Моим отцом был писатель Ричард Бротиган. Родился он в 1935 году на Северо-Западном побережье Тихого океана в городе Такома, штат Вашингтон. Раннее детство отца пришлось на период Депрессии, и память о нищете осталась в нем на всю жизнь. Поэзию отец открыл для себя в юности, тогда же решив заняться литературой и таким образом сделав невероятный для своего круга выбор. Его мать, мечтавшая о времени, когда сын начнет работать, к такому решению отнеслась без восторга. Выбор у отца был невелик, он мог стать либо сборщиком фруктов, либо рабочим в газовой компании — ни о каком другом будущем для мальчишки, знавшем кроме школы и случайных приработков лишь охоту и рыбалку, не было речи. Несколько лет спустя отца упекли в психиатрическую лечебницу (ту самую, где позднее снимали фильм «Пролетая над гнездом кукушки»), после чего он уехал из Орегона в Сан-Франциско, оборвав все связи с домом. В Сан-Франциско он женился на моей матери, Вирджинии Алдер, и родилась я. Как на писателя на него оказали влияние битники, а также поэт Джек Спайсер,[1] которого отец называл своим учителем. Писал отец ни на кого не похоже, и книги его, невероятно смешные, проникнутые глубокой любовью к американскому Западу, изменили рамки старых литературных традиций. Знаменитым он стал в 1967 году, после появления «Рыбалки в Америке». С ростом общего интереса к альтернативной культуре получили известность и другие его ранние произведения: «В арбузном сахаре», «Пилюли vs. Катастрофа в шахте Спрингхилл», «Генерал Конфедерации из Биг-Сура». Прославившийся в одночасье, популярный, как рок-звезда, отец тем не менее всегда оставался верен писательской этике и принципам, на которых строил все свое творчество, написав в конечном итоге одиннадцать романов, книгу рассказов и девять стихотворных сборников.

В начале семидесятых отец купил небольшой участок земли в Монтане, переехал туда и именно там, на ранчо, отказался от мысли произвести на свет «Сына Рыбалки в Америке», а потом и «Внука Рыбалки в Америке», как он сам это называл. Он начал писать свободней, по-новому, в манере, больше соответствовавшей его духу, создав «Чудовище Хоклайнов», «Уиллард и его кегельбанные призы», «Осадочное сомбреро», «Грезы о Вавилоне». Начиная с 1976 года отец стал надолго уезжать в Японию, где останавливался в отеле «Кейо-Плаза», в результате чего появились на свет сборник стихов «30 июня, 30 июня» и роман «Экспресс Токио— Монтана». Недооцененные критикой и литературоведами, поздние книги отца были невероятно популярны среди студенческой молодежи и, хотя и этот факт признан отнюдь не всеми, в немалой степени повлияли на общий литературный процесс того времени, в особенности на литературу Западного побережья. Популярность пошла на убыль в конце семидесятых, что стало одной из причин, почему отец, и прежде любивший выпить, тяжело запил.

Размышляя о причинах его гибели, проще всего сделать вывод, будто к ней привели закат славы и склонность к спиртному, однако гипотезы можно придумывать себе любые. Как и в романе отца «Грезы о Вавилоне», где мы, перевернув последнюю страницу, оставляем злополучного героя, детектива по имени К. Кард, стоять погрузившись в волшебный мир грез и не знаем конца, так и здесь мы можем только гадать. Мы никогда теперь не узнаем, по какой из причин в 1984 году отец покончил с собой. Единственное, что лично мне известно наверняка, это что жизнь его, пусть и проходила на виду у публики, была открыта для постороннего взгляда далеко не во всем.

Принято считать, будто к восьмидесятым отец кончился как писатель, потерял популярность и это и привело к трагическому концу. Однако редактор отца, недавно умерший Сеймур Лоуренс, не раз утверждал, что в «Хафтон Миффлин» и тогда продолжали переиздавать большинство из отцовских книг. Переиздавались они и в Европе, и не только в Европе — в одиннадцати странах, включая Китай и Турцию, что, насколько я понимаю, могло бы лишь польстить писательскому самолюбию. Общий тираж одной только «Рыбалки в Америке» составил несколько миллионов экземпляров. Его книги не остались забыты и после смерти — их читает и любит молодежь всего мира.

Дальше должно быть начало. Началом первым, вероятно, можно считать ту ночь, когда я, изнывая от страха за отца, вот уже несколько дней не дававшего знать о себе, попросила кого-то из знакомых, чтобы зашли посмотрели, не оставил ли он записки. В ту же ночь отец приснился мне в первый раз. Он был рассержен. «Как ты смеешь соваться в мои дела!» — услышала я из темноты сновидения. Человек в определенных вопросах в высшей степени замкнутый, он и в мыслях не держал, чтобы кто-то мог явиться к нему в дом без спроса. Я понимала, что, когда он вернется и найдет в доме чужие следы, он придет в ярость. До сих пор у меня хранится блокнот в красной блестящей обложке, куда я изливала тревогу, терзавшую меня все те дни, пока не обнаружили тело: «Приехал голландский поэт. Туда или нет? В Амстердам? В Рид-колледж?[4] МОМ». На следующее утро, 25 октября 1984 года, я узнала, что отца больше нет. Так сказал мне по телефону какой-то частный детектив. Почти теряя сознание, держась из последних сил, я позвонила свекрови, которая жила от нас ближе всех. Когда она ворвалась в комнату, я все так и сидела на постели с телефонной трубкой в руке. Видно было, что свекровь торопилась. Успела причесаться, но не накрасила губы. Надела костюм, а ноги остались в комнатных шлепанцах. Свекровь обняла меня и сидела рядом со мной, крепко прижимая к себе и удерживая на грани беспамятства до тех пор, пока не приехала мама. Тем временем кто-то из наших друзей разыскал моего мужа, Пола, и тот тоже приехал. Следующие два или три дня из памяти выпали, я ничего не помню.

Ничего, разве что еще один сон. Мне снилось, будто я в Калифорнии, в Болинасе, иду по узкой главной улице города в сторону океана и вдруг вижу знакомую длинноногую фигуру. Я бросилась к нему. Крикнула на бегу: «Подожди, папа, подожди!» Отец на минуту остановился, оглянулся — в голубых его глазах не было ни злости, ни раздражения, ни отчужденности или тревоги. В них читалась лишь та спокойная деловитость, какую я видела только маленькой.

— Мне нужно идти, — сказал он. — У меня много дел.

Я остановилась и так и стояла, глядя в спину, когда он снова двинулся вперед широкими шагами, подошел к бару Смайли, зашел, и дверь закрылась. Прошло несколько дней, прежде чем я смогла заставить себя выйти постоять на дорожке у дома, — крошечного домика, где мы тогда жили, — чувствуя босыми ногами холодные кирпичи. Мама держала меня за плечи, а я плакала. Моего плача никто не слышал — у соседей играли приглашенные на Хэллоуин музыканты.

В ту ночь я заключила со своим подсознанием сделку. Днем я буду считать, будто отец мертв, и жить как положено, но по ночам я свободна и буду думать о нем как хочу — о нем, об отце, который любил жизнь, об отце, которого я любила больше жизни, о замечательном моем отце, который, встав однажды на путь саморазрушения, предоставил мне на это смотреть, а я еще не умела ни защищаться, ни защищать.

Сейчас, сегодня, через одиннадцать лет, я стою у окна своего кабинета в нашем новом доме и смотрю на деревья в саду. С веток падают каштаны, катятся под колеса проезжающих мимо машин. На переднем крыльце догнивают тыквы.

— Пусть будет компост, — говорит моя дочь Элизабет. Ей жалко отправлять яркие оранжевые тыквы в мусорный бак. — Можно порезать, зарыть в саду, и будет компост.

О чем думал отец? Как-то один из его близких друзей сказал, что, наверное, ему не хватило воображения: «Если бы он подождал немного, познакомился бы с Элизабет».

Другим началом, вероятно, можно считать рождение отца в городке под названием Такома, штат Вашингтон, где до сих пор живут его мать и сводные браться и сестры. Когда я подросла, отец стал изредка рассказывать о своем детстве сначала в штате Вашингтон, потом в Орегоне, никогда, правда, не называя ничьих имен. Мой отец, способный создать словами целый мир, как в романе «В арбузном сахаре», никогда даже не вспоминал о матери. Выписавшись из сэлемской психиатрической больницы, он почти сразу навсегда уехал из Орегона. С тех пор имени матери он не произнес вслух ни разу.

Отец переехал на Гири-стрит, когда мне было пять лет. Если свернуть на Гири-стрит с Ван-Несс, нужно пойти в сторону океана к бывшему «Сиэрс», откуда на противоположном холме видно громадный плакат «Бекинз». Потом нужно идти дальше по той же, правой, стороне улицы, мимо подземного перехода и красного вагончика автомобильного кафе. Остановиться нужно у нового кондоминиума. Дом отца стоял здесь, в середине квартала. Это был обыкновенный доходный дом, типичный для Сан-Франциско начала века. Две двери в бельэтаже выходили на балкон с собственной, в обе стороны, лестницей. Дверь отца открывалась в неправильный, изогнутый коридор, куда выходили двери комнат. На входной было маленькое окошко, и отец просто так, ради забавы, приклеивал на стекло липкой лентой разные штучки. Какое-то время там у него были перышко и «диггеровский» доллар. В шестидесятые годы «диггеры»[5] всё пытались найти альтернативу капитализму. Они открыли свой «Магазин свободной торговли» и выпустили свои доллары. В парке Золотые Ворота они накрывали под эвкалиптами роскошные столы, и мы с отцом там не раз угощались.

От привычки совать палец в рот я избавилась на Гири-стрит. Мы с Каденс были обе любительницы сосать большой палец. Однажды, когда мне было шесть лет, как-то вечером, когда мы, собираясь куда-то идти, стояли в коридоре, отец посмотрел на меня и сказал: «Послушай, а не старовата ли ты уже сосать палец?» Я подняла к нему голову, зажмурилась от резкого, бившего в глаза света голой лампочки, опустила руку и никогда больше не совала палец в рот.

Года четыре подряд попадать на Гири-стрит к отцу было легко. Пока мы жили в городе, который девять с лишним лет был мне родным, отец заезжал за мной на нашу очередную квартиру, и мы ехали к нему домой городским автобусом. Потом мы с мамой и двумя моими сестрами, Эллен и Марой, перебрались в Соному. В том же году родился мой брат Джесси. От Сономы до Сан-Франциско шестьдесят миль, и я стала ездить на междугородных автобусах. Билет в оба конца стоил четыре десять. У меня до сих пор хранится заполненный под копирку старый отрывной талон от билета. Сначала отец встречал меня на вокзале на Семнадцатой улице. Когда мне исполнилось десять, он научил меня, как брать такси, и с тех пор я сама садилась в машину, говорила таксисту адрес, там просила подождать, взбегала по лестнице, а отец выходил и расплачивался.

Ловить такси было совершенно не страшно, потому что они всегда стояли в очередь вдоль тротуара сразу у выхода. Не боялась я и пестрой вокзальной толпы. Единственное, что меня пугало, — это что вдруг кто-нибудь что-нибудь перепутал и отец куда-то ушел. Я сидела в машине подавшись вперед положив подбородок на край окошка между сиденьями водителя и пассажиров, показывала таксисту дорогу и боялась до самого дома. Оставив сумку в машине, я стремглав взбегала по лестнице к тяжелой двери справа. Это была старая деревянная, резная тяжелая дверь, с въевшимся за шестьдесят лет в узоры толстым слоем грязи и копоти. Звонок сломался году примерно в 1968-м, и мне приходилось стучать что есть сил. Я стояла на пронизывающем ветру и колотила в дверь, от всего сердца надеясь, что отец услышит. Ни разу не было, чтобы он не услышал.

Куда больше мне нравилось, чтобы он встречал меня на автобусной станции. «Спать на вокзале можно только с билетом», — однажды рассеянно сказал он, когда мы проходили мимо автобусных касс. Это мне было все равно. Там всегда кто-нибудь спал в окружении чемоданов и сумок. Я в тот момент с любопытством разглядывала огромного темноволосого кассира. Мне нравилось смотреть, как он дает сдачу. Монетки, медные и серебряные, казались в его громадных руках совершенно крошечными. Но вдруг до меня дошел смысл отцовских слов, я изумленно подняла взгляд и с ужасом поняла, что и он пытался здесь спать, а его выгнали, потому что он был без билета. Я крепко взяла отца за руку, и мне очень захотелось увидеть все то, что видит он своими исполненными тревоги голубыми глазами. Пальцы у него были длинные, чуткие, совсем не такие, как у здоровяка в кассе. Я стиснула их еще крепче, но отец ничего не заметил. Он смотрел куда-то в пространство прямо перед собой, фута на два поверх моей головы. Потом опустил глаза, заметил меня, и мы опять были вместе и стояли друг к другу лицом на затертом линолеуме посреди пассажирского зала автобусной станции.

Однажды ранним туманным утром, поднявшись раньше всех в доме и сидя за столом с чашкой кофе, я вспомнила про Страну Игр. Страной Игр назывался в Сан-Франциско парк развлечений, всегда людный, располагавшийся на берегу океана, неподалеку от зоопарка. Там, над Домом Игр, возвышалась гигантская фигура Смешливого Сола — огромной двигавшейся куклы, одетой в платье в горошек, — он раскачивался взад и вперед и периодически хохотал трескучим механическим смехом, пугавшим всех малышей, включая меня и Каденс. Мне не нравился Сол и не очень нравилось в Стране Игр. Я боялась всех аттракционов, кроме каруселей. Видимо, отец водил меня туда, когда мне было года четыре. Во всяком случае, наша четырехлетняя дочь, когда мы привезли ее в Диснейленд, от всего, кроме карусели, отказалась. Однако, по неизвестным причинам в Стране Завтра она решилась прокатиться на старой подводной лодке. Проспектик этого аттракциона лежит у нас, выцветший и поблекший.

Перевернув лист календаря с июня на июль, я увидела фотографию Альберта Эйнштейна и вдруг поняла, что у отца были почти такие же волосы. Как на этой фотографии, где у Эйнштейна они чуть не до плеч и немного вьются. Снимок датирован 1952 годом.

Отец, тогда ученик старшей школы, еще не успевший открыть для себя Эмили Дикинсон, в те времена стригся коротко.

После его смерти всё, что у него в жизни было, включая тяжелое пальто и резиновые рыбацкие сапоги, переместилось в мой дом. Пальто отправилось в подвал, сапоги в гараж. Однажды, собравшись наконец с духом, я достала пальто и увидела на воротнике несколько приставших светлых вьющихся волосков. Будто отец снял его, когда припекло, минуту назад.

Сапоги перебрались в дом после жуткого ливня. Они удобные, и зимой я, быстро сунув в них ноги, иду ловить нашего кролика. Кролика мы держим в клетке, но днем выпускаем побегать на заднем дворе. Раньше у мужа были почти такие же сапоги, и поначалу казалось, будто это они и есть. Но эти принадлежали отцу.

Когда я была маленькая, я любила ходить по дому в отцовских ботинках и твердо верила, что когда-нибудь и у меня будут такие же ноги. Отец меня не разубеждал, хотя, учитывая, что ботинки у него были тринадцатого размера, это было маловероятно. Отец не любил разрушать иллюзии.

Я рассказала Элизабет правду о смерти деда. Умер он до ее рождения, и потому я не знала, нужно говорить или нет. Однако мне не хотелось, чтобы она узнала о его самоубийстве от чужих людей. Когда ей исполнилось шесть лет, я ей сказала:

— Ты ведь знаешь, что твой дедушка умер.

— Да.

— Он покончил жизнь самоубийством.

— Что такое «самоубийство»?

— Это когда человек сам лишает себя жизни.

Она кивнула, и я решила было, что самое страшное позади.

— Как это случилось?

— Ну, у него были кое-какие неприятности…

— Нет, — перебила она. — Как? Он зарезался или повесился?

— А! — сказала я, пытаясь сообразить, как бы так сказать про пистолет, чтобы вышло не слишком ужасно. И ничего путного не придумала:

— Он застрелился.

— А куда застрелился? — спросила она, изобразив пистолет пальцем и помахав им в воздухе.

К такой реакции я оказалась явно не готова.

— В голову, — сказала я, опережая вопрос.

— А куда в голову?

— Мы точно не знаем, — сказала я.

Дочь разогнула ладонь.

Природа самоубийства постыдна. В семьях, где произошло самоубийство, обычно это скрывают. Порой даже пишут в свидетельствах о смерти другую причину. Не могу передать, как же я винила себя, и продолжалось это до тех пор, пока не покончил с собой один мой дальний знакомый, оставив жену и шестнадцатилетнего сына.

«Что они ему сделали?» — неожиданно для себя подумала я тогда.

Мысль меня потрясла, и я заплакала.

В первом классе в школе, где учится моя дочь, выбирают «Человека недели». У каждого ученика есть свой небольшой стенд, где он вывешивает портреты домашних, а на уроке рассказывает о них классу.

— Как сегодня прошел урок? — спросила я.

— Отлично, — ответила дочь.

При мелькнувшей вдруг мысли о том, что она там рассказала, у меня екнуло сердце. Не желая выдать свои опасения, я начала издалека:

— И что же ты рассказала про бабушку Джинни?

— Что она живет на Гавайях и присылает подарки.

— А про папу?

— Что он коммерческий директор и печатает книжки.

— А про дедушку?

— Что он застрелился из пистолета и выстрелил в голову.

— И что же сказала учительница?

— Учительница сказала: «О!»

На девятый мой день рождения отец купил мне велосипед. Он приехал с друзьями в машине на старую ферму, где мы жили тогда с мамой, у которой вот-вот должен был родиться мой сводный брат Джесс, и двумя сводными сестрами, Эллен и Марой. Отец отвез меня в «Швинн», и я выбрала себе велосипед. Кто еще приехал тогда в компании с отцом, не помню. Отец страшно радовался оттого, что может выполнить мою просьбу, а я радовалась велосипеду. У него было сверкающее красное седло и фары, которые, конечно же, сразу перестали гореть, но сам велосипед прослужил долго. Отцу захотелось, чтобы я тут же села и его опробовала. Сначала мне было неловко рулить по парковке перед всей компанией. Но едва я, приналегши на педали, ощутила скорость, я тут же о них забыла.

В то время отец уже стал знаменитым. Я этого не понимала. Мне хотелось только одного — чтобы он побыл со мной подольше, но он, конечно, уехал. Уехал со всеми этими веселыми, нарядными людьми. Я же утешилась мыслью, что можно сесть в автобус и самой приехать к нему в гости.

Конец дня рождения прошел хорошо, разве что от руля заболели руки, и я почувствовала это, когда принялась махать вслед увозившему его автомобилю.

Вокруг нашей фермы было тридцать пять акров земли, где повсюду цвели полевые цветы, которые я считала личным себе подарком небес, ничем передо мной не провинившихся и не виноватых в моем одиночестве, а, наоборот, существовавших лишь для того, чтобы и дальше дарить подарки, вроде новых теплых и солнечных дней. День завершился внесением тоненького самодельного песочного торта с белым кремом, украшенного пластмассовыми балеринками, которые держали зажженные свечки. Мама подарила мне блокнот для дневника. Я успела сделать в нем несколько записей, а потом потеряла. Потеряла потому, что тогда все мои душевные силы уходили — а временами уходят и сейчас — на то, чтобы поддерживать внутреннюю связь с отцом и не дать погибнуть крохотной искорке надежды, которая зародилась во мне той весной. Она живет во мне и по сей день.

В этом, 1995 году мама прислала мне на день рождения светлые, цвета утреннего неба, розы в обрамлении белых маргариток и папоротника. Маргаритки были любимыми цветами отца. Вазу с букетом, хоть она и была тяжелая, я легко удержала в одной руке. Надежда всегда легка.

Временами любовь к отцу захватывает меня целиком, так что хочется подпрыгнуть, достать до неба, взять у него его краски и только ими, не словами, рисовать радость, которая живет у меня в душе. В такие минуты я кажусь себе воздушной акробаткой, в синеве перелетающей с шеста на шест. В любви живет сила, она не слабеет и не уходит.

Так отец называл биографов, хотя биографии любимых писателей читал с удовольствием. Биография Уильяма Фолкнера была у него толстенная, в двух огромных томах. Он мне давал почитать воспоминания любовницы Фолкнера. У него же в доме я нашла книгу воспоминаний жены Хемингуэя. И только открыла, как тут же, наткнувшись на печальный снимок пьяного Хемингуэя в ванне, отложила в сторону.

