Андрей Троицкий Дневник покойника

Глава 1

Хозяин дачи Павел Грач задумчиво посмотрел на искусствоведа Линсдей, сотрудницу театрального музея из Нью-Йорка, помолчал немного, потом задал пару вопросов на общие темы, которые требовали таких же общих неопределенных ответов.

Скромный обед подошел к концу, и теперь они вдвоем сидели на просторной летней веранде и пили кофе. С раннего утра Дорис работала в кабинете покойного режиссера Сергея Лукина, читала его дневниковые записи, листала альбомы со старыми фотографиями. После кофе она хотела поработать еще пару часов, а там уже надо в Москву собираться. Грач обещал подвезти ее на своей машине к театру, на девять вечера назначена встреча с другом покойного режиссера, актером Свешниковым. Старик согласился ответить на вопросы Дорис и показать ей альбом с редкими фотографиями.

– Вы уже пишете книгу о моем отце или пока материал собираете? Так сказать, подступаетесь к теме? – Грач, которым после обеда овладела сытая истома, раздавил окурок в пепельнице и задумчиво почесал затылок, словно собирался придумать другой вопрос, глубже и умнее. Но ничего такого в голову не приходило.

– Вообще-то в мои планы не входило писать книгу о Сергее Лукине, – ответила Дорис. – По контракту с издательством я около года работаю над монографией о современном театре и в одной из статей хотела рассказать о Лукине. Это согласовано с издателями. Но после его смерти… Я подумала, что у меня есть интересные материалы о вашем отце. Он – выдающийся театральный режиссер и достоин большего, чем короткая статья в монографии. Хотелось бы обстоятельного рассказа о его жизни и творчестве. Словом, я с удовольствием возьмусь за это дело. Сейчас собираю предварительный материал.

– И большой тираж ожидается?

– Трудно сказать. Но гуманитарные университеты по всему миру наверняка захотят иметь это издание в своих библиотеках. Значит, тираж будет не самым маленьким. В этой книге я скажу спасибо всем людям, кто помогал мне в сборе информации и подготовке книги. И вам, разумеется. В первую очередь – вам.

– Это хорошо… Хорошо, что спасибо скажете.

– Мне не дает покоя один вопрос, – улыбнулась Дорис. – Вопрос деликатный. Не хотите, не отвечайте. Почему вы взяли фамилию матери?

– Все об этом спрашивают. Вам я честно отвечу. Только вы в своей книге напишите именно так, как я скажу. А скажу я вот что. Надо быть благородным человеком. Благородным во всем. И в большом, и в малом. Меня тошнит, когда отпрыски знаменитых людей с пеной у рта орут: знаешь, кто мой отец? Я не хотел всю жизнь оставаться в тени отца. Не хотел, чтобы люди говорили: вон сын Лукина пошел. Я не ждал и не жду от жизни никаких поблажек лишь потому, что мой отец знаменитый режиссер. Да, так и напишите: Грач не хотел налаживать благополучную жизнь, пользуясь его именем. Потому что у меня есть совесть. И принципы. Хотя многие люди в наше время считают эти понятия старомодным пережитком. – Он хотел еще что-то добавить, но промолчал.

В просветах между облаками появилось солнце. На пологом склоне, спускавшемся в низину, стали четко видны дикие фиолетовые цветы с высокими стеблями. Водная гладь реки заиграла металлическим блеском. На другой стороне Оки замер в вечном сне сырой хвойный лес. «Наверное, Лукин сидел здесь, на веранде, наблюдая за этим сонным лесом, за плавным изгибом реки и дикими цветами, стебли которых качал ветер», – подумала Дорис. Из состояния задумчивой созерцательности ее вывел голос Грача.

– Вообще-то я думаю поскорее расстаться с вещами отца, – он отхлебнул кофе. – Не потому, что мне деньги нужны так, что хоть в петлю полезай. Нет… На жизнь хватает. Но тут понимать надо, что ситуация деликатная. Любая вещица напоминает мне о нем, бередит душу, причиняет боль. Я человек чувствительный, сентиментальный. К чему мне лишние страдания, когда жизнь и так не сахар? Вы видели кресло в большой комнате? Ну, с бордовой плюшевой обивкой и бахромой? Если нравится, могу уступить для театрального музея. По разумной цене.

– Спасибо, я подумаю.

– Отец не был практичным человеком. – Грач вздохнул, словно и это воспоминание причиняло ему душевные страдания. – В свое время через Союз театральных деятелей можно было взять за бесценок большой участок земли на Рублевском шоссе. Там теперь загородные дома сильных мира сего. Членов правительства, сенаторов и даже людей повыше. Цены взлетели до небес, это самая дорогая в России земля. Да, отец дурака свалял. Тогда он говорил, что якобы ищет уединения. И вот купил кусок земли здесь, у черта на рогах, вдалеке от Москвы. Вбухал кучу денег в строительство дома. Сам делал его проект, рисовал, чертил… А что толку? За дом и землю больших денег не дают, я уже сто раз приценивался. Место красивое, но слишком далеко, и дорога плохая.

– Вы не расстраивайтесь.

– Я держусь, хотя по ночам не сплю, – кивнул Грач. – И о продаже дома пока думать рано. Для начала надо барахлишко загнать. Вон в кладовке пальто висит, новое, ратиновое. Сам бы его носил, но рукава коротковаты. Отец сшил его у одного московского портного за год до смерти. Жаль, пофорсить не успел. Хорошая вещь, такое пальто не стыдно и в музее повесить. Да что там пальто… Вы видели большой диван с гнутыми ножками?

– Это какой же?

– Ну, в столовой на первом этаже? На гнутых позолоченных ножках? Старинная историческая вещь, лет сто ему, а обивка даже не прохудилась. Отец любил вздремнуть на нем после обеда. Ну, такой диван вообще любой музей мира украсит. Вы его выставите у себя там в экспозиции, поставите табличку и напишете, что хотите. Ну, якобы на этом диване Лукин размышлял о судьбах современного театра, его посещали гениальные идеи и все такое прочее. Я дорого не прошу…

– По поводу кресла, дивана и других вещей не было распоряжений спонсора. Думаю, найдется меценат, который согласится приобрести некоторые вещи для театрального музея.

– Меценату без разницы, что приобретать, – заявил Грач. – Этот меценат, может, и в театре был всего пару раз в жизни, ни черта не смыслит в режиссуре, о моем отце даже не слышал. А все истраченные деньги ему с налогов спишут. Я же знаю всю эту механику, сам бывал за границей. И с иностранными меценатами ведро водки выпил. Они только об одном думают: как им поскорее потраченные деньги вернули.

Дорис почувствовала, как со дна души поднимается муть, застилающая светлую картину природы. Подавляя внутреннее раздражение, она с трудом находила силы для продолжения разговора с этим мужчиной, слишком самоуверенным и не слишком умным. Надо оставаться спокойной и собранной, сказала себе Дорис; впереди много работы, хочется того или нет, но кое-что зависит от сына Лукина. Ведь это он, пусть не безвозмездно, разрешил провести в этом доме столько времени, сколько ей нужно.

– Люди, которые жертвуют деньги на создание музея, как правило, заядлые театралы, – возразила она. – И еще: государство не возмещает расходы людей, которые занимаются благотворительностью. Меценату списывают с налогов не более тридцати процентов от его затрат.

– Тридцать процентов тоже немало. – В душе Грача окрепла надежда, что дачную мебель удастся продать за хорошие деньги. – Вообще-то говоря, вы приехали вовремя. Я бы мог много ценных вещей уступить вашему музею. Ну, раз такой интерес в мире к моему отцу. А то здесь разворуют все, растащат… Тут деревня рядом, все знают, что известный режиссер «дуба врезал». А если человек известный, значит, у него в доме матрасы деньгами набиты. И подушки тоже. Залезут ночью, сопрут, что под руку подвернется. И дом сожгут – просто так, ради хохмы. Правда, вечером сюда приходит мужик. Вроде как охранник. И ружье вон в кладовой стоит… Но на одного сторожа надежды мало.

– Ну, не сгущайте краски.

– Я не сгущаю, наоборот… Или еще хуже получится. Какой-нибудь хрен из Министерства культуры вдруг узнает, что к вещам отца проявляют интерес иностранцы, да еще из американского музея, и решит, что все эти вещи – национальное достояние России. Выпустят соответствующую бумажку. Первым делом запретят вывоз вещей за границу. Меня заставят продать все государству – разумеется, за сущие копейки. Заберут все до последней пуговицы от штанов. Самое ценное чиновники по домам растащат. А что похуже – мыши на складе сожрут.

Стрельба стихла, когда полицейская машина с синей полосой на кузове перескочила неглубокую канаву, полную дождевой воды, ударила передком в штакетник забора и, разломав доски и перекладины, остановилась наискосок от деревянного дома. Застекленная веранда и три окна, в которых горел свет, смотрели на дорогу. В этом неярком свете можно различить пару молодых деревьев и кусты роз перед входом.

На ступеньках крыльца лежал полицейский в расстегнутом кителе; одна рука завернута за спину, вторая выброшена вперед, будто он хотел что-то схватить, но не смог дотянуться. Простреленная фуражка валялась на площадке перед домом, вымощенной искусственным камнем. В двух шагах от фуражки лежала на боку здоровая серая собака, кажется немецкая овчарка. Она была еще жива, шевелила передними лапами и тихо скулила.

Фары погасли. Три полицейских выбрались через правые дверцы и, присев на корточки, укрылись за машиной, проверяя оружие. Моросил дождь, где-то далеко за лесом грохотала гроза, озаряя горизонт всполохами молний. И темный небесный свод дрожал, готовый расколоться и рассыпаться, словно битое стекло. Со стороны дома ударил выстрел, сверкнула далекая молния, эхом отозвался удар грома за лесом. Вторая пуля, выпущенная из крупнокалиберного карабина, пробила переднее колесо машины.

– Вот черт, – прошептал полицейский-водитель, совсем юный парень, отпустивший для солидности усы.

Другой, лейтенант Суворов, начальник поселкового отделения полиции, имевший под началом восемь сотрудников, если считать вместе с ним, напряженно ждал. Он вытянул голову на длинной шее, словно прислушивался к мелодии, что передавало радио в машине, и боялся пропустить любимый музыкальный момент. Лейтенант не был трусом, но не был и великим стратегом. Если быть честным, минуту назад он отдал не самый умный приказ. Идея сломать забор, въехать на участок на машине, а потом, используя эффект неожиданности, с ходу ворваться в дом оказалась неудачной. Мотор старого «уазика» заглох.

– Господи, помоги, – прошептал водитель.

– Заткнись! – ответил лейтенант. – Ты что, в церковь приперся? Или куда?

Он обдумывал ситуацию, прикидывая, что делать дальше. Из всех вариантов больше всего нравилось отступление через пролом в заборе. Правда, отступая, они окажутся в зоне обстрела этого проклятого убийцы, который уже положил двух полицейских и, кажется, не хочет успокаиваться. Если выбраться за забор, в спасительную темноту, можно по мобильному телефону вызвать тех трех сотрудников, что сегодня выходные, а потом связаться с районным центром и попросить подкрепление. Правда, когда подкрепление доберется сюда, все уже кончится. Вопрос только один: кто кого прихлопнет?

Пули просвистели над капотом. Лейтенант вжал голову в плечи и подумал: хорошо еще, что в баке бензина только на донышке. Но от этого не легче. Через пару минут стрелок превратит в решето эту таратайку, подберется ближе…

– Надо уходить, – оглянувшись, бросил Суворов. – Организованно. Ползком. Из карабина он нас всех тут… Сначала вы вдвоем, а потом уж…

– Он нас перещелкает, пока мы ползать будем, – сказал человек, до этой минуты хранивший молчание.

Он был одет в серый гражданский костюм и занимал место между двумя полицейскими в форменных кителях и фуражках. Это был Юрий Девяткин, майор полиции из Главного управления внутренних дел Москвы.

Его занесло сюда недобрым ветром в недобрый час. Сегодня утром в убойный отдел уголовного розыска поступила оперативная информация, что в поселке Сосновый, в доме одного из местных уголовников, скрывается от полиции вор-рецидивист Константин Прохоров, совершивший побег из мест лишения свободы. Информацию надо было проверить. Девяткин мог отрядить в Сосновый одного из оперативников, но подумал, что сегодня пятница, а впереди вечер, наполненный жарой и духотой раскаленного солнцем города. Можно, конечно, отправиться домой, в крошечную холостяцкую квартиру, из окон которой открывается захватывающий вид на темный двор и стену противотуберкулезного диспансера. Он включит вентилятор и заснет в кресле у телевизора. Другой вариант: пропить немного денег в ближайшей пивной. Но можно съездить за город, в этот самый поселок, отвлечься от дел и подышать свежим воздухом.

Лейтенант Суворов, начальник местного отделения полиции, сказал, что вор-рецидивист Прохоров в поселке не замечен.

– Чья-то шутка, – добавил он. – В наших краях одна мелочь проживает: хулиганы, самогонщики, мелкие воришки. Что тут Прохорову делать?

Девяткин спустился в подвал и стал изучать картотеку лиц, стоявших в поселке на полицейском учете. Лейтенант Суворов тем временем согрел чайник, выложил на стол пачку печенья и растаявшую от жары карамель в цветных фантиках. Своей заветной минуты в холодильнике дожидалась бутылка водки, соленые огурцы и кусок ливерной колбасы. Профессиональная интуиция и что-то неуловимое во внешности самого московского майора подсказывало: этот выпивкой не побрезгует. Может, еще и за второй бутылкой придется ехать.

Но тут ожила рация, и все планы рухнули, а бутылка осталась нераспечатанной. Прапорщик Седов доложил, что из патрульной машины слышны одиночные выстрелы. Похоже, бьет карабин или винтовка. Через минуту экипаж машины прибыл на место. Лейтенант хотел о чем-то спросить командира патруля, но вместо этого сказал:

– Какой там карабин… Наверное, мальчишки петарды взрывают.

Но рация молчала. Тогда лейтенант крикнул милиционера-водителя и приказал заводить «уазик». Девяткин увязался следом.

Дорис поднялась наверх в кабинет Лукина и плотно закрыла за собой дверь. Это была большая комната, двумя окнами выходящая на реку. Вдоль торцевой стены проходил длинный широкий балкон, откуда открывался вид на луг и дальний лес на этой стороне реки. Внизу ветер теребил кроны молодых яблонь, посаженных и Лукиным. Возле перил стояла пара пластиковых стульев, кресло-качалка, круглый столик со стеклянной столешницей. Когда Лукин последний раз был в Нью-Йорке, он рассказывал Дорис, что эскизы декораций к спектаклю «Дядя Ваня» по Чехову и костюмы героев он рисовал на дачном балконе. Сначала делал наброски карандашом, затем раскрашивал рисунки цветными мелками или акварелью.

Грач строго запретил пользоваться в дачном доме любыми электронными устройствами. Нельзя фотографировать интерьеры комнат, страницы записных книжек. Нельзя наговаривать текст на диктофон, снимать сканером копии документов и фотографий. Но можно читать все, что Лукин положил на полки книжных шкафов, в ящики письменного стола и секретер.

Присев к столу, она открыла толстый ежедневник, исписанный неровным крупным почерком. Закладкой служила фотография человека, одетого в черный свитер и линялые джинсы. Большое продолговатое лицо с крупным носом, длинные, тронутые сединой волосы зачесаны на затылок. Лукин стоял на сцене. Он поднял и отвел назад правую руку, растопырил пальцы, будто собрался приложить своей пятерней кого-то невидимого. Рот полуоткрыт, глаза горят. Если верить надписи карандашом на обратной стороне, снимок сделан шесть лет назад. Режиссер, выступая перед театральной труппой, делился впечатлениями о первой поездке в Америку.

Хорошая фотография, экспрессивная, здесь схвачено настроение Лукина. Даже больше чем настроение – часть его неугомонной, не знающей покоя натуры. Вот вторая фотография. Ряды пустых кресел в партере театра. На крайнем кресле Лукин. Голова опущена, лица почти не видно. Он облокотился на ручку кресла и, глубоко задумавшись, прижимает ладонь ко лбу. На обороте выцветшая надпись: «В часы сомнений и тягостных раздумий». Кто это написал? Почерк кудрявый, мелкий…

– В машине бензин есть? – Девяткин тронул за плечо полицейского-водителя.

– Что? Нету, – водитель говорил быстро, будто боялся, что его подстрелят раньше, чем он закончит фразу. – Масло есть, там… Под сиденьем. В пластиковой бутылке.

– Доставай, – скомандовал Девяткин.

Водитель поднял руку, распахнул дверцу и нырнул в темное пространство между двумя сиденьями. Вылез и сунул в руки Девяткина двухлитровую пластиковую бутыль из-под содовой воды, на две трети наполненную темной густой жидкостью.

Пули разнесли боковые стекла и фары. Теперь звуки выстрелов смещались куда-то влево, становились ближе. За пару минут темнота сгустилась – это низкие тучи приползли сюда из-за леса, – дождь сильнее забарабанил по крыше машины. Лейтенант косился на пролом в заборе и думал о том, что в прошлом году его начальника капитана Селезнева, по пьяной лавочке угодившего под электричку, хоронили в дешевом гробу, обитом красно-черной материей. А теперь, кажется, пришел его черед… И представлял себя, молодого и красивого, упакованного в такой же деревянный ящик, сбитый из сырых досок и обтянутый копеечной тканью. У изголовья гроба стояли старуха мать и младший брат. За их спинами неловко топталась невеста Даша с распухшим от слез лицом. Суворову стало жалко себя.

Девяткин стянул с себя галстук и разрезал его поперек. Тонкую сторону галстука засунул в бутылку, запихал в горлышко бумажную пробку.

– Свет из дома прямо нам в глаза, – прошептал он, обращаясь к водителю. – Мы не видим этого психа, а он нас видит. Я обойду дом с той стороны. Когда свистну, зажигай ткань и бросай бутылку. Прямо на траву, ближе к дому. И ты, лейтенант, не зевай.

Майор сунул пистолет в подплечную кобуру, оттолкнулся ногами от скользкой травы и прыгнул в сторону пролома в заборе. Снова оттолкнулся ногами, едва не потерял равновесие возле канавы; пришлось разогнуть спину, чтобы не упасть. Вдогонку полетели три пули. Одна застряла в деревянном столбе, в шаге от цели; две другие улетели в темноту, не задев Девяткина, успевшего перескочить препятствие и грудью рухнуть в грязь дорожной колеи. Вскочив, он совершил короткую перебежку – и снова пули, выломав из забора пару штакетин, просвистели совсем близко.

Лейтенант Суворов подумал, что сейчас, в эти мгновения, решается судьба всей полицейской операции, а может, его собственная судьба. Если майора подстрелят, пиши пропало, им с водителем придется туго. Он поднялся на ноги, зажав пистолетную рукоятку обеими руками, выпустил в темноту половину обоймы и, вместо того чтобы снова спрятаться за машиной, бросился вперед. Проскочил мимо молодого деревца, упал за металлической бочкой, до краев наполненной водой.

Стрелок, перезаряжавший карабин, не успел поймать на мушку Суворова. Пальнул пару раз в бочку, из которой полилась вода, и снова перевел огонь на Девяткина. Но было поздно – тот успел спрятаться за деревьями, что росли со стороны соседнего участка, который давно пустовал. О том, что здесь, на этой земле, иногда появлялись люди, напоминал дровяной сарай. Окно сарая было разбито, а навесной замок сорван. Отсюда, с пустого участка, начинался заросший бурьяном пустырь, который тянулся на три сотни метров до железнодорожной насыпи, круто поднимавшейся вверх.

От деревьев Девяткин перебежал за дальнюю стену сарая. Со стороны дома донеслись новые выстрелы. Сорвавшись с места, майор промчался метров пятьдесят и растянулся на земле. Отсюда до дома метров тридцать пустого пространства. Справа можно различить кусты и пару деревьев. Возможно, за одним из них прячется стрелок…

Глава 2

Лейтенант, сидевший за бочкой, тоже вслушивался в тишину. Он подумал, что вода, гасившая скорость пули, не позволявшая смертоносному свинцу прошить бочку насквозь, незаметно вылилась. Сейчас бочка почти пуста; если стрелок вздумает пальнуть по ней, пуля запросто пройдет навылет и достанет лейтенанта. Надо искать другое укрытие. В десяти метрах справа доски, сложенные штабелем. Надо бы туда. Лейтенант еще не додумал мысль, когда что-то ударило в бок с такой силой, что с головы слетела фуражка, а он оказался на мокрой траве.

Суворов пришел в себя через минуту от жгучей боли под ребрами. Капли дождя падали на лицо и стекали по лбу. Галстук на резинке душил его. Он расстегнул верхнюю пуговицу кителя, уже пропитавшегося кровью, и услышал, как где-то за домом дважды свистнул майор из Москвы. Тут же во весь рост поднялся водитель и метнул пластиковую бутылку с маслом в сторону дальних деревьев. Бутылка перевернулась в воздухе, горящая тряпка, торчавшая из горлышка, едва не погасла. Лейтенант закрыл глаза, а, когда снова открыл их, зажмурился от яркого света. Бутылка ударилась о плиты, которыми была вымощена дорожка к дому. Разлившееся масло вспыхнуло.

От дальнего дерева отделился темный контур человеческой фигуры. Мужчина на секунду замешкался, решая, что делать дальше, и вскинул карабин. Но со стороны забора послышались хлопки пистолетных выстрелов. Стрелок выронил карабин, согнулся пополам и упал. Лейтенант почувствовал, как его переворачивают на спину, расстегивают китель.

Когда подошел Девяткин, водитель стоял на коленях перед лейтенантом, прислушиваясь к дыханию раненого. Он поднял голову, показал пальцем на Суворова и сказал:

– Я вызвал «Скорую». Скоро приедут. Вы были в доме? Чего там?

– Убитая женщина и, наверное, ее муж, черт его знает. Один из ваших ранен. Второй, который лежит на крыльце, убит наповал. Ну, еще этот черт с карабином… Он готов. Я старался стрелять по ногам, но… У моего пистолета ствол во время выстрела задирает.

– Вам, товарищ майор, умыться надо. Вы весь… Ой, смотрите! – Водитель показал пальцем в сторону дома.

Обернувшись, Девяткин увидел, как человеческая тень легла на переднюю стену, рванулась вперед и пропала за углом.

Дорис надела очки и продолжила чтение, с трудом разбирая неряшливый почерк. «Встретил на лестничной площадке Уткина. Сказал ему: «Роль генерала Хлудова в пьесе «Бег» – твоя. Даже вывешивать отдельного приказа не стану. Свой экземпляр пьесы возьми у секретаря. Через две недели начнем читку». Уткин ответил: «Кого я могу играть в таком состоянии? Только старика, больного раком». Я замер и вытаращил глаза, сыграл неподдельное удивление. Он принял мою игру за чистую монету, нахмурился: «Ты разве не знаешь, что я смертельно болен?» Я продолжал таращить глаза, а он поплелся дальше. Я посмотрел ему вслед и подумал, что Уткин сильно сдал за последнее время. Постарел лет на двадцать. Он долго не протянет».

Следующая запись, тоже без даты. «Уже на улице фонари зажгли, когда ко мне в кабинет зашла Верочка из второго состава спектакля «Варвары». Встала у двери, мнет пальцами поясок платья, стесняется спросить, получит ли роль в новой постановке. Я нахмурился, не поднимая взгляда от бумаг, спросил нарочито грубым голосом: «Ну, чего тебе надо?» Она вся зарделась, уже повернулась, чтобы выбежать из кабинета, но я остановил ее. А дальше и без слов понятно… Это произошло на старом кожаном диване. Это должно было произойти уже давно. Но я все тянул, ждал, когда спелый плод сам упадет в руки.

Диван скрипит так, что слышно и в коридоре, и на первом этаже. Скоро развалится, к чертовой матери. Он уже выработал свой ресурс, то есть два ресурса. Даже три. Верочка после этого плакала. От счастья, наверное. Кстати, надо купить занавески на окна. Не хочу, чтобы мою старую задницу и Верочкины прелести задарма смотрели жители дома напротив».

Далее: «Нынешняя публика – это какой-то сброд в сравнении с той, что собиралась в театрах лет двадцать назад. Тогда доставали билеты, чтобы посмотреть на актеров, на постановку. Теперь приходят, кажется, только для того, чтобы опохмелиться пивом в буфете. И поржать в тех местах, где, по замыслу режиссера, положено плакать».

«В коридоре «Мосфильма» встретил Жукова, он только что закончил снимать фильм на патриотическую тему с Мешковым в главной роли. Добрые люди говорят, что эта работа для Жукова – особая. Если раньше зрители в зале засыпали через полчаса просмотра любого его фильма, то сейчас будут дрыхнуть уже на десятой минуте. Я пожал его руку, обнял, поздравил с творческой удачей. Все выглядело настолько трогательно, что этот тип даже прослезился.

Между делом спросил, сколько денег он огреб за постановку. Я не мог скрыть досады. В прошлом году на той же студии мне заплатили в полтора раза меньше. Но только я снял приличный фильм, а не халтуру. Вот же скоты! Поверить не могу: заплатить мне в полтора раза меньше, чем какому-то Жукову… В голове не умещается. Просто рехнуться можно от всего этого».

Для кого он все это писал? Почему в дневниках так много пошлости? И до обидного мало сказано о главном деле его жизни – о работе, о творчестве? Для себя Дорис нашла ответ на этот вопрос. За личиной циника он прятал ранимую душу истинного художника и высокое дарование, данное Богом. Правда, можно найти и другое объяснение. Талант великого режиссера уживался с пошлой, мелочной, корыстолюбивой натурой. В том, что Лукин великий режиссер, Дорис, имевшая счастье видеть все его спектакли, не сомневалась ни минуты.

Внизу страницы мелким неровным почерком, будто рука Лукина дрожала, написано:

«Опять приходил этот хмырь. Мы говорили четверть часа. В его присутствии мою волю парализует. Становится страшно, нить разговора теряется, я перестаю понимать смысл сказанных слов. Только тупо смотрю на него и киваю головой. Хочу сказать «нет», но не могу. Кончится это тем, что он убьет меня. Или наоборот. Я пообещал, что раздобуду деньги к следующему четвергу. Сумма немалая, но я знаю, у кого можно взять в долг».

В самом начале записей упоминался какой-то человек с тяжелыми кулаками. Лукин мог сказать «нет», но, охваченный страхом, согласился что-то сделать. Что именно? Об этом ни слова. Записи короткие, отрывочные. Невозможно понять, о чем идет речь.

«Что ж, пора подбираться к «Евгению Онегину». Меня отговаривают, постановка слишком сложная и затратная. И все почему-то хотят видеть в главной роли Савина. Но из него Онегин – как из дерьма конфета. О том, как решить проблему с костюмами и декорациями, надо думать. Нужно удешевить это дело настолько, насколько это вообще возможно. Или полностью перейти на язык условностей. Отказаться от декораций. Актеров одеть в современные костюмы. Тогда спектакль можно везти за границу. По Европе и в Америку». И три восклицательных знака.

Стук в дверь заставил Дорис вздрогнуть.

– Темно уже, – появился на пороге Грач. – Надо выезжать, а то не успеем. Пойду машину заводить.

– Через минуту буду готова, – ответила Дорис.

Девяткин бежал тяжело. В груди что-то свистело. Когда прорывался табачный кашель, приходилось замедлять бег. Он никак не мог миновать пустырь, продравшись сквозь заросли молодого ольшаника и чертополоха. Подошвы ботинок скользили по мокрой траве, ветви кустов вязали ноги. Девяткин несколько раз падал, теряя ориентировку в пространстве, и едва не выронил пистолет.

Человек, бежавший впереди, был проворнее и моложе своего преследователя. Кажется, он неплохо знал местность, поэтому взял через пустырь не напрямик, а сделал небольшой крюк, чтобы не попасть в самые дебри густой травы, – и выиграл немного времени. Когда Девяткин наконец оказался на ровном месте, он увидел на краю высокой железнодорожной насыпи человека, взбиравшегося наверх. Справа на высоком бетонном столбе был укреплен фонарь, освещавший железнодорожное полотно и подступы к нему.

– Стой! – заорал он, срывая голос. – Стой, или стреляю! Стой, гад…

Человек передвигался на карачках. Услышав голос за спиной, он остановился и бросил быстрый взгляд вниз. Плюнул, взобрался выше и скрылся за краем насыпи. Выругавшись, Девяткин полез следом. Сначала подъем шел хорошо, затем гравий стал осыпаться под ногами и пришлось встать на четвереньки. Чтобы закончить подъем, не хватило минуты. Нога зацепилась за какой-то толстый кабель. Майор изо всех сил дернул ногой, и тут гравий посыпался вниз, увлекая его за собой. Девяткин съехал с горки, больно ударился плечом и услышал, как затрещала ткань пиджака, лопнувшего на спине.

Оказавшись у подножия насыпи, он поднялся и снова стал карабкаться вверх. Когда до рельсов оставалось всего несколько метров, загудел, вынырнув из темноты, локомотив. Девяткин замер, дожидаясь, когда мимо пройдут вагоны и несколько пустых платформ. Железнодорожная ветка вела к ремонтному заводу, поезда здесь проходили всего два-три раза в сутки.

Спустившись вниз с другой стороны насыпи, он вдруг осознал, что преследуемому человеку будет трудно уйти. Впереди, за узкой полосой поля, виднелись посадки молодых сосен, а дальше – прямое, хорошо освещенное полотно шоссе. Человек где-то здесь, рядом. Не разбирая дороги, майор побежал вперед, но почему-то оказался не на гладком поле, а в мелком зловонном болотце, заросшем осокой. Человек, бежавший впереди, опять обхитрил его, взял краем, обошел болото и легко добрался до поля, даже не промочив ноги.

Пришлось дать задний ход и обойти болотце по едва заметной тропинке. Ступив на твердую землю, Девяткин прибавил обороты и вскоре увидел впереди человеческую фигуру. Сердце застучало быстрее. Теперь беглеца и преследователя разделяли метров сто с небольшим. Человек бежал как-то неуверенно, высоко поднимая левую ногу и чуть приволакивая правую. То ли он совсем выдохся, то ли, спускаясь с насыпи, неудачно упал. Девяткин, чувствуя, что его шансы растут, забыл об усталости и побежал быстрее. Человек на минуту потерялся среди сосновых стволов, но вскоре появился снова.

– Стой! – заорал Девяткин и выстрелил в воздух. – Стреляю…

Человек обернулся и выпустил пару пуль в преследователя. Охваченный азартом погони, майор не стал падать на землю, даже не сбавил темпа. До сосновых посадок рукой подать, а там дорога. Развязка наступит через пару минут.

Первый раз Девяткин оступился, поскользнувшись на мокром камне, выступавшем из земли. Через несколько шагов споткнулся о бетонную балку, неизвестно как оказавшуюся здесь, а еще через пару метров ступил ногой в пустоту и провалился в неглубокий колодец, по дну которого проходила газовая труба. Выпустив из руки скользкую рукоятку пистолета, он ударился затылком о кирпичную стенку колодца с такой силой, что в голове зашумело.

…Девяткин сидел в грязной луже и думал о том, что надо выбираться из этой помойки. Уже то хорошо, что он не потерял сознание, что вообще жив. Он посветил вокруг огоньком зажигалки, поднял пистолет и стал медленно карабкаться вверх по ржавым скобам. Выбравшись наружу, вдохнул сырой свежий воздух, шагнул вперед и увидел у дороги далекий абрис человеческой фигуры.

Сделав несколько шагов вперед, майор остановился, сел на мокрую траву, засучил штанину и ощупал голень левой ноги. Вздохнул и положил пистолет на землю, наблюдая, как человек достиг шоссе, прихрамывая, пошел вдоль освещенной трассы по направлению к Москве и через минуту скрылся из вида. Видимо, этого сукина сына где-то неподалеку ждала машина.

Девяткин пошарил по карманам разорванного, перепачканного грязью пиджака, вытащил пачку сигарет, зажигалку. Руки еще дрожали – то ли от напряжения, то ли от сознания того, что партия, которую он уже считал своей, проиграна. В самый последний момент. Так глупо, так бездарно… Он закурил, задержал теплый табачный дым в груди. Голова приятно закружилась, а боль в ноге ненадолго ушла.

Грач водил машину медленно, как-то неуверенно. Он слишком близко наклонялся к рулю, сжимая его с такой силой, что пальцы становились белыми. За всю дорогу он выдавил из себя всего несколько слов и облегченно вздохнул, когда «Ауди», почти новая, доставшаяся от покойного отца, остановилась у служебного подъезда театра.

– Слово себе дал не ездить на этой тачке, когда темно, – сказал на прощание Грач. – Я вечерами плохо вижу, а тут такое движение… Это ведь не просто машина, это память об отце.

Под фонарем Дорис ждал Борис Ефимович Свешников, ведущий актер тетра и ближайший друг Лукина – среднего роста плотный человек с красивыми ресницами, выпуклыми румяными щеками и добрыми глазами.

– Я уж по-старомодному. – Сжав руку Дорис своими пухлыми пальцами, он поцеловал ее. – Со мной прошу по-простому, без церемоний…

И тут же склонил голову для нового поцелуя. Пряди волос, прятавшие напудренную лысину, обнажили ее. Но Свешников сделал вид, что не заметил конфуза, и еще долго не выпускал женскую руку. Прижимал ее к сердцу, гладил запястье и что-то тихо мурлыкал. Редким прохожим, наблюдавшим эту трогательную сцену, могло показаться, что мужчина, оставивший в прошлом свою молодость, вдруг встретил в сумерках московского вечера неувядающую юношескую любовь.

Наконец через служебный вход вошли в театр. Пробрались лабиринтом полутемных коридоров к лестнице, поднялись на второй этаж и оказались в просторной, ярко освещенной комнате. Занавесок на окнах не было, хорошо просматривалась другая сторона улицы. Усадив гостью в дряхлое плюшевое кресло перед кофейным столиком, Свешников прижал палец к губам, будто боялся быть услышанным, и перешел на таинственный шепот:

– Спектакля сегодня нет, нам никто не помешает. Артисты готовятся к гастролям.

Распахнув дверцу книжного шкафа, поставил на столик вазочку с баранками и карамелью, тарелку с зелеными яблоками. Вытащил початую бутылку коньяка и две рюмки толстого стекла. Наполнив их, сказал:

– Поднимаю этот тост в память о великом русском режиссере, который ушел от нас слишком рано.

Кажется, он хотел дать слезу, но передумал. Иначе получится слишком пафосно, фальшиво. Запрокинув голову, осушил рюмку и поморщился, будто не коньяка, а самогонки хлебнул.

– Вот, пожалуйста, лучшие фотографии моей коллекции. – Откуда-то из воздуха материализовался объемистый альбом с золотым тиснением на корешке. – Фото, сделанные по ходу спектаклей «Дядя Ваня», где я имел честь играть Вафлю, и «Вишневый сад». Роль Лопахина я не получил, потому что годы, как говорится, берут свое. Но истинные знатоки театра утверждают, что Фирс в моем исполнении – лучший в России. Я чужд лести, но с этим утверждением соглашаюсь. Все это для вашего музея в Америке. Подборка моих фотографий. Пусть хоть какая-то память останется. Да… У нас тоже есть музей театрального искусства, но эти фотографии в этой цитадели пошлости и примитивизма не поймут и не оценят. Завистники. Повсюду их яд, воздух пропитала ненависть к чужому таланту.

– Не хочу вас обнадеживать. Экспозицию музея формирую не я, – заметила Дорис.

– Но именно вы – ведущий специалист по истории русского театра. – Свешников никогда не скупился на лесть. – Многое зависит от вашего желания, мнения…

С трудом подбирая слова, Дорис сказала, что Свешников обещал принести редкие фотографии Лукина, а принес свои. Конечно, он талантливый актер, она с великой благодарностью принимает этот подарок и надеется, что фотографии помогут ей… Через минуту Дорис окончательно запуталась. И, чувствуя неловкость момента, подняла рюмку и пригубила коньяк. Разговор снова оживился. Свешников добавил, что со смертью Лукина и его актерская звезда померкла и закатилась. Новым главрежем прочат одного молодого человека, бездарного, но с решительным характером. Значит, новых ролей не будет. Прощальный вечер со зрителями состоится в сентябре, об этом уже договорились.

– Я бы мечтал умереть на сцене. – Устроившись в кресле, Свешников ловко налил рюмку и опрокинул ее в рот. – Во время спектакля. Чтобы обязательно в гриме, в парике. Рухнул бы на доски пола так, что пыль поднялась. А зрители сразу поняли бы: Свешников больше не встанет. Отыгрался, артист… Вот это смерть. Это великая награда Бога, а не смерть. Ничего, что я о вечном?

– Ничего. Мы ведь все об этом думаем. Вы обещали рассказать о последних встречах с Лукиным. С вами он делился замыслами, идеями…

Свешников, кажется, не услышал последних слов. От выпитого коньяка он все больше мрачнел, губы стали фиолетовыми, кожа на щеках и шее пошла багровыми пятнами.

– Но моя судьба – другая. Тихо угаснуть на больничной койке, стоящей возле окна. В палате, набитой людьми, где витают миазмы боли, отчаяния и безысходности. Я не боюсь смерти и, кажется, знаю, как все это будет. Все случится холодной зимней ночью, перед рассветом. Я впаду в забытье, в бреду скажу несколько ничего не значащих слов. И всё… Подойдет сестра, меня с головой накроют простыней. Кровать вывезут в коридор, где она простоит до утра. А там явятся санитары и спустят тело в подвал, в морг. Ни одна собака не вспомнит, что скончался большой артист. Которого, между нами, любили женщины, любила публика…

Свешников неожиданно всхлипнул, взглянул на гостью глазами, полными слез, снова всхлипнул и выплеснул в горло новую стопку коньяка.

– Ну, зачем же так мрачно? – Дорис чувствовала себя неловко. Она не знала, чем утешить человека, который слишком поздно открыл для себя, что человеческий век так короток. На душе сделалось тоскливо, и самой захотелось заплакать. – До осени ситуация может еще сто раз измениться. И с работой все наладится, и роли новые будут. Вот только курите вы зря.

– Кури или не кури, все равно подыхать.

Несмотря на все попытки Дорис свернуть беседу в сторону, мрачное настроение, овладевшее Свешниковым, уже не отпустило. К тому же он так захмелел, что дальнейший разговор потерял всякий смысл. Воспоминаниями о покойном друге Свешников делиться не мог, но нашел почтовый пакет с фотографиями Лукина.

Дорис бегло просмотрела снимки и не сдержала вздоха разочарования. Почти все это она уже видела. Какие-то фото опубликованы в газетах и журналах, другие размещены на сайте Лукина. Ради того, чтобы посмотреть, как Свешников напьется, не стоило терять времени. Впрочем, напился он быстро и, свесив голову на грудь, задремал в кресле.

Дорис выбралась на улицу, проскочив тот же лабиринт коридоров, несколько минут стояла на кромке тротуара в ожидании такси. А сев в машину, задумалась о том, что делать дальше. Есть небольшой список людей, с которыми надо бы встретиться и поговорить о Лукине. Следует продолжить работу на даче режиссера. Она разглядывала через стекло бессонный город, огни ресторанов, пешеходов, рекламные щиты, за которыми не разглядеть московской архитектуры, и думала, что в общем и целом все идет гладко. Нужно только терпение и еще раз терпение.

Когда такси остановилось, Дорис расстегнула объемистую кожаную сумку, чтобы достать кошелек, и, увидев вдруг дневник Лукина, который она читала сегодня на даче, начала копаться в сумке, стараясь найти свою тетрадь с записями. Но ее не было. Видимо, в спешке она перепутала два ежедневника, внешне похожих. Одного размера, тот и другой в темном кожаном переплете. Господи, лишь бы не заметил Грач! А если заметит? Будет такой скандал, что трудно даже представить. Дорис больше не получит доступ к дневникам и записным книжкам Лукина, не переступит порог его дачи и квартиры…

Сейчас она поднимется наверх, позвонит Грачу и расскажет обо всем. Или лучше действовать иначе. Грач ничего не заметил – и не заметит, потому что ближайшие сутки он будет в городе. Оказавшись на даче, Дорис снова поменяет ежедневники. Так тому и быть. И волноваться не о чем.

– Мадам, мы уже приехали, – обернулся к ней таксист.

Глава 3

Дорис не успела уснуть, когда раздался телефонный звонок. Она зажгла лампу на тумбочке, села на кровати, чувствуя сердцем, что большие неприятности где-то рядом.

– На дачу залезли. – Голос Грача дрожал от волнения. – Подушки, матрасы, кресла ножами порезали. Мебель повалили, покурочили. Будто искали что-то. Господи… И диван, и кресла накрылись. Сейчас на даче менты. Наверное, растаскивают то, что не унесли воры.

– Вы говорили, что на ночь в дом приходит сторож. Ну, какой-то мужчина из ближней деревни.

– Кажется, ему проломили голову железным прутом, – Грач тяжело застонал. – Но его голова к делу не относится. Господи, диван… Сами видели, что это был за диван. И кресла неземной красоты… – На этот раз в трубке что-то забулькало. То ли Грач заплакал, то ли полилась вода из крана. – За что мне все это? Потерял отца. И вот теперь новое горе. Но что эти подонки искали? Что?

– Вы меня спрашиваете?

– Почему бы мне не спросить вас? Вы – последний человек, который вышел из отцовского кабинета, и прекрасно знаете, какие вещи там были. А ведь именно отцовский кабинет пострадал больше других комнат. Скажете, что это совпадение? Странное совпадение.

– Я ничего не скажу. – Дорис покосилась на дневник Лукина, лежавший на краю тумбочки, и удивилась тому, как спокойно звучит ее голос: – У меня нет ответа.

Она погладила кончиками пальцев вытертый переплет из кожи. Дневник все время находился с Лукиным. Он носил его в портфеле, где помещались еще термос с кофе, пакет с бутербродами, экземпляр пьесы, над которой он работал в театре. И еще рукопись какого-нибудь молодого или маститого драматурга. Ему вечно совали разные пьесы, вдруг заинтересуется. Но Лукин возвращал автору сочинение, пробежав всего три-четыре страницы. На вопросы обычно отвечал так: «Нет, батенька, переделки тут не помогут. Пьеса безнадежна. Может, где-нибудь в глубокой провинции найдется режиссер, который оценит эту вещь. Но не я, только не я».

Рассказывали, что однажды по окончании банкета в честь юбилея большого чиновника Лукин выпил лишнего. В гардеробе схватил чужой портфель вместо своего. И с ним отправился к тогдашней подруге Полине. Только к обеду следующего дня, подкрепившись супом и махнув домашней настойки, он полез в портфель за очками. А когда понял, что случилось, долго сидел за столом, потеряв способность говорить и двигаться. Губы сделались серыми, как олово, глаза остекленели.

«Все, мне хрендец». – Это были первые слова, которые смог выдохнуть Лукин.

До вечера он обзванивал людей, присутствовавших на том банкете, и в сотый раз перебирал содержимое чужого портфеля. Там лежала шерстяная жилетка, пустой термос, несколько английских газет, в том числе номер «Таймс» недельной давности, и пара толстых научно-популярных журналов, тоже английских. На следующий день выпало воскресенье. Лукин ездил на такси по знакомым, выпытывая, кто из гостей пришел на банкет с портфелем и кто владеет английским языком настолько хорошо, чтобы читать «Таймс». Подходящих кандидатов не нашлось. Лукин был напуган чуть не до обморока, даже водка не помогала.

Кому-то он сказал: «Такова жизнь: у меня на одного друга – тысяча недругов. После того как дневник попадет в руки врагов, меня сотрут в пыль. Конечно, сейчас за частные записи в тюрьме не сгноят, не те времена. Но с работы выпрут в два счета. И больше до конца дней не дадут поставить ничего. В театр буду ходить как зритель. Однако этими записями я испорчу жизнь многим людям. Очень многим. Вот это главное».

В понедельник в театр пришел незнакомый пожилой мужчина в старомодном пальто и очках в железной оправе, спросил Лукина, передал в его дрожащие руки потерянный портфель и рассказал, как в сутолоке у дверей ресторана перепутал портфели, внешне похожие. В связях со спецслужбами старика было трудно заподозрить. Он уже давно куковал на пенсии, подрабатывая переводчиком в издательстве технической литературы.

«В соседнем зале ресторана справляла свадьбу моя внучка, – сказал старик. – А гардероб один для всех гостей. Я поставил портфель на подоконник и… Когда я понял, что за штуку принес домой, перепугался до смерти. Вы ведь такой известный человек. Не сомневайтесь: никто из моих домашних в ваш портфель не заглядывал». «Я верю, верю», – пробормотал Лукин, стараясь унять дрожь в руках. А старик еще долго извинялся и наконец ушел, получив назад свое имущество.

На радостях Лукин в компании случайных собутыльников завалился в ресторан и там просидел весь вечер с портфелем на коленях. В театральной среде иногда проносился слушок, будто режиссер записывает в некую тетрадку разные скабрезности и еще кое-что. Говорили, будто он собрал компромат на очень большого человека. Настолько большого, что его имя можно произносить шепотом, и только в кругу близких проверенных людей. Если эта тетрадка когда-нибудь случайно попадет на Лубянку, то большие неприятности ждут не только автора, но и всех людей, которых он помянул в своих заметках.

«Интересно почитать эту штуку, – сказал приятелю Лукина один банкир, он же щедрый меценат. – Я бы проглотил все написанное за ночь. Двадцать тысяч долларов за одну ночь с его тетрадкой. Передайте мое предложение Лукину». – «Что вы, он и в руках не даст подержать за двадцать тысяч, – был ответ. – Да и дневник этот, говорят, штука мистическая. С тем, кто заглянет в тетрадь, непременно случится беда. Близкий родственник умрет, произойдет авария со смертельным исходом, или тяжелая болезнь настигнет». – «Ерунда, – ответил банкир. – Эти слухи сам Лукин и распускает. Ну, чтобы его тетрадку не сперли на репетиции».

Дорис провела кончиками пальцев по переплету. На уголках ежедневник протерся, когда-то рельефный рисунок кожи сделался почти гладким и блестящим, как пергамент. Дорис – первый посторонний человек, прочитавший дневник почти до середины.

– Ясно, что ни денег, ни золота на даче я не хранил, – продолжал Грач, будто разговаривал сам с собой. – Дураки давно вывелись, чтобы деньги на даче держать. Тогда что там искать? Ладно… Одевайтесь и спускайтесь вниз. Я заеду за вами через полчаса.

– Зачем мне туда ехать? – Дорис почувствовала, как в душе зашевелился страх.

– Я думаю, это ваш долг. Моральный долг. Долг перед моим покойным отцом. И у полиции наверняка будут к вам вопросы.

– Хорошо. – Дорис снова прикоснулась к дневнику. – Через полчаса я буду готова.

К даче подъехали, когда предрассветные сумерки еще гоняли по небу низкие облака, а солнце едва обозначило линию горизонта за рекой. Кисея мелкого дождя висела над полем и лесом.

Грач, остановив машину перед забором, выбрался наружу. В темноте долго искал ключ, наконец открыл ворота. На крыльце под навесом стояли двое мужчин: молодой парень в полицейском кителе и человек лет сорока пяти в плаще и кепке. Вместе вошли в дом, встали под матерчатым абажуром в столовой на первом этаже. Тот, что в плаще, представился старшим следователем Иваном Тишковым из районного центра. Он долго рассматривал паспорт Грача, потом спросил документы Дорис.

– Вы американка? Да, так сразу и не скажешь, – слюнявя палец, перелистал он страницы американского паспорта, вгляделся в фотографию, сердито глянул на Грача. – На кой черт вы привезли сюда иностранку? Вам неприятностей мало?

– Вам известно, кем был мой отец? – Грач, усталый и злой после тяжелой ночной дороги, кажется, хотел сцепиться с полицейским. – Он великий режиссер, мировое светило…

– Знаем, – поморщился Тишков. – Я спрашиваю: почему здесь посторонняя женщина? К тому же иностранка?

– Мисс Дорис Линсдей – ведущий сотрудник театрального музея из Нью-Йорка, – надул щеки Грач. – Исследует творчество моего покойного отца, работает с его бумагами. Точнее, работала. Она последний человек, кто вышел из его кабинета наверху, и помнит каждую бумажку. Я подумал, что у полиции возникнут вопросы к госпоже Линсдей.

– Да, да, – встряла Дорис. – Я постараюсь помочь. Ну, чем смогу.

Тишков вернул паспорт, зашел в смежную комнату и плотно закрыл за собой дверь. Минут пять он с кем-то разговаривал по мобильному телефону, вернулся и покачал головой:

– Ничего не получится. Я тут посоветовался кое с кем… Официальные показания с иностранки можно снять только в присутствии представителя американского посольства и переводчика. Но отсюда до посольства далековато. И переводчик наверняка еще спит. Поэтому поступим так, – Тишков заглянул в глаза Дорис, и страх, который притупился по дороге сюда, снова схватил за сердце. – Если вы хотите сообщить информацию не для протокола, а лично для меня, – прекрасно, я послушаю. Пока присаживайтесь.

Тишков показал в угол комнаты, где стоял старинный диван. Обивку спинки порезали ножом крест-накрест, сиденье тоже разрезали и выпотрошили. Дорис присела на край табуретки и стала наблюдать за происходящим. Следователь попросил Грача и молодого полицейского пройти по всем комнатам и составить список пропавших вещей. Сам сел к столу, на котором были разложены бумаги, и стал что-то писать.

Дорис слышала тяжелые шаги наверху, наблюдала, как сотрудники полиции выходят курить на крыльцо, о чем-то тихо переговариваются и снова поднимаются наверх. Она не сразу заметила, что в дальнем темном углу сидят пожилой мужчина в ватнике и девушка в мокром дождевике. Старик смотрел в пол, девушка вертела головой, прислушиваясь к разговорам. Дорис думала о том, как ей вести себя дальше. Нужно под каким-то предлогом подняться наверх, в кабинет Лукина, незаметно вытащить из сумки дневник и сунуть его на открытую полку между книгами. Но как выбрать удобный момент, под каким предлогом подняться в кабинет, когда ее туда никто не зовет?

Следователь Тишков дописал страницу и промокнул носовым платком лоб, будто вспотел после тяжелой работы. Глянув на Дорис, неожиданно улыбнулся.

– Тяжело мне даются эти сочинения на свободную тему, – сказал он. – Где убийство, там всегда много писанины. А эксперт-криминалист обещал приехать только в полдень. Надо его дожидаться.

– Какое убийство?

– Вы думали, что я из-за несчастной кражи поеду за пятьдесят верст? Человека убили, сторожа. Раньше он работал неподалеку, бригадиром на лесопилке. Петров Сергей, тридцать шесть лет, непьющий. Четверо детей осталось, жена, старик отец… Зарплата маленькая. Он и подрядился караулить режиссерскую дачу. Еще три года назад, при жизни самого режиссера. Петров приходил сюда ночевать, когда хозяев не было.

– Грач сказал, что сторож в больнице.

– Много он знает… Труп на земле лежит возле крыльца, прикрытый клеенкой с этого вот стола. Вы с Грачом мимо проходили, странно, что не заметили.

– Что же тут случилось?

– Ясно что. Злоумышленник проник в дом, проломил голову сторожу железной трубой. Думал, тот убит, стал копаться в комнатах. Спустя некоторое время Петров пришел в себя, поднялся. Обливаясь кровью, дошел до порога. Спустился со ступенек вниз. Злоумышленник его догнал и прикончил. Заметьте, в доме было ружье, но Петров им не воспользовался. Понимаете?

– Простите, не совсем.

– Петров сам открыл дверь ночному гостю. Он знал своего будущего убийцу. Вот видите, я всего лишь провинциальный сыщик; возле разных полицейских академий, которые есть в Америке, близко не проходил – но такие дела щелкаю как орешки.

– Значит, убийцу найдут?

Тишков снова расплылся в улыбке:

– Убийцу задержали. И скоро доставят сюда.

– А как же вы…

– Тут рядом поселок, других населенных пунктов нет. Поэтому действовал местный – это ясно. В поселке пять человек ранее судимых. Но только один из них рецидивист. Три ходки. Последний раз отбомбил пять лет за то, что из чувства мести убил женщину, заразившую его сифилисом. Остальные парни мотали сроки по мелочи. Поджог дома, угон транспортного средства… Кроме того, этот Павел Упоров был знаком с покойным Петровым. Пострадавший и убийца живут на соседних улицах. Вот и всё.

– Моя помощь не нужна? – Дорис так разволновалась, что голос стал ломким и хриплым. – Может быть, мне подняться наверх? Посмотреть, все ли вещи целы в кабинете?

– Там одни бумажки. Чего на них смотреть?

Дорис перевела дух, услышав шаги на лестнице. Вниз спустились молодой полицейский и Грач, с бледным лицом и взлохмаченными волосами. Он упал в кресло, обивку которого исполосовали ножом, схватился за голову и замер. Но тут же вздрогнул, будто его толкнули, вскинул голову и сказал:

– Дневник отца пропал. Отец завел его лет пять назад.

– Какой еще дневник? – Тишков смолил сигарету и читал исписанные листки протокола. – Я попросил вас уточнить: что пропало из ценных вещей.

– Это и есть самая ценная вещь. Один богатый человек предлагал за дневник пятьдесят тысяч баксов. Но я не отдал. Память об отце все-таки. Отец для меня был святым человеком. За него я… Горло перегрызу.

– Ценность какого-то дневника – вопрос спорный, субъективный, – заметил Тишков. – Вам пятьдесят тысяч предлагали? А я бы и пяти баксов не дал. Меня интересует коллекция зажигалок, которую собирал ваш отец, столовое серебро, а не макулатура.

Грач только вздохнул, решив: сколько ни говори о ценности записей великого режиссера, этот олух из провинциального городка все равно ничего не поймет. Если пропали серебряные ложки или зажигалка – это уже преступление. А мысли великого человека, воспроизведенные на бумаге, – мусор. Он решил, что кража дневника заказная. Когда вор или воры шли на дело, они точно знали, что брать. А мебель покурочили и порезали, чтобы пустить следствие по ложному следу.

Не находя применения беспокойным рукам, Грач машинально приглаживал волосы. Если разобраться, виной всему эта баба из театрально музея в Нью-Йорке. Он дал ей для затравки почитать записи отца. Думал, что Дорис заинтересуется, свяжется со своим спонсором или солидным американским издательством и выложит за дневник приличные деньги. Скажем, тысяч сто или того больше. Перспектива быстрого обогащения затуманила голову.

Те два дня, что американка работала на даче, дневник лежал в отцовском кабинете. Вчерашним вечером, уезжая, нужно было взять его с собой, но мысли были заняты другими проблемами. Да, во всем виновата американка, она сбила Грача с толку. Он покосился на Дорис. Чертова баба, будь она неладна…

Тишков поманил пальцем старика и девушку.

– Вы вот тут подпишите, – сказал он. – Это протокол осмотра места происшествия, а это бумага о том, что вы опознали в убитом своего соседа Петрова.

Дед, а за ним и девушка расписались там, куда ткнул пальцем следователь, и отошли к себе в угол, заняв прежние места. Дорис думала о том, что теперь, когда пропажу дневника обнаружили, просто поставить его на полку не получится. Можно сейчас встать и объявить, что произошло недоразумение. Она случайно положила в сумку чужую вещь, теперь хочет вернуть тетрадку. Дорис должна встать и сказать правду, хотя сделать это трудно, особенно в присутствии Грача. От этих мыслей разболелась голова, занемела шея. На смену волнению пришли апатия и хандра.

Когда окончательно рассвело, двое оперативников ввели в дом закованного в наручники мужчину в перепачканной грязью одежде. Куцый пиджак промок насквозь, ворот рубахи был оторван и держался на одной нитке. Лицо человека было разбито, губы распухли и полопались, правый глаз налился синевой и заплыл. Мужчина смотрел на мир только одним левым глазом, часто смаргивал и, кажется, плохо понимал, что же здесь происходит.

С его появлением в комнате запахло перегаром. Мужчина был настолько пьян или так сильно избит, что не мог без помощи оперативников, державших его за плечи, стоять на ногах. Один из оперов сказал, что задержанный, гражданин Павел Упоров, доставлен. Тишков поднялся навстречу и вплотную подошел к Упорову. Казалось, следователь сейчас ударит его наотмашь кулаком в лицо. Но Тишков, вспомнив об американке, сдержался.

– Ну что, Упоров, я тебя в прошлый раз сажал, – сказал он. – Ты был освобожден условно-досрочно за хорошее поведение. Выходит, поспешили тебя освободить… На этот раз сядешь надолго.

– Я не убивал, начальник, – выдохнул Упоров. – Спроси кого… У меня свидетели есть. Я весь вечер сидел у Тоньки. Ну, которая из дома напротив. Она скажет. Там еще был…

– Да пошел ты знаешь куда? – разозлился Тишков. – Мать твою, свидетели у него. Дураков ищет… Сажайте его в машину. Пока этот гад не проспится, разговаривать бесполезно.

Мужчину вывели на улицу, Тишков сел за стол и сказал Грачу, что дача на время, пока идет следствие, будет опечатана, и снова стал что-то писать. Дорис закрыла слезящиеся глаза и подумала, что она устала, хочется вернуться в Москву, в гостиницу. Но это мучение еще долго не кончится.

Глава 4

Кабинет начальника следственного управления Московского уголовного розыска Николая Николаевича Богатырева хранил в себе запах сигар и выдержанного коньяка. Вчера здесь в неофициальной обстановке, под рюмку и холодную закуску, принимали делегацию парижской жандармерии.

Затем весь день Богатырев показывал французам учебный центр Отряда особого назначения, где служители порядка повышают квалификацию. Потом поехали в образцовую среднюю школу полиции. Вечером в ресторане «Будапешт» Богатырев после трудного дня немного не рассчитал силы и поспешил удалиться, когда разговор свернул на политику. Он эту тему ненавидел и боялся ляпнуть что-нибудь такое, за что придется с начальством потом объясняться.

Сегодня французами занимался заместитель начальника управления. В программе значилось посещение Кремля и Грановитой палаты, где хранятся сокровища царского дома. У Богатырева появилась возможность вздремнуть на кожаном диване, а потом немного поработать. Отдохнув, он сел составлять список офицеров, которые через месяц отправятся с ответным визитом в Париж. Под номером семь в этом списке значился майор Юрий Девяткин.

Когда в дверь постучали и на пороге возник сам Юрий Иванович, Богатырев поднял взгляд от бумаг и стал рассматривать своего подчиненного так внимательно, будто видел его впервые. На Девяткине был поношенный костюм, одна штанина распорота по шву и подвернута до колена. На ноге гипс, плечо подпирал костыль, в правой руке – металлическая трость с резиновым наконечником.

– Вызывали? – спросил Девяткин.

– Вызывал? – Богатырев сморщил лоб, стараясь вспомнить, когда и по какому вопросу вызывал подчиненного. – Ах, да… Я тут список составляю, ну, лучших офицеров. Не просто список, а список офицеров для поездки в Париж. На десять дней. И ты среди них. В составе делегации познакомишься с методами работы французов, и все такое. Заодно городом полюбуешься, девушками. И всем остальным.

– Спасибо, товарищ полковник, – растрогался Девяткин. – Вот это повезло. Не ожидал. Давно мечтал туда съездить…

– О чем ты мечтал, потом расскажешь. В свободное от работы время. А сейчас, ну, поскольку ты уже здесь, доложи об убийстве в поселке Сосновый. Прокуратура Москвы взяла дело на контроль. Теперь будут звонить каждый день, спрашивать об успехах. А хвастаться нечем. Я правильно понимаю?

– Можно похвастаться тем, что я, преследуя одного гада, сломал ногу. – Девяткин, ловко обращаясь с костылем и тростью, присел в кресло. – Но хожу на работу с переломом, превозмогая боль.

– Теперь будешь меньше бегать и больше думать головой. Потому что твое главное оружие – мозги, а не ноги. Итак: твоя рабочая версия?

– Я назначил комплексную экспертизу, опросили свидетелей, предварительные результаты уже есть, – доложил Девяткин. – Восстановлена последовательность событий. Соседка покойной артистки, что живет в доме через дорогу, утверждает: ближе к вечеру к Лидии Антоновой пожаловали гости. Двое мужчин. Описание гостей дать затрудняется. Тут сделаю отступление. Последние два года Антонова в театре не работает. Все лето, с весны до осени, живет в загородном домике и никуда оттуда не уезжает. Ее квартира в Москве была взломана неделю назад, похищены какие-то ценные вещи. Но эта кража, кажется, совершена, чтобы пустить следствие по ложному следу. Воры искали что-то важное, перевернули весь дом, но…

– Почему ты так думаешь?

– У артистки были вещи более ценные, чем те, что пропали. Каминные часы начала девятнадцатого века, несколько бронзовых статуэток работы известных мастеров… Их не тронули, а взяли какие-то вазочки. После неудачной акции в Москве злоумышленники решили выяснить: может быть, то, что они ищут, хранится на даче Антоновой? Трудность в том, что артистка не выходит с участка, поэтому бандиты действовали прямолинейно и грубо. Они вошли в дом и жестоко убили хозяйку. Ее ударили в сердце самодельной заточкой, сделанной из напильника. Тут вернулся ее теперешний муж торговец обувью Рафик Амбарцумян, мужчина редкой физической силы. Через окно злоумышленники видели, как он открыл калитку и по тропинке направился к дому.

– Надо понимать, Амбарцумян не знал, что в доме незваные гости?

– Уже стемнело, в окнах горел свет и шторы не были задернуты. Но, скорее всего, он ничего не понял. Толкнул дверь, вошел в дом. И в прихожей получил две пули из пистолета «ТТ». В грудь и в правое плечо. Несмотря на ранение, Рафик бросился на бандитов, которые не смогли добить его третьим выстрелом – перекосило патрон в патроннике. Пистолет паршивый, китайский. Завязалась ожесточенная потасовка. Вся прихожая и большая комната в пятнах засохшей крови. Брызги бурого цвета на стенах и потолке. Бандиты, видимо, открыли металлический ящик, где хозяин хранил карабин «Тигр» и патроны. Рафика прикончили тремя выстрелами из карабина. Стрельбу услышали полицейские из патрульной машины, проезжавшей неподалеку. Они остановились у дома и прошли тем же маршрутом, которым шел Рафик. Оказались в прихожей – и сразу нарвались на пули. Один сотрудник тяжело ранен, сейчас он в больнице. Другой был убит на крыльце дома. Через пять минут на место происшествия приехали мы: водитель, начальник местного отделения лейтенант Суворов и я. Завязалась перестрелка. Суворов прошлой ночью скончался в больнице. Одного бандита я подстрелил.

– А второй? – уточнил Богатырев.

– Ушел. На сломанной ноге я еще не научился быстро бегать. Личность убитого установлена, некий Максим Клоков. Тридцать пять лет, из которых девять он отсидел в тюрьмах и колонии для малолетних преступников. Он мотал срок за убийство, умышленный поджог, грабеж, подделку векселей, угон транспортного средства. На зоне стал наркоманом. В кармане Клокова нашли две дозы героина. Личность соучастника преступления пока не установлена. Из тех отпечатков пальцев, что криминалисты сняли в доме, по нашей картотеке проходит только убитый Клоков.

– Если вы определите, что же искали эти парни, работать станет легче, – сказал Богатырев. – Я так понял, версий у тебя никаких? И зацепок тоже?

– Клоков освободился два месяца назад, – ответил Девяткин. – Я выясняю, где он жил все это время и какие у него были связи на воле.

– Что известно об Антоновой?

– Театральная актриса на пенсии. В Московском художественном театре ей не дали главную роль в новой постановке. Она обиделась и хлопнула дверью. Долгие годы Антонова поддерживала близкие отношения с известным театральным режиссером Сергеем Лукиным.

– И что с того?

– Может, вы помните: несколько месяцев назад Лукин погиб в результате дорожно-транспортного происшествия.

– Какое отношение этот режиссер имеет к нашему делу?

– Я сам толком не знаю, за что зацепиться, поэтому собираю весь материал. Есть пара версий, но они такие хлипкие… Дунь – и разлетятся.

– М-да, я ждал от тебя хотя бы предварительного результата. Запомни: чем версия проще, тем она ближе к правде. – Богатырев задумчиво посмотрел на подчиненного и щелкнул пальцами. – Ты вот что, послушай… Раз случилась эта история с ногой, я тебя вычеркиваю из списка. – Он взял красный карандаш и что-то нацарапал на бумаге.

– Малая и большая берцовые кости срастаются за три недели, – заволновался Девяткин, – даже раньше. И врач говорил, что гипс через двадцать дней снимут. Всю жизнь мечтал побывать в Париже…

– Тут дело тонкое, можно сказать, политическое, – покачал головой Богатырев. – Кости, конечно, срастутся, но после того как гипс снимут, ты будешь прихрамывать еще недели две-три, потому что мышцы и порванные сухожилия быстро не восстанавливаются. А французам известно, что у нас в полиции людей не хватает. Ну, они на тебя посмотрят и решат, что дела наши совсем плохи, даже хромых инвалидов берем на службу.

– Не будет у меня никакой хромоты.

– Это ты сейчас так говоришь. Кроме того, тебе много работы подвалило. Не хочу отвлекать от дел занятого человека. Все, свободен. В Париж съездишь своим ходом. Когда получишь премию за образцовую службу.

По дороге в Москву Дорис молча разглядывала темное полотно дороги и хмурое небо. Грач изредка отпускал какие-то замечания и вспоминал следователя. Дорис вышла возле гостиницы. Поднялась на шестой этаж, прошла по коридору, застеленному бежевым ковром. Остановилась у своей двери и вставила магнитную карточку, заменявшую ключ, в прорезь замка. Войдя в номер, первым делом тщательно помыла руки и лицо. Усталость тянула к кровати, но ясно, что после ночных волнений сна все равно не будет. Она села на стул и осмотрелась по сторонам. Набор косметики, всегда лежавший на тумбочке, почему-то оказался на полу, ноутбук был сдвинут на край письменного стола.

Дорис поднялась и открыла дверцу шкафа, встроенного в стену. Костюм в полоску, еще ни разу не надеванный в Москве, висел не в дальнем конце шкафа, а гораздо ближе. Прозрачная пленка, в которую был завернут синий с золотыми пуговицами пиджак, сорвана. Сейчас половина девятого утра, значит, уборщица еще не приходила. Но в номере явно кто-то побывал. Взяв сумочку, Дорис покинула номер, спустилась вниз и пошла в сторону почты.

– Сколько идет бандероль по Москве? – спросила она у женщины в синем халате, стоявшей у стойки.

– Обычно дня три-четыре.

Что ж, три дня – срок вполне достаточный, чтобы прийти в себя, собраться с мыслями и решить, что делать дальше.

– Бывают задержки?

– Очень редко, – покачала головой женщина и стала упаковывать в пленку дневник Лукина.

Вскоре Дорис вышла на улицу и огляделась по сторонам. Пока она отправляла дневник самой себе на адрес гостиницы, на небо набежали тучи и полил дождь. Зайдя в ресторан, Дорис присела к столику у окна и стала смотреть, как дождь заливает стекло и пешеходы бестелесными тенями появляются ниоткуда и снова растворяются в серой мгле. Она пила кофе и думала, что, возможно, человек, которому очень хочется получить дневник, не плод расстроенных нервов; он действительно существует, жесток и опасен, и в своих поисках не остановится ни перед чем.

Грач уверял, что еще неделю назад дневник отца находился в банковской ячейке. Он получил тетрадь, чтобы Дорис прочитала этот уникальный документ и, заинтригованная, позвонила в Нью-Йорк знакомому меценату. А дальше все просто: стороны вступили бы в переговоры, сумели договориться о цене, и Грач стал бы немного богаче. Прошла неделя, как дневник покинул стены банка, а сколько всего произошло… Возможно, из-за этой тетрадки, исписанной неразборчивым почерком, убили невинного человека.

Дориc допила кофе и, не дожидаясь, когда дождь кончится, вернулась в отель, поднялась на свой этаж. Толстый ковер гасил звук шагов, вокруг стояла такая тишина, будто она была одна на всем этаже.

