утренняя служба уже заканчивалась, когда в храме появился участковый. Приглядевшись внимательно к облику Белоусова, отец Василий с облегчением понял, что все изменилось, причем очень сильно. Значит, справедливость и здравый смысл все же восторжествовали. Лейтенант выглядел уже не таким самоуверенным и деловым, как, например, вчера. Был он озабочен, но озабочен как-то понуро. По крайней мере, по его виду можно было предположить, что настоятеля храма он арестовывать не собирается. Значит, вскрылось что-то такое, что добавило участковому забот. Наверняка в РУВД его познакомили с результатами экспертиз, и рабочие версии оказались гораздо серьезнее, чем домыслы молодого милиционера, решил священник.

Отец Василий сам подошел к Белоусову, стараясь вести себя сдержанно, без особой любезности. Так себя вести отец Василий намеревался не из чувства ложной гордости, а только для того, чтобы лейтенант понял, что нельзя обвинять людей вот так запросто, по своей прихоти и без подтверждения фактами.

– Вы ко мне, Павел Борисович? – спросил священник, хотя с языка готов был сорваться вопрос о том, не собирается ли участковый замаливать грехи.

– Да, – с хмурым видом кивнул Белоусов, – к вам. Мы можем где-нибудь поговорить наедине, без лишних ушей? Какой-нибудь кабинет у вас тут есть?

Это было хорошим знаком. Если Белоусов сам пришел, а не вызвал к себе, значит, что-то все же изменилось. Отец Василий проводил участкового в свой кабинет – небольшую комнату справа от входа, где хранилась вся документация и работала приходящая женщина-бухгалтер. Белоусов не стал тянуть резину и, как только они со священником вошли в комнату, сразу стал извиняться.

– Извините, отец Василий, меня за мою некоторую самонадеянность, – начал он, стараясь не глядеть собеседнику в глаза. – Признаю, что я был не прав в своих подозрениях относительно вас.

– Не надо, Павел Борисович, – прервал отец Василий молодого человека, не желая его мучить и видя, что тот и так перешагивает через собственное самолюбие. – Не надо извиняться. Ошиблись, и ничего страшного. Но вы пришли не только за этим?

– Пришел я… – участковый несколько замялся. – Одним словом, меня в Управлении убедили не только в вашей невиновности, но и в том, что я могу рассчитывать на вашу помощь. В какой-то мере. Оказывается, у вас высокие покровители в лице начальника Управления. С его подачи вам именные часы вручали в прошлом году.

– Что вы, какие покровители, – отмахнулся отец Василий. – Просто ваше руководство и кое-кто еще хорошо разбираются в людях, потому что имеют значительный жизненный и профессиональный опыт. Так что же все-таки случилось?

– То, что случилось, вам хорошо известно, – ответил Белоусов уже менее скованно и по-деловому. – Вы ведь с Матюшиным не так давно, оказывается, пытались уговорить сдаться вооруженных бандитов.

– И что же? – спросил отец Василий, и на душе у него стало очень нехорошо от предчувствия.

– Я потрясен вашим поступком, – очень искренне получилось у молодого лейтенанта. – Вот так открыто встать перед загнанными в угол зэками, под дулами автоматов, и уговаривать их сдаться. Вы в самом деле рассчитывали, что они вас послушают?

– Вот как раз об этом я вам вчера, Павел Борисович, и говорил, когда заявлял, что вы не знаете священников. Знал, что не послушают, знал, что стрелять будут, но попробовать сделать все, что от меня зависело, я должен был. Речь-то ведь шла о человеческих жизнях.

– Человеческих, – поморщился участковый. – Это не люди, а отбросы общества, к тому же еще и социально опасные.

– Это для вас они такие, а перед богом, которому я совершенно искренне служу, они такие же люди, только на них греха больше. Но и они достойны любви и прощения. Не с точки зрения закона, конечно. Вера предполагает любовь и всепрощение ко всем.

– Всепрощение? – удивился Белоусов. – Но вы ведь не простили в прошлом году тех, кто напал на Дарью Кузнецову, кто хотел ее изнасиловать и убить. Вы их задержали, причем с применением не молитвы и креста, а грубой физической силы.

– Павел Борисович, – с сожалением сказал отец Василий, – ну почему вы все время смешиваете разные вещи в одну кучу? Я ведь гражданин своей страны и по закону должен был, как минимум, сообщить о совершенном или готовящемся преступлении. А если уж в силах помешать, так тем более. Преступник должен быть наказан судом человеческим, но молиться об искуплении его грехов, о прощении его Господом, должен я – священник. И люблю я его так же, как и любого другого, и горестно мне, что преступил он законы человеческие. Но достаточно об этом. Вы ведь не на ликбез пришли. Почему вы вспомнили эту историю в тайге?

– Вот поэтому я и пришел к вам так срочно, – ответил Белоусов. – В Управлении в срочном порядке собрали всех сельских участковых и раздали ориентировки. Оказывается, в тот день в тайге перебили не всех уголовников. Выяснилось, что одному из них все же удалось скрыться. Признались кое-кто из тех, кого взяли у железной дороги. Кстати, большой вам привет от майора Фистенко.

– Спасибо. А что, предполагается, один из уголовников может появиться в отдаленных селах?

– Именно, – ответил участковый. – Но не это главное. Оперативники подняли всю его подноготную, все его связи и выяснили, что он, оказывается, пересекался с нашим Гусевым.

– С Гусевым? – машинально переспросил удивленный отец Василий. – И это посчитали важным, на этом кто-то построил определенный расчет? Да мало ли кто с кем пересекался в своей жизни? Что-то это попахивает некоторой безысходностью в розыске, как будто не за что больше уцепиться.

– Не спешите с выводами, отец Василий. Это была не мимолетная, ничего не значащая встреча. Гусев-то наш был судимым – правда, за злостное хулиганство, но два года не так давно отсидел. Так вот, они встречались в следственном изоляторе и на пересылке. Вместе были замешаны в одном неприятном скандальчике. Гусеву за это суд добавил еще полгода. Есть предположение, что наш фигурант знал, из каких мест Гусев. Может он попытаться выйти на своего знакомого, возможно, единственного в глухих местах, чтобы отсидеться у него?

– В таком варианте, пожалуй, может, – согласился священник. – Только Гусев мертв.

– Да, но беглец об этом может и не знать. Значит, будет искать его, расспрашивать.

– Понятно, – кивнул священник. – Ваши предстоящие действия мне ясны. Мне не ясно, какого рода помощь может понадобиться от меня? Если среди прихожан в церкви появится незнакомец, то я вам сразу же сообщу. Могу вас заверить, что на взгляд беглого преступника от мирного прихожанина я отличить смогу.

– Не только в этом, – замялся Белоусов, и священнику показалось, что он даже чуть покраснел. – Я хотел бы рассчитывать на вас, отец Василий, как на человека в хорошей физической форме, имеющего определенные бойцовские навыки. Вы меня понимаете?

– Павел Борисович, надеюсь, вы мне не предлагаете по ночам с вами патрулировать село или сидеть в засадах?

– Рогов, – со значением сказал участковый, – мне намекнул, что вы вроде как в спецназе в свое время служили?

– Павел Борисович, – напомнил отец Василий, – я священник. Догадываюсь, что в подобных ситуациях у вас в органах существуют определенные инструкции, которые предписывают те или иные действия. Как-то: мобилизация общественности, оповещение населения, даже привлечение охотников с оружием, если придется задерживать или преследовать. Он ведь особо опасный преступник, как я понимаю. Человек, имеющий оружие, даже охотничье, при задержании может стрелять на поражение.

– Все правильно, все так, – замялся участковый.

– Могу вам пообещать, что при стечении обстоятельств я не останусь в стороне и приму все меры к задержанию преступника, – строго сказал отец Василий. – Но большего от меня не требуйте, сан не позволяет.

Белоусов смутился и стал поспешно прощаться, ссылаясь на срочные дела. Отец Василий смотрел на молодого лейтенанта и думал, что тот, пожалуй, боится. Может быть, не самого преступника, не того, что придется встретиться с ним один на один, а, скорее всего, боится не справиться, упустить, если тот появится в Верхнеленском. Опять гордыня, вздохнул священник. Не о людях думаешь, участковый, а о себе самом. Когда Белоусов уже шагнул к двери, отец Василий остановил его:

– Павел Борисович, если на этого уголовника подняли всю информацию, так, может, и фотография есть? Оставили бы мне ориентировку для ознакомления.

– Эх, в самом деле! Что же это я забыл-то, – спохватился участковый и полез в свою черную папку. – Вот, возьмите.

Отец Василий взял в руки листок бумаги с текстом и довольно крупной ксерокопией фотографии в верхней части. Когда он глянул на фотографию, то, не успев прочитать и строчки, сразу узнал этого человека. Состояние, в котором находился священник, обычно называют «как обухом по голове». Вот и забудь прошлое, вот и расстанься с ним. А оно взяло и напомнило о себе, даже догнало и нашло в этом далеком селе на юго-западе Якутии, в тысячах километров от берегов Волги. Вот откуда это чувство тревоги, которое не покидало отца Василия в последние дни, вот что его так беспокоило. Великая вещь – интуиция.

– Сядьте, Павел Борисович, – совершенно незнакомым участковому голосом приказал священник. – Все гораздо хуже, чем вы думаете.

Белоусов недоуменно уставился сначала на отца Василия, потом на листок в его руках.

– Что… хуже? – севшим от волнения голосом спросил лейтенант.

– Теперь уже все хуже, – ответил отец Василий и положил листок на стол перед собой. – Я этого человека знаю, и он меня прекрасно знает. Думаю, он не откажется от того, чтобы свести со мной счеты. Значит, выжил Женя Чичеров, он же Чичер. Да, за такое количество фальшивых долларов, которыми он умудрился наводнять страну в течение многих лет, ему наверняка впаяли очень большой срок…

И отец Василий, задумчиво глядя в окно, стал рассказывать. Как несколько лет назад у него не осталось иного шанса спастись самому и задержать преступника, как только бросить гранату за угол. Было это на самом верху, на техэтаже городской администрации. Как пояснил отец Василий, тогда он еще учился быть священником, тогда его еще одолевали сомнения, что, кроме силы, ничто не сможет победить другую силу, злую.

Рассказал он и всю историю с самого начала, как однажды старшина Чичеров и ефрейтор Бачурин вместе со своим подразделением внутренних войск зачищали один из аулов. Как обнаружили у некоего полевого командира очень совершенное оборудование для производства фальшивых долларов, запасы бумаги и красителей. Но, самое главное, у полевого командира была качественная матрица, делавшая оттиск неотличимым. За этим полевым командиром и его техникой давно гонялась ФСБ. Вот тут и сработала у Чичера потаенная страсть не только к наживе, но и к власти над людьми. А такую власть ему могли дать только деньги. Благодаря тому, что Бачурин был поваром, им удалось, закамуфлировав оборудование под столовское, каким-то чудом переправить его через все блокпосты и не привлечь внимания особиста. А потом они развернулись в Усть-Кудеяре.

Все было у Чичера и его помощника Бачи – деньги, власть и упоение от собственной безнаказанности, от того, что от них зависели другие. А ведь от Чичера уже стал зависеть и другой криминал, пошел передел сфер влияния. И на этом взлете отец Василий Чичера остановил, лишил сразу всего в одно мгновение. На то, что Чичер ему это простит, священник не надеялся. Злобен был Чичеров, злобен и жаден. Скорее всего, жажда мести пересилит в нем все, даже здравый смысл.

– Вот так вот, Паша, – перешел на «ты» отец Василий. – Поставь себя на его место. Забрался он в глухую тайгу, зажал его спецназ, и смерть перед лицом витает, а тут я, во всей своей красе. Возникаю, как по волшебству, и веду душеспасительные речи. Вот он, как змей, и ухитрился исчезнуть. Я думаю, что спасся он оттуда, из оврага, только благодаря злобе и жажде мести.

– Теперь понятно, почему этот побег удался, – сказал наконец Белоусов. – А то все не могли никак понять. Оказывается, у них был свой спецназовец с навыками. Хитрый и опытный.

– А чего они вообще-то побежали?

– Костяк группы составляли преступники с очень большими сроками, это же была спецзона. У кого-то была возможность на воле заиметь нормальные документы и легенду, чтобы легализоваться. Или за границу дернуть. Вот они и подбили на побег еще несколько человек, не таких заметных в уголовном мире. Теперь понятно почему.

– Конечно, – согласился священник. – Большой группой скрыться сложнее, и это удивляло преследователей. Потом оказалось, что беглецы заранее предусмотрели ход с разделением группы. Организаторы побега сразу предполагали, что, разделив группу, они подставят своих же подельников. Тех, конечно же, переловят по одному, по двое. Но пока ловят, костяк уйдет глубоко в тайгу и там растворится. Вот для этого они предусмотрительно подбили на побег «консервы» – парня, которого потом съели.

Участкового передернуло от этого, но он воздержался от комментариев.

– Если бы Фистенко не заподозрил чего-то, то преступники бы так и ушли, – продолжал размышлять вслух священник. – Может, Чичер специально вел своих дружков в Верхнеленское, чтобы отсидеться у Гусева? Может, он же его и убил.

– Смысл? Гусев для него – возможность тихо и надежно отсидеться в тепле и сытым, а не мотаться по тайге, рискуя каждый миг нарваться на поисковые группы спецназовцев.

– А если Гусев отказал ему в помощи? – возразил отец Василий. – Или не отказал, но Чичер уже ушел из села, а перед уходом избавился от свидетеля?

– Рано ему еще уходить. Самый розыск пошел, когда выяснили, что один еще на свободе.

– Чичер хитер. Предугадать мысли с обычной точки зрения очень сложно, – стал рассуждать отец Василий и осекся, вспомнив кое-что недавнее. – Слушай, Паша. Я тут вспомнил, что тогда плел пьяный Гусев, когда к Дарье в дом рвался, а я его пытался увести. Помнишь?

– Ну?

– Он меня то корешем называл, то вертухаем, что-то про хозяина, кума и всякую дребедень. Я тогда не особенно придал значения тексту, точнее, почти не слушал его, потому что Гусев был до такой степени пьян, что стоял с трудом. Ты ведь представляешь, что в жизни часто и те, кто не сидел, пытаются иногда разговаривать на блатном жаргоне или использовать из него отдельные слова. Кто из желания стилизованно подурачиться, кто косит под бывшего зэка, а кто для того, чтобы вес своим словам придать. Да мало ли причин…

– Но Гусев же сидел, – напомнил Белоусов. – Он этих словечек в зоне и нахватался.

– А ты от него их часто в повседневной жизни слышал?

– Пожалуй… – участковый задумался на некоторое время, но потом согласился: – Пожалуй, совсем не слышал.

– Вот и я подумал об этом. А если он у Дарьи Чичера увидел, вспомнил его? А будучи в состоянии сильного опьянения, он и перешел на знакомый язык, на котором они там разговаривали. Да еще пытался к своему дружку прорваться, которого столько лет не видел.

– А еще всякие сплетни, что у Дарьи завелся таинственный любовник, который к ней похаживает, но его никто не видел, – стал развивать мысль Белоусов. – Может быть, этот хитрый Чичеров и есть тот самый неизвестный? Живет с бабой, она его кормит и поит. Так можно и год прятаться.

– Только вот Гусев, наверное, не вовремя узнал его, – предположил отец Василий. – Боюсь, что Чичер его и убил. Вот тебе и выстрел в меня ночью из ружья Гусева. Наверняка стрелял Чичер, украв ружье. Дело-то не сложное, если Гусев живет один, да еще постоянно пьяный.

– Вот вам и причины вредительства, отец Василий. Не мытьем, так катаньем вам плохо сделать. Выбрался ночью, краской все перемазал, в клубе нагадил.

– Нет, Паша, Чичеров такими мелочами заниматься не будет. Мелко все это для него. Не сомневаюсь, что все это хулиганство – дел рук Гусева, а подговаривал его Пашутин. Это точно не Чичеров. А его, кстати, надо ведь брать, а мы тут сидим с тобой и в логике упражняемся.

– Пойдете со мной? – с надеждой спросил Белоусов.

– Пойду, Паша, потому что здесь дело тонкое. Пойдешь один – вспугнешь его своей формой. Да и в лицо он тебя как участкового знает. Придется мне его на себя отвлечь, или как приманка сработать, а ты уж втихаря подбирайся к дому. Договорились?

Отец Василий и участковый надеялись, что Дарьи нет дома и она в это время будет на ферме. Обычно она уходила до петухов, к четырехчасовой дойке, потом возвращалась домой. Хозяйственными делами она занималась часов до десяти-одиннадцати, потом снова шла на ферму. К дому, где жила женщина, шли разными дорогами. Священник неторопливым шагом прямо по улице на виду у всего села, а Белоусов пробирался задними дворами, стараясь, чтобы его случайно не увидели из дома Дарьи. Для этого он даже снял свою роскошную фуражку.