Однажды, когда мне было семнадцать, в 1977 году, мы вместе с отцом как-то пролистывали книгу «Голливудский Вавилон».[9] Я что-то спросила у него про одну упоминавшуюся там молодую актрису, которая покончила с собой, и он ответил:

— Она, знаешь ли, думала, ее найдут на постели среди прекрасных цветов, а ее нашли головой в унитаз. Какой позор. Так все спланировать и так умереть.

Отец перед смертью все в доме поставил на таймеры. У него долго играло радио, включался и утром выключался свет, работал, пока не переполнился, автоответчик. Возможно, отец устроил этот страшный спектакль для того, чтобы юные романтически настроенные поэты не рискнули последовать его примеру. Возможно, он действительно собирался уехать, а потом вдруг решил подвести итог. Возможно, все это была чудовищная, дикая ошибка. Все возможно. Людоеды придумывают сотни причин, разбирают отца по косточкам, перекладывают их так и этак. Иногда кто-нибудь из них звонит мне. Сначала он мило со мной болтает, а потом говорит: «Мне попалась рука, Ианте, не знаешь ли ты случайно, куда подевалась нога?» Наверное, они все думают, что сердце у меня из камня.

Сегодня поздно вечером, сидя одна и читая его неопубликованные стихи, я поймала себя на мысли, что все время ищу в них знак, подсказку, какую-нибудь скрытую мелочь, которая объяснила бы мне наконец — почему. Один раз сердце вдруг заколотилось, мне показалось: вот оно, вот. Я ошиблась. Это просто стихи, а не объяснения.

Отец приходил иногда во сне. Наяву я знала, что его нет, но во сне он приходил. Я старалась держаться разумного, спрашивала, как такое возможно.

— Я видела тебя мертвым, — говорила я, что на самом деле было неправдой, потому что его я не видела, а видела только кровь.

Отец мне подыгрывал:

— Это всё ЦРУ, там умеют устраивать такие спектакли.

— Так это был фокус?

— Ага.

И я верила ему до утра, а когда просыпалась, снова понимала, что его нет.

Около года назад сон изменился. Отец явился, ответил на кое-какие мои вопросы, что делать с книгой, кое-что посоветовал и рассказал что-то смешное. Сон этот продолжался, может быть, всего несколько секунд, но он был прекрасный.

Теперь я понимаю, что тогда во сне мне приснилась земля обетованная, а наяву я все еще бреду по своей пустыне, слушаю шуршанье гремучих змей, пытаюсь не наступить на скорпиона и знаю, что боль вот-вот вернется.

Мне было тринадцать лет, я устала и сидела, прислонившись к копировальной машине на полу в аптеке в Норт-Бич. В те времена на то, чтобы переснять рукопись, уходило немало времени. Я знала, что сейчас с отцом лучше не разговаривать, — механические операции его раздражали. Это теперь можно положить в лоток пачку бумаги и нажать на кнопку. А тогда машина переснимала по странице зараз. Потом нужно было опять опустить монетку и класть следующую. Кредитных карточек не было. А потом нужно было ждать, пока машина медленно просветит каждую строчку.

Мне казалось, я жду уже целый день. У меня была новая сумочка, и мне не терпелось на улицу. Сумка была пустая, лежали в ней только расческа и доллар. Когда отец все же закончил, я так обрадовалась, что вскочила и забыла про сумку. Хватилась я только дома.

— Там было что-нибудь важное? Можно, конечно, вернуться, но ее наверняка уже кто-нибудь подобрал.

Я согласно кивнула. Мне было жалко сумку, но я понимала, что отец прав.

Вряд ли стоило целый час трястись в автобусе ради вещи, которой, скорее всего, уже нет. Я махнула рукой. Я давно поняла, что для нас с отцом дороги назад не существует. Мы с ним двигались лишь в одном направлении.

В жизни отца на моих глазах прошли четыре острые фазы. Три он пережил. Острой фазой называют период, когда человек действительно способен что-нибудь с собой сделать.

Впервые отец заговорил о смерти, когда мне было четыре года. В мои четырнадцать он сказал, что не покончил с собой только потому, что не хотел, чтобы его нашла я. Три раза ему удавалось взять себя в руки и жить дальше, а я тогда лишь беспомощно стояла рядом и ждала.

Я все ясней и ясней вижу две его стороны. Он был мой отец, к которому можно было приехать, пожаловаться на неприятности, мой отец, который знал все, который меня любил. Но жил он со своей болью в душе, и, став старше, я начала это понимать, и моя жизнь тоже окрасилась в черное. Мне было двадцать, когда он позвонил среди ночи и вынудил-таки меня умолять, чтобы он ничего с собой не сделал. «Пожалуйста, папа, не надо, пожалуйста, не надо», — плакала я. Он бросил трубку, и я осталась совсем одна стоять в кухне, дрожа от страха. Я долго тупо смотрела на светившийся диск электрической печки, единственное там светлое пятно.

На перилах на заднем крыльце развешены два пальто. Они оба раньше принадлежали отцу. Одно тяжелое, черно-серое, второе замшевое, бирюзовое, с серебряными пряжками на манжетах. Застежки расстегнуты и торчат, как у отца. Он всегда так и ходил, с торчавшими в стороны застежками, с болтавшимися рукавами, откуда выглядывали его неизменно белые руки. Я не раз брала его за руку, когда он был в этом пальто, касалась щекой застежек и слышала запах замши, удивляясь, до чего она мягкая. Сейчас даже трудно поверить, что я была такой крохотной.

Переехав в Калифорнию, отец одевался, как одеваются на Северо-Западе, и был похож, как теперь говорят, на «гранджера». Погода на тамошнем побережье Тихого океана меняется так часто, что, выходя из дому, надевают футболку, сверху рубашку с длинным рукавом, а сверху еще какой-нибудь свитер и плащ.

Кожа у отца была очень белая, никакой загар к ней не приставал. Никогда не видела его обгоревшим: он боялся солнца. Он не умел плавать или, во всяком случае, так говорил. Однажды мы с ним пришли на пруд, где он влез в холодную воду и стал барахтаться возле берега, то и дело вставая на дно ногами, с воплями, что вот же он плывет по-настоящему, и я была потрясена. Я почувствовала себя немного обманутой, потому что раньше он всегда клялся, будто плавает как топор, а тут и впрямь ему удавалось держаться на воде.

Как-то он признался мне, что когда приезжает в Ки-Уэст, то по ночам ходит купаться. Все его друзья-мужчины были очень загорелые и ходили в «топсайдерах» без носков. Отец носки надевал всегда.

Чтобы не обгореть, он выходил из дому при полном параде, включая шляпу, защищавшую лицо от солнца. В таком виде он мог отправиться на коралловые рифы на рыбалку на тарпана. Я же, унаследовавшая кожу от матери, могла безнаказанно подолгу просиживать у бассейна в прелестном открытом купальничке, который мне подарила Бекки, жена Тома Макгуэйна.[10] Я была робкая девочка и потому так и не решилась сказать ей, как он мне нравился.

Отходила я от бассейна, только если меня вдруг звали на пляж, и тогда я ныряла в соленые волны теплого океана.

— Берегись барракуды, — говорил отец.

Я ныряла с открытыми глазами в надежде хоть раз ее увидеть, но мне ни разу не повезло. Я попыталась уговорить его пустить меня на рыбалку на тарпана, но отец сказал, что четырнадцатилетних девочек туда брать запрещено. В тот же день из-за огорчения и перегрева на тропическом солнце я покрылась потницей.

Отец, чтобы облегчить мои страдания, повел меня в кинотеатр, где был кондиционер и где мы просидели чуть ли не весь день. Фильм был испанский и шел без субтитров. Мы смотрели его до тех пор, пока не закончились деньги, а потом вышли из тихого прохладного зала и почти в темноте отправились домой по спокойным улочкам Ки-Уэста. К нашему возвращению в доме уже горел свет и было полно людей — приехали Том, его жена Бекки и группа французских документалистов, которых привез в Америку Ги де ла Вальден.[11] На ужин мы все съели по огромной тарелке креветок. Уснула я под громкие голоса и взрывы смеха.

На Гири-стрит печатная машинка «Селектрик» фирмы «Ай-Би-Эм» стояла в кабинете на большом темном дубовом столе, покрытом прозрачным пластиком. Рядом, вдоль коробок с корректировочными бумажками и рукописей, лежали остро заточенные, выложенные в аккуратную линию шестигранные карандаши. Никогда в жизни отец не просил меня не касаться его бумаг: они, много значившие для отца, мне казались важнее всего на свете.

— Можно попечатать? — спросила я как-то раз, когда мне было шесть лет.

Обычно отец отвечал: «Не сейчас», но в тот раз усадил меня за стол, вложил в машинку два белых листка, повернулся ко мне и наставительным тоном сказал:

— Если не вложить второй лист, можно испортить каретку. — И тут же нетерпеливо добавил: — Нет, нет. По одной клавише. Не колоти. Осторожно. Вот так.

Он оставил меня одну. В комнате стало тихо — кроме гудения машинки, не было ни звука. Тишина долго мешала мне и немного даже напугала. Ноги у меня не доставали до пола, и казалось, будто я в этой тишине плыву, но потом я склонилась к столу и принялась печатать, осторожно нажимая на клавиши и каждый раз вздрагивая от стука молоточков. Я напечатала свое имя, потом еще несколько слов, а потом села, не зная, что еще делать с пустым листком.

Я чувствовала, что эта машинка была входом в тот, другой мир, куда время от времени исчезал мой отец. Я не раз разглядывала кабинет — высокий потолок, большую люстру над головой, бесконечные ряды книг, драное синее покрывало вместо шторы на высоком грязном окне, закрывавшее от меня улицу, — и пыталась найти во всем этом ключ, который позволил бы и мне попасть в то загадочное измерение. Отец вел себя в кабинете, будто это была самая обыкновенная комната, но мне не верилось, я ведь точно знала, что это не так. Я подолгу наблюдала за ним за работой, ожидая, когда наконец он ненароком выдаст тайну комнаты, но отец просто сидел и печатал. Иногда я открывала дверцы небольшого платяного шкафа, где хранился его немногочисленный гардероб, чтобы проверить, не уходит ли он через шкаф. В шкафу была обыкновенная задняя стенка.

Так что воротами в другой мир была явно лишь эта гудевшая электрическая машинка. Я была уверена: если раскрыть ее тайну, я тоже туда попаду. Не год и не два я пыталась найти среди клавиш ту волшебную, которая и была ключом.

Воспоминания кружатся, словно снежные хлопья, и вот я снова вижу себя подростком рядом с отцом. Отец стоит, немного сутулясь, потому что у него сколиоз, руки спокойно лежат на бедрах, пальцы тонкие, выразительные, с обкусанными до крови ногтями. Отец трогается с места, идет, глядя прямо перед собой, и я тоже шагаю с ним рядом по улице Сан-Франциско на дневной субботний киносеанс. Небо в тучах и останется в тучах, когда мы выйдем из кинотеатра. В кинотеатре мы разделяемся — отец идет в полупустой зал искать наши места, а я за попкорном. Мы пришли раньше времени. Отец терпеть не может опаздывать и везде приходит заранее. Потому мы сидим и таращимся на пустой экран добрые пятнадцать минут. Часов ни у меня, ни у него нет, и мы будто растворились в кусочке дня, который идет сам по себе без всякого счета. Начинается фильм, «Китайский квартал»,[12] и сразу для нас все меняется. Зал мы покидаем притихшие, еще тише, чем пришли. Серое небо и тротуары кажутся нам печальными.

Мы с ним часто ходили в кино. Отец считал, что дочерей положено водить в кино, но смотрели мы фильмы, даже отдаленно не напоминавшие детские. И вовсе не потому, что мне не хотелось их посмотреть. Не раз я, открыв розовые страницы «Крониклз» с анонсами кинофильмов, усаживалась на пол и подчеркивала названия, которые мне были интересны. Но потом, например, вместо «Швейцарского Робинзона»[13] мы отправлялись смотреть то «Бойню номер пять», то «Амаркорд», а одно время отец вообще ничего не признавал, кроме кошмарных боевиков про японских самураев. Закончилось тем, что они мне понравились, особенно «Слепой фехтовальщик». Иногда мы ходили на то, что смотрели все. До слез хохотали над «Спящим».[14] А на «Молодом Франкенштейне»[15] отец так смеялся, что по ошибке сунул руку не в попкорн, а в свой стакан с содовой. Вода пролилась, и он расхохотался на весь зал своим громким, ухающим смехом. А на «Огнях большого города» я сама едва не лопнула от смеха. С «Манхэттена»[16] мы ушли. Отец похлопал меня по плечу, мы поднялись и ушли и попкорн догрызли уже на улице, когда шли домой. Не знаю другого такого человека, кто вот так, как отец, поднялся бы посреди сеанса и ушел.

И только один раз, когда мы смотрели «Шоу ужасов Рокки Хоррора»,[17] ему вдруг пришло в голову, а хорошо ли, что я это смотрю. «Рокки» тогда только что появился. Во время эпизода с трансильванским трансвеститом он повернулся ко мне и спросил: «Ты достаточно уже взрослая для этого?» Мне было уже пятнадцать, и потому я кивнула.

В двадцать лет, прохладным осенним утром на ранчо в Монтане, я битый час выслушивала, как пишут киносценарий. Отец тогда собирался в турне, подготовленное издателем книги «Экспресс Токио — Монтана». Кажется, он считал, что научиться писать киносценарий не сложней, чем печатать на машинке, и хотел, чтобы я поняла, как это делается. У него были друзья, которые этим зарабатывали на жизнь, и зарабатывали неплохо. Сам он мечтал о том, чтобы какая-нибудь киностудия купила у него книгу и по ней поставили фильм, как это случилось у кого-то из его друзей. Ему, писателю, киношные гонорары казались огромными, и он мечтал о них, чтобы стать защищенней. Именно защищенности ему и недоставало, но искать ее нужно было где угодно, только не в Голливуде. Как ни восхищались его романами знакомые кинозвезды, работать в кино ему так и не привелось. Мы оба с ним знали и любили Хэла Эшби по его замечательному фильму «Садовник».[18] Потому пришли в жуткий восторг, когда Эшби купил права на «Чудовище Хоклайнов». Но прошло немного времени, и отец получил из Голливуда печальное письмо, где было написано, что Эшби болен и не в состоянии работать.

Однажды он рассказал, как побывал в гостях у Джека Николсона. Я удивилась: отец редко упоминал о знакомых знаменитостях. Видимо, в тот раз он сказал об этом, потому что знал, как я люблю «Китайский квартал».

— Ну и как?

— Привел меня туда Гарри Дин Стэнтон,[19] а я напился, и мы поспорили.

— Ну?..

— Ну и, кажется, Джеку я не понравился.

— Почему?

— Я попытался ему кое-что объяснить, но мне не хватило слов. Так что я взял лилии, которые там были в вазе, и подбросил под потолок.

Могу понять Джека Николсона, который, вероятно, рассердился на отца, когда тот устроил дебош в его шикарном голливудском доме. Он думал, что побеседует с классным писателем Ричардом Бротиганом, а ему пришлось смотреть на разбезобразничавшегося пьянчужку. Я так и вижу зеленые толстые стебли, взлетевшие веером под потолок, и сыплющиеся с них капли, вижу, как Гарри Дин собирает цветы, разбросанные по безупречному полу, а отец отыскивает глазами, что бы еще учинить. В тот день зная, как отец дорожит людьми и никого не хочет отталкивать, я все равно за него огорчилась. Ему отчаянно нужны были и деньги, и люди. Мне и сегодня жаль его, однако я вижу и веер из лилий, и оскорбленное выражение, наверняка возникшее на лице Николсона, когда мой отец поставил точку в их споре таким экстравагантным способом.

«Счастливым местом» назывался дом для престарелых, куда я собиралась отправить отца, когда тот станет старым и беспомощным.

— Нет, нет, не отправляй меня в «Счастливое место», — говорил он будто бы старческим, дрожащим голосом.

— Папа, это ради твоего же блага.

— Я буду хорошо себя вести, обещаю.

— У тебя будет много новых друзей.

— Не-е-е-е-е-е-е-е-е-ет, — хныкал он и шаркал прочь из комнаты.

Элизабет вошла в комнату в платье, которое мне подарил Пол четырнадцать лет назад. Она высокая девочка, и платье ей пришлось почти впору.

— Посмотри, что я нашла, — сказала дочь.

— Когда тебя еще не было, твой папа подарил мне его на Рождество.

— Оно было тебе как раз? — сказала она.

— Конечно.

На ней платье болталось, и пуговицы на спине были застегнуты неправильно.

— Дай-ка я перестегну, — сказала я.

Элизабет вышла, а потом вернулась в кальсонах.

— Смотри, это лучше сидит, — сказала она.

Я так и подпрыгнула на своем диване, и сердце упало в пятки.

— Где ты их нашла?

— В коридоре на антресолях, — ответила дочь, глядя на меня чистыми голубыми глазами.

Я взяла себя в руки и постаралась, чтобы голос меня не выдал.

— Кажется, на сегодня ты там порылась достаточно.

— Я еще не добралась до верхней полки.

— М-м-м-м-м-м-м, — промычала я, стараясь не сморщиться.

— Там интересно.

— Понимаю, но сейчас уже пора спать.

Мне оставалось только надеяться, что наутро в голову ей придет что-нибудь другое.

Элизабет оставила антресоли в покое и отправилась чистить зубы.

Я поняла, что отцу пора снова переезжать.

Верхний ящик на антресолях, под самым потолком, перестал быть надежным местом.

Не знаю, похороню ли я его когда-нибудь или так и буду перепрятывать из тайника в тайник. Можно ли долго держать прах в доме? Я его не выставляю ни на столик, ни на каминную полку. Не веду с ним бесед. Просто мне спокойней, когда я знаю, что у него есть место, где сухо, тепло, откуда слышно, как в детской играет внучка, в кухне гудит посудомоечная машина, а по ТВ идет баскетбол. Мне спокойней, когда он рядом. Муж не возражает. Полка на антресолях — его идея. «Пусть стоит сколько хочет».

Есть лишь одно обстоятельство, которое нарушает спокойствие: моя дочь. Что она подумает, если узнает? И когда ей об этом сказать? Сколько лет должно быть человеку, чтобы ему можно было сказать о том, что на верхней полке на антресолях, под самым потолком, хранится прах деда?

Каденс, как только увидела дом в Болинасе, тут же решила, что в нем есть привидения. Нам было тогда двенадцать. Свой вывод Каденс сделала сразу, едва бросив взгляд на то трехэтажное, похожее на Музей изящных искусств, здание, словно вросшее в склон крутого холма. Они с моей мамой приехали забрать меня после каникул. Войти в дом Каденс наотрез отказалась. Она была храбрая девочка, даже, может быть, самая храбрая в мире, и ей так же, как мне, не раз доводилось жить в старых домах. Я попыталась было ее уговорить — хотелось показать ей комнаты, — но она не пожелала и слушать. Она так и осталась ждать возле машины, на что взрослые, впрочем, не обратили никакого внимания. На меня же ее отказ произвел огромное впечатление. И оттого, что это была Каденс, которая никогда раньше и думать не думала о привидениях, мне немедленно показалось, будто в доме и впрямь что-то не так.

В скором времени оказалось, что там действительно водится настоящее привидение. Когда-то там жила горничная-китаянка, которая потом покончила с собой и с тех пор, как говорили, повадилась его навещать. Вид у дома вполне способствовал таким слухам. До самой, крытой темной черепицей, крыши он зарос диким виноградом. Вокруг росли огромные развесистые деревья. Отец, конечно, держал садовника, но трогать живые ветки и корни не разрешал, так что тот срезал только сушняк. По ночам возле дома стояла жуткая темень, входную дверь находили на ощупь. Вскоре отец среди бела дня сломал ногу, обходя дом от парадного хода к черному. Задавая вопрос, как это у него случилось, я ждала, что он расскажет какую-нибудь невероятную, из ряда вон историю. Но отец лишь вздохнул и сказал: «Зацепился за корень».

Отец стал беспомощным, отчего приходил в отчаяние. Ходить на костылях он так и не научился. Добираясь до бывшего своего дома на Гири-стрит, он так смешно с ними скакал, что я не раз невольно хихикала. Мама прислала ему витамины и укрепляющее питье, которые он, к моему великому изумлению, принял. Но ему не терпелось выздороветь. Когда скачешь, быстрее стареешь, сказал он мне.