Когда Линсдей уже вытащила магнитный ключ, чтобы открыть дверь, из-за ближнего поворота показался невзрачный мужчина среднего роста. За секунду он оказался рядом и, коротко размахнувшись, ударил ее открытой ладонью по лицу, а другой рукой попытался сорвать с плеча ремешок сумочки. Дорис шатнуло, показалось, будто на миг выключили свет и стало совсем темно. Они молча боролись, никто из противников не проронил ни слова, не издал ни звука. Дорис что было силы тянула сумку на себя, мужчина пытался вырвать ее.

– Лучше дай сюда, сука! – прошипел незнакомец.

Но Дорис не собиралась уступать; она вцепилась в сумку мертвой хваткой и, кажется, была готова победить. Но неожиданно мужчина шагнул вперед и так ударил ее по щеке, что слезы брызнули из глаз. Не выпуская сумку, Дорис толкнула плечом дверь чужого номера, попробовала закричать, но горло сдавил спазм, а воздуха стало не хватать. И тут в руке мужчины оказалось что-то вроде тюбика с помадой, только большого. В лицо тут же ударила вонючая до тошноты струя газа. Очертания человека мгновенно расплылись, коридор сдвинулся с места и закружился. Пальцы разжались, американка прислонилась плечом к стене, чтобы не упасть, но стена почему-то оказалась не вертикальной, а наклонной. Цепляясь за нее, Дорис сползла вниз, на ковер, зашлась сухим кашлем и провалилась в темную пустоту.

Возможно, она пролежала в коридоре минут пять, может, полчаса. Сознание вернулось. Кто-то хлопал ее по плечу. Дорис оттолкнулась рукой от пола и села. Рядом стояли двое мужчин в темно-синих костюмах и галстуках, на карманах приколоты целлофанированные кусочки картона с именами и фотографиями гостиничных охранников. Один из них помог подняться. Голова кружилась, в глазах щипало. Сумочка лежала на ковре, тут же валялась записная книжка, очки и еще какие-то мелочи.

– Я старший смены, – сказал один из мужчин, поддерживая Дорис под локоть. – Что тут произошло?

– Ничего. У меня вдруг голова закружилась… Иногда со мной такое бывает.

– Нам звонили. Сказали, что слышали в коридоре женский крик.

– Вероятно, я закричала, когда падала.

– Вы точно в порядке?

Старший охранник помог собрать все, что лежало на полу, и проводил Дорис до номера. Пошатываясь от слабости, она побросала вещи в чемодан, потом села к столу, включила компьютер и забронировала номер в одной из гостиниц в самом центре города. Позвонила портье, сказала, что съезжает, и попросила вызвать такси. Уже через час она распаковала чемодан в другом номере другой гостиницы. Покончив с этим, задернула занавески, повалилась на кровать и мгновенно уснула.

Юрий Полозов, глава юридической фирмы «Саморуков и компаньоны», с утра пребывал в бодром настроении. Спозаранку он успел посетить солярий, минут десять поработал с гантелями, четверть часа поднимал штангу. Затем принял душ, переоделся в сшитый у модного портного костюм, светлую итальянскую сорочку с запонками из розового золота, красно-желтый галстук и туфли из шкуры ската. Надел часы на кожаном ремешке и, взглянув в зеркало, остался доволен собой. Пиджак скрывал округлившийся живот, а яркий галстук молодил Полозова.

Он плотно подкрепился в буфете и, доедая пирожное, сказал девушке за стойкой: «Ерунда все эти упражнения. Разве так вес сгонишь? Я сюда полгода хожу. Потею, упираюсь, как этот… А результат? Я вам скажу, какой – обратный ожидаемому. Вот сейчас только аппетит нагулял». Юрий Семенович расплатился, вышел на воздух и с наслаждением выкурил сигарету. Потом сел на заднее сиденье машины и велел водителю ехать в офис. В десять часов встреча с одним бывшим чиновником, который присвоил и растратил на карты и проституток крупную сумму казенных денег, но до суда был отпущен.

Это не клиент, а сплошная головная боль. Мороки много, а исход дела – сомнительный. Все козырные карты у прокурора, поэтому растратчика, если у него нет связей на самом верху, посадят. Разговор с ним надо быстро свернуть. Потому что в полдень приедет по-настоящему важный клиент, давно потерявший счет своим деньгам. Он затеял развод с очередной женой, но хочет все устроить так, чтобы из его капиталов женщине не досталось ни гроша. Конечно, ему можно помочь. Даже нужно. Ведь на адвокатов он денег не жалеет. Между этими двумя встречами есть окно, минут сорок. Надо вызвать к себе Диму Радченко, специалиста по уголовному праву, и дать ему поручение, напрямую не связанное с адвокатской практикой.

Для этого дела нужен парень, которого в армии – а Радченко проходил службу в специальных подразделениях морской пехоты – заставили позабыть, что такое страх, и научили защищать самого себя и своих близких. Дима с первого взгляда вызывает симпатию у женщин, умеет расположить к себе людей. Плюс эрудиция и хорошо подвешенный язык. Но и недостатков хватает. Любит говорить правду – особенно тем, кому ее знать не нужно, даже вредно. Слишком прямолинеен, есть воля к победе. Эти черты характера вылезают там, где надо проявить гибкость. Честно говоря, если бы не прямолинейный характер Радченко, его давно бы пересадили из кресла адвоката по уголовным делам в кресло полноправного партнера юридической фирмы. Впрочем, ему еще далеко до сорока, есть время что-то в себе исправить.

Ровно в десять в кабинет вошел чиновник, обвиняемый в растрате казенных денег. Этот весьма молодой человек надел поношенный стариковский костюм, передвигался как-то неуверенно, боком, и отводил взгляд, когда ему смотрели в глаза. Через пять минут разговора Полозов понял, что денег, припрятанных на черный день, у молодого человека нет. Он истратил все, что своровал. Значит, хорошего адвоката не может себе позволить. Через десять минут, задав несколько вопросов, Полозов пришел к выводу, что ни один защитник не поможет этому горемыке. И даже не в деньгах дело. Отсидев в следственном изоляторе месяц, он морально сломался, капитулировал и теперь, кажется, готов дать следствию признательные показания.

Полозов снял с запястья часы, положил их перед собой на стол. И часто поглядывал на циферблат, давая понять, что времени у него – крохи, да и те кончились. Наконец бывший чиновник боком протиснулся в дверь и пропал навсегда.

– Попросите ко мне Диму Радченко, – сказал Полозов, подняв трубку телефона внутренней связи. – И пусть поторопится.

Глава 5

Последний месяц своей непутевой жизни рецидивист Максим Клоков, которого подстрелил Девяткин, ночевал в частном доме Ивана Клокова – родного дяди со стороны отца. Поэтому визит к дяде значился первым пунктом в плане оперативно-разыскных мероприятий.

Девяткин и сопровождавший его старший лейтенант Саша Лебедев оставили машину на улице, а сами пошли к дому узкой тропинкой, зажатой между двумя заборами. Постучали в железную калитку и стали ждать хозяина, слушая, как по другую сторону забора гремит тяжелой цепью и заходится лаем собака.

Старший лейтенант Лебедев пару дней назад вернулся из Петербурга, где в соревнованиях по вольной борьбе среди сотрудников правоохранительных органов взял золотую медаль в супертяжелом весе. За награду Саша заплатил сполна. Его так основательно помяли на борцовском ковре, что на спине живого места не осталось. Правая скула распухла, под левым глазом расплылся синяк, кожа на подбородке была глубоко рассечена и наспех зашита не слишком опытным хирургом. Своего противника Лебедев отправил в больницу.

– А вы уже хорошо со своим костылем управляетесь, – выдал он сомнительный комплимент. – Быстрее меня бегаете. Да, быстрее.

Если Лебедев говорил начальнику что-то приятное, значит, скоро начнет приставать с просьбой: отпустить его на очередную тренировку или на свидание к девушке. Впрочем, девушка отпадает. С такой физиономией надо отменить все свидания.

– Спасибо, – ответил Девяткин. – Тебе на тренировку, что ли? Или к девушке?

– К массажисту. А потом в бассейн.

– Сегодня не отпущу, дел полно. Тебя и так с фонарями на работе не найдешь. То ты на соревнованиях медаль получаешь, то в бассейне плаваешь… Живешь как король. Фигурально выражаясь, ты на лошади ездишь, а я за тобой дерьмо собираю.

– Ладно, – вздохнул Лебедев. – С массажистом на выходные договорюсь. А правду говорят, будто вас в Париж отправляют? Ну, для обмена опытом с французскими жандармами?

– Хотели отправить, – уныло кивнул Девяткин. – А потом сказали, что в вашем отделе Лебедева постоянно нет на месте. Если еще и Девяткина в Париж командировать, работать некому будет. Короче, меня оставили.

– Выходит, из-за меня? – заволновался Лебедев.

– А ты как думал? Из-за кого же еще?

С другой стороны калитки через вделанный глазок незваных гостей рассматривал хозяин дома.

– Кто? – тонким голосом, словно подражая ребенку, спросил он.

– Уголовный розыск, – ответил Девяткин. – Открывай, Клоков. Это я тебе час назад звонил по телефону.

Лязгнул запор, дверь отворилась, Клоков испуганно глянул на физиономию Лебедева и, видимо решив, что пришли бандиты, друзья покойного племянника, хотел захлопнуть дверь у них перед носом, но Девяткин успел вставить в проем костыль. Оттолкнув хозяина, он ступил на тропинку, ведущую к большому кирпичному дому, и, обернувшись, бросил:

– Убери овчарку. Если эта собака притронется к моей здоровой ноге, считай – всё. Тут, на этом вот месте, будут лежать два трупа. Собаки и твой. Кто еще в доме?

– Никого.

Хозяин провел оперативников через летнюю веранду и длинный коридор на кухню. Девяткин, присев на стул, закурил и стал задумчиво смотреть в окно. Лебедев закрылся в туалете.

– Для того чтобы вот так запросто вламываться в помещение, где люди живут, надо, так сказать, бумагу иметь соответствующую, – заметил Клоков-старший. – У вас есть бумага?

– И бумага, и печать. И все прочее, – похлопал себя по карману пиджака Девяткин. – Все тут.

В кармане лежала пачка американских сигарет и презерватив. Сегодняшним вечером намечалось романтическое свидание с одной женщиной, благосклонности которой Юрий Иванович добивался последние десять дней. И, кажется, созревший плод готов упасть прямо в этот самый карман. График мероприятий уже составлен. Сначала ужин в кафе «Фиалка», затем такси и, наконец, квартира Девяткина. На продавленный матрас он утром положил толстое одеяло, так что дефект сразу не заметишь. А может быть, женщина пригласит его к себе в гости. У нее наверняка уютнее, чем в его холостяцкой конуре. И пахнет цветами, а не пылью. А гипс на ноге делу не помеха, если любовь настоящая…

Девяткин раздавил окурок в пепельнице. Что искать в этом доме со множеством комнат, простор-ными кладовками и подвалом, он не знал. Мало того, сомневался, что племянник Ивана Ивановича, погибший от его пули, мог оставить тут что-то мало-мальски важное. С другой стороны, у покойного Клокова были деньги на кокаин, а дурь в Москве дорогая. Значит, где-то он должен хранить наличность. Наверняка найдется пара писем с именами приятелей или подруг, записная книжка или другая важная для следствия вещица.

Тем временем в соседней комнате Клоков засунул в тайник за диваном последнюю пачку денег, что не успел спрятать до прихода полиции, и вытер лоб, покрытый горячей испариной. Что-то он сегодня разволновался, будто первый раз с ментами общается. Всю жизнь Клоков проработал в торговле и на продуктовых складах. Заведующий магазином, заместитель заведующего торговой базой и так далее – послужной список впечатляет. И всегда на руководящих должностях. Дважды судим за хищения. Оба раза освобожден условно-досрочно за примерное поведение.

Год назад Иван Иванович решил завязать с делами и уйти на покой. Он сказал себе, что всех денег не украдешь, хотя и очень хочется. Пятидесятивосьмилетний Клоков давно обеспечил свою старость, а также старость жены, веселую жизнь двух взрослых детей и безбедное существование молодой любовницы, которая сегодня будет ждать его в квартире, купленной для тайных встреч.

– Вот же сукины дети, – прошептал себе под нос Клоков и, набрав рабочий телефон жены, перешел на таинственный шепот: – Лариса? К нам полиция нагрянула. Только ты не волнуйся.

Девяткин, услышав чье-то тихое бормотание, снял трубку параллельного телефона и стал слушать разговор.

– И ментов прислали самых завалящих, никудышных, – говорил Иван Клоков. – Один весь избитый, как собака, на морду смотреть страшно, синяк на синяке. А второй и вовсе со сломанной ногой. То ли инвалид какой, то ли что… На костыле болтается. Я сначала думал, бандиты пришли, а это менты. Господи, до чего полиция докатилась!

– А что они сейчас делают? – спросила жена. – Ведь они хуже жуликов. Упрут половину вещей, и спроса с них никакого. Иди смотри за ними…

– Да не упрут, – отвечал Клоков взволнованным шепотом. – Говорю тебе – один из них хромой, а второй едва на ногах стоит, потому что добрые люди ему по морде надавали. Жаль, совсем не прибили.

Девяткин положил трубку и стал думать, с чего начать обыск. По инструкции положено начинать от входной двери и дальше идти по кругу. Но если так искать, до завтрашнего вечера тут проторчишь…

Дима Радченко вошел в кабинет начальника и сел за стол для посетителей.

– Слушай, у меня новость. – Полозов поднялся из кресла и прошелся по кабинету. – И новость эта – хорошая.

– Меня повышают?

– Только не остри, – ответил Полозов. – Тебе хорошо известно, что по служебной лестнице быстро продвигаются маменькины сынки со способностями ниже среднего уровня или ребята с большими связями. Это аксиома. Надо ее запомнить и больше не касаться этого вопроса. Пусть они стоят выше тебя на одну ступеньку общественной лестницы. Пусть… Но зато им никогда не справиться с тем делом, которое ты последний раз выиграл в суде. За убийство при отягчающих обстоятельствах нашему клиенту грозило пятнадцать лет – это минимум. А он отделался четырьмя годами лишения свободы. Ты нашел новые обстоятельства, которые упустило следствие. Убийство переквалифицировали как нанесение тяжких телесных повреждений, повлекшее смерть потерпевшего… Ты все знаешь лучше меня.

– Мой подзащитный – мерзкий тип. Расчетливый хладнокровный убийца.

– Брось трепаться. Адвокат – это тот же врач. А врачу все равно, кому спасать жизнь, бандиту или честному гражданину. И ты так поступил, несмотря на неприязненное отношение к тому клиенту. Он, если я не ошибаюсь, во время ночевки на природе задушил своего компаньона, когда тот спал в палатке. Застегнул спальный мешок, добавив для веса пару тяжелых камней. Дождался ночи, вывез свой груз на середину озера и утопил. Кто бы мог подумать, что неподалеку окажутся рыбаки, дожидавшиеся рассвета в своей лодке? Поэтому я всегда говорю: ты – золотой парень. Только одеваться не научишься, экономишь на тряпках, покупаешь дешевые костюмы… И выглядишь, как беженец из Польши.

– Этот костюм я купил в Италии, в дорогом магазине.

Радченко гадал про себя, что будет дальше. Если Полозов решился на похвалу, значит, жди неприятностей. Могут поручить тяжелое, заведомо проигрышное дело, в котором завязнешь, как корова в болоте. Потратишь массу времени и усилий, никого не спасешь, но свою репутацию утопишь. Тот же Полозов в этом самом кабинете будет крыть тебя последними словами, а потом даст шанс исправить свое реноме. И положит на стол папку с еще одним тухлым делом…

– Ну, что задумался? – Полозов круто развернулся и, наклонившись, похлопал Диму по плечу. – Наверняка сидишь сейчас и просчитываешь, что за гадость у меня на уме. Так?

– Я думал совсем о другом.

– Только не ври – это у тебя плохо получается, неубедительно. Итак, тебе снова выпал счастливый билет. В скобках замечу, что мне эти билеты не доставались никогда. Так уж устроен мир: одним все, другим ничего. У меня есть только это кресло, куча хронических болезней и немного денег. Случалось, что из офиса уходил последний клерк, даже тот старик, который моет туалеты, а я засиживался за бумагами до ночи. Вдруг услышу тихий скрип паркета, и мороз по коже пробежит. Чувствую, что за спиной кто-то стоит. Оглянусь – да, дружище, это моя старость подкрадывается, чтобы схватить меня за мягкое место…

– Тяжело вам приходится. Но до старости еще далековато. И тихие шаги за спиной еще рано слышать.

Полозов упал в кресло и задрал ноги на стол.

– Если не слышишь шагов старости, то обязательно слышишь свой счетчик. – Он ткнул пальцем в левую сторону груди. – Щелкает, отмеряет мгновения жизни. Но когда-нибудь эта машинка сломается. Словом, мне всегда достаются сомнения, тревоги и пыльная бумажная работа. А тебе – красивые девочки, мотоциклы и море приключений… Но буду конкретен. У тебя есть шанс познакомиться с потрясающей женщиной. Редкая красавица. – Полозов бросил на стол несколько цветных фотографий. – Фотомодель. Даже лучше. Дорис Линсдей. На самом деле она самый продвинутый американский специалист в области современного театра. Свободно говорит по-русски. Автор трех книг и множества журнальных публикаций. Ей чуть за тридцать, но она уже человек с мировым именем. Сейчас Линсдей сотрудничает с музеем современного театра в Нью-Йорке. Там, за океаном, выделяют пару русских театральных режиссеров. Один давно умер, другой скончался пару месяцев назад – это Сергей Лукин. Надеюсь, слышал о нем?

– Даже видел пару его спектаклей, – кивнул Радченко. – У меня жена любит театры. И меня водит за собой на веревочке.

– Тогда тебе и карты в руки, – расплылся в улыбке Полозов. – Навестишь Дорис в гостинице и постараешься успокоить. Ей мерещится, будто за ней следят. Она утверждает, что в ее гостиничном номере кто-то побывал, копались в вещах, что-то искали. В тот же день человек пытался напасть на нее в коридоре гостиницы. После инцидента, случившегося четыре дня назад, она сменила отель.

– В коридорах приличных отелей установлены видеокамеры, – возразил Радченко. – Безопасность постояльцев гарантирована.

– Через службу охраны отеля удалось выяснить, что там видеокамера почему-то не работала. По натуре Дорис не истеричка, не паникер. Она не пьет, не прикасается к наркотикам и галлюциногенам типа LSD, не страдает манией преследования. Она уравновешенный человек, и нет оснований ей не верить. Но все же… Вопросы остаются.

– Как это дело свалилось нам на голову? – спросил Радченко.

– Позвонил один уважаемый господин из Нью-Йорка, его зовут Дэвид Крафт. – Полозов раскачивался в кресле и смотрел в потолок. – Он одинокий человек, вдовец, и у него большой бизнес. Еще Дэвид – меценат и спонсор театрального музея в Нью-Йорке. Как я понял, он ценит Дорис вовсе не за то, что она крутой специалист по современному театру. В его сердце пробудилась запоздалая любовь… Короче, Дорис рассказала ему о своих страхах, и Дэвид посоветовал ей срочно возвращаться обратно. Но она слушать ничего не хочет, ведь Дорис по-своему упряма и самостоятельна. Если взялась за исследование творчества Лукина, то доведет дело до конца. Пока не соберет материал для книги, она останется в Москве. Что скажешь?

– Упрямство – одна из форм тупости.

– Дэвид просил меня присмотреть за этой дамочкой. Обращаться в полицию он не хочет, в этом случае неизбежна огласка. Еще он не хочет приставлять к Дорис парней из нашей службы охраны. Надо все сделать тонко, ненавязчиво. Съезди к ней, поговори, выясни подробности этой истории. Я понимаю, это дело не для адвоката. Но из моих людей – ты самый подходящий для такой работы.

– Дорис надо бы обратиться к врачу, чтобы прописал успокоительное.

– Эти комментарии оставь при себе, – помрачнел Полозов. – Дэвид Крафт – человек с добрым сердцем и толстым кошельком. Не хочется расстраивать его отказом. Дэвиду рекомендовал обратиться в нашу фирму один видный бизнесмен, его друг, которого мы опекали, когда тот вздумал открыть свое дело в Москве. Но оно не пошло – наезжали бандиты, чиновники тянули деньги… Короче, он бросил эту глупую затею. Решил, что лучше продать бизнес, чем отдать его забесплатно бандитам.

– А вы иного мнения?

– Мое мнение никого не интересует, – ушел от ответа Полозов. – Дэвид, услышав рассказы друга, еще больше разволновался. Я говорил с ним по телефону, старался успокоить. Сейчас ты поедешь в отель, где остановилась Дорис. Твой номер по соседству с ее номером. Ключ получишь у портье. Будешь работать на пару с Максимом Поповичем из отдела безопасности. Он неглупый парень, даже знает сотню английских слов. Ты – за старшего. Составь график. Дежурство – двенадцать часов, потом отдых. Мне докладывать обо всем каждый день. Если потребуется помощь, проси. Но если с головы этой женщины хоть волос упадет… Даже не знаю, что сделаю. Ты, брошенный женой и друзьями, кончишь жизнь, собирая милостыню в самом паршивом районе города, где ни хрена не подают. Потому что доступ в хороший район я тебе закрою. Задача ясна?

– Более или менее.

Полозов спустил ноги со стола, на прощание пожал Радченко руку и, похлопав по плечу, сказал:

– Дело легкое, даже приятное. Но будь внимательным, не облажайся. И знаешь… Все-таки твои костюмы мне не нравятся.

Клоков вошел на кухню, шаркая войлочными тапочками.

– А я с супругой говорил, велела вас чаем напоить. А то бегаете целый день без отдыха, так сказать, бегаете… Работа тяжелая, я это понимаю. – Он покосился на костыль и гипс майора.

– Спасибо, – ответил Девяткин. – Давай для начала пару вопросов без протокола. Племянник оставлял тебе какие-то вещи на сохранение?

– Нет, ничего такого, – скороговоркой ответил Иван. Он продолжал сладко улыбаться и вставлял, к месту и не к месту, любимое выражение «так сказать». – Да какие у него вещи… Недавно, так сказать, из тюрьмы вышел, не успел вещами-то обзавестись. Я его кормил, поил. Так сказать, на последние гроши… На свою скудную пенсию. Я ведь инвалид.

– Знаю, какой ты инвалид, – махнул рукой Девяткин. – Где и у кого ты свою инвалидность покупал, догадываюсь. Будет время, разберемся и с этим.

– Господи, да у меня сто одна болезнь, – пожаловался Клоков.

– Не хочешь по-хорошему, придется обыск проводить, – вздохнул Девяткин.

Три дня назад Клокова-старшего поставили в известность о гибели Максима, но по телефону никаких подробностей случившегося не сообщили. Дежурный офицер, который общался с Иваном Ивановичем, сказал, что тело можно будет забрать из судебного морга через несколько дней, когда будет закончена экспертиза. «А в связи с чем он, так сказать, скончался?» – спросил дядя. Он старался говорить на скорбной ноте, но получалось плохо. За те полтора месяца, что племянник жил у него, Клоков ни одной ночи не спал спокойно – боялся, что вместе с Максимом явятся его друзья и хорошенько пошуруют в дядином матрасе. И еще кое-где. Найдут тайники с наличными деньгами, рассованными по всему дому, а самого Ивана Ивановича вместе с женой удавят на одной веревке. Мучительно хотелось выставить племянника из дома, но язык не поворачивался сказать хоть одно слово поперек.

«Он скончался в связи с полученными огнестрельными ранениями, – ответил офицер. – Подробности узнаете в морге». На языке Клокова вертелось сто вопросов, он хотел спросить, от какой пули погиб его племянник – от ментовской или от бандитской. Но осторожность переборола природное любопытство.

«Видите ли, я человек бедный, – сказал он офицеру, – поэтому тело племянника забрать не могу. Не имею средств, так сказать, чтобы предать его прах земле. Сам последние копейки считаю, на гроб себе откладываю гроши. Да и какой он мне родственник… Одно название – племянник. Я его видел редко. Он все по тюрьмам путешествовал».

«В этом случае вам нужно знать следующее, – вежливо заметил офицер. – Максим Клоков будет похоронен за счет государства. В безымянной могиле. Вместе с бродягами и неопознанными криминальными трупами. Вас это устраивает?» – «И пусть, – обрадовался Клоков. – Не за мой же счет его хоронить. Слава богу, родное государство помогает».

Вот такой разговор вышел. Можно сказать, приятный разговор.

Опираясь на палку и костыль, Девяткин поднялся и обошел первый этаж дома. Остановился в большой комнате, где во всех углах красовались посудные серванты и горки, заставленные старинным фарфором, серебряными тарелками, конфетницами и подносами.

– Красота какая! – восхищенно заметил он. – Хоть в музее выставляй.

– В свое время по случаю покупал, – поморщился Клоков, не любивший, когда на его коллекцию смотрят посторонние люди, тем более менты. – Так сказать, за копейки. Тут вещей Максима нет.

Девяткин подошел к невысокой горке, отставив палку, распахнул створки и вытащил фарфоровое блюдо, расписанное вручную. Полюбовавшись сюжетной картиной, изображавшей дородную нимфу, парящую в небесах, хотел было поставить ценную вещь на место, но вдруг оступился. Пальцы разжались, блюдо выскользнуло из рук, и тонкий фарфор разбился вдребезги, разлетевшись на мелкие осколки.

Сердце Клокова замолотилось, как собачий хвост, на глазах выступили слезы. Он застыл на месте с раскрытым от ужаса ртом.

– Вот черт, – покачал головой Девяткин. – Прошу прощения. Со мной всегда так: бью то, что больше нравится. А вот эта фигурка тоже фарфоровая?

Он поднял палку и ткнул резиновым набалдашником в статуэтку мальчика, державшего на руках мохнатого щенка. Фигурка, стоявшая на краю серванта, покачнулась. Клоков закрыл глаза, а когда открыл их, мальчик лежал на полу. Отколотая голова валялась под стулом, а рука закатилась под стол, и Девяткин уже протягивал палку к другой фигурке, женщине в бальном платье.

В это время Лебедев шуровал в спальне. Он выдвинул ящики комода и вывалил их содержимое на пол, затем стал выбрасывать из шкафов вещи теперешней жены Клокова. Переворачивая матрас, ненароком заехал по люстре с хрустальными висюльками, разбив сразу два светильника на витых ножках.

– Подождите, – прошептал Клоков. – Бога ради, подождите… Я видел, как племянник что-то прятал в подвале. Только не трогайте фарфор. Я его всю жизнь собирал…

Он спустился по бетонным ступеням в подвал. В темноте пищали потревоженные мыши. Лампочка в ржавом отражателе вспыхнула, осветив темные углы, заставленные коробками и ящиками, верстак и старый токарный станок. Тут хранилась негодная мебель, которую было жалко выбрасывать. Пара кресел с плюшевой обивкой, местами прохудившейся, стол с круглой полированной столешницей, на которой гвоздем нацарапали пару нецензурных слов, поломанные стулья, завешанные паутиной. Пахло собачьей шерстью и жидкостью для выведения клопов.

Кирпичные стены сочились влагой, а на бетонном потолке проступали пятна ржавчины. Клоков с трудом пробирался между залежами барахла, за ним, ритмично постукивая костылем, двигался Девяткин. Замыкал шествие Лебедев. Настороженный и мрачный, он будто чувствовал что-то недоброе, и, на всякий случай сняв пистолет с предохранителя, переложил его из подплечной кобуры в карман куртки.

– Копите эту рухлядь для потомков? – спросил Девяткин.

– В хозяйстве все пригодится, – ответил Клоков. – Мой отец никогда ржавого гвоздя не выбрасывал. А увидит, что гвоздь на дороге валяется, наклонится и подберет. Такие люди умели деньги считать. Не то что мы.

Он повернул направо, нашарил на стене выключатель и зажег лампу в дальней части подвала. Тут старого хлама было меньше. Пожелтевший от времени холодильник, пара велосипедов со спущенными шинами, в углу раковина с краном, из которого капала вода. На самодельном столе, сваренном из листов железа и арматуры, стояли кастрюля и пара грязных тарелок.

Клоков забрался коленями на стол, вытащил из стены пару кирпичей и аккуратно положил на столешницу. Запустив руку глубже, достал еще три кирпича. Девяткин с Лебедевым за его спиной многозначительно переглядывались. Клоков запустил руку в образовавшуюся дыру, прижался щекой к стене, пытаясь до чего-то дотянуться.

– Нет, руки слишком короткие. – Оглянувшись, он посмотрел на старшего лейтенанта Лебедева. – Вот вы достанете. У вас и рост высокий, и руки, как эти… Длинные.

– Полезай, – скомандовал Девяткин.

Забравшись на стол, Лебедев встал на него коленями, сунул руку в темный проем и засопел, пытаясь зацепиться за что-то кончиками пальцев. Придвинулся ближе, прижался плечом к стене, вытянул руку во всю ее длину и хрипло прошептал:

– Ой, что-то скользкое. Ух… Скользкое и липкое. Никак не ухвачу. Зацепиться не могу. Надо бы дальше руку просунуть.

– Так просовывай. – Девяткин почему-то тоже перешел на шепот.

Лебедев еще плотнее прижался к стене, вытянул руку так далеко, как только мог. Хозяин дома попятился назад и отвернулся. Девяткин, навалившись на палку и костыль, стоял неподвижно и хмурил лоб, словно ожидая какой-то пакости.

– Достал, тяну…

Лебедев вытащил руку из дыры и бросил на стол запечатанную в целлофан пачку вермишели. Девяткин осмотрел добычу и не смог сдержать вздоха разочарования.

– Обычная вермишель. Точнее, не совсем обычная. Произведена на первом образцовом комбинате. Это звучит. – Он повернулся к хозяину: – Ты что, издеваешься?

– Мой племянник, когда вышел из заключения, какой-то чудной ходил, – часто заморгал глазами Клоков. – Будто пыльным мешком прибитый. Он купил ящик тушенки, рассовал банки по всему дому. Купил вермишель, ночью варил и ел. Ему казалось, что еды слишком мало, что в магазине эти чертовы макароны кончатся, и тогда придется голодать. Через пару недель это прошло. Вы еще в тайнике посмотрите.

Девяткин протянул Лебедеву свою палку. Старший лейтенант гнутой рукояткой зацепил что-то, дернул на себя. Через минуту все трое склонились над столом, на котором лежал рюкзак из синтетической ткани. В кармашках – пакетик с белым порошком, пистолет Макарова со спиленными номерами и глушитель к нему, две коробки с патронами. В большом отделении рюкзака – пара байковых рубашек, тренировочные штаны, толстая пачка денег, перехваченная резинкой. И еще три заточки с деревянными рукоятками, сделанные из обычных трехгранных напильников.

– Это штука подпилена в основании, – повертел в руках заточку Девяткин. – Втыкаешь такую, например, в грудь жертвы, дергаешь рукоятку вниз или вверх. Лезвие обламывается и остается в теле жертвы. Один удар. И он всегда смертельный. Что важно: на убийцу не попадает ни капли крови. Кстати, актриса Лидия Антонова была заколота такой штукой. Похоже, твой племянник сам изготавливал эти игрушки. Для себя или на продажу. На том станке, что возле двери, а?

– Не знаю, – опустил взгляд Клоков.

– Что ж, надо звать понятых, – подытожил майор. – Будем оформлять изъятие.

Глава 6

Павел Грач оставил машину в квартале от того места, где была назначена встреча со старшим братом. Моросил дождь, пришлось поднять воротник плаща и надвинуть на глаза козырек кепки. Узкий переулок, поднимавшийся вверх, был пуст. Только на противоположной стороне пожилая женщина пыталась справиться с зонтом, который ветер вырывал из рук.

Грач шагал неторопливо, словно хотел отсрочить встречу. После того как Игорь последний раз вышел из тюрьмы, они виделись всего пару раз. Игорь приглашал младшего брата, чтобы поболтать и выпить вина. Встречи происходили на разных квартирах, потому что брат взял за правило не ночевать две ночи подряд на одном месте. Первый раз они увиделись в высотном доме на Рязанском проспекте. Игорь был немного пьян и настроен на лирическую волну, вспоминал какие-то полузабытые эпизоды детства, смешно их рассказывал. Он ни словом не помянул отца, не приставал с вопросами, и младший брат ушел за полночь с легким сердцем.

Второй, и последний раз они встречались пару недель назад в прекрасном старинном доме, что в десяти минутах езды от Красной площади. Квартира была дорого и со вкусом обставлена. Павел хотел спросить, чьи это хоромы, но вовремя вспомнил, что брат не любит лишних вопросов. В тот раз Игорь завел разговор о дневнике отца. Дескать, кто-то пустил слух, будто та тетрадка не сгорела вместе с автомобилем. Интересно, у кого она? Надо бы достать дневник и почитать его на досуге. Так, ради любопытства.

Павел лишь пожал плечами и ответил в том смысле, что, если тетрадь и сохранилась, в чем он очень сомневается, скорее всего, она у двух ближайших друзей отца. Может быть, у актера Свешникова. Или у Лидии Антоновой, в прошлом тоже актрисы. Отец доверял этим людям, по-своему любил их, и если уж оставил личные записи – только им.

«Значит, у Свешникова или Антоновой? – переспросил брат. – Что ж, придется их побеспокоить. Хочется почитать изящную словесность отца». И засмеялся, будто удачно пошутил. «Зачем тебе дневник?» – набравшись храбрости, спросил Павел. Игорь сидел за обеденным столом, с которого только что убрали грязные тарелки, и держал в руках охотничий нож, словно собирался воткнуть лезвие кому-то под ребра, но рядом не оказалось достойного кандидата. В эту секунду Павел почувствовал, как от безотчетного страха похолодели кончики пальцев. «Просто интересуюсь». – Игорь сделал короткий замах и всадил нож в полированную поверхность стола.

И вот сегодня новая встреча, и новый, уже третий, адрес квартиры, где временно остановился брат.

Павел вошел в темный внутренний двор и стал пешком подниматься на пятый этаж. Он делал остановки в конце каждого лестничного марша, повторяя про себя слова, которые скажет, когда речь зайдет о дневнике отца. Во-первых, надо сказать: «Отцовой писаниной я никогда не интересовался. Что он мог записывать? Разве что анекдоты или чего по работе». Во-вторых: портфель отца наверняка сгорел во время автомобильной аварии, а с ним сгорели все записи. Только врать надо убедительно, говорить ровно, без дрожи в голосе.

Конечно, остается еще один вариант: сознаться во всем. Сказать, что отцовские записи он получил, когда вступал в права наследства. Наличные деньги и ту тетрадь ему выдали в депозитарии банка, и Павел сразу решил, что дневник – штука дорогая. Надо бы обрисовать круг лиц, заинтересованных в приобретении уникального документа.

Он остановился посередине лестничного пролета, достал платок, чтобы вытереть лоб, и подумал, что плохо знает Игоря. Еще мальчишкой брат связался с местной шпаной и взрослым вором, неким Шпагиным. И покатился по наклонной плоскости.

Родители устроили Игоря в Суворовское училище, надеясь, что военная дисциплина исправит его несносный характер. Но эксперимент закончился пшиком. Из училища мальчишку турнули, а в пятнадцать лет он уже попал в тюрьму для малолетних преступников. С той поры жизнь старшего брата следовала по маршруту: тюрьма – воля – тюрьма. Если вспоминать те немногие подробности, что известны об Игоре, становится страшно и омерзительно. Кажется, так было всегда, всю жизнь этот страх жил где-то под кожей, бродил в крови, словно заразная болезнь, от которой нет лекарства.

Оказавшись перед металлической дверью, Павел мысленно осенил себя крестным знамением и нажал кнопку звонка.

Радченко переступил порог гостиничного номера. Максим Попович из отдела безопасности сидел у распахнутого настежь окна. Он задрал ноги на подоконник и прихлебывал кофе из бумажного стаканчика.

– Привет, – сказал Радченко. – Ты заступил на дежурство вчера в десять вечера? Значит, можешь отправляться домой. Теперь моя очередь.

– Спасибо, но я останусь. – Попович извлек из кармана немецкую губную гармошку с серебряными накладками и сыграл мелодию, отдаленно напоминающую «Мурку». – Эти дежурства в гостинице сейчас как нельзя кстати.

– В смысле?

– Я с Тамарой побил горшки. Хочу, чтобы она, оставшись одна, подумала о наших отношениях. Все взвесила и решила для себя, есть ли смысл дальше строить супружескую жизнь. Ну, чего стоишь? Свари себе кофе. Тут все учтено. Здоровенный номер, две широкие кровати, Интернет. Плюс пуховые подушки и шикарный вид из окна. Внизу бассейн, солярий, тренажерный зал. Я бы тут остался навсегда, если бы не дикие цены.

Радченко набрал телефон и, услышав в трубке женский голос, спросил, можно ли зайти прямо сейчас. Затем вышел в коридор и постучал в соседнюю дверь. Дорис оказалась моложавой блондинкой с серо-голубыми глазами и спортивной фигурой. Она протянула руку и спросила по-русски, хочет ли Дима содовой. Отказавшись, Радченко прошел в номер, присел к столу и похлопал себя ладонью по колену, решая, с чего начать разговор. Но Дорис опередила его:

– Наверное, для начала надо выложить мою московскую историю. Только, забегая вперед, скажу вот что. Я не уеду отсюда, пока не соберу материал для книги о Лукине. Даже если мне будут угрожать, все равно не уеду. А вас прошу быть со мной рядом.

Радченко молча кивнул, мол, все инструкции я уже получил от начальника. Дорис говорила минут двадцать, построив свое повествование по хронологическому принципу. Она взяла в руки записную книжку, прочитала заметки, которые делала с первого дня работы в Москве, и сопроводила их короткими комментариями.

Когда история закончилась, Радченко задал несколько вопросов. Исчерпав их запас, он сказал:

– Я не стану делать скороспелые выводы. Но трудно представить, что весь сыр-бор начался из-за дневника театрального режиссера. Пусть это известный талантливый человек, но… Он не популярный политик, не глава секретной службы и не крупный религиозный деятель. На моей памяти нет случаев, когда записи творческих людей становились предметом охоты бандитов. Скажите вот что: этот дневник представляет какую-то художественную ценность?

– Все записи Лукина представляют ценность. В том числе художественную.

– Я не то имею в виду. Там есть что-то важное не только для самого покойного режиссера, но и для людей важных, обремененных властью, влиятельных?

– Есть записи о московских и иностранных режиссерах, о приятелях, знакомых. Есть несдержанные, даже оскорбительные замечания об актрисах и актерах, с которыми он работал. Но это все сугубо личное. В тех фрагментах, что читала я, ничего не написано о политиках или крупных бизнесменах.

– Ладно, будем разбираться.

– Я должна вернуть дневник Грачу, только не знаю, как это лучше сделать. Вы поможете?

– Конечно, – кивнул Радченко. – Где дневник?

– Понимаете ли… Я забыла сказать главное. По возвращении с дачи Лукина я сердцем почувствовала: должно случиться что-то недоброе. Это чувство близкой опасности сослужило добрую службу. Когда я шла коридором гостиницы, на меня напал человек, вырвал из рук сумку, порылся в ней и убежал. Часом раньше в сумке лежал дневник. Но я успела отправить его почтой на адрес этого же отеля. Мне сказали, что бандероль дойдет через три-четыре дня. Но прошла уже неделя. Кажется, дневник где-то потерялся. На почте его нет. И в гостиницу, где я раньше жила, его не доставили.

– Квитанция и чек у вас есть? Хорошо. Тогда я прямо сейчас съезжу туда. И в отель, где вы останавливались, загляну. Скажите, вы узнали бы того человека, который напал на вас в коридоре гостиницы? Запомнили какие-то особые приметы?

– Никаких особых примет я не заметила. Это невзрачный человек средних лет, в сером костюме и немодном галстуке. Вроде вашего. Простите…

– Завтра я надену модный галстук, – пообещал Радченко. – У вас есть ко мне вопросы?

– Еще… Сначала я не хотела говорить, но надо сказать всю правду, а не половину. Грач выделил мне на чтение три дня. Дело шло очень туго, и я сразу поняла, что не успею дочитать. Тогда я…

– Понятно, – кивнул Радченко. – Вы использовали портативный сканер и сохранили текст в электронной памяти. Я сам иногда пользуюсь такой техникой.

– Не весь текст, только часть. Я хотела прочитать и уничтожить этот материал. Публиковать его нельзя по этическим и правовым соображениям. Вот, возьмите. Вы можете перегнать текст на компьютер и распечатать его. Почитайте. Но только никому не давайте в руки.

Она вытащила из сумочки и положила на стол предмет, похожий на большую сплюснутую авторучку с желтым дисплеем посередине. Радченко повертел сканер в руках и сунул его во внутренний карман пиджака.

Дверь открыл незнакомый человек в черной рубахе с закатанными по локоть рукавами.

– Ты, что ли, Павел? – спросил он.

Грач, робея, кивнул. Мужчина поманил гостя желтым от табака пальцем, мол, заходи. Закрыл дверь на все замки, накинул цепочку и пошел вперед по длинному коридору. Павел оказался в просторной комнате и застыл на пороге, вдыхая запах пыли, табачного дыма и какой-то отвратительной кислятины, будто по полу разлили огуречный рассол.

Он дождался, когда глаза привыкнут к полумраку, и осмотрелся. Комната обставлена мебелью, вышедшей из моды лет двадцать назад. Окна занавешены – брат задергивал шторы даже днем. Под потолком горела запыленная люстра. В углу светился экран телевизора, что-то бормотал диктор. В другом углу на диване беспокойно ворочался во сне бородатый мужчина.

Игорь сидел перед окном за низким столиком и пил кофе.

– Садись, – сказал он вместо приветствия.

Грач обвел комнату глазами, прикидывая, где бы приземлиться. То ли на диван, где спит мужик, то ли на табуретку, что стоит возле телевизора. Но тут появился незнакомец, что открывал дверь, поставил посередине комнаты стул и молча вышел. Павел, стараясь держаться свободно, скинул кепку, повесил плащ на спинку стула.

– Скажи мне такую вещь: я когда-нибудь причинял тебе неприятности? – без предисловий начал Игорь. – Ну, если забыть тот детский эпизод, когда я позаимствовал у тебя копилку с мелочью.

– Нет, конечно, нет. – Павел почувствовал, как начинает дергаться веко правого глаза. – Ничего такого не было.

– А почему ты занимаешься кидаловом?

Павел подумал, что брат, прошедший тюрьмы и лагеря, всегда вежлив. Он избегает крепких выражений, употребляя ругательные или блатные словечки лишь в минуты крайнего душевного раздражения.

– О чем ты? Я не понимаю.

– Хорошо, я объясню. – Игорь взял с журнального столика зажигалку и протер ее кусочком замши, который всегда носил с собой. – Только скажи мне такую штуку. После смерти отца остались кое-какие деньги, осталась его квартира, его дача, машина «Ауди». Но я не взял себе ничего. Ни копейки, ни рубля. В пятикомнатной квартире отца, я думаю, тебе не очень тесно. И дача немаленькая. И деньги не стали для тебя лишним бременем. Я ничего не требовал взамен, не ставил никаких условий. Так?

– Совершенно верно, – шмыгнул носом Павел. – Спасибо тебе от всей души…

– Последнее время я интересовался дневником отца, – продолжал Игорь, – потому что подозревал, что он не сгорел и может попасть в чужие руки. А я этого не хочу. Такая мелочь… Какая-то жалкая тетрадка с никчемными записями. Ты назвал мне имена людей. Двух пожилых актеров. Лидии Антоновой и Бориса Свешникова. Это ведь ты сказал, что дневник наверняка у них?

– Я просто высказал предположение. Это лучшие друзья отца. Я же говорил, они…

– Ты знаешь, что Антонова погибла?

– Читал в газете, – кивнул Павел. – Очень жаль. Милая такая женщина. Кстати, она хорошо пела. Да… И еще играла на рояле.

– Ну, вот видишь: играла на рояле. Могла бы еще поиграть. Теперь я хочу услышать правду.

Игорь переложил с места на место сложенную вдвое газету. На поверхности стола под газетой лежал охотничий нож с длинным широким лезвием и толстой костяной рукояткой. Грач-младший подумал, что жить ему осталось несколько минут. Сейчас он умрет от того, что его печень или сердце проткнут этим страшным ножом. Тело вынесут из притона в разобранном виде, руки, ноги, голова будут расфасованы в отдельные пакеты. Закопают где-нибудь за городом или сожгут в бочке. Вот тебе преступление и наказание в одном флаконе. Почти как у Достоевского. Только крови больше.

Он продолжал молчать, решив, что, пустившись в долгие бестолковые объяснения, только приблизит свою кончину. Сейчас не надо ничего объяснять, не надо поминать тот дневник. Надо давить на жалость, напомнить о родственных узах. Тогда, возможно, удастся выйти из этой комнаты на своих ногах.

– Я долго терпел твою лживую жлобскую натуру, – сказал Игорь, – но терпелка больше не работает. Отсохла и отвалилась. Я не могу смотреть, как ты тут фуфло крутишь. Вопрос стоит так: или ты первый раз в жизни говоришь правду, или…

– Что «или»? – Павел сжался на стуле, втянул голову в плечи.

Игорь не ответил.

– Я ведь брат твой. – Павел почувствовал, как от страха сводит судорогой живот и хочется икнуть. – Твоя родная кровь. Ближе тебя у меня никого не осталось. И у тебя тоже. Я за тебя на край света пойду, ради тебя… Пойду… И там, на краю света… – Он запутался в словах и замолчал.

– У тебя минута на раздумье, – твердо проговорил Игорь.

Павел сжал зубы до боли, он не мог сказать правду, но и соврать не мог. В наступившей напряженной тишине явственно и четко прозвучал голос телевизионного диктора:

– Специалисты утверждают, что в этом году удастся собрать добрый урожай картофеля. Наш корреспондент побывал в одном из подмосковных хозяйств и убедился, что картошка уродилась на славу…

В следующую минуту Павел бухнулся на колени и, вытянув руки вперед, дополз до кресла, в котором сидел брат. Согнув спину, ткнулся мокрым носом в сиденье и, выдавив из себя несколько мелких слезинок, размазал их по щекам. Потом искательно снизу вверх заглянул брату в глаза и пробормотал:

– Прости меня, Игорь. Прости, бога ради. Я просто в долгах запутался.

В следующие десять минут, не поднимаясь с колен, он рассказал все, что знал о дневнике отца, о Дорис Линсдей, которой поверил, но обманулся в лучших чувствах. Он не утаил ничего, решив, что жизнь всего одна, и укорачивать ее из-за денег, пусть даже очень больших, нет резона.

Брат внимательно его выслушал, задал несколько уточняющих вопросов и, кажется, остался доволен. Он погладил Павла по голове, как верного пса, и даже потрепал по щекам, мокрым от слез, что Грач-младший воспринял, как высшее проявление родственной любви. На душе сделалось так спокойно и радостно, будто в эту минуту он заново появился на свет, а впереди ждала бесконечная счастливая жизнь, наполненная солнцем и счастьем, жизнь, которую только предстояло прожить.

– Хорошо, теперь мы поработаем вместе, – сказал Игорь. – И тебе наверняка перепадет крупная премия. Как ты на это смотришь?

Грач-младший заплакал еще выразительнее.

– В какой гостинице остановилась Дорис?

Павел назвал адрес, потом поинтересовался:

– Послушай, зачем тебе эти записи? Ведь это полная ерунда.

– Я отвечу честно, хотя отвечать не хочется. У меня много врагов. А друзей мало. Это нормально – иметь много врагов и мало друзей. Так вот, если отцова тетрадка попадет не к тем людям… число моих врагов превысит критическую отметку. И тогда… Тогда я недолго проживу. Я удовлетворил твое любопытство?

Игорь резко поднялся, вышел из комнаты и пропал в темном коридоре.

Глава 7

На почте администратор заглянула в компьютер и сказала, что бандероль, отправленную госпожой Линсдей, три дня назад доставили в гостиницу по такому-то адресу. Там почту принял начальник курьерской службы, о чем имеется соответствующая отметка. Она пощелкала клавишами компьютера:

– Других данных нет.

– Бандероль не дошла до адресата, – сообщил Радченко.

– С гостиницами всегда проблемы, – заметила женщина. – Мы доставляем почту в отели. Клерки разносят корреспонденцию по номерам или выдают постояльцам через администратора. Такова практика. Но бывает, что человек съехал, а почта для него пришла. Тогда письма или бандероли возвращают назад, к нам. На этот раз назад ничего не приходило. Значит, адресат все-таки получил бандероль. Или… Ее получил кто-то другой.

– Спасибо, – усмехнулся Радченко, – вы мне очень помогли.

Через четверть часа он стоял перед столом начальника службы безопасности того отеля, где прежде жила Дорис. Представительный мужчина в синем костюме по имени Николай Андреевич расположился в тесном кабинете, что находился по соседству с центральным входом. Выслушав адвоката и внимательно изучив его документы, он сказал:

– Ошиблись там на почте. Никакая бандероль на имя той американки к нам не поступала. Ну, чего с людьми не бывает, ошиблись.

– Боюсь, что ошибаетесь вы, – ответил Радченко и положил на стол справку с почты. – Тут написано, что бандероль…

– Вижу, – оборвал посетителя Николай Андреевич. – Только для меня это не документ. Если есть претензии к отелю, напишите заявление на имя…

– Я не стану писать заявлений, – сказал Радченко и положил на стол визитную карточку журналиста, известного всей Москве своими скандальными статьями. – Предлагаю сделать так. Информация о бандероли не получит огласки. Мужской разговор: только вы и я. В противном случае буду вынужден обратиться к этому человеку, моему близкому другу. Он давно собирается написать статью о вашем отеле. И о его владельце, который до сих пор проходит по полицейской картотеке как преступный авторитет. Мой друг собрал уже целое досье, но ищет новые факты. И я их подброшу. После публикации приличные люди станут обходить вашу ночлежку стороной.

– Это угроза?

– Не угроза, а предложение сотрудничества. Дорис Линсдей не станет подавать в суд на гостиницу, а я не стану встречаться со своим другом и буду держать язык за зубами. Просто помогите мне найти концы и узнать, где бандероль. Это ведь не так сложно.

Николай Андреевич, человек осторожный и опытный, бросил взгляд на посетителя, потом на визитную карточку. Он решал для себя, может ли этот адвокат находиться в приятельских отношениях с известным журналистом или все его слова блеф? Слишком мало фактов, чтобы делать определенные выводы. Радченко быстро сообразил, о чем думает хозяин кабинета, и, вытащив из бумажника фотографию, подержал ее перед носом Николая Андреевича. На снимке, сделанном где-то в ресторане или кафе, Радченко и тот журналист сидели за одним столиком, заставленным тарелками и бутылками, и о чем-то болтали.

– Хорошая фотография, – хмыкнул начальник службы безопасности.

– Мне самому нравится, – улыбнулся в ответ Радченко.

Решение было принято. Николай Андреевич подумал, что этот журналист – редкая вонючка, ради красного словца родную мать не пожалеет. И надо сделать все, чтобы замять историю с бандеролью.

– Хорошо, пожалуйста, посидите в коридоре минут десять. – Голос его сделался елейным. – Я наведу справки и тут же вернусь.

Он вернулся через час, мрачный, как грозовая туча. Пригласил Радченко в кабинет и сказал, что в тот день, когда пропала бандероль, корреспонденцию по номерам разносил посыльный, которого сейчас, после выяснения обстоятельств дела, вышвырнули вон, как паршивого щенка. Уволен также сортировщик писем, который поленился заглянуть в компьютер и узнать, что Дорис Линсдей здесь больше не живет.

Посыльный говорит, что он не прочитал, кому именно адресовано послание, и не знал, что адресат съехал. Дверь номера открыл невысокий мужчина восточного типа в полосатом халате. Он принял бандероль, словно ждал именно ее, и сунул в руку посыльного чаевые. Мужчина жил в гостинице шесть суток. В тот же номер дважды поступали письма, была и еще одна бандероль. Его имя – Фазиль Нурбеков, проживает в Воронеже по такому-то адресу. Занимает должность директора комбината строительных пластмасс.

– Вот его адрес и телефон, – Николай Иванович протянул Радченко листок, исписанный мелким почерком. – Надеюсь, инцидент исчерпан?

– Конечно. Спасибо за помощь.

Мужчина, одетый в разорванную рубаху, лежал на спине возле подоконника, головой к окну, ногами к двери. С того места, где стоял Девяткин, была видна левая половина лица покойного, распухшего от побоев, исполосованного опасной бритвой. Если пройти по кровавому следу, окажешься в длинном коридоре, а потом в кухне.

Видимо, именно здесь театрального актера Бориса Свешникова полоснули бритвой по лбу чуть выше бровей. На кафельных плитках пола и на пластиковой поверхности кухонного стола брызги засохшей крови, на белой двери отпечаталась ладонь Свешникова. Раненый актер кинулся в прихожую, попытался выскочить на лестничную площадку, но не успел справиться с замком и цепочкой – руки были скользкими от крови, а колени дрожали от жуткого, нечеловеческого страха. Здесь же, в прихожей, Свешников, вероятно, получил несколько ударов по лицу и в корпус. По следам на паркете видно, что он упал возле двери и пытался встать. А поднявшись, бросился в комнату, собираясь разбить окно кулаком и позвать на помощь, но убийца настиг его и ударил по голове. Свешников повис на занавесках, надвое сломав деревянный карниз, упал на пол и больше не встал.

Разбросанные по полу бумаги с печатным текстом и битое стекло залиты кровью. Девяткин взял с письменного стола пожелтевшую от времени открытку и прочитал вслух текст:

«Дорогой мой Боря. Даже не верится, что сегодня тебе стукнуло полтинник и еще пять. Я обнимаю тебя и спешу поздравить с творческим совершеннолетием. Теперь ты на себе знаешь, что самое трудное – прожить первые пятьдесят пять лет. Дальше будет легче. Я не стану перечислять роли, которые ты блистательно сыграл в театре и кино. Каждый вылепленный тобой образ стал открытием даже для меня. Дорогой мой, большинство великих актеров сумели раскрыть свой творческий потенциал именно после пятидесяти пяти. Поэтому я надеюсь, что твои лучшие работы еще впереди, они ждут тебя. Поздравляю, дорогой. Желаю здоровья, а таланта тебе не занимать. Вечно твой друг Сергей Лукин».

– Это тот самый режиссер? – спросил старший лейтенант Лебедев. – Ну, который погиб в автомобильной аварии?

– Тот самый, – кивнул Девяткин. – Кстати, я звонил директору театра. Он сказал, что многие годы Свешников поддерживал дружеские отношения с главным режиссером театра Сергеем Лукиным и очень переживал его кончину. Неделю не мог выйти на сцену. Еще директор сказал буквально следующее: «Других друзей у Свешникова, кажется, не было. Но было много собутыльников».

– Значит, причиной убийства, по вашему мнению, стала бытовая ссора? – снова влез с вопросом Лебедев.

– Я версий еще не выдвигал.

– Но как же иначе? Початая бутылка водки на кухонном столе. Значит, ночной гость и Свешников выпили. А дальше все как обычно. Заспорили. Собеседник артиста схватился за опасную бритву. Потом вытащил что-то острое, предположительно нож, и поставил в споре последнюю точку.

– Ты растешь на глазах, – ухмыльнулся Девяткин. – Даже початую бутылку на столе заметил. Но, обрати внимание, нет рюмок, нет закуски. Ведь хозяин и гость не пили водку из горла и не занюхивали ее рукавом. Значит, Свешников просто не успел поставить рюмки на стол. Он вынул бутылку из холодильника – и тут получил первое ранение или болезненный удар. После того как Свешников скончался, его гость перевернул вверх дном весь дом. Посмотри, что творится в обеих комнатах. Даже кровать и шкаф сдвинули с места.

– Ну, с этим ясно. – Лебедев кончиками пальцев потрогал распухший глаз. – Убийца что-то искал. И еще: он был знаком с хозяином, если тот среди ночи открыл ему дверь, да еще бутылку поставил.

– Ночной гость мог назвать имя общего знакомого. Свешников спросонья, не разобрав, что и как, открыл дверь. Другой вопрос: что можно искать в доме человека, получающего за работу сущие гроши? Свешников не коллекционировал швейцарские часы и побрякушки с бриллиантами. У него не всегда хватало денег на опохмелку. Самое ценное, что мог унести убийца, – поношенный костюм и пару сумок с пустыми бутылками.

– Не все так просто… – Лебедев почесал затылок и сделал вид, что обдумывает новую версию происшествия.

– Задумайся вот о чем: убиты подруга покойного режиссера Лидия Антонова и ее муж Рафик Амбарцумян. Теперь вот господин Свешников. Дача Антоновой и квартира Свешникова перевернуты вверх дном. Это я к тому, что дружба с известными личностями, особенно с режиссерами, до добра не доводит. Теперь, Саша, слушай мою команду. Езжай в театр, поговори с директором. Пусть он подробнее расскажет о покойном артисте. Круг общения, привычки, отношения в коллективе… Ну, понимаешь?

– Так точно. – Лебедев развернулся и ушел.

Телефонный звонок раздался в тот момент, когда Дорис, надев светлый костюм, собралась спуститься вниз, чтобы пообедать в ресторане. Голос Павла Грача, против обыкновения, звучал приветливо.

– Ну, из меня Шерлок Холмс точно получится, – хохотнул он. – Сунулся в одну гостиницу, а вы съехали. Но я все-таки нашел вас.

– Простите, я что-то изнервничалась, и дел много, – ответила Дорис, чувствуя запоздалый укол совести. – Я бы вам позвонила на днях, честное слово.

– Конечно, конечно. Но у меня к вам дело. Можно сказать, срочное. Это не отнимет много времени. Я как раз неподалеку от гостиницы. Выйдете из главного входа и налево. Прямо по улице второй поворот. Жду вас в сквере.

В коридоре у окна, выходившего на задний двор, стоял Дима Радченко.

– Меня провожать не надо, – сказала Дорис. – Я встречаюсь с сыном Лукина. У него какая-то новость. Судя по его бодрому голосу, новость хорошая.

Она спустилась на лифте вниз, вышла из гостиницы, свернула в переулок. Точнее, это оказался узкий и темный проход между домами, выходящий к дворику, асфальтовому пятачку, на котором уместилась пара скамеек и старый тополь с пыльными листьями. Грач сидел понурив голову и шевеля губами, будто шепотом разговаривал сам с собой. Увидев Дорис, взмахнул рукой, мол, присаживайся рядом.

– Вы вся в белом, – улыбнулся он. – А я вот темные цвета предпочитаю. Практично, и грязь не заметна. Но это так, к слову. Я хотел показать одну видеозапись.

– Вы меня заинтриговали.

– Да я и сам заинтригован. Использована аналоговая камера. На цифровую снимать нельзя, разные специалисты могут придраться, скажут, что запись смонтирована. А к пленке ни один умник не прицепится. Я конвертировал запись в цифровой формат. Оригинал спрятал в надежном месте.

Он открыл кейс, вытащил оттуда ноутбук и, нажав кнопку, стал ждать. Когда экран засветился, Грач снова потыкал пальцем в кнопки, и Дорис застыла от страха и удивления.

– Продолжайте, пожалуйста, – попросил Девяткин. – Очень любопытные вещи вы излагаете.

Он обращался к женщине неопределенного возраста по имени Ульяна Быстрова. Одетая в серый халат и шерстяные носки, она стояла в углу комнаты и ждала, когда ей разрешат продолжить неспешное повествование. Лицо женщины было скорбное, уголки губ опущены, глаза провалились, а нос заострился. По правде говоря, она выглядела немногим лучше покойного артиста.

– Это ночью было, я как раз встала принять таблетку от температуры. – Женщина вытащила платок, будто собиралась чихнуть, но не чихнула, а только скорчила плаксивую физиономию. – Знобило меня. Вдруг слышу, над головой, в верхней квартире, кто-то очень громко разговаривает. У нас дом старый, стены и перекрытия хорошие, толстые; надо очень громко говорить, чтобы тебя услышали соседи. Правда, слов я не разобрала.

– Не беда, – улыбнулся Девяткин. – Вы на часы случайно не посмотрели?

– Как раз свет на кухне зажгла и посмотрела. Половина третьего ночи. Я подумала, что у нашего артиста опять гости собрались и угомонятся не скоро. Под утро разве что.

– И часто артист к себе компании водил? – спросил Девяткин.

Он прислонил к стене костыль, опустившись на стул, натянул резиновые перчатки и приступил к изучению ящиков письменного стола, выдвинутых и брошенных на пол убийцей. Вот небольшой альбом с пожелтевшими фотографиями, под ним сборник рассказов Бунина «Темные аллеи», тут же «Лолита» Набокова. И еще книжка некоего Эдуарда Кожина под названием «Я имел их всех», с порнографической обложкой и соответствующими картинками. В следующем ящике роман «Тропик рака», потрепанный, будто его украли из публичной библиотеки. Интересно… В зрелом возрасте Свешникова потянуло на эротику.

– Да уж, друзья приходили, – сказала Быстрова. – Он был человеком общительным. Последнее время начались неприятности в театре. Он говорил, что всякие сопляки затирают его, новых ролей не светит, и на этой почве стал чаще к бутылке прикладываться.

– Что вы еще слышали, кроме громких голосов?

– Какие-то шумы, будто мебель двигали, – ответила женщина. – А потом крик, какой-то дикий, нечеловеческий. Я вздрогнула. Даже подумала, что не человек кричит, а раненая собака завыла. За всю жизнь только один раз такой крик слышала. Работала на заводе, и одному рабочему руку в станок затянуло. Так вот, он так же дико кричал и выл от боли. Я хотела полицию вызвать, разбудила мужа. Он говорит: это наш артист с гостями развлекается, пропади он пропадом, и отвернулся к стене. А я не стала звонить.

– Угу, угу, – закивал головой Девяткин. – Сейчас запишем ваши показания, и можете быть свободны.

К разговору внимательно прислушивался седой человек в шерстяном черном костюме. Это был знакомый всем сотрудникам уголовного розыска эксперт-криминалист Усов, или просто дядя Вася. Каждую встречу с Девяткиным дядя Вася использовал для того, чтобы всласть, до хрипоты, до дрожи в голосе, поспорить о футболе. Но на этот раз Девяткин что-то не в настроении, видно, сломанная нога побаливает. И день сегодня трудный – только час тридцать, а уже второй труп. Первым был новорожденный младенец, выброшенный из окна молодежного общежития.

Дядя Вася заполнял бланк протокола, с трудом сдерживая желание напомнить Девяткину, что вчера его любимый футбольный клуб «Спартак» проиграл с позорным счетом команде, находящейся внизу турнирной таблицы. Закончив писать, он отодвинул бумагу и, выждав момент, когда свидетель замолчала, заметил, обращаясь к Девяткину:

– Я вчера футбол смотрел. Да… Разные игры видел, но такого безвольного поражения «Спартака» давно не было. Как подменили команду. Паралитики, а не футболисты. Отсутствие физических кондиций – это ладно. Но полное нежелание играть… Это уже выше моего понимания.

– Слушай, у нас тут труп свежий, а ты про футбол, – вздохнул Девяткин и торопливо сменил тему разговора: – Давай про футбольные дела после работы.

– В прежние времена свежие трупы тебе не мешали говорить о спорте. Даже наоборот. Ты всегда во время осмотра мест происшествия на футбол сворачиваешь.

– А теперь вот решил избавиться от этой дурной привычки, – отрезал Девяткин и бросил на эксперта испепеляющий взгляд. – И тебе пора.

На экране ноутбука Дорис увидела саму себя. Она сидела на даче покойного режиссера, за его рабочим столом. Вот она ссутулилась и углубилась в чтение дневника. Затем наклонилась, вынула из сумки портативный сканер, провела им сверху вниз по странице. Затем сканировала следующую страницу.

– Я прокручу дальше, с вашего разрешения? – спросил Грач. – Там все одно и то же. – И нажал кнопку.

Дорис отвернулась, чувствуя, как щеки наливаются краской, будто ей надавали пощечин.

– Я хотела все объяснить, – начала она. – Хотела рассказать, но не смогла. Там, на даче, в присутствии полиции и этих людей из поселка я была совершенно раздавлена. Просто сидела и смотрела на происходящее, будто видела страшное кино. Решила, что верну дневник позже… Как к вам попала эта запись?

– Тут все просто, – вздохнул Грач. – Я на даче не только сторожа держал, но и еще кое-какие меры принял, во избежание воровства. Когда позавчера мы были на даче, я вынул кассету из камеры и опустил в карман. Сначала забыл про пленку, ведь я вам доверял, даже не мог подумать, что вы способны на такое…

Дорис хотела вытащить из сумочки носовой платок, но его не было. Зато нашлась пара бумажных салфеток. Она вытерла слезы, глядя на экран монитора, но изображение все равно оставалось нечетким. Съемку вели откуда-то сбоку и сверху, видимо, камера была установлена между книгами в одном из открытых шкафов. Звук из ноутбука выходил едва слышный. Кажется, Грач позвал Дорис, сказал, что заводит машину, пора уезжать. Она что-то ответила, потом подняла голову и долго смотрела через окно на луг и лес.

– Обратите внимание, как долго вы любуетесь природой, – заметил Грач. – Я поначалу не придал этому значения. Ну, природа у нас действительно прекрасная. Почему бы, как говорится, не бросить взгляд? На самом же деле именно в эту минуту вы приняли роковое решение. А дальше действовали быстро и решительно. Вот смотрите. Вы поворачиваетесь к столу, опускаете в сумку сканер. А дальше, вот… Туда же засовываете дневник отца. Смотрите.

Дорис снова взглянула на монитор. Сумка не слишком большая, в ней полно всякой бесполезной ерунды, даже портативный сканер вошел туда с трудом. Вот она закрывает дневник и торопливо сует его в сумку. Берет со стола купленную в Москве газету и кладет ее сверху. Толстая тетрадь в переплете из серой кожи с хромированной застежкой осталась лежать на углу письменного стола. Тетрадь почти новая, исписана всего пара страниц.

Усмехнувшись, Грач нажал кнопку, и экран погас.

– Я шел на эту встречу и думал: что же она скажет в свое оправдание? Увы, я услышал именно то, что и ожидал. Вы снова не захотели быть искренней. Вы понимаете, что с этой записью я мог прийти не сюда, а в полицию?

– Понимаю, – кивнула Дорис. – Но послушайте…

– Нет, это вы послушайте. Вы американка, менты наверняка переговорят с начальством и захотят спустить это дело на тормозах, не раздувать скандала. Но так не получится. Если бы менты задумали показывать свои фокусы, я бы дал материал во все газеты. В том числе и в интернет-издания. Тогда запись увидели бы ваши сослуживцы и друзья и поняли, что госпожа Линсдей – обычная воровка. Втерлась в доверие к сыну Лукина и украла у него самое дорогое – дневник покойного отца. Скажу иначе – обворовала покойника. Хуже этого ничего нет, ведь покойник не может себя защитить. А вы обокрали его, вы украли у него…

Грач так распалил себя, что, запутавшись, замолчал.

– Простите, пожалуйста. – Слезы снова, помимо воли, полились из глаз Дорис. – Понимаю, что мои объяснения выглядят жалко. Но поверьте, я взяла дневник не умышленно, у меня не было такого намерения. Я хорошо помню именно ту минуту. Я отвлеклась, долго смотрела в окно. Тут вы крикнули, что пора ехать, и я, перепутав все на свете, опустила в сумку чужую вещь.

– Я вам не верю, – переведя дух, выпалил Грач.

– Меня незачем изобличать, – опять заговорила Дорис, справившись со слезами. – Я признаю вину и каюсь. Как только получу посылку, сразу верну вам дневник. Ну, как вам сказать… В целях безопасности я направила его почтой на адрес отеля, но пока не получила бандероль.

– Значит, дневника у вас нет? – Голос Грача зазвенел на высокой ноте. – Вы уже кому-то продали эту уникальную вещь? Продали и перепродали вместе со своей совестью… И сколько платят теперь за совесть? Впрочем, это слово вам наверняка незнакомо. Ясно одно: теперь концов не найдешь. Я так и знал. Я предвидел… Что ж, сейчас же подам заявление в полицию и приведу в исполнение весь свой план.

– Я согласна купить этот дневник, – попыталась успокоить его Дорис. – А теперь простите, больше не могу, плохо себя чувствую. Скоро мой адвокат свяжется с вами, и вы обсудите детали будущей сделки.

– Мои условия: два миллиона наличными. В долларах.

