Как-то так в последние годы в нашей исторической науке стало принято считать, что Россия – Московия от момента своего основания (XIV–XV века) была азиатской по своей социально-политической организации страной. В Европу наша страна вошла только в XVII–XVIII вв. (тут мнения расходятся – то ли при первых Романовых, то ли при Петре I, то ли при Екатерине II).

Известный историк А.Л. Янов, однако, доказывает, что Россия изначально была Европой, называя период от 1480-го (свержение ига Золотой Орды) до 1560 г. (поворот Ивана Грозного к Опричнине, который этот автор определяет как «самодержавную революцию», хотя, на мой взгляд, правильнее говорить о «самодержавной контрреволюции») «европейским столетием России»[2].

В то же время А. Янов весьма негативно относится к евразийству – и имеет для этого серьезные основания. Идеология евразийства (я говорю не о таких уродливо-трагикомических личностях, как А.Г. Дугин, но о куда более приличных евразийцах 1920—30-х гг. и Л.Н. Гумилеве) являлась до предела антизападной, антилиберальной и тоталитарной. Я не буду тут повторяться – позиция всех этих авторов достаточно хорошо известна.

Однако и противники евразийства не желали видеть в нем ничего, кроме Чингисхана и «свирепой диктатуры со сгибанием всех инакомыслящих в бараний рог»[3]. Несомненно, что эта черта в евразийстве присутствует и подлежит однозначному отрицанию, но нет ли тут опасности «выплеснуть с водой и ребенка»? В евразийстве есть положение, которое я лично считаю абсолютно правильным, которого не хотят видеть критики евразийцев, – представление о России как об органическом единстве восточных славян и населения (преимущественно тюркского) Великой Степи. И это положение евразийства отнюдь не противоречит ни либеральным и демократическим ценностям, ни интеграции России в Европу.

Помимо России, в Евразийское пространство входят, как принято считать, восточнославянские Украина (без Галичины) и Белоруссия и степные Казахстан и Киргизстан. Так вот, практически все эти территории и их народы (вернее, их предков…) объединило Русско-Кипчакское полицентрическое государство Владимира Мономаха[4]. Оно было евразийским, но оно однозначно было и европейским. И оно не было имперским: победив в долгой войне половцев-кипчаков, Мономах не стал порабощать их и унижать, но предложил отношения партнерства и симбиоза.

Кстати, во второй половине 2008 г. проводился конкурс «Имя Россия». Так вот, подлинное «Имя Россия» – это Владимир Мономах, собственно, и создавший Российское евразийское государство, как мы его понимаем. Все прочие правители страны от Александра Невского до нынешних создавали, хорошо или плохо, свои государственные конструкции на том фундаменте, который заложил Мономах.

При этом держава Мономаха была не только не имперской, но и для своего времени демократической: русские княжества и половецкие (кипчакские) ханства сосуществовали в ней на равных, в Степи царила степная демократия, на Руси – вечевая. Это неимперское и для своего времени демократическое евразийское государство просуществовало с 1110-х по 1230-е годы и было уничтожено Батыевым нашествием.

При Орде поначалу задавили степную демократию, сменив ее ханской деспотией, что было связано с непрерывными захватническими войнами Чингисидов и, как следствие, – созданием постоянных силовых структур как аппарата подавления, на отсутствии каковых степная демократия, собственно, и держалась. «Народ, угнетающий другие народы, не может быть свободным: военная сила, которую он создает для их подавления, с неизбежностью оборачивается против него самого», – это ставшее хрестоматийным выражение Ф. Энгельса[5], пожалуй, подходит к евразийским кочевникам больше, чем к кому-либо еще.

Затем наступила очередь русской вечевой демократии. Уже в XIV в. на Руси не осталось веча нигде, кроме Новгорода и Пскова, но и там уже Александр Невский в 1255–1257 гг., опираясь на Орду, силой заставил народ принять неугодного князя (своего сына Василия)[6]. Князья быстро усвоили привычку грозить «позвать татар» при любом недовольстве подданных их политикой; со своей стороны, руководство Орды столь же быстро осознало, что с одними князьями дело иметь легче, чем еще и с боярами, не говоря уже о «широких народных массах»[7], и поддерживало укрепление деспотических тенденций в княжеской власти.

Таким образом, если Россия при Николае I была «жандармом Европы», то Орда вполне может быть названа «жандармом Руси». Но в обоих случаях «жандарм» был внешней силой, способной затормозить прогрессивное развитие «охраняемых», но бессильной его остановить. Неудивительно, что после свержения ордынского ига в 1480 г. Россия – Московия стала европейской страной.

Более того, есть основания думать, что Русь после ига стала еще более европейской страной, чем была: если «вольные дружинники» в домонгольской Руси могли лишь «голосовать ногами», отъезжая на службу к другим князьям, то в «постмонгольской» Руси, по мере того как в ходе централизации право отъезда себя исчерпало (вернее, почти исчерпало, но об этом чуть ниже…), они добились права более ценного – законодательствовать вместе с великим князем[8]. В.О. Ключевский характеризует Русь того времени как «абсолютную монархию (само употребление европейского термина «абсолютизм», вместо «самодержавия», наводит на мысли весьма определенные; о разнице между этими понятиями я еще скажу. – Д.В.), но с аристократическим правительственным персоналом», в которой появился «правительственный класс с аристократической организацией, которую признала сама власть»[9].

А вот завещание Дмитрия Донского: «Я родился перед вами (боярами. – Д.В.)… с вами княжил, воевал вместе с вами на многие страны и низложил поганых». А следующая фраза обращена к наследникам: «Слушайтесь бояр, без их воли ничего не делайте» (выделено мною. – Д.В.)[10].

При внимательном исследовании отношений государства и подданных Московской Руси XIV–XV вв. опровергается еще один миф русской истории: если Московия не заимствовала свою деспотическую систему правления прямо у Золотой Орды, то вынуждена была создать такую же в борьбе за свое национальное существование. Вот пишет известный западный историк Тибор Самуэли: «Ее (Москвы. – Д.В.) национальное выживание зависело от перманентной мобилизации ее скудных ресурсов для обороны», и это «было для нее вопросом жизни и смерти», что не могло не привести к «московскому варианту азиатского деспотизма»[11].

Этот взгляд тоже стал «общим местом» в историографии России. Даже Н.П. Павлов-Сильванский, отстаивавший вообще-то всегда европейский характер России, настаивал тем не менее, что «упорная борьба за существование с восточными и западными соседями» требовала «крайнего напряжения народных сил», в результате чего «в обществе развито было сознание о первейшей необходимости каждого подданного служить государству по мере сил и жертвовать собою для защиты родной земли»[12].

Но тогда становится непонятно, почему «московской разновидности азиатского деспотизма» не было при Дмитрии Донском, которому действительно пришлось для победы на Куликовом поле «напрячь все силы страны»? А вот что пишет С.М. Соловьев про правление Ивана II: «[Оно] было самым спокойным… татарские нападения касались только границ; но этих нападений было очень немного, вред, ими причиняемый, очень незначителен… остальные войны были наступательными со стороны Москвы: враг не показывался в пределах торжествующего государства»[13]. Ну и где тут «борьба за выживание»?

А обязательная военная служба для всех дворян, которую принято считать «визитной карточкой» Московии, введена была только в 1556 г.[14], на исходе первого, успешного и «либерального» (насколько вообще это слово применимо к тем временам…) этапа правления Ивана Грозного. И вот что интересно: через неполные десять лет после этого шага военные успехи сменились военными провалами. Но об этом – дальше.

Итак, к 1560 г. Россия оставалась по своим параметрам европейской страной. Вот и современный политолог Г. Аксенов, тоже приверженный стереотипу об изначальности в России самодержавия, тем не менее, цитирует слова кадета Родичева на заседании 1-й Государственной думы (1906 г.): «Мы постоянно слышим об особом пути России, о возвращении к «исконно русским началам». Тверская область до середины XV века управлялась на основе одних «исконно русских начал». Однако затем они стали уничтожаться центральной властью, пока Иван Грозный не ликвидировал всякую самостоятельность»[15]. Обратим внимание: «самостоятельность ликвидировал Иван Грозный», хотя по тексту книги Аксенова имеются намеки на то, что так было и до него, начиная с середины XV в.

Вопрос о том, какой же была Россия с середины XV до середины XVI в. – «европейской» или «азиатской» (скажем условно так), таким образом становится очень важным. А. Янов считает, что европейской; автор этих строк разделяет эту точку зрения и готов присоединить к приводимым А. Яновым доказательствам свои.

Начнем с главного – института собственности. Для «азиатского» государства характерно господство «власти-собственности», то есть такое состояние, когда увеличение-уменьшение (или полная потеря) собственности зависит от близости человека к власти: пока ты «в фаворе», твое богатство прирастает, но в любой момент его можно лишиться.

Так вот: была ли в России до Ивана Грозного «власть-собственность» или собственность, как полагается в государстве европейского типа (даже в период раннего абсолютизма), автономна? Э.С. Кульпин – горячий, вообще-то, сторонник того, что в России «власть-собственность» была всегда, начиная с Ивана Грозного, тем не менее считает, что до Ивана Грозного ее не было, что российский вариант азиатской системы «власти-собственности» (или, по К. Марксу, «азиатского способа производства») сложился в нашей стране только в XVI в.[16]. Запомним этот его вывод – он нам еще понадобится.

А теперь – снова к «праву отъезда» служилых людей. Как уже говорилось, по мере централизации и создания единого Русского государства оно постепенно теряло смысл, но не совсем. Дело в том, что не все русские земли в это время подчинялись Москве, бо́льшая часть Древней Руси в XIII–XV вв. попала под власть Великого княжества Литовского.

Так вот, А.Л. Янов приводит как пример «европейскости» новорожденной России признание права феодалов «отъезжать» от одного суверена к другому, что в Европе было нормой. Самое же интересное – это то, что Россия в это время была страной, в которую бегут люди (из Литовского княжества), а не той, из которой бегут. Так, князья Воротынские, Вяземские, Одоевские, Глинские, Трубецкие – все они в правление в России Ивана III, а в Литве – Казимира переселились из Литвы в Московию. Но мало того: Литва просьбами и угрозами добивалась возвращения беглых как «изменников». Московское же правительство изощрялось в аргументации, отстаивая право на отъезд и, таким образом, оправдывая эти «измены».

Литва требовала выдачи, ссылаясь на договор, обязывавший обе стороны не принимать «зрадцы (изменников), беглецов, лихих людей», на что московский князь возражал, например, по поводу перебежавшего в 1504 г. Астафия Дашковича «со многими дворянами»: мол, в договоре сказано буквально «татя, беглеца, холопа, робу, должника по исправде выдати», а разве князь – это тать? Или холоп? Или лихой человек? «Остафей же Дашкович у короля был метной человек и воевода бывал, а лихова имени про него не слыхали никакова… а к нам приехал служить добровольно, не учинив никакой шкоды. И наперед того при наших предках… на обе стороны люди ездили без отказа»[17]. Таким образом, московский князь уверяет литовского, что этот князь – политический эмигрант, а не изменник, а главное – что он свободный человек, который согласно традиции имеет право на отъезд из Литвы на Москву.

Таким образом, московский князь настаивает на том, что подданные литовского короля, как и его собственные, – не рабы, а свободные люди. Можно, конечно, счесть это лицемерием, но и политическое лицемерие имеет пределы. Мыслимо ли, чтобы, например, Л.И. Брежнев в сколь угодно демагогических целях отстаивал право граждан на выезд да еще объявлял его отечественной традицией, подобно тому как Иван III ссылается на «старину»?

Далее, почему, если уж им так было плохо в Литве, западнорусские князья и дворяне не бежали в Польшу или Венгрию? Потому, что предпочитали православную Русь? Да, религиозный фактор имел в те времена огромное значение (бежали – несколько позже – например, и французские гугеноты в единоверные им страны), но – при прочих равных. Пройдет несколько десятилетий, и мы увидим, как после «самодержавной революции» Ивана Грозного те же православные бояре (и не только бояре, и не только приезжие литовские, но и свои, великорусские) побегут обратно в Литву[18], при том, что положение православных там, к тому времени, существенно ухудшится.

Еще одно подтверждение европейского характера Московии «до Опричнины» – вполне европейское обращение Ивана III с мятежным Новгородом. Да, Иван подчинил Новгород себе, как в то время подавляли региональный сепаратизм и западноевропейские монархи. Многие европейские страны переживали в это время подобные процессы. Ф. Фукуяма, например, констатирует наличие таких тенденций во Франции тех же времен: в Англии, мол, монархия проиграла и вынуждена была пойти на некоторые конституционные ограничения, во Франции же одержала победу, что положило начало долгой централизации власти в руках абсолютистского государства (Фукуяма прослеживает последствия этого процесса до конца ХХ в.)[19]. Так что ничего специфически российского тут нет.

Но при этом Иван III не собирался уничтожать вольности Новгорода, если последний откажется от союза с Литвой. И действительно, в течение всех 1460-х годов в Новгородской республике усиливалась пролитовская партия. Тем не менее, как признает Дж. Феннелл, «одни лишь оскорбления (со стороны лидеров пролитовской партии в адрес Великого князя Московского. – Д.В.)…вряд ли могли быть использованы как предлог для серьезной экспедиции, призванной сокрушить то, что в конце концов было русским православным государством»[20].

Можно ли представить Ивана Грозного, спрашивающего себя, достаточно ли у него поводов для карательной экспедиции? Мысль Ивана III работала принципиально иначе: пусть Новгород первым нарушит «старину», т. е. старые договорные обязательства; таким нарушением и стал союз с Литвой. Но и после этого князь Московский не разгромил Новгород, даже вольности его после первого похода 1471 г. не уничтожил.

Не помогло: Новгород снова вступил в сношения с Литвой. Тогда, в 1478 г., произошла более жесткая экзекуция. Теперь вечевой колокол был снят, лидеров оппозиции сослали, некоторых даже казнили, но Новгород как таковой не пострадал. Иван всего лишь объявил, что хочет «господарьства на своей отчине Великом Новгороде такова, как наше государьство в Низовской земле на Москве»[21]. А мы уже видели и еще увидим, что «государьство в Низовской земле на Москве» было при Иване III и позже вполне европейским. Причем Иван шел на Новгород, как и семью годами ранее, вооруженный солидными документальными уликами (связи Новгорода с Литвой. – Д.В.)». И «можно только удивляться тому терпению, с которым Иван проводил переговоры»[22].

Опять-таки сравним это с тем, что сделал с Новгородом Иван Грозный 92 года спустя безо всяких на то оснований[23]. Никаких улик, кроме анонимной грамоты на имя польского короля, которую как-то подозрительно быстро обнаружили опричники, не было. Н.И. Костомаров прямо предполагает, что эта грамота, подброшенная самими же опричниками, – фальшивка[24], и он не одинок в своем мнении.

Но мы забежали вперед… Пока отметим, что, конечно, Иван III не был «либеральным» в более позднем понимании правителем, что он уморил в тюрьме родного брата и совершил еще много нехорошего. Но он был ничем не хуже своих западноевропейских «коронованных собратьев»; во всяком случае Иван III был не более жесток и авторитарен, чем его западные современники – например, Людовик XI во Франции, Фердинанд и Изабелла в Испании или Христиан II в Дании, который после завоевания Швеции истребил всю шведскую знать («Стокгольмская кровавая баня»).

Важный признак европейского государства – независимость Церкви. Так вот, А.Л. Янов упоминает про идеологический плюрализм, выразившийся в церковных и связанных с ними политических дискуссиях при Иване III[25]. Так, к 1490-м годам Церковь стала крупным землевладельцем, ростовщиком и т. д., но перестала быть пастырем народным[26]. Против этого протестовали русские «православные протестанты», сторонники «дешевой Церкви» – «нестяжатели»[27]. Они (во главе с Нилом Сорским) требовали освободить Церковь от «любостяжания» для исполнения функции духовного водителя нации. Но ведь требования Церкви, свободной от мирских забот, – основные, которые выдвигали европейские сторонники Реформации. И именно секуляризация церковно-монастырских земель положила начало буржуазному развитию стран Северной Европы. А вот католическая Церковь капитализм долго не принимала – до XIX, отчасти до ХХ в.[28] Но если подставить вместо «католичества» «официальное православие», а вместо «протестантизма» – «нестяжательство», то мы увидим очень похожую картину и в Московии периода 1462–1560 гг.

Официально-православных оппонентов «нестяжателей» называли «иосифлянами» (по имени их лидера Иосифа Волоцкого). Программу иосифлян мы еще рассмотрим подробнее, а пока отметим: Церковь не останавливалась перед борьбой против государства, против великокняжеской власти[29]. Так что о «византийской церкви, подчиненной самодержцу», в период «европейского столетия» нет и речи. Здесь явно европейская борьба правителя и Церкви, как уже несколько веков было в Западной Европе между императором и Папой (а в локальном масштабе – между практически всеми королями и Церковью), а поколением позже станет в странах, ставших на путь протестантизма. Р. Пайпс видит «неевропейскость» России, помимо всего прочего, еще и в том, что различные «группы интересов» боролись друг с другом, но не с государством (он доказывает это на примере России XVI–XIX вв. на нескольких десятках страниц)[30]. Но вот наглядный пример обратного – Церковь борется против государства.

Согласно поклонникам полезности для России деспотизма, при таком «либерализме», как при Иване III, в России сразу должны начаться «релаксация» и отставание – до очередного «Ивана Грозного», когда деспотическими мерами будет вызван к жизни новый «рывок» (в «предельной», по сути дела, откровенно русофобской, форме эту идею озвучили С. Валянский и Д. Калюжный)[31]. Посмотрим, что же характерно для России 1462–1560 гг. – «релаксация» или какие-то другие экономические тенденции?

Так вот, буквально все авторы отмечают небывалое развитие экономики России в период от Ивана III до 1550-х гг. Например, Р. Ченслер сообщает, что «вся территория между Ярославлем и Москвой изобилует маленькими деревушками, которые так полны народа, что удивительно смотреть на них. Земля вся хорошо засеяна хлебом, который жители везут в Москву в громадном количестве»[32].

В. Кирхнер добавляет, что «после завоевания Нарвы в 1558 г. (в начале Ливонской войны. – Д.В.) Россия стала практически главным центром балтийской торговли и одним из центров торговли мировой. Корабли из Любека, игнорируя Ригу и Ревель, направляются в нарвский порт. Несколько сот судов грузятся там ежегодно – из Гамбурга, Антверпена, Лондона, Стокгольма, Копенгагена, даже из Франции». Отмечается и быстрый рост городов в России. Еще ранее, в 1520-х гг., жители Нарвы пишут в Ревель: «Вскоре в России никто больше не возьмется за соху: все бегут в город и делаются… пребогатыми купцами и ворочают тысячами»[33].

Смоленский купец А. Юдин кредитовал англичан на баснословную по тем временам сумму 6800 рублей. Дьяк Тютин и Анфим Сильвестров кредитовали литовских купцов на 1210 рублей. Член английской Московской компании А. Марш задолжал купцам Емельянову, Баженову и Шорину 2870 рублей. Что касается строительства, то Д.П. Маковский даже высказал предположение, что строительный бум первой половины XVI в. сыграл в развитии России примерно такую же роль, как железнодорожный бум в конце XIX в.[34]

Итак, мы видим, что ни о какой «релаксации» нет и речи – напротив, имеет место экономический бум. А теперь – о том «рывке», который, по Валянскому и Калюжному, должен был наступить при Опричнине.

Начало самостоятельного правления Ивана Грозного (с 1547 г. до периода между 1560 и 1565 гг.) отнюдь не предвещало того, чем это царствование закончилось, – «самодержавной революции». В результате реформ, на которые подвигла молодого царя «Избранная Рада» (в состав этого органа входили представители всех знатных боярских родов, но душой ее были «худородные» протопоп Сильвестр и окольничий Алексей Адашев), Россия продолжала свое развитие вполне в европейском ключе.

К моменту начала преобразований на Руси царили феодальные порядки, достаточно типичные для позднесредневекового государства. Имениями бояр управляли они сами на основе иммунных грамот («тарханов»). На остальной территории всем заправляли наместники и «волостели», которые жили за счет «кормления» (т. е. определяемого ими самими довольствия, которое им должна была давать управляемая территория) и злоупотреблений. Документ того времени сообщает: «Многие грады волости пусты учиниша наместники и волостели… Не быша им (волостям. – Авт.) пастыри и учители, но сотвориша им гонители и разорители»[35].

Все это приводило к скудости казны, несмотря на упоминавшийся уже экономический подъем. Альтернативы такому феодальному беспорядку было две.

Первая – строительство того, что сейчас назвали бы «вертикалью власти».

Вторая – преобразование существующего порядка вещей в европейском ключе, например превращение «целовальников» в полноправных судей, в земские правительства, т. е. в полноправных носителей выборного властного начала. Правительство Адашева – Сильвестра пошло по второму пути.

С 1549 г. вместо упраздненных веч (как показывает исторический опыт, прямая демократия хороша только в условиях полисов – маленьких государств на манер Древней Греции) начали созываться всесословные представительные органы – Земские соборы. На местах создавались выборные сословные местные самоуправления – «сходбища уездные».

Автор вышедшей в 2001 г. монографии о государственном устройстве С.Г. Кирдина вводит в оборот понятие «институциональная матрица»; имеются Y-матрицы («западные») и Х-матрицы («восточные»). Первые отличает рыночная экономика, федеративное государственное устройство, субсидиарная идеология («Я» выше «Мы»), тогда как вторые основаны на «редистрибутивной» экономике, заключающейся в опосредовании Центром права производства, использования и перемещения ценностей и услуг, унитарном устройстве государства, «коммунитарной» («Мы» выше «Я») идеологии[36].

Для Y-матриц характерны в экономике частная собственность, наемный труд и конкуренция, в политике – федерация, самоуправление, выборы, многопартийность, демократическое большинство, а также судебные иски как способ решения споров, а в идеологии – индивидуализм, стратификация, свобода. Для Х-матриц же в экономике преобладают общая собственность, служебный труд, координация, в политике – административное деление, вертикаль власти, назначение вместо выборов, общее собрание и единогласие, обращение по инстанциям как способ решения проблем, в идеологии – коллективизм, эгалитаризм, порядок[37].

Отметим, что эта классификация отличается крайним примитивизмом, «черно-белым» отношением к проблеме. Это видно хотя бы из того, что «институциональная матрица» есть нечто неизменное, раз навсегда данное, и попытки ее сменить приводят к гибели системы как таковой[38]. Между тем анализ развития различных обществ вынуждает согласиться скорее с утверждением другого современного автора, что политическая культура общества – это явление динамичное, развивающееся, постоянно обогащающееся в своем содержании и форме, чутко реагирующее на изменения в реалиях окружающего мира»[39]. Например, сама С.Г. Кирдина противопоставляет древнейшие цивилизации – Месопотамию и Египет – как, соответственно, Y-матрицу и Х-матрицу[40]. Непонятно, почему же в дальнейшем Месопотамия превратилась в типичную восточную деспотию.

Россия у С.Г. Кирдиной, естественно, относится к Х-матрицам, и все попытки что-либо изменить всегда кончались неудачей и впредь на неудачу обречены. Так, она, как мы помним, противопоставляет принципу демократического большинства, характерному для Y-матриц, принцип «единогласия» у Х-матриц. Принцип единогласия («закрепленного крестным целованием») она приписывает и Земским соборам Московской Руси[41]. Однако вот принцип работы Земского собора несколько более позднего времени (1613 г.), который, как мы увидим, был в значительной мере реставрированной моделью «доопричных» Земских соборов.

Происходит избрание нового царя. Самые разные представители боярских родов выдвигают свои кандидатуры, кто-то поддерживает их, кто-то – иностранных претендентов. Большинство, однако, склоняется к кандидатуре Михаила Романова. В конечном итоге именно его и избирают «единогласно» и закрепляют это избрание присягой («крестным целованием»)[42]. Но едва ли сторонники других кандидатов изменили свою точку зрения – скорее всего, они просто подчинились большинству и присягнули тому, кого большинство поддержало. В конце книги я еще скажу об избрании Михаила Романова более подробно, но, по-моему, уже сейчас видно: принципиального отличия от «принципа демократического большинства» не обнаруживается.

Противопоставление такого «единогласия» принципу демократического большинства сильно напоминает популярный анекдот: «Ну что у нас за жизнь – бабы, водка, поножовщина! То ли дело у японцев: гейши, саке, харакири!» И это после всех «опрично-смутных» потрясений, когда, как мы далее увидим, страна изрядно деградировала. Вообще, книга С.Г. Кирдиной относится к многочисленным на рубеже XX–XXI столетий попыткам доказать, что «несвобода лучше, чем свобода», если не «вообще», то по крайней мере для России. Именно как такого рода конъюнктурное произведение, а не как серьезное исследование, лично я ее и воспринимаю.

Но вернемся к реформам Адашева – Сильвестра. Все проблемы центральной власти были разделены на «государевы» (личная жизнь монарха) и «земские» (общегосударственное дело); это подготавливало почву для четкого разделения и в остальных сферах, в том числе и в имущественной, тогда как после свертывания реформ Адашева и Сильвестра имущественное разделение (на государственное имущество и частную собственность царской фамилии) удалось осуществить только в 1837 г.

Вообще, по Судебнику 1550 г. была создана параллельная система управления. В столице, например, осуществлялось государственное правосудие, где судили бояре или окольничьи. В уездах, кроме наместников и «волостелей», существовали и выборные, народные органы власти. В городах это были городовые приказчики и дворские, в волостях – старосты и целовальники. Старосты осуществляли полицейские и судебные функции. Выборными были также должности блюстителей порядка – сотских и десятских. Выборные лица ведали раскладкой налогов, вели разметные книги (записи всех жителей с дворами и имуществом). При этом у наместников были свои дьяки и подьячие, а у старост – свои, и все судебные дела записывались в двух экземплярах. По Судебнику 1550 г. наместникам вообще запрещалось творить суд без участия старост и целовальников. Важные уголовные дела («разбои») вели губные старосты, выбиравшиеся всем уездом из числа детей боярских.

При этом тенденция была к тому, чтобы наместников и волостелей вообще отстранить от суда, а разорявшее третье сословие «кормление» заменить раздачей земли (в качестве поместий)[43]. Собственно, тенденция к ограничению волостелей и наместников была еще при Василии III, когда Уставная грамота точно определила их обязанности; новая грамота 1539 г. более точно определила их доходы. Но тут возникал вопрос: где взять земли для поместий?

Иван Грозный, в отличие от деда, не решился на полную секуляризацию церковно-монастырских земель, поэтому Стоглавый собор 1551 г., занимавшийся в том числе и этим вопросом, принял компромиссные решения. Так, он постановил положить предел росту церковных земель, причем впредь монастырям без особого разрешения царя запрещалось приобретать (путем ли покупки или получения в дар), а землевладельцам – жертвовать Церкви земли. Кроме того, постановлено было отобрать у монастырей все земли, приобретенные ими в малолетство Ивана IV, а также отобранные у детей боярских под предлогом погашения долгов[44].

Несмотря на компромиссность, реформа все же была шагом вперед. Но и такой вариант решения проблемы изрядно напугал церковников[45].

Развивалось и местное самоуправление. В 1552 г. жители Важской земли (одно из бывших новгородских владений) подали жалобу на произвол наместников, после чего просили права избрать 10 «излюбленных» судей, которые должны были вершить как уголовные, так и земские дела, за что жители земли обязались вносить в казну 1500 рублей оброка ежегодно[46]. Таким образом, правительство продавало им самоуправление по цене, в десять раз превышавшей дореформенные судебные издержки, и жители Важской земли соглашались на такую сделку[47]. Фактически третье сословие откупалось от феодального государства, получая за это широкую судебно-административную автономию, поскольку такой вариант сулил большие выгоды в развитии торговой и промышленной деятельности[48].

Правительство было готово совсем заменить наместников «излюбленными (т. е. выборными) головами». Это начинание не было доведено до конца, и многие служилые люди по-прежнему подлежали суду наместников и волостелей. Однако в 1555 г. судебное устройство, аналогичное важскому, получила вся страна. Кроме того, создавались выборные (от всех сословий) «общественные сходбища» с целью принятия мер общественной безопасности, и каждый выборный мог говорить на таких «сходбищах» против злоупотреблений чиновников[49].

Как мы видим, была проделана большая работа по созданию предпосылок для перехода к современному европейскому государству. Как раз в это время, в XVI в., в ряде передовых стран Северной Европы начал формироваться такой же тип государственного устройства; Россия же экономически относилась тогда, как мы видели, к передовым странам Европы.

Так вот, все внешнеполитические достижения Ивана Грозного, которые у его поклонников принято записывать ему в актив, пришлись тоже на эти годы. В 1552 г. была завоевана Казань, в 1553–1557 гг. добровольно присоединились башкиры, в 1555 г. зависимость от Москвы добровольно признало Сибирское ханство, в 1556 г. была взята Астрахань. Оставалось присоединить (из евразийских территорий) на западе украинские и белорусские земли, а на востоке – земли нынешнего Казахстана и Крым. И действительно, казахи в 1550-х гг. присылали в Москву посольства с просьбами «принять под государеву руку»[50].

Что касается самого опасного из «постордынских» ханств – Крымского, оно как раз в тот момент переживало тяжелый кризис: эпидемии, засухи, падеж скота следовали одно за другим несколько лет подряд; достаточно сказать, что на все ханство оставалось не более 10 000 лошадей (при том, что крымское войско было почти полностью конным). И вот в 1557 г. появилась возможность убить одним выстрелом двух зайцев: присоединить Крым и воссоединиться с западнорусскими землями в Литовском княжестве: ко двору Ивана Грозного явился богатейший литовский православный пан, рассорившийся со своим государем – Дмитрий Вишневецкий, – и предложил совместный поход на Крым[51].

Если бы это предприятие удалось, как поднялся бы авторитет Москвы! Было бы реально избрание Ивана IV на литовский престол. В то время это было вполне вероятно с учетом того, что 90 % населения составляли западные русские – предки украинцев и белорусов, русский язык был государственным, многие члены княжеского дома были крещены в православие, а династические браки литовских и русских князей вообще были обычным делом. «Либеральные» преобразования 1547–1560 гг. также не могли не способствовать росту авторитета молодого Московского государства у православных подданных Литвы, тем более что и на внешнеполитическом поприще Иван Грозный в эти годы действовал успешно. Помимо всего прочего, в 1558 г. началась Ливонская война в Прибалтике – за присоединение ее земель и выход к Балтийскому морю, которая до 1563–1564 гг. тоже шла как нельзя более успешно.

Если бы воссоединение России, Литвы, казахских степей, Крыма состоялось, то фактически Россия уже в то время достигла бы тех естественных евразийских границ, которых она реально достигла к концу правления Екатерины II. При этом такое воссоединение Евразийского единства было бы куда ближе к неимперскому варианту Владимира Мономаха, чем это произошло на самом деле. Тогда Россия – Евразия прочно вошла бы в Европу уже в середине XVI в., а проведенные «либеральные» преобразования закрепились бы под влиянием Литвы с ее «вольностями».

Однако ничему этому не суждено было состояться. Почему? Разберемся.

Говоря об эпохе Ивана Грозного, А.Л. Янов сообщает о политической борьбе двух лагерей, первый из которых составляли церковные реформаторы – «нестяжатели», бояре и зажиточное крестьянство («предбуржуазия»), второй – традиционная Церковь («иосифляне»), бюрократия и помещики. Почему ко второму лагерю примкнули первые – понятно: несмотря на компромиссность, реформа Стоглавого собора 1551 г. все же была шагом вперед, к секуляризации церковных земель. Но и такой вариант решения проблемы изрядно напугал церковников[52].

Помещики, в отличие от бояр, получавшие земли временно, за службу, смотрели на поместья не как на свое имущество, которое надо беречь, а как на объект для грабежа, который надо «ободрать» побольше, пока не отобрали, не думая о дальнейшем. Поэтому крестьянская «предбуржуазия», естественно, развивалась в боярских вотчинах, а не в поместьях.

А.Л. Янов видит трагедию страны в XVI в. в том, что победил второй лагерь[53], и он, по-видимому, прав. Но почему так произошло? Потому что не удалась церковная реформа и Россия попала в общий поток контрреформации, захвативший и католические страны от Испании до Польши? Но нигде ведь процесс поражения реформации не был так губителен, как в России. Почему? Есть основания считать: вмешалась еще одна сила, давшая перевес второму лагерю.

Какая это была сила? Может быть, «второй лагерь» получил перевес за счет земель бывшей Золотой Орды, вошедших в Россию? Выше мы много говорили о том, что влияние Степи, в том числе и Золотой Орды, не свернуло тогда Россию с европейского пути развития. Однако есть основания полагать, что если не в середине XIII, то во второй половине XVI в. это все же произошло. По крайней мере, появившаяся в 1996 г. интересная статья В. Куковенко[54] заставляет прийти к такому выводу: если правители Золотой Орды ограничивались данью, не вмешиваясь во внутренние дела Руси, то в царствование Ивана Грозного в форме Опричнины имела место попытка создания новой Орды со столицей в Москве вместо Сарая.

Но начнем по порядку. Итак, царь стал меняться уже после смерти своей первой жены Анастасии (7 августа 1560 г.). Сначала он расправился со сторонниками Сильвестра и Адашева. Самих их спасло от расправы: первого – уход в монастырь, второго – то, что он несколько раньше умер сам, находясь в Ливонии; впрочем, это не помешало противникам еще при жизни его осудить, причем заочно, не давая оправдаться перед царем[55].

Затем пошли казни других неугодных бояр, порождавшие, в свою очередь, бегство последних в Литву. И бежали не только бояре… Но об этом подробнее чуть ниже. Пока только отметим, что Россия из «страны, в которую бегут» превратилась после 1560 г. в «страну, из которой бегут». Ответом на эти побеги (и начавшиеся примерно с 1564 г. неудачи в войне с Литвой, в которую превратилась Ливонская война) и стала Опричнина, учрежденная 3 января 1565 г.

Перипетии учреждения Опричнины хорошо известны, нет, думается, нужды их повторять. Менее известно, что никто толком не мог понять, зачем царю нужна Опричнина. Так, немцы-опричники Таубе и Крузе писали, что он просто «хотел удовлетворения своей ядовитой тиранской наклонности»[56]. Однако в политике такие причины, как правило, не работают.

Еще более непонятен принцип формирования Опричнины. Для организации новой «опричной гвардии» из многих городов и уездов было собрано 12 000 дворян, которых тщательно проверяла особая комиссия. Критерии отбора, к сожалению, до нас не дошли, зато известно, что отбор прошли всего 570 человек, т. е. 4,75 %. Но это не самое удивительное: самое страшное и непонятное – участь остальных 95,25 %:

«Другие… были изгнаны страшным и безжалостным образом из унаследованных от отцов имений, и так, что они не могли взять с собою даже движимое имущество и вообще ничего из своих имений… и они должны были идти пешком… зимой среди глубокого снега… если кто-либо из горожан в городах или крестьян в селах давал приют… хотя бы на один час, то его казнили без всякой пощады. Мертвый не должен был погребаться на его земле, но сделаться добычей птиц, собак или диких зверей» (свидетельствуют немцы-опричники Таубе и Крузе)[57]. Даже при Сталине тех, кто не прошел отбор в училища НКВД, все же не репрессировали за одно это. Так что зря Иосиф Виссарионович Ивана Васильевича «хлюпиком» обзывал. Вообще, похоже на то, что из трех «великих душегубов» русской истории (третий – Петр I) Сталин был, как ни дико это звучит, самым гуманным.

А пока вернемся к лишенным всего несостоявшимся опричникам. Кроме них, уже летом 1565 г. знатнейшие русские князья – Оболенские, Суздальские, Ярославские, Ростовские, Стародубские и т. д. – были вместе с семьями отправлены в ссылку на Волгу (Казань, Свияжск, Чебоксары). Через несколько лет царь «простил» их и разрешил вернуться, однако бо́льшая часть высланных к тому времени уже погибла, и воспользоваться царской «милостью» смогли немногие[58].

Зачем все это делалось? На этот вопрос можно ответить, поставив другой вопрос: кто получал земли как не прошедших отбор в Опричнину дворян, так и репрессированных князей?

Так вот, на землях изгнанных селились опричники. В.Куковенко приводит список помещиков, получивших уделы в Бежецкой и Вотской пятинах в 1565–1566 гг. (109 имен), среди которых подавляюще преобладают мусульманские фамилии и имена, а русские имена указывают лишь на православное вероисповедание. И ни про одного нельзя сказать с уверенностью, что он русский! Интересно, что эти поместья «запустели» в 1571–1572 гг., но к этому вопросу мы еще вернемся. А пока среди многих свидетельств авторов русских и иностранных о злодеяниях опричников обратим внимание на слова англичанина Джерома Горсея, которого цитирует Куковенко: «Своему народу (выделено мною. – Д.В.) он противопоставлял отъявленных негодяев»[59]. Примерно то же в своем «Временнике» сообщает Иван Тимофеев: «А вместо [перебитых опричниками вельмож]…возлюбил (Иван Грозный. – Д.В.) приезжающих к нему из окрестных стран (выделено мною. – Д.В.), осыпав их большими милостями»[60]. Собственно, вся статья В. Куковенко – статистический анализ состава опричников с констатацией факта преобладания тюркского этнического элемента.

Сразу оговариваюсь: в отличие от Куковенко, который, по-видимому, является русским националистом и представляет Опричнину как подавление русских инородцами, я, придерживаясь евразийского подхода, ставлю на первое место социальный аспект. Переселение ордынцев на Русь началось еще с 1312 г., когда его осуществила та часть подданных хана, которая не хотела переходить в ислам[61]. Следующий этап имел место в правление Василия II Темного (1425–1462), причем тогда общественное мнение возмущалось князем, который «татар привел еси в кормление»[62].

В еще бо́льших количествах переселение имело место при Иване III: «При великом князе Иване Васильевиче… служили царевичи: царевич Даньяр, царевич Салтанай, царевич Зденай, царевич Енай, царевич Шиговлей, царевич Петр, царевич Василей… При великом князе Василии Ивановиче (Василий III, правил в 1505–1533 гг.) служили: царевич Шиг-Алей Казанский, царь Магмет-Аминь Казанский».

После покорения Казани и Астрахани поток этот резко увеличился. Та же летопись перечисляет множество имен как тюркских, так и русских, причем последние говорят лишь о том, что переселенцы приняли православие.

После завоевания Россией Астрахани и выхода на Каспийское море на Русь стали переселяться ногаи. В 1563 и 1564 гг. московское правительство интенсивно сносилось с ногаями, прося у них именем царя людей «для своих царских нужд». Так, в 1563 г., т. е. до бегства Курбского, к Московскому двору прибыло около 2000 ногаев, тогда как после бегства Курбского лишь в сентябре 1564 г. – 1582, а в ноябре – 1383. Доходило до того, что, например, из астраханских тюрем были выпущены люди хана Уруса, схваченные при разбоях в русских землях[63].

В 1557 г. англичане, присутствовавшие на царском пиру, отметили, что за первым столом сидел сам царь с детьми и казанскими царями (выделено мною. – Д.В.), а больше всего было ордынцев – их на том пиру насчитывалось 2000.

С началом Ливонской войны ордынцы изрядно потеснили русских бояр в высшем командном составе российской армии. Вот перечень военачальников: «В большом полку Шиг-Алей, да бояре князь Михаил Васильевич Глинской, да Данило Романович, да черкасские князи Сибок с братьею, да в передовом полку царевич Тахтамыш, да бояре Иван Васильевич Шереметев Большой, да Алексей Данилович Басманов… да Данило Адашев, а с ним казанские люди и с Свияги, и из Чебоксар… а в правой руке царевич Каибула… и городецкие люди, сеит и князи и мурзы».

А вот поход на Полоцк 1563 г.: «Со царем же и великим князем в полку царь Александр Сафа-Киреевич… Да в большом полку князь Семен княже Дмитриев сын Палацсково, а с ним сеит и князи и мурзы и казаки Городецкие и царев Шигалеев двор и Темниковские князи и мурзы и казаки. В правой руке князь Симеон Касаевич Казанский… В передовом полку царевич Тахтамыш да царевич Бекбулат, да царевы и великого князя бояре и воеводы… В левой руке царевич Каибула да царевы и великого князя бояре и воеводы… Да в левой же руке князи и мурзы и казаки кадомские. В сторожевом полку царевич Ибак…»[64] и т. д.

И все же – почему такие последствия переселения на Русь степняков? Как мы видели, процесс переселения евразийцев-кочевников на Русь имел место начиная по крайней мере от Мономаха, это столь же нормальное явление, как и движение славян на восток и юго-восток. Но никаких «опричнин» ни при Мономахе, ни даже при ордынском иге не было. Что же случилось после 1560 г.?

По моему мнению, корень зла – не этнический, а политический. Как уже говорилось, с момента перехода Степи от мирной политики кипчаков к всемирным завоеваниям Чингисидов и как следствие – создание постоянных силовых структур как аппарата подавления, на отсутствии каковых степная демократия, собственно, и держалась, последняя сменилась ханской деспотией.

Оговорюсь: я не считаю этот процесс необратимым. Так, социальная система Древнетюркского государства (вторая половина I тыс. н. э.) предусматривала деление на «аристократию» и «простолюдинов»[65], что само по себе – признак близости к Европе, а не к Азии. Здесь необходимо теоретическое отступление.

На Востоке, в отсутствие аристократии, имеет место «равенство без свободы». Вот что пишет Гегель по этому поводу: «В Китае мы имеем область абсолютного равенства: все существующие различия возможны лишь в отношениях с властью… Поскольку равенство преобладает в Китае, но без следа свободы, формой правления по необходимости является деспотизм… Различие между рабством и свободой невелико, поскольку все равны перед императором, т. е. все одинаково унижены… И хотя там нет никакого различия по рождению и каждый может достичь высших почестей, само равенство свидетельствует не о торжествующем утверждении внутреннего достоинства в человеке, но о рабском сознании»[66].

А вот что пишет, например, Ю. Крижанич про Османскую империю XVII в.: «Турки не обращают никакого внимания на родовитость (поскольку наследного боярства там нет), но говорят, что они смотрят на искусство, ум и храбрость… Так одним махом из самых низших становятся наивысшими, а из наивысших – наинизшими». На самом деле, однако, «такое дело лишает людей всякой храбрости и порождает ничтожество и отчаяние. Ибо никто не бывает уверен в своем положении, богатстве и безопасности для жизни»[67].

На Востоке сформировались деспотические государства, не гарантировавшие обществу и личности защиту от произвола. Однако и сама власть не была гарантирована. В системе, которая не гарантировала никому ничего стабильного, деспота заботила не столько безопасность государства, сколько его собственная, отсюда он отдавал предпочтение людям, его охранявшим, становясь марионеткой в их руках[68].

Вот что пишет об этом тот же Ю. Крижанич: «У французов и испанцев (и у всей Европы. – Д.В.) бояре имеют пристойные, по роду переходящие привилегии. И потому там ни простой народ, ни воинство не чинят королям никакого бесчестия. А у турок, где никаких привилегий благородным людям, король зависит от глуподерзия простых пеших стрельцов. Ибо что захочет янычар, то должен делать король»[69].

Таким образом, на Западе аристократия, борясь с монаршей властью за свои права, сама того не желая, расчищала дорогу демократии. Наличие определенных (пусть и неравных) прав у разных сословий должно было рано или поздно поставить перед «простыми людьми» вопрос: если мы все произошли от Адама и Евы, то почему мы не равны в правах? «Когда Адам пахал, а Ева пряла, кто тогда был дворянином?» – этот средневековый афоризм (приписываемый английскому священнику XIV в. Джону Боллу) со временем трансформировался в положение «Декларации прав человека и гражданина» 1789 г.: «Все люди рождаются свободными и равными в правах».

На Востоке никто не боролся за свои права и никому дорогу не расчищал. Равенство на Востоке было всегда, но – равенство в бесправии. Исключением тут была Индия – там с глубокой древности имело место кастовое деление. Как ни несправедливо, с современной точки зрения, деление на социальные страты просто по праву рождения, вне зависимости от личных данных, но все же, видимо, на пути к демократии и равноправию необходимо пройти через деление на сословия и через неравенство в правах. Случайно ли именно в Индии относительно легко прижился «посев» парламентской демократии, сделанный британцами? А вот там, где в условиях восточного деспотизма внедрялось равенство, демократия приживается куда труднее.

Уяснив все это, вернемся снова в Россию – Евразию. Так вот, при Чингисидах (XIII в.) в евразийской Степи фактически было установлено восточное «равенство в бесправии». В целях уничтожения старой кипчакской степной знати после завоевания кипчакских степей Чингисханом было проведено так называемое раскашивание, т. е. расформирование старых племен и включение их в состав новых, пришедших с завоевателями тюркских и монгольских племен (найман, кирей, кунграт и т. д.)[70].

Уничтожение старой знати, имеющей «по роду переходящие привилегии», помимо всего прочего, скоро сделало ханов, говоря словами Ю. Крижанича, зависимыми «от глуподерзия простых… стрельцов», хотя не пеших, а преимущественно конных. Пиком этой зависимости стала «великая замятня» в Орде в 1350—1370-х гг., когда ханов свергали чуть не ежегодно. Однако по мере распада Монгольской империи степное общество постепенно возвращалось к традиционной системе: во всяком случае, киргизы в XVI в. уже вновь воспроизвели древнетюркскую социальную систему[71].

Из последнего видно и то, что такое кочевое общество способно к самоэволюции и саморазвитию (что также отличает Европу от Востока), по крайней мере ограниченно: кочевники оказались способны вернуться от деспотии Чингисидов к традиционному устройству; при этом есть основания думать, что на периферии бывших чингисидских империй (к каковой относятся и степи Казахстана и север Киргизии) это возвращение шло быстрее.

Однако для центра бывшей Золотой Орды (Поволжье), вошедшего в середине XVI в. в состав России, этот процесс был замедлен, этот регион на тот момент оставался еще «чингисхановским» в плане политической культуры. Так вот, есть основания утверждать: причина успеха «самодержавной революции» Грозного в том, что этот регион вошел в состав России, еще будучи «очингисханенным». Этот процесс можно было нейтрализовать, либо объединившись (после успешных походов на Крым) с Литвой, либо приняв «под государеву руку» уже эволюционировавших к традиционному степному устройству казахов, либо сделав то и другое. Тогда удельный вес населения «очингисханенных» регионов в России – Евразии был бы минимален.

Но этого сделано не было. И вот теперь Иван Грозный использовал «очингисханенных» степняков, чтобы искоренить европейское начало на Руси, особенно «заразу свободы», посеянную в период «либеральных» реформ Адашева и Сильвестра, и «очингисханить» и славянскую составляющую Евразии.

Сначала были смещены Адашев и Сильвестр – их, как уже сказано, обвинили в отравлении первой жены Грозного Анастасии Романовны. Семьи опальных и даже их друзья были казнены, лишь немногие отделались ссылкой. Вслед за тем попали в опалу и родственники покойной царицы, бояре Захарьины-Кошкины (будущие Романовы), и близкие им люди.

Затем террор обрушился на многие боярские и княжеские земли, при этом среди 6000 человек, попавших в поминальный синодик бояр и дворян – жертв Опричнины, В. Куковенко насчитал всего пять (!) человек, имевших тюркские имена, причем это были незначительные люди, о которых не сохранилось никаких сведений в русских документах[72].

Естественно, террор вызывал сопротивление. Самый безопасный способ сопротивления – отъезд за рубеж, что многие и начали делать (отчасти, как мы видели, еще до Опричнины). С началом же последней быстро исчезли все промосковские иллюзии литовских людей русского происхождения. Вернулся в Литву Дмитрий Вишневецкий, примирившись со своим королем. Иван Грозный сделал вид, что его этот уход нимало не заботит: «Притек он как собака и утек как собака, – велел царь говорить своим послам за рубежом, – и государству и земле нашей никакого убытка не принес»[73]. В действительности же «благодаря» этой размолвке царя с крупнейшим украинским магнатом воссоединение Украины с Россией отодвинулось почти на 100 лет. Но бежали от террора не только переселившиеся было в Москву православные литовские паны, но и свои бояре (князь Курбский – лишь самый знаменитый).