После того звонка в день, когда обнаружили тело, мы отвечали на вопросы полиции, потом занимались вещами. Свекор упаковал все, что было в доме, и перевез к нам. Что-то оставили возле двери. Большую нейлоновую сумку повесили под деревом проветриваться. Часть вещей отправилась в гараж, но коробки с рукописям аккуратно перенесли в гостевую комнату. Свекор перевез даже банки из буфета. И даже мух.

Мне казалось, что, если я не стала входить туда, где лежит тело, я не заразилась. Среди вещей муж нашел запись фортепианного концерта, которую отец поставил и слушал перед тем, как застрелиться. Я ее вспомнила. Ее записал специально для отца кто-то из друзей в те времена, когда ему еще дарили подарки.

Уже поздно вечером, когда совсем стемнело, я собралась наконец спать. Свет, Тьма, День, Ночь, Жизнь, Смерть. Муж тогда уехал часа на два. «Я в порядке», — сказала ему я. Потому от дома родителей мужа — который стоял рядом с нашим, отделенный только рядом деревьев, — по кирпичной дорожке, осторожно, держа за плечи, меня вела моя мама. Прилетев с Гавайев, она не оставляла меня почти ни на минуту. Я открыла входную дверь и увидела свет из ванной, пробивавшийся через щели. Двинулась туда, мимо темных, клубившихся в гостиной, теней. Я хотела почистить зубы и тут же вернуться обратно: оставаться одной мне было нельзя.

В нашей ванной, где светло-зеленые стены по тридцатилетней давности моде были выложены кафелем, я сосредоточенно выдавила на щетку пасту. Начала чистить зубы и, чтобы не смотреть в зеркало, подняла глаза вверх. Сначала мне показалось, будто это новый бордюр на обоях, но я же знала, что нет никакого бордюра. Я присмотрелась и вдруг разглядела мух — сотни и сотни мух. Приехавшие в коробках с рукописями из Болинаса, они проснулись и выбрались наружу. В ванную их привлек свет.

Как была, со щеткой во рту, я выскочила из ванной и, мимо матери, опрометью бросилась вон. Мама кинулась следом. Догнала, схватила меня за руку.

Я швырнула куда-то щетку, стала отплевываться. Мама стиснула мне обе руки за спиной и прижала к себе с такой силой, что я не могла шелохнуться.

— Я умру, мама. Я теперь тоже умру.

Я задыхалась, плакала и все время отплевывалась, пытаясь избавиться от привкуса жизни, в которой столько мерзости. Я рвалась прочь, но мамины руки держали меня крепко.

— Ты не заразилась, нет, — твердила она мне на ухо. — Смерть не заразна.

Свекровь отвезла меня в Сан-Хосе к известному врачу, специалисту по нервным срывам на почве самоубийства. Ученая дама приняла меня на бегу. Она торопилась на самолет. Ее визитная карточка хранится у меня до сих пор. За прошедшие десять лет я столько раз брала ее в руки, что она истерлась, уголки обтрепались и стали мягкие, будто кожаные. Не помню, спрашивала свекровь, нужен ли мне этот визит, или решила сама. Помню только, как мы сели в машину, а потом уже — как приехали. Мы вошли в низкое, вытянутое современное здание, где в коридорах сновало множество народу. В кабинете у нашего специалиста все было очень по-деловому. Без конца звонил телефон. В дверь стучали, входили люди, и она доставала папки и листала бумаги.

На меня она посмотрела мельком. Вопросы задавала в промежутках между очередным звонком и стуком в дверь. Я, как могла, отвечала.

— Не похоже, чтобы вы горевали из-за смерти отца.

Я подняла на нее глаза.

— Вы больше похожи на мать, которая оплакивает сына.

Я заплакала, потому что она попала в точку.

— Где он теперь?

Я начала было объяснять, что прах его в урне и что у меня еще не было времени…

Она перебила:

— Теперь он с вами, не так ли?

На мгновение я смешалась и вдруг поняла, что она имеет в виду.

Телефон как раз умолк, папки стояли на месте, в дверь больше никто не стучал.

— Наконец он ваш, — сказала она.

Я кивнула, по щекам потекли слезы.

Она протянула визитку:

— Позвоните, если я вам понадоблюсь.

Перед глазами снова все поплыло. Мы встали, и она, подавшись через стол, протянула руку. Я попрощалась.

Снова зазвонил телефон, в дверях мне пришлось посторониться, уступая дорогу следующему посетителю. Выходя, я спиной чувствовала на себе ее взгляд.

Помню, что в год после смерти отца наступила холодная дождливая зима, ветер нес мертвые листья, швырял в пруд, и они там подолгу плавали на воде. Дни были серые, и от этого на душе становилось еще тягостнее. Свекровь купила нам билеты в оперу.

— Вам нужно развеяться.

Она привела меня к себе, раскрыла гардероб и выбрала наряд — очаровательное платье из тафты и к нему атласные туфли.

Однако поездка вышла не самой удачной. Я даже не запомнила ни названия, ни музыки, ни сюжета.

— Прекрати ерзать, — шепотом сказал мне муж. — Если не успокоишься, тебя просто пристукнут: платье же шуршит.

Я повернулась и встретила взгляд своих сидевших рядом соседей. И, шевельнувшись еще раз, с удивлением заметила, что платье шуршит действительно очень громко.

Все остальное время я только и старалась, что не шелохнуться.

Когда мне было двенадцать лет, отец взял меня в Оперный театр Сан-Франциско на «Лебединое озеро» посмотреть на Нуриева. Отец был очень взволнован.

— Места отличные. Сейчас мы увидим одного из величайших танцовщиков мира.

Свет погас. Спектакль начался. Танцоры с пустыми кубками изображали пирующих.

— Когда они заговорят? — минут через десять шепотом спросил отец.

— Никогда.

— Совсем никогда?

— Совсем.

— Это что, всё вообще без слов?

— Это же балет, здесь танцуют.

Отец замолчал надолго.

— Пойду-ка я что-нибудь выпью. Когда закончится, встретимся внизу в баре.

Я осталась одна в темном зале перед сияющей сценой.

Когда балет закончился, отец ждал меня внизу — ни на кого не похожий, в синих линялых джинсах, с длинными волосами, сутулый и все-таки грациозный, как сам Нуриев.

— Слова должны быть. Чем же люди еще занимаются в жизни? Они всегда разговаривают, — ворчал отец, когда мы шли по Ван-Несс, и холодный ветер дул нам в лицо.

Как-то я слушала одну писательницу, которая говорила о творчестве. Она сказала, что в метафорическом смысле писатель пишет собственной кровью.

На рукописи отца остались пятна засохшей крови — он застрелился там, где работал. Взявшись приводить ее в порядок, я в первые дни то и дело ходила мыть руки, будто в этом был какой-то смысл. Запах мыла не отбивает запаха смерти.

Разбирая слова сквозь кровь, разглядывая кормившихся ею личинок, я отрывалась, смотрела на лампу, на потолок, думала, и мне казалось, что и меня здесь уже почти ничего не держит.

В день первой годовщины своего замужества я парочку раз пырнула себя в ногу, в мякоть выше колена, ножом «Герберт» для резки мяса, подаренным нам на свадьбу. Нечего и говорить, как отнесся к этому муж. Он сам сделал перевязку и не захотел отменить намеченную на следующий день экскурсию на «Интрепид».[22] Мы поехали вместе с ним и его братом, и полдня мне пришлось хромать.

На свадьбу отец прийти отказался. Он считал, что я еще слишком молода. За свое непослушание я заплатила страшную цену.

Я со стороны наблюдала, как он гибнет. Кровопусканий он себе не устраивал, но были злобные пьяные звонки посреди ночи. Я понимала, что это конец, и чувствовала такую боль за отца, такую беспомощность, что избавиться от них хотелось невыносимо, и вот я и схватилась за нож, как будто одна боль могла заслонить другую.

Родители мужа устроили нам настоящую свадьбу. Мой отец рвал и метал. На какое-то время я убедила себя, будто бегу не от него, а от смерти.

В школе, куда ходит моя дочь, я бесплатно помогаю застенчивым маленьким второклассникам научиться читать. Одни оказались вообще не подготовлены к школе, другим не помогают дома. Вместе мы верим, что у нас все получится. К середине первого полугодия читают почти все. Сначала детям не верилось в успех, но они чувствуют нашу поддержку, своей учительницы и мою, и очень и очень стараются. На прошлой неделе одна девочка принесла мне веселую, полюбившуюся ей книжку и стала читать вслух. Смеялись мы обе, но она то и дело поглядывала на меня, словно не верила в это чудо. Я кивнула ей головой: да, ты читаешь сама.

Моя дочь читает хорошо. У нее есть родители, которые способны о ней позаботиться. Моя дочь никогда не ходит грязная или голодная.

Отец ходил и грязный, и голодный. Его и его приятелей называли белым отребьем. Он не всегда помогал мне с уроками, но, как умел, заботился и покупал мне одежду, чтобы никто в школе надо мной не смеялся.

Когда отец купил «магнум-357», я стала бояться оружия. Ему нравилось выйти в конце дня с друзьями на заднее крылечко и пострелять в воздух, целясь в сторону гор. Я спасалась тем, что закрывала все двери, садилась на пол и сидела посреди комнаты, заткнув уши пальцами. Револьвер был с хорошей отдачей, так что заканчивалось все быстро. Каждый делал по выстрелу, после чего револьвер аккуратно возвращался на место. Отец относился к нему в высшей степени осторожно. Перед тем как передать оружие в руки следующему, он сам всегда проверял, как вошел патрон, а потом еще проверял и тот, чья была очередь. Я возненавидела револьверы. Лишь убедившись, что выстрелы стихли, я открывала глаза, разжимала уши и медленно поднималась с пола.

Память, как лифт, везет меня вниз. Иногда лифт застревает между этажами, между настоящим и прошлым. Через открытые двери мне видно спящую кошку, забытый детский сандалий, солнечный квадрат на линолеуме. Внизу ничего не видно, там темно и тихо. Я нажимаю на кнопку, двери закрываются. Что я ищу? Свободу? Мудрость? Отца? Какой я стану, добравшись до нижнего этажа? Я хочу туда возвратиться, еще раз все увидеть, все записать. Какой я вернусь сюда, в свою кухню, к дочери, к жизни?

Впервые я приехала с отцом в Монтану осенью 1973 года. Жизнь у него была совсем не похожа на жизнь в доме матери, где у меня были двое младших сестер и брат, а в тринадцать лет такие перемены даются непросто. Мать нас воспитывала одна, кое-как пытаясь свести концы с концами, так что в сравнении с нами отец казался богатым, будто царь Мидас. У мамы я была старшая, и на мне было много обязанностей. У отца я была одна, и мне не приходилось ни менять подгузники, ни стоять у плиты, сооружая бесхитростный обед для младших. Единственная нагрузка, которая ложилась на меня у отца, была нагрузка психологическая: я понимала, что я ему нужна.

Тем не менее сколько-то лет подряд я курсировала туда и обратно относительно легко. Родители у меня, конечно, расстались давно, но между ними всегда было много общего. Оба любили селиться в самых красивых местах, и благодаря им я с самого раннего детства научилась ценить прекрасное. Мы с матерью жили сначала в Сан-Франциско, в одном из самых красивых городов в Соединенных Штатах, потом в долине Мун-Велли в округе Сонома, которая по-своему ничуть не хуже. Осели мы наконец на Гавайях, на замечательном острове посреди океана, а отец жил то в Сан-Франциско, то в горной долине в Монтане. Я летала туда к нему часто, так что и самолет тоже стал моим домом.

Оба они обходились в жизни своими силами — отец совсем оборвал связи с родственниками, мама едва поддерживала, — но оба любили свой каждый дом, где им довелось жить. И любили придумывать, кто жил там раньше. Ни тот, ни другая не жаловались на то, что дома эти были с минимумом удобств, где, например, на всех не хватало горячей воды. Или не было газона, а если и был, то никогда был не стрижен. Они мало рассказывали о годах своей молодости, но все было и так понятно.

Помню, как однажды я перелистывала журнал «У Макколла» за 1963 год и вдруг подумала о том, что мои родители даже в принципе не должны были попасть на его страницы. Они жили в других домах, носили другую одежду, готовили другие блюда и верили в свои, собственные идеалы. Ни отец, ни мама никогда не рвались к модным развлечениям, таким как Диснейленд, не ездили на пикники. Оба вышли из семей иммигрантов, но не делали вид, будто им есть куда возвращаться, будто у них где-то есть семья, которая может их поддержать, — у них не было ничего, кроме свободы собраться и двигаться дальше. Я переезжала без проблем. Всегда была легка на подъем. Много лет все мои пожитки умещались в одном чемодане и паре картонных коробок. До самой смерти отца мой скарб, включая кошку, легко запихивался в багажник. Только примерно год спустя, когда родилась Элизабет, я наконец решила осесть по-настоящему.

Маленькой мне ужасно хотелось иметь обыкновенный, нормальный дом. Мне не нравились переезды. Кажется, все свое детство я мечтала, чтобы в кухне у нас стоял стол, покрытый ярким оранжевым пластиком, как в фильме «Семейка Брейди».

В то лето, когда мне уже исполнилось пятнадцать, у нас на ранчо появились новые люди, один интересней другого. Приехали даже настоящие кинозвезды. Кое-кто из них — например, всегда элегантный Питер Фонда — тоже купил дом в долине. Питер появился с новой женой — бывшей женой Тома Макгуэйна, Бекки. Том Макгуэйн приехал тоже с новой женой, великолепной Марго Киддер. Из всех женщин, виденных мной в то лето, Марго была самая удивительная. А отец обожал Бекки и обсуждать перемены в ее и Тома семейной жизни отказывался наотрез.

— Если бы я следил за любовными похождениями своих друзей, мне ни на что больше времени бы не хватило, — сказал он однажды, когда я снова пристала с расспросами. К любви отец относился с редким фатализмом.

Марго все обожали. Со мной она заговорила лишь раз, но мне нравилось даже просто смотреть на нее. Марго никогда не мыла посуду, не умела готовить и не умела молчать. Она была не жена писателя.

Наркотики валялись у всех, но мне строго-настрого было запрещено их касаться. Отец у меня никогда не баловался ни травкой, ни кокаином. Он только пил, а иногда, чтобы уснуть, принимал валиум. Пить в их кругу считалось обычным делом, и я тоже пила вместе со взрослыми, но мне наливали полглотка. Исключением стал один случай на вечеринке у наших соседей, когда все страшно развеселились, а я полюбопытствовала, с чего бы это. Оказалось, из-за кислоты. Мне тоже захотелось попробовать, и нашелся добрый человек, который решил меня угостить. Но об этом тут же узнал хозяин вечеринки, и кислоты я не получила.

К концу лета родители решили, что я останусь в Монтане на весь учебный год. Терри де ла Вальден съездила со мной в школу и в магазин за одеждой. Едва они с мужем приехали к нам в гости, она сразу взяла хозяйство в свои руки. По вечерам мы с ней вместе перемывали горы посуды, и она рассказывала смешные истории из своего детства. После их отъезда я долго скучала.

К счастью, вскоре вместо них приехал поэт Тони Дингман. При нем жизнь на ранчо стала спокойной, как никогда. Он не ворчал на меня, если я без конца крутила Боба Марли, и оказался одним из немногих людей, кто мог долго выносить общество отца. Рядом с Тони я чувствовала себя как за каменной стеной. Он отвозил меня в школу и, чтобы решить эту проблему раз и навсегда, убедил отца купить подержанный автомобиль, который за цвет и размеры отец окрестил «Белым акром».

Если отец напивался, Тони следил, чтобы тот ничего не натворил. И так же, как и отец, любил разыгрывать меня. Я целыми днями была в школе, так что времени на подготовку им хватало. В том году розыгрыши вообще вошли в моду среди отцовских друзей. Однажды, когда к нам приехал Джим Гаррисон, ночевавший обычно у нас в гостевой комнате, все отправились на обед к ближайшим соседям, к Хьортсбергам, и, зная, что Джим устал и хочет вернуться пораньше, чтобы сразу лечь спать, отец незаметно сбегал домой и подсунул ему в постель «друга». Голову «друга» он соорудил из кокосового ореха, остальное из подушек. Отец пришел в дикий восторг, когда Джим вернулся. Из вежливости тот промолчал и не стал спрашивать, кто ночует на его месте. В конце концов отец сжалился, все рассказал, и бедный Джим наконец ушел спать. Впрочем, он отомстил через пару дней, намазав сливочным маслом дверную ручку отцовской спальни. Отец был пьян и никак не мог ее повернуть, так что пришлось ему брести в кухню, мыть руки и открывать дверь полотенцем.

Однажды, вернувшись из школы, я удивилась очень даже неприятно, увидев одни только крошки от шоколадного печенья, которое я испекла сама. Дня через два оказалось, что печенье припрятано у меня по всей комнате. Я находила его в туфлях, под подушкой, в ящиках письменного стола.

А в другой вечер розыгрыш закончился настоящим побоищем, когда все они принялись швырять друг в друга едой. На следующее утро я проснулась от шума садовой поливалки. Высунувшись из окна, я увидела, что поливает она наш ковер из гостиной, разложенный на траве, и он, когда высох, опять стал почти как новый. Стены в кухне и потолок в гостиной были заляпаны так, что пришлось перекрашивать. Стены красил Тони, не закрасил только полоску, где отец отмечал мой рост, — полоска, как была, так и осталась желтой.

В конце концов уехали и эти гости. По-моему, отец тогда вздохнул с облегчением Стало холодно, скоро должен был пойти снег. Хорошее это было время — время, когда отец был спокоен. Мы ходили обедать ко всем соседям по очереди, ездили в кино в Бозмен. Днем отец работал у себя в кабинете, потом проверял почту, потом становился возле почтового ящика и ждал, когда на старой дороге появится громыхающий школьный автобус.

В автобусе я почти никогда ни с кем не разговаривала. Один из водителей у нас был огромный, высокий фермер, подрабатывавший так в зимнее время. Обычно я, несмотря на ухабы и тряску, прислонившись к окну, старалась поспать.

Я сказала отцу, что не принято, чтобы отец встречал из школы почти взрослую дочь, хотя понимала, что пусть немного, но тем не менее ему обидно. Старшая школа в Ливингстоне мне нравилась. Иногда отец интересовался, что мы проходим. Когда я показала список современной литературы, он удивился: «Не думал, что Хаксли современный писатель». А когда пожаловалась на то, что хочешь не хочешь придется дочитывать фолкнеровского «Медведя», который тогда казался мне скучным, огорчился и сказал, что не знает, зачем давать этот рассказ подросткам, и взамен предложил почитать «Когда я умирала». Отец любил Фолкнера и хотел, чтобы я сама взялась за него в свое время.

Вскоре совсем похолодало и выпал снег.

В канун Хэллоуина отец решил уехать из Монтаны. Почему, я так и не узнала. Рухнул еще один мой мирок. Причин, казалось бы, не было. В дневнике, который отец вел с января по ноябрь 1973 года, есть запись о том, что он хочет провести в Монтане всю зиму: «Мы с Ианте съездили в город и накупили луковиц. Хотим посадить нарциссы». Однако несколькими днями раньше он делает такую запись: «Сжег в камине все телефоны. Горели ярким пламенем».

С телефонами у отца отношения были сложные. Он сам придумал и сделал себе выключатели на телефонные аппараты, чтобы их отключать, когда о таком еще слыхом не слыхивали. Он же первый среди знакомых завел себе автоответчик Все телефоны были на длинных шнурах. И отец, держа сзади аппарат двумя пальцами, расхаживал по дому, болтал и смеялся. Живя врозь, мы говорили с ним по телефону часто и много. Его номер я научилась набирать раньше, чем освоила велосипед. Обычно звонила я, тут же клала трубку, а он перезванивал. Он любил болтать со мной и рассказывать мне забавные истории. Однажды он позвонил и сквозь смех сообщил, что только что звонил приятелю рассказать анекдот, а когда закончил, вдруг незнакомый голос ему говорит: «Понятия не имею, черт побери, кто вы такой, но анекдот отличный».