Дорис поднялась на ноги и, не сразу сообразив, в какую сторону идти, зашагала к темному проему между домов. Она чувствовала спиной взгляд Грача, и этот взгляд излучал столько злобы и ненависти, что заболел затылок.

Глава 8

Дверь квартиры открыла высокая худая женщина с остреньким носом и родинкой на правой щеке. Она провела Дорис в комнату и усадила за круглый стол, стоявший под люстрой из разноцветного стекла.

На диване груда детских вещей, рядом стоит гладильная доска, на ней утюг, пускающий из носика струйки пара. На высокой подставке возле окна горшок с засохшим цветком, в углу на тумбочке телевизор. Еще в комнате поместилась пара старых кресел – даже деревянные подлокотники были протерты так, что обнажилась светлая фактура дерева. Женщина выключила утюг, села к столу, одернула полы халатика. Дорис вглядывалась в лицо дочери Лукина, но не смогла найти сходства с ее покойным отцом. Разве что взгляд серых, почти бесцветных глаз пристальный, внимательный.

– По телефону вы сказали, что хотите написать книгу об отце? – спросила Елена. – Тогда просто ради хохмы, ради смеха – напишите правду. Я понимаю, писать правду значительно труднее, чем сочинять разные сказки. О моем отце написано столько вранья, что продраться сквозь него почти невозможно. Но я, единственная его дочь, помогу вам в этом благородном начинании.

– Что ж, спасибо, – поблагодарила Дорис. – Спасибо за то, что уделили мне время.

– Времени у меня немного, скоро на работу уходить. – Лена вытряхнула из пачки сигарету и прикурила. – Вот с этого и начните, с моей жизни. Напишите, что дочь известного театрального режиссера вынуждена работать лаборанткой в медицинском институте. Что получаю я за свой труд мизерную зарплату. А ведь отец мог запросто устроить меня в хорошее место, где я зарабатывала бы достойные деньги. Мог сделать так, чтобы я вообще не работала и его пятилетний внук сидел бы дома, а не торчал в детском саду. Но он и пальцем не пошевелил. Когда я попросила помочь, он ответил, что человек должен сам себе помогать, а не ждать милости от других людей. Что скажете?

– Мне трудно судить.

– Да… Я никогда не видела от своего отца ни поддержки, ни участия. Он был человеком душевно черствым и грубым. Может быть, мой второй муж Игорь остался бы со мной, если бы не отец. Игорь – артист одного из московских театров, он по-настоящему талантливый человек. Ему тридцать пять, но в театре Игорю до сих пор не давали заметных ролей, потому что некому слово замолвить. Ну, сняли его в нескольких телевизионных сериалах. Так, эпизодические роли. И всё. Он хорошо играет на гитаре, поет. И сейчас, наверное, играет и поет. Но уже не для меня… – По щекам Лены скользнули слезинки, прочертив две блестящие полоски. – Что стоило отцу помочь Игорю? Но он опять не захотел. А мы всей семьей вязли в этом болоте: вечное безденежье, поиски каких-то заработков, ссоры… Однажды на день рождения внука отец пришел выпивши. Посидел за столом и говорит Игорю: «Скучно у вас. Наверное, от скуки все тараканы сдохли. Ну, давай, сбацай чего-нибудь на гитаре. И спой». Тот обрадовался, что можно перед Лукиным блеснуть. Спел пару песен. Отец послушал и говорит: «Нет, гитара – это не твое. Бренчишь кое-как, а с вокалом совсем беда. У нас рядом с театром церковь, там старуха-нищенка песни поет, чтобы больше подавали. За сходную цену она даст тебе пару уроков». И засмеялся, как будто это и вправду смешно. Вот так, походя, оскорбил человека и испортил весь вечер.

– Талантливым людям вроде вашего отца можно многое простить, – заметила Дорис.

– Я прощала, – кивнула Лена. – Но он называл Игоря бездарностью, говорил, что ему надо на товарной станции вагоны разгружать. Артистов в Москве и так с избытком, каждый бездарь норовит в артисты попасть. Однажды – это было уже на моем дне рождения – Игорь выслушал очередную хамскую тираду отца, а потом показал ему на дверь: «Убирайтесь отсюда!» Отец молча встал, надел плащ, остановился на пороге и сказал: «Дурак ты, Игорь. Я хотел тебе большую роль дать. Но теперь хрен тебе по всей морде, а не роль». И ушел. Вскоре мы с Игорем расстались. Вот об этом и напишите.

Повисло неловкое молчание, Дорис не нашлась с ответом. Она знала, что отношения отца и дочери были сложными. Но раньше ей казалось, что после смерти отца Елена найдет в себе силы забыть все плохое. Но она ничего не забыла и не простила. Дочь винит покойного отца в том, что ее личная жизнь не удалась, что она, закончив химико-технологический институт, не смогла найти работу по специальности, что вынуждена экономить каждую копейку, перебиваясь с хлеба на воду.

– Вот Павел Грач, ему благосклонность отца доставалась без всяких усилий, – спокойно продолжала Лена. – Он – ребенок Лукина от второго брака. Точнее, мой отец взял в жены женщину с двумя детьми, которых усыновил. Он носился с мальчишками, словно с писаной торбой. Словно со своими родными сыновьями. Старался воспитать из них хороших людей, цельные натуры. Из младшего брата Павла Грача вышел душевно тупой увалень, который ищет и находит личную выгоду буквально везде и во всем. Он взял фамилию своей матери. Сейчас говорит, что сделал это из благородных побуждений, из принципа. Якобы не хотел всю жизнь оставаться в тени отца, не хотел, чтобы на него показывали пальцем и говорили вслед: «С таким отцом этому парню все легко достается». Якобы такой сомнительной славы ему не нужно, он сам пробьет себе в жизни дорогу. Пустой треп. Когда мой отец и мать Грача начали процедуру развода, так совпало, что младший сын получал паспорт. Он мог взять фамилию матери или отца, на выбор. Грач колебался. Его мать, женщина уступчивая, тогда проявила характер, закричала ему в лицо: «Если возьмешь фамилию этого человека, лишу наследства. И прокляну на смертном одре». Она уже была неизлечимо больна. Грач взял фамилию матери, а после ее кончины вдруг захотел поменять паспорт и стать Лукиным. Но отец сказал: «Ну, мальчик, где же твоя принципиальность? Или ты ее с соплями съел?» Грач заткнулся и больше никогда этой темы при отце не касался. Вы, наверное, хотите спросить: почему так по-разному отец относился к своей дочери и младшему пасынку?

– Я боюсь задавать такие вопросы. По этическим соображениям. У меня нет на это права.

– Будем считать, что я сама себя спрашиваю. У отца была на этот счет своя теория. «Господи, почему ты помешан на деньгах? – спрашивал он и Грача. – Твое призвание – ростовщичество. Сидеть в лавочке и караулить человека, который отдаст в заклад последние подштанники. Но вместо этого ты зачем-то получил диплом учителя. Слава богу, что ты ни дня не работал по специальности, иначе из твоих учеников получились бы такие же нравственно тупые ростовщики». Павел слушал эти оскорбления и усмехался, но никогда не возражал. Отец говорил, что мне, его дочери, Бог дал ум, что я всего могу добиться сама, если захочу. А денежные подачки меня только испортят, избалуют, отучат работать. Но у меня другая точка зрения. Просто Павла отец любил, а меня – нет.

– Простите, я совсем не хотела лезть в вашу личную жизнь. – Дорис поднялась со стула. – Спасибо за время, которое вы мне уделили. Вообще-то я хотела поговорить о творчестве Лукина. Но, кажется, сегодня вы не в настроении.

– Мне творчество отца до лампочки, – со злостью бросила Елена. – Ну, видела пару его спектаклей. Неплохо, местами интересно. Это все, что я могу вспомнить.

Она проводила Дорис до лифта и почему-то снова расплакалась.

Павел Грач назначил встречу на пляже в Серебряном Бору. Дима Радченко прибыл на место раньше назначенного часа, но Грача нашел не сразу. Мокрый, только что после купания, тот появился со стороны реки. Видно, что он не первый день принимал солнечные ванны. Кожа покрыта ровным золотистым загаром, руки сильные, мускулистые. Дело немного портил округлившийся живот, заплывшая жиром талия и четко обозначенные залысины.

Он шагал неторопливо, выбрасывая вперед ноги, останавливался и брел дальше. И только опустившись на расстеленное полотенце, обратил внимание на Радченко, уже успевшего поменять брюки и офисные ботинки на плавки и резиновые тапочки.

– Ты, что ли, адвокат Радченко? – Грач растянулся на спине, нацепил на нос солнечные очки. – Купаться пойдешь?

– Чтобы тут купаться, надо поллитру выпить, для храбрости, – ответил Радченко. – А я бутылку забыл на работе.

– Вода и вправду паршивая, грязная. А вчера утопленника прямо вот в том месте из воды вытащили. Да, многие брезгуют… А я купаюсь, ко мне зараза не липнет. – Привстав, Грач вытащил из сумки бутылку пива и, присосавшись к горлышку, выдавил из себя: – Я свои требования изложил. Могу добавить одно: даю Дорис неделю, чтобы собрать деньги. Семь дней – это много. Но если она возьмет билет на самолет и улетит – только себе хуже сделает. Через Интернет все друзья и работодатели узнают, что она воровка. В тюрьму ее не посадят, поскольку противозаконные действия совершены на территории другой страны. Вы и без меня знаете.

– Знаю, – кивнул Радченко. – Но спуститесь с небес на землю. Два лимона за какую-то там тетрадку, в которой неизвестно что написано, – это чересчур.

– Вы так считаете? – усмехнулся Грач. – На кону не только тетрадка. Пойми, чудак, я не жажду ее крови. Но могу пообещать, что человеческая жизнь для вашей подопечной будет кончена навсегда. Ни работы, ни контрактов на новые книги. Бывшие друзья будут шарахаться от нее, как от прокаженной. У них в Америке так: один раз серьезно оступился – и больше не поднимешься. Будешь лететь в пропасть всю жизнь, но так и не увидишь настоящего дна. И она это понимает не хуже меня.

– И все равно…

– Подождите, Дима. Через год она продаст свой прекрасный дом в Стейтен-Айленде, на берегу океана, потому что погрязнет в долгах, и переедет в какую-нибудь дыру. Даже не в Квинс, а в Бронкс. А дальше… Или Дорис сопьется, или ее зарежет из-за пары долларов какой-нибудь придурок. Разве два миллиона баксов – высокая цена за жизнь привлекательной и успешной женщины?

– У нее нет таких денег, – поморщился Дима.

Но Грач не слушал; он засмотрелся на молодую красотку, чьи прелести прикрывали два лоскута, которые человек с богатым воображением не назовет купальником. Затем процитировал, вслух отвечая на свои мысли:

– «Есть женщины в русских селеньях» – так писал поэт Некрасов. Впрочем, женщин и в городе хватает… О чем это я? Да, да… Ваша подопечная обокрала мертвеца. И это даже не кража, а много хуже. Это мародерство. Итак… Второе условие – возврат дневника. Дневник для меня – это реликвия. Самая дорогая, можно сказать без преувеличения, бесценная вещь, доставшаяся от покойного отца.

– Дорис не говорила вам, что в коридоре гостиницы на нее напали? Хотели отобрать эту, как вы метко выражаетесь, реликвию. Она вынуждена была принять меры безопасности. Переехала в другой отель и отправила почтой дневник самой себе, но на старый адрес. Теперь ждет его.

– Я в эти россказни не верю, – помотал головой Грач. – Дневник наверняка уже продан и перепродан. Найти покупателя несложно, если вращаешься среди богатых людей. Но я сделаю шаг навстречу, хоть эта воровка и не оценит мой широкий жест. Жду ровно неделю. Есть вопросы?

– Как вам пришло в голову установить камеру наблюдения на даче в кабинете отца и писать все, что там происходит? – спросил Радченко. – Создается впечатление, будто вы кого-то хотели за руку поймать. Уличить в воровстве.

– Быть осторожным меня научила жизнь, – сплюнул сквозь зубы Грач. – Когда отца не стало, на дачу зачастили какие-то приятели, собутыльники… Являлись без приглашения целыми пачками: здрасьте, мы приехали. Из них я мало кого встречал, когда отец был жив. И первым делом все ломились в кабинет. Не терпелось взглянуть, так сказать, на творческую лабораторию великого режиссера. Честно говоря, мне не хотелось видеть эти морды. Разговаривать с ними не хотелось. Но я подумал: что бы сказал отец, если бы узнал, что его приятелей не приглашают в дом?

– И вы по доброте душевной…

– Да, я пускал людей. Даже не приглядывал за ними. Ну, конечно, убрал из кабинета наиболее ценные вещи: дневник и записные книжки. А как-то стал считать отцовы зажигалки, он их собирал, вижу – трех штук не хватает. И книг стало меньше, и фотографий. Каждый норовил хоть что-то отщипнуть. Ну, я и поставил камеру. Двух довольно известных людей поймал на воровстве и заставил вернуть вещи. Они совали деньги, просили не предавать огласке и всякое такое. Разумеется, деньги я не брал. Если объясняться образным языком, эти воры возвращали не вещи, а память. Память о великом человеке, чей труд еще не оценен современниками. Если я не сохраню, не сберегу все то, что оставил отец, кто сделает это за меня?.. – Грач зажмурил глаза, словно собирался пустить слезу, но вместо этого вытащил из сумки еще одну бутылку пива. – Еще есть умные вопросы?

Пришла мысль, что дипломатические переговоры с Грачом окончились безрезультатно. Впрочем, они еще встретятся через неделю. За это время горячая голова Грача немного остынет, и он поймет, должен понять, что загнул слишком высокую цену. Радченко уже заказал два билета на завтрашний поезд до Воронежа, где живет и работает Фазиль Нурбеков, директор завода пластмасс, к которому по ошибке попал дневник покойного режиссера.

Дима хотел поехать один и быстро закруглить дело. Но с ним в дорогу навязался Максим Попович, остро переживающий ссору с женой. А когда Дорис узнала о будущей поездке, то попросила взять билет и для нее. Что ж, возможно, ей будет не вредно немного проветриться.

Радченко и Дорис приехали на вокзал за полчаса до отправления поезда. По перрону, забитому пассажирами и провожающими, добрались до пятого вагона, поднялись и прошли к восьмому купе, дверь которого была распахнута настежь, а мужчина в белой тенниске заталкивал на верхнюю полку объемистый чемодан. Справившись с задачей, он тяжело опустился на полку, вытащил носовой платок, вопросительно посмотрел на Дорис, стоявшую в коридоре, и сказал:

– Садитесь, в ногах правды нет.

Шагнув вперед, Радченко коротко представился и объяснил затруднительную ситуацию, возникшую по вине билетного кассира. Он и его приятель едут по делам в Воронеж, но в компании есть еще и третий человек, вот эта самая женщина. Ей достался билет в другом купе и даже в другом вагоне. Не мог бы уважаемый пассажир поменяться местами с женщиной и перейти в соседний вагон?

– Никуда не пойду, – отрезал мужчина. – Я устал. – Он провел платком по лбу, взглянул на Дорис, вздохнул и неожиданно передумал: – Ну, раз такое дело… Меня зовут Иван Прокопенко. На шахте работаю.

– А я – Дмитрий Радченко, адвокат.

– Ладно, адвокат, мне без разницы, где ехать, в том вагоне или в этом. Только уговор: чемодан ты донесешь.

– Спасибо, – сказала Дорис. – Извините за беспокойство.

– Какие мелочи, – мужчина встал. – Садитесь и отдыхайте. Счастливого пути.

Радченко дотащил неподъемный чемодан и вернулся назад вместе с Поповичем, которого встретил на перроне. Вскоре поезд тронулся, Радченко, предвкушая приятную поездку, пригласил Дорис и Максима в ресторан. Они вернулись, когда за окном стемнело. Попович, расслабившись после стакана водки, достал губную гармошку и сыграл отбой, затем забрался на верхнюю полку и мгновенно заснул. Дорис заняла вторую верхнюю полку.

Павел Грач все утро отдыхал в кровати, а поднявшись, убедился, что холодильник пуст. Главное, кофе кончился. Побрившись, он надел летние брюки, желтую безрукавку и сандалии и отправился в ближайшую булочную. Когда возвращался обратно, у кромки тротуара остановилось такси, из него вылез здоровый детина с перебитым носом и бородой. Он сказал оробевшему Грачу, что есть небольшое поручение от брата. Грач без труда вспомнил этого человека. Во время последней встречи с братом бородач валялся на диване и разговаривал во сне.

– У тебя документы при себе?

Павел похлопал ладонями по карманам брюк и утвердительно кивнул.

– Тогда садись в машину.

– Мне бы продукты домой занести. – Грач приподнял пакет с двумя батонами хлеба, конфетами и пачкой кофейных зерен.

– Некогда.

В машине, помимо Грача и бородатого, оказалось еще двое мужчин, не считая водителя. Все молчали или коротко переговаривались друг с другом. Из разговора Грач понял, что машина держит путь к вокзалу, поезд должен отойти буквально через четверть часа. Грач попытался протестовать, сказал, что брат велел оставаться дома и не отходить от телефона, но никто его не слушал. Только бородатый сказал:

– Мы едем в Воронеж. И точка. Кстати, можешь называть меня Вадиком. Или Бородой. Как нравится.

На поезд они едва успели. Грач оказался в отдельном купе, где, кроме него, никого не было. Когда вагон тронулся, он стал разглядывать пейзаж за мутным стеклом. Отломил кусок хлеба, что купил в булочной, и съел его. Вскоре появился Борода, деловитый и мрачный. Он занял диван напротив и сказал, чтобы Грач из этого купе не высовывался, по вагонам и тамбурам не бродил, потому что может нарваться на ту американку или людей, что ее сопровождают. А такие встречи нежелательны. Обед Грачу принесут сюда из ресторана. Пообещав, что скоро снова заглянет, Борода удалился. Появился он только поздним вечером, спросил, не нужно ли чего, и снова пропал.

Спалось плохо. Приснилось, что в электричке у него вытащили бумажник. Каким-то чудом Грач сумел схватить вора за руку, закричал во всю глотку. Уже на помощь бежал полицейский, но вор сумел вырваться, выскочил на платформу из остановившегося поезда. Налетел на мента, ткнул его ножиком в живот и помчался дальше. Грач почему-то оказался на коленях возле раненого, истекавшего кровью, и все повторял: «Не умирай, дружище. В бумажнике и денег-то не было». Но тот все-таки умер.

Грач проснулся, отлепил от груди влажную простыню и посмотрел на светящиеся стрелки часов. Ровно три часа ночи. Проверив, закрыт ли дверной замок, снова лег, но долго не мог закрыть глаза, боясь, что провалится в другой кровавый кошмар.

Глава 9

Радченко не спалось. Под стук вагонных колес он включил ночник и достал из портфеля стандартные листы бумаги в пластиковой папке. Вот несколько страниц режиссерского дневника, сканированного Дорис. При помощи компьютерной программы рукописные строки превратились в текст, набранный стандартным шрифтом.

«Репетиция идет за репетицией. Талдычим одну сцену по сто раз, но получается только хуже. Я чувствую себя ломовой лошадью, которая не может вытянуть застрявшую на грязной дороге тяжелую повозку. Яхонтов, которому я сдуру дал главную роль, не оправдал ожиданий. И, главное, зараза, ни черта не хочет слушать. Сыграл несколько ролей в телевизионных сериалах и подцепил звездную болезнь, решил, что он второй Кларк Гейбл. Теперь слушает меня вполуха. Ну, я ему сказал прямо на репетиции, что он двигается так, будто в штаны навалил, а танцует, как паралитик. Яхонтов залился краской, словно девица, зато стал быстрее шевелиться. 1 ноября»

«После премьеры в мой кабинет вошел Васильев. Остановился на пороге и бросил в мусорную корзину букет цветов, потом подошел к столу. Я поднялся, протянул руку. Васильев выпалил: «Я пришел сюда, чтобы поздравить тебя. Но после того, что я увидел на сцене, мне легче пойти в грязный уличный сортир. Да, да… В самый грязный городской сортир. Сесть на пол и поцеловать загаженный унитаз. Это лучше, чем пожать твою руку. Сегодня ты потерял друга, близкого друга. Эх, после этого мне жить тошно».

Он развернулся, вышел из кабинета, хотел хлопнуть дверью, но не получилось. Из приемной хлынул народ с цветами, Васильев едва выбрался из этого водоворота. Позже мне передали, что в новой постановке он разглядел намек на свои давние любовные отношения с танцором из Большого театра. А Васильеву я при случае скажу: если жить тошно, отправляйся в тот грязный сортир, который ты поминал в разговоре, и там удавись над загаженным унитазом. 7 декабря».

«Позвонил этот задроченный начальник из Министерства культуры. Кажется, по фамилии Морозов. Сказал, что его воображения спектакль не поразил, что он легковесный, не цепляет глубинные проблемы. Сейчас такое время, когда нельзя размениваться на зубоскальство, гнаться за дешевой популярностью. Надо поддержать государственную власть, находить что-то позитивное, а не показывать сплошную чернуху, которая всем поперек яиц. И прозрачно намекнул, что я могу запросто остаться режиссером без театра. Да… В гордом, едрена мать, одиночестве.

У меня как раз была Сашенька из кордебалета, она опаздывала к мужу, торопилась очень, уже расстелила простыню на диване и сняла нижнюю юбку. Поэтому я скомкал разговор, не сказал этому придурку того, что следовало сказать. Поднимая этот гребаный спектакль, я грыжу заработал. А он говорит – «легковесно».

А Сашенька оправдывает мои надежды, старается. Надо завтра узнать, где продают хорошие занавески. 20 декабря».

«Современный зритель, который ходит в театр, чтобы немного побалдеть, тепло, даже с восторгом примет любую халтуру под брендом «Сергей Лукин». Но почему я должен опускаться до уровня быдла? Если бы я поставил целью побольше заработать, то не стал бы напрягаться. Взял бы того же Яхонтова, наскоро слепил постановку, в которой заняты три мужика и одна баба – все актеры известные. А затем проехался бы со спектаклем по крупным городам России, по Европе и Америке, где иммигранты еще помнят мое имя.

Есть два беспроигрышных жанра: современная комедия и драма на еврейскую тему – как их гнобили и притесняли при всех режимах, при любой власти. Никаких декораций, костюмов. Грим потребуется, когда артист явится на спектакль с сильного перепоя. Через полгода я бы вернулся в Москву богатым человеком.

Тогда зачем я иду сложной и трудной дорогой? Что мне нужно: деньги, слава, самоуважение? Все это ерунда. Просто я не могу по-другому». Даты нет.

«Вчера был на похоронах Васи Пахоменко. Шел дождь со снегом, народу собралось мало. Гроб опустили в неглубокую яму, наполовину заполненную дождевой водой. Кое-как закидали раскисшей глиной. По случаю смерти большого актера газеты отделались крохотными некрологами, пару заметок в Интернете видел. Из городской администрации прислали облезлого козла, который что-то проблеял на гражданской панихиде, а когда нес гроб, поскользнулся и чуть не упал в грязь. Жаль, что не упал. Лучше бы из администрации дали денег на памятник.

На выходе с кладбища столкнулись с Вадимом Жуковым. Он всегда опаздывает на все мероприятия. Что на похороны, что на свадьбы. Обнялись, чуть не заплакал от радости, что меня видит. Хоть Вася и гомосек, но человек хороший и режиссер не самый слабый. Не его вина, что без работы уже пять лет болтается. Я сказал, что угощаю. Пусть видит, что такие парни, как я, просто не умеют зазнаваться, задирать нос, разыгрывая из себя великого деятеля культуры.

Поехали в ресторан Дома литераторов, взяли полкило коньяка на нос. Потом еще добавили… Последнее, что помню: ехали куда-то в тачке…

Открываю глаза, большая полутемная комната. Лежу на широкой кровати совершенно голый. Первая мысль была, что Жуков меня, пьяного, поимел. Так сказать, воспользовался ситуацией и моим беспомощным состоянием. Испугался так, что волосы на заднице встали дыбом. Сердце забилось, словно собачий хвост. Господи, где ты? Но тут из соседней комнаты появляется Валя Бескова, в чем мать родила. Оказывается, я к ней среди ночи завалился, попросил приютить. Весь трясся от страху, божился, что гомосеки за мной гонятся.

Да, пить надо меньше, а закусывать плотнее. А то ни хрена не помню, кого хоронил, с кем пил и с кем спал». Даты нет.

«Опять приходил этот гад. Опять ему нужны деньги. И опять астрономическая сумма. Скоро я удавлю этого сукина сына. Или сам в петлю полезу. Я не мог сказать «нет».

«Зашла Петрова, эта старая развратница. Дневную репетицию перенесли, а в гримерной ей скучно. Ничего в этом мире не меняется с годами. Задница у Петровой, как и прежде, хорошая, выпуклая и крепкая, а грудь по-прежнему плоская. Хочешь схватить за сиську, а хватаешь воздух. Этот диван когда-нибудь доконает меня своим жутким скрипом. Весь театр слышит этот звук. И пора уже повесить занавески на окна. Надоело устраивать бесплатный стриптиз. 10 марта».

Радченко проснулся от тишины. По стыкам рельсов не стучали колеса, не слышно голосов и шагов в коридоре. Через узкую щель между опущенной клеенчатой жалюзи и рамой окна пробивался тусклый утренний свет. Поезд, видимо, стоял уже долго. Дима посмотрел на циферблат часов: четыре сорок утра. Он сел на полке, взял со стола и положил в портфель папку с текстом дневника. Наверное, какая-то крупная станция, раз такая долгая остановка. Он поднялся, тихо, чтобы не разбудить Дорис и Поповича, и вышел в коридор, неслышно прикрыв дверь. Не встретив никого, прошел в тамбур. Одна из дверей была открыта, Дима спустился на платформу и встал рядом с молодой проводницей, одетой в форменную голубую рубашку.

Это была не крупная станция, а какой-то полустанок, на котором останавливаются только местные поезда. Здание вокзала, совсем крошечное, и семафор с красным огоньком тонули в густом тумане, выползавшем из-под насыпи и глубокого оврага. Проводница молча смотрела куда-то вперед, в сторону станции, где на перроне стояли люди и фургон с красным крестом на кузове. Ее лицо оставалось напряженным, губы плотно сжатыми.

Впереди, у соседнего вагона, можно разглядеть неподвижные серые силуэты людей. Тишина стояла почти полная. Люди у соседнего вагона переговаривались вполголоса, но слова тонули в тумане. Еще было слышно, как всхлипывал, подавляя рыдания, какой-то мужчина. И со стороны леса, близко подступавшего к железной дороге, доносился тонкий голос ранней птицы. Радченко повернулся к проводнице и тихо спросил:

– Что случилось? С кем-то плохо?

– Точно не знаю. – Та продолжала смотреть куда-то вдаль. – Бригадир поезда сказал, что в соседнем вагоне в восьмом купе ночью женщину зарезали. Кто-то вошел среди ночи и ударил ее ножом. Проснулся попутчик с нижней полки, и ему тоже досталось.

– Попутчик – это такой дядька в белой рубашке с загорелым лицом? – Дима понял, о ком идет речь. – У него еще чемодан огромный?

– Не знаю. Бригадир сказал: вроде как тот убийца открыл дверь тамбура и спрыгнул на ходу. По пути как раз крутой поворот, и поезд притормаживает. Машинист связался с полицией, но… Ищи теперь ветра в поле. Остановились, чтобы снять с поезда пострадавших.

Двое мужчин в штатских костюмах вывели из поезда третьего и, держа его под локти, повели к станции. Мужчина шел как пьяный, ноги подгибались, а голова безвольно болталась. Затем вниз спустили три чемодана.

Радченко подошел ближе к соседнему вагону и стал смотреть, как санитары выгрузили носилки, на которых закрепили ремнями чье-то тело, накрытое простыней. Поставив свою скорбную ношу на гравий, они перебросились парой фраз с долговязым лейтенантом полиции, застывшим у дверей вагона, и, ловко подхватив носилки, понесли их к фургону. Судя по тому, как легко санитары справились с работой, в простыню была завернута весьма хрупкая женщина. Радченко подошел ближе и обратился к полицейскому:

– Простите, говорят, тут мужчина пострадал. Его фамилия не Прокопенко?

– А ты что, с ним знаком? – смерил Радченко взглядом лейтенант. – Или как?

– В ресторане вчера посидели. – Говорить правду не хотелось, офицер запросто мог снять его с поезда, чтобы задать несколько вопросов в линейном отделении милиции. – Пива выпили, и все знакомство. Знаю только, что он шахтер.

– А-а. Отмучился шахтер. Он уже в «труповозке».

– Что случилось? – Радченко показал полицейскому адвокатское удостоверение. – Я специализируюсь на уголовных делах.

– Для тебя, адвокат, тут работы не будет, – усмехнулся лейтенант, ему хотелось с кем-то поделиться своими наблюдениями. – Дело, надо думать, было так. Ночью неизвестный постучал в купе, ему открыл твой знакомый шахтер Прокопенко и получил удар под сердце острым предметом. Тело лежало у двери.

– Ну и дела…

– Может быть, действовал профи по заказу, – выдвинул свою версию лейтенант, но тут же ее отмел. – Хотя вряд ли. Кому нужна смерть воспитательницы детского сада? Переступив через Прокопенко, злоумышленник вошел в купе и убил женщину. На все про все – полминуты. Муж убитой воспитательницы спрыгнул с полки, поскользнулся, сел в лужу крови и потерял сознание со страху. А убийца, видно, выпрыгнул из поезда на ходу. Уже всех наших подняли по тревоге. Только кого искать?

Тут из вагона вылезли еще двое полицейских в форме и один мужчина в штатском костюме. Проводник крикнула, чтобы пассажиры занимали свои места. Дав короткий гудок, поезд тронулся, Радченко прыгнул на подножку и помахал лейтенанту рукой. Тот сделал вид, что не заметил прощального жеста.

Девяткин поднялся лифтом на третий этаж одного из корпусов медицинского университета и долго бродил по пустым коридорам, постукивая костылем и палкой, пока не увидел на двери табличку «Лаборатория», рядом с которой был приколот лист бумаги с надписью «Посторонним вход воспрещен» и рисунком черепа и скрещенных костей. Тут в замке повернули ключ, и на пороге появилась высокая худая женщина с острым носом и родинкой на щеке. На ней был белый халат, волосы убраны под такую же белую шапочку.

– Гражданин, здесь же написано, что посторонним сюда нельзя. – Женщина высунулась из-за двери, словно хотела увидеть кого-то, но коридор оказался пустым. Она снова посмотрела на Девяткина. – Если вам на рентген, это этажом ниже. Лифт прямо и налево.

– А вы – Елена Сергеевна Лукина, дочь знаменитого режиссера? Правильно?

– Откуда вы знаете? А-а-а… Так вы и есть тот майор, с которым я сегодня говорила по телефону? Тогда почему вы на костылях?

– На костыле, – уклонился от прямого ответа Девяткин. – Костыль у меня только один. Можно войти?

– Вас сюда на машине «Скорой помощи» доставили?

– Сам приехал. У меня тачка с автоматической коробкой. Для управления достаточно одной правой ноги. Моя «ласточка» у подъезда стоит. Если, конечно, еще не увели.

Лукина шире распахнула дверь, Девяткин оказался в большой комнате, заставленной шкафами и открытыми стеллажами, достающими до потолка, на которых были расставлены пронумерованные коробки, медицинские склянки и какое-то оборудование непонятного назначения. Девяткин прошел в глубину комнаты к распахнутому окну. Тут стояли три письменных стола и несколько стульев.

Он присел, прислонив костыль к стене, и спросил разрешения закурить. Пустив дым, поинтересовался у Елены, как настроение, пожаловался на погоду, слишком жаркую, и на гипс, под которым зудит и чешется больная нога. Елена выслушала жалобы молча, сохраняя полную невозмутимость.

– У вас есть еще какие-то вопросы? Или жалобы?

– Как без этого, – кивнул Девяткин. – Еще не осела земля на могиле вашего отца, когда была убита Лидия Антонова. С этой женщиной Лукин поддерживал хорошие отношения до самой смерти.

– В каком смысле поддерживал отношения? Спал, что ли?

– Я сказал, «поддерживал хорошие отношения», но не «близкие». В том смысле, в котором мы привыкли понимать эту фразу. Антонова была тем человеком, с кем можно поговорить по душам, пожаловаться на жизнь, получить совет. Ну, вы понимаете.

– Понимаю, – кивнула Елена. – У него было много женщин, я его баб не считала.

– Еще через несколько дней, – не обращая внимания на реплику, продолжил Девяткин, – был убит артист Борис Свешников. Тоже близкий друг вашего отца. Вы его дядей Борей называли. Его-то помните?

– Слушайте, у нас сегодня что, вечер приятных воспоминаний? – Елена раздавила окурок в пепельнице. – У отца было пол-Москвы знакомых. Если кто-то из них умрет, вы снова явитесь?

– А вы злая, – заметил Девяткин.

– От хорошей жизни, – ответила Елена. – Два развода, ребенок, на которого его отец не дает денег, потому что их у него нет. Плюс долги. Плюс копеечная зарплата. И еще однокомнатная клетушка на окраине города. Вот она, моя жизнь. Если нравится, могу с вами поменяться.

– Давайте к делу. Я тут прочитал ваши показания.

Девяткин вытащил из кармана два сложенных вчетверо листка. И подумал, что Елена настроена враждебно, будто именно его винит в своих жизненных неудачах. Еще он подумал, что обстоятельства гибели режиссера Лукина исследованы не полностью. Из показаний свидетелей ясно, что его «Мерседес» на большой скорости врезался в фуру, груженную хозяйственными товарами. Возник пожар. Автомобиль здорово покорежило при столкновении, а когда вспыхнул огонь, полностью выгорели салон и моторный отсек. Поэтому техническая экспертиза не смогла однозначно ответить на вопрос следствия: что же послужило причиной аварии? Была хорошая погода, отличная видимость. Лукин не мог не видеть грузовика, заезжавшего на территорию строительного рынка. Но на асфальте следов торможения не обнаружено. Словом, вопросы остаются без ответа.

Расследование гибели Лукина не закончено, оно находится в вялотекущей стадии, когда нет материала, новых фактов, чтобы продвинуться вперед. А близкие родственники режиссера следствию только мешают. После той трагической аварии до-знаватель встречался с дочерью режиссера и задал ей несколько вопросов. Девяткин, прочитав показания двухмесячной давности, нашел в них некоторые неточности. Не то чтобы вранье высокой пробы, но и правдой не пахнет.

– После гибели отца вы разговаривали с нашим дознавателем и сказали, что от второго брака ваш отец имел ребенка по имени Павел. Но не уточнили, что ребенок не родной, а приемный. Это сын Галины Петровны Грач, бывшей солистки филармонии.

– Какое отношения дети, приемные и родные, имеют к гибели отца? Господи… Разве это важно?

Неожиданно зазвонил телефон. Лена сняла трубку, сказала «да», потом «нет», повернулась к Девяткину, попросила подождать ее десять минут и выбежала в коридор.

В Воронеже путешественники устроились в небольшой гостинице неподалеку от машиностроительного завода. Условия тут были куда скромнее, чем в московских отелях. Узкие кровати с панцерными сетками покрывали старые шерстяные одеяла, о пуховых подушках постояльцы не смели даже мечтать. Дорис достался одноместный номер на втором этаже с видом на внутренний двор гостиницы, где росли старые тополя. Радченко и Попович поделили номер, выходящий окнами на узкую тихую улицу. Попович бросил на кровать спортивную сумку, достал губную гармошку и попробовал сыграть «Дунайские волны». Сфальшивил, задумчиво осмотрелся и сказал:

– М-да… Обстановка. Кондиционеров нет, а единственный душ – в конце коридора. Надеюсь, клопы тут не водятся. Интуиция подсказывает, что в этом городе есть отели классом выше. А казенные деньги нет смысла экономить, на то они и казенные. И все-таки мы, по твоей милости, оказались в этой дыре. Я пылаю праведным гневом и спрашиваю: за что нам это наказание? За чьи грехи?

– За наши с тобой.

– А Дорис за что? Она была не в восторге от твоей идеи, хотя и промолчала.

– Я не хотел говорить при Дорис, чтобы не пугать ее, – ответил Радченко. – Рано утром, когда вы спали, поезд остановился на каком-то полустанке. Там никогда не останавливаются скорые поезда. Сняли два мертвых тела. Оба погибли насильственной смертью. Но не в этом фокус. По странному стечению обстоятельств, обе жертвы, женщина и мужчина, из того вагона и купе, где должна была ехать Дорис. Но она поменялась местом с шахтером Прокопенко. Менты говорят, что убийца спрыгнул с поезда на ходу. Может быть, оно и так. А может, и нет. Мне эта история не понравилась. – Он сел на заскрипевшую кровать, помолчал и добавил: – Не исключаю, что нас будут искать. И начнут с самых дорогих гостиниц. Сюда сунутся в последнюю очередь. Думаю, что сегодня мы все успеем сделать. Держи ствол под рукой и не расслабляйся. Если Дорис попросит показать ей город, закажи такси и покатай ее. Не обязательно торчать здесь целый день. А я поеду по делам.

– Подожди. Позвони прямо сейчас этому директору, как там его… Фазилю Нурбекову, договорись о встрече, и тогда езжай.

– Звонить не стану. Дело у нас деликатное. Нурбеков присвоил не просто какую-нибудь пепельницу или ручку. Он стянул личный дневник. И наверняка не захочет сознаваться в своем поступке, тем более по телефону. Тут нужна личная встреча.

Попович вместо ответа только пожал плечами.

Глава 10

Радченко вылез из такси возле проходной комбината строительных пластмасс. В директорской приемной умирал в кадке чахлый фикус. Секретарь – женщина с круглым красным лицом, будто его натерли кирпичом, листала кулинарный журнал.

– Как дела на заводе? – бодро спросил гость. – Производительность труда растет?

– Не падает, – поправила секретарь. – Падать уже некуда. Работаем две смены в неделю. Нашим линолеумом все склады забиты, а продаж нет.

Бросив взгляд на галстук и часы посетителя, она отложила чтение, решив, что без звонка явился какой-то важный заказчик. Узнав, что нежданный гость – приятель директора, который разыскивает Нурбекова по личному делу, женщина насторожилась:

– Если так, то должны знать, что директора сегодня не будет. И завтра тоже. И всю следующую неделю. Надо было заранее позвонить.

Ответ не смутил Радченко, который без труда находил самую короткую тропку к сердцу любого секретаря. Он вытащил флакончик духов и шепотом сообщил, что это последняя разработка французских парфюмеров, еще не поступившая в продажу. Через минуту он знал, что дела на заводе совсем плохи, выявлены факты хищений и растраты казенных денег. Не исключено, что для Нурбекова все кончится очень плохо – судом и тюрьмой. Недавно директор развелся с женой, предварительно записав на нее все свое движимое и недвижимое имущество. Он боится ареста и конфискации всего нажитого.

Недавно запущена процедура банкротства, Фазиль Нурбеков фактически отстранен от работы, его кресло занял управляющий, назначенный на собрании акционеров. Недавно Нурбеков побывал в Москве, просил о помощи очень влиятельного человека. Но вернулся ни с чем.

Секретарь по памяти назвала домашний и мобильный телефон директора и его адрес. Сегодня Нурбеков здесь не появлялся, он собирался вылететь к дяде в Самару. С какой целью он летит к дяде, которого, как сам говорил, не видел года три, – неизвестно. Хотя женское сердце подсказывает, что бывший директор хочет скрыться от следствия. Но если немного поторопиться, можно поймать Нурбекова в его частном доме на другом конце города.

– Только я вам ничего не говорила, – прижала к губам указательный палец секретарь.

– Разумеется, – улыбнулся Радченко.

Он вышел за ворота комбината и сел в такси. По дороге набрал номер мобильного телефона Нурбекова, но никто не ответил. Дома трубку снял мальчик с высоким ломким голосом, сказал несколько бессвязных слов и бросил трубку.

Елена вернулась через полчаса, пробурчала, что начальство вечно чего-то требует, а работать некогда, и уселась на стул, закинув ногу на ногу. Девяткин увидел симпатичные колени и сделал заключение, что Елена не носит юбку под халатом. И блузку тоже не носит. Только нижнее белье. Впрочем, за ношение нижнего белья в тюрьму не сажают. Даже наоборот…

– Пока следствие на закончено, мы не знаем, что важно, а что нет, – сказал он. – Мы собираем факты. Этих фактов и так немного, а вы своими показаниями вносите путаницу…

– Очень хорошо, тогда оформите меня на пятнадцать суток. Посижу пару недель в прохладной камере, отдохну.

– С этим успеется, – пообещал Девяткин и продолжил разговор: – Дознаватель задавал вам несколько вопросов, но вы были неискренни. Сказали, что у второй жены вашего отца был только один ребенок, а о старшем брате, Игоре Граче, не упомянули. По нашей картотеке Игорь проходит как преступный авторитет.

– После похорон отца я была не в том состоянии, чтобы выслушивать вопросы и думать над ответами. Но сейчас, чтобы не доставлять мучений увечному человеку, – выразительно посмотрела на загипсованную ногу Девяткина Елена, – я готова все разжевать. Да, в то время, когда Лукин ушел из нашей семьи к этой певице с мужской фамилией Грач, у нее было двое детей. Павел – младший, а Игорь старший. Кажется, Павлу тогда было лет десять. А Игорю – двенадцать.

– Игорь был трудным ребенком?

– Обычным ребенком, которому не хватало любви родителей. Отец пытался нас познакомить, сделать друзьями, ведь мы были ровесниками. Он привел мальчиков к нам в дом, но ничего путного из этой затеи не вышло. Мать лежала больная, а я с ними играть не стала. Отец с мальчиками съели по куску торта и ушли. А из материного кошелька пропали все деньги. У меня была свинья-копилка; так этот Игорь ухитрился за минуту, когда я отвернулась, выгрести оттуда все купюры при помощи загнутой конторской скрепки, только мелочь оставил.

– Понимаю, уже тогда его руки тянулись к чужому.

– Чтобы отучить Игоря от дурных привычек, мать пыталась пристроить его в Суворовское училище. Его выгнали через полгода за то, что стрелял из рогатки в портреты важных политиков, развешанные в коридоре, а потом поджег матрас у соседа по комнате. Он стал ходить в обычную школу. Но оттуда его турнули за кражу пальто у одноклассника. Были еще какие-то похождения, затем он куда-то пропал. Я как-то спросила отца, какова судьба этого мальчика, но он не ответил. Разговор на эту тему был ему неприятен. Это все, что мне известно. Даже не знаю, жив ли Игорь.

– Представьте, жив, – кивнул Девяткин. – В четырнадцать лет он попал в колонию для малолетних преступников и вышел на волю в восемнадцать. Последний раз Игорь Грач освободился из мест лишения свободы около двух месяцев назад.

– Вот как? Забавно.

– Действительно, забавно. Кстати, он звонил вам из колонии и написал несколько писем. А письма заключенных подвергаются цензуре. С некоторых снимают копии. Копия последнего письма у меня есть. Игорь сообщал вам, что скоро возвращается. Мой вопрос: он в гости не заходил?

– Нет, не заходил.

– Может быть, вы знаете, где его можно найти?

– Не знаю. Еще вопросы?

– Жаль, что вы не хотите мне помочь.

– Послушайте, я не знаю, где сейчас Игорь. Это правда. Но он не тот человек, которого вы ищете. Не тот. Его посадили четыре года назад. Незадолго до суда у Игоря обнаружили рак легких. Он садился в тюрьму, думая, что по болезни его скоро освободят, но отсидел весь срок, от звонка до звонка. Правда, в письмах оттуда, из колонии, он на здоровье не жаловался.

– Я ничего не слышал о болезни, – смутился Девяткин.

Лена наклонилась над столом и накорябала на листке бумаги несколько слов.

– Вот адрес и телефон профессора, который консультировал Игоря четыре года назад. Поговорите с ним.

Девяткин попрощался, взял костыль и захромал к двери.

Дом Нурбекова стоял на пересечении двух тихих улиц, застроенных новыми коттеджами. Радченко прошел в незапертую калитку, потрепал по голове мальчугана лет десяти. Мальчик сидел на траве и дергал за веревочку, привязанную к лягушачьей лапке. Увидев гостя через окно, на крыльцо вышла женщина лет сорока с неподвижным спокойным лицом. Гладкие темные волосы покрывала серая, в тон платью, косынка. Видимо, бывшая жена директора, решил Радченко. И, представившись неким Соколовым Андреем Матвеевичем, протянул хозяйке визитную карточку, многоцветную, с золотым тиснением. По опыту Радченко знал, что люди больше верят бумагам, даже самым никудышным, вроде этой карточки, чем словам. Визитка случайно завалялась в кармане. Она принадлежала бизнесмену, которого Радченко недавно защищал в суде.

Женщина повертела в руках карточку, дважды внимательно прочитала имя и телефон. Радченко сказал, что Фазиль Нурбеков нужен по личному и очень спешному делу. Видимо, дорогой костюм московского гостя, его манера говорить деловито и вежливо произвели впечатление.

– Фазиль к дяде полетел, в Самару, – ответила женщина. – Если он вам так сильно нужен, может быть, успеете его в аэропорту перехватить.

– Скажите, вы не видели у Фазиля толстую тетрадь серо-голубого цвета? Кожаный переплет, толстая такая? В московской гостинице он по ошибке взял мой ежедневник вместо своего. Кстати, мы с ним подружились.

– Как же, видела тетрадь. Он ее читал вечером. И все посмеивался.

– Он эту тетрадку дома оставил?

– С собой взял, – покачала головой женщина. – Это я точно помню. В чемодан положил выходной костюм, рубашки, разные вещи, которые я перегладила. А кожаную тетрадь в портфель сунул, сказал, в самолете почитает.

– Что ж, спасибо, – подавив вздох разочарования, произнес Радченко. – Вы меня очень выручили. Только одна просьба: не говорите мужу, когда он позвонит, что я заходил. Я, может быть, еще раз заеду, когда он вернется. Будет сюрприз.

Раздосадованный неудачей, Дима вернулся к такси и сказал водителю, чтобы гнал в аэропорт. По дороге сделал несколько звонков и узнал, что самолет на Самару задерживается с вылетом на час. До-бравшись до места, он выскочил из машины, ракетой влетел в зал и долго смотрел на табло, где было написано, что самолет вылетел десять минут назад.

Он расспросил девушку из справочной службы и убедился, что сообщение о задержке рейса оказалось ошибочным. Пассажир Фазиль Нурбеков прошел регистрацию при посадке на самолет. Следующий рейс до Самары ожидался завтра в девять тридцать утра.

Возвращаясь в город на том же такси, Радченко попросил водителя остановиться возле почты, вошел в отдельную кабинку, плотно прикрыл за собой дверь и набрал номер своего шефа. Трубку сняли только после десятого звонка. Дима поздоровался и пересказал события последних суток. Наступило долгое молчание.

– Вы меня слышите? – не утерпев, переспросил он.

– Я немолодой человек, но до сих пор слышу хорошо, – ответил наконец Юрий Семенович Полозов. – И вижу неплохо. А сказать мне нечего. Я просто не знаю, что говорить в таких случаях. Попробуй вернуть Дорис в Москву. Здесь ее будет ждать билет до Нью-Йорка. Это лучший способ спасти ей жизнь.

– Я уже пробовал уговаривать и так и эдак, – сказал Радченко. – Бесполезно. У нее развивается комплекс вины, она хочет найти эту чертову тетрадь и вернуть ее Грачу. Если убийство женщины в поезде как-то связано с Дорис, надо предпринять меры безопасности. Мы с Поповичем больше не будем пользоваться мобильными телефонами и Дорис попросим никому не звонить. Я свяжусь с вами через обычный междугородний телефон, который есть на почтах, вокзалах и в аэропортах. Но только в случае крайней необходимости.

– Да, так будет лучше.

– Мы планируем завтрашним утром вылететь в Самару. Билеты я заказал. Постараемся найти Нурбекова, который остановился у дяди, заберем дневник и вернемся в Москву.

– Нурбеков скажет, что этого дневника в глаза не видел, или вообще не станет с тобой разговаривать, или просто пошлет подальше.

– Тогда я предложу за дневник приличную цену, от денег он точно не откажется, – ответил Радченко. – У меня с собой кредитная карта, на ней деньги, что выделены мне на непредвиденный случай. А вы включите эти расходы в счет спонсора Дорис. Как вам такая идея?

– Что ж, попробуй купить тетрадку, если иначе не получится, – согласился Полозов. – Только очень не разгоняйся. Будь экономным мальчиком, все-таки деньги не государственные. Все. Будь здоров.

Второй звонок Радченко сделал жене Гале и сказал, что его командировка затягивается, но ненадолго, буквально на один-два дня. Уже послезавтра он будет в Москве и расскажет то, чего не успел рассказать перед отъездом. Тут у него много работы, а чтобы друзья и коллеги не доставали телефонными звонками, он отключит мобильный. Поэтому, собственно, и звонит. Предупредить.

– Дима, что-то мне не нравятся твои срочные командировки, – ледяным голосом проговорила Галя, – эти разъезды по стране… Ты адвокат, а не коммивояжер. Ты должен работать с бумагами, встречаться с подследственными, выступать в суде. Вместо этого ты мотаешься где-то, впутываешься в какие-то опасные авантюры… И еще отключаешь телефон, чтобы не смогли узнать даже места, где ты сейчас есть. Больше ничего не хочешь сказать?

– Чего тут говорить? Я занимаюсь скучным делом. Работаю в архиве, сдуваю пыль с бумаг.

– Возможно, твое дело не такое уж скучное, – неожиданно выпалила Галя. – Накануне наша общая знакомая видела тебя на вокзале с очень симпатичной молодой женщиной. Вы садились в поезд. Дима, может быть, нам пора объясниться?

– Эта женщина – свидетель защиты, – без запинки ответил Радченко. – Она помогает мне разобраться в деле.

– Я не хочу слушать этот лепет. Тебя не хватает храбрости по-мужски во всем сознаться? Так? Но мне не нужно жалкое вранье. – И Галя бросила трубку.

Радченко еще долго вслушивался в короткие гудки. В голове вертелась фраза: «Поцелуй за меня нашего сынишку. И скажи ему, что я вспоминаю его каждую минуту. И очень вас люблю». Он сказал много лишнего, но почему-то эти важные слова произнести забыл.

Дима вышел из душного помещения почты и устроился на переднем сиденье такси. Как обычно в минуты неудач, он почувствовал звериный приступ голода и жажды, даже голова слегка закружилась.

– Вот что, шеф, у вас тут есть хороший ресторан?

– Есть разные, – уклончиво ответил водитель.

– Тогда отвези меня туда, где вкусно кормят.

Машина тронулась с места, Радченко отключил мобильный телефон. Он подумал, что Попович будет знакомить Дорис с достопримечательностями города до самого вечера, поэтому торопиться некуда, можно поужинать и даже пропустить пару рюмок.

В Воронеже сошли с поезда, когда поток пассажиров схлынул. Грач чувствовал себя несвежим и усталым после ночи, наполненный кошмарами сновидений. Подмывало спросить Бороду, как толковать сон, в котором насмерть режут мента, но, глянув на хмурые лица попутчиков, от вопросов воздержался. Плотно позавтракали в привокзальном ресторане. Борода и его приятели были чем-то недовольны. Как понял Грач, ночью случилось неприятное недоразумение, и теперь сообща решали, как все уладить.

За столом справа от Грача сидел черноволосый парень, его все называли Бобом. Парень был высок ростом. Он стягивал длинные волосы на затылке резинкой; получался тощий хвостик, болтавшийся за спиной. В мочке правого уха блестела сережка с бриллиантом, на грудь черной майки приколот английской булавкой золотой крестик с распятием. Покончив с едой, Боб стал вилкой вычищать грязь из-под ногтей.

– Ментов надо подключать, это однозначно, – сказал он. – Мы же не будем сами носиться за этой дамочкой по всему городу. Радченко и его попутчик не очень похожи на адвокатов. Надо их пробить и только тогда что-то предпринимать. А то, что не получилось прошлой ночью, – полбеды, с этим всегда успеется.

Грач распиливал ножом кусок мяса и косил взглядом налево, где сидел мужчина в летней куртке и черных очках. Приятели называли его Чибисом. Он принимал решения и считался за старшего. Темные с густой проседью волосы были зачесаны назад, седые усы сделались желтоватыми от табака. Чибис ходил тяжелой походкой, говорил медленно и был похож на человека, который вчера сильно перебрал.

– Да, надо с ментами договариваться, – согласился он, поманил пальцем официантку и, когда та подошла, поинтересовался: – У вас шоколадный десерт вкусный или как?.. Тогда принесите.

– И мне тоже, – попросил Боб.

– Я сам в свое время неплохо готовил шоколадный десерт, – сказал Чибис. – И шоколадный пирог с сыром. Вроде бы простая вещь – немного муки, яиц, соли, какао, и все дела. Но на самом деле все не так просто.

Позавтракав, на такси доехали до частного дома, обнесенного высоким забором. Чибис открыл дверь своим ключом. Оставив вещи, они с Бородой куда-то ушли, а Боб вошел в спальню, по-хозяйски завалился на кровать и сказал Грачу:

– Слышь, чувак, ты тут не шуми, – и через секунду уснул.

Павел, как бесплотная тень, слонялся по дому, выглядывал в окна, из которых открывался вид на все тот же глухой забор, старые вишни и собачью будку. Он томился от неизвестности и ждал возвращения Бороды. Надо проявить настойчивость и доказать этим людям, что толку от Грача никакого, с ним только лишняя морока, и его можно без ущерба для дела отпустить обратно в Москву.

Борода с Чибисом вернулись, когда уже стемнело. Они загнали во двор черный «Шевроле Трейлблейзер» и даже не стали вступать в разговоры. Показали Грачу фотографии двух мужчин. На одном снимке – адвокат Радченко, на втором – какой-то незнакомый человек.

– Значит, это адвокат? – второй раз переспросил Борода. – Не удивлюсь, если он окажется ментом.

Поужинали на скорую руку, Борода сказал Грачу, что на отдых остается всего час, а потом надо уезжать в Самару. Путь впереди неблизкий, за ночь и утро предстоит отмахать тысячу километров.

Глава 11

С самого утра Девяткин появился в канцелярии Московского городского суда и показал секретарю суда полицейский запрос, подписанный начальником уголовного розыска, с просьбой, чтобы майору были предоставлены материалы судебных заседаний по уголовному делу Игоря Грача. Суд состоялся четыре с половиной года назад в этом самом здании.

– Подождите минутку, – ответила Фомина. – Надо подписать ваш запрос у начальства. Потом вы спуститесь в архив и там можете сидеть хоть до вечера. Вам дадут все бумаги.

Она вернулась через двадцать минут и сказала, что всегда рада помочь, но сейчас ничего не получится. На дело Грача наложен гриф «секретно». Судебное слушание проходило в закрытом режиме, в зал не были допущены даже родственники потерпевших. Позднее, через месяц после оглашения приговора, судебные материалы были изъяты.

– Кем изъяты?

– Сама не могу понять, – пожала плечами Фомина. – У нас такое нечасто бывает. Никаких документов по этому делу не сохранилось. Я ходила в архив, материалов на Грача там нет. В карточке учета записано, что протоколы судебных слушаний временно изъяты. И все.

– Вы меня не обрадовали, – расстроился Девяткин. – Можно узнать хотя бы фамилию судьи?

– Мне очень жаль, – сказала она. – Это закрытые данные.

Девяткин вышел на улицу, бросил костыль на заднее сиденье, забрался в машину и позвонил Маше, хорошей знакомой из информационного центра Главного управления внутренних дел Москвы. Он попросил узнать, какой следователь вел дело некоего Игоря Грача, и уже через пять минут ему сообщили, что следователя зовут Павел Муратов, до выхода на пенсию служил в районном управлении внутренних дел, что рядом с метро «Сокол». Девяткин записал домашний телефон и адрес Муратова, а своей знакомой пообещал купить торт.

– А как же ты его принесешь? – спросила Маша. – У тебя в одной руке палка, в другой костыль.

– На голове, – ответил Девяткин. – Привязать только надо будет покрепче.

Он набрал телефон Муратова.

– Подъезжайте, майор, – сказал бывший следователь. – Буду вас ждать у подъезда на скамейке.

Радченко поужинал в ресторане, а потом перебрался на второй этаж, в пивную, где можно было смотреть футбол на экране большого плазменного телевизора. Игра окончилась вничью. Он допил пиво, спустился вниз, сел в такси и бросил взгляд на циферблат наручных часов: время близилось к полуночи. Чувствуя непривычную тяжесть в желудке, попросил водителя остановиться за квартал до гостиницы, решив, что хорошо бы прогуляться.

Вдохнув вечернего воздуха, Дима почувствовал себя бодрее. Улица была пуста и плохо освещена. Ни пешеходов, ни машин, и окна домов были в основном темны.

Он подумал, что наверняка смог бы навсегда остаться в этом городе. Убежал бы вместе с Галей и сыном от московской круговерти, тесноты, отравленного воздуха и паршивой воды. Купил бы дом где-нибудь в живописном предместье с видом на реку или озеро и наслаждался покоем. Конечно, о столичных гонорарах надо будет забыть. Если повезет, можно устроиться в юридический отдел крупного завода или открыть частную практику. Придется распродать спортивные мотоциклы, потому что дороги тут не созданы для быстрой езды… Что ж, он готов к таким жертвам. Будет ходить в церковь, на-учится жить по средствам, ужинать в ресторанах не чаще раза в неделю, привыкнет к домашней пище, может, даже и огород заведет. Почему бы и нет, черт подери! Последняя мысль показалась настолько забавной, что Дима рассмеялся вслух, представив себя торчащим кверху задом на грядке с редиской или с тяпкой в руках на картофельной меже.

В это мгновение он без причины испытал ощущение тревоги и близкой опасности, будто ночная птица, пролетая мимо, коснулась его темным крылом. Радченко остановился и увидел, как впереди соткались из мрака два темных силуэта. Машина, стоявшая у самой кромки тротуара, дважды мигнула фарами, словно хотела кого-то ослепить.

– Чего, земляк, воздухом дышим? – Один человек, что повыше, шагнул вперед и, учуяв запах пива, улыбнулся.

– Дай пройти, – потребовал Радченко, уже понимая, что будет дальше.

Прямо к его лицу летел мощный кулак. Он успел пригнуться и, захватив руку противника, рванул ее вниз, крутанув по часовой стрелке. Затем отпустил руку и ударил нападавшего носком ботинка в голень. Человек охнул от боли, получил кулаком в левое ухо и растворился в темноте. Из этой темноты появился второй персонаж и тоже выставил кулак, но сделал это слишком медленно. У Радченко осталась в запасе доля секунды, чтобы уйти от удара и отступить назад, ближе к темным кустам и стене дома.

Ребром ладони он наотмашь ударил противника по шее, сам же пропустил два чувствительных удара в корпус и едва устоял на ногах. Сделал еще пару шагов назад, но кто-то уже зашел сзади, ударил по спине, чуть ниже лопаток, палкой или черенком лопаты. Следующие удары пришлись в грудь и в живот.

Кто-то ухватил его за галстук, дернул на себя, стараясь пригнуть голову и нанести удар коленом в лицо. Не различая цели, Радченко основанием ладони стукнул противника в челюсть. Тот ослабил хватку, выпустил галстук и мгновенно схлопотал в глаз. Мысль, что не все потеряно и, пожалуй, можно отбиться, мелькнула в голове и пропала, когда сзади навернули по почкам. Удар был такой силы, что боль, как электрический разряд, пронзила все тело. Он хотел ударить нападавшего ногой в пах, но попал в бедро, а в ответ получил сзади палкой по затылку…

Очнулся Дима оттого, что какая-то мошка ползала по щекам и носу, щекотала кожу. Он сел, убедившись, что жив и может дышать. Правый рукав пиджака был выдран, а в кармане, где лежал бумажник, документы и мобильник, теперь пусто. Уцепившись за ветки кустов, он с третьей попытки поднялся, пошатываясь вышел на тротуар и медленно зашагал к гостинице, чувствуя головокружение и тошноту.

Попович еще не спал, валялся на кровати и мусолил газету. Увидев Радченко, он охнул, будто его самого ударили под дых, и вскочил с кровати.

– Я в порядке, – успокоил Радченко. – Только товарный вид потерял. И документы…

Муратов оказался крепким мужчиной с приятными чертами лица и совсем не похож на заслуженного пенсионера. Сегодня он уже побывал в спортивном зале и еще на ночь глядя хотел пробежаться вокруг дома. Муратов пил воду из пластиковой бутылки и поглядывал на загипсованную ногу Девяткина, однако никаких вопросов не задал, только попросил предъявить документы.

– В нашей картотеке Игорь Грач числится как криминальный авторитет, – начал Девяткин. – Последний раз он сел за вымогательство и причинение тяжкого вреда здоровью, повлекшее смерть потерпевших. Санкция – четыре года. Недавно освобожден из мест заключения. Где проживает – неизвестно. Поддерживает ли связи с преступным миром – неизвестно. Меня интересует все, что касается Грача, особенно его последней судимости.

– Дело давнее. Насколько я помню, события развивались так. Грач с женщиной, имя которой не удалось установить, ужинал в ресторане «Колос». За соседним столиком сидели двое кавказцев. Во время ужина повздорили. В конце вечера, когда прилично выпили, Грач расплатился и вместе с дамой отправился на стоянку, где оставил машину. Эти двое вышли следом. Они хотели объясниться. Завязалась драка. Кто-то вытащил нож… Короче, Грач оставил на асфальте двух умирающих парней, сел в машину и уехал.

– Личности убитых установлены?

– Это братья Усмановы, Амир и Дауд. Оба в прошлом судимы, занимались в Москве какими-то темными делами.

– Свидетели были?

– Да, двое незнакомых друг с другом людей видели эту сцену с начала до конца. Представьте: середина лета, еще довольно светло. Свидетели говорили, что все произошло быстро. Грач подошел к своей машине, открыл дверцу. Тут подбежали кавказцы… Они были пьяны, а Грач трезв. Это и решило исход поединка. И вот пожалуйста: два трупа уже плавают в луже крови. Когда все кончилось, Грач сел в машину, но долго не мог ее завести – видимо, забыл, куда положил ключ. Дело раскручивал Саша Сульдин, старший следователь. Может быть, он копал слишком глубоко, а может быть, это случайность… Сульдин попал в автомобильную аварию и потерял зрение.

– И дело поручили вам?

– Не сразу, – покачал головой Муратов. – Какое-то время убийством у ресторана никто не занимался. А потом начальник управления приказал мне продолжить расследование. К тому времени один из свидетелей был мертв, другой потерял память и отказался от показаний, данных ранее. Но я нашел еще одного свидетеля убийства и понял, что доведу начатое до конца, что Грачу не отвертеться. Однако тут новый неожиданный поворот. Позвонил из следственного комитета Министерства внутренних дел полковник Старков и сказал: министерство забирает дело к себе. Они прислали соответствующую бумагу, появился курьер и увез все материалы.

– Что-то вы рано на пенсию вышли, – заметил Девяткин.

– Рано, – кивнул Муратов. – Но я стараюсь себя чем-то занять. Чтобы побегать, хожу на стадион. И в атлетический зал. Поддерживаю форму.

– Чего ж не захотели еще поработать? Неужели полному сил мужчине лучше сидеть на пенсии?

– Ну, честно говоря, меня вызвал старший офицер из Следственного комитета – тот самый Иван Старков, который забрал все материалы по Грачу, – спросил, как у меня с выслугой лет. Ну, сколько лет я в милиции и все такое прочее. Я ответил, что четыре года проходил службу в горячих точках на Кавказе. Получил ранение, награжден двумя боевыми наградами. На Кавказе год службы приравнивается к трем. Он сказал, что это хорошо. Ну, хорошо, что пенсию заслужил и награды получил. Мол, начальство решило, что мне пора на пенсию. И добавил, что это в моих интересах. Дал мне неделю на размышления.

– И вы подумали?

– Я вспомнил того следователя, который потерял зрение в автомобильной аварии. – Муратов хлебнул воды из бутылки. – Он был моим старым приятелем.

– И?

– У меня жена страдает диабетом. И две дочери. Одной тогда было пятнадцать, другой четырнадцать. Им тяжело было бы без отца. Я позвонил тому мужику на следующий день и сказал, что рапорт готов. А вы бы не написали?

– Не знаю, – ответил Девяткин. – У меня нет двух дочерей. И жены нет. А почему вы решили сейчас все рассказать мне?

– Времени прошло много, – пожал плечами Муратов. – И дочери подросли. Теперь они могут позаботиться о себе и о матери. Грач – опасный малый.

– Это я понял, – ответил Девяткин.

– Можно идти? – Муратов положил в урну пустую бутылку.

– Конечно. Спасибо за помощь. А я посижу минут пять. Нога что-то разболелась.

– Выздоравливайте, – сказал Муратов и ушел.

Девяткин выкурил сигарету. Затем достал из кармана пластиковый пакет, раскрыл его и положил на лавочку рядом с собой. Осторожно двумя пальцами выудил из урны бутылку, оставленную Муратовым, и запечатал ее в пакет.

Попович и Радченко сидели за столом напротив дежурного офицера в ближайшем отделении полиции. Старший лейтенант перечитал заявление потерпевшего и поморщился, давая понять, что эта бумажка ему не очень нравится.

– Наши ребята на своем участке этими делами не занимаются, – сказал он, отведя лукавый взгляд. – Это сто процентов. Но вот парни из других отделений… Тут возможны варианты. Надо только перейти на дипломатический язык и… И договариваться по-хорошему.

– Слушай, он на обычном языке едва говорит, – встрял Попович, показывая рукой на Радченко, – потому что все зубы шатаются. Посмотри на человека. А ты предлагаешь на дипломатический перейти.

– Ему еще повезло, – усмехнулся лейтенант. – Я краем уха слышал, что гражданин Радченко разбил лицо одному из нападавших, у человека глаз чуть не вытек. А второму руку вывихнул. За такие вещи знаешь что бывает? Эти парни могли запросто устроить похороны изуродованного трупа. За государственный счет. Или за собственный. Где-нибудь за городом, на выселках. А он отделался всего парой ссадин и еще недоволен…

– Слушайте, лейтенант, я вот что скажу: сообщите моим обидчикам на дипломатическом языке, что я их прощаю. – Радченко тер ладонью разбитый затылок, но боль не утихала. – Я забуду испорченный костюм. Мне не нужен мобильник, бумажник и наличные деньги. Но пусть вернут паспорт и удостоверение члена Московской коллегии адвокатов, фото жены и сына. И еще часы. Это подарок жены.

– Пожалуй, вполне приемлемые условия, – согласился мент. – Но тогда вы заберете заявление по поводу нападения, и будем считать, что ничего не случилось. Нам тоже не хочется портить показатели и отчитываться перед начальством за правонарушение, совершенное на нашей территории. Добро?

– Если к шести утра документы, фото и часы будут лежать на моей тумбочке в гостинице, можете разорвать заявление, – кивнул Радченко. – В противном случае я пойду в прокуратуру и устрою такой кипеш, что тошно станет.

Радченко врал. Он прекрасно знал, что завтра утром вылетает в другой город, а совместить скандал в прокуратуре с вояжем в Самару никак не получится.

– Насчет прокуратуры весьма сомнительно, – не испугался лейтенант. – Но если хотите скандала, переговоров не будет.

– Хорошо, давай без скандала, – согласился Радченко. – Одно утешает: меня не заставляют сказать «спасибо» людям, которые меня обобрали и чуть не убили.

Проснулся Дима в половине шестого утра, перевернулся со спины на бок, услышав, как заскрипели петли входной двери, открыл глаза и первое, что увидел, – документы, фотографии и часы, стопкой лежавшие на тумбочке.

Грачу досталось место на заднем сиденье за водителем. Некоторое время он сидел неподвижно, затем, уловив какое-то движение за спиной, обернулся. В свете редких фонарей в багажном отделении джипа можно было разглядеть человека с лицом, залитым слезами и кровью.

Мужчина лежал на животе. Руки были скованы за спиной наручниками, щиколотки ног связаны и задраны кверху. На шею накинута петля, конец которой привязан к лодыжкам. Стоило мужчине немного распрямить ноги, и шею сдавливала веревка. Рот бедолаги заклеили пластырем, он с трудом дышал разбитым носом и из последних сил старался держать ноги согнутыми.