Но и бояре составляли меньшинство бежавших: они надеялись «пересидеть» грозу, договориться, использовать свою родовитость… У дворянства таких надежд не было. Помимо бояр, дворян и их челяди, бежали горожане, зажиточные крестьяне. Бежали целыми семьями, целыми ватагами…[74] Бежал и первый московский книгопечатник Иван Федоров, и тоже в Литву. Таким образом, Россия из страны, в которую бегут, превратилась в страну, из которой бегут. И это при том, что, как мы уже говорили, как раз в это время в Литве (с 1569 г. объединившейся с Польшей в Речь Посполитую) усилилось притеснение православных.

Материалы писцовых книг позволяют сделать вывод, что с конца 1560-х гг. начался кризис сельского хозяйства, что и неудивительно, если учесть, например, что в 1560-х гг. налоги и подати выросли в 4–6 раз. Но стоит ли видеть причину этого кризиса только в Опричнине? В конце концов, нечто подобное опричному террору в те годы имело место и во многих странах Запада (например, Варфоломеевская ночь или террор испанцев в Нидерландах).

Историк И.Л. Перельман видит причину в затянувшейся Ливонской войне[75]. В. Куковенко опровергает его тем, что, например, затяжная (с 1545 г.) война с Казанским и Астраханским ханствами не привела к аналогичным результатам, продолжался подъем экономики (об этом мы уже говорили). Сам В. Куковенко объясняет кризис грабежом деревни со стороны опричников[76], что, на наш взгляд, правильно. По крайней мере, А. Янов приходит к аналогичным выводам.

В самом деле, в составлявшем тогда основу экономики сельском хозяйстве политика Ивана Грозного привела к искоренению наследственного боярско-дворянского землевладения и замене его передачей земли во временное пользование за службу. Естественно было временщикам, не озабоченным дальнейшей судьбой поместий, стремиться ограбить их побольше, пока не отобрали. Отсюда и печальные итоги, попросту разорение, – к концу царствования Ивана Грозного во многих центральных и северных уездах пустовало по 90–95 % дворов![77] В целом, по некоторым данным, население Центральной России за счет уничтоженных и бежавших (бежали, помимо Литвы, также на Волгу, на Дон, в Приуралье и т. д.) уменьшилось с 1550-х по 1580-е гг. на 25 %[78], как это произошло и при Петре I. Выше я уже говорил о Сталине все же как о самом гуманном из трех «великих душегубов» нашей истории. В самом деле, с 1917 по 1953 г., т. е. за период, примерно такой же, как самостоятельное правление Ивана Грозного и Петра I (1547–1584 и 1689–1725 гг. соответственно), население России все же выросло примерно на 20 % (со 160 млн до 190 с небольшим).

Цели террора, однако, были одни и те же. В первую очередь, как мы могли видеть, политика «опричного» правительства была направлена на искоренение частной собственности.

Уничтожалась и независимость Церкви. Царь упорно добивался от митрополитов одобрения своих злодеяний, участь как непокорных (как митрополит Филипп), так и «недостаточно покорных» (как новгородский архиепископ Пимен) была весьма печальной. Отметим, что Пимен осудил Филиппа в 1568 г., однако два года спустя, при опричном погроме Новгорода, сам попал в опалу и чудом избежал смерти[79]. Впрочем, и сам Филипп в свое время, будучи «иосифлянином», осуждал «нестяжателей»[80].

Как бы то ни было, в итоге с независимой от государства Церковью было покончено. Вот иллюстрация того, как изменилось положение дел. О том, что Ивана III Церковь не рассматривала как самодержца и оспаривала его действия, мы уже писали. Здесь добавим, что и Василий III, сын Ивана III и отец Ивана Грозного, по требованию церковных иерархов вынужден был (под страхом отлучения от Церкви) отрастить бороду, которую сбрил было в угоду молодой жене, будущей матери Ивана Грозного[81]. А вот когда сам Грозный в нарушение православных канонов вступил в четвертый брак, то никто не посмел требовать отказа от этого брака. Митрополит выпустил специальное постановление, где царю разрешался четвертый брак с тем условием, чтобы никто из подданных не посмел следовать его примеру[82].

Расправившись с русской феодальной аристократией и Церковью, принялись за торговые города, которые, как показывал западный, а теперь, после реформ Адашева – Сильвестра, и русский опыт, уже становились более опасными, чем феодалы и церковники, рассадниками свободы. Страшный погром Новгорода в 1570 г. добил этот город экономически. Н.И. Костомаров пишет: «Новгород, оправившийся после Ивана III (а было ли от чего оправляться? – Д.В.), был сравнительно богатым городом; новый торговый путь через Белое море не убил его… Новгородские купцы… в большом числе ездили в Швецию… Новгород пред другими краями русскими и в этот период славился преимущественно признаками умелости. Так… приглашали в Москву из Новгорода каменщиков, кровельщиков, резчиков по камню и дереву, иконописцев и мастеров серебряных дел. С Иванова посещения новгородский край обезлюдел… новгородцы стали нищими и осуждены были плодить нищие поколения»[83].

Сколько было перебито при этом народу? Таубе и Крузе говорят о 15 тыс., Гванини – о 2770 чел., но – «кроме женщин и простого народа». «Псковский летописец» называет цифру 60 тыс., однако если это и правда, то речь идет не об одном Новгороде (население которого составляло примерно 30 тыс. чел.), но обо всех разоренных в том походе землях (до Новгорода – Клин, Тверь, Торжок и множество сел и деревень, после – Нарва). Новгородская «повесть» пишет о том, что каждый день топили в Волхове по 1000 человек, редко когда по 500, а расправа продолжалась пять недель. Кроме того, опричники истребляли хлеб и скот, что вызвало страшный голод в Новгороде и окрестностях, когда доходило до людоедства и трупоедства[84].

Короче говоря, из торговой столицы страны, Господина Великого Новгорода, он превратился во вполне заштатный городок. Само Новгородское разорение описано многократно, не будем повторяться. Отметим только, что Дж. Горсей прямо называет разорявшее город опричное войско «татарским»: «Он (царь. – Д.В.) ворвался туда (в Новгород. – Д.В.) с 30 тысячами татар и 10 тысячами своей охранной стражи…»

После Новгорода «он пришел в Нарву (город был русским с 1558 по 1581 г. – Д.В.), отдав город на окончательное разграбление своей армии татар (выделено мною. – Д.В.)[85]. В общем, стоит, вероятно, согласиться с утверждением В.Куковенко о том, что это было не наказание изменников-новгородцев (чья действительная или мнимая попытка «предаться» Литве и послужила предлогом для нашествия), а очередной «ордынский» набег на русские земли.

И опять интересен перечень имен, связанных с новгородским походом. Точнее, в упоминаниях о самом походе имена, кроме Малюты Скуратова, вообще отсутствуют, но вот «обыск государевых и поместных земель» за 1572 г. выявил много запустелых деревень, с пометками «пуста от государских податей, от опричного правежа, от мору», и при этом прибавляются либо имена – Тимеш Бостанов или Кучюк-мурза, либо просто фраза «запустела от тотар». И даты – 78 год или 79-й (по календарю «от Сотворения мира» – с 1 сентября 1569 г. по 31 августа 1571 г.)[86].

Но если всем известно разорение Новгорода зимой 1569/70 г., то мало кому – аналогичное разорение Москвы двумя годами ранее. Как всегда, многих бояр московских обвинили в измене и после их казни или ссылки взялись за население их имений. Два месяца продолжалась расправа как в уезде, так и в самой Москве. «Каждый день опричники, по 10, по 20 человек и более, в панцирях под плащами, с большими топорами, разъезжали по улицам и переулкам. Каждый отряд имел свои списки бояр, дьяков, князей и видных купцов; никто не знал ни о какой своей вине… ни о том, что он осужден. Всякий шел… по своим обычным делам… Тотчас налетала на них банда убийц на улице… рубили и душили их без всякой вины и суда и бросали их трупы, и ни один человек не смел их хоронить» (Таубе и Крузе)[87].

Сколько тут пало людей? Как писали в поминальных синодиках того времени о простолюдинах, «имена их Бог весть». Количество, надо думать, тоже…

Внутриполитическому повороту соответствовал и внешнеполитический. Это ясно, вопрос лишь – в какую сторону. Как В. Куковенко[88], так и А. Янов[89] называют внешнюю политику Ивана Грозного «протурецкой» и «антиевропейской», чего не могло быть просто потому, что не было единой Европы, сообща противостоявшей Турции. В это время Европа, как и Россия, была расколота на два лагеря. Один представляла мировая держава Габсбургов, пытавшаяся, как подтверждает и сам Янов, возродить идею «единой христианской империи»[90] и включавшая в себя Германию с Австрией и Чехией, половину Италии (а вторая половина тяготела к ней же), Венгрию, Нидерланды, а также Испанию – величайшую колониальную державу того времени (а с 1580 по 1640 г. и захваченную испанцами Португалию с ее ост-индскими и африканскими колониями). Таким образом, в этой мировой империи «никогда не заходило солнце».

Габсбургам противостоял практически весь остальной мир, в том числе в Европе – коалиция, возглавлявшаяся Францией. Кроме Франции, в нее входил блок протестантских стран – Англия, Скандинавские страны, а с 1566–1572 гг. – и восставшие против испанского владычества Нидерланды. Входила в эту же коалицию и Османская Турция, которая, при всей ее мощи, все же не была, как пытается представить В. Куковенко, сильнее всей остальной Европы вместе взятой[91].

Так вот, правительство Ивана Грозного явно поддерживало Габсбургов. Оно и понятно: ведь Габсбурги боролись за то же самое, за сохранение старой Церкви без всяких новшеств и преобразований, против секулярности, против буржуазного развития Европы, против западных «нестяжателей» – протестантов. И методы были те же. Герцог Альба в Нидерландах поработал не хуже Малюты Скуратова в Новгороде. И союзники – католики из партии Гизов – в Варфоломеевскую ночь уничтожили всего за неделю порядка 30 тысяч человек.

Протестанты – тоже, конечно, не ангелы, но все же Елизавета I Английская казнила 80 тысяч бродяг (в рамках экономической политики огораживаний), а не репрессировала по политическим мотивам. Если же к жертвам Опричнины присовокупить и чисто экономические, то получится, как уже сказано, сокращение населения России примерно на 25 % (т. е. на 2,5 млн человек). Ну, пусть часть из них не погибла, а бежала на окраины или в Польшу, но, думается, меньше миллиона жертв Опричнины никак не наберется.

Но вернемся к внешней политике. Собственно, русская «иосифлянская» Церковь еще со времен Ивана III поддерживала католическую контрреформацию[92]. Теперь же последовал альянс власти с главными мирскими апологетами контрреформации – Габсбургами. Примерно тогда же, в 1570 г., царь порвал отношения с одним из главных врагов Габсбургов – английской королевой Елизаветой, установленные в 1553 г., в «либеральный» период своего царствования – на том основании, что она-де не самодержавная государыня, которая «сама всем владеет», но у нее «люди всем владеют, и не токмо люди (т. е. аристократы), но даже и торговые мужики»[93].

Впрочем, на Западе Иван Грозный мог поддерживать Габсбургов лишь морально. А вот поближе к границам России – не только морально. Так, когда Речь Посполитая (созданная в 1569 г. двуединая монархия из Польши и Литовского княжества) после пресечения в 1572 г. польской династии Ягеллонов выбирала себе нового короля, Иван Грозный добивался литовской короны для себя, а польской – для австрийского эрцгерцога Эрнеста (предвосхитив, таким образом, будущие разделы Польши) и был категорически против избрания французского принца Генриха Валуа (каковое избрание как раз и состоялось)[94]. Добавим, что когда француз в 1574 г. отказался от польского престола (чтобы занять освободившийся французский), опять-таки вопреки сопротивлению Габсбургов и России королем избрали турецкого ставленника трансильванского князя Стефана Батория. Эрнесту же царь Иван позднее завещал править Россией вместо неспособного к правлению сына Федора (завещание было уничтожено Борисом Годуновым, шурином Федора, который и стал править; есть мнение, что Годунов помог умереть и самому Ивану Грозному; но об этом ниже)[95].

И жизнь опровергла тезис о «полезности деспотизма для развития России»: сразу за самодержавным поворотом Ивана Грозного страна пошла вразнос. Все войны, которые страна вела на момент начала Опричнины, были проиграны. Период с 1564 по 1611 г. – единственный в нашей истории, к которому применимо знаменитое выражение Сталина о том, что «Россию непрерывно били и били за отсталость… за отсталость военную, за отсталость государственную, за отсталость культурную, за отсталость промышленную, за отсталость сельскохозяйственную», но самое главное – за отсталость социальную. «Били татарские ханы» – вспомним сожжение Москвы крымским ханом в 1571 г. и безнаказанные набеги тех же крымских татар в Смуту (1609–1614). Да и в Сибири новый хан Кучум, набравшись смелости, порвал с Москвой и до 1581 г. успел нанести русским ряд поражений, пока Строгановы, поняв, что от Москвы помощи ждать бессмысленно, не догадались нанять Ермака. «Били турецкие паши» (поражение русских на Тереке в 1605 г.). «Били польские паны. Били шведские феодалы» (в конце Ливонской войны и в Смуту).

У «англо-французских капиталистов» и «японских самураев» в то время другие проблемы были (первые еще даже не были правящим классом в своих странах), а то бы, вероятно, и они «отметились». Впрочем, есть сведения, что в 1610–1611 гг. в Англии был выработан план захвата Русского Севера… Но об этом ниже. Кстати, и А. Янов указывает на отсталость «опрично-ордынской» военной машины по сравнению с европейски организованными армиями, к каковым он относит и немногочисленных при Грозном стрельцов[96].

При этом страну минимум трижды спасали от полного разгрома как раз те силы, на подавление которых была направлена политика опричного государства – боярская аристократия и особенно «предбуржуазное» третье сословие. Первый раз это произошло в 1571–1572 гг.

В 1571 г. Россия испытала нашествие крымского хана. Так вот, «доблестные» опричники, столь храбро воевавшие со своим народом, просто разбежались, отдав столицу на разгром. Показал себя и царь – удрал в Углич, бросив столицу на произвол судьбы, и вынужден был слушать надменные речи крымского хана: «Я в Москве посады сжег и город сжег и опустошил, много людей саблей побил и в полон взял… а ты не пришел и не стал против меня!.. Когда бы у тебя был стыд и способность, ты бы против нас стоял! Отдай же мне Казань и Астрахань, а не дашь, так я в государстве твоем дороги видел и узнал; и опять меня в готовности увидишь»[97].

И в самом деле, в следующем, 1572 г. крымчаки шли на Россию уже не как грабители, но как захватчики: вся страна была «расписана» на улусы между мурзами ханства. На счастье России, татар не смогли поддержать турки, только помешала этому не «Европа» вообще, как пишет А. Янов[98], а все те же Габсбурги, конкретно – Филипп II испанский, чей флот как раз в 1571 г. разгромил турок при Лепанто. Самих же крымских татар на сей раз встретило и разгромило на р. Лопасне земское войско под началом «недорезанного» боярина – князя Воротынского (битва при Молодях). Это было Спасение Отечества, сравнимое с 1612, 1812 и 1941 годами. Только помалкивают у нас о нем. Ибо бросает оно тень на Грозного царя…

В 1579–1581 гг. деморализованная Опричниной страна не могла успешно сопротивляться польскому королю Стефану Баторию, который перешел в наступление. Тут можно вспомнить, что через 100 лет напишет Юрий Крижанич о Турции: «…Начальниками часто бывают негодные люди, умеющие лучше подольститься… Такое дело лишает людей всякой храбрости и порождает ничтожество и отчаяние»[99]. Насчет Турции не знаю, а при позднем Иване Грозном было именно так: террор деморализовал страну, и даже традиционная для русских храбрость перед внешним врагом на сей раз покинула народ и войско. Баторий отвоевал Полоцк и Ливонию и уже видел отторгнутыми от России и Псков, и Новгород – и имел все основания для таких надежд: русские бежали, сдавались, переходили на сторону врага – в первый раз в русской истории и до 1918 г. в последний.

Войско Батория сумел остановить только Псков – бывшая купеческая республика, десятью годами ранее по счастливому стечению обстоятельств избежавшая резни, аналогичной новгородской: по преданию, местный юродивый предрек Ивану Грозному большие проблемы в случае повторения в Пскове новгородских событий; вскоре у царя издох любимый конь, и он не решился устраивать резню[100].

И вот теперь Псков, сохранивший боевой дух, остановил войско Батория под руководством «недорезанного» боярина князя И.П. Шуйского. И это спасло страну от полного разгрома в Ливонской войне. Героическая оборона Пскова продемонстрировала, скажем так, не самые высокие военные возможности Речи Посполитой, не сумевшей ничего сделать с отдельным русским городом, взявшимся за оружие по-настоящему, но вместе с тем и несостоятельность созданного Иваном Грозным «опричного» государства, неспособного дать отпор даже такому слабому врагу.

Ключевые моменты. Россия, созданная Иваном Грозным, с самого начала создания того государства, с которым мы привыкли отождествлять этого правителя (то есть с поворота от Адашева – Сильвестра к Опричнине), стала терпеть неудачи на всех фронтах, и никакая «сильная рука» никакого Малюты Скуратова или даже самого Ивана Грозного ее спасти от поражений не могла.

Вопреки утверждению Михаила Антонова и ему подобных, пока не было «величайшего российского ноу-хау» – подчинения всего и вся Всемогущему Государству и «единства, нераздельности власти» – страна побеждала, как это все появилось – начала проигрывать.

Одерживали победы и спасали страну от поражений как раз те, кого Иван Грозный «не дорезал» в опричные годы.

Далее, Россия Ивана Грозного однозначно поддерживала Габсбургов и их союзников, боровшихся за сохранение Средневековья против нарождавшейся современной западной цивилизации. Это и понятно: «рыбак рыбака видит издалека», и борьба какого-нибудь Филиппа II со странами, где короли «торговых мужиков слушают», Грозному очень импонировала.

Героическая оборона Пскова спасла страну от полного разгрома. По Ям-Запольскому перемирию 6 января 1582 г. Россия отказывалась от Ливонии, но из довоенных своих владений потеряла только город Велиж (в Смоленской земле). Хуже окончилась для нашей страны через полтора года (в конце мая 1583 г.) война со Швецией – впервые в своей истории, со времен Рюриков, страна лишилась выхода к Балтийскому морю. Но все же отметим, что без «Псковского сидения» результаты могли быть еще гораздо хуже…

Итак, второй раз страну спасали от полного поражения «недорезанные» – псковская торговая вольница (ничем не отличавшаяся от новгородской) под руководством родовитого боярина И.П. Шуйского. А вот созданная Иваном Грозным «опричная» военная машина провалилась полностью. 18 марта 1584 г. разбитый, опозоренный, преждевременно состарившийся (от всевозможных излишеств и постоянного страха за свою жизнь) самодержец скончался.

Однако между перемирием с Польшей и смертью первого царя произошло еще одно интересное событие: вскоре после Ям-Запольского перемирия в столицу Московии приехал иезуит Антоний Поссевин, который перед тем выступал посредником на мирных переговорах между Иваном Грозным и Стефаном Баторием. Так вот: зачем он приезжал?

Официально – затем, чтобы способствовать соединению Церквей, точнее, тому, чтобы Русская Православная Церковь официально признала верховенство Папы Римского, как за полтора века до того это сделала Византийская церковь. И действительно, Поссевин соблазнял Ивана Васильевича в том числе и такими перспективами: если, мол, царь и московский митрополит признают верховенство Папы, то московский царь будет государем не только на отчине своих предков в Киеве, но и в царствующем граде Константина (т. е. в Константинополе – Стамбуле)[101].

Но когда имеешь дело с такой организацией, как орден иезуитов, то надо руководствоваться принципом разведчиков: не удовлетворяйтесь тем, что вам назойливо демонстрируют (т. е. в данном случае публичными переговорами царя с иезуитом), ищите то, что от вас прячут! Так вот, возникает вопрос: были ли разговоры с глазу на глаз? И если да, то ограничивалась ли миссия Поссевина этим? Все историки пишут о миссионерской миссии иезуита, но никто не задает вопрос: была ли она единственной? Более того, было ли это задание главным?

Вспомним: как раз незадолго до того, в ноябре 1581 г., произошло знаменитое убийство Иваном Грозным своего сына Ивана. Причем поводом для убийства послужило то, что царь «прибил» супругу царевича, которая, по словам того же Поссевина, встретила вошедшего к ней свекра «слишком запросто одетой». Бедняжка была беременна и в ту же ночь выкинула. Ну, а царевич заступился за супругу, за что и поплатился.

Есть, правда, и другие версии: например, о том, что царевич укорял отца за трусость перед врагами и рвался сам вести войска в бой против Стефана Батория и выручать Псков из осады[102]. В общем же, какова бы ни была причина, результат налицо: царь остался не только без сына, но и без внука.

Впрочем, есть основания думать, что это убийство – не более чем красивая легенда. Хотя бы потому, что одряхлевший к тому времени царь (жить ему оставалось чуть больше двух лет) просто физически не мог нанести такой удар, который убил бы здорового молодого человека. Зато при современном исследовании в костях Ивана-царевича нашли ртуть в количестве, в 3,2 раза превышающем уровень, предельно допустимый для жизни.

Кто же его отравил? А. Курганов полагает, что это сделал второй сын царя Федор и его ближайшее окружение (читай: шурин Федора Борис Годунов, который, как известно, и вошел в фавор только за год перед тем, осенью 1580 г., после того как Иван Васильевич женил Федора на его сестре Ирине. – Д.В.). Причем Годунов, по мнению Курганова, сумел направить гнев царя не только против царевича, но и против его беременной жены, так как если бы она родила хотя бы после смерти мужа, то все равно Федору царем, а Годунову правителем тогда не быть![103] Правда, непонятно, как эта точка зрения коррелирует с доводами того же автора о том, что Иван физически не мог убить сына таким ударом и отравил его Годунов…

Как бы то ни было, после гибели Ивана встал вопрос о наследнике. Вернее, ближайший наследник был очевиден – Федор. А после него? Что супруга Федора Ирина Годунова бездетна, уже тогда были серьезные основания подозревать. Кроме того, есть основания думать, что царь догадался, кто «извел» Ивана, и потребовал от сына развестись с бесплодной Ириной (впрочем, по мнению того же А. Курганова, предлог был в значительной мере надуманный, так как Федор и Ирина были женаты только четыре года, а сам Иван Грозный появился на свет через пять лет после брака своих родителей). Тот же Поссевин указывает, что Грозный царь демонстративно отстранил Бориса Годунова от власти, и среди 12 ближайших советников царя, встречавших папского посла, шурина наследника престола не было[104].

Короче говоря, в завещании Ивана Грозного было указано, что на время царствования Федора правителем государства назначается австрийский эрцгерцог Эрнест (тот самый, которому восемью-десятью годами ранее Грозный хотел отдать польскую половину Речи Посполитой); он же должен был стать после Федора царем, если бы у того так и не появилось наследника. Завещание было уничтожено Борисом Годуновым, который, приходясь Федору шурином, сам претендовал на роль сначала правителя, а потом и царя[105].

А. Курганов считает, что тайну завещания Грозного выдал Годунову дьяк Андрей Щелкалов, хотя это плохо соотносится с его же утверждением, что Щелкалов придерживался прогабсбургской ориентации, и, в частности, с предположением, что именно он был инициатором разрыва Ивана Грозного с королевой Елизаветой в 1570 г., а в 1583 г. сорвал «английский брак» царя (об этом браке подробно чуть ниже). Кстати, сам А. Курганов высказывает мнение, что ориентация на Габсбургов была выгодна России, поскольку путем союза с ними можно было сдерживать как Польшу, так и Турцию[106]. Впрочем, пока Польшей правил ставленник Турции Стефан Баторий, это, может быть, и было правильно…

Кстати, мы говорили об отравлении Ивана-царевича. Так вот, известный советский антрополог М.М. Герасимов обнаружил в костях Ивана Грозного также большое количество ртути, которую, вероятно, добавляли в целебные мази, использовавшиеся царем для лечения, например, суставов. Л.Е. Морозова винит в отравлении царя его последнюю жену Марию Нагую, мать царевича Дмитрия, поскольку Иван Грозный, как известно, собирался жениться на английской принцессе Мэри Гастингс, племяннице королевы Елизаветы, а Марию Нагую постричь в монастырь. В то же время Морозова отрицает причастность к отравлению Грозного царя Бориса Годунова, поскольку-де ему как шурину наследника престола и так должна была достаться реальная власть[107].

Однако если принять во внимание, что Годунов после гибели царевича Ивана вышел из царского фавора, а особенно если действительно имелось завещание Ивана IV насчет эрцгерцога Эрнеста, то необходимо признать, что у Годунова было по крайней мере не меньше причин, чем у Марии Нагой, желать смерти самодержцу, особенно если учесть, что брак царя с английской принцессой так и не состоялся – англичанка, прослышав о тиранстве царя, отказала московским сватам под надуманным предлогом – «что… больна и притом не хочет переменять веры»: условием брака был переход в православие не только самой принцессы, но и всех представителей английской знати («бояр и боярынь»), которые приехали бы с нею в Россию[108].

Так вот, возвращаясь к завещанию Ивана Грозного: не эта ли идея – посадить на русский престол Габсбурга – была подкинута самодержцу Поссевином? Не стоит забывать: именно Габсбургский дом Иван Грозный почитал больше других, особенно к концу своего правления, когда «римские цесари» стали им считаться чуть ли не единственными правителями в Европе, с кем он говорил как с равными.

Собственно, еще в 1560 г., в самом начале «самодержавной революции», когда надо было удержать Швецию от войны против России в Ливонии, тем не менее царь заносчиво отказался именовать шведского короля «братом»: «Нам цесарь римский брат и иные великие государи, а тебе тем братом называться невозможно, потому что Свейская земля тех государств честью ниже»[109].

При этом, обратим внимание, «иные великие государи» персонально не названы; а в 1570-х гг. число монархов, достойных, с точки зрения московского самодержца, именоваться его «братьями», сокращается до двух – «цесаря» и турецкого султана[110]. Оно и понятно: раз «Москва – Третий Рим», то с римскими цесарями и дружбу-«братство» надо водить, а если своя династия пресечется, то кого же еще и на престол приглашать, как не «цесареву» родню? Не родственников же турецкого султана!

Отметим еще одну интересную деталь: Жак Маржарет, говоря о русских до Смутного времени, отмечает, что «крещеными они не признают никого, кто не был бы крещен по греческой вере, но освобождают католиков от необходимости перекрещиваться» (комментатор сочинений Маржарета добавляет, что после Смуты «перекрещивание» католиков стало обязательным)[111]. Это несколько не вяжется с тем, что некоторое время спустя Борис Годунов разрешил построить в Москве протестантский храм, но не разрешал строить католические «из-за враждебности духовенства»[112], однако это было уже при Годунове, который, как мы увидим, несколько изменил внешнеполитическую ориентацию страны… Но о Годунове поговорим несколько позже.

Впрочем, помимо «третьеримского синдрома», для дружбы с Габсбургами были соображения и более прагматичные, о которых я уже писал: московского тирана восхищало то, как лихо Габсбурги (правда, испанские, а не австрийские) расправлялись с «ересью» и «заразой свободы» в своих владениях!.. Как раз в это время (1580-е гг.) в войне с восставшими Нидерландами наметился временный перелом в пользу Испании. Гибель Непобедимой армады у берегов Англии и последовавшие за ней новые поражения от голландцев были еще впереди.

Впрочем, первые признаки истощения главного источника «пушечного мяса» для Габсбургов – Испании – уже намечались. А тут замаячила на горизонте перспектива получить новый источник – «отатаренную» опричниками Россию, способную выставить огромные по европейским меркам того времени армии (по некоторым сведениям, до 300 тыс.)!

Однако в ближайшей перспективе Россия источником «пушечного мяса» стать не могла, и по причинам вполне понятным.

Наследство, оставленное Иваном Грозным, было ужасным. Про разорение деревни мы уже говорили. Что касается города, то, например, в Устюжне-Железнопольской в 1567 г. 40 лавок принадлежало «лутчим» людям, 40 – «середним» и 44 – «молодшим» (очевидно, разделение имело место по степени состоятельности владельцев), в 1597 году (т. е. через 13 лет после смерти Грозного, когда страна, как мы далее увидим, несколько оправилась после опричного погрома и стабилизировалась), «лутчих» торговцев в этом городе не оставалось вовсе, а «середних» было меньше десяти[113].

Упадок наблюдался и в масштабах торговых оборотов. Так, воска раньше вывозилось 50 000 пудов (800 тонн) в год, в царствование Федора – 10 000, количество вывозимого сала упало со 100 000 пудов до 3000; «очень упала» (не ясно, насколько) также торговля льном и пенькой. Только мехов после присоединения Сибири стали вывозить больше (англичанин Дж. Флетчер, посетивший Россию в 1588–1589 гг., говорит о вывозе на сумму 500 000 рублей)[114]. В это время меха, похоже, играли для России такую же роль, как углеводороды для СССР и нынешней России где-то начиная с 1973 года.

Разорение было таково, что, по свидетельству посетившего страну в 1588–1589 гг. англичанина Дж. Флетчера, «все должно было окончиться не иначе, как всеобщим восстанием»[115]. Интересно, что королева Елизавета, дорожившая отношениями с Москвой (хотя бы потому, что правитель Годунов не превратил страну в вотчину ее врагов – Габсбургов…), запретила книгу Флетчера. Да-да, в те времена (и еще сто лет потом) и в свободной Англии была цензура. А в России книга Флетчера, кстати, еще и в царствование Николая I была запрещена, и за попытку ее издать инициировавшего это издание профессора лишили кафедры в университете (1845 г.)[116].

В России прекратился процесс урбанизации, люди бежали из городов – и это при том, что в деревне в 1581 г. был отменен крестьянский переход в Юрьев день, чем положено начало закрепощению крестьян. При этом, как мы видели выше, и торговля сельскохозяйственной продукцией упала «в разы», а то и «на порядки»; надо думать, в городских отраслях экономики (ремесло и первые зачатки промышленности) ситуация была еще хуже…

Но самая серьезная перемена произошла в политической системе страны. Теперь – и на долгие века – переплелись в России европейский монарший абсолютизм с азиатским деспотизмом.

Здесь необходима расшифровка этих понятий. Европейский абсолютизм представлял собой неограниченную политически власть монарха, однако при этом частная собственность оставалась неотчуждаемой, «в распоряжении своим имуществом подданные так же суверенны, как государи в распоряжении страной», поэтому, например, обложение налогами подданных без их согласия приравнивается к грабежу (Жан Боден).

Далее, в абсолютных монархиях имела место наследственная аристократия и другие привилегированные сословия, и даже самые абсолютные из абсолютных монархов эти привилегии нарушать не решались[117]. И из аристократии постепенно вырастала демократия: борясь с абсолютизмом монархов, первая, сама того не желая, расчищала дорогу второй.

В деспотиях же восточного типа ничего этого не было – ни аристократии, ни других привилегированных сословий, ни экономических ограничений власти (право подданных на собственность в условиях господства «власти-собственности» не соблюдалось), ни финансовых (для европейских стран характерно такое понятие, как «дефицит бюджета», в азиатских деспотиях никакого дефицита не бывает – просто потому, что восточное государство берет с подданных налогов не «сколько положено», а сколько ему, государству, надо; но об этом мы еще скажем).

Так вот, по мнению А.Л. Янова, российское царское самодержавие начиная с Ивана Грозного представляло собой нечто среднее между этими двумя понятиями, сближаясь то с европейским абсолютизмом (например, при Екатерине II), то с азиатским деспотизмом (первый раз – при самом Иване Грозном), но не становясь ни тем, ни другим[118].

Впрочем, как раз то, что в России после Ивана Грозного возобладали такие тенденции, Габсбургов и могло соблазнить. Невзирая на внутренние трудности, будет такая страна драть с подданных «сколько надо» на нужные Габсбургам войны в Европе и Азии. А поскольку принципа «с кем поведешься, от того и наберешься» никто не отменял, то и империя Габсбургов могла многого «набраться» у «очингисханенной» Грозным Московии. Призрак новой «державы Аттилы от Рейна и до Сибири» (плюс Испания…) встал над Европой.

Борис Годунов – далеко не подарок, конечно, мы еще не раз и не два об этом будем говорить, но за одно то, что он уничтожил завещание помешанного на «третьеримском синдроме» тирана и помешал таким образом соединить Россию с Империей Габсбургов, а кроме того, снова, как в «доопричные» времена, начал дружить с протестантскими странами, ему надо поставить памятник. И не только нам, россиянам, но и западноевропейцам…

Итак, надежды эрцгерцога Эрнеста на царский трон были похоронены, и двадцатилетие 1584–1605 гг. стало временем Бориса Годунова – царского шурина, который сосредоточил в своих руках реальную власть при неспособном царе Федоре. 7 января 1598 г., так и не оставив наследника, последний умер. После этого Борис Годунов решил стать верховным правителем страны и формально.

Был собран Земский собор для выборов нового царя, однако на первом же заседании Собора 17 февраля 1598 г., не дав даже начаться прениям, не допустив выборных ни рассуждать, ни спорить (по крайней мере, реальным или потенциальным недоброжелателям Бориса и говорить не дали…), патриарх Иов (патриаршество было введено стараниями того же Годунова в 1589 г.) заявил, что «у патриарха, у всего духовенства, у бояр, дворян, приказных и служилых людей и у всех православных христиан – одна мысль»: надо бить челом Борису Годунову идти на царство и не хотеть иного государя. Вскоре патриарх объявил, что «кто захочет искать иного государя, кроме Бориса Федоровича, того предадут проклятию и отдадут на кару градскому суду». После такого заявления никто не посмел и заикнуться против воли патриарха.

Иов назначил три дня для поста и молитв с тем, чтобы на четвертый день, 20 февраля, двинуться «всенародным множеством» в Новодевичий монастырь, где Годунов в это время пребывал у сестры, вдовствующей царицы Ирины.

Поупрямившись для виду, Годунов «согласился». Сделал он это после неоднократных, последовавших за первым походом 20 февраля «массовых народных просьб», на которые, по некоторым сведениям, народ сгоняли под страхом штрафов в два рубля (немалые для простого народа деньги по тем временам) и во время которых «Борисовы пособники» заставляли народ вопить и плакать (причем тех, которые неохотно это делали, «Борисовы пособники» понуждали в спину пинками, и они, как говорит летописец, «хоть и не хотели, а выли по-волчьи»), прося Годунова на царство. Когда он наконец «смилостивился» и «принял царский венец», то теперь людей заставили погромче кричать «Слава Богу!»[119].

И вот тут следует сказать: если раньше мы отрицали утверждение С.Г. Кирдиной о том, что советские партийные съезды были аналогом Земских соборов в допетровской Руси[120], то применительно к данному Собору такое сравнение вполне уместно. Причем если на советских партсъездах была хотя бы видимость голосования («Есть предложение… Кто «за»?.. Единогласно!»), то здесь патриарх даже и формального обсуждения не допустил. Ну, а что касается заявления патриарха о том, что «кто захочет искать иного государя, кроме Бориса Федоровича, того предадут проклятию и отдадут на кару градскому суду», – так откровенно и грубо даже в сталинском СССР не делалось!

Однако это политическое действо было не нечто имманентное России, но результат опричного погрома, учиненного Иваном Грозным, когда народ запугали до предела и превратили в стадо, которому «скажи, что будут вешать – так спросят только, веревки свои приносить или власть обеспечит», когда в силу торжества идей, пренебрегающих ценностью человеческой жизни, исповедующих чувство неприязни и ненависти, распалась сама ткань политической культуры, по крайней мере традиционной для России.

Борис Годунов понимал, очевидно, что «так (как при Грозном) дальше жить нельзя», но не понимал, как жить надо. Он ограничился поэтому прекращением массового опричного террора, и то неполным. Будучи незнатного рода (впрочем, есть и противоположная версия, что на самом деле Годуновы – весьма знатный род…)[121], новый царь опасался претензий на власть со стороны более знатных боярских родов, поэтому непрерывно следовали массовые репрессии против многих их представителей, и начались эти репрессии уже в царствование Федора, причем почти сразу, как только Борис оттеснил от трона других ближних бояр, поначалу деливших с ним реальную власть. Собственно, с этих бояр репрессии и начались.

Так, уже в 1585-м или 1586 г. Борису донесли, что князь Иван Федорович Мстиславский, по наущению других, хочет зазвать Бориса на пир и там «предать его в руки убийц». Трудно сейчас понять, пишет Н.И. Костомаров, действительно ли так было или все это было выдумано. Так или иначе, Мстиславский был сослан в Кирилло-Белозерский монастырь и там насильно пострижен в монахи. Впрочем, для его опалы была и другая причина, но о ней чуть ниже… Вслед за тем были сосланы бояре Воротынские, Головины, Колычевы…[122]

Опасными врагами для Годуновых были Шуйские – как и Мстиславские, представители боковой ветви Рюриковичей (потомки Андрея Александровича Городецкого, одного из младших сыновей Александра Невского). У них было немало сторонников среди московских торговых людей, которые объявили, что побьют Годуновых камнями, если он тронет кого-нибудь из Шуйских.

Митрополит Дионисий (дело было еще до учреждения патриаршества) уговорил Шуйских и Годуновых помириться, призвав Ивана Петровича Шуйского (того самого, что отстоял Псков от Стефана Батория) и Бориса Годунова к себе; они наружно помирились. Узнав об этом, двое поддерживавших Шуйских купцов тогда же сказали: «Помирились вы нашими головами; теперь и нам, и вам от Годуновых пропасть». В ту же ночь оба этих купца бесследно исчезли…[123]

Узнав о пропаже купцов, Шуйские разослали своим сторонникам призыв идти к царю и бить ему челом, чтобы он развелся с бесплодной Ириной. Однако Годунов через своих агентов узнал об этом… Митрополит принял его сторону, объявив развод «делом беззаконным» (после того, как сам Борис «кротко» обратился к нему именно с такими словами). В итоге противники опять «помирились», поскольку Годунов обещал не мстить никому, кто поддерживал челобитную о царском разводе.

Однако вскоре по доносу холопов князей Шуйских «открылся» заговор с участием двух представителей этой фамилии – того же Ивана Петровича и Андрея Ивановича. В итоге их сначала разослали по имениям, а потом выслали в Каргополь. Такая же участь постигла и В.И. Скопина-Шуйского (помощника И.П. Шуйского при обороне Пскова и отца будущего героя Смутного времени), а также князей Татевых, Урусовых, Быковых, Колычевых и «многих гостей и купцов». Сослан был в Хустынский монастырь и митрополит – очевидно, за призывы к «гнилому компромиссу»; его сменил уже знакомый нам Иов, который вскоре станет патриархом.

Ивана Петровича Шуйского вскоре удавили в ссылке. Собственно, с этого момента Борис Годунов и становится единоличным правителем страны. Прочим Шуйским, а также князю Ф.И. Мстиславскому Годунов… запретил жениться, вероятно, потому, что боялся их (или их потомков) соперничества за престол как Рюриковичей. А. Курганов отмечает, кстати, что запрет на браки представителей высшей знати существовал и при Иване Грозном[124], хотя непонятно, зачем это было не выборному сравнительно «худородному» царю, а законнейшему наследственному монарху? Впрочем, могла быть одна причина, о которой я скажу позднее.

Кстати, о бесплодии Ирины: как выяснили современные антропологи по ее скелету, царица не была бесплодна, но страдала дефектом тазобедренных костей, отчего почти не могла родить живого ребенка (беременела-то она не раз). Борис Годунов уже в 1585 г. выписал для сестры опытных медиков из Англии, однако лечение не состоялось будто бы из-за протестов духовенства: как, мол, еретики-протестанты могут осматривать православную царицу?![125] Пусть тут действительно виновато духовенство, но что мешало Годунову несколько лет спустя, когда он оттеснил от трона всех соперников и стал бесспорным правителем, пригласить к Ирине врачей еще раз? Уж не тайное ли желание после смерти бездетного Федора сесть на престол самому?

Была у Годунова еще одна соперница в борьбе за престол – вдова датского королевича Магнуса, которого Иван Грозный сделал своим вассальным правителем в Ливонии и женил на своей двоюродной племяннице Марии – дочери казненного им в 1567 г. двоюродного брата князя Владимира Андреевича Старицкого. Теперь Мария с маленькой дочерью Ефимией жила в Риге, где поляки содержали ее достаточно скудно, и она вняла приглашению Годунова, который уговорил ее (через посредство все того же Джерома Горсея) приехать, обещая хороший прием и наделение вотчинами. Королева (этот титул она носила, поскольку Магнус получил от Ивана Грозного титул «короля Ливонского») с дочерью сумела бежать из Риги. Правитель поначалу и в самом деле принял ее очень радушно, дал ей в удел богатые поместья, обильно снабдил деньгами, а потом приказал именем царя насильно постричь в монахини (в Пятницкий монастырь близ Троице-Сергиевой лавры). Дочь вскоре умерла, как говорили в народе, ей «помогли умереть» по тайному приказу Бориса; хоронили ее с царскими почестями[126]: мертвая соперница Годунову была уже не страшна.

Помимо И.П. Шуйского и И.Ф. Мстиславского, из числа чем-то отличившихся в царствование Ивана Грозного или их родственников у Годунова еще один соперник – Богдан Бельский, племянник Малюты Скуратова. Годунов сумел устранить его от московских дел, поручив ему важное дело на периферии: Бельскому предписывалось построить на р. Северский Донец «у Бахтина Колодезя» новый стратегически важный город, который должен был получить название Царев-Борисов[127] (ныне г. Изюм в Харьковской области). Задача была успешно выполнена, однако вскоре Бельский навлек на себя гнев самодержца своими неосторожными высказываниями вроде «Борис царь в Москве, а я в Цареве-Борисове»[128], за что и подвергся опале. Впрочем, не только за это…

Годунову, наконец, необходимо было расправиться с родственниками первой жены Ивана Грозного – Романовыми. Федор наряду с Годуновым поручил «строить царство» также Федору Никитичу Романову, который по матери приходился ему двоюродным братом (мать Федора, первая жена Ивана Грозного, Анастасия и отец Ф.Н. Романова Никита Романов-Юрьев были родными братом и сестрой). Однако после смерти Федора Годунов и компания взялись и за Романовых; их арестовали в ноябре 1600 г. Есть версия, что Годунов просто заметил, что у Романовых в Боярской думе образовывается численный перевес, и решил нанести удар раньше, чем этот перевес будет реализован[129]. По свидетельству польских послов, при захвате романовского «подворья» 26 октября (5 ноября) 1600 г. произошло форменное сражение между царскими стрельцами и романовской вооруженной челядью[130].

Романовых обвинили в попытке ни много ни мало «извести» царскую семью, подбросив ей отравленные корешки. Именно так – почти никто не сомневается, что корешки Романовым были подброшены (многие источники даже называют имя провокатора – романовского казначея Второго Бартенева, желавшего выслужиться перед Годуновым)[131]. Между прочим, если и действительно были найдены отравленные корешки, то они вполне могли предназначаться, скажем, для травли мышей и крыс[132].

Тем не менее, приученная к покорности Иваном Грозным Боярская дума «единогласно осудила» мнимых заговорщиков, причем думные бояре на Романовых, по свидетельству летописца, «аки звери пыхаху и кричаху», и несчастное семейство отправили кого по монастырям (как самого Федора Никитича, которому предложили выбор между смертной казнью и постригом; он выбрал второе и стал монахом Сийского монастыря Филаретом), кого по ссылкам. В ссылку отправили одних в Сибирь, других на Крайний Север (на берег «Студеного моря»), при этом везли их в таких условиях, что, как констатирует вообще-то симпатизирующий Годунову Р.Г. Скрынников, «удивляться надо не гибели их, а тому, что некоторые из них все-таки уцелели»[133].

А. Курганов упоминает и о насильственном постриге в монахини боярских жен и дочерей[134], и как минимум в отношении супруги Ф.Н. Романова это справедливо. В. Козляков даже сравнивает расправу с Романовыми с началом Опричнины, поскольку, мол, она ознаменовала перелом в политике Годунова от сравнительно мягкой к репрессивной, подобно тому, как такой же переход в политике Ивана Грозного ознаменовало учреждение Опричнины. Кстати, есть некоторые основания думать, что Романовых поддержал и Богдан Бельский, которому за это и была объявлена опала, а не только и не столько за его дерзкие слова «я – царь в Цареве-Борисове»; как бы то ни было, в 1601 г. ему публично выщипали бороду, а потом сослали[135]. Надо думать, если бы не родство с царицей Марией, которая как дочь Малюты Скуратова приходилась Бельскому двоюродной сестрой, он бы выщипыванием бороды и ссылкой не отделался.

В общем, можно согласиться с пушкинским героем: «Он правит нами, /Как царь Иван (не к ночи будь помянут)»! То есть, конечно, репрессии со временами Грозного были несопоставимы, но методы оставались те же.

Впрочем, в первые годы своего официального царствования Борис не только репрессировал сравнительно мало, но и старался разыгрывать перед народом милостивого и щедрого государя (а может быть, и старался им быть искренне по отношению к тем, от кого он опасности своей власти не видел) и даровал своим подданным ряд налоговых и других льгот. Так, все служилые люди по случаю начала нового царствования получили двойной оклад, купцы на два года освобождались от пошлин, землепашцы – на год от податей и т. д[136]. Вошли в историю слова Годунова во время его венчания на царство, когда он пообещал, что в его государстве не будет бедняков, а затем, расстегнув кафтан, взял себя за ворот рубахи и сказал: «И эту последнюю разделю со всеми!» Однако льготы когда-нибудь должны были кончиться…

В завершение отметим еще одну деталь. Жак Маржарет пишет, что русские обучились книгопечатанию «лишь 10–12 лет назад» (т. е. в середине 1590-х гг.). Комментатор поправляет его, напоминая о первопечатнике Иване Федорове при Иване Грозном[137], однако вспомним: после начала Опричнины Иван Федоров бежал в Литву, и вполне возможно, что возрождение книгопечатания на Руси действительно наступило только через тридцать лет. Тоже показатель результатов деятельности Ивана Грозного, кстати.

Впрочем, пока имела место временная стабилизация системы, вызванная ослаблением террора, правительство могло заниматься всем вышеперечисленным более или менее безнаказанно. И даже вмешиваться в дела других стран.

Так, в декабре 1586 г. в Польше умер Стефан Баторий. Предстояли выборы нового короля, и одной из кандидатур стал Федор Иванович. Знаменательно при этом, что от Федора не требовалось перекрещиваться в католичество: поляки заявили, что достаточно будет поманить Папу Римского надеждой на будущее воссоединение Церквей.

Однако для того, чтобы склонить на русскую сторону большинство на Сейме (вернее, удержать его, поскольку бо́льшая часть депутатов была именно за Федора, которому противостояли австрийский эрцгерцог Максимилиан и шведский король Сигизмунд), требовалось затратить примерно 200 тыс. рублей, по каким-то причинам московские послы этих денег не дали (явно не в силу отсутствия таковых, «бездефицитный» бюджет – об этом подробнее уже говорилось и еще будет сказано чуть ниже – позволял такие траты).

Видя невозможность склонить большинство избирателей на русскую сторону, русские послы поддержали в качестве претендента на польский престол эрцгерцога Максимилиана, а на литовский – все-таки продолжали поддерживать Федора. Это было логично, так как сторонниками последнего были в основном литовские паны. Интересно, что московская сторона стала давить на Сейм, требуя избрания Максимилиана, «следуя прежним дружеским отношениям к Австрии». Но «раздел Польши» опять провалился, и королем избрали Сигизмунда Шведского – под порядковым номером «Третий»); это произошло потому, что поляки сумели склонить на его сторону и большинство литовских панов. Именно Сигизмунд и был коронован 16 декабря 1587 г. Максимилиан пытался отстаивать права на трон силой, однако был разбит поляками и отпущен под условием отказа от претензий на польский трон[138].

