Он – человек-скала, человек-кремень. Его боготворят сослуживцы из убойного отдела МУРа и до ужаса боятся враги. Преступники уже давно не пытаются его подкупить – все равно взятку не возьмет, да еще и в порошок за это сотрет… Нет, он отнюдь не ангел, не идеальный полицейский. Частенько в работе с нарушителями закона он и сам применяет жесткие и не совсем законные меры. Но при этом он не ищет личной выгоды. В болоте коррупции и лжи он ставит перед собой одну-единственную цель: любой ценой докопаться до истины. Запомните это имя. Его зовут майор Юрий Девяткин…
Бизнесмен Тимонин обещал выполнить последнюю просьбу своего компаньона, умирающего от лейкемии. Ему нужно всего-навсего раздать деньги, лежащие в сейфе больного, его родным. Тимонину невдомек, что это – смертельная ловушка, умело расставленная его третьим компаньоном и… собственной женой. Однако бизнесмен неожиданно для всех вдруг исчезает. Преступная парочка привлекает к поискам Тимонина его старого приятеля – Юрия Девяткина. Они еще не знают, какую ошибку совершили…
1.0 — создание
Предприниматель Виктор Окаемов доживал последние часы в онкологическом центре на Каширке. Острая лейкемия, сразившая молодого мужчину три месяца назад, прогрессировала слишком быстро, чтобы надеяться отбить, выцарапать у болезни хотя бы еще одну неделю жизни.
Вечером буднего дня навестить Окаемова пришел его старый друг и компаньон Леонид Тимонин. Одноместная палата в конце коридора, которую занимал Окаемов, была не самой уютной, но чистой и светлой. Тимонин разложил на столе гостинцы, хотя знал, что больной не возьмет в рот ни крошки, кормят его принудительно, через капельницу.
Окаемов вызвал Тимонина, чтобы переговорить с ним один на один, в отсутствие Сергея Казакевича, третьего партнера и совладельца фирмы.
– Я только что разговаривал с врачом, – бодро начал Тимонин. – Он говорит, что ты держишься молодцом. Кажется, постепенно идешь на поправку. Анализы очень даже неплохие, почти как у здорового человека. Возможно, потребуется пересадка костного мозга…
Окаемов вяло махнул исхудалой рукой, давая понять, что времени слишком мало и жалко тратить эти последние крохи на вранье.
– При моей форме лейкемии пересадку костного мозга не делают. Такая операция не имеет смысла.
– Ну, не строй из себя великого специалиста, – улыбнулся жалкой улыбкой Тимонин. – Тоже мне, мировое светило.
– Оставь! Врачи искололи меня капельницами, высосали всю мою больную кровь на анализы. Честно говоря, мое место в анатомическом музее, среди формалинных трупов. Да и оттуда меня скоро выбросят на свалку. Впрочем, в одном мне повезло – меня не убили бандиты, я умираю от болезни.
Окаемову понравился собственный черный юмор. Он даже улыбнулся. Тимонин хотел что-то сказать, возразить, но промолчал. В эту минуту дверь в палату открылась, на пороге появился дежурный врач. Он посмотрел на часы и объявил, что время, отпущенное Тимонину на визит, закончилось.
– Пожалуйста, еще пять минут, – попросил Тимонин.
– Хорошо, но только пять, ни минутой больше. – И врач закрыл дверь с обратной стороны.
Окаемов снова заговорил, но быстро выдохся, его голос сделался совсем тихим, и Тимонину пришлось придвинуть стул к кровати и наклониться вперед, чтобы разобрать слова.
– Я составил завещание, – сказал Окаемов. – Все подробности узнаешь совсем скоро, когда я отброшу копыта. Завещание тебе понравится. Деньги не уйдут из нашей фирмы, а ты станешь богаче. Ты один. И еще… В сейфе у меня лежит кое-какая наличка. Раскидай ее между моими дальними родственниками, потому что близких родственников у меня нет. Адреса на бумажке. – Он показал пальцем на тумбочку.
Тимонин увидел на крышке исписанный листок, сунул его в карман.
– Все сделаю, как ты скажешь. Я думал, ты захочешь что-то оставить своей любовнице. Как там ее? Катерине…
– Нет, отдай наличку из сейфа родственникам, – заупрямился Окаемов. – Катя в деньгах не нуждается. Она приходила ко мне один раз. Была такая нервная, напряженная. Любовница… Красиво сказано. Она живет с другим человеком. По правде говоря, я сам давно уже ни на что не гожусь.
Дверь снова открылась. Врач безмолвно посмотрел на наручные часы и покачал головой.
– Уже ухожу, – ответил Тимонин, поднимаясь, но Окаемов остановил его.
– Подожди, – прошептал он. – Еще я хотел сказать про Казакевича. Он задумал одну аферу. Хочет двинуть наши деньги за границу, перевести их в какой-то банк для покупки несуществующих товаров. Он предлагал мне союз против тебя.
– Я знаю обо всем, – кивнул Тимонин. – Я уже разговаривал с Казакевичем и сказал «нет». Пока я жив, у него ничего не получится. А умирать я не собираюсь.
Окаемов протянул руку, но, так как сил на пожатие у него не осталось, просто положил ладонь на колено Тимонина. И через минуту заснул.
Ночь с субботы на воскресенье Леонид Тимонин провел в своем загородном доме на Рублевском шоссе в двадцати километрах от Кольцевой дороги. Как и в предыдущие дни, он сильно напился, но и после обильных возлияний плохо спал, один за другим переживая нелепые ночные кошмары, словно чувствовал приближение большой беды. Часто просыпался, уголком наволочки вытирал с лица холодный пот и через минуту проваливался в новый ужас. На самом деле ночные кошмары преследовали Тимонина всю неделю, пока он пьянствовал. Но вот ночь заканчивалась, и утром сердце снова билось ровно и спокойно.
Леонид Степанович представления не имел, что после смерти Окаемова решена и его судьба. Смерть уже заказана. Мало того, гибель Тимонина тщательно спланирована и срежиссирована, последние часы и минуты жизни расписаны.
По задумке убийц, Тимонин должен трагически погибнуть послезавтра, в понедельник, примерно в девять тридцать утра. В это время он, как обычно, переступит порог офиса, поднимется лифтом на седьмой этаж, где расположен его рабочий кабинет, но не успеет положить портфель, как снизу, с первого этажа, позвонит деловой партнер и совладелец фирмы Сергей Казакевич.
Он попросит Тимонина срочно спуститься вниз по важному и неотложному делу. Тимонин выйдет на площадку, вызовет кабину лифта. Двери откроются, но кабины не окажется на месте, в шаге от Тимонина будет глубокая пустая шахта. Тут вступят в дело армяне, охранники фирмы, две недели назад нанятые Казакевичем. Они дежурят на этаже, стоят у лифта и уже успели примелькаться, поэтому присутствие армян не вызовет у Тимонина настороженности.
Охранники помогут Тимонину упасть в шахту лифта. Оглушат его и сбросят тело вниз. У Тимонина не останется ни единого шанса на спасение. Высота шахты, уходящей глубоко, на технический этаж, – без малого тридцать метров. Внешне трагедия будет выглядеть пристойно и достоверно, как несчастный случай. Досадный, даже дикий, но все-таки несчастный случай.
И следствие вряд ли свернет с этой удобной накатанной версии. Лифт был неисправен, Тимонин вызвал кабину, но она не пришла. А когда автоматические двери открылись, он шагнул в шахту. Шагнул в свою смерть.
В воскресенье, лежа в кровати, Тимонин смотрел на незашторенное окно. Солнце, как вчера, как неделю назад, нещадно палило, а на небе не маячило ни единого облачка. Громким хриплым голосом он трижды позвал жену, но не услышал ответа. Тогда Тимонин встал, накинул на себя шелковый халат, расписанный цветными драконами, и глянул на часы. Уже полдень.
Тут он вспомнил, что жена Ирина Павловна еще вчера в первой половине дня уехала к подруге на крестины годовалого сына. А повара и прислугу сам Тимонин отпустил к полудню, чтобы никто не видел, как он напивается до поросячьего визга. Он вышел из комнаты, прошелся по коридору второго этажа, заглянул в спальню жены – может, вернулась. Никого. Кровать застелена.
«Могла бы и позвонить», – подумал Тимонин, уже готовый обидеться. Ах, да, он отключил телефоны вчера вечером. Прогулявшись по второму этажу, Тимонин завернул в ванную комнату, сполоснул лицо холодной водой. Спустился вниз, вставил в розетку телефонный шнур. Затем прошел в каминный зал, повернул к стойке бара, достал из холодильника и поставил на круглый поднос пару пива и литровую бутылку водки. Вспомнив о закуске, вытащил завернутые в фольгу бутерброды с белой рыбой и плошку креветочного салата.
Неся перед собой поднос, вышел на середину комнаты, к низкому стеклянному столику, и упал в кресло. Опрокинув в себя первую утреннюю дозу, он уставился в темное чрево камина, облицованного голубой, в белых прожилках, керамической плиткой. Бездумное созерцание потухшего очага продолжалось долго, может, четверть часа или больше, но было прервано телефонным звонком.
Незнакомый мужчина спросил: «Это фирма «Юнион-Плей»? Вместо ответа Тимонин бросил трубку.
Еще месяц назад ему стало известно, что номер его дачного телефона почти полностью, с разницей в одну цифру, совпадает с телефоном диспетчерской службы фирмы «Юнион-Плей». Эта недавно открывшаяся контора скрашивает мужской досуг, выписывая своим клиентам девочек на дом. Тимонин еще тогда решил, что следует срочно поменять номер, но все откладывал это мелкое дело в долгий ящик. И вот теперь паршивые озабоченные кобели портят его досуг своими звоночками.
Тимонин съел пару ложек острого креветочного салата, не почувствовав его вкуса, проглотил бутерброд, и тут телефон снова зазвонил. Тимонин, готовый разразиться матерной бранью, поднял трубку, но красноречия не потребовалось. Звонила жена.
– Здравствуй, милый, чем занимаешься? – спросила Ирина Павловна.
Тимонин плеснул в высокий стакан водки и пива.
– Работаю. Составляю договор о намерениях.
– Как ты себя чувствуешь?
– Нормально. А как прошли именины?
– Не именины, а крестины. Все было на уровне. Я скоро приеду.
– Вот этого не надо. Не надо приезжать.
Тимонин резко помотал головой и сразу почувствовал, как закружилась голова, и на пару секунд пол и потолок поменялись местами. Он запустил ладонь в карман халата, нащупывая упаковки с таблетками. Элениум, тизерцин, пиразидол…
– Сегодня я хочу побыть один, – сказал он. – Хочу поработать с документами. За неделю столько важных бумаг накопилось, лопатой не раскидаешь, бульдозером не разгребешь. Увидимся завтра, в понедельник. Целую. Люблю.
Разумеется, Тимонин соврал про дела и документы, потому что сейчас не хотелось никого видеть, тем более жену. Кажется, супруга обиделась, ее голос зазвучал тускло:
– Хорошо, тогда увидимся завтра. – И она положила трубку.
Он посмотрел в угол, где стояли напольные часы в деревянном корпусе. Пять вечера, как быстро летит время. До назначенной смерти, до развязки трагедии оставалось рукой подать. Ничего не подозревающий Тимонин вытащил из кармана халата пригоршню транквилизаторов, без разбора ссыпал их в рот и, запив лекарство забористым ершом, – сказал самому себе:
– О-ля-ля!
Внезапно он ощутил странный приступ слабости, и стакан, выпавший из вялой руки, покатился по полу. Ковер быстро впитал в себя остатки ерша. Минуту Тимонин неподвижно сидел в кресле, обхватив голову руками. Потом поднялся наверх, в свою спальню, упал поперек кровати и провалился в очередной кошмарный сон.
В понедельник Тимонин проснулся в семь тридцать утра. Прошел в ванную комнату, освежился под душем, побрился, почистил зубы. Первый будний день недели покатился по накатанной колее.
В восемь часов десять минут он закончил завтрак, поблагодарил домработницу, вернулся в спальню, надел синий костюм, светлую сорочку и галстук в красную полоску. Зайдя в кабинет, взял плотно набитый портфель и вышел на улицу.
Служебный «Мерседес» остановился перед домом ровно в восемь с четвертью. Тимонин спустился с высокого крыльца, занял заднее сиденье. В ранний час Рублевское шоссе уже было забито служебными машинами «больших» людей. Тем не менее через полчаса «Мерседес» подъезжал к самому началу Тверской улицы. Тимонин тронул водителя за плечо, велел остановиться возле Центрального телеграфа и, выбравшись из салона, затерялся в людском потоке.
Он не вернулся к машине ни через пять минут, ни через десять, ни через час. Водитель ждал босса два с половиной часа, затем поехал в офис. Но Тимонин в тот день не появился ни на работе, ни дома. Не вернулся он и во вторник. И в среду…
Тимонин просто вышел из машины и исчез неизвестно куда.
После сумасшедших выходных Девяткин пребывал в расслабленном состоянии. И занят он был не самым обременительным делом. Устроившись в кресле, листал протоколы, которые подчиненные состряпали в воскресенье. Слава богу, на этот раз ничего серьезного в городе не случилось. Несколько административных правонарушений: семейные скандалы, мелкие драки, короче, семечки.
От этих незначительных дел его отвлекла длинная трель междугороднего звонка. Девяткин снял трубку и не узнал далекий женский голос.
– Я у телефона, – дважды повторил он.
– Это Ирина Павловна говорит, жена Леонида Тимонина, – сказала женщина. – Простите за беспокойство…
– Какое уж там беспокойство.
– Как ваши дела? – спросила Тимонина.
Ясно, вопрос задан из вежливости, видимо, Ирина Павловна и не ждала длинного распространенного ответа. Поэтому Девяткин ответил коротко и правдиво.
– Дела так себе, паршивенько. А что у вас? Как Москва, шумит?
– Шумит. А у нас… У меня, – от волнения Тимонина запуталась в словах. – Короче, случилось несчастье.
Девяткин выдержал долгую паузу, решив не задавать наводящие вопросы. Так уж получилось, что по этому номеру, в этот кабинет благополучные и счастливые люди никогда не звонили. Но пауза затягивалась уже до неприличия, и он спросил:
– Что-то с Леней?
– Да, с Леней. Неделю назад, в прошлый понедельник, за ним приехала машина. Ну, чтобы на работу его отвезти. Леня остановил машину возле Центрального телеграфа на Тверской. Велел водителю ждать, сам вышел и больше не вернулся. Вот и все. Мы с Леней женаты уже три года. За это время не было ни одной ночи, чтобы он не ночевал дома. Я думаю, вернее, я знаю, что случилось самое худшее.
– М-да, даже не знаю, что ответить, – Девяткин и вправду не знал, что ответить. В голову лезли одни банальности. – В полицию вы уже обращались?
– Нет, разумеется, не обращалась. Леня очень заметный человек, солидный бизнесмен. О нем пишут газеты, его по телевизору показывают. Журналисты платят полиции за информацию. Если я заявлю, завтра новость будет во всех газетах, а это серьезный удар по коммерческим структурам, которые принадлежат мужу. Большие, нет, огромные финансовые потери. Если Леня найдется, он убьет меня за то, что я заявила в полицию. Но мне почему-то кажется, что он исчез навсегда.
– Чем я могу помочь? – сочувственно спросил майор.
Тимонина, кажется, немного успокоилась.
– Леня всегда говорил, что вы сыщик, каких поискать. Говорил, у вас талант от бога. А то, что вы оказались после Москвы в этой дыре, в этом Степановске, просто досадное недоразумение. Невезение.
– Ну, не преувеличивайте мои способности.
– Вы его найдете. Ведь вы с Леней лучшие друзья. Вместе служили в Афганистане. Леня часто повторял: если со мной случится несчастье, если что-то серьезное стрясется, первому я позвоню Юре Девяткину. Он часто это повторял в последнее время, будто знал… И вот он пропал. Позвонить вам Леня не может, поэтому звоню я.
– Понимаю, – сказал Девяткин. – Теперь постарайтесь меня выслушать. Да, мы с Леней действительно старые друзья. Вместе воевали. Я готов сделать для него все, что нужно и можно, но мои возможности ограниченны. Понимаете? Я не отказываюсь помочь. Но не все в моих силах. Я ведь скромный полицейский из провинции, пусть раньше и работал в Москве.
– Возможно, вы один только и можете помочь. Вы – самый близкий друг Лени. Ни один человек не знает его так хорошо, как вы.
– Возможно, – согласился Девяткин. – Но лично у вас гораздо больше возможностей, чем у меня. Вы обеспеченный человек, и, если не хотите иметь дело с полицией, обратитесь к частным сыщикам, самым лучшим. В Москве есть хорошие детективы.
– Это бесполезно. Они будут тянуть с меня деньги и создавать видимость бурной деятельности, а Лени не найдут. Мне необходимо разыскать мужа, и я хочу знать правду.
Снова долгая томительная пауза. Тимонина ждала от него каких-то слов, и он в конце концов решился:
– Хорошо, я приеду. Возьму билет на завтрашний поезд, через сутки буду в Москве.
– А самолетом нельзя? Быстрее получится.
– В этом городишке нет аэропорта. Тут вообще ничего такого нет, потому что цивилизация сюда еще не дошла. Задержалась лет на двадцать.
– Хорошо, приезжайте хоть поездом. Я знала, что вы не откажете. Когда возьмете билеты, позвоните. Пришлю машину вас встретить.
Короткие гудки отбоя.
Закончив телефонный разговор с женой Тимонина, Девяткин встал, раскрыл створки стенного шкафа, стянул форменную рубашку и брюки, переоделся в гражданскую одежду и критически осмотрел себя в большое зеркало. Видок не слишком солидный.
Ехать в таком виде в столицу, явиться в приличный дом, чтобы расстраивать своим видом жену друга, у которой и так большие неприятности, которая, возможно, вдовой стала, нет, на такую пакость он не способен.
Девяткин сел в кресло, зашнуровал ботинки, позвонил в соседний кабинет младшему лейтенанту Афонину, велел забрать протоколы и закруглить все дела с задержанными.
– Только ты с ними построже, – велел майор. – Без разговоров за жизнь, без соплей. Я вернусь во второй половине дня.
– Построже – это само собой, – отозвался Афонин, который не умел строго держаться с задержанными хулиганами.
Теперь надо садиться в машину и ехать к начальнику управления Ефремову на дачу, где тот лечится тяжелым трудом от мифической ангины. Ехать и отпрашиваться на неделю. Ефремов воспримет просьбу подчиненного как личное оскорбление. «Ты не можешь с этим дерьмом повременить? – спросит Ефремов. – Ты ведь меня под корень рубишь. Знаешь ведь, как мне нужна эта неделя. В кои-то веки выбрался поработать на воздухе». Ну, и так далее…
Ничего, он хороший человек, поймет, войдет в положение. Должен понять.
На центральной площади Девяткин появился в пятом часу вечера. Он уже успел побывать на даче Ефремова и выпросил неделю за свой счет, затем пообедал все в той же диетической столовой, в которой поклялся себе больше не бывать. Затем побрился и постригся в вокзальной парикмахерской. Теперь самое время подумать об обновлении гардероба.
Жара не собиралась идти на убыль. Ветер поднимал и гнал по площади клубы въедливой пыли и мелкого песка. Девяткин подошел к городскому универмагу, с огромными, как в Большом театре, колоннами, поднялся вверх по ступенькам. В торговом зале на первом этаже было так прохладно, будто сюда вернулась ранняя весна. Не хватало только птичьего пения.
Он зашел в секцию готовой одежды. Для начала посмотрел галстуки и сорочки, остался недоволен скудным ассортиментом. Затем побродил перед кронштейнами с готовыми мужскими костюмами, решив, что здешние образцы немногим лучше того пиджака, что сейчас тесно обтягивает его плечи.
Женщина, сидевшая на кассе, узнала заместителя начальника горотдела полиции, заулыбалась, заискрилась золотыми зубами, но Девяткин, ускорив шаг, быстро ретировался. Стоило ему остановиться, и кассирша наверняка пристала бы с вопросом: не он ли застрелил рецидивиста Горбунова?
Ну, и город… Будь он проклят!
Девяткин прошел вдоль прилавков в дальний угол зала, открыл дверь, нырнул в служебный коридор и без стука распахнул обитую бордовым кожзаменителем дверь с табличкой «Директор универмага Олег Маркович Мещерский». Просторная приемная пустовала, только за письменным столом длинноволосая секретарша листала журнал мод годовалой давности. Опять новенькая. И где только Мещерский откапывает смазливых секретарш?
– Я к директору, – сказал Девяткин.
Секретарша подняла темно-синие глаза, оценивающим взглядом окинула галстук и пиджак посетителя, а решив, что перед ней рядовой жалобщик из покупателей, процедила:
– Олега Марковича нет на месте, и сегодня уже не будет.
– Где же он? – удивился Девяткин.
– На торговой базе.
– А чья машина в переулке стоит? В этом городе только твой начальник ездит на «пятом» «БМВ». Он и еще парочка бандитов, по которым тоже тюрьма плачет.
Девушка закрыла журнал, поняв, что с другой стороны стола вовсе не жалобщик. Внешность, увы, обманчива.
– Как вас представить?
– Я сам представлюсь. – И майор шагнул к директорскому кабинету.
Мещерский, копавшийся в бумагах, при виде Девяткина попытался изобразить радость, даже всплеснул руками. Но радость на его лице получилась вымученной, фальшивой, больше похожей на гримасу испуга.
– Какими судьбами?
Девяткин не ответил. Сел к столу для посетителей, вытянул ноги и без долгих предисловий перешел к делу.
– Помнишь тот серый пиджак, который ты мне принес в прошлом месяце?
– Как же, помню. Франция.
– Один гад испортил твой пиджак. Восстановлению он не подлежит.
– Надо же, какая досада. Очень жаль.
– И мне жаль. Надо как-то поправить положение. Не могу же я ходить в этом дерьме. Тем более что я завтра уезжаю в Москву.
В глазах Мещерского блеснула робкая надежда.
– На повышение? Наверх забирают?
– Уезжаю всего лишь в короткий отпуск. Так что будем делать?
Мещерский был разочарован ответом. Он сделал вид, что не понял иносказаний полицейского.
– Хорошо, что вы зашли. На складе есть хорошие женские платья. И недорогие. Для вашей знакомой, для Елены Николаевны самое то.
Девяткин тяжело вздохнул. В этом городке даже сугубо личная жизнь становится достоянием широких кругов общественности. Вот и завмаг уже знает имя любовницы Девяткина и знает, какое платье ей подойдет.
– Мне не нужны платья, тем более дешевые. Мне нужен мужской костюм. Приличный. Типа того, что на тебе.
– Таких, к сожалению, нет.
– Хочешь, чтобы я вызвал своих ребят и вместе с ними пошел на склад посмотреть, что у тебя там есть и чего нет? А начну я с твоего кабинета, с этого вот шкафа. А заодно уж, поскольку начал, займусь и левым товаром. И водку проверю, которую ты в продуктовой секции выставил. И все остальное.
– Я не могу одевать полицию за свой счет, иначе в трубу вылечу.
– Бандитам ты платишь, и в трубу еще не вылетел. А полицейским помочь не желаешь? Вот ты как? Ладно…
– Кому я плачу? – захныкал Мещерский.
– Тебе имена назвать? Ты вообще чего хочешь? Чего добиваешься?
Бессмысленные вопросы поставили хозяина кабинета в тупик. Девяткин славился крутым нравом, и его скрытые угрозы наверняка не пустой звук. Мещерскому пришлось сдаться. Его жалкое сопротивление с самого начала было бесполезным.
– Я не сказал, что не желаю помочь полиции. Помогу. Это мой святой долг.
– Ну, наконец-то. Вот и умница. Значит, костюм. И еще троечку сорочек. Фирменных, а не то китайское барахло, что валяется в торговом зале. И галстук. И еще пару летних ботинок. Самых лучших.
Через сорок минут Девяткин вышел из магазина, сжимая ручки фирменных сумок. Директор универмага метался по кабинету, как таракан по освещенной кухне. Лучший костюм, который он выписал из Москвы для свояка, как назло, оказался впору Девяткину. И туфли тоже подошли. Про такие мелочи, как рубашки, носки, пару галстуков, и говорить не стоит.
– Чертов вымогатель, – прошептал Мещерский себе под нос. – Тебе не костюм нужен, а бушлат деревянный. Жаль, тебя в субботу Клоп не подстрелил. Надо же, он думает, что я корова, и приходит сюда с доильным аппаратом…
Ночь не принесла прохлады. Девяткин, накрывшись легкой застиранной простыней, лежал на спине, уставившись взглядом в черный потолок. Одна мысль о том, что в такую жару можно заниматься любовью, навевала тоску. Он очень рассчитывал, что нынешним вечером Елена не нагрянет в его холостяцкую берлогу. Но расчет оказался неверным, Елена все-таки пришла на ночь глядя. И вот теперь лежит рядом, как немой укор.
– Ты спишь? – не выдержав, решила она нарушить тишину.
– Сплю, – ответил Девяткин, продолжая разглядывать потолок.
– Когда ты вернешься?
– Кто, я? – переспросил Девяткин, будто в комнате кроме него находился еще кто-то. – Через недельку.
– Зачем ты едешь в Москву?
– По делу.
– По какому делу?
– Слушай, у нас что, вечер вопросов и ответов? – отвернувшись к стенке, недовольно пробурчал Девяткин.
Звонок в прихожей раздался так неожиданно, что он вздрогнул.
– Кто это? – спросила Лена.
– Может, твой бывший муж? В очередной раз предложит тебе вернуться.
– Серьезно, кто это?
На этот раз Девяткин не ответил. Слез с дивана, вытянув вперед руку и шлепая по полу босыми ногами, дошел до стены и включил свет. Натянув на себя майку, вышел в прихожую, заглянул в глазок. На лестничной площадке стояла незнакомая пожилая женщина. Он крутанул замок и распахнул дверь. Не здороваясь, женщина полезла в висящую на плече почтовую сумку и протянула ему сложенный вчетверо листок:
– Срочная телеграмма.
Девяткин расписался огрызком карандаша в регистрационной тетради, закрыл дверь, развернул листок и прочитал текст. «Навстречу мне, как баржи каравана, столетья поплывут из темноты. С чувством жму твою дружескую ногу. Леонид Тимонин». Телеграмма была отправлена сегодня из подмосковного Сергиева Посада.
От неожиданности Девяткин опустился на табурет. Леня! Вот и объявился, вот и нашелся. Но какие баржи? И навстречу кому они поплывут?
Он потянулся к телефону, набрал номер квартиры Леонида Тимонина. Ирина Павловна взяла трубку после третьего звонка.
– Простите, я не поздно? – Девяткин мял в руках телеграмму.
– Нет, нет, я жду вашего звонка. Вы взяли билет?
– Взял. – Майор назвал поезд и вагон. – А от Лени нет известий? Ни звонка, ни телеграммы не поступало?
– К, сожалению, нет. – Ирина Павловна кашлянула. – Если бы Леня дал о себе знать, я бы с вами немедленно связалась.
– Понятно. Это я так спросил, на всякий случай. Спокойной ночи.
– Спокойной. Водитель машины вас встретит.
Ирине Павловне лучше не знать об этом маразматическом послании, решил Девяткин. В эту минуту он не мог объяснить себе, почему не рассказал жене Тимонина о телеграмме. Интуиция сказала – молчи, и он смолчал, потому что привык слушаться внутреннего голоса.
Но какие же баржи поплывут навстречу Лене Тимонину? Нет, поплывут вовсе не баржи, а столетья. Как это? Совсем он отупел от жары. Это же строчка из стихотворения Пастернака, из «Доктора Живаго». Но зачем стихотворение нужно дробить на строки и отбивать эти строки телеграммами? И при чем тут дружеская нога, которую жмет Леня? Чушь какая!
Девяткин решил, что задать себе безответные вопросы и сломать над ними голову он всегда успеет. А сейчас, поскольку он встал и согнал с себя дремоту, можно и доставить женщине удовольствие.
Все-таки понедельник – день трудный.
Вечером того же дня Зинаида Львовна Курляева, стройная женщина средних лет, подъехала на такси к гостинице «Интурист». Она думала, что спешит в ресторан, но на самом деле опаздывала на встречу с большими неприятностями.
Курляева посещала это заведение словно по расписанию, один раз в неделю, по понедельникам в десять часов вечера. Здесь она искала встреч с достойными представителями мужского пола. Но, несмотря на женскую настойчивость, эти поиски пока не увенчались полным успехом.
Курляева не была легкомысленной особой и знакомилась с мужчинами вовсе не из корысти. Ей, человеку материально независимому, свободному от брачных уз, принадлежали три коммерческие палатки в центре города и большой павильон на оптовом рынке. Зинаида Львовна не бедствовала. В ресторане «Интуриста» она хотела встретить серьезного, обеспеченного мужчину. А по большому счету, свою судьбу. Стосковалась она по простому женскому счастью, крепкому и сытному, как кусок копченой колбасы.
Вот и сегодня ровно в десять Зинаида Львовна была на месте. Она внимательно оглядела себя в высокое зеркало. Может, причиной тому ресторанный полумрак, но выглядит она недурственно, даже молодо. Лицо загорелое, а темное платье с короткими рукавами стройнит. Поправляя высокую прическу, женщина подумала, что крест на себе ставить, пожалуй, рановато.
Возможно, для дискотеки она старовата. Третьяковская галерея и Пушкинский музей сами собой отпадают, туда ходят только дремучие провинциалы и нищие эстеты. Ни бедных эстетов, ни провинциалов Зинаида Львовна не желала. Возраст не позволял размениваться на подобные сомнительные варианты. Иностранцы тоже не привлекали ее внимания. Уже пару раз с ними накалывалась. С виду прикинутые и лощеные, а под дорогими тряпками – одна гнилая труха. И по-русски ни бэ, ни мэ.
Вообще же, за хорошим мужиком необязательно в Москву ездить. Сергиев Посад – туристическая мекка. Среди приезжих попадаются вполне приличные состоятельные господа. А ресторан – подходящее место для знакомств. Курляева последний раз глянула в зеркало, вошла в зал и заняла столик у окна с видом на центральную площадь.
Она заказала холодную закуску, бутылку десертного вина и без видимого интереса стала разглядывать посетителей.
Так, что у нас тут сегодня? За ближайшим столиком ужинает какой-то сомнительный тип. Ножом пользоваться не умеет, ест неряшливо. Простоватое лицо, облепленное веснушками, лоб прикрыт рязанским чубчиком. И как только в приличное заведение пускают таких вахлаков?
За вторым столиком в этом же ряду – другой мужик, посолиднее, одет неплохо. Но этот приперся в ресторан, видимо, в компании собственной жены, толстой бесформенной клуши. Называется, в Тулу со своим самоваром приехал. Ох уж эти мужики!
А вот дальше, за третьим столом, сидит настоящий красавец. Широкоплечий брюнет с точеным лицом. Прекрасный костюм, золотые часы. С приборами управляется так, будто всю жизнь этикет изучал. Женское сердце сжалось в сладостной истоме. Вот только напротив красавца за столом, спиной к Курляевой, оказался какой-то молодой парень в дешевом мятом пиджачке. Интересно, они вместе? Или жизнь случайно свела двух посторонних людей за одним столом?
Оркестр на эстраде заиграл какую-то джазовую импровизацию. Курляева взглянула на часики. Без четверти одиннадцать объявляют «белый танец». Это ее шанс. А пока есть время, она затеет с незнакомцем волнительную игру взглядами…
Тимонин, на которого Зинаида Львовна «положила глаз», уже пять дней жил в гостинице «Интурист», развлекаясь пешими прогулками по Лавре и городским окрестностям. В ресторане он торчал целых три часа. Обильно поужинал и много выпил, а затем еще раз поужинал и еще выпил. Четверть часа назад за его столик подсел студент Сережа, приехавший в Сергиев Посад из Питера осмотреть достопримечательности. Тимонин затеял с парнем приятный разговор.
– Никогда не расслабляйся, – говорил он. – В этой жизни всегда так: стоит только немного расслабиться…
– И что?
– И тебе сразу оторвут яйца.
– Кто оторвет? – выпучил глаза студент.
– Кто-нибудь. Не важно, кто. А без них плохо молодому человеку живется. Как думаешь?
– Разумеется, плохо. Даже очень.
Вежливый молодой человек кивал головой и внимательно слушал собеседника. В другое время Сережа не стал бы тратить время на всю эту ахинею и давно бы послал мужика куда дальше, но Тимонин угощал водкой с пивом и, кажется, собирался оплатить скромный студенческий ужин. В этой ситуации оставалось только поддакивать. Дармовой ужин и выпивка сейчас очень кстати, так как он сильно поиздержался в дороге.
Из-за своего столика, как капитан с мостика, Курляева наблюдала за красавцем-мужчиной и его юным собеседником. Когда заиграли «белый танец», Зинаида Львовна встала и пошла в наступление. Она подкатила к столику, смерила студента презрительным взглядом, наклонилась к уху Тимонина и прошептала заранее приготовленные слова. Тимонин поднялся, взял женщину за руку, и они закружились в танце на тесном пятачке возле эстрады.
– Вы так напряженно смотрите по сторонам, будто что-то ищете, – первой заговорила Зинаида Львовна. – Правда, ищете?
– Ищу, – подтвердил Тимонин.
– И что же?
– Маяк на краю вечности.
– Возможно, этим маяком стану я?
– Возможно.
Через полчаса Тимонин позвал официанта и бросил на стол деньги. Студент доел ужин, поблагодарил нового знакомого за угощение и удалился. Тимонин спустился вниз, рассчитался за постой, потом поднялся в номер, забрал портфель и вернулся в ресторан.
Еще через полчаса Тимонин и Курляева вышли из «Интуриста». Над центральной площадью стелилась светлая мглистая дымка. Тимонин повел носом. Эта дымка имела свой особый запах, так пахнет, когда в соседнем доме занимается пожар. Но пожара было не видно.
– Что это? – спросил он. – Туман? Нет, не похоже.
– Ну, ты как с луны свалился, – удивилась Зинаида Львовна. – Жара ведь какая стоит, за городом горят леса, а дым сюда доходит.
– Леса горят? – переспросил Тимонин.
Действительно, и принюхиваться не надо. Пахнет дымом, удушливой гарью.
Через пару минут спутники взяли машину и отправились осматривать двухкомнатное гнездышко, свитое в типовом девятиэтажном доме.
Уже в квартире Курляева поняла, что ее гость немного не в себе, слишком сонный и задумчивый, видимо, выпил лишнего. Чтобы немного расшевелить Тимонина, Зинаида Львовна пошла на одну из женских хитростей. Она усадила его на низкий диванчик, сама переоделась в короткую юбку и облегающую кофточку и забралась на подоконник, якобы прицепить свалившуюся с крючка занавеску.
С дивана ему хорошо видны ноги хозяйки, молодые и стройные, однако мужское начало было слишком подавлено алкоголем, кажется, он вообще не понимал, зачем пришел в гости к этой женщине.
Тимонин скинул пиджак, взял на колени рыжего кота Мурзика и уставился в телевизор. Когда программа закончилась, он немного протрезвел. Но не успела Курляева отправиться в ванную, как он забрался в холодильник и, к своей радости, нашел там водку и вино.
К поздней ночи Тимонин был пьян, как свинья, даже хуже. Взяв бутылку с вином, он расхаживал из комнаты в комнату, на ходу прикладывался к горлышку и повторял:
– Похоже, сегодня я уже не смогу играть на скрипке.
Пройдя в спальню, ему с трудом удалось раздеться, и он залез под одеяло, уже нагретое Курляевой, продолжая шептать:
– Да, сегодня я не смогу играть на скрипке, точно, не смогу…
Сказав это, он тут же захрапел.
Но вот и утро наступило, а с ним и неприятности.
Тимонин позавтракал, надолго заперся в ванной и, барахтаясь в воде, пел песни. Когда он вышел, то облачился в костюм и ботинки и уселся у телевизора. Кот Мурзик лег на колени гостя. Зинаида Львовна сидела в кресле и раздумывала, не повторить ли ей вечерний фокус с оборвавшейся шторой, не залезть ли снова на подоконник? Может, Тимонина разберет?
Впрочем, к чему эти дипломатические увертки? Не лучше ли действовать в лоб, напрямую. Она кинула на Тимонина выразительный взгляд и спросила:
– Хочешь, пойдем в спальню, приляжем?
Тимонин казался задумчивым, медлил с ответом, поглаживая кота по спине. Мурзик блаженно урчал.
– Приляжем, – неожиданно согласился он и поднялся с дивана, держа кота одной рукой.
Курляева встала с кресла и улыбнулась. Тимонин тоже улыбнулся в ответ. Любовников разделяло несколько шагов.
Неожиданно он ухватил кота за холку и запустил им в лицо Зинаиды Львовны. Все произошло так быстро, так стремительно, что Курляева не успела увернуться. Толстый Мурзик выпустил длинные гнутые когти, и она закричала, закрываясь руками. Но поздно. Кот вцепился в лицо и глубоко, в кровь, располосовал когтями щеки и нос.
Но на этом Тимонин не успокоился. Напротив, только разошелся. Сорвал с хозяйки халатик и хотел накинуть на шею шелковый поясок, как удавку. Но Курляева вырвалась, метнулась на кухню.
Тимонин в два прыжка настиг ее в коридоре, больно ухватил ее за плечо, повернул женщину к себе и влепил ей такую пощечину, что вся левая половина исцарапанного лица сделалась бордовой, а перед глазами рассыпался сноп желтых искр. Затем, рыча по-звериному, сорвал с Курляевой бюстгальтер и трусы и, оставив женщину в чем мать родила, пинками ее вытолкал в прихожую, распахнул входную дверь, и Зинаида Львовна пулей вылетела на площадку.
Дверь квартиры тут же захлопнулась за ее спиной. Она, плохо соображая, побежала на верхний этаж и что есть силы начала барабанить кулаками в первую попавшуюся дверь, крича при этом:
– Убивают, помогите!
Никто не открыл. Тогда женщина стала биться в соседнюю квартиру. Дверь приоткрылась, в щель выглянул какой-то небритый мужик с опухшим лицом. Выглянул, захлопнул дверь и больше не открывал. Заливаясь слезами, Зинаида Львовна постучалась в третью дверь.
Высунулась заспанная старушечья физиономия, и дверь тут же закрылась под самым носом Курляевой. Голая женщина упала на ступеньки и горько разрыдалась. Через минуту дверь в квартиру старухи приоткрылась.
– На, оденься, бесстыжая морда. – Сухая морщинистая рука бросила на площадку грязноватую, местами рваную, простынку.
– Я… на меня… – пыталась оправдаться Зинаида Львовна, но слезы душили, мешали говорить. – Меня хотели… Я ни в чем не…
– Сволочи поганые, совсем совесть потеряли, – ответила суровая старуха и захлопнула дверь.
Курляева подхватила простынку, обернула в нее свое тело. Если она спасется, то обязательно поменяет квартиру. Здесь, в этом подъезде, больше не житье, на нее долго будут пальцами показывать.
В то время, когда Курляева искала защиты соседей и рыдала, усевшись на лестничные ступеньки, Тимонин нашел свой портфель, поправил перед зеркалом галстук, спокойно вышел из квартиры и спустился вниз. Через пару минут он шагал по тротуару, помахивая портфелем и насвистывая аргентинское танго.
Над улицей поднимался белесый полупрозрачный дым. За городом полыхали леса и торфяные болота. Тимонин снова уходил в неизвестность.
С вокзала машина, которую прислала Ирина Павловна за Девяткиным, доставила его не на московскую квартиру, а в загородный дом на Рублевке. Хозяйка встретила гостя на пороге двухэтажного дома, стены которого снаружи выложили темным канадским кирпичом. Она, кажется, не заметила шикарный прикид Девяткина: новый костюм, туфли и модный галстук.
Вслед за хозяйкой он прошел в каминный зал. Усадив Девяткина в кресло, Ирина Павловна из вежливости задала несколько дежурных необязательных вопросов и предложила закусить.
– Спасибо, я не голоден, – ответил майор. – Только сразу предупреждаю, за последние годы я потерял квалификацию. У нас ведь не Москва. Нет этих ужасных преступлений – взрывов, бандитских разборок, стрельбы, расчлененки… Тихое болото. И мы рады этой тишине. В Степановск не привозят наркотики, потому что некому их покупать. Народ слишком бедный, значит, нет и наркоманов.
– Ну, все-таки что-то ведь и в глубинке происходит?
– Ерунда всякая происходит, – сказал Девяткин. – Воюю с пьянчужками и хулиганами. Местные парни напиваются в тамошней забегаловке или на танцах по субботам, а потом выясняют отношения. Ну, иногда кого-то пырнут ножом, отделают велосипедной цепью или проломят голову обухом топора. И все дела.
– А чем занимаетесь в свободное время?
– Последние три года достраиваю веранду на даче. У меня маленький домик за городом. Вот там и колупаюсь. Чтобы не терять времени, может, приступим к делу?
– Я в вашем распоряжении.
– Я могу осмотреть кабинет Леонида?
Ирина Павловна провела Девяткина в просторную комнату на втором этаже. Стены отделаны дубовыми панелями, книжные шкафы, забитые справочниками и словарями, телевизор, стереосистема с колонками, расставленными по всем углам, большой письменный стол у окна. Спросив разрешения, майор начал осмотр с книжных полок, затем сел за стол в кресло хозяина, выдвинул ящики.
Он выгребал на столешницу тетради с записями, визитные карточки, листал телефонные книжки. Дневника Тимонин не вел, деловые записи из ежедневника отрывочны, чужому человеку эту китайскую грамоту не разобрать. Ирина Павловна сидела на стуле, сложив руки на груди, и краем глаза наблюдала за Девяткиным.
Да, если идти по порядку, проверять все записи, все телефоны, встречаться с персонажами из жизни Тимонина, то работы хватит года на два вперед. В углу нижнего ящика Девяткин нашел несколько полупустых упаковок и пузырьков из-под лекарств. Элениум. Успокоительное, снимает мышечное напряжение.
– В последнее время Леня нервничал? У него были неприятности?
– Пожалуй. За неделю до его исчезновения скоропостижно умер компаньон Лени, совладелец фирмы Витя Окаемов. Рак крови. Разумеется, Леня ужасно переживал.
– Другие неприятности?
– Нет, только эта. Преждевременная, нелепая смерть компаньона и доброго друга.
– В последнее время он спал беспокойно? Часто просыпался?
– Он спал, как младенец.
– Вы мне сюда кофейку не организуете? – попросил Девяткин. – Черного, с сахаром.
– Минутку. Скажу, чтобы сварили.
Когда Тимонина вышла из комнаты, он выгреб из ящика несколько пузырьков, внимательно рассмотрел этикетки на склянках, хотел присвистнуть, но решил не выражать эмоций вслух. Тизерцин, пиразидол – транквилизаторы, снимающие возбуждение, психопатию, эмоциональные расстройства. В том же ящике несколько рецептов, с именными печатями и адресом одной из городских психиатрических больниц. На бланке отчетливо пропечаталось имя врача: Щеголев Вадим Петрович. Девяткин списал названия лекарств в записную книжку и положил рецепты и пузырьки себе в карман.
Тимонина вернулась ровно через минуту.
– Кофе скоро принесут, – вежливо улыбнулась она.
– Скажите, у какого врача наблюдался Леня? Кажется, у него был врач… Как его имя?
– Кныш Артур Борисович. Он – главный врач частной клиники «Оникс».
– Я бы хотел поговорить с этим Кнышем. Можно сегодня устроить встречу?
Тимонина взяла со стола телефонную трубку, набрала номер, перекинулась несколькими фразами с собеседником и закруглила разговор.
– Артур Борисович ждет вас. Машина внизу. Водитель знает дорогу.
– Мне не нужен водитель. Я возьму машину и доеду сам. Нет возражений?
– Нет. А как же кофе?
– Вечерком выпью, до моего возвращения как раз остынет. Скажите, Леня пользовался охраной?
– Он считал, что охрана – это ниже его достоинства. Афганец, ветеран… Он сам за себя мог постоять, – покачала головой Ирина Павловна.
– Я понимаю, что вопрос звучит двусмысленно, но постарайтесь меня понять. Кто, кроме вас, был для Лени близким, посвященным в его дела человеком?
– Вы о любовнице? – презрительно поморщилась Тимонина. – Возможно, Леня имел какие-то приключения на стороне, но я не в курсе этого. Что касается деловых отношений… Леня очень доверял своему помощнику Саше Бокову. Он – правая рука Лени. У них не было друг от друга секретов.
– Что собой представляет Боков? Ему действительно можно доверять?
– Двадцать семь лет. Из очень приличной семьи. Его отец – знаменитый переводчик, мать – домохозяйка. Парень получил хорошее образование, знает языки. Я могу его вызвать прямо сейчас.
– Думаете, он мне пригодится?
– Непременно. Ведь и вам понадобится помощник. Главное, он честный, очень порядочный человек. Я ручаюсь за этого парня. Мой муж Саше все равно, что второй отец.
– Боюсь, что лично я Саше вторым отцом не стану, – усмехнулся Юрий. – Но встретиться с ним можно.
Ирина Павловна начирикала на отрывном листке адрес частной клиники «Оникс». Водитель передал Девяткину ключи от машины.
– Там автоматическая коробка. Вы когда-нибудь управляли таким «Мерседесом»?
– Частенько, – соврал он.
Главный врач клиники Артур Борисович Кныш встретил Девяткина на пороге своего просторного кабинета на втором этаже, усадил в мягкое кресло и напоил холодной минералкой. Приятная обстановка. Стены кабинета увешаны какими-то грамотами и дипломами в рамочках, по углам расставлены кадки с пластмассовыми фикусами, очень похожими на настоящие, навевает прохладу кондиционер. На окне в золоченой клетке прыгает с пола на жердочку веселая канарейка.
А вот сам врач не того… Кныш, высокий и худой, с маленьким острым личиком, походил на огромного червяка, влезшего в белый халат и нацепившего очки. Он выгибал спину, тряс головой и без видимой причины экспрессивно взмахивал руками, будто участвовал в любительском спектакле.
– Тимонин – чудесный человек, – говорил Кныш, и его руки картинно взлетали к потолку. – Леня – мой давний пациент. Скажу честно, с таким, так сказать, больным работы немного. Здоровьем бог не обидел. Тимонин легко бы прожил без врачей. Радикулит в легкой форме, начальная стадия простатита. Все, пожалуй.
– На психические нарушения он не жаловался?
– Никогда. – Кныш выгнул в дугу гуттаперчевую спину и позволил себе улыбнуться. – С головой он дружит. А что, у вас другие сведения?
– Просто так спросил, для галочки. Когда Тимонин обращался к вам в последний раз?
Кныш полез в стол, послюнявив палец, полистал журнал.
– Два месяца назад. В нашей клинике он лечил зубы.
Девяткин задал еще несколько общих вопросов, потом сухо попрощался с главным врачом и спустился к машине, сознавая, что зря потерял время.
Теперь нужно встретиться со Щеголевым, врачом из психушки, который выписывал рецепты на транквилизаторы. Юрий сел на водительское место, взял трубку мобильного телефона, набрал номер платной справочной службы и через пару минут уже знал рабочий телефон Щеголева, а еще через пять минут условился с врачом о срочной встрече.
После исчезновения Тимонина вставший у руля фирмы Казакевич не мог найти себе места. Беспокойство томило его и днем, и ночью. Безответные вопросы «почему» и «зачем» бередили душу. Он не мог ни понять, ни объяснить причины, побудившие Тимонина уйти в бега, исчезнуть неизвестно где и прятаться неизвестно от кого. Сколько бы версий Казакевич ни строил, разумного ответа не находилось.
В конце концов на исходе второго дня полной неизвестности Сергей Яковлевич решил, что в его положении нужно допускать и просчитывать самые плохие варианты. Исходить из того, что Тимонин каким-то образом узнал о готовящемся на него покушении и принял меры: решил лечь на дно, понаблюдать со стороны, что там без него происходит. Да, это не самый удачный, не самый умный ход Тимонина. Но этот ход позволил ему спастись, и теперь он выжидает, чтобы ужалить исподтишка, нанести удар в спину. Окажись в такой ситуации сам Казакевич, он поступил бы иначе. Ждать не в его правилах, он отстрелял бы своих врагов по одному и закатал трупы в асфальт. Или залил бетоном.
На исходе третьего дня Казакевич решил действовать решительно и твердо. Расписание последних дней Тимонина он просчитал чуть ли не поминутно. Были установлены все лица, с которыми тот встречался или разговаривал по телефону. После смерти своего компаньона Окаемова Тимонин пребывал в угнетенном настроении, не хотел никого видеть, потому список оказался совсем коротким. Жена Ирина Павловна, секретарша Фомина, водитель, помощник Боков, несколько деловых партнеров, звонивших Тимонину по пустяковым делам, остальные вообще не в счет.
Тем не менее за два-три дня до своего исчезновения Тимонин дважды вызывал в свой кабинет Аревшата Арутюняна, охранника офиса, который нес вахту на седьмом этаже возле лифтов, и о чем-то с ним беседовал. Оба разговора оказались короткими, всего пара-тройка минут. И тем не менее… За три минуты можно сказать многое, можно сказать главное.
Арутюнян был в курсе того, что Тимонин утром в понедельник загремит в шахту лифта. Мало того, в числе других людей он должен был помочь Тимонину провалиться в шахту. Так о чем же разговаривали охранник и босс? Казакевич приказал прояснить вопрос.
Ночью в квартиру, которую снимал Арутюнян, пришли его же земляки, связали и в багажнике «Жигулей» вывезли на берег Москвы-реки в район Крылатского. Там находится юношеское водно-спортивное общество «Патриот», директор которого – свой человек. Разговор вели в трюме буксира, валандались с Арутюняном до самого утра. Начали с малого: окурками прижгли ему мочки ушей. «Дайте же мне слово сказать, – орал Арутюнян. – Выслушайте меня!» Сделали передышку и выслушали. Ответ армянина разочаровал всех. Пришлось продолжить.
Вопреки ожиданиям, охранник оказался крепким парнем. Несколько раз, правда, терял сознание, но его отливали холодной водой. Арутюнян клялся жизнью оставленных в Армении детей, могилой матери, что ни знаком, ни словом не предупреждал Тимонина об опасности.
По его словам, первый раз босс вызвал Арутюняна во вторник и спросил, почему в коридоре, где он нес вахту, такая нестерпимая жара и духота. Охранник объяснил, что завхоз в отпуске, а кондиционер сломался. Мастера вызвали с опозданием, поломка серьезная, кондиционер починят через пару дней. Тимонин не забыл об этом разговоре, спросил Арутюняна через два дня, в четверг, что с кондиционером. Арутюнян ответил, что аппарат уже починили и сегодня же установят. Вот и все беседы.
Казакевич приехал на баржу, когда армянина измолотили почти до неузнаваемости. Поняв, что Арутюнян не предатель, не предупреждал Тимонина о покушении и сказал все, что знал, он тем не менее подумал, что оставлять Арутюняна в живых просто глупо.
Когда начало светать, охранника вывезли на лодке на середину реки, правую руку капроновой веревкой привязали к чугунному радиатору отопления и сбросили армянина и радиатор в воду. Утопленник должен был пролежать на дне хотя бы до начала осени, пока тело не обглодают рыбы, но труп всплыл уже на третий день и прибился к берегу. Его нашли спасатели лодочной станции. Оказалось, что, уже находясь на дне, Арутюнян отчаянно боролся за жизнь, пытаясь зубами перегрызть веревку.