Ночью, когда он жег телефоны, я крепко спала. Проснувшись, я еще в спальне учуяла запах газа. По той особенной тишине, которая стояла в доме, я поняла, что отец с друзьями снова пили всю ночь и теперь все спят. Я решила сама позвонить в газовую компанию сказать про запах и не смогла найти телефон. Я обыскала весь дом. Кроме стаканов с остатками виски с водой, я ничего не нашла. Даже пьяный, отец не унес бы к себе, в свой бывший сарай, все аппараты. Я начала искать заново. И в конце концов заметила в камине остатки проводков. Я села на корточки, разворошила серебристый пепел и достала оттуда странные обрывки. У меня опустились руки. Отец телефоны сжег. От наших нежно-голубых аппаратов остались лишь куски проводков. Я поднялась, распахнула окна, чтобы выветрить запах, надела пальто, потому что утро было холодное, и пошла ждать на улице, пока кто-нибудь не проснется.

Дамы в «Маунтин-Белл» не слишком обрадовались заявке.

— Они спросили, куда я дел старые аппараты. Не мог же я им сказать, что сжег их, правда? — сказал отец.

Он попытался уговорить Тони Дингмана, чтобы тот позвонил в телефонную компанию. Тони над ним только посмеялся. Так что поехал отец в «Маунтин-Белл» сам и сам купил два новых аппарата. Пришла женщина, убиравшая дом, навела порядок. Телефоны были точь-в-точь как старые, и будто бы ничего не случилось.

После смерти отца мне достались все его телефоны. Черные, синие, белые. Жаль, что не сохранилось самого старого, который на конверте пластинки. На том аппарате отец и сделал свой первый, почти не заметный выключатель. Пластинка, выпущенная фирмой «Харвест Рекордз», называлась «Слушая Ричарда Бротигана». Для нее я, тогда восьми лет, вместе с его знаменитыми друзьями, по настоянию отца прочла «Стихи о любви» из «Катастрофы в шахте Спрингхилл».

Он заплатил мне одиннадцать долларов, которые все, до последнего цента я истратила на «Крекеры Джекс» и комиксы «Арчи».

На той фотографии, снятой в квартире на Гири-стрит, отец стоит собираясь говорить в трубку. На другой стороне была фотография тогдашней отцовской подружки, Валери, — будто она, глядя в потолок, ждет этого звонка. По-моему, Валери была похожа на мою мать. У обеих были прекрасные длинные темные волосы.

Черным шрифтом на конверте была напечатана краткая биография отца, которая заканчивалась фразой: «Номер его телефона 567-3389». Отцу потом столько звонили, что номер пришлось сменить. Для него это стало полной неожиданностью. Наверняка, когда печатали текст, ему в голову не пришло, будто кто-то решит им воспользоваться. После этих звонков, а через несколько месяцев и после случая с книгой, пришедшей по почте, куда кто-то, выпотрошив страницы, положил экскременты, у отца исчезли всяческие иллюзии относительно его славы.

Пока отец был в Японии, лошадь моя повредила ногу. Доктор Колми ее усыпил, и я села рядом на землю, положила лошадиную голову к себе на колени, гладила шею и смотрела за луг, на черепичную крышу нашего дома. От ветра трава полегла, и было видно амбар и окно кабинета, куда скрывался отец. Потом, спустившись, он всегда говорил, какой был день, хороший или не очень. Однажды я спросила, а какой день хороший. Отец испытующе посмотрел на меня и сказал:

— Когда восемь страниц. Когда шестнадцать, то еще лучше.

Теперь кабинет пустовал, отец был в Японии. Вернуться он должен был только в конце июля.

Мимо проходили наши соседи, закончившие работу в поле, и, увидев меня, сказали, что у них есть заступ и они похоронят лошадь. Дин с Лекси отвезли меня в Милл-Крик. Они записали меня участницей на местный турнир «Королевского родео». Моей лошади больше не было, пришлось сесть на белогривого пегого красавца жеребчика из конюшни Дин. Он был с норовом, любил подстеречь, когда седок отвлечется, и сбросить не сбросить, но рвануться в другую сторону. Мне с ним было, конечно, не совладать. Судьи там весьма озадачились, услышав, что у них в штате Монтана пятнадцатилетняя девочка живет сама по себе, без отца и матери.

За время весенних каникул в школе на Гавайях случился пожар, уничтоживший половину здания, и я еще на неделю задержалась в отеле «Кейо-Плаза», где у меня был свой номер на двадцать шестом этаже. Отец жил на тридцать пятом. В отношениях между нами создалась примерно та же дистанция. Я редко поднималась наверх. Разговаривали мы в основном по телефону. Но утром в день моего приезда отец пригласил меня к себе. Завтрак он заказал в номер.

— Тост и вареные яйца, — попросила я.

— Вполне безопасный выбор, — прокомментировал он.

Зайдя в номер, я удивилась стоявшему там полумраку. Шторы были закрыты, и только сквозь щель пробивался солнечный свет. Это была милая, в нейтральных тонах, комната, но присутствия отца в ней совершенно не ощущалось. Я не совсем понимала, почему отец проводит в Японии столько времени, разве что там ему легче работалось. За предыдущую свою поездку, в 1976 году, отец написал цикл стихов «30 июня, 30 июня». Так что я с любопытством смотрела на комнату, где он прожил почти целый год.

Отец сказал, что просит прощения за то, что отель у него без бассейна, но можно ходить в оздоровительный клуб по соседству, куда он купил мне абонемент. Он был опять мой отец — отец, который помнил о том, что дочь любит плавать, и заботился обо мне. В двенадцать лет я вместе с ним поехала в Санта-Фе, ж мы ужасно там огорчились, потому что в гостинице, которую он выбрал только ради бассейна, бассейн оказался закрыт на ремонт, и мы узнали об этом, когда уже распаковали вещи. Впрочем, в тот раз я подхватила ангину, так что мне в любом случае пришлось бы обойтись. Отец позвал мне тогда врача, накупил лекарств, и я валялась в постели — спала, заказывала себе в номер апельсиновый сок и читала комиксы.

Как-то поздним вечером, когда было темно и светились только узкая полоска месяца и фонарь у нас на крыльце, вокруг которого искрился снег, отец с приятелем вдруг затеяли борьбу, и я стояла возле машины и ждала их. Отец падал, но снег был мягкий. Я понимала, что отцу не больно, и что приятель бьет не взаправду. Им было весело, а мне почему-то стыдно, и я хотела, чтобы все скорее закончилось. Я вдруг невольно тогда задалась вопросом. С кем здесь борется мой отец? Совершенно отчетливо я понимала, что не с приятелем, а с кем-то или чем-то совсем другим. Однажды отец рассказал мне, как во время Депрессии их с сестрой отдали на время в чужую семью. Сестра еще писалась в постели, и каждое утро ее за это били. В тот раз как-то к ним в гости приехал очередной отчим, который напился пьяный и заставил отца с ним драться, едва не сломав ему руку. К счастью, в комнату вовремя вошли хозяева дома и остановили гостя. Сейчас я сижу, вспоминаю, вижу себя — пятнадцатилетней, двадцатилетней, нынешней тридцати шести лет, вижу отца, барахтающегося в снегу, и пытаюсь понять, от чего он тогда старался освободиться. Один ключ он мне все же оставил — рыхлый снег в блесках лунного света.

Я вижу коридор, в одном конце его я, в другом — отец.

У меня очень много фотографий времен моего детства со мной и родителями. Две очень забавные. На одной мне шесть лет, я распаковываю чемодан. На другой — я в индейском наряде. Мои родители любили поймать момент и застать друг друга или меня врасплох — этим наши фотографии отличаются от фотографий дедушек и бабушек. После развода отец перестал заниматься фотографией. За четырнадцать лет с тех пор он даже не купил фотоаппарата.

Когда мне было восемь, мою фотографию напечатали на мягкой обложке сборника, где были «Рыбалка в Америке», «В арбузном сахаре» и «Пилюли vs. Катастрофа в шахте Спрингхилл». Нас тогда весь день снимал профессиональный фотограф, а потом отец выбрал меня и Никки. Никки была подружкой одного из отцовских друзей, ее фотография пошла и на отдельное издание «Рыбалки в Америке». Помню, что у нее была нежная розовая кожа. Не знаю, чем ему понравилась именно Никки — может быть, необычной внешностью. Тогдашней подружке отца, Валери, специально, чтобы фотографироваться, сшили новое платье. Я сидела перед камерой, напротив отца на табурете, вытянув руку и показывая на что-то пальцем. Рука ужасно устала. Тот день показался мне бесконечным, и с тех пор я усвоила, какой нелегкий у фотомоделей хлеб. Отец, Валери, и Никки, и фотограф по имени Эдмунд Ши до конца оставались бодрыми, свеженькими, а я скисла.

Однажды одна моя преподавательница из колледжа пересняла эту черно-белую фотографию и подарила мне. На каникулах она была в Миссисипи, заглянула в Читальный зал Сеймура Лоуренса и, увидев там меня на обложке старого издания, быстро достала из сумки свой фотоаппарат.

Эта фотография висит на стене у меня в кабинете. Сначала, увидев ее, я даже огорчилась: я поняла, до чего плохо себя помню. Взгляд у девочки на старом снимке твердый. Лицо суровое. Потом, ночью, мне приснился страшный сон. Во сне она медленно шла ко мне и хотела взять меня за руку. Но, едва подошла, я в ужасе отшатнулась. Я проснулась посреди ночи, сердце у меня колотилось — я должна была дать ей руку и не дала.

Биографы путаются в объяснениях, пытаясь понять, что привело отца к самоубийству. К этому же вопросу все время возвращаюсь и я. Изменить то, что уже произошло, невозможно, и я пытаюсь измениться сама. С годами это начинает получаться. Я научилась видеть его в темноте Болинаса. В своей книге «Жестокий Бог: изучение самоубийства» А. Альварес пишет, что самоубийство в какой-то степени напоминает развод, человек стремится освободиться от жизни. Альварес, некогда сам совершивший попытку самоубийства, говорит, что сумел начать жизнь заново, когда понял, что для этого нужно построить новые отношения с ней и в ней.

Книга Альвареса помогла мне немного понять, что пришлось пережить отцу, когда он вступил в последнюю острую фазу. У отца тогда было много проблем — с деньгами, с женщинами, с алкоголем, но главной его проблемой было то, что он не хотел больше жить.

Я купила для отца место на маленьком кладбище приморского городка в гористой северной Калифорнии. Оформлять бумаги мне помогал пожилой человек, который служит там добровольным смотрителем. Рядом с кладбищем с одной стороны раскинулся овечий выгон, с другой — эвкалиптовая роща. Я выбрала место в верхней части, под старыми деревьями. Отец не любил открытого солнца, и мне захотелось и здесь защитить его от палящих лучей.

Смотрителю лет за семьдесят, он разводит овец. Он прекрасно знает историю кладбища и церкви. Когда-то ее построили норвежцы-овцеводы, а потом рядом с ней вырос этот городок. Церковь очень красивая — такая красивая, что хочется взять и увезти с собой в Сан-Франциско.

Купила я это место давно, много лет назад. Смотритель, конечно, не понимает, почему я до сих пор не ставлю надгробье и, главное, почему не похороню отца. У отца, конечно, должно быть свое место, свой камень, где будет написано его имя. Но прежде, чем ставить надгробье, нужно решить, что на нем написать. Прах отца лежит у меня в японской урне.

Когда я думаю о переносе праха, под ложечкой у меня до сих пор холодеет, а я знаю, что так бывает всегда, если я поступаю неправильно, и потому я снова и снова откладываю похороны. Надгробье будет из белого мрамора, но главное — нужно сначала найти точное последнее слово.

— Сегодня мне приснился самый страшный кошмар в моей жизни, — сказал однажды отец, когда мне было пятнадцать лет.

— Про что? — спросила я, сразу представив себе вампиров, ведьм и дорожные катастрофы, иногда снившиеся по ночам мне.

— Про школу. Я снова оказался в школе, — сказал отец, и в глазах у него был ужас.

Приняв решение учиться на степень бакалавра, я поначалу чувствовала себя предательницей. В нашей семье к академическому образованию относились с сомнением, но мне нравилось учиться. Когда я выходила замуж, то взяла фамилию мужа, избавившись от давно надоевших: «Неужели вы?..», «Каково это, быть дочерью?..» и «А вы знаете, кто это? Это…»

Но в дипломе я указала девичью фамилию, чтобы имя отца и отец навсегда остались со мной. Я видела его на выпуском собрании — он сидел в тени на зеленом пригорке, как всегда красивый, и, когда я шла получать диплом, не сводил с меня глаз.

О том, что отец закончил старшую школу, я не знала, пока не наткнулась на его аттестат. Ричард Гэри Бротиган. В уголке под тесьмой — по уголкам для украшения шла тесьма — была его фотография, сделанная в том же году. Наверное, отец вставил ее для меня на память, понимая, что когда-нибудь я буду разбирать его бумаги.

Он приснился мне примерно через месяц после начала занятий в колледже. Будто мы сидим с ним в аудитории и слушаем лекцию о значении материнских символов. Он пытается что-то рассказать о своей матери, но его перебивает человек, который сидит с нами. Я встаю.

— Прекратите! Дайте ему договорить, — говорю я.

Отец тоже встает. Снова начинает говорить, но слов уже не разобрать, он замолкает, протягивает ко мне руки и обнимает. Потом я вдруг оказываюсь в парке Золотые Ворота, в тумане, одна, и никак не могу понять, как туда попала.

Будь моя воля, я поселила бы отца с Куртом Кобейном.

— Папа, это Курт Кобейн. Молодой поэт, увлекается героином. Курт, это мой папа, старый поэт, увлекается алкоголем.

Выдала бы им по чашке кофе, принесла бы пижаму и сказала, что у них у обоих одинаково голубые глаза и светлые волосы, у обоих грустное детство и один родной город — Такома, штат Вашингтон.

После этой краткой вступительной речи вошли бы два здоровенных парня и отвезли обоих туда, где стоит тихий дом, построенный специально для блестящих молодых поэтов, которым еще нечего сказать и от этого страшно жить, и для блестящих не молодых, надломленных жизнью поэтов, которых больше никто не слушает, и от этого тоже страшно жить, и жили бы они там вдвоем. Отец научил бы Курта ловить форель, а тот показал бы ему пару гитарных риффов.

— Не так. Полегче. Отпусти леску. Да, черт побери, не тяни, так никакая рыба не клюнет.

— Блин, ну и фигня. Ты прижми струну, звук будет глубже.

Что, если на небесах люди остаются над родными местами и эти двое и в самом деле где-нибудь неподалеку сидят утром на холодке, едят радужную форель с кукурузной лепешкой, испеченной в чугунной сковороде, а потом, убрав со стола после завтрака, играют призрачные мелодии на призрачных электрогитарах? Их музыка проливается вниз от звезд на сине-белую, коричневую, зеленую землю и исцеляет людские души.

Два года после смерти отца у нас не было дождя. Были бури, но буря не дождь. Мы с мужем купили в Санта-Розе старый дом с прохудившейся крышей, и нас это нисколько не волновало. Сейчас, через десять лет, снова идет дождь.

Пережидая ливень около магазина, я оказываюсь рядом с человеком, у которого полная тележка консервных банок.

— Чем, по-вашему, не Ноев ковчег?

— Действительно, — улыбаюсь я.

Я начала писать об отце летом. Тогда, вспоминая о нем, я часто улыбалась. Теперь, зимой, вспоминая о нем, я часто плачу и он плачет вместе со мной. От моих слез у меня мокрые руки и платье. От его слез у него мокрое небо, и вот они льются вниз на мой дом двадцать семь дней подряд. Крыша, которую никто не менял девяносто два года, не выдерживает испытания, и соленые капли просачиваются внутрь. Я подставляю миски собирать отцовские слезы. Как-то ночью он так разрыдался, что я разбудила мужа, и мы стояли в пижамах в гостиной и смотрели в окно, где ночной неистовый ливень, желтый вокруг фонарей, отделил нас от прочего мира водяной стеной.

Я сижу раскачиваюсь.

Слезы — это не больно.

Дождь не перестает.

Нам с отцом давно нужно было поплакать.

Мне долго не снился отец, и вот я опять увидела его прошлой ночью. Он прочитал стихотворение и добавил потом еще одну строфу, где звучал вопрос. Помню написанные безупречным почерком строчки и тонкие пальцы, державшие лист за край: «Я свою жизнь записал. О чем будем дальше?» Во сне я точно знала, что спрашивает он не себя и не меня, а всех писателей и поэтов нового поколения.

Когда я проснулась, на губах у меня играла улыбка. В тот же день после долгого ненастья наконец выглянуло солнце.

— Какой хороший день, — сказала моя дочь, доедая за завтраком свои овсяные хлопья.

Отец не соблюдал правил, положенных сильному полу, которыми руководствуются почти все взрослые люди. Он не бросался вперед, чтобы первым поднять тяжелую сумку. Руки у отца были нежные, белые, всегда притягивавшие взгляд. Подвижные, легкие, они едва не светились — такая светлая у него была кожа — и были будто бы отражением его души, скрытой от посторонних глаз. Движения у них были сложные и очень красивые. Если отец был встревожен или же огорчен, то опускал голову, закрывал руками лицо, и жест этот напоминал быстрый взмах крыльев. Я помню, как он стоит, а руки на бедрах — легко, едва прикасаясь, помню, как он идет и они взмахивают на ходу. Тогда я не замечала, что руки у него молчат, лишь когда он был пьян.

Задумавшись, он запускал руки в волосы. Иногда так делает моя дочь, и мне становится не по себе.

Тревожился отец по любому поводу. Тогда он рассеянно грыз себе ногти, и ногти были обкусаны почти до крови. Вечером, перед тем как ложиться спать, он проверял на плите каждую ручку, убеждаясь еще и еще раз, что газ выключен. Он их трогал рукой, будто не верил глазам. А потом, будто и руке не верил, еще и еще раз заглядывал в кухню, пока наконец не убеждался, что все в порядке. Так же он вел себя, когда запирал замок, — поворачивал ключ, дергал ручку, проверял, заперто или нет, отходил, возвращался, снова отпирал, проходился по коридору, заглядывал в комнаты, снова запирал, проверял, шел к автобусу, опять возвращался и опять проверял.

Когда мы с мужем только что поженились, я лежала без сна, разглядывала тени на стенах, а потом спрашивала, выключили мы газ или нет. Помолчав, мой муж обычно говорил:

— С какой бы стати мы вдруг его не выключили?

— Вдруг недовернули кран, — говорила я, представляя себе черную ручку, что она, немного свернувшись влево, пропускает газ и тот вырывается с легким шипением, наполняет наш дом и к утру мы уже не проснемся.

Прабабушка у моего мужа была исландка, верила в эльфов и, иногда ненадолго уезжая, с фермы, перед дверью оставляла лоскут, чтобы потом точно знать, навестили эльфы дом в ее отсутствие или нет.

— Уф-ф-ф-ф-ф.

Я слышала тихое шлепанье по коридору, а потом мой муж снова нырял в постель.

— Выключили.

Только благодаря этим полузабытым воспоминаниям мой муж всерьез относился к моим страхам и шел в кухню проверять то, что он и так прекрасно знал. Однако эльфы народец мелкий и не могут долго держать в свой власти мужей, уставших после рабочего дня. Молчание после моих вопросов становилось все дольше, и однажды мой муж уснул, так ничего и не ответив. Я оставила его в покое и сама отправлялась на цыпочках в кухню проверять газ. Все краны всегда были закрыты.

Отец мне является часто. Он приходит неожиданно и, как правило, только если нужна помощь. Поначалу я его боялась. После того как обнаружили тело, несколько дней я умоляла свекра, который у меня врач, дать мне снотворное. Свекор человек умный и снотворного не дал. Отец тогда мне мерещился постоянно, но с помощью свекра я поняла, что на самом деле это всего лишь проекция моих страхов и видения существуют исключительно в воображении. Когда же отец явился по-настоящему, он и виден был по-настоящему, и я заторопилась следом, едва поспевая за его длинными шагами.

Отец повернул ко мне голову на ходу и почти ласково сказал:

— Мне нужно идти. У меня очень много дел.

Я проснулась и долго, при сумрачном свете пустынного осеннего утра, смотрела в потолок.

Когда родилась моя дочь, отец пришел на нее посмотреть. Он ничего не сказал. Лишь протянул руку и коснулся ее тонким пальцем. А в пять лет она мне сообщила, что ей тоже приснился дедушка.

— И чем же вы занимались? — спросила я, стараясь скрыть тревогу.