Грач закашлялся от неожиданности и отвернулся. Он подумал, что этому человеку наверняка принадлежит машина, на которой они совершают свое «романтическое путешествие». Оглушенный страхом, Павел подавленно молчал, нутром чувствуя, что впереди не ждет ничего хорошего, только неприятности и беды. И еще большой вопрос: удастся ли выжить в компании с этими уголовниками?

«Шевроле» был далеко не новый, салон пропах какой-то приторно-сладкой дрянью, будто тут сожгли десяток ароматических свечей. За рулем сидел парень с бриллиантовой серьгой в ухе. Хорошо отоспавшись днем, он гнал машину вперед, не обращая внимания на дорожные знаки и выбоины на асфальте.

На плохой дороге «Блейзер» сильно трясло. Мужчина сзади ворочался и, не чувствуя сил дальше бороться с болью, негромко стонал. От этой тряски, животного страха и отвратительного сладкого аромата Грач испытывал приступы тошноты. Чтобы не вывернуло наизнанку прямо тут, в салоне машины, он, придвинувшись к окну, втягивал в себя вечерний прохладный воздух, надолго задерживая дыхание. Становилось немного легче.

Чибис, сидевший впереди, углубился в дебри кулинарии.

– Между поваром-мужчиной и поваром-женщиной лежит пропасть, – веско заявил он. – Мужчина – праздничный повар, а женщина – стряпуха на каждый день. Мне, например, неинтересно варить борщ, но зато я могу приготовить долму по старинному рецепту. Или вот. Сациви готовят все, кому не лень. Но кто умеет готовить сациви правильно?

– Прости. – Борода сложил дорожную карту и бросил ее под сиденье. – Ментовской пост примерно в пяти километрах. Чего делать?

Вместо ответа Чибис согнул пальцы и дважды стукнул себя костяшками по лбу. Боб остановил машину на обочине и вышел, за ним последовал Борода. Они открыли заднюю дверцу и выволокли стонавшего мужчину. Грач обернулся и увидел пустое шоссе, освещенное редкими фонарями. На обочине в пыли извивался связанный человек. Видимо, он что-то мычал, желая сказать спасительные слова, пообещать убийцам деньги и еще что-то ценное, важное… Но никто не хотел слушать.

Боб достал из-под ремня пистолет и дважды выстрелил в голову жертвы. Затем труп ногами спихнули в канаву.

– А ты сам-то любишь готовить? – оглянувшись назад, спросил Чибис. – Или как?

– Люблю, – мертвеющими от страха губами прошептал Грач. – Очень даже люблю. Всегда дома готовлю сам. И в гостях тоже… Тоже случается.

– Это хорошо, – похвалил Чибис. – Мужчина должен хорошо готовить. В этом вопросе на женщин полагаться нельзя. У тебя подруга есть?

Машина рванула с места. Грач снова вдохнул побольше воздуха. Казалось, что прямо сейчас, на этом месте, он умрет. Но он не умер, только голова закружилась.

Глава 12

С утра Девяткин изучал документы по делу об убийстве бывших театральных артистов Лидии Антоновой и Бориса Свешникова. Итак, Свешников и Антонова скончались вследствие удара самодельной заточкой в область грудной клетки. Такие заточки изготовлял Паша Клоков, которого подстрелил Девяткин. Это установлено следствием.

Что из этого следует? Ровным счетом ничего. На этом все концы обрываются. У того и другого преступления нет корыстного мотива, нет следов убийцы, которые можно идентифицировать… Есть только непроверенные догадки и собачий нюх, редко подводивший Девяткина. Есть внутренняя уверенность, что Игорь Грач замешан в этих кровавых делах.

На днях Девяткин отправил запрос в мордовскую колонию строгого режима, где отбывал срок Грач. Ничего нового в ответе не содержится. Пишут, что заключенный был злостным нарушителем режима. Перед выходом на волю в беседе с начальником колонии он сообщил, что собирается вернуться в Москву, хочет открыть свой бизнес, но не пояснил, чем именно планирует заняться. В соответствии с законом ему выдали гражданские вещи, справку об освобождении и деньги на железнодорожный билет.

Девяткин по памяти набрал номер старого приятеля подполковника Олега Ганшина, заместителя начальника одного из управлений Следственного комитета Министерства внутренних дел, и спросил, есть ли у того допуск к секретным делам из архива.

– Разумеется, есть, – ответил Ганшин. – Я ведь тут не последний человек. Что у тебя за проблема?

– Пытаюсь разобраться в деле с двумя убийствами, – ответил Девяткин. – Есть подозреваемый, некий Игорь Грач. Недавно он вернулся из мест лишения свободы. Хотел почитать о «подвигах» Грача, но около четырех лет назад его дело забрали назад из районного управления внутренних дел к вам, в Следственный комитет. Инициативу проявил некий подполковник Иван Старков. И почему-то засекретил дело. Мне бы получить доступ к тем материалам. Или хотя бы справку.

– Не проблема, – ответил Ганшин. – Кстати, Старкова убрали с работы. Его подозревали в получении взятки, но глубоко копать не стали. Дело спустили на тормозах. Старков подал рапорт. А потом уехал из России. Сейчас живет с семьей на Кипре. В хорошем особняке, который он купил еще лет десять назад. Так-то… В архив я сам схожу, почитаю бумажки, если их мыши не съели. Справку не обещаю. Документы все-таки секретные, на словах все перескажу. Жди, позвоню завтра.

Девяткин попрощался и набрал номер старшего лейтенанта Лебедева.

– Чем занимаешься? – спросил он.

– Сплю, – ответил Лебедев. – Я час назад с ночного дежурства вернулся. Впереди десять дней тренировок, потом соревнования в Питере.

– Ну, прошу прощения, что разбудил. – Девяткин вложил в эти слова весь сарказм, на который был способен. – Я, дорогой мой Саша, одобряю твое увлечение классической борьбой, но только до тех пор, пока оно не мешает работе. Сейчас дел навалилось столько, что экскаватором не разгребешь. А у тебя очередные соревнования. Выходит, ты будешь стоять в лавровом венке на пьедестале почета и улыбаться девушкам, а товарищам по работе придется таскать ведра с помоями?

– Какие ведра? – Лебедев еще не проснулся, поэтому не понимал иносказательных выражений.

– Другими словами, я буду делать грязную работу, а ты медали получать?

– Никак нет, – пробормотал Лебедев. – То есть да…

– Вот мое слово: пока все дела не закруглишь, на соревнования не едешь. – В голосе Девяткина звучал металл. – Теперь записывай. Завтра с утра отправишься в информационный центр Министерства внутренних дел. Затем перелопатишь картотеку личного учета на Петровке. Наведешь справки через стукачей. Пользуйся любыми источниками информации, но нарисуй мне картину жизни Игоря Грача.

– Что нужно узнать?

– Ценность представляет любая информация. Последний срок Грач получил четыре с лишним года назад. Но ведь его жизнь началась не пять лет назад. Что-то было раньше. Даю тебе трое суток на изыскания.

– Но я… Как же тренировки?

– Ты и так в прекрасной форме. Если справишься, отпущу на соревнования. В противном случае… В убойном отделе нужны сыщики, а не мастера по классической борьбе. Делай выводы, пока эти выводы за тебя не сделал я. – И Девяткин бросил трубку.

В полдень самолет совершил посадку в аэропорту Самары. Дождавшись, когда пассажиры покинут салон, Попович подошел к командиру экипажа и получил обратно свой пистолет, который, в соответствии с законом, сдал летчику на время полета. Сунул ствол в подплечную кобуру и спросил, как до-браться до города.

– Такси возьми, – посоветовал летчик.

– С деньгами напряг.

– Тогда на автобус садись. Еще быстрее доедешь.

Однако от аэропорта до центра города добирались довольно долго, по дороге автобус сломался, и водитель полчаса копался в движке, пока тот не завелся. Тем временем Попович сосчитал деньги. У него нашлась стопка мятых рублей, в пересчете на иностранную валюту двести баксов. Несколько мятых купюр завалялись к карманах летних брюк Радченко. Еще сто восемьдесят долларов вытащила из сумочки Дорис. Была тут и ее кредитная карточка, выпущенная крупным американским банком. Но проклятую карту, как показала проверка в аэропортах Воронежа и Самары, российские банкоматы почему-то выплевывали.

– Ничего, пока перебьемся, – успокоил их Радченко. – Может, уже сегодня найдем этого хмыря Фазиля Нурбекова. И предложим сто – сто пятьдесят американских долларов. От такого предложения деловой человек не отказывается, если, конечно, он в здравом уме.

Адрес родственника Фазиля Нурбекова выяснили через городскую справочную службу, которая помещалась неподалеку от автовокзала. Потом зашли в диетическую столовую, взяли три геркулесовые каши на молоке, по одному вареному яйцу и стакану чая с сахаром. Дима расправился с едой быстрее всех и подумал, что съел бы еще три таких же завтрака – если бы, конечно, дали. Но в столовой «за так» не кормят.

Они добирались до места на автобусе. Дядя жил в высотном кирпичном доме, стоявшем не в самом живописном месте: между склоном оврага, превращенного в свалку, и прудом, заросшим настолько, что больше напоминал болото. Пахло чем-то затхлым, мучительно хотелось пить.

Оставив спутников внизу, Дима поднялся на десятый этаж, нажал кнопку звонка. Двери открыл невысокий смуглолицый человек лет пятидесяти с усиками и темными волосами, тронутыми сединой.

– Значит, вы и есть господин Нурбеков?

– Предположим. – Человек, прищурившись, гадал про себя, кого принесла нелегкая. – Чего тебе?

– Я адвокат из Москвы. Вот удостоверение.

– Смотреть не хочу, – буркнул Нурбеков. – Будто не знаешь, что за пару пузырей водки можно купить любую ксиву, хоть министра иностранных дел. Давай по сущетву.

– Со мной молодая женщина, гражданка Америки, – сказал Радченко. – Я представляю ее интересы. А ее интересы состоят в том, чтобы получить тетрадку с личными записями, ежедневник – тот самый, что оказался у вас во время проживания в московской гостинице. Вы получили ее почтой и расписались там, где должна была расписаться Дорис Линсдей. Я очень хочу исправить это недоразумение. Есть деловое предложение. Предлагаю купить эту тетрадь за сто долларов. Отдам рублями по курсу.

– Ты что, совсем охренел или как? – выкатил глаза Фазиль Нурбеков. – Приходишь в дом к честному человеку и говоришь, что он вор? Да я тебя, я тебе…

За спиной Фазиля появился здоровенный мужик, тоже усатый, и волосы с проседью. Видимо, дядя. Дима запоздало подумал, что его внешний вид, эти заношенные брюки, мятая майка, а главное, синяки и ссадины, проступающие сквозь замазку, не располагают к доверию. На переговоры следовало послать Поповича, он больше похож на приличного человека. Но теперь переигрывать поздно.

– Подожди, дорогой, ты, наверное, не понял, – растянул губы в улыбке Дима. – Я дам сто пятьдесят баксов за тетрадку. – И полез в карман, решив, что вид живых денег подействует на собеседника.

Но Фазиль использовал эту заминку, чтобы рвануть дверь на себя и захлопнуть ее перед носом незваного гостя.

– Проваливай! – заорал он из-за закрытой двери. – Не уйдешь сам, ментов вызову. Они тебе морду до конца разломают.

Радченко подумал, что сбылись самые мрачные прогнозы: переговоры с треском провалились. И стал спускаться вниз по лестнице, обдумывая на ходу, что делать дальше.

Изматывающая ночная дорога не дала Грачу сомкнуть глаз. Он извертелся на заднем сиденье, стараясь найти такое положение, чтобы можно было ненадолго задремать. Но вытянуть ноги он не мог, от постоянной тряски побаливали спина и шея. Когда первые лучи солнца осветили дорогу, Грач тупо смотрел за окно и думал о том, что скоро его страдания кончатся. Наверняка в Самаре они остановятся в гостинице или на какой-нибудь квартире. Можно будет перекусить и отоспаться. Плотный завтрак и пять-шесть часов сна – это все, что нужно от жизни.

Боб с немым остервенением гнал машину вперед, будто твердо решил разбиться сам и забрать с собой на тот свет всех попутчиков. Борода, свесив голову на грудь, сопел в две дырочки. Чибис, кажется, тоже спал. Ему снился сон на кулинарную тему.

В городе на скорую руку перекусили в какой-то забегаловке. Затем машина остановилась возле кинотеатра. Чибис сказал, что Грач получает пару часов свободного времени, может сходить в кино, кафе-мороженое или посидеть в сквере. Никуда с площади не уходить, потому что они могут поехать дальше, как только ситуация прояснится.

– Ты все понял? – спросил Чибис. И хотел захлопнуть дверцу, но Павел успел задать вопрос:

– Слушайте, а что будет с этим адвокатом, ну… Когда вы его найдете?

– Ты же кулинар, – неожиданно улыбнулся Чибис. – А кулинария, милый мой, это не талант вкусно готовить, а нечто большее. Это философия. Представь, что ты чистишь картошку. В чем твоя задача? Снять шкурку. Так вот, этот адвокат, или кто он там… Короче, он и есть эта самая шкурка. И место ей в помойном ведре. Понял?

– А Дорис? – осмелел Грач. – Ее тоже в ведро?

– Не будем загадывать, – погладил рыжие от табака усы Чибис. – Думай о своей судьбе, а не об этой стерве. Или хочешь за нее заступиться?

– Нет, нет. – Грач побледнел, испугавшись собственной смелости. – Мне показалось, что я вам не нужен. Может быть, мне вернуться в Москву?..

– Забудь об этом! Ты ведь понимаешь, зачем мы здесь. А кроме тебя, никто толком не знает, как эта тетрадка выглядит и что там написано.

Чибис захлопнул дверцу, машина укатила.

Солнце палило нещадно, из оврага поднимался удушливый дым – видимо, кто-то из местных пацанов поджег мусорные кучи. Радченко хотел купить в ближайшей палатке мороженое и сок, но ограничился бутылкой простой воды. Денег кот наплакал, выбрасывать последние гроши не поймешь на что – чистое безумие. Возможно, сделка с Фазилем Нурбековым еще состоится. Надо только проявить терпение и настойчивость.

Они сидели в скверике возле дома, расстелив полотенце на теплой земле. Молодая липа не давала много тени, а ветер совсем стих.

– Рано или поздно Фазиль появится. – Радченко сделал глоток воды и передал бутылку Поповичу. – Я видел, в прихожей стояли два чемодана и сумка. Значит, дядя с племянником куда-то уезжают. Короче, мы сделаем новое предложение. Триста баксов. Нет, пять сотен. Тогда он клюнет.

– Пятьсот – это почти все, что у нас есть, – ответил Попович. – Если отдать последнее, до Москвы придется пешком идти.

– Значит, пойдем пешком. Хотя есть идея. – Дима толкнул Поповича в плечо. – По дороге я видел вещевой рынок. Не слишком большой, но и не маленький. Можно продать твой мобильный телефон и кое-какие вещи. У меня в сумке новые джинсы, две фирменные майки, плюс хорошие брюки. И у тебя кое-какое барахлишко завалялось… Короче, Макс, я отряжаю тебя на рынок.

Радченко выложил вещи, которые, по его мнению, можно продать. Дорис вытащила из своего светлого чемоданчика две блузки, новую юбку с магазинными этикетками и фирменные босоножки. Сняла с шеи золотую цепочку с кулоном в виде барашка. Глаза барашку заменяли два бриллиантика. Попович вздохнул и поплелся к автобусной остановке. Вернулся он через пару часов с пустым рюкзаком и выгреб из карманов скомканные купюры. Радченко сосчитал выручку и поморщился.

– Тут всего в пересчете на «зелень» – двести колов. М-да…

– Езжай сам и поторгуйся. – Попович вытащил губную гармошку и, привалившись спиной к дереву, заиграл «Дунайские волны».

– Кстати, надо было продать твою губную гармошку, – сказал Дима. – Хоть за сколько.

– Я лучше родину продам, чем гармошку.

– Ничего, – попыталась успокоить их Дорис. – Не огорчайтесь. Все устроится. Двести долларов – это только деньги.

– Только не в России, – покачал головой Радченко.

Он осекся и замолчал. Из подъезда вышел Фазиль Нурбеков, одетый в светлые брюки и полосатую рубашку. В одной руке он держал портфель, другой катил за собой чемодан на колесиках. За Фазилем появился его дядя в светлом летнем костюме, на плече висела спортивная сумка с множеством карманов. Следом возник молодой человек, тащивший сразу два чемодана.

Мужчины вернулись в подъезд и вынесли оттуда скатанный ковер. Затем вытащили несколько картонных коробок и ящиков. Поклажу оставили прямо на дороге. Видимо, с минуты на минуту должна подъехать какая-то машина. Радченко пересчитал деньги и поднялся.

– Все, если Фазиль не примет наше новое предложение, – мрачно сдвинул брови Попович, – что ж… Значит, мы его ограбим. Прямо сейчас. Ставлю сто к одному: дневник в его портфеле.

– Ставки не принимаются, – отрезал Дима. – Никакой уголовщины.

Глава 13

Он подошел к мужчинам, стоявшим в тени дерева, вежливо поздоровался и обратился к Нурбекову:

– Простите, пожалуйста. Ваше решение насчет этого дневника, оно остается неизменным? Или можно договориться?

– Послушай, я обещал ментов вызвать? Сейчас вызову.

– Минутку терпения. Может, цена, которую я давал, показалась слишком низкой? Вот тут пятьсот баксов, точнее, рублевый эквивалент этой суммы. Все без обмана. – Дима вытащил из кармана пачку денег, переложил их из руки в руку.

Фазиль и его дядя Батыр переглянулись.

– Ты говорил, что адвокатом служишь? – Голос Нурбекова сделался мягче. – Ну-ка, дай взглянуть на твое удостоверение.

Он долго изучал документ, вглядывался в фотографию Радченко, затем передал удостоверение дяде. Тот нацепил очки и стал внимательно рассматривать четкий оттиск печати. Видимо, пришел к выводу, что удостоверение подлинное, а не ворованное, не купленное у бродяги за стакан водки.

– Что ж, приятно встретить образованного человека, – сказал Фазиль и протянул руку. – Очень приятно. Знакомьтесь, это мой дядя Батыр. Подождите минутку.

Фазиль взял своего родственника под руку, отвел в сторонку и стал что-то говорить, наклонив голову. Дядя Батыр молча слушал. Молодой человек в белой тенниске, помогавший с чемоданами, куда-то пропал, но быстро вернулся. Он подогнал к подъезду «Волгу» серебристого цвета и погрузил в багажник чемоданы.

В следующую минуту на площадку перед домом подъехал видавший виды «Урал» защитного цвета с брезентовым тентом над кузовом. Водитель грузовика открыл борт, закинул в кузов ящики и два ковра. Тут вернулись дядя с племянником.

– Дневник у меня, – виновато проговорил Фазиль. – Так уж получилось… Короче, в гостиничный номер принесли бандероль. Я расписался за нее. Даже не посмотрел, кому эту ерунду прислали. Распечатал пакет, а в нем ежедневник. Имя получателя – Дорис Линсдей. Нет ничего хуже, чем с иностранцами связываться. Мало ли кто эта Дорис Линсдей?.. Обратно дневник не отнесешь. Скажут: зачем расписался и бандероль распечатал? Вспотеешь объясняться. Я даже выбросить его хотел. Потом думаю, почему бы сначала не почитать… Забавно написано. Такая вот история.

– Хорошо, – кивнул Радченко. – Значит, договорились? Где дневник?

– Тут такое дело… – замялся Фазиль. – Женится сын моего дяди, то есть мой двоюродный брат. Сейчас мы как раз на свадьбу едем. Так вот, дневник там, у жениха. Из Воронежа я отправил машину с линолеумом и керамической плиткой. И другую машину с железом и трубами. Вместе с тем грузовиком уехала пара коробок с личными вещами. Черт меня дернул туда дневник сунуть… Короче, он у двоюродного брата. В целости и сохранности.

Радченко почувствовал, как вытянулось его лицо. Кажется, все уже кончилось, но не тут-то было.

– Слушайте, мне этот дневник позарез нужен.

– Ну, я могу тебе его выслать, – сказал Фазиль. – Оставляй адрес, нам уже ехать надо. А правда, что эта Дорис настоящая американка?

– Правда, – кивнул Радченко. – Гражданка США.

– Надо же… Никогда с американцами дела не имел, а тут такая история.

– А далеко отсюда эта свадьба? – спросил Дима.

– В одной деревне, – ответил Фазиль. – Ну, километров сто отсюда или около того.

– Мне нужно посоветоваться с друзьями. – Дима отошел и вскоре вернулся. – Дорис спрашивает: нельзя ли поехать с вами? Сто километров – это не так много, мы бы смогли сами забрать дневник.

– Почему нет? Можно, – ответил Фазиль. – Только тебе с другом в легковушке места не хватит. Придется в грузовике.

– Ничего, прокатимся.

– Одна просьба к тебе. Деньги за тетрадку, если можно, давай вперед. Я ведь все-таки ее сберег, не выбросил. Ты пойми, адвокат, я сильно поиздержался за последнюю неделю. Из Воронежа отправил два грузовика со строительными материалами, и вот сейчас грузовик уходит. В другой раз я бы не взял с тебя денег, но сейчас без копейки сижу. А по дороге надо кое-что купить. Ты не бойся, со мной все без обмана. Ведь я же тебе поверил, и ты мне поверь.

Радченко вытащил деньги и, пересчитав, вручил их Фазилю. Тот поманил Дорис рукой и, когда она подошла, открыл дверцу «Волги». Дорис села на заднее сиденье и помахала рукой. Попович забрался в кузов «Урала», Радченко сел в кабину рядом с водителем грузовика. Машины тронулись. Дима смотрел на идущую впереди «Волгу» через лобовое стекло и гадал, почему на душе так тревожно? Зря он отдал деньги вперед, но теперь уже не переиграешь.

Чтобы не тратить времени, Девяткин попытался разыскать родственников братьев Усмановых, убитых возле ресторана «Колос». Оказалось, что в Москве проживает их родная тетя по отцовской линии Эльза Усманова. Пятьдесят пять лет, не судима, состоит в разводе, работает заместителем директора шашлычной «Восточные огни». Девяткин позвонил по рабочему телефону и договорился о встрече в семь вечера.

Разговор состоялся в рабочем кабинете тети Эльзы, высокой женщины с властными манерами и громовым голосом.

– Когда вы позвонили, я решила, что это из полиции насчет денег, – сказала она, закрыв на ключ дверь рабочего кабинета. Сюда доносился запах хорошо прожаренных шашлыков и приглушенные голоса посетителей. Девяткин почувствовал приступ голода, но от предложения перекусить за счет заведения отказался. – Мы в этом месяце уже платили полиции, поэтому я удивилась. Хотя чему тут удивляться? Может, они хотят получать взятки два раза в месяц. Почему бы и нет? Два раза – это лучше, чем один. Господи, в какое ужасное время мы живем…

– Мой совет: никому не платите. Я вас познакомлю с сотрудниками отдела внутренних расследований. Вымогателей задержат, когда они придут за деньгами, и привлекут к ответственности.

– Перед тем как их привлекут, эти парни успеют отрезать мою голову, – вздохнула Усманова. – Тупым ножом. А вместо них появятся бандиты. Придется платить им. Еще больше. Вы ведь по поводу моих племянников? Почему же вы решили спустя столько времени вспомнить о невинных мальчиках, убитых этим зверем?

– В прокуратуре решили, что обстоятельства того убийства не расследованы до конца, – не моргнув глазом, соврал Девяткин. – Возможно, у преступника был сообщник. Короче, надо разбираться. Дела об убийствах не имеют срока давности.

– Я вам все расскажу… Все, что знаю. Вы должны понять, какие это были золотые мальчики. Послушные, милые. Младшему, Дауду, исполнилось двадцать девять. Я до сих пор храню его детский рисунок. Он нарисовал танк. Очень похоже. На танке знамя, но развевается оно не назад, как обычно, а вперед. В ту сторону, куда движется танк. Я так смеялась над рисунком, так смеялась… – Эльза заплакала и пару минут не могла говорить, пытаясь успокоиться. – Старшему, Амиру, тридцать два годика. Оба брата красавцы, умные. Младший работал механиком в автосервисе, ремонтировал машины. А старший тоже имел дело с автомобилями. Я точно не знаю, чем он занимался… Но работал он в поте лица, копил деньги на свадьбу.

Скорбно сжав губы, Девяткин кивал головой. Сегодня он читал материалы на братьев Усмановых. Младший имел две судимости: за кражи, злостное хулиганство и нанесение тяжких телесных повреждений. Старший судим трижды, те же самые статьи плюс изнасилование несовершеннолетней девочки. О трудовой деятельности Усмановых в досье не упоминалось.

– Они с детства были вместе. Заступались друг за друга, если одного из них обижали. Моих племянников убил какой-то пьяный негодяй. Просто пристрелил как собак, сел в машину и уехал. Я видела эту расправу своими глазами. Мы сидели с родственниками в ресторане «Колос». Это был день рождения моего мужа, ныне покойного. У нас мало родственников в Москве. Пришли племянники и две супружеские пары. Это случилось, когда племянники вышли на улицу покурить. Я тоже вышла на крыльцо ресторана, подышать воздухом. И тут раздались выстрелы. Когда вспоминаю тот вечер, слезы сами начинают литься. – Эльза снова заплакала.

– Постарайтесь вспомнить: что вы конкретно видели? С чего началась ссора между убийцей и братьями Усмановыми? Может быть, в память врезались какие-то детали, мелкие подробности?

– Я все отлично помню. Это был приятный вечер, играл оркестр, кто-то танцевал. Амир, старший племянник, подошел к соседнему столику и пригласил на танец женщину. Она сидела вместе с тем убийцей. Позже я поняла, что это наверняка приезжая проститутка, которая искала клиентов в ресторане.

– Почему вы сделали вывод, что женщина приезжая?

– Я слышала, как она разговаривала. Акцент был. Понятно, что она не из Москвы.

– Продолжайте.

– Тот подонок, убийца, поправил темные очки и выругался. Сказал моему племяннику, чтобы он проваливал, и так далее. Употреблял грубые грязные слова. Амир не стал ввязываться в ссору. Он не мог себе позволить сказать что-то оскорбительное при женщине. Даже если это падшая женщина. Он отошел от чужого столика и больше на своего обидчика даже ни разу не посмотрел. Вскоре тот убийца рассчитался и вышел на улицу вместе со своей иногородней проституткой. Так получилось, что мои мальчики стояли на крыльце и курили, когда та парочка спустилась вниз, к автомобильной стоянке. В это же время и я вышла подышать. Дальше все было как в дурном сне… Амир пошел что-то сказать тому негодяю, а вслед за ним и Дауд. Но они ничего не успели. Женщина уже сидела на заднем сиденье автомобиля, а тот подонок, увидев моих мальчиков, достал пистолет. Он стоял, пошатываясь, потому что был сильно пьян, и держался рукой за распахнутую дверцу. Амир и Дауд, увидев оружие, остановились. Тут раздались выстрелы. Я застыла на месте. Не могла ни пошевелиться, ни закричать, будто на меня столбняк напал. Амир был убит первым. Дауд лежал на асфальте с простреленной грудью, он жил еще четверть часа. А подонок сел в машину и уехал. Позже в милиции мне сказали, что мои показания не имеют юридической силы, поскольку я родственница потерпевших.

– Вы хорошо рассмотрели убийцу?

– Я весь вечер его рассматривала. Он сидел за соседним столиком лицом ко мне и ни разу не снял темные очки. Но очками не закроешь все лицо, волосы, шею. Женщину я запомнила плохо, потому что видела только ее затылок.

– Сейчас я вам покажу три фотографии. Если вы узнаете кого-то, поясните, где и при каких обстоятельствах видели этого человека.

Девяткин вытащил из внутреннего кармана пять мужских фотографий и положил их на стол перед Эльзой. Фото Игоря Грача оказалось посередине. Какое-то время женщина, прищурившись, разглядывала снимки. Потом надела очки.

– Тут должна быть фотография убийцы? – Она взглянула на Девяткина, но тот ничего не ответил. – Но его здесь нет.

– Посмотрите еще раз.

– Нет его. Это абсолютно точно.

– Как он выглядел?

– Мужчина лет пятидесяти с небольшим. Рост средний. Морда испитая. Сразу видно, что он частенько прикладывается к бутылке. Волосы темные с проседью, довольно длинные. Был одет в бордовую рубашку с белыми вертикальными полосками, затертые до белизны джинсы и коричневый замшевый пиджак.

– Что ж, спасибо.

Девяткин убрал фотографии со стола и отказался, когда тетя Эльза второй раз предложила перекусить в ее шашлычной.

Глава 14

В кабине грузовика жары не чувствовалось. Когда машина вырвалась из города и помчалась на юго-восток по широкому полотну асфальта, Радченко опустил стекло и подставил лицо свежему ветру.

Проехали дачные поселки, мост через речку, а дальше снова потянулись пригородные дачи. Водитель, мужик лет сорока пяти по имени Иван Рожков, носил обрезанные до колен брюки и тельняшку без рукавов. На правом плече можно было разглядеть выцветшую наколку: русалка держала над головой пятиконечную звезду, а ее хвост обвивала корабельная цепь с якорем на конце. Иван так внимательно слушал радио, будто вот-вот должны были передать очень важное известие, которое навсегда изменит его жизнь.

Радченко испытал запоздалое беспокойство и еще раз пожалел, что отдал вперед почти все деньги, а главное, позволил Дорис сесть в машину с едва знакомыми людьми. Он сказал себе, что ничего дурного не случится. Часа через два они будут на месте, затем получат тетрадь, найдут машину и отправятся в город той же дорогой. Но беспокойство не отпускало. Он попытался отвлечься разговором с водителем.

– Фазиль сказал, что свадьба большая будет. Не знаешь, много гостей пригласили?

– Я их не считал, – грубовато ответил водитель. – Мне лично приглашения не присылали. Может, забыли?

Иван много курил, о чем-то вздыхал. На вопросы отвечал нехотя, давая понять, что болтать попусту не любит.

– Ты бывал в той деревне, ну, куда едем? – спрашивал Радченко.

– Приходилось.

Время близилось к двум часам дня. Пригородные дачи кончились, в окне мелькали только бесконечные поля подсолнечника и серое полотно дороги, убегающей к горизонту. Взгляду не за что было зацепиться. После вчерашней драки голова оставалась тяжелой, болели затылок и шея, а веки слипались. Радченко решил не терзаться пустыми переживаниями, а вздремнуть, может, боль тогда успокоится. Он поставил на сиденье портфель, набитый бумагами, облокотился на него, закрыл глаза и не заметил, как задремал.

А когда снова открыл их, то увидел гладкую степь, заросшую выгоревшей на солнце травой. Багровое солнце опускалось за ровный, как бильярдный стол, горизонт. Машина, сбавив скорость, едва катила по разбитой дороге.

– Проснулся? – спросил водитель. – А то я уже будить хотел. Дальше дорога совсем плохая, спать нельзя.

Дима перевел взгляд на часы: седьмой час вечера.

– Где их машина? – спросил он.

– Они давно вперед ускакали.

– Когда мы приедем? Фазиль говорил, до места езды всего часа полтора.

– Ну, это он малость того… Как бы сказать, приврал. На их машине, может быть, часа за три и доберешься. А на нашей… «Урал» – не ракета. Ладно… Стемнеет еще не скоро. В одном месте срежем путь, напрямик возьмем и полчаса выгадаем.

– Подожди, местность какая-то странная. Сплошная степь. Где мы?

– А Фазиль тебе не объяснил? Уж второй час как границу миновали, по Казахстану теперь едем. Не переживай, визы тут не требуется. Русский паспорт есть – и ладно.

– Это правило не распространяется на граждан Европы или Америки. Для них въезд в Казахстан без визы запрещен. А та женщина – гражданка США.

Водитель подумал минуту и ответил:

– Если кто у той дамочки захочет паспорт проверить, Фазиль договорится по-хорошему.

Время близилось к обеду, небольшая деревня в степи выглядела пустой, будто ее вдруг покинули все жители. Миша Овчинников, среди местных пьяниц известный под кличкой Могила, всегда отдыхал днем. Сейчас он проснулся оттого, что где-то рядом услышал звук работающего мотора. Могила встал с самодельного топчана, отдернул марлю, заменявшую занавеску, и выглянул на улицу.

Прямо под окном стоял запыленный полицейский «уазик», и из машины вылезал капитан полиции Василий Иванович Плющ из поселка Верхний. Могила натянул дырявые штаны и поспешил навстречу представителю законной власти. Тепло поздоровался с Плющом, пригласил его в дом. Капитан, остановившись на пороге, повел носом и, учуяв целый букет неприятных запахов, покачал головой:

– На улице поговорим.

Присели во дворе на покосившуюся скамейку. Плющ закурил, сплюнул и спросил:

– На мели сидишь?

– Как обычно. – Могила жадно затянулся папироской. – Уеду я отсюда в город. Там человеку вроде меня хоть есть чего украсть. То есть, я хотел сказать, там есть работа. А тут… Уже ни черта не осталось.

– Умному человеку и здесь работа найдется, – ответил Плющ. – Сегодня в полночь подходи к ручью. Кроме тебя, нужен еще человек. Не знаю, кого взять…

– Что за дело?

– Ну, пара проезжих молодцов должна объявиться. То ли жулики, то ли кто… Сам толком не знаю. Они приедут из России на машине «Урал». На ночь остановятся в Большом логе. Водитель – свой человек, Ваня Рожков. Короче, этих двух залетных парней надо закопать.

Плющ пустил дым и стал задумчиво разглядывать запыленные сапоги, ожидая ответа. Могила не спешил. Он знал, что мент – мужик скупой, сразу давать согласие никак нельзя. Иначе Плющ решит, что Могилу можно подписать на любую самую грязную работу и отделаться копейками. Он почесал затылок и сморщил лоб, будто и вправду о чем-то думал.

Еще недавно Могила жил, по здешним меркам, неплохо. Тот лежак, где он спал полчаса назад, занимала его родная бабка. Но старуха скончалась два месяца назад. Могила хорошо помнит тот день, когда старуха была еще жива, а в село привезли деньги для стариков. Могила сказал: «Пенсии привезли. Пойду получу за тебя. Куплю хлеба. И даже… Даже сахара куплю».

Он пришел на почту. Как обычно, вместо приветствия, показал почтальону литой кулак. Женщина выдала деньги без звука – она уже знала, что рука у Могилы тяжелая. И в тюрьме он сидел уже два раза: за разбой.

В тот день Могила до дома почти ничего не донес – ни сахара не купил, ни хлеба. К полуночи всю наличность пропил и просадил в карты. Вернулся злой, подергал входную дверь. Убедившись, что она заперта изнутри на крючок, схватил топор и изрубил проклятую дверь в щепки. Бабка лежала на своем матрасе; она хотела что-то спросить, но ничего не спросила, только заплакала, увидев, что внук пришел пустой. «Куплю я тебе хлеба завтра», – пообещал Могила.

А через неделю случилась большая беда: бабка умерла, и пенсии не стало. Внук выкопал яму на кладбище, не очень длинную и не очень глубокую. Завернул старуху в латаную простыню, вынес из дома, удивившись, какая же бабка легкая, почти ничего не весит, и забросил тело в кузов грузовика. В лежачем положении старуха в могилу не уместилась, пришлось согнуть тело вдвое и лишь после этого закидать землей.

Наступили тяжелые времена безденежья. Могила перебивался случайными заработками, иногда полицейский Плющ подбрасывал на бедность. То у него не было свидетелей по делу о краже баранов, то пастуха убили, и мент быстро нашел убийцу, зажиточного кузнеца. Имущество кузнеца Плющ описал и куда-то увез, а бедолагу посадил под замок. Но опять не мог найти свидетеля убийства и приезжал к Могиле, который за небольшую плату подписывал любые бумаги. Из вещей кузнеца Могиле кое-что перепало. Домотканый коврик, настенные часы, репродукция картины «Утро в лесу», обрамленная позолоченной рамой, и полмешка муки.

– Сколько? – спросил Могила.

– Ящик тушенки дам. И денег еще.

– Не понял, сколько денег?

Могила торговался минут десять и торговался бы еще час, но мент пригрозил посадить его на десять суток за оскорбление представителя правопорядка. На этом торг закончился.

– Так кого еще возьмем? – спросил Плющ.

– Может, Ваську? – предложил Могила.

– Я твоего Ваську за последний год ни разу трезвым не видел. Может, Антона Чалого?

– Хорошо, – согласился Могила и попросил у мента немного денег вперед. Подмывало спросить, чем провинились те заезжие парни, но таких вопросов задавать не полагалось.

– Тогда сходи к Чалому. Скажи, что Плющ не обидит. Ты еще ружье не пропил? Тогда возьми с собой. И патроны не забудь. И Чалый пусть возьмет лопату или кирку, что найдет… Короче, жду в одиннадцать тридцать у Сухого ручья, в овраге. – Плющ раскрыл бумажник, сунул в лапу Могилы пару купюр и предупредил: – Если пьяный придешь, этой вот рукой убью.

Могила прижал ладони к сердцу, давая понять, что не подведет. Когда Плющ уехал, он вытянул из сарая древний мотороллер «Ява», долил в бак бензина, еще час копался с двигателем, пока тот не завелся. Заревев, «Ява» выпустила зловонное облако желто-черного дыма, Могила занял место в седле и поехал на другой конец села.

К Антону Чалому местные жители обращались, когда нужно было зарезать и освежевать лошадь, овцу или барана. Чалый мог запросто и человеку кровь пустить. Особой разницы между человеком и бараном нет. И кровь одинаковая: красная и липкая. Сейчас Антон сидел на мели, потому что скота в округе осталось мало и до осени резать баранов никто не станет.

Кинотеатр почему-то не работал. Грач поел мороженого, устроился на лавочке и долго сидел сгорбившись. От нечего делать он разглядывал свои пыльные ботинки. Солнце вошло в зенит и сильно припекало. Грач некоторое время думал о том, какая смерть достанется адвокату Радченко и его другу. Из обрывков разговоров, из случайно брошенных фраз можно представить будущее этих парней. Если тетрадку найдут, смерть будет легкой. А если дневник не найдется…

Павлу была неинтересна судьба Радченко и Дорис. Но он боялся вида крови и физического насилия. Боялся до тошноты, до слез, до обморока. И не желал быть свидетелем, тем более косвенным участником расправы над людьми. Но мысль о том, что сейчас можно просто встать и уйти, была и вовсе невыносимой, кошмарной. Наделенный богатой фантазией, он представил себя избитого, измордованного, валяющегося на темной дороге в ожидании смерти. Нет, конечно, он никуда не уйдет.

После полудня приехала машина, и Грач занял свое прежнее место на заднем сиденье. Он сразу уловил, что настроение попутчиков изменилось к лучшему. Чибис иногда шутил, а Борода, севший за руль, отзывался раскатистым смехом. Боб развалился на сиденье и впал в дрему.

– Можно спросить? – подал голос Грач. – Куда мы теперь направляемся?

– Мы следуем за этим адвокатом, его другом по имени Макс и американкой, – ответил Чибис. – Они вместе с некими братьями Нурбековыми направляются в Казахстан. На свадьбу родственника. Эти Нурбековы где-то прячут тетрадку, которая нам нужна. Короче, будем разбираться.

– Это надолго? – насторожился Грач.

– Как получится, – пожал плечами Чибис. – Теперь мы точно знаем, где тетрадка. Этот адвокат, его друг и американка больше нам не нужны.

И снова потянулась бесконечная дорога – деревни, поселки, поля и пустоши… Один раз съехали на пустой проселок, встали на обочине, чтобы перекусить вареными яйцами и купленной в городе колбасой, и помчались дальше. Через час догнали «Урал» с брезентовым тентом над кузовом. Сели ему на хвост, Чибис дал команду держать дистанцию, и грузовику позволили уехать далеко вперед.

Вскоре свернули с шоссе на узкую асфальтовую дорогу, оттуда на грунтовку и погнали по ней, оставляя за собой приметный шлейф желтой пыли.

– Мы можем разобраться с ними прямо тут, – не отрывая взгляда от дороги, сказал Борода. – Хорошее место. Спокойное.

– Зачем рисковать? – покачал головой Чибис. – Всему свое время.

Профессор Пименов встретил Девяткина вымученной улыбкой. Одетый в дорогой костюм, он сидел за рабочим столом и поглядывал на телефон, ожидая звонка.

– Я опаздываю, – предупредил профессор. – На разговор у меня всего несколько минут. Мой коллега сегодня защитил докторскую диссертацию…

Девяткин присел к столу, нагнувшись, положил костыль на пол.

– Профессор, наверное, вы меня неправильно поняли, когда мы говорили по телефону. Я ищу жестокого убийцу. Есть все основания полагать, что этот убийца – ваш бывший пациент Игорь Грач. Так что времени у вас найдется столько, сколько нужно мне.

– А? Да-да. – Пименов провел ладонью по пышным седеющим волосам. – Конечно… Сразу же, как только вы позвонили, я распорядился, чтобы подняли из архива карточку Игоря Грача. – Он постучал пальцем по тонкой папке, лежавшей перед ним. – Тут коротко изложена история его болезни. Я вспомнил этого мужчину, несмотря на то, что с нашей встречи прошло много времени. Грач был одним из последних пациентов, которых я консультировал. Я уже давно не даю консультаций, не хватает времени…

– Я боялся, что его карта потерялась или уничтожена, – облегченно вздохнул Девяткин.

– Мы обязаны хранить эти папки до тех пор, пока со дня смерти пациента не пройдет двадцать пять лет.

Зазвонил телефон, Пименов снял трубку.

– Езжайте без меня, – сказал он. – Может быть, я буду позже. – Положив трубку, обратился к Девяткину: – Так что вас интересует?

– Меня интересует все, что сможете вспомнить. Любая мелочь может иметь значение. Просто расскажите по порядку то, что известно о Граче и его болезни.

Минуту профессор смотрел в окно, затем сказал, что Грача попросила принять его сестра, она работает на кафедре хирургии лаборанткой. Очень милая женщина. Дело в том, что ее брата мучил кашель, и он пришел в поликлинику, где ему сделали флюорографию и обнаружили затемнения в правом и левом легких. В поликлинике не было квалифицированных специалистов, чтобы поставить окончательный диагноз, и его направили в противотуберкулезный диспансер. Там работают опытные пульмонологи. Грачу сделали рентгеновские снимки, взяли другие анализы.

Тамошний доктор, еще молодой человек, не хотел честно ответить на вопросы Грача, стал темнить и выписал направление к онкологу. Грач перепугался, позвонил сестре, и она притащила его к Пименову на консультацию. Рентгеновские снимки были плохого качества, но все-таки кое-что можно было разобрать. Десять к одному, что это рак. Пименов задал несколько вопросов и, осмотрев пациента, сказал, что все анализы надо повторить, а также сделать новые снимки легких и томографию, затем взять биопсию легочных тканей.

«Профессор, у меня рак?» – Грач внимательно посмотрел в глаза Пименова. Тот замялся: «Не в моих правилах скрывать правду от пациентов. Есть подозрение, что это рак. Но пока об этом говорить еще рано».

Грач уже знал диагноз, у него на руках была выписка из истории болезни, которую завели на него в диспансере. Тут Пименов сказал первые слова утешения, что пришли в голову. Он сказал, что с раком легких люди живут до семи лет и чаще умирают вовсе не от рака, а гибнут в автомобильных авариях или, скажем, от пищевого отравления. Или от кирпича, свалившегося на голову. Но, кажется, Грач не слушал. Он выдержал паузу и поинтересовался, как определить, что смерть уже близко?

Пименов по привычке ответил напрямик: «С того момента, когда начнутся боли и назначат наркотические препараты, надо отсчитать четыре месяца. Иногда пять. Это и есть время смерти». Потом, решив, что сказал лишнее, добавил, что о смерти думать рано. Надо сделать анализы и, когда картина станет ясной, продолжить разговор. Он выписал направления. Грач ушел и больше не появился. Его сестра рассказывала, что брат не захотел лечиться. Он сказал ей: «Если суждено умереть от рака, значит, я не умру от гангрены. И больше о моей болезни даже не заикайся».

– Это был типичный случай врачебной ошибки. И не потому, что у нас врачи плохие, не хуже, чем в Европе или Америке. Но диагностическая аппаратура старая. На самом деле у Грача, по всей видимости, эмфизема второй стадии. А в то время еще была и бронхоэктатическая болезнь, сопровождаемая воспалением легких. – Профессор замолчал.

– Может быть, еще что-то вспомните? Не торопитесь. Подумайте.

– Нет. Это все, – покачал головой Пименов. – Кстати, у вас перелом голени? Если нужна консультация, я направлю вас к хорошему специалисту.

– Пожалуй, не надо, – покачал головой Девяткин. – А то поставят неправильный диагноз, и я совсем перестану спать.

Он поднял костыль и вышел из кабинета.

Глава 15

Когда впереди показалась полуразвалившаяся кошара и пара сараев, Иван остановил грузовик, вылез из кабины и, прихватив пустую канистру, пошел к колодцу. Радченко размял ноги, напился воды из пластиковой бутылки и залез в кузов. В его темной глубине между ящиков на разложенном брезенте дремал Попович. Он подложил под голову пиджак, снял подплечную кобуру и убрал ее в сумку, а пистолет спрятал под брезентом.

– Приехали, что ли? – протирая глаза, спросил он.

– Пока еще нет. – Радченко опустился на пустой ящик.

Попович поднялся, откинув полог тента, высунул голову и присвистнул.

– Где это мы?

– В Казахстане. Примерно в двухстах километрах от границы с Россией. Ты бы лучше спросил, где Дорис. Я бы ответил, что знать не знаю. Она села в ту машину и… Короче, я свалял дурака, когда разрешил ей ехать с Фазилем. Пистолет при тебе?

– Вот тут под брезентом лежит, завернутый в полотенце. И снаряженная обойма к нему. Я хочу, чтобы ты знал на всякий случай: пистолет тут.

Снаружи водитель крикнул, что пора ехать, мол, тут быстро темнеет. Радченко вылез из кузова и занял место в кабине. Водитель вытащил ключ из-под солнцезащитной панели. Машина тронулась и, проехав километров пять по грунтовой дороге, свернула налево, в чистую степь.

Стемнело и вправду быстро, прозрачные сумерки сгустились, и, когда грузовик перевалил через холм, стало совсем темно. Последнее, что увидел Радченко: небольшой табун лошадей, что пасся у подножия холма. Рядом с лошадьми не видно ни человека, ни собак.

«Волга» резво бежала по асфальтовому шоссе. Дорис смотрела в окно на однообразный пейзаж, оглядывалась назад, но грузовик, где ехали Радченко и Попович, давно потерялся из вида. Сидевший рядом Фазиль Нурбеков иногда нарушал молчание, приставая с вопросами.

Интересовало его решительно все. Какие в Америке закупочные цены на молоко, много ли там платных дорог, чем занимается Дорис в свободное время, почем сейчас бензин… Фазиль делал небольшую передышку и сыпал новыми вопросами. В каких штатах узаконена проституция, ожидается ли рост налогов на недвижимость; правда ли, что тамошние фермеры получают от государства субсидию на каждую корову…

– Надо же как. – Эти слова он повторял после каждого ответа Дорис и выражал таким образом то ли восторг по поводу состояния дел в Америке, то ли неодобрение.

– Моя бабушка жива и до сих пор активно работает на своей ферме, хотя ей за семьдесят, – объясняла Дорис. – Дед тоже жив. У них на ферме двести коров, из них восемьдесят молочных и сто тридцать мясных. Пока ни цента субсидий они не получили.

– Надо же как, – брови Фазиля взлетели вверх. – А я об этом в газете читал. Ну, что фермеры у вас как сыр в масле катаются. Значит, вранье? Я так и подумал. Вы говорили, что братьев и сестер у вас нет, кому же наследство стариков достанется?

– Наверное, мне. – Поглощенная пустой беседой, Дорис не сразу заметила, что асфальт кончился и «Волга» едет по грунтовой дороге, петляющей вдоль бесконечных пустынных полей.

Фазиль тронул водителя за плечо:

– Останови, дорогой. Облегчиться надо.

Фазиль и дядя Батыр вылезли из машины, отошли в сторону от дороги.

– Ты что задумал? – Правая щека Батыра подергивалась. – И кому звонил из Самары?

– Звонил в поселок. Плющу.

Фазиль расстегнул портфель, достал мобильный телефон, проверил, ловит ли аппарат сигнал. Сейчас, пока не отъехали далеко от границы, это последняя возможность позвонить нужному человеку. Через несколько километров связь оборвется.

– Плющ разберется с друзьями американки, остальным займусь я. Это не баба, а мешок с деньгами. Я ее просто так не отпущу.

– Снова в тюрьму захотел? – покачал головой дядя Батыр.

– Лучше вспомни, сколько ты мне должен. То ты в карты деньги просадил, то с бабами… Поэтому так: или возвращай долг, или делай, как я скажу.

– Но у сына свадьба.

– С кем? – усмехнулся Фазиль. – С нищей девчонкой из соседней деревни? Свадьба – это когда деньги женятся на деньгах.

Фазиль набрал телефон поселкового отделения полиции и спросил капитана Василия Плюща, как идут дела.

– Я нашел парней, которые мне помогут, – ответил Плющ. – Да, они не подведут… Нет, недорого.

– Хорошо, – ответил Фазиль. – Лопату не забудь.

Он дал отбой и сделал еще один звонок, водителю «Урала», который ехал следом. На этот раз вопросов не задавал, коротко и ясно объяснил, где именно остановить машину. Пассажирам надо сказать, что сбился с дороги, а ночью по степи ездить опасно, можно грузовик повредить и самому разбиться, поэтому придется ночевать под открытым небом или в кузове.

В селение въехали в сумерках. В домах, что выстроились вдоль главной улицы, светились окна. Лаяли собаки, были слышны звуки аккордеона, кто-то пел, и припев подхватывали мужские голоса. Машина остановилась. Возле забора валялся человек с окровавленной головой, а рядом с ним – две половинки кирпича. Фазиль перешагнул через тело, остановился и глянул на Дорис.

– Свадьба через несколько дней, а народ уже гуляет, – сказал он и поманил гостью за собой. – Пожалуйста, проходите.

Откуда-то появилась пожилая женщина в темном платье и с платком на голове. Старуха говорила по-русски нараспев, с акцентом. Она взяла Дорис под локоть и провела в пустую комнату, посреди которой стоял длинный стол, накрытый клеенкой. Куда-то ушла, но вскоре вернулась с закопченным на огне глиняным горшочком, в котором дымились кусочки мяса, тушенные с картошкой и морковью.

Дорис, обжигаясь, стала жадно глотать бабкину стряпню. Мясо было жестким, жилистым, с каким-то сладковатым привкусом, картошка переварилась. Но для человека, ничего не евшего целый день, и это блюдо оказалось в самый раз. Утолив голод, Дорис выпила чашку молока и съела ломоть свежего хлеба. Бабка отвела ее на другую половину дома, в небольшую комнатенку.

– Грузовик еще не пришел? – спросила Дорис. – Там мои друзья.

– Ложись лучше, – ответила бабка. – Утром грузовик придет, по ночам тут ездить опасно.

Она ушла, а Дорис задернула окно занавеской, не раздеваясь, легла на кровать и накрылась лоскутным одеялом. Ночь оказалась мучительной, беспокойной. Где-то рядом в своем стойле мычала корова, продолжал играть аккордеон, кто-то ходил под окном, напевая бесконечную песню.

Девяткин, раздетый до трусов, стоял возле распахнутого окна, опираясь на костыль, и смотрел на полутемный двор. Никого. В свете фонаря были видны машины внизу, в соседней пятиэтажке светились только четыре окна. За бетонным забором, на другой стороне двора, грубым голосом орал какой-то пьяный, лаяла собака. Потом вроде все стихло, но через пару минут вопли зазвучали с новой силой. На этот раз кричала женщина.

Пришла мысль, что хорошо бы завести собаку, умную и сильную. Зарплаты хватит, чтобы прокормить себя и пса. Можно взять из полицейского питомника щенка немецкой овчарки, которого комиссия признала непригодным к службе из-за какого-то дефекта. Пес радовался бы, услышав его шаги на лестнице, издалека узнавал хозяина, ждал. А это приятно, когда твоего возвращения кто-то ждет. По вечерам пес выгуливал бы Девяткина, заставлял его больше двигаться и меньше торчать у телевизора. С собакой можно разговаривать, ругать начальство, можно выть в два голоса. Да, это неплохая идея…

Ход мыслей прервал телефонный звонок. Это был подполковник Олег Ганшин из Следственного комитета Министерства внутренних дел. Он сказал, что днем позвонить никак не мог, подряд прошло два совещания по организационным вопросам. Сплошная говорильня, работать некогда. По поводу Грача удалось навести справки.

Если коротко, с этим делом возникла странная путаница. Почти все материалы, по ошибке или с умыслом, были изъяты из архива и уничтожены около двух лет назад. Может быть, полковник Старков постарался перед своей отставкой. Чудом сохранился лишь один том уголовного дела с протоколами допросов свидетелей.

Ганшин полистал бумажки и пришел к выводу, что имела место фальсификация документов и прочие фокусы. Тяжкие преступления, в которых обвиняли Грача – двойное убийство и вымогательство, – были незаконно переквалифицированы на преступления средней тяжести, за которые не предусмотрено длительного тюремного заключения. Поэтому Грач получил всего четыре года колонии, тогда как должен был сидеть лет пятнадцать, не меньше. Материалы судебных заседаний также уничтожены. Но теперь ничего не исправишь и концов не найдешь.

– Значит, ты помочь не можешь? – Девяткин посмотрел на свое отражение в оконном стекле. – И свет в конце тоннеля мне не увидеть…

– Зачем же так мрачно? Я встретился с одним нашим бывшим осведомителем. Очень ценный кадр. Он давно отошел от уголовщины, порвал с преступным миром. Поэтому сейчас мы задействуем его по другой линии. Когда не хватает свидетелей, время поджимает, тогда появляются люди, готовые за определенное вознаграждение подтвердить все что угодно. Ну, обычная практика, ты это лучше меня знаешь. Короче, этот парень выступал свидетелем обвинения по делу Игоря Грача.

Девяткин от неожиданности выпустил из ладони палку. Ударившись о паркет пластмассовой ручкой, она подпрыгнула. Балансируя на здоровой ноге, майор сумел схватить ее в воздухе и мысленно удивился своему проворству и ловкости.

– Что это за шумы? – насторожился Ганшин. – Кажется, нас слушают.

– Это я палку на пол уронил. Господи… Кому нужно нас подслушивать?

– У нашего человека сейчас финансовые трудности, – продолжил Ганшин. – Он пойдет на контакт и будет с тобой полностью откровенен. Но надо «ручку позолотить». Сколько ты платишь своим стукачам за первосортную информацию?

Девяткин назвал сумму и добавил:

– Да, деньги небольшие. У нас ведь уголовка, а не благотворительное общество.

– Действительно, негусто, наша министерская такса повыше. Короче, ту цифру, которую назвал, умножай на восемь. Это будет более или менее нормально. Человек позвонит тебе на работу завтра в полдень, договоритесь о встрече.

Девяткин положил трубку, доковылял до прихожей, где на вешалке болтался пиджак, вытащил бумажник и пересчитал деньги. Затем вернулся в комнату, открыл ключом замок железной коробки, стоявшей на книжной полке. Достал оттуда наличные и переложил их в бумажник.

С наступлением темноты водитель «Урала» сбавил скорость и включил фары дальнего света. Машину трясло на ухабах, в кузове что-то звенело, перекатывалось. На минуту на небе показалась молодая луна. Радченко увидел, что равнину они давно проехали, а впереди лишь пологие холмы, пустые и печальные. Ни жилища, ни костра пастухов.

– Ты хорошо дорогу знаешь?

– Как не знать? – вопросом на вопрос ответил Иван.

Голос водителя звучал как-то тихо, неуверенно. Он вцепился в баранку, большую и скользкую, будто боялся, что она вырвется из потных ладоней. Наклонил корпус вперед и устремил взгляд в какую-то точку, заметную только ему одному. Сомнения, закравшиеся в душу Радченко, кажется, подтверждались: Иван сбился с пути. Еще около часа машина, меняя направление движения, колесила по округе. И наконец встала.

– Будем здесь ночевать, – сказал Иван. – А хрена делать? Горючего в баке – только на донышке, плюс полканистры в кузове. И вся любовь. Только так.

– Ведь ты говорил, что знаешь дорогу?

– Все эта степь проклятая. – Иван распахнул дверцу и, спрыгнув с подножки на землю, постучал кулаком по борту грузовика. – Вылезай, парень, приехали.

Через полчаса на месте стоянки потрескивал костерок, и закопченный чайник пускал пар из носика. Иван Рожков, которого посетило доброе расположение духа, порезал толстыми ломтями круглую буханку хлеба. Вытащил из рюкзака круг соленого козьего сыра, открыл ножом банки говяжьих консервов.

– Я ведь на флоте служил, – говорил он, раздавая тушенку своим спутникам. – А на флоте заведено последним с другом делиться. Предположим, у тебя всего одна рубаха есть – отдай ее другу. Таков закон моря. Только так, не иначе.

– Спасибо. – Попович, растроганный заботой и вниманием, мгновенно смолотил еду и попросил еще кусок хлеба с сыром.

– Пожалуйста. – Рожков протянул ему ломоть хлеба и сыр. – Я ведь на Северном флоте служил…

Еще через полчаса водитель лежал возле костерка на шерстяном одеяле и молча поглядывал в небо. Попович, разомлевший от ужина и зеленого чая, тоже валялся на земле, еще хранившей тепло солнечного жаркого дня. Припав губами к гармошке, он наигрывал мелодию из старинного фильма, название которого выскочило из головы.

Радченко не лежалось и не сиделось. Он бродил вокруг костра, вглядывался в темноту, поднимал голову к небу и смотрел на россыпь звезд, появившуюся между облаками. Но и он устал от тревоги, не отпускавшей сердце, от неудач, от этой бесконечной степи.

Глава 16

Ровно в десять тридцать Миша Могила и Антон Чалый на мотороллере «Ява» подъехали к подножию невысокого холма. Заглушив двигатель, затолкали мотороллер в заросли сухого кустарника и положили набок. Тут же оставили мешок с бутылкой разведенного спирта и добрым куском вяленой конины, воду в алюминиевой солдатской фляжке и краюху хлеба. Харчи, купленные на задаток, что Могила получил от мента, будут съедены под выпивку, когда закончат дело. Но не раньше. Такой уговор с Плющом.

Антон Чалый, человек неопределенных лет с вытянутым лицом, на котором криво сидели очки в железной оправе, одернул поношенный серый плащ. Он взял лопату и, перед тем как тронуться в путь, еще раз проверил, не потерял ли тесак с длинным широким лезвием и деревянной рукояткой. Потом осмотрелся по сторонам и сказал:

– Ну, пора.

– Будем живы, не помрем, – невпопад ответил Могила.

На него вдруг напало странное беспокойство, хотя волноваться не было повода. Если случится какая-то заминка, неприятность, Плющ их в обиду не даст. Мент здесь – самая главная власть, можно сказать, первый человек. Пару минут Могила раздумывал, что за неприятность может произойти, но так ничего и не придумал и пошел за Чалым, шагавшим легко, будто торопился на свидание к любимой женщине.

Они взяли на север, перевалили через высокий холм, некоторое время двигались вперед по звериной тропе, потом стали подниматься по откосу другого холма. И снова спустились в низину, где у тлеющего костра сидел капитан Василий Иванович Плющ и начальник поселкового отделения полиции майор Олег Косов, унылый неразговорчивый дядька лет пятидесяти пяти. Он был одет в полицейскую форму, сверху накинул брезентовую робу, потому что ночи в степи холодные.

Вдруг в тишине щелкнул взведенный курок пистолета.

– Кто идет? – встрепенулся Плющ, вглядываясь в темноту.

– Свои, – отозвался Могила. – Опусти пушку от греха подальше.

Полицейский поднялся навстречу, поздоровался с мужчинами за руку и предложил выпить зеленого чаю, потому что время в запасе еще есть. Но Чалый ответил, что чай не водка, его душа не принимает. Менты хлебнули из оловянных кружек остывшего чая. Затем Плющ залил костер водой из чайника, сказал, что пора выходить, и, повесив на плечо карабин, двинул на юг, размышляя о том, что заработок сейчас как нельзя кстати. Впрочем, деньги всегда кстати.

Еще сегодня утром Плющ раздумывал, как заработать. Но вдруг позвонил из Самары старый приятель Фазиль Нурбеков, предупредил, что в поселке должна появиться некая Дорис, гражданка Америки, и два русских парня из Москвы, что сопровождают ее в поездке. Зарубежным гостям здесь всегда рады. А вот эти два парня… Надо сделать так, чтобы до поселка они не доехали. Вечером водитель грузовика остановится в Каменной балке и скажет парням, что сбился с пути. Каменная балка – место спокойное. Там можно закопать московских гостей. Пусть Плющ наберет верных людей, потому что одному работать несподручно. Оплата наличными. Фазиль назвал свою цену, Плющ поторговался и выжал еще немного денег. Еще он сказал, что вопрос деликатный, надо поставить в известность непосредственного начальника Олега Косова и ему дать деньжат, хоть немного. Косов мужик тупой, глупый, но в этом деле без его поддержки не обойтись. Все-таки полицией в поселке он командует.

Сейчас Плющ шагал следом за начальником и думал, что, может быть, Косова во время заварушки подстрелят, и тогда ему откроется путь наверх. Прибавят зарплату, дадут хорошую казенную машину. Плющ с женой и детьми переберется в дом покойного Косова и заживет там как король. Хорошо бы так и вышло.

Но правильно говорят: на бога надейся, но сам не плошай. Можно помочь Косову «прибраться». Выстрелить в спину, и все дела. А то ждать еще год, два или того больше, когда начальника заберут отсюда в районный центр на повышение, – никакого терпения не хватит. Плющ шагал, почесывая затылок, и в который уж раз спрашивал себя: может, и вправду стрельнуть?

Остановившись, он обернулся назад, глянул на полицейских помощников, брезгливо поморщился и отрывисто произнес:

– Не отставать. Шире шаг.

Они молча шли минут десять, наконец остановились на вершине холма и залегли. С верхней кромки открывался хороший вид на плоскую низину. Плющ вытащил из потертого футляра армейский бинокль и, прищурившись, стал смотреть вниз. На полянке дымил костерок. У огня сидел незнакомый мужчина и выводил на губной гармошке грустную мелодию. Рядом на шерстяном одеяле валялся бывший моряк, а ныне водитель Иван Рожков. Метрах в двадцати от костра стоял грузовик «Урал» с брезентовым тентом. Третьего человека не видно. То ли он торчит с другой стороны грузовика, то ли дрыхнет в кузове.

Когда солнце закатилось за горизонт, темнота наступила мгновенно. Приметное издалека облако пыли, что оставлял за собой грузовик, исчезло в этой темноте, как исчез и сам грузовик.

– Они сейчас остановятся, – сказал Чибис. – Тут в темноте никто не ездит.

– Интересно, куда они направляются? – хмыкнул Борода. – Если верить GPS, до села, где будут играть свадьбу, всего километров двадцать. Но они дуют в другую сторону.

– Заблудились, – ответил Чибис. – У них ведь нет GPS.

Он приказал остановить машину и послал на разведку Боба. Тот вернулся через полчаса и сказал, что грузовик стоит в низине за холмом. Возле костра сидят адвокат Радченко, второй малый по имени Макс и водитель. Видно, собираются поужинать и заночевать в степи. Американки с ними нет. Она, скорее всего, уехала на «Волге» с Нурбековыми и теперь ждет своих друзей в селе. Борода вопросительно глянул на Чибиса, тот вздохнул и сказал:

– Пусть поедят. Ужин – святое дело. Что мы, не люди, что ли… Понимаем. На сытый желудок умирать легче.

Он открыл багажник, вытащил завернутый в мешковину карабин «Тигр» с оптическим прицелом, карабин Симонова и несколько снаряженных обойм, на десять патронов каждая. Раздал оружие своим бойцам и минуту раздумывал, брать ли третий карабин для себя. Но решил, что, в случае чего, обойдется пистолетом. Рубль за сто, эти парни внизу не вооружены, перебить их – минутное дело. С вершины холма мишени будет легко достать. И бежать жертвам некуда.

– Пошли, – сказал Чибис.

Первым шагал Боб. Он взошел на пологий холм, спустился вниз и стал медленно подниматься по следующему склону, более крутому, чем первый. Грач брел последним, он боялся впотьмах потерять Чибиса, поэтому сократил дистанцию до двух-трех шагов. Когда поднялись на склон, Боб выбрал позицию возле вросшего в землю камня, лег на землю и стал смотреть вниз, Борода и Чибис устроились рядом. Они передавали друг другу бинокль и обменивались замечаниями.

– Наши клиенты, – прошептал Чибис, – уже поужинали.

Грач лежал на животе, но глядеть вниз ему не хотелось. Он посматривал на Боба, на золотой крест, приколотый булавкой к майке.

– Что, интересно? – перехватил его взгляд Боб. – Это не просто крест. Его мне пожаловал настоятель одного московского храма. Мы с парнями денег дали на новые колокола. А батюшка обещал молиться о спасении моей души. И других парней тоже. Была у меня еще и цепочка, но ее я в карты проиграл.

– Значит, вы верующий человек?

– Конечно, – кивнул Боб. – Я глубоко верующий человек, только нечасто об этом говорю. Потому что вера – это вопрос очень личный. Деликатный. Я бы даже сказал, интимный. У меня родители верующие, и дед с бабкой, мир их праху, тоже верили. Прадед – священник. У него был небольшой приход под Рязанью. Ты сам-то в Бога веришь?

Простой вопрос поверг Грача в замешательство, потому что ни в Бога, ни в черта он не верил. Но сказать об этом не решился.

– Ну, я, вообще-то… Я как бы ищу. Фигурально говоря, ищу свою дорогу к храму.

– Ну, тогда, фигурально говоря, понятно, – кивнул Боб. – Только ты поскорее заканчивай поиски этой дороги. Человек смертен, век его короток. И еще до того, как отбросишь копыта, нужно уверовать в Бога. Тогда получишь шанс спасти грешную душу.

– Это вы к чему? – насторожился Грач. – Я не понял.

Но Боб промолчал, сделав вид, что не услышал вопроса. На душе Павла стало совсем погано. Мало того что он оказался в компании этих подонков и убийц и заехал с ними буквально на край земли, в степь, где и людей-то не встретишь, – тут еще эти разговоры о смерти, эта загробная философия, от которой мурашки бегают по коже. Грач прикурил сигарету и мысленно обругал брата последними словами.

– Зачем надо их убивать? – прошептал он.

– Спроси своего брата, – посоветовал Боб, – а я в эти тонкости не вникаю.

Ветер к ночи разошелся не на шутку. Он дул в лицо Чибису и его людям, приносил пыль, скрипевшую на зубах, и уносил с собой все звуки.

– С богом, – тихо сказал Боб. – Господи, помоги.

Лязгнул затвор карабина. Боб видел в объективе оптического прицела людей внизу и примеривался, куда бы послать первую пулю.

– Стрелять только по команде, – приказал Чибис. – Борода, ты берешь того парня, что лежит у костра. Целься в живот, и не промажешь. Боб, слушай сюда. Сначала положишь того кренделя, что играет на губной гармошке, потом бери на мушку юриста. Видишь его?

– Вижу, – ответил Боб.

– Юриста не убивать. Нужно, чтобы пуля задела ногу ниже колена. Если попадешь в ляжку, он истечет кровью, и тогда мы с ним поговорить не сможем. А я хочу задать ему пару вопросов.

Грач, пересилив страх, посмотрел вниз. До костра отсюда примерно метров сто с небольшим. У него пристроились двое мужчин. Один, расстелив на земле потертое шерстяное одеяло, лежал, заложив руки за голову, и смотрел в небо. Второй играл на губной гармошке. Третьего он разглядел не сразу.