Наконец в расчетное время отец Василий остановился у калитки дома Дарьи. Убедиться в том, что участковый уже поблизости, он не мог, поэтому приходилось действовать по заранее оговоренному плану. Священник приподнял проволочную петлю на калитке, распахнул створку и смело шагнул во двор. Куры спокойно бродили в своем загоне из металлической сетки, из приоткрытой воротины коровника несло ночным присохшим навозом. Отец Василий подумал, что не слышно дыхания или чавканья коровы, но вспомнил, что она в сельском стаде, которое по утрам уводит общественный пастух.

Стараясь вести себя громко, чтобы привлечь внимание обитателей дома, отец Василий прошел через двор и, громко топая ногами по веранде, подошел к входной двери. В дверь он стал барабанить тоже сильно, по-хозяйски, и, не дожидаясь ответа, открыл ее. Из сеней пахнуло соленьями, сухими сборами трав, но наслаждаться запахами заготовок хозяйки не пришлось. В доме что-то стукнуло и послышались шаги. Они даже показались отцу Василию тяжеловатыми для женщины, и он уже пожалел, что не дождался участкового.

Дверь из сеней в дом распахнулась, и священник с облегчением и некоторым удивлением увидел саму Дарью, в домашнем линялом платье и с шерстяным платком на плечах. Вид у женщины был какой-то унылый и мятый.

– Ой, батюшка! – воскликнула Дарья. – А я думаю, кто там стучит. Проходите в дом-то, проходите.

– А ты чего ж не на ферме-то, Дарьюшка? – поинтересовался священник, быстро осматриваясь в доме и незаметно прислушиваясь.

– Занемогла я немного, – пояснила женщина, зябко кутаясь в платок, – прилегла вот, а тут вы.

– Ты уж прости меня, Дарьюшка, что потревожил, – начал отец Василий издалека, чтобы дать возможность Белоусову подобраться к дому. – Поговорить хотел я с тобой.

Разговаривая, отец Василий умышленно прошелся по дому, как бы любуясь порядком и чистотой, в которой его содержала хозяйка. Мельком глянул и в горницу, но признаков постороннего человека не заметил. Единственное, что показалось немного неуместным в этом доме, так это чуть заметный запах курева. Может быть, не всякий бы его уловил, но некурящий отец Василий заметил. Само по себе это еще ничего не значило. Мог зайти к Дарье, к примеру, кто-то из соседей с папироской.

– Да вы садитесь, батюшка, – предложила Дарья.

– Спасибо, – поблагодарил отец Василий, отчаянно пытаясь тянуть время, нужное Белоусову, чтобы проверить все вокруг дома и в хозяйственных постройках. – Устал я сегодня что-то. Ноги гудят, как чугунные.

– А то, может, чайку поставить, батюшка, с дорожки-то? Вот и передохнете.

– И то дело, Дарьюшка, – согласился с облегчением священник, – с чайком и разговор легче пойдет.

Дарья вышла в сени, погремела там чайником, посудой и вдруг ойкнула. Отец Василий подскочил, как на пружине, и совсем уже решил броситься на помощь женщине. Мысль о скрывающемся поблизости Чичере не давала покоя. Но вовремя услышанный голос участкового остановил священника.

– Что-то гостей у меня сегодня, – без улыбки отметила Дарья, возвращаясь в дом в сопровождении Белоусова. – То одна кукуешь, переговорить не с кем, а то один за одним идут. Случилось чего?

Отец Василий перехватил отрицательный взгляд лейтенанта и решил начать разговор сам, не надеясь на опыт милиционера.

– А дело у нас, Дарьюшка, к тебе такое. Слышала, наверное, что на днях я с Матюшиным в тайгу ходил, а там столкнулся с военными, которые обложили беглых уголовников?

– Как же, слышала, – испуганно ответила Дарья.

– Так вот, постреляли военные уголовников, потому что те вооружены были и сопротивление оказали.

– Страсть-то какая, – прошептала женщина, прикрывая рот ладошкой.

– Белоусов вчера к своему начальству в город ездил, – продолжал отец Василий, пристально наблюдая за женщиной. – Ему там и рассказали, что одному из преступников все же удалось скрыться. А сел в округе, в неделе пути пешком, кроме нашего, нет. Но и это еще не все. Оказывается, что этот преступник еще по колонии был знаком с Гусевым. Вот милиция и считает, что мог этот беглец в наше село направиться, чтобы у Гусева по старой дружбе отсидеться.

– А я-то что же? – с напряженным лицом спросила женщина.

Отец Василий отметил про себя, что лицо Дарьи было именно напряженным, а не удивленным. Какое, мол, мне дело до вашего Гусева и вашего преступника. Я женщина одинокая, знать ничего не знаю. Видно было невооруженным глазом, что знает.

– А то, Дарьюшка, – мягко, отеческим тоном пояснил отец Василий, – что у тебя в последние дни жил ведь кто-то или частенько приходил. И не из наших, не из верхнеленских. Ведь так?

– Да что ж вы такое говорите, отец Василий? – попыталась возразить женщина, но на ее глаза навернулись слезы, и только махнув рукой, она уткнулась лицом в свой платок.

– Не знаю, что он тебе о себе наговорил, Дарья, – продолжал говорить священник, – только он и есть тот самый преступник. Он с дружками несколько охранников при побеге убили, в лесу еще одного солдатика. А молоденького паренька, который с ними из самой колонии шел, они в тайге убили. Убили, а потом его мясом несколько дней питались. Вот такой он, твой дружок-то сердечный.

Дарья в ужасе вскрикнула и уставилась на священника широко раскрытыми от ужаса глазами. Потом она перевела вопросительный взгляд на участкового, но тот в ответ только молча кивнул. Слезы на глазах женщины моментально высохли, и в них появилась обида обманутой женщины, которая рассчитывала, что вот оно, пришло и ее счастье.

– А еще он украл ружье у Гусева, – добавил Белоусов, – стрелял ночью в отца Василия. И самого Гусева он убил, когда тот его узнал. А отец Василий давно с этим парнем знаком, уже много лет. Он и помог его несколько лет назад задержать с поличным и надолго посадить. Только вот видишь, как все получилось. Теперь он за отцом Василием охотится, а потом скрыться попытается.

– Все так, Дарьюшка, – подтвердил священник. – Он очень опасный и жестокий человек, и хитрый, как зверь. Евгением его зовут, Евгением Чичеровым. Тебе он как представился?

– Так и представился, – ответила Дарья со злостью, которая сменила испуг на обиду. – Я еще подумала, какое имя редкое, городское. Геологом он назвался из Якутска. Говорил, что в лесу заблудился, оборудование пришлось бросить. Но по радио он якобы сообщил своим и за ним вот-вот вертолет пришлют. В любви все клялся, жениться хотел.

– Как же ты поверила-то? – удивился отец Василий. – Разве нормальные люди прячутся от других людей?

– Так женатый он! – почти криком начала оправдываться женщина, потом спохватилась, что все оказалось обманом, и продолжила уже обычным тоном: – Сказал, что женатый, но живут они давно и плохо. Не хотел, чтобы пересуды по селу про меня и про него пошли. Говорил, что знакомых много, могут жене рассказать. А собирался все по-людски сделать. С женой в городе развестись и за мной приехать. А оно вот, значит, как! Попользовался, как гулящей девкой, и бежать дальше. Ну пусть теперь только сунется!

– Стоп, Дарья! – остановил женщину участковый. – Он что же, обещал вернуться? Или совсем ушел?

– Сказал, что надоело ему ждать. Решил по реке с рыбаками. Там, говорит, часто водная милиция на катерах ходит, вот, мол, они его до района и подбросят. А мне наказывал про него до поры до времени молчать.

– Когда он ушел? – коротко спросил Белоусов.

– Вчера утром и ушел. Рано, еще рассветало только.

– В чем он одет?

– Одежда такая пятнистая, походная, сапоги кирзовые утепленные, на них еще ремешки в верхней части. Куртка теплая, тоже пятнистая.

– Ясно, камуфляж. Тот, что у военных на стрельбище отобрали, – кивнул Белоусов. – А в доме ничего не пропало?

– Чего ему у меня брать-то! Еды я ему на дорогу собрала. Консервы, тушенки в магазине купила, хлеба дала. Да! У него же пистолет есть, я видела. Он сказал, что геологам всем выдают, когда в тайгу ходят. На всякий случай от хищников защищаться. Я еще тогда подумала, что начальство у геологов какое глупое. С ружьем надо в тайгу ходить, а не с пистолетом.

– Вот что, Дарья, – сказал отец Василий, доверительно положив ладонь на руку женщины, – запомни. Крови на этом парне очень много и зла много. А будет еще больше, если не поймают. Так что смотри. Если он каким-то образом вдруг объявится опять, то ты вида не подавай, а беги прямо к Павлу Борисовичу. Не верь ему и смотри не выдай себя, что знаешь о нем все. Убьет и глазом не моргнет. А еще лучше уехала бы ты на несколько дней куда-нибудь к родственникам. Родственники у тебя в округе есть?

– Тетка у меня в Каменке живет да сестра двоюродная в райцентре. Только у нее муж начальник большой, по торговле. Не очень он любит с родственниками жены встречаться.

– Вот и поезжай в Каменку, Дарьюшка. Сегодня же и поезжай.

Заручившись обещанием Дарьи уехать из села на несколько дней, отец Василий и участковый вышли на улицу.

– Давай разделимся, участковый, – непререкаемым тоном не столько предложил, сколько приказал отец Василий. – Одному тебе не успеть. Пробеги по селу и оповести всех охотников, прямо по адресам, на ком оружие числится. А я в правление забегу, предупрежу Прокопенко. Попрошу, чтобы на Выселки съездил и к Овчарову на ферму. И к рыбакам спущусь, узнаю, может, он правда к ним обращался. Если нет, то тоже строго-настрого предупрежу.

– На вечерней службе неплохо было бы вам народ предупредить, кто в церковь придет, – предложил Белоусов.

– Придется, – вздохнул священник. – Не место, конечно, в храме такие объявления делать, но да ситуация у нас с тобой слишком серьезная. Ты начальству-то своему докладывать когда будешь, все как есть рассказывай, а народу про Дарью – ни-ни. Понимаешь?

– Конечно, – согласился лейтенант, – она баба хоть и вздорная, но в данном случае ни в чем не виновата. Ладно, я побежал.

– Погоди, Паша, – остановил отец Василий участкового. – Ты, главное, не суетись, виду не подавай. Если каким-то образом Чичер за нами наблюдает или где еще в селе прячется, то по поведению может разгадать наш замысел. Пусть думает, что мы поверили в то, что он ушел, и не ждем его назад. Заподозрит, что мы Дарью «раскололи», – исчезнет с концами. Давай с народом говорить так, как будто возможно появление беглого преступника, а не то что он уже в нашем селе несколько дней живет. Понимаешь, чем отличается информация, если до Чичера дойдет?

– Да понял я, – заверил лейтенант. – Главное – не вспугнуть его, не подтолкнуть к бегству.

На репетицию хора отец Василий все же опоздал. Когда священник почти вбежал в клуб, Кузьмич занимался с хором распевкой. Заменить священника завклубом в полной мере не мог, потому что не знал досконально церковного пения. Но вдвоем с образованным музыкантом и к тому же еще и дирижером дело у них шло быстро. Через месяц отец Василий планировал привести хор в храм и порепетировать в условиях храмовой акустики.

Когда уже стемнело и репетиция закончилась, отец Василий остался посидеть с Кузьмичом за чаем. Ему было приятно смотреть на фактически переродившегося человека. Опустившийся, начавший терять человеческий облик пьяница теперь, казалось, даже помолодел. Разгладились скорбные брезгливые морщины около рта, взгляд стал яснее. Кузьмич мог теперь часами говорить о музыке, о хоре, о том, как проходят у него занятия в воскресной школе. Отец Василий с удовольствием смотрел на Кузьмича, но мысли его понемногу стали возвращаться к событиям сегодняшнего утра.

Все, что можно было, они с Белоусовым сделали. Все, кто живет на отшибе – фермер, рыбаки, охотники, – все предупреждены и ознакомлены с описанием Чичера. В РУВД информацию участкового оценили правильно и обещали выслать в помощь оперативников в «гражданке». Может быть, захотят окрестности прочесать или у Дарьи засаду устроят, этого отец Василий предположить не мог. Но когда приедет помощь? И где сейчас Чичер? С одной стороны, отцу Василию хотелось, чтобы преступник уже убрался из села. Забыть о нем и жить спокойно. Но, с другой стороны, если Чичер исчезнет отсюда, то найти его будет очень сложно. Сколько он принесет еще зла людям, сколько беды принесет? Лучше уж исходить из того, что Чичер в селе, чтобы его поймала милиция. Правда, в этом случае смертельная опасность нависла над самим священником. Не простит ему Чичер, ничего не простит!

Попрощавшись с Кузьмичом, отец Василий вышел в ночь. Вдохнув прохладный воздух полной грудью, он не торопясь двинулся к своему дому. Мысли опять и опять возвращались к личности преступника. Отец Василий попытался представить себя на его месте. Кто такой Евгений Чичеров? Человек изобретательный, хладнокровный и дерзкий. У него своего рода талант, пусть криминальный, но талант руководителя и организатора. Столько лет ФСБ не могла сесть ему на хвост с фальшивыми долларами. Изменился Чичер в колонии или нет? Вот в чем вопрос. Мог озлобиться, потерять силу духа, опуститься. А мог ли? Те качества, какие он продемонстрировал, организовывая свой криминальный бизнес, говорят о наличии сильного характера и расчетливом уме. Тогда сразу вопрос: а станет ли Чичер, который с такой тщательностью, ставя на карту свою жизнь, вырвался из колонии на свободу, рисковать обретенным ради сведения счетов с Мишей Шатуновым? Судя по тому, как был организован побег, как Чичер остался жив, как втерся в доверие Дарье Кузнецовой, ничего он не утерял из своих качеств. Значит, хочет жить, и жить хорошо. Поэтому не будет рисковать и пытаться убить отца Василия. Пробовал убить из краденого ружья, но не попал. Повторять попытку, тем более после смерти Гусева, для него крайне рискованно. Нет, не пойдет на это Чичеров. Не будет он рисковать всем ради нескольких секунд удовольствия рассчитаться с ним. Слишком Чичер предприимчив и расчетлив.

Значит, остается два вопроса: в селе Чичер, в окрестностях прячется или уже ушел? Но Чичер далеко не дурак и понимает, что на него объявят розыск, как только выяснят, что одного из всей группы беглецов не хватает. Почему не отсиделся в Верхнеленском? Не надеялся, что его присутствие удастся надолго сохранить в тайне? А может, из-за Гусева, который его узнал? Значит, причина такой спешки – вынужденное убийство Гусева. А еще сутки высидел у Дарьи, чтобы тщательнее подготовиться к уходу. Подозрения от себя и от нее отводил. Уйди сразу, милиция заподозрит, что это он убил, что это он в селе был. А так никакой связи с убийством. Натяжка, но возможно. Вопрос: куда Чичер теперь подался? Опять же, он понимает, что район блокирован намертво. Обычным транспортом и на попутках ему не вырваться. По Лене тоже, и через тайгу ему не пройти, потому что он не местный, тайги не знает. Тайгу знал кто-то из их группы, а Чичер вырос на Волге. Значит, он никуда не ушел, а выжидает. Чего? Когда подвернется способ? Какой? Ему нужны документы, транспорт. Надежные документы и транспорт… который не остановят. Милицейская машина! И форма!

Отец Василий остановился посередине улицы в шоке от мысли, которая наконец ему пришла в голову. Чичеров по фигуре и чертами худощавого лица немного похож на участкового Белоусова. Лейтенант, правда, лет на десять моложе, но это уже мелочи, если вести себя наглее и с тем артистизмом, которым Чичеров обладает. Всего-то и дел – выждать, подкараулить сельского участкового, завладеть его формой, документами и машиной. Вот и решение, только в селе он этого делать не станет. Участкового должны хватиться как можно позже. Значит, подкараулить Белоусова он должен, когда тот куда-нибудь уедет из села по делам. Тело надежно спрятать и форму кровью не испачкать.

