Ирина Горюнова уже заявила о себе как разносторонняя писательница. Ее недавний роман-трилогия «У нас есть мы» поначалу вызвал шок, но был признан литературным сообществом и вошел в лонг-лист премии «Большая книга». В новой книге «Фархад и Евлалия» через призму любовной истории иранского бизнесмена и московской журналистки просматривается серьезный посыл к осмыслению глобальных проблем нашей эпохи. Что общего может быть у людей, разъединенных разными религиями и мировоззрением? Их отношения – развлечение или настоящее чувство? Почему, несмотря на вспыхнувшую страсть, между ними возникает и все больше растет непонимание и недоверие? Как примирить различия в вере, культуре, традициях? Это роман о судьбах нынешнего поколения, настоящая психологическая проза, написанная безыскусно, ярко, эмоционально, что еще больше подчеркивает ее нравственную направленность.
Она всегда считала, что ей повезло с работой: быть журналистом такого уровня весьма недурная работенка, к тому же возможность блистать красотой среди бомонда – такая же неплохая дамская уловка: подцепить очередного карасика на тонкий стальной крючок, элегантно подсечь и вытащить за скользкое брюшко на воздух так, чтобы он в испуге хватал воздух посиневшими рыбьими губами… А она умела и подсекать, и вытаскивать… Элегантная рыбачка с хорошо подвешенным языком во всех смыслах… Умела также потрошить свежевыловленную добычу, не смущаясь неприглядностью тех внутренностей, что доставала из окровавленного чрева. Сам термин «грех» не доставлял беспокойства, потому что напрочь отсутствовал и в ее лексиконе, и в жизни. О ее блудливости ходили легенды, но вглядываясь в нежное полупрозрачное лицо, прикрытое роскошной гривой пепельных волос, очередная жертва впадала в состояние сомнамбулическое и была готова на всё. Искушение казалось таким сладостным, а возможное удовольствие чудилось столь пикантным, что все доводы рассудка оставались тщетными. А она с лету определяла «готовность» потенциального клиента и, потягиваясь, лениво размышляла: ловить или отпустить с богом… В последнее время подобные игры ей основательно прискучили и стали казаться пресной пиалой традиционного японского риса, даже не приправленного соевым соусом… Жизнь становилась скучна, эталонна и бессодержательна… Лале (доброй мамочке когда-то пришло в голову назвать свое дитя Евлалией), упакованной в бутиковые наряды и изящно декорированной украшениями от Тиффани, приелись игры салонов и выставок, вычурных и пустых настолько же, насколько были бессодержательны их посетители. В глубине души она стала и за собой прозревать этакую отнюдь не просветленную пустоту, что приводило ее либо в состояние неконтролируемой ярости, либо в алкогольную депрессию. Игры плоти перестали доставлять ей радость даже тогда, когда на ее пути появлялся чуть ли не антично-вылепленный образчик мужской красоты. Механические раскачивания вдоль и поперек кровати или вне ее оставляли равнодушным и тело, и душу. Она только прикусывала до крови губы, мечтая удрать от распалившегося и яростно врывающегося в нее самца.
С Фархадом она познакомилась на очередной безликой тусовке, лениво забредя туда по долгу службы. Он представлял известную строительную компанию и собирался заключать крупные договоры на строительство и отделку очередного меганебоскреба. Связи у него были. Лалу сразу привлек к нему совершенно особый неповторимый запах. Она всегда говорила, что чувствует мужчин обонянием, развитым у нее, практически как у хорошей охотничьей собаки. Фархад пах Востоком, инжиром, мускусом, пряными благовониями… Казалось, эти запахи сочатся из пор его совершенной смугловатой кожи, прячутся в жестких, как проволока, смоляных волосах, миндалевидных лунках ногтей, вызывающем бугре под идеально выглаженными брюками… Он смотрел на нее так же лениво и оценивающе, как обычно смотрела на мужчин она! С ярым прищуром уверенного в своей правоте зверя, готового перекусить горло слабой и доступной жертве. Впервые за достаточно долгий срок Лала почувствовала себя вытащенной на всеобщее обозрение из хрупкой раковины улиткой и поняла, что ее правила в этой игре не
– Фархад, – произнес он.
– Лала.
– У вас необычное имя.
– У вас тоже.
– Я из Ирана. Мое имя означает «непобедимый».
– Вам подходит.
– Как ваше имя полностью?
– Евлалия. В переводе с греческого – «красноречивая», что для журналистки весьма необходимо, – усмехнулась Лала, пытаясь совладать с собой.
– А еще Лала – иранское женское имя. Переводится как «тюльпан». Вы выбрали подходящую профессию, хотя вам, скорее, надо было стать манекенщицей или фотомоделью.
– Вы мне льстите, сударь? Традиционная восточная учтивость?
– О нет, нисколько. Скорее, я даже непростительно холоден. Вы заслуживаете куда более пышных эпитетов.
– Где вы так хорошо выучили русский?
– Моя мать – русская, отец – перс. Я говорю без акцента на обоих языках и практически без акцента на английском и французском, благодаря хорошему образованию.
– Вы мусульманин?
– Вас это смущает? Официально – да, в действительности – нет. Я не считаю себя мусульманином, как мой отец, и не являюсь христианином, как моя мать. Религия не входит в сферу моих интересов. Я поклоняюсь жизни и удовольствиям, которые она способна нам приносить.
– И насколько велик потенциал ваших изысканий в этой области?
– Достаточен для того, чтобы не останавливаться на достигнутом.
– Вы любопытный собеседник.
– Весьма польщен. Позвольте мне оставить вам свою карточку, на случай, если когда-нибудь вам захочется продолжить нашу беседу, Лала. – Ловким жестом фокусника он извлек белый прямоугольник визитки с незатейливой вязью черных букв и протянул собеседнице. – Позвольте откланяться – незавершенные дела.
Фархад приложил руку к сердцу и, мгновенно выскользнув из поля зрения Лалы, смешался с толпой. Та даже не успела протянуть ему свою элегантную карточку с выбитым на ней тонким рисунком роскошных орхидей. Более того, она чуть было не поймала себя на дурацкой детской привычке грызть ногти. Торопливо отдернув руку ото рта и быстро оглянувшись, проверила, не заметил ли кто случившийся конфуз.
Торопливо улизнув со ставшего вновь скучным фуршета, Лала отправилась домой. Стоя под жесткими струями контрастного душа, девушка ощущала возбуждение и страх, пронизывающие каждый мускул, каждую клеточку тела.
Несмотря на поздний час о сне не могло быть и речи, поэтому ей ничего не оставалось, как сесть за написание очередной статьи. Очнулась она уже под утро и, поставив точку под готовым текстом, удивилась рассвету. «Гламурная шлюшка», как ее часто называли за глаза многочисленные завидующие ей тетки, чувствовала себя школьницей на выпускном балу – столько томительного предвкушения пульсировало у нее внизу живота, что даже становилось неловко. Поставив стрелки будильника на полдень, она отправилась спать.
Днем, сидя в кресле, небрежно вдавливающем ножки в ворс дорогого персидского ковра, Лала вертела в руках визитку Фархада. «Позвонить? – размышляла она. – Или не стоит? Не хочется оказаться настолько предсказуемой… Это так скучно… С другой стороны, если у меня есть желание продолжить беседу, почему я должна это скрывать?» Серый полуденный свет неохотно просачивался в помещение и таял, так и не добравшись до середины комнаты. Сон не принес желанного отдыха, Лала чувствовала себя невыспавшейся и оттого раздраженной. Голова противно гудела. Отложив визитку, она отправилась на кухню, рассудив, что в таком настроении лучше не звонить. Жадно закурив сигарету, девушка злорадно подумала о том, что ее поведение в мусульманском мире считалось бы верхом неприличия так же, как и ее наряды и весь образ жизни. Хотя он говорил, что не следует догмам ислама. «Стоило бы почитать Коран, – мелькнула у Лалы мысль. – Я же никогда его не открывала… Как там эти откровения называются? Суры? Для журналистки любые сведения ценны, могут пригодиться».
Лала прошлась в интернете по ряду ссылок, и полученная информацию ее совершенно не устроила.
Джордж Буске, автор книги «Секс-этикет в исламе»: «Следует бить женщин, да, но существует множество путей это сделать: если женщина худая, то бить нужно тростью, если она обладает мощным телосложением – кулаком, пухленькую женщину – раскрытой ладонью. Таким образом тот, кто бьет, не нанесет повреждений самому себе».
Гасан Аша, автор книги «О подчинении женщины в исламе»: «Муж имеет право произвести телесное наказание в отношении жены в случаях, если она: отказывается делать все, чтобы выглядеть привлекательной для мужа; отказывается удовлетворять его сексуальные потребности; покидает дом без разрешения; пренебрегает своими религиозными обязанностями. Орудие наказания (прут) следует держать на виду, так, чтобы ваша жена всегда могла его видеть».
Абдул-Латиф Муштахири, автор книги «Вы спрашиваете, и ислам отвечает»: «Если отлучение жены от постели не дает результатов и ваша жена продолжает вести себя непослушно, значит, она принадлежит к типу холодных и упрямых женщин – ее характер можно исправить наказанием, то есть битьем. Бить нужно так, чтобы не сломать кости и не спровоцировать кровотечение. Многие жены обладают подобным характером, и только такой способ может привести их в чувство».
Доктор Гази Аль-Шимари, эксперт по семейным отношениям: «Никогда не бейте жену по лицу. Муж должен предупреждать жену о количестве ударов: один удар, два, три, четыре, десять. Если муж говорит жене: «Будь внимательна, дети играют рядом с плитой» или: «Уведи детей от электрической розетки», а она отвечает: «Я занята», то жену можно ударить зубной щеткой или чем-то похожим. Никогда не бейте ее бутылкой с водой, тарелкой или ножом – это запрещено. Бить женщину нужно с осторожностью, потому что вызвать боль – не ваша цель. Когда мы бьем животных, цель – вызвать болевые ощущения и заставить слушаться, поскольку животное не поймет, если сказать ему: «Ох, верблюд, давай, двигайся вперед!» Верблюд и осел не поймут, чего ты от них хочешь, пока ты их не ударишь. На женщину в первую очередь влияют эмоции, а не боль».
Сура «Женщины», аят 34: «Мужья стоят над женами за то, что Аллах дал одним преимущество перед другими, и за то, что они расходуют из своего имущества. И порядочные женщины – благоговейны, сохраняют тайное в том, что хранит Аллах. А тех, непокорности которых вы боитесь, увещайте и покидайте их на ложах и ударяйте их. И если они повинятся вам, то не ищите пути против них, – поистине, Аллах возвышен, велик!»
«С ума сойти, – бормотала Лала, прикусывая фильтр незажженной сигареты, – какое-то средневековье! Садизм! И как они это терпят, не пойму. В каком веке мы живем, спрашивается?! Хотя он сказал, что не мусульманин…
Ну уж, голубчик, живешь ты здесь, а тут законы другие. Так что мы еще посмотрим, кто кого!»
Лала решительно схватила визитку и набрала номер.
– Фархад? – бархатно прозвучал ее голос. – Вы вчера так внезапно исчезли…
– Евлалия… Я счастлив как ребенок! Даже не смел надеяться…
– Я любопытна по натуре, а об Иране практически ничего не знаю. Вы меня просветите? Говорят, там до сих пор есть огнепоклонники. Это так романтично…
– С удовольствием, Лала. Если у вас случайно свободен вечер, я приглашаю вас в ресторан… Пусть это и несколько банально.
– Случайно свободен. У меня как раз отменилась встреча.
– Вы не против, если я за вами заеду? В семь?
– Зоологическая, 18.
– До встречи, Евлалия!
Было ветрено, и волосы Лалы развевались. Со стороны это могло смотреться картинно-красиво, но самой девушке очень мешало, потому что пряди попадали в рот, глаза, мешали говорить и смотреть на Фархада, сбивали с настроя. Впервые за долгое время ей было приятно просто разговаривать, смеяться, шутить, быть самой собой. И не хотелось, чтобы этот вечер заканчивался. Не в смысле, чтобы закончить его в постели, а просто расстаться представлялось невозможным. Она изумлялась его словам, мыслям, исходившей от него энергетике, тому, что он видел в ней не только красивую женщину, а человека, с которым интересно. Это притягивало. И с каждой минутой все сильнее. Скуластый шафрановый лик луны выглядывал из-за туч, придавая беснующемуся ветру дополнительную загадочность и сюрреалистичность.
– Такая погода навеяла мне стихи Маяковского, – прервала молчание Лала и продекламировала:
– Я раньше не читал его стихов, – задумчиво сказал Фархад. – Красиво, но необычно и жестко. Вы любите поэзию?
– Да. А вы?
– Я тоже. Хотите, я подарю вам сборник Хафиза?
– С удовольствием. А я вам – Маяковского. Он гениальный поэт.
– Вам холодно, Лала? – обеспокоенно спросил Фархад, заметив, что девушку бьет озноб.
– Нисколько, – поспешно ответила она.
– Я вас задержал.
– Я не тороплюсь.
– Могу я позвонить вам завтра?
– Да.
Под козырьком тускло освещенного подъезда его черты казались нарисованными углем размашистой рукой художника. Лала скользнула рукой по его щеке, задержав ее на миг дольше, чем хотела сама, и зашла в подъезд. Замерла перед почтовыми ящиками и энергично взбежала наверх, к лифту. В крови бушевал адреналин.
Она стояла у окна и курила. Ощущалось некое внутреннее беспокойство. Пару дней назад, проходя мимо сносимой пятиэтажки с ее разверстыми внутренностями, Лала подумала, что человеческие отношения похожи на дом: строят его долго, с любовью, кирпичик к кирпичику, а разрушают – в один миг. Впрочем, не всегда. Иногда разрушение длится годами. Начинается с незначительных размолвок и недомолвок, с легкого недопонимания, которое потом растет и растет, превращаясь в душащий ком, постепенно занимающий все пространство… А от маленьких порезов, царапин, зазубринок тянет сбежать куда-нибудь и забыться, окунуться в громокипящее веселье и бесшабашность. А потом настает такой миг, когда начинаешь свободу ценить больше отношений. Когда устаешь от предсказуемости, лени, выверенного маршрута. Когда тянет превратиться в вечного странника, шаг за шагом открывающего новые земли, в некоего блуждающего романтика в погоне за недостижимой мечтой. Покорители новых земель с обветренными лицами и сердцами, полными жажды приключений, – они близки по духу, и только с ними можно шагать в ногу. Не привязываясь. Не обманываясь. Лишь немного увлекаясь. До поры. Пока не станет горячо и не начнет припекать. Тогда, чувствуя близкое дыхание преисподней, начинаешь улепетывать. Быстро-быстро. И без оглядки. А сейчас у Лалы появилось странное ощущение: будто всю ее осыпали звездной пылью, и она такая невесомая, что шагни из окна – и полетишь…
Но тут опять включается аналитический мозг, начинающий сигнализировать: «Аларм! SOS!» Надо разложить эмоции по полочкам, вспомнить про приемы пикапа, отследить варианты НЛП, которыми тебя пытаются подснять. Горячему южному скакуну понадобилась на время породистая самочка? Ну что ж. Можно и поиграть, вот только забываться не стоит. Может, у него там, в Иране, уже штук семь жен и бессчетное число младенцев обоего пола!
Раздрай между двумя состояниями нарастал, и Лала полезла в буфет за коньяком. Налив немного янтарной жидкости в пузатый бокал, девушка села за компьютер и набрала в поисковике «Фархад». «Фархад и Ширин» – предложила поисковая система, и Лала кликнула на открывшуюся ссылку. Это оказалась сказка. И, как это часто случается, о трагической любви. Прочитав ее, Лала рассердилась: «Не надо нам тут дурных предзнаменований» и пошла спать.
Почему-то именно после встречи с Лалой Фархаду вспомнилось его детство. Игры на футбольном поле с мальчишками, когда он приходил домой грязный, с царапинами на коленях, в изодранных штанах, но счастливый до невозможности. Мать его не ругала, только укоризненно вздыхала и отправляла в хамам – мыться. Вспоминал ржавый безколесый автомобиль, в который он и его друг Асфан забирались и представляли, как едут в кругосветное путешествие. Заигрывались до того, что Фархаду и впрямь чудились незнакомые дома, минареты, люди, а иногда и дикие звери в пустыне. Он воображал себя сильным, с ружьем за спиной и кинжалом за поясом. После таких игр очень не хотелось возвращаться в реальность.
Когда Фархаду исполнилось семь, отец подарил ему голубятню, чтобы сыну было чем себя занять. Это был восторг! Голуби такие красивые. Он узнал, что голуби делятся на четыре основные группы: почтовые, летные, мясные, декоративные. Разводить голубей на мясо он отказался наотрез. Этими птицами можно только любоваться, когда их стая кружит в безоблачном голубом небе. Естественно, его коллекция состояла из летных голубей. Виртуозным летунам Фархад отдавал большую часть своего свободного времени. Можно сказать, что эти часы он проводил со своими друзьями в небе: летал на их крыльях, смотрел их глазами, наслаждался полетом. Особую гордость его коллекции представляли дамасские голуби и иранские бойные. Он предпочитал птиц с белым оперением. Ах, какие потрясающие трюки они выделывали! Кувырки, перевороты, пируэты, «катание» на хвосте – и посмотреть на это собиралось чуть ли не пол-Тегерана! По крайней мере, все мальчишки из соседних районов прибегали полюбоваться на это чудо. И ни один хулиган не осмеливался швырнуть в птиц камнем.
Фархад стал собирать информацию о своих питомцах. Часть он нашел в библиотеке и еще больше обрадовался тому, что его хобби настолько древнее, что упоминается даже в старинных манускриптах. Более того, оказалось, что голуби – любимое увлечение многих владык мира!
Фархад узнал, что первые упоминания об одомашнивании голубей в Персии, относятся к эпохе Сириуса Великого, когда Персидская империя правила миром тысячи лет, до того как арабы, турки и монголы вторглись на территорию современного Ирана. Сотни лет голубеводы центральных иранских провинций работали с древними бойными по выведению и закреплению определенных качеств, а именно – способности птиц летать на большой высоте, их выносливости и боевитости. Бойные были популярны в Персии в течение сотен лет, голубеводство было любимым занятием верховных правителей и влиятельных людей древнего государства. По некоторым источникам, еще в VII веке устраивали соревнования по продолжительности полета. Зародились эти состязания в городе Кашане, а позднее распространились и по другим иранским городам.
Белоснежные, воздушные, неземные и загадочные голуби напоминали Фархаду девушек, особенно во время свадебных церемоний. Осознание того, что он владеет стаей послушных ему существ, наполняло его юное сердце сумасшедшим ликованием.
Отец не раз говорил ему, что для иранца разведение голубей считается священным занятием, приносит радость и удачу в дом. Он даже возил его покупать голубей в Кашан и Шираз. Когда Фархад повзрослел и стал участвовать в соревнованиях, его голуби неоднократно занимали призовые места. Тысячи людей с замиранием сердца любовались его подопечными, когда те играли под облаками.
Потом Фархад окончил университет, начал работать, и самому ему уже было не до хобби. Постепенно голубями пришлось заняться младшим сестрам. А Фархад все чаще и чаще заглядывался на стройные девичьи силуэты, мелькающие в толпе. Но жениться не спешил, считая, что еще не достиг того положения, которое позволит ему достойно обеспечивать семью.
Поездка в Россию стала для него не только серьезным испытанием на зрелость, но и возможностью хорошо заработать, наладив нужные связи и завязав знакомства.
Здесь он успел вкусить самые разные чувственные удовольствия и стал гедонистом, лениво размышляя о том, что жениться и завести детей всегда успеет. Но через некоторое время ему все прискучило. Он стал подумывать, не пора ли, быть может, остепениться. И тут встретил Лалу.
Она поселилась в его мыслях сразу же, как только он увидел эту девушку, а когда коснулся ее руки, где-то в глубине души вдруг возникло такое чувство, будто они знакомы давным-давно, шли рука об руку через много перерождений, снова и снова встречаясь и расставаясь, для того чтобы опять быть вместе – уже в который раз. Для него не существовало ни сомнений, ни колебаний – это его женщина и по-другому просто не может быть. Какая разница, что у кого было «до», главное – они нашлись. Остальное не имеет значения. Ни его эксперименты с алкоголем, наркотиками и сексуальными развлечениями, ни фамильные традиции, ни семейный бизнес…
Он был уверен, что теперь все сложится идеально. Мысли его были четкими. Главное, не напугать Лалу. Она уверена в том, что он всего лишь увлечен ею и желает затащить в постель. Девочка хочет поиграть. Фархад понимал, что поведение Лалы, вероятно, вызвано какими-то событиями из ее прошлой жизни, наложившими отпечаток на ее нынешнее состояние и поведение. Что ж, терпения ему не занимать. Строгий отец и нежная мать, любящая его до безумия… Он с детства был наблюдателем и психологом. И знал, как можно манипулировать людьми, чтобы добиться цели. Он сможет укротить свое нетерпение, сможет постепенно раскрыть плотно сомкнутые створки раковины, за которыми прячется нежная душа Евлалии. Он навел справки у знакомых и узнал, что Евлалия замужем, но муж уже несколько лет как живет то ли в Индии, то ли на Галапагосах и в Москве практически не появляется. О ней говорили с опаской: фурия, острая на язык, без комплексов, но ее уважали. За ее принципы, непродажность как журналиста и как женщины, за стремление бескорыстно помочь тому, кто в этом нуждается, за умение дружить и быть честной…
Фархад все больше и больше увлекался ею, каждый день открывая эту женщину для себя заново. Ее статьи, блестящие, ироничные, глубоко продуманные, восхищали его не меньше чем внешность Лалы. До этого он никогда особо не задумывался о том, что существо женского пола способно на подобное аналитическое мышление. Это его поражало. Влияние отца все же сказывалось, и женщина не то чтобы считалась ниже мужчины или человеком второго сорта, но явно была творением божьим, природой предназначенным для выполнения определенных обязанностей перед мужчиной: рожать детей, доставлять ему удовольствие, вести хозяйство в доме… Сейчас он начал прозревать иное, и это его не коробило, наоборот – он гордился тем, что Лала такая. Особенная. И еще она очень походила на голубя. Самого лучшего, предводителя всей стаи – Багдата[1].
Лала проснулась от назойливого дребезжания телефона. С трудом поняв, что происходит, она подняла трубку. Настроение тут же испортилось – звонил муж.
– Ты зовешь меня куда? Федор, что с тобой происходит? – Лала прижала трубку к уху и нервно захрустела пальцами.
– …
– Какая семья? Опомнись. Мы изменились, и уже несколько лет, как стали чужими, у каждого своя жизнь.
– …
– Нет, я не готова начинать все сначала, тем более что ты находишься на другом краю земли.
– …
– Не надо сюда прилетать.
– …
– Может, и появился. Раньше тебя это не особенно волновало.
– …
– Переосмыслил? Что ты переосмыслил, Федор? Ты всегда жил, как хотел, делал, что хотел, и тебе не было дела до того, что хочу я. Как нет и сейчас. На первый план всегда выходили твои желания. Ничего не изменилось. Ты и сейчас пытаешься мной командовать. Здесь моя работа, друзья, я тут живу. А ты хочешь засунуть меня в какую-то индийскую деревушку, где люди моются в реке между плывущих полуобгоревших разлагающихся трупов и алчных до свежего мяса крокодилов!
– …
– Я не преувеличиваю! Это не мое! Конечно, милый, мне все ясно.
– …
– Хорошо. Звони. Да.
Лала положила трубку и с силой выдохнула. Федор стал ее болезненным гордиевым узлом, который она все никак не решалась разрубить окончательно. Ей казалось, что муж постоянно устраивает ей новые ловушки, в которые она попадается с завидной регулярностью. Его безбашенная веселость и необязательность бесили Лалу до колик в животе. Абсолютно так же бесила девушку и его мать, Елена Капитоновна, крючконосая карга с высшим филологическим образованием и жиденьким пучочком седых волос, в тонких очках с обмотанной изолентой дужкой, вместе с ее грязно-желтой неопрятной старой болонкой Жужей. Несчастная собачонка страдала нервным расстройством и, когда начинала лаять, заходилась до хрипа и мучительных судорог, сотрясаясь всем жирным тельцем. Общение со свекровью Лала изначально свела к минимуму, за что ей и был вынесен однозначный приговор: «Стерва. Хабалка. Ничтожество». Впрочем, мнение Елены Капитоновны нисколько не интересовало Лалу. Она отчетливо понимала, что старуха пытается ее «вампирить», как в свое время высасывала энергию из ныне почившего мужа и сбежавшего от нее на другой конец света сына. По мнению Лалы, главной причиной смены местожительства Федора стало стремление избавиться от общества любимой мамочки. Феденька решил проблему самым элементарным образом – смылся, весьма красиво обставив свой отъезд, доказывая (прежде всего самому себе), что он практически жертвует всем ради блага семьи и зарабатывания денег. Естественно, свекровь сделала однозначный вывод: во всем виновата Лала – замучила, загнобила, загнала сынишечку в чертову даль из-за своей непомерной алчности, тогда как он, святая душа, не мог противостоять пустозвонной кукле, сведшей его с ума силиконовыми формами верхней части туловища.
Лала вздрогнула и усилием воли приказала себе не думать о прошлом, – хватит. Хватит вспоминать, как мегера Капитоновна выклянчивала у них деньги якобы на лечение печени, в то время как сама наведывалась в стрипбары для тех, кому за… Лала как-то раз встретила свекровь там, когда Милка затащила ее в это заведение на случайную вечеринку.
Сценка получилась презабавнейшая… Старушка накрутила себе букольки, разрядилась в проеденные молью кружева и, отставив мизинчик, сладострастно причмокивая, пила мартини, оглаживая взглядом крепкозадых мачо, фланирующих между столами в поисках добычи. Лала даже пожалела, что прервала начавшийся флирт между дряхлеющей дамой и красавцем-викингом Арнольдом. Увидев Лалу, Елена Капитоновна поперхнулась оливкой и чуть было не отдала богу душу, но великодушный молодой человек обхватил женщину сзади и нажал ей весьма неромантически на грудную клетку, от чего оливка выкатилась из разверстого рта старухи и резво поскакала под стол. Подобного унижения дама не снесла. Крючковатый нос ее даже слегка выправился и стал напоминать благородный орлиный клюв. Выпрямившись, она встала, похлопала Арнольда по щеке сухонькой лапкой и молча удалилась, не снизойдя до разговора или хотя бы приветствия невестки.
Федька, узнав эту историю, долго ржал, после чего удвоил матери содержание «на лекарства». Подобный метод сохранения здоровья показался ему оптимальным. Лала тогда только пожала плечами и предложила ему действовать по своему усмотрению, в связи с тем что свекровь стала избегать обязательных ранее «семейных» вечеров. Она сменила тактику и стала просить сыночка сопровождать ее на концерты, спектакли и благотворительные вечера. Через полгода самолет с находившимся на борту Федором взял курс на Дели.
Одно время Лала злилась на Федора, на то, что несмотря на возраст он так и остался дебелым маменькиным сынком. Потом пыталась его оправдывать, вспоминала его нежность, рассудительность, скрупулезность и последовательность, но в итоге все равно приходила к неутешительным выводам – не ее это человек, не ее. Пусть он и стал за несколько лет совместной жизни родным и привычным, этаким неуклюжим плюшевым медведем совпромовского пошива, но подобное существование не являлось для Евлалии эталоном счастливого брака. Ее раздражали грязные Федины носки, брошенные на полочку для ключей в коридоре, валяющиеся по углам квартиры тапки, лужицы воды на кафельном полу в ванной (будто сложно вытираться полотенцем вместо того, чтобы по-собачьи отряхиваться и оставлять везде мокрые потеки!). Она представила, что ее сын будет как две капли воды похож на отца, и поняла, что не хочет вот такого второго Феденьку или не дай бог Федорку женского пола. Тогда уж лучше без детей.
Она и замуж-то вышла, чтобы сбежать от сбрендившего отца, у которого после смерти матери Лалы стала активно проявляться истерическая психопатия. Недееспособным объявить его было нельзя, но жить с ним с каждой минутой становилось все более мучительно. Практически невозможно. Анатолий Николаевич замечал дочь тогда, когда на кухне вырастала пизанская башня из немытых тарелок, заканчивался хлеб или молоко. В остальном он упорно ее игнорировал. В случае нужды, пожевывая мясистые губы, он нехотя цедил:
– Девочка, будь любезна, принеси отцу хлеба. Тебе не кажется, что ты непростительно неаккуратна в этом вопросе? Кстати, тебе постоянно звонят какие-то мужики с неприличными голосами мартовских котов. Попроси их более не звонить на наш номер.
На все возражения Лалы он покачивал головой и, нарочито растягивая слова, говорил:
– Запомни, девочка, ты здесь никто. Квартира записана на меня, а я ее могу завещать, кому пожелаю. От твоего поведения будет зависеть твое будущее. Не шути с этим. Я мог бы выразиться более жестко, но надеюсь, ты поймешь мысль, кою я пытаюсь до тебя донести. Я еще не стар и могу составить счастье какой-нибудь милой молодой женщине, а буде она окажется достойной, то и завещание составить соответствующим образом.
Лале некуда было идти. В то время она еще не зарабатывала столько, чтобы снять квартиру. Ей приходилось терпеть. Тогда она одной из первых обзавелась мобильником, чтобы ощутить хотя бы иллюзию свободы. Ей казалось, что отец следит за каждым ее шагом, не только подслушивает ее разговоры, но и постоянно подсматривает за ней. Чудилось, что он стоит за дверью, когда она моется, чистит зубы, сидит на унитазе, переодевается на ночь… Даже шелест ночной рубашки порой звучал для нее оглушающе. Лала боялась узнать правду и, тихо подкравшись, рывком открыть дверь – вдруг это правда? Тогда что? Смотреть с отвращением в его светлые, расплывшиеся за бифокальными линзами, медузообразные глаза? Молча закрыть дверь? Но эта непонятность их акустического сосуществования стала навязчивой фобией, душащей Лалу, мешающей жить…
Бывало, она подолгу стояла в оплывающем свете тусклых фонарей и смотрела на зашторенное окно, за которым иногда мелькал силуэт отца. Она помнила его другим: веселым, добрым, качающим на коленях и подбрасывающим вверх свою Лалочку. Его крепкие руки бережно и надежно держали дочку за подмышки… То время безвозвратно ушло. Надо было думать о настоящем.
Отец все чаще промахивался мимо унитаза. Девушка подозревала, что нарочно. Она тщетно пыталась оправдать родного человека, но с каждым днем ей удавалось все хуже. Она не делилась проблемами с подружками, предпочитая держать всё в себе, а девчонки подозревали ее в непомерной гордыне и потихоньку отдалялись.
Когда мать умерла от рака желудка, Лала училась в восьмом классе. Тогда ей показалось, что мир несется с бешеной скоростью в пропасть. Одна смазанная от слез картинка сменялась другой, такой же расплывчатой и несуразной. И Лала заскользила с этим миром в такт. Сначала встречаясь с парнями на несколько лет старше, потом попробовав алкоголь и табак… Хорошо еще, что ей хватило ума отказаться от заманчиво искрящегося, как снег, белого порошка, любезно предложенного очередным кавалером на очередной тусовке. Именно тогда она взяла себя в руки и оборвала практически все свои контакты. Отец стал вести себя неадекватно, хотя и регулярно ходил на работу. Лала поняла: надо поступать в институт, делать карьеру, зарабатывать… Тогда она вырвется из клетки, и ей перестанет мерещиться всякая чушь, и она не станет законченным неврастеником. Ей необходимо научиться быть жесткой, циничной и сильной. Она должна выжить. А огребать очередные проблемы будут другие. Неудачники. Не она.
Она больше не хочет жить воспоминаниями. Да и что там было хорошего? Ничтожные крохи бедных удовольствий вроде отдыха в Крыму, когда они с мамой собирали абрикосы-падалицу прямо на деревенской улочке, ведущей к морю, а потом варили варенье, отмахиваясь от настырных ос с их агрессивно раскрашенными брюшками? Соседские бабки брезгливо пялились на эту картину, иногда покрикивая на приезжих, мол, нечего собирать, не их это добро. Лала удивлялась, потому что видела, как те же самые подгнившие, сочившиеся янтарным соком плоды лениво подбирали мягкими губами проходившие мимо овцы. Мать объясняла, что тетки таким образом самоутверждаются, чувствуя себя выше нахальных москвичек, якобы падких на чужое. Им же невдомек, что москвички наскребают последние гроши на незамысловатый отдых в сараюшке без удобств, с вонючей дырой-туалетом и жестяным умывальником, прозванным в народе «Подай, Господи»…
А их походы в «Детский мир» перед началом учебного года? Толпы людей, многочасовые очереди и всего только удовольствия – подтаявшее ванильное мороженое в вафельном рожке, начинающем почти мгновенно открывать свое днище с угрозой вывалить содержимое прямо на затертый миллионом ног и расчерченный царапинами пол.
Или долгие и нудные этюды, стучащие по черно-белым клавишам непослушные разбегающиеся пальчики, с трудом дотрагивающиеся до зубов страшного черного чудища с раскрытым зевом? Слава богу, когда Лала сломала руку, поскользнувшись на обледенелом крыльце подъезда, мучения прекратились. Потом идея музыкального образования плавно сошла на нет…
Мать с отцом героически выживали, встроясь в советскую систему незначительными шестеренками, и тупо выполняли свою работу. На незалеченный пук болезней обращать внимание было некогда. Кольнет ли сердце, потянет живот, скрутит поясницу – таблеточку анальгина, лишний часок сна – и опять по строго заведенному распорядку с утренней зарядкой, ежевечерними новостями, воскресной газетой…
Лале казалось, что отец как-то растерялся и перестал понимать, как жить, не только после смерти матери. Страшное слово «перестройка» сбило его с нужной орбиты, сместило все ориентиры, нарушило непоправимо и чудовищно привычный уклад, украло его. Изменившаяся картина мира показывала, что ему более нет места в этом новом и незнакомом пространстве. Истерическая психопатия – защита организма от ненужной и невозможной правды. Что делать живому существу, если оно лишнее? Инструкций нет, каждый изобретает их самостоятельно, а ответственность вместо привычных указаний – слишком тяжкий груз…
Конечно, отец и раньше устраивал подобные спектакли, чтобы ощущать себя в центре внимания. Присущий ему инфантилизм не позволял добиться сколь бы то ни было значимых результатов, но желание выглядеть лучше всех разъедало изнутри. Он мог распсиховаться по любому поводу: от немытой тарелки в раковине до болтающейся пуговицы на пиджаке – и не принимал никаких доводов. Мог хлопнуть дверью и уйти ночью гулять, мог неделю ни с кем не разговаривать, лишь абстрактно обращаясь с монологами к неодушевленным предметам, но при всем этом всегда контролировал свое поведение и великолепно знал, на ком можно испытывать свои эскапады, а на ком – нет. Учет ситуации и «игра на зрителя» выверялись точно. У него быстро чередовались симпатии и антипатии, что хорошо было заметно по его размышлениям о политических партиях и их руководителях, а также по друзьям семейства. Именно поэтому последние часто сменялись, а потом перестали появляться вовсе. Внешняя его доброжелательность на первых порах вводила в заблуждение новых знакомых, но постепенно внутренняя холодность и отчужденность проявились во всей красе. Волевые аномалии личности отца выявились в его повышенной внушаемости и самовнушаемости. Стоило кому-то посулить, что некий поступок (будь то покупка новой сковороды или массажного кресла) изменит всю его жизнь, превратив ее в сказку, отец тут же «ловился» на обещания и готов был приобрести данную вещь за любую цену. Конечно, потом, позже, он костерил продавца на все лады, но ничему не учился, выводов не делал, и ситуация повторялась снова и снова.