— Играли, — ответила Элизабет с таким возмущением, будто все прочие предположения были нелепыми. — Я сидела у него на коленях, он дал мне конфету, а потом мы стали играть.

Отец редко говорит что-нибудь важное. Он приходит просто напомнить, что жизнь вовсе не такая серьезная штука, как кажется.

Когда-то я хвостом таскалась за Каденс, которая тогда часто ездила по делам в Аспен, где мы останавливались в пятизвездочном отеле «Крошка Нелл», вместе с самой богатой публикой, и я ужасно переживала из-за того, что надеть. Может, так приличнее, думала я, разглядывая себя в зеркале.

Отец заглянул ко мне в номер — в футболке, волосы спутанные будто от ветра, в руке крупная слива.

— Ианте, кого ты пытаешься обдурить? Плюнь ты на эти тряпки.

— Да, но у них часы дороже, чем весь наш дом, — возразила я.

Отец в ответ лишь пожал плечами.

Я надела джинсы, чистую белую футболку, нацепила на руку старенькие часы «Таймекс» и смело спустилась вниз.

Сегодня ночью мне опять снилось, что отец застрелился. Снилось, будто мы с Каденс у него в квартире, Каденс сидит в кухне, а я роюсь в бумагах в поисках предсмертной записки. Я проверяю ящик за ящиком, но там ничего нет. Я проснулась в слезах. До сих пор не понимаю, что это за сон. Означает ли он, будто я подсознательно продолжаю винить себя в его смерти? И если так, значит, он мне еще приснится? Или же сон означает, что я вот-вот что-нибудь наконец пойму?

Элизабет вместе со своей лучшей подружкой сейчас стучат на машинке «Ройял», сочиняют рассказ о призраках. Такую же точно машинку двадцать пять лет назад мне подарил отец. Я вхожу к ним: подружка печатает, Элизабет просматривает странички. Когда я вхожу еще раз, они поменялись ролями. Я не спрашиваю, чем они занимаются, а они не спешат с объяснениями.

На следующую ночь после этого страшного сна мне приснилось, будто отец живой, и это было так явственно, будто взаправду. Меня захлестывала радость. Я всех обегала, всем об этом сказала. Потом мы сели с ним рядом в огромном доме, где стены были отделаны деревянными панелями, и я принялась возвращать ему его жизнь — фрагмент за фрагментом, страницу за страницей. И чувствовала при этом огромное облегчение. Меня переполняло такое счастье, что, проснувшись, я едва не рассмеялась от радости.

Мне приснились короткое замыкание и распахнутый холодильник. Снилось, будто я вижу голубые искры, подхожу ближе. Внутри, на пустых белых полках, в холодильнике ничего нет, только лежат две потемневшие коричневые головы. Они похожи на африканские маски. В глазах их, пустых и черных, застыло страдание. Осторожно я отступаю в сторону и оказываюсь в кухне в Монтане. Ночь. В кухне пусто, включены все лампы. Я выхожу на заднее крыльцо, стою, в руке бумажный пакет, где уместилось все мое имущество. Вижу молодое деревце, к которому я когда-то привязывала свою лошадь, и чугунную белую ванну, всегда стоявшую во дворе неизвестно зачем. Чувствую прикосновение ночного чистого воздуха, но я думаю про измятый бумажный пакет в руках — среди вещей не хватает чего-то важного, от чего все могло бы измениться.

В конце 1979 года, вскоре после ухода Акико, у нас с отцом в его квартире на Грин-стрит в Сан-Франциско состоялся один разговор. Ковер с пола тогда исчез, как и стереопроигрыватель. Остались только диваны и непривычной формы восьмиугольный стол. В гостиной было будто в пещере: лампы сняты, свет только из коридора и от камина. Отец выдал мне чек на сто пятьдесят долларов. Мы помолчали, потом он вдруг поставил стакан с виски на стол и резко поднялся:

— Погоди минутку.

Правую руку я опустила на холодный диван, покрытый искусственной кожей, в левой держала чек. Подпись у отца была изящная, легкая, как и он сам.

Через несколько минут отец вернулся с папкой. Аккуратно извлек оттуда полароидный снимок.

— Вот твоя бабушка, — сказал он.

Я не сразу взяла снимок в руки. Подумала, откуда он у него, откуда фотография женщины, с которой он не разговаривает двадцать пять лет? Отец стоял и ждал. Потом я стала рассматривать снимок, там были пожилая темноволосая женщина и мужчина с азиатским лицом, сидевшие на каменной скамье возле плакучей ивы. Мужчина был в закатанных брюках, из-под которых торчали белые кальсоны. Женщина была с сигаретой, в черных широких штанах; она сидела нога на ногу и подавшись вперед. Глаза у нее были живые, будто не знавшие времени. Отец дал мне минуты две и тоже подался вперед:

— Насмотрелась?

— Да, — ответила я.

— Уверена?

Я кивнула.

Длинными, тонкими пальцами отец взял у меня фотографию, подошел к камину и швырнул ее в огонь.

Мы смотрели, как бумага вспыхнула и покоробилась. Отец повернулся ко мне:

— В последний раз я виделся с матерью в Сэлеме, когда меня выписали из психиатрической больницы.

Я затаила дыхание.

— Меня приговорили к принудительному лечению, — продолжал отец, — за то, что я бросил камень в окно полиции: я хотел, чтобы меня забрали в участок, там кормили. Я хотел есть. Но меня отправили в психушку.

Он потянулся, взял свой стакан:

— Черт возьми, потом-то я понял, как же я, блин, ошибся. — Он помолчал, а потом заговорил, голос у него стал самый будничный. — Я сделал все, что в моих силах, чтобы оттуда выбраться. Я был образцовым больным.

Сердце у меня стучало как ненормальное.

— Сколько тебя там продержали?

— Три месяца.

— Тебе делали шокотерапию?

— Делали.

И тут мне стало понятно, почему отец боится электроприборов. В детстве я удивлялась, почему ему страшно менять перегоревшую лампочку.

Отец повернулся ко мне спиной и стал смотреть в окно. Мне захотелось его попросить, чтобы он открыл окно. На улице был туман, и мне казалось; если он будет и в комнате, то у меня станет легче на сердце и у отца, может быть, тоже.

Вспоминая об этом сегодня, я понимаю, что отец тогда думал о смерти, потому и сказал то, о чем я, по его мнению, должна была знать. Ему не хотелось, чтобы я узнала обо всем из газет.

Больше мы никогда не говорили ни о его матери, ни о больнице. После того разговора, состоявшегося в полумраке, прошло десять лег. Иногда хочется взять губку, мыло и смыть напрочь все эти полумраки, но, кроме них, у меня ничего нет.

Тетя Барбара, с которой мы познакомились через тридцать два года после моего рождения, прислала фотографии родственников и детские фотографии отца. Речь у нее такая же четкая и точная, как у него. Отца она очень любила. Она уверяет, что воспитал ее он. Мать уходила на работу и оставляла его смотреть за сестрой.

— Похоже, Ричард не восставал: дома мы с ним почти не сидели, он меня брал с собой на рыбалку, — со смехом сказала она. У тети Барбары очень хороший смех.

Если отец охотился на фазанов, а был не сезон, то добычу он отдавал сестре, и та прятала ее под курткой. Отец рассуждал правильно: встреться им лесник, он не стал бы обыскивать девочку.

— Ричард был такой добрый, что я готова была сделать для него что угодно, даже прятать под курткой убитую птицу, — говорила она. — Мы мазали хлеб арахисовым маслом, наливали бутылку «Кулэйда» и шли в лес, за несколько миль от города, останавливались у речек, а он ловил форель. Он везде находил красивое, — рассказывала Барбара. — Мы тогда оба еще были совсем маленькие, но он все замечал — какое-то особенное дерево или как цветы наклонились на ветру. У нас в семье — и даже, наверное, во всем городе — он был такой один.

Фотографии она мне прислала замечательные. На одной моя прабабушка Бесси, в элегантном шелковом платье, с длинными красивыми серьгами в ушах. На другой — мой двоюродный дед, легендарный дядюшка Эдвард, о котором отец написал стихотворение «1942», — едва увидев это лицо, я сразу поняла, что это он. Тогда я и решила нарушить молчание и разыскать бабушку. Тетя Барбара сказала мне, что ее зовут Мери Лу, дала номер телефона, но предупредила:

— С ней не очень легко иметь дело.

И однажды я позвонила.

К моему изумлению, она сняла трубку сразу:

— Алло.

— Это дочь Ричарда, Ианте, — быстро проговорила я, сердце колотилось. Я боялась, что она бросит трубку.

Наступила долгая тишина.

Потом я и не дала ей ничего сказать. Я торопилась сказать все, что хотела. Про свою жизнь.

— Мне нужно выключить газ и налить себе чая.

— Я подожду, — сказала я.

— Не клади трубку, — сказала она. — Не клади трубку.

— Я подожду.

Я слышала, как, снова садясь на стул, она охнула от боли:

— Смещение позвонка.

— Вы ходили к врачу?

— А что толку? Хороших врачей больше нет.

— Сколько вам лет?

— Восемьдесят пять. У нас в роду еще никто столько не жил.

— Хотите дожить до девяноста?

— Бог ты мой, нет, конечно. Правда, если помрешь, до чего-нибудь точно не доживешь. Сколько ты весишь?

— Сто сорок семь фунтов.

— Батюшки, да ты толстая.

Я засмеялась:

— Мери Лу, во мне росту почти шесть футов. А вы, стало быть, маленькая.

— Что правда, то правда.

В девять лет я познакомилась с одной хромой женщиной. Однажды я спросила, почему она хромает. И та рассказала, что, когда ей было шестнадцать лет, они с подружкой не слушались родителей, родителям это надоело, и они собрались и решили излечить девочек от непослушания методом шоковой терапии, практиковавшимся тогда на Юге, откуда эта женщина была родом. Во время сеанса лопнул ремень, и она осталась хромой на всю жизнь. А подружку ее долечили до того, что с тех пор она только сидит, мажет кремом руки и всё.

Один раз, когда у меня барахлил приемник, я слушала ток-шоу, где какая-то женщина рассказывала, как лечилась в бесплатной больнице и ей сказали, что если она хочет выздороветь, то придется пройти сеанс шоковой терапии.

— Частично я потеряла память, — сказала она.

Отец все же рассказывал мне о детстве. Закончив школу, он начал работать на овощеперерабатывающей фабрике.

— Помогал развозить бочки с маринованными огурцами, а маленькие таскал и ел, пока не объелся, — хохотнул отец. — Я их долго потом даже видеть не мог, — беззаботно сказал он, жуя корнишон.

Когда шла та передача, я отчаянно крутила ручку настройки. Потом бросила. Все равно она шла слишком тихо.

В 1955 году моего отца — юного, романтичного, совершенно безобидного, единственная ошибка которого заключалась в том, что он пытался заработать на жизнь писательским трудом в крохотном городке Юджин, штат Орегон, — приговорили к принудительному лечению в государственной психиатрической лечебнице в Сэлеме. Там он получил кормежку, которой так добивался, шоковую терапию и ночные кошмары на всю жизнь. Тогда при шоковой терапии не пользовались анестетиками. Отца привязывали ремнями, в рот вставляли резиновый кляп, чтобы он не откусил себе язык, и включали электрический ток.

Услышав передачу по радио, я поняла, что не знаю, терял ли отец память. У той женщины стерлись воспоминания всего о двух неделях после сеанса. Вряд ли за это время случилось что-нибудь важное, сказала она.

Я позвонила свекру:

— Как называлось это лечение?

— ЭШТ, — ответил он.

— Вам когда-нибудь приходилось видеть пациентов, его прошедших?

— Разумеется, — отозвался он, — хотя давно, последний раз в конце семидесятых. По-моему, его больше не применяют.

— Те люди, что вам попадались, теряли память после лечения или нет?

— Иногда теряли. Но большинство прекрасно помнили и что было, и как было, и как это было больно. Тогда, в те годы, применяли не только электрошокотерапию, но еще и инсулиновую. Больному делали укол инсулина, вызывая инсулиновый шок. Не было других средств. Не было у врачей лекарств, какие есть сегодня.

Я рассказала про свою давнюю знакомую, как вместе с подругой «приводили в чувство» в воспитательных целях.

Он удивился:

— Электрошок применяли только в случаях шизофрении и маниакальной депрессии.

— А как же отец? — Я вдруг на мгновение испугалась. Не означает ли это, что отец был шизофреником. — Может ли быть, что его так вылечили?

— От этого лечения эффект если и есть, то временный, его приходится повторять.

— Значит, если отец, насколько я помню, был не шизофреник, то и тогда тоже?

— Скорее всего, да.

После этого разговора я вздохнула с облегчением. Скорее всего, у отца тогда была тяжелая депрессия. При депрессиях и сейчас, бывает, назначают электрошок, когда те не поддаются другим методам лечения. Кто-то — вроде той женщины, выступавшей по радио, — считает это спасением. Но что-то от отца я ни разу не слышала, чтобы он благодарил врачей, устраивавших ему еженедельную пытку.

— Это что-то вроде небольшого электрического стула, — подвел итог свекор.

Через несколько лет после выхода из больницы отец написал стихотворение:

Я приняла решение осуществить мечту всей своей жизни — поехать на север Тихоокеанского побережья, чтобы своими глазами увидеть места, где отец рос, и то, от чего он бежал всю жизнь. Клянусь, ровно в ту самую минуту, когда я это решила, я услышала его смех. Отец на меня злился:

— Давай. Вперед. Отправляйся в свой чертов крестовый поход в память о многострадальном папаше.

Я решила пройтись по его тропинкам вдоль ручьев, где играет форель, навестить дом, в котором он жил.

Я боялась этих мест, не знала, хватит ли у меня сил выдержать боль, которая происходит оттуда. Но мне очень хотелось найти ключ к тайнам его магии. Конечно, это было глупо — обладай его магия силой, он остался бы жить.

Во сне я попала в Орегон. Меня привели к дому, где вырос отец. На передней двери окошко было хрустальное, в нем играло солнце. Окрестные поля были залиты светом. В старом курятнике в углу сидела бабушка и горько плакала. Отец лежал мертвый на старой грязной дороге. Медленно я подошла и, чтобы лучше его рассмотреть, опустилась на колени. Вдруг голубые его глаза широко открылись. Но тут появилась Каденс, схватила меня за руку, и мы бежали, бежали, бежали.

Каденс любит быструю езду. Любит, чтобы задние колеса едва не летели по воздуху. Приятель ее терпит до последнего, а потом уж не просит: «Пожалуйста, помедленней», а вопит во все горло: «Страшно! Да страшно же!»

Вот уже три дня дует восточный ветер, наполняя комнаты рябью теней, цветочной пыльцой и страхом. Я в кабинете у ортодонта, где женщина-врач не замечает, что мне страшно. Потом я на заднем крылечке и меня утешает Пол. Его теплый высокий голос не теряет твердости даже при этом ветре. «Ты можешь жить дальше», — повторяет он в сотый раз. Нет, вслух мы говорим не о смерти. Вслух Пол произносит другое. Он говорит: «Ты вполне в состоянии поехать в Вашингтон. Будь там поосторожней, но ничего не бойся».

Ветер не утихает, страх сгущается темной тучей. Мне необходимо жаркое солнце — чтобы согреться, чтобы на душе потеплело. Когда дует восточный ветер, мне везде мерещится смерть. Я боюсь за всех. Все ненадежно. Я боюсь за здоровье Пола. Вспоминаю опасности, подстерегающие Элизабет. Ей хочется пойти в школу пешком. Поехать в школу на велосипеде. Хочется стать астронавтом.

Мы с ней садимся в машину, и она говорит:

— Помнишь, как в подготовительной школе я хотела стать астронавтом?

Я киваю головой.

— У меня тогда было видение.

Я вопросительно, молча смотрю на дочь.

— Видение?

Элизабет объясняет.

— Такой сон наяву, это не то, что сам выдумал.

— И какое же у тебя было видение?

— Будто бы я сажусь в космический корабль, поднимаюсь к облакам, а потом привожу кусочек облака тебе, в стеклянном ящике, чтобы ты рассмотрела.

— Замечательная идея.

— Но я уже не хочу быть астронавтом.

— А кем?

— Ты же знаешь.

— Мне хочется услышать это от тебя.

— Я буду лечить змей.

Раз в месяц мы с мужем по очереди возим ее на собрание в клуб серпентологов. Туда все приходят кто со змеей, кто с игуаной, рассаживаются на складных стульях и слушают доклады. Владельцев игуан можно определить сразу — на руках у них глубокие царапины. Доклады бывают иногда скучные, и тогда Элизабет спит, прикорнув на плече у Пола. Но высиживает до конца, потому что в конце лотерея.

Элизабет у нас девочка смышленая, осторожная, но мне спокойней, когда я незаметно еду за ней следом до самой школы. Владелец школы тоже не любит, чтобы в вестибюле толклись родители. Он хороший человек и отлично следит за порядком. На Хэллоуин он оделся в настоящий пастуший костюм и ходил с большим посохом. Элизабет нарядилась тогда заклинательницей змей.

Все мои пустые страхи — оттого, что мне от отца по наследству достались его отчаяние и страх. Не знаю, возможно, мысли о смерти в самом деле заразны. Будто бы, когда он ушел, дверь туда осталась открытой. Не хватит ли трагедий и смерти? Есть ли предел горю? Что происходит с душой, если она страдает? Может, боль нужно разнашивать, как, например, обувь? Начинаешь бояться смерти, которая караулит всех. Я думаю над всем этим, пью свой кофе и чувствую себя сиротой, такой же, как светло-рыжий короткохвостый кот, нашедший себе пристанище у нас во дворе под лодкой.

Пол и Элизабет говорят, что его нужно взять себе. Я им отвечаю, что тогда везде будет кошачья шерсть.

— Он может жить у нас во дворе, — возражает муж.

— А у змей нет шерсти, — добавляет Элизабет.

Я делаю вид, будто я не боюсь змей, готовлю дочери завтрак, выдаю деньги на обед, напоминаю про свитер, который сегодня нужно надеть, потому что ветер. Сейчас я пишу все это, и мне странно, что он не сдувает с бумаги слова. Слова остаются. Ветер над ними не властен.

Страсть Каденс к превышению скорости тоже заразна. Тем же вечером, возвращаясь из университета домой, вынырнув из тоннеля, над которым играет радуга, я съезжаю в скоростной ряд, давлю на газ и с упоением жму под уклон. Я еду со скоростью шестьдесят миль в час, а мне кажется, будто все сто, потому что на спуске рядом сбавляют скорость. Наверное, они не знают этой дороги, как я. Я валяю дурака и представляю себя отважной мотоциклисткой.

Все, что бы я ни сделала, кажется мне неверным. Ветер не прекращается. Отец сказал, что в такую погоду все чувствуют себя плохо, потому что в воздухе накапливаются отрицательные ионы. Всю прошлую неделю у нас бушевали грозы, которых обычно в июне здесь не бывает. Это Монтана сама пришла меня навестить. Я хотела засесть за работу, но в мой маленький, тесный кабинетик набились полицейские. Я забилась в угол, от сигаретного дыма нечем было дышать.

— Чем вы занимаетесь?

— Что вы пишете?

В гостиной безмятежно спала собака.

Я сбежала от них в сад, начала подстригать кусты и выдирать сорняки. Внутри все кипело, жгло, я кляла себя на чем свет стоит, и невыносимо хотелось все бросить. Я с ума сходила от собственных обвинений.

Я должна была его уберечь.

С машинкой для стрижки я балансировала на ограде, пытаясь дотянуться до верхушки куста. Сосед заметил меня и крикнул: «Ноги себе не пораньте!» Не могла же я ему ответить, что мысленно уже представляла себе этот маленький, аккуратный, кровоточащий порез. Я стояла обрезала ветки. Листья летели на плечи холодным дождем.

Я устала, но руки и ноги остались целы. Желание причинить себе боль было невыносимым. Я стояла, пока оно не прошло.

За компьютер я не садилась три недели. Убирала дом, чистила, красила и боялась.

— Когда ты начнешь писать? — спросил муж.

Уходя на работу, он велел и Элизабет тоже сказать мне, чтобы я начала заниматься делом. Я позвала ее одеваться, а она, ткнув в мою сторону пальцем, крикнула самым строгим, каким только умела, тоном: «Сядь и пиши!» Мы с дочерью очень похожи, и это каким-то образом делает нас ближе.

— Хорошо, хорошо, — засмеялась я.