Мужчина сидел в тени грузовика, прислонившись спиной к заднему колесу. Он закрыл глаза и, кажется, задремал, разомлев после ужина. Грач узнал Радченко. Ему на мгновение показалось, что Дима приподнял голову, приоткрыл глаза и посмотрел на него. Грач прижался к земле щекой и замер.

– Боб, возьми бинокль, – всегда ровный голос Чибиса дрогнул. – Посмотри на ту сторону холма. Вот туда… Полицейская фуражка. Блеснула кокарда, видишь? Блин! Два мента, и с ними еще две рожи.

– Откуда тут менты? – удивился Боб. – Что делать?

– Подождем немного, – ответил Чибис.

Капитан Плющ долго разглядывал в бинокль людей внизу, раздумывая, как лучше обтяпать дело, и пришел к выводу, что надо действовать, пока не погас костер. В темноте московские гости получат шанс на спасение. Конечно, далеко они не уйдут, но все же…

Он коротко переговорил с майором Косовым и, поднявшись на ноги, первым стал спускаться в низину. Плющ держал карабин двумя руками, готовый, в случае чего, открыть огонь.

Водитель Рожков встал с одеяла, изобразив удивление. Попович тоже поднялся, сунул гармошку в карман.

– Откуда такие молодцы? – звучным голосом спросил Плющ и направил ствол карабина на живот водителя.

– Да вот заблудились. Ехали, и дорогу потеряли.

– Сколько вас?

– Трое, – ответил водитель. – Я – местный, со мной два человека из Москвы. Путешествуют.

– Попрошу у всех документы, – потребовал Плющ. – А где третий?

Попович шагнул вперед, наклонился и подбросил в костер хвороста.

– Наверное, в кузове спит, – сказал он. – А вам что не спится, гражданин начальник?

– Полиции некогда спать. Такая уж у нас работа. Ответственная.

Майор Косов стоял в стороне и хранил молчание, будто происходящие события его не касались. Плющ повернулся к Поповичу, выставил ствол карабина, улыбнулся и согнул указательный палец, лежавший на спусковом крючке. Выстрел был таким громким, что он сам зажмурился от неожиданности.

Попович упал возле костра, чувствуя, что волосы вот-вот загорятся, хотел отодвинуться в сторону, но сил не хватило. Еще он почувствовал, как под сердцем остывает кусочек свинца. Маленький совсем, всего-то пять грамм. А такая боль… Он закрыл глаза, захотел их открыть, но не смог.

Миша Могила, двигаясь осторожно, неслышно зашел за спину водителю и поднял ствол ружья, целясь в середину спины. Могила считал себя гуманистом, он не хотел причинять людям боль без особой надобности. Вот и этого бедолагу можно прихлопнуть одним выстрелом. Заряд картечи вырвет кусок позвоночника, и конец. Но Могила не успел нажать на спусковой крючок. Из-за спины выскочил Чалый с занесенным над головой огромным самодельным тесаком, собираясь рубануть по шее водителя, кончив волынку одним ударом. Но тот, истошно закричав, успел вжать голову в плечи, так что удар пришелся в левое плечо. Тесак глубоко воткнулся в ключицу, раздробив кость.

Водитель, продолжая кричать, повалился на землю, перевернулся с живота на спину. Чалый снова занес тесак над головой, ударил справа и слева, не разбирая, куда попадает. Водитель Рожков лежал на земле, обхватив ладонями окровавленную голову, и тихо постанывал.

– Я ведь на флоте служил, – немеющими губами прошептал он. – Терпеть должен. Только так… Суки… Суки… Только так…

Чалый отступил назад и сплюнул, решив, что дело кончено. С такими ранами долго не живут.

Глава 17

Радченко очнулся от дремоты и открыл глаза, услышав выстрел. Кажется, вокруг ничего не изменилось: темнота, степь, ветер. Он по-прежнему сидел на земле, прислонившись спиной к заднему скату грузовика. Но что-то происходило в двух десятках метров от него, с другой стороны машины, у костра. Дима упал на землю, перекатился со спины на живот и оказался под грузовиком.

Он увидел чьи-то ноги, обутые в запыленные сапоги, увидел серые полицейские брюки с тонким красным кантом и прополз вперед, увеличив угол обзора. Теперь можно было рассмотреть двух ментов в форме и двух незнакомцев в штатском.

Через мгновение он заметил и Поповича. Тот лежал в шаге от костра, корчился от боли, прижимая ладони к животу, и громко стонал. На долю секунды взгляды их встретились, и Дима увидел темные, похожие на оловянные пуговицы, глаза Макса, полные страха смерти.

Полицейский подбросил в огонь хвороста. Ветки затрещали, огонь поднялся к темному небу, и волосы Макса вспыхнули, тут же загорелась и рубашка. Кто-то засмеялся, а человек в сером плаще ударил Макса лопатой в шею. Запахло чем-то отвратительным; от этого запаха выворачивало наизнанку, голова кружилась, а руки слабели.

Радченко услышал еще один человеческий крик, который, казалось, разнесся по всей округе и распугал собак в ближней деревне. В клубах пыли по земле катался водитель грузовика Иван Рожков. Тот же мужчина в сером плаще склонился над ним и наносил беспорядочные удары здоровым тесаком, попадая по рукам, которыми Иван закрывал голову. Радченко подумал, что сейчас наступит его черед умирать. Он до сих пор жив лишь по нелепой случайности.

Еще плохо понимая, что надо делать, он пополз обратно, вылез из-под машины, в одну секунду перемахнул борт грузовика и оказался в темном кузове. Стал шарить руками в том месте, где днем Макс оставил пистолет. Ладони натыкались на какие-то тряпки. Вот мешок картошки, вот ящик с пустыми бутылками…

Голоса сделались громче, кто-то прошел вдоль машины, постукивая кулаком по кузову. Остановился, уцепился за борт, поставил одну ногу на железную скобу, другой ногой оттолкнулся от земли. Отдернул полог брезентового тента, заглянул внутрь:

– Эй, есть тут кто?

Радченко лежал на досках пола, медленно подтягивая ноги к животу и накрывая их брезентом, стараясь не дышать. Он подумал, что пистолет где-то здесь, прямо на этом месте.

– Я спрашиваю: есть кто? – гаркнул мужик. – Черт…

– Он там? – спросил Миша Могила.

– Ни хрена не видно, – ответил Чалый. – Фонарь нужен.

Он опасался залезать внутрь; возможно, кто-то прячется в этой темноте, и этот «кто-то» сжимает в кулаке рукоятку ножа или еще чего похуже. Чалый, обыкновенно человек осторожный и мрачный, теперь был весел. На впалых щеках играл румянец, он не замечал, что плащ и стекла очков забрызганы кровью. Вид и запах свежей крови всегда бодрили его, давали новые силы, дозу адреналина. Казалось, что сейчас все нипочем, что своим тесаком он порубит в лапшу хоть черта. Но природная осторожность брала свое.

Радченко уже нырнул под брезент, когда в руке Чалого оказался плоский фонарик. Блеклый световой круг прошелся по ящикам, мешкам, скользнул по брезенту.

– Тут, блин, и днем ни черта не увидишь, – проворчал Чалый. – Вот же, мать твою…

– Ты залезешь, в конце концов? – подошел к машине капитан Плющ и встал внизу. – Ну?

Чалый хотел обложить мента матом, но смолчал и послушно перекинул одну ногу через борт. Залезать в кузов было неудобно. Пришлось бросить тесак и фонарик на деревянный пол. Перекинув через борт вторую ногу, Чалый поднял тесак и включил фонарик. Ему показалось, что в дальнем конце кузова под брезентом что-то шевелится. Или это тень от ящиков дрожит в свете фонаря и кажется, будто под грубой тканью спрятался человек?

На дне души шевельнулся страх. Чалый крепче сжал деревянную ручку тесака и подумал, что это доброе оружие. Вес – полтора килограмма, лезвие широкое, как мачете. Можно отрубить противнику ногу или голову, надо только попасть точно в цель. Он сделал неуверенный шаг вперед, еще один…

Радченко, скрючившись, лежал на досках пола под брезентом и наугад шарил рукой вокруг себя. Заведя руку за спину, нащупал какую-то тряпку и горлышко пустой бутылки.

Чалый остановился и вытер рукавом пот со лба. Стараясь передвигаться неслышно, сделал еще один осторожный шаг вперед. Фонарик в левой руке по-драгивал, казалось, брезент поднимается и опускается, будто человек под ним глубоко дышит…

С вершины холма Чибис и его кореша видели все, что происходило внизу. Вот Радченко вылез из-под машины, шмыгнул в кузов. Но за ним полез человек с тесаком. Чибис подумал, что стрелять надо было раньше, когда менты и двое в штатском только спустились вниз. Теперь взять Радченко живым вряд ли получится. Этот малый с тесаком порубит юриста на котлеты. Но почему бы не попытаться…

– Борода, бери на прицел того мента, что слева, – скомандовал Чибис. – Боб, клади другого. Ну, который возле кузова стоит. По команде…

Радченко подумал, что на поиск оружия не осталось и секунды. Он вытянул руку в темноте, кончики пальцев ткнулись в промасленную тряпку, и в ладонь легла рифленая рукоятка пистолета. Большой палец выключил предохранитель.

Чалый сделал еще полшага вперед, чуть наклонился. Поднял руку с тесаком, чтобы нанести рубящий удар справа налево. Теперь он ясно видел, что под брезентом что-то шевелится, и подумал, что оказал ментам добрую услугу, избавив их от опасной неприятной работы. Значит, можно надеяться на премиальные.

Но тут Дима, отбросив в сторону брезент, поднял руку и дважды выстрелил в нависший над ним человеческий силуэт. Выпавший из руки тесак воткнулся в доски кузова. Фонарик вывалился из ладони, упал куда-то за коробки. Прижимая ладони к ранам в груди, Чалый попятился назад, чувствуя, как пол вдруг сделался скользким, завертелся под ногами, и не было никакой возможности устоять. Он коснулся ногами заднего борта кузова, потерял равновесие и вперед спиной полетел на землю.

Капитан Плющ дернулся всем телом, стараясь увернуться от падающего прямо на голову тела. Это спасло ему жизнь. Пуля, выпущенная из карабина Боба, прошла немного выше головы и попала в борт.

Ударил другой выстрел, за ним третий. Одна пуля пробила борт кузова, другая продырявила брезентовый тент. Боб неплохо стрелял, но, сделав пару выстрелов, убедился, что прицел сбит. Пуля попадала не в то место, куда он целил, а много выше и правее. Конечно, можно плюнуть на оптический прицел с четырехкратным увеличением и подсветкой, позволяющий видеть в темноте. На худой конец, можно использовать открытый прицел, но тогда цели будут почти не заметны. Он взял на мушку мента в фуражке, лежавшего возле машины, дважды выстрелил и промазал.

Плющ видел вспышки выстрелов на вершине холма. Он успел распластаться на земле и пару раз пальнул в ответ, не понимая, кто в него стреляет и по какой такой причине. Сейчас было не до разбирательств. Надо спасать жизнь, уходить из зоны обстрела. Плющ поднялся, совершив две короткие перебежки, подбежал к костру и ударом ноги опрокинул в огонь чайник. К темному небу поднялся столб белого пара, и наступила почти полная темнота.

Миша Могила и капитан Плющ спрятались за грузовиком. Распластавшись на земле, они лежали неподвижно. Когда стрельба кончилась, поднялись на ноги и, не дожидаясь команды, побежали вверх по склону холма. До вершины было довольно далеко.

Сделав десяток шагов, Плющ падал на землю, полз вперед. Некоторое время лежал неподвижно, прислушиваясь к звукам. С другой стороны, с вершины соседнего холма, доносились одиночные выстрелы. Потом становилось тихо, и в этой прозрачной тишине была слышна матерщина капитана Косова, который карабкался на откос следом. И еще хриплое дыхание Миши Могилы. Он тоже падал на землю, лежал где-то рядом. С перепугу Миша бросил внизу свое ружье.

– Мать вашу, сукины дети, меня подождите, – прохрипел откуда-то снизу Косов, – иначе я вас, сволочей, сам постреляю.

– Ждем, ждем, – тихо ответил Плющ и, охваченный страхом, пополз дальше.

Он замер, наткнувшись на какое-то препятствие, невидимое в темноте, и выставил руку вперед. Пальцами нащупал грубою ткань, а под ней чью-то волосатую ногу.

– Ой, щекотно, – пропищал Миша Могила.

– А, это ты, – вытер пот со лба Плющ. – Какого черта лег поперек дороги? Вверх ползи.

– Дай отдышаться, – прошептал в ответ Могила. – Что же это за херня такая? Нас чуть не перестреляли внизу.

– Я почем знаю?

В это время Боб уже стал понимать, куда полетит выпущенная из карабина пуля. Чтобы попасть в цель, надо брать ниже и левее. Но, если объект находится в движении, попасть в него все равно трудно, почти невозможно. Сейчас в зеленоватом свете прицельной подсветки он видел абрис человеческой фигуры на противоположном склоне.

Рядом лежал другой человек, в полицейской фуражке и сапогах. Мент двигал рукой, показывая, куда надо ползти. Боб целился в мента с тем расчетом, чтобы пуля попала ему в голову. Он прищурил левый глаз и стал медленно сгибать указательный палец, лежавший на спусковом крючке.

Борода стрелял редко. На его старом карабине не было оптического прицела, поэтому приходилось долго вглядываться в темноту, но целей он не видел. Только один раз блеснула кокарда на ментовском картузе. Борода стрельнул в ту сторону, но, видно, не попал. Чибис, понимая, что дело идет совсем не так, как надо, приказал Бороде стрелять по грузовику, контуры которого еще можно было различить. Если не удалось взять адвоката живым и поговорить с ним, значит, надо его кончить – вот и вся высшая математика.

– Стреляй по кузову, – прошептал Чибис. – Адвокат там.

Плющ неподвижно лежал на склоне холма.

– Ну, ползи же, – сказал он, толкая Могилу кулаком в бок. – Или дорогу уступи. Подвинься.

– Запыхался я, – застонал Могила. – Дыхалка ни к черту. Подожди хоть минуту…

Издалека донесся хлопок выстрела. Могила хотел еще что-то сказать, но не успел, пуля вошла под ребра. Он закричал в голос и перевернулся на бок, залив кровью лежавшего внизу Плюща. Тот выругался, пробормотал что-то неразборчивое и пополз дальше, но Миша из последних сил вцепился в запястье его левой руки.

– Не бросай меня! Тут до вершины всего метров десять. Помоги, бога ради…

– Отстань, черт паршивый! У меня дети.

Плющ хотел вырваться, но Миша еще крепче сжал его руку.

– Погоди… Я в долгу не останусь, – бормотал он. – Все отдам, что есть…

– Да что у тебя есть, сволочь такая? Голодранец!

Плющ вытащил из кобуры пистолет и несколько раз ударил по Мишиной руке рукояткой, словно молотком. Пальцы разжались, и он пополз дальше. Миша тоже попытался ползти, но кровь фонтаном била из раны, и силы быстро покидали его. Вдруг он остановился и закричал от нестерпимой боли – это вторая пуля попала ниже спины, раздробив кости таза. Но вот крики и стоны прекратились – третья пуля вошла в шею. К тому времени Плющ успел перевалить за вершину и оказался в безопасной зоне. Он прополз метров двадцать вперед и натолкнулся на майора Косова.

– Ты ранен, что ли? – спросил Косов.

– Нет.

– А что ж вся морда в крови? Тогда вот что… Беги к Каменной балке и приведи лошадей. Живо!

Плющ помчался выполнять приказание, а майор высунулся из-за гребня холма и стал через бинокль вглядываться в темноту. Небо очистилось от туч, и грузовик, стоявший внизу, был неплохо виден.

Когда первые пули разорвали брезентовый тент «Урала», Радченко понял, что это не случайные попадания. Целятся именно в машину – стрелки знают, что он в кузове. Еще несколько выстрелов, и его достанут. Не теряя времени, он сиганул через борт и упал на песок. Рядом лежал человек в сером плаще. Широко открытыми глазами он смотрел в черное небо, будто искал свою звезду. В правой руке покойник сжимал ручку здоровенного тесака.

Быстро перебирая ногами и руками, Дима дополз до кабины. Теперь он не видел почти ничего, только подножие холма. Иногда пули щелкали по кузову «Урала», словно отсчитывали последние мгновения жизни. Слышно было, как в кузове загудела пробитая пулей бочка, зазвенели битые бутылки. Он подумал, что на своих двоих вряд ли уйдет отсюда. А если и уйдет – только на четырех колесах. Забравшись в кабину, Дима вытащил ключи из-под солнцезащитного козырька, куда их положил водитель, завел мотор и выжал педаль газа.

Пуля чиркнула по лобовому стеклу, две пули пробили правую дверцу, разлетелось боковое стекло. Двигатель заревел, машина двинулась с места. Радченко почувствовал запах горелой ветоши и машинного масла и оглянулся назад. Сквозь маленькое, темное от копоти стекло в задней стенке кабины увидел неясное свечение в кузове. Видимо, загорелась ветошь или масло, что булькало в бочке. «Урал» проехал метров двести по низине и начал забираться на откос. Из-под покрышек летели песок и камушки, что-то трещало и звенело за спиной. Но грузовик забирался все выше и выше.

Пули в клочья порвали брезентовый верх кузова, пробили левый задний скат. Радченко мертвой хваткой ухватился за руль, прижался к нему грудью, стараясь держать машину ровно, но грузовик кренился, словно собирался завалиться набок. Двигатель заревел на высоких оборотах и заглох. Машина, завязнув в песке, остановилась и стала медленно сползать назад.

Дима снова обернулся. Пламя быстро набирало силу, разгоралось ярче и поднималось выше. Уже занялся брезентовый тент, и языки пламени лизали деревянные борта кузова. Пуля пробила заднюю стенку кабины чуть левее головы Радченко, ударила в лобовое стекло и ушла в темноту. До боли сжав зубы, он повернул ключ в замке зажигания, выжал сцепление и газ.

Грузовик дернулся вперед, но поехал назад. И снова заглох. Еще две пули навылет пробили заднюю стенку и лобовое стекло. Разлетевшимся стеклом до крови поцарапало щеку и лоб.

Радченко снова завел машину и стал медленно выжимать газ. Задние колеса забуксовали в песке. Если не получится сейчас, надо выбираться из машины. Он снял ногу с педали газа, а потом осторожно нажал на нее, вывернув руль вправо. Колеса оказались в зарослях кустарника, машина остановилась, а потом поползла вверх. Еще минута, и «Урал» перевалил через холм. Выстрелы прекратились. Когда из-за туч появился месяц, стала видна ломаная линия горизонта, и Дима подумал, что до ближайших холмов примерно километров десять, если он туда доберется, то бросит машину и уйдет пешком так далеко, как только сможет.

Вскоре появился Плющ, он прискакал обратно на своей лошади, а Пегаса держал за поводья. Без лишних разговоров Косов повесил карабин на плечо, поправил подпругу и вскочил в седло.

– Этот сукин сын, что сидел в кузове, угнал грузовик! – крикнул он. – Туда поехал.

– Куда? – не понял Плющ.

– Скачи за мной. У грузовика кузов горит, далеко не уедет.

Косов вытащил из голенища сапога кнут и показал на дальний холм. Затем стегнул Пегаса и помчался вперед по краю холма. Вдогонку с другого края прозвучало несколько выстрелов. Плющ скакал следом. Его кобыла Прорва была молодой и резвой. Проскакали между двух холмов и оказались на равнине. Косов стегал лошадь плеткой, зная, что Пегас может бегать куда быстрее. Вдалеке у горизонта виднелся огонек, издали напоминающий костер пастухов. Но, если приглядеться, станет ясно, что тот огонек не стоит на месте, а движется. Испытывая азарт погони, Косов гнал Пегаса все дальше и дальше, часто стегая его кнутом по бокам. Плющ немного отстал, потому что свою кобылу он жалел.

Как бы то ни было, расстояние до горевшего грузовика быстро сокращалось, и теперь отчетливо виднелся полыхавший кузов. Сунув плетку в голенище сапога, Косов одной рукой сорвал с плеча ремень карабина. Вскинул ствол, но стрелять не стал, выжидая, когда расстояние до цели сократится.

Радость от того, что удалось выбраться из той низины живым и уйти, переполняла душу Димы возбуждением. Скорость грузовика была небольшой, лопнувшая левая покрышка не давала разогнаться. «Урал» клонило в сторону, приходилось изо всех сил держать скользкий руль, чтобы заставить машину ехать прямо.

В кабине стало так жарко, что пот лился по лицу и шее, щекотал грудь. Огонь в кузове разгорался. Пламя захватило ящики, по брезентовому тенту поднялось вверх, уже дымились, готовые вспыхнуть, задние покрышки. Но те холмы у горизонта приближались слишком медленно.

Выстрелы карабина ударили, когда Радченко почти поверил в удачу. Три пули выбили снопы искр из переднего борта кузова, прошили его насквозь, а затем продырявили заднюю стенку кабины и ветровое стекло. Глянув в правое уцелевшее зеркальце, Дима увидел всадника на пегой лошади, догонявшего машину. На голове полицейская фуражка, в правой руке – карабин.

Полицейский выстрелил еще два раза и не попал, потому что машина подпрыгнула на высокой кочке. Радченко вытащил из-под ремня пистолет. Схватив руль правой рукой, левую выставил через окошко и пять раз выстрелил во всадника, разрядив до конца обойму.

Майор Косов упал на землю, лошадь навалилась сверху на его правую ногу, придавила. Кровь лилась из простреленной шеи Пегаса, как вода из трубы. Лошадь хрипела, скалила зубы, стараясь подняться, и причиняла новую боль Косову. Но через минуту из темноты появился Плющ на своей кобыле. Он слез, о чем-то спросил майора, но, не получив ответа, достал из кобуры пистолет, пристрелил Пегаса и стал толкать мертвую лошадь в круп, пока не освободил Косова. Майор молча сел, стянул сапог, ощупал ногу.

– Кость вроде цела, – сказал он и хмуро глянул на подчиненного. – Приказываю продолжать погоню. Потом вернешься за мной.

– Слушаюсь.

Плющ снова забрался на лошадь и поскакал за грузовиком.

Глава 18

Радченко дернул ручку двери, толкнул ее плечом, схватил с пассажирского сиденья портфель и бросил его на землю. Сам спустился на подножку и на секунду замер, ощутив порыв ветра, ударившего в лицо. Одной рукой он держал руль, другой придерживал полуоткрытую дверцу. Потом отпустил руль, еще несколько секунд висел на подножке, выбирая место, куда прыгнуть, чтобы не сломать шею, но в свете дрожащего пламени видел только пологие кочки и кустарник, похожий на колючую проволоку.

В горящем кузове грузовика что-то потрескивало. Охваченный пламенем брезентовый тент колыхался на ветру, оставляя за собой сверкающий хвост оранжевых искр. Машину трясло, бросало из стороны в сторону. Она мчалась не прямо, а забирала влево, туда, где мрак становился непроглядным. Обернувшись, Дима увидел далеко за спиной движущуюся светлую точку, в которой рассмотрел еще одного всадника, и оттолкнулся подошвами от подножки. Коснувшись земли носками ботинок, упал, затем еще не сообразив, что благополучно приземлился, встал на четвереньки и пополз куда-то в темноту.

Машина продолжала двигаться по степи, подпрыгивая на кочках. Пламя уже охватило водительскую кабину, потянулось дальше к моторному отсеку. Радченко упал на песчаный грунт, увидев в ста метрах позади всадника. Заметил его человек на лошади или нет? Распластавшись на земле, он словно врос в песок.

Лошадь проскакала прямо над ним, едва не задев спину копытами. Минуту Дима лежал неподвижно, наблюдая, как всадник медленно сближается с горящей машиной. Бешено вращались горящие покрышки, пламя поднялось выше. Что-то громко зашипело, и грузовик взорвался на ходу, осыпая человека и лошадь дождем огненных искр. Кузов рассыпался на части, высоко к темному небу поднялся столб огня и дыма. Лошадь встала на дыбы, едва не сбросив с себя седока.

Ускоряя движение, Радченко пополз дальше. Он двигался в обратном направлении, но скоро понял, что выброшенного портфеля ему все равно не найти, и свернул в сторону.

Не обращая внимания на боль в ладонях и коленях, исколотых колючками, он полз, пока мог, потом поднялся и побежал, не разбирая дороги, пока свет от горящей машины не потерялся из виду. Каждая клеточка тела ныла от усталости, во рту пересохло, а язык потерял способность шевелиться. Кроме того, стало так холодно, что нижняя челюсть дрожала, а зубы стучали. Но больше всего мучила жажда. Сейчас за глоток воды он бы отдал многое, очень многое. Но воды поблизости не было.

Между тем степь жила какой-то своей непонятной жизнью. В ночи слышались шорохи, неясные звуки, будто дышала сама земля. Последний раз Дима упал в какой-то низине, спрятанной между двух невысоких холмов, попытался подняться, но не смог. Тогда он пообещал себе, что отдохнет только десять минут и пойдет дальше, но, пролежав на земле около пяти минут, решил, что замерзнет насмерть, если не разведет костра.

Теперь ясно, что уйти ему не удалось. Через час-другой его выследят и поймают. Но зачем торопить смерть и околевать от холода? Он надергал сухой травы, собрал кучку хвороста и зажег костерок от одной спички.

Несколько минут посидел у огня, потом поднялся и сделал несколько шагов вперед. Показалось, что под ветками кустарника что-то поблескивает. Наклонившись, Дима разбросал ветки и обнаружил под ними лежавший на боку мотороллер «Ява». Тут же холщовый мешок с пришитыми лямками, чтобы носить поклажу за спиной, а в мешке большая фляга с водой, краюха хлеба и даже бутылка разведенного спирта, закупоренная самодельной пробкой. Еще там был кусок вяленой конины и самодельный нож с длинным гнутым лезвием. На костяной рукоятке были вырезаны слова «Миша Могила».

Радченко почувствовал, как руки задрожали, а на глаза навернулись слезы. Он пил воду жадными глотками, потом съел кусок хлеба, поставил мотороллер на центральную подставку, проверил горючее в баке и, пристроив на спине мешок с матерчатыми лямками, забрался в седло, завел двигатель и исчез в темноте.

Кажется, Дорис не успела заснуть, когда дверь распахнулась и в проеме показался силуэт все той же старухи. Бабка подкралась к кровати, коснулась ее плеча.

– Ты спишь? Иль нет?

Дремота мгновенно развеялась.

– Они приехали? – спросила Дорис.

– Я не знаю, – ответила старуха. – Только там с тобой поговорить хотят.

– Прямо сейчас? Сколько времени?

– Откуда я знаю?

Старуха провела Дорис тем же путем, сквозь темный лабиринт узких коридоров в большую хорошо освещенную комнату, посередине которой стоял тот же длинный стол, застеленный клеенкой. По правую сторону стола на длинной скамье расположились Фазиль, дядя Батыр, крупный молодой человек с бритой наголо головой и офицер полиции, мужчина лет сорока пяти с загорелым дочерна лицом. Дорис бросила взгляд на часы, висевшие на стене возле двери. Если верить ходикам, скоро утро.

– Присаживайтесь. – Фазиль поднялся и жестом показал Дорис, где именно надо сесть. – Не стали бы вас беспокоить ночью, но случилась… Как бы это правильно сказать… Небольшая неприятность, что ли. Кстати, в этой суматохе совершенно не было времени вас предупредить. Ну, что мы сейчас на территории Казахстана.

Дорис удивленно подняла брови.

– В дороге я заболтался. – На физиономии Фазиля отпечаталась печальная улыбка. – Вы что-нибудь слышали о Казахстане? Это бывшая республика Советского Союза, а теперь – суверенная страна. Это очень большая пустынная страна. Чтобы вы поняли: территория Казахстана в восемь раз больше Германии, а народу тут в пять раз меньше, чем в Германии. Можно проехать много километров и не встретить никого. Но это, так сказать, лирическое отступление. А мы вас по делу потревожили. Вот Василий Иванович Плющ, капитан полиции. Он все расскажет. – Фазиль кивнул на офицера и замолчал.

– Ночью мы услышали выстрелы в степи, поехали на звук, – откашлялся в кулак капитан Плющ. – А выстрелы из ружья тут, на равнине, слышны ночью за десять километров. Мы нашли в степи грузовик, на котором сюда ехали два ваших друга и водитель. Машина полностью сгорела. Возле пепелища обнаружен труп водителя Ивана Рожкова, а также тело некоего Максима Поповича.

– Этого не может быть. – Дорис качнулась, будто ее ударили. Лица мужчин, сидящих за столом, сделались расплывчатыми из-за набежавших слез. – Не может…

– Ну-ну, спокойно. – Полицейский положил на стол небольшой фотоаппарат с цветным жидкокристаллическим дисплеем. – Тут фотографии, которые я при помощи вспышки сделал на месте преступления. Нажимайте эту кнопку, и вы все увидите. Попович – это один из ваших московских друзей?

Всхлипнув, Дорис взяла фотоаппарат. На дисплее был четко виден человек с обожженным лицом. Он лежал на спине возле догоревшего костра. Дорис с трудом узнала Максима Поповича. Рядом был другой труп, мужчины в матросской тельняшке.

– Это наш водитель, – объяснил Фазиль. – При себе он имел крупную сумму денег. Отсюда в Самару он перевез двенадцать мешков вяленого мяса, семь баранов, два мешка сыра и еще кое-что. Получил расчет на продуктовом рынке. Но денег при нем не обнаружено. Ни копейки. Кроме того, украден весь груз, что был в кузове.

На дисплее Дорис увидела и другие фотографии – незнакомый мужчина в очках широко открыл рот и зажмурил глаза, будто передразнивал кого-то. Пуля, попавшая в нижнюю челюсть, вырвала кусок кости и вошла в шею выше кадыка. Был тут еще один труп мужчины с испитым, отечным лицом. Далее следовали фотографии тлеющего костра, пистолетных гильз, лежавших в траве, и, наконец, несколько фотографий сгоревшего грузовика.

– Где Дима Радченко? – всхлипнула Дорис. – Он жив?

– Это который адвокатом представлялся? – Полицейский хитро глянул на Фазиля. – Пока мы его не нашли. Возможно, он прячется в степи. С рассветом организуем поиски. Двадцать человек на лошадях с собаками. Далеко не уйдет. Степь большая, а спрятаться негде.

– Зачем ему далеко уходить и прятаться? Он ничего не украл.

– Ну, это мы выясним, кто и что украл, – пообещал капитан. – И кто людей пострелял, тоже выясним.

– Эти убитые мужчины, кто они? – спросила Дорис. – Бандиты?

– Парни местные, – ответил Плющ. – Честные ребята, я за них готов поручиться. У вас документы имеются? Па-а-апрашу…

Дорис расстегнула сумочку и протянула паспорт офицеру. Тот долго рассматривал документ, слюнявя палец, переворачивал страницы, хмурился и кивал головой. Наконец сунул паспорт в карман кителя и сказал:

– Ваш паспорт до выяснения обстоятельств дела останется у меня.

– Но вы не имеете права забирать документы, – возразила Дорис. – Верните паспорт.

– Еще есть просьбы? – зло усмехнулся мент.

Мужчины молча переглянулись. Полицейский поднялся, взял фуражку и фотоаппарат и вышел из комнаты. Молодой человек с бритой головой стер ладонью пот со лба и неожиданно заявил:

– У меня свадьба на носу. И вдруг такое дело. Но как играть свадьбу, когда почти рядом с домом людей постреляли и порезали… Свадьбу, видно, придется отложить. Такое дело…

– Соболезную, – тихо проговорила Дорис.

– Меня зовут Галим.

Человек протянул ей широкую ладонь. Ничего не оставалось, как протянуть в ответ свою.

В пять тридцать утра бензина в мотороллере «Ява» осталось всего на пару километров пути. Но стало ясно, что от погони, если такая и была, удалось оторваться и до поры до времени жизни Радченко ничего не угрожает. Он ехал по пустой грунтовой дороге, которая поднималась вверх по склону. На вершине холма остановился, выключил двигатель и стал смотреть вниз.

Там, зажатый со всех сторон холмами и глубокими оврагами, спал небольшой поселок. Несколько десятков домов с плоскими крышами, беспорядочно разбросанные по равнине. Ночной холод уходил, оставляя после себя белесую полосу тумана, поэтому сосчитать, сколько домов внизу, не представлялось возможным. Людей не видно – наверное, еще слишком рано. В дальнем конце поселка человек на лошади куда-то гнал стадо овец. Окна и двери двух ближних домов крест-накрест забиты досками. Но крайняя хижина, низкая, с обвалившимися углами, бедная даже по местным понятиям, подавала признаки жизни. Из невысокой железной трубы, торчащей над крышей, поднимался дымок. Радченко взвешивал шансы, решая, спуститься вниз или проехать хоть немного дальше, бросить мотороллер и продолжить путь пешком. Он похлопал ладонью по баку и решил, что надо спускаться.

Пыльная дорога проходила мимо того дома с дымившей трубой. Радченко остановился, вошел на двор, отделенный от улицы изгородью из столбиков и длинных жердей, постучался в незапертую дверь и, не дожидаясь приглашения, прошел в дом.

В кармане штанов лежал пистолет с полной обоймой, поэтому можно было чувствовать себя спокойно. Комната с окнами, выходившими на две стороны, на дорогу и на задний двор, была надвое разделена сатиновой занавеской. Пахло пылью и запустением. У печки, сделанной из железной бочки, стоял лежак, застеленный козьей шкурой. На боку дремал человек с помятым лицом.

Услышав шаги, он сел, спустил ноги и уставился на незваного гостя, который доверия не внушал. Перед хозяином дома стоял человек, одетый в грязную майку и дырявые штаны. Колени сбиты в кровь, на лице царапины, губы растрескались.

– Иди отсюда к чертовой матери, – сказал хозяин, – пока жив. Самим жрать нечего.

– Кто там? – раздался из-за занавески слабый женский голос.

– Бродяга какой-то, – ответил хозяин. – Ходят тут… Как к себе домой, едрена вошь.

– Мне нужна помощь, – слабым голосом проговорил Радченко.

– Всем нужна помощь, – ответил мужик. – Сам уйдешь или ружье заряжать?

На стене висело двуствольное ружье и патронташ на истертом ремне. Дима подумал, что идти ему некуда, хочешь не хочешь, надо договариваться с этим хмырем. Он снял с плеч постромки холщевого мешка, развязал его и положил на стол весь запас продуктов: кусок вяленой конины и краюху хлеба. Натюрморт дополнила литровая бутылка разведенного спирта с бумажной затычкой.

– Я просто путник, с дороги сбился. Есть захотел, и вот зашел, чтобы перекусить вместе с хозяевами.

Мужик поднялся на ноги, подошел к столу, вытащил из бутылки затычку и, наклонившись, понюхал напиток. Выражение его лица смягчилось.

– Раз пришел – присаживайся, – сказал он. – Я как раз лежал и думал: пора бы перекусить. И тут ты появился. Как говорят в народе, незваный гость – подарок Бога. У меня дом крайний, поэтому ко мне все и заходят. А я всегда гостям рад. Кто ни зайдет, всем рад.

– Может, хозяйку позвать? Ну, чтобы с нами посидела.

– Дрима болеет, – помотал головой мужик. – Ест мало. Вставать ей трудно.

Мужчина скрылся за занавеской и вернулся со стаканами и тарелками. Хозяина звали Сырбай Джабаев, в лучшие годы он учился в институте на зоотехника. Когда вернулся из большого города в родное село, работал на аграрном комбинате «Дружба» ветеринарным врачом. Потом «Дружба» разорилась, лошадей зарезали, а имущество растащили по домам. С тех пор Сырбай стал пастухом общественного стада. Работа неплохая, платили не деньгами, а продуктами. Но это все равно что деньги.

Зимой три барана застряли в сугробах и замерзли насмерть. По весне еще три барана пропали. То ли волк загрыз, то ли от стада отбились. Пастуха обвинили в воровстве и присудили три года сроку, по году за каждого барана. И еще пять лет за убитую женщину легкого поведения. Конечно, пастух отвечает за все, но три года тюрьмы за баранов – это много. И пять лет за убитую шлюху – тоже много. Тем более что женщину Сырбай пальцем не трогал. В ту ночь, когда ее зарезали, он отогнал баранов на верхнее пастбище за двадцать верст от села.

Женщина гуляла от мужа с Василием Плющом, полицейским из поселка Верхнее. Спроси любого в округе, кто ту бабу зарезал, и все знают: Плющ. Слух такой был: в ту ночь женщина сказала капитану, что хочет вернуться к мужу. Не потому что любит его, а потому что детей жалко. Плющ схватился за нож – и шабаш. Рядом с мертвой женщиной нашли кисет с табаком, а на кисете вышито серебряными нитками имя пастуха.

– Жена тот кисет вышивала. – Сырбай влил в горло полстакана самогонки, зажевал куском конины. – На день рождения подарок. А я посеял где-то.

– Кисет, оставленный на месте преступления, – это не прямая улика. Если бы у тебя был приличный адвокат…

– У меня тогда денег не было, чтобы сунуть судье или защитнику, – ответил Сырбай, разжевывая кусок конины. – Вот поэтому мне и присудили восемь лет. Пока я сидел, Плющ подбил клинья к моей жене, она тогда была красивой женщиной, из города сюда приехала. Я с ней во время учебы в институте познакомился. Ну, он воспользовался отсутствием мужа. Даже в моем доме жил, вроде как медовый месяц получился…

Женщина за занавеской застонала.

– Год назад я вернулся, – продолжал Сырбай. – Дрима болеет. Врач из района сказал, что в кровь попала какая-то зараза. Когда начинаются приступы слабости, она не встает с кровати. Похудела сильно. Сын уехал в город и пропал, уже полгода нет весточки. А когда уезжал, обещал писать каждую неделю.

– Наверное, отомстить хочешь Плющу?

– Одного хочу: чтобы работа была. И чтобы за нее деньги платили. Я скопил бы на дорогу денег и уехал отсюда куда глаза глядят. А что было – то быльем поросло. Если я Плюща хоть пальцем трону или не так на него посмотрю, мне хана. Окажусь в тех местах, где уже бывал, и обратно не вернусь. А ты сам-то из каких краев?

Радченко рассказал все как есть. Он – юрист из Москвы. Ехал с другом и водителем грузовика в поселок Верхний по неотложному делу. Остановились на ночь в степи. Около полуночи на них напали неизвестные, шофера и друга убили, а ему чудом удалось уйти. Документы сгорели; был портфель с бумагами, но и тот потерялся. Теперь Радченко больше всего интересует женщина, которая тоже ехала в Верхний, но только другой машиной. Она американка, зовут ее Дорис. Надо бы выяснить, что с ней.

И еще: требуется какая-то одежда, хотя бы штаны без дырок. За помощь он готов заплатить большие деньги – пятьдесят долларов. Дима взял нож и разрезал шов брюк на бедре. Поднялся и вытащил две купюры по пятьдесят баксов, скатанные в тонкую трубочку. Одну купюру положил на стол и разгладил ладонью. Вторую, завернув в кусок газеты, сунул в карман.

Сто долларов Радченко всегда имел при себе на непредвиденный случай. Если попадет в переделку, останется совсем без денег или еще что случится. До сих пор, слава богу, такого крайнего случая не выпадало.

– Деньги, конечно, большие, – уставился на купюру, лежавшую на столе, Сырбай, – но и риск немалый. Вот если бы сто долларов…

– Если я отдам все деньги, как отсюда в Россию доберусь?

Сырбай подумал, что никогда не держал в руках такую зеленую бумажку. Это высокая плата за небольшую услугу. Поэтому цену загибать, настаивать на своем и торговаться сейчас не время. А то еще гость передумает, да и обещанные пятьдесят баксов не отдаст.

– Хорошо, – сказал он. – В Верхний я съезжу. Если ничего такого не случится, вернусь завтра. Я у тебя половину хлеба возьму.

Услышав слова мужа, женщина тяжело застонала. Сырбай отодвинул стакан и ушел за занавеску. Через некоторое время вернулся, держа в руках синие линялые штаны и черную майку с длинными рукавами, сказал, что вещи от сына остались. Штаны оказались немного коротковаты, зато майка пришлась впору.

Сырбай быстро собрался в дорогу, сложив в торбу, плетенную из веток ивы, какие-то тряпки, нож и фляжку с водой. Из окна Радченко видел, как он вывел из сарая тощую бурую лошадь с бельмом на глазу и вместо седла положил ей на спину сложенное втрое шерстяное одеяло. Через минуту всадник пропал в облаке пыли.

У Димы хватило сил затащить мотороллер в сарай, поставить его в темном углу, укрыть пустыми мешками. Вернувшись, он растянулся на хозяйском лежаке, подложив под голову телогрейку, и, сомкнув веки, провалился в сон, словно в глубокую яму.

Наутро Дорис вышла из дома, огороженного невысоким забором, и остановилась у калитки. Она увидела кочковатую улицу без асфальта, вдоль которой выстроились приземистые дома и кошары для овец, дровяные сараи. Среди этих лачуг вызывающе роскошным выглядел дом внизу улицы. Кирпичный фундамент, стены сложены из круглых бревен, сверху две башенки с окнами, блестит крыша из оцинкованного железа. Поскрипывая, крутится флюгер – железный петух с пышным хвостом. Стучат молотки, визжит пила – это бригада строителей доделывает крыльцо с широкими ступенями.

– Красота, правда?

Дорис вздрогнула и обернулась. Рядом стоял Фазиль, одетый в пыльную брезентовую куртку; в руке он держал кнут.

– Это дом молодоженов, – сказал он. – Жених хотел только такой – настоящий дом из дерева. В любую жару там будет прохладно. А зимой тепло. И еще этот запах сосны… В этих краях дерево трудно достать. Но мы, родственники, помогли. Люди должны помогать друг другу. Так я понимаю.

– Здешний полицейский со своими людьми, он уже поехал туда… Ну, где все это случилось?

– Мы уже вернулись. – Фазиль постукивал длинной рукояткой кнута по сапогу. – Собаки след не взяли. Видно, бандит посыпал землю какой-то отравой. Мы привезли трупы. В том дальнем сарае их положили. Хотите взглянуть? – Он показал кнутовищем на дальнюю сторону поселка.

– Я все видела на фотографиях, – покачала головой Дорис. – Вы обещали вернуть тетрадку. И деньги взяли. Так где же она?

– Вам не об этом сейчас надо думать, – печально улыбнулся Фазиль. – Не о тетрадке. Меня сюда полицейский прислал. Он ждет. Пойдемте провожу.

Они вышли за калитку и свернули налево.

– Откуда я могу позвонить в Москву? – спросила Дорис.

– Тут нет телефона.

– Я хочу уехать отсюда. Когда вы собираетесь обратно?

– Я в Россию не вернусь, – ответил Фазиль. – По крайней мере в этом году. Там меня ничего не ждет, кроме неприятностей. С работы меня выпихнули. С женой недавно развелся. А дети и без меня вырастут.

Дорис хотела еще что-то спросить, но они дошагали до обнесенного забором каменного дома, где помещалось поселковое отделение полиции. Поднялись на крыльцо и оказались в комнате, обставленной казенной мебелью. Единственное окно не открывалось. Было душно, в воздухе плавал запах пота и табачного дыма.

Сквозь закопченные стекла проникал свет, такой тусклый, что казалось, уже наступил вечер. Напротив нее за письменным столом сидел капитан Василий Плющ. Китель и галстук он снял, а вместо сапог надел войлочные тапочки. Из уголка рта торчал желтый окурок, похожий на длинный искривленный зуб.

– У меня есть пара вопросов, – начал капитан. – С человеком, который называл себя юристом Дмитрием Радченко, вы давно знакомы?

– Несколько дней.

– При каких обстоятельствах познакомились?

– Он оказывал мне юридическую поддержку в Москве.

– Это как же? – Низко наклонившись над столом, Плющ что-то записал в протоколе. – Расшифруй. Что за поддержка?

– Я не хочу отвечать на вопросы.

– Хорошо, не надо. Теперь вот тут подпиши.

– И подписывать ничего не стану. Верните мой паспорт.

– Напрасно ты так. – Плющ жадно затянулся окурком и стряхнул пепел на пол. – Только хуже делаешь. Усугубляешь. Сейчас все складывается против тебя, красавица. Ограблен и убит наш водитель, а единственный подозреваемый, твой юрист, скрылся с места преступления вместе с деньгами. И как он только пронюхал, что у водителя при себе много наличных, а? Ты скажешь, случайность. Но я двадцать лет защищаю закон и порядок и в такие случайности давно не верю.

– Это вы говорите «случайность». И сами с собой спорите. Немедленно верните паспорт!

– Не могу, не имею такого права. – Плющ выплюнул окурок. – Теперь я привлеку тебя к ответственности как соучастницу убийства и грабежа. Хочешь знать, что случилось ночью? Слушай. Твои друзья уговорили водителя заночевать в степи. Они развели костер, поели. Потом напали на водителя, убили его. Но неподалеку ночевали местные парни Василий Чалый и Миша Овчинников по прозвищу Могила. Он был неразговорчивым человеком, за это и получил свое прозвище. Чалый и Могила пошли на звук выстрелов. Завязалась перестрелка. В итоге убиты некий Попович, водитель и двое наших парней. Радченко обобрал мертвецов, сжег «Урал» и удрал.

– Слушайте, это из области фантастики, – сказала Дорис. – Просто ерунда…

– Ерунда? Трупы тоже ерунда? – сверкнул глазами Плющ. – Мы будем искать этого юриста, найдем и привезем сюда. Живого или мертвого. Но до тех пор, пока не окончены поиски, будешь жить в том доме, где ночевала. Тебе запрещено выходить за пределы двора. Попытаешься сбежать – догоню и помещу в изолятор временного содержания. Тот самый каменный сарай на окраине поселка. На одной половине лежат трупы, что подобрали в степи, на другой – ждут отправки в район два конокрада. Вот с ними и будешь сидеть. В первую ночь они тебя изнасилуют, а потом отвернут голову. Такие уж они ублюдки.

– Вы не имеете права! Я гражданка…

– Хорошо. Тогда запру тебя там, где жмурики лежат. Узнаешь, как пахнет падаль… Все, иди, не мозоль мне глаза.

Дорис вышла за порог, вытерла слезы. Она не знала, что делать дальше, у кого искать защиты.

Глава 19

Весь вчерашний день Радченко просидел в душном доме, опасаясь выходить на улицу. И не напрасно. Ближе к обеду сквозь пыльное стекло он увидел, как по улице промчался полицейский «уазик». В это время из-за занавески вышла жена хозяина дома Дрима, одетая в наглухо застегнутый халат. Лицо у нее было вытянутое, бледное, глаза безжизненные, пустые и темные.

– Это тебя ищут? – спросила она.

– Наверное, – кивнул Радченко.

Дрима принесла воды из колодца, а потом направилась к центру поселка, в контору, где работала ее знакомая. Вернулась, когда стало темнеть, держа в руке краюху хлеба, завернутую в газету. Развела в самодельной печке огонь, заварила чай и, присев к столу, рассказала, что полицейский по фамилии Плющ собрал возле клуба все население поселка и обратился к людям. Заявил, что объезжает на машине все окрестные деревни и стойбища пастухов. Не по своей воле, конечно, а по важным и неотложным делам службы. Что где-то в степи скрывается опасный преступник, убивший местных жителей: водителя грузовика и двух добровольных помощников полиции. И еще проезжего гражданина, некоего Поповича, который находился в здешних местах в командировке. Все убитые ограблены. Преступления совершены с особым цинизмом и нечеловеческой жестокостью. Один из добровольных помощников полиции зарублен тесаком, второй застрелен почти в упор, а бедняга командированный сожжен заживо на костре.

В этом месте рассказа Плющ, говоривший просто и складно, чуть не заплакал, голос задрожал. Справившись с волнением, он добавил, что полицейские помощники были хорошими людьми. И тот приезжий тоже прекрасный человек и семьянин. Но вот горький итог: дети никогда не увидят своих отцов, а жены не обнимут мужей.

В этом месте Дрима трижды перекрестилась. Еще Плющ сказал, что силами здешней полиции и пастухов организованы поиски жестокого убийцы, уже есть кое-какие результаты. Удалось выяснить, что бандита зовут Дмитрием Радченко, кличка Адвокат. Преступник матерый, опытный, наверняка хорошо знает местность, иначе не смог бы действовать так уверенно. Видимо, убийца передвигается ночами, отдыхает днем в пещерах и оврагах. До здешних мест он едва ли успел дойти, слишком далеко. Но в ближайшие двое суток этот выродок рода человеческого может нагрянуть и сюда. На вид ему лет тридцать с небольшим, рост выше среднего, волосы русые, коже белая, незагорелая. Эта примета очень важна. Все граждане, имеющие ружья, должны почистить их и зарядить. Можно стрелять в бандита сразу, без разговоров и предупреждений. Такого не жалко. Разговаривать с ним не о чем, живой он никому не нужен. Тому, кто подстрелит Адвоката, местная полиция выделит из своих фондов премию – некоторую сумму деньгами, а также чаем и макаронными изделиями в размере пяти килограммов. Закончив выступление, Плющ еще около часа торчал в конторе. Пил чай и ел покупную колбасу, потом сел в машину и отчалил.

– Грустно, черт побери, – сказал Радченко, выслушав рассказ женщины. – Грустно узнавать цену своей жизни. Раньше я по наивности думал, что человеческая жизнь бесценна. А теперь знаю реальную цену – немного денег, немного чая и пять килограммов макаронных изделий… Д-а-а, ведь это совсем недорого.

– Теперь тебя все ловить будут, – сказала Дрима. – Уезжать надо.

– Куда же я теперь уеду? – Радченко порезал хлеб и стал его жевать. – Без той американки, про которую я рассказывал, я вернуться никак не могу.

– Может быть, она уже в Москве, – покачала головой Дрима. – И ты уезжай ночью, а то убьют.

– Значит, надоел я тебе? – улыбнулся Радченко. – Прогоняешь?

– Живи, – ответила Дрима. – Мне лучше, когда есть с кем поговорить. Только днем из дома не выходи.

На город опустился теплый синий вечер. Юрий Семенович Полозов в ожидании важного гостя проторчал на улице полчаса. Он тяжело вздыхал, поминая московские пробки самыми неприличными словами, но не уходил, твердо решив встретить клиента непременно тут, во дворе юридической фирмы. В знак особого уважения и личной симпатии.

Такси наконец подъехало, Юрий Семенович поспешил распахнуть заднюю дверцу. Дэвида Крафта он видел только на фотографиях неважного качества. На одном снимке Крафт поливал из шланга газон возле дома, на другом сидел за рулем машины и улыбался. Полозов почему-то решил, что это человек небольшого роста и весьма миниатюрного телосложения. Но Крафт оказался высоким сухопарым мужчиной средних лет без намека на живот. По улыбке и крепкому рукопожатию можно догадаться, что он посещает тренажерный зал не реже двух раз в неделю и никогда не имел или давно избавился от вредных привычек. Лицо простое, но по-своему привлекательное. Он был одет не в английский костюм, а в голубые джинсы, белую рубашку навыпуск и коричневый твидовый пиджак; на ногах поношенные мокасины, а на запястье левой руки недорогие часы.

Полозов отметил про себя эти мелкие детали и подумал, что человек, имеющий капитал и довольно высокое общественное положение, мог бы одеваться несколько иначе. Для начала неплохо выбросить хотя бы эти часы. Он открыл перед гостем входную дверь и показал рукой, в каком направлении следует двигаться. Крафт быстро дошагал по коридору до приемной, вошел в кабинет и, не дожидаясь приглашения, присел в кресло возле кофейного столика, давая понять тем самым, что разговор будет доверительным, неофициальным.

– Я почему-то решил, что вы немного старше, – добавил Полозов после обмена любезностями. Он неплохо владел английским и с удовольствием демонстрировал свое мастерство гостю и новой помощнице секретаря, весьма миловидной особе, с которой связывал смелые планы. – Как перелет? Как вам Москва? Не очень шумно? Я быстро устаю в этом городе.

– Ничего, я в порядке.

– Что-нибудь выпьете? – Полозов выключил верхний свет, оставил пару ламп на угловых тумбах и занял другое кресло. – У меня неплохая коллекция коньяка.

– Спасибо. Стакан воды со льдом. Это все.

Полозов кивнул секретарю, застывшему у дверей, и, сделав серьезное лицо, пересказал последние события, что произошли с Дорис Линсдей в Москве. Подробно остановился на исчезновении дневника режиссера Лукина и отъезде госпожи Линсдей в Воронеж к некоему Фазилю Нурбекову, у которого этот проклятый дневник оказался. Некоторую сумятицу внес перелет из Воронежа в Самару, куда Нурбеков срочно отбыл по какому-то делу. Тетрадка у него с собой, и, надо полагать, Дорис, а также сопровождающие ее адвокат Радченко и детектив Попович вскоре благополучно вернутся в Москву.

– Если будет желание, можем вместе встретить Дорис в аэропорту, – улыбнулся Полозов. – Дело это простое. Если в дороге возникнут сложности, мои люди урегулируют все проблемы. Я пару дней назад разговаривал с Радченко по телефону. Он полон оптимизма. Единственная сложность, да и то небольшая, может возникнуть уже после возвращения. С этим Грачом. Меркантильная личность, настоящий шантажист, поэтому какой-то кусок ему кинуть придется. Но цену, назначенную Грачом, мы собьем и сведем ваши материальные издержки к минимуму. Честное слово, вы напрасно приехали. Я вас предупреждал: только время зря потеряете.

– Я почувствовал, что мое присутствие здесь необходимо, – ответил Крафт. – Мне показалось, что я нужен Дорис. Так бывает… Этого даже словами не объяснишь. Просто вдруг просыпаюсь посреди ночи, не могу уснуть и думаю: как она там? А на душе тревожно. Я не люблю состояние неопределенности. Поэтому купил билет на ближайший рейс и прилетел.

Ближе к вечеру в дверь комнаты, которую занимала Дорис, постучал Фазиль. Сказал, что есть разговор. Американка весь день смотрела в окно, но там ничего не происходило. Бродили козы на скотном дворе соседей, дальше лежала голая степь, поросшая жухлой травой, у горизонта поднимались холмы, подернутые дымкой.

За этот долгий день Дорис устала от ожидания, от чувства неизвестности и тревоги. Сейчас эти чувства усилились. Она вышла в комнату, где за тем же самодельным столом устроились Фазиль и дядя Батыр. Фазиль, одетый в наглаженные брюки и белую рубашку с галстуком, немного волновался. Он поправлял галстук и теребил край засаленной клеенки, покрывающей стол. Дядя Батыр казался спокойным, как буйвол.

Дорис села напротив мужчин, гадая про себя, что им на этот раз нужно.

– Вы только обо мне плохого не подумайте, – голос Фазиля звучал вкрадчиво. – Ту тетрадку я пока не могу вам вернуть. Я должен прочитать все, ну, что там написано. Если это просто личные записи какого-то человека, если в них нет ничего такого, ничего запрещенного… Что ж, тогда я верну тетрадь. Но сейчас я осмелился побеспокоить вас совсем по другому вопросу. Можно?

– Беспокойте, раз уже начали.

– Дело в том, что с вашим появлением свадьба нашего родственника Галима расстроилась. Не волнуйтесь… Вашей вины тут нет.

– Я уж подумала, что и в расстройстве свадьбы виновата.

– Галим, как только увидел вас, понял, что именно вы – его идеал, – выпалил Фазиль. – Он решил, что не женится ни на ком, кроме вас. Поэтому мы с дядей Батыром присутствуем здесь, так сказать, в качестве сватов. По народному обычаю Галим просит вас стать его законной женой.

– Но я… Господи, что вы несете! Какой женой?!

– Галим хотел жениться на девушке, которой на прошлой неделе исполнилось четырнадцать лет, – невозмутимо продолжал Фазиль. – С разрешения родителей такой брак вполне возможен. Но невеста… Она же, по существу, ребенок. Другое дело – вы. Взрослая опытная женщина, которая… Словом, Галим просит у вас… Как говорили в старину, просит руки и сердца. Только не говорите слова «нет». Нельзя так обижать человека, особенно мужчину. Он ведь вас по-хорошему просит.

– А можно как-то иначе? – От волнения голос Дорис задрожал. – Можно по-плохому?

– Можно по-разному, – ответил за дядю Фазиль. – Тут, в степи, свои законы и обычаи. Я только хочу заметить, что Галим знатный жених. Любая девушка из окрестных сел, самая красивая, с богатым приданым, почтет за честь стать его женой. И сам Галим, что уж говорить, красавец, да и человек далеко не бедный. У него двести голов лошадей, бараны, тонкорунные овцы. Галим еще молод, но его уважают в округе. К его советам и его мнению прислушиваются убеленные сединами старики.

– Так в чем же дело? – Голос Дорис окреп, волнение прошло. – Пусть возьмет девушку с богатым приданым, пригласит на свадьбу убеленных сединами стариков, которые придут слушать его советы, и не пристает ко мне со своими глупостями.

– Своим отказом вы нанесете человеку обиду, – вступил наконец в разговор дядя Батыр. – Я скажу вам кое-что. Только между нами. Галиму тесно в этом селе. Ему хочется путешествовать, хочется пожить в большой хорошей стране. Такой, как Америка.

– Увидев меня, он решил, что появилась возможность продать скот и земли, перебраться к жене в Америку? Правильно я поняла? Передайте своему сыну, чтобы не фантазировал. Ничего не получится.

– Уже получилось. – Фазиль полез в кожаную сумку и бросил на стол несколько бумаг. – Это копия свидетельства о браке. Документы уже оформлены сегодня. Чтобы не таскать вас за сто километров, жених и представитель местной власти капитан Плющ сгоняли в районный центр. И все сделали по закону. Вот читайте: «Гражданин Галим Батырович Нурбеков, проживающий там-то, место и год рождения, и гражданка США Дорис Линсдей, родившаяся тогда-то, проживающая в США там-то, заключили брак. О чем в книге регистрации гражданских актов сделана запись за номером таким-то». Я вас поздравляю от всей души.

Дорис молча поднялась из-за стола. Она не могла вспомнить, как снова оказалась в той же небольшой комнате, на той же самодельной кровати с жестким матрасом, набитым конским волосом. Из окна по-прежнему можно было увидеть скотный двор и узкую полоску холмов на горизонте.

На минуту в кабинете Полозова стало так тихо, что он услышал, как тикают напольные часы в корпусе красного дерева. Юридическая фирма занимала старинный особняк. Об этом доме доводилось слышать разные истории, романтические и страшные. Говорили, будто сто пятьдесят лет назад стареющую хозяйку дома, благородную графиню, бросил молодой любовник, и она, вместо того чтобы найти равноценную замену, плакала неделю, а потом удавилась от тоски.

Если в полночь пройтись по кабинету, услышишь звуки, напоминающие женский плач. Полозов иногда сам удивлялся: половицы не скрипят, а поют какую-то грустную песню. Когда особняк ремонтировали, он не разрешил менять паркет в своем кабинете. Ему нравились дома с привидениями. Нравились страшные рассказы. Нравилось, что графиня наложила на себя руки не где-нибудь на чердаке, а в этой самой комнате, интерьер которой за полтора столетия почти не изменился. Занятый посторонними размышлениями, Полозов по привычке свел брови на переносице, сделав задумчивое лицо, и на некоторое время выключился из разговора, перестав слушать собеседника.

Он вздрогнул, когда Крафт помянул имя Дорис и о чем-то спросил. Надо что-то отвечать, а не думать о старых часах и бедной графине. Кажется, Крафт рассказывал об обстоятельствах знакомства с Дорис. Или о какой-то встрече… Адвокат привычно вывернулся из затруднительного положения.

– Я так и подумал, – сказал он. – Сразу же так и подумал. Ну, что вы не просто спонсор Дорис. Вы ее… Вы для нее… нечто большее, чем просто друг.

– Итак, я продолжу, – улыбнулся Крафт. – Была весна. В Нью-Йорке это чудесная пора. С океана дует ветер, пахнет йодом и солью. Цветут деревья. Зимой они незаметны, а по весне все в белой пене цветов. Вот на фоне этих романтических декораций я гулял с Дорис по Бруклину. Пару раз мы останавливались, чтобы посидеть на открытой веранде кафе, и шли дальше. Все это ерунда, что время бизнесменов расписано по минутам и что в их жизни не осталось места человеческим чувствам. Всегда можно позволить себе романтическую прогулку.

– Иначе зачем жить? – поддакнул Полозов.

– Я уже знал об отношениях Дорис и Лукина. Знал, что у них была любовь, по-другому я сказать не могу. Да, это была любовь. Но в силу ряда обстоятельств эти люди, Дорис и Лукин, не смогли бы остаться вместе. И они расстались. Правильнее сказать, они никогда не пробовали создать полноценную семью. Лукин был взрослым и совсем не глупым человеком, поэтому отдавал себе отчет в том, что из этой затеи не вышло бы ничего путного. Остался ребенок, он главная жертва драмы.

Полозов хотел спросить, что еще за ребенок, откуда он взялся? Но, прослушав начало рассказа, не стал лезть с вопросами. Только нахмурил брови и глубокомысленно кивнул.

– Дорис всегда жилось трудно, – продолжал Крафт. – У нее не было богатых родителей, оставивших ей состояние или недвижимость. Музейным работникам много не платят. Ни в Америке, ни в России. Она подрабатывала в газетах в колонке театральной критики, писала монографию о современном театре. И вот на этом фоне разворачивался роман с Лукиным. То Дорис летала в Москву, то Лукин к ней. И эта беспорядочная жалкая любовь на чемоданах могла продолжаться довольно долго, если бы не рождение ребенка. Сейчас ему уже четвертый годик. Это смышленый парень с упрямым, своевольным характером, а не оранжерейный цветочек. Вот.

Крафт достал из бумажника фото и протянул Полозову. Адвокат увидел синеглазого коротко стриженного мальчика, прижимающего к себе плюшевого медвежонка, и невольно подумал, что парень похож на покойного Лукина.

– Итак, вернусь к началу: в тот весенний день я все решил. Понял, что женюсь на Дорис, стану ей хорошим мужем и воспитаю Тимоти как своего сына. Набрался храбрости и выложил ей все. Может быть, я никогда не начал бы этот разговор, если бы не знал наверняка: любовь к Лукину прошла, а чувство ко мне уже рождается. Дорис ответила, что ей нужно время, чтобы разобраться в себе самой. А на следующий день пришло известие о гибели Лукина. Я пытался уговорить Дорис не лететь в Москву, она меня послушалась. Дорис понимала, что на похоронах будет много пестрой публики, ее могут узнать, пойдут разговоры, сплетни… А этого она не хотела. Мы условились, что она прилетит в Москву позже.

– Из чего возникла эта тема про дневник покойного режиссера? – Полозов помял пальцами сигарету, но не стал закуривать.

– Дорис знала, что такая тетрадка существует, – ответил Крафт, – видела ее у Лукина. Она не желала, чтобы вещица оказалась в чужих руках. Там могли быть записи, которые касаются ее лично. А Лукин был человеком довольно злым и за словом в карман не лез. Короче говоря, это была сугубо личная вещь, не предназначенная для чужих глаз. Дорис позвонила в Москву. Грач сказал, что дневник у него. Я предложил Дорис купить тетрадь у Грача, скажем, тысяч за десять-двенадцать, и даже не предполагал, что аппетит Грача так разыграется. И вот, когда Дорис прилетела в Москву, он назвал цену: сто тысяч долларов. Я небедный человек, отчасти потому, что никогда не сорил деньгами. Я наживал их, зарабатывал. Словом, я посоветовал действовать хитростью: отсканировать дневник и прочитать его, то есть узнать, есть ли там записи личного характера, касающиеся непосредственно Дорис. Если такие записи есть, можно будет поторговаться с Грачом. А если нет… То и говорить с ним не о чем. – Крафт посмотрел на часы и напомнил, что его ждет такси.

– Вы где остановились? – спросил Полозов.

– Заказал номер в «Мариотте» на Тверской, – ответил Крафт. – Только не спрашивайте о планах. Я о них сам ничего не знаю. Пока буду ждать хороших известий от Дорис. И от ваших людей.

Поздним вечером в комнату вошел Галим. Он был высоким парнем, приходилось чуть наклонять голову, чтобы не удариться лбом о притолоку. Галим поздоровался, одернул пиджак, поправил воротник светлой рубашки. Зачем-то запер дверь на задвижку, придвинул стул ближе к кровати и сел на него, разглядывая до блеска начищенные ботинки.

– Поболтать зашел, – сказал он. – О том о сем… Нам ведь есть о чем поговорить.

– О чем же мы будем говорить? – спросила Дорис.

Голос был спокойным и ровным. Взгляд прошелся по поверхности стола. К обеду старуха приносила вилки и ножи и часто забывала унести их после обеда. На этот раз на столе не было ничего, кроме хлебных крошек. Галим встал, задернул занавески из линялого ситца и, сняв закопченный колпак с керосиновой лампы, зажег фитиль. На стену легла его длинная ломаная тень.

– О жизни можно поговорить. – Он придвинул стул чуть ближе к кровати, снова сел на него. – Или еще о чем… О любви, например.

– Брак, который ты оформил, в Америке недействителен. – От возмущения Дорис незаметно для себя сразу перешла на «ты». – Если бы ты лучше знал законы или посоветовался с умным человеком, тебе бы объяснили, что незаконная регистрация брака тебе лично ничем не поможет. Ты ничего не добился, оформив эту липовую бумажку. Если тебя и пустят в Америку, то арестуют там. Посидишь в тюрьме, может быть, поумнеешь.

– Я не спешу в Америку. – Улыбаясь, Галим привстал, снял пиджак и повесил его на спинку стула. – Поживем здесь. Мы – муж и жена. Сыграем свадьбу – тогда вся округа будет знать, что все по закону, что ты добром за меня пошла. После свадьбы увезу тебя на юг, в горы. У меня там приличный дом. Есть лошади. Там так красиво. Горы с белыми вершинами, реки… Тебе понравится. Ты полюбишь этот край. Его нельзя не любить, такой он красивый. А в Америку еще успеем… Когда родишь двух детей, тогда и отправимся в путешествие. К тому времени ты сама не захочешь разрушать наш брак. Потому что дети…

– Я не стану рожать от тебя детей.

– Давай не будем заглядывать так далеко. – В голосе Галима чувствовалось волнение. – Я хотел сказать вот что: моя бывшая невеста религиозный человек… Вся семья у нее такая. И отец, и мать, и дед… Все помешаны на религии. Она не хотела, чтобы до свадьбы между нами что-то было, ну, близкие отношения. Но ты – другое дело. Ты из цивилизованной страны, и мы с тобой родные люди. Понимаешь, о чем я? – Он нагнулся, расшнуровал ботинки, потом выпрямился и стал расстегивать рубашку. – Весной мы вернемся сюда, будем жить в новом доме. Там много воздуха. И пол деревянный, а не земляной. А сейчас мы здесь… Для меня это важно, мне это нужно… Я сам человек, как говорится, либеральный. Я за то, чтобы мужчина с женщиной могли этим заниматься… Да, да, без всяких там формальностей.

– Послушай меня, Галим. – Дорис поднялась, сжимая пальцы в кулаки. – Я скажу тебе что-то важное. Если ты сейчас сделаешь это, если только посмеешь взять меня силой… Даю честное слово: я перегрызу свои вены зубами. Если меня откачают, я снова сделаю это и не доживу до свадьбы. Знай, я пойду до конца.

Он заглянул в ее глаза и о чем-то задумался. Снова залез ногами в ботинки, застегнул рубашку, схватил пиджак и быстро вышел из комнаты, бросив на ходу:

– Я подожду немного.

Глава 20

Дорис долго лежала в темноте и смотрела в потолок. Она думала о том, что эта нелепая дикая история должна чем-то кончиться, потому что все на свете имеет свой конец. О том, что Радченко, Попович и Дорис пропали, наверняка уже знают в Москве. Возможно, господин Полозов, хозяин юридической фирмы «Саморуков и компаньоны», обратился в полицию. Значит, их уже ищут и наверняка скоро найдут. Дорис закрыла глаза и почувствовала, как слезы выкатились из глаз и застыли на щеках. Незачем лгать самой себе, она гостила в России двенадцать раз, общалась с людьми и читала русские газеты, в том числе и криминальную хронику. В память запала одна цифра: ежегодно в розыске числятся сто двадцать тысяч человек, пропавших без вести в разное время. Скорее всего, Радченко, Попович и Дорис займут в этом скорбном списке свое место.