Таким образом, неудача для России усугубилась тем, что польский и шведский престолы оказались в одних руках. Однако это политическое поражение вскоре было компенсировано военным успехом. В 1590 г. удалось, начав войну со Швецией, отвоевать у нее бо́льшую часть утраченного в Ливонскую войну побережья Балтийского моря.

Еще больший успех имел место на политическом фронте: шведы, недовольные правлением ярого католика Сигизмунда, свергли его с престола. Теперь, несмотря на то что Швецией и Польшей правила одна династия, они стали врагами. Единый польско-шведский антироссийский фронт провалился. В 1599 г. шведский Сейм окончательно лишил Сигизмунда прав на трон.

Однако, как показали дальнейшие события, для России то была пиррова победа. Польша, рассорившаяся со Швецией, перешла в габсбургско-католический лагерь. Таким образом, вместо врага в тылу поляки получали союзника, который, заполучив в свой лагерь «не мытьем (избранием Максимилиана Габсбурга), так катаньем (переходом на их сторону Сигизмунда Вазы)» Польшу, не прочь был сделать то же самое и с Россией. Щелкаловская внешнеполитическая концепция союза с Габсбургами, имевшая смысл ранее, теперь его потеряла.

Тем временем Россия стала Габсбургам еще нужнее. То, что Испания как поставщик «пушечного мяса» слабеет, после разгрома в 1588 г. Непобедимой армады становилось все очевиднее. Голландцы снова перешли в наступление на суше и начали наносить Габсбургам тяжелые удары и на море. В 1596–1597 гг. англо-голландский флот атаковал испанский порт Кадис. Примерно тогда же голландцы начали вытеснять испанцев (которые после оккупации ими Португалии в 1580 г. сменили в Азии и Африке португальцев) из Индии и Индонезии. Во Франции Генрих IV (первый из династии Бурбонов) примирил католиков и гугенотов и положил конец вмешательству Испании во французские внутренние дела, вскоре также нанеся испанцам ряд поражений. Война Австрии с Турцией (начавшаяся еще с 1592 г.) также шла для Габсбургов не очень удачно…

В общем, Россия была очень нужна как источник ресурсов габсбургско-католическому блоку. Нужно было вмешаться в ее дела и прибрать к рукам, однако так, чтобы русские по возможности не очень сопротивлялись и, соответственно, в больших количествах не погибали – пригодятся еще для габсбургских войн! Таким образом, вопрос стоял о благовидном предлоге для вмешательства в русские дела. И предлог вскоре появился…

Бориса Годунова довольно часто пытаются «отмазать» от убийства царевича Дмитрия. Вот, например, В.Д. Чарушников отрицает роль Годунова в убийстве Дмитрия, так как никто не ждал, что Федор останется бездетным, а кроме того, Федор не считал Дмитрия своим наследником как рожденного в шестом (на самом деле – в восьмом. – Д.В.) браке, незаконном с православной точки зрения: православие разрешает жениться не более трех раз[139]. С.Ф. Платонов на этом основании даже называет его «так называемым «царевичем Дмитрием» (кавычки Платонова. – Д.В.)»[140]. В.Д. Чарушников верит приговору комиссии В.И. Шуйского, которая расследовала обстоятельства гибели царевича, поскольку все показания свидетельствуют, что царевич «набросился на нож», и при этом совпадают[141].

Однако К. Валишевский по поводу последнего обстоятельства отмечает, что показания большей части свидетелей «производят впечатления хорошо заученного урока», а также добавляет, что следователи не то не осмотрели тщательно труп царевича, не то даже вообще его не видели![142]

Что касается бездетности Федора, то к весне 1591 г. брак его с Ириной продолжался уже одиннадцатый год, так что определенные выводы сделать было можно. Возражение по поводу рождения царевича в незаконном браке серьезнее, но и тут при отсутствии других царских сыновей или братьев мог сработать принцип «на безрыбье и рак рыба». В конце концов, не байстрюком же Дмитрий был, Иван Грозный с Марией Нагой таки обвенчались, и Церковь, как-никак, официально разрешила царю жениться более трех раз… Кстати, если Дмитрия считали незаконным, то вот и объяснение того, почему Иван Грозный тоже запрещал жениться князьям-Рюриковичам! Но уж Борис Годунов в любом случае имел намного меньше прав на царство, чем Дмитрий! Кстати, еще в 1586 г., возражая против требований развода царя Федора с Ириной, митрополит Дионисий сказал, что, мол, царь и царица еще молоды и вполне могут иметь детей, а если бы и не было их, то у Федора есть брат Дмитрий (выделено мною. – Д.В.)[143]. Таким образом, Церковь устами своего главы подтвердила законность прав Дмитрия на престол.

С учетом всего этого простая постановка вопроса «Кому выгодно?» вынуждает признать: выгодно было Борису. Помимо перечисленных, и некоторые другие авторы с этим не согласны. Так, по мнению А. Курганова, Годунову гибель Дмитрия была невыгодна, зато она будто бы открывала путь к престолу… Романовым[144]. Непонятно, каким именно образом Романовы, пусть и родственники царя Федора по матери, надеялись обойти всесильного уже к моменту гибели царевича правителя Годунова… А вот последнему, повторим, убийство Дмитрия было не просто выгодно, но представляло собой буквально вопрос жизни и смерти.

В самом деле, если Федор был бездетным, а Дмитрий был при всем при том самым законным наследником, то царствовать в будущем предстояло ему. Это не говоря уже о том, что по приходе Дмитрия в совершеннолетие вполне могли найтись люди, которые внушили бы ему (если бы еще надо было внушать…), что слабодушного Федора, вместо которого всем правит временщик, логично «свести» с трона и сесть на царство самому. При этом родственники нового царя по матери – Нагие, – конечно, не простили бы Борису прошлого величия, а тем более своего удаления от царя.

Между тем нравом царевич пошел явно в своего свирепого папашу, проявляя уже с детства садистские наклонности, например, в том, что мучил животных, любил смотреть, как их убивают, и сам убивал палкой для потехи. Впрочем, само по себе это ни о чем не говорит: садистскими наклонностями страдают многие дети (ребенок зачастую просто не понимает, что котенку, щенку или птичке тоже больно), особенно мальчики.

Гораздо страшнее для правителя было то, что своей ненависти к Годуновым и их сторонникам царевич не скрывал. Например, иногда он во время детских игр лепил снежных баб, нарекал их именами бояр Годуновых и их сторонников, потом рубил в куски и кричал: «Вот что будет с Годуновыми, когда я стану царствовать!»[145] Таким образом, устранение Дмитрия был вполне в личных интересах Бориса. Но интересен другой вопрос: было ли оно в интересах государственных и национальных?

Сразу оговариваюсь: убийство ребенка – в любом случае очень тяжкий грех. И все же – попытаемся представить себе, что было бы со страной, окажись во главе ее «Иван Грозный № 2». Вспомним, что в момент смерти Федора (январь 1598 г.) Дмитрию было примерно столько же лет, сколько и его отцу при начале самостоятельного правления (январь 1547 г.). Проживи он столько же (т. е. примерно до 1635 г.) – выдержала бы Россия, не оправившаяся от Опричнины, еще и его правление? При этом надо учесть, что своих Адашева и Сильвестра (благодаря которым стало возможно «дней Иоанновых прекрасное начало») у Дмитрия явно не было, а если бы и были, то после совершенной его отцом «самодержавной революции» вряд ли он стал бы к ним прислушиваться.

Зато, вполне возможно, он стал бы прислушиваться совсем к другим людям. Например, к тем же родственникам по матери – Нагим. Позднее Лжедмитрий I, по мнению Р.Г. Скрынникова, допустил серьезную политическую ошибку, когда, удалив воеводой в Новгород упомянутого племянника Малюты Скуратова – князя Богдана Бельского, в то же время возвысил своего мнимого дядю Афанасия Нагого, чье имя (его собственное, а не дяди, как у Бельского!) вызывало в народе не меньшую ненависть, чем имя самого Малюты Скуратова[146].

Таким образом, вместо 20 лет «опричнины», как при Грозном, страна вполне могла получить лет 35–40. Одним словом, все могло произойти прямо по Библии: «Мой отец бил вас розгами, а я вас буду бить скорпионами!»

Но преступления, еще не совершенные жертвой, не могут оправдать убийцу в глазах общественного мнения. Не только Дмитрий быстро стал в глазах русских людей мучеником, но уже тогда любые политические неурядицы приписывались недовольным народом Годунову. Так, набег крымских татар на Москву в 1591 г. (как оказалось, последний в истории) интерпретировался так: Борис сам «навел» хана на Москву, чтобы отвлечь внимание народа от убийства Дмитрия[147].

Но был и еще один претендент на московский трон. Речь идет о правителе Касимовского царства, крещеном татарине Симеоне Бекбулатовиче.

Под 1570 г. Саин-Булат (имя Симеон он получит три года спустя при крещении) упоминается как «царь Касимовский». Касимовское царство как вассальное по отношению к Москве татарское ханство было основано еще Василием II Темным в 1430-х гг., однако до сих пор правители его именовались «царевичами», и лишь Саин-Булат – Симеон становится «царем». Тоже показатель, с учетом того, что мы выше говорили о «золотоордынском» характере Опричнины.

О реальном влиянии Симеона, благодаря которому оставались безнаказанными его явные провалы, говорят хотя бы такие факты. За сожжение крымским войском Девлет-Гирея Москвы в 1571 г. тесть Симеона, князь И.Ф. Мстиславский, попал в опалу, однако карьере самого Симеона это нисколько не помешало, напротив, он пошел в гору[148]. В следующем, 1572 г. уже сам Симеон Бекбулатович потерпел неудачу при Лоде (в Ливонии), однако не только не был наказан, но и назначен воеводой Большого Полка. Еще раньше, в 1570 г., он получает один из высших титулов – «слуга государев»; после него до Смуты такое звание получали только князь Воротынский (за победу над тем же Девлет-Гиреем в 1572 г., спасшую Россию как таковую) и Борис Годунов при Федоре[149]. Несколько позднее, в 1581 г., Симеон в звании Тверского удельного князя числится главнокомандующим армии, действовавшей против Стефана Батория[150].

Но все это – уже закат карьеры Симеона Бекбулатовича, по крайней мере официально. А вот пик ее приходится на период с 1574 по 1576 г., когда Симеон числится… царем всея Руси; сам Иван Грозный, оставшийся всего лишь князем Московским, наравне с прочими подданными пишет ему челобитные: «Государю, Великому Князю Симеону Бекбулатовичу холоп Ивашка с детишками Ивашкой да Федькой челом бьет».

Расхожее мнение состоит в том, что это был маскарад, что Ивану Грозному для чего-то нужно было временно перестать быть царем. Однако В. Куковенко полагает (и, зная теперь то, что он написал про Опричнину, в это верится), что имело место реальное отстранение Ивана Грозного от власти и реставрация ига Золотой Орды. Симеон Бекбулатович, Чингисид, внук Ахмат-хана (того самого, при котором Русь свергла ордынское иго в 1480 г.), становится, как его предки, царем (вспомним, что именно так называли ханов Золотой Орды на Руси), а московский князь – его вассалом…

Однако тут даже забитая и «зачмыренная» Опричниной Россия пусть тихо, но непреклонно возроптала, выразила пусть негромкое, но единодушное неприятие. Два года спустя Иван Грозный возвращает себе трон[151], Симеону Бекбулатовичу по-прежнему дают высокие должности, но потихоньку спускают его «на тормозах». Однако пока этот «спуск» – скорее видимость, вспомним, что и в 1581 г. он – главный воевода армии, действовавшей (впрочем, скорее бездействовавшей, пока Псков вел неравную борьбу…) против Стефана Батория. Кстати, не за то ли пострадал Иван-царевич, что сам, как уже говорилось, рвался в бой против Батория, что хотел вместо Симеона сам возглавить войско? Ведь для этого надо было отобрать командование у Симеона Бекбулатовича! И кто в таком случае его убил?

Настоящий «спуск» Симеона Бекбулатовича с вершин власти начинается, однако, при Федоре Ивановиче. Оно и понятно: «опрично-ордынская» система проиграла Ливонскую войну, от полного разгрома страну спасли те, кого опричники «не добили», так что появилась возможность нанести удар по этому режиму политических банкротов, пока они не оправились от шока. Эта возможность и используется: стараниями Годунова (вероятно, не его одного, так как сразу после смерти Грозного царя он полновластным правителем еще не был) Симеона ссылают в его поместье, в село Кушалино, а князь И.Ф. Мстиславский попадает в опалу и постригается в монахи в том числе и потому, что приходился ему тестем.

Тем не менее, и в 1598 г., по мнению А. Курганова, у Симеона были шансы на победу на выборах царя. Тогда Годунов уже после избрания царем (или до того? – непонятно) посылает сопернику в подарок бутыль отравленного испанского вина, выпив которого, тот слепнет[152], что резко снижает его шансы в борьбе за трон. Но и после воцарения Бориса в 1598 г. в присяге подданных при том, что Годунов вообще опасается соперников, именно Симеон выделен как особо нежелательный кандидат на трон, так что русских людей обязуют «не искать в цари Симеона Бекбулатовича или кого-либо другого»[153].

Отметим, что и преемники Годунова, при всей разнице между ними – и Лжедмитрий I, и Василий Шуйский, – продолжали преследовать Симеона Бекбулатовича. Но об этом речь пойдет ниже, а пока спросим себя: если такие разные люди проявляют в каком-то вопросе единодушие, то, может быть, для этого есть основания? Может быть, дело в том, что «Чингисхана» на Московском царстве не хочет никто?

Короче говоря, повторю: Годунов был далеко не подарок, но три хорошие вещи он сделал – уничтожил завещание Ивана Грозного о передаче престола эрцгерцогу Эрнесту Габсбургу, отправил на тот свет малолетнего «Ивана Грозного № 2» и не дал состояться «Чингисхану всея Руси» Саин-Булату-Симеону Бекбулатовичу.

Ключевые моменты. Россия Бориса Годунова не очень отличалась от России Ивана Грозного. Да, крайности опричного террора прекратились, и, кстати, «без «сильной руки» Грозного царя и его «опричников» почему-то неудачи снова сменились определенными успехами, хотя и несопоставимыми с доопричными. Однако принципиально система не изменилась, «единство, нераздельность власти» остались, в том числе система не изменилась и экономически. По-прежнему государство подавляло общество и считало всю страну своей вотчиной. В Смутное время Россия вступила практически в том виде, в каком была создана Иваном Грозным. И что же в таком случае привело к Смуте – следование принципу «единства и нераздельности власти» или, напротив, отступление от этого принципа?

Не изменилась и внешняя политика: по-прежнему наследники Ивана Грозного стремились к союзу с Габсбургами, хотя Годунов начал проявлять интерес и к протестантским странам. И этого ему, похоже, определенные силы не простили…

Итак, в начале своего царствования Борис Годунов стремился быть милостивым и щедрым государем, даровав многочисленные льготы самым разным социальным слоям русского общества. Тем не менее, несмотря на некоторое смягчение, принципиально режим при первом формально выборном царе по сравнению с временами Ивана Грозного не изменился. Главное – продолжала оставаться негарантированной собственность. Н.И. Костомаров пишет: «Русский человек того времени если имел достаток, то старался казаться беднее, чем был, боялся пускать свои денежки в оборот, чтобы, разбогатевши, не сделаться предметом доносов и не подвергнуться царской опале, за которой следовало отобрание всего его достояния «на государя» и нищета его семьи; поэтому он прятал деньги где-нибудь в монастыре или закапывал в землю «про черный день», держал под замком в сундуках вышитые золотом дедовские кафтаны и охабни, собольи шубы и серебряные чарки, а сам ходил в грязной потертой однорядке из грубого сукна или в овчинном тулупе и ел кое-что из деревянной посуды. Неуверенность в безопасности, постоянная боязнь тайных врагов, страх грозы, каждую минуту готовой ударить на него сверху, подавляли в нем стремление к улучшению своей жизни и изящной обстановке, к правильному труду и умственной работе. Русский человек жил как попало, приобретал средства к жизни как попало, подвергаясь всегда опасности быть ограбленным, обманутым, предательски погубленным, он и сам не затруднялся предупреждать то, что с ним могло быть, он также обманывал, грабил, где мог поживлялся за счет ближнего ради средств к своему всегда непрочному существованию. От этого русский человек отличался в домашней жизни неопрятностью, в сношениях с людьми лживостью, коварством и бессердечностью. Состояние народа при Борисе было лучше, чем при Грозном уже потому, что хуже времен последнего мало можно найти в истории. Но основные воззрения на государственный порядок и общественный строй не изменились. Внутренняя торговля была по-прежнему стесняема множеством сборов и пошлин… Притом правительство само тогда вело торговлю, и с ним была невозможна никакая торговая конкуренция. Казна иногда присваивала себе на время торговлю каким-нибудь произведением… и никому не дозволялось торговать им. Накупивши по дешевым ценам товару, казна продавала купцам этот товар с барышом, принуждая их брать даже испорченный. Русским купцам запрещалось ездить свободно за границу… для иностранцев это было выгодно, и они сами не желали этого… Таким образом, русские не могли ознакомиться ни с лучшим бытом, ни с приемами европейской торговли… При таком состоянии торговля западных европейцев с русскими имела печальный вид сношений ловких и сведущих торгашей с невеждами, когда последние всегда в проигрыше, а первые наживаются за их счет беззастенчивым образом»[154].

Сохранялась и созданная Опричниной система налогообложения. Показатель «европейскости» страны, как уже сказано, – наличие дефицита бюджета. Азиатские государства такого понятия не знали просто потому, что азиатское государство брало с подданных налогов не «сколько положено», а сколько ему, государству, надо. Кстати, А. Янов тоже об этом пишет[155]. Так вот, «досмутная» Московия дефицита бюджета не знала.

Церковь тоже оставалась, по сути, столь же зависимой от государства, как и при Грозном; описанное выше «прогодуновское» поведение патриарха Иова на выборах царя 1598 г. – яркое тому подтверждение.

Более того, страна была морально готова к потрясениям. Как пишет К. Валишевский, «Иван Грозный успел вырвать из сердец своих подданных всякое чувство жалости… Люди стали похожи на диких зверей… Всякое доверие, даже в самых обычных отношениях, казалось, было потеряно… Грабили без стыда, выжидая поры, когда будут истреблять друг друга без пощады». Пока был законный царь, это еще хоть как-то сдерживало подобные инстинкты (так считает К. Валишевский), но по воцарении выскочек «оказалось, что нет ни закона, ни порядка, ни чести, ни веры… – ничего»[156].

Неудивительно, что после краткой и очень относительной стабилизации 1584–1600 гг. Московия не выдержала первого же нового серьезного испытания – аграрной катастрофы начала XVII в., когда произошло три неурожая подряд (1601–1603 гг.) и разразился страшный голод, какого, по словам современников, не помнили ни деды, ни прадеды. Бедняки ели собак, кошек, мышей, сено, солому, пожирали друг друга, вареное человеческое мясо продавалось на московских рынках. В одной Москве умерло, по свидетельству иностранцев и Авраамия Палицына, 127 000 человек[157], эту же цифру, точнее, «более 120 000» – называет, в частности, Маржарет[158]; всего, по летописным данным, «вымерла треть царства Московского», хотя, вероятно, это преувеличение; К. Валишевский говорит о 500 000 жертв голода[159].

Так сказать, «по сложившейся традиции» народная молва обвинила во всем Бориса Годунова, хотя, между прочим, тот все же пытался выполнить свое, так сказать, предвыборное обещание – «отдать последнюю рубаху». То есть до отдачи последней рубахи, конечно, дело не дошло, но помощь голодающим была оказана немалая. Например, у чрезмерно завышавших цены торговцев хлеб отбирали и раздавали его по умеренной цене.

Да, при раздаче этой помощи происходили злоупотребления, например хлеботорговцы иногда пускали в продажу по фиксированным ценам гнилой хлеб или сговаривались с контролировавшими хлеботорговлю чиновниками, так что те не показывали найденное у них зерно. Исаак Масса пишет о профессиональных нищих, которые, одевшись в лохмотья, приходили получать деньги, так что не всем настоящим голодающим доставалось, а часть последних даже разгоняли палками. Да, патриарх и монастыри скупали хлеб, наживаясь на народном бедствии. Об этом тоже пишет И. Масса[160]. Р.Г. Скрынников считает такую позицию патриарха недостоверной, говоря, что приписываемые И. Массой патриарху слова скорее похожи на позицию торгаша, чем духовного пастыря[161]. Однако, глядя на некоторых более поздних духовных пастырей, голландцу можно и поверить…

И все же Годунов своими мерами по контролю над ценами, затратами (в том числе и из собственного кармана) на помощь голодающим (так, в Смоленск было послано 20 000 рублей) и т. д. немало сделал для того, чтобы уменьшить масштабы катастрофы[162]. Однако все это была борьба с последствиями, а не с причинами…

Тогда же наметились разногласия между Годуновым и патриархом Иовом – тот был недоволен «лаской царя к иноверцам» (с учетом реалий московской жизни, о которых уже говорилось, очевидно, наибольшее недовольство вызывала «ласка» к протестантам. – Д.В.), тогда как Годунов, в свою очередь, возмущался тем, что патриарх (с монастырями вкупе), как уже говорилось, в пику правительственной помощи голодающим «собрал под себя» весь хлеб и ждал повышения цен на него[163].

И примерно в это же время стали распространяться слухи, что младший сын Ивана Грозного Дмитрий чудом спасся от убийц (царевич, как уже сказано, погиб при невыясненных обстоятельствах в Угличе в 1591 г. – впрочем, не вполне ясно, погиб ли он действительно… но об этом ниже) и теперь находится в Польше. Собственно, слухи начали распространяться еще с конца 1600 г., вскоре после упоминавшегося разгрома бояр Романовых. Кстати, тогда были репрессированы многие близкие слуги этих бояр; некоторые, чтобы спастись от смерти, постриглись в монахи. Среди последних был и некто мелкий дворянин Галицкого уезда Юрий Богданович Отрепьев (в монашестве принял имя Григорий). Принято считать, что именно он и объявил себя спасшимся царевичем Дмитрием, хотя есть и другие мнения (например, что это был православный шляхтич из Речи Посполитой)[164]. Впрочем, есть и третья точка зрения, примиряющая две предыдущих: Отрепьевы были выходцами из Литвы, хотя и достаточно «старыми» – они пришли в Московское княжество еще при Дмитрии Донском[165].

В Польше самозванец (кем бы он ни был на самом деле) получил поддержку: поляки рассчитывали использовать его в своих интересах. Так, 1 ноября 1603 г. польский король Сигизмунд III пригласил папского нунция Рангони и уведомил его о Самозванце[166]. Итальянец сразу же посоветовал новоявленному претенденту на трон взять деньги взаймы у Папы Римского для организации похода на Москву[167]. Что же, габсбургско-католическому лагерю наличие такого человека как повод для вмешательства в дела России и в конечном счете подчинения ее себе было очень нужно.

Интересно, что канцлер Я. Замойский предложил в конце 1602 г. проект союза Польши с Россией, скрепленный браком короля с дочерью царя Бориса Ксенией. Сигизмунд отклонил этот проект[168], хотя, думается, если бы он и согласился, то Годунов, искавший союза с протестантскими странами и, соответственно, искавший своей дочери то датских, то шведских женихов, отказался бы…

Кстати, о женихах Ксении. Первым из них оказался шведский принц Густав, однако он вел себя, как тогда говорили, «непотребно» – пьянствовал и открыто жил с любовницей-немкой, которую привез из Данцига (она была хозяйкой гостиницы, где Густав по пути в Россию останавливался), передаривал ей богатые царские подарки и т. д. В конце концов, Годунову это надоело, и он отправил принца на удельное княжение в Углич[169]. Следующий жених – датский принц Иоганн – был куда достойнее, но Борис, по некоторым сведениям, перестарался – перекормил его на пирах, устраивавшихся в его честь, так что бедняга… умер от обжорства[170]. Как бы то ни было, прибыв в Москву 19 сентября 1602 г., 27 октября Иоганн уже скончался[171]. Народ, конечно, обвинил в его смерти Бориса, стал носиться слух, что сам Борис отравил его из боязни, чтобы москвичи, полюбивши зятя Борисова, не избрали его царем вместо Борисова сына[172]. Возможно, эти слухи были пущены в ход просто от озлобления (то, что закармливание датского гостя до смерти имело место во время массового голода, Годунову чести, конечно, действительно не делает…), и, например, историк первой половины XVIII в. В.Н. Татищев повторяет эти обвинения, говоря, что царь пошел на это, «видя всего народа к королевичу любовь»[173]. Как бы то ни было, Ксения лишилась и второго жениха…

Но вернемся к самозванческой интриге. Почему Сигизмунд отклонил проект Я. Замойского – понятно. Он рассчитывал посадить на трон Лжедмитрия I в качестве марионетки. Так, первый Самозванец в обмен на обещание помощи взял на себя обязательство предоставить Сигизмунду войска для войны со Швецией, а при необходимости – и сам их возглавить[174]. Польский посол в Риме заявил по этому поводу, что король «предвидит отсюда отчасти возможность возвратить королевство Швецию не столько под свою власть, сколько под власть сего Святого апостольского престола» (т. е. католической церкви. – Д.В.)[175]. Итак, Россию явно собирались использовать как орудие Контрреформации. И в дальнейшем – явно не только в Швеции…

Самозванец обязался также уступить Польше Черниговскую (Северскую) землю «со всем, что к оной принадлежит»; впрочем, то же самое он обещал и будущему тестю – Юрию Мнишеку; последний, узнав, что эти земли обещаны также и польской короне, потребовал в компенсацию половину Смоленской земли. Будущей же жене, Марине Мнишек, Лжедмитрий пообещал в удел Новгород и Псков; ей разрешалось строить на Новгородчине католические костелы и латинские школы, а в обязательстве претендента на престол писалось буквально так: «А мне… в тех обоих государствах, в Новгороде и во Пскове, ничем не владети и ни во что не вступати»[176].

13 октября 1604 г. Лжедмитрий I вступил с польской территории в пределы России. Его успеху, помимо всего прочего, способствовали экономические неурядицы, вызванные насаждавшимся Иваном Грозным и его преемниками восточным принципом «отнимем все заработанное, но если ничего не заработал, умирай».

Здесь представляется целесообразным сделать отступление и разъяснить суть этого принципа. Как известно, государственный подход к организации экономической жизни подданных возможен либо патерналистский, либо как к самостоятельным субъектам (с наличием, естественно, многочисленных промежуточных форм). Первый подход предполагает принцип «барин отберет все заработанное, но он же не даст пропасть с голоду, если не заработал ничего». Второй принцип основан на том, что «что человек заработал (за вычетом налогов «сколько положено»), то – его, но если он ничего не заработал – это его проблемы, помогать ему никто не обязан, пусть неудачник плачет».

Принято считать первый подход «восточным», второй – «европейским» или «западным», но на самом деле это не так или по крайней мере не совсем так. Оба этих подхода – европейские, только первый из них – европейско-патерналистский, по марксистской терминологии, его можно назвать «феодальным», тогда как второй – по марксистской же терминологии – можно именовать «буржуазным».

«Азиатский» же подход соединяет в себе худшее из этих двух европейских и может быть выражен так: «барин» отберет все заработанное, но если ты ничего не заработал – подыхай с голоду! Здесь уместно в качестве иллюстрации такого подхода привести характеристику К. Маркса индийской системы «райятвари» – крестьянского землепользования при господстве английской Ост-Индской компании (которую Маркс уподобляет восточным деспотиям; и действительно, европейское влияние в Индии началось только после перехода ее в 1858 г. под управление британской короны): «Мы имеем французского крестьянина… который в то же время является крепостным и арендатором-издольщиком государства. Недостатки всех этих… систем… грудой ложатся на плечи индийского крестьянина, но при этом он не пользуется ни одной из их положительных сторон. Подобно французскому крестьянину, райят является жертвой вымогательства частных ростовщиков, но у него нет никаких… прав (собственности. – Д.В.) на землю, в отличие от французского крестьянина. Подобно крепостному, он должен обрабатывать землю в принудительном порядке, но в отличие от крепостного он не обеспечен в случае крайней нужды. Подобно издольщику, он должен делить свой продукт с государством, но государство не обязано авансировать его средствами и инвентарем, как оно обязано это делать по отношению к издольщику»[177].

Так вот, именно такой подход реализовался в Московии в годы Великого голода 1601–1603 гг.: помещики выгоняли от себя голодающих холопов, отказываясь их кормить, в то же время не давая им отпускных, тем самым оставляя за собой право вернуть их, когда пожелают. Есть сведения, что аналогичным образом помещики поступали и во времена Ивана Грозного, когда при страшном голоде 1569–1571 гг. погибли сотни тысяч человек[178].

Однако теперь, в первые годы XVII века, голод принял такие размеры, что терпеть подобную ситуацию стало невозможно: в результате такого поведения помещиков страна буквально кишела «разбоями», которые в скором будущем стали огромным резервом для пополнения войска Самозванца.

Понятно, что Годунов, умный и дальновидный политик, понимал грозящую опасность и старался принимать меры для борьбы с ней. Поэтому еще указом 28 ноября 1601 г. крестьянам был разрешен «выход» от помещиков, если последним трудно было их прокормить. При этом, однако, приходилось считаться с противодействием помещиков, недовольных, естественно, таким положением дел. Поэтому «выход» должен был ограничиваться одной-двумя семьями в год, а кроме того, указ не распространялся на Московский уезд, в котором мелких служилых дворян, чьи крестьяне как раз не прочь были бы уйти к боярам, было больше всего[179].

В результате «разбои» постепенно перекинулись именно в центр, где скопился наибольший резерв для их отрядов, и в 1603 г. их, как сказали бы сейчас, незаконные бандформирования, большие и маленькие, буквально обложили Москву; особенно опасен был некий атаман Хлопко, разбитый войском Ивана Басманова осенью 1603 г.[180] По некоторым сведениям, отряд Хлопко насчитывал до 8000 человек.

Помимо голода, ряды «разбоев» пополняли и упоминавшиеся репрессии против бояр, которые, как и при Иване Грозном, сплошь и рядом распространялись на их слуг и холопов. Мы уже видели это на примере Григория Отрепьева. Так, например, всю родню репрессированных Романовых и всех их слуг попросту выгнали на улицу, и никто не смел принимать их на службу – это грозило принявшему серьезными проблемами с властью[181]; впрочем, по другой версии, причиной был не страх перед «тяжелой рукой Годунова» у потенциальных новых работодателей этих бедняг или по крайней мере не только он, а еще и то обстоятельство, что обычай запрещал дворне поступать на службу к другим владельцам[182]. Но как бы то ни было, им пришлось идти в «разбои», чтобы не умереть с голоду.

Вот и причина поддержки Самозванца, а не то, что, как утверждает Р.Г. Скрынников, «бедствия, обрушившиеся на страну при Годунове… придавали особую прелесть воспоминаниям о благоденствии России при «хорошем царе» Иване Васильевиче»[183]: мы уже видели (в том числе и несколькими абзацами выше), что это было за «благоденствие». Впрочем, русские люди могли хорошо вспоминать доопричные времена. По крайней мере, еще и тридцать лет спустя после окончания Смуты, в 1642 г., «посадские» вспоминали, что в те времена («при прежних государях») в городах воевод не было (кроме «украинных городов», где они имелись для «бережения» от внешнего врага), а всем ведали губные старосты, и посадские люди тогда «судились промеж себя»[184].

Борис Годунов продолжал попытки бороться с причинами, порождавшими массовые «разбои»: помимо репрессий против повстанцев, 16 августа 1603 г. он издал новый, более универсальный и на сей раз не допускавший каких-то территориальных или любых других исключений указ о предоставлении свободы тем холопам, чьи господа отказывались их кормить[185]. Но было поздно…

К тому же многие воеводы, ранее сосланные Годуновым в сибирские города, теперь выступали против него. Такими стали В.М. Рубец-Мосальский (в Путивле), Л.О. Щербатый и т. д. Первый, например, был послан воеводой в самый отдаленный угол тогдашней России – в Мангазею (северо-восток нынешней Тюменской области) только за дальнее родство с Романовыми («член семьи врагов народа»)[186]. Но и тех воевод, которые хранили ему верность, Борис ухитрился обидеть – например, раненного в бою с войсками Самозванца Ф.И. Мстиславского он отказался отпустить домой на лечение[187].

Вообще, Годунов в это время стал другим – подозрительным и жестоким даже по отношению к верным людям. Народу он теперь вообще не показывался. Просителей отгоняли от дворцового крыльца пинками и толчками, а начальные люди, зная, что до царя не дойдут их жалобы, безнаказанно совершали разные насильства и увеличивали вражду народа к власти[188].

При этом Борис, беспощадно казня (в том числе и очень жестокими способами) сторонников Лжедмитрия, так что всякий, кто осмеливался неосторожно говорить о спасшемся царевиче, подвергался жестоким пыткам и обрекался на мучительную смерть[189], в то же время проявлял нестойкость в борьбе идеологической: так, отправляя войска против Самозванца, Годунов официально объявил, что направляет их против… крымского хана, причем делалось это из опасений того, что многие ратные люди не захотят воевать с «Дмитрием». И в самом деле, на пирах в Москве уже пили за здоровье последнего, а воеводы П. Шереметев и М. Салтыков, действовавшие под Ливнами, якобы говорили, что «мудрено воевать с истинным государем»[190].

Кроме того, похоже на то, что и сам Годунов до конца не верил, что «царевич – ненастоящий». Это при том, что подавляющее большинство историков убеждены: сам Лжедмитрий свято верил в то, что он – истинный царевич. Так, после смерти Бориса в текст присяги его сыну Федору (составленный отцом еще при жизни) было вписано обязательство: «К вору, который называет себя князем Дмитрием (а не к «Гришке» или не к «Самозванцу». – Д.В.) не приставать»[191]. Ранее в письме к польскому правительству о Самозванце Борис пишет: «Хотя бы… был и подлинный князь Дмитрий Углицкий (т. е. Годунов допускает это. – Д.В.)… то он не от законной, от шестой жены»[192]. Однако мы уже выяснили, что и такой сын Ивана Грозного имел куда больше прав на трон, чем сам Борис. Кроме того, по мнению Л.Е. Морозовой, Годунов совершил ошибку, не уехав из Москвы на северо-запад (в Новгород, например) и не попросив помощи у шведского короля[193].

Как бы то ни было, через восемь месяцев после перехода русской границы, 20 июня 1605 г., Самозванец торжественно вступил в Москву. Борис Годунов умер еще 13 апреля, а царствование его сына Федора продолжалось лишь семь недель – 1 июня он был убит. К. Валишевский называет восстание против Годуновых «всенародным восстанием против Опричнины, внушенным отвращением и ненавистью»[194], и он во многом прав. Вместо зятя Малюты Скуратова на престоле сидел теперь его внук. Добавим, что, как мы уже говорили, Лжедмитрий в угоду москвичам отправил в почетную ссылку (воеводой в Новгород) племянника Малюты Скуратова Богдана Бельского, которого Федор вернул было в Москву[195].

Что касается Федора и его матери, то они были убиты не народом, а во время народного восстания против Годуновых кучкой заговорщиков, желавших выслужиться перед новым царем. С.М. Соловьев, опуская физиологические подробности (опустим их и мы), отмечает только, что Федора Годунова «убили самым отвратительным образом»[196].

Многие пытались обвинить в организации убийства Годуновых самого Самозванца (например, и А.С. Пушкин в своей трагедии «Борис Годунов» – как известно, она кончается тем, что именно после убийства семьи Бориса Годунова «народ безмолвствует» вместо того, чтобы кричать «Ура царю Димитрию!»). Н.М. Карамзин прямо называет первого Самозванца «убийцей непорочного Федора и благодетельной Марии» (которая, если верить Карамзину, старалась загладить преступления мужа благотворительной деятельностью)[197]. Однако факты этого не подтверждают. Сохранился письменный приказ Лжедмитрия «схватить всех Годуновых и их приверженцев как моих изменников и держать их в заточении до моего прибытия в Москву, дабы я мог каждого наказать, как он того заслужил, но больше пусть никто в Москве не шевелит пальцем (выделено мною. – Д.В.)»[198].

В завершение описания годуновской эпохи зададимся еще одним важным вопросом, который ставит В. Козляков: сам ли Годунов посеял семена русской Смуты? Кто виноват, что запуганные тиранией Ивана Грозного современники не могли говорить «встречь» (т. е. несогласно) своим государям даже тогда, когда подозревали что-то неладное (вспомним хотя бы осуждение Романовых, когда вся Дума боярская, не разобравшись еще в сути дела, на них «аки звери пыхаху и кричаху»)?[199] А народ, так быстро менявший симпатии и антипатии, – не в той же кровавой школе обучался?

И еще: едва ли можно повторить вслед за поляками-современниками, что Годунов был милостивым правителем для крестьян и тираном для бояр и шляхты[200], однако можно согласиться с В. Козляковым: Годунов сам по себе, может быть, был и не так уж плох, однако «дурная наследственность» (имеется в виду «школа» при дворе Ивана Грозного) сказалась на его царствовании[201]. Если так, то это лишний раз подтверждает: первопричина Смуты – то, что Иван Грозный сотворил со страной в опричные годы.

Вскоре после победы первого Самозванца в стране начались большие перемены к лучшему. Лжедмитрий Первый, помимо всего прочего, вел борьбу с коррупцией и волокитой, даже не любивший его голландец Исаак Масса писал, что «установленные им законы в государстве были безупречно хороши»[202]. Всем служилым он удвоил содержание, а помещикам их земельные наделы при одновременном строгом преследовании взяток, включая прямой запрет брать «посулы» и «поминки». Зато по средам и субботам сам царь принимал челобитные по всем делам. Все судопроизводство было объявлено бесплатным.

Далее, он разрешил «обществам» (очевидно, общинам, посадам и т. д.) самим платить подати в казну (что, впрочем, не так уж, возможно, и хорошо… но об этом в конце книги) и вообще, по словам английского современника, сделал свое государство чуть ли не самым свободным в тогдашней Европе. Собирался он и продолжить дело своего мнимого прадеда Ивана III – приступить к новой секуляризации церковного имущества, оставив монастырям «необходимое содержание», а все остальное их имущество отобрав в казну. Приказ сделать опись церковно-монастырского имущества он успел отдать[203]. Помимо всего прочего, новым царем было запрещено устанавливать потомственные кабалы, а равно кабалить за чьи-либо долги родственников должника, долг отныне касался только его самого[204].

При этом своей победой Лжедмитрий I был обязан отнюдь не полякам. Сами польские сенаторы (кроме Зебжидовского и, понятно, Мнишека) отказались его поддерживать в период борьбы за власть, мотивируя это тем, что, если бы он был и подлинный царевич, то ради сохранения мира с Москвой поддерживать его все-таки не нужно. На Сейме в январе 1605 г. Мнишека обвинили чуть ли не в измене за то, что позволил навербовать в своих владениях наемников против Годунова. Сенатор Ян Замойский, отражая мнение большинства «панов радных», прямо сказал, что не верит в спасение царевича: «Он же говорит, что на его место умертвили другого. Что это за Плавтова или Теренциева комедия! Виданное ли дело – зарезать и не посмотреть, того ли зарезали? Если так, то можно было зарезать козла или барана!»[205]

А краковский кастелян накануне переправы Лжедмитрия через Днепр (13 октября 1604 г.) убрал из района переправы все паромы. Помимо нежелания ссориться с Москвой, многие польские сенаторы испытывали опасения (как мы вскоре увидим, абсолютно обоснованные), что обещаниям Самозванца по отношению к Речи Посполитой верить нельзя. Канцлер Л. Сапега прямо так и сказал: «Мы не можем льстить себя надеждой, что по отношению к нам он будет более честен, чем мы по отношению к Годунову»[206].

Что касается наемников, то они проявляли жадность, вымогая у Самозванца все жалованье сразу, угрожая в противном случае уйти, и тогда, мол, «быть тебе на колу!» (так и говорили)[207]. Многие из наемников оставили Лжедмитрия еще до поражения под Добрыничами 21 января 1605 года[208], большинство же из оставшихся разбежалось после этого поражения[209], а будущий тесть Мнишек «особо отличился», прихватив с собой и соболью шубу «царевича»[210].

Победой же своей Лжедмитрий обязан был тому, что народ его приветствовал, а войска постепенно отказались сражаться за Годунова. Так что герой пушкинской драмы «Борис Годунов» (кстати, тоже Пушкин, вероятно, предок поэта) имел все основания говорить Басманову, что «си́льны мы (сторонники Лжедмитрия. – Д.В.)… /Не войском, нет, не польскою помогой, /А мнением, да, мнением народным». Кстати, истинным царем признал Лжедмитрия и дьяк Щелкалов[211], возможно, надеясь, что тот осуществит его мечту о союзе с Габсбургами.

Однако если так, то Щелкалову пришлось разочароваться. Лжедмитрий думал в первую очередь о России. Еще в период борьбы за трон он строго запрещал польским шляхтичам и солдатам грабежи мирного населения (впрочем, эти запреты далеко не всегда соблюдались…), что, естественно, вызывало их недовольство[212]. А у самого претендента, понятно, росло недовольство тем, что (слово опять-таки герою Пушкина) «казаки лишь села жгут да грабят», а «поляки́ лишь хвастают да пьют».

Неудивительно поэтому, что вскоре после победы царь распустил все еще служивших ему польских солдат, а когда те выразили явное нежелание уходить, то принял меры по их выдворению из страны[213], хотя, судя по результатам, меры были явно недостаточными. Все же он удалил от себя Адама Вишневецкого, поскольку тот, получив награду за то, что первым из польских панов признал его Дмитрием, на том не успокоился и требовал себе все новых и новых подачек[214].

Однако были серьезные основания думать, что все эти паллиативные меры – пока, поскольку у царя еще не было возможности полностью порвать с Польшей; так же он вел себя и в других случаях, когда надо было противодействовать полякам. Так, когда поляки взбунтовались против наказания батогами их товарища, некоего Липского, за какой-то проступок по отношению к русским людям, Лжедмитрий потребовал выдать его, угрожая иначе «стереть их дворы до основания». В конце концов, поляки выдали товарища, поверив обещаниям царя, что виновному ничего не будет. И в самом деле, царь подстроил виновному побег[215], но официально в глазах москвичей он остался заступником русских против поляков. При этом многие поляки, вероятно, не без тревоги думали: а что будет дальше, когда царь укрепится на престоле и совсем перестанет в них нуждаться?

В общем же, Лжедмитрий I правил не так, как было нужно полякам, а так, как он считал нужным сам ко благу своего народа. Например, он, вопреки обещаниям, категорически отказался отдавать полякам какие-либо территории. Польскому послу, потребовавшему Смоленскую и Северскую земли, он прямо заявил, что «отдача русских земель решительно невозможна»[216]. Применительно к Смоленску новый царь ограничился тем, что разрешил польским купцам торговать в этом городе беспошлинно; русским купцам также, кстати, была предоставлена свобода выезда за рубеж[217].

Когда в августе 1605 г. в Москву прибыл польский посол А. Корвин-Гонсевский, потребовавший от царя посадить в тюрьму шведского принца Густава (того самого бывшего первого жениха дочери Бориса Годунова Ксении), а также арестовать и отослать в Польшу шведских послов (требование к нейтральной в польско-шведских делах стране, однако!) и помочь Сигизмунду вернуть шведский трон (есть сведения, что Гонсевский привез уже готовый план совместной войны против Швеции), не говоря уже о таких «мелочах», как разрешить польским купцам свободно торговать по всей Московии, то царь фактически отказался от этого, хотя отказ был отчасти завуалирован: например, про принца Густава полякам было сказано, что он уже в тюрьме, что не соответствовало действительности[218]: открыто рвать с Варшавой, как уже сказано, Лжедмитрий пока не решался. Но опять-таки – пока. По вопросу же отдачи Польше русских земель, как мы уже видели, он проявлял твердость уже сейчас. Не отступился он и от желания жениться на Марине Мнишек, вопреки настойчивому желанию Сигизмунда отдать за нового московского царя свою сестру[219].

Если все это, мягко говоря, не могло нравиться Варшаве, то стоявшими за последней Вене, Риму и Мадриду не могло понравиться то, что Лжедмитрий не поддавался папским уловкам по вопросу о «соединении Церквей» и во всех письмах к Папе искусно обходил этот вопрос; в этих письмах нет и намека на возможность введения унии в Русской земле.

Зато из всех государей Европы Самозванец больше всего симпатизировал Генриху IV, основателю династии Бурбонов во Франции (1589–1610)[220], который как раз в те годы готовил новую большую войну против Габсбургов с участием Англии, Нидерландов, Скандинавских стран и немецких протестантов; а иезуиты, со своей стороны, готовили его убийство, каковое и состоялось чуть позже, 14 мая 1610 г.[221] Ученых людей Самозванец тоже предполагал приглашать в первую очередь из Франции[222].

Англичан Лжедмитрий также освободил от пошлин (отметим, что они уже и при Годунове аж с 1587 г. платили только половинную пошлину)[223]. Полякам, напомню, он разрешил свободно торговать только в Смоленске, зато англичан, как сообщает нам Н.М. Карамзин, он известил о новых торговых льготах, еще не вступив в Москву, специальным указом 11 июня 1605 года[224].

Лжедмитрий, правда, предоставил свободу вероисповедания католикам, но он предоставил ее и протестантам – просто потому, что считал: «латинская, лютерская веры – такие же христианские, как и греческая… и они в Христа веруют», а когда с ним заговаривали о семи соборах и о неизменности их постановлений, то он на это отвечал: мол, если были семь соборов, то почему не быть и восьмому, и десятому, и более (а ведь у католиков они и были. – Д.В.)[225].

Однако никакого предпочтения католикам перед протестантами не оказывалось; а между тем, с точки зрения правоверного католика, «грех» протестанта больше, чем «грех» православного: православные – «всего лишь» «схизматики», тогда как протестанты – «еретики». При этом ни строить в России костелы, ни допускать в нее иезуитов новый царь не собирался, и в то же время он материально поддерживал православных в самой Польше. Так, вскоре по вступлении на престол царь отправил во Львов 300 собольих шкурок, выручка от продажи которых должна была пойти на постройку в этом городе православного храма[226].

При этом Самозванец пользовался огромной общественной поддержкой – во всяком случае, в широких народных массах. Оно и понятно: помимо того, о чем говорилось выше (борьба с коррупцией и волокитой и т. д.), Лжедмитрий провел ряд прогрессивных экономических реформ, например освободил торговлю от внутренних пошлин, в результате чего цены существенно снизились, и многое из того, что раньше позволяли себе только очень богатые люди, стало доступно, как бы сказали сейчас, представителям среднего класса[227].

Что касается крестьянства, то указом от 1 февраля 1606 г. царь подтвердил указ своего предшественника, что те помещичьи крестьяне, которые «сбрели» к новым владельцам «от бедности» (т. е. те, кого помещики оказывались кормить), остаются за новыми хозяевами, кто принял их в голодные времена[228].

Иначе относилась к новому царю боярская верхушка. Бояре не для того свергали «худородного» Годунова, чтобы отдавать престол неизвестно кому, тут Р.Г. Скрынников прав, но народ был за царя, а иметь свои вооруженные свиты новый царь боярам запретил, причем сразу по вступлении в Москву, 20 июня 1605 года[229]. Приходилось смириться, по крайней мере на время, тем более что царь, вопреки утверждениям некоторых современников об «опасном пренебрежении царя своему Сенату» (т. е. Боярской думе, которую он на польский манер стал именовать Сенатом)[230], был на редкость терпим к мирной боярской оппозиции: например, он позволял боярам говорить себе в глаза: «Великий государь, ты солгал!» (попробовали бы сказать такое Годунову, не говоря уже о Грозном!) и помиловал сосланного было в Вятку М. Татищева, упрекавшего его за употребление телятины (которую русские в то время не ели)[231].