Священник подобрал полу рясы и бросился со всех ног к опорному пункту милиции. Надо срочно рассказать Белоусову о своих предположениях. Иного выхода у Чичера нет, кроме этого. Опять, как тогда ночью, когда он пробирался по селу, ожидая второго выстрела из охотничьего ружья, рвались за заборами от истошного лая собаки. Опять была пасмурная ночь и ничего не видно в трех шагах. Редкие освещенные окна домов светили так далеко, что отец Василий несколько раз неудачно споткнулся. Удивляясь, как это он ни разу еще не упал, священник вывернул из переулка, и сердце у него упало. Возле опорного пункта милицейского «уазика» не было.

«Неужели не успел, неужели он меня опередил?» – с горечью думал отец Василий, не сбавляя скорости.

В опорном пункте было темно. Священник стал барабанить в дверь и окно, но тут увидел, что входная дверь заперта на навесной замок. Значит, Белоусова у себя нет. Кто может знать о месте его нахождения? Отец Василий стоял около дома и напряженно размышлял. Если участковый в селе, то рано или поздно он вернется. Но Чичер может совершить нападение и в селе. Бежать к своему «Патриоту», заводить его и прочесывать село в поисках участкового? А если он уехал в соседний населенный пункт? Кого-то он же должен предупреждать, что его в Верхнеленском не будет какое-то время. Кого? Если Прокопенко не знает, то не знает вообще никто. Может, Белоусов все же муниципального управляющего предупреждает о таких выездах? Оставалось надеяться только на это.

Отец Василий бросился к дому муниципального управляющего. Поднять с постели Прокопенко, убедить его в том, что существует реальная опасность нападения на участкового с целью захвата формы, документов и служебной машины. Чтобы Прокопенко не ломал спросонок голову, план ему должен предложить я, понимал священник. Найти в селе хотя бы пару машин с бензином в баках километров на двести хода, поднять несколько охотников со своими ружьями и прочесать основные направления, по которым мог уехать Белоусов. Если ничего не случилось, то охранять его. Если ничего не случилось, то выглядеть я буду очень смешно, подумал отец Василий. Но пусть лучше так, чем смерть еще одного человека и упущенный преступник. Самое главное – верно вычислить возможные пути передвижения участкового, благо дорог здесь не так много, практически две-три к райцентру и другим населенным пунктам.

«Что может помочь? Какой-то ключ к поведению Чичера должен быть, – размышлял на бегу отец Василий. – От того, как он собирается напасть на участкового, зависит и определение места, которое он выберет. Стрелять Чичер не будет. Ему не нужна милицейская форма с дырками от пуль и следами крови. Это – раз. Второе, он понимает, что остановить ночью в такой глуши посреди тайги машину милиционера и не вызвать подозрения невозможно. Значит, остановка должна быть аргументирована и предпринята по инициативе самого Белоусова. Тело посреди дороги? Не пойдет, участковый вытащит пистолет и будет выходить на дорогу из машины очень осторожно, предполагая преступление. Как же Чичер предполагает совершить задуманное?»

И тут до отца Василия дошло и другое. А как Чичер вообще мог узнать о выезде и направлении движения участкового? Ожидать такого выезда, да еще обязательно в позднее время, можно было неделю, или две, или месяц. Нет, Чичер наверняка спровоцировал такой выезд. Значит, в каком-то соседнем населенном пункте, входящем в участок Белоусова, должно произойти нечто, потребовавшее срочного приезда участкового. Причем не такого уж серьезного преступления, когда придется вызывать из города оперативно-следственную группу. Случившееся не должно быть очень громким и серьезным, но весомым. Что? Пьяная драка? Вряд ли. Спланировать и осуществить такое одному сложно, да и вообще слишком сложно. Убийство, разбойное нападение, изнасилование – все это отпадает, потому что требует присутствия преступника. Да и слишком заметные, не обычные для села преступления. Тут должно быть не городское, а типично сельское преступление. Не открытое, а тайное. Точно, обрадовался отец Василий, тайное. Тайное хищение. Достаточно разбить стекло окна в магазине и взломать входную дверь. Ясно, что факт придется протоколировать, определять, было ли проникновение. А вызов опергруппы из города с экспертами явно потерпит до утра. Может, и угон машины, но тогда сообщат марку и госномера. Встретив ночью такую машину, участковый будет настороже. Значит, взлом магазина.

Прокопенко открыл священнику дверь, но выглядел не столько удивленным, сколько недовольным. Как будто ему всю ночь не давали спать. Отец Василий без всяких церемоний схватил управляющего за воротник наброшенной на плечи фуфайки и стал вдалбливать свою версию планируемого поведения преступника и ожидаемого нападения на участкового. Известие, что Белоусов уехал два часа назад именно в Каменку, где кто-то разбил витрину сельского магазина, вызвало в священнике двоякое чувство. Удовлетворение от того, что он не ошибся в своих расчетах, и легкая паника, что ситуация выходит из-под контроля. Чичер был на шаг впереди.

– Других известий не было? – спросил отец Василий после того, как объяснил, что Прокопенко должен срочно предпринять. – Не звонили, что Белоусов уже приехал или, наоборот, что его долго нет?

– Было, только что, – кивнул Прокопенко. – Почему я и злюсь, что ночка такая выдалась – сплошные звонки. У мужика от дома угнали старенькую «Ниву». Кстати, Белоусов собирался завтра утром ехать к себе в Управление.

– Понятно, значит, он сюда утром не вернется и об угоне еще ничего не знает? Сколько он успел проехать за эти сорок или шестьдесят минут? Меньше половины пути. Давай, Прокопенко, действуй! Одной машиной надо прочесать дальнюю дорогу до трассы, а второй напрямик – на Каменку.

– А вы? – испуганно спросил управляющий, поняв, что священник что-то задумал.

– А я на своем служебном «УАЗе» рвану прямо сейчас вдогонку. Может, успею.

Недослушав возражений и предупреждений, отец Василий бросился сначала к себе домой, где сбросил рясу и переоделся в спортивный костюм и набросил сверху ватную телогрейку. Служебный «УАЗ Патриот», к сожалению, стоял около храма, а не перед домом священника. Это еще около шестисот метров бега. Наконец двигатель машины заурчал на холостых оборотах. Хотелось рвануть с места, но священник боялся, что он может запороть движок от езды с сильными нагрузками, предварительно не прогрев его. Плохо, если машина подведет в самый нужный момент. В конце концов пара минут ничего не решает, пытался священник сам себя успокоить.

Теперь отец Василий знал все, что должно произойти. Белоусов еще не знает об угоне машины. Значит, встретив ее на ночной дороге, он не будет думать об угрожающей ему опасности. Остановится он по любой причине. Например, увидит, что у водителя поломка, и захочет помочь. Элементарно. Вот тут и произойдет нападение. Потом «Ниву» в кусты, а тело убитого участкового Чичер выбросит через несколько километров. В таком месте, где искать его никто не додумается. А уж случайно – точно не найдут. И тогда у него будут примерно сутки форы. А за сутки можно отмахать чуть ли не тысячу километров. И все!

Включая первую передачу, отец Василий машинально опять глянул на приборную доску – как там температура. И тут его взгляд остановился на стрелке, показывающей количество бензина. У него было больше половины бака, но вот вчера, когда Белоусов подвозил священника, он так же бросил взгляд на приборную доску милицейского «уазика». В памяти всплыло, что стрелка показывала самый минимум. «У него же бензина совсем нет, – подумал отец Василий. – Вот она – подсказка. Хорошо, что вспомнил. До Каменки больше двухсот километров по проселку, это самый короткий путь. Можно по грейдеру доехать до трассы, там у Новомихайловского есть заправка. Потом по трассе до следующего проселка на Каменку. Получится километров на пятьдесят дальше, но иного выхода у Белоусова все равно нет. Остается надеяться, что второй бак в его «уазике» тоже пуст».

Машина пронеслась по селу и свернула мимо магазина к выезду на грейдер. Из-под колес с лаем шарахнулась дворняга и бросилась в какую-то щель забора. Отец Василий сразу же включил дальний свет фар. С трудом справляясь с прыгучей на неровностях дороги машиной, он гнал ее в ночь на предельной скорости, которую позволяла дорога, – километров семьдесят-восемьдесят в час. Скоро начнется грейдер с укатанной щебенкой, тогда можно будет и скорость увеличить. Но это всего километров на десять, а потом опять проселочная дорога с выбоинами, промоинами, а местами и глубокой колеей, выбитой во время дождливой погоды.

Фары выхватывали узкий коридор из высоких хвойных деревьев. Машина ехала, как в глубоком каньоне. Иногда кусты подступали так близко к дороге, что приходилось сбавлять скорость и объезжать опасные участки. А дорога все вилась и вилась между стенами леса, и казалось, что конца ей не будет. Сжав зубы и подскакивая на колдобинах до самого потолка, отец Василий снова анализировал положение, пытаясь найти несоответствие в своих рассуждениях, найти ошибку, которая бы свела на нет весь его план.

Болотистая низина наконец закончилась, деревья расступились, и под колеса легла укатанная песчаная дорога, которая шла, огибая скалистую сопку. Сосны здесь стояли реже, и меньше было буйного кустарника. Отец Василий вдавил педаль газа, и стрелка спидометра послушно поползла сначала к цифре «восемьдесят», потом «девяносто», а потом перевалила через «сотню». Тяжелая машина с жесткой подвеской норовила на кочках и поворотах потерять дорогу, но священнику удавалось пока удерживать ее.

Меньше чем через час будет развилка. Направо дорога свернет в сторону трассы, а налево – к Каменке. Где Чичер устроит засаду? Он не знает, что у Белоусова мало бензина и что тот поедет через Новомихайловское. Не знает, но предполагать может, потому что ему сейчас нельзя ошибаться. Значит, перехватить участкового он попытается там, где сходятся все дороги, или ближе к самой Каменке. Других вариантов у него нет, а если есть, то голову над ними священнику было ломать поздно. Оставалось надеяться на удачу и волю Господню. Скоро его догонит машина с охотниками, и он уже будет не один. А по грейдеру в сторону трассы едет еще одна машина, тоже с вооруженными односельчанами. «Обойдется, успеем, – успокаивал себя священник. – Господи милосердный, Господи всемилостивейший, спаси и сохрани! Убереги, Господи, раба твоего Павла, отведи руку убийцы, не дай свершиться злу. Помоги мне, Господи!»

Дорога резко пошла влево и снова нырнула в узкий коридор сосен, который прорезывал свет фар. На большой скорости отец Василий проскочил развилку. Машину занесло так, что левые колеса почти оторвались от земли. Машина заскакала боком прямо на деревья, но священник опять вдавил педаль газа, и «уазик» послушно выправился, снова выезжая на дорогу. Тут же в свете фар впереди мелькнуло что-то. Священник успел уловить, что мелькнул короткий слабый отблеск, как от стекла или зеркала. Наверняка машина, только чья? Фары были выключены, и стояла она прямо на проселке, это точно. Только что это было – «Нива» Чичера или «уазик» Белоусова? Опоздал он или успел вовремя, – напряженно думал священник. Сейчас все и выяснится…

Машина опять заскакала на неровностях, и отцу Василию пришлось сбросить скорость. Несколько раз на изгибах дороги дальний свет фар успевал выхватывать стоящую впереди машину. Ясно отражался свет от катафотов. Еще поворот, и стало видно, что машина белого цвета, а не синего с желтым, как милицейский «уазик». Наконец священник вышел на прямой участок.

До белой «Нивы» было не больше ста метров. В ярком свете фар было видно, что капот поднят, а над двигателем склонилась человеческая фигура. Если это Чичер, то он должен увидеть, что к нему приближается не милицейский «уазик». Для этого отец Василий переключился на ближний свет и сбавил скорость. Ему и самому нужно было определить личность человека около машины. «Господи, благослови!» – пробормотал священник, вглядываясь в ночную дорогу и человека с машиной на ней.

Схватки отец Василий не боялся, боялся лишь сделать что-нибудь не так, после чего Чичеру удастся скрыться, а тем более напасть на милиционера. Стоящая на дороге машина все ближе, человек, стоящий около откинутого капота, чуть поворачивает голову и искоса смотрит на приближающуюся машину. Чичерова отец Василий узнал сразу. Самоуверенную посадку головы не изменили даже годы исправительной колонии, да еще этот знакомый профиль, который запечатлелся в памяти. Так, в профиль, на него смотрел отец Василий, когда Чичеров сидел у стены на техэтаже администрации, оглушенный взрывом гранаты. Тогда он судорожно ловил ртом воздух, а глаза закатывались. Сейчас эти глаза подозрительно смотрели на одинокую машину. Не ту, что он ждал.

Решение пришло отцу Василию в голову неожиданно. Он не успел его осознать, а рука уже дернула рукоятку, толкнула вперед, переключаясь на третью передачу. Левая нога отпустила сцепление, а правая плавно и до пола вжала педаль газа. Взревев мотором, «уазик» выбросил из-под задних колес сырую землю и мелкие камни. Чичеров оторопело отпрянул в сторону, когда бампер тяжелого «Патриота» протаранил левый задний угол корпуса «Нивы», отбрасывая ее в сторону, на деревья у обочины. Удар был таким сильным, что руль вырвало из рук священника, машину занесло задними колесами и бросило в бок. Только боковым зрением отец Василий успел заметить, как к противоположному краю дороги метнулось человеческое тело.

«Уазик» дернулся и сразу заглох, а отец Василий уже летел на дорогу в кувырке через левое плечо. Расчетливо приземляясь, он успел отметить, что мелькнувшая перед ним в свете фар фигура человека была не в солдатском камуфляжном бушлате, а в замызганной рваной телогрейке. Она была маловата Чичеру. Отец Василий только теперь осознал, что решение, принятое интуитивно за доли секунды, было правильным и сулило ему немалую выгоду. Чичер не ожидал нападения и не мог его ожидать. Значит, он сейчас не просто оглушен ударом и падением, но еще и должен правильно сориентироваться в ситуации. Если это нелепая авария – а таковой она и должна ему казаться, то он должен разыграть недоумение, гнев, отчаяние. Что угодно, но только не нападать, пока не узнал Мишу Шатунова, а ныне отца Василия. Нападать ему нельзя, пока он не убедится, что участковый едет к этому месту. Сейчас ситуация для Чичера как раз благоприятная, если он успел это понять. Авария, двое мужиков на дороге. Участковый не заподозрит ничего и выйдет из машины разбираться. Тогда выстрел в водителя-неудачника, протаранившего на своем «Патриоте» «Ниву», команда Белоусову бросить оружие и лечь на землю. Потом удар по голове, а остальное известно.

Понимая, что нужно не дать Чичеру опомниться, отец Василий вскочил на ноги и бросился вперед. Этой секунды было достаточно, чтобы Женя Чичеров узнал в бородатом мужике человека, прекратившего его преступную карьеру несколько лет назад в Усть-Кудеяре, а совсем недавно виденного им в тайге, когда группа беглых уголовников лежала, блокированная спецназом в овраге. Эта неожиданность сыграла решающую для преступника роль. Он не успел выхватить пистолет, рукоятка которого торчала у него из-за ремня брюк. Еще немного, и руки священника сомкнулись бы на его шее, но Чичеров успел отбить нападение. Нанеся довольно чувствительный удар в грудь и путаясь ногами в придорожной траве, он отскочил на дорогу. Отец Василий тут же прыгнул за ним и успел схватить Чичера за левый рукав драной ватной фуфайки. Следующий удар последовал ногой в область паха, но священник этого ожидал. Перехватив ногу сгибом руки, он толкнул своего противника назад, пытаясь одновременно вывернуть ногу в болевом приеме и загнуть ее за спину. Если бы это ему удалось, то одним рывком можно было сломать Чичеру позвоночник.

Нога выскользнула из захвата, а другая врезалась отцу Василию прямо в живот. Дыхание сразу перехватило, а руки священника в последнем порыве поймали только воздух. Чичер кувырком назад вскочил на ноги, рывком выдернул из-за ремня пистолет. Отец Василий не стал ждать выстрела. В том, что пистолет наверняка стоял на боевом взводе, он не сомневался. Это был обычный «макаров», у которого достаточно иметь патрон в патроннике и стрелять «самовзводом», лишь сняв его с предохранителя.

Грохнул выстрел, и пуля вжикнула около самого уха священника, когда он, еще не оправившись после удара в живот, скатился с дороги в поросший кустарником придорожный овражек. «Ряса была черная, – с некоторым сожалением вспомнил священник, – она сейчас хорошо бы меня скрыла в темноте. Как же нелепо все получилось-то!»

Чичер буквально секунду постоял, прислушиваясь к шуму ветра в ветвях деревьев. Отец Василий, замерев в ложбинке среди кустарника, тоже прислушался. Ясно был слышен отдаленный гул автомобильного мотора. «Только бы мужики-охотники, – успел подумать он, – тогда ему только бежать останется, не будет он в перестрелку ввязываться. Или сейчас в мою машину прыгнет и попытается удрать».