Через три часа я села за стол, оказавшись со своим страхом один на один. Решение взять себе прах отца было непростым и рискованным — теперь он весь принадлежал только мне.

С раннего детства я чувствовала в отце этот страх. Я всю жизнь стояла и смотрела, как страх растет и, материализуясь, хватает отца железной хваткой. По едва не младенческим воспоминаниям я помню тот, особенный взгляд и вдруг неуверенные движения. В такие минуты отец часто подходил к окну (тогда оно выходило на Бэй-стрит в Сан-Франциско) и смотрел, ничего не видя — ни домов, ни деревьев, склонившихся на ветру. Я была рядом, я видела перемену и понимала, что это страх. В четыре года я выглядывала на улицу посмотреть, чего он боится, но там не было ничего страшного.

Когда мне было лет семь или восемь, отца стала мучить бессонница. Приезжая в гости, обычно первое, что я слышала, — это сколько он ночью спал. В лучшем случае он спал часов семь или восемь, в худшем четыре-пять. Стоя там на пороге, в коридоре квартиры на Гири-стрит, глядя снизу вверх на отца, я уже понимала, что он нуждается в помощи, и придумала сотню способов, как ему помогать. Например, задавала вопросы. Я научилась задавать правильные вопросы — такие, чтобы он увлекался и отвечал долго, так долго, что каждый продлил ему жизнь не на один год.

В четырнадцать лет, выслушивая, почему он изрешетил пулями стену, разнес топором потолок или почему не покончил с собой, когда я была дома, я ни разу не испугалась. Ни разу не заплакала. Мне тогда было не то что плакать, а дух было не перевести. На страх не оставалось времени. Когда отцу становилось страшно, во мне просыпалась храбрость и я без слов пыталась справиться с той беспомощностью, которая надвигалась на нас со всех сторон.

Мы договорились с Каденс ехать в августе в Орегон, посмотреть на реку Маккензи. Едва я об этом вспоминала, под ложечкой начинало тянуть. Мне хотелось увидеть бабушку — пусть бы она даже не пустила меня на порог. Я постояла бы рядом, все равно увидела бы дом, где подростком жил мой отец. Мне хотелось побродить по берегам ручьев и речек, где он ловил форель. Хотелось найти, как когда-то он, «ядовитый дуб». Мне было необходимо увидеть все, что привело его к гибели.

Одним из лучших друзей отца был прекрасный писатель Дон Карпентер.[35] Как-то вечером мне позвонила его дочь. Она сказала, что Дон покончил с собой. Она хотела сама мне это сказать, чтобы я узнала от нее, а не из газет. Я не заплакала. Я пошла приготовила обед, подстригла газон, разобрала белье для стирки.

Когда отец застрелился, Дон позвонил мне и кое-что посоветовал. Друзья прозвали его Телефонный Будда. Благодаря Дону и тому короткому разговору я не стала алкоголичкой. Дон не стал говорить: «Надеюсь, ты понимаешь, что алкоголизм передается по наследству, и не будешь пытаться залить горе вином», вместо этого он спросил:

— Пьешь?

— Иногда. Раза два в месяц, стаканчик-другой вина, — ответила я.

— Зачем? — сказал он. — А знаешь ли ты, что я сам не стал алкоголиком только благодаря твоему отцу?

— Как это? — спросила я недоверчиво, прекрасно зная, сколько пил отец.

— Я тогда уже не мог есть, только пил и как-то, совершенно уже невменяемый, ему позвонил. Он сказал, что потом я все равно не вспомню про наш разговор, и потому велел взять лист бумаги. Он велел написать одно только слово: «ПОЕСТЬ». Утром я продрал глаза, увидел записку и что-то съел. В первый раз за неделю. С того раза я хоть понемногу, но ел и таки продержался до тех пор, пока не начал соображать, и, например, сообразил, что пора это кончать, хватит.

Несколько дней у меня в ушах стояло его «зачем?»— а потом желание выпить пропало. Каждый раз, едва я собиралась налить себе стаканчик вина, я слышала его сухой, иронический голос.

Не глядя на светофоры, я шагала по залитой солнцем благополучной Милл-Велли-стрит в Книжное собрание, где прощались с Доном, и пыталась убедить себя в том, что он имел право свести счеты с жизнью. Дон был много лет болен. Не только отчаяние или депрессия бывают причиной самоубийства. Бывает, что безнадежно больной человек не видит иного пути избавиться от страданий, а кое-где, в других странах, при определенных обстоятельствах самоубийство считается даже единственно достойным выходом из положения. При воспоминании, какой он выбрал способ, к горлу подступала дурнота, но я старалась принять и это его решение. Во время прощальной церемонии выступил Майкл Макклюр[36] и сказал, что Дон был одним из тех немногих, кто до конца сохранил дружбу с моим отцом. У меня потекли слезы. В некрологе в «Нью-Йорк Таймс» я прочла, что Дон так и не смог пережить самоубийства Ричарда Бротигана и в конечном итоге это и привело его к тому же исходу. Я едва не швырнула газету на пол.

Помню, как примерно за месяц до гибели Дона умирал от рака один человек по имени Харлоу. Харлоу принял другое решение: он прошел свой долгий страшный путь до конца, до последнего вздоха буквально держась за людей. Он обнимал детей, утешал жену и шутил с друзьями. Что тут можно сказать?

Дня через два после похорон я начала сползать в настоящую депрессию, примерно такую, какая была у отца. К счастью, Элизабет находилась тогда в летнем лагере. Каждое утро, проснувшись, я собиралась провести очередной день в полном одиночестве, но кто-нибудь непременно приходил. Мои друзья, те, кто любил ходить по магазинам, увлекали меня с собой в магазин. Те, кто любил наводить в доме уют, приходили и у нас убирали, заставляя и меня шевелиться. Звонила моя сестра Эллен. Каденс костерила всех самоубийц, вместе взятых, на чем свет стоит. Мне ей нечего было ответить. Мне опять начало казаться, что смерть отца на моей совести. Я обвиняла себя даже в смерти Дона.

Каким-то чудом мне удалось заставить себя собрать вещи, свои и дочери, которую мы обещали по пути отвезти к подружке. Чтобы Элизабет в дороге не скучала, я купила ей книжек, а на случай, если надоест читать, взяла напрокат магнитофонные пленки на двадцать часов звучания, где книги читали дикторы, купила и упаковала консервы. Я нашла для нас с Каденс спальные мешки, сгоняла машину на станцию техобслуживания, постаралась ничего не забыть. Деньги. Бабушкин адрес, найденный на открытке с ответом от издателя, датированной 1956 годом, где отцу сообщалось, что его рукопись отклонена. Солнечные очки. Гигиеническую помаду. Дневник. Фотоаппарат. Леденцы. Карты. Много дорожных карт.

Трубку Мери Лу так и не сняла. Старики ходят медленно, и я долго ждала, считая гудки. Ждала столько, что за это время можно было бы дойти до Северного полюса и вернуться, но бабушка так и не сняла трубку.

Находишь обычно не то, что ищешь. В детстве, когда мы куда-нибудь собирались, я любила себе представлять, что это будет. Потом я никак не могла взять в толк, чем они восхищаются. Отец показывал мне на все так, будто боялся, что если я чего вдруг не увижу, то оно сразу исчезнет. Очертания облака, наклонившийся ствол, птичку на ограде из ржавой колючей проволоки. Теперь я сама учу свою дочь все это видеть. Наблюдательность — отличное свойство для будущего писателя или ученого. Я вспоминала об этом, когда мы ехали в Орегон по шоссе номер пять, через всю центральную Калифорнию, через маленький, буквально сверкавший на солнце городок Кламат-Фоллз, в белой «вольво», которую Каденс окрестила «вальвеной», втроем с Каденс и Элизабет. Каденс, насмехавшаяся над «вальвеной» года два, наконец ее оценила: «Разворачивается на любом пятачке!»

Мне ужасно хотелось остановиться в Кламат-Фоллз, но времени у нас было мало, и я только разглядывала его из окошка машины. Непременно сюда вернусь, пообещала я себе.

Мы собирались оставить Элизабет в Бенде, по эту сторону гор, и вдвоем с Каденс двигаться в Юджин знакомиться с моей бабушкой. В сравнении с Калифорнией Бенд был безупречно чистый. В городе добывали газ, и потому никакого мусора, никакой безработицы не было, а было большое строительство.

— Ну просто оторопь тут берет, — сказала Каденс. — Где же следы кризиса?

Мы отвезли Элизабет к подружке, и они страшно обрадовались друг другу, а мы с Каденс, после десяти часов непрерывной езды, страшно обрадовались тому, что изрядная часть пути осталась позади.

Перед тем как ехать дальше, мы купили аэрозоль от мошкары. Каденс села за руль, а я зарылась в карты, которые так и не научилась правильно складывать, и они у нас из чистеньких, гладких быстро превратились в мятые бумажонки. На одной из карт, доставшейся нам от бывшей подружки нынешнего приятеля Каденс, была жирная черная линия от фломастера. Вся нужная нам информация оказалась замазана.

— И зачем так черкать? Ничего же не разобрать.

Каденс согласилась:

— Потому-то она и стала бывшей.

Чарли мне нравился, и я за него порадовалась.

Из Бенда дорога шла через Каскадный хребет, где за перевалом находился Юджин. По обеим сторонам дороги тянулись сосновые леса, и вдруг неожиданно мы увидели первые черные потоки застывшей лавы. Дорога шла через них, буквально прорезанная в темной вулканической породе. На перевале мы нашли небольшую парковку, битком забитую туристскими автомобилями. Туристы все были на лестнице на смотровую площадку в черную башню, сложенную из той же породы. После двух часов езды по совершенно пустой дороге мы никак не ожидали увидеть такую толпу народа. Они все так проводили отпуск. Многие взяли с собой собак. Карабкаясь по крутой, выщербленной лестнице, мы останавливались не раз, поджидая, пока очередная собачонка вскарабкается на очередную ступеньку. Из башни, откуда, как нам сказали, в каждом окне было видно другую гору, вид оказался так себе. Трех Сестер мы все-таки разглядели, но еле-еле. Наверху был ветер, и мы обе продрогли.

Дальше мы решили ехать не по главной дороге, а по боковой, старой, которая шла по другому склону и оказалась настолько извилистой и узкой, что проезд по ней тяжелым грузовикам был запрещен. Примерно через час, который промелькнул для нас как несколько минут, пейзаж совершенно переменился. Основным цветом стал не черный, а зеленый. Шотландское озеро, ключ Адлера, Индейский брод, Лягушачий ручей, ручей Белой Ветки, ручей Перемирия — я старалась запомнить каждый указатель, каждое название, все больше и больше проникаясь красотой гор, где вырос отец. Среди корней, оголенных зимними ветрами, росли нежные папоротники. Сквозь сплетенные над дорогой ветви пробивалось солнце, и на приборном щитке и на руках Каденс, державшей руль, играли кружевные, пятнистые тени. Лес поглощал все звуки, и даже нашего мотора было почти не слышно. Это был один из тех редких случаев в моей жизни, когда действительность превзошла ожидания.

Конечно, живя среди всех этих озер, рек и речушек, отец не мог не полюбить рыбалку. В детстве он овладел этим искусством так же, как потом, когда стал взрослым, живописно описывая Маккензи и все здешние ручейки, овладел искусством изящной словесности.

Я опустила стекло, чтобы сразу услышать реку. На дороге мы были одни. Примерно около часа мы ехали высоко вдоль берега. По склонам росли цветы. На каждом изгибе дороги мне казалось, вот сейчас откроется река. Наконец дорога перестала петлять, пошла вниз, и я поняла, что Маккензи близко. Сердце у меня забилось. Раньше я думала, что здесь мрачная глушь. Но солнце светило вовсю. Мне даже стало страшно. Захотелось выйти из машины.

— Как ты думаешь, здесь всегда такая погода? — спросила я у Каденс. В детстве года два она прожила под Вудлендом, штат Вашингтон.

— Нет, — ответила Каденс. — Если здесь как в Вашингтоне, то чаще дождь.

Я взглянула на Каденс и не нашла у нее в лице ни малейших признаков страха, она думала только о том, где мы разобьем палатку. Каденс терпеть не может гостиниц и почти убедила даже меня, что в палатке удобнее.

Вскоре мы увидели идеальную площадку для лагеря, Лимберлост. Разбираясь с вещами, Каденс положила бумажник на крышу машины, когда мы съезжали по этой идеальной площадке к ручью, он, конечно, слетел. Что бумажника нет, Каденс заметила, когда мы закончили ставить палатку. Мы обыскали все, даже справились о нем в доме смотрителя. Попрощавшись с бумажником, а заодно с кредитными карточками и правами, мы отправились в аккуратное маленькое кафе, где весьма неплохо позавтракали. Пока мы ждали заказ, мы обе корили себя за беспечность. Но потом утешились тем, что вероятность того, что и я потеряю бумажник, очень невелика, а обязательный пункт программы у нас только один — повидать бабушку. Я пошла собирать ежевику на берегу за кафе. Ее было много, ягоды были огромные, и сквозь кусты проглядывала рябившая на солнце река.

Потом мы вернулись в лагерь и пошли на прогулку в горы, карабкаясь вверх по огромным, заросшим мохом камням. Лето в том году выдалось жаркое, жарче обычного, и мох стал сухой. Я то и дело приставала к Каденс с вопросами, вроде нет ли в этих камнях змей, и вскоре ей надоела. Мы разделились: Каденс захотелось поснимать на видеокамеру, а я пошла вверх по ручью искать «ядовитый дуб». Распознавать его отец научил меня в раннем детстве, в числе самых первых правил, которые положено знать.

Вода в ручье была кристально чистая, кроны деревьев сошлись над ним ровным куполом. Набежали тучи, но все равно было тепло. Я про себя отмечала места, где отец непременно остановился бы порыбачить. Журчанье воды успокаивало. Часть души моего отца навсегда оставалась здесь — и он был здесь, трогал тонкими пальцами листья и смотрел в зеркальную воду голубыми глазами. Я села на старое, поросшее папоротниками бревно и наблюдала, как вода перекатывается через камни. Внезапно мне мучительно захотелось домой. Увидеть дочь, мужа, нашу собаку. Скорее домой. Я увидела достаточно. Хватит. Хватит. Я легла, вытянулась на бревне, закрыла глаза и слушала, как в воде играет форель.

В лагере мы разожгли костер, распечатали ужин в вакуумной упаковке. Когда костер прогорел, мы решили сходить в кафе, попробовать ежевичного пирога и позвонить своим. Звонили мы по очереди из единственной будки, где горел яркий голубоватый свет — необыкновенно яркий на фоне темного леса. Под конец мы обе ужасно устали.

В лагере наши соседи подарили нам пять прекрасных форелей. Каденс им сделала замечание за то, что они втянули лодку на наш участок. Лодку они не убрали, зато подарили форелей, еще сохранивших холод ледяного ручья. Я взяла их, и пальцы сами вспомнили гладкие, скользкие спинки. Ребенком я часто ходила на рыбалку с отцом. И чистить форель научилась, как только научилась держать в руке нож. Этих рыбин нам подарили уже вычищенных. В темноте я спустилась к ручью и сполоснула руки. Форель была очень свежая и еще не утратила запах.

— Как мы утром ее приготовим? — спросила Каденс. — У нас больше нет дров.

— Ничего, что-нибудь придумаем.

Каденс только пожала плечами, и мы забрались в палатку, заимствованную для поездки у ее приятеля, и под журчание ручья крепко уснули.

Утром Каденс попыталась соорудить костер из веток и кусков картонной коробки, в которой мы привезли растопку, но ничего не вышло. Все в нашем лагере с утра пораньше успели побывать на рыбалке, и форель была у всех, за исключением только одной семьи, расположившейся в двух участках от нас. у них горел костер, хозяин готовил завтрак, показавшийся нам шикарным: жареную картошку с беконом.

Я отправилась к нему с форелью и выторговала немного дров, кусок фольги, небольшой кусок масла и чуть-чуть какао. Человек этот оказался шеф-поваром. Здоровенными железными щипцами он выхватил из своего костра огромное пылающее полено и принес к нам. Увидев дымившие ветки, он только покачал головой и принес еще дров. Из фольги я сделала подобие сковородки, растопила масло и поджарила рыбу. Свежей форели я не пробовала после смерти отца. Корочка вышла хрустящая, мякоть — нежная.

Потом, чтобы двинуться дальше, я села изучать карту, которую выдал нам мой муж. Мы с Каденс двинулись вниз по Маккензи в сторону Юджина.

Я все время помнила и, как мантру, повторяла: здесь жил мой отец, здесь жил мой отец. Здесь он бродил мальчишкой. Я никогда не думала, что таинственные места его детства окажутся так прекрасны. На полпути до Сахали-Фоллз меня в ногу укусила пчела. Я не сразу вспомнила, что у меня аллергическая реакция, и в этой глуши без врача можно и умереть. Вспомнила, когда стали распухать пальцы. Каденс сидела на заднем сиденье, и я не знала, как ей сказать. В конце концов, минут через пять, я все же решилась:

— Каденс, у меня распухают руки.

— У меня тоже. Это от высоты. — И потом, будто прочитав мои мысли, добавила: — Все будет в порядке. Ты здесь не умрешь.

Слова ее меня успокоили. Укус я промыла в ледяной воде реки, с грохотом катившейся среди огромных камней.

Дорога пошла вниз, к Юджину. Мне захотелось остановиться в Вайде, городке, в память которого отец назвал так героиню в своем романе «Аборт». Нужно было открыть карту, посмотреть, сколько миль до Вайды, но было не оторвать глаз от рыбачьих лодок.

На въезде в Вайду стояло придорожное кафе. На самом деле это был старый односпальный фургон. Сквозь окошки на безупречно чистый пол светило солнце. В крошечных кабинках сидели посетители, немолодые, с суровыми лицами, и либо обедали, либо читали газету. Мы устроились возле стойки.

Мы с Каденс заказали себе по сэндвичу и по куску торта. В ожидании сэндвичей я разглядывала посетителей и гадала, кого из них можно спросить, не помнят ли здесь молодого светловолосого парня, который погожим днем, похожим на этот, зашел купить кока-колы и, может быть, пирожное двадцать пять лет назад. Никто из посетителей на меня даже не посмотрел. Буфетчице было лет шестнадцать. Она так старательно пыталась нас не замечать, будто ей больно было смотреть на людей из большого города. В кафе зашли двое мальчишек с удочками, обоим было лет по одиннадцать. Пристроив удочки возле окна, они тоже сели за стойку. Потом долго подсчитывали мелочь и решали, что заказать. Один полюбопытствовал, какой сэндвич у Каденс.

— Клубный,[38] — ответила она.

Мальчишка кивнул понимающе, повернулся спиной, и они опять принялись решать и подсчитывать. Ни буфетчица, ни посетители не обращали на них внимания. Наконец, все обдумав и взвесив, мальчики сделали свой заказ, и буфетчица приняла его без каких бы то ни было комментариев.

Попробовав торта, я спросила мальчишек, откуда они пришли и далеко ли шли, чтобы попасть в кафе. Мальчики оживились, оба крутнулись на табуретах и показали в сторону, куда мы собирались ехать. Посовещавшись, они сошлись на трех милях, о чем нам и сообщил тот, кто сидел ко мне ближе.

— У нас тут мало где посидишь.

— Зато у вас много где погуляешь, — сказала я и откусила кусок лимонного торта с меренгами, чувствуя, как они разглядывают меня и фотоаппарат, который лежал на стойке.

— А что вы у нас тут делаете? — спросил один.

Каденс оторвалась от газеты, которую читала. Похоже, и ей это было тоже интересно. Теперь к нашему разговору прислушивались все.

— Мой отец в юности любил тут ловить рыбу, — сказала я и обратилась к буфетчице, которая смотрела в окно на дорогу и проезжавшие мимо автомобили. — А кафе ваше давно здесь?

Та пожала плечами и кивнула на пожилую пару за столиком в угловой кабинке:

— Спросите у них.

Женщина там перестала жевать и сказала, что раньше на этом месте стояло другое кафе, но то давно сгорело.

— Значит, старое кафе было здесь же, только помещение новое?

— Да, — ответила женщина и снова принялась за обед.

— А старое кафе долго тут стояло?

— Сорок пять лет. Тогда здесь работала Мери.