Сказав о Самозванце столько хорошего, отметим его недостатки. Помимо легкомыслия, в том числе и в вопросах собственной безопасности (что в конце концов стоило ему жизни), и в контроле над расходами государственных средств, новый царь был большим любителем прекрасного пола. Царь был падок до женщин и позволял себе в этом отношении грязные и отвратительные удовольствия. Помимо романа с Ксенией Годуновой (которую он удалил во Владимир и постриг в монастырь под именем Ольги только перед самым приездом в Москву Марины Мнишек, по требованию отца последней), имеются сведения (их сообщает нам Дм. Иловайский) о примерно тридцати женщинах, которые от него забеременели[232].

Однако, повторим, народ Самозванца в целом поддерживал. И убийство его отнюдь не было делом народным: народ подняли на восстание его именем, пустив слух, что «ляхи хотят убить царя», чему были все основания верить: как уже сказано, Самозванец наотрез отказался отдавать Польше «в благодарность за помощь» какие-либо русские земли или ссориться в угоду Польше, например, со шведами.

Единственное, что он собирался выполнить из обещанного, – это провести войну с Крымским ханством, да и то лишь потому, что это отвечало также и интересам России: «Московская Русь находилась постоянно в страхе и бедственном положении [от крымского хана]; ее лучшие земли оставались малонаселенными, ее жители постоянно уводились в плен, и их приходилось выкупать дорогой ценой; пока существовало такое соседство, русский народ должен был оставаться в бедности и всякое стремление к его улучшениям встречало с этой стороны препятствие и замедление»[233]. Добавлю, что в 1605–1606 гг. еще живы были люди, помнившие ужасы нашествия 1571–1572 гг.

При этом война с Крымским ханством почти автоматически означала и войну с Турцией. И в самом деле, с самого прибытия в Москву намерение воевать с татарами и турками (выделено мною. – Д.В.) не сходило с языка у Дмитрия. И в самом деле, еще в 1598 г., во время похода крымского хана Казы-Гирея на Москву (на сей раз остановленного Борисом Годуновым без боя на дальних подступах к столице) на помощь татарам и «турский царь прислал янычар с 7000»[234]. С учетом того, сколь сильна тогда была Османская империя, без помощи союзников России пришлось бы, мягко говоря, нелегко!

Многие историки считают крымский план Лжедмитрия авантюрой, однако вспомним: полвека назад только нерешительность его мнимого отца помешала решить крымский вопрос раз и навсегда. Притом необходимо отметить, что подготовка к походу носила достаточно фундаментальный характер, царь самолично вникал во многие детали похода[235], а также интересовался наличием потенциальных союзников, посылал специальных послов узнать, готовится ли мир между «цесарем» и турецким султаном, «и хто с цесарем на Турского в соединенье? И король Литовский цесарю помогает ли, и хто из иных государей с цесарем стоит заодин против Турского?»[236] С Папой Римским Самозванец тоже толковал «только о союзе против турок»[237].

Так вот, необходимо отметить, что как раз в этом деле, важном для самой России, новоявленные «друзья» – папский престол, Польша и Габсбурги – не горели желанием объединяться с Москвой, на неоднократные обращения Лжедмитрия они отвечали в том духе, что «вы начните, а мы поддержим»[238]. Более того, Священная Римская империя как раз в 1606 г. заключила мир с Турцией (с которой, как уже говорилось, воевала с 1592 г.). Лжедмитрий, кроме всего прочего, убеждал Папу Павла V не допустить императора Рудольфа до мира с Турцией[239]. Мир, правда, был заключен уже через полгода после свержения и гибели Лжедмитрия, 11 ноября, но переговоры-то начались еще при нем!

В общем, плохим для габсбургско-католического лагеря Лжедмитрий был союзником, как и тот для него. Более того, в Польше наметилось стремление отставить от престола короля Сигизмунда, заменив его… Лжедмитрием! А что, мы уже видели: не впервой было московскому царю претендовать на польский трон.

Неудивительно поэтому как то́, что враждебные переменам силы старомосковского боярства (вероятно, и духовенства – угроза секуляризации, как и век с лишним назад, очевидно, многих церковных иерархов напугала) решили свергнуть нового царя, так и то, что их фактически поддержала и официальная Польша, а возможно, и другие страны габсбургско-католического лагеря. Во главе заговора встал Василий Шуйский.

Открыто свергнуть Лжедмитрия было невозможно: один раз тот же Шуйский за попытку такого заговора уже поплатился – еще в начале лета того же 1605 г., почти сразу после вступления Самозванца в Москву. Он прямо заявил, что «Гришка – вор и самозванец», за что и был приговорен к казни, и казнь назначена была на 25 июня 1605 г.[240] Исаак Масса пишет о недовольстве народа предполагавшейся казнью Шуйского и о том, что замены казни ссылкой, а потом и помилования опального князя добилась Боярская дума[241], однако сам же цитировавший его Р.Г. Скрынников отмечает, что И. Масса был противником Самозванца.

Можно понять, когда ненавидевший Габсбургов и Папу протестант И. Масса писал, что Самозванец «полагал так совсем подчинить Польше Московию… вознамерился истребить всех московских бояр и знатные роды… Нет сомнения, когда бы случилось это по его умыслу и по совету иезуитов, то он сотворил бы много зла… с помощью римской курии…»[242] Однако если человек приписывает Лжедмитрию такие замыслы, которых у того, как мы видели, и в помине не было, то можно ли этому верить? Тем более, что когда на плахе Шуйский просил прощения «у Государя, Патриарха, всех князей и думных бояр», то, по свидетельству «Нового летописца», «нихто же им (Шуйским. – Д.В.) пособствующе, все на них же кричаху»[243]. По словам Ж. Маржарета, которым в данном случае больше оснований верить, чем Исааку Массе, помилования для Шуйского добились мнимая мать царя Мария (Марфа) Нагая и поляк Бучинский[244], что тоже показательно для изменения отношения поляков к царю.

Короче говоря, я лично больше верю Н.И. Костомарову. Не царь, а суд всех сословий (назначенный Земским собором) приговорил Шуйского к смертной казни, а его братьев к ссылке, царь же демонстративно отстранился от дела, касавшегося его чести и престола, однако потом (хоть бы и по чьей-то просьбе) заменил Шуйскому казнь ссылкой в Вятку, а потом помиловал и вернул в Москву[245].

Другую группу заговорщиков – на сей раз из числа стрелецкой верхушки, которая составила заговор против царя в январе 1606 г., – буквально порвали на части сами же стрельцы. Дело было так: организатором заговора был тот самый Шерефединов, который полгода назад убил Федора Годунова. 8 января 1606 г. он проник во дворец, но был схвачен. Характерно, что царь тогда сказал стрельцам: «Обвините меня, что я не настоящий Дмитрий, тогда убейте!» Это говорит о том, что по крайней мере он сам свято верил в свою подлинность. Стрельцы объявили: «Государь, мы ничего не знаем! Покажи нам тех, кто нас оговаривает!» После этого к стрельцам вывели Шерефединова и еще семерых, которых они тут же убили[246].

После того стало страшно даже заикнуться против царя; тогда бояре-заговорщики решили действовать хитростью. При этом по причинам, которые после всего изложенного должны быть вполне понятны, их поддержала и Польша, а возможно (хотя прямых сведений об этом нет), и Ватикан. Бояре-заговорщики поручили некоему Безобразову передать королю Сигизмунду информацию о заговоре; кстати, именно тогда впервые обсуждался вопрос о приглашении на русский престол сына Сигизмунда Владислава (в тот момент десятилетнего мальчика)…

Весной 1606 г. польский король приказал своим послам именовать Лжедмитрия не царем и тем более не императором (как тот стал писаться в дипломатических нотах к европейцам), а всего лишь великим князем[247]. При этом в ответ на неудовольствие царя польский посол ответил, что, мол, пусть московский великий князь сперва покорит Турцию (так! – Д.В.), тогда, мол, и станем называть его царем[248]. Впрочем, надо отметить, что Речь Посполитая на тот момент вообще никогда не признавала Московских Великих князей царями[249]. С другой стороны, есть основания думать, что, требуя называть себя «императором», Лжедмитрий сознательно напрашивался на отказ польского короля это делать с целью иметь предлог не выполнять свои обещания по отношению к Речи Посполитой[250].

Что касается настроений в Москве, то сами поляки с первых дней вызывали массовое недовольство русских, например, тем, что во время православной церковной службы входили в церкви и били в литавры[251]. Дальше – больше, будущий тесть Самозванца Юрий Мнишек отбирал у русских купцов в Польше товары и деньги, говоря, что «царь заплатит», хотя тот и послал ему 300 тыс. злотых и еще 50 тыс. его сыну[252]. Царь платил – что поделаешь, дело чести, но теплоты в отношениях с тестем и вообще с поляками такое, конечно, добавить не могло. Да и в целом поляки в Москве вели себя чем дальше, тем наглее, «даже вельможам отвечали грубо, так как были они дерзки и ничего не страшились». На сей раз сообщившему эти сведения И. Массе верить можно[253], так как его сведения подтверждают и многие другие источники. Весной 1606 г., когда вместе с царской невестой Мариной Мнишек прибыли новые польские шляхетские отряды и поляков в Москве и ее окрестностях стало еще больше, они совсем обнаглели, говоря, что «вся ваша казна перейдет к нам в руки» и даже (звеня саблями), что «мы дали вам царя – мы его и сведем с престола»[254]. Все это сопровождалось пьяным разгулом, домогательствами по отношению к женщинам на улицах, а то и вторжением с этой целью в дома москвичей. И сладить с ними было все труднее: Н.М. Карамзин сообщает нам о случае, когда поляки отбили осужденного царем на смерть товарища, «убив палача и не страшась закона»[255].

Такое поведение поляков, в свою очередь, раздражало не только подданных, но и самого царя, и он позволял себе весьма резкие высказывания (и чем дальше, тем больше) в адрес польских послов. Так, когда на свадьбе Самозванца некоторые поляки не сняли шляп, он недвусмысленно заявил, что их можно снять и вместе с головами. А польскому послу сделал достаточно грубый намек, сказав, что у него есть 100 тысяч войска, но он, мол, еще не решил, против кого его направить; заодно намекнул, что может отправить 100 тыс. флоринов на поддержку участников шляхетского мятежа («рокоша»), как раз тогда разразившегося[256]. А на пиру 9 (19) мая 1606 г. царь отпускал шутки не только в адрес Сигизмунда, но и австрийского императора («цесарь – еще больший дурак» (чем король польский. – Д.В.) и Папы (за то, что «приказывает целовать себя в ногу», имея в виду обычай целовать крест на папской туфле)[257]. Дьяк Афанасий Власьев примерно тогда же сказал (и едва ли без одобрения самого царя), что «наш цесарь выше всех европейских монархов (это уже прямо поздний Иван Грозный (!). – Д.В.), у него каждый поп – Папа (а такого даже и мнимый отец первого Самозванца себе не позволял (!). – Д.В.)»[258]. Можно понять Лжедмитрия, но все же царь на троне должен следить за своим языком; подобные высказывания подтверждают, что он был достаточно легкомыслен. Впрочем, с годами, скорее всего, он бы этот недостаток исправил…

На 18 мая 1606 г. были назначены очередные военные маневры, и заговорщики усердно распускали слухи о том, что они готовятся «для избиения бояр», но народ им не верил применительно к царю[259]. Зато, надо думать, вполне мог поверить применительно к полякам…

Короче говоря, когда утром 17 мая 1606 г. над Москвой разнеслись звуки набата и когда нанятые заговорщиками «смутники» начали кричать, что «поляки хотят убить царя» (и бояр, конечно), то в это нетрудно было поверить. Тем более, что многие «смутники» добавляли: царя убьют и на трон посадят Марину Мнишек («поляки хотят убить царя и посадить на престол свою царицу»)[260], которую Лжедмитрий – впервые в истории России – короновал, так что она стала именно царицей, а не просто царской женой, как ее предшественницы[261].

Правда, нечто похожее бывало и раньше: так, уже Федор Иванович приучил подданных к тому, что правит он не один, а с женой: его указы начинались словами: «Се яз царь и Великий князь Федор Иванович… со своею царицею и Великой княгиней Ириной». Однако к правлению царицы-женщины страна была еще не готова, так что после смерти Федора многие воеводы отказались подчиняться царице Ирине, что и вынудило ее отречься от престола в пользу брата и уйти в монастырь. Даже сторонник Годунова патриарх Иов вынужден был признать, что Федор завещал престол Ирине[262]. Согласимся, большой шаг вперед по сравнению со временами Ивана Грозного, менявшего жен как перчатки и писавшего английской королеве (когда та на сделанное ее племяннице предложение заявила, что царь вроде как уже состоит в законном браке), что Мария Нагая – «не царица, а простая подданная и что для королевской племянницы ее можно и прогнать»[263].

И вот теперь возникла похожая ситуация, даже больше того: Федор Ирину все-таки не короновал, а его мнимый брат Марину Мнишек – короновал! А с учетом того, что детей у царственной пары еще не было, Марина после гибели царя вполне могла выйти замуж за другого (отнюдь не обязательно за русского) и сделать царем его… По крайней мере, так, вероятно, думали многие на Москве.

Как бы то ни было, началось избиение поляков, сопровождавшееся, как было в обычае в те времена, «мучительством», изнасилованием женщин; последних даже гоняли для потехи голыми по городу. Всего, по словам Н.И. Костомарова, было перебито до 400 поляков[264]; другие авторы называют другие цифры, о которых речь пойдет чуть ниже. Но сразу оговоримся, что поляки пострадали сравнительно мало, поскольку, в отличие от царя, в большинстве своем верили предупреждениям о возможном мятеже и готовились к отражению нападения[265].

Тем временем около 200 заговорщиков, подготовленных лично Шуйским, проникли в Кремль и убили Лжедмитрия (смертельный удар ему, как принято считать, нанес М. Татищев). Был момент, когда царь вырвался из рук заговорщиков и побежал «показаться народу»; даже Исаак Масса вынужден признать, что если бы ему удалось это, то он бы спасся[266]. Но это царю не удалось: он споткнулся, упал и сильно ушибся, лишившись на время чувств: тут его и добили. Впрочем, и тут он мог бы спастись: на его защиту встали стрельцы. Тогда заговорщики закричали, что пойдут в стрелецкую слободу и перебьют стрелецких жен и детей, если им не дадут расправиться с Самозванцем. После этого стрельцы оставили царя, и заговорщики без труда завершили свое дело[267].

Для нас очевидно, что стрельцов «взяли на понт»: две сотни заговорщиков не посмели бы и не смогли бы физически разгромить многочисленную стрелецкую слободу, куда наверняка сбежалось бы для защиты по крайней мере не меньшее число стрельцов, даже если бы защитники царя не успели. Но в сумятице всемосковского восстания, непонятно против кого направленного (а заговорщики наверняка сказали стрельцам, что именно против царя), – сработало!

Народ, разгромив дома поляков, предался, как это бывало обычно в те времена, безудержному пьянству, и лишь через три дня москвичи, протрезвев, осознали, что произошло. Но было поздно: уже 19 мая кучка московских бояр «выкрикнула» на царство Василия Шуйского. Прошло все это примерно так: народ созвали на Красную площадь колокольным звоном, тут же приверженцы Шуйского «выкрикнули» его царем; лишь немногие возражали, что надо бы разослать грамоты во все города и выбрать царя «всей землей»[268]; однако их не послушали.

Таким образом, если при воцарении Бориса Годунова имела место хотя бы видимость народного волеизъявления, то Шуйский обошелся и без этого. Впрочем, его отчасти извиняет то, что он был Рюриковичем, прямым потомком Александра Невского (а не его брата Андрея Ярославича, как утверждают некоторые историки, путая этого князя с сыном Невского Андреем Александровичем Городецким, от которого род Шуйских и пошел)[269], следовательно, и прямым потомком Владимира Мономаха, и потому, вероятно, не считал себя обязанным спрашивать мнения «всей земли» в лице Земского собора.

Кроме того, среди некоторых историков бытует мнение, что в мае 1606 г. собирать Земский собор просто не было времени, поскольку после восстания, стоившего жизни многим польским подданным (по разным сведениям, от 400 до 2000), сохранялись, так скажем, напряженные отношения с Варшавой, и хотя бы поэтому требовалось немедленно заиметь хоть какую-то власть; а кроме того, были опасения (оправдавшиеся), что многие области страны нового царя не признают. Впрочем, последнее, как представляется, произошло именно потому, что значительная часть страны не считала Шуйского, не выбранного на царство «всей землей», легитимным монархом.

Как бы то ни было, Василий Шуйский, «сев на царство», объявил себя «главным борцом с «Гришкой», который якобы хотел насадить в России не только католичество, но и лютеранство, и кальвинизм (!), и чуть ли не «жидовскую веру», а также «перебить бояр и думных людей». Всячески очернял новый царь также и Бориса Годунова; в то же время Шуйский официально подтвердил смерть настоящего царевича Дмитрия[270].

Есть мнение, что многие поддержали кандидатуру Шуйского только потому, что считали: царь уже стар (по тем временам 54 года – почтенный возраст, Иван Грозный, напомню, примерно в такие годы и умер) и долго не протянет, тогда, мол, можно будет другого выбрать[271].

Итак, Самозванца сменил Василий Шуйский. В отличие от Бориса Годунова, он не был хотя бы формально избран Земским собором, а «выкрикнут» на царство кучкой бояр; по другой версии, изложенной К. Буссовым, его «электорат» был значительно шире, но все же ограничивался одной Москвой: воцарился он «одною только волей… Москвы… всех этих купцов, пирожников и сапожников и немногих… князей и бояр»[272].

Характерно, что многие иностранцы, например те же поляки, сразу разглядели в начале царствования Шуйского признаки будущей гибели Старомосковского (читай: «опрично-ордынского») царства. Вот свидетельство польских послов от 27 мая (через десять дней после гибели Лжедмитрия; приведено В.Н. Татищевым): «Вместо роскоши и веселия (при Самозванце. – Д.В.) явилась всюду простота, угрюмая важность, безмолвная печаль. Нам казалось, что двор московский готовится к погребению»[273].

Впрочем, при всем консерватизме Шуйского его воцарение было отмечено и «инновацией»: при вступлении на престол новый царь – впервые в русской истории! – дал клятву: «Целую я всей земле крест, что мне ни над кем не делати без Собору никакова дурна; и есть ли отец виноват, то над сыном ничего не делать, а будет сын виноват… и отцу никакова дурна не делать… Мне, Великому Государю, всякого человека, не осудив с бояры своими, смерти не предать и вотчин, и дворов, и животов их у братьи и жен и детей не отымати… Также и у гостей, и у торговых и черных людей… дворов и лавок и животов не отымати… Да и доводов (доносов. – Д.В.) ложных мне, Великому Государю, не слушати, и сыскивать всякими сысками накрепко…»[274] Помимо всего прочего, новый царь обещал также не наказывать всех ложных родственников и просто сторонников Лжедмитрия I[275].

Р.Г. Скрынников отрицает, что эта крестоцеловальная запись Шуйского представляла собой «новую конституцию», а считает, что она знаменовала собой возврат к традициям, нарушенным Опричниной[276]. Однако «традиция-то, нарушенная Опричниной», как мы уже видели, была вполне европейской. А.Л. Янов считает, что при вступлении на престол Шуйского речь может идти о европейском абсолютном монархе с его латентными ограничениями власти[277], однако тут скорее надо говорить о тенденциях доабсолютистской, сословно-представительной монархии (с Земскими соборами). Так или иначе, снова мы видим тенденцию к расширению элементов европеизации и либерализации режима по сравнению с временами Ивана Грозного и Годунова.

С другой стороны, необходимо отметить, что данную им клятву новый царь сразу же начал нарушать. Например, сторонникам Лжедмитрия тут же начали мстить. Можно привести в пример Рубца-Мосальского – его отправили воеводой в Корелу (на Ладожское озеро), или Афанасия Власьева – его услали в Уфу (и тот и другой города были в то время дальними окраинами империи)[278]. А ведь присяга Шуйского была не «выкрикнувшей» его на царство кучке бояр, а всей земле («целую я всей земле крест»).

Кроме того, о восстановлении порушенной еще Иваном Грозным самостоятельности Церкви речи по-прежнему не было: Шуйский, во-первых, сразу же «свел» с престола ставленника Лжедмитрия патриарха Игнатия, сменившего Иова в 1605 г., – именно «свел» сам, своим царским решением, без духовного суда[279], а во-вторых, не захотел ни возвращать патриаршество отставленному Самозванцем Иову, ни ставить патриархом Ф.Н. Романова (Филарета), которого Самозванец вернул из Сийского монастыря, а Церковь поставила ростовским митрополитом. Подавно не было речи о продолжении патриаршества ставленника Лжедмитрия – бывшего архиепископа Рязанского Игнатия; кстати, последнего РПЦ и до сих пор не признает как патриарха, считая, что Иова в 1606 г. сменил Гермоген. Так вот, интронизации на патриарший престол этого самого Гермогена Шуйский и сумел добиться[280], хотя и несколько позже: венчать нового царя на царство, в отсутствие патриарха, пришлось новгородскому митрополиту Исидору. Впрочем, есть версия, что как раз Шуйский был сторонником Филарета, которого ему на несколько дней удалось-таки сделать патриархом, но пришлось низложить его под давлением бояр[281].

Интересно, что, как уже говорилось, и первый Самозванец, и Василий Шуйский продолжали преследовать Симеона Бекбулатовича. Лжедмитрий приказал постричь его в монастырь (Кирилло-Белозерский) – формально за то, что тот его не поддержал как царя, однако это малоправдоподобно. Очень уж такая мстительность не похожа на великодушного Лжедмитрия: даже уцелевших Годуновых он вскоре простил, отправив, их, правда, на воеводство в отдаленные города вроде Свияжска, Великого Устюга или Тюмени[282]. Родственник Годуновых М.Б. Сабуров вскоре по восшествии на трон Самозванца получил боярство, хотя в должности астраханского воеводы и сохранял до последнего верность Борису Годунову[283].

Короче говоря, скорее всего, Симеон Бекбулатович был пострижен для того, чтобы навсегда заказать ему путь к трону. Василий Шуйский пошел еще дальше: он приказал перевести Симеона на Соловки, куда отправляли тогда только опасных преступников, причем под жестким контролем – как выедет и как приедет, «чтобы нам о том ведомо было вскоре»[284]. Признаком большей, чем ранее, опалы было и то, что в новом царском указе Симеон писался «без отчества»[285]. Вероятно, у обоих царей, как ранее у Бориса Годунова, были основания его опасаться как претендента на трон…

Лжедмитрий I погиб (или считалось, что погиб… – об этом чуть ниже), но в народных массах сохранялась вера в «доброго царя Дмитрия». Этому способствовали в воображении суеверных людей того времени и некоторые природные явления. Так, после убийства царя на восемь дней наступил холод, погубивший все хлеба и даже траву на полях. Пошли слухи и о том, что вместо Лжедмитрия погиб другой человек (например, в качестве такового называли ткача-камчатника из Польши, вывезенного оттуда Мариной Мнишек)[286], а «Дмитрия» будто бы видели живым[287]. Даже в Москве, по словам Г. Паэрле, «народ и стрельцы очень жалели о смерти Димитрия, обвиняли бояр в том, что они его убили»[288]. Ходили упорные слухи о чудесах и знамениях, сопровождавших тело убитого царя: передавали, что вокруг его тела стоят огненные столбы, что на него садятся голуби.

Особенно упорно эти слухи носились, конечно, в Северской земле, которую не только лишили налоговых льгот, данных ей Самозванцем, но, по словам Г. Паэрле, носились упорные слухи, что Шуйский хочет чуть ли не поголовно истребить северян за поддержку Лжедмитрия[289]. Понятно, что когда по воцарении Шуйского по всем городам Московского царства были разосланы грамоты, извещавшие о том, что будто бы он избран «по приговору всех людей Московского государства, духовных и светских»[290], то в Путивле, Ельце, Кромах и Рыльске посланцев Шуйского, приехавших сообщить о его воцарении и «рассказать правду о Гришке», просто убили, а их грамоты сожгли[291]. Убийством «Дмитрия» и «избранием» Шуйского возмутились и жители Рязанщины во главе с могущественным местным родом Ляпуновых[292]. Остался верен «Дмитрию» и новый астраханский воевода – окольничий князь Иван Хворостинин[293].

Но неспокойно было и в других местах, включая, как мы видели, и столицу. От греха, как говорится, подальше Шуйский распорядился устранить главный «вещдок» – сжечь тело Самозванца, а пеплом выстрелить из пушки в сторону Польши. Это, кстати, само по себе странно: если был убит «тот, кто надо», то необходимо было, напротив, продемонстрировать хорошо знавшим покойного царя москвичам, что убит именно Самозванец, а не «чужой дядя». А там, глядишь, слухи об этом поползли бы и по всей стране…

Понятно, что в такой обстановке сожжение тела Самозванца не помогло: уже 24 мая (3 июня) – то есть через неделю после свержения и гибели Лжедмитрия – в дополнение к слухам появилось уже и, так сказать, «официальное» письмо «от Дмитрия», извещавшего о своем «чудесном спасении»[294].

Первый бунт против Шуйского разразился в Москве уже 15 июня 1606 г., правда, он быстро завершился ничем – люди пошумели и разошлись. Пятерых крикунов, агитировавших против Шуйского, схватили, высекли кнутом и сослали. Этому способствовало и достаточно смелое поведение самого Шуйского, который вышел к народу, положил свой скипетр и сказал: «Кто из вас волнует народ?.. Коли я вам нелюб, я оставляю престол, возьмите мой царский посох и шапку и выбирайте, кого хотите». Желающих не нашлось. Думские люди стали уверять царя, что они верны в своем крестном целовании. «Так наказывайте виновных!» – резюмировал царь.

Кончилась вся эта «буря в стакане воды» тем, что пятерых крикунов схватили и высекли. Но то было только начало. Уже в июле-августе слухи о том, что Дмитрий жив и скрывается в Польше, привели к тому, что многие южнорусские города – например, Белгород или Елец – признали его. Служилые люди, собранные в южных городах первым Самозванцем для войны с Крымом, тоже это сделали, избрав своим предводителем боярского сына Истому Пашкова и присягнув стоять «за законного царя Дмитрия»[295].

Собственно, восстание против Шуйского началось сразу после избрания его на царство, когда собранные для войны с Крымом черниговцы, путивляне, кромичане и ратные всех рязанских городов «за царя Василия креста не целовали и с Москвы всем войском пошли на Рязань: у нас-де… Дмитрий Иванович жив»[296]. В Туле уже (или еще?) 4 июля начались (или продолжились?) нарезы наделов земли по грамотам царя Дмитрия Ивановича[297].

При первом известии о событиях 17 мая Северщина и вся область Дикого Поля, от Путивля до Кром, «оказалась в открытом восстании. Немного спустя этому примеру последовали города за Окой… Движение очень быстро распространилось к востоку… перебралось через Волгу к Нижнему Новгороду, через Каму к Перми, достигло отдаленной Астрахани». Социальный состав противников Шуйского был разным – тут были и крестьяне, особенно из Северской земли, и служилая мелочь из южных уездов, и знать (например, в Астрахани восстание против Шуйского поднял лично враждебный ему воевода князь Иван Хворостинин, сохранивший, как уже сказано, верность «Дмитрию»), и представители народов Поволжья[298].

Но настоящее восстание началось в сентябре 1606 г., когда именем этого чудом спасшегося царя Дмитрия поднял народ на восстание Иван Болотников. Этот Болотников происходил из боевых холопов князя Телятевского.

Тут самое время объяснить, что собой представляли боевые холопы. Это были лично несвободные люди в основном крестьянского происхождения, которых господа использовали не в качестве работников, а в качестве воинов, а также в качестве исполнителей всевозможных особо важных поручений господина. Эти боевые холопы могли быть и наследственными, но могли быть и добровольными, имевшими в том числе и дворянское происхождение, как, например, тот же Отрепьев у боярина Романова.

К какой категории боевых холопов принадлежал Болотников? В советское время было общепризнанным, что к первой (и в самом деле, вождь крестьянского восстания должен же быть крестьянином!). Так считал и дореволюционный историк К. Валишевский[299]. Теперь, однако, есть и другие версии: Иван Болотников (родился около 1570 г., хотя дата условная, точный год рождения неизвестен) – сын боярский, отец его был кадровым военным, как и он сам, но с того участка земли, который полагался семье Болотниковых за службу, прокормиться было трудно, поэтому Иван Исаевич и поступил в боевые холопы к князю Телятевскому[300].

Так вот, Болотников чем-то не угодил князю-хозяину (по одной из версий, будучи обучен грамоте, написал жалобу на князя в Москву после того, как княжеский сын насильно обратил в холопки его возлюбленную), бежал от него на Волгу, там попал в плен к крымским татарам, несколько лет провел на турецких галерах, а потом, после того как был освобожден из плена в результате военного столкновения, жил в Италии. Такова его биография в изложении К. Буссова[301].

По пути из Венеции, куда его забросила судьба, в Россию весной 1606 г. Болотников встретился с неким дворянином Михаилом Молчановым, который, воспользовавшись восстанием 17 мая 1606 г., украл в Кремле большую государственную печать (по другим данным – также скипетр и корону) и после этого сбежал в Польшу на любимом царском коне по кличке «Дьявол», где и объявил себя спасшимся Дмитрием[302]. Кстати, есть мнение, что Лжедмитрий мог бы удержать престол, если бы не предательство. Мы уже убедились в правоте (хотя бы частичной) этой точки зрения на примере стрельцов, хотя тут речь может идти скорее о малодушии, а не о предательстве; но А. Курганов считает, что было и настоящее предательство, в том числе и молчановское[303].

Болотников для русского холопа (пусть даже «боевого» из детей боярских) начала XVII в. был необыкновенно образованным человеком. Есть сведения, в частности, что в Италии он читал произведения некоторых западных гуманистов того времени и думал о переустройстве России на началах произведений этих авторов, и поэтому слухи о мероприятиях, проводившихся Лжедмитрием I, не могли не вызвать его симпатии. Теперь он поверил рассказам Молчанова, выдававшего себя за чудом спасшегося Дмитрия, и выразил готовность служить ему; тот назначил Болотникова главным воеводой и велел возвращаться в Россию и начинать войну против Шуйского, что, впрочем, Иван Исаевич наверняка сделал бы и без этой встречи.

Но возникает вопрос: с кем именно встречался в Самборе Болотников? С Молчановым ли? Есть точка зрения, что Лжедмитрий I действительно сбежал из Москвы в Самбор (вот откуда слухи о том, что его видели ночью в Москве, и даже о том, что он «встает по ночам из гроба», равно как и объяснение того факта, почему убитому 17 мая 1606 г. человеку так изуродовали лицо и прикрыли его не то шутовской маской, не то овечьей головой, а потом и вовсе поспешно сожгли – чтобы его не узнали и не поняли, что убили «не того». Но вскоре после прибытия в Литву первый Самозванец умер либо был убит самими же поляками, что вовсе не неправдоподобно, учитывая его предыдущие отношения с ними. Когда он вернулся, Мнишеки стали, понятное дело, собирать войска ему в помощь, а потом, после его смерти, энтузиазм их и их сторонников, естественно, угас.

Но Болотников-то успел встретить именно первого Самозванца! И именно от его имени помчался он в Россию поднимать восстание, кстати, по некоторым сведениям, во главе десятитысячного войска, набранного им в Венгрии; дело в том, что, возможно, по пути из Венеции домой Болотников некоторое время служил австрийскому императору в составе 10-тысячного казачьего отряда, бойцы которого за храбрость избрали его своим атаманом[304]; когда начались мирные переговоры между Австрией и Турцией, он покинул «цесарскую» службу и во главе этого отряда отправился в Россию и, в частности, с ним проходил через Самбор. Есть сведения, что только после ухода Болотникова роль погибшего Дмитрия стал играть Молчанов, но он не был похож на первого Самозванца и потому так и не решился показаться в России в качестве «царевича»…[305]

Ключевые моменты. Опричное государство, слегка смягченное Годуновым, тем не менее не выдержало первого же нового серьезного испытания – Великого голода 1601–1603 гг. – и пошло вразнос.

Царствование первого Самозванца опровергает миф о том, что наша страна принципиально не хотела становиться Европой и поэтому отвергла на своем троне в том числе и его. Мы видели, что общество Лжедмитрия I поддерживало, а его убийство отнюдь не было делом народным. А вот сближения с противостоявшим Габсбургам Западом ему, похоже, не простили ни отечественные «борцы за несвободу», ни Габсбурги, ни Рим, ни Варшава.

Лжедмитрий I не смог по ряду в основном субъективных причин удержать трон, однако его реформы в целом встречали поддержку в обществе, что и способствовало распространению все новых мифов о его чудесном спасении, а преемника – Василия Шуйского – заставило идти на некоторые преобразования, связанные с ограничением власти.

«Бунташным временем» у наших историков принято называть царствование Алексея Михайловича (1645–1676), однако правление Василия Шуйского (1606–1610), по сути, представлявшее собой один сплошной мятеж (на протяжении своего недолгого царствования Шуйский лишь в течение очень коротких периодов контролировал бо́льшую часть территории России, а всю страну не контролировал ни одного дня!), на мой взгляд, заслуживает этого названия гораздо больше.

Выше говорилось о Болотникове и о том, с кем именно из самозванцев он мог встречаться в Самборе. Но, как бы то ни было, ясно, что встречался он с человеком, которого искренне считал царем Дмитрием, и действовал от его имени, причем поначалу весьма успешно. В считаные недели, как уже сказано, вся Южная Россия вплоть до Астрахани поднялась на новое восстание; к нему присоединились и отряды служилых людей Истомы Пашкова. Примкнули к Болотникову и рязанские дворяне, у которых Василий Шуйский отнимал поместья, во главе с уже известными нам братьями Ляпуновыми.

Да-да, присяга нового царя означала только то, что он не мог отнимать имения без боярского приговора. То же самое касалось и казней: «Не осудив с бояры своими, смерти не предати»[306]. А по приговору той самой кучки бояр казнить и имущество отнимать было можно – у всех неугодных! Что и делалось. Это не говоря уже о том, что некоторые авторы считают крестоцеловальную запись Шуйского просто маскарадом[307]. А мы уже видели и еще не раз увидим, что соблюдению крестного целования Шуйский, мягко говоря, был не очень привержен. Как пишет Н.И. Костомаров, он не боялся лгать именем Бога и употреблять святыню для своих политических целей[308].

То, что царь «не боялся лгать именем Бога», можно отнести и к отъему в нарушение целования креста имений у бояр и дворян. Конечно, по сравнению со временами Годунова, не говоря уже об Иване Грозном, «текучесть» помещиков уменьшилась, но принципиально по сравнению с теми временами система не изменилась. Неудивительно, что не вошедшие в новую элиту дворянские и даже некоторые боярские группировки поддержали Болотникова!

Конечно, не все войска, подготовленные первым Самозванцем к походу на Крым, это сделали, так что Шуйский, по некоторым сведениям, располагал армией в 50–60 тыс. человек. Тем не менее, очень быстро Иван Болотников поднял весь Юг России. В августе он разбил войска Шуйского под командованием князя Трубецкого под Кромами (ныне Орловская обл.), 23 сентября – войска брата царя Ивана Шуйского под Калугой, а в конце октября, нанеся поражение главным правительственным силам под командованием князя Ф.И. Мстиславского у с. Троицкого, подошел к Москве[309].

Впрочем, по другим сведениям, большинство сражений было неудачно для Болотникова, однако массовое сопротивление населения воинским силам Шуйского, невозможность в этих условиях организовать правильное снабжение армии и привычка служилых дворян на зиму разъезжаться по поместьям (ну, в общем, все как два года назад, во время войны Бориса Годунова с первым Самозванцем…) привели к тому, что Болотников тем не менее победил и дошел до Москвы[310].

Есть и «промежуточная» точка зрения – Болотников победил князя Мстиславского под селом Троицким (Южное Подмосковье), но проиграл М.В. Скопину-Шуйскому под Серпуховом. Однако вскоре и Скопин-Шуйский из-за общей неблагоприятной обстановки вынужден был отступить[311]. Вслед за тем «Дмитрия» признали в Веневе, Туле, Кашире, Алексине, Калуге, Рузе, Можайске, Дорогобуже, Ржеве, Зубцове, Старице. Одновременно восстали против Шуйского Поволжье (кроме Казани и Нижнего Новгорода), Вятка, Пермь (последняя – по крайней мере пассивно, отказавшись давать ратников на борьбу с Болотниковым; впрочем, там служили и молебны за «Дмитрия»), Владимир «со всей Владимирской землей». Шуйского поддержали северные города, но и в Пскове, например, пригороды присягнули «Дмитрию».

Если бы в это время действительно явился человек, называемый Дмитрием, то вся Русь пошла бы за ним, уверен Н.И. Костомаров. Но он не явился, и в результате многие стали сомневаться в истинности слухов о его спасении, а потому и не решились отпасть от царствовавшего в Москве государя[312]. Почему он не явился – более или менее ясно: М. Молчанов предпочел (пока) остаться в Польше и жить там «как добрый помещик», хотя, помимо тех причин его неявки, о которых говорилось выше, есть сведения, что он просто не смог набрать достаточного войска для похода: король был против вмешательства в русские дела, наиболее активные польские сторонники Лжедмитрия погибли в мае 1606 г. или оказались в плену[313], а если он сменил погибшего первого Самозванца, то и энтузиазм Мнишеков пропал. Впрочем, это не дает ответа на вопрос, почему Молчанов хотя бы сам, без войска, не приехал. Вероятно, только потому, что внешне был несхож с тем, за кого себя выдавал…

У самого Болотникова не хватило ума вовремя объявить себя Дмитрием, хотя, как пишет К. Буссов, он вроде бы пытался передать Путивль Сигизмунду в обмен на поддержку его армий[314], но вопрос, насколько этому можно верить. Как бы то ни было, Болотников себя Дмитрием не объявил, а когда стало ясно, что Молчанов в этой роли выступать не собирается, то время для совершения такого шага уже было упущено.

Кроме того, Шуйскому помогла удержать Москву поддержка Церкви, при этом не обошлось без «чудес», во время которых якобы Христос и Богородица обещали москвичам прощение всех грехов, если они отстоят Москву для Шуйского[315]. Также – если верить Исааку Массе – царю помогло то, что ему удалось внушить москвичам, что они, мол, все «повязаны» убийством первого Самозванца (которого, кроме того, в Москве многие видели мертвым – или поверили, или внушили себе, что видели именно его, – и потому теперь не поверили в его спасение) и если «воры» придут, то никого не пощадят[316]. Помимо всего прочего, Церковью было устроено всеобщее публичное покаяние москвичей в грехах[317].

С другой стороны, дворяне и дети боярские были, конечно, недовольны тем, что холопы хотят быть равны им, тем более что Болотников в «прелестных письмах» к московским социальным низам прямо призывал «побивать» бояр, а их имущество брать себе[318]. При этом принявшие сторону восставших дворяне не видели и «живого» царя, который мог бы разрешить споры, в том числе и имущественные, между своими подданными[319].

В результате действия всех этих факторов лагерь сторонников Болотникова расстроился, Истома Пашков (кстати, по своим боевым заслугам имевший гораздо больше прав на звание предводителя повстанцев, чем Болотников) и братья Ляпуновы, возглавлявшие дворянское ополчение из Рязани, изменили ему и перешли на сторону Шуйского (Пашков за это получил титул думного дворянина, то есть право заседать в Боярской думе)[320], который, сумев собрать войска в оставшейся верной северной половине страны, смог разбить повстанцев Болотникова под Москвой (27 ноября – 2 декабря 1606 г.). Причем, по одной из версий, измена Пашкова настолько деморализовала повстанцев, что они потеряли в этом сражении всего тысячу человек убитыми, но зато 20 000 пленными[321]. По другой версии, правда, повстанцы потеряли убитыми 14 000 человек[322]; так как все авторы говорят об ожесточенности сражения, продолжавшегося почти неделю, то лично я больше верю во вторую цифру. Как бы то ни было, Г. Паэрле пишет, что при осаде Болотниковым Москвы хлеб подорожал в три-четыре раза, так что многие (естественно, этим обстоятельством недовольные и надеявшиеся с приходом повстанцев поправить ситуацию) москвичи считали: если бы не измена Пашкова, то Болотников взял бы Москву[323].

И примерно с этого момента гражданская война на Руси приобретает ожесточенный характер: если в предшествующие два года репрессии с обеих сторон носили ограниченный характер, то после поражения Болотникова под Москвой повстанцев «сажали в воду» (т. е. топили) сотнями, если не тысячами, еще тысячи были брошены в тюрьмы, а пленный атаман Аничкин посажен на кол. Ответом стали массовые казни дворян в Путивле, хотя и в куда меньших масштабах. При поражении повстанческого войска (посланного князем Г. Шаховским в Калугу из Путивля) на реке Вырке 23 февраля 1607 г. повстанцы не сдавались, а подрывали себя пороховыми зарядами вместе с наступавшими на них врагами[324]. С этого момента началось размежевание сторонников и противников Шуйского по социальному признаку. Уже к лету 1607 г. дворяне и бояре Северской земли (кроме таких, как князья Г. Шаховской и А. Телятевский, которым назад пути не было) перешли на сторону Шуйского.

Но мы несколько забежали вперед. Вернемся в зиму 1606–1607 гг. В январе 1607 г. сторонникам Шуйского удалось отстоять от повстанцев также и Нижний Новгород. Болотников от Москвы отступил в Калугу, а затем в Тулу. Но восстание продолжалось. Так, под Калугой в течение зимы и весны Болотников несколько раз наносил поражение царским войскам: например, 17 декабря 1606 г. он разбил брата царя Ивана Шуйского (его же он разбил, как мы помним, и по пути на Москву 23 сентября – под той же Калугой); Л.Е. Морозова констатирует, что, похоже, Василий уже тогда доверял воеводство в основном родственникам…[325]

С Терека, проделав длинный путь по Волге и Дону, в Тулу пришел атаман Илейка Горчаков, назвавший себя (еще при Самозванце, если вообще не при Борисе Годунове) царевичем Петром, якобы сыном Федора Ивановича, которого Годунов будто бы подменил девочкой Феодосией, вскоре скончавшейся. В конце апреля 1606 г. «царевич Петр» появился под Астраханью, но взять ее не смог, зато взял и разграбил Царицын, а потом двинулся вверх по Волге; узнав о перевороте 17 мая в Москве, он повернул на юг и осенью оказался в Путивле[326].

Кстати, прибытие «царевича Петра» в этот город (по пути в Тулу) вызвало новые репрессии против бояр и дворян, как несколько раньше массовые казни дворян и воевод имели место и во взятом «царевичем» Цареве-Борисове, что ускорило социальное размежевание, о котором уже говорилось[327].

Борясь с восстанием, Шуйский, с одной стороны, чтобы добиться поддержки всего дворянства, указом 7 марта 1607 г. увеличил срок сыска беглых крепостных до 15 лет, но, с другой стороны, запретил закабалять добровольных холопов (т. е. таких, которые отдались в холопство по своей охоте и могли уйти от господина), а также боевых холопов[328]. Получали свободу и кабальные холопы, уходившие из войска Болотникова. В общем, хитрый и ловкий политик Шуйский достаточно успешно сочетал кнут и пряник.

Еще одним актом идеологической борьбы с Самозванцем и теми, кто действовал от его имени, послужил привоз тела царевича Дмитрия в Москву; однако есть сомнения, что это был именно Дмитрий (даже если погиб 15 мая 1591 г. в Угличе именно он, что, как мы еще увидим, не факт), – слишком уж хорошо сохранилось тело за без малого шестнадцать лет. Понятно, царь приписал сохранность тела царевича чуду… Однако люди в большинстве своем не верили, что это останки истинного Дмитрия; к тому же в руках у него были зажаты орешки (в одной) и платок (в другой), как будто его похоронили прямо так, как застала его смерть. Но совершенно непонятно, как это соотносится с официальной версией о том, что царевич играл «в ножички» и сам себя зарезал. Смущало людей и то, что к мощам никого не допускали без присутствия священника[329]. Ну, а слова Марии-Марфы Нагой о том, что убитый – ее настоящий сын, а признать первого Самозванца сыном ее вынудили угрозой смерти, с самого начала доверия не вызывали. Хотя бы потому, что она годом раньше признала его сыном, а при этом новый царь свирепостью отнюдь не отличался, так что многие просто не верили, что он угрожал мнимой матери смертью. Да и вообще, «единожды солгавши, кто тебе поверит»!

А 19 февраля 1607 г. вышла совместная грамота экс-патриарха Иова и действующего патриарха Гермогена о Самозванце и «сокрушившем» его Шуйском[330]. Последовало и покаяние перед экс-патриархом Иовом от «торговых и других людей» за сведение его с престола[331]. Интересно, что Шуйский теперь уже не очернял Бориса Годунова, как при восшествии на трон, напротив, приносил покаяние за его свержение. Связано это, как представляется Л.Е. Морозовой, с тем, что Шуйский испугался прецедента – что его так же предадут ближние бояре, как предали (во главе с ним самим) Годунова[332]. Как мы далее увидим, так и произошло, и лживое покаяние Василию Ивановичу не очень-то помогло.

Между тем борьба продолжалась, и с переменным успехом. В мае 1607 г. царские войска потерпели поражение от князя Телятевского на р. Пчельне, что, по словам К. Буссова, вызвало «великое замешательство» в Москве[333]. Есть сведения, что уже тогда «десять знатнейших бояр… видя несчастливое правление того тирана… изобразили перед ним несчастья, произошедшие в его царствование… в столь короткое время»[334].

Выступление это (если оно было, конечно…) было либо подавлено, либо (что более вероятно) между царем и его оппонентами был достигнут компромисс: оппозиционеры, кто бы они ни были, отказались от планов «свести» царя с престола, зато заставили его лично ехать на войну с Болотниковым («иначе не хотели сами без него поддерживать эту войну и дать отпор противной стороне»), чего он не хотел и поехал «с великим плачем… боясь какой-нибудь измены во время своего отсутствия»[335].

Тем временем новый Самозванец, которого так ждали повстанцы Болотникова – Лжедмитрий II – явился лишь летом 1607 г. Как несколько иронически пишет К. Валишевский, Болотников из Тулы слал гонцов в Польшу, «чтобы прислали какого-то Дмитрия», и его молитва была услышана[336]. Кто был новый претендент на московский престол – историки спорят до сих пор. По мнению одних, это был «литовец», то есть скорее всего литовскоподданный белорус, по мнению других – еврей (тут мнения тоже расходятся – то ли «выкрест», т. е. принявший христианство, то ли иудей), третьи считали его сыном князя Курбского. Есть и еще одна версия, но о ней чуть ниже. Из того, что мы достоверно знаем, ясно одно: новый Самозванец был полным ничтожеством, которого фактически принудили играть роль царя, причем дважды – сначала в Речи Посполитой, а потом в России.

По версии, передаваемой иезуитами, польский пан Меховецкий пригрозил бедолаге выбором – сгнить в тюрьме (или вовсе быть казненным как московский лазутчик) либо стать царем. Почему его приняли за московского лазутчика – не совсем понятно, если только не принять еще одну версию – что новый Самозванец был по происхождению московитом, хотя и жил в Польше в течение некоторого времени[337]. К. Валишевский приводит такую же точку зрения с добавлением, что второй Самозванец был не просто московитом, а ни много ни мало секретарем первого Самозванца, после 17 мая 1606 г. сбежавшим в Польшу[338].

Началась новая самозванческая интрига в конце февраля 1607 г., а 23 мая Лжедмитрий II пересек границу России. При этом поляки не решились сопровождать его, поскольку опасались немилости короля, и новому претенденту на престол сопутствовали всего два человека – русские[339].

Интересно, что, по свидетельству Г. Паэрле, как раз в это время приставы, охранявшие людей первого Самозванца (к каковым принадлежал и он сам), начали открыто говорить со своими узниками о политике, в частности, о том, что Шуйский якобы потерял в войне с повстанцами свыше 100 000 человек; раньше они ни о чем подобном говорить не смели[340].