Затея почти удалась, не хватило буквально нескольких секунд, чтобы спастись. Если бы у Арутюняна после жестоких избиений и пыток остались на месте все зубы, возможно, ему бы удалось перекусить эту проклятую веревку и выплыть. Но зубы во рту торчали через один, как штакетник худого забора.
Тут нечего беспокоиться, утешил себя Казакевич, менты все равно бессильны. Труп Арутюняна со следами пыток им ничего, кроме головной боли, не даст. По картотеке армянин не проходит, в Москве не прописан, родственников здесь не имеет. Его личность не установят, и, когда истечет срок хранения тела, его сожгут, и захоронят прах в братской могиле.
На четвертый день Казакевич переговорил с руководителем армянской бригады, выписанной из Еревана для разового задания. Армяне должны были устранить Тимонина и тут же отбыть сначала на поезде в Питер, оттуда на родину самолетом. В том, что ничего не получилось, что Тимонин до сих пор жив, вины армян нет. Они всего лишь исполнители, съемные, заменяемые детали. Казакевич отменил задание, выплатил бригадиру отступное и велел убираться из Москвы.
В понедельник он связался с Германом Маковецким, посредником, приемщиком заказов на «мокрые» дела. Сказал, что нужно встретиться и выпить на старом месте по кружечке пивка часиков в двенадцать. В переводе на человеческий язык это иносказание имело иной перевод: есть срочный разговор, к двенадцати приезжай туда, где встречались в прошлый раз. Точку облюбовали давно. Безлюдное, чистое от прослушки поле, пустырь в районе городской свалки в пригороде Люберец. Но, как выяснилось, даже это идеальное место не без изъянов.
Поднявшееся в зенит солнце нещадно палило, ветер приносил со свалки нестерпимую смрадную вонь. В небе кружили стаи ворон и чаек. Но ни Казакевич, ни Маковецкий, наученные опытом, не перенесли разговор в салоны своих автомобилей, оснащенных кондиционерами. Остались стоять посередине пустыря, на солнцепеке. Маковецкий внимательно слушал собеседника, обливался потом и прикладывал к носу смоченный одеколоном носовой платок.
Казакевич обрисовал ситуацию. Нужны новые люди, другая бригада, более опытная, квалифицированная. Предстоит не просто «замочить» человека в парадном, в тачке или на даче. Мишень подалась в бега, ее нужно выследить, найти. Естественно, «подрядчики» не должны быть москвичами. Надо найти людей на стороне, в Прибалтике, на Украине. Впрочем, такие подробности Маковецкому объяснять необязательно. Он имеет добрый процент с заказа, сам заинтересован в успехе.
«У меня есть азербайджанцы, их бригадир Валиев живет в Москве, остальных я поселил на даче в Ивантеевке, – сказал Маковецкий. – Уже три недели ждут дела. Хорошие ребята, проверенные. Правда, в Москве они все, кроме Валиева, еще не работали». – «Тем лучше, что не работали, – ответил Казакевич. – Значит, не засветились. Когда они будут готовы и смогут приступить?» – «Завтра я познакомлю тебя с Валиевым, договаривайтесь напрямую», – ответил Маковецкий и уткнулся носом в надушенный платок.
Казакевич в подробностях раскрыл детали предстоящей операции, после чего ударили по рукам и разъехались в разные стороны.
Во вторник с утра Казакевич вызвал в свой кабинет помощника Тимонина Сашу Бокова, показал пальцем на кресло и начал с бытового вопроса. На самом деле вопрос имел некий угрожающий подтекст, и Боков понял скрытые намеки с полуслова.
– Вроде у тебя жена должна родить со дня на день? – спросил Казакевич.
– Должна, – подтвердил Боков.
– Как она себя чувствует?
– Так себе, тошнота и все такое. Плохо спит. – Лицо помощника оставалось бледным, глаза мутными, сонными.
– Дай ей бог здоровья. А вообще, это хорошо, что вы решили потомство завести. Дети – это ведь наше будущее. Правильно?
– Правильно, – механически подтвердил Боков.
– Кстати, тебе уже известно, кто отец ребенка?
– В каком смысле? – округлил глаза помощник.
– Я шучу. Ты совсем отупел, юмора не понимаешь? Теперь слушай сюда.
Казакевич сильно шлепнул ладонью по крышке стола, чтобы вывести собеседника из сонной задумчивости, и обрисовал картину. Только что ему звонила безутешная жена Тимонина. Хныкала и ждала, нет, просто выпрашивала слова утешения. И услышала их. Казакевич сказал ей все, что нужно говорить в таких случаях, что хотела услышать женщина. Мол, человек не иголка, найдется. Тимонин не пропадет, в обиду себя не даст, он не из слабаков и так далее.
Но все это эмоции, которые к делу не относятся.
Суть же в следующем. Сегодня утром приехал человек, которого они ждали, провинциальный мент Девяткин. Можно сколь угодно долго иронизировать насчет умственных способностей ментов вообще, и провинциальных – в частности. Однако этот Девяткин – старый друг Тимонина, вместе служили в Афгане, и хотя в дальнейшей жизни их дороги разошлись, но, как ни странно, эти два совершенно разных человека не перестали быть близкими друзьями.
Жена Тимонина рассчитывает, что Девяткин поможет ей в поисках пропавшего мужа. И хорошо бы ее расчет оказался правильным, тогда задача Казакевича упрощается. Девяткину нужен помощник, потому что одному с этим делом трудно справиться. Впереди много мелких дел, которые надо кому-то перепоручить.
Казакевич направил указательный палец на Бокова.
– Этим помощником будешь ты. У тебя есть опыт. Жена Тимонина тебе доверяет. Значит, этот мент тоже поверит. Ирина Павловна говорит, что ты можешь приехать прямо сейчас. Подождешь Девяткина в их доме на Рублевке. В настоящее время он сел в тачку и отбыл к лечащему врачу Тимонина. Сделай все, чтобы ему понравиться. Усек?
– Я не баба, чтобы кому-то нравиться, – возразил Боков.
– Ты понимаешь, о чем я говорю. Сядешь на хвост этому Девяткину, ни на шаг от него не отступишь, и будешь докладывать мне обо всем, что происходит. Возьми с собой мобильный телефон. Нет, два телефона. На всякий случай. И звони мне в любое время дня и ночи.
– Что вы сделаете, когда Тимонин найдется?
– Сам знаешь, что мы сделаем, поэтому не задавай идиотских вопросов и не старайся казаться дурнее, чем ты есть на самом деле. Тебе свои чистые пальчики испачкать кровью не придется. Грязную работу сделают другие люди. Все, топай. И жене от меня привет передай. Скажи, что я о ней помню и молюсь за ее здоровье. И за здоровье будущего ребенка.
– Спасибо. – Кажется, Боков сделался еще бледнее.
Когда Девяткин подъехал к больнице Кащенко, врач Вадим Ильич Щеголев, невысокий пожилой мужчина, уже ждал его, устроившись на скамейке и разложив на коленях свежий номер газеты. Залитый солнечным светом большой сквер перед психиатрической больницей выглядел так празднично и многолюдно, будто здесь с минуты на минуту должно начаться народное гулянье. Девяткин представился, показал Щеголеву полицейское удостоверение, коротко пересказал историю исчезновения Тимонина.
– Я нашел ваши рецепты в столе Тимонина, – сказал он. – И вот я здесь. У меня много вопросов. Но только не рассказывайте, пожалуйста, историй про медицинскую тайну, сейчас мне надо знать правду.
Щеголев сложил газету трубочкой, отмахнулся от мухи и сунул трубочку во внутренний карман пиджака.
– Я объясню все по порядку. Тимонин последние полгода страдал головными болями и, когда выпивал, плохо себя контролировал. Позже и в трезвом состоянии у него стали появляться провалы в памяти. Один мой бывший пациент, которого я лечил частным образом, посоветовал Тимонину обратиться ко мне. Так мы и познакомились. О моем существовании не знает никто, даже жена Тимонина. Он считал, что стыдно наблюдаться у психиатра.
– И каков ваш диагноз?
– Если без сложной терминологии – психопатия.
– Куда мог исчезнуть Тимонин?
– Мое мнение таково: в данный момент он находится в психопатическом расстройстве. Переживает сумеречное состояние, другими словами, не контролирует свои действия. При этом посторонним людям его поступки кажутся вполне логичными. Он может отвечать на вопросы, поддерживать жизнедеятельность, то есть есть, пить, справлять нужду и так далее. Словом, его трудно отличить от здорового человека. Но, повторяю: свои действия он не контролирует.
– Не исключено, что Тимонин задался какой-то целью?
– Возможно. Какой именно, мы не знаем. И в этом сумеречном состоянии он идет к своей цели. Но это лишь предположение. Может быть, никакой определенной цели Тимонин не имеет. Я не могу сказать, что испытывает больной, потому что это неисследованная область медицины. Сумерки.
– А вообще какие цели могут преследовать психопаты?
– Они могут быть самыми разными. Известен случай, когда военнослужащий сбежал из части в Перми, чтобы убивать. Блуждал в лесах и выслеживал своих жертв. Ими были женщины, независимо от возраста. Он их не избивал, не насиловал, а кончал выстрелом в затылок. Мужчин не трогал. Его целью был именно отстрел женщин. В конце концов его выследили и задержали, но военнослужащий ничего не вспомнил. Ни побега из части, ни убийств, вообще ничего.
– Тимонин тоже…
– Когда он выйдет из сумеречного состояния, тоже не вспомнит, где был и что делал. Печально, но он может совершить преступление, пережив сильный приступ агрессии, даже не один приступ, а несколько. Может, например, убить человека. С теми навыками, что он получил в Афганистане, это запросто. Возможно, агрессия будет направлена не только на посторонних людей, но и на самого себя.
– Почему вдруг Тимонин впал в психопатическое состояние? Раньше ведь этого не было.
– Кто сказал, что не было? Просто лично мне об этом ничего не известно. А причины могут быть разные. Например, эпилепсия, перенесенный менингит, тяжелое простудное заболевание. Наконец, травма головы. Насколько мне известно, эпилепсией Тимонин не страдал, травм головы не получал, в автомобильные аварии не попадал.
– Но была контузия. Его тяжело контузило в Афгане.
– Ах, да, контузия… Я знаю эту историю. Очевидно, она и есть причина. По существу, контузия – это тяжелый ушиб головного мозга. Та же самая мозговая травма.
– Но ведь прошло столько лет… – покачал головой Девяткин.
– Время не имеет значение. Контузия – это мина замедленного действия. Когда рванет, никто не знает. Может жахнуть через десять лет, а может через двадцать. Он носил в себе эту хворь, и однажды болячка вылезла наружу. Вероятной причиной мог послужить нервный стресс. Неприятности по службе или в семье, плюс алкоголь. В последнее время он часто прикладывался к бутылке. Вот и все… Дальше – «сумерки».
– Скажите, доктор, а он выйдет из этого состояния?
– Непременно. Но для этого нужно, чтобы он в течение двух суток не брал в рот спиртное. Ни грамма. Эти двое суток лучше всего провести в глубоком сне. Если вы его найдете, сделайте так, чтобы он надолго заснул. Дайте ему лошадиную дозу снотворного. Он проснется здоровым человеком, выйдет из психопатического состояния. Но, боюсь, когда это произойдет, Тимонин ужаснется тем вещам, которые успел натворить.
– И все-таки ваше предположение, где он может сейчас находиться?
– Больные всегда ходят проторенными тропами. Посещают те места, где бывали раньше. Если у Тимонина есть любовница, он может оказаться у нее. Не исключено, что посетит старых друзей. А может вынырнуть и в другом конце страны. Скажем, в городе, куда ездил в командировку или в отпуск. Вариантов без счета. А что у него на уме, какой свет и в конце какого тоннеля он видит, знает только он сам. Что, облегчил я вашу задачу?
– Отчасти, – почесал затылок озадаченный Девяткин.
На Рублевку Девяткин вернулся после обеда. Он передал ключи от «Мерседеса» водителю, вошел в каминный зал. Худощавый молодой человек, облаченный в майку с короткими рукавами и голубые джинсы, поднялся с кресла, протянул ему руку и представился:
– Александр Боков, помощник Леонида Степановича. Ирина Павловна вызвала меня. Сказала, что я поступаю в ваше распоряжение.
– Знаю, знаю, – потряс руку молодого человека майор. – А я – Девяткин Юрий Иванович. Значит так, Саша, сейчас мы с тобой уезжаем…
Он не успел договорить. Дверь открылась, и на пороге зала появилась Ирина Павловна.
– Это куда вы уезжаете? Обед готов.
– Заверните нам с собой бутерброды, – попросил Девяткин, – по дороге перекусим. А едем мы в Сергиев Посад. Есть одна зацепка. Не хочу дарить вам надежду прежде времени, но, по непроверенным данным, Леню там видели.
Ирина Павловна вздрогнула, как от удара, округлила глаза.
– Леня в Сергиевом Посаде? Что он там делает?
– Я же говорю, данные не проверены. Возможно, это ошибка. Мы едем, чтобы выяснить этот вопрос. Далее. Мне нужны две-три фотографии Лени, чтобы было отчетливо видно его лицо. Плюс деньги на дорожные расходы. Сколько сочтете нужным.
– Деньги на расходы я уже получил, – сказал Боков.
– Тогда будешь казначеем. Еще нужна машина, но не шикарный лимузин, а обычная рабочая тачка. «Жигули» подойдут.
– У меня как раз «Жигули», – отозвался Боков.
– Прекрасно. Еще нужен мобильный телефон.
– Телефон при мне. – Боков показал пальцем на портфель, стоявший на пороге комнаты. – Даже два телефона. На всякий случай.
– Прекрасно. Мы выезжаем, как только я переоденусь.
Девяткин поднялся наверх, в гостевую спальню, стянул с себя итальянский костюм, вытащил из большой спортивной сумки рубашку с короткими рукавами и летние брюки. Одежда помялась в дороге, но времени, чтобы поработать утюгом, не осталось. Спустя несколько минут он спустился с крыльца, сел на заднее сиденье «Жигулей» и велел Бокову на всех парах мчаться в Сергиев Посад. Сам же, съев собранные в дорогу бутерброды и выпив чаю из термоса, повалился боком на заднее сиденье и сладко задремал.
Дорога заняла около двух часов. Машину оставили на платной стоянке недалеко от центральной площади. В «Интуристе» взяли двухместный номер с кондиционером и телефоном, и поднявшись на третий этаж, Девяткин разделся, достал из сумки фотографию Тимонина и протянул ее Бокову.
– Рабочий день заканчивается, но ты все успеешь сделать. Беги в районную газету, редакция в соседнем доме, в здании городской администрации. Договорись с главным или кто там у них есть на месте. Дай на лапу или заплати в кассу, как за рекламу. Пусть фото возьмут в жирную рамку и опубликуют в завтрашнем номере.
– В разделе «объявления»?
– Хоть на первой полосе. Фотография должна бросаться глаза. А внизу текст. Ну, что-нибудь такое: «Пропал человек. За информацию о пропавшем гражданине гарантируем крупное денежное вознаграждение. Все, кому что-нибудь известно о человеке, которого вы видите на снимке, убедительная просьба обращаться…» Ну, и так далее. Пусть напечатают телефон нашего гостиничного номера. Понял?
– Понял. – Боков для памяти что-то зачиркал в блокноте.
– Вот и умница. Ты сообразительный, шустрый парень.
Девяткин включил кондиционер на полную мощность, задвинул шторы, лег на кровать, с головой закрылся простыней и через пару минут засопел тихо и ровно.
Рабочий день заканчивался. Боков, резво перебирая ногами, почти бежал по площади к заданию городской администрации…
Покинув квартиру Зинаиды Курляевой, Тимонин, пребывавший в добром расположении духа, долго слонялся по городу. Наконец, утомленный пешей прогулкой, завернул в ресторан, где и запил горячие блины водкой и русским квасом. Закончив поздний завтрак, Тимонин рассчитался с официантом и снова очутился на залитой солнцем улице. После приема пищи хорошо бы устроить себе небольшую развлекательную программу. Но разве найдешь достойное развлечение в городе, оглушенном жарой и безветрием, отравленном дымом горящих лесов.
Но тут Тимонину неожиданно повезло. Проходя мимо городского Дворца культуры, он остановился перед большой афишей, прикрепленной к витрине на самом видном месте. «Внимание! Десятая конференция работников жилищно-коммунального хозяйства. Торжественная часть. Выступление самодеятельных коллективов и солистов областной филармонии».
Тимонин потоптался у дверей, после недолгих колебаний переступил порог Дворца культуры, прошел в зал, полный нарядно одетых людей, в основном женщин, и занял свободное место в первом ряду.
Торжественная часть благополучно клонилась к завершению, публика позевывала, ожидая короткого перерыва и заявленного после него концерта местных самородков, плясунов и певцов, а также двух известных солистов областной филармонии.
Чтобы люди не разошлись, досидели до конца, устроители мероприятия обещали делегатам конференции после концерта раздачу памятных сувениров.
Заместитель главы городской администрации Кузин держал слово последним.
– Спасибо, что собрались. Спасибо, что пришли на наше мероприятие, значение которого трудно преувеличить, переоценить.
Тимонин принял слова благодарности на свой счет. В эту минуту он решил, что пришел сюда не зря. И отмолчаться, тихо отсидеться в кресле просто не имеет права. Теперь, после слов благодарности, он обязан что-то ответить этому симпатичному мужчине, и вообще высказаться перед аудиторией по многим волнующим вопросам.
Тимонин живо поднялся, пробежал по проходу вдоль первого ряда, взлетел на сцену, поставил портфель на пол, встал перед микрофоном и, улыбнувшись залу, начал:
– В моей жизни коммунальное хозяйство играет важную роль. В прошлом году я делал ремонт в своей квартире. Ну, разумеется, ремонт делал не я, а мастера. Так они столкнулись с проблемой совместимости эксклюзивной импортной сантехники и отечественной подводки, то бишь канализационных сетей… Ну, несоответствие. Дырки там не совпадают.
Кузин тронул за рукав сидящего рядом областного начальника Шахова и кивнул на выступающего Тимонина.
– Это ваш, областной? – спросил Кузин.
– Не наш, – покачал головой Шахов. – Я думал, он ваш, из коммунальщиков.
– А может, он оттуда? – Кузин показал пальцем на потолок. – С самого верха?
– Много чести для нас, чтобы оттуда прилали.
Кузин забеспокоился, привстал на месте, решая, что делать дальше.
– Это такая мутота, ремонт делать, – развивал тем временем свою мысль Тимонин. – Кто сталкивался, тот знает, а кто еще не пробовал, тот хлебнет лиха. Короче, даже начинать не советую. По мне, так лучше жить в грязи, как свинья в луже, чем разводить эту бодягу с ремонтом.
В зале засмеялись. Тимонин остановился, налил в стакан воды из графина и опустошил его в два глотка. Начальники в президиуме переглядывались друг с другом. Кузин зарделся лицом. А Тимонин, сделав паузу, продолжал:
– Теперь давайте все вместе отправимся в буфет и выпьем чего-нибудь освежающего. А то в зале жара и воняет потом, как в солдатской казарме. Как вы только здесь сидите?
Кузин решительно поднялся с места, шагнул к трибуне, подошел к Тимонину сзади и дернул его за рукав. Тот даже не оглянулся. Вместо этого нагнулся, достал из портфеля толстую пачку денег и потряс деньгами в воздухе. Зал загудел.
– Угощаю всех! Покупаю весь буфет вместе с буфетчицей.
Кузин обеими руками вцепился в плечо Тимонина и прошипел:
– Уберите деньги и сойдите с трибуны. Здесь вам не цирк.
Тимонин повернулся к чиновнику лицом и молча толкнул его ладонью в грудь. Кузин качнулся, но не упал. Члены президиума, переговариваясь, стали вставать с мест. Кузин понял, что конференция, проходившая так гладко, безнадежно испорчена.
– Что за хулиганство? – подал голос пузатый Шахов. – Охрана, сюда! Хулиганят!
Но охрана, заперевшись в будке киномеханика, смотрела увлекательный телефильм со стрельбой и мордобоем, так что призывы Шахова оказались гласом вопиющего в пустыне.
– Черт вас всех раздери, где охрана? – надрывался Шахов. – Вызовите полицию.
В конце концов, не выдержав, он набросился на Тимонина, тесня его своим огромным пузом.
Но тот оказался проворнее. Он сильно ударил Шахова кулаком в грудь. Тот отлетел к трибуне, огляделся по сторонам. Вырвал из гнезда увесистый микрофон, попытался садануть им, как молотком, по башке хулигана. Тимонин встретил противника мощным крюком в челюсть. Шахов с микрофоном в руке слетел со сцены, выломал спиной несколько кресел и остался лежать на полу, раскидав руки по сторонам.
Члены президиума, во время потасовки прятавшиеся за кулисами, снова появились на сцене и начали ругаться. Кто-то спрыгнул вниз, стал помогать подняться валявшемуся среди сломанных кресел Шахову. Но тот так и не смог встать на ноги. Тушу областного чиновника Шахова подняли на руки самодеятельные артисты и через служебный вход понесли на улицу. Там уже надрывалась сирена «Скорой помощи», которую догадалась вызвать вахтерша.
Тимонин выскочил из здания, бегом пересек площадь и свернул в переулок. Вскоре он вышел на тихую пустынную улицу, засаженную пыльными тополями. Остановившись на крае проезжей части, долго ждал машину, а когда она появилась, поднял руку, проголосовал частнику. Синие «Жигули» затормозили, и Тимонин сунул голову в салон.
– В деревню Черниховка отвезешь? Километров тридцать отсюда.
– Знаю, – кивнул молодой водитель, выехавший покалымить. – Нет, не пойдет. Там лес горит. Дорога перекрыта.
– Я заплачу. По высшему разряду.
– Само собой, заплатишь, только ничего, братан, не выйдет. Километров за десять до Черниховки выставили полицейский кордон, никого не пускают. Я точно знаю, в субботу оттуда тещу вывозил.
– Тогда продай мне свою машину.
– Ты что, рехнулся? – выпучил глаза водитель. – Иди в автосалон. Я сам эту тачку три месяца назад купил.
– Послушай…
Тимонин обогнул машину спереди, поставил портфель на мостовую, наклонился к водителю. Затем дернул дверцу на себя. Ухватив частника за шею, сдавил пальцы и стукнул его лбом о баранку. Затем выволок жертву за волосы из салона и пару раз навернул автолюбителю по морде. Парень отлетел на газон. Тимонин сел за руль и газанул с места.
Утром Девяткин раздвинул шторы и залюбовался видом, открывавшимся из окна на лавру. Вдохновленный величественным зрелищем, он пропел «Утро красит нежным светом», заказал завтрак на двоих в номер и отправил Бокова за газетами. Помощник вернулся через пять минут, протянул Девяткину свежий, пахнущий типографской краской номер «районки».
Фотографию Тимонина увеличили, взяли в розовую рамочку и поместили на видном месте, в правом углу четвертой страницы. Текст под фотографией заканчивался словами: «Просьба всех, кто встречал этого гражданина или что-либо знает о его местонахождении, обращаться…» Далее следовал номер гостиничного телефона и обещание солидного материального вознаграждения.
– Хорошая работа, – одобрил Девяткин.
– Стараюсь, – отозвался Боков.
Проглотив завтрак, Девяткин снова завалился на кровать и углубился в подробное изучение газеты, начав с раздела «происшествия». Ничего примечательного, заслуживающего внимания.
Неожиданно раздался телефонный звонок, и майор снял трубку. Звонили из приемной заместителя главы городской администрации Кузина. Секретарь передал просьбу своего начальника срочно зайти в приемную.
– Уже иду, – сказал Девяткин и сунул ноги в ботинки.
Через четверть часа он переступил порог просторного кабинета с окнами во всю стену. За рабочим столом сидел мужчина средних лет с забинтованной головой. Сквозь повязку проступало бордовое пятно запекшейся крови. Девяткин приблизился к столу, раскрыл перед лицом чиновника полицейское удостоверение.
– В связи с чем вы разыскиваете этого субъекта? – спросил Кузин. – Что он у вас там натворил?
– Он психически больной человек, – не раздумывая, ответил Девяткин. – Временами буйный. Я должен доставить его в профильную больницу.
– Я так и понял, что этот гад того… с большим приветом. Здоровый человек не покусился бы на это, – покрутил указательным пальцем у забинтованного виска Кузин. – В смысле на мою голову не покусился бы. А он, сволочь, меня графином. Со всего маху. При людях. При начальстве. Прямо на конференции коммунальщиков.
– Расскажите по порядку, – попросил Девяткин, усаживаясь за стол для посетителей.
Кузин в живописных подробностях пересказал дикое происшествие, приключившееся лично с ним и другими участниками областной конференции коммунальщиков.
Девяткин слушал, опустив взгляд на полированную поверхность стола. Он сохранял каменное выражение лица, но на самом деле еле сдерживал приступы подкатившего к горлу смеха.
– Этот псих избил и сбросил с эстрады руководителя областного звена Шахова. А потом пообещал взорвать в зале гранаты. Это уже натуральный терроризм.
– У него была граната? – насторожился Девяткин.
– Я почем знаю, – пожал плечами Кузин. – У него с собой был портфель, а что в портфеле? Может, там тротила десять килограмм.
– Скажите, может, он как-то вскользь обмолвился о том, что собирается делать? Назвал чье-то имя? Или упомянул населенный пункт, город или поселок?
– Ничего такого. Возможно, псих до сих пор находится в нашем городе. Ищет новые жертвы.
– Вы обратились куда следует?
– Я не писал никаких заявлений, – помотал головой Кузин. – Вообще не хочу вмешивать в это дело городскую полицию. И Шахова уговорил не заявлять. Мне не нужны сплетни и пересуды. Большая к вам просьба: найдите эту тварь. И поместите в психушку тюремного типа.
– Именно так я и собираюсь поступить.
Девяткин потряс руку Кузина и ушел. Вернувшись в номер, он снял пиджак и снова упал на кровать. Боков извертелся на стуле, ожидая рассказа. Наконец не вытерпел и спросил:
– Ну, что там?
– Ничего, – вздохнул Юрий. – Один чиновник утверждает, что видел Тимонина. И даже во время встречи с ним схлопотал по голове пустым графином. Но больше он ничего не знает. Концов пока нет.
– Что же нам делать? – озадачился Боков.
– Ждать. Рыбка должна клюнуть. А солидное материальное вознаграждение на дороге не валяется.
Телефон ожил после обеда, ожил и уже звонил не переставая. Девяткин едва успевал назначать встречи абонентам.
Посетители разочаровали Девяткина. Приходили два пьянчужки, которые утверждали, будто видели Тимонина на улице возле продуктового магазина «Астар». Якобы Тимонин купил им две бутылки «белой», но пить водку не стал, просто ушел неизвестно куда. Эта информация ничего не давала Девяткину. Он выпроводил собутыльников, сунув им мелочь на пиво.
В середине дня в гостиничный номер вошла женщина средних лет с расцарапанным носом и щеками. Царапины не мог скрыть даже толстый слой пудры. Курляева пришла не за деньгами, а за справедливостью.
– Да, он по виду приличный человек, – сказала она, – но в душе этот ваш Тимонин – настоящая свинья.
Сделав это заявление, она коротко пересказала обстоятельства знакомства с Тимониным в ресторане «Интуриста». Однако утренние события осветила скупо, умолчав о непристойных подробностях происшествия.
– Он бросил мне в лицо кота, – говорила Курляева. – И ногой пнул несколько раз. А потом ушел. Все произошло неожиданно. Он взорвался, как вулкан.
– Что-то предшествовало этому взрыву? – поинтересовался Девяткин.
– Все было спокойно. Он сидел в кресле и смотрел телевизор. Я предложила ему… Ну, предложила чаю выпить. А он вдруг подскочил, как ужаленный, и запустил мне в лицо котом. А потом ногами стал пинать…
– Вы обратились в полицию?
– Тогда мне было не до этого. Я была слишком взволнованна, оскорблена в лучших чувствах. А сегодня увидела объявление в газете и подумала: этот человек опасен. Встретиться с вами – мой долг.
– Тимонин не поделился своими планами? Не сообщал, что он собирается делать в ближайшее время? Возможно, он называл города или населенные пункты, куда хочет отправиться.
Курляева наморщила лоб и долго смотрела в окно.
– Нет, не припоминаю.
– Значит, Тимонин провел ночь в вашей постели?
– Именно провел, то есть проспал, – подтвердила Курляева. – Накануне он сказал, что не сможет играть на скрипке. И сдержал свое обещание. Понимаете, о чем я говорю? Он был мертвецки пьян. Но тем не менее разговаривал во сне, не дал мне глаз сомкнуть.
– И о чем же он во сне разговаривал? Возможно, называл какие-то имена?
– Только сейчас вспомнила, он упоминал какого-то дядю Колю. И раз пять обещал ему, что все будет пучком. И еще… Он говорил, что Черниховка не место для приличного человека.
– Черниховка? Вы не ошиблись?
– На провалы в памяти не жалуюсь, – поджала губы Курляева. – Я в торговле работаю, и вся бухгалтерия у меня вот тут, в голове. Память – дай бог всякому.
Девяткин проводил даму до выхода из гостиницы, вернулся в номер. Боков сидел в уголке и курил. Девяткин вытянул из пачки сигарету, сел рядом с молодым помощником.
– Ты слышал когда-нибудь о дяде Коле? Или о Черниховке?
– Первый раз слышу.
– Немедленно обследуй все здешние киоски, достанешь подробную карту района и области. Плюс карты прилегающих областей. Что-то мне подсказывает: эта Черниховка – не пустой звук. И в Сергиев Посад Тимонин приехал неспроста.
Боков поднялся с видимой неохотой. Но ходить далеко не пришлось: все карты имелись в продаже в ближайшем книжном магазине.
Казакевич не мог сидеть без дела. Не осталось и толики терпения, чтобы просто ждать вестей от Бокова. И вообще наивно рассчитывать, что мент Девяткин на блюдечке принесет адрес, по которому скрывается Тимонин. Надо действовать самостоятельно, а не надеяться на подачки судьбы.
Казакевич заперся в кабинете, положил перед собой чистый лист бумаги и попытался составить список людей, у которых мог отсиживаться Тимонин. Ничего из этой затеи не получилось. Страницу украсило лишь одно имя: Ада Михайловна Яхонтова. С этой женщиной у Тимонина был бурный романчик. Где-то год назад любовники расстались. Когда за рюмкой водки Казакевич спросил Тимонина о причинах разрыва, тот ушел от ответа, лишь тень на плетень навел.
Но после разрыва с Яхонтовой Тимонин, кажется, не завел новую интрижку на стороне. Казакевич, менявший женщин часто, даже слишком часто, не понимал такого странного аскетичного поведения. Зачем зарабатывать деньги, если не умеешь их тратить? Даже любовницу приличную не имеешь, не говоря уж об остальном…
И вот теперь имя Ады Михайловны всплыло в памяти.
Казакевич не стал строить хитроумных планов. Он предпочитал действовать просто и прямолинейно. Год назад Яхонтова работала в какой-то фирме, брала переводы технической литературы на дом. Скорее всего она и сейчас, обложившись словарями, сидит за столом. Полистав телефонную книжку, Казакевич набрал нужный номер. Когда Яхонтова взяла трубку, он представился, сказал, что есть очень важный и совершенно неотложный разговор. Кажется, женщина была заинтригована.
– Что ж, приезжайте, – сказала она. – Адрес не забыли?
– Как можно забыть ваш адрес? – расплылся в улыбке Казакевич.
Через пару часов он оказался в районе Чистых прудов. Купив большой букет белых гвоздик, поднялся на последний этаж дома старой постройки, позвонил в дверь. Яхонтова провела Казакевича в большую комнату, усадила в кресло и поставила перед гостем чашку кофе и вазочку с пирожными.
– Так что случилось?
– Леня пропал, – вздохнул Казакевич. – Вышел из машины, сказал, что вернется через пять минут. Но не возвращается уже вторую неделю. Я с ног сбился. Подумал, может, вы что-то знаете. Может, он звонил?
Яхонтова не смотрела в глаза собеседнику. У этой женщины вообще какой-то странный ускользающий взгляд. Будто она врет даже тогда, когда говорит правду.
– Последний раз Леня звонил мне накануне Нового года, – наконец ответила она. – Поздравлял. Хотел заехать с подарком. Но я решила: раз все кончено, значит, кончено. Тогда у меня появился другой мужчина. Но подарок он все-таки прислал. – Яхонтова подняла палец и показала на люстру.
– Значит, он не звонил? – повторил вопрос Казакевич.
Ада Михайловна отрицательно покачала головой, потом поднялась с кресла и встала у обеденного стола, сплетя руки на груди.
– Леня никак не мог решиться на важный шаг, не мог расстаться со своей Ириной. Что ж, я его за это не осуждаю. Это его решение. А я уже ничего не ждала.
Врет, решил Казакевич, определенно врет. По глазам заметно, по этому взгляду, раскосому, блуждающему по углам комнаты, по стенам, по потолку. Или не врет?
Он одним глотком выпил кофе, встал с кресла и, подойдя к женщине, взял ее за плечи, как добрый утешитель, как друг. Иначе этот жест не истолкуешь. И вдруг, коротко размахнувшись, ударил Яхонтову кулаком в лицо. Когда та отлетела в угол комнаты, прошел в прихожую, впустил в квартиру ждавших на лестнице трех азербайджанцев и показал пальцем на лежавшую в углу комнаты женщину:
– Начинайте.
Вперед выступил бригадир Валиев. Он встал на колени перед Яхонтовой, стянул с нее джинсы и трусы. Помощники сорвали темную майку и бюстгальтер. Затем веревками привязали руки к батарее отопления, а щиколотку левой ноги к серванту.
Яхонтова пришла в себя и закричала. Она пыталась отбиться от мужчин одной свободной ногой. Азербайджанцы только смеялись. Валиев сходил на кухню и принес длинный провод от электрического чайника. Усевшись на диван, он удалил обмотку с конца провода, надел прорезиненные перчатки, закрывающие предплечья по самые локти, встал на колени, вставил штепсель в розетку и скомандовал:
– Раздвигай ей ноги!
Казакевич сидел в кресле и задавал вопросы. Яхонтова скрипела зубами, до крови кусала губы и извергала потоки ругательств.
– Ублюдки, твари! Не трогайте меня… Господи… Господи, что вы делаете, твари? Ублюдки…
Казакевич не боялся шума и криков. Проверено, что соседи в отъезде. Дом старой постройки, с толстыми стенами и межэтажными перекрытиями. Тут хоть спевку хора имени Пятницкого устраивай, вряд ли кто услышит. Разумеется, он предпочел бы не смотреть на истязание женщины, ведь не садист же и не поганый извращенец, вовсе не ловит кайф от таких зрелищ. Встав в дверях комнаты и вздохнув полной грудью, Казакевич выкрикнул:
– Все, хватит! Кончайте с ней.
Один из помощников выдернул вилку из розетки. Просунув оголенные провода глубоко в горло женщины, он обмотал нижнюю челюсть клейкой лентой, затем снова сунул штепсель в розетку. Запахло паленым мясом. Тело изогнулось в дугу, вытянулось во всю длину, снова изогнулось и мелко задергалось.
Казакевич отвернулся, к горлу подступила тошнота.
– Я ухожу. – Он сел на табурет и стал зашнуровывать ботинки. – Избавьтесь от трупа, уберите тут все, чтобы было чисто. Она должна просто исчезнуть. Ясно?
– Так точно, – отрапортовал Валиев.
Поездка на угнанных «Жигулях» оказалась не самым приятным путешествием в жизни Тимонина. Он хорошо запомнил дорогу на Черниховку и теперь находил путь без помощи карты. Однако над горизонтом стелился голубоватый дымок, в горле першило.
Сам не зная того, Тимонин гнал машину прямиком в эпицентр лесного пожара, бушующего третью неделю на границе Тверской и Московской областей. Огонь захватил площадь в шестьдесят гектаров и продолжал поедать лес и торфяные поля. Съехав с асфальтовой трассы на двухрядную дорогу, Тимонин прибавил газу.
Он издалека заметил «Москвич» дорожно-постовой службы, стоявший поперек пустой дороги, и двух полицейских, расхаживавших по обочине, но соображал слишком долго, и драгоценное время для поспешного бегства было упущено. Черт с ним, решил Тимонин, раз бумажник с деньгами оттягивает карман пиджака, к чему бегать от полиции?
Старший по званию лейтенант Лыков шагнул на проезжую часть, сделал отмашку полосатым жезлом. Тимонин затормозил, «Жигули» остановились в двух метрах от лейтенанта. Лыков подошел к машине, наклонился к водителю, опустившему стекло, и спросил:
– Вы видели щит на повороте?
– Видел, – кивнул Тимонин.
– А надпись прочитали?
– Надпись? Не прочитал. Быстро ехал.
– Надо читать такие вещи, – вздохнул Лыков. – Для вас же, для водителей, поставили щит, а вы не читаете. Пожары… Во всех газетах только об этом и пишут.
– Вот как? – переспросил Тимонин. – Пожары?
– Горят значительные лесные массивы. Администрация запретила въезд на данную территорию частных автомобилей. Во избежание… – Лыков говорил с усилием. Ему до смерти надоело выдавливать из себя штампованные казенные фразы, втолковывая каждому тупому «чайнику» простые вещи: лес горит, въезд запрещен. – Поэтому поворачивай оглобли и дуй отсюда, пока, как говорится, трамваи ходят. Понятно?
– Понятно, – кивнул Тимонин. – Чего тут не понять? Спасибо большое. Вы, можно сказать, мне натурально жизнь спасли.
– Не за что, – козырнул Лыков. – Надо повнимательней ездить.
Проехав задним ходом метров тридцать, Тимонин включил первую передачу, плавно разогнался, описав дугу, объехал полицейский «Москвич» по обочине и стремительно набрал скорость.
– Стой! – заорал Лыков, махнул жезлом и закашлялся от дыма. – Стой, тебе говорю! Захаренко, в машину! – И, буквально свалившись на водительское кресло, завел двигатель.
– Товарищ лейтенант, у нас горючки только на донышке бензобака, – заметил Захаренко. – Как обратно добираться будем, если его не догоним? На своих двоих?
Лыкову не хотелось соглашаться с подчиненным просто из духа противоречия, но Захаренко был прав. Возможно, первый раз в жизни сержант был прав. Бензина кот наплакал, а угнаться за новым «Жигулем» на дохлом «Москвиче» проблематично. Лыков затормозил, развернул машину и поехал в обратном направлении, к дорожной развилке.
– Ладно, черт с ним. – Доехав до места, он резко, со злостью нажал на тормоз. – Если этому придурку охота заживо сгореть, так он на правильном пути. Прямо в крематорий едет. Ну а если этот гад вернется…
– Да уж, – поддержал сержант. – Если только вернется.
Следующим посетителем Девяткина оказался студент Сережа, которому удалось выставить Тимонина на дармовой ужин и выпивку. Завтра утром студент собирался в обратную дорогу, в родной Питер. Но денег в обрез, едва хватило расплатиться за номер в гостинице. А уж на поезд придется занимать у московской родни.
Но и тут фортуна оскалилась в широкой улыбке: днем Сережа остановился возле газетного стенда, прочитал объявление, помещенное в районке. Да, везет так везет. Молодой человек открыл для себя неожиданную истину: оказывается, с одной овцы можно два раза подряд шерсти настричь. Он набрал номер телефона, указанного в газете, и через четверть часа уже был в гостинице.
– Мы с ним сидели в ресторане, – говорил Сергей. – Я приехал из Питера, вечерком зашел отдохнуть в кабак. Меня посадили за столик, где он ужинал. И мы долго разговаривали.
– Так, и о чем, интересно? – спросил Девяткин.
– Много о чем, – сухо ответил студент. – Я учусь в институте, мне лишняя копейка не помешает. Как насчет вознаграждения? В газете написано о хорошем вознаграждении.
– Все правильно написано. Ошибки нет.
– Тогда можно сразу рассчитаться.
– Ты еще ничего не рассказал, а уже торгуешься, – покачал головой Девяткин. – Может, ты ни черта не знаешь, за что же платить?
– Вас интересует местонахождение этого человека, правильно? – прищурился Сергей.
Девяткин сердито повернулся к Бокову, курившему в углу перед окном:
– Выдай парню десять баксов.
Боков полез в карман, открыл бумажник, протянул деньги студенту, но тот упрямо помотал головой.
– Там написано о солидном вознаграждении, а вы суете мне какую-то жалкую десятку.
– Для студента и десятка приличные бабки, – похлопал Сергея по плечу Девяткин. – Рассказывай, получишь еще столько же.
– Хорошо. Так вот, мы сидели в ресторане и разговаривали. Этот мужик уже был на взводе. Не знаю, сколько он выпил до моего появления, но глаза у него уже скрестились на переносице. Он болтал всякую ерунду. Ну, я задал ему несколько вопросов. Просто так, из вежливости. Мол, какими судьбами здесь оказались, какие планы? Только он на вопросы не отвечал. По-моему, он вообще плохо понимал человеческую речь.
– Так, хватит лирики. Давай по существу, – махнул рукой Девяткин.
– Короче, так. Он вдруг заявил, что непременно должен поехать в Черниховку. Мол, это его священный долг. К какому-то дяде Коле Попову. Я так понимаю, что эта Черниховка – деревня или поселок, а дядя Коля – его родственник. Ну, он решил навестить престарелого родича. Что, в точку? Есть такой дядя Коля?
– Может быть. Ты фамилию не перепутал?
– Попов – это точно.
– А дальше что было?
– Вашего клиента «заклеила» какая-то бабенка. По виду торговый работник среднего звена. И они вместе отвалили, под ручку. Видимо, на хату поехали.
Студент получил свою честно заработанную двадцатку и закрыл дверь с обратной стороны. Девяткин разложил на кровати принесенную Боковым карту района, долго водил пальцем по бумаге, пока наконец не нашел, что искал.
– Вот она, Черниховка. Деревня на границе областей. Что скажешь, Саша?
– Что тут скажешь? Вы правы, – пожал плечами Боков.
– Тогда расплатись за постой и подгоняй машину. Мы уезжаем, больше нам здесь делать нечего. Черниховка – это километров сорок с хвостиком, а то и больше.
Сунув в карман сотовый телефон, Боков спустился вниз, дошагал до автостоянки. Усевшись за руль, набрал номер Казакевича, подробно доложил обо всем, что случилось сегодняшним днем.
– Короче, два незнакомых друг с другом человека говорят, что Тимонин в этой самой деревне, – закончил он рассказ. – Нет причин не верить этим людям. Но мент велит немедленно туда выезжать. Я уже расплатился за гостиницу, сейчас сижу за рулем. Что делать?
– Задержи Девяткина, сколько сможешь, – ответил Казакевич. – Хоть на пару часов. Мои ребята должны приехать на место раньше вас. А вообще, ты – молодец.
– Как мне его задержать?
– Как хочешь. В крайнем случае убей его.
– Я не умею убивать людей…
– Пора учиться. – И Казакевич дал отбой.
Боков глянул на часы. Без четверти четыре. Выехать желательно не раньше шести. Как выиграть время? Сломать машину? Девяткин рано или поздно найдет поломку, но его доверие к Бокову кончится навсегда. Симулировать болезнь? Какую? Боков запер машину и подошел к охраннику стоянки.
– Друг, где у вас тут аптека? Или киоск аптечный?
– Вон, через дорогу. И направо.
Боков побежал в указанном направлении.
Через четверть часа Боков вошел в номер, завернул в ванную комнату. Налив полстакана воды, плеснул валокордина. Со стаканом в руке проследовал в комнату, доковылял до кровати и сел. Тут из туалета вышел Девяткин.
– Что с тобой, Саша?
Боков помассировал ладонью грудь, влил стакан с лекарством себе в горло. По номеру поплыл густой запах камфары.
– Что-то сердце прихватило. На улице. Не успел до машины дойти. Хорошо, аптека рядом. Ой, черт! Вот всегда так, не вовремя. Ой!
– Врачам показывался?
– У меня врожденный порок сердца. Ох, давит, не могу. Прилягу.
Боков спиной повалился на кровать. Тихо постанывая, не отпуская руку от груди, смежил веки, будто заснул.
Пятидесятивосьмилетний дядя Коля Попов жил бобылем на окраине Черниховки, деревни в двенадцать дворов. Отсюда, из этой самой деревни, он выезжал редко, однако все же умудрился сделать две ходки на зону. В первый раз получил пятерочку за воровство колхозного имущества. Второй раз Попов сел за хищение госсобственности, двух машин шифера.
Районный прокурор устроил дяде Коле командировку на шесть лет в Республику Коми. Под Ижмой Попов научился сколачивать ящики под тару и шить из брезента рабочие рукавицы. Там же к дяде Коле, человеку крестьянского происхождения, прилепили кликуху «Мозоль». В тот год, когда Попов снял все казенное и вернулся в родную деревню, умерла его жена.
Черниховка, даром что относительно недалеко от столицы, встретила блудного сына нищетой и полным запустением.
Когда в начале лета возле деревни стали гореть леса, о Черниховке вспомнили. Дважды сюда приезжал какой-то агитатор из области, убеждал стариков уехать, временно поселиться в пионерском лагере в двадцати километрах отсюда. Бесплатная кормежка, все условия и так далее. А там или пожарные справятся с огнем, или дожди пойдут, и люди смогут вернуться.
За жителями Черниховки прислали автобус. Кто хотел – уехал. Дядя Коля остался сторожить имущество – трех кур, пять литров прозрачной, как слеза младенца, самогонки, допотопный телевизор «Темп» и почерневший от времени дом, который всем, кроме хозяина, без надобности.
Во второй декаде июня огонь подошел вплотную к опустевшей деревне. Дядя Коля, лечившийся от дыма самогоном, бросил пить, потому что боялся пьяным сгореть заживо в собственном доме. Даже ночами стало трудно дышать, Попов часто просыпался, садился на лавке и водил носом по сторонам: не загорелся ли дом. Он ругал себя за то, что не поехал вместе с другими жителями в пионерский лагерь. Пропади пропадом эти куры!
В конце месяца дядя Коля решил, что больше ждать нельзя, нужно собираться и рвать когти, пока тут не поджарился. Он упаковал в два старых рюкзака все самое ценное, что мог унести на себе: две четверти самогона, пару новых хромовых сапог, пиджак и еще кое-что по мелочи. Целый день просидел на собранных вещах, но так и не тронулся в дорогу. Он зарубил и выпотрошил кур, наварил картошки, твердо решив сниматься с якоря завтрашним утром. Но и на следующий день нашлись какие-то дела, пришлось отложить поход до следующего дня.
А вечером к дому подъехали новенькие синие «Жигули», и дядя Коля как стоял во дворе, так и сел на лавку. Из автомобиля вышел друг Витьки Окаемова, покойного племянника, Леонид Степанович Тимонин. Поздоровавшись за руку с хозяином, он объявил, что приехал в Черниховку, как в прежние времена, погостить на пару дней и, если придется, рыбы половить.
– Так ведь у нас того, сами видите, – развел руками дядя Коля. – Лес горит. Дымина. Какой уж тут отдых? Какая рыбалка? Пруды повысыхали.
– Ничего, – сказал Тимонин. – Черт с ней, с рыбалкой. А лес пускай себе горит. Это отдыху не мешает. Зато комаров нет.
Он прошел в дом, уселся в горнице за столом. Дядя Коля открыл собранный рюкзак, поставил на стол четверть самогона, холодную картошку, жареную курицу. Слазил в подпол за огурцами.
– Что-то постарел ты, дядя Коля, – прищурился Тимонин. – Седой весь.
– Это ничего, седина бобра не портит. – Попов налил по полному стопарю. – Давай за здоровье, чтоб побольше его у нас было.
Когда накатили по второй, Тимонин наклонился, достал из-под стола портфель, расстегнул хромированные замочки и выложил на стол восемь толстых пачек рублевых купюр крупного достоинства. Деньги были вдоль и поперек схвачены тонкими резиночками. Дядя Коля, давно не державший в руках ни больших, ни мелких денег, лишился дара речи.
– Перед смертью я разговаривал с Виктором, – объяснил Тимонин. – Он попросил забрать из его сейфа кое-какую наличку и раскидать ее между родственниками.
– Кое-какую? – переспросил дядя Коля и показал пальцем на увесистые пачки. – Ничего себе! Да я одну такую пачку за всю жизнь не заработал.
– Я забрал деньги из сейфа и разделил их на две части. Поровну. Это ваша доля. – Тимонин подвинул пачки к Попову.
Дядя Коля крякнул. При жизни племянник был не слишком уж щедрым человеком, не баловал Попова подарками или копейкой. А тут вдруг сразу целое состояние привалило… Впрочем, Попов Витьке не родной дядя, теткин муж всего-навсего. Но если разобраться, куда ему было девать деньги, перед смертью-то? С собой в гроб не положишь. После третьего стаканчика дядя Коля чуть не прослезился и перешел на «ты».
– Значит, за этим и приехал? Деньги привез?
– За этим и приехал.
– А кому остальные деньги отойдут?
– У Виктора еще родственник имеется.
– А-а-а. Вон оно как.
Дядя Коля был растроган до глубины души. Перед смертью племянник вспомнил о нем, распорядился денег дать. Но в сердце засела острая заноза. Если ему полагается одна часть Витькиных денег, то каким же родичам отойдет другая половина? Того дальнего родственника Попову в глаза видеть никогда не доводилось.
Он налил еще по стопарю, выдавил из себя мутную слезинку, предложил выпить за светлую память безвременно ушедшего племянника и неожиданно поинтересовался:
– Остальные деньги при тебе?
– Вон, в портфеле.
– Значит, прямо от меня к тому родственнику двинешь?
– Прямо от вас.
– А надолго ко мне? Дня два хоть поживешь?
– Дня два поживу.
Тимонин вышел на крыльцо и долго смотрел, как в вечерних сумерках над лесом поднимаются столбы темно-серого дыма. Затем залез на чердак, бросил на сено сшитое из лоскутов ватное одеяло, повалился на него и захрапел.
Утром он проснулся с головой тяжелой, как двухпудовая гиря. С чердака было видно: дымные столбы подошли еще ближе к деревне.
Невыспавшийся дядя Коля все утро ходил смурной. Он боялся надолго отходить от кухни, где спрятал деньги. Но, с другой стороны, кого тут опасаться? Тимонин, ясно, не возьмет, ему своих денег девать некуда. А на всю деревню осталось, может, три слепых старика и туговатый на ухо Семен, молодой мужик, единственный друг и собутыльник дяди Коли.
Он похмелил гостя все тем же самогоном, напоил квасом и усадил перед телевизором, а сам пошел в огород. Окапывая засохшую, уже неживую смородину, дядя Коля решал непростую для себя задачу.
Теперь, когда впереди замаячили лишь болезни, нищая старость, другие прелести одинокой сельской жизни, сам Бог послал такой шанс… Портфель Тимонина полон денег. И о том, что приятель покойного Витьки находится здесь, в Черниховке, никто не знает. Так сказал сам Тимонин. Итак, портфель с деньгами на одной чаше весов, а на другой что? Сущий пустяк – человеческая жизнь.
Темные мысли копошились в голове Попова, как черви в сырой могиле. Картины, одна соблазнительнее другой, рождались и гасли. Попов видел себя столичным жителем, в новой прекрасной квартире с видом на Москву-реку. Обстановочка по самому высшему разряду, вдобавок – женщина его мечты: молоденькая, полнотелая, в коротеньком халатике, обнажавшем крутые бедра, и нейлоновом голубоватом парике. А что? С такими деньгами к немолодому дяде Коле столько баб прилипнет, хоть в шеренгу строй и выбирай на конкурсной основе.