Надо смотреть правде в глаза: положение Дорис почти безнадежное. Если адвокатская контора «Саморуков и компаньоны» проявит настойчивость, следственные органы начнут поиски быстро. Путь от Москвы до Воронежа проследят по железнодорожным билетам, затем след найдут в Самаре, но там он и оборвется. В гостинице путешественники не регистрировались. Радченко звонил своему шефу из Самары. Разговор был коротким. Дима сообщил, что они уезжают в деревню, что в ста километрах от города. Якобы там находится дневник Лукина. Вот и все, что известно в Москве. Никто не знает точно, куда они уехали и по какой надобности. Возможно, полиция отправит официальный запрос в Казахстан и получит ответ, что указанные лица на территорию республики никогда не въезжали, поскольку не были зарегистрированы при пересечении границы. На этом расследование заглохнет.

Что же делать? Ответ один: надо бежать.

Телефонный звонок раздался, когда рабочий день был давно закончен. Человек представился Вовой и сказал, что через час будет ждать Девяткина в закусочной «Парус», что в районе Перова.

– Расценки знаете? – понизив голос, спросил Вова.

– Знаю, – тяжело вздохнул Девяткин.

Вскоре он толкнул здоровой ногой дверь закусочной и оказался в небольшом помещении, где возле витрины стояли невысокие столики, похожие на ученические парты. Человек в плаще, сидевший в дальнем углу, помахал рукой. Девяткин подошел и, поставив костыль у стены, с трудом уселся на неудобный стул.

Вова внимательно смотрел на майора, словно решал для себя, говорить с ним начистоту или всю правду выкладывать необязательно. Он только что прикончил порцию сосисок, махнул стакан вина и теперь пил пиво из высокой стеклянной кружки. Выглядел Вова не слишком опрятно, словно с утра забыл умыться. Когда он откидывал назад длинные волосы, взгляду открывалась сережка, блестевшая в ухе. Костяшки правой руки были сбиты до крови и кое-как залеплены пластырем. Поймав взгляд Девяткина, Вова пояснил:

– Отбил руку. Разногласия с женой.

– Политические?

– Экономические. Ей кажется, что я приношу мало денег. А мне кажется… Впрочем, это не имеет значения.

– Жена, случайно, не в морге?

– Она в порядке. Деньги при вас?

Девяткин похлопал ладонью по карману пиджака.

– Я хочу на них посмотреть.

Вытащив салфетку из пластикового стаканчика, Девяткин незаметно завернул купюры в бумажку и под столом передал Вове. Тот, не вынимая рук из-под стола, глянул вниз, быстро пересчитал деньги и кивнул головой.

– Мне говорили, что вам можно верить. Я выложу все, что знаю, без вранья, но источники раскрывать не стану. Это просто информация к размышлению, не более того. Ее нельзя использовать в практических целях. Встретились два человека, поболтали за обедом и разбежались. Я не подпишу никаких бумаг. Показаний на эту тему ни в ментовке, ни в суде не дам. От всего, что сейчас скажу, легко отопрусь. Кроме того, я не хочу называть пары имен, хотя эти имена мне известны. Но вы без напряга все расставите по местам и поймете, о ком речь. Если вас устраивает такая постановка вопроса, я продолжу.

– Устраивает, – кивнул Девяткин. – Вполне.

– Отлично. – Вова закурил. – Все началось с того, что один человек, назовем его Икс, пошел с подругой в ресторан. За соседним столиком сидели братья Амир и Дауд Усмановы. Один из братьев пригласил женщину, с которой пришел Икс, потанцевать. Она отказалась. Той женщине из-за беременности врачи советовали не совершать резких движений, не заниматься зарядкой и все такое. Но братья были настойчивыми парнями. Они не понимали слова «нет», поэтому спустя время повторили свое приглашение. Гражданин Икс послал их куда подальше. Он был немного пьян, по жизни привык употреблять крепкие словечки к месту и не к месту. Братья ответили грубостью, обложили беременную женщину матом и пообещали, что подождут гражданина Икс у выхода из ресторана.

Возможно, Икс испугался, хотя при даме не подал вида. Он спокойно закончил ужин и расплатился. Братья Усмановы, как обещали, ждали на крыльце. Они проследовали за Иксом и его дамой к его машине. Икс поспешил затолкать женщину на заднее сиденье, а сам ждал, когда братья подойдут ближе.

Первым шел Амир, на ходу он вытащил выкидной нож, нажал кнопку, щелкнула пружина, выскочило лезвие. Женщина, сидевшая в машине, это увидела и закричала от страха. За Амиром следовал младший брат, вооруженный латунным кастетом.

Парни были уверены, что им досталась легкая добыча. Они и подумать не могли, что у Икса под ремнем крупнокалиберный полуавтоматический пистолет. Икс за ужином выпил водки и, возможно, почувствовал себя крутым парнем. У него было в запасе несколько секунд, еще все можно было исправить. Можно и нужно. Но он стоял, держась за открытую дверцу, и наблюдал, как братья медленно приближаются.

Когда противников разделяло несколько шагов, Икс выхватил ствол, скрытый полой пиджака, и выстрелил от бедра. Амир был убит наповал, Дауд получил пулю в живот. Видя, что схватка закончена, Икс не подумал бежать. Он подошел к раненому и еще раз выстрелил, пустив пулю в голову Дауда. И только потом сел за руль, завел машину и уехал.

Икса задержали на следующий день. Он отказался давать показания. Сказал только, что вчера напился, поэтому ничего не помнит. Даже имени своей подруги не помнит. Ему разрешили сделать звонок родственникам или друзьям. Он позвонил большому начальнику из Следственного комитета МВД. Тот начальник приехал в изолятор временного содержания при отделении милиции, поговорил с кем надо из начальства, и Икса отпустили, взяв с него подписку о невыезде.

Если бы Икс подстрелил какую-то шпану, скажем мелкого торговца наркотиками, дело удалось бы спустить на тормозах. Но у братьев Усмановых было много богатых родственников, готовых заплатить большие деньги, лишь бы убийцу сгноили в тюрьме. И тут вдруг вину за убийство Усмановых взял на себя авторитетный парень Игорь Грач. В то время он находился под следствием по обвинению в вымогательстве. Такие удивительные дела…

Неизвестно, сколько заплатил за все эти манипуляции сам гражданин Икс. Надо думать, немало. Но статью «умышленное убийство» переквалифицировали на «нанесение телесных повреждений, повлекшее смерть потерпевших». Дело засекретили. Суд над Грачом был закрытым, потому что во время процесса оглашали якобы секретную информацию. Завеса тайны была нужна, чтобы родственники Усмановых не увидели человека, сидевшего на скамье подсудимых, даже не узнали его имени.

Давая понять, что рассказ окончен, Вова допил пиво и вытер губы тыльной стороной ладони.

– Погоди, – сказал Девяткин. – Есть пара вопросов…

Вечером Дорис съела ужин, сказала старухе, что разболелась голова и надо бы пораньше лечь спать. Когда стемнело, она поднялась с кровати, одернула джинсы, впотьмах открыла чемодан и нашарила кофту. Торопясь, натянула ее на себя, ночи в степи холодные. Подняла шпингалет окна, толкнула створку. Зазвенели стекла, державшиеся на ржавых гвоздиках и хлипких деревянных рейках. Дорис задрала ногу, перекинула ее через подоконник, спрыгнула вниз.

Сейчас около двух часов ночи, ее хватятся только утром. Значит, есть шанс унести ноги. Выйти к шоссе, и, когда рассветет, на попутной машине доехать до какого-нибудь городка или поселка. Луна поднялась выше, сделалась маленькой, как потертая десятицентовая монетка. Было тихо, только под ногами шуршала трава. Дорис сделала несколько шагов к ограде и остановилась, не увидев калитки.

– Ты далеко собралась? – донесся от дома чей-то голос.

Дорис бросила взгляд за спину. Из темноты светил оранжевый огонек сигареты. Мужчина сидел на завалившейся скамейке, стоявшей возле стены дома, и курил. Когда он затягивался дымом, можно было хорошо разглядеть его лицо, широкое и рябое. Рядом стоял другой человек, в телогрейке и зимней лохматой шапке. На фоне серой стены был отчетливо виден его темный силуэт с длинной палкой в правой руке.

– Я в туалет, – ответила Дорис недрогнувшим голосом, но щеки загорелись румянцем. – Не стала идти через дом, чтобы никого не разбудить. Через окно вылезла.

Мужчины переглянулись.

– Иди, если надо, – сказал тот, что сидел на скамейке, – но в окно больше не лазай.

– Я быстро, – сказала Дорис.

Вскоре она вернулась в комнату, на этот раз через дверь. Легла на кровать и навзрыд заплакала в подушку.

К вечеру Радченко, просидевший у окна целый день, увидел на дороге двухколесную повозку, запряженную ослом. На облучке сидел мужчина с бритой круглой головой, похожей на круглую дыню. Он остановился у дома, сбросил жердь, заменявшую ворота, и загнал повозку на двор. Радченко достал из кармана пистолет и взвел курок. Дрима сидела у другого окна, выходящего на двор, и чистила картошку.

– Это мой брат приехал, – сказала она. – Его зовут Дандай. – Бросила нож и вышла.

Радченко прижался к стеклу, наблюдая за тем, что происходит. Дандай вынес из сарая немного сена и кинул ослу. Затем стащил с повозки длинный и тяжелый куль из лошадиной шкуры, сверху прикрытый старым покрывалом. Дрима встала на колени, откинула край покрывала, открывая одутловатое синюшное лицо Сырбая.

Дима поднялся, собираясь выйти и помочь Дриме, но передумал и снова сел у окна. Во дворе его могли увидеть чужие люди, и тогда быть новой беде.

Дул сильный ветер, приносивший из степи пыль. Дрима неподвижно стояла на коленях посередине двора. Она не плакала, не стонала, просто стояла на коленях и смотрела в лицо мужа. Дандай что-то говорил, но она не отвечала. Он сходил в сарай, вынес оттуда заступ и лопату и, уйдя подальше, начал долбить киркой землю, сухую и твердую. Радченко не сразу сообразил, что он копает могилу. Когда стемнело, Дандай вошел в дом, глянул на Радченко, кивнул в ответ на его приветствие и, сев на табурет, выпил воды из кружки.

– Ты – Адвокат? В нашем поселке возле отделения полиции прикрепили листок, на нем твой портрет. Да, кто-то красиво нарисовал. Я сам в прежние времена год учился в строительном техникуме и умею чертить и рисовать. Но так красиво не нарисовал бы. Очень, очень похож на тебя.

– Точно, я Адвокат, – кивнул Радченко.

– Чтобы ты знал, парень: за тебя большую награду назначили. – Дандай по привычке выкатил глаза, выражая то ли испуг, то ли крайнюю степень удивления.

– Знаю, знаю, – махнул рукой Дима, – пять кило макарон.

– И еще чаю дадут и денег, – добавил Дандай. – Так что берегись теперь. Уходить тебе отсюда надо.

– Еще пара дней, и уйду, – пообещал Радченко. – А почему ты хоронишь человека не на кладбище, а на заднем дворе?

– На кладбище Плющ запретил. Сказал, что вору и убийце с честными людьми лежать не положено. Да… Так и сказал.

Он взял керосиновую лампу и вышел. Зажег лампу во дворе. Поставил на край могилы и снова взялся за заступ. Через час он закончил работу. Спустил в яму труп родственника и помог сестре подойти к могиле. Они постояли немного, потом Дандай отвел Дриму в дом.

Девяткин недолго думал над вопросом.

– Как удалось переквалифицировать убийство с использованием огнестрельного оружия в нанесение телесных повреждений?

– Вы же не первый день в уголовном розыске, – удивился Вова. – Должны знать такие вещи. По бумагам выходило, что стрельбы не было. Заключение судебно-медицинской экспертизы переписали. Появились два свидетеля – я и один молодой человек. Хороший парень, но сидит на игле. Мы с ним показали на следствии и в суде, что у ресторана завязалась драка. Братья Усмановы сделали даме оскорбительное предложение, а Игорь Грач вступился за женщину, он не мог стерпеть оскорблений в ее адрес. Усманов-старший достал нож, полез на заступника. Грач ногой выбил холодное оружие из рук нападавшего, завладел им и в пылу борьбы нанес братьям ножевые ранения, от чего те скончались на месте. И все дела.

– Где фальсифицировали уголовное дело? – спросил Девяткин. – В Следственном комитете Министерства внутренних дел?

– Раньше. В районном управлении. На стадии предварительного следствия. Этим занимался некий Муратов. Он сочинил все протоколы и прочие бумажки. Гражданина Икс отпустили с миром. Место обвиняемого занял Игорь Грач. В протоколах написали, что он сам якобы пришел к ментам с повинной. Признался и чистосердечно раскаялся в совершенном преступлении. Как я понимаю, он договорился с Иксом, что возьмет на себя два трупа. Наверное, получил за это приличные деньги. Муратов «сшил дело на заказ», а потом, когда все было готово, дело забрали наверх, в министерство, чтобы засекретить. Полковник милиции, который затребовал документы, был другом Икса.

– Не верится, что Грач согласился повесить на себя два трупа…

– Почему бы и не повесить? Вот задачка из области занимательной математики. Если бы по нашему Уголовному кодексу к десяти годам, что положены за вымогательство, добавляли пять лет, что дают за неосторожное убийство… Но по закону тюремные сроки, что дают человеку, обвиняемому в двух разных преступлениях, не прибавляют один к другому. Больший срок, то есть вымогательство, поглощает меньший срок, то есть неосторожное убийство. Грач сознался в убийстве по неосторожности, но не отсидел в тюрьме ни одного лишнего дня. Неосторожное убийство списывают со счета, будто его не было. Кстати, сразу после суда Грач написал заявление с просьбой назначить медицинскую комиссию и провести его обследование. Он был уверен, что болен раком легких. Но чем кончилось эта история, я не знаю.

– А куда делась та женщина, которая была в ресторане с гражданином Икс?

– Женщину не искали. Я ничего о ней не слышал.

– А пистолет? Где он?

– Какая разница? Вещественным доказательством по делу проходил нож. Только нож.

Вова посмотрел на часы и нетерпеливо постучал пальцами по столешнице. Девяткин кивнул, мол, иди куда надо. Сам же остался в закусочной, чувствуя, что зверски проголодался.

Глава 21

Юрий Полозов снял телефонную трубку и с тоской подумал, что звонит Крафт. Американец будет задавать все те же вопросы, что задавал вчера и позавчера. Но ответить нечего.

– Дэвид, рад вас слышать. Я как раз сижу и думаю: что-то сегодня Дэвид не звонит. Наверняка уже нашли приличный ресторан. Вы живете в таком месте, где можно хорошо поесть и выпить.

Полозов подумал, что брякнул что-то лишнее. Крафт плохо понимает русский юмор. Особенно если дело касается веселого времяпровождения.

– Я пытался найти приличный ресторан, – ответил Крафт. – Не получилось. Еда и выпивка ниже среднего. Есть новости?

– Поверьте, Дэвид, я ничего от вас не утаиваю. Вы знаете те же факты, что известны мне. Одна новость все-таки появилась. Я получил ответ из городского Управления внутренних дел Самары. За последние две недели в городе и его окрестностях не найдено ни одного криминального трупа…

– Слушайте, я еще раз хочу спросить вас насчет этого Радченко. Ему можно доверять? – отрывисто спросил Крафт.

– Я доверяю ему как самому себе. Если бы у меня была взрослая дочь и требовался человек, чтобы ее защитить… Неважно от кого, от бандитов, от всяких идиотов, которые пачками бродят по улицам… Я бы позвонил Диме. Он честный парень и не трус. Наконец, он служил в специальных частях морской пехоты и умеет постоять за женщину.

– Я не разделяю ваш пафос, – заметил Крафт. – Если бы он был так хорош, Дорис не пропала бы. А теперь я даже не знаю, где ее искать. Не знаю, с чего начать.

– Дэвид, вам не надо никого искать. Не надо предпринимать никаких шагов. Ваше дело – набраться терпения и ждать. Да, это самое трудное дело на свете – ждать. Но ничего другого не остается.

– Я решил так: если к завтрашнему утру новостей не будет, возьму билет до Самары. Радченко сказал вам по телефону, что они отправились в какую-то деревню на свадьбу. Нетрудно будет выяснить, какие свадьбы играли в те дни. Думаю, что в Самаре можно достать подходящую для поездки машину и купить охотничье снаряжение.

– С машиной возникнут сложности, хорошую тачку не так просто найти. А ружье вам не продадут, нужен охотничий билет. Да и вообще ружье вам без надобности…

– Значит, куплю его по объявлению.

– Будь по-вашему, – сдался Полозов. – Может быть, это и к лучшему. Вам не вредно проветриться и разогнать меланхолию. А я дам вам парочку хороших парней, которые помогут…

– Мне не нужны провожатые, – сухо ответил Крафт. – Я поеду один. Если будут новости, звоните. Буду ждать.

– Я постараюсь, – начал Полозов, но понял, что его уже не слушают.

В трубке звучали короткие гудки.

Дандай помог сестре лечь на кровать, поставил чайник на огонь. Затем принес из телеги сетку с картошкой, несколько лепешек и козий сыр. Радченко наполнил рюмки разбавленным спиртом.

После второй рюмки Дандай разрумянился. Он говорил тихо и неразборчиво, потому что во рту не хватало зубов, да еще перескакивал с одного на другое. Зато дополнял рассказ выразительными жестами и гримасничал. Выкатывал глаза, изображая испуг, скалил зубы, когда хотел выразить ярость или ненависть. Радченко напряженно вслушивался в его речь и если понял не все, то общую канву событий уловил.

Вчера Сырбай прискакал в село. На беду, ему навстречу на служебной машине двигался капитан полиции Василий Плющ. Он остановил свой «уазик», вышел и приказал Сырбаю слезть с лошади. Потом между мужчинами состоялся короткий разговор. Плющ закричал так громко, что слышно было в соседних дворах:

– Ты почему при начальстве шапку не снимаешь?

Сырбай снял старую тюбетейку, поклонился полицейскому. Но, видно, в этот день Плющ встал не с той ноги, смотрел волком, а в руке сжимал плетку. Капитану до чертиков надоело колесить по степи в поисках бандита и убийцы по прозвищу Адвокат, вот с утра и выискивал человека, на котором можно выместить накопившуюся злость.

– Ты приехал, чтобы скот угнать? – орал он. – Или кого-то убить? Здесь живут честные люди. Им не нравится смотреть на такую мразь, как ты.

– Я просто проезжал мимо, – опустил голову Сырбай, будто и вправду был в чем-то виноват. – Завернул отдохнуть к брату жены. Напьюсь воды и поеду дальше.

– Кого ты хотел убить, скотина? – продолжал орать Плющ. – Кого? Ты мне все расскажешь… И воды напьешься…

Он ударил Сырбая по лицу, а когда тот упал, прошелся кнутовищем по спине. Потом завернул руки за спину, надел наручники и потащил в отделение полиции.

О том, что происходило в отделении, известно по рассказу некой бабушки Кати, которая там моет пол и вытирает пыль. Она как раз закончила работу, вышла из дома и хотела выплеснуть на землю грязную воду из большого ведра. Но Плющ сказал, чтобы воду не выливала, а ведро поставила в комнате, где вели допросы. Затем позвал своего непосредственного начальника майора Косова. За дальнейшими событиями бабушка следила через щель в двери.

Она видела Сырбая, стоявшего посреди комнаты на коленях со скованными за спиной руками. Косов и Плющ держали его за шею и опускали голову в ведро. Так продолжалось довольно долго. Сырбай даже терял сознание, лежал на полу, а изо рта лилась вода. Косов несколько раз ударил беднягу кулаком по лицу и рукояткой плетки по голове и шее. Снова заставил встать на колени и засунул голову в ведро. Больше бабка ничего не видела, Плющ заметил приоткрытую дверь и прогнал уборщицу.

Еще через час капитан прибежал в сельскую амбулаторию и сказал фельдшеру, который вел прием больных, чтобы тот заканчивал волынку и шел в отделение полиции, там скончался задержанный гражданин. Видно, перегрелся в дороге, когда скакал на лошади под солнцем, и случился сердечный приступ. Полицейские пытались оказать помощь больному, обливали его холодной водой, но тот все же умер. Надо составить медицинское заключение о причинах смерти.

Плющ говорил громко, чтобы услышали все люди, что собрались в коридоре амбулатории. Затем в коридор вышел фельдшер, объявил, что прием закончен, и ушел. А еще через час о беде узнал Дандай. Прибежала соседка, пересказала все, что услышала, и посоветовала сунуть Плющу денег, чтобы тот выдал труп родственника. А без денег он, конечно же, не отдаст. Положит труп в дальний сарай, и тело будет лежать там, пока не вздуется и не посинеет.

Дандай забрал деньги, закопанные в огороде возле отхожего места, – он неплохо заработал в прошлом году, когда чистил конюшни в районном центре, – запряг осла в повозку и направился в отделение полиции.

Плющ и вправду не захотел отдавать труп; сказал, что, может быть, понадобится вскрытие и медицинская экспертиза. Только не объяснил, кто будет делать вскрытие и экспертизу. В селе только один фельдшер, да и тот совсем тупой, в медицине ни черта не смыслит, умеет только коровам хвосты крутить.

– И зачем тебе нужна эта падаль? – проворчал Плющ, пересчитывая деньги. – В лишние траты себя вводишь. Напрасно ты это…

Он велел завернуть тело в покрывало и быстро увезти, чтобы никто из сельчан не увидел. Дандай выполнил все, что сказал мент. Потом поехал к сестре и провел в пути целый день.

– Подожди, друг, – перебил его Радченко. – Ведь свадьбу должны были сыграть несколько дней назад. Перенесли ее, что ли?

– Та свадьба не состоялась, – ответил Дандай. – Жених сказал, что за невестой дают мало приданого, и прогнал ее. Скоро другую свадьбу намечают. Галим, ну, наш жених, берет женщину из самой Америки. Я ее видел, красивая, только имя какое-то странное… Точно не помню. Говорят, что бумаги уже оформили, зарегистрировали брак в районе. На свадьбу позвали родню, сельчан. А говорят, что на свете любви не бывает…

– Какая, к черту, любовь? Ты что-то путаешь.

– Ничего я не путаю. – Дандай опрокинул рюмку. – Вспомнил, женщину зовут Лорис или Морис. Нет, Дорис. Она живет в маленьком доме, что на земле Фазиля и Батыра Нурбековых. После свадьбы переедет в дом мужа. А свадьба большая будет, Галим обещал все село угостить. Много столов накроют. Оркестр из районного центра пригласят, чтобы все торжество было на виду у людей. Значит, любит Галима эта женщина… Ясное дело, разве она сюда приехала бы из Америки, если это не любовь? Да… Тут, брат, большое чувство.

– Не она к нему приехала, – сказал Радченко, которому спирт мешал правильно выразить мысль. – То есть она приехала… То есть не она приехала…

– А кто тогда приехал вместо нее? – выпучил глаза Дандай. – Кто, скажи?

– Приехала она, Дорис. Но не потому, что любит какого-то Галима.

– А если не любит, чего ж тогда приехала?

Радченко понял, что беседа о любви зашла в тупик, и попробовал свернуть в другую сторону:

– Ты говорил, что чертишь хорошо. Можешь изобразить план своего поселка? Крестиком отметь дом, где поселили американку, и ноликом, где дом Плюща. – Он расправил ладонью большой лист оберточной бумаги, в которую был завернут хлеб, протянул Дандаю огрызок карандаша.

– Ты в своем уме, парень? – Дандай отодвинул бумагу и бросил на пол карандаш. – Тебе того мало, что Сырбая убили? И моей смерти хочешь?

Доев лепешку, он поднялся, сел в повозку и, стегнув осла, уехал.

Старший лейтенант Саша Лебедев, одетый в гражданский костюм, вошел в кабинет и разложил на свободном столе у окна бумаги и фотографии. Девяткин, оторвавшись от чтения автомобильного журнала, вопросительно посмотрел на подчиненного:

– Ну?

– Кое-что нашел, – самодовольно улыбнулся Лебедев. – Грач – не шпион иностранного государства, живущий под чужим именем. Он обычный уголовник. Я посвятил поискам три дня и теперь могу составить его полное жизнеописание.

Девяткин отбросил журнал, взял палочку, на одной ноге допрыгал до окна. Упав на стул, стал разглядывать фотографии.

– Рассказывай. Детские годы, отрочество и юность можешь пропустить, чтобы сэкономить мое время.

– Вот его фото, сделанное пять лет назад в Бутырской тюрьме. – Лейтенант ткнул пальцем в снимок, на котором был изображен высокий мужчина, одетый в майку и линялые джинсы. Тяжелый подбородок, заросший трехдневной щетиной, длинные волосы, накачанные руки, на плечах татуировки. – Он сел за убийство и вымогательство.

– Про убийство я все знаю, – перебил подчиненного Девяткин, – давай про вымогательство.

– Грач наехал на предпринимателя, некоего Кузнецова, занимавшегося оптовой торговлей продуктами. Кузнецов владеет сотнями складов, занимается грузоперевозками из Европы, поставляет продовольствие во многие города России.

– Словом, этот Кузнецов – большой денежный мешок?

– Точно, – кивнул Лебедев. – Грач со своими парнями явился в его офис. Для начала положил всю охрану Кузнецова на пол. Выпустил автоматную очередь в стену, заявил, что отныне предприниматель будет платить ему каждый месяц, и назвал какую-то астрономическую сумму.

– И тот заплатил?

– Кузнецов – тертый калач, – улыбнулся Лебедев. – Он не стал спорить. Полез в сейф, отсчитал деньги и сделал первый взнос. В прежние времена Грач легко выбивал деньги из коммерсантов. Мог прийти в офис, бросить на стол босса отрубленную человеческую руку и сказать, что эта часть тела принадлежала человеку, который был слишком жадным. Предприниматель хватался за сердце и вынимал из заначки деньги. Но на этот раз Грач выбрал для шантажа не того человека. У Кузнецова были не только деньги, но и крутые связи на самом верху. Он отправил семью за границу и пошел к своим влиятельным друзьям.

– Дальше я расскажу, – кивнул Девяткин. – Грача задержали и предъявили обвинение в вымогательстве. Уже во время следствия выяснилось, что он причастен к убийству двух граждан на автомобильной стоянке возле ресторана «Колос». Убийство не было умышленным. По версии следствия, Грач защищал свою жизнь. Так?

– Совершенно верно. – Лебедев положил на стол исписанные листки бумаги. – В этой истории нет ничего примечательного. Но, если мы заглянем в прошлое Грача, вылезут занимательные факты. Ну, по порядку. Он отсидел первый срок в колонии для малолетних преступников. И вышел оттуда уже сформировавшимся преступником. Пока он сидел, мать умерла. Первое время Грач жил в одной квартире с младшим братом и отчимом, театральным режиссером Лукиным, нигде не работал, посещал атлетический клуб. Кроме мускулов, у него высокий интеллектуальный коэффициент, эрудиция, он любит читать. Все подряд – от газет до серьезной литературы.

– Дальше, – поторопил Девяткин.

– По оперативным данным, вскоре он сколотил первую свою бригаду. Начал с мелочей. Молодые люди обворовывали пьяных, угоняли и перепродавали автомобили. Позднее, когда появился опыт, Грач с друзьями стали наезжать на коммерсантов средней руки. Это классическая карьера молодого удачливого уголовника. В возрасте двадцати семи лет Грач получил второй тюремный срок за вымогательство. Бизнесмен, в отношении которого имели место преступные действия, позднее утонул в реке при загадочных обстоятельствах. Он не умел плавать, никогда не лез в воду – и вдруг утонул.

– Что тебя заинтересовало в истории Грача? – Девяткин нетерпеливо постучал палкой по полу.

– У него сложились странные взаимоотношения с милицией. После того как Грач второй раз вышел из заключения, он стал проходить по картотеке оперативного учета как преступный авторитет. По-прежнему занимался вымогательством. Бывало, что потерпевшие коммерсанты обращались в милицию, но вскоре забирали заявления. Или у них пропадала память, и они отрицали сам факт преступления. Или бесследно пропадали сами бизнесмены. Главное – Грачу все сходило с рук. Вот это меня удивляет больше всего.

– Например?

– Событие восьмилетней давности. Грача задержали в гостинице «Измайловская». Он познакомился с девушкой, которая годилась ему в дочери. Ей было четырнадцать. Грач пригласил девочку в номер, затем изнасиловал и жестоко избил. Ему нравилось причинять боль. Родители, с которыми девочка приехала в Москву, подали заявление в милицию. Но все материалы на Грача вдруг затребовало отделение милиции, что находится в районе метро «Сокол». Капитан Муратов написал своим коллегам письмо: Грач якобы проходит у него по обвинению в умышленном убийстве. А по закону все дела, что заводят на одного преступника разные органы следствия и дознания, должны направляться в то место, где совершено наиболее тяжкое преступление. В нашем случае – убийство. Да… Убийство, которого на самом деле не было. Муратов забрал дело об изнасиловании, закрыл его с формулировкой «в связи с невозможностью найти преступника» и списал в архив. Грач ни секунды не провел в тюремной камере.

– Что-то еще?

– Много чего, – кивнул Лебедев. – Однажды у входа в ресторан Грач увидел «Мерседес» последней модели. Он подошел к машине, вышвырнул из нее хозяина, сел на его место и уехал. Через пару дней позвонил хозяину машины и предложил выкупить «Мерседес» за двадцать пять тысяч долларов. Хозяин ответил, что у него на руках только двадцать тысяч. Грач встретился с потерпевшим, забрал деньги, хозяина машины жестоко избил, а машину не отдал. Потерпевший пожаловался в милицию. Грача нашли, потому что он не прятался, и задержали. Но уже на второй день материалы по Грачу забрал все тот же Муратов. Он закрыл дело с формулировкой: «за отсутствием состава преступления».

– Твои мысли?

– Ставлю рубль к сотне, что Грач законспирированный стукач, – сказал Лебедев. – Тому есть множество косвенных доказательств. Ему сходило с рук то, что никогда не сойдет с рук простому уголовнику. Правда, у меня нет агентурной расписки Грача. Но расписку мы и не найдем. Такой документ внештатные сотрудники отдают своему куратору, который завербовал стукача. И только этот мент, куратор, хранит расписку в своем сейфе и знает, что Грач сотрудничает с ментами. Больше никто. Ни полковники, ни генералы, ни начальник уголовного розыска Москвы. Такая секретность нужна для того, чтобы избежать утечки информации.

– Думаешь, что куратор Грача – капитан Муратов?

– Похоже на то. Капитан Муратов закрыл несколько уголовных дел, по которым проходил Грач. Услуга за услугу. Грач выдавал информацию, а Муратов закрывал все дела, где фигурировал Грач, вытаскивая своего подопечного из всех передряг. Я не удивлюсь, если выяснится, что Муратов получал от Грача не только информацию, но и нечто большее. Только с бизнесменом Кузнецовым ничего нельзя было поделать. Я уже говорил, что у Кузнецова крутые связи. Он мечтал увидеть, как его обидчик, одетый в полосатую робу, катает тачку по зоне или трудится в каменоломне. Муратов не смог помочь Грачу.

– Ты навел справки о капитане? – спросил Девяткин.

– Окончил среднюю школу милиции, звезд с неба не хватает. Но есть характер: упорный, волевой.

– Копни поглубже. Составь запросы в налоговую полицию и Министерство финансов. Меня интересует, подавал ли Муратов уведомление в налоговые органы об открытии счетов в иностранных банках. Надо узнать, какие банковские счета у него есть в России. Плюс собственность: дачи, квартиры, дорогие машины.

– Вы обещали отпускать меня на тренировки.

– И сдержу обещание. Через пару дней.

К середине дня Плющ успел заехать в стойбище пастухов и в деревню, где народу почти не осталось. Только два десятка старух и стариков, не имевших ни родственников, ни денег, чтобы уехать отсюда, доживали здесь свой век.

С пастухами капитан перекусил и рассказал им об опасном убийце по кличке Адвокат, который бродит по степи в поисках добычи. Поэтому им надо держать под рукой ружья и, если этот человек случайно встретится, пристрелить его на месте без всяких разговоров.

– Этого сукина сына жалеть нечего, – сказал в заключение Плющ. – Проклятый убийца пролил много человеческой крови. Но сколько веревочке ни виться, а конец будет. Очень надеюсь на вас, товарищи пастухи. И еще предупреждаю, у Адвоката могут быть сообщники, с ними тоже церемониться нечего.

Пастухи – народ исполнительный, власть уважают. Три мужика выслушали полицейского внимательно и пообещали прикончить бандита, если, конечно, встретят. Плющ сел за руль и уехал, решив, что на говорильню уходит слишком много времени.

В дальнюю деревню, к старикам, и заезжать не стоило бы. Только зря бензин сжег. Никто из них ни поймать, ни подстрелить Адвоката не сможет, да и оружия ни у кого нет. Поэтому Плющ был краток. Его рассказ занял не более четверти часа, да и то большую часть времени он отвечал на вопросы жителей. Старух интересовало, сколько денег дадут за поимку убийцы и какие именно макароны планируют выдавать: типа лапши, рассыпные или длинные, «соломку».

За последние два дня Плющ объездил всю округу, встречался с людьми, произносил одни и те же слова, рассказывая о злодеяниях Адвоката, и так вжился в роль, что сам начинал верить в те глупости, которые болтает. По правде сказать, Адвоката вряд ли удастся пристрелить или поймать. Если он не полный идиот, то давным-давно покинул эти места.

Километров за десять до Верхнего капитан заметил у горизонта две юрты. Наверное, пастухи, но вчера их здесь не было. Он повернул к стойбищу, отметив, что между двух юрт, сложенных из жердей и накрытых сверху овечьими и конскими шкурами, стоит черная машина. Кажется, иностранная и, по всему видно, дорогая. Это открытие удивило его, он никогда не видел у пастухов иностранных машин.

Плющ остановил «уазик», вылез, застегнул китель. У костра сидел один из пастухов, загорелый до черноты, а рядом с ним отдыхали двое незнакомых мужиков. При появлении полицейского мужчины переглянулись. Плющ расстегнул кобуру и погладил кончиками пальцев рукоятку пистолета.

Один из незнакомцев поднялся и вежливо поздоровался. Это был Чибис. Капитан хотел было потребовать документы, но сказал совсем не те слова, что собирался сказать.

– Капитан полиции Плющ из поселка Верхний. Ехал мимо и вот завернул… Машина больно хороша. Наверное, быстрая? – Рука сама коснулась крыла автомобиля, а на лице расплылась глупая улыбка.

– Да, пожалуй, эта тачка сможет обогнать велосипед, – улыбнулся Чибис. – Рад встречи, капитан.

Плющ сам не понял, как в его ладони вдруг оказались деньги, три крупные купюры, и застыл в недоумении, будто не знал, что делать с деньгами. Стоял, пялился на них, продолжая улыбаться, наконец сложил банкноты вдвое и сунул в бумажник.

Он подумал, что за красивые глаза такие деньги не дают. Эти люди что-то потребуют взамен. Что ж, капитан всегда готов помочь. Готов, так сказать, по мере сил и возможностей…

Его пригласили присесть к костру, дали стакан, плеснули водки.

– За знакомство, капитан, – сказал Чибис. – Приятно встретить хорошего человека.

– И мне приятно, – улыбнулся Плющ.

– У нас к тебе, капитан, небольшое дело. Нужна помощь.

– Всегда готов. Чем могу, как говорится.

– Дело, можно сказать, простое. – Чибис кивнул Бобу, чтобы принес чего-нибудь закусить. – Не стану темнить, сразу выложу всю правду. Один житель вашего села, некий Фазиль Нурбеков, позаимствовал чужую вещь. Ты не волнуйся, капитан, это всего-навсего тетрадка, а не антикварная ценность. Память об одном хорошем человеке. Да, простая тетрадка в кожаном переплете. И хранит ее Нурбеков, надо думать, не в сейфе, а где-нибудь в своем барахле. Помоги вернуть ту тетрадку, капитан.

Плющ, озадаченный странной просьбой, думал долго. Дом Нурбековых он знал неплохо, до недавнего времени в отсутствие хозяев даже захаживал туда. Однажды всю ночь проспал на хозяйской кровати, широкой, как степь, и мягкой, как пух диких уток. Он почти год состоял в близких отношениях с красивой и совсем юной женщиной, которая убиралась в доме, стирала, поливала цветы. Звали ее Айзия, что означает «лунное сияние».

Месяц назад красавицу сосватал один парень из соседнего села, и она дала бравому капитану от ворот поворот. А Плющ пообещал бывшей любовнице, что через отказ заниматься с ним сексом она еще огребет столько неприятностей, что до дому донести не сможет. А жениха из соседней деревни он устроит на отдых в тот сарай, где держат преступников. Пусть парень посидит пару недель на хлебе и воде. Авось поумнеет и жениться передумает. Но выполнить обещание Плющ не сумел, слишком много дел навалилось.

– Проверить, конечно, можно, – сказал он после затянувшегося молчания, подсчитывая в уме, какую цену назначить за эту услугу. – Это будет трудно, но возможно. Свадьба на носу. Вот когда все из дома уйдут…

– Вот и хорошо. – Чибис разлил водку по стаканам. – Вот и ладно. Проверь хорошенько, а уж я тебя не обижу. Кто со мной работает, всегда при деньгах.

Грач дремал в юрте на ватном одеяле, сквозь сон слыша чей-то смех, чужой голос. Он окончательно проснулся, когда внутрь кто-то вошел. Это Чибис откинул войлочный полог, сел на подушку и сообщил, что в стойбище приехал мент из поселка, затем рассказал много интересных вещей.

Оказывается, адвоката Радченко ищут повсюду, хотят повесить на него убийства людей и поджег грузовика. И пусть ищут, если больше заняться нечем. Что уж совсем невероятно, даже смешно, – американка собралась замуж за местного парня, какого-то Галима. Но главное, что Плющ, похоже, знает, где дневник. Мало того, он готов отыскать тетрадку и привезти ее сюда. За скромное вознаграждение. Здешние менты большими деньгами не избалованы, поэтому с ними приятно иметь дело.

– А теперь пойдем, – закончил Чибис. – Расскажешь, как та тетрадка выглядела. Во всех подробностях. А то еще притащит чего-нибудь не то, что нужно. Потом разбирайся.

Глава 22

Дорис выключила свет в комнате, но не задернула занавеску и дверь оставила открытой. Ближе к ночи она вытащила из-под матраса небольшой джутовый мешок, найденный вчера во дворе возле загона для овец. В мешке уже лежало все, что удалось собрать для побега: несколько кусков хлеба, литровая бутылка с водой и пара яблок, зеленых и твердых. Да еще уместились кое-какие мелочи из чемодана: спортивные тапочки на кожаной подошве, тонкая болоньевая куртка без подкладки, трикотажная кофточка и пара носков. Ночи холодные, ветреные, без этих вещей уходить нельзя.

Какое-то время она тихо лежала в темноте. Был слышен скрип двери, это старуха, копавшаяся в летней кухне, вернулась в дом и закрылась в своей комнате. Скоро она уснет. И можно будет выполнить все, что задумано.

Дорис села на койку и стала смотреть в окно. В бесконечной глубине ночного неба полная луна сеяла свой свет. Степь и гряда холмов у горизонта казались сказочно красивыми, какими-то хрупкими, стеклянными. Но эта красота обманчива, мимолетна. Лишь выглянет солнце и дунет ветер, от картинки не останется следа: станут видны покосившаяся будка сортира, загон для овец, сколоченный из почерневших досок. По степи полетит пыль, а голубые дали поменяют цвет на серо-желтый.

Время тянулось медленно. Дорис сидела на кровати и волновалась, чувствуя, что сердце бьется тяжело, а губы сделались сухими. С другой стороны стены, во дворе, дежурили два ее охранника. Они не переговаривались между собой, только изредка перебрасывались короткими тихими репликами и смолили самокрутки.

Временами Дорис казалось, что она не отважится на побег, а если отважится, ее затея кончится плохо. Собаки поднимут лай, прибегут охранники, и всё. Но это ее последний, возможно, единственный шанс на свободу; упустить его – все равно что умереть. Если она не сделает этого сейчас, то не сделает никогда.

Она решительно поднялась с кровати, взяла мешок с тряпками и едой, прокралась вдоль длинного коридора, удивившись, что половицы не скрипнули под ногами. Через большую комнату и темные сени добралась до входной двери, отодвинула засов и, затворив за собой дверь, вдохнула запах горьковатой полыни и холодного ветра.

Из будки, гремя цепью, вылезла старая собака с желто-черной шерстью и глухо зарычала. Дорис бросила ей кусок вяленого мяса, проскользнула через калитку на дорогу и побежала по пустой темной улице. План побега, простой и ясный, родился сам собой. Если нельзя уйти через окно, можно выйти из дома через дверь. На заднем дворе коротают время до утра оба охранника. Один из них должен дежурить у двери на улицу, но ему скучно. И хочется с кем-то поговорить, вот он и торчит на заднем дворе, зная, что в случае чего залает собака. Но пес стар, ленив и вечно голоден. Ему не хочется лаять, ему хочется есть.

Через пять минут Дорис оказалась на окраине села, а еще через час достигла холмов, что были видны из окна, перемахнула через них и пошла дальше. Каждый шаг приближал ее к свободе.

Она одолела подъем на косогор и оглянулась. За спиной лежала степь, залитая лунным светом. Справа – кусты с мелкими восковыми листьями и колючками на ветвях, слева – бесформенная груда камней. Грунт под ногами твердый, ноги не проваливаются в песок. Впереди лежала равнина, голая и плоская, ни камней, ни деревьев, ни кустов, укрыться можно только за ближними холмами, но они далеко. В лунном свете кажется, будто их верхушки, прочертившие по ночному небу ломаную линию, посыпаны голубоватой сверкающей солью.

Наручные часы показывали половину четвертого ночи. Из дома Дорис выбежала два с половиной часа назад. И с того момента шла так быстро, как только могла. Иногда бежала, а когда наваливалась усталость, снова переходила на шаг. Ее хватятся только к утру. Старуха поднимается в шесть, и в половине седьмого она заглянет в спальню Дорис. Так было каждое утро.

Но до половины седьмого еще уйма времени, утром она будет далеко отсюда и наверняка успеет выйти к асфальтовой дороге, по которой должны ходить машины. Попутный грузовик или легковушка подберут ее, довезут до города. Точнее, небольшого городка, больших населенных пунктов поблизости, кажется, нет. А там… Что будет там, Дорис точно не знала, но почему-то была уверена, что в чужом городе не пропадет.

Через час пути она поняла, что гряда холмов куда выше, чем казалась издалека, склоны довольно крутые, местами каменистые. Будет нелегко забраться на них. Лучше взять левее и обойти косогоры по лощине. Дорис свернула налево, и тут услышала какой-то звук: кажется, с ближнего холма вниз катятся мелкие камушки. Она остановилась, прислушалась, а потом, увидев темную громадину вросшего в землю камня, подбежала к нему, присела на корточки и в испуге замерла.

Звуки неожиданно пропали, снова стало тихо. Прошло минут десять. Дорис подумала, что задерживаться нельзя, надо идти дальше. Если пугаться каждого шороха и останавливаться, к дороге выйдешь очень не скоро.

Хлебнув воды из бутылки, она поднялась и зашагала дальше. Показалось, что впереди, на фоне рассветного неба, появились чьи-то длинные тени, скользнули по небосводу и легли на землю. Дорис сбавила шаг, снова услышав те же странные звуки. За спиной никого, а впереди ясно обозначились силуэты трех всадников. Фигурки были еще маленькие, далекие. Послышался лай собаки. Дорис знала, что на равнинах можно встретить пастухов на лошадях, такое развитие событий не было неожиданным. Ничего страшного тут нет, даже наоборот. Люди сразу поймут, что она человек мирный, зла никому не сделает, и, вероятно, захотят ей помочь. Может быть, посадят на лошадь и довезут до шоссе. Или хотя бы покажут, в какую сторону надо двигаться.

У Дорис была еще секунда, чтобы сделать выбор: остаться стоять или упасть на землю, отползти к ближнему камню и за ним переждать, пока всадники проедут мимо. Она решила, что прятаться нет смысла, собаки все равно ее найдут, и, подняв руку, помахала всадникам.

Один из пастухов, заметив ее, тоже поднял руку и помахал в ответ. Всадников и Дорис разделяло метров тридцать, когда ветер донес до нее несколько слов. Их значение не понять: мужчины говорили по-казахски, но она ясно услышала свое имя. Поднятая рука опустилась. Откуда-то послышалось собачье повизгивание, и через мгновение из темноты вылетела огромная черная овчарка. Подпрыгнув, она толкнула Дорис лапами в грудь, сбила с ног.

Американка упала на спину, больно ударившись затылком о камни. Собака лежала на ее груди, шумно дышала, высовывая длинный язык и роняя тягучую слюну. Один из всадников что-то крикнул, пес отступил, сел на землю и заскулил. Дорис, плохо соображая, что происходит, поднялась и бросилась бегом вверх по склону. Собака залаяла, но следом не побежала. Дорис еще слышала мужские голоса, потом налетел ветер, и звуки оборвались.

Она отчаянно карабкалась вверх, оступалась, лезла дальше. Где-то близко раздался странный неприятный звук – это кто-то из всадников достал длинный кнут и щелкнул им в воздухе, затем что-то крикнул ей вслед, громко и властно.

Снова засвистел кнут, Дорис почувствовала, как нижнюю часть ног словно кипятком обожгло. Это плетеный шнур из грубой сыромятной кожи обмотался вокруг щиколоток, намертво скрутив их. Она упала, выронив бутылку с водой. Неведомая сила потащила ее вниз, по камням, по колючей траве. Открыв глаза, Дорис увидела перед собой человека на лошади. Он был в полицейской форме и фуражке.

– Что, набегалась? – Капитан Плющ тяжело дышал. – Еще раз попробуешь бежать, и узнаешь, что такое настоящий кнут. С первого удара он сдирает кожу до мяса.

– Дрянь! – процедила сквозь зубы Дорис. – Подонок!

– Я этого не слышал, – усмехнулся в ответ Плющ.

– Ты все слышал. Будь ты проклят!

Двое других мужчин, спешившись, подняли ее на руки, забросили на четвертую лошадь без седла, которую вели за повод, и положили лицом вниз поперек лошадиной спины. Зачем-то заткнули рот тряпкой, будто боялись женского крика. Дорис чувствовала, как ее правую руку, пропустив веревку под лошадью, привязывают к левой ноге. Тот, кто сидел на коне, бросил короткую фразу, на этот раз по-русски. Двое других мужчин, копавшихся с веревкой, засмеялась.

Возвращение в поселок заняло около часа. Дорис сняли с лошади и заперли в темном сарае. Весь день она сидела у стены, чувствуя, что где-то рядом, в нескольких шагах от нее, лежит что-то страшное, зловонное. Ее тошнило, хотелось пить, хотелось узнать, сколько времени. Но воды не было, не было и часов на руке, не было сил постучать в дверь. Поздним вечером ее выпустили из сарая, повели вдоль улицы. Она очутилась в той же комнате, откуда бежала. Старуха принесла лепешку и бутылку с темной жидкостью, пахнущей мятой.

– Я хочу воды, – попросила Дорис.

– Нет у меня воды, – ответила старуха. – Пей травяной настой.

Дорис выпила две чашки настоя, отломила кусок лепешки, но съесть так и не смогла. В голове все перепуталось, мысли разбежались, а силы покинули тело. Она забылась глубоким сном без сновидений.

Еще затемно Радченко поднялся, развел огонь в печке, вскипятил чайник. Сыпанул в эмалированную кружку щепотку заварки, плеснул кипятка. Дрима вышла из-за занавески, присела к столу. Она проплакала всю ночь и сейчас вытирала уголком платка опухшее от слез лицо и красные глаза.

– Уезжаешь? – спросила она.

– Пора, и так загостился. Мне надо до зарезу в Москву позвонить. Когда у вас почта открывается?

– Почта два дня в неделю работает. Сегодня пятница – выходной. Но можно позвонить из конторы агрокомбината. Высокий дом в самом центре села. Там в кабинете директора телефон есть. И женщина сидит с самого утра… Вдруг из района позвонят, или еще что. Только тебе туда нельзя.

Дима молча выложил на стол пятидесятидолларовую банкноту.

– Ты говорил, что только пятьдесят дашь, – сказала Дрима. – Иначе вернуться в Россию будет не на что.

– Я сомневаюсь, что смогу вернуться, – покачал головой Радченко. – Ну, на крайний случай у меня есть что продать. Часы, подарок жены. Я бы тебе их отдал, но мне нужно знать время. И еще: часы я использую как компас, без них трудно ориентироваться в степи. Ружье Сырбая отдашь?

– Забирай. Бинокль у него был, но пришлось на продукты и лекарство выменять. Еще в сарае за дверью канистра с бензином.

Радченко осмотрел старое ружье двенадцатого калибра, повесил его на плечо и вышел из дома на двор. В сарае зажег фитиль керосиновой лампы и осмотрелся. В сорокалитровой канистре бензина почти под завязку. Он заправил бак мотороллера, а канистру с оставшимся бензином накрепко привязал капроновой веревкой к заднему багажнику. Потушил лампу и вернулся в дом, когда небо на востоке за холмами уже сделалось светло-серым. Выпил кружку остывшего чая, съел два ломтя хлеба, посыпанных сверху сахаром. Остальной хлеб разделил надвое, оставил половину Дриме, остальное положил в сумку из искусственной кожи со сломанной молнией, туда же сунул ружье и пистолет со снаряженной обоймой. Пожал ладонь Дримы, узкую и горячую, и вышел за дверь. Женщина опустилась на табурет и снова заплакала.

Последние предрассветные сумерки растаяли, небо стало розовым. Дима проехал вдоль улицы, поставил мотороллер у дома с высокой крышей, поднялся на крыльцо и толкнул незапертую дверь.

Дом был большой, один коридор шел прямо и упирался в запертую дверь, на которую привинтили табличку «Председатель агрокомбината «Жатва». Второй коридор поворачивал налево. Перед приоткрытой дверью были расставлены несколько стульев. Слышались голоса, мужской и женский. Радченко прошагал несколько метров, вытащив из сумки ружье, толкнул дверь, оказавшись в кабинете, закрыл ее плечом, а затем повернул ключ, торчащий в замке. Смуглая женщина в косынке, сидевшая за столом, посмотрела на раннего посетителя с удивлением. Перед столом стоял мужчина в высокой шапке из белого войлока. Дима ткнул мужика ружьем в бок, глянул на женщину.

– Знаешь, кто я?

Та молча кивнула головой.

– Ну, кто?

– Адвокат. Про вас капитан рассказывал.

– Точно, я – Адвокат, тот самый. Мне человека замочить – что плюнуть. А теперь оба к стене. Руки за голову. Так стоять.

Положив оружие на стол, Дима набрал код Москвы и номер мобильного телефона хозяина юридической конторы Юрия Полозова. Люди, застывшие у стены, с тоской ожидали смерти. В трубке слышался свист, треск статического электричества и какие-то посторонние звуки, напоминающие завывания ветра в печной трубе. Сквозь эти шумы прорезался слабый голос Полозова.

– Это я! – прокричал в трубку Радченко. – Слышите? Я нахожусь в Казахстане, примерно в трехстах километрах от границы. Не мог позвонить раньше. Слышите? Попович погиб.

– Как погиб? Я не понимаю…

– Его убили.

– Как убили?! Я ничего не слышу. Дима, мы тут чуть с ума не сошли. Я уже сто раз связывался с самарской полицией, но там ничего не знают. И криминальных трупов в городе не находили. Хотели вас в розыск объявлять. Твоя жена звонит с интервалом в один час…

– Скажите ей… – Дима почувствовал, как в горле застрял комок. Казалось, еще одно упоминание о жене или ребенке – и он расплачется. – Скажите ей, что я нашелся. Что я жив.

– Где Дорис? Что с ней?

– Вроде бы она жива и здорова. Тут такая история… Стой и не поворачивайся. Иначе пристрелю, гад такой! Нет, это я не вам, я тут с одним господином разговариваю. С Дорис ситуация следующая: она сегодня выходит замуж. Да, выходит замуж за местного парня по имени Галим. Парня из поселка Верхний. Да, будет свадьба. Брак уже зарегистрировали. Все оформили официально.

– Что? Я плохо слышу. Дима, говори громче!

– Я сказал, что брак уже зарегистрировали. Да, да, настоящая свадьба, вы не ослышались. Пересказывать подробности нет времени.

– Дима, ты в опасности? – прокричал Полозов. – Очень плохо слышно. Я свяжусь сейчас с одним человеком, моим личным другом. Он поднимет на ноги тамошнюю полицию. Я вытащу тебя…

– Не надо никому звонить, иначе только хуже сделаете! Ничего не предпринимайте до тех пор, пока я не позвоню снова. Но если звонка не будет до завтрашнего вечера… Ну, тогда свяжитесь со своим другом. Я больше не могу говорить.

Радченко бросил трубку, подошел к мужчине, потерявшему от страха дар речи, и прошипел ему в ухо:

– Если кто узнает, что я здесь был, если только кто узнает… Пожалеешь, что на свет родился. С живого шкуру сдеру. А потом всю семью вырежу. Понял меня? Теперь закрой дверь изнутри и сиди здесь полчаса без звука.

Он оборвал телефонные провода, аппарат разбил о стену, вышел из конторы, сел на мотороллер и уехал.

С раннего утра Девяткин приехал на стадион в районе метро «Шоссе Энтузиастов». Раньше сюда пускали всех желающих. С недавних пор стадион сделали ведомственным, теперь на нем тренировались и сдавали нормативы по легкой атлетике бойцы городской службы спасения. Он предъявил полицейское удостоверение заспанному вахтеру. Старик задержал взгляд на костыле и палке и, сделав про себя какие-то выводы, неодобрительно покачал головой.

Через минуту Девяткин оказался в служебных помещениях под трибунами. Здесь было темно, из душевой доносился звук льющейся воды и чьи-то голоса. Он дошагал до конца коридора, толкнул дверь, вышел на нижний ярус трибун, поднялся наверх по широкому проходу и присел на алюминиевую скамейку возле флагштоков. Позиция выбрана хорошо. В поле зрения попадало все пространство стадиона.

Поутру любителей спорта собралось немного. В дальнем углу футбольного поля группа немолодых людей занималась оздоровительной гимнастикой. Три футболиста, тоже возрастные, лениво перепасовывали мячик в центре. А на беговой дорожке тренировался майор в отставке Павел Муратов. Одетый в светлую майку, синие спортивные трусы с ядовито желтыми полосками и черные кроссовки, он выглядел прекрасно. Загорелый, бодрый, ни грамма лишнего веса. Девяткин с завистью подумал, что этот моложавый человек его одногодок, а бегает как бог. Он поднялся, подставив под плечо костыль, спустился вниз по широким металлическим ступеням, пересек первую беговую дорожку и остановился на краю второй.

Муратов продолжал бежать по внутренней дорожке. На скорости прошел поворот и рванул дальше. Локти прижаты к бокам, голова немного опущена. Но вот он бросил взгляд вперед и увидел человека на костыле и с палкой. Зрелище комичное. На беговой дорожке стадиона инвалиды встречаются нечасто. Перейдя на спортивный шаг, Муратов остановился в двух шагах от Девяткина.

– Какими судьбами? – Он хотел выглядеть веселым и бодрым. – А я смотрю: вы или не вы…

– Я, – сказал Девяткин. – Я самый.

– Вы по делу или…

– По делу, – ответил Девяткин. – Прошлый раз забыл кое-что уточнить.

– Конечно, конечно.

– Ты ведь сразу понял, что попал под подозрение. Но врал в каждой мелочи. И теперь мне захотелось послушать правду.

Выдвинув вперед правое плечо, Девяткин снизу вверх ударил кулаком с зажатой в нем рукояткой трости. Удар вышел сильным, и попал куда надо – в незащищенный открытый подбородок. Муратов качнулся, схватился руками за лицо. Он глубоко прикусил язык, и теперь на нижней губе выступила кровавая полоска. Девяткин развернул плечо и въехал кулаком в верхнюю челюсть, срубив противника с ног.

Это был нокдаун. Муратов упал боком на беговую дорожку, перевалился на спину, на пару секунд лишившись сознания. Затем пришел в себя, сел на мокрую резину, тряхнул головой и сказал, глядя на Девяткина снизу вверх:

– Пару слов не для протокола: ты хреново бегаешь. Даже умудрился найти в чистом поле открытый люк. Провалился в него и сломал ногу. И стреляешь ты хреново.

– Стрельба – это ерунда, – покачал головой Девяткин. – И бег тоже. Я ловлю бандитов и убийц вроде тебя. Это – главное.

Муратов сидел на дорожке, потирая рукой подбородок. Кровь, сочившаяся из прокушенного языка, выступала на нижней губе. Головокружение уже прошло. Хотелось пнуть Девяткина в здоровую ногу и, когда тот окажется на резине беговой дорожки, просто забраться ему на грудь и превратить лицо в кровавый блин. Жаль, нет такой возможности. Он следил глазами, как из помещения под трибунами появились два парня в штатском. Один на ходу достал наручники. Муратов торопливо поднялся и выставил вперед запястья. Не хотелось, чтобы эти выродки устраивали тут спектакль: выворачивали ему руки и применяли разные подлые приемчики.

Глава 23

Этот день Дорис безвылазно просидела в комнате. Старуха с морщинистым и темным, как печеное яблоко, лицом дважды приносила еду. Баранину, тушенную с картошкой, вареные яйца и козье молоко. Старуха была приветлива, часто повторяла слово «милая» и, улыбаясь, показывала два истертых коричневых зуба. Присаживаясь у окна, она наблюдала, как Дорис ест.

– Кушай, милая, – шептала старуха. – Кушай…

Потом уносила посуду и возвращалась со стаканом травяной настойки и плошкой меда. От меда бросало в пот, от настоя хотелось спать. Дорис чувствовала, что вокруг нее что-то происходит, в доме царит оживление. Раздавались шаги в коридоре, хлопали двери, слышались смех и чьи-то разговоры. На улице играла гармонь. Под вечер старуха бережно внесла в комнату и разложила на кровати белое свадебное платье.

– Хорошее платье, милая, – сказала старуха. – Больших денег стоит. Тебе нравится?

– Это для меня?

– Для тебя, родная, для тебя, моя радость. Скоро свадьба, ягодка моя. Ты примерь, может, подшить надо. Свадьба… Столько народу будет, не сосчитаешь. Все село. И музыканты приедут.

– Унесите. Я это не надену. Никогда!

Бабка снова улыбнулась, на этот раз печально. Зашамкала пустым ртом, сложила платье и потащила его куда-то. Дорис побродила по комнате, села на кровать. Мысли путались, клонило в сон. Не зная, чем занять себя, она полистала журнал с выцветшими от времени страницами. Пыталась читать, но смысл прочитанного оставался недоступным, слова не складывались в предложения.

Глянув на часы, Полозов снял телефонную трубку. В такую рань мог звонить только Дэвид Крафт. Пробормотав невнятное приветствие, Крафт задал вопрос:

– Есть новости?

– Есть, – выдохнул Полозов. – На этот раз есть. Дорис жива и здорова, это самое главное. Остальное – частности. Но не будем много болтать по телефону. Думаю, вам лучше всего приехать.

– Значит, все в порядке? – недоверчиво переспросил Крафт.

Через полчаса дверь кабинета открылась, Крафт подошел к столу, крепко пожал руку юриста. Он заметно волновался. Полозов встал. Сообщать людям плохие известия проще, когда не смотришь им в глаза. Надо оставаться на ногах, шагать по кабинету, вроде как размышлять вслух. Он обошел письменный стол, достал платок и стал теребить его в руках, будто хотел чихнуть, но не получалось.

– Итак, я уже сказал, что Дорис, к счастью, жива. И здорова. Об этом сообщил Радченко. Да, да, ни свет ни заря он позвонил мне. Нашел телефон в небольшом казахском поселке. Это здесь.

Полозов расстелил на столе для посетителей военную карту, где поселок Верхний был обведен фломастером. Крафт нацепил очки.

– У Радченко не было возможности ответить на все вопросы, – продолжал Полозов. – И слышимость была отвратительной, будто с того света звонили. Но мне думается, что они скоро появятся в Москве и сами расскажут обо всех приключениях. А пока я могу передать только то, что слышал от Димы. Итак, наши путешественники оказались в Казахстане.

– Но почему? Как это вообще возможно?

– Значит, так далеко завели их поиски дневника. Чтобы попасть в Казахстан, не нужно визы, да и паспорт не нужен. Граница между государствами обозначена на карте, но никак не обустроена. Ни пограничных столбов, ни забора. Совсем ничего. В степи, в сотнях километров один от другого, расположены пункты таможенного пропуска для грузовиков или частных машин. Предъявляешь сотруднику пограничной службы паспорт, офицер ставит печать. И всё, можешь катиться к чертовой матери. Но если нет паспорта или возникли проблемы с законом, можно просто объехать пункт пограничного контроля. В случае задержания, а эта возможность близка к нулю, – копеечный штраф… Это я так рассказал, для общего кругозора.

– Что еще сказал ваш человек? – Крафт нетерпеливо елозил на стуле. – Когда Дорис вернется в Москву?

– Вот тут-то мы и подошли к самому главному… – Помахивая носовым платком, Полозов сделал большой круг по кабинету. – Это деликатная тема. Понимаете, я был дважды женат. И в третий раз эту ужасную ошибку не повторю. Поступки бывших жен вечно ставили меня в тупик. В них было слишком мало логики. И ума немного.

– Что вы хотите сказать? – Улыбка исчезла, лицо Крафта сделалось суровым и неподвижным, похожим на деревянную маску.

– Радченко сказал, что завтра Дорис выходит замуж. – Полозов с чувством высморкался в платок. – Да, за местного парня по имени Галим. Я уже навел справки, уточнил по своим каналам… Информация очень скудная. Галиму тридцать шесть лет. Трижды был женат, занимается бизнесом, что-то там с лошадьми.

– Это какая-то ошибка, – покачав головой, глухо проговорил Крафт.

– К сожалению, это факт. Я же сказал, что навел справки. Позвонил куда надо, все проверил. Брак уже официально зарегистрирован в районном центре. А сегодняшним вечером намечается торжество. Так сказать, неофициальная часть. Весь поселок соберется, чтобы поздравить молодых.

– Этого не может быть!

– Информация подтверждена из разных источников, поэтому ошибка исключена. Господи, Дэвид, у вас еще все впереди. Вы найдете женщину своей мечты. А Дорис наверняка пожалеет о своем скороспелом решении. Я понимаю: вы хотели помочь ей. Но эта женщина не оценила порыв вашей благородной души. Ей нужна не опора в жизни, ей не нужен преданный и умный человек, способный все понять и простить. Нет, не нужен. А нужен ей молодой жеребец. Я этот ее поступок иначе объяснить не могу.

– Не может быть, – тихо повторил Крафт. Он налил стакан воды и осушил его в два глотка.

– Фразу «не может быть» я слышу часто, – сказал Полозов. – Я адвокат, поэтому реалист. Навидался столько разводов, судов по разделу детей и имущества, убийств на почве ревности, измен на почве праздности, пьянства и наркомании… Вы – сильный человек, сумеете пережить это. – Полозов упал в кресло и отбросил в сторону скомканный платок.

– Вы отдадите мне свою карту? – спросил Крафт.

– Берите.

– Я еду в аэропорт. – Крафт сложил карту и поднялся.

– Подождите. – Полозов встал в дверях, загораживая дорогу. – Вы же прагматик, умный человек. Представьте, что случится с вами буквально через несколько часов. Вы наделаете глупостей. Под влиянием настроения, ревности или неконтролируемой агрессии совершите преступление, а потом будете жалеть об этом всю оставшуюся жизнь. В России и Казахстане есть лагеря, где отбывают срок иностранцы. Там заключенным живется немного лучше, чем в обычной тюрьме, где сидят граждане России. Но, поверьте, здешние тюрьмы покажутся вам адом на земле. Настоящим адом.

– И все-таки я лечу в Самару.

– Хорошо, допустим, что вы прилетели. Ваши действия? Вы под угрозой насилия заберете жену у законного мужа? Или просто попытаетесь поговорить с ним? Вы поставите себя в глупое положение. Поймите, обстоятельства изменились. Теперь Дорис – замужняя женщина…

– Мы теряем время.

– Черт с вами, летите! Но я настаиваю, чтобы вы взяли с собой моего человека. Это юрист, человек с опытом. Он родом из Самары и хорошо знает те места. У вас будет переводчик и приличный водитель.

– Я немного знаю русский, слов пятьдесят. Этого хватит. Остальное за меня скажут деньги.

Полозов лишь пожал плечами и отступил в сторону. Через минуту он подошел к окну и увидел, как Крафт пулей выскочил из дверей юридической фирмы, прошагал внутренний дворик и пропал за изгородью в потоке пешеходов.

Радченко, поджав колени к груди, сидел на вершине холма и смотрел вниз на россыпь электрических огней. Где-то там, невидимый сверху, играл духовой оркестр. Слышен тромбон и барабанная дробь. Уже час как стемнело, но, кажется, никто не хочет расходиться. Наверное, свадьба будет продолжаться всю ночь. И весь следующий день. И еще одну ночь. И еще один день.

Он поднял голову, посмотрел на луну и звезды, еще не такие яркие, как ночью, затем отвязал от багажника мотороллера канистру, долил бензина в бак, толкнул мотороллер и стал спускаться вниз. Можно включить фару, но это рискованно, свет могут заметить. Мягкий песчаный грунт осыпался под ногами, колеса вязли в песке. Тогда Радченко наваливался на руль, изо всех сил толкал мотороллер вперед и двигался дальше, стараясь огибать заросли кустов и камни.

Дважды мотор глох. Но к трем часам дня Дима одолел половину пути и выехал на грунтовую дорогу, вдоль которой тянулись столбы с проводами. До самого горизонта дорога была пуста, дул боковой ветер, жарило солнце, монотонно тарахтел мотор.

У подножия холма Радченко установил мотороллер на подставку, опустился на землю и перевел дух. После тяжелой работы болели кисти рук, ныли сухожилия в области локтей, а колени дрожали.

Его план состоял всего из трех пунктов. Чтобы найти дневник Лукина, нужно обыскать комнату Фазиля Нурбекова, тетрадка наверняка там. Затем предстоит вытащить Дорис из объятий жениха. Наконец, надо встретить капитана Плюща и разобраться с ним… Впрочем, так далеко лучше не загадывать. Но кровь из носа надо выполнить два первых пункта программы.

Дима поднялся, залез в седло и быстро доехал до крайней улицы. Справа за низким штакетником забора несколько приземистых домов под плоскими крышами. Слева тоже какая-то хибара, почти неразличимая в темноте. Света в окнах нет. Он сбавил скорость, свернул направо – и едва не наехал на человека, неожиданно возникшего из темноты. Мужчина, надвинув кепку на глаза, брел куда-то, едва перебирая ногами. Радченко вывернул руль и затормозил. Мужчина тоже остановился, выплюнул окурок и открыл рот.

– Где живет Фазиль Нурбеков? – спросил Дима.

Минута потребовалась, чтобы до прохожего дошел смысл вопроса. Он шагнул к Радченко, обдав его перегаром, промычал что-то бессвязное, отступил в сторону и, выругавшись матом, упал в придорожную канаву. Дима проехал до поворота и встретил на перекрестке другого прохожего. Этот неплохо держался на ногах, даже мог связно отвечать.

– Повернешь направо, – сказал пешеход. – Третий дом слева.

– А где дом жениха?

– Тебе зачем?

– Поздравить хочу.

– А-а-а… Самый крайний слева. Большой. Под железной крышей.

Радченко сказал «спасибо» и поехал дальше. Остановил мотороллер у распахнутой калитки, прошел к дому и встал под раскрытым окном, в котором горел свет. Из дома доносились голоса, женский и мужской. Женщина закричала, но крик тут же оборвался. Стало тихо. Через пять минут свет погас. Дима подумал, что хозяева должны сейчас гулять на свадьбе, но почему-то они здесь. Осторожно поднялся на крыльцо. Все тихо, кажется, что дом пуст, однако там кто-то есть. Видно, как на зашторенное окно лег желтый световой круг от карманного фонарика. Послышались неясные шорохи. И свет в окнах снова загорелся.