Но Чичер проявил больше хладнокровия. Он быстрыми шагами подошел к краю дороги и, всматриваясь во тьму, поднял пистолет. Четыре пули, выпущенные веером вдоль овражка, по расчетам преступника, должны были выдать место, где прятался его противник. Скорее всего, одна точно его заденет, что тоже выдаст священника.

Одна из пуль врезалась в землю прямо перед лицом отца Василия. Какая-то щепка больно впилась в щеку, но священник не успел сосредоточиться на этой мелочи, как ощутил следом тупой горячий удар в бедро. Каким-то чудом отец Василий не издал ни звука и даже не дернулся. Стиснув зубы, он почувствовал, как нога вокруг того места, куда попала пуля, сразу онемела. Потом появилась тупая сильная боль. Штанина стала намокать теплым и тяжелым, а боль все усиливалась и усиливалась. Она стала острой и жгучей, буквально разламывающей ногу. С каждой секундой терпеть ее становилось все невыносимее. Отец Василий лежал, не шевелясь, все его сознание наполняла невыносимая боль. Его начинало потихоньку трясти, к горлу подступила тошнота, но глубокими вдохами священник пытался с ней бороться. Каким-то краем сознания он услышал, что машина, судя по звуку мотора, приближается.

Чичер громко выругался и бросился к машинам. Отец Василий, наконец, тихо застонал и схватился за мокрую от крови штанину. В ноге пульсировала кровь и нестерпимо ломило. Понимая, что надо остановить кровь и что на это у него нет времени, священник приподнялся и увидел приближающийся свет фар. Чичер демонстративно суетился около машин, что-то изображая. Наверное, панику или возмущение, что кто-то врезался в его машину. Тем не менее к приближающейся машине он лицом не поворачивался. А через секунду отец Василий понял, что подъезжающая машина – милицейский «уазик» Белоусова.

Участковый остановил машину посередине дороги и, не выключая двигателя и фар, вышел из кабины. Отец Василий, превозмогая боль и головокружение, выбрался наконец на край дороги.

– Паша, осторожно! – крикнул священник, как ему показалось, во весь голос. – Это Чичер!

Крик почти потерялся в шуме ветра и шелесте ветвей деревьев, но лейтенант его услышал. Точнее, услышал голос, а додумал ситуацию, когда увидел в свете фар своей машины человека. Бородатый мужчина в фуфайке с трудом выбирался на четвереньках на дорогу, волоча правую ногу, штанина на которой потемнела.

Чичер сразу все понял. Он понял, что у него два противника, правда, один может быть ранен, но это не точно. Все планы теперь были нарушены. Сберечь милицейскую форму от повреждения не удастся. Да и не это теперь стало самым главным. Самым главным было быстро обезвредить участкового, который, в отличие от священника, был вооружен. С Мишей Шатуновым можно было покончить и чуть позже. Покончить наконец с преследовавшим Чичерова «злым роком».

Отец Василий догадался, как теперь поступит его старинный враг. Понимал он и то, что Белоусов не успеет быстро вытащить пистолет, передернуть затвор, загоняя патрон в патронник, и тем более выстрелить первым. А Чичер уже сунул руку за пояс. Сейчас она метнется навстречу Белоусову, но уже с пистолетом. Единственное, что отец Василий мог сделать с расстояния в несколько метров, лежа на обочине с простреленной ногой, это поднять небольшой, но увесистый сук и из последних сил метнуть его в Чичера.

Он умудрился попасть. Причем в тот самый момент, когда рука с пистолетом уже смотрела на участкового. От острого, непреодолимого желания все изменить или остановить опять появилось странное ощущение, что мир вокруг замедлился в своем беге. Брошенный его рукой сук, вращаясь, как бумеранг, летел в Чичера, который в этот момент выпрямлял руку с пистолетом. Белоусов, понявший все, уже расстегивал кобуру и одновременно неуклюже отклонялся в сторону, пытаясь укрыться за своей машиной. Сук ударился в локоть Чичеру и разломился надвое. Рука с пистолетом непроизвольно дернулась, ствол пистолета отклонился не больше чем на десять-пятнадцать градусов. Этого было достаточно, чтобы пуля ушла в сторону от участкового.

Зарычав, как зверь, отец Василий попытался подняться на ноги. Нужно было во что бы то ни стало отвлечь Чичера на себя, хоть на секунду. За это время Белоусов успеет достать оружие. Главное, чтобы успел, и сделал бы хоть один, пусть не прицельный выстрел. Тогда Чичер поймет, что игра проиграна. Ему останется только бежать в тайгу. А если не запаникует? Если вступит в перестрелку? Может, ему и повезет убить участкового, тогда он спокойно добьет священника и скроется. Все на той же милицейской машине и с документами Белоусова, хотя и без формы. Значит, нужно не дать Чичеру возможности стрелять прицельно, нужно его отвлекать на себя до последнего. Тогда у Белоусова будут все шансы. Только бы молодой лейтенант не сплоховал.

Промахнувшись после удара суком по руке, Чичер быстро глянул на священника, оценивая ситуацию. Сделав еще один выстрел в сторону участкового, который уже укрылся за своим «уазиком», Чичер повернулся к отцу Василию и, прежде чем укрыться за машинами самому, выстрелил в него. Священник бросился на землю, пытаясь увернуться от пули. Чичер промазал, и отец Василий догадался, что хладнокровие ему все же изменило. Не стоило ему отвлекаться на раненого невооруженного человека, когда перед тобой вооруженный милиционер.

– Паша, у него «макаров»! – крикнул отец Василий. – Он сделал семь выстрелов!

В ответ на это послышалась матерщина со стороны Чичера. Священник понял, что может прозвучать очередной выстрел в его сторону, и скатился опять в овражек. Теперь самое время попытаться перевязать ногу, пока не потерял сознания. Участковому нужна помощь, а парень он в таких делах неопытный. Справа, со стороны Белоусова, дважды прозвучали выстрелы. Послышался звук разлетевшегося стекла. Пистолет Чичера не отвечал. Или он экономил патроны, или делал вид, что экономит. Возможно, что у него и не было второго снаряженного магазина.

– Мент! – заорал Чичер из своего укрытия. – Хочешь жить, мотай отсюда! Садись в свою мусоровозку и катись, я стрелять не буду.

– Отец Василий, – вместо ответа крикнул Белоусов священнику, – вы как там? Живы?

– Паша, у него один выстрел! – снова крикнул отец Василий. – Я отвлеку, а ты бери его!

Очень отец Василий надеялся, что у Чичера не было второго магазина. Если есть, то тогда их дело труба. Точнее, его самого. За время, которое отец Василий так бездарно дал Чичеру на все эти перекрикивания, тот вполне мог, не извлекая последнего восьмого патрона из ствола, поменять магазин в пистолете на полный. Тогда у него будет в запасе девять выстрелов, а у Белоусова – только пять. О себе отец Василий сейчас вообще не думал.

В ушах шумело, причем с каким-то звоном. Боль от раны распространилась по всей ноге. Было ощущение, что у него не нога, а сплошной кусок кровоточащего мяса. Каждое движение отдавалось пронизывающей болью аж до самого позвоночника и головного мозга. Скрипя от боли зубами и вытирая тыльной стороной руки заливающие глаза слезы, отец Василий надорвал зубами на себе футболку. Полоса получилась не совсем ровной и не очень широкой, но перетянуть ногу, чтобы остановить кровь, все же удалось.

– Чичер, бросай оружие! – слабым голосом крикнул отец Василий. – Тебе не уйти, не отягощай своей участи.

Чичер прорычал что-то ругательное, но не шевельнулся. Отец Василий, оттолкнувшись здоровой ногой, выкатился на дорогу и попытался встать хотя бы на одно колено. Он заметил, что Белоусов понял его маневр, но промолчал, смещаясь вдоль машины ближе к преступнику. Отец Василий, почти теряя сознание от боли, поднялся наконец на ноги. Он был готов рухнуть на землю при первой же попытке выстрелить в него, но не был уверен, что это получится с нужной быстротой. Да и расстояние до Чичера было меньше пяти метров.

И тут преступник сделал то, чего от него никто не ожидал. Он бросился из своего укрытия в отчаянном броске прямо на Белоусова. Участковый, который старался фиксировать одновременно и Чичера, и священника, не успел правильно отреагировать. Наверняка в глубине души он надеялся взять того живым. Или просто был не готов выстрелить в упор в человека. На глазах у отца Василия произошла короткая схватка. Чичер перехватил руку участкового с пистолетом и попытался оглушить его ударом по голове. Два тела сцепились около милицейского «уазика», мерно рокочущего мотором. Священник заковылял на помощь участковому, но в этот момент Чичер ударом отбросил Белоусова в сторону так, что пистолет лейтенанта вылетел из руки и упал в темноту на дорогу.

Дальше произошло то, что отец Василий еще долго вспоминал, обливаясь холодным потом. Чичер, у которого все-таки сдали нервы, выстрелил в пытающегося подняться лейтенанта, вскочил в кабину «уазика» и рванул с места, едва не сбив бампером священника. Отец Василий закричал от отчаяния и упал в сторону от взревевшей двигателем машины. Белоусов лежал без движения, а его лицо заливала кровь. Отец Василий, со стонами и мольбой к богу, добрался наконец к распростертому в темноте телу лейтенанта. Приподняв его голову, он убедился, что кровь есть только на лице, что под руками нет ничего похожего на последствия выстрела из 9-миллиметрового пистолета в голову. Да и рана на лбу участкового была какой-то вытянутой, как полоса. Под пальцами, прижатыми к сонной артерии, чувствовалось биение пульса.

Отец Василий подтащил тело лейтенанта к своей машине, которая стояла все еще с включенными фарами. На свету стало понятно, что пуля прошла вскользь, не пробив черепа. Лейтенанта просто контузило пулей и вспороло кожу на лбу. Если удар был не очень сильный и пуля прошла под острым углом, то ничего страшного. Откинувшись спиной на колесо своего «уазика» и положив голову лейтенанта себе на колени, отец Василий наконец расслабился, как ему показалось.

Когда он очнулся в больнице и увидел перед собой лицо Рогова, то понял, что там, на дороге, он просто потерял сознание от потери крови.

– Ну, а я уже беспокоиться начал! – весело воскликнул Афанасий Петрович. – Ожил, вояка?

– Как Паша? – одними губами прошептал отец Василий.

– А что ему сделается? – развел со смехом руками Рогов и потом постучал себя костяшками пальцев по лбу. – Тут же кость!

– Хорошо, – прошептал священник.

– Конечно, хорошо. Просто повезло парню. Как я понял, стрелял этот Чичеров в него с двух метров. Практически вскользь пуля прошла. Так что практически без последствий обойдется. Правда, шрам через весь лоб останется, зато есть возможность перед девками щеголять. Помнишь, как в фильме «Старики-разбойники»? Бандитская пуля!

– Чичер ушел?

Афанасий Петрович нахмурился и покачал головой, глядя на священника со всей возможной укоризной, на какую он был сейчас способен.

– Ушел. А вот вас с Белоусовым не награждать надо, а наказывать. Ладно он, молодой сопливый, проморгал, что у него на участке беглый уголовник несколько дней спокойно жил, так еще и на засаду напоролся. И ты хорош, батюшка. Грудью, как на амбразуру! Эх вы, вояки!

Отец Василий смотрел на этот праведный гнев, который пытался пробиться сквозь роговскую теплую дружескую улыбку. Не выдержав, священник улыбнулся в ответ.

– А нас-то кто нашел?

– Охотники нашли. Вот это был с твоей стороны единственный разумный поступок – организовать помощь участковому односельчанами. Можно сказать, сам себе жизнь спас. Ладно, ты выздоравливай. Денька через два к тебе с визитом милицейское начальство пожалует. Наверное, медалями вас наградят обоих. А я, если честно, лучше бы задницы вам надрал, как в детстве.

– Меня в детстве не били, – ответил отец Василий.

– Чувствуется…

Осторожно помогая руками, отец Василий вытащил ногу и поставил ее на подножку машины. Опираясь на инвалидную трость, он осторожно спустился на землю. Подбежавший водитель Коля стал возмущенно отчитывать священника:

– Ну зачем же вы, отец Василий? Я же помог бы. Не зажило ведь еще, а вы нагрузку даете. Вам доктор сказал, чтобы еще пару недель избегали нагрузок.

– Коля, ты кто? – прищурившись, спросил священник.

– В смысле?

– Ты мой персональный водитель, – строго сказал отец Василий. – Значит, я кто? Я тебе босс, а на босса кричать нельзя.

Коля опешил, но потом увидел знакомые смешливые искорки в глазах священника и рассмеялся:

– Есть, босс! Слушаюсь, босс! – Потом уже серьезно взял священника под руку: – Давайте я все-таки помогу вам дойти до дома.

Чтобы не огорчать парня, отец Василий принял его помощь и добросовестно стал опираться на предложенную руку. На самом деле его рана уже зажила. Беспокоили только рубцы в местах срастания мышц, особенно когда приходилось сгибать или разгибать ногу. Но это уже было дело времени, если ногу разрабатывать, а этим отец Василий занимался уже несколько дней, лежа в больнице.

Водителя Колю настоятелю храма порекомендовал Прокопенко. Хотя в штате у отца Василия и был водитель служебной машины, он предпочитал ездить за рулем сам. Но полученное ранение, да и другие нужды храма требовали, чтобы машина ездила и без отца Василия. И отцу Никодиму нужно было периодически ездить к прихожанам, и дьяка отца Трифона приходилось посылать в район. Да и другие хозяйственные вопросы нужно было решать, особенно если они были не сложными и можно было послать одного водителя.

Коля только-только уволился в запас из армии, где служил водителем и возил, по его словам, генерала. Вернувшись в село, он покрутился несколько дней и собрался было податься в райцентр на поиски работы и с целью осесть там на постоянное место жительства. А тут управляющий предложил ему пойти водителем к настоятелю нового храма. Коля заинтересовался, побеседовал с отцом Василием и с большим энтузиазмом согласился. Такого поворота судьбы он не ожидал. Стать водителем у священника – это же прикольно! А о серьезной работе можно подумать и чуть позже, осмотреться, со старыми приятелями поговорить.

Вечером в предсумеречной тишине села по веранде дома отца Василия затопали чьи-то уверенные шаги. Дверь отворил белобрысый молодой человек лет тридцати и вежливо попросил разрешения войти. За его спиной виднелась макушка, стриженная под машинку, и возвышалась плечистая фигура третьего гостя с твердым упрямым подбородком. Удивленный визитом группы незнакомцев, священник пригласил их войти и с интересом стал ждать продолжения. Ребята были явно из милиции, это чувствовалось. Впрочем, что тут же и подтвердилось.

– Капитан Хрунов, районное управление внутренних дел, – представился белобрысый и протянул развернутое удостоверение личности. – А это мой коллега, старший лейтенант Якимов, и капитан Рублев, командир подразделения спецназа внутренних войск.

– Ну, проходите, ребятки, – предложил священник, – присаживайтесь. О причинах вашего визита догадываюсь.

– Ну и отлично, – весело сказал Хрунов, – тогда не нужно никаких прелюдий, а сразу перейдем к делу. Вы, кстати, как себя чувствуете после ранения?

– Нормально, – ответил отец Василий. – Пуля все-таки не насквозь бедро пробила, а краем прошла. Глубокое, но касательное ранение. Я в норме, а как там ваш коллега Белоусов?

– Наверное, обошлось, – ответил Хрунов. – Сотрясение мозга есть, кость не повреждена. Ему пока определили санаторное лечение. А дальше видно будет.

– А сюда он вернется в качестве участкового?

– Это начальству решать. Он хоть и в схватке с бандитом, но все же утерял табельное оружие. Как там решат, не знаю. А пока мы здесь с Якимовым поживем, пообщаемся с народом. Рублев, – оперативник кивнул на высокого капитана, – со своими орлами кое-что попытается предпринять. Надо этого Чичера как-то из тайги выуживать, пока он еще дел не натворил. Деваться-то ему больше некуда, все пути в цивилизованный мир ему перекрыты.

– Значит, вот так дела обстоят? – задумчиво сказал священник. – Значит, считаете, что он где-то недалеко прячется?

– Куда ж ему? – вставил Якимов. – Да и тайги он не знает.

– Ну и какие у вас планы, я вам зачем понадобился? – спросил отец Василий. – Кстати, не по званию же мне вас называть, молодые люди; может, именами представитесь?