Одно плохо: и большие деньги кончаются быстро. Не успеешь порадоваться всему этому празднику, а в кармане дырки. А в тех дырках опять ветер гуляет. Вот если бы та вторая доля, предназначенная не поймешь кому, до адресата не доехала… Если бы всю сумму, что лежит в портфеле Тимонина, сразу дяде Коле… Тогда можно еще не так развернуться. Тогда бы и до конца жизни хватило, до глубокой старости…
Попов напрасно соблазнял себя, в душе он все уже решил. Осталось обдумать детали, так сказать, технику исполнения приговора. Решено, Тимонин никуда из деревни не уедет. Останется тут навечно. Была бы волына или ружье, все можно кончить за секунду, одним выстрелом. Но придется ублажить дорогого гостя топором или ножом.
Лучше бы сделать это ночью, сонного Тимонина обухом по голове, но есть одна заминка. Гость спит на чердаке, и вниз на ночь спускаться не хочет – говорит, наверху хорошо, соломой пахнет. Там, на чердаке, к нему не подступиться: от шорохов и скрипов лестницы Тимонин наверняка проснется. Да и топор на чердаке высоко не занесешь, потому что крыша совсем низкая. А если ножом? Им в темноте еще попасть надо в то место, куда метишь.
Но это полбеды. Как ни крути, одному с Тимониным, крепким мужиком, трудно сладить. Нужна помощь. Нутром Попов чувствовал, что глуховатый Семен не откажется от предложения пособить в «мокром» деле. Сам прошел через зону, отсидев «трешник» за изнасилование малолетней девчонки по тогдашней срамной сто семнадцатой статье. Семен подпишется…
Попов заглянул в дом, убедился, что гость сидит на лавке, не отрывая пустого взгляда от экрана телевизора.
– Сейчас я за картошечкой схожу, – помахал он рукой. – Сварим – и с соленым огурчиком ее. А то моя совсем меленькая.
– Сходи, – тупо кивнул Тимонин.
Попов взял в сенях пустое ведро, вышел на улицу, затопленную дымом, и зашагал к дому Семена.
Глуховатый Семен слыл в округе недалеким человеком, готовым ради копейки матерь родную на вилы насадить. Но его мать, на ее же счастье, скончалась, не дождавшись, когда сынок повзрослеет, войдет в силу. Дядя Коля вошел в избу соседа, потопал ногами у порога. Семен, отъевшийся, мордастый, одетый в изодранную майку, разложив на газете шестеренки и винтики, чинил будильник.
Попов подумал, что такими татуированными ручищами не часики ремонтировать надо, а сейфы потрошить. Поставил на пол ведро, сел к столу и начал с безобидного вопроса:
– Видел, ко мне какой гусь приехал?
– А, чего говоришь? – заорал Семен и приложил к уху раскрытую ладонь. – Громче!
Попов набрался терпения и начал по порядку. Сейчас в деревне никого, а тут жирная залетная птица. Если по-тихому кончить дело, никто не узнает. Ведь в деревне и во всей округе, считай, ни души.
– Чего ты хочешь? – не мог взять в толк Семен.
– Ящик хочу ему стругануть, – злился дядя Коля на его тупость.
Разговор отнял долгих два часа. Семен туго соображал, часто переспрашивал и чесал плешину.
Попов рассказал ему о портфеле, полном денег. Кроме того, Семену достанутся новенькие «Жигули», на которых приехал Тимонин, ведь Попову машина без надобности, а Семен мечтал хоть развалюшку какую приобрести. А уж потом они заживут…
Дядя Коля неспешно плел цветистую ткань своего повествования и наблюдал, как в глазах глухого Семена разгорается адское пламя. Все, клюнул мужик.
– Ну, чего скажешь? – под конец спросил он.
– А что, если его хватятся? Если искать твоего Тимонина станут?
– Ну, в крайности, чтобы следы замести, можно всю деревню спалить. Только этого не потребуется.
Ударили по рукам. Дядя Коля стал излагать детали задуманного предприятия. Время в запасе есть, они все успеют сделать без особой спешки, с умом. Сегодня же, едва стемнеет, Семен отправится на свалку, за колючую проволоку, и выроет глубокую могилу. Там труп и с собаками не сыщут. Местные боятся на территорию свалки заглядывать, обходят это место за пять верст. Даже милиция, получив приказ, туда не сунется.
Когда Семен вернется, пусть наточит штык от карабина, тот самый, которым режет свиней. И топор тоже наточить не мешает. Завтра он наденет чистую рубаху, побреется и зайдет к дяде Коле, якобы по какому-нибудь соседскому делу. Но не с самого утра, к вечеру пусть заходит, часам к шести. Этот визит не вызовет подозрений гостя. Наточенный инструмент пусть положит в ведерко и оставит за порогом.
До этого времени дядя Коля напоит Тимонина самогоном, и, выбрав момент, они в четыре руки его кончат. А дальше не станут темноты дожидаться. Вечером же оттащат труп на свалку. Сбросят тело в могилу, польют солидолом и подожгут. Когда тело сгорит до костей, забросают останки землей, разровняют могилу, потом вернутся в дом дяди Коли и смоют кровь с пола. А там останется разделить деньги и отогнать к Семену на двор «Жигули».
Закончив разговор, дядя Коля слазил в погреб и насыпал полведра крупной картошки, покормить гостя.
– Дело сделаем, сочтемся, – пошутил он.
– Чего? – заорал Семен.
Дядя Коля только махнул рукой и закрыл за собой дверь.
Сообщение Бокова просто ошарашило Казакевича.
Помощник сообщал, что Тимонин нашелся. Он жив и невредим. Есть люди, совершенно посторонние, незнакомые между собой, которые утверждают, что Тимонин в данный момент отсиживается в деревне Черниховка. Есть такой населенный пункт, даже не пункт, а маленький плевок на границе с Тверской областью.
Черниховка… Как же, как же… Знакомое название.
Если память ему не изменяет, в этой самой деревушке у покойного Витьки Окаемова есть дальний родственник. То ли дядя, то ли кто, сейчас и не вспомнить…
Спустившись к машине, он велел водителю гнать на улицу Хмелева в районе Сретенки. По этому адресу проживали пятеро азербайджанцев. Они безвылазно сидели в съемной трехкомнатной квартире и ждали экстренного вызова Казакевича. Ехать туда, встречаться с бригадиром Валиевым небезопасно, лучше действовать через посредника, забивать стрелку и вести разговор в безопасном месте. Но куда опаснее упустить Тимонина.
По дороге Казакевич ломал голову над заковыристыми вопросами. Что Тимонину понадобилось в этой дыре, забытой богом и людьми? На первый взгляд его действия выглядели нелогичными, даже глупыми. Однако факт остается фактом. Боков утверждает, что Тимонин спьяну рассказывал какой-то местной шлюхе, что собирается именно к дяде Коле. Другому случайному собутыльнику, молодому человеку, студенту, говорил о той же Черниховке и о дяде Коле Попове.
Значит, ошибка исключена, Тимонин действительно там. Но что подтолкнуло его к этому решению, что его вспугнуло, заставило покинуть Москву? Ответа нет. Если Тимонин решил залечь на дно, то выбрал подходящее место. Скорее всего он ведет какую-то игру, условия которой остаются загадкой. Но теперь ждать осталось недолго – сегодня ночью, в крайнем случае завтра утром, все разъяснится.
Черным фломастером Казакевич, сидя на кухне с Валиевым, чертил маршрут, по которому поедут азербайджанцы. Затем плотно прикрыл дверь и выдал подробную инструкцию. Действовать быстро и решительно, без колебаний и раздумий. Большая группа из пяти кавказцев может привлечь внимание полиции, поэтому Валиев возьмет с собой только двух помощников, втроем они запросто управятся. Приедут в Черниховку, найдут Тимонина. И пристрелят его. Будет возможность, обезобразят труп до неузнаваемости. Отрубят голову и закопают в надежном месте. Помешать боевикам никто не сможет, потому что в деревне нет даже участкового. Если случится непредвиденное и в Черниховке появится друг Тимонина мент Девяткин, с ним тоже не церемониться, положить рядом.
На обратном пути нужно избавиться от машины, а по возвращении Валиев должен позвонить Казакевичу, сообщить, что дело в шляпе. Завтра ровно в полдень они встретятся в Люберцах, в районе свалки. Там бригадир получит полный расчет, и тут же всей группой азербайджанцы отправятся из Москвы в отпуск на родину.
Через минуту Казакевич вышел из квартиры азербайджанцев. Появился соблазн поужинать в ресторане, ведь сытный ужин куда приятнее долгого ожидания наедине с неизвестностью. Но, главное, сегодня вечером нужно находиться в людном месте, чтобы в случае чего сотня человек могла подтвердить алиби Казакевича. Он велел водителю ехать в центр.
Валиев сам не сел за руль видавшего виды «Форда», доверил управление машиной молодому Рафику Хусейнову, у парня задатки большого гонщика. Жаль, этот талант не тому человеку достался. До Сергиева Посада доехали без приключений, проскочили город на полном ходу, а дальше начались проблемы. «Форд» останавливали менты из дорожно-постовой службы, проверяли документы водителя, и даже паспорта пассажиров.
Общался с полицейскими Хусейнов, которому, за неимением лучшего, слепили паспорт на имя гражданина Грузии Тенгиза Гумиашвили.
– Я ведь честный грузин, а не какой-нибудь чеченец, – говорил он. – Привожу из Аджарии мандарины и орехи. Торгую на рынке, только и всего. Могу показать справку с рынка.
Не все провинциальные полицейские хорошо понимали национальные различия, не отличали азербайджанский акцент от грузинского и вообще были не слишком бдительны. Справку с рынка предъявлять не просили, денег не требовали, смотрели паспорт, сличая физиономию водителя с фотографией на документе.
Во время переговоров с полицией Валиев ерзал на заднем сиденье и поглядывал на часы. Время шло, машина стояла, Хусейнов заговаривал зубы ментам. Наконец разрешили ехать дальше, предупредив, что съезд с основной трассы запрещен, горят леса. Но у развилки ждал очередной сюрприз. Поперек дороги, преграждая путь, стоял полицейский «Москвич», а на обочине топтались два мента.
Лейтенант Лыков вышел на середину проезжей части, махнул жезлом. Хусейнов сбавил ход, остановился и вылез из машины.
– Предъявите документы, – шагнул навстречу ему Лыков.
– Я честный грузин, а не чеченец, – завел свою «шарманку» Хусейнов. – Торгую на Велозаводском рынке. Из Аджарии привожу мандарины…
– Слушай, мне до лампочки, чем ты торгуешь на своем рынке, – прервал его лейтенант, – мандаринами, помидорами или лавровым листом. И откуда ты приехал – тоже до лампочки. Когда поворачивал на дорогу, видел запрещающий знак?
– Простите, не обратил внимания, – виновато потупил глаза Хусейнов.
– Не видишь, что в лесу пожары? – продолжал лейтенант, возвращая документы. – Проезд без специального пропуска запрещен. Заворачивай обратно.
– Может, договоримся? Ну, как-нибудь?
– С тобой? Не договоримся.
Хусейнов кивнул головой, сказал «спасибо», залез на водительское место и обернулся к Валиеву.
– Не пропускает, пожары, говорит. Без специального пропуска нельзя ехать, говорит.
– Так дал бы ему специальный пропуск, – Валиев потер указательный палец о большой, жестом говоря о наличности.
Он понял, что настала его очередь вмешаться, вступить в переговоры с представителем власти. Распахнув дверцу, вылез с заднего сиденья, шагнул к Лыкову.
– Послушай, дорогой, у меня, понимаешь, отец в Черниховке. Старый почтенный человек. Поехал, понимаешь, сюда две недели назад, родственника навестить, а тут эти пожары загорелись. Вот едем за отцом, выручать его хотим. Пропусти, дорогой, а то отец совсем дымом задохнется, понимаешь? У тебя самого отец, мать есть?
Запустив руку в задний карман брюк, вытащил деньги и медленно отсчитал три крупных купюры.
Лыков удивился странной щедрости. За десять дней, проведенных здесь, на отдаленном посту, на пустой дороге, никто не предложил ему самых мизерных денег. А небольшая сумма сейчас бы не помешала, после смены хорошо бы взять пивка или чего покрепче.
Валиев протянул деньги лейтенанту. Тот пальцем не пошевелил, остался стоять, запустив руки в карманы форменных брюк. Лейтенант думал. А почему бы не поверить в сказку про старого дедушку, хотя давно научился безошибочно отличать вранье от правды. Пусть эти кавказцы катят, куда катят, Лыков их не видел. Лыков уже склонялся к положительному решению, к тому, чтобы взять деньги, но почему-то неожиданно посмотрел на руку Валиева и увидел желтоватую мозоль на внутренней части указательного пальца. Точно такую же мозоль, какая была у молодого парня, представившегося грузином, у водителя машины.
– Встать к машине, руки на капот! – скомандовал вдруг он. – Ноги раздвинуть! Живо!
– Послушай, дорогой…
Лыков зашел сзади, толкнул Валиева в спину. Бригадир сунул деньги обратно в карман и, шагнув к «Форду», бросил красноречивый взгляд на сидящего за рулем Хусейнова, дважды моргнув левым глазом. Затем развел в стороны руки, растопырил пальцы, уперся ладонями в капот и пролепетал:
– Послушай, начальник…
Лыков не слушал. Он сделал первую и, возможно, главную ошибку – расстегнул кобуру, но пистолет не достал. Вместо этого повернул голову к Захаренко:
– Сержант, выгружай этих орлов из машины. Пусть откроют багажник. Посмотри, что у них там.
– Слушаюсь, – отозвался Захаренко и сделал пару шагов вперед.
Лейтенант отвернулся всего лишь на несколько секунд, однако и этого времени Хусейнову хватило на ответные действия. Носком ботинка он подцепил ручки нейлоновой сумки, лежавшей под сиденьем, и подтянул сумку ближе к себе. Наклонив корпус, опустил руку и выдернул из сумки автомат «АКМС» со спиленным прикладом.
Третий азербайджанец, мужчина средних лет по фамилии Баладжанов, занимавший переднее пассажирское место, распахнул пиджак, вытащил из-под брючного ремня «ТТ» и шепотом сказал:
– Я беру сержанта.
– Понял, – прошептал в ответ Хусейнов.
Он опустил предохранитель автомата, передернул затвор, толкнул плечом дверцу. Лыков услышал характерный металлический звук и резко повернулся к машине. Будь у лейтенанта в руке пистолет, возможно, он успел бы выстрелить первым. Захаренко отделяли от «Форда» метров десять. Сержант стоял лицом к машине и видел возню в салоне. Он тоже расстегнул кобуру, потянулся за пистолетом.
Валиев боковым зрением следил за Хусейновым и, когда тот толкнул дверцу машины, повалился грудью на асфальт. С другой стороны дверцу распахнул Баладжанов. Выстрелы с той и другой стороны грохнули одновременно. Хусейнов вскинул автомат и мозолистым пальцем нажал спусковой крючок.
Автоматной очередью лейтенанту оторвало руку чуть выше локтя. Пули попали в бедро, левую часть груди и шею. За несколько коротких секунд Лыкова побило девятнадцать пуль.
Захаренко оказался проворнее своего начальника – он успел поднять пистолет и шесть раз выстрелил в сторону «Форда», выпустив по бандитам почти всю обойму. Одна пуля попала Баладжанову в плечо, другая – в правую часть груди на уровне сердца. Четыре пули прошили лобовое стекло автомобиля.
Выстрелы Баладжанова оказались точнее: он зацепил плечо сержанта, продырявил в двух местах грудь; третья пуля попала в живот, а четвертый выстрел оказался смертельным.
Сержант выронил пистолет и повалился спиной на дорогу, закатив глаза к дымному небу.
Валиев поднялся на ноги, когда все было кончено. Он подошел к убитому лейтенанту, ногой перевернул тело на спину и, подняв отстрелянную руку, бросил ее в дорожную канаву. Затем оглянулся назад и чертыхнулся. Сперва он увидел пробитое пулями лобовое стекло автомобиля. На такой приметной тачке далеко не уедешь. Но это ладно… На асфальте перед капотом сидел Баладжанов. Вся рубашка спереди была залита кровью, а он зажимал большим пальцем дырку в груди.
– Я ранен, – сказал Баладжанов и закашлялся.
– Вижу, – ответил бригадир. – Потерпи. – Наклонившись к нему и внимательно разглядев рану, добавил: – Ничего, скоро заживет.
Судьба Тимонина, вопрос жизни и смерти, в который уже раз за последние дни была решена посторонними людьми без его участия.
Дядя Коля с утра делал вид, что занят неотложными хозяйственными делами, копается на дворе. На самом деле он волновался совсем не о хозяйстве. Задами, огородами Попов пробрался к дому глуховатого Семена. Нужно было узнать, готова ли могила для дорогого московского гостя, глубока ли вышла яма, и еще раз согласовать план совместных действий на вечер.
Семен маялся неизвестностью. Не зная, чем себя занять до назначенного часа, принялся колоть дрова, но бросил это бесполезное занятие. Зайдя в дом, высыпал на газету части сломанного будильника, взял отвертку. Но дым с улицы сегодня был таким едким, что слезились глаза.
Когда появился Попов, он испытал облегчение, теперь есть с кем словом переброситься. Поставив на стол блюдце с кислой капустой и бутылку самогонки, наполнил рюмки. Выпили за успех задуманного предприятия.
– Хорошая могила получилась, – похвастался Семен. – Сам бы в такую лег.
– Еще ляжешь, – ободрил молодого помощника дядя Коля. – У тебя все впереди.
Он еще раз повторил сказанные вчера слова, опасаясь, что Семен забыл, упустил какие-нибудь важные детали, затем, отказавшись от второй рюмки, чего с ним сроду не бывало, поднялся и заспешил к своему дому.
Тимонин, оставленный без присмотра всего на полчаса, все так же сидел у телевизора, склонив тяжелую похмельную голову набок. Однако что-то неуловимое изменилось в обстановке. Дядя Коля, делая вид, что поглощен важными домашними хлопотами, сделал пару кругов по комнате и наконец догадался о перемене. Неизвестно куда подевался портфель с деньгами, стоявший под стулом.
Ни слова не говоря, он вышел в соседнюю горницу, заглянул под стол, лавку, слазил под железную кровать. Портфеля не было. Спросить у гостя, куда тот запрятал портфель, дядя Коля не решился: чего доброго, Тимонин заподозрит неладное, всполошится. Где же все-таки портфель?
Попов тихо вскарабкался по лестнице на чердак, на карачках прополз все углы, помял ладонью сухую и жесткую солому. Пусто. Спустился вниз, вышел на улицу, заглянул под крыльцо, два раза обошел кругом сколоченную из горбыля будку сортира. Портфеля не было нигде.
Тогда дядя Коля опрометью бросился к Семену. Ворвался в избу, упал на стул и проорал:
– Портфель с деньгами пропал! От тебя вернулся, а портфель сгинул. Спрятал, гад, язви его душу!
– Это как, спрятал? – выпучил водянистые глаза Семен.
– А вот так, спрятал.
– Почему?
– Черт знает, в рот ему аршин.
– Вчера надо было кончать с ним, – пролаял Семен. – Уже при деньгах были бы…
– Больно ты умный, – огрызнулся дядя Коля, – только задним умом.
Семен не обиделся, потому что не умел обижаться. Да и не до этого сейчас. Пришлось вновь обдумывать и до хрипоты в горле втолковывать глуховатому мужику новый план действий, созревающий в бедовой голове дядя Коли.
Азербайджанцы тронулись в путь не сразу. Потребовалось более получаса, чтобы кое-как, на скорую руку, замести следы. Оставить на пустынной дороге два ментовских трупа – это верное самоубийство. Убитых полицейских обязательно найдут. Возможно, это произойдет совсем скоро, и тогда перекроют район, все пути, все дороги, и выбраться отсюда будет непросто.
Трупы затолкали в багажник, «Форд» откатили в придорожные кусты, ножами срезали с елей ветки, лапником кое-как замаскировали машину. Раненого Баладжанова наскоро перевязали бинтами из аптечки и положили на заднее сиденье полицейского «Москвича». Пока грузили в багажник «Форда» трупы ментов, возились с раненым, Валиев и Хусейнов перепачкались в крови чуть не по уши. Хорошо, взяли с собой пару пузырей минеральной воды. Поочередно поливали друг другу на руки, смыли кровь. Однако бурые пятна остались на светлых сорочках и брюках. Но не до трусов же раздеваться…
Валиев сел за руль «Москвича», сверился с картой и погнал машину по дороге. На заднем сиденье стонал и ворочался Баладжанов. Сперва он просил пить. Влив в себя остатки минеральной воды, успокоился, но только на минуту. Потом захотел курить. Хусейнов протянул ему горящую сигарету. Баладжанов затянулся, но тут же закашлялся, выплюнул окурок изо рта и сказал:
– У меня повязка сползла с груди.
Пришлось остановиться. Хусейнов перебрался на заднее сиденье, положил голову раненого себе на колени и стал копаться с повязкой, поправляя съехавшие на сторону бинты, но они размокли и перекрутились.
– Господи, скорее бы я сдох, – пробормотал Баладжанов. – Этот мент убил меня. Скорее бы уж я откинулся…
– Да это пустяковая рана, – сказал Валиев, но голос звучал фальшиво. – Потерпи немного. Кровь свернется, успокоится…
Надо было ехать, но Валиев не тронул машину с места. Он передал свежий валик бинтов Хусейнову и ждал, когда тот наложит новую повязку. Баладжанов кашлял взахлеб. На губах выступила розовая пена.
– Надо что-то подложить ему под спину, иначе он захлебнется. Черт, ничего нет под рукой, – тяжело вздохнув, Хусейнов полез в карман, раскрыл нож-бабочку и начал срезать мокрые бинты, но одному ему было не справиться с раненым.
Валиев скрутил из ваты длинный плотный жгутик и, низко наклонившись, засунул вату в пулевое отверстие. Затем приподнял Баладжанова за плечи, а Хусейнов, просовывая руки под его спину, наложил повязку, завязав на груди аккуратный бантик.
Баладжанов стонал от боли, но сознание не терял.
– Скоро я отмучаюсь, – повторял он. – И вас перестану мучить.
– Ничего, – ответил Валиев. – Мы уж как-нибудь потерпим. И найдем врача. Может, в той деревне, куда едем, есть врач.
«Москвич» несся по дороге, оставляя за собой высокий шлейф серой пыли. Машину трясло, бросало из стороны в сторону. Подвеска, кажется, готовая развалиться, тонко скрипела. Коробка передач издавала ни на что не похожее металлическое мычание.
Баладжанов стонал в голос, что-то шептал, поминал мать и никак не хотел успокоиться.
– Потерпи, – шептал Хусейнов. – Немного потерпи.
Он лег на раненого животом, не давая тому вертеться. Но Баладжанов уже так ослаб, что вскоре и сам оставил попытки перевернуться на бок, только кашлял и хрипел не переставая, выпускал изо рта струйки розовой слюны.
Как и было договорено, Семен появился на пороге дома дяди Коли ровно в шесть вечера. Орудия будущего убийства – наточенный топор, штык и финский нож – он положил в ведро, поклажу оставил в сенях, бросив поверх ведра джутовый мешок из-под картошки. Войдя в комнату, где за столом уже сидели хозяин и пьяненький московский гость, Семен изобразил нечто вроде полупоклона, протянул и с чувством пожал руку Тимонина.
– Присаживайся, раз пришел, – обратился к нему дядя Коля. – Я как раз картошечки сварил. Вон, с постным маслицем, с огурчиком.
– Спасибо, – отозвался Семен. – Если только вам не помешал…
– Садитесь, какие уж там церемонии. – Тимонин показал Семену на свободный стул. – Располагайтесь поудобнее.
– А я вижу, чья-то машина стоит, – начал оправдываться Семен. – Думаю, к дяде Коле гости приехали. Надо зайти, по-соседски. У нас в деревне так положено. Сюда гости не часто приезжают.
Перейдя от слов к делу, он распахнул пиджак, выудил из внутреннего кармана поллитровку и поставил на стол. Тимонин радостно воспринял появление новой бутылки, потер ладони одна о другую и рассмеялся. Вместо бутылки мутного паршивого самогона ему виделся штоф виски «Белая лошадь».
– Хороший напиток, – довольно проговорил он. – Люблю виски. Особенно «Белую лошадь».
– А, не слышу? – крикнул Семен.
– Говори громче, – пояснил дядя Коля. – Кричать надо, человек на ухо немного тугой.
Он разлил по рюмкам самогон, – нужно пить ударными темпами, чтобы Тимонин, уже хмельной, совсем окосел и окончательно потерял способность к сопротивлению, – и прогудел:
– Предлагаю поднять тост за гостя. Чтобы почаще к нам, темным людям, заглядывал.
– Спасибо, – вконец растрогался Семен. – Большое спасибо.
Тимонин выпил стоя, сел, положил в рот кислый огурец.
Дядя Коля решил – пора.
Он отставил в сторону полную рюмку и, выйдя в сени, заглянул в ведро. Поочередно вытаскивая топор и ножи, проверил, остро ли Семен их наточил. Вышло в самый раз – хоть корову режь и разделывай, не то что человека. Затем вытащил из кармана кусок бельевой веревки, подергал за концы – прочная – и намотал ее на левую ладонь.
Широким шагом прошел в комнату и, встав за спиной Тимонина, набросил удавку на его шею. Семен тут же подскочил, бросился на гостя и ударил Тимонина кулаком по лицу.
Нападение было настолько неожиданным, что Леонид не сразу понял, что он на волосок от смерти. А когда понял, шансы отбиться оказались почти нулевыми.
Он хрипел, стараясь засунуть пальцы под веревку, сдернуть удавку, сдавливающую шею, пережимающую горло и пищевод, но жилистый дядя Коля не ослабил хватку. Капроновая веревка впилась в горло, а Семен, размахнувшись пудовыми кулаками, съездил Тимонина по лицу справа и слева. Леонид, превозмогая боль, болтал в воздухе ногами, мычал, давился слюной и кровью.
– Где портфель? – прошипел из-за спины Попов. – Говори, паскуда!
Но Тимонин физически не мог и слова выдавить. Кровь прикатила к лицу, ставшему бордово-синим. Он пучил глаза, глотал воздух раскрытым ртом, но воздух не проходил в грудь. Дядя Коля, сообразив, что уже основательно придушил гостя, слегка ослабил давление веревки на шею.
– Куда дел портфель с деньгами? – крикнул Семен тонким голосом. – Куда?
Тимонин глотнул воздуха и только закашлялся в ответ. До сих пор он не смог понять, чего от него хотят. Семен замахнулся для нового удара, но кулак не попал в цель. Тимонин вскинул ноги, оттолкнулся подметками ботинок от столешницы. Со стола полетели на пол недопитые бутылки, стопки, металлический чайник, вареная картошка и прокисшие огурцы. Стул качнулся назад, не удержавшись на двух ножках, а дядя Коля выпустил веревку, шагнул в сторону, и Тимонин рухнул на пол. Гнутая спинка стула треснула, рассыпалась на части. Упав на спину, он сдернул с себя веревку, попытался встать, но на его грудь уже навалился Семен. Дядя Коля тоже рухнул вниз, ногами прижал к полу правую руку Тимонина, схватился за левую. Семен слева ударил Леонида кулаком в шею.
– Где портфель?! – заорал дядя Коля.
Тимонин набрал в грудь воздуха, словно запасался им впрок, опасаясь скорого удушья, но ничего не ответил.
Тогда дядя Коля запустил одну руку в карман штанов, вытащил финку, передал ее Семену. Тот приставил нож к горлу Тимонина, провел острием по коже, сделав надрез, и Леонид тихо застонал. Семен еще крепче прижал лезвие к его шее и прошипел:
– Последний раз спрашиваю, куда дел портфель? Лучше скажи.
Саша Боков, немного бледный и притихший, лежал на кровати в номере «Интуриста», симулируя сердечную боль, и смотрел в потолок. Девяткин сидел на стуле рядом с кроватью и листал газету. Полчаса назад из гостиничного номера ушел врач «Скорой помощи», преклонных лет дядька с седой бороденкой. Он осмотрел Бокова, послушал сердце, измерил давление и только затылок почесал.
«Серьезных отклонений я не вижу, но нижнее давление повышено. Почки надо проверить. Кроме того, легкая сердечная аритмия. Ничего страшного, но оставайтесь в постели еще пару часов». – «Пару часов?» – переспросил Боков, именно эти слова он и хотел услышать. Врач кивнул, потрепал его по голове: «Вам, молодой человек, нужно вести активный образ жизни, укреплять сердечную мышцу. Займитесь лечебной физкультурой». – «Я об этом только и думаю, – соврал Боков. – О лечебной физкультуре».
Дав совет, врач закрыл чемоданчик и, сопровождаемый бесцветной молчаливой медсестрой, удалился. Девяткин приготовился к ожиданию, стащил с себя рубаху и брюки и отгородился от мира газетой.
– Ладно, подождем немного, – сказал он. – Два часа – ерунда. Но, вообще-то говоря, ты должен был сразу предупредить насчет здоровья. Что оно у тебя того… оставляет желать.
– Раньше не жаловался, – ответил Боков. – Неожиданно сердце прихватило. С кем не бывает?
– Со мной, например, не бывает, – строго произнес Девяткин.
– А что это у вас за шрам на руке? Как после ожога.
Боков высунул из-под одеяла руку и показал пальцем на голое плечо Девяткина.
Девяткин бросил газету на подоконник.
– Мы с твоим начальником Леней Тимониным вместе служили в Краснознаменном Среднеазиатском военном округе. Спецназ ВДВ. Наша часть находилась на юге Казахстана. Оттуда нас забрасывали в командировки в Афганистан и обратно. Ну, разбомбить какой-нибудь кишлак, сопроводить колонну с важным грузом или снайперов. Когда только начинал службу, был «салагой», сделал себе татуировку. Крылышки, под ними три буквы – ВДВ. Дурацкое фраерство.
– Почему дурацкое? – удивился Боков. – Татуировки сейчас в моде. А татуировка ВДВ – символ мужества.
– Символ непроходимой тупости. Один наш приятель с такой наколкой попал в плен к душманам. Позднее я своими глазами видел его труп. С этим парнем сделали такое, что меня наизнанку вывернуло. Душманы не любили десантников. Короче, я вывел татуировку кислотой.
– Из соображений безопасности?
– Точно. Не хотелось мучительной смерти.
– А у Тимонина я татуировки не видел, – заметил Боков.
– Он не хотел татуировку. Он даже дембельский альбом не делал. Кому, говорит, я его стану показывать? Родных у меня нет. «Телкам» на гражданке?
– А вы альбом делали?
– Еще какой, – засмеялся Девяткин. – У меня был самый роскошный альбом в части. Ладно, Саша, вижу, что сумел пробудить в тебе интерес к жизни. Значит, с тобой все в порядке. Жить будешь. Вставай, пора ехать.
– Но ведь двух часов еще не прошло.
– В таком случае я еду один, – отрезал Девяткин. – А ты оставайся тут. Лечись и поправляйся.
Боков застонал, встал с кровати.
– Вот и умница, – обрадовался Юрий и стал снова одеваться.
Через четверть часа они вышли из гостиницы, дошагали до автомобильной стоянки. Девяткин сел за руль, Боков развалился на заднем сиденье.
Тимонин лежал спиной на полу и не мог пошевелиться. Гостеприимный дядя Коля утвердился коленями на его левой руке, правую сжал двумя ладонями, словно стальными обручами, не давая Тимонину и пальцем пошевелить. Дородный Семен сидел на груди, одной рукой ухватив Тимонина за волосы, другой прижимая к горлу острый клинок финки.
– Скажи, мил человек, куда ты портфель засунул? – Дядя Коля взял новую, жалобную нотку. – Скажи, тебе все равно эти деньги теперь без надобности.
Семен оторвал руку от волос Тимонина, размахнулся и открытой ладонью влепил ему пощечину. Удар получился таким мощным, будто к Семеновой ладони привязали свинцовую пластину. Леонид провалился в глубокий темный колодец, но ненадолго. Через минуту он пришел в себя от нового удара.
– Ну, милый, говори, – пел дядя Коля. – Скажи по-хорошему. Самому себе сделай облегчение.
– А то будем тебя немножко того, – подхватывал Семен. – Будем немножко тебя резать.
– Да, придется, – Попов говорил с усилием, кряхтел, прижимая руку Тимонина к полу. – Больно умирать будешь. А портфель мы все равно найдем.
Леонид увидел над собой искаженные злобой лица дяди Коли и Семена и, понимая, что скоро конец, прошептал:
– Портфель в курятнике лежит, в углу.
– Что? – не понял Семен.
Нож в руке дрогнул, надрезал кожу на шее Тимонина. Попов встрепенулся, сказал Семену, чтобы держал крепче, вскочил на ноги и, выбежав из дома, бросился на задний двор, к курятнику.
Семен еще крепче надавил коленями на грудь Леонида. Казалось, ребра под этой тяжестью потрескивают, как сухие дрова в печи. Тимонин больше не стонал, не пытался сбросить с себя противника. Он просто лежал с закрытыми глазами, надеясь, что бог, может быть, подарит ему еще один, последний шанс спастись.
Попов открыл дверь в старый курятник. Темно и пусто, пахнет гнилой сыростью, откуда-то с потолка падает похожий на снег сухой помет. Кинувшись в угол, он стал хватать и отбрасывать в сторону годами копившиеся здесь истлевшие тряпки, масляную ветошь, треснувшие банки.
Вот и портфель, в самом низу. Господи, надо было еще прежде догадаться заглянуть в курятник. Рукавом рубашки Попов стер с портфеля куриное дерьмо, расстегнул замок. Сердце забилось ровно и сладко. Он пощупал пальцами твердые, как кирпичи, пачки денег, вдоль и поперек схваченные резинками, закрыл замок, схватил портфель за ручку и выбежал на двор.
Нырнув в сени, поставил портфель на пол, забежал в кухню и стащил с антресоли рюкзак с деньгами. По дороге в комнату остановился, запустив руку в ведро, вытащил оттуда наточенный топор. Сейчас одним махом он отхватит Тимонину голову. Они закопают тело в приготовленной могиле и сразу поделят деньги. А лучше так, сначала деньги поделят, потом все остальное. Две трети – дяде Коле. Семену – треть, плюс «Жигули». И то много.
С топором, рюкзаком и портфелем он вбежал в комнату и увидел всю ту же картину. Избитый Тимонин хрипел на полу, а на нем сидел Семен, не давая пошевелиться.
– Порядок, нашел! – заорал Попов, высыпая из рюкзака на пол восемь тугих пачек. – В портфеле еще десять пачек, и еще деньги насыпаны. Я их даже не сосчитал. Ничего, пять минут – и сосчитаем.
Он встал над головой лежавшего на полу Тимонина, сжал ладонью топорище, хорошенько примерился и занес смертельное орудие над головой. Семен, продолжая сидеть на Тимонине, отнял руки от его горла, давая место для удара, и крикнул:
– Руби! Руби его, суку!
Топор начал стремительно опускаться. Тимонин напружинил ноги и спину, изогнулся и, сбросив с себя Семена, покатился по полу. Лезвие топора расщепило надвое половую доску. Семен встал на колени и снова грудью бросился на Леонида. Тот, переворачиваясь через спину и грудь, докатился до угла комнаты.
– Шалишь, паря, – прошипел дядя Коля.
Он дернул за топорище, вытащил лезвие из половицы, шагнул к вжавшемуся в угол Тимонину и снова взмахнул топором, целясь противнику прямо в лицо, в лобную кость.
И тут произошло неожиданное. Дядя Коля вдруг остановился, шагнул назад и разжал пальцы. Топор, перевернувшись в воздухе, грохнулся на пол.
– Полиция! – крикнул он и показал пальцем за окно.
– Что-что? – выкатил глаза Семен, слово «полиция» он услышал, но не поверил своим ушам. Последний раз полицейские бывали в Черниховке года два назад, когда в окрестных лесах искали беглого заключенного. – Что? – еще громче крикнул он.
Попов только зубами заскрипел. Забыв о Тимонине, о портфеле с деньгами, бросился к окну и припечатал нос к стеклу. К дому медленно подъезжал бело-голубой полицейский «Москвич». В салоне можно было разглядеть каких-то мужчин.
– Господи, что делать? – схватился за голову дядя Коля. – Менты, сучьи дети! Откуда тут они? Откуда?
– Иди спроси, откуда, – огрызнулся Семен.
Дядя Коля отступил от окна, прижал палец к губам и прошептал:
– Тихо, может, пронесет. Авось уедут. Авось не к нам.
Семен стоял над Тимониным, зажав в кулаке наборную ручку самодельной финки, сработанной на зоне, и не знал, как лучше поступить. Пришить Тимонина сей же момент? Нож в горло – и кранты. Но его крик и возня в доме, несомненно, привлекут полицейских. Спрятать разбросанные по полу пачки с деньгами в портфель, а портфель закинуть куда подальше, с глаз долой? Но прятать деньги нет смысла, пока этот гад из Москвы жив и все видит.
Тимонину, избитому до беспамятства, выпала пара минут, чтобы перевести дух. Он заворочался в углу. Его мутило, обстановка комнаты виделась нечетко, словно через залитое дождем стекло, окружающие предметы двоились, расплывались. В голове шумело так, будто под черепную коробку через уши залетел рой помойных мух. Сотни прозрачных крылышек трепетали, мелко вибрировали.
Господи, от этого шума оглохнуть можно!
Азербайджанцы въехали в Черниховку, когда заходящее солнце уже повисло на верхушках сосен дальнего леса. «Москвич» черепашьим ходом проследовал вдоль единственной сельской улицы. Если бы не пыхтевший движок машины, тишина была бы мертвой. Сельская улица занавесилась дымом пожаров. Ни людей, ни собак. Спросить, где дом дяди Коли, не у кого. Неожиданно на обочине Валиев увидел старуху в длинной латаной юбке. Она добывала питание козе, серпом косила пыльную сухую траву, разросшуюся у внешней части кособокого забора.
Появлению старухи Валиев так обрадовался, будто встретил родную мать, с которой не виделся уже несколько лет. Он затормозил, выскочил из машины и, окликнув бабку, спросил, в каком доме живет дядя Коля Попов.
– Ты из полиции, что ли? – прищурившись, спросила в ответ старуха.
– Нет, я с почты, письмо заказное привез. Для дяди Коли.
– Надо же, – покачала головой бабка. – Для хрыча Кольки машину гоняют. Много чести.
– Это же заказное письмо, очень важное. Вот и дали машину его привезти. Где же его дом?
– Важное, – передразнила старуха и показала пальцем в конец улицы. – Вона. Самый последний по моему краю.
– Дядя Коля сейчас дома?
– А где же ему быть, милок? Сидит сиднем.
– Спасибо, бабушка.
Валиев влез в кабину, хлопнул дверцей и плавно тронул машину.
«Москвич» медленно подкатил к последнему дому с правой стороны улицы и остановился у калитки. Бригадир достал из-под сиденья автомат, вставил снаряженный магазин с тридцатью патронами и сунул готовое к стрельбе оружие обратно в сумку. На заднем сиденье Хусейнов передернул затвор пистолета и наклонился над раненым Баладжановым.
– Недолго тебе осталось, скоро обратно вернемся, а потом в сразу больницу дунем. Вот на тех «Жигулях», что впереди у забора стоят.
Валиев распахнул калитку и, помахивая нейлоновой сумкой, пошел по прямой, глубоко протоптанной дорожке к крыльцу. Поднимаясь по ступенькам, он заметил, как зашевелилась светлая занавеска на окне. Значит, из дома за ним наблюдают.
Дядя Коля отступил от окна. Через полупрозрачную занавеску он видел, как из машины вышли два кавказца. Тот, что сидел за рулем, держал в руке сумку из синтетической ткани. В сумке угадывался какой-то продолговатый предмет, то ли обрез, то ли короткоствольный автомат. Но Попова поразило другое – одежда непрошеных гостей.
Их светлые брюки, сорочки, ботинки из плетеной кожи были залиты свежей кровью, которая даже не высохла. Брызги крови попали на руки и даже на лица кавказцев. Такое впечатление, будто только что, минуту назад, в салоне полицейской машины они освежевали на шашлык толстого барана. Догадка яркая и неожиданная, как ночная молния, осветила мрак неизвестности. Дядя Коля поднял с пола топор, тронул Семена за плечо, – мол, читай по моим губам – и прошептал:
– Это не менты, это убийцы, его друзья, – показал он пальцем в угол, где, шевеля разбросанными по сторонам руками, валялся Тимонин. – Ментов, видно, грохнули. А теперь пришли, суки, по наши души.
– По наши души, – шепотом повторил Семен последние слова Попова, словно магическое заклинание.
Как оказались в деревенской глуши убийцы, друзья Тимонина? Откуда они узнали адрес дяди Коли? Что им нужно? Времени, чтобы ответить на эти вопросы, уже не осталось. Надо действовать. Решительно и беспощадно.
– Сначала их сделаем, а потом уж с ним… – Дядя Коля не договорил, погрозил Тимонину кулаком. – Сиди тихо, тогда жить будешь.
Поднявшись на крыльцо, Валиев прошел в сени, остановился перед дверью, ведущей в комнату, и, бросив на пол сумку, поднял ствол автомата до уровня груди. Хусейнов встал с другой стороны двери и постучал костяшками пальцев по дереву.
– Дома есть кто? – спросил Валиев:
За дверью послышались тихий скрип половиц, шорохи. Дядя Коля с занесенным над головой топором занял позицию с правой стороны двери. Семен с ножом на изготовку забился в закуток между стеной и печкой, задернул ситцевую занавеску. От двери его отделяли три коротких шага.
– Спрашиваю, есть кто дома? – повторил вопрос Валиев.
Ответа не последовало. Дядя Коля стоял, тесно прижавшись к притолоке правым плечом и чувствуя, как капельки пота, выступившие на лбу, падают вниз, щекочут щеки, губы, катятся по неровно выбритому подбородку. Рука с топором, занесенная над головой, предательски подрагивает от напряжения, вибрирует в локте, и он никак не может справиться с этой дрожью. Ладонь, обхватившая топорище, сделалась влажной и скользкой. «Господи, скорее бы уж все кончилось», – подумал дядя Коля.
Валиев, уставший от ожидания, дал знак Хусейнову: тяни дверь, заходи первым. Держа пистолет в согнутой руке, тот потянул за дверную ручку левой рукой, сделал шаг вперед и сразу увидел человека в разорванной грязноватой рубашке, видимо, мертвецки пьяного. Мужчина сидел на полу, в дальнем углу комнаты, и, кажется, хотел подняться. Его лицо распухло от побоев, на подбородке, на рубашке кровь. Хусейнов прищурился, стараясь разглядеть в мужчине Тимонина, виденного только на фотографиях, но не мог узнать. Вроде похож, вроде этот самый, решил он наконец и сделал еще полшага вперед, готовясь выстрелить в Тимонина. Но тут ему показалось, что линялая ситцевая занавеска, закрывающая простенок между печкой и стеной дома, дрогнула. Он повернул голову к занавеске и тут же уловил какое-то движение у себя за спиной. Инстинктивно повернувшись, он увидел перед собой перекошенную от злобы физиономию Попова, блеснул над головой наточенный топор – дядя Коля метил прямо в голову Хусейнова. В распоряжении азербайджанца осталось лишь короткое мгновение. Забыв о пистолете, он успел вжать голову в плечи и наклонить корпус в сторону – только и всего.
Лезвие топора, описав в воздухе стремительный полукруг, глубоко вонзилось в плечо Хусейнова, раздробив ключицу.
Он вскрикнул от нестерпимой ослепительной боли и, посмотрев на плечо, увидел торчащий из раны топор. Рука повисла вдоль тела, пистолет выпал из ладони.
– А, сука! – ощерил зубы Попов. – Паскуда! Еще?
Он потянул за топорище и выдернул лезвие из плеча. Кровь фонтаном хлынула из глубокой раны. Хусейнов зажал плечо ладонью и, испустив гортанный звук, встал на колени. Попов зарычал по-звериному, занес над ним топор. Теперь уже никто не помешает срубить с плеч чернявенькую башку кавказца.
Тут из-за двери выскочил Валиев. Но топор уже стремительно летел вниз по намеченной траектории. Лезвие вошло чуть ниже того места, в которое метил Попов. Острие вонзилось в верхнюю часть спины и верхним концом перерубило шейный позвонок.
Валиев, держа автомат одной рукой на уровне живота, дал три коротких очереди. Расстояние между противниками было слишком мало, и все выстрелы достигли цели.
Дядя Коля не успел даже охнуть. Он дернулся всем телом, выпустил топор и рухнул на Хусейнова. Валиев опустил ствол автомата и дал короткую очередь в голову уже мертвого хозяина дома.
Те несколько коротких секунд, что продолжалась схватка, Семен стоял за занавеской, выбирая момент, когда броситься вперед. Он слышал крики, стоны, выстрелы, но не имел полного представления о том, что происходит в комнате с другой стороны занавески. Осторожно сдвинув пальцем край занавески на сторону, одним глазом заглянул в комнату.
Валиев стоял спиной к Семену, на расстоянии трех шагов. Он опустил вниз дуло автомата и, кажется, собирался еще раз пальнуть в дядю Колю, но передумал, поднял автомат и направил ствол на сидевшего в углу Тимонина.
– Это ты – Тимонин?
Леонид, закряхтев, поднялся с пола, сделал пару осторожных шагов вперед и переспросил:
– Кто, я? Я?
– Ну, ты, кто же еще?
Валиев положил палец на спусковой крючок. Семен, не дыша, наблюдал за кавказцем, выбирая момент для нападения. Ждать дальше – слишком опасно, решил он, рванул занавеску в сторону, шагнул вперед, рассчитывая нанести удар в спину – так, чтобы нож вошел под ребра снизу. Гнилая веревка, державшая занавеску, оборвалась, ткань упала вниз и заплела ноги. Семен неловко дернул ногой, стремясь сбросить с себя занавеску.
Эффект неожиданности был потерян. Валиев повернулся на звук, отступил назад. Он увидел незнакомого дюжего мужика с финкой в руке, готовящегося к удару, и не раздумывая, нажал на спуск.
Автоматная очередь перерезала тело Семена на уровне груди и сбила его с ног. Он повалился задом на пол, выпустил нож, в предсмертной агонии пытаясь сбросить с себя занавеску. Валиев добил Семена выстрелами в лицо.
Тимонин потихоньку приходил в тихое бешенство. Он нагнулся, подхватил с пола вилку из нержавейки – другого оружия под руку не подвернулось – и бросился вперед, как бык. Валиев успел повернуть ствол в сторону нападавшего, успел нажать на спусковой крючок. Но вместо выстрела раздался сухой щелчок, все патроны он уже расстрелял. Тогда Валиев попытался ударить Тимонина цевьем автомата по голове, но не успел размахнуться. В следующую секунду налетевший, как ураган, Леонид вонзил стальную вилку в плечо Валиева, сшиб бригадира грудью и повалил на пол. Бесполезный автомат отлетел в сторону. Азербайджанец сумел выдернуть столовый прибор из своего плеча, попытался проткнуть им нападавшему глаз, но не достал до лица, лишь зубцами вилки расцарапал Тимонину голую грудь.
Противники покатились по полу. Леонид был тяжелее и опытнее Валиева и быстро овладел инициативой. Оседлал бригадира, мертвой хваткой вцепился в его горло, с силой сжал пальцы на шее. Валиев захрипел. Его глаза готовы были вылезти наружу или просто взорваться. Он бил ногами, мычал, дергал головой, слабея с каждой секундой.
– Пусти, пусти, – еле выдавливал из себя бандит. – Пус…
Тимонин оторвал руки от его горла, один за другим занес тяжелые кулаки и вырубил Валиева в три удара. Затем, пошатываясь, отошел к окну, поставил на ножки уцелевший стул. Кажется, стало легче, голова больше не гудела. Присев к столу, поднял с пола бутылку, сделал три последних глотка из горлышка и, поморщившись, огляделся в поисках закуски, но ничего съедобного на столе не обнаружил.
Тогда он поднял с пола раздавленный чьей-то ногой кусок черствого хлеба и огурец. Жуя хлеб, Тимонин меланхолично наблюдал, как на полу росла, увеличиваясь в размерах, кровавая лужа. Кровь вытекала из трупов и уже готова была захватить валявшиеся на полу пачки денег. Он встал, собрал деньги и кинул их в портфель, справедливо рассудив, что покойнику деньги без надобности, а живым еще пригодятся.
В этот момент Валиев застонал, беспокойно заворочался на полу. Тимонин сверху вниз долго смотрел на бригадира, потом залез под стол, вытащил длинный столовый нож, отлетевший в дальний угол, вернулся к Валиеву и уселся ему на грудь. Бригадир, медленно приходя в себя, пробормотал:
– Ой, мамочка. Спаси, Аллах!
– Сейчас, сейчас, – ответил Тимонин. – Уно моменто. – И, размахнувшись, снова ударил его по лицу.
Затем взял портфель с деньгами, сунул в него вторую бутылку самогонки с бумажной затычкой в горлышке: и уже собрался выйти из комнаты, но неожиданно вернулся обратно, поднял валявшийся на полу чайник и размахнувшись, врезал по лбу Валиева. Звук от удара вышел смачный, будто зазвонили в треснувший колокол. Бандит ни живой ни мертвый вытянулся на полу.
– Отдыхай, – сказал Тимонин.
Через минуту он окончательно покинул избу, залез в «Жигули» и запустил мотор. Машина проехала километра три, но не к выезду из села, а в сторону радиоактивной свалки. На крутом пригорке автомобиль чихнул и встал. Тимонин долго думал над причиной остановки, пока не увидел горящую красную лампочку на панели приборов.
– Черт, бензин кончился! – ругнулся Тимонин.
Он выбрался из машины и, помахивая портфельчиком, направился дальше по дороге. Тимонин не знал, куда идет, какое направление держит, но был уверен: раз есть дорога, она обязательно выведет к людям.
На этот раз он ошибался. Чем дальше дорога уходила в задымленный лес, тем дальше он удалялся от людей. Прошагав километра четыре, Тимонин обнаружил, что дорога сперва сузилась, а потом и вовсе оборвалась. Вместо нее вперед тянулась тропинка, поросшая жухлой травой. Он шагал вперед и раздумывал, не вернуться ли обратно в деревню. Пока взвешивал все «за» и «против», тропа куда-то исчезла из-под ног.
Тимонин долго кругами блуждал среди деревьев, пока не почувствовал усталость. Сел, привалившись спиной к дереву, выпил самогон. Усталость наконец взяла свое, сон сморил Тимонина. Он выбрал место помягче, блаженно вытянул ноги, подложив под голову портфель и крепко заснул под кустом рябины.
Валиев очнулся от боли, открыл глаза и сел, осматриваясь по сторонам.
Голова кружилась от слабости, но он, сжав зубы, сумел подняться. Пошатываясь, он вышел в сени, спустился с крыльца. Выйдя за калитку, дернул на себя переднюю дверцу «Москвича», сел на водительское место, обернулся назад.
На полу скорчился Баладжанов. Он лежал лицом кверху, поджав к животу колени. Видимо, оставшись в машине один, он долго вертелся на своем неудобном ложе, пока не съехал вниз, а подняться сил не хватило. Он умер от удушья, захлебнувшись кровью.
Валиев нашел аптечку, зубами открутил крышку пузырька с перекисью водорода и вылил половину содержимого склянки на рану. Размотав бинт, наложил повязку, завязал узел, пропитал бинты перекисью водорода. Если он человек везучий, заражения крови не будет.