Рассказывают, что при появлении в России, в г. Стародуб (нынешняя Брянская область) Самозванец сначала не решился назвать себя царем, а назвался боярином Андреем Нагим (по другой версии, он назвался Нагим еще в Польше), дядей Дмитрия по матери, а на вопрос «Где же Дмитрий?» ответил: «Не знаю, знаю только, что он идет за мной следом с паном Меховецким». Один из спутников Лжедмитрия, подьячий Рукин, отправился в Путивль и там объявил, что Дмитрий уже в Стародубе. Тогда путивляне отправили в Стародуб делегацию, члены которой спросили мнимого Нагого, где царь, на что тот ответил, что не знает. Тогда путивляне выпороли подьячего Рукина, и тот, не выдержав боли, указал на Самозванца и объявил: вот, мол, он, ваш государь, стоит и смотрит, как вы меня мучаете, а не открылся вам сразу, так как не знал, будете ли вы рады его приходу».

После этого Лжедмитрий II вторично, теперь уже в России, был поставлен перед выбором: объявить себя царевичем Дмитрием или умереть (ну, или как минимум подвергнуться пытке). Он, конечно, вторично выбрал первое: принял повелительный вид и, грозно махнув палкой, закричал: «Ах вы сякие дети, я государь!» – после чего стародубцы и путивляне упали к его ногам и закричали: «Виноваты, государь, не узнали тебя; помилуй нас! Рады служить тебе и живот свой положить за тебя!»[341] Кстати, по некоторым сведениям, тут до смешного точно повторилась ситуация в Польше с Меховецким, с той только разницей, что там будущему Тушинскому вору угрожали казнью как московскому шпиону, здесь же – как польскому[342].

Как бы то ни было, этот эпизод сам по себе показывает, насколько ничтожной и неподходящей для своей роли личностью он был. И в самом деле, его почти тут же подмяли под себя явившиеся вскоре поляки во главе с Меховецким; кроме последнего, явились также Адам Вишневецкий, Хруслинский, Хмелевский, Валавский, Самуил Тишкевич, а также самый сильный, князь Роман Рожинский. «Царь» дважды пытался убежать, но его ловили и принуждали продолжать играть свою роль. Причем вообще такое, мягко говоря, неуважительное отношение к «самодержцу» обнаружилось сразу: уже 6 октября 1607 г. польские наемники рассердились на «царя», как свидетельствует участник событий, «за одно слово»; правда, отойдя от «царского» стана три мили, поляки передумали и вернулись[343].

К этому времени Болотников уже потерпел поражение на р. Восме (5 июня 1607 г.; во время этой битвы ему изменило последнее дворянское ополчение числом примерно 4000 чел.)[344] и был осажден войсками Шуйского в Туле. По совету некоего муромского посадского человека Ф. Кравкова, царь приказал запрудить р. Упу, результатом чего стало затопление города, в том числе его продовольственных запасов, так что начался голод – люди ели собак, кошек, падаль, шкуры и т. д.[345] 10 октября 1607 г. Тула, не выдержав начавшегося голода, сдалась, Болотников был сослан на Север. В ссылку он ехал, как мы сейчас сказали бы, «бесконвойным» и даже позволял себе по пути, например в Ярославле, говорить местным дворянам, что он еще будет их самих заковывать и в медвежьи шкуры зашивать (известная «потеха» того времени – травить людей, зашитых в медвежьи шкуры, собаками. – Д.В.)[346]. Однако в ссылке в марте 1608 г. Болотников был убит по приказу царя – вопреки подкрепленному крестным целованием обещанию помиловать руководителей восстания как одному из условий сдачи Тулы. «Царевича Петра» повесили, многих рядовых повстанцев «посадили в воду». Что же, нарушать клятву Шуйскому было не впервой. Как мы далее увидим, это нарушение было и не последним.

С представителями знати Шуйский, который в отношении простых людей милосердием не отличался, поступил куда мягче. Князь Телятевский был пострижен в монахи, князь Шаховской – сослан на Кубенское озеро[347]. Правда, Шаховскому помогло то обстоятельство, что незадолго до сдачи Тулы пришло письмо из Польши от Молчанова, где тот окончательно отказывался от роли «Дмитрия» и предлагал Шаховскому взять ее на себя; защитники Тулы обвинили князя как сообщника Молчанова в обмане и бросили в тюрьму. Теперь он наврал Шуйскому, что собирался сдать ему Тулу, за что и пострадал. Шуйский то ли поверил этому, то ли сделал вид, что поверил…[348]

Что же касается Болотникова, то есть основания думать, что Шуйский обещал ему милость только потому, что опасался: иначе Тула может продержаться до подхода сил Самозванца (и вправду, тот 16 октября уже был в Белеве), и тогда ситуация могла стать непредсказуемой. Впрочем, тот факт, что Болотникова не казнили сразу (как «царевича Петра» и многих других) и позволили вольно ехать в ссылку и ругать по пути верных Шуйскому дворян, говорит о том, что он тоже принадлежал скорее к знати, чем к крестьянам…

Падение Тулы испугало Лжедмитрия II, который, по версии Р.Г. Скрынникова, просто удрал из Белева в сопровождении всего 30 человек (причем среди этих тридцати не было ни одного поляка), и никто, даже Меховецкий, не знал, куда он делся. Только в январе 1608 г. Самозванец «обозначился» в Орле, сохранившем верность восстанию[349]. На самом деле, однако, Р.Г. Скрынников не совсем прав: между падением Тулы и прибытием второго Самозванца в Орел имела место еще и неудачная осада «самозванческими» силами Брянска с 9 ноября по 15 декабря 1607 г., и лишь после нее «вор» отступил в Орел[350].

Отметим, кстати, что главный герой «брянского сидения» воевода Андрей Ржевский получил от царя меньшую награду, чем никак особо не отличившийся князь Михаил Кашин, на том основании, что он «в отечестве честнее»[351]. Это был, пожалуй, первый, но далеко не последний случай, когда Шуйский доверял недостойным и награждал не по заслугам, умножая все больше число своих врагов. Однако главным просчетом царя в данной ситуации было другое: требовалось добить второго Самозванца, пока он не опомнился от падения Тулы и от собственной неудачи под Брянском.

Но Шуйский то ли не захотел, а скорее всего не смог расправиться с ним: армия нуждалась в зимнем отдыхе (служилые дворяне опять, как и в прошлом году, как и за три года до того, стали разъезжаться по усадьбам… Господи, до какой же степени история таких людей ничему не учит!), а между тем войско нового Самозванца росло как снежный ком: в первые же недели под его знамена стеклось несколько отрядов от 3 до 6 тысяч человек каждый[352].

Как раз в это время королю Сигизмунду удалось справиться с «рокошем», начавшимся годом ранее: 6 июля 1607 г. королевские войска одержали решающую победу над мятежниками при Гузове. У разбитых повстанцев выбор был невелик – подвергнуться репрессиям за мятеж или идти в Россию, под знамена нового «вора»[353]. Подавляющее большинство, конечно, выбрало второе. В итоге, после подавления войсками Шуйского сопротивления остатков сил Болотникова и деморализации уцелевших русских противников режима, на несколько месяцев в войске нового Самозванца резко выросла роль поляков[354].

В свете этого, кстати, странным выглядит утверждение Л.Е. Морозовой о том, что у Шуйского весной 1608 г. было чуть ли не десятикратное численное превосходство над новым Самозванцем, поскольку сама же она признает, что у Шуйского было 50 000 воинов, а у Самозванца – 8000 одних казаков[355], при том, что основу его войска составляли поляки; странно и утверждение участника тех событий поляка Н. Мархоцкого о том, что всего за второго Самозванца собралось до 4000 поляков[356]: маловато будет! Впрочем, возможно, тут Н. Мархоцкий и Л.Е. Морозова путают апрель 1608 г. с октябрем 1607 г.

Итак, Василий Шуйский, вместо продолжения войны, вернулся в Москву с триумфом как победитель Болотникова. А второй Самозванец между тем поднимал один город за другим: Карачев, Брянск, Орел. Впрочем, последний и поднимать не надо было, как и многие другие южнорусские города… Не от тех ли времен осталась поговорка: «Орел да Кромы – первые воры»? К нему примкнули и остатки войск Болотникова, например отряд вскоре печально прославившегося Ивана Заруцкого, который состоял по большей части из донских казаков[357]. Зимой 1607–1608 гг., поскольку северские дворяне, как уже сказано, к тому времени перешли к Шуйскому, Самозванец издал указ об отдаче их земель своим сторонникам из холопов; у кого из дворян в усадьбах жили дочери, те были отданы новым владельцам в жены[358]. Одновременно грамоты Самозванца, с одной стороны, убеждали русский народ отступиться от Шуйского, а с другой – не поддаваться разным «царевичам»: таких предписывалось ловить, бить кнутом и сажать в тюрьму до особого царского указа насчет их дальнейшей судьбы[359].

Что касается московского правительства, то его положение было непрочным даже с точки зрения иностранцев, от которых московские власти старались по принятому обычаю скрыть стоящие перед страной проблемы. Так, Г. Паэрле свидетельствует, что триумф Шуйского зимой 1607–1608 гг. был очевидно непрочным: далеко не все в Москве были уверены, что война окончена, стрельцы под большим секретом говорили самому Паэрле и другим, что «главный вор» бежал в Польшу и может вернуться…[360] Да и странно было бы обратное настроение в столице, если чуть ли не полстраны по прежнему не контролировалось центральной властью!

Наконец, в апреле 1608 г. в Орел прибыл (вероятно, последним из тех панов, которые перечислялись выше) поляк Роман Ружинский (или Рожинский), он оттеснил Меховецкого от фактического руководства движением, а вскоре и убил его на дуэли[361] (мнение самого Самозванца при этом снова демонстративно игнорировали…) и стал «гетманом Руси». Ружинский вел себя крайне нагло, он требовал, чтобы при его приходе «царь» тут же бросал все дела (даже, скажем, мытье в бане, которое тот очень любил), а на пирах добился права сидеть с «царем» за одним столом – немыслимое по тем временам в Московской Руси нахальство: царю полагалось сидеть за особым столом.

Правда, тогда еще Самозванец имел некоторое мужество для противодействия полякам – например, однажды он при очередной «размолвке» крикнул им: «Не хотите – идите, не держу!» В итоге произошла стычка поляков со стрельцами Самозванца и пришедшими ему на помощь казаками И. Заруцкого, донцами и запорожцами. Это заступничество спасло Самозванцу жизнь, однако кончилось все это для него все-таки плохо – домашним арестом и необходимостью извинений перед поляками[362].

Примерно тогда же, зимой и весной 1608 г., изменилось и отношение к российским событиям официальной Варшавы: канцлер князь Лев Сапега теперь уже с дозволения короля собрал несколько тысяч воинов и вторгся в Россию. До этого, как мы помним, из поляков участвовали в авантюре Лжедмитрия II только спасавшиеся от преследования участники шляхетского «рокоша». С этого момента в лагере Самозванца не только стало падать влияние сторонников Болотникова и расти значение польской шляхты, но вскоре, по мере его успехов, началось возвышение роли и значения и русского боярства[363].

Как бы то ни было, когда весной 1608 г. царское войско после зимней передышки собралось снова, было уже поздно. Оправившись от испуга, Лжедмитрий II начал наступление и 30 апреля – 1 мая разбил войско Шуйского, руководимое бездарным братом царя Дмитрием Шуйским (с этим «злым гением» царствования Василия мы еще не раз столкнемся…) под Болховом. При этом основной причиной поражения, как свидетельствует Н. Мархоцкий, была элементарная недооценка противника, а точнее, почитание противника за полных дураков: московиты, пишет этот автор, рассчитывали на то, что «мы будем так глупы, что пойдем в атаку, не узнав местности»[364].

Уже к 1 июня «вор» подошел к Москве (причем вплоть до Можайска его везде встречали хлебом-солью и только в этом городе попытались оказать сопротивление, которое, впрочем, сломил первый же пушечный залп…)[365] и после неудачной атаки на Москву обосновался 19 июня в Тушине (отсюда его вошедшее в историю прозвище Тушинский вор)[366].

По другой версии, Тушино Самозванец выбрал для ставки после большого сражения 25–28 июня, когда во время сражения на Ходынском поле, шедшего с переменным успехом, защитники Москвы все же вынудили, наконец, А. Лисовского (прибывшего к тому времени под Москву через разграбленные им по пути Ряжск, Михайлов, Зарайск, Коломну) отступить; по некоторым сведениям, только казаки И. Заруцкого спасли войска «вора» от полного разгрома[367]. Впрочем, преследовать врага московские воеводы не решились, поскольку опасались, что он их заманивает[368]. При этом стратегическое значение Тушино лучше всех оценил польский военачальник А. Лисовский, который и настоял на выборе места главной квартиры[369]. С этого момента начинается кровавая эпопея на Русской земле Александра Лисовского – незаурядного полководца и вместе с тем беспринципного авантюриста.

Пришли к Самозванцу и новые паны – Млоцкий, А. Зборовский, Стадницкий, а также Я.П. Сапега, племянник канцлера Л. Сапеги, «осужденный в отечестве за буйство» (за участие в «рокоше» (?). – Д.В.). Все они привели отряды гусар и казаков. Но главным образом это воинство пополнялось за счет войска, воевавшего со шведами в Ливонии, которому король вовремя не заплатил; тогда наемники сами собрали то, что им полагалось, за счет местного населения, а потом пошли в Тушино[370].

Стекались в Тушино и толпы русских, включая и многих представителей знатных родов: например, князь Дм. Черкасский, князь В. Мосальский, князья Засекины и др. – те, кто имел сравнительно малый вес в государстве Шуйского[371]. Примерно тогда, в частности, получил боярство от Лжедмитрия II молодой князь Дмитрий Трубецкой[372], очень известный по последующим событиям Смуты.

А в августе Тушинский вор одержал еще одну важную, на сей раз политическую победу: его признала своим чудесно спасшимся супругом вдова первого Самозванца Марина Мнишек, хотя и не без внутреннего сопротивления после того, как узнала, что он – не тот. Узнав правду, она, до того веселая и радостная, стала кричать и плакать, заявляя, что ни за что не поедет дальше. Кстати, и поляки из Тушина не очень-то хотели ее захватывать именно потому, что боялись: она откажется признать второго Самозванца первым. Везти ее насильно было неудобно: нужно было, чтобы все видели нежную радость супругов при свидании. Пятидневные уговоры Сапеги оказались безрезультатными, но выручил Юрий Мнишек. Прохиндей-папаша уговорил дочку покориться, за что получил от Самозванца 300 000 рублей и Северскую землю с 14 городами. Через четыре месяца он уехал из Тушина и навсегда покинул Россию[373]; Марине же ни увидеть снова отца, ни вернуться в Польшу было больше не суждено…

Собственно, по договору, заключенному Василием Шуйским с Польшей 25 июля 1608 г., пленные поляки должны были вернуться в отечество: причиной такого решения, возможно, было то, что Шуйский хотел просить помощи против «вора» в том числе и у Польши, с которой для того надо было нормализовать отношения[374]. В частности, Сигизмунд, со своей стороны, по этому договору обязывался отозвать своих подданных из войска «вора»; однако те в большинстве своем отказались возвращаться[375].

Но вернемся, так сказать, к семейным делам Самозванца. Тушинский вор сумел, распустив слухи о спасении Дмитрия, убедить Марину, что он и есть ее муж, а потом, когда она, приехав 1 сентября в Тушино, увидела его, уговорил (не без отцовской помощи…) признать спасшимся супругом. Кстати, есть сведения, что Марину с «вором» венчал иезуит[376], возможно, тот самый, который еще до Сапеги и отца пытался уговорить ее признать второго Лжедмитрия спасшимся первым[377].

Подобное венчание на первый взгляд выглядит по меньшей мере странно, если учесть, что она уже была законной женой первого Самозванца, которого теперь признала во втором. Впрочем, по словам Ж. Маржарета, венчание было тайное[378]. Единственное разумное объяснение этому шагу – это то, которое предлагает Л.Е. Морозова: Марина, зная, что новый Самозванец и ее первый муж – разные люди, хотела быть честной «хотя бы перед Богом»[379].

Так или иначе, это признание резко повысило акции второго Самозванца, и к концу года его власть признала почти вся страна – по крайней мере вся европейская часть, кроме Москвы, Новгорода, Смоленска, Нижнего Новгорода, Великого Устюга, Порхова и Архангельска (по некоторым сведениям, в частности по сообщениям Н.М. Карамзина, войска «вора» были отбиты также от Саратова)[380].

Интересно то, как «впал в измену» Псков. Для доставки в Москву 900 рублей, собранных псковичами для борьбы с «вором», псковские купцы выбрали пятерых… руководителей враждебной им партии, а при этом тайно написали в Москву письмо о том, что, мол, «меньшие люди» денег не дали, а эти пятеро – «главные изменники». И снова царь нарушил свою предвыборную клятву («доводов ложных не слушати, сыскивати всеми судами накрепко») и хотел казнить всех пятерых; только заступничество несших в это время службу на Москве псковских стрельцов, поручившихся за бедняг головами, спасло им жизнь. Стоит ли удивляться, что Псков перешел на сторону «вора»?[381] Снова Василий Шуйский своими руками создал себе новых врагов…

Опять восстало Поволжье; даже Казань, в 1606–1608 гг. поддерживавшая Шуйского, теперь от него отшатнулась. По крайней мере, воеводы И.В. Голицын и Д.В. Туренин, посланные на помощь Ф.И. Шереметеву против Астрахани, дальше Казани пройти не смогли[382]. К Самозванцу присоединились многие недовольные Шуйским бояре – князья Дм. Трубецкой и А. Черкасский, бывший соратник Болотникова князь Г. Шаховской (освобожденный из ссылки) и т. д.

Ф.Н. Романов, постриженный Годуновым в монахи под именем Филарета, а первым Самозванцем поставленный в ростовские митрополиты, в октябре 1608 г. был доставлен в Тушино и наречен патриархом[383]. Есть мнение, что он приехал в Тушино добровольно, но не все с этим согласны: например, Д. Иловайский говорит, что он уговаривал переяславцев «отстать от ляхов» и «хранить верность законному государю»[384].

Трудно сказать, сколько правды в последнем утверждении с учетом того, что Филарет как-никак был родоначальником царствовавшего на момент написания его работы дома Романовых, однако есть как прямые, так и косвенные подтверждения в трудах некоторых других историков. Так, например, Н.И. Костомаров, либеральный историк, в подобострастии к монархам не замеченный, подтверждает, что Филарет уговаривал переяславцев не отступать от законной присяги, но те его не послушали и поступили с ним вышеозначенным образом, отправив в Тушино. Там он проводил богослужения, поминая «вора» Дмитрием, но патриарх Гермоген, вообще очень строгий к изменникам, о Филарете говорил, что он не своей волей поехал в Тушино[385].

К. Валишевский также пишет, что Филарета привезли в ставку «вора» в дровнях, «связав вместе с распутной девкой», а В.Н. Татищев добавляет, что везли его босого (это поздней осенью!) и в «татарской шапке», но Лжедмитрий II оценил пользу, которую может принести несостоявшийся патриарх Шуйского, поэтому он принял Филарета «с честью» и поставил своим патриархом[386].

Если Филарета действительно везли в Тушино таким неподобающим образом, то вполне возможно, что Д.И. Иловайский, Н.И. Костомаров и другие пишут правду. Как бы то ни было, поставление Филарета «тушинским» патриархом еще более подняло акции Тушинского вора, которого признали многие новые города[387].

Положение Шуйского в почти полностью осажденной врагами голодной Москве стало критическим, особенно после того, как осенью его войска потерпели поражение на Ходынском поле при попытке деблокировать Москву[388]. Уже 17 февраля 1609 г. (по другим данным, 25-го) имела место первая после начала действий второго Самозванца попытка «свести» его с престола, предпринятая князьями Голицыными и Гагариными и рязанским дворянином Г. Сумбуловым, к которым примкнул и вернувшийся к тому времени из Польши М. Молчанов.

Мятеж провалился благодаря тому, что за царя вступился патриарх Гермоген, почему многие и не решились примкнуть к мятежникам; кроме того, царя спасло и личное мужество: он объявил своим противникам, что если даже его и убьют, то трона против воли бояр и «всей земли» не лишат[389]. Хотя слова о «воле всей земли» и были ложью, но они в тот раз спасли Шуйского. Спасли его и слова патриарха о том, что «до сих пор Москва всем городам указывала, а ни Новгород, ни Псков, ни какой-либо другой город не указывал Москве». Впрочем, никаких репрессий против мятежников не последовало, и они беспрепятственно ушли в Тушино[390].

Однако вскоре «тушинцы» захватили Коломну, а также рязанские города (а еще раньше – Касимов)[391], голод усилился, и теперь до царя чуть ли не каждый день доходили слухи, что его убьют то в тот, то в другой день (то ли в Николин день, то ли на Вознесение). Доходило до того, что народ врывался во дворец и кричал: «Чего нам еще дожидаться?! Разве голодной смертью помирать?!» Царь пытался, как когда-то Годунов, регулировать цены на продукты в столице, но это у него плохо получалось – пожалуй, еще хуже, чем у Годунова. Купцы прятали хлеб, чтобы потом продать подороже, а царь, в отличие от Годунова, не решался на насильственные изъятия (вполне нормальная мера в чрезвычайной ситуации), а только «убеждал» купцов не повышать цены[392].

Окончательно выбил царя из колеи заговор боярина И.Ф. Крюк-Колычева, которого Шуйский считал близким другом и имел для этого все основания: ведь еще при Годунове этот боярин (как и весь род Колычевых) поплатился, как мы помним, ссылкой за свою поддержку Шуйских[393]. Теперь он якобы замыслил убить царя. Колычева казнили, но, как говорится, Шуйскому от этого было не легче.

Впрочем, большой вопрос, был ли этот заговор, и не только потому, что Колычев до того был известен как убежденный сторонник Шуйского: доносчиком был стольник Василий Иванович Бутурлин, имевший самую скверную репутацию: «а такова вора и довотчика (доносчика; орфография оригинала. – Д.В.) нет, и на отца своего родного доводил»[394]. Не знаю, действительно ли упомянутый Бутурлин был предшественником Павлика Морозова или «на отца родного доводил» – это просто фигура речи, но как бы то ни было, Шуйский еще раз нарушил один из пунктов своей присяги: «а доводов ложных не слушати…»

Ко всем бедам добавилось еще и крымское нашествие (весна-лето 1609 г.), причем татары не совершали, как обычно, стремительного набега, но шли не спеша, явно никого и ничего не опасаясь, сжигая города и села и беря «в полон» людей. Шуйский, чтобы «спасти лицо», лгал, что татары идут как союзники против Тушинского вора[395], хотя, впрочем, есть сведения, что их действительно позвали как союзников, но крымчаки удовлетворились грабежами русских земель и ушли обратно[396].

Так или иначе, словам Шуйского верили слабо. То ли эта ложь (если это была все-таки ложь…) мало кого обманывала, то ли отчаявшимся людям было уже все равно…

Однако именно тогда наступил перелом в отношении русского народа к идее «доброго царя Дмитрия». Началось с того, что переход к Тушинскому вору многих бояр, а также неприятие им очередных «народных царевичей» (как иронически пишет К. Валишевский, к этому времени на Руси набралось «с полдюжины Ерошек и Мартынок, носивших несуразные имена, заимствованные из казацкого табора»; и действительно, по сведениям Н.М. Карамзина, наряду с Августом и Лаврентием был и царевич с напоминавшим скорее кличку именем «Осиновик»; а писатель Георгий Шторм в художественной «Повести о Болотникове» еще более иронически пишет о таких «царевичах»: «царевич Ерошка, царевич Непогода, царевич Долгие Руки и царевич Шиш») оттолкнули от него социальные низы.

Казнь же «царевичей» Августа (вымышленного сына Ивана Грозного от его четвертой или пятой жены Анны Колтовской) и Лаврентия (вымышленного сына убитого Грозным сына Ивана) означала окончательный разрыв с традицией восстания Болотникова[397]. А приход больших воинских соединений польской шляхты еще усугубил ситуацию. Вернее, именно поведение людей «вора» (как поляков и прочих выходцев из Речи Посполитой, так и особенно русских – по свидетельству самых разных авторов, «тушинцы»-москвитяне в жестокости превосходили поляков, причем в ответ на любое проявление жалости к русским людям ругали поляков «бабами»)[398] по отношению к мирному населению и стало решающим фактором, обеспечившим изменение настроений народа.

В самом деле, если сначала «вор» обещал «тарханные грамоты», освобождающие русских людей вообще от всяких податей (!), то вскоре жители увидели, что им придется давать столько, сколько захотят с них брать. «Тушинцы» обирали население по своему произволу, например, приезжали сборщики налогов для тушинского «двора», но потом Ян-Петр Сапега из-под осаждавшегося им Троице-Сергиева монастыря (об этой осаде подробно будет рассказано чуть ниже) присылал сборщиков вторично, а затем местные власти (точнее, предводители местных воинских команд) собирали налоги уже в третий раз, а после этого сборщики грабили еще и на пользу своего кармана. Взяв для доставки реквизированных припасов лошадей, тушинцы сплошь и рядом не возвращали их хозяевам.

Прибавим к этому насилия, похищение людей с целью выкупа (причем, получив выкуп, похитители зачастую снова гнались за «отпущенным», опять брали его «в плен» и снова требовали выкуп – по второму, а то и по третьему разу)[399], причем так поступали они иногда и с семьями самих русских, совместно с ними воевавших (даже с семьями «начальных людей»), которых в то же время гнали в бой впереди себя[400]. Не совсем понятно, правда, как последнее утверждение вяжется со сведениями о том, что московиты – сторонники «вора» – в жестокости превосходили поляков…

Зато несомненно, что как те, так и другие творили зверства над мирным населением. Уничтожение имущества уже не только ради грабежа, а ради забавы, осквернение церквей (как пишет Н.И. Костомаров, «для потехи истребляли они достояние русского человека, убивали скот, бросали мясо в воду, насиловали женщин и даже недорослых девочек. Были случаи, что женщины, спасаясь от бесчестия, резались и топились на глазах злодеев, а другие бежали от насилия и замерзали по полям и лесам. Поляки умышленно оказывали пренебрежение к святыне, загоняли в церкви скот, кормили собак в алтарях, шили себе штаны из священнических риз, клали мясо на церковную утварь и, разгулявшись, для забавы приказывали монахам и монахиням петь срамные песни и плясать»)[401], – прочитав обо всем этом, мы уже не удивимся, что зверства и грабежи польских и казацких шаек, составлявших основу войска Тушинского вора, восстановили против него население страны.

Так, жители Вологды после наложенных на них поборов стали тихонько говорить: «Хотя мы ему (Тушинскому вору. – Д.В.) и крест целовали, а токо б де в Троицы славный милосердный Бог праведный гнев свой отвратил (то есть послал бы ей силу отбиться от «тушинцев». – Д.В.) и дал бы победу… нашему царю… Василию Ивановичу (орфография оригинала. – Д.В.)»[402].

Первым отпало от Самозванца Заволжье[403]. С конца 1608 г. северные города (Вологда, Великий Устюг, Кострома, Романов и др.) один за другим начали освобождаться, в январе 1609 года (по другим данным – 2 декабря 1608 года) нижегородцы отразили нападение «тушинцев», взяв в плен их воеводу князя Вяземского, который за свои злодеяния был публично казнен[404], после чего нижегородцы помогли очистить от «воровских» шаек также Арзамас, Шую и Кашин (последний – явно совместно с войсками М.В. Скопина-Шуйского, о котором речь чуть ниже. – Д.В.)[405]. А весной 1609 г. войска «вора», пытавшиеся прорваться на Вологду, где были собраны огромные частные и казенные (включая сибирскую пушнину) богатства, были отбиты от Ярославля, неудачная осада ими которого продолжалась с 1 апреля по 14 мая[406].

«Тушинцы» не могли воспрепятствовать этому процессу, поскольку значительная часть сил Самозванца была прикована к героически оборонявшемуся с сентября 1608 г. Троице-Сергиеву монастырю. По некоторым данным, эта монастырская крепость связала до половины сил «вора» – 30 тысяч из 60; впрочем, К. Валишевский называет куда меньшие цифры осаждавших – 2000 солдат, 6000 казаков и «несколько польских эскадронов»[407]; в то же время общая численность «воровского» войска определяется Дм. Иловайским не в 60, а в 100 тысяч человек[408].

Однако в любом случае не подлежит сомнению, что «воровское» войско намного превосходило силы защитников. Осаду этого хорошо укрепленного монастыря «тушинцы» начали, предварительно в очередной раз разбив пытавшееся преградить им путь войско царского брата И.И. Шуйского, но под самим монастырем застряли.

Несмотря на крайне тяжелые условия, голод и болезни (причем больных, включая заразных (зимой защитников одолевала также цинга), после смерти негде было хоронить, что, конечно, не усиливало боеспособность гарнизона (Авраамий Палицын считал, что продлись осада не год и четыре месяца, а два года, поумирали бы все защитники; всего умерло от голода и болезней 2125 мужчин, женщин и детей не считали, а были моменты – например, весной 1609 г., когда умирало по 20–30 человек ежедневно)[409], крепость так и не сложила оружия перед врагом. Защитники крепости-монастыря – в значительной части своей бывшие профессиональные военные, насильно постриженные в монахи кто Годуновым, кто еще кем[410], – творили чудеса героизма, самым знаменитым (но отнюдь не единственным) их славным делом стала дерзкая вылазка с целью захвата пушек врага 9 ноября 1608 г.[411]

Кстати, в монастыре находились (и участвовали в его обороне в качестве, как сказали бы позднее, сестер милосердия) и знатные монашки – Ксения Борисовна Годунова (в монашестве, как уже сказано, принявшая имя Ольга, – это она написала в письме о том, что весной 1609 г. умирало по 20–30 человек ежедневно) и Мария Владимировна Старицкая (в монашестве Марфа), вдова Магнуса, обездоленная этим самым Годуновым. Общее несчастье примирило ее с дочерью врага[412].

Обороной монастыря руководил воевода Г.Б. Долгорукий-Роща, который начал карьеру несколькими годами раньше с того, что, будучи воеводой в Курске, сдал этот город первому Самозванцу. То, что теперь он руководил обороной города от войск человека, который формально считался тем же самым «царевичем», – тоже показатель изменения отношения общества к идее «царя Дмитрия»[413]. Шуйский, вероятно, так и не простил воеводе сдачи Курска первому Лжедмитрию – по крайней мере, наградил он за оборону монастыря куда менее значимого воеводу Д. Жеребцова, который пробился на помощь осажденным только в октябре 1609 г., за три месяца до снятия осады[414]. Как мы не раз видели и далее еще увидим, царь Василий вообще чувством признательности к тем, кто спасал его раз за разом, не отличался…

И именно в это время начала проявляться та тенденция, которая через два-три года выльется в создание всенародных ополчений: фактически лишенный власти, едва способной защитить хотя бы себя в Москве, народ распрямился, начал выходить из того забитого состояния, в которое ввергла его Опричнина и все то, что за ней последовало. Начался процесс национального возрождения, и народ стал брать судьбу страны в свои руки. По городам составлялись ополчения, города сносились друг с другом, договаривались «стоять накрепко» против «вора», проходили сборы денег на ведение войны и т. д. Решающую роль в этом процессе играло третье сословие – купцы, посадские люди и даже крестьяне[415]. Такого на Руси не было давно – по крайней мере лет двести!

При этом К. Валишевский отмечает, что эта тенденция проявлялась в основном в тех городах, где «сохранились остатки их полного мощи прошлого (т. е., очевидно, не все экономически независимое от власти население было погромлено опричниками всех мастей от 1565 г. до годуновских времен. – Д.В.) – Балахна, Городец, Юрьевец, Кинешма…». А вот Суздаль, Владимир, Муром – «мертвые и лишенные Москвою самоуправления» – не имели необходимых материальных и духовных сил для продолжения борьбы… Боярский царь (Шуйский. – Д.В.), покинутый либо слабозащищаемый давшими ему власть, теперь уже почти торжествовал победу (ну, положим, до этого было еще далеко. – Д.В.) благодаря крестьянам» – такой вывод делает К. Валишевский[416], а мы посмотрим на вещи шире: снова, как и при Иване Грозном, страну спасали от врага те, кого «не дорезали» тираны-опричники.

Однако положение страны продолжало оставаться очень тяжелым, поэтому в начале 1609 г. Шуйский сделал то, от чего отказался двумя годами ранее, в период войны с Болотниковым (и от чего отказался еще двумя годами ранее, в период борьбы с первым Самозванцем, Борис Годунов): обратился за помощью к Швеции. Русско-шведский договор о союзе был подписан 28 февраля 1609 г.

Поскольку Швеция также была обеспокоена перспективой попадания России в сферу влияния габсбургско-католического лагеря, то в Новгород из Финляндии была оперативно переброшена пятитысячная (в дальнейшем выросшая до 15 000 бойцов) шведская армия под началом генерала Я.П. Делагарди – сына французского кальвиниста-гугенота, нашедшего убежище в Швеции. Кстати, Н.М. Карамзин сообщает, что Делагарди уже успел поучаствовать в борьбе единоверных Нидерландов (голландцы – тоже кальвинисты) против Испании[417], так что он знал, с каким противником имеет дело.

Помощь, понятно, была небескорыстной – Шуйский отдавал Швеции Корелу (переименованную шведами в Кексгольм) и обещал уплатить 32 тысячи рублей. Кроме того, Россия обязалась содействовать Швеции в ее борьбе с Польшей за Ливонию, а сама от последней окончательно отказывалась. Стороны обязались не заключать сепаратных соглашений с Польшей[418].

Интересно официальное оформление договора. Дело в том, что со времен Ивана Грозного российская дипломатия взяла себе поучительно-высокомерный тон по отношению к Швеции (я уже писал выше о том, как Иван Грозный демонстративно отказывался называть шведского короля «братом»). И Василий Шуйский до церемонии коронации Карла IX называл его не «королем», а «арцикарлой» (т. е. «герцогом Карлом»). А вот договор 28 февраля 1609 г. заключен был с «вельможнейшим и высокорожденным королем Карлом»[419].

В Новгороде шведское войско встретил 30 марта 1609 г. посланный специально для координации действий талантливый воевода, дальний родственник Шуйского М.В. Скопин-Шуйский (его отец Василий Иванович, как я уже упоминал, был помощником руководителя Псковской обороны князя И.П. Шуйского в 1581–1582 гг. и был репрессирован вместе с Шуйскими в 1586 г., а с ним самим мы уже встречались, когда говорили о Болотникове). Сам Михаил Васильевич Скопин-Шуйский при Годунове был только стольником, поскольку, как констатирует Л.Е. Морозова, «он не был родственником или любимцем царя» (да к тому же, как станут говорить три с половиной века спустя, «член семьи врага народа»; однако необходимо учесть, что в момент смерти Годунова М.В. Скопину едва ли было и двадцать лет. – Д.В.). При первом Самозванце Скопин возвысился, стал боярином и «великим мечником» царя, в частности, на него было возложено поручение сопровождать Марию Нагую на встречу с ее мнимым сыном.

Едва ли Скопин участвовал в заговоре против Лжедмитрия I, но приход к власти Василия Шуйского воспринял как должное. Он успешно воевал против Болотникова, в частности, весной 1607 г. именно его храбрость и талант спасли руководимые князем Мстиславским царские войска от полного разгрома под Калугой[420].

Выше я писал, что Новгород в период борьбы Шуйского с Тушинским вором сохранил верность царю Василию, однако необходимо уточнить: новгородцы при начале действий Тушинского вора хотели было присягнуть ему, но вскоре сообразили, что он – откровенный авантюрист. Когда они начали склоняться к «вору», то М.В. Скопин-Шуйский уехал из Новгорода, но новгородцы уговорили его вернуться[421].

Соединив русские и шведские силы (кстати, в войске Скопина русские чуть ли не впервые начали учиться у шведов тактике современного европейского боя)[422], Скопин и Делагарди двинулись вперед. Один вид правильного, по-европейски организованного войска зачастую приводил «тушинцев» в трепет; к тому же их силы теперь были рассеяны на большом пространстве, в отличие от куда менее многочисленных, но зато собранных в один кулак армий Скопина и Делагарди.

Уже 5 мая 1609 г. разбили войско «тушинцев» под командой Кернозицкого под Каменкой, а 17 июня – войско Александра Зборовского и примкнувшего к «вору» уже известного нам князя Григория Шаховского под Торжком[423], результатом чего стало освобождение от власти Тушинского вора практически всего северо-запада России – уже после Каменки города Торопец, Невель, Холм, Великие Луки, Ржев отступились от «вора», а Порхов был освобожден от осаждавших его «тушинцев».

Эта часть кампании завершилась 13 июля освобождением Твери. Примерно тогда же, 25 июня 1609 г., был отбит двукратный штурм «тушинцами» Москвы, 200 человек из числа штурмовавших попали в плен. Одновременно 28–29 июня провалился еще один штурм «тушинцами» Троице-Сергиева монастыря[424]. Ровно через месяц, 29 июля, провалился следующий штурм[425]. Между тем член уже хорошо известной нам влиятельной рязанской семьи Прокопий Ляпунов очистил от сил «вора» рязанские города, после чего отряд «тушинцев» ушел и из-под осажденной ими Коломны. Блокада Москвы была прорвана.

Затем в течение лета и осени 1609 г. Скопин и Делагарди нанесли еще ряд поражений войскам Тушинского вора, самым крупным из которых было сражение на р. Жабне под г. Калязином (август); летом или осенью 1609 г. под влиянием этих событий власть Василия Шуйского признала Вятка, до того не признававшая его с самого избрания на царство[426].

Затем успехи союзников замедлились от того, что шведские наемники (две трети войска Делагарди составляли иностранцы, а не шведы) отказались сражаться, так как им не выплатили жалованья. Тогда Скопин-Шуйский сам организовал сбор денег (тоже явление для Московии достаточно новое); ему предоставили материальные и финансовые ресурсы северные монастыри, жители Вологды и Сольвычегодска и богатейшие уральские купцы и промышленники Строгановы[427].

После того, как вопрос с жалованьем был решен, 10 сентября союзниками была одержана еще одна победа над «тушинцами» при Переславле-Залесском, причем «тушинцев» «побили и в плен взяли с 400 и больше»[428]. В октябре союзники очистили от врага Александрову слободу (ныне г. Александров Владимирской области), и тогда же Скопин-Шуйский послал отряд упоминавшегося Д. Жеребцова на помощь осажденному Троице-Сергиеву монастырю. Это было сделано очень вовремя: по некоторым сведениям, в Троице оставалось не больше 200 человек[429]. Вскоре в Александрову слободу подошел еще один прославившийся за эти годы военачальник – Ф.И. Шереметев.

Заслуги Шереметева некоторые авторы считают даже превосходящими заслуги Скопина-Шуйского. Возможно, они оказались забыты из-за того, что летом 1610 г., после свержения Шуйского, Шереметев вошел в Семибоярщину (об этом правительстве и его отрицательном, но большей частью незаслуженном имидже мы еще поговорим). Так, в 1606 г. он привел к подчинению Шуйскому Астрахань. Правда, после того, как Шереметев получил приказ идти по Волге на выручку Москве, город снова восстал, а самому Шереметеву из-за действий на Волге «царевича Петра» пришлось провести зиму 1606–1607 гг. на о. Балчик посреди Волги[430].

Однако уже весной 1607 г. Шереметев начал очищать Поволжье от сил «царевича Петра» и других «воровских» формирований; в течение 1607–1608 гг. он навел порядок в Поволжье, окончательно подавив начавшееся еще в 1606 г. восстание[431], в частности, 1 января 1609 г. побил силы восставших народов Поволжья (татар, мордвы и черемисов) под Свияжском так, что «трупы их положили на семи верстах»[432], после чего зимой 1608–1609 гг., имея главную ставку в Чебоксарах, прикрывал Нижний Новгород от нападений «снизу» (т. е. с нижнего течения Волги)[433], а затем двинулся в сторону Нижнего Новгорода, отражавшего в это время, как мы помним, нападения «тушинцев». Действия рати Шереметева воодушевили нижегородцев, они самостоятельно очистили от отрядов «вора» Юрьевец, Балахну и т. д., а потом при поддержке шереметевской армии в мае 1609 г. освободили Владимир. Шереметев освободил также Муром и Касимов, хотя потерпел неудачу при попытке очистить от врага Суздаль: там русской «низовской рати» нанес поражение лучший из стратегов «вора» – А. Лисовский, так что русские «едва утекоша» во Владимир[434]. В октябре 1609 г. в Александровой слободе (где 19–24 октября Скопиным была одержана победа над Сапегой и Ружинским) Скопин-Шуйский и Шереметев встретились и дальше действовали сообща[435].

Отметим, что, помимо чисто военных мер, для борьбы с «вором» принимались и меры социальные. Так, 12 сентября 1609 г. Боярская дума восстановила закон 1597 г., запрещавший «холопить» добровольных наемных работников без кабального договора с их стороны на том только основании, что они уже давно работают на этого хозяина (отменен этот закон был 7 марта 1597 г.)[436].

В начале 1610 г. Скопин, Делагарди и Шереметев совместными усилиями освободили от осады Троице-Сергиев монастырь (вернее, вынудили «воровских» военачальников поляков Сапегу и Лисовского снять осаду), а в марте – и Москву, в которую 15 марта 1610 года Скопин и Делагарди (о Шереметеве информации нет) торжественно и въехали.

Тушинский же лагерь еще с конца 1609 г. стал разваливаться, Лжедмитрий II, которого поляки после начала осады Сигизмундом Смоленска (о ней чуть ниже) окончательно превратили в марионетку, бежал в Калугу. О том, насколько низко пал авторитет «вора» у поляков, говорит хотя бы такой факт: когда в его ставку приехали комиссары Сигизмунда и стали уговаривать «тушинских» поляков возвращаться в королевское войско, то Самозванец осмелился спросить, что это за люди и зачем они приехали; на это Ружинский грубо ответил: «А тебе… сын, что за дело? Они ко мне приехали, а не к тебе. Черт тебя знает, кто ты таков! Довольно мы тебе служили!»[437]

Стоит ли удивляться после этого, что «вор» предпочел унести ноги в Калугу? Вместе с ним ушли князь Дм. Трубецкой и казачий атаман И. Заруцкий, а также князь Засекин. При этом бегство «вора» 6 января 1610 г. имело такой же жалкий характер, как и все его предшествовавшее «царствование»: поскольку при предыдущей попытке к бегству Ружинский его поймал и пригрозил побоями при повторении чего-то подобного, то бедолаге пришлось бежать, переодевшись крестьянином и… зарывшись в кучу навоза, наваленную в крестьянской телеге[438]. Есть сведения, что даже Марине Мнишек (полячка все-таки!) он о своем предстоящем бегстве не сообщил[439].

Поляки же потянулись под Смоленск к Сигизмунду. Кстати, Н. Мархоцкий уверяет своих читателей, что вторжение Сигизмунда помешало «тушинским» полякам полностью разбить армии Шуйского[440], что с учетом итога боевых действий за 1609 г. выглядит, мягко говоря, сильным преувеличением. С другой стороны, выглядит сильным преувеличением и рапорт М.В. Скопина-Шуйского царю Василию, относящийся к зимнему периоду 1609–1610 гг., о том, что русские «тушинцы» хотят «государю (Шуйскому. – Д.В.) добити челом, а вора, связав…выдати»[441]. Русских сторонников у второго Самозванца, увы, еще хватало.

Зато верно другое: примерно с этого времени движение в поддержку «вора» снова стало приобретать социальную окраску: поляки ушли к Сигизмунду, казаки (2000 чел.) – в Калугу к «вору». Гетман Ружинский попытался напасть на казаков, в ответ сохранивший верность Лжедмитрию II бывший соратник Болотникова Юрий Беззубцев атаковал и перебил отряд поляков Млоцкого в Серпухове[442]. Помимо всего прочего, «вор» наплел жителям Калуги, что, мол, ему пришлось бежать, поскольку он отказался отдать Сигизмунду Смоленск и Чернигов, и поляки хотели за это его убить. После чего выпустил манифест с призывом убивать и грабить поляков[443]. Изменником он назвал и М.Г. Салтыкова (тот как раз то ли собирался, то ли уже начал звать на царство сына Сигизмунда Владислава – об этом чуть ниже)[444]. Вообще, Н.М. Карамзин отмечает, что в этот период для «царика» (как называли «вора» поляки) была характерна «ненависть ко всему нерусскому», вплоть до обещаний, став царем, «не оставить в живых в Московском царстве ни одного иноплеменника»[445].

Вслед за вторым Самозванцем в Калугу бежала и Марина Мнишек; бегство «царицы» сделало пребывание в Тушине тех, кто там еще оставался, совсем бессмысленным, и оставшиеся «воры» потянулись либо под Смоленск к Сигизмунду (поляки и некоторые русские), либо в Калугу. Точнее, сначала они все вместе отошли 6 (16) марта к Иосифо-Волоколамскому монастырю, а оттуда «разбрелись… кому куда угодно». 12 (22) марта, как уже сказано, Скопин и Делагарди торжественно вступили в Москву[446].

Развал Тушинского лагеря и успешное функционирование военного союза между Россией и Швецией ускорили начало открытого военного вторжения враждебной шведам Польши в русские земли. Осенью 1609 г. Польша выразила недовольство русско-шведским союзом, потребовала его расторжения, а после отказа России сделать это польское войско под командованием самого короля Сигизмунда III 19 сентября 1609 г. начало осаду Смоленска. Помимо шведской помощи, предлогом для вторжения поляков стало и обращение Шуйского за помощью к крымскому хану (о нем я уже упоминал, а подробнее скажу чуть ниже)[447]. Н.М. Карамзин считает, что Россия вполне могла вообще не устоять, если бы Сигизмунд III был таким же великим воином, как его предшественник Стефан Баторий[448].

Со своей стороны, Сигизмунд оправдывал вторжение в Россию перед общественным мнением Европы не только тем, что Смоленск – якобы «литовская» земля, захваченная московитами «обманом», но и тем, что московскими смутами могут воспользоваться «не только враги христианства – турки и татары» (что отчасти соответствовало действительности), но «также и островитяне», т. е. англичане[449].

Как мы далее увидим, в Англии действительно вынашивались планы захвата Русского Севера, однако самые ранние из этих планов были датированы 1611 годом и вызваны именно действиями поляков и тех сил, которые стояли за их спиной. Но в любом случае: какое дело польскому королю до того, кому будет принадлежать Архангельск? А вот Габсбургам и Папе до этого дело было большое, и Сигизмунд в данном случае явно «пел с их голоса».

Тем временем в тушинской ставке Лжедмитрия II появились королевские комиссары, которые предложили всем находившимся у Самозванца на службе полякам перейти на службу в королевское войско. Это, кстати, ускорило развал военных сил Тушинского вора зимой 1609–1610 гг. Процесс начался, собственно, еще до бегства «вора» в Калугу (декабрь 1609 г.), сразу после поражения его войск от Скопина и Делагарди под Александровой слободой (28 октября)[450].

Перешли к полякам и оставшиеся в Тушине бояре, в том числе и патриарх Филарет Романов. Впрочем, бояре по большей части руководствовались новой-старой идеей четырехлетней давности – пригласить на русский трон сына Сигизмунда Владислава (о чем, как мы помним, еще зимой 1605–1606 гг. заговорщики против первого Самозванца вели переговоры с польским королем).

4 февраля 1610 г. «тушинские» бояре во главе с Ф.Н. Романовым и М.Г. Салтыковым заключили с поляками договор, по которому на русский престол призывался Владислав (за что, как уже сказано, Тушинский вор объявил их «изменниками»). При этом, однако, польский принц должен был перейти в православие, а поляков разрешалось приглашать на службу в Россию лишь наравне с прочими иностранцами. Кстати, бояре, заключавшие договор о призвании Владислава, не забыли и Марину Мнишек, которой был обещан удел в Московском государстве[451].