– Меня Петром зовите, – кивнул Хрунов и протянул руку. – Якимов – Олег, а Рублев у нас Константин. Теперь к делу. Мы с Олегом пообщались с населением, с охотниками. Конечно, предупредили всех, что в тайге с преступником могут столкнуться, да и в села он может заходить. Жрать-то ему надо. Костя с теми же охотниками из тайги не вылазит. Прочесывают все места, где он лежку может устроить, зимовья все проверили. Но сами понимаете, что тайга есть тайга. Кстати, на охотника он один раз уже напал. То есть мы думаем, что это он. Ударил сзади по голове, забрал ружье и патроны. Недалеко от села все произошло.

– Ну, силы у вас серьезные, бог вам в помощь, – пожал плечами священник.

– Мы вот почему к вам пришли, батюшка, – пояснил Хрунов, догадавшись, что священник находится в недоумении по поводу этого визита. – Вы Чичерова давно знаете. Нас посвятили в историю ваших взаимоотношений. Вот мы и хотим, чтобы вы составили нам его как бы психологический портрет. Одно дело – его поведение в зоне, а другое – на свободе. Что он за человек, как себя будет вести? Изменился ли он за последние годы, и как изменился?

– Что тут можно сказать? Я ведь с ним после его побега не общался, судить трудно. То, что он всегда был хитер и мыслил нестандартно, это в нем есть. Хладнокровен, расчетлив. Наверное, теперь еще и озлоблен, но злоба в нем вряд ли победит здравый смысл. Тому подтверждение его поведение у нас в селе. Сделал попытку меня убить, свести счеты, но самоцелью это не сделал. Не рационально это было для него в тот момент, важнее ноги отсюда унести. Физически он развит, спортивен, если его зона в этом смысле не покалечила. Не забывайте, что служил он в спецназе внутренних войск. А что касается психологического портрета, – отец Василий помедлил немного, подбирая слова, – могу добавить некоторое наблюдение, что осталось после последнего нашего столкновения. Мне показалось, что нервы у него стали сдавать; возможно, наступил какой-то психологический надлом, связанный с неудачами во время побега.

– Ну, это естественно, – вставил Рублев, – на карту поставлено очень много. Если бы отсидел положенное, то вышел бы на свободу. Не скоро, но вышел бы. А побегом он перечеркнул себе все перспективы возвращения к нормальной жизни. Тем более учитывая количество жертв, связанных с побегом. Так что он пошел ва-банк, и пути назад у него нет. Есть от чего нервам сдать.

– Значит, вы считаете, что самому Чичеру отсюда в большой мир не выбраться?

– Считаем, – кивнул головой Хрунов. – И охотники нас в этом поддерживают, да и сами мы все местные, особенность природных условий учитываем. В других условиях давно бы полк солдат пригнали и прочесали бы все вокруг. Но тайга есть тайга. У Рублева десять человек. Они двумя-тремя группами возможные места прочесывают, но работы тут на год и на два хватит. В «повезет не повезет» играем.

Дни потекли за днями. Шла служба в храме, священники ходили по домам, куда их приглашали сельчане для совершения того или иного обряда. Вскоре позвонила Олюшка, до которой дошли слухи из епархии, что отец Василий лежит в больнице. Пришлось священнику «лгать во благо», а потом отмаливать этот грех. Не надо жене знать, что он тут в войну играет. Сослался на вывих ноги в тайге.

Оперативники из района то появлялись, то куда-то исчезали. Капитан Рублев со своими спецназовцами в селе вообще бывали редко, хотя квартировали они, за неимением других более удобных мест, все в том же клубе у Кузьмича. Хрунов с Якимовым жили на опорном пункте, который временно остался без хозяина. Отец Василий, глядя на работу сотрудников правоохранительных органов, часто думал о Чичерове. То, что у него стали сдавать нервы, священник предположил не напрасно. Он много раз вспоминал и анализировал поведение Чичера там, на ночной дороге. Он ведь мог очень спокойно и наверняка добить участкового, а потом и его, отца Василия. Чичер ведь слышал, что приближается машина, знал, что несколько минут у него в запасе есть. Значит, запаниковал. Выстрелил в участкового, бросил свой пустой пистолет, подхватил выпавший из руки Белоусова и быстро уехал. Правда, он попытался сбить бампером священника, но это так, походя.

«Где он сейчас прячется, в какой норе? Чувствует он себя сейчас как загнанный зверь. Что от него можно ждать при встрече? Звериной жестокости? Хотя что это я… – опомнился отец Василий, употребив расхожую поговорку. – Звериной жестокости не бывает, потому что звери не знают жестокости, они рациональны в своей жизни. Убивают только ради пропитания, дерутся за охотничьи угодья и главенство в стае не до смерти, а только до признания силы и первенства одного из самцов».

Несколько дней тренировок привели к тому, что ходить стало легче и не так больно. Отец Василий даже отказался от своей инвалидной палочки. Работа затянула, и думать о Чичере стало просто некогда. За время болезни настоятеля храма отец Никодим и отец Трифон сбились с ног вдвоем, теперь их нужно было немного разгрузить. Ходить по домам – совсем не дело протоиерея, но, жалея своего помощника, отца Никодима, отец Василий занимался и этим.

Однажды после утренней службы в церковь пришла женщина и попросила освятить дом и детскую кроватку. Ее дочь должна была вот-вот родить. Отец Никодим назвал срок через два дня, ссылаясь на занятость, но женщина очень просила, ссылаясь на то, что дочь может родить буквально завтра. Отец Василий вмешался и пообещал, что придет сегодня вечером сам. Женщина поблагодарила и ушла. А вечером, собрав облачение и все необходимое в портфель, отец Василий направился в дом беременной женщины.

Небо хмурилось с самого обеда, и к вечеру разразилась настоящая гроза. Отец Василий еле успел добежать до нужного дома. Пока он занимался освящением, слышал беспокойные разговоры матери с мужем беременной. Оказывается, сельский фельдшер задерживался в соседнем селе и должен был к ночи вернуться. Теперь из-за страшного ливня он мог и не вернуться. То ли срок подошел, то ли молодая женщина сильно нервничала, но неожиданно выяснилось, что у нее отходят воды.

Молодой супруг в панике снова помчался под дождем в правление, звонить в соседнее село. Мать роженицы бестолково суетилась около дочери. Отец Василий понял, что ситуация становится критической, тем более что уже начались схватки. Верхнеленское было большим современным селом. Это в каждой маленькой деревне полно старух, которые запросто выполнят роль повивальной бабки и примут роды не хуже профессионального акушера. Здесь же таких «специалистов» не было. По крайней мере, ни священник, ни хозяева их не знали.

– Вот что, мамаша! – строго сказал священник. – Перестаньте суетиться и причитать. Быстро вскипятите воды, найдите марганцовки, приготовьте чистые полотенца, тряпки и прогладьте их хорошенько утюгом с обеих сторон. Я приму роды, если фельдшер не вернется.

– Ой, батюшка, а сможете ли? – испугалась женщина.

– Смогу, смогу, – недовольно отмахнулся отец Василий. – Приходилось уже. Давай спеши, да тряпок побольше. Под роженицу постелить, чтобы на стерильном лежала, и дитя завернуть.

Принимать роды отцу Василию приходилось еще в те времена, когда он служил в спецназе. Произошло это в деревне, где после боевой операции Мишу Шатунова оставили с двумя ранеными товарищами до приезда санитарной машины. Вот тогда и случилось ему принимать роды. Руководил и учил его старенький, совсем слепой фельдшер. Делать Шатунову приходилось все самому, а фельдшер подсказывал. Что и как нужно приготовить, как следить за схватками, как роженице нужно дышать, как понять, прекратилась родовая деятельность или нет. Потом рассказывал по ходу дела, как определить, что плод идет правильно, как его принять, перевернуть и шлепнуть по попке, чтобы новорожденный начал кричать, а значит, и дышать. Особым был процесс перерезания и завязывания пуповины, прижигания ранки. Дед был веселый, говорил он с шуточками, всякими приговорками-присказками, но очень уверенно, и хорошей атмосферой умело вселял уверенность и в роженицу, и в принимавшего роды спецназовца.

Прибежавшего с плохими известиями будущего отца священник послал раздобыть спирта для стерилизации рук и инструмента, йода для прижигания перерезанной пуповины. Когда все было готово, будущего отца выставили из дома. Отец Василий знал, что в стране нарастает странное движение, перенятое с Запада. Стало модным мужьям присутствовать при родах у их жен. Какие-то извращенные психологи решили, что этим они создают спокойную атмосферу для родов у самой женщины, потому что муж и опора находится рядом. А для мужика это якобы полезно, потому что он видит, как его жена мучается, значит, будет ее жалеть и относиться к ней с чувством большей благодарности и ответственности. Почему-то эти доморощенные психологи не учитывали, что женщине во время родов вообще ни до чего и ни до кого. Да и процесс глубоко интимный, практически таинство, и рожать при муже, каким бы он дорогим и любимым ни был, спокойно смогут далеко не все женщины. Особый разговор о стрессе, который переносит мужчина, видя все происходящее. Говорят, что есть статистические данные, говорящие о серьезном проценте психологических травм у мужчин, которые начинают после этого чувствовать к жене брезгливость или перестают чувствовать сексуальное влечение.

К утру молодая женщина благополучно родила. На взгляд отца Василия, и роженица, и младенец были в удовлетворительном состоянии. А прибывший часа через два фельдшер подтвердил, что все прошло нормально.

– Вот не ожидал, батюшка, в вас таких талантов. Как медик, не могу вас не похвалить. А мы вчера только выехали и тут же застряли. По самые дверки увязли в грязи. И спешить надо, понимаю, что в селе помочь, кроме меня, некому, и сделать ничего нельзя. Буксуем, и все тут. Пока водитель под таким ливнем в село вернулся, пока трактор завели… Потом пришлось «вкругаля» ехать, через грейдер, напрямки-то не проехать. Но вроде все у нас хорошо.

Хорошо было по мнению фельдшера, а состояние священника он не учитывал. То, что отец Василий переволновался, демонстрируя в то же время для хозяев свое железное спокойствие и уверенность, было мягко сказано. Тогда, во времена военной молодости, рядом был почти слепой, но опытный специалист. Сейчас же священнику никто бы ничего не подсказал, если бы что-то пошло не так, как надо.

Пока фельдшер, закончив петь дифирамбы отцу Василию, занялся осмотром ребенка и его матери, сам священник сел в уголочке и обессиленно повесил дрожавшие руки. Мать роженицы поняла его состояние правильно.

– Что, батюшка, переволновались небось? Ну да Господь нас не оставил, – зашептала она. – После трудов-то таких я поднесу вам. И уснете потом лучше, и для нервов полезно.

Отец Василий не сразу понял, о чем идет речь. Женщина протягивала отцу Василию рюмку с разведенным спиртом и тарелочку с солеными огурчиками.

– А то, может, завтрак вам собрать? Совсем ведь обессилели, батюшка? – снова зашептала женщина. – Я быстро. У меня все в печи вон и стоит. И картошечка вареная, и щец могу налить.

Отец Василий благодарно улыбнулся и покачал головой. Взяв предложенную рюмку, он одним глотком махнул почти сто грамм спирта и чуть не задохнулся. Хозяйка перестаралась. Боясь, что разведет слишком сильно, она добавила слишком мало воды и добилась крепости градусов в семьдесят, не меньше. От усталости, бессонной ночи и голода в голове у священника сразу поплыло. Похрустывая огурчиками, он блаженно расслабился. Пора было двигаться домой, а то опьянение накроет неожиданно – и все село увидит, как отец Василий бредет чуть свет домой, еле держась на ногах. Хороша будет репутация у настоятеля храма.

– Эва как! – неожиданно со смехом воскликнул фельдшер, поняв по запаху, что происходит за его спиной. – Батюшке, значит, подносим, а мне с устатку не полагается? А кто у нас тут медик, кого ублажать-то надо?

– Еще чего! – ворчливо заметила женщина. – Батюшка за тебя твою работу сделал, а теперь ты свою выполняй. Ишь, носом закрутил, старый греховодник!

– Вот ведь, отец Василий, какая несправедливость, – покачал головой пожилой фельдшер. – Ночь не спишь, спешишь, понимаешь, а тебе и соточку не поднесут. Ладно, мамаша, собирай дочку. В фельдшерский пункт ее заберу, пусть полежит у меня денька три. Понаблюдаю, обследую. А вы, отец Василий, если хотите, то и вас до дому подбросим. Ехать-то все равно мимо.

С Роговым отец Василий засиделся далеко за полночь. Поймав подозрительный взгляд священника на выставленной на столе бутылке водки, Афанасий Петрович рассмеялся:

– Не косись, я себя в руках держу. Это так, за встречу пригубить. Если хочешь, так я вообще могу не пить.

– Смотри, Афанасий Петрович, – покачал головой отец Василий, – не хочу я, чтобы ты опять сорвался.

– Представляешь, – доверительно заговорил Рогов тихим голосом и покосился на соседнюю комнату, где спал гостивший у него сын, – не тянет ведь. И праздники бывают, и на работе отмечаем, а не тянет. Выпью рюмку, поем хорошо – и все.

– Ну и славу богу, – покивал головой священник. – Только не искушать бы!

– Да как хочешь, – махнул рукой Рогов. – Я ведь не к тому. Во мне на шестом десятке как будто другой человек народился. Раньше пустота какая-то внутри была, отрешенность. Один как перст в селе, без жены, без сына. На работе неприятности. А тут как глаза открылись! Знаю – спорить будешь, но и твоя заслуга в этом есть.

Говорили в ту ночь много, вспоминали. Отдельно Рогов рассказал, как недавно Белоусов заявился в Управление и требовал от начальства поспособствовать аресту священника в Верхнеленском. Хорошо, что отец Василий догадался ему, Рогову, позвонить и предупредить о сложившейся ситуации. Теперь Паша Белоусов совсем другой человек, всем рассказывает, какой у него на участке боевой священник живет.

Немного помечтали о рыбалке с хорошей ухой, когда Рогов через месяц будет в отпуске и приедет в село с сыном Олегом. Рассказал отец Василий и про жену, о здоровье, которое не позволяет ее сейчас перевезти сюда, в Якутию.

Невыспавшийся и квелый, отец Василий кемарил на переднем сиденье, под тихую музыку из автомобильного приемника. Коля поглядывал на священника и ухмылялся, думая, наверное, что ничто человеческое и священникам не чуждо.

Когда свернули на грейдер, то стало совсем не до сна. «Уазик» прыгал и скакал на неровностях дороги, и приходилось держаться за ручку на передней панели. Стряхнув остатки сна, отец Василий стал расспрашивать Николая о его воинской службе. Водитель охотно рассказывал о забавных случаях, о том, как ему предлагали остаться в армии по контракту, но он отказался, потому что это все не для него. Да и денег в армии много не заработаешь. Мечта у Николая была со временем открыть ремонтную автомобильную мастерскую, или, как их сейчас называют, СТО.

Дорога то ныряла в распадки, то взбиралась вверх, и из машины было видно огромное бескрайнее зеленое море с волнами сопок. Душистый ветер задувал в открытую форточку пассажирской дверки, неся запахи лесных трав, болотной прелости и хвои.

Звук выстрела, на который отец Василий и не обратил бы внимания, был едва слышен. И то благодаря тому, что ветер дул как раз с той стороны, где стреляли.

– Вон он! – неожиданно крикнул Николай и стал тыкать пальцем куда-то вперед и в сторону.

– Кто? – не понял священник.

– Да медведь же! Вон распадком кинулся. Кто-то его гоняет там. Браконьеры, тудыт их! Лицензии на медведей в этом году еще не выдавали, это я точно знаю. Не иначе городские безобразничают, начальство какое-нибудь. Никого не боятся!

Внутри у священника что-то сжалось от предчувствия. Он повернулся к водителю и спросил:

– Ты точно видел, что это медведь?

– А то кто же? – пожал парень плечами. – Кому еще с перепугу так шеметом по кустам кидаться? А что?

Неожиданно Николай нахмурил лоб и, пригибая голову к рулю, стал осматриваться вокруг.

– Вообще-то тут медведей отродясь не было, – задумчиво проговорил он. – Тут до нашего села километров сорок-пятьдесят, да и дороги они боятся. Это я еще с детства помню, как охотники рассказывали. Наши когда на медведя собирались, то вон туда, аж за Медведку, ходили, на север. Там на перекатах медведь любит рыбу ловить.

– Стой, Коля, – велел священник и прикрикнул, когда водитель удивленно посмотрел на него, но лишь притормозил машину. – Остановись, я сказал!

Николай послушно нажал на тормоз и притер машину к придорожным кустам.