Я потянулась и поднялась с места, чтобы рассмотреть старые картинки на стенах, которые, как я решила, попали сюда из сгоревшего кафе. Я попросила у мальчиков разрешения сфотографировать удочки у окна. Они хихикнули и разрешили. Потом, взглянув на Каденс, я поняла, что ей уже не терпится ехать дальше. Я сказала, что только сфотографирую дорожный указатель с названием и взгляну на ручей, до которого от кафе был несколько шагов. Я расплатилась по счету, взяла фотоаппарат и быстрым шагом направилась к дорожному указателю. Ручей оказался мелкий, форель в нем вряд ли водилась, зато по берегу росла ежевика. Я остановилась и собрала самые крупные, сочные ягоды. Потом я заметила Каденс, которая стояла прислонившись к машине и ждала меня.

— Где ты была?

— Ела ежевику.

Она будто хотела что-то сказать, но передумала.

Мы продолжили путь вдоль берега в Юджин. В летнем воздухе дрожала дымка, от пятнистых зеленых теней рябило в глазах. Блестела река, теперь исчезавшая из виду лишь на минуту, на две. Перед самым Юджином горы вдруг расступились, и мы оказались в крохотной, почти плоской долине, где была территория национального парка и по берегам везде стояли летние домики.

Вскоре наша узкая двухрядная дорога вышла на шоссе. Я опять зашуршала картами и открыла справочник, чтобы найти мотель. Пейзаж из зеленого быстро стал серым. Виадуки, пешеходные зоны, площади с торговыми комплексами. Реки больше было не видно. Мотель мы решили искать в районе Университета штата Орегон, где они были нам по карману. В мотеле за стойкой сидела вполне современная молодая девушка с модной стрижкой, и мы наконец будто вернулись в настоящее время. У всех, кто попадался нам по дороге, прически, одежда были как в семидесятых. Девушка оказалась нам очень полезной. Она прекрасно знала, где школы, в которых учился отец: у нее там же учились родители. Она взяла нашу карту, отметила их кружочками, и я решила туда съездить на следующий день.

Номер оказался с телевизором. Мы с удовольствием сели смотреть дурацкий ужастик семидесятых годов «Байки из склепа». В тот момент, когда девочка собралась впустить в дом маньяка Санта Клауса, который убьет ее мать, Джоан Коллинз, Каденс вдруг уставилась на мои ноги:

— Я что, тебя вчера так обожгла?

Накануне, когда Каденс взялась ворошить непрогоревшие дрова, одна палка вылетела из костра и попала мне по ногам.

— Кажется, да, — сказала я, проследив ее взгляд.

Каденс присмотрелась и покачала головой:

— Никакой это не ожог. Это твоя идиотская ежевика.

Пятно действительно оказалось от ежевики. Я сняла тенниски и показала Каденс. Белые подошвы тоже все были лиловые. Я снова набрала номер бабушки и снова считала гудки, почти уверенная, что трубку она не снимет.

— Итак, какой план на завтра? — спросила Каденс.

— Едем к бабушке. Будем надеяться, она меня не выгонит.

Самой Каденс нужно было только купить подарок приятелю. Палатка и подарок были единственными условиями, на которых она пустилась со мной в путешествие.

Мы отправились в ресторанчик, съели скверный и дорогой обед, после чего вернулись в мотель. Я позвонила проверить, как там без меня моя дочь, и узнала, что она заблудилась в лесу и ее искали целых двадцать минут. Заблудилась же она потому, что, как сказала Элизабет, они играли в погоню за облаками.

— Больше мы в лес не пойдем, — сказала Элизабет, неуверенно засмеявшись.

Снова я задала себе вопрос, правильно ли поступила, приехав в Юджин. Это был первый раз в жизни, когда я решила на самом деле вернуться в прошлое. Большинство людей предпочитают о нем не вспоминать. Приключение с Элизабет подействовало на меня как холодный душ. «Чем это все закончится?»

На следующее утро мы в очередной раз сложили вещи и поехали в центр города. На заднем сиденье валялись пустые бутылки из-под воды, обертки от конфет и наполовину свернутая палатка. Позавтракав, мы пошли покупать бабушке цветы. Потом Каденс, заметив антикварный магазинчик, сменила направление и двинулась туда. Я пошла с ней и увидела на прилавке замечательную мягкую игрушку, которую мне ужасно захотелось преподнести бабушке вместо цветов, но едва ли это был бы удачный подарок для восьмидесятипятилетней женщины. В наличии у нас была карта города и был адрес, который я переписала с открытки с отказом издателя. В 1956 году издатели еще брали на себя труд отвечать, даже если рукопись не принимали. У меня в архиве лежит целая стопка старых открыток и писем. Отец хранил эти либо отпечатанные на машинке, либо написанные от руки неразборчивым быстрым почерком ответы, извещавшие, что стихи его приняты или отклонены.

Бабушкин район оказался ужасный. Сам дом тоже — он был не старомодный, а именно старый. Эта развалина, казалось, вот-вот рухнет, зато металлическая ограда была на удивление новой, и мы, поставив машину, обошли вдоль нее кругом. За домом рос заглохший, запущенный сад. Я попыталась припомнить, похож ли он на тот, что я видела на сожженной фотографии, с бабушкой в черных брюках. Во дворе залаяла собака, но Каденс решила все равно пойти постучаться в заднюю дверь. Мне же совсем не хотелось, чтобы она рисковала. В конце концов мы постучали к соседям, и оказалось: адрес неправильный. Отец либо недолго жил здесь, а потом переехал, либо после больницы лишь пользовался этим адресом для переписки. Бабушка здесь не жила никогда.

— Какое счастье! — сказала Каденс.

Я не знала, что и подумать. Конечно, и мне меньше всего хотелось, чтобы у бабушки был такой дом. Но где теперь ее искать, я понятия не имела. Много лет, спасаясь от журналистов, она не давала в справочник ни адреса, ни номера телефона. Я позвонила ей еще раз, но она опять не сняла трубку.

— Поехали в библиотеку, пороемся в старых справочниках. Числилась же она где-то когда-то, — сказала я Каденс.

В библиотеке на родине отца по странной иронии судьбы никто даже не слышал имени Ричарда Бротигана, но зато нам показали, где стоят старые справочники, в которых значились имена, адреса, род занятий всех городских жителей. Перелистав сотни страниц, я наконец нашла ту, где значился адрес бабушки и «род занятий» ее последнего мужа. Работал он в «Шиномонтаже Уайетта».

Оказалось, до дома от библиотеки не больше двух миль. Отец здесь не бывал никогда — новое здание библиотеки построили в 1960 году. Мы проехали мимо одного из отделений «Шиномонтажа Уайетта», где, может быть, работал отцовский отчим. От отца я знала, что отчимов у него было много, и все были злые, все, кроме последнего. Того, кто работал у Уайетта. Тот был хороший человек. Он учил отца охотиться, любил брать с собой в лес и на тринадцать лет подарил первое охотничье ружье.

Район, куда мы приехали на этот раз, был не шикарный, но и не нищий, и больше походил на пригород, чем на город. Здесь жил нижний слой среднего класса. Отыскав наконец нужную улицу, я с замиранием сердца стала читать на домах номера.

Бабушкин дом был небольшой, аккуратный, выкрашенный матовой белой краской, а перед ним на газоне лежали огромные валки свежескошенной травы. Слева росла ива, которую я тут же узнала по фотографии, уничтоженной отцом много лет назад. Я стояла совсем близко, и мне хорошо было видно развешанные бельевые веревки, цветы и, конечно же, кусты ежевики.

Каденс подняла на меня глаза:

— Хочешь, я пойду с тобой?

Я покачала головой. Каденс устроилась на траве возле машины. Я нерешительно на нее оглянулась. Она, с серьезным лицом, сморщив нос от светившего в глаза солнца, ободряюще махнула мне рукой.

Я двинулась к дому. Потом Каденс мне сказала, что тогда, глядя мне в спину, изо всех сил желала, чтобы Мери Лу сквозь стенки почувствовала, как я ее люблю, поднялась и открыла дверь. «Ну пожалуйста, Мери Лу, открой дверь. Пожалуйста, открой дверь, черт тебя подери».

Парадная дверь была наполовину стеклянная, по обе стороны от двери были маленькие окна, плотно задернутые занавесками. Постучала я громко, так чтобы она услышала. Два года подряд я мысленно представляла себе, как стучусь в эту дверь. В доме было тихо. Я огляделась. Петунии, росшие возле дома, были недавно политы, рядом лежал мешок с садовой землей. Начинало припекать. На носу выступили капли пота, цветы в руке поникли. В доме послышался шорох, и произошло чудо. Дверь скрипнула и приоткрылась.

— Кто там? — произнес слегка надтреснутый, слабый голос.

— Ваша внучка Ианте, дочь Ричарда. Можно мне с вами поговорить?

— Сначала что-нибудь на себя накину.

— Я подожду.

Она снова прикрыла дверь.

Я повернулась и помахала рукой Каденс, а та перестала морщить нос на солнце и встала.

Дверь снова открылась, на пороге появилась крохотная фигурка. Бабушка посмотрела на меня снизу вверх и пригласила войти. В доме стоял резкий, сладковатый запах старушечьего жилья. Спина у бабушки была согнута, а усаживаясь напротив меня за стол в маленькой с желтой мебелью кухне, бабушка охнула.

— Ну вот она ты какая, — ехидно сказала она. — Я-то думала, что о двух головах, а язык у тебя змеиный.

— Почему? — изумленно воскликнула я, все так и держа в руках купленные для нее цветы.

— А просто так.

Я оглянулась в поисках вазы, чтобы поставить цветы. Бабушка сказала, где взять, а потом я стояла посреди кухни с вазой, не зная, куда ее деть.

— Поставь на плиту, — сказала она.

Я поставила, села на табуретку и принялась рыться в сумке, где у меня лежала для нее книга отца.

— Это вам, — сказала я.

Я привезла ей последнее издание сборника трех отцовских романов, вышедшее в «Хафтон Миффин», с обложкой такой же, как когда-то у «Аборта». Я протянула книгу, и Мери Лу взяла ее своими крохотными ручками, поднесла к глазам и принялась внимательно изучать на обложке черно-белую фотографию отца. На этой фотографии ему тридцать пять лет. В последний раз Мери Лу его видела в двадцать один год.

Неожиданно она заплакала. Плечи ее затряслись от сдавленных горьких рыданий. Я положила руку ей на плечо.

Наконец Мери Лу подняла на меня глаза и сказала:

— Ведь я тебя даже не знаю.

— Я вас тоже не знаю, — ответила я и оглянулась в поисках бумажных платков.

В кухне стоял полумрак. Занавески были задернуты — может быть, из-за жары. Казалось, время здесь остановилось. Мебель была вся желтая и выглядела как новенькая. Я даже испугалась, когда вдруг поняла, что тут все такого же цвета, как в кухне у нас на ранчо.

Глаза у Мери Лу были ясные, речь твердая. У нее были седые кудрявые волосы, едва ли не шаловливо обрамлявшие лицо. Я опять потянулась к сумке, достала бумагу, ручку, достала видеокамеру, которую положила на пол рядом с собой. У меня накопилось много вопросов. Отвечала Мери Лу быстро, я едва успевала спрашивать. Когда отменили сухой закон, моя прабабушка, Бесс-стаканчик, как ее прозвали, купила кабачок в Сент-Хеленз.

— Мы были еще маленькие, и она оставила нас в Такоме и раз в месяц присылала деньги. Моя мать была, знаешь ли, женщина деловая, — сказала бабушка.

— У отца были карточки?

Отец рассказывал мне, как на карточки покупал школьную форму.

— Как-то Ричард все лето собирал горох, чтобы купить старый, сломанный велосипед, так что наверняка были. Велосипедов после войны не выпускали, и они были очень дорогие. За свой он заплатил пятьдесят долларов, хотя тот и пяти не стоил. Твой отец собирал горох каждое лето, пока не подрос, а потом пошел на консервный завод и, пока не закончил старшую школу, подрабатывал там на каникулах. Чем только ему не пришлось заниматься.

— У него когда-нибудь был новый велосипед?

— Нет.

Рассказ следовал за рассказом, так что в конце концов я бросила и пытаться записывать и попросила разрешения включить диктофон.

— Ты, должно быть, богатая, — сказала она.

— Почему вы так решили?

— Видеокамера, диктофон.

— Видеокамеру и диктофон я одолжила. Я не бедная, но и не богатая, — ответила я.

Я разглядывала все с жадным интересом. Через дверь в столовую было видно стол, на котором лежали пачки газет. Очень хотелось спросить разрешения потом пойти посмотреть комнаты. Я надеялась, что мы успеем обо всем переговорить до прихода Каденс. Но разговор только начинался.

Каденс пришла через час, промелькнувший в мгновение ока. Я познакомила их, и Каденс, к которой Мери Лу сразу прониклась симпатией, уговорила ее сняться вдвоем со мной. Мери Лу считала, что у нее огромный нос, и сниматься терпеть не могла.

— Я, знаете ли, не фотогенична.

Я села на пол возле ее ног, обе мы улыбнулись.

— Замри, Ианте, — с шутливой строгостью произнесла Мери Лу, а потом махнула рукой Каденс, чтобы та начала снимать, и сказала голосом, каким говорят все прабабушки: — Приветик, Лиззи. Я твоя прабабушка.

Каденс спрятала камеру, и Мери Лу снова устроилась на табуретке возле раковины. Я глаз не могла отвести от этой раковины. Сколько тарелок здесь перемыл мой отец. Дом был такой крохотный, и казалось невероятным, что он тут вообще мог где-нибудь помещаться. То, что хрупкая, сидевшая передо мной женщина была моей бабушкой, казалось тоже невероятным. Об этом я ей и сказала.

— Зато прапрабабушка твоя, Мэдора Сонора Эшлок, была ростом в шесть футов три дюйма.

— Ну и ну.

Мери Лу была остра на язык и за словом в карман не лезла. Помнила она всё и без труда отвечала на все вопросы. О чем-то я не догадывалась спросить, и она рассказывала сама:

— Если Ричард не снашивал что-нибудь из одежки, то продавал соседским близнецам.

Я с трудом могла себе представить отца, продававшего старые брюки, но что я о нем знала?

Потом вдруг Мери Лу неожиданно сменила тему:

— Он тебя когда-нибудь бил?

— Нет. Никогда. Он меня никогда не бил, — сказала я.

— Он очень любил тебя?

— Очень. Он очень меня любил.

На мгновение я замолчала. А она, тоже молча, задумчиво на меня смотрела.

— Когда родился Ричард, мне пришлось идти работать. Жалко было оставлять его одного. Я наняла для него одну даму, немку. Плакала я каждый день, — тихо сказала Мери Лу. — Потом он заболел, и я понесла его к врачу, и врач сказал, что у него истощение. — Голос у Мери Лу стал совсем тихий. — Его еду эта дама съедала сама.

Я представила себе отца, голодного, в грязных пеленках, и мне захотелось заплакать. Я хотела еще о чем-то спросить, но Мери Лу была такая слабенькая. Я приехала не для того, чтобы причинять боль. Горя ей хватило. Прошлого не исправить.

Когда я снова попыталась спросить, кто все-таки мой дед, Мери Лу не стала и слушать. Зато рассказала, как погиб ее брат. Про отцовского дядю Эдварда я знала. Погиб он во время Второй мировой войны на Аляске, где служил в инженерных частях. С Мери Лу они были дружны. Именно к брату она приехала, когда осталась одна и обнаружила, что беременна.

— Была Депрессия, детка. — Она странно произнесла это слово. Произнесла неправильно, как не говорят. Плотно сжав губы, с ударением на первый слог, так что конца было почти не слышно. — Ни работы, ни денег.

В Такоме отец прожил первые восемь лет своей жизни. Семья бедствовала. Тем не менее на фотографии, которую показала Мери Лу, отец сидел на трехколесном велосипеде, и снимали в фотоателье. Тетя Барбара потом сказала, что не помнит никаких трехколесных велосипедов. Отцу было чем вспомнить Бесси. Она подарила ему матроску.

Память на даты у Мери Лу была поразительная. Она помнила, когда крестили отца, когда умер ее отчим, когда она вышла замуж, когда умерла мать и когда бабушка, помнила даже имена тех, кто их хоронил.

— У Ричарда, знаешь ли, была отличная память.

Я кивнула и хотела добавить, что и у его матери память не хуже. Дни рождения, дни крещения, дни смерти.

— Твой отец был крещен в католичестве, — сказала она и перечислила имена всех, кого приглашали на крестины. Отец отца, Бернард Бротиган, не пришел. Отец рассказывал, что видел его два раза в жизни. Первый — в четыре года, когда Мери Лу втолкнула его в комнату, где тот стоял и брился. Никто из них тогда не сказал ни слова, но Бротиган-старший дал ему доллар. И второй раз — лет в шесть или семь, на улице возле ресторана, где мать работала кассиршей. Бротиган-старший остановился, сказал «привет» и дал мальчику пятьдесят центов.

— Что за семья была у Бротиганов?

— Ох уж семейка, — вспыхнула Мери Лу. — Все как есть самоубийцы. Сестра у него покончила с собой, брат тоже.

Когда Мери Лу вышла замуж за Бернарда Бротигана, ей было шестнадцать лет. Мать ее, Бесси, была против. Когда родился сын, Бернард Бротиган от него отказался.

— Почему?

— Бротиган был католик. Женщина, с которой он жил, хотела венчаться с ним в церкви, а если бы он признал семью, то как бы это было возможно.

Тетя Барбара рассказывала, что Бротиганом отец стал, только когда закончил школу. Мери Лу решила, что в аттестате должна стоять «правильная» фамилия. До тех самых пор фамилия у отца была Портсфилд. Я поверила Мери Лу. У нее не было причин мне лгать.

— Ваша мама была хорошим человеком?

— Да, очень даже хорошим, — охотно подхватила Мери Лу.

— Была ли она вспыльчивой? — Я никого из семьи не знала, но отец был вспыльчивый.

Мери Лу закивала:

— Слышала бы ты только, как она орала в своем кабачке.

— Верите ли вы в Бога? — неожиданно спросила я.

Она метнула на меня почти рассерженный взгляд:

— С какой стати? Что мне Бог дал в жизни, кроме горя?

Как жилось ей, когда мать развелась и занялась бутлегерством? Что сказала ей тогда Бесси? Или Бесси было все равно, что подумает дочь? Мери Лу, похоже, было очень даже не все равно. Моему отцу тоже. Тем не менее вполне вероятно, что писателем он сумел стать отчасти именно благодаря своей семье — с детства привыкнув быть аутсайдером и научившись тому взгляду стороннего наблюдателя, какой необходим литератору. А острый глаз и точный ум достались ему, насколько я могу судить, от Мери Лу.

— Ты сколько раз была замужем? — спросила она.

— Один, — ответила я. — А как вы относитесь к замужеству?

— Да, бог ты мой, плохо, — сказала она.

— Почему?

— От мужчин одни неприятности.

Она переменила тему:

— Ричард был очень умный, все время читал. У него всегда из кармана торчали книжки.

— Что он читал?

— Эти, знаешь ли, «Ридерз Дайджест». И всегда помогал одноклассникам. У него были славные одноклассники, хорошие мальчики.

— Если он так хорошо учился, почему же он не поступил в колледж?

Бабушка подалась вперед и протянула ко мне пустые ладони:

— Не было у нас на такое денег. Папа отдавал мне все, что зарабатывал, и мы с ним вместе садились в кухне, разбирали счета, а после них оставалось немного. Я говорила: «Ничего и не отложили». А он говорил: «Почему, отложили, вон всё у тебя».

— Он ведь был хороший человек, правда?

Она кивнула.

— Папа у нас был наполовину индеец. Жалко, что больше не пожил. Он ходил с твоим отцом на охоту. Ели мы как короли — фазанов и все такое.

К тому времени, когда я родилась, отец перестал охотиться. Изредка он ездил на охоту с Джимом Гаррисоном и Томом Макгуэйном, но, насколько я могу помнить, ездил просто так, без увлечения. Но вот любил он охотиться в детстве или нет, этого я не знала.

— Рыбалку он любил — так, что всех соседей заразил.

— Он и маленький ходил на рыбалку? — спросила я.

— Когда ему было лет десять, он ходил на Мельничный ручей, ловил сомиков. Я бы их и не ела, я их терпеть не могу — у них усы противные, да Ричард сам чистил, сам обваливал в муке и жарил.

— Значит, он и готовить умел?

— Еще как. Кукурузу варил лучше всех.