Затем положил голову на баранку и неподвижно просидел пару минут, борясь с головокружением. Все провалилось. Хуже того, что случилось, уже ничего не случится, и ничего исправить нельзя. Но можно, даже нужно хотя бы замести следы. Валиев вылез из машины, открыл багажник. Нашел сорокалитровую канистру с бензином, которую он лично перегрузил из расстрелянного «Форда» в милицейский «Москвич», открыл крышку канистры, полил бензином салон машины, труп Баладжанова. Затем с канистрой в руке прошел в дом. Разлил бензин по полу, плеснул на стены. Обильно полил трупы. Теперь, пожалуй, все. Отойдя к порогу, он повернул колесико зажигалки. Лицо мгновенно обдало жаркой волной. Валиев выскочил из дома, подбежал к «Москвичу» и поднес зажигалку к пропитанному бензином сиденью. Автомобиль вспыхнул, как факел. Бригадир обернулся назад. Окна дома осветились оранжевыми языками пламени. Лопнули стекла, и огонь выбрался наружу, лизнул длинным языком карниз, пополз дальше, к крыше. Все, ждать нельзя. Обогнув горящий дом, Валиев начал пробираться к дороге огородами, прячась за деревьями. Возвращаться он решил прежним маршрутом. Но не переть же внаглую по проезжей части, из соображений безопасности следует идти краем леса, оставаясь не замеченным с дороги.
Девяткин и Боков въехали в Черниховку, когда над деревней опустились серые дымные сумерки. Возле догоравшего дома покойного дяди Коли собралось все деревенское население: четыре старухи и один старик.
Жители сбились стайкой возле черного остова сгоревшего «Москвича» и о чем-то переговаривались между собой. Старухи жужжали, как сонные мухи. Дед хранил молчаливое достоинство; рукой он опирался на палку, спину держал прямой, будто жердь проглотил. Видимо, самые интересные события остались позади. Пожар почти затух, крыша и стропила дома уже рухнули вниз, деревянные балки, готовые повалиться, кое-где еще стояли, испуская серый вонючий дым.
Девяткин вышел из машины, поздоровался со стариками, обошел сгоревший дом кругом, вернулся назад. Подошел к сгоревшему «Москвичу», наклонился и принюхался. Тут ошибки быть не может. Дух горелой резины и поджаренного человеческого мяса оказался таким осязаемым, что его не перебивал никакой другой запах. На полу между проволочными каркасами сидений свернулся клубком дочерна обгорелый усохший человеческий труп.
Девяткин плюнул на землю и отошел в сторону. Боков, прилепившись задом к капоту «Жигулей», наблюдал, как тихо затрещала и повалилась горящая балка, выбросив из себя высокий сноп искр.
– Эх, поздно мы приехали, – горестно покачал он головой. – Видно, сгорел Тимонин. Жаль, чертовски жаль человека. Ну, может, сигарету не потушил, или еще что, сейчас не узнаешь.
– Не каркай, – махнул рукой Девяткин.
Он подошел к деду, угостил старика сигаретой и спросил, давно ли начался пожар. Старик медлил с ответом. Прикурив, собрался с мыслями, одной рукой он почесал ухо, другой крепче оперся на палку. Наконец ответил:
– Час уже точно горит, – и задал свой вопрос: – А вы к Кольке приехали, к Попову?
– К нему самому, – кивнул Девяткин. – А как вас зовут? Далеко живете?
Дед показал на противоположную сторону улицы.
– Вон мой дом, напротив. Зовут меня Илья Тимофеевич Седов.
Юрий достал полицейское удостоверение, развернул его перед носом старика, подождал, пока тот прочитает, и попросил:
– Расскажите, что тут случилось.
Старухи приблизились к Девяткину, прислушались к разговору, но в беседу не вступили, признавая старшинство и авторитет единственного на всю деревню представителя мужского пола. Дед горестно покачал головой и выдал все, что знал, сначала и до конца. Пару дней назад к Попову приехал на машине какой-то мужик. Видный такой, в костюме и галстуке, с портфелем. Жил тут, ночевал на чердаке, но из дома показывался редко. Видимо, пьянствовали беспробудно. По его обстоятельному описанию выходило, что этим мужчиной действительно был Тимонин.
Сегодня в окошко Седов видел, как во второй половине дня к дому подъехала полицейская машина. Дед показал пальцем на остов «Москвича» – эта самая. Из машины вышли два чернявых мужика – и сразу в дом. Затем старик услышал что-то, похожее на выстрелы. А потом из дома вышел тот самый мужик, который два дня гостил у Попова, сел в машину и уехал в сторону свалки.
– А дом когда загорелся? – спросил Девяткин. – Может, этот мужик и поджег дом? Ну, который уехал.
– Не он, – отмахнулся дед. – Я же все своими глазами видел. Прошло время, из дома выбежал чернявый мужик. Вытащил из полицейской машины канистру и с этой канистрой снова в дом. Потом выскакивает оттуда, а дом уже того… Уже огонь в окнах. Чернявый поджег машину, на которой приехал, и скрылся неизвестно куда. Словно черт его унес. – Он выдержал длинную многозначительную паузу и подвел зловещий итог своим наблюдениям: – Сгорел Николай Сергеевич Попов заживо. И Семен сгорел, сосед его через двор. Пьяницы чертовы.
– Так вы же сами сказали, что это был поджог, – удивился Девяткин выводам старика.
– Пили бы меньше, так и живы б остались, – резонно возразил дед.
Старухи одобрительно закивали головами. Юрий подошел к Бокову, внимательно слушавшему рассказ деда, и велел вызвать по мобильному телефону пожарных и полицию. Затем вернулся к старику, еще раз уточнил, куда поехал первый гость.
– Вон, к свалке, – снова показал тот. – Только там дорога скоро кончается. Туда не ездит никто, почитай, уже года два. Потому что нет там ни деревень, вообще ни хрена.
Девяткин не дослушал, он быстро сел в машину и махнул рукой Бокову, чтобы тот тоже садился. Помощник устроился на переднем сиденье и спросил, куда теперь они отправляются.
– Сам толком не знаю, – ответил Девяткин.
«Жигули» тронулись с места, покатили тем же маршрутом, которым, по рассказу деда, поехал Тимонин. Когда выехали из села, по левую сторону дороги потянулся темный смешанный лес. По правую сторону торчали столбы с протянутыми между ними рядами колючей проволоки. За первой полосой ограждения виднелся неглубокий ров или канава, за канавой – вторая полоса колючки.
Кое-где на столбах висели ржавые косые таблички. Желтая и черная краска на табличках местами облупилась, но слова еще можно было где прочитать, где угадать: «Стой! Запретная зона», «Стой! Злые собаки», «Стой! Стреляют без предупреждения». Но людей, стреляющих без предупреждения, злых собак или другой живности не попадалось.
Когда от деревни отъехали километра три, заросшая травой дорога стала сужаться. На взгорке показались новенькие синие «Жигули», водительская дверь была распахнутой. Девяткин выбрался наружу, осмотрел салон брошенных «Жигулей», сел за руль. Обнаружив ключи в замке зажигания, попытался завести двигатель, но бензин оказался на нуле. Значит, дальше Тимонин потопал пешком. Конечно, если это был он, а не кто-то другой. Боков топтался на дороге и строил догадки.
– Может, сгорел давно Тимонин, а мы тут канитель разводим, – говорил он. – И вообще, у меня плохое предчувствие.
– Если бы ты полдня не провалялся в кровати с больным сердцем, мы бы его нашли, – разозлился Девяткин. – Садись в машину, умник. Плохие предчувствия – еще одна твоя болезнь.
Они проехали пару-тройку километров. Сначала по левую сторону кончились столбы, колючка, предостерегающие надписи. Вместо запретной зоны до самого горизонта потянулось ухабистое поле, поросшее молодыми деревцами. Через пятьсот метров кончилась и сама дорога. Девяткин выругался и остановил машину.
– Что будем делать? – спросил Боков.
– Будем делать то, зачем сюда приехали. Искать Тимонина.
– Уже стемнело. Дым повсюду. В такой темноте собственную задницу не найдешь, не то что человека в лесу.
– Заночуем здесь, в машине. Утром продолжим поиски.
– Надо возвращаться, – упорствовал Боков. – Говорю, у меня плохое предчувствие. Я тут задохнусь от дыма.
– У тебя всегда плохое предчувствие. Возвращаться нельзя. Между прочим, тот сгоревший «Москвич», что стоял возле дома, – полицейский.
– И что?
– В машине обгоревший труп. Обратная дорога идет через деревню, а там уже полиция. Нас остановят и задержат до выяснения обстоятельств. И будем неделю сидеть в КПЗ, оправдываться и подписывать всякие бумажки. То обстоятельство, что я майор полиции, нам вряд ли поможет.
Тимонин проснулся чуть свет от того, что трудно стало дышать. Он не понял, вечер сейчас или утро. Взглянул на правое запястье, но браслета с часами на руке не оказалось. Вероятно, эта золотая вещица навсегда осталась в доме дяди Коли. Тимонин повертел тяжелой головой, ощущая боль в висках.
Густой дым стелился по земле, полз между деревьев, поднимался высоко к небу. Тимонин сел, стряхнул прилипшие к штанам и рубахе сухие сосновые иглы, коловшие тело, открыл портфель. Среди толстых денежных упаковок застряла темно-зеленая бутылка. Он вытащил посудину, приложил ее к губам. На сухие губы скатилось несколько ядовито-горьких капель самогонки. Тимонин слизал их языком, швырнул бутылку в кусты, застегнул замок портфеля. Потом встал, постоял на месте пару минут, ощущая приступ головокружения. Нужно идти. Но вот только в какую сторону направить стопы? Он не смог сориентироваться и пошел куда глаза глядели. Через четверть часа спустился в глубокий овраг и долго шел по его дну, надеясь найти ручеек, родник или, на худой конец, лужу стоячей воды. Но склоны и дно оврага были высушены жарой. От дыма болела голова, сжимало виски, будто их сдавливал металлический обруч. Тимонин присел на поваленную ветром березу, чтобы отдохнуть. Положив локти на колени и обхватив голову руками, просидел почти полчаса.
Отдых не пошел на пользу. Голова продолжала кружиться, из носа бежала соленая вода, дышалось трудно. Тимонин встал, вскарабкался на склон оврага и пошел по его краю. Но идти этой дорогой было трудно, пришлось взять левее, углубиться в лес.
Здесь ориентиры окончательно потерялись. Деревья стояли стеной, их макушки исчезали в мглистой дымке. Он заблудился. И заблудился совершенно безнадежно.
Опустив портфель на землю, Тимонин сложил ладони трубочкой, поднял голову и закричал во всю глотку:
– Ау! Люди, помогите! Люди…
Он кричал долго, пока, наконец, не закашлялся от дыма. Готовый расплакаться, собрал последние силы и пошел дальше.
Мир уплывал из-под ног, сухая почва сделалась похожей на вязкое болото. Трясина затягивала ноги, не давала идти. Тимонин несколько раз падал, с усилием поднимался. Часто меняя направление, он шел неизвестно куда, перекладывая из руки в руку ставший тяжелым портфель.
Мысль о том, чтобы бросить свою ношу, не приходила в голову. Если исчезнет портфель, пропадет весь смысл его долгого и, как выяснилось, опасного путешествия. Он не выполнит своей миссии, своей задачи. Обманет покойного друга… Он не сможет… Мысли становились бессвязными и туманными, запутывались окончательно…
Лесной пожар был где-то рядом, совсем близко, но не понять, в какой стороне. По воздуху летала зола, похожая на серый теплый снег.
Теперь Тимонин двигался значительно медленнее. Чтобы часто не падать, он выбрал новую тактику: переходил от дерева к дереву, прислонялся к стволам плечом или спиной и отдыхал. Затем намечал ориентиром другое дерево и шел к нему. Снова припадал плечом к стволу и отдыхал. Во время очередного отдыха носом пошла кровь. Чтобы ее успокоить, он задрал голову вверх, но кровотечение не останавливалось.
Тогда Тимонин снял с себя рубашку, вырвал рукав, приложил ткань к носу. И так стоял минут двадцать, пока кровь не остановилась. Потом отошел от березы, споткнулся на кочке и упал.
Кровь снова хлынула носом. Безучастный ко всему, он лежал и смотрел в землю, даже не пытаясь остановить кровь. На этот раз он был уверен, что больше не встанет.
Девяткин и Боков начали поиски Тимонина ровно в шесть утра. В дорогу взяли спортивную сумку, вместившую три больших бутылки питьевой воды, припасенных Юрием еще в Сергиевом Посаде, бельевую веревку, фонарь, туристический топорик с резиновой обмоткой на ручке. Гуськом пошли по узкой не затоптанной тропинке. Через пару километров дышать стало труднее, сам дым сделался густым и едким. От него слезились глаза и щекотало в носу и глотке. Когда тропинка кончилась, Девяткин вытащил компас, сориентировался на местности. Решили так: они идут параллельным маршрутом, зовут Тимонина и перекликаются друг с другом, чтобы не потеряться.
– Ерунда все это, никого мы тут не найдем. Надо возвращаться в Москву. Полиция, если и приезжала, уже отбыла из деревни, не век же они будут там коротать. Да вы только вокруг оглянитесь. Разве тут найдешь человека? – недовольно бурчал Боков.
Незнакомый задымленный лес пугал молодого помощника. Он боялся отравиться дымом или заблудиться, что почти равносильно смерти. В этом лесу можно сгинуть без всякого следа.
– Мы приехали сюда искать Тимонина, – ответил Девяткин, – и мы будем его искать, хочешь ты того или нет. Пошли.
Он перекинул через плечо ремень спортивной сумки и пошел вперед. Боков шагал слева, метрах в двадцати от Девяткина. Через полчаса он наткнулся на пустую бутылку, поднял ее, приложил горлышко к носу и втянул в себя противный сивушный запах. Самогонка. Донышко еще влажное. Значит, бутылку оставили здесь совсем недавно. Это мог сделать только один человек – Тимонин. Возможно, он рядом, совсем близко.
Боков хотел позвать Девяткина, сообщить ему о находке, но вовремя спохватился. Есть шансы, что пьяный, дурной от самогонки Тимонин никогда не выйдет из этого леса. Мало того, шансы летального исхода очень велики. Вон какой вокруг дым. Стоит только уснуть, и не проснешься. Тогда всей истории – конец. И никаких тебе наемных убийц, никакой крови и грязи. Несчастный случай. Легкий, безболезненный и, главное, выгодный всем финал.
– Ау! Леня, Леня! – закричал Девяткин. – Мы здесь!
Боков вздрогнул от этого крика, сделал пару широких кругов возле того места, где нашел бутылку, наткнулся на куст рябины, трава под которым была основательно примята. Видимо, на этом самом месте Тимонин провел ночь или просто отдыхал.
– Леня, Леня! – кричал майор.
Его голос становился все глуше и глуше. Кашляя от попадавшего в рот едкого дыма, Боков быстро зашагал прочь, а потом побежал на голос, стремясь сократить расстояние между собой и Девяткиным. Тут надо о себе подумать, как бы самому не заблудиться, не потеряться.
– Мы тут, мы тут! – кричал он на ходу. – Тут мы!
Наконец он нагнал Девяткина, попил воды из бутылки. Стало легче, но ненадолго. Минут через десять слабость вернулась. Ноги снова сделались ватными, непослушными. И, правда, запросто сдохнешь в этом дыму. Того и гляди, хватит тепловой удар. И не очухаешься.
– Леня, Леня, мы здесь! – продолжал кричать Девяткин. – Мы здесь…
Голова Бокова закружилась сильнее, тошнота подступила к самому горлу. Он не удержался и окликнул майора. Тот остановился, обернулся назад.
– Юрий Иванович! – Боков вытер сочившиеся из глаз слезы. – Привяжите меня к себе веревкой. На всякий случай, чтобы, когда я упаду… Чтобы вы знали, что я того…
– Обратно к машине дорогу найдешь?
– Нет, что вы, – помотал головой Боков.
Девяткин не стал возражать. Раскрыв сумку, он достал веревку, один конец привязал к брючному ремню Бокова, другой обмотал вокруг своей талии. Затем вытащил из сумки белую тряпку, полил ее водой, протянул Бокову.
– Обвяжи вокруг головы, чтобы закрывала рот и нос. Станет легче дышать.
– А вы как же? – спросил Боков.
– Во-первых, тряпка только одна, – ответил Девяткин. – Во-вторых, в тряпке я кричать не смогу.
Не тратя времени на разговоры, он пошел дальше. Боков, как корова на веревочке, потрусил за ним. Через полчаса он окончательно выдохся и сел на траву, объявив, что идти дальше не может.
– Черт, навязался ты на мою голову, – в сердцах проговорил Девяткин. – То у тебя сердце, то удушье, то слабость… Придется обратно идти.
– Придется, я уже насмерть отравился, – ответил Боков.
И они пошли в обратном направлении, не подозревая, что в двухстах метрах от них лежал истекающий кровью умирающий Тимонин.
Добравшись до машины, долго отдыхали, приканчивая остатки воды из канистры. Наконец, Девяткин сел за руль, развернул машину и погнал ее к Москве.
Возможно, Леонид задохнулся бы дымом и тихо скончался от удушья, но ветер, неожиданно поменявший направление и набравший силу, спас его. Он подул в сторону пожара, рассеял, отогнал удушливый дым, и задышалось легче. Глотнув свежего воздуха, Тимонин пришел в чувство.
Он долго сидел на земле, борясь с головокружением, разглядывал свою исцарапанную грудь и руки в сухих чешуйках запекшейся крови. Через четверть часа смог подняться и, подхватив портфель, побрел по лесу, спотыкаясь на пеньках и кочках. Через час он достиг торфяного поля, со всех сторон окруженного лесом, а впереди метрах в пятистах увидел широкую лесную просеку, вдоль которой торчали опоры высоковольтной электролинии. Вот она, дорога, которая ведет к людям. Чтобы срезать путь, он пошел через дымящееся поле…
Тимонин и вправду был близок к цели. Высоковольтная линия электропередачи пересекала автомобильную магистраль всего в четырех с половиной километрах от того места, где он находился. Оставалось последнее усилие, час с небольшим пути…
Ветер снова стих, дым наползал на просеку со всех сторон, но здесь с дороги уже трудно было сбиться. Прошагав пару километров, Тимонин услышал за спиной отчетливый механический шум, доносившийся с неба, и, остановившись, завертел головой. Шум приближался. Со стороны леса по направлению к просеке низко летел вертолет «Ми-8» ядовито-зеленого цвета.
Тимонин мгновенно оценил ситуацию.
Он рванулся вперед, запрыгал, замахал руками. Нет, он не мечтал обратить внимание летчиков на собственную персону, а хотел предупредить экипаж вертолета о близкой опасности. Если опоры электролинии еще слабо угадывались в дыму, то высоковольтные провода оставались совершенно невидимыми. Вертолет летел слишком низко, запросто мог зацепить их лопастями винта или пропеллера, корпусом или шасси.
– Поднимайтесь выше! – заорал Тимонин не своим голосом. – Выше, выше!
За слоистым дымом пилоты не видели человека, метавшегося внизу. Вертолет был пассажирским вариантом «Ми-8», имел двадцать шесть посадочных мест. Сегодня на борту находились лишь все три члена экипажа, включая бортового техника, напросившегося посмотреть на пожар сверху, плюс трое пожарных из района, осматривающих горящий лес, местный эколог и лесничий.
Вертолет лесной авиационной охраны перебросили сюда только вчерашним вечером из другого района области для разведки горящего лесного массива, отслеживания новых очагов возгорания. Когда вертолет подлетел к высоковольтной линии, штурман заканчивал связь с пожарными, находившимися на земле в трех километрах к западу.
– Поднимайтесь! – орал снизу Тимонин, махая руками. – Ну, выше давай, выше!
Он чуть не сорвал голос, закашлялся от дыма, но вертолет, словно назло ему, опустился еще ниже, приближаясь к проводам электролинии. Тимонин решил, что теперь столкновения уже не избежать, если не произойдет чуда. Но чуда не произошло.
Вероятно, в последние секунды перед аварией командир корабля заметил перед собой огромную металлическую рогатку и даже провода линии, но ничего уже не успел предпринять.
Передняя часть вертолета впечаталась в верхнюю часть опоры. Удар был такой силы, что кабина смялась в гармошку. Опора высоковольтной линии стала медленно заваливаться на сторону, но не упала, а только повисла на толстых, как морские канаты, проводах. Вертолет же камнем упал вниз. Окружающий мир содрогнулся, когда шеститонная машина достигла земли.
Забыв о страхе, Тимонин, находившийся в ста метрах от места катастрофы, бросился к вертолету и через выбитые стекла заглянул в кабину, вернее, в то тесное сплющенное пространство, которое от нее осталось.
Ни черта тут не разглядеть! В дымном знойном мареве он скорее угадал, чем увидел чью-то ногу в белом носке, поднятую кверху. Нога мелко вибрировала. Она как бы не имела продолжения, и выше колена заканчивалась куском кровоточащего лишенного кожи мяса.
Тимонин постарался просунуть голову внутрь кабины, но мешали торчащие сверху и снизу осколки стекла, гнутая обшивка. Поверх штурвала лежала седая, залитая кровью голова пилота. Само тело зажато между сиденьем и штурвалом. На мгновение показалось, что пилот жив, и сейчас просто без сознания. Тимонин прищурил глаза, выставил вперед голову, силясь разглядеть детали, и понял, что летчик уже мертв или близок к тому. Ясно, помощь пилотам уже не требуется.
Он пошел вперед. Задняя часть фюзеляжа обломилась и встала вертикально, пропеллер на ее конце продолжал вращаться, издавая тонкий свист. Вертолет пока не загорелся, но Тимонин видел, как из треснувшего бака на землю ручейком бежит желтый керосин, а поврежденные двигатели, помещенные над салоном, извергали густые клубы черного дыма. Он обошел вертолет слева – овальную дверцу в салон не заклинило, лишь перекосило от удара. Из чрева разбитой машины доносились какие-то неясные звуки, шорохи или стоны. Тимонин размахнулся плечом, отбросил портфель подальше, на безопасное расстояние от вертолета, и вцепился пальцами в край двери, потянув ее на себя. Дверца не открылась, она просто отвалилась, едва не придавив Тимонина. Он увернулся и запрыгнул внутрь погибшей машины. Почему-то здесь дыма было больше, чем снаружи.
По узкому проходу Тимонин пробрался в салон. Пол был завален кусками дюрали и битым стеклом. Он хотел протереть глаза, но споткнулся о тело человека в военной форме. Полковник пожарной службы был жив. При ударе о землю пожарнику сломало в голени обе ноги и разлетевшимися осколками иллюминатора порезало руки, шею и лицо. Теперь он, хватаясь руками за стойки искореженных кресел, пытался доползти до выхода. Тимонин нагнулся, ухватил полковника за руки и поволок по проходу к двери.
– У меня глаза целы? – спросил пожарный.
Кровь залила его лицо, и он не мог определить, ослеп или нет. Тимонин не расслышал вопроса. Выпрыгнув из вертолета, он подхватил тяжелое тело и, протащив его метров восемьдесят, сгрузил на траву. Затем бросился обратно. Полковник, лежа на животе, стер с глаз кровь, отжался ладонями от земли, что-то прокричал вдогонку Тимонину, но тот не слышал, он бежал к вертолету.
– Сейчас рванет! – кричал полковник утробным басом. – Уходи! Ложись! Приказываю, мать твою, ложись! Приказываю!
Дымный темный шлейф над поврежденными двигателями поднялся выше, сделался гуще. Тимонин ворвался в салон вертолета, споткнулся обо что-то, упал и больно ударился головой и коленом, но тут же снова вскочил на ноги. Несколько кресел сорвало со стоек, и они завалили узкий проход. Вдруг сзади над ними показалась и тут же исчезла чья-то бородатая голова.
Это лесник, пришедший в чувство, карабкался поверх сломанных кресел. Леснику повезло, у него была сломана правая ключица и несколько ребер в левой половине груди. Тимонин упал животом на кресла, вытянул вперед руки, чтобы вытащить человека из завала.
– Я сам, сам, – замотал головой бородатый мужик. – Там, внизу, под креслами посмотри. Там человек.
Перебирая руками и ногами, забыв о боли, лесник карабкался вперед. Тимонин растянулся на полу и под креслами увидел человека в гражданском костюме – серых брюках и светлой безрукавке. Тем временем лесник сумел пробраться сквозь частокол сломанных кресел. Опираясь на стену, прошел по проходу к двери, кое-как вылез из вертолета, оглянулся и быстро поковылял прочь.
Мужчина в светлой сорочке лежал под креслами лицом вниз, разбросав по сторонам худые руки, и не шевелился. Фамилия мужчины была Демьянов, он занимал должность старшего эксперта районного экологического комитета и, обойдя множество чиновничьих кабинетов, проявил изрядную настойчивость, чтобы попасть на борт вертолета лесной авиационной охраны. Это был первый в его жизни полет.
Тимонин распростерся на полу и попытался ухватить мужчину за левую ближнюю руку, но никак не мог до нее дотянуться. Тогда он сграбастал Демьянова за воротник рубашки, изо всех сил потянул на себя, поднялся и потащил раненого по проходу.
Правая нога мужчины ниже колена была раздроблена в плоскую лепешку, ступня оторвана. Брючина, пропитанная кровью, оставляла за собой прерывистый бордовый след. Тимонин спрыгнул вниз на землю, взвалил раненого на плечи и пошел в том направлении, где оставил пожарного.
Отойдя метров десять от вертолета, он оглянулся и зашагал так быстро, как только мог. Керосин, разлившийся под искореженной машиной, уже вспыхнул. Пламя стремительно разрасталось, становилось выше. Вот-вот рванут баки.
Ковылявший впереди Тимонина бородатый лесник, тоже оглянулся назад, упал на землю и зажал уши ладонями.
– Ложись! – крикнул со своей позиции пожарник.
Тимонин опустил Демьянова на землю и рухнул сам как подстреленный.
Через пару секунд один за другим взорвались вертолетные баки. Мелкие металлические детали, алюминиевые заклепки, как шрапнель, разлетелись по сторонам. К небу взмыл столб пламени. Взрывная волна оглушила. Голова пошла кругом, и Тимонин словно провалился в бездонный колодец, но вынырнул из темноты, пришел в себя уже через пять минут и увидел, как по просеке к горящему вертолету мчатся две пожарные машины, «газик» и светлая легковушка. Тимонин поднялся на ноги, замахал руками. Эколог Демьянов тоже пришел в себя, попытался сесть. Но, увидев, что осталось от его ноги, охнул и снова потерял сознание.
Из машин высыпали пожарные в брезентовых робах и какие-то люди в цивильной одежде. Тимонин, пошатываясь, прошел несколько метров, поднял с земли портфель и снова опустился на землю.
Какие-то люди наклонялись над ним, ощупывали руки и ноги, о чем-то спрашивали. Смысл вопросов не доходил до его сознания. Он только качал головой и тупо улыбался. Подъехали две санитарные машины, и Демьянова, положив на носилки, понесли к ним. Эколог пришел в сознание, он стонал и старался задрать кверху изувеченную ногу. Бородатый лесничий добрался до машины «Скорой помощи» на своих ногах.
Мимо Тимонина пронесли полковника пожарной службы. Тот, привстав с носилок, помахал рукой своему спасителю крикнул:
– Держись, друг! Ты мне жизнь… Я тебя… – Он не договорил, упал спиной на носилки и заплакал.
Пожарные развернули шланги, подсоединили их к закачанным водой трехтонным цистернам, стали заливать горящий вертолет. К Тимонину все подходили люди, что-то горячо говорили, трясли вялую руку. Взяв за руки и ноги, его переложили на носилки.
Через десять минут машины с пострадавшими были на полпути к ближайшей больнице.
Девяткин не думал возвращаться в Москву, не использовав все возможности поиска здесь, на месте. «Жигули» долго петляли по округе, по проселочным дорогам, выезжали на трассу и вновь сворачивали на проселки. Боков сидел сзади, приходил в себя и размышлял о жизни. После долгих раздумий он решил, что жизнь есть не что иное, как цепочка человеческих предательств.
От гадких мыслей и голода у Бокова свело живот. Но он не жаловался, только злился про себя. Злился на упрямство Девяткина, граничащее с тупостью. Злился на себя самого, упавшего в обморок в дымном лесу. Злился на свой голод.
– Что мы тут делаем? – спрашивал он. – Тимонин потерялся в лесу, а не на дороге. А мы ездим не поймешь где…
Девяткин крутил баранку и молчал. Не хотелось последние силы растрачивать на слова. Наконец не выдержал и ответил:
– Ты сам знаешь, что мы тут делаем, потому что ты умный и взрослый мальчик. Почти взрослый.
Они проехали по границе Московской и Тверской областей, зарулили в Ярославскую область и снова вернулись в Тверскую. Оттуда повернули на Москву. Во второй половине Девяткин увидел над лесом высокий черный столб дыма. Это не был серый лесной дым. Полыхала резина, нефтепродукты, что-то очень вонючее.
– Мы его не там ищем, – пропел Боков.
– Тимонин мог поблуждать по лесу и выйти на дорогу. Мы не знаем, в каком месте он появится, поэтому и двигаемся, а не стоим на месте. Кстати, я за свою работу не получаю денег, а ты на окладе у Тимонина. Сколько, интересно, он тебе платит?
– Не скажу, – покачал головой Боков, – а то вы очень расстроитесь.
– Что, Тимонин так мало тебе платит?
– Наоборот, много, – самодовольно усмехнулся Боков.
Девяткин остановил машину возле придорожной закусочной-стекляшки. Они вышли из машины, устроились за столиком у окна и принялись за еду. По дороге в сторону Калязина промчались две машины «Скорой помощи». В обратную сторону с сиренами покатили пожарные грузовики. Столб черного дыма над лесом сделался прозрачнее, ниже, видимо, огонь потихоньку гасили. Водитель-дальнобойщик, подсевший к их столику, показал пальцем на лес:
– Там вертолет лесной пожарной охраны упал. Люди погибли. Экипаж и пассажиры. Раненые есть.
– Надо же, – покачал головой Девяткин и повернулся к Бокову. – Может, съездим? Посмотрим, что и как?
– Нечего нам там делать. Тимонин пешком шел, а не на вертолете летел, – пробурчал в ответ Боков.
– Ладно, будем возвращаться, – согласился Девяткин, не подозревая, что в «Скорой» мимо него только что промчался сам Тимонин.
Над люберецкой свалкой светило нестерпимо яркое солнце, в синем небе нарезали бесконечные круги стаи чаек и ворон. Все вроде хорошо, если забыть о зловонии и лютой жаре. Казакевич вышел из машины и терпеливо ждал Валиева, борясь с тошнотой и смоля сигарету за сигаретой.
Когда бригадир, опоздавший на добрых двадцать минут, наконец приехал, выбрался из «Нивы» с затемненными стеклами, Казакевич внутренне содрогнулся.
Бригадир облачился в стильный бежевый костюм, модные туфли с золотыми пряжками на высоком скошенном каблуке, нацепил на нос солнцезащитные очки. Но, несмотря на дорогой прикид, выглядел он ужасно, просто пугающе. При ближайшем рассмотрении на лице Валиева можно было рассмотреть ссадины и кровоподтеки, плохо скрытые слоем бежевой пудры. Прямоугольные темные очки оказались слишком маленькими, чтобы спрятать фиолетовый фингал под глазом.
– Я тут, тебя ожидая, уже загорел, как на юге, – постарался улыбнуться Казакевич. – В Сочи ехать не надо.
– Извините, в пробку попал.
Валиев попытался улыбнуться в ответ, но вместо улыбки лицо исказила судорожная гримаса. Он взял Казакевича под локоть, отвел подальше от машин, к самому оврагу, и, понизив голос почти до шепота, пересказал все свои приключения.
Казакевич прерывал рассказ вопросами, уточнял детали происшествия. Снова переспрашивал, возвращаясь к уже сказанному. Тем не менее обстоятельные ответы бригадира не внесли ясности в общую сумбурную картину. Выходило, что, едва азербайджанцы переступили порог деревенской избы, на них набросились хозяин дома дядя Коля и еще пара дюжих мужиков. Противников перебили, Валиев потерял в схватке двух боевиков и получил вилкой, а Тимонин, воспользовавшись неразберихой, ушел через окно, а затем скрылся в горящем лесу, где найти его не было никакой возможности. Валиев сжег дом, пешком добрался до автомобильной трассы, а дальше попутками до Москвы.
– Выходит, это была засада? – переспросил Казакевич.
– Я не знаю, как это называется, засада, или как-то по-другому. Но только мы переступили порог, нас натурально стали рубить топорами. Вы, наверное, скажете, что я плохой профессионал.
– Я еще ничего не сказал.
– Значит, так подумали. Возможно, так оно и есть, спорить не стану. Теперь, когда вы все знаете, короче, ваше право разорвать контракт и нанять других людей. На вашем месте я бы так и сделал. Но скажу вам одну вещь, этого Тимонина я кончу в любом случае, по контракту или просто так, за бесплатно. И ваши деньги сэкономлю. Так или иначе, но я его достану. Его смерть не будет легкой. Я выпотрошу Тимонина еще живого и спущу в выгребную яму его поганые внутренности. А он все это увидит перед тем, как сдохнет. И еще… – Валиев вздохнул, замолчал на минуту и выпалил: – Вы видели со мной молодого красивого парня, ну, Хусейнова? Это мой родной племянник. Парень участвовал в двух вооруженных конфликтах. Бывал под пулями, под снарядами, жил в окопах. А погиб от топора какого-то деревенского ублюдка… Своей сестре я дал слово, что племянник вернется домой живым и здоровым. Он хотел жениться в сентябре. И я не успокоюсь, пока не отомщу Тимонину. Это мое слово.
– Я все понял, – кивнул Казакевич. – Я все обдумаю и сегодня же дам тебе знать. Если решу отменить заказ – не обижайся. Ты сам все понимаешь.
– Если вы отмените заказ, Тимонину все равно не жить. Тут дело уже не в деньгах. Дело во мне самом.
– Всего наилучшего.
Казакевич махнул рукой, выплюнул окурок и зашагал к машине. Он решил, что сейчас самое время проведать Ирину Павловну, жену Тимонина.
Пострадавших в авиационной катастрофе привезли в ближайшую больницу в пригороде Калязина Тверской области. Двухэтажное здание лечебницы было старое, сырое, давно не знало ремонта. В больнице имелись всего две одноместных палаты, одна из которых досталась пожарному-полковнику, по местным понятиям очень большому начальнику. Во вторую поместили Тимонина. Ее тщательно вымыли и обставили по первому разряду: железная кровать с мягкой сеткой, тумбочка и стул. Тимонина сгрузили на матрас, застеленный белоснежной простыней с белой заплаткой посередине.
Едва он перевел дух, как в палату вошла старшая сестра Сомова. Она поставила на тумбочку крупные садовые ромашки в двухлитровой банке с водой. Затем, ступая на цыпочках, удалилась и через пару минут вернулась со стаканом чая, домашним вареньем в блюдечке и тонко порезанным белым хлебом.
– Угощайтесь, пожалуйста, – сказала Сомова. – Главному врачу уже звонили из областной администрации, о вас спрашивали. И корреспондент из газеты звонил, просил разрешения с вами встретиться. Но главный отказал. Поправится немного человек, а там посмотрим.
– Корреспондент из газеты? – захлопал ресницами Тимонин, страдавший жестокой аллергией на газетных корреспондентов.
– Заметку писать о вас будет. Но вы не волнуйтесь. Это потом, не сейчас.
Вот, дожил, Тимониным уже газеты интересуются. Плохой знак. Видимо, полковник обзвонил, поднял на ноги все знакомое начальство. Возможно, именно он связался с редакцией. А может, подняли шум наверху, в Москве.
– У меня портфель был, – сказал Тимонин. – Не знаете, где он? И еще штаны.
– Кажется, какой-то портфель в приемном покое стоял. И штаны там лежат. Вам вещи принести?
Всю дорогу от люберецкой свалки до дома Ирины Тимониной Казакевич думал о том, как поступить с азербайджанцами. После разговора с Валиевым он впал в уныние.
Ясно, в чем-то сам Казакевич допустил ошибку, промазал. Возможно, азербайджанцы не те люди, не профессионалы высокого класса, как их представил посредник Маковецкий. Отказаться от их услуг? Найти через Маковецкого других исполнителей? Но и тут есть свои нюансы.
Во-первых, чтобы найти новых людей, потребуется время, которого нет. Во-вторых, и так уж слишком много народа знает об операции. В-третьих, «азеры» стараются. Казакевич своими глазами видел эти старания в квартире Яхонтовой на Чистых прудах. В том, что Тимонин еще жив, азербайджанцы не виноваты.
Подъезжая к дачному поселку, Казакевич все обдумал и принял решение. Бригадир и его команда остаются в игре. Теперь Валиева и Тимонина связывает нечто вроде кровной мести. Тем лучше, месть так месть. Значит, действовать бригадир будет не за страх, а за совесть.
Когда он вошел в дом, Ирина Павловна, одетая в облегающее черное платье на бретельках, бродила в каминном зале, голым плечом прижимая к уху трубку радиотелефона. Она извинилась перед собеседником, закруглила разговор и показала Казакевичу пальцем на кресло.
Он упал в него, посмотрел на Ирину и спросил:
– Что нового? Есть какие-то известия?
Ирина Павловна отрицательно покачала головой, села на диван и сжала виски ладонями.
– Господи, все шло так хорошо. И вдруг… Какая-то нелепость, в которую невозможно поверить. Я не знаю, где сейчас Леня, не знаю, что с ним. Я совершенно потеряла покой, сна лишилась. Когда это все кончится?
– Я тебя понимаю, – кивнул Казакевич. – Такая неприятность. Ты уже подобрала мужу костюмчик, в котором положишь его в гроб, уже вжилась в роль безутешной вдовы. Придумала, как распорядиться его деньгами, по каким офшорам их раскидать, на какие счета перебросить. Все обдумала в мелких деталях. А вышло совсем по-другому. Вместо денег – дерьмо на лопате. Муж почему-то остался жив, до сих пор где-то ходит и, кажется, неплохо себя чувствует.
– Произошла нелепая случайность…
Казакевич, не дав Тимониной договорить, передразнил ее:
– Случайность! Нет никаких случайностей. Ты во всем виновата. Тимонин торчал в этом чертовом доме всю субботу и воскресенье, а утром исчез.
– Исчез, – механически повторила за ним Ирина Павловна.
– Вот именно, – кивнул Казакевич. – Ты должна была находиться при нем все выходные. Неотлучно. Должна была следить за каждым его шагом, за каждой выпитой рюмкой и, в случае осложнений, сообщить мне. А ты как поступила? Наврала мужу, что едешь на чьи-то мифические крестины. Ты знала, что Леня тебе верит, он не станет проверять твои слова. Хотя стоило бы это сделать. Сама же отправилась на съемную квартиру ко мне. Тебе приспичило именно в этот день, в эту ночь. Черт бы тебя подрал!
– Насколько я помню, ты не сильно возражал против нашей встречи, – скривила губы в усмешке Ирина Павловна.
– К сожалению, не возражал, – кивнул Казакевич.
Ирина Павловна решила замять разговор и поднялась с кресла. Неожиданно раздался телефонный звонок, и она протянула руку к трубке, но рука застыла в воздухе от крика Казакевича:
– Не отвечай! Мы с тобой еще не закончили разговор.
– Может, что-то важное, – виновато проговорила Ирина Павловна и поднесла трубку к уху.
По тому, как напряглось лицо женщины, как изменился ее голос, Казакевич понял: стряслось что-то необычное, нечто из ряда вон…
Он привстал с кресла, приблизился к Тимониной, будто, стоя ближе, мог услышать голос в трубке. Ирина Павловна показала пальцем на параллельный телефон, стоявший на одноногом столике в углу каминного зала, и Казакевич, подбежав к аппарату, крепко прижал трубку к уху.
Звонил некто Глухарев, главный врач больницы, в которую попал Тимонин. Представившись, он поинтересовался, с кем разговаривает, и очень обрадовался, что удалось застать дома жену героя. Глухарев обрисовал ситуацию и добавил, что волноваться не нужно, состояние Тимонина вполне удовлетворительное. В настоящее время в больнице объявлен карантин. В районе вспышка желудочной инфекции. Но для супруги героя будет сделано исключение, она сможет навестить мужа уже завтра в первой половине дня.
Ирина Павловна взяла ручку и записала на отрывном листке, как добраться до больницы из Москвы кратчайшим маршрутом.
– Вы говорите, палата номер четырнадцать? – переспросила она. – Второй этаж?
– Совершенно верно, – отозвался Глухарев. – Одноместная палата. Окном во двор. Тихое место в конце коридора. У нас не президентская больница, но вашему мужу мы выделили лучшее место. Он там совершенно один. Никто не мешает ему восстанавливать силы.
– Как вы узнали мой номер телефона? Леня сказал?
– Когда вашего мужа доставили сюда, он был в легком обмороке, – охотно ответил Глухарев. – Но в кармане брюк я нашел целлофановый пакетик, а в нем документы. Водительские права, паспорт и домашний телефон на его последней странице.
– Спасибо, – всхлипнула Тимонина. – Спасибо, вы очень добрый человек.
– Это мой долг, поставить в известность близких пострадавшего.
– Даже не знаю, как вас благодарить, – Тимонина снова всхлипнула. – Завтра же утром я буду у вас. Спасибо.
– Вашему мужу спасибо, – ответил Глухарев. – Он спас людей.
– Он у меня такой. О других беспокоится, а о себе совсем не думает.
Ирина Павловна положила трубку и посмотрела на Казакевича, застывшего на месте, взглядом победителя. Сорвавшись с места, он выхватил из руки Тимониной листок с записями.
– Город Калязин Тверской области? Надо же, куда Леню занесло… Впрочем, тут, по-хорошему, два, ну, два с половиной часа езды. Молись за меня.
Сунув листок в карман, не попрощавшись, Казакевич вышел из дома и погнал машину к Москве, в район Сретенки. Валиев и два оставшихся помощника бригадира ждут ответа, гадают, отменит ли Казакевич заказ. Что ж, ждать осталось недолго. Сегодня азербайджанцы покажут, на что способны.
День уже клонился к вечеру, когда Казакевич позвонил условным звонком в дверь квартиры, снятой азербайджанцами. Бригадир сам вышел открывать, пропустил Казакевича в кухню.
– Поздравляю, – сказал Казакевич, – Тимонин нашелся, попал в больницу города Калязина с какими-то царапинами. Так что давайте по коням, к Тимонину надо отравляться. Срочно. Чтобы твой должок не заржавел.
Когда сестра убежала за портфелем, Тимонин встал и подошел к окну. Из палаты просматривался больничный двор, застроенный деревянными сараями и засаженный молодыми чахлыми тополями. На заднем плане виднелась котельная с высокой трубой, пускающей в небо черный дым, и одноэтажный кирпичный домик – видимо, больничный морг.
Картина была такой скучной, что захотелось спать, и он снова лег на кровать.
– Вот ваш портфельчик.
Сестра неслышными шагами вошла в палату, поставила портфель на стул. Тимонин открыл замок, убедился, что деньги, как ни странно, на месте, сунул портфель под кровать и снова лег на спину. Сомова остановилась в дверях и, наконец, решилась на вопрос.
– А правда, что вы спасли тех людей из вертолета?
– Я что? Я спас? – переспросил Тимонин. – Кого?
О своем подвиге Леонид почти ничего не помнил. Мало того, он плохо понимал, где находится, как сюда попал, за какую провинность ему нужно валяться на этой койке. Сомова, оценив скромность больного, больше не стала ни о чем спрашивать. Выйдя в коридор, она села за стол рядом с дверью в палату Тимонина, включила лампу и начала фасовать таблетки по пакетикам.
Тимонин ненадолго задремал, но был разбужен тяжелыми шагами. Растворив обе створки двери, в палату вошли двое военных и поставили у противоположной стены еще одну койку. Затем вкатили каталку с восседавшим на ней пожарным-полковником. Будь Тимонин в здравом рассудке, он не узнал бы спасенного им человека.
На грудь, спину, руки, лицо полковника, поцарапанные металлом, порезанные осколками лопнувших иллюминаторов, наложили повязки, в несколько слоев замотали бинтами, израсходовав на одного пожарного недельную норму перевязочного материала, отпущенного на всю больницу. Сломанные в голенях ноги закрывали шины и гипс. Из-под повязок на Тимонина глядели живые черные глаза.
– А я сам к тебе попросился, – сказал полковник. – Меня тоже в одиночку поместили, так я там за час чуть от скуки не подох. Виноват, не представился. Белобородько Василий Антонович. А тебя как величать?
– Меня? – переспросил Тимонин. – Леня.
– Ну, значит, будем дружить, Леонид. Я уже сказал, кому надо, коньячка сейчас принесут, дерябнем за мое спасение, за твое здоровье. И телевизор доставят.
В палате снова появились лейтенант и прапорщик. Поставили в углу высокую тумбочку, водрузили на нее телевизор. Через несколько минут между кроватями Тимонина и Белобородько стоял стол, покрытый клеенкой.
– Ты вот что, – тронул прапорщика за рукав Белобородько. – Поставь сюда, рядом с моей кроватью, стул. Слетай в дежурку, доставь сюда мою форму, и все это дело повесь на стул. Сверху – китель с погонами и орденскими колодками. Чтобы из коридора было видно, что тут лежит без пяти минут генерал. К нам завтра большие люди придут. Даже из газеты корреспондента присылают.
– Слушаюсь! – Прапорщик исчез за дверью.
Руслан Валиев и два его компаньона добрались до Калязина без приключений. Они быстро нашли больницу, расположенную у въезда в город, заплатили охраннику, стоявшему на воротах, чтобы пропустил машину на территорию больницы. «Нива» остановилась в удобном месте: в густой тени трансформаторной будки.
– Подождем, – сказал Валиев. – Нужно, чтобы объявили отбой и погасили свет в палатах. В какое время в больницах вырубают свет?
Сидевший на заднем сиденье рядом с бригадиром бывший борец Магомет Нумердышев неопределенно пожал плечами.
– Наверное, в одиннадцать. Когда я лежал в больнице…
– Тогда пойдем в начале двенадцатого, – сказал Валиев, – и сделаем все, как надо. Обстоятельно, без спешки. – Он посмотрел на светящиеся в темноте стрелки наручных часов: ждать долго, а терпения нет. И разговоры разговаривать не о чем: все, вплоть до мелочей, обговорили еще по дороге. – Давай, топай на разведку. Все проверь, осмотрись хорошенько. И без спешки. Никто за нами не гонится, – повернулся Валиев к водителю Байраму Фарзалиеву.
Байрам знал, что делать. Он выбрался из машины, тихо захлопнул дверцу, и через пару секунд мужской силуэт растворился в темноте.
Пожарный Белобородько оказался мужиком, некрепким на спиртное. Он осилил три рюмки коньяка, затем повалился на постель, заявив, что сломанные ноги болят, и, устроившись на подушке, делал два дела: смотрел футбол и из последних сил боролся с тяжелой дремотой. То закрывал глаза и негромко похрапывал, то просыпался и спрашивал, какой счет и кто с кем играет.
Когда стемнело, в палату вошла сестра Сомова, включила верхний свет и сделала пожарному укол амнапона.
Тимонин от укола отказался. Ему не нравилось, когда женщины шлепают его по заду. Нравилось – наоборот. Он подошел к окну и замер. Над городом спустились сумерки. Из окна Леониду было видно, как на улице за забором зажглись уличные фонари. Их блеклый голубой свет заслоняли своими черными листьями разросшиеся у забора тополя. Но и в этом бледном освещении он увидел, как через распахнутые ворота во двор въехала светлая «Нива» с затемненными стеклами и остановилась рядом с будкой электроподстанции, точно напротив больничных окон. Погасли фары и габаритные огни, но никто из «Нивы» не вышел. Казалось, из-за темных стекол за больничным корпусом, за освещенными окнами, за Тимониным наблюдают чужие враждебные глаза.
Он испытал странное беспокойство и, подойдя к выключателю, погасил свет, чтобы чужаки из «Нивы» не пялились в его окно.
Неожиданно заворочался полковник. Он приподнялся на локте, взглянул на Тимонина и спросил:
– Кто с кем играет? И какой счет? – Задав эти вопросы, тут же отвернулся к стене и захрапел.
Тимонин помотался по палате, от нечего делать застелил свою измятую постель, отодвинул стул с формой пожарного за изголовье его кровати, чтобы не попадался на пути и снова встал у окна.
Байрам спрыгнул с пандуса, прошел вдоль здания, вернулся к парадному входу и вошел внутрь освещенного помещения, оглядываясь по сторонам. За стойкой сидел немолодой усатый мужик в камуфляжной форме, за спиной охранника была дверь в служебную комнату. Прямо перед Байрамом – крутящийся никелированный турникет, за ним – площадка с коридорами, лестничные марши, ведущие наверх и вниз, в подвал. Вот и вся обстановка.
К стене перед входной дверью прикрепили объявление, исполненное от руки красными печатными буквами: «Внимание! В связи с обострением эпидемиологической обстановки, в больнице карантин. Вход посетителей строго запрещен. Администрация».
Байрам дважды прочитал карантинное объявление, подошел к стойке, поставил на нее локти и дружелюбно взглянул на охранника.
– Моего друга к вам положили, на второй этаж, в травматологию. Хочу на минутку к нему зайти. У меня хорошая новость.
Охранник не удивился позднему появлению кавказца. В больницу в неурочный час приходило много людей, и все просили об одном: срочно повидать родственника или знакомого.
– Вон объявление, – сказал он, – у тебя за спиной. Если твоя новость хорошая, она и до завтра не прокиснет. Утром напишешь записку, передашь с сестрой.
– Я видел объявление, – улыбнулся Байрам. – Но мне только на минутку.
– Всем на минутку, – покачал головой мужик. – У нас карантин. В какой палате твой друг? Может, он не у нас.
– В четырнадцатой. Фамилия – Тимонин.
Охранник нацепил очки, перевернул страницу регистрационного журнала, провел пальцем по строчке.
– Тимонин, есть такой. Помещен в отдельную палату. Номер четырнадцать.
Байрам опустил руку в карман, положил на стойку деньги. Охранник проворно спрятал купюры в карман и позволил себе ответную улыбку.
– Проходи. Но только ненадолго.
Посетитель крутанул турникет, поднялся по лестнице на второй этаж и прошел по коридору до конца. Так, четырнадцатая палата последняя с левой стороны, дверь закрыта. Напротив – мужской туалет. И еще одна дверь с табличкой «Служебный вход».
Байрам приоткрыл служебную дверь. Тусклая лампочка освещала замусоренную окурками площадку и лестницу, спускавшуюся в темноту. Туда можно не ходить. На черной лестнице в этот час никого, а дверь внизу заперта. Байрам дергал ее, когда обходил здание.
Он вернулся к палате, еще раз отметив, что в коридоре стоит письменный стол дежурной сестры. Очевидно, она раздает лекарства или делает уколы. Этот стол возле самой палаты очень некстати.
Байрам постоял возле двери, прислушался, потянул на себя ручку и сквозь дверную щелку увидел человека, лежавшего на кровати лицом к стене. Спину, руки и даже голову больного покрывал слой бинтов.
Видимо, Тимонин здорово пострадал в той аварии, если его так, с ног до головы, спеленали. Он распахнул дверь пошире, просунул голову в палату. Человек в бинтах тихо сопел во сне. У противоположной стены стояла другая кровать, пустая, ровно застеленная. Хорошее тут место, тихое. И момент удобный.