– Глуши мотор, Коля, и слушай меня, – велел отец Василий. – Это был не медведь. Я не охотник и вырос не в тайге, но это был точно не медведь. Вспомни, как медведь бегает! А то, что в кусты после выстрела бросилось, было весом в три раза меньше и гораздо юрче. Я бы сказал, что это олень, но оленям в такой чащобе делать нечего. Забрести туда мог только человек. Сейчас ты меня высадишь и полетишь в село к нашим милиционерам. Если их нет, то к Прокопенко. Запомни место, где меня высадил. Отсюда пусть и начнут прочесывать. Охотники тропы лучше знают, они подскажут.

– А вы что же, за ним, что ли? – удивился Николай. – Да пусть себе бродит. Что мы, охотинспекция? Приедем, сообщим, что тут браконьер.

– Да не браконьер это, Коля! В том все и дело, что не браконьер.

– А кто? Этот? Которого милиция ищет и вы с Белоусовым пытались взять?

– Он, Коля, он. Не задерживай меня. Мне и так метров двести по тайге пилить, чтобы на то место выйти, а он ведь уйдет.

– Давайте я с вами! – загорелся водитель.

– А кто помощь приведет и место покажет? – остановил Николая священник. – А если с нами что случится с обоими? Слушай, что тебе говорят, и дуй домой! За помощью!

Николай от напряжения с трудом сглотнул пересохшим горлом и молча кивнул. Священник ободряюще хлопнул парня по плечу и выскочил на дорогу.

– Погодите, отец Василий! – крикнул из кабины водитель. – У меня тут сапоги ваши все еще лежат. С последнего дождя. Переобуйтесь, куда вы в ботиночках?

Благодарно посмотрев на Николая, отец Василий присел на подножку и стал снимать ботинки. Николай открыл багажник и вытащил резиновые сапоги с заткнутыми в голенища портянками, которые священник надевал пару дней назад, когда сутками лил дождь. Натягивая сапоги, отец Василий обрадовался, что стал в последнее время носить под рясой обычные джинсы. Это не было особенным нарушением церковных уставов и правил, просто это было не принято. Но в условиях жизни в сибирском селе было очень удобно, когда два-три раза в неделю приходилось влазить в сапоги да подворачивать рясу, чтобы не пачкать в грязи ее полы. Щеголять голыми ногами было еще более неприличным, чем носить под рясой мирскую одежду.

Потопав ногами в сапогах по земле, проверяя, как намотаны портянки, отец Василий застегнул свою черную куртку из смесовой ткани, которую носил в прохладную погоду поверх рясы, и махнул рукой водителю:

– Давай проваливай!

– Может, монтировку хоть возьмете? – попросил Николай.

– Давай проваливай! Время идет!

Николай кивнул и прыгнул в кабину. Рыкнув мотором, «уазик» вывернул на щебенку и помчался в сторону Верхнеленского. Все, пути назад не было, теперь нужно было выполнять намеченное. Чичера нужно выгонять из тайги и брать, срочно. Оказывается, пострадал еще один охотник. Хорошо еще, что жив остался. А где гарантия, что Чичер не начнет убивать? В конце концов, зимовать он тут не будет – это смерть. Значит, до зимы он обязательно предпримет попытку вырваться из этого района. А это будут новые жертвы.

Отец Василий шагнул в заросли, по пути хлопая себя по карманам. Где-то у него была бечевка, которой он, за неимением рулетки, вчера измерял длину своего забора. Вот она. На ходу священник подобрал полы своей рясы, завернул их вокруг туловища в районе пояса и подвязал бечевкой. Немного неудобно, но все же лучше, чем цепляться полами за кусты и ветви деревьев. А путь отцу Василию предстоял через места нехоженые.

Прикинув высоту солнца над горизонтом и вспоминая рассказы Матюшина о способах ориентирования в тайге, отец Василий углубился в древесный подрост и кустарник, окаймлявший дорогу. Если солнце смещается по небу каждый час на пятнадцать градусов, вспоминал отец Василий, значит, достаточно каждый час делать поправку на солнце. Священник шел уже около часа, но, по его расчетам, он приблизился к тому месту, где они с Николаем видели человека, едва ли наполовину. Какие-то триста метров на открытой местности можно преодолеть спокойным шагом пешехода за пятнадцать-двадцать минут. Но здесь приходилось все время выбирать дорогу, лавировать среди зарослей, то спускаться в низины, идя параллельным курсом, то подниматься вверх по склонам, где заросли были не такие густые. В целом, отец Василий продирался через заросли, как слон. Шуму он издавал много, треск стоял, казалось, на всю тайгу, но другого выхода не было. Оставалось надеяться, что Чичер примет его за медведя и попытается уйти. Правда, Чичер сейчас любого звука будет бояться, а значит, может, наоборот, и притаиться, а потом выстрелить.

Этот момент отца Василия беспокоил больше всего. Он продирался сквозь заросли, а сам ни на долю секунды не ослаблял внимания. Как и учили в свое время, его глаза метались по кустам и зарослям, стараясь охватить как можно большую площадь за короткий промежуток времени, цепляясь за каждое темное пятно, за каждое шевеление листа или ветки и мгновенно оценивая – есть ли несоответствие, все ли в рамках природы, или какая-то тень лишняя, какое-то шевеление не соответствует направлению и силе порыва ветерка.

Наконец священник выдохся, мокрое лицо было облеплено паутиной, расцарапано ветвями. Его ряса уже дважды развязывалась, зацепившись за кустарник, рукав куртки он тоже успел уже где-то порвать. Сев на колени, чтобы обзор был больше, а его голова торчала над землей меньше, отец Василий отдыхал, вытирая рукавом рясы лицо и шею. Зажившая рана начала ныть, особенно от сидения на коленях.

Десять минут, которые священник себе положил на отдых, истекли, а солнце все опускалось. Если до ночи отец Василий не обнаружит следов Чичера, то его авантюрный поход в тайгу не оправдается. Он это понимал. За ночь примятая трава поднимется, следы на земле потемнеют и оплывут от росы. Надо догонять во что бы то ни стало, решил священник и поднялся на ноги. Как только он встал, то сразу почувствовал запах влаги. Не лесной прелой сырости, а именно влаги, чистой воды. Значит, рядом ручей или небольшая речка, из которых собираются притоки Лены. Мгновенно захотелось пить, нестерпимо. Язык тут же с трудом стал ворочаться во рту. Самовнушение, усмехнулся своим ощущениям отец Василий. Только что не думал об этом, и вдруг смертельно захотелось пить.

Однако удовлетворение принес не факт близости воды, а то, что ветерок, принесший запах влаги, дул священнику в лицо. Значит, если Чичер близко, то ветерок не в его пользу. Где-то впереди с шумом взлетела птица, треща кустами и оглашая лес пронзительными криками. Отец Василий поправил подвернутую рясу, плотнее затянул шнурок на ней и двинулся вперед с максимальной осторожностью. Птицу мог вспугнуть и человек, а человек у ручья у отца Василия ассоциировался с отдыхом.

Священник не ошибся, у ручья кто-то был. Он отчетливо слышал плеск воды. Именно плеск, а не журчание. Осторожно ступая и сожалея, что на нем не кроссовки, а неудобные резиновые сапоги, отец Василий приближался к источнику звуков. Наконец впереди наметился кое-какой просвет между ветвей. Кустарник был не такой плотный, что было и хорошо, и плохо одновременно. Осторожно приподняв голову и вытянув шею, отец Василий увидел человека, стоявшего перед ручьем на коленях и с наслаждением плескавшего себе на лицо и шею ключевой водой.

Узнал он его сразу. Почему-то эта старенькая фуфайка, которая ему была мала, и эти пыльные кирзачи на ногах отцу Василию запомнились во время ночной схватки на дороге. Голова у Чичера была всклокоченная, на щеках и подбородке месячная щетина, а камуфляжные штаны были порваны в двух местах. Осмотрев небольшую, заросшую высокой сочной травой полянку, священник разглядел брошенный старенький брезентовый самодельный вещмешок, который Чичер где-то украл или отобрал во время последнего нападения на охотника. Охотничья двустволка тоже была здесь. Она лежала в двух шагах от преступника, а сверху на нее был небрежно брошен патронташ с яркими цилиндриками охотничьих патронов. Патронташ был почти полон.

Помня, что у Чичера из оружия есть еще и «макаров», а возможно, и охотничий нож, отец Василий стал прикидывать варианты нападения и задержания. Пять метров, которые его отделяли от противника, возможно, и позволили бы достичь цели одним броском, если бы не кустарник и деревья. Особенно поваленный ствол березы, через который придется перелезать. Проползти под ним не удастся – мешали крупные сухие ветки, упиравшиеся в землю. Но медлить тоже было нельзя. В любой момент Чичер закончит свою водную процедуру, подберет ружье и двинется куда-нибудь дальше. Может, следить за ним и вести его? Но сколько это может продолжаться? Надежды на помощь нет. Точнее, помощь придет, но когда и как их тут, в этих первозданных дебрях, найдут, неизвестно. Ни ракетницы, ни рации, ничего, чем можно было бы сообщить о себе или просто подать понятный сигнал.

Отец Василий оглянулся по сторонам. Если немного обойти поваленное дерево, то можно попытаться рвануться к лежавшему на траве ружью. Если повезет, то в прыжке и самого Чичера достать. Неожиданно в голову священнику пришла авантюрная мысль. Это может сработать чисто психологически, если учесть, что преступник каждого куста боится и от каждого звука шарахается. Наверное, боится и, скорее всего, шарахнется.

Сделав десяток крадущихся шагов вправо, отец Василий приготовился к рывку, но Чичер уже поднялся с колен и выпрямился в полный рост, вытирая ладонями мокрые лицо и шею. Медлить больше было нельзя. Отец Василий снял с головы скуфью, чтобы уж совсем ничем не походить на священника, и сунул ее за пазуху. Подобрав короткий, но толстый сук, он размахнулся и бросил его в сторону кустов, которые были с противоположной стороны от Чичера. Это могло отвлечь преступника на мгновение, а если повезет, то и навести его на мысль, что нападающих несколько. С истошными криками «Всем вперед, отсекай его от кустов и стрелять только по ногам!» отец Василий рванулся, с треском ломая кусты, на полянку.

Священник выскочил в тот момент, когда брошенный им сук создал шум в кустах с противоположной стороны. Чичер не успел оглянуться сразу на все звуки, но вопли и появившаяся из леса фигура человека и признаки опасности больше чем с одной стороны сыграли нужную роль. Чичер не встал в боевую стойку, не бросился поднимать ружье или как-то по-другому пытаться оказывать сопротивление нападавшим. Реакция у него все-таки оставалась отменной. Он рванул из-за пояса пистолет и сделал три быстрых, но не прицельных выстрела в разные стороны. Он фактически даже толком не посмотрел на того, кто выскочил на поляну. С пистолетом в руке, бросив на поляне вещмешок и ружье, Чичер со скоростью оленя бросился в заросли именно под тупым углом к источникам опасности.

Пуля просвистела совсем рядом, но священник не обратил на это никакого внимания. Видя, что Чичер настроен только удирать, он продолжал выкрикивать команды, швырнул еще пару камней и один сук в кусты по бокам убегавшего человека. Достаточно далеко, чтобы тот не понял, что это камни, но и достаточно близко, чтобы он услышал шум кустов. По мнению отца Василия, это должно было походить на эффект присутствия нескольких человек.

Схватив охотничье ружье, отец Василий переломил его и заглянул в стволы. Ружье оказалось незаряженным. Быстро вытащив из патронташа два патрона, он вставил их, защелкнул стволы и выстрелил два раза, правее и левее бежавшего Чичера. Снова зарядив ружье, отец Василий прикинул количество попавших ему в руки зарядов. Их было двенадцать, но картонные гильзы были трех разных цветов. Это что-то должно было означать у охотников, но что, отец Василий не знал. Наверняка номер дроби, которым заряжены гильзы, а то и жаканы.

Патронташ священник застегнул на поясе, закрепив тем самым подвернутую рясу еще лучше. Смотреть, какое богатство находится в вещмешке, он не стал за неимением времени. Чичера нужно было преследовать. Теперь были все шансы задержать его под угрозой оружия, по крайней мере, не давать ему стрелять прицельно, а патроны к пистолету когда-нибудь да кончатся. Продев руки в лямки вещмешка, отец Василий надел его себе за спину и двинулся в ту сторону, куда убегал Чичер.

Стараясь идти не столько быстро, сколько осторожно, отец Василий двигался по тайге уже около часа. Иногда он слышал шум убегавшего человека и тогда делал поправки в направлении движения. Когда шума было не слышно, двигаться приходилось с предельной осторожностью, опасаясь засады и выстрела из куста. Местности, по которой проходила погоня, отец Василий не представлял абсолютно. Он даже на карте этих мест не видел. Год, проведенный в Якутии, и несколько походов с охотниками давали некоторое представление о тайге и некоторый опыт, но до тех, кто в этой тайге вырос и прожил всю жизнь, ему было далеко. Правда, Чичеру было еще хуже. Он не знал тайги абсолютно, но умел ориентироваться. По большому счету, за тот месяц, что Чичер провел в этих местах, да по рассказам человека, который в группе беглых заключенных был проводником, он мог понять самое главное. Если нет угрозы смерти от голода и жажды, то, в принципе, двигаясь на юго-запад, никак не минуешь реки Лены, а это рыбацкие поселки и какая-никакая транспортная артерия. Если двигаться на запад и северо-запад, то обязательно выйдешь к железной дороге. Обязательно, но тоже не скоро, потому что это дни, а то и недели пути по незнакомой и практически труднопроходимой местности. Охотники знают тропы, знают признаки мест, где удобнее идти. Но Чичер этого не знал, как не знал этого и священник. Хотя отец Василий уже кое-что узнал за этот год.

Не прекращая преследования, священник пытался сориентироваться в пространстве. Грейдер шел к Верхнеленскому примерно в направлении на юго-запад. Священник сошел с машины километрах в тридцати или сорока от села и двигался примерно под прямым углом от грейдера на северо-запад. Все это очень примерно. Значит, если они будут продолжать двигаться в этом направлении, то постепенно уйдут от села и выйдут к Лене севернее Столбов. Километров, наверное, на двадцать или тридцать. Сел там нет, потому что берега у Лены скалистые и высокие. По пути будет несколько мелких речушек, а точнее, крупных ручьев. А еще где-то там впереди болотистые места, где отец Василий ни разу не был. Да и охотники туда практически не ходят. Кроме птицы, там ничего нет, а птицу бить можно и ближе. Топор бы сейчас, с сожалением подумал отец Василий, затесы бы по ходу движения делал на деревьях. Тем не менее оставлять за собой следы в виде сломанных ветвей деревьев и кустарников он не забывал. Может, заметят охотники. Но для этого они должны выйти именно в этот район. Можно ведь пройти в десяти метрах левее и никогда не заметить оставленного им знака.

Когда на тайгу опустились сумерки, отец Василий совсем перестал слышать Чичера. Он вспомнил, что треска сухих веток под ногами и шума кустов он не слышал уже часа два. Заросли становились серыми и немного размытыми, пропала четкость в контурах и очертаниях. Отец Василий решил, что нужно останавливаться. В сумеречном свете устроить засаду легче и еще легче на нее напороться. Чичер вполне мог рассчитывать на это. В неверном сумеречном свете с расстояния в десять метров он мог реально перестрелять нескольких своих преследователей, а потом скрыться, пока совсем не стемнело. Пожалуй, на его месте отец Василий поступил бы так же. А еще можно подобраться к преследователям, которые встанут на ночь лагерем, – и попытаться перебить всех или часть из них.

В том, что ночь одинаково опасна для него и для Чичера с точки зрения возможного нападения, отец Василий прекрасно отдавал себе отчет. Как он боится, что Чичер подберется к нему под покровом ночи, так и тот ждет, что преследователи могут попытаться окружить его и напасть в темноте. Терять время было нельзя.

Отец Василий осмотрелся по сторонам и выбрал участок, который был обильно покрыт кустарником. Здесь было достаточно толстых лиственных деревьев для защиты от пуль из темноты. Осторожно пробравшись в центр кустарника и прижавшись спиной к толстому дереву, отец Василий решил, что без заметного шума подобраться к нему ночью будет невозможно, а разглядеть и вовсе будет нельзя.

Теперь можно ознакомиться и с содержимым вещмешка. Из еды там оказалась буханка хлеба, завернутая в чистый холст, две банки тушенки и небольшой кусок копченого сала. Из вещей, к большой радости, оказались шерстяные носки, чистые фланелевые портянки, кусок тонкого, но чем-то пропитанного брезента и старое шерстяное одеяло. Учитывая, что ночью температура опустится ниже десяти градусов, а на почве запросто могут быть заморозки, такая находка внушала большой оптимизм. К большому несчастью Чичера, в вещмешке оказалась еще и старенькая алюминиевая фляжка, недавно наполненная свежей водой. Значит, беглец, прежде чем умываться, наполнил фляжку и положил ее в мешок. Что ж, воды у него теперь тоже нет, а это большой плюс для священника.