Согласно договору от 4 февраля, Земский собор получал учредительную власть. Ему же принадлежал и законодательный почин (выдвижение законопроектов, как мы сказали бы сейчас). Далее, без согласия Боярской думы государь не мог изменять существующее налогообложение. Думе же принадлежала и высшая судебная власть[452]. Кроме того, русским дворянам разрешалось ездить «для науки» в другие страны[453]. Интересно, для сравнения, что при попытке избрания Федора Ивановича на польский трон в 1587 г. русская сторона обещала разрешить свободный приезд полякам в Московское царство, но отказывалась предоставить право столь же свободного проезда в Польшу и Литву русских людей, мотивируя это тем, что «на Московском государстве не повелось, чтобы люди повсюду свободно ездили без государева повеления»[454]. Теперь ситуация должна была измениться. Но для успеха этого начинания – поездок московских людей за границу «для науки» – надо было успокоить страну: вспомним, что из-за начавшейся Смуты, например, из 18 молодых дворян, посланных учиться на Запад еще Борисом Годуновым, вернулся не то один человек, не то не вернулся вообще никто (тут данные расходятся)[455].

Попробуем, однако, ответить на вопрос: а что вообще было бы, если бы царем стал Владислав? На первый взгляд, ничего хорошего нашей стране это бы не сулило: сын польского короля-католика «пристегнул» бы Россию к габсбургско-католическому лагерю. Но ведь и в Швеции правила та же династия Ваза, что не мешало этой стране ориентироваться на противников Габсбургов. Династия – все же не главное; может быть, и Владислав стал бы править в интересах России, а не Польши? Тем более, что его призвание на царство было обставлено рядом условий, не позволявших полякам распоряжаться Россией. По крайней мере, мы далее увидим, что есть серьезные основания думать: Сигизмунд опасался такого развития событий, именно потому сына на Московское царство он так и не отпустил.

Между тем М.В. Скопин-Шуйский и Я. Делагарди, покончив (или точнее, практически покончив) со вторым Самозванцем, стали готовить поход под Смоленск против Сигизмунда. К весне 1610 г. все было готово к началу такого похода. Трудно сказать, как бы пошли дела у русских и шведов под руководством Скопина, однако 23 апреля 1610 г. разразилась катастрофа.

Ключевые моменты. В течение 1606–1610 гг. народ постепенно разочаровался в идее «царя Дмитрия», но не в самой идее кардинальных перемен, необходимых стране. В ходе борьбы с Тушинским вором постепенно происходило возрождение того, что позднее назовут «гражданским обществом», причем быстрее возрождались те города и районы, которые меньше были затронуты опричным террором.

Это опровергает миф о том, что победила Россия, созданная Иваном Грозным. Противодействовать второму Самозванцу начали как раз те районы, где опричники не все, что шевелится, «дорезали». А вот где была в эти годы хваленая (М. Антоновым и не только им) «номенклатура – величайшее российское ноу-хау, позволявшее на протяжении почти всей нашей истории… мобилизовать все ресурсы», непонятно. Ну, и тут сам собой напрашивается ответ на вопрос: ускорило или замедлило правление Ивана Грозного наступление Смуты? И вообще была бы она без него?

Одновременно неуклонно падала популярность Василия Шуйского; в обществе созрели идеи замены его другим государем. Часть поддерживала кандидатуру талантливого полководца М.В. Скопина-Шуйского, другие – польского принца Владислава. Но те и другие чем дальше, тем больше понимали: так дальше жить нельзя.

После освобождения Москвы от «тушинской» блокады в столице одни за другими шли торжества, пиры и т. д. В. Козляков отмечает, что Шуйский всячески ублажал «немцев», т. е. шведов, тогда как героизм своих считался делом само собой разумеющимся[456]. Но если это и так, все равно главным героем, естественно, был Скопин-Шуйский. Народ при въезде его в Москву падал перед ним ниц, публично называл его освободителем и спасителем, а сам царь Василий вынужден был на людях обнимать и целовать его[457].

Однако царь ненавидел своего родственника и имел для этого серьезные основания: многие люди публично говорили, что он куда больше Василия достоин короны. Сам Скопин-Шуйский не раз говорил (в том числе и самому царю), что не помышляет о короне, а на соответствующее предложение Прокопия Ляпунова он просто не ответил, хотя и «доводить» царю на Ляпунова тоже не стал[458]; но царь не поверил в нежелание Скопиным царского венца, возможно, потому, что судил о племяннике по себе: ведь и Шуйский не раз клялся в верности и Борису Годунову, и Лжедмитрию I…

Кроме того, Шуйский не мог забыть, как осенью 1609 г. Скопин не торопился выручать Москву. Причиной была, возможно, осенняя распутица, а возможно, дело было в том, что Скопин дал обет Богу сначала освободить от осады Троице-Сергиев монастырь, а уж потом Москву[459], а по другой версии, приводимой Н.И. Костомаровым, как раз Скопин рвался к Москве, но Делагарди, как старший возрастом и более рассудительный, сдерживал его, представляя, что не следует оставлять неприятеля в тылу, а надо сначала очистить соседние районы от врагов[460].

Трудно сказать, кто из них был прав (на войне может быть в зависимости от обстановки права безоглядная стремительность, а может быть, и рассудительность), но Шуйский возомнил, что родственник ждет, пока положение царя в Москве станет невыносимым, чтобы голодающий народ сверг его и посадил на трон Скопина (хотя, как уже говорилось, к тому времени блокада Москвы уже была прорвана Ляпуновыми с юго-востока, и самые трудные времена для жителей столицы были позади). Вероятно, «антископинские» настроения в царе поддерживал и его брат Дмитрий, который считался наследником бездетного царя[461].

А тут еще какие-то гадатели напророчили, что после Василия Шуйского царем станет Михаил (и ведь стал же – Романов три года спустя!), и царь решил, что речь идет о Скопине. Правда, царь оправдал спасителя Москвы от обвинения, которое возвел на того царский брат Дмитрий Шуйский, что он якобы самовольно отдал шведам Корелу с областью. Как-то раз царь даже публично замахнулся палкой на брата в ответ на одно из подобных обвинений. Однако народ не верил такому поведению царя, все считали, что он «готовит Михаилу Васильевичу тайную гибель»[462]. Делагарди прямо советовал боевому товарищу, чтобы он «шел с Москвы, видя на нем на Москве ненависть (со стороны двора, конечно, а не общественного мнения. – Д.В.)»[463] и «вырвался в поле, чтобы избежать худа». Сам Скопин хотел оставаться в Москве «до просухи», а потом идти на Сигизмунда[464].

Как бы то ни было, но 23 апреля 1610 г. М.В. Скопин-Шуйский, вернувшись с обеда у царя, внезапно почувствовал себя плохо и в тот же день умер. По другой версии, отравлен великий полководец был 20 апреля, а умер 23-го, промучившись три дня[465]. «Новый летописец» сообщает, что у Скопина «беспрестанно бо идяше кровь из носа», и лучшие немецкие врачи (включая присланных Делагарди) ничем не могли ему помочь[466]. Дм. Иловайский сообщает, что у Скопина были тяжкие боли в животе, он метался и громко стонал[467].

Еще одной грубой ошибкой Шуйского и его родни было то, что Скопина решено было похоронить в родовой усыпальнице в Суздале, а пока «временно» (напомню, что этот город все еще находился в руках Лисовского) – в простом дубовом гробу, и лишь народное возмущение заставило упокоить прах героя-полководца в приделе Архангельского собора[468]. Такое отношение к праху героя тоже популярности Шуйским добавить не могло…

Так или иначе, главным воеводой над силами, направляющимися против поляков, стал после смерти Скопина, как вы, вероятно, уже догадались, брат царя Дмитрий Шуйский (кстати, как и Борис Годунов, зять Малюты Скуратова), уже неоднократно битый на полях сражений «болотниковцами», «тушинцами» и еще бог знает кем и тем самым доказавший свою совершенную бездарность как военачальника. Общественное мнение упорно обвиняло его, а то и самого царя в отравлении Скопина-Шуйского. Прокопий Ляпунов, ранее предлагавший корону Скопину, теперь прямо убеждал зарайского воеводу Дмитрия Михайловича Пожарского – того самого будущего спасителя Отечества – идти на Москву и мстить царю за смерть великого полководца (тот, однако, на такое не пошел)[469]. Если Скопина действительно отравили братья царя (а другое объяснение найти трудно), то почему они это сделали? Травить лучшего полководца перед решающей битвой – как скажет три века спустя П.Н. Милюков: «что это – глупость или измена?»

На мой взгляд, скорее первое, чем второе. Начнем с того, что царь Василий, напуганный изменами и заговорами (включая таких близких людей, как боярин Крюк-Колычев), теперь еще более, чем раньше, только братьям и прочей близкой родне и верил. Об этом пишет Р.Г. Скрынников[470]. А кроме того, напомним, что Василий Шуйский был представителем наиболее консервативных, «азиатских» политических сил страны. «Трудно, – писал Н.И. Костомаров, – найти лицо, в котором бы до такой степени олицетворялись свойства старого русского быта, пропитанного азиатским застоем»[471]. В этой цитате я не согласен только со словом «старого» – мы уже видели, что вся эта «азиатчина» появилась в опричные времена. Но так или иначе, с точки зрения Василия Шуйского, союз со Швецией против Польши напоминал союз с бесом против Вельзевула, так как те и другие для них были «нехристи» и враги.

Но прежде чем говорить о дальнейшем ходе событий, попробуем найти еще один след в убийстве Скопина-Шуйского – иезуитский. Фактами я не располагаю, но, как говорится, «кому выгодно»? Вспомним, что говорилось выше: как раз на весну 1610 г. французский король Генрих IV, убитый через три недели после Скопина (и на этот раз – бесспорно иезуитами), готовил большую войну против Габсбургов – с участием в том числе и Швеции. А союзником Скопина был природный француз на шведской службе, и воевать они собирались против к тому времени окончательно ставшей союзником Габсбургов Польши. Логично предположить, что действия Парижа, Стокгольма и Москвы были скоординированы. А что на службе у Делагарди было много жителей как раз стран – потенциальных участниц планируемой Генрихом коалиции (англичане, французы, голландцы, шотландцы…) – факт бесспорный… Впрочем, как и четырьмя годами ранее в истории с убийством первого Самозванца, интересы габсбургско-католическо-иезуитского лагеря и интересы клана Шуйских могли естественным образом совпасть, и тогда иезуитам и делать ничего было не надо, а просто пожать плоды…

Кстати, если уж на то пошло, почему вместо Скопина не назначили командовать того же Ф.И. Шереметева? И вообще, что он делал в период от соединения с войсками Скопина до создания Семибоярщины, о которой речь чуть ниже? Он-то в союзе с «еретиками»-шведами вроде бы не действовал! А, вероятно, все потому же, о чем уже не раз говорилось: не родня он Шуйскому, потому тот и ему не доверял! По крайней мере, другое объяснение найти трудно. «Благодарный» Василий Шуйский даже не соизволил вернуть «спасителю Отечества № 2» его московскую недвижимость (хоромы с подворьем), отнятую еще в 1600 г. Борисом Годуновым опять-таки за родство, хоть и дальнее, с Романовыми[472]. Впрочем, об отсутствии у царя Василия какого-либо чувства благодарности я, кажется, уже говорил…

Но какова бы ни была главная причина, повторилась коллизия двухлетней давности, когда царь тоже обошел Скопина и назначил того же Дмитрия командовать войсками против будущего Тушинского вора, результатом чего стал разгром при Болхове и почти двухлетняя блокада Москвы.

Русское войско, вышедшее в поход против поляков, насчитывало 30 тыс. чел., шведов было до 10 тыс.[473]; по другой версии, русских и шведов было 48 тысяч против 10 тысяч у поляков – в любом случае союзники имели значительно больше, чем мог им противопоставить посланный навстречу из-под Смоленска гетман Жолкевский. Однако, помимо того, что в московском войске было много новобранцев, в первый раз пошедших в поход, охоты защищать царя Василия после смерти Скопина ни у кого не было[474].

А ведь все могло быть иначе! Весной 1610 г., конечно, далеко не все у Москвы и ее шведского союзника было «в шоколаде». Лисовский, как уже сказано, еще удерживал Суздаль (который, как мы помним, Ф.И. Шереметев так и не сумел отбить). Чернигов, Новгород-Северский и Рославль признали царем Владислава, Стародуб и Почеп были взяты поляками.

Однако положение последних тем более было отнюдь не блестящим. Гетман Ружинский по дороге из Тушина в Смоленск умер еще 4 апреля – расшибся, поскользнувшись на каменных ступеньках, однако есть и другая версия его смерти: гетмана сломили неудачи последнего года (то есть как раз начиная с того времени, как Скопин и Делагарди начали свой поход от Новгорода)[475]. После смерти «Гетмана Руси» «воровские» крепости между Москвой и Смоленском охотнее сдавались воеводам Шуйского, чем Сигизмунда[476]. Например, 11 (21) мая русские и шведы овладели Волоколмским монастырем, что, помимо всего прочего, дало возможность вернуться в Москву Филарету Романову[477]. Победи московско-шведское войско поляков под Смоленском, страна избежала бы нового разорения, а Смоленск не перешел бы к полякам до самого 1654 года. В общем, для победы союзникам явно не хватало только одного – полководца.

Но кого нет, того нет. Блестящий шанс использован не был. В итоге, как и два года назад, под командой Дмитрия Шуйского русские были 24 июня 1610 г. наголову разбиты поляками под Клушином. Служилые люди, лишенные любимого и всегда победоносного полководца, сражались крайне неохотно, значительная часть просто побежала под первым натиском поляков. Это при том, что неприятелю не удалось напасть внезапно, поскольку в заболоченной местности польское войско растянулось на узких гатях через трясины. Вообще, по мнению Д.И. Иловайского, Жолкевский показал себя лучшим полководцем, чем Делагарди, которого польский военачальник побеждал уже не впервой: первый раз это произошло аж в 1601 г. при Вольмаре (ныне Валмиера в Латвии), хотя, впрочем, Делагарди тогда был еще совсем мальчишкой (18 лет), что отчасти его извиняет[478].

Теперь Делагарди было 27 лет, но верховное командование осуществлял не он. Дмитрий Шуйский руководил сражением по своему обыкновению крайне бездарно. Шведы, видя неустройство у своих союзников, изменили и сдались в плен, а после битвы были отпущены поляками восвояси. В.Н. Татищев пишет о переходе шведов на сторону врага[479], однако надо помнить, что он писал свои труды в Петровскую эпоху, когда Швеция была для России врагом номер один. На самом деле изменили и перешли на сторону врага иностранные наемники (англичане-голландцы-немцы), но не природные шведы. Н.И. Костомаров пишет об этом прямо: «Иноземцы, бывшие под началом Делагарди…» Делагарди сказал тогда гетману Жолкевскому: «Наше поражение происходит от неспособности русских и вероломства моих наемных воинов. Не то было бы с теми же русскими, если бы начальствовал над ними доблестный Скопин. Но его извели, и счастье изменило московским людям»[480].

Впрочем, по версии Р.Г. Скрынникова, не последней причиной «вероломства своих наемных воинов» стал сам Делагарди, который откладывал выплату жалованья солдатам до «после боя», чтобы меньше пришлось платить…[481] Хотя более правдоподобной почему-то выглядит версия Л.Е. Морозовой: жадность проявил не Делагарди, а сам Дм. Шуйский; помимо всего прочего, он хотел заплатить жалованье не деньгами, а мехами и сукнами (это летом-то!). Вообще, плата воинам сукном и мехами была обычной практикой скаредного Шуйского, хотя для этой битвы он «наскреб кое-какие деньжонки», обобрав для этого ризницу Троице-Сергиева монастыря – из нее были силой взяты золото и церковные сосуды (хорошая благодарность тем, кто в самый трагический момент не позволил сомкнуть кольцо осады вокруг столицы! Авраамий Палицын считал, что именно это кощунство и послужило причиной падения Шуйского)[482]. Кстати, шведские наемники, изменив, разграбили обоз русской армии, но… брали только те самые «меха и сукна», предназначенные для жалованья[483]; иными словами, они просто брали свое.

Что касается Делагарди, то он тоже, конечно, несет вину за поражение – хотя бы тем, что далеко не всегда подчинялся Дм. Шуйскому[484], которого откровенно презирал за неспособность[485]. Понятно: армия – не место для дискуссий, тут без единоначалия нельзя. Но с другой стороны, что делать, если главнокомандующий – полный осел и делает явные глупости?

В последнем обстоятельстве, на мой взгляд, заключается еще одна причина произошедшего. Более того, я считаю, что эта причина самая важная, можно сказать, тот самый «лес», которого так часто «не видят за деревьями». Шведов принято осуждать за измену, но как вести себя, если твой союзник сам не знает, чего он хочет, если лучшего полководца твоего союзника травят накануне решающей кампании, в результате чего его солдаты сражаются спустя рукава? Шведов позвали на помощь, но ведь давно известно: «помочь можно тому, кто сам себе помогает»! А стремления помочь если не России, то хотя бы себе клан Шуйских явно не обнаруживал.

Итак, русские были разбиты, сам Дмитрий Шуйский едва унес ноги, он вместе с двумя другими воеводами – Голицыным и Мезецким – убежал в лес[486], а потом Дм. Шуйский удрал с поля боя так поспешно, что оставил в трясине даже сапоги, и помчался в Москву (по другой версии, в болоте увяз конь, и горе-воевода побежал в столицу пешком). По третьей версии, более полной, он утопил в болоте и коня, и сапоги и бежал на деревенской кляче[487]. Люди, попадавшиеся на пути, с удивлением смотрели, как всадник в богатой боярской одежде исступленно лупит крестьянскую лошаденку в бока босыми пятками…

Сразу после Клушина Жолкевскому сдалось несколько крепостей, а более 10 тысяч москвитян перешло на его сторону[488]. Так, только в Царевом-Займище гетман принудил перейти к себе и присягнуть Владиславу 5000 русских во главе с воеводами Елецким и Валуевым. Затем он взял без боя Можайск, Волоколамск, Ржев, Погорелое Городище…[489]

Между тем, накануне Клушинской битвы, как уже говорилось, перспективы поляков отнюдь не представлялись блестящими. Есть мнение (его высказывал Н. Мархоцкий), что поручить Жолкевскому встречу армии Шуйского Сигизмунда подговорили недоброжелатели гетмана, в частности Ян Потоцкий, желавший удалить его от двора, как нежелательного соперника[490], а уж заодно и дискредитировать его поражением, которое накануне битвы многим представлялось неминуемым. Жолкевский был отправлен против московского войска с инструкцией предложить москвитянам (если до этого дойдет) на царство Владислава[491]. И совершенно неожиданно заведомо провальное задание превратилось для гетмана в триумф.

Зато для Шуйского это был конец. После Клушина агенты Жолкевского открыто распространяли в Москве грамоты от имени Владислава с призывом избрать его царем; царь Василий ничего не мог с этим поделать[492]. Вскоре, 11 июля, осмелевший Тушинский вор снова подошел к Москве и расположился в летней царской резиденции Коломенском. Ему вновь присягнули Коломна, Кашира, Боровск, Серпухов… – короче, все города юга нынешней Московской области, кроме Зарайска, который отстоял для Шуйского воевода Дмитрий Михайлович Пожарский[493]. Шуйский позвал (теперь – на самом деле) на помощь крымских татар, но те, оценив обстановку, вместо борьбы с поляками и Тушинским вором напали на войска Шуйского и разогнали отряд некоего Лыкова[494].

Впрочем, по другой версии, крымчаки и сопутствовавшие им ногайцы таки нанесли совместно с силами Шуйского удар части сил «вора» под Бронницами (дальше сведения расходятся – по одним данным, их действия были удачны, по другим, они потерпели поражение и отошли к Москве), что, кстати, стало одной из причин репрессий Самозванца против своих татарских сторонников[495], хотя касимовские татары, поддержавшие «вора», к крымским татарам никакого отношения не имеют. Но так или иначе, Авраамий Палицын сообщает, что после единственного крупного боя с «воровскими» войсками крымчаки, сославшись на нехватку продовольствия, ушли, по пути угоняя толпы пленных из «украинных» земель[496].

А с запада к столице шло польское войско Жолкевского. И тогда столичные бояре решились на свержение Шуйского. Собственно, это была не первая попытка свергнуть царя, который, в сущности, являлся таким же узурпатором, как Годунов и оба Лжедмитрия. Еще зимой и весной 1609 г., как мы уже говорили, было предпринято несколько таких попыток. Тогда начавшиеся поражения «тушинцев» от войск Скопина-Шуйского и Делагарди на время сохранили Василию Шуйскому престол, но теперь его несостоятельность стала очевидной для всех.

План действий составил представитель влиятельного рязанского клана Ляпуновых Захар Ляпунов, с которым мы уже хорошо знакомы. Он фактически перестал подчиняться Шуйскому сразу после Клушина[497], а теперь, в середине июля, выступил с таким заявлением: страна, мол, дошла до «конечного разорения», «там поляки и литва, тут калужский вор, а царя Василия не любят. Он не по правде сел на престол, не по выбору всей земли, и несчастен на царстве. Будем бить ему челом, чтобы оставил престол, а калужским людям пошлем сказать: пусть они своего вора сведут, а мы Шуйского, и мы сообща выберем всей землей иного царя и встанем единомысленно на всякого врага». В итоге москвичи послали делегацию в Коломенское к людям «вора» с этим предложением – «свести» с престола как Шуйского, так и «вора», после чего совместно выбрать нового царя.

После того как была достигнута договоренность с «тушинцами» о таком варианте действий, 17 июля 1610 г. Шуйский был свергнут при решающей роли все тех же Ляпуновых. Вот как это происходило.

Придя во дворец Шуйского в Кремле во главе делегации от москвичей, Захар Ляпунов сказал: «Долго ли из-за тебя будет литься кровь христианская?.. Ты воцарился не по выбору всей земли; братья твои окормили отравой государя нашего Михаила Васильевича, оборонителя и заступника нашего!.. Положи посох свой! Сойди с царства. Мы посоветуемся о себе иными мерами».

Шуйский с криком: «Как ты смеешь мне говорить такое, когда бояре того не говорят?!» – бросился было на Ляпунова с ножом, но тот, человек физически сильный, погрозил маленькому и хилому Шуйскому кулаком и воскликнул: «Василий Иванович! Не бросайся на меня, а то я тебя вот так и изотру».

После того было решено объявить народу о низложении Шуйского. Зазвонили в колокол, собрали за Серпуховскими воротами всенародную сходку. Шуйского снова – теперь всенародно – обвинили в том, что он «неправдой сел, не по выбору всей земли, и… нет счастья земле! Как только пойдут его братья на войну, так и понесут поражение!.. Собирайтесь в совет, как нам Шуйского отставить, а иного выбрать всей землей!»

В итоге Василию пришлось уступить, он положил царские регалии и переехал из кремлевских палат в свой княжеский дом[498]. Причем это был не «дворцовый переворот»: по мнению Р.Г. Скрынникова, «сведением» Шуйского занимался «своего рода Земский собор с участием Боярской думы, духовенства и восставшего народа» (и войска, конечно. – Д.В.)[499]. Собор, конечно, не собор, но тем не менее участие «широких масс общественности» сомнений не вызывает.

Однако, когда на другой день москвичи известили сторонников «вора» о сведении Шуйского и потребовали исполнения своей части договора, то «тушинцы» нарушили свое обещание, ответив так: «Дурно, что вы не помните крестного целования своему государю, а мы за своего помереть рады». По некоторым сведениям, совет «тушинцам» так «развести» москвичей дал не кто иной, как хорошо известный по событиям 1611–1612 гг. князь Дмитрий Трубецкой[500].

После этого многие в Москве стали раскаиваться в свержении Шуйского, а патриарх Гермоген прямо требовал его реставрации, и возникла партия, желавшая вернуть ему престол. Шуйский же и его люди стали подговаривать стрельцов (которых тогда в столице насчитывалось до восьми тысяч) произвести дворцовый переворот в его пользу. Тогда организаторы переворота, подговорив иеромонахов Чудова монастыря, насильно постригли Шуйского в монахи (19 июля), чтобы лишить права на корону. Пострижение было именно насильственным, даже без видимости добровольности, как в случае, например, с Ф.Н. Романовым при Борисе Годунове: дошло до того, что, когда Шуйского, согласно принятому церемониалу пострига, спросили, хочет ли он по доброй воле принять схиму, царь громко завопил: «Не хочу!»; тогда ему зажали рот, и некто князь Тюфякин за него произнес монашеский обет. Патриарх Гермоген возмутился таким беззаконием и объявил, что считает: Шуйский по-прежнему царь, а иноком стал теперь князь Тюфякин[501].

После свержения Шуйского власть перешла к совету семи бояр; это правительство так и назвали – Семибоярщина. Имя это на долгие годы стало нарицательным, причем в сугубо отрицательном смысле. Особенно это было характерно для сталинского времени. Н.П. Кончаловская в стихотворной истории Москвы для детей «Наша древняя столица» характеризовала это правительство так: «Семибоярщина была /Правительством, угодным /Полякам, шведам, королям, /Чужим вельможным панам, /Своим предателям-князьям /И всем соседним странам».

В.Д. Чарушников уже в наше время считает, что «боярам (из Семибоярщины) хотелось жить как польским панам, фактически независимым в своих вотчинах»[502], что, как представляется, является сильным преувеличением, хотя каких-то гарантий от произвола власти после уроков истории, связанных с Опричниной и последовавшими за ней событиями, они, безусловно, хотели бы. Полонофилия же части российской верхушки, распространение польских слов (вплоть до Екатерины II русское дворянство называло себя «шляхтой». – Д.В.) – факт бесспорный[503]. Но вернемся к характеристике Кончаловской.

Начнем с того, что непонятно, как можно быть угодным одновременно полякам и шведам – непримиримым врагам, а тем более «всем соседним странам», имевшим самые разные интересы. То есть поживиться за счет попавшей в тяжелое положение страны желающих всегда хватает, и Россия Смутного времени исключением не стала, но угодить всем таким желающим сразу самое антинациональное правительство не может, как бы оно того ни хотело.

Но не будем чрезмерно строги к Наталье Петровне – в конце концов, писалось это в 1947 г. (к 800-летию Москвы), когда такие несоответствия не принято было замечать. Так, в фильме 1939 г. «Минин и Пожарский» в составе армии гетмана Ходкевича действует отряд шведских наемников – а на самом деле Польша и Швеция были, как сказано, непримиримыми врагами. Вот наемники немецкие и венгерские там были, однако фильм вышел на экраны уже после подписания пакта Молотова – Риббентропа, так что упоминать в таком негативном ключе немцев и их союзников венгров стало, как бы мы сейчас сказали, неполиткорректно.

Отметим еще, что даже при Сталине Кончаловская осмелилась написать об Опричнине Ивана Грозного то, о чем я говорил в начале книги – что опричники разоряли страну, поскольку в своих поместьях были временщиками, а не хозяевами, и соответственно стремились только обобрать крестьянина как липку («И нес мужик в короткий срок /То, что боярину он мог /Отдать в десятилетье»). Восстановила она историческую правду и по поводу иностранных наемников в войске Ходкевича («Воевать на Русь огромную /Шли поляки не одни: /Немцев, венгров силу темную /За собой вели они»). Впрочем, тут уже мотивы были связаны с Великой Отечественной – даже терминология та же («Страна огромная… сила темная»). А мы присмотримся лучше к членам Семибоярщины и с удивлением обнаружим, что они не были такими уж аморальными типами, готовыми торговать страной оптом и в розницу.

Начнем с главы этого правительства – князя Мстиславского («Семибоярщины главарь – /Предатель князь Мстиславский /Богаче стал, чем русский царь, /Под королевской лаской»). Однако власть передавалась Мстиславскому лишь временно, до того времени, «пока Богу не будет угодно дать Москве государя» (то есть, очевидно, пока такового «всей землей» не изберут. – Д.В.)[504].

Добавим еще, что Мстиславский до того честно служил и Борису Годунову – его карьера началась с участия в отражении набега крымчаков на Москву в 1591 г.[505] Отметим, что, став царем, Годунов запретил ему, как и Василию Шуйскому, жениться. Служил Мстиславский и Шуйскому. Кстати, во время выборов царя в мае 1606 г. первоначально царем хотели выбрать именно Мстиславского, но он отказался от этой чести «по причине редкой щепетильности и порядочности» (может быть, чересчур восторженная характеристика, однако факт остается фактом: Мстиславский, как Рюрикович, имел на трон не меньше прав, чем Шуйский. – Д.В.)[506], а Семибоярщину возглавил только для того, чтобы до прихода на царство Владислава в стране была (помимо Тушинского вора) хоть какая-то власть[507].

Хранил верность Василию Шуйскому вплоть до лета 1610 г. и Иван Никитич Романов – брат Федора-Филарета[508]. Я уже не говорю еще об одном из «семи бояр» – Ф.И. Шереметеве, который, как уже говорилось, возможно, даже превосходил по своим заслугам в борьбе с «вором» и не только с ним (т. е. с врагами Шуйского) самого М.В. Скопина-Шуйского. Осенью 1612 г. он вошел в новое Временное правительство, созданное Мининым и Пожарским[509], что само по себе говорит о его безупречной репутации.

Патриотом был и князь А.В. Голицын, поддерживавший связи с руководителями Первого ополчения (о нем чуть ниже) и арестованный за это поляками; он погиб в тюрьме в 1612 г. незадолго до освобождения Кремля. Как и Ф.И. Шереметев, как и еще один член этого правительства, Б.М. Лыков, Голицын вначале поддержал Владислава, но выступил против него, когда выяснилось, что поляки обманывают и не дают своего принца на Московское царство[510].

Понятное дело, примкнули к Семибоярщине и авантюристы, как, например, тот же М. Молчанов, получивший должность «начальника панского приказа», т. е. ведомства, отвечавшего за отношения с поляками[511]. Но таких было явное меньшинство.

Выше я говорил, что Р.Г. Скрынников пишет о «Соборе, руководившем свержением Василия Шуйского», и называл это преувеличением. А вот Семибоярщина уже на третий день по свержении Шуйского, 20 июля 1610 г., разослала «по городам» грамоту о созыве Земского собора об избрании нового царя; это было первым указом боярского правительства. Договора, заключенного 4 февраля «тушинцами» о призвании Владислава они, стало быть, не признавали, и власти Тушинского вора тоже. Одновременно Семибоярщина призывала к продолжению обороны Смоленска[512].

Помимо того, в программу Семибоярщины входило принятие своего рода программы национального примирения: прежде чем начать выборы нового царя, предполагалось учинить крестоцеловальную запись о том, чтобы людям «меж себя… никакого дурна не хотети и… не убивати и не грабити и зла никому ни над кем не мыслити и в измену во всякую… никуда не хотети». Боярское правительство, со своей стороны, обязывалось «всех судом праведным судити» и царя выбрать «всею землею, сославшись с городы». Василию Шуйскому было постановлено от престола «навсегда отказати и впредь ему на государстве не сидети» (обратим внимание на этот пункт – он свидетельствует о том, что Семибоярщина не признавала факт пострига Шуйского, иначе лишение его права на престол было само собой разумеющимся. – Д.В.). Бывшему царю было запрещено появляться при дворе, а братья его исключались из Боярской думы; при этом, однако, «вся земля» должна была обязаться всем Шуйским не мстить[513].

Как бы то ни было, пока так называемый Собор (а может быть, успел за это время собраться и настоящий Земский собор? – Д.В.), свергнувший Шуйского, продолжал работать в Москве, Жолкевский, также подошедший с войском к российской столице, не считал себя хозяином положения. Часть участников Собора (наиболее влиятельных) удалось услать под Смоленск в качестве посольства[514], которое, во главе с Ф. Романовым, В. Голицыным и З. Ляпуновым, и покинуло столицу 11 сентября[515], и лишь после этого 19 сентября 1610 г. поляки вошли в Москву. Но и тогда они сделали это тайно, ночью, «яко тати», обвязав копыта лошадей полотенцами, чтобы не стучали по Красной площади. Но прежде чем говорить об этом шаге, обсудим его предысторию.

17 августа 1610 г. Семибоярщина признала царем России сына Сигизмунда, Владислава, заключив договор о призвании его на царство на условиях, аналогичных условиям договора 4 февраля. Впрочем, не совсем аналогичных: новый договор отменил пожалование людей «меньших станов» (т. е. менее знатных родов) за заслуги и разрешение на поездки дворян за границу «для науки». Оно и понятно: боярская верхушка оправилась от страха, вызванного угрозой со стороны Тушинского вора, и новый договор стал более «пробоярским» и меньше учитывал интересы «меньших станов».

Кроме того, по договору 17 августа в Московское царство запрещалось въезжать евреям; что до поляков, то им разрешалось давать за царскую службу деньги и поместья, но не места и не чины, смертную казнь осуществлять только по приговору бояр или «людей думных», с отдачей имущества казненных их «невинным родственникам» (большой шаг вперед по сравнению с предыдущими временами, когда имения отбирались «на государя»! – Д.В.).

Наконец, Марине Мнишек предлагалось отказаться от титула царицы и выехать в Польшу[516]. Предполагалось материально обеспечить и «вора», но Марина Юрьевна надменно ответила парламентерам из Москвы: «Пусть король даст царю («вору». – Д.В.) Краков, а царь из милости уступит ему Варшаву». Сам Тушинский вор прибавил: «Лучше я буду служить у какого-нибудь мужика и добывать хлеб трудом, чем смотреть из рук его польского величества»[517]. Понятно, после таких ответов переговоры прервались, и в договор о призвании Владислава на царство включили пункт: «А который вор называется царевича Дмитрия именем, и на того стояти и биться, и промышляти над ним за одно»[518].

От Владислава требовали, чтобы он крестился в православие еще в Смоленске от Филарета и архиепископа Смоленского Сергия и в Москву прибыл уже православным. Помимо всего прочего, в договор включили условие о том, чтобы поместья полякам не давались в уездах у польской границы, а только во внутренних районах России[519].

Однако Жолкевский тут же сумел устранить из договора «до особого Сигизмундова распоряжения» пункты о том, что Владиславу запрещается сноситься с Папой «о законе» (т. е. о вере), о смертной казни для перешедших из православия в католичество, о запрете новому царю иметь при себе более 500 поляков, о соблюдении «всей титлы царской» (в том числе титулов «государя Киевского и Львовского»), а также об обязательстве будущего царя жениться на русской[520]. Однако единство и неделимость России по-прежнему не оспаривались: «А быти государем Владиславу на Московском государстве, как и бывшим природным государям, и правити во всем Российском государстве (т. е. Польша должна была освободить все занятые ею русские земли. – Д.В.)»[521].

Снова наметилось размежевание: бояре приняли сторону Владислава, например, от «вора» ушли князья Ф. Долгорукий, А. Сицкий, Ф. Засекин, М. Туренин и многие дворяне; с ним остался только Дм. Трубецкой[522]. Представители же социальных низов склонялись к Тушинскому вору, которого Жолкевский еще до вступления в Москву, 27 августа, оттеснил из Коломенского. После того как поляки, так и русские стали покидать «вора», который вернулся в Калугу[523]. С другой стороны, примерно тогда же, в августе, Тверь, Владимир, Суздаль, Ростов и Галич раскаялись в призвании Владислава и принесли «повинную» «вору»[524].

Тем не менее, как представляется, у Владислава по-прежнему был шанс «устроить в тишине» Русскую землю. Страна в принципе готова была принять его, по крайней мере, когда на Москве 27 августа началась присяга, то в первый день все желающие просто не успели присягнуть (успело примерно 10 000 человек, а желающих было как минимум втрое больше), пришлось продолжать в следующие дни[525]. Осенью 1610 г. царя-поляка признали все – и будущий вождь Первого земского ополчения Прокопий Ляпунов, и будущий герой 1612 г. Дм. Пожарский (присягнувший ему в качестве зарайского воеводы, в каковой должности Дмитрий Михайлович в тот момент по-прежнему пребывал)[526], и даже такой консерватор и ненавистник всего иноземного, как патриарх Гермоген, тоже соглашался признать Владислава при условии его перехода в православие. Поддержал его и Филарет, несмотря на то что был «тушинским» патриархом и вроде должен был поддерживать Лжедмитрия II. Впрочем, после того, как Филарета доставили в Тушино, это неудивительно.

Это обстоятельство (поддержка обоих патриархов), как и обещание не строить в России католических церквей, а поляков приглашать на службу лишь наравне с прочими иностранцами, что предусматривалось договором 17 августа, как ранее и договором 4 февраля, резко повысило шансы польского принца.

Здесь необходимо сделать отступление насчет проблемы строительства неправославных церквей. Жолкевский от имени не то Владислава, не то Сигизмунда обещал «веры христианской у московских людей не отымати, и костелов римских не строити…»[527]; по другой версии, в Москве таки разрешалось построить костел, но только с разрешения патриарха и Боярской думы[528]. Специальным пунктом договора служившим в России полякам разрешалось входить в православные храмы, но сняв головные уборы и не вводя туда собак[529].

Некоторые авторы рисуют такие перспективы, как открытие в царствование Владислава университета в Москве или введение в российских городах магдебургского права[530]. Некто А. Головатко считает, что договор о призвании Владислава на царство (он говорит о договоре 4 февраля, но то же можно сказать и о договоре 17 августа. – Д.В.) закладывал основы правового государства в России[531].

В.Д. Чарушников резко критикует Головатко за такую позицию, равно как и за многое другое (например, за «попытки реабилитировать Лжедмитрия I», хотя последний, как мы видели, этого вполне заслуживает)[532]. Кое в чем Чарушников недалеко ушел от советского историка Л.В. Черепнина, назвавшего договор 4 февраля 1610 г. «антигосударственным актом»[533].

А я, чтобы внести ясность в этот спор, добавлю: да, договор 4 февраля (равно как и 17 августа) 1610 г. закладывал бы основы правового государства, если бы поляки были расположены его соблюдать, чего они, как мы далее убедимся, делать и не собирались.

Итак, есть основания думать, что, приди Владислав вовремя на царство, перспективы могли бы быть неплохие как для страны, так и для него самого. Однако Владислав как русский царь так и не состоялся: отец не отпустил его в Россию, которую сам собирался захватить и ею править. Собственно, уже в конце февраля 1610 г. король прямо заявил, что Московское государство должно быть «передано в его руки, посредством ли переговоров… или военною силою»[534]. Отметим, что присягать 27–28 августа 1610 г. Владиславу москвичи начали, не заручившись согласием польского короля отпустить сына на царство и не потребовав каких-либо королевских гарантий[535].

Смоленский воевода Михаил Шеин послал делегацию в лагерь осаждавших город поляков с таким предложением: он согласен признать немедленно Владислава царем, если поляки снимут осаду Смоленска. Ответ был таким: мол, убьем вас (посланцев), если еще раз явитесь к нам с такими предложениями[536]. В результате такой политики поляков многие и в самой Москве, как пишет Авраамий Палицын, стали «прямить» калужскому «вору»[537]. И вот тогда-то поляки и вошли в Кремль ночью, «яко тати».

Почему же король Сигизмунд и вообще поляки так поступили? Возможно, ответить на этот вопрос поможет письмо польскому королю сподвижников Тушинского вора, природных поляков: «Мы не запираемся, что человек, который называет себя Димитрием, вовсе не Димитрий, и мы сами не знаем, кто он таков». Но «было много примеров, когда Бог возвышал людей из низкого звания», а посему «вор» – «Божье орудие. Больше будет славы и пользы (выделено мною. – Д.В.) для Польши тогда, когда вы посадите его на московский престол, чем тогда, когда сядет на этот престол Владислав. Бояре выбирают Владислава, а попробуйте заикнуться о том, чтобы уступить Польше московские провинции, увидите, что они вам скажут; а наш князь Московский будет совершенный данник Польши и отдаст ей северскую и рязанскую (даже так! – Д.В.) земли, которые и теперь в ваших руках (хотя Рязанская земля ни на тот момент, ни когда-либо до или после в руках поляков не была. – Д.В.). Московский народ привык жить под рабством. Ему нужно такого царя, как наш, а не Владислав, который принял бы царство с условиями. Мы своего Димитрия посадим на престол без всяких условий, и он будет делать все, что вы захотите»[538]. Вероятно, государство, организованное по «опричным» принципам, но при этом во главе с послушным вассалом было Сигизмунду выгоднее страны, вновь ставшей на путь постепенного развития по европейскому пути, пусть и во главе с собственным сыном.

Но в некоторых документах, относящихся к периоду «царствования» Лжедмитрия II, имеются, как сообщает нам К. Валишевский, и намеки на «перенос императорского звания из Германии в Россию»[539]. Эта идея не так фантастична, как может показаться на первый взгляд. Вспомним, что, как уже говорилось, «грех» «схизматиков»-православных с точки зрения католика все же меньше, чем «грех» «еретиков»-протестантов. И почему бы в таком случае и в самом деле не перенести центр империи из Германии (половина которой впала в «лютерову ересь») в Россию – «Третий Рим»?

Попробуем, как говорится, включить воображение. Русским царем становится Габсбург. Россия превращается в центр «Римской империи». Составляется «Имперский статут» по принципу «чья страна, того и вера» (в смысле, католическая или православная, но не протестантская), «а на басурманов быти заодин, и на еретиков також быти заодин, а которые римской или греческой веры государи с басурманами и еретиками стакнутся (камешек в первую очередь во французский огород. – Д.В.), и на тех быти заодин же». Ну, и пошли бы русские солдаты, вместо испанских (и татарская конница, но об этом чуть ниже), против «еретиков» по всей Европе…

Но это все – пока из области фантастики, для того, чтобы утверждать что-то более серьезное, нужны документы. А мы вернемся к проблеме Сигизмунда и Владислава. Вполне возможно, что и Сигизмунд понимал: всю Россию ему не захватить. А раз так, то почему бы не иметь на московском престоле азиатского деспота вроде Ивана Грозного, только полностью послушного и покорного Польше? Когда дело доходит до выгоды, то такой царек лучше даже и родного сына на московском престоле, если сын выбран с условиями не уступать Польше ничего! Нет доказательств, что Сигизмунд думал именно так, но почему иначе он не отпускал сына в Москву? Как говорится, кому выгодно?

Правда, к чести поляков, вышеуказанную позицию «вора» они хотя бы формально не поддержали. В грамоте Сигизмунда было прямо сказано, что Лжедмитрия II на государство принимать нельзя, потому что про него ведомо, что он вор, а не Дмитрий». А Жолкевский в договоре 17 (27) августа обязался, помимо борьбы с «вором», «Яна Сапегу с польскими и литовскими людьми от того вора отвесть», а Марину Мнишек отправить в Польшу. 26 августа (5 сентября) Жолкевскому действительно удалось договориться с Сапегой на этот предмет[540]. Марина, как мы уже видели, оказалась менее сговорчивой…

Впрочем, есть основания думать, что тайно – не на людях – калужская «сладкая парочка» проявляла куда бо́льшую лояльность к Польше. Об этом говорят многие историки. Когда в подтверждение сказанного о готовности быть в качестве московских царей вассалами Сигизмунда «вор» и Марина Мнишек обещали в случае своего восшествия на престол в течение десяти лет платить дань Сигизмунду в размере 300 тысяч злотых, а Владиславу – 100 тысяч, уступить Северскую землю и быть в готовности против всякого неприятеля по приказу польского короля, то Сигизмунд отверг это предложение. Именно после этого «вор» и отошел снова в Калугу, а многие его русские сторонники (например, кроме вышеназванных бояр – тот же Г. Сумбулов) ушли к Жолкевскому и Семибоярщине в Москву.

Хотя большой вопрос, почему Сигизмунд отверг предложение «царика»: скорее всего, «честь» тут ни при чем, а сделал он это то ли потому, что после Клушина уже и без того считал себя победителем, то ли помнил, как «кинул» его первый Самозванец… Скорее, первое, поскольку Тушинский вор, в отличие от Лжедмитрия I, не был самостоятельным правителем – мы помним, что поляки с самого начала превратили его в марионетку, в дальнейшем же так им помыкали, что он несколько раз пытался бежать еще из Тушино, но его возвращали и принуждали снова играть однажды принятую на себя роль[541].

Как бы то ни было, польским правителям нужно было не заключать с Россией союз, пусть даже неравноправный – с Тушинским вором, а завоевывать ее. Уступая требованиям польской правящей верхушки, Сигизмунд, который до того вел войну только личными королевскими средствами и в 1610 г. понял, что без помощи Польского государства ему даже Смоленск, скорее всего, не взять[542], не благословил сына на царство и даже «вора» не поддержал, а продолжал захватывать русские земли, подчиняя их Польше. Более того, есть сведения, что Сигизмунд в письме к Папе Римскому сравнивал русских с… индейцами Южной Америки – мол, их надо так же завоевать, как тех завоевали испанцы[543]. С учетом того, что испанцы делали в Южной Америке, позиция весьма показательная.

Так или иначе, Жолкевского, признавшего договор 17 августа и выступавшего за унию двух государств, Сигизмунд отправил в отставку[544]; при этом король «с гневом и презрением» бросил на землю подписанный гетманом договор и сказал: «Я не допущу, чтобы мой сын был царем Московским!»[545] Н.М. Карамзин сообщает, что еще раньше Сигизмунд приказывал Жолкевскому занять Москву не Владислава, а его собственным именем[546]. В планы Сигизмунда входило соединение в одно государство Польши, Литвы и Московии и совместная война силами трех государств против Швеции[547], которую король также не оставлял надежд вернуть себе. Впрочем, с отставкой Жолкевского все могло быть и гораздо проще: по мнению Карамзина, король просто завидовал славе своего военачальника, как несколько ранее Василий Шуйский завидовал Скопину[548]. Ну, и интриги соперников свое дело сделали, особенно после подписания неугодного королю договора 17 августа[549].

Правда, сменивший Жолкевского А. Гонсевский (тот самый, что пятью годами ранее приезжал в качестве польского посла к Лжедмитрию I) держал подчиненных в дисциплине, хорошо говорил по-русски и уважал вообще русский народ, а главное – в отношении договора 17 августа занимал примерно ту же позицию, что и Жолкевский, однако он, в отличие от предшественника, не позволял себе нарушений воли своего короля[550]. Как бы то ни было, Семибоярщина присягнула королю Сигизмунду – «Зигмунту Ивановичу»…[551]

Страна была по сути дела оккупирована. Поскольку в московской казне не было денег на оплату польского «миротворческого контингента», то его прокорм возложили на местных жителей: за каждой польской ротой кремлевского гарнизона закрепили несколько подмосковных городов, которые и должны были ее кормить[552].

Сигизмунд от собственного имени стал раздавать чины московским боярам: например, он снова сделал патриархом Игнатия, который после гибели первого Самозванца проживал в заточении в Чудовом монастыре[553]. Главу Семибоярщины князя Мстиславского он пожаловал (16 октября 1610 г.) титулом конюшего, каковой до того носил только Борис Годунов в царствование Федора[554]. Впрочем, Михаил Романов позднее этот титул подтвердил[555]. Кстати, есть сведения: Мстиславский понимал, что Сигизмунд будет редко появляться в Москве, занимаясь преимущественно польскими делами, так что можно будет править страной от его имени[556].

А теперь вернемся к попытке переговоров «тушинцев» с поляками. Здесь необходимо сделать оговорку насчет «московского народа, привыкшего жить под рабством». Мы видели, вопреки этому утверждению, что Тушинского вора с его самодержавно-грабительскими замашками страна начала отторгать еще зимой 1608–1609 гг., и именно из-за них, этих замашек, а вот Владислава Россия готова была принять, но при этом ставила ему определенные условия – не только принятие православия, отказ от строительства костелов без разрешения патриарха и Боярской думы и вывод войск иностранцев из Московского царства, но и ограничение власти «Землей» в лице Земских соборов. Так что народ был готов к принципиально иной форме правления. Другое дело, что чрезмерная вольность шляхты тоже была не по нраву московскому «третьему сословию», и москвитяне прямо говорили полякам: «У вас более могущественный угнетает более худого, вольно ему взять у более худого его имение и его семью убить»[557]. Последнее, конечно, преувеличение, но действительно, по единодушному утверждению польских и западных авторов XVII в., положение крестьян и горожан в Польше было хуже, чем в Московии (речь, конечно, не об опричной Московии 1565–1611 гг., а о Московском царстве первых Романовых, о котором мы еще подробно поговорим в конце книги).