Крафт успел на самолет, вылетавший в десять тридцать пять из аэропорта Внуково. Салон оказался полупустым. Он занял место по правому борту возле иллюминатора, открыл молнию спортивной сумки, вытащил деньги, запакованные в герметичный пакет, пересчитал их. Треть переложил в бумажник, остальное снова запаковал в пленку. Потом проверил, заряжена ли батарея ноутбука, карманного GPS и спутникового телефона. Включил и выключил англо-русский электронный словарь с небольшим экраном. Еще в сумке нашлось место для фонаря, куртки и некоторых мелочей, необходимых в дороге каждому путешественнику.

Самолет находился в полете час сорок минут и прибыл с десятиминутной задержкой в двенадцать двадцать. В аэропорту Крафт узнал, что иностранцу получить машину напрокат затруднительно – требуется целая куча бумаг. Тогда он взял такси и попросил водителя отвезти его к дилеру, который продает подержанные машины в приличном состоянии. При помощи жестов и простейших слов водитель объяснил иностранцу, что дилеры продают новые машины, а со старьем не связываются. За подержанными тачками надо ехать на Ракитовский автомобильный рынок. Это недалеко.

Через полчаса Крафт блуждал между рядами автомобилей. Американских брендов здесь почти не было, но попадались японские. Наконец он решил взять русский внедорожник «Нива», по документам почти новый. Мотор машины оказался слабым, но подвеска жесткой и, главное, привод на четыре колеса. Продавцом оказался мужчина лет тридцати, бритый наголо, с золотой цепью на шее. Он моментально понял, что Крафт иностранец, который не привык считать деньги, к тому же русский язык совсем не знает. Продавец, используя жесты, обрисовал все достоинства машины.

– Танк! – кричал он, рисуя руками какие-то фигуры. – Андестенд? Танк, а не машина. Где хочешь пройдет. Где угодно.

Крафт внимательно осмотрел двигатель и кивнул.

– Но есть одна трудность. С учета мы машину снимем, но новые номера тебе никто не даст.

Крафт тыкал пальцами в клавиши электронного переводчика, стараясь объяснить продавцу, что машина ему нужна всего на один-два дня. Новые номера без надобности, но какие-то документы все-таки потребуются.

– Ты ездить не сможешь без номеров! – кричал продавец. – Не сможешь. Понимаешь?

Крафт еще минуту копался в словаре, соображая, как правильно построить фразу и задать свой вопрос.

– Сколько? – спросил он.

Продавец задумчиво почесал переносицу.

– Не волнуйтесь, у меня есть деньги, – добавил Крафт.

Продавец поманил иностранца за собой. Они перешли улицу, оказались во дворе жилого дома. Здесь в тесной комнате на первом этаже работал нотариус, который за пять минут состряпал генеральную доверенность на машину.

– А ты уж сам номера получай, всё сам.

Наконец в кармане Крафта очутилась нужная бумага, а в кармане продавца – деньги.

– Еще чего надо? Я достану, скажи только.

Крафт прицелился пальцем в фонарный столб и сказал:

– Пуф, пуф.

– Пистолет?

Крафт покачал головой и прицелился в столб двумя пальцами.

– Автомат? Ружье? Это дорого.

– Да, да. – Крафт повторил свою любимую фразу: – Не волнуйтесь, у меня есть деньги.

– Ну, без денег такие дела никто не делает. – Продавец, понизив голос, заговорил хриплым шепотом: – Сейчас решим вопрос.

Сели в машину и через полчаса оказались на городской окраине возле вросшего в землю крошечного дома. Продавец отвел Крафта на задний двор, обнесенный забором, что-то прошептал и пропал. Вернулся через полчаса с патронташем и ружьем двенадцатого калибра, выпущенным Тульским оружейным заводом пятьдесят лет назад.

– Лучше нового, – сказал он, протер тряпкой деревянный приклад и ложе и поднял кверху большой палец.

Крафт внимательно осмотрел ружье, спросил цену и отсчитал деньги. Продавец, хорошо заработавший сегодня, решил, что можно заработать еще больше, и предложил иностранному гостю охотничий нож.

Через четыре с половиной часа Крафт съехал с основной трассы на проселок и пересек границу Казахстана в пустынном месте. Уже опустились сумерки, а в серо-голубом небе повис прозрачный полукруг луны, когда он выбрался на дорогу местного значения и, сверившись с GPS, погнал машину вперед.

Когда совсем стемнело, показалось селение, посередине которого светились огоньки магазина. Но это еще не поселок Верхний; до цели, если брать по прямой, километров сто с лишним, а по извилистым дорогам – вдвое больше. Крафт сказал себе, что сегодня удачный день. Все, что он задумал, сделано. Остается не так уж много – доделать все дела. И обратно он поедет не один, а с Дорис.

Глава 24

Капитан полиции Плющ ни на минуту не забывал, что сегодня день особенный. Не потому, что в поселке играют свадьбу, а потому, что выпал случай зашибить большие деньги. Его новые знакомые, которые разъезжали по степи на американской машине, – люди не только богатые, но и щедрые. Во время первого знакомства Плющ получил приличный аванс. А сегодня, когда он передаст Чибису тетрадку, состоится окончательный расчет.

Утром в отделении полиции начальник решал вопрос: кому дежурить во время свадьбы. Обычно в праздничные дни работают младшие по званию: сержант Соколик или ефрейтор Ахметов. Но Плющ сказал, что всех отпустит. У него болит желудок и тошнота не отпускает. Если он пойдет на свадьбу, поест и выпьет – а без этого нельзя, – только себе хуже сделает. Его вывернет наизнанку прямо за столом. И, кроме того, в такой день нужно, чтобы в поселке оставался хотя бы один трезвый полицейский.

Сослуживцы сделали вид, что сочувствуют Плющу. Начальник, майор Косов, даже принес из дома банку с настоем травы, которая мертвого на ноги поставит. Плющ вылил эту дрянь на землю, а начальнику сказал, что выпил все до капли и теперь ему лучше.

В полдень в отделении не осталось никого, кроме Плюща. Он хорошенько поел, позволил себе пару стопок самогонки, чистой, как материнская слеза. Самогонку конфисковали на той неделе у местного жителя. Теперь две десятилитровые бутыли хмельного напитка хранили в кладовке, и к ним, по поводу или просто с устатку, прикладывались все сотрудники отделения. Плющ запер входную дверь и до вечера дремал на диване. Разбудили его звуки духового оркестра, игравшего то ли музыку Мендельсона, то ли похоронный марш.

Плющ проверил пистолет, взял фонарь и молоток. Вышел во двор, запер за собой дверь, обитую листами железа, сел в полицейский «уазик» и покружил по улицам. Весь поселок гулял на свадьбе. Навстречу попалась только женщина с ребенком и пьяный пастух.

Он оставил машину метров за двести от дома Нурбековых, прошел вдоль темной улицы, и, убедившись, что света в окнах нет, вздохнул с облегчением. Поднялся на крыльцо и осмотрелся – никого не видно. Навалился плечом на дверь, но она не поддалась; тогда он достал из-под ремня молоток и двумя ударами сбил навесной замок, после чего зашел в дом, светя фонариком, и поднялся по лестнице на второй этаж. Плющ бывал в этом богатом доме и хорошо помнил расположение комнат.

Он толкнул дверь и оказался в спальне. Кровать была не застелена, на полу валялся женский лифчик и прозрачные трусики, рядом – скомканная мужская рубашка и пара галстуков. Видно, Фазиль Нурбеков, собираясь на свадьбу племянника, очень спешил. Плющ выдвинул ящики комода, затем обшарил шкаф и письменный стол, стоявший у окна. Тетради не было.

Тогда он опустился на колени и заглянул под кровать. Свет фонарика выхватил из темноты портфель с блестящими замками. Плющ лег на живот, дотянулся до портфеля рукой, вытащил его и присел в кресло. Запустил руку в портфель и нащупал на дне что-то вроде книги в твердом переплете. Он положил находку на стол, снял фуражку, вытер выступившие на лбу мелкие капли пота и прошептал:

– Есть! Есть, мать вашу… Господи, ты услышал мои молитвы!

Придвинув фонарь ближе, он внимательно осмотрел переплет и перевернул несколько страниц, исписанных неразборчивым подчерком. Сомнений нет – это та самая тетрадь. Серо-зеленый переплет, кожа вытертая, блестит, как вощеная бумага; на обратной стороне, в правом нижнем углу, переплет испорчен, будто кто-то ткнул в него горящей сигаретой. Тетрадь точно соответствует описанию. И рисунки, и поврежденный сигаретой переплет – все тут…

Плющ захлопнул тетрадь, засунул ее под мундир, застегнул пуговицы. Он не увидел, как фонарь, лежавший на столе, покатился к краю и с шумом грохнулся на пол. Стекло раскололось, лампочка погасла. Очутившись в темноте, он чертыхнулся, но так и не нашел фонарь, который наверняка закатился далеко под кровать. И черт с ним! Плющ кое-как выбрался из комнаты. Касаясь пальцами стены, прошел вдоль коридора и, держась за перила, стал медленно спускаться с лестницы. Когда он очутился внизу, в прихожей возле входной двери вдруг вспыхнула стосвечовая лампочка. Плющ прикрыл глаза ладонью.

Посередине прихожей стояла Айзия, его бывшая любовница. В голове Плюща пронесся ураган беспорядочных мыслей. Он подумал, что там, наверху, наверняка валялись трусы Айзии и ее лифчик. Еще он спросил себя, как она попала в дом, если дверь была закрыта на навесной замок. И ответил: Айзия вошла через заднюю дверь или, уставшая после работы, спала в своей комнатенке под лестницей.

– Ты теперь тут все время живешь? – спросил Плющ и снова вспомнил женские трусы и лифчик на полу спальни. – Теперь с Фазилем трахаешься?

– Какая тебе разница? – На женских щеках выступил румянец, который раньше так нравился Плющу. – А ты что тут делаешь? Что искал наверху?

– Ничего не искал. – Плющ отступил к стене. – Не ори, дура… Чего разоралась?

– Скажу хозяевам, что ты в дом залез, – пообещала Айзия, – что рылся наверху, что замок сломал.

Плющ расстегнул две нижние пуговицы кителя, завел руку за спину, где из-под ремня торчала рукоятка молотка. Секунда – и его рука, вырвавшись из-за спины, описала в воздухе полукруг. Айзия схватилась руками за голову, села на пол и застонала.

Удар пришелся чуть ниже левого виска. Из-под пальцев сочился темный ручеек крови. Плющ снова поднял молоток и ударил на этот раз в верхнюю часть головы, расчетливо и точно. Слово гвоздь вбил. Когда Айзия боком повалилась на пол, широко распахнув рот, он саданул со всего маху, целясь в висок, но промахнулся, попал в шею. Снова прицелился… Когда все было кончено, схватил женщину за ноги, оттащил в кухню. Открыл тяжелый люк погреба, столкнул тело вниз и захлопнул люк. Какое-то время Плющ провозился в прихожей и коридоре, затирая мокрой тряпкой следы крови. Со свадьбы вернутся не скоро; если стереть все пятна, Айзии и завтра не хватятся. Подумают, уехала девка в свою деревню к родственникам. А в погреб никто не заглядывает, там пусто.

Он погасил свет. Какое-то время постоял в темноте прихожей, затем толкнул входную дверь, вспоминая, где бросил сломанный замок.

На другом краю деревни оркестр закончил играть, стало слышно, как заливаются цикады. Радченко подумал, что стоять под окном нет смысла. Он пришел, чтобы обыскать комнату Фазиля Нурбекова и найти дневник.

На ступенях крыльца валялся навесной замок, но дверь почему-то заперта изнутри на задвижку или крючок. Дверь хлипкая, фанерная, надо посильнее нажать, задвижка выскочит. Радченко хотел навалиться на дверь плечом, но услышал совсем близко какую-то возню, тяжелое дыхание.

Он успел отступить в сторону, когда дверь распахнулась, и на пороге появился Плющ. Он отряхнулся, стал поправлять мундир и замер на месте, увидев Радченко. Замешательство продолжалось лишь короткое мгновение. Противников разделяла всего пара шагов, не больше. Правая рука Плюща легла на расстегнутую кобуру, пальцы обхватили рукоятку пистолета.

Но Дима оказался проворнее. Он вскинул ружье и не мешкая нажал на спусковой крючок. Из правого ствола вылетел сноп обжигающих искр, и ружейный выстрел громом прокатился по всей округе. Заряд картечи ударил Плюща в грудь, он спиной полетел куда-то в темноту и, ломая перила крыльца, оказался на земле.

Вдалеке раздались чьи-то крики. Ружейный выстрел трудно было не услышать. Теперь дорога каждая минута. Гости со свадьбы захотят узнать, что случилось, прибегут сюда… Радченко спустился с крыльца, сделал пару шагов к лежавшему на земле Плющу и опустился на корточки, подбирая тетрадь, выпавшую из-под милицейского кителя. Кожаная обложка в густой липкой крови. Испачкав руки, он раскрыл тетрадь, еще не веря в собственное везение, перевернул несколько страниц. Ошибки нет, это дневник Лукина. Тем временем человеческие голоса и крики сделались ближе – видимо, кто-то бежал по соседней улице…

Настоящей боли еще не было, Плющ лежал на боку и шарил ладонью по земле в поисках пистолета. В груди что-то хрипело и булькало. Точно так булькал в медном котле наваристый бульон, в котором плавали куски конины. Только запах сейчас другой, пахнет свежей кровью. Он продолжал водить рукой по земле, стараясь найти пистолет, выскользнувший из руки. К ладони прилипали песчинки, пальцы натыкались на мелкие комья земли, камушки. Но пистолета не было.

Плющ подумал, что погиб очень глупо. Сам вызвался дежурить по отделению, сам залез в чужой дом. Впотьмах натолкнулся на Адвоката – и получил заряд картечи в правую верхнюю часть груди. Наверняка задета верхушка легкого, раздроблены плечо и ключица. Кровотечение трудно будет остановить. Да и некому.

Он наконец нашел пистолет, сжал рукоятку и положил палец на спусковой крючок, выжидая удобного момента. Если Адвокат сделает шаг вперед, нужно поднять руку и выстрелить. С такого расстояния не промахнешься.

Еще мелькнула мысль, что он так и не получил место начальника. И все из-за своего характера. Он был слишком добр к людям, слишком мягок сердцем, помогал сельчанам чем только мог. Поэтому высокая должность досталась Косову, человеку беспредельно жадному и глупому, но имевшему высокие связи в районе.

От жалости к себе Плющ заплакал. Теперь он не видел ничего, только мутную пелену слез.

Тем временем Радченко вышел за калитку и уехал.

Услышав шум мотороллера, Плющ подумал, что его убийца удрал здоровым и невредимым, а он остался лежать на земле, истекая кровью. Жить ему совсем немного. Наверняка труп найдут только к утру, Адвокат к тому времени будет уже далеко. Собрав все силы, Плющ поднял вверх руку с пистолетом, дважды выстрелил в воздух и потерял сознание.

Он очнулся, почувствовав, как на лицо брызнули водой, а под спину и голову подложили что-то мягкое. На крыльце дома горел свет, кто-то светил фонариком прямо в лицо. Он явственно видел людей, обступивших его. Справа на коленях стоял майор Косов, справа – Фазиль Нурбеков. Заметив, что раненый пришел в себя, люди задвигались, стали переговариваться.

– За врачом послали, – сказал Нурбеков. – Держись… Он скоро придет.

– Это Адвокат, – прохрипел Плющ. – Он Айзию убил. Бедная… Не сумел я ее спасти. Не получилось. Тело в подвале. Я хотел… – Говорить было трудно и больно. Рот быстро наполнялся кровью. Кровь мешала дышать, приходилось сплевывать, брать паузы. – Я хотел его схватить, а он… А он и меня… И меня убил. И еще…

Фазиль Нурбеков и майор Косов наклонились ниже, чтобы не пропустить ни единого слова.

– Он тетрадь украл, зеленую такую, – выдавил из себя Плющ. – Уехал с ней на мото… На мотоцикле.

– Тетрадь украл, – повторил Фазиль Нурбеков.

Плющ горько заплакал и стал впадать в забытье, подумав напоследок, что потерял много крови и сейчас лишится чувств и уже не очнется. Спустя минуту майор Косов ткнул оструганным прутиком в его шею, потом в щеку. Затем неторопливо снял фуражку и склонил голову, давая понять, что произошло непоправимое. Постоял в молчании, а потом скомандовал:

– Эй, кто-нибудь! Принесите одеяло или еще что… Накрыть труп. И проваливайте отсюда к такой-то матери! Возвращайтесь к столам. И поменьше болтайте.

Ни одеяла, ни простыни почему-то не нашлось. Принесли попону, ею в холодные ночи накрывали старого осла, на котором по дворам развозили воду. Осел недавно околел, и попона валялась в общественной конюшне вроде как бесхозная.

Три дня бывшего майора Павла Муратова продержали в изоляторе временного содержания. Это был отдельно стоящий кирпичный дом во внутреннем дворе Главного управления внутренних дел Москвы. На четвертый день объявили, что сегодня после обеда подозреваемый будет переведен в следственную тюрьму «Матросская тишина». Муратов облегченно вздохнул, не заметив, как из глаза выкатилась и скользнула по щеке слезинка. Прошедшие дни были тяжелыми, переполненными болью и унижениями. Вспоминать о них не хотелось.

Сначала все шло неплохо. На второй день в камеру принесли картонную коробку – передачу от жены. Вместе с продуктами и вещами личного пользования он нашел, что просил – стопку белой бумаги, конверты и две ручки. Не откладывая дела в долгий ящик, Муратов разложил чистые листки на столике у зарешеченного окна и написал жалобу в Московскую прокуратуру на самоуправство и злоупотребление служебным положением со стороны майора Юрия Девяткина. Не жалея красочных сравнений и эпитетов, Муратов писал, что был взят оперативниками на стадионе во время утренней пробежки. Задержание произведено без соблюдения процессуальных норм, предусмотренных законом. Мало того, он был жестоко избит прямо на беговой дорожке. Муратов сдал дежурному контролеру свою жалобу, запечатанную в конверт с почтовой маркой.

Уже через полчаса его вызвал на допрос какой-то молодой незнакомый следователь. Не представившись, не сказав ни единого слова, молодой человек взял резиновую палку и отходил закованного в наручники Муратова по спине и бокам.

До утра он пролежал на койке, гадая про себя: сломаны ребра или их сломают в следующий раз? И снова засел за писанину. Муратов писал, что к настоящему моменту с ним провели два допроса, в ходе первого предъявили незаконное и беспочвенное обвинение в убийстве пенсионерки, бывшей театральной актрисы Лидии Антоновой, и ее коллеги, некоего Бориса Свешникова. Данных преступлений Муратов не совершал, о чем и сообщил следователю. После чего был избит в следственном кабинете. В письме было отмечено, что ему отказали во встрече с адвокатом, на допросы защитника также не допускают. А Муратова, бывшего сотрудника органов правопорядка, содержат в одной камере с двумя убийцами, что является грубым нарушением закона, так как контакт с уголовным элементом должен быть ограничен или полностью исключен. Устные просьбы перевести его в одиночку сотрудники изолятора временного содержания игнорировали, подвергнув его издевательствам и насмешкам.

Свои жалобы Муратов подавал дежурному офицеру. Тот, вернувшись на пост, распечатывал письма, хмурился, внимательно читая их, но не регистрировал, а рвал на куски и выбрасывал в корзину для бумаг.

Сейчас Муратов трудился над новой жалобой. Он писал, что вчерашним утром во время уборки помещения был избит сокамерниками. Когда он пришел в себя, обнаружил, что из посылки, что принесла жена, исчезли колбаса, сыр, а также конфеты шоколадные «Мишка в сосновом лесу». Позднее двух уголовников удалили из его камеры, и теперь Муратов сидел один, дожидаясь перевода в следственную тюрьму. Он просил принять меры против жестокого произвола следователей и надзирателей. Закончил жалобу, запечатал ее в конверт, на котором указал адрес Комитета по правам человека в Москве. А через минуту щелкнул дверной замок, лязгнула задвижка, и Муратова выдернули на допрос.

Мотороллер Радченко проехал по темным улицам, обогнув поселок с востока, и остановился у ограды крайнего дома. Дима прислонил мопед к изгороди и стал отвязывать от багажника канистру с бензином. Узел был затянут слишком туго, он наклонился и попытался перекусить веревку, но не смог. Тогда поджег ее и, когда веревка готова была лопнуть, плюнул на огонек. Потом повесил на плечо сумку из искусственной кожи, снял канистру, приподнял ее, прикидывая, сколько горючего осталось. За день он четырежды заправлял мотороллер, но, судя по весу, еще литров двенадцать имеется, никак не меньше. Он переставил канистру на другую сторону ограды. Затем перемахнул невысокий забор, подхватил канистру и зашагал к дому напрямик по кочковатой земле.

На крыльце дома зажгли иллюминацию – несколько разноцветных лампочек, подключенных к одному проводу. Само крыльцо украсили гирляндами бумажных цветов, что остались с новогодних праздников. На широкие перила поставили кувшины с живыми цветами, привезенные утром из районного центра. От жары и безветрия цветы опустили головки, пожухли и теперь напоминали опаленную солнцем свекольную ботву.

У порога убивали время два друга жениха, Руслан и Николай. Эти парни посвятили себя торговле. Они неделями колесили на двух грузовиках по степи, скупали недорогой скот в Казахстане и с выгодой перепродавали его в других районах республики или в России. Если скот не удавалось взять по низкой цене, его забирали забесплатно, а с продавцами договаривались при помощи кнута и пистолета.

Бизнес шел бойко. Галим, который сегодня женился на американке, давал для таких дел свои грузовики, платил за бензин и корм скота. Из вырученных денег забирал две трети. И это справедливо. Он знал людей по обе стороны границы, мог договориться с полицией, мог все уладить, если возникали проблемы.

Сегодня вечером друзья жениха должны были выполнить простое, но важное поручение. Когда молодожены и почетные гости подъедут к дому на машинах, они выйдут к молодым с подносами в руках. На одном подносе каравай хлеба и солонка – символ долгой и счастливой супружеской жизни. Молодые съедят по кусочку хлеба с солью и возьмут ключ от нового дома, лежащий на другом подносе. Почетные гости будут бросать под ноги молодоженам цветы и осыпать их зернами пшеницы, символизирующими плодородие и семейный достаток. Затем Галим откроет ключом дверь нового дома. Поднимет невесту на руки и перенесет ее через порог.

Это действо будет сопровождать музыка. Друзья жениха врубят магнитолу на полную катушку. Как только дверь в дом захлопнется и молодожены останутся одни, гости разойдутся по домам. Те, кто держится на ногах без посторонней помощи, могут вернуться к накрытым столам и продолжить веселье. Оркестр будет играть до утра.

Галим с женой должны были подъехать часов в девять, но машины не видно. Друзья жениха, одетые в черные костюмы, светлые сорочки и ботинки с лаковым верхом, сидели на нижних ступеньках крыльца и скучали. На земле стояли два подноса – с ключом и с краюхой пшеничного хлеба. Рядом валялась пустая бутылка из-под водки и косточки вареной курицы.

Руслан поглядывал на часы и зевал. Он ожидал мгновения, когда молодые запрутся в доме и можно будет слинять. Среди гостей на свадьбе его ждала одна девушка, точнее, женщина, весьма привлекательная, искушенная в любовных делах.

Николай курил сигарету за сигаретой и думал о деле. Очень важно не забыть текст короткого поздравления, с которым он должен обратиться к молодоженам. Слова записаны на бумажке, давно пора бы выучить эти несколько предложений наизусть. Да так выучить, чтобы от зубов отскакивало. Но текст почему-то не давался. Время от времени Николай отводил взгляд от темного неба и произносил бодрым голосом:

– В этот светлый и счастливый день мы все собрались здесь, чтобы приветствовать… – Он разглаживал на колене сложенную бумажку и снова бормотал себе под нос: – Чтобы приветствовать… В этот счастливый день… Все мы… Мы все… Чтобы приветствовать…

– Смотри, кто-то идет, – прервал его мучения Руслан, показывая рукой в темноту. – Мужик какой-то прется. Кажется, с чемоданом.

– Да, кого-то черт пригнал, – кивнул Николай.

Глава 25

Руслан пристально вглядывался в темноту. Сюда не долетел звук выстрела на другом конце села, поэтому при появлении незнакомца в сердце не шевельнулся страх.

Радченко попал в полосу света, и теперь стало видно, что он тащит не чемодан, а здоровую канистру. Может быть, Галим прислал этого человека, сообщить, что задерживается? Но Галим не знается с такими оборванцами, как этот тип. Человек одет в майку, потерявшую первоначальный цвет, и мятые штаны, покрытые россыпью масляных пятен. Лицо злое и серое, будто припорошенное пылью.

Руслан выключил музыку, нажав кнопку магнитолы, поднялся во весь свой богатырский рост и поправил узел галстука. Николай сложил вчетверо листок с приветствием и спрятал его в нагрудном кармане черного пиджака, но остался сидеть на ступеньке.

– Тебе чего? – крикнул Руслан.

– Воды попить, – ответил Дима, прибавляя шаг.

Когда его и Руслана разделяли два-три метра, он заложил канистру за спину, затем резко развернул плечо, и выбросил руку вперед. Противник, не готовый к сопротивлению, замешкался от неожиданности. Канистра, описав в воздухе полукруг, с размаху саданула Руслана в грудь. Мощный и неожиданный удар свалил его на землю, и тут же ботинок Радченко въехал в физиономию Руслана. Затем Дима обеими руками поднял канистру над головой и запустил ее в Николая. Тот, вставая с крыльца, успел выставить вперед предплечья, но это была никудышная защита. Канистра, загудев, ударила по голове, оглушила, сбила с ног, и Николай тоже оказался на земле.

Радченко поднял канистру с земли, раздавил ногой краюху хлеба, взял с подноса ключ с красной лентой. Вдалеке играла музыка, в зарослях сохлой полыни стрекотали цикады. Он поднялся на крыльцо, открыл замок, пнул дверь ногой.

В просторном холле витал запах цветов, вазы, не уместившиеся на столе, поставили на пол. Гостиная была завалена нераспечатанными коробками с подарками. На кофейном столике у камина стопкой сложили запечатанные конверты. Радченко остановился, оторвал бумажную полоску от верхнего конверта, выгреб деньги и сунул их в карман штанов.

Подхватив канистру, прошел в спальню. Включив свет, увидел высокую кровать, на которой мог бы приземлиться небольшой самолет. Взбитые пуховые подушки пахли духами, а порывало, вышитое вручную, отливало золотым блеском. Он открыл канистру и вылил бензин на супружеское ложе. Затем, отступая к двери, разлил жидкость по полу гостиной и холла. Вышел на улицу, плеснул остатки на крыльцо. Достал мятый коробок спичек, чиркнул одну и от нее зажег серные головки других спичек. Отступив назад, бросил коробок в бензиновую лужу.

Горячая волна поднялась высоко, жар ударил в лицо. Пришлось сбежать с крыльца вниз, взять за ворот пиджака и оттащить на несколько шагов от дома сначала Николая, а за ним и Руслана. Дима обшарил карманы парней и выудил ключи от двух машин. Некоторое время он стоял и смотрел, как пламя быстро поднимается все выше и выше, заполняет собой внутреннее пространство дома.

Окна спальни ярко осветились изнутри, вспыхнули занавески, рамы, лопнули стекла. Радченко вытер пот и, наклонившись, с размаху влепил пощечину Руслану. Тот открыл глаза и снова захотел их закрыть, симулируя беспамятство, но Дима добавил слева. Из носа Руслана выползла темная кровяная полоска.

– Где сейчас Дорис? – спросил он, для убедительности вытаскивая из штанов заржавевший нож и приставляя лезвие к горлу собеседника. – Ну, где?

– За столом, наверное, сидит, – прошептал Руслан. Охваченный ужасом, он глядел на горящий дом и не мог поверить тому, что видел. – Это ведь ее свадьба.

– Ее свадьба? Ее? – переспросил Радченко. И влепил кулак в физиономию Руслана. – Ее свадьба… Мразь… Сука такая…

Он зашагал к навесу, где стояли две почти новые машины друзей жениха. Это были небольшие седаны корейского производства, отличающиеся один от другого только цветом. Выбрал серый, с затемненными стеклами, сел за руль, дал задний ход. Чтобы не тратить время на разворот, сломал ограду задним бампером и выехал на дорогу.

Хотя на улице стоял теплый вечер, в следственном кабинете было прохладно и почти темно. Девяткин, сидевший за письменным столом, включил электрическую лампу и лениво шуршал газетой. Он приказал контролерам снять наручники с подследственного и предложил Муратову сесть по другую сторону стола на привинченный к полу табурет.

– Ну что, как жизнь? – задал он самый глупый и бессмысленный вопрос, какой только можно было придумать.

– Отличная жизнь. – Муратов потер запястья, на которых остались розовые полосы от браслетов. – Чудесная. Хотите посмотреть на мои ребра, на спину?

– Ну, к чему этот стриптиз? – усмехнулся Девяткин. – Меня такие штуки не возбуждают.

– Послушайте, я вам вот что скажу. – Муратов почувствовал, что правая щека дергается и он не может с этим справиться. – Хотите меня до смерти забить? Что ж, значит, я сдохну. Но вы ничего не получите, кроме моего трупа. Ничего. Я сам в ментовке почти двадцать лет отработал. Мне все ваши приемы известны. И вот что скажу: меня не расколоть. Ни при каких обстоятельствах. Можете подсаживать ко мне в камеру уголовников, не пускать адвоката, можете пытать меня. Но ни хрена не добьетесь. Говорю по буквам. Ни хре-на.

– Хватит выделываться. Эта роль, может быть, получилась бы у Смоктуновского. Но ты – не он.

– Я отказываюсь давать показания.

– Хорошо, я принял это сообщение к сведению. – Девяткин свернул газету. – Сообщу тебе все, что известно следствию, а ты уже сам решишь, как себя вести дальше.

– Я уже все решил, и говорить не о чем.

– Дослушай, – спокойно продолжал Девяткин. – И не торопись с выводами. Мы с тобой первый раз встретились на даче артистки Лидии Антоновой. К тому моменту, когда мы с местными ментами прибыли на место, ты уже «положил» артистку и ее мужа. Одного милиционера прикончил, второго тяжело ранил. Я погнался за тобой, но… Но, на твое счастье, я провалился в канализационный колодец и сломал ногу. Ты убил Антонову по заказу Игоря Грача. Сработал плохо, грязно. Лишил жизни невинных людей. Кроме того, на месте преступления оставил следы. Отпечатки пальцев на оконном стекле, пригодные для идентификации, несколько волосков, микрочастицы одежды.

– Я даже не знаю, о чем базар. Это бред. Обратитесь к психиатру.

– Правда, после убийства ты не сильно волновался. Ведь никто не видел твоего лица и той машины, на которой удалось удрать. А те, кто видел, уже ничего не расскажут. Кроме того, ты бывший мент, а не уголовник. Твоих пальцев нет в картотеке, на учете ты не состоишь. Ни с какой стороны к тебе не подобраться.

– Хрень все это, – бросил Муратов. – Страшилки для деток.

– Поэтому ты спокойно принял у Грача новый заказ: артист Борис Свешников. Тебя не волновало, что Свешников одинокий больной человек, заслуживающий сострадания. Он всю жизнь отдал сцене, но не получил ни славы, ни денег. Впрочем, для тебя понятие «сострадание» – штука абстрактная. Ее на кусок хлеба вместо масла не намажешь, на банковский счет не положишь.

– Вранье! – крикнул Муратов. – Я не киллер, заказы ни от кого не принимаю.

– Дослушай, потом будешь вякать. Ты явился к Свешникову поздно вечером. И он открыл дверь без вопросов, потому что на тебе была полицейская форма. В доме толстые стены, крики соседям не слышны – ты это знал. Поэтому на кухне снял свой форменный китель, повесил его на спинку стула, чтобы не запачкать кровью, и для начала, так сказать, для разминки, избил Свешникова.

– Ерунда, не было этого.

– Было, было. Все твои действия воспроизвели эксперты-криминалисты. По делу Свешникова я назначил более десятка экспертиз, так что картина происходившего в его квартире весьма точная. Ты что-то хотел узнать, о чем-то спрашивал старика, а он не знал ответа или не хотел говорить. Ты избивал его на кухне, в прихожей, в большой комнате. Свешников вырубался, ты сидел и ждал. Когда он приходил в себя, бил его чем попало. Уже среди ночи ты понял, что разговор ни к чему не приведет. Воткнул ему заточку под сердце и обломал рукоятку, оставив клинок в теле. Такие заточки из напильников изготавливал твой покойный подельник Максим Клоков, тот самый, которого я подстрелил на даче Антоновой. Втыкаешь заточку, обламываешь клинок, деревянную ручку кладешь в карман. Нет крови, нет следов. Удобная вещь. Правда?

– Брось! Меня на слове не поймаешь.

– Твоего слова не требуется, – сказал Девяткин. – В квартире Свешникова на кухонном столе, покрытом клеенкой, ты оставил свои пальцы. И еще на окне в гостиной, там, где ты его кончил. Хорошие пальчики, четкие, словно в типографии напечатанные. Доказательств достаточно для обвинительного приговора. Даже твоих признательных показаний не требуется.

– Что лепишь, мент?! – заорал Муратов. – Фуфло все это! Доказательств у тебя ноль. И пальцев моих нет.

– На днях тебе предъявят официальное обвинение. Через месяц я оформлю все бумаги и передам дело в суд. Можешь нанять себе десяток адвокатов. Это будет пустой тратой денег. После суда тебя доставят на остров Огненный. Да, да. В страшную тюрьму, где сидят самые опасные подонки, приговоренные к пожизненному заключению. Место как раз для тебя.

Муратов вздохнул, но ничего не ответил.

– Ты хочешь знать, как я вышел на тебя, правильно? – спросил Девяткин. – Случайно. Я подумал: почему бы не проверить твои пальцы и слюну? И взял из урны пустую бутылку из-под воды, которую ты бросил. Такие дела. Хочешь взглянуть на заключения экспертов?

– Подотрись своими бумажками! – сплюнул на пол Муратов.

– Послушай, я могу сделать твое пребывание в тюрьме вполне сносным. Ты будешь видеться с женой; мало того, ты встретишься с адвокатом. Как тебе предложение? От тебя почти ничего не требуется взамен. Нужен только адрес Игоря Грача. Скажу честно: я не знаю, где он скрывается, а мне хочется его поскорее увидеть.

– И я не знаю. А если бы знал, не сказал. Все, больше ни слова.

Девяткин вызвал конвой.

Свадьба дошла до той точки, когда никто никого не слушал и ничего не замечал. Гости, уже поздравлявшие жениха, второй и третий раз подходили к нему, что-то говорили, лезли целоваться и чокаться.

Четыре огромных стола, расставленные рядами, освещали гирлянды лампочек, укрепленные на высоких шестах. Справа от столов полыхали три костра, на них старинным способом готовили казахский плов. В чугунных котлах в кипящем бараньем жире томилось мясо с рисом, сдобренное курагой и сушеными яблоками.

Слева стояла юрта вроде той, в которой ночуют пастухи, только богаче и наряднее. Длинные жерди, сложенные шалашиком, были накрыты не шкурами лошадей и баранов, а белым войлоком. На пол юрты бросили одеяла из шерсти, поверх одеял для красоты расстелили китайские покрывала. Внутри юрты напротив входа положили, один на другой, несколько ватных матрасов. Рядом поставили подносы с фруктами, сладостями и чистой водой. Юрта была устроена для отдыха жениха и невесты. Если бы молодые устали от шума и звуков музыки, они могли поспать на матрасах час-другой, а потом вернуться к гостям.

Галим в юрту не вошел ни разу. Сегодня он выпил много водки, но хмель почему-то не брал, голова оставалась почти ясной. Он продолжал пить и закусывать, что-то кричал, отвечая на приветствия, но за голосами гостей и музыкой не слышал своего голоса.

В юрте на матрасах уже несколько часов подряд лежала Дорис. Она смогла посидеть за столом не более получаса – голова клонилась на грудь. Две молодые женщины проводили ее в юрту и уложили на матрасы. Иногда она пыталась что-то сказать или спуститься с матрасов, но бабка, сидевшая на полу, подскакивала и подносила к губам пиалу с терпким травяным настоем. Дорис делала пару глотков и снова впадала в странное забытье, наполненное теплом.

Когда Дорис пришла в себя в очередной раз, было восемь вечера. В юрте, освещенной светом керосиновой лампы, стоял Фазиль Нурбеков. В нарядном костюме, с напомаженными до блеска волосами он напоминал какого-то известного актера, вот только вспомнить имя не удавалось. Она смотрела на Фазиля, стараясь справиться со своей слабостью.

– Хватит ее пичкать всякой отравой. – Фазиль замахнулся на старуху кулаком. – Она и так ни живая ни мертвая. Чего ты хочешь? Чтобы она тут, прямо на свадьбе, дуба врезала?

– Да я что? – Старуха запахнула толстый халат, вжала голову в плечи. – Господи! Как мне сказали, так я и сделала…

– Запомни, дура старая, если что случится…

Глаза Дорис сами собой закрывались, в наступавшей темноте появлялись светящиеся точки и мелкие звездочки. Они, словно снежинки, кружились в сумасшедшем вихре и уносились за невидимый горизонт. Временами Дорис приходила в себя, старуха подносила уже не травяной настой, а чистую воду, что-то говорила, но Дорис не понимала смысла слов. Она снова чувствовала слабость и тонула в трясине забытья.

Первым заметил пожар отец жениха Батыр Нурбеков. С утра он пребывал в прекрасном настроении, а сейчас попросил дирижера оркестра уступить ему место. Батыр, или, как уважительно называли его земляки, дядя Батыр, забрался на деревянный ящик, крикнул музыкантам, что играть они должны народную песню «Коробочка», и взмахнул дирижерской палочкой. Помахивая палочкой, он стоял на деревянном ящике лицом к оркестру. Музыканты фальшивили, и это заметил даже очень далекий от музыки Батыр. И тут он увидел то, что ни музыкантам, ни гостям свадьбы еще не было заметно, – огонь в доме сына. Пламя охватило первый этаж, кажется, даже лопнули стекла.

Батыр дал отмашку музыкантам, оборвав мелодию на середине.

– Дом горит! – вырвался из горла сдавленный крик. – Дом! Люди, дом горит!

Грунтовая дорога поднималась вверх, и Радченко сбавил скорость до минимума. Он слышал крики, видел людей, бежавших навстречу. Наконец пришлось остановиться, чтобы не раздавить кого-нибудь в потемках. Хлопнув дверцей, Дима вышел из машины и зашагал краем дороги. Народу становилось все больше; казалось, весь поселок бежал к горящему дому. Никто не обращал внимания на оборванца в запыленной одежде и стоптанных башмаках. Кто-то на бегу толкнул его плечом, пришлось посторониться.

В конце улицы Дима свернул налево и оказался на ровной площадке, заставленной длинными столами. Народу совсем немного. Скамьи, на которых еще десять минут назад тесно сидели гости, пустовали. Оркестранты разбежались. Возле котлов с варевом дежурила только одна женщина. Двое мужчин, подхватив за ноги мертвецки пьяного товарища, тянули его куда-то в темноту. Двое других мужчин глядели на горящий дом и тихо переговаривались. Радченко пошел дальше, к белой юрте, почему-то сразу решив, что Дорис там.

Он откинул полог, сделанный из куска тонкого войлока, шагнул вперед и остановился, дожидаясь, когда глаза привыкнут к полумраку. Юрту освещала керосиновая лампа, стоявшая на невысоком столике. Рядом с лампой графин с водой и два стакана. Пол застелен яркими покрывалами с восточным рисунком. В нескольких шагах от входа на матрасах, сложенных один на другой, лежала женщина в длинном подвенечном платье. Руки разбросаны по сторонам, лицо закрыто смоченной в воде марлей.

Дима сделал шаг вперед, но тут откуда-то из темноты появилась старуха с приплюснутым носом и дочерна загорелым лицом. На старухиной голове была намотана то ли тряпка, то ли полотенце. Крючковатыми лапами она вцепилась в майку Радченко и забормотала:

– Сюда только жениху можно. Ты кто такой? Нищий?

Он оторвал бабку от себя, сграбастав ее за ворот кофты, приподнял над полом и отшвырнул в сторону, словно тряпичную куклу. Старуха упала на спину и застонала.

Дима забрался на матрасы, сбросил марлю с лица Дорис. Она открыла глаза, внимательно посмотрела на него, но, кажется, не узнала. Он притронулся губами к горячему лбу, угадав, что Дорис хочет пить. Слез с матрасов, шагнул к столику, где стоял графин с водой, но тут кто-то откинул полог и вошел в юрту.

– Не поворачивайся, – сказал Фазиль Нурбеков. – Подними руки, гад! Ты убил полицейского, сжег дом, а теперь набрался наглости и пришел сюда… Зачем?

Радченко повернул голову, бросив взгляд за спину. Фазиль Нурбеков держал в руках не пистолет, а толстую суковатую палку. Рядом с ним, слегка покачиваясь, стоял отец жениха дядя Батыр. Видно, он прилично нагрузился. Галстук съехал набок, лицо лоснилось от пота, витал запах табака и свежего перегара.

– Тебе сказали: не оборачивайся! – рявкнул Фазиль.

– Он поджег дом, – икнул дядя Батыр, – и теперь пришел… Чтобы убить его… Чтобы убить жену моего сына.

Дима не успел отступить в сторону. Тяжелая длинная палка, описав полукруг, вылетела из темноты и врезалась в затылок. Колени подогнулись, графин выскользнул из рук, а сам Дима оказался на полу. Он лежал лицом вниз, уткнувшись носом в покрывала; одна рука поднята над головой, вторая завернулась за спину. Кто-то больно стукнул его в бок, кто-то хотел ударить каблуком в глаз, но удалось закрыть лицо руками. Спасаясь от ударов, Радченко перекатился с живота на спину и снова на живот.

– А я знал, Адвокат, что ты придешь! – крикнул Фазиль. – Ты не мог не прийти. Я рад нашей встрече. А ты? Рад?

Дима попытался подняться, но тут же на его спину опустилась тяжелая дубинка. Он вскрикнул от боли, которая прошила тело от шеи до пяток.

– Я спрашиваю: ты рад? – продолжал кричать Фазиль. – Не слышу. Что ты бормочешь?

Радченко застонал и получил новый удар. Перед глазами запрыгали чертики. Левая сторона тела, от груди и плеча до кончиков пальцев, онемела. Он поморгал глазами и вдруг понял, что плохо видит. Потрогал лицо. Ладонь сделалась липкой от крови.

– Дай сюда палку! – заорал дядя Батыр. – Дай, я его, суку… Дай, я…

– Погоди ты. Сейчас.

Фазиль поднял дубину над головой и с размаху саданул ниже спины. Звук вышел смачный, будто на бетонный пол уронили кочан капусты. Дима закричал от боли, пополз вперед, уткнулся лбом в матрасы. И снова получил ногой в бок. Попытался ползти в другую сторону, но почему-то опять оказался возле матрасов.

Огонек керосиновой лампы едва светил. Куда ни ползи, в поле зрения попадали только эти проклятые матрасы. Фазиль Нурбеков присел и, взмахнув дубиной, снова навернул поперек спины, по почкам. Радченко закрыл глаза, до боли сжал зубы и подумал, что если не поднимется на ноги сейчас, то так и останется лежать на полу, застеленном покрывалами. Если не забьют насмерть, то сделают калекой. А прикончат чуть позже.

Кажется, он на пару секунд потерял сознание. Когда снова открыл глаза и повернул голову, увидел, что лежит возле столика, а Фазиль и дядя Батыр стоят в стороне и о чем-то негромко переговариваются. Фазиль держал в руке пистолет, направив ствол вниз.

– Ну, чего тянешь? – спросил дядя Батыр. – Кончай его. Иначе я это сделаю. – Тыльной стороной ладони он вытирал пот со лба, а в левой руке сжимал нож с длинным лезвием и рукояткой, вырезанной из бычьего рога.

– Для начала отрежь ему что-нибудь, – отозвался Фазиль. – И оставь себе на память… Ухо отрежь.

Глава 26

Остановив машину у дорожной развилки, Дэвид Крафт подумал, что не знает, куда ехать, налево или направо. Он включил верхний свет, пересел на заднее сиденье и некоторое время копался с ноутбуком, разглядывая карту Казахстана. Дорога, по которой он ехал, на карте отсутствовала. И населенных пунктов не видно. Только едва заметным красным пунктиром нанесена тропа, по ней пастухи гонят скот на летние пастбища. Тогда он разложил на коленях военную карту, что получил от Полозова.

Лампочка под пластиковой панелью давала слишком мало света, Крафт включил оба фонарика, что прихватил с собой. Наконец нашел поселок, что проехал час назад, нашел и проселочную дорогу, однако развилки на карте не видно. Минуту Крафт раздумывал, что делать дальше. Дорога уходила на юго-восток, значит, ему надо поворачивать налево.

Решив эту задачку, он сел за руль и поехал дальше.

Собрав все силы, Радченко оттолкнулся руками от пола и сел. Голова кружилась, подкатывала тошнота, кровь по-прежнему заливала глаза. Дядя Батыр, наблюдая за ним, засмеялся. Смех был каким-то странным, с металлической ноткой, будто смеялся не человек, а вокзальный громкоговоритель. Он сбросил пиджак на пол и, закатив по локоть рукава белой сорочки, провел краем лезвия по запястью руки, срезав темные волоски. Нож оказался острым, как бритва.

Радченко медленно поднялся на ноги. Голова кружилась, ноги были ватными. Он подумал, что уже не успеет вытащить пистолет, потому что его время вышло. Фазиль выключил предохранитель, потянул затвор пистолета на себя и отпустил, дослав патрон в патронник. Дима обернулся – Дорис по-прежнему лежала на матрасах; сырая марля, закрывавшая лицо, сбилась в сторону, в темном углу, стараясь подняться, копошилась старуха. Радченко подумал, что у него в запасе секунда, не больше, опустил руку, успев схватить керосиновую лампу за широкое металлическое основание, и запустил ее в Фазиля. Тот попытался отпрыгнуть в сторону, но керосин уже выплеснулся ему на грудь. Рубашка мгновенно вспыхнула, огонь взлетел вверх, загорелись волосы.

Дима сунул руку в карман штанов, стиснул рукоятку пистолета, дернул ее вверх, но не успел вытащить оружие. Дядя Батыр, сорвавшись с места, бросился вперед, словно бык. Он держал нож чуть ниже груди, готовый вогнать лезвие в живот противника, а затем перерезать ему горло, словно барану. Радченко отступил в сторону и что есть силы ударил нападавшего противника ногой в колено. Дядя Батыр упал, но быстро поднялся, сильнее сжал нож, зарычал по-звериному и шагнул вперед, надеясь опередить противника.

Дима дважды выстрелил ему в грудь. Когда дядя Батыр упал, направил ствол на Фазиля, катавшегося по полу, стараясь сбить с себя пламя, и прикончил его выстрелом в голову. Загорелись покрывала, которыми застелили пол. Дыма вокруг было столько, что защипало глаза. Где-то в этом дыму стонала старуха.

Подойдя к матрасам, Дима поднял Дорис на руки и медленно вышел из юрты, чувствуя тошноту и головокружение, слыша за спиной сиплое бормотание старухи.

– Убили, убили… Батыра убили…

Но никто не спешил на помощь. Лампочки над столами мигали – видно, что-то случилось с электропроводкой. Где-то внизу, у горящего дома, слышались крики и собачий лай. Людей вокруг, кажется, не было.

Радченко перешагнул через пьяного, лежавшего на тропинке, и пошел к дороге, где оставил машину. Правый глаз, залитый кровью, почти ничего не видел. Вот лампочки погасли, и стало совсем темно. Он боялся оступиться в этой темноте и упасть, понимая, что подняться будет трудно.

Когда гирлянда лампочек на шестах снова засветилась, Дима увидел, что впереди дорогу загораживают трое мужчин в праздничных костюмах. Они стояли и молча смотрели на него. Светились оранжевые огоньки сигарет. Если нападут, он успеет прикончить кого-то из них, пустив в него последнюю пулю, что осталась в стволе. Но что он будет делать с двумя другими? Голова соображала плохо. Мужчины, не отрываясь, смотрели в лицо Радченко, потом вдруг бросили в траву недокуренные сигареты, переглянулись и молча отошли в сторону, уступая дорогу.

На пустой грунтовке Радченко не встретил никого. Он распахнул заднюю дверцу машины, помог Дорис лечь на сиденье. Сел за руль, вытащил из сумки полупустую фляжку, плеснул воду на тряпку и стер с лица сухие чешуйки запекшейся крови. Затем нашарил ключ, торчавший в замке зажигания, завел мотор и рванул машину с места, подняв облако пыли.

Павел Грач стоял возле дороги и смотрел в темноту. Ночь несла в себе сотни вечных тайн, не разгаданных человеком. Небо очистилось, и высыпали звезды. Грач прищурился, будто плохо видел. В той стороне, где стоял поселок, на горизонте появилось едва заметное желто-серое свечение, будто разгулявшиеся на свадьбе гости запалили огромный костер. Световое пятно медленно расползалось, росло.

Он поднес к глазам бинокль, долго смотрел на зловещее зарево и гадал про себя: что же это горит?

Час назад Чибис приказал ему занять удобную позицию возле дороги и ждать. В девять тридцать, как вчера договорились, должен приехать поселковый полицейский Плющ с тем самым дневником. Деньги для мента уже готовы: пересчитаны и завернуты в кусок газеты. Грач поглядывал то на зарево, то на циферблат часов. До смерти хотелось сесть на заднее сиденье «Трейлблейзера» и двинуть в сторону России. Если все пойдет как надо, то уже завтра они будут в Самаре. Купят билет на самолет. И кончится эта ужасная, полная опасностей и лишений, эпопея. Он постарается забыть эту выжженную солнцем степь, этот ветер. Ночью холодный, пронизывающий до костей, днем такой жаркий, что кажется, будто стоишь у мартеновской печи. Ветер, приносящий с собой только пыль, запах травы и конского навоза. По прибытии в Москву сразу отправится в приличный ресторан, а потом завернет к одной знакомой девочке. Она такая стройная и гибкая, что ошалеть можно. И берет за ночь совсем недорого.

Грач облизал пересохшие губы и посмотрел на светящиеся в темноте стрелки часов. Бежит время, а Плюща не видно. Надо пойти и сказать Чибису, что в поселке появилось странное зарево. Впрочем, Чибис, Боб и Борода сейчас готовятся к обратной дороге, трудной и долгой. Им не до пожара.

– Не видно его? – вышел из темноты Борода.

– Пока нет.

Борода сделал глоток воды из фляжки и сплюнул.

– Если через полчаса его не будет, пойдем в поселок, – сказал он, – и сами заберем тетрадку. Нам ведь известно, у кого она.

– И мне идти?

– А то как же? Обязательно.

– Плющ ведь обещал, что придет. – Грач живо представил себе предстоящий поход в поселок, решив про себя, что все может кончиться стрельбой. А пуля, как известно, дура. – Обязательно придет.

– Чудило, никогда не верь ментам… – Борода вдруг замолчал, выставил вперед левое ухо, вслушиваясь в какое-то странное жужжание. – Кажется, мотор. Слышь, приближается?

– Точно, едет. – Грач улыбнулся и вздохнул с облегчением. – Едет.

Он направил фонарь на то место, где из-за поворота должна появиться полицейская машина. Борода вышел на дорогу и, увидев свет автомобильных фар, замахал руками.

Радченко остановил машину на безлюдной темной улице возле покосившегося забора. В свете фар был виден полицейский «уазик», ярко-желтый, с синей полосой на помятом кузове. Он выбрался из салона, выудил из кармана ключи, открыл дверцу «уазика» и запустил мотор. Если верить приборам, бензина в машине под завязку. Затем вернулся к своей машине и распахнул заднюю дверцу. Дорис сидела, глядя вперед пустыми глазами, похожими на стеклянные пуговицы.

– Дима, что происходит? – спросила она. – Где мы? Откуда ты появился?

– Я был рядом, – ответил он. – Все время был рядом. Все эти дни. Но не мог к тебе подобраться.

Он протянул руку, она ухватилась за его предплечье, попыталась вылезти, но ничего не получилось. Что-то тянуло ее назад, давило на плечи, словно рюкзак с камнями.

Тогда Радченко наклонился, одной рукой обхватил Дорис за плечи, другой рукой приподнял ноги. Вытащил ее из салона, донес до полицейской машины и усадил на заднее сиденье. Затем сел за руль «уазика» и, включив передачу, плавно набрал скорость. Машина выехала из поселка и быстро побежала по грунтовой дороге.

– Почему мы бросили ту машину? – спросила Дорис.

– На ней можно ехать только по дороге, – объяснил Дима. – А на этой – где хочешь.

– Ты можешь быстрее?

– Машина не может.

– Они догонят нас, мы не сможем уйти просто так…

– Еще посмотрим, – ответил Радченко. – Как ты?

– Получше, – сказала Дорис. – Последние два дня мне не давали простой воды, поили каким-то чаем из травы. От этого чая у меня совсем не было сил. Голова все время кружилась, и хотелось умереть. Но сейчас мне лучше. Только голова тяжелая.

– Если держать скорость в пятьдесят километров, мы пересечем границу с Россией к утру. Ну, может быть, чуть позже. Потерпи.

Машину трясло и бросало из стороны в сторону. Радченко изо всех сил сжимал руль, вырывавшийся из рук. Он с тревогой прислушивался, как неровно стучит карданный вал, а двигатель ревет и задыхается. Фары шарили по дороге с глубокими колеями, посыпанной серой пылью. Впереди лежала холмистая степь, накрытая мраком ночи.

Но вот показался силуэт сутулого бородатого человека, вышедшего на дорогу. Другой мужчина стоял на обочине, направив в лобовое стекло «уазика» луч фонаря. Дима сбавил скорость. Бородатый человек, одетый в серую куртку, что-то кричал и отчаянно размахивал руками; он выскочил на середину дороги, расставил руки в стороны.

Радченко нажал на газ, мотор заревел. В последнюю секунду, когда стало понятно, что машина не остановится, бородач прыгнул в сторону и сгинул в кромешной темноте.

Грач подошел к «Трейлблейзеру», стоявшему в стороне от дороги. Боб складывал в брезентовый мешок какие-то вещи. Чибис воткнул в землю толстую палку, подвесил на нее фонарик, сел на границе светового круга и пытался чистить ствол карабина, куда попал песок. Он работал шомполом, потом отложил его в сторону и спросил:

– Что у тебя?

Грач стал рассказывать, что видел. Мимо проехал полицейский «уазик», на котором ездит Плющ. Тот самый…

– Да, я видел машину Плюща в бинокль, – ответил Чибис. – Тут все ясно: мент гулял на свадьбе, накачался самогонки и забыл, где мы должны встретиться. А ведь клялся, что капли в рот не возьмет, пока дело не закончим. Сейчас… Сейчас мы его догоним.

Грач выдержал паузу и неожиданно выпалил:

– За рулем был Радченко, а сзади Дорис. У меня хороший фонарь. Я успел их разглядеть.

Чибис поднял голову и внимательно посмотрел на Грача, будто видел его впервые. Боб положил вещевой мешок в багажник и подошел ближе. Павел ждал ответа, но Чибис и Боб, переглянувшись, промолчали.

– Я не ошибся, – продолжил он. – Все точно. На Дорис белое свадебное платье. А Радченко весь в грязи и крови. Похож на черта, но узнать его можно.

Чибис насухо протер ствол тряпкой, поднялся на ноги и передал карабин Бобу. Тот осмотрел затвор, заглянул в окуляр оптического прицела и стал изучать через него участок дороги, хорошо просматривавшийся с этого места.

– Еще две машины едут. Автобус и легковушка. Нет, две легковушки. Народу много набилось. Ух, ты, у них ружья…

Чибис поднял к глазам бинокль, но увидел только светлый седан, который ехал последним. Остальные машины, скрывшись за холмом, пропали из поля зрения. Через пару минут они, подняв пыль, промчались мимо по дороге.

– Как думаешь, тетрадка у адвоката? – спросил он.

Грач молча пожал плечами:

– Хрен его знает.

– Тетрадка у него. Адвокат – настырный сукин сын. Он приехал сюда за дневником. И за Дорис. Он забрал все, что хотел, и теперь пытается смазать лыжи. Как думаешь, у него получится?

– Вряд ли, – бросил Боб. – Потому что у нас машина хорошая. А у него наказание, а не машина. Выезжаем.

– Что-то у меня плохое предчувствие, – не подумав, брякнул Грач, отупевший от холода и долгого ожидания. – В смысле, мне кажется, что Радченко плохо кончит.

До вечера Павел Муратов ждал, когда же его перевезут в следственную тюрьму, но в коридорах стояла тишина. Когда стемнело, понял, что ждать больше нечего: переезд откладывается. Тогда он разложил на столе бумаги и принялся сочинять новую жалобу на имя Генерального прокурора России. Уже два листка бумаги были исписаны аккуратным разборчивым почерком, как вдруг щелкнул замок, лязгнула задвижка.

В камеру втолкнули здоровенного мужика с фингалом под глазом. Майка была разорвана на груди, на ногах домашние тапочки. Мужик держал в руках пластиковый пакет с личными вещами. Не сказав ни слова, он освободил пакет, бросив вещи на верхнюю шконку. Затем уселся на другой табурет и стал наблюдать, как сокамерник что-то пишет. Еще через четверть часа порог камеры переступил другой мужчина, бритый наголо, невысокий и невзрачный. Руки длинные, как у обезьяны, а ноги, напротив, короткие. Тело похоже на мешок с костями, а физиономия – на ржавую сковородку.

Муратов привстал с табурета и сказал «здравствуйте», хотя не хотел ничего говорить. Человек не ответил. Он опустился на нижнюю койку, которую занимал Муратов, нагнувшись, вытащил из-под нее коробку с вещами и продуктами, что принесла жена, и стал рыться в ней. Нашел пачку печенья, открыл ее и съел все без остатка. Затем снова стал шарить в коробке.

– Послушайте, вы, – неожиданно заволновался Муратов. – Я к вам обращаюсь. Ты… Положи на место!

Тут первый мужик вскочил на ноги, зашел сзади, схватил подушку и ловко прижал ее к лицу Муратова, чтобы тот не мог закричать. Стало нечем дышать. Через секунду Павел оказался на полу, в падении больно ударившись о край стола. Он лежал на спине, кто-то стискивал бедрами его голову, а к лицу прижимал подушку. Муратов попытался вырваться, но получил такой удар в печень, что на мгновение лишился чувств. Он пришел в себя и подумал, что до тюрьмы на острове Огненный будет чертовски трудно дожить. Пожалуй, и до суда не дотянет.

Тут подступил новый приступ удушья. Это на голову натянули пластиковый пакет. Муратов сумел как-то извернуться, разорвал пакет зубами и укусил одного из нападавших. Набрав полные легкие воздуха, что есть силы крикнул:

– Я хочу на допрос… Суки, суки…

Через полчаса он сидел в подвале в следственном кабинете, освещенном люминесцентной лампой, и разглядывал все тот же убогий конторский стол, бетонные стены и окошко под потолком, загороженное куском жести, в котором пробили два десятка дырок. Вытирал бумажной салфеткой разбитый нос, трогал кончиками пальцев рассеченную надвое губу. Болели ребра и почки; эта боль поднималась выше, к шее и голове.

Девяткин вошел в кабинет, глянул на Муратова и, не сказав ни слова, принялся расхаживать от стены к стене, будто о чем-то думал или решал важную задачу. Наконец остановился и воскликнул:

– Господи, только посмотри, на кого ты похож! Что случилось? Ты что, с верхних нар на пол свалился?

Он хотел еще что-то добавить, но передумал. Вместо этого вдруг громко засмеялся. Муратов долго глядел на него мутным тяжелым взглядом, потом неожиданно для себя тоже засмеялся. Он смеялся долго, до колик в желудке, до боли, до спазмов в горле. А потом, без всякого перехода, горько заплакал.

Глава 27

Дорога норовила выскочить из-под колес «Блейзера», но Чибис, сидевший за рулем, был спокоен, как удав. Впереди маячили задние фары автобуса, старой развалюхи с помятыми боками. Сегодняшним утром на нем на свадьбу привезли музыкантов из районного центра.

– Я бы не стал мешать этим людям, – сказал Чибис. – Они охвачены гневом. Они хотят отрезать голову этому Адвокату, а заодно и американке. Я не возражаю. Пусть режут, пусть снимут скальпы с этих уродов, пусть скормят их мясо дворовым собакам. Это облегчит мою задачу. Но…

– Что «но»? – быстро спросил Борода.

– Но я не уверен, что в предстоящей потасовке тетрадка останется целой. А если и останется, потом трудно будет ее забрать.

Чибис прибавил хода, уселся на хвост автобусу, потом обошел его по обочине и снова выехал на дорогу. Сидевший рядом Боб перекрестился и что-то пробормотал себе под нос, потом открыл люк в крыше, вытащил из-под ремня пистолет и забрался с ногами на переднее сиденье. Над плоскостью крыши показалась его голова, а потом и плечи. Чибис стал медленно снижать скорость.

Теперь отставший автобус нагонял «Блейзер». В салоне горел свет. Сквозь ночь и пелену пыли Боб видел людей, сидевших впереди. Это были празднично одетые мужчины в темных костюмах. Водитель, человек плотного сложения, в белой рубашке и галстуке, еще ничего не понимая, тупо разглядывал иностранную машину и Боба, высунувшегося из люка.

Боб тоже смотрел на водителя автобуса. Глаза слезились от пыли и ветра; он протер их кулаком, но стало только хуже. Затем поднял пистолет и, обхватив рукоятку двумя ладонями, нажал на спусковой крючок. По крыше «Блейзера» запрыгали и пропали в темноте стреляные гильзы. Правое стекло автобуса продырявили три пули, но лишь одна из них достала водителя, прошив левую ключицу. Две пули полетели в салон, полный людей, и там кого-то зацепили.

Автобус вильнул в сторону. Но Чибис тут же повторил этот маневр, и снова «Блейзер» оказался перед автобусом. Расстояние небольшое, всего метров пятнадцать, но машину трясло так, что трудно было попасть в цель и с пяти метров. Водитель автобуса включил фары дальнего света, стараясь ослепить Боба, но он и так почти ничего не видел за густым облаком пыли. Кажется, автобус снова хотел вильнуть, чтобы обойти «Блейзер». Было видно, как водитель крутил головой и что-то кричал.

Чтобы меньше трясло, Боб уперся грудью в край люка, прижал локти к крыше, протер ладонью слезящиеся глаза и, крепко сжав пистолет, нажал на спусковой крючок. На этот раз две пули ушли в темное небо, и только одна пробила ветровое стекло. Но это было попадание в яблочко. Пуля вошла прямо в грудь водителя, под пятое ребро. Мужчина уронил голову и повалился на руль.

Автобус резко повернул вправо, затем влево, поднимая пыль, описал полукруг и повалился набок. Пассажиры свалились в кучу. Но кто-то сумел выбраться из-под человеческих тел и попытался ногами выдавить лобовое стекло. Что получилось из этой затеи, Боб не увидел, автобус пропал в темноте. Он спустился, сел на переднее сиденье, смочив водой из фляги носовой платок, протер лицо.

Чибис прибавил газу и вывел машину на дорогу.

Радченко гнал «уазик», прислушиваясь к неровному гулу мотора и постукиванию камешков о днище. Если с машиной что-то случится, если она встанет и дальше придется идти пешком, то шансы на спасение останутся мизерные. В этом месте местность довольно ровная, а ночь светлая. В небе висит луна, заливающая светом бесконечное пространство степи. Беглецов можно легко преследовать на машине, следы найдут даже без помощи собак. Дальше думать об этом не хотелось.

Дима решил, что надо сворачивать с дороги в степь и попытать счастья там. «Уазик» со своим слабым двигателем, но высокой проходимостью может выиграть гонку. Он повернул руль вправо, выключил габариты и крикнул Дорис:

– Держись крепко! Очень крепко!

Тряска началась такая, что удерживать руль надо было изо всех сил. Радченко подбрасывало вверх, временами он касался головой потолка и летел вниз, на жесткое продавленное сиденье. Машина стала забираться на откос с пологими склонами. Одолев его, спустилась на равнину, почти плоскую.

– Как ты? – перекрикивая шум мотора, спросил Радченко.

– Нормально! – крикнула в ответ Дорис.

Вдруг прямо перед «уазиком» возник темный забор, незаметный на расстоянии в десять шагов. Машина впечаталась передком в ряд полусгнивших досок, разломав их в щепки, сбила стойку и перекладины, разворотила пустую собачью конуру. Та часть забора, что осталась цела, не удержалась на хлипких столбиках и повалилась на землю. Радченко успел затормозить и крутануть руль в сторону. Теряя скорость, «уазик» влетел в угол небольшого дома, крашенного известью. Кирпичи из необожженной глины и соломы рассыпались в пыль. Сверху что-то заскрежетало, это с крыши хибары посыпались куски битого шифера и ржавого железа.

Машину занесло, и она боком ударила в дровяной сарай. Разлетелся оконный переплет, брызнули в стороны осколки стекла, вылетела сорванная с петель входная дверь. «Уазик» последний раз подпрыгнул, наехав на невидимое препятствие, и остановился.

– Господи, что это было? – прошептала Дорис.

– Это мы к кому-то в гости заехали, – ответил Дима. – Причем без приглашения.

Он вылез из машины, светя под ноги фонариком, и скрылся в темноте. Дом оказался нежилым. Внутри две комнаты и кухня с железной печкой. Несколько железных кроватей с полусгнившими матрасами, на полу мотки кабеля, проволоки, пустые консервные банки. Радченко вздохнул и вышел из дома.

Неподалеку стоял снятый с колес автобус, окна и двери которого были заварены листами железа. В глубине темного двора можно было разглядеть выложенный из светлого камня невысокий круг колодца и мятое ведро на цепи. На земле лежали трубы, огромный электромотор, ригеля и какие-то ржавые железяки.

Чибис, сидевший за рулем «Трейлблейзера», прикурил сигарету и сказал:

– Внимание! Впереди справа серая тачка.

«Нива» бежала по степи в двухстах метрах от «Шевроле». Чтобы оставаться незаметным, водитель выключил габаритные огни и фары. Он съехал с шоссе и сбавил скорость, видимо, боялся перевернуть машину в темноте и покалечить себя и пассажиров. Чибис тоже резко свернул на обочину, дожидаясь, когда Боб выглянет в люк и сможет прицелиться.

На этот раз Боб выбрал самозарядный карабин без оптики. Чибис легко обошел «Ниву» и поехал впереди. Водитель, молодой парень с жиденькими усами, увидев чужую машину и человека с карабином, вылезающего из люка, испугался. Он не мог решить, как поступить: останавливаться и вместе с пассажирами попробовать бежать в степь, или уходить от опасности на четырех колесах. Он решал эту задачку слишком долго.

Боб плотно прижал тыльник приклада к плечу. Пыль мгновенно забила нос, попала в глаза, и они стали слезиться. Тут нельзя терять ни секунды. «Блейзер» трясло еще сильнее, чем в прошлый раз. Боб выпустил всю обойму по решетке радиатора и колесам. Еще не нажав на спусковой крючок в последний раз, не расстреляв все патроны, он почему-то решил, что попал в цель. Попал с первой попытки.

И точно, «Нива» вдруг резко прибавила скорость и вильнула. Клюнула носом, когда лопнули обе передние покрышки. Высоко подскочила на кочке, затем налетела на еще более высокое препятствие, за которым начинался спуск с пологого холма. Колеса оторвались от земли. Пролетев в воздухе несколько метров, «Нива» передком ударилась в грунт. Человек, сидевший рядом с водителем, высадил головой лобовое стекло. В полете он перевернулся через голову и едва успел упасть, как машина крышей прижала его к земле и раздавила в лепешку. Затем снова встала на колеса и опрокинулась набок.

Боб упал на сиденье, закрыл люк, потер воспаленные глаза и сделал глоток воды из фляжки.