Отец Василий, не имея ножа, подкрепился, кусая прямо от целого куска сала и от буханки. Запив все это небольшим количеством воды, он уселся на пустой вещмешок, чтобы защититься от сырости, укрылся одеялом, а сверху еще и куском брезента. Ружье отец Василий оставил взведенным на коленях, чтобы была возможность выстрелить в любой момент.

Спать чутко, вполуха, как настоящий лесной житель, отец Василий не умел. Он боролся со сном, реагируя на каждый шорох, пока не определил для себя наконец важность некоторых звуков ночной тайги, которых оказалось на редкость много. Легкий шорох в ветвях деревьев или в траве мог означать только бег лесной зверушки. Звук хлопающих крыльев тоже отсекался полусонным сознанием. Мозг сам настроился реагировать на шум и треск кустов от движения крупного животного или человека. А без таких звуков к отцу Василию было не подойти. Тем не менее несколько раз он открывал глаза, выведенный из дремы всплеском адреналина в крови.

К рассвету отец Василий все же замерз так, что сил терпеть уже не оставалось. Его трясло до такой степени, что не удавалось сохранять полной тишины. Нужно было что-то предпринимать. Неожиданно священник осознал, что у Чичера не было ни брезента, ни одеяла, что тот уже давно должен был закоченеть до предела. Значит, Чичер сейчас тоже не спит. Что он сейчас может делать? Пытаться согреться активными движениями. Или попытаться двинуться в путь, согреваясь при ходьбе. А может, и попытается напасть, воспользовавшись тем, что предутренние часы самые располагающие ко сну.

Отец Василий снова попытался представить себя на месте Чичера. Что ему сейчас важнее: оторваться от преследователей или попытаться их перебить? Точнее, что он сейчас считает более целесообразным. Наверняка беглец понимает, что преследователей не так много, но и не думает, что он всего лишь один. На одного он давно бы уже напал. Что подскажет логика загоняемого человека? Она может быть разной. Логика отчаявшегося человека, у которого сдают нервы, одна. У хладнокровного, не поддавшегося панике и расчетливого преступника она другая. Хладнокровный, но не знающий тайги понимает, что преследователи опытнее, они могут загнать его в такое место, откуда выхода ему не будет. Более того, у них могут быть средства связи, а это значит, что будут координироваться действия других поисковых групп. А еще хладнокровный понял, что его преследует не спецназ, а мужики. Автоматных очередей ведь не было.

Вот тебе и вывод, сказал сам себе отец Василий. Если Чичер попытается нападать, а не просто уходить, то он очень опасен. А если будет только удирать, то нервы у него уже ни к черту, прости Господи. Тогда он в полном отчаянии, и этого отчаяния мы ему сейчас добавим.

Не поднимаясь с земли, отец Василий набрал небольших камней и палок, в последний раз прислушался. Бросив несколько камушков и постаравшись, чтобы они зашуршали при падении по кустам и траве, а не стукнулись о ствол дерева, он громко закричал:

– Кузьмич, ты чего своих не поднимаешь, хватит спать. Все уже на ногах, а вы вытягиваетесь!

Продолжая громко говорить и создавать шум движения в соседних кустах, священник отдал «команду» взять пятерых и прочесать все рядом в поисках следов. Остальным быстро перекусить и готовиться к выходу. Особо он приказал всем соблюдать тишину. После этого спектакля отец Василий замолчал и весь превратился в слух. Ему показалось, что где-то далеко хрустнула ветка под ногой человека. Шум предутреннего ветерка в кронах деревьев мешал услышать большее, но в той же стороне с шумом взвились птицы. Наверняка кем-то потревоженные. Быстро собрав свои вещи и стараясь не шуметь, отец Василий двинулся в том направлении, куда, по его мнению, ушел Чичер. А минут через тридцать на сырой земле он увидел и первый след кирзового сапога. Четко отпечатавшийся каблук и свежепримятая трава в том месте, где была нога прошедшего недавно человека.

Это была большая удача, потому что в этот момент отец Василий как раз сильно забирал влево, чтобы попытаться зайти к Чичеру во фланг. Священник рассчитывал некоторое время идти параллельным курсом с преступником, чтобы не напороться на возможную засаду и оказаться там, откуда Чичер его не ждет. Отец Василий по-прежнему надеялся дождаться ситуации, которая позволит Чичера взять без лишней канители. Теперь выяснилось, что, сам того не зная, он шел прямо по следу преступника, а не сбоку от его курса. «А я уж возомнил себя талантливым следопытом, – с неудовольствием подумал отец Василий. – Как я его вообще не потерял?»

В напряжении прошел еще один день. Напряжение было велико еще и потому, что и преследователь, и преследуемый практически не останавливались для отдыха. И если отец Василий еще мог подкрепить силы чем-то из своих запасов, то на чем держался Чичер, было совершенно непонятно. И когда к вечеру следующего дня отец Василий наконец увидел впереди на спуске в низину спину своего врага, то он очень обрадовался. Несколько часов его не оставляла мысль, что Чичера он безнадежно и давно потерял. Сейчас же преступник еле волочил ноги и брел как во сне.

Отец Василий, у которого ноги тоже уже не слушались, взял круто вправо и, прибавив шагу насколько мог, поспешил краем низины вперед, с целью опередить Чичера. Теперь у него был шанс, что Чичер не знает о том, где находятся его преследователи. И это скоро подтвердилось.

Устраиваясь в сумерках на ночь с теми же, что и в прошлый раз, предосторожностями, отец Василий почувствовал запах дыма. А когда стемнело окончательно, то увидел отблески небольшого костра. Теперь он понял, почему Чичер пошел в эту низину. Он хотел развести костер, потому что еще одну холодную ночь в его состоянии не пережить. Через какое-то время донесся и запах жарящегося мяса вперемешку с горелой кожей. Значит, Чичер что-то поймал. Грызуна, змею? Самое главное, что преступник уже не боялся преследования или им овладела апатия, равнодушие к своей судьбе на фоне общей усталости, голода и жажды.

Как ни слипались глаза, а отец Василий снова провел ночь в полудреме. К рассвету он еле нашел в себе силы не только чтобы подняться, но и пошевелить закоченевшим телом. Пошевелив носом, он не почувствовал запаха дыма. Может, Чичер ночью ушел, а может, обессиленный, потерял сознание или умер? Отец Василий не стал гадать, а, собрав все свои силы и волю, поднялся, сложил вещи в мешок и двинулся параллельно низине, надеясь пересечь дорогу Чичера и остановить его окончательно.

Низина все расширялась, ее боковые откосы пошли вниз. В воздухе стало душно пахнуть прелым. Отец Василий увидел удобный спуск и решил им воспользоваться. Наверняка он уже опередил Чичера, так что можно устраивать засаду, благо в низине обильно рос какой-то плодовый дикий кустарник. Спускаясь, священник несколько раз останавливался и прислушивался, но, кроме пения птиц и шума крон деревьев, ничего не слышал. Правда, мешал появившийся от усталости и голода какой-то шум в ушах. А вглядываться в заросли мешали глаза. Ощущение было, будто в них насыпали песка. Кожа на лице сделалась жирной, и глаза от этого жира постоянно щипало.

Неудачный шаг, и нога наступила на крупную круглую ветку, которая выскользнула из-под стопы. Отец Василий на миг потерял равновесие, оперся рукой о склон, зашуршав листвой и сухой травой. Этого оказалось достаточным, чтобы выдать его. Правда, это и спасло батюшке жизнь.

Чичер в тот момент, когда священник спускался по склону, как раз лежал обессиленный в кустарнике, со стиснутыми в отчаянии зубами и слезами душившей его злобы на глазах. Он услышал шорох на склоне и мгновенно насторожился. Если это его преследователи, от которых он надеялся оторваться, то Чичер готов был убивать направо и налево, не думая больше о последствиях. Человек, который поскользнулся и привлек его внимание, шел с ружьем на изготовку. Чичер не разглядел его, выпустил в незнакомца три пули и, видя, что тот покатился по склону вниз, бросился бежать вперед. Он падал, путаясь в кустах, спотыкался о какие-то кочки, увязая по щиколотку в вязкой вонючей жиже.

Когда отец Василий поскользнулся на склоне, то сразу увидел, что из-за поднятого им шума в кустах внизу кто-то заворочался. Не медведь бы, успел подумать священник, как снизу гулким эхом ударили три пистолетных выстрела. Отец Василий мгновенно ощутил всю свою беззащитность на склоне, да еще в неудобной позе, пытаясь остановить скольжение тела по траве. По ребрам с правой стороны стегнуло, как раскаленным прутом. Он даже успел заметить, как клочьями полетел утеплитель из его куртки. Заорав что-то вроде: «Вот он, хватай его, окружай!» – отец Василий выстрелил из ружья в воздух, чтобы его противник не сидел на месте и не вел прицельной стрельбы.

Или выходка с криками и стрельбой сыграла свою роль, или Чичер был в таком состоянии, но не стал задерживаться, а, не оглядываясь, бросился, спотыкаясь и падая на каждом шагу, куда-то вперед, в редколесье. Скрипя зубами от боли в боку и чувствуя, что под курткой у него горячо и мокро, отец Василий скатился-таки в низину и бросился за Чичером. Сил бежать уже не было, голова кружилась, дыхание было тяжелым и хриплым. Почему-то именно сейчас особенно остро чувствовалось, что сбившиеся комом влажные портянки в сапогах натирают и до того сбитые ноги.

Продолжая кричать «Стой, стрелять буду!», священник бежал из последних сил. Он понимал, что Чичер сейчас уже не боец, что он в состоянии крайнего истощения и утомления. «Только сейчас, – уговаривал себя отец Василий, – только догнать. Потом и у меня сил на то, чтобы с ним бороться, уже не будет».

Бежать было трудно, все время попадались какие-то пни, а под сапогами чавкала вода. Не сразу до отца Василия дошло, что местность уже не такая, как прежде, а заболоченная. Машинально он пытался вспомнить, где это может быть, если он верно представлял себе окружающую село тайгу, но в голову не приходило ничего определенного.

Наконец отец Василий упал, споткнувшись о торчавшую из вязкой жижи корягу, и больно стукнулся раненым боком о кочку, которых здесь почему-то было очень много. Его руки сразу провалились почти по локоть в вонючую тину, но это было приятно. И то, что под лицом была влага, тоже было приятно. Священник не знал, сколько он так лежит, он только чувствовал, что джинсы на ногах намокли и под животом у него было сыро. Начинался озноб. То ли от сырости, на которой он долго лежал, то ли от раны на боку. Ее саднило так, как будто была содрана кожа.

Отец Василий прислушался, ожидая, что вот-вот рядом раздастся чавканье шагов по трясине. А потом злорадный смех и выстрел. Наверное, в голову, чтобы наверняка, уже навсегда. Но шагов не было, а был какой-то плеск и хриплые крики. Это совсем рядом, подумал отец Василий, надо подняться. Он оперся руками и стал вставать, в боку в дополнение к саднящей огненной боли резануло и острой болью, как будто было сломано ребро.

Поднявшись со стоном на колени и кое-как встав на ноги, отец Василий двинулся на шум, опираясь на ружье, как на палку. Метров через десять кусты расступились, открыв взгляду обширное пространство, заросшее травой, редкими кустиками и обширными полыньями грязной, покрытой ряской воды. В каких-то двух метрах от священника отчаянно трепыхался Чичер, увязнув по пояс в трясине. Опоры под руками у него не было, он сгребал тину под себя, хлестал в отчаянии по воде руками, но все равно медленно погружался в болото.

Наконец Чичер увидел появившегося перед ним человека и от изумления, казалось, потерял дар речи. Он даже перестал дергаться.

– Шатун? – почти в истерике закричал Чичеров. – Твою мать, Шатун! Опять это ты! Какой дьявол тебя послал мне в жизни! Этого же просто не может быть!

– Это не дьявол, а Господь, Евгений, – усталым голосом ответил священник. – Никак ты этого не поймешь.

– Это же мистика какая-то! Там был ты, в тайге, где нас вертухаи обложили! Ночью на дороге опять ты! Ты сам вездесущий дьявол… Оставь меня и будь проклят!

– Опять ты не прав, Евгений, – покачал головой отец Василий. – Я не дьявол, и послал меня тоже не дьявол. Я служу Господу, а все в этой жизни предопределено только им. Это Господь посылает меня и велит стоять на твоем пути, он не дает свершиться злодеяниям, которые ты замыслил. Только так, Евгений.

– Я убью тебя, Шатун, падла! – продолжал орать Чичер, хлопая руками вокруг себя в поисках оброненного пистолета. – Ты мне всю жизнь под откос пустил!

– Свою жизнь ты сам искалечил и пустил под откос. И не со мной тебе надо разбираться, а искать примирения с Господом. Его тебе надо просить о прощении, просить о помощи, и ему только нужно довериться.

Чичер рычал и плакал, но пистолета не было. Трясина затягивала его все глубже, стягивая стальным обручем тело ниже пояса. Он погрузился уже по грудь, и каждое его движение только ухудшало положение. Отец Василий стал искать что-нибудь, чем он сможет вытащить Чичерова из трясины, но вокруг валялись только тонкие гнилые стволики упавших небольших чахлых деревцев. Священник уже был готов лечь на живот, подползти к Чичеру и протянуть ему ремень от ружья, но тут ему пришла в голову новая идея. Рядом росла небольшая березка, чуть выше человеческого роста, она сможет достать своей верхушкой до утопающего.

Отец Василий бросил ружье, подошел к деревцу и стал сгибать его вершиной к Чичеру. Боль в боку мешала, но священник, стиснув зубы, продолжал гнуть березку, переходя все дальше и дальше к вершине.

– Хватайся, как только сможешь дотянуться, – велел отец Василий.

– Уйди! – ответил с истерикой в голосе Чичер. – Мне все равно осталось только сдохнуть. Не здесь, так в другом месте. Ты всю жизнь меня преследуешь.

– Хватайся, не дури! – крикнул отец Василий. – У меня из-за твоей пули сил не хватит долго держать. Хватайся!

И Чичер ухватился. Он проклинал и отца Василия, и бога, и дьявола. Он проклинал всех, но держался из последних сил за верхушку дерева. Правда, сил у него уже не оставалось, он не мог выдернуть свое тело из цепких объятий трясины. У отца Василия тоже кончались силы, он уже не мог держать гибкий ствол в согнутом состоянии. Оба понимали, что обессилели и ничего не получится. Отец Василий был в отчаянии, что не сможет спасти человека, а Чичер под действием животного инстинкта стремился к жизни, уже не понимая, для чего она ему нужна.

Когда ствол дерева выскользнул из ослабших рук священника, он даже закричал от бессилия. Но дерево сделало то, что не смог сделать человек. Березка, которую ничто больше не удерживало, рывком распрямилась и дернула Чичера вверх. Каким-то чудом он умудрился не выпустить верхушки из одеревеневших пальцев. Этого рывка было достаточно, чтобы немного выдернуть тело. Отчаянно борясь за жизнь на грани сознания, Чичер стал тянуть себя, перебирая руками, работая локтями и коленями. Видя, что все получается, отец Василий снова ухватился за ствол и стал тянуть его на себя, не чувствуя огненной боли в боку.

Через несколько секунд Чичер уже лежал на траве лицом вниз, как его и положил священник, оттаскивая на сухое место. Сам отец Василий лежал рядом на спине почти в обмороке, погруженный в звенящую темноту и кружащую голову дурноту.

Когда его сознание прояснилось, отец Василий открыл глаза. Тучи гнали над ним по голубому небу редкие облака, шелестела листва, а невдалеке заливалась какая-то птица. Чичер теперь уже не лежал, а сидел рядом, прислонившись спиной к стволу дерева. Глаза его были закрыты, а голова запрокинута, подставляя лицо солнечным лучам, пробивающимся сквозь редкие кроны деревьев на краю болота.

– Зачем ты меня спас? – хрипло спросил Чичер.

– Господь велел, – тихо ответил отец Василий. У него все болело, особенно бок, поэтому говорить не хотелось. Но говорить было надо. – Он велит всех спасать.

– Врешь, поп! – хрипло возразил Чичер и закашлялся.

Отец Василий подождал, пока собеседник прокашляется, а потом ответил:

– Я не вру. Священники не врут.

– Ты – не священник, ты – дьявол! Ты меня всю жизнь преследуешь.

– Опять заладил, – поморщился священник. – Дьявол забирает души, а я спасаю. Я не преследую тебя. Это просто совпадение. Я приехал сюда в прошлом году восстанавливать в Верхнеленском храм. Теперь я его настоятель. Ты сам из колонии бежал, забрел в наши места, когда я с охотником из села в тайге был. Вот там и встретился со спецназом. Ты меня еще там узнал?