Однако Владислав, как уже сказано, на царство так и не явился. В результате только часть страны признала царем польского королевича, другая часть (в основном Юг и Поволжье) продолжала признавать Тушинского вора, скорее всего как меньшее зло по сравнению с польским господством (как пишет Н.И. Костомаров, чтобы «иметь какой-то значок для борьбы с поляками»). Причем вскоре после занятия Москвы последними второму Самозванцу снова присягнули отпавшие было от него некоторые города к северу и востоку от Москвы – Галич, Владимир, Суздаль… Сапега, служивший теперь Жолкевскому, пытался привести к присяге Владиславу Северскую землю – и там он восстановил население против себя. От Москвы Жолкевскому «вора», как уже говорилось, удалось отогнать, и тот снова ушел в Калугу. Однако и в самой Москве простой народ, страшась установления польского господства, предпочитал «вора», от которого к тому времени все поляки окончательно ушли. «Вор» и Марина послали в Москву какого-то попа Харитона «возмущать бояр». Его арестовали, а заодно и князей Воротынского и А. Голицына, которых он оговорил[558]. Но вообще посланцы «вора» почти открыто агитировали в Москве против Владислава, а попытки поляков арестовать агитаторов, как правило, приводили к тому, что толпа их отбивала[559].

После убийства «вора» собственными соратниками 10 декабря 1610 г. (об этом речь чуть ниже) сына Марины Мнишек от него, Ивана, родившегося через несколько дней после гибели отца, провозгласили наследником. Впрочем, когда вскоре Сапега, служивший теперь Сигизмунду, подошел к Калуге, жители города обязались присягнуть тому, кого Москва изберет государем.

Войскам Семибоярщины удалось изгнать сторонников Лжедмитрия II из Серпухова и Тулы, и теперь, после того, как Калуга оказалась под угрозой, он готовился уйти из Калуги на Воронеж и далее, вплоть до Астрахани[560]. Правда, Заруцкому наконец удалось разбить войска Сапеги под Калугой, и калужане не признавали Владислава до тех пор, пока он не явится в Москву и поляки не выйдут из страны (в таком духе Калуга ответила послу Семибоярщины Ю. Трубецкому), однако своего решения насчет перехода в более безопасное место «вор» не переменил.

Однако 10 декабря 1610 г. Лжедмитрий II был убит. Убил Самозванца касимовский служилый татарин Петр Урусов, мстя за казнь своего непосредственного сюзерена, касимовского царька Ураз-Мухаммеда: того Лжедмитрий II казнил, обвинив в попытке предаться Сигизмунду[561]. И в самом деле, Ураз-Мухаммед при бегстве «вора» из Тушина перешел на службу к Жолкевскому, и несколько отрядов тушинцев под командой А. Зборовского и касимовского хана (выделено мною. – Д.В.) присоединилось к королевским войскам под Смоленском.

А потом Ураз-Мухаммед снова приехал в Калугу, с намерением уговорить своего сына отойти от «вора» и перейти к полякам[562]. Сын, однако, оказался «духовным предком Павлика Морозова»: он донес о крамольных разговорах отца Лжедмитрию II. Тот убил изменника собственноручно, объявив при этом, что касимовский царь хотел убить его сам[563]. И вот на этом историческом эпизоде надо остановиться более подробно.

Дело в том, что Ураз-Мухаммед, как и Симеон Бекбулатович, тоже был касимовским царем. И он тоже принадлежал к Чингисидам, хотя и к другой их ветви. И имел… ну, если не все права на престол, то уж по крайней мере не меньшие, чем их было у занимавшего московский трон в 1574–1576 гг. Симеона Бекбулатовича.

Еще раз процитируем ответ Сигизмунду польских сторонников Тушинского вора: «Больше будет славы и пользы для Польши тогда, когда вы посадите его на московский престол, чем тогда, когда сядет на этот престол Владислав… Московский народ привык жить под рабством. Ему нужно такого царя, как наш, а не Владислав, который принял бы царство с условиями. Мы своего… посадим на престол без всяких условий, и он будет делать все, что вы захотите».

Ну и чем настоящий, природный Чингисид в таком статусе хуже псевдо-Дмитрия? Да еще и лучше! Лучше он и для стоявших за спиной Польши Габсбургов: теперь на подавление всяких там Англий – Нидерландов можно будет бросить не только русских (которых Опричнина еще отнюдь не до конца «отатарила», точнее, «очингисханила», и которых еще надо «приучать и приучать к порядку», в смысле службы новым господам), но и полчища новой Золотой Орды!

Альянс Габсбургов и папского престола с Золотой Ордой… Жутковато делается от таких перспектив. Напомню, что нечто подобное уже имело место в Европе двенадцатью веками ранее.

К последней четверти IV в. Римская империя находилась в состоянии глубокого упадка. В III–IV вв. рабовладельческое хозяйство становилось убыточным, что увеличивало налоги на свободных трудящихся[564].

Неэффективность рабовладельческого хозяйства вынуждала господ сажать рабов на землю, превращая их в колонов. Колон по своему статусу напоминал скорее крепостного, чем раба: хотя в случае бегства от хозяина он должен был быть возвращен обратно в оковах, но крепок был не господину, а земле. Хозяин не мог согнать его с земли, а только прогнать, потеряв вместе с ним и землю, на которую колон был посажен[565]. Но главное – колон, помимо кнута и плети, имел и экономические стимулы к труду: часть произведенного продукта оставалась в его распоряжении. Одним словом, колон представлял собой нечто среднее между рабом и крепостным с тенденцией к превращению во второго[566]. Разлагалось рабовладение и в Испании – там тоже росла хозяйственная самостоятельность рабов и повышался их юридический статус[567].

Слабеющая империя для борьбы с варварами (которые стали носителями нового, феодального строя) и с собственными подданными нуждалась в услугах других варваров. В римской армии на первое место вместо легионеров выдвинулись «ауксиларии» – варварские вспомогательные войска. При этом предпочтение отдавалось варварам, проживавшим далеко от границ империи, потому что те варвары, что жили близ имперских границ, были сильно романизированы, поддерживали тесные контакты с населением империи и, следовательно, были ненадежны.

В этих условиях гунны для правящих кругов Рима оказались просто находкой. Во-первых, более «отдаленных» в прямом (географическом) и переносном (культурном) смысле варваров трудно было найти: еще и в 450-х годах, по свидетельству Аполлинария Сидония, гунны казались дикарями даже среди других варварских племен. Во-вторых, они были далеки от варваров Европы этнически, не имели с ними связи. В-третьих, будучи кочевыми скотоводами, гунны нуждались в обширных территориях для пастбищ, что вынуждало их вторгаться к оседлым соседям, каковыми как раз и были в тот момент европейские варвары[568], и опустошать занятые ими территории, физически уничтожая местное население; последнее было выгодно и римлянам. Наконец, поскольку вплоть до изобретения огнестрельного оружия кочевники были лучшими в мире воинами, то Рим получил очень ценного в военном отношении союзника.

Не стану много говорить о действиях гуннов в Европе, чтобы не отвлекаться, скажу только, что постепенно они реально взяли в свои руки судьбы Римской империи, которой они помогали бороться с германскими варварами, и в итоге превратились в фактических ее хозяев. А разгром гуннов в середине V в. ознаменовал и скорое падение Рима.

Так вот, с воцарением на русском троне Чингисида Ураз-Мухаммеда (а не для того ли он хотел предаться Сигизмунду?) перед Европой снова выросла бы такая перспектива, только теперь борьба шла против нарождавшегося буржуазного строя, за феодальный, однако итог был бы примерно таким же: татары Ураз-Мухаммеда вполне могли бы постепенно взять в свои руки судьбы империи Габсбургов. Снова, как и несколькими годами ранее, призрак державы Аттилы от Рейна и до Сибири (плюс Испания) встал над Европой…

Выше я говорил, что, каким бы ни был Борис Годунов, но три хороших дела он сделал – не позволил эрцгерцогу Эрнесту Габсбургу занять русский трон, убил в детстве «Ивана Грозного № 2» и не дал состояться «Чингисхану всея Руси». Так вот, Тушинский вор – уж совсем сволочь, но за убийство еще одного Чингисида – претендента на Московский престол – ему памятник надо ставить! Что поделаешь, кто-то сказал, что Господь вершит свою волю не только руками героев, но и руками негодяев.

За убийство «Чингисхана всея Руси № 2», как уже говорилось, Лжедмитрий II заплатил своей жизнью. Интересно, что сначала, когда Урусов упрекнул «вора» в убийстве касимовского царя, тот посадил его в тюрьму, однако вскоре по просьбе Марины Мнишек не только выпустил, но и обласкал и приблизил к себе[569]. Возможно, эта милость (стоившая «царику» жизни) – единственный пример схожести второго Самозванца с первым…

Его похоронили с честью, а когда через несколько дней после гибели «вора» у Марины Мнишек родился сын, его крестили, назвав Иваном, в честь мнимого (а может быть, и не мнимого… но об этом чуть ниже) деда Ивана Грозного, и провозгласили законным наследником, претендентом на московский престол[570].

Теперь, после свержения Шуйского, «гибели Тушинского вора» и «Чингисхана всея Руси № 2», главным претендентом на русский трон (если не считать Владислава, конечно…) стал «воренок». При этом есть версия (маловероятная, но в принципе не исключаемая), что Тушинский вор был настоящим Дмитрием. Об этом пишет, в частности, Эдуард Успенский в романе «Лжедмитрий Второй, настоящий». Вообще, эта тема заслуживает серьезного анализа.

К. Валишевский, рассматривая вопрос о гибели царевича Дмитрия, приходит к выводу, что убит был не царевич. О том, что в Москву в 1606 г. был, вполне вероятно, привезен не погибший в 1591 г. мальчик, выше уже говорилось, но и тот, кто тогда погиб, весьма вероятно, Дмитрием не был. Например, К. Валишевский обращает внимание на то, что царевич, согласно единодушным показаниям свидетелей, умер не сразу, а жил еще довольно долго; тем не менее его родные, включая мать (!), вместо того, чтобы все внимание уделять ему, пытаясь хоть как-то спасти, мстили его убийцам (ну, или тем, по чьей халатности он погиб…). Далее, расправа с восставшим после гибели царевича Угличем (ссылка чуть ли не всех как-то замешанных в восстании горожан в Пелым, на нынешнем Тюменском Севере), по мнению того же автора, была нужна, чтобы убрать подальше всех опасных свидетелей: исчезнувший царевич был Годунову еще опаснее жившего в Угличе![571] Да, но – только в том случае, если настоящий царевич исчез, а убили вместо него другого!

Но кто же был настоящим Дмитрием? Валишевский считает, что первый Самозванец. Он ссылается на личное мнение известного историка Г.Ф. Миллера, высказавшего эту мысль в частной беседе с Екатериной II (изложить такую точку зрения официально и письменно вплоть до Великих реформ Александра II было небезопасно).

Достаточно убедительно доказывает Валишевский нетождественность Лжедмитрия I и Григория Отрепьева, например, на том основании, что последний в монастыре был дьяконом, а следовательно, в 1602 г. должен был быть намного старше 25 лет (минимальный возраст рукоположения в этот сан), тогда как первому Самозванцу в указанное время едва исполнилось 20. Отмечает он и свидетельство папского нунция Рангони о «величественных манерах» и «благородных (в смысле «не привычных к труду») руках» Самозванца, тогда как Отрепьев был груб и неотесан. Наконец, К. Валишевский находит у Лжедмитрия I все признаки эпилептика (как известно, настоящий царевич страдал этой болезнью), однако дальше начинаются нестыковки: К. Валишевский находит у Лжедмитрия I сочетание великодушия и жестокости (а какую особую жестокость проявлял первый Самозванец? – Д.В.), грусти и веселости, подозрительности и доверчивости (опять-таки – по отношению к кому он был «подозрителен»? Скорее уж, можно говорить о чрезмерном благодушии и беспечности. – Д.В.), упорство в фантастических планах (если он о войне против Крыма, то мы уже видели, что не такая уж это была «фантастика». – Д.В.)[572].

Валишевский говорит и о том, что, например, Романовы, боевым холопом которых, как мы помним, был Гришка Отрепьев, даже не пытались изобличить Лжедмитрия. Что касается патриарха Иова, то расхожее мнение сторонников тождественности первого Самозванца и Отрепьева состоит в том, что экс-патриарха заточили в монастырь потому, что иначе он мог опознать Отрепьева; однако все могло быть гораздо проще – Лжедмитрий наказал бывшего главу Церкви за предание его анафеме[573]. Наконец, сам настоящий Отрепьев 20 июня 1605 г. въезжал в Москву в свите Лжедмитрия, и его многие узнали[574]. Н.И. Костомаров тоже допускает подлинность первого Самозванца, называя его не «Лжедмитрием», а «Названным Дмитрием»[575]. Д.И. Иловайский, не считая Лжедмитрия I подлинным царевичем (по его мнению, так же как и по мнению Н.И. Костомарова, он был, скорее всего, шляхтичем из Западной Руси, причем не обязательно православным, а, возможно, и протестантом), тем не менее однозначно утверждает, что он не был Отрепьевым, хотя тут же добавляет, что «бегство Отрепьева из Москвы и его участие в деле Самозванца едва ли подлежит сомнению»[576].

Но это все – о первом Самозванце. А вот возможность, что настоящим Дмитрием мог быть Тушинский вор, никто не рассматривает… Его безволие и то, что им, по выражению Авраамия Палицына, «играли, яко детищем», не должно вводить в заблуждение: ведь мы видели (и исследования врачей-психиатров начала ХХ в. доказывают это), что Иван Грозный тоже на самом деле был человеком слабым и внушаемым, а в свете того, что мы теперь знаем о «золотоордынском» характере Опричнины[577], вполне можно допустить, что он был марионеткой в руках опричников-ордынцев.

Да, Ивану Грозному при этом дозволялось проявлять тиранические наклонности – как и Тушинскому вору, но… под контролем! Но если это было и не так, если «вор» и не был настоящим Дмитрием, то вспомним, что писали Сигизмунду посланники Тушинского лагеря насчет «царя, которого поставят на престол безо всяких условий, и он будет делать все, что Польше угодно».

Не подлежит (ну, или почти не подлежит…) сомнению, что в царствование малолетнего «воренка» его именем проводилась бы примерно такая же политика. Как ни ужасно это звучит (повторю: убийство ребенка – тяжкий грех), но в интересах России «воренок» был обречен погибнуть, как и царевич Дмитрий. А заварил всю эту кашу, приведшую к этим двум детоубийствам (и бесчисленному количеству слез других детей, против которых так решительно выступит два с половиной века спустя Ф.М. Достоевский) – Иван Грозный. Поистине, «отцы ели зеленый виноград, а у детей оскомина»!

Ключевые моменты. Созданное Иваном Грозным опричное государство рухнуло окончательно. Страна оказалась перед выбором, как жить дальше. Общество было расколото, поддерживало разные политические силы, но пока – после разочарования в идее «царя Дмитрия» и гибели Скопина – наибольшие шансы были у Владислава. Не выдерживает критики утверждение, что наша страна принципиально не хотела становиться Европой и поэтому отвергла в том числе и его: страна готова была его признать на определенных условиях.

Итак, все смешалось в стране, которую рвали на куски поляки, шведы, сторонники различных самозванцев, а до лета 1610 г. – также и сторонники Шуйского, впрочем, тоже фактически самозванца. В итоге государство снова пошло вразнос, и в 1610–1611 гг. рухнуло под ударами поляков и шведов (о шведской интервенции подробнее чуть ниже) окончательно.

Однако гибель Тушинского вора способствовала началу нового процесса в стране: спасением Родины в силу отсутствия государства занялось общество. То, что в 1608–1609 гг. проявлялось только как тенденция, с конца 1610 г. стало набирать размах общероссийского мероприятия. А в Рязанской земле формировалось гражданское ополчение.

Ополчение возглавил уже знакомый нам представитель все того же клана Ляпуновых – Прокопий Ляпунов. Этот политик, которому тогда было лет пятьдесят, отличался пылким, порывистым нравом, а потому легко попадался в обман, хотя вместе с тем был настойчив и деятелен. Подобно Талейрану, он «изменял всем правителям, но никогда не изменял Отечеству», но, в отличие от Талейрана, всем хозяевам он служил искренне и отходил от них не раньше, чем разочаровывался в их способности навести порядок в стране. Так поступил он с первым Самозванцем (впрочем, Н.И. Костомаров считает, что его-то Ляпунов до конца считал настоящим и не предал), с Болотниковым (к которому он пристал было, поверив, что Дмитрий жив, но отстал от него, как только убедился в обмане), с Шуйским (которого признал царем «ради спокойствия земли», какового тот как раз «земле» и не дал). В начале 1610 г. именно он предложил принять корону М.В. Скопину-Шуйскому, от чего тот отказался. Смерть Скопина окончательно сделала Прокопия врагом Шуйского.

Осенью 1610 г. Ляпунов счел за лучшее признать Владислава, потому что условия избрания польского принца на царство были ему по нраву. Он даже отправил к Жолкевскому своего сына и хлопотал о подвозе боеприпасов польскому гарнизону Москвы и уговаривал всех соотечественников объединиться под знаменем Владислава для спасения Русской земли[578]. В октябре 1610 г. Ляпунов даже отбил для Владислава город Пронск у «вора»[579]. Но, поняв, что король обманул русских и не отпускает сына на царство, а также продолжает осаду Смоленска, в декабре 1610 г. Прокопий Ляпунов не только отказался посылать хлеб в Москву, оставив его себе[580], но и начал формировать Первое земское ополчение с целью освобождения Москвы.

Почему именно в декабре 1610 г.? Возможно, ввиду гибели Тушинского вора Сигизмунд не отпускал сына на царство, мотивируя это тем, что пока не погиб Лжедмитрий II, ехать тому в Москву небезопасно. Но вот «вор» погиб, а позиция польского короля не изменилась![581] Теперь он заявлял (или другие поляки от его имени), что даст сына в цари, когда не только уничтожит «царика» («истребит вора»), но и возьмет Смоленск и «окончательно усмирит Россию»[582]. И поляки перестали в глазах русских быть «защитниками от вора» (разумеется, в глазах тех, кто раньше их считал таковыми. – Д.В.)[583].

Началось распространение по стране воззваний Ляпунова; и в это же время появилась и грамота от русских послов из-под Смоленска, которые уже чуть ли не год вели переговоры с поляками. Появлению этой грамоты немало способствовал брат П. Ляпунова – уже известный нам Захар, который под Смоленском прикинулся сторонником поляков, узнал о планах Сигизмунда и теперь извещал о них брата и всех остальных[584].

Так вот, посетовав на то, что никак не удается выкупить своих родных «из плена, из латинства», что «иные из наших ходили в Литву за своими матерями, женами и детьми и потеряли там свои головы», что «собран был Христовым именем окуп – все разграбили», что подвергается «поруганию» православная вера, авторы грамоты добавляли: «Не думайте и не помышляйте, чтобы королевич был царем на Москве. Все люди в Польше и Литве нисколько не допустят до этого. У них в Литве положено, чтобы лучших людей от нас вывести и овладеть всею московскою землею». А завершалось письмо призывом «положить крепкий совет между собою» и «отписать /во все города/, чтобы всем было ведомо, чтобы всею землею стать нам за Православную веру, покамест мы еще свободны, не в рабстве и не разведены в плен».

Тем временем уже по всем русским городам и землям проходили организационные мероприятия, связанные с формированием Первого ополчения. Часть бывших сторонников Тушинского вора также поддержала Ляпунова, в том числе (после гибели самого «вора») Трубецкой и Заруцкий. При этом с поляками (точнее, с Владиславом) отношения окончательно тоже не рвали: Ляпунов заявлял, что по-прежнему готов признать Владислава царем на условиях немедленного приезда его в Россию на условиях договоров 4 февраля и 17 августа 1610 г. В противном случае поляков надлежало изгнать из страны. Буквально Ляпунов писал так: «Если сдержит слово король и даст сына своего на Московское государство, крестивши его по греческому обряду, выведет литовских людей из земли и сам от Смоленска отступит, то мы ему, государю Владиславу Жигимонтовичу, целуем крест… а не захочет, то нам всем за веру православную и за все страны Российской земли стоять и биться».

Ополчение вскоре стало всенародным. Везде, по прибытии посланцев от Ляпунова, собирались сходы, составлялись «приговоры», люди вооружались чем могли, обязались «дружно и крепко стоять за Московское государство и православную веру», не сходиться с королем, поляками, Литвою и русскими сторонниками короля, а идти ополчением выручать Москву, и во время похода пребывать в согласии, не делать смут, не грабить[585].

Началась деятельность Первого ополчения с того, что от того самого города Пронска, который Ляпунов недавно отбил для Владислава, был отброшен посланный Семибоярщиной отряд уже упоминавшегося Г. Сумбулова (бывшего соратника Ляпунова, вместе с ним четыре года назад изменившего Болотникову под Москвой, потом после провала «февральского путча» 1609 г. переметнувшегося от Шуйского к «вору», а от того, как уже говорилось, к Семибоярщине). В это же время еще не примкнувший к Ополчению, но уже враждебный полякам и Владиславу Заруцкий оттеснил Наливайко (запорожского атамана на польской службе) от Тулы. Тогда же, в декабре, отпала от Владислава Казань и присягнула «вору» (еще не зная, что он убит). Воевода Богдан Бельский (тот самый племянник Малюты Скуратова, о котором уже неоднократно шла речь) выступил против присяги «вору» и заявил, что присягнет только «избранному всей землей государю», за что был сброшен «с раската», то есть с самой высокой городской башни[586]. Лжедмитрия II поддержала и Вятка; Пермь же пока заняла выжидательную позицию[587].

24 января 1611 г. от Владислава отложился Нижний Новгород, а несколько позже – Муром, Ярославль и Владимир. От последнего города 11 февраля был отбит отряд посланного Семибоярщиной князя Куракина – хорошего, кстати, полководца, который за два года до того как-то, еще находясь на службе Шуйского, нанес поражение самому Лисовскому[588]. А 31 января 1611 г. Рязань и Нижний Новгород заключили соглашение о совместном формировании Первого ополчения. Но особая роль принадлежала Рязани: она стала посредником (в том числе и географическим…) между «земскими» ополченцами (которых возглавили нижегородцы) и примкнувшими к ним бывшими «тушинцами» (сконцентрировавшимися в Калуге и Туле)[589].

Примкнули к Первому ополчению также Суздаль, Кострома, Вологда, Великий Устюг, Великий Новгород, «украинные» северские города, а из сторонников Тушинского вора – даже некоторые природные поляки. Примкнул к ополчению и наш старый знакомый князь Григорий Шаховской, получивший от Тушинского вора титул «слуги государева»[590].

8 февраля нижегородцы двинулись на Владимир, где должен был состояться сбор бывших сторонников Шуйского. 13–14 февраля калужане и рязанцы достигли соглашения о совместной борьбе с поляками; бывшие «тушинцы» из Калуги и Тулы должны были идти на Москву самостоятельно. Кстати, им удалось (так сказать, «по старой дружбе») нейтрализовать Л. Сапегу: он игнорировал приказ короля Сигизмунда и не противодействовал ополченцам[591].

Вскоре силами рязанской части Ополчения были освобождены Коломна и Серпухов. 3 марта Прокопий Ляпунов двинулся на Москву. Примерно тогда же сторонник Семибоярщины князь Куракин потерпел новое поражение в направлении на Переславль-Залесский и отступил к Москве[592]. В марте 1611 г. все Ополчение разными колоннами уже шло к столице. По некоторым (вероятно, сильно преувеличенным) сведениям, его численность достигала почти 100 тыс. чел[593].

Между тем в столице было неспокойно: уже к декабрю 1610 г. москвичи знали, что Сигизмунд сам хочет править Россией, а Владислава на царство не отпускает[594], поэтому народ роптал на поляков. Смельчаки позволяли себе над поляками оскорбительные выходки, насмешки, бросали камни. А. Гонсевский до поры до времени сдерживал своих людей[595], однако все понимали, что если политика поляков (в смысле отношения к Владиславу на Московском царстве) не изменится, то взрыв неизбежен.

Собственно, в городе уже фактически шла партизанская война против оккупантов. Последние запретили москвичам ходить с оружием и даже… провозить в город тонкие дрова (под тем предлогом, что их можно использовать как дубины). При этом о Владиславе никто больше и не говорил, от москвичей требовали присяги самому Сигизмунду и оказывали давление на патриарха Гермогена, чтобы он содействовал этой присяге. Оккупанты ввели нечто вроде комендантского часа и беспощадно рубили тех, кто «шатался» по улицам в ночное время; москвичи в ответ заманивали поляков в глухие места на посаде и убивали или топили в Москве-реке[596].

17 марта 1611 г., узнав о приближении Первого ополчения, жители Москвы подняли восстание против поляков. Поводом послужили новые бесчинства оккупантов, на сей раз в форме нападения на мирное предпасхальное (дело было в Вербное воскресенье) шествие (инсценировавшее въезд Христа в Иерусалим «на осляти»). По другой версии, религиозное шествие прошло все же относительно мирно, а вот 19 марта столкновения начались из-за того, что извозчики отказались по требованию поляков устанавливать пушки на ворота Китай-города. Поляки давали за эту работу деньги – извозчики их не брали (Н.И. Костомаров добавляет, что поляков насторожил сам факт того, что съехалось много извозчиков: ведь возы – отличный материал для строительства баррикад)[597]; поляки начали их избивать, другие москвичи вступились… ну, и пошло-поехало[598].

При этом есть сведения, что восстание 17 (или 19-го) марта было неподготовленным, преждевременным[599]. Так, К. Буссов утверждает, что поляки узнали о готовящемся восстании заранее, поэтому всем польским и находившимся у них на службе иностранным (в основном, как уже сказано, немецким и венгерским) солдатам было под страхом смерти приказано не «шататься» по Москве, а собраться в Кремле и Китай-городе. Узнав, что их замысел открыт, русские восстали раньше, чем подошло Ополчение[600].

Но и при этом поляки несколько дней не могли справиться с народным гневом. Лишь после того, как 19 марта захватчики подожгли Москву (Белый город и Замоскворечье), им удалось расправиться с восставшими. Однако именно этот день – 19 марта 1611 г. – стал днем, когда были похоронены последние надежды Владислава стать русским царем. По крайней мере, так считает Р.Г. Скрынников, который пишет, что народ окончательно отвернулся от Владислава[601]. Обязательство подчиниться Владиславу как царю, если отец отпустит его на царство, вскоре было удалено и из крестоцеловальной записи Первого ополчения[602].

Спустя несколько дней последнее подошло к столице, и «победители» были осаждены им в Кремле, причем ополченцы в период с 1 по 6 апреля буквально загнали поляков в Кремль[603]. Однако деятельность Ополчения осложнялась противоречиями между служилым дворянством и казачеством, каковое противоречие и вынудило назначить временными правителями сразу троих – Прокопия Ляпунова, Дмитрия Трубецкого и Ивана Заруцкого.

Из-за разногласий между дворянами и казаками не получилось настоящей блокады Кремля, вместо нее начались затяжные бои[604]. Пользуясь этим, Гонсевский в мае-июне провел переговоры с Л. Сапегой, последним более или менее крупным польским военачальником из бывших сторонников Тушинского вора, кто еще не перешел окончательно в лагерь Сигизмунда – Владислава. Точнее, Сапега перешел было в начале 1610 г., однако, поскольку Сигизмунд отказался выплатить ему жалованье за время, проведенное в тушинском лагере, то он вскоре вернулся в последний. Он примирился с «вором», обвинил в измене поляков Ружинского, которого, мол, Бог уже наказал за это смертью (тот и в самом деле за это время, как мы видели, успел помереть), и поклялся в верности Самозванцу[605]. Как мы уже видели, Первому ополчению он поначалу по крайней мере не мешал.

И вот теперь Сапега снова предал теперь уже малолетнего сына «вора», 23 июня 1611 г. прибыл под Москву и вскоре отправился в поход и овладел Суздалем и Ростовом. Однако на подступах к Переславлю-Залесскому его изрядно потрепал сподвижник Заруцкого атаман Просовецкий, и Сапега не решился после этого штурмовать город[606]. Он вернулся в Кремль, приведя его гарнизону подкрепление, и в сентябре того же 1611 г. умер[607].

Тем временем 29 мая Ополчение издало указ, по которому ратные люди обязаны были явиться под Москву (раньше в состав Ополчения входили только добровольцы)[608], а 30 июня 1611 г. утвердило «Приговор» – нечто вроде временного основного закона страны. Законодательную власть в Ополчении представлял «Совет всей земли» – нечто вроде постоянно действующего Земского собора, исполнительную – упоминавшийся триумвират из Ляпунова, Трубецкого и Заруцкого, административную – несколько приказов; также было постановлено «смертною казнью без боярского и всей земли приговору не казнити», а бояр и полковых воевод назначать «всею землею»[609]. При этом Ляпунов признал боярство Ивана Заруцкого, пожалованное тому еще Тушинским вором, что само по себе говорит о нестандартности мышления лидера Первого ополчения.

Всего текст «Приговора» утвердило 25 городов. Помимо всего прочего, предполагалась конфискация вотчин тех бояр, «которые воруют на Москве с Литвой», с последующей их раздачей разоренной войной служилой мелкоте. Сказано было буквально так: «Испоместити наперед дворян и детей боярских бедных, разоренных, беспоместных». Кроме того, предполагалось упразднение местничества (в реальности это будет сделано только через 70 лет). Многие бояре (включая князя Дмитрия Трубецкого) были недовольны тем, что Ополчением руководит незнатный Ляпунов, равно как и тем, что он, когда к нему обращаются, всех равно заставляет ждать, не давая предпочтения родовитым боярам.

Однако более всех были недовольны казаки, которым не позволяли своевольничать, проявлять неповиновение (за это жестоко казнили), а иной раз Ляпунов, не сдерживая своего горячего нрава, попрекал бывших «тушинцев» тем, что они служили «ведомому вору». У казаков также сплошь и рядом отнимали пожалованные Заруцким после гибели «вора» поместья[610]. Впрочем, дворянская направленность «Приговора» в целом в самом деле была несомненной: хотя крепостные, пошедшие в ополчение, и получали свободу (это было сделано, чтобы стимулировать приставших к казакам беглых крепостных идти под Москву), в остальном подтверждались все изменения последних тридцати лет, начиная с отмены «Юрьева дня»[611]. Такая позиция вызвала вполне понятное недовольство казаков.

5 июля была предпринята неудачная попытка штурма Кремля и Китай-города, а 28 июля Заруцкому удалось отбить Новодевичий монастырь[612], однако в начале августа под Москву вернулись Сапега и воевода Семибоярщины князь Ромодановский. Этим последним удалось было овладеть Александровой слободой и осадить Переславль-Залесский, однако, поскольку тем временем ополченцы сумели захватить башни Белого города и полностью блокировать польский гарнизон в Кремле[613], то Сапега 4 (14) августа после шестинедельного отсутствия вернулся под Москву и отбил у Ополчения Арбат и Никитские ворота, а также водяную башню, так что дорога на Смоленск была освобождена, а гарнизон Кремля деблокирован[614]. Осенью Заруцкий потерпел еще одну неудачу при штурме Китай-города[615]. Впрочем, попытка польского гетмана Ходкевича деблокировать Кремль в конце сентября 1611 г. также окончилась неудачей: Заруцкий его разбил. Точнее, сначала Ходкевич вошел (15 сентября) в Китай-город, но ополченцы начали обстреливать его войско калеными ядрами, так что ему пришлось буквально уносить ноги, чтобы не сгореть. Все его дальнейшие атаки на Кремль были отбиты. Еще раньше, в ночь с 4 на 5 сентября, в Кремле скончался Л. Сапега[616]. Однако и силы Первого ополчения были на исходе…[617]

Начавшиеся неудачи вкупе с желанием Заруцкого посадить на трон «воренка» (против чего категорически выступал Ляпунов), привели к усугублению раскола в Ополчении. А вскоре в казачьем стане были обнаружены подметные письма от имени Прокопия Ляпунова, подделанные под его почерк (скорее всего, подброшенные поляками, а может быть, и Заруцким, который с момента гибели Ляпунова смог снова заявить о претензиях «воренка» на трон – при нем не смел…) с призывами «истреблять казаков, как разорителей Московского государства и врагов Отечества, бить и топить».

Д.И. Иловайский полагает, что появление такой грамоты – это результат сговора Заруцкого с поляками, и с учетом того, что еще весной 1610 г. Заруцкий перешел к Жолкевскому, отличился в Клушинском сражении на стороне поляков и, только не получив места в Семибоярщине, ушел снова к «вору»[618], этому вполне можно поверить.

Л.Е. Морозова считает, что Марина Мнишек и Заруцкий решили убить Ляпунова, узнав, что он ведет переговоры о призвании на царство шведского принца Карла-Филиппа (о претензиях последнего на московский трон речь пойдет ниже. – Д.В.)[619]. Как бы то ни было, на казачьем кругу 25 июля это подметное письмо было зачитано. Позвали на круг Ляпунова, дав ему слово, что не сделают ему ничего плохого. Прокопий Ляпунов четко и ясно сказал, что писал не он, добавив: «Рука похожа на мою». Но казаки не стали его слушать и зарубили, вопреки данному обещанию. Зарубили и некоего Ивана Ржевского, который, хотя и был врагом Ляпунова, но, поняв, что письмо фальшивое, крикнул: «Прокопий не виноват!»[620]

После гибели своего вдохновителя Первое ополчение фактически распалось. Дворяне разбрелись по домам, и под Москвой остались только казаки. Заруцкий наконец исполнил свою давнюю мечту и провозгласил царем «воренка», чтобы править от его имени, хотя патриарх Гермоген, несмотря на то что он находился под арестом в Кремле, сумел через верных людей передать грамоты о том, чтобы «Маринкина сына» отнюдь не признавали. Казаки тоже периодически расходились из-под Москвы и разоряли русские земли. Свирепствовали и польско-литовские шайки, особенно Лисовского и Сапеги (к тому времени последний, как говорилось выше, уже умер, но у него нашлись «продолжатели»…)[621].

Еще до всего этого, 3 июня 1611 г., поляки взяли Смоленск. Посольство 1610 г. во главе с Филаретом Романовым, которое ставило одним из условий приглашения Владислава на московский престол отход поляков от Смоленска, сперва было принято поляками очень любезно, но потом они стали требовать, чтобы послы приказали смолянам именем Семибоярщины сдать город королю. Филарет Романов категорически отказался, заявив, что «если хоть одного королевского человека пустим – не видать нам более Смоленска. Пусть лучше король его возьмет в нарушение договора и без крестного целования».

В итоге еще до взятия города, 26 марта, посольство было арестовано и в качестве военнопленных отправлено в Польшу. Поводом к такому акту со стороны поляков послужило цитированное выше письмо московских послов из-под Смоленска, в котором они предостерегали от иллюзий по поводу Владислава, вернее, по поводу того, что поляки когда-нибудь отпустят его на русский престол.

После Московского восстания поляки обвинили московских послов в том, что те «нарушили народные права, пренебрегли указом московских бояр, от которых посланы (имеется в виду отказ московских послов потребовать сдачи Смоленска полякам, на том основании, что на это не было согласия патриарха Гермогена), поджигали народ к неповиновению и мятежу, возбуждали ненависть к королю (а за что русским людям Сигизмунда было любить после всего произошедшего? – Д.В.)… отклоняли Шеина от сдачи Смоленска, обнадеживая его помощью от Ляпунова»[622]. Тут, вероятно, имеются в виду события весны 1611 г., когда посольство из-под Смоленска сообщило, что поляки обещали отпустить Владислава на царство, если Смоленск сдастся, и Семибоярщина (или поляки от ее имени? – Д.В.) потребовала Смоленск сдать[623].

Последней каплей, которая заставила поляков арестовать посольство, стало событие в апреле 1611 г.: И.Н. Салтыков, до того ревностный сторонник Сигизмунда, раскаялся в своей измене, объявил себя сторонником восставших москвичей и отправил защитникам Смоленска письмо, чтобы они не сдавались. В ответ Л. Сапега 12 апреля потребовал от Филарета, чтобы тот написал в Смоленск письмо о сдаче города, а под Москву – об отходе из-под стен столицы Ополчения. Филарет отказался сделать требуемое ранее, чем поляки утвердят все то, что ими было подписано в договоре.

На следующий день, 13 апреля 1611 г., послов отправили в Польшу, их имущество при этом было разграблено, слуги перебиты, а их самих охраняли жолнеры с заряженными ружьями – как военнопленных[624]. Кстати, когда бывшие послы с охраной проходили мимо имения Жолкевского, тот, из уважения к их твердости, послал к ним «спросить о здоровье». Послы, со своей стороны, попрекнули бывшего гетмана нарушением условий договора 17 августа[625], хотя, как мы видели, в этом не было его вины. Вместе с этим посольством в Польшу как военнопленного отправили и низложенного годом ранее Василия Шуйского. Впрочем, его пострижение было признано недействительным как насильственное[626].

Страна оказалась в состоянии развала и анархии, единого центра, правительства, войска и т. д. не было вообще. Так, после гибели Ляпунова казаки отказались признавать Совет всей земли, да и в других местах его позиция была непрочной[627].

Протестантские страны, враждебные Польше и Габсбургам, резонно опасаясь превращения России в придаток последних, начали спасать от этой участи то, что, как им представлялось, еще можно было спасти – «спасать», конечно, не из любви к России, но и не из ненависти к ней, а из страха перед усилением за ее счет своих врагов. Примерно так же поступит Запад и триста лет спустя, когда, после заключения большевиками Брестского мира, фактически превращавшего страну в продовольственно-сырьевой придаток Германии, армии Антанты займут ряд районов на Севере, в Средней Азии и Дальнем Востоке. Как говорится, ничего личного, только бизнес.

Именно из этих соображений, а не из вероломства, и шведы начали стремиться к тому, чтобы захватить Новгород. Этот город еще летом 1610 г. присягнул Владиславу, и посланный Семибоярщиной боярин И.М. Салтыков (сын М.Г. Салтыкова) приказал перебить несколько сотен пленных сторонников Болотникова, посланных сюда еще в 1607–1608 гг., очевидно, опасаясь, что иначе они могут поддержать Тушинского вора. И в самом деле, есть свидетельства, что зимой 1610–1611 гг. новгородцы были склонны присягнуть скорее Тушинскому вору (а после его гибели – «воренку»), чем Владиславу или тем более Сигизмунду[628]. Шведы, со своей стороны, опасаясь и того, и другого, и третьего, после присяги Новгорода (и вообще значительной части России, в том числе и Северной) сыну их врага Сигизмунда начали захватывать русские города, они, в частности, взяли Ладогу и Ям и осадили Копорье[629].

Грабежи и бесчинства поляков, в том числе, например, при взятии ими в марте 1611 г. Старой Руссы, привели к тому, что новгородцы отшатнулись от поддержки Владислава, а присланного к ним И.М. Салтыкова посадили на кол. По мнению Д.И. Иловайского, этот поступок, помимо всего прочего, был реакцией на сожжение поляками Москвы[630]. Однако ситуация могла и измениться, особенно после того, как после взятия Смоленска поляки часть сил высвободили.

Короче говоря, польская угроза оставалась; предваряя ее, шведы еще 15 августа 1610 г. овладели Ладогой, а 2 марта 1611 г. – Корелой (выполнять договор о передаче которой Швеции, подписанный В. Шуйским, жители еще в правление последнего отказались, «затворившись в осаду»[631], а после «сведения» этого царя с престола местный воевода Пушкин и подавно договор от 28 февраля 1609 г. выполнять отказался); Орешек тогда отразил шведские атаки. Описанием этого эпизода, кстати, заканчивается «История Государства Российского» Н.М. Карамзина – перо выпало из рук историка, когда он умер, успев написать: «Орешек не сдавался…»

Затем новгородцы снова начали переговоры о союзе со шведами, обещая им отдать несколько заневских погостов в обмен на помощь с изгнанием «тушинцев» из Ивангорода; однако шведы требовали также и Гдов. Со своей стороны, русские после явно обозначившегося фиаско с Владиславом завели переговоры о призвании младшего сына шведского короля Карла IX, принца Карла-Филиппа, на русский трон.

Шведы, со своей стороны, соблазняли русских выгодами союза двух стран: две страны, заключив союз, могли бы «презирать и ляхов, и Папу, и короля испанского (опять «король испанский»; Испания в то время не только от России, но и от Швеции была достаточно далека; разве что и шведы понимали, кто стоял за организаторами русской Смуты. – Д.В.), говорил Карл IX. Одновременно предлагалась помощь на случай, если испанцы предпримут военную экспедицию против Архангельска (каковая экспедиция могла стать вполне вероятной в свете того, что враги испанцев англичане, как мы чуть ниже увидим, со своей стороны тоже планировали захват Русского Севера); в то же время, по уверениям шведского короля, неверность шведов при Клушине вполне можно было оправдать нетвердостью самих русских (а ведь мы убедились, что это в значительной мере действительно было так. – Д.В.)[632].

Тем не менее шведы, «на всякий случай», 8 июля 1611 г. овладели Новгородом. Несмотря на неприступный кремль, город оказался не готов к осаде – не было пороха[633]. Новгород был объявлен «Великим княжеством Новгородским», находящимся в личной унии со Швецией, – как Великое Княжество Литовское с Польшей[634].

17 июля 1611 г. был подписан договор о призвании на царство Московское члена династии Ваза, однако не уточнялось – самого короля или его сына, принца Карла-Филиппа. Условия договора были примерно идентичны условиям договора о призвании Владислава от 17 августа 1610 г., то есть подразумевали в том числе и возвращение всего захваченного шведами России[635]. Прокопий Ляпунов, который перед гибелью успел ознакомиться с договором, соглашался признать его условия, если шведы в дополнение к тому, что было оговорено, помогут русским прогнать поляков, опять, как два года назад, прислав на помощь армию Делагарди[636].

Тем временем в Пскове объявился некий Лжедмитрий III – по слухам, посадский человек из Подмосковья по имени не то Матюшка, не то Сидорка, бывший дьякон откуда-то из Подмосковья. Сначала он провозгласил себя «Дмитрием» в Новгороде, потом бежал в Ивангород, где и объявил себя царем 23 марта 1611 г[637]. Между прочим, его именем псковичи отбили осенью 1611 г. (с 8 сентября по середину октября) шведскую осаду, а затем и осаду гетманом Ходкевичем Псково-Печерского монастыря[638].

Еще один самозванец (которого поддержал, между прочим, один из убийц Тушинского вора служилый татарин Петр Урусов) появился в Астрахани, а число всяких царевичей – выдуманных сыновей Ивана Грозного и его сыновей Ивана и Федора – исчислялось уже десятками (выше я уже говорил о «бесчисленном количестве «царевичей» – Мартынок, Ерошек, Непогод и Шишей»; однако в 1611 г. их общее число зашкаливало уже за все разумные пределы).

В 1610–1611 гг. и в Англии был выработан план захвата Русского Севера и Сибири[639] – опять-таки не из ненависти к России, а из опасений, что иначе эти земли с их природными богатствами попадут под власть Польши, союзника Габсбургов и Папского престола. О том, что составление этого плана было вызвано именно этим обстоятельством, говорит письмо одного из его авторов – все того же Жака Маржарета – английскому королю.

Этот план, правда, датирован более поздним временем – июлем-октябрем 1613 г. Однако иностранцам тогда казалось, что Смута продолжается. Да, уже избран царем Михаил Романов, но многие на Западе не верят в то, что вместо князя-освободителя (т. е. Дмитрия Пожарского; о его претензиях на трон мы еще скажем. – Д.В.) в цари выбрали юнца, ничем себя не проявившего[640]. Из тех же, кто поверил в факт избрания, многие не верят еще в его прочность, так как это «ребенок», по крови не принадлежащий к «королевскому роду», ни даже «к достаточно великому и знатному дому, не был он воспитан и образован настолько, чтобы долговременно править страной», которая «сегодня все еще находится в расколе». Вот мнение одного голландца: «Царь их подобен солнцу, которого часть покрыта облаками, так что земля Московская не может получить ни теплоты, ни света… Все приближенные царя – несведущие юноши, ловкие и деловые приказные – алчные волки; все без различия грабят и разоряют народ» (далее еще целый абзац в том же духе. – Д.В.)[641].

Короче говоря, в 1613 г. в прочность нового, романовского царствования еще не верилось. Поэтому, продолжает Маржарет, «чтобы разрушить происки и замыслы, которые всегда вынашивали паписты с целью стать твердой ногой в России посредством королей Польши… (выделено мною; по мнению Маржарета, кстати, этой же цели была посвящена еще тридцать лет назад и миссия Антония Поссевина в Москву. – Д.В.) в надежде при помощи заключения секретных соглашений присоединить со временем все его (Московского царства. – Д.В.) земли к лону этой матери блуда (католической церкви. – Д.В.)», Маржарет предлагает набрать три-четыре тысячи солдат под командой генерала, «подходящего для такого дела», и, захватив землю в Архангельске, «стать хозяином земель до Вологды или Ярославля». Он утверждает, что измученное Смутой население встретит эти войска с радостью[642], и на тот момент имелись серьезные основания для таких надежд.

План захвата Архангельска еще с 1611 г. вынашивали и французы, бывшие на шведской службе. Но этот план был сорван позицией Нидерландов, в то время морской державы № 1. Так, некто Мунсур-Лавилль (неясно, о ком из братьев Лавиллей, которых звали Пьер и Бар, идет речь) предлагал «…идти на караблях к Архангилскому городу и къ… морю воевати… И тот боярин Оддреян Флориан и Лит (голландец. – Д.В.)… то дело обвестил Голанские земли державцам (т. е. правителям Нидерландов. – Д.В.), и державцы по ево извету… наказали… чтоб у того Мунсур Лавила не наймовались никакие служилые люди, ни карабли, и тем у нево то умышление помешалось (орфография оригинала. – Д.В.)»[643].

Что касается Пьера де Лавилля, то он во главе шведского отряда оборонял Ладогу от войск Семибоярщины, но по причине малочисленности войска не смог ее отстоять[644].

Материальное положение центра истерзанной страны уже и к лету 1611 г. было ужасно. Еще хуже стало зимой. Лишившись жилищ, многие русские замерзали на полях и дорогах. Те из них, кто был боеспособен, пополняли партизанские отряды («шишей», как называли их поляки). Описание внешнего вида тех, кто спасался от польских бесчинств, например, в Троице-Сергиевой лавре, и сегодня нельзя читать без содрогания: «нагие, босые, измученные», некоторые были все «испечены огнем», «у иных» вырваны на голове волосы; множество калек валялось по дорогам, «у иных» вырезаны полосы кожи на спине, у других отсечены руки и ноги, у кого были следы ожогов на теле от раскаленных камней…[645]

Апофеозом унижения России стало то, что состоялось 29 октября 1611 г. в Кракове. Это было нечто похожее на римский триумф, во время которого прошли войска-победители под предводительством гетмана Жолкевского (последнего участники действа сравнивали с римскими героями), а затем, правда, не провели в цепях, как было принято в Риме, а провезли в открытой королевской карете Василия Шуйского и его братьев и смоленского воеводу М.Б. Шеина[646].

Наконец фактически полностью распалось и Первое ополчение, когда его посланцев в Пскове уговорили признать Лжедмитрия III, то есть Матюшку-Сидорку. 2 марта 1612 г. казачий круг Первого ополчения провозгласил его царем. При этом не обошлось без принуждения: когда же бывшие под Москвой дворяне, сообщает «Новый летописец»: «…не захотели креста тому вору целовати… они же (казаки. – Д.В.) их хотяху побити и силою иных ко кресту приводиша, а иные из-под Москвы утекоша»[647]. Заруцкий и Трубецкой (по некоторым сведениям, и сама Марина Мнишек) поневоле вынуждены были подчиниться. По другой версии, выдвигаемой Л.Е. Морозовой, Дм. Трубецкой присягнул новому Самозванцу, так как Марина Мнишек и ее сын имели в народе слишком маленький авторитет (неужели меньше Матюшки-Сидорки? – Д.В.)[648]. Признали нового Самозванца также города Арзамас и Алатырь[649].

