Узнав, что я в Москве, мои школьные друзья организовали встречу в чьей-то большой квартире на Ленинском проспекте. Пришло больше половины класса. Было странно видеть столько лиц из своего детства внезапно повзрослевшими.

Дяди и тети, которые когда-то были моими невинными советскими одноклассниками, очень много пили, очень громко смеялись, говорили сальности. И с каким-то ожесточением вели самые скучные разговоры – когда они заканчивались, наступала минутная глухая тишина, в течение которой все ерзали, потом кто-то рассказывал анекдот, и тогда скучные разговоры шли по второму кругу. Я даже не в состоянии точно назвать тему, вокруг которой все время крутилась наша беседа. Если отступали от общих детских воспоминаний, то либо в сторону половой, либо в сторону экономической жизни. Сергей Егоров выглядел единственным, которому было интересно что-то кроме этого.

Он был одним из моих ближайших детских друзей. Мы лепили из пластилина армии и города и устраивали грандиозные сражения с использованием катапульт. Снаряды – шарики, обильно начиненные головками от спичек, – горели, безжалостно расплавляя пластилиновых бойцов противника и оставляя после себя ужасную вонь. На вонь сбегались родители, и нам здорово влетало.

Теперь же оказалось, что Сергей проявлял живой интерес к религии. Он сказал, что принадлежит к православной церкви, но в то же время взглядов придерживается самых широких. Интересовался он и жизнью в Израиле. В какой-то момент он вытащил меня на лестничную клетку покурить.

–  Ну, как там ваши оккупированные территории? Говорят, что заселение проходит успешно?

– Если бы так, – горестно заметил я, поморщившись от слова «оккупированные» (за этим словом хорошо слышалась антиизраильская пропаганда, мы называли территории «освобожденными» или «контролируемыми»). – Приехали чуть ли не миллион человек, а расселились все на той же прибрежной полоске.

– А как же американские санкции? Они же наложены как раз из-за заселения территорий!..

– В этом-то и весь бред. Никто территорий репатриантами не заселял, ничего для них там никто не строил. В общем порядке кто пожелает, селиться может, но проектов по заселению не существует...

И дальше я выплеснул все, что было на сердце. Что мол лучше бы Америка числилась в открытых врагах Израиля, чем в таких «друзьях», которые только подножки ставят и репутацию портят.

– Да ладно! Брось! Вы селитесь на оккупированных территориях совершенно незаконно. И чего же вы при этом хотите? Чтобы вас на руках качали? Здесь закономерно все. И не только США — все вас за это осуждают.

– Мы селимся в Иудее и Самарии совершенно законно. Во-первых, по мандату Библии, а во-вторых, по мандату Лиги Наций. Про 6 и 7-й параграфы слышал? Там ясно указано, что евреи имеют право свободно селиться на всей территории Палестины.

– Вспомнил про Лигу Наций! Теперь, кажется, ООН все решает.

– К твоему сведению, ООН не отменила это решение Лиги Наций. Евреи имеют законное право селиться на территории Иудеи и Самарии, а тот, кто этому препятствует, нарушает действующий международный закон.

– Чего же тогда никто этот закон не отменяет?! – недоверчиво пробурчал Сергей.

– Это значило бы пересмотреть весь Устав ООН. Кто станет из каких-то там евреев ящик Пандоры открывать? Проще соврать. Все по Геббельсу: чем наглее вранье, тем охотнее в него верят.

В этот момент шумная компания затащила нас обратно за стол.

Выбравшись, наконец, на улицу, мы зашли в какой-то сквер и проболтали часа полтора, сидя на скамейке.

Сергей стал расспрашивать меня об иудаизме, какие в нем существуют направления и к какому из них я себя отношу? Я рассказал ему о «вязаных кипах», о религиозном сионизме, о раве Аврааме Ицхаке Куке, бывшем первым главным раввином Израиля еще в подмандатной Палестине, рассказал, что он считал светский сионизм частью процесса Избавления, а светская культура, по его учению, содержит в себе искры Божественного света.

Однако, уяснив, что при всей своей открытости религиозные сионисты не отказались ни от одного «еврейского обряда», Сергей впал в некоторое раздражение.

– Не могу поверить, что кто-то в наше время, – эти слова он произнес с особым ударением на слове «наше», – может всерьез относиться к ветхозаветным заповедям: не есть свинину и воображать, что этим он становится ближе к Богу!.. Ты хоть Новый завет-то читал?  – скосился он на меня.

Нельзя сказать, что многие йешиботники могут похвалиться близким знакомством с христианскими источниками. Но в библиотеке моих родителей русская Библия присутствовала, и в свое время я действительно заглянул в «Новый завет».

– Читал, – честно ответил я.

– Ну и как впечатление?

– С некоторыми оговорками, положительное. Но только все, что там выдается за «новое», на самом деле хорошо забытое старое. Практически все поучения, приведенные в Евангелиях, я встречал в наших источниках.

– И заповедь подставлять вторую щеку?

– В книге пророка Иеремии «Эйха» сказано: «подставь бьющему щеку». Посмотри там в третьей главе... По-моему, в Евангелии просто собран и отражен тот моральный план, который общий и для иудеев, и для народов. Для христиан, точнее.

– А зачем какой-то другой план нужен, кроме этого общего, морального, очевидного для всех нормальных людей?

– Народам он, наверное, действительно не нужен. Тора дана только евреям, как народу - священнику.

– Господи ты Боже мой! Какой-то ты отсталый стал! Тора – это временный ограниченный закон, который Иисус Христос демонстративно нарушал.

– Не знаю, откуда ты это взял. Евангелия, во всяком случае, ни о каких нарушениях не сообщают... Почитай Флуссера.

– Ну как же не сообщают? Иисус исцелял в субботу, не омывал рук...

– Исцелять в субботу вовсе не запрещено! А обычай омовения рук перед будничной трапезой в качестве закона утвердился уже после разрушения Храма, то есть после 70 года новой эры. Да и как ищущий Бога еврей может не соблюдать Тору? Это же нонсенс.

Сергей молчал, как будто обдумывая мои слова, я решил, что он услышал меня, и, вдохновленный этим, стал говорить то, что не доверил бы первому встречному:

– В Торе скрыта тайна Всевышнего, Тора – это Божественная инженерия. Знал бы ты, с какой ревностью евреи постигают эту премудрость! В йешивах учатся по четырнадцать – шестнадцать часов в сутки, а ведь Гемара, если ее учить, как положено, со всеми комментариями — сложнее любой светской науки. Сам я, во всяком случае, ни с чем более сложным не сталкивался.

– Божественная инженерия, говоришь? – повторил за мной Сергей. Выражение это ему явно понравилось, но по какой-то странной ассоциации направило ход его мысли в совершенно другую сторону. Сергей начал рассказывать мне о карме и астральных телах.

Пора было уходить, но Сергей потащил меня в общежитие к своим друзьям, которых описал как университетскую группу ведущих интеллектуалов, опережающих свое время.

Все интеллектуалы оказались в сборе. В комнате, куда мы вошли, находилось человек десять, было страшно накурено, причем женщины курили, а мужчины терпели. Все бурно о чем-то спорили и нашего прихода не заметили, лишь двое вяло кивнули головами Сергею. Мы молча присели на кровать. Я прислушался, удивляясь тому, что совершенно перестал понимать русскую речь. Несколько раз прозвучало слово «примордиальная традиция».

В какой-то момент кудрявый молодой человек вытащил журнал, в котором печаталась книга «Царь мира» некоего Рене Генона, и стал делиться впечатлениями.

– Понятие «Царь мира» – это одно из самых «примордиальных» понятий, которое присутствует во всех древних религиях и культурах. К этому Царю восходят все традиции, причем в нем всегда отмечаются два аспекта – священнический и собственно царский; священнический аспект ассоциируется с мостом, высшим выражением которого служит радуга. Связь с центром осуществляется посредством глубинных пещер…, – излагал молодой человек.

Многое в его докладе показалось мне интересным, однако вскоре я опять полностью потерял нить.

– Первозданная традиция – это структура, – заговорила сидевшая у окна миловидная блондинка с короткой стрижкой, когда кудрявый прервался для того, чтобы подтвердить свою мысль цитатой. – Во всех мифах повторяется одна и та же структура – она и является основой. Вот, например, Штайнер обращает внимание, что и Кришну, и Моисея, и Иисуса Христа властители стремились убить еще при их рождении. Это именно структура, которая сопровождает явления в этот мир Великих посвященных. И еще я вам скажу, что Пятое Евангелие Штайнера – это в собственном смысле слова примордиальное Евангелие…

Все разом переключились на Рудольфа Штайнера. Стали обсуждать какую-то его теорию…

– Иисус Христос – это последующая инкарнация Заратустры, – убежденно заверил парень в совершенно темных солнечных очках.

В ответ заговорили сразу несколько человек. Я вслушивался, но по-прежнему не очень понимал, о чем речь.

– Иисус – аватара Вишны. Вы читали о жизни Иисуса в Индии? Есть книга, в которой очень интересно говорится об общей этимологии слов «христос» и «кришна», – вставил мой сосед по  дивану.

– Заратустра прошел множество других инкарнаций, прежде чем воплотился в Христа, – подтвердили ему с дивана напротив. – Все дело в том, что Иисус представлен не только древней душой Заратустры, но и свежей небесной душой... Иисусов двое…

Я бросил красноречивый взгляд на Сергея и кивнул головой на дверь. Сергей подмигнул мне и направился к выходу. Прикрыв  дверь, я прошептал:

– Какие еще Вишны и Заратустры, Сергей? Этот Генон, не спорю, интересные вещи говорит, но какие еще два Иисуса? Куда ты меня привел? Какая-то квартира заговорщиков!..

– Извини, дорогой, – перебил меня Сергей, – но это все серьезные люди, занятые поиском истины! Истины, понимаешь! А не замшелой традиции. Это студенты лучшего в стране университета. А закрываться в какую-то одну религию как в скорлупу, – это признак легкомыслия и даже, извини, скудоумия.

Я тут же попрощался с Сергеем, сославшись на срочные дела, но расстались мы вполне дружелюбно.

Когда я на следующий день позвонил Андрею, его уже не было. Он ушел в пустыню. Искать рукопись. Зеэв пытался объяснить, что сезон для экспедиций не подходящий – все было бесполезно. Меня он не только не пригласил присоединиться (знал, что не пойду), но даже и не заикнулся о своем путешествии.

Через пару дней я привел Халеда к родителям. Мой отец узнал, что Халед –сотрудник ШаБаКа и настоял на знакомстве. Целых два часа мы говорили на иврите за русским чаем про арабскую ментальность.

– Ну, а отношение к женщине? – поинтересовался папа. – Оно все-таки у вас, как бы выразиться... потребительское.

Мама в этот момент как раз вышла на кухню, и Халед неожиданно разоткровенничался.

– Мне кажется, что у европейцев другая крайность. Женщины повсюду помыкают мужчинами. Это противоестественно. 

– Но дело не в том, кто главенствует, – вмешался я. –  Я помню, когда в Рамалле служил, нас инструктировали не заступаться за арабских женщин, когда их на твоих глазах мужья бьют. Говорили, что если ее защитить, ее потом дома до полусмерти забьют. Нам даже заговаривать с замужними женщинами не разрешали, потому что за это ей тоже мордобой полагается. Это так?

– Если она ответит, то полагается, – согласился Халед. 

– И это что, нормально, по-твоему? Нормально бить женщину?

– Я против жестокости. Но мужчина не должен находиться в подчинении у женщины, а чтобы в таком положении не оказаться, он должен постоянно женщине о ее месте напоминать. Я никогда не видел, чтобы мой отец ударил мать, но иногда он запирал ее в комнате. Вполне можно и без побоев с женой обходиться, хотя это и трудно.

Я не верил своим ушам. Честно говоря, не ожидал такого от Халеда. Но он говорил это так буднично и убежденно, как будто сообщил нам, что правильно чистить зубы или мыть руки перед едой, поэтому я не стал возражать.

Когда Халед уже собрался уходить, мама вдруг вспомнила, что звонил Андрей и просил передать, чтобы я срочно приехал.

Я тут же набрал номер, но никто не подходил.

– Ничего не понимаю. А откуда он вообще-то звонил? – спросил я у мамы.

– Из дома, – твердо сказала мама.

– Ты уверена? Там никто не берет трубку. Я 5 минут ждал.

– Нет, он точно сказал, что уже вернулся из своего какого-то похода и ждет тебя дома. Говорил, что это очень важно.

Халед был за рулем и вызвался меня подвести.

По дороге Халед расхваливал мне маслины какого-то араба из Абу-Гоша, «не попробовав которые невозможно знать, какой вкус Бог задумал для этих плодов», и пытался объяснить, в какой лавке на рынке «Махане Иегуда» их можно купить. Я не очень понял его описание, и он пообещал показать мне все на месте, если Андрея не окажется дома. Но Андрей уже появился.

– Я нашел ее, нашел! – кричал Андрей, втаскивая нас в гостиную и что-то тараторя. – Тебя не дождался, не смог утерпеть – в фотоателье бегал, только вернулся. И знаете что? Все получилось! В лучшем виде получилось!

– О чем ты? Какое ателье? Где ты был? – ничего не понял я.

– Я нашел то место! Нашел рукопись… – говорил Андрей возбужденно, слегка косясь на Халеда.

– Брось! Быть того не может… Показывай!

– Показывай! – усмехнулся Андрей. – Я и не думал ее забирать. Рукопись очень легко повредить, а я подходящей сумки с собой не взял… Я просто искал место, не очень-то надеясь его найти. Это была всего лишь разведка. Единственно, что я из пещеры вынес – вот эти две монетки. Посмотри, как хорошо оттерлись.

Андрей достал из кармана две одинаковые серебряные монеты. На обеих сторонах виднелись хорошо различимые еврейские надписи, но шрифт был древний и прочитать я их не смог.

– В общем так, – продолжил Андрей, спрятав монеты обратно. – Это свиток. Надо думать, пергаментный. Как он сохранился, трудно судить. Он слипся, и разворачивать его я не стал. Вдруг поврежу. Я ведь в тот раз вообще понял, что передо мной рукопись, только когда ее случайно задел и от нее отвалился внушительный кусок. Точнее, я даже и тогда не сразу все понял. Я потянул за край, открошил от свитка еще кусок и только тут заметил, что передо мной древний текст. Ну а в этот раз я вообще ничего не трогал... Но зато я взял с собой фотоаппарат со вспышкой и очень хорошей оптикой и снял те два фрагмента, которые отвалились еще в прошлый раз. Сейчас бегал печатать. Вот смотри, что получилось…

Он схватил со стола пачку фотографий и протянул мне.

– Андрей нашел в каком-то ущелье рукопись, это снимки из той пещеры, – объяснил я наконец ничего не понимающему Халеду.

– Осторожней с этим, – предупредил Халед. – Вас могут бедуины выследить и пещеру разграбить…

– Не бойся. Там уже завтра будут археологи. Завтра утром мы сообщим в Управление древностей, – когда я это говорил, я не сомневался, что так оно и будет.

Среди фотографий горшков и каких-то непонятных предметов были снимки явно древнего текста. Всего два фрагмента. Один сохранился прекрасно. Текст был арамейский, я принялся читать, сразу переводя Андрею на русский:

«Ты обратил меня в источник вод, орошающих пустыню, в родник, дающий жизнь саду... насажденному кипарисами… В тени его будут пастись… и птицы небесные в ветвях… Жаждущие придут ко мне... Потекут реки воды»…

Я был потрясен.

– А где ты говорил, будто было написано «Шней Йешуа» – Два Иисуса? – спросил я.

– Вот здесь, – показал мне Андрей другой, по-видимому, внешний  фрагмент, который сохранился заметно хуже. Там среди прочего действительно проступали буквы «йуд-шин-вав-айн, а также «шин-тав».

– «Йешуа» – это действительно может быть имя собственное, но это надо еще тщательно проверить. Ну, а «шин-тав» и закорючка, похожая на «йуд», никакого отношения к ивритскому слову «штей» не имеет. Это точно.

– Не имеет? Почему это не имеет?

– Потому что текст-то арамейский. А «два» по-арамейски это «трей», а не «штей». Ну, а «шин» и «тав» во многих словах могут соседствовать, например, в арамейском слове «хашта»,  что значит «сейчас»! Я уже не говорю о том, что в мужском роде слово «два» звучит как «шней», а не «штей».

– Ладно, – махнул рукой Андрей. – Тебе виднее.

После Пурима погода установилась. Дожди прекратились, но было еще прохладно – идеальное время для прогулки по Иудейской пустыне. Сарит уже несколько раз клянчила, чтобы мы пошли в вади Макух, и предложила пропустить ради этого свою учебу. Ну уж чем-чем, а учебой она всегда готова была героически пожертвовать, как и в годы юности.

А я как всегда убедил ее отложить все до Пасхи.

В первый же день пасхальных каникул, оставив Тамар за скромную плату на попечении соседки, мы с Сарит выехали из Кохаша и вскоре оказались в том месте, где берет свое начало ущелье Макух.

Добираться до тайной пещеры в Палестинской автономии я, конечно, не собирался – это было и трудно, и опасно. В результате мы ограничились приятной и посильной для Сарит пятичасовой прогулкой. Мы дошли до огромной пещеры, в которой Сарит узнала скальную церковь византийского периода, которую ей когда-то живописал Пинхас, и вернулись по другому, крутому отрогу ущелья, выходящему к Инбалим.

Выйдя на шоссе, мы тотчас поймали трепм и через полчаса были в Кохаше.

Сарит достала из холодильника кастрюлю с супом, какие-то закуски и предложила пообедать.

– Что это за кастрюля? – с подозрением спросил я.

– Не бойся, пасхальная. Я ее специально купила, вместе со сковородкой и этими пластмассовыми мисками.

– Тогда я с удовольствием, – расслабился я.

– Тебе не кажется, что надо было все же дойти до рукописи и забрать ее? – спросила Сарит, поставив кастрюлю на огонь. – Уже год прошел. Она ведь там портится. Ее давно пора передать в Управление древностей. Я знаю там и помимо Пинхаса много надежных людей, которые могут дать дельный совет, как эту находку представить.

– Замечательно. Давай только дождемся Андрея.

– При чем тут Андрей? До его приезда рукопись могла  бы полежать и у меня.

– Но это ведь его находка!

– Как знаешь... но уже приглашай его скорее.

– Я тебе разве не говорил? Он потерял паспорт. Это значит, что раньше лета его не будет. Но летом он вроде обещал. Тогда и сходим. 

Через несколько дней мы с Сарит вылетели в Москву. Тамар осталась у Саритиных родителей. Сарит не скрывала от них цели своей поездки в Россию, не уточнив, впрочем, что ее меняют на рукопись. Она просто сказала, что Андрей обнаружил пещеру с древностями, и Пинхас согласился дать ей развод, если ему эту пещеру покажут.

Когда мы вышли из метро Сокольники, где нас уже поджидал Андрей, сразу повеяло ароматом весны.

– Какой чудесный запах! – воскликнула Сарит. – Я помню его! Что это?

– Это липы. Тут совсем рядом замечательный парк, – заметил я. – Давайте сначала в него заглянем, подышим весной.

– Может, сначала все же вещи забросим? – предложил Андрей, окинув беспокойным взором висевший на моих плечах внушительный рюкзак.

– Оставь, – отмахнулся я. – Мы в армии с таким грузом по шестьдесят километров марш-броски проделывали.

Мы зашагали по аллее по направлению к парку, и как раз, когда поравнялись с церковью, ударили колокола и воздух тотчас наполнился гулкий звоном.

– Сегодня Пасха, – пояснил Андрей. – Вторая обедня, видать, закончилась. Вы надолго вообще?

– На четыре дня. Обратный самолет в четверг в полдень.  Это пятый день, но он ни на что времени не оставит. 

Андрей за десять минут довел нас до какого-то озерка и вдруг озорно посмотрел на Сарит.

– Протяни ладошку! И глаза закрой! – сказал он, улыбаясь ей.

– Зачем?

– Увидишь.

Андрей взял ее ладонь в свою, насыпал в нее горсть мелких семечек, и тотчас на руку Сарит села синица.

– Ой! – не поверила в свое счастье Сарит. Она была в восторге и отказывалась уходить до тех пор, пока у Андрея не вышел весь корм.

Мы углубились в аллею, окаймленную двумя рядами высоких старых лип, сплошь покрытых цветами.

– Так что с твоим разводом, Сарит? – спросил Андрей. – Есть новости?

– И да, и нет.

– А если точнее?

– С одной стороны, Пинхас отказывает мне в разводе. А с другой стороны, согласен на развод... но при условии, что ты отдашь ему  рукопись.

– Так давайте отдадим ее скорей, – не задумываясь, воскликнул Андрей. – И вы за тем приехали, чтобы меня об этом спросить?

– Не только...

– А что же еще?

– Я должен тебя предупредить, – сказал я, с напряжением глядя на Андрея, – что как только Сарит освободится от Пинхаса, она сразу окажется снова занята.

Андрей побледнел, но тут же с улыбкой спросил:

– Надеюсь, на этот раз Сарит достанется достойному человеку?

– Не сомневайся в этом, Андрей, – ответила Сарит.

– У меня такое ощущение, что этот человек где-то здесь рядом.

– Ты угадал, – усмехнулся я. – Он здесь.

– Что ж, считайте, что рукопись ваша, – сказал Андрей, посмотрев мне прямо в глаза. – Делайте с ней, что хотите. Жаль, конечно, что мой «свадебный подарок» достанется не молодым, а третьему, причем не очень приятному, лицу. Но выбора особенного у нас нет... Пусть будет считаться, что это Пинхас нашел арамейское евангелие. В конце концов он лучше, чем кто-либо другой, сможет им распорядиться…

Андрей вдруг воодушевился:

– Я уверен, что ее ценность огромна. Уверен, что она прольет свет на многие тайны. Самые древние обнаруженные фрагменты Евангелий датируются вторым веком. Почти все они написаны на греческом, немного на коптском. То есть до сих пор не было обнаружено ни одного арамейского евангелия, даже мельчайшего клочка от него. Этот свиток из ущелья Макух может оказаться сенсационным. Услышать живой голос древней христианской церкви, говорящей на родном языке Иисуса… Это потрясающе. Я уверен, что эта рукопись позволит на многое взглянуть в новом свете и, возможно, даже сделать «reset» всему христианству!

– Древняя рукопись переиначивает мир, – усмехнулся я. – Любимая мысль Пинхаса.

– Пинхаса? – удивился Андрей. – А мне показалось, что моя… Но даже пусть и Пинхаса! Что с того? Мысли не пахнут. Итак, пусть Пинхас забирает себе рукопись вместе с этой мыслью. Я ни на что не претендую. В конце концов все это принадлежит человечеству.

Вдруг с беспокойством взглянув на часы, Андрей воскликнул:

– Ой! Нам надо быстрее возвращаться. Я ведь Катю с Семеном пригласил.

– Как они вообще поживают?

– Хорошо. Уже три года как женаты, – небрежно ответил Андрей. – Катя работает переводчицей в одной фирме, а Семен, как и намеревался, учится в духовной семинарии. Они много всяким несчастным людям помогают, участвуют добровольцами в нескольких благотворительных проектах.

– А дети есть?

– Нет. Детей пока нет.

Андрей быстро провел нас какими-то аллеями к выходу из парка и вывел прямо к своему дому. Мы вошли в арку, пересекли заросший кленами двор и оказались в хорошо знакомой мне просторной квартире с высокими потолками.

Не успели мы сбросить в комнате рюкзаки, как раздался звонок и на пороге появились Семен и Катя.

– Христос воскресе! – радостно гулким басом возвестил Семен.

– Воистину воскресе! – отозвался Андрей, и они расцеловались.  Андрей представил гостей друг другу.

– Знакомьтесь, это Сарит – та самая девушка, которая оказалась на перекрестке Адам, когда меня сбил террорист. И, повернувшись к Сарит, сказал: – это Катя и Семен, мои старинные друзья.

Все прошли на кухню. Однако пока мы пили за встречу и за знакомство, пока угощались изготовленным Андреем редким по весне зеленым салатом и привезенной нами кошерной израильской колбасой, выяснилось, что Сарит известна гостям не только как «девушка с тремпиады», но также и как женщина, которой муж не дает развода. Более того, во время беседы Андрей бросил несколько фраз, так или иначе вынудивших нас объяснить гостям наш с Сарит статус.

– Я чего-то не понимаю, – признался Семен. – Вы слышали, наверно, заповедь Христову: «кто разведется с женою своею не за прелюбодеяние и женится на другой, тот прелюбодействует». Один человек объяснил мне, что Христос так сказал от того, что по закону Моисея в случае супружеской измены муж обязан развестись с женой. Я вот и не понимаю, если муж упорствует и не отпускает жену, то, изменив ему, она вроде бы даже должна освободиться.

– Так это не работает, – пояснил я. – В действительности обманутый муж обязан прекратить со своей женой всякие интимные отношения, но развод с этим напрямую не связан. Есть мужья, которые назло не дают неверным женам развод - никому, мол, не доставайся.

– И суд никак не может обойти его волю?

– По суду его можно даже подвергать побоям или как-то иначе принуждать, но пока сам он жену не отпустит, ничего поделать нельзя.

– Но это же полное безобразие, – возмутился Семен. – Просто не верится, что такие   установления не утратили силу.

– Если ни католические, ни православные каноны не утрачивают силу, то почему это должны делать иудейские? – возразил ему Андрей. – Католики, например, вообще никому разводиться не позволяют, а вы, православные, запрещаете вступать в брак своякам... Но если честно, я вас обоих до конца не понимаю. Не понимаю, как вы не боитесь так самозабвенно доверяться писаниям всех этих ваших отцов и мудрецов.

– Если не получается верить, делай ставку на традицию, как Паскаль советует, – предложил Семен. – Ставь на традицию – не проиграешь.

– На какую только традицию? Мне трудно поверить, что Бог принимает людей в Свое Царство по их конфессиональным признакам. Мне кажется, у Него такая же путаная коллекция праведников с точки зрения конфессий, как моя коллекция памятных монет с точки зрения нумизматики. Напрасно искать систему. Мне вообще кажется, что не вера спасает, а чистосердечие.

– Чистосердечие? – удивился Семен. – При чем тут чистосердечие?

– Ну да, чистосердечие. Страх Божий – начало всему, но ведь приходится как-то мыслить в отношении Того, кого боишься. А значит, страх Божий должен простираться также и на страх ошибиться в этих своих мыслях. Любая косность во вред человеку. В полноте своей страх Божий имеется только у сомневающегося человека, а не у того, кто крепко держится вдолбленных в детстве представлений.

– Я вполне с тобой согласна, – поддержала Андрея Сарит.

Оказалось, что за эти годы Андрей совсем перестал относить себя к евангелистам, хотя это нисколько не приблизило его к святоотеческой традиции, на что в свое время так надеялся Семен. Андрей продолжал считать себя христианином, но исключительно, как он выразился, «частным».

– Мне кажется, что внецерковное христианство – это «горячее мороженное», - возразил Семен. – Христианство – это церковь, это собор. Ты пытаешься создать то, чего не может быть по определению.

– Я ничего не пытаюсь создавать. То, чему ты отказываешь в существовании, уже давно завоевало весь мир. Внецерковное христианство на сегодня, быть может, вообще самая представительная ветвь этой религии. В этом вопросе все  давно предельно ясно, почитай Фрома, почитай Бонхёффера, Франкла, наконец. Еще Пейн говорил: «Мой ум – моя церковь». А Кьеркегор уже полтора столетия назад сказал, что участвовать в церковном богослужении  значит принимать Бога за дурака. Это он про лютеран сказал, а о вас – апостольских христианах – Лютер то же самое говорил на три века раньше. Что с тех пор изменилось? Вы все также живете в своей скорлупе. Ваш горизонт ограничивается вашим собственным двором. «И за всех православных христиан Господу помолимся», – дальше ваше сердце не расширяется, дальше полет вашего воображения обрывается…

– Почему же обрывается? В этом месте многие дьяконы подразумевают вообще всех христиан… Я определенно это знаю. Я многих расспрашивал.

– Всех христиан! Я не ослышался?! Какой размах! В это трудно поверить. Ну а с нехристями-то что делать?

– Лично я верю в невидимую церковь… В нее войдут также и те благочестивые нехристиане, которые того удостоятся… – пожимая плечами, сказал Семен. – Да и не только я так верю. Еще Августин сказал, что имеются люди, которые по-видимости внутри церкви, но находятся вне, и имеются те, которые по-видимости вне, но на самом деле внутри. Молясь за всех православных христиан, вполне можно подразумевать вообще всех людей доброй воли… Хомяков, например, также считал…

Семен стал приводить другие примеры православной терпимости. Было заметно, что он много думал на эту тему.

Катя похлопала мужа по плечу.  

– Если его не остановить, сам он с этого конька не слезет... Все уже давно все поняли, Сёма!

Но Семен не реагировал. Он продолжал и продолжал, пока Андрей его не перебил:

– А что если эти люди доброй воли не хотят входить в эту твою невидимую православную церковь? Вот Ури и Сарит, я уверен, вовсе в нее не торопятся. Так ведь? – кивнул мне Андрей.

– Ты просто читаешь наши мысли, – отозвался я. – Я угадал, Сарит?

– Угадал.. Менее всего я тороплюсь в какую-нибудь церковь, – подтвердила Сарит.

– Вот видишь, они не торопятся.

– А что если это они только пока не торопятся? – улыбнулся Семен.

– А может быть, это ты просто пока не торопишься в их невидимую синагогу?

Семен махнул рукой.

– Причем тут синагога? Евреи сами не хотят, чтобы к ним входили. Это национальная религия… Верно я говорю? – спросил он, обратившись ко мне.

– Не совсем, – сказал я. – Иудеи – народ, но народ священников. Пока стоял Храм, в нем приносились жертвы за все человечество, и все народы были желанными гостями в доме Божьем. Даже считается, что молитва инородца, произнесенная в Храме, скорее доходит до Всевышнего, чем молитва еврея. Я слышал про одного немца, который собирался принять иудаизм, но передумал именно по этой причине...

– По какой причине? Ведь Храма-то нет...

– Ты не понимаешь. Свято не столько здание, сколько место, на котором оно должно стоять... Немец этот регулярно прилетает из Берлина помолиться у Котеля. Так вот он решил остаться гоем главным образом потому, что в этом качестве его молитвы за Израиль слышнее на небе...   Да и, кстати, сами евреи молятся не только за себя, но и за всех православных христиан и нехристиан.

– Вот как? – удивился Семен. – Я никогда об этом не слышал. Расскажи.

– Ну, это не каждый день, это только на Рош Ашана и на Йом Кипур делается. Но в эту пору евреи просят Бога, чтобы Он собрал все свои творения в единый союз…  «агуда ахат»… Все люди остаются каждый со своим призванием, но в союзе, в единстве. Насчет невидимой синагоги не знаю, но объединены все угодившие Богу творения будут именно вокруг Израиля, вокруг Иерусалимского храма.

– Ну хорошо, хорошо. Беру свои слова обратно, – пробормотал Семен, явно озадаченный моей тирадой. – Однако я не понимаю: что евреям мешает принять Христа?

– Кого принимать-то? – пробормотал я. – Ведь нашей традиции он неизвестен. Для нас он – Мистер Икс. В Талмуде вообще неизвестно, о каком Йешу говорится, а Евангельский текст еще и до всякой библейской критики в глазах евреев выглядел недостоверным. Иудаизм – религия аптекарски точная, мы имеем дело только с  достоверными преданиями.

– Но наше предание достоверно. И первыми свидетелями воскресения Спасителя были, кстати, евреи.

–Может быть. Но у нас самих таких свидетельств не сохранилось. Нет аутентичной еврейской группы, хранящей соответствующее предание, а значит, и говорить не о чем.

–Ну как же не о чем? – заволновался Семен. – Всех людей Евангелие очаровывает, а евреев почему-то не может?  

–Не переживай за нас, Сёма, все мы евреи отвечаем друг за друга, все мы в одной упряжке, независимо от того, очаровываем ли мы друг друга или нет.  

–Да и что вообще значит, что Евангелие недостоверно? – продолжал недоумевать Семен. – Все мы живем в век библеистики, но однако же верим...

– Хорошо, я тебе так объясню. В наших йешивах с утра до вечера изучается Вавилонский талмуд. Эта учеба не прекращается на протяжении тысячелетий, и мы ручаемся, что понимаем этот текст. На протяжении почти тысячелетия после разрушения Храма в земле Израиля сохранялась небольшая община, которая руководствовалась не Вавилонским, а Иерусалимским талмудом. Эта община была целиком вырезана крестоносцами. Сегодня очень многие хотели бы учить и выводить закон по Иерусалимскому талмуду, но традиция изучения прервалась... Иерусалимский талмуд читают, на него ссылаются, но на его основании почти не выводят практической галахи. Подумай, если для нас может быть закрыт наш собственный достоверный текст, то как ты хочешь чтобы мы серьезно отнеслись к недостоверному чужому?

– И что же? Не существует никакого способа принять чужое свидетельство? Свидетельство того, что Иисус воскрес из мертвых?

– Свидетельство нет, но самого свидетеля, пожалуй, принять можно...

– Не понял.

– Все очень просто. Я не вижу ничего предосудительного в твоей вере в то, что некий еврей воскрес. Такое само по себе возможно. В Талмуде приводится брайта раби Пинхаса бен Яира, в которой прослеживается цепь духовных достижений, начиная с осторожности и кончая воскресением. Поэтому когда христианин выказывает уважение к Торе и признает священство Израиля, тогда и его собственная вера начинает выглядеть достоверной, и уж точно он первый, кто включается в «агуда эхат».

 – «Агуда эхат», – подхватил Андрей, – Союз всех, кто за Бога, – это здорово! Тут воля и разум каждого именно уважаются. А от твоей Невидимой церкви, Семен, слишком уж отдает ладаном. Слишком уж она по образу видимой церкви сработана.

– Называй, как хочешь, – спокойно сказал Семен, – но объединение человечества может произойти только в теле того, кто победил смерть. Любой другой союз не устоит.

– Как ты это знаешь? Как ты знаешь, каким образом происходит последнее  объединение человечества?

– Я не знаю. Я верю. Я верю в то, что спасение — в Иисусе Христе, что спасутся те, кто окажутся с Ним и в Нем.

– Я тоже так верю, но мне кажется, что эта твоя претензия на знание устройства «невидимой церкви», на знание критериев приема в нее – претензия эта смехотворна. Ты ходишь в свою церковь Вознесения, причащаешься там у своего отца Николая, и будь доволен, а знать о том, кто сидит от кого по правую, а кто по левую руку, тебе не дано, как и никому другому. Я вот, к примеру, убежден, что именно экзистенциальные критерии ведут к объединению всего человечества, но объявлять это истинной в последней инстанции никогда не стану.

– И правильно делаешь, – сказала Катя. – Я бы вообще это дурацкое слово упразднила, его нельзя выговорить. Эх-здесь-то-нализм! Уж если Сарит не идет в невидимую церковь, а я не иду в невидимую синагогу, то в невидимую философскую церковь, да еще названную таким непроизносимым именем, мы бы тем более не заглянули! К тому же все эти эх-здесь-то-налисты – сплошная богема! Один Сартр чего стоит со своим маоизмом.

– Вот, вот!  – поддержала ее Сарит. – Я читала, что он не только маоист был. Он еще всех своих студенток в постель затаскивал. Просто не понимаю, как его жена терпела.

– А вот Лев Шестов был очень хороший семьянин и человек замечательный! – заметил Андрей. – Давайте выпьем за хороших экзистенциалистов, чтоб их побольше было.

Мы выпили, но Семен не унимался и еще какое-то время продолжал доказывать Андрею, что никакого невидимого надрелигиозного сообщества быть не может, и, с опаской косясь на меня, повторял, что невидимая церковь – это высший предел человеческой солидарности…

– Ты сам себе противоречишь, – напирал Семен. – Если ты действительно веришь в то, что спасение во Христе, то при чем здесь экзистенциализм?

– При том, что спасение в первую очередь осуществляется по каналу общечеловеческой солидарности, а не по каналу таинств. Иисус спасает тех, в ком проявилось человеческое начало, безо всякой связи с тем, принимают они его или нет...

– Но ведь и я то же самое сказал...

– Верно. Но я говорю не только это. Я говорю, что до конца мы не знаем ничего, что Иисус участвует в конкурсе на первого лидера человеческой семьи на общих основаниях и что спасительными  в своей основе мы должны поэтому признать сами экзистенциальные принципы...

Вдруг лицо Андрея просветлело.

– Идея! – воскликнул он. – Я, кажется, знаю, как именуется невидимая община всех людей, солидарных с общечеловеческими ценностями!

– Ты не думаешь, что сам себе противоречишь? – усмехнулся Семен. – Только что говорил, что эта претензия смехотворна.

– Да, но если исходно подать эту претензию в смехотворной форме, то она способна выправиться и приобрести некоторые черты серьезности.

-     Вот как?!

– Ну, да... я не знаю, как эта община зовется в горнем мире, но в мире дольнем я бы назвал ее  Экзистенционал!

– Это есть наш последний и решительный бой, – запел Андрей, – с Экзис-тенцио-на-лом воспрянет род людской!

– Браво! Экзистенционал. Это находка. За это стоит выпить!  – нашелся Семен. И быстро наполнил бокалы.

– Только я так и не понял, с чего этот твой Экзистенционал начинается? – спросил Семен, выпив и театрально крякнув, – с церкви, с синагоги или с библиотеки?

– Ну, мне кажется с этим вопросом как раз все однозначно. Театр начинается с вешалки. С этим все согласны?

– Все согласны.

– Философия начинается с удивления, и что там еще ... вот, дружба – с улыбки. С этим тоже все согласны?

– Да не тяни уже!

– Ну, а Экзистенционал  начинается… здесь и теперь!

– Здесь и теперь! – подхватили мы со смехом.

Все выпили вслед за Семеном. Катя спросила:

– Так что же это, Андрей, получается,  что все мы, здесь и теперь  стали членами невидимой тайной организации?

– Главное – ничего не бойся, Катя. Экзистенционал — организация неформальная, все ее властные структуры – небесные. На земле —   никакого штаба, взносов платить не надо. Посвящение происходит автоматически. Все те, кто ищут Истину, а не застывают в твердо заученных с детства наставлениях, все они, как бы они ни верили,  встретятся у престола Славы.

Глаза Андрея блестели, а язык стал плохо слушаться.

– Спустись на землю, председатель! Не опережай события, – сказал Семен. Андрею меж тем в голову пришла еще одна не менее блистательная идея:

– Господа заседатели, нам явно не достает гимна!

В считанные минуты не без наших подсказок возбужденный  Андрей лихо сочинил куплет:

Летом Сарит кончила свои медсестринские курсы и осенью пошла работать в одну из иерусалимских больниц, в приемное отделение.

Как раз тогда суд в качестве меры воздействия лишил Пинхаса возможности выезжать за границу. Видимо, это нарушало какие-то его планы, так как он был совершенно взбешен. Приехав в очередной раз забрать дочь, Пинхас заявил Сарит, что не поддается дрессировке и что если раввины не сумели воздействовать на него с помощью доводов разума и морали, то тем более они ничего не добьются от него силой.

Этот разговор подкосил Сарит. С того момента с ее лица не сходило выражение страдания. Она часто плакала и вдруг отказалась добиваться каких-то дополнительных судебных санкций против Пинхаса.

В конце августа вскоре после отъезда Андрея женился мой брат Давид. После совместной поездки в Южную Америку Ципора как будто поняла, что она является слабостью моего брата, и со временем стала относиться к этой его слабости снисходительно. После свадьбы они решили поселиться в секторе Газа, где Давид проходил в свое время воинскую службу.

Караванный поселок Шират-аям, где поселились Давид и Ципора, располагался на самом берегу, буквально в сотне метров от моря!

Во второй половине дня, когда жара немного спала, я, Давид, его жена и ее подруга Двора, жившая по соседству, вышли посидеть на берегу в шезлонгах. Вид моря, счастливого брата, а также прекрасной девушки Дворы явственно на меня подействовал, и я испытал сильный душевный подъем.

– Жизнь не кончена, – радостно подумал я. – Вот это синее бескрайнее море затмило в моем воображении суровое величие Иудейской пустыни. И по праву. Сарит замужем, и слава Богу, что я перестаю думать о ней. Кто знает, может быть, как раз эта чудесная девушка, которая сейчас сидит передо мной, окончательно освободит меня от недолжного чувства!

– Обязательно к вам сюда в самое ближайшее время еще раз приеду, – сказал я Давиду и украдкой посмотрел на Двору — она смотрела на меня и улыбалась.

На другой день после работы я снова заехал к Сарит,  и мы снова без умолку болтали. Сначала втроем с Тамар, потом наедине.

В какой-то момент я, наконец, позвонил Халеду.

– Пинхас согласен. Надо выбираться в ущелье Макух. Так что будь готов.

– Договорись с ним и перезвони мне. И посмотри сегодня вечером телевизор, там будет передача про маштапников.

Хорошо, что он сказал. Нам с Сарит в этот вечер было не до телевизора, и я бы непременно пропустил эту передачу.

В нужный час мы вместе с родителями Сарит уселись перед экраном. На протяжении долгих лет израильское телевидение знакомило свою аудиторию с многочисленными претензиями главарей ООП, с подстрекательскими высказываниями израильских арабов, а также с наиболее одиозными антисемитскими заявлениями террористов всех мастей, передаваемыми по международным каналам типа CNN или «Аль-Джазира». Это почему-то гражданам слышать было необходимо. Но при этом эфир был полностью закрыт для арабов, сочувствующих Израилю, и тем более рисковавших своей жизнью ради его безопасности. Во всяком случае, так повелось после подписания соглашения с ООП.

Однако в связи с последними публичными казнями агентов Израиля в Палестинской автономии масс-медиа решились, наконец, дать слово также и разоблаченным маштапникам.

Выступило несколько человек. Все они сотрудничали по убеждению, а не ради денег или закрытия уголовных дел. Они рассказали о тех преследованиях, которым подверглись со стороны Арафата и они сами, и их близкие. Были зачитано несколько отписок израильских чиновников, желавших пострадавшим здоровья, но решительно ничем им не помогавших.

Суть происходящего прекрасно выразил некий Мухаммад Хамдан Эл-Ахрас. В течение предоставленных ему пятнадцати секунд эфирного времени он успел выкрикнуть, что того, кто спас человеческую жизнь, ни с какой точки зрения нельзя считать предателем и что проблема вовсе не в том, что некоторые арабы сотрудничают с израильскими службами безопасности, а в том, что израильские власти сотрудничают с террористической организацией.

Лучше не скажешь.

Тревоги войны и радости, связанные с рождением ребенка, забрали много сил. Было не до рукописи. Но когда в конце мая я вернулся из армии, то как-то вдруг подумал, что неплохо бы, наконец, узнать, как продвигается расшифровка текста и когда можно ожидать первых публикаций. Прошло все-таки почти полтора года. Что-то же должно уже было проясниться.

Мне было неловко справляться об этом у Пинхаса, которого я периодически встречал, когда он забирал дочь. Во-первых, отношения наши были в высшей степени отчужденные, а во-вторых, женившись на Сарит, я вроде бы отказался от всех своих «прав» на рукопись. Как бы то ни было, я решил начать со звонка в Управление древностей.

Меня несколько раз перебрасывали с телефона на телефон, пока, наконец, не соединили с человеком по имени Хаим, как-то связанным с организацией экспедиций в ущелье Макух. Он довольно равнодушно отнесся к моим словам относительно рукописи, но уверил, что их очередное издание скоро увидит свет и что там будут подытожены все находки...

– Это издание посвящено всему району Йерихона, – пояснил Хаим, – но ущелье Макух там занимает больше половины объема. Издание все время задерживалось. То чем-то пополнялось, то еще какие-то причины были. Но сейчас вроде бы все согласовано. Оригинал-макет готов уже больше месяца. Я думаю, через две-три недели будет на что посмотреть... Вы имели отношение к этим раскопкам?

– В некотором роде, – ответил я. – К вам можно будет зайти, приобрести выпуск?

– Насчет приобрести не уверен. Количество экземпляров ограничено. Они все рассылаются по университетам и другого рода учреждениям. Частным лицам почти ничего не остается. Но здесь, в библиотеке, вы все сможете посмотреть и переснять.

Я позвонил еще раз через три недели. Издание все еще не было готово...

Наконец почти через полтора месяца после моего первого звонка я услышал, что выпуск готов и с ним можно наконец ознакомиться.

Мы с Сарит помчались в Управление древностей. Перед нами лежал XLI выпуск бюллетеня «Атикот».

Мое сердце взволнованно забилось после того, как на обложке я увидел фотографию листа древней рукописи. Мы с нетерпением открыли журнал и стали его быстро перелистывать. Среди прочего в нем были приведены все археологические находки из ущелье Макух. Издание было снабжено подробным описанием каждого экспоната. Приводились даже фотографии каждой пещеры и подробные планы некоторых из них. А также фотографии, зарисовки и подробное описание обнаруженных в пещерах предметов с указанием эпохи, к которой они относятся... Наконец, мы набрели и на описание представленного на обложке свитка. С первых же слов я понял, что это та самая рукопись времен Бар-Кохбы, о которой мне когда-то рассказывал Пинхас. Но о нашем арамейском свитке не упоминалось ни слова.

Я был удивлен и потребовал встречи с каким-нибудь ответственным лицом, а не с этим Хаимом, который, как выяснилось, вообще ничего не знал о рукописи и просто участвовал в подготовке издания.

Я переговорил с двумя чиновниками, и все меня заверили, что ни о какой рукописи не слыхали...

Озадаченный, я решился, наконец, позвонить Пинхасу:

– Пинхас, что это значит? Почему в Управлении древностей никто не слышал о рукописи? – спросил я его.

– Она там и не появлялась.

– Ты что, не смог придумать легенды, как она нашлась? Куда ты ее направил? Она до сих пор у тебя?

– Ее у меня нет, – злорадно, как мне показалось, отрезал Пинхас.

– Но что ты с ней сделал?

– У меня рукописи нет. Считай, что она никогда не обнаруживалась и навсегда осталась в вади. Это все, что я могу тебе сказать. К тому же ты, кажется, за эту рукопись что-то получил... Так что я не понимаю твоих дальнейших претензий. А поменяться с тобой обратно я не могу по законам Торы. Так что не беспокой меня больше этими вопросами.

Послышались короткие гудки. Я ошарашенно смотрел на трубку, пока не догадался наконец ее повесить. Что же могло произойти? И можно ли вообще его словам верить?

Под весом собственного гнета,

Загадка вышла из границ.

Прорвав плотину переплета,

Полились смыслы со страниц…

Андрей работал. В программистской фирме. Рассказал, что хотел сначала заняться бизнесом, но не пошло. Для этого талант нужен, а он, как смеялась Катя, мог открыть разве только бюро по оказанию медвежьих услуг. Тогда он вспомнил о своих математических способностях, обучился программированию и стал писать программы на С++ за вполне приличное деньги. Работы у Андрея было много, но он уверял, что «ради Катруси» ему не жаль отказаться от романтической должности смотрителя маяка.

– Некоторые несрочные проекты были заморожены, – признал Андрей, но, разумеется, история двух Иисусов к ним не относится. Роман, наконец, закончен.

Для Андрея не являлось секретом, что я взялся описать историю его находки, и тогда он предложил опубликовать обе наши книги одним изданием, то есть и эти мои мемуары («Мессианский квадрат») и его «Конкордацию».