После смерти матери Лалы положение обострилось еще больше. Трезвую оценку действительности полностью вытеснили выдумки, порой по-детски беспомощные и глупые. Грань между реальностью и фантазией размывалась, поведение становилось все более агрессивным.
– Лаличка, зайка, как ты там? – внезапно прервал поток размышлений Евлалии голос на автоответчике.
– Здесь я, Марта, здесь, – Лала схватила трубку как утопающий соломинку.
– Я вот подумала, не махнуть ли нам на «день красоты» в наш любимый салон на Маросейке? Что-то я устала зверски, на работе полный нон-стоп.
– Давай. Мне тоже не помешает. Во сколько?
– Я с ними уже созвонилась на всякий случай. Нас ждут. Как насчет через два часа прямо там?
– Заметано. До встречи.
Лала положила трубку и отправилась в душ, размышляя о том, что за последнее время Марта стала ей наиболее близким человеком. Всегда веселая, озорная, способная на эксцентрические поступки, белокурая от природы красавица обладала четким аналитическим умом, что позволило ей стать арт-директором художественного салона с незамысловатым названием «Мусейон». Нуворишу Архимбашеву показалось оригинальным – назвать салон в честь афинского храма, посвященного музам. Он где-то вычитал о том, что древние греки, благословляя друзей на какое-либо дело или длительное путешествие, произносили: «Иди, и да пребудут с тобой музы!» Поэтому перед входом в воспроизведенный храм-салон висела несколько измененная надпись: «Входи, и да пребудут с тобой музы!». Музы здесь действительно бывали разные. Иногда в галерее устраивались поэтические и музыкальные вечера, научные дискуссии или банальные пьянки – по настроению владельца. Поскольку уважаемый господин Абдулло Нариманович Архимбашев зарабатывал себе на жизнь так, чтобы она совершенно удалась, торговлей овощами и фруктами, то в искусстве понимал мало. С другой стороны, понимать он хотел, именно поэтому и нанял на работу Марту, переманив ее из другой галереи тройной зарплатой. Марта соответствовала умом, работоспособностью и внешними данными, Абдулло – деньгами. Все были довольны. Марта подняла галерею до такого уровня, что туда не брезговали наведываться и западные искусствоведы. Сама же она говорила, что это ее любимое детище, выпестованное и выхоленное собственноручно. Другими детьми она пока обзавестись не удосужилась, сетуя на отсутствие подходящего кандидата. «Мне, – говорила она Лале, – нужен мужик, который бы сидел дома, смотрел за детьми, вкусно готовил. А уж зарабатывать я буду сама. Не хочу нянек, бабок, детских садов, но и сама дома не высижу». На Лалины предположения, что таких мужиков наверняка пруд пруди, Марта вздыхала: «Они ж, кобели, – ленивые, только покрикивать могут. Вообразит такой себя пупом земли – и всё. Был у меня один персонаж. Маменькин сынок. Вообрази, его мамаша мне звонила и постоянно напоминала, чтобы я Яшеньке колпачок на ночь надевала, дабы лысинку не застудил! А то, что он мимо открытой форточки в ванную шастает нагишом, своими причиндалами потрясывая, ничего. Впрочем, она об этом, наверное, и не догадывалась».
Марта всегда рассказывала свои истории так уморительно, что Лала начинала хохотать и долго не могла остановиться. Вот и сейчас, вспомнив эту историю, Лала рассмеялась и подумала, что хорошее настроение, похоже, ей обеспечено. Утренний дурман потихоньку начинал уплывать, растворяться в солнечном свете наступившего дня.
– Лалик, ну ты даешь! – Марта аккуратно потрогала застывающий на лице ярко-розовый, плотный на ощупь пластилин маски. – Зачем тебе иранец? Они же мусульмане! Куча жен, детей, шариат с его безумными законами, дискриминирующими женщин, и все такое прочее… У этих арабских шейхов, как правило, крыша набекрень. А потом, вдруг он террорист!
– Он не мусульманин, не араб и не террорист. Скорее гедонист, насколько я поняла. И эпикуреец. К тому же нельзя всех стричь под одну гребенку!
– Уже проще. Но тебе что, наших мужиков мало?
– А то ты не понимаешь! Марта, сама подумай: наши, они все какие-то ущербные: или объевшиеся, или слишком голодные, или…
– Короче, слишком много «или».
– В нем есть что-то необычное, волнующий запах Востока, огня… Знаешь, именно в Иране зародился зороастризм[2].
– Тебя привлекает необычный антураж, милая? – Марта затянулась сигаретой и медленно, с наслаждением выпустила дым.
– На фоне незамысловатого перепихона? Безусловно. Но не только. Мне кажется, в нем много настоящего, мужского, подлинного…
– Значит, твой теперешний перепихон проходит под зороастрийские заклинания? Или он прижигает тебя в процессе каленым железом? – Марта ухмыльнулась. – Не обращай внимания. Я за тебя рада. Просто у меня такой юмор.
– Не извиняйся. Знаешь, мне тут Федя позвонил. Предложил начать все сначала, я чуть с постели не рухнула поутру от его звонка.
– А ты?
– Я его послала.
– Куда ж дальше-то? Он и так вроде… – Марта попыталась хохотнуть, но тут же вспомнила про застывающую маску и ограничилась незначительным смешком.
– Я наконец поняла, что все кончено, и освободилась. От него, от его мамаши с истеричной Жужей, от себя прошлой… Уф! Как же мне хорошо! – Лала вытянулась на кушетке и закрыла глаза. – Начинаю новую жизнь! Ты мне лучше расскажи, что у тебя?
– Да то же, что и всегда. Абдулло гонит меня в Париж за новыми экспонатами и грозится потом направить в какую-то тьмутаракань, где якобы сохранилась икона Рублева. Никакой личной жизни.
– А он сам к тебе не подкатывал?
– Нет. Нариманыч мужик умный. Понимает, что если мы переспим и поссоримся, он потом долго будет специалиста искать. К тому же у него одноразовых шлюх и так предостаточно. Жена терпит. Что еще надо? Подозреваю, что в большую и светлую любовь, при его деньгах, он не верит. Что в принципе правильно. Здоровый цинизм только на пользу.
– Марта, а ты в любовь вообще веришь?
– Да как тебе сказать… В глубине души, конечно, хочется, но вот если посмотреть вокруг… Любой провинциальной девочке, приехавшей за мечтой в образе мужика на лимузине с «лимоном» за пазухой, хочется такой любви… Но она же за ней сюда ломанулась. Не осталась в своем Зажопинске, где по ней мальчики сохли, хоть и целовалась с ними по пьяни на школьном дворе… Полюбить короля каждый может. Ты вот поди полюби бомжа– может, он профессор или хотя бы кандидат наук бывший. Отмыть его, так прекрасным человеком окажется…
– Ага. Так по твоим словам, мой Феденька просто золото!
– В некоем роде – да. Не бомжует, работает, мамочке «на здоровье» деньжат высылает… Мы все, Лалка, не чудо природы. Обычные люди, с кучей проблем. Хотим, чтобы нами дорожили, а сами… Сами мы мало труда прикладываем к личным взаимоотношениям. Одни претензии. Я много думала об этом. Пыталась понять, что во мне не так, раз я до сих пор не замужем.
– Поняла?
– Отчасти. У меня мужской ум и склад характера, как и у тебя, впрочем. Я не люблю склок, необязательности, рассусоливаний. Не люблю пустых обещаний и расшаркиваний. Но в то же время я женщина. Мне нужны комплименты, романтика, сказка… Подмигнули, потрахались и разбежались – не для меня. Иногда бывает, но, в целом, стараюсь этого избегать. А мужики, интересные и небедные, не имеют времени, сил и желания на павлиньи церемонии, рыцарские поступки и прочее. Знаешь, только женщина может понять, чего хочет женщина. Но, к сожалению, я не лесбиянка. Мужиков люблю.
– Ты сама себе противоречишь. По твоим словам, любить не за что, так, может, попробовать другой вариант?
– Пробовала. Не торкает. Не возбуждает. В последнее время мой азарт связан с работой. Сублимирую.
– Тебе проще. Мои статьи такого удовольствия мне не доставляют.
– Начни писать романы, Лалка.
– Про что? Про нежные поцелуи и разверстые раковины нежнейшей плоти? Я тебя умоляю. Мне сразу заржать хочется или зевнуть, как минимум.
– Слушай, а у твоего Фархада друг есть? Или брат? Может, мне тоже, а?
– Не знаю. Мы с ним вдвоем…
– И как он?
– Мы просто гуляем, разговариваем…
– Ну ты даешь. Кому рассказать, так не поверят! Чтобы светская львица Евлалия гуляла по городу за ручку с жарким самцом Востока – и ни-ни…
– Ты только никому не рассказывай. У меня иногда такое чувство, что я в его присутствии в гипнотический транс впадаю. И чувствую себя тринадцатилетней девчонкой, которую искусный Казанова развращает совершенно неведомым образом…
– М-да… Завидую…
– Прикольные ощущения… Хотя я иногда боюсь потерять над собой контроль. Вот как ежик. У него есть иголки, а есть мягкий животик. Стоит не вовремя расслабиться, и всё…
– Тут советов не дашь, Лала. Поступай, как тебе интуиция подсказывает.
– Девочки, пора продолжать процедуры, – подошла к подругам косметолог Марина. – Прошу вас.
– Потом поболтаем. У меня еще вечером встреча назначена, – подмигнула Марта.
– Надеюсь, не по работе? – подколола Лала.
– А это уж как получится. При любом раскладе – кандидатура стоящая.
– Тогда удачи, Марта.
– И тебе. Кстати, я тебя жду на открытие выставки Ламбье в среду. Наше новое чудо.
– Постараюсь заглянуть.
– И своего зороастрийца захвати. Я любопытная.
– Ладно, если он не занят…
– Для тебя время найдет, не сомневайся.
– До встречи.
Лала думала о жизни, вернее, о смерти. Еще с детства, сколько себя помнила, факт конечности человеческого бытия пугал ее до истерик. Как такое возможно, что она, единственная, со своими мыслями, родинками, неповторимым узором линий на ладонях, вдруг перестанет существовать?! Она смотрела на проходящих мимо людей, снующих, жующих, смеющихся, нахмуренных, и недоумевала. И каждый из них точно такой же центр вселенной, у каждого точка отсчета начинается с него самого, с сердца ли, головы, таинственного места гнездилища души… Именно тогда ей пришла в голову мысль о том, что, может быть, детей лучше не заводить вовсе: кто никогда не рождался, никогда не умрет, а значит, не испытает томящего, сжигающего изнутри ужаса конечности бытия. С другой стороны, говорят, что каждый продолжается в своих детях… Что же, и маньяки, и киллеры, и великие злодеи продолжаются так на генетическом уровне? И возможно, когда-нибудь эти самые гены сложатся в той же самой комбинации? А как быть с поиском второй половинки? На каком уровне она в итоге находится? Что там должно совместиться, притереться и слиться в единое целое? Душа? Тело?
В физическом плане слиться можно с кем угодно и даже породить новую жизнь, а на духовном? У каждого ведь свои тараканы в голове, свои скелеты в шкафу, комплексы… Как найти того, чьи недостатки не будут бесить и выводить из себя? И наоборот. Взять Федора, к примеру. Неплохой мужик, но с ним неуютно и одиноко, он словно большой неуклюжий пес с уродливой головой, которого нужно водить на строгом ошейнике, чтобы держать под контролем. Но ей, Лале, совершенно не хочется подобной ответственности. Ей желается, чтобы кто-то взял на себя заботу о ней, пекся, беспокоился, ухаживал… А Фархад… Но сможет ли он? Не окажется ли потом, что все это просто дешевый антураж, картонные декорации, сколоченные наспех для незамысловатого цирка шапито и тут же разобранные после представления? Нет-нет, нельзя ни в коем случае открывать мягкий ежиный живот для ласк, в руках гладящего в любой момент может оказаться скальпель, который безжалостно рассечет тонкую нежную плоть, вспорет брюхо до потрохов. А она не в силах больше позволить боли затоплять ее всю, выворачивать наизнанку, уничтожать… Иногда кажется, что до подступающего безумия не так уж далеко, оно тут, рядом, таится в подсознании, в закрытой его части, но сколько микрон отделяют эту ненадежную оболочку от сознания в целом? Инстинкт самосохранения вопит об опасности денно и нощно. Ну ладно. Допустим. И что же? Так и жить, всего боясь, без любви, радости, адреналина? Оглядываться вокруг и пестовать свой страх? Может, махнуть рукой, типа «ну и хрен с ним», и отдаться воле страстей? Зато жить, чувствовать, смеяться, плакать, летать? Лала не могла найти для себя ответа.
Она постоянно, вновь и вновь, возвращалась к этим вопросам и опять шла по кругу, как старенький пони в зоопарке, обреченный вечно катать детей по раз и навсегда заведенному пути.
Фархад бережно положил бархатную коробочку в карман пиджака. Сегодня он предложит Лале стать его женой. Он так решил, когда, поддавшись спонтанному желанию погадать, достал томик стихов Хафиза. Книга открылась на следующих строках: «Ты говоришь, что от твоей любви тебя отделяет тысяча преград. Но на самом деле вас разделяет лишь тонкий занавес – отодвинь его и иди к ней». Это пророчество, данное ему Аллахом. Пусть он и атеист, но в нем кровь персов, а значит, Хафиз помог ему принять решение. И это правильно. В последнее время Фархад стал задумываться о том, что истинный ислам не является сводом религиозных догм, а заключает в себе любовь. К человеку, миру и его красоте. Догмы придумывают люди, Коран интерпретируют люди, а они несовершенны, в отличие от Аллаха. И все-таки хорошо, что его семья, а главное, младшие сестры Фатима и Бехназ живут в Тегеране. Чистые, наивные девочки, не испорченные западным миром. Как тяжело женщине, когда на ней лежит необходимость работать, вместо того чтобы заниматься домом и детьми! Женщину нужно холить и лелеять, беречь от дурного влияния, тяжелой работы. Жизнь должна быть праздником, а трудиться и зарабатывать – природой предназначено мужчине. А насчет хиджаба… В отличие от открытых европейских нарядов он настолько сексуальнее… Представлять, что таится там, под ним, какие восхитительные изгибы женского тела – гораздо интереснее, чем видеть вываливающиеся из декольте силиконовые дыньки, жухловатые и изрядно поиспользованные другими. Фархад где-то читал статью о том, что, в отличие от европейцев, у персов практически отсутствует проблема с потенцией. Интересно, что скажет отец, когда узнает о его намерении жениться на русской? Наверное, пошутит: «Решил пойти по моим стопам?» А мать только улыбнется и скажет: «Будь счастлив, сынок». Зато девчонки точно замучают расспросами и будут требовать, чтобы он как можно скорее вез невесту в Тегеран, знакомиться. Лала даже не представляет себе, что ее ждет! Какие смотрины! Изо дня в день будет наезжать куча любопытствующих родственников… Мать будет накрывать софре[3] и сновать на кухне, пытаясь накормить всех. А потом, потом любимую можно будет провести по городу, показать, насколько он величествен и красив. Площадь Азади, Национальный музей Ирана, мечеть имама Хомейни, Сад Абад, Ниаваран, Голестан…
Лала упоминала, что интересуется зороастризмом. Можно свозить ее в Йезд – самый знаменитый центр зороастризма в Иране. Старый город так красив… А жемчужина его – комплекс Амир-Чакмак на центральной площади. Гармоничный, пропорциональный, с ажурными башнями-минаретами, устремившими свои молитвы ввысь, к богу. Во время полуденного азана[4] мелодии переливаются, сливаются, расходятся, и все это звучит так торжественно и сакрально, что хочется присоединиться к радостному восхвалению мира, славящему торжество жизни на земле. А самым главным сюрпризом для Лалы будет храм Атешкаде. Насколько Фархад помнил, зороастрийцы непрерывно поддерживают в нем огонь с 470 года… У входа – хранящий покой святилища верховный бог – Ахура Мазда. Три ряда перьев на его крыльях означают главный принцип зороастризма: «добрая мысль, доброе слово, доброе дело». На самом деле большинство положений любой религии направлены на добро, только вот человек настолько несовершенен, что постоянно грешит, нарушает заповеди, поддается искушениям. «Стоп-стоп-стоп… – остановил себя Фархад, – и что это я принялся нудеть и философствовать? Я ж и сам, гм… не непорочен. А… из-за сестер… Да… Точно надо жениться, а то, похоже, я скоро стану старым брюзгой».
Телефон завибрировал, информируя о доставленной эсэмэске. Фархад открыл сообщение и поморщился: «Милый, ты совсем меня забросил. Жду тебя сегодня в гости. Возражения не принимаются». Его бывшая любовница Света обладала завидной настойчивостью и перла через любые препятствия не хуже танка Т-10М или как минимум КамАЗа. Ее груди, словно два крупнокалиберных пулемета, оказывались нацеленными на жертву, мгновенно понимавшую: сопротивление бесполезно. Дальность прямого выстрела оказывалась достаточно большой, а исходящая энергия и ударная сила – сокрушающими. Как и пресловутый танк, имея достаточно крупные габариты, Света обладала хорошей подвижностью, поворотливостью, проходимостью и, можно сказать, пройдошистостью. Она могла проникнуть куда угодно, пройти через любые препятствия, при этом, благодаря исключительной гибкости понятий, не испытывать угрызений совести. Ее моральные основы отличала высокая степень эластичности без каких бы то ни было последствий для психики, что определяло весьма широкий диапазон жизненных принципов, придавая им сходство с каучуком. Да и сама Света была вся жестко-упругая. Когда Фархад гладил ее тело, ему казалось, что кожа девушки сама отталкивает его руку. Странные ощущения. Непонятные и не слишком приятные. Что делать? Позвонить и отказаться? Или просто проигнорировать? Ввязываться в эту историю заново означает принять ее правила игры. Проигнорировать? Возможно, Светлану это только разозлит, и она начнет преследовать его, мстить, что доставит ему излишние неудобства. Лучше всего встретиться с ней, поговорить и как-то пояснить, что он ее недостоин, не ущемляя эго каучуковой барышни. У Фархада сразу появился неприятный ватный привкус, будто его рот набили хлопком, который нужно как-то прожевать, а потом еще умудриться проглотить комковатую, плотную массу. Он, нехотя нажимая кнопки, отправил ответное сообщение: «Сегодня не могу – важная встреча. Буду завтра». Практически мгновенно пришел ответ: «До завтра, милый. Жду. Скучаю невозможно». Так он и поверил. Ага. Ладно, разруливать эту житейскую историю будем потом. Сегодня – главное для него в другом. И нечего портить себе настроение в такой день.
Светлана в это время обдумывала проект своей новой жизни, тесно связанной с Фархадом. Ее незатейливый ум выискивал возможность удачно выйти замуж, чтобы наслаждаться жизнью во всех ее проявлениях. Тянуть лямку, ишача на дядю, до скончания века трудясь в каком-нибудь НИИ или на производстве, смысла не имело ни малейшего. Так легко было разочароваться и в себе самой, а это в ее планы не входило. Заработать на светлое будущее самостоятельно не получалось. Следовательно, необходимо найти успешного бизнесмена, который сможет все это преподнести с поклонами и светом великой любви в глазах. Но на дороге такие не валяются. Как правило, они уже все разобраны и находятся под строгой охраной дам «за дцать» или молоденьких прошмандовок нимфеточного разлива. Впору было опустить руки, обабиться, но тут на горизонте появился жаркий иранец, идеально подходивший для осуществления ее планов. Такой шанс грех упускать. И Света собралась с силами. Она решила, что любой ценой приберет к рукам это чудо, нежданно-негаданно попавшееся ей. Если для этого придется стать актрисой – ну что ж… Дело нехитрое. Да и сам экземпляр такой, что и впрямь при виде него внутри разгорается что-то теплое и приятное. Свету даже начинало потрясывать, и казалось, что внутри у нее вместо позвоночника высоковольтный кабель по которому пульсирует что-то мощное. Тем не менее она не пугалась, старательно игнорируя непонятные ощущения, а только страдальчески морщилась, следя, чтобы ее состояние не заметил объект ее стараний. Щекастое личико в эти мгновения наливалось нездоровым румянцем, и даже уши начинали полыхать багровым цветом.
Мысленно она уже представляла себя замужней дамой с кучей вихрастых и лопоухих мальчуганов, усыпанных солнечными поцелуйчиками – веснушками. Она словно смотрела на себя со стороны и радовалась. Радужная картинка была гораздо приятнее и гламурнее, чем реальность, в которой ей приходилось работать медсестрой в стоматологической клинике. Простерилизовать инструменты, щипцы и щипчики, смешать состав для пломбы, очистить и промыть запачканные кровянистой слюной эмалированные лоточки, поменять салфетки и прочее – несложно, но как-то неприятно. Свете казалось, что все зубные врачи – садисты, получающие удовольствие от мучений пациента. А когда за это еще и платят – то и вдвойне. Мучения ли толстощекого густо-розового толстячка с небольшой лысинкой, или тонкокостной сухопарой учительницы начальных классов в колготках Тушинской фабрики, или полнокровного бутуза, орущего так, что напрочь закладывало уши, – являлись для нее лишь раздражающим фактором, тогда как врач Инесса Павловна явно наслаждалась процессом. В перерывах между пациентами врач смолила тонкие сигареты и с томным видом бросала в пространство фразы: «Основные принципы лечения – это дезинфекция, очистка и герметичная обтурация корневого канала… По своей сути пародонтит является завершающей ступенью развития гингивита, то есть запущенный гингивит переходит в пародонтит…» У Светы возникало чувство, что ее начальница таким образом заклинает пространство, произнося эти фразы для уловления эмоций как пациентов, так и персонала. Она замечала, что приходящие раздеваются медленно, но суетливо, долго прикидывают, куда пристроить сумки-клатчи или разбухшие от бумаг бокастые портфели, мнутся и топчутся перед креслом, прежде чем с силой выдохнуть и улечься в пыточное ложе, распяленное в кабинете. Зато одеваются гораздо сноровистее, стремясь как можно быстрее унести ноги из злополучного места, где царит полное отсутствие какой-либо свободы и властвует только Инесса Павловна. И вот именно из этого мрачного царства и жаждала вырваться бедная Света, которой подобное существование осточертело почти сразу, как только она перешагнула порог этого заведения.
Из-за треклятой стоматологии Света даже перестала любить падающий крупными хлопьями, красиво искрящийся в свете фонарей снег – он напоминал ей цинк-эвгенольный цемент, композит светового отверждения, или препарат для мумификации пульпы. Девушке стало казаться, что всеми этими запахами она пропиталась насквозь. Даже ее нижнее белье отдавало фенолом, камфорой, цинком и прочими веществами с ярко выраженными стоматологическими запахами. Она начала курить, чтобы отбить неприятный душок хоть немного, но потом бросила, поняв, что это ничего не дает. Светины же амбиции в данном заведении растворялись, размывались и становились эфемерными. Перспектива отдалялась и уплывала за горизонт. Ухватить удачу за хвост виделось уже маловероятным, но вдруг подвернулся Фархад, случайно заглянувший в клинику проверить состояние своих ослепительно-белых зубов. Инесса Павловна чудесным образом оказалась на длительном перекуре, и Света не упустила возможности распушить хвост. Весьма удачно, так как иностранец попросил-таки ее телефон и обдал жаркой многообещающей улыбкой. Кстати, ему удалось избежать вмешательства в идеальную полость рта, поскольку разочарованная врачиха не смогла обнаружить область применения своим инструментам.
Через час он назначил Свете свидание эсэмэской. Она подтвердила. И понеслось. Фархад умел ухаживать, этот процесс доставлял ему удовольствие. Водил Светлану по ресторанам, учил ее, как профессиональный сомелье, дегустировать вина… «Первый шаг при знакомстве с вином – это визуальное изучение, – наставлял он. – Наполни бокал на треть и никогда не наполняй больше чем наполовину. При изучении напитка нужно определить цвет, прозрачность и интенсивность…» Светлана терялась, с готовностью кивала и копировала его жесты, стараясь не выглядеть при этом полной идиоткой, что удавалось плохо… Однако она старалась. Ей хотелось не терять лицо, изучая цвет, запах, вкус божественных вин, предлагаемых ее вниманию. Незаметно стирала со лба бисеринки пота, бесстрастно и важно глотала кровавого цвета капли и смотрела, смотрела на него, мужчину, пытающегося подарить ей свою сказку, такую далекую и ненужную. Ей бы семью, дом, достаток, красивые платья, а тут… Света мысленно материлась, пламенно и отчаянно, следя за тем, чтобы вслух не вырвалось ни слова… Но Фархад был умен, понял, что со своим желанием увлечь Свету в мир гедонизма он переборщил. Поэтому сменил тактику и просто пригласил ее в снятый на сутки номер фешенебельного отеля. Там-то девушка и показала ему класс – все, на что была способна, и чуть ли не вытягивалась эластичным жгутом, обвивая Фархада подобно полозу и облизывая его мокрым языком. А потом, после влажного и душного секса, она навалилась на него дулами грудей, пригвоздив к кровати и изучая его подобно вивисектору, разглядывающему морскую свинку как потенциальную жертву, с тихим придыханием спрашивала: «Тебе хорошо?» Болотисто-ржавые глаза, казалось, впитывали непроизнесенный ответ. Фархад изображал страсть, но единственным его нестерпимым чувством было желание как можно скорее вырваться из объятий плотоядной росянки, поглощающей свою добычу. Но она крепко держала, придавливая его всем своим телом, за отсутствием необходимого парализирующего алкалоида. Потом ему удалось что-то наплести о важной встрече, необходимости проанализировать документы, проверить счета… Когда Фархад выскочил на улицу, воздух показался ему упоительно свежим, даже в загазованном мегаполисе.
Света осталась в райском номере до утра, потому что ей совершенно не хотелось ехать в съемную коммунальную комнату на окраине. Наполнив себе ванну с роскошной пеной, она мечтала о том, как через год-два или три приедет в свой родной город на белом лимузине, в нарядах от Кардена и Шанель и плюнет в лицо мачехе, сдавшей ее, малолетнюю, в детдом после смерти отца.
Родную мать Света не помнила вообще, поскольку та через два месяца после рождения дочери уехала на заработки в Москву и там пропала. Поиски результатов не дали. Вроде бы кто-то видел ее на вокзале с бомжами, а потом эту опустившуюся женщину куда-то увезли менты, и с тех пор она уже на Курском не появлялась.
Мачеха устроилась хорошо. Прибрала к рукам отцову квартирку, избавилась вовремя от ненужной обузы и зажила в свое удовольствие. Свете было семь, когда она оказалась в казенном доме. Сначала девочка думала, что это какая-то ошибка и Валя заберет ее обратно, но потом старшие детдомовки объяснили, что жить в таком месте проще без надежд, а уж тем более – без иллюзий. И она стала учиться. Оказалось, что мир черно-белый и удивительно простой, и при желании им можно научиться управлять. Девочка быстро поняла, что хочет быть кукловодом, умеющим дергать за ниточки нелепые существа, называющиеся людьми. Она стала рассудительной, расчетливой, внешне оставаясь покорной и благообразной, стремилась завоевать расположение тех взрослых, от которых зависело ее незавидное существование. И ей всегда удавалось получить лишнюю порцию компота, кусочек шоколадки, конфету, сделав этот процесс цикличным. Она помогала убирать столовую, собирать объедки, вызывалась вне очереди мыть школьную доску, поливать цветы, безропотно соглашалась дополнительно где-нибудь подежурить и была на хорошем счету у всех воспитательниц.
Когда Света немного подросла, старшие подруги научили ее играм и шалостям с телом. Она терпела это как очередную трудовую повинность, как своего рода послушание, неизбежное и бессмысленное. Тело не отзывалось на грубые прикосновения и, может быть, именно поэтому приобрело некую каучуковость и податливость.
Она оказалась упорной во всем: зубрила предметы даже тогда, когда ничего в них не понимала и смысл их терялся в туманной дали. А потом поступила учиться на медсестру, не без помощи директора того богоугодного заведения, в заточении которого провела без малого семь лет.
Ни разу за все это время Валя не навестила ее, не передала посылки, не справилась о ее самочувствии. Окончив училище, Света на свой страх и риск уехала в Москву, и столица неожиданно стала потихоньку поддаваться под напором столь настырного существа. Мечтала ли девушка о любви? Она не знала. Как-то раз она подумала об этом, но быстро отогнала «ненужную» мысль в закоулки подсознания, чтобы не всплывали фантомные боли первого года существования в детском доме. Печальное понимание зыбкости своего существования гнало Свету в поисках подходящего мужа по всем ночным клубам. Но клеящиеся парни быстро смекали, в чем тут суть, и виртуозно смывались. Порой девушке чудилось, что она – дерево, стоящее посреди бурной реки. Вода несется мимо, а за дерево-Свету время от времени цепляется мелкий сор, который, немного покрутившись в водовороте, смывается потоком и уносится прочь. Ни красота шелковистых листьев, ни стройность ствола не могут удержать рядом хоть что-нибудь навсегда. Это что-то, а вернее, кто-то – бизнесмены, студентики, менеджеры средней руки, престарелые ловеласы – утекали сквозь пальцы, хватающие напоследок лишь воздух. Света училась на ошибках, меняла тактику, но безрезультатно. Пока не появился Фархад.
Света поняла, что это и есть самый стоящий шанс из всех, предлагаемых ей жизнью. И бороться надо до последнего. Чего бы это ни стоило. Он не звонит? Света не гордая, может и сама позвонить. Не приглашает на свидание? Она придумает причину, по которой им необходимо увидеться. А потом… потом он не отвертится.
Надо только нащупать его слабое место, этакий незаросший родничок, и тюкнуть туда как следует. Победа будет за ней.
Лала заметила, что Фархад выглядел сегодня несколько иначе. Он странно улыбался и время от времени похлопывал себя по карману пиджака, словно в поисках мобильного телефона. ВИП-зона элитного кафе в центре Москвы была практически пуста.
– С тобой сегодня что-то не так, – нарушила молчание Лала.
– Ты в некотором роде права, – улыбнулся Фархад. – Но это приятное волнение. Я надеюсь.
– Поделишься?
– Конечно. Давай выпьем за нас. Я рад, что мы познакомились.
– С удовольствием. Я тоже рада. Ты отличаешься от других мужчин.
– Чем же?
– Ты больше похож на настоящего мужчину, чем другие. В тебе есть желание заботиться о женщине. Оберегать ее… Удивительно, что ты до сих пор не женат…
– Не находилось той единственной, с которой я бы захотел прожить всю жизнь, а другой мне не надо.
– Ты просто уникум.
– Лала…
– Да?
– Выходи за меня замуж. – С этими словами Фархад протянул ей синюю бархатную коробочку, в раскрытом зеве которой радужно переливалось бриллиантовое кольцо.
– Ox, – растерялась Лала, – Фархад… Я не знаю, что сказать. Я рада, но… я замужем…
– Насколько я знаю, вы давно не вместе, и развестись труда не составит, тем более что детей у вас нет.
– Да. Но… я не готова к другому замужеству. Ты мне очень нравишься, но я тебя практически не знаю…
– Что ты хочешь обо мне узнать? Спрашивай. Я расскажу. Нас тянет друг к другу, мы чувствуем одинаково, даже отвечаем друг другу на вопросы, которые не успели задать вслух. Ты не замечала?
– Замечала. Фархад, я не говорю «нет», просто мне нужно время.
– Хорошо. Я буду о тебе заботиться. Ты сможешь не работать, заниматься детьми, просто быть счастливой, не думая о завтрашнем дне.
– Что? Я люблю свою работу! Она мне нравится! Ты хочешь закутать меня в хиджаб, по примеру твоих предков, и посадить в доме, чтобы я каждый год рожала тебе по ребенку, как племенная кобылица? Ну спасибо! Именно о такой жизни я и мечтала, только вот до сих пор как-то не догадывалась об этом!
– Лала, не передергивай!
– Я не передергиваю! Я вижу, к чему ты ведешь!
– Ты сама только что произнесла, что хочешь, чтобы о тебе заботились! А теперь, когда я это предлагаю, ты меня отталкиваешь! Почему? Нелогично.
– Вот-вот. Теперь еще скажи, что женская логика вещь странная и вообще я неадекватна!
– Лала, успокойся!
– Не выставляй меня истеричкой, Фархад! Не выйдет! – с этими словами Лала встала, взяла свою сумочку и решительно направилась к выходу.