Можно пришить Тимонина хоть сейчас. Подойти сзади, отрезать острым ножом голову и положить ее в тумбочку. Вот же веселья будет утром. Человек просыпается, по привычке хочет надеть очки или взглянуть на часы… А голова в тумбочке. Действительно, весело.
Но всему свое время. Байрам осторожно прикрыл за собой дверь, он уже увидел все, что хотел, и неслышными шагами вышел на площадку, спустился вниз по лестнице и попрощался с охранником.
Девяткин был на полпути к Москве, когда надумал позвонить жене Тимонина Ирине Павловне. Решил рассказать, что, называя вещи своими именами, дело оказалось выше его головы, он сел в лужу. Намотал на спидометр чужой машины сотни километров, исходил десятки лесных троп, но к Лене Тимонину даже не приблизился.
Боков, переживший за день много неприятных приключений, тревожно дремал на переднем сиденье. Майор набрал номер, услышав «але», не стал пересказывать всех злоключений вчерашнего и сегодняшнего дней, только сказал, что они с Боковым возвращаются обратно ни с чем.
Голос Ирины Павловны, к его удивлению, оказался оживленным, даже веселым.
– И хорошо, что вы возвращаетесь. Представляете, Леня нашелся. Совершенно неожиданно. И в неожиданном месте.
– Нашелся? – Девяткин чуть не выронил трубку.
Услышав слово «нашелся», Боков проснулся окончательно, встрепенулся, закурил, прислушался к разговору. Но до его слуха долетали лишь междометия, произносимые Девяткиным: «угу» и «ага».
– Я еще не знаю всех подробностей, – говорила Ирина Павловна. – Но мне звонили из больницы, из Тверской области, из Калязина. Я смотрела по карте, это не так далеко от Москвы. Леня там, в больнице. Вы меня слышите?
– Угу, – подтвердил Девяткин.
– Завтра утром я еду к нему, – говорила Ирина Павловна. – Вернее, мы вместе поедем к Лене. Он будет рад вас видеть. В больнице карантин, родных и знакомых на пушечный выстрел не подпускают. Но главный врач пообещал завтра сделать исключение.
– Ага, – сказал Юрий.
– С ним ничего серьезного, какие-то царапины на теле и еще синяки, – продолжала Тимонина. – Так сказал врач. Во всех подробностях я не знаю того, что произошло. Разбился какой-то пожарный вертолет, и Леня оказался поблизости. Он нам сам обо всем расскажет. Скорее всего его завтра же и выпишут. Представляю, какое там, в провинциальной дыре, царит свинство, антисанитария… Но все равно… Боже, как я счастлива! Вы откуда звоните?
– Пока еще из области, едем к вам.
– Вот и прекрасно. И чудно. Как только позвонили из больницы, я вызвала повара. К вашему приезду будет такой ужин, надолго запомните. А завтра отметим событие все вместе. С Леней.
– Угу, – повторил Девяткин.
– Значит, жду вас?
– Ага, ждите. Мы постараемся приехать поскорее.
Боков нервно кусал губу. Отсюда из машины в присутствии Девяткина он не мог связаться с Казакевичем и выяснить, что и как. Похоже, Тимонина нашли и грохнули. Возможно, он будет жить. Еще какое-то время. Очень непродолжительное. Но ясно другое: к нему, Саше Бокову, фортуна благосклонна. Он в крови руки не испачкал. Приключение окончено.
– Что произошло? – вслух спросил он.
– Леонид нашелся, – ответил Девяткин. – В больнице города Калязина.
– Что он там делает? – округлил глаза Боков.
– Ирина Павловна говорит, что мы это узнаем завтра. Когда с ним встретимся.
После разговора с Тимониной майор без видимой причины почему-то злился. Он перестроился в левый ряд и неожиданно пересек прямую разделительную линию. Выехав на встречную полосу, развернулся и погнал машину в обратном направлении.
– Что случилось? – встрепенулся Боков.
– На этот раз не у тебя, а у меня плохое предчувствие.
Лицо Девяткина было таким злым и решительным, что Боков не рискнул приставать с новыми вопросами.
В двенадцатом часу окна больницы одно за другим стали гаснуть. Валиев включил свет в салоне «Нивы», вытащил из-под сиденья «ТТ», поставил курок в положение предохранительного взвода и сунул пистолет под ремень, за спину.
На этом ремне уже висели замшевые ножны, хранившие в себе массивный тесак из нержавейки с ручкой из натурального рога. Валиев поставил на сиденье и расстегнул «молнию» длинной сумки из синтетической ткани, вытащил и проверил два боевых помповых ружья «Иж-81» классической компоновки.
По опыту Валиев знал: оружия, равно как и патронов, никогда не бывает слишком много. Того и другого чаще не хватает. Случись что-то непредвиденное, из пистолета не отобьешься. Итак, ружья в порядке. На дне сумки лежали еще две пары наручников, коробки с патронами, ножи, два рулона широкой клейкой ленты, пара мужских носков, засунутых один в другой. Валиев бросил в сумку садовые ножницы, сверху всего этого добра положил пятнистую камуфляжную куртку и переставил сумку на колени Нумердышева, ему нести эту поклажу. Тот только покорно вздохнул и крепко прижал сумку к себе.
Сидевший на водительском месте самый молодой из всей компании Байрам Фарзалиев тоже готовился к предстоящим событиям. У Байрама был пистолет, но молодой человек, с кривой улыбкой наблюдавший за приготовлениями Валиева, был уверен, что огнестрельного оружия не потребуется. Они пришли в какой-то убогий клоповник, в провинциальную больницу, а не к вражескому укреплению. Дело легкое, оно не отнимет много времени. И никакой стрельбы.
По плану Байрам должен был зайти первым. Зайти в ту самую дверь, куда уже заходил. И разобраться с тем усатым немолодым охранником, которому давал деньги.
Он вытащил из кармана медный кастет. Ручка кастета была тяжелой, массивной, вперед выдавались четыре кольца, в которые следовало вставлять пальцы. Каждое кольцо заканчивалось круглым шипом, широким в основании и острым на конце.
Валиев в четыре затяжки скурил сигарету, потушил окурок о каблук. Кажется, все. Можно идти. Он мысленно призвал на помощь Аллаха, скинул с себя пиджак и повесил его на крючок, закатал по локоть рукава черной рубашки.
Положив кастет в боковой карман пиджака, Байрам зашагал к парадной двери. Распахнув ее, прошел предбанник и оказался перед стойкой охранника.
Усатый мужик поднял на посетителя удивленные глаза. Байрам стоял перед стойкой, опустив взгляд, и слабо пошатывался из стороны в сторону.
– Брат, – прошептал он, – сердце схватило, чуть не умер. Врача позови. Пожалуйста.
Усатый дядька, не зная, что делать, поднялся со стула. По инструкции он не имел права оставить свой пост и бежать в приемное отделение за дежурным врачом. Наконец он принял решение. Вышел из-за стойки, крутанув турникет, и приблизился к «больному». Байрам вытащил руку с кастетом из кармана пиджака, спрятал сжатый кулак за спиной. Повернувшись к охраннику правым плечом, примерился для удара. И через секунду кастет выскочил из-за спины кавказца, описав в воздухе короткую дугу. Это был расчетливый смертельный удар, направленный снизу вверх. Шипы кастета разорвали нижнюю часть лица, вошли в тело по самые кольца. Охранник, выпучив глаза, упал на спину, ударившись головой об стальной турникет. Агония могла закончиться через секунду, а могла продлиться несколько минут. Байрам нагнулся над охранником, размахнулся и добил его ударом кастета между глаз.
Несмотря на поздний час, Тимонин начал «сматывать удочки», твердо решив, что больше не останется в этой душной клетке ни одной минуты. Но не уходить же из больницы в женской пижаме в цветочек или в дырявых залатанных портках дяди Коли, темная ему память. Значит, придется воспользоваться одеждой пожарного.
Тимонин подошел к стулу, на котором висела форма соседа, примерил брюки. Почти в самый раз, в поясе можно убавить пару сантиметров. Он застегнул ремень на последнюю дырку, натянул на себя рубашку, галстук на резиночке, облачился в китель с наградными колодками. Ботинки пожарного немного жали в подъеме, но и такая обувь лучше больничных тапочек, пошитых из старого валенка. Белобородько заворочался на своей кровати, перевернулся на спину, отрыл рот и сказал: «уму-му-уму».
– Не поминай лихом, – ответил Тимонин.
Подхватив портфель, он высунул голову из палаты, соображая, в какую сторону идти. Верхний свет уже погасили, только лампа на столе сестры осталась включенной.
Тимонин пересек коридор, нырнул в дверь черного хода. На лестнице стоял полумрак, пахло мышиным пометом и залежавшимися окурками. Обхватив ладонями перила, он осторожно, ступенька за ступенькой, стал спускаться по темной лестнице.
…В это время Байрам Фарзалиев ухватил мертвого охранника за руки, волоком оттащил тело за турникет, дальше – за стойку. Ногой распахнул дверь в служебную комнату, включил свет.
Маленькая темная конура, в которой едва хватало места для одного человека, заполненная больничной рухлядью. Короткая металлическая кровать вдоль стены, тумбочка у окна, двустворчатый шкаф с облезлой полировкой, рукомойник. Под ним пластмассовое ведро. Куда же запихнуть этого черта? Шкаф слишком узкий, труп туда не влезет. Остается только кровать. Встав на колени, Байрам подогнул колени трупа, поднатужился и затолкал туловище, а затем ноги под кровать.
Выскочив из здания, он взмахнул руками: путь свободен. Из машины быстро выбрались Валиев и Нумердышев с тяжелой сумкой на плече. Валиев зашел в больницу первым, бегло осмотрелся и все понял без слов. Нумердышев перекинул сумку через стойку, бухнул на письменный стол, расстегнул «молнию». Байрам вытащил камуфляжную куртку с нашивкой «охрана» на рукаве, просунул руки в рукава. Затем переложил в карман куртки пистолет «ТТ». Нумердышев схватил сумку и пошел к лестнице. Валиев зашагал следом, шепча про себя последние слова молитвы.
Тимонин спустился по черной лестнице на первый этаж, остановился на площадке и огляделся. Грязь и полумрак. Под потолком в стеклянном запыленном плафоне, похожем на огромный стакан, едва теплится полудохлая лампочка. Не любивший замкнутых помещений, он решил, что отсюда надо выбираться как можно скорее, и он подергал дверь в коридор первого этажа. Заперто. Спустившись на три ступеньки вниз, вгляделся в темноту лестницы, уходящей в подвал, и в нише на стене заметил электрорубильник и выключатель. Дернул ручку рубильника вверх, надавил пальцем красную кнопку выключателя. В подвале загорелось несколько тусклых лампочек, осветились лестничные ступени, светлые стены в ржавых разводах протечек.
Минуту Тимонин колебался, решая, возвращаться ли ему назад или попробовать выбраться из здания через подвал, и остановил выбор на последнем варианте.
Подвал, сообщавшийся под землей с какими-то хозяйственными постройками, оказался куда длиннее самого здания больницы и напоминал собой кривой узкий коридор, конец которого терялся где-то в полутьме водяных испарений.
Пройдя шагов двадцать, Тимонин остановился, обнаружив слева некий аппендикс: комнатку метров в шесть, лишенную окон. Под потолком светилась голая лампочка. Вдоль стены расставлены деревянные козлы, положили на них несколько досок, сверху бросили тюфяк. Получилось нечто вроде кровати.
На этом ложе, подогнув колени к животу, подложив под голову свернутую робу, лежал лохматый мужик в голубой майке и брезентовых штанах. Возле кровати валялись пустые бутылки из-под портвейна, стояли резиновые галоши и ящик со слесарным инструментом.
Тимонин не стал его тревожить и пошел дальше. Однако ему не пришлось проделывать весь путь до конца. На середине тоннеля он остановился под окном, без стекол и решеток. Оно оказалось узким, как крепостная бойница, но ловкому человеку пролезть можно. Тимонин притащил два пластиковых ящика из-под бутылок, на которые натолкнулся по дороге сюда, поставил ящики один на другой, вскарабкался на них и потянулся рукой вверх, чтобы зацепиться за кирпичи, но не удержался и полетел вниз. Перевернувшись в воздухе, он грохнулся грудью на бетонный пол, ударился лбом о нижнюю трубу и потерял сознание.
Валиев и Магомет Нумердышев поднялись на второй этаж больницы. Перед тем, как двинуться вперед, выглянули в коридор. Над письменным столом в конце коридора склонилась женщина в белом халате, видимо, дежурная медсестра.
Валиев вышел из-за угла и направился к ней. Медсестра сняла очки, закрыла журнал и, прищурив глаза, поднялась со стула. Из-за света настольной лампы она в первую минуту не разглядела тех, кто идет по коридору. А когда поняла, что перед ней какие-то посторонние люди, кавказцы, даже не испугалась – за долгие годы работы в больнице многого пришлось навидаться. Она уже собиралась спросить, кто эти незнакомые, но Валиев опередил ее.
– Как наш герой? – бодрым голосом проговорил он. – Как его самочувствие?
Сомова, не понявшая, о каком именно герое идет речь, секунду молчала, потом переспросила:
– Герой?
Нумердышев спокойно поставил сумку на пол, зашел за спину сестры.
– Герой, конечно, герой, – улыбнулся Валиев.
– А, Тимонин, – догадалась сестра. – Кажется, он спит. Я еще не заглядывала в четырнадцатую палату. Вы, простите, кто?
– Я-то? А ты чего, сама не видишь? Я – Красная Шапочка.
– Что вы тут, что вам тут на… – договорить она не успела.
Подкравшийся сзади Нумердышев заткнул тяжелой, как лопата, ладонью ее рот, другой рукой вцепился ей в волосы и дернул голову на себя. Валиев шагнул вперед, выхватил из кармана заточку, ткнул ее в грудь Сомовой и прошипел:
– Чи-чи-чи-чи, тихо, тихо. Люди спят. Вот так, вот так. Вот и умница. Вот и все.
Медсестра закряхтела, кашлянула и стала тяжело, подогнув набок ноги, валиться к ногам мужчин. Они подхватили Сомову и отволокли ее на черную лестницу…
Байрам, облаченный в камуфляжную куртку, несколько минут сидел на стуле, изображая из себя охранника, и нервно барабанил пальцами по столешнице.
Интересно, что происходит наверху, в палате Тимонина? Неплохо бы взглянуть на все это хоть одним глазом. Он пожалел, что бригадир не взял его с собой. Наверняка сейчас Валиев, орудуя садовыми ножницами и тесаком, режет этого хрена на мелкие кусочки. А тот медленно исходит кровью и скулит, как подыхающая собака.
За окном прокричала незнакомая птица, и Байрам вздрогнул от этого крика.
Нет, нельзя мучить себя неизвестностью. Он поднялся со стула, замер, прислушался. Монотонная гудящая тишина. И тут входная дверь хлопнула так громко, так неожиданно, что Байрам подскочил, словно подброшенный катапультой.
Перед турникетом стоял мужчина средних лет в спортивной куртке, за его спиной переминался с ноги на ногу молодой человек болезненного вида с усталым, каким-то серым лицом.
Кого это принесло на ночь глядя? Байрам поправил сбившуюся на сторону камуфляжную куртку и, стараясь выглядеть спокойным, поднял голову.
– У нас карантин. Вот, объявление висит.
– Уже прочитал, – кивнул Девяткин.
Он шагнул к стойке охранника, вытащил из нагрудного кармана куртки полицейское удостоверение и развернул его перед носом азербайджанца. «Девяткин Юрий Иванович», – прочитал Байрам.
– Полиция, – сказал Девяткин.
Сердце Байрама забилось громко, как церковный колокол. Полиция. Откуда? С какой стати? Сколько их тут? Только двое, или есть еще люди, на улице?
– Сегодня к вам поместили человека по фамилии Тимонин, – продолжал Девяткин. – В какой он палате? Номер?
– В какой палате? – переспросил Байрам. – Ах, в какой палате… Он в палате. А как же… Да, конечно, Тимонин в четырнадцатой палате. Проходите, пожалуйста. Второй этаж. В конце коридора.
– Спасибо, – кивнул Девяткин.
Он пропустил Бокова вперед себя. Молодой человек повернул турникет, дошагал до лестницы. Юрий последовал за ним. Прошел через турникет, но остановился, бросил косой взгляд назад и зашагал дальше.
Байрам сунул руку в карман куртки, обхватил рукоятку пистолета, положил палец на спусковой крючок и привстал со стула.
Теперь он видел только спину Девяткина, обтянутую короткой спортивной курткой. Если дрожат от волнения руки, если не уверен в себе – не целься в голову. Это плохая мишень. Выбирай ту, куда легко попасть. Хорошо бы, пуля вошла в самый центр этой спины, в позвоночник. Чтобы сразу… Чтобы насмерть. Сопляк, шагавший впереди, не в счет. С ним успеется. Первым надо валить старшего.
Байрама и Девяткина разделяли метров десять, не больше. С такого расстояния трудно промахнуться. Байрам вытащил из кармана пистолет, начал медленно поднимать ствол…
А дальше – глаза его словно туманом заволокло. Он видел, как Девяткин резко повернулся к нему лицом, и сразу раздался выстрел. Пуля обожгла левое плечо, раздробила ключицу.
В первую секунду Байрам не понял, кто стрелял, и откуда прилетела эта пуля, в руках мента оружия не было. Его шатнуло, но он устоял на ногах, не выронил пистолета. Отступая к двери в служебную комнату и поняв наконец, что Девяткин стрелял через карман куртки, Байрам поднял правую руку и дважды выстрелил. Первая пуля застряла в перилах лестницы. Вторая по касательной прочертила по стене и, разбив двойные стекла, ушла в окно, расположенное между лестничными пролетами.
– Ложись! – обернулся к Бокову Девяткин.
Но тот, кажется, ничего не слышал. Испуганный, оглушенный пальбой, опустился на корточки, вжал голову между колен и прикрыл затылок ладонями.
Юрий стал вытаскивать пистолет из кармана, чтобы произвести решающий прицельный выстрел. Он спустился на две ступеньки ниже и вскинул руку.
Пуля, выпущенная Девяткиным, разорвала правую щеку Байрама. Брызги крови попали в глаз.
Байрам расстрелял в ответ три патрона. Все выстрелы оказались неточными. Он боком шагнул к двери в служебную комнату, толкнул ее плечом. Девяткин спускался по лестнице и стрелял. Одна пуля расщепила дверной наличник, вторая застряла в стене. Байрам успел захлопнуть дверь, задвинул щеколду с другой стороны.
Девяткин занял позицию за стойкой, наискосок от двери, поднял пистолет и выпустил три пули через дверь. В стороны разлетелись острые щепки. Левой рукой он вынул из кармана снаряженную обойму и только после этого сделал последний, восьмой, выстрел в дверь.
Байрам вскрикнул. Он уже растворил обе створки окна, готовился выпрыгнуть из комнаты, когда проклятый восьмой выстрел достал его. Пуля врезалась в левый бок, под ребра, и отбросила Байрама на койку.
Девяткин вытащил расстрелянную обойму, загнал снаряженную обойму в рукоятку пистолета, передернул затвор и крикнул:
– Выходи с поднятыми руками!
Байрам хотел ответить каким-нибудь ругательством, но не смог. Он полусидел на кровати, прислонившись спиной к стене.
– Выходи! – еще громче крикнул Девяткин.
Байрам чуть слышно застонал. Всю свою недолгую жизнь он был на удивление везучим парнем. И вот в незнакомом городке, в убогой больнице, словно смеха ради, его пристрелил какой-то мент. Он попробовал поднять руку и сделать хоть один выстрел, но пистолет выскользнул из ладони и грохнулся на пол. Байрам всхлипнул.
Девяткин обогнул стойку, прижался спиной к стене, сделал пару шагов вперед и со всей силой ударил ногой по двери. Вывернутая щеколда полетела под кровать, и он, прицелившись, дважды выстрелил в темноту. Первая пуля врезалась в стену, точно над головой Байрама, посыпав его каштановые волосы сухой штукатуркой. Вторая пробила лобную кость над правой бровью и вышла из затылка.
Девяткин нащупал выключатель на стене, включил свет. На черном от крови матрасе лежал мертвый кавказец. Из-под койки торчали чьи-то ноги, обутые в высокие башмаки на шнуровке.
Пожарный Белобородько, усыпленный уколом амнапона, видел очередной короткий, но очень страшный сон, по второму и третьему разу переживая кошмары прошедшего дня.
Вертолет врезался в опору высоковольтной электролинии и стремительно падал вниз. На глазах Белобородько сорвавшийся со стоек ряд кресел припечатал к потолку вертолета Абрамова, старого приятеля Белобородько, капитана пожарной службы. Абрамов не был пристегнут ремнями безопасности.
Полковник застонал во сне, взмахнул рукой, стараясь освободиться от дикого видения, и оно исчезло. Но теперь Белобородько наблюдал со стороны самого себя.
Его тело висит на высоковольтных проводах, а внизу, под опорами электролинии, стоит жена Белобородько Олимпиада Кирилловна. Она посылает пожарному, висящему на проводах, воздушные поцелуи. Мол, мысленно я с тобой. Терпи, родимый. «Гадина ты!» – кричит в ответ жене Белобородько и выпускает изо рта электрическую молнию…
Пожарный тихо вскрикнул. Захотелось проснуться. И это желание незамедлительно осуществилось. Кто-то с силой пнул его подметкой ботинка.
Белобородько еще не раскрыл глаз, только перевернулся на спину, и тут сразу ощутил на груди неподъемную тяжесть, будто на него навалили несколько мешков с картошкой, а сверху положили холодильник, набитый кирпичами. И еще странное неудобство во рту… Медленно возвращаясь от наркотического сна к яви, Белобородько открыл глаза.
Лучше бы он этого не делал.
В палате горел яркий свет. Над ним нависала темная человеческая тень. Другая тень уселась на грудь полковника. Человек так хорошо устроился, что и не собирался слезать.
Белобородько дернул вниз закинутые за голову руки и понял, что не может пошевелить верхними конечностями. Запястья были накрепко примотаны клейкой лентой к верхней перекладине металлической кровати.
На его животе сидел незнакомый человек, средних лет грузный кавказец. Другой кавказец с забинтованной правой рукой склонился у изголовья кровати.
– Ну что, герой, узнал меня? – хриплым зловещим шепотом спросил он и наклонился над спортивной сумкой, стоявшей у ног.
– Му-му-му, – ответил Белобородько.
Валиев разогнулся и пощелкал садовыми ножницами прямо перед носом полковника. Белобородько не испугался ножниц, он видел в жизни кое-что пострашнее садового инвентаря. Он испугался дикой, перекошенной нечеловеческой злобой физиономии неизвестного мужика. В глазах Валиева плясало пламя адского огня.
– Здорово тебе морду порезало и все остальное, – прошептал Валиев. – Но этого мало, герой. Одних царапин мало. Теперь посмотрим, что умею я.
Садовые ножницы уже готовы были впиться в глаза Белобородько, но тут в палату издалека долетел сухой хлопок пистолетного выстрела.
Затем короткое мгновение тишины, и тут же снова несколько выстрелов подряд. Опытный человек сразу определит: стреляют из разных стволов, из разного оружия.
– Черт, менты, – прошептал Нумердышев.
Оставаясь сидеть на животе Белобородько, он повернулся, сбросил ноги на пол. И так, вытянув голову к двери, прислушиваясь, застыл. Два выстрела, еще два…
– Откуда тут менты? – Валиев бросил ножницы на пол. – В такое время, в этом клоповнике – и менты?
Нумердышев слез с кровати, вытащил из сумки ружье. Ступая на цыпочки, подошел к двери, выглянул в коридор, в котором кто-то уже зажег верхний свет. Выстрелы разбудили больных. У дверей палат вдоль всего коридора топтались люди, встревоженные и растерянные. Четверо мужчин, собравшись кучкой, о чем-то переговаривались.
– Ну, что там? – тихо спросил Валиев, оставаясь стоять у изголовья кровати. – Ну, чего?
– Черт его знает, – повернул голову Нумердышев. – Ментов не видно. Больные в коридор вышли. Вон сколько народа, весь вид загораживают.
– Больные, мать их, вышли, – едва не заскрипел зубами Валиев.
Девяткин несколько секунд стоял над трупом молодого кавказца, одетого в куртку с нашивками «охрана» на правом рукаве и на груди. Труп полусидел на кровати, на полу валялся пистолет. Что это был за человек? И почему он решил расправиться с Девяткиным? Прическа посетителя ему не понравилась? Труп смотрел на Девяткина прищуренными укоряющими глазами, словно хотел сказать: ну, зачем же ты со мной так?
Майор поднял с пола пистолет «ТТ», поменял расстрелянную обойму на ту, что нашел в кармане кавказца, сунул трофейный пистолет в карман. Из-под ремня достал собственный «макаров». Выйдя из служебной комнаты, не выпуская из рук пистолета, поднялся на один пролет верх.
Между этажами стоял Боков, держась обеими руками за перила.
– Ты как? – спросил Девяткин.
– Уже нормально. Лучше не бывает. Немного штормит, – попытался растянуть в улыбке бескровные серые губы Боков, – а так хорошо. Не то слово, как хорошо.
Свободной рукой Девяткин потрепал молодого человека по плечу.
– Молодец. Храбрый, мужественный парень.
– Я пойду с вами, – сказал Боков. – Дайте мне пистолет.
– Застрелиться хочешь? – Девяткин шагнул на верхнюю ступеньку, но Боков вцепился в рукав его куртки и заявил:
– Тогда я пойду без оружия.
– Иди, – пожал плечами майор. – Но сперва смастери себе рогатку. Вон там, внизу, лежат два трупа. И третий мне не нужен. Стой здесь и не рыпайся.
Он отцепился от Бокова и слегка оттолкнул молодого человека в сторону, к стене.
Нумердышев высунул голову в коридор, повернулся к Валиеву.
– Никого нет, только больные. Уходить надо.
– Уйдем, – кивнул Валиев.
– Как? Байрам говорил, что черный ход закрыт. Железная дверь.
– Уйдем, как пришли, – ответил Валиев. – Через ту же дверь. Это не менты стреляли. Кто угодно, но не менты.
Слышавший выстрелы Белобородько закрыл глаза и сделал вид, что потерял сознание. Он и вправду был недалек от обморока. Спасение где-то рядом, в двух шагах. Ему повезло вчера, когда незнакомый человек, волею случая оказавшийся поблизости от места аварии, вытащил его, оглушенного, со сломанными ногами, из вертолета, готового вспыхнуть факелом. То был королевский подарок судьбы. Но с чего бы судьба так расщедрилась? Нет, рано радоваться.
Валиев, до дрожи злой от того, что не дали осуществить задуманное, словно прочитал сокровенные мысли пожарного. Он прислонился губами к самому уху Белобородько, прошептал:
– Думаешь, я о тебе забыл? Думаешь, все кончилось, а? На, гад, получай!
Глубоко вжав дуло ружья в пах Белобородько, нажал спусковой крючок.
Выстрел оказался таким оглушительно громким, что звякнули стекла в рамах.
Тяжелая круглая пуля, прошив все туловище, вышла из левой половины спины, над лопаткой. Белобородько вытянулся на кровати во весь рост и затих. Валиев передернул затвор.
Выстрел, похожий на взрыв гранаты, прокатился гулким эхом по всему корпусу, напугал больных, собравшихся в коридоре. Люди, мгновение назад тихо шептавшиеся друг с другом, сорвались с места и опрометью бросились к лестнице.
Кто-то истошным голосом закричал:
– Режут! Человека зарезали! Че-ло-ве-ка!
– Горим! – отозвался прокуренный раздирающий душу бас. – Горим, братцы!
Девяткин, поднявшийся на площадку второго этажа, вжался в стену, чтобы пропустить людей. Его толкали локтями, задевали плечами, пинали в ноги. Но уходить было некуда. Он ждал, когда этот табун промчится мимо.
Из палаты, расположенной посередине коридора, выехало инвалидное кресло-каталка. Сидящий в кресле седой мужчина оглянулся по сторонам, прикидывая, куда делись больные, в каком направлении ему рулить.
Кресло занимал учитель словесности из Бежецка дядя Миша Федюков. Год назад любимые ученики металлической трубой нанесли дяде Мише тяжелую травму спины. Учитель оклемался быстро, но потерял способность передвигаться на своих двоих.
Из-за природной нерешительности Федюков задержался возле своей кровати дольше других, решая, бежать ли ему вместе с ходячими больными или вовсе не покидать палаты. Он уже пересел в коляску, а потом твердо решил не трогаться с места. Раз уж смерть пришла именно за ним, то везде найдет, сколько ни прячься. Но в последний момент инвалида обуяло беспокойство, похожее на зуд. Словно сам черт подтолкнул его в спину и прошептал на ухо: «Езжай, дядя Миша, спасайся».
Федюков выкатился в коридор. Он развернул коляску по направлению к лестнице, но тут увидел вышедшего из-за угла Девяткина с пистолетом в руках.
Инвалида парализовал страх, но лишь на секунду. В следующее мгновение он развернул свое кресло в противоположном направлении и покатился обратно в палату. Федюков решил доехать до своего убежища, спрыгнуть на пол, заползти под кровать и там отлежаться.
Нумердышев наблюдал за происходящим в коридоре, высунув голову за дверь. Больше ждать нечего, если уходить, то сейчас. Он видел, как из палаты выкатился человек в инвалидном кресле. С другой стороны коридора из-за угла вышел незнакомый мужик в спортивном костюме с пистолетом. Оперативник? Гадать бессмысленно. Нумердышев вернулся за сумкой, накинул на плечо ремень и распахнул дверь. Мужик с пистолетом прошел почти половину коридора. Инвалид в коляске катился уже в обратную сторону, от лестницы. Нумердышев поднял ствол ружья и пальнул навскидку, от бедра. Из ствола вылетел длинный сноп искр. Пуля попала в обод левого колеса инвалидной коляски Федюкова. Сила удара была такой, что коляска дважды повернулась вокруг своей оси. А на третьем обороте разбитое левое колесо отлетело в сторону, и коляска вместе с инвалидом повалилась набок.
– Убили! – закричал дядя Миша.
Девяткин успел спрятаться за узкий выступ в стене и, высунувшись оттуда, выстрелил три раза подряд. Первая пуля оторвала Нумердышеву левое ухо, вторая разорвала мягкие ткани плеча, третья пролетела мимо. Нумердышев зарычал по-звериному, сбросил с плеча сумку, вскинул ружье и передернул затвор.
Девяткин рухнул на пол.
Из-за спины Нумердышева выскочил Валиев и дважды пальнул из ружья в то место, которое мгновение назад покинул Девяткин. Пули вошли в выступ стены, пробили водопроводные трубы. Воздух наполнился густой серой пылью, а из пробоин в трубе хлынула вода.
Через секунду Девяткин оказался лежащим в луже. Федюков, сброшенный на пол, решил спрятаться от пуль за инвалидное кресло, но быстро сообразил, что укрытие так себе, ненадежное. Раскидав руки в стороны, он пытался отползти в сторону палаты, волоча за собой парализованные ноги. Но руки скользили на мокром линолеуме, пальцам не за что было зацепиться.
Нумердышев поднял ствол, постарался прицелиться. За пеленой пыли он видел, как кто-то шевелится на полу, и выстрелил два раза подряд. Первая пуля, угодив в громоздкое инвалидное кресло, разворотила его в мелкие части. Вторая вошла в спину инвалида Федюкова, уже подползшего к двери своей палаты.
Лежавший в луже воды Девяткин успел подумать, что сейчас каждый выстрел может быть последним, и сжал рукоятку пистолета, выставив руки вперед. Перекатился с живота на спину, со спины на живот и трижды выстрелил. Все три пули вошли прямо в Нумердышева. Девяткин не видел, попал он в противника или промазал, услышал лишь звук упавшего ружья.
Когда пыль медленно осела, Девяткин понял, что коридор пуст, медленно поднялся, прошел вперед десяток метров. Обойдя скрюченное тело Нумердышева, крадущимися шагами дошел до двери на черную лестницу, за которой успел скрыться Валиев, толкнул ее ногой. Заперто. Тогда он вернулся, и заглянул в четырнадцатую палату. На кровати лежал человек, очевидно, мертвый. Шины на обеих ногах, руки привязаны к перекладине кровати, а само тело замотано кровавыми бинтами так, что даже лица не видно.
Девяткин перевел дух. Это не Тимонин.
Валиев выскочил за дверь черного хода, чудом не угодив под пули Девяткина. Последняя пуля просвистела в каком-нибудь сантиметре от затылка, но даже не поцарапала, – и ринулся по лестнице вниз, в подвал. Сообразил: где есть один выход, должен быть и второй.
Валиев шагал по подвалу, освещенному слабыми пыльными лампочками, увитому разводками водопроводных труб, неотрывно смотрел вперед, но не видел спасительной двери. В конце подвала просматривалась только ровная кладка кирпичной стены. Валиев забеспокоился не на шутку. Кажется, это тупик и нужно поворачивать обратно. Дошагав до конца коридора, он понял, что ошибся. Подвал сворачивал в сторону и там, за этим поворотом, имел продолжение. Завернув за угол, Валиев чуть не побежал вперед, но остановился. Кто это валяется впереди? Дохлая собака? Или человек? Он сделал еще несколько осторожных шагов и снова замер. На цементном полу стояли один на другом два пластиковых ящика из-под бутылок, перед ними спиной вверх лежал военный. В шаге от его головы валялась фуражка с красным околышем.
Что еще за военный? Как он попал сюда, в поганый подвал, ночью? Китель распахнулся так, что Валиев мог увидеть погоны. Ничего себе, полковник, не какой-нибудь прапорщик.
Дышит… Ясно, пьян в дрезину. Накачался какой-то сивухой в компании водопроводчика и валяется, как свинья, на загаженном полу.
В полутьме он разглядел на погонах знаки различия – пожарный. Лица человека он не видел, только коротко стриженный затылок. На трубах стоял портфель, видимо, хранивший в себе какие-то документы, а, возможно, еще одну бутылку сивухи. Но заглядывать в портфель не было ни желания, ни времени. Прямо над портфелем, на верхнем крае потолка, оконце без стекол и решеток. Видимо, оставили для вентиляции.
Валиев вздохнул с облегчением: вот он, свет в конце тоннеля.
Если бы не этот пьяный пожарный, Валиев наверняка не заметил бы окна под потолком. Башмаком он наступил на спину пожарного, шагнул на верхний пластиковый ящик, осторожно установил ногу на скользкой трубе. Теперь, встав на цыпочки, он мог дотянуться до окна. Уцепившись за кирпичи, подтянул вверх тело… и через несколько секунд в полной темноте уже стоял перед чудно пахнувшей цветочной клумбой и стряхивал с одежды песок и паутину. Пробежав через хозяйственный двор, Валиев перемахнул больничный забор и исчез в темноте жаркой ночи.
…Тимонин очнулся в тот момент, когда на его спину опустилась тяжелая нога Валиева. Когда бригадир покинул территорию больницы, Тимонин уже встал с цементного пола. Он надел фуражку и, борясь с головокружением, повторил попытку забраться на ящики и трубы, а с них протиснуться на улицу через окно. На этот раз получилось. Приведя в порядок форменные брюки и китель и крепко прижимая к себе портфель, вышел из больницы через главные ворота, почему-то открытые ночью, и долго петлял по незнакомым пустым улочкам, пока наконец не набрел на широкую освещенную дорогу. Здесь он поймал машину и сказал водителю, что ему нужно добраться до Москвы и явиться для доклада в Генеральный штаб. Водитель засмеялся и отвез бравого пожарного на автобусную станцию.
На автобус, следующий из Углича до Москвы, еще оставался один непроданный билет. Автобус останавливался в Калязине всего на пять минут и отправлялся в четыре с четвертью утра. Тимонин купил билет и провел ночь на жесткой лавке среди пестрой публики: цыган, колхозников, транзитных пассажиров и мелких воришек. А утром, чувствуя себя уже вполне бодрым, забрался в автобус, занял свое место у окошка и снова, убаюканный дорогой, задремал.
Девяткин спортивным шагом обошел все палаты на втором этаже. Начал с четырнадцатой. Остановился посередине комнаты, осмотрелся по сторонам. Да, та еще картина. На кладбище или в морге куда веселее.
Замотанный бинтами труп. Руки привязаны к перекладине кровати, ноги широко раздвинуты, а между ними зияет здоровая кровоточащая дыра, на стенах везде брызги крови.
Возле подоконника стул, на котором висят старые латаные портки. Не надеясь найти в них ничего интересного, Девяткин все же обшарил карманы. В целлофановом пакетике водительские права и паспорт на имя… Девяткин даже сморгнул от неожиданности, не поверив своим глазам. Документы на имя Тимонина Леонида Степановича.
Он опустил паспорт и права в пакет, завернул пакет в сухую газету, сунул в карман куртки и вышел из палаты.
В коридоре он наклонился над трупом Нумердышева. Документов, естественно, никаких. Ружье, сумка с патронами и всякой мелочью. Ничего не забрав с собой, майор вернулся на лестницу.
Боков стоял на верхней площадке и смолил вторую сигарету подряд, стряхивая пепел на одежду. Он уже вышел из полуобморочного состояния испуга, но очухался еще не до конца.
– Ну, как дела? Что там было? – увидев Девяткина, спросил он.
– Лучше спроси о чем-нибудь другом, – поморщился майор. – Тимонина там нет. Это главное.
– А где, где же он тогда?
– Шут его знает.
– А с кем была перестрелка?
– Если бы я знал. Одного гада уложил, второй ушел, видимо, через подвал. Пошли отсюда.
Попыхивая сигаретой, Девяткин на ходу застегнул «молнию» куртки, и они вышли на улицу.
Несколько мелких групп людей, стоявших у подъезда под фонарем, сбились в одну большую кучу. Девяткин, чтобы успокоить толпу, громко объявил, что полиция ожидается с минуты на минуту. Затем зашагал к «Жигулям», на ходу кивнув Бокову:
– Садись за руль, живо!
Боков выполнил указание, завел двигатель. Девяткин, завершив туалет, занял переднее сиденье и, блаженно потянувшись, сказал:
– Ну, трогай.
– А разве вы не хотите дождаться полиции? – неподдельно удивился Боков. – Ну, дать показания?
– На хрен мне это надо? – вопросом на вопрос ответил Девяткин. – И так проблем выше крыши.
Машина проехала вахту, выкатилась с больничного двора. Темные окраинные улицы, казалось, таили в себе какую-то неосознанную опасность. Чтобы не попасть колесом в открытый колодец или колдобину, Боков сбросил скорость до тридцати километров. На пару секунд фары вырвали из темноты спину шагающего по обочине человека.
Военный офицер, с портфелем в руке. Человек в форме не оглянулся на машину. Мелькнули звездочки на погонах, красный околышек фуражки. Боков не смог разглядеть лица офицера, но его фигура, его походка показались чем-то знакомыми. И, кажется, этот портфель Боков тоже где-то раньше видел.
Тимонин? Что-то есть в нем от Тимонина. Но это, разумеется, глупости, быть того не может. Даже теоретически. На ночной улочке незнакомого городка могут встретиться разве что привидения в офицерских кителях и погонах. Боков наморщил лоб, но в его тяжелой голове мысли путались, распадались на фрагменты, бессвязные слова.
Неплохо бы спросить у офицера дорогу. Впотьмах тут ни черта не разобрать. Но возвращаться не хотелось. Уже порядочно отъехали.
«Жигули» покатили дальше, и через минуту Боков забыл об офицере. Хотелось узнать подробности стрельбы, что произошла в четырнадцатой палате, в больничном коридоре. Он повернул голову, чтобы задать Девяткину вопрос, но тот уже сладко дремал в кресле, откинув голову назад и широко раскрыв рот.
Когда Юрий проснулся, стояла глубокая ночь, до Москвы оставалось еще километров сорок. Он сменил Бокова, сел за руль, но, не проехав и двадцати километров, остановился на стоянке возле трехэтажного новенького мотеля.
– Вылезай, мы заночуем здесь.
– Здесь? – выкатил глаза Боков. – До Москвы осталось два шага, я домой хочу. У меня жена…
– Мы заночуем здесь, – повторил Девяткин. – Все объяснения – утром.
Боков покорно выполз из машины, взял сумку и понурив голову зашлепал следом за Девяткиным.
Свеженькая бодрая кастелянша в белом фартучке оформила регистрацию. Она была так любезна, что, не переставая улыбаться, сама провела гостей на третий этаж, в двухместный номер, выходящий окнами на противоположную от дороги сторону.
Девяткин запер сумку с оружием и документами в стенном шкафу, принял душ и хотел замочить в ванной спортивный костюм, но подумал, что штаны еще туда-сюда, а грязную, окровавленную, с большой дыркой на правом кармане, куртку все равно не спасти. Бросил костюм в пластиковый пакет, а пакет опустил в мусорное ведро. Когда он вернулся в комнату, Боков уже спал, вздрагивая во сне.
Проснулся Девяткин после полудня. Боков, переживавший приступ меланхолии, сидел у окна и с унылым видом рассматривал идиллический пейзаж: ровное поле и березовую рощицу у его края. Юрий принял душ, растерся полотенцем и, вернувшись в комнату, спросил Бокова, подают ли в этом заведении завтраки в номер. Молодой человек только плечами пожал.
– Тогда я пойду на разведку, – сказал майор и вышел из номера, в надежде найти внизу симпатичную кастеляншу.
Но девушку сменил хмурый костлявый парень с окаменевшим лицом. Этот субъект оказался не из разговорчивых.
– Как самочувствие? – поинтересовался Девяткин.
Парень вместо ответа вытер платком нос.
– А та девушка, которая здесь ночью дежурила, где она?
– А что? Почему вас это интересует?
– Ничего, просто спрашиваю.
– Она дома. Она – моя жена.
– А где у вас тут перекусить можно?
– За вашей спиной дверь кафетерия.
Через стеклянную витрину Девяткин увидел на противоположной стороне дороги небольшой фруктовый базарчик. Он поблагодарил молодого человека, вышел из мотеля и, дождавшись, когда шоссе освободится от машин, перебежал дорогу. Походив по базарчику, купил дыню, арбуз, пирожков с мясом и вернулся в номер.
Боков продолжал маяться, вздыхая у окна. Девяткин передвинул стол на середину комнаты, порезал финкой дыню. Повернулся, чтобы пригласить к столу Бокова, и увидел в его руке трубку мобильного телефона.
– Ты кому звонишь?
– Не беспокойтесь, – ответил Боков. – Всего-навсего теще.
– Тогда передавай от меня привет.
Девяткин воткнул финку в зеленый бок арбуза. Корка затрещала. После пары вежливых фраз Боков попросил позвать к телефону жену.
– А Катю вчера вечером в роддом отвезли, – сказала теща. – Ты не волнуйся, ничего страшного. Это называется «на сохранение». Врач сказал, что неделю до родов Катеньке лучше побыть там, у них. Неделя. Раньше не начнется. Когда ты вернешься, Саша? Что ты молчишь?
– Я не молчу, – ответил Боков. – Передавайте Кате большой привет, – выдавил он из себя и дал отбой.
Закончив разговор, сел к столу, сжевал пару пирожков и добрую половину дыни. Девяткин сидел напротив него. Положив на тарелку кусок арбуза, он водил по красной мякоти лезвием финки, стряхивая семечки.
После завтрака на душе Бокова немного полегчало.
– У меня через неделю должен ребенок родиться, – сказал он. – Жену на сохранение положили.
– Поздравляю, – Девяткин продолжал ковырять арбуз. – Ты становишься совсем взрослым мальчиком. Вот уж и свой ребенок подоспел. И вообще…
– Да-да, – прервал Боков. – Взрослым. Вы все время говорите одно и то же. Кстати, я слышал, что в прежние времена вы работали в ГУВД Москвы. За что вас оттуда, так сказать, попросили? Отправили на периферию?
– Зашиб одного идиота. А тот оказался сыном крупной шишки.
– Насмерть зашибли?
– К сожалению, он остался жив, – покачал головой Девяткин, – но получил инвалидность. Старые друзья за меня заступились. Короче, мне предложили два варианта. Или я убираюсь из Москвы в почетную ссылку, даже с сохранением звания, или подаю рапорт об отставке. Я выбрал первый вариант. В тот момент в Москве мне не за что было держаться. – Он положил финку на стол, вытер клинок полотенцем. Прищурившись, внимательно посмотрел в глаза Бокова. – А ты мне ничего рассказать не хочешь?
– А что я вам должен рассказать? – забеспокоился Боков.
– Ну, что-нибудь. На твой выбор.
– Я не знаю, что говорить, – опустил глаза Боков.
– А, ну-ну, – криво улыбнулся Девяткин.
Боков уставился в окно и надолго замолчал. Он думал, что жизнь есть не что иное, как цепочка предательств. Собственную подлость всегда хочется объяснить высокими целями или тем, что подлецы все, кто тебя окружает. А может, прямо сейчас взять и выложить Девяткину абсолютно все, что он знает?
Но если раскроется перед Девяткиным, то вколотит гвоздь в крышку собственного гроба. И гроба жены. И неродившегося ребенка. Казакевич не бросает угрозы на ветер, он держит слово… Да черт с ним, с ним и с его словом. «Если человек совершил хотя бы один хороший поступок, жизнь прошла не напрасно, – сказал себе Боков. – Попробуй раз в жизни, один только раз быть честным. А потом живи так, как жил раньше».
– Меня приставили к вам, чтобы я помог выйти на Тимонина, – неожиданно выпалил он. – И его убьют по моей наводке. Мне угрожали, мне не оставили выбора…
– Это я понял еще вчера вечером, – кивнул Девяткин, – даже раньше. Понял, что Тимонина заказали. Рассказывай всю историю по порядку. Начни с начала, и дальше по алфавиту.
– Хорошо, расскажу. – Боков вытащил из пачки сигарету. – А вы остановились здесь, в мотеле, чтобы меня расколоть?
– А я думал, ты взрослый, – подмигнул ему одним глазом майор. – Поговорить с тобой хотел, а не расколоть. И вместе решить, что делать дальше.
Валиев очутился в Москве ранним утром. Солнце поднималось над городскими крышами, еще не остывшими после вчерашнего знойного дня. Но и наступивший день не сулил прохлады: на бледно-голубом небе висело единственное прозрачное облачко, похожее на купол раскрытого парашюта.
Водитель-частник высадил Валиева возле Белорусского вокзала. Бригадир спустился в метро, но и не подумал возвращаться в квартиру на Сретенке. Он не боялся полицейской засады, но решил соблюдать до конца собственные же правила – после дела на прежнюю съемную квартиру ни ногой. На этот случай имелся запасной аэродром: двухкомнатная квартира в Сокольниках, снятая по подложному паспорту еще месяц назад и оплаченная вперед на полгода.
Валиев доехал до метро «Рижская», поднялся на эскалаторе. Выйдя в город, прошагал полтора квартала пешком до платной автомобильной стоянки рядом с гаражным кооперативом. Он расплатился с охранником, взял ключ от машины. Подошел к подержанным «Жигулям», открыл багажник, отодвинул запаску. Под колесом в пакете лежали документы на машину, ключ от квартиры в Сокольниках, мобильный телефон и немного денег.
Приехав и поднявшись в квартиру, принял душ, наскоро перекусил консервами. Затем набрал телефон Казакевича и сообщил, что груз отправлен адресату, и теперь, когда дело сделано, можно попить пивка. Казакевич хмыкнул и сказал, что в старой пивной он встречаться не хочет. У него есть бутылка водки, и лучше увидеться в рюмочной в шесть вечера.
Вся эта игра слов означала, что бригадир заказ выполнил, и теперь надо бы рассчитаться за работу. Встретиться на прежнем месте, возле Люберецкой свалки. Казакевич ответил, что приготовил деньги, готов расплатиться, но встреча произойдет не на прежнем месте, а там, где договаривались увидеться после дела. Понимай – на хозяйственном дворе закусочной «Улитка», что на выезде из Москвы.
Валиев вынул из шкафа свежий комплект постельного белья и задернул шторы. Поставил будильник на четыре часа, сбросил с себя одежду и, упав на разобранный диван, накрылся простыней.
Он устал после вчерашнего сумасшедшего дня и бессонной ночи, но сон почему-то не шел. Бригадир лежал на спине, разглядывал потолок и копался в мыслях и воспоминаниях, словно перелистывал страницы семейного альбома.
Он много чего повидал в жизни. Начинал с низов, торговал на Черемушкинском рынке спичечными коробками с анашой и мечтал о большом деле. При первой же возможности ушел с рынка, выполнил свой первый заказ, получив за работу копейки. Тогда он заработал не деньги – авторитет.
Когда посредник свел Валиева с Казакевичем, дело представлялось бригадиру весьма простым. Он засучил рукава. И вот оно, простое дело…
Валиев потерял четырех друзей. Это плохо, потому что бригадир не так молод, чтобы заводить новых друзей. Он остался один. Это совсем погано – тут и думать не о чем. Бригадир без бригады все равно, что генерал без армии.
По уговору, Валиев половину гонорара должен был забрать себе, другую половину поделить между четырьмя его помощниками. Случись худшее – деньги получат родственники погибших. Но Валиев внесет изменения в ту договоренность. Мертвые на него не обидятся. Он оставит себе не половину, а третью часть гонорара. Остальное разделит между родней своих друзей. Это справедливо. А что касается мента Девяткина, вчера вставшего на пути Валиева, то с ним надо разобраться так…
Валиев не довел мысль до конца, задремал. В четыре зазвонил будильник. Невыспавшийся бригадир поднялся и стал бриться перед зеркалом, готовясь к важной встрече.
Джип Ирины Павловны Тимониной вкатился на территорию больницы в начале одиннадцатого утра. Впереди сидели водитель и охранник Алексей Кочкин, одетые соответственно случаю в темные костюмы, светлые сорочки и галстуки.
Тимонина, с раннего утра пристрастно перебиравшая одежду, остановила выбор на нейтральном темно-сером костюме и сиреневой шелковой блузке с вырезом на груди. Она ведь не вдова, точнее, узнает о гибели мужа лишь от главного врача больницы Глухарева – значит, не должна наряжаться, как на поминки.
Со вчерашнего вечера, когда Ирина Павловна получила известие, что муж в больнице, прошло достаточно времени, чтобы продумать общую линию поведения. Детали она прокрутила в голове.
На больничном дворе Ирина Павловна увидела то, что и рассчитывала увидеть. На въезде в больницу, перед воротами переминались два оперативника в штатском. Покосились на номерной знак джипа и отошли в сторону; один полез в карман за блокнотом, записать номер для памяти. Возле дверей главного корпуса, унылого двухэтажного здания, похожего на конюшню, выстроились в ряд две полицейские машины, какой-то серый фургон с занавесочками на окошках, «газик» защитного цвета с желтой полосой на кузове и надписью «Прокуратура».
Значит, все идет по сценарию. Полиция, эксперты, прокурор на месте. Так и должно быть. Теперь ее выход. Ирина Павловна была деловита и сосредоточена на самой себе. Она еще раз представила картину объяснения с главным врачом. Выглядеть будет все примерно так. Глухарев проведет ее в свой кабинет, усадит в кресло. Пряча глаза, от волнения путаясь в словах, огласит новость придушенным загробным голосом… Интересно, как он выглядит, этот главный врач? Наверняка средних лет бесформенный безликий тюфяк с подагрой, язвой двенадцатиперстной кишки и потухшим остановившимся взглядом дохлой коровы. Мятый халат, вытянутые на коленках брюки, стоптанные ботинки… С таким проблем не возникнет.