– Хорошо, – похвалил Чибис.

– Очень неплохо, – поддержал Борода. – Помнишь случай под Ростовом? Ты тогда выбил с трехсот метров три движущиеся цели. Срезал их, как мишени в тире.

– Да, удачно получилось. Честно говоря, сам не ожидал.

– Поблизости должна быть еще одна машина из поселка, – заметил Чибис. – Вон те красненькие огоньки впереди, где-то в километре от нас, – это Радченко на своей развалюхе. Но где вторая тачка?

– Не видно, – ответил Боб. – Наверное, сломалась. Стоят сейчас где-нибудь на обочине и хлопают ушами. Кто-то уже пошел за трактором, чтобы оттащить машину обратно в поселок.

В эту секунду Борода, сидевший сзади за Бобом, даже не увидел, а почувствовал нутром какое-то движение справа. Он не успел повернуть голову, как из темноты на полном ходу выскочил грузовик «ГАЗ» с низкими самодельными бортами и черной кабиной с пятнами ржавчины. Грузовик не пытался перегнать их или ударить бампером в заднее колесо. Борода успел увидеть, как из кузова выглянули двое мужчин, вооруженные ружьями или карабинами, и почти одновременно грянули выстрелы.

Переднее боковое стекло будто взорвалось. Борода согнулся и закрыл голову ладонями. Мелкие осколки стекла попали за шиворот рубахи. Тут же разлетелось боковое стекло «Блейзера», через секунду лопнуло заднее стекло. Чибис, уводя машину из-под обстрела, прибавил газу, оставив грузовик позади. Грач, сидевший сзади рядом с Бородой, не сразу понял, что произошло. Показалось, что кто-то невидимый плетью из сыромятной кожи хлестнул его по бедру и правому плечу. И от этого удара лопнула кожа сидений, а на крыше появились несколько продольных полос, это пули по касательной пробили металл.

– Черт! – пробормотал он. – Черт, черт…

Чибис включил фары, чтобы найти в темноте дорогу, а через пару минут, убедившись, что вокруг нет ни людей, ни машин, затормозил.

– Я ранен, – сказал Грач. Голос дрожал, а из глаз сами собой лились крупные прозрачные слезы. – В плечо… И в ногу…

Пришлось зажечь верхний свет. Чибис выскочил из машины, открыл багажник, Грачу помогли вылезти и лечь на землю. Борода сначала распорол ножом правую штанину, пристроив фонарик на земле, осмотрел рану. Поплевав на тряпку, стер кровь с кожи, разглядывая входное отверстие от картечины, застрявшей где-то глубоко, чуть не у самой бедренной кости. Он живо стянул с себя ремень, проделав ножом дырочку, наложил на бедро, выше раны, полотенце, сложенное вдвое, сверху полотенца затянул ремень. В это время Чибис уже вскрыл пакет с пластырем и бинтами, вставил в пулевое отверстие на бедре скрученный жгутиком марлевый тампон, заклеил рану пластырем и сказал:

– Пока так сойдет. Снимай с него рубаху.

По обочинам, освещенным фарами, росли чертополох и сгоревшая на солнце рыжая полынь. Иногда, словно бесплотные призраки, возникали и пропадали тени степных волков. Они не боялись машин, но все же старались покидать освещенную фарами полосу дороги, убегая в темноту. Когда «Нива» забиралась на холм, сверху можно было увидеть далекий огонек костра, возле которого отдыхали пастухи.

Дул холодный восточный ветер, и будто повеяло неосознанной тревогой. Чувство близкой опасности, засевшее внутри, схватило за сердце. Казалось, что эта непроглядная первобытная темнота хранила в себе какую-то зловещую мистическую тайну, недоступную человеческому пониманию. Крафт думал, что одолел уже не одну сотню километров и, по идее, ехать осталось не так уж долго. Но стоило лишь посмотреть сквозь ветровое стекло в темноту, и начинало казаться, что дороге не будет конца. Он даже слегка задремал за рулем и очнулся от злобного собачьего лая.

Еще не осознав, что делает, Дэвид нажал на педаль тормоза. Машину занесло, подняв пыль, она остановилась. В свете фар можно было разглядеть огромное стадо овец, заполнившее дорогу, левую и правую обочины. Слева, где овец было не так много, заливались лаем, бросались на машину три здоровые собаки. Медленно двигались двое всадников на лошадях. Ближний пастух что-то прокричал и погрозил Дэвиду кулаком.

Откуда тут взялись бараны, да еще ночью? Куда их гонят? Все это не имело никакого значения. Дождавшись, когда стадо исчезнет, Дэвид завел машину и поехал дальше. Он отмахал еще километров двадцать, заехал на другую дорогу, уводящую куда-то на северо-запад, расстелил карту и долго водил по ней пальцем, но так и не смог найти нужную дорогу.

Бросив карту на заднее сиденье, Крафт сознался себе в том, что заблудился. Окончательно и бесповоротно запутался в лабиринте степных дорог, троп и тропинок. Пункт назначения, к которому вел GPS, – вовсе не тот, что ему нужен, потому что поселков с таким названием в радиусе двухсот километров целых три.

Он сидел в кресле, тер ладонью лоб и думал, что эта ночь, трудная и опасная, его окончательно доконала. Кажется, он готов сдаться. Впрочем… Есть еще вариант: можно попробовать свернуть направо, на ту дорогу, которую он только что пропустил.

Дэвид развернулся и погнал «Ниву» по другому пути.

Ветер, налетая, колыхал ковыль и мятлик. Боб вылез из кабины, отошел на несколько шагов и, присев на колено, вскинул карабин с оптическим прицелом. Припав глазом к резиновой гармошке окуляра, он стал искать в ночи цель, но не увидел ничего. Глазу открывалась только степь, уходящая в темноту. Неожиданно на горизонте показался силуэт всадника, скачущего на лошади.

– Всадник, – сказал Боб. – У горизонта человек на лошади.

– Один? – спросил Чибис.

– Вроде один, скачет в нашу сторону.

– Он вооружен?

– Не могу понять. Хотя… Какая, к черту, разница?

Боб плотнее прижал приклад к плечу. Сухо щелкнул выстрел. Всадник отпустил уздечку, открыл рот и повалился на спину, одна нога застряла в стремени. Лошадь, испугавшись, присела, потом встала на дыбы и, сбросив с себя человека, поскакала в темноту.

Совсем близко послышались выстрелы, но не с той стороны, где занял позицию Боб, а с противоположной. Стреляли из карабинов. Пули прошили левые дверцы и заднее крыло. Кузов машины закрывал собой Бороду и Чибиса, а Боб оказался на открытом пространстве.

Вскрикнув, он выронил карабин, повалился на бок и закричал от боли. Потом обмяк, закатил глаза; из открытого рта высунулся язык.

Борода метнулся к карабину, успел схватить его. Встав в полный рост лицом к машине, увидел двух всадников. Они стремительно приближались, забыв о страхе. У Бороды не было времени, чтобы прижать карабин к плечу и прицелиться, он лишь направил дуло в сторону всадников и нажал на спусковой крючок, выпустив по целям все девять пуль, оставшиеся в обойме.

Под ближним всадником, одетым в белую рубаху и галстук, даже не было седла. Две пули, попавшие в грудь, сбили его с лошади. Уронив карабин, он перевернулся через голову, упал на землю и больше не шевельнулся.

Второй всадник заставил своего вороного подняться на дыбы, повернуть на месте на девяносто градусов и поскакать прочь. Борода рванулся к машине, вытащил из бардачка снаряженную обойму, перезарядил карабин и, прицелившись, выстрелил второму всаднику в середину спины, между лопаток. Человек закричал и пропал из вида…

– Готов, – прошептал Боб.

Чибис обогнул машину, подошел к человеку в белой рубахе, лежавшему на боку, ботинком перевернул его на спину. Человек прерывисто дышал и кашлял.

– Ты говоришь по-русски? Ты откуда?

Человек не мог ответить, он только кашлял и плевал кровью. Чибис достал пистолет и добил раненого. Затем обыскал карманы брюк, вытащил бумажник и два паспорта. Один американский, на имя Дорис Линсдей, другой местный, выписан на имя Галима… Фамилию прочитать трудно, на бумагу попала кровь.

Чибис сунул паспорта в карман и вернулся к машине. Тело Боба подняли, положили в канаву и, вытащив из багажника саперную лопату, кое-как закидали землей. Чибис сел на водительское место. Борода затащил на заднее сиденье Грача, подложил ему под голову мешок с тряпьем, а сам сел спереди. И машина рванулась с места.

Глава 28

Радченко быстро вернулся, сел за руль и, проехав по плоскости завалившегося забора, погнал машину дальше в степь. Фар дальнего света в зеркальце не видно, но это не значит, что удалось оторваться от погони. Скорее всего, это лишь временная передышка. И надо воспользоваться ею: забраться в степь как можно дальше. Если ветер будет дуть с той же силой, к утру след машины занесет песком.

– В доме геологи останавливались! – крикнул он. – Нефть искали или газ. Все это железо на дворе – от буровой установки.

Дима не сразу заметил серый пар, клубящийся над капотом. Он остановил машину, вылез, но скоро вернулся.

– Радиатор пробит, почти вся вода вытекла.

– Что же делать? – спросила Дорис.

– Выходи, мы пойдем обратно к дому. Только скорее…

Дорис выбралась из машины, сделала несколько неуверенных шагов и остановилась, едва не упав.

– Я не могу идти в этом платье, оно слишком тяжелое. И еще каблуки…

Радченко встал на колени, снял с Дорис туфли, долго ковырялся, ломая каблуки. Затем одной рукой потянул вниз за край длинного свадебного платья, другой вытащил нож и воткнул его в юбку, водя лезвием взад-вперед. Подрезав юбку до уровня колен, разложил на земле круг ткани, разрезал его поперек и, поднявшись, накинул на плечи Дорис.

Он шагал впереди и не слишком торопился, стараясь наступать на следы от покрышек, оставленные «уазиком». Но Дорис все больше отставала. Приходилось останавливаться и дожидаться ее.

– Ты можешь идти быстрее? – спросил Дима.

– Вряд ли. Я недавно подвернула ногу. Хотела убежать оттуда, но ничего не получилось. А теперь эта боль в ноге…

– Иди сюда. Опирайся на мое плечо, будет легче.

– Нет, я сама. Немного осталось.

До брошенной саманной хибары добрались за полчаса. Когда поднялись на крыльцо, Радченко увидел, как у горизонта сверкнул и погас огонек. Через минуту он снова появился, сделавшись крупнее и светлее. Из одного большого огонька образовалось два поменьше. Это были фары дальнего света, довольно мощные. Он взял Дорис за руку и провел ее через тесную прихожую в дальнюю комнату, стеной примыкавшую к кухне. Показал пальцем в темный угол и прошептал:

– Вставай туда.

– И что делать?

– Ничего. Стой и молчи. Ни звука.

Затем поставил на пол сумку и вытащил заряженный обрез. Из окна, выходившего на задний двор, ничего не было видно. Дима встал в двух шагах от двери, прижался спиной к стене и вдруг почувствовал, как предательски дрожит левое колено. Сколько ни напрягай ногу, как ее ни поставь, дрожь не унимается.

Дорис стояла в углу и молчала. Среди грязи и запустения в своем белом платье и накидке, сделанной из куска юбки, она выглядела эфемерным существом из потустороннего мира. Радченко прижал обрез к груди; он был готов пристрелить любого, кто переступит порог комнаты. Но мысль о том, что порох во время долгого хранения мог отсыреть и обрез не выстрелит, не давала покоя.

В наступившей тишине послышался звук автомобильного двигателя. Видимо, машина остановилась совсем рядом, в десятке метров от дома или того меньше. Хлопнула дверца. Донеслись чьи-то голоса, звякнула железная цепь, а потом одни ругательства. Видимо, кто-то сбросил ведро в колодец, но вместо воды поднял наверх лишь немного песка.

Где-то рядом скрипнула половица. Стараясь справиться с дрожащей коленкой, Радченко отставил левую ногу в сторону и, перенеся на нее тяжесть тела, свободной рукой смахнул со лба капли пота. За стеной что-то звякнуло; кажется, человек пнул башмаком пустую бутылку, затем развернулся и вышел на двор. Снова хлопнула дверца, и машина тронулась с места. Вскоре все звуки стихли. Дима перевел дух.

– Сколько их было? – спросила Дорис.

– Не знаю, – ответил он. – Может быть, двое. Но они обязательно вернутся. Они найдут машину. Наши следы запутают их, но ненадолго. Иди за мной.

Радченко вошел в соседнюю комнату, включил фонарик, показав Дорис, куда светить. Он нашел моток проволоки и длинный кусок шпагата. Выдвинул железную кровать на середину комнаты с тем расчетом, чтобы верхняя спинка находилась против входной двери. Проволокой прикрутил ружье к железному каркасу кровати и верхней спинке. Один конец веревки привязал к куркам, второй пропустил через крюк, торчавший из потолка. Выставив Дорис в прихожую, плотно прикрыл дверь, натянул веревку и привязал ее конец к гнутому ржавому гвоздю, заменявшему ручку двери. Если кто-то потянет дверь с другой стороны, веревка перенесет натяжение на спусковые крючки и ружье выстрелит сразу из двух стволов. Два заряда картечи разнесут в клочки нижнюю часть живота человека, стоящего за хлипкой фанерной дверью.

Дима распахнул раму с треснувшим стеклом, перекинул ногу через подоконник и выбрался наружу. Обошел дом, вернулся в комнату, где ждала Дорис, и занял то же самое место у стены, где стоял раньше.

Было так тихо, что казалось, будто эта холодная ночь продлится вечность. Дрожала коленка, болела левая рука, а кончики пальцев немели.

– Они не вернутся, – сказала Дорис. – Я совсем замерзла. Мы можем развести огонь в печке, чтобы согреться. Я не могу больше стоять на ногах. Сил нет.

– Они вернутся, – твердо проговорил он. – И уже совсем скоро. А ты садись. Садись на пол. Знаешь… – Дима осекся, решив, что лучше промолчать, но потом продолжил: – Помнишь того бородатого человека, который выскочил на дорогу? Ну, когда мы отъехали всего два-три километра от поселка?

– Да, помню. Он что-то кричал и размахивал руками.

– Когда мы ехали из Москвы в Воронеж, я видел этого человека в поезде.

– Не может быть!

– У меня абсолютная зрительная память, ошибка исключена. Он сидел в вагоне-ресторане через столик от меня. А на обочине дороги, рядом с тем бородатым, стоял Грач. Он не махал руками и ничего не кричал, просто стоял и смотрел на меня. Машина проехала в двух метрах от Грача. У него было удивленное лицо. И одновременно какое-то настороженное, даже испуганное. Вот так… Эти люди едут за нами от самой Москвы.

– Не может быть, – растерянно повторила Дорис.

Стал слышен звук работающего двигателя. Машина остановилась, хлопнула одна дверца, другая. Радченко еще плотнее прижался спиной к стене и затаил дыхание. Секундная стрелка часов описала два круга.

– Выходите! – крикнул кто-то со двора. – Чего в прятки играть? Мы же взрослые люди.

– Так они и вышли, – отозвался другой голос. – Очень они по тебе соскучились.

Второй раз Борода вошел в хибару, захватив фонарь. Он ставил ноги осторожно, словно сапер на минном поле. Теперь он точно знал, что этот Адвокат и Дорис где-то рядом. Следы вели сюда. Они здесь или в строительном вагончике, что стоит неподалеку.

Он потянул за гвоздь, вбитый в то место, где обычно находится дверная ручка. Скрипнули ржавые петли. Дверь чуть приоткрылась, но дальше не поддалась, будто с другой стороны ее кто-то держал. Тогда Борода опустил в карман куртки пистолет, достал кусок бинта и обмотал им ржавую шляпку гвоздя, потому что не хотел оцарапать пальцы. Было слышно, как кашлял Чибис. Он стоял во дворе, держа под прицелом карабина входную дверь в хибару и старый автобус; откашлявшись, крикнул:

– Что там у тебя?

– Пока ни хрена. И луку мешок.

Борода переложил фонарь в левую руку. Указательным и большим пальцем правой руки крепко сжал гвоздь, обмотанный обрывком бинта, и с силой дернул дверь на себя. Что-то щелкнуло, тут же щелчок повторился. Борода снова переложил фонарь в левую руку, правой достал пистолет. Из осторожности он не стал переступать порог, только заглянул через приоткрытую дверь в темную комнату, светя фонарем.

Радченко слышал каждый звук, каждый шорох. Когда один за другим щелкнули курки, а выстрелов из двух стволов не последовало, он едва подавил стон, рвавшийся из груди.

В свете фонаря Борода увидел койку, стоявшую возле двери, и кусок веревки, который свешивался с потолка. Увидел двуствольное охотничье ружье, закрепленное на железном каркасе койки, и все понял. Он хотел крикнуть Чибису, что Адвокат и американка здесь, в соседней комнате. Но тут Дима сделал два шага к двери, выдернув из-за пояса пистолет с единственным патроном, оставшимся в стволе. Человек с фонарем стоял к нему боком. Это был высокий мужчина с бородой и усами, одетый в грязные штаны и запыленную куртку. Радченко поднял руку и выстрелил почти в упор. Борода не успел повернуться. Ему показалось, что в кромешной темноте вспыхнула молния и ударила ему в голову.

Дима наклонился, разжал пальцы убитого, взял из его ладони пистолет. Со двора что-то кричал Чибис, но Радченко не слушал. Пройдя через комнату, он вылез в раскрытое окно, в которое уже вылезал сегодня.

Дорис поднялась на ноги и сделала два шага к двери. Голова кружилась, ноги дрожали от слабости. Услышав на дворе пистолетные выстрелы, она замерла. Несколько сухих хлопков, а потом все смолкло. Из тишины донесся голос Радченко:

– Дорис, ты в порядке? Можешь выходить.

Она миновала прихожую, споткнувшись о тело, ничком лежавшее на полу, и спустилась с крыльца. Перешагнула труп, лежавший на боку возле ступенек. Чибис сжимал в руках карабин. Смерть настигла его неожиданно, когда он направлялся к дому.

Радченко стоял возле «Блейзера». Мотор работал.

– Подожди минутку, – сказал он и распахнул заднюю дверцу.

На сиденье лежал Павел Грач, запутавшийся в окровавленных бинтах. На лице застыла странная болезненная улыбка. Глаза выкатились и остекленели.

Дима сел за руль и сказал Дорис, чтобы садилась рядом. Она опустилась на сиденье, хлопнула дверцей и горько заплакала.

Какое-то время Радченко гнал машину по дороге и болтал обо всем, что только приходило в голову. Тормоза «Блейзера» как-то странно поскрипывали, в двигателе временами что-то шумело, но машина бежала довольно резво. Дорис рассеянно слушала, потом оглядывалась назад, долго смотрела в темноту и почему-то закрывала глаза.

Проехав километров тридцать, Дима свернул в степь, опасаясь близкой погони. Он продолжал говорить, шутил и сам смеялся, хотя шутки были не первой свежести и весьма сомнительного свойства. Дорис не смеялась, отвечала односложно, отводила взгляд. Иногда она теряла нить разговора, погружалась в какие-то свои мысли, потом выныривала из этой темной глубины, стараясь понять, о чем Радченко ведет речь, и молча кивала головой, будто действительно что-то понимала. Взгляд ее был устремлен куда-то далеко, за пределы темного неба, времени и пространства. Казалось, что Дорис знает какую-то страшную тайну, но боится или не хочет ее раскрыть.

– Они нас догонят? – спросила она.

– Что ты, – ответил Радченко. – Разве теперь они смогут?

Вдруг он почувствовал, как машина запыхтела, задергалась и начала медленно терять скорость. Затем что-то тюкнуло под правым крылом, машину потащило влево. Радченко вывернул руль в обратную сторону, нажал на тормоз, вышел, осмотрел проколотую покрышку, затем залез в багажник, но не нашел там запаски. В багажнике валялись какие-то грязные тряпки, пустой рюкзак, горсть рассыпных винтовочных патронов. И еще карабин с оптическим прицелом. Карабин был сильно поврежден и непригоден к стрельбе. Одна пуля попала в приклад, разбив его в щепки, другая глубоко поцарапала цевье, повредив крепление прицела.

Зато в ящике для перчаток лежал пистолет «ТТ» со снаряженной обоймой на восемь патронов. Радченко подумал, что там, на дворе, где лежал застреленный им мужчина, остался еще один карабин, кажется, по виду почти новый. Зря он не подобрал оружие. И куртку с убитого надо было снять, хоть она и в крови. Он сунул в сумку рубаху и мужскую майку без рукавов. От холода они не спасут, но будет хоть немного теплее. Сверху положил дневник режиссера Лукина и сказал Дорис, что дальше они пойдут пешком.

Американка, выбравшись из машины, зашагала следом за Димой. Она ничего не говорила, ни о чем не спрашивала, молча шла, стараясь не отстать.

Они поднялись на пологий склон и увидели, как на востоке набухает розовый бутон зари. Впереди была ровная степь, чуть поодаль виднелся деревянный мост через высохшую речку.

Радченко внимательно посмотрел на Дорис и покачал головой.

– Нам надо спуститься в овраг и развести костер, – сказал он. – В овраге нас не будет видно. Ты совсем синяя. Замерзнешь насмерть прямо на ходу. – И стал спускаться вниз.

Дорис спустилась следом, села на землю. Радченко надергал сгоревшей на солнце травы, которую сейчас покрывала белесая корочка инея, наломал веток какого-то колючего куста. Сложив ветки шалашиком, стал поджигать сырую траву, но спички мгновенно гасли. Дима чертыхался, непослушными задеревеневшими пальцами зажигал новые, но ничего не получалось.

Тогда он покопался в сумке, набросил на плечи Дорис легкую мужскую рубаху с короткими рукавами, перепачканную кровью, поверх своей запыленной майки натянул чужую, на бретельках, без рукавов, но теплее не стало. Он вытащил из-под брючного ремня и положил на землю с правой стороны заряженный пистолет, а сам зажал ладони между коленями, стараясь согреть их. Но, кажется, в теле совсем не осталось тепла.

Дима посмотрел на Дорис. Она сидела на земле, плотно сдвинув мраморно-бледные коленки и обхватив их руками. Ее кожа на лице казалась почти прозрачной, а под глазами лежали темные круги, похожие на синяки.

Холод проникал до дна души, добирался до сердца. И сердце немело, делаясь твердым, как засох-ший каравай хлеба, как камень. Через пару часов солнце немного прогреет воздух, станет легче, но эти пару часов еще надо прожить. Это будет чертовски трудно.

Он увидел, как Дорис вытащила из сумки дневник Лукина, выдрала несколько листков, скрутила их и, чиркнув спичкой, подожгла. Потом подсунула горящую бумагу под ветки; огонь поднялся вверх, пламя лизнуло колючки, и по оврагу поплыл горьковатый дымок, такой приятный и теплый. Дорис вырвала еще несколько страниц и бросила их в огонь.

– Тебе не хочется прочесть, что там написано? – спросил Дима.

– Теперь уже нет, – покачала головой Дорис. – Я подумала, что это сугубо личные вещи. Которые… Это не для широкой публики. И, наверное, не для меня. Я подумала, что Лукин вряд ли захотел бы, чтобы я читала эти строки.

– Ты его любила?

– Да, любила. Очень, – немного помолчав, ответила Дорис.

Она вырвала еще несколько страниц и бросила их в огонь. Радченко выставил вперед замерзшие руки, чувствуя, как пальцы и ладони пропитываются жизненным теплом. Дорис молча рвала и бросала бумагу в огонь. Вскоре бумажный пепел разбросал ветер, а кожаная обложка тлела поверх колючих прутиков. Подбородок и щеки Дорис немного порозовели, только губы оставались серыми. Она посмотрела на пистолет, потом перевела взгляд на Радченко и спросила:

– Как ты думаешь, за нами больше не гонятся?

– Нет. Думаю, что нет.

Его слова прозвучали неуверенно, и Дорис это почувствовала.

– Пообещай мне одну вещь, – сказала она. – Только твердо пообещай. А когда пообещаешь, обязательно выполни, ладно? Обещаешь?

– Все, что хочешь. Говори.

– Тогда пообещай вот что. Если нас догонят, ты застрелишь меня из этого пистолета. Ведь ты не промахнешься, потому что я буду рядом. А если я еще буду дышать… добьешь меня.

– Что ты говоришь? Что за бред?!

– Я не хочу, не могу вернуться обратно, – твердо ответила Дорис. – Не хочу снова оказаться у них в руках. Ну, пообещай.

– Я этого не сделаю.

– Ты тряпка, а не мужчина! – Из глаз Дорис выкатились две холодные слезинки, которые, кажется, готовы были превратиться в кристаллики льда. – То, что они сделают со мной, хуже смерти. Ты этого не понимаешь, не хочешь понять.

– Нас не найдут, – упрямо повторил Радченко.

– Нас могут найти. Мы так и не дошли до шоссе, даже не знаем, где оно. Не встретили ни одной машины, ни одного человека, который мог бы нам помочь. Сейчас взойдет солнце, прятаться негде. Пообещай мне, Дима, – слезы катились из глаз, как мелкий бисер, – пообещай… Но если боишься, дай пистолет мне. Я смогу.

– Успокойся, черт возьми, – тихо проговорил он и закрыл глаза. – Успокойся, пожалуйста. Пистолет нам не понадобится.

Глава 29

Они вдруг услышали что-то похожее на отдаленный гул. Будто по каменистой дороге катилась телега с деревянными колесами. Дима поднес палец к губам, взял пистолет и, встав на четвереньки, стал карабкаться вверх по склону оврага. Вдали, в той стороне, где мост, он увидел машину. Поднимая пыльное облако, она ехала в его сторону.

Мелькнула мысль, что в черной, пропитанной потом и грязью майке, поверх которой надета другая майка, белая, без рукавов, он, наверное, выглядит нелепо. Ни один водитель, если он в здравом уме, не остановится, чтобы подобрать такого попутчика.

Дорис тоже выбралась наверх, встала в полный рост. И замерла при виде машины. Это была синяя «Нива», с вмятиной на переднем крыле. Она ехала медленно, словно водитель выбирал место, где можно остановиться и устроиться на привал. Дорис взмахнула руками.

– Это Дэвид! – крикнула она, хотя за пыльным лобовым стеклом был виден только темный контур человеческой фигуры. – Дэвид… Дэвид…

В следующее мгновение Дорис уже бежала в сторону дороги. Радченко хотел крикнуть, чтобы она остановилась, здесь не может быть никакого Дэвида, но не издал ни звука. Он медленно пошел к дороге, спотыкаясь на ходу и видя, как Дорис бежит к машине. На душе почему-то стало тяжело и муторно, а ноги плохо слушались. Машина проехала мост с обломанными перилами, соединявший два берега высохшей реки, сбавила скорость и остановилась. Распахнулась дверь, и из салона буквально выпрыгнул какой-то незнакомый мужчина, долговязый, в серых вельветовых штанах и бежевой куртке. Через секунду Дорис повисла на шее этого человека, мужчина завел руки ей за плечи и крепко обнял.

Радченко остановился от неожиданности, стараясь сообразить, что происходит. Что это за машина, откуда появился этот долговязый Дэвид, как он нашел их? Это мистика. Имя знакомое. Дэвид – это же американский спонсор Дорис. Впрочем, сразу видно, что тут одним спонсорством дело не ограничивается. Тут что-то совсем другое. Радченко снова вспомнил пережитую ночь, страхи и надежду, которая не оставляла до последнего. Что ж, кажется, все плохое позади.

Дима переложил пистолет в правую руку и медленно пошел к машине. Солнце поднялось над равниной, наполнив ее розовым светом. Услышав сзади топот лошадиных копыт и чьи-то голоса, он оглянулся. Трое всадников остановились метрах в тридцати за его спиной. Один, на гнедой лошади, был вооружен карабином и одет в дорогой теплый халат и черную войлочную шапку, отороченную мехом куницы. Он, видно, за главного.

У второго всадника, длинноволосого, одетого в телогрейку и ватные штаны, было охотничье ружье. Он демонстративно поднял ствол кверху, давая понять, что не собирается стрелять. Третий человек, сидевший на низкорослой серой кобыле, сжимал длинное кнутовище.

Радченко повернулся лицом к людям на лошадях, согнул в локте руку с пистолетом и взял на мушку высокого мужчину в черной войлочной шапке. Всадники стояли на месте и тихо переговаривались друг с другом. Теперь стали видны еще две группы людей на лошадях. Четверо мужчин остановились далеко позади первой группы. И еще двое подъехали ближе, встали в стороне, чтобы слышать разговор.

– Меня зовут Тимур, – обращаясь к Радченко, крикнул мужчина в шапке. – Не нервничай, парень. Убери свой пистолет и не двигайся, тогда с тобой ничего не случится. Мы просто поговорим.

Радченко бросил взгляд за спину. Дорис оказалась за машиной, на краю берега пересохшей реки, у откоса, круто спускавшегося вниз. Что ж, это хорошая позиция. Если начнется стрельба, она, чтобы спастись от пули, может спуститься к реке и спрятаться в сухих камышах.

Дэвид стоял с другой стороны машины, в руках у него было охотничье ружье. Под расстегнутой курткой виднелся ремень с патронташем. Он медленно оперся согнутыми локтями на капот «Нивы» и, прищурив левый глаз, направил ствол в сторону всадников, готовясь в любую минуту открыть огонь.

Радченко, решив, что нельзя оставаться на открытом месте, сделал пару шагов назад, к машине, и остановился, сил больше не было. После той жестокой драки с Фазилем Нурбековым и Батыром болела каждая клеточка, а ноги совсем не слушались. Он не успеет добежать до «Нивы» и спрятаться за ней.

– Чего надо? – крикнул он, обращаясь к человеку в черной шапке.

– Прошлой ночью Дорис стала вдовой. – Тимур положил карабин перед собой на седло, одной рукой схватился за уздечку, другую поднял над головой. – Она должна вернуться, похоронить мужа, сорок дней оплакивать его и два года носить траур. Потом, когда пройдет два года, она сможет уйти. Если, конечно, захочет. Таков закон здешних мест. Мы заберем ее с собой. Если она не хочет вернуться добровольно, мы увезем ее силой. Если кто-то из вас окажет сопротивление… Тем хуже, он будет убит. Мы даем вам минуту на размышление.

Крафт стоял возле машины. Облокотившись на капот, он крепко прижал к плечу приклад ружья, держа на мушке одного из всадников. Не поняв ни слова, Дэвид каким-то чудесным образом уловил общий смысл сказанного. Он видел Радченко, стоявшего на неровном поле. Дима опустил руку, сжимавшую пистолет, и бросал взгляды то на лошадей, то на Дэвида, понимая, что вот-вот начнется стрельба, а он оказался в плохом месте, на линии огня, и ему не уйти оттуда живым.

– Вы поняли меня? – крикнул Тимур.

– Он иностранец, – показал пальцем на машину Радченко. – Не говорит ни по-русски, ни по-казахски. Но я могу перевести.

– Тогда переводи, только живо. Люди устали.

Радченко повернулся к Дэвиду и крикнул по-английски:

– Они говорят, что хотят забрать Дорис. И дают минуту на раздумье.

Крафт молчал. Он смотрел на ружейную мушку и вспоминал тот день, когда Дорис улетала в Москву. В аэропорту имени Кеннеди он проводил ее до стойки, где регистрировали багаж, и почувствовал, что-то кольнуло под сердцем. Ему захотелось сказать Дорис, что эта поездка сейчас ни к чему, еще не поздно все отменить и вернуться. Через год-полтора гибель Лукина станет забываться, а боль потери не будет такой острой; вот тогда они вместе полетят в Москву, сходят на кладбище, где похоронен режиссер. Но он промолчал, просто поцеловал ее на прощание и быстро заспешил к выходу.

Очнувшись от воспоминаний, Дэвид крикнул:

– Что? Я не слышу.

– Они говорят, что у нас минута. – Радченко, как и прежде, стоял на месте. – И время уже идет.

– Они что, шутят?

– Они не шутят. Какие, к черту, шутки!

Радченко ежился от ветра, в глаза попадала пыль, и они слезились. Он думал, что глупо вот так умереть. В этом проклятом месте, вдалеке от людей. Впрочем, какая разница, где умирать? В степи, от пули бандита, в больнице, под ножом неопытного хирурга, или на трехспальной кровати в окружении заботливых родственников, которых ты не забыл помянуть в завещании. Какая, черт подери, разница?

Не в том вопрос, где умереть. А в том, как. В последнюю минуту жизни обидно осознавать, что ты проиграл свою последнюю партию. Проиграл подчистую. Ты никого не спас, никому не помог, не облегчил жизнь, не выручил в трудную минуту – и сам пропал ни за грош. Шанса что-то исправить уже не будет.

До ближних всадников два десятка метров или около того. У него будет пара секунд на прицельный выстрел. Или даже на два выстрела. Можно положить этого типа, который назвался Тимуром. Пятьдесят на пятьдесят, что задуманное получится. Но это совсем неплохие шансы. Если очень повезет, можно достать и второго парня, с ружьем.

Третий всадник подстрелит Радченко, а те люди, что стоят поодаль, метрах в сорока от первой группы, изрешетят из своих ружей и карабинов Дэвида Крафта и его машину. Затем подожгут тростник, что когда-то разросся по берегам и отмелям высохшей реки. Дорис, которая будет прятаться там, внизу, выйдет из своего убежища.

В это время Дэвид выпрямил спину, положил ружье на капот «Нивы» и потер одна о другую замерзшие ладони. Кожа на лбу сдвинулась; казалось, он о чем-то глубоко задумался. Но времени на раздумья уже не осталось.

– Эй, вы! – Тимур поднял ружье. – Вам нужна эта минута? Тогда время пошло.

Радченко до боли сжал рукоятку пистолета. Руки, застывшие от ветра и холода, плохо слушались.

– Минута прошла! – крикнул он по-английски.

– Я понял! – закричал в ответ Дэвид. – Переведи им: пусть не спешат. У меня с собой двенадцать тысяч долларов наличными. Что они думают по этому поводу?

Радченко перевел вопрос, Тимур нахмурился, задумался на минуту, недовольно заговорил, и Дима перевел его слова:

– Он говорит, что это оскорбительное предложение, но прощает обиду. Он говорит, что Дорис должна вернуться и сделать то, что она должна сделать.

– Я понял! – снова крикнул Крафт.

Он расстегнул молнию куртки, вытащил из-за пазухи гранату, повернулся в сторону, где не было людей, выдернул предохранительное кольцо и поднял руку, согнутую в локте. Граната стремительно вылетела из-за спины, будто была брошена не человеком, а мощной катапультой, на секунду зависла в воздухе, потом упала на землю, отскочила от нее и взорвалась, подняв фонтан желтой пыли и мелких камней.

Хотя взрыв был далеко от всадников, Дэвид услышал, как заржали испуганные кони. Кобыла, на которой сидел человек с длинным кнутом, закрутилась на месте, словно хотела достать мордой хвост. Потом стремительно поднялась на дыбы, сбросила с себя наездника и помчалась в степь. Человек вскочил на ноги и бросился следом.

Дэвид повернулся лицом к Радченко, вытащил вторую гранату и прокричал:

– Переведи им, что у меня много гранат, и я умею их далеко бросать. Если они сделают что-то, что мне не понравится, я убью всех. Я буду ждать, когда предохранительный фитиль догорит до конца, и только тогда брошу гранаты. Они будут взрываться в воздухе. Переведи: никто не останется в живых. Если я умру, то только вместе с ними.

Радченко перевел дословно. Тимур и второй всадник выразительно переглянулись.

– Переведи, – продолжал кричать Дэвид, – я даю минуту, чтобы все, все кто тут есть, убрались! И больше не возвращались. Это их последний шанс. – Он поднял руки над головой и, чтобы все видели, выдернул предохранительное кольцо из гранаты.

– Мы уезжаем. – Тимур оказался сообразительным человеком, он не стал тянуть с ответом. – Переведи, что мы уезжаем. Ни одна женщина не стоит того, чтобы за нее умирать. Нет, это не переводи. Не надо.

Он повесил ружье на плечо, сунул два пальца в рот, пронзительно свистнул и замахал руками, показывая другой группе всадников, стоящей сзади, что надо уезжать. Потом дернул уздечку, разворачивая лошадь, пришпорил ее и быстро поскакал в степь. За ним последовал второй всадник и третий, с кнутом в руках, которому все-таки удалось поймать свою лошадь.

По-прежнему дул холодный ветер, но Радченко стало так жарко, что он вытер ладонью со лба горячий пот. Вскоре люди на лошадях скрылись в белесой дымке, расстелившейся вдоль горизонта. Дима медленно побрел к машине, удивляясь, что у него не осталось сил, чтобы обрадоваться этому чудесному спасению.

Глава 30

В конце лета Девяткина одолела телефонными звонками Елена, дочь покойного режиссера Лукина. Она выспрашивала подробности гибели отца. И еще просила заняться поисками пропавшего без вести сводного брата Павла Грача. Девяткин отвечал, что сам хочет встретиться и рассказать, что знает, но дел по горло, оба брата объявлены в розыск, и результатов пока нет. Как только убивать людей в Москве станут немного реже, сразу появится время, и он сам позвонит.

Но убивали по-прежнему много, времени не было, а жизнь шла своим ходом. В середине сентября тело Павла Грача было найдено пастухами на территории Казахстана. Труп лежал на заднем сиденье внедорожника «Шевроле Трейлблейзера». Машина, расстрелянная из охотничьих ружей, напоминала сито. Казахстанская полиция искала убийц, но безрезультатно. Обстоятельства смерти Грача так и остались загадкой. Не нашли ни свидетелей, ни участников драмы, разыгравшейся в степи. По документам «Блейзер» был собственностью одного малого предприятия, зарегистрированного в Самаре. Но предприятие уже два года как прекратило существование, а владелец исчез при невыясненных обстоятельствах. На том расследование остановилось.

Никаких родственников, кроме сводной сестры, у Грача не было. Его тело доставили в Москву, и Елена позаботилась о том, чтобы достойно похоронить сводного брата.

Вскоре она уволилась с работы, продала собачью конуру на окраине и вместе с маленьким сыном переехала туда, где прежде жили ее отец и сводный брат. Это была просторная светлая квартира в центре Москвы, с высокими потолками и антикварной мебелью. Из окон пятого этажа старинного здания открывался прекрасный вид на Бульварное кольцо. В скором времени Лена должна была получить деньги, унаследованные Павлом Грачом от отца. Теперь она позабыла прежние обиды и не жаловалась на жизнь. Ее время без остатка поглотило воспитание ребенка и роман с одним симпатичным иностранцем.

Характер Елены стал независимым, а взгляды на жизнь либеральными. Ничто не омрачало существования, кроме ужасного подозрения, что братья Грачи были каким-то образом причастны к гибели отца. Уже заканчивалась осень, а Девяткин все не находил времени встретиться и поговорить. Но Лена проявила настойчивость, и пришлось уступить. Встречу назначили на вечер буднего дня в кафе-кондитерской.

Когда Девяткин вошел внутрь и огляделся, он с тоской подумал, что коньяк здесь не подают. Кафе занимало большой полуподвал, обстановка в стиле хай-тек была лишена даже капли человеческого уюта. На стенах, окрашенных в белый цвет, развесили картины с абстрактными рисунками в алюминиевых рамах, с потолка свисали абажуры из рисовой бумаги. За металлическими столиками с пластиковым белым верхом устроились несколько хорошо, даже изысканно одетых женщин.

В своих старых ботинках и мятом плаще, на плечах которого таяли грязно-серые снежинки, Девяткин на мгновение почувствовал себя существом из другого мира, низшего, отсталого. Всегда так – раз в год выйдешь в люди, но уже на месте выясняется: лучше бы дома остался.

Лена уже ждала его за столиком. Когда подошла официантка, Девяткин попросил сто пятьдесят коньяка и бутерброд с колбасой, однако ни колбасы, ни коньяка здесь не подавали. Пришлось довольствоваться порцией пломбира, кофе, сладкой булочкой с изюмом и стаканом сухого вина, цветом и вкусом напоминающего яблочный уксус, разбавленный водой в пропорции один к десяти.

Хлебнув кофе, который против ожиданий оказался крепким, он начал, решив обойтись без предисловий:

– Я подозревал Игоря Грача, вашего старшего сводного брата, в организации убийства Лидии Антоновой и Бориса Свешникова. Я ошибался. Спланировал преступления и убил бывший милиционер, некто Павел Муратов. Расследование закончено, дело передано в суд. Поэтому я откровенен.

Лена отложила ложечку и вытерла губы салфеткой. Ее глаза загорелись, будто кто-то поставил на стол пару ярких свечей. Она с ходу задала несколько вопросов. Девяткин ответил, что начать придется издалека, иначе нельзя.

Итак, всю сознательную жизнь Игорь Грач занимался рэкетом и вымогательством. Однажды наехал не на того человека. И так уж случилось, что все в этой истории оказалось против него – прямые улики и потерпевшие, готовые дать показания. Не хватало только одного: признания Грачом своей вины. Расследованием занимался тот самый майор, а тогда капитан, Павел Муратов. Человек деятельный, с амбициями.

Грача содержали в Бутырской тюрьме. Это старинный комплекс зданий, похожий на крепость и построенный более двух веков назад. Там в камеру на десять подследственных набивают тридцать, а то и сорок человек. Летом люди умирают от жары, потому что нет вентиляции, а зимой холодно, как в могиле. Вокруг полно больных туберкулезом, сифилисом и СПИДом. Вот в этом аду Грача продержали несколько месяцев, продлевая срок следствия. Его лишили передач из дома, в камеру подсаживали психопатов, готовых убить человека за пару сигарет. Грач выдержал побои и нечеловеческие условия существования, но ни в чем не признался.

Тут в этой истории появляется третья фигура – сотрудник Министерства внутренних дел подполковник Сергей Старков. В ту пору он раскручивал громкое дело одной банды, похищавшей детей известных бизнесменов. Личности бандитов установили. Но чтобы их найти, нужен был хорошо информированный осведомитель в криминальных кругах. Подполковник решил, что Грач, имевший самые широкие связи с московскими бандитами, – подходящая кандидатура.

В следственном кабинете Бутырской тюрьмы Старков показал Грачу некоторые материалы его уголовного дела. Картина вырисовывалась безрадостная: пятнадцать лет тюрьмы особого режима где-нибудь в Восточной Сибири, можно сказать, уже в кармане. По статистике, заключенные там живут не более шести-семи лет. Так что шансов вернуться – почти никаких. Но, если возникнет желание сотрудничать с милицией, вместо лагерного срока можно получить свободу.

Грач отказался, но Старков был терпелив. Их встречи проходили два раза в неделю. Старков говорил, что об агентурной расписке, которую даст Грач, не будет знать никто, только сам Старков и капитан Муратов, через которого они будут связываться друг с другом. Грач снова отказался. Он был еще молод, верил в идею воровского братства, был пропитан ядом блатной романтики.

Но однажды ему стало плохо в камере. Он потерял сознание и долго не мог прийти в себя. В тюремной больнице поставили диагноз – туберкулез. И тут Грач дрогнул. Он понял, что умрет в тюрьме, и не через шесть-семь лет, а гораздо раньше. Страх смерти поселился в душе и не уходил. Во время следующей беседы с подполковником Старковым он подписал все бумаги – и превратился во нештатного осведомителя. Уголовное дело закрыли. Якобы в действиях Грача, избиениях и пытках коммерсантов, не было состава преступления.

Через неделю он вышел на волю и уехал на юг лечиться от туберкулеза. Но сначала сдал ту банду, похищавшую детей. Все кончилось благополучно, и уже через год Грач вернулся здоровым человеком. Старков беспокоил его нечасто. А с капитаном Муратовым постепенно сложились приятельские, а затем и деловые отношения.

Муратов находил богатого бизнесмена, частного коллекционера или антиквара, замешанного в темных делишках, этакий мешок с деньгами; выяснял, как подступиться к человеку, чтобы не было осечки. А Грач со своей бригадой вскрывал жертву на всю наличность и честно отдавал Муратову тридцать процентов выручки. Позднее к этой работе подключился и подполковник Старков из МВД. Дело расширялось и процветало. А деньги текли рекой.

Но однажды Муратов просчитался, выбрав не того кандидата: оптового торговца вином Кузнецова. Этот Кузнецов доводился зятем одному очень большому человеку. А этот большой человек привел в действие все свои связи, чтобы Грача посадили.

Ни Муратов, ни подполковник Старков ничем не могли помочь. Единственное, чего удалось добиться, – Грача выпустили до суда, взяв с него подписку о невыезде. И как раз в этот момент случилось другое происшествие. Сергей Лукин, известный режиссер и приемный отец Павла Грача, расстрелял из пистолета двух парней, угрожавших ему и его женщине. Лукин защищался, а не нападал. Парни, которых он пристрелил, были неоднократно судимы; они угрожали режиссеру и его даме холодным оружием. Лукин мог бы пойти в милицию и надеяться на снисхождение.

Сутки режиссер сидел дома и решал: идти ли в милицию с повинной, или подождать, когда милиция сама за ним придет. Он был в панике и искренне считал, что все хорошее кончено. Жизнь и карьера театрального режиссера погибли безвозвратно, поклонницы и поклонники, цветы и гонорары канули в Лету.

Своей бедой он поделился с приемным сыном Игорем Грачом, тот посоветовал молчать и в милицию не обращаться. Игорь искренне хотел помочь своему приемному отцу. Ведь Лукин – это, пожалуй, единственный человек, который его любил как родного сына и сделал ему много добра. Игорь посоветовался с адвокатом и решил, что за восемь бед – один ответ. Сесть в тюрьму все равно придется, но за решеткой он долго не задержится.

Дело в том, что в это время Игорь Грач, сам находившийся под следствием, проходил медицинское обследование. Возникло подозрение на рак легких. И он решил: если посадят, то скоро отпустят, позволят умереть дома. Грач выложил свои соображения Муратову, и тот согласился помочь все оформить как надо: найти свидетелей и «сшить дело». От Лукина требовалась некоторая сумма – скажем, пятьдесят тысяч долларов – на вознаграждение липовым свидетелям. Лукин, узнав новость, не мог сдержать слез, он расплакался и сказал, что готов отдать все, лишь бы избежать тюрьмы и позора.

Да, это была всего одна короткая минута слабости. Парализующей слабости, которая накатила, словно высокая океанская волна, завертела и утащила Лукина за собой. Слабость, за которую пришлось дорого заплатить.

Только он не хотел впутывать в эту грязную историю ту женщину из ресторана. Кстати, что за дама была с ним, выяснить не удалось. Есть непроверенные сведения, что она иностранка. Кроме того, Лукин не хотел, чтобы приемный сын страдал из-за него. Грач, чтобы успокоить отца, выложил ему правду. Рассказал, что давно сотрудничает с милицией, поэтому долго в тюрьме не задержится. Кроме того, он тяжело болен. Словом, нет причин волноваться. Длительный срок – это не для него.

Тогда Лукин был при деньгах. Получил гонорар за постановку полнометражного художественного фильма, который позднее взял приз на одном из европейских фестивалей. Полгода в театре при полном аншлаге шла новая постановка пьесы Оскара Уайльда. На следующий день Лукин снял деньги с банковского счета и передал их Муратову. Поздней осенью состоялся закрытый суд над Игорем Грачом, который, по требованию прокуратуры и следственных органов, засекретили и закрыли для публики. Грач получил смехотворные четыре года. Он отбыл в колонию, где купил себе должность начальника хлеборезки при столовой.

Время шло. Когда у Муратова случались финансовые затруднения, он наведывался к режиссеру и требовал денег. Каждый раз для поборов находились новые объяснения. Надо подмазать свидетеля, который захотел написать жалобу в прокуратуру и навредить Грачу. Или дотошный прокурор якобы хочет предъявить приемному сыну обвинение в другом преступлении.

Лукин со временем понял, что стал жертвой вымогателя, но ничего уже не мог поделать. А Муратов так обнаглел, что перестал придумывать поводы и причины для поборов. Он просто заваливался в театр или домой к Лукину и говорил: «Нужны бабки. Крайний срок – неделя». Как раз в то время у него появилась новая молодая подруга, он купил квартиру для интимных встреч. Часть режиссерских денег Муратов отдавал своему покровителю из Министерства внутренних дел. Он был уверен, что в скором времени Грач умрет от рака; даже звонил начальнику колонии, где отбывал срок Грач, просил рассказать о здоровье заключенного и удивлялся, почему Грача еще не закопали.

Однажды Лукин сказал, что больше не даст ни копейки, потому что ему хлеб купить не на что. Он действительно сидел без денег. Гонорар за постановку новой пьесы и фильма, как выяснилось в ходе следствия, Лукин перевел в США какой-то женщине. Имя получателя банкиры не называют, но есть версия, что это та самая особа, что в тот роковой вечер сидела с режиссером в ресторане. К гадалке не ходи – тут была большая любовь.

Муратов выслушал отказ и сказал: «Что ж, значит, сам скоро сядешь в ту же зону, где сидит твой пасынок». Через неделю Лукина на темной улице избили неизвестные. Он пролежал в больнице почти месяц. После выписки появился Муратов и потребовал денег, но снова ничего не получил. Вскоре выгнали с работы Старкова, полковника из МВД, ангела-хранителя Муратова. Подходил к концу срок заключения Игоря Грача. С ним предстояло неприятное объяснение, которое могло кончиться кровью.

Муратов думал: что же делать? И нашел решение. Режиссер погиб в автомобильной катастрофе, подстроенной Муратовым и его сообщником, владельцем одного из автосервисов. Автомобиль обгорел так сильно, что эксперты не смогли установить точную причину аварии.

Разговор с Игорем Грачом, вернувшимся из мест лишения свободы, все же состоялся. Но о Лукине не сказали ни слова. Муратов понял, что ему все сошло с рук: Грач не знает, что все эти годы мент тянул деньги с его отца. Игорь и Муратов посидели в «Национале», выпили и вспомнили былые дела. Мент хотел, чтобы все оставалось по-старому. Он будет давать наводки на богатых коммерсантов, которые не ладят с законом, а Грач займется тем, что у него лучше всего получается.

Однако Игорь не хотел снова попадать в кабалу. Он точно знал, что доказательств его прежнего сотрудничества с милицией уже нет. Агентурная расписка, что хранилась у Старкова, уничтожена, а сам полковник живет за границей.

Наверное, на этом все бы и закончилось. Муратов и Грач разошлись в разные стороны и никогда бы не увидели друг друга.

Но земля полнится слухами. Муратов случайно узнал, что покойный режиссер вел дневник, куда записывал все мало-мальски значимые события жизни. В том дневнике должна быть подробно описана вся эта темная история. Лукин наверняка писал о том, что его сын Игорь Грач – милицейский осведомитель, стукач. Тетрадка цела. Значит, ее надо найти. Если все получится, можно шантажировать Игоря. Ему некуда деться, он будет работать на Муратова всю оставшуюся жизнь.

Так начались поиски дневника. Муратов был неплохо информирован о привычках и пристрастиях покойного режиссера, знал круг его знакомых и друзей. Кроме того, у него были ключи от режиссерской дачи и квартиры, где теперь жил младший приемный сын Павел Грач.

Однако обыск в квартире и на даче ничего не дал. Дневник как в воду канул. Муратов расширил круг поисков. Он взял себе в помощь одного отморозка-уголовника, вдвоем они навестили близкую подругу режиссера артистку Лидию Антонову на ее даче. Но все пошло по худшему сценарию. Приехала милиция, завязалась перестрелка. Напарник Муратова был убит, но ему удалось уйти. Следующей жертвой стал бывший артист Борис Свешников, но и тут неудача.

Грач, узнав о дневнике, тоже начал искать его. Он не сомневался, что там есть записи о том, что он был милицейским осведомителем. Тетрадка – опасная штука. Если она попадет в руки его врагов и в уголовном мире узнают, что он ссучился, то жить ему недолго. Как бы Грач ни прятался, его найдут хоть на краю земли.

– Вот и вся история, – закончил рассказ Девяткин. – Сейчас подполковник Старков с семьей живет на Кипре, в просторной вилле с видом на море. У него большая яхта и «Мерседес». Для него эта история закончилась хорошо. Для Муратова все сложилось иначе. Он сидит в тюрьме, ему предъявлены обвинения в убийствах, вымогательствах, шантаже, фальсификации уголовных дел, подделке документов, превышении должностных полномочий и так далее. Павел Грач погиб при невыясненных обстоятельствах, а его старший брат скрылся за границей.

– Спасибо, – кивнула Лена. – Большое спасибо за правдивый рассказ. Честно говоря, я даже не надеялась, что вы будете со мной откровенны.

Они вышли на бульвар, уже давно стемнело, дул ветер. Лена прикурила сигарету и сказала:

– Я виделась с Игорем до его отъезда за границу. Мы поужинали в каком-то кафе. Посидели, вспомнили отца… Да, это был вечер приятных воспоминаний. Ничего интересного для органов следствия.

– И все-таки?

– Игорь рассказал мне историю, похожую на ту, что рассказали вы. И о дневнике рассказал, и об этой женщине, которой отец увлекся на склоне лет. Она – американка, искусствовед, поклонница его творчества. Случайная встреча, любовь, поэзия… А дальше проза: ребенок, трудное материальное положение, работа и снова работа… Поездки в Москву и обратно. Отец помогал ей, он любил Дорис. Она недавно была в Москве, позвонила мне и пришла. Дорис решила, что я ничего не знаю об их отношениях с отцом.

– А как вы узнали эту тайну?

– Первый раз я услышала о Дорис от отца. Иногда он вдруг становился разговорчив и кое-что мне сболтнул, остальное я сама поняла без лишних слов. Так вот, во время нашей встречи Дорис сказала, что хочет написать книгу об отце. Но я в тот день была не в настроении, и разговора не получилось. Позже я хотела попросить прощения у Дорис, но не знала, где ее искать.

– Это дело поправимое, найдете, – сказал Девяткин. – Вас проводить до метро?

– Спасибо. У меня машина за углом.

Девяткин попрощался и неторопливо пошел вдоль аллеи. Лена прикурила еще одну сигарету. Когда спичка погасла, Девяткин уже скрылся из вида.

Эпилог

Как-то перед Новым годом Девяткин позвонил в адвокатскую контору, где работал Дима Радченко, и добродушно спросил:

– Давно не виделись. Как сам? По-прежнему защищаешь воров и бандитов?

– Я бы их с удовольствием ловил, – ответил Радченко. – Добывал доказательства, проводил следственные действия и так далее. Но за это слишком мало платят. Вы по делу или как?

– Хотел поговорить за жизнь.

– Просто поговорить? – удивился Радченко. – Значит, есть повод?

– Я тебя во сне видел. Будто сидишь ты в зале судебных заседаний, но не на месте адвоката, а в клетке, где сидят обвиняемые. И вид у тебя кислый. По ходу понятно, что тебе светит тюремный срок, и не пустяковый, а очень даже серьезный. И статьи у тебя тяжкие. Вот тебе и повод для встречи.

– У вас бывают вещие сны? – осторожно поинтересовался Радченко.

– К сожалению. Давай так: через полтора часа в том же месте, где виделись в прошлый раз.

В ресторане было довольно много посетителей. Девяткин развалился на стуле и, прихлебывая пиво, любовался длинноногой красавицей за соседним столиком, листавшей меню. Девушка откидывала за спину пряди светлых волос, рассеянно поглядывала на Девяткина, даже улыбалась.

Он выпил вторую кружку пива, отдающего дубовой бочкой, съел салат и подумал, что жизнь, при всех своих изъянах и неудобствах, – хорошая штука. Особенно в день зарплаты, и особенно если к этой зарплате добавили премию. К тому же впереди два выходных, которые можно использовать с удовольствием и не без пользы для здоровья.

Радченко, опоздавший на полчаса, протянул руку. Девяткин пожал ее, не вставая с кресла, и поманил официанта.

– Тут хороший стейк, – сказал он. – Советую.

– Как приготовить? – спросил официант, нависший над столом.

– Хорошо прожарить.

– Мы, кажется, хотели какой-то сон обсудить, – нетерпеливо заговорил Дима.

– Это уже не сон. В уголовный розыск поступила ориентировка из Казахстана на одного парня, похожего на тебя, – сказал Девяткин. – Он терроризировал целый район. Убийства, поджоги, запугивания… Нагнал такого страху на мирных граждан, что теперь они вечерами на улицу без ружья не выходят. Называл себя Адвокатом.

– Лучше бы уж Палачом… Есть фотография того убийцы?

– Только словесное описание, – покачал головой Девяткин. – И выполненный на его основе рисунок. Главные свидетели его злодеяний убиты. Ты в тех местах, в Северном Казахстане, не был в середине июля?

– Как раз в это время я отдыхал в Крыму, в палаточном лагере под Симферополем. А потом переехал в другое место. Ночевал в частном доме. У меня есть квитанции об оплате стоянки, где я оставлял мотоцикл. Есть чеки с заправок. Хозяева дома могут подтвердить, что я – это я. Да и что мне делать в Казахстане?

Девяткин скорее обрадовался, чем огорчился.

– Я тоже так подумал: чего тебе там делать? Ну, разве что природой любоваться в компании какой-нибудь женщины. Американки, например… Они любят всякую экзотику. Американку зовут Дорис Линсдей. Искусствовед, работает в Нью-Йорке. Говорят, симпатичная.

– Дорис я знаю. – Хлебнув пива, Радченко почувствовал себя бодрее. – Мы оказывали ей юридическую поддержку, когда она приезжала в Москву. Хотела писать книгу о покойном режиссера Сергее Лукине. Ей надо было уладить кое-какие формальности.

– Будем считать, что я тебе поверил, – кивнул Девяткин. – Те документы из Крыма, чеки и квитанции, смотри не потеряй. В жизни любая бумажка может пригодиться. Но это так, к слову. Я попросил встретиться вот почему. Последнее время занимался расследованием гибели Лукина и его друзей. Убийство режиссера организовал некий Муратов, бывший мент. Недавно был суд, он отказался от всех показаний, что дал в ходе следствия. Но присяжные признали Муратова виновным в убийстве. Не удалось доказать эпизоды вымогательства с его стороны и злоупотребление служебным положением. Кроме того, нашлись смягчающие обстоятельства. В итоге он получил всего восемь лет колонии.

– Наверное, у него был хороший адвокат.

– Да, хороший дорогой адвокат, точнее, целых три. Но Муратов недолго радовался. Он сидел в одиночной камере Бутырской тюрьмы, ждал отправки в колонию. Он ведь бывший мент, поэтому его содержали отдельно от других заключенных. Короче, ночью контролер нашел его мертвым. Муратов удавился. Привязав кальсоны к решетке, встал на стол и подогнул ноги.

– Ему помогли залезть в петлю? Те же контролеры следственного изолятора? Или он, так сказать, сам проявил инициативу?

– Провели расследование. Вроде бы все чисто, претензий к контролерам нет. Но ты же знаешь, как трудно в этом мире найти правду… Игорь Грач, приемный сын Лукина, – авторитет в уголовном мире. Он человек влиятельный и небедный. Возможно, восемь лет лагерей за убийство отца показались ему слишком малой платой. Кто знает…

– Печальный случай.

– И еще хотел сказать… В квартире Лукина мы проводили обыск. В кладовке под полом нашли тайник. Ни денег, ни ценностей там не было. Только письмо, адресованное той самой Дорис, твоей знакомой. Лукин написал его, но по какой-то причине не отправил. Кстати, как Дорис себя чувствует?

– Отлично, – ответил Радченко. – Собирается замуж. Церемония состоится в декабре после Дня благодарения. Короче, жизнь идет. У Дорис растет ребенок… Ну, от первого мужа. То есть не от первого… Впрочем, это уже неважно, от кого ребенок. Важно, что мальчик здоровый и крепкий. Что еще за письмо?

– Прочитай. Это просто объяснение в любви. Благодарность за то, что Дорис подарила Лукину лучшие моменты его жизни. Что он всегда будет ее помнить и так далее. Если считаешь нужным, перешли письмо Дорис. Если нет… Короче, сам реши.

Девяткин положил продолговатый незапечатанный конверт на край стола. Радченко вытащил тетрадный листок в клеточку, исписанный с одной стороны крупным почерком.

– Не нужно ей этого читать, – сказал он. – Лукин не отправил письмо, значит, для этого была причина. И у себя оставить не могу. Дневники человека, его письма не должны валяться где попало. Иначе жди неприятностей. Лучше уж их сжигать, чем хранить.

Он попросил у Девяткина зажигалку, поджег письмо. Опустил горящую бумагу в пепельницу, когда пальцам стало горячо, и некоторое время наблюдал, как она превращается в кучку золы. Потом расстегнул портфель, вытащил несколько напечатанных на принтере листков и сказал:

– Когда я собирался на встречу, почему-то сразу решил, что речь пойдет именно о Лукине и Дорис. По этому случаю у меня есть занимательное чтение. Лукин вел дневник, записывал туда для памяти важные события или мысли. Тот дневник не сохранился, но Дорис сделала копии некоторых страниц. Вот. Дома почитаете.

Через час Радченко и Девяткин завершили ужин. Опер поехал в сторону Волгоградского проспекта на метро, а адвокат на «БМВ» отправился на Рублевское шоссе, чтобы встретить жену.

Оказавшись дома, Девяткин снова вспомнил, что завтра суббота и дежурства у него нет. Он смешал в стакане немного водки с апельсиновым соком, выпил и еще дважды повторил эту процедуру. Затем уселся перед включенным телевизором, развернул сложенные листочки, что получил от Радченко, и стал читать.

«Эти репетиции меня угробят. Каждый день тратим по четыре часа, а двигаемся так медленно, будто работаем раз в неделю по пять минут. И еще эта Люба Дашкова, которая угробит меня раньше, чем репетиции. Ей двадцать четыре года, а не пятнадцать. Гормональные бури давно отшумели, а на роже до сих пор прыщи. Что за напасть! Встал из кресла, остановил артистов и сказал ей, чтобы завтра же обратилась к дерматологу. Зрителю не понравится прыщавая невеста. Она расплакалась и убежала со сцены. Наверное, к дерматологу.

И тут вылез Яхонтов. Сначала сделался весь красный, будто свеклы объелся. И вдруг заорал на меня, что здесь не привокзальная пивная, где такие грубости считают нормой. Что я поступаю нетактично, по-хамски, не имею права говорить с актерами в таком тоне. А моей физиономией, хоть она и не прыщавая, только собак пугать. Больше она ни на что не годится.

Наступила гробовая тишина. Актеры на сцене и те особы, что сидели в первом ряду партера, замерли. Все ждали моего ответа. И я ответил.

Сказал, что актеров здесь я лично не вижу. Даже с фонарем и увеличительным стеклом не найдешь ни одного актера. А если уж сравнивать внешность Яхонтова и мою, почти старика… Что ж, можно провести эксперимент. Сегодня вечером выставить из окна кабинета мою задницу и морду Яхонтова. И все прохожие остановятся, посмотрят внимательно и скажут про мою задницу: какой красавец мужчина. А про морду Яхонтова: какая жопа. Этот придурок убежал со сцены. Я крикнул ему вслед: «Можешь не возвращаться, завтра на роль я поставлю другого человека, артиста!» Сорвал репетицию, сволочь. Я взял портфель и ушел, потому что работать не с кем. 7 марта».

«Днем в коридоре второго этажа меня поймал Яхонтов. Наверное, долго стоял в темном углу, меня караулил. Он говорил шепотом, боялся, что услышат и пойдет разговор, что он ходил извиняться, перед Лукиным на брюхе ползал, на коленях стоял… Он ухватил меня за рукав, принес извинения за свое поведение. Сказал, что больше такого не случится, просил не снимать с роли. Мол, для него счастье всей жизни работать с великим режиссером Лукиным, что он об этом будет своим будущим детям и внукам рассказывать… Ну, и так далее. Обычная кондовая лесть, от которой уши вянут.

Я пригласил его к себе, плотно закрыл дверь и сказал, что извинения не принимаются. Но с роли я его снимать не стану. Как говорится, дам возможность искупить вину тяжелым трудом. Спущу семь шкур, но Яхонтов будет работать так, как я скажу. Болтают, что я деспот. Может, оно и так. Но с такими, как Яхонтов, людьми глупыми, нервными, душевно тупыми, иначе нельзя. Ему таланта Бог дал с гулькин хрен, так и этот маленький, ничтожный талантишко он не развивает. Не работает по шестнадцать часов в день. Он все внимательно выслушал и обещал исправиться. Последнее, что я сказал: «Теперь убирайся отсюда к черту. Жду на репетиции через час». 9 марта».

«Звонила Лена, просила одолжить денег. Надо было дать хоть немного. И я бы дал, хотя у самого почти ничего не осталось. Но в нагрузку решил прочитать небольшую лекцию на морально-этическую тему.

Я как раз вернулся из ресторана, где обедал с директором театра, и захотелось немного пошевелить языком. Я сказал дочери, что она не просто брошенная уже вторым мужем женщина, не просто одинокая мать. Она дочь режиссера с мировым именем. И я, как отец, не могу допустить, чтобы она тратила деньги не пойми на что. То ли на лечение дурной болезни, то ли на аборт, то ли на то и другое вместе.

«Деньги нужны, чтобы удалить родинку на щеке, – сказала она. – И еще кое-что купить по мелочи». «Когда бабе тридцать, просить деньги у родного отца – безнравственно, – ответил я. – Это ты, молодая и сильная, должна подставлять мне плечо».

Дальше я выдал то, что давно хотел сказать, да случая не было. Поставил ее в известность, что я не дойная корова. А если когда-то и был таковой, то со временем вымя высохло и скукожилось, как лежалое яблоко. Теперь из него и воды не выдоишь, не то что молока. Моя лекция несколько затянулась. Ленке надоело слушать, она бросила трубку. И дура. Осталась без денег. 22 марта».

«После репетиции в мой кабинет завалился М. Сказал, что сыну на зоне нужны деньги. Я не поверил. Мои письма до Игоря не доходят, и он мне ни слова не написал. Скорее всего, деньги нужны М., а не Игорю.

Я сжал кулаки под столом и ответил, что в ближайшие две недели денег не будет. И занять не у кого. Потом выложил на стол бумажник, в котором завалялась какая-то мелочь. М. плюнул на пол и сказал, что дает мне неделю. Или я приношу тридцать тысяч баксов, или… Я сказал, что постараюсь достать. Когда он ушел, заперся в кабинете, вытащил из сейфа бутылку и выпил стакан коньяку. Я убью его». Даты нет.

«Как же трудно, как тяжело идут репетиции. Актеры меня не слышат. И еще приходится преодолевать сопротивление материала, потому что «Евгений Онегин» еще никому легко не давался. После репетиции чувствую себя так, будто две смены надрывался в каменоломне. И еще этот Яхонтов в роли Онегина… Яхонтов со своей врожденной непроходимой тупостью. Другой режиссер уже наложил на себя руки, но я еще держусь из последних сил. Но что делать с Яхонтовым? Искать замену слишком поздно. Хочется выйти на сцену и повалить этого Онегина. 2 апреля».

«Пришел за деньгами М. Я встал из-за стола, сказал, что больше не дам ни копейки, и попросил его закрыть дверь с другой стороны. Он что-то прошипел и молча вышел. Все-таки надо было его убить». Даты нет.

«Средний возраст – это от сорока пяти до шестидесяти. Трудный отрезок жизни, когда человеку нужно смириться с тем, что все лучшее позади, а жизнь прожита напрасно. Дети выросли законченными эгоистами и в конечном счете – сволочами. А тебе надо жить дальше. Неизвестно, зачем и для кого.

Тянуть эту лямку не хочется, и уйти нельзя. Вот это и есть кризис среднего возраста. Впрочем, его я уже пережил, преодолел. Сегодня написал письмо Дорис, попросил простить меня за все. Но письмо не успел дописать и отправить. Опаздывал на репетицию. Завтра допишу. Все-таки есть свет в конце этого чертового тоннеля. Этот свет – Дорис и мой ребенок». Даты нет.

«Все-таки надо купить занавески в мой кабинет. Чем скорее, тем лучше. Без занавесок просто невозможно работать. Женщины заходить стесняются. И почему я должен показывать бесплатный стриптиз всем желающим?» Даты нет.

Девяткин бросил листки на журнальный стол и уставился в телевизор.