– Узнал! – зло ответил Чичер. – Ты не представляешь, какая для меня это была радость, какая меня злоба взяла! Это надо же – встретиться в тысячах километров от Волги, в тайге, с человеком, которому хочется отомстить больше всего на свете. А тут ты, собственной персоной. Ох, как я тогда жить захотел! Жить, чтобы тебя найти и придушить. Ты ведь тогда мне жизнь спас. Всех пожгли и очередями посекли, а я ужом уполз, потому что очень хотел с тобой встретиться. Если бы не встреча с тобой, лежал бы я сейчас вместе со всеми. Сил у нас уже не было бегать, и отчаяния выше головы. А ты мне как будто сил дал.

– Не я тебя спас, а Господь.

– Опять ты заладил, – устало буркнул Чичер, потерявший остатки сил, произнося такую длинную тираду о своем спасении.

– Увы, – усмехнулся отец Василий, – ты просто еще не понимаешь, что все на этом свете в руках Господа. Ты зло сеял, жил только для себя и за счет несчастий других. Господь не мог такого допустить и послал меня. Вот тут наши дорожки и пересеклись. Но только не для того, чтобы остановить тебя…

Отец Василий не смог договорить, потому что сил у него не было на такую длинную фразу.

– А для чего же еще? – равнодушно спросил Чичер.

– Чтобы спасти тебя.

– Где твоя логика, поп? – хрипло рассмеялся и снова закашлялся Чичер. – Для чего меня спасать? Я же только этого и хотел – спастись, выбраться отсюда, предварительно шлепнув тебя.

– Не о том спасении речь. Не жизнь твою никчемную спасти, а душу. Ты никак не поймешь, что тело – это тлен и прах. Тело – это тюрьма, узилище для души. Душа – вот что главное.

– Бред!

– Бред? – с сомнением спросил отец Василий. – Бред – все, что с тобой случилось за последнее время, когда ты с зоны сбежал. Нет, Женя, это рука и милость Божьи. Это испытания, которые тебе посланы при жизни во искупление грехов. Подумай и содрогнись, сколько крови на твоих руках.

Последняя фраза получилась у отца Василия таким голосом, что Чичера передернуло, и он со страхом посмотрел на священника.

– Убитые охранники, людоедство… Ты помнишь того парнишку, которого, как барашка, вели за собой на убой? Как ты на него смотрел, понимая, что перед тобой человек из плоти и крови, а скоро ты его будешь убивать, отрезать куски еще трепещущей плоти от еще теплого тела и насаживать на палку?

– Заткнись! – заорал Чичер, и его вырвало.

Он долго давился желудочными спазмами и плевался. У него даже не оставалось сил, чтобы материться.

– Проблевался? Хорошо, – с удовлетворением сказал священник. – А убитый солдат, вся вина которого только в том, что он исполнял свой долг и служил государству, которое борется с преступностью? А те твои дружки? Они могли бы отсидеть и выйти на свободу живыми. А их ведь пришлось всех убить, чтобы не пострадали эти пацаны в военной форме. Они ни в чем не виноваты, но им пришлось вас убивать. Страшно убивать, чтобы самим не быть убитыми. Их ведь мало было, Женя, а долг свой они должны были выполнить. И все это из-за тебя, понимаешь, из-за тебя!

Чичер застонал, как раненый зверь, и, схватившись руками за голову, повалился в траву.

– Заткнись, поп! Заткнись, падла проклятая! – рычал он, катаясь по траве. – Я тебя убью! Тебя убью и сам сдохну в этой проклятой тайге!

– Убей, – равнодушно ответил отец Василий, глядя на плывущие над ним облака. – Только это ничего не изменит. Ты можешь еще месяц скитаться, а тебя будут травить как зверя, пока не кончат. Можешь покончить с собой прямо здесь, рядом с моим трупом. Но прежде чем ты умрешь, ты испытаешь такие муки, которые тебе и не снились. Легко ли убить священника, которого Бог послал, чтобы спасти тебя? Легко ли тебе будет сознавать, что у священника есть жена, которая будет биться в истерике над гробом, который нельзя будет открыть, потому что найдут мое тело очень не скоро и будет оно изуродовано тлением и дикими зверями? И сынишка этого священика навсегда останется без отца.

– Ты сам напросился!

– А я и не спорю. Если бы мне пришлось еще раз прожить мою жизнь, то я поступил бы так же, как и сейчас. Только к вере я пришел бы раньше, не потерял двадцать с лишним бесцельных лет. Вера в Господа – это прекрасно, чисто и светло. А служение ему во сто крат прекраснее. Знаешь почему? Потому что это возможность нести свет, доброту и любовь окружающим людям. Даже таким, как ты. Ты даже представить себе не можешь, как мне сейчас хорошо от того, что я тебя спас из болота. Это ведь благодать!

– Ты ненормальный!

Отец Василий засмеялся:

– Как там в армии у нас говорили? Вся рота не в ногу, один ты в ногу! Брось, Евгений. Знаешь, как говорят философы? Не помню точно, но как-то так, что мы чего-то не понимаем не потому, что не в состоянии понять, а потому, что вопрос лежит вне сферы нашего понимания. Так вот и ты судишь о вещах, которые лежат вне сферы твоего понимания.

– Устал я от тебя, Шатун, – вяло и равнодушно ответил Чичер. – Ты даже не представляешь, как мне сейчас тошно.

– Представляю, – заверил отец Василий. – А будет еще хуже. Но это нужно пережить, ибо все рождается в муках.

– Да живи ты как знаешь, а меня оставь жить, как я хочу, – зло заявил Чичер.

Он сделал неуклюжую попытку встать, но упал. Рыча и матерясь, он заскреб по траве ногами и наконец поднялся на ноги, собирясь уйти. Отец Василий повернулся на бок и ухватил Чичера за ногу. Тот лягнулся и упал.

– Пусти, а то не посмотрю, что ты мой спаситель! Оставь меня!

Вырвав ногу из пальцев священника, Чичер снова стал подниматься, но отец Василий, пересиливая головокружение, снова вцепился ему в ногу. Чичер стал вырываться, волоча противника за собой по траве, потом неудачно шагнул и рухнул на спину, прямо на державшего его за ногу священника. От боли в боку, которая пронзила его до самого мозга, отец Василий выпустил ногу и провалился в темноту.

Сознание возвращалось медленно. Сначала он почувствовал, что его качает на волнах, как будто он плывет на лодке. Только борт лодки больно и давно упирается ему в бок. И борт у нее не деревянный, а железный и раскаленный докрасна. Боль прожигала его насквозь, как огненным гвоздем, который вонзается в тело все глубже и глубже при каждом толчке лодки. А ноги в то же время висели где-то над бездной. Потом стало легче, потому что запекшиеся губы ощутили свежий ветерок. Он пробежал по ним и попал в горло. Отец Василий закашлялся, ощущая одновременно свежесть и горечь. Ему было холодно, особенно холодно было ногам. Потом он опять поплыл на лодке и погрузился в тошнотворную тьму.

Проснулся отец Василий в темноте. Именно проснулся, а не вышел из состояния беспамятства, это он хорошо понял. Только не сон ли это, или он уже умер? Вокруг было темно, а бок по-прежнему болел и ныл. Значит, живой, решил отец Василий, не может на том свете бок болеть. Ему уже не было холодно, даже какое-то тепло сбоку ощущал. Сквозь сомкнутые веки пробивался какой-то свет. Открыть веки он не смог и снова уснул.

Вода лилась на лицо, и от этого стало очень хорошо, потому что у него был жар. Потом вода попала на губы, и он попытался схватить ее, только губы были большими, покрытыми коркой и совсем не слушались. От влажной прохлады отец Василий совсем пришел в себя. Он ощутил, что его ребра туго перетянуты. Чьи-то руки взяли его под мышки и, протащив немного по земле, усадили спиной к дереву. В боку заныло.

Отец Василий открыл глаза. Он сидел, укутанный в шерстяное одеяло и укрытый по пояс брезентом. Чичер, небритый, с воспаленными и ввалившимися глазами, похожий на мертвеца, разогревал на углях костра открытые банки тушенки. Взгляд его ничего не выражал, будто был направлен не на огонь, а внутрь себя. Попробовав кончиком ножа тушенку, Чичер снял банки с углей и стал строгать тяжелым охотничьим ножом какую-то палку. Когда получился широкий плоский конец, он бросил нож. С открытой и вкусно пахнущей тушенкой он подошел и присел перед священником. Подцепляя кусочки мяса самодельной выструганной ложкой-лопаточкой, он осторожно подносил их ко рту отца Василия.

Накормив раненого, он молча отошел и принялся за свою банку. Потом долго сидел молча, обхватив руками колени и глядя на затухающие угли. Потом он снова тащил священника на спине, повесив на шею охотничье ружье. Отец Василий засыпал и просыпался под монотонное качание собственного тела на чужой спине, и ему все время хотелось пить. Он не просил воды, понимая, что Чичеру она нужнее.

К вечеру у отца Василия, несмотря на жар лихорадки и слабость, появилась способность соображать и рассуждать. Вися, как мешок, за плечами Чичера, он смотрел, куда садится солнце. Чичер шел примерно по тому же пути, по которому он перед этим убегал от священника. Отец Василий подумал, что ручей, на котором он настиг Чичера и завладел ружьем, мог питать и реку Медведку. Если они пойдут к ручью, то снова окажутся в непроходимых дебрях, а по берегу каменистой речушки идти будет легче. Опять же они пойдут в сторону, где часто бывают охотники.

– Нам надо на восток, – предложил отец Василий, впервые, наверное, за двое последних суток открыв рот. До этого ни он, ни Чичер не общались. Священник был в отключке, да и вообще сильно ослаб. А Чичер был весь погружен в себя.

– Почему? – безразличным тоном спросил Чичер.

– Там речка. Это и вода, и рыба, и дичь какая-нибудь.

Отец Василий хотел добавить, что там могут быть еще и люди, но решил об этом пока вслух не говорить. Чичер снова взвалил священника себе на спину и, шатаясь, пошел на восток. Он останавливался, но не спускал своей поклажи на землю, понимая, что поднять снова уже не сможет. Так они и стояли по нескольку минут, прислонившись к какому-нибудь дереву. Потом Чичер снова шел, продираясь спотыкающимися ногами через кусты, обходя слишком заросшие участки и пригибаясь под низко нависающими деревьями.

Уже давно стемнело, а Чичер все шел и шел. У отца Василия затекли руки, которыми он держал Чичера за шею. Он их почти не чувствовал, но старался держаться из последних сил. Если они сейчас упадут, то уже не встанут. Боль в боку снова стала нарастать. Священник стискивал зубы и терпел, сколько мог, а когда больше не смог терпеть, то сознание послушно опустило его в темноту.

Когда отец Василий открыл глаза, то увидел, что они с Чичером не лежат, а именно валяются рядом, где и упали ночью. Под ними был мелкий щебень и прибрежная трава. Солнце уже встало, и вокруг щебетали птицы. Речка журчала и клокотала в камнях совсем рядом. Она была широкой, метров десять или двенадцать. Около плеса, где они сейчас лежали, вода билась в камнях, а дальше ровно и сильно текла сквозь лесной коридор, круто, с водоворотами.

Отец Василий попытался доползти до камня и напиться. Сделать это удалось не с первого раза и то после того, как он приноровился подтягиваться левой рукой, а отталкиваться правой ногой. Было больно, но терпимо.

Громкое фырканье и хруст щебня заставили священника обернуться. Молодой и не очень крупный медведь стоял в нескольких шагах и, покачивая мордой вверх-вниз, принюхивался к незнакомцам. Отец Василий не знал, что в таких случаях следует делать. Вроде лежать, притворившись мертвым, потому что медведи мертвечину не едят. Или это сказки? Священник не стал прикидываться – наоборот, он громко, насколько мог сильно в его состоянии, закричал и стал махать одной рукой. Медведь оскалил свои толстые желтоватые клыки и заворчал. Он все еще пытался подойти к Чичеру, спавшему или лежавшему без сознания, и понюхать его. Ружье висело у Чичера на шее.

Собираясь подняться хотя бы на колени и попытаться бросать в медведя камнями, священник со стоном стал упираться левой рукой в камни и помогать себе ногами. Но в этот момент Чичер все же открыл глаза. Он резко дернулся и замер, глядя на медведя, который возвышался чуть ли не в метре перед ним. Правая рука Чичера медленно стала передвигаться к курку ружья на его шее. Медведь злобно зарычал и несколько раз встал на задние лапы. Было понятно, что он пытается напугать, чтобы эти двое ушли. Грохнул выстрел, и Чичер, перевернувшись, вскочил на колени. Ружье было нацелено прямо медведю в морду. Скорее всего, заряд прошел мимо, да и Чичер понимал, что ранить медведя дробью – верная смерть в их положении, а напугать можно. Медведь отпрыгнул при звуке выстрела с удивительной для его веса скоростью. Он взревел, демонстрируя свою мощную пасть, повел носом, но запах сгоревшего пороха ему не понравился. Или напомнил что-нибудь из его медвежьей жизни. Не спеша и оглядываясь, медведь вперевалочку удалился в заросли.

Чичер с шумом выдохнул и снял с шеи ружейный ремень. Тяжело поднявшись и опираясь на ружье, он двинулся к реке. Упав на колени, пил долго и жадно, периодически опуская в воду лицо целиком и тряся мокрыми волосами.

– Медведь, – прошептал отец Василий.

– Думаю, что больше не придет, – ответил Чичер.

– Нет. Медведь рыбу ловит. Он за рыбой приходил. Только он не всю ее ест, а только внутренности. Ему жир нужен и протеин. Поищи, рыба должна остаться на берегу.

Чичер тяжело поднялся и побрел по берегу вдоль зарослей. Вскоре он стал ковырять что-то ногой, а потом палкой.

– Тухлятина, – крикнул он из кустов, – он ее закапывает.

– Это если сытый, то закапывает про запас, а свежую, когда голодный, ест сразу. Поищи около воды.

Чичер еще немного походил среди камней, потом стал что-то собирать. Принес несколько больших рыбин, которые еще не начали портиться. Вся брюшина у них была выедена. Промыв ее в воде, Чичер целиком насадил на палки и стал запекать. Другой еды у них уже не оставалось. Половину дня они отдыхали, пили и доедали рыбу, что осталась после медведя. После обеда Чичер стал собираться. Отец Василий поднялся, опираясь на его руку.

– Я сам, – сказал он, пытаясь взяться за плечо Чичера поудобнее.

Теперь они шли медленнее, но и меньше уставали. Отец Василий храбрился, всячески пытался показать, что он может идти, хотя чувствовал, что у него сильный жар. Ноги его не держали, глаза застилала пелена. Следующую ночь он мерз, хотя и лежал около большого костра и у него чуть ли не дымились куртка и одеяло.

Наутро Чичер снова взвалил священника на себя. Пытка качанием с ноющей раной на боку продолжалась вечность. Отца Василия снова стали одолевать видения и галлюцинации. Он стал слышать голоса, которые кричали издалека. Где-то даже раздался выстрел. Может, это Чичер пошел охотиться, потому что они не ели уже сутки. Потом отец Василий открыл глаза и из-за плеча Чичера увидел, что, разбрызгивая воду и поскальзываясь на прибрежных камнях, к ним бегут люди.

В нос ударил резкий едкий запах, и сознание вернулось. Отец Василий открыл глаза. Здоровенный Костя Рублев, капитан спецназа, деловито обрабатывал рану на его боку. Молодой парень с автоматом и в камуфляже протянул ему шприц. Рублев подмигнул священнику и сделал укол. Вокруг ходили и разговаривали люди, но отец Василий не видел Чичера.

Увидел он беглеца, когда его самого подняли на самодельные носилки. Чичер стоял, заведя руки за спину. На них поблескивали наручники. Лицо преступника не выражало абсолютно ничего, разве что только усталость. Невероятную, нечеловеческую усталость.

– Подождите, – попросил отец Василий, – поднесите меня к нему.

Чичер не обернулся, когда к нему подошли спецназовцы с носилками. Он смотрел невидящими глазами перед собой.

– Женя, – позвал священник.

Чичер обернулся.

– Женя, я буду молиться за тебя, – снова сказал отец Василий. – Он очень добрый, Женя. Он все понимает и простит тебя, я знаю. И ты знай.

– Я знаю, – кивнул головой Чичер.

Он глубоко вздохнул и, задрав заросший щетиной подбородок, посмотрел в бескрайнее голубое небо с бегущими по нему редкими облаками.