Когда Глухарев произнесет роковые слова, Ирина Павловна скажет «ой» и, уткнувшись в ладони, зальется слезами. Глухарев примется ее утешать, наливать воды из графина и мешать в нее какие-нибудь тошнотворные успокоительные капли. Возможно, следует симулировать обморок? Нет, это слишком, будут только слезы. Не нужно требовать от себя невозможного.
Затем – самое трудное. Новоиспеченная вдова должна выразить желание увидеть тело мужа. Лучше это сделать самой. Так или иначе Ирине Павловне придется в присутствии главного врача, местного прокурора и понятых опознавать тело Леонида, подписывать протокол опознания. Таков закон.
Ее тошнит от одного вида покойников, она органически не выносит прикосновений к телам усопших. А тут нужна целая инсценировка. Слезы возле тела, плач на груди у Лени? Это уж слишком. Так и до реального обморока недалеко…
Ирина Павловна велела охраннику и водителю не вылезать из машины. Если мужчины понадобятся, она от подъезда махнет им рукой. Тимонина вышла из джипа, поправила пиджак и прошагала двадцать метров до дверей. На вахте дежурил уже немолодой полицейский, засидевшийся в лейтенантах. Он поднял на женщину глаза и хотел что-то спросить, но Ирина Павловна опередила вопрос:
– Я к главному врачу, к Глухареву. Он назначил мне на утро.
– А вы кто? П-а-а-апрошу документы.
Ирина Павловна полезла в сумочку, достала паспорт, положила его на стойку. Полицейский полистал паспорт, сличил фотографию с личностью посетительницы и, возвращая его, сказал:
– А, Тимонина. Пожалуйста, вот сюда, налево. Первый этаж. Третья дверь. Там есть табличка.
Пройдя за турникет, Ирина Павловна свернула налево, в длинный полутемный коридор с зарешеченным окошком в торцевой стене. Она постучала в дверь, услышала «входите», перешагнула порог.
Из-за стола встал средних лет мужчина, довольно полный, с дряблым лицом. На носу криво сидели очки в пластмассовой оправе, лоб прикрывала прядь волос, жидкая и засаленная. Тимонина, с первого же взгляда испытавшая к врачу острую неприязнь, закрыла дверь и назвала себя.
Врач, сделав полукруг по тесному кабинету, протянул женщине пухлую ладонь. Улыбаясь, Тимонина пожала руку, решив, что Глухарев оказался именно таким человеком, каким она его себе и представляла. Даже хуже.
– Ваш муж – очень мужественный человек, – кашлянул в кулак Глухарев. – Вот черт, даже не знаю, с чего начать… У меня для вас есть новость. Не слишком приятная. Трудно даже говорить. Я закурю, с вашего разрешения.
– Говорите, – сказала Ирина Павловна. – Я привыкла выслушивать разные новости – и хорошие, и плохие. Вообще, должна сказать, что я сильный человек.
– Не исключаю, в случившемся есть доля нашей вины, – промямлил, пряча глаза, Глухарев. – И немалая. Но и нас, медиков, тоже можно понять. Денег хватает на перевязочный материал, на самое необходимое. Сами видели, в каком состоянии корпус… Если ремонт не делать, потолки обвалятся. И питание больных… Мы, так сказать, урезали рацион. Только один ночной охранник на весь корпус.
– Понимаю.
Ирина Павловна кивала головой, словно старалась вжиться в суть проблем провинциальной больницы, а про себя думала, что главный врач – законченный, совершенно непроходимый кретин. У молодой красивой женщины погиб муж, Глухарев должен сообщить прискорбное известие, а вместо этого начинает нести какую-то чушь про ремонт и урезанное питание больных.
– Но, собственно, вы приехали не мои жалобы выслушивать, – печально улыбнулся Глухарев. – Я хотел рассказать о вашем муже, о его поступке… Он спас двух людей из вертолета, который разбился. Вытащил их на себе.
Ирина Павловна сделала напряженное лицо.
– Скажите, что с Леней? Я чувствую, с ним что-то случилось.
– К сожалению, ваш муж… – Врач снял очки, повертел их в руках, снова нацепил на нос. – Понимаете, Леонид Степанович… Как бы это вам помягче сказать…
– Говорите прямо.
– Вы уверены, что с вами все в порядке? Вы побледнели. Вы на сердце не жалуетесь?
Ирине Павловне хотелось рассмеяться в лицо этого идиота. Но вместо этого она продолжала морщить лоб, кривить и кусать губы.
– Со мной все в порядке, – кивнула она. – И на сердце я не жалуюсь.
– И то хорошо. А то знаете, как бывает… Так вот, ваш муж… К нему в палату перебрался спасенный им пожарный. Ну, видимо, они выпили вечером по сто грамм. За спасение, за знакомство. Поймите, я не против спиртного, когда это к случаю и в разумных дозах… А потом случилось ужасное.
– Ужасное?
Глухарев ладонью стер с лица капельки пота.
– Иначе не назовешь. Случай вопиющий. В больницу нагрянули неизвестные бандиты. Не знаю, с какой целью они здесь оказались. Возможно, какие-то личные счеты. Я думаю, имена преступников установит следствие. Убили охранника, медсестру и того самого пожарного, которого спас ваш муж. У охранника трое детей осталось.
– Что с Леней?
– Ваш муж, понимаете ли… Он бесследно исчез.
– То есть как это, исчез?! В каком смысле?!
– Исчез. Вероятно, испугался выстрелов или чего там, уж я не знаю. Тут ночью такое было, такое… Стрельба, паника, давка на лестнице. Полиция два ружья нашла и патронов целую сумку.
– Он погиб? Леня погиб?
– Он жив, уверяю вас. Он убежал из больницы, но жив, это точно. Так говорят полицейские. Они очень внимательно осмотрели место преступления. Уже сделали некоторые экспертизы. Говорю, он жив…
Тимонину шатнуло, хотя она плотно сидела на стуле. Кровь отлила от лица. Сволочь, паскуда, этот Глухарев, свинья безмозглая, он просто издевался над ней, как последний садист. Ноги онемели от накатившей слабости. Сердце заныло, застучало.
– Вам плохо? – спросил Глухарев.
– Да, мне плохо, – прошептала Тимонина. – Мне очень плохо.
Врач вскочил, распахнул дверцы стеклянного шкафчика и оросил нашатырным спиртом клочок ваты. Ирина Павловна, повесив руки и откинув голову назад, едва держалась на стуле. Она видела происходящее сквозь густую пелену тумана, ей хотелось упасть на грязный пол и больше с него не вставать.
Валиев подъехал к кафе «Улитка» чуть раньше назначенного времени. Как-никак он торопился за своими деньгами. На сердце было тяжело, неспокойно. Привыкший доверять своей интуиции, бригадир попробовал разобраться в ситуации, обдумать ее и так, и эдак. По всему выходило, что беспокоиться не о чем. Но какой-то червяк, заползший в самую душу, глодал ее и не хотел останавливаться.
Через распахнутые настежь ворота он загнал машину на хозяйственный двор, сказал пару слов рабочему, стоявшему рядом с мусорными контейнерами и гонявшему метлой горячую пыль.
Казакевич еще не подъехал. Валиев, чтобы не торчать на солнцепеке, обогнул «Улитку», вошел в зал через дверь для посетителей и уселся на высокий табурет у барной стойки. С этой позиции просматривался въезд на хозяйственный двор.
– Ну и духота, – сказал он толстой буфетчице, разморенной нечеловеческой жарой, и уставился в окно.
Влив в себя два стакана минералки, увидел, как серебристый «Мерседес», ехавший со стороны Москвы, пересек разделительную полосу, завернул во двор. Валиев встал, поблагодарил буфетчицу и вышел на улицу.
Посередине заднего двора Казакевич, одетый в светлую сорочку и серые брюки, уже стоял перед «Мерседесом», покручивая на указательном пальце цепочку брелка. У своих ног он поставил темный кейс с хромированными замками. За спиной Казакевича маячил плечистый парень в пиджаке, видимо, скрывающем подплечную кобуру. В машине, кроме водителя, сидел еще один мужик, неотрывно наблюдавший за Валиевым. Бригадир снова пожалел, что не взял пушку.
Казакевич улыбнулся, но руки подавать не стал. В тот момент, когда бригадир оказался от него на расстоянии шага, Казакевич оглянулся назад, на махавшего метлой рабочего и рявкнул:
– Хватит тут пыль поднимать!
Рабочий мгновенно все понял, бросил метлу, стянул через голову полотняный фартук и убежал куда-то без оглядки. Казакевич покачал головой и тяжелым взглядом уставился в переносицу Валиева. Бригадир опустил протянутую руку.
Он понял: что-то не так. Хозяин не в настроении, нервничает. С другой стороны, мало ли почему может нервничать человек?
– Вот деньги. – Казакевич показал пальцем на кейс, в котором лежали вчерашние газеты. – Получишь их, когда расскажешь мне все, как было.
Валиев стал пересказывать события вчерашнего вечера с того самого момента, когда он и Нумердышев переступили порог больницы. Рассказал о перестрелке в коридоре, о Девяткине, который появился тогда, когда его меньше всего ждали. И чуть было не испортил всю обедню. Казакевич слушал рассказчика, и змеиная улыбка расползлась на его физиономии.
– Хороший рассказ, но мне он не очень нравится. У тебя есть минута, чтобы придумать другую историю.
Валиев онемел. Ветер поднимал пыль, и эта пыль щекотала нос, скрипела на зубах.
– Я уже все рассказал, – хлопая ресницами, ответил он.
И тут Казакевич, продолжая усмехаться, неожиданно размахнулся и съездил Валиеву кулаком в ухо. Удар был таким неожиданным, что бригадир охнул, пригнул голову и тут же получил в нижнюю челюсть. Он еще стоял на ногах, но уже терял ориентировку в пространстве.
– Натянуть меня решил? – заорал Казакевич. – Крутой мужик, да? – и пнул Валиева в бедро носком ботинка.
Бригадир согнулся пополам. И тут же получил сзади по шее.
Он по инерции отступил на несколько шагов назад, неловко поставил ногу, подвернул ее и упал спиной на землю, ударившись затылком о контейнер. Казакевич шагнул вперед и подметкой ботинка ударил Валиева в грудь. Тот застонал, выплюнул кровь, заполнившую рот и нос, не дававшую дышать, и снова получил ногой в грудь. Кажется, еще минута, и он сдохнет на этой поганой помойке. Но Казакевич выдохся и остановился, дыша прерывисто и часто.
– Тимонин жив, – наконец сказал он. – Вместо него ты грохнул постороннего человека. Какого-то сраного пожарного, который лежал вместе с ним в палате. И теперь, гад, приперся за деньгами…
Эти слова обожгли, как кипяток. Валиев перестал ощущать физическую боль. Сидя на пыльной земле, спиной упираясь в мусорные баки, он поднял голову и, рукой зацепившись за край мусорного контейнера, медленно встал на ноги.
– Я вас прошу, дайте мне последний шанс. Я достану Тимонина. Не нанимайте других людей. Я это сделаю сам. Я хочу это сделать сам, потому что это мое дело. Из-за Тимонина я потерял четырех друзей. И я сам все закончу.
– Ты сам, ты сам… – передразнил его Казакевич. – Друзей он потерял, мать его… Ладно, черт с тобой. Только этот шанс действительно последний. Другого уже не будет.
Девяткин и Боков вернулись в дом на Рублевку вечером. Гостей встретил телохранитель Тимониной Кочкин. Он сказал, что хозяйке нездоровится, она отдыхает в своей спальне наверху, и проводил гостей в каминный зал, шепнув, что ужин подадут сюда, а сам вернулся и занял боевой пост у входной двери.
Боков включил телевизор и, упав в кресло, вытянул ноги. Девяткин расположился на диване, взял со столика журнал и, слюнявя палец, начал лениво переворачивать страницы. Когда послышались шаги на винтовой лестнице, он решил, что вниз спускается Ирина Павловна, но, увидев у лестницы незнакомого мужчину в светлых брюках и спортивной рубашке с коротким рукавом, сразу догадался, кто перед ним.
Казакевич, приехавший сюда после недружеского разговора с Валиевым, на несколько минут заглянул в спальню Тимониной, потом выглянул в окно, увидел, как к дому подкатили «Жигули», и после минутного раздумья решил сам поприветствовать гостей.
Кивнув Бокову, он шагнул к Девяткину, протянул руку.
– Значит, вы и есть тот самый Юрий Иванович? Много хорошего слышал о вас от Леонида.
Улыбаясь, майор потряс протянутую руку. В эту минуту им владело лишь одно желание: достать пистолет и пустить пулю между лучистых глаз Казакевича. Но вместо этого он продолжал улыбаться.
– А вы, если не ошибаюсь, компаньон Лени? Казакевич Сергей Яковлевич? Очень, очень приятно. Столько лет заочно знакомы, а вот увиделись впервые…
– Да, увиделись, – подтвердил Казакевич, не выпуская руку Девяткина. – Жаль, что повод для встречи не самый приятный. Ирина Павловна ждала вас еще вчера.
– После телефонного разговора с ней я решил поехать в больницу, – сказал Девяткин. – А там такое творилось, не описать словами.
– Да-да. Ирина Павловна все мне рассказала. Какие-то бандиты, полиция… Кошмар! После этой поездки она лежит совсем больная.
Казакевич, наконец, выпустил руку Девяткина и предложил присесть. Боков, чувствуя себя лишним, тем не менее остался на месте, недвижимым взглядом вперившись в телевизионный экран. Юрий пересказал события вчерашнего вечера и сегодняшнего утра. Свой рассказ он закончил словами:
– Я вижу, что ничем не смог помочь. Вы на меня рассчитывали, а я, так сказать, не оправдал ожиданий. Даже не знаю, что делать дальше. Может, вам стоит все-таки обратиться в полицию?
– Отпадает, – задумчиво ответил Казакевич. – Теперь мы точно знаем, что Леня жив. Это главное. Так зачем нам нужна полиция? Что, мы сами не найдем человека?
– Вам виднее, – покорно согласился Девяткин. – Жаль только, я не пригодился. Наверное, придется вернуться туда, откуда приехал, – в свою дыру. И наконец достроить веранду на даче.
…Девяткин не собирался возвращаться в свою дыру, чтобы достраивать на даче веранду. Он с пользой провел всю вторую половину сегодняшнего дня. Из номера придорожного мотеля связался со старым приятелем Костей Фоминым, заместителем начальника одного из отделов ГУВД и попросил по старой дружбе быстро прояснить парочку вопросов.
Рассуждал майор просто и логично. Тимонин, по забывчивости или от испуга, оставил в больничной палате свои документы и старые латаные штаны. Но не ушел же он из больницы в чем мать родила? Возможно, воспользовался одеждой того самого человека, труп которого Девяткин видел в четырнадцатой палате. Тимонин и тот убитый мужик примерно одного роста и одной комплекции. Значит, и одежда должна подойти.
А что, если в одежде находились и документы покойника? Шанс невелик, но чем черт не шутит. Итак, нужно выяснить личность больного, убитого в четырнадцатой палате. И на всякий случай узнать, не покупал ли кто по его паспорту билет на поезд или самолет в течение последних двенадцати часов.
Фомин сказал, что немедленно свяжется с информационным центром ГУВД и ответит на все вопросы от силы через два часа. Девяткин лег на кровать, накрылся газетой и стал ждать. Боков занял свою койку, уставился в потолок. Меланхолия вновь посетила его истерзанную душу. В течение ближайшего получаса он десять раз повторил, что ничего у них не выйдет, а искать Тимонина по чужому паспорту – дохлый номер.
Ровно через два часа Фомин сообщил следующее: человек, убитый в больнице выстрелом в пах из ружья двенадцатого калибра, – полковник пожарной службы Белобородько Василий Антонович. Сорока девяти лет от роду, был прописан в Московской области, паспорт – серия, номер… Женат вторым браком, имеет взрослого сына от первой жены… Короче, рутина, но дальше – интереснее. Покойный Белобородько нынешним утром купил билет на самолет до Волгограда. Рейс 1299 вылетел из аэропорта Домодедово по расписанию, в девять пятьдесят пять утра. Белобородько зарегистрирован среди пассажиров данного борта.
«Ну, как тебе информация? – спросил Фомин. – На бутылку тянет?» – «Я буду у тебя в ближайшую неделю, поставлю ящик, – ответил Девяткин. – Только не поднимай шума. Человек с паспортом Белобородько – не преступник, а мой друг, вместе в Афгане воевали. Это недоразумение». – «Я по природе молчун, – ответил Фомин. – Но насчет ящика – ловлю на слове…»
После долгой паузы Казакевич вздохнул.
– Конечно, это решать вам, возвращаться или остаться здесь, – сказал он. – Но, по правде говоря, Ирина Павловна на вас очень рассчитывала. И я надеялся. Вы – та соломинка, за которую она хватается. Вы – единственная надежда. Понимаете?
– Понимаю, но боюсь…
– Ничего не бойтесь, – посоветовал Казакевич. – Деньги на расходы и на все прочее – не проблема. Главное – постарайтесь найти Леню. Кстати, Саша вам помогает? – Он кивнул на застывшего в кресле Бокова.
– Без него я, как без рук.
– Вот и прекрасно, – обрадовался Казакевич. – Ведь у вас уже есть какие-то новые мысли, зацепки?
– Я так устал после вчерашних приключений, – развел руками Девяткин. – Возможно, мысли появятся завтра. А пока…
– Понимаю, понимаю. Вы отдыхайте.
Казакевич еще минут пять поохал, повздыхал, заявив, что, будь его воля, он Девяткина наградил бы медалью «За отвагу». После чего решил, что его миссия выполнена, и откланялся. Хлопнула входная дверь, по дороге зашуршали шины отъезжающего джипа.
– А знаете что? – неожиданно заговорил Боков, долго хранивший молчание. – Пока вы тут беседовали, я кое-что вспомнил насчет Волгограда. Еще совсем недавно фирмой владели три компаньона: Тимонин, Казакевич и Виктор Окаемов, который умер от лейкемии. У Окаемова не было близких родственников – ни сестры, ни брата, ни живых родителей. Только родич дядя Коля Попов в той самой деревне, где мы были. И вот я вспомнил один давний разговор между Тимониным и Окаемовым. Дело было перед Новым годом. Окаемову в кабинет принесли почту, он вытащил из стопки открытку с поздравлениями. Очень удивился и говорит, мол, Зудин нашелся из Волгограда. Давно не писал – и, на тебе, выплыл, с Новым годом поздравляет. Но открытка – это только прелюдия к настоящему разговору. Спорю, говорит, на рубль, Зудин со дня на день позвонит и попросит денег взаймы. Естественно, без отдачи. И засмеялся.
– Зудин, говоришь? Что это за личность?
– Они между собой разговаривали, Окаемов и Тимонин. Я только слушал. Так вот, Леонид тогда тоже спросил, кто такой Зудин. А Окаемов ответил, мол, дальний родственник, седьмая вода на киселе. Держит какую-то забегаловку на окраине Волгограда и прогорает на всех начинаниях. Его фирменное блюдо: присылает открытку с поздравлениями, а спустя неделю звонит и просит выслать денег. Вот и весь разговор.
– Не ошибся, фамилия точно Зудин?
– В именах я не ошибаюсь.
– Саша, я всегда говорил, что у тебя светлая голова. Завтра, тем же рейсом мы вылетаем в Волгоград.
Тимонин приземлился в Волгограде поздним утром, когда солнце еще не достигло зенита, но жара обещала побить рекорд столетней давности. Плавился битум, женские каблучки сверлили дырки в мягком, как пластилин, асфальте. Над летным полем поднималось знойное марево, словно по бетону струила свои воды прохладная река.
Сойдя с трапа, он дошагал до здания аэропорта, вышел из него на улицу, взял такси и велел водителю гнать в какой-нибудь магазин, где продают одежду. Перед центральным универмагом Тимонин не отпустил машину, попросил подождать, а сам поднялся в секцию готовой одежды.
В примерочной кабинке он сбросил с себя ненавистную форму. Примерил легкие брюки, яркую рубашку с восточным рисунком и желтые сандалии. Глянул в зеркало. Собственное отражение ему не понравилось. Он решил, что выглядит паршиво – в этой яркой рубашке и ядовито-желтых сандалиях сильно смахивает на сутенера с Тверской улицы, но выбирать было не из чего.
Когда он снова садился в такси, по ступенькам универмага сбежала продавщица с большим прозрачным пакетом, в котором лежала свернутая полковничья форма.
– Гражданин, вы забыли свои вещи! – задыхаясь от бега, крикнула девушка. – В примерочной оставили.
– Вы ошиблись, – захлопывая дверцу, ответил Тимонин. – Это не мои вещи.
Такси умчалось, а девушка осталась стоять на площади, прижимая к груди огромный пакет.
– Куда дальше едем, товарищ полковник? – спросил таксист.
– В ресторан «Императрица», – приказал Тимонин.
Заведение с величественным названием «Императрица» помещалось на городской окраине, в старом кирпичном задании, занимая подвал и пристройку первого этажа. Тимонин расплатился с таксистом, вошел в ресторан, больше напоминавший рабочую столовую. Вдохнув неаппетитные запахи, он сел за круглый стол у витрины с видом на пыльную улицу и попросил официантку принести чего-нибудь повкуснее.
– У нас только комплексы. Советую комплекс номер два.
– Давайте номер два. И еще, я хотел бы видеть Зудина.
– Валентин Петрович будет после трех.
Тимонин проглотил «комплекс номер два», даже не почувствовав его вкуса, выпил стакан водки и покинул «Императрицу», не зная, чем себя занять. Он долго бродил по улицам, пока не наткнулся на витрину, заставленную манекенами в париках и надписью «Парикмахерская» по стеклу. Зашел в тесный мужской зал, где, читая газету, скучал один-единственный пожилой мастер. Занял кресло и велел побрить себя и сделать хорошую стрижку.
Через двадцать минут мастер закончил работу, помассировал гладко выбритые щеки Тимонина вонючим кремом. Тимонин встал с кресла, подошел ближе к зеркалу и повертелся перед ним.
– Модельная стрижка, суперлюкс. – Мастер поднял кверху большой палец и огласил цену.
– И за это дерьмо я еще и платить должен? – удивился Тимонин.
– Модельная стрижка, – повторил мастер. – Так стригутся…
– Лавочники с вашего поганого базара.
– Но как же, – попытался вставить слово мастер. – Я ведь…
– Пошел к черту, идиот! – пнул ногой кресло Тимонин, взял портфель и вышел из парикмахерской, хлопнув дверью так, что треснуло стекло в витрине.
Послонявшись по городу еще какое-то время, он уже знакомой дорогой вернулся обратно к «Императрице».
За то короткое время, пока Тимонин бесцельно слонялся по городу и освежался в парикмахерской, жизнь Валентина Петровича Зудина изменилась коренным образом. Он пережил тяжелую душевную травму и проводил взглядом корабль семейный жизни, пошедший ко дну.
Неделю назад Зудин, придравшись к пустяку, уволил бармена. На самом деле причиной увольнения стала не продажа «левой» водки, а пошатнувшееся материальное положение хозяина «Императрицы», уже давно влачившей жалкое существование. Теперь Зудин из соображений экономии сам подавал горячительные напитки посетителям и прикидывал, к чему придраться и кого из официанток уволить следом за барменом.
Страдания Зудина усугубляла жена Алла. Он подозревал, что неработающая супруга в его отсутствие погуливает с Осетровым, грузчиком с мебельной фабрики. Этот поганец поддерживал отношения с ней еще до того, как Алла связала свою жизнь с Зудиным. Сердце супруга чуяло: та любовь не оборвалась, она продолжается под носом обманутого мужа, и он время от времени устраивал ей проверку.
Вот и в этот день он решил неожиданно средь бела дня нагрянуть домой, в городской пригород, где свил семейное гнездо в небольшом доме с мансардой и фруктовым садом. По дороге Зудин размышлял о том, как половчее застукать жену на месте супружеской измены. Он пришел к выводу, что Алла ловка и расчетлива, на примитивную уловку не попадется. Наверняка сейчас она действительно стряпает на кухне или смотрит телевизор, изображая из себя добродетельную супругу.
Зудин остановил машину на параллельной улице, постучал в наглухо закрытые ворота соседа. Не дождавшись ответа, открыл калитку никем не замеченный, прошел соседский участок, перелез через низенький забор и оказался на задней половине своего огорода. Неслышным кошачьим шагом прокрался к окнам спальни. Шторы задернуты, с чего бы это? Он поднялся на цыпочки и заглянул в окно. В первые мгновения Зудин ничего не увидел, только пару горшков с комнатными растениями на подоконнике. Наконец сообразил заглянуть в пространство между двумя плотными занавесками.
Свет в комнате погашен, но внутри кто-то есть. Зудин прищурился, напрягая зрение, и словно получил ножом в грудь. Предчувствие его не обмануло, Алла действительно в отсутствие мужа путается с грузчиком.
Постепенно мужское любопытство перебороло эмоции, Зудин поднялся, снова заглянул в окно. Алла скинула с себя халат, и любовники повалились на кровать. Зудин подавил стон, рвавшийся из груди, на несколько секунд смежил веки.
– Будь ты проклята, тварь поганая! – шептал он себе под нос. – Все, тебе не жить.
Он обежал дом и прежним маршрутом добрался до забора. Перебрался через загородку, галопом промчался по соседскому участку, закрыл за собой калитку. Он сел в машину и, вставляя ключ в замок зажигания, заметил, как дрожат руки.
– Тебе не жить, гадина, – повторил Зудин словно заклинание. – Не жить.
По дороге волнение немного улеглось. План дальнейших действий сложился в голове легко, словно домик из детских кубиков. Зудин не станет горячиться и не запятнает кровью собственные руки. Сегодня вечером в «Императрице» собираются члены националистического движения «Штурмовик».
Лидер «Штурмовика», Игорь Юрьевич Лопатин, старый приятель Зудина и всегдашний партнер по картам. Его ребята запросто разберутся с Аллой и Осетровым. Хоть завтра же. Инсценируют ограбление, во время которого хозяйка якобы подвернулась под руку грабителям. И тем не осталось ничего другого, как проломить ее башку кочергой. Но куда убедительнее будет выглядеть инсценировка несчастного случая, скажем, пожара. Конечно, дом жалко. Но это далеко не царские хоромы. Да и Зудин после того, что здесь случится, не сможет жить в этом проклятом месте. Так что гори дом синим пламенем. А с ним вместе и память о бывшей жене, которая оказалась неблагодарной тварью.
Зудин остановил машину возле черного входа в «Императрицу», в коридоре наткнулся на официантку Сухову, курившую у туалета. Хотел пройти мимо, но женщина перегородила ему дорогу.
– Валентин Петрович, в зале за угловым столиком вас какой-то мужчина ожидает. Он уже второй раз приходит. Такой симпатичный, в цветной шелковой рубашке и сандалиях.
Зудин прошел в зал, гадая, кого принесла нелегкая. Действительно, за угловым столиком допивал вторую бутылку пива незнакомый брюнет в цветной рубашке навыпуск. Подойдя к столику, Зудин назвал себя.
Тимонин поднялся, пожал протянутую руку.
– Я – друг покойного Вити Окаемова.
Валентин Петрович слегка опешил и насторожился: двоюродного племянника он не видел уже много лет, хотя заочно и одалживал у него деньги. На Витькиных похоронах не присутствовал, потому что на наследство не рассчитывал, а дорога до Москвы и сопутствующие траты представлялись слишком значительными. А вот долги с него могли спросить «добрые люди». Может, и этот за долгом приперся, на хвост хочет сесть? Тогда напрасно деньги проездил.
– Очень, просто очень приятно, – улыбнулся он затравленной улыбкой.
– Я приехал выполнить последнюю волю Окаемова, – сказал Тимонин. – Передать вам некоторую сумму наличными. – Поднял с пола портфель и постучал по нему ладонью. – Половина лежащих там купюр – ваша.
Господи, какие деньжищи! Зудин почувствовал слабость в ногах и приземлился на стул.
С раннего утра Боков и Девяткин были на ногах. Покинув спящий дом на Рублевском шоссе, они доехали до аэропорта Домодедово, оставили машину на платной стоянке и заняли очередь. Напрасно. Билеты на девятичасовой и на более поздние рейсы распродали еще вчерашним вечером. Девяткин долго стоял перед окошком кассы, барабанил в запертую дверь администратора, того не оказалось на месте.
Когда же регистрация пассажиров на самолет заканчивалась, администратор нашелся. Лысый, как бильярдный шар, мужчина быстро шагал по залу ожидания. Его сопровождала группа пассажиров, которые гомонили на разные голоса, совали под нос чиновника авиабилеты. Девяткин, орудуя локтями, пробился через толпу и, ухватив администратора за руку, стал что-то горячо втолковывать, показывая полицейскую книжечку. Потом, выбравшись из клубка пассажиров, он подбежал к Бокову.
– Никакого уважения к органам правопорядка. Вот и расшибайся для них после этого в лепешку, лови жуликов и бандитов… Есть только один билет по брони, но этот лысый черт обещает два билета на шестнадцать часов тридцать минут. Что скажешь?
Боков задумался, прикидывая все возможные варианты. Оставаться здесь и ждать в одиночестве следующего рейса – боязно, мало ли что может случиться. С Девяткиным спокойнее.
– Если уж лететь, то вместе, – ответил он.
– Логично. Есть еще рейс в Волгоград из аэропорта Шереметьево-один. Тот самолет вылетает на полчаса раньше. В Шереметьево поедем или здесь останемся?
– Полчаса роли не играют.
– Я тоже так думаю, – согласился Девяткин. – Тогда я за билетами, а потому туда.
Боков сделал круг по залу ожидания, наткнулся на дверь туалета, вошел внутрь.
Следом за ним в туалет вошли два прилично одетых кавказца. Их третий спутник остался перед дверью. В течение ближайших десяти минут он должен был никого не впускать в помещение, объявляя пассажирам, что идет уборка.
Когда Боков мыл руки перед раковиной и вытирал ладони бумажным полотенцем, незнакомый кавказец приблизился к нему, одной рукой ухватил Бокова за галстук, намотал его на ладонь и затянул узел так, что шея пошла морщинами. Другой рукой вытащил из кармана выкидной нож. Щелкнула пружина, выскочило лезвие с двойной заточкой.
– А ты не брился сегодня. Почему? – осторожно провел лезвием по его щеке Валиев. – Хочешь, глаз выколю? – Он поднес лезвие к правому глазу, уколол кожу на щеке. Затем ослабил хватку.
– Куда вы с ментом отправились?
– Мы хотели… У него родственники…
– Говори или сдохнешь! Где Тимонин?
– Он в Волгограде. У дальнего родственника… – И Боков рассказал все, что знал.
– Хороший мальчик. – Валиев спрятал нож в карман и отступил на шаг. – Проваливай! И не трепись, собака грязная. Летите в Волгоград. Мы с тобой не виделись и не разговаривали. Одно слово менту, и твоя жена получит твою худую башку. Как сувенир.
Валиев и два его компаньона взяли такси и отправились в Шереметьево. В Волгоград они вылетели ровно в шестнадцать часов по московскому времени.
Тимонин проснулся далеко за полдень, открыл глаза и долго не мог понять, где находится и как сюда попал. Голова болела так, будто накануне ее положили на наковальню, а сверху уронили промышленный молот. Он лежал на дощатом полу перед узкой кроватью, видимо, свалился во сне.
Из этой неудобной позиции можно было разглядеть стол, застеленный клеенкой, деревянный потолок, саму кровать. И, наконец, валявшийся под кроватью портфель из свиной кожи, со вчерашнего дня заметно похудевший. Перевернувшись с бока на живот, он отжался от пола ладонями, встал на колени. И тут услышал выстрелы.
Хлопки были негромкими, видимо, стреляли из пистолета. Тимонин поднялся к окну и выглянул.
Двор был обнесен со всех сторон глухим двухметровым забором, какие-то сараи или хозяйственные постройки на задах, старый гараж на несколько машин, деревянная кабинка сортира. Закрытые ворота, возле которых стоял старенький «Москвич». А посередине двора перетаптывался долговязый, бритый наголо мужчина в тельняшке без рукавов и пятнистых камуфляжных штанах. Он держал в одной руке револьвер «наган», другой рукой вкладывал патроны в гнезда барабана. Зарядив оружие, стрелок поднял правую руку, направил ствол револьвера в сторону расстрелянной машины, и сразу грохнуло подряд шесть выстрелов. Разлетелась правая фара «Москвича», появилась пара лишних дырок в кузове. Остальные пули ушли в никуда.
Закончив упражнения в стрельбе, мужчина сунул револьвер в карман.
Тимонин заметил, что одет он не совсем обычно. Поверх шелковой рубашки на нем был черный военный китель с одним плетеным погоном на плече, на лацканах эмблема войск СС: череп со скрещенными под ним костями. На рукаве кителя красная повязка с белым кругом, в котором поместилась черная фашистская свастика. На груди тускло блестел Железный крест.
Тимонин застонал, обхватил руками больную голову. Где он и что с ним? Откуда взялся фашистский мундир?
Вдруг дверь распахнулась, и на пороге появился Лопатин. Теперь Тимонин узнал его – они вместе гуляли вчера в «Императрице».
– Проснулся? – спросил Лопатин и сел к столу. – Гутен морген в таком случае.
– Угу, морген, – отозвался Тимонин.
– Тебе тут нравится?
– А где мы?
– На учебной базе националистической организации «Штурмовик». Тут у нас хранится оружие. В трех километрах отсюда заброшенный военный полигон. Мои парни учатся стрелять, бросать гранаты и вообще… Вставай, поехали.
– Куда? – удивился Тимонин.
Лопатин загадочно улыбнулся и полез в бельевой шкаф, переодеваться.
У «Штурмовика» было несколько источников доходов, довольно скудных. Продажа голосов избирателей на местных выборах сторонним политическим организациям. Собственные коммерческие структуры. И, наконец, защита предпринимателей от бандитов. Но дела шли хуже некуда. Националистическая идея не привлекала избирателей, собственные коммерческие структуры полопались, как дождевые пузыри. Солидные предприниматели предпочитали не обращаться к фашистам за «крышей».
В таких условиях Тимонин, сделавший накануне крупное пожертвование в кассу «Штурмовика», а по существу, в карман Лопатина, за один вечер стал едва ли не лучшим его другом. По словам Зудина, у него в Москве большой бизнес, недвижимость за границей и все такое, вплоть до яхты. Лопатин уже заглянул в портфель, валявшийся под кроватью, и обомлел. Столько денег он давно не видел.
Разумеется, он запросто мог все прибрать к рукам. Мог, но если сейчас грохнуть Тимонина, значит, обокрасть самого себя. Деньги, что лежат в портфеле, – лишь маленькая толика того, чем владеет московский гость. Если действовать с умом, запросто обогатишься на всю жизнь.
Вчера вечером сама судьба сунула в колоду Лопатина еще одну счастливую карту. Зудин предложил нечто такое, от чего нельзя отказаться. Нужно разобраться с Аллой, его неверной женой, и неким Осетровым, грузчиком с мебельной фабрики. Одно к одному, масть пошла.
Переодевшись в черную рубашку и брюки, Лопатин вставил в фотоаппарат кассету с чувствительной пленкой, проверил, работает ли вспышка. Вытащил из бельевого шкафа восьмимиллиметровую любительскую видеокамеру, заряженный аккумулятор, положил вещи в раскрытую сумку.
Через окно Тимонин наблюдал, как к крыльцу подъехал запыленный «газик» с брезентовым верхом. Водительское место занимал какой-то бритый наголо мордоворот. Кажется, Леонид пил с ним вчерашним вечером. Впрочем, эти детали сейчас уже не вспомнить.
Лопатин посмотрел на часы и подумал, что госпоже Зудиной жить осталось всего ничего.
К дому на далекой окраине Волгограда подъехали, когда вечерние сумерки переродились в черную беспросветную ночь. Лопатин наказал водителю погасить габаритные огни, не включать радио и никуда не отлучаться от машины. Затем взял Тимонина за локоть, провел через калитку. По неприметной в темноте тропинке они прошли к дому. Возле крыльца стало светлее, в освещенных окнах можно было разглядеть, как по комнате движутся какие-то тени, под потолком сияет шестью рожками люстра из цветного стекла.
Когда Лопатин распахнул дверь в комнату, два голых по пояс мужика, склонившиеся над широкой кроватью, распрямились как по команде и оглянулись на дверь.
– Свои! – заорал Лопатин и поднял в приветствии правую руку.
Мужчины расступились, и Тимонин увидел на кровати раздетую до трусов полную женщину. Ее руки и ноги были прикручены бельевыми веревками к деревянным резным спинкам, рот заклеен белым квадратом пластыря. На ногах несколько ножевых порезов. Лопатин снял с плеча ремень сумки, сбросил с себя рубашку. Подошел к кровати, задрал ногу и опустил подметку ботинка на живот женщины.
– Твой муж был очень расстроен! – выкрикнул он. – У него слабое сердце, а ты его дожимаешь, гадина. Вчера он своими глазами увидел, как ты ему изменяешь с какой-то сволочью.
Женщина заплакала, что-то промычала в ответ. Лопатин вернулся к застывшему в дверях Тимонину, взял его за руку и со словами «чувствуй себя, как дома» усадил на кровать. Затем полез в сумку, вытащил фотоаппарат и сделал несколько снимков. Тимонин, окончательно впавший в прострацию, заулыбался счастливой улыбкой идиота.
– На добрую память, – пояснил Лопатин.
Он вложил в руку Тимонина охотничий нож с длинным клинком, достал из сумки видеокамеру, подсоединил аккумулятор. Припав глазом к видоискателю, нажал кнопку. С разных точек комнаты Лопатин снимал Тимонина, безучастно сидящего на краю кровати рядом с беспомощной жертвой. Тимонин тупо улыбался и перекладывал из руки в руку охотничий нож, не зная, что с ним делать.
Наконец, поднес нож к губам и языком лизнул окровавленный клинок. Отличный план, потрясающий типаж: беспощадный убийца, наслаждаясь видом крови, готовится нанести жертве смертельный удар.
Затем Лопатин передал камеру одному из своих помощников, показал, с какой точки следует снимать. Сам уселся на кровать, вложил в руку Тимонина стопарь, обнял его за плечи. Акт второй: лучшие друзья за рюмкой водки. При монтаже можно будет вырезать Лопатина или оставить все, как есть. Там видно будет.
Один из помощников копался в кухне, он отсоединил от редуктора газовый баллон, затащил его в комнату. Повернул вентиль, и газ зашипел, вырываясь из отверстия.
– Ахтунг, воздушная тревога! – заорал Лопатин. – Срочная эвакуация личного состава!
Он взял камеру и сделал еще один длинный общий план. Тимонин сидит в кресле рядом с шипящим газовым баллоном, на кровати извивается женщина, прочитавшая в глазах убийцы сценарий своей смерти. Ну, тут и читать нечего. Ежу неграмотному все понятно. Мужики подхватили Тимонина под руки. Он так окосел с последнего стакана, что сам уже не мог идти. Ноги волочились по полу. Его вытащили на улицу, поволокли к машине.
Лопатин, оставшись в комнате один, надел рубашку, побросал вещи в сумку, снял аккумулятор с камеры. Подошел к кровати и не удержался, лезвием охотничьего ножа прочертил по лбу и щекам Зудиной кривые ломаные линии. Женщина уже не сопротивлялась, не взбрыкивала ногами, не дергалась, лишь безучастными пустыми глазами наблюдала за своим мучителем.
С сумкой на плече Лопатин выскочил на улицу, захлопнул дверь. Отбежав к забору, открыл калитку и выглянул на улицу. Все уже в машине, водитель завел двигатель. Можно заканчивать. Лопатин достал со дна сумки ракетницу, переломил ее и вставил сигнальный патрон. Он поднял руку, совместил ствол и переплет освещенного окна.
Ракета прочертила короткую дымную полосу. Звякнуло разбитое стекло, раздался негромкий хлопок. Потом грохнул взрыв. Из окон вылетели стекла, вырвались высокие языки пламени, взлетевшие к темному небу. Крыша поднялась и опустилась на место, стряхнув с себя листы шифера. Затрещали стропила, но дом устоял. Истошно завопила женщина на соседнем участке. Входная дверь, выбитая взрывной волной, пролетела два десятка метров и чуть не накрыла собой Лопатина, едва успевшего отскочить в сторону.
«Газик» сорвался с места, виляя из стороны в сторону, покатился по улице, освещенной всполохами пожара, и скрылся за поворотом.
Самолет из Москвы прилетел в Волгоград с получасовой задержкой. Еще четверть часа Девяткину потребовалось, чтобы дождаться, когда из салона выйдут все пассажиры, и забрать у командира корабля два пистолета Макарова и запасные обоймы, сданные летчику на ответственное хранение на время полета. Наконец Юрия пропустили в кабину пилотов, он расписался в журнале и рассовал стволы по карманам.
В аэропорту Девяткин и Боков взяли такси и направились прямо в «Императрицу». В этот вечерний час в ресторане, как всегда, посетителей оказалось негусто. На будний день никто не заказывал ни банкетов, ни торжественных ужинов, ни скромных фуршетов. Спутники миновали крошечный вестибюль, остановились в дверях зала, оценивая обстановку. В «Императрице» создали некое подобие уюта. Верхний свет потушили, задернули шторы, на столы, занятые посетителями, поставили светильники, слабые лампочки сверху закрывали оранжевые бумажные нашлепки.
– М-да, диспозиция ясна, – принюхавшись, Девяткин повернулся к Бокову. – Здесь ужинать мы не будем.
К посетителям подошел метрдотель Муравьев, мужчина плотного сложения, и предложил занять лучший столик у эстрады. Девяткин кивнул на ярко освещенный бар в противоположном углу зала.
– Мы только выпьем по рюмке, – сказал он. – А Зудина где можно найти?
– Вон он, Валентин Петрович, за стойкой, – кивнул в сторону бара метрдотель.
Ровно в шесть вечера Зудин заперся в своем кабинете, зашторил окна и перед зеркалом облачился с серый пиджак с блестками. Затем снял со стены картину с сельским пейзажем, открыл дверцу замурованного в кирпич сейфа и дважды пересчитал деньги, полученные вчера от Тимонина. Запечатал в конверт сумму, которую обещал заплатить Лопатину, и убрал деньги на прежнее место. Да, богатым человеком начинать новую жизнь куда легче.
Шесть тридцать – время открытия бара. Зудин занял место бармена пятью минутами раньше. Он обслужил трех постоянных клиентов, рассевшихся на одноногих табуретах с другой стороны стойки, и, кинув взгляд на входную дверь, увидел двух мужчин в приличных костюмах, беседовавших с метрдотелем. В эту секунду Зудин еще не подозревал, что в ресторан пришли не просто посетители – пришла большая беда.
Вчерашним вечером он обсудил с фашистом Лопатиным все детали будущей акции. Сошлись на том, что пожар в доме Зудина, гибель жены в огне – тот идеальный вариант, лучше которого ничего не придумаешь. Несчастные случаи, увы, происходят каждый божий день. А пожары не щадят никого, даже жен бизнесменов…
Девяткин и Боков подошли к стойке, уселись на табуретах, попросили две рюмки коньяка и орешки. Зудин выполнил заказ и вернулся к старому знакомому, с которым вел разговор до появления новых клиентов.
Девяткин, разглядывая Зудина, мусолил коньяк. Наконец, он поманил Валентина Петровича пальцем, раскрыл полицейское удостоверение, сунул его под нос бармена и тихо сказал:
– Зудин? Надо бы пошептаться.
Зудин почувствовал, как в его душе оборвался натянутый канат. Кажется, он побледнел. Или, напротив, лицо налилось кровью? Полиция… Значит, Лопатин уже кончил Аллу? Глупости, он еще и не приступал. Зудин украдкой взглянул на часы. Рано, слишком рано.
Менты пришли, скорее всего, по другому вопросу. Но как не вовремя этот визит… Впрочем, когда компетентные органы поинтересуются, где был владелец «Императрицы», когда в огне погибала его жена, он не покривит душой, честно ответив: разговаривал с вашими коллегами.
– А, собственно, в чем дело?
– Мне нужна ваша помощь.
– От меня толку мало, – постарался улыбнуться Зудин. – Могу только помочь напиться.
– Напиться я и без тебя могу, – перешел на «ты» Девяткин. – Здесь будем базарить?
– Пойдемте в…
Развязный хамский тон мента не понравился Зудину. В этих стенах с хозяином заведения так не разговаривали. Он хотел пригласить гостей в кабинет, но передумал. Там сейф с деньгами, документы. Лучше вести разговоры на нейтральной территории.
– Пойдемте со мной.
Валентин Петрович позвал официантку Сухову, велел занять свое место, а сам провел ментов коридором, мимо своего кабинета, бухгалтерии и туалета. Зажег свет в подвале, сам пошел первым, чтобы показать дорогу.
Внизу хозяин ресторана устроил склад консервов и овощей. Помещение было до потолка заставлено коробками, ящиками и мешками, посередине оставили место для стола кладовщика и парочки колченогих стульев. Зудин предложил гостям сесть, но Девяткин лишь поморщился, вытащил из кармана фотографию Тимонина.
– Этот человек заходил к вам. Где он сейчас?
Зудин прищурился, делая вид, что разглядывает изображение, а на самом деле стараясь выиграть время, чтобы собрать в кучку разбежавшиеся мысли.
– У нас ресторан, – сказал он. – Много людей заходит за день, всех не упомнишь. Хотя лицо, кажется, знакомое. Откуда вы знаете, что он здесь был?
– Твой метрдотель вспомнил его. И этот человек приезжал лично к тебе. Ну, даю одну минуту, чтобы вспомнил.
– Я не сказал, что видел этого человека, – заюлил Зудин. – Я сказал, лицо знакомое. Вроде бы.
– Минута пошла.
Девяткин расстегнул пиджак и расслабил галстук. Боков стоял за его спиной и сосредоточенно грыз ноготь большого пальца. Он привалился плечом к стене, опустил глаза. Зудин понял, что ничего хорошего не предвидится. Возможно, деньги, что ему передал вчера Тимонин, ворованные. Может, Тимонин что-то натворил в Москве, совершил растрату или кому-то пустил кровь, и теперь его ищут? Что же делать?
– Минута кончилась. Ну?
Зудин подумал, что напрасно привел ментов в подвал, а не в кабинет. Здесь его изобьют до полусмерти, и ни одна собака не услышит криков, не придет на помощь. Менты не местные, бог знает, что у них на уме.
– Господи, я ни сном ни духом…
– Что ты с ним сделал? – заорал Девяткин. – Обобрали и…
Зудин схватился за грудь, закатил глаза.
– Господи, я честный человек. У меня сердце больное.
Тяжело засопев, Девяткин ухватил Зудина за шкирку, резко дернул вверх. Парадный серый в блестках пиджак треснул под мышками. Затем подтащил стоявшего на коленях Зудина к стене, вцепился пятерней ему в волосы. Зудин хотел закричать, позвать на помощь, но не успел. Мент отвел его голову назад, толкнул в затылок и Зудин больно ударился лбом о стену.
Девяткин залез в его карманы, выгреб бумажник, увесистую связку ключей, финку с наборной рукояткой. Забросил нож в дальний угол подвала. Раскрыл бумажник. Ничего интересного: немного бумажных денег, две визитные карточки, счет с телефонной станции за междугородний разговор с Костромой, цветная фотография молодой располневшей блондинки. Надпись на обратной стороне: «Дорогому мужу от любящей жены. Вечно твоя Алла». Он опустил бумажник, фотографию и ключи обратно в карман Зудина и наклонился к самому уху Валентина Петровича:
– Ну, что молчишь? Язык проглотил?
В эту секунду Зудин решил, что мент – липовый, и ксива у него – липовая. Это натуральный бандит, которому ничего не стоит здесь, в сыром подвале, отобрать у беззащитного человека его жизнь. Просить о пощаде, лить слезы – пустое занятие. Нужно что-то говорить, отвечать по существу. Но разве можно сказать правду?
Сказать, что вчера вечером Тимонин, совершенно пьяный, покинул «Императрицу» в обнимку с Лопатиным. А сегодня, в этот час, возможно, в эту самую минуту, Лопатин «мочит» госпожу Зудину в загородном домишке. Вероятнее всего, Тимонин и сейчас находится рядом с убийцей. Разве язык повернется выговорить такое?
И тут Зудин услышал шаги на лестнице. Кто-то спускался вниз. «Помощь идет», – подумал он и получил кулаком по шее.
По ступенькам быстро сбегал метрдотель Муравьев. Девяткин тоже услышал шаги, поднял с пола короткую толстую палку и спрятал ее за спиной.
– Валентин Петрович, вы здесь? – крикнул Муравьев. – Вас срочно к телефону.
Он спрыгнул с двух последних ступенек и остановился, открыв рот при виде необычного зрелища. Хозяин, спрятав лицо в ладони, стоял на коленях у стены, будто собирался молиться. Двое мужчин, с которыми несколько минут назад Зудин вышел из зала, безмолвно переглядывались.
– У него сердечный приступ, – не дожидаясь вопросов, пояснил Девяткин. – Нужна помощь. Помогите ему подняться, а я вызову «Скорую».
Растерявшийся Муравьев подумал, что во время сердечных приступов люди не молятся. Он шагнул к хозяину, хотел ухватить Зудина под плечи, пересадить на стул, но тут вперед выступил Девяткин и хватил метрдотеля дубиной по затылку. Муравьев вскрикнул, повалился на мешки с картошкой, дернул ногой и затих. Девяткин отбросил в сторону палку, вытащил из кармана пистолет и ткнул стволом в щеку Зудина.
– Ну, гад, у тебя последний шанс.
Валентин Петрович решил, что выбора нет, настал момент истины, и снизу вверх посмотрел на Девяткина.
– Тимонин вчера был здесь и уехал с одним человеком. Моим знакомым, Игорем Лопатиным. Они просто выпили, а потом уехали. Вместе. Хотели продолжить…
– Где твоя машина? – спросил майор.
– Возле заднего крыльца стоит, – проблеял Зудин.
– Вставай, покажешь, как найти твоего знакомого. И предупреждаю… – Девяткин протянул Зудину руку, помог встать на ноги.
– Я все понял, – шмыгнул носом Зудин.
На улице он открыл машину и, превозмогая боль, сел за руль. Девяткин уселся рядом на переднем сиденье, Боков устроился сзади.
– Далеко ехать? – спросил Юрий.
– Это за городом, километров пятьдесят, – промямлил Зудин. – Или чуть больше.
– Ну, поехали.
«Газик» долго петлял по темным улицам, пока, наконец, не остановился на заднем дворе мужского общежития мебельной фабрики. За два квартала отсюда из машины вышли помощники Лопатина, помогавшие ему разобраться с женой Зудина.
Водитель Коля выключил радио и, отвинтив колпачок от армейской фляжки, сделал пару больших глотков. Лопатин тоже приложился. По салону поплыл густой спиртовой дух. Тимонину водки предлагать не стали. Он, согнувшись в три погибели, крепко спал на заднем сиденье. Людей возле общежития не видно, но сюда, под брезентовый верх машины, долетали громкие человеческие голоса, чье-то ржание и звуки музыки. Мужская общага жила бурной вечерней жизнью.
Лопатин выудил из кармана шестизарядный револьвер и несколько патронов. Рассовал патроны в каморы барабана и взвел курок. У револьвера довольно сильная отдача, чтобы стрелять самовзводом, на спусковой крючок приходится давить изо всех сил, кучность стрельбы оставляет желать… Кроме того, Лопатин крепко набрался. Чтобы попасть в цель, придется «мочить» Осетрова с близкого расстояния. А лучше – в упор.