Фархад остался на месте. Он недоумевал. Как такое могло случиться? Подобное развитие событий представлялось ему странным. Кольцо осталось лежать на столе в футляре. Белый фарфор пустых тарелок сиротливо поблескивал, словно сетуя на то, что торжественный ужин не состоится. Напряженные смуглые руки Фархада резко выделялись на скатерти. В отдалении маячил силуэт официанта, не решающегося подойти к столику. Спина Фархада под накрахмаленной рубашкой и пиджаком взмокла, между лопатками стекали медленные, нахальные капли пота. Город за окном мелькал огнями, тенями проходящих людей и проносившихся машин. Все плыло и плыло себе мимо, оставаясь безразличным к его состоянию после неудачного сватовства. Октябрьский холод медленно заползал в его сердце противным межсезоньем. «И что она так взъелась? – размышлял Фархад. – Я же не заставлял ее бросить работу, только предложил. И потом, когда она родит малыша, то ей все равно придется некоторое время побыть с ним дома. Придумывает себе какие-то фантомные преграды и тщательно их пестует! Взрослая женщина. А ведет себя, словно нашкодивший ребенок! Я же в это время сижу как оплеванный и испытываю неловкость перед официантом за то, что оказался таким лохом! Ну и черт с ней! Вот сейчас позвоню Свете и поеду к ней! Она-то меня ждет, по крайней мере!»
Фархад бросил на стол несколько купюр, сгреб со стола бархатную коробочку с кольцом и машинально сунул ее в карман. Потом, достав мобильник, двинулся к выходу.
– Света, я неожиданно освободился раньше. Давай встретимся? Я за тобой заеду. Через полчаса.
Света, в спешке домыв дребезжащие лоточки, распихивала их по шкафчикам, напряженно думая о том, что на ней, к вящему стыду, дешевый хлопковый бюстгальтер и такого же рода бесформенные трусы, абсолютно непригодные для совращения мужчины. «Придется улизнуть в ванную и там все сразу снять, чтобы он всего этого не увидел, – думала она. – Так даже лучше. А сработала моя эсэмэсочка! Значит, надо понапористее! Ничего, я сегодня постараюсь сделать так, чтобы он забыл обо всем на свете! Хорошо бы вовремя ввернуть ему про то, что я хочу кучу детей. Мужчин, особенно таких, это радует». Света закончила убирать кабинет и, напевая: «Я хочу быть с тобой, и я буду с тобой», отправилась навстречу своей судьбе.
Судьба припарковалась неподалеку от подъезда клиники и уже заказала номер в отеле, бутылку виски и ужин. Молча поцеловав Свету куда-то в межбровье, Фархад нажал на газ.
В номере он медленно и методично напивался, с любопытством поглядывая на энергично работающую челюстями Свету. В полумраке, после пятой рюмки, она показалась ему весьма симпатичной. «Женюсь на ней, и дело с концом, – думал он. – Бедра широкие, рожать будет без проблем. Выносливая. Неприхотливая. Будет мне в рот смотреть. Что еще надо? Увезу ее в Иран, будет в хиджабе и чадре ходить, вполне сносно получится. Чем маяться так с избалованной куклой Евлалией, лучше уж с этой. Все бабы одинаковые. Или женюсь прямо там. Мама мне там какую-то девушку присмотрела у соседей. Шестнадцать лет всего… Говорит, миленькая…»
Утром Фархад проснулся с головной болью и уютно устроившейся под мышкой Светой. Телефон звякал эсэмэской и пропущенным звонком. Открыв сообщения, Фархад уставился на экран. «Прости меня, я погорячилась. Я выйду за тебя замуж, только давай чуть-чуть подождем», – прочитал Фархад. Он повернулся к Свете, чтобы объяснить ей абсолютную невозможность продолжения их отношений, но тут его взгляд наткнулся на вчерашнее обручальное кольцо, по какому-то досадному недоразумению сияющее теперь на Светином пальце.
Света сонно дыхнула ему в ухо и, лениво потягиваясь, спросила:
– Милый, а когда в ЗАГС?
– М-м-м… – промычал Фархад, – с документами будет много возни. Это все еще нескоро…
– Но мы же можем теперь жить вместе? – настаивала Света, впиваясь в добычу сокрушительным поцелуем.
– Мне нужно многое приготовить к твоему приезду. Потерпи… – Фархад пытался выиграть время, лихорадочно соображая, что же теперь делать и как выпутаться из создавшейся ситуации. – Мне надо на встречу. Я тебе позвоню.
Он буквально слетел с кровати и, путаясь в брючинах, стал лихорадочно одеваться.
«Что делать? Позвонить отцу и посоветоваться? – Фархад был обескуражен. – Опозорить женщину невозможно.
Сам виноват, это понятно, но портить себе жизнь, видя перед собой из года в год нелюбимого человека?.. Нет, нет… Это неправильно. Но как сказать ей? И что теперь делать с Евлалией? Какой я идиот! Не мог немного подождать, остыть, сразу кинулся к Свете, как будто на ней свет клином сошелся, да еще и напился. Тоже мне, мужчина. Пацан! Такому-то и жениться нельзя, потому как мозгов нет. – Фархад поморщился и сокрушенно помотал головой. – Нет, надо ей сказать, сразу же, сегодня. Пока еще никто не знает… Я могу дать ей денег… Подарить что-то, чтобы компенсировать ту боль, которую причиняю…» – он обернулся к постели.
– Света, знаешь, я хотел с тобой поговорить…
– Да? Я тоже…
– Тогда ты первая. Уступаю даме…
– Я хотела тебе сказать, что я рада твоему предложению. Я как раз думала о том, что мне делать. А тут ты… Ведь я… жду ребенка, твоего ребенка. Кроме тебя, у меня никого не было… Ты рад?
– Д-да, – Фархад запнулся и ошалело заморгал.
– Ты что-то хотел мне сказать?
– Н-нет… Ничего. Это несущественно. Я действительно опаздываю. Позвоню тебе чуть позже.
Фархад стремительно вылетел из номера. «Вот незадача, – с отчаяньем думал он. – И как теперь это разруливать? Неужели я не найду выход? Я попался в капкан, и теперь придется отгрызть себе лапу, чтобы спасти шкуру? О, Аллах! Вразуми меня! Какое же решение может иметь эта задача со многими известными и неизвестными? Впору сбежать на край земли и побыть там пару лет… Но я так не могу. Надо успокоиться. И не прятать голову в песок как страус. Так, я все тщательно обдумаю и приму решение. Надо позвонить Лале.
Светлана улыбалась. «Вот так: шах и мат! – думала она. – Хорошо, что мне удалось прочитать из-за его плеча эту эсмээску. Вот значит как. Пришел, потому что его отфутболили, и колечко спьяну подарил, а теперь вознамерился все переиграть. Нет уж. Не выйдет. Я не хочу, чтобы в моей жизни продолжались бесконечные скомканные постели, виноватые взгляды одевающихся мужчин, сбегающих к своим женам, прощания, прощания и прощания – без последующих встреч. Время наивности закончилось давно, еще в детском доме. Меня научили выживать, и я не позволю, чтобы мне помешали – моя счастливая жизнь должна стать такой наяву! Мне нужно всего ничего: дом, муж, семья… Стерпится – слюбится. Я умею ладить и угождать. Буду закрывать глаза на шалости и отсутствие супруга дома, деловые встречи, заканчивающиеся утром или через сутки, но я хочу защищенности и я должна ее получить! Мне пришлось научиться рассудительности и терпению, понять и принять то, что я не самый дорогой товар на этой распродаже, но у меня есть ум и смекалка, и я устала от необходимости пользоваться пошлыми приемами для завлечения мужчин. Хватит! Если мне придется прыгнуть выше головы, я прыгну и побью все рекорды. Я знаю, что Бога нет, иначе бы он не допустил того, что со мной случилось, поэтому мой единственный спаситель – я сама. И я не хочу быть блядью, расставляющей ноги перед любым жеребцом, польстившимся на мою доступность. Я хочу быть матерью и женой. Больше матерью. Может быть, тогда я все же смогу испытать чувство любви и буду знать, что не предам существо, зависящее от меня. Моя мораль проста: хочу жить. Он меня выбрал. Сам. И пусть несет ответственность за свой выбор. Как буду его нести и я. Теперь главное, заставить его спать со мной чаще. Чтобы ребенок все-таки появился.
Лала кусала губы и ждала звонка. Она так и не поняла, какой бес укусил ее тогда в кафе так, что она обидела Фархада. Испугалась. Необходимость менять привычное существование на иное всегда заставляет отступать на попятный. Она побоялась потерять свою свободу и независимость, обменять ее на закрытую семейную кабалу и жесткий свод законов. Мужчина не должен ей диктовать, что делать и как себя вести. Она знает сама, и зарабатывает сама. И прекрасно с этим справляется. И доверять кому бы то ни было не имеет смысла – люди обманут, покуражатся и предадут. Только ты расслабишься и поверишь, сразу же получишь болезненный пинок в самое незащищенное место. Так бывало уже не раз. Когда-то в школе у нее была лучшая подруга Катя. Они везде ходили вместе, делились секретами, гуляли после уроков в парке, а потом пришла эта выскочка Зоя, и Катя решила дружить с ней, перестав замечать бывшую подругу. Лала хотела поговорить, объясниться, но Катя стала невыносима. Насмешничала и задевала Лалу словно не дружила с ней целых три года, а потом еще вдобавок начала встречаться с Костей, который так нравился Лале. Катя знала и делала это нарочно. И Лала училась на своем опыте: не доверять, не любить, не признаваться в чувствах… И стала пользоваться популярностью у противоположного пола именно благодаря этим качествам. Как глупо! Люди кричат на каждом углу о том, что они хотят любви, доброты, нежности, но на самом деле им нужен кто-то, кто бы ими управлял, командовал, дрессировал. Они прогибались под нее, льстили, падали к ногам, дарили цветы, обещали и обещали, но сами не могли ничего. И вот наконец ей попался настоящий мужчина, а она испугалась как последняя дура. И чего? Жизнь проста и примитивна, страхи надуманны и необоснованны, их просто нужно отбросить и идти вперед. Раздавшийся звонок вывел ее из глубокого раздумья. Лала вытерла вспотевшие ладони о джинсы и взяла трубку:
– Лала?
– Фархад?
– Это я, милая.
– Я была не права. Извини.
– Ничего, это я поторопился. Ты была не готова.
– Наверное, но я… подумала… Я хочу быть с тобой. Рядом.
– Мы обязательно будем вместе, родная. Знаешь, меня тут неожиданно вызывают в Тегеран на несколько дней. Я постараюсь вернуться побыстрее, и мы поговорим. Хорошо?
– Да. Конечно. Мы не увидимся до твоего отъезда?
– Боюсь, Лала, не смогу – мне нужно еще доделать пару дел, но долго это не продлится. Скоро вернусь. Не скучай.
– Постараюсь. Ты не сердишься?
– Нет. Я люблю тебя.
– И я тебя, кажется, тоже.
– Увидимся.
– До встречи.
Фархад положил трубку и выразительно чертыхнулся. Ну и что ему теперь делать? Спокойно. В России принято делать аборты. Надо просто уговорить Свету, дать ей отступных, и всё. Безвыходных положений не бывает. Он позвонит знакомым, и те помогут все организовать в лучшем виде. Никаких нервных срывов и нерациональных поступков. Только безупречная логика. Иначе он будет крушить мебель и все напортит. Ему нельзя впадать в неконтролируемую ярость. Это может плохо кончиться, как тогда, когда его друг Макс пытался удержать его от драки и чуть не поплатился сам. Фархад очнулся вовремя, когда его друг уже хрипел, пытаясь снять руки Фархада со своего горла. Ладно, все в прошлом. Без паники. Тяжесть в солнечном сплетении потихоньку проходила, уступая место спокойствию. Он набрал Светин номер.
– Света? Ты во сколько освободишься? Я за тобой заеду.
– Фархад, милый, сегодня я, как обычно, до семи. Знаешь, я слышала про открытие выставки модного французского художника. Давай сходим?
– Честно говоря, у меня были другие планы. Мне на пару дней нужно будет уехать в Тегеран, и я хотел с тобой поговорить.
– Ну пожалуйста! Я так редко куда-нибудь хожу! А поговорим после выставки. Не думаю, что ее посещение займет много времени.
– Хорошо. Где она проходит?
– В «Мусейоне». Это в самом центре.
– Да, знаю. Заеду в семь.
– До встречи, милый! – Света улыбнулась и повесила трубку.
Пусть знает, что и она не лыком шита. Нравятся ему умные девушки, она научится. Станет разбираться и в вине, и в его послевкусии, будет ходить на выставки и в театры, смотреть фестивальное кино, одеваться в лучших магазинах и вообще постарается соответствовать. В обеденный перерыв она сбегает в парикмахерскую и сделает укладку. На маникюр времени не хватит, но если исхитриться, можно покрасить ногти в окнах между пациентами. А там видно будет. Главное, что у нее есть план. С остальным потихоньку тоже справится. Света подкрасила губы и мечтательно вздохнула. Настоящая жизнь только начинается. Она еще приедет в родной город на белом мерседесе и заставит мачеху локти кусать от зависти. Та еще пожалеет, что сплавила ее в детдом. Еще как пожалеет!
В этот день «Мусейон» блистал храмовым величием более чем когда-либо. Внушительный ряд дорогих иномарок, припаркованных у здания галереи, обещал очередную демонстрацию от-кутюр и гламурного пафоса. Состоятельные господа будут меряться друг с другом марками часов, телефонов, печаток, а дамочки – украшениями и нарядами. Абдулло Нариманович Архимбашев потирал руки в предвкушении прибыли. Разрекламированное мероприятие обещало оказаться весьма доходным, и фигура Фрэнка Ламбье, при всей ее неординарности и талантливости, отходила на второй план.
Кстати, таинственный француз на самом деле по российскому паспорту звался Фрол Карбышев, что старался, по возможности, скрывать. Заключив брак с парижанкой Катрин Ламбье, он предпочел взять ее фамилию, ну а имя просто поменял, дабы окончательно порвать с посконным происхождением, коего так стыдился.
В его портфолио, а также во всех буклетах говорилось, что Фрэнк Ламбье в своем творчестве «сочетает глубокое погружение в архаику, интерпретацию древнего символа-знака с остросовременной пластикой. Его неповторимый стиль – постижение мифа как обновленной парадигмы бытия, создание собственной уникальной мифологии холста, работа с образами, идущими от древних фресок, русской иконы и ярких фольклорных мотивов, разработка положений евроазиатской образности и философемы кочевника как пространства миротворения, отточенность стиля, замешанного на соединении лаконизма первозданной цельности и авторских фактурных подробностей. Фрэнк Ламбье соединяет в своем творчестве новейшие достижения изобразительной техники с философским погружением в древние символы-знаки и смыслы первооснов бытия. Он, умея посредством своего искусства открыть зрителю древность цивилизации и корни культуры, остается во всеоружии современного видения мира, создает собственное пространство холста, сложное и нетривиальное». Порой Фрэнк и сам начинал во все это верить, особенно в те моменты, когда его картины уходили за круглую сумму. Говорят, что художнику, для того чтобы писать, нужно оставаться голодным. Фрэнк не верил в эту теорию и категорически не соглашался с подобным утверждением.
Художник должен быть сыт и взлелеян, как и его семья. Если кому хочется романтики подворотен, подвалов и мансард – на здоровье, но ему подобного счастья не нужно.
Господин Архимбашев шепнул ему сегодня, что на встрече будут важные господа, знакомство с которыми, возможно, окажется весьма значащим в карьере художника. Да тот и сам это чувствовал каким-то животным инстинктом хищника, учуявшего добычу. От напряжения у него даже стала затекать и побаливать шея, так что приходилось поворачиваться всем корпусом. Но это всё мелочи.
Галерея постепенно заполнялась народом. Марта металась между вновь прибывающими гостями, Ламбье и Абдулло Архимбашевым, улыбаясь и улыбаясь. Народ клубился у картин, живо обсуждая последние тенденции в живописи и понимая в них не больше чем приезжий доходяга-маляр, выстаивающий часами на рынке стройматериалов, в голландской живописи XVII века.
Лала приехала на выставку и с тоской думала о том, что все это действо будет продолжаться еще долго и нудно. Но надо как-то поддержать Марту, да и самой, честно говоря, сидеть дома после вчерашнего не хотелось. Иначе все закончилось бы самоедством и саморазрушением личности, кающейся в неблаговидных поступках. А она вспоминала вчера основы учения Заратуштры – свободный нравственный выбор человеком благих мыслей, благих слов и благих деяний. Жаль, что не выходит следовать этим заветам вовремя, так, может, хоть теперь получится. Ведь все будет хорошо. Лала осознала свою неправоту, страхи, переборола их, наступила на горло гордости, и Фархад ее понял. Надо только немного подождать. Несколько дней.
Но тут, у входа, она увидела его и обрадовалась, начала протискиваться ближе.
– Лала, милая, как я рада, что ты здесь, – тронув за плечо, перехватила ее Марта. – Давай познакомлю тебя с главным героем сегодняшнего переполоха. Фрэнк, знакомьтесь, моя подруга Евлалия. Известный журналист. Если вы ее обаяете, она о вас напишет!
– Польщен знакомством, дорогая Евлалия, – склонился к ее руке художник, елозя по коже масляными губами.
– М-м… да, я тоже… – попыталась отделаться незначительной фразой Лала, но «французик» вцепился в нее как клещ. – Вы хорошо говорите по-русски.
– Мои предки были родом из России. Но это не так интересно. Позвольте, я расскажу вам подробнее о моих замыслах. – С этими словами он увлек ее к картинам и начал нашептывать на ухо собственные концепции мифотворчества.
Лала не слушала. Она спиной чувствовала, что Фархад где-то неподалеку. Она даже слышала родной голос, различая его среди всеобщего гула. Ближе, ближе…
– Фархад, дружище! – окликнули его совсем рядом. – Я так давно тебя не видел! Как ты? Не женился еще?
– Да вот, собираюсь, – ответил Фархад.
– И кто же та счастливица? Покажешь? – с любопытством протянул голос.
Лала обернулась с радостной улыбкой, полагая, что вся эта ситуация построена преднамеренно, но вместо ожидаемого увидела Фархада под руку с какой-то странного вида девицей и услышала ее голос:
– Ее далеко искать не нужно. Давайте знакомиться. Я – Света, невеста Фархада.
Происходящее с трудом доходило до Лалы. Она переводила взгляд с Фархада на девицу и обратно, но тут она увидела на пальце новоиспеченной невесты кольцо. Свое кольцо! Которое ей дарил Фархад и от которого она отказалась. Ноги сами понесли ее вперед. Фрэнк Ламбье, недоумевающий и потерянный, остался где-то позади.
– Привет, Фархад! – услышала Лала словно со стороны свой голос. – Так тебя можно поздравить? Невеста очаровательна, тебе под стать.
– Лала? Ты?
– Не ожидал меня тут увидеть?
– Да… Нет… Подожди, я все объясню. Позвольте, господа, я на минутку!
– Ну что ты, разве можно оставлять такую очаровательную девушку в одиночестве? Даже не думай. Наши контракты и деловые переговоры подождут несколько дней. – Последние два слова Лала демонстративно выделила. – Да и я тут не одна.
Лала обернулась и помахала Ламбье. Тот, ничего не понимая, помахал в ответ.
– Нет, Лала, прошу, давай отойдем. Нам надо многое обсудить.
– Давайте не будем портить такой замечательный праздник. К тому же обсуждать больше нечего. Контракты готовы, осталось только их подписать, что, впрочем, пустая формальность, – напропалую сочиняла Лала. – Главное, мы поняли друг друга по всем пунктам. И это здорово. Никаких тайн, подпольных игр, закамуфлированных подвохов. С таким человеком приятно иметь дело! Извините, господа, меня ждут.
Лала тряхнула головой и быстро пошла к Ламбье, с трудом сдерживая себя, чтобы не разрыдаться в голос.
– Пойдемте, Фрэнк, – бодро произнесла она. – Мы должны с вами отметить успех вашей потрясающей выставки. Вы произвели в Москве настоящий фурор!
Выпив залпом стакан виски, Лала схватила за руку пробегавшую мимо Марту и прошептала:
– Спасай.
– Что такое? – удивилась Марта.
– Потом расскажу. Мне нужен черный ход и мой плащ. – Лала дрожащей рукой выудила номерок из своей сумки и отдала его подруге.
– Так, шпионщица и детективщица! Ныряй налево за ту белую дверь и жди меня. Я мигом.
Лала вывалилась из кипящего и шумящего месива тел в тихий коридор и прислонилась спиной к стене. Сил думать не было. По лицу текли крупные соленые капли и падали за ворот. В голове звенела пронзительная, оглушающая пустота. Девушке показалось, что ее кто-то сильно дернул за руку.
– Что с тобой? – озабоченно спросила Марта, помогая Лале надеть плащ, принесенный из гардероба.
– Да так… Призрак из прошлого… – вяло ответила та. – Помоги выбраться незаметно. Всё в порядке.
– В порядке? Да на тебе лица нет, дорогуша!
– Ничего страшного. Утром, похоже, выпила кефир «с приветом».
– Рассказывай!
– Марта, все хорошо. Выйду на свежий воздух, отдышусь, поймаю тачку – и домой.
– Точно?
– Угу. Точнее Биг-Бена.
– Ладно. Только позвони, как доедешь.
– Непременно.
В темном дворе гулко раздавался стук Лалиных каблучков, словно рисующих в тишине пунктир одиночества, но для нее эти звуки были подобны грохоту камнепада, обрушившегося на ее голову. В неверном свете фонарей картинка плыла, но нет, нет, это не фонари, а Лалины слезы размывали ее импрессионистскими мазками.
По улице неслись машины. Лала подняла руку и безразлично села в первую попавшуюся ржавую «копейку» с джигитом за рулем.
– Куда тебе, красавица?
– На Зоологическую.
– А хочешь, я тебя покатаю? Или в ресторан пойдем? – джигит золотозубо улыбнулся.
– Слушай, дядя, – процедила Лала, – плачу тройной тариф, и ты молчишь всю дорогу. Договорились?
– Вай, какая сердитая! Как скажешь.
Джигит обиженно засопел и уставился на дорогу. Он сдержал слово и до самого Лалиного дома не произнес ни слова. Она молча протянула ему тысячную купюру и вышла из машины. «Копейка» затарахтела прочь, оскорбленно фыркая и по-старушечьи бормоча. В лифте Лала сбросила Марте эсэмэску: «Все в порядке. Я дома. Завтра созвонимся. Спасибо».
В квартире она прямиком отправилась к бару, схватила бутылку виски и отхлебнула из горла. «К черту благие мысли, и благие поступки, и что там еще благое было – не помню, но тоже к черту! И весь ваш Коран с сурами, и Заратуштру, и Иран с иранцами, и всех мусульман и не мусульман, неверных, правоверных, шейхов и прочих. Вернется он через несколько дней! Колечко мое сразу нашел кому сбагрить! Любит он, как же! Ему просто жена нужна, любая. Хоть ни рожи ни кожи. Не зря в легенде о Фархаде все плохо заканчивалось! Какая разница: Ширин, там, или Евлалия. Все одно – головой в омут! Говорила же я тебе, дорогуша, не верь мужикам! Все сволочи и предатели! Так нет. На романтику потянуло! Запах Востока, блин, мать вашу. Напридумывала себе бог знает что, идиотка! Всё-всё-всё! Напьюсь – и баиньки. К утру пройдет!»
Телефон зазвонил. На экране высветилось имя Фархада. Она с размаху швырнула мобильник об стену так, что он разлетелся вдребезги и тут же смолк. Лала зарыдала и бросилась на постель, оставляя на белом шелке наволочки черные иероглифы туши.
Ночью ей снилась какая-то муть. То из тумана наплывали изогнутые перекореженные стволы почернелых деревьев, и она спотыкалась об их узловатые корни, по-паучьи раскинувшиеся на земле, то оказывалась на краю глубокого оврага и в испуге цеплялась за колючие кусты, чтобы не сорваться в черную зовущую пустоту, то увязала в жадно чавкающем болоте, стремящемся поглотить ее живую трепещущую плоть… И никак, никак не могла вырваться из этого кошмара.
Когда она проснулась, был уже полдень. В солнечных лучах, пробивающихся сквозь плотные тяжелые шторы, плясали пылинки. У Лалы раскалывалась голова и трудно, истерично колотилось сердце, как после забега на длинную дистанцию. Она побрела на кухню. Страшно хотелось пить. «Москва слезам не верит», – вспомнилось ей, и Лала улыбнулась потрескавшимися сухими губами. Завоевание столицы лучше всего удается провинциалам. Они знают, что это закон выживания: побеждает сильнейший. Остальные проигрывают. Провинциальчики едут сюда с последней надеждой «пан или пропал» и готовы вырвать удачу зубами, стремясь содрать с себя старую шкурку, по-змеиному сбросить ее, нарастить новую, гламурную кожу, отполировать ее, отшлифовать до победного блеска и поскорее сжечь уродливые наряды родного Зажопинска, воняющие нафталином и бедностью. Они тщательно стирают из памяти остовы родительских шахт и горно-обогатительных комбинатов, прядильных фабрик и совхозов, чернеющих полей со ржавыми тракторами, отцовские заскорузлые руки, материнскую согбенную спину, измученную радикулитом, раннюю беременность сестры от непутевого Васьки-агронома или дальнобойщика Кузьмы, походя обрюхатившего ее и скрывшегося неведомо где. Они продают тело и душу по той цене, за которую удается это впарить, и всегда хотят большего. Лала сразу поняла, что неизвестно откуда взявшаяся невеста Фархада принадлежит именно к этой категории. Девочка сыграла ва-банк и выиграла. Ей респект, но он, как он мог ее выбрать? На что польстился? На сто раз использованную дырочку, в которой наверняка побывало немало джигитов, подобных вчерашнему водиле? Да после этого она никогда не допустит его до себя! Ей будет противно знать, что он входил в это колыхающееся желеобразное тело, трогал его, касался губами.
Да и сам он теперь стал для нее прокаженным, с несмываемыми пятнами экземы на совершенном ранее теле. Что уж говорить про душу! Нет. Пусть он женится на этой густобровой и крепко сбитой коровешке с тяжелым выменем и будет счастлив. Она родит ему десяток похожих друг на друга пухлых бутузов, раздастся вширь и…
Размышления Лалы прервал звонок в дверь. Девушка постаралась подкрасться к двери как можно тише и посмотрела в глазок. Там нетерпеливо приплясывала Марта.
– Лаличка, это я, открывай!
– И что это тебя принесло в такую рань? – удивилась Лала, открывая дверь.
– Как что? – возмутилась Марта. – Ты себя вчера видела? Краше в гроб кладут! И потом, у тебя мобильник с утра не отвечал. Я волновалась.
– Спасибо на добром слове, подруга, – усмехнулась Лала. – А мобильник сломался неожиданно. Проходи.
– Давай рассказывай, что произошло? – сбросив куртку, Марта устремилась на кухню. – Только свари кофе, я с утра не в форме после вчерашнего.
– Даже не знаю, что рассказывать. Самой себя стыжусь. Фархад сделал мне предложение. Я испугалась. Ответила, что подумаю. Потом он стал меня уговаривать, сказал, что я смогу не работать и сидеть дома с детьми. Я вспылила. Он пожаловался на женскую логику, и я ушла из кафе. Потом поняла, что погорячилась. Звонила ему, но он не брал трубку. Написала SMS о том, что была не права. Он перезвонил вчера утром и пообещал, что мы на днях встретимся, типа ему надо на пару дней в Иран. А вечером он приперся в ваш «Мусейон» с какой-то бабой и всем сказал, что она его невеста. На пальце у нее было то самое кольцо, которое он купил для меня. Всё.
– Ох… Не надо было мне тебя одну оставлять.
– Нормально. Подумаешь.
– По тебе видно, как тебе нормально, дорогая. Давай порассуждаем. Не будем пороть горячку, это до добра не доводит. Я считаю, что твой восточный мужчина не смог сдержаться и сдуру напился, а потом от злости предложил первой попавшейся бабе выйти за него замуж, о чем сильно пожалел наутро, когда получил твою эсэмэску. Не переживай. Разрулит он эту ситуацию. Вот увидишь. Главное, не руби сплеча.
– Нет, Марта. Я не смогу его простить.
– Если любишь, простишь.
– Ты бы видела эту корову!
– Тем более. Раз корова, значит, она ему не нужна. Вы оба наломали дров. Придется теперь разбираться.
– Нет. Если он уже после того, как позвонил и сказал, что любит меня, явился на выставку с этой дурой и еще представил ее всем как невесту – значит, все кончено. Я не позволю, чтобы обо мне ходили слухи, что я подбираю ненужных мужиков после того, как от них уличные девки отказались!
– Эк куда тебя занесло.
– Меня? Это его занесло!
– Он тебе звонил после этого?
– Звонил. Только я телефон расколошматила.
– Очень умно, дорогая. Хоть бы выслушала. Замыкаться в себе – не выход.
– О чем говорить, Марта? Спросить, зачем он решил взять в жены дешевую блядь, которую на досуге потрахивал, чтобы сохранить потенцию? Так мне неинтересно. Пусть обзаводится хоть целым гаремом. Подберет себе таких же барышень с повышенным сексуальным потенциалом, которые в разных позах умеют в любое время дня и ночи, и пользует их на здоровье или сдает в аренду за почасовую оплату своим братьям и друганам. Я в этом не участвую.
– Слушай, ты сама вроде не девственница давно. Так что остынь и не накручивай себя.
– Нет, лучше как раньше. Секс без обязательств ради удовольствия и спортивного интереса. Тонкая игра, немного лукавства и нервы в порядке. Я ведь чувствовала, что он опасен, еще при первой встрече! Но, к несчастью, у меня зашкалил адреналин и предохранители полетели. Знаешь, как Маяковский сказал об этом?
– М-да. Женщина как машина: главное – не только уметь ее завести, но и знать, что делать дальше. С тобой у него вышел прокол. Но ты все равно зря так. Давай быстро в душ, потом купим тебе новый мобильник и устроим шопинг. А хочешь, сходим в салон? Тебе не помешает доза релакса.
– Я не в настроении, Марта.
– Ты хочешь сказать, что предпочитаешь сидеть тут, пить в одиночку и жалеть себя? Это не в твоем стиле, и ситуацию так ты не изменишь. Давай-давай, я жду.
Лала поплелась в ванную, а Марта достала ноутбук и занялась делами.
Заказов на Ламбье пришло немало. Двое хотели купить его картины, трое заказать свой портрет, а Пьер предложил показать каталоги его произведений в Лондоне. В общем, Фрэнк сработал на пятерку, и надо ковать железо, пока требуются мечи. Марта надеялась, что выставка получит соответствующий резонанс, и пока все к тому шло. В газетах появились первые отчеты об открытии, новостные каналы тоже слегка прошлись по теме, так что вся кампания была затеяна не зря. Надо написать письма знакомым журналистам, подсластить пилюлю, кому чем, и двигаться дальше. В ежедневнике записано, кому и когда звонить. Надо назначать встречи.
– Лал, слышь, а наш Фрол-то от тебя без ума, – прокричала Марта, когда в ванной перестала литься вода.
– Какой Фрол? – удивилась Лала, открыв дверь.
– Фрэнк Ламбье. Он же на самом деле Фрол Карбышев.
– А… Очередная пустышка и обманка.
– Ну, не говори так. Это просто закидоны и выпендреж. На самом деле он талантлив и умен.
– Флаг ему в руку. Или в жопу.
– Слушай, Лал, я тебя тут развлекаю, пытаюсь ободрить, а ты ворчишь и ворчишь, как старая бабка! Заканчивай жалеть себя, в конце концов! Думаешь, ты одна такая вот разнесчастная? Мир рухнул, и всё. И катитесь все к чертям. Но ты бы подумала, насколько другим хорошо живется!
– Это ты о ком? Предлагаешь мне порадоваться за невесту Светочку, которой так сказочно повезло?
– Раскрой глаза, подруга. Во-первых, про эту Светочку ты ничего не знаешь, а во-вторых, рядом с тобой тоже много людей, которым нелегко живется. Скажи, что ты обо мне знаешь, кроме того, что я работаю у Нариманыча и хожу с тобой по салонам? Ничего. Тебя это никогда не интересовало, потому что устраивал один-единственный факт: со мной легко. Ты натягиваешь одеяло на голову, пытаясь не видеть проблем вообще.
– Да? А ты знаешь, почему я так поступаю?
– Догадываюсь. Но поверь мне, скелеты в шкафу прячутся у многих. И иногда они могут оказаться гораздо мерзее твоих! – Марта выдержала паузу. – Я с детства жила в нищете. Мать с отцом пили по-черному, и меня воспитывала бабушка, мать отца. Он как-то зимой спьяну свалился в сугроб да и замерз насмерть. И бабушка быстро сдала, а как-то утром просто не проснулась. Мне пришлось опять вернуться к матери и ее новому сожителю Вовану. Когда мать дежурила в больнице, она была медсестрой, Вован меня лапал, а потом и вовсе стал трахать постоянно. Я молчала, потому что он постоянно взбирался на меня с тесаком и грозил убить, если пикну. Я жила в постоянном страхе. По ночам снились кошмары. Они до сих пор преследуют меня, и тогда я начинаю задыхаться…
Марта замолчала.
– Прости. Я не знала. А что было потом?
– Когда мне исполнилось пятнадцать, в меня влюбился отец моей подруги, Константин. Он был богатым и щедрым. Я рассказала ему все. Он вызвал свою братву, и они убили Вована. Умирал Вован медленной и мучительной смертью. Его замуровали в железный бак с крысами, оставив только дырки для воздуха. Крысы сожрали его заживо.
– Это ужасно.
– А то, что он делал со мной, не ужасно?
– И это тоже, но…
– Что «но»? Я сама выбрала Вовану смерть. Костя поддержал меня. Когда я окончила школу, он отвез меня в Москву, пристроил в институт, снял квартиру и положил на мой счет кучу бабла. Перед отъездом сказал, что мы больше не увидимся, потому что он не хочет портить мне жизнь.
– И вы больше не встречались?
– Нет. Он как-то позвонил и сказал, что уезжает жить в Германию. После этого мой счет пополнился еще раз. Весьма солидно.
– А подруга? Его дочь?
– Улька возненавидела меня, когда узнала про наши отношения. Это произошло случайно. Она просто не вовремя вернулась домой. Стала закатывать истерики, сбежала из дома, и Косте пришлось искать ее полночи. Потом она замкнулась в себе и перестала с нами разговаривать.
– А что с ее матерью? Константин был женат?
– Да. Но жена находится в специальном санатории за границей. У нее расстройство психики.
– С ума сойти. Такое ощущение, что мир предельно жесток. Ко всем нам.
– Мир бывает разным, Лала. И он дает нам уроки. И смотрит, как мы карабкаемся. Сдаем экзамены, получаем призы. Не сдаем – новый урок.
– Знаешь, я не думаю, что Бог есть. Если бы он был, разве допустил бы все это?
– Может, это не Бог, а дьявол устраивает.
– А Бог не может ему помешать? Тогда на что он сдался?
– Я тебе говорю: уроки. Жестокие уроки. Не нам судить о замыслах высших сил.
– Не знаю. Я вот думала про Заратуштру и его заветы: благие деяния, благие слова и благие мысли. И что? Как это воплотить, когда вокруг столько зла и боли?
– Через терпение, сострадание, упорство. Через срывы и ошибки. Через не могу и не хочу. Я так пытаюсь.
– Слушай, Марта, у тебя с мужиками поэтому не складывается?
– Может, и поэтому. Меня как-то не тянет к психологам. Не хочу, чтобы кто-то копался в моей бедной голове. Помнишь, я тебе про Яшеньку рассказывала?
– Которому ты колпачок на лысинку надевала?
– Ага. Так вот я раньше думала, что мне нужен какой-то совершенно безобидный типчик, этакий одуванчик, смахивающий с меня пылинки. Но потом поняла: мне в сексе нужно насилие. Только тогда я смогу получить удовольствие. Это из-за Вована. Но я не хочу повторять тот путь. Он не несет счастья, а только корежит душу. Поэтому я одна. Наверное, только с Костей мне было хорошо. Но он не вернется.
– А секс?
– Что секс? Он не так уж и нужен. Возможных партнеров кругом пруд пруди – не проблема.
– А любовь?
– Когда я почувствую, что все в «Мусейоне» безупречно отлажено, найду подходящего самца и рожу ребенка. И буду его любить. Думаю, нескольких месяцев мне хватит, чтобы разобраться с делами. Так что скоро я займусь этим вопросом.
Настойчивый и тревожный звонок городского телефона прервал их беседу. Лала подошла к телефону.
– Что? В больнице? Какой?
– Боткинской? Кардиология? Еду!
– Лала, что случилось? – встревожилась Марта.
– Отец в больнице. Инфаркт. И, похоже, еще и нога сломана.
– Я на машине. Собирайся, отвезу. Тут рядом.
– Спасибо. Я сейчас.
В зале ожидания аэропорта собралась вся семья: мать, отец, Фатима, Бехназ. Они сразу облепили Фархада, и тот наконец понял, что дома, а значит, все будет хорошо. Мужчины пошли забирать багаж, и отец деликатно спросил:
– Какие-то проблемы, сын?
– Да, отец. Нужен твой совет.
– Хорошо. Поговорим вечером. Не торопясь.
Они дружно погрузились в отцову «тойоту». Девчонки устроились сзади, по бокам от брата и по-кошачьи прильнули, мурлыча.
– Расскажи, – просила Бехназ, – как там одеваются женщины?
– А правда, что там мужчины и женщины могут свободно ходить по улицам за руку? И целоваться у всех на виду? – интересовалась Фатима. – И дети у них учатся в одной школе, а не раздельно?
– Уймитесь, непоседы! – угомонял их отец, посмеиваясь. – Фархад устал с дороги.
– Я давно не говорил на родном языке, отец, я так рад этой возможности!
– Ты привез нам подарки? – наперебой спрашивали сестры.
– А как же. Конечно.
– Мы тебе тоже приготовили, ты не думай.
– Ласточки мои, как я по вам соскучился! Лучше расскажите мне, как поживают мои голуби! Вы их еще не съели?
– Что ты! Твои голуби по-прежнему лучшие во всем Тегеране! Приедешь – увидишь.
Дома девочки сразу же побежали готовить еду и чай, а Фархад направился в хамам. После душа он почувствовал себя гораздо лучше, словно с него сошла не только уличная пыль, но и какая-то другая, более глубоко въевшаяся грязь. Усевшись за софре, семья наслаждалась воссоединением.
– Спасибо, мама. Было очень вкусно, – поблагодарил Фархад.
Потом настало время подарков. Девочки уже давно нетерпеливо поглядывали на старшего брата. А он без спешки доставал запакованные в разноцветную бумагу свертки и отдавал каждому по очереди его подарок. Сестрам вручил расписанные жар-птицами и цветами русские платки и янтарные бусы. Матери Фархад преподнес набор посуды из гжели, а отцу – золотые командирские часы с изображением двуглавого орла.
Когда они с отцом остались одни, отец спросил:
– О чем ты хотел поговорить, Фархад?
– Я влюбился, отец, и хочу жениться. Но я запутался.
И Фархад рассказал отцу о том, что произошло.
– Теперь, сын, ты понимаешь, почему у нас такие законы? Алкоголь, наркотики, сексуальная разнузданность до добра не доводят. Они несут зло. И если у нас религия и закон едины, то у христиан это далеко не одно и то же. А там, где нет единства в мыслях и поступках, – нет веры, а значит, и порядка. Это первозданный разгул и хаос, рождающий лишь греховные мысли и побуждающий к греховным поступкам. Посмотри на окружающих тебя женщин и сравни их со своими сестрами. Разве те женщины так же чисты? Разве смогут любить своего мужа как должно? И какой муж ответит им тем же, зная, что таится в их прошлом?
– Ты прав, отец. Но я не знаю, что теперь делать.
– Женись здесь. Мы подыщем тебе невесту. Пора становиться настоящим мусульманином. Хотя ты являешься им от рождения, этого недостаточно. Надо чувствовать дух ислама, его красоту и справедливость.
– А как же Светлана и Евлалия?
– У этих женщин искорежена душа. Их не исправить. Оставь их. Это не грех. Они сами опорочили себя. Если тебе это нужно, дай Светлане денег. Пусть делает аборт, по их законам это не возбраняется, или рожает ребенка. Если родит, мы поможем. Помнишь, что говорится в Коране? Мы просим Аллаха вести нас истинным путем, а не путем заблудших, и в этом спасение каждого мусульманина. Ты, по своему высокомерию, стал неверующим, и Аллах наказал тебя, чтобы ты осознал ошибки и вернулся на истинный путь. Ты мужчина, Фархад, и должен поступать, как мужчина. Сними завесу с глаз, посмотри на то, что происходит в реальности.
– Отец, я люблю Евлалию. Она моя женщина. Я ощущаю это каким-то глубинным знанием.
– Не обманывай себя. Это похоть, сексуальное влечение и не более. Семья строится на других краеугольных камнях. Тебе действительно надо жениться. Но здесь. На мусульманке.
– Я могу предложить ей принять нашу веру.
– Принять веру номинально – еще не значит принять ее в душу, сделать ее частью своей жизни. А это опять обман, ложь и предательство. Она не поймет достоинство и суть нашей веры. И, похоже, твои женщины не могут найти для себя путь спасения, ни один из множества. Они и христианство не исповедуют. В их душе нет бога.
– Так разве не моя задача показать им этот путь?
– Они слишком ослеплены той жизнью, которую ведут, Фархад. Не обманывай себя.
– Я прихожу к мысли, что я действительно был слеп, отец. И начал прозревать.
– Я рад, что ты понял.
– Но я не готов оставить Евлалию. Она – часть моей души. Часть меня.
– Если для тебя это так важно, попытайся поговорить с ней, но помни: не стоит тратить на это жизнь. Не возвеличивай ни одного человека так, как ты возвеличиваешь Аллаха. Только он достоин служения и поклонения. Возьми Коран. Почитай. Подумай. И прими решение. Каждый решает для себя сам. Я не буду заставлять тебя, ты волен в своем выборе, как каждый человек на земле. Но мне больно видеть тебя во тьме. Ты видишь, как я счастлив всю свою жизнь, несмотря на то что твоя мать была христианкой.
– Была?
– Она приняла ислам два месяца назад. Прошло много лет, она не спешила, но теперь познала истину. И я счастлив. Надеюсь, ты тоже увидишь этот свет.
– Может, я повторяю твой путь? В своей любви? Может, Аллах таким образом спасает невинные души для рая?
– Мне не дано знать это, сын. Вероятно, ты прав. Пути Аллаха неисповедимы. Главное, следовать законам и не менять веру на мирские блага. Иди. Ты устал. Сон – лучшее лекарство. Во сне нам часто открывается истина.
В своей комнате Фархад долго стоял у окна. Вспомнил, что давно уже не молился, не читал намаз[5]. За окном как раз разносился азан. Фархад взял четки и преклонил колени. Слова молитвы сами полились из его уст легко и свободно, будто он произносил их пять раз в день, как и положено. В голове прояснилось. Он почувствовал необходимость совершить хадж[6] в Мекку или хотя бы зийярат[7] к могиле Хусейна в Кербеле. Ему казалось, что именно там придет откровение о том, как он должен поступить. Стало легче. Фархад вспомнил, с каким недоумением и отвращением слушали сестры его рассказ о русских женщинах. «Почему они так распущенны? У них совсем нет достоинства? – ужасались Фатима и Бехназ. – Разве им приятно, когда каждый мужчина относится к ним, словно к скотине? Это ужасно».
«Это и правда ужасно, – думал Фархад, засыпая. – Надо поговорить с Лалой, выдернуть ее из этого кромешного ада. И начать жить по-другому. Все изменится».
Утром Фархад проснулся на удивление рано. Он чувствовал себя бодрым и выспавшимся. Климат Персии резко отличается от климата средней полосы и явно подходит ему больше. Посетив хамам, он спустился в библиотеку. Отец был уже там.
– Доброе утро, Фархад.
– Доброе утро, отец.
– Как ты спал?
– Как младенец, ощущающий себя рядом с близкими: в покое и безопасности. Впервые за долгое время чувствую себя отдохнувшим.
– Рад за тебя. Думаю, ты не зря приехал.
– Я тоже так считаю. Отец, я уеду послезавтра. Рано, конечно, но я хочу разобраться с этой ситуацией.
– Делай, как считаешь нужным. Но сегодня мы вместе погуляем. Устроим пикник на природе. Мать и девочки так скучали по тебе!
– Договорились. И ни слова о делах!
– Тогда собирайся.
– Я готов. Чашка кофе – все, что мне нужно.
– Ты еще не забыл, как играть в шеш-беш?[8]
– Помню, конечно.
– Тогда вечером сыграем пару партий!
Фархад смотрел на радостные лица близких, подставлял лицо теплым солнечным лучам и размышлял о времени, жизни и ее ценностях. С одной стороны – российский холод, льдистый ненатуральный гламур, фальшивые улыбки, с другой – персидское радушие, тепло солнечных фруктов и круглых, похожих на луну лепешек, отзывчивость и забота… Как мало знают о Персии в других странах! Им не понять тех ценностей, что хранят ее столько веков. Даже сама архитектура мечетей выглядит радостнее и гостеприимнее холодных мрачных храмов России, возвышающихся среди типовых серых зданий. Интересно, почему в Москве столько серых домов? Только недавно при сносе пятиэтажек окраины Москвы стали раскрашиваться в красные, желтые, голубые, розовые и сиреневые цвета. Эпоха сталинских построек, отвечая духу тех времен, поражает своей тяжеловесностью и угрюмостью. Впрочем, наступившее спустя несколько десятилетий время гламура и дешевой американизации не лучше. Русская культура стала похожа на мыльный пузырь. Эпоха гигантов и титанов сменилась эпохой мелких безграмотных бизнесменов, ворюг и бездарных писак. Там можно зарабатывать деньги, и немалые, но жить постоянно – вредно для души.
На всех каналах – новости о взрыве во Внуково. Подсчитывают количество раненых и убитых, высчитывают силу взрыва в тротиловом эквиваленте и ждут, кто возьмет на себя ответственность за взрыв. Люди в панике. Опять поднимается волна ненависти к мусульманам, будто они и есть причина всех бед, тогда как истинные ее корни – в правительстве. Закулисные политические игры и манипулирование сознанием. Стадо баранов готово ринуться в очередную ловушку, не пытаясь проанализировать ситуацию и понять, кому это выгодно. Значит, опять толпа оголтелых нацистов будет убивать детей и женщин только за то, что кожа у них смуглая, глаза карие, волосы черные. Человек человеку зверь. И это в XXI веке. Мы можем летать в космос, расщеплять атом, создавать водородные бомбы, клонировать людей, но думать так и не научились.
Если человеческая цивилизация ничего не поймет, конец света не за горами. И тогда не важны: чья-либо беременность, роды, любовь, семья как ячейка общества, не важны доходы и расходы, воспитание детей и многое другое. Потому что зачастую люди, обсуждающие вымирание тунца и выдвигающие требования по его спасению, на тех же самых мероприятиях спокойно поглощают эту рыбу в салатах. Потому что радеющие за жизнь песцов, лис, шиншилл и соболей щеголяют в мехах вышеназванных животных. Потому что любую идею можно низвести до абсурда. Что чаще всего и случается.
Фархад чувствовал, что у него происходит переоценка ценностей. Он словно перестраивал клеточную структуру своего организма, точнее его клеточная структура сама изменялась полностью. Он поймал себя на мысли, что ему давно уже не хотелось так радостно и беспричинно улыбаться, как сегодня. Родная земля придавала ему сил. В российской столице все улыбки выходили натянутыми, фальшивыми и неестественными, похожими на клоунские.
Неизвестно почему, но многие его русские знакомые и партнеры по бизнесу жаловались на бесконечные болезни, слова: рак, инфаркт, инсульт, подагра, диабет – доносились со всех сторон во время любых переговоров и фуршетов. Насколько он помнил, никто из его родственников или партнеров в Иране не собирал такой букет болезней, обычным диагнозом была старость.
Заполошный ритм мегаполиса, где все боятся опоздать, не успеть, пропустить, сильно отличался от размеренной и неторопливой жизни персов. Это различие внутреннего этикета, предназначенного для беседы человека и бога. Кто-то говорит: «Господи, дай», а кто-то «Господи, вразуми» или «Спасибо, Господи». Первое произносится гораздо чаще, чем второе и третье. И вместо того чтобы начать диалог, люди начинают бояться. В них включается механизм саморазрушения различными фобиями: аэрофобия, акрофобия, гидрофобия и так далее. Как-то Фархад поинтересовался, какие бывают фобии, и пришел в ужас, узнав, как их много. Оказалось, что можно бояться всего на свете: ночи и дня, света и тьмы, рая и ада, Сатаны и Бога, людей и собак, мышей и кошек, цветов и деревьев, жары и холода, солнца и луны, громкого шума и тишины, огня и воды, метеоритов, комет и северного сияния, засухи и наводнения, пропастей и гор, озер и морей, снега и ветра, пристального взгляда и прикосновения, несчастного случая и атомного взрыва, радиации и критики, толпы и судебных процессов, женитьбы и религиозных церемоний; а еще овощей и мяса, пыли и вина, яда и золота, боли и головокружений, ночных поллюций и менструаций, старения и снов, гнева и поражения, неудачи и свободы, веселья и несовершенства, одиночества и ревности, богатства и бедности, благодарности и ответственности и многого, многого другого. Грустно: такое количество страхов означает, что человек не уверен в себе и мире, в котором живет. Ему страшно, одиноко да и просто паршиво. Он не знает, чего хочет, и хочет ли вообще, и зачем, в принципе, существует. Социальное общество навязывает ему рамки, ограничивает, и тогда человек думает, что так проще. А шаг вправо, шаг влево – расстрел. С другой стороны, то же самое можно сказать и о любой религии, но тут мы сталкиваемся с другими аспектами: Аллах заботится о каждом своем подопечном в силу любви и сострадания, для того, чтобы человек не боялся, а наоборот – стал радостным и счастливым. Очищая сознание от зла, грехов и обид, он становится совершеннее, мудрее, добрее и понимает силу любви.
Фархаду казалось, что он очень долго спал, наблюдая все события через призму сна, но наконец очнулся и именно теперь и начнется правильная, настоящая жизнь. Надо только не поддаваться больше гипнозу, вводящему тебя в транс.
Вглядываясь в лица матери, отца и сестер, Фархад, с одной стороны, сожалел о предстоящей разлуке, а с другой – горел нетерпением испытать себя обновленного на прочность.
Растрепанная и запыхавшаяся Лала ворвалась в палату к отцу. Тот лежал на кровати с недовольным скукоженным лицом, напоминающим печеный картофель. Его покрытые крупной сеткой морщин руки нервно теребили край серой непростиранной простыни с больничным клеймом на уголке.
– Явилась – не запылилась! – констатировал он удовлетворенно. – Отец тут загибается, а ей хоть бы хны.
– Я приехала сразу, как только узнала, папа. Как ты?
– Идиотский вопрос, девочка! Впрочем, чего еще от тебя можно ожидать? Врачи – безмозглые, медсестры – тупые, санитарки сварливые, а соседи по палате – полное жлобье! Будто ты не знаешь, как все происходит в муниципальных учреждениях!
– Пап, я загляну на минутку к врачу и сразу вернусь.
– Ты спрашиваешь разрешения или думаешь, что я со сломанной ногой отсюда сбегу, пока тебя тут не будет? – желчно спросил отец.
– Я скоро. Все будет хорошо. – Лала выдохнула и напомнила себе, что на больных злиться нельзя.
Она пошла по коридору, медленно читая таблички в поисках ординаторской. Врач оказался на месте.
– Ну, здравствуйте-здравствуйте! – произнес он. – Папаша у вас боевой, девушка. Весь персонал мне напугал.
– Извините. У него такой характер.
– Да, люди разные бывают, но доложу я вам: это один из труднейших пациентов. Короче так: если у вас есть финансовая возможность, будьте добры, оплатите ему отдельную палату и наймите сиделку. У меня медсестры в 307-ю палату зайти боятся, и пациенты жалуются. А куда я их дену? Свободных коек у нас нет. Папашу вашего в коридор я тоже не положу: он все отделение на уши поставит.
– Конечно, Владимир Григорьевич. Я хоть сейчас. Все сделаю. Деньги не проблема. Что с ним?
– Инфаркт, да еще перелом шейки бедра. Анатолию Николаевичу повезло, что это случилось с ним в поликлинике и ему быстро оказали первую помощь. Иначе было бы дело плохо.
– Да-да…
– У него какие-нибудь хронические заболевания есть?
– Истерическая психопатия. Началось после смерти мамы. Давно уже.
– Понятно. Надо давать успокоительное. Вы его приструните слегка.
– Что вы! У меня не выйдет. Я для него не авторитет совершенно. Скорее, мальчик для битья.
– Печально.
– Живете, я так понимаю, не вместе?
– Нет.
– Ну и ладненько. Крепче нервы будут. Значит, так: отца вашего будем наблюдать. Никакой жирной пищи, тем более мяса, сала, бульонов ему не носите. Если вы не в курсе, то причиной инфаркта являются жировые отложения на внутренних стенках сосудов, которые их закупоривают. Если ваш отец хочет жить: строгая диета! Навсегда. И придется полечиться, а потом и понаблюдаться. Сделать обследование, сдать анализы. И пусть постарается укротить свой нрав: ему тут никто ничем не обязан. Или хотите взять его под расписку домой? И делайте что хотите.
– Я понимаю, Владимир Григорьевич. Постараюсь ему внушить, чтобы вел себя потише.
– Постарайтесь. Запишите мой телефон и оставьте свой на всякий случай. Когда у меня появится дополнительная информация, сразу вам сообщу. Нам, главное, понять: нужна в данной ситуации операция на сердце или нет. И пока непонятно, возможно ли сделать ему операцию на шейке бедра. А без операции он может остаться лежачим. Сложная ситуация, говорю честно.
– Спасибо, доктор! Если от меня что-то нужно: деньги, лекарства, что угодно – говорите. Я все достану. – И голос, и руки Евлалии дрожали от волнения и жалости к отцу.
– Хорошо, девушка. Вам придется подождать пару дней. Тогда и поймем, что делать дальше.
Аккуратно прикрыв дверь ординаторской, Лала вернулась в палату, готовясь к новым истерикам отца и обещая себе, что не будет поддаваться на провокации. В конце концов, отец не виноват – это болезнь. Он так сильно любил маму…
– Пала, я рада сказать, что есть возможность перевестись в отдельную палату, чтобы тебе никто не мешал и ты мог отдыхать спокойно.
– Вернее, чтобы я никому не мешал, так?
– Ну что ты! Просто я о тебе забочусь. Там телевизор, отдельный туалет с раковиной, холодильник.
– Холодильник. Кстати, я не собираюсь есть эту дрянь, которой здесь кормят! Будь добра, приноси мне еду из дома. Ради отца можешь в кои-то веки и постараться!
– Конечно. Что ты хочешь?
– Борща. Котлету с картошкой. Морс.
– Пап, котлету нельзя: врач сказал: никакого мяса.
– Что, и борщ без мяса?
– Мясо нельзя. Вообще.
– Ты издеваешься, девочка? Я всю жизнь ел мясо!
– Пап, я сварю тебе вегетарианский борщ, а вместо котлеты приготовлю рыбу.
– И ты думаешь, я долго буду это терпеть?
– Папа, это вредно для сосудов. А сейчас категорически запрещено.
– Послушайте дочь, она вас так любит, сразу видно! – вмешался сосед у окна, худой, похожий на вяленую воблу мужчина, со взглядом ученого.
– А вас, милейший, я не спрашивал и поэтому попросил бы не делать мне замечаний и не открывать рта в моем присутствии! Любит она меня! Да она месяцами на глаза не кажется!
– И я ее понимаю! – откликнулся сосед слева. – При вашем характере это неудивительно.
– Вы тоже помолчите, вас я не спрашивал. Я с дочерью разговариваю! Будет меня еще всякая шелупонь жизни учить!
– Какое счастье, что вас переводят в другую палату! – проговорил сосед слева.
– А уж как я рад, что избавлюсь от столь назойливого внимания!
– Сочувствую вам, девушка! – посмотрел на Лалу мужчина у окна.
– Будьте столь любезны не вмешиваться в разговор, который вас не касается! – снова вспылил отец.
– Господа, – примирительно произнесла Лала, – пожалуйста, не надо…
Те согласно кивнули. И впрямь, становилось понятно, что лучше не заводить его и себя, особенно учитывая то, что все лежали тут с делами сердечными.
– И учти, Евлалия! – желчно заметил отец. – Завещания у меня два: одно на тебя, другое – на соседку Вальку. Она спит и видит, как отхапать мою квартирку. Кому я оставлю – еще не решил! Все будет зависеть от тебя!
– Я надеюсь, что ты еще поживешь, папа.
– Ты надеешься, что я скоро сдохну, но этого не случится, дорогая!
Сосед у окна молча встал и вышел в коридор. Следом за ним потянулся и второй.
– Чистоплюи поганые! – выкрикнул отец им вслед. – Выпендрежники! Возьми ключи и съезди ко мне домой. Привезешь чистое белье, халат и тапочки. А еще мои очки, детективчик, что на тумбочке лежит, и клизму. Мой мобильный телефон, записную книжку, туалетную бумагу, лупу, тренировочные штаны, будильник, несколько полиэтиленовых пакетов. Потом вспомню, что еще, – скажу.
Когда отца перевезли в отдельную палату, он наконец отпустил ее за вещами, а сам принялся увлеченно переключать каналы телевизора. Казалось, дочь ему теперь совершенно без надобности. Лала на подкашивающихся ногах спустилась в вестибюль.
– Ну что там? – встретила ее Марта.
– Лучше не спрашивай. Его клинит так, что все отделение с ума сходит. Надо найти ему сиделку и привезти вещи. Еще непонятно: нужна будет ему операция или нет.
– Так, короче. Я тебя отвезу. Сегодня все равно день не задался с самого утра. Пока ты будешь собирать вещи, я найду сиделку.
– Он еще требует борща и рыбу с картошкой.
– Без проблем. Позвоним в ресторан, они все приготовят и упакуют горячее. Только забрать.
– Ага, и переложить в баночки. Потому что он начнет орать, что мне лень для него и пальцем пошевелить.
– Баночки так баночки. Без проблем. Возьмем у него какой-нибудь пледик, укутаем, чтобы не остыло. Все будет в лучшем виде.
– Ох, Марта! Ты мой ангел-спаситель!
– Я в такой должности еще не выступала. Прикольно. Порулили?
– Ага. Спасибо тебе! – Лала хлюпнула носом.
– Нема за що! Обращайся. Вот только сырость не разводи!
– Я постараюсь!
– Лала, тебе надо быть сильной. Никуда не денешься. И я с тобой. Ты не одна. Ясно?
– Так точно, командир! – Евлалия слегка приободрилась и даже выдавила жалобную улыбку.
– Уже лучше! На старт! Поехали!
После всего этого безумного дня, когда Лале пришлось собирать отцовы вещи, ехать в ресторан и перекладывать еду в стеклянные баночки, а потом бежать на встречу с сиделкой и уговаривать отца, чтобы тот не буянил, девушка совершенно вымоталась. Тем не менее она отпустила Марту, хотя та и предлагала довезти подружку до дома.
– Я хочу немного пройтись. Подумать, – ответила она. – Идет снег – надо же, в начале октября! – и мне не хватает его белизны и холодного спокойствия. И тишины. Спасибо тебе за все.
Выйдя из главных ворот больницы, она неспешно пошла в сторону Ленинградского проспекта, хотя до Хорошевского шоссе было значительно ближе. Зайдя в метро, поняла, что ей душно и хочется еще немного пройтись. Следующая станция «Тверская» – объявил металлический равнодушный голос в вагоне. «„Тверская" – так „Тверская"», – решила Лала. Ей хотелось подумать. О себе, о жизни, об отце и Фархаде.
Когда-то давно, теперь кажется, что в незапамятные времена, она мечтала обзавестись штампиком в паспорте, кому-нибудь принадлежать, чтобы перейти из категории «мадемуазель» в более весомое и солидное «мадам». Спустя энное количество лет она поняла, что несколько погорячилась, выйдя за Федю. Впрочем, что теперь рассуждать: содеянного, как говорится, не воротишь, но где взять силы, чтобы изменить нынешнее положение вещей? И надо, наконец, развестись.
В последнее время ее тянуло сделать что-то этакое, непривычное, протестующее, например, заняться зорбингом, или изучением японского языка, или поехать путешествовать автостопом…
Она бездумно шла по Тверскому бульвару, прижав пальцы к вискам и не обращая внимания ни на начавшийся слабо моросящий противный дождь вперемешку со снегом, ни на целующихся у памятника великому поэту бритоголовых девочек в мешковатой одежде… Скользя по ним рассеянным взглядом, она думала о том, кто смутил ее призрачный покой, разбередил (так некстати) успокоившуюся было душу и заставил метаться в поисках смысла жизни. Ну ладно бы годков этак на несколько пораньше, но сейчас, когда все так устоялось и покатилось по удобной и широкой колее?.. К тому же он сам выбрал свою судьбу, подарив ее кольцо другой. Может, оно и к лучшему? Зачем ей мусульманская семья?
Это только так говорится, что за таким бы в огонь и в воду, да хоть на край земли… А как же свое, мечта е-мое, выпестованное бессонными ночами и лунным одиночеством, дело? Складывать буковки в слова, слова в предложения, предложения в текст?.. Да, это всего лишь статьи, но они приносят хороший доход, ее имя знают, и перспективы в дальнейшем очень даже неплохи. Сколько раз ее приглашали вести телепередачи? Может, согласиться?
Она не могла представить себя в роли покорной жены, рассекающей пространство Тегерана в хиджабе и покорно садящейся в автобусе на места, отведенные только для женщин. Сколько она смогла бы выдержать – месяц, год? И даже его карие глаза с черной каемкой, безумные, уволакивающие в бездны подсознания, смущающие душу, даже эти глаза не смогли бы удержать ее надолго. Она ведь не курочка, чтобы в домашнем курятнике квохтать, достигнутая цель сразу представляется ненужной, как синица в руке, и надо снова искать журавля среди заманчивых кудрявых облаков, чтобы подхватиться и улететь в неведомую даль за новой мечтой или иным соблазном, пусть он даже окажется картонной марионеткой или пластмассовым пупсом с идиотским выражением кукольного лица.
«Вас надо лечить, девушка!»– когда-то кричала ей институтская подружка, а она лишь недоуменно пожимала плечами: «Родная, это не лечится. Это навсегда».
Дико усмехаясь, она прошла мимо осоловевшего бомжа. От ее взгляда фраза: «Подайте…» – осталась незаконченной, застыла на ветру и упала, разбиваясь пустой пивной бутылкой об асфальт. – «Ведьма!» – зловеще раздалось сзади нервное рычание испуганного полуаморфного существа. Она не обернулась. Поиграть на психике бомжа – малоинтересно и весьма предсказуемо. Стоит ли тратить силы?
Безразличие накатывало волнами, несло вперед, и, механически шагая, километр за километром, она пыталась выбить из себя эту чертову дурь, так, чтобы опять ощутить вкус к жизни. Кто-то искал формулу превращения железа в золото, кто-то формулу любви, а вот бы попробовать создать формулу чуда… Скажите, что пора ложиться в психушку или хотя бы поколоть витаминчики: В2, В16, A, D, Е… Можно еще попринимать кавинтон, авось это просто некая зашлаковка сосудов, затрудненное кровообращение, вегето-сосудистая дистония… Говорят, что именно от нее происходит мерзлявость и невозможность согреться, а вовсе не от того, что мерзлявость и мерзость должны иметь один и тот же корень в силу созвучия буковок, а холодная постель и отсутствие секса лишь дополнение, мелкое и незначительное, как таракан под диваном. Согреться сексом без любви? Нонсенс. Каждый сам себе инквизитор и устраивает аутодафе сообразно желаниям и возможностям. Но как обрести свободу от самого себя?..
Да и было уже, было… Проходили мы эти жалкие попытки использования чужого ложа в поисках утех и утешений, но вместо забытья рождалась лишь одна мысль: «Боже, что я тут делаю? Зачем?» Запутавшиеся в пододеяльниках ноги, отвратительный масляный пот, жгущий нежную кожу, покрывающуюся пятнами раздражения и спермы, конвульсивные движения партнера, стремящегося закончить процесс и отвалиться в спячку, жалобно скрипящая кровать, колышущиеся груди… Смена партнера означала лишь незначительное изменение декораций, суть оставалась та же непристойная, прилипающая торфяными пятнами, оставляющая на тебе отвратительное тавро и снова и снова выжигающая душу… «Bis dat, qui cito dat»[9] – насмешливо лезла в такие минуты заученная в инстатуте латынь. «Деградация человеческого взаимодействия путем совокупления тел без влияния разума, замутненного алкоголем, – определяла она, смотря на процесс со стороны. – Комбинации рандеву приходят к естественному и логичному завершению, которое ничем не отличается от спаривания морских свинок». Достаточно часто после соития самцы виновато отводили глаза и бурчали что-то вроде того, что дома, дескать, жена и ребенок, а то и двое… Намекая на то, что продолжения банкета не будет и пора расходиться, расползаться в разные стороны, чтобы потом, при встрече виновато отвести взгляд в сторону или (в лучшем случае) панибратски хлопнуть по плечу и заорать: «Сколько лет, сколько зим! Как поживаешь, старуха?» – и втихаря, незаметно, под столом, сжать коленку, мечтая снова отыметь «старуху» в ближайшем сортире…
Искушение когда-либо снова оказаться любимой и любить со временем угасает, пробиваясь в те редкие минуты, когда интересный и ненавязчивый незнакомец случайно (ли) кладет тебе ладонь между лопаток и почти мгновенно убирает руку, словно боясь, что у тебя вырастут крылья. Зародившаяся внутри дрожь разрастается, и спину начинает ломить от желания взлететь в небо, правда, это ощущение быстро проходит. Хорошо помогает холодный душ: либо из-под крана, либо из опыта многочисленных наблюдений за объектом.
К тому же дома переключение на бытовой регистр проходит быстро и практически безболезненно: постирать, погладить, пропылесосить квартиру, да еще пара ненаписанных статей, которые нужно сдать к утру… «Dum spiro spero»[10] – вворачивается в голову та же клятая латынь. Вопрос только: на что надеюсь? Впрочем, он риторический, что и понятно. Как мало иногда нужно человеку! Мимолетная ласка, отсутствие затасканных штампов и обещание минутной сказки… А потом… все те же самые акробатические номера обнаженных тел в неверном свете начинающегося утра… бесстыдные щупальца пальцев… Искомая тантра оборачивается дешевой порнографией пополам с матом и шлепанием по ягодицам… Брр!.. Бежать!.. От пустоты сердец, от манекенных оболочек, надутых веселящим газом, от заплесневелого запаха ненужности, будто не твое живое тело, а резиновая кукла из секс-шопа содрогается под очередным самцом, доказывающим свое исконное право на продолжение рода… Одноразовые чудеса китайца, продающего болванчики-талисманы на счастье, эхо настоящей жизни, преследующее тебя повсюду… Поблазнилось… Бывает…
Тургеневская барышня, мечтающая о короле Франции, собственном будуаре и кровати под балдахином, оказалась простой шлюхой, раздвигающей ноги в коммунальных квартирах… Жесточайшая тоска и страх неизменности происходящего рвут душу на части, взрываются ночными кошмарами, заползают змеями, шипящими: «Memento mori»[11] Куда же без этого? Страх смерти просачивается во все деяния, гонит, и надо зацепиться за малейшую возможность остаться здесь, на земле, в памяти, любыми способами отложить разложение сущности… Боги тоже живут до тех пор, пока им молятся, пока помнят… Эгрегор обыкновенной личности куда менее живуч… Дети, внуки… – вариантов до обидного мало… Наращивая защитную оболочку на обнаженную душу, ты потихоньку становишься сильнее, все менее поддаешься на провокации, а мечты становятся приземленнее… Для того чтобы пробить эту ауру, нужно обладать недюжинной силой. Но иногда происходит и такое, и сердце томительно сжимается от страха пустить эту судьбу под откос так, чтобы в горниле страсти переплавилось и выковалось нечто иное, прекрасное и сияющее огнем любви и веры. Балансируя на краю крыши, ты думаешь: сорвусь вниз или полечу? Разум шепчет – сорвешься, разобьешься, останутся только рожки да ножки. И колебания: отпрыгнуть в сторону или идти дальше – мучительны, словно средневековые пытки…
Незаметно для себя Лала снова вышла на Тверскую. Там вальяжно прогуливались девицы в коротеньких юбочках и распахнутых пальтишках, выставляя напоказ оплывающие жирком бройлерные ляжки, розовато-синие в неоновом вечернем освещении главной улицы города. За стеклами витрин застыли слепые манекены, демонстрирующие фирменные лейблы джинсов и прочей тряпичной лабуды… «Что воля, что неволя… – приходит на ум фраза и вспыхивает ее продолжение: – все одно!»
– Деушк, а деушк! Давай познакомимся! – раздался окрик сзади, и какая-то волосатая рука ухватилась за край Лалиного плаща.
И тут же Лала увидела прямо перед собой сверкающую золотыми зубами наглую физиономию «гостя столицы», и ей показалось, что именно сейчас ее может стошнить на его бежевую в жалобную клеточку рубашку, выглядывающую из-под дешевой кожанки китайского производства.
– Уйди, – процедила она сквозь зубы, даже не пытаясь стряхнуть руку. Только дрожь отвращения пронизала все тело.
– Да ладно… – мужчина торопливо отдернул руку и отшатнулся. – Ненормальная… – тихо прошептал вслед, вытирая ладошкой внезапно вспотевший лоб.
Проходящие рядом шлюшки показались ему куда более привлекательными, и он судорожно стал подсчитывать в уме наличность, одновременно пытаясь понять, зачем он стал приставать к той психованной бабе. Помстилось…
Рядом с ядовито-желтой надписью «Евросеть» на лавочке с муляжом невесты в грязно-белом свадебном платье, конвульсивно сжимающей в руке телефон (вероятно, в поисках невесть куда запропастившегося жениха), примостился бомж в ватном тулупчике. Очевидно, его подобное соседство нисколько не смущало. Оно и понятно – подъезды все на цифровых кодах, домофонах и с охраной, как-никак Госдума рядышком, да и сами жильцы теперь… Хотя что жильцы… была номенклатура партийная – стала барышная… разницы нуль, разве что вместо «Волг» и «Чаек» иномарки с автоматической коробкой передач, кондиционерами и прочая и прочая…
Повсюду творится жизнь, самая разная… куда ни глянь, а она чувствовала себя выключенной из этого муравейного процесса, как одинокая рыбка за стеклом аквариума… Длинный переход к твердыне Кремля, кроваво-красным стенам… булыжная мостовая… налево пойдешь – коня потеряешь, направо… а прямо – Лобное место, где в свое время немало голов слетело с плеч… Собор Василия Блаженного… Интересно, каково умирать, глядя на его радостные разноцветные луковки? Лучше ли, чем глядя в жадные до зрелищ глаза плебса, ловящего последний всплеск сознания в угасающем взоре?
Васильевский спуск… Шотландские волынщики в клетчатых юбочках выставляют напоказ крепкие и мускулистые волосатые ноги в белых гольфиках, а пронзительный вой оркестра напоминает какофонию, уместную разве что на Страшном суде.
«Я уеду, уеду – шепчут ее губы слова как заклинание, – пусть все летит в тартарары. Невозможно больше так… Надо менять картинку, чтобы горы, водопады, лошади в долине туманным утром… Горная река и застывшие от холода ладони… И тогда, именно тогда, ты понимаешь, что мир прекрасен. В нем есть любовь, согревающая сердца и души, когда в улыбке двух людей, обращенной друг к другу, рождается молниеносная вспышка, сливающая их в одном объятии, из которого рождается новая вселенная – человек. Искать смысл жизни, для того чтобы внезапно понять простую истину – вот она, любовь! Любовь ко всему миру из одного человека и вовне, да так, чтобы слезы радости катились по щекам – божественная влага, вода – начало жизни, дающее, дарующее, сосредоточившее в себе мирозданье алмазным блеском… Глаза в глаза, не отрываясь, молча хранить в себе знание, понимая, что кричит о нем каждый лист на ветру, каждая певчая птица, облако в небе, шмель на цветке… Каждое слияние дарит все новые и новые вселенные, создает звезды для тех, кому открывается простота сущего… Именно тогда ты понимаешь, что никакой негатив не может коснуться тебя, потому что его нет в мире, освященном и непорочном, настолько чистом, что само слово «грех» кажется немыслимой утопией злых сказочников, но ты дирижируешь частицами, из которых состоит мир, и любая сущность несет добро, поскольку иначе просто не может быть. И смерти нет. Нет ничего. Есть только твои глаза, в которых я отражаюсь искрой очередного атома, сплавленная с тобой навечно в мимолетном касании взгляда. Просто быть – уже достаточно, просто знать и благодарить высшие силы за то, что открылось тебе это, вот так, вдруг небесным даром снизошло, влилось, растеклось по жилам… Каждая травинка любит свою землю, давшую ей жизнь, и ты любишь ее, малой частицей осознавая и вливаясь в хор благодарящих ее за эту непреходящую милость.
Лала развернулась и направилась к метро. Завтра будет новый день. Она справится. Со всем справится. Поможет отцу. Найдет человека, с которым заживет как в сказке. Ее прекрасный принц рано или поздно явится, потому что иначе просто не может быть. А пока больница – работа – дом. И прекрасное далёко, где-то за горами, морями-океанами, в таинственной земле, не имеющей пока названия, а может, и не существующей на карте.
Но это все потом. Не сейчас. И не завтра.
Фархад привез Светлану в номер дорогого отеля, посчитав, что разговаривать на людях не совсем прилично.
– И о чем ты хотел со мной поговорить, милый? – кокетничая, спросила Света. – Я так соскучилась!
– Я очень виноват перед тобой, Светлана! – сказал Фархад. – Мое поведение недостойно мужчины, мне очень жаль. Я воспользовался твоим отношением, чтобы задеть чувства другой женщины, и пытался манипулировать вами обеими в своих целях. Понимаешь, я не люблю тебя. Мое предложение было вызвано болью и отчаяньем, желанием поступить назло. Из этого ничего хорошего не выходит.
– Так-так… Значит, ты не собираешься на мне жениться?
– Это был бы неправильный поступок по отношению к нам обоим.
– А ребенок? Моя беременность?
– Ты вольна в своем выборе: можешь сделать аборт или родить. В любом случае, я помогу тебе.
– Поможешь? Как?
– Я уже подумал. Давай купим тебе квартиру. Тогда ты будешь защищеннее. В любом случае. А если надумаешь рожать, я буду вас обеспечивать.
– Откупаешься?
– Можно сказать и так.
– Фархад, но я люблю тебя… – Света скорчила страдальческую гримасу и захлюпала носом.
– Пойми, пожалуйста, это была ошибка. И я не хочу всю оставшуюся жизнь тихо ненавидеть тебя и звереть от твоего присутствия. Давай останемся друзьями. Так будет лучше. Я люблю другую.
– Ты убиваешь меня. Все было так радостно и светло, а теперь мне просто не хочется больше жить.
– Это пройдет. Ты сильная. Выдержишь. И я помогу тебе, я же обещал. У тебя будет квартира. Я найду тебе более высокооплачиваемую работу. Все будет хорошо. Ты оставишь ребенка?
– Не знаю. Еще не решила. Это все так неожиданно. Подумаю.
– В любом случае, не будем откладывать дело в долгий ящик. Завтра я позвоню риелтору, и мы начнем подыскивать тебе жилье. Я дам ему твой номер, чтобы вы смогли договариваться о просмотре вариантов в удобное для тебя время.
– Обещай мне, что будешь со мной видеться. Хотя бы иногда…
– Обещаю. Не держи на меня зла.
– Я не держу. Но ты разбил мне сердце. – Света выкарабкалась из объятий мягкого кресла и, переваливаясь, направилась к двери. – Иногда честность не самое лучшее, Фархад.
Когда за ней закрылась дверь, Фархад перевел дух. Он не ожидал, что все пройдет так тихо и гладко, без некрасивых скандалов, мордобития и взвизгиваний. Все же он думал о ней гораздо хуже. Люди раскрываются по-разному в сложных ситуациях. Фархаду даже стало ее жаль, но он напомнил себе, что поступает правильно. Для этого тоже нужна сила духа.
Светлана ехала домой и раздумывала о произошедшем. Все же он решился раскрыть карты. Она по-звериному почуяла: нельзя скандалить, потому что впереди маячит собственная квартирка и, возможно, какие-то деньги, новая работа. Смысл остаться безо всего? К тому же никакой беременности-то и не было. Можно выцыганить у него денег на аборт или… придумать какой-нибудь выкидыш от нервного расстройства… Фархад станет чувствовать себя виноватым и тогда можно будет подоить его еще не раз. Надо все тщательно обдумать. Отдавать ему кольцо или нет? Наверняка дорогое. Зато красивый жест. И потом, он наверняка его не возьмет обратно, так что, возможно, в этом есть смысл. И все равно, все пошло не так. Нельзя ли как-нибудь переиграть? Для начала смириться, но тайком сделать «подкоп»: найти эту его подружку, пожаловаться на беременность и предательство. Девушки порой так сентиментальны. Вдруг она купится на эту историю и не помирится с ним? Тогда он опять придет к Свете. И она его уже не отпустит. Время покажет. Тут главное – получить квартиру. С паршивой овцы, как говорится… Нужно выжидать и не проиграть, когда фортуна повернется лицом. Ведь она уже повернулась, пусть лицо и оказалось не совсем таким, какое ожидалось изначально. Ну да ладно. Светин каучуковый мозг расширялся и сужался, генерируя различные идеи в поисках беспроигрышного варианта. Москва – мир плутовства и обмана, мир ночных огней, казино и дорогих ресторанов. Мир, в котором всегда кто-то не спит. Жизнь не замирает здесь ни на секунду, а вечно несется в бездну удовольствий, греха и порока. Может быть, это современные Содом и Гоморра, два в одном, как растворимый кофе в маленьком шоколадного цвета пакетике. Быстрорастворимые удовольствия: одноразовый секс, одноразовая любовь, и алкоголь, и наркотики – все, что душе угодно, найдется в этом вертепе. Надо иметь средства. А их можно заработать, если не слишком чистоплюйничать. Этим занимаются попрошайничающие бабки в серых пуховых платках с собачьими мисками, зажатыми в птичьих сморщенных лапках, цыганки в вечно цветастых многослойных нарядах, обладающие ловкостью фокусника и гипнотическим даром, менеджеры по страхованию жизни, домов и автомобилей, риелторы, бизнесмены, многочисленные экстрасенсы, гарантирующие вам «пожизненное снятие кармы и ее полное и окончательное очищение»… Все они стерли из своей матрицы понятия совести, чести, непродажности… Какие глупости! Жить надо здесь и сейчас. Света где-то читала, что американские ученые провели ряд экспериментов и выяснили, что бессмертия души нет. Все эти светящиеся коридоры лишь последние проблески угасающего мозга, выключающегося таким образом из единой всемирной паутины. И она в это верит. И потому хочет жить сладко уже сегодня. Богато, комфортно, роскошно. И она этого обязательно добьется. Скоро она будет полноправной москвичкой, со своим жильем, хорошей работой. Возможно, поступит на заочное в медицинский институт, чтобы стать врачом.
А потом обзаведется подругами, чтобы было с кем поболтать и сходить в кино или прогуляться по магазинам и зайти в кафе. Но только главное – не подпускать их близко. Не раскрывать душу, не делиться сокровенным, не знакомить с другом или мужем, потому что знает она, чем заканчиваются подобные знакомства! Пальцами щелкнуть не успеешь, как уведут! И любая дружба тут же разваливается на куски. Потому что человек человеку волк. За любой жизнерадостной улыбкой скрывается жадная пасть, клацающая, чтобы схватить зубами добычу и утащить в свою нору. Почуяв перспективу, любая подруженция сыграет свою игру. Знаем, сами такие. Мачеха и детдом научили уму-разуму.
Если бы явилась возможность безнаказанно отомстить, она бы это сделала! Как в фильме про Монте-Кристо, который всем врагам показал, где раки зимуют. Уж отомстил так отомстил, молодчага! Только вот где бы взять такой клад? Стань она миллионершей, повеселилась бы на славу! Загнобила бы всех до состояния нуля, до ничтожеств и бомжей, до пресмыкающихся рабов. А милосердие, сопереживание и прочая лабуда – для слабых.
Пусть маленьким детям впаривают на ночь глядя сказки про Золушку. Если бы эта расчетливая девица не обаяла принца своей мнимой скромностью и открытым декольте, а потом не сбежала в разгар бала, нарочно потеряв туфельку, ничего бы и не было. А так она разбудила в нем охотничий инстинкт оскорбленного и распаленного ловца, и он недолго думая помчался за ней. А потом сдуру сразу женился. Если бы она не сбежала, а осталась во дворце, то, поболтав с дурочкой полчаса и выяснив, что она не его круга, принц тут же нашел бы ей замену, более элегантную и интересную фифу.
Вывод простой: надо уметь заманить мужика так, чтобы он потерял голову и совершил необдуманный поступок. А потом остается всего-навсего умело манипулировать им на протяжении жизни. Держать на длинном поводке, когда нужно – отпускать чуть дальше, потом снова подтягивать. И так бесконечно. Рождение детей – та же манипуляция. Главное, найти те струнки, которые нужно время от времени задевать. В принципе, это под силу любой женщине. И сколько бы мужчины ни кичились своей логикой, этих методов они не просекают. Ну почти.
Когда отец задремал, его сиделка, Катерина, поймав взгляд Евлалии, показала глазами на дверь. Лала вышла, за ней тихо выскользнула Катерина.
– Я вам вещи сложила в пакет. Их постирать надо будет.
– Хорошо, Катерина, конечно. Вам тяжело с ним?
– Ох, не говорите… Папаня ваш вчера на ночь глядя всем шороху задал. Ему клизму ставили, а там у него все плохо в кишечнике. Не выходило, простите, из заднего прохода. Закаменело все. Таблетки-то он принимать отказался слабительные. Так он рукой туда полез кал вытаскивать. Ужас! Матерился при этом, как старый вояка. Перепачкался весь. Я уж его отмывала, отмывала, а он все норовил руки об меня вытереть. Я ко всему привычная, но чтобы так… Я вам еще долго нужна буду?
– Не знаю, Катерина.
– Невмочь мне. Днем выспится, ночью начинает шуршать пакетами, телевизор включает, и до утра. Я ж с ним круглые сутки. Спать не дает совсем. Если не сдюжу, попрошу, чтобы замену прислали из фирмы.
– Хорошо. Только скажите мне тогда. Неволить я вас не могу, понимаю.
– Потерплю пока. Жаль мне вас. А он ничего хорошего не говорит, только про квартиру бормочет.
– Знаете, Катерина, с таким характером и такими переживаниями никакая квартира не нужна. Я не бедствую, чтобы так унижаться. Просто он не чужой мне человек, к тому же нездоров психически. Я стараюсь не срываться.
– Да он такую дочь благодарить должен!
– Спасибо. Что сказал врач?
– Пока сказал: тишина и покой. Анализы не все пришли. И еще обследования какие-то должны быть на неделе. Полной ясности нет.
– Да-да, конечно.
– Отец ваш кричит, что его тут сгноить хотят.
– Пусть кричит, не обращайте внимания.
– Я стараюсь. Врачи бедные…
– Знаете, Катерина, они не бедные. Им родственники пациентов тоже платят. И потом, они сами выбрали такую профессию. Так что все относительно. В жизни люди тоже все разные. И когда болеют, и когда здоровы.
– Всё так. – Катерина помолчала. – Ходунки ему купите. Врач рекомендовал ногу разрабатывать.
– Она же сломана!
– Врач сказал: надо. Смещения нет, можно. Вернее, необходимо. И еще широкий эластичный бинт.
– Хорошо. Завтра все привезу.
Лала вышла из больницы совершенно обессиленная. Бесконечная беготня, отцовы закидоны, работа, мысли о Фархаде – постоянно повторяющиеся витки абсурда оставляли впечатление, что весь этот безумный мир катится куда-то в пропасть. Сегодня утром, когда она заходила в сеть, просматривая свои странички на фейсбуке и в контакте, удивилась количеству бесконечных и бесполезных приглашений на странные мероприятия: «Презентация книги игуменьи Иоанны», «День рождения Nelli Zavora», «Полуночникпоэзии в клубе „Рвань"»… Зачем игуменье писать книгу? – задалась вопросом Евлалия. Захотелось славы? Неужели их там, в монастыре, так бесы смущают? И с какой радости незнакомая Nelli Zavora желает видеть меня на своем дне рождения? И к чему идти в полночь в клуб «Рвань», когда заранее понятно, что там будут присутствовать одни графоманы? А ведь кто-то пойдет. Кому-то надо, проживать свою жизнь именно таким образом. Одни бегают по больницам к родственникам, другие отдыхают на Багамах, третьи – рожают детей, устраивают презентации, молятся, трахаются, выходят из наркотического ступора, совершают сделки и грабят, предают и празднуют… И всё это мышиная возня. Нет ничего стоящего. Ничего настоящего. Все сон, сновидение, дурман, фестивальное кино. Только вот ты тоже в этом сне и, как ни стараешься, проснуться не можешь. Не звонит будильник. Его не завели на нужное время, или он сломался. И рядом нет никого, кто разбудил бы тебя. Спящая красавица может вечно ждать своего принца в заколдованном замке, окруженном непроходимыми зарослями плюща и колючего кустарника.
Где ее настоящая жизнь? Настоящая радость, счастье, на худой конец, боль? Кроме опустошения не ощущается ничего. Нет солнечного света, есть свет луны, отраженный от солнца и тускло льющийся графоманам-полуночникам. Ведь мы все графоманы жизни. Мы сочиняем ее, неумело и коряво, пользуясь приблизительными, неточными рифмами, грешим размером…
Интересно, многие ли думают так же, как она? А в древности люди тоже пытались выйти из ловушки социума? Например, в Древнем Риме или в Японии? Наверняка кто-то тоже мучается, пытается выбраться из этого капкана, а потом, скажем, уходит в монастырь, пишет книжки и понимает, что он так и остался опутан сетями человеческих уловок?
Вот она решила создать себе идеальный образ, потому что подсознание давно его жаждало. Появился Фархад – и реальный человек обрел идеальные черты, приукрашенные исходящим из него тестостероном. Это своего рода те же девиации поведения – вообразить принца на белом коне, чтобы «упасть в любовь» с достоинством (не абы кого выбрала, а знойного перса, покорителя женских сердец). Да, Лалочка, ничем ты не отличаешься от юных безмозглых девиц-фанаток, бегающих за популярными актерами. Проще надо ко всему относиться, проще. Расслабиться. Не воспринимать оскорбления отца, жалобы сиделки, забыть о гребаной романтике и научиться радоваться простым вещам – солнцу, небу, вкусу хорошего чая…
В кармане завибрировал телефон. Поднося к уху трубку и мельком взглянув на дисплей, Лала, только начав говорить, сообразила, что звонит Фархад.
– Слушаю, – сухо произнесла она.
– Лала, это Фархад. Нам надо встретиться.
– Я сейчас не могу. Много дел. – Внутри у Лалы все сжалось, во рту появился кислый привкус.
– Это очень важно. Пожалуйста, – голос Фархада звучал так умоляюще, словно встреча была делом жизни и смерти.
– Зачем?
– Я бы хотел не по телефону. Прошу тебя.
– У меня совершенно нет сил. Давай как-нибудь в другой раз.
– Лала, каждый человек имеет право на ошибку и право на объяснение. В жизни все не так, как иногда кажется.
– Понимаю. Не спорю. Но я просто не хочу. И тоже имею на это право. В конце концов, у меня может не быть настроения слушать тебя.
– Давай я приеду к тебе. Мы можем просто посидеть в машине поговорить, и я уйду.
– Ты настойчив.
– Я чувствую необходимость объясниться. Пожалуйста.
– Хорошо. Буду дома через полчаса.
Лала повесила трубку. Зачем она согласилась? Что это изменит? После этого суматошного дня она даже не в силах противостоять его напору. Ей все равно. Впрочем, может, всё к лучшему. В последние несколько дней Лала упрямо ездила на метро, хотя до этого в подземку не спускалась несколько лет. Теперь же ей интересно было наблюдать за человеческим муравейником, коллективно выполняющим различные действия: переход дороги на красный/зеленый сигнал светофора, прикуривание сигареты на выходе из метро, огибание лоскутообразных пугал-бомжей по заданной траектории и прочее, прочее, прочее. От Боткинской больницы до «Беговой» пешком минут семь, там две остановки до «Баррикадной», наверх по эскалатору мимо едущих вниз безликих манекенов, обогнуть зоопарк и пешком до дома, находящегося недалеко от здания районного Пресненского суда. Весьма символично, что зоопарк и суд находятся в непосредственной близости друг от друга. Что в одном месте, что в другом – те же животные инстинкты, непреложный закон выживания сильнейшей и хитрейшей из особей.
Фархад открыл дверцу машины и приглашающе помахал рукой. Лала молча села, подобрав полы длинного пальто.
– Я виноват перед тобой, – нерешительно сказал он.
– Ты бы не мог выражаться менее банально? – холодно произнесла она.
– Извини. Большая часть слов вообще банальна. Пожалуйста, будь терпимее. Мы оба не правы. Я обиделся и разозлился, когда ты ушла. Хотел сделать тот вечер красивым и праздничным, но вышло иначе. В итоге я сорвался. Та девушка, которую ты видела, я встречался с ней еще до знакомства с тобой. Пару раз. И я совершил глупость. А потом устыдился своей глупости и не знал, как исправить положение, чтобы не быть в ее глазах подлецом. Поэтому совершил еще большую глупость. Так бывает. Люди полны страхов. Я не исключение. Теперь я все понял и объяснился с ней. Я ездил домой, к отцу. Поговорил с ним. Лала, ты дорога мне. Я люблю тебя. Давай забудем прошлые обиды и начнем все заново.
– Тебе не кажется, что все люди играют в одни и те же скучные игры? – задумчиво спросила Лала.
– Иногда – да, иногда – нет. Только от нас самих зависит – играем мы или живем настоящей жизнью.
– А как различить игру и жизнь?
– Чувствовать. Ты же чувствуешь: играешь ты в данный момент или нет.
– А если не чувствуешь?
– Я думаю, невозможно – не знать.
– Какое-то время назад мне казалось, что ты мне нравишься. Более того, я влюбилась и ощущала себя ребенком, радующимся твоему появлению. А потом все исчезло. В моей душе поселилась пустота. Сейчас мой отец в больнице, и меня едва хватает на то, чтобы выполнять ежедневные рутинные действия: мыть, готовить, убирать, стирать, беседовать с врачами.
– Я могу помочь?
– Чем? Разговаривать за меня с завотделением или стирать папины подштанники? Нет. Спасибо.
– Лала, я люблю тебя. Давай поженимся. Мы можем жить здесь, или уехать в Иран, или найти какую-то другую точку на карте мира. Так просто стать счастливыми: нужно всего лишь захотеть.
– Фархад, у меня не осталось сил чего-то желать. Ты разве не видишь?
– Они появятся. Проблемы уйдут со временем. Я не буду торопить события. Хочешь, я стану подвозить тебя в нужное место и ждать. Потом мы сможем сидеть в кафе и разговаривать или просто молчать.
– Нет, – Лала покачала головой, – не хочу. Можешь считать, что у меня кризис среднего возраста или депрессия.
– В любом случае из этого состояния надо выходить, а сама ты не сможешь.
– Фархад, я зверски устала. У меня нет сил на пустые разговоры. Пойду домой. Поговорим в другой раз.
Лала открыла дверцу и выбралась из автомобиля. Она действительно еле стояла на ногах. «Все-таки надо передвигаться на машине, – вяло подумала она. – Взяла моду загонять себя до состояния дохлой селедки. Фархад прав в одном – пора встряхнуться. Жизнь на этом не заканчивается. Вот завтра и начну. Позвоню Марте. Куда-нибудь сходим». Захлопнув за собой дверь квартиры, Лала привалилась к косяку. «Будь я дурой, – раздумывала она, – поверила бы в родовую карму, порчу и проклятие и радостно направилась к какому-нибудь экстрасенсу снимать всю эту шнягу. Авось и полегчало бы. Но со мной эффекта плацебо не будет. В церковь – тоже не хочется. Хотя Катя как-то рассказывала, что ей святая Матрона помогла. Она ездила тогда в Покровский женский монастырь, стояла на холоде в бесконечной змеящейся очереди к святым мощам, зажигала тонкие восковые свечи и молилась. А потом рассказывала, как ей, словно чудо какое, пришло избавление от всех бед и несчастий. Может, съездить?» Но тут Лала вспомнила про презентацию книги игуменьи Иоанны и нехорошо улыбнулась. Бог должен быть в душе человека, прежде всего. Ни к чему помпезные храмы и ритуалы, воскуривание благовоний и отбивание земных поклонов. Нет, дамы и господа, нет. Не ее это методы избавления. У нее голова не для молитв и страхов, у нее это эрогенная зона. Она ей, изволите ли видеть, думает. И любит иногда. А обращать к Богу эрогенные зоны, некоторым образом, неприлично. Так что уж лучше как-нибудь самой справляться, силой воли.
Отлепившись от косяка, Лала поплелась в ванную. Бросила пакет с загаженными отцовыми вещами на пол… Завтра, все завтра с утра. Сейчас только душ – и спать. Причем желательно без сновидений.
Марте опять снился тот же самый кошмар. Стонущий от вожделения потный Вован взбирался на нее с тесаком. Старая узкая кровать трещала и шаталась под его весом, но его это не останавливало. Он упорно раздвигал ноги Марты, срывая с нее белье. Та металась, путаясь в простыне, в беззвучном крике разевала рот. Низ живота тянуло болью. Стены тесной, похожей на пенал, мрачной комнатенки сжимались, грозя раздавить обоих. Чернильные пятна на обоях расплывались, тянули к ней свои щупальца, а из самой сердцевины их раздавался странный причмокивающий звук зубастых ртов-присосок. Казалось, они принюхивались к запаху крови, стекающей по ее обнаженным бедрам.
Наконец Марте удалось проснуться. Она буквально скатилась с постели и рухнула на колени. Это всего лишь сон. Слава Богу. Вован мертв уже давно. Он не вернется. Никогда. Жаль, что нельзя убить его еще раз, на всякий случай. Черт! Надо обзавестись марихуаной, чтобы научиться расслабляться. Сколько можно! Эта гребаная жизнь в погоне за длинным рублем и независимостью уже достала. Да-да, Костя оставил ей немало, но Марта не желала тратить эти деньги. Ей хотелось, чтобы он снова объявился в ее жизни. Но вряд ли это когда-нибудь произойдет. Пожалуй, только Костя смог бы стать тем, кто ей нужен. Остальные особи, желающие передислоцировать ее в свою постель в качестве жены или любовницы, гнались лишь за антуражем, предполагая качественность вожделенного трофея. О душе тут речи не шло. Да и кому она сдалась такая покореженная? Впрочем, их внутренний мир тоже оставлял желать лучшего. И если при разовом общении это еще удавалось некоторым образом камуфлировать, то при частых встречах становилось понятно: отношения с подобными индивидами малоценны и невразумительны. Оптимальный вариант – единственное рандеву, заканчивающееся до рассвета.
Девушка поднялась с колен и направилась в ванную. Холодный душ смыл остатки сна и привел ее в чувство. Желание что-то менять нарастало с каждым днем. Но что и как? Марта не знала. Где найти того единственного, который бы ее не раздражал? Такого не существует. Сначала они дарят цветы, бреются каждый день и говорят комплименты. Потом требуют завтрак, колются недельной щетиной и смотрят футбол, обращая на тебя внимание только в тот момент, когда им требуется бутылка пива из холодильника, а до рекламы еще десять минут. Замшелое существование. Безысходное. Тошнотворное.
Надо найти Костю. Объяснить ему, что он не должен был так бросать ее, жертвуя непонятно чем и во имя чего. Не хотел портить девочке жизнь? Вообразил, что она создаст со временем респектабельную семью и забудет все то, что связывало ее с прошлым? Разве такое забудешь. Она существует в пожизненном заключении из картин прошлого, снами-вспышками мучающего ее постоянно. Только с Костей она будет чувствовать себя спасенной, как тогда. А все эти гламурные мазилы-художники от слова худо, мечтающие запечатлеть ее на своих полотнах, не стоят и его мизинца. Вдруг его можно найти в каких-нибудь социальных сетях типа «Одноклассников» или фейсбука? Ей никогда раньше не приходило в голову поискать его там.
Марта оживилась. Сердце учащенно забилось и ухнуло в пропасть. Она посмотрела на компьютер, но подходить к нему не стала. Вдруг его там нет? И все бессмысленно? Или он давно женился, приобрел особнячок, наплодил еще кучу ребятишек, и какая-нибудь белобрысая фрау Гретхен радостно и самодовольно возделывает свой бесхитростный садик с крокусами на его земле? «Глупая клуша! – поругала себя Марта – Да загляни ты уже и успокойся. Так и будешь ходить около компа как последняя дура?»
Синий свет монитора притягивал к себе внимание Марты. Она больше не сопротивлялась. Понимая, что искать Константина почти бессмысленно, забила в поисковик свою бывшую подругу, его дочь Ульяну. Безрезультатно. Конечно, она наверняка вышла замуж и сменила фамилию. Как ее теперь найдешь? Никого из друзей Кости она не знала. Может, поискать Ульку через других одноклассников? Через их профайлы? Нет. Ничего. Пока ничего. Ладно. Посмотрю потом. В другой раз. Так просто все не бывает. Правда?
Марта вспомнила свой разговор с Фрэнком в уютном маленьком французском кафе при первой их встрече, когда Абдулло отправил ее на переговоры в Париж.
– Мадемуазель Марта, вы так очаровательны, что я хотел бы написать ваш портрет, – глядя ей в глаза, проникновенно произнес Фрэнк.
– Угомонитесь, – рассмеялась она, – интрижки с клиентом не мой профиль.
– В вас есть нечто неуловимое, и я хотел бы это понять, выразить, а холст – лучший способ.
– Когда вы разгадываете тайну, женщина становится неинтересна? Правда? – улыбнулась она.
– Я люблю узнавать жизнь, разгадывать ее секреты. В этом предназначение человека искусства. Это божий дар – разгадывать символы мироздания и зашифровывать их снова.
– Этим занимались и другие, например, Пикассо.
– Пабло был великим жизнелюбом. У него получалось.
– А у вас? Вы считаете, что у вас получается?
– Разумеется, да, Марта! Иначе мы бы с вами не разговаривали. Это же вы нашли меня, а не наоборот. Так как насчет портрета?
– Я не готова к вашим разгадкам и иероглифам, Фрэнк.
– Не хотите никого впускать в свою душу?
– Можете считать, что да.
– Мне жаль. Позвольте тогда прогуляться с вами и показать вам Париж.
– Хотите очаровать меня?
– Никогда не помешает очаровать того, кто может тебя прославить. Не так ли?
– Только не переусердствуйте, Фрэнк.
– Марта, я не волоку женщин в постель силой, помилуйте. Париж – один из самых романтичных городов мира. Он пропитан волшебством и страстью, любовью и похотью и может повернуться к вам той стороной, которую вы захотите увидеть. Он живой. С ним можно разговаривать и дискутировать, им можно восхищаться и ненавидеть. Думаю, с моей помощью вы оцените его. Вам не хватает смелости в любви. Я покажу ее вам, а вкусить или нет – выбор за вами. В любом случае, вы не забудете этой прогулки и нашего разговора.
Они гуляли по улицам всю ночь. Перед глазами Марты мелькали воды Сены, мосты, безумные художники, рисующие прохожих, спящие клошары и юные целующиеся парочки. Темнокожий музыкант в потертом фраке играл блюз, под который кружились на мостовой длинноволосая женщина в алом платье и приземистый мужчина, ниже ее на голову, в смешных круглых очках, напоминающих иллюминаторы. Марте казалось, что она потерялась во времени и пространстве среди водоворота улочек и переулков, кривляющихся, превращающихся в спутанный клубок галлюциногенного лабиринта. Она двигалась по ним так покорно и бездумно, как движется эритроцит по нитям сосудов. Ей овладело зрелищное упоение городом. Порой Марте казалось, что Париж открывает ей свои тайны с целью эротически поработить ее душу, влюбить в себя навсегда, как делает это легкомысленный ловелас в состоянии перманентного возбуждения от своей собственной красоты. Сексуальные импульсы исходили от католических храмов и мостов, небрежно распластанных над рябью простыни-реки, от серых ноздреватых каменных домов, от абы как брошенного на брусчатку мусора и тихих черных подворотен, от унылых закрытых витрин многочисленных сувенирных лавок… Ночной город видится в ином измерении, так отличающемся от дневного и обыденного, как отличается лицо сосредоточенного на бизнес-плане чиновника от его же перекошенной страстью физиономии, когда он в телесном порыве совокупляется с прелестной женщиной. Ночной город не был сентиментально-слащав, сгусток его души оказался настолько выразителен, что Марта влюбилась в Париж моментально.
Рассвет они встретили на Пляс Пигаль, за чашкой кофе-эспрессо и круассанами.
– Ваша жена, наверное, беспокоится, Фрэнк? – спросила Марта.
– Почему вы спросили об этом только сейчас, Марта?
– Мне было жаль упускать возможность обретения смелости, раз вы обещали.
– А теперь вас мучают угрызения совести, или вы просто устали и таким деликатным образом решили спровадить меня?
– И то и другое.
– Вы делаете успехи! Значит, эта ночь прошла не зря.
– Благодарю вас, Фрэнк. Она действительно оказалась волшебной, вы правы.
– Отвечаю на вопрос. Моя жена не будет беспокоиться. Прежде чем жениться, я объяснил ей, что мне, как художнику и творцу, требуется пространство и время, способность творить напрямую зависит от степени свободы. Я могу влюбляться и пропадать ночами в кабаре или писать у себя в мастерской – это нормально. Она знает главное – я не брошу ее, пока люблю.
– А если разлюбите?
– Тогда нет смысла жить дальше вместе, не так ли?
– А как же дети?
– Кто сказал, что я брошу детей? И потом, пока я не собираюсь с ней расставаться, так что нечего и думать о том, что возможно произойдет или не произойдет когда-нибудь. В жизни нет ничего вечного.
– А Бог?
– Боги меняются, как и люди. Они тоже рождаются и умирают. Кто знает, что будет через несколько сотен или тысяч лет? Мы не можем это увидеть или хотя бы предсказать.
– Вы неверующий?
– Это почему? Один из самых благочестивых верующих, на мой взгляд. Я люблю жизнь, отражаю ее в вечности через призму своего восприятия и этим отдаю ей дань. Она же дарит меня в ответ своей любовью и красотой.
– И свободой…
– Свобода – способ познания мира и самого себя и путь к счастью. Когда вы поймете это, отбросите свои страхи и комплексы – мир улыбнется вам.
– Ваша декларация счастья так заманчива.
– Знаю. И пожалуй, именно тогда я напишу ваш портрет. Хотя не скрою, я бы предпочел написать два: до и после.
Марта чувствовала, как в ней зарождается и растет небывалое возбуждение. Ночной Париж изменил ее. Казалось, сам воздух пропитан парами адреналина, дымкой соблазнов и искушений.
– Что ж, Фрэнк, пишите, – сказала она решительно. – Только прямо сейчас.
Они поехали в мастерскую. Фрэнк раздел Марту, устроил на кушетке и стал лихорадочно делать наброски. Уголь крошился под его сильными пальцами, разлетаясь во все стороны. Она же не заметила, как уснула, провалившись в цветное сказочное повествование. Ей снились радужные картины неизвестных миров, целующиеся на ветру цветы, море, птицы… Проснулась Марта от яркого солнечного света, сквозь огромные окна, от пола до потолка, заполнившего всю мастерскую. Фрэнк по-прежнему рисовал.
– Лежите, не двигайтесь, умоляю, – торопливо произнес он. – Еще немного.
– Который час? – зажмурившись, спросила Марта, поеживаясь спросонья.
– Полдень. Как спалось?
– Великолепно. Давно не чувствовала себя такой легкой и воздушной. Вы покажете мне картину?
– Не сейчас. Когда-нибудь потом. Это только наброски.
– Хотите возбудить во мне любопытство?
– Нет-нет, что вы. Такие дешевые фокусы не в моем стиле. Просто она еще не готова. И я не знаю, когда завершу ее.
– Я не буду вас просить.
– Знаю.
Он проводил ее до отеля и галантно поцеловал запястье на прощание.
– До встречи в Москве, Марта.
– До встречи, Фрэнк. Спасибо.
Теперь, лежа в постели, Марта вспоминала ту ночь, утро, их разговоры. Именно тогда у нее в подсознании, она понимала это теперь, родилось то чувство свободы, тот росток, о котором говорил Фрэнк. Наверное, ему требовалось время, чтобы немного окрепнуть и пробиться сквозь тяжелую черную землю сомнений. Почему она позволила Косте решать за них обоих? Зачем смирилась? Не возмутилась, не стала протестовать? Не убедила в том, что он ей необходим? Помешала пресловутая гордость? Нежелание стать обузой? А вдруг он считал себя не вправе решать за нее и предоставил ей выбор? Она же не поняла и подтвердила своим поведением его опасения. Малолетняя дура! Сколько времени понадобилось, чтобы понять эту бесхитростную истину! Собралась рожать ребенка от абы кого… Зачем? Марта застонала и закрыла голову руками. Ладно Ромео и Джульетта были детьми, когда заигрались в смертельные игры, но они… Впрочем, Марта тогда была не намного старше. А Костя… Да, все понятно. Но, может быть, еще не поздно исправить? К черту пресловутую мифическую Гретхен. Она использует свой шанс, а там будет видно. Нельзя все время воображать возможный исход событий, надо жить реальными событиями и совершать поступки. Так жил Пикассо, и его избранницы шли за ним, несмотря ни на что. И пусть они принесли свою жизнь в жертву, но сделали это осознанно, отдавшись любви… Иногда цена оказывается слишком высока. Вопрос в том: готов ли ты заплатить ее за минуты, часы, дни ослепительного счастья? Она готова. Именно для счастья нужна свобода.
Евлалия немного лукавила. Взглянув на Фархада, она поняла, что он по-прежнему дорог ей, что именно с ним она мечтала бы путешествовать по миру, любоваться плывущими облаками днем, сияющими звездами – ночью, подниматься в горы, ходить на паруснике в море, воспитывать детей. Без него – пустота, которая в его присутствии оступала. Он выглядел таким потерянным и несчастным, когда ждал ее у подъезда, что сжалось сердце. Он возбуждал в ней противоречивые чувства. То ей хотелось пожалеть его, будто маленького ребенка, и погладить по голове, то ошутить в себе, внутри, как самого искусного и пылкого любовника, то быть послушной и подчиняться ему, словно он полноправный хозяин своей рабыни… А временами ей казалось, что именно он может стать самым верным и преданным другом. «Каждый имеет право на ошибку. Мы несовершенны. Я видела, как он страдал. Неужели я позволю нашей сказке так нелепо закончиться? – спрашивала она себя. – У него было много женщин, у меня – мужчин, но все это в прошлом. Дать друг другу шанс на счастье…» Лала помнила свои чувства, когда они в первый раз – нет, не поцеловались – переплели пальцы и пошли так по улице. Ее трясло от возбуждения, а Фархад подумал, что она замерзла. В тот вечер Лала в первый раз испугалась своей зависимости от него. И заковала себя в страхи, как речка зимой заковывается в лед, скрывая под ним свою подвижную сущность.
Поэтому, когда Фархад позвонил Лале на следующее утро, она не отказалась от встречи. Она успела сварить отцу овощной суп, собрала чистое белье, положила в пакет купленный накануне очередной детектив. Бегло осмотрев собранное – не забыла ли чего, – тяжело вздохнула. Горло сдавил слезливый комок жалости к себе. Когда противное ощущение отпустило, к ней вернулась нежность. К Фархаду. Она накрыла Лалу легким бризом, проникла в нее, проступила сквозь кожу и рассеялась в воздухе. Резко распахнув дверь на раздавшийся звонок, Лала уткнулась Фархаду в грудь.
– Что ты, моя девочка? Все будет хорошо.
Лала расплакалась.
– Не называй меня девочкой. Так зовет меня отец, когда злится.
– Как скажешь, душа моя. Поедем за город?
– Мне надо отвезти отцу вещи и еду.
– Хочешь сейчас?
– Я вообще не хочу туда ехать.
– Тогда давай поедем попозже. Я положу пакет в багажник.
– Суп остынет.
– Его разогреют на больничной кухне. Не переживай.
– Хорошо. Как хорошо, что ты можешь решить это за меня!
Они погуляли по лесу, немного замерзли, потом заехали в придорожный ресторан, где их накормили сочными, исходящими духовитым дымком шашлыками, на удивление вкусными для такой небольшой забегаловки. Фархад заставил Лалу выпить глинтвейна – чтобы она согрелась – и долго целовал ее пряные коричные губы. Заглянув в его расширившиеся зрачки, Лала хрипло произнесла: «Поехали». Он все понял. Они неслись как бешеные, пока не наткнулись на вывеску «Мотель», светившуюся за ограждением из тяжеловесных прямоугольников фур. Антураж их не волновал. Главное, что в этом пристанище дальнобойщиков можно было уединиться.
Ворвавшись в комнату, стали лихорадочно раздеваться, потом рухнули на кровать, и Лале почудилось, что она в объятьях шестирукого Шивы, успевающего ласкать все ее потаенные места. В ее сознании вспыхивали мириады солнц, и каждое танцевало свой танец, разлетаясь на множество искр и лучей. Волны неземной музыки звучали в ее голове, превращаясь в ослепительную по красоте симфонию. Казалось, не только физические, но и все астральные их тела соединялись, сплавлялись воедино, и уже трудно было понять, где заканчивается одно и начинается другое. Они оказались в земном раю, счастливые и потрясенные, как дети. И не было рядом змея-искусителя с обманным даром, не было проблем, прошлого и настоящего, не было ничего, кроме мига, переливающегося в вечность.
Потом она свернулась в позу эмбриона, а Фархад гладил ее по волосам и покрывал тело поцелуями.
– Ты моя единственная… навсегда, – шептал он, и от этих слов Лале становилось хорошо и немного щекотно, хотелось смеяться и плакать или просто тихонько улыбаться в подушку. – Я не хочу с тобой расставаться. Давай будем вместе? Все время…
– Угу, – промычала она. – Так хорошо, что не хочется говорить.
– Тогда молчи.
– Надо собираться. Отец ждет.
– Поехали?
– Да. Еще минутку. Хочу продлить этот момент, прежде чем возвращаться в реальность.
– Мы будем длить его всю жизнь, Лала. Ты познакомишь меня с отцом?
– Ох, лучше не надо. Ты не знаешь, какой у него характер!
– Я взрослый человек, соображу, как себя вести.
– Да при чем тут это! Он же тебя выведет из себя, наговорит гадостей. Зачем тебе?
– Я хочу знать о твоей жизни все.
– Твое дело, Фархад. Но ни к чему хорошему это не приведет, уверяю тебя!
– Посмотрим. Не бойся за меня.
– Не могу. Ладно. Поехали.
Когда они сели в машину, Лала попросила:
– Фархад, расскажи мне об Иране.
– Что ты хочешь узнать? Иран совершенно не такой, каким его представляют многие европейцы. Это достаточно светское государство, в то же время являющееся исламской республикой. В Иране есть президент и парламент. Помимо ислама конституцией признаются христианство, иудаизм и зороастризм. Представители других религий не имеют юридических прав. Женщина в Иране может учиться, работать, воспитывать детей. По сравнению с Саудовской Аравией у нас законы гораздо либеральнее. Иранцы гордятся своей страной, ее древним происхождением, культурными памятниками. Весь мир знает царя Дария и династию Ахеменидов. Кстати, само название Иран произошло из авестийского языка и означает «Страна ариев», так что Гитлер был не прав, считая арийцами немцев. Впрочем, это не так существенно.
– Но у женщин не равные права с мужчинами.
– Милая, на самом деле все не так страшно, как кажется. Большинство женщин совершенно не чувствуют себя ущемленными. Они ходят в джинсах, а хиджабы накидывают весьма небрежно, и к тому же шутят, что им не надо беспокоиться о прическе. Иранцы уважают своих женщин. Поверь мне, они оказывают возлюбленным куда больше внимания, чем русские мужчины. Если жена учится или работает, муж сам купит продукты, чтобы она не надрывалась, помоет посуду. Неравенство есть, но, по большей части, это только видимость. К тому же ты, журналистка, должна понимать, что антимусульманская пропаганда имеет политический смысл. Во всех странах, при всех режимах есть плюсы и минусы. Минусы другого режима раздуваются, свои плюсы преувеличиваются. Чтобы понять и почувствовать Иран, нужно его увидеть собственными глазами.
– Может быть, ты и прав. Мне кажется, мы такие разные.
– На основании чего ты это чувствуешь? К примеру, в данный момент?
– Сейчас я этого не чувствую.
– Вот видишь.
– Главное – уметь смотреть на мир незашоренно. Социальные установки порой весьма портят отношения между людьми, даже не имеющими отношения к политике. К примеру, азербайджанцы в бытность СССР считались братским народом наряду с армянами, украинцами, белорусами и многими другими. А между тем, название «Азербайджан» происходит из персидского языка и имеет отношение к Ахеменидам. Впрочем, не буду вдаваться в исторические подробности. Скажу только, что большинство азербайджанцев – тоже мусульмане-шииты. В общем, все не совсем так, как кажется. Большинство убеждений – иллюзии, созданные для определенных целей. Итог же зачастую бывает печальным. Люди начинают ненавидеть друг друга, а то и убивать.
– Думаю, мусульмане нас тоже не слишком любят.
– И это тоже результат промывки мозгов.
– У вас до сих пор существует смертная казнь!
– А тебе не приходило в голову, что у нас и преступность меньше? Когда человек знает, чем ему грозит проступок, он сто раз подумает, прежде чем его совершать. У нас меньше курят, меньше пьют, потому что алкоголь запрещен, а в итоге нация гораздо более здоровая, да и на улицах безопаснее, чем в Москве. Ладно, давай потом продолжим наш разговор, мы приехали.
– Ты точно хочешь пойти?
– Точно. Успокойся Лала, не съест же твой отец меня, в конце концов.
Отец лежал и вяло щелкал пультом от телевизора, переключая каналы. Увидев Лалу, он только поморщился и сделал вид, что не заметил дочь, когда та заглянула в палату.
– Здравствуй, папа! – произнесла Лала с нажимом. – Хочу тебя кое с кем познакомить.
– С кем же, позволь спросить? Ты привела мне какое-то медицинское светило, собирающееся поставить меня на ноги?
– Нет. Это мой друг, его зовут Фархад.
Фархад зашел в палату и вежливо поклонился.
– Зачем ты притащила сюда этого черномазого? – язвительно сказал отец. – На тебя нормальные мужики не клюют, что ты себе обезьянку завела?
– Как ты смеешь! – возмутилась Лала. – Тебе никто не говорил о правилах приличия?
– А я, как ты знаешь, до ужаса неприличный. Что думаю, то и говорю. Попроси его вынести судно, кстати. Вряд ли он годен на что-то иное.
– У тебя сиделка для этого есть, – отрезала Лала.
– Тогда зачем он тут нужен?
– Вообще-то, – вмешался в разговор Фархад, – я хотел просить руки вашей дочери, Анатолий Николаевич, но теперь думаю, что мы обойдемся без вас.
– Ты при живом муже решила второго завести? Гарем собираешь, девочка? В принципе, правильно. Когда между ног чешется, в услужении надо иметь нескольких жеребцов, чтобы драли не переставая.
– Лала, тебе обязательно это все выслушивать? – спросил Фархад. – Сиделка есть, ухаживать есть кому. Прекрати себя терзать этим якобы дочерним долгом. Пойдем отсюда.
– Пожалуй, ты прав, – задумчиво протянула Лала. – Пойдем.
– Не смей уходить, дрянь! – взвился отец. – Оставлю без наследства!
– Да оставляй. Лучше без наследства, чем все это выслушивать.
– Я тебя кормил и растил!
– Ты меня изводил, будто я не родная дочь, а фашист, замучивший в концлагере миллионы невинных людей!
– Ты должна мне помочь! Знаешь, что я без посторонней помощи даже встать не могу!
– Ты и не пытаешься встать. Похоже, тебя эта ситуация устраивает. Помочь я тебе помогу. Оплачу сиделку, операцию, если нужно, но выслушивать потоки брани больше не буду. Либо веди себя прилично, либо злись на весь мир в одиночестве!
– Ты меня тут нарочно держишь, чтобы отыграться!
– Тебя тут никто не желает держать, так ты всех достал. Но на шейке бедра нельзя делать операцию сразу после инфаркта!
– Желаешь, чтобы я превратился в лежачего больного?
– Нет, потому что не намерена с тобой возиться всю жизнь, но другого выхода пока нет. Бери ходунки и начинай разрабатывать ногу, как врач велел!
– Я не могу, дура! Мне больно!
– Захочешь ходить – сможешь. Иначе мышцы атрофируются, появятся пролежни. Сдадут легкие, а потом ты умрешь.
– Спасибо, девочка!
– Пожалуйста. Должен же тебе хоть кто-то сказать правду, чтобы ты понял.
– Что будет дальше, Евлалия? – сменил тон на более мирный отец. – Ты выйдешь замуж и уедешь, бросив меня одного помирать?
– Не знаю. Пока ничего не знаю. Многое зависит от тебя. Я уже сказала. В пакете чистые вещи и еда. Катя тебе разогреет. Я приду завтра. Тебе что-нибудь нужно?
– Нет. Пожалуй, нет. Не ожидал, что доживу до такого дня.
– Я тоже не думала. Но всякому терпению есть предел. Подумай о том, как надо общаться с теми, кто тебя любит. Тебе не за что меня ненавидеть. И, кроме меня, у тебя никого нет. Если ты будешь хотя бы сдержан в словах, всем станет лучше.
Лала закусила губу, чтобы не расплакаться. Ей стало жаль этого почти чужого лупоглазого человека с неестественно вывернутой старческой ступней. И все же она радовалась тому, как пошел этот разговор, зревший очень давно, почти с ее отрочества. Фархад обнял Лалу за плечи и повел к выходу. Отец так ничего и не сказал им вслед.
– Он болен. У него истерическая психопатия, – пояснила Евлалия Фархаду.
– Насколько я понял, – заметил тот, – твой отец умеет владеть собой, когда захочет. Так что это просто отвратительный характер. Не оправдывай его.
– Может, и так.
– Не вздумай укорять себя за то, что поставила его на место. Ему это было нужно.
– Он болен, растерян и боится будущего.
– Это не повод измываться над людьми. Все, Лала, возьми себя в руки. Я помогу, чем нужно.
Света сосредоточенно ездила по объектам в поисках подходящего жилья. Приклеившийся к ней, как рыба-прилипала, крепко сбитый, низкорослый риелтор Ваня терпеливо вышагивал рядом, докладывая об особенностях той или иной квартиры. Местоположение, метраж, количество собственников, серия дома, характер застройки микрорайона, наличие или отсутствие лоджии, лифта, консьержки – все скрупулезно докладывалось им клиентке. Он галантно придерживал дверь, пропуская даму вперед, подавал руку на обледенелых ступенях подъездов и никогда не перебивал ее в разговоре. Приехав из города Стародуба Брянской области пять лет назад, Ваня усердно трудился на рынке недвижимости и уже успел обзавестись персональным жильем. С явным удовольствием Света отметила про себя его холостяцкое положение. Похоже, причиной тому была Ванина робость в общении с прекрасным полом вне рабочих моментов.
Как-то раз в перерыве между осмотрами квартир они зашли перекусить в кафе и разговорились. Ваня рассказал, что когда приехал в Москву, с утра до ночи ходил по городу – знакомился со столицей. Так продолжалось несколько месяцев.
Его путь к успеху не был простым и безмятежным. Хозяйка первого агентства, полная и животастая Фимка – Ефимия Артемьевна, перекатывалась по офису на коротеньких ножках-бочонках и зорко следила за порядком. Бедолаги-рабы, прикованные к рекламным телефонам, прятали взгляд, когда она прокатывалась мимо, и, похоже, переставали соображать, что же они лепетали в этот момент в телефонную трубку потенциальным клиентам.
За первые два месяца ни одной сделки у Вани не прошло. Потом появился просвет – маленькая однушка на вторичном рынке, в Ясенево. Гонорар он в итоге получил мизерный, Фимка как следует поиздевалась и откровенно его надула. Впрочем, бог с ними, с подробностями. Но постепенно Ваня стал обучаться различным тонкостям, распознаванию и обходу многочисленных ловушек, и тогда денег стало больше. Особенно в тот момент, когда он рискнул уйти в другую фирму.
Упорство Вани и его непрошибаемое спокойствие вкупе с крестьянской хваткой Светлане очень даже понравились. Мысленно она примеряла крепыша на роль мужа, и по всему он подходил ей гораздо больше утонченного и непонятного Фархада. Она прогоняла эти мысли, но они снова возвращались. Света крепилась. Ей где-то надо жить.
Ваня подучил ее делать кислую мину при осмотре квартир, чтобы продающая сторона не завышала цену. У Светы это хорошо получалось. Она наметанным глазом выискивала недостатки и тут же о них говорила. Да и сам процесс поисков и торга с каждым днем захватывал ее все больше.
Наконец подходящий вариант был найден, аванс из Фархадовых денег внесен, и время обретения искомой норки становилось все ближе. После заключения сделки Света пригласила Ваню в ресторан – обмыть покупку.
– Ну что, за тех, для кого квартирный вопрос все же решается! – произнес Ваня, поднимая бокал с шампанским.
– За нас, – поддержала Света, – решивших его раз и навсегда.
– Будешь переезжать сразу или сначала сделаешь ремонт?
К тому времени они уже перешли на ты.
– Буду переезжать. На ремонт еще скопить нужно.
– А твой друг не поможет?
– Он мне не друг, Ваня. Фархад откупается от меня, чтобы не испытывать угрызений совести за то, что променял меня на другую.
И Света озвучила собеседнику основательно подправленный ею вариант истории, из которой следовало, что разыгравшаяся трагедия сильно подкосила ее и в итоге она совершенно перестала доверять людям. Ваня согласно покачивал головой. В его глазах светилось сочувствие и желание успокоить и утешить чудесную девушку, так неожиданно ворвавшуюся в его жизнь. Увидев его реакцию, Света пошла ва-банк и рассказала о предательстве мачехи, жизни в детдоме и своем путешествии в Москву.
– Впрочем, давай не будем о грустном, – произнесла она, словно спохватившись.
– Давай выпьем за тебя! – подхватил Ваня. – За твою новую жизнь на новом месте! Пусть тебе сопутствует успех.
– Спасибо, Ваня! – глаза Светы повлажнели.
– Слушай, а как же мебель? Мебели-то у тебя же, наверное, тоже нет?
– Ничего, посплю на полу первое время. Что-то куплю в кредит, если дадут. Слава богу, бывшие хозяева оставили кухонный гарнитур. Холодильник зимой не нужен, еду можно хранить на балконе. Так что все чудесно.
– Давай я поговорю с твоим другом?
– Ты что! Ни в коем случае. Я и так чувствую себя неловко. Но квартиру он предложил сам, а если я буду что-то еще просить, стану выглядеть вымогательницей.
– Не будешь, ведь инициатива исходит не от тебя.
– Нет, Ванечка. Спасибо тебе, ты такой добрый и милый. Что бы я без тебя делала!
Света потянулась через стол и погладила Ваню ладошкой по щеке. Молодой человек смутился и непроизвольно прижал ее руку своей. Ему показалось, что именно ее он представлял в своих мечтах, но сказать об этом вслух не решался, потому что не мог и вообразить, что девушка благосклонно воспримет его признание. Света интуитивно чувствовала Ванины затруднения.
– Давай поедем в мою новую квартиру? – предложила она. – Хочу выпить шампанского там. Так будет правильно. Я все еще не верю в ее реальность.
– Конечно.
Ваня сам расплатился по счету и, выйдя на улицу, поймал такси. Ему хотелось устроить Свете настоящий праздник. В машине ехали молча – он стеснялся, она размышляла о новых перспективах.
Поднявшись в квартиру, они замешкались в коридоре, пытаясь отыскать выключатель. Света оступилась и упала прямо в объятья риелтора, не спешившего выпускать ее из рук. «Ну давай же, рохля», – подумала девушка и потянулась к нему губами. Неловко извиваясь приникшими друг к другу телами, они сбросили верхнюю одежду, содрали обувь и протиснулись на кухню. Ваня посадил ее на стол и провел рукой по обнажившейся груди. Грудь, освобожденная от оков бюстгальтера, терлась о рубашку Ивана, словно напоминая о лишнем облачении. Грубоватые набухшие от возбуждения коричневатые соски вызывающе топорщились.
Оказавшись на голом линолеуме, они жадными резкими движениями срывали друг с друга остатки одежды. Ваня вбивался в нее так, словно от этого зависела его жизнь, а Света дергалась и выла подобно обезумевшему зверю. Инструмент ее нового знакомого оказался невероятных размеров, но словно был создан под нее. Такого удовольствия она еще не испытывала. Распахнутое межножье вбирало долгожданную добычу с жадностью росянки, хватающей насекомое. Всхлипывая и чавкая, оно поглощало трепещущую плоть, зажимая внутри себя и отпуская вновь. Света развела руками лепестки, открываясь полностью, чтобы вкусить его настолько полно, насколько это вообще возможно. Предчувствуя извержение, он дрожал, задыхался и стонал, не прерывая ни на секунду энергичных движений. Плотоядный цветок вместил семя и исходил соками. Сладостные, перемешанные с болью сокращения мышц волнами прокатывались по их телам, постепенно затухая.
– Это было волшебно! – выдохнула Света, обнимая Ивана.
– Да, – прошептал он в ответ.
Фаллос скользкой рыбиной выплыл наружу и преданно ткнулся в желанное место, признавая хозяйку. Иван целовал Свету, легко касаясь краешками губ ее лба, щек, шеи, опускаясь все ниже и ниже. Прикусив сосок, он вобрал его в себя и покатал, словно леденец между зубами. То же проделал со вторым. Опустившись ниже, Иван провел пальцами по створкам раковины, а затем ввел их внутрь. Влагалище сжалось, требуя продолжения. Его язык сначала нежно, а потом сильно и ритмично стал играть с клитором, медленно подводя Светлану к новому порогу удовольствия. Он изощренно останавливался, заставляя ее страдать от неутоленного желания, замирал, потом снова в дело шли язык и пальцы. Девушка сходила с ума и, уже не стесняясь, в голос орала от невыразимо сладкой муки, терзавшей каждый ее атом. А наслаждение длилось и длилось, потому что в дело снова вступил мощный детородный орган, предназначенный для зарождения новой жизни в чреве.
– Наша любовь похожа на бурную реку, – произнес Ваня, когда они немного пришли в себя. – Или на водопад. Поедем ко мне. Хочу ласкать тебя в душе, под струями воды, обнаженную, всю в пене, как Венеру. Потом возьму на руки и отнесу в постель. Мы будем спать обнявшись, а утром все повторится вновь, и к черту работу. К черту всё, кроме нас двоих.
– Поехали, – без раздумий согласилась Света.
Она не могла говорить много. Ее ощущения были такими сложными и многогранными, что ей не хотелось расплескать их, но, наоборот, сохранить как можно дольше, подобно тому, как годами сохраняется запах духов в закрытом стеклянном флаконе.
– Я не отпущу тебя никогда, – прошептал он чуть слышно.
Но она услышала и улыбнулась. Это было именно то, чего она ждала так долго. Только теперь все происходило по-настоящему и всерьез. Ей до слез захотелось поверить, что на этот раз все будет по-другому и у ее истории обязательно случится счастливый финал.
– Перебирайся ко мне, – предложил ей утром Ваня, доверчиво и нежно глядя девушке в глаза. – Мы будем жить здесь, а твою квартиру можно сдавать. Ты говорила, что хочешь поступить в институт. Это хорошая идея. Денег нам хватит.
– Я… не знаю, это так неожиданно. Нет-нет, я согласна, – Света засмеялась. – Просто похоже на волшебство.
– Милая, каждый человек в состоянии сотворить чудо. Надо только сильно этого пожелать. Я вот мечтаю прожить с тобой всю жизнь. Хочу, чтобы ты родила мне двоих или троих детей. Мы станем возить их к моим родителям на каникулы. Они замечательные. Увидишь. И они сразу тебя полюбят. Ты больше не одна.
Света расплакалась. Она оплакивала свою прежнюю жизнь, и боль, и заботливо выращенный кокон, который Ванечка так легко расколол и освободил ее от осколков. Все оказалось так легко и просто, словно фея помахала своей волшебной палочкой над простой девчонкой. Ей уже не хотелось мстить мачехе, вихляться перед ней в заморских нарядах и драгоценностях, потому что это существо просто стерлось из ее памяти и жизни, стерлось, как карандашный набросок от ластика. Ей вдруг пришла в голову странная, небывалая мысль о том, что миром правит любовь, и только это чувство способно изменять мир к лучшему. Страх сосущего одиночества ушел, растворился под напором нового чувства. И Света вдруг обратилась к Богу, наверное, впервые в жизни: «Пожалуйста, если Ты есть, сделай так, чтобы мы с Ваней были вместе навсегда».
Марта решила устроить дома генеральную уборку. Давно пора. В холодильнике пованивало подгнившей картошкой. Мягкие коричневые плоды лопались в руках, исходя склизким крахмальным гноем. Сморщенные морковины жалобно засыхали в глубине ящика. Разбирая полки, Марта обнаружила, что в жестяной коробке с мукой завелись черви. «Первые признаки разложения, – подумала девушка. – Надо срочно что-то менять. Интересно, зачем я покупаю продукты, если дома все равно не готовлю?»
Закрутив волосы в пучок и облачившись в линялую майку и трикотажные шорты, она мыла, терла, отчищала, выбрасывала, стирала, выметала весь день. «На фиг все старье, – бормотала она, – начинаю новую жизнь. Как там по фэн-шуй говорят: ненужный хлам мешает свободному протеканию энергий? Вот и ладненько. Работу с собой нужно начинать с преобразования окружающего пространства. А потом можно заняться и собственной персоной. Что-то я слишком стала похожа на старую грымзу. А ведь пока еще могу кому-то нравиться. Но сколько это будет продолжаться? Пять, десять, пятнадцать лет? Потом тело начнет скукоживаться, ныть о разных болячках, кряхтеть… Останется развлекаться чтением дамских романов и мыльными сериалами для тех, кому за… Марта, Марта, куда тебя занесло, дорогая! Хорошо еще, что ты вовремя спохватилась! Надо менять привычки, находить новые приоритеты, создавать иное пространство».
Она всерьез задумалась о том, что давно хотела поехать в Индию, в ашрам. Ей казалось, что именно там она сможет обрести душевную гармонию и освободиться от страхов, штампов, слабостей, от груза прежних видений, всплывающих во сне с пугающей периодичностью. Все призраки пора отпустить по домам. Епитимья, наложенная ею на себя еще в отрочестве, подходила к концу.
Может, и правильно, что ей не удалось найти Константина. Он тоже в своем роде призрак, и если он не захотел, чтобы его тревожили, значит, так тому и быть. Даже если она его найдет, то что скажет? Люблю, жить без тебя не могу? Так вроде живет, и неплохо. Сама себя обеспечивает, работа интересная. А что мужика найти не может, так в этом никто не виноват, кроме разве что российского менталитета. Залезешь иногда ради развлекухи на сайт знакомств, а там! Любое объявление – шедевр и увлекательная игра в диагнозы для психиатра. Ищущие стройную, молодую, без комплексов и жилищных проблем 15-летнюю нимфетку попадаются сплошь и рядом. Создается впечатление, что иначе бедный мужчина просто не сможет возбудиться в силу большого количества проблем, отсутствия эрекции, а то и вялотекущей импотенции. При этом виагра спасает далеко не всегда, не говоря уже о мазях и притирках, ароматических палочках и салатиках из сельдерея с орешками. Инструкция по пользованию мужскими особями, или мануал, имеет следующие пункты:
1. Мужчина всегда прав.
2. Если он не прав, смотри пункт первый.
3. Всегда соглашайся с ним, если не хочешь прослыть занудой или просто стервой.
4. Если он вдруг выполняет поручение или просьбу, озвученную тобой полгода назад, надо не брюзжать о том, сколько времени это заняло, а выдать ему большую медаль, банку пива и полдня (обязательно в его присутствии) висеть на телефоне, обзванивая подруг, и рассказывать о том, что ваш благоверный пупс совершил подвиг. Причем, радоваться надо как можно натуральнее.
5. Подвиги надо придумывать попроще. Великолепно подойдут «выброси мусор», «забей гвоздь», «купи молока». Постепенно их можно усложнять, но главное – не перестараться!
6. Ревновать тоже надо умело, стараясь не переусердствовать. Иногда тайком проверять его карманы. Иногда, сидя в кафе, с возмущением говорить: «Посмотри, как пялится на тебя эта дамочка! Просто возмутительно! Ты у меня такой классный, что немудрено!»
Конечно, подобных тонкостей еще много, это лишь основные. Марта задумалась. Может, ей написать книгу-инструкцию по пользованию мужчинами, чтобы всем было хорошо? Впрочем, зачем тратить на это время? В писательницы ей подаваться не с руки, да и сама она не является счастливой обладательницей некой мужской особи.
Отчистив и отмыв квартиру, Марта сварила себе кофе и полезла проверять почту и блоги. На «Одноклассниках» в разделе гости (кнопочка с двумя ботинками-следами, словно означающими, что на твоей страничке кто-то основательно потоптался/наследил) стояла цифра один. Каково было удивление Марты, когда она обнаружила в гостях Ульяну! Та почти не изменилась, разве что вместо Трифоновой именовалась теперь более благозвучно Леманн. С фотографии на Марту смотрела уверенная в себе женщина с немного усталым лицом. Первым порывом было тут же написать ей и спросить про Константина, но страх явно мешал сформулировать письмо так, чтобы в него не вмешивался хаос мыслей. Минут десять Марта стояла у окна, курила и думала, после чего тряхнула головой и решительно направилась к светящемуся монитору.
«Ульяна, привет! Как раз недавно о тебе думала, – написала она, – и вдруг ты появилась. Расскажи мне: как ты живешь, что нового? Я арт-директор художественного салона „Мусейон". Живу в Москве. Как поживает твой отец?»
Ткнув в команду «Отправить», Марта вздохнула. Рассчитывать на ответ глупо, а вдруг? Впрочем, хватит терзать себя мыслями, надо еще ответить на несколько писем и написать очередные пресс-релизы для выставки. Через час она все же не утерпела и снова залезла на сайт. В окне мигало сообщение.
«Здравствуй, Марта! Не могу сказать, что рада тебя увидеть, хотя бы и в интернете, но, очевидно, мы все иногда возвращаемся в прошлое. Может быть, это и правильно. Я живу в Берлине. Замужем. У меня двое детей. Муж – банкир, я – программист. Работаю, в основном, дома. Отец умер несколько лет назад от лихорадки Эбола в Уганде. Мне даже не разрешили приехать и забрать его прах – сказали опасно. Там в это время бушевала эпидемия. Я случайно наткнулась на твой профиль, когда зашла на страничку Ника Иванова из параллельного класса. И мне стало любопытно. Думаю, что нам обеим не нужен пустой обмен любезностями, так что можешь не отвечать».
Марта сидела ошеломленная. Костя умер. Так глупо и нелепо. Ей хотелось задать Ульяне кучу вопросов, но она не смела, ведь ей явно намекнули, что это лишнее. Потерянная, она поплелась на кухню, залезла в барную стойку и налила себе полный стакан водки, чего не делала никогда. Выпив содержимое как воду, осела на стул и разрыдалась в голос. Все ее существование стало казаться незначительным и убогим. Первым порывом было позвонить Лале, но потом она поняла, что хочет побыть одна. Вряд ли чужое сочувствие излечит ее от невыносимой боли. Голова пульсировала от прилившей крови. Mapте казалось, что смерть потихоньку все больше и больше просачивается в ее жизнь, словно приручая недалекую самочку к той мысли, что рано или поздно ее тоже заставят сыграть в ту же игру. Бабушка, отец, Вован, потом мать и наконец Костя. Марта поняла, что сегодняшний запах разложения от подгнившего картофеля оказался неслучаен. Это знак.
Марта включила телевизор, чтобы хоть как-то отвлечься от мрачных мыслей. С экрана женщина-комментатор невозмутимо вещала: «Обрушившийся на Россию ледяной дождь продолжает уносить человеческие жизни. В ДТП на Крутицкой набережной водитель автомобиля «Мицубиши Лансер» не справился с управлением в результате заноса автомобиля. Машина, ударившись о бордюр, перевернулась и скатиласть по обледеневшим ступеням причала в Москву-реку. Потерявший сознание мужчина утонул. Спасательные службы города продолжают работать в авральном режиме».
Выключив проклятый ящик, Марта бесцельно зашла в интернет. Новости поражали оптимизмом.
В Самаре молодой человек убил свою подругу топором. В понедельник в подъезде дома по проспекту Кирова обнаружен труп девушки 1988 года рождения с рубленой раной головы. Личность погибшей установлена – жертвой убийцы оказалась студентка университета. По подозрению в совершении преступления задержан молодой человек 1987 года рождения. Топор, ставший орудием убийства, изъят. Как было установлено, убийство подозреваемый совершил во время ссоры с подругой. Возбуждено уголовное дело по статье 105 УК РФ (убийство). В отношении задержанного в качестве меры пресечения выбран арест.
Студентка Одесского государственного аграрного университета выбросила своего новорожденного сына с 13-го этажа университетского общежития. Труп младенца был обнаружен на улице, под окнами. «Установлено, что мать ребенка, жительница Одессы 1986 года рождения, сама выбросила ребенка. Мотивы пока не ясны. С молодой женщиной сейчас работает психолог», – сказал представитель управления. По его словам, труп ребенка был завернут в пакеты.
Инцидент произошел вчера вечером. Врач Киевской специализированной клиники для людей с ограниченными возможностями сообщил пациентам без определенного места жительства, что их переводят в другую клинику. Затем усадил пять пациентов в возрасте от 43 до 66 лет в микроавтобус и лично повез пациентов по месту назначения. Каково же было удивление больных, когда вместо новой больницы они увидели кладбище. Но даже после этого 29-летний доктор попросил народ не смущаться, пообещав, что за ними скоро придет машина и отвезет их дальше. Сам тем временем сел в автобус и уехал, оставив пять безногих и безруких калек ночью на морозе возле кладбища под Вышгородом. Ближайшее жилье находится в нескольких километрах отсюда. «Людей обнаружил наряд милиции, который проезжал мимо, – рассказывают в МВД Киевской области. – К сожалению, к тому моменту от переохлаждения уже умерла одна женщина. Если бы помощь не подоспела, остальные пациенты вряд ли бы дотянули до утра». Сейчас врач дает показания работникам прокуратуры. Если доктор на самом деле собирался передать пациентов в другое лечебное учреждение, непонятно, почему он не захватил их амбулаторные карты. Идет следствие.
«Весь мир сошел с ума, – шептала Марта. – Мы движемся к апокалипсису, и так быстро! Страх и распад поджидают за каждым углом, а порой и в собственной квартире. Повсюду ад. Слезы, страдания, боль сопровождают человека от рождения до могилы. Тогда зачем? Зачем нужна жизнь? Ради искусства? Но так ли уж оно нужно? Средства массовой информации куда больше публикуют статей об убийствах и катастрофах, чем о выставках, кино, новых книгах и спектаклях. Боль и насилие привычны, они влились непременной составляющей в каждого художника, писателя, драматурга. Всей своей жизнью мы ведем непрерывную борьбу со смертью и в конце концов – проигрываем. Отсрочив казнь на месяц, год или десятилетие, мы неизменно пропускаем финальный гол, а безглазая старуха радостно хохочет, помахивая ржавой от крови косой».
Утром Марта встала разбитая. Ночью опять мучили кошмары. Содрав влажное постельное белье с кровати и бросив его в стирку, она отправилась в душ, решив сразу после этого позвонить начальству и напроситься на встречу. Ей надо было серьезно поговорить с Абдулло. Она твердо решила уехать на некоторое время в Индию и пожить в каком-нибудь ашраме. Подспудно она чувствовала, что именно там может избавиться от того непосильного груза, который лег на ее плечи: груза прошлого. Ей необходимо обрести просветление, осознать свою духовную природу и понять: ради чего она тут, на этой земле. Когда у тебя нет цели, зачем существовать? Медитация, йога, мантры могут помочь ей обрести душевное равновесие, а еще вполне возможно, что именно тогда у нее получится не быть щепкой в водовороте человеческих страстей, а научиться лавировать в нем и познать истину.
Марта отыскала давно пылившуюся на полке «Книгу воина Света» Паоло Коэльо и стала взахлеб читать. Она решила, что первое, от чего нужно избавиться в себе, – от слепоты и невежества, перейти от Веры к Знанию, от Повиновения к Творчеству, от состояния «пассивного инструмента в руках Господа» к состоянию Его «помощника», от ощущения «щепки в реке Времени и Жизни» – к «активной помощи Свету Истины» – к управлению этой «щепкой» с помощью руля и вёсел… Никто не даст нам избавления, кроме нас самих. Никто ничего за нас не сделает, все, что мы творим, – мы творим сами. И становится уже невозможно перекладывать ответственность на другого, будь то человек или Бог. И невозможно ожидать, что завтра все изменится само собой по мановению волшебной палочки. Только мы сами можем изменить свою жизнь. Любое чудо совершается собственными руками. Значит, нужно выдавливать из себя труса и раба, эгоиста и позера, ленивца и скупердяя…
Поискав в интернете информацию про ашрамы, первое, на что она наткнулась, была фраза: «Индия – это начало. Начало пути к себе…». Марта растерялась, поскольку совершенно не представляла себе: куда же ей все-таки ехать. Пришлось положиться на судьбу. Она наугад ткнула в один из ашрамов. На сайте сообщалось:
Название: Рамана Ашрам (Раманашрам).
Основатель: Шри РаманаМахарши (1879–1950).
Местоположение: Тируваннамалаи, Тамил Наду.
«Небольшой городок Тируванамалаи, где находится ашрам, – читала она, – расположен на юге Индии, в штате Тамил Наду, у подножия священной горы Аруначала, которая почитается индуистами как престол, или агни-лин-гам бога Шивы. В этом городе находится один из самых величественных в Юго-Восточной Азии храмовых комплексов Шива-Шакти, а также множество маленьких ашрамов направления Адвайта-Веданта».
И далее высказывание Шри Бхагаван Шри Рамана Махарши: «В глубине твоего Сердца одиноко сияет Абсолют в форме чистого „Я", непосредственно переживаемого как „Я есть Я". Войди в Сердце, глубоко погружаясь вовнутрь, вопрошая: „Кто я?" или посредством контроля дыхания и оставайся Собой».
Марте показалось, что Шри Рамана Махарши обращается именно к ней. Именно этот Абсолют своего «я» и хотела она очистить для того, чтобы оставаться собой.
На форуме сайта она написала, что желала бы отправиться в это место, но ищет попутчиков, если таковые найдутся. И будет благодарна за любые советы, поскольку в Индии еще не была и плохо себе представляет, что ей нужно делать и как себя вести. Утолив порыв к самосовершенствованию, Марта позвонила Абдулло и попросила о встрече.
– Надеюсь, ты хочешь сообщить какие-то приятные новости? – при виде Марты поинтересовался Абдулло, вальяжно откинувшись в любимом кожаном кресле, напоминающем трон.
– Не совсем. Я собираюсь уехать в Индию на некоторое время. Так что мне нужно передать дела. Думаю, моя помощница Вика прекрасно со всем справится.
– Ты меня бросаешь? – вскочил Абдулло. – Ты совершенно не думаешь о бизнесе! Именно тогда, когда дела у нас пошли в гору! На Фрэнка Ламбье у меня уже стоит очередь! Я что, мало тебе плачу?
– Ты хорошо мне платишь. Дело не в этом. Просто мне необходимо уехать. А раз дела пошли в гору, вы тем более справитесь.
– И сколько ты намерена отсутствовать? Неделю, две?
– Может быть, месяц или три.
– Это абсолютно невозможно! Заканчивай со своими безумными идеями, отдохни недельку и возвращайся.
– Абдулло, ты меня не услышал. Я уезжаю. Давай не будем препираться. Я не изменю своего решения.
– Марта, ты можешь разрушить свою карьеру.
– Мне плевать на карьеру. У меня достаточно сбережений, и, если я захочу вернуться, меня с радостью возьмет любой салон, поэтому не надо угрожать мне.
– Хорошо, – сдался Абдулло. – Езжай, раз уж тебе приспичило. Надеюсь, экзальтация скоро улетучится из твоей прелестной головки. Кстати, если ты вдруг отыщешь там какой-нибудь неземной талант, не забудь о «Мусейоне». Все же это частично и твое детище. Я готов взять тебя в партнеры, когда ты вернешься.
– Заманчивое предложение. Я подумаю. Спасибо.
– Возьми зарплату и отпускные в бухгалтерии.
– Благодарю.
– Да уж, пожалуйста. Умеешь ты радовать. Счастливого пути. Не забудь написать для Вики подробные инструкции и будь на связи. Вдруг у нас появится что-то авральное. Твой роуминг я буду оплачивать.
– Договорились.
Выйдя из салона, Марта села в машину и набрала телефон Лалы. Она хотела сообщить подруге об отъезде.
– Привет! Ты не занята?
– Привет, Марта! Нет, я недавно проснулась.
– Слушай, я тут решила уехать.
– Куда? Надолго?
– Не знаю пока, как получится. В ашрам. Где-то в Индии. Тамил Наду.
– Звучит по-шамански загадочно. И чего это тебя торкнуло?
– Надо многое осмыслить. Как ты?
– Замечательно. Мы поговорили с Фархадом, разобрались и теперь вместе. И жизнь снова меня радует.
– Ты его простила?
– Мы все совершаем ошибки. Главное, вовремя понять, кто тебе дорог. Любимого человека надо принимать таким, какой он есть. Искреннее чувство способно исправить многое.
– Я рада. А как отец?
– Без изменений. Наорал на Фархада, тот его приструнил. Теперь папа старается не слишком выпендриваться. Ты лучше расскажи, как ты? С чего это тебя понесло в Индию?
– Переоценка ценностей и жизненных приоритетов. В ритме большого города не получается думать как следует, – уклончиво ответила Марта.
– Ты чего-то недоговариваешь. Может, встретимся?
– Лаличка, извини, пока не получается. Мне надо передать дела Вике, закончить старые договора, сделать визу, купить билеты, разработать маршрут поездки и позаботиться о прививках.
– Если появится время, ты все же свистни.
– Конечно. Удачи тебе!
– И тебе. Потом расскажешь, насколько благотворно повлияли на тебя медитации.
– Непременно. Лал, я же не в непроходимые джунгли еду. У меня там будет работать интернет и мобильник.
– Ладно-ладно, я поняла. Не навязываюсь.
– Лаличка, я думаю, что у тебя под боком есть гораздо более интересные собеседники, так что не буду тебя больше от них отрывать.
– Пока, Марта!
Сидя в самолете, направляющемся в Саудовскую Аравию, Фархад прокручивал в голове разговор с Лалой.
В тот день они поругались. Она не хотела его отпускать, а он чувствовал желание совершить хадж. Не потому, что он вдруг ни с того ни с сего ощутил себя истинным мусульманином, нет. Он-то до этого и в мечети ни разу не был, как это ни странно. Просто ему казалось, что этим актом он действительно очистится от всего наносного и обретет некое просветление. Это было для него важно. А Лала кричала, что он опять бросает ее в самый трудный момент.
«Ты прекрасно со всем справляешься, – ответил он ей. – К тому же меня не будет всего-то две недели».
Она только махнула рукой и замкнулась в себе. Фархад тогда подумал, что это просто женские глупости. Подуется и перестанет, потом поймет.
Фархад рассказывал Лале, что Аллах вменил хадж в обязанность каждого мусульманина. Совершается он в начале двенадцатого месяца мусульманского лунного календаря, вследствие чего этот месяц и получил название «зуль-хиджа», то есть «обладающий паломничеством» – один из четырех «запретных месяцев». История обрядов хаджа восходит к самому пророку Адаму и Хаве (Еве), – после их изгнания из рая они встретились на горе Арафат (стояние на горе Арафат является одним из обязательных обрядов хаджа), – а также к Ибрахиму (Аврааму) и его сыну Исмаилу, которого нужно было принести в жертву. Но Аллах Всевышний воспротивился человеческой жертве, и, дабы почтить память о спасении Исмаила, было устроено великое жертвоприношение, на заклание принесли животное. Испытав веру своего пророка Ибрахима, Аллах не только сохранил ему сына, но и явил, что Ему не нужны кровавые жертвы.
– А зачем твоему Аллаху нужны такие жертвы, если ты мне нужен здесь? – спросила Евлалия.
– Лала, не будь эгоисткой. У тебя все под контролем, я вижу. Я скоро вернусь.
– Это ты эгоист, Фархад. Ты думаешь якобы о своей душе и Аллахе, вместо того чтобы оказать помощь живому человеку, находящемуся рядом с тобой. Что это как не слепота и душевная черствость?
– Слушай, если бы я поехал по работе в командировку, ты бы так не возмущалась, потому что знаешь – деньги нужно зарабатывать. Это было бы нормально. А мое желание ненормально. Так кто из нас двоих эгоист? Я, который желает совершить паломничество, или ты, считающая, что уезжать ради денег нормально, а ради души – нет?
– Я не хочу с тобой разговаривать. Поступай, как знаешь.
– Прекрасно, Лала! Ты не хочешь говорить только потому, что тебе нечего ответить. Надеюсь, со временем ты поймешь, что была не права.
Пройдя микат[12], Фархад обратился к Аллаху: «Вот я перед Тобой, Господи! Нет у Тебя сотоварища! Вот я перед Тобой! Воистину, хвала Тебе, милость и могущество! Нет у Тебя сотоварища!»
Раньше Фархад ни разу не посещал Мекку. Он увидел, что город расположен в долине и со всех сторон окружен высокими горами. Все дома в нем оказались не выше пяти этажей. Угловатые, неловкие, построенные из неровно и неряшливо отесанных камней, они чем-то напоминали уличных подростков. Нижние этажи были заняты различными магазинчиками и лавками. Фархад отметил, что все паломники как дети постоянно скупают там различные сувениры, безделушки и фрукты, а также открытки и прочие картинки с видами Мекки, сурьму и куски белого полотна на саван. Как объяснил ему продавец, это полотно вымачивается в воде Замзама и высушивается на площади Бейтуллы. Считается, что покойник, обернутый в саван, пропитанный водой из Замзама, на том свете избавляется от адского огня. Фархад мысленно посмеялся и не стал покупать ткань, подумав, что от адского огня спасают, скорее, добрые дела.
Он отметил, что узкие кривые улочки Мекки способны вызвать клаустрофобию у непривычного человека, впрочем, паломнику (в том числе и ему самому!) стоит набраться терпения и выносливости, так как жара и страшный наплыв народа во время хаджа делают это мероприятие действительно героическим.
Наконец он увидел и главную святыню Мекки. Бейтулла, или Бейтуллах – Дом Божий, иначе Кааба, находящийся в центральной части города, посредине огромной квадратной площади, обнесенной со всех сторон стенами. Вдоль стен протянулась терраса с мраморной колоннадой, перекрытая куполообразной крышей и обращенная открытой стороной к Бейтулле. Над террасой в разных местах торжественно возвышались семь минаретов. Разглядеть все это и насладиться видом священного места Фархаду было непросто из-за огромного количества паломников. Он мельком выхватывал отдельные фрагменты и отправлял их в коробочку памяти, чтобы потом, на досуге, вспомнить все и оценить более спокойно.
Через всю площадь, по направлению к Бейтулле, вдоль выложенных камнем дорожек, по обеим сторонам стояли решетчатые ящики с глиняными чашами, наполненными водой из священного источника Замзама. Рядом, на ящиках, медные чашечки для питья – забота о мечтающих утолить жажду. Вся территория площади между дорожками была усыпана крупным песком. Стены Бейтуллы опоясывал помост из мраморных плит, окруженный закрепленной на чугунных столбах решетчатой металлической оградой. Через проемы в ограде предусмотрен проход на помост. Именно по этому помосту совершается таваф[13] вокруг Бейтуллы. В восточном углу здания в стену вделан знаменитый Черный камень, или аль-Хаджар аль-асвад, в серебряном окладе, – главная святыня Бейтуллы. Причем на такой высоте, чтобы можно было его целовать. В центре серебряного оклада овальной формы, огибающего угол сооружения и закрывающего камень, сделано небольшое отверстие, через которое в углублении можно увидеть часть этого камня красно-бурого цвета.
Фархад постепенно перестал обращать внимание на детали. Состояние молитвенного экстаза потихоньку захватывало и его, отчего видимая часть Бейтуллы словно размывалась, становясь фантомной. Он сам не заметил, как очутился у колодца Замзама, как пил теплую солоноватую воду, отдающую щелочью. Целебная, раздавался вокруг шепот, от всех болезней излечивает. «Ну, это я вряд ли сумею проверить, – подумал Фархад, – лечиться мне пока не от чего».
Фархад исполнял предписанные мусульманину действия: делал обход вокруг Каабы, подходил к священному колодцу Замзам, стоял в долине Арафат, слушал проповеди, произносил молитвы и прошел в долину Мина, где бросил ритуальные семь камней, подобранных в Муздалифе, в последний из трех столбов, символизирующих Сатану, который, по преданию, преграждал путь Ибрахиму, когда тот направлялся на молитву. Потом он, как положено, подстриг волосы и совершил прощальный обход вокруг Каабы. Он действительно вошел в молитвенное состояние и все необходимое делал с радостью. Голова очистилась, на сердце стало спокойно. Воспринимая Мекку с ее законами как должное, Фархад не желал давать им оценку. Ставить клеймо: хорошее – плохое, справедливое – несправедливое, ему не хотелось. Это Мекка, – и этим все сказано.
Он не стал посещать другие святые места в Мекке, потому что его все-таки терзало смутное ощущение: пора возвращаться. Это немного омрачало его безмятежное состояние. Тем более что накануне отъезда Фархад увидел странный сон.
Ночью он стоял на берегу моря и смотрел на звездное небо. Мириады звезд таинственно перемигивались в вышине. Море тихо шумело, выплескивая шипящие волны на берег. Вдруг ни с того ни с сего с неба сорвалась луна и, расколовшись на две части, рухнула за горизонтом в воду. Гигантская волна, нарастая, покатилась на Фархада. Он сломя голову побежал прочь и… проснулся.
Встал несколько удрученный странным сном, совершил омовение и стал собирать вещи. Заснуть больше не смог. Лишь пройдя таможенный контроль и получив обратно свой паспорт[14], Фархад окончательно расслабился и спокойно проспал весь полет.
На кладбище гулял ветер. Евлалии казалось, что пустынное поле с неловкими покосившимися крестами и памятниками – воистину олицетворение смерти и бессмысленности всего происходящего на земле. Вот он, белый свет, укутанный в морозный саван и украшенный ожерельями из черных веток сиротливого кустарника. Вот его пьяные служители-жрецы с изгвазданными в земле лопатами, требующие плату за окончание погребальных работ – хароны-мздоимцы, равнодушные, отрешенные, полуживые-полумифические существа с мозолистыми ладонями.
Евлалия думала о вытянувшемся в гробу отце, обряженном в старый костюм и покоившемся с таким серьезным выражением лица, словно он собирался в самое важное для него путешествие. Впрочем, на этот раз так и было. Оторвавшийся тромб прервал его жизненный путь, освободив Лалу от дальнейших мучений. Она хотела заплакать, но не могла. В ней не было ни радости, ни печали, только осознание очередного финала. Она равнодушно думала, что так лучше, иначе ей пришлось бы нанимать сиделку, постоянно заезжать к отцу и выслушивать потоки брани. И с каждым днем, с каждым часом ее ненависть бы все росла и росла, расширяясь и затрагивая других людей. В голове Лалы крутились вдруг всплывшие в памяти строки из чьего-то стихотворения: «Встречаю вечер ноябрьским снегом в лицо, прошу этой встречи и чтобы меня замело…».
Рядом с ней неловко переминался Федя, случайно (ой ли?) вернувшийся из Дели и по-рыцарски бросившийся помогать Лале с похоронами. Чуть поодаль застыла статуей Елена Капитоновна, имеющая свои понятия о приличиях и решившая отдать последнюю дань родственнику невестки. Тут же маячила соседка Валька, мучительно размышлявшая о завещании Алешеньки, как она называла отца Евлалии. Осторожные ее расспросы вызывали у Лалы жесткую ухмылку. Не то чтобы ей так уж нужно было родовое гнездо, но терять его она не собиралась. Тем более отдавать Вальке, не соизволившей ни разу проведать отца в больнице. Обряженная в китайский пуховик Валя по-шамански перетаптывалась на серовато-грязном снегу. От нее заметно попахивало алкоголем, что было вполне присуще ей. Больше на похороны никто не пришел. Фархад улетел в Мекку, Марта незадолго до печального события взяла отпуск и уехала в Индию, практически без объяснения причин. Они только немного поговорили перед ее отъездом, за несколько дней до смерти Лалиного отца. Произошла этакая рокировка Марты с Федей, в очередной раз поставив Евлалию перед фактом странных совпадений. Она не раз задумывалась над тем, кто же ведет с ней игру в шахматной партии жизни, и ответа не находила.
За последнюю неделю Лала похудела, осунулась. Под глазами залегли синеватые тени. С покойным прощались буднично, без слов. Лала кинула горсть мерзлой земли в яму и отошла. За ней последовали остальные. Отойдя, они беспомощно оглянулись на девушку, словно в поисках очередной команды или одобрения. Она сделала знак харонам, и те деловито забросали яму землей вперемешку со снегом. Близилась зима. Природа пребывала в коматозном состоянии ноябрьского полусна-полубреда. Заказанный Федором автобус ждал их за воротами, чтобы отвезти в кафе на поминальную трапезу – обряд, имеющий языческие корни. Слава богу, что муж догадался заказать отдельный кабинет. Лале совершенно не хотелось туда ехать, но и отказаться никак нельзя. Так хоть их семейные «скелеты в шкафу» не придется выносить на всеобщее обозрение, и то благо.
– Что ты собираешься делать дальше? – нарушил воцарившуюся за столом тишину Федор, когда были произнесены все полагающиеся слова в память безвременно ушедшего Алексея Николаевича.
– Не знаю, не думала, – вяло ответила Евлалия. – Пока как-то нет ни сил, ни желания.
– Я готов тебе помочь, чем могу.
– Спасибо, Федор. Я очень ценю твою поддержку.
– Ох, Лешенька!.. – истошно заголосив, прервала их разговор Валя. – На кого ж ты нас покинул, сокол ясный!
– Закачивайте комедию, Валентина, – холодно произнесла Евлалия и посмотрела на соседку так, что та предпочла заткнуться. – Вам ли было не знать про его характер, так что не надо тут юродствовать. Как говорится: о мертвых либо хорошо, либо ничего, но в данной ситуации получается, что единственно возможное – все-таки ничего.
– Ты, деточка, не в себе от расстройства, – робко возразила Валентина, не желая ссориться, пока не выяснится содержание завещания. – И многого не знаешь. Мы за последнее время с Лешей сильно сблизились, иногда вечера вместе коротали. Он был неплохим человеком.
– Когда-то давно, может быть. Но не в последние пятнадцать с лишним лет. Мне довелось испытать приятность его характера на своей шкуре. Так что будьте добры, помолчите.
– Евлалия, – вмешалась в разговор Елена Капитоновна, – ты недопустимо ведешь себя с людьми. Пожалуйста, соблюдай хотя бы видимость приличий.
– Иначе что? – посмотрела на нее Лала.
– Иначе ты сама будешь сожалеть о том, что не смогла проводить отца в последний путь достойно. Мы, люди не такие уж близкие Алексею Николаевичу, переживем, а вот ты сама – нет.
Евлалию настолько поразила эта фраза Елены Капитоновны, что она не стала отвечать сразу. Откуда эта старая высохшая карга, мучившая ее на протяжении нескольких лет, может знать про нее столько? Как и каким образом оказалась мудрой до такой степени, чтобы унять ее одной фразой, не снисходя до банальной перебранки? Или воистину в ней бродили какие-то дворянские гены далеких предков, проявившиеся вдруг в нужный момент?
– Вы правы, Елена Капитоновна, – примирительно сказала Лала. А потом по-детски беспомощно добавила: – Я больше не буду.
После поминок Лала поехала в отцову квартиру. Сидела на диване, листала старый детский альбом. Вспоминала. Свое золотое сусальное детство, бедное, нищее, но трогательно-нежное тем самым абрикосовым пушком падающих под копыта овцам плодов. Черно-белые фотографии хранили настроение тех лет, но лишь подтверждали: прошлое мертво, к нему нет возврата. Надо жить дальше. Чем? Федор настойчиво предлагает попытаться наладить отношения. Он сильно изменился. Загорел. Стал более собранным. Изменился внутренне. В нем появился стержень, которого раньше не было. Жаркое солнце Дели иссушило его лицо, прорезав тонкую сеть едва заметных морщинок, и сделало Федора более привлекательным. Елене Капитоновне отсутствие сына тоже пошло на пользу. Вон как она сегодня разошлась… Выдала Лале по первое число и глазом не моргнула! Правильно, в общем, поступила. Надо будет с ней как-нибудь поговорить по душам. Судя по всему, игры закончились. Наступило время рутинной реальности. Что ж… Фархад оказался романтической историей в духе женских романов, но все такие сказки рано или поздно заканчиваются. Уехав в паломничество в трудный для Евлалии момент, он сам выбрал свой путь. Да и последние его разговоры о мусульманстве были для Лалы излишними. Возможно, религия – неплохо, но очень непривычно. А потом: «Каждый сверчок – знай свой шесток», то есть каждому своя вера или безверие. Фархад хотел жениться по мусульманскому обряду, но Лала не готова была принять его веру, у нее и своей-то, по сути, не было, а уж примерять чужой наряд и вовсе глупо.
Ночные сумерки словно зашторили окно плотным мраком. Внизу дожидался Федор, желавший довезти Лалу до дома. Признаться, ей была приятна эта мужская ненавязчивая забота. Время меняет человека, каждого по-своему. У кого-то появляются глубокие носогубные складки, второй подбородок, мешки под глазами, редеют волосы, другого время дарит благородством зрелых черт, буддистски мудрым взглядом и посеребренными висками. Евлалия спохватилась: надо идти. Федя не заходит, деликатничает, а сам устал не меньше ее. Столько всего сделал.
Евлалия аккуратно положила альбомы на место, оглядела скромный интерьер родительского жилья и вышла в коридор. Надевая сапоги, подумала: «И я за это время ни разу не предложила ему купить что-то из мебели или съездить в санаторий. А ведь могла бы. Но все моя обида съела. Сожрала, схавала, слупасила меня, выгрызла изнутри. И я ничего не попыталась изменить. Может быть, надо было не защищаться от него, а наоборот, открыться, показать ему свою любовь? Может, тогда он сбросил бы с себя неудавшееся амплуа и изменился? Теперь уже не узнать».
Лала тихо прикрыла дверь квартиры и вышла. На лестничной клетке дрожал маленький невзрачный серый котенок.
– Привет, приблудыш, – обратилась к нему Лала, присев на корточки. – И откуда ты взялся?
Тот жалобно запищал, жалуясь на нелегкую судьбу. По-младенчески ясные голубые глазенки доверчиво смотрели на Лалу.
– С тобой все ясно, – резюмировала она и, распахнув дубленку, засунула находку за пазуху. – Будем считать тебя божьим даром.
Федя ошарашенно смотрел на идущую к нему с радостной улыбкой Лалу. Она сияла так, словно только что выиграла миллион и, опережая расспросы, торопливо заговорила:
– Не удивляйся, Федя, мне тут высшие силы подарок подбросили, вернее, он сам пришел и сказал, что хочет остаться, – пояснила она, еще больше запутав ситуацию.
– С тобой все в порядке? – осторожно поинтересовался муж.
– Ага.
– Поедем домой? Тебе поспать надо.
– Поедем, только сначала давай заглянем в супермаркет. Мне чем-то надо нового жильца кормить.
– Какого еще жильца? – удивился Федор.
– А вот этого, – ответила Лала и продемонстрировала урчащего котенка.
– Уф, я уж было испугался, не повредилась ли ты в уме, – выдохнул Федор. – Слава богу, ошибся.
– Еще как.
– Это мальчик или девочка?
– Откуда я знаю, – хмыунула Евлалия. – Я ему под хвост не заглядывала.
– Тогда позже разберемся, как его называть.
– Эй, это мое дело! – возмутилась Лала. – Мы с ним сами нашлись.
– Не спорю! – сдаваясь, поднял руки Федор. – Просто надо знать, в какую сторону мыслить: инь-ян, так сказать.
– Федька, ты такой смешной! – расхохоталась Евлалия и чмокнула его в щеку.
– Я не смешной, я умный! – важно произнес Федор и залихватски подмигнул.
– Тогда я назову его в твою честь!
– А если это девочка?
– Будет Федорка.
Федорка топталась на Лалином животе и радостно мурчала. Она категорически отказывалась слезать с новоиспеченной хозяйки, а уж тем более спать в какой-то непонятной коробке. Раз за разом она упорно вылезала оттуда и важно шествовала, задрав хвост, на свое законное, по ее мнению, место. «Законных мест» было два: живот и голова. Лале пришлось смириться и признать право выбора за упрямицей, уж очень хотелось спать. Так они и заснули.
Наутро Лала с удивлением обнаружила, что все ее дурное настроение испарилось, буквально ушло коту под хвост. Вернее, кошке. По всему телу разлились бодрость и благодушие. Хотелось немедленно куда-то бежать и что-нибудь делать. Федя гремел на кухне посудой. Оттуда тянулся дразнящий запах кофе.
– Вставай, соня! – проговорил Федя, входя в комнату. – Я там горячие бутерброды приготовил и кофе. Какие планы?
– Хочу квартиру отца разобрать. Поможешь?
– Без вопросов. Вы с Федоркой дивно смотритесь вместе.
Котенок словно почувствовал, что говорят именно о нем. Он потянулся и сладко зевнул, обнажив крохотную розовую пасть и острые белые зубки. Муркнув для приличия, Федорка сделала кульбит и, приземлившись на все четыре лапы, деловито отправилась исследовать пространство в поисках еды.
Лала посмотрела на Федора и улыбнулась, подумав в очередной раз о том, как сильно он изменился. Теперь он совершенно ее не раздражал, скорее наоборот. Она испытывала к нему чувство, как к очень дорогому и близкому человеку, как к родному брату.
– Вообще-то, – прервал ее размышления Федор, – я имел в виду более глобальные планы. Что ты вообще собираешься дальше делать?
– Не знаю, – пожала плечами Лала, набрасывая халат. – Я не думала. Буду работать, как обычно. Марта мне тут как-то раз подкинула идею писать рассказы, я потихоньку пробую. Развлекаюсь. А что?
– Мне кажется, тебе надо отдохнуть от всего случившегося. Поедем в Дели. Я покажу тебе Индию. Ты полюбишь эту страну. А потом, ты всегда сможешь вернуться. Хочешь, навестим Марту?
– Не знаю, но… почему бы и нет?.. Вот только что тогда делать с Федоркой?
– Она поживет какое-то время у моей мамы. Я договорюсь.
– Тогда ладно. Мне это очень нужно. В последнее время я стала быстро уставать, прямо до тошноты. Болезнь и смерть отца меня подкосили. Только, Федор, я прошу тебя, не будем говорить о нас, ладно?
– Хорошо, Лала. Оставим этот разговор до той поры, пока ты сама не захочешь.
– Спасибо тебе. Ты такой хороший! Федь, а хочешь, я тебе рассказ дам почитать?
– Давай. Мне интересно.
– Только ты меня не очень критикуй, ладно?
– Договорились.
Федор взял листочки с текстом и погрузился в чтение. Лала смылась на кухню – переживать. Это был ее первый литературный опыт.
Оранжевые сполохи костра то отдавали фиолетовым, то брызгались зеленым и синим, словно распуская многоцветный павлиний хвост, но спустя мгновения снова принимали самый обычный вид. Где-то рядом хохотали шакалы совершенно издевательскими пьяными голосами подростков. В закопченном, видавшем виды котелке кипела вода. Шаман, ухмыляясь, протянул руку и сунул ее в огонь, снимая котелок с крючка. Насыпал в воду чай и собранные им травы.
– Утром посмотрите, – загадочно улыбнувшись, пообещал он сидящим вокруг.
– Ты не обжегся? – спросила одна из его учениц.
– Огонь надо любить, его тоже можно приручить, особенно если владеть эгрегорным зороастризмом, – ответил он, покончив с зельеварением.
Альке не хотелось разговаривать, о чем-то спрашивать, как пытались это сделать другие. Ей необходимо было молчание, осознание самой себя, окружающей природы, материнской силы земли. В этом безмолвии крылось гораздо больше знаний и открытий, чем в жалких и беспомощных вопросах. Разве можно слепому объяснить красоту мира? Глухому – звучание музыки?
Убегая с рюкзаком за спиной из пыльного зашлакованного города, ты словно вылезаешь из окна в сад и оказываешься в неведомой стране, где над головой символом недоступной свободы кружат белые как снег соколы. Оконные рамы за твоей спиной хлопают изо всех сил, и осколки стекла пытаются вонзиться в спину, но тебе уже все равно – ты вне зоны действия сети. Абонент недоступен, господа, кусайте локти!
Непроглядная темнота в паре метров от костра пахла полынью и свежестью, бурными потоками горных рек, наполняющихся таявшими снегами и странными метаморфозами… Впрочем, метаморфозы-то как раз были и не вовне, а внутри Альки. Ей казалось, что она устроила генеральную уборку своего сознания и подсознания. Добралась наконец до ящичков, секретных шкатулок и укромных уголков и выпустила оттуда всех собранных ею когда-то чудищ на волю. Те вылетели, хлопая угольными кожистыми крыльями, и, на глазах уменьшаясь, скрылись в ночи. И вот тогда стало возможным для нее ощущать себя частицей этого единого мирового организма, ликующего и свободного от социально-городской матрицы мира.
Время перестало иметь значение. Собравшиеся около костра примолкли. Между ними протянулась незримая связующая нить. Энергия шла плотным потоком, опускаясь на людей и создавая из них новые, более совершенные структуры. На миг в Альке ворохнулось желание схватить мобильный и позвонить мужу и сыну, но она подавила этот внезапный порыв. Мозг всякий раз пытается притянуть понятные и простые действия, сопротивляясь непознанному. Так бывает всегда. Но именно здесь и сейчас время осознавать себя, свои мечты и цели. Если ты не знаешь, куда идти дальше, прислушайся к тому, чего ты хочешь на самом деле. Страх убивает свободу и творчество, вновь рождая только тех чудищ, которых ты только что выгнала из себя. Не позволяй им вернуться.
Алька впервые в жизни спала в палатке, прямо на земле. В первую ночь ей было жестко и неудобно, и она никак не могла принять более-менее приемлемую позу, но постепенно обвыклась и поняла, что, проспав всего четыре или пять часов, встает гораздо быстрее и чувствует себя более бодрой и отдохнувшей, чем обычно. Беспокойные вязкие сны мегаполиса, словно забивающие голову ватой, ушли в прошлое. Она медитативно бродила по поляне, спускалась к горной реке, умывалась ледяной водой, впервые чувствуя наслаждение от подобного мазохизма, – холодную воду она не любила в принципе. Ей нравилось наблюдать за шаманом, совершенным и прекрасным, как бог. Длинные волосы у мужчин обычно вызывали в ней брезгливость, но у шамана выглядели естественно и органично. Узкое породистое лицо, нос с горбинкой, и глаза… такие синие глаза, в которых таилась столь непостижимая бездна, что туда страшно было заглядывать. Сразу становилось ясно, что затянет быстро и навсегда. Поэтому Алька и отводила взгляд. Старалась не замечать. Поначалу ей это удавалось неплохо, особенно благодаря тому, что шаман надолго исчезал в горах, бродил там в одиночестве и возвращался в лагерь к вечеру, но потом, когда ему пришлось снимать Альке боль в спине, прикладывая раскаленные руки к обнаженному телу, ее начало жечь огнем. Внутри зарождалась необъяснимая вибрация, пробиравшая от кончиков пальцев ног до самой макушки, так что даже волосы начинали топорщиться вверх и никакая расческа не помогала.
Алька следила за ним взглядом, особенно тогда, когда он шел впереди, старалась не ныть, взбираясь из последних сил на гору, стискивала зубы и буквально ползла по отвесной скале вслед за ним. Отстраненно замечала красоту окружающих гор, долин, простиравшихся далеко внизу, цветов, раскрывших свои лепестки навстречу солнцу… Ей надо было дойти. Она старалась не думать о том, как будет спускаться вниз и хватит ли у нее на это сил, потому что иначе свалилась бы у очередного камня и молча плакала от бессилия и поверженной гордости. Когда они оказались на вершине, сразу упали как подкошенные на прошлогоднюю порыжелую сухую траву и смотрели на облака, проплывающие так близко, что казалось, они вот-вот застрянут в ветвях ближайшего дерева, словно потерянные ангелами пуховые перины. Он приложил руки к ее груди, трепыхавшемуся и растерянному сердцу, а у нее не было сил сопротивляться… И тогда из его ладоней потекла иная энергия, невозможная, головокружительная, мощная… Она сокрушала и восстанавливала одновременно, меняла сознание, увлекала, давала настройку сопричастности всему происходящему на земле… Алька и не подозревала, что с человеком может происходить подобная инициация…
Несмотря на свою красоту, шаман был неэротичен, скорее искусителей подобно врубелевскому демону. В нем хотелось раствориться навсегда, забыв про тех, что в прошлых жизнях мелькнули тенью и скрылись в Аидовом царстве. Альку всегда привлекали исключительно сильные люди, и то только потому, что до них можно дотянуться, дорасти и перешагнуть, в очередной раз испытать себя на прочность, своеобразный коэффициент жесткости… В глубине души она понимала, что да, сможет, сможет и тут, но пока так сладко и страшно, и хочется упасть в эту бездну, покориться, пусть на единый непереносимый миг забыть про свой чертов самоконтроль и отдаться полностью, как не делала этого никогда раньше…
Возвратившись в город, Алька первое время молчала и шарахалась от людей, ощущая внутри себя полную самодостаточность, буквально бьющую из глаз. Но большинство людей не понимают невербального общения – и им казалось, что Алька больна и ей плохо, в то время как ей, наоборот, было хорошо. «Ты свихнулась, – раздражался муж. – Что произошло?» Но она в ответ только пожимала плечами и улыбалась. От этого муж зверел еще больше: «Ненормальная! Сходи к врачу!» Алька лишь молча смотрела сквозь мужа туда, откуда только что вернулась. От этого семейные отношения портились все больше. Горный воздух разметал карточный домик мнимого благополучия вместе с моралью разумного эгоизма и искусственно-социального симбиоза. Назревала драма. От Алькиного спокойствия веяло чем-то потусторонним. Если бы она кричала подобно базарной торговке, била посуду, швырялась домашними тапочками или проделывала нечто подобное – все было бы проще, но тут… совершенно непонятно, как с ней себя вести. Да и она оказалась не готова к подобным событиям и на время отступала.
Алька по-прежнему молчала, потому что слова стали казаться безликими и скучными. Она не понимала, как можно разбрасывать их, словно подсолнечную шелуху. Она ощущала себя саморезом, вывинчивающимся из этой привычной и обыденной жизни вопреки логике, – и от этого становилось немного боязно. Еще не поздно повернуть назад, хотя говорят, что существует некая точка невозврата, перейдя которую назад вернуться уже нельзя. Такое понятие есть в ядерной физике. Оно означает тот момент реакции, когда уже невозможно ее вернуть на иную стадию и невозможно остановить. Так и в человеческой жизни… Иногда случается, что вернуться назад нереально, и приходится, стиснув зубы, идти вперед, даже если больно и страшно.
Алька встречалась с шаманом на семинарах. Иногда они оставались вдвоем, разговаривали. Она знала, что этот человек все видит, но оба молчали. Игра продолжалась… Он подвозил ее до дома и нежно целовал в щеку братским поцелуем. Она улыбалась уголками рта, слабо и недоуменно, то ли принимая, то ли отвергая неуместную ласку. Она стала все чувствовать более обостренно. Свежий весенний ветер, запах ландышей в перевязанных простой ниткой букетиках, облака, плывущие в грязных бензиновых лужах, след улетающего в дальние края самолета, за которым так стремится душа… Как будто зрение ее стало фасеточным, стрекозьим, отражающим множество мелочей, упускаемых раньше… Ей снова захотелось рисовать. Водить тонкой беличьей кистью по белизне акварельной бумаги, выписывая штрихи и детали, но… отвыкшая рука дрожит и срывается, оставляя кривые линии. Невозможно. Не нужно. Так же, как не нужны слова. Вся работа – внутри. Алька знала, что ей нельзя влюбляться. Ни в коем случае. У шамана жена и сын. У нее муж и сын. Но ей хочется отнюдь не секса, не простого физического проникновения… Ей нужно упасть и плыть по рекам его глаз, прижимая ладонь к его сердцу, щеке, губам, чтобы несло их в стремительной воронке мироздания, похожей на сумасшедший аттракцион, после которого кружится голова и подгибаются колени…
Засыпая, она получала то, о чем мечтала… Шаман приходил к ней в астрале, и они сливались воедино в сумасшедшем слепящем танце виртуальной любви. Такое невозможно испытать в физическом теле. Никогда. Дар любимого настолько мощен, что после него вряд ли захочется обыденных отношений, но именно это и страшно. Как жить дальше? Ждать, когда они снова соединятся в астрале? Сколько? День? Два? Вечность?
…Алька идет за сыном в школу. По дороге спохватывается, что забыла его хоккейную форму, и возвращается назад. Она улыбается прохожим, и те опасливо ускоряют шаг. «Да что это со мной? – одергивает себя Алька. – Он же играет. Стремится подчинить своей воле, а я словно дурочка повелась на его фокусы. И что дальше? Стать одной из его фанаток? Верных последовательниц? А знаешь л и ты, скольких он так… подчинил?! Астральный секс. Надо же… Он понял, чего ты хотела. Но будущего у вас нет. Оставь глупые мечты. Просто живи. Смотри, как мучается твой муж, как ждет любого твоего слова, взгляда… Как ласково зовет тебя "Аленький", а ты… плывешь по горной реке и знаешь, что впереди водопад… Когда ты дойдешь до точки невозврата?»
Шаман звонит ей. Упорно. День за днем. Но в телефоне только механический голос, хладнокровно сообщающий: «Абонент временно недоступен. Попробуйте перезвонить позднее».
Федя закончил читать и подошел к жене. Та сидела на стуле, нахохлившаяся, словно замерзший воробей, и вопросительно моргала.
– Мне понравилось. Думаю, у тебя талант, – сказал он.
– Ты мне льстишь, чтобы я не обиделась?
– Конечно, нет. Я и правда так считаю. Только грустный рассказ получился. Такая безнадега.
– В жизни так часто случается.
– Но люди хотят сказки и читать желают что-нибудь обнадеживающее. Тебе не кажется?
– Не знаю. Я писала в первую очередь для себя.
– А разве тебе не хотелось бы, чтобы все сложилось иначе?
– Хотелось, но против правды жизни не попрешь.
– Не знаю, дорогая. Я считаю, что человек сам выстраивает свою судьбу. Думаешь, твоя Алька решила все правильно?
– Кто может претендовать на истину, Федя? Мы все совершаем ошибки.
– И потом за них расплачиваемся, вместо того чтобы увидеть мир ярким и счастливым. Точка невозврата в физике и в общечеловеческом понимании – разные вещи.
– Может, ты и прав.
– Тебе нужно отвлечься и отдохнуть. Сбросить с себя тот груз, который ты тащишь.
– Поэтому я и еду с тобой в Дели.
Фархад после хаджа сразу вернулся в Москву, но тут его ждали не слишком приятные известия. Конечно, он понимал, что Лала на него обиделась, но чтобы до такой степени… Он ей звонил, но телефон постоянно оказывался вне зоны действия сети.
Наконец он решил посмотреть электронную почту и там обнаружил ее письмо. Читая его, Фархад все более мрачнел.
Фархад, я уезжаю в Дели со своим мужем. Отец умер. Тебя не оказалось рядом, когда мне так нужна была твоя поддержка. Я понимаю, что у тебя имелись свои причины так поступить, этого путешествия, или паломничества, жаждала твоя душа, но я думаю, что поездку можно было бы и отложить. Когда у твоих близких серьезные проблемы, их надо жалеть. Вряд ли твой Аллах не понял бы подобный поступок. Любой бог в любой религии учит прежде всего милосердию. Ты же в своем стремлении очиститься поставил свое эго во главу угла. Мы слишком разные. Я не понимаю, как можно так поступать. И это не выбор между человеком и Богом, отнюдь нет. Это твой ложный выбор приоритетов.
Я не сравниваю, но, тем не менее, скажу. Почему исламские террористы убивают наших женщин и детей, вместо того чтобы воевать с мужчинами, с правительством, на худой конец? Никто ведь не пытается проникнуть на Красную площадь, обвешанный тротилом. Страдают невинные люди.
Почему ты выбираешь паломничество тогда, когда ты очень нужен в другом месте? Разве нельзя было перенести хадж на другое время? Я очень устала. И не знаю, как мне быть. Мне надо подумать обо всем. И о нас в том числе. Возможно, я напишу тебе потом. Надеюсь, посещение Мекки благотворно сказалось на тебе.
Второе письмо оказалось не лучше первого. Писала ему сестренка Фатима.
Здравствуй, дорогой брат! Надеюсь, хадж очистил тебя и принес мир твоей душе. Мы все очень рады твоему поступку. Бехназ, мама и отец передают тебе большой привет. Мы очень скучаем. Мне жаль тебя расстраивать, но придется. Твоего любимого голубя Багдата задрала кошка. Мы с Бехназ очень переживали и плакали весь день. Он лежал такой несчастный, окровавленный. Алая кровь на белых его перьях выглядела так страшно. Мы похоронили его в саду. Папа сказал, что мы обязательно вырастим еще одного красавца и назовем его Багдат Второй. Не забывай нам хоть изредка писать и звонить.
Одни дурные знамения. А может, может, все образуется? Голубь – просто жертвоприношение. Вот и всё. Жертвоприношение после хаджа. Таким вот странным способом. Лале действительно нужно отдохнуть и подумать. Она обязательно вернется.
Фархад стал разбирать чемодан. Первым делом он бережно достал из чемодана пакет с чем-то объемным и невесомым. У него для Лалы сюрприз. Он извлек из пакета белоснежное венчальное платье, сшитое у лучших портных Мекки, и бережно повесил его в шкаф. Когда Лала будет готова, они поедут в Тегеран, и там она примет ислам и станет ему женой перед Аллахом и людьми.
Он прижался щекой к белоснежной ткани и вздрогнул. На миг ему померещился растерзанный Багдат. «Глупости! – отругал он себя. – Что за детский сад! Я напишу Лале письмо. Наверняка она смотрит там почту, хотя бы изредка».
Он завалил себя работой и деловыми встречами, чтобы не думать о ней, но получалось плохо. Наоборот, Лала все больше и больше занимала его мысли и во снах, и наяву. Он размышлял о том, что если любимая не захочет принять мусульманство, они могут заключить временный брак, как делали его родители на протяжении долгих лет, пока мать не приняла ислам. Все же Лала крещеная. Мусульманам не разрешается заключать даже временный брак только с атеисткой или женщиной, не признающей единого бога. Хорошо, что она не язычница.
Он размышлял, какое магрие[15] купить Лале на свадьбу. Квартиру? Дом? Яхту? Лучше пусть выберет сама. Или сделать сюрприз? Наверное, ей понравится квартира где-нибудь в Ницце, на побережье. Это будет красивый подарок. К тому же можно будет отправиться туда в свадебное путешествие после церемонии бракосочетания. Отец и мать наверняка созовут человек двести гостей, и дом будет трещать по швам не только от количества родственников и друзей, но и от их подарков. Лала увидит, что такое восточное гостеприимство, и обязательно полюбит его сказочную Персию!
Фархад каждый день открывал шкаф и смотрел на платье свадебное оперение для красивейшей невесты и самой желанной женщины в мире! На отдельной вешалке висели фата и головной убор из тончайшего ажурного кружева. Он представлял Лалу в этом наряде, и его лицо озарялось улыбкой. Надо только набраться терпения. Он гладил платье, прикасался к нему щекой и закрывал шкаф, словно захлопывал дверь в сказку в ожидании нового дня.
Друзья звали его в клубы, на различные мероприятия и тусовки. Ходил он только тогда, когда не мог отказаться. В остальное время читал Коран, перечитывал Фирдоуси, Низами, Хафиза, Саади и постоянно натыкался на строки, будоражащие его душу снова и снова.
Их стихи словно были про него и Евлалию.
И отзывались слепящей болью в сердце:
Фархад понимал, что и у него нет желания вместить в свое сердце иной женский образ. Евлалия – единственная его прекрасная пери, утренняя звезда, выбравшая себе в спутники земного мужчину, а он не смог соответствовать, испугался, предал именно в то время, когда был нужен больше всего… Простит ли его она? Вернется ли? У него оставался только маленький, смутный проблеск надежды… Он похож на подслеповатое от дождевых струй окно, в котором внезапно блеснул из-за туч луч солнца.
Дели произвел на Лалу двойственное впечатление. С одной стороны – многочисленные храмы и ашрамы, высокие башни и крепости, архитектурные памятники и музеи, величественные особняки колониальной эпохи, похожие на пригрезившуюся и воплотившуюся сказку… С другой – кипящий людской муравейник с настырной атакой толп нищих, медлительные лишайные коровы, мото– и велорикши с безумными глазами обкурившихся наркоманов, повозки, запряженные волами, грузовики и ручные тележки. Водоворот восточных ароматов и вони, шума, музыки и выхлопных газов вызвали у Лалы очередной приступ тошноты и тоску по родине.
Федор старался погасить негативное впечатление Лалы от города поездками в Лотосовый храм, Красный порт, Бирла Мандир, Кутаб Минар. Они побывали на рынке специй, сари и бетельных корешков и в квартале ремесленников, изготавливающих удивительные по красоте фигурки из сандала. Но Лала среди всего это великолепия и смрада ощущала себя чужой и лишней. Это было не ее место. Она удивлялась тому, как Федя мог прижиться здесь и даже полюбить этот странный многоликий и многоголосый город-химеру.
Она задыхалась тут. Порой ей казалось, что российский холод куда лучше, чем изнуряющая жара, расплавленной карамелью пота облепляющая тело. От нее невозможно было отмыться. Она прилипала к одежде, стекала бисеринками влаги и тут же притягивала к себе висящую в воздухе пыль. А ведь было не так жарко! Просто Лалин организм от смены климата вел себя совершенно невыносимо.
Лала никак не могла понять, почему ее недомогание никак не проходит. Сначала она списывала его на усталость и нервное расстройство, потом на акклиматизацию, но все это было более чем странно. Наконец она сообразила, что у нее давно не было «критических дней». Что же это может значить? Неужели она беременна?
Тест подтвердил ее догадку. И ребенок – от Фархада. Несмотря на трогательную заботу Федора, Лала осознавала: он не ее мужчина. Прежние чувства остыли, и к прошлому возврата нет. Да, он добрый, хороший, родной, но ей надо большего – нужен человек, без которого все существование кажется бессмысленным и никчемным. Ребенок дал ей ответ на вопрос: кто он, этот человек. Пусть Фархад поступил не так, как она ожидала, это ничего не меняет. К тому же у них будет время, чтобы притереться и поступать так, чтобы не обижать друг друга ни при каких обстоятельствах.
Волнуясь, она первый раз за все это время включила мобильный и набрала знакомый номер.
– Фархад? Это Лала. Я лечу домой.
– Тебя встретить, родная? Я так скучал по тебе. Прости меня за то, что я уехал и не поддержал тебя в трудную минуту, этого больше не повторится.
– Надеюсь. Потому что теперь на тебя ляжет двойная ответственность.
– Что ты имеешь в виду?
– Я жду ребенка. Твоего ребенка, Фархад!
– Любимая! Это чудо! А я купил тебе свадебное платье.
– Если мы поторопимся, я еще успею в него влезть, прежде чем безобразно растолстею.
– Мы поторопимся. К тому же тебе не мешало бы набрать пару-тройку килограммов.
– Ага. Я буду толстая и некрасивая. Не разлюбишь?
– Никогда.
– Я куплю билет и сообщу тебе номер рейса.
– Жду. Береги себя. До встречи в аэропорту!
Душа Фархада пела. Он позвонил отцу и рассказал ему о предстоящем событии и о том, что Евлалия ждет ребенка. Отец попросил их приехать и устроить свадьбу в Тегеране. Фархад с радостью согласился. Как только Евлалия приедет из Дели, они тут же подадут ее документы на визу и закажут билеты. Бехназ и Фатима визжали от счастья и, предвкушая церемонию, с любопытством расспрашивали брата о его невесте. Он послал им фотографии Л алы. «Красивая как принцесса», – однозначно признали сестры.
В самолете Лалу опять мутило. Внезапно она поняла, что боится лететь. Необоснованный страх перекручивал внутренности и заставлял девушку вжиматься в кресло. «Да ладно тебе, – уговаривала она себя, – ты боишься не самого полета, а свадьбы и того решения, которое придется принять, создавая новую семью. Хорошо еще, что Федор без вопросов подписал необходимые документы для развода и даже пожелал счастья. Если бы не Фархад, быть может, и с Федором могло что-то сложиться, – размышляла она. – И надо будет забрать Федорку у бывшей свекрови. Конечно, Елена Капитоновна расстроится, но можно и повременить… Зачем? Да, пожалуй, так лучше. Как-нибудь потом улажу. Черт, все-таки нехорошо. И этот потный толстяк под боком раздражает одним своим видом. Неужели непонятно, что так громко пыхтеть просто неприлично?! Вывалил складки жира за свое кресло так, что они практически касаются меня, и хоть бы хны. Такому два места брать надо, чтобы соседям не мешал! Взять бы выпить что-нибудь, да нельзя – вдруг ребенку повредит? Федю жалко. И не поговорили толком. Мне не хотелось выглядеть при нем ослепительно-счастливой. Впрочем, так лучше. Он тоже найдет себе кого-нибудь и будет счастлив. Смысл держаться друг за друга без любви? Мы ж не старички, чтобы коротать вечера, скрашивая одиночество таким незамысловатым способом. Да и Феденька достоин большего».
Лале вспомнился их разговор после ее звонка Фархаду. Она тогда, в ожидании прихода с работы Федора, металась по квартире, сшибая по пути стулья, вазы, книги.
– Нам надо поговорить, – с ходу заявила она, когда Федя открыл дверь.
– Что-то случилось? – насторожился он, проходя в гостиную.
– Да. Мне нужно домой.
– Лала, говори все прямо. Ты думаешь, я не вижу того, что с тобой происходит? Ты явно мучаешься, но предпочитаешь таить все в себе. Это не выход.
– Федь, прости. Я влюблена и жду ребенка.
– И наша точка невозврата давно пройдена…
– Типа того. Ты очень хороший и сильно изменился за эти несколько лет, но я не смогу начать все заново. Я уже иду по другой дороге. Если я останусь, всегда буду жалеть, что не попробовала по-другому, не решилась на счастье.
– Если для тебя это так важно – поезжай. Я не имею права тебя удерживать. К тому же ты все решила.
– Да. Спасибо тебе, Федя!
Постепенно Лала успокоилась и задремала. Наконец командир корабля сообщил пассажирам, что через несколько минут они приземлятся в аэропорту Шереметьево. Лала вздохнула и потянулась. Вот и всё. Скоро она увидит Фархада. Во время полета так затекли мышцы. Поскорей бы встать и очутиться в объятьях любимого. Эти перегрузки при приземлении всегда пугали ее. Закладывает уши, в животе поселяется страх, а руки сами вцепляются в подлокотники. Каждый пассажир с нетерпением ждет момента касания шасси грунта, чтобы тут же с энтузиазмом захлопать в ладоши с криками: «Браво! Браво!». Вот только, пожалуй, на бис, не надо ничего исполнять. Как-нибудь в другой раз. Самые томительные минуты – пробег самолета до его полной остановки. Кажется, еще чуть-чуть – и тебя выпустят из железного чрева этого многотонного животного. Чудо-юдо, птица-самолет довольно отрыгнет людское месиво, ее мотор заглохнет, а сама она на время уснет. До нового полета. Надо не забыть включить телефон. Уже, наверное, можно.
Фархад приехал в аэропорт за полтора часа до прибытия самолета. Он так волновался, что совершенно не мог находиться дома. Ему казалось, что ждать в аэропорту гораздо легче, но оказалось, что это не так. Он выпил кофе, полистал журналы «Деньги» и «Newsweek», просмотрел книгу «Репутация в российском бизнесе», достал свой ноутбук и попытался сосредоточиться на работе. Единственное, что ему удалось сделать – отправить несколько писем, на большее его не хватило. Потом он позвонил по скайпу в Иран и поговорил с родными – так прошло еще пятнадцать минут. Некоторое время он потратил на обход магазина сувениров, поражающего стандартный набором продукции. Остальное время Фархад метался по аэропорту, поминутно взглядывая на табло. Услышав объявление о приземлении самолета, радостно выдохнул и пошел смотреть, через какую секцию будут выходить пассажиры.
Неожиданно где-то приглушенно жахнуло. Взрыв?! Встречающие столпились у окон, и было сложно понять, что же все-таки произошло – ничего не было видно. У Фархада заныло сердце, внутри тонкой струйкой пробежал противный холодок. Он набрал номер Лалы, но телефон был вне зоны доступа. «Успокойся, – приказывал себе он. – Она просто его не включила после полета. Не успела еще. Сейчас она тебе позвонит». Но звонка все не было. Служащие аэропорта с непроницаемыми лицами сновали туда и обратно, не отвечая на вопросы. Повторяли одну-единственную фразу: «Извините, мы не располагаем никакой информацией. Скоро вам обо всем сообщат». Время тянулось бесконечно. Фархад перестал понимать, прошло несколько минут, или часов, или, может… дней? Его размышления прервал звонок друга и его заместителя по московскому офису – Петра.
– Фархад, дружище, как ты там? Ты говорил, что сегодня невесту встречаешь? Только что по телевизору передали, что какой-то самолет взорвали. Вы как, целы?
– Какой самолет?
– Дели – Москва. Аль-Каида вроде бы уже взяла на себя ответственность за взрыв. А может, другие террористы, я что-то не запомнил. Просто эта единственная из террористических организаций на слуху. Алло? Ты меня слышишь? Фархад?
Телефон выпал из руки Фархада. Он уже не слышал, что кричал ему в трубку Петр. Не слышал, что объявляли в аэропорту. Ему было абсолютно безразлично, когда его как одного из подозрительных лиц «попросили» пройти в служебное помещение для проверки документов и осмотра личных вещей. Его потерянный вид вызвал озлобление таможенников и службы охраны. Все были взвинчены и разбираться особо не хотели. Скорее всего, могли бы учинить и «допрос с пристрастием», вплоть до побоев, если бы один из досматривающих не спросил, с какой целью он прибыл в Шереметьево. «У меня на этом самолете невеста летела, – еле ворочая непослушным языком, произнес Фархад. – Беременная». Не обнаружив ничего подозрительного, его отпустили, переписав номер паспорта и телефона.
Уже потом, после просмотра видеозаписи, присланной из Дели, выяснилось, что террорист-смертник сам летел в том же самолете и четко выполнил инструкцию о месте и времени взрыва.
Фархад не помнил, как упорно, несколько невыносимо долгих часов, ждал выхода Лалы из зала прилета, напряженно вглядываясь в лица прибывших пассажиров. Не помнил, как за ним приехал Петр и чуть не силой увез его домой из злосчастного места. Как в дурмане он искал списки пострадавших, звонил в аэропорт и по больницам, смотрел новости по всем каналам в надежде получить хоть какую-нибудь информацию. Но в новостях показывали лишь развороченный самолет, кровь вперемешку с железом и проводами, напоминающие взорвавшуюся консервную банку с мясом. Вспыхнувший фазу после взрыва пожар исключил даже ничтожные шансы на спасение кого-либо из пассажиров и экипажа. Погибли все. Более того, взрыв разметал части самолета и тела по взлетной полосе так, что с трудом удалось опознать всего несколько человек.
У Фархада появилась привычка кусать губы в кровь, он метался из угла в угол по квартире, ставшей для него камерой пыток. Все СМИ обсасывали детали теракта. Загорелые дикторши щерились ярко накрашенными ртами, произнося слова, не доходящие до сознания Фархада. Мир бесстрастно обсуждал трагедию, будто это всего лишь придуманное сценическое действо. Думалось, оно скоро закончится, морок прервется. Но этого не происходило. Мучительные спазмы удушья снова и снова настигали Фархада везде – дома, когда он в интернете натыкался на оживленное обсуждение теракта в блогах, посетители которых охотно поглощали кем-то выдуманные подробности и версии, и в супермаркетах, где он покупал виски, чтобы заглушить тоску и боль, но вдруг видел богатые мясные витрины, обнажающие мертвую плоть с призывными ценниками, и у подъезда, когда слышал визгливые голоса старух-сплетниц, поносящих весь мусульманский мир… Его настигали голоса друзей и родных, умеренно-бодро или делано-печально, предлагающих «посильную» помощь, заранее зная, что помощь оказывать не придется… Все это вызывало у Фархада тяжелое раздражение и подкатывающуюся тошноту. Есть он не мог совершенно, впрочем, спать тоже, задыхаясь болью от рассеченного надвое сердца. Ночами на запредельной скорости он мотался по МКАД, искушаемый мыслью о возможном скором конце, жгучая ярость заставляла с силой нажимать на газ, и белоснежные перья снега летели из-под колес… Его ад был вечен, как реквием, как последняя прощальная песнь. Смерть не обещала покоя. Одевая город в траурные одежды зимы, она беспощадно торжествовала, суля продолжить свой пир за пределами мира живых.
Через два дня после трагедии Фархаду удалось дозвониться до квартиры Лалы. Трубку взял ее муж Федор. Он сухо сообщил, что среди опознанных оказалась и Евлалия, и разрешил Фархаду присутствовать на похоронах, сообщив дату и место.
Все эти дни Фархад забывался недолгой дремой лишь в обнимку с футболкой Евлалии, еще хранящей запах ее тела. Прижимая ее к себе, как единственную драгоценность, он вдыхал воспоминания, то тихо подвывая, то заходясь в гортанном зверином крике. Из приоткрытого шкафа печально белело свадебное платье, призрачное, неживое, как музейный экспонат столетней давности. «Почему? За что? – билось у Фархада в голове. – Перед хаджем я рассказывал Лале, о том, что, испытав веру пророка Ибрахима, Аллах не только сохранил тому сына, но и явил, что Ему не нужны кровавые жертвы. Но их приносят и приносят по всему миру, словно вся земля превратилась в одно страшное языческое капище. И сам я хочу разорвать на части того, кто посмел отдать смертнику чудовищный приказ. И убить родственников этого смертника, его родителей, не научивших сына или дочь жить в гармонии с миром. И всех политиков, для которых простые смертные – лишь шахматные фигуры на черно-белой доске. Фигурой больше, фигурой меньше – какая разница? Религия должна быть нацелена на добро, просветление души, но, кроме инквизиторских расправ, нет ничего. Бред, чудовищный бред…»
В таком же дурмане проходили похороны. Белоснежный, обтянутый атласом закрытый гроб медленно опускался под землю, унося с собой останки его любимой и их нерожденного дитя. Рядом стоял мрачный Федор, прилетевший сразу после страшного известия и организовавший похороны на правах единственного родственника. Елена Капитоновна опиралась на руку сына и тоже молчала. Они не обращали на Фархада никакого внимания, словно его и не было вовсе, – так, посторонний прохожий, любопытствующий зевака, охочий до чужих страданий и горя. Белые астры пахли сыростью и смертью. Над головой в сером расхлябанном небе кружилась стая ворон, надрывным карканьем сопровождая ритуал погребения. Фархаду не верилось, что в этом закрытом ящике находится его любимая. Мысли заполошно метались в безумной надежде отыскать выход. Может, ее не было в том самолете? Ее украли, или она сама решила не возвращаться, а может, улетела куда-то еще? Но нет. Увы. Лапа прошла регистрацию на злополучный рейс, паспортный контроль и находилась в той жестянке с крыльями, начиненной тротилом. Сомнений не было.
Фархад не плакал. Стоя над ее могилой, он не проронил ни слезы. Все это время его терзала единственная мысль: «Если бы не мой хадж, она бы никуда не уехала и осталась жить. И она, и наш ребенок».
Сами собой ему вспомнились строки, и он неслышно проговаривал их, словно жалуясь ветру, небу, деревьям:
Он изумленно сквозь толщу сгустившегося воздуха слышал, как сухопарая карга обсуждала с могильщиками сроки установления памятника и оградки.
– Должна земля осесть, – басил один из могильщиков, выдыхая в морозный воздух водочные пары.
– А то я не знаю, – ворчала старуха, помахивала перед мужичком птичьей лапкой, унизанной перстнями. – Уж не одного человечка схоронила.
В этом заявлении крылось столько тщеславной гордости и зазнайства, радости от своей живучести, что становилось не по себе. «И зачем всё так? – думал Фархад. – Эта старая смоковница всё коптит небо, а Лала… Лалы больше нет. Она уже никогда не улыбнется, не прикусит капризно губу, не будет задыхаться от страсти в моих объятьях… Никогда не поднесет к груди новорожденного младенца, не будет радоваться его первым словам и шагам…»
Ему казалось, что мир опустел. Все вокруг стало нереальным, призрачным и фантомным. И могильщики, и Федор, и нелепая карга, и белый гроб в яме, чуть припорошенный землей и снегом. Сил двигаться почти не было – он практически ничего не ел все эти дни да и спал урывками, тяжело проваливаясь в бездну полудремы и так же неловко из нее выпадая. Сейчас ему хотелось просто свалиться где-нибудь под ближайшим кустом и лежать, не двигаясь, не шевелясь, пока не превратится в ледяную статую. Ритм сердца замедлился, стал почти неслышным и не ощущался. Фархаду казалось, что этот нелепый мешочек, качающий кровь, после пережитой боли просто онемел, атрофировался и потихоньку усыхал. Он шагнул к могиле и вытащив из-за пазухи фату, предназначавшуюся для свадебной церемонии, бросил ее в разверстую яму. В памяти сами собой всплыли стихи столь любимого Лалой Маяковского, и Фархад тихо прошептал ей вслед:
Начиналась метель. Снег укрывал белым саваном землю, кресты и памятники, серебрил одежды находившихся на кладбище и зарывался в шерсть старого шелудивого пса, наблюдавшего за людьми с безопасного расстояния. Фархад мотнул головой, провел по волосам рукой, смахивая снег, и стало заметно, что виски у него поседели.
Он повернулся и пошел к выходу, стремясь выбраться из неправильного потустороннего мира, в котором оказался по ошибке, будто заброшенный чьей-то злой волей. Шаг, другой… Сколько их еще понадобится, чтобы перешагнуть черту, отделяющую мир живых от мира мертвых?
До наступления нового, 2012 года оставалось двадцать четыре часа. Разряженная гирляндами праздничная Москва с нетерпением ожидала боя курантов и традиционной речи президента, в которой он непременно заверит россиян, что несмотря ни на что все в конечном итоге будет хорошо.
Багдат – подарок, дар Аллаха
Зороастризм, также маздеизм («Благая вера почитания Мудрого») – одна из древнейших мировых религий, берущая начало в откровении Зороастра, или пророка Спитамы Заратуштры (у персов – Зартошт, древних греков – Зороастрэс), полученном им от бога Ахура Мазды. В основе учения Заратуштры – свободный нравственный выбор человеком благих мыслей, благих слов и благих деяний. В древности и раннем Средневековье зороастризм был распространен преимущественно на территории Большого Ирана. К настоящему времени зороастризм, в основном, вытеснен исламом, небольшие общины сохранились в Иране и Индии.
Скатерть, расстилаемая на полу и использующаяся вместо стола.
Призыв на молитву у мусульман.
У мусульман обязательная ежедневная молитва, один из пяти столпов веры.
Паломничество, которое каждый правоверный мусульманин должен совершить хотя бы один раз в жизни.
Хождение паломников к святым местам, в том числе к могилам предков.
Нарды.
Вдвойне дает тот, кто быстро дает
Пока дышу, надеюсь
Помни о смерти
Микат – специальное место, обозначающее границу территории, внутрь которой верующие, с разных концов света (афак) прибывающие в Харам-и-Шариф, не могут пройти, не войдя в состояние ихрам.
Ритуальный обход против часовой стрелки вокруг Каабы.
У иностранцев, прибывших в Саудовскую Аравию, представители власти паспорт на въезде забирают и выдают расписку. Возвращают документ при выезде из страны.
Дорогой подарок невесте. Это должно быть что-то значительное, типа недвижимости.
Саади
Хафиз
Низами Гянджеви. «ЛейлииМеджнун»