Завоевание Сибири Ермаком считается единственным успехом второй половины правления Ивана Грозного, однако и тут все не так просто. На самом деле присоединение Сибири началось в первый, «либеральный» период царствования Ивана Грозного, когда сибирский хан Едигер в 1555 г. добровольно признал себя вассалом России[650]. В 1563 г. представитель правившей в то время в Средней Азии династии Шейбанидов Кучум вступает в Сибирское ханство, свергает с престола Едигера и сам становится ханом. Однако он не решился сразу порвать с Москвой и, взойдя на ханский престол, тут же подтвердил свой вассалитет по отношению к России, что, впрочем, не помешало ему тут же признать себя и вассалом бухарского хана Абдуллы[651].

Однако по мере того, как правительство Ивана Грозного увязало в Ливонской и Крымской войнах, Кучум, наконец, решился на войну. В 1571 г. он в последний раз послал в Москву ясак (вероятно, до того, как узнал о сожжении столицы России войсками Крымского хана)[652], а в 1573 г. его сын Маметкул по приказу отца перебил русское посольство к казахам[653]. Это означало войну. Во второй половине 1570-х гг. конные отряды Кучума и его вассалов – мансийских князьков, вторгаются в земли Перми Великой, сжигая и опустошая городки и крепости, убивая и уводя в плен как русских людей, так и местное население. Царь, занятый другими войнами, прислал только грамоту о том, что фактически владевшие Пермским краем купцы Строгановы получают право перейти за Урал, строить там крепости и т. д.[654]

Строгановы, убедившись, что на государство надежды мало, пригласили атамана волжских казаков Ермака. Тот прибыл на Каму, получил задание разгромить Сибирское ханство и средства на его осуществление и 1 сентября 1582 г. отправился в поход. Ермак быстро разбил войско Кучума и уже 26 октября занял его столицу Искер.

Но после того, как Иван Грозный прислал на помощь Ермаку воеводу князя С. Болховского с отрядом стрельцов, счастье стало изменять завоевателю Сибири. В войске Ермака сделался (зимой 1583–1584 гг.) недостаток съестных припасов, распространились болезни. Воевода Болховский тоже умер[655]. Таким образом, поздний Иван Грозный и тут превратился в некоего «анти-Мидаса», губившего все, к чему прикасался. Наконец, в августе 1585 г. Кучуму удалось обманом заманить дружину Ермака в устье р. Вагай, напасть врасплох и почти всю перебить. Погиб и сам Ермак – по преданию, его потянул на дно панцирь, подаренный Иваном Грозным.

Окончилась Ливонская война, Россия постепенно пришла в себя после ужасов Опричнины, и в 1586 г. завоевание Сибири возобновилось – на сей раз силами регулярных войск. На месте татарского города Тюмень был заложен Тюменский острог, спустя год при впадении Тобола в Иртыш возник Тобольск, спустя год русские заняли Искер. В 1593 г. на землях селькупов был основан Сургут, год спустя на севере нынешней Омской области – Тара. Кучум еще долго сопротивлялся, но его положение было безнадежно. В 1598 г. он был окончательно разбит и погиб. Наконец, в 1604 г. был основан Томск.

Однако на этом успехи России закончились – до самого конца Смуты. Все последующие полтора десятилетия стране и тут пришлось только обороняться. В 1606 г. енисейские киргизы (предки хакасов) осаждают Томск[656], но наиболее грозную силу представляли собой калмыки, создавшие в это время сильное кочевое государство – Джунгаро-Ойратское ханство. Так, в 1604 г. калмыки осаждают Тару[657].

Лишь оправившись от потрясений Смутного времени, Россия снова активизировалась в Сибири, теперь в Восточной: в 1618 г. был основан Енисейск, в 1628 г. – Красноярск, в 1632 г. – Якутск, в 1651 г. – Иркутск и т. д. Однако Смута стала периодом неудач и здесь…

Итак, в кровавых судорогах завершалось существование созданного Иваном Грозным «опрично-ордынского» государства, самый мрачный, по крайней мере до 1917 г., период нашей истории, единственный период, для которого верно хрестоматийное выражение Сталина о том, что Россию «непрерывно били за отсталость» все, кому не лень. Процитируем еще раз: «Били татарские ханы. Били турецкие паши (весной 1605 г. русское войско потерпело поражение от турок на Кавказе: русские построили крепость в Тарках, в Дагестане, но турки взяли его и перебили до 7000 русских воинов, «окромя боярских людей»)[658]. Били польские паны. Били шведские феодалы. Били англо-французские капиталисты…» Дальше Сталин пишет: «Били японские самураи», но вот разве что японские самураи в 1565–1611 г. не отметились – уж слишком далека была тогда Япония от европейских дел.

Зато на этом направлении Россия потерпела серьезные неудачи в Сибири. Поэтому вместо «японских самураев» мы можем подставить «калмыцких зайсанов».

В свете всего, что сказано, становится очевидным: Смута – расплата России за Опричнину. Иван Тимофеев в своем «Временнике» считал, что Бог наказал москвичей разрушением их города в 1611 г. за разорение родного ему Новгорода[659], но разве мы не говорили в начале этой книги про такое же разорение Москвы опричниками двумя годами ранее новгородского? Скорее уж, пострадала за неправильный выбор исторического пути развития вся Россия…

К концу 1611 г., казалось, не осталось ничего, что обеспечивает дальнейшее существование государства, зато было все, что приносит государству гибель. Казалось, что Россия как государство доживает последние дни…

Ключевые моменты. Поддержка Владислава как возможного московского царя в течение 1611 г. тоже пошла на убыль. Страна не имела к концу года сколько-нибудь признанной центральной власти, возникла опасность распада страны на отдельные части; это вызвало у многих западных и незападных держав появление планов относительно ряда российских территорий, однако не выдерживает критики взгляд на Запад как на извечного врага, который спит и видит, как бы нас «извести». Планы эти были продиктованы исключительно интересами соответствующих стран.

При этом Россия готова была принять новую власть, если бы она появилась. Но речь шла не о любой власти, а о такой, которая получила бы полномочия от «всей земли». То, как общество откликнулось на инициативу Прокопия Ляпунова, это подтверждает. Первое ополчение окончилось неудачей, однако почин был сделан.

Ну, а Россия, созданная Иваном Грозным, в принципе победить не могла, так как в 1610–1611 гг. она просто кончилась. И кончилась крахом и позором. А первые тенденции к возрождению проявились «снизу», так как «верха» с 1610 г. не стало.

Итак, созданная Иваном Грозным «вотчинно-ордынская» военная машина после позора Ливонской войны теперь вторично – и на сей раз окончательно – потерпела полное поражение. Однако ситуация теперь была куда хуже, чем тридцать лет назад. На сей раз почти вся страна – по крайней мере, почти все ее историческое ядро в границах до взятия русскими Казани – была оккупирована неприятелями. И снова, как и тридцать и сорок лет назад, страну спасли от полного и еще более страшного разгрома именно те силы, на подавление которых было направлено предыдущее государственное устройство.

Выше я писал: страну спасали три раза. Первый раз – в 1571–1572 гг., второй – в 1581–1582 гг. И вот настало время третьего спасения.

Еще летом 1611 г., когда был жив Прокопий Ляпунов, троицкий архимандрит Дионисий начал рассылать грамоты в Казань, Вятку, Пермь и другие города с призывами собирать новое ополчение и идти выручать Москву. Эти призывы встретили горячий отклик у населения. Начинался новый патриотический подъем, однако его сдерживало отсутствие единого центра.

Вскоре, впрочем, и это препятствие было устранено: Дионисию вторил и патриарх Гермоген, который в своих грамотах (опять-таки распространяемых верными людьми вопреки тюремному заключению его самого) не просто призывал и к созданию единого центра сопротивления, но при этом конкретизировал: борьбу должен возглавить город, который никогда не поддерживал никаких «воров», а именно Нижний Новгород. Тогда же патриарх своей властью духовного лидера освободил русских людей от присяги Владиславу[660]. Грамоты Гермогена четко делили ополчение на дворянское и казачье, но при этом призывали то и другое ополчение действовать «единомысленно». Примерно в том же духе писал и Дионисий, старавшийся в своих воззваниях не раздражать казаков[661].

До Нижнего Новгорода Гермогеновы грамоты дошли где-то в конце августа (В. Козляков называет дату 25 августа) или в сентябре 1611 г. Не ранее 16 сентября была достигнута договоренность между Нижним и Казанью о том, чтобы «за Московское и Казанское царство стояти»[662].

Итак, осенью 1611 г. в Нижнем Новгороде начало составляться Второе земское ополчение под руководством Кузьмы Захаровича Минина-Сухорука и Дмитрия Михайловича Пожарского. Именно так – торговец мясом («говядарь») Минин, незадолго до этого избранный нижегородским посадским старостой, «муж незнатный, но славный умом», всегда, везде и всеми упоминается на первом месте перед профессиональным военным князем Пожарским. Даже на знаменитом памятнике скульптора И.П. Мартоса мы видим, как решительный и уверенный в себе Минин призывает явно сомневающегося Пожарского, простирая руку вперед и вдаль.

Более того, когда Пожарского пригласили стать начальником Ополчения, он ответил: «Вы из посадских людей выберите такого человека, который бы мог со мною быть у великого дела… У вас в городе есть человек бывалый: Козьма Минин-Сухорук; ему такое дело за обычай»[663]. Кроме всего прочего, Минин был, наверное, лет на двадцать или около того старше Пожарского.

Кстати, о возрасте. Пожарский родился в 1578 г.; точный год рождения Минина неизвестен, но с учетом того, что в 1611 г. он был, как пишет В. Козляков, «совсем немолодым человеком»[664], можно предположить, что ему было лет пятьдесят (весьма почтенный возраст по тому времени); таким образом, датой рождения Кузьмы Минина условно можно считать 1560 год.

Князь Д.М. Пожарский был храбрым и честным воином, он «во измене не явился» и честно служил тем государям, которым присягал. Еще осенью 1608 г. Пожарский провез продовольствие в осажденную «тушинцами» Москву, разбив Лисовского, пытавшегося преградить ему путь[665]. В 1610 г., как уже сказано, он в должности зарайского воеводы из чувства долга хранил верность Шуйскому, отвергнув как предложение Ляпунова передать корону Скопину-Шуйскому (которого тот прямо назвал «великим государем, царем всея Руси»)[666], так и требования сторонников Тушинского вора сдать город. Когда посад взбунтовался и присягнул «вору», то воевода не сдал крепость и заключил с посадом соглашение на следующих условиях: «будет на Московском царстве по-старому царь Василий, ему и служити, а будет кто иной (причем если посадскими при заключении соглашения в качестве «кого иного» подразумевался явно «вор», то Пожарским, скорее всего, Владислав. – Д.В.), и тому также служити»[667]. И действительно, лишь после свержения Шуйского и подписания договора 17 августа 1610 г. Пожарский присягнул Владиславу, но уже в марте 1611 г., когда стало ясно, что поляки обманули русских и Владислава в цари не пришлют, он участвовал в походе Первого ополчения на Москву, где и был ранен.

В то же время никакими особыми военными талантами Пожарский не отличался (по крайней мере, некоторые авторы так считают…) и, кстати, долго колебался, прежде чем принять на себя такую страшную ответственность, как командование войском, которому предстояло спасти Отечество. Сам князь признавал, что его к этому делу «приневолили бояре и вся земля»[668].

Впрочем, о воинских способностях Пожарского мы еще поговорим, а что касается колебаний по поводу приема на себя командования, то князя извиняет то, что в тот момент он еще не вполне оправился от ран, полученных полугодом ранее. Но возможна и другая причина: Р.Г. Скрынников полагает, что согласиться на роль главнокомандующего с первого раза Пожарскому мешал этикет[669]. Не только избранным царям было «неподобно» сразу принимать венец… Но даже не в этом главная причина того, почему Пожарский столько времени отказывался.

Сам факт того, что во главе земского ополчения стал торговый человек, говорит о многом. Созданная последними Рюриковичами по монголо-татарскому образцу военная машина доказала свою полную несостоятельность в изменившихся исторических условиях, и спасать Россию по своему почину взялось третье сословие – тяглые купцы, торговцы, ремесленники, крестьяне. Это было именно земское ополчение (как, впрочем, и Первое). Никто им не приказывал – некому было приказывать, они сами составляли «приговор», сами снеслись с другими городами и придали ополчению общегосударственный характер, сами ввели чрезвычайный военный налог – «пятую деньгу» (т. е. пятую часть имущества; впрочем, немало было и таких, которые добровольно отдавали больше. Так, Н.И. Костомаров упоминает некую бездетную вдову, отдавшую пять шестых своего имущества[670]; сам Минин отдал треть своего достояния, в том числе украшения жены и серебряные ризы с икон – человек он был не бедный, владел тремя деревнями, соляными варницами и несколькими домами)[671]. Позднее, впрочем, все, кто давал на ополчение сверх «пятой деньги», получили весьма существенные налоговые льготы[672].

В то же время вошедшие в историю слова «продадим свои дома, заложим жен и детей, но спасем страну» – это все же поэтическое преувеличение. Преувеличением являются и сведения о том, что Минин призывал «две трети состояния отдать воинству»[673]. Д.И. Иловайский, как и Н.И. Костомаров, тоже говорит о «пятой деньге»[674]. Однако «заклад жен и детей» – это тоже не совсем выдумка; интересную интерпретацию предлагает Л.Н. Гумилев.

Я много говорил о патриотическом подъеме начиная еще с зимы 1608–1609 гг. Патриотизм патриотизмом, а все же в семье не без урода: немало, видно, нашлось и таких, которые намеревались скрыть свои реальные доходы и имущество с тем, чтобы заплатить поменьше. И вот один из таких стал божиться, что его товары ушли в Архангельск, другой начал клясться, что казна его на Каспии, у третьего «оказалось», что приказчики уехали в Сибирь… И тогда Минин, очевидно, хорошо зная эту часть своих сограждан, предложил: ну, тогда заложим жен и детей, поскольку деньги на войско сейчас нужны, а когда товары или приказчики вернутся, тогда выкупите… После этого таким людям не оставалось ничего, как нести припрятанные «в кубышках» богатства и выкупать выставленные на продажу семьи[675].

По прибытии Дм. Пожарского в Нижний Новгород во все города были отправлены гонцы с грамотами, призывающими участвовать в ополчении. Ополчение стало действительно общенациональным, в нем участвовали города от Брянска до самых дальних городов и городков Сибири. При этом в обращениях Минина и Пожарского «по городам» не было призывов, направленных против Трубецкого и Заруцкого, а были только фразы, направленные против казачьего «воровства», против «воренка» и Лжедмитрия III.

После того как были решены финансовые и организационные вопросы, настало время разработки непосредственно планов военной кампании. Первоначально предполагалось двигаться на Москву через Владимир. Это направление было тем более предпочтительным, что 6 января 1612 г. было получено известие: Суздаль хочет освободиться от польской осады. Там, во Владимире, планировалось созвать новый Земский собор, а кроме того, действуя из Владимирской земли, предполагалось нейтрализовать «царьков» в казачьих таборах.

Однако как Семибоярщина, так и Заруцкий опередили Минина и Пожарского. 25–26 января 1612 г. Семибоярщина отправила грамоты в Кострому и Ярославль с призывом не поддерживать Заруцкого и Первое ополчение[676]. Заруцкий же разбил войска Сапеги (так у Р.Г. Скрынникова; вероятно, речь идет о «наследниках» скончавшегося к тому времени военачальника) под Ростовом, после чего стал стягивать войска к Суздалю и Владимиру. Тогда руководителями Второго ополчения было принято решение идти вверх по Волге[677].

Минин и Пожарский решили идти через Ярославль, чтобы опередить сторонников Заруцкого в этом важном городе[678]: помимо того, что Ярославль был важен сам по себе, он еще связывал Москву с Севером и Сибирью (источником пушнины): вспомним, как весной 1609 г. войска «вора» осаждали этот город в надежде прорваться к Вологде, где были большие запасы «казны», в том числе и пушнина.

В феврале 1612 г. родственник нового главного воеводы князь Лопата-Пожарский по сухопутному пути подошел к Ярославлю и прогнал из него сторонников Заруцкого. 23 февраля Второе ополчение выступило из Нижнего Новгорода. По пути была взята Кострома, воевода которой И. Шереметев сохранял верность Владиславу; костромичи, однако, взбунтовались против него и сдали город Пожарскому[679]. При этом, в отличие от «воровских» людей, к воеводам, хранившим верность Владиславу, была проявлена лояльность: тот же Шереметев вскоре вошел в состав созданного Мининым и Пожарским правительства[680]. Что же, Владислав, как-никак, был законным царем, призванным на царство «всей землей», поэтому лояльность к нему с точки зрения руководителей Второго ополчения, очевидно, была извинительна даже после того, как он на престол так и не явился.

Во время трехмесячной (апрель-июль 1612 г.) задержки в Ярославле было сформировано новое временное правительство – как и ляпуновское, оно называлось «Совет всей земли». И лишь теперь Минин и Пожарский решились на открытое объявление войны подмосковному табору Трубецкого-Заруцкого; впервые эта мысль была выражена в письме к купцам и промышленникам Строгановым (формальной главной целью этого письма было требование денег сверх тех 4000 рублей, что Строгановы уже дали)[681].

В мае 1612 г., помимо всего прочего, это правительство признал Псков, жители которого 18–20 мая «свели» с царства Матюшку-Сидорку-Лжедмитрия III и выдали Минину и Пожарскому своего самозванца. Вскоре в присяге «Псковскому вору» раскаялись и Трубецкой и Заруцкий[682].

Среди других решений, принятых «Советом всей земли», отметим такое: летом 1612 г. новые правители России сжалились над престарелым Симеоном Бекбулатовичем и разрешили «горе-Чингисхану» вернуться в Кирилло-Белозерский монастырь, а потом, после освобождения Москвы – и в столицу, где он 5 января 1616 г. и умер[683].

Тогда же Дм. Трубецкой раскаялся, что признал «Матюшку-Сидорку», и подчинился «Совету всей земли», прося Пожарского приходить под Москву поскорее[684]. Есть мнение, что Минин и Пожарский так долго не шли под Москву, несмотря, кстати, на увещевания со стороны Троицкого архимандрита Дионисия, а также Авраамия Палицына поторопиться[685], чтобы не соединяться с Первым ополчением (силы которого были примерно равны силам Второго), и даже хотели, пока Первое ополчение будет под Москвой, оставаться в Ярославле; там стала оформляться новая столица. Именно так: Минин и Пожарский не хотели встречаться с Трубецким, а не наоборот.

По мере того, как Трубецкой раскаивался в поддержке различных самозванцев, отношения между руководителями ополчений, однако, налаживались[686]. И вот теперь, после подчинения Трубецкого, Второе ополчение двинулось на Москву[687]. Есть мнение, что Трубецкой подчинился «Совету всей земли», поскольку один не мог бороться с войском Ходкевича, каковое прибытие на выручку гарнизону Кремля ожидалось вскоре[688]; однако верно и обратное: без поддержки Трубецкого и Минину с Пожарским было нелегко одолеть такого сильного врага (о силе ожидавшейся армии мы подробнее скажем ниже). А вот протянутую руку И. Заруцкого, который, при всех его недостатках, все же немало сделал для освободительного движения, «Совет всей земли» отверг, что привело к серьезному конфликту[689] и даже к покушению на Пожарского со стороны подосланного Заруцким человека[690].

Впрочем, взгляд Р.Г. Скрынникова на И. Заруцкого как на человека, «который, при всех его недостатках, все же немало сделал для освободительного движения», мне представляется не очень убедительным. Так, К. Валишевский говорит о попытке Заруцкого летом 1612 г. договориться с поляками и о том, что бежать из-под Москвы ему пришлось, когда эта попытка открылась[691].

В августе 1612 г. Ополчение подошло к Москве и соединилось с остатками Первого ополчения (казаки князя Д. Трубецкого). Примкнул к Ополчению и князь Черкасский. Все это стало новым этапом единения народа. Только отвергнутый в качестве союзника Заруцкий, ставший к этому времени любовником Марины Мнишек, вместе с нею и ее сыном-«воренком» 28 июля 1612 г. ушел на юг – в Михайлов (ныне Рязанская область), далее под Воронеж, а оттуда в Астрахань; примерно таким же путем, как уже говорилось, двумя годами ранее собирался уходить сам Тушинский вор.

Вызвано такое бегство было, вероятно, тем, что с приближением Второго ополчения казаки стали покидать Заруцкого и переходить к «Земской рати»[692]. Надо думать, и казаки стали его покидать тогда, когда его попытка договориться с поляками открылась[693].

Перипетии освобождения Москвы хорошо известны, и здесь нет смысла их повторять. Здесь вернемся только к вопросу о военных способностях Пожарского. Похоже все-таки, что те историки, которые их оценивают невысоко, не правы. Попытаемся разобраться в этом вопросе.

На Москву двигалось примерно 15-тысячное войско Ходкевича. Кроме того, в Кремле сидел примерно трехтысячный гарнизон, впрочем, почти потерявший боеспособность от голода. По мнению Дм. Иловайского, Второе ополчение было «гораздо более многочисленным»[694], однако в этом есть серьезные сомнения.

Классическая точка зрения советских историков – что у Минина и Пожарского было от 8 до 10 тыс. чел. Однако надо помнить, что имелось еще Первое ополчение, сопоставимое по численности, так что всего у ополченцев вполне могло быть 15–20 тыс. чел., что было примерно равно польскому войску или даже несколько превосходило его.

Однако, как бы то ни было, на Москву двигалось большое войско под командованием выдающегося полководца: гетман Ходкевич в течение предшествующего десятилетия прославился несколькими победами над таким сильным противником, как шведы (последним всего через поколение предстояло снискать славу лучшей армии Европы), причем большинство этих побед было одержано значительно меньшими силами, во многом за счет польской конницы, в то время не имевшей равных в Европе[695]. Победить такого полководца и такую армию даже несколько бо́льшими численно, но наспех собранными силами было совсем не просто и требовало немалого военного дарования.

В итоге в трехдневном бою (22–24 августа 1612 г.) Минин и Пожарский одержали полную победу над войском Ходкевича, причем решающую роль сыграли казаки Трубецкого, ударившие полякам во фланг после того, как их, до того равнодушно взиравших на битву, усовестил Авраамий Палицын[696]. По некоторым сведениям, атакой казаков руководил лично Минин. Ходкевич отступил от стен Москвы, а 28 августа ушел, пообещав, правда, вернуться, после чего сдача польского гарнизона в Кремле, измученного голодом и полуторагодичной осадой, стала лишь вопросом времени.

В то же время известно, что еще и в сентябре 1612 г. Пожарский и Трубецкой спорили, «кто главнее», и лишь в конце сентября был достигнут компромисс. Тогда их правительства объединились, дублирующие друг друга приказы слились и т. д.[697]

22 октября (1 ноября по новому стилю) 1612 г. князь Трубецкой со своими казаками выбил поляков из Китай-города. 24 октября (3 ноября) из Кремля выпустили русских, сидевших в осаде вместе с поляками. Минин и Пожарский не позволили казакам расправиться с этими людьми. Наконец, 25 октября (4 ноября) 1612 г. поляки сдались окончательно и русские вошли в Кремль. По условиям капитуляции, присяга Владиславу со стороны русских, сидевших в Кремле, была аннулирована[698].

Москва была освобождена. Именно этот день и празднуется теперь как День единства нации. Но возникает еще один вопрос: правильно ли мы празднуем этот день? В упоминавшемся фильме 1939 г. «Минин и Пожарский» сказано: «7 ноября 1612 года Москва была освобождена». Однако советские создатели фильма в стремлении связать даты освобождения Москвы от поляков и прихода к власти большевиков, видимо, «забыли», что в XVII столетии разница старого и нового стилей составляла не тринадцать, как в ХХ в., а всего десять дней. Так что правильная дата – все же 4 ноября. В. Козляков называет, правда, 28 октября (7 ноября) как самую позднюю из дат взятия Кремля[699], но больше ни у кого я этой даты не встречал…

Ключевые моменты. Без всякой там «сильной руки Грозного царя и его опричников» подвиг освобождения страны совершило общество. И это опровергло миф о том, что свобода вредна России в принципе. «Единство, нераздельность власти» довели страну «до ручки», а порыв снизу ее спас.

В ноябре 1612 г. на Москву двинулся, наконец, достигший к этому времени совершеннолетия Владислав, однако войско его было остановлено под Иосифо-Волоколамским монастырем, а на требования польского принца передать ему русский престол последовал ответ примерно в таком духе: надо было приходить, когда звали, а теперь поздно. 27 ноября польским войскам был дан приказ об отступлении[700].

Самое трудное, однако, было впереди. Предстояло выбрать – после более чем двухлетнего безвластия – не просто нового царя. Предстояло решить судьбу дальнейшего государственного устройства России. Необходимо было собирать всероссийское, как сказали бы три века спустя, «учредительное собрание» для решения этих вопросов. Поэтому в ноябре 1612 г. были отправлены по городам извещения об избавлении столицы и о том, что на январь 1613 г. в Москве созывается Земский собор. Точнее, первая грамота от 11 ноября назначала срок созыва на 6 декабря, однако уложиться в этот срок было нереально. Поэтому открытие Собора перенесли на 6 января 1613 г.

Этот Собор был чем-то принципиально новым в русской истории. Если Собор 1598 г., избравший Бориса Годунова, по словам С.Ф. Платонова, состоял из 100 духовных лиц, 50 бояр и думских людей, 300 служилых и 36 тяглых[701]; то на Соборе 1613 г., как пишет тот же Платонов, что одних провинциальных выборных насчитывалось не менее 500 человек, выбранных по норме десять представителей от города[702]. Но отнюдь не количество выборных было главным отличием. В конце концов, и на этом Соборе большинство все же составляли служилые люди и духовенство, то есть, используя западную терминологию, первые два сословия, а представителей от частновладельческих крестьян не было совсем[703].

Зато куда важнее было другое отличие – сама процедура выборов. Это действительно был выбор общества: кандидатура царя, в отличие от 1598 г., не только не была предрешена заранее, но, более того, депутаты Собора, вероятно, очень удивились бы, если бы при начале его работы им сказали, на кого в конце концов падет выбор.

А выбирать было из кого! Трудно, пожалуй, найти знатный боярский род, представителя которого не предлагали бы тогда на царство. Трубецкие, Воротынские, Мстиславские – все эти фамилии выдвинули своих претендентов. Кое-кто предлагал вернуть престол Василию Шуйскому (напомню, что, хотя по тогдашним представлениям, расстрига не мог надеть корону, его пострижение в монахи, как насильственное, не признавалось ни русскими, ни поляками), не зная, очевидно, что бедолага уже умер 17 сентября 1612 г. в польском плену в Гостынском замке[704].

Были и иностранные кандидатуры. Владиславу, как уже говорилось, было отказано на том основании, что он «не пришел, когда звали». Отказали и шведскому принцу Карлу-Филиппу. С последним, вообще, повторилась та же история, что и с Владиславом. В принципе, Карл-Филипп, которому в 1611 г. было всего десять лет, вполне мог, повзрослев, стать для русских людей «своим», считает Л.Е. Морозова[705]. Однако юный шведский король Густав Адольф, наследовавший в 1611 г. (в семнадцатилетнем возрасте) трон у скончавшегося Карла IX, не отпускал младшего брата на Московское царство, как и Сигизмунд сына, поскольку тоже хотел править Россией сам. На вопросы русских о том, когда новый царь приедет, шведы вразумительных ответов так и не давали, продолжая в то же время прибирать к рукам русские земли.

Так, в апреле 1612 г. шведы взяли Орешек, как поляки почти годом ранее – Смоленск. Псковский «вор», как мы видели, пытался воевать со шведами, как Тушинский вор и его сторонники – с поляками. Наконец, в преддверии похода на Москву Минин и Пожарский, которые долго не решались идти на Москву именно потому, что опасались воевать, помимо всех прочих противников, еще и со шведами[706], определились, что будут поддерживать претензии Карла-Филиппа на русский трон. Руководители «Совета всей земли» сумели заключить с Новгородом (где распоряжались шведы, создав, как уже говорилось, нечто вроде самостоятельного государства под своим протекторатом) соглашение 26 июля 1612 г. – по нему предусматривалось, что Новгород и «Совет всей земли» не будут предпринимать друг против друга враждебных действий, чтобы можно было спокойно изгнать из Москвы поляков, а тогда, мол, и о кандидатуре шведского принца на русский трон можно будет потолковать[707]. Со своей стороны, шведы обещали проявлять лояльность к Новгороду, не трогать русскую Церковь и т. д. – и, надо отдать им должное, выполнили свое обещание, в противоположность полякам, превратившим Смоленск в обычное литовское воеводство[708].

Теперь, зимой 1612–1613 гг., вопрос о кандидатуре Карла-Филиппа встал снова. Интересно, что, хотя Собор вроде бы сразу отверг как все иностранные кандидатуры, так и кандидатуру малолетнего «воренка», однако для шведского принца фактически сделали исключение. Во всяком случае, 7 февраля, когда предварительное решение об избрании Михаила Романова было уже достигнуто, был объявлен перерыв на две недели, в течение которого выборные «расспрашивали о разных кандидатурах, особо о шведском королевиче Карле-Филиппе»[709].

Возможно, шведского принца и выбрали бы царем, если бы, во-первых, шведы не продолжали оккупацию Новгорода (как и условием призвания Владислава на царство было снятие осады Смоленска и очищение поляками всех занятых ими русских земель), а во-вторых, если бы он приехал вовремя. Однако шведская интервенция на севере вкупе с неприездом потенциального царя перечеркнула все подобные честолюбивые замыслы.

Тут следует сказать вот что. Если до сих пор я давал поведению шведов вполне рациональные объяснения, то действия шведских властей (начиная с короля и правительства) в 1612 г. и позднее едва ли поддаются пониманию с точки зрения долгосрочных интересов страны. В самом деле, в Европе уже назревало решающее столкновение условно называемого «западным» лагеря (в котором Швеции предстояло сыграть не последнюю роль) с Габсбургами; это столкновение вошло в историю под именем Тридцатилетней войны (правильнее было бы назвать ее «Сорокалетней», но об этом в конце книги). И в преддверии этого столкновения шведам не стоило портить отношения с Россией.

Проще говоря: теперь, когда у шведского принца были шансы на русский престол, надо было немедленно эвакуировать Новгород (который все равно пришлось отдавать в 1617 г., а Ингерманландия – нынешняя Ленинградская область, отошедшая к шведам по Столбовскому миру 27 февраля 1617 г., – была недостаточной, мягко говоря, компенсацией за порчу отношений с ценным восточным соседом) и отпускать Карла-Филиппа на Московское царство. Это была бы прочная гарантия союза двух стран. Это было выгодно Швеции, это было выгодно и России – под это дело вполне можно было вернуть все захваченное шведами с 1609 г. без того, чтобы воевать за эти земли, как пришлось сто лет спустя Петру I.

Слава богу, на фоне того, что натворили тогда на нашей земле поляки и стоявший за их спинами габсбургско-католическо-иезуитский лагерь, – все эти, скажем так, недружественные действия шведов казались мелкими неприятностями. В итоге, так и не избрав шведского принца на царский трон, Россия все же поддержала в Тридцатилетней войне Швецию и ее союзников.

Обсуждали и кандидатуру австрийского эрцгерцога Максимилиана – и отклонили, несмотря на то что его поддерживал, по некоторым данным, один из спасителей страны – Дм. Пожарский. Это тоже понятно, учитывая то, для чего (точнее, в интересах кого – см. выше) вся эта польская интервенция против России затевалась. Непонятно другое: как в свете всего, о чем говорилось выше, подобное – приглашение Габсбурга на русский престол – вообще могло произойти, да еще и от имени и по инициативе одного из героев 1612 года?

Возможно, тут еще раз сыграл свою роль пресловутый «третьеримский синдром» – как же, Третьему Риму прилично с римским же «цесарем» и в династической связи состоять. Еще в ходе борьбы с первым Самозванцем «с дружеским венским двором царь (Борис Годунов. – Д.В.) поддерживал куда более доверительные отношения, чем с польским. Поэтому, в частности, в Вену посылались более исчерпывающие (более правдивые ли – другой вопрос…) сведения об Отрепьеве, который «от воровства постригся в монахи»[710]. «Цесарь» на это письмо ответил только письмом от 16 июня 1605 г. о том, что он обещает не оказывать поддержки врагам царя (с туманным «обещанием помощи» самому царю, правда…), а также дружеским письмом королю Сигизмунду, в котором он указывал на жалобы Бориса на польскую поддержку Самозванца[711].

Отметим, справедливости ради, что, со своей стороны, в июле 1604 г. австрийский посол заметил при личной аудиенции Б. Годунову, что в Литве всегда найдется много охотников присоединиться к авантюристу (имеется в виду первый Самозванец), на что Годунов не обращал внимания, поскольку Сигизмунд обещал не поддерживать Лжедмитрия I[712]. При этом любопытно, что Рудольф, по словам Дм. Иловайского, извещал Бориса как «союзного государя»[713]. Впрочем, возможно, такое поведение официальной Вены связано с тем, что тогда Польша еще не перешла окончательно в габсбургско-католический лагерь, что это произошло только после того, как 11 декабря 1605 г. Сигизмунд III вступил во второй брак с эрцгерцогиней Констанцией (первая супруга – мать Владислава – тоже была из Габсбургского дома и приходилась родной сестрой Констанции, кстати)[714].

И вот летом 1612 г. посол «цесаря», возвращаясь из Персии, встретился в Ярославле с Дм. Пожарским, и, услышав от него жалобы на бедственное состояние Московского государства, заметил, что хорошо было бы, если бы москвичи избрали на царство эрцгерцога Максимилиана, брата императора. Пожарский ответил, что, если бы «цесарь» дал на Московское царство своего брата, то его приняли бы «с великой радостью». При условии, что «цесарь» поможет «на поляков казной и войском»[715].

Если бы это произошло, то все, ради чего русские люди (и Пожарский не из последних) проливали кровь, пошло бы насмарку. Максимилиан, правда, отговорился старостью и предложил вместо себя другого императорского брата, но не все ли равно?

На сей раз, однако, торжеству «третьеримского синдрома» помешало то, что, пока австрийские послы с согласием эрцгерцога занять русский трон добирались до Москвы, на царство уже избрали Михаила Романова, поэтому послов отпустили с таким ответом: «Мы никогда этого не слыхали, да и в мыслях у бояр и воевод и всяких чинов Московского государства не было, чтоб выбирать государя не греческой веры. Если Пожарский так говорил, то он поступал без совета всей земли, а может быть, ваш посланник и… сам это выдумал, чтобы выманить жалованье у своего государя»[716].

Есть, правда, точка зрения, что разговоры о призвании австрийского эрцгерцога на царство были нужны только для того, чтобы император оказал давление на Сигизмунда в видах прекращения последним враждебных действий против России…[717] Однако если это так, то расчет не оправдался. Англия и Нидерланды, например, выразили готовность посредничать в мирных переговорах между Россией и Швецией (как в 1611–1613 гг. – между Швецией и Данией). И английский посол Джон Меррик действовал во время выполнения посреднической миссии с похвальным хладнокровием и беспристрастием[718]. А вот в Австрии на предмет посредничества русские послы ничего не добились. Точнее, в ноябре 1615‑го – январе 1616 г. прошли русско-польские переговоры при посредничестве Австрии, однако они были прерваны именно потому, что австрийский посредник Э. Ганделиус явно поддерживал поляков[719]. Можно, конечно, понять такую позицию Венского двора: если для Англии в надвигавшемся европейском конфликте как Россия, так и Швеция были важными союзниками, то для Габсбургов Польша была потенциальным союзником, а Россия – противником; но стоило ли при этом выбирать Габсбурга в русские цари?

Но возникает вопрос: а что было бы, если бы послы приехали до избрания Михаила? Может, и стал бы Максимилиан царем… Как бы то ни было, Австрия признала Михаила царем лишь в 1618 г. (из европейских государств позже это сделала только Польша – в 1634 г., даже Швеция, с которой до февраля 1617 г. Россия была в состоянии войны, признала Михаила раньше) и не так часто, как протестантские страны, присылала послов в Москву[720]. Несколько голосов на Земском соборе было подано, между прочим, и за самого Дмитрия Пожарского[721].

Уже месяц заседал Земский собор, множество кандидатур, русских и иностранных, было рассмотрено, однако ни один из предлагаемых претендентов не устраивал большинство – по разным причинам. И тут, после месяца избирательных дебатов, кто-то назвал имя шестнадцатилетнего Михаила Романова – сына боярина Федора Никитича Романова, теперь Филарета. Дед Михаила, Никита Романович Захарьин-Кошкин, был родным братом первой жены Ивана Грозного и матери Федора Ивановича Анастасии Романовны, поэтому наш кандидат в цари приходился двоюродным племянником Федору Ивановичу. В те времена это имело громадное значение. К тому же перед 21 февраля 1613 г. сторонники Михаила пустили слух, что именно его отцу Федор Иванович, умирая, завещал царство[722]. И кто поручится сегодня, четыре века спустя, что это было не так и что Борис Годунов в очередной раз не уничтожил невыгодное ему царское завещание? Известно также, что патриарх Гермоген еще летом 1610 г. предлагал в цари именно Михаила Романова, хотя тогда эта идея поддержки в обществе не нашла[723].

В то же время, поскольку Борис Годунов, как уже говорилось, продолжал в значительной мере опричную политику и преследовал древние боярские роды, то имидж «безвинно пострадавшего» молодому будущему царю тоже был обеспечен. Достаточно сказать, что детей Романовых (включая Михаила, которому тогда было четыре года) вместе с другими родственниками в 1600 г. заключили в Белозерскую тюрьму. (Даже при Сталине таких маленьких «детей врагов народа» все же не репрессировали – А. Солженицын приводит единственное свидетельство о шестилетнем ребенке, отбывавшем наказание по 58-й статье). Потом, правда, его перевели в г. Клин «под домашний арест», но с тех пор Михаил всю оставшуюся жизнь страдал от рахита и цинги[724].

При этом явной враждебности к Романовым никто не высказывал. Более того, есть сведения, что именно Михаила Романова поддержали широкие массы казаков и вооруженных «посадских», то есть народ в самом прямом и широком смысле слова[725]. Есть известия, что казаки даже осаждали подворья других претендентов на трон – Дм. Пожарского и Дм. Трубецкого[726]. Есть сведения, что позиция казаков (веривших в то, что Федор Иванович в 1598 г. действительно передал царство Федору Никитичу Романову) застала бояр врасплох и что именно казаки принудили бояр целовать крест Михаилу[727].

Есть, правда, и другое мнение: казаки поддержали Романовых, так как последние были связаны с Тушино, так что кандидатуру Михаила они поддерживали наряду с «воренком», но когда последнего Собор отверг, остановились на Михаиле[728].

Кстати, не с тем ли связан двухнедельный перерыв в работе Земского собора, что в эти дни широкие народные массы оказывали давление на другие боярские роды, настаивая на поддержке ими Михаила Романова? Как бы то ни было, если данные о позиции казаков и посадских соответствуют действительности, то события февраля 1613 г. можно назвать первой на Евразийском пространстве «цветной революцией», когда выбор народа, который не все хотят признавать, поддерживается силой. Точнее, широкие народные массы, составляя 95 % населения (именно столько в России было «тяглых» – купцов, крестьян, ремесленников… – в общем, представителей «третьего сословия»), но, не имея в силу специфики избирательной системы большинства в Соборе, вынуждены были оказывать на последний «давление с улицы».

Кстати, о революциях и контрреволюциях. Когда еще в 1930-х гг. учебник истории под редакцией известного историка «раннесталинской» закваски И.И. Минца назвал Ополчение Минина и Пожарского «контрреволюционной армией», то Сталин наложил резолюцию: «Что же, значит, армия Ходкевича была революционной?» – благодаря чему тезис о «контрреволюционности» не прошел[729]. И тут с «вождем народов» можно согласиться, хотя, подозреваю, за мою интерпретацию событий 1612 г. он бы меня тоже по головке не погладил. Так вот, я считаю 1612 год великой русской антиопричной революцией, ознаменовавшей возвращение России на европейский путь развития.

Так что именно армии Минина и Пожарского были «революционными», хотя и вопреки, очевидно, их руководителям, особенно Пожарскому. А вот армия Ходкевича, которая могла быть «революционной», явись вовремя Владислав на царство и правь он при этом в интересах России, а не Польши и Габсбургов, теперь как раз и стала «контрреволюционной».

Как бы то ни было, через несколько дней, 21 февраля 1613 г., Земский собор единогласно избрал Михаила Федоровича Романова на царство.

Итак, избранники народа в течение некоторого времени были хозяевами страны и решали, кому ею править. Такие уроки не забываются, особенно если действительно Михаила Романова поддержали и сыграли в его избрании решающую роль широкие массы казаков и вооруженных «посадских». Французский писатель Морис Дрюон сказал о совсем других событиях и в совсем другой стране слова, которые как нельзя лучше подходят к России 1612–1613 гг.: «История внезапно сделала шаг вперед. Шли споры, и они свидетельствовали о том, что родились новые принципы. Народ не забывает таких прецедентов, как не забудет Парламент (в данном случае – Земский собор. – Д.В.) о той власти, какой он располагал в эти дни; нация не забывает, что однажды в лице Парламента она сама была хозяином своей судьбы»[730].

Более того, когда мать юного царя попыталась отказаться за сына принять корону, опасаясь, как бы Михаила не постигла судьба предшествующих царей, то ей ответили, что «Годунов сел на царство по своему хотению, Василия Шуйского выбрали на государство немногие люди, а Михаила избирают на царство всею землею». Таким образом, ее убедили взять отказ назад на том основании, что таков выбор «всей земли» и в случае отказа «Бог взыщет на семье Романовых конечное разорение государства»[731].

Но не только эти выборы способствовали росту самосознания нации. Разве не был народ – впервые минимум за полвека – субъектом собственной истории? Разве не народ возвел на престол Лжедмитрия I? Разве не народ способствовал сначала успеху, а потом, разочаровавшись в нем, – поражению Лжедмитрия II? Разве не народ точно так же сначала поддержал, а потом отверг Владислава?

Как бы то ни было, 14 марта 1613 г. Михаил согласился принять царский венец, и этот день, по словам Д.И. Иловайского, «должен навсегда остаться памятным в русской истории». В конце апреля царь покинул Ипатьевский монастырь под Костромой и 2 мая 1613 г. въехал в Москву[732]. 11 июля первый царь дома Романовых венчался на царство.

Оставалось подчинить некоторые окраины. В первую очередь речь идет об Астрахани, куда бежали Марина Мнишек и Иван Заруцкий. Астрахань еще в 1612 г. была «сама по себе», не признавая ни Семибоярщины, ни Первого ополчения, ни Второго, ни Лжедмитрия III[733]. Мнишек и Заруцкому удалось убедить астраханцев в том, что Москва по-прежнему в руках поляков, и астраханцы их приняли[734]. После этого Заруцкий убил бессменного с 1605 г. астраханского воеводу Ивана Хворостинина и обратился за помощью к персидскому шаху Аббасу, обещая отдать Астрахань ему в обмен за помощь против правительства Михаила Романова[735], а также к туркам и ногаям.

Однако весной 1614 г. войска воеводы Одоевского двинулись на Астрахань. Астраханцы «отступились от воровства» и присягнули Михаилу. Заруцкий и Марина Мнишек бежали из города, но 24 июня были схвачены в степи около реки Яик и отправлены в Москву. Заруцкий и «воренок» были казнены, а Марина Мнишек умерла в тюрьме, как официально сообщалось, «с тоски по своей воле»[736]. После этого Смута закончилась – оставались только внешние конфликты с Польшей и Швецией, завершившиеся соответственно Столбовским миром 27 февраля 1617 г. и Деулинским перемирием 1 декабря 1618 г., и отдельные разбойничьи шайки, которые были ликвидированы примерно к этому же времени.

И еще несколько завершающих слов о характере событий 1612–1613 гг. Не стоит идеализировать тогдашнюю ситуацию – рождавшееся новое русское общество было феодальным, а вовсе не демократическим. Конечно, ведущую роль захватило боярство и дворянство. Но по сравнению с периодом 1560–1610 гг. и это стало шагом вперед. И выбор новой власти таки был, как мы убедились, весьма демократичным.

Другой вопрос – был ли сделанный в 1613 г. выбор лучшим из возможных? Не уверен.

Скорее всего, лучшим вариантом было бы продолжение царствования Лжедмитрия I. Но его не уберегли…

Лучшим вариантом было бы царствование М.В. Скопина-Шуйского. И внешнеполитической линии придерживался правильной – со шведами и через них с Западом против «ляхов» и Габсбургов. Но его тоже не уберегли…

Вероятно, лучшим вариантом был бы шведский принц Карл-Филипп. Но его старший брат не отпустил на Московское царство, а продолжавшаяся оккупация шведами Новгорода сделала его воцарение невозможным.

Может быть, лучшим вариантом был бы Владислав (однако, учитывая политическую ориентацию его отца, это по крайней мере сомнительно). Но его не отпустил отец, а продолжавшаяся оккупация поляками Москвы и Смоленска сделала невозможным и его правление.

Наконец, возможно, лучшим вариантом стало бы правление Дмитрия Пожарского. Доблестный воин с безупречной репутацией и полководец, как мы выяснили, неплохой, да и по роду подходит – Рюрикович как-никак! Только вот царю надо быть еще и политиком, а был ли им Пожарский? Судя по тому, что мы знаем, – едва ли.

А теперь вспомним слова В.О. Ключевского: «Демократия далеко не всегда обеспечивает выбор лучшего пути, зато она страхует от выбора худшего пути». Так вот, даже если считать все перечисленные выше альтернативные варианты лучшими по сравнению с Михаилом Романовым, то худших вариантов в процессе развития страны в кризисе Смутного времени было отвергнуто значительно больше. Перечислим и их.

Царствование настоящего Дмитрия, этого «Ивана Грозного номер два»? Мы уже видели, что второго такого душегуба страна вполне могла не пережить.

Продолжение царствования Годуновых? Тоже не лучший сценарий: даже если бы Федор и был на троне лучше отца, то пока он пришел бы в силу (напомню: в 1605 г. ему было 16 лет, как в 1613 г. Михаилу Романову, за которого как минимум первые пять лет правили другие), старые соратники отца именем сына могли наворотить немало…

Тушинский вор – польский вассал на троне, правящий как угодно Варшаве и при этом повелевающий русскими людьми безусловно, с деспотизмом Ивана Грозного? Ну, это уж совсем не приведи Господь!

Малолетний «воренок»? Скорее всего, его именем творилось бы примерно то же самое!

«Чингисхан № 2» Симеон Бекбулатович? Мы уже видели, чем его краткое правление обернулось еще при жизни Ивана Грозного, и представляем себе, чем оно еще могло бы обернуться. Не зря же его такие разные цари, как Борис Годунов, первый Самозванец и Василий Шуйский, так единодушно гнобили! Как говорится, аминь, рассыпься!

«Чингисхан № 3» Ураз-Мухаммед? То же самое, только, пожалуй, еще хуже: копия всегда хуже оригинала!

Продолжение царствования Василия Шуйского (а ведь мог еще лет пять прожить, и царица Марья Петровна молодая еще была, вполне мог и наследник появиться). Что ж, один раз он страну, Лжедмитрием I худо-бедно в порядок приведенную, уже угробил…

Габсбург на русском троне (как вариант – «перенос центра Римской империи из Германии в Россию») в канун Тридцатилетней войны, и это в тот момент, когда империя Габсбургов так нуждалась в новом – вместо Испании – источнике пушечного мяса? Тоже ничего хорошего…

Ключевые моменты. Итак, после всех потрясений страна возродилась, причем на вполне европейской основе, после достаточно демократичных по тем временам выборов поставив у власти избранную «всей землей» (явным большинством) династию Романовых. Отвергнув Владислава (потому что не пришел вовремя) и шведского принца (потому что Новгород не отдали), страна тем не менее сделала вполне европейский выбор и сделала его тоже по-европейски.