Я пыталась сообразить, на что перевести разговор, как она вдруг, подавшись вперед, спросила сама:

— А ты не знаешь, почему он покончил с собой?

— Не знаю, — ответила я.

Наступило молчание. День подходил к концу.

Каденс потянулась и встала:

— Вы не возражаете, если я пойду пройдусь?

— В столовой на столе фотографии, — сказала Мери Лу. Согнутая, она бодро двинулась в столовую.

Я сделала было шаг следом, но тут же остановилась и спросила разрешения, можно ли.

— Конечно, детка, — сказала она.

В комнате было полно мягких игрушек. Везде, где только можно, стояли и сидели мишки всех размеров. Мой порыв купить ей игрушку, оказалось, был правильный.

— Я не знала, что вы любите игрушки.

— Да и я не знала, пока кто-то не подарил, — съехидничала она, подошла к белому мишке, на которого я смотрела, взяла в руки, смахнула пыль у него с головы. — Пыль, знаешь ли, копится. Вот что плохо, когда стареешь. Никак не вытереть пыль. Передай его от меня Лиззи.

Вместе мы нашли бумажный пакет, куда положили медведя, чтобы он доехал до дома в целости и сохранности. В сопровождение к медведю я попросила написать для дочери пару строк. «Лиззи от ее прабабушки Мери Лу».

Снова расположившись в кухне, мы принялись разглядывать черно-белые фотографии. Кукла на диване в красивом платье. Цветы.

— У меня тогда был сад. Весь день я там возилась, а вечером пила пиво — так, кружку-другую. Ничего ведь такого, правда?

Наступила моя очередь пожать плечами.

— А чего бы вам больше всего хотелось? — спросила я.

Она подняла ладонь и помахала пальцами:

— Летать.

— Куда? — Я представила себе трансатлантические перелеты, например, во Францию.

— Где-нибудь здесь.

— Почему?

— А мне нравится смотреть на все сверху вниз, — сказала она и протянула фотографию своего сада, сделанную в шестидесятых.

Сад был замечательный. С удовольствием мы обе разглядывали настурции и анютины глазки. Она показала и свою фотографию, тридцатипятилетней давности, где она стоит в новой шубке. Запахнулась она с явным удовольствием. Я попросила на память фотографию сада. Она выбрала мне ту же самую, что когда-то отец бросил в камин. Мери Лу с «папой», отцовским отчимом, под ивой в заднем дворике. Я осторожно ее взяла. Отец совершил ошибку. Рассказывая мне о детстве, он называл себя «белым отребьем», и я думала, что семья у нас такая и была. Я была не права. Маленький аккуратный домик, где я провела семь часов, был тому доказательством, а наши родные все были люди, которые много работали и заработали лучшую жизнь.

Мери Лу сказала, что гостиная в пристройке стала гостиной, когда отец уехал, а сначала это была его комната, и построили ее, когда он пошел в старшую школу. Именно здесь он впервые начал писать стихи. Я заглянула туда, теперь там была кладовка. Входная дверь заперта, окна забраны старомодными жалюзи. Какое-то время после отцовского отъезда в комнате жила тетя Барбара. Отопления в пристройке не было, и зимой там было нежарко. Но, по словам тети Барбары, отец просиживал за машинкой все вечера напролет. До того, пока не было пристройки, он спал на диване в гостиной. А до гостиной он спал где придется: у них была нищета. У них была только Мери Лу, боровшаяся с Депрессией один на один. Мери Лу и страшные, пьяные отчимы. Тетя Барбара как-то вспомнила, как они с отцом зимой проходили пешком не одну милю, собирая в старую детскую коляску бутылки, чтобы заработать немного денег. Нищета отзывалась всю жизнь в отце болью, и это из-за нее в двадцать один год он угодил в психиатрическую лечебницу.

— Как отец попал в больницу?

— По приговору суда. Он там был то ли тридцать, то ли шестьдесят дней.

— За что его приговорили?

— Он пришел в полицейский участок и сказал: «Арестуйте меня». Они сказали: «Тебя не за что арестовывать». Тогда он вышел, бросил камнем в окно и сказал: «Теперь есть за что». Мы ездили к нему каждую неделю.

Хотела бы я знать, что подумали тогда психиатры, глядя на эту бойкую на язык женщину, на ее мужа, с явно индейской кровью, с натруженными руками, и на моего абсолютно не похожего на них, юного, стройного, витавшего в облаках отца.

Напоследок я спросила у Мери Лу, о чем она мечтала в молодости. Она сделала вид, будто ей нечего сказать.

— У нас не было времени на мечтания. В те времена человек выбивался из сил, чтобы заработать себе к концу дня на тарелку еды. Когда я ложилась в постель, я уже до того уставала, что хотела только одного — спать. Безо всяких мечтаний.

Солнце стало садиться. Я пригласила бабушку с нами пообедать, но она решила, что ресторан — это дорого.

— Кроме того, я терпеть не могу кондиционеры. Почему бы просто не съездить за гамбургерами? — Она сняла трубку, позвонила в кафе и заказала гамбургеры и молочный коктейль на дом. — Да не тяните, упакуйте сразу, — добавила она резко.

Я подняла брови, а Мери Лу хмыкнула.

Потом она поднялась с табуретки и потянулась за кошельком.

— Нет, нет, Мери Лу. Это я угощаю, — сказала я. — В конце концов, могу я один раз угостить собственную бабушку?

Мери Лу достала кошелек:

— Вы, дети, всегда тратите деньги без разбору.

— Угощает Ианте, — сказала Каденс.

Мери Лу нахмурилась:

— А что, если на обратном пути вы в кого-нибудь врежетесь? Вам деньги понадобятся.

— Не понадобятся, у нас кредитные карточки, — успокоила я ее.

— У вас есть кредитные карточки? — переспросила Мери Лу.

— И деньги, и кредитные карточки. У нас все есть, — успокоила я ее.

— По крайней мере, у одной из нас, — сказала Каденс.

— Каденс потеряла бумажник в Лимберлосте в палаточном лагере, — пояснила я.

Мери Лу оставила в покое свой кошелек и повернулась к Каденс:

— И как же ты без прав садишься за руль?

Каденс опустила голову, изображая стыд, и ответила:

— А вот так. Я очень, очень плохая девочка.

Все трое мы рассмеялись. Оказалось, мы с Мери Лу обе смеемся громко.

— Хватит кормить меня всякими ужасами, — сказала Мери Лу, и мы снова покатились со смеху.

Потом Мери Лу выдала Каденс точную инструкцию, как добраться до кафе, и добавила:

— Будь осторожнее, смотри не потеряйся.

А потом повернулась ко мне и положила руку мне на плечо:

— Я только что тебя нашла. Я не хочу тебя снова потерять.

Каденс отправилась за гамбургерами и молочными коктейлями, а мы с Мери Лу снова сели за стол. Когда Каденс вернулась, мы переложили гамбургеры на тарелки, и Мери Лу выдала мне пачку бумажных салфеток.

— Как вы угадали, что я люблю много салфеток? — спросила я.

— Но ведь ты моя внучка, или нет?

На какое-то время воцарилась тишина. День был долгий, жаркий, и мы проголодались. Наконец тишину прервала Мери Лу:

— Вполне приличные гамбургеры, как вы считаете?

— Я почти закончила, — сказала я своей семье за обедом.

— Что ты теперь написала? — спросила дочь.

— Книгу о твоем дедушке Ричарде.

Дочь положила в рот листик салата и задумчиво принялась жевать. Я внимательно за ней следила. Элизабет закрыла рот, потом провела вилкой в воздухе, изображая полет.

— Почему бы тебе не вставить туда драконов?

Я удивилась.

— Твой папа бы там остался, — поспешила объяснить она, — но летал бы, например, на драконах.

Элизабет любит драконов. Драконы, которых она рисует, — сказочные, волшебные звери, мудрые, ловкие и только иногда страшные; совсем как ее дед.

После обеда мы с Элизабет вернулись к своим занятиям. Она строит средневековый город. На рыцарях жестяные доспехи. А на мастеровых шапки, которые Элизабет сама догадалась сделать из лопнувших воздушных шариков, и они похожи на кожаные. Через город лентой течет река из моей бумаги для принтера.

На следующее утро мы встали пораньше и снова взялись за дело. Свою игровую комнату она устроила себе в кладовке рядом с моим кабинетом. Мы с Полем разрешаем ей там рисовать на стенах, и она рисует фон для своего городка. Синее небо, высокие холмы и деревья.

Приоткрыв дверь, я увидела, что городок вырос. На этот раз там были праздник и праздничный стол, где в тарелках лежала игрушечная еда, а посреди, украшением, стояли два блюда — с пластмассовой рыбкой и поросенком. Коровы и овцы жевали сено, тонко нарезанное из бумаги. На острове, окруженном рвом, поселились дракон и волшебник. Элизабет занималась тем, что укладывала горожан спать. Ко мне она не обернулась и сказала через плечо:

— Знаешь, как трудно всем устроить постель.

На свой день рождения, уже под самое утро, я получила подарок. Мне приснился отец. В этом сне у него была новая квартира — в Сан-Франциско, неподалеку от Гири-стрит. Квартира была похожа на старую, только светлее, но я не все рассмотрела: мы из нее вскоре вышли и стояли на заднем крыльце. Отец сказал, что решил развести цветник. В саду я увидела несколько темных грядок.

— Нужно больше места, — посетовал он.

Я его обняла и сказала, что у него такой двор и такой вид, что впору только завидовать. Я говорила искренне. От крыльца открывался вид на бесконечную цепь золотистых, залитых солнцем холмов. Потом мы с отцом попали в парк Золотые Ворота, где в центре, в темной тенистой роще, среди деревьев стоял дом — уменьшенная копия Музея изящных искусств. По залам с каменными полами бродили поэты, в вельветовых пиджаках на атласной подкладке, и все чего-то ждали. Потом начал читать стихи Лью Уэлч,[39] и следом за ним — отец. Я стояла среди слушателей в первых рядах, прислонившись спиной к колонне белого мрамора. Потом я ушла и добыла для отцовского сада несколько ростков салата и с ними инструкцию на листке бумаги: «Салат поливать нужно часто». Потом я вернулась в квартиру и подарила салат с инструкцией как подарок на новоселье.

Во сне я беспокоилась за отца точно так же, как когда-то на самом деле. Тревожилась, всё ли у него есть. Войдя в залитую солнцем гостиную, я решила подарить ему видеоплейер, но потом заметила, что плейер в углу стоит. Потом я вернулась во дворец с поэтами. На этот раз он оказался пустой, я была одна. Одна бродила по залам. Именно так обычно и заканчивались мои сны об отце. Я оставалась одна. Но этот сон был все же другой. У отца появился дом. Теперь я знала, где его искать. И я отправилась туда и нашла его, и мы вместе стояли в кухне. В доме было свежо от утренней прохлады. Отец стоял в белой футболке со спутанными после сна волосами. Я была в футболке и шортах. В руках мы держали чашки с растворимым кофе. Он взглянул на меня и сказал:

— Знаешь, мне было бы здорово приятно, если бы Элизабет зашла ко мне в гости. Она вполне могла бы одну ночь побыть со мной.

Меня охватила невероятная радость. Я вспомнила те счастливые дни, когда мы с отцом были вместе, и почувствовала благодарность за то, что ему захотелось разделить эту радость с Элизабет.

— Это было бы замечательно, — сказала я, и, залитые солнечным светом, наполнявшим весь дом, все пространство, мы стояли с ним рядом, пока сон не закончился.

Потом, в тот же день, как-то сразу и вдруг осознав, сколько потеряли и отец, и Элизабет, оттого что не встретились в этой жизни, я заплакала. Он ходил бы смотреть на ее баскетбол, хвастал бы, какая она умная. Но чему не суждено быть, тому не бывать. Я была рада, что наконец он нашел в мире место, где за него можно не беспокоиться. Эти пространства очень подходят его волшебному, огромному дару.

Рада я и тому, что вернулась из прошлого, которое раньше причиняло мучительную боль. Но, видимо, я пропутешествовала в нем так долго, что все острия ножей, вонзавшихся там в меня, успели затупиться. Теперь эти ножи годятся лишь мазать масло на хлеб. На завтрак для нас с дочерью. Я спокойна за свою жизнь. Спокойна за отца. И спокойны были мои слова, произнесенные утром, при тусклом свете рассвета, когда мы с отцом были вместе.

Джек Спайсер (1925–1965) — калифорнийский поэт и экологический активист, один из самых влиятельных поэтов-постмодернистов; сравнивал поэта с радиоприемником, ловящим сигналы из невидимого мира, и шутил, будто его стихи написаны марсианами. Спайсеру (и Рону Левинсону) Бротиган посвятил свою «Рыбалку в Америке». — Здесь и далее примечания редактора.

КОА — СОА — Camping of America — «Американские кемпинги».

Рассел Чатмен (р. 1939) — художник-самоучка и писатель; родился в Сан-Франциско, с 1972 г. живет в Монтане. один из самых известных в мире литографов.

Колледж в штате Орегон, с которым были тем или иным образом связаны многие из битников.

«Диггеры» — хиппи-анархистская коммуна в Сан-Франциско в 1960-е, по названию племени калифорнийских индейцев, питавшихся кореньями. (Так же называлась аграрная коммуна, основанная в 1649 г. в Англии пуританским утопистом Джерардом Уинстенли.)

Знаменитый вестерн Джона Роя Хилла (1969) с Полом Ньюменом и Робертом Редфордом в главных ролях.

Перевод А. Грызуновой.

Перевод А. Грызуновой.

Выпущенная в 1958 г. в Париже знаменитая книга американского кинорежиссера Кеннета Энгера (р. 1927), авангардиста и оккультиста, посвященная голливудским скандалам. В США полностью издана в 1975 г. и стала бестселлером; в 1984 г. вышел второй том, третьего ждут до сих пор.

Томас Макгуэйн (р. 1939) — американский писатель, автор романов «Спортивный клуб» (1969), «Шандарахнутое пианино» (1971), «92 в тени» (1973) и др., ставших андерграундной классикой; автор сценария вестерна Артура Пенна «Излучины Миссури» (1976) с Марлоном Брандо, Джеком Николсоном и Гарри Дином Стэнтоном.

Американский писатель и журналист, живет во Флориде и Монтане. Большинство его книг посвящены охоте и рыболовству. Первый свой роман, «Красный олень», выпустил в 2003 г.

Нуар-триллер Романа Полянского (1974) с Джеком Николсоном и Фей Данауэй в главных ролях.

«Швейцарский Робинзон» (1813) — роман пастора Иоганна Давида Висса (1782–1830), сын которого, Иоганн Рудольф Висс, написал национальный гимн Швейцарии. Одноименных экранизаций существует множество — например, Эдварда Людвига (1940), Кена Аннакина (1960), несколько телефильмов…

Фантастическая комедия Вуди Аллена (1973) на тему «когда спящий проснется».

Пародийная комедия Мела Брукса (1974).

Фильм Вуди Аллена (1979) с Дианой Китон и Мерил Стрип.

Выпущенная в 1975 г. Джимом Шарменом культовая экранизация культового рок-мюзикла Ричарда ОʼБрайена (1973).

Экранизация (1979) одноименного романа Ежи Косинского (1970), в главной роли — Питер Селлерс.

Гарри Дин Стэнтон (р. 1926) — известный американский актер, играл в фильмах «Крестный отец II» (1974) Копполы, «Ренальдо и Клара» (1978) Боба Дилана, «Чужой» (1979) Риддли Скотта, «Мудрая кровь» (1979) Джона Хастона по роману Фланнери ОʼКоннор, «Париж, Техас» (1984) Вима Вендерса, «Последнее искушение Христа» (1988) Мартина Скорсезе, «Страх и ненависть в Лас-Вегасе» (1998) Терри Гиллиама, а также в четырех фильмах Дэвида Линча, от «Диких сердцем» (1990) до «Простой истории» (1999).

Американский телесериал (1969–1974), семейная комедия.

Роберт Крили (р. 1926) — выдающийся американский поэт, ассоциировался с битниками. В июне 2002 г. приезжал в Петербург вести занятия на летних литературных семинарах.

Тяжелый авианосец предвоенного класса «Эссекс»; в 1944–1945 гг. был неоднократно атакован камикадзе. В 1955 г. модернизирован, в 1971 г. превращен в музей и поставлен на прикол в Нью-Йорке.

Перевод Ф. Гуревич.

Джим Гаррисон (р. 1937) — американский поэт, писатель и сценарист. Один из его сборников стихов назывался «Письма к Есенину» (1970). Его повести «Волк» (1971) и «Легенды осени» (1979) были экранизированы в 1994 г. — соответственно, с Джеком Николсоном, Мишель Пфайфер, Кристофером Пламмером и Энтони Хопкинсом, Брэдом Питтом, Джулией Ормонд. Две повести из его сборника «Зверь, которого забыл придумать Бог» (2001) «Гей, на Запад!» и «Я забыл поехать в Испанию» — опубликованы в журнале «Иностранная литература» (2004. № 4) в переводе В. Голышева.

Лоуренс Ферлингетти (р. 1919) — поэт-битник, учредитель и владелец сан-францисского издательства «Огни большого города» и одноименного магазина, одного из духовных центров бит-поколения.

Всемирная сеть продуктово-ширпотребных магазинов, работающих с семи утра до одиннадцати вечера; существует с 1924 г., под таким названием — с 1946 г.

Сериал о Нэнси Дрю выпускается с 1930 г. «Литературным синдикатом Стратемейера», поглощенным в 1984 г. компанией «Саймон и Шустер»; за прошедшие 70 лет юный детектив Нэнси Дрю повзрослела на два года, с 16 до 18, и раскрыла 350 загадочных преступлений, с поразительным постоянством укладываясь каждый раз в 180 страниц.

Уильям Хьортсберг (р. 1941) — писатель из Монтаны, работает на стыке мейнстрима с фэнтези, триллером, а то и научной фантастикой. Его роман «Падающий ангел» (1979), восторженно принятый Бротиганом, был экранизирован Аланом Паркером как «Сердце ангела» (1987).

Английский бестселлер 1972 г., героический квест кроличьего семейства, послуживший поводом для шутки М. Муркока: «Такое ощущение, что если американская фантастика пишется роботами, о роботах и для роботов, то английская — кроликами, о кроликах и для кроликов». Дважды выходил по-русски — как «Обитатели холмов» (СПб.: Азбука, 1996) в переводе Т. Чернышевой и «Великое путешествие кроликов» (СПб.: Амфора, 2001) в пересказе Е. Догель.

«Helter Skelter: Правда о Чарли Мэйсоне» (1974) — документальная книга прокурора Винсента Буглиози (государственного обвинителя на процессе «семьи» Мэнсона) и Курта Джентри. По-русски выпущена в 2003 г. издательством «Лимбус-пресс».

Рон Левинсон (р. 1937) — поэт и писатель; ему (и Джеку Спайсеру) Бротиган посвятил «Рыбалку в Америке», а к его первому сборнику стихов, «Арбузы» (1959), написал предисловие Аллен Гинзберг. Романов у Левинсона всего два, но оба выдающиеся: «Магнитные поля» (1983) и «У начала всех лестниц» (1987); в 2002 г. «Магнитные поля» были переизданы с предисловием Стива Эриксона.

Перевод Ф. Гуревич.

38,8 градусов по Цельсию.

Перевод Ф. Гуревич.

Дон Карпентер (1931–1995) — калифорнийско-орегонский писатель, сценарист, кинорежиссер. Большинство его работ, как в литературе, так и в кино, пользовались скорее культовым, нежели массовым, успехом.

Майкл Макклюр (р. 1932) — калифорнийский поэт-битник, автор 16 сборников стихов, 2 романов, 10 пьес, книг эссеистики. Был близко знаком с Джимом Моррисоном и Дженис Джоплин, совместно с которой написал песню «Mercedes Benz», а с конца 1980-х гг. участвует в ряде музыкальных проектов бывшего клавишника The Doors Рея Манзарека, с которым имеет общий сайт (www.mcclure-manzarek.com).

Перевод А. Грызуновой.

Клубный сэндвич — многослойный бутерброд с мясом, помидорами, салатом, майонезом и т. п.

Лью Уэлч (1926–1971?) — поэт-битник, друг Гэри Снайдера; в романе Керуака «Биг-Сур» выведен под именем Дейв Уэйн. В 1971 г. пропал без вести в горах Сьерра-Невада, оставив записку о самоубийстве.