Еще пару минут Лопатин прикидывал, под каким предлогом выманить грузчика из его норы, но так ничего путного не изобрел и поручил вызвать Осетрова водителю Коле, не только самому трезвому, но и самому сообразительному человеку из всей компании.
Длинный и худой Коля выбрался из машины, обошел пятиэтажное здание. Беспрепятственно миновал вахту в виде дремавшего старика в фуражке пограничника и поднялся на второй этаж.
Дверь в шестнадцатую комнату оказалась незапертой.
Осетров пролеживал старый диван и таращился в потолок. За окном шуршал листьями высокий тополь. Этот звук был приятен, он напоминал шелест новеньких ассигнаций.
Когда в дверях возникла долговязая костистая фигура водителя Коли, Осетров не выразил ни беспокойства, ни любопытства. Он лишь перевернулся со спины на бок и подпер голову кулаком. Это трущобное общежитие, а не пентхаус отеля «Балчуг». Здесь вечно отираются всякие сомнительные типы, без спроса заходят в комнату, пользуясь тем, что замок уже неделю как барахлит.
– Здравствуйте вам, – сказал Коля и громко икнул. – Мне бы Осетрова.
– И вам – здравствуйте, – любезно ответил Осетров. – Чем могу?
Водитель по дороге кое-что придумал, но сомневался, поверит ли трезвый человек его словам.
– Я в вашу столовую внизу кур мороженых привез, а машина сломалась, сто метров до общежития не доехала. Я у вахтера спросил, кого тут можно побеспокоить. Он говорит, иди к Осетрову, он у себя. Надо бы ящики в подвал перетаскать, а мне еще с мотором возиться.
– А я тут при чем?
– А что, тебе деньги не нужны?
– Сколько? – сразу встрепенулся Осетров, вскакивая с дивана.
– На три поллитры даю, – не поскупился на обещания Коля.
– На три? – переспросил Осетров.
Ну, вот, есть в жизни счастье, и на него сошла божья благодать, деньги пришли к нему своим ходом. Он подтянул штаны, зашнуровал надетые на босу ногу белые кроссовки и, выйдя в коридор, сильно хлопнул дверью. Язычок врезного замка на этот раз выскочил, и дверь заперлась.
Лопатин коротал время, покручивая большим пальцем барабан револьвера. Он курил, прикладывался к фляжке с водкой и сплевывал на резиновый коврик тягучую слюну. Устав от ожидания, попытался растолкать спящего Тимонина, но из этой затеи ничего не получилось – Леонид захрапел громче прежнего.
Наконец Лопатин увидел, как от здания общаги отделились два темных человеческих силуэта, приближаясь к машине. Коля, размахивая на ходу руками, шагал первым. За ним поспевал спортивный мужик в майке без рукавов. Лопатин сунул револьвер в карман, потянул за ручку и вышел из машины.
Осетров остановился в нескольких шагах от него. Он вдруг внутренним чутьем понял, что с морожеными курами вышла осечка, а обещанные три поллитры плакали. Водитель Коля со словами «я сейчас» нырнул в темноту и спрятался за толстым стволом тополя. Вперед выступил Лопатин, в свете горящих окон Осетров увидел в его руке револьвер и инстинктивно попятился.
– Стой, собака! – приказал Лопатин.
Осетров застыл на месте.
– У меня нет денег, – пробормотал он. – Можете обыскать.
– Ты трахал… – Лопатин хотел вспомнить, как звали жену Зудина, но имя выпало из головы. – Ты трахал жену моего друга, и за это я тебя замочу, к чертовой матери!
– Что? За что?
Осетров выпучил глаза, решив, что ослышался. Да, было дело, пару раз ему били морду обманутые мужья. Но если за близость с замужней женщиной убивать, мужчин на свете совсем не останется. Ни единого. Этот идиот с пистолетом натурально спятил, на него надо смирительную рубашку надеть.
– Прошу вас…
– Ахтунг, здесь я главный, – пролаял Лопатин. – Отвечай: ты сатанист?
В эту секунду Тимонин проснулся, распахнул дверцу и вывалился из машины на землю. Воспользовавшись моментом, Осетров развернулся и бросился наутек. Лопатин пальнул ему в спину.
Хлопок выстрела растворился в грохоте музыки. Осетров упал, но через секунду вскочил на ноги, сделал три шага вперед и снова упал. Пуля задела ему бедро, порвала мышцу. Раненая нога не держала, сама собой подламывалась.
Выпавший из машины Тимонин обеими руками схватился за ногу Лопатина, и, держась за нее, как за столб, попытался встать. Тот попробовал выдернуть ногу, но хватка Леонида оказалась слишком крепкой.
– Пусти же ты! – заорал Лопатин.
Но Тимонин не слышал. Он держал ногу, дергал вниз брючину. Лопатин свободной ногой дважды пнул Тимонина в спину, в ответ на это тот отцепил одну руку и схватился за подметку занесенного над головой ботинка. Лопатин, не удержав равновесия, полетел на землю, выронил револьвер, упал на бок и заорал:
– Коля, мать твою, где ты есть? Убери его от меня!
Из-за дерева, пригнувшись, выбежал водитель. Оценив обстановку, он повалился на Тимонина и оторвал его от ног своего босса. Тем временем подстреленный Осетров, передвигаясь то ползком, то на карачках добрался до угла дома. Пуля разорвала бедро с внешней стороны, но не задела кость. Крови много, но рана, кажется, не смертельная.
Осетров не звал на помощь, понимая, что это пустая трата сил. За громкой музыкой его крики не услышат, а если и услышат, вряд ли придут на выручку.
Лопатин, освободившись от «объятий» Тимонина, встал на корточки, но не смог найти на земле револьвер. Он принялся шарить руками в сухой траве, натыкаясь на ребристые осколки стекла, окурки и газетные ошметки.
– Сволочи, сволочи, – шептал он, ругая неизвестно кого. – Где же он? Сволочи…
Револьвер как сквозь землю провалился.
Нет, так его не найти. Лопатин вскочил на ноги, стал топтаться на месте, разглядывая землю сверху. Ни черта не видно в этой темнотище. Он нырнул в распахнутую дверь «газика», вытащил из-под сиденья фонарик, нажал на кнопку. Желтый световой круг расползся по земле. Оружия не видно. Под ногами все тот же мусор и сухая трава.
Углядел он его, когда уже окончательно потерял надежду найти ствол. Оружие прятал от взгляда вылезший из земли корень старого тополя. Лопатин бросил фонарь на землю, схватил револьвер и побежал вдогонку за подстреленным грузчиком.
За то время, пока Лопатин искал ствол, Осетров дополз до подъезда, забрался на ступеньки, распахнул дверь и прополз в тесный тамбур. На площадке перед стеклянной будкой дремавшего на стуле вахтера беседовали три девушки. Они пришли в мужское общежитие, чтобы вытащить на танцы своих кавалеров. Увидев заползшего в двери перепачканного грязью человека, девушки не сразу разглядели кровь, решили, что пьяный, брошенный собутыльниками мужик возвращается с гулянки.
– Помогите, – прохрипел Осетров.
Девушки переглянулись и прыснули смехом. Грузчик, от отчаяния чуть не заплакав, дополз до перегородки, за которой дремал вахтер.
В это мгновение Лопатин рванул на себя входную дверь, проскочил тамбур, ворвался в подъезд. Девушки увидели в дверях бритого наголо человека с перекошенным от злости лицом. Бледной от напряжения рукой мужчина сжимал рукоятку пистолета. Они тонко закричали и бросились врассыпную.
От этого пронзительного крика открыл глаза старик вахтер, вскинул голову, поправил фуражку и, уставившись на Лопатина, выпучил газа, соображая, что за человек нарисовался перед вахтой.
Осетров понял, что ускользнуть ему так и не удалось.
Лопатин встал над своей жертвой, опустил руку с пистолетом и с силой надавил указательным пальцем на спусковой крючок. Ствол повело вверх, с расстояния в два с половиной метра Лопатин ухитрился промазать, и пуля расплющилась о бетонный пол чуть выше плеча Осетрова.
Вахтер, вместо того чтобы лечь на пол, сорвал трубку телефона.
– Какое же ты дерьмо, – сказал Лопатин своему револьверу, опустил руку еще ниже и выстрелил.
И тут какая-то неведомая внутренняя сила подбросила Осетрова и поставила на ноги. Он шагнул вперед, подволакивая ногу, ткнулся грудью в стеклянную перегородку. Треснувшее стекло рассыпалось, и он повис на деревянной стойке.
Лопатин поднял ствол и с трех шагов выстрелил в спину жертвы. Видимо, в этот день ему суждено было попадать в свою цель через раз. Пуля просвистела рядом с ухом Осетрова, надвое разломила козырек фуражки вахтера, сломала лобную кость. Старик не успел накрутить двух цифр телефонного номера. Уже мертвый, он слетел со стула, сграбастав со стола бумаги и тяжелый чернильный прибор…
Лопатин сунул в карман револьвер и птицей вылетел из подъезда. Не чувствуя под собой ног, домчался до машины. На его счастье, водитель Коля догадался затолкать на заднее сиденье спящего Тимонина.
«Газик» дернулся, набрал ход, вырулил на темную улочку.
Через четверть часа к месту преступления прибыл первый полицейский патруль. Ориентировку на бритого наголо худого мужчину тридцати пяти – сорока лет и на защитного цвета «газик» передали всем постам и патрульным машинам Волгограда.
Но к тому моменту Лопатин и компания уже вырвались из города.
Валиев со своими новыми партнерами братьями Габибом и Али Джафаровыми прибыли в Волгоградский аэропорт на полтора часа раньше Девяткина. Операция вступала в решающую стадию. Действовать следовало без промедления, чтобы сполна использовать фору во времени. Тут не надо мудрить и выстраивать хитроумные комбинации. Простые варианты срабатывают вернее.
У Валиева в Волгограде есть земляки, есть добрые знакомые. Из аэропорта следует гнать на центральный рынок. Там у доверенного человека они получат стволы и патроны, возьмут машину, сразу же дунут в «Императрицу», через хозяина ресторана найдут Тимонина и разберутся с ним. Чтобы не засветиться после дела в аэропорту или на вокзале, нужно выехать на попутках в Ростовскую область, оттуда добираться до Москвы поездом.
Но и этот простой безотказный план провалился к чертовой матери еще в самом начале, когда в накопителе аэропорта Валиева и его спутников остановил полицейский наряд. Младший лейтенант вежливо предложил гостям города проследовать в линейное отделение полиции и пройти там паспортный контроль. Гости переглянулись, Валиев про себя выругался последними словами, но вступить в спор или совать ментам деньги не решился.
Прапорщик остался в накопителе. Лейтенант провел пассажиров за дверь с табличкой «служебный вход», потащил за собой по узкому ярко освещенному коридору и усадил на жесткую скамью, стоящую между двух плевательниц. Отобрав у азербайджанцев паспорта, куда-то исчез и больше не появился. Через четверть часа в коридор вышел краснолицый капитан и пальцем поманил Валиева и его спутников. Все трое поднялись со скамейки.
– По одному, – прогудел капитан. – С вещами.
Валиев первым зашел в длинную, как кишка, комнату, огляделся по сторонам. Капитан полиции занял место за столом и нахально оскалился.
– Ну, что стоишь, морда кавказской национальности? – спросил он. – Открывай сумку и вытряхивай шмотки.
Валиев смолчал, вытер платком мокрый от пота лоб, поставил на обшарпанный стол дорожную сумку и расстегнул «молнию». Он был спокоен: его ксива в порядке, ни наркоты, ни оружия при себе нет.
Капитан долго перебирал, мял пальцами белье, пару сорочек и швы спортивных брюк. Затем в комнате появился какой-то человек маленького роста, почти карлик, в цивильном костюме и потребовал, чтобы Валиев вывернул карманы и выложил на стол их содержимое. Когда команда была выполнена, штатский пересчитал деньги, что были в бумажнике, сунул нос в полупустую пачку сигарет, подержал в руке кусок мыла и трубку мобильного телефона.
– С какой целью прибыл в Волгоград? – спросил он.
Вопрос не поставил Валиева в тупик. За то время, что он сидел в коридоре, успел прикинуть, о чем будут спрашивать менты.
– К другу приехал. У него день рождения. Можете проверить. Я дам вам его адрес…
– Это весь твой багаж?
– Весь, – кивнул Валиев. – Могу идти?
Вместо ответа капитан бросил на стол паспорт. Валиев вернулся в коридор, где на скамье парились братья Габиб и Али Джафаровы. Теперь настала их очередь пройти тягостную процедуру обыска.
В восемь с четвертью вечера Валиев и его спутники наконец покинули здание аэропорта, взяли такси и отправились на рынок, чтобы забрать оружие и машину. Но драгоценное время было уже упущено.
Когда «Жигули» приблизились к полицейскому посту на выезде из города, Девяткин ткнул стволом пистолета в бедро Зудина, сидящего за рулем, и приказал:
– Сбавь скорость.
Но Зудин и без слов все понял и подчинился. Стрелка спидометра поползла вниз, и пост медленно проплыл мимо. Офицер с полосатым жезлом в руке не дал отмашку, даже не задержал взгляда на «Жигулях».
– Не трясись ты, – оборвал тягостное молчание Девяткин. – Чего мы так долго едем? Твой Лопатин на другом краю земли живет?
– Он там не живет, – поправил Зудин. – Лопатин – председатель местной националистической организации.
– Фашист, что ли?
– Вроде того. Года три назад прикрыли управление мелиорации. Ну, людей уволили, а дом и всякие хозяйственные постройки остались. Гараж, какие-то деревянные развалюхи. Лопатин выкупил все это дело по остаточной стоимости. Летом там собираются его парни. Устроили там что-то вроде тренировочной базы. Бегают по полосе препятствий, стреляют, в земле копаются… Короче, занимаются ерундой.
– Значит, твои друзья вооружены?
– Я точно не знаю, – завертелся на сиденье Зудин. – Может, и есть у них пара малокалиберных винтовок.
– Тимонин точно на этой самой базе?
– Больше ему негде быть, – кивнул Зудин. – Они с Лопатиным вчера ушли из ресторана, сели в машину, и тю-тю. Может быть, сегодня вечером они выбрались в город, пивка хлебнуть, и в данный момент их нет. Но они обязательно вернутся.
– Подождем на месте, – ответил Девяткин. – А что тебя связывает с фашистами?
– Ничего, – затряс головой Зудин. – Мне это до лампочки. Я – бизнесмен, и ничем не интересуюсь, кроме работы. А у них ветер в головах гуляет. Ребята облюбовали мой ресторан, приходят раз в неделю и оставляют деньги. Вот и все наши отношения.
– Что-то ты не договариваешь, – усомнился Юрий. – Привираешь, а?
– Ни слова не соврал, клянусь.
Зудин с чувством постучал себя ладонью по груди. Звук вышел сочный, как из ритуального барабана. Девяткин больше не задавал вопросов, вытащил сигарету и пустил дым.
К бывшему управлению мелиорации подъехали через два с лишним часа. Зудин дважды намеренно сбивался с дороги, поворачивал не в ту сторону, затем, делая круг по проселочным дорогам, возвращался на то место, которое они проезжали. И волынка начиналась по новой.
– Если ты еще раз свернешь не в ту сторону, на меня не обижайся, – угрожающе произнес Девяткин.
– Такая темень, – пожаловался Зудин. – Тут не то что дорогу, штаны потеряешь.
Путников встретил глухой забор, запертые ворота и висячий замок, продетый в ржавые ушки.
– Нас тут не ждали, – вздохнул майор.
– Они обязательно вернутся, – сказал Зудин.
– Теперь подумай, где можно спрятать машину, чтобы не торчать тут на дороге.
– Спрятаться тут легко. Метрах в пятидесяти отсюда было то ли озеро, то ли болото. В такую жару оно высохло, но остались камыши, очень высокие.
– Умница, – впервые похвалил Зудина Девяткин. – Сворачивай в камыши.
Зудин вывернул руль, задним ходом загнал машину в заросли желтой осоки.
– Стоп, – скомандовал майор. – Хорошая позиция. Нам все видно, а вот нас, кажется, не заметно.
Он вышел из машины, пересадил Зудина на заднее сиденье. Похлопав Бокова по плечу, вложил в его руку пистолет, показал пальцем на хозяина ресторана.
– Если только дернется, если только пошевелится, стреляй без раздумий. Я разрешаю. Здесь хорошее живописное место. В самый раз для могилы.
Зудин окаменел, а Девяткин достал из сумки плоский фонарик и сунул его в карман. Дошагал до ворот, запертых на замок с наружной стороны, и остановился. Тихо потянул за металлическую ручку калитки, не открывается. Спотыкаясь в темноте, он пошел вдоль забора, повернул за угол и вдруг услышал кашель с другой стороны. Шагнул к забору, приложил ухо к неструганым доскам. Застыл на месте и долго прислушивался, но кашля больше не услышал. Далекий мужской голос произнес несколько отрывистых слов.
Девяткин поставил ногу на нижнюю перекладину, забросил ногу и, повиснув на заборе, заглянул во двор. Если бы не луна, вылезшая из-за облачка, тьма была бы кромешной. Девяткин увидел прямо перед собой то ли сарай, то ли курятник. Крыша плоская, односкатная, крыта рубероидом. Он лег грудью на край забора, перебросил ногу на другую сторону, выставил вперед руку, оперся ладонью на поперечную планку, державшую рубероид, оттолкнулся от забора другой рукой и перебросил тело на крышу.
Луна снова спряталась за облако. Девяткин лежал на крыше, и, казалось, не дышал, боясь одним только вздохом выдать себя. Вдруг сзади, со стороны забора, вспыхнули фары дальнего света. Он оглянулся – по степи быстро двигалась какая-то машина.
– Черт побери, – беззвучно двигая губами, прошептал Девяткин. – Мать их в душу…
Валиев и его спутники явились в ресторан «Императрица», когда его хозяин убыл в неизвестном направлении, а метрдотель, зашибленный дубиной, еще валялся в подвале на мешках с картошкой и медленно приходил в себя. Валиев подошел к стойке бара и поинтересовался у официантки Суховой, где найти хозяина.
– Он полчаса как вышел, – ответила та, полируя тряпкой прилавок. – А вы кто?
– Из городской санитарной инспекции.
– Тогда пройдите вон в ту служебную дверь. Валентин Петрович в своем кабинете или в подвале.
Валиев проследовал в указанном направлении, по длинному коридору дошагал до кабинета с табличкой «Зудин Валентин Петрович». Заперто. Махнул рукой своим партнерам, чтобы те следовали за ним, спустился по ступенькам в подвал, оглядел стены, до потолка заставленные коробками и ящиками. Ясно, Девяткин опередил его. На мешках с картошкой лежал, постанывая, человек средних лет в темном костюме и ярком галстуке.
– Вы Зудин? – наклонился к нему Валиев.
– Я – Муравьев. – Метрдотель сел на мешки, стал тереть ладонью затылок.
– А где Зудин? Он нужен мне по неотложному делу.
Метрдотель, сердцем чувствуя беду, продолжал массировать затылок.
– Я не знаю, где он. Тут, в подвале, с ним разговаривали какие-то люди. А дальше я ничего не помню. Возможно, они увезли Валентина Петровича. Впрочем, точно не скажу.
– Сейчас ты поедешь вместе с нами и покажешь, где живет Зудин. В машину его! – Валиев показал пальцем на метрдотеля.
Братья Джафаровы подхватили Муравьева под руки, потащили вверх по лестнице. Через минуту несчастного метрдотеля затолкали в салон «Волги» и с двух сторон сдавили мускулистыми плечами. Валиев, севший за руль, оглянулся:
– Куда ехать?
– Пока прямо, а там покажу.
Автомобиль свернул на нужную улицу в предместье Волгограда в тот момент, когда пожар почти полностью уничтожил дом Зудина.
…Три пожарных машины, поломав бамперами заборы, перегородили улицу. Отсветы догорающего пламени плясали на лицах зевак, сбежавшихся со всей округи. Валиев выбрался из машины, шлепая через лужи, протолкался в первый ряд, наклонился к уху стоявшей рядом растрепанной женщины и спросил:
– Что тут случилось?
– А ты сам не видишь? Пожар. Говорят, газ взорвался.
– Погиб кто?
– Хозяйка в доме осталась. Сгорела.
– А муж? – встрепенулся Валиев. – Муж ее тоже дома был? Может, и гости в доме были?
– Почем я знаю? – отмахнулась женщина.
– Только хозяйка одна и погибла, – встрял в разговор какой-то мужик в тельняшке. – Я через дом от них живу. Одна хозяйка дома была, она и сгорела.
Час от часу не легче. Валиев снова пробился через гудевшую толпу, хлопнул дверцей, сел на водительское место. Он включил свет в салоне, вытащил из кармана фотографию Тимонина и повернулся к метрдотелю.
– Видел этого человека?
– Так вам этот человек нужен или Зудин?
– Мать твою, мне нужен этот человек, – начал терять терпение Валиев. – Этот самый человек, которого ты видишь на фотке. Его фамилия Тимонин. Ты его знаешь?
– Ну, так бы сразу и сказали, – вздохнул Муравьев. – Ваш Тимонин пришел вчера к Зудину и просидел у нас до самой ночи. Потом уехал из ресторана в компании с одним типом. Неким Лопатиным.
– И где найти этого идиота?
– Разве вспомнишь адреса всех местных идиотов? – криво усмехнулся Муравьев.
Валиев повернулся к Муравьеву, сграбастал его за лацканы пиджака, притянул к себе, хорошенько встряхнул и выдал:
– Слушай ты, халдей поганый. Те, кто со мной шутили, давно сдохли. Если вздумаешь пошутить, и я пошучу. Остановлю машину где-нибудь на пустыре, достану из багажника топор и отрублю твои грабли. Все сделаю по высшему разряду.
Муравьев побледнел, переменился в лице.
– Ладно, поехали, я покажу. Только боюсь, сейчас очень темно. Боюсь, не найду дороги. Это за городом, я там был всего-то пару раз. Но я постараюсь.
Теперь пришлось тащиться обратной дорогой через весь город. Валиев вцепился пальцами в баранку, словно в горло заклятого врага. Он был зол на весь мир, на себя самого, на бестолкового Муравьева и даже на молчаливых братьев Джафаровых. Он старался успокоиться, взять себя в руки, но только еще больше злился.
Девяткин распластался на крыше сарая, следя за тем, что происходит во дворе и за его пределами. К воротам подъехал темный «газик» с брезентовым верхом, посигналил двумя короткими гудками. Хлопнула дверь в доме, заскрипели ступеньки крыльца, послышались чьи-то шаги, повернулся врезной замок калитки.
Человек вышел за ограду, снял внешний замок и настежь распахнул створки ворот. Водитель подогнал машину прямо к крыльцу. Девяткин слышал чьи-то неразборчивые голоса, короткие реплики, но фары дальнего света остались включенными, они слепили глаза, мешая разглядеть происходящее. Кажется, с заднего сиденья выволокли какого-то человека, то ли раненого, то ли мертвецки пьяного.
Два мужика, подхватив под плечи, втащили его на крыльцо, занесли в дом. Вспыхнули ярким светом три не зашторенных окна. Водитель вернулся к машине, потушил фары, хлопнул дверцами, и двор снова погрузился в темноту…
Короткая летняя ночь вспорхнула испуганной бабочкой и улетела за горизонт. До восхода солнца времени оставалось еще порядком, по небу разлился серый мертвенный свет приближающегося утра.
Девяткин, не шевелясь, лежал на крыше. Лезть обратно за забор он опасался, а других путей к отступлению не просматривалось. Приходилось ждать неизвестно чего. Мучительно хотелось курить, в глотке пересохло.
Кажется, любое его движение мог заметить мужик, всю ночь смоливший сигареты на ступеньках крыльца и топтавшийся по двору. Мужик сторожил дом, заменяя собой цепного пса. Девяткин, украдкой наблюдая за передвижениями охранника, понял, что момент упускать нельзя. Бог знает, сколько времени придется проваляться здесь, ожидая другого случая. И представится ли этот случай в течение светлого времени суток?
Он по-пластунски дополз до угла крыши, глянул вниз.
Услышав какой-то странный шуршащий звук, охранник задрал голову кверху и тихо охнул.
Прямо на его плечи свалился тяжелый, как мешок цемента, Девяткин. Нападение оказалось настолько неожиданным, что охранник на мгновение потерял голос. Он не вскрикнул, лишь выдавил из себя хриплый стон. Повалившись на землю, противники покатились по ней, глотая поднявшуюся пыль.
Через пару секунд Девяткин оседлал охранника, просунул руку ему под шею, изо всех сил согнул локоть и провел удушающий захват. Лишенный кислорода, тот закашлялся, подавился слюной. Девяткин еще сильнее сдавил руку, чувствуя, как противник под ним взбрыкнул ногами и обмяк, прекратив сопротивление, после чего ослабил хватку.
Он придушил человека до беспамятства, до глубокого обморока, но не до смерти. Вскочив на ноги, майор отволок охранника, пригнувшись, добежал до крыльца, но не стал подниматься по ступенькам. Сделал несколько шагов к окну, заглянул в комнату. С этой позиции можно наблюдать лишь человека, сидящего в кресле спиной к окну. Человек присосался к пивной бутылке и пялился в большой телевизионный экран. В первые секунды Девяткину показалось, что незнакомец смотрит фильм ужасов.
Женщина, привязанная к кровати, исполосованная бритвой или ножом, бьется в предсмертных конвульсиях. В следующую секунду он вздрогнул, как от удара, увидев на экране Тимонина. Сначала крупный план: только лицо. Затем общий план: Тимонин сидит на кровати рядом с порезанной женщиной, улыбается, как последний идиот, и перекладывает из руки в руку охотничий нож с окровавленным клинком.
Господи, что это за фильм, что за съемки? Кажется, лицо порезанной женщины Девяткин где-то видел буквально на днях, возможно, еще вчера. Похоже, порезанная женщина – жена Зудина. Ее карточку с дарственной надписью Юрий видел, когда в подвале обыскал карманы владельца кабака.
Человек в кресле пошевелился, опустил руку, Девяткин нырнул вниз, присел на корточки, замер. Все нормально, все тихо.
Тут в этой звенящей пустой тишине он услышал громкий топот ног с другой стороны забора. Человек подбежал к калитке и принялся, что есть силы колотиться в доски.
– Откройте, откройте! Помогите! Это я!
Девяткин узнал голос Зудина. Времени на раздумья не осталось. Он сорвался с места, в спринтерском темпе пробежал вдоль дома, свернул за угол и рухнул на землю. За углом увидел пустую собачью будку и заполз за нее, решив, что это укрытие словно создано специально для него.
Казакевич, коротавший время в своем рабочем кабинете, встал из-за стола и присел на подоконник. Из окна седьмого этажа просматривалась строительная площадка, обнесенная железобетонным забором. «Нет, меня так просто не сломаешь», – подумал он. Партию, где ставка – собственная жизнь, нельзя отдавать без боя. Допустим, что Девяткин уже все вычислил, обо всем догадался. Понял, что именно Казакевич пустил по следу Тимонина своих псов, наемных убийц. Из всего хода событий этот вывод сделать совсем не трудно. Что тогда? Что, если Тимонин и Девяткин, который косит под простачка, а на самом деле хитер и очень даже себе на уме, сдадут его полиции? Ну, что тогда?
В руках следствия окажется лишь один реальный свидетель обвинения – жена Тимонина Ирина Павловна. Боков? Это несерьезно, да и показаниям его грош цена. Валиев, если что, будет молчать, даже если менты поймают его с дымящимся пистолетом в руке возле теплого трупа.
А вот Тимонина… Она в курсе всего, но сумеет вымолить у отыскавшегося мужа если не прощение, то хотя бы жизнь. Казакевича же никто не пощадит. Значит… Тут и думать нечего. Если главный свидетель обвинения бесследно исчезает, дело само рассыпается. Риск? Разумеется, и еще какой. Но куда опаснее сидеть на месте, отдавшись на милость слепого случая, и дожидаться неизвестно чего.
Из глубин памяти совершенно неожиданно всплыло имя Федора Степановича Клычкова. В свое время, когда Казакевич только начинал свой бизнес в Москве, когда еще не успел встать на ноги, он арендовал несколько прилавков в одном из центральных универмагов, прибыльно перепродавал всякое непотребное барахло, китайский ширпотреб. А пространство торгового зала и подходы к магазину использовали наперсточники, работавшие на Казакевича. Эту бригаду контролировал Клычков, немолодой дядька, тюремные сроки которого заняли немалую часть прожитой сознательной жизни. В последние годы Клычков сильно постарел, отошел от дел. Степаныча давно забыли, списали со всех счетов, а может, вычеркнули из списка людей, живущих на этом свете.
Но Клычков пребывал в добром здравии. Он решил дожить остаток дней на лоне природы, через знакомых выхлопотал себе должность сторожа яблоневого сада на опытной сельскохозяйственной станции в двадцати километрах от Москвы. Казакевич точно знал: попроси он Клычкова об услуге деликатного свойства, тот не откажет.
Казакевич вышел из кабинета, велел охране оставаться в офисе, сам спустился вниз и сел в машину. Через час его джип въехал через распахнутые ворота на территорию сельскохозяйственной станции, подрулил к домику, своими размерами напоминающему скромную торговую палатку.
Клычков был на месте. Усевшись у стола, он согнулся над газетой.
– Ну, что, как дела на колхозном фронте? – спросил Казакевич, вылезая из машины. – Хороший хлеб в этом году соберем?
– Соберем? – скривился Клычков и плюнул. – Намедни главный агроном страны выступал по радио. Говорит, без пшеницы, считай, уже остались. Все подчистую сгорело, и пересевать поздно. Зимой зубы на полку положим.
Решив, что светский разговор с умным сторожем на этом закончен, Казакевич перешел к делу и коротко изложил свою просьбу. По идее, заброшенный сад площадью в полтора десятка гектаров – идеальное место, где можно схоронить труп и не опасаться, что женские останки найдут, по крайней мере, в ближайшие десять лет. Казакевич полез в бумажник, вытащил несколько крупных купюр и положил их на стол. Клычков пересчитал деньги.
– За копейку канарейка басом не поет, – обиженно поджал губы Федор Степанович, свел седые брови. – Надо бы накинуть, дать мне на хороший подогрев за то, что я провел такое… с позволения сказать, мероприятие.
– Пока не за что накидывать, – процедил Казакевич. – Ты еще ничего не провел.
– Так проведу. Когда ее привезешь?
Казакевич достал мобильный телефон, набрал номер Тимониной, сказал, что есть важный и срочный разговор, но не для телефона, и велел Ирине Павловне, никому не говоря ни слова, срочно собраться и ждать его перед Смоленским гастрономом.
– Что, хорошие новости?
– Узнаешь при встрече. – Казакевич отключился и поднялся. – Степаныч, я привезу эту бабу максимум через два часа.
– Баба хоть молодая? – облизнулся Степаныч.
– Молодая, немолодая… Какая, мать твою, разница? Ты свое дело знай.
Ирина Павловна опоздала, тем самым на добрых полчаса удлинив свою жизнь. Казакевич весь извелся, ожидая Тимонину. Желтые сумерки сгустились над центром Москвы, вспыхнули фонари на мачтах освещения. Казакевич беспрерывно курил и матерился. Наконец Тимонина вынырнула из толпы, села на переднее сиденье и хлопнула дверцей. Казакевич рванул машину с места.
– Ты никому не сказала, что встречаешься со мной?
– Разумеется, никому. Ну, как дела?
– Дела? – Казакевич был на стадии нервного срыва и не смог сдержать злости. – А ты сама этого не знаешь? Я не могу перевести деньги за границу, пока твой муж жив, потому что на всех документах должна стоять его подпись. Я пальцем пошевелить не могу. А он, сволочь, жив и подыхать не собирается. Я разговаривал со своими людьми, которые отправились в Волгоград на его поиски. Девяткин всех опередил. Проклятый мент, мать его…
Тимонина прищурилась, бросила на Казакевича злой презрительный взгляд.
– Это была твоя идея выписать Девяткина. Вспомни, что ты говорил: «Он лучший друг Леонида и найдет его. Он наверняка знает, где твой муж». Бандиты грохнут Леню. А дальше акт второй: появляешься ты, весь в белом… Ты сам все это придумал, а теперь высказываешь свое «фэ». Валишь с больной головы на здоровую.
– Я тебя ни в чем не упрекнул, – заметил Казакевич. – Я лишь обрисовал наше положение. Девяткин нашел его, а мои люди облажались. Не исключено, что он уже потащил твоего мужа в полицию. А там Леня молчать не станет, поделится соображениями…
– Леонид никогда не опустится до того, чтобы заложить собственную жену ментам, – сказала Тимонина. – Он на такое не способен. Я знаю его лучше других. И я проклинаю тот день, когда связалась с тобой, когда тебе поверила. В твоих глазах я аморальна, потому что мне нужны деньги. Потому что я не люблю, никогда не любила Леонида. Потому что сплю с другими мужчинами. А чем ты лучше меня? Ну, чем? У тебя комплекс собственной гениальности. Ты один самый умный, а все остальные – грязь у твоих ног и дерьмо на лопате.
Казакевич испытал зуд в ладонях. Он был готов остановить машину на обочине и вцепиться в горло Тимониной. Но вместо этого просто заставил себя не слушать эту ахинею. Ирина Павловна все говорила и говорила:
– Вспомни, что ты мне обещал. «Когда Леня уйдет из жизни, ты станешь фантастически богатой женщиной…» Вся его недвижимость, все банковские счета, машины, яхта перейдут в твои руки. Сам ты ни на что не претендовал, просто хотел пересесть в кресло моего мужа. Ты всегда был на вторых ролях. А теперь захотел стать самым главным. Номером один. Губы раскатал. И выкусил. – Ирина Павловна вдруг рассмеялась злым каким-то каркающим смехом и переспросила: – Выкусил?
– Ира, успокойся. Я уверен, что все будет хорошо, – постарался сдержаться Казакевич и погладил ее по волосам.
Тимонина вздохнула, вытащила из сумочки платок и высморкалась.
– Куда мы едем? И зачем?
– В одно спокойное место. Там яблоневый сад, и все это хозяйство караулит мой добрый знакомый. По этому адресу приедет один человек, с которым нам надо кое-что обсудить. Я на него очень надеюсь.
Когда подъехали к домику садового сторожа, Ирина Павловна, словно почувствовав неладное, толкнула Казакевича в бок:
– Что это за клоака?
– Это будка, то есть дом сторожа, – терпеливо объяснил Казакевич и, открыв дверцу, спрыгнул на землю. – Здесь живет хороший надежный человек.
В освещенном дверном проеме показалась неказистая фигура сторожа, согнутая на одну сторону. Радушный хозяин отвесил то ли неловкий полупоклон, то ли реверанс.
– Здравствуйте, гости дорогие. Милости прошу к моему, так сказать, шалашу.
– Здравствуй, Степаныч, – по второму разу поздоровался Казакевич.
Клычков провел Тимонину в дом и усадил к столу, на котором предусмотрительный хозяин расставил разнокалиберные чашки, горелый чайник и объемистые граненые стопки под домашнее вино. Казакевич украдкой подмигнул сторожу, мол, долго не тяни, закругляй немедленно, и нашел благовидный предлог, чтобы смыться.
– Ах, черт, совсем забыл. У меня в машине кое-что есть к чаю. Печенье и конфеты.
Он проворно выскочил из комнаты в тесные сени, из сеней шмыгнул на улицу. Подошел к машине и обернулся назад. В освещенном окне он увидел Ирину Павловну, сидевшую у стола спиной к двери, увидел, как из комнаты вышел в сени и вернулся обратно Степаныч, держа за спиной продолговатый предмет, завернутый в газету…
Боков весь затек от долгого неподвижного сидения в «Жигулях», но караулил Зудина и не мог себе позволить пошевелиться, выйти из машины и размять ноги. Сжимая рукоятку пистолета, направив ствол под ребра своему пленнику, он терпел из последних сил. Однако этого терпения оставался только жалкий глоток на донышке души.
Девяткин ушел в ночь, в неизвестность, и больше не появился. Минуты ожидания тянулись, словно вечность. Боков гадал, что могло случиться с Девяткиным? Тот вариант, что он попал в руки бандитов, Боков отбросил сразу же. При таком раскладе наверняка завязалась бы драка, возможно, стрельба. Но все было тихо. Возможно, впотьмах Девяткин свалился в какую-нибудь яму или пересохший колодец, и теперь лежит на его дне со сломанными ногами, не может выбраться на поверхность, ждет помощи, но боится кричать? Как помочь ему, если Боков не может оставить Зудина? Патовая ситуация. Остается ждать и еще раз ждать.
Через лобовое стекло Боков увидел, как к воротам подкатил «газик». Зудин заерзал на сиденье, и он, ткнув хозяина ресторана стволом пистолета, прошептал:
– Только пикни, пристрелю.
– Что ты, что ты…
Машина исчезла за забором. Со двора вышел какой-то человек, повесил замок, запер калитку, скрипнули ржавые петли, послышались далекие голоса. Мир снова погрузился в тишину и мрак жаркой ночи. Полная луна то появлялась на небе, то пряталась за облако, шуршали камыши, стрекотали цикады. Зудин горько охал, он тоже страдал, от голода, от неизвестности и, главное, от жгучего страха.
– Слушай, зачем я вам нужен? – спросил он Бокова. – Отпустили бы меня с миром. Я не то, чтобы богатый человек, но отложил кое-что на черный день. Есть скромные сбережения. Понимаешь?
– Понимаю, – ответил Боков. – Ты отложил на черный день. Напрасно не истратил деньги на мороженое.
– Я в том смысле, что можно разделить эти деньги.
– Меня не интересуют твои деньги, – покачал головой Боков. – И вообще, заткнись.
– Как скажешь, – вздохнул Зудин. – Кстати, ты бы «форточку» закрыл…
Боков опустил пистолет, глянул, застегнута ли ширинка на брюках, и в это мгновение Зудин, резко взмахнув рукой, ударил молодого человека локтем под нос. Боль была такой резкой, что Боков тихо вскрикнул и на пару секунд лишился чувств.
Кровь брызнула на рубашку, перед глазами разошлись яркие цветные полосы. Зудин изо всех сил вывернул руку, в которой Боков держал пистолет. Тот застонал и разжал пальцы. Зудин подхватил на лету выпавший пистолет, положил палец на спусковой крючок и приставил ствол к голове своего тюремщика. Боков находился в полуобморочном состоянии, до конца не понимая того, что произошло.
Свободной рукой Зудин открыл заднюю дверцу, опустил ноги на землю и, держа Бокова на мушке, пятясь задом, выбрался из машины. Праведный гнев и жажда мести душили Валентина Петровича.
– Я тебе деньги предлагал? – спросил он.
Боков в ответ забулькал носом.
– Дурак, надо было соглашаться. Но теперь поздно. Потому что ты уже покойник. – Зудин приблизил ствол к виску Бокова еще на несколько сантиметров и надавил пальцем на спусковой крючок. Но вместо грохота выстрела услышал лишь сухой щелчок опустившегося курка. Патрон, что ли, перекосило?
Он попятился, вытащил из рукоятки пистолета обойму. Господи, да она же пустая! Кажется, Зудин испугался своего открытия больше, чем Боков – близкой смерти. Вскрикнул, отшвырнул пистолет, будто держал в руке не оружие, а ядовитую змею, готовую ужалить, и бросился к дому. Через несколько секунд он достиг запертых ворот, дернул ручку калитки, изо всех сил стал молотить кулаками по доскам.
– Откройте, откройте! Помогите! Это я!
«Волга» с азербайджанцами и метрдотелем Муравьевым подкатила к наглухо закрытым воротам, когда Зудин успел охрипнуть от крика и отбить кулаки о толстые доски. Валентин Петрович оглянулся, увидел, как, поднимая клубы пыли, по степной дороге мчит светлая «Волга», и несказанно обрадовался, решив, что все неприятности кончились.
Муравьев с заднего сиденья показал пальцем на своего начальника.
– Вот он, Зудин. Вот, кто вам нужен. Отпустите…
Валиев выскочил из машины, подошел к Зудину на расстояние шага и без лишних предисловий съездил его по морде. Тот ударился спиной о ворота, но устоял на ногах. Валиев одной рукой сгреб его за воротник, другой сдавил горло.
– Где Тимонин?
– Там, там… Он в доме.
– Как туда войти?
– Ворота заперты, – прохрипел Валентин Петрович. – Замок висит…
– Кретин, ублюдок чертов!
Валиев повернул Зудина лицом к воротам, ухватил его за шкирку, вытащил из-за пояса «ТТ». Отступив на шаг, закрываясь грудью Зудина от возможного рикошета пули, дважды выстрелил; висячий замок разлетелся на части, и правая створка, заскрипев ржавыми петлями, отворилась.
Братья Джафаровы выволокли из «Волги» полумертвого от страха метрдотеля. Старший брат Габиб ударил его под ребра, младший Али отвесил два увесистых пинка в зад. Муравьев, сначала повалился на колени, приготовился получить пулю в затылок, но, оглянувшись, сообразил, что о нем уже забыли, поднялся и припустился бежать без оглядки. Он летел, словно по облаку, не чувствуя под собой твердой почвы, еще не веря в чудесное неожиданное спасение, не осмеливаясь оглянуться назад.
…Игорь Лопатин, поставив на пол недопитую бутылку пива, задремал в кресле у телевизора и проспал бы до полудня, если бы не странные звуки, доносившиеся со двора. Сквозь сон мерещились какие-то постукивания, человеческий голос, то ли просивший о помощи, то ли звавший кого-то. Очень не хотелось просыпаться. В конце концов во дворе дежурит сторож, он разберется.
На какое-то время все стихло, но потом один за другим раздались два пистолетных выстрела. Лопатин подскочил в кресле, заморгал глазами. Светился экран телевизора, на кровати, отвернувшись к стене, храпел Тимонин. Что за черт, кто стрелял? Он подошел к окну, выглянул во двор.
Зрелище было настолько неожиданным, даже экзотическим, что захотелось протереть глаза. Возле распахнутых ворот стояли три незнакомых кавказца – два молодых парня и один мужик лет сорока с гаком. Тот, что постарше, одной рукой держал за шкирку хозяина ресторана «Императрица», другую руку с пистолетом приставил к виску Зудина. Кавказцы медленно, шаг за шагом, приближались к крыльцу.
Лопатин отскочил от окна, встал на колени, нырнул под стол, вытащил из обувной коробки револьвер с полным барабаном. Пробежал через сени, на ходу с силой толкнул ногой раскладушку, на которой досматривал последние сны водитель Коля.
– Проснись, мать твою, нас мочить пришли!
Коля встрепенулся, сбросил с себя простыню, что-то спросил. Но отвечать на вопросы было некогда. Лопатин распахнул дверь, выставил вперед руку с пистолетом, высунул голову из-за дверного косяка и рявкнул:
– Ахтунг! Ни шагу вперед, иначе стреляю!
Кавказцы остановились посередине двора. Валиев дернул за шкирку Зудина, еще ближе подтянул его к себе, прижал дуло пистолета к виску своего пленника.
– Послушай меня! – крикнул он. – Мы хотим договориться, все кончить миром. Мы пришли не за тобой. У тебя в доме некто Тимонин. Отдай его, и больше ты нас не увидишь.
– А если не отдам? Что будет?
Валиев крепче взял Зудина за шиворот и тряхнул его.
– Для начала я пристрелю твоего друга. Затем подпалим дом. А дальше видно будет.
– Так вам нужен только Тимонин? – переспросил Лопатин, выигрывая время.
Он опустил револьвер, высунул голову наружу, выставил вперед ухо, будто плохо слышал.
– Только он один, – кивнул Валиев. – У нас с ним свои дела.
– Хорошо. Я выведу Тимонина на крыльцо. Сейчас же выведу. Забирайте его к такой-то матери. Но предупреждаю сразу: не подходите к дому. Стойте там, где стоите, иначе буду стрелять.
– Договорились, – согласился Валиев.
Лопатин закрыл дверь, сунул револьвер в карман, проскочил сени, большую комнату, где продолжал смотреть сюрреалистические сны Тимонин. Вбежав в кухню, потянул за железную скобу в полу, распахнул люк погреба, спустился вниз по крутым ступеням, и зажег свет. Судьба Зудина беспокоила его меньше всего на свете. Этот таракан привел сюда каких-то кавказцев. Если Зудин сдохнет от пули – невелика потеря.
Но Тимонин – совсем другое дело. Теперь, когда этот денежный мешок из Москвы, по существу, стал собственностью Лопатина, какие-то грязные азеры нагло заявляются на его двор и хотят вырвать добычу прямо из зубов…
– Сейчас, сейчас, – приговаривал себе под нос Лопатин. – Подождите, сейчас, мать вашу.
Он вытащил из темного угла высокий тяжелый сверток, положил его на бетонный пол, сбросил мешковину. Под тканью находился ручной пулемет Дегтярева и металлическая коробка с двумя соединенными одна с другой лентами, в сто патронов каждая. Присев на корточки, подсоединил патронную коробку, сунул ленту в приемник, захлопнул крышку.
Взлетев по ступенькам вверх, Лопатин схватил пулемет, побежал обратной дорогой. В сенях он, тяжело дыша, остановился, опустил флажковый предохранитель, поднял ствол пулемета и распахнул дверь ударом ноги.
Когда Лопатин распахнул дверь, шагнул на крыльцо, держа ручной пулемет наперевес, обстановка во дворе уже изменилась. Кавказцы, словно почувствовав опасность, отошли назад к воротам.
Впереди на открытом месте остался стоять Али, младший из братьев Джафаровых. Старший брат Габиб спрятался за угол сарая. Валиев, прикрываясь Зудиным, как живым щитом, отошел к деревянной кабинке сортира. Зудин, увидев пулемет, хотел вырваться из тесных объятий бригадира, даже лягнул Валиева ногой, но ничего путного из этой затеи не вышло. Бригадир сдавил шею Зудина рукой и отступил на шаг.
– Не стреляй, – прохрипел Зудин. – Пожалуйста. Не надо.
– Ну, волки, получите! – заорал Лопатин.
Али метнулся к воротам. Пулеметная очередь срезала его на бегу, переломила пополам. Парень, сделав несколько прыжков, дважды перевернулся через голову, проехался лицом по земле, неестественно широко расставил ноги и больше не шелохнулся.
– Алик, Алик! – заорал из-за сарая старший брат Габиб.
Никто не отозвался на этот крик. Только пули засвистели еще яростнее, подняли фонтанчики горячего песка. Валиев подтащил Зудина к сортиру, но не успел скрыться за его углом.
Пулеметная очередь изрешетила сортир, оторвала дверь, издырявила заднюю стенку. По сторонам разлетелась сухая щепа. Одна из пуль прошила бедро Зудина навылет, вырвав добрый шмат мяса, другая ударила в левую нижнюю часть груди. Зудин не потерял сознания. Он вскрикнул, яростно замахал руками, словно отгонял от себя диких пчел. Изо рта хлынул фонтанчик крови. В последние мгновения своей жизни он почувствовал, как под сердцем остывает нестерпимо горячий свинец.
Валиев разжал руки, бросил Зудина, прыгнул в сторону и, распластавшись на земле, отполз за туалет. Пули ложились слева и справа, свистели над головой. Лопатин, решив, что кавказец убит, перевел огонь на сарай, за которым спрятался Габиб Джафаров. Пулеметная очередь насверлила дырок в передней стене, разворотила оконную раму, оторвала несколько досок. Но Габиб, успевший залечь, остался цел и невредим.
Расстреляв ленту за полторы минуты, Лопатин оглянулся назад.
– Коля, давай патроны! – заорал он во всю глотку.
Прятавшийся за сараем Габиб, услышав слова Лопатина, без опаски быть подстреленным выглянул из-за угла и трижды пальнул из пистолета. Из-за разрушенного сортира выстрелил Валиев. Лопатину повезло, стрелявшие промазали. Две пули просвистели над самой головой и застряли в дверном наличнике. Лопатин пригнулся, отступил в сени.
Водитель Коля уже оценил обстановку. Он слазил в погреб, но не нашел ни одной снаряженной пулеметной ленты – только оцинкованное ведро, где патроны лежали навалом. Зато наткнулся на картонную коробку из-под румынского вина, на дне которой перекатывались пять ручных противотанковых гранат. Он поднял коробку наверх и притащил ее в сени.
– Ну, где патроны? – спросил Лопатин водителя.
Тот показал пальцем на коробку.
– Ни одной снаряженной ленты. Зато тут противотанковые гранаты. Пять штук.
– Точно, гранаты, – обрадовался Лопатин. – Зер гут. Действуй! У тебя лучше моего получается метать гранаты. Я открою дверь, ты выбегай и кидай эту «дуру» в то место, где был сортир. А вторую – за сарай.
Собрав пальцы в щепотку, Николай трижды перекрестился, засунул за пояс две гранаты, третью взял в руку. Лопатин толкнул ногой дверь. Со стороны двора грохнули два выстрела.
Коля выскочил на крыльцо, спрыгнул вниз со ступенек, вырвал чеку и, широко размахнувшись, запустил гранату в сторону разрушенного сортира. Сам рухнул на землю, зажал ладонями уши. Граната легла рядом с тем местом, где несколько секунд назад прятался Валиев. Он успел отползти на несколько метров в сторону.
Граната взорвалась, подняв над землей столб пыли и песка. Взрыв оглушил Валиева, приподнял над землей, перебросив с живота на спину. Но крупные осколки разлетевшегося корпуса гранаты не достали его, прошли выше.
Вторая граната, брошенная Николаем, упала возле дальнего угла сарая, точно там, где лежал придушенный Девяткиным охранник Гена. Сколоченный из горбыля сарай затрещал, завалился на сторону. Выбило все до единого стекла в доме, со стеллажей сбросило видеокассеты, даже висевшее в комнате овальное зеркало разлетелось на мелкие осколки.
Стоявшую за воротами «Волгу» развернуло взрывной волной поперек дороги. Правую ногу Габиба, занесенную над забором, словно огромная бритва разрезала посередине бедра, а все его искромсанное тело подняло в воздух и отбросило к дорожной канаве.
Когда грохнул второй взрыв, кровать, на которой отдыхал после ночных приключений Тимонин, словно ожила, поднялась над полом, стряхнув с себя спящего человека. Леонид взлетел над кроватью, перевернулся вокруг своей оси и рухнул на пол, больно ударившись плечом о доски. От грохота близкого взрыва у него заложило уши, на некоторое время он потерял ориентировку в пространстве и пару минут сидел на полу, вращая пустыми глазами и наблюдая, как под потолком на крюке из стороны в сторону шатается тяжелая люстра со стеклянными рожками.
Крюк выскочил из гнезда, люстра грохнулась на пол, разлетелись стеклянные осколки. Тимонин попытался вспомнить что-то важное, но так ничего и не вспомнил. Он в который уж раз забыл, где находится и что с ним происходит. Но сейчас, по большому счету, это не имело значения. Тимонин встал на карачки и пополз в сторону кухни, разрезая ладони битыми стекляшками.
Коля вытащил из-под ремня третью гранату. Оглушенный взрывами, он не мог сообразить, куда лучше ее кинуть. Но тут на крыльцо выскочил Лопатин. Он показывал пальцем в ту сторону, где некогда стоял туалет, и заорал:
– Туда давай! Тот гад жив. Шевелится. Туда…
Валиев понял, что его обнаружили. Бегом отсюда не убежать, на брюхе далеко не уползешь. Он сжал пистолетную рукоятку ладонями, выставил вперед руки и поймал на мушку водителя.
Николай тем временем дернул за чеку гранаты, привстал с земли, примерился, поднял руку с гранатой над головой. Валиев сморгнул открытым глазом и выстрелил три раза подряд. Две пули просвистели выше цели, третья достала водителя, угодила точно в подмышечную впадину занесенной руки. Николай повалился на землю, уронив гранату рядом с собой.
Кажется, в эту последнюю секунду он услышал, как в гранате с выдернутой чекой загорелся огнепроводный шнур; зашипев, вспыхнули окись свинца и пентолит. Все, конец. Раненый водитель попробовал оттолкнуть от себя гранату, дотянуться до нее…
Взрыв потряс дом до основания. Высадило рамы из окон, крыльцо разлетелось в щепки, из фундамента вывернуло кирпичи, и дом осел на одну сторону. Сорвавшаяся с петель дверь влетела в сени, словно реактивный самолет. Лопатин, оказавшийся на ее пути, едва успел закрыть голову руками. Но удар был настолько сильный, что он отлетел в дальний угол, в полете спиной снес вешалку, повалил рукомойник и помойное ведро. Ломаные деревяшки засыпали его по пояс.
На ночь Казакевич принял лошадиную дозу снотворного и, чтобы мгновенно отключиться, запил это дело коньяком. Однако утром проснулся чуть свет, поднялся, чувствуя слабость во всем теле, заперся в ванной. Встав перед зеркалом, стал рассматривать свое отражение. Господи, на кого он похож… Краше в гроб кладут.
Пройдя в кухню, заставил себя сжевать бутерброд и запить его еще не остывшим чаем, которые оставила жена, уходя на работу. Затем прошел в кабинет и лег на диван.
Он закрыл глаза и спрятал голову под подушку. Но картины вчерашней ночи, словно кинокадры, проплывали перед глазами. Картины яркие и выпуклые.
Вот он стоит во дворе, отвернувшись в сторону, ждет, когда Клычков закончит разбираться с Тимониной. Но что-то пошло не по сценарию, что-то сорвалось. Возможно, Тимонина увидела занесенный над головой обрезок водопроводной трубы и успела увернуться. До Казакевича донесся истошный женский крик, звон разбитой посуды. Ирина Павловна выскочила из дома, следом за ней кинулся Клычков с обрезком трубы…
Пара секунд – и женщина исчезла бы в темноте ночи. Ищи ее потом. Но Ирина Павловна, отбежав два десятка метров от сторожки, споткнулась и упала на землю. Лежа на боку, она сбросила туфли, чтобы вскочить и дальше бежать босиком, но Клычков уже подоспел. Обрезок трубы описал в воздухе полукруг. Тимонина откатилась в сторону.
Тут Казакевич, вышедший из столбняка, бросился на нее. Ирина Павловна вцепилась острыми когтями в его грудь, разорвала рубашку в лоскуты. Казакевич, оказавшись сверху, изо всех сил вывернул руку женщины, но Тимонина даже не вскрикнула от боли.
Вся эта дикость происходила в полной тишине. Только Клычков, старый козел, тяжело сопел, бегая вокруг сцепившихся на земле людей и выбирая позицию, чтобы не промахнуться, половчее двинуть женщину железякой по голове. Тимонина оказалась настолько сильной, что смогла освободиться из медвежьих объятий Казакевича и, коротко размахнувшись, несколько раз больно ударила его кулаком в лицо, выскользнула из-под него, вскочила на ноги и метнулась в темноту. Но тут Степаныч ударил – и на этот раз не промахнулся.
Лежа на земле носом вниз, Казакевич услышал хруст сломанной кости, словно сухая ветка на яблоне обломилась. Он сел, рукавом вытер кровь с лица. Тимонина ползла, приволакивая за собой сломанную ногу, а стоявший над ней Степаныч методично наносил удары железной палкой. По спине, по бокам, по рукам. Один, другой, третий… Тимонина распласталась, замерла на земле. Степаныч размахнулся…
Через пару минут все было кончено. Трясущимися руками Казакевич вытащил из кармана пачку сигарет, насилу прикурил от вибрирующего огонька зажигалки и встал с земли.
– Что же ты, Степаныч. – Он не находил нужных слов, чтобы выразить свои эмоции, свое недовольство, свое возмущение неуклюжими действиями Клычкова. – Что же ты наделал, мать твою в душу? Ты ведь чуть ее не упустил…
Клычков хотел ответить, что «чуть» не считается, но неожиданно для самого себя сделал горькое признание.
– Стар я стал, – развел руками сторож. – Глаз уже не тот, и рука не та. А она молодая, здоровая, ловкая…
Степаныч исчез в темноте и вернулся с двумя лопатами, заступом и большим электрическим фонарем.
– Вон там, за домом, для могилы место хорошее, – показал он пальцем куда-то в темноту. – Никто туда сроду не ходил.
– А свинья могилу не разроет? – спросил Казакевич.
– Болеет моя Белянка, – жалобно шмыгнул носом сторож. – Не встает. От корыта не отходит.
Минут сорок они на пару ковыряли лопатами и заступом теплую сухую землю. Степаныч обливался потом, работал не разгибаясь, как заводной. Казакевич тоже торопился, хотелось, чтобы это мучение скорее закончилось. Наконец могила, не слишком глубокая и не слишком мелкая, была готова. Степаныч один приволок труп, сбросил тело в яму.
– Может, соляркой ее полить и сжечь к чертовой матери? Чтобы все чин-чинарем…
– Полей соляркой свою плешь и подожги, – огрызнулся Казакевич. – Авось, поумнеешь, старый придурок.
Наскоро забросали могилу землей, холмик утоптали. Казакевич, испытывая немоту в ногах, встал перед металлической бочкой, в которой отстаивалась вода для полива огорода, и, зачерпывая воду пригоршнями, долго споласкивал лицо и грудь. Затем натянул на себя стираную рубашку Степаныча, отслюнявил деньги и протянул сторожу.
– Избавься от моих шмоток, – велел он. – В печке сожги. И следы крови на земле остались. Песком, что ли, их засыпь…
– Будет сделано.
…Казакевич сбросил с головы подушку, сел на диване. Дотянулся рукой до трубки мобильного телефона, набрал номер Валиева. Никто не отвечает, слышны лишь бесконечные длинные гудки. Как бы там ни было, теперь, когда Тимониной не стало, он готов встретить большие неприятности. Степаныч будет сторожить труп Ирины Павловны, как цепной пес. К могиле близко никто не подойдет.
В то время, когда во дворе трещали выстрелы и бухали взрывы гранат, Девяткин отлеживался в своем укрытии за собачьей будкой. С этой позиции он видел все или почти все, что происходило вокруг. После разрыва второй гранаты собачью будку взрывной волной отбросило к задней части забора и размолотило о бетонный столб. Девяткина оглушило, засыпало землей и щепками.
Валиев поменял пистолетную обойму, медленно поднялся с земли. Он сделал робкий шаг вперед, к дому, но сморщился, испытав острую боль в правом колене. Крови не было – видимо, зашиб ногу, когда, потеряв голову от страха, полз к забору.
Со стороны Валиев выглядел, как выходец с того света. Мокрое от пота лицо сделалось грязно-серым, к нему прилепились песчинки, мелкие комочки земли. Пиджак лопнул по шву на спине, вместо правого рукава болталась матерчатая бахрома. Штанины продраны на коленях. Ничего, главное – он жив, он победил, утешил себя бригадир. Остается малость – прихлопнуть Тимонина, который сейчас, дрожа от страха, прячется в доме. А потом, совсем скоро, можно охлаждать шампанское.
Приволакивая больную ногу, Валиев доплелся до дома, заглянув в дверной проем, задрал ногу, ухватившись рукой за косяк, залез в сени. В дальнем углу, заваленный обломками двери и бумажным мусором, сидел контуженый Лопатин. Правой здоровой рукой он старался залезть в левый карман штанов, чтобы вытащить револьвер. Ухватив рукоятку двумя пальцами, он тянул ее что есть силы, но револьвер никак не хотел вылезать из кармана – видимо, зацепился курком за складки ткани. Валиев подошел к Лопатину на расстояние двух шагов.
– Подыхаешь и никак не подохнешь… – ухмыльнулся он. – Помочь?
Лопатин пошевелился, последний раз дернул за рукоятку револьвера. Ничего не получалось. Что ж, вот все и кончилось. Быстро, неожиданно и почти безболезненно.
– Хайль Гитлер! – крикнул он.
– Проклятый фашист, – поморщившись, процедил Валиев.
Валиев поднял руку с пистолетом и трижды выстрелил в лицо Лопатина.
Девяткин очнулся, услышав пистолетные выстрелы. Он выбрался из-под кусков кровельного железа, сунул руку под ремень – пистолета на месте не было. Вероятно, оружие выпало после взрыва гранаты, и пистолет засыпало землей.
Можно, конечно, поковыряться в этом дерьме, поискать его, но время не терпит. Девяткин встал на носки, через оконный проем заглянул в комнату. Обстановка не совсем ясна. Согнувшись в поясе, он добежал до того места, где некогда стояло крыльцо. Из живых никого не видно. Только человек с лицом, обезображенным выстрелами, сидит на полу в другом конце сеней. Что же делать?
Прикончив Лопатина, Валиев повернулся, держа пистолет в вытянутой руке, прошел короткий коридор, свернул в большую комнату. Никого не видно. Разбитая люстра посередине комнаты, несколько перевернутых стульев, смятая кровать, застеленная несвежим бельем, отодвинута от стены, в углу мерцает экран телевизора.
В дальнем конце комнаты еще одна распахнутая настежь дверь. Крадущимися неслышными шагами Валиев стал пробираться вперед.
…Когда в сенях раздались три пистолетных выстрела, Тимонин, искавший, куда спрятаться, заметил посередине кухни открытый люк погреба. Он встал на колени, оперся на ладони, сбросил ноги вниз, босыми ступнями нащупал доски лестницы. Дотянувшись рукой до металлической скобы люка, потянул ее на себя.
Крышка, тихо скрипнув петлями, опустилась, словно могильная плита. Тимонин нащупал в кармане зажигалку, слабый огонек осветил кирпичные стены. Погреб оказался маленьким и тесным, заваленным какими-то мешками и коробками. Он отошел в пустой дальний угол, сел, ощутив спиной неровности кирпичной кладки…
Валиев зашел в кухню. Осмотрев все углы, остановил взгляд на крышке погреба. Держа палец на спусковом крючке, потянул вверх скобу, заглянул вниз. В темном углу, уткнувшись лицом в колени, сидел какой-то человек.
– Подними лицо! – приказал Валиев.
…Забравшись в сени, Девяткин, чтобы не наделать лишнего шума, сбросил с ног ботинки. Оставшись в носках, сделал пару шагов вперед и остановился. На дне картонного ящика лежали две противотанковые гранаты. «Умирать, так с музыкой, мать вашу», – решил он, взял гранату и, неслышно ступая по полу, прошел коридор…
– Лицо подними, я сказал! – повторил Валиев.
Человек в подвале не пошевелился. И тут Валиев услышал за спиной легкий шорох, повернул голову, но не успел даже охнуть. Девяткин размахнулся и ударил его боевой частью противотанковой гранаты по голове.
Валиев вскрикнул, ноги подогнулись в коленях, пистолет выпал из руки. Бригадир, на лету считая крутые ступени, полетел в погреб. Девяткин лег на пол, опустил голову в люк. Тимонин, прижав лицо к коленям, сидел в дальнем углу. Подняв голову, он спросил:
– Ты кто?
– Я – Юра Девяткин. Не узнал меня? Да… Твой врач говорил, что в таком состоянии ты и родную мать не узнаешь. Я твой друг, я пришел помочь тебе. Вылезай.
– Не вылезу, – упрямо покачал головой Тимонин. – Мне и тут хорошо.
– Вылезай, прошу тебя. У нас нет времени. Надо убираться отсюда, и поскорее. Пожалуйста…
– Не вылезу. Даже не проси.
– Вылезай, – снова повторил Девяткин. – Я тебе водочки дам. Хочешь водочки?
– Хочу, – кивнул Тимонин.
Девяткин встал, схватил со стола полную бутылку водки, лег на пол. Опустив поллитровку в проем люка, помахал бутылкой в воздухе.
– Вот она, твоя водочка. Хорошая. Ой, хорошая…
Тимонин облизнул губы и поднялся на ноги. Лежавший на полу Валиев зашевелился. Он медленно приходил в себя и, вслушиваясь в разговор, старался понять, кто с кем разговаривает, о чем речь.
– Но я ведь тебя не знаю, – сказал Тимонин.
– А мы познакомимся. Выпьем и познакомимся.
Тимонин поднялся по ступенькам, вылез из люка, кося глазом на бутылку. Девяткин подтолкнул его выходу, захлопнул крышку погреба и, чтобы Валиев не открыл крышку изнутри, навалил на нее два мешка селитры. В комнате он усадил Тимонина на кровать, скрутил пробку и сунул бутылку в руку своего друга. Тимонин сделал глоток из горлышка и блаженно закатил глаза.
Девяткин отошел к столу, бегло просмотрел фотографии, отпечатанные ночью покойным Лопатиным. Карточки – одна страшнее другой. Изрезанная женщина лежит на кровати, рядом сидит Тимонин с ножом в руке. Некогда любоваться. Он взял со стула спортивную матерчатую сумку, сгреб в нее фотографии, затем отсоединил от телевизора видеокамеру и тоже положил в сумку. Присев на корточки, надел на Тимонина ботинки… Теперь, кажется, все. Пора делать ноги.
Поддерживая Леонида за плечи, Юрий вывел его из дома, довел до ворот и свернул в камыши, где под «Жигулями» в ожидании новых взрывов и стрельбы прятался Боков.
– Саша! – заорал майор. – Помогай!
Боков выполз из-под машины, распахнул заднюю дверцу, помог усадить Тимонина на сиденье. Девяткин раскрыл пластиковый пакет, снял обертку с разового шприца, отломил головки у двух ампул реланиума. Втянув лекарство в шприц, он сел рядом с Тимониным, потрепал его по голове и сказал:
– Я сделаю тебе укол. Так доктор прописал. А потом мы поедем на этой вот машине в Москву. И ты проспишь всю дорогу. Хорошо?
– Я не хочу спать. Я уже спал.
– Придется еще поспать. Я даже не буду спускать с тебя штанов. А ты пока водочки выпей. В последний раз.
Не дожидаясь новых возражений, Девяткин воткнул иглу через брючину в бедро Тимонина, ввел лекарство. Затем выбросил шприц, вылез из машины и спросил Бокова:
– Как здесь оказались эти кавказцы? Твоя работа?
Боков погладил пальцами сломанный кровоточащий нос.
– В туалете аэропорта мне приставили нож к горлу. Они бы мне… Я думал, мы как-нибудь выкрутимся. В нашем самолете их не было. Я полагал…
– Ладно, может быть, так оно и лучше, – махнул рукой Девяткин. – Теперь садись за руль и заводи, – приказал он. – Через десять минут Тимонин вырубится и проспит, как минимум, четырнадцать часов. Я сейчас вернусь.
– Вы куда?
– Ботинки там оставил.
Девяткин побежал к дому. На веранде сунул ноги в ботинки, но, вместо того, чтобы вернуться к машине, прошел в кухню. В это время Валиев уже дважды попробовал поднять крышку, но ничего из этой затеи не получилось. Тогда он спустился вниз и стал ползать по бетонному полу погреба, пытаясь в темноте нашарить руками пистолет, но тот как сквозь землю провалился. Тут наверху загрохотали чьи-то шаги, и он замер, вслушиваясь в эти новые враждебные звуки.
Девяткин остановился перед люком, сдвинул в сторону мешки с селитрой, взял закатившуюся под стол гранату, выдернул чеку. Ухватился рукой за металлическую скобу люка, приподнял крышку. Бросив гранату в темную глубину погреба, отпустил скобу, в три прыжка выскочил из кухни и рухнул на пол комнаты.
Дом до основания содрогнулся от мощного взрыва, но устоял. С потолка полетели оторванные доски, куски фанеры, цементная крошка. Рухнула печка, завалив кухню кирпичами. В воздухе поплыл удушливый дым разгорающегося пожара и тошнотворный запах горелого мяса.
Девяткин выскочил на веранду, вытащил из ящика последнюю гранату. Отбежав к воротам, оглянулся и запустил гранату точно в окно большой комнаты. Рвануло так, будто в чистом утреннем небе прокатился громовой раскат. Передняя стена дома повалилась в сторону двора. Над развалинами поднялся столб густой серой пыли. Из-под раскатившихся бревен вылезли огненные языки.
Когда «Жигули» домчались до поворота степной дороги, Тимонин спал, повалившись на сиденье и прижимая к груди недопитую бутылку. Сидевший сзади Девяткин оглянулся. Бывшая база мелиораторов полыхала, как масляный факел; высоко к небу поднимался столб темного дыма.
Тимонин, одетый в трусы и майку, сел на кровати и осмотрел незнакомую комнату. Полумрак. То ли ранний вечер, то ли утро. Дом не городской, стены из тесаного леса, потолок из некрашеных, потемневших от времени досок. Выцветшие фотографии незнакомых людей в самодельных рамках. Пахнет, как в погребе, сыростью и гнилью. В оконное стекло бьются крупные дождевые капли.
Девяткин, сидя за столом, чистил картошку. Увидев, что Тимонин проснулся и, кажется, пришел в себя, вытер руки полотенцем, придвинул стул к кровати.
– Что происходит? – спросил Леонид.
– Все нормально. Ты в безопасности, среди своих.
– Юра? Как ты здесь оказался?
Девяткин вздохнул, не зная, с чего начать: с конца, с начала или с середины. Но с чего ни начинай, повествование выйдет долгим и трудным.
– Я приехал в Москву, тебя искать, – ответил он. – Ты пропал неизвестно куда, вот я и приехал. Выходит, ты ничего не помнишь? Совсем?
– Нет, помню, – покачал головой Тимонин. – Была суббота. Я сидел в своем загородном доме на Рублевке. Кажется, выпивал. С кем-то разговаривал по телефону. А что случилось дальше… Я нажрался до беспамятства? Точно. Чувствую, что вчера здорово нахрюкался.
– Ты не пил уже двое суток, – заметил Девяткин.
– Где мы находимся?
– В Подмосковье, в избе моей дальней родственницы. Старушка пустила нас на время. Позавчерашней ночью мы с Боковым привезли тебя сюда из Волгограда. Все это время тебе кололи снотворное и всякие лекарства, кормили тебя с ложечки, чтобы ты проспался и пришел в себя. Вчера тебя осмотрел психиатр Вадим Ильич Щеголев, которого я привез сюда из Москвы. Помнишь его? В общем и целом старик тобой доволен. Он сказал: ты очухаешься не сегодня, так завтра.
Тимонин прижал ладонь к затылку, стал совершать вращательные движения. Затем потянулся к пачке сигарет, прикурил. Девяткин молчал. Ясно, на больную голову друга лучше вываливать сразу всю правду, как кирпичи из мешка. По-другому нельзя.
– Какой сейчас день?
– Двадцать восьмое июля. Первый прохладный и дождливый день за все жаркое лето.
– Июля? – переспросил Тимонин. – Господи! Сколько же времени прошло… Так что же со мной случилось?
– За это время произошло многое. Сейчас из сельпо вернется твой помощник Боков. Он складно умеет рассказывать.
– И он здесь? Так… Ну, пока его нет, ты рассказывай.
– Ну, – замявшись, начал Девяткин, – ты был не в себе, пережил сумеречное состояние. За тобой охотился целый отряд наемных убийц, которых наслал Казакевич. Охота неудачная. Как видишь, ты жив, а они… Им не повезло. Затем… Твоя жена Ирина Павловна исчезла неизвестно куда. И вряд ли найдется. По моему глубокому убеждению, ты овдовел. Тоже работа Казакевича. Далее… Казакевич чуть не проглотил весь твой бизнес. Но тут, надеюсь, мы ему сильно помешаем. Уже помешали.
Тимонин застонал, шатнулся на кровати, и, кажется, готов был повалиться на пол. Недокуренная сигарета выпала из руки. Девяткин помог ему лечь на кровать. Сказано многое, остальное доскажет Боков, когда вернется из магазина.
Утро нового дня Казакевич встретил в рабочем кабинете. На девять он вызвал к себе парикмахера. Тот долго копался, чирикал острыми ножницами, жужжал машинкой и водил бритвой по подбородку. Наконец, покончив со стрижкой, парикмахер подретушировал тональным кремом лицо клиента, замазал синяк, ссадину на скуле и кровоподтек на шее. Казакевич глянул в зеркало, одобрил работу и отслюнявил деньги.
Когда парикмахер ушел, в кабинет заглянула секретарша и сказала, что в приемной уже полчаса ожидает Юрий Иванович Девяткин.
– Приглашай немедленно.
Казакевич подскочил в кресле, побежал к двери, чтобы встретить нежданного гостя. Майор выглядел усталым. Казакевич тряхнул его руку, усадил в кресло. Само появление Девяткина было настолько неожиданным, что не сразу нашлись подходящие к случаю слова. Казакевич до обеда не брал в рот ни капли спиртного, но сейчас так разволновался, что, забыв все свои привычки, щедро плеснул в стакан коньяка и выпил содержимое одним глотком.
– Я, знаете ли, весь в делах. – Он сел в кресло, стал перекладывать из руки в руку бесполезные очки с темными стеклами. – Как-то совсем зашился. Что, есть новости?
Девяткин не спешил с ответом. Прищурившись, он осмотрел просторный кабинет.
– Здесь можно свободно разговаривать? Нет прослушки?
– Прослушка исключена, – ответил Казакевич. – Здесь можно говорить такие вещи, о которых личному врачу не скажешь. Как раз накануне один спец с клевой аппаратурой осматривал тут каждый угол.
– Добро, – кивнул Девяткин. – Утром я был доме Ирины Павловны, но там говорят, что она отсутствует уже третью ночь. И на московской квартире Тимонина не появлялась. Не знаю, что и думать. И вот решил приехать, думал, может, вы…
– Ох, уж эти женщины, – усмехнулся Казакевич. – Может, она у подруги. Или… Или еще где. Найдется. Так какие новости?
– К сожалению, новости у меня печальные.
– Вот как? – обрадовался Казакевич и осторожно спросил: – Вы что-то узнали насчет Леонида?
– Я его нашел. Сейчас он в Подмосковье. Скрывается от полиции на даче своего знакомого.
– Леня скрывается от полиции? – выпучил глаза Казакевич. – Почему?
– Потому что его разыскивают, – лаконично ответил майор.
– Так-так. Я что-то ничего не понимаю. Давайте по порядку. Расскажите все, что вам известно. Думаю, я имею право знать правду?
Девяткин кивнул и начал свое повествование.
В течение этого рассказа Казакевич несколько раз вскакивал с места, совершал короткие пробежки по комнате, наливал коньяк из хрустального штофа, падал в кресло и опять поднимался. Он часто переспрашивал Девяткина, уточняя детали, просил возвратиться к началу или начать с конца. История Тимонина потрясла его и вызвала острое недоверие. Версия необычная, даже сумасшедшая. И, главное, слишком счастливая, чтобы оказаться правдой.
С другой стороны, эта история отвечала на главные вопросы, которые мучили Казакевича с того первого дня, когда Тимонин вышел из машины возле Центрального телеграфа и больше не вернулся. Почему он вдруг исчез неизвестно куда? Почему и от кого он прятался? Если верить рассказу мента, вопросы отпадают, как сухие листья с дерева…
По Девяткину выходило, что несколько месяцев назад Тимонин завел интрижку с одной женщиной по имени Алла. Легкое увлечение постепенно переродилось в более глубокое чувство. Но однажды, незадолго до своего таинственного исчезновения, Тимонин узнал, что делит эту женщину с другим мужчиной.
Он хорошенько выпил и пришел в дом Аллы выяснить отношения. Но надо знать Тимонина, он человек, склонный к насилию и не терпящий обмана. В доме Аллы Тимонин «набрался под завязку». Выяснение отношений переросло сначала в грубую словесную перепалку, затем в драку – и, наконец, в изощренную поножовщину. Он привязал женщину к кровати, заклеил ее рот лейкопластырем и исполосовал несчастную охотничьим ножом, вдоволь насладившись ее мучениями.
Дело усугубляется тем, что во время этой экзекуции в комнате находились какие-то темные личности, случайные собутыльники, имена которых Тимонин не может вспомнить, потому что был сильно пьян. Он даже не может вспомнить, привел ли сам этих людей, или они торчали на хате до его появления. Кому-то пришла в голову шальная идея сфотографировать и даже снять на любительскую камеру пытки и предсмертную агонию женщины. Той же ночью фотографии отпечатали те самые шаромыжники. Они оставили Тимонину снимки, негативы и видеокассету. Но велика вероятность того, что фотографии были изготовлены не в единственном экземпляре, а копия видеокассеты уже находится в полиции. Тимонин, испугавшись того, что натворил, испугавшись возможного ареста, следствия, суда и неизбежного обвинительного приговора, ушел в бега.
Казакевич оборвал рассказ гостя, подскочил к Девяткину, наклонился и сказал:
– Это все слова. А словам цена сами знаете какая…
Юрий поставил на колени спортивную сумку, расстегнул «молнию» и бросил на стол пакет с черно-белыми фотографиями. Казакевич, вытаскивая из конверта один снимок за другим, брезгливо морщился и чмокал губами. Исполосованная ножом полная молодая блондинка с заклеенным ртом, раздетая до трусов, лежит на кровати. Руки и ноги бельевыми веревками привязаны к верхней и нижней спинке, на груди продольный порез.
– Такие бабы в его вкусе, – заметил Казакевич, – толстовата, сучка.
– Я тоже так думаю, – согласился Девяткин. – Но человеческие вкусы – изменчивая вещь.
– Возможно, возможно…
Казакевич стал изучать другие фотографии. Та же женщина лежит в прежней позе на спине, порезов на теле стало больше. Кровь на бедрах, на лице, на животе. А вот удивительный кадр: Тимонин с ножом в руке сидит на краю кровати и улыбается счастливой идиотской улыбкой. Казакевич долго рассматривал снимки, подходил ближе к окну, вертел их перед настольной лампой. Наконец положил на стол и выдал свое заключение:
– Сомнительно. Классный специалист в области компьютерной графики изготовит фотки, на которых я трахаю Мадонну или столовым ножом режу на части папу римского. И никакая экспертиза достоверно не определит, подделка это или подлинник. Понимаете, о чем я?
– Допустим. Но с какой целью Тимонин мог сделать заказ на изготовление таких фотографий? – возразил Девяткин. – Не вижу смысла.
– Я тоже не вижу смысла. И тем не менее опасаюсь подделок.
– Хорошо, тогда посмотрим это…
Дождь царапался в жестяной подоконник. Тимонин, бледный и небритый, сидел за круглым столом возле окна, рассматривал мокрый огород, заросший травой и сорными кустами. Зрелище не из радостных. Участок земли вплотную примыкал к сельскому кладбищу. Прямо за покосившимся низким заборчиком можно было разглядеть бедные памятники, сваренные из металла и покрашенные серебрянкой, покосившиеся кресты, ржавые ограды.
Тимонин маялся от скуки, пил воду из носика чайника и раскладывал карточный пасьянс. Боков читал газету недельной давности. Наконец Тимонин сгреб карты, перемешал их, бросил колоду на стол.
– Налей мне выпить.
Боков оторвался от чтения, сложил газету трубочкой. Он встал перед зеркалом, постанывая от боли, заклеил рассеченную бровь свежим куском пластыря. Дотронулся до распухшего красного носа кончиком пальца – и снова застонал. Затем вернулся к столу и предложил Тимонину сыграть в «дурака». Тот отрицательно помотал головой и повторил свою просьбу:
– Налей водки.
– Врач строго запретил вам прикасаться к бутылке, – ответил Боков. – Придется поститься месяца два. Иначе все приключения начнутся сызнова. Вы перестанете себя контролировать, начнутся провалы памяти. Так сказал врач.
– Плевать я хотел на твоего врача и на то, что он сказал. Налей мне выпить. У меня плохое настроение. Я торчу тут с тобой целый день, гляжу на тебя, гляжу… И даже не набил тебе морду. За все хорошее, что ты для меня сделал… Наливай!
Боков вертелся на деревянном стуле. Он чувствовал свою вину перед Тимониным, понимал, что того мучает похмельная жажда. Но ведь врач сказал: нельзя ни глотка.
– Не налью. Нужно потерпеть.
– Я сам знаю, что мне нужно, мать твою. Я плачу тебе деньги, а ты… Я тебя из помойки вытащил, дал хорошую работу. Если бы не я, протирал бы ты портки в каком-нибудь поганом институте, влачил жалкое существование, копейки считал, сшибал рубли до получки. И после этого ты мне говоришь…
– Сегодня сюда приедет Казакевич. Вы должны быть в форме. Впереди важное мероприятие.
– Я и пьяный не промахнусь, когда плюну ему в морду. Ставь бутылку, я сказал!
Боков поднялся, прошел в кухню, открыл дверцы полки, взял бутылку «Пшеничной» водки, стакан и вернулся в комнату. Поставил водку посередине стола, придвинул к Тимонину стакан. Тот бережно взял в руки бутылку, отвинтил пробку, плеснул прозрачную жидкость в стакан. Подумал и добавил еще немного.
– А себе почему стакан не поставил?
– Не хочу, – покачал головой Боков.
– Раньше ты не брезговал пить со мной…
Тимонин взял стакан в руку, посмотрел водку на свет, вдохнул ее аромат и зажмурился от удовольствия. Залез в стакан пальцем и выловил из него крошечную мошку.
– Ты уверен, что все получится? Что все будет так, как мы планируем?
– Гарантии дать никто не может, – кивнул Боков. – Если Девяткин сможет убедить Казакевича, если заманит его сюда, дело в шляпе. Но если тот не поверит Девяткину, будут осложнения. Жаль, у меня нет таких друзей, как ваш майор. Он еще и не на такое способен.
– Расскажи-ка еще раз все то, что произошло в доме у этих фашистов. Я ведь ничего не помню. Ни лиц, ни разговоров, ни имен…
– Хорошо, расскажу. Только…
– А, понял.
Тимонин взял бутылку, перелил в нее водку из стакана. Руки слегка подрагивали. Он крепко закрутил пробку, вздохнул и передал бутылку Бокову.
– Убери с глаз долой! Как-нибудь потом выпью. Через два месяца. Раз нельзя… Значит, так тому и быть.
Девяткин достал из сумки видеокамеру, пульт дистанционного управления и соединительный шнур. Через минуту он подключил камеру к телевизору. Взволнованный Казакевич хлебнул коньяка, развалился в кресле и впился глазами в экран.
Все та же полная женщина, связанная веревками, бьется на кровати. Крупным планом взят нож. Острое лезвие касается груди, делает надрез кожи. Еще один надрез. Кто держит в руках холодное оружие? Отснятый материал не дает ответа на этот вопрос. Вот женщина затихла, кажется, смирилась с близкой смертью. Полные бедра порезаны вдоль и поперек. Кровь стекает на скомканную простыню. Лицо искажается от боли. Омерзительное зрелище! А вот Тимонин, в обнимку с каким-то бритым наголо сукиным сыном вливают в себя стопки с водкой.
– Кто это с ним?
– Боюсь, личности тех мужиков, что оказалась рядом с Тимониным в тот роковой вечер, трудно будет установить. Судя по виду, какие-то пропойцы.
– Или уголовники со стажем.
– Прошу обратить внимание на одну очень важную тонкость, – вставил слово Девяткин. – Снимали относительно недорогой видеокамерой на восьмимиллиметровую пленку. Сигнал аналоговый, а не цифровой. При съемках на цифровую камеру можно смонтировать все, что угодно, а здесь монтаж полностью исключен.
Казакевич, стараясь не моргать глазами, неотрывно смотрел на телевизионный экран. Девяткин прав, запись подлинная, это без очков видно. Крыть нечем. Но какая же мерзость на кассете! А Тимонин каков…
– Хватит, – наконец не выдержал он. – Хватит этого. Я не извращенец, не ловлю кайф от таких зрелищ.
Девяткин отсоединил камеру от телевизора, положил ее в сумку, туда же отправил пачку фотографий.
– Как вы понимаете, я не могу вам оставить эти сувениры, – сказал он.
– Разумеется, – вздохнул Казакевич.
– И еще один момент, – майор уставился в потолок, изображая напряженную работу мысли. – Я долго не мог понять, откуда взялись эти кавказцы, которые охотились на Тимонина. Я встретил их в больнице, там у нас произошла перестрелка. Затем наши пути пересеклись в Волгограде. На мое счастье, все кавказцы подорвались на гранате. Но только теперь, когда мне стали известны обстоятельства дела, все встало на свои места. Думаю, один из этих кавказцев – бывший сожитель или муж той порезанной женщины. Он собрал своих родственников или друзей, чтобы отомстить за смерть любимой.
– Тут я с вами полностью согласен, – горячо закивал головой Казакевич. – Дикий народ. Если у кавказца зарезать барана, то и тут кровной местью запахнет. А уж за любимую женщину жизни лишить – святое дело, они обидчику сердце вырежут. Ясное дело, они охотились за Тимониным, чтобы отомстить за смерть этой бабы.
– Короче, тут все ясно, – подвел итог Девяткин.
– Почему же он не дал мне знать, когда случилась… эта беда? Я бы мог помочь с документами. Морально поддержать. И вообще, мы старые друзья. Даже обидно…
– Тимонин испугался, запаниковал, наделал много глупостей. Он переезжал с места на место, заметал следы. Кроме того, он не хотел ставить под удар вас, а также Ирину Павловну. Есть еще одна причина: его преследовали проклятые кавказцы.
Девяткин сделал паузу и приступил к главному. По его словам выходило, что Тимонин не чувствует себя в безопасности. Через знакомых он обзавелся паспортом на чужое имя и теперь собирается отбыть за границу. Возможно, на несколько лет, возможно, навсегда. Медлить с отъездом нельзя. Однако он не может оставить на произвол судьбы бизнес, созданный годами напряженной работы. Поэтому Тимонин принял следующее решение: он передает основные и дочерние фирмы, банковские счета и всю недвижимость в доверительное управление Казакевича. Так сказать, оставляет его на хозяйстве, потому что безраздельно доверяет своему партнеру и не видит другого человека, на которого можно было бы положиться в этой ситуации. Теперь Казакевич должен подготовить бумаги, необходимые для передачи дел, и сегодня же вечером встретиться с Тимониным, чтобы все оформить. Один на один, без свидетелей.
– Успеете подготовить документы? – спросил Девяткин.
– Разумеется, что тут успевать? – всплеснул руками Казакевич. – Я ваш вечный должник. Вы прекрасно поработали. Гонорар назначьте себе сами, а я заплачу.
– Спасибо. Я подумаю над суммой. – Девяткин встал, набросил на плечо ремень сумки, шагнул к двери. – В девять вечера к метро «Текстильщики» приедет Боков. Он знает дорогу. Никого из охраны с собой не брать. О нашем разговоре…
– Разумеется, разумеется, – приложил палец к губам Казакевич.
Когда Казакевич сел в «Жигули» Бокова возле метро «Текстильщики», было ровно девять вечера. Положив на колени кейс с документами, он протянул руку молодому человеку.
– Саша, готовься к повышению по службе, а то засиделся ты в помощниках.
На обещание скорого служебного роста Боков никак не отреагировал, только зевнул в кулак. Выехали на плохо освещенное Симферопольское шоссе, и Боков погнал машину к Подольску.
Без остановки промчались через Подольск, Боков свернул направо, и двухрядная кочковатая дорога пошла по полям. В сумерках проехали какую-то деревеньку, и Казакевич обеспокоенно спросил:
– Мы не заблудились?
– Подъезжаем, – ответил Боков.
Действительно, минут через десять машина съехала на обочину и остановилась. Казакевич, подхватив кейс, вылез. Дождь струями лился из дырявых туч. Справа к темному горизонту уходило неровное поле, слева за мокрыми кустами, виднелись то ли заброшенное жилье, то ли сараи. Сверкнула молния, ее вспышка вырвала из темноты силуэт разрушенной колокольни, невысокую церковь, округлые темные маковки, лишенные крестов.
– Нам сюда, – показал Боков на кусты, между которых угадывалась узкая тропинка.
Казакевич заспешил следом, поскользнулся на скользкой глине, упал одним коленом на землю.
– Что тут? – спросил он придушенным шепотом.
– Кладбище, – ответил Боков. – Нам напрямик. За кладбищем наш дом. Не бойтесь, здесь давно уже никого не хоронят. Тут спокойно.
– Ясно, веселое местечко, – вытер ладонью влажный лоб Казакевич.
Он опустил руку в карман плаща, выудил сигарету, попытался прикурить, но сигарета мгновенно размокла и развалилась. Пока он копался с зажигалкой, Боков, идущий впереди, исчез неизвестно куда. То ли нырнул в кусты, то ли спрятался за могильными надгробьями.
– Саша, – позвал Казакевич. – Саша, где ты?
Не слышно ни шагов, ни человеческого голоса, лишь завывание ветра, обрывающего с кустов мокрые листья. Теперь, ночью, на незнакомом кладбище, история, услышанная нынешним утром от Девяткина, представилась совсем в ином, зловещем свете. Видимо, Тимонин окончательно спятил. Он заманил Казакевича на кладбище, чтобы и его порезать на куски, расчленить тело, скормить мясо бродячим собакам…
– Саша, Саша! – звал Казакевич.
Тишина. Он повернулся и бросился бежать обратно, к дороге. Но гладкие подметки ботинок скользили по мокрой глине, ноги разъезжались, двигаться быстро мешал громоздкий кейс. Через несколько секунд Казакевич наткнулся грудью на высокие могильные ограды; значит, вперед нет пути.
Кажется, он заблудился, потерял дорогу. Этого еще не хватало… Казакевич повернул обратно. Куда теперь идти, в какую сторону поворачивать? Он присел, поставил кейс, поднял брючину, вытащил из прикрепленной к щиколотке кобуры миниатюрный пистолет. Неожиданно оружие выпало из скользких дрожащих пальцев. Казакевич принялся шарить руками в траве, силясь найти оружие.
Сверкнула молния, и в призрачном свете Казакевич увидел пистолет за могильной оградкой. Просунул ногу между ржавых прутьев, но так и не дотянулся до оружия. Чья-то рука схватила его за шкирку и дернула вверх с такой силой, что Казакевич едва не вылетел из своего плаща. Он успел разглядеть, что лицо нападавшего закрывала черная маска с прорезями для глаз.
– Что, что, что? А-а-а, отпусти! Что такое?
В следующую секунду Казакевича ударили по лицу справа и слева, и он упал бы в мокрую траву, но зацепился руками за могильную ограду и устоял. Чьи-то руки распахнули его плащ, вывернули карманы брюк, вытащили документы из внутреннего кармана пиджака. Последовали новые сокрушительные удары в лицо и в грудь.
Казакевич разжал пальцы, шлепнулся задом на землю, выплюнул сломанный зуб. Его ухватили за руки, поволокли неизвестно куда. Вскоре Казакевич испытал какое-то странное чувство свободного полета. Через мгновение он рухнул спиной в глубокую лужу, но тут же проворно вскочил на ноги. Не видя ничего впереди, выставил вперед ладони, нащупав вокруг себя мокрые земляные стены.
Господи, да он же в могиле! В свежей, только что вырытой могиле!
– Что ты сделал с Ириной Павловной? – Голос, кажется, доносился с неба и принадлежал самому Богу.
– Я не знаю. Я, я…
– Отвечай, иначе не вылезешь отсюда.
– Она похоронена на опытной сельскохозяйственной станции. – Казакевич назвал адрес. – Я не имею к ее смерти никакого отношения. Это был несчастный случай. Несчастный… Киньте мне веревку. Я не хочу… Не хочу так…
В эту минуту кто-то наверху включил фонарик. Световой круг упал на Казакевича, барахтающегося в жидкой глине. Затем фонарик высветил лицо человека, сбросившего темную маску. Над могилой стоял Тимонин. От неожиданности Казакевич упал. Фонарь погас.
– Пожалуйста… Пожалуйста… Я не хотел…
Обжигающий животный страх поднял Казакевича на ноги. По щиколотки провалившись в грязь, он подпрыгнул, глубоко впился пальцами в рыхлые стенки могилы. Комья глины посыпались вниз. Прямо над головой Казакевича ослепительно-белая молния разрезала надвое узкий прямоугольник черного неба, и он отчетливо увидел Девяткина с пистолетом в руке. Майор стоял на краю могилы, опустив вниз ствол пистолета. Прокатились раскаты грома, будто со склона горы сорвался каменный поток.
– Дай, я его!.. – крикнул Тимонин.
Казакевич ослеп от страха. Он поднял кверху лицо, мокрое то ли от дождя, то ли от слез, то ли от крови. Снова подскочил на месте, безотчетно пытаясь достать пальцами верхний край могилы, но поскользнулся и упал, запутавшись в плаще. Три коротких выстрела хлопнули где-то наверху. Казакевичу обожгло грудь и живот. Он перевернулся на бок, застонал. Наверху уже чавкали лопаты, вниз летели комья мокрой глины.
Казакевич хотел крикнуть своим убийцам, что он еще жив, что закапывать его рано… нельзя закапывать… Он открыл рот, глотнул сырой воздух, но не смог вымолвить ни звука. Тяжелая земля накрывала его слой за слоем.
В первых числах августа Тимонин вышел на службу. По деловым партнерам и знакомым мгновенно разнесся слух, что Леонид Степанович появился на рабочем месте. Под мелочными надуманными предлогами в кабинет генерального директора стали просачиваться подчиненные. Затем в коридорах и курилках обменивались мнениями. Сходились на том, что Тимонин после отпуска совсем не загорел и заметно похудел. Однако выглядит неплохо, а худоба и спортивная подтянутость всегда красили Леонида Степановича.
К полудню телефон Тимонина раскалился от звонков, а язык распух от бесконечных разговоров. Любопытным он отвечал, что был в отпуске, но не за границей, – нашел прекрасное тихое местечко на берегу Онежского озера. Рубленая изба, маленькая пристань, две лодки и никаких городских удобств, спаси от них господи. И там, в полном уединении, Тимонин якобы ловил спиннингом щуку, читал книги, плавал на байдарке. Чтобы полностью оторваться от суетной столичной жизни, не включал телевизора, а по радио слушал только прогнозы погоды. Короче, благодать. Каждый разговор Тимонин заканчивал словами: «Если бы не комары, прожил бы там еще месяц».
Ближе к обеду раздался тот звонок, которого Тимонин ждал с самого утра. Звонила жена Казакевича Серафима Алексеевна. Из вежливости она поинтересовалась, где пропадал Тимонин, и услышала все ту же гладкую, почти романтическую историю о рыбалке, избе, лодке и крупной щуке, мясо которой пахнет донной травой.
– Если бы не комары, – закончил повествование Тимонин, – я бы в Москву совсем не вернулся.
Серафима Алексеевна всхлипнула, рассказ о рыбалке ее быстро утомил.
– Пятый день пошел, как исчез мой муж, – сказала она. – Не появляется ни дома, ни на работе. А сегодня я получила от него телеграмму. С Кипра.
– Да, как раз об этом я и хотел с вами поговорить. У нас, знаете ли, одни и те же проблемы. Моя жена исчезла неделю назад и тоже нигде не появляется. Впрочем, это не телефонный разговор. Разрешите, я со своим юристом подъеду к вам, скажем, в шесть вечера.
– Лучше в половине седьмого. Я как раз успею вернуться с работы.
– Ах, совсем забыл, вы же ходите на службу. Тогда в семь.
В назначенный час Тимонин в сопровождении Девяткина, которому нынешним вечером предстояло исполнить роль юриста, вошел в квартиру Серафимы Алексеевны Казакевич.
В прихожей их встретил Петя, брат хозяйки. Он провел гостей комнату и усадил в кресла. Серафима Алексеевна успела вернуться с работы, всплакнуть и, смыв слезы, припудрила носик. Придвинув стул к журнальному столику, она выложила перед Тимониным сложенную вдвое международную телеграмму.
– Вот, почитайте, что прислал.
Тимонин развернул листок, пробежал глазами текст: «Серафима, я ухожу от тебя. Навсегда уезжаю из России, потому что встретил истинную любовь. Я не рассчитываю на твое понимание, но чувство к этой женщине сильнее моей натуры. Сергей».
– Ну, что скажете? – Серафима Алексеевна развернула носовой платок. – Как это называется?
Тимонин выглядел печальным, хмурым. Не спеша с ответом, он опустил глаза, сделал долгую паузу и, наконец, сказал:
– Дело в том, что истинная любовь Казакевича – это моя жена. Пока я отдыхал и набирался сил для работы, он увел Ирину. Да-да, не удивляйтесь… Я и раньше подозревал, что между ними была связь, но никак не думал, что все зайдет так далеко.
– Боже! – всплеснула руками Серафима Алексеевна. – Боже…
– Такова жизнь, – покачал головой Тимонин. – Креплюсь. Чего и вам желаю. Как раз в тот день, когда я вернулся из отпуска, ваш муж набрался смелости, сам рассказал мне все и предложил некую сделку. Условия таковы. Я передаю ему в доверительное управление все активы нашей фирмы, недвижимость, оборотные средства. Кроме того, он получает право визирующей подписи на банковских документах. Казакевич вместе с нашими юристами заблаговременно оформил все бумаги. – Он повернулся к Девяткину: – Юрий Иванович, покажите документы.
Бессловесный Девяткин раскрыл портфель, положил перед Серафимой Алексеевной тонкую стопку документов, но женщина даже не прикоснулась к бумагам. Зато Петя встал с дивана, вчитался в текст.
– Так вот, ваш муж предложил мне эту сделку, – продолжил Тимонин. – Он получает в руки компанию и делает, так сказать, жест доброй воли – отступается от моей жены. Я, признаться, был в растерянности, даже готов был согласиться на это дикое предложение. Но потом заподозрил обман. Казакевич получит все, но я не верну жену. Короче, я сказал «нет». На следующий день моя супруга улетела за границу. За ней последовал ваш муж.
– Бывший муж, – поправила Серафима Алексеевна.
– Он подделал мою подпись и перевел за границу крупные денежные суммы. – Тимонин снова повернулся к Девяткину: – Покажите банковские документы.
Девяткин выложил на стол новые бумажки. Петя, уткнувшись в копии банковских проводок, долго водил носом по строчкам.
– Ни фига себе, какой подлец, – наконец сказал он. – Я всегда тебе говорил, что твой муж сексуальный маньяк и вообще сволочь первосортная.
– Замолчи, – прошептала Серафима Алексеевна.
– Не замолчу! – крикнул Петя. – Твой бывший муж сидел на мешках с деньгами. Тратил их на свои удовольствия, завел себе целый гарем… А тебя заставлял на службу таскаться, вкалывать за мизерную зарплату. Гнида он. Давить таких надо. Я всегда тебе говорил, я тебя предупреждал, что так все и кончится. Предупреждал…
Тимонин решил вставить слово.
– Действительно, теперь вы можете не работать ради денег. Вы, Серафима Алексеевна, после разрыва с мужем стали весьма состоятельным человеком.
Серафима Алексеевна робко заглянула в глаза Тимонина.
– Мне очень жаль, что все так сложилось. А может… Может, все к лучшему. Оказывается, вы очень добрый чуткий человек.
– Возможно, – Тимонин впервые позволил себе улыбку. – Но никому об этом не говорите. Доброта у нас не в почете.
В начале девятого гости покинули дом покойного Казакевича, спустились вниз и сели в машину. Петя из окна наблюдал, как от подъезда отъезжает роскошный темный «Линкольн».
– Вот бы тебе такого мужа, как этот Тимонин, – повернулся он к сестре. – Это наш человек. С большой золотой буквы мужик.
Тимонин и Девяткин развалились на заднем сиденье «Линкольна». Но дорога впереди была не столь долгой, чтобы вдоволь насладиться комфортом новенькой иномарки.
– На Казанский вокзал, – скомандовал Тимонин водителю.
Он открыл миниатюрный бар-холодильник, закрепил стаканы в держателях. Себе налил минеральной воды, а Девяткину щедро плеснул коньяку. Первый тост был за дружбу, второй – за приятную дорогу. Тимонин не успел наполнить стаканы по третьему разу, когда в кармане зазвонил мобильный телефон.
– Слушаю, – он узнал голос Бокова. – А, это ты, Саша! Как там на Кипре? Сломанный нос не болит? Покажись там докторам… Жарко, говоришь? А у нас прохладно. Ты вот что, отбей Серафиме Алексеевне еще одну телеграмму. Последнюю. Что-нибудь в таком духе: воспоминания о тебе я пронесу через годы. И от себя что-нибудь добавь в том же романтическом ключе. А то последняя телеграмма получилась слишком сухой. Затем отправляйся в банк с моей доверенностью и переведи все деньги обратно в Москву. Лады? Тогда действуй. Девяткин тебе кланяется. И вот еще что: твоя жена сегодня утром родила. У тебя наследник весом три восемьсот. Придумывай имя, а я куплю подгузники. Поздравляю. – Тимонин дал отбой и положил трубку в карман.
– Между прочим, красивая женщина эта Сима, – заметил Девяткин. – Я бы на твоем месте ей заинтересовался. А возможно, и женился.
– У тебя на все случаи жизни один и тот же совет, – загадочно усмехнулся Тимонин. – Сам женись. Да, мой компаньон прятал свою жену от людей. Я видел-то Серафиму один-единственный раз на каком-то приеме. Но дай мне время. Возможно, у нас с ней что-то и склеится, чем черт не шутит.
На вокзале играл духовой оркестр. На соседней платформе встречали из стройотряда смену студентов. Тимонин проводил Девяткина до вагона. Постояли на платформе, выкурив по сигарете. Небо нахмурилось, стал накрапывать мелкий дождь. Духовой оркестр закончил выступление, музыканты, спеша, зачехляли инструменты, прятались от дождя. По вокзалу объявили, что поезд отправляется через минуту. Вспыхнул зеленый огонек семафора.
Тимонин бросил окурок, шагнул вперед, порывисто обнял Девяткина за плечи.
– Может, все-таки останешься? Я сделаю для тебя…
– Лучше я буду приезжать к тебе в гости, – ответил Девяткин. – Сейчас у нас в управлении людей не хватает. И еще этим летом я должен достроить веранду на даче. Обещал одной знакомой барышне, которая любит природу. И меня, кажется, тоже любит…
– Спасибо за все, – прочувственно произнес Тимонин.
– Не за что. Как говорится, на моем месте так поступил бы каждый.
Девяткин подхватил сумку, вскочил в тамбур. Машинист дал длинный гудок. Тимонин помахал рукой. Почему-то в эту минуту он испытал необъяснимое чувство вины перед Девяткиным и, неожиданно сорвавшись с места, побежал за вагоном.
– Как тебе понравился «Линкольн»? Ну, на котором мы сюда приехали? – крикнул он.
Девяткин высунул из тамбура руку, поднял кверху большой палец.
– Классная тачка!
– Завтра я оформлю все документы. На этой неделе мой водитель перегонит «Линкольн» к тебе. Сувенир. На память.
Добежав до края перрона, Тимонин остановился, последний раз взмахнул рукой. Девяткин что-то ответил, но слов было уже не разобрать. Леонид медленно зашагал обратно. Он озяб, продрог на ветреном перроне и в эту минуту всерьез раздумывал, не пропустить ли стаканчик за удачное завершение большого приключения. Действительно, почему бы не выпить, когда все неприятности позади…