— Боже мой! Он убил себя!

Сэр Ричард Фрэнсис Бёртон вздрогнул и буквально повалился на стул. Записка Артура Файндли выпала из его рук и полетела на пол. Остальные, кто сидел рядом, отвернулись, тщательно осмотрели свои ногти и поправили воротнички; все они избегали глядеть на Бёртона.

Стоя за приоткрытой дверью, Изабель Арунделл видела, как глаза ее любимого Дика, обычно темные и напряженные, внезапно потухли, как будто от душевной боли, а взгляд стал беззащитным и беспомощным. Губы его начали подергиваться, словно он пытался прожевать и проглотить что-то несъедобное. Ее охватило желание подбежать к нему, обнять и спросить, что так глубоко ранило его; взять записку и прочитать ее; выяснить наконец, кто совершил самоубийство, но такое поведение было бы крайне неуместно здесь и смутило бы Ричарда. Он сейчас на публике и должен сохранять выдержку, пусть даже на душе у него кошки скребут. Одна Изабель знает, какой он ранимый, но она никогда никому не расскажет об этом.

Многие люди — главным образом те, которые называли его «Головорез Дик», — думали, что жесткий взгляд Бёртона выдает его стальной характер. Они даже представить себе не могли, насколько внутри он не уверен в себе; хотя, если бы они увидели его сейчас, потрясенного и огорошенного, может, они поняли бы, что он совсем не такой дьявол, каким кажется, несмотря на лихие усы и воинственно раздвоенную бородку.

Трудно что-то разглядеть сквозь мощный фасад.

Комитет уже собрался за столом, но, взглянув на лицо Бёртона, сэр Родерик Мурчисон, президент Королевского географического общества, предложил:

— Джентльмены, давайте прервемся.

Бёртон встал и поднял руку в знак протеста.

— Прошу вас, джентльмены, — хрипло произнес он, — продолжим собрание. Дайте мне полчаса, я приду в себя, упорядочу свои мысли и расскажу вам о долине Инда. Надеюсь, мое скромное шоу никого не разочарует.

— Сэр Ричард, — сказал член Комитета, сэр Джеймс Александр, — вы расстроены… Не хотели бы вы…

— Дайте мне тридцать минут. В конце концов, люди заплатили за билеты.

— Как угодно. Благодарю вас.

Бёртон повернулся и нетвердой походкой направился к двери; выйдя, закрыл ее за собой и оказался перед Изабель; он слегка покачивался из стороны в сторону.

Ростом Бёртон был пять футов и одиннадцать дюймов[3] и часто досадовал, что не шесть, но широкие плечи и грудь, развитое мускулистое тело и яркая харизматичность делали его почти гигантом даже по сравнению с более высокими людьми.

Короткие черные волосы, которые он зачесывал назад, смуглая обветренная кожа и резкие черты лица придавали ему сходство с арабом; оно еще больше подчеркивалось выдающимися вперед скулами, обезображенными шрамами: маленьким на правой и длинным, глубоким и неровным на левой. Эту ужасную, доходившую почти до самого века рану оставил сомалийский дротик, ударивший его прямо в лицо во время злополучной экспедиции на Африканский Рог, в Берберу.

Для Изабель эти шрамы были знаками предприимчивой и безрассудно смелой души. Бёртон во всех отношениях был ее «идеальным мужчиной». Страстный, необузданный и романтичный, он разительно отличался от благоразумных и холодных жителей Лондона, к какому бы социальному кругу они ни принадлежали. Ее родители считали его неподходящей партией, но Изабель знала, что не найдет никого лучше.

Он дал себя обнять.

— Дик, что тебя так расстроило? — выдохнула она, прижимая его к себе. — Что произошло?

— Джон Спик выстрелил в себя!

— Нет! — воскликнула она. — Он умер?

Бёртон отстранился и вытер рукавом глаза.

— Еще нет. Но пуля вошла прямо в голову. Изабель, я должен остаться и выступить. Можешь мне помочь? Попытайся выяснить, куда его положили. Мне надо его увидеть. И помириться с ним, прежде чем…

— Конечно! Конечно, даже не думай! Я постараюсь всё узнать. Но как ты будешь говорить? Ты же не в себе… Ничего не случится, если ты откажешься.

— Я буду говорить. Встретимся позже, в отеле.

— Ладно.

Она поцеловала его в щеку, повернулась, быстро прошла по мраморному полу широкого коридора и, напоследок оглянувшись на него, скрылась за дверью зрительного зала. Пока она шла, Бёртон слышал нетерпеливый гул в аудитории. Кое-кто даже стучал ногами. Публика ждала слишком долго и требовала спектакля; всем не терпелось услышать, как Бёртон будет унижать того, кого прежде считал братом, — Джона Хеннинга Спика.

— Вы готовы? — произнес голос за ним. Бёртон повернулся и увидел Мурчисона, который вышел из помещения Комитета и остановился рядом с ним. Капли пота сверкали на его лысой голове, узкое лицо осунулось и побледнело.

— Эт-то я виноват, сэр Родерик? — проскрипел Бёртон.

Мурчисон нахмурился.

— В чем? В том, что руководствуетесь четкими научными критериями, в то время как, согласно вычислениям, которые Джон Спик представил Обществу, Нил течет по высокогорью почти девяносто миль?[4] В том, что вы — эрудированный оратор, а Спик не может связать двух слов? В том, что какие-то интриганы манипулировали им, восстановив против вас? Нет, Ричард, даже не сомневайтесь!

Бёртон на секунду задумался, потом ответил:

— Вы не слишком лестно отзываетесь о нем, и, тем не менее, поддерживаете его. Ведь именно вы выделили средства на его вторую экспедицию, а мне отказали.

— Потому что он прав. Да, его измерения небрежны, догадки — пока сомнительны, но Комитет считает, что, скорее всего, открытое им озеро действительно является истоком Нила. В любом случае, Ричард, извините, но он нашел это озеро, а не вы. Мне он никогда не нравился, вы это знаете, но фортуна благоволила к нему, а не к вам. — И Мурчисон отошел от Бёртона, собираясь идти в зал вместе с остальными.

— Подождите! — крикнул Бёртон, идя следом. — Мы не договорили.

— Как-нибудь в другой раз, — уклончиво ответил тот.

Они вошли в битком набитый зал и поднялись на сцену. Из толпы раздались крики. Полковник Уильям Сайкс, который вел заседание, уже давно сбился с протокола, безуспешно пытаясь успокоить самых громких слушателей, в большинстве своем журналистов, в том числе особенно сильно бушевавшего молодого американца Генри Мортона Стэнли, который явно замышлял что-то такое, что не вписывалось ни в какие регламенты. Доктор Ливингстон, сидевший рядом с Сайксом, был разъярен до последней степени. Клемент Маркхэм, тоже сидевший на сцене, кусал ногти. Бёртон тяжело опустился на стул рядом с ним, вынул из кармана карандаш и маленький блокнот и начал нервно писать.

Наконец, сэр Джеймс Александр, Артур Файндли и остальные географы заняли свои места на сцене.

Аудитория громыхала.

— Сколько можно ждать! Вы что, с пути сбились? — с издевкой крикнул кто-то из задних рядов.

Толпа одобрительно зашумела.

Мурчисон что-то прошептал на ухо полковнику. Сайкс кивнул.

Президент Географического общества прошел за кафедру, ударил по ней костяшками пальцев и с каменным выражением посмотрел на лица в зале. Публика затихла, раздались покашливания, после чего воцарилась тишина.

— Приношу свои извинения за задержку, — начал сэр Родерик Мурчисон. — Уверен, что, узнав причину, вы поймете нас. Все мы потрясены страшным известием, это… — Он прервался, кашлянув, — … это ужасное несчастье с лейтенантом Спиком. Мне горько говорить, но шансов выжить у него почти нет.

Зал ахнул и загудел, как улей.

Мурчисон поднял руки:

— Пожалуйста, пожалуйста!

Крики прекратились.

— Мы пока не располагаем точной информацией, — продолжал президент, — но буквально полчаса назад получили письмо от брата лейтенанта Спика. Там написано, что вчера после полудня лейтенант охотился вместе с друзьями в имении Фуллера около Нестон-Парка. И в четыре часа дня, когда он перебирался через стену, его ружье выстрелило и он получил тяжелейшую рану в голову.

— Может быть, он застрелился, сэр? — спросил кто-то у задней стены.

— Преднамеренно, вы хотите сказать? Нет ни малейшей почвы для таких предположений!

— Капитан Бёртон! — закричал другой слушатель. — Уж не вы ли спустили курок?

— Что вы говорите! — возмутился Мурчисон. — Как вы смеете обвинять? Не желаю даже слышать такое!

Хлынул шквал возмущенных выкриков, и большинство было адресовано Бёртону.

Знаменитый исследователь вырвал страницу из блокнота, передал ее Клементу Маркхэму и, наклонившись к нему поближе, что-то прошептал в самое ухо. Маркхэм поглядел на листок, встал, подошел к Мурчисону и тоже что-то тихо произнес.

Мурчисон кивнул.

— Леди и джентльмены, — объявил он. — Вы пришли сюда, в Батскую Ассоциацию по распространению научных знаний, послушать дебаты между капитаном, сэром Ричардом Бёртоном и лейтенантом Джоном Спиком об истоках Нила. Я понимаю, что вам хотелось бы знать, что думает сэр Ричард об ужасном происшествии с его коллегой, но, надеюсь, никто из вас не сомневается, что он глубоко переживает случившееся и не в состоянии обсуждать эту тему именно сейчас. Он, однако, написал короткое заявление, которое огласит мистер Клемент Маркхэм.

С этими словами Мурчисон сошел с кафедры, и его место занял Маркхэм. Ровным и спокойным голосом он прочел записку Бёртона:

— «Человек, которого я называл братом, лежит тяжело раненный. Несогласие во мнениях, которое, как вам известно, разделило нас после его возвращения из Африки, не мешает мне публично выразить свое искреннее восхищение его талантом и предприимчивостью, и я глубоко потрясен тем ударом судьбы, что обрушился на него с такой тяжестью. Какую бы веру вы ни исповедовали, прошу вас помолиться за него».

Маркхэм вернулся на свое место.

В зале воцарилась мертвая тишина.

— Сэр Бёртон просил тридцатиминутный перерыв, — напомнил Мурчисон, — после чего готов представить новые данные о долине Инда. А пока предлагаю внести изменения в расписание послеобеденных выступлений. Благодарю вас. — И он вместе с группой географов вышел из зала, обменявшись несколькими тихими словами с Бёртоном.

Сэр Фрэнсис Ричард Бёртон, как будто в тумане, двинулся в противоположную сторону и очнулся от тревожного забытья, только оказавшись в одной из читален. К счастью, там никого не было. Он вошел, закрыл за собой дверь и прислонился к ней.

Потом зарыдал.

— Прошу прощения, я не могу продолжать.

Его голос утонул в тишине.

Он говорил уже двадцать минут, с трудом понимая, о чем, — просто машинально, противным дрожащим голосом читал выдержки из своих дневников. Слова его, как река, все более замедляли течение, пока русло и вовсе не пересохло.

Подняв голову, он увидел сотни устремленных на себя глаз — не во всех он прочитал жалость и сочувствие.

Он глубоко вздохнул.

— Прошу прощения, — добавил он погромче. — Но дебаты сегодня не состоятся.

Он отвернулся от публики и, не обращая внимания на реплики и аплодисменты, сошел с кафедры, проскочил мимо Файндли и Ливингстона и практически убежал в вестибюль. В гардеробе попросил у служителя пальто, шляпу и трость, а получив их, вылетел через наружные двери и бросился по ступеням на улицу.

Был полдень. По небу, не торопясь, плыли темные облака; теплые ясные дни прошли, стало заметно прохладнее.

Он махнул кэбу.

— Куда, сэр?

— В «Роял».

— Пожалуйте.

Бёртон забрался в кабину. Пол был усеян окурками. Кэб трясся и гулко грохотал по булыжникам, но Бёртон сидел в оцепенении и не замечал ничего вокруг.

Он попытался представить себе Спика юным лейтенантом, который тогда был его верным спутником, а не злейшим врагом. Увы, память отказывалась подчиняться и упорно переносила его в тот день, который стал началом вражды. Когда это было? С чего все началось? Да, нападение в Бербере, шесть лет назад.

Бербера, самая восточная часть Африки, 19 апреля 1855 года

Уже несколько дней на горизонте сверкали молнии. Воздух был сырым и тяжелым.

Исследовательская группа лейтенанта Бёртона разбила лагерь на каменистом кряже, в трех четвертях мили за городом, недалеко от берега. Палатка лейтенанта Строяна находилась в двенадцати ярдах[5] правее роути,[6] которую Бёртон делил с лейтенантом Хирном. Палатка лейтенанта Спика располагалась слева, отделенная от остальных продовольственными запасами и оборудованием, укутанным в брезент.

Невдалеке стояли на привязи пятьдесят шесть верблюдов и два мула. Помимо четверых исследователей в лагере жили тридцать восемь человек: аббаны, охранники, слуги, погонщики верблюдов — все вооруженные.

Приближался сезон дождей, и Берберу надо было покинуть еще на прошлой неделе. Проходивший мимо арабский караван задержался и предложил проводить экспедицию из города, но Бёртон отказался, считая необходимым дождаться корабля с запасами, который наконец вышел из Адена и мог появиться с минуты на минуту.

Лагерь заснул. Бёртон усилил посты, выставив еще трех охранников, потому что сомалийские племена, жившие вдоль побережья, уже несколько дней грозили экспедиции нападением, считая, что англичане собираются завладеть их факторией и помешать им заниматься работорговлей.

В два тридцать утра Бёртон проснулся от криков и оружейной стрельбы.

Он открыл глаза и взглянул на крышу палатки. На полотне дрожал оранжевый свет.

Он едва успел сесть, как в палатку ворвался Эль Балюз, предводитель аббанов.

— Они напали на нас! — закричал он, и на его темном лице отразилось смятение, как будто он не мог поверить собственным словам. — Ваше оружие, эффенди! — И он протянул Бёртону револьвер.

Бёртон откинул одеяло, встал, положил револьвер на ящик с картами, натянул штаны, защелкнул подтяжки на плечах.

— Проклятые кривляки! — возмущенно сказал он Хирну, который тоже проснулся, быстро оделся и уже держал в руке кольт. — Ясное дело, они хотят нас припугнуть, но нельзя давать им обнаглеть. Выходи сзади палатки, пробеги по лагерю и оцени их силы. Да, выпусти пару пуль над головой, если понадобится. Эти твари быстро испарятся!

— Есть, — ответил Хирн, откинул парусину сзади роути и выскочил наружу.

Бёртон проверил револьвер.

— Вот те раз! Балюз, он же разряжен! Давай мою саблю!

Сунув кольт за пояс, он выхватил у араба саблю.

— Спик! — зарычал он. — Строян!

Хлопнул полог палатки и появился Спик, высокий худой мужчина с бледным лицом, ясными глазами, светло-каштановыми волосами и длинной кустистой бородой. Его взгляд обычно бывал мягок и немного застенчив, но сейчас его глаза горели диким блеском.

— Они обрушили палатку прямо мне на голову! Едва не избили! Почему мы не стреляем?

— Да, похоже, придется это делать, — согласился Бёртон, с опозданием сообразив, что положение намного серьезнее, чем он думал. — Быстрей, вооружаемся. Будем защищать лагерь!

Они переждали несколько минут, проверяя оружие и вслушиваясь в шум снаружи.

— Их очень много, а наши охранники дали деру! — сообщил Хирн, вернувшийся из разведки. Он едва переводил дух. — Я пару раз выстрелил в толпу, но запутался в веревках от палаток. И какой-то огромный сомалиец замахнулся на меня здоровой дубиной. Я пустил в негодяя пулю! Строян или убит, или без сознания; я не смог добраться до него.

Вдруг что-то ударило по стене палатки. Потом еще и еще, и вот уже целый шквал страшных ударов обрушился на полотно; дикие крики неслись со всех сторон. Нападавшие роились вокруг, как шершни. Через вход полетели дротики, в парусину вонзились ножи.

— Бисмалла![7] — завопил Бёртон. — Надо срочно добраться до боеприпасов и вооружиться как следует. У задней стенки палатки копья привязаны к шесту. Давай их сюда!

— Слушаюсь, сэр! — ответил Хирн, метнувшись в заднюю часть роути. Потом закричал оттуда: — Эти гады режут брезент!

Бёртон выругался.

— Если палатка обрушится на нас, мы будем, как котята в мешке. Все наружу! Быстро!

И он вылетел из палатки в африканскую ночь, где его поджидали человек двадцать туземцев. Остальные шныряли по лагерю, угоняя верблюдов и грабя припасы. Бёртон с криком бросился в гущу сомалийцев, орудуя саблей.

Не лейтенант ли Строян лежит там, в тени? С этого места было не видно. Бёртон с трудом прорубил себе дорогу к лежащей ничком фигуре, вопя от боли каждый раз, когда получал удар дубиной или древком копья; из ран его сочилась кровь.

Черт, где остальные? Он бросил мгновенный взгляд назад и увидел, что Спик пятится к палатке, его рот раскрыт, а в глазах ужас и паника.

— Стой! Ни шагу назад! — крикнул он. — Иначе они решат, что мы отступаем!

Спик посмотрел на него непонимающим диким взглядом, и именно тогда, в пылу сражения, их дружбе пришел конец, потому что Джон Хеннинг Спик понял: его считают трусом.

В тот же миг дубина ударила Бёртона в плечо, он повернулся и, не вглядываясь, наотмашь полоснул нападавшего саблей. Он метался взад и вперед, как затравленный зверь, и размахивал саблей. Чьи-то руки схватили его за спину, он резко обернулся, подымая саблю, и в самый последний миг узнал Эль Балюза.

Рука с саблей замерла на полпути.

И тут голова его словно взорвалась от боли.

Какая-то тяжесть ударила его в бок и швырнула на каменистую землю.

Пронзенный болью, он не сразу понял, что произошло.

Заостренный дротик впился ему в левую щеку, прошел насквозь и вышел из правой, выбив несколько зубов, порезав язык и раскрошив нёбо.

Он изо всех сил цеплялся за сознание, но оно уплывало. Кто-то потащил его в сторону.

И Бёртон провалился в темноту.

«Он считает меня трусом? Так нет же! Я это докажу!» — билось в мозгу Спика. Он бросился в толпу сражавшихся, приставил дуло к груди бандита, сбившего Бёртона на землю, и нажал на курок.

Осечка!

— Проклятье! — крикнул Спик.

Дикарь могучего телосложения торжествующе взглянул на него, оскалил зубы и ударил кулаком в грудь.

Спик упал на колени, дыхание его прервалось.

Сомалиец наклонился, одной рукой схватил Спика за волосы и дернул назад, а вторую быстро просунул ему между ног. Спик похолодел от ужаса. Абориген стал шарить у него в штанах в поисках кинжала, который арабы обычно прятали в этом месте.

Потом Спика опрокинули на спину, крепко связали ему руки, после чего поставили на ноги и, сильно натянув веревки, так что они буквально впились в тело, погнали из разрушенного и разграбленного лагеря прочь.

Лейтенант Бёртон очнулся и почувствовал, что кто-то тащит его к берегу. Это был Эль Балюз. Бёртон жестами велел ему найти лодку, которую экспедиция заблаговременно спрятала в маленькой гавани, и привести ее в устье реки.

Эль Балюз кивнул и убежал.

Бёртон лежал на спине, глядя ввысь, на бескрайний Млечный Путь.

«Я хочу жить!» — думал он.

Прошло около минуты. Он потрогал лицо и нащупал острый конец дротика. Единственный способ удалить его, — решил Бёртон, — это протащить все древко через рот и щеки. Он крепко ухватился за него, дернул и потерял сознание.

Всю ночь над пленным Джоном Спиком издевались аборигены, размахивая саблями в нескольких дюймах от его лица. Он стоял, прикрыв глаза и сжав зубы, каждую секунду ожидая смерти и с тоской думая о том, что теперь напишет Ричард Бёртон в отчете о случившемся.

Что он, Спик, струсил? Попятился назад к палатке?

Жгучий стыд охватывал его при мысли, что Бёртон непременно расскажет об этом всем, и имя Спика будет навсегда покрыто позором. Черт побери этого заносчивого негодяя!

Копье сомалийца пронзило Спику бок. Он вскрикнул от боли и начал падать назад, тут острие ударило его вторично, на этот раз в плечо.

«Всё, мне конец», — мелькнула мысль.

Спик с трудом поднялся на ноги — теперь сомалиец направил копье прямо ему в сердце. Спик стал отклонять острие, насколько он мог это делать связанными руками. Острый конец копья рвал ему кожу, и она повисала клочьями между пальцев.

Сомалиец отошел.

Спик выпрямился и поглядел на него.

— Дьявол всех побери, — прошептал он. — Я не собираюсь умереть как трус!

Дикарь снова прыгнул вперед и вонзил копье в левое бедро Спика. Тот почувствовал, как острый конец уперся в кость.

— Дерьмо! — сплюнул он и схватился за древко. Несколько секунд он и сомалиец тянули древко каждый на себя. Наконец сомалиец отпустил свою руку, вытащил из-за пояса дубину и изо всех сил ударил ею по руке Спика. Тот выпустил древко и рухнул на колени, едва дыша от нестерпимой боли.

Дикарь отошел, потом повернулся и ударил Спика копьем в правое бедро. Острие пронзило плоть насквозь и вышло наружу.

Спик истошно закричал.

Чувствуя себя странно отделенным от тела, он, будто со стороны, увидел, как его руки схватили копье, вытащили из бедра и отбросили в сторону. Потом он подошел к сомалийцу и связанными руками ударил его в лицо. Из носа аборигена хлынула кровь.

Спик отвернулся от него и наполовину пошел, наполовину пополз; его освобожденное от тела сознание спрашивало себя, как он может вообще двигаться с такими ранами.

«Где же боль?» — билось в мозгу, который отказывался понимать, что человек весь охвачен ею.

Спик проковылял босыми ногами по острым камням, сполз по склону и оказался на покрытом галькой берегу. Каким-то образом у него еще достало сил побежать.

Сомалиец, подобрав копье, бросился было в погоню, но передумал: метнул в Спика свое оружие, промахнулся и отступил.

Другой дикарь тоже метнул копье, но Спик увернулся и продолжал бежать из последних сил. Увидев, что аборигены прекратили охоту, он рухнул на камень и, отдышавшись, перегрыз веревку, связывавшую его руки.

Он страшно ослабел от ран и потери крови, но не дал себе расслабиться и, собрав волю в кулак, к рассвету сумел доползти до Берберы. Здесь его и нашла поисковая группа во главе с лейтенантом Хорном и перенесла в лодку, стоявшую в бухте. Спик преодолел три мили, имея при этом на теле одиннадцать ран, две из которых, как выяснилось, — очень тяжелые.

Оказавшись в лодке, он поднял голову и посмотрел на человека, сидевшего напротив. Он еле узнал Бёртона — все лицо его было в окровавленной повязке.

Их глаза встретились.

— Я не трус, — прошептал Спик.

Тот страшный поход в Берберу, который едва не стоил жизни каждому из них, сблизил их, можно сказать, сделал братьями. Они действительно сроднились и меньше чем через два года отплыли вместе в новую, величайшую в истории Британии экспедицию в Центральную Африку — искать исток Нила.

Бок о бок они выдержали невероятные испытания, проникли в земли, где еще не ступала нога белого человека, прошли по самому краю Королевства Смерти. Вследствие неизвестной инфекции Бёртон ослеп и был парализован, к счастью, временно. Спик же навсегда оглох на одно ухо, когда перочинным ножом удалял попавшее туда опасное насекомое. Оба страдали от малярии и дизентерии, вся их кожа была покрыта язвами.

Экспедиция продолжалась.

Однако Спик не мог забыть случившегося в Бербере.

Он сочинил собственную версию тех событий: брошенный каким-то аборигеном камень ударил его в коленную чашечку и заставил отступить к роути. А Бёртон как раз в этот момент обернулся, увидел, как камень отскакивает от колена Спика, и понял, почему тот рефлекторно отступил на шаг. На самом же деле Бёртон никогда не сомневался в храбрости своего собрата.

Спик знал, что все было не совсем так, но пытался забыть об этом. Он решил для себя, что История — это не то, что происходило в действительности, а то, что увидели ученые-интерпретаторы, и утешал себя этим.

Наконец они достигли Центральных озер.

Бёртон исследовал большое водное пространство к югу от Лунных гор, которое местные племена называли «Танганьика». Некоторые географы предполагали, что в этом озере может находиться исток Нила, но Бёртон был слишком болен, чтобы добраться до его северного побережья, откуда должна была вытекать великая река.

Спик, оставив товарища в горячечном бреду, в одиночку отправился на север, нашел другое большое озеро и назвал его именем английского короля, хотя местные племена называли его «Ньянза».

Он попытался обогнуть это озеро, но потерял его из виду, потом вновь обнаружил его дальше на север — или это был берег другого озера? — сделал кое-какие, как позже обнаружилось, неточные измерения и вернулся к Бёртону, руководителю экспедиции, без тени сомнения заявив, что нашел — именно он, Спик! — настоящий исток великой реки.

Когда оба немного поправились, то совершили длительный поход к Занзибару, во время которого Бёртон упрекнул Спика в неточности его расчетов и привел, как ему казалось, веские доводы в пользу того, что измерения Спика не могут служить достаточным доказательством обнаружения истока Нила.

Джон Спик обиделся и, не дожидаясь Бёртона, отплыл в Англию. В дороге он попал под влияние некоего Лоуренса Олифанта, известного в определенных кругах махинатора и позера, державшего у себя дома белую пантеру. Олифант еще подлил масла в огонь: как, Бёртон отрицает его, Спика, открытие? Да он просто завидует! Хочет отнять у него победу и славу! Надо бороться и доказать всем свою правоту. Не имеет значения, что руководил экспедицией Бёртон, — именно Спик совершил величайшее географическое открытие всех времен!

Уезжая из Африки, Джон Спик сказал Бёртону:

— Прощай, старина. Будь уверен, я не пойду в Географическое общество, пока ты не вернешься; мы появимся там вместе. И рассудим, кто прав. Так что будь спокоен на этот счет.

Но едва ступив на берег Англии, Спик немедленно отправился в Королевское географическое общество и объявил сэру Родерику Мурчисону, что открыл исток Нила.

Общество разделилось. Некоторые географы поддержали Бёртона, другие Спика. Как обычно в таких случаях, на сцену вылезли ловкие интриганы и позаботились о том, чтобы научная дискуссия превратилась в злобную вражду, хотя Бёртон, медленно выздоравливавший в Адене, в то время об этом даже не подозревал.

Легко подверженный чужому влиянию, Спик повел себя слишком самоуверенно. Он начал критиковать характер и поступки Бёртона — опасный ход для человека, отдающего себе отчет в том, что его трусость известна противнику.

Бёртону сообщили, что он будет удостоен рыцарского звания и должен вернуться в Англию. Родина встретила его водоворотом страстей.

Даже в то мгновение, когда его провозглашали сэром Ричардом Фрэнсисом Бёртоном, знаменитый исследователь думал только о Джоне Спике, в который раз спрашивая себя, почему тот не перестает публично оскорблять его, и не находя ответа.

Все последующие недели Бёртон как мог защищался, сопротивляясь искушению перейти в контратаку.

Но жизнь, как известно, непостоянна и переменчива, а честность и скрупулезность не всегда сулят успех.

Постепенно выяснилось, что лейтенанту Спику и вправду повезло: озеро Ньянза скорее всего действительно является истоком Нила.

Мурчисон знал, что Бёртон прав: в вычислениях Спика полно ошибок. Их с чистой совестью можно было признать любительскими и совершенно неприемлемыми в качестве научного свидетельства. Тем не менее, в них были намеки на правду. Последний довод взял верх, и Общество профинансировало вторую экспедицию.

Джон Спик вернулся в Африку, на этот раз вместе с юным и верным соратником Джеймсом Грантом. Он исследовал Ньянзу, но не сумел обогнуть ее кругом, не нашел истока Нила, не сделал точных измерений и вернулся в Англию лишь со списком предположений и гипотез, которые Бёртон, с ледяной научной методичностью разнес в пух и прах.

Их столкновение лицом к лицу становилось неизбежным.

Конфликт тщательно подогревался Олифантом, который как раз в это время таинственно скрылся от публики — по слухам, попал в опиумный притон — и оттуда дергал героев за ниточки, как невидимый кукловод.

Он добился того, что оба противника должны были встретиться на заседании Ассоциации по распространению научных знаний в Бате, 16 сентября 1861 года. Чтобы поддразнить Бёртона, Олифант сообщил журналистам якобы брошенную Спиком перед поединком фразу: «Если Бёртон осмелится появиться в Бате, я дам ему под зад!»

Но Бёртон не собирался отступать: «Дело должно разрешиться! Пусть попробует нанести удар!» — решил он.

Экипаж остановился около отеля «Роял», и сознание Бёртона вернуло его из прошлого в настоящее. Он вышел из кэба с одной-единственной мыслью: настанет день, и Лоуренс Олифант заплатит за все.

Он вошел в отель. Портье подал ему записку от Изабель.

Бёртон прочитал:

«Джона перевезли в Лондон. Еду к Фуллерам, чтобы точно узнать, куда».

Бёртон стиснул зубы. Вот глупая! Неужели она считает, что ее примут в доме Спиков? Она что верит, что ей скажут правду о его состоянии и обстоятельствах рокового выстрела? Он любил Изабель, но его вечно раздражали ее нетерпеливость и упрямство. Она, как слон в посудной лавке, как только повернется — все вокруг летит в тар-тарары! И попробуй убеди ее, что она неправа.

Он написал короткий ответ.

«Еду в Лондон. Заплати, собери вещи и следуй за мной».

Он взглянул на портье:

— Пожалуйста, передайте это мисс Арунделл, когда она вернется. У вас есть Бредшоу?[8]

— Обычных поездов или пневматических, сэр?

— Пневматических.

— Да, сэр.

Ему подали расписание. Следующий поезд должен был отправиться через пятьдесят минут. Времени вполне достаточно, чтобы побросать вещи в чемодан и успеть на станцию.

До Лондона он добрался легко и быстро.

Пневматические поезда Изамбарда Кингдома Брюнеля стали настоящим триумфом инженерного гения. Они курсировали по ширококолейным трассам, в центре которых проходила пятнадцатидюймовая труба с двухдюймовым желобом, покрытым откидным клапаном из воловьей шкуры. Под первым вагоном каждого поезда висел поршень в форме гантели, точно входивший в трубу. Поршень соединялся с вагоном тонким стержнем, который во время движения высовывался из трубы. На стержне находился маленький колесный механизм, который открывал кожаный клапан перед собой, а затем закрывал и смазывал его за собой. Через каждые три мили находилась станция, где специальное устройство высасывало воздух из трубы перед поездом и нагнетало его за ним. Благодаря разнице в давлении, воздух толкал вагоны вперед с невероятной скоростью.

Когда Брюнель начал проводить первые эксперименты, он столкнулся с неожиданной проблемой: воловью шкуру пожирали крысы. Тогда инженер обратился к евгенику Фрэнсису Гальтону, и тот вывел породу быков, шкура которых была водонепроницаемой и, одновременно, ядовитой для грызунов.

Пневматическая железнодорожная сеть покрыла не только всю Великобританию — она протянулась по всей империи, особенно распространившись в Индии и Южной Африке.

Аналогичную систему планировалось создать и в новом лондонском метро, но проект отложили из-за смерти Брюнеля два года назад.

В полшестого Бёртон был уже возле своего дома, на Монтегю-плейс, 14; по улицам города струился туман. Он открыл железные ворота и, подойдя к парадной двери, услышал с улицы крик мальчишки, продавца газет:

— Спик застрелился! Скандал во время диспута о Ниле! Читайте последние новости!

Он вздохнул и подождал, пока шустряк не подбежал поближе. Бёртон распознал мягкий ирландский акцент; это был Оскар, маленький бойкий мальчишка, всегда в это время обегавший улицу с газетами. Парнишка был довольно смышленым, и Бёртону это нравилось.

Увидев Бёртона, Оскар усмехнулся, обнажив кривоватые желтые зубы. Глаза у него были еще сонные, но глядели нагловато-озорно. Длинные волосы смешно торчали из-под потрепанной шляпы; цветок, приколотый сбоку, придавал всему его облику комичный вид.

— Привет, капитан, — крикнул он. — Вы опять во всех газетах!

— Чему смеешься, Язва? — грубовато спросил Бёртон, воспользовавшись прозвищем, которое он дал мальчику несколько недель назад. — Зайди-ка на минутку в холл, потолкуем. Что, все журналисты ругают меня на чем свет стоит?

Оскар постоял у двери, пока Бёртон возился с ключами.

— Ну, капитан, можно многое сказать в защиту современной журналистики. Предоставляя голос необразованным людям, журналистика знакомит нас с невежеством общества.

— Ух ты, загнул! Да, невежество — это плохо, — согласился Бёртон. Он открыл дверь и пригласил мальчика войти. — Судя по реакции публики в Бате, мои доброжелатели считают, что Спик застрелился, а злопыхатели говорят, что это я застрелил его.

Оскар положил пачку газет возле двери.

— Так и есть, сэр, а как на самом деле?

— Сейчас никто точно не знает, что произошло, кроме тех, кто там был. Может, этого вообще бы не случилось, если бы я действовал напористее и построил мост через разделившую нас пропасть, ну и поменьше обращал бы внимание на личных демонов Спика.

— Демоны, его личные? — удивился мальчик. — А что скажете о ваших собственных? Они не подзуживают вас насладиться самобичеванием?

— Насладиться?

— Ну да! Ведь когда мы сами себя виним, мы чувствуем, что никто другой не вправе более винить нас. Разве это не удовольствие?

Бёртон фыркнул. Чертова Язва! Что ему возразишь? Он поставил трость на подставку для зонтиков, сделанную в виде слоновьей ноги, повесил цилиндр на вешалку и наконец-то снял пальто.

— Ты ужасно умный маленький оборванец, Язва.

Оскар хихикнул.

— Это да. Я настолько умен, что иной раз не понимаю ни единого слова из того, что говорю.

Бёртон поднял маленький колокольчик со стола в холле и позвонил, вызывая экономку.

— А это правда, капитан Бёртон, — продолжал мальчик, — что вы просили Спика предъявить научные доказательства его гипотезы?

— Правда, правда. Я критиковал его методы, но не его самого, но он не отвечал мне встречной любезностью.

Вышла миссис Энджелл, владелица дома и экономка Бёртона. Это была пожилая седая дама, с добрыми синими глазами и массивным подбородком.

— Надеюсь, вы вытерли ноги, мистер Оскар!

— Чистая обувь для джентльмена прежде всего, миссис Энджелл, — ответил мальчик.

— Это верно, молодец. Не хочешь кусочек пирога с грудинкой и яйцами?

— Очень хочу!

Миссис Энджелл поглядела на Бёртона, тот кивнул, и она отправилась на кухню.

— Так что вы хотели мне сказать, капитан? — спросил Оскар.

— Мне нужно узнать, куда поместили лейтенанта Спика. Я знаю, его увезли из Бата в Лондон, но в какую больницу? Ты сможешь найти?

— Конечно! Сейчас кину слово ребятам. Через час будет ответ.

— Отлично! Мисс Арунделл тоже ведет расследование, но, боюсь, оно принесет мне лишь неприятности.

— Почему?

— Она отправилась к Спикам принести свои соболезнования.

Оскар сморщил нос.

— Вот дает! С женщинами-миссионерками одни проблемы! Надеюсь, мистер Стэнли не узнает?

— Бисмалла! Я совсем забыл о нем! — спохватился Бёртон.

Журналист Генри Мортон Стэнли недавно приехал в Лондон из Америки. Его происхождение для всех оставалось загадкой; уэльский акцент позволял предположить, что, несмотря на все свои заверения, он не был стопроцентным «янки», и ходили слухи, что его зовут совсем не так, как он представляется. Стэнли наделал много шуму своими статьями и особенно рьяно интересовался экспедициями Королевского географического общества. Дружил он с доктором Ливингстоном, во время дебатов о Ниле выступил против Бёртона, написав несколько весьма нелестных для него статей в «Империю». В одной он прямо обвинил Бёртона в убийстве мальчика, который стал случайным свидетелем того, как Бёртон чисто по-европейски справлял нужду в Мекке. Бёртон немедленно парировал, подчеркнув, что такой факт просто невозможен: он прекрасно знает местные обычаи, и у него безупречный арабский, так что все, с кем ему приходилось сталкиваться во время экспедиции, считали его арабом. Кроме того, если бы он действительно убил мальчика, его рано или поздно разоблачили бы и казнили.

В другой статье Стэнли нападал на Изабель, обвиняя ее в нетактичности и чрезмерной прямолинейности. «А вот тут он, пожалуй, прав», — невольно подумал Бёртон, и ему стало неприятно, что эти черты характера Изабель Стэнли заметил давно и пользовался ими в своих интересах.

Появилась миссис Энджелл с большим куском пирога.

— Надеюсь, мистер Оскар, ваш взыскательный вкус будет удовлетворен! — с легкой издевкой сказала она.

— О! У меня самые скромные вкусы, миссис Энджелл. Я всегда люблю самое лучшее!

Бёртон взъерошил ему волосы.

— Ладно, иди, Язва. Жду новостей — и получишь еще кусок.

Оскар собрал газеты и выбежал на улицу.

Когда они остались одни, Бёртон спросил миссис Энджелл:

— Вы слышали новости?

— Да, сэр. Пусть поможет ему Бог! А вы, наверно, ужасно потрясены?

— Он ненавидел меня.

— Сэр, его просто ввели в заблуждение.

— Нет, не совсем так. Репортеры уже стучали к нам?

— Бог миловал, сэр. Они, видно, думают, что вы еще в Бате.

— Вот и хорошо. Если позвонят, плесните на них помои из ведра. И, пожалуйста, никого не впускайте, миссис Энджелл. Я не хочу никого видеть.

— Конечно, конечно. Хотите что-нибудь поесть?

Бёртон пошел по лестнице к себе:

— Да, пожалуйста. И полный кофейник.

— Хорошо, сэр.

Пожилая дама с тревогой глядела на него, пока он не исчез в своей комнате, которую называл кабинетом. Она слишком хорошо знала Бёртона и догадывалась, какие чувства сейчас владели им.

— Кофе, еще чего! — ворчала она, спускаясь на кухню. — Бутылка бренди до вечера, никак не меньше.

Бёртон сидел в старом кресле, положив ноги на каминную решетку. В одной руке он держал стакан с бренди, в другой письмо, пришедшее с Даунинг-стрит, в котором было написано: «Сразу по возвращении в Лондон немедленно свяжитесь с канцелярией премьер-министра».

Он отхлебнул бренди и почувствовал, как по животу побежал огонь. Он очень устал, но не мог заснуть — тяжелый груз депрессии гнал сон прочь.

Чуть откинув голову и смежив веки, он стал вслушиваться в тишину. Этому трюку суфиев он научился по дороге в Мекку. Слух обостряет ум, часто поднимая из глубин сознания неожиданные идеи и озарения.

Он услышал, как слегка потрескивают полки с книгами — видимо, дерево реагировало на изменчивую температуру раннего вечера. Других звуков в кабинете не было, кроме его собственного дыхания и тиканья часов на каминной полке. Однако из двух больших окон доносилась приглушенная какофония столицы: топот ног по мостовой, пыхтение паросипедов, крик уличных торговцев, стук паромоторов винтостульев, пролетавших над домом, собачий лай, детский плач, урчание и шипение паролошадей, цокот копыт, вульгарный смех проституток.

И вот… шаги на лестнице.

«Чем же заняться?» — подумал Бёртон.

Негромкий стук в дверь.

— Войдите.

Появилась миссис Энджелл с подносом, на котором стояли большое блюдо с мясом, сыром и хлебом, а также чашка, сахарница и кофейник. Она поставила поднос на стол рядом с Бёртоном.

— Холодно, сэр, не зажечь ли огонь?

— Попозже, миссис Энджелл. Не поможете ли мне черкнуть записочку?

— Конечно.

Экономка, которая по совместительству являлась и секретаршей, тут же села за стол, вырвала чистый листок из кожаного блокнота и взяла ручку. Потом опустила перо в чернильницу и вывела под диктовку Бёртона: «Я в Лондоне. Жду дальнейших инструкций. Бёртон».

— Пошлите с бегунком на Даунинг-стрит, 10, пожалуйста.

Женщина с удивлением посмотрела на него.

— Куда?

— Даунинг-стрит, 10. И немедленно, прошу вас.

— Да, сэр.

Она взяла записку и удалилась. Бёртон слышал, как она, стоя у парадной двери, трижды дунула в свисток. Через полминуты появилась сверхсобака, выведенная из борзой. Накормив животное, экономка вложила письмо между ее челюстей и внятно произнесла адрес. Собака махнула хвостом — поняла! — и со всех ног помчалась на Даунинг-стрит.

Эти собаки служили по ведомству связи и были первым практическим приложением евгеники, одобренным британской общественностью. Каждая борзая знала все лондонские адреса в радиусе пятидесяти миль, умела разносить почту, а также лаять и скрестись в дверь адресата, пока у нее не забирали корреспонденцию. Свободные бегунки дежурили на улицах, ожидая призывные три свистка.

Еще одним нововведением были длиннохвостые попугаи, которых прозвали болтунами. Они умели с феноменальной точностью повторять все слова. Достаточно было прийти на почту, передать устное сообщение одной из птиц, назвать имя адресата и точный адрес, и попугай немедленно летел прямо к нужным ушам.

Но была одна проблема, которая с самого начала беспокоила евгеников: модифицируя вид, они иногда получали неожиданные и нежелательные побочные эффекты.

Болтуны, например, сквернословили, насмешничали и, бывало, обижали людей. Передаваемые ими сообщения были обильно приправлены ругательствами, которых отправитель, разумеется, не произносил. Вначале предполагалось, что в каждой семье будет свой собственный болтун, но никто не захотел вечно слышать ругань в своем доме, и болтунов разместили только в вольерах почтовых отделений.

У бегунков тоже был один недостаток, правда, вполне терпимый, — зверский аппетит. Несмотря на то что собаки были тощими, как ремни, они поглощали невероятное количество еды и требовали ее всякий раз, когда прибегали на свист. Получалось, что, хотя бегунки работали бесплатно, те, кто ими пользовался, вынуждены были тратить значительную сумму на собачий корм.

Бёртон услышал, как дверь захлопнулась. Всё, значит, его письмо уже в пути.

Он отхлебнул еще бренди и потянулся за чирутой; он любил дешевый и сильный табак.

«Исследовать Дагомею?» — спросил он себя, все еще думая о том, чем займется теперь, когда с истоками Нила все стало ясно. Ему хотелось в новую экспедицию, но он понимал, что Мурчисон не доверит ее ему. Перепалки между ним и Спиком и так раскололи Королевское географическое общество, и президент, несомненно, назначит руководителем новой экспедиции нейтрального географа.

Дагомея… Бёртон уже какое-то время назад планировал экспедицию в этот опасный регион Западной Африки, но никак не мог собрать достаточную сумму.

Может, поискать спонсора? Или написать книгу?

Да, кстати, книги — это хорошая идея. Он уже давным-давно хотел перевести на английский всю «Тысячу и одну ночь», — похоже, пришло время начать этот проект. А еще неплохо было бы закончить составление сборника магических обрядов индусов — пачка исписанных листов лежала у него на столе уже несколько месяцев, все не доходили руки.

«Буду писать книги, держаться тише воды, ниже травы и ждать, когда врагам надоест враждовать», — удовлетворенно решил Бёртон.

Изабель…

Он посмотрел на пустой стакан, держа в зубах чируту, пустил кольцо дыма, протянул руку к графину и налил себе еще бренди.

Уже больше года он думал, что пора бы жениться на Изабель, но сейчас им овладели сомнения. Да, он любил ее. Ценил ее практический ум, но возмущался ее властностью и стремлением действовать очертя голову, часто даже не посоветовавшись с ним; его восхищал ее неподдельный интерес к экзотике и эротике, но смущала ее религиозность и какая-то ограниченность… В конце концов, Чарльз Дарвин давно доказал, что Бога нет, но семья Изабель и она сама почему-то все еще цеплялись за эту иллюзию.

Он решил утопить нахлынувшее разочарование в новом стакане. Потом еще в одном. И еще.

В восемь часов вечера, когда раздался тихий стук в дверь и появилась миссис Энджелл, Бёртон был уже сильно пьян.

— Вы выпили хоть чашку кофе? — спросила она.

— Нет, и не собирался, — отрезал он. — Что вам нужно?

— Оскар вернулся.

— Язва? Пусть бежит сюда!

— Не думаю, что вы сейчас в состоянии разговаривать с мальчиком.

— Еще как в состоянии, черт побери!

— Я сказала, нет.

Бёртон с трудом вытолкнул себя из кресла и встал, покачиваясь из стороны в сторону; в глазах его зажегся гнев:

— Замолчи, женщина, и делай, что тебе говорят! Дьявольщина!

— Нет, сэр. Вы пьяны и сквернословите. И напоминаю вам, что, хотя я — ваша экономка, вы живете в моем доме, и я могу разорвать наш договор тогда, когда захочу. Я сама поговорю с мальчиком и передам его слова вам.

И она вышла, затворив за собой дверь.

Бёртон шагнул было к двери, но передумал и остановился посреди комнаты. Его взгляд упал на книжные полки с толстыми томами по географии, истории и этнологии; потом он посмотрел на сабли и мечи, висевшие над камином, на пистолеты и копья, гордо красовавшиеся в нишах по обе стороны от него. На стенах висели картины, одна из которых принадлежала кисти Эдварда, его младшего брата: последние три года парня держали в сумасшедшем доме в графстве Суррей — печальный результат событий пятилетней давности, когда Эдварда до полусмерти избили в Цейлоне местные деревенские жители, оскорбленные охотой на слонов. В комнате находились также три больших стола, сплошь заваленные бумагами, рукописями, картами и диаграммами; повсюду стояли и лежали сувениры, привезенные из путешествий: идолы, фигурки из дерева, кальяны, коврики. Дверь на противоположной стене вела в маленькую гардеробную, где Бёртон держал обмундирование для экспедиций.

Наконец, он прекратил оглядывать комнату и сосредоточился на собственном отражении в темном окне. Опять этот проклятый вопрос, на сей раз он произнес его вслух:

— Черт побери, чем же мне заняться?

Вновь появилась миссис Энджелл, с сурово поджатыми губами.

— Оскар говорит, — произнесла она медленно и подчеркнуто холодно, — что мистер Спик находится в Пенфолдской частной лечебнице.

Бёртон кивнул.

Миссис Энджелл повернулась, собираясь выйти.

— Подождите, — окликнул он ее.

Она остановилась.

— Я вел себя невежливо, — смущенно пробормотал Бёртон. — Да и характер у меня порой несносный. Прошу извинить меня.

Она какое-то мгновение молчала, пристально глядя на него.

— Хорошо. Но, пожалуйста, удалите всех ваших чертей и дьяволов из этого дома, понятно? Иначе вам придется удалиться самому!

— Согласен. Вы дали Язве еще кусок пирога?

Она снисходительно улыбнулась.

— Да, а также яблоко и немного конфет.

— Миссис Энджелл, я исправлюсь, обещаю.

Она примирительно кивнула и исчезла.

Бёртон задумался. Уже вечер, в больницу идти поздно. Надо подождать до утра, а если Спик не переживет эту ночь, значит, так тому и быть. А вот в Клуб каннибалов надо обязательно сходить. Если промочить горло в компании друзей-либертинов, настроение сразу улучшится. Тем более если там будет Алджернон Суинберн. Бёртон совсем недавно познакомился с этим подающим большие надежды молодым поэтом и не упускал случая пообщаться с ним.

Приняв решение, он переоделся, еще раз глотнул бренди и уже собирался выйти из комнаты, как кто-то постучал в окно. Нетвердой походкой он пересек комнату и увидел попугая на подоконнике.

Он поднял раму. В комнату вплыло облако тумана. Болтун посмотрел на него в упор.

— Сообщение из канцелярии премьер-министра, — затараторил попугай. — Ожидайте болтливого старикашку лорда Пальмерстона на Даунинг-стрит, 10, завтра ровно в девять утра. Поняли, черт побери? Конец сообщения.

Брови Бёртона, обычно низко посаженные, словно надвинутые на глаза, так что казалось, будто он всегда хмурится, внезапно поползли вверх. Неужели премьер-министр хочет встретиться с ним? Зачем?

— Ответ. Начало сообщения. Встреча подтверждается. Я там буду. Конец сообщения. Лети.

— Бывай, чертов ублюдок! — грубо крикнул болтун и взлетел с подоконника.

Бёртон закрыл окно.

Он встретится с лордом Пальмерстоном.

Еще не все потеряно!

Клуб каннибалов располагался в помещениях над итальянским рестораном «Бартолини» на Лейсестер-сквер. Там уже находились странноватый Ричард Монктон Мильнс, утонченный Алджернон Суинберн, а также капитан Генри Мюррей, доктор Джеймс Хант, сэр Эдвард Брэбрук, Томас Бендиш и Чарльз Брэдлаф — все завсегдатаи.

— Бёртон! — крикнул Мильнс, как только тот вошел. — Поздравляю!

— С чем?

— Кто-то застрелил этого прохвоста Спика. Надеюсь, ты к этому приложил руку, точнее палец, нажав на курок? Только не говори, что нет!

Бёртон опустился на стул и закурил.

— Нет.

— Ну и жаль! — воскликнул Мильнс. — А я-то надеялся, ты нам расскажешь, как чувствует себя человек, убивший другого человека. Белого, я имею в виду.

— Да ему не впервой! — вмешался Брэдлаф. — Ты же убил того мальчишку араба по дороге в Мекку, верно?

Бёртон взял стакан виски у Мюррея.

— Черт побери, все вы прекрасно знаете, что я его не убивал, — ответил Бёртон. — Этот ублюдок Стэнли пишет всякую мерзость.

— Нет уж, Ричард! — раздался высокий пронзительный голос Суинберна. — И не думай возражать! Неужели ты не согласен, что убийство — одна из величайших границ, которую мы должны пересечь, чтобы понять, действительно ли мы живы?

Бёртон вздохнул и покачал головой. Суинберн еще молод — ему всего двадцать четыре года! Но его интуитивный ум привлекал к нему даже зрелых людей, хотя его доверчивость порой казалась чрезмерной.

— Глупости, Алджи! Не дай этим либертинам сбить тебя с пути истинного своими ошибочными идеями и странной логикой. Все они в своем роде извращенцы, особенно Мильнс.

— Ха! — гаркнул Бендиш от противоположной стены. — Суинберн такой же извращенец, как и все. Он обожает страдать, бедный! Для него поцелуй кнута слаще меда!

Суинберн хихикнул и щелкнул пальцами. Все его движения были быстрыми, резковатыми и дергаными, выдавая в нем нервную натуру.

— Верно. Я последователь маркиза де Сада.

— Заразная болезнь, — заметил Бёртон. — Я как-то раз был в борделе в Карачи — выполнял одно исследование для Нейпира… — Раздался взрыв хохота. — И на моих глазах человека так отхлестали бичами, что он едва не потерял сознание. Так ему это понравилось!

— Восхитительно! — сказал Суинберн.

— Однако, согласись, убийство — не бичевание!

Мильнс, сидевший рядом с Бёртоном, наклонился к самому его уху.

— Ричард, — прошептал он, — разве ты никогда не задумывался о том, какое упоение свободой чувствуешь, наконец-то разделавшись с врагом? В конце концов, заповедь «Не убий» — это тягостное табу, верно? Нарушь его, и ты избавишься от кандалов, надетых цивилизацией!

— Мне не слишком нравятся теории отрицания цивилизации, — заметил Бёртон. — Я не склонен возводить в абсолют благонравие, вежливость и приличия — иногда хочется послать их к чертям собачьим. Меня порой бесят глупые ограничения, налагаемые на меня общественной моралью и культурой, но убийство — явление из другого ряда.

— Приличия — к чертям! Браво, Ричард!

— Удовольствия нас порабощают и доводят до тюрьмы, а без них вся жизнь — как в тюрьме. Где, я спрашиваю, свобода? — вмешался Мильнс.

— Не знаю, — ответил Бёртон. — Это туманное понятие.

— Обратитесь к природе, исследователь! Там диктат клыков и когтей. Одно животное убивает и поедает другое. Признают ли они кого-нибудь виновным? Нет! Вот правда жизни! Сильный свободен делать то, что хочет, и убивать столько, сколько нужно; сильный вновь и вновь нападает на слабого. Как говорит де Сад: «У Природы вовсе не два голоса, один из которых осуждает то, что приказывает другой».

Бёртон одним глотком осушил стакан.

— Ты прав, старина Мильнс. Дарвин показал нам, что Природа жестока и безжалостна, но ты, похоже, забыл, что животное, которое нападает и убивает, тоже со временем будет убито другим животным. Точно так же убийца — в цивилизованной стране, конечно, — рано или поздно будет повешен за свое преступление!

— Ты хочешь сказать, что существует естественная справедливость, от догм которой мы не можем избавиться? Что закон выше культуры, независимо от стадии ее развития?

Джеймс Хант, проходя мимо, заботливо наполнил стакан Бёртона до краев и пошел к Брэдлафу и Брэбруку, о чем-то оживленно спорившим в стороне.

— Да, естественная справедливость существует, — заключил Бёртон. — Я, например, считаю, что понятие кармы у индусов намного убедительнее, чем доктрина первородного греха у католиков.

— А как Изабель? — спросил Бендиш.

Но Бёртон, не обратив внимания на провокационный вопрос, продолжал:

— Карма, по меньшей мере, служит противовесом — наказанием или наградой, как хотите, — тем действиям, которые мы совершили или собирались совершить, но не наказанием уже за то, что мы родились, или за нарушение насквозь искусственных предписаний так называемой морали. Карма — это функция Природы, естество которой доказано, а не Бога, существование которого эфемерно.

— Клянусь Юпитером! Стэнли прав — ты действительно язычник! — усмехнулся Бендиш. — Слышали? Бёртон един с Дарвином во мнении, что Бога нет!

— Дарвин так не утверждал. Нашлись другие, кто подобным образом интерпретировал происхождение видов.

— «Бога не существует. Природе вполне достаточно самой себя; она никоим образом не нуждается в авторе», — процитировал Суинберн. — Опять де Сад!

— Во многих отношениях он просто смешон, — заметил Бёртон, — но именно в этом случае я полностью с ним согласен. Чем больше я изучаю религии, тем больше убеждаюсь, что человек поклоняется исключительно самому себе. — И он продекламировал:

«О Человек, твой смертный ум Напрасно изнемог в борьбе. Создать ты тщишься совершенство, Но только молишься себе».[9]

Мильнс глубоко затянулся и выпустил колечко дыма, которое лениво поднялось в воздух. Проследив, как оно тает, он сказал:

— Что касается кармы, Ричард, ты считаешь, что, так или иначе, убийцу постигнет кара каким-нибудь совершенно естественным образом. Но человеческий суд и смертная казнь — разве это естественно?

— Мы ведь природные существа, так?

— Ну, — вмешался Бендиш, — иногда, глядя на Суинберна, я в этом сомневаюсь.

«И не зря», — подумал Бёртон, потому что Суинберн и вправду выглядел неестественно.

Он был на удивление хрупким, ноги и руки у него были маленькие и слабые, плечи неразвитые, шея очень длинная; только голова его была довольно крупной — может, она казалась такой из-за взъерошенных рыжих волос, стоймя стоявших почти под прямым углом к черепу. Неестественности облика вполне отвечали слабый женственный рот и задумчивые бледно-зеленые глаза. Одним словом, внешность его была столь поэтическая, что даже настоящие поэты редко выглядели так, как Алджернон Чарльз Суинберн.

— А если убийца избежит казни? — спросил Бендиш. — Значит, кары нет?

— Ошибаешься, — возразил Бёртон. — Его ждет постепенная и неизбежная деградация. Дегенерация сознания. Не исключено полное сумасшествие и саморазрушение.

— Или, — предположил Суинберн, — общение с преступниками и в конце концов неизбежное убийство убийцы.

— Может быть, — согласился Бёртон.

— Интересно вот что, — заговорил Мильнс. — Считается, что убийство чаще всего совершается либо в пылу страстей, либо в состоянии умственной деградации. А если оно задумано и совершено умным здравомыслящим человеком, действующим исключительно из научного любопытства? Может, он только хотел переступить границы и доказать всем, что их нет?

— Ну, это старая песня, — бросил Бёртон.

— Вовсе нет, — объявил Мильнс. — Ты-то как ученый должен меня понять! Человек, который сознательно идет на убийство, рискует своей бессмертной душой только ради науки!

— Чушь; если он умный, то наверняка поймет, куда впутался, и прервет этот опасный эксперимент, — сказал Бёртон усталым голосом, — потому что для того, кто пересечет барьер, уже нет возврата. Однако его решение должно быть осознанным, выстраданным, если угодно, но не основанным на требованиях цивилизации или доктринах о бессмертной душе.

— Странно, — заметил Генри Мюррей, который до этого все время молчал. — Я думал, ты единственный из всех нас одобришь эксперимент.

— Похоже, вы скептически настроены ко мне.

— Разве? Лично мне нравится, что среди нас притаился демон, — ухмыльнулся Суинберн.

Сэр Ричард Фрэнсис Бёртон понимающе взглянул на юного поэта и спросил себя, как уберечь его от возможных неприятностей.

Бёртон не был либертином, но они считали его почетным членом своей касты и восхищались его знаниями экзотических культур, свободных от удушающих оков цивилизации. А он радовался, что может видеться с ними, выпивать, спорить, особенно когда ему трудно, как сегодня вечером, когда нужно занять свой ум и прогнать отчаяние, овладевшее им с тех пор, как он вернулся из Бата.

Однако в час ночи оно навалилось на него с новой силой, отягощенное алкоголем и усталостью; он простился с друзьями и вышел на улицу.

Ночь выдалась очень холодная, что было необычно для сентября; лунный свет мокро отсвечивал на мостовой. Сгустившийся туман золотился ореолом вокруг каждой газовой лампы. Бёртон, держа на одной руке пальто, а другой размахивая тростью, пошатываясь, брел домой, а Лондон, похоже, не торопился засыпать.

Мимо Бёртона с грохотом пронесся паросипед. Эти одноместные повозки, приводимые в движение паром, появились на улицах года два назад; жители называли их пенни-фартингами, потому что их переднее колесо было почти с человека ростом, а заднее, наоборот, меньше полуметра в диаметре.

Ездок сидел на высоком кожаном сиденье за верхушкой переднего колеса, держа ноги в стременах, подальше от рукоятки поршня и рычага, которые крутили оси колес. Крошечный, похожий на ящик мотор находился на раме позади и ниже сиденья; под ним располагался маленький паровой котел с топкой, а еще ниже — ведро с углем; все три элемента образовывали разделенную на сегменты дугу позади задней части главного колеса. Являясь движущей силой повозки, они также смещали вниз ее центр тяжести и вместе с внутренними гироскопами мотора обеспечивали внешне неуклюжему паросипеду великолепную устойчивость.

Но самой замечательной особенностью пенни-фартинга была его фантастическая эффективность. Он проезжал двадцать миль в час, сжигая один-единственный кусок угля размером с кулак. В топку входило четыре куска, столько же помещалось в ведро, и на этом горючем он преодолевал 160 миль часов за двадцать. Увы, пассажира немилосердно трясло, и, самое неприятное, из двух узких трубок, расположенных за сиденьем, извергался дым, который, смешиваясь с миазматической атмосферой Лондона, вызывал кашель и головную боль. Тем не менее, паросипеды вошли в обиход и помогли восстановить доверие граждан к инженерному сообществу, которое, после того как у побережья Норфолка затопило город Гидрохэм и во время испытаний потерпели крушение наполненные газом дирижабли, подвергалось нещадной критике, а программа его развития была практически свернута.

Бёртон смотрел на хитроумное изобретение, пока оно не растворилось в тумане. За то время, что он странствовал по Африке, Лондон сильно изменился. Его наполнили новые машины и новые искусственно выращенные животные. Инженеры и евгеники — основные механизмы технологической касты — неудержимо рвались вперед, несмотря на протесты либертинов, которые доказывали, что искусство, красота и благородство духа для человечества куда важнее любого материального развития.

Правда, дальше трескучей антитехнологической пропаганды либертины не шли — четких целей и программ у них не было. «Истинные либертины», вроде Братства прерафаэлитов, по сути декларировали идеи луддитов: «Крушите всё!»; другие, например постепенно набиравшие силу «развратники», устраивали сексуальные оргии, занимались черной магией, сбытом наркотиков и вообще всем запретным — тем самым они хотели, по их же словам, «переступить границы человеческого состояния». Некоторые либертины, как тот же Ричард Монктон Мильнс, находились где-то посередине между крайними лагерями, не будучи ни мечтательными идеалистами, ни бесстыдными скандалистами.

А вот сэр Ричард Фрэнсис Бёртон вообще не знал, где его истинное место. Он родился в Англии, но никогда не чувствовал себя в ней дома, быть может, потому, что в детстве беспокойные родители постоянно возили его с собой по Европе. Поэтому он даже удивился, когда, вернувшись из экспедиции к истокам Нила и найдя страну в состоянии социальной нестабильности, почувствовал себя, что называется, в своей тарелке. В столице стремительные перемены были особенно заметны и у многих вызывали тревогу; Бёртон же, который считал себя человеком подвижным и непостоянным, теперь испытывал странную симпатию ко всему происходящему.

Он шел, весь погрузившись в свои мысли, пока до его сознания не дошло, что сверху доносится какое-то постукивание, и оно следует за ним с момента выхода из клуба. Он посмотрел наверх, однако ничего не заметил.

Он двинулся дальше, теперь прислушиваясь, и вновь явственно различил этот звук. Его преследуют? Он оглянулся назад — поблизости никого, лишь поодаль шел полицейский, внимание которого, видимо, привлек нетрезвый мужчина с хмурым лицом. Минут через пять они поравнялись, страж порядка увидел, что Бёртон одет как джентльмен, и вскоре исчез из виду.

Бёртон пересек Чаринг-Кросс-роуд и пошел по длинной, плохо освещенной боковой улице. Его нога ударила валявшуюся бутылку, которая со звоном свалилась в канаву. Что-то большое захлопало крыльями над его головой, он поднял голову и увидел огромного лебедя, тоже выращенного евгениками, — лебедь тащил на себе какой-то предмет, с земли казавшийся обычным ящиком. Но оттуда высунулось бледное лицо человека — Бёртон различил его как неясное пятно, — посмотрело вниз, и лебедь быстро исчез среди крыш. Бёртон услышал слабый голос, но пропитанный влагой воздух заглушил слова.

Год назад Спик и Грант вот таким же транспортом отправились по старому пути к озеру Ньянза. Дорога заняла намного меньше времени, чем у экспедиции Бёртона. Они разбили лагерь в Казехе, небольшом городке в ста пятидесяти милях к югу от великого озера, и здесь Джон Спик совершил недопустимую ошибку — не обеспечил надежную охрану птиц. И их сожрали львы. А без них он не смог обогнуть озеро и доказать, что оно, несмотря на утверждения Бёртона, является истоком Нила.

Он прошел еще несколько метров, когда из тени вдруг прямо на него вышел человек. Бёртон разглядел грубые черты лица, парусиновые штаны, рубашку, рыжеватый жилет и матерчатую шляпу. На лице и толстых запястьях человека виднелись красные отметины — следы ожогов, видимо, полученных за долгое время работы у топки.

— Слышь, кореш, давай подсоблю, а? — прорычал он. — У тебя, поди, карманы полны и тянут вниз, давай очищу — идти легше будет!

Бёртон мрачно посмотрел на него.

Человек присмирел, шагнул назад, зацепился ногой за что-то и тяжело осел на задницу.

— Извини, брат, — пробормотал он невнятно. — Обознался, принял за другого.

Бёртон презрительно фыркнул и пошел дальше. Он уже вступил в сеть узких темных переулков, опасных и грязных — в мрачное щупальце бедности, которое Ист-Энд протянул к центру города. Скорбные окна глазели в темноту со стен убогих домов. Из некоторых слышались нечленораздельные крики — звуки ударов, плач и вой, — но большинство хранило безнадежное молчание.

Бёртону внезапно пришло в голову, что глухие глубины Лондона чем-то похожи на отдаленные регионы Африки.

На перекрестке он повернул налево, оступился и чуть не упал; нога ударилась о выброшенный деревянный ящик; брючина Бёртона, видимо, зацепилась за острый гвоздь — послышался треск материи. Бёртон выругался и пнул ящик в сторону. Из-под него метнулась крыса и бросилась наутек по мостовой.

Опершись о фонарный столб, Бёртон потер глаза. Он чувствовал себя неважно, горло еще горело от бренди. Он заметил листовку, наклеенную на столб, и машинально прочитал ее:

«Работа дисциплинирует твой ум.

Работа развивает твой характер.

Работа укрепляет твой дух.

Не позволяй машинам работать за тебя!»

Отделившись от столба, он пошел по переулку и завернул за угол — он не знал, где находится, но был уверен, что идет правильно, — внезапно обнаружив, что стоит в самом конце длинного узкого прохода. Побитая временем брусчатка сверкала под слабым, болезненным светом единственной тусклой лампы. Повсюду высились кирпичные стены каких-то складов и магазинов, но вдали, кажется, уже виднелась большая оживленная улица. Он смутно различил фасад одной из лавок, похоже, мясной, но когда попытался прочитать вывеску на окне, мимо прогрохотал паросипед и заволок все облаком дыма.

Бёртон пошел дальше, стараясь не ступать в отвратительно пахнувшие лужи мочи, его ботинки омерзительно шлепали по грязи, то и дело натыкаясь на какие-то отбросы.

Рядом с магазином работал краб-чистильщик: восемь толстых металлических ног гулко стучали по дороге, двадцать четыре тонкие механические руки, отходящие от туловища, сновали взад-вперед, полируя булыжники, хватая грязь и швыряя ее в ненасытное брюхо машины.

Краб скрипел и трещал, его сирена предупреждающе выла. Через несколько секунд он оглушительно зашипел и выбросил горячую струю пара из двух направленных вниз трубок в своей задней части.

Чистильщик-автомат тут же исчез из виду, и проход заполнила колеблющаяся стена белого пара. Бёртон остановился и отступил назад, поджидая, когда стена рассеется. Облако качнулось к нему, выбрасывая горячие завитки, которые, постепенно застывая, становились неподвижными и, уже холодные, повисали в воздухе.

Боковым зрением Бёртон видел, что кто-то вошел в переулок — его странно продолговатая тень протянулась сквозь белое облако, темная, похожая на скелет и неправдоподобно ужасная. Внезапные вспышки света, похожие на мини-молнии, озарили клубящийся туман. Бёртон ждал, что тень уменьшится и примет размеры человека, когда тот выйдет из пара, — ведь кто мог быть в облаке? Только человек.

Но тень не уменьшилась.

И это была не тень.

Похоже, это был и не человек.

Пар расступился, и взору Бёртона предстала массивная длинноногая фигура, похожая на ярмарочного плясуна на ходулях, длинный темный плащ хлопал по его горбатым плечам, из тела и головы били молнии.

Бёртон попятился и уперся спиной в стену. Потом облизал губы, которые стали совершенно сухими.

Кто это? Человек? Голова у него была большая, черная и сверкающая, вся в ауре голубого пламени. Красные глаза со злобой глядели на Бёртона. Белые зубы оскалились в безгубой усмешке.

Существо прыгнуло вперед, нагнулось, сложило когтистые руки — и Бёртон убедился, что он прав: чудовище передвигалось на двухфутовых ходулях.

Долговязое тело туго облегал белый костюм, чешуйки которого светились в слабом дымном свете газовой лампы. На груди у него сверкало что-то круглое, испускавшее рои искр и ленты молний, которые струились по длинным ногам.

— Бёртон! — проскрипело привидение. — Проклятый Ричард Фрэнсис Бёртон!

Внезапно существо прыгнуло вперед и сильно ударило Бёртона в правое ухо. Шляпа слетела и, кружась, полетела на брусчатку. Трость выпала из ослабевшей руки.

— Я говорил тебе: не лезь в мои дела! — закричало существо. — Ты не послушался!

Бёртон вмиг протрезвел, когда пальцы существа глубоко зарылись в его волосы и вздернули его голову. По телу несчастного исследователя пробежал мощный статический разряд. Руки и ноги его конвульсивно задергались.

Красные глаза чудовища уставились в его глаза.

— Больше я говорить не буду. Это последний раз!

— Ч-что тебе надо? — выдохнул Бёртон.

— Не лезь в мои дела! Это не твое чертово дело!

— Какие дела?

— Не прикидывайся овечкой! Сегодня я не буду убивать тебя, но — клянусь! — если ты не перестанешь совать куда не надо свой чертов нос, в следующий раз я сломаю тебе шею!

— Не понимаю, о чем ты говоришь! — заорал Бёртон.

Новый удар заставил его голову дернуться, клацнули зубы.

— Что за силы ты собрал против меня? Твое ли это дело? Ты должен заниматься совсем другим! И твоя судьба находится совсем в другом месте. Понял? — Существо двинуло предплечьем прямо в лицо Бёртону. — Понял или нет?

— Нет!

— Ну, тогда я объясню тебе доходчивее, — сказало существо на ходулях. Схватив Бёртона, оно впечатало его в стену, занесло над ним свою страшную руку — и Бёртон почувствовал нестерпимую боль. — Делай то… — Удар! — …что тебе полагается… — Вновь удар! — … делать!

Бёртон привалился к стене и прошептал разбитыми губами:

— Откуда я знаю, что мне полагается?

Пальцы еще глубже вцепились в его волосы и потянули их вверх, пока глаза Бёртона не оказались в паре сантиметров от горевших злобой красных глаз чудовища. В голове у Бёртона мелькнула мысль, что нападавший — полностью умалишенный.

В тот же миг голубое пламя вырвалось из головы существа и опалило лоб Бёртона.

— Тебе полагается жениться на Изабель и таскаться из одного долбаного консульства в другое. Тебе полагается за эти три года сделать карьеру после твоего дурацкого диспута со Спиком о Ниле и его выстрела, от которого он умер. Тебе полагается написать книги и умереть.

Бёртон уперся ногами в стену.

— Чего ты несешь? — уже смелее произнес он. — Диспут не состоялся. Спик выстрелил в себя вчера — и он еще жив.

Глаза существа широко раскрылись.

— Нет! — Оно заскрипело зубами и зарычало. — Нет! Я историк! Я точно знаю, когда что случилось. Это было в 1864 году, а не в 1861-м! Я знаю… — На мрачном худом лице чудовища внезапно появилось выражение смущения. — Разрази меня гром, почему все так запутано? — прошептало оно самому себе. — Может быть, легче убить его? Но если смерть всего одного человека вызвала все это, то что?..

Бёртон, почувствовав, что пальцы привидения уже не держат его так крепко, воспользовался этим и, рывком освободив голову, ударил плечами в живот существа и отскочил в сторону.

Привидение отшатнулось к противоположной стене. Уцепившись за нее, оно удержало равновесие, со злобой глядя на Бёртона. Они стояли лицом к лицу.

— Ты, ублюдок, послушай меня! — заговорило существо. — Ради твоего собственного блага, когда увидишь меня в следующий раз, не подходи ближе!

— Я тебя вообще не знаю! — закричал Бёртон. — И, уж поверь мне, скучать по тебе не буду и не расстроюсь, если никогда больше тебя не увижу!

Из груди привидения вырвались молнии и заплясали по земле. Существо на ходулях вдруг завопило и едва не рухнуло на землю.

Внезапно дикие его глаза слегка прояснились, и Бёртон увидел в них проблески рассудка. Чудовище посмотрело вниз, точно оглядывая себя, потом на Бёртона и заговорило намного спокойнее:

— Проблема в том, что мне не хватает времени. Ты стоишь у меня на пути и все осложняешь.

— Что я осложняю? Объясни наконец! — воскликнул изумленный исследователь.

Жуткая веретенообразная фигура шагнула вперед, зрачки существа сузились, став размером с булавочную головку.

— Женись на своей любовнице, Бёртон. Остепенись. Стань консулом в Фернандо-По, в Бразилии, в Дамаске, в любой долбаной дыре, куда тебя засунут. Пиши свои хреновые книги. Но, черт побери, оставь меня в покое! Понял? Отвали от меня!

Существо медленно присело, еще раз посмотрело на Бёртона и вдруг, выпрямив ноги, взвилось в воздух, совершенно вертикально. Бёртон глянул вверх, едва не вывихнув шею. Его враг взлетел высоко над крышами складов и растворился в тумане.

— Боже мой! — воскликнул лорд Пальмерстон. — Что с вами случилось?

Бёртон осторожно присел на стул перед столом премьер-министра. Все его лицо и тело было в синяках, под правым глазом — черный кровоподтек, губы рассечены и вспухли.

— Небольшое происшествие, сэр. Ничего серьезного.

— Но вы выглядите ужасно!

«Чья бы корова мычала», — подумал Бёртон.

Последние два года Пальмерстон принимал особый препарат для продления жизни, разработанный евгениками. Сейчас ему было семьдесят семь, и жить он собирался по меньшей мере до ста тридцати. Чтобы улучшить внешность, ему сделали косметическую операцию. Дряблую кожу подтянули, жировые складки удалили, пигментные пятна вывели. Морщины разгладили путем введения микродоз яда, вызывающего паралич мышц. В результате его лицо стало намного моложе, но, как ехидно отметил про себя Бёртон, принадлежало оно не человеку, а скорее, восковой кукле, сбежавшей из музея мадам Тюссо. В Пальмерстоне не осталось ничего естественного, он превратился в пародию на самого себя: у него было слишком белое, похожее на маску лицо, слишком красные губы, слишком пышные бакенбарды, слишком длинные и неестественно черные кудри, слишком облегающий бархатный синий костюм, к тому же он явно перестарался с парфюмом и двигался чересчур манерно.

— По-моему, — продолжал премьер-министр, — вас избили уже не в первый раз, так? Насколько я помню, из Абиссинии вы тоже вернулись со следами побоев на лице. Похоже, вы притягиваете к себе неприятности, Бёртон.

— Скорее неприятности сами липнут ко мне, — ответил исследователь.

— Хмм. Как бы то ни было, я ознакомился с историей вашей жизни и вижу в ней одно несчастье за другим.

Пальмерстон полистал какой-то журнал, лежавший перед ним на столе. Стол его, сделанный из красного дерева, был исключительно массивен и велик. Ниже края стола по всему периметру пролегала полоса орнамента со сценами эротического содержания, на которые Бёртон взглянул не без ехидства.

Предметов на столе было немного: блокнот с промокательной бумагой, серебряное перо в держателе, стеллаж для писем, графин с водой и стакан. Слева от премьер-министра находилось странное устройство из меди и стекла, которое время от времени с легким шипением выбрасывало струйку пара. Бёртон не понял, что это такое, но заметил, что часть механизма — стеклянная трубка толщиной с запястье — периодически исчезала внутри стола.

— Вы служили под командованием генерала Нейпира в Восточной Индии и, насколько я понимаю, выполнили для него несколько разведывательных операций?

— Да. Я знаю много местных языков и легко схожу за туземца. Так что он сделал разумный выбор.

— На скольких языках вы говорите?

— Свободно? На двадцати четырех и еще на некоторых диалектах.

— Боже, да это замечательно!

Пальмерстон продолжал перелистывать какие-то документы. «Неужели все это множество исписанных страниц — обо мне?» — с тревогой подумал Бёртон.

— Нейпир высоко ценил вас. Сменивший его Прингл — напротив.

— Прингл — слабоумная жаба.

— Неужели? Господи помилуй, я должен более тщательно выбирать людей на такие посты, не так ли?

Бёртон кашлянул.

— Прошу прощения. Я сказал, не подумав.

— Согласно вот этим документам, «говорить, не подумав» — еще одна ваша отличительная особенность. А кем был полковник Корселлис?

— Является, сэр, он еще жив. Это командир корпуса, во всяком случае, он был им, когда я встретился с ним впервые.

Пальмерстон попытался поднять брови, но они остались неподвижными на его туго натянутом лице. Он прочитал вслух:

Уголок рта Бёртона дернулся. Он уже успел забыть свои юношеские вирши.

— Собственно говоря, он сам попросил меня написать что-нибудь о нем.

— И, я уверен, очень обрадовался результату. — Пальмерстон бросил на Бёртона испепеляющий взгляд. Его пальцы беспокойно забарабанили по столу. Потом он еще раз посмотрел на Бёртона, на этот раз задумчиво. — Вы служили в 18-м Бомбейском пехотном полку с 42-го по 49-й год. И все это время отказывались подчиняться приказам и регулярно брали отпуск по болезни.

— Все люди болеют, сэр. Тем более, Индия — не то место, где можно поправить здоровье. Что касается неподчинения — я был тогда молодым. Это единственное извинение.

Пальмерстон кивнул.

— Да, в юности мы все совершаем ошибки. В большинстве случаев это простительно, ошибки остаются в прошлом, к которому принадлежат. Вокруг вас, однако, они вьются с упорством альбатроса. Я имею в виду, прежде всего, ваше сомнительное исследование в Карачи и слухи, с ним связанные.

— То есть мой отчет о мужском борделе?

— Именно.

— Генерала Нейпира тревожило, что этот бордель посещает слишком много английских солдат. Он попросил меня узнать, насколько вредоносно это заведение и что там практикуется. Я сделал свое дело и представил результаты исследования.

— Согласно Принглу, ваше исследование зашло слишком далеко.

— Интересный вывод.

— Его, Бёртон, не мой.

— Действительно. Посторонние всегда знают о тебе больше, чем ты сам о себе.

— И чем, по вашему мнению, Прингл руководствовался, делая о вас такой вывод?

— Этот человек хотел запятнать мою репутацию. Намеренно. Он обвинил меня в том, что во время исследования я сам предался разврату. Он травил меня слишком яростно, чтобы в этом не усмотреть злого умысла.

— И причина?

— Болезненно подавляемое желание самому совершать развратные действия.

— Это обвинение.

— Это не обвинение, а предположение, сделанное в частном разговоре. А он нападал на меня за то, что я никогда не совершал, публично. Его измышления до сих пор вредят мне. Ему почти удалось испортить мне карьеру.

Пальмерстон кивнул и перевернул страницу.

— Впоследствии вас не назначили главным переводчиком.

— Благодаря человеку, который с трудом говорит даже на своем родном языке, да.

— Но это абсурд…

— Я рад, что в конце концов вы признали этот факт.

— В вас говорит обида.

Бёртон промолчал.

— Вы покинули Восточную Индийскую армию по медицинским показаниям?

— Я болел малярией, дизентерией и офтальмией.

— И сифилисом, — добавил Пальмерстон.

— Спасибо, что напомнили. Врачи считали, что я не выживу. Кстати, я тоже.

— А как вы чувствуете себя сейчас?

— Приступы малярии время от времени мучают меня. Но курс хинина обычно помогает.

— Или пара бутылок джина?

— Если потребуется.

Пальмерстон перевернул еще один полностью исписанный лист.

— Вы вернулись в Англию в 1850 году, будучи в отпуске по болезни, и начали готовиться к вашему знаменитому паломничеству в Мекку и Медину.

— Совершенно верно, господин премьер-министр. А могу я узнать, для чего вы так тщательно перелистываете страницы моей жизни?

Лорд Пальмерстон посмотрел на него не слишком любезно.

— Терпение, Бёртон. — Старик пробежал глазами еще одну страницу, потом, бросив быстрый взгляд на исследователя, открыл ящик стола и вынул оттуда пенсне с линзами из дымчатого стекла, которые со скорбным вздохом надел на переносицу. — Зачем вам это понадобилось? — продолжал он.

— Паломничество? Из интереса. Все надоело. Какая-то скука. Ну, и хотелось прославиться.

— О, этого вы добились! Во время путешествия вы были одеты как араб, вели себя как туземец и говорили только по-арабски, верно?

— Да, я был Абдуллой, дервишем. Я хотел, чтобы со мной обращались как с собратом, а не как с гостем. Давным-давно я пришел к выводу, что, находясь снаружи, можно узнать лишь часть чужой культуры, и только ту, которую вам захотят показать. Я жаждал достоверности.

— И, чтобы избежать разоблачения, убили мальчика…

— Похоже, вошло в моду обвинять меня в этом — я слышу это обвинение чуть ли не каждый день. Прошлой ночью меня спросили об этом в сотый раз. Убивал ли я какого-то мальчика? Нет, господин премьер-министр! Я не виновен ни в одном убийстве: мальчика, мужчины, женщины, даже собаки.

— А вы способны на это?

Бёртон откинулся на спинку стула. Опять эта тема убийства, буквально через несколько часов после спора в Клубе каннибалов! Это совпадение взволновало Бёртона — суеверная часть его натуры считала такие совпадения неслучайными.

— Способен ли я на хладнокровное убийство? Думаю, нет. Могу ли я убить в пылу сражения или защищаясь? Конечно. Я это делал в Бербере; в таких обстоятельствах невозможно узнать последствия своих выстрелов или уколов шпагой.

— Если бы у вас была власть, смогли бы вы послать человека на верную смерть?

— Я бы выполнил свой долг.

Лорд Пальмерстон удовлетворенно кивнул. Сунув руку в карман жилета, он вытащил оттуда табакерку, насыпал щепотку порошка на ладонь, поднял ее к носу и вдохнул.

Потом перевернул еще одну страницу. Бёртон заметил, что ногти премьер-министра тщательно отполированы и покрыты светлым лаком.

— Это было в 55-м, — опять заговорил Пальмерстон. — События в Бербере. Вас сопровождал лейтенант Джон Хеннинг Спик, верно?

— Да.

— Кстати, вчера вечером я навел о нем справки. Он в Пенфолдской частной лечебнице. Снес себе пол-лица; думают, что не выживет.

Бёртон кивнул с каменным лицом.

— Знаю.

Пальмерстон внимательно поглядел на него.

— Еще один враг?

— Допустим. А вы?

Пальмерстон не изменился в лице, похоже, ничуть не удивившись словам Бёртона. «Впрочем, — подумал тот, — лицо этого человека не способно выразить решительно никаких эмоций».

— Враг ли я вам? Нет, что вы.

— Звучит обнадеживающе. Да, господин премьер-министр, лейтенант Спик был со мной в Сомали. Я получил там дротик в лицо, он тоже был тяжело ранен. Один из членов нашей группы, лейтенант Строян, погиб. На следующий год, после короткой службы в Крыму, я организовал новую экспедицию в Центральную Африку для поисков истоков Нила. Спик и там был со мной, а после предал. Наша ссора — главным образом заслуга газетчиков, и они же организовали дебаты между нами. Они должны были состояться вчера, в Ассоциации по распространению научных знаний в Бате. Но не состоялись. Так что эта история окончена. Навсегда. И, наверное, сейчас самое время перейти к тому, ради чего вы меня вызвали.

Пальмерстон издал звук, похожий на кудахтанье, при этом губы его остались неподвижны.

— Боже мой! — воскликнул он. — Вы очень нетерпеливы!

— Не отрицаю. И, откровенно говоря, господин премьер-министр, я с похмелья, мне срочно нужно в сортир, и я был бы рад, если бы мы пренебрегли деталями и перешли прямо к сути дела.

Пальмерстон хлопнул правой рукой по столу, откинул голову, открыл рот и стал испускать странные пилящие звуки. Что они означали, даже полиглот Бёртон не мог понять. Может, это смех? Пила достаточно долго скрежетала, быстро переходя от проникнутых подлинным чувством аккордов к жуткой какофонии, и, наконец, мелодия сменилась странным свистом, как будто в теле премьер-министра образовалась пробоина и он начал через нее вытекать.

Только через мгновение Бёртон сообразил, что громкое шипение исходит не от человека напротив, а от странного устройства на столе. Он взглянул на него как раз тогда, когда оно неистово затряслось. Стрелка у него на боку прыгнула в красную зону, механизм дернулся в последний раз с таким звуком, как будто пробка выскочила из бутылки, и стал тихим и неподвижным. С его поверхности всплыл завиток пара, и стрелка вернулась в исходное положение.

Пальмерстон закрыл рот, взглянул на устройство, протянул к нему руку и щелкнул переключателем. Открылась дверца, и прямо в руку премьер-министра выпала коробочка. Он откинул крышку и вынул оттуда бледно-голубой клочок бумаги. Прочитав записку, он кивнул, важно посмотрел на Бёртона и объявил:

— Вы утверждены!

— Как мило, — пробурчал Бёртон. — Кем и на какую должность, если не секрет?

— Кем? Букингемом, конечно! Король предлагает вам работу!

На какое-то время Бёртон потерял дар речи, и у него буквально отвисла челюсть.

Губы Пальмерстона натужно потянулись к обеим щекам: похоже, так он попытался усмехнуться. Зрелище не для слабонервных.

— Вот почему я вызвал вас сюда, Бёртон. Букингем заинтересовался вами. Учитывая ваши весьма необычные таланты и, выразимся так, вашу неординарность, вы можете сделать для империи то, что не в состоянии никто другой. Вот почему была создана должность, специально для вас.

Бёртон молчал. Мысли его неслись вскачь, пытаясь справиться с совершенно неожиданным развитием событий и с тем обстоятельством, что кто-то в Букингемском дворце, возможно, сейчас слушал весь их разговор.

— Должен признаться, — продолжал Пальмерстон, — что вы поставили меня в затруднительное положение. Я знал, что обязан найти вам достойное применение, но понятия не имел, какое. Меня очень беспокоит ваш талант наживать себе врагов. И я почти уверен, что на любом посту вы не будете человеком приятным и легким в общении. Мой коллега предложил упрятать вас в какое-нибудь консульство, желательно подальше. В Фернандо-По. Вы знаете, что это такое?

Кивок. Единственное, на что Бёртон сейчас был способен.

«Женись на своей любовнице, Бёртон. Остепенись. Стань консулом в Фернандо-По, в Бразилии, в Дамаске, в любой долбаной дыре, куда тебя засунут».

— Кто знает? — вдруг нервно выпалил Бёртон, точно спохватившись.

— Простите?

— Кто знает о нашей беседе, о работе в консульстве?

— О работе — только я и Букингем, — Пальмерстон коснулся медно-стеклянного аппарата. — Я обсуждал этот вопрос лично с королем. О том, что вы здесь? Букингем, я, мой секретарь, охрана, дворецкий, лакей, который видел, как вы входите. О консульстве? Букингем, я и лорд Рассел, который, собственно, и порекомендовал вас. А что такое?

Бёртон знал, как выглядит Джон Рассел, министр иностранных дел. Это был пожилой, лысый, широколицый человек, совершенно не похожий на привидение, которое передвигается на ходулях и летает над крышами.

— Я думаю, — медленно выдавил из себя Бёртон, — что, с большой долей вероятности, в правительстве или в королевской семье есть шпион.

Пальмерстон замер от таких слов. Его кадык нервно поднялся и опустился.

— Объяснитесь, — тихо сказал он.

Быстро и деловито, без лишних эмоций, Бёртон рассказал о совершенном на него нападении. Пальмерстон слушал внимательно и сидел настолько неподвижно, что вполне мог сойти за восковую фигуру, на которую и без того походил.

Когда Бёртон закончил, премьер-министр попросил его описать привидение более подробно.

— Очень высокая и худая фигура, с длинными тощими ногами, но силу имеет невероятную! На голове большой черный шлем, круглый и светящийся, окруженный голубым пламенем. Глаза красные, безумные, буквально сжигают. Лицо, скорее, похоже на череп: щеки ввалились, нос выдается вперед, вместо рта — щель. На нем белый облегающий костюм с нашитыми чешуйками, похожими на рыбьи. На плечах черный плащ с белой подкладкой, а на груди круглое, напоминающее лампу устройство, светящееся красным светом и испускающее искры. Кисти рук костлявые, вроде когтей. На ногах сапоги со встроенным механизмом вроде пружины, к каждому сапогу подсоединена длинная ходуля. — Бёртон запнулся, потом добавил: — Во время паломничества я слышал много рассказов о злых джиннах…

— Джиннах? — прервал его Пальмерстон.

— Да, о злых духах, которые предположительно обитают в пустыне. Я считаю себя вполне разумным, рациональным человеком и скептически отношусь к суевериям. И если бы я не видел это существо своими глазами, а кто-то рассказал бы мне о нем, я бы не поверил.

— Вполне возможно, что поверили бы, — ответил Пальмерстон. Прибор на его столе опять затрясся и испустил струйку пара. — Вы слышали о Джеке-Попрыгунчике? — вдруг спросил он.

Бёртон удивленно посмотрел на него.

— Вот это мне и в голову не приходило!

Джек-Попрыгунчик был страшилкой, которой матери пугали непослушных детей: «Веди себя хорошо, а не то за тобой придет Джек-Попрыгунчик».

— То есть вы хотите сказать, что шпион переоделся в фольклорного персонажа? — начал вслух рассуждать Бёртон. — Но для чего? И почему он напал именно на меня? Чем его так озадачило предложение Джона Рассела сделать меня консулом?

— Видимо, он больше, чем шпион, — сказал Пальмерстон. — Капитан Бёртон, я хочу, чтобы вы поговорили с детективом-инспектором Уильямом Траунсом из Скотланд-Ярда. В 1840 году он, тогда еще констебль, был свидетелем убийства. Он утверждал, что видел эту прыгающую тварь, Джека; несмотря на возражения начальства, Траунс до сих пор твердит, что ничего не выдумал, что все, что он говорил, — правда. А ведь это почти стоило ему карьеры! Даже через десять лет в Ярде нет-нет да и посмеются над ним, и занял он свою нынешнюю должность только благодаря упорству и усердной работе. А теперь и вы клянетесь, что видели Джека-Попрыгунчика.

Бёртон пожал плечами.

— Поговорить с ним — для чего?

— Чтобы начать выполнять ваше второе задание. Я говорю о работе. Король хочет, чтобы вы стали… ну, агентом — не подберу лучшего слова. Это уникальная должность; вы будете расследовать дела, которые находятся за пределами юрисдикции полиции. Те, которые требуют более специфического подхода, чем в Скотланд-Ярде. Вы будете подчиняться только Букингемскому дворцу и мне и, если потребуется, сможете сами отдавать распоряжения полиции. Мы живем в бурные времена, Бёртон. Вон что творится! Технологисты переступают границы этики, либертины — морали. Обе касты становятся очень могущественными, и в обеих есть экстремистские фракции. Дворец весьма озабочен тем, что наука изменяет нашу культуру быстро и кардинально, без должных размышлений и консультаций. Ради блага империи требуется кто-то, способный разгадывать самые сложные загадки и при этом не склонный к скоропалительным выводам. Кто-то бесстрашный и независимый, вроде вас.

— Я польщен, сэр, — ответил Бёртон.

— Это не приказ. Если вы не хотите быть агентом, можете стать консулом.

— Я принимаю назначение, господин премьер-министр.

— Отлично. У меня есть для вас задание, и я хочу, чтобы вы рассматривали Джека-Попрыгунчика как вторую, менее важную его часть. Если Джек действительно шпион, разоблачите его! Но вот вам главное задание: выясните, что вот это такое и откуда оно берется…

Премьер-министр вытащил из ящика стола лист бумаги и протянул его Бёртону. Тот увидел грубый карандашный набросок приземистого уродливого человека. Но вместо лица у него была собачья морда с тяжелыми челюстями.

— Вы хотите, чтобы я нашел художника? — спросил Бёртон.

— Нет. Я знаю, кто это нарисовал, — один француз, Поль Густав Доре. Он прячется где-то на Ист-Энде и рисует сцены нищеты, непонятно почему; вы ведь знаете этих художников с их абсурдными понятиями о благородстве бедных и так далее. Я-то хочу, чтобы вы нашли волко-людей.

Бёртон недоуменно посмотрел на него.

— Кого? Каких волко-людей? Вы думаете, он рисовал с натуры?

— Так оно и есть. Секретарь короля дал знать Доре, что монарх интересуется его работой. В ответ художник прислал во дворец несколько своих рисунков. Это один из них. Гляньте на оборот.

Бёртон перевернул рисунок и увидел слова, нацарапанные дрожащей рукой:

«Ваше Величество, в Котле много волков-оборотней, и люди очень напуганы. Каждую ночь происходят убийства и похищения, такого даже здесь не было никогда. Население ненавидит полицию, потому что она бессильна. Одного из волков-оборотней я видел своими глазами. Я набросал его таким, каким запомнил. Пока я глядел на него, он убил мужчину — разорвал когтями ему грудь, а потом схватил его ребенка в зубы и убежал. Доре».

— Боже мой! — вырвалось у Бёртона.

— Мое мнение, — пояснил Пальмерстон, — Доре накурился опиума, и его рисунок — бред, вызванный наркотическим кайфом. Но вы должны все это проверить. Вы умеете переодеваться так, что вас не узнает родная мать, и говорите на всех языках. Значит, есть все основания полагать, что вы сумеете проникнуть туда, куда полиция боится даже сунуть нос. Найдите этого малого, Доре, и поговорите с ним.

В это мгновение из механизма со свистом выпала на стол коробочка. Премьер-министр открыл ее, достал листочек и протянул Бёртону.

— Ваше жалованье будет таким.

Бёртон посмотрел на небрежно написанные цифры.

Уже во второй раз за это утро у него отвисла челюсть.

Ночной туман сконденсировался в зеленовато-желтый удушливый смог, который выедал глаза Бёртона, пока он ехал на кэбе вдоль Уайтхолла. Это был совсем новый экипаж, запряженный паролошадью. Четырехколесная машина походила на ракету Стефенсона, но отличалась от нее размерами: она была длиннее, шире и выше, а впереди нее торчала высокая тонкая труба. К каждому концу передней оси крепились два тонких рулевых рычага, которые уходили к водителю, сидевшему в «ящике» на верхушке кэба. На рукоятках рычагов находились тормоз и ручки, позволявшие контролировать скорость.

Несмотря на высоту трубы, дым все равно упрямо лез в лицо кэбмену, поэтому тот постоянно носил защитные очки и кожаную шляпу.

Бёртон сидел внутри и рассеянно глядел в окно, пока экипаж пыхтел вдоль обочины. Похожие на призраков жители Лондона сновали в густом желтом тумане, выныривая из него и исчезая вновь, словно не были уверены в реальности собственного существования.

Похмелье Бёртона как рукой сняло. Он чувствовал себя сильным и полным энергии; наконец-то у него появилась цель.

Тем не менее, последние слова Пальмерстона все еще звучали у него в ушах: «Эта работа не для семейного человека, надеюсь, вы понимаете?»

Бёртон понимал.

Изабель не поймет.

Пенфолдская частная лечебница под патронажем Сестринства благородства и великодушия находилась в Сент-Джонс-Вуде, на Эдгвар-роуд.

Экипаж подъехал ко входу, Бёртон расплатился и вышел. Потом поднялся по лестнице в здание.

Медсестра в приемной изучающе посмотрела на него.

— О! — воскликнула она. — Ваше лицо! Прошу прощения, сэр, но мы не занимаемся такими незначительными ранами. Вам нужно всего лишь умыться и обработать царапины и синяки.

Бёртон улыбнулся.

— Откровенно говоря, сестра, я хотел бы навестить лейтенанта Джона Спика. В какой он палате?

Она опять посмотрела на него, теперь удивленно.

— Его тут нет, сэр. Его увезли сегодня ночью.

— Увезли? Кто? Куда?

— Ээээ… — она запнулась. — Может, его семья?

— Вы меня спрашиваете?

— Нет, сэр. То есть я хотела сказать — да, его семья… наверное.

Бёртон нахмурился.

— Наверное? Что произошло? Скажите толком.

— Сэр, вы родственник лейтенанта Спика?

— Меня зовут Ричард Бёртон. Вероятно, вы слышали обо мне.

— О, конечно. Да, сэр, слышала. Собственно говоря, дело в том… одним словом, лейтенанта забрали из больницы ночью, во время дежурства сестры Рагхавендры, и она не оформила документы как положено. Так что мы не знаем точно, кто именно пришел за ним и куда его увезли.

— Вы даете! Человек лежал на смертном одре! Как же она разрешила забрать его, не оформив документы?

— Она… она говорит, что ей стало плохо, и она не может ничего вспомнить, сэр.

— В самом деле? И когда это произошло?

— Около четырех часов утра. В это время в больнице очень мало персонала.

— Спик был еще жив?

— Да, сэр. Но мне… очень жаль, откровенно говоря, скорее всего он не выживет, несмотря на все наши усилия. Простите, сэр.

— Я бы хотел видеть эту сестру Рагхавендру, если вы не против.

— Боюсь, не получится. Ее сняли с дежурства и отправили домой. Она была не в себе.

— А где она живет?

— О, я не могу сказать вам этого, мистер Бёртон. Это нарушение правил.

— К дьяволу все ваши правила, сестра! Мне на них наплевать!

Медсестра вытаращила глаза.

— Сэр!

Бёртон вынул из кармана бумажник, вытащил оттуда сложенный документ и показал ей.

— Посмотрите на подпись. Узнаете?

— Нет. Ой, мой бог! — такая же, как на фунтах.

— А теперь прочитайте, — приказал он, тыча пальцем в короткую фразу.

Она прочитала, поджала губы и кивнула.

— Хорошо, сэр. Я поняла. Сестра Рагхавендра живет здесь, — она написала на листочке бумаги адрес и отдала Бёртону.

— Спасибо. — «Да, документ, который утром вручил мне Пальмерстон, реально работает», — с удовлетворением подумал Бёртон и повернулся, чтобы идти.

— Сэр Ричард, — внезапно окликнула его медсестра.

— Да?

— Втирайте касторовое масло в кожу вокруг глаза, — улыбнулась она. — Синяк опадет.

Бёртон озорно подмигнул ей.

Кэб по-прежнему стоял у обочины. Бёртон окликнул водителя:

— Эй, кэбби, ты еще здесь?

— Лучше покантоваться тут, пока работишка сама найдет меня, чем рыскать за ней в вонючем тумане.

— Можешь отвезти меня на Бейхем-стрит, 3, в Монингтон-Кресент?

— С закрытыми глазами, сэр, — в этом чертовом тумане они все одно без надобности. Хоп, проклятый мотор!

Бёртон уселся в кэб и закрыл дверцу. Глаза ел туман, и они сильно чесались. Паролошадь заворчала, экипаж затрясся, и они тронулись с места. Бёртон чувствовал, что вся его кожа покрылась тонкой пленкой сажи, копоти или еще какой-то дряни, хотелось принять душ. В прошлый раз, две недели назад, когда был вот такой же наплыв тумана, токсичные газы накрыли весь бассейн Темзы, и толпы всякого сброда — индусов-моряков, бандитов из Индии и Бирмы, наркоторговцев, нелегальных эмигрантов, ирландских беженцев — хлынули из Лаймхауса в Уайтчепел, где убивали, резали и бесчинствовали три дня. Когда туман рассеялся и они вернулись в свои хибары и притоны, вдоль Коммершиал-роуд остались лежать сотни бездыханных тел. Под угрозой холеры и роста популяции крыс правительство вынуждено было отдать приказ сжечь все трупы. С тех пор газетчики каждый день призывали идти на Лаймхаус штурмом, зачистить его и сровнять с землей. Но Бёртон был уверен, что этого не произойдет. Лаймхаус — оплот наркоторговцев, а в империи есть влиятельные силы, которые заинтересованы в сбыте опиума и других наркотиков.

До Монингтон-Кресент они добирались немного дольше, чем обычно, потому что кэбби дважды поворачивал не туда. Наконец, вне себя от злости, он доставил Бёртона на Бейхем-стрит.

— Клянусь, босс, в жизни такого не было! — кричал он. — Это так же верно, как то, что меня зовут Монтегю Пеннифорс. Я знаю все дыры и щели этого чертового города. Но смог сбил меня с панталыку. У меня мысли едут в разные стороны, и я не могу заставить эту дымящуюся заразу ехать куда надо.

Бёртон понимал его. У него самого от смога кружилась голова, а после вчерашней крепкой выпивки только этого и не хватало!

— Все о’кей, мистер Пеннифорс, — сказал он. — Вот вам пара шиллингов сверху. Почему бы вам не закончить работу на сегодня? Езжайте домой к жене.

— Еще чего! — закашлялся Пеннифорс. — Да вы шуткуете! Дейзи съест меня с потрохами, если я приду раньше полуночи. Она этого терпеть не может!

— Тогда подождите здесь, — улыбнулся Бёртон. — Я там недолго пробуду и обещаю вам еще шиллинг!

— Вот свезло! — ухмыльнулся кэбби. — А я пока выкурю трубочку, надо ж дыхнуть чем-нибудь приличным!

Он начал прочищать мундштук своей старой вишневой трубки, а Бёртон пересек мостовую и стал разглядывать номера домов. Под номером «три» он увидел обыкновенный четырехэтажный дом — здесь было много подобных. Слабый свет лился из открытого окна над дверью. Бёртон дернул за веревку колокольчика и услышал далекий звонок.

Через минуту дверь открылась, и появилась старая дама в траурном одеянии и вдовьей вуали из черного крепа.

— Да? — с опаской прошептала она, потому что, хотя посетитель, судя по одежде и манерам, был джентльменом, его изрезанное и избитое лицо выглядело варварским и диким.

— Мои извинения, мэм, — вежливо сказал Бёртон. — Не здесь ли живет сестра Рагхавендра?

— Да, сэр. На третьем этаже. Вы из лечебницы?

— Да, я только что оттуда, — уклончиво обронил он. Ответ был крайне неубедительный, но дама этого не заметила; ей понравился голос Бёртона, глубокий, вежливый и мелодичный.

— Хотите я позову ее, сэр? — предложила дама.

— Это было бы замечательно! Спасибо!

— Тогда подождите в холле. По крайней мере здесь нет смога.

Бёртон почистил подошвы о железную скребницу в дверях и вошел в холл, на стенах которого висело множество картин в тяжелых рамах, каких-то фотографий, деревянных распятий и декоративных тарелочек. Дама закрыла за ним дверь и вынула из рукава маленький серебряный колокольчик. Она позвонила, и из гостиной вышла коренастая девушка. Ее руки, щеки и даже нос были обсыпаны мукой. Она неуклюже присела.

— Да, мэм?

— Полли, сбегай к сестре Рагхавендре и скажи, что к ней пришел посетитель. Мистер…?

— Капитан Бёртон. — Он всегда рекомендовался по-военному; «сэр Ричард», по его мнению, звучало слишком напыщенно.

— Капитан Бёртон. И еще скажи, что, если она хочет принять джентльмена, я провожу его в гостиную.

— Да, мэм.

Служанка затопала вверх по лестнице.

— С виду Полли неловкая, но я ею довольна, — пояснила дама. — Меня зовут миссис Эмили Вилтаппер, капитан. Мой покойный муж, капитан Энтони Вилтаппер, служил в 17-м Уланском и погиб под Балаклавой. С тех пор, вот уже семь лет, я не снимаю траур. Он был замечательный человек.

— Мои соболезнования, мэм.

— Не хотите ли чашечку чая?

— Пожалуйста, не беспокойтесь. Я ненадолго.

— Неужели у моей квартирантки какие-то неприятности? Сегодня утром она пришла вся в слезах. Что-нибудь в лечебнице?

— Именно это я и собираюсь выяснить, миссис Вилтаппер.

На лестнице послышались тяжелые шаги.

— Она просит, мэм, подняться к ней, — доложила служанка.

— Ладно, Полли. Иди, пеки лепешки.

Пожилая вдова медленно взбиралась по ступеням, а Бёртон терпеливо следовал за ней.

На третьем этаже он увидел сестру Рагхавендру. Ей было лет двадцать пять. Красивая девушка, с черными миндалевидными глазами и смуглой кожей. Маленький прямой нос, полные чувственные губы, темные волосы, сейчас небрежно заколотые, но, очевидно, длинные и блестящие.

Бёртон почувствовал приятный запах жасмина.

Она напомнила ему одну страстную персиянку, с которой он как-то провел ночь, поэтому, когда их глаза встретились, по телу Бёртона пробежала легкая дрожь.

— Вы капитан Бёртон? — спросила она с легким акцентом. — Вы, наверное, хотите узнать о лейтенанте Спике? Пожалуйста, заходите.

Бёртон вошел вслед за ней в маленькую, без особого убранства комнату и сел в кресло. Девушка и миссис Вилтаппер расположились на диване.

Ему сразу бросилась в глаза статуэтка Ганеши на камине; на столе валялась небрежно брошенная косынка, на буфете стояла бутылочка лауданума.

Сестра Рагхавендра сидела неестественно прямо, сложив руки на коленях. Она еще не сняла униформу медсестры: на ней было длинное серое платье с рукавами и высоким воротником и белый жакет.

— С разрешения миссис Вилтаппер, — мягко начал Бёртон, — я хотел бы расспросить вас о событиях прошлой ночи, о том, как забрали из лечебницы лейтенанта Спика.

Вдова ласково погладила руку девушки.

— Как самочувствие, дорогая?

— Замечательно, — сухо ответила та. — Задавайте вопросы, капитан Бёртон.

— Вы можете по порядку рассказать, что произошло?

— Да. Я дежурю ночью, с двенадцати до шести. Меня приставили к лейтенанту Спику сиделкой. Простите за прямоту, капитан, но жить ему оставалось недолго: вся левая сторона его лица — одно месиво. По медицинским показаниям сиделка ему вообще не нужна, раз положение безвыходное, но мы никогда не оставляем умирающего в одиночестве — вдруг он придет в себя и попросит чего-нибудь.

— Понимаю.

— Четыре часа я сидела с ним, потом в палату зашел мужчина. — Она остановилась, поднесла руку к горлу и глубоко вздохнула. — Я не могу описать его. Совершенно не помню его лица. Помню только, как он вошел мягкой походкой, приблизился ко мне и я, я… — На лбу сестры Рагхавендры выступили капли пота. Она нервно подергала свой воротничок. — Может, я потеряла сознание? Но с чего бы?

— Вы помните что-нибудь еще? — спросил Бёртон.

— Дальше я помню себя уже у входа в приемную, я толкаю каталку и почему-то чувствую, что лейтенант Спик находится в надежных руках.

— В чьих?

— Тогда мне казалось, что своих родственников. А сейчас… н-не знаю. — Она опустила голову.

Миссис Вилтаппер опять погладила ее руку и что-то тихо прошептала.

Бёртон не только внимательно слушал девушку — все это время он изучал ее акцент, и его феноменальные лингвистические знания и опыт быстро помогли ему понять, что сестра Рагхавендра и ее семья — скорее всего выходцы из округа Майсур в Южной Индии, где говорят на бангалорском диалекте.

— Вас, видимо околдовали, — Бёртон произнес эти слова на ее родном диалекте, и она вздрогнула от неожиданности. — Я вижу все признаки магического воздействия точно так же, как вы, медработники, распознаете симптомы болезни. Вы принимали лауданум, значит, у вас болит голова. Судя по вашему рассказу, вы испытали травматический шок, и воспоминание о нем сохранилось в вашем подсознании. Поверьте мне, не будет ничего хорошего, если оно останется там, скрытое, точно раковая опухоль. Надо найти его, вытащить наружу, внимательно осмотреть, подчинить себе и победить. Сестра Рагхавендра, доверьтесь мне, делайте то, что я скажу, и чары разрушатся — тайное станет явным. Меня беспокоит только ваше душевное здоровье, и вам не нужно бояться ни меня, ни моего гипноза.

Красивые глаза медсестры с восторгом глядели на него.

— Как приятно слышать свой родной язык! — ответила она ему по-бангалорски и улыбнулась.

— Да, я был в Бангалоре. Так мы договорились?

Она протянула ему обе руки, и он пожал их.

— Меня зовут Садхви, — выдохнула она. — Пожалуйста, помогите мне все вспомнить. Иначе меня уволят с работы.

— Ой, — всполошилась миссис Вилтаппер. — Что это такое? Никакого флирта в своем доме я не допущу! Вы на каком языке говорите? Я надеюсь, вы не позволяете себе никакого бесстыдства перед старой вдовой?

Бёртон усмехнулся и отпустил руки медсестры.

— Нет, миссис Вилтаппер, что вы! Просто я знаю родину этой леди и говорю на ее родном языке. А ей приятно услышать его снова.

— Да, это правда, — кивнула та. — Вы даже не можете себе представить, миссис Вилтаппер, как тепло стало у меня на душе, когда я вспомнила родной дом!

Вдова раскинула руки.

— Ох! — воскликнула она с излишней театральностью. — Ох! Как мило! Просто удивительно!

— Да, мэм. По-моему, капитану вполне можно доверять, он человек умный и благопристойный. Вы не против, если я поговорю с ним наедине на своем родном языке? Я хочу расспросить его о путешествии на мою родину. Вам будет скучновато это слушать. Ой, а чем вкусным так пахнет из кухни? Вы творите очередной кулинарный шедевр?

Хозяйка оживилась.

— Ох уж эта Полли, — затараторила она. — Сколько раз я ей говорила: готовь строго по моим рецептам! Но она всегда что-нибудь да сделает по-своему! Неопытная еще!

Все засмеялись.

— Миссис Вилтаппер, — перешел Бёртон на серьезный тон, — несколько месяцев назад меня произвели в рыцари. Клянусь вам, я никогда не запятнаю этот титул недостойным деянием.

«Интересно, — подумал он тут же, — могу ли я доверять самому себе, давая такого рода обещания?»

— Боже милосердный! — всплеснула руками вдова. — Рыцарь! Сэр в моем доме! Большая честь, ничего не скажешь!

Она подняла вуаль. Ее дряблое, в пигментных пятнах лицо, очевидно, когда-то было довольно привлекательным, да и сейчас его заметно освежала озорная, как у молодой женщины, улыбка. У старушки уже не было нескольких зубов, остальные пожелтели, но в ее бледно-голубых глазах так и сверкали искорки доброго смеха, и Бёртон не мог не улыбнуться в ответ.

— Простите меня за недоверчивость, — сказала вдова. — Вы действительно очень достойный человек, как и мой Томми, мир его праху. Оставляю вас вдвоем! — Бёртон поднялся, провожая ее до двери. — О, как вы галантны! Спасибо!

— Я очень рад нашему знакомству, миссис Вилтаппер. Можно я еще как-нибудь к вам зайду? Я знаю 17-й Уланский, и мне было бы интересно послушать о службе вашего мужа.

Глаза пожилой дамы увлажнились.

— Капитан сэр Бёртон, — воскликнула она, — заходите в любое время, когда сочтете нужным!

— Благодарю, мэм.

Он закрыл дверь и вернулся к сестре Рагхавендре, из-за которой, собственно говоря, и захотел побывать на Бейхем-стрит, 3 еще не раз.

— Что вы знаете о гипнозе? — спросил он ее.

— Я не раз видела, как гипнотизируют людей.

— Вы боитесь?

— Мне нужно узнать то, что я забыла. Вы хотите ввести меня в транс, да?

— Умница! — сказал он, ближе придвигая кресло.

Оказавшись с ней лицом к лицу, Бёртон посмотрел ей в глаза и перешел на бангалорский диалект.

— Расслабься. Смотри прямо мне в глаза.

Темные бездонные глаза девушки уставились на него.

— У тебя длинные ресницы, — сказала она.

— У тебя тоже. Не разговаривай. Расслабься. Дыши, как я. Представь себе, что твой первый вдох идет в правое легкое. Медленно вдохни, медленно выдохни. Следующий вдох идет в левое легкое. Медленно вдохни, медленно выдохни. Следующий — в середину груди. Внутрь. Наружу.

Он учил ее дышать в суфийском ритме, и у нее почти получалось — оставалась едва заметная дрожь, которую Бёртон обнаружил, измеряя ее пульс.

Он произнес следующие указания, вводя ее в цикл четырех вздохов, каждый из которых был направлен в определенный орган тела.

Ее сознание постепенно подчинялось ему, о чем говорили ее сияющие глаза, зрачки которых становились все шире и шире.

Внезапно по краям их появились черные круги, образуя перпендикулярные линии, и темно-коричневые радужные оболочки вспыхнули ярко-розовым. Бёртону почудилось что-то злобное, он зажмурился, изумленный, но иллюзия — если это была иллюзия — мгновенно исчезла.

Ее глаза вновь стали карими, зрачки — широкими и черными. Она вошла в транс.

Убедившись в этом, Бёртон заговорил глубоким голосом:

— Ты вернулась в прошлую ночь. Ты в Пенфолдской частной лечебнице, в палате лейтенанта Спика. Ты только что читала ему, но тебя прервали. В комнату входит человек.

— Да, — тихо ответила она. — Я слышу, как с легким скрипом открывается дверь. Я поднимаю взгляд от книги. Беззвучные шаги — и вот он здесь.

— Опиши его. В деталях.

По ее телу пробежала дрожь.

— Что за мужчина! Я никогда не видела такого. На нем сюртук из тисненого черного бархата, рубашка, штаны, туфли, шляпа — все черное; ногти выкрашены в черный цвет; и только волосы — прямые и такие длинные, что падают на воротник, — совершенно белые, как снег! И кожа такая белая! Он альбинос! Ни одного пятнышка цвета, кроме глаз; они отвратительно розовые, с вертикальными зрачками, как у кота.

Бёртон забеспокоился. Лишь минуту назад у самой девушки были точно такие же глаза и зрачки!

— В его лице что-то не так, — продолжала она. — Верхняя и нижняя губа вытянуты слишком далеко вперед, как на морде животных, а зубы, когда он улыбается, выглядят как настоящие клыки. Он входит в комнату, смотрит на лейтенанта, на меня, потом приказывает мне сходить за каталкой. Я ему подчиняюсь. У меня как будто нет своей воли.

— Значит, ты выходишь из палаты?

— На минутку, потом я возвращаюсь и…

Она остановилась и всхлипнула.

— Не волнуйся, — успокоил ее Бёртон. — Я с тобой. Ты в безопасности. Расскажи мне, что ты видишь в комнате.

— Троих людей! Точнее, я думаю, что это люди. Может, и нет. Они все невысокие, на них красные плащи с капюшонами, и они какие-то… перекошенные, у них все не как у людей: слишком длинные туловища, слишком узкие бедра, слишком широкая грудь и слишком короткие ноги. Но их лица, их лица, они… вместо них…

— Что?

— О, боже! Собачьи морды!

Бёртон, крайне удивленный, откинулся на спинку кресла. Потом вынул из кармана рисунок Доре, развернул его и протянул девушке.

— Такие?

Она отшатнулась и задрожала с головы до ног.

— Да! Пожалуйста, скажи мне, кто это такие? — закричала она.

Он взял ее ладони в свои и погладил.

— Не бойся. Все закончилось, Садхви. Все в прошлом.

— Но это не люди!

— Наверное, нет. Расскажи, что было дальше.

— Я иду обратно в палату лейтенанта Спика и везу каталку. Вижу этих трех… тварей, потом из-за моей спины выскакивает альбинос, хватает меня и зажимает мне рукой рот. Он такой сильный! Я не могу двигаться. Люди-собаки поднимают Спика с кровати, кладут на каталку и увозят.

— Есть ли поблизости другие медсестры? Кто-нибудь еще видел их?

— Нет, не думаю, я сейчас явственно увидела: это крыло лечебницы как будто вымерло; там ни души — нет даже тех, кто должен был дежурить.

— Эти твари выходят… и что дальше?

— И альбинос поворачивается ко мне, глядит в глаза, приказывает все забыть и всем твердить, что лейтенанта забрали родственники. Он выходит из палаты, я иду за ним по коридору до приемной. Я чувствую что-то странное. По пути я вижу нескольких медсестер, но они никак не реагируют; проходя мимо, альбинос что-то тихо говорит им. Мы доходим до приемной, и я вижу пустую каталку возле регистратуры. Альбинос приказывает мне подойти, я тупо подчиняюсь. Он что-то объясняет медсестре, она кивает и оглядывается. Потом он направляется к главному входу и, проходя мимо меня, шепчет: «Проснись!» — Она вдохнула и расслабилась. — Все, он ушел.

— Потом ты приходишь в себя и обнаруживаешь, что везешь пустую каталку и ничего не помнишь? — прервал ее Бёртон.

— Да.

— Понятно. Теперь закрой глаза и сосредоточься на дыхании.

Сестра Рагхавендра откинулась на диван. Голова опустилась на грудь.

— Садхви, — прошептал он. — Сейчас я буду считать от десяти до нуля. С каждым числом ты будешь просыпаться. Когда я дойду до нуля, ты полностью придешь в сознание, снова будешь веселой и активной, и твоя память сохранит все. Больше ты не будешь бояться, потому что все кончилось и все хорошо. Десять. Девять. Восемь. Семь…

Он досчитал до нуля, ее веки затрепетали и поднялись, зрачки сузились, она посмотрела на него, зажала руками рот и крикнула:

— Боже! Неужели это было на самом деле?

— Да, Садхви. Под воздействием шока ты загнала вглубь свои воспоминания, но мы сумели вытащить их на поверхность.

— Эти собакоподобные твари такие мерзкие!

— Я думаю, это дело рук евгеников.

— Нет! Они не могли сотворить такое с людьми!

— Может, они работали не с людьми, а что-то сделали с собаками. Или с волками.

— Да, — прошептала она. — Они похожи на волков.

— Но зачем им Спик? Вот чего я не пойму, — задумался Бёртон. Потом встал. — Ладно, спасибо вам, сестра Рагхавендра. Вы очень помогли мне.

Она встала, шагнула к нему и положила руки ему на грудь.

— Я еще хотела вас предупредить. Этот человек, альбинос — он… само зло. Я чувствую это. Вы будете очень осторожны, да?

Бёртон ничего не мог поделать с собой; его руки обхватили ее тонкую талию, и он прижал девушку к себе, глядя в ее бездонные глаза.

— Ой! — выдохнула она, но это был не протест.

— Я буду очень осторожен, — прошептал он. — И, если я раскрою тайну, можно я вернусь и расскажу тебе об этом?

— Да, капитан Бёртон.

Был полдень, но неподвижный смог, окутавший столицу, украл у города свет. Лондон пытался сопротивляться, зажег газовые лампы и открыл окна, но туман подавлял свет ламп, превращая его в желто-оранжевые грязноватые пятна. А между ними сновала бесконечная болезненная тьма, которая, словно голодный хищник, пожирала все без разбора.

— Это вы, босс? — раздался грубый голос откуда-то сверху.

— Да, мистер Пеннифорс. Вы еще дышите?

— Ну. Спасибо моей старой трубке. Только дым Латакии может проветрить эти дырявые меха. Сейчас я зажгу эти чертовы фонари и будет ништяк. Да, зовите меня Монти.

Бёртон забрался в экипаж.

— Меха? — переспросил он. — По-моему, твои легкие — это пара турбин, если они справляются и со смогом, и с Латакией. Слушай, Монти, можешь отвезти меня в Скотланд-Ярд?

— Сию секунду, сэр.

Пока Бёртон усаживался, Пеннифорс спустился со своего «ящика», чиркнул спичкой и зажег фонари перед паролошадью, а также позади кабины. Потом забрался обратно, обмотал шарфом нижнюю половину лица, поправил очки, натянул потуже шляпу и взялся за рычаги.

Машина закашлялась, зашипела и выбросила струю пара в наполненную дымом атмосферу. Пошатываясь, она отъехала от обочины, таща за собой кэб.

— Как будто, на хрен, отваливаем в преисподнюю, — прошептал Пеннифорс.

Он аккуратно вывел машину из Монингтон-Кресента, и только они выехали на Хэмпстед-роуд, как откуда-то издали раздался громкий треск и звон разбитого стекла.

— Смотри, черт побери! — закричал он. — Какой-то лихач врезался в окно магазина! Куда несутся сломя голову в такую долбаную погоду?!

К тому времени, когда кэб добрался до Тоттенхэм-Корт-роуд, пошел черный снег: в верхних слоях смога копоть и угольный дым соединились с частицами льда, и все это устремилось на землю в виде противных черных хлопьев. Отвратительно.

Пеннифорс вел машину, доверившись больше инстинкту, чем зрению, и, конечно, город он действительно знал потрясающе. Но, тем не менее, несколько раз он сворачивал не туда.

Вдруг внутри паролошади что-то булькнуло и затрещало.

— Только не начинай жаловаться! — посоветовал ей кэбби. — У тебя ж внутри все кипит! Правда, здесь так холодно, что может заморозить даже такую горячую хреновину, как ты!

Устройство засвистело.

— Ага, тебе чего-то не по душе, старушка?

Вновь шипение и бурчание.

— Подумай своей чумазой головой, куда ты прешься, и перестань скулить!

Грохот и лязг по булыжной мостовой.

— Пшла, родимая! Задирай колеса повыше!

Экипаж пропыхтел через Лейсестер-сквер, свернул на Чаринг-Кросс-роуд, проехал мимо антикварных книжных магазинов, старинные фолианты в витринах которых запылились и закоптились до черноты, и выехал на Трафальгар-сквер, где Монти пришлось обогнуть перевернувшийся фургон с фруктами и мертвую лошадь, которая рухнула на мостовую вместе с упряжью. Колеса кэба давили яблоки, растирая их о булыжники; от падающей сверху сажи яблочное месиво прямо на глазах становилось черным.

Кэб миновал Уайтхолл, повернул налево в Большой Скотланд-Ярд и долго ехал, пока наконец не остановился прямо перед мрачным зданием штаб-квартиры полиции, которое едва вырисовывалось в дымной темноте.

— Прибыли, босс! — крикнул кэбби, стукнув по крыше.

Сэр Ричард Фрэнсис Бёртон сошел и протянул водителю деньги.

— Давай, Монти, выпей эля и съешь кусок пирога. Ты заслужил. Если вернешься через час, у меня будет еще рейс для тебя.

— Босс, да вы сама щедрость! Положитесь на меня. Буду тут, не успеете моргнуть.

— Вот и молодец!

Бёртон вошел в Скотланд-Ярд. Слуга взял у него пальто, шляпу и трость и стряхнул с них сажу на грязный пол.

Бёртон подошел к конторке. На ней стояла табличка: «Дж. Д. Пеппервик, клерк». Он обратился к мужчине, который, видимо, и был этим самым клерком:

— Нельзя ли увидеть инспектора Траунса? Я бы хотел поговорить с ним.

— Ваш имя, сэр?

— Сэр Ричард Фрэнсис Бёртон.

Тощий очкастый клерк с красным носом и клочковатой бородкой удивленно посмотрел на него.

— Вы тот самый исследователь?

— Тот самый.

— Вы хотите поговорить с инспектором о вчерашней стрельбе?

— Возможно. Взгляните сюда.

Бёртон протянул ему документ. Клерк развернул, увидел подпись и внимательно прочитал текст, разглядывая каждое слово.

— Ну, что я говорил! — воскликнул он, закончив. — Вы очень важная персона!

— И… — медленно произнес Бёртон, многозначительно приподнимая брови.

Клерк понял намек.

— Да-да, я сейчас вызову Траунса — немедленно!

Он отдал честь и повернулся к устройству, висевшему на стене за его спиной. Это была большая медная панель, разделенная на ряды маленьких шестиугольных сегментов; Бёртону она напомнила соты. В каждый отсек была аккуратно впаяна круглая куполообразная крышка, увенчанная цилиндрической рукояткой. На каждой крышке выгравировано имя.

Клерк протянул руку к крышке с надписью «Детектив-инспектор Траунс» и вытащил ее из рамки. Вслед за ней появилась длинная сегментированная трубка. Повернув рукоятку, он открыл крышку и дунул в трубку. Бёртон знал, что на другом конце из точно такой же крышки выскочил маленький поршень и раздался свист. Через секунду из трубки послышался металлический голос:

— Да.

Клерк поднес конец трубки ко рту и тихо произнес, но Бёртон все слышал:

— Вас хочет видеть сэр Ричард Бёртон, да, тот парень из Африки. У него… э… особые полномочия. Он хочет поговорить о том, что случилось со Спиком… ну и про то, что в Бате вчера… — В трубке что-то ответили, и клерк сказал: — Да, сэр. — Он закрыл крышку и вставил ее обратно в гнездо, трубка автоматически скользнула внутрь. Потом он улыбнулся Бёртону. — Инспектор к вашим услугам, сэр. Второй этаж, офис девятнадцать. Лестница за этой дверью, сэр, — показал он налево.

Бёртон кивнул, вошел в дверь и поднялся по деревянным ступенькам, которых, похоже, давно не касалась швабра. Оказавшись на втором этаже, он направился по обшитому панелями коридору, глядя на закрытые двери. Из-за одной доносился женский плач.

Примерно посредине коридора он нашел номер девятнадцать и постучал в дверь.

— Входите! — закричали изнутри.

Он оказался в квадратной, среднего размера комнате с высоким потолком, темные углы которой были скрыты за плотной завесой голубого сигарного дыма. В противоположной стене находилось узкое высокое окно, справа — камин с негромко потрескивающими поленьями, слева, вдоль стены, ряд шкафов, набитых папками с документами. Красный обшарпанный ковер покрывал пол только в центре, на вешалке висели потрепанный котелок и пыльное пальто, над камином — большой портрет Роберта Пиля. По обе стороны от портрета, в альковах, тускло светились газовые лампы. Пламя свечи колыхалось на тяжелом столе под окном. Оранжевый свет пламени тускло освещал левую сторону лица детектива-инспектора Траунса.

Он сидел за столом лицом к двери и встал, когда вошел Бёртон.

Это был невысокий крепкий человек с развитой мускулатурой. Бёртон отметил про себя его широкие плечи, могучую грудь и полное отсутствие жировых складок на туловище. Такое впечатление, что живота у него вообще не было. Ко всему его облику больше всего подходило слово «прямой»: прямая выправка, прямой нос, прямой характер — о последнем свидетельствовал квадратный, несколько агрессивный подбородок под рыжей бородой.

Они пожали друг другу руки.

— Рад познакомиться с вами, сэр Бёртон, — и инспектор указал на стоявший рядом с ним стул.

— Называйте меня «капитан». — Бёртон подвинул стул поближе к столу и сел.

— Вы служили в армии? — спросил Траунс. У него был приятный глубокий голос с легким гортанным оттенком.

— Да, в 18-м Бомбейском пехотном.

— А. Я не знал. Газеты писали только про экспедиции. Чем я могу помочь вам, капитан? Чем-то связанным с делом лейтенанта Спика?

— Нет, не совсем так. Я хотел поговорить о Джеке-Попрыгунчике.

Траунс резко поднялся из-за стола. Его лицо посуровело, взгляд стал ледяным.

— Вам лучше уйти, сэр. Кто рассказал вам об этом? Эта поганая свинья, Честен? Я не потерплю насмешек!

Бёртон продолжал спокойно сидеть, скрестив ноги, только достал из кармана пиджака сигареты.

— Не хотите закурить, инспектор?

Траунс не изменил мрачного выражения лица.

— Я не знаю, почему это вас интересует, но одно скажу сразу: я не собираюсь отрицать того, что видел сам!

— Я в этом не сомневаюсь. Успокойтесь. Возьмите сигарету.

Траунс продолжал стоять.

Бёртон вздохнул.

— Траунс, посмотрите на синяк у меня под глазом, на мои разбитые губы, сожженную бровь… У меня есть еще несколько болезненных ран. Хотите знать, как я получил их?

— Как?

— Очень просто. Вчера ночью я повстречался с существом, которое как две капли воды походило на Джека-Попрыгунчика.

Траунс молча опустился на стул. Он рассеянно взял сигарету, прикурил от свечи и втянул сладкий дым. При этом он не сводил глаз с Бёртона.

— Расскажите мне, что произошло. Опишите его, — пробормотал он, выпуская дым изо рта.

Бёртон зажег сигарету и последовательно изложил события прошлой ночи.

Едва он закончил, как Траунс нервно наклонился вперед; огонек сигареты отразился в его вспыхнувших синих глазах:

— Это он, капитан Бёртон! Точно он! Он вернулся.

— Букингемский дворец и премьер-министр попросили меня разобраться в этом деле и сказали, что вы в нем эксперт. Так что, как видите, я здесь вовсе не для того, чтобы насмехаться над вами. Напротив, я хочу предложить вам поработать вместе.

Детектив-инспектор встал, подошел к шкафам с документами, выдвинул один из нижних ящиков, без долгих поисков вынул изрядно потертую папку и вернулся за стол.

— Прошу прощения. Упоминание об этом дьяволе немедленно выводит меня из себя. За эти годы мне пришлось перенести столько насмешек! А что вы знаете о нем?

— Абсолютно ничего. Вплоть до вчерашней ночи я считал его злодеем из сказки, и только. Это Пальмерстон заметил связь между ним и тем существом, которое на меня напало.

— Давайте я изложу вам вкратце всю историю. — И не заглядывая в отчет, который, очевидно, знал наизусть, Траунс продолжал: — Впервые его заметили двадцать четыре года назад, в 1837-м. Сначала один джентльмен сообщил, что видел огромную странную фигуру, которая выскочила из ворот кладбища рядом с Бедламской больницей для сумасшедших. Через некоторое время пятнадцатилетняя служанка Мери Стивенс, погостив у своих родителей в Баттерси, возвращалась в дом своих хозяев на Лавендер-Хилл. Она шла по Кат-Троут-лейн, когда ее кто-то схватил — по описаниям похожий на то существо, что напало на вас. Это была попытка изнасилования: с нее сорвали платье и начали агрессивно ласкать. Девочка, понятное дело, закричала, прибежали местные жители, и насильник оставил жертву. Он запрыгал, сделал несколько огромных скачков и, как рассказывали очевидцы, растворился в воздухе.

На следующий день, в том же районе, существо прыгнуло из переулка на подножку проезжавшей кареты и потребовало сведений о какой-то Лиззи. Испуганный кучер потерял контроль над лошадьми, они понесли, карета врезалась в стену лавки, и люди получили тяжелые увечья. Многие свидетели говорили, что этот призрак — так его называли в то время — убежал, перепрыгнув через высоченную стену. Еще один человек утверждал, что призрак смеялся как безумный и бормотал что-то бессвязное об истории и своих предках.

— А как он выглядел? — прервал инспектора Бёртон.

— С минимальными отклонениями все описания, сделанные теми, кто его видел, совпадают с вашими. Не хотите выпить? В верхнем отделении слева от картотеки есть графин красного вина.

Бёртон покачал головой.

— Нет, благодарю. Я и так прошлой ночью сильно перебрал.

— Такое случается с каждым из нас, — с кривой усмешкой ответил Траунс. Он протянул руку к медной крышке на столе, к точно такой же, какую Бёртон видел на стене в приемной, и поднял ее. Из-под стола выползла трубка. Траунс открыл крышку и дунул. На том конце ответили.

— Пеппервик, — сказал инспектор, — пошлите мне кофейник и две чашки. И вплоть до дальнейших указаний направляйте всех моих посетителей к детективу Спирингу. Я занят. — Он приставил трубку к уху, потом вернул ко рту, кого-то поблагодарил, водворил крышку на место и убрал устройство. — Продолжим. С осени 1837-го по весну 1838-го его видели много раз, причем этот дьявол — или призрак — появлялся главным образом в треугольнике, образованном Кембервеллом, Баттерси и Ламбетом, и, кстати, именно тогда он получил прозвище Джек-Попрыгунчик. Он напал на нескольких юных девушек, которые физически не пострадали, но из-за душевного потрясения повредились в уме. Еще два человека, тоже его жертвы, умерли от сердечного приступа. Я особо подчеркиваю это, капитан, потому что некоторые газеты писали, что все это бред и чьи-то «злые шалости». Лично я никак не могу классифицировать как шалость то, что приводит к смерти или сумасшествию. Теперь переходим к самому задокументированному и широко обсуждавшемуся в прессе происшествию с Джейн Олсоп. В феврале 1838 года, без четверти девять вечера у ворот дома на Беабиндер-лейн в районе Олд-Форда на севере Лондона позвонил колокольчик.

В доме находилась восемнадцатилетняя Джейн Олсоп, ее родители и две сестры. Она подошла к воротам, открыла их и увидела чью-то темную фигуру, стоявшую в проеме. Судя по ее заявлению в местную полицию, ей показалось, что это человек, очень высокий и угловатый, в плаще, а на голове его что-то вроде шлема.

Она спросила, что ему нужно. Он ответил, что служит в полиции и ему нужна свеча. Дескать, в полицию сообщили, что тут шатаются какие-то бродяги, а он без света никого не видит. Девушка вынесла из дому свечку и протянула «полицейскому». Как только она это сделала, тот сбросил плащ и оказался Джеком-Попрыгунчиком. Он схватил жертву и сорвал с нее одежду. Но она сумела вырваться и бросилась к дому. Джек прыгнул за ней и поймал уже на самом пороге. Схватил ее за волосы, сдернул с нее лифчик — и как раз в это мгновение в прихожей оказалась ее младшая сестра, увидела всю сцену и завопила от ужаса. На крик прибежала старшая сестра и сумела вырвать несчастную из хватки чудовища. Она оттолкнула Джека и захлопнула дверь. Призрак не рискнул привлекать к себе лишнее внимание, прыгнул вверх и исчез.

В дверь офиса кто-то постучал.

— Войдите! — крикнул Траунс.

Появилась низенькая седовласая женщина с подносом.

— Ваш кофе, сэр.

— Спасибо, Глэдис.

Женщина поставила поднос на стол. Наполнив обе чашки, она повернулась и молча вышла, плотно закрыв за собой дверь.

Бёртон швырнул окурок в камин.

— Молоко? — предложил Траунс.

— Нет, я с сахаром, — и он насыпал в дымящийся напиток четыре полные ложки.

— Ого! — удивился Траунс. — Да вы сластена!

— Пристрастился к этому в Аравии. И что было дальше?

— Что было… Джейн Олсоп детально описала Джека-Попрыгунчика — самый полный отчет, которым мы располагаем, — и я берусь утверждать, что все перечисленные ею приметы полностью совпадают с теми, которые называете вы, вплоть до голубого пламени вокруг головы.

Через восемь дней еще одна восемнадцатилетняя девушка, Люси Скейлс, и ее младшая сестра Лиза заметили закутанную в плащ фигуру, которая сгорбилась на углу Грин-Дрегон-элли. Они подумали, что человеку плохо: якобы слышали, как он стонал от боли. Люси подошла к нему и спросила, чем ему помочь, и тут фигура подняла голову в огромном шлеме, вокруг которого плясало голубое пламя. Чудовище заверещало, и язык пламени метнулся к Люси, ослепив ее. Она упала на землю, корчась от приступов жуткой боли, которые продолжались еще много часов после происшествия. Младшая, Лиза, позвала на помощь и — боже мой!.. — Глаза Траунса расширились, и он дико посмотрел на Бёртона.

— Что такое? — спросил тот.

— Я совершенно забыл!

— Забыл что?

— Боже мой… — повторил Траунс, на этот раз зловещим шепотом.

— Ну, говорите же! — не выдержал Бёртон.

Траунс откашлялся и сказал:

— Лиза стала звать на помощь, а Джек-Попрыгунчик поспешил скрыться. Но девочка сообщила, что при этом он разговаривал сам с собой как безумный, каким-то истошным голосом. Она не разобрала почти ничего. Только одну фразу.

— И что он сказал? Не томите!

— Я раньше не понимал смысла, — запнулся Траунс, — а сейчас все стало ясно.

— Да что вам ясно-то?

— Он крикнул: «Это ты во всем виноват, Бёртон!»

Сэр Ричард Фрэнсис Бёртон почувствовал озноб, будто чьи-то ледяные пальцы пробежали по его спине.

Два человека долго и пристально смотрели друг на друга.

По стенам двигались тени, тревожный звук сирены бился в окно.

— Совпадение? — прошептал Траунс.

— Наверное, — тоже шепотом ответил Бёртон. — В 1838 году мне было семнадцать лет, и я жил с родителями и братом в Италии. Я вообще тогда редко бывал в Англии и, уж конечно, не встречал Джека-Попрыгунчика и даже не слышал о нем.

Снова повисла пауза.

Траунс встряхнулся, открыл очередной документ и заглянул в него.

— Теперь перейдем к моему собственному рассказу, — взволнованно сказал он. — Это произошло 10 июня 1840 года. В самый позорный день в истории Англии.

Бёртон кивнул.

— День убийства.

Те пять минут, что констебль Уильям Траунс шел за Мошенником Дэнисом, могли сделать восемнадцатилетнего полицейского национальным героем, а сделали посмешищем Скотланд-Ярда.

Участок Траунса включал Конститъюшн-хилл, и он всегда рассчитывал время таким образом, чтобы оказаться у Садовых ворот Букингемского дворца ровно в шесть, когда королева Виктория и ее муж появляются оттуда в открытой карете и объезжают вокруг Грин-парка. Для двадцатилетней королевы этот ежедневный ритуал был глотком свежего воздуха, — если слово «свежий» можно применить к зловонной атмосфере Лондона, — часом побега от душных придворных формальностей, от тупоумных лакеев и высокомерных дворецких, подобострастных советчиков и суетливых служанок. Вдоль всей дороги выстраивались лондонцы, чтобы поприветствовать или освистать молодую королеву, в зависимости от их мнения о ее трехлетнем правлении.

Траунс обычно быстро урезонивал тех, кто вел себя слишком громко.

Сегодня, однако, идя по Мэллу, констебль заметил Мошенника Дэниса и решил пасти его. Знаменитый карманник был одет джентльменом и чувствовал себя вполне уверенно среди состоятельных горожан, фланировавших туда-сюда вдоль церемониального пути. Конечно, это была примитивная маскировка. Если бы вору пришлось открыть рот, он сразу выдал бы себя: его кошмарная речь безошибочно выдавала в нем кокни, уроженца Ист-Энда, или Котла, как его называли.

«Ишь, почистил перышки, воришка, да меня не проведешь!» — думал Траунс, замедляя шаги и не сводя глаз с Дэниса.

Карманник, видно, искал жертву, и Траунс намеревался взять его с поличным. Будет потом чем гордиться — молодой сотрудник полиции положит конец криминальной карьере знаменитого щипача.

Вскоре Траунс заметил, что Мошенник Дэнис ведет себя как-то нерешительно. Он переходил с одной стороны улицы на другую, шел следом то за одним, то за другим прохожим, останавливался у дверей, пялился на витрины, и все это время его искусные пальцы оставались на виду. Он не запустил их еще ни в один карман, даже в свой собственный.

Через какое-то время Траунсу это надоело, и он сам подошел к Дэнису.

— Привет, сукин сын! Чего мотаешься?

— Ох ты, едрена вошь, — огрызнулся тот. — Хотел дыхнуть свежим воздухом в воскресном костюме, и то не дают!

— Сегодня среда, костюмчик не того фасону.

— Нет такого закона, что в среду западло воскресный костюм напялить!

Хищные глаза вора заметались из стороны в сторону, как будто ища путь к побегу.

Траунс снял с пояса дубинку и ткнул ею в грудь Мошенника Дэниса.

— Я тебя насквозь вижу, понял? Готовишься запустить свои виртуозные пальцы в чужой карман? Учти, как только ты это сделаешь, тебя схватят другие пальцы. Сдерут с тебя воскресный костюмчик, и наденешь тюремную робу. В ней, как ты знаешь, нет карманов, совать пальцы будет некуда.

— Ты чего, угрожаешь мне, что ли? Какое дело шьешь?

— Я угрожаю? Напротив, я очень надеюсь, что ты завязал. Потому что не хочу видеть твою шею на деревянной лошади.

Карманник злобно взглянул на него, смачно плюнул на мостовую и пошел прочь.

Констебль Траунс усмехнулся и продолжил патрулирование. В конце Мэлла он прошел мимо Букингемского дворца и повернул направо, к Грин-парку. Он решил не выходить на Конститъюшн-хилл, а пройти по траве и держаться за толпой, собравшейся вдоль дороги. По опыту он знал, что баламуты обычно прячутся сзади, откуда легче сбежать, если полиция попытается их задержать.

Карета Ее Величества, запряженная четверкой лошадей, — на самой левой сидел форейтор — уже выехала из ворот и слегка опередила его. Ее сопровождало четверо охранников: двое впереди и двое сзади.

Траунс прибавил шагу, чтобы приблизиться к карете; он спускался по легкому склону и отчетливо видел все, что произошло дальше.

Несмотря на хорошую погоду, народу в тот день было мало. Никто не выкрикивал «Долой!», но мало кто и приветствовал королеву.

Поэтому Траунс чуть не подпрыгнул от неожиданного выстрела.

Что за черт?

Бросившись вперед, он сразу же заметил человека в цилиндре, синем пальто и белых бриджах — тот шел чуть позади и правее от неторопливо ехавшей кареты. Траунс хорошо видел, как этот человек швырнул на землю пистолет и шарил левой рукой под пальто, пытаясь что-то достать.

Ледяной ужас мгновенно овладел Траунсом, время как будто остановилось.

Ноги бешено взметали траву; он услышал собственный крик. К нему повернулись головы, на него устремились взгляды. Собственное дыхание громом отдавалось в его ушах.

Левая рука человека в цилиндре резко взметнулась из-под пальто.

Королева в это время привстала в карете, прижимая руки к белому кружевному шарфу, повязанному вокруг шеи.

Ее муж тоже пытался привстать вслед за ней.

Кто-то, как страшная тень, метнулся в прыжке и схватил стрелявшего.

— Стой, стой, Эдвард! — раздался крик.

Немая сцена. Два человека сплелись; их лица, даже на расстоянии, казались похожими, как у братьев. Толпа замерла в оцепенении. Траунс помнил, что на королеве было кремовое платье и шляпка. Он как сейчас это видел. А ее супруг был в красном пиджаке и цилиндре. Он замер, наклонившись вперед. Всадники эскорта тоже замерли, поворачивая лошадей.

«Господи, — думал Траунс. — Только не это!»

Внезапно мимо него проскочил кто-то странный на ходулях.

Кто это? Циркач, что ли? Здесь?

Длинные гибкие ноги прыгали на ходулях с пружинами; вмиг очутившись прямо перед констеблем, они сильно толкнули его, и он, потеряв равновесие, рухнул на колени.

— Стой, стой, Эдвард! — опять этот вопль.

Вдруг разряд молнии ударил прямо в землю, худая фигура зашаталась, застонала и обхватила себя длинными руками.

Ниже по склону два борющихся человека разом обернулись и посмотрели вверх.

Кто-то спустил курок.

Из головы королевы Виктории хлынула кровь.

— Господи! — простонал Траунс.

Эхо побежало по парку, врываясь в пространство, унося с собой последствия ужасного злодеяния, изменяя историю, отдаваясь все дальше и накрывая собой империю.

— Нет! — заорало существо на ходулях. — Нет!

Фигура повернулась, и Траунс увидел безумные глаза, тонкий острый нос, рот, застывший в гримасе ужаса, покрытые каплями пота впалые щеки — все лицо существа было перекошено и искажено невыносимым страданием.

На голове его был огромный шлем, на плечи наброшен черный плащ, под ним констебль разглядел облегающий белый костюм. На груди висело что-то вроде плоского фонаря, изрыгающего огонь; костюм в этом месте был прожжен.

Страшная фигура закачалась на ходулях, прыгнула вперед и взвилась прямо над головой констебля.

Траунс едва успел упасть на траву и перекатиться. Вскочив на ноги, он осмотрелся. Костюмированного существа нигде не было. Оно исчезло.

Крики.

Вопли.

Траунс поглядел вниз, вдоль склона.

Виктория опрокинулась навзничь и выпала из кареты на землю. Муж бросился поднимать ее.

Траунс видел, что противник сбил стрелявшего с ног. Убийца ударился головой о низкую железную изгородь, ограждавшую мостовую. И остался лежать без движения.

Толпа хлынула к карете. Эскорт пробился через давку и пытался не подпустить охваченных паникой людей к раненой королеве. Неистово свистел полицейский свисток.

«Это я, — подумал Траунс. — Это я дую в свисток».

Сквозь толпу выдралась фигура и побежала через парк на северо-запад, в сторону Пикадилли.

«Это же тот самый, кто сражался с убийцей!» — вспыхнуло в мозгу констебля.

Он бросился в погоню. В тот момент ему казалось, что это единственно правильное решение. Но сапоги мешали ему бежать быстро.

— Ради бога! — приказал он самому себе. — Соберись! Сделай рывок!

Он промчался мимо эскорта.

Растерянный молодой человек с моноклем каким-то образом оказался у него на пути, и Траунс на полной скорости врезался в него, с ругательствами отбросив в сторону.

Преследуемый ловко взобрался по склону и исчез в лесистом верхнем углу парка. Траунс облегченно фыркнул; он знал, что за густыми деревьями находится высокая стена. Но к тому времени, пока он добрался до деревьев, он уже тяжело дышал, и в боку у него остро кололо. Он остановился, жадно глотнул воздух и пристально всмотрелся в темноту между ветвями, прислушиваясь к каждому шороху.

Позади слышались крики и гам толпы. Полицейские свистки раздавались теперь во всех концах парка — все спешили к месту происшествия.

Шум из-за деревьев. Движение.

Траунс взял в руки дубинку.

— Выходите на открытое место, — скомандовал он. — Я видел, что произошло, вам нечего бояться. Выходите и идите со мной.

Ответа не последовало.

— Сэр! Я видел, как вы пытались спасти королеву. Я хочу знать…

Листья взметнулись вверх, и Траунс опять увидел того типа… на ходулях, это он выпрыгнул из чащи.

Будто громом пораженный, констебль отступил назад, потерял равновесие и сел на землю.

— К-как? К-как такое возможно? — заикаясь, пролепетал он.

Фантом, дьявол, призрак — кто бы он ни был — явно готовился к прыжку.

Траунс швырнул в него дубинку. Она попала в грудь, прямо в предмет, похожий на лампу. Тот исторг огненные искры, посыпавшиеся на траву. Призрак пошатнулся.

— Черт возьми! — отчетливо выругался он человеческим голосом, повернулся и огромными прыжками стал удаляться от констебля.

Траунс вскочил, но было уже поздно. Он мог только беспомощно наблюдать, как существо высоко подпрыгнуло, воспарило над землей и исчезло среди облаков. Воздух сомкнулся за его спиной.

Траунс на мгновение будто одеревенел, руки не слушались его, свисая вдоль боков, глаза и рот были широко открыты.

Прошло не меньше минуты, пока он пришел в себя, словно очнувшись от забытья, и посмотрел вниз на карету. Потом на заросли. Может, человек, сражавшийся с убийцей, еще там?

Он вошел в чащу и стал искать, повторяя:

— Сэр, нет смысла скрываться. Выходите!

Через десять минут он понял, что все кончено. Он нашел только цилиндр на земле, и все. Человек сбежал.

Траунс потащился вниз по склону, ноги у него заплетались.

Вокруг королевской кареты царил настоящий хаос.

Констебли, прибывшие с разных участков, едва сдерживали толпу, им помогали всадники эскорта.

Траунс растолкал людей — многие кричали и плакали — и пробился туда, где лежал убийца. Голова его была насажена под углом на верхушку низкой изгороди, из левого глаза торчал острый стержень, под телом натекла лужа крови. Ужасное зрелище.

На земле валялись два пистолета.

«Странно, — думал Траунс, — почему убийца и тот, кто пытался его остановить, внешне так похожи? Родственники?»

Голова отказывалась соображать, мысли путались.

Слева от него стоял усатый мужчина, который спокойно наблюдал за всем происходящим и почему-то улыбался.

Улыбка, вот оно!

В Траунсе шевельнулось воспоминание. Два-три года назад он читал о подобном случае: кто-то напал на девушку — призрак, который унесся огромными прыжками; существо, которое выдыхало огонь; создание, известное как Джек-Попрыгунчик!

Свеча оплыла и догорела, послав последнюю струйку дыма к высокому потолку.

Два человека безмолвно сидели друг против друга.

Наконец инспектор прервал молчание:

— Меня обвинили в том, что я в панике бежал с места происшествия. Сказали, что я выдумал, будто видел Джека-Попрыгунчика, только для того, чтобы прикрыть свою трусость. Если бы не моя тогдашняя неопытность — я приступил к работе всего за две недели до случившегося, — меня бы выперли из полиции. А так оставили, но постоянно дразнили, насмехались и не давали повышения десять лет. Я снова и снова был вынужден доказывать всем, что гожусь для этой работы, и заслужил уважение только тяжелым трудом. Здесь, в Скотланд-Ярде, у всех очень хорошая память, капитан Бёртон. Кое-кто долгие годы называл меня Траунс-Попрыгунчик, а кое-где я и до сих пор слышу за своей спиной это прозвище, причем не всегда шепотом.

— А кто такой Честен? — спросил Бёртон.

— Детектив-инспектор. Неплохой парень во всех отношениях, но без воображения: правильный, туповатый, занудный. Но его поддерживает комиссар полиции — кстати, оба они считали мой рассказ о Джеке истерической фантазией.

— Никто не поймет вас лучше меня, — сочувственно сказал Бёртон. — Для многих я — Подлец Бёртон или Головорез Дик, а иногда намного хуже; и все это из-за того рапорта в Карачи, спустя пять лет после смерти королевы Виктории. А рапорт я писал, между прочим, по прямому приказу командования.

Траунс кивнул.

— Да. Если на репутации человека появляется пятно — заслуженно или нет, — его уже не смыть. — Он допил кофе, предложил Бёртону сигарету, и они закурили. Констебль откинулся на спинку стула, глаза его странно сверкали сквозь дымовую завесу.

Бёртона не покидало ощущение, что Траунс как будто бы оценивает его, слишком внимательно разглядывает его лицо; может, из-за синяков и кровоподтеков он сравнивает его с бандитами или профессиональными боксерами?

Но когда их взгляды встретились, Бёртон понял, что ошибается: он уловил огонек понимания, сверкнувший в глазах инспектора; видимо, Траунса нимало не интересовала его, Бёртона, внешность — он пытался разглядеть в нем человека «внутреннего».

И, похоже, остался доволен тем, что увидел.

— Ну вот, — продолжал инспектор, — после событий того дня меня отстранили от работы на месяц, и я не участвовал в расследовании. Вы наверняка знаете, что человек…

— Минутку, детектив Траунс, — прервал его Бёртон, подняв руку. — Убийство произошло двадцать лет назад, мне тогда было восемнадцать лет, я поступал в Оксфорд. На месте происшествия я не был и быть не мог — я узнал о случившемся из газет, причем спустя какое-то время. И я не могу сказать, что читал их внимательно, так что мою память не вредно освежить. Давайте будем считать, что я ничего не знаю про это убийство.

Траунс утвердительно кивнул.

— Понятно. Человека, который пытался помешать убийце, так и не нашли. Журналисты называли его Загадочным героем. А я до сих пор убежден, что они каким-то образом связаны — внешнее сходство было просто поразительным! Но начальство и слышать не хотело моих доводов, тем более что никто из других свидетелей не заметил сходства. Впоследствии всех родственников убийцы нашли и допросили, и того человека, которого я видел, среди них не оказалось. Сам убийца, Эдвард Оксфорд, родился в Бирмингеме в 1822 году и был младшим из семерых детей. Отец его, законченный алкоголик, регулярно избивал жену и детей. Со временем его признали сумасшедшим и поместили в приют, где он и умер, подавившись собственным языком во время припадка эпилепсии. Дедушка убийцы, между прочим, тоже страдал этой болезнью. Мать убийцы звали Сарой, она ушла от мужа, когда Эдварду было семь лет, и переехала в Ламбет, где он окончил школу и потом работал барменом в разных пабах, в том числе в «Шляпе и перьях», что на углу Грин-Дрегон-элли.

— Там, где Джек-Попрыгунчик набросился на Люси Скейлс и ее сестру? Значит, есть еще одна связь между Оксфордом и Джеком, не считая убийства! — воскликнул Бёртон, и его глаза загорелись.

— Да. К моменту происшествия с Люси Оксфорд уже работал в пабе. Мало того. Он был на своем рабочем месте, когда Джек напал на девочек! Когда ему рассказали о случившемся, он стал истерически хохотать, представляете? Врача вызывали, чтоб его успокоить!

— Очень странно. Продолжайте.

— Тогда Оксфорд жил с матерью и сестрой в съемной квартире на Вест-плейс, в Вест-сквере. Это в Ламбете. В начале 1840-го он служил в пабе «Боров в загоне» — есть такой на Оксфорд-стрит, — но в мае бросил работу. Четвертого мая он купил за два фунта пару пистолетов у своего школьного приятеля и потом недели четыре тренировался в разных тирах по всему Лондону. Именно из этих револьверов он и убил королеву.

— Мотив?

— У него в доме нашли бумаги, написанные им самим, судя по которым он являлся членом тайного общества «Молодая Англия», но, как быстро выяснилось, это были измышления больного ума. Такого общества не существовало, и Эдвард Оксфорд был безумцем, вне всяких сомнений. Он мог заплакать или захохотать без видимой причины и временами нес полную околесицу. А после происшествия с Люси Скейлс его душевное состояние еще ухудшилось. Парни, что с ним работали, признались, будто он говорил, что хочет навсегда остаться в истории. Идея-фикс у него была такая. Навязчивая. В общем, детективы Ярда заключили, что он просто хотел добиться славы — любой, даже самой позорной. На этом расследование закончилось. В королеву стрелял сумасшедший, которого убил неизвестный, — такой вывод. А учитывая последующий правительственный кризис и социальные волнения, полиции было не до того, чтобы выслеживать Загадочного героя, который, как решило большинство населения, помог стране, избавив ее от необходимости вешать преступника.

— Но вас такие результаты следствия не удовлетворили, да? — предположил Бёртон.

— Конечно. Я продолжал свое расследование. Сами подумайте. Паб, где работал Эдвард Оксфорд, находится в двух шагах от того места, где Джек напал на Люси Скейлс. Совпадение? Слишком странное, чтоб на этом успокоиться. И я стал искать другие связи между убийцей и Джеком.

— И нашли?

— Да. После убийства Виктории паб «Боров в загоне» стал чудовищно популярен. Еще бы! Ведь там работал Оксфорд! Скромное заведение немедленно сделалось излюбленным местом совместных попоек молодых аристократов, которые считали себя философами, а их философия состояла в том, что человечество заковало себя в цепи собственного производства и должно из них вырваться.

— Философия либертинов.

— Так точно. Именно в пабе «Боров в загоне» и зародилось движение либертинов.

— А Сумасшедший маркиз был среди этих молодых аристократов?

— Да. Вы что-то о нем знаете?

— Слышал, что это он основал движение либертинов. И у него плохая репутация.

— Очень плохая, я бы сказал!

— Видимо, даже хуже, чем моя, — улыбнулся Бёртон.

Траунс хихикнул.

— Генри де ла Пое Бересфорд, 3-й маркиз Уотерфордский. Очень одиозная фигура, это правда. Он унаследовал маркизат после смерти своего отца, в середине двадцатых, вместе с поместьем Керрагмор в графстве Уотерфорд, в Ирландии. И немедленно начал проматывать наследство, играя в клубах и делая ставки на скачках. Он нем громко заговорили в 1837 году, когда, после успешной охоты на лис, он и его приятели, напившись до чертиков, ворвались в какой-то поселок, вскрыли бочки с красной краской и облили ею здания на главной улице. Ну, как они выразились, «покрасили город в красный цвет».

— Молодость, — прокомментировал Бёртон.

— В тот же год, — продолжал Траунс, — маркиз сбежал из Ирландии и перебрался в имение к северу от Хертфорда, рядом с деревней Уотерфорд. Кстати, совпадение названий — чистая случайность, деревня эта никак не связана с графством Уотерфорд.

— Очень странное совпадение.

— Мне тоже так показалось, но я не усмотрел в этом скрытого смысла. Я подозреваю, что он выбрал это место из чистого тщеславия, которое у него не знало границ. Может, вообразил себя английским маркизом, вдобавок к ирландскому. Он жил в старом заброшенном особняке с подходящим названием — «Чернеющие башни», — это к западу от деревни.

— Погодите-ка. Если Уотерфорд расположен близко от Хертфорда, он должен быть недалеко и от Олд-Форда.

— Именно. «Чернеющие башни» где-то милях в трех от дома Олсопов.

— Джейн Олсоп все еще живет там?

— Да. Она стала Джейн Пипкисс и живет там со своим мужем, Бентоном — они поженились в 1843-м, — с дочкой и сыном. Так вот. Между 37-м и 40-м годами Бересфорд постоянно конфликтовал с местной полицией из-за пьяных дебошей, вандализма и скотского обращения с женщинами. Этот человек не признавал законов, был готов на все ради пари, и за ним тянулся длинный шлейф садистских выходок.

— Идеи маркиза де Сада весьма притягательны для людей определенного типа, — заметил Бёртон. — У меня, например, есть друг Суинберн…

— После смерти королевы Виктории Бересфорд и его дружки полюбили пьянствовать в пабе «Боров в загоне», понятно почему — их привлекала скандальная слава заведения. Постепенно к ним присоединились другие типы, их анархистская галиматья приобрела устоявшиеся формы, и они стали называть себя либертинами.

Бёртон нахмурился.

— И в чем тут связь с Джеком?

Траунс внимательно взглянул на горящее в камине полено, как будто в его пламени можно было различить прошлое.

— К 43-му году Джек стал фольклорным персонажем, символом зла. Где бы кого ни убили или ни изнасиловали, публика немедленно кричала «Это сделал Джек-Попрыгунчик!», даже если не было ни малейших доказательств его присутствия. Вы не поверите, сколько всяких мерзостей сотворили молодые идиоты, переодевшись в костюм Джека. В итоге стало очень трудно отличить подлинные случаи от инсценировок. Тем не менее тогда, в 43-м, в треугольнике Баттерси — Ламбет — Кембервелл, похоже, происходили подлинные нападения. Я не хочу сейчас говорить о них, капитан, но вы можете взять на время мой рапорт и прочитать его.

— Ладно. Что с Бересфордом происходило дальше?

— После повторного появления Джека этот тип заметно оживился. Он считал Попрыгунчика кем-то вроде бога либертинов и называл его «сверхъестественной сущностью», «существом без моральных ограничений, совести и сомнений»; «созданием, которому все позволено». Кутежи Сумасшедшего маркиза становились все разнузданнее, и потом либертины разделились на две группы. Одна, известная как «Истинные либертины», выдвигала более-менее вменяемые теории, что искусство, культура и красота — это основа человеческого разума; сейчас эта группа сосредоточилась главным образом на борьбе с разрушительным влиянием машин. Вторая же, «Развратники», — более экстремистская группа, во главе нее стоял сам Бересфорд, и вокруг него вился всякий сброд. Они кричали, что надо опрокинуть все моральные и этические нормы, не признавать законы… Отъявленные негодяи, одним словом!

— Если допустить, — предположил Бёртон, — что Джек-Попрыгунчик — это человек, тогда главный подозреваемый — Бересфорд.

— Тут слишком много несостыковок, — возразил Траунс. — Во-первых, маркиз ни фигурой, ни лицом совершенно не похож на ту тварь, что я видел. Во-вторых, у него железное алиби в тех случаях, когда нападению подверглись Мери Стивенс и Люси Скейлс, — это я проверял. И, в-третьих, хотя за двадцать лет Джек-Попрыгунчик оброс легендами, его самого с тех пор никто не видел — вы первый. Я вам верю, потому что ваше описание Джека полностью подходит к той твари, с которой я столкнулся в июне 1840-го. Ну и, наконец, есть главная несостыковка…

— В чем же?

— 3-й маркиз Уотерфордский умер два года назад. Упал с лошади и сломал себе шею.

Бёртон молчал, обдумывая все, что рассказал Траунс. Он прав. Связь между Оксфордом, Бересфордом и Джеком-Попрыгунчиком была в лучшем случае косвенной, в худшем — случайной, но она обладала неоспоримой привлекательностью; Бёртон чувствовал, что правда скрывается где-то в этом запутанном клубке.

— Есть еще кое-что, — тихо добавил Траунс.

Бёртон вопросительно посмотрел на него.

— Когда Джек прыгал мимо меня к карете королевы, его голову окружала аура голубого пламени, из тела сыпались искры и электрические разряды. Одежда была прожжена во многих местах, и, когда он повернулся, я заметил, что его лицо искажено от боли. Потом он исчез, я искал по всему парку Загадочного героя и вновь столкнулся с привидением на северо-западном углу. Но на сей раз эта тварь выглядела по-другому, хотя, учтите, прошло несколько минут, не больше. Из Джека-Попрыгунчика, выпрыгнувшего среди деревьев, уже не било пламя, одежда его не была опаленной, и на лице я не заметил ни малейших признаков боли. Иными словами, капитан, похоже, существуют два Джека-Попрыгунчика!

— Вот это да! — изумился Бёртон. — И без того все запутано, а теперь выясняется, что их еще и двое! — Он встал. — Вы мне очень помогли, инспектор. Я у вас в долгу.

Траунс тоже встал и протянул отчет Бёртону.

— Вы легко расплатитесь со мной, капитан, просто держите меня в курсе. Начальство не разрешает мне расследовать это дело, считая его полной ерундой, но я надеюсь, что вы раскроете тайну. И, конечно же, вне службы я в вашем полном распоряжении.

Они пожали друг другу руки.

— Благодарю вас, инспектор Траунс.

— Уильям.

— Уильям. Я немедленно сообщу тебе, если узнаю что-то новое; даю слово.

Бёртон повернулся чтобы уйти, но Траунс остановил его.

— Последнее, капитан. В прошлом у Джека-Попрыгунчика была манера нападать несколько раз подряд, с небольшими перерывами, и только потом исчезать на месяцы и даже годы.

— Ты хочешь сказать, скоро будет еще…

— Я в этом уверен.

Было уже далеко за полдень, когда Бёртон вышел из Скотланд-Ярда.

Сажа по-прежнему падала.

Двигаясь почти вслепую, капитан обстукивал тростью камни мостовой, чтобы нащупать обочину.

Глаза слезились, ноздри горели.

— Монти! — проревел он.

Огромная тень выросла справа, и Бёртон с колотящимся сердцем инстинктивно отпрянул, ожидая, что из тумана вынырнет стремительный прыгун на ходулях; но нет, это был не он.

— Это вы, босс?

— Да! Я.

— Хренов смог, язви его в печенку! Я собственного носа не вижу!

Бёртон с трудом разглядел Монтегю Пеннифорса.

— Бисмалла! Я как-то внимания не обратил, что ты — настоящий гигант.

Действительно, Пеннифорс был намного выше Бёртона, к тому же крепкий, с массивными мышцами.

— Благодаря матушке, — признался кэбби. — Она кормила меня кашей с патокой.

Бёртон заметил, что Монти опять курит вишневую трубку. Смога ему не хватает, что ли!

— Ехал бы ты домой, Монти, — ты и шагу не сделаешь в этом чертовом месиве!

— Не берите в голову, босс; будем плестись, как сонные мухи, но я вас довезу куда надо. Без паники. Лезьте в кэб.

Бёртон побрел вслед за Пеннифорсом вдоль обочины. Взобравшись в кэб, он спросил:

— Найдешь Монтегю-плейс?

— А то! Ее же назвали в честь меня, верно?

Самым чудесным образом — потому что это казалось совершенно невероятным — Монтегю Пеннифорс действительно нашел Монтегю-плейс, хотя для этого ему потребовалось не меньше часа. Бёртон дал ему щедрые чаевые и, как следует обдумав свои дальнейшие действия, попросил его заехать к нему завтра утром или, если смог не рассеется к утру, как только прояснится.

Со вздохом облегчения исследователь ступил на порог своего дома.

Сэр Ричард Фрэнсис Бёртон жил на Монтегю-плейс, 14, уже больше года. Это было обычное четырехэтажное здание с дополнительным цокольным этажом. На каждом этаже размещалось по две-три комнаты, а цоколь оставался безраздельным царством миссис Энджелл: там находились ее гостиная, загроможденная картинами в тяжелых рамах, декоративными тарелками, украшениями, всяческими безделушками и сувенирами, спальня, ванная, кладовка и кухня, где пожилая дама проводила немало приятных для себя часов. На кухне имелось все, что только может пожелать хозяйка, и даже больше, потому что покойный мистер Томас Франклин Энджелл был рьяным технологистом и талантливым изобретателем-любителем. Он разработал и своими руками изготовил множество кухонных и других домашних приспособлений, причем уникальных, хотя ему и в голову не приходило попробовать запатентовать их. Вдова с гордостью говорила Бёртону, что весь ее этаж «битком набит выдумками Тома», но исследователь был все время занят и не удосужился полюбопытствовать, как живет его хозяйка и что у нее в комнатах.

В конце прихожей, прямо напротив лестницы, находилась дверь, ведущая в пустой двор, огороженный высокой стеной. В конце двора стоял сарай, раньше служивший конюшней, а сейчас превратившийся в неиспользуемый гараж.

На нижнем этаже располагались общая гостиная и столовая, в которой почти никогда не обедали.

Следующий этаж занимал Бёртон: тут был огромный кабинет, гардеробная, маленький туалет и пустая комната, которую исследователь давно хотел превратить в лабораторию и проявлять в ней фотоснимки.

Вверх по лестнице, чуть выше, размещались спальня Бёртона, ванная комната и спальня для гостей. Самый верхний этаж занимали библиотека, где хранилось огромное количество книг и рукописей Бёртона, и чулан.

Войдя в комнату, Бёртон увидел пять чемоданов, стоящих в ряд, и молоденькую служанку Элси Карпентер — она чистила камин.

— Иди, Элси, на сегодня хватит.

— Да, сэр, — кивнула она и послушно вышла. Девушке было всего пятнадцать лет, и она каждое утро приходила помогать миссис Энджелл по хозяйству.

На столе лежала записка. Бёртон прочел:

«Четверг, 17 сентября 1861 года.

Дорогой Дик!

Я была у Фуллеров. Все ужасно. О Джоне они со мной даже говорить не захотели. Единственное, что удалось узнать, — его перевезли в Лондон. Они что-то скрывают, не хотят сказать правду. Может, обратиться к Родерику Мурчисону, чтобы он помог разузнать? Насколько мне известно, он сегодня днем уезжает в Лондон.

Я вернула твой багаж и уезжаю домой. Я послала болтуна к маме узнать, можно ли тебе, учитывая все обстоятельства, приехать к нам. Мама против. Ты не обижайся, милый, недовольство родителей растает, как только мы поженимся.

Буду у тебя в пятницу днем.

Скучаю.

Твоя Изабель».

Бёртон бросил записку обратно на стол, уселся и написал письмо лорду Пальмерстону. Он был уверен, что по его ходатайству премьер-министр обяжет сэра Ричарда Майена, главного комиссара полиции, подключить инспектора Траунса к делу Джека-Попрыгунчика.

Запечатав конверт, он вывел на нем «Срочно. Сверхважно. Лорду Пальмерстону» и подписался своим новым псевдонимом — Абдулла, — чтобы письмо гарантированно попало лично в руки премьер-министра.

Он сошел вниз, взял со стола в прихожей свисток, открыл входную дверь и трижды дунул в него. Через пару минут появился бегунок и, виляя хвостом, улегся у двери. Бёртон осмотрелся вокруг и заметил жестяную коробку из-под печенья, где лежал кусок окорока, — миссис Энджелл всегда держала в этой жестянке что-то съестное на случай, если придется звать бегунка. Бёртон поставил банку на порог, и собака с жадностью принялась есть. Закончив, она облизнулась, посмотрела на письмо, которое Бёртон протянул ей, и зажала его в зубах.

Бёртон нагнулся над ухом собаки и произнес:

— Даунинг-стрит, 10, Уайтхолл.

Бегунок сорвался с места и исчез в тумане.

Бёртон вернулся в кабинет и подошел к камину. Видимо, Элси давно разожгла в нем огонь, потому что он уже затухал, хотя угли еще светились. Бёртон пошевелил их кочергой, зажег сигарету и опустился в любимое кресло.

Что за день выдался сегодня! Бёртон с трудом осознавал произошедшее. Подумать только: еще вчера он мучительно размышлял, что делать дальше, и вот оно!

Откинувшись на спинку кресла, Бёртон закрыл глаза и позволил своим мыслям свободно бродить во времени и пространстве. Они перенесли его в 1841 год, когда он начал изучать арабский и когда Британская империя едва не распалась.

В тот год, после смерти королевы Виктории, правительство, возглавляемое лордом Мельбурном, впало в панику, и было от чего. Единственным законным наследником королевы являлся ее дядя, Эрнест Август, герцог Камберлендский и король Ганновера, пятый сын Георга III. Однако даже мысль о том, что он может получить британскую корону, казалась ужасной: семидесятилетний Эрнест, как и его отец, был сумасшедшим, это знали все. Ходили упорные слухи, что в 1810 году он зверски убил своего лакея, что у него имелся сын от принцессы Софии — его сестры! — и что он пытался изнасиловать леди Линдхерст. Он был ярым консерватором и его ненавидели все либеральные политики, которые находились у власти в последнее время. Кроме того, занятие Эрнестом трона вновь привело бы к слиянию королевских домов Ганновера и Объединенного Королевства, которые разделились всего три года назад, когда Виктория стала королевой.

Сразу же после убийства Виктории народ вывалил на улицы, протестуя против возможной коронации Эрнеста. Волнения охватили несколько городов. Возле парламента взорвали бомбу.

Правительство объявило о конституционном кризисе, отказалось короновать герцога Камберлендского и передало дело на рассмотрение совету из высших чиновников, среди которых был тогдашний министр иностранных дел лорд Пальмерстон. Эти люди обратили внимание на один законопроект, поданный в парламент в августе 1840-го, — Акт о регентстве, подготовленный в то время, когда Виктория забеременела, и разрешавший ее мужу, принцу Альберту Саксен-Кобург-Готскому, стать регентом в случае, если его жена умрет до совершеннолетия их ребенка.

Виктория недолюбливала Пальмерстона за его властность и стремление принимать решения, не советуясь ни с кем. Так он поступил и на этот раз. Увидев Акт о регентстве, он сразу понял: это то, что надо! По мановению рук этого политического трюкача и его единомышленников, членов совета, Акт о регентстве вступил в силу не с момента рождения, а с момента зачатия наследника. Документ поспешно подали в парламент, который единогласно одобрил его.

Это была чистой воды авантюра.

Нерожденный ребенок умер вместе с Викторией, поэтому с Актом или без него принц-регент не имел прав на трон. Одного трюка оказалось мало, потребовалось переписать конституцию.

Эрнест Август I пребывал в ярости. Если бы Ганновер был больше Англии, он точно объявил бы ей войну. А так ему оставалось беспомощно смотреть, как британские политические шулеры обделывают свои делишки и корона уплывает у него из рук.

В апреле 1842 года трон Британской империи перешел к Саксен-Кобург-Готскому дому.

Альберт стал королем.

Новый день попытался наступить, но ему это долго не удавалось. Только к полудню слабые лучи солнца едва пробились сквозь смог.

Сэр Ричард Фрэнсис Бёртон весь вечер размышлял над отчетом, который дал ему детектив Траунс. Был там один момент, который они не обсуждали при встрече: все свидетели — даже те, которые говорили о призраке или дьяволе, — как один утверждали, что возраст твари «чуть больше сорока». А ведь с первого появления Джека прошло двадцать четыре года! Если ему было больше сорока, когда он набросился на Мери Стивенс, то сейчас ему должно быть шестьдесят пять, а то и больше. Лицо, которое Бёртон видел под шаровидным шлемом, было страшным и безумным, но это не было лицо старика.

Похоже, Траунс прав: к феномену Джека-Попрыгунчика причастен не один человек и может даже не одно поколение.

По обыкновению Бёртон забылся неглубоким и беспокойным сном, проснулся рано и до завтрака работал за письменным столом часа три.

Потом зажег газовые лампы в кабинете и библиотеке, принес вниз несколько стопок книг и все оставшееся утро рылся в них, надеясь найти хоть какое-то мифологическое существо, напоминавшее его противника.

Одновременно он выискивал информацию о волко-людях.

О волках-оборотнях, или вервольфах, оказалось много сведений. Легенды о полулюдях-полуволках бытовали во всем мире на протяжении всей истории человечества.

Увы, ничего похожего нельзя было сказать о Джеке-Попрыгунчике. Бёртон нашел одно-единственное упоминание о призраке на ходулях. Он курил кальян и внимательно читал эту страницу в книге, когда в час дня к нему пришел Суинберн.

Бёртон даже не заметил, как поэт появился на пороге и молча смотрел на него, не решаясь окликнуть; и только миссис Энджелл положила этому конец, решительно объявив своему жильцу, что к нему пришел посетитель. Гость сразу понял, что великий исследователь пребывает в состоянии «профессорской рассеянности» — так называл его сам Суинберн — и не видит ничего, кроме текста в книге.

— Очнись наконец! — подал голос пришедший.

— Моко Джумби, — отозвался Бёртон.

— Что?

Исследователь поднял глаза от книги.

— О, привет, Алджи. Ничего нет. Я не нашел никаких аналогов Джека-Попрыгунчика, кроме карибского Моко Джумби; его изображают во время карнавалов актеры на ходулях. Источник, конечно, Африка. Моко — бог области Конго; само слово означает «предсказатель». Что касается «джумби», я считаю его эквивалентом арабского «джинни», и, вероятно, оно происходит от конголезского «зумби». В общем, «дух-предсказатель». Интересно.

— А позволь спросить, — сказал Суинберн, — почему тебя вдруг заинтересовал Джек-Попрыгунчик? Ты что, хочешь присоединиться к «развратникам»? И почему у тебя синяк под глазом?

— Мой новый герой поставил мне его.

— Что? Джек-Попрыгунчик двинул тебя в глаз? — Суинберн обошел кучи книг и сел в кресло напротив Бёртона. Его локоть случайно задел неустойчивую стопку, и книги посыпались на пол.

Бёртон вздохнул:

— Неужели ты считаешь слово «двинул» подходящим для лексикона молодого, подающего надежды поэта?

— Не занудствуй, а отвечай на вопрос.

— Если я занудствую, то надо ли…

— Ричард! — обиженно закричал Суинберн, смешно подпрыгивая в кресле.

Бёртон засмеялся. Верхняя губа его изогнулась, обнажив немного длинноватые зубы, глаза зажмурились, он издал глубокий грудной звук, похожий на лай, потом лицо его опять стало привычно жестким, а проницательные глаза уставились в бледно-зеленые глаза Суинберна.

— Я не шучу, Алджи. Когда я возвращался из Клуба каннибалов, Джек-Попрыгунчик напал на меня. — Он отложил книгу в сторону и коротко рассказал о случившемся.

— Ну это замечательно! — с восторгом крикнул Суинберн, когда Бёртон закончил свою историю. — Ты подумай: мифический персонаж бьет тебя по голове! Классно! Ты меня совсем за дурака считаешь? Что за чушь ты городишь!

— Уверяю тебя, это чистая правда, и мне сейчас не до шуток.

— Ты ел?

— Нет.

— Тогда пошли в «Черную жабу».

Бёртон подвинул кальян в сторону и встал.

— Ладно, только не переборщи с элем. В тот раз мне пришлось тащить тебя чуть ли не на плечах.

— Ха-ха, я вообще не помню, что было в тот раз. — Суинберн с грохотом отодвинул кресло, сбив несколько стопок книг.

Спустя пару минут, застегнув пальто на все пуговицы, небрежно надвинув цилиндр на голову и крутя в руке трость, Бёртон с приятелем вышли из дома 14 на Монтегю-плейс и отправились на восток, к Бейкер-стрит.

Смог из плотного и ядовито-красного стал более разреженным, бледно-желтым. Пешеходы и машины пробирались через него осторожно, даже с опаской. Туман приглушал звуки. Внезапно где-то поблизости взорвался котел паросипеда, кипяток хлынул на ноги седоку, но его ругательства почти потонули в тумане.

— Алджи, — сказал Бёртон, — ты ведь общался с «развратниками»? Почему Джек-Попрыгунчик их кумир? И что у них вообще за философия?

— Они экстремисты. Анархисты. Нигилисты. В общем, ребята с норовом. Кричат, что все нравственные нормы и социальные обычаи — это бред, и личность, которая подчиняется им, позволяет обществу полностью подавить себя, уничтожить свою индивидуальность.

Они пересекли Глоусестер-плейс и очутились на Дорсет-стрит. Суинберн шел впереди своей подпрыгивающей походкой и нервно размахивал руками. Когда они завернули за угол, то уловили аромат жареных каштанов — один из редких приятных запахов, которые можно было почувствовать на лондонских улицах. Бёртон слегка коснулся цилиндра, приветствуя продавца.

— Добрый день, мистер Граб. Как дела?

— Хуже некуда! В этом чертовом тумане меня никто не видит. Как же продавать? Сделать вам пакетик?

— Прости, старина. Я иду обжираться в паб.

— А. Приятного аппетита.

Бёртон уже давно научился говорить с любым собеседником, независимо от его социального статуса и образования, на его языке. Некоторые его знакомые выражали недовольство тем, что он якшается с простонародьем, считая это неприличным, но Бёртона не волновало их мнение.

— «Истинные либертины», — на ходу объяснял Суинберн, — обеспокоены тем, что и как личность может принести в общество, а «развратники» твердят только одно: общество подавляет личность.

— По-твоему, либертины чуть ли не ангелы. Это как-то не вяжется с их репутацией.

— Нет-нет! Ты меня не понял. Оба движения дистанцируются от пуританских стандартов миссис Гранди. Наша миссис Благопристойность топает ножкой при малейшем запахе скандала, а либертины просто провоняли им насквозь, потому что сексуальность — ядро их теории. Они считают ее областью, в которой лицемерие общества проявляется особенно явно, и всеми способами пропагандируют порнографию, педерастию, де Сада и прочие извращения.

Джентльмен, в это мгновение проходивший мимо, что-то недовольно пробормотал, видимо, услышав про педерастию и извращения. Суинберн понял это, хихикнул и специально стал говорить еще громче, чтобы слышали и другие прохожие.

— «Истинные либертины» указывают на тысячи проституток на улицах Лондона и говорят: «Смотрите! Продажная любовь! Вот на что решились эти женщины, чтобы выжить в так называемой цивилизации. Где же твоя хваленая мораль, общество? Где твоя строгость, где твоя пуританская этика? И у этих проституток всегда есть клиенты! Люди, чьи сексуальные пристрастия выходят за рамки так называемой благопристойности! Значит, ты, общество, порождаешь то самое явление, которое само и чернишь!»

Бёртон заметил, что на них с Суинберном оборачиваются, бросают неодобрительные взгляды. Но его собеседник не обращал на это внимания и даже с еще большим удовольствием продолжал громогласно вещать.

— «Развратники» считают половое сношение священным актом, во время которого мужчины и женщины, буквально и метафорически, сбрасывают с себя все искусственное, возвращаясь к чистой природе — «чистой», то есть естественной, не тронутой цивилизацией. Именно в этот момент мы, так сказать, освобождаемся от оков, навязываемых нам обществом, и получаем возможность почувствовать свою собственную фундаментальную сущность. — Они повернули на Бейкер-стрит. — «Развратники» говорят:

Бёртон иронически хмыкнул и после непродолжительного раздумья сказал:

— Да, в целом они правы. Любой умный человек не может не понимать, что ханжеская вежливость и вычурная манерность нашей цивилизации подавляют и угнетают людей в равной мере. Общественная мораль преследует цель стирать различия между людьми и поддерживать режим, который лишает человека интеллектуальной, эмоциональной и сексуальной свободы. Обществу значительно удобнее, если граждане живут согласно его диктату, а не следуют собственной природе. Тогда они становятся послушными рабами.

— Правильно! Так и есть! — выкрикнул Суинберн. — Те, кто позволяет империи подавить свою индивидуальность, становятся готовым топливом для ее моторов! Вот почему «развратники» оскорбляют, смущают и даже пугают многих людей. Это движение указывает на те язвы, о существовании которых широкие массы даже не подозревали, пока им не ткнули в них пальцем; эта философия подрывает веру большинства граждан в то, что они ценны для общества. Люди любят, когда в них нуждаются, им приятно осознавать, что у них есть своя роль в игре, даже если это роль топлива для печей империи. Боже мой, взгляни на это!

Суинберн указал на слоноподобное тело, появившееся из тумана. Это была одна из ломовых лошадей — мегаломовиков, — недавно выведенная евгениками. Эти гигантские животные достигали в холке пятнадцати футов (не измерять же их в пядях?) и отличались невероятной силой. Они могли тащить грузовой вагон размером с маленький дом.

Живая махина приблизилась, и Бёртон с Суинберном прижались к стене дома, стараясь оказаться как можно дальше от сверхлошади: дело в том, что мегаломовики не контролировали свой мочевой пузырь и кишечник, но были мегапродуктивны в обоих физиологических процессах. В Лондоне, где улицы и так не благоухали, это представляло серьезную проблему, пока предприимчивые технологисты не изобрели автоматических уборщиков — мусорных крабов, — которые каждую ночь собирали по улицам испражнения.

Как и следовало ожидать, как только лошадь, тащившая омнибус, оказалась рядом с ними, на дорогу тут же плюхнулись огромные лепешки навоза, брызги от которых едва не попали в людей.

Потом мегаломовик растаял в лениво крутящейся пелене.

Бёртон и Суинберн пошли дальше.

— Но, Алджи, при чем здесь Джек-Попрыгунчик?

— По словам Сумасшедшего маркиза, — ответил Суинберн, — если мы преодолеем барьеры, искусственно поставленные нам обществом, мы обретем то, что называется «сверхъестественной силой». Джек-Попрыгунчик как раз и перепрыгивает через любые барьеры, будь то хоть дом. Вот вам яркий пример существа, — говорил маркиз, — которое не пляшет ни под чью дудку, кроме своей, и не признает никаких законов, никакой фальшивой морали. Свобода — вот следующий шаг нашей эволюции.

Бёртон покачал головой.

— Свобода — это одно, а сексуальное насилие над детьми — совсем другое, — рассудительно заметил он. — Ей-богу! Теория Дарвина, похоже, оказалась опасной для всех. Она уничтожила Церковь, сам Дарвин вынужден скрываться, и вот теперь ее используют, чтобы оправдать сексуальную агрессию против малолетних! Нет, Алджи: такие действия указывают скорее на регресс, чем на торжество эволюции. Если для того, чтобы развиться, нам надо избавиться от запретов — тут я в чем-то согласен с «развратниками», — разве не должен появиться самопорожденный закон, не допускающий такие порочные действия? Эволюция должна вести нас в направлении от животного состояния, а не к нему! — Суинберн пожал плечами. — «Развратники», — продолжал Бёртон, — специализируются именно на том, чтобы взрастить и укрепить в нас животное начало. Они прославляют черную магию, извращения, наркотики и преступления. Они хотят сломать все табу, законы и доктрины, ибо считают их искусственными и подавляющими, а ломать все подряд — это не сулит ничего хорошего.

«Черная жаба» появилась в поле зрения.

— Наконец-то! — воскликнул Суинберн. — Чертовски хочется выпить!

— Ты можешь потерпеть? — спросил Бёртон. — Давай дойдем до «Борова в загоне» на Оксфорд-стрит.

— А, ты хочешь увидеть место рождения либертинов? Ну ладно, давай сходим в это священное место. Но откуда у тебя такой внезапный интерес к нему?

Бёртон рассказал Суинберну о связи между Джеком-Попрыгунчиком и Эдвардом Оксфордом.

Спустя полчаса они уже были возле «Борова в загоне». Паб располагался в большом деревянном здании; старые покосившиеся стены были покрыты копотью. Перед входом на дороге валялся сломанный мусорный краб, вокруг которого уже собрались зеваки. Машина лежала, подобрав под себя четыре согнутых правых ноги. Половина тонких рук, служивших для сбора мусора, была искорежена, пар лениво сочился из дыры в боку. Одна из левых ног еще подергивалась.

Суинберн хихикнул.

— Видишь? Дух либертинов еще посещает «Борова в загоне»! Все машины, которые оказываются рядом, обречены на смерть! Да здравствуют искусство и поэзия! Долой технологистов!

Они вошли в паб и с трудом протолкались через скудно освещенное, с низким потолком, дымное помещение бара, в котором томимая «жаждой» толпа рабочих, клерков, лавочников, мелких бизнесменов и прочих горожан жадно смачивала горло, забитое копотью, в общий зал, более светлый и малолюдный. Оставив свои пальто и головные уборы на вешалке у двери, они удобно расположились за столом. Барменша приняла заказ: стакан портвейна для Бёртона и пинту горького пива для Суинберна. Из еды оба выбрали пирог с мясом.

— Именно здесь это и произошло, — сказал Суинберн, окидывая взглядом помещение с деревянными стенами. — Это та самая комната, где Сумасшедший маркиз проповедовал своим последователям.

— Провозглашал беззаконие и вседозволенность, насколько я понимаю.

— Не сразу. Первое время это был мягкий вариант теории луддитов. «Машины уродливы. Машины крадут наш труд. Машины уничтожают в нас человеческое начало». Достаточно избитые слова. Лично я думаю, что маркиз просто угождал толпе — сам он не верил своим проповедям.

— Откуда ты это взял?

— Видишь ли, в 37-м году он познакомился и подружился с Изамбардом Кингдомом Брюнелем. Знаешь такого? Их регулярно видели вместе в Афинском клубе. Если бы Бересфорд был настоящим луддитом, за каким дьяволом он так часто и подолгу разговаривал бы с предводителем движения технологистов? В 43-м, если я не ошибаюсь, он вдруг перестал нападать на технологистов и начал проповедовать теорию человека со сверхъестественными возможностями. Она превратилась в его идею-фикс, и он стал ярым экстремистом. А! Напитки! Спасибо, дорогуша. Твое здоровье, Ричард! — Суинберн сделал большой глоток из кружки, которая казалась громадной в его не по-мужски изящной руке. Он вытер пену с верхней губы и продолжал: — Великолепно! Так вот. К несчастью маркиза, большинство его последователей хотели именно бороться против технологистов, а не слушать трескучую болтовню о человеческой эволюции, и в 1848 году образовалась маленькая группа художников, поэтов и критиков, которые стали развивать раннюю версию его проповеди. Группку возглавили Уильям Холман Хант, Джон Эверетт Милле и мой друг Данте Габриэль Россетти.

— «Братство прерафаэлитов».

— Так называло себя их ядро, а многочисленные последователи больше известны как «Истинные либертины». За прошедшие двадцать лет основной идеей этой ветви либертинизма стало прославление благородства человеческого духа. Обычного чумазого рабочего они объявляют верхом совершенства, с которым обходятся крайне жестоко и которому угрожают уродливые машины, лишающие его труда и творчества. — Он усмехнулся. — Должен признаться, однако, ряды «Истинных либертинов» состоят главным образом из разочаровавшихся в жизни аристократов, праздных художников-неудачников, сентиментальных манерных авторов, ленивых философов и полусумасшедших поэтов, вроде меня. Они — то есть, наверное, я должен сказать «мы», потому что причисляю к ним и себя, — мы сочиняем стихи о рабочих, но сами никогда не возьмем в руки лопату.

— Не лги мне, малыш, — прервал его Бёртон. — Ты в лучшем случае наполовину либертин.

— Да, признаюсь, я дилетант! — засмеялся поэт. — Но вернемся к нашему предмету. Генри Бересфорд и его последователи — те, кто остался, — переименовали себя в «развратников». Остальное ты знаешь — они превратились в компашку необузданных негодяев, апологетов зла. И, конечно, «Происхождение видов» Дарвина, вышедшее в 59-м, оказало колоссальную подпитку их идеям. Кому нужна мораль, если Бог умер?

— Хотел бы я знать, что сам Дарвин думает об этом, — задумчиво произнес Бёртон.

— Полагаю, он бы согласился с твоей теорией естественного правосудия, с тем, что во всех нас встроено моральное чувство, которое награждает за добрые дела и карает за дурные. Я подозреваю, что он разглядел бы в нем функцию, которая помогает выжить человеческому виду.

— Может, если, конечно, он еще жив. Фанатики объявили джихад против него, и ему пришлось на собственном опыте убедиться, что научный реализм ничего не в силах противопоставить мщению мертвого бога.

— Ты веришь слухам, что его прячут технологисты?

— Это меня бы не удивило. Фрэнсис Гальтон, глава секции евгеники, — его кузен. Но, Алджи, вернемся к «развратникам»: они все еще поклоняются Джеку-Попрыгунчику?

— Больше, чем когда-либо. Их новый предводитель, протеже Бересфорда, даже больший экстремист, чем был он сам.

— И кто этот новый предводитель?

— Ты его знаешь. Его зовут… О! Еда!

Барменша поставила перед каждым из них дымящуюся тарелку с пирогом, положила на стол ножи и вилки, и спросила:

— Что-нибудь еще, джентльмены?

— Да, — сказал Суинберн. — Нет. Подожди. Принеси нам бутылку красного вина. Ричард, ты не против?

Бёртон кивнул, барменша показала в улыбке белоснежные зубы и исчезла.

— Олифант, — объявил Суинберн.

— Не понял?

— Ну, предводитель фракции «развратников» последние два года. Его зовут Лоуренс Олифант.

Далеко за полдень смог сделался ржаво-коричневым и облака сажи снова стали лениво проплывать сквозь него.

Изрядно охмелевший Суинберн, пошатываясь, ушел в душную мглу, сам не зная, куда. Бёртон не сомневался, что он опять напьется до бесчувствия в одном из клубов или в борделе; последние две недели он будто с цепи сорвался.

«Парню нужна цель, вот что его спасет», — подумал Бёртон.

Перед уходом он поговорил с управляющим «Борова в загоне» и узнал, что первоначально пабом владел некто Джозеф Робинзон. Именно он принял на работу Эдварда Оксфорда и был свидетелем рождения как «Истинных либертинов», так и «развратников».

— Он уже далеко не молод, сэр, — сказал управляющий. — Несколько лет назад, в 1856-м, ему надоело постоянно мотаться туда-сюда: он всегда жил в Баттерси, знаете ли, — и он продал этот паб и купил другой, поближе к дому, маленькое уютное заведение под названием «Дрожь».

— Странное название для паба, — заметил Бёртон.

— Ага. Будете там, сэр, спросите его об этом; интересная история!

Бёртон вернулся к себе в шесть, и буквально через десять минут рядом с его домом раздался взрыв. Резко дернули дверной колокольчик. И через секунду-другую к Бёртону постучала миссис Энджелл, объявив, что пришел мистер Монтегю Пеннифорс, и сетуя, что он оставил на ковре целую дорожку из сажи.

В комнате стало тесно, когда гигант кэбмен, нагнувшись в дверях, чтобы не задеть притолоку, вошел внутрь. Он был в длинном красном пальто, белых бриджах, сапогах по колено и треуголке; все это было густо посыпано сажей.

— Просим прощения, добрая леди, — прогудел он. — Виноват. Забыл вытереть ноги. Не до того было! У меня взорвался коленчатый вал, просвистел в воздухе футов сорок, шмякнулся о землю — и вдребезги! — Он повернулся к Бёртону, который сидел за большим столом. — Извините, босс, никуда не отвезу вас, пока не заменю чертову штуковину; о, мэм, извините за выражение.

Миссис Энджелл фыркнула и, пробормотав что-то вроде «Ладно бы еще следы были обычные, а не как у великана», раздраженно вышла.

Бёртон встал и пожал руку гостю.

— Монти, давай снимай пальто и шляпу. Бренди?

— Не откажусь, сэр.

Бёртон наполнил пару объемистых стаканов и, после того как Пеннифорс снял пальто, протянул ему один и указал на кресло перед камином.

Мужчины расположились друг против друга, и кэбби восторженно произнес вместо тоста:

— Чтоб мне сдохнуть! Пить бренди с представителем высшего общества, да еще у него дома!

— С чего ты взял, что я из высшего общества?

— О, это ясно, как божий день, босс.

Бёртон усмехнулся:

— Похоже, я забыл представиться.

— Не надо, сэр. Я читаю газеты. Вы — сэр Ричард Бёртон, африканский джентльмен. Навроде Ливингстона.

— Ух ты! — поморщился Бёртон и, когда Пеннифорс с опаской посмотрел на него, пояснил: — Я не хотел бы, чтобы нас сравнивали.

— А! Соперничество?

— Разные идеи, скажем так. Еще бренди?

Кэбби удивленно посмотрел на свой стакан, не понимая, когда он успел его осушить.

— Да, неловко, сэр: я даже не заметил, как выпил этот!

Бёртон поставил перед ним графин.

— Давай, стесняться некого. Скажи-ка, Монти, ты хорошо знаешь Ист-Энд?

Кэбби так удивился, что чуть не перелил бренди через край, наполняя стакан.

— О! — выдохнул он. — Котел! Конечно, как свои пять пальцев! Но я-то себя в обиду не дам, а другим не советовал бы бывать там, если им не надоела жизнь! Я живу в Чипсайде, в плевке от Уайтчепела. И знаю не только Ист-Энд, а весь Лондон. Работа такая.

— Ты слышал что-нибудь о волках в Котле?

Даже сквозь закопченное лицо Пеннифорса проступила бледность.

— Да-а, я слыхал такое. В народе плетут, что эти твари больше похожи на людей, чем на волков; какие-то монстры, которые вот уж несколько недель шляются по ночам. Надеюсь, вы не предложите мне поохотиться на них вместе с вами, босс?

— Именно это я и хочу предложить тебе.

Монтегю Пеннифорс залпом осушил полный стакан.

— Тысяча чертей! — выдохнул он.

— Конечно, ты можешь отказаться, — сказал Бёртон. — Я знаю, Котел — опасное место и без всяких монстров, но, так или иначе, я собираюсь туда нынче ночью. Пойдешь со мной? Ты мне очень поможешь, раз ты знаешь там все ходы-выходы. Я щедро заплачу, не сомневайся.

Пеннифорс почесал голову.

— Сэр, вы джентльмен… Ну, то есть вы — желанная добыча для любого отморозка, который вас заметит. А в Ист-Энде кругом только отморозки и пидоры, других нет.

Бёртон встал.

— Жди здесь. Если хочешь, допей бренди. Я приду через пятнадцать минут. — И исчез за дверью.

Пеннифорс наполнил стакан и огляделся вокруг. Таких комнат он никогда в жизни не видел. Сколько книг, оружия, картин, карт, еще всяких диковин, которые он даже не знал, как называются! Он встал, подошел к стенам и внимательно осмотрел кремниевые пистолеты, новые револьверы, изогнутые ножи и сабли, которые ему особенно понравились. «Ого! — подумал он. — Этот парень, Бёртон, не смотри, что сэр, а вон какой отчаянный! Вроде, говорит и ведет себя, как джентльмен, а оружия понапихано, как у бандита! Да и лицо у него какое-то свирепое. Странно… Вроде, принадлежит к верхушке общества, а толкует с ним, простым работягой, как с равным. Знаменитый, а до чего простой! Или прикидывается таким?»

Дверь на лестницу отворилась, и оттуда появился старик с грубоватым лицом и длинной белой бородой; походка враскачку выдавала в нем бывшего матроса.

— Э, паря! — поприветствовал его Пеннифорс. — Ты кто такой? Чего шаришь тут без хозяина? Схлопотать хочешь?

— Ну, это поглядим, кто схлопочет, — проскрипел старик, подмигивая из-под тяжелых седых бровей. — Эта падла должен мне бабки, я больше не хочу ждать.

— Правда, что ли?

— А ты думал! Где эта драная крыса?

Пеннифорс поставил стакан на стол и выпятил грудь.

— Придержи-ка свой поганый язык!

— Чего? — прохрипел старик. — Давай не скули!

— Слушай меня сюда, старый хрен, — начал закипать Пеннифорс, — я сейчас возьму тебя одной рукой за воротник твоего тряпья, а другой — за твои вонючие штаны и выкину тебя из дому прямо в сточную канаву. Я не промажу, не сомневайся!

— Чего ты сказал…

— Чего слышал! И мигнуть не успеешь!

Старикан внезапно захохотал и на глазах стал гораздо выше ростом и шире в плечах.

— Не сомневаюсь в твоих способностях, любезный, — произнес он голосом Ричарда Фрэнсиса Бёртона.

Монтегю Пеннифорс непроизвольно открыл рот.

— Господи, босс! — воскликнул он. — Это африканское мумбо-юмбо?

— Нет, это белый парик, белая пудра на бороду, немного грима, чтобы скрыть шрамы, старая одежда и чуточку актерского мастерства! — сказал старик, который уже не казался таким старым.

— Вот это да! Здорово вы меня одурачили! Вы просто артист!

— Ну как? В таком виде я гожусь для Котла?

— Чтоб я сдох! Никто не захочет даже покоситься на вас!

— Вот и ладно! Осталось вооружиться и в путь, так?

— Ваша взяла, сэр, полный вперед!

Бёртон подошел к бюро у стены между двумя окнами, выдвинул ящик и вынул два новых револьвера. Один из них он протянул кэбмену.

— Он заряжен, в нем шесть патронов, так что будь поосторожнее. Используй его только в крайнем случае, понял?

— Да, сэр.

— Если уж придется, тщательно целься и нажимай на курок.

— Ясно, босс.

— Тогда пошли. Только нам придется заплатить одному из твоих конкурентов, чтоб он отвез нас туда.

— Не беспокойтесь, сэр. Мы, кэбби, понимаем друг друга. Какой бы парень ни взял нас, он еще и оттащит мою паролошадь от вашего дома.

Они засунули пистолеты за пояс, застегнули пальто и вышли из дома.

Без малого пять часов сэр Ричард Бёртон и Монтегю Пеннифорс бродили по улицам, дворам и тупикам Уайтчепела, смог пенился вокруг них, сапоги утопали в страшной грязи.

По узким переулкам, ограниченным ветхими, битком набитыми лачугами, струились грязные сточные воды; повсюду были свалки, пару раз Бёртон даже заметил в куче мусора трупы бродяг, которых, видимо, некому было хоронить. Вонь проникала через все поры, выворачивала наизнанку, вызывала страшную головную боль и рвоту.

Попадалось немало высоких деревянных домов — так называемых «грачевников», — которые, словно устав стоять, покосились на своих шатких фундаментах; окна за неимением стекол были затянуты бумагой, рваными тряпками или деревянными дощечками; помои и мочу из ведер и горшков выливали прямо на улицу.

Через переулки тянулись веревки, на которых болтались кишевшие вшами лохмотья: сначала их полоскал грязный дождь, потом сушил прогорклый воздух и мариновал ядовитый пар.

Из тумана то и дело показывались юные девицы, почти дети, со спутанными волосами, босоногие и по колено в грязи; их тощие тела прикрывали только грубые пальтишки, изодранные платья или мужские рубашки, свободно болтавшиеся на туловищах, как на вешалках. Эти жалкие создания за несколько медяков предлагали себя мужчинам и еще снижали цену, когда им отказывали; они плакали, умоляли и ныли, а в конце концов, если потенциальные клиенты брезгливо проходили мимо, страшно, по-площадному, ругались.

Несколько раз Бёртона и Пеннифорса окружали уличные бродяги, босые, страшные, в грязном тряпье; они требовали денег и отступали с дикими угрозами только тогда, когда видели револьверы.

Во дворах сидели женщины, сгорбленные и худющие, как скелеты; они прижимали к тощим грудям грязные визжащие свертки; их грызли бедность и голод; их тонкие слабые шеи с трудом удерживали головы, отчего те безжизненно свисали на грудь; у них были отупевшие от горя лица и мутные, ничего не видящие глаза.

Бёртон ловил себя на мысли, что у него, автора многих книг и статей, в которых он детально описывал характер и обычаи разных народов, в том числе живших в бедноте, не найдется таких слов и выражений, чтобы изобразить всю нищету, убожество и ужас Котла. Грязь и разложение, гниль и отбросы, злость и насилие, отчаяние и опустошенность — ничего подобного он не видел даже в самых темных глубинах Африки среди так называемых «дикарей».

К поздней ночи оба накачались кислым пивом в четырех зловонных пабах. И только в пятом нашли то, что искали.

— Вон еще один паб, — сказал Бёртон, когда они приблизились к нему. — У меня изо рта уже несет, как из помойной ямы. Давай возьмем джин, ром, что угодно, только не ту мочу, которую тут называют элем.

Кэбби молча кивнул и пошел к пабу, шлепая большими ногами по липкой слизи.

Паб «Белый лев» находился посреди короткой кривой улочки, слегка возвышаясь над грязной ямой, казалось, вот-вот готовый провалиться в нее. Из его окон сочился грязновато-оранжевый свет, который ложился неровными полосами на рытвины дороги и стену противоположного здания. Из паба доносились крики, визг, песни и хрип аккордеона.

Бёртон толкнул дверь, и они вошли, причем Пеннифорсу пришлось нагнуться, чтобы не удариться головой о низкую притолоку.

— Отец, купишь нам выпить? — спросил какой-то человек у Бёртона, прежде чем тот успел сделать шаг к бару.

— Сам покупай себе чертово пойло, — пробурчал агент, не выходя из роли.

— Полегче, старый хрыч!

— Сам полегче, — предупредил его Пеннифорс, и его массивный кулак поднялся к подбородку кокни.

— Я ж не сделал ничо, — пролепетал незнакомец и растаял в толпе.

Они протолкались к стойке и заказали джин.

Бармен потребовал показать деньги.

Прямо у стойки они мгновенно заглотили спиртное и тут же повторили заказ.

— Жажда, что ль? — спросил человек рядом с Пеннифорсом.

— А то, — проворчал кэбби.

— У меня тоже. Всегда, как с женой подерусь.

— Небось задала тебе трепку, а?

— Как бы не так, я ей дал, чертовой перечнице! Че-то я не видал тебя тут раньше…

— Так я и не был тут раньше.

— Это твой кореш? — человек повернулся к Бёртону.

— Допустим, — хрипло ответил Пеннифорс. — А тебе чего?

— Просто интересуюсь… по-соседски. Не хочешь говорить, не надо.

— Ты прав, приятель. Вот привел его из Майл-Энда, притащились сюда праздновать!

Человек засмеялся:

— Праздновать? Здесь?

— По крайней мере, тут нет этих чертовых волков, что носятся в ночи, как оглашенные, — ответил кэбби.

Бёртон одобрительно улыбнулся в стакан. Молодец, Монти. Славно сработал.

Он заказал еще спиртного.

— Вот, промочи глотку, — проскрипел Бёртон, подвигая новому знакомому большую кружку пива.

— Благодарствую, отец. Кстати, я Фред. Фред Спунер.

— Френк Бейкер, — отозвался Бёртон. — А это мой сынок, Монти.

Они выпили за здоровье.

Сидящий в углу аккордеонист принялся выдавливать из инструмента жалкую мелодию, и толпа заорала непристойную песню, в которой, насколько можно было разобрать, говорилось о разных местах, где успели побывать женские трусы, принадлежавшие мамаше Тукер.

Бёртон настроился терпеливо ждать, стоически перенося запах кислого пота, гнилого дыхания, вонючего пива и застарелой мочи, но особенно долго ждать не пришлось.

— Так они уже в Майл-Энде? — крикнул Спунер, перекрывая гул.

— Да! — громко ответил Пеннифорс.

— Тогда скоро будут и тут! Давеча мой приятель из Уоппинга потерял своего жильца из-за них.

— Что значит «потерял»?

— Они схватили мальчишку, который снимал у него угол. Вот что они делают — утаскивают людей, хотя некоторые потом возвращаются обратно. Они таскали сначала из Уайтчепела, потом из Шадвелла, последние недели из Уоппинга, а теперь, похоже, настал черед Майл-Энда.

— Тысяча чертей! А кто они такие?

— Хрен знает. Собаки. Волки. Люди. Чего-то посередке. И еще они взрываются!

— Взрываются? — удивился Бёртон. — Как это?

— Я слыхал о трех случаях: они взрываются без всякой причины, горят ясным пламенем, как сухая солома, и после от них не остается ничего! Хотел бы я, чтоб они все так и сдохли! Это преисподняя втягивает их обратно, там им и место!

— Ужас! — заявил Бёртон.

— Па, нам пора, — встрял в разговор Пеннифорс.

— Погоди, дай допить стакан, — заартачился Бёртон.

— Тогда быстрее!

— А ты не видел тут одного типа, художника? — спросил Бёртон у Спунера.

— Ну, есть тут один ловкач, Сид Седжвик. Он настоящий художник в этом ремесле. А ты задумал чего-то замутить?

— Не, приятель, я не про то. Я имею в виду типа, который малюет красками.

Спунер чуть не захлебнулся пивом:

— Чо? Ты все шуткуешь! Тип с красками? Здесь?!

— Ну, я слышал, есть один такой.

— Пап, чё с тобой? Ты хочешь заказать свой портрет и повесить в долбаной Национальной галерее?

— Хватит! — оборвал его Бёртон.

Они допили джин и попрощались со Спунером.

— Удачи! — крикнул он, когда они отошли от стойки и стали проталкиваться через толпу к выходу. Вывалившись на улицу, они глубоко вздохнули, надеясь на глоток свежего воздуха, но напрасно.

Хотя было далеко за полночь, воздух так и остался тяжелым, отвратительным и тлетворным.

— До Уоппинга недалеко, если напрямик, — негромко сказал Бёртон. — Но в этом лабиринте черт ногу сломит.

— Не волнуйся, босс. Я знаю дорогу.

— Ты со мной?

— Назвался груздем — полезай в кузов.

— Молодчина! Ты ловко выудил информацию из Спунера. Благодаря тебе теперь мы знаем, где охотятся вервольфы.

— Кто-кто?

— Люди-волки.

Они пошли дальше по адским закоулкам, и вновь к ним ежеминутно приставали мерзкие типы обоего пола, то предлагая любовь, то жалуясь на тяжелую жизнь, то умоляя дать денег, то угрожая убить. Только револьверы, устрашающий внешний вид и огромный рост Монтегю Пеннифорса спасали их от бандитов с ножами, дубинками и удавками.

Но и это не помогло, как только они пересекли Кайбл-стрит и оказались на окраинах Уоппинга.

Они уже прошли Джунипер-стрит и повернули налево в безымянный переулок, когда из темного проема вывалилась банда и бросилась на них; на Пеннифорса накинули большое одеяло, сбили с ног, и, когда он упал на землю, сразу несколько отморозков взгромоздились на него и придавили всем своим весом. Он боролся, как лев, но ничего не мог поделать с пятью здоровенными головорезами.

Тем временем Бёртона окружили трое — двое спереди и один сзади; каждый из бандитов, ухмыляясь, помахивал ножом.

Бёртон стоял спокойно, как старый моряк, немного ссутулившись и подслеповато поглядывая на отморозков.

— Ч-чё надо?

— А чё у тебя есть? — ответил один, вероятно, главарь — высокий, с крысиным лицом, спутанной черной бородой и липкими космами.

— Н-ничё.

— Да ну? А я вижу вон на тебе крепкие сапоги, и что-то мне сдается, что под своим теплым пальтишком ты прячешь ствол. С барахлом придется расстаться, ежели жить хочешь.

Бёртон почувствовал, как человек позади сделал шаг к нему.

«Ну-ка, еще один, дружок», — подумал он.

— А твой котелок будет клево смотреться на моей башке, как у какого-нибудь хлыща, да, парни?

— Уффф! — завозился Пеннифорс под одеялом.

Человек позади сделал еще шаг.

Бёртон неожиданно развернулся, резко выпрямился и правой рукой врезал бандиту в подбородок с такой силой, что челюсть негодяя хрустнула, он потерял сознание и грохнулся прямо в грязь.

Но еще прежде, чем это произошло, Бёртон снова развернулся и в один прыжок налетел на главаря. Крысолицый бандюга, захваченный врасплох, рефлекторно ткнул Бёртона ножом в горло, но тот быстро отскочил в сторону, захватил сверху руку врага и с силой рванул ее вверх. С тошнотворным треском рука Крысолицего сломалась. Его пронзительный визг был прерван яростным апперкотом. Налетчик упал и затих.

Третий бандит стал осторожно приближаться к Бёртону, но тут остальные, бросив одеяло, решили ему помочь. Глупейшая ошибка. Пеннифорс с яростным ревом вырвался наружу, разорвав материю пополам.

Пока великан-кэбби разбирался с бандитами, Бёртон сорвал с себя цилиндр и швырнул в морду подступавшего к нему отморозка. Тот увернулся, на секунду потеряв бдительность, его маленькие глазенки сощурились и не заметили следующего, быстрого, как молния, движения Бёртона. И, прежде чем кокни понял, что произошло, его рука уже оказалась в таких тисках, что пальцы невольно разжались, и нож вылетел. Бёртон с силой рванул его на себя и своей крепкой головой ударил прямо в переносицу. Хруст. Вопль. Всхлип. Вор упал на колени, кровь заливала ему лицо, а запястье все еще сжимали железные пальцы Бёртона.

— Н-нет, — пробормотал он, прося пощады.

— Да, — сказал Бёртон, устремив на него безжалостный взгляд.

Он выдернул ему руку из сустава и оборвал истошный крик страшным ударом в горло.

Искалеченный бандит рухнул в красную лужу.

Бёртон повернулся, чтобы посмотреть, что с Пеннифорсом, и захохотал.

У ног гиганта-кэбби без движения валялись трое. Двоих подоспевших он тоже уложил и держал вверх ногами, обхватив каждого за лодыжку.

— Что делать с этой швалью, босс? — спросил он.

Бёртон поднял свой заляпанный грязью цилиндр.

— Бросим их тут, пусть валяются.

Он повернулся и разглядел в конце переулка четыре приземистые фигуры. Они мгновенно исчезли, но Бёртону показалось, будто на них были красные, с большими капюшонами плащи, доходящие до самой земли. Может, это новый орден монахинь, помогающий беднякам? Нет, не то. Что-то безотчетно тревожило его в этих неясных силуэтах, но что именно? Он наконец понял: походка!

— Монти! — крикнул он и бросился бежать.

Кэбби побежал за ним. Они домчались до конца улицы, и, быстро взглянув направо, Бёртон успел заметить, как кромка пурпурно-красной ткани мелькнула и скрылась за краем стены.

— Вперед!

Он вылетел за угол, в промозглый узкий переулок. Далеко впереди удушливый смог пожирал четыре красных плаща.

Бёртон мчался, время от времени подскальзываясь и чуть не падая. Монти тяжело дышал ему в спину.

Арка вела еще в один переулок, угольно-черный — только слабый отблеск свечи просачивался во тьму сквозь дыры в досках, которыми были забиты окна.

Вдруг красная полоса прорезала тьму.

В темный проход одна за другой быстро просочились невысокие закутанные фигуры — теперь Бёртон видел их отчетливо, хотя и издали.

— Черт побери, — пропыхтел Пеннифорс. — Ишь, какие быстрые! Кто это? Почему мы гонимся за ними?

— Не знаю! Но в них есть что-то странное! Туда! — и Бёртон махнул рукой вперед, на четыре размытых силуэта, проплывших через круг света, отбрасываемый одинокой газовой лампой.

Наконец Бёртон с Пеннифорсом сами вышли на свет, и здесь Бёртон велел остановиться. Нагнувшись, он тщательно осмотрел грязную колею и различил четыре цепочки следов.

— Они ходят босиком, опираясь на пятки, и — только взгляни! — треугольные подушечки, четыре пальца и, если я не ошибаюсь, отметины от когтей. Это вервольфы, Монти.

Внезапно откуда-то донесся крик.

Бёртон молча пошел вперед, Монти за ним, на ходу доставая револьвер из-под пальто.

Они очутились на вымощенной булыжником площади, в которую с четырех сторон вливались окутанные туманом переулки.

В центре площади стояли двое — мужчина и мальчик. Четыре фигуры в плащах прыгали и кружили вокруг них, как хищники. Бёртон услышал хриплое рычание.

— Ради бога, не надо! — умоляюще крикнул мужчина.

В этот миг одна из тварей прыгнула ему на грудь, на мгновение заслонив его взметнувшимся красным плащом. Потом тварь отпрянула назад и отбежала прочь.

Фонтан крови хлынул на булыжники мостовой. Мальчик взвыл от ужаса.

Мужчина упал на колени, потом вниз лицом на землю. Вокруг него образовалась лужа крови. У него было вырвано горло.

Пеннифорс навел на тварь револьвер и спустил курок.

Гром выстрела эхом отразился от стен.

Выстрел не попал в цель. Бёртон ясно видел, как разлетелся на куски красный кирпич, в который ударила пуля. Но неожиданно, словно воспламененная звуком, одна из тварей вспыхнула таким яростным огнем, что через несколько секунд от нее осталась лишь горстка пепла.

Три уцелевшие твари разом бросились на мальчика. Тот завизжал и начал отбиваться.

Пеннифорс выстрелил вновь, попав одной из тварей в руку. Та взвыла, выпустила жертву и вихрем кинулась к кэбби. В этот момент ее капюшон слетел.

Бёртон рванулся наперехват и увидел… Это было что-то дьявольское… морда с морщинистым лбом, испещренная складками, с глубоко посаженными и налитыми кровью глазами; из огромной пасти, полной острых клыков, капала слюна, а из косматой головы со свалявшейся шерстью торчали остроконечные уши.

Раздался еще один выстрел, его вспышка отразилась в глазах твари, она припала к земле, потом взвилась и кинулась на Бёртона. Он почувствовал сильный удар в голову. Площадь закувыркалась перед его глазами, в ушах зазвенели колокольчики. Он ударился о землю и через суживавшийся тоннель темноты увидел, как кричащего, бьющегося мальчика волокут прочь; увидел, как револьвер падает и гремит по булыжникам; увидел красный дождь… потом не увидел ничего.

— Держи его, — прошептал возле уха голос с сильным акцентом. Кто-то сунул ему в руку клочок бумаги, и он машинально сжал его пальцами. На миг ему показалось, что это Артур Файндли дает ему записку, и он, Бёртон, знает, что там написано.

«Джон Спик выстрелил в себя».

Шаги кругом.

Голоса.

— Куда ты, Гас?

— Все равно куда, лишь бы не видеть это месиво!

Руки подняли его, поставили прямо, ловкие пальцы забегали по карманам.

— Спокойно, старикан, — сказал чей-то хриплый голос.

Кто-то копался у него на поясе.

— Твою мать, глянь — еще один ствол!

— Давай сюда! — опять хриплый голос.

— Проверь, заряжен? — явно другой голос.

Быстрые шаги, будто кто-то убегал.

— Вернись ты, ворюга! — захныкал кто-то.

— А, хрен с ним, пускай проваливает; из-под земли достанем, куда он денется!

— Эй, ты живой? — снова хныкающий голос.

Бёртон разлепил глаза.

Какой-то толстяк поддерживал его под левую руку; а другой — маленький, рябой, с кривыми рахитичными ногами — под правую. Вокруг стояли люди, держа свечи или керосиновые лампы, одни глядели на него, другие — на месиво, покрывавшее булыжники: такое впечатление, будто опрокинулась тележка мясника.

Бёртон согнулся пополам, и его вырвало.

Оба — толстяк и рябой, — выругавшись, отпрянули назад.

Королевский агент, вспомнив о своей маскировке, ссутулился, вытер рот рукавом и вгляделся в месиво из порванных кишок и растерзанных органов. Глазами он проследил весь кровавый путь: раскинутые ноги, растерзанное бедро, отделенные от тканей кости, мокро блестевшие в тусклом свете, зиявшая страшной черной дырой грудная клетка. Среди лоскутьев пальто, рубашки и кожи остекленелые глаза Монтегю Пеннифорса слепо глядели сквозь туман на то неведомое, что уже не могли видеть.

— Это были собаки, — прошептал хныкающий голос.

Изможденный немолодой мужчина на деревянном протезе протиснулся вперед, на правой руке у него не хватало трех пальцев.

— Откуда ты, мистер? — спросил он на удивление мягко.

— Из Майл-Энда, — промямлил Бёртон.

— Тебе повезло; собаки не тронули тебя.

— Они не собаки. И они утащили мальчугана, — добавил он.

— Они всегда так делают. Ты иди домой, мы тут сами разберемся.

— Разберемся? Что ты хочешь этим сказать?

— Ну… надо убрать трупы… извини, если этот парень, — мужчина кивнул на тело Пеннифорса, — твой родственник.

— Куда убрать?

— Куда обычно.

Бёртон знал, что это означает: то, что осталось от Монти, сбросят в Темзу.

Он сжал руками голову.

Сколько смертей на его совести?! Лейтенант Строян в Бербере, Спик, который наверняка уже умер, и вот теперь Монтегю Пеннифорс.

Ему стало горько до одурения. Зачем он сюда поперся? Зачем взял с собой Монти? Что теперь делать? Он даже не может вызвать полицию или гробовщика, чтобы собрать то, что осталось от Монти. Как бы он ни желал достойно похоронить несчастного кэбби, он не в состоянии вывезти труп из Котла, не вызвав подозрений, а если его разоблачат, он сам закончит там же, где и Монти, — в Темзе.

Голову разрывала дикая боль. Он провел рукой по волосам — так и есть, свежая кровь.

Бёртон опустил руку и сжал ее так, что ногти вонзились в ладонь. А что это у него в другой руке? Записка, которую дал Файндли?

Нет, какой Файндли, откуда он здесь? А кто тогда?

Он выждал, пока толстяк, рябой и человек на деревянном протезе отошли подальше, незаметно развернул бумажку и прочел: «Mes у eux discernent mieux les choses que la plupart ici. Je vois a travers votre masque. Rencontrez moi vers la Thames, an bout de Mews Street dans moins dune heure».[11]

Он сунул записку в карман и подошел к мужчине с протезом.

— Эй, приятель, мне надо на Мьюз-стрит. Где это?

— А ты чего там забыл? — удивился тот, и его слезящиеся глаза подозрительно оглядели Бёртона с ног до головы.

— Дело там у меня, усек?! — с вызовом ответил Бёртон.

— Ну-ну, кореш, не лезь в бутылку. Пойдешь по этому переулку до реки, потом повернешь направо. Дальше дуй вдоль берега, пока не увидишь ломбард. Это как раз угол Мьюз-стрит. А ты… того… дойдешь? Ты знаешь, что твой ствол сперли?

— Да, чертовы ворюги. Ничего, как-нибудь доберусь. А там меня братан ждет, я и так задержался часов на пять.

— В пивнухе, что ли?

— Ну.

— Жаль твоего приятеля, или кто он тебе. Гребаные собаки!

Бёртон мысленно простился с кровавым Ист-Эндом и, шаркая ногами, побрел по туманному переулку туда, куда ему указал человек с протезом. Каждый его шаг как будто натягивал незримую нить между ним и Пеннифорсом; она натягивалась все сильнее, но не рвалась. Он знал, что, как и в случае со Строяном и Спиком, эта нить затягивалась вокруг его сердца, чтобы сжимать его в этой удавке всю оставшуюся жизнь. Только сейчас он понял: за назначение королевским агентом ему придется заплатить страшную цену.

Тесный, почти не освещенный переулок, изгибаясь, спускался к реке. Бёртон шел ощупью, шаря пальцами правой руки по стене и доверяя только осязанию. Несколько раз он наткнулся на лежащие ничком тела. Некоторые бродяги ругались, когда он спотыкался о них, другие, вдрызг пьяные, только стонали, а большинство вообще не реагировали.

Во рту было кисло от рвоты, пива и джина. Ядовитый смог жег глаза и ноздри. Хотелось вернуться домой и забыть эту гибельную экспедицию. А еще лучше — забыть все гибельные экспедиции.

«Женись на своей любовнице, Бёртон. Остепенись. Стань консулом в Фернандо-По, в Бразилии, в Дамаске, в любой долбаной дыре, куда тебя засунут».

Бёртон не заметил, как перед ним вырос какой-то тип со словами «Эй, давай деньги, а то хуже будет!». Ничуть не удивившись, не ответив и даже не сбавив шага, Бёртон изо всех сил ударил негодяя в живот, тот перегнулся пополам и затих на земле в позе эмбриона.

Каждые несколько метров, когда переулок пересекался с другими такими же, стена исчезала из-под руки. Какое-то время Бёртон вслепую шел вперед, пока не натыкался на противоположный угол. Наконец, вместо очередного угла, он нащупал ограду возле дороги и по усилившейся вони понял, что пересек Темз-Сайд-роуд и выбрался на берег реки. Вернувшись на другую сторону улицы, он нащупал стену и поплелся на восток.

Пока он продирался сквозь едкий туман, ядовитые испарения проникали в его кожу через все поры, мозгу жутко не хватало кислорода, и он отказывался работать. Бёртон чувствовал себя так же, как в Африке, во время малярийной горячки. Ему казалось, что его плоть разделилась надвое, что в нем живут две враждующие личности, которые остервенело сражаются друг с другом, и ни одна не собирается уступать.

Полем боя для этих противоборствующих сил стала гибель Пеннифорса, — Бёртон это понимал. Всеохватывающее чувство вины сражалось внутри него с неистовой жаждой мести; импульсивное желание отказаться от роли секретного агента боролось с решимостью найти вервольфов, выяснить, с какой целью они похищают детей, и положить этому конец во что бы то ни стало.

— Месье, — свистящим шепотом произнес кто-то в дверном проеме.

Бёртон остановился, пытаясь справиться с внезапным головокружением. Приглядевшись, он различил фигуру, съежившуюся в прямоугольнике среди густых теней.

— Месье! — повторился шепот.

— Доре? — тихо спросил Бёртон.

— Oui, Monsieu.[12]

Бёртон подошел к двери и спросил по-французски:

— Как вы меня узнали?

— Па! Неужели вы думаете, что можете обмануть глаз художника мазком театрального грима и париком? Я видел ваше фото в газете, месье Бёртон. Я не мог ошибиться: глубоко посаженные глаза, жесткий рот, выпирающие скулы. У вас чело бога и челюсть дьявола!

Бёртон фыркнул:

— Что вы здесь делаете, Доре? Ист-Энд — не место для француза.

— Я не просто француз, я художник.

— И обладаете железным здоровьем, если можете терпеть такую вонь.

— Я привык.

В почти непроглядной тьме — слабый свет лился только от трех красных пятен, проплывавших по реке: похоже, это светилось торговое судно или баржа, — Бёртон почти не видел француза. Тем не менее, у него возникло ощущение, будто его собеседник в лохмотьях, с длинной бородой и спутанными волосами.

— Вы выглядите, как старый бродяга.

— Ну да! И благодаря этому жив до сих пор! Они думают, что я нищий, не обращают на меня внимания, а я незаметно рисую их. Но вы, месье, что вы делаете в Котле? Неужели ищете вервольфов?

— Да. Мне поручили узнать, откуда они приходят и чем занимаются.

— Я не знаю, откуда они приходят, но чем занимаются, это очевидно — воруют трубочистов.

— Что?

— Mais je to jure que c’est vrai![13] Эти вервольфы… они совершенно необычные. Они забирают детей, причем только мальчиков и только маленьких трубочистов.

— На кой дьявол им понадобилось похищать маленьких трубочистов?

— Не знаю, месье. Вам нужно повидаться с Жуком.

— Кто это еще?

— Президент Лиги трубочистов.

— У них и лига есть?

— Oui, Monsieu. Лига есть, но там тоже не знают, где искать пропавших детей.

— Мой юный друг, Язва, наверняка узнает.

— Он трубочист?

— Нет, мальчишка-газетчик.

— А… да, он может знать. Эти дети, они — как бы сказать? — держатся все вместе, да? Я слышал, что слово, сказанное одному, тут же передается другому, потом по цепочке дальше и распространяется по всей империи даже быстрее, чем огонь по сухому лесу.

— Это верно. Что-нибудь еще, месье Доре? Может, вы знаете, откуда приходят вервольфы?

— Э, нет. Знаю только, что они охотятся тут уже месяца два, каждую ночь. А сейчас мне пора. Уже поздно, я устал.

— Спасибо вам за помощь, и, пожалуйста, будьте осторожны. Я понимаю, что искусство — ваша жизнь, но я бы не хотел услышать, что из-за него вы ее лишились.

— И не услышите. Я почти закончил. Рисунки, которые я сделал, месье Бёртон, меня прославят!

— Я буду внимательно следить за вашей работой, — заверил Бёртон и потом спросил: — Подскажите, как мне выбраться из Котла?

— Идите этой же дорогой вон туда. — Доре сделал в темноте неясное движение рукой. — До моста совсем недалеко.

— Благодарю вас. До свиданья, месье Доре. Берегите себя.

— Au revoir,[14] месье Бёртон.

Был уже шестой час утра, когда сэр Ричард Бёртон без сил рухнул на кровать и забылся тяжелым сном.

После разговора с художником он еще долго шел мимо Тауэра, преследуемый приглушенной туманом какофонией никогда не засыпающих лондонских доков, пока не достиг Лондонского моста. Потом двинулся на север, постепенно удаляясь от Темзы. Река отступила, темнота поредела, газовые лампы почти повсюду горели, и ориентироваться стало легче. Дотащившись до Ливерпуль-стрит, он махнул старомодному кэбу, запряженному лошадью.

Уже дома, убежденный, что малярия вот-вот опять набросится на него, он принял изрядную дозу хинина, разделся и смыл с лица грим заодно с сажей. Потом, счастливый, скользнул на хрустящую чистую простыню и провалился в забытье.

Ему снилась Изабель.

И снилась как-то странно. Он стоял на низком каменистом холме в окрестностях Дамаска, по склону прямо к нему поднималась черная лошадь, ее копыта гулко барабанили по земле. Лошадь приблизилась, и он увидел, что в седле сидит Изабель в арабской одежде, сидит по-мужски, а не боком. И вся излучает силу и счастье.

Животное замедлило шаг и попятилось, прежде чем остановиться, покрытые потом бока заблестели.

Изабель откинула вуаль.

— Быстрее, Дик, иначе опоздаешь, — сказала она своим глубоким контральто.

За спиной он услышал далекий шум, похожий на щелканье. Он хотел повернуться и посмотреть, но она заторопила:

— Нет! Давай скорее! Поехали!

Звук приблизился.

— Дик! Поехали!

Только теперь он заметил, что Изабель вела на поводу вторую лошадь. Она требовательно указала на нее.

Клак! Клак! Клак!

Что это? Бёртон начал поворачиваться.

— Нет, Дик! Не надо!

Клак! Клак! Клак!

Он изогнулся и посмотрел на холм за собой. С него, стремительно приближаясь, огромными прыжками соскакивала странная фигура.

Ходули громко ударяли о камень.

Изабель вскрикнула.

В тот же миг тварь на ходулях испустила торжествующий клич, и ее красные глаза вспыхнули.

Бёртон внезапно проснулся и уселся на кровати.

Клак! Клак! Клак!

Какое-то мгновение он ничего не понимал и только потом сообразил: кто-то стучит в дверь дома внизу. С трудом вырвав себя из теплых объятий постели, он взглянул на карманные часы, лежавшие на столе. Было ровно семь. Он проспал меньше двух часов.

Набросив на себя длинную свободную джуббу, которую носил во время паломничества в Мекку и которая сейчас служила ему ночной рубашкой, он направился вниз по лестнице.

Миссис Энджелл уже стояла у входа, и, спускаясь, Бёртон услышал ее негодующий голос:

— Вы из полиции? Хотите его арестовать? Нет? Тогда можете прийти попозже!

— Мои огромные извинения, мэм, — отвечал какой-то мужчина, — но у меня очень срочное дело, мне нужен капитан Бёртон.

— Я здесь! — крикнул королевский агент с последней ступеньки.

— А, капитан! — воскликнул молодой констебль, ступая в холл.

— Сэр! — попыталась его остановить миссис Энджелл.

— Все в порядке, это ко мне, — объяснил ей Бёртон. — Констебль…?

— Капур, сэр.

— Пойдемте ко мне в кабинет. Миссис Энджелл, простите, ради бога, возвращайтесь к себе.

Пожилая дама в недоумении переводила взгляд с одного на другого.

— Может, вскипятить чайник?

Бёртон вопросительно посмотрел на Капура, но тот отрицательно покачал головой.

— Не до того, сэр; благодарю вас, мэм.

Хозяйка кивнула и ушла, а они поднялись по лестнице.

Бёртон хотел затопить камин, но полицейский заторопил его:

— Одевайтесь, капитан. Джек-Попрыгунчик опять совершил нападение!

— Инспектор Траунс срочно хочет видеть вас, капитан, — сказал констебль Капур. — Винтостулья на улице.

— Где Джек напал в этот раз? — спросил Бёртон.

— Около Чизлхёрста. Я подожду вас внизу, сэр.

Бёртон пошел в ванную, наскоро умылся, оттерев с лица последние следы сажи, потом поспешно оделся. Вчера, играя роль старика, он так долго горбился и сутулился, что теперь все его мышцы ныли; голова от недосыпания плохо соображала. Впрочем, по долгому опыту Бёртон знал, что голова его скоро прояснится. Он мог заставить себя не спать, если была такая необходимость, и иногда проводил на ногах по несколько суток — зато потом мог беспробудно проспать много часов.

Констебль Капур ждал его в холле, где Бёртон надел пальто и цилиндр, взял трость и, по совету полицейского, обмотал шарфом горло. Они вышли из дома.

Солнце уже встало и лениво подсвечивало бледно-желтый смог. Черные хлопья висели в воздухе, не падая и не кружась.

На обочине находились два винтостула. Бёртон удивился, что не слышал, как они появились, но потом вспомнил свой сон — топот копыт по склону холма и клаканье.

— На одном приехал я, на другом мой сослуживец, но он вернется в Ярд пешком, — сказал Капур. — Вы когда-нибудь ездили на винтостуле?

— Нет.

— Им очень просто управлять. — И констебль быстро объяснил Бёртону назначение каждого рычага.

Бёртон внимательно оглядел хитроумную машину. Снаружи она напоминала большое кожаное кресло вроде тех, что чинно стоят в закрытых клубах и частных библиотеках. Вся конструкция крепилась на медной раме, как санки; концы полозьев были загнуты вверх.

В передней части рамы, прямо перед подножкой, располагался пульт управления, от него отходили три рычага, похожие на те, что можно увидеть в железнодорожных сигнальных будках, но изогнутые и направленные к седоку. Средний рычаг управлял высотой, а боковые обеспечивали повороты при движении.

Подножка регулировала скорость: если седок давил на нее, машина шла быстрее, если слегка оттягивал назад — скорость снижалась, если же оттягивал до предела — винтостул замирал в воздухе.

Сразу за сиденьем находился мотор, из которого поднимался высокий шест с четырьмя короткими широкими лопастями на верхушке. Во время полета лопасти крутились, создавая сильный поток воздуха, направленный вниз. Для защиты от него к спинке кресла крепился тент, чем-то напоминавший зонтик. Мотор представлял собой более мощный вариант того, который использовался в паросипедах, и работал с такой же высокой эффективностью.

Капур протянул Бёртону круглые защитные очки на кожаной подкладке.

— Наденьте их, капитан, и лучше снимите цилиндр, а то его сорвет при полете. Вон, под сиденьем, багажник. Положите туда цилиндр и трость, и будем отправляться.

Бёртон уселся в кресло и начал пристегиваться ремнями безопасности.

— Я поднимусь первым и буду ждать вас над туманом, — сказал констебль. Он сел на винтостул, наклонился и повернул нужный рычаг; мотор деловито прокашлялся и ровно загудел, машина завибрировала.

Через несколько секунд взревел второй мотор, и винтостул с гулким стуком, похожим на барабанный, начал подниматься.

Смог расступился, открыв взору широкую Монтегю-плейс. Прохожий, случайно оказавшийся в этот момент на тротуаре, схватился за поля шляпы.

Машина набрала необходимую высоту, растревожив хлопья смога, так что они полетели прямо на Бёртона.

Он подождал минуту, а потом мягко оттянул на себя средний рычаг, одновременно надавливая на подножку.

Лопасти над его головой вздрогнули, повернулись, закрутились, потом внезапно образовали круглое расплывчатое пятно.

Смог опять расступился.

Винтостул чиркнул по булыжникам и взмыл в воздух. Земля быстро убежала вниз и исчезла в смоге.

Странно, но движение почти не ощущалось.

Погребенный в облаке, Бёртон чувствовал себя так, словно его перенесли в Чистилище, пока винтостул не вырвался наружу, на ослепительное утреннее солнце. Схватив левый рычаг, Бёртон потянул за него, отворачиваясь от сверкающего шара. Винтостул бешено завращался. Тогда седок потянул за правый рычаг, и не без труда сумел добиться равновесия.

Полотно смога тянулось от горизонта до горизонта. Хотя и грязное, оно так ярко сверкало под солнцем, что у Бёртона заслезились глаза.

Он попеременно манипулировал рычагами, пока не почувствовал, что машина полностью подчиняется ему; тогда он решил догнать Капура, винтостул которого он даже сквозь смог хорошо различал впереди себя по струе пара, тянувшейся от него, точно пуповина.

Вскоре их машины сблизились, и некоторое время они парили в воздухе друг против друга, после чего констебль развернул свой винтостул и взял курс на юго-восток. Бёртон последовал за ним, опять ориентируясь по струе пара. Здесь, на высоте, он с жадностью стал вдыхать чистый от смога воздух, чувствуя, как быстро проходит вчерашняя усталость и появляются новые силы.

Винтостулья набрали скорость и полетели над закутанным в саван городом через Сохо, Темзу, Мост Ватерлоо, Элефант, Касл, Пекхэм. Наконец они подлетели к Люишему, где пелена тумана начала истончаться, открывая дома, улицы и сады.

Бёртон никогда раньше не летал, поэтому наслаждался новым для себя ощущением. Он вспомнил, что Джон Спик пролетел над всей Восточной Африкой на воздушном змее, которого тащил гигантский лебедь, и почувствовал укол зависти, сменившийся мрачным сожалением. Бисмалла! Кому он завидует! Ведь Джон выстрелил в себя!

Вскоре показались леса, потом группы домишек, отделенные друг от друга полосками обработанной земли; смог окончательно отступил, превратившись в белый туман, лентами струившийся вдоль рек и каналов.

Винтостул Капура стал медленно снижаться. Бёртон вдавил средний рычаг и тоже сбавил высоту.

Они еще немного пролетели через окрестности Чизлхёрста, после чего Капур взял курс восточнее и пошел на посадку. Бёртон последовал его примеру. Они приземлились в поле, на самом краю деревни, которая, как Бёртон узнал позже, называлась Миклехэм. На траве уже стояли шесть винтостульев и заляпанный грязью трактор, к которому был прицеплен плуг.

Лопасти винтостула Капура еще вращались, когда молодой констебль спрыгнул на траву и помчался к двум своим сослуживцам, стоявшим возле ворот полуразвалившегося старого дома. Он о чем-то быстро переговорил с ними и побежал обратно, перехватив Бёртона в тот момент, когда тот вышел из машины.

— Нет! — крикнул он, перекрикивая шум моторов. — Нам придется опять подняться!

— Почему? Что случилось?

— Джек-Попрыгунчик все еще в этом районе! Они гонят его на север. Нам надо покружить вокруг, попытаемся его найти. Мы рассредоточимся и полетим пониже, чтобы осмотреть максимально большую территорию. Обращайте внимание на группы горожан и полицейских, но не теряйте меня из виду и следуйте за мной, если увидите, что я сажусь!

Бёртон вернулся в винтостул, пристегнулся и запустил лопасти.

Он взлетел, держа курс за Капуром. Шлейф пара, протянувшийся за их машинами, еще долго висел в воздухе.

Оба следовали на запад, но на значительном расстоянии друг от друга: Бёртон видел машину Капура лишь маленьким пятнышком, за которым тянулась прерывистая белая полоса. Они вновь пролетали мимо Чизлхёрста, и королевский агент все это время напряженно вглядывался в ландшафт слева, справа и прямо перед собой.

Не прошло и пяти минут, как он заметил фигуры людей, собравшихся на площадке для гольфа. Бёртон направил винтостул туда, приблизился, опустился пониже и понял, что это те, о ком говорил Капур, — полицейские и горожане. Причем последние как будто роились вокруг первых, размахивая палками и черенками лопат.

Толпа рассеялась, когда Бёртон приземлился, сильно ударившись о траву.

Но тут же к нему подбежал приземистый человек, оказавшийся инспектором Траунсом.

— Капитан Бёртон! — крикнул он. — Он побежал в Марвеловский лес, туда! — Он махнул тростью в сторону большого леса, который начинался сразу за восточным краем площадки. — Покружитесь над лесом и попробуйте выгнать его оттуда!

Королевский агент кивнул и вновь поднялся в воздух.

Машина заскользила над деревьями. Бёртон летел так низко, как только осмеливался; листья под ним разлетались во все стороны, сбитые с ветвей мощным потоком воздуха.

Перегнувшись через край, Бёртон внимательно осматривал землю, что было довольно сложно через просветы в листве. На небольшой скорости он сначала пролетел над внешней кромкой леса, а потом стал кружить над чащей.

Несмотря на теплое пальто, ему было зябко. Видимо, стрессы последних дней сказывались на его самочувствии. Еще бы! Он перебрал спиртного, на него несколько раз напали и избили; он провел целую ночь в ядовитых и зловонных испарениях Ист-Энда и после всего этого ада спал меньше двух часов. Хинин, который он принял прошлой ночью, предотвратил приступ малярии, но опасность заболевания оставалась — организм требовал отдыха.

Внезапно что-то шевельнулось под ним, но Бёртон не успел разглядеть и по инерции пролетел мимо. Пришлось оттягивать рычаг до упора, чтобы развернуть винтостул на сто восемьдесят градусов. Стараясь избежать столкновения с паровым следом от собственной машины, Бёртон опустился так низко, что полости чуть ли не скребли по верхушкам деревьев, а затем устремился вперед, пристально глядя вниз сквозь ветви.

Он склонился к правому борту, пытаясь маневрировать, но винтостул вдруг резко накренился влево и затрясся, как в лихорадке, с шумом разрезая сучья и листья. Бёртон надавил на подножку, рванул средний рычаг, и винтостул взмыл в воздух, дико крутясь вокруг своей оси. Сражаясь с рычагами, Бёртон краем глаза заметил огромную фигуру, которая вцепилась в бок машины и трясла ее, лишая равновесия.

Бёртон повернулся и увидел безумные глаза Джека-Попрыгунчика.

Рот существа двигался — похоже, оно что-то выкрикивало, но, хотя его лицо было совсем близко, рев мотора и стук лопастей заглушали слова. Но тут Джек протянул руку и вцепился в запястье Бёртона.

Винтостул устремился вниз.

Бёртон пытался справиться с ситуацией, но было уже поздно. Машина врезалась в деревья, лопасти хрястнули и оторвались: одна полетела высоко вверх, а остальные застучали по стволам и ветвям, рассыпаясь на куски.

Опрокидываясь сквозь листву, кресло винтостула крутилось и переворачивалось вместе с седоком; наконец, сильно ударившись задней частью о землю, оно завалилось на бок.

Пар со свистом вырывался из щели в котле, и, каждую секунду ожидая взрыва, Бёртон, даже несмотря на нервное потрясение и страшные ушибы, сумел быстро нашарить застежки ремней, расстегнуть их и вовремя отползти от машины.

Он лежал в изнеможении, уткнувшись лицом в глину.

Шуршание и шаги. Бёртон перевернулся на спину и увидел ноги — нет, ходули! — по обе стороны от себя.

Джек-Попрыгунчик, на туловище которого дрожали пятна света, расставив ноги, стоял над Бёртоном и пристально глядел на него с высоты своего огромного роста. Затем нагнулся.

— Ты кто? — спросил он.

Голубое пламя образовало корону над его головой; из груди посыпались искры. В глазах вспыхнуло безумие.

— Ты знаешь, — сказал Бёртон.

— Откуда? Я тебя раньше не видел, хотя… похоже, я должен тебя знать.

— Ты меня не видел, гад?!! Да ты подбил мне глаз! — Но тут Бёртон вдруг вспомнил предположение Траунса, что, может, этих тварей на ходулях несколько. — Или это был твой брат? — с издевкой добавил он.

Создание ухмыльнулось.

— У меня нет брата. И нет даже родителей. — Оно откинуло назад голову и залилось безумным смехом, потом снова поглядело Бёртону в лицо. — Где я видел тебя раньше? Ты знаменитый, да?

— Относительно, — уклончиво ответил Бёртон. Он попытался выскользнуть из-под ходулей Джека-Попрыгунчика, но тот схватил его за пальто.

— Не двигайся, — приказал он. — Да, теперь я узнал тебя. Ты сэр Ричард Фрэнсис Бёртон! Один из знаменитых викторианцев.

— Из кого? Это что еще за хрень — викторианцы?

Вдали послышались крики — сюда бежали полицейские и горожане, а за ними раздавалось гудение винтостула констебля Капура.

— Послушай, Бёртон, — прошипел Джек. — Я не имею ни малейшего понятия, почему ты здесь, но не мешай мне сделать то, что я должен. Я знаю, что не очень-то вежливо обошелся с теми девицами, но, заметь, я не причинил им особого вреда. Если ты или кто-нибудь другой, остановите меня, я не смогу вернуться назад и исправить то, что случилось. Все останется как есть — а это неправильно! Весь ход событий совершенно неверен! Все должно было быть совсем не так! Ты понял?

Бёртон покачал головой.

— Ни единого слова. Дай мне встать, черт побери!

Джек подумал и слегка ослабил хватку.

Бёртон тут же вывернулся из-под ходулей, вскочил и уставился на странное существо.

Джек-Попрыгунчик был человеком — теперь он ясно видел это. Перед ним стоял мужчина в странном причудливом костюме, но вокруг него сияла какая-то неземная аура.

— Что ты должен сделать? Объясни, — прямо задал вопрос Бёртон.

— Восстановить!

— Восстановить что?

— Самого себя. Тебя. Всё. Неужели ты считаешь, что в мире могут существовать говорящие орангутанги? Разве не очевидно, что все идет вкривь и вкось?

— Говорящие кто? Какие оран… — начал было Бёртон.

— Капитан! — прервал его крик вдалеке. Он узнал голос инспектора Траунса.

Мотор Капура гудел уже совсем рядом.

Джек посмотрел вверх через шатер листвы.

— Туман рассеивается, солнце уже высоко. Мне пора подзарядиться.

— Подзарядиться от чего? Ты говоришь загадками, приятель.

— Время в путь, — добавил Джек и внезапно расхохотался. — Время в путь!

Бёртон кинулся на него, но существо быстро увернулось в сторону, агент пролетел мимо и рухнул на землю, споткнувшись о корни ближайшего дерева.

Он тут же вскочил на ноги, но Джек уже мелькал вдали за деревьями.

— Тысяча чертей! — выругался Бёртон и пустился в погоню.

Несмотря на необходимость пригибаться под низкими ветвями, существо двигалось довольно быстро своими широченными шагами, тогда как Бёртону мешали торчащие корни, переплетения лозы и крайняя степень усталости. Тем не менее, он ухитрялся не отставать, пока Джек не выскочил из леса на площадку для гольфа, севернее того места, где суетились горожане и полиция. И тут он с сумасшедшей скоростью запрыгал вперед на своих ходулях.

Засвистели полицейские, закричали горожане, и толпа, размахивая палками и черенками лопат, хлынула за странно одетым человеком.

Бёртон остановился и озадаченно глядел на происходящее.

Джек-Попрыгунчик, похоже, не торопился спасаться бегством. Вместо этого он кружил по площадке для гольфа, как будто хотел поиграть со своими преследователями.

Только констебль Капур мог мчаться на винтостуле с такой же скоростью, как Джек, но и он не мог догнать его.

— Что за игры, черт побери? — прошептал Бёртон, когда Джек, превратившийся почти в точку, внезапно повернул на юг, запрыгал по краю площадки, потом последовал на северо-восток, обратно к Бёртону, который неподвижно стоял на опушке леса.

Королевский агент побежал ему навстречу, но Джек подпрыгнул и пронесся высоко над его головой.

— Выходи из игры, Бёртон, — крикнул человек на ходулях.

Он сделал шесть длинных прыжков, потом взлетел еще выше и исчез, точно растворился в воздухе, — прямо перед винтостулом Капура.

Бёртону показалось, что на мгновение вокруг Джека образовался пузырь, край которого коснулся передней части летящей машины. Когда Джек скрылся из виду, вслед за ним пропала и часть винтостула.

Машина развалилась и, выбрасывая за собой спиральную ленту пара, устремилась к земле, куда врезалась с устрашающим грохотом. Котел взорвался, куски металла взлетели в воздух.

Бёртон, Траунс и несколько констеблей бросились к тому, что осталось от винтостула.

Изувеченное тело Капура свисало с перевернутого вверх дном сиденья, на лице застыло изумленное выражение, кровь хлестала из ран и стекала вниз, по шее, лицу, неподвижным глазам, собиралась в волосах и оттуда капала на изодранный дерн.

— Господи, — прошептал детектив Траунс, обеими руками опираясь на трость. — На следующей неделе его должны были повысить…

Какое-то мгновение он стоял, будто в оцепенении, потом встряхнулся и сказал сослуживцу:

— Беннет, не могли бы вы позвать сержанта Пайпера?

Тот кивнул и умчался.

— Капитан Бёртон, кто же он такой?

— Человек, теперь я в этом уверен, — ответил Бёртон. — Причем сумасшедший.

— Тот самый, которого я видел во время убийства королевы?

— Нет, он не выглядит таким старым.

— А что произошло в лесу?

— Он нес всякий вздор. Назвал меня викторианцем.

— Это что значит?

— Понятия не имею, думаю, это как-то связано с покойной королевой. Он сказал, что, если мы не дадим ему совершить то, для чего он предназначен, все останется так же плохо, как сейчас; и что он должен «восстановить».

— Восстановить что?

— Самого себя. Меня. Всё. Так он сказал. Потом упомянул о говорящих орангутангах и заявил, что хочет подзарядиться.

Траунс пожал плечами.

— Полная чушь. Бред какой-то!

— Согласен, — кивнул Бёртон.

Траунс повернулся к подошедшему полицейскому:

— А, Пайпер, ребята успокоили толпу?

— Да, сэр. Прыгун исчез, скоро жители разойдутся по домам.

— Ладно, ок. Поставьте здесь пост и перевезите беднягу Капура в морг.

— Есть! Замечательный был человек. Я прослежу, чтобы все было сделано, как надо.

— Бёртон, давайте вместе поедем, — предложил Траунс. — Возле клуба стоят два полицейских паросипеда; мы можем вернуться на них в Миклехэм. Я хочу показать тебе девушку, на которую напали. Да, кстати. Сэр Ричард Майен поручил дело Джека-Попрыгунчика мне, и я думаю, что обязан этим тебе. Премного благодарен!

— Ты лучший кандидат для этого дела, — заметил Бёртон. — Подожди, я достану цилиндр и трость.

Он вернулся к своему разбитому винтостулу, забрал вещи и присоединился к Траунсу. Четверо констеблей остались в лесу вытаскивать искореженную машину.

Бёртон и Траунс не спеша отправились к зданию клуба.

— Что за девушка? — спросил Бёртон.

— Энджела Тью. Пятнадцать лет. Это все, что мне пока известно. Сегодня утром, еще до рассвета, в Скотланд-Ярд прилетел болтун. Его послал один бобби из Миклехэма. Попугай рассказал, что на девушку напал сказочный Джек-Попрыгунчик. Без четверти шесть меня подняли с постели, и я с несколькими людьми помчался сюда на винтостульях, предварительно послав Капура за тобой. Когда мы прибыли, все жители уже были вне себя от ярости. Они выследили Джека на краю поля и гнались за ним через окрестности Чизлхёрста вплоть до Марвеловского леса. Мы побежали вместе с ними. Представь, я, как полный идиот, бросил винтостулья в Миклехэме, и к тому времени, когда я сообразил, что они были бы намного нужнее здесь, было уже поздно! Честно говоря, я все еще не привык к этим чертовым штукам. Будь у меня лошади, я бы быстрее сориентировался, потому что такому традиционному старому бобби, как я, трудно ладить с новой техникой. В общем, ты появился как раз тогда, когда мы добрались до поля для гольфа. Так что давай посмотрим на девушку и узнаем, что произошло.

— Странно, — задумчиво сказал Бёртон, когда они дошли до клуба, возле которого, под охраной констебля, стояло несколько паросипедов. — Он обладает сверхъестественной способностью растворяться в воздухе — я сам видел это дважды. Тогда почему он не делает это сразу?

— А черт его знает, — ответил Траунс, потом обратился к подчиненному: — Констебль, мне нужно два пенни-фартинга.

— Хорошо, сэр, выбирайте, — ответил тот.

Бёртон подошел к одной из машин и отстегнул маленькие меха, находившиеся рядом с топкой. Потом вставил носик в клапан и качал до тех пор, пока пар не начал выходить из другого клапана, установленного на маленьком котле под мотором. Потом убрал меха в багажник, переключил тумблер и два раза повернул маленькое колесико за ним. Поршень дернулся, мотор ожил, из двух высоких тонких труб вырвались клубы дыма.

Он услышал вой гироскопа и убрал поддерживающий конус — паросипед больше не нуждался в нем.

Держа руками раму, Бёртон поставил левую ногу на нижнюю поддерживающую планку, подтянулся и одним быстрым плавным движением перенес тело через раму между передним колесом и трубами, вставил правую ногу в правое стремя, уселся в седло и вставил левую ногу в левое стремя. Пенни-фартинг покачнулся, но, благодаря гироскопу, не упал.

Бёртон поглядел направо и увидел, что Траунс тоже сидит в седле и убирает трость в багажник, прикрепленный к раме паросипеда.

Они оба убрали тормоз. Шатуны задвигались, сначала медленно, потом все быстрее и быстрее, закрутились пальцы кривошипа, пар зашипел, седоки включили передачу, и паросипеды запыхтели по дороге.

— Джек-Попрыгунчик сказал, что туман рассеивается и солнце высоко, — крикнул Бёртон, пока они катили к Миклехэму. — Похоже, для него это было важно!

— Ты думаешь, что он не может исчезать ночью? — крикнул в ответ Траунс.

— Нет. Вспомни, когда я увидел его в первый раз, он исчез именно ночью.

— Тогда что?

— Не знаю!

— Ох, в этом деле много головоломок, — заключил Траунс.

Они доехали до окраин Чизлхёрста, проскочили через город и вырулили на дорогу, ведущую к деревне.

Туман полностью рассеялся, но небо покрывала беспорядочная масса облаков, из-за которой время от времени выглядывали синие клочки.

Наконец, с гребня невысокого холма Бёртон разглядел впереди Миклехэм, и через несколько минут он и инспектор Траунс уже ставили свои паросипеды на краю того самого поля, где королевский агент приземлялся рано утром.

Два констебля находились на страже около дверей полуразрушенного коттеджа. Именно туда и повел Бёртона инспектор Траунс.

Он постучал в дверь, она открылась, и они увидели мужчину в вельветовых брюках на подтяжках и в простой рубашке, волосы у него были взъерошены, длинные бакенбарды не ухожены, на носу — очки в металлической оправе.

— Полиция? — спросил он, понизив голос.

— Да, сэр. Я детектив Траунс из Скотланд-Ярда, а это мой коллега, капитан Бёртон. Вы мистер Тью?

— Да. Эдвард Тью. Входите.

Они переступили порог и оказались в тесной комнате с низким потолком. На потрепанной софе сидела симпатичная юная девушка, которую обнимала и утешала мать — крупная, почтенного вида женщина; она была заплакана и непроизвольно вздрагивала всем телом. В глазах девушки Бёртон прочитал ужас; вся она выглядела какой-то изможденной и жалкой.

— Энджела, это полицейские из Лондона, — мягко произнес Тью.

— Она пока не может говорить. У нее нервное потрясение! — объяснила мать. — Уж я-то знаю, что она чувствует! Мне ли не знать!

— Тише, Тилли, — попросил Тью. — Девочка уже почти успокоилась. Сделай нам чай и дай джентльменам присесть и поговорить с ней.

— Нет! Оставьте ее в покое. Я… Она не может говорить.

— Я могу, мама, — прошептала девочка.

Женщина повернулась и, не разжимая объятий, поцеловала ее в щеку.

— Ты уверена? Может, не надо? Тебе будут задавать много вопросов!

— Тилли, пожалуйста, — опять попросил Эдвард Тью.

— Ничего, мама, — отозвалась девочка.

Мать вздохнула, опустила глаза, поднялась и вышла из комнаты.

— Сядьте возле дочери, мистер Тью, — велел Траунс, указывая на диван. Сам он примостился на деревянном стуле рядом со столиком, на котором стояла ваза с цветами. Бёртон опустился в единственное кресло.

— Итак, тебя зовут Энджела? — ласково спросил детектив.

— Да, сэр, — тихо ответила девочка.

— Расскажи, что произошло. Постарайся только ничего не пропустить. Важна каждая деталь, поняла?

Судорожно сглотнув, Энджела Тью кивнула.

— Я служу у Лонгторнов, сэр, они живут в большом старом доме на Сент-Пол-Вуд-Хилл. Я, как обычно, встала сегодня утром и вышла из дома в…

— Без десяти пять, — подсказал отец. — Она работает с пяти утра до двух дня. Продолжай, Энджи.

— И пошла напрямик через Хоблингвелский лес.

— Разве ты не боишься? — удивился Траунс. — Темновато и страшновато бродить по лесу в такую рань.

— Но, сэр, тропинка совершенно прямая, и я всегда беру с собой масляную лампу. Я все время хожу так, правда.

— И что же случилось?

— Я уже прошла довольно далеко, и тут из-за деревьев появился человек. Я не могла хорошенько его разглядеть, поэтому подняла лампу повыше и спросила «Кто там?». А потом увидела, что он очень высокий, и у него длинные ноги, как у циркачей, которые разгуливают на ходулях. Говорю вам, сэр, мы все слышали истории о призраке, о Джеке-Попрыгунчике, и я совсем не такая глупая. Я его сразу узнала — он точно такой, как в сказках. Я повернулась и бросилась наутек, но и шагу ступить не успела, как он схватил меня и зажал руками рот. Потом он… — Она подняла руку к лицу и закрыла локтем глаза. — Н-не могу сказать. Папа!

Эдвард Тью успокаивающе погладил дочь по спине и умоляюще поглядел на детектива Траунса. Человек из Ярда кивнул, и Тью заговорил сам:

— Джек схватил ее за платье у горла, разорвал ткань до пояса, обнажив ее белье. Потом он с силой повернул ее к себе, запрокинул и уперся ей лбом в… — Девочка приглушенно всхлипнула, Тью запнулся, ловя ртом воздух. Он посмотрел на Траунса и Бёртона и ткнул пальцем себя в грудь. — Сюда… — прошептал он.

Бёртон сжал зубы. Бедняжка!

Она внезапно подняла взгляд и сердито смахнула слезы с лица тыльной стороной ладони.

— Когда он запрокидывал меня, мне казалось, что я вот-вот сломаюсь пополам. Потом он дал мне немного отдышаться, внимательно посмотрел в лицо своими ужасными глазами и сказал: «Это не ты!».

Бёртон напрягся:

— Мисс Тью: вы уверены, что он сказал вам именно это?

Она кивнула.

— Я эти слова на всю жизнь запомню! Он сказал: «Это не ты!». А потом отпустил меня и запрыгал, как страшный огромный кузнечик.

— А вы не сразу закричали?

— Нет, сэр. Я не подавала голоса, пока не добежала до ворот сада. Я неслась, как ураган.

Бёртон и Траунс посмотрели друг на друга.

— Он сказал что-нибудь еще? — спросил Бёртон, поворачиваясь к девочке.

— Ничего, сэр.

— Вы можете его описать?

Да, существо, которое видела девочка, как две капли воды походило на того, кого сам Бёртон только что встретил в Марвеловском лесу.

Уже выходя из коттеджа, Бёртон обернулся и заметил мать девочки, Тилли Тью, стоящую у противоположного входа. Она смотрела на него как-то странно.

Они открыли ворота и оказались в поле.

— Удивительно, — начал разговор Траунс. — В прошлые разы он всегда удирал, как только ему пытались помешать. Вспомни случай с Мери Стивенс. Она закричала, сбежался народ, и Джек исчез.

— Видно, то был другой Джек, инспектор.

— Очень может быть. На этот раз он зажал ей рот рукой, напал относительно тихо, и никто не пришел ей на помощь. Тем не менее, он… скажем так… не довел дело до конца. Он разорвал на ней платье и тщательно осмотрел ее, а потом отпустил. Почему?

— Он сказал «Это не ты!», значит, искал какую-то другую девушку и ошибся. Мне нужно в Лондон. Можно взять винтостул?

— Выбирай любой. Поставь его у своего дома, я потом пришлю за ним констебля. Что ты собираешься делать?

— Спать. Я очень устал, и малярия опять готова свалить меня. А ты?

— Хочу еще поговорить с семейством Тью. Поищу связь между жертвами.

— Отличная мысль. Думаю, мы скоро опять увидимся, Траунс.

— Уверен. Наш друг с пружинками на пятках не заставит себя долго ждать, никаких сомнений. Но где он появится? Вот вопрос. Где?

— Вот еще что, инспектор, — сказал Бёртон. — Обрати внимание на ее мать. Я заметил на ее лице такое выражение, которое заставило меня заподозрить: она знает больше, чем говорит!

В два часа пополудни Бёртон вернулся к работе. Он проспал пару часов, вымылся, оделся, наскоро пообедал и послал два сообщения: одно с бегунком премьер-министру с просьбой об аудиенции; второе с болтуном Суинберну с приглашением прийти пораньше вечером.

Часом позже ответ с Даунинг-стрит приземлился на подоконнике.

— Сообщение от лорда Пальмерстона. Немедленно приходите. Конец долбаного сообщения.

— Ответа не будет.

— Чего лучше, вашу мать! — грубо каркнул болтун и улетел.

Спустя сорок минут Бёртон, быстро пройдя через поредевший туман, все еще цеплявшийся за центр Лондона, уже сидел напротив лорда Пальмерстона, который, что-то быстро строча на полях документа, говорил, не поднимая головы.

— Что такое, Бёртон? Я очень занят и не требую от вас промежуточных результатов расследования. Закончите — опишете дело и пришлете мне отчет.

— Человек погиб.

— Кто? Как?

— Кэбмен Монтегю Пеннифорс. Он сопровождал меня в Ист-Энд и был убит вервольфами.

Пальмерстон впервые за весь разговор поднял глаза.

— Вервольфами? Вы видели их?

— Четверых. Они растерзали Пеннифорса. Я не мог вывезти его тело, не подвергнув себя опасности. Он был хорошим человеком и не заслужил быть брошенным в Темзу.

— А его бросили туда?

— Наверное. — Бёртон сжал кулаки. — Я повел себя, как последний гад. Я не должен был брать его с собой.

Премьер-министр отодвинул перо в сторону и положил руки перед собой, сплетя пальцы. Потом заговорил медленно и ровно:

— Поручение, которое вы получили от Его Королевского Величества, совершенно уникально. Вы должны думать о себе как о командире на поле боя и в случае необходимости заставлять служить себе подданных Его Величества. Учитывая природу вашей миссии, вполне вероятно, что некоторые из подданных будут ранены или убиты. Это смерть за империю.

— Пеннифорс был кэбби, а не солдатом! — возразил Бёртон.

— Он был слугой Его Величества, как и мы все.

— Неужели всех, кто пал на службе, следует выбрасывать в реку без дальнейших церемоний, как ненужный утиль?

Пальмерстон вынул из выдвижного ящика листок бумаги, написал на нем несколько слов и протянул Бёртону.

— В подобных обстоятельствах без промедления посылайте письмо по этому адресу. Мои люди придут и примут необходимые меры. К покойным отнесутся с почтением. Будут организованы и оплачены похороны. Вдовы получат государственную пенсию.

Королевский агент удивленно посмотрел на имена над адресом.

— Бёрк и Хэйр! — воскликнул он. — Клички?

— Нет, совпадение! Убийца и продавец трупов Бёрк был повешен в 29-м, а его сообщник, Хэйр, спустя десять лет умер слепым нищим. Два моих агента, Дамьен Бёрк и Грегори Хэйр, сделаны из другого теста. Они хорошие парни, хоть и мрачноватые на вид.

— У Монтегю Пеннифорса осталась вдова, Дейзи, они жили в Чипсайде. Это все, что я знаю о нем.

— Я попрошу Бёрка и Хэйра заняться этим. Они быстро найдут женщину, и я прослежу, чтобы она ни в чем не нуждалась. У меня очень много дел, капитан Бёртон. У вас все?

Бёртон поднялся.

— Да, сэр.

— Тогда давайте займемся работой.

Пальмерстон опять углубился в свои бумаги, и Бёртон повернулся, собираясь уходить. Но у самой двери услышал голос премьер-министра:

— Вам нужен помощник, Бёртон.

Бёртон оглянулся, но лорд, нагнувшись над документом, что-то быстро писал и уже не обращал на него внимания.

Приличия запрещали молодой леди посещать дом холостого мужчины без компаньонки, но Изабель Арунделл плевать на них хотела. Она прекрасно знала, что общество и так уже глядит на нее с высокомерным видом, потому что она сопровождала Бёртона в Бат и останавливалась в том же самом отеле, правда, не в одном с ним номере. Сейчас, входя в его дом, она опять нарушала приличия — ну и черт с ними!

То, что у нее небезупречная репутация, ее не слишком беспокоило, потому что после свадьбы они с Ричардом собирались жить за границей. Он будет работать консулом где-нибудь в Дамаске или Южной Америке, а она соберет вокруг себя новых друзей, желательно не англичан, которые будут смотреть на нее как на экзотический цветок, нежную розу среди темных и, конечно, менее изысканных цветов.

Она уже все обдумала. А если Изабель Арунделл что-то хотела, она привыкла получать желаемое.

В полдень она приехала на Монтегю-плейс, и миссис Энджелл, неохотно пустив ее в дом, спросила — с беспримерной наглостью, по мнению Изабель, — уверена ли «молодая мисс», что поступает правильно, посещая неженатого мужчину. Дружелюбная дама даже предложила Изабель сопровождать ее, если мисс «захочет соблюсти приличия».

Изабель, сдерживая раздражение, от предложения экономки отказалась и без лишних слов поднялась по лестнице в кабинет.

Бёртон сгорбился в своем любимом кресле у камина, завернутый в джуббу, и курил ужасную чируту, оцепенело уставившись в густой голубой дым, который заволок всю комнату.

Час назад он вернулся с Даунинг-стрит и с того времени не пошевелил ни мускулом. Его мысли странствовали где-то далеко, и он даже не заметил, как вошла Изабель.

— О, Дик, ради бога, — театрально произнесла она. — Я вышла из одного тумана и окунулась в другой! Как ты можешь… — Она остановилась, судорожно вздохнула и вскинула затянутые в перчатки руки ко рту, заметив и желтеющий синяк вокруг глаза, и темный кровоподтек на левом виске, и царапины по всему лицу, — ее Дик выглядел так, словно по нему проехала легкая кавалерийская бригада. — Что с тобой? — упавшим голосом спросила она.

Его взгляд остановился на ней, зрачки вернулись в нормальное состояние.

— А, — сказал он и встал. — Извини, Изабель; я совсем забыл, что ты собиралась прийти.

— Дик! — воскликнула она и внезапно оказалась в его объятиях. — Что у тебя с лицом? Господи, что случилось?

Он поцеловал ее в лоб и отступил назад, на расстояние вытянутой руки.

— Все, Изабель. Все случилось. Моя жизнь резко изменилась в одно мгновение! Сам король дал мне поручение!

— Король? Поручение? Дик, я не понимаю. И откуда все эти раны и синяки?

— Садись, я попробую объяснить. Но, Изабель, ты должна приготовиться. Вспомни арабскую пословицу, которой я научил тебя: «Ин лам йакхун ма тьюрид, фа’арид ма йакхун».

— «Если то, чего ты хотел, не произошло, научись хотеть того, что может произойти», — перевела она.

Нахмурившись, она села в ожидании, пока он подойдет к бюро и нальет ей тоник. Вернувшись, он протянул ей стакан и остался стоять с непроницаемым лицом.

— Министерство иностранных дел предложило мне консульство в Фернандо-По… — начал он.

— Да, — перебила она его. — Я послала несколько писем лорду Расселу, прося назначить тебя на этот пост. Вообще-то я просила Дамаск…

— Ты просила? — Он вскинул брови. — Как ты можешь писать лорду Расселу обо мне, предварительно не посоветовавшись со мной?

— Дик, не дури. Мы часто говорили с тобой о консульстве. И расскажи наконец, что произошло с тобой?!

— Всему свое время. Ты пойми: есть большая разница между нашими с тобой разговорами и письмами, посылаемыми министру.

— Все было вовсе не так! — крикнула она.

— Как бы там ни было, ты не должна была писать обо мне, не спросив об этом меня.

— Я хотела помочь тебе!

— Ну да, и вот результат: мне не дали средств, необходимых для продолжения карьеры. Если бы я занялся этим сам, я и без тебя сумел бы добиться Дамаска. А из-за твоего вмешательства я получил приглашение в Фернандо-По. Правительство предложило мне кусок, а я хотел весь каравай. Ты хоть знаешь, где находится Фернандо-По?

По щекам Изабель покатилась слезы.

— Нет, — прошептала она. Не таким она представляла себе их свидание!

— Это остров на западном побережье Африки. Крошечная гнилая дыра, которую называют «кладбищем белого человека». Если Министерство иностранных дел хочет от кого-нибудь избавиться, его назначают консулом в Фернандо-По. То, что лорд Рассел предложил его мне, означает только одно: я надоел ему. Но ведь я не надоедал! На самом деле я вообще с ним не контактировал!

— Это я, Дик… Это моя вина! Прости меня, я хотела как лучше…

— А сделала как хуже, — безжалостно уязвил он.

Изабель закрыла лицо руками и зарыдала.

— Изабель, — уже мягче сказал Бёртон, — когда король даровал мне рыцарство, я подумал, что мое… наше будущее обеспечено. Но Джон предал меня. Почему — неизвестно. Он был мне, как младший брат, но оказался слабаком и позволил негодяям манипулировать собой. Всю жизнь я всеми силами стремился сделать себе имя: в Индии я встретил вражду со стороны завистливых офицеров, в Мекке рисковал быть казненным, в Бербере чуть не погиб от рук туземцев, а в Центральной Африке едва не умер от болезней и истощения. Но все это утратило цену, когда Спик возненавидел меня и бросил черную тень на мою репутацию. Чего он только ни говорил! Боже мой! Да его надо было просто отхлестать кнутом! Но сентиментальность заставила меня сдержаться, а он за это время нанес мне непоправимый вред. Стреляя в себя, он как будто направил револьвер в голову мне; и сейчас, в дополнение к той злонамеренной лжи, которую он нагородил, меня еще и считают виновником его самоубийства. В понедельник, когда я узнал, что он совершил, тот Ричард Бёртон, которого ты встретила десять лет назад в Болони — человек, которого ты полюбила, — перестал существовать. Его нет больше!

— Ричард! Не говори так! — застонала Изабель.

— Но это правда. Ты бы вышла замуж за сломленного человека. Но есть и еще кое-что…

— Что? — еле слышно прошептала она.

— В тот же вечер я подвергся нападению.

Изабель широко раскрыла глаза.

— На тебя напали? Кто?

— Сказочный герой, сверхъестественное существо — Джек-Попрыгунчик. — Какое-то время она молча глядела на него. — Это правда, Изабель. Потом, во вторник утром, меня вызвал Пальмерстон и предложил мне должность от имени короля. Я стал… э… — хорошего названия у этой должности нет. Пальмерстон называет меня «королевским агентом», хотя с тем же успехом меня можно назвать «следователем» или «детективом». Одно из моих первых поручений — узнать побольше о существе, напавшем на меня.

Изабель вдруг поднялась и подошла к окну. Стоя к Бёртону спиной, она решительно произнесла:

— Это вздор, Дик. Неужели вернулась твоя малярия?

— Ты хочешь сказать, что я брежу? — Он подошел к бюро и налил себе портвейна. — Ты считаешь, что у меня галлюцинации?

В его голосе прозвучала глубокая обида. Она уловила ее и пояснила:

— Джек-Попрыгунчик — детская сказка!

— А если я скажу тебе, что своими глазами видел вервольфов?

— Вервольфы! В Лондоне! Ричард, послушай, что ты несешь?

— Я знаю, Изабель, в это трудно поверить. Но я их видел. Более того, из-за меня погиб человек. От этих тварей. И я получил горький урок: пост, который я занял, невероятно опасен, и не только для меня, но и для тех, кто рядом со мной.

— Вот ты к чему ведешь… — пролепетала она. — Ты хочешь бросить меня? — И она прижала руку к груди, как будто почувствовала боль.

— Ты меня хорошо знаешь, — ответил он. — Открытия — моя мания. В Африку мне больше дороги нет, да и мне самому надоели болезни в экспедициях. В последней я чуть не умер, а я предпочитаю смерть на ногах смерти в постели. Кроме того, открытия бывают не только географические, есть и другие; и король дал мне возможность удовлетворить свою страсть таким способом, который я даже не мог себе представить. Я теперь…

— Перестань! — прервала его Изабель. Ее подбородок задергался, в глазах вспыхнул опасный огонек. — А что будет со мной, Ричард? Ответь мне! Я тебе больше не нужна?

Не обращая внимания на боль, внезапно сжавшую сердце, сэр Ричард Фрэнсис Бёртон спокойно ответил на ее вопрос.

Бёртон любил Изабель, несмотря на ее недостатки, и она, несмотря на его собственные, отвечала ему взаимностью. Они должны были пожениться, он это понимал, но сейчас бросил вызов Судьбе и упрямо перевел стрелки своей жизни на другой путь.

Он чувствовал себя опустошенным и лишенным эмоций; тем не менее, в нем внезапно пробудилось обостренное самосознание, и он испытал лихорадочное чувство раздвоения собственной личности.

Полдень уступил место раннему вечеру, и Бёртон опять погрузился в глубокую медитацию, почти самогипноз, под воздействием которого исследовал присутствие невидимого доппельгенгера, который, похоже, сидел на том же самом кресле, что и он. Странно, но он связывал этого второго Ричарда Бёртона не с малярийным бредом, а с Джеком-Попрыгунчиком.

Бёртон понимал, что он и его двойник сейчас находятся в точке расхождения. Одного из них ожидала дорога в Фернандо-По, Бразилию, Дамаск, «в любую долбаную дыру, куда тебя засунут». Путь другого, королевского агента, терялся в тумане.

Бёртон был уверен, что Попрыгунчик на ходулях предвидел его выбор. Джек мог быть кем угодно, но только не шпионом, как первоначально подозревали они с Пальмерстоном. О нет, дело обстояло не столь прозаически! В этом Бёртона убеждало даже не то, что сказал этот странный человек, но в первую очередь то, как он это сказал. Именно это заставило Бёртона предположить, что Джек обладает сверхъестественным знанием о его — Бёртона — будущем; знанием, которое не может добыть ни один шпион, каким бы искусным он ни был.

В Индии он видел немало явлений, которые бросали вызов рационалистическому мышлению. Бёртон верил, что люди обладают «силой души», которая может расширить спектр их чувств и вывести их далеко за пределы зрения, слуха или осязания. Но может ли эта сила, — спрашивал он себя, — преодолеть границы времени? Что если Джек-Попрыгунчик — самый настоящий ясновидящий? Если это так, то он, скорее всего, слишком много времени проводит в будущем, поскольку его знания о настоящем довольно скудны. Например, он выразил удивление, когда Бёртон рассказал ему, что научные дебаты об истоках Нила и несчастный случай со Спиком уже произошли.

«Я историк! — заявил он. — Я точно знаю, когда что случилось. Это было в 1864 году, а не 1861-м!»

Случилось. Для него это прошедшее время, хотя он говорил о 1864-м, до которого еще три года.

Очень странно.

Как еще объяснить противоречия в восприятии времени Джеком? Тем, что он не от мира сего? Загадочное существо дважды исчезало прямо на глазах у Бёртона, а в далеком 1840 году проделало то же самое под пристальным наблюдением детектива Траунса. Очевидно, простой смертный на такие действия не способен.

А странный характер Джека, переменчивый внешний вид, способность находиться в двух местах одновременно, неподверженность возрастным изменениям? Все это говорит о том, что он — сверхъестественное существо, живущее за пределами нашего времени и пространства. Да, похоже, первое впечатление Бёртона было самым правильным: Джек — это вырвавшийся из бутылки джинни. Демон. Злобный дух. Моко, конголезский бог предсказаний.

Королевский агент вышел из состояния медитации, сделав два основных вывода. Во-первых, на данный момент следует считать Попрыгунчика одним существом, а не двумя или более. Во-вторых, именно Время является ключевым элементом к пониманию феномена Джека.

Он встал и растер онемевшую шею. Как всегда, сосредоточившись на решении одной проблемы, он забыл обо всех остальных, и, хотя после разговора с Изабель душа его еще болела, он не был обездвижен депрессией, как иногда случалось в прошлом. Напротив, он мыслил на удивление позитивно.

Восемь часов.

Бёртон подошел к окну и выглянул на Монтегю-плейс. Смог превратился в мокрый туман, пронизанный светлыми ореолами вокруг газовых ламп. Обычная суматоха и толкотня вернулись на улицы Лондона: грохочущие паросипеды, хрипящие паролошади, старомодные экипажи, запряженные обычными лошадями, фургоны для перевозки мебели и, конечно, бурлящая масса людей.

Раньше, глядя на все это, Бёртон тосковал по широким просторам арабских пустынь. В этот вечер, однако, Лондон показался ему необычайно уютным, почти по-домашнему близким. Он никогда не чувствовал такого прежде. Лондон всегда казался ему чужим, душным, давящим.

«Я меняюсь, — подумал он. — Я едва узнаю сам себя».

Его внимание привлекла вспышка красного света: из кэба вышел Суинберн. Появление его сопровождалось сильным криком — он ругался с кэбменом из-за платы. У Суинберна была идея-фикс: он считал, что проезд из одного места в Лондоне до любого другого стоит шиллинг, и точка, а потому истерически спорил с любым кэбби, называвшим другую цену, то есть со всеми. Частенько, как и сегодня, кэбмен, не желая скандала, сдавался и брал то, что ему давали.

Суинберн пересек улицу, подпрыгивая и пританцовывая на каждом шагу, и позвонил в дверной колокольчик.

«Все пользуются колокольчиком, — поймал себя на мысли Бёртон, — кроме полицейских. Те стучат».

Через минуту он услышал голос миссис Энджелл, приветствие Алджернона, его шаги на лестнице и стаккато, выбиваемое тростью на двери комнаты.

Бёртон отвернулся от окна и закричал:

— Входи, Алджи!

Суинберн впорхнул и с порога объявил:

— Слава в вышних Человеку! Ибо миром правит он.

— И что же вызвало столь торжественное заявление? — поинтересовался Бёртон.

— Я видел один из новейших винтокораблей! Он огромный! Мы стали настолько всесильны и подобны богам, что заставили скользить по воздуху тонны металла! Даю голову на отсечение! Ого, у тебя новые шрамы! Что, опять Джек? Я видел в вечернем выпуске, что утром он напал на девушку.

— Винтокорабль? Как он выглядит? Я его еще не видел.

Суинберн бросился в кресло и перекинул ногу через ручку. Водрузил цилиндр на конец трости и заставил его крутиться.

— Обширная платформа, Ричард, плоская и овальная; из кромки выходит множество горизонтальных брусьев, а от их концов поднимаются вертикальные мачты, на верхушках которых вращаются большие лопасти, да так быстро, что видишь только размытый круг. Эта штука оставляет за собой чудовищную струю пара. Так Джек опять побил тебя?

— Возможно, он летел в Индию, — невпопад обронил Бёртон.

— Да, похоже. Но послушай: на его киле был лозунг огромными буквами!

— Какой?

— «Гражданин! Вступай в Общество друзей военно-воздушных сил! Помоги построить еще больше таких кораблей!»

Бёртон поднял бровь.

— Технологисты определенно поднимаются в общественном мнении. Похоже, у них большое будущее.

— Ну еще бы! — с энтузиазмом воскликнул Суинберн. — Мне кажется, этот винтокорабль может обогнуть земной шар без единой посадки! А теперь расскажи мне о драке.

— Меня удивляет твоя радость, — скептически заметил Бёртон, не обращая внимания на последние слова Суинберна. — Я думал, либертины категорически против таких машин. Ты же знаешь, что их будут использовать, чтобы завоевать так называемых варваров.

— Это да, — безмятежно согласился Суинберн. — Но нельзя не поразиться летящему металлическому кораблю! «Не мечтами, но кровью и сталью, мы, отчизна, тебя создали!» — продекламировал он. — Кстати, старина, ты не ответил мне. Откуда у тебя новые раны?

— А, это… — неохотно сказал Бёртон. — Пару раз упал. Сначала на меня напали вервольфы, а потом, спустя несколько часов, Джек-Попрыгунчик сдернул мой винтостул с неба, и мне пришлось проламываться через верхушки деревьев.

Суинберн ухмыльнулся.

— О, это круто! А что было на самом деле?

— Это и было.

Поэт схватил свой цилиндр и в раздражении кинул его в исследователя. Бёртон перехватил его и запустил обратно.

Суинберн вздохнул:

— Не хочешь говорить, не надо; какие у тебя планы на сегодняшнюю ночь? Напиться? Или что-то другое для разнообразия? Можно для интереса попробовать опиум.

Бёртон скинул с себя джуббу и протянул руку к сюртуку, беспечно брошенному на спинку стула.

— Алджи, держись подальше от наркотиков. У тебя и так есть опасная склонность к саморазрушению. Алкоголь тебя убьет, без всяких сомнений, но медленно. Опиум сделает это намного быстрее. — Он застегнул сюртук. — Не могу понять, почему ты так безжалостен к себе, — добавил он.

— Вздор! — возразил Суинберн, вскакивая и напяливая цилиндр на непослушную шевелюру. — Я вовсе не безжалостен. Но просто мне скучно, Ричард. Ужасно скучно. Нудная бессмысленность существования пронзает меня до мозга костей. — И он заплясал по комнате. — Я поэт! Мне нужен стимул! Мне нужна опасность! Мне нужно идти по тонкой грани между жизнью и смертью, иначе я не смогу найти объект, достойный воспевания.

Бёртон посмотрел на субтильного узкоплечего человечка, который выделывал странные па.

— Ты серьезно?

— Конечно! Ты и сам пишешь стихи. Ты знаешь, что форма — только оболочка. И чем я в свои двадцать четыре года могу наполнить эту оболочку? Жалкими маневрами незрелого дилетанта? Ты знаешь, что написали обо мне в «Спектэйторе»? «У него есть некоторый литературный талант, но решительно не поэтического характера. И вряд ли критика способна помочь мистеру Суинберну писать лучше». А я хочу писать лучше! Я хочу стать великим поэтом. Иначе я ничто, Ричард. Но для этого я должен жить по-настоящему. А человек может жить по-настоящему только тогда, когда смерть шагает с ним бок о бок. Я когда-нибудь рассказывал тебе, как взбирался на скалу Калвер на острове Уайт?

Бёртон покачал головой. Суинберн прекратил плясать, они вышли за дверь и стали спускаться по лестнице.

— Это случилось на Рождество 1854 года, — начал поэт. — Мне уже исполнилось семнадцать, но отец не пустил меня служить в кавалерию. Мне хотелось воевать и быть мужественным, мечтать об опасных предприятиях и кавалерийских атаках, но, глядя на себя самого, я понимал, что на войне я скорее всего окажусь трусом! Я должен был испытать себя, Ричард! И вот на Рождество я отправился на самый восточный мыс острова.

Они вышли из дома и подняли воротники. Становилось холодно.

— Куда мы идем? — спросил Суинберн.

— В Баттерси.

— В Баттерси? Зачем? Что там интересного?

— «Дрожь».

— Это что такое, болезнь?

— Нет, паб. Сюда. Сначала я должен найти местного продавца газет.

— Ты хочешь тащиться в такую даль ради кружки пива?

— Я объясню тебе, когда будем там. Продолжай рассказ.

— Ты знаешь скалу Калвер? Это меловой склон, прорезанный жилками кремня. Очень крутой. Итак, я решил забраться на него, чтобы проверить свою храбрость. Первая попытка привела меня к непроходимому козырьку. Пришлось спуститься и искать другой путь. И я опять полез вверх, сжав зубы и поклявшись себе, что больше сходить не буду: если я и вернусь к основанию проклятой скалы, то только по частям. Я поднимался, ветер выл в расселинах и пустотах — как будто кто-то играл на органе гимн в часовне Итона. Один раз из пещеры вырвалось облако чаек, начало виться вокруг меня, и на мгновение я испугался, что они выклюют мне глаза. Но я упрямо поднимался, хотя каждый мускул ныл от боли. И уже почти достиг вершины, когда меловая полка, на которой я стоял, треснула и развалилась, и я повис, вцепившись пальцами в край выступа. Так я и висел, ощупывая ногами склон, пока не нашел полку. С трудом перевалившись через край обрыва, я лежал, совершенно обессиленный, и уже начал терять сознание. И только мысль о том, что я могу свалиться вниз, подняла меня на ноги.

— Так ты доказал свое мужество самому себе? — спросил Бёртон.

— Да, но тогда я узнал больше. Я понял, что живу по-настоящему только тогда, когда мне угрожает Смерть; и что я могу писать великие поэмы только тогда, когда Жизнь течет по моим венам. Мой враг — скука, Ричард. Я уверен, что эта грязная тварь убьет меня куда раньше, чем алкоголь или опиум.

Бёртон обдумывал его слова, пока, через пару минут, на Портман-сквер, они не наткнулись на Оскара.

— Эй, Язва!

— Привет, капитан! Ищете вечерний выпуск?

— Нет, парень, мне нужна информация, которой нет в газетах. Это будет стоить два шиллинга.

— Когда я был молод, капитан, я думал, что деньги — самое важное в жизни. Сейчас я стал старше и точно знаю, что это так! Идет! И что же вы хотите узнать?

— Мне нужно встретиться с Жуком, президентом Лиги трубочистов.

Алджернон Суинберн изумленно посмотрел на Бёртона.

— О! — воскликнул Оскар. — Трудно! Он не любит выходить из тени.

Ответ Бёртона утонул в грохоте дилижанса, запряженного четверкой лошадей. Королевский агент подождал, пока он не исчезнет на Вигмор-стрит, потом повторил:

— Но ты ведь сможешь найти его? Да?

— Я постучусь к вам завтра утром, сэр. Одно условие: если вы хотите поговорить с Жуком, принесите ему пару книжек. Этот чудила без ума от них!

— А что он любит читать?

— Все подряд, капитан, но больше всего стихи и правдивые истории; романы там всякие, выдумки — не очень.

— Ладно. Вот тебе шиллинг для начала.

Оскар коснулся шляпы, подмигнул и побежал, выкрикивая на ходу:

— Вечерний выпуск! Конфедераты заняли штат Кентукки!

— Что за чудо-ребенок! — воскликнул Суинберн.

— Да, действительно. Его ждут великие дела, по-моему.

— А как его зовут?

— Оскар Уайльд, — ответил Бёртон.

— Вот что, мой друг, — решительно заговорил поэт. — Я больше не желаю оставаться в стороне. Джек-Попрыгунчик, вервольфы, теперь этот Жук. В какое дерьмо ты ввязался? Давай выкладывай, Ричард. Я с места не сойду, пока не получу ответа.

Бёртон какое-то время обдумывал его слова, потом спросил:

— Но можно ли тебе доверять? Ты обещаешь хранить тайну?

— Да.

— Честное слово?

— Клянусь!

— Ладно, как только возьмем кэб и поедем в Баттерси, я расскажу тебе все.

Он повернулся и зашагал с площади. Суинберн запрыгал рядом.

— Подожди! — крикнул он. — Почему бы не взять кэб прямо сейчас?

— Нет. Есть еще одно место, где мне надо побывать.

— Что за место?

— Увидишь.

— Почему ты такой невыносимо загадочный?

Был ранний вечер. Они протискивались через толпу женщин с колясками, торговцев, рабочих, уличных актеров, нищих, бродяг, проституток и воров, пока не оказались на Вир-стрит. Здесь Бёртон остановился перед узким зданием, сгорбившимся между скобяной лавкой и музеем анатомии. Над блестящей желтой дверью находилось высокое окно с синим занавесом, к стеклу которого был прикреплен лист бумаги с объявлением, написанным размашистым почерком:

«Несравненная ГРАФИНЯ САБИНА,

потомственная ясновидящая и пророчица.

Предскажет будущее, угадает мысли, сделает тайное явным, вернет любовь, поможет сохранить семью, снимет порчу и сглаз.

Стопроцентная гарантия успеха!

Прием с 11 утра до 2-х дня и с 6 до 9 вечера.

Добро пожаловать!

Подождите в приемной — вас пригласят».

— Ты шутишь! — удивился Суинберн, прочитав объявление.

— Нисколько.

Бёртон слышал об этом заведении от Ричарда Монктона Мильнса. Они оба уже давно интересовались оккультизмом, и Мильнс как-то сказал Бёртону, что в Лондоне нет лучшей гадалки по линиям руки, чем графиня Сабина.

Они вошли.

За парадной дверью был короткий, не слишком чистый коридор с голыми половицами и треснувшей штукатуркой на стенах, освещенный масляной лампой, свисавшей с грязного потолка. Они проследовали по нему, откинули багровый бархатный занавес и оказались в маленькой прямоугольной комнате, в которой пахло затхлыми благовониями сандалового дерева. Вдоль ничем не украшенных стен стояли деревянные стулья. Один был занят — на нем сидел высокий, преждевременно облысевший молодой человек с водянистыми глазами и плохими зубами, которые он оскалил в том, что едва могло сойти за улыбку.

— Там моя жена! — сказал он гнусавым голосом, кивая на дверь за тяжелым занавесом. — Подождите, когда она выйдет, и можете войти.

Бёртон и Суинберн сели. Две газовые лампы бросали тени, пробегавшие по их лицам. Шевелюра Суинберна выглядела, точно охваченная пламенем.

Человек уставился на Бёртона.

— Боже мой, да вы как будто только что с войны! Вы упали?

— Да, с лестницы в борделе, — съязвил Суинберн.

— О!

— Девки вышвырнули его. Сказали, что у него слишком экзотические вкусы!

— Э-эротические? — пролепетал лысый.

— Нет. Экзотические. Вы ведь понимаете меня? — хитро сощурился поэт, двусмысленно ухмыльнувшись.

— Э… д-да, к-конечно.

Бёртон дико оскалился, став похожим на дьявола.

— Ты осел, Алджи, — прошипел он.

Человек нарочито покашлял и вдруг спросил:

— Экзотические… это как понять? Они его того… кнутом, что ли?

— Вы читали «Камасутру» Ватъясаны? — поинтересовался Суинберн.

— Э…

— Это руководство по искусству любовных наслаждений. Этот джентльмен только что начал переводить его с санскрита.

Но тут дверь открылась, и в приемную вплыла женщина. Высокая и безобразно толстая, она напомнила Бёртону мегалитический трансатлантический лайнер «Титан», созданный Изамбардом Кингдомом Брюнелем.

— Наконец-то! — воскликнул мужчина. — То есть, я хотел сказать, как хорошо, что ты вышла, козочка моя маленькая!

— Угу, — прогудела она, и ее двойной подбородок заколыхался. — Реджи, мы должны побыстрее идти домой. Нам надо поговорить об очень важных делах!

Он встал, и Бёртон увидел, что у него дрожат коленки.

— О каких д-делах, к-козочка?

— Важных, Реджи!

Она откинула занавес и гордо вынесла свое огромное тело в коридор. Робкий Реджи безропотно последовал за ней, бросив жалкий взгляд на Суинберна, который подмигнул ему и театрально прошептал:

— Главное, «Камасутра»!

Он хихикнул, когда смешная парочка исчезла за дверью.

Из двери вышла еще одна женщина. Неопределенного возраста — то ли пожилая, но очень хорошо сохранившаяся, то ли молодая, но много пережившая, — Бёртон не смог решить. Каштановые волосы с проседью, свободно свисавшие до поясницы; резковатые черты лица, которое, наверное, некогда было красивым; выразительные глаза, большие, темные и раскосые; тонкие губы с сетью морщинок. На ней было черное платье и кремовая шаль, руки обнажены, ногти не ухожены, местами даже обгрызаны.

— Хотите погадать? — спросила она мелодичным голосом с легким акцентом, переводя взгляд с Бёртона на Суинберна.

Бёртон встал.

— Я хочу. Друг подождет меня здесь.

Она кивнула и посторонилась, чтобы он мог пройти в комнату за ее спиной. Помещение оказалось маленьким, и мебели в нем почти не было — в глаза бросался только высокий синий занавес, который Бёртон видел с улицы. Над круглым столом низко висела неяркая лампа. Вдоль стен поднимались полки, на которых стояли эзотерические амулеты и талисманы.

Графиня Сабина закрыла дверь и подошла к столу. Они с Бёртоном сели за стол друг против друга.

Она стала внимательно разглядывать его.

В комнате, освещенной слабым мигающим светом, глаза Бёртона казались бездонными впадинами, окруженными тенями, на левой щеке отчетливо выделялся шрам.

— Ваше лицо запомнится надолго, — внезапно обронила графиня.

— Что?

— О, извините. Иногда я сама не знаю, почему говорю то, что говорю. Это особенность моего дара — моей силы. Вы сами должны понять смысл моих слов. Дайте мне вашу руку. Правую.

Он протянул руку ладонью вверх. Она взяла ее и наклонилась ближе, исследуя пальцем линии.

— Маленькие руки, — еле слышно прошептала она. — Это… хмм… неугомонность. Нет корней. Вы повидали много. Повидали по-настоящему. — Она посмотрела на него. — Я уверена, сэр, что вы высокого происхождения.

— Не знаю, моя фамилия Бёртон.

— А! Один из великих родов. Другую руку, пожалуйста, мистер Бёртон.

Он протянул ей левую руку. Она взяла ее, не выпуская правую, и внимательно осмотрела.

— Как странно! — опять прошептала она, обращаясь, по-видимому, к самой себе. — Я такого никогда не видела. Две разные дороги, две отдельные судьбы, можете выбрать: одна принесет вам небольшую известность, которая станет громкой славой после вашего ухода из этого мира; другая дорога сулит вам великие победы, но одержанные в тайне и оставшиеся в тайне. Боже! Такого не может быть! Оба пути пройдены. Как?! Разве это возможно?

Бёртон почувствовал, как по коже побежали мурашки.

Руки женщины еще сильнее сжали его ладонь. Она начала тихонько раскачиваться взад и вперед, из груди ее вырвался глухой стон.

Ему уже приходилось наблюдать такое явление среди индусов и арабов, и сейчас он зачарованно смотрел, как она впадает в транс.

— Я буду говорить, капитан, — пробормотала она.

Он вздрогнул. Откуда она знает его звание?

— Я буду говорить. Я буду говорить о… о… о времени, которое не время. О времени, которое могло быть. Нет! Подожди. Я не понимаю. О времени, которое должно быть. Должно? Что я вижу? Что? — Она замолчала, продолжая раскачиваться: вперед-назад, вперед-назад. — Для тебя неправильный путь — единственный правильный, — громко объявила она. — Дорога вперед предлагает альтернативы и вызовы, которые не следует принимать. Это ложный путь, и тем не менее, ты пойдешь по нему и сделаешь все, что в твоих силах. Но что о другом? О том, о котором говорят, но который не проявляется? Правда поругана, ложь живет! Убей его, капитан! — Внезапно она откинула голову и крикнула: — Убей его!

Комната погрузилась в безмолвие, графиня Сабина откинулась на своем стуле. Он высвободил руки. За его спиной скрипнула дверь.

— Эй, все в порядке? — услышал он голос Суинберна.

— Алджи, выйди. Я буду через несколько минут.

Поэт что-то проворчал и закрыл дверь.

Бёртон обошел стол и, взяв графиню за плечи, посадил ее ровно. Он заглянул в ее глаза, в которых были видны только белки; зрачки графини Сабины закатились под веки.

Королевский агент сделал левой рукой пару странных движений перед ее лицом и негромко, ритмично запел на древнем языке. Постепенно она вновь начала раскачиваться, на этот раз в ритме его мелодии. Тогда он остановился и приказал:

— Проснись!

Ее зрачки вернулись в нормальное положение, в глазах появилась мысль. Она выдохнула, схватила его за руку и изо всех сил сжала ее.

— Я не могу вам помочь, — невнятно произнесла она, и слеза покатилась по ее длинным ресницам. — Вы живете неправильно, и в то же время вы должны жить именно так. Слушайте отголоски, капитан, ищите опорные пункты времени, ибо каждый из них — перекресток. Время подобно музыке. Тот же самый мотив появляется снова и снова, хотя и варьируется по форме. Что это значит? Что я говорю?

— Графиня, — сказал Бёртон. — Вы рассказали мне то, о чем я и так наполовину догадывался. Что-то происходит не так, как должно быть. Я знаю, у кого находится ключ от этой загадки, и я собираюсь забрать его у него.

— Человек на ходулях, — прошептала она.

— Да. Вы видите много!

— Берегитесь его! А также пантеры и обезьяны.

— Кто это такие?

— Больше я ничего не могу сказать. Пожалуйста, уходи. Мне надо восстановить силы. Мой ресурс исчерпан.

Бёртон выпрямился, вынул из кармана деньги и положил на стол.

— Благодарю вас, графиня Сабина.

— Здесь слишком много, капитан Бёртон.

— То, что вы увидели, очень ценно для меня. Я уверен, что вы — лучшая ясновидящая в Лондоне.

— Благодарю вас, сэр.

Бёртон вышел из комнаты, кивнул Суинберну, и они вместе вышли из здания.

— Можно было подумать, что ты ее душишь, — осторожно заметил поэт.

— Уверяю тебя, ничего такого, — ответил Бёртон. — Лучше смотри в оба, нам нужен кэб. Поедем в Баттерси, в «Дрожь». Надо промочить горло.

Они взяли кэб, и пока он, пыхтя, ехал на юг, огибал Гайд-парк и двигался по Слоун-стрит в направлении моста Челси, Бёртон рассказал Суинберну о своей новой должности, о Джеке-Попрыгунчике и о своей теории, согласно которой Джек — сверхъестественное существо вроде Моко из района Конго. Он также поведал поэту о вервольфах из Ист-Энда.

Суинберн всю дорогу смотрел на Бёртона, вытаращив глаза, и ничего не говорил.

Наконец они пересекли Темзу, прогрохотали мимо ярко освещенной электростанции, четыре массивные медные трубы которой гордо вздымались к ночному небу, и только тут поэт тихо промолвил:

— Ты удивительный рассказчик, Бёртон, но эта история, я уверен, затмит любую из «Тысячи и одной ночи». Ты талант!

— Да, история действительно причудливая, как фантазия Шахерезады, — согласился Бёртон.

— Мы едем в «Дрожь», чтоб поговорить с владельцем?

— Да. С Джозефом Робинзоном, который нанял на работу убийцу королевы Виктории.

— Знаешь, что мне нравится в твоей новой работе? — спросил Суинберн.

— И что же?

— То, что тебе придется обойти все пабы!

— Это так. Слушай, Алджи: я хочу, чтоб мы оба стали пить поменьше. Раньше мы слишком энергично предавались этому занятию, списывая все на уныние и разочарование. Пришло время взять себя в руки.

— Тебе легко говорить, старина, — ответил Суинберн. — У тебя новая работа, есть цель. А у меня ничего, кроме моей поэзии, и ту поносят все кому не лень!

Экипаж пропыхтел мимо Баттерси-филдс и остановился на Док-Лиф-лейн, где оба пассажира вышли. Они заплатили водителю, перешли дорогу и вошли в «Дрожь» — маленький деревянно-кирпичный паб с почерневшими от копоти дубовыми стропилами, потрескавшимися от старости половицами и покосившимися стенами.

Внутри находились две комнаты, уютно освещенные и согретые каминами, в каждой было несколько столов и кучка посетителей. Бёртон и Суинберн прошли мимо них и сели на табуреты у прилавка. Обогнув угол бара, к ним подошел, вытирая руки об одежду, старый лысый человек с веселым лицом, похожий на сгорбленного седобородого гнома. На нем был старомодный длинный сюртук с высоким воротником, полностью закрывавшим его толстую шею.

— Добрый вечер, джентльмены, — произнес он скрипучим, но приветливым голосом. — «Охотника на оленей», а? Это самый лучший эль к югу от реки.

Бёртон кивнул, потом спросил:

— Не вы ли Джозеф Робинзон?

— Да, сэр, я самый, — ответил владелец паба. Он поднес кружку к бочонку и открутил пробку. — Хотите потолковать?

— Вчера я был в «Борове в загоне». Владелец упомянул вас.

— А, этот старый пьянчуга! Вот было времечко, скажу я вам! — Он поставил пенящуюся кружку перед Бёртоном и посмотрел на Суинберна. — Парень, и тебе?

Поэт кивнул.

— Мне посоветовали узнать у вас, почему паб называется «Дрожь». За этим наверняка скрывается какая-то интересная история, — начал Бёртон, решив дать хозяину заведения разговориться, а потом уже перевести тему на Эдварда Оксфорда.

— О, сэр, так и есть! — оживился Робинзон. — Давайте я обслужу тех, кто ждет, а потом поболтаем.

Он поставил перед Суинберном пиво, с любопытством оглядел его огненно-рыжую шевелюру и пошел к другому концу бара, где его уже ждал, бренча монетами, тучный клиент.

— Ты будешь еще участвовать в экспедициях, Ричард? — спросил поэт. — Или сосредоточишься на своей новой роли?

— Полностью сосредоточусь, Алджи. Почему-то я чувствую, что это правильно. Это дало мне цель. Хотя, должен признаться, я не в восторге от суеты, толкотни и миазмов Лондона.

— Я уверен: если ты займешься активной деятельностью, то перестанешь чувствовать себя тигром в клетке. А что Изабель?

— Нету больше никакой Изабель, — холодно отозвался Бёртон.

Суинберн поставил стакан на стойку, даже не смахнув пены с верхней губы, и с удивлением уставился на друга.

— Как нету? Вы расстались?

— Роль, которую я взялся играть, несовместима с браком.

— Бог мой! Не могу поверить! И как она это восприняла?

— Очень плохо. Алджернон, давай закроем эту тему. Как говорится, свежая рана. Еще болит.

— О, прости, пожалуйста!

— Ты хороший парень, Алджи. Но вот идет старый Робинзон. Давай его послушаем.

Действительно, Робинзон, тяжело ступая, уже шел к ним со щербатой улыбкой в густой бороде.

— Это все электростанция, — заговорил он, облокотясь локтями о прилавок. — В 37-м, когда Брюнель предложил построить ее, местные жители не пришли в восторг. Мы все были недовольны. Да и кому бы понравилось чертово бельмо на глазу в двух шагах от дома? Ну и, ясное дело, мы боялись. Когда они начали сверлить четыре дыры, никто не знал, что случится. Прямо вниз, в корочку Земли, они толкали жуткие медные трубы, чтобы… ну… провести это… как его? Гео…

— Геотермальное тепло, — подсказал Бёртон.

— В точку! Я помню, они говорили, что способны осветить весь город при помощи электричества! Ну и, конечно, все это оказалось обычным трепом! Что они осветили? Только саму станцию! Но тогда все вокруг испугались, что кора Земли повредится, и весь район провалится в тар-тарары! И вот я, молодой и горячий, организовал «Бригаду Баттерси».

— Что-то вроде группы протеста? — спросил Суинберн.

— Точно, паренек. Я был тогда не старше тебя и умел делать дела. Я принял на себя паб моего папаши — «Боров в загоне», где вы были вчера, сэр, на Оксфорд-стрит, и он приносил хороший доход.

— Но сами вы жили в Баттерси?

— Ну да. Все мои предки, благослови их Господь, жили тут до смерти. Мой папаша ходил в «Боров…» каждый день. Три мили туда, три мили обратно! Однажды ему это надоело, он плюнул и сделал меня управляющим, вот я и заварил всю эту кашу! Короче, я собрал местных парней, и мы сколотили бригаду, хоть я тогда и не думал, что сумею сделать на этом неплохие денежки!

— Это как? — поинтересовался Бёртон, ставя на стойку пустую кружку.

Старик тут же наполнил ее.

— Мне стукнуло в голову, что, если мы решили выступить против этих дьяволов-технологистов, то будет невредно принять немного «Голландской храбрости»… это джин такой. «Храбрость» для храбрости, понятно? Так что каждую субботу я отправлял бригаду в «Борова…» и ставил им первую кружечку за свой счет. Хе-хе! Как только кружечка пустела, им хотелось еще, потом еще, а следующие кружечки, конечно, были уже за денежки! Вот так-то! В общем, эти встречи «Бригады Баттерси» всегда заканчивались самыми настоящими попойками! И приносили мне доход! Правда, через несколько лет «Бригаде Баттерси» пришлось переместиться в бар, потому что эти мошенники либертины заняли гостиную.

— Либертины? — непонимающе спросил Бёртон.

— Ну да, сэр. — Робинзон взял пустую кружку Суинберна и стал наливать в нее пиво.

— Я бы хотел еще большую порцию бренди, — сказал поэт. — И возьмите что-нибудь себе за мой счет.

— Много обязан вам, сэр. Весьма достойно с вашей стороны. Либертины… ну да, все началось в «Борове в загоне», да, Тед?

Последние слова были адресованы крепкому старику, который только что подошел к бару. Он стоял рядом с Суинберном, и тот с удивлением смотрел на его обветренную кожу и лысую макушку, огромный хищный нос и выступающий подбородок. Он выглядел как Полишинель, и голос его тоже был как у Полишинеля, резкий и агрессивный, словно принадлежал гораздо более молодому человеку.

— О чем ты, Боб? О либертинах? Ба! Прохвосты и хамы! Особенно этот мерзавец Бересфорд!

— Можно купить вам выпивку, мистер?.. — спросил Бёртон.

— Топлтри. Тед Топлтри. Буду очень благодарен вам за щедрость, сэр. «Охотник на оленей». Лучший эль к югу от реки. Не обращайте внимания на собаку, сэр.

Это говорилось Суинберну, которого тянул за штанину маленький бассетхаунд. Поэт резко дернул ногой, чтобы оттолкнуть пса, но тот бросился вперед и вцепился ему в туфлю.

— Фу! — взвизгнул Суинберн.

— Да он играет с вами, сэр. Хотите купить паршивца? Лучшего следопыта вам не найти; унюхает все. Фиджет его кличка.

— Нет уж! — запротестовал Суинберн. — Уберите его! Что он привязался ко мне?

— Похоже, вы ему понравились, сэр. Фиджет, сюда! Сидеть! Сидеть, тебе говорят!

Старик оттянул пса. Фиджет уселся, жадно глядя на лодыжки Суинберна.

— Так вы не хотите купить его, сэр?

— Я же сказал, что не хочу! — Суинберн глотнул эля. — Да, пиво отменное! — воскликнул он, не переставая коситься на собаку. Его верхняя губа целиком скрылась под белыми пенными усами.

— Думаю, Фиджет немного успокоится, если мы и ему нальем в миску, — сказал старик. Потом сделал большой глоток из своего стакана и смачно крякнул: — Мразь!

Бёртон и Суинберн растерянно поглядели на него.

— Это я про Эдварда Оксфорда — объяснил Топлтри. — Из-за него Бересфорд с бандой появились в «Борове…».

Суинберн одним глотком прикончил бренди и, пододвинув стакан Робинзону, невесело взглянул на Бёртона.

Королевский агент спросил:

— Эдвард Оксфорд? Убийца?

— Ну! — рявкнул Топлтри. — Боб нанял эту сволоту!

Робинзон налил старику пиво, а Суинберну бренди.

— Чистая правда, — сказал он. — Оксфорд работал у меня в «Борове…», до того как свихнулся и застрелил королеву, пускай она покоится с миром, а его черти жарят в аду.

— Клянусь шляпой тетки Бесси! — завопил Суинберн. — Вы его знали? Вы правда знали человека, который убил Викторию?

— Знал! — взорвался Топлтри. — Да этот старый осел платил ему!

— Я платил этому придурку не за то, чтобы он убил королеву! — начал горячиться Робинзон.

— Все равно за что. Он купил ствол на твои деньги.

Робинзон, возмутившись, ударил себя в грудь над толстым пузом и поднял сжатые кулаки.

— Следи за базаром, Тедди. Ублюдок работал у меня, и я ему платил. Я не отвечаю за то, что он сделал потом.

Топлтри, или Полишинель, как называл его про себя Бёртон, усмехнулся, в его глазах сверкнула озорная искорка:

— Ишь ты, распушил перья! Небось тебя до сих пор совесть гложет, а, Боб?

— Заткнись ты!

— Хе-хе! Я же говорю!

— Ладно, брось, — уже миролюбивее ответил Робинзон.

— А что он собой представлял, этот Оксфорд? — вклинился Суинберн, поглядывая на пса, который тоже не сводил с него грустных глаз.

«Молодец, Алджи!» — подумал Бёртон, мысленно поблагодарив друга за то, что тот направил разговор в нужное русло. Он вспомнил, как то же самое сделал Монти примерно при таких же обстоятельствах, меньше суток назад. Да, графиня Сабина права: время подобно музыке с неизменно повторяющимся мотивом.

«Слушайте отголоски, капитан, ищите опорные пункты времени, ибо каждый из них — перекресток».

— Черт побери, приятель, да ты заправский выпивоха, — сказал Робинзон, заметив, что кружка и стакан Суинберна давно пусты.

— Налей мне еще и пива, и бренди, — попросил поэт. — И не забывай о себе.

— Благодарствую. Эдвард Оксфорд? Он был малость не в себе. Все время разговаривал сам с собой, вот что. Клиенты относились к нему как к деревенскому дурачку. Смеялись, дразнили, но беззлобно. А с парнями из «Бригады Баттерси» он вообще был в хороших отношениях, всегда интересовался их детьми, родственниками. По правде сказать, меня он устраивал как бармен. Быстрый на ноги, неглупый. Деньги считал точно, инструменты и посуду держал в чистоте и порядке. Чего еще надо? Откуда я мог знать, что он станет убийцей?

— Чужая душа — потемки, — мрачно заметил Бёртон.

— Точно! — встрял в разговор Полишинель. — Коли б знал, убил бы придурка на месте.

Все одобрительно крякнули.

Бёртон незаметно посмотрел на карманные часы. Было двадцать минут первого.

— Значит, либертины бывали в «Борове в загоне» еще до того, как там начал работать Оксфорд? — спросил он.

— Точно, — ответил Робинзон, наливая всем по новой. — И — клянусь! — если бы они не одевались как джентльмены, я бы выгнал их всех пинками под зад!

— И если б не их денежки… — хмыкнул Полишинель.

Суинберн внимательно оглядел его.

— А вы из «Бригады Баттерси»?

— Да, я состоял там. И один раз едва не подрался с этим ублюдком Бересфордом.

— Как?

— Вы читали вечернюю газету? О нападении Джека-Попрыгунчика на девочку этим утром?

Сэр Ричард Фрэнсис Бёртон напрягся и поставил кружку на стойку бара. Рука у него задрожала, предательски выдавая его волнение.

— Да, — сказал Суинберн. — Но все это как-то неубедительно. У девочки явно галлюцинации. А Джек-Попрыгунчик — детская страшилка.

— Ни хрена подобного! Это самый настоящий дьявол! Верно, Боб?

Старый бармен кивнул.

— Да. Он нападал и на наших девчонок.

— На ваших? — спросил Бёртон.

— Ну да, на дочерей парней из «Бригады Баттерси», Бартоломью Стивенса и Дейва Олсопа.

Брови Бёртона поползли вверх. Стивенс! Олсоп!

— Это случилось, уже когда Дейв переехал в деревушку к северу от города. Он нашел там работу кузнеца, — объяснил Робинзон. — Но, хотя он жил далековато от электростанции, время от времени он заглядывал в «Борова…», чтобы выпить со старыми приятелями.

— Отличный был парень, — пробормотал Полишинель.

— Ну. А этот дьявол напал на его дочку прямо перед порогом дома. Это было в 38-м году, как сейчас помню. А за несколько месяцев до этого Джек-Попрыгунчик напал на дочку Барта Стивенса.

— И что там произошло? — полюбопытствовал Бёртон.

— Мери… да, ее звали Мери… она так громко закричала, что этот дьявол ускакал, только его и видели. Прошло несколько лет, потом убили королеву, и Бересфорд… Сумасшедший маркиз, так его прозвали, стал приводить в «Борова…» своих парней. А потом пошли слухи, что он и есть Джек-Попрыгунчик. Дейв и Барт, как только узнали об этом, вместе с Тедом собирались набить ему рыло, да, Тед?

— Хуже! Мы хотели вбить ублюдка по уши в землю.

— Но я остановил этих сорвиголов. Честно сказать, я бы порадовался, если б Джеку ввалили как следует, но где-нибудь подальше от моего паба. На фига мне проблемы? Вот я и попросил старину Барта привести сюда Мери — пусть глянет на Бересфорда и скажет, он на нее напал или нет.

— И она подтвердила, что это он?

— Не-а, — ответил Робинзон. — Сказала, что между ними ничего общего. У Джека, дескать, узкое лицо, а этот — круглолицый.

— Так что Сумасшедшего маркиза вздуть не пришлось, — с явным сожалением заметил Полишинель.

— А что произошло с «Бригадой Баттерси»? — спросил королевский агент.

— Ха! — фыркнул Полишинель. — Превратилась в пивной клуб. Никто палец о палец не ударил. Никакого сопротивления электростанции!

— К середине сороковых большинство разбрелось, — добавил Робинзон.

— Куда? — поинтересовался Суинберн.

— Дай сообразить… Олсоп, Фрайзер, Эд Чорли, Карл Гудкайнд, Сид Скиннер и Марк Уайт приказали долго жить; Барт Стивенс уехал в Эссекс; старый Шепард с семьей — в Южную Африку; Фред Адамс тоже куда-то… в Чизлхёрст, вроде.

— В Чизлхёрст? — переспросил Бёртон.

— Или куда-то рядом. Эдмунд Котл по-прежнему здесь, регулярно пьет у меня; Эрни Льюит тоже тут, по соседству; его дочка с мужем просиживают у меня каждый вечер по пятницам, хотя, наверно, больше не увижу этих бедолаг — их дочь, Люси, пару недель назад съехала с катушек, и они поместили ее в Бедлам. Да, еще Эрик Сейдо. Этот тоже пьет здесь, но скоро гикнется… чахотка. Вот и все; нас было четырнадцать, ну еще жены, дети.

— Короче, бригада самораспустилась, — заметил Бёртон, — и тогда вы отказались от «Борова в загоне»?

— Да. Мне надоело это чертово место и идиоты-либертины, я продал его, купил эту пивнушку и назвал ее «Дрожь», потому что все вокруг были уверены, что электростанция технологистов вызовет землетрясения, и земля будет дрожать, как в лихорадке.

— Вы хорошо повеселились, — сказал Бёртон. — Что за компания: технологисты, либертины, Эдвард Оксфорд и Джек-Попрыгунчик!

Полишинель громко рыгнул:

— Он притягивает чокнутых.

Робинзон засмеялся.

— Ты сам ходишь ко мне почти тридцать лет, Топлтри, так что тебе виднее. Ладно, джентльмены, мне надо обслуживать посетителей. Крикните меня, если захотите дозаправиться.

— Приятно было поболтать, — поднялся Полишинель. — Пойду выкурю трубочку на воздухе. Может, все-таки купите Фиджета, а? У него нос — восьмое чудо света!

— Решительно не куплю! — отрезал Суинберн.

Они попрощались, и Полишинель поплелся с собакой к выходу.

— Что думаешь, Ричард? — тихо спросил Суинберн.

— Что думаю… — задумчиво ответил Бёртон, — …мы получили очень ценную информацию, и мне надо завтра с утра первым делом поговорить с инспектором Траунсом!

Надев свободную индусскую куртку, белые хлопчатобумажные штаны, шафрановый тюрбан и подкрасив и без того смуглую кожу ореховым маслом, сэр Ричард Фрэнсис Бёртон целеустремленно зашагал по берегу канала Лаймхаус-кат. Он шел по улицам Лаймхауса, которые пользовались дурной славой, но ни один из бандитов, заполонивших этот район, не обращал на него внимания.

Бёртон и без грима выглядел довольно грозным, а переодевшись в сикха, с раздвоенной бородой и магнетическим взглядом, имел внешность настолько свирепую, что люди торопливо освобождали ему дорогу, и никто ни разу даже не приблизился к нему.

Прошлой ночью, вернувшись из Баттерси, Бёртон спал спокойнее, чем обычно, и встал только в девять утра. Подкрепившись копченой рыбой и тостами с маслом, он отправился в Скотланд-Ярд и передал детективу Траунсу список членов «Бригады Баттерси».

— Вот это да! — воскликнул инспектор. — Не могу поверить, что они это упустили! Хотя, при тех обстоятельствах это вполне объяснимо. До начала сороковых в Ярде вообще не было отдела детективов, и их сбило с толку то, что нападение на Олсоп произошло рядом с Эппингом. Никто не стал доискиваться, были знакомы отцы девочек или нет. Теперь я обязательно учту данный факт, капитан Бёртон. Я сам отправлюсь в Баттерси сегодня же.

Через час, вернувшись на Монтегю-плейс, Бёртон нашел сообщение от Оскара Уайльда. Через «сеть» уличных мальчишек Оскар условился о встрече с Жуком. Она была назначена на три часа пополудни… в очень странном месте.

По берегам канала Лаймхаус-кат — водного пути, связывавшего нижнее течение реки Ли с Темзой, — располагалось несколько самых крупных городских фабрик, которые ежеминутно выплевывали в воздух черный дым и платили жалкие гроши тысячам рабочих. Многие из этих работяг имели желтую, красную, зеленую или синюю кожу, потому что туда прочно въелась промышленная краска; лица других были изуродованы ожогами и волдырями, полученными за долгие часы пребывания возле печей и топок; у всех были мозолистые руки, тощие дряблые тела и страшные голодные глаза.

Бёртон двигался мимо громадных высоких цехов, пока не дошел до семиэтажного заброшенного здания. Почти без стекол в окнах, с растрескавшейся штукатуркой на стенах, оно молчаливо возвышалось над оживленным каналом; дымовые трубы бездействовали, несколько входов были замурованы кирпичом — одним словом, скорлупа без содержимого.

Бёртон обогнул здание, нырнул в арку, выводившую на Брумфилд-стрит, миновал пустой фасад с закрытыми погрузочными площадками, потом по еще одному крытому проходу вернулся к узкой пристани на берегу канала.

Люди глядели мимо него, озабоченные только своими проблемами. Как всегда в Лаймхаусе.

За пристанью, у стены фабрики, в нише, через которую пролегала ржавая труба, он нашел то, что искал, — железные ступени, встроенные в кирпичную кладку.

Сдвинув на поясницу сумку, висевшую на плече, он начал медленно подниматься, тщательно ощупывая ногой каждую ступеньку, прежде чем встать на нее всем своим весом.

Сегодня утром, вернувшись из Скотланд-Ярда, он получил письмо от Изабель и прочитал: «Ты передумаешь. Мы созданы друг для друга; я знала это с нашей первой встречи, десять лет назад. Я буду ждать. Столько, сколько понадобится».

Какое-то время он сидел, рассеяно гладя шрам у себя на щеке. Потом написал короткий ответ: «Не жди. Живи своей жизнью».

Это было жестоко, но он знал по закону медицины: быстрый и чистый разрез быстрее заживает.

Он поднимался до тех пор, пока не оказался на самой верхней площадке лестницы, перелез через парапет и сел перевести дыхание. На плоской крыше он увидел два длинных стеклянных купола, растрескавшихся и черных от сажи. В центре крыши в воздух тянулись восемь дымовых труб. Ему была нужна третья с восточной стороны.

Бёртон осторожно шел по крыше, заваленной обломками, избегая ступать на те места, где она провисла, пока не оказался рядом с ближайшим стеклянным куполом. Потом он начал пробираться вдоль края до нужной дымовой трубы.

Вдоль трубы поднимались железные ступени, ведущие на вершину. Бёртон снова полез вверх — под ним раскинулась широкая панорама Лондона.

Дул холодный ветер, развевая его одежду, но, благодаря терможилету, холодно ему не было.

Наконец он остановился, ухватился за ступеньку и замер, отдыхая.

Он взобрался на середину трубы и, несмотря на грязную проволоку и колонны дыма, увидел великолепный купол собора Святого Павла. Между ним и собором перемещались несколько пятен: это были винтостулья и лебеди — два разных вида воздушного транспорта, обязанные своим изобретением двум крупным фракциям технологистов, а именно инженерам и евгеникам.

Бёртон вздохнул. Практическое применение этих технологий давалось ему с трудом. Что поделать, возраст уже не тот. Если бы он сумел воспользоваться лебедями, как Джон Спик во время второй экспедиции, с ним не случилось бы таких неприятностей.

Он продолжил подъем, мысленно благодаря судьбу за то, что не боится высоты.

Через несколько минут он добрался до самого верха и уселся на трубу верхом, перекинув ноги через края. Ветер подул сильнее, но, зацепившись одной ногой за ступеньку и крепко сжав кирпичную трубу коленями, знаменитый исследователь чувствовал себя в относительной безопасности.

Он заметил, что в темноту дымохода спускается еще одна лестница.

Бёртон подтащил к себе сумку, открыл ее, вынул блокнот и начал что-то читать в нем.

Так он сидел минут десять, четко выделяясь на фоне разорванных облаков и клочков голубого неба, на высоте триста пятьдесят футов над землей, с блокнотом в руке. Суровые морщины человека, привыкшего мыслить, прорезали его благородный лоб, жесткие челюсти были плотно сжаты, одежда развевалась на ветру.

Внезапно из трубы послышался осторожный шорох, заскрипели ступеньки.

Бёртон услышал эти звуки, но никак не отреагировал.

Шипение сажи.

Шарканье сапог по железу.

Несколько мгновений тишины.

Потом тихий свистящий голос:

— Что вы читаете?

Бёртон, не отрывая глаз от блокнота, ответил:

— Это мой перевод «Бехаристана», подражания «Гулистану» Саади, знаменитого персидского поэта. «Бехаристан» написан в стихах и прозе и повествует об этике и образовании; там много притч, афоризмов и правдивых историй.

— И кто автор? — прошипел голос.

— Нуреддин Абдеррахман, Свет Религии, слуга Аллаха. Считается, что он родился в 1414 году в местечке Джам, около Герата, столицы Хорасана, и принял слово «Джами» как тахаллус, или поэтический псевдоним. Согласно общепринятому мнению, он последний из великих персидских писателей.

— Я хочу его почитать, — сказал голос из темноты.

— Берите, — ответил Бёртон. — У меня с собой и другие книги. — Он похлопал по сумке.

— Какие?

— Те, что я сам написал: «Гоа и Голубые горы», «Синд, или Несчастливая долина», «Отчет о моем путешествии в Эль-Медину и Мекку».

— Вы писатель?

— Да, помимо всего прочего.

— Индус?

— Нет, я переоделся, чтобы мне не мешали.

— Лаймхаус — опасное место.

— Знаю.

Долгая пауза, потом голос из глубины спросил:

— Что вы хотите за эти книги?

— Помощи.

— В чем?

— Несколько часов назад в Уоппинге я видел, как похожая на волка тварь схватила мальчика прямо на улице. Я знаю, что это не первая жертва, и все пропавшие мальчики — трубочисты.

Опять долгая пауза.

Бёртон закрыл блокнот, положил в мешок и стал опускать его на ремне в темноту.

Небольшая морщинистая рука, бледная до голубизны, высунулась из темноты дымохода и взяла мешок. Снизу послышался вздох.

— Книги ваши в любом случае, — предупредил Бёртон.

— Спасибо. Да, Лига трубочистов подверглась нападениям, и мы не знаем, почему.

— Сколько мальчиков похищено?

— Двадцать восемь.

Бёртон присвистнул.

— Ого!

— Все вернулись, кроме девяти. Девять пропали. Вообще-то десять, если считать самого последнего, Обри Бакстера, которого забрали у вас на глазах.

— Это те, которые пропали последними?

— Нет. Большинство вернулись. Некоторые пропали.

— А те, кто вернулся… что они рассказали?

— Они ничего не помнят.

— Как? Совсем ничего?

— Они не помнят даже волков. Но кое-что есть.

— Что?

— У них у всех появилась метка на лбу, между глазами, у переносицы.

— Метка?

— Ну, маленькая точка, как от булавочного укола.

— Как от укола шприца?

— Не берусь точно сказать, думаю, да.

— Можете устроить мне встречу с одним из мальчиков?

— Вы из полиции?

— Нет.

— Подождите.

Бёртон ждал. Мимо него совсем недалеко пролетел лебедь, таща за собой воздушного змея; человек, сидевший в ящике, держал длинные поводья.

— Держите, — прошипел голос.

Королевский агент посмотрел вниз и увидел бледную руку, вновь показавшуюся из тьмы. Пальцы сжимали клочок бумаги. Он нагнулся и взял его. На клочке были нацарапаны два адреса.

— Большинство мальчиков живет в Котле, — пояснил невидимый трубочист, — а для таких людей, как вы, это слишком опасное место.

«А то я не знаю без тебя!» — с досадой подумал Бёртон.

— Я снимаю там для трубочистов дешевые меблирашки. Погодите до завтра, я передам своим людям, чтобы ждали вас; просто скажите, что от Жука. По первому адресу живет Уильям Таппер, он вернулся. По второму адресу жили три мальчика, и ни одного до сих пор нет.

— Как их зовут?

— Яков Спратт, Раджиш Тхакарт и Бенни Вимпер. Они были из другого района, но пришли к своим друзьям в гости в Ист-Энд и пропали.

— О, благодарю. Очень полезная информация. Есть что-нибудь еще?

— На обратной стороне я написал имена всех похищенных мальчиков и даты, когда они пропали. Больше я ничего не знаю.

— Тогда я откланиваюсь. Если узнаю что-то о похищениях, приду.

— Бросьте три камня в трубу, я отвечу. И принесите еще книг.

— Каких?

— Про путешествия, можно стихи, что угодно.

— Вы даете! — удивился Бёртон. — А вы не хотите вылезти? Вам ничто не угрожает.

Ответа не последовало.

— Вы там?

Молчание.

Так как оба дела находились в состоянии временного застоя, Бёртон провел остаток дня, разбирая письма и работая над книгами и переводами. Просматривая «Империю», он с удивлением обнаружил большую статью Генри Мортона Стэнли, который подробно описывал последние научные дебаты об истоках Нила и совершенно беспристрастно приводил аргументы обеих сторон. Версию Бёртона, согласно которой великая река вытекает из еще не изученного озера Танганьика, Стэнли называл перспективной, но требующей дальнейших исследований. Идею Спика о Ньянзе как истоке Нила автор считал более вероятной, но опять-таки не окончательной. Что касается самих ученых, то, по мнению Стэнли, Бёртон стал жертвой неудачно сложившихся обстоятельств, поскольку лихорадка лишила его возможности участвовать в дальнейших поисках. В то же время Спик, утверждал Стэнли, не имел необходимых навыков и достаточного опыта географических исследований и поэтому совершил ряд серьезных ошибок. Стэнли также был критически настроен к «переименованию» Ньянзы. По его словам, не было никакой необходимости называть озеро в Центральной Азии именем короля Англии Альберта.

«Вот так поворот приняли события!» — подумал Бёртон. Он-то всегда считал Стэнли своим непримиримым врагом, человеком, который постоянно подбрасывал уголь в топку неугасимой злобы Спика, направленной против него.

Что произошло с чертовым янки?

Ответ на этот вопрос он узнал, когда вскрыл письмо сэра Родерика Мурчисона. В длинном, многословном послании речь шла о финансовом беспорядке, оставленном Бёртоном после отъезда из Занзибара два года назад. В частности Мурчисон упрекал Бёртона в том, что он отказался выдать заранее оговоренную плату носильщикам, которые сопровождали его и Спика семьсот миль по неисследованной территории — туда и обратно. Бёртон действительно не дал им положенных денег, поскольку считал, что они не выполнили условий контракта, постоянно бунтовали и толпами дезертировали, а значит, не заслужили полной суммы.

К несчастью, британский консул в Занзибаре, Кристофер Ригби, также был в числе врагов Бёртона. Они знали друг друга с Индии, и Ригби бесило, что Бёртона, а не его, признали лучшим знатоком местных языков. И тогда Ригби, пользуясь своим официальным положением, решил отомстить. Это он заварил кашу вокруг дела с носильщиками, которое тянулось вот уже долгих два года.

Это, однако, было дело прошлого. А что новенького? Вот! Сэр Родерик сообщал в письме, что кандидатура Генри Мортона Стэнли получила одобрение руководства, и он возглавит экспедицию, чтобы раз и навсегда разгадать загадку Нила.

«В связи с этим, — писал Мурчисон, — я предоставил ему плоды вашей работы, которые, я уверен, окажут неоценимую помощь в его новой попытке. Будьте уверены, дорогой Бёртон, что вы уже завоевали себе место в истории, и какие бы результаты ни получила экспедиция Стэнли, они были бы невозможны без ваших достижений, которые проложили дорогу всем тем, кто идет сзади».

И опять сэр Ричард Фрэнсис Бёртон ощутил странное чувство раздвоенности: эта новость должна была привести его в ярость, но он не почувствовал ничего подобного. Точнее внутренний голос подсказал ему: географические исследования — это больше не его занятие, они остались в жизни прежнего Бёртона, его доппельгенгера.

Несколько часов подряд он писал заметки о своем расследовании, снял копии с рапортов из дела Джека-Попрыгунчика, которое ему оставил инспектор Траунс, и завел папки для хранения всех документов, имеющих отношение к этому делу.

В десять часов вечера в дверь позвонил Траунс.

— Ты молодец, старина, — объявил он, упав в кресло и молча взяв из рук Бёртона стакан виски. — Я облазил весь Баттерси, у меня ноги отваливаются, но оно того стоило! Ты ухватил зацепку! Вот послушай!

Бёртон удобно уселся и все время, пока говорил Траунс, потягивал портвейн.

— Семеро из «Бригады Баттерси» имеют дочерей, остальные нас пока не интересуют. Я буду про каждого по очереди. Первый — Мартин Шепард, еще жив, шестьдесят один год, женат на Луизе Бакль. У них два сына и дочь Дженнифер. Она родилась в 1822 году. В 1838-м, когда ей было шестнадцать, она шла через Баттерси, и к ней пристал «прыгающий демон». Она испугалась, конечно, но нисколько не пострадала, и ее семья никому даже не сообщила об этом случае. В 1842-м она вышла замуж за Томаса Шумахера, родила дочь, и вскоре вся семья уехала в Южную Африку. Ты не против, если я закурю?

— Кури, — ответил Бёртон. — Ты думаешь, что «прыгающий демон» — Джек-Попрыгунчик?

— Во всяком случае, весьма вероятно, не так ли? Жаль, что я не могу поговорить с Дженнифер Шумахер. Не думаю, однако, что это так уж необходимо; и ты, скорее всего, согласишься со мной, когда услышишь остальные истории. Пошли дальше. Мистер Бартоломью Стивенс.

— Отец Мери Стивенс.

— Да. — Траунс набил трубку табаком. — Стивенс в 1821 году женился на Элизабет Прингл, через год родилась Мери. Как ты помнишь, на нее напали в 37-м, когда ей было пятнадцать. Пять лет спустя она вышла замуж за Альберта Файевезера, вся семья переехала в Эссекс, где живет и теперь. У них четверо детей: три сына и дочь. Их дочери, Конни, сейчас семнадцать лет. Третий парень — Карл Гудкайнд, умер пять лет назад. Его вдова, Эмили, жива, я говорил с ней. У них была дочь, Дебора, которую в 1838 году заперли в Бедламе, потому что она внезапно сошла с ума. Отчего — непонятно! Во всяком случае миссис Гудкайнд не смогла мне внятно объяснить это. Девочка умерла в психушке двенадцать лет назад.

— Опять думаешь на Джека? — вяло заметил Бёртон.

— Ты же видел рапорты, капитан, и знаешь, что были зарегистрированы случаи, когда жертвы теряли рассудок. И я подозреваю, что Дебора Гудкайнд — одна из них. И нечего удивляться, что о таких случаях не всегда становилось известно: это же стыд для родителей признаться, что их дочь свихнулась, после того как на нее напал какой-то ублюдок!

Бёртон задумчиво кивнул.

— Слушай дальше. Эдвин Фрайзер. Родился в 1780-м, умер в начале нынешнего года в почтенном возрасте — восемьдесят один год. У него была жена, Мей Уэллс, и дочь, Лиззи Фрайзер, 1823 года рождения. По свидетельству очевидцев она росла веселым и смышленым ребенком, но в четырнадцать лет с ней случился нервный срыв, и она стала мрачной и замкнутой. Тем не менее, все уладилось, она вышла замуж за Десмонда Стипхилла и в 1847 родила дочь, Мэриан. Через пару месяцев этой девочке исполнилось бы четырнадцать.

— Что значит «исполнилось бы»?

Траунс глубоко затянулся и выпустил в воздух струю голубого дыма.

— «Бы», потому что не исполнится. Месяц назад Лиззи отравила себя, мужа и дочь.

— Да ты что!

— Согласно экспертизе, на руках у девочки были синяки, как будто кто-то удерживал ее мертвой хваткой, а на груди — ссадины. И они появились не в тот день, когда ее отравили. Это доказано. — Траунс смотрел в упор на Бёртона, и сквозь табачный дым его синие глаза сверкали так, словно светились изнутри. — Я считаю, — продолжал он, — что Лиззи Фрайзер и была той самой Лиззи, которую искал Джек-Попрыгунчик, когда в 37-м из-за него опрокинулась карета. Более того, я уверен: он нашел ее и изнасиловал — вот отчего нервный срыв. И это еще не все; я навел справки: в прошлом месяце Джек напал на Мэриан, и тогда Лиззи, в безумной попытке избавиться от знаков его «внимания», отправила себя и семью на тот свет.

— Ужас! — воскликнул Бёртон. — Так ты полагаешь, что этот дьявол намеренно нападает на дочерей или внучек участников «Бригады Баттерси»?

— Да, капитан, так говорят факты. Дослушай до конца, и сам поймешь. Пятый из нашей семерки — мистер Фредерик Адамс, пятидесяти девяти лет. В 1821-м женился на Виржинии Джонс. Ты видел их дочь.

— Я?

— Тилли Адамс, 1822 года рождения, в 1845-м вышла замуж за Эдварда Тью, через год родила Энджелу Тью.

— Тю! — издал свистящий звук ошарашенный Бёртон.

— Вот именно, — покачал головой Траунс. — Я слегка разворошил прошлое миссис Тью. По неизвестной причине она была прикована к постели почти весь 1839 год.

— Значит, я был прав, когда заметил ее странный взгляд, — сказал Бёртон. — Она глядела на меня очень недоброжелательно.

— Да. Тогда ты предположил, будто она что-то скрывает. И сейчас я не сомневаюсь: она знала, кто напал на ее дочь, — уверенно заключил Траунс, — потому что сама стала его жертвой двадцать лет назад. Можно еще виски?

— Конечно, — Бёртон наполнил стакан. — И кто у нас под номером 6?

— Мистер Дейвид Олсоп, ныне покойный. Был женат на Джемме Баклстоун. Про Джейн Олсоп ты знаешь. Подверглась нападению в восемнадцать лет, в 1838-м. В 1843-м вышла замуж за Бентона Пипкисса. Их дочь, Алисия Пипкисс, родилась через три года. Как и Конни Файевезер, она сейчас в самой подходящей возрастной группе для Джека, но он их пока не трогал.

— Пока? — спросил Бёртон.

— Пока, — подтвердил Траунс. — Это и есть его возможные жертвы. Седьмой участник «Бригады Баттерси» — это Эрни Льюит. Женат на Джун Диббл, имеет дочь Сару. Официально об этом не сообщалось, но Сара призналась мне, что в 1839 году ее пытались изнасиловать, и она подробно описала нашего «доброго друга» — прыгуна на ходулях. Через пару лет она вышла замуж за Дональда Харкнесса, у них трое детей. Их дочь, Люси Харкнесс, три недели назад впала в кому, из которой не вышла до сих пор. Врач утверждает, что это истерический припадок, вызванный тяжелой душевной травмой. Догадываешься, кто ей ее нанес?

Бёртон фыркнул:

— Получается, Джек нападал на дочерей всех участников «Бригады Баттерси». И на внучек тоже, кроме Конни Файевезер и Алисии Пипкисс?

— Точно уловил! А теперь я хочу узнать: что это за чертовы игры?

Бёртон встал, прошелся взад-вперед, опять сел.

— Ты поставил охрану у домов этих девушек?

— Они под наблюдением круглые сутки, — заверил его Траунс. — Кстати, семейство Файевезер пробудет здесь недолго — они собираются эмигрировать в Австралию. Так что эта девушка, дай-то бог, уедет от греха подальше.

— В этой загадке есть две основные составляющие, — объявил Бёртон. — Первая — человек, который напал на королеву Викторию. Вторая — женщины, дочери и внучки группы людей, регулярно посещавших паб, в котором работал убийца. Возможно, есть и третья — умерший маркиз Уотерфордский.

— Есть и четвертая, — произнес Траунс.

— Вот как? И какая?

— Ты.

Этой ночью ему опять приснилась Изабель.

Она низко наклонилась над зажженным камином, оранжевый свет которого превратил ее лицо в дьявольскую маску.

В руке она держала его блокнот — один из тех, в которых он подробно описывал события своей экстраординарной жизни.

С лицом, искаженным адской ненавистью, она бросила блокнот в огонь, и Бёртон почувствовал, как большой кусок его жизни бесследно растаял.

Тогда она швырнула в огонь и второй блокнот, и еще одна часть существования Бёртона превратилась в пепел.

Так, один за другим, она сжигала все его записные книжки и дневники.

Сэр Ричард Фрэнсис Бёртон съежился, уменьшился до пустой оболочки и чувствовал, что вот-вот исчезнет совсем. Он в отчаянии закричал:

— Остановись!

Изабель подняла глаза, взглянула на него и взяла в руки очередной тяжелый журнал.

— Вся твоя жизнь, — сказала она с видом судьи, выносящего приговор, — должна быть переписана.

И кинула журнал в пламя.

Бёртон вздрогнул и проснулся, на лбу его выступил пот.

— Черт побери! — выругался он, отбросил одеяло и завернулся в джуббу. Встал, отдернул занавеску — снаружи было еще темно, — наклонился над умывальником и сполоснул лицо.

Потом пошел в кабинет.

В камине мягко светился уголь, на каминной полке горела свеча.

Было шесть часов утра — слишком рано для миссис Энджелл. Кроме того, она никогда не зажигала свечу — только разводила огонь, раздвигала шторы и возвращалась к себе, ожидая, когда он потребует кофе.

Он закрыл дверь и остановился, прислушиваясь. Потом спокойно подошел к камину и снял со стены рапиру.

Все так же не спеша он стащил с себя джуббу, бросил ее на кресло и, оставшись в одной пижаме, повернулся лицом к комнате и опустил рапиру кончиком вниз.

— Покажись, — негромко сказал он.

Из тени между книжной полкой и занавешенным окном появилась фигура.

Это был альбинос, с потрясающе белой кожей, длинными, до плеч, белыми волосами и розовыми глазами с вертикальными зрачками, как у кота. Среднего роста и сложения, одетый целиком в черное, он держал в левой руке цилиндр, а в правой — трость с серебряным набалдашником. Остроконечные ногти его тоже были черными.

Наиболее примечательной чертой его облика являлось лицо, которое, из-за неестественно выступающих вперед челюстей, казалось мордой хищника.

Без сомнения, это был тот самый тип, который похитил Джона Спика и загипнотизировал сестру Рагхавендру.

— Я ждал вас, сэр Ричард. — Голос походил на мягкое мурлыканье, елейное, вкрадчивое и отвратительное.

— И долго?

— Около часа. Не волнуйтесь, мне было чем заняться. Я с удовольствием читал ваши заметки.

— Вы знаете, что такое частная жизнь?

— А что я получу взамен, если буду уважать вашу «частную жизнь»?

— Очевидно, репутацию джентльмена, — саркастически ответил Бёртон.

Альбинос издал звук, который мог бы сойти за смешок, но скорее все-таки напоминал рычание.

Бёртон поднял кончик рапиры.

— Лейтенант Спик жив? — спросил он.

— Да.

— Почему вы похитили его?

— Я искренне советую вам больше не задавать такие вопросы. Вы и так в последнее время слишком много спрашивали, обойдя все пабы какие только можно.

— В пабах собираются люди, это естественный источник информации. Вы что, следили за мной?

— Конечно. С той секунды, как вы устранили мое месмерическое воздействие на медсестру.

— В ее глазах я увидел ваши.

— А я видел вас через них.

— Я слышал, что подобные вещи возможны, но никогда не наблюдал их раньше, даже в Индии. И, кстати, прекратите глазеть на меня таким образом. Я сам владею этим искусством и не поддамся вашему гипнозу.

Незваный гость пожал плечами и вышел на середину комнаты. В свете свечи его глаза горели красным огнем. Он положил цилиндр на стол.

— Вы не узнаете меня, — сказал он. — Ничего удивительного. Я действительно изменился.

— Тогда скажите мне, кто вы такой и чего хотите, а потом убирайтесь отсюда ко всем чертям, — решительно ответил королевский агент.

Быстрым, как молния, движением альбинос достал из трости шпагу, коснулся ее кончиком рапиры Бёртона, положил ножны на стол и заявил:

— Лоуренс Олифант, явно не к вашим услугам.

Пораженный Бёртон отступил назад, ударившись лопатками о каминную полку.

— Боже мой! Что вы сделали с собой? — воскликнул он.

Олифант шагнул вперед, его клинок по-прежнему касался рапиры Бёртона, и он слегка надавил на него.

— «Истинные либертины» могут сколько угодно ругаться с технологистами, — пояснил он, — но «развратники» рассматривают работу евгеников как возможность. Самый лучший способ преодолеть человеческую ограниченность — стать в прямом смысле немного больше, чем человек, согласны?

— Вы связались не с теми людьми, — отозвался Бёртон.

Олифант не обратил внимания на насмешку и коснулся шпагой рапиры, потом еще раз и промурлыкал:

— Давайте я отвечу на ваш предыдущий вопрос. Я хочу, чтобы вы перестали совать свой нос в дела, которые вас не касаются. Я говорю совершенно серьезно, сэр Ричард, и, если понадобится, остановлю вас силой. Хотите испытать меня?

Бёртон крепче сжал рукоять своего клинка:

— Я считаюсь одним из лучших фехтовальщиков Европы, Олифант.

Миг, смазанное движение, и Бёртон внезапно почувствовал тепло на щеке. Он протянул руку и коснулся лица. Пальцы стали влажными от крови.

— А я, — выдохнул Олифант, — самым лучшим. Не беспокойтесь, ваше самолюбие не пострадало; я только вскрыл ваш старый шрам, но не добавил вам новый. Пока.

— Как любезно с вашей стороны, — холодно пробормотал Бёртон. Шагнув вперед, он ударил в плечо альбиноса. Тот небрежно парировал и крутанул клинком. Рапира вылетела из руки Бёртона, ударилась о стол, запрыгала и воткнулась в один из книжных шкафов.

Олифант, кончик шпаги которого касался лица Бёртона прямо под левым глазом, бросил молниеносный взгляд назад.

— Мой дорогой друг! — процедил он. — Как неудачно! Похоже, вы пронзили книгу Джеймса Таки «Рассказ об исследовательской экспедиции на реку Заир». — Он опустил оружие и отошел назад. — Возьмите себе другой клинок.

Бёртон, которого еще никогда не разоружали в бою, слепо шарил пальцами по стенке над камином, пока не нащупал оружие. Не сводя глаз с противника, он сдернул клинок, сжал эфес, опустил и стал медленно поднимать, пока острие не коснулось Олифанта.

Альбинос улыбнулся, оскалив ровные острые зубы.

— А вы уверены, что хотите продолжать? В этом нет никакой необходимости. Откажитесь от вашего расследования, и я исчезну.

— Я так не думаю, — возразил Бёртон.

— Да будет вам, сэр Ричард! Бросьте все это дело! Почему бы вам не остепениться? Женитесь на своей любовнице. Займите какой-нибудь государственный пост и пишите книги.

«Бисмалла! — подумал Бёртон. — Да он практически цитирует Джека-Попрыгунчика!»

— Да, это одна возможность, — ответил он. — Но есть и другая: расскажите мне, что происходит. Может быть, начнем с похищения Спика? Или вернемся немного назад и поговорим о том, почему вы настраивали его против меня после Нильской экспедиции? Или лучше обсудим вервольфов, которые были с вами в больнице? А не хотите ли вы поболтать о Джеке-Попрыгунчике?

В уголке розового глаза альбиноса дернулся мускул, и Бёртон понял, что попал в точку. Он не занимается двумя делами — он работает над одним!

Олифант вскинул рапиру и произвел ленивый выпад в сердце Бёртона. Королевский агент вовремя отпрянул, шагнул влево и легонько кольнул острием в горло Олифанта — черт, ложный выпад! Он опустил рапиру и ударил альбиноса под ключицу. Но его клинок был ловко встречен, развернут и вновь почти выбит из руки. На этот раз, однако, он атаковал стремительно и эффективно, и Олифант, не встретив сопротивления в ожидаемом направлении, понял шпагу выше, чем было необходимо. Конец рапиры Бёртона протанцевал под ней, пронзил рукав бархатного сюртука и уколол в запястье. Эту комбинацию — манжету — исследователь разработал сам, когда учился фехтованию в Болони, под руководством знаменитого месье Константина.

Лоуренс Олифант отпрыгнул назад и схватился за запястье, его губы искривились.

Бёртон обогнул соперника, проскользнул мимо бюро, окон, стола и книжного шкафа и остановился перед дверью, преграждая Олифанту путь к бегству. Все это время кошачьи глаза альбиноса следили за каждым его движением.

Бёртон вытер тыльной стороной ладони кровь со щеки.

— К бою! — рявкнул он и принял позицию.

Олифант отвратительно зашипел и последовал его примеру. Клинки встретились.

Вихрь ударов, и дуэль началась. Два клинка скрещивались, отлетали, наносили и отражали удары, крутились в прямых и ответных атаках, наполняя комнату тонким звуком металла о металл: тинь-тинь-тинь. Даже с раненым запястьем противник двигался быстрее всех фехтовальщиков, с которыми Бёртону приходилось сталкиваться, но и у Олифанта была слабость: его глаза выдавали каждое следующее движение, благодаря чему королевский агент приспособился защищаться от головокружительных выпадов. Однако найти брешь в обороне альбиноса оказалось значительно труднее, и сражение в кабинете, освещенном колеблющимся светом свечи, постепенно превратилось в соревнование в выносливости, а тут Бёртон явно был в слабой позиции.

— Сдавайтесь! — крикнул Олифант.

— Где Спик? — заорал Бёртон в бешеной злобе. — Говори!

— Вот мой ответ! — И шпага альбиноса приобрела такую стремительность, что стала почти невидимой. Только инстинкты спасали Бёртона, инстинкты и многолетние занятия фехтованием: вновь и вновь он отчаянно отражал удары и уклонялся от всепроникающего острия. Вновь и вновь ему приходилось отступать, шаг за шагом, пока он не оказался прижатым спиной к книжному шкафу. Такое положение лишало его способности к маневру. Что было еще хуже, его начала одолевать усталость, и в розовых глазах Олифанта он прочитал, что альбинос это заметил.

Он сделал ложный выпад, избежал контратаки и бросился вперед. На щеке Олифанта появилась красная полоса, кровь брызнула на сверкнувший клинок Бёртона.

— Один-один! — рявкнул он и, видя, что враг на мгновенье потерял контроль, попробовал применить один из своих коронных ударов — один-два, — который выбивал оружие из руки любого противника, да еще и ломал запястье.

Но Лоуренс Олифант не был обычным противником.

С яростным воплем он отбил нападение Бёртона и вновь перешел в атаку.

Смертельный конец шпаги налетал на королевского агента со всех сторон, и Бёртон, зажатый у книжного шкафа, понимал, что в его защите зияет страшная брешь. Каждую минуту у него на руках появлялись все новые кровавые царапины; одежда, разорванная во многих местах, свисала клочьями, на шее была колотая рана.

Он тяжело дышал, голова кружилась. Левая рука, вытянутая для равновесия вперед и вниз, на что-то наткнулась; на миг он отвлекся, и острие Олифанта вновь кольнуло его очень сильно.

И в то самое мгновение, когда он прочитал в глазах врага, что сейчас тот нанесет смертельный удар, рука Бёртона сомкнулась на каком-то предмете и выдернула его. Вторая рапира взлетела вверх, и «Рассказ об исследовательской экспедиции на реку Заир» слетел с ее конца, ударив Олифанта прямо в нос.

Альбинос от неожиданности подался назад.

Новоприобретенное оружие Бёртона опустилось вниз, второе взлетело вверх, и на этот раз коронный удар один-два достиг своей цели. Шпага Олифанта, крутясь, вылетела из его руки и упала на пол возле окна. Королевский агент мгновенно бросил обе рапиры, прыгнул вперед и нанес страшный удар в ухо своего врага.

Голова альбиноса едва не слетела с плеч, он покачнулся, ударившись о стол и врезавшись в стул, который под его весом развалился на куски, а потом рухнул на пол.

Перекатившись на колени, Олифант избежал еще одного страшного удара и, бросившись вперед, разорвал острыми когтями пижаму и вцепился в ноги Бёртона.

Королевский агент схватил руку негодяя, пытаясь провести джамбуванте — прием индийской борьбы, — но его босая нога подвернулась, наступив на острый деревянный обломок. Он потерял равновесие и зашатался.

Альбинос брыкнулся, попав пяткой в бедро Бёртону. Королевский агент отлетел к книжному шкафу, с грохотом ударился об него, тяжелые тома полетели с полок. Соскользнув на пол, Бёртон схватил ножку от стула и вновь вскочил на ноги, причем как раз вовремя — он увидел, что Олифант собирается бежать.

Злодей схватил трость, подобрал клинок, вложил его внутрь и прыгнул в закрытое окно. Раздался пронзительный звон разбитого стекла, затрещала сломанная рама, вылетающая на тротуар.

Бёртон подбежал к окну и выглянул. Никакой нормальный человек не избежал бы сильнейших травм при таком падении, но Олифант, без цилиндра и весь в крови, вскочил с земли и с невероятной скоростью припустил к западному концу Монтегю-плейс. Пробежав мимо ям, вырытых вчера вечером дорожными строителями, он исчез за углом.

Сэр Ричард Фрэнсис Бёртон, в разодранной одежде, подошел к бюро, оставляя за собой кровавую дорожку, налил себе большой стакан бренди и залпом осушил его.

Потом добрел до камина, рухнул в любимое кресло, испустил глубокий вздох, но тут же встал, начав расхаживать по комнате и размышлять, каким образом Олифант попал в дом.

Вскоре все стало ясно: парадная дверь была открыта, и за ней, в коридоре, стояла миссис Энджелл в одной ночной рубашке. Ее широко открытые глаза бессмысленно глядели вокруг.

— Пойдемте, миссис Энджелл, — мягко сказал Бёртон, увлекая ее в гостиную. Потом усадил на стул и запел на том самом древнем языке, с помощью которого выводил из транса графиню Сабину.

Он знал, что надо делать. Следовало не просто вывести женщину из гипнотического ступора, а погрузиться в глубины ее сознания и удалить оттуда все мысли и намерения, внушенные ей сверхгипнотизером. Иначе она, в лучшем случае, могла стать шпионкой Олифанта, а в худшем — подсыпать яд в пищу своему жильцу.

«Силы ада! — ужаснулся Бёртон. — Во что я ввязался?!!»

Позже этим же утром, договорившись со стекольщиком о замене разбитого окна, Бёртон отправился к Алджернону Суинберну, жившему в съемной квартире на Графтон-вэй, рядом с Фицрой-сквер.

— Клянусь небесами! — воскликнул поэт, прыская от смеха. — Да тебя, похоже, бьют с каждым днем все сильнее. Что случилось на этот раз? Тигр сбежал?

— Скорее белая пантера, — пробормотал Бёртон, разглядывая темные круги под глазами друга. Видно, Суинберн беспробудно пил после посещения «Дрожи» и страдал от запоя.

Поэт внимательно оглядел лицо и руки Бёртона, задержал взгляд на порезах и колотых ранах.

— Славно тебя отделали! — прокомментировал он.

— Не то слово, — ответил Бёртон с кривой усмешкой. — Это был Олифант. Когда ты видел его в последний раз?

— Лоуренс Олифант! Хмм… года полтора назад…

— Опиши его.

— Среднего телосложения; лысая макушка, венчик каштановых волос вокруг ушей, лохматая борода; лицо напоминает кошачью морду, магнетические глаза…

— Цвет лица?

— Бледный. Цвет глаз не помню. А что?

— Человек, которого я встретил сегодня утром и который назвался Лоуренсом Олифантом, — красноглазый альбинос, чисто выбритый и вовсе не лысый. Бери шляпу и пальто, Алджи, нам предстоит работа.

— Тогда это не Олифант. Куда мы идем?

— Я думаю, что это он. Он сказал, что побывал в руках евгеников, а ты сам знаешь, как они могут изменить человека. Посмотри на Пальмерстона! Ты говорил мне, что у Олифанта жила белая пантера. Так вот, по-моему, он сейчас больше похож на нее, чем на человека!

Суинберн завязал шнурки, скользнул в пальто и надвинул котелок на свою шевелюру.

Они вышли из квартиры и взяли кэб.

Пока экипаж пыхтел на юго-восток, Бёртон рассказал о встрече с Жуком и о находках детектива Траунса, а потом объяснил:

— Мы едем в Элефант и Кастл, чтоб поговорить с мальчиком, который вернулся после похищения вервольфами. Скорее всего, он ничего не помнит, потому что его загипнотизировал альбинос. Может, я сумею снять чары, как мне это удалось с медсестрой Рагхавендрой. А потом мы осмотрим комнаты, где жили те мальчики, которые до сих пор не вернулись.

— Ага! Ты собираешься искать улики, как детектив Огюст Дюпен из рассказов Эдгара По?

— Да, что-то в этом духе.

Пересекая мост Ватерлоо, кэб сломался, и им пришлось нанять другой экипаж. Этот, запряженный лошадью «тарантас», провез их вдоль реки, мимо железнодорожной станции, за Лондон-роуд и Нью-Кент-роуд, и внутрь лабиринта улочек Элефант и Кастл.

Они остановились и вышли на углу Уильям-де-Монморанси-клоуз. Бёртон рассчитался с кэбменом, хотя Суинберн, как всегда, начал спорить и торговаться.

— Хватит, Алджи, ругаться из-за шиллинга, — одернул его Бёртон. — Лучше погляди сюда! Что-то случилось!

Суинберн взглянул и увидел дальше по дороге толпу народа, собравшуюся вокруг дома из красного кирпича.

— Это и есть наша цель?

— Боюсь, что да.

Они подошли к толпе, и Бёртон заметил среди шляп, чепчиков и фуражек полицейские шлемы. Протиснувшись сквозь толпу, он коснулся плеча одного человека в форме.

— Что случилось, констебль? — спросил он.

Полицейский повернулся и подозрительно оглядел его. Хотя Бёртон был прилично одет и говорил, как джентльмен, лицо у него было, как у заправского уличного драчуна.

— А вы кто такой, сэр? — сухо поинтересовался констебль.

— Сэр Ричард Бёртон, вот мой документ.

Голос в толпе крикнул:

— Ну, ребята, теперь чего-то будет! Сэр! Вы схватите за шиворот того педика, который уделал пацана, да, ваше лордство? Мы хотим поглядеть, как вздернут этого дьявола!

Толпа возликовала.

— Вздернут? — прошептал Суинберн.

— То есть повесят, — сказал Бёртон.

Толпа разразилась одобрительными криками.

— Я не уверен, сэр, что этот документ ваш… — нерешительно замялся констебль.

— Так идите к своему начальнику, — приказал Бёртон. — И покажите ему!

Полицейский еще раз оглядел документ, который дал ему Бёртон, и кивнул:

— Одну секунду, сэр. — Он повернулся и вошел в дом.

— Убили мальчонку! — опять крикнули из толпы. — За что про что? Ему и десяти не было!

— Чистый ангелочек, — всхлипнул женский голос.

— Он и мухи не обидел, — согласился мужской.

— Что это за гад такой, как у него рука поднялась!

— Англичанин не мог такого сделать!

— Понятно, это кто-то из этих чертовых иностранцев!

В дверях появился констебль и жестом показал Бёртону, что он может войти. Королевский агент и Суинберн растолкали зевак, протиснулись сквозь толпу и вошли в дом.

— На второй этаж, сэр, — сказал полицейский.

Они поднялись. Там было три комнаты. Мертвый мальчик лежал в одной из них.

Навстречу им вышел мужчина и протянул руку. Невысокий и субтильный, он, тем не менее, казался гибким и сильным. Его каштановые усы были пышными, нафабренными и завивались на концах. Покрытые лаком волосы разделял аккуратный пробор. Серые глаза внимательно глядели на собеседников, в правый был вставлен монокль.

— Томас Манфред Честен, — отрекомендовался он. — Детектив-инспектор.

— Хорошая фамилия для полицейского, — заметил Суинберн.

Бёртон пожал руку мужчины. Это был сослуживец Траунса, который когда-то насмехался над ним из-за Джека-Попрыгунчика.

— Я капитан Бёртон, действую по приказу Его Величества. Это — Алджернон Суинберн, мой помощник.

Честен с сомнением посмотрел на Суинберна, который и впрямь выглядел очень наивным.

— Кхм… Да-да, мальчик убит, — быстро заговорил детектив, махнув рукой на лежащее тело. — Это Уильям Таппер. Сирота. Возраст точно неизвестен. Лет десять. Трубочист. Очень жаль. На самом деле.

Бёртон подошел к трупу и наклонился над ним. Мальчик был маленький даже для своего возраста. Тонкая шея вся в крови, натекшей из маленького отверстия на подбородке.

— Стилет, — предположил Честен. — Внутрь и вверх. Пронзили мозг.

— Нет, — уверенно возразил Бёртон. — Здесь орудовали кончиком трость-шпаги, которую носят джентльмены. Клинок стилета обычно треугольный, круглый, квадратный или ромбовидный в разрезе, без режущей кромки, а у рапиры, которую чаще всего вставляют в трость, сечение шестиугольное или ромбовидное, с желобком или без; в общем, с режущей кромкой. Инспектор, взгляните, отверстие сделано шестиугольным клинком, который не только пронзал, но и резал по мере вхождения.

Честен встал на колени и, поправив монокль, наклонился к телу мальчика и уставился на ужасную дыру над горлом. Осмотрев рану, он присвистнул.

— Согласен. Рапира. Но почему трость-шпага?

— Разве в наши дни человек может ходить вооруженным по улице без эскорта из полицейских? Конечно, нет. Он должен маскироваться.

— Вы правы! Возразить нечего. А это?

Он указал на лоб мальчика. Между глазами виднелся маленький шрам с точкой в центре, словно от булавочного укола.

— Вот это не знаю, — ответил Бёртон. — Похоже на след от шприца.

— Шприц? Впрыскивание?

— Или извлечение.

Человек из Ярда встал и почесал затылок.

— Сначала укол шприцем? Потом удар шпагой?

— Нет, детектив. След от шприца оставлен уже несколько дней назад. Взгляните, как пожелтела отметина.

— Хмм… Значит, эти действия не связаны. Странно. Очень странно. Мотив?

— Я шел сюда поговорить с мальчиком. Думаю, его убили, чтобы он мне ничего не рассказал. Больше мне пока нечего сообщить вам, но я работаю вместе с вашим сослуживцем, детективом-инспектором Траунсом, и мы обязательно обдумаем все случившееся. И вы с ним тоже можете обсудить это дело.

— С Траунсом-Попрыгунчиком? — фыркнул Честен. — Хороший парень. С воображением. Но слишком большим. Вы больше ничего не хотите добавить?

— У меня пока мало фактов, чтобы делать какие-то заключения.

— Я бы тоже хотел поучаствовать в расследовании. Убивать детей — это уму непостижимо! Я хочу найти этого ублюдка!

— Я уверен, что, когда мы его найдем, вы его покараете по всей строгости закона, инспектор Честен.

— Ладно. Пошли вниз. Есть еще кое-что.

— Внизу?

— На кухне, — сказал Честен. — Кстати, хозяева дома, мистер и миссис Пейн, сдают эту комнату. Откуда у мальчишки деньги, чтоб ее оплачивать?

— За него платила Лига трубочистов, — объяснил Бёртон. — Есть такая организация.

Они с Суинберном вслед за полицейским сошли вниз по лестнице. Поэт вертел головой по сторонам, стараясь не пропустить ничего.

Они проследовали через холл и оказались в маленькой узкой кухне, где пахло вареной капустой и животным жиром.

— Секунду. Констебль Кришнамёрти! — позвал Честен.

— Я тут, сэр, — раздался ответ, и человек в форме вышел из комнаты. За ним стояли мистер и миссис Пейн, хозяева.

Оба замерли, будто в ступоре. Женщина, не видя ничего перед собой, наливала в чашку воду, которая уже перелилась через край, образовала большую лужу на кухонном столе и капала на пол; ее супруг замер в полушаге, поднеся руку с сэндвичем ко рту. Оба бессмысленно глядели на дверь, которая вела в маленький задний дворик.

Бёртон поглядел в их неподвижные глаза.

— Эти люди обездвижены психическим магнетизмом, — вынес он заключение.

— Вижу, — ответил инспектор Честен. — Ментальное зомбирование.

— Да. Сейчас я выведу их из транса.

Следующие несколько минут человек из Ярда в замешательстве глядел, как Бёртон пел и махал руками перед супругами Пейн. Они с трудом пришли в себя, и их ввели в гостиную, где они тяжело опустились на стулья. Они помнили только стук в заднюю дверь и человека с белой кожей, белыми волосами и розовыми глазами — больше ничего.

Честен рассказал им о том, что случилось с их жильцом. Женщина забилась в истерике, мужчина начал ругаться, и Бёртон с Суинберном ушли.

Они протиснулись сквозь толпу, не обращая внимания на вопросы, сыпавшиеся со всех сторон, и быстро зашагали прочь.

— Ты должен был предвидеть это, Ричард, — заметил поэт необычайно мрачным голосом. — Олифант прочитал твои заметки.

— Знаю. Я проклятый идиот, вот кто я такой! — выругался Бёртон. — Но у меня и мысли не было, что этот ублюдок успеет побывать здесь и разделаться с мальчишкой. Как, черт побери, я мог не подумать об этом? Никогда себе не прощу!

— Не глупи. Ты не подумал потому, что детоубийство для нормального человека совершенно немыслимо, — сказал Суинберн. — Ни один человек, если он не свихнулся, не будет рассматривать такую возможность. И не подумай, что я упрекаю тебя, ради бога! Я просто имел в виду, что твоя новая работа требует… иного способа мышления. Ты должен настроить свой феноменальный интеллект на разбор любых вариантов, даже таких извращенных, как этот.

— Ты прав, Алджи, но должен признаться: я в себе не уверен. Сначала Монти Пеннифорс, теперь Уильям Таппер — сколько еще невинных людей потеряют жизнь из-за моей нерадивости?

Суинберн внезапно подпрыгнул и крикнул тонким голосом:

— Черт побери, Ричард, неужели не ясно, что ты не выпускал кишки кэбби и не резал ребенка! Это сделали другие — и ты должен остановить их, прежде чем они совершат еще какие-нибудь зверства!

— Ладно! Пойдем осмотрим комнаты пропавших мальчиков. Может, нам придет в голову, почему они не вернулись, как Таппер и другие.

Второй адрес, который дал Бёртону Жук, привел их на улицу в четверти мили отсюда. Это было достаточно респектабельное место, застроенное представительными домами прошлого века, теперь разделенными на квартиры и отдельные комнаты. Дом, который они искали, оказался трехэтажным и стоял на самом углу. Владелец его, Эбенезер Смайк, сдавал все комнаты Лиге трубочистов.

У Смайка был нездоровый цвет лица, глаза неодинаковой формы, впалые щеки и длинная несимметричная челюсть, из-за чего лицо его казалось странно изогнутым. Он выглядел озабоченным какими-то проблемами, смотрел на посетителей как-то искоса, слегка отвернув лицо. На нем был длинный поношенный халат желтовато-зеленого цвета, из-под которого выглядывали бледно-желтая рубашка, брюки в черно-белую клетку и потрепанные тапочки, также клетчатые.

— Лига все еще платит за комнаты, — объяснил он, ведя их вверх по лестнице, — хотя они и пустуют. Я ничего не трогал. Вот, пожалуйста.

Он открыл дверь, за которой оказалась маленькая комната, где находились кровать, стол, стул, платяной шкаф и тазик для воды.

Бёртон вошел и осмотрел комнатку, взглянул на одежду в шкафу — рубашка, жилет, брюки, трусы, мягкие тапочки; на столе — расческа, оловянный солдатик и пакетик леденцов. С тазика свисала запачканная сажей фланелевая рубашка. Потрепанная книжка «Гибель Робин Гуда» лежала на кровати.

— Это комната Бенни Вимпера, — пояснил Смайк.

Появились два мальчика, наблюдая за происходящим из-за плеча хозяина. Суинберн улыбнулся им и спросил:

— Вы тоже трубочисты, ребята?

— Да, мистер, — ответил один из них.

Следующая комната, Якова Спратта, почти ничем не отличалась от первой. Из-под кровати выглядывали тапочки, над умывальником висело зеркало, на столе лежал изодранный блокнот с детскими рисунками, главным образом локомотивами.

Суинберн внимательно осмотрел свое отражение в зеркале.

— Я когда-то был натурщиком у прерафаэлитов, — промямлил он, — но сейчас они бы не стали меня рисовать. Ну и рожа…

В последней комнате, где жил Раджиш Тхакарт, было полным-полно солдатиков, которых мальчик искусно вырезал из брусочков дерева. Его перочинный ножик лежал на столе рядом с потрепанной книгой на санскрите. Бёртон узнал «Бхагавад-гиту».

В шкафу было больше одежды, чем в других комнатах, в том числе маленький шервани — длинное одеяние, похожее на пальто, которое носят в Южной Азии. Очевидно, мальчик не забывал собственных корней, хотя был сиротой и находился далеко от родины.

Когда они вернулись в коридор, Бёртон остановился и задумался. Он взглянул на Суинберна, потом на двух маленьких трубочистов, прятавшихся за Эбенезером Смайком, затем опять поочередно вошел в каждую комнату и внимательно осмотрел обувь.

Выйдя, он неожиданно присел на корточки и задорно подмигнул обоим мальчикам. Суинберн усмехнулся, удивленный тем, как быстро жесткое выражение лица Бёртона смягчилось приветливой улыбкой.

— Парни, у меня есть два шиллинга, — сказал Бёртон. — Хотите заработать по одному на нос?

— А то! — хором ответили оба и встали перед Бёртоном, как солдатики. — Что угодно, мистер?

— Как тебя зовут?

— Чарли, сэр, а его — Нэд.

— Ну, Чарли и Нэд, ответьте мне на один вопрос.

— Да, сэр?

— Три мальчика, которые занимали эти комнаты, были высокого роста?

— Ага, сэр. Длинные, вот такие! — сказал Нэд, помахав рукой у себя над головой.

Бёртон удовлетворенно кивнул.

— А они были постарше вас?

— Ни капельки! Просто рослые, сэр!

— Молодцы, — подбодрил их Бёртон. — А теперь еще один вопрос. Если вы хорошо подумаете и скажете мне правду, я добавлю еще шесть пенсов каждому.

— О! — выдохнул Чарли.

— Знаете ли вы тех мальчиков, что недавно исчезли?

— Да, сэр.

— Я знаю, что большинство из них вернулись. Но я хочу спросить о тех, кто не вернулся.

— Яков, Раджиш и Бенни не вернулись… А еще Пол Келли, Эд Трип, Мики Смит, Лофти Сандерсон, Тико Крис Уильямс и Бен Прентс, — перечислил Чарли, загибая палец после каждого имени.

— И Обри Бакстер, — добавил Нэд. — Его схватили прошлой ночью.

— А эти мальчики, — продолжал расспрашивать Бёртон, — тоже были высокими?

— Еще какими! — воскликнул Чарли. — Это были самые высокие трубочисты в Лиге, да, Нэд?

— Кроме Обри, он был такой же маленький, как мы, но остальные… да, верзилы, это точно, — подтвердил Нэд.

— Спасибо, ребята, вот ваш заработок.

Бёртон вложил монеты в жадные маленькие руки, и дети мгновенно унеслись прочь, словно боялись, что Бёртон может передумать и потребовать деньги обратно. Он встал и повернулся к Смайку.

— Благодарю вас. Не будем больше отнимать у вас время.

— Вы увидели все, что хотели?

— Думаю, да. Мы уходим.

Смайк проводил их до двери и, когда они уже пожимали ему руку, спросил:

— Эти дети, сэр… они вернутся?

— Не знаю, — покачал головой Бёртон.

Выйдя из дома, они с Суинберном отправились в сторону Нью-Кент-роуд, собираясь взять кэб.

— Интересно, — пробормотал Бёртон. — Почему именно высокие мальчики не возвращаются? Что это значит?

— Послушай! — перебил его Суинберн. — А с чего ты вообще это взял?

— Ну… пока ты любовался в зеркало в комнате Якова Спратта, я заметил, что оно висит на стене под углом, удобным для человека твоего роста, то есть значительно выше, чем у ребенка. Потом я осмотрел ботинки и тапочки в комнатах и убедился, что все они сравнительно большого размера.

— Огюст Дюпен! — с энтузиазмом воскликнул поэт, прыгая вокруг Бёртона, как танцующий дервиш.

— Остынь, ты, осел, — хихикнул королевский агент.

Однако угомонить Суинберна было уже невозможно. Пока они шли по улице, он все время приплясывал, а потом чуть не запрыгал, сжимая кулаки, извиваясь и паясничая так, будто в него вселился бес.

Когда они поймали кэб и попыхтели домой, Суинберн вдруг сказал:

— Ричард, послушай, это же ясно как день!

— Что именно?

— Мне надо переодеться трубочистом!

— Что?!

— Встреться снова с Жуком и попроси его пристроить меня в Лигу. Я буду работать в Котле и нарочно таскаться по самым опасным местам, пока меня не похитят.

— У тебя что, крыша поехала? — рявкнул Бёртон. — На моей совести и так довольно смертей. Только еще твоей не хватало!

— У тебя нет выбора, шеф. Если ты мне не поможешь, я сам все сделаю.

Глаза Бёртона сверкнули.

— Да ты сдурел, что ли? Это самоубийство!

— Нет, Ричард. Это единственный способ выяснить, откуда приходят вервольфы и куда они уносят детей. Взгляни на меня: я ростом с Якова, Раджиша, Бенни и остальных… короче, тех, кто не вернулся! Я буду гулять по улицам, когда стемнеет, меня похитят, и я каким-нибудь образом, не мытьём, так катаньем, передам тебе сообщение.

— Я запрещаю тебе, Алджернон! Категорически запрещаю! Ты что, не понимаешь? Эти мальчики убиты! И как, черт тебя возьми, ты передашь мне сообщение?

— Возьму с собой болтуна…

— Ты точно чокнулся! Да где ты найдешь такого болтуна, который будет тихо сидеть у тебя в кармане и не ругаться на чем свет стоит?! Ты же сразу выдашь себя, и если тебя не растерзают вервольфы, то перережет горло какой-нибудь бандит из Ист-Энда.

— Тогда не знаю, как, Ричард, но я найду способ. Это наша единственная надежда раскрыть дело.

— Наша? Что ты имеешь в виду под этим словом? С каких это пор ты стал моим помощником?

— С этой секунды! И ты меня не разубедишь. Мой план даст результат, и ты это знаешь!

— Не знаю и знать не хочу!

Они яростно спорили, пока не доехали до квартиры Суинберна, и тут Бёртон наконец понял, что ни запреты, ни даже тумаки не заставят упрямого поэта отказаться от своего безумного плана. Он даже чуть не поддался искушению ввести Суинберна в транс, но тот был настолько эксцентричным, что его поведение под воздействием гипноза могло стать непредсказуемым. Что он натворит в таком состоянии? Страшно было и предположить. Вот почему, хотя и крайне неохотно, Бёртон согласился снова отправиться в Баттерси и поговорить с Жуком.

Вернувшись, сэр Ричард Бёртон обнаружил, что дорожные работы ведутся прямо перед его домом. Двое рабочих, трудясь без передышки, с огромной скоростью рыли глубокую узкую канаву, чем-то наполняли ее и продвигались дальше.

— Шустрые мерзавцы, верно? — спросил знакомый голос.

Это оказался мистер Граб, продавец каштанов.

— Да, — согласился Бёртон. — У вас, я смотрю, выходной.

— Вынужденный. Какой-то идиот на пенни-фартинге потерял управление и врезался в мою жаровню. Сделал вмятину. Пришлось послать жаровню моему шурину, паяльщику, чтоб починил. Эти новые штуковины чертовски опасны, вот что я скажу.

— Да, мистер Граб, целиком с вами согласен. Интересно, а что эти парни делают?

— Землекопы? Трубу кладут. Похоже, новый газопровод.

Бёртон поглядел на двух рабочих. «Эти типы как-то странно выглядят, — подумал он. — Больше походят на могильщиков, чем на рабочих».

Он попрощался с мистером Грабом и вошел в дом.

Миссис Энджелл встретила его в прихожей.

— Значит, так, сэр, — сказала она, уперев руки в бока и притопывая ногой. — Новое окно полчаса назад поставили, и я у вас прибрала, но я бы очень хотела знать, что означает весь этот кавардак. Я смирилась с вашими пьянками, а теперь еще и погромы? Что это за белокожий негодяй?

— Приготовьте чай, миссис Энджелл, и я посижу с вами. Мне кажется, пришло время рассказать вам о моей новой работе.

Шлеп!

— Пожалуйста, еще… аах!

Шлеп!

— Опля!

Шлеп!

— О-о-о!

Кожаный ремень вновь и вновь с оттяжкой стегал по ягодицам Алджернона Суинберна, посылая одну за другой волны удовольствия его телу. Он кричал, выл и орал от восторга. Наконец трубочист Винсент Снид устал, отбросил ремень, отпустил поэта, отошел от деревянного ящика, на котором лежал, наклонившись, Суинберн, и вытер вспотевший лоб.

— Поделом тебе, — прорычал он. — И молчи в тряпочку, мелкий крысенок. Встань прямо!

Суинберн выпрямился, потирая ягодицы через штаны. На нем были плоская шляпа, грязная ситцевая рубашка без воротника, обшарпанный жилет, шерстяные перчатки без пальцев и короткие штаны, не достававшие даже до щиколоток. Наряд довершали башмаки не по росту, подошвы которых давно просили каши. Лицо, руки и одежда были выпачканы в саже, зубы казались желтыми и гнилыми.

— Извините, мистер Снид, — проскулил он.

— Заткнись! Чтоб я не слышал от тебя даже писка. Собери инструмент. Дуй на работу и не вздумай опоздать!

Суинберн отошел от ящика, служившего мастеру-трубочисту столом, и доковылял до деревянной скамьи, где лежали щетки и шесты, которые он чистил все утро. Он стал собирать их в длинную брезентовую сумку.

Снид с шумом плюхнулся на стул, расставил локти на коленях, держа бутылку самогона в правой руке. Он с удовлетворением посмотрел на Суинберна и усмехнулся. Три дня назад Лига прислала ему этого нового трубочиста, но паскудник работал так себе, зато болтал слишком много.

— Я покажу тебе, где раки зимуют, — пригрозил Снид Суинберну, — чертово трепло.

С виду Снид напоминал хорька. Узкий череп, зачесанные назад редкие черные волосы, длинные и сальные, из-под которых торчала блестящая макушка. Низкий лоб переходил в рябое хитрое лицо, настолько вытянутое вперед, что, казалось, все его черты собрались вокруг гигантского носа, даже черные глаза-бусинки воспринимались как часть этого странного протуберанца. Именно из-за носа Снида прозвали Рубильником — он ненавидел эту кличку, приводившую его в ярость, и стоило ему расслышать ее своими приплюснутыми ушами, похожими на цветную капусту, как он готов был разорвать обидчика.

Всклоченные, в табачных пятнах усы и борода лишь частично прикрывали маленький срезанный подбородок и безгубый рот. Сквозь спутанные волосы просвечивали два крупных неровных передних зуба.

На коротком, жилистом, но сильном теле Рубильник носил мешковатые парусиновые штаны с подтяжками, грязную рубашку с красным шейным платком и синий сюртук с эполетами, который вполне мог сойти за реликвию времен адмирала Нельсона.

— Ханбери-стрит, 29, Спитлфилдс, — пробурчал он. — Один дымоход, узкий. Возьмем гусыню на всякий случай.

Суинберн подавил зевок. Он работал трубочистом уже три дня. Все руки его были в порезах и волдырях, поры забиты сажей.

— Ты закончил, ублюдок?

— Да, — ответил новоиспеченный трубочист. — Все упаковано.

— Так брось в фургон и отвяжи лошадь. Я, что, обязан каждый раз тебе повторять?

Суинберн вышел во двор и выполнил то, что велел Рубильник. Ягодицы его все еще горели после порки. Он очень устал, но ничуть не жалел, что он здесь.

Чуть позже они с Рубильником, завернувшись в пальто и потуже натянув шляпы, залезли в фургон и отправились на север-восток через Уайтчепел. Фургон подпрыгивал по булыжникам, и Суинберн то и дело подскакивал на сиденье.

— Божественно, — бормотал он.

— Ты чего там бурчишь? — прорычал Рубильник.

— Ничего. Мне нравится эта работа.

— О ней успеешь подумать, когда приедем.

Была половина пятого. Погода сильно испортилась. Пошел противный дождь, но даже он не мог смыть неистребимую вонь Ист-Энда. Однако нос Суинберна за три дня пребывания здесь привык к зловонным испарениям и почти перестал их улавливать. Конечно, не обходилось без неожиданностей: в некоторых районах так пахло ядовитым газом, что Суинберна буквально выворачивали наизнанку приступы рвоты.

Окружающие виды нагоняли на него тоску. Улицы буквально кишели отбросами человечества, большинство из которых бесцельно шлялось, сидело или валялось на земле с тусклым отчаянием в глазах; нищета довела этих людей до животного и даже почти растительного состояния. Более активные особи этой свалки роились, как навозные мухи, в поисках кармана, который можно было обчистить, простака, которого можно было надуть или слабака, которого можно было отдубасить. По улицам бесцельно слонялись толпы грязных, оборванных детей — подрастающее поколение безработных, нищих, проституток, сутенеров, алкоголиков и наркоманов. Лишь иногда по грязным лужам осторожно пробирались одетые в белые чепчики женщины из Сестринства благородства и великодушия: они шли раздавать жидкую кашу и грубые шерстяные одеяла. Как им удавалось проходить через этот ад целыми и невредимыми, не знал никто — ходили слухи, будто сама божественная сила взяла их под свое покровительство и защиту.

В этих же кварталах ютилась основная рабочая сила Лондона: строители, плотники, бондари, дубильщики, мясники, лотошники. А еще трактирщики, ростовщики, гробовщики и зазывалы. Работяг на улице видели редко — они день и ночь вкалывали взаперти на фабриках и заводах за тесную каморку, тарелку жидкого супа и пару жалких грошей.

Фургон медленно пробирался через бурлящую толпу мимо ветхих домишек, опасно наклонившихся вперед и каждую секунду угрожавших обрушиться на мостовую и похоронить под собой всех, кому «повезет» оказаться здесь. С лохмотьев, вывешенных на просушку во дворах, капала грязная вода.

Суинберн и Рубильник остановились у лавки торговца птицей, взяли гусыню и сунули ее в мешок, который Рубильник зажал между ног.

— Боевая, — одобрительно сказал он.

Через десять минут они доехали до пивоварни Трумана, повернули на Ханбери-стрит и остановились около дома 29 — большого здания с множеством комнат и скобяной лавкой на первом этаже. На окне висело объявление: «Сдаются комнаты почтенным людям. Только для англичан».

— Вытаскивай инструмент, — приказал Снид, соскакивая на мостовую. С мешком в руке он зашел в лавку, пока Суинберн выволакивал из фургона тяжеленную сумку. Через минуту Рубильник вышел и указал на соседнюю с лавкой дверь.

— Туда, — проворчал он, толкая ее.

Суинберн последовал за ним; через коридор они вышли на грязный задний двор, окруженный высокой деревянной изгородью. Во дворе находились маленький сарай и нужник. Чуть дальше — еще один дом, к двери которого вела лестница из трех ступенек. Рубильник поднялся по ней и постучал. Дверь открыла пожилая дама в платье с кринолином и с папильотками в волосах и жестом пригласила их войти.

Они двинулись через буфетную, кухню и короткий коридор, потом повернули направо, вошли в еще одну дверь и оказались в маленькой гостиной.

— Договорились, мэм, — сказал Снид, — дальше наша забота.

— Не разбейте мне фарфор, — строго предупредила дама и величественно выплыла из комнаты.

Суинберн огляделся, но не заметил ни одной фарфоровой тарелки, вазы или безделушки.

В помещении пахло сыростью и плесенью.

— Начинай! — скомандовал Рубильник. — Закрой все дерюгой.

Он сел в потертое кресло, вытащил из кармана бутылку самогона и стал пить большими глотками, глядя, как Суинберн накрывает тряпками пол и мебель.

Потом мастер-трубочист убрал бутылку обратно в карман, отпихнул кресло и, засунув голову в камин, посмотрел наверх.

— Не-а, — сказал он. — Тебе туда не залезть. Одного не понимаю: на фига Жук прислал мне неповоротливого толстого слона вроде тебя?

Суинберн усмехнулся. Кем только его ни называли, но «неповоротливым толстым слоном» — впервые. Он тихо хихикнул.

Рубильник тут же обернулся и отвесил ему затрещину.

— Перестань лыбиться, образина! — прорычал он. — Чему радуешься, придурок?

Они вернулись в фургон, и Суинберн развязал веревки, которые поддерживали переносную лестницу. Снид вытащил ее наружу — она была слишком тяжела для Суинберна — и поднимал до тех пор, пока конец лестницы не улегся на край крыши, а самая верхняя ступенька не оказалась как раз под карнизом.

— Дуй наверх и сбрось веревку, да пошевеливайся, черт тебя дери!

— Да, сэр, — послушно ответил поэт.

Рубильник пошел обратно в комнату за лавкой, а Суинберн намотал длиннющую веревку на свое маленькое плечо и полез вверх. Ему предстояла сложная задача: по наклонной, скользкой от дождя крыше добраться до колпака дымовой трубы.

Быстро поднявшись по лестнице и перебравшись через карниз, он лег на правый бок и прижал башмаки к мокрой поверхности. Упираясь ладонями в черепицу, он начал медленно подтягивать свое тело вверх, к гребню крыши.

Только через десять минут он сумел добраться туда, куда нужно, при этом ни разу не соскользнув. Со вздохом облегчения он встал, пристегнулся к трубе, развязал веревку и опустил ее конец в дымоход.

— Что ты копаешься, ленивый ублюдок! — раздался глухой голос снизу.

Веревка подпрыгивала и дергалась, пока Рубильник привязывал ее к ноге гусыни. Суинберн слышал отчаянный гогот птицы.

— Лады, давай поехали, — сказал Снид.

Суинберн потащил неудачливую тяжелую гусыню вверх по трубе. Та в панике била крыльями и орала благим матом.

Гусыню они использовали, чтобы разворошить спекшуюся сажу в тех случаях, когда труба была слишком узкой и Суинберн не мог в нее забраться. Поэту было жаль злополучную птицу, но ничего не поделаешь: иначе ему самому пришлось бы лезть в трубу, а он и так уже заработал на этом деле множество синяков и царапин на коленях, локтях, плечах и ладонях.

Он тащил веревку, до тех пор пока из трубы не показалась гусыня, в панике бьющая крыльями и окруженная облаком сажи. Дав ей пару минут отдышаться, Суинберн опять стал опускать почерневшую птицу вниз. Плечи его горели от напряжения, волдыри на ладонях полопались и дико саднили.

— Готово! — послышался голос Снида. — Спускайся сюда!

Сбросив веревку в трубу, Суинберн сел, потом лег на крышу и начал осторожно сползать по черепице вниз. Мелкий дождик сменился настоящим ливнем, надвигалась темнота, и конец лестницы, поднимавшийся над карнизом на пару дюймов, был почти не виден. Эксцентричный Суинберн, тем не менее, ничем не выдал своего страха и, несмотря на опасность, спокойно продолжал лезть вдоль края крыши по скользкой дранке, пока не нащупал лестницу большим пальцем левой ноги. Он перебрался на верхнюю ступеньку и стал спускаться, пока, со вздохом облегчения, не почувствовал, что его ботинки коснулись мостовой.

Все тело ломило, и очень хотелось бренди. Уже три дня у него во рту не было ни капли спиртного, и эта принудительная трезвость была ему решительно не по душе.

Рубильник встретил его в раздражении:

— Что ты застрял там? Побыстрей нельзя?

— Но… это… крыша была очень мокрой.

— У тебя всегда наготове оправдания… Шабаш!

Мастер-трубочист уселся в кресло, вынул бутылку и сделал большой глоток, а Суинберн встал на покрытую свежей сажей дерюгу, опустился на колени и вынул из длинного мешка несколько стержней. Прикрепив к концу одного из них плоскую круглую щетку с жесткими волосами, он сунул его в каминную трубу. Сажа ливнем обрушилась сверху, угольно-черные частицы закружились вокруг. Суинберн ввинтил второй стержень в конец первого и вновь втолкнул его вверх. Так он повторял до тех пор, пока не перестал чувствовать сопротивление щетки, а это означало, что она высовывается из трубы. Потом он запустил процесс в обратную сторону, по одному откручивая стержни и вытаскивая шест из дымохода, пока не показалась щетка.

Снид, который к тому времени был уже в стельку пьян, только пробормотал:

— Кончай. Собирай инструмент.

«Ну конечно, опять я, — с досадой подумал Суинберн. — А ты, наверное, слишком устал после тяжелой работы!»

Он убрал стержни и тряпку в мешок и скатал всю мешковину, тщательно очищая ее от сажи. На полу в комнате остались черные дорожки сажи, и поэт-трубочист еще долго орудовал совком, шваброй и мокрой тряпкой.

Едва он закончил, как в дверь просунул голову метлокот, оглядел комнату и облизнулся.

— Как раз вовремя! Доводи до блеска! — крикнул Суинберн, и кот бочком протиснулся в комнату и начал расхаживать по ней взад-вперед. Его длинная шерсть, заряженная статическим электричеством, собирала последние остатки сажи. Пройдя каждый сантиметр пола, метлокот вылизал себя и переварил частицы грязи и пыли.

В начале восьмого вечера Рубильник и Суинберн уже сидели в фургоне, отправляясь с Ханбери-стрит. В кармане Снида звенели монеты, большую часть которых он собирался потратить на эль, а остальные отложить для уплаты взноса Лиге трубочистов, чтобы организация не направила к нему «палачей».

Если бы Суинберн действительно был членом Лиги трубочистов, в конце недели он получил бы от нее фиксированную плату, размер которой не менялся независимо от объема работы. Это была хорошая система: она обеспечивала трубочистам стабильный доход. Кроме того, Лига защищала своих членов от произвола мастеров, среди которых было немало самодуров, не отказывавших себе в удовольствии, выбившись в «начальники», отыграться на молодежи.

Тех, кто по каким-то причинам вышел из Лиги, ждало незавидное будущее — чаще всего постепенная деградация: эти отщепенцы быстро теряли работу и становились обычными бродягами Ист-Энда; почти никто из них не в состоянии был выбиться в люди и позволить себе жить в приличном районе. У трубочистов также был свой профсоюз — Братство трубочистов. Одним словом, без железной руки Жука тлетворное влияние бедности, преступность и пьянство быстро превращали маленьких мальчиков вроде Чарли и Нэда в дегенератов и садистов. Впрочем, в Котле это было в порядке вещей, и даже Чарльзу Дарвину пришлось бы очень постараться, чтобы найти здесь хоть малейший признак эволюции.

Алджернон Суинберн остановил фургон перед лавкой торговца птицей и передал поводья Рубильнику. Он спрыгнул и достал мешок, лежавший сзади: в нем была мертвая гусыня, не выдержавшая испытаний в каминной трубе.

— Можешь почистить инструмент завтра, — заплетающимся языком произнес Снид с не характерным для него порывом великодушия. Он щелкнул языком, тряхнул поводьями, и фургон тронулся с места.

Но Суинберн нимало не расстроился, что ему придется выбираться отсюда своим ходом. Сейчас у него было другое дело.

Он вошел в лавку.

— Добрый вечер, мистер Джамбори, — поприветствовал он владельца, высокого жирного мужчину с тремя подбородками.

— Привет, сынок. Ну что, сильно она хлопала крыльями? Да ты черный, как смола!

— Да, сэр. Она нам очень помогла!

— Ну, теперь уж у нее не товарный вид. Давай ощипай ее.

Суинберн кивнул и вышел в маленький дворик за лавкой. Там он сел на табуретку, вытащил гусыню и стал выдергивать почерневшие перья.

Дождь лил не переставая. Ощипанные гусиные перья быстро превращались в грязное месиво у его ног.

Суинберн дрожал от холода и истощения, пальцы слушались плохо, мысли в голове путались.

Только через час Суинберн принес хозяину лавки розовую тушку.

— Молодец! — похвалил тот. — Есть хочешь?

— Умираю от голода! — признался Суинберн.

— Будешь молоко и хлеб с жиром?

Поэту, привыкшему обедать в лучших лондонских ресторанах, показалось, что речь идет о пище богов.

— О! Конечно! Спасибо, — выдохнул он.

Через какое-то время, когда Суинберн, сытый и в отличном настроении, пробирался через толпу на Коммершиал-роуд, его окликнули с другой стороны улицы. Он посмотрел туда и увидел маленького оборванца в пальтишке, шляпе и неуклюжих башмаках. Это был Вилли Корниш, член Лиги трубочистов.

— Привет, Морковка! — крикнул Вилли, переходя улицу. — Работал?

— А то! В Уайтчепеле.

Вилли понизил голос и наклонился поближе, слегка вытаращив голубые глаза.

— Слышал про кладбище на Сквирел-хилл?

— Нет, а чего там?

— Гробокопатели!

— Кто?

— Гробокопатели! Они выкапывают мертвяков на Сквирел-хилл. Хочешь сбегать туда? Может, застукаем их на месте.

Суинберн задумался. Он устал, как собака, чтобы еще куда-то тащиться. С другой стороны, Сквирел-хилл недалеко, и, раз уж он ввязался в это приключение, чтобы помочь Ричарду Бёртону, нужно постараться получить как можно больше новых впечатлений, увидеть грубые и кровавые картины настоящей жизни, которые дадут импульс его поэтическому воображению. Люди раскапывают трупы. Зачем? Надо узнать эту страшную правду!

Он кивнул.

— Пошли!

— А не дрейфишь? — спросил Вилли. В самом деле было уже темно и почти все трубочисты, боясь вервольфов, разбегались по домам.

— Ну вот еще! — храбро ответил поэт.

Они побежали сквозь дождь, причем Суинберн заметно отставал от своего юного товарища. Вилли то и дело возбужденно подскакивал и строил отчаянные планы, как изловить гробокопателей. В этих планах фигурировали ямы-ловушки, сети, наручники, глазные повязки, а заканчивалось все виселицей с болтавшимися на ней телами.

— Ты кровожадный маленький монстр, Вилли Корниш, — пошутил поэт, — а твои планы замечательны, но совершенно невыполнимы. Давай-ка сегодня ограничимся рекогносцировкой.

— Реко… чем? — удивился мальчик.

— Рекогносцировкой. То есть мы посмотрим, там ли эти дьяволы, и, если увидим их, со всех ног помчимся за подмогой!

— Ну… так неинтересно, — разочарованно сказал Вилли. — Я бы лучше сам поймал этих гадов!

Они свернули с Коммершиал-роуд и пошли по неосвещенному переулку к Хардинг-стрит. Из двери дома выскользнула фигура — девочка-проститутка лет двенадцати — и назвала цену. Суинберн и Вилли помотали головами и поспешили дальше.

Они оказались на Хардинг-стрит, уже почти безмолвной, дошли до угла, повернули на Сквирел-хилл и начали карабкаться вверх по крутому склону. Вблизи не было ни домов, ни людей, только одинокая газовая лампа у ворот кладбища.

— Тише! — предупредил Вилли. — Мы же не хотим спугнуть негодяев.

Суинберн последовал за ним до угла кладбища, и они оба присели в тени рядом со стеной.

Они долго вслушивались, но не могли различить ничего, кроме дождя, барабанившего по мостовой, и шороха листьев.

— Подсади меня, — шепнул Вилли.

Суинберн вздохнул, мечтая завалиться на тощий дерюжный матрас, укрыться тонким грязным одеялом и провалиться в сон. Он наклонился, обхватил колени Вилли и поднял его. Мальчик ловко ухватился за край, подтянулся, лег на стену и протянул руку. Суинберн схватил ее и вскарабкался наверх. Оба спрыгнули на кладбищенскую землю.

— Я насквозь мокрый, — пожаловался Суинберн.

— Шшш…

Вилли стал красться через заросли, Суинберн за ним.

Где-то впереди послышался треск.

— Что это? — тихо спросил Суинберн.

— Шшш… — повторил Вилли. Потом шепнул одними губами: — Это они!

Они добрались до могильного камня, опутанного сорняками и плющом, потом до следующего и так перебегали от могилы к могиле, приближаясь к тому месту, откуда доносились звуки.

Суинберн забыл об усталости. Он уже рисовал в своем воображении мрачные события, свидетелем которых станет. Его била дрожь от нервного перевозбуждения.

Вилли подполз к гранитной плите и высунул голову из-за ее вершины. Потом поспешно присел, повернулся и жестом позвал Суинберна.

Поэт на четвереньках дополз до Вилли, лег рядом с ним и тоже выглянул из-за камня. Сквозь пелену дождя он смутно различил несколько движущихся фигур.

Он ткнулся ртом в ухо Вилли и прошептал:

— Надо поближе.

Мальчик кивнул и указал на склеп, темневший справа.

— Обогнем его…

Пригибаясь как можно ниже, они стали пробираться по неровной земле через мокрые кусты и кучи грязи, мимо покосившихся крестов и каменных ангелов, чьи призрачные глаза, казалось, роняли слезы. Наконец смельчаки добрались до основания громоздкого монумента. Скрываясь от мерцающего света единственной газовой лампы, они на ощупь шли в полной темноте, пока не оказались у дальнего угла кладбища.

— Давай сосчитаем их, — прошептал Суинберн, — и вернемся той же дорогой. Побежим в таверну на углу Коммершиал-роуд и позовем людей. Если повезет, вернемся сюда вместе с толпой и схватим ублюдков на месте преступления!

Они выглянули из-за угла склепа.

Фигур было ровно семь, некоторые стояли, наклонившись, другие припали к земле. Все были в плащах с капюшонами. Странные звуки доносились до Суинберна: чавканье, сопение, хруст и треск.

Одна из фигур выпрямилась, и Суинберну показалось, что это человек невысокого роста, но широкий в плечах. В руке он держал палку, которую поднес к капюшону.

Суинберн вгляделся пристальнее и обмер.

Это была не палка. Это была человеческая рука, еще не разложившаяся, с болтавшейся на конце кистью.

Фигура потянула руку, смачно отрывая кусок зловонной плоти.

Суинберн спрятался в тень надгробия, потянув за собой Вилли.

— Господи! — простонал он. — Ты видел? Они не грабят могилы! Они едят трупы.

Он почувствовал, как Вилли Корниш задрожал с головы до ног.

— Я хочу домой, — всхлипнул он.

Суинберн притянул его к себе и шепнул:

— Выбирайся быстрее, Вилли. Иди тихонько, держись в тени, перелезай через стену и беги. Доберешься до таверны — расскажи всем, что ты видел. Давай!

Мальчик вытер нос мокрым рукавом, засопел и побежал прочь.

Суинберн опять выглянул из-за надгробия. Две фигуры вытаскивали гроб из размокшей глины: сгнившее дерево уже рассыпалось, стенок не было, а крышка провалилась внутрь. Остальные пятеро, завернувшись в плащи, окружили гроб и наклонились над ним. Обломки крышки полетели в сторону. Суинберн услышал хруст разгрызаемых костей и почувствовал во рту вкус разлитой желчи. Его вырвало.

Все, что происходило дальше, напоминало фильм ужасов.

Что-то — треск сучка, неловкое движение? — привлекло внимание трупоедов. Они разом повернули головы. Неужели они заметили Вилли? Надо его спасать!

Поэт поднялся и вышел из-за надгробия.

— Эй! — крикнул он.

Семь капюшонов обернулись к нему семь пар горящих злобой красных глаз уставились на него. Одна из фигур сделала два шага вперед. Слабый свет лампы выхватил из тьмы сморщенную морду и белые клыки.

Вервольфы!

В первый раз за всю свою жизнь Суинберн по-настоящему испугался. Он бросился бежать, но споткнулся о плиту, потерял равновесие и упал. Он бешено забил ногами, пытаясь уползти в темноту, но когти вцепились ему в лодыжку, и он понял, что твари настигли его. Суинберна поволокли по мокрой земле, он сопротивлялся, хватаясь за нее пальцами, но тщетно.

Сильные руки стиснули и вздернули его вверх; ледяной ужас от того, что сейчас его раздерут на куски и съедят, почти парализовал сознание Суинберна.

Люди-волки зарычали, начали ощупывать несчастного за руки и за ноги, сунули морды под его одежду и тщательно обнюхали. Потом они обступили его тесным кольцом, земля закружилась, перед глазами поплыли цветные пятна и сомкнулись сплошной стеной. В последнюю секунду, до того как потерять сознание, он понял, что его куда-то тащат.

На следующее утро, после того как они с Суинберном посетили Элефант и Кастл, сэр Ричард Фрэнсис Бёртон, вновь переодевшись в сикха, отправился на заброшенную фабрику на берегу канала Лаймхаус-кат и взобрался на трубу. Он бросил три камня в дымоход, и через несколько минут вторично побеседовал с Жуком. Они договорились, что Суинберн станет подмастерьем у Винсента Снида, после чего Бёртон передал Жуку пакет с книгами и ушел.

Добравшись до квартиры поэта, он изложил ему свой план. Суинберн был вне себя от восторга и немедленно занялся приготовлениями.

Потом Бёртон поехал в Скотланд-Ярд к детективу-инспектору Траунсу. Он рассказал ему о последних событиях и о том, что Олифант, вероятно, как-то связан с Джеком-Попрыгунчиком. От Траунса Бёртон узнал, что обе девушки, Конни Файевезер и Алисия Пипкисс, живут нормально, и чудовище на ходулях пока нигде не показывалось.

В половине третьего королевский агент вернулся на Монтегю-плейс. Заплатив кэбмену, он заметил, что дорожные работы перед домом прекращены: канава исчезла, а сверху уложен аккуратный слой камней. Толстая труба, которой прежде не было, проходила по стене дома и терялась в кирпичной кладке прямо под одним из окон его кабинета.

— Что это за новая труба? — спросил он миссис Энджелл, вытирая ноги о коврик.

— Это для газоснабжения, — пояснила она. — Надо сказать, поставили они ее довольно быстро.

Бёртон поднялся по лестнице и вошел в кабинет, а оттуда в гардеробную, где снял костюм сикха и стер грим. Спустя полчаса, переодевшись по-домашнему, он уже сидел за столом и ел ланч, одновременно читая последний выпуск «Империи».

В дверь постучали, он крикнул, чтобы входили, и на пороге появилась миссис Энджелл.

— Двое рабочих хотят поговорить с вами, сэр.

— Рабочих?

— Тех самых, которые проложили новую трубу.

— Что им надо?

— Не знаю, сэр, они очень настойчивы.

— Пусть идут наверх.

— Да, сэр.

Она вышла, пропустив посетителей в комнату. Оба были одеты совершенно одинаково — в длинные черные сюртуки, черные жилеты и белые рубашки с высокими воротниками «Гладстоун», накрахмаленные концы которых угрожали выколоть глаза при каждом повороте головы. Шеи закрывали бледно-желтые платки. Широкие бриджи заканчивались чуть ниже колен, открывая бледно-желтые трико. На ногах — башмаки с пряжками.

Бёртон удивился: этот стиль вышел из моды лет пятьдесят назад.

— Добрый день, капитан Бёртон, — сказал высокий, немного сутулый человек слева. Как и его напарник, он держал цилиндр в руке. Но, в отличие от спутника, был полностью лысым, не считая бахромы коротких волос вокруг ушей. Словно для компенсации, он отпустил чересчур длинные бакенбарды, которые в Лондоне называли «пикадилльскими плакальщиками». На лице у него застыло сентиментально-плаксивое выражение: углы рта были опущены, щеки обвисли, глаза подернулись скорбью. Он нервно теребил пальцами края цилиндра.

— Меня зовут Дамьен Бёрк.

Второй человек был ниже и намного массивнее, с широкими плечами и длинными, как у обезьяны, руками. Его голову венчала копна совершенно белых волос, которая опускалась короткой чёлкой на лоб, огибала маленькие толстые уши и квадратную челюсть и заканчивалась клочковатой бородой под тяжелым подбородком. Бледные серые глаза глубоко сидели в хрящеватых глазницах: нос был расплющен, видимо, от многочисленных переломов, чересчур широкий рот полон больших, неестественно ровных зубов. В левой руке он держал холщовый мешок.

— А я Грегори Хэйр, — произнес он гулким голосом.

Бёртон встал из-за стола, подошел к человеку и протянул ему руку.

— Рад познакомиться.

Бёрк с удивлением посмотрел на протянутую руку. Он облизал губы и нерешительно вытянул свою собственную, как будто не привык к таким церемониям.

Они обменялись рукопожатием.

Хэйр, который держал в одной руке цилиндр, а в другой мешок, нерешительно дернулся, надел головной убор, быстро пожал руку Бёртона и опять стащил цилиндр с головы.

— Куда вы хотите его? — задал он странный вопрос.

— Куда я хочу что? — уточнил Бёртон.

— А… ну, это… это вопрос, — похоронным тоном ответил Бёрк. — Что это такое на самом деле? Наверное, вы нам подскажете, капитан? Труба сообщений? Коробка-транспортер? Канал писем? Мы не знаем точное название.

— Вероятно, вы имеете в виду устройство, как на столе у лорда Пальмерстона?

— О да, сэр. Конечно. Только, в отличие от премьер-министра, у вас тут много столов. На какой же поставить?

Бёртон указал на стол возле окна.

— Вот этим я пользуюсь чаще всего.

— Хорошо, сэр. Придется поднять пол, но это займет одно мгновение, и все останется, как было. Не могли бы вы очистить стол? Простите, что мешаем вашей работе. Кстати, сэр, я читал вашу книгу «Первые шаги в Восточной Африке»: как интересно, просто завораживающе! — затараторил Бёрк, а потом сказал своему напарнику: — Давайте управимся поскорее, мистер Хэйр, чтобы не надоедать капитану Бёртону.

— Конечно-конечно, — поддакнул тот.

Пока Бёртон убирал со стола книги и документы, его посетители вытащили из мешка инструменты и начали поднимать половицы.

Через час все было готово. Труба, которая входила в стену под окном кабинета, теперь продолжалась вплоть до стола Бёртона, поворачивала вверх и через дыру в половице соединялась с паровым устройством, идентичным тому, которое королевский агент видел на столе Пальмерстона.

— Работать с этой штуковиной очень просто, капитан, — начал объяснять Бёрк. — Вот эту часть каждый день наполняйте водой. При помощи этого диска вы будете отправлять ваши коробочки. Наберите один-один-один, если хотите передать послание Его Величеству, два-два-два — если премьер-министру, три-три-три — если нам. Вы меня извините, сэр, но у вас репутация человека, который всегда предпочитает атаку отступлению. И я бы посоветовал вам, сэр, э… не злоупотреблять посланиями королю. Лучше бы вам только отвечать на его вопросы, сэр… вы меня понимаете?

— Понимаю, — кивнул Бёртон. — А что снабжает устройство теплом?

— Не волнуйтесь, капитан, это происходит с нашей стороны. Тепло подается по специальной проволоке внутри трубы. Процесс довольно сложный, и вам не нужно знать все подробности. Запомните: три-три-три — и мы к вашим услугам! Можете послать бегунка или болтуна — у вас ведь есть наш адрес?

— Да.

— Вот и хорошо. И последнее, сэр. Останки мистера Монтегю Пеннифорса были найдены речной полицией. За похороны заплатили, вдову известили, ей назначена пенсия. То есть все улажено. Но на будущее… Если вы вдруг окажетесь в столь же несчастливых обстоятельствах, попытайтесь сделать так, чтобы трупы не трогали или сволокли куда-то в уединенное место. А потом просто сообщите нам, и мы позаботимся о достойном захоронении. Все, капитан, нам пора. Извините, что потревожили вас, всего хорошего, — отчеканил Бёрк.

— Да, просим прощения. До свидания, капитан, — добавил Хэйр.

— До свидания, — сказал Бёртон.

Дверь затворилась. На лестнице раздались тяжелые шаги. Потом Бёртон услышал, как стукнула парадная дверь.

Он подошел к окну и посмотрел на Монтегю-плейс. Бёрка и Хэйра уже нигде не было видно. Что за люди? Какие-то странные…

Размышления Бёртона прервало только что установленное устройство. Оно затряслось и зашипело, с грохотом и свистом по нему протискивалась коробочка. Бёртон открыл дверцу на боку и подхватил коробочку. Открыв крышку, он вынул записку и прочитал: «Подарок в гараже. А.»

«„А“? — подумал Бёртон. — Что это значит? Альберт? Письмо от короля Англии?!»

Заинтригованный, он сошел вниз, открыл и закрыл заднюю дверь, спустился во двор и подошел к гаражу. Там стояли два пенни-фартинга и винтостул.

В тот же день после полудня Бёртон отправился на одном из паросипедов в Баттерси. Он вернулся через несколько часов с большим пакетом, висящим на руле.

Три дня прошли впустую.

О Джеке-Попрыгунчике не было никаких известий.

Алджернон Суинберн сгинул где-то в недрах Котла.

Сэр Ричард Фрэнсис Бёртон нервничал и беспокоился. Он пытался занять себя чтением, но не мог сосредоточиться; поискал сведения о Моко Джумби, но не обнаружил ничего, кроме внешнего сходства африканского божка с прыгуном на ходулях.

Рано утром четвертого дня раздался стук в парадную дверь. Стучал Оскар Уайльд, мальчишка-газетчик.

— Простите за ранний визит, капитан, — сказал он. — Каждое доброе дело требует вознаграждения, не так ли? Но есть люди, ради которых я готов на все. Поэтому возьмите вот это, и желаю вам хорошего дня.

Он протянул руку вложил что-то в ладонь Бёртона, повернулся и помчался, на лету оборачиваясь, махая рукой и усмехаясь.

В руке Бёртона остались три камешка. Понятно! Жук зовет его.

Он быстро поднялся по лестнице, прошел через кабинет в гардеробную, нырнул в грубый пиджак, укоротил бороду, хотя и сохранил длинные, спускавшиеся на подбородок бакенбарды, взъерошил волосы, выпачкал лицо, шею и руки и натянул на ноги старые рассохшиеся башмаки.

Потом выбежал из дома, причем не один.

Сначала Бёртон хотел поехать на своем новом паросипеде, но там, куда он собирался, это детище новейшей технологии наверняка бы украли или сломали, так что он махнул рукой первому проезжавшему мимо кэбу, запряженному парой лошадей.

— В Лаймхаус-кат, и как можно быстрее!

— А деньги у тебя есть? — подозрительно спросил кэбмен.

Бёртон вытащил пригоршню монет и зазвенел ими.

— Плачу вдвое, если доставишь меня туда за тридцать минут, — крикнул он, заталкивая своего спутника в экипаж, а потом залез сам.

— Легкие денежки! — воскликнул кэбмен, охаживая кнутом обеих лошадей.

Кэб подпрыгнул и полетел по улице. Бёртона бросало взад-вперед, и он ударялся головой о стенку, когда кэб накренялся на поворотах, но ему было все равно — сейчас важнее всего скорость!

Экипаж заносило, он вилял по мокрым булыжникам, но кэбмен знал свое дело и ровно за тридцать минут доставил пассажиров на Сент-Пол-роуд, вблизи от заброшенной фабрики.

— Молодец! — похвалил королевский агент. — Держи, ты заслужил! — И передал кэбби деньги.

Дождь лил как из ведра, и городская жижа грязным потоком бежала по середине улицы, угрожая смыть все надежды сэра Ричарда Фрэнсиса Бёртона. Это может разрушить их с Суинберном план. И тогда поэту не выжить.

Он поспешил к зданию фабрики и, оставив своего спутника у нижней ступеньки лестницы, стал подниматься к верхушке дымовой трубы.

Дождь, не переставая, хлестал в лицо, пока он бросал вниз три камушка.

Через несколько минут раздался голос Жука.

— Сегодня вы какой-то не такой…

— Какие новости? — прервал его Бёртон.

— Вашего друга похитили. Семеро в плащах. Они утащили его с кладбища Сквирел-хилл в Уоппинге. Это видел один из моих трубочистов, Вилли Корниш. Он не разглядел их лиц — они были в капюшонах, — но говорит, что они очень странно двигались.

— Это вервольфы, — заявил Бёртон.

— Да. Вы сможете найти их по следу?

— Эх, если бы не дождь! Но я попытаюсь. Мне надо идти.

— Удачи, капитан Бёртон.

Королевский агент спустился на крышу, а потом, по стене дома, к своему спутнику, ждавшему внизу.

— Будем надеяться, что старик Топлтри не преувеличил способности твоего носа, Фиджет, — сказал он. — Иначе мы больше не увидим Алджернона Суинберна живым!

Пес внимательно посмотрел на него.

Тяжелый сгусток обрывочных воспоминаний — вот чем стало сознание Алджернона Суинберна. Вервольфы с огромной скоростью тащили его через лабиринт городских улиц и переулков, сжимая так крепко, что он едва мог дышать; иногда они несли его прямо, а иногда вверх ногами. Когти впивались ему в руки, плечи, бедра и икры; потом его поволокли через длинный темный тоннель, который, казалось, уходил в губчатую мокрую плоть самой Земли.

Он помнил, что внезапно пришел в сознание и начал что было сил кричать, но пахнущая мускусом лапа заткнула ему рот.

Потом он куда-то провалился.

Потом открыл глаза.

Он очнулся в огромном помещении привязанным к стоящей почти вертикально, с небольшим наклоном, металлической конструкции; ремни крепко стягивали его запястья и лодыжки.

Помещение буквально плавало в искусственном свете — ему казалось, будто раскаленные белые молнии заперты в шарах, свисавших с высокого потолка. Под ними, омытые их сиянием, стояли машины, подобных которым Суинберн никогда раньше не видел и даже не мог вообразить. Здесь явно использовался не пар, а электричество, — оно искрилось и потрескивало на поверхностях каких-то мегалитических устройств, прыгало с одной причудливого вида башни на другую, наполняя воздух запахом озона, резкими щелчками, хлопками и гулом.

Особенно много сгустков энергии билось в устройстве, похожем на канделябр и свисавшем с потолка в середине зала. Оно напоминало большое чугунное колесо с множеством вертикальных дисков, прикрепленных к ободу. От каждого диска отходили кабели и провода.

Взгляд Суинберна заскользил по ходу свисающих проводов, пока не достиг похожей на корону конструкции, в которой все они соединялись. Это была металлическая рама с длинными иглами, выступающими наружу. К ним также были подведены кабели. Противоположные концы игл входили в череп того, на ком возвышалась корона.

Это был даже не череп, а безволосый огромный купол, гротескно вздымавшийся над ушами владельца; голова, примерно вдвое больше нормальной человеческой, неестественная и отвратительная! Высоченный лоб нависал над широким лицом, нахлобучивая мохнатые брови на холодно сверкавшие глаза. Маленький нос, широкий, сурово сжатый рот, подбородок с большой белой бородой до пояса… И это уродливое создание, похоже, было человеком!

Под непомерно раздутой головой Суинберн разглядел скелетоподобный костяк, облаченный в серый костюм. Тело казалось сильно высохшим, кожа вся усеяна морщинами; из запястий торчали резиновые трубки, соединенные с пыхтящими и стонущими устройствами за металлическим троном, на котором восседал этот монстр.

«Зародыш в механической утробе», — подумал Суинберн.

Странно, но это существо кого-то очень сильно напомнило ему.

— Чарльз Дарвин! — выкрикнул поэт.

Холодные глаза блеснули и внимательно оглядели Суинберна.

— Ты нас знаешь? — Голос Дарвина был глубоким и гармонично насыщенным, словно два человека говорили разом.

— Конечно! Что здесь происходит? Что ты собираешься со мной делать? И что значит «нас»?

— Мы не собираемся объясняться с детьми. Помолчи.

Из-за спины Суинберна молча появилась другая фигура. Это был высокий, хорошо одетый человек с длинными бакенбардами и красивым, но совершенно ничего не выражающим лицом. Его голова заканчивалась над бровями, верхняя часть черепа отсутствовала, и там, где должен был располагаться мозг, находилось какое-то непонятное устройство из металла и стекла, в котором беспорядочно то загорались, то гасли мелкие огоньки. Из заднего конца устройства выходил тяжелый кабель, спускался на пол и тянулся к трону Дарвина, исчезая где-то в его подножье.

Человек с механическим мозгом бесшумно шагнул к тележке и взял с нее шприц с устрашающего вида иглой.

— Что ты делаешь? — завопил Суинберн.

— Любознательный, а? — прошептал себе под нос Дарвин. — Да, верно. И высокий, что неудачно. Проверить его или выкинуть? Проверить, я думаю, надо. Скажи-ка нам, мальчик, ты сирота? Помнишь своих родителей? Они тоже высокие?

Человек-машина поднял шприц, и его кончик коснулся лба Суинберна в двух сантиметрах над переносицей.

— Ради бога, Дарвин! Я не сирота, мои родители — не твое чертово дело, и я вовсе не мальчик! Мне двадцать четыре года! Я Алджернон Суинберн, пишу стихи!

Долгое молчание, потом шприц опустился.

Человек-машина отступил назад.

— Ты трубочист, — сказал Дарвин. — У тебя и кожа, и одежда покрыты сажей. Она у тебя даже под ногтями. Наши собиратели учуяли ее на тебе. Они никогда не ошибаются.

Суинберн попытался вывернуться из-под ремней, сжимавших его запястья. Но они держали крепко.

— Если под «собирателями» ты имеешь в виду этих волков, то, боюсь, на этот раз они промахнулись! Я поэт, говорю тебе! А не трубочист! Отпусти меня!

— Промахнулись?

— Я переоделся трубочистом. Нарочно.

— Зачем? Для чего поэту совершать такие странные поступки?

— Чтобы выяснить, откуда появляются чертовы волки и почему они похищают мальчиков!

Дарвин какое-то время молчал.

— Мы заинтригованы, — проговорил он наконец. — Похоже, перед нами человек, не имеющий никакой склонности к науке. Причуда эволюции, как ты считаешь? Какая польза от поэта? Разве он не является обыкновенным примером потакания своим слабостям? Пусть, но давайте рассмотрим декоративные особенности некоторых видов, скажем, тропических птиц. Разве их яркие цвета не служат определенной цели: привлечь партнера или отпугнуть хищника? Это же создание, несмотря на яркий цвет волос, слишком тщедушно и хило. Может, его склонность к поэзии развилась для того, чтобы компенсировать недостаток физической силы? Он не в состоянии привлечь партнера на физическом уровне, поэтому слагает «песни», как жаворонок — маленькая невзрачная птичка бурого цвета с необычайным голосом.

— Что за хренотень ты несешь? — завизжал Суинберн. — Сними меня с этой чертовой подставки! И развяжи ремни немедленно!

Дарвин слегка наклонил на бок свою огромную голову, его глаза-бусинки блеснули.

— Сначала ответь: с какой стати ты, поэт, заинтересовался нашим исследованием?

— Каким еще исследованием? — крикнул Суинберн. — Что здесь происходит в конце концов? Почему похищают трубочистов? И что случилось с твоей головой, Дарвин? Она отвратительна! Зачем понадобилось присоединять тебя к этому устройству? И кто этот безмозглый автоматон?

Сидящая фигура издала странные гремящие звуки. Неужели это смех?

— Ну и ну, какой ты любознательный! Как много вопросов! Мы предлагаем маленький эксперимент: может, тебе и вправду объяснить, что к чему? Мы никогда раньше не объясняли свои цели нерациональному уму. Сможет поэт воспринять идеи, переступающие мораль, или чашу весов перетянет фикция по имени Бог?

— Да я не верю в бога, — признался Суинберн.

— Ага! Послушай! Он провозглашает неверие! Неверующий поэт! Да, мы понимаем, такие люди называют себя «богемой». На каком же основании функционирует его сознание, не обладающее ни способностью к научному мышлению, ни верой в сверхъестественное начало? Это интригующе, не правда ли? Безусловно. Продолжай. Давай проанализируем его ответы, поймем, в чем тут суть, а после избавимся от него.

— Что? — вскричал Суинберн. — Избавимся? Что ты имеешь в виду?

— Вот он, инстинкт выживания! — провозгласил Дарвин. — Послушайте, Алджернон Суинберн, мы объясним вам программу наших исследований. И попросим вас ответить на вопросы. Пожалуйста, делайте это как можно яснее и подробнее. Начнем с нашей головы. Вам она не понравилась, но ваша критическая оценка основывается исключительно на эстетических критериях, которые не имеют никакой практической ценности. Такой размер служит для того, чтобы объединить два мозга в один. Вот это тело принадлежит Чарльзу Дарвину. То, что вы называете безмозглым автоматоном, когда-то было Фрэнсисом Гальтоном. Мозг этих двух людей был объединен, в результате чего появился четырехдольный орган с совместными психическими полями, что сделало возможным мгновенный обмен мыслями. На самом деле мы стали единым целым еще и для того, чтобы преодолеть языковые ограничения. Исчезла необходимость прибегать к помощи символов, чтобы изложить друг другу наши теории: мы связаны напрямую и без посредников. Искажение смысла или взаимное недопонимание полностью исключены. Тело Фрэнсиса Гальтона мы используем как конечность, потому что мы привязаны к устройству, которое создал для нас Изамбард Кингдом Брюнель. К сожалению, человеческое тело не в состоянии поддерживать два мозга без помощи особых механизмов.

— Подождите! — прервал его Суинберн.

— Я не спешу, — терпеливо заметил Дарвин. — Мы не собираемся проявлять нетерпение, ибо прекрасно знаем, как устроен мозг поэта, не обладающий способностью к научной логике. Мы понимаем, что такому сознанию присуща импульсивность, и готовы предоставлять информацию поэтапно, пока она не уложится в вашей голове в полном объеме. Да-да. Мы будем к вам снисходительны, Алджернон Суинберн.

Распятый, связанный, оглушенный шипением машин и выстрелами молний, Суинберн чувствовал себя как в ночном кошмаре. Страшное лицо Дарвина уставилось на него, Гальтон неподвижно стоял рядом, и огоньки вокруг его головы не переставая мигали. Вся сцена напоминала ожившую картину Иеронима Босха.

Борясь с внезапно нахлынувшей волной паники, Суинберн дернул головой и попытался упорядочить свои мысли:

— «Происхождение видов», ваш научный труд, сделал вас знаменитым… точнее, печально знаменитым… два года назад, — неуверенно начал он. — Церковь стала угрожать вам смертью, и вы скрылись, но вас уже многие знали в лицо и хорошо запомнили. И тогда над вашим лицом не нависало это жуткое возвышение. То есть я говорю про то, что вы не могли объединиться с машиной раньше 59-го года. А Брюнель умер в том же году, следовательно, он не мог создать это устройство.

Вновь раздалось мерзкое грохотанье.

— Поэт пытается логически мыслить, это делает вам честь! Но все гораздо проще, и решение лежит на поверхности.

— Да? — саркастически ухмыльнулся Суинберн. — Просветите меня.

— Брюнель, — позвал Дарвин, — выйдите сюда.

Слева от трона послышалось шипение пара, одна из машин внезапно отделилась от пола и с лязгом шагнула вперед.

Самый знаменитый и успешный инженер в мире, если, конечно, это действительно был Брюнель, вовсе не походил на привычный образ невысокого темноволосого человека с вечной сигарой в зубах. Он стоял на трехсуставных металлических ногах. Они поддерживали горизонтальное дискообразное шасси, на котором располагалось туловище, напоминавшее лежащий на боку деревянный бочонок, стянутый медными обручами. На каждой стороне бочонка находились куполообразные выступы, от которых отходили девять многосуставчатых рук, заканчивавшихся самыми разнообразными инструментами: от тонких штифтов до острых лезвий, от отвертки до молотка, от гаечного ключа до сварочного аппарата.

Еще один купол поднимался из вершины туловища Брюнеля. От него тоже отходили руки — ровно шесть — больше похожие на щупальца, длинные и гибкие, которые завершались ладонями-зажимами.

Из прорезей в самых различных местах туловища торчали вращающиеся зубчатые колеса, а на плече — нельзя было определить, на левом или на правом, потому что «грудь» Брюнеля ничем не отличалась от «спины», — поднималось и опускалось поршневое устройство. На другом плече размещалось приспособление, похожее на кузнечные меха, которое с жутким хрипом качало воздух. Из маленьких выхлопных труб по обе стороны бочонка вылетали белые клубы пара.

Среди всех этих электрических устройств неуклюжий паровой механизм казался странно примитивным.

«Брюнель» тяжело проковылял по полу и остановился рядом с Суинберном.

Горячее белое облачко вылетело из вентиляционной трубки и прокатилось по лицу поэта.

Внутри громоздкого механизма зазвенели колокольчики.

— К голосу нашего дорогого друга Изамбарда надо привыкнуть, — пояснил Дарвин. — Он просто подтвердил, что живее всех живых.

Суинберн засмеялся.

— Боже, я сплю! — крикнул он. — И вижу сон.

— Очень интересно, — заметил Дарвин. — Поэт отрицает показания своих органов чувств. Замечательно! Все, как мы и предполагали: разрыв между прирожденным инстинктом существования и приобретенным образом интеллектуальной личности. Действительно, Алджернон Суинберн буквально не может поверить собственным глазам. Смотри, взгляд у него даже не сфокусирован! Это явный симптом состояния, которое в медицине называется шоком. В нашем случае оно обусловлено столкновением с незнакомой обстановкой. Если бы он принадлежал к низшему отряду животных, то, безусловно, уничтожил бы сам себя. Кстати, это интересная тема для будущих исследований. Мы узнали, что существо, помещенное в чуждую ему обстановку, способно реагировать на нее вот таким образом. Если в ходе эволюции перед существом встанет вопрос, приспособиться ему или умереть, будет ли шок контрпродуктивен? Но ведь состояние шока существует, верно? Какова же его функция? Мы должны ставить больше экспериментов. Однако давай продолжим и расскажем об этой машине нашему мнимому трубочисту. Слышите, Алджернон Суинберн? Вы сейчас видите перед собой машину для поддержания жизни. Это паровое устройство, которое обеспечивает его обладателю полную свободу передвижения, ибо инженеры еще не создали приспособления, хранящего электричество в подвижном контейнере. Наш коллега Изамбард вошел в эту машину в 1859 году. Она сохраняет ему жизнь, давая возможность по-прежнему управлять технологистами. Поняли?

— Понял… — промямлил Суинберн, отодвигаясь, насколько можно, от гигантской фигуры Брюнеля. — Но вы уходите от главной темы… для чего вам похищать трубочистов?

Костлявые пальцы Дарвина согнулись.

— Ага. Фокус восстановился! Надо же! Может, сказать ему всю правду? Да, мы так и сделаем. Бояться нечего, скоро мы его ликвидируем. Так вот, Алджернон Суинберн, в очень недалеком будущем — мы полагаем, всего через несколько столетий — цивилизованные расы безусловно уничтожат или вытеснят дикарей во всем мире.

— Вы уверены?

— Это путь эволюции. И в этом суть наших экспериментов: может ли Британская империя, основная цивилизованная раса, ускорить данный процесс? Каким станет будущее империи? Какие физические особенности наиболее полезны людям империи? Наша программа состоит из нескольких частей. Первая ставит целью снять бремя выживания с плеч граждан нашей империи, чтобы они могли сосредоточиться на развитии своих научных и изобретательских способностей. Вот мистер Брюнель и следит за тем, чтобы машины как можно быстрее входили в повседневную жизнь, потому что именно они в конечном счете будут выполнять все материальные функции, необходимые для поддержания жизни, — от производства и распределения еды до строительства и ремонта жилья.

— А что будет с теми, кто не хочет заниматься науками? — прервал его Суинберн.

— Вот для таких людей…. вроде вас… и предназначена вторая часть нашего эксперимента. Речь идет о селекции — евгенике в чистом виде. Большая часть человечества, не доросшая до способности рационально мыслить, неорганизованна и непредсказуема. Такими людьми управляют животные желания, которые, даже если машины победят голод и нужду, будут замедлять процесс эволюции. Тут нужно биологическое вмешательство, которое внесет порядок в эту хаотичную массу. Мы сейчас разрабатываем программу, в результате которой каждый индивидуум получит свою специализацию, способствующую общему прогрессу империи. Трубочистов мы используем как материал для опыта… мы меняем их биологию, чтобы они и их потомки остались маленькими. Почему именно маленькими? Потому что это идеальная форма для той функции, что они выполняют, т. е. для чистки труб. Вот мы и совершенствуем этих мальчиков, усиливая в них ту способность, которая нужна для их специализации. И мы будем следить на протяжении нескольких поколений, какой прогресс достигнут в этом направлении. А как только достигнем успеха, мы выведем другие специализированные расы, например, шахтеров с совершенным ночным зрением, рабочих с невероятной физической мощью и так далее. В итоге большая часть человечества станет чем-то вроде машин, идеально функционирующих частей единого механизма, который обеспечит процветание науки. Третья часть эксперимента… ею руководит наша коллега, сестра Найтингейл… предполагает развитие низших животных до того уровня, на котором они могут более эффективно служить человечеству.

Суинберн знал Флоренс Найтингейл; ходили слухи, что лет десять тому назад Мильнс сделал ей предложение. Она ему отказала, но он продолжал настаивать и своими преследованиями довел ее до нервного срыва.

— Ваши волко-люди и есть пример такого «развития»? — спросил он.

— Обрати внимание на его импульсивную любознательность, — в один голос сказали друг другу Дарвин и Гальтон из своего общего гротескного тела. — У него не хватает терпения собрать все факты воедино и только потом задать вопрос. Ему необходимо выдать вопрос в тот же миг, как он приходит ему в голову. Развитый ум так себя не ведет. Ну что ж, придется учитывать его индивидуальные особенности, иначе он не поймет… Да, Алджернон Суинберн, вы совершенно правы; но к нашей чести заметим вам: эти создания — не люди, ставшие волками, а волки, поднятые до уровня людей. Хотя, должны вам признаться, наша методология в этой области еще несовершенна, и потребуется тщательный анализ и множество экспериментов, прежде чем мы улучшим ее. В биологическом смысле волко-люди несбалансированы, что иногда вызывает их внезапное самовозгорание. Сестра Найтингейл решает эту проблему.

— Чтоб ей пальцы обжечь! — со злостью пробурчал Суинберн.

— Не отвлекайтесь. Первая и третья части программы связаны общим звеном. Речь идет о механическом расширении человека. Посмотрите вон туда.

Дарвин указал рукой на что-то справа от Суинберна. Поэт взглянул, но увидел только вспышки света, кабели, трубы и устройства, о назначении которых он понятия не имел.

Внезапно что-то задвигалось на передней части большой ромбовидной конструкции, стоявшей вертикально с небольшим наклоном назад. Металлическая плита с встроенными циферблатами и датчиками начала самопроизвольно открываться.

«Как крышка саркофага», — подумал Суинберн.

Из обоих концов плиты вырывался белый пар и хлопьями падал на пол.

Крышка выдвинулась вперед и скользнула в сторону, обнажая содержимое.

Суинберн увидел голого человека с бледной мерзлой кожей. Трубы, змеившиеся из внутренностей металлического гроба, входили в человеческую плоть, пронзая кожу на покрытых шрамами бедрах, руках и шее. Верхняя левая сторона головы отсутствовала. На месте левого глаза была линза, вставленная в латунные кольца. Место лба и волос занимал медный купол со стеклянной панелью, похожей на микроиллюминатор. Прямо над ухом торчал заводной ключ.

Лицо было безжизненно-застывшим, но, несмотря на отсутствие окладистой бороды, Суинберн мгновенно узнал, кому оно принадлежало.

— Боже! — закричал он. — Это же Спик!

— Да, он самый, — спокойно подтвердил Дарвин. — Скоро он восстановится и будет нам служить. Как видите, левое полушарие его мозга заменено на бэббидж.

— На что?

— На вероятностный калькулятор, изобретенный нашим коллегой, Чарльзом Бэббиджем. Это устройство усилит способность мистера Спика анализировать ситуации и вырабатывать стратегии. Оно управляется часовым механизмом, видите ключ?

— А он что… согласился на это? — остолбенело пробормотал Суинберн.

— Он был не в том состоянии, чтобы соглашаться или спорить. Он лежал без сознания и умирал. А мы спасли ему жизнь.

Крышка саркофага закрылась, и Спик исчез из виду.

— Ну что, Алджернон Суинберн… — сказал Дарвин, ввинчивая в поэта глаза-буравчики. — Теперь послушаем вас.

Суинберн мрачно посмотрел на своих похитителей. Кашлянул и облизал губы.

— Я отвечу, — хрипло заговорил он. — Вы наполняете империю такими машинами, которые вносят в жизнь хаос. Вы выводите «специалистов», которые на самом деле будут чем-то вроде трутней в ученом улье. Вы используете биологию, чтобы создать низший класс безмозглых рабов. И все это только для того, чтобы в Британской империи воцарилась власть ученых, которые хотят захватить весь мир. Я правильно понял?

Дарвин покачал гигантской головой:

— Свести такую сложную картину мира к столь примитивному умозаключению… Ну ладно, чего от него еще ждать?

— А хотите вывод? — спросил Суинберн.

— Давайте.

— Вы гребаные маньяки, вот вы кто! Все!

Из страшного туловища Изамбарда Кингдома Брюнеля вырвалась струя пара, оно двинулось на Суинберна и угрожающе нависло над ним.

— Оставь его, Изамбард, — велел Дарвин. — Не стоит того…

Туловище-машина успокоилось, но поршень на плече продолжал подниматься и опускаться, а меха — скрипеть и вздыматься, словно грудь больного человека.

— На такое не способны нормальные люди! — заорал Суинберн. — Как это можно собирать информацию и следить за экспериментом с трубочистами на протяжении нескольких поколений? Поколений! Вы что, собираетесь жить вечно?

Грохочущий смех Дарвина заглушил шипение и треск электрических разрядов.

— Он не безнадежен! — объявил Дарвин. — Ты смотришь в корень, Алджернон Суинберн. Время — вот главная проблема! Однако у нас есть…

— Стоп!

Крик долетел откуда-то из-за спины поэта, такой громкий, что эхо от него растворило в себе всю какофонию зала.

— Что там еще? — недовольно спросил Дарвин, и туловище Фрэнсиса Гальтона шагнуло вперед, таща за собой длинный кабель, подняв руки и размахивая шприцем, как оружием.

Со слабым жужжанием одна из рук Брюнеля выдвинулась вперед, и зажим сомкнулся на ее запястье.

Зазвенели колокольчики.

— Простите, Изамбард, нас застали врасплох, вот и все. Подойдите, мистер Олифант, и объяснитесь.

Брюнель отдернул руку, Гальтон опустил свою, и к Дарвину приблизился Лоуренс Олифант.

— Вот это да! — воскликнул Суинберн, даже забыв о своем страхе. — Настоящий хит-парад уродов!

Олифант бросил на него злобный взгляд.

— Не вижу отметину у него на лбу, — сказал альбинос. Его ледяной голос вновь заставил поэта содрогнуться от ужаса. — Вы извлекли клетки?

— Нет необходимости, — ответил Дарвин. — Ведь он мужчина, хотя и выглядит юным, как мальчишка.

— Я знаю. Это Суинберн, поэт. Придурковатый малый, которого в последнее время часто видели вместе с Бёртоном.

— Да? А мы не знали…

Олифант нетерпеливо стукнул о пол концом трости.

— Конечно! — рявкнул он. — Вы слишком увлеклись, открывая ему ваши планы, и даже не подумали спросить о его собственных!

— Это был эксперимент.

— Чтоб он провалился! Вы — машина, которая собирает факты и делает выводы. Как же вам не пришло в голову, что, рассказывая ему о нашей программе, вы сливаете информацию врагу?

— Мы не знали, что он враг!

— Вы идиот! Надо в каждом человеке видеть потенциального врага, пока не доказано обратное.

— Да… вы правы. Это было просто упражнение… эксперимент закончен, и мы удовлетворены. Алджернон Суинберн более не может принести нам пользы. Избавьтесь от него снаружи.

— Я сделаю это здесь. — Олифант вынул рапиру из трости.

— Нет, — сказал Дарвин. — Это лаборатория. Здесь тонкое и точное оборудование. Тут не должно быть ни капли крови. Ведите его во двор. И сначала допросите. Узнайте, что известно Бёртону. Труп бросьте в топку.

— Ладно, развяжите его. А вы, Брюнель, выведите его наружу.

Пустоглазый Фрэнсис Гальтон положил шприц на тележку, подошел к Суинберну и начал развязывать ремни. Одна из рук Брюнеля вытянулась, и пальцы крепко сжали предплечье поэта.

— Оставь меня, урод! — завопил Суинберн. — Помогите!

— Спектакль окончен, — прорычал Олифант. — И так на тебя потратили прорву времени! А орать бесполезно — никто не услышит.

— Чтоб ты сдох! — сплюнул Суинберн.

Гальтон развязал последний ремень, Брюнель подхватил поэта и поднял в воздух.

— Пусти, дьявол, будь ты проклят! Я сам могу идти!

— За мной! — скомандовал Олифант.

Он пересек огромную лабораторию и вышел через массивную двойную дверь на большой прямоугольный двор. За ним громыхал Брюнель, высоко держа лягающегося и вопящего поэта. Суинберн увидел над собой дневное небо — он даже не подозревал, сколько времени провел без сознания.

В ту же секунду он понял, где находится. Ну конечно! Это электростанция в Баттерси вздымается над центральным ограждением, и из всех четырех углов вверх устремлены чудовищные медные цилиндры.

— Бросьте его!

Брюнель выпустил Суинберна, который, как куль, шмякнулся на мокрую землю.

Олифант приставил конец шпаги к горлу поэта.

— Идите, Брюнель.

Колокольчик зазвенел, громадная неуклюжая машина поплелась обратно и с трудом протиснулась через дверь, которая тут же закрылась за ней.

Олифант отступил назад и убрал шпагу в трость. Потом повернулся и подбежал ко входу — двойным воротам с вставленной в них дверью обычного размера. Он отомкнул и распахнул ее.

— Давай проваливай, — усмехнулся он, его розовые глаза блеснули, вертикальные зрачки сузились. Он отошел в сторону от выхода: — Не слышишь, что ли? Тебе говорю!

Алджернон Суинберн остолбенело уставился на альбиноса. Это еще что за игры?

Он поднялся на ноги и с опаской попятился к двери. Но Олифант не трогался с места.

— Почему? — спросил Суинберн.

Альбинос не ответил, на его лице по-прежнему играла усмешка, а глаза следили за каждым шагом Суинберна.

Поэт бросился к выходу, и уже на пороге Олифант прыгнул на него сзади.

Суинберн закричал и попытался вырваться и убежать, но куда там! Альбинос оказался феноменально быстр: в долю секунды он схватил поэта за воротник и отшвырнул назад.

Суинберн пролетел по воздуху, ударился о землю, покатился, расплескивая дождевую воду, и оказался на том самом месте, где его бросил Брюнель.

Олифант захохотал дьявольским смехом, как в преисподней.

Суинберн попытался встать.

— Как кот с мышью… — прошептал он. — И мышь — это я…

Как только сэр Ричард Фрэнсис Бёртон оказался на кладбище на Сквирел-хилл, он сразу нашел место, где кормились вервольфы. Могилы были разрыты, рядом, на мокрой грязи, валялись разломанные гробы и полуразложившиеся трупы, изгрызанные и расчлененные.

В Африке Бёртон изучал и наблюдал каннибализм, но, как всякий нормальный человек, испытывал к нему страх и отвращение. Его нервировало все, связанное с могилами и трупами. Во время экспедиций он не раз видел мертвецов и даже, случалось, ходил по трупам, если ими была усеяна земля. Но Ист-Энд переполнил его ужасом. Сначала растерзанный Монтегю Пеннифорс, теперь это жуткое зрелище на кладбище. Во рту у него пересохло, сердце стучало в груди, как молот.

У его ног рычал, выл и рвался с поводка Фиджет.

Бёртон присел на корточки, обхватил голову пса и заглянул в его большие коричневые глаза.

— Спокойно, Фиджет, — сказал он. — Этот чертов дождь скорее всего смыл запах, но ты должен как-то найти его. Понял? От этого зависит жизнь моего друга!

Он вынул из кармана перчатки Суинберна и сунул их под нос Фиджета.

— Ищи, Фиджет! Давай!

Пес тявкнул и, пока Бёртон стоял и ждал, принялся с энтузиазмом бегать все расширяющимися кругами, опустив нос к земле. Время от времени, обнюхивая разбросанные кости и куски изъеденной червями плоти, он издавал странный кашляющий звук — уфф! — который, как думал Бёртон, указывал скорее на запах вервольфов, чем на зловоние трупов. «Это неплохо, — решил Бёртон, — значит, по запаху можно будет напасть на след этих тварей и отыскать их даже быстрее, чем Суинберна».

Он оказался прав. Вскоре Фиджет привел его в то место, где, вне всяких сомнений, происходила борьба. Там, где жертву волокли по грязи, остались глубокие борозды, окруженные следами вервольфов. Все указывало на то, что именно здесь Суинберна тащили к разрушенной стене кладбища.

— Они похитили его, — сказал Бёртон сам себе.

Фиджет посмотрел на него и завилял хвостом, как бы извиняясь. Никаких следов Суинберна больше не было.

— Не горюй, старина, не все потеряно!

Бёртон подтащил Фиджета к дыре в стене, шагнул в нее, присел на корточки и ткнул собаку носом в один из следов вервольфов.

Собака громко зарычала, и морда ее, казалось, сморщилась от отвращения.

— За ними! — приказал Бёртон.

Фиджет заскулил, обреченно тявкнул и потащил хозяина обратно на кладбище.

— Нет! Не туда! Вперед!

Пес замер, в недоумении уставился на Бёртона, потом понюхал след и бросился прочь от кладбищенской стены.

— Молодец!

Стараясь не отставать от собаки, Бёртон быстро сошел с холма, обогнул длинную изгородь и по захламленному переулку между задними дворами домов выбежал на Девонпорт-стрит. Фиджет рванул направо, потом вниз по уклону, пересек оживленную Кабль-стрит и помчался прямо к Темзе. Бёртон едва успевал за ним. Дождь лил уже несколько часов, но замечательный нюх прирожденной ищейки, видимо, улавливал даже слабый запах вервольфов.

На улицах было полно людей, многие озирались на бегущего за собакой странного господина, кое-где раздались даже крики и свист, но Бёртон, сосредоточенный только на своей цели, не обращал на окружающих ни малейшего внимания. На берегу реки они вновь повернули направо и помчались вдоль Уоппинг-уолл. Ужасная вонь городской клоаки ударила Бёртону в ноздри и скрутила его желудок, но Фиджет уверенно летел вперед; его чуткий нос, видимо, отличал одно зловоние от другого и реагировал только на тот запах, который вел его по нужному следу.

Стараясь не замечать грязи и смрада бурлящего Котла, Бёртон все бежал и бежал за Фиджетом на запад, пока вдали не показался Лондонский мост. На другой стороне улицы Бёртон увидел тупик Мьюз-стрит и забитый досками ломбард, возле которого он когда-то встречался с Доре.

Потом они с Фиджетом промчались мимо доков и Тауэра и по каменным ступенькам спустились на узкую дорожку у отравленной ядовитыми стоками речной воды. Каменная полоска была скользкой от ила, под ногами Бёртона хлюпала грязь, быстро бежать было невозможно. Один неосторожный шаг — и Бёртон рисковал оказаться в воде.

Они вступили во мрак под Лондонским мостом. Фиджет остановился и обнюхал узкую деревянную дверь с надписью «Вход строго запрещен». Бёртон уперся в нее плечом и толкнул. С отвратительным скрежетом дверь открылась, и они очутились в незнакомом квадратном помещении.

Королевский агент сунул руку в карман пальто, вытащил фонарь с часовым механизмом и повернул рукоятку. Пламя внутри ожило, немного осветив помещение. Оно было совершенно пустым, только грязные следы лап вели к темному арочному проходу в противоположной стене. Собака устремилась туда. Бёртон затворил дверь и двинулся за Фиджетом. Каменные ступеньки за аркой спускались в темноту. Бёртон осторожно пошел по ним.

Чем глубже он спускался, тем более сырыми становились стены, пока по ним буквально не побежали струйки воды. Через несколько минут он достиг конца лестницы и оказался в коридоре, вырубленном в твердом камне; по полу бежал грязный поток, а по левой стене тянулись три большие трубы. Наверное, газопровод.

— Здесь ты вряд ли что-то учуешь, — прошептал Бёртон Фиджету, — но они явно здесь были! Ну-ка, пошли.

Он наклонился, взял пса на руки и стал спускаться прямо в воду. Две ступеньки… Ледяная вода налилась в башмаки, отвратительный запах гниющей рыбы забил ноздри.

Капли падали с потолка со странным бульканьем, по проходу гуляло гулкое эхо.

Агент брел по узкому туннелю, держа фонарь, бросавший тревожные отсветы на мокрые стены и блестевшие от влаги металлические трубы. Впереди и позади была полная тьма, и Бёртона охватило то же самое чувство, как тогда, когда он летел через смог на винтостуле: он понимал, что идет в никуда, и этому пути нет конца.

Он двинулся быстрее.

Нет никаких сомнений: он под Темзой! Боже! Он почти физически ощутил давящую массу воды над головой, и его охватил ледяной страх. Бёртон всегда боялся замкнутых пространств, только не признавался себе в этом. Бисмалла! Он бы сейчас все отдал, чтобы оказаться на бескрайней равнине где-нибудь в Африке или, на худой конец, в арабской пустыне!

— Зачем я ввязался в это? — прошептал он Фиджету. — Служить империи, политику которой я осуждаю? Стране, где я не чувствую себя дома?

Фиджет заскулил и уткнулся в плечо хозяина.

Вдали замаячил конец туннеля. Наконец-то! Достигнув его, Бёртон увидел лестницу.

Со вздохом облегчения он выбрался из воды и стал подниматься по ступеням. Вскоре он обнаружил помещение, как две капли воды похожее на то, что располагалось на другом конце туннеля. Поставив Фиджета на землю, он ткнул его носом в свежие следы.

— За ними! Умница!

Пес подбежал к двери напротив лестницы и выразительно посмотрел на Бёртона, как будто хотел сказать: «Открой!»

Королевский агент так и сделал, и они вышли на покрытую илом дорожку. Они все еще были под мостом, но теперь на другой его стороне.

Бёртон погасил фонарь и сунул его в карман.

Фиджет вывел хозяина на Тули-стрит, где царило страшное запустение. Эта часть Лондона, Сенная пристань, в июне выгорела дотла. Пакгаузы пылали тут две недели, и даже сейчас, спустя три месяца и несмотря на беспрерывный дождь, обломки еще дымились. Восточнее, насколько мог видеть глаз сквозь грязную дымку, простиралась обширная пепельно-черная пустошь.

Бёртон поморщился от неприятных воспоминаний. Среди пакгаузов находилось отделение банка Гриндли, где он хранил значительную часть своих раритетов: восточные манускрипты, на которые потратил почти все деньги, заработанные в армии; чемоданы с индийскими и африканскими костюмами и сувенирами, множество записных книжек.

Пламя сожрало все его ценности.

С мрачной усмешкой он вспомнил, как клерк в главном офисе, увидев, в каком он состоянии, участливо спросил:

— У вас сгорели в сейфе деньги, сэр?

— Нет…

— Ну… — оживился клерк, — тогда все не так уж плохо!

Фиджет рванул на запад. Они пробежали вдоль Темзы до Саутуэркского моста, потом взяли курс в сторону от реки. Почти уткнувшись носом в землю, Фиджет приволок Бёртона в узкий переулок, а оттуда устремился в глубь района.

Бёртон понимал, что дорога, по которой они следуют, по ночам совершенно пустынна, но сейчас, в разгар дня, улицы были запружены людьми, торопившимися по делам. Человек и собака с трудом прокладывали себе путь в толпе, шныряли из одного переулка в другой, пока через Ламбет и Воксхолл не добрались до Найн-Элмс-роуд. Тут шлейф запаха пересек магистраль и привел их к дыре в деревянной изгороди. И опять они бросились вперед, параллельно большой оживленной улице. Наконец Бёртон понял, куда ведет его Фиджет: небо над ними разорвали четыре высокие структуры, похожие на гигантские дымовые трубы.

Суинберн истерически хохотал.

Он был весь в крови, у него все болело от многочисленных порезов, но каждая рана посылала в его тело волну удовольствия, щекотавшую нервы.

Лоуренсом Олифантом овладела слепая ярость. Он швырнул на землю трость-шпагу, сбросил сюртук, закатал рукава рубашки и навис над поэтом, глядя на него с ужасающей злобой.

О, как ему хотелось прямо сейчас растерзать это рыжеволосое ничтожество! Но нет… он не допустит, чтобы этот ублюдок сдох легкой смертью! Он этого не заслужил. Долгая, медленная, мучительная смерть — вот что его ожидает!

Вновь и вновь он распахивал ворота и приказывал Суинберну бежать, а потом, в самый последний момент, настигал свою жертву и швырял обратно во двор.

Но Суинберну, видно, все было нипочем.

Олифант, дьявольски ухмыляясь, прошелся по кругу, а потом пригнулся и изо всей силы ударил поэта. Тот взлетел на воздух и с глухим стуком шмякнулся на землю, его одежда порвалась, кожа покрылась ссадинами. Он попробовал подняться, но все тело его было разбитой окровавленной массой, глаза дико сверкали, в горле что-то булькало, кровь лилась из носа и с разбитых губ.

В два пряжка Олифант очутился рядом с ним.

— Кто ты такой? — сплюнул кровью Суинберн. — Один из подопытных кроликов сестры Найтингейл?

— Заткни пасть!

— Что она сделала с тобой?

— Спасла.

— От чего?

— От смерти, Суинберн. Я перебрал с опиумом, стал наркозависимым и впал в кому в одном из притонов Лаймхауса. Мисс Найтингейл спасла те части моего мозга, которые еще действовали, и пересадила их животному.

— Какому животному?

— Моей белой пантере.

— А! Это многое объясняет!

— Что именно?

— То-то мне в нос шибает застарелый запах кошачьей мочи, как только ты ко мне приближаешься!

Олифант яростно зашипел, схватил поэта — одной рукой сзади за шею, другой за правое бедро, — поднял его, раскрутил и подбросил высоко в воздух. Суинберн ударился о стену, сполз по ней, покатился и остался лежать ничком. Увидев приближающиеся ноги альбиноса, он прокаркал, булькая кровью:

«Галилеянин, ты победил! Мир с тобой стал намного серей; Он воды из Леты испил, Он пресыщен обильем смертей».[16]

Олифант наклонился над ним.

— Беги, — прошептал он. — Дуй к воротам!

Суинберн перекатился на спину и посмотрел в горящие злобой розовые глаза.

— Благодарю, — с трудом прошептал он. — Но я лучше полежу здесь и сочиню парочку поэм.

— Что? — заорал Олифант. Он схватил поэта за горло и поднял на ноги. Потом крепко обхватил пальцами его тощую шею и с интересом стал смотреть, как синеет лицо его жертвы.

Суинберн брыкался и пытался вырваться, вцепляясь в запястья врага, но освободиться не мог.

Внезапно за плечом Олифанта кто-то мелькнул, и вслед за тем чей-то глубокий голос приказал:

— Отпусти его.

Альбинос в тревоге обернулся.

В воротах стоял сэр Ричард Бёртон. Он подобрал трость-шпагу Олифанта, вынул ее из ножен и держал в руке. Маленькая собака покрутилась у его ног и попятилась обратно в ворота, спряталась за ними и оттуда украдкой глядела на Олифанта.

— Бёртон… — опешил альбинос.

Он выпустил Суинберна, который в очередной раз грохнулся на землю и остался лежать, уже не в силах пошевелиться.

— Иди сюда, ублюдок, — рявкнул Бёртон.

— Я безоружен. — Олифант широко развел руки.

— Мне плевать.

— Не очень-то по-джентльменски.

— Многие люди не считают меня джентльменом, — сказал Бёртон. — Для них я — Головорез Дик. И сейчас я докажу, что они правы.

Он прыгнул к Олифанту и ударил его в сердце. Но человек-кошка ловко изогнулся и отпрянул назад, конец рапиры только разорвал рукав его рубашки.

— Ты забыл, что я быстрее тебя, Бёртон! — Олифант пригнулся к земле и со скоростью молнии бросился вперед, стараясь впиться своими острыми когтями в бедро королевского агента.

Бёртон предвидел его движение и перехватил руку альбиноса в воздухе.

— Это еще посмотрим, кто быстрее, — заявил он.

Он нажал посильнее, и кости альбиноса затрещали.

Олифант закричал.

Бёртон бросил рапиру и изо всей силы ударил его в челюсть.

— Пора тебе уже понять, что я сильнее.

Безжалостно заламывая правую руку альбиноса, он начал методично превращать его лицо в месиво. Кровь брызнула из сломанного носа человека-пантеры. Клыки вылетели. Кожа лопнула.

Бёртон действовал с хладнокровием истинного бойца. В молодости он считался неплохим боксером и сейчас бил с холодной отрешенностью, регулируя частоту и силу ударов таким образом, чтобы альбинос страдал от каждого, но не терял сознание.

Для его жертвы это было даже не наказание, а настоящая пытка, но ни малейших угрызений совести Бёртон не испытывал.

Пока продолжалось избиение, Фиджет прошмыгнул через дверь и стал пробираться к Суинберну вдоль стены. Он обнюхал его башмаки, забрызганные кровью, потом ткнулся носом в ногу в коротких штанах и вдруг вцепился в тощую щиколотку.

— Ааааа! — заверещал поэт.

Бёртон повернулся, и, воспользовавшись этим моментом, Олифант вырвал из его хватки свою искалеченную руку, затем, внезапно оттолкнувшись обеими ногами, взвился в воздух, упал, перекатился по земле, вскочил на ноги и во всю прыть помчался к гигантским воротам электростанции. Он прошмыгнул в них, и они сразу же захлопнулись.

Королевский агент бросился в погоню, но, пока он тянул на себя дверь, не зная, как она открывается, враг его ускользнул.

Он подбежал к Суинберну и оттащил Фиджета.

— Как ты, Алджи?

— В кровавом экстазе, Ричард.

— Ты можешь передвигаться?

— Думал, могу, пока этот чертов пес не укусил меня!

— Ну, не выдумывай! Он тебя просто ущипнул по-дружески. Давай, поднимайся.

Он взял поэта под мышки и поставил на землю. Суинберн был весь в крови.

— Тебя надо к врачу, и как можно скорее, — сказал Бёртон.

— Да, надо, — выдохнул Суинберн. — Я ведь вел себя мужественно, да, Ричард?

— Да, Алджи, мужественно.

— Знаешь что… Джон Спик здесь.

Бёртон едва открыл рот, чтобы что-то ответить, как с другого конца двора донесся вой.

— Это вервольфы! — закричал Бёртон. — Давай убираться отсюда!

Подобрав шпагу Олифанта, он потащил ослабевшего друга к главным воротам, но не успели они добраться до них, как из-под арки выскочили шесть фигур в красных плащах и помчались через двор.

Вожак стаи выглянул из-под капюшона, показав острые зубы, оскаленные в адской усмешке, вытянул когти к отступающим беглецам и вдруг весь вспыхнул ярким пламенем.

Остальные твари бросились врассыпную, спасаясь от огненного ада. Суинберн, не обращая внимания на суматоху вокруг, вырвался из рук Бёртона, наклонился, что-то поднял с земли и прыгнул в дверь, на мгновение опередив Бёртона. Они оказались за воротами электростанции, Фиджет путался у них в ногах.

Королевский агент захлопнул дверь, но подпереть ее было нечем. Что делать? Через несколько секунд вервольфы придут в себя и тогда… Остается только одно — бежать!

Бёртон подхватил раненого друга на плечо и пустился наутек.

Он держал курс на восток — через выжженную пустошь к железнодорожным путям и находившимся за ними оживленной Кингстоун-роуд и мосту Челси.

— Быстрее! Вон они! — крикнул Суинберн.

Бёртон оглянулся и увидел, что вервольфы уже выскакивают из ворот.

Коротконогий Фиджет развил потрясающую скорость и уже перепрыгивал через рельсы. Бёртон пытался бежать с ним наравне, но не мог, поскольку тащил на себе Суинберна. Вдруг он заметил справа стремительно приближающийся к ним локомотив. Боже! Пока поезд не проедет, попасть на другую сторону будет невозможно. Единственная дорога к бегству отрезана, а вервольфы преследуют их по пятам.

«Нельзя терять ни секунды!» — решил Бёртон и рванул изо всех сил.

Все его дальнейшие действия были столь стремительны, что сознание не успело воспринять их, — зато потом, даже спустя много месяцев, они продолжали ему сниться.

Локомотив уже в нескольких метрах.

Бёртон прыгает через рельсы.

Ноги отрываются от земли.

Сзади когти пропарывают ему жилет и вонзаются в спину.

Оглушительный свисток.

Стена металла справа.

Обжигающая струя пара.

Гравий летит в лицо.

Оглушительный рев.

Страшный грохот проносящихся мимо колес.

Пламя за ними.

Рев постепенно удаляется.

Пар медленно рассеивается.

Серое небо.

Капля дождя на лице.

Стон рядом.

Короткое мгновение тишины.

И крик:

— Ой! Эта чертова псина опять укусила меня!

Сэр Ричард Фрэнсис Бёртон захохотал. Смех зародился в животе, поднялся по груди и начал сотрясать все тело, но Бёртон не противился этому. Он смеялся над Индией. Он смеялся над Аравией. Он смеялся над Нилом, над Королевским географическим обществом и над Джоном Спиком. Он смеялся над Джеком-Попрыгунчиком, над волко-людьми, над альбиносом. Но больше всего — над глупым псом, который даже в такой ситуации не смог удержаться, чтоб не тяпнуть Суинберна за щиколотку.

Он смеялся над собственным гневом, мстительностью, нерешительностью и недовольством, а отсмеявшись, опять стал сэром Ричардом Фрэнсисом Бёртоном, королевским агентом, служившим стране, в которой он родился, но которую не любил, чувствовал себя здесь посторонним и не одобрял политику империи. У него просто была работа, которую надо было выполнять.

Потом он затих и молча лежал, глядя в серое небо.

Лондон ворчал и грохотал где-то рядом.

Бёртон сел и осмотрел Суинберна. Поэт был без сознания. Фиджет сидел с ним рядом и жевал его штанину.

Железнодорожные пути были пусты, локомотив скрылся за группой пакгаузов, хотя рельсы еще подрагивали.

Вервольфов нигде не было видно — похоже, поезд спугнул их.

Бёртон встал, вскинул друга на плечи и, опираясь на трость Олифанта, побрел по усеянному гравием склону к деревянной изгороди, за которой лежала Кингстон-роуд. Он был уже на полпути вниз, когда громкое жужжание наполнило воздух.

Бёртон обернулся на электростанцию. Над ней, под видимым воздействием кипящих конусов пара, поднималась невероятных размеров машина. Это был винтокорабль — огромная овальная платформа из серого металла с иллюминаторами по краям. Остроконечный и загнутый вверх нос, как у галеона; из бортов, будто ряды весел, выступают наружу пилоны. На их концах стоят вертикальные колонны, лопасти гигантских винтов крутятся быстрее, чем способен заметить глаз.

Может, Спик на этом корабле?

Нужно помочь Суинберну прийти в себя и расспросить его, что он узнал про Спика.

Винтокорабль поднялся выше и устремился на север, а Бёртон продолжил спускаться к магистрали, а затем пошел по направлению к мосту Челси. Вокруг него бурлила толпа, текла обычная лондонская жизнь. При виде прохожего, который тащил на плечах лежавшего мешком человека, люди в тревоге отшатывались. Полицейский не заставил себя долго ждать.

— Что произошло, сэр?

— Несчастный случай, — ответил Бёртон. — Не вызовете кэб? Этого парня надо к врачу!

— Я поеду с вами. Нужно составить рапорт!

— Ладно, только быстрее!

Полицейский выбежал на дорогу, остановил четырехколесный экипаж, запряженный двумя лошадями, и высадил негодующих пассажиров.

— Черт побери! Вы ответите за это! — пригрозил ему осанистый пожилой джентльмен. — Моей супруге шестьдесят два года, знаете ли… ей трудно идти пешком!

— Гарольд, прекрати! — одернула его жена, сильно накрашенная и явно молодившаяся дама.

— О… э… прости, дорогая, — промямлил пассажир. Потом, увидев Суинберна, которого Бёртон осторожно поднимал на сиденье, воскликнул: — Бедняга! Пожалуйста. Конечно.

— Вы очень любезны, — сказал Бёртон, подхватил Фиджета и забрался сам.

Полицейский влез на заднее сиденье.

— Куда? — спросил он.

— Бейхем-стрит, Монингтон-Кресент! И как можно быстрее!

Тот повторил адрес кучеру и захлопнул дверцу. Экипаж двинулся с места.

— Я констебль Йетс, — представился полицейский. — Что все-таки случилось? Вас избили?

— Тут непростое дело, Йетс! Взгляните. — Бёртон вытащил из бумажника документ и показал констеблю.

— О! Подпись самого короля! Тогда командуйте, сэр. Чем могу помочь?

— Мы высадим вас возле Скотланд-Ярда, — сказал Бёртон, быстро достал блокнот, вырвал страничку и начал что-то писать на ней. — Вот эту записку передадите инспектору Траунсу. Я считаю, что есть необходимость немедленно выслать усиленный полицейский наряд на электростанцию в Баттерси!

— В штаб-квартиру технологистов? Непростая задача, позвольте заметить…

Бёртон ничего не ответил, продолжая что-то писать на листе мелким неразборчивым почерком.

Экипаж повернул налево, прогремел по Гросвенор-роуд и оттуда по берегу реки, через Милбанк, мимо здания парламента, устремился к Скотланд-Ярду.

На мгновение он остановился, констебль Йетс выпрыгнул, и экипаж, ловко маневрируя среди потоков транспорта, опять помчался так быстро, что на боках лошадей заблестел пот; завернул на Кингсвей, проехал по Саутгемптон-роуд и Эверсхолт-стрит, пересек Монингтон-Кресент и, накренившись, вывернул на Бейхем-стрит.

— Здесь останови! — крикнул Бёртон, когда они оказались около дома номер три. Лошади стали, и он соскочил на землю. — Жди!

Бросившись к передней двери, он яростно дернул шнурок звонка и, не дождавшись ответа, нетерпеливо забарабанил. Он хотел еще раз позвонить, как дверь открылась.

— Капитан Бёртон! Сэр! — всплеснула руками вдова Вилтаппер. — Как приятно увидеть вас снова!

— Прошу прощения, мэм, но произошел несчастный случай. Мне нужна помощь сестры Рагхавендры. Она дома?

— О боже! — всполошилась вдова. — Я сейчас пошлю за ней. Полли, беги скорее, зови ее!

Бёртон влетел в дом и закричал:

— Умоляю, не беспокойтесь! Я пойду к ней сам!

— Ну что вы, что вы, капитан! Этого не допускают приличия! — воскликнула вдова. Но Бёртон был уже на лестнице. На верхней площадке он столкнулся с сестрой Рагхавендрой, которая вышла узнать, из-за чего поднялся шум.

— Садхви! Мой друг ранен! Вы можете пойти со мной?

— Конечно, капитан, — решительно сказала она. — Одну секунду.

Она скрылась в своей комнате и через минуту вышла в чепце и жакете медсестры и с медицинским саквояжем в руке.

Они сбежали вниз по ступенькам и выскочили на улицу, оставив взволнованную вдову причитать на пороге:

— Куда же вы, молодая леди! Вы же без компаньонки!

— На Монтегю-плейс, — скомандовал Бёртон, едва они добежали до экипажа. — Плачу вдвое!

Кучер взмахнул кнутом, тяжело дышащие лошади взяли в галоп, и экипаж запрыгал на ухабах. Сестра Рагхавендра осмотрела Суинберна.

— Что с ним?

— Встретил вашего знакомого… альбиноса, — ответил Бёртон.

Пальцы сестры пробежали по коже пациента, как будто обследуя раны.

— При чем тут альбинос? — Лицо ее побледнело. — Раны выглядят так, словно их нанес дикий зверь.

— Так и есть. Бедняга даже потерял сознание.

— Нет, он в сознании. Он спит. Это от бессилия.

Повернув с Хэмпстед-роуд на Юстон-роуд, экипаж завилял между паросипедами и паровыми лошадьми, тележками и кэбами; пешеходы бросались врассыпную из-под грохотавших колес, но на Мэрилебон-роуд скопилось столько транспорта, что возникла пробка. Они еле ползли.

Бёртон высунул голову из окна и крикнул кучеру:

— Езжай задними дворами!

Кучер подчинился, последовал кружным путем, и через некоторое время экипаж остановился около дома Бёртона.

— Не могли бы вы подержать собаку? — попросил он медсестру, выйдя наружу и взвалив себе на плечи Суинберна. Та кивнула и подхватила Фиджета.

Отдав деньги кучеру, Бёртон понес поэта к входной двери, открыл ее и поднялся на второй этаж, где положил раненого на кровать в спальне для гостей. Только сейчас он заметил, что в руке Суинберна что-то зажато. Это оказалось пальто, которое Бёртон осторожно высвободил и повесил в шкаф.

Сестра Рагхавендра вошла в комнату вслед за ним, выпустила Фиджета, открыла саквояж и начала вынимать оттуда пузырьки, бинты и другие орудия своего ремесла.

— Мне понадобится тазик с горячей водой, — сказала она. — И это займет какое-то время. Я никогда не видела столько ран и порезов! Бедняга, он, наверное, ужасно страдал от боли.

Алджернон Суинберн открыл глаза.

— Да, — прошептал он. — Но я выдержал!

Часов в девять вечера Суинберн, сидя на кровати, ел маленькими глотками сытный мясной бульон. Сэр Ричард Фрэнсис Бёртон принес в спальню дополнительные стулья, на которых теперь сидели сестра Рагхавендра и только что подъехавший детектив Траунс. Миссис Энджелл разрешила молодой леди находиться в обществе мужчин только потому, что та была профессиональной медсестрой и состояла в Сестринстве благородства и великодушия.

— Не знаю, что тебе сказать, — заговорил Траунс, поудобнее устраиваясь на стуле. — Мы не можем войти внутрь — все закрыто, там настоящая крепость. Сверкают огни, внутри видны искрящиеся машины… и ни души! Черт его знает, что за стекло они используют: мы били по нему ломами — никакого результата. Что касается дверей, по-моему, даже динамит не сдвинет их с места. Конечно, я выставил посты вокруг здания, но что толку? Видите, капитан Бёртон, я поверил, что у вас есть веская причина для такого рейда. Нельзя ли теперь узнать поподробнее?

— Вот, инспектор, спросите моего друга. Уж он-то вас просветит! Позвольте представить: мистер Алджернон Суинберн, поэт.

— А! Последователь маркиза де Сада… — выпалил Траунс.

Мисс Энджелл чуть не выронила чайник.

— Да нет… я хотел сказать… э… — промямлил детектив.

Суинберн хихикнул:

— Рад познакомиться, инспектор, и уверяю вас: хотя я и склонен к некоторым порокам упомянутого вами джентльмена… нет, это слово вряд ли для него подходит… Так вот… эти раны я сам себе не наносил и никого об этом не просил.

— Надо же! Это меняет дело… — съехидничал Траунс.

Миссис Энджелл с тревогой поглядела на сестру Рагхавендру.

Бёртон поднял руку:

— Траунс, не забывайте, что здесь леди. А теперь, Алджи, расскажи нам все, что с тобой приключилось.

Поэт не без удовольствия прилег на подушку и закрыл глаза. Потом стал описывать, как учился чистить трубы у Винсента Снида, далее перешел к событиям на кладбище и наконец в подробностях изложил свой разговор с Чарльзом Дарвином.

Он говорил спокойно и завораживающе, и Бёртон поймал себя на мысли, что его друг действительно обладает ярким талантом рассказчика и, наверное, может стать известным литератором, если, конечно, прекратит пить…

Суинберн закончил. Воцарилось молчание.

— Ну и ну! — промолвил наконец Траунс. — Да они просто маньяки!

— Они наглецы, — заметил Бёртон, — потому что самонадеянно вмешались в естественный порядок вещей. Но результаты их эксперимента будут весьма сомнительными и, безусловно, не такими, каких они ждут. И даже если им удастся получить какие-то первичные результаты, понадобится несколько поколений, чтобы завершить эксперимент. Экспериментаторы просто-напросто не доживут до этого времени. В общем, все бессмысленно!

— Я так и сказал Дарвину, — кивнул Суинберн. — Тот согласился, что Время — важная проблема, но заверил, что знает, как с ней справиться. И тут, как назло, появился Олифант и не дал ему договорить…

— Время… — задумчиво произнес Бёртон. — Очень интересно. Вот что я думаю: в деле Джека-Попрыгунчика Время тоже является ключевым понятием. Это ключ ко всему, понимаете?

— А ты говорил, что Олифант чуть ли не слово в слово повторил тебе то, что Джек сказал раньше… — уточнил Траунс.

— Да. Именно так.

— Я добьюсь ордера на арест Чарльза Дарвина по обвинению в похищении людей, незаконных медицинских экспериментах и по подозрению в убийстве, — заключил Траунс. — Представители Церкви будут довольны, не сомневайтесь! Сестру Найтингейл надо найти и допросить: она, похоже, в гуще событий. Лоуренсу Олифанту можно предъявить обвинение в убийстве Билли Таппера. Уверен — его ждет виселица. Что касается Изамбарда Кингдома Брюнеля… тут сложнее… Я не могу арестовать человека — если он еще человек — только потому, что он изобретает машины и остается живым, когда все считают его мертвым.

— Кстати, — спохватился Суинберн. — Где пальто? Я подобрал пальто Олифанта. Где оно?

— Здесь, — ответил Бёртон. Он подошел к шкафу и вынул оттуда еще мокрое от дождя пальто.

— Я думал, в нем бумажник, записная книжка или еще что-то в этом роде.

— Молодец, парень! — воскликнул Траунс.

— Огюст Дюпен, — улыбнулся Суинберн.

Траунс поглядел на него в недоумении.

Бёртон быстро осмотрел пальто. Вытащил серебряные карманные часы, шелковый шейный платок, пачку сигарет, слабо пахнущих опиумом, набор странных предметов, которые Траунс идентифицировал как отмычки, четыре ключа на связке, карандаш и… — к восторгу Суинберна! — маленькую записную книжечку.

Быстро перелистав страницы, они обнаружили записи о всех двадцати восьми похищенных, их имена и возраст. К сожалению, ничего нового они не узнали — Жук уже сообщил им все это.

Попадались записи о каких-то встречах, стояли даты, но места не указывались. Были еще закодированные заметки, однако Бёртон, как опытный лингвист, сразу понял, что их невозможно расшифровать. Больше ничего особенного они не нашли.

— Есть еще шляпа, — неуверенно произнесла миссис Энджелл.

— Шляпа? Какая?

— Та, которую альбинос потерял, когда выпрыгнул в окно. Я положила ее на полку в холле. Принести?

— О, миссис Энджелл! Вы великолепны! Я сам сбегаю!

Бёртон выскочил из комнаты и вприпрыжку полетел вниз по лестнице.

Миссис Энджелл стала разливать горячий сладкий чай.

Сестра Рагхавендра взбила подушку Суинберна, и тот вздохнул от удовольствия.

Детектив Траунс пошарил в кармане, вытащил сигару, посмотрел на дам и засунул ее обратно.

Бёртон появился на пороге.

— Можно я вас расцелую, миссис Энджелл?! Вот что я нашел за подкладкой.

Он показал всем маленький квадратный кусочек бумаги, на котором было нацарапано несколько слов карандашом. Он прочитал их вслух:

— «Срочно! О подтверждает: ЧБ 2909 2300. Д д? Б д? Н д? С.»

— Еще один код, — проворчал Траунс.

— Нет, это не код, старина. Это сокращения, — уверенно ответил Бёртон.

— Сокращения чего?

— Посмотри на букву «д» в предложениях с вопросительным знаком. Простейший возможный ответ на любой вопрос: «да» или «нет». Если «д» — это «да», тогда знак вопроса означает, по-моему, требование подтверждения.

— Ага, понял тебя! — оживился Траунс.

— И, выслушав Алджи, разве можно сомневаться, что «Д», «Б» и «Н» означают «Дарвин», «Брюнель» и «Найтингейл»?

— Ей-богу, ты прав! Это очевидно. И «О» — это Олифант, которого просят подтвердить что-то о них. Но кто такой «С»?

— Не знаю. Пока. Этот загадочный «С» просит подтвердить два ряда номеров, которые, я уверен, являются датой и временем в двадцатичетырехчасовой системе отсчета. То есть 29 сентября, одиннадцать часов вечера. Вечер следующего воскресенья.

— Слушай, Бёртон, ты гений! Я бы мусолил эту задачку несколько часов. А что такое «ЧБ»?

— Чертов бред! — с энтузиазмом выпалил Суинберн.

— Глупыш, — улыбнулся Бёртон. — Это место встречи.

— Если действительно существует связь между Джеком-Попрыгунчиком и Олифантом, как ты предположил, — рассудил Траунс, — не может ли «ЧБ» означать «Чернеющие башни»? В конце концов, там жил Бересфорд, которого подозревали в том, что он и есть Джек, и который был предводителем «развратников».

— И Олифант его наследник! — обрадовался Суинберн.

Бёртон пожал руку Траунса.

— Молодец, старина! Ты попал не бровь, а прямо в глаз!

— Не уверен, — смутился инспектор. — Возможно, совпадение.

— Слишком уж большое. Теперь нам осталась только буква «С». Кто наследник маркизата Бересфорда? Есть у него сын?

— Нет, он умер, не оставив наследника, и маркизат прекратился. «Чернеющие башни» перешли к его двоюродному брату, достопочтенному Джону де ла Пое Бересфорду, который сейчас возглавляет организацию по борьбе с голодом в Ирландии и никогда не был в Англии. Свою собственность он сдает через агента Флагга некоему Генри Стеклоу. Я о нем ничего не знаю. Флагг и сам не видел Стеклоу — они общались только в переписке. Может, он и есть загадочный мистер «С»? А, Бёртон?

— Вероятно, — задумчиво ответил Бёртон. — Хотелось бы посмотреть на этого Генри Стеклоу. Если действительно в воскресенье вечером О, Д, Б и Н собираются дружески поболтать с ним в «Чернеющих башнях», то там должно быть и второе «Б» — я, Бёртон!

— Ты собираешься следить за ними? Возьми меня с собой! — крикнул Траунс.

— И меня… — робко попросил Суинберн.

— Нет, — решительно возразил Бёртон. — Я пойду один, так надо. Про тебя, Алджи, вообще речи нет — ты не в форме. Один человек движется тише, чем трое — я знаю по опыту. Я выполнял в Индии задания сэра Чарльза Нейпира, в том числе повышенной секретности.

— Но ты хотя бы позволишь мне быть поблизости? — проворчал Траунс. — На случай, если тебе потребуется помощь. Мы можем все разведать, а потом обрушить на них полицейский эскадрон, что скажешь?

— Если мы так поступим, — отрезал Бёртон, — то никогда не узнаем их планы в полном объеме и не поймаем Джека-Попрыгунчика.

— Я настаиваю на своем участии, — заверещал Суинберн, хлопая руками по простыням. — Меня рано списывать со счетов!

— Мистер Суинберн, — испугалась сестра Рагхавендра. — Вы что? Лежите в постели, сэр! Вы сейчас не в состоянии выполнять опасные миссии.

— У меня еще целых два дня на восстановление, уважаемая леди! И я буду совершенно здоров. Ричард, возьми меня!

Бёртон покачал головой.

— Ты и так уже внес значительный вклад в это дело. Ты чуть не погиб!

Суинберн откинул простыни, выпрямился в своей пижаме, которая была ему явно не по размеру, и встал, слегка подпрыгивая и дергаясь всем телом.

— Да! — крикнул он визгливо. — Да! Этот дьявол почти убил меня. И ты знаешь, что я вынес из этого опыта? Я…

Он раскинул руки и едва не потерял равновесие. Все вскочили со своих мест, чтобы не дать ему упасть. Но поэт удержался на ногах, встал в театральную позу и продекламировал:

«И он, который любит жизнь, все ж должен умереть Собачьей смертью злой: Ведь меньше любит он ее, чем ненавидит все, Что делает под солнцем человек. Иначе жизнь его была б сильнее, чем Судьба и время».[17]

Его колени подогнулись, он привалился к стене и медленно сполз по ней на пол.

— Господи, — всхлипнул он. — Как мне худо…

Сестра Рагхавендра схватила его за плечи, уложила в кровать и подоткнула простыни со всех сторон.

— Лежать! — приказала она. — Вы даже встать не можете, а еще собираетесь охотиться за каким-то мистером Стеклоу. Вы меня поняли? Принимать лекарства и пить три раза в день мясной бульон — вот что вы сейчас должны делать. Вы проследите, миссис Энджелл?

— Да я буду его с ложки насильно кормить, если попробует упрямиться, — решительно ответила хозяйка дома.

— Я что, заключенный? — слабо запротестовал поэт.

— По меньшей мере на два дня, — подтвердил Бёртон. — Посмотрим, как ты будешь чувствовать себя в воскресенье. Сестра, вы сможете навестить его?

— Конечно. Мистер Суинберн — мой пациент. Я буду наблюдать за ним, пока он не выздоровеет.

— О блаженство! — прошептал Суинберн.

— Кстати, капитан, — добавила медсестра, — если я могу еще чем-то помочь, просите, не стесняйтесь.

Детектив Траунс взял свою шляпу и смахнул сажу с полей. Миссис Энджелл, неодобрительно поджав губы, проследила, как она летит на пол.

— Я заскочу завтра, капитан, — сказал Траунс, пятясь к двери. — Надо обсудить наши планы на воскресенье. Как ты думаешь, мистер Стеклоу… не наш ли это Джек-Попрыгунчик?

— Не имею ни малейшего понятия, инспектор, — ответил Бёртон. — Но скоро узнаем!

Усадьба «Чернеющие башни» полностью соответствовала своему названию. Это поместье, находившееся недалеко от деревушки Уотерфорд, рядом с Хертфордом, занимало около сорока акров и было окружено высокой стеной из шаткого серого камня. За этим непрочным ограждением тянулась ухабистая земля, по большей части заболоченная или изрытая страшными впадинами, словно лицо, изъеденное оспинами. Над лощинами стекал с неба зеленоватый пар, кривые гниющие деревья в блеклом свете луны отбрасывали на землю тревожные шевелящиеся тени. Жалкая растительность — сорные травы и редкие кусты ежевики — только усиливала общий неприглядный вид.

В самой середине этих неприкаянных владений к земле припадал полуразрушенный особняк. Построенное на фундаменте времен норманнов хмурое здание ужасно обветшало; какое-то время назад пожар выел западное крыло, от которого уцелел только остов, с годами заросший плесенью. Жилая часть особняка просела, гниющий фасад прорезали трещины. Окна в виде остроконечных арок и двойные арочные створки главного входа свидетельствовали о том, что когда-то это здание, выстроенное в готическом стиле, было эффектным, что подтверждали и каменные грифоны у подножия лестницы. Увы, от былой роскоши не осталось и следа: арки осыпались, гордые лица грифонов потемнели от грязи. «Но, может, сейчас это и к лучшему», — думал Алджернон Суинберн, чувствуя себя здесь, в тени грифонов, совершенно неприметным.

Два дня он добросовестно соблюдал постельный режим и сейчас чувствовал себя гораздо лучше. Несмотря на то что царапины еще ныли, а синяки отливали всеми цветами радуги, поэт ощущал себя бодрым, и к нему вернулось его жизнелюбие, что, вкупе с настойчивостью, в конце концов заставило сэра Ричарда Фрэнсиса Бёртона изменить свое первоначальное решение и взять Суинберна «на задание».

— Будешь только наблюдать, — строго предупредил королевский агент. — И больше ничего, понял?

И вот Суинберн наблюдал обстановку из своего укрытия, а Бёртон бегал вокруг в поисках дополнительных входов и любого малейшего признака чьей-либо деятельности. В зарослях за стеной прятался инспектор Траунс, злясь на то, какого черта он сидит здесь и сторожит три пенни-фартинга, а какой-то поэт — подумать только! — сопровождает королевского агента в логово тигра.

Траунс никак не мог понять, зачем Бёртон возится с этим Суинберном, и, уж конечно, он не знал самого Суинберна и не предполагал, что тот ощущал потребность смотреть в лицо смерти, чтобы не потерять самоуважение и опять не удариться в пьянство.

Легкий шорох предупредил Суинберна о возвращении Бёртона.

— Нашел что-нибудь? — прошипел он.

— Два винтокорабля по ту сторону дома, — махнул рукой королевский агент. — Я уверен, что больший из них — тот самый, что вылетел с электростанции. На палубе движутся люди. С основного корабля в особняк через застекленные двери бегут кабели. Там войти невозможно — обязательно заметят. На этой стороне здания все заперто. Дом — развалюха, но окна и двери на вид совершенно новые. И я ругаю себя последними словами: зачем я не попросил Траунса научить меня пользоваться отмычками Олифанта!

Суинберн вынул карманные часы и поворачивал их до тех пор, пока лунный свет не осветил циферблат.

— Почти одиннадцать. Нам надо внутрь!

— Мне, а не нам, — сухо ответил Бёртон. — Я ведь говорил тебе: ты стоишь здесь, смотришь в оба, и больше ничего! Никакого риска!

— Если ты не нашел вход, Ричард, то я рискну это сделать!

— Ты о чем?

— О дымовой трубе.

— Не понял.

— Я могу забраться на крышу, сползти вниз по трубе и открыть окно изнутри. Я прошел школу трубочиста, если ты не забыл.

— Нет уж, я найду другой вход.

Однако, еще раз обойдя весь особняк, Бёртон не отыскал ни малейшей возможности проникнуть в него и был вынужден согласиться с предложением своего друга.

— Оставайся здесь. Я открою окно и вернусь за тобой, — пообещал Суинберн.

Бёртон порывисто сжал ему руку и тряхнул ее.

— Удачи!

Суинберн кивнул и неслышно пошел к дому.

Через несколько мгновений Бёртон увидел огненное пятнышко, быстро поднимавшееся по стене дома, — это свет луны играл в рыжих волосах Суинберна.

Несмотря на субтильность, хилый с виду поэт уверенно поднялся до карниза, ловко схватился за водосточную трубу и перебрался на нее. Оттуда он вскарабкался по извилинам трубы на край крыши и исчез из виду.

Бёртон шумно выдохнул. Только сейчас он спохватился, что все это время стоял, затаив дыхание.

«Опять я здесь», — думал Суинберн, пробираясь по плоской дорожке за декоративными зубцами и ступая на покатую крышу. По крайней мере, на этот раз он не свалится вниз — даже если не удержится на ногах, то скатится обратно на дорожку.

Он лег и пополз по покрытым мхом черепицам, которые шатались и трескались под его весом. В ночной тишине казалось, что обломки черепицы летят на землю с невероятным грохотом. «На нижнем этаже, — рассуждал Суинберн сам с собой, — конечно, ничего не слышно, но если кто-нибудь есть на втором этаже, жди беды!».

Он замер на минуту, а потом продолжил свой путь. Наконец он добрался до конька, встал и осторожно пошел к одной из труб.

Он взглянул на небо. Оно было ясное и холодное, наполненное звездами, серебряная луна стояла в зените.

Суинберн заглянул в дымоход. Он был темный и грязный, казался бездонным и вел прямиком к врагам.

Поэт вскарабкался на край и свесил ноги. Потом прижал колени к ветхим кирпичам, сгруппировался и начал спускаться. Упираясь о трубу ногами, локтями и плечами, он все глубже и глубже погружался в непроглядную тьму.

Сажа с шорохом сыпалась вниз. Он выбрал трубу подальше от той части особняка, в которой Бёртон видел свет, но если бы кто-нибудь находился в комнате под ним, то обязательно услышал бы легкий шум из камина, подошел посмотреть и обнаружил бы его… Суинберну стало страшно.

Тем не менее, он продолжил спуск, вспоминая о порке, которую устроил ему Винсент Снид несколько дней назад. О, это было так здорово! Нет, во всем, что касалось боли, Алджернон Суинберн, последователь маркиза де Сада, был знатоком. К сожалению, боль от ран, которую он испытывал сейчас, совсем не походила на удовольствие от ударов плети или ремня, гуляющего по заднице. Да, ничего общего!

Неожиданно на него накатилась волна усталости, и он остановился, чтобы отдохнуть. Сколько еще осталось? Слабый свет лился только сверху, но Суинберн чувствовал, что камин уже недалеко.

— Вперед! — приказал он себе. — Встреча наверняка уже началась.

Вниз, вниз, вниз — в кромешную тьму.

Нога нетвердо опустилась на кусок дерева. Раздался хруст. Поэт поскользнулся, и металлическая решетка скрежетнула под его башмаками.

— Черт!

На ощупь найдя отверстие, он выбрался наружу, ударившись о подставку с каминными инструментами, — все они полетели на пол. Темная комната наполнилась лязгом и звяканьем, как будто враз ударили все колокола Биг-Бена.

Суинберн, выставив руки перед собой, осторожно пошел вперед. К счастью, на этот раз он не наткнулся ни на что, пока не добрался до стены. Идя вдоль нее, он нащупал дверную ручку и потянул. С протяжным скрипом дверь отворилась. За ней оказалась полная темнота.

Он знал, что освещенная комната, которую заметил Бёртон, находится где-то справа, в задней половине особняка. Поэтому Суинберн повернул налево, подальше от опасности, и, держась рукой за стену, крался вдоль нее, пока не решил, что находится в прихожей.

Через несколько секунд его пальцы нащупали еще одну дверь. Он открыл ее. Снова непроглядная мгла.

На цыпочках он прошел через комнату к третьей двери. Она была заперта, но напротив нее он заметил смутный прямоугольник. Он направился к нему. Голые половицы жаловались и стонали под его ногами. Что это? Он увидел, что стоит перед занавешенным окном. Рывок — и занавес превратился в грязную кучу тряпья у его ног. В комнату хлынул ослепляющий лунный свет. Суинберн моргнул и оглядел себя: он был весь черный от сажи.

Стекла были очень грязными, но, как и предполагал Бёртон, оконная рама оказалась твердой и выглядела так, как будто ее установили относительно недавно: дерево было совсем новым, сложные защелки — вполне современными. Несколько минут они сопротивлялись пальцам Суинберна, но потом сдались, со скрипом открылись, поэт поднял раму и выбрался наружу. Спрыгнув на землю, он побежал вдоль стены здания, пока не добрался до лестницы. Из-под одного грифона высунулась тень.

— Алджи?

— Сюда, Ричард.

Он привел Бёртона к окну, и они проникли в «Чернеющие башни»!

Бёртон вынул из кармана фонарик и включил его. Свет пробежал по пыльным стенам — стали видны отклеившиеся обои, потрескавшаяся штукатурка и покосившиеся старые портреты. Вдоль стен стояла мебель, невидимая под пыльными покрывалами.

Затенив свет фонарика, Бёртон пересек комнату и вышел в прихожую, Суинберн — за ним следом. На полу толстым ковром лежал слой пыли и тянулась длинная полоска следов сажи. Она исчезала в одной из дверей. Перешагнув через нее, они последовали запутанными коридорами, которые пронизывали особняк без всякого уважения к здравому смыслу.

Отбрасывая паутину и осторожно переступая через обломки разрушенных стен, просевшего потолка и полуразвалившейся мебели, они молча продвигались вперед, напряженно прислушиваясь к каждому звуку.

— Подожди, — прошептал Бёртон.

Он повернул ручку и выключил фонарь.

Впереди слабо мерцал свет.

— Оставайся здесь, Алджи. Я через минуту вернусь.

— Осторожнее, Ричард.

Бёртон крадучись пошел по коридору, пока не достиг развилки. Прямо перед ним проход заметно расширялся, и в нем больше не было ни пыли, ни обломков. Слева от него короткий пролет вел к большим двойным дверям со стеклянными панелями, через которые и лился свет. За дверью находился бальный зал, окруженный галереей, с потолка свешивалась большая люстра. Внутренность зала загораживала громоздкая машина — судя по описаниям Алджернона, это был Изамбард Кингдом Брюнель. Королевский агент услышал приглушенный звон колокольчиков: Брюнель с кем-то разговаривал.

Бёртон вернулся.

— Они здесь, Алджи, в бальном зале; его окружает галерея. Я собираюсь попасть на нее. Твоя помощь бесценна, друг, но на этом хватит. Давай-ка забирай фонарь, возвращайся по нашим следам, и ждите меня с детективом Траунсом.

— Нет, Ричард, я пойду с тобой, — упорствовал Суинберн.

— Я запрещаю тебе! Если хочешь быть моим помощником, научись слушаться приказов!

— Твоим помощником? Ты предлагаешь мне работу?

— Да, предлагаю, если научишься самодисциплине. У тебя есть качества, которые мне очень помогут. Ты хорошо используешь приобретенный опыт. Но ты обязан беспрекословно подчиняться мне — это абсолютное требование к такой роли.

— Ладно, я подчиняюсь, — сказал Суинберн, молча взял фонарик и грустно побрел туда, откуда они пришли.

Бёртон подождал, пока он исчезнет из виду, и, пригнув голову, перебежал через развилку на другую сторону коридора. Потом двинулся вперед, пока опять не оказался в полной темноте. Если этот бальный зал устроен так же, как и те, в которых он бывал раньше, где-то здесь должна быть лестница на галерею. Вынув из кармана спичечный коробок, он зажег спичку, вгляделся во мрак и в колеблющемся пламени увидел дверь. Открыв ее, он оказался в большой гардеробной. Слева от него поднималась лестница. Сверху в комнату лился свет. Он задул спичку.

Ступая очень медленно и крайне осторожно, он бесшумно поднялся по ступеням. Приблизившись к галерее, опустился на четвереньки. Он совершенно ясно слышал колокольчик Изамбарда Брюнеля и вскоре стал различать слова. Выдающийся инженер говорил по-английски, но механически сгенерированный голос слишком напоминал звон колокольчика, и, для большинства людей, звук этот затемнял смысл. Однако аудитория Брюнеля, очевидно, понимала всё, как и знаменитый полиглот, который прополз на животе до балюстрады и сейчас смотрел вниз, прячась за фигурными столбами.

— Экспериментальные орнитоптеры оказались слишком нестабильными для полета, — говорил Брюнель. — Человек не в состоянии достаточно быстро менять курс и регулировать скорость движения, а без этого аппарат не может держаться в воздухе. Мы ищем механическую замену. Очевидным решением был бы бэббидж, но сэр Чарльз сейчас работает в одиночку и отказывается поделиться своими знаниями.

— Так заставьте его! — раздался грубый голос прямо под Бёртоном. Он не мог видеть того, кто их произнес, но слова были сказаны скрежещущим тоном, прозвучавшим совершенно неестественно для уха.

— Мы не знаем, где он в данный момент, — ответил Брюнель. — Кроме того, он надежно защищен.

— Найдите способ! Сестра Найтингейл, вы решили свою проблему?

Шестеро собрались вокруг длинного банкетного стола, конец которого исчезал под галереей. Рядом с Брюнелем сидел Лоуренс Олифант с распухшим порезанным лицом, один глаз его превратился в узкую щель, губы были разбиты, правая рука в гипсе. Напротив, на цилиндрическом металлическом основании, стоял троноподобный стул. На нем сидел Дарвин, чью огромную голову подпирал металлический воротник. Длинные металлические иглы, удерживаемые на месте обручем, выходили из его черепа, провода бежали от них к кабелям, которые вились по полу и устремлялись наружу через застекленные двери веранды. Еще один кабель соединял основание трона с электромозгом, вставленным в неподвижное тело Гальтона, молча стоявшего рядом.

Сестра Флоренс Найтингейл, тоже сидевшая за столом, оказалась худой суровой женщиной, туго затянутой в темное платье; ее волосы, закрепленные заколками, скрывались под белым чепцом.

— Нет, сэр, — ответила она на удивление мягко. — Мы поднимали множество животных до человеческого уровня эволюции, но во всех случаях, кроме одного, самовозгорание рано или поздно уничтожало зверя. Единственное исключение — мистер Олифант. Мы пересадили часть человеческого мозга, принадлежавшего первоначально Лоуренсу Олифанту, в тело животного. Сейчас мы выращиваем вторую белую пантеру, которая не получит мозга человека. Если она выживет, то мы убедимся, что самовозгорание — риск, связанный с выбранным видом зверя. Если же нет, то будем экспериментировать дальше с пересадкой человеческого мозга животным. И еще я хотела сказать, что после побоев, полученных от Бёртона, температура мистера Олифанта скачет самым беспорядочным образом. Мы с трудом держим ее под контролем.

— Я в полном порядке, — прошепелявил Олифант сквозь сломанные зубы.

— Понятно, сестра, — сказал голос снизу. — Дарвин, что у вас?

— Мы обработали девятнадцать трубочистов. Девять были отвергнуты и уничтожены из-за их роста. Остальные освобождены.

— Они смогут что-нибудь вспомнить? — прервал его голос.

— Нет. Мистер Олифант при помощи месмерического внушения проник в их мозг и заблокировал их воспоминания обо всем, что случилось с ними, пока они были у нас. Мы будем продолжать программу, пока не обработаем сто трубочистов. Еще мы пересмотрели нашу теорию пангенеза и включили в нее работу Грегора Менделя. На детях наших трубочистов, их внуках и на последующих поколениях мы увидим, как работает наша теория, которую мы назвали «генетической наследственностью». Увидим ее, так сказать, в действии. Мужчины будут рождаться все меньше ростом. С каждым поколением будет усиливаться волосяной покров на теле, и скоро волосы станут очень жесткими — почти шипами. В результате трубочисты будут идеально «специализированы» для своей профессии — смогут пролезть в любой дымоход и очистить сажу своими шипами. Живые щетки, одним словом! Если эксперимент с этой группой рабочих, которую мы выбрали вследствие ее социальной незначительности… на пробу, так сказать… удастся, то мы распространим его на все слои общества. Ну а наша способность отслеживать будущие поколения зависит от вас.

— Об этом можете не волноваться, — прервал его голос. — Я выполню свою часть сделки. Время подходит.

— Тогда расскажите нам! — потребовал Дарвин. — Пора узнать правду о Джеке-Попрыгунчике.

В поле зрения Бёртона появилась новая фигура, и он с трудом подавил крик ужаса. Орангутанг, огромная красноволосая обезьяна! Как и у Гальтона, у нее не было макушки, а ее место занимал стеклянный колпак с желтоватой жидкостью, в которой плавал мозг.

«Это и есть загадочный мистер Стеклоу!» — решил Бёртон.

Волоча длинные руки по полу, примат обошел стол.

— Я собрал вас здесь именно для этого, — проскрежетал он. — Но предупреждаю вас: это совершенно невероятная история, и она содержит ссылки на понятия, которые для вас недоступны; более того, я сам не могу их уразуметь! Часть этой истории я видел собственными глазами. Остальные рассказал человек, который говорил по-английски со странным акцентом, использовал слова не так, как мы, и поведал непостижимые вещи.

Бёртон напрягся. Оба его дела давно слились в одно и привели его сюда, к группе ученых-преступников. И вот наконец он узнает, кто такой — или что такое — Джек-Попрыгунчик, и каким образом человек на ходулях вписывается в общую картину.

— Джентльмены, дорогая леди, для меня эта история началась в 1837-м, вскоре после того, как я приобрел дурную славу из-за глупой шалости; спустя месяц я купил это имение и переехал сюда.

«Бисмалла! — подумал королевский агент. — Генри Бересфорд не умер два года назад. Вот он, Уотерфордский Сумасшедший маркиз! Обезьяна!»

— Настоящее начало этой истории, друзья мои, находится через много лет от нашего времени, далеко в будущем!

Его звали Эдвард Джон Оксфорд, он родился в 2162 году. Он был физиком, инженером, историком и философом. В тридцать лет он изобрел батарею-чешуйку — кусочек материала, размером не больше ногтя, который впитывал одной стороной солнечную энергию и сохранял в огромных количествах на другой. Батарея изменила технологию, а технология изменила мир.

— Как вы себя чувствуете, собственноручно изменив историю? — спросил его журналист.

— Я не менял историю, — ответил он. — История — это прошлое.

Он хихикнул, словно обрадовался собственной шутке, так как, несмотря на свою гениальность, отличался ярко выраженной эксцентричностью, и его сильно притягивало прошлое, особенно 1840 год, когда его предок, тоже Эдвард Оксфорд, дважды выстрелил в королеву Викторию.

Оба выстрела не попали в цель, первый Оксфорд был признан умалишенным и помещен в Бедлам. Спустя много лет его освободили, и он эмигрировал в Австралию, где женился на внучке своих знакомых, с которыми общался еще в Лондоне, до преступления. История не сохранила ее имя, но известно, что она была намного моложе его — обычное дело в то время. Так началась династия, чьим потомком спустя много поколений и стал Эдвард Джон Оксфорд из 2162 года.

Батарея-чешуйка не могла изменить прошлое. Она, однако, являлась частью более грандиозного проекта — изобретатель создал ее для того, чтобы снабдить энергией технологию путешествий во времени.

Ибо у Эдварда Джона Оксфорда был план: вернуться в 1840-й и стереть пятно с репутации своей семьи.

Попутно ему пришлось решать многие технические проблемы, в том числе самую сложную — связь между пространством и временем. И он решил ее, «привязав» свое устройство к гравитационным константам — ядру Земли и далеким галактикам, чье положение остается относительно неподвижным. Это дало ему возможность выбрать точку выхода в прошлое относительно географического положения в настоящем; при этом, если в точке выхода что-то находилось, устройство автоматически сдвигало его в безопасное место поблизости.

Однако эта функция вызывала катастрофическое истощение батарей, так что, сохранив ее на крайний случай, Оксфорд стал искать другой способ уменьшить почти до нуля вероятность материализации внутри твердого объекта.

Нет никаких сомнений — безумие предка вновь проявилось в его потомке-изобретателе, ибо он нашел, мягко говоря, крайне причудливое решение. Оксфорд разработал технологию путешествий во времени с помощью особого костюма, куда входили сапоги на двухфутовых ходулях, снабженных мощными пружинами. В момент перехода он подпрыгивал на двадцать футов, исчезал из текущего времени и появлялся в прошлом на высоте тех же двадцати футов, где обычно не было ничего более твердого, чем молекулы воздуха.

Идея была безумной, но — на удивление! — она работала; если же случался сбой, включалась особая защитная программа и уносила его от опасности.

Существовала, правда, еще психологическая проблема. Оксфорд понимал, что, переносясь в викторианскую эпоху, он рискует испытать серьезную дезориентацию. Поэтому он снабдил костюм системой, благодаря которой видел предметы такими, какими они выглядели в реальности XXII века. Особый шлем изменял способ трактовки мозгом сенсорных данных, так что, глядя на кэб, он видел и слышал современное ему такси; смотря на жителей викторианского века, он видел своих современников, а на линии горизонта 1840 года различал очертания небоскребов 2200 года. Кроме того, понимая, что запахи тесно связаны с памятью, Оксфорд позаботился о том, чтобы свести обоняние к нулю.

Он знал, что, появившись в прошлом, должен через несколько минут снять костюм и увидеть викторианский Лондон без фильтра. Это раздражало его. Но он намеревался быстро закончить свою миссию, вновь надеть костюм и включить иллюзию. Он надеялся, что так ему удастся избежать культурного шока.

К сороковому дню рождения Эдвард Джон Оксфорд завершил все свои приготовления. Он переоделся в смешную викторианскую одежду, на которую надел свой костюм, выглядевший как белый комбинезон со сверкающими чешуйками-батареями. С его плеч свисал прорезиненный плащ, который служил для защиты костюма в те периоды, когда он не заряжался.

На грудь он прикрепил круглый плоский пульт управления, на голову надвинул большой, черный блестящий шлем. Через его череп потекли сложные магнитные поля: мозг и мощный процессор шлема начали обмен информацией.

Прыгая на ходулях, с цилиндром в руке, младший Оксфорд вышел из лаборатории и заковылял к длинному палисаднику за домом.

Его жена выглянула из кухни — дом находился на другом конце сада — и подошла к нему, на ходу вытирая руки полотенцем.

— Ты уходишь? Ужин почти готов!

— Да, — ответил он. — Не волнуйся: даже если я уйду на годы, то вернусь через пять минут.

— Надеюсь, ты явишься не стариком, — проворчала она и провела рукой по растущему животу. — Нам нужен энергичный молодой отец!

Он засмеялся.

— Не говори глупостей. Это займет всего несколько минут.

Он наклонился и поцеловал ее в нос.

Было ровно девять часов вечера, 15 февраля 2202 года.

Он настроил машину времени на пять тридцать пополудни, 10 июня 1840 года; место — верхний угол Грин-парка, Лондон.

Потом посмотрел на небо.

— Неужели я действительно совершу это? — спросил он себя вслух.

Потом сделал три длинных шага, согнул колени, оттолкнулся от земли и прыгнул высоко в небо. Жена увидела, как вокруг него образовался пузырь, после чего он исчез.

Эдвард Оксфорд в прямом смысле слова прыгнул сквозь время.

Мгновение дезориентации.

Короткое падение.

Он ударился о траву и подскочил.

Оглядевшись вокруг, он увидел холмистый парк, окруженный высокими стеклянными зданиями; на их фасадах сверкали рекламные вывески. Недалеко находился древний Музей монархии, некогда известный как Букингемский дворец, где демонстрировались реликвии более не существующей королевской семьи.

Акустический удар сопровождал выход на орбиту очередного шаттла. Над головой со свистом проносились личные флайеры.

Оксфорд пробежал в лесистый уголок парка, нырнул в чащу и стал протискиваться через подлесок, пока не почувствовал себя в безопасности от любопытных глаз. Потом снял свой удивительный костюм и повесил на низкую ветку. Протянул руки к шлему, отключил его и стянул с головы.

В ноздри ударила жуткая вонь: смесь сточных вод, гниющей рыбы и сгорающего допотопного топлива. Он закашлялся. Тяжелый удушливый воздух был пропитан пылью, раздражал глаза и царапал горло. Оксфорд упал на колени и схватился за горло, пытаясь вдохнуть побольше кислорода. Потом вспомнил, что приготовился к этому, пошарил в кармане и вынул оттуда маленькое устройство, которое приложил к шее. Он нажал на рычажок, послышалось шипение, затем последовал легкий укол, и в ту же секунду удушье отступило.

Оксфорд убрал устройство и какое-то мгновение отдыхал. Нормальному дыханию препятствовала не физическая причина, а скорее, расстройство восприятия. Шлем защищал его от мысли, что в этой атмосфере невозможно дышать; сейчас ту же функцию выполняло успокоительное средство.

От дороги, находящейся неподалеку, донеслись непривычные звуки. Цоканье копыт, грохот колес, крики уличных торговцев.

Он встал, поправил одежду, надел цилиндр и направился к выходу из чащи. Стоило ему выйти из-под деревьев, как преображенный мир атаковал все его органы чувств, и он был потрясен тем, что увидел и услышал.

Только трава сохранила привычный вид.

Через грязный густой воздух он разглядел огромное пустое небо; высокие стеклянные башни исчезли, и Лондон «опустился» на землю. Букингемский дворец, частично скрытый высокой стеной, выглядел неестественно новым.

По парку бродили люди в причудливых карнавальных нарядах — нет, напомнил он себе, это не костюмированный бал; они всегда так одевались, — и их медленная поступь показалась ему совершенно нарочитой. Несмотря на далекий приглушенный гул, Лондон, казалось, дремал, закутанный в одеяло безмолвия.

Оксфорд начал спускаться к подножию холма, стараясь преодолеть растущие чувства растерянности и дискомфорта.

— Мужайся, Эдвард, — сказал он самому себе. — Держись, не раскисай. Не давай этому миру ошеломить тебя. Это не сон и не иллюзия. Сосредоточься, выполни свою работу и возвращайся к костюму!

Он дошел до широкой дороги. Скоро по ней проедет королевская карета. Боже мой! Он увидит королеву Викторию!

Он огляделся. Все мужчины вокруг, как один, были в цилиндрах, дамы — в чепцах. Большинство джентльменов носили бороды или усы. Женщины держали зонтики от солнца.

Медленное движение. О, как тут все замедлено!

Он вгляделся в лица. Кто из них его предок? Он никогда не видел фотографий первого Эдварда Оксфорда — их и не было, — но надеялся заметить черты фамильного сходства. Он переступил через низкую изгородь, ограждавшую улицу, перешел на другую сторону и остановился под деревом.

Вдоль дороги начали собираться люди. Он услышал множество самых разных диалектов, и все они звучали до смешного манерно и приторно. Некоторые из них, решил он, принадлежали рабочим — тут он не понял ни единого слова; речь высшего класса была точной и ясной, но такой напыщенной, что казалась искусственной.

Его взгляд выхватывал из общей картины одну деталь за другой — они привлекали его внимание с какой-то гипнотической силой: разбросанный повсюду мусор, собачье дерьмо на траве, пятна и заплаты на одежде людей, гнилые зубы и искривленные рахитом ноги, подчеркнутая изысканность манер и кружевные носовые платки, оспины на лицах и чахоточный кашель.

— Сосредоточься! — прошептал он себе.

Он заметил человека, стоявшего на другой стороне улицы в небрежной, но высокомерной позе; тот глядел прямо на него и усмехался. Худой, с круглым лицом и огромными усами.

«Неужели он понимает, что я не принадлежу к этому миру?» — с удивлением подумал Оксфорд.

Приветственные крики толпы. Он посмотрел направо. Королевская карета только что показалась из ворот дворца, ее лошадьми правил форейтор. Двое верховых ехали перед каретой, двое сзади.

Где же его предок? Где стрелок?

Стоявший прямо перед ним мужчина в цилиндре, синем пальто и белых бриджах выпрямился, сунул руку под пальто и стал протискиваться ближе к дороге.

Королевская карета медленно приближалась.

— Неужели это он? — пробормотал Оксфорд, уставившись в затылок человека в бриджах.

Через несколько мгновений передние всадники проскакали мимо.

Человек в синем пальто перешагнул через изгородь и, когда королева и ее муж проезжали мимо, в три прыжка очутился у кареты, выхватил пистолет и выстрелил. Потом отбросил дымящийся пистолет и вытащил второй.

— Стой, стой, Эдвард! — закричал Оксфорд и бросился вперед.

Стрелок посмотрел на него.

«Да, он похож на меня как две капли воды», — ужаснулся младший Оксфорд.

Он сиганул через изгородь и перехватил руку предка. Надо разоружить его, оттащить в сторону, уговорить бежать и забыть об этой глупой выходке.

Они боролись, вцепившись друг в друга.

— Сдавайся! — просил Оксфорд.

— Отпусти меня! — вопил убийца. — Мое имя запомнят. Я останусь в истории!

— Остановись, Эдвард! — крикнул далекий голос, и разряд молнии ударил прямо в землю.

Путешественник во времени перевел взгляд на парк, человек с пистолетом сделал то же самое.

Но тут…

Кто-то спустил курок.

Задняя часть черепа королевы Виктории взорвалась кровавыми брызгами.

Нет! Этого не должно было случиться!

Он схватил стрелка, тряхнул его и сбил с ног.

Тот упал и ударился головой о низкую железную изгородь. Послышался хруст, и из его глаза внезапно вылез острый наконечник прута.

— Ты не умер! — завопил Оксфорд, отшатываясь назад. — Ты жив! Вставай. Беги, иначе тебя схватят!

Убийца лежал на спине в луже крови, с проткнутой головой.

Оксфорд, спотыкаясь, побежал прочь.

Крики и вопли. Люди проталкивались мимо него.

Он увидел Викторию: хрупкая, юная, похожая на детскую куклу; ее голова была раздроблена, мозговая жидкость вытекала на землю.

Нет. Нет. Нет.

Это не происходит.

Это не может произойти.

Это НЕ произошло.

Внезапно рядом с ним появился тот самый улыбающийся круглолицый человек.

— Браво, приятель, — прошептал он. — Неплохое шоу!

Оксфорд в ужасе отпрянул от него, упал, опять вскочил, протиснулся сквозь суетящуюся толпу и бросился бежать.

— Быстрее обратно к костюму, — бормотал он, бешено работая ногами. — Попробуем что-нибудь другое!

Он взбежал по склону и ворвался в чащу.

Откуда эта молния? Что ее вызвало? Она долетела с той же стороны, что и крик: «Остановись, Эдвард!» Кто это был? Он не заметил никого, но слишком много всего произошло одновременно.

Он нашел костюм, скользнул в шлем и активировал его.

Слава богу. До ушей донесся привычный гул электромобилей, пассажирских самолетов и звуковых рекламных щитов, и сквозь тело потекло сладостное чувство благополучия. Он надел костюм и установил на навигационной системе дату — три месяца назад. Его безумный предок в это время работал в пабе «Боров в загоне» на Оксфорд-стрит — этот факт был зафиксирован документально.

— Я отправлюсь туда и отговорю его от убийства королевы, — прошептал он себе. — Это именно то, что я должен сделать в первую очередь.

Ужасное чувство неизбежности пронзило его до костей.

Не подействует.

Попробую в любом случае!

Бесполезно.

Он стал пробиваться через подлесок, возвращаясь на опушку.

— Выходите на открытое место, — раздался чей-то голос. Он явно приказывал.

Оксфорд застыл на месте. Кто это?

Он осторожно пошел вперед, стараясь разглядеть говорившего сквозь стволы.

— Я видел, что произошло, вам нечего бояться. Выходите и идите со мной.

Он молчал.

А, понятно. Полицейский…

— Сэр! Я видел, как вы пытались спасти королеву. Я хочу знать…

Оксфорд метнулся вперед и выскочил на открытое место.

Полицейский в ужасе отшатнулся назад и сел на землю. Потом швырнул в него дубинку.

Она, крутясь, пронеслась по воздуху и ударила в пульт управления на груди Оксфорда.

Брызнули искры, слабый электрический ток сотряс тело путешественника во времени.

— Черт возьми! — крикнул он и запрыгал прочь. Ударил ходулями по земле, подпрыгнул, перелетел через время и исчез из 10 июня 1840 года.

Костюм дал сбой.

Он послал Оксфорда назад не на три месяца, а намного дальше; и вместо того, чтобы оказаться на полмили севернее, в укромном переулке за «Боровом в загоне», Оксфорд очутился в двадцать одной миле от него.

Он вернулся в реальность на высоте пятнадцати футов над землей, его ударил электрический разряд; потеряв сознание, он упал на землю. Его руки и ноги судорожно подергивались еще минут тридцать, а потом стали неподвижными.

Через четыре часа на него едва не наступила лошадь. Всадник вовремя остановил ее и с удивлением посмотрел на причудливо одетого человека.

— Боже мой! — воскликнул он, спрыгивая на землю. — Что это такое?

Генри де ла Пое Бересфорд, 3-й маркиз Уотерфордский, наклонился и провел пальцами по странному материалу, из которого был сделан костюм. Никогда он не видел ничего подобного. Он схватил Эдварда за плечо и тряхнул его.

— Эй, приятель, ты жив?

Ответа не было.

Бересфорд положил руку на грудь человека и за похожим на фонарь диском почувствовал биение его сердца.

— Живой, — пробормотал он. — Но, черт побери, кто ж ты такой, старина? Сроду такого не видел!

Он просунул руку под плечо Оксфорда, поднял его и с трудом перекинул через седло; голова в шлеме болталась по одну сторону лошади, а ноги с ходулями — по другую. Бересфорд взял поводья и повел лошадь к дому, в «Чернеющие башни».

Только через пять дней Оксфорд пришел в себя.

Генри Бересфорд попытался, но не сумел снять с него костюм — не нашел никаких кнопок. Ему, однако, удалось стащить сапоги с ходулями и стянуть шлем с головы человека, пока тот был без сознания. Потом он положил нежданного гостя в постель, подсунул ему под голову и плечи подушки и накрыл его одеялом.

Первые впечатления об этом мире незащищенное шлемом сознание Оксфорда получило через нос. Из забытья его вырвала вонь застарелого пота, тяжелый запах нестираной одежды и сильный аромат лаванды.

Он открыл глаза.

— Добрый день, — сказал Бересфорд.

Оксфорд прищурился и посмотрел на чисто выбритого круглолицего человека, сидевшего рядом с ним.

— Кто вы? — прохрипел он. Его собственный голос прозвучал настолько незнакомо, как будто говорил кто-то другой.

— Меня зовут Генри де ла Пое Бересфорд. Я — маркиз Уотерфордский. А кто вы такой? Вот, выпейте воды.

Оксфорд взял стакан и жадно выпил.

— Спасибо. Я — Эдвард Оксфорд. Я… я — путешественник.

Бересфорд поднял брови.

— Вот как! И в каком цирке вы выступаете?

— Где?

— В цирке, наверное? Вы же на ходулях.

Оксфорд не ответил.

Бересфорд какое-то время глядел на него, потом сказал:

— Сейчас поблизости нет карнавала или чего-нибудь похожего, поэтому возникает вопрос: как вы оказались без сознания, почти мертвый, на территории моего имения?

— Не знаю. Может, вы мне объясните, где я нахожусь?

— Вы в «Чернеющих башнях», около Хертфорда, примерно в двадцати милях на север от центра Лондона. Я нашел вас на земле, без признаков жизни, пять дней назад.

— Пять дней!

Оксфорд посмотрел вниз, на пульт управления. Тот вышел из строя. На левом краю чернела отметина от огня, в центре была впадина.

— Я извиняюсь за неделикатность, но… я не сумел снять с вас костюм, и, боюсь, вы могли его испачкать, пока находились без сознания.

Оксфорд покраснел.

Бересфорд положил руку ему на плечо.

— Мой камердинер принесет вам таз с горячей водой, мыло, полотенце и свежую одежду. На глаз вы сложены примерно как я, может, немного выше. Я велю повару что-нибудь вам приготовить. Согласны?

— Более чем, — ответил Оксфорд, внезапно почувствовав, насколько он голоден.

— Хорошо. Оставляю вас, мойтесь. А когда закончите, присоединяйтесь ко мне за обеденным столом. — Он встал и пошел к двери. — Кстати, — добавил он, внезапно остановившись, — ваш акцент мне незнаком, откуда вы родом?

— Я родился и вырос в Олдершоте.

— Нет, в Хэмпшире так не говорят, — пробубнил маркиз себе под нос.

Он открыл дверь, чтобы выйти.

— А что нового слышно о королеве? — внезапно выпалил Оксфорд.

Бересфорд повернулся с недоумением на лице.

— О королеве? Вы имеете в виду молодую Викторию? Она еще не королева пока, друг мой, хотя говорят, что Его Величество лежит на смертном одре.

Оксфорд нахмурился.

— Какое сегодня число?

— Пятнадцатое июня.

— Все еще июнь?!!

— Прошу прощения?

— Какого года?

— Года? 1837-го, конечно! — Бересфорд с любопытством посмотрел на него. — У вас проблемы с памятью, мистер Оксфорд?

— У меня… да… немного.

— Это поправимо. Как только вы малость подкрепитесь, память ваша прояснится. До встречи внизу.

Он вышел из комнаты, и через несколько минут его камердинер, худой джентльмен с чопорными манерами, внес большой фарфоровый таз, два полотенца и брусок мыла. Потом слуга исчез и вернулся с комплектом одежды. В третий раз он притащил ведро дымящейся воды, которую вылил в таз.

— Не надо ли вам что-нибудь еще, сэр?

— Нет, благодарю. Как вас зовут?

— Брок, сэр. Вы не будете возражать, если я побрею вас?

— Нет, я сделаю это сам.

— Хорошо, сэр. За кроватью находится шнурок колокольчика, вот здесь. Позовите меня, когда будете готовы, и я провожу вас в столовую. Не могу ли я взять ваш… э-э-э… костюм и выстирать его, сэр?

— Костюм? Нет, мистер Брок, я сам позабочусь о нем. А вот под ним есть другая одежда, и я был бы вам очень благодарен, если бы вы… устроили так, чтобы ее выстирали. Она очень грязная.

Брок с готовностью кивнул.

Оксфорд сел, снял с груди пульт управления и скользнул пальцами по переднему шву костюма. Брови камердинера слегка поднялись, но лицо осталось бесстрастным, когда странный материал раскрылся и Оксфорд сбросил с себя костюм.

Вслед за этим он стащил нательную одежду и грязное нижнее белье.

Брок сгреб всю эту кучу и молча исчез.

Оксфорд вымылся, неловко побрился опасной бритвой и надел одежду, которую дал Бересфорд. Грубая шершавая ткань раздражала кожу.

Оксфорд вывернул свой белый костюм и вычистил его. Чешуйки полностью разрядились, похоже, уже несколько дней назад. Ничего. Надо подержать их под открытым небом, и они восстановятся. Другое дело пульт управления. Он сильно поврежден, требуется чинить, иначе нельзя будет передвигаться во времени. Есть и более серьезная проблема: чешуйки не в состоянии передавать энергию шлему, а значит, теперь придется выживать без иллюзорного мира, создаваемого шлемом. Здесь, в доме, это еще полбеды. Но на улице это грозит культурным шоком. Тем более если придется задержаться в этом времени надолго, чего он не планировал…

Оксфорд позвонил в колокольчик, и вновь появился Брок.

— Сюда, сэр, — указал он.

Вслед за ним Оксфорд вышел на широкую верхнюю площадку изысканно украшенной лестницы. Спускаясь, он внимательно оглядел дом. Когда-то богатый и роскошный, ныне он пришел в упадок: лепнина потолка, прежде выкрашенная яркими красками, осыпалась и поблекла; обшитые деревянными панелями стены покоробились и местами раскололись; ковры, занавески и портьеры износились; штукатурка потрескалась; повсюду висела паутина и лежала пыль.

Они спустились, прошли по коридору, повернули в другой коридор, потом в третий.

— В этом доме легко заблудиться, — произнес Оксфорд.

— Да, «Чернеющие башни» — очень большой особняк, сэр, — отозвался Брок. — Его возводил слегка эксцентричный человек, и он много раз добавлял к зданию различные пристройки. Мой хозяин приобрел это имение всего месяц назад и еще не успел привести его в порядок.

— Тут настоящий лабиринт!

— Вот столовая, сэр, — сказал Брок, открывая дверь.

Оксфорд вошел в длинную мрачноватую комнату. Стены были увешаны портретами сурового вида стариков. Над банкетным столом висела массивная люстра. Увидев его, Бересфорд встал.

— О, дорогой мистер Оксфорд, вы выглядите намного свежее. Одежда подошла вам?

— Да, спасибо, — ответил путешественник во времени, хотя, по правде говоря, одежда была ему мала, и ткань натирала кожу.

Брок довел его до противоположного края стола и отодвинул стул.

Он сел.

Камердинер поклонился Бересфорду и исчез. Появился дворецкий, подошел к столу и налил в бокалы красное вино. Две служанки засуетились, принося тарелки с мясом и овощами. В нос Оксфорду ударили неприятные запахи: мясо явно мариновали в масле и жире, а он терпеть не мог жирной пищи. Он с опаской поглядел на мясо, с которого стекали ручейки жира. Но голод взял свое, в желудке заурчало.

Одним глотком Бересфорд осушил бокал, который дворецкий тут же наполнил вновь, и громко спросил:

— Как с памятью, друг мой? Она вернулась к вам?

Оксфорд замялся.

— Милорд маркиз…

— Генри, пожалуйста.

— Генри… Я решил рассказать тебе правду, потому что мне очень нужна помощь. Но давай сначала мы поедим. Я умираю от голода.

— О, конечно! Однако сделай мне одолжение, ответь: ты ведь не из цирка, да?

— Нет, не из цирка.

— А твой костюм… это ведь не просто одежда?

— Ты очень проницателен, Генри.

— Ешь, дорогой мистер Оксфорд. Поговорим потом.

Через час гость маркиза Бересфорда, который уже наелся до тошноты, согласился выпить немного бренди, отказался от сигары и рассказал гостеприимному хозяину почти все. Он не стал, однако, говорить про убийство королевы, а объяснил, что вернулся в прошлое, для того чтобы просто встретиться со своим предком.

После еды они перешли в гостиную и уселись в большие деревянные кресла перед потрескивающим камином.

Бересфорд был уже изрядно пьян и громко смеялся.

— Великий боже! — ревел он. — Ты гениальный сочинитель, как этот… как его… Диккенс. Ты читал «Пиквика»?

— Конечно. Но то, что я рассказал, — это не выдумка, Генри.

— Ну да! Человек из будущего прилетает в прошлое в специальном костюме — это не выдумка?

— Думай, как хочешь. Но это правда.

— Слушай, ты очень странный человек, тут я согласен, — заявил маркиз. — Говоришь ты как-то не так, как англичане, и манеры у тебя чересчур небрежные… Ты, наверное, просто иностранец, да?

— Я уже говорил тебе — я родился и вырос в Олдершоте.

— Да, в 2162 году, судя по твоим словам. Через триста двадцать пять лет?

— Да.

Бересфорд опять наполнил бокалы и закурил новую сигару.

— Ну ладно, допустим я готов поиграть в твою странную игру, Эдвард, — согласился он. — Но ты сказал, тебе требуется моя помощь. И какая именно?

— Мне нужно купить полный набор инструментов часовых дел мастера.

— Для чего?

— Чтобы починить пульт управления. Будем надеяться, инструменты часовщика мне подойдут.

— Пульт управления?

— Да. Круглый предмет, который ты видел у меня на груди.

— Ты хочешь сказать, что, когда ты починишь этот твой пульт управления, то снова сможешь летать через время?

— Именно так.

— Ну ты даешь! Я такого не слышал за всю свою жизнь. Хорошо, я готов подыграть тебе. Оставайся здесь на правах моего гостя, и я куплю тебе эти инструменты!

— Я могу сообщить тебе кое-что, — сказал Оксфорд, — что прибавит тебе доверия ко мне.

— В самом деле? И что же?

— Через пять дней у Англии будет новый монарх.

В последующие семь дней недоверие Генри де ла Пое Бересфорда действительно начало медленно рассеиваться.

Конечно, в смерти короля Уильяма IV в Виндзорском замке не было ничего неожиданного, и она никого не удивила. Тот факт, что Оксфорд предсказал восхождение на трон Виктории 20 июня, тоже не слишком поразил маркиза — он счел, что это была догадка.

Однако, взяв с хозяина слово держать все в секрете, Оксфорд открыл ему многое о мире, который наступит в будущем, особенно о различных технологиях и источниках энергии. Человеческая раса, как выяснялось, со временем должна была становиться все изобретательнее.

Но самым убедительным доводом для маркиза стало то, как говорил и двигался сам Оксфорд. В нем было что-то невыразимо чужеродное, иностранное, и, тем не менее, чем больше времени Бересфорд проводил со своим удивительным гостем, тем больше верил, что тот и вправду англичанин.

— Да, ты сложная личность, — как-то утром сказал он Оксфорду, — и все-таки — прости мою прямоту — тебе не хватает хороших манер, которые пристали джентльмену.

Оксфорд, сидевший за столом и при помощи инструментов часовщика копавшийся в непостижимых недрах пульта управления, ответил, не поднимая головы:

— Генри, я не обижаюсь. Я не хочу быть грубым, но в мое время люди общаются намного проще, без вычурных ритуалов. Мы выражаем свои чувства и мнения так, как нам нравится, то есть открыто и без напряжения.

— Какое варварство! — возмутился маркиз, закидывая ногу на ногу. — И вы не вцепляетесь в глотки друг другу?

— Не более, чем вы, викторианцы.

— Викторианцы? Это что, мы все? Нас так будут называть? Но скажи мне, друг мой: что вы выиграли, отказавшись от наших… как ты выразился? Ритуалов! Разве хорошие манеры — не признак цивилизованного человека?

— Что мы выиграли? Свободу, Генри. Начиная с этого столетия концепция свободы становится доминантой личного, социального, политического, экономического и технологического развития. Люди не хотят, чтобы им что-то запрещали, а их желания подавляли. Общество предприняло огромные усилия, чтобы установить если не настоящую свободу, то, по меньшей мере, ее правдоподобную иллюзию. Я сомневаюсь, что существовали такие времена, когда люди были по-настоящему свободны, но там, откуда я… или, вернее, в том времени, где я живу, большинство людей верят, что они свободны больше, чем в любой другой период истории.

— И что они от этого выигрывают?

— Они получают возможность полной самореализации в жизни.

— Что это такое: самореализация?

— То есть возможность до предела развить свои внутренние способности.

— А, понял, — задумчиво ответил Бересфорд. — Ну допустим, что способности человека ничем не ограничены. Увеличит ли это его возможности? Даже если мы полностью выявим их, неужели найдется область, в которой они все реализуются?

Оксфрод посмотрел на него и нахмурился.

— Хороший вопрос, Генри. Это верно, многие люди в мое время испытывают растерянность не из-за ограничений, а из-за неспособности сделать выбор. Они живут, утратив направление, беспорядочно и борются за то, чтобы найти свое место в обществе.

— В то время как скромные «викторианские», как ты выражаешься, рабочие, — язвительно подхватил Бересфорд, — знают свое место почти с рождения, и им даже в голову не приходят эфемерные идеи о какой-то «самореализации», за исключением, осмелюсь предположить, мыслей о хорошей выпивке да доброй закуске!

— Готово! — объявил Оксфорд.

— Что?

— Пульт управления. Исправил! Конечно, это временно, но я смогу отправиться домой, а там уж я его тщательно отремонтирую, прежде чем вернусь обратно.

— Обратно в 1837 год?

— У меня есть одно дело в 1840 году, но потом… да, я вернусь сюда, Генри. Я привезу тебе подарок из будущего в благодарность за твое гостеприимство.

— И сколько времени тебя не будет?

— Милорд маркиз, похоже, ты еще не осознал идею путешествий во времени. Я вернусь через несколько секунд, даже если для меня пройдет несколько лет. Не может ли Брок принести сверху мой костюм?

— Конечно, — ответил Бересфорд. Он дернул за веревку, висевшую рядом с камином. — Ты хочешь уйти прямо сейчас?

— Нет времени лучше, чем настоящее, — улыбнулся Оксфорд.

Появился камердинер, выслушал распоряжение, поклонился и исчез.

Бересфорд достал откуда-то из-за стула бутылку красного вина и сделал большой глоток. Потом вытер рот тыльной стороной ладони.

Оксфорд неодобрительно посмотрел на него.

— Тебе не кажется, что сейчас немного рановато пить вино?

— Мой дорогой друг, никогда не рано выпить как следует, — лениво протянул маркиз. — Это восстанавливает силы и проясняет голову.

— Лечить похмелье красным вином — верный способ стать алкоголиком.

— Вздор! И потом… если ты действительно отчалишь в будущее прямо у меня на глазах, потрясение убьет меня. Мне просто необходимо смягчить удар хорошим глотком вина.

Брок принес костюм, плащ, шлем и сапоги с ходулями. Оксфорд взял все это, прихватил пульт управления и вслед за Бересфордом вышел из комнаты, проследовал по коридору, завернул за угол и оказался в большом бальном зале. Они пересекли его, открыли застекленные двери и покинули дом.

Человек из 2202 года облачился в костюм, служивший машиной времени, и укрепил на груди пульт управления. Потом надел шлем, сунул ноги в сапоги и встал на ходули. После чего нагнулся и пожал руку человеку из 1837 года.

— Ты действительно веришь, что улетишь? — спросил Бересфорд.

— Да. Жди здесь. Я вернусь, когда для тебя пройдет несколько секунд.

И он шагнул на траву.

Оксфорд восстановил канал между шлемом и пультом. Теперь шлем считывал его приказы прямо с мозга, а пульт — выполнял их. Однако связь оказалась не слишком стабильной, и функция иллюзорного мира по-прежнему не работала.

Он установил время: десять часов вечера 15 февраля 2202 года; место — сад рядом с его домом в Олдершоте. Он надеялся, что ужин еще не остыл.

На небе светило яркое солнце, и уже через две минуты батареи полностью зарядились.

— Порядок, — прошептал он себе. — Поехали домой и начнем все с начала.

Он помахал рукой маркизу, шагнул вперед и прыгнул в воздух.

— Сейчас! — приказал он.

Действительность мигнула.

Он приземлился на плоском участке под деревом.

Была ночь.

Но это был не его сад.

Он огляделся. За ним горели огни маленького городка. Прямо перед ним, по другую сторону дороги, стояла высокая изгородь. За ней в темноте угадывались низкие здания. За воротами изгороди находилась караульная будка, и в ней он увидел человека в мундире.

Человек поднял руку ко рту, блеснула искра огня.

Что за черт! Он курит! В 2202 году не было курящих.

Оксфорд, скрытый деревом, сделал пару шагов, чтобы получше разглядеть вывеску над воротами.

«Британская армия. Северный лагерь. Олдершот».

Не может этого быть!

Военная база появилась здесь в 1854 году, но ее снесли в 2079-м, когда освобождали место быстро растущим городским окраинам.

— Правильное место, неправильное время, — пробормотал он, выходя из-под укрытия.

Он быстро двинулся к часовому, его ходули с металлическим лязгом зацокали по дороге. Человек взглянул на него.

— Господи! — с ужасом воскликнул солдат, увидев высокую нескладную фигуру. — Ты кто… такой?

Вместо ответа раздраженный Оксфорд грубо схватил солдата за плечо.

— Какое сегодня число?

Часовой совершенно опешил.

— Что… ч-что? — пробормотал он.

— Число какое! — закричал Оксфорд и стал хлопать солдата по щекам, пока не уловил искру понимания в бессмысленно уставившихся на него глазах.

— Какое сегодня число? — громко повторил он. — День, месяц, год.

— П-пятница, м-март, д-девятое, — заикаясь, произнес солдат.

— Год какой? — потребовал Оксфорд, как следует встряхнув бедолагу.

— 1877-й.

Рука Оксфорда опустилась; пораженный, он отступил назад.

Солдат нащупал винтовку, вскинул ее и спустил курок. Пуля скользнула по боковой поверхности шлема Оксфорда, откинув его голову в сторону. Справа донесся крик. Он услышал стук сапог — сюда бежали. Он повернулся, шагнул в сторону, приказал костюму перенести себя обратно в «Чернеющие башни», прыгнул в воздух и приземлился под ярким солнцем.

— Тебя не было меньше двух минут, — сообщил маркиз. — Ты убедил меня, мистер Оксфорд! Ты исчез прямо перед моими глазами! Потрясающе! Но подожди… что с твоим шлемом?

Путешественник во времени сделал пару шагов по траве, споткнулся и упал на колени у ног Бересфорда. Он потянулся, чтобы снять с себя шлем, и закричал от боли — шлем обжег ему руки.

— Осторожно! По твоей голове пляшет синее пламя! — закричал маркиз. — Секунду! Я сейчас!

Он метнулся в дом и через несколько мгновений выскочил с занавесом, который сорвал с застекленной двери. Обмотав занавес вокруг шлема Оксфорда, он поднял его и бросил на траву. Занавес загорелся. Бересфорд начал сбивать пламя сапогами. Голубой огонь померцал вокруг неповрежденного черного купола, потом уменьшился и совсем погас.

— Я не попал домой, — сказал Оксфорд, сбрасывая сапоги.

— В будущее? Почему? Где же ты был?

— В Олдершоте, в том месте, где должен стоять мой дом, но его там еще не было. Я приземлился в 1877 году.

— Сорок лет отсюда, — сказал Бересфорд, поднимая ходули. — Пойдем в дом. Я думаю, ты не станешь возражать против пары рюмок бренди.

— Нет, Генри, не нужно. Если ты не против, я какое-то время посижу один. Я должен понять, что произошло.

— Ладно. В любом случае мне сегодня надо в Лондон, и я могу остаться там ночевать. Так что отдаю тебя во власть размышлений. Увидимся завтра утром. Да, и распоряжайся, как у себя дома.

— Спасибо, Генри, за твое великодушие. Даже не знаю, что я делал бы без тебя. Ты настоящий друг.

— Даже не думай об этом. Кстати, как друг, могу я сделать тебе одно замечание?

— Конечно.

— У тебя дикий взгляд, Эдвард. Ты, как только очнулся, схватил свой пульт управления и работал над ним без перерыва. Отдохни-ка несколько дней. Займись чем-нибудь другим. Поедем со мной в Лондон. Я собираюсь в Афинский клуб. Там будет Брюнель, знаменитый инженер, слышал о таком?

— Конечно, в мое время он тоже известен. Но я не могу, Генри. Я не могу покинуть «Чернеющие башни». Здесь, в изоляции, я чувствую себя сносно, но стоит мне выйти за эти стены, как придется столкнуться с миром, очень отличным от моего. Разница между ними огромная, пропасть — уверяю тебя. Это обернется для меня плохо, знаешь чем? Я испытаю культурный шок, от которого никогда не оправлюсь.

— Культурный шок? А что это такое?

— Подумай о всех тех вещах, которые делают тебя тем, кто ты есть, Генри. Что, если их заменить совсем другими? Будешь ли ты тем же самым человеком?

— Я бы приспособился.

— Тебе так кажется. Точнее, до какого-то предела приспособиться можно. Но за этим пределом начинается разрушение.

— Слушай, если Лондон слишком тяжел для тебя, отдохни здесь. Поспи, выпей и, самое главное, не работай и не думай… хоть несколько часов.

— Попробую.

Сразу после полудня маркиз Уотерфордский уехал из «Чернеющих башен», оставив Оксфорда наедине с его устройствами.

Брок подал ланч, который путешественник во времени съел, не чувствуя вкуса. Несмотря на совет Бересфорда, все его мысли крутились только возле одного: почему ему не удалось вернуться домой? Он тщательно осмотрел сложное оборудование шлема, но без определенных инструментов исправить его было невозможно. Надо возвращаться в 2202 год!

Он размышлял над этим и после полудня, и весь вечер, сгорбившись в кресле и не замечая Брока, который время от времени заходил, чтобы пошевелить огонь в камине, принести чай и предложить еду.

— Извините меня, сэр, — спросил Брок, заглянув, наверное, уже в четвертый раз, — не нужно ли вам чего-нибудь? Уже час ночи, я бы хотел пойти спать.

Оксфорд посмотрел на него невидящим взглядом.

— Что? А, да, конечно. Иди. Спасибо.

Камердинер ушел, и Оксфорд остался один.

Огонь погас.

Ночь прошла.

Солнце встало.

Вновь появился Брок.

Он застал Оксфорда шагающим по комнате взад и вперед.

— Приготовить завтрак, сэр?

— Нет! — рявкнул Оксфорд. — Где твой хозяин?

— В Лондоне, сэр. Вернется сегодня утром, но попозже.

— Позвони ему! Мне надо поговорить с ним.

— Позвонить в колокольчик, сэр? Так он не услышит…

— Немедленно звони!

— Он… он… в Лондоне. Вы не поняли меня, сэр.

— Я прекрасно понял тебя! Что, не можешь набрать… А! Черт! Ну конечно! Ох, извини меня, Брок. Ладно, я подожду. Скажи своему хозяину, что я хочу видеть его, как только он придет. Хорошо?

— Обязательно скажу, сэр.

— Иди.

Ждать пришлось до трех часов.

Бересфорд не успел войти в дом, как услышал дикий крик:

— Где ты был, черт возьми? Я жду тебя весь день!

Передав слуге перчатки и шляпу, маркиз молча посмотрел на осунувшегося путешественника, который орал во весь голос и явно был не в себе.

— Что с тобой случилось, Оксфорд?

— Входи скорее. Мне нужно кое-что сказать тебе. Очень срочно!

Бересфорд пожал плечами, вошел, расстегнул камзол для верховой езды и снял его.

— Ну что? — спросил он, кидая камзол на спинку стула.

Эдвард Оксфорд, с горящим взглядом и исказившей рот болезненной усмешкой, вдруг пробежался пальцами по своим растрепанным волосам и рассмеялся безумным смехом.

— Я не могу вернуться назад! — крикнул он. — Я не могу вернуться!

Бересфорд опустился в кресло.

— Назад? Домой, ты имеешь в виду? В 2202 год?

— Да! Именно это я и имею в виду! Что ты переспрашиваешь всякие глупости? Не понимаешь, что ли? Совсем дурак?

— Успокойся, Эдвард. Остынь. Вспомни, что ты мой гость.

Оксфорд обхватил голову и уставился на маркиза.

— Я убил человека, — прошептал он.

— Ты? Когда?

— Спустя три года. Я убил его случайно. Он мой предок.

— Боже мой! Садись. Расскажи подробнее.

Оксфорд прошаркал к стулу, уселся и уставился в пол.

— Генри, представь себе, что время — это веревка, протянутая от настоящего момента до 2202 года. Теперь отметь на ней точку неподалеку от нас — 1840 год. В этой точке находится человек, которого зовут так же, как и меня, — Эдвард Оксфорд. Будем называть его Первый Оксфорд. Если ты пойдешь вдоль линии, то увидишь, что этот человек стал отцом, его ребенок вырос и тоже стал отцом, и так далее вплоть до 2162 года, когда далекий потомок Первого Оксфорда дал жизнь мне.

— Да, я представил себе эту картину, — кивнул Бересфорд. — И что?

— А теперь перенесемся в 2202 год, мой сороковой день рождения. Я совершил прыжок с дальнего конца веревки в 1840 год и убил Первого Оксфорда, потом прыгнул в начало, где мы сейчас.

— В настоящее время, — уточнил маркиз.

— Да, черт возьми. В 1840 году линия прервалась. Ее продолжение, содержащее всех потомков Первого Оксфорда, больше не соединено с той частью линии, где мы находимся. Оно все еще существует, но не для нас. Для нас все, что произошло после смерти Первого Оксфорда, должно быть написано заново. Вот почему мне некуда прыгать, впереди ничего нет!

— Но ты же был в 1877 году. Это за точкой обрыва!

— Да, так оно и есть, и я размышлял над этой загадкой всю ночь. И теперь я знаю, что произошло. Я прыгнул в самый конец моего естественного жизненного пути.

— Не понял.

— Генри, если я останусь в этом времени, то в 1877 году мне будет 80 лет. И в пятницу 9 марта 1877 года я вполне могу умереть. Это естественно в таком возрасте.

— Ты хочешь сказать, что можешь путешествовать, как и раньше, в пределах выделенного тебе времени, но не можешь уйти за него, потому что тебе нужно будущее, которое уже произошло?

— Да!

— Значит, ты вычеркнул себя из жизни? Но почему, Эдвард? Почему ты убил этого человека?

— Я бы не хотел углубляться в детали. Как я уже сказал, это была случайность, несчастный случай.

— Тогда пойди и не допусти его. Если ты в состоянии отправиться в 1877 год, то уж тем более можешь добраться до 1840-го. Иди и не допусти смерти Первого Оксфорда.

— Генри, неужели ты не понимаешь? Я здесь, я убил его; никто не остановил меня; следовательно, даже если я попробую, то ничего не получится! Это бесполезно!

— Такие путешествия выше моего разумения, — ответил Бересфорд, — но в будущем ты жив и изобрел эту машину времени. А это было бы невозможно, если б кто-то убил твоего предка. Тем не менее, ты здесь. То, что ты воспринимаешь события столь неотвратимо, не означает, что ты не в состоянии вернуться назад и изменить их.

Эдвард посмотрел в пустоту.

— Да, — задумчиво прошептал он. — Да, это может быть правдой. Стоит попробовать!

Он вскочил.

— Я должен поработать над костюмом, Генри. Шлем и пульт управления повреждены, попробую восстановить их!

— Но, ради бога, отдохни хоть чуть-чуть! Ты выглядишь так, как будто не спал всю ночь!

— Я не спал! Нет времени! — крикнул Оксфорд, бросаясь к столу, где были разложены все его инструменты.

Бересфорд покачал головой.

— Никогда бы не подумал, — тихо сказал он, — что именно ты — повелитель времени.

Три года спустя Эдвард Оксфорд опять потерпел неудачу. От обоих Оксфордов он оказался дальше, чем планировал, и, когда пробегал мимо полицейского, понял, что не успевает: два человека уже сцепились, дуло пистолета было нацелено на королеву.

— Стой, стой, Эдвард! — завопил он.

Внезапно из пульта управления вылетела молния и ударила прямо в землю. Электрический разряд прошел через него, он скорчился от боли, а когда вновь поднял взгляд, выстрел прогремел, и из головы королевы Виктории хлынула кровь.

Она опрокинулась назад и начала выпадать из кареты.

Оксфорды сражались. Первый споткнулся и упал, его голова ударилась о прутья изгороди.

«Это все я, — подумал путешественник во времени. — Отвлекся — и сразу крик и вспышка. Я посмотрел на себя, стоящего на холме, и невольно отодвинул руку предка. Я направил пистолет прямо ей в голову!»

— Нет! — заорал он. — Нет!

Из пульта управления дождем посыпались искры.

Он повернулся.

Констебль почти поравнялся с ним.

Оксфорд прыгнул над его головой и приземлился обратно в 1837 год.

— Я не могу остановить это! — крикнул он Генри де ла Пое Бересфорду, врываясь в застекленную дверь. — Может, этого не случилось бы, если б я не вернулся туда!

Он уткнул лицо в ладони и застонал.

— Спи, — приказал Бересфорд. — Отдохнешь, и голова прояснится. Мы найдем выход. И помни: у тебя есть сорок лет, чтобы решить эту проблему.

— Тысяча чертей! — выругался Оксфорд. — Я не могу быть викторианским затворником всю оставшуюся жизнь. И жена ждет меня домой к ужину.

Внезапно ему стало смешно от контраста между необычным и обыденным, он потерял контроль над собой и, откинув голову назад, дико засмеялся; его хохот, грубый и страшный, заставил маркиза содрогнуться.

Эхо этого дьявольского хохота пронеслось по всем «Чернеющим башням».

И, возможно, проникло сквозь время.

Эдвард Оксфорд бушевал весь вечер, пока Бересфорд не призвал на помощь Брока; вместе они почти силой утащили путешественника во времени наверх, в спальню. Там они раздели его — оба уже научились снимать его облегающий белый костюм — и положили на кровать. Он заснул судорожным прерывистым сном, что-то бормоча, постанывая, вскидываясь и переворачиваясь.

Когда на следующий день он приковылял в гостиную, вид у него был болезненный, изможденный и жалкий, вокруг глаз темнели круги.

— Ешь, — скомандовал Бересфорд, указывая на блюда, которые дворецкий расставил на столе.

Оксфорд сел и стал машинально жевать, не разбирая, что ест, и уставившись в никуда.

— У меня вопрос, — сказал маркиз.

Оксфорд что-то невнятно промычал.

— Где твой предок сейчас, в июне 1837-го?

— Ему пятнадцать лет. Он живет с матерью и сестрой в съемной квартире на Вест-плейс, в Ламбете.

— А где он окажется, когда ты убьешь его?

— В Грин-парке.

— Так отправляйся в Ламбет, найди его и убеди в том, что он будет убит, если в 1840-м поедет в Грин-парк.

Оксфорд откинулся на спинку стула и посмотрел на маркиза.

— Да, — пробормотал он. — Если я сумею так сделать… если смогу взять себя в руки и не нервничать… может, и сработает!

— Ты знаешь, где Вест-плейс?

— Да, рядом с Императорским военным музеем.

— С чем?

— С Имп… А… подожди-ка, его еще не построили. Нет, там королевская больница. Как ее? Забыл…

— Ты имеешь в виду Бедлам?

— То самое место, где мой предок проведет двадцать четыре года, если я помешаю себе убить его.

— Он был… то есть является, я хотел сказать… сумасшедшим, да?

— Как раз сейчас, в 1837-м, у него начали появляться первые симптомы душевной болезни. Пик безумия придется на 1840-й, когда он совершит преступление. Его схватят, будут судить и заключат в этот… как ты сказал… Бедлам. За следующие двадцать лет рассудок к нему вернется, но он останется в заключении. Со временем его переведут в Бродмур, потом освободят и депортируют в Австралию, где он женится на девушке. У них будет ребенок, который и станет моим… прапра-… не знаю, сколько раз, прадедушкой.

Бересфорд наклонился, положил подбородок на руки и внимательно посмотрел на своего странного гостя.

— Так теперь ничего этого не произойдет?

— Я вернулся обратно во времени, чтобы предотвратить преступление, — ответил Оксфорд. — И вместо этого убил его.

— Теперь не будет счастливого конца в Австралии?

— В любом случае его и не было, Генри. Вот, взгляни.

Оксфорд вытащил из кармана бумажник, вынул из него сложенный листок и подал Бересфорду. Маркиз развернул его. Письмо было написано чернилами, которых он раньше никогда не видел. Он прочел следующее:

— Это копия письма, которое он послал своей жене, после того как она бросила его и вернулась в Лондон к своим родителям. Оригинал у меня дома. Письмо передавалось в нашей семье из поколения в поколение, — объяснил Оксфорд.

— Невероятно! — воскликнул Бересфорд. — Письмо из будущего!

— Для меня из далекого прошлого, — возразил Оксфорд. — А теперь письмо уже не будет написано.

— И, тем не менее, оно здесь, у меня в руке, — с удивлением пробормотал Бересфорд. — В связи с письмом возникает несколько вопросов. Во-первых, кто его жена?

— Не знаю. Ее имя не сохранилось. Я знаю только, что она была из семьи, с которой он познакомился еще до преступления. Обрати внимание на постскриптум.

— А преступление квалифицировалось как государственная измена, да? Видимо, оно было очень тяжким, иначе ты не отправился бы в наше время, чтобы предупредить его.

— Да, так и есть. Оно оставалось позором для нашей семьи на протяжении многих поколений.

— Ты не хочешь рассказать мне, что он совершил? Или я должен сказать «совершит»?

— Я не хочу.

— А что за отметинку он упоминает?

— Родимое пятно над сердцем, голубовато-желтое, по форме похожее на дугу. Оно время от времени появлялось в поколениях Оксфордов. У меня нет, но у моей мамы есть.

— Знак Божьего прощения; во всяком случае, так думал этот бедолага, — прошептал Бересфорд. — А что с ним сталось в конце концов?

— Он умер нищим в 1900 году.

— Если ты найдешь его и отговоришь от преступного замысла, то, возможно, спасешь и от несчастной судьбы. Но тогда возникает другая проблема: если он не совершит преступления, его не вышлют в Австралию, он не встретит девушку, и твои предки не появятся на свет.

Оксфорд кивнул и устало взъерошил волосы.

— Я уже думал об этом еще до своей попытки, — признался он. — Но сам посуди: Первый Оксфорд знал дедушку и бабушку будущей жены еще до того, как его посадили в тюрьму. Так что, если он останется на свободе, то может встретить ее и начать ухаживать за ней до ее эмиграции, и она станет его женой.

Бересфорд посмотрел на него с удивлением.

— Господи, Эдвард, неужели ты затеял все это опасное предприятие, только чтобы защитить свое будущее существование? Да ты в своем уме?

— Заткнись к чертовой матери! — рявкнул Оксфорд, и его глаза внезапно полыхнули диким пламенем. — Это вопрос вероятности, а теория вероятности — наука будущего, тебе этого не понять, и твои комментарии излишни. Да ты просто примитивная обезьяна!

Бересфорд вскочил.

— Как вы смеете, сэр? Я напоминаю вам, что это мой дом, и я никому не разрешу говорить со мной в таком тоне. Я иду на конюшню. А вы, пожалуйста, обдумайте свое поведение, мистер Оксфорд, потому что будь я проклят, если стану держать тут человека, который так отзывается обо мне!

Он вышел и хлопнул дверью.

Эдвард Оксфорд какое-то время глядел ему вслед, потом подошел к камину и уставился на пламя, пожиравшее поленья.

Этой же ночью, в одиннадцать часов, он приземлился на территории Бедлама, рядом с юго-восточной стеной, переместившись в будущее всего на какие-то два часа, — стояли последние дни июня 1837 года. Рядом, закутанная в туман, темнела большая стена больницы.

Перепрыгнув через нее, он попал на кладбище, быстро пересек его, перемахнул через ограду и, ударившись о брусчатку улицы за ней, неожиданно оказался прямо перед каким-то служащим, который закричал, выронил стопку бумаг и убежал.

Оксфорд посмотрел налево, туда, где переулок выходил на оживленную улицу.

— Наверно, это Сент-Джордж-роуд, — прошептал он. — Тогда это Жеральдин-стрит, и Вест-плейс прямо передо мной.

Он услышал приближающиеся шаги и быстро свернул в сторону, перешел улицу и оказался на затянутой туманом площади, внутри которой находился маленький огороженный сад. За оградой деревья склонялись над глубокими колодцами темноты. Превосходное укрытие.

Он знал, что Оксфорд служил рассыльным в разных пабах, прежде чем осел в «Шляпе и перьях» в 1839-м, а потом в «Борове в загоне» в начале 1840-го. Оксфорду не было известно, чем его предок занимался в 1837 году, но тогда мальчишке было всего пятнадцать лет, и, по всей видимости, он устроился на работу где-то поближе к дому. Ламбет — довольно респектабельный район, пабы здесь вполне приличные, а приличные заведения закрываются в одиннадцать тридцать. «Значит, — рассудил Оксфорд, — Первый Оксфорд вернется домой в ближайшие два часа».

Он долго ждал его, но тот так и не появился.

Проходили мужчины, реже женщины, молодые парочки, но никого, похожего на его предка.

В два часа ночи Оксфорд, промокший и замерзший, вышел из своего укрытия, прыгнул в воздух и приземлился в том же месте в одиннадцать часов следующей ночи.

Он снова ждал.

Никого.

Он ждал и назавтра, и послезавтра.

Безуспешно.

Он валился с ног от усталости, его мучил насморк, от его хладнокровия не осталось и следа.

По пульту управления струились потоки энергии. Он потуже натянул плащ.

— Проклятый мир, — прошептал он самому себе.

И тут появился пятнадцатилетний Оксфорд.

Было ровно двенадцать часов тридцать минут.

Путешественник во времени мгновенно узнал своего предка — он выглядел в точности, как он сам в юности.

Он перепрыгнул через ограду, схватил подростка за плечо, повернул к себе и ударил кулаком в челюсть.

Первый Оксфорд повис у него в руках.

Оксфорд из будущего поднял «предка» и потащил в сад.

Держа его на руках, он прыгнул на три с половиной часа вперед. В четыре утра здесь было потише.

Он положил мальчишку на траву и присел над ним. Потом хлопнул его по щеке. Первый Оксфорд открыл глаза и пронзительно завизжал. «Потомок» зажал ему рот.

— Заткнись! Слышишь? — И он дико уставился в его глаза.

Первый Оксфорд, дернув головой от страха, судорожно кивнул. Все его тело била дрожь.

Второй Оксфорд убрал руку.

— Слушай меня и запомни, что я сейчас скажу.

Мальчик опять кивнул. Потом еще и еще.

Оксфорд схватил его за волосы.

— Прекрати валять дурака, маленький идиот! Я кое-что скажу тебе… это инструкции, и ты будешь беспрекословно выполнять их. Понял?

Рот Первого Оксфорда самопроизвольно открылся и закрылся. На губах выступила пена.

— Через три года тебе придет в башку преступный план. Даже не пробуй воплотить его, понял?!!

Мальчик издал булькающий звук. В его глазах застыл невыразимый ужас.

— Если ты сделаешь то, что задумал, твое имя навсегда останется в истории. Ты опозоришь все поколения Оксфордов. И меня в том числе! Ты понял? Меня, Эдварда Оксфорда!

Первый Оксфорд что-то быстро и невнятно пробормотал.

— Замолчи! — оборвал его «потомок». — Слушай дальше, кретин! 10 июня 1840 года держись как можно дальше от Конститъюшн-хилл. Запомни эту дату и это место! Июнь, 10-е число. Не ходи на Конститъюшн-хилл.

Мальчик начал истерически хохотать. И не мог остановиться.

Путешественник во времени отпустил его, встал и с отвращением посмотрел на него. Жалкий ублюдок.

Одно стало ясно: Первый Оксфорд уже в пятнадцать лет был сумасшедшим.

Оксфорд оставил его и прыгнул в Грин-парк, в 10 июня 1840 года, но не сумел материализоваться рядом с местом убийства, а оказался на склоне холма за большим деревом. Снизу доносились громкие крики.

Далеко справа от него какой-то человек бежал по направлению к лесистому углу парка. За ним гнался полицейский.

Впереди, у подножия холма, принц Альберт стоял на коленях рядом с телом жены, четыре всадника с трудом сдерживали охваченную паникой толпу.

По другую сторону королевской кареты лежал мертвец, голова которого была наколота на прут.

— Нет! — крикнул Оксфорд. — Нет!

Он вернулся в «Чернеющие башни» в 1837 год, приземлился и упал на колени.

И тут он вспомнил, что вопил Первый Оксфорд, когда они боролись рядом с королевской каретой: «Отпусти меня! Мое имя запомнят. Я останусь в истории!»

— Нет! — Оксфорд подняв лицо к небу и зарыдал. — Это не я! Я не мог вызвать все это! Господи, я не виноват!

Дней десять Эдвард Оксфорд провел в кровати: его била лихорадка, и он что-то неразборчиво бормотал в бреду.

Генри де ла Пое Бересфорд забыл свою обиду и ухаживал за ним, потому что этот человек из будущего притягивал его к себе с какой-то неведомой силой.

— В будущем люди могут стать, как боги, — сказал Бересфорд Броку.

Камердинер недоверчиво поглядел на больного. Ничего богоподобного он не заметил в этом человеке с изнуренным лицом, острые скулы которого обтягивала бледная, как саван, кожа. Со времени первого появления в особняке Оксфорд, казалось, постарел лет на двадцать. Глубокие морщины прорезали кожу по обеим сторонам рта, окружили глубоко запавшие глаза, забрались на лоб. Нос заострился.

— Послать за врачом, сэр?

— Нет, — ответил Бересфорд. — Это простуда, пройдет.

На самом деле все было намного серьезнее.

Эдвард Оксфорд распадался. Погрузившись в чуждый для себя мир и зная, что его собственный больше не существует, он постепенно освобождался от действительности. Психологические узы ослабели и соскользнули. И теперь он плыл, теряя координаты, а с ними и здравый рассудок.

Лихорадка прекратилась во вторник, 6 июля. Это случилось ночью, когда Оксфорда разбудили крики.

Какое-то время он лежал, не соображая, где находится, потом медленно вернулась его истерзанная память, и он застонал от отчаяния.

Крики продолжались.

Эхо металось по особняку. Кричала женщина, и ее вопли перемежались со злым мужским голосом.

Сделав усилие, Оксфорд сполз с кровати, неверной походкой доковылял до стула, снял со спинки халат, надел его и пошаркал к двери. Он вышел в холл и какое-то время стоял, опираясь о стену.

— Пожалуйста! — умолял женский голос. — Не надо! Я больше не выдержу! Пощадите!

Крики доносились из комнаты маркиза, расположенной дальше по коридору.

Оксфорд сделал пару шагов по направлению к ней, но внезапно дверь перед ним с треском распахнулась, из нее вывалилась абсолютно голая женщина и рухнула на пол. Потом с трудом поднялась на четвереньки и поползла к нему. Он увидел, что вся ее спина исполосована красными рубцами, многие из которых кровоточили.

— Не надо, прошу вас! — стонала она.

В коридор, пошатываясь, вышел Бересфорд в одних бриджах. В левой руке он держал бутылку, в правой — хлыст.

Он захохотал демоническим смехом, поднял руку, и хлыст с силой свистнул по пояснице женщины.

— Прекрати! — заорал Оксфорд.

Женщина упала ничком и лежала, всхлипывая.

— Бог мой, — воскликнул маркиз, увидев Оксфорда. — Ты очнулся?

— Что здесь происходит?

— Ха! — рассмеялся Бересфорд. — Я даю этой шлюхе то, что она заслужила. И это стоит мне всего несколько шиллингов! Дешевая потаскуха!

Его хлыст свистнул, он захохотал.

Оксфорд взмахнул руками и дернулся было навстречу Бересфорду, но пол вдруг стремительно качнулся к нему. Он повалился и больно ударился лбом. Больше он ничего не помнил.

В среду после полудня он сидел на кровати, держа в руках чашку с куриным бульоном, и отпивал из нее время от времени. События прошлой ночи казались смутным сновидением.

Хозяин поместья вошел в комнату, одетый в костюм для верховой езды. Маркиз только что вернулся с охоты — как всегда, пьяный в дым. Он споткнулся, ухватился за стул и уселся перед Оксфордом.

— Ты вернулся с самого края! Как, черт побери, твое самочувствие?

— Слабость, — ответил Оксфорд. — Генри, я хочу извиниться… я был груб с тобой.

— Брок, принеси эту хренову машинку для снятия сапог, — приказал Бересфорд. — Не могу никак сам стянуть эти проклятые штуки, — пояснил он.

— То, что я сказал тебе, это ужасно, — продолжил Оксфорд. — Я не должен был… называть тебя обезьяной.

— Тьфу ты, забудь про это! Было, да быльем поросло. Итак, с Первым у тебя ничего не вышло, да? Ты не сумел разубедить его? Ты бормотал об этом в бреду.

— Я скорее уговорил, чем отговорил его, — сознался Оксфорд.

— Ха-ха! Значит, королеве Виктории предстоит умереть?

Оксфорд пролил бульон на простыню и трясущейся рукой поставил чашку на столик у кровати.

— Похоже, я болтал много лишнего, — хрипло сказал он.

— Вовсе нет, старина. Откровенно говоря, я не люблю эту чопорную суку, и теперь, когда знаю всю историю, чувствую себя намного уверенней. Значит, Ее Величество — важная фигура в твоей истории?

— Да. Это связано с технологическим прогрессом. Ну и… с влиянием королевы на развитие Британской империи.

— Брок! — взревел Бересфорд. — Где ж ты? Эти чертовы сапоги давят мне ноги! — Он посмотрел на Оксфорда. — Ты что-то не договариваешь. Во всяком случае я не понимаю, как эта высокомерная шлюха может повлиять на развитие империи.

— Она — символ нашей страны.

— Да пошел он в задницу, этот символ! Он временный, Эдвард, временный! На помойку эту королеву, вот что я скажу. А, Брок, наконец-то. Тебя не дождешься, старый козел! Стаскивай с меня эти проклятые штуки!

Камердинер, с каменным лицом, подтащил к себе маленький трехногий стул, сел на него, поднял правую ногу Бересфорда, положил себе на колени и начал расшнуровывать высокий сапог.

— Нет, Эдвард, — продолжал маркиз. — Ты придаешь слишком большое значение событиям 1840 года. По-моему, нам надо сосредоточить свои усилия совсем в ином месте.

Брок вставил сапог в устройство и нажал на рычаг.

— А что мне еще остается? — воскликнул Оксфорд. — Трижды я вмешивался в это событие и каждый раз оказывался не совсем там, где надо, — как географически, так и хронологически: костюм препятствует моей встрече с самим собой.

— Тогда, как я и сказал, ты должен зайти с другой стороны, — произнес Бересфорд, испустив глубокий вздох облегчения, когда сапог, наконец, был снят. Брок принялся за второй.

— Что ты предлагаешь?

— Не пытайся изменить ход истории. Видимо, все дело не в форме и порядке событий, а в том, что ты в них участвуешь. Если ты добьешься того, что та девушка будет иметь ребенка от Оксфорда, ты восстановишь свою родословную. Да кого вообще заботит, черт побери, что без Виктории история будет развиваться иначе? По крайней мере, в 2202 году в ней будет Оксфорд! И ты сможешь вернуться домой, старина!

Путешественник во времени задумчиво посмотрел на свои руки.

— Да, верно, — пробормотал он. — У Первого были… то есть я хочу сказать… есть… братья. Но даже если я найду ту девушку, что само по себе непросто, я не понимаю, каким образом я смогу свести их вместе.

Маркиз оглушительно захохотал и, как только его вторая нога освободилась от сапога, отослал Брока прочь.

— Клянусь небесами, для человека из будущего ты соображаешь слишком медленно! — с пьяным задором крикнул он. — Ты сам прекрасно сделаешь это, приятель! — И он весело хлопнул себя по колену. — Ты и только ты! Найди эту маленькую шлюху и поимей ее!

Оксфорд в изумлении вытаращился на маркиза.

— Неужели ты допускаешь, что я изнасилую собственную прабабушку?

— Конечно! И оно того стоит! Трахни ее и втисни себя в жизнь, Оксфорд. Другого выбора у тебя нет!

Странно, но через три дня идея Бересфорда, сперва казавшаяся Оксфорду кощунственной, уже не возмущала его. Но не потому, что в ней был какой-то здравый смысл, — просто у самого Оксфорда его становилось все меньше и меньше. Он чувствовал себя полностью вырванным из окружающей действительности, и, когда Бересфорд или Брок говорили с ним, они казались ему актерами, мастерски играющими свои роли, а не реальными людьми. В этом времени все для него было ненастоящим.

В субботу за ужином он сам заговорил об этом. И сказал, что проблема — не в изнасиловании, а в том, как найти единственно нужную жертву.

— Я же ничего не знаю о ней, — признался он маркизу.

— Как не знаешь? У нее на груди родинка?

— Ну да.

— Это раз. И она намного моложе Первого Оксфорда.

— Да.

— Это два. И он был знаком с ее родителями, дедушкой и бабушкой до депортации в Австралию, так?

— Все верно.

— Он сидел в Бедламе, а потом в Бродмуре — с середины 1840-го до своего отъезда; значит, он знал их до убийства.

— Попытки убийства, — поправил его Оксфорд.

— Неважно. Ты говорил, он работал в «Шляпе и перьях», а потом в «Борове в загоне».

— Точно.

— Приятель! У тебя есть, с чего начать.

— Бересфорд, неужели ты думаешь, что я стану бегать по пабам? Да я даже в «Чернеющих башнях», где только ты и твои люди, чувствую себя не…

— Да погоди, старина, — с кривой улыбкой прервал его маркиз. — Я предлагаю кое-что другое…

— Что?

— Все просто. Следующие два с половиной года я буду охотиться на твою юную леди. Будем с тобой встречаться здесь каждые шесть месяцев, и я буду сообщать тебе о своих успехах.

— Каждые шесть месяцев?

— Да! Доедай ужин, допивай коньяк и прыгай вперед! Встретимся тут 1 января 1838 года.

Через шесть месяцев Генри де ла Пое Бересфорд, 3-й маркиз Уотерфордский, выглядел еще более потрепанным, чем во время их последней встречи с Оксфордом, а его особняк совсем обветшал.

И, как обычно, маркиз был подшофе.

— Черт побери, я уж решил, что ты — моя галлюцинация, — сказал он заплетающимся языком, когда Оксфорд появился в застекленной двери. — Входи, старина, на дворе дождь.

Они прошли в гостиную.

Оксфорд снял шлем и сапоги. Шлем сильно нагрелся, и ему пришлось тушить пламя, которое вспыхнуло вокруг выемки, оставшейся от выстрела часового из 1877 года.

— Что нового? — спросил он.

— Не хочешь выпить со мной?

— Я только что поужинал. Ты забыл: для меня со времени нашего последнего разговора прошло несколько минут. Нашел девушку?

— He-а. Этот недоумок все еще живет с матерью и сестрой. В июне его выгнали из «Красного льва», после того как с ним случился припадок. Думаю, это последствие встречи с тобой. В общем, он болтался без работы пару месяцев, потом его взяли в «Крысолов». Я там часто бываю, надев парик и бороду, и называю себя мистер А. У. Смит. Этот паб — убогая дыра, и я у них постоянный посетитель. Публика там самая отвязная — стадо беззубых старых ублюдков и дешевых проституток. Очень сомневаюсь, что кто-то из них способен произвести на свет нашу девушку. Что касается Первого Оксфорда, у него, слабоумного болвана, даже друзей нет. Правда, за стойкой он весьма неплох. На удивление расторопен. Я буду следить за ним, конечно.

Оксфорд протянул руку, и Бересфорд, слегка удивившись, пожал ее.

— Я ни разу не поблагодарил тебя как следует, Генри, — сказал Оксфорд.

— Я сам тебе благодарен, Эдвард, ты дал мне много пищи для размышлений. Теперь я вижу наш мир совсем в другом свете. Наверное, пришло время, когда кто-то должен помочь людям сбросить с себя узы, объяснить им, что они хотят на самом деле, дать им возможность проявить свою истинную сексуальность, научить их носить то, что они хотят, и быть тем, кем они хотят. А вдруг однажды я сам стану во главе этого движения, кто его знает? — И он икнул.

— Прекрасная речь, Бересфорд, — улыбнулся Оксфорд. — Только немного невнятная. Давай-ка завязывай с алкоголем, он плохо на тебя действует.

Маркиз усмехнулся:

— Почему бы тебе не смыться в 1 июля 1838 года?

— Запросто! — ответил путешественник во времени и исчез.

Полгода спустя они опять встретились.

Бересфорд заметно постарел.

— Прости, Эдвард, мне нечего тебе сказать. Его выгнали из «Крысолова» за странное поведение, и сейчас он в таверне Минтона. А в остальном та же история: живет с матерью и сестрой, друзей нет, публика — отбросы общества.

— Спасибо, Генри. Увидимся в конце года.

— Не хочешь остаться? Я не видел тебя целую вечность! Останься, и поговорим.

— Не могу. Надо уладить это дело как можно быстрее. Я хочу домой.

Маркиз вздохнул.

— Ладно, друг мой, но я не доволен такими мимолетными визитами. В следующий раз ты останешься, и мы поболтаем!

Следующий раз был 1 января 1839 года.

— Он уволился прямо перед Рождеством. Хорошие новости, Эдвард, мы выходим на более знакомую территорию. Через две недели он начнет работать в «Шляпе и перьях», он мне сам сказал. Можешь задержаться на пару часов?

— В другой раз.

Прошли месяцы.

Для Генри де ла Пое Бересфорда, разгульная жизнь которого постепенно наполнилась философским смыслом, мир оставался таким, каким он был. Однако, обладай он познаниями Эдварда Оксфорда, он понял бы, что это не тот мир, который описан в учебниках истории. Что-то отклонило его от заданного курса и стремительно повело совсем в ином направлении.

И этим «чем-то» был сам маркиз.

В 1837 году он беззаботно поболтал с Изамбардом Кингдомом Брюнелем и ненароком посеял в знаменитом инженере семена идеологии технологистов, как Эдвард Оксфорд когда-то посеял в Бересфорде семена идей либертинов.

Человек из будущего даже не подозревал об этом, когда вновь появился в июле 1839-го.

— Я соскучился по тебе, старина, — сказал Бересфорд.

— Привет, Генри. А я не успел соскучиться. Ведь я расстался с тобой несколько минут назад! Помнишь Новый год? Помоги мне снять шлем. Он все еще горит?

— Больше, чем когда-либо. И из этой штуки у тебя на груди тоже сыплются искры.

— Я останусь на время и попробую хоть что-то починить, если ты не против.

— Великолепно! Я так рад тебя видеть. Давай поговорим. Вот, оберни эту тряпку вокруг головы, и я стяну с тебя шлем.

Общими усилиями они сняли с Оксфорда костюм и отправились в гостиную, которая к середине 1839 года оставалась одним из немногих уютных местечек в трухлявом особняке.

— Хочешь выпить?

Оксфорд улыбнулся.

— Ты опять забыл. Я все еще перевариваю наш ужин двухлетней давности!

— Клянусь всеми святыми, к этому никогда не привыкнешь!

— Как дела, Бересфорд?

— Теперь мое имя знают многие. Знаешь, как меня называют?

— Как?

— Сумасшедший маркиз! И знаешь почему?

— Ты, наверное, вконец спился?

Бересфорд усмехнулся.

— Нет, только частично. Дело в другом. Я ломаю социальные обычаи, которые, как ты говорил, подавляют нас, «викторианцев». Я, Эдвард, основал движение, которое должно разрушить всю идеологию хороших манер. Ты убедил меня, что человек может достичь намного большего, если он свободен.

— Амбициозный проект! А что с мальчишкой?

— А, твой уважаемый Первый… Начиная с января он трудится в «Шляпе и перьях». Мистер А. У. Смит перебрался из «Крысолова» туда же; вышеупомянутый джентльмен дал понять парнишке, что считает его лучшим барменом в Лондоне. Ха-ха-ха! Но, Эдвард, я не заметил, чтобы у него там появились друзья. Тем не менее, какое-то время я думал, что нашел нашу леди. Это Люси Скейлс, ей восемнадцать лет. Конечно, она не могла выйти за него замуж в Австралии, но она вполне в том возрасте, когда может стать матерью нужной нам девушки.

— Почему именно она? — удивился Оксфорд, в его глазах вспыхнул интерес.

— Потому что в феврале на нее напали недалеко от таверны, и твой Первый чересчур эмоционально отреагировал на это. Меня тогда там не было, но рассказывают, что с ним случился приступ истерии, а потом нервный срыв. Только через две недели он очухался и вышел на работу.

— И ты думаешь, он как-то связан с этой девушкой?

— Мне сперва пришло это в голову, но я все тщательно расследовал и узнал, что он никогда в глаза не видел ни ее, ни ее родителей.

Оксфорд какое-то время обдумывал его слова, потом спросил:

— Что-нибудь еще?

— Да — мои коварные приготовления! Твой Первый одержим желанием прославиться; он говорит, что… я цитирую… «его имя навсегда останется в истории».

— Каким же дураком я был, показавшись ему в своем костюме, — перебил его Оксфорд. — Испуг выбил у него из башки последние мозги! Это были мои слова, и они говорились совсем о другом. А он выхватил их, исказил и заболел манией величия.

— Сейчас эта мания работает на нас, — вставил Бересфорд. — Я вовлек его в одно секретное общество, мое… нет, точнее, мистера А. У. Смита… изобретение. Оно называется «Молодая Англия», и в нем уже двадцать пять членов.

Оксфорд ударил рукой по подлокотнику кресла.

— Слушай, ты сдурел? Ты вовлек в наше дело двадцать пять человек?

— Да нет! Все это фикция, как и сама организация!

— Тогда в чем суть?

— А вот в чем: «Молодая Англия» собирается свергнуть всех аристократов, вроде меня! И заменить их, так сказать, «чистокровными рабочими». Не буду вдаваться в детали, Эдвард, это чепуха. Я так задурил беднягу, что он совсем рехнулся. Суть в том, что каждый член организации обязан найти себе жену из числа девушек — лучших работниц. Она должна быть не только трудолюбивой, но и добродетельной, скромной, честной, верной и… — короче, обычный идиотский пуританский набор. Первый теперь рыщет, сбиваясь с ног, в поисках такой девицы. Изучает репутацию всех девиц, живущих по соседству, и даже готовит мне письменный отчет о каждой!

Эдвард Оксфорд нервно засмеялся.

— Да, милорд маркиз, ты хитрец! Но, должен признаться, я восхищен твоей изобретательностью.

— Рад помочь. Сейчас я ухожу, спокойно чини свою машину времени. Но немного позже, я настаиваю, ты посидишь и выпьешь со мной. Согласен?

— Ладно.

Оксфорд действительно провел с хозяином весь вечер, выспался, а утром прыгнул в воздух и не появлялся до 1 января 1840 года.

— Шесть месяцев осталось до убийства, и обстановка накаляется! — с ходу объявил Бересфорд.

— Неужели? — спросил Оксфорд, глядя куда-то мимо собеседника. — Расскажи.

— Наш парень работает в «Борове в загоне» на Оксфорд-стрит. Его постоянный клиент, мистер А. У. Смит, естественно, перебрался туда же. Мои собутыльники даже не подозревают, что я — знаменитый Сумасшедший маркиз.

— А ты теперь знаменит?

— Да, Эдвард, если более точно, «скандально знаменит». У меня довольно много молодых последователей. Но это так, к слову. Я уже говорил, Первый сейчас в «Борове…». Владелец паба, некто Джозеф Робинзон, живет в Баттерси. Каждую неделю он привозит оттуда в паб группу приятелей и устраивает попойки. Эти люди называют себя «Бригадой Баттерси» и, насколько я знаю, протестуют против строительства электростанции.

— Что за электростанция?

— Электростанция Баттерси — один из самых одиозных проектов Брюнеля.

— Чушь! — возразил пришелец из будущего. — Электростанцию в Баттерси построили на три века позже, и Брюнель тут ни при чем!

— Гмм… Может, в этом виноват я.

— Что это значит?

— Ты рассказал мне очень много о будущем, Эдвард, и я пообещал держать язык за зубами. Но однажды ночью, в 37-м, я сильно нагрузился в Афинском клубе, и этот инженер, Брюнель, как раз был там…

— И…

— И я проболтался, прости меня, — добавил Бересфорд. — Я рассказал Брюнелю о том, как можно добывать энергию из земли. Я даже вспомнил фразу, которую ты произносил: «геотермальная энергия». Эта идея совершенно вскружила ему голову, и меньше чем через год появился проект Экспериментальной электростанции Баттерси.

— Черт тебя подери, Генри! И без того паршиво, что я вернусь в будущее без Виктории, а теперь еще ты создал мир, в котором геотермальная энергия используется на триста лет раньше, чем положено. Ты понимаешь, что одно это может полностью запутать дело и разрушить все мои надежды вернуться в мир, хоть чем-то похожий на мой?

— Извини, это была ошибка.

— Ужасная! И расскажи мне поподробнее об этой бригаде протестующих — почему она так важна?

— С того дня, как Оксфорд поступил на работу в «Борова…», он и эта «Бригада Баттерси» стали не разлей вода. Парни, похоже, полюбили этого маленького шельмеца!

— Ты хочешь сказать, что он нашел друзей?

— Да! И у семерых из них есть дочери как раз того возраста, чтобы родить будущую жену твоего Первого. У любой из них на груди может оказаться «родинка Оксфорда»!

— Не обязательно. Она появляется не в каждом поколении.

— Но если мы ее найдем, то получим огромное преимущество: нам не придется наблюдать за всеми семью девушками, до тех пор пока одна из них не произведет на свет твою далекую прапрабабку, — вполне достаточно будет проследить за одной.

Оксфорд кивнул, пожевал губу, потом замер, и лицо его утратило всякое выражение.

— Эдвард, — встревожился маркиз. — Ты еще здесь, со мной?

— Да, — нехотя промямлил тот. — Сообщи мне времена и места, где я могу найти этих девушек. Я хочу закончить с этим побыстрее. Увидимся через шесть месяцев.

И он исчез.

Прошли январь, февраль, март, апрель, май и июнь.

Наступил июль.

Королева Виктория погибла.

Ее убийца умер через несколько секунд.

А еще через десять дней Бересфорд, приветствуя своего гостя на летней веранде, сообщил:

— Спустя два дня после убийства Виктории я собрал своих последователей в «Борове…» и сбросил с себя маску А. У. Смита.

— Значит, ты больше не скрываешь, что ты маркиз Бересфорд?

— Вот именно, не скрываю! — засмеялся Бересфорд. — Более того, я поступаю как раз наоборот!

— Забавно. Я-то думал, что твои новые усы — часть маскировки. Когда ты успел… — о, боже мой!

— Что случилось?

— Я тебя узнал! Это был ты! Ты смотрел на меня! С улыбкой во все лицо!

— Конечно, я, старина. Это самое лучшее представление, которое я когда-либо видел! Я не мог отказать себе в удовольствии поглядеть на тебя в действии, стать свидетелем того, о чем ты мне рассказывал. Я хотел своими глазами увидеть, как эта высокомерная корова умрет…

— Генри, ты даже не попытался остановить меня…

— Тебе не кажется, что все и так слишком запутано, даже без моего участия?

Оксфорд какое-то время молча глядел на маркиза, потом вздохнул и пожал плечами.

— Да, ты прав.

— Тогда снимай шлем и входи.

— Я не могу остаться надолго. Мой костюм на последнем издыхании.

Это была правда. Из странного устройства на груди Оксфорда с шипением сыпались искры, белые чешуйки вокруг него сильно обуглились, голубое пламя постоянно вспыхивало вокруг шлема.

— Н-да, костюмчик выглядит неважно. Тогда прямо к делу?

— Давай.

— Во-первых, должен тебе сказать, что со дня убийства полиция так и вьется вокруг «Борова в загоне». Они пытаются выяснить, не является ли убийство результатом какого-то более широкого заговора, и вся моя толпа под подозрением. Нас считают бандой опасных анархистов. — Они прошли через зал и оказались в примыкающем к нему коридоре. — И это как раз то, на что я делал ставку, — продолжал маркиз. — Вот почему я привлек своих молодых последователей в этот паб: пока копы занимаются нами, они не будут обращать внимания на «Бригаду Баттерси», которая кажется им сборищем обычных мужланов. Кстати, кое-какие документы «Молодой Англии» и письма от А. У. Смита, которые нашли в комнате Первого Оксфорда, направили Скотланд-Ярд по ложному пути. Ха, они искали изо всех сил, но так и не нашли никаких следов ни этого человека, ни его организации. Короче, я сплел целую паутину, и власти запутались в ней.

Они вошли в гостиную.

— А что с девушками, Генри? — спросил Оксфорд. — Как успехи Первого?

— Ну… среди деревенских дурачков он все-таки выделяется в лучшую сторону. Он сумел собрать кучу информации… вполне достаточно для того, чтобы ты прыгнул на пару лет назад и нашел их всех. Садись, давай позавтракаем.

Оксфорд сел за стол, и Брок — последний оставшийся у Бересфорда слуга — поставил перед ними блюдо с хлебом и сыром.

На лице Оксфорда появилось выражение сомнения.

— Назад, друг мой! — воскликнул маркиз. — Только так. Ты не сможешь поймать этих девушек в будущем, потому что мы не знаем, где они будут. Ты не сможешь приблизиться к ним и в настоящем, потому что полиция роет носом землю вокруг «Борова…» в поисках хоть чего-то подозрительного. Остается только прошлое. У меня есть описание каждой из них: Дженнифер Шепард, Мери Стивенс, Дебора Гудкайнд, Лиззи Фрайзер, Тилли Адамс, Джейн Олсоп и Сара Льюит. Вот подробные сведения о времени и местах, где ты можешь найти этих девиц.

Оксфорд взял бумаги, быстро просмотрел и внезапно оживился.

— Очень тщательная работа! — воскликнул он. — Мой предок молодец! Похоже, он убежденный сторонник идей твоей «Молодой Англии». Ловко ты его подцепил на крючок! Ладно, срочно берусь за дело.

— Погоди! А поесть?

— Благодарю, Генри. Если все будет хорошо, я появлюсь через минуту. И тогда поем.

Они вышли во двор.

— Ату их, Эдвард! Удачи! — пожелал Бересфорд.

5 мая 1838 года

Каждую субботу, без четверти два пополудни, шестнадцатилетняя Дженни Шепард выходила из дома родителей в Маскелайн-клоуз, Баттерси, шла через юго-восточный уголок парка и подходила к дому семьи Калверт на Бичмор-роуд. Она не стучала в парадную дверь, а спускалась по ступенькам к черному ходу, где ее встречала миссис Твиддл, хозяйка дома.

Дженни всегда приходила ровно в два и работала до восьми, без перерыва.

Ее родители называли это обучением, миссис Твиддл — работой. Дженни Шепард считала это рабством.

Тем не менее, за полгода она много чему научилась. Теперь она могла так отполировать серебро, что в него удобно было смотреться, как в зеркало; она узнала, как удалять пятна с хлопка и шелка; она ухитрялась так поставить чашки с чаем на поднос, чтобы он оставался в равновесии; она выпекала вкусный хлеб и ловко потрошила рыбу — в общем, она уверенно вела по дому такие дела, о которых раньше даже не имела понятия.

В тот летний вечер, выйдя из дома хозяйки, Дженни чувствовала себя особенно усталой, потому что она, стоя на четвереньках, шесть часов без передышки мыла полы. У нее болело все, что только может болеть, и она хотела лишь одного — бухнуться в кровать.

Воздух был тяжелый и сырой, вонь с Темзы ударяла прямо в нос. Было чуть больше восьми, еще совсем светло, и девушка пошла через парк привычной дорогой. В рабочей одежде ей было жарко и неудобно.

— Дом. Кровать, — твердила она в такт своим шагам. — Дом. Кровать. Дом. Кровать.

В кустах слева кто-то зашевелился.

Наверное, это бродяга нашел тут себе убежище на ночь; сюда никакой полицейский не сунется и не прогонит.

Дженни решила обойти кусты от греха подальше. По дороге, кроме нее, никто не шел.

— Тебе никогда не повредит быть слишком осторожной, — сказала она сама себе, повторяя назидания отца. — Смотри в оба и держи ушки на макушке.

Дом. Кровать. Дом. Кровать.

— Дженнифер Шепард!

Громкий шепот из кустов.

Она остановилась и взглянула туда. Там кто-то маячил. Кто-то в белом.

— Дженнифер Шепард!

Боже! Он зовет ее! Откуда он знает имя?

— Кто там? — спросила она. — Это ты, что ли, Герберт? Играем в разбойников, да? В Дика Турпина?[18] Давай в другой раз! Я умаялась нынче на работе, хочу быстрее домой и в кровать — дрыхнуть!

Она отвернулась и пошла дальше, потом остановилась и крикнула:

— Эй, Дик Турпин! Слышишь, Герберт, проводи меня, а? Ты же настоящий джентльмен. Выходи, пошли вместе!

Молчание.

— Герберт, выходи!

Куст зашелестел.

— Ну наконец-то… — произнесла она.

И в миг остолбенела, разинув рот и вытаращив глаза. Коленки у нее затряслись.

Высоченная нескладная фигура появилась из-за куста и зашагала к ней на длинных, как у аиста, ногах. Голубое пламя играло вокруг черной головы. В три шага фигура оказалась возле нее, присела и схватила ее за плечи.

— У тебя на груди есть родинка? — прошипела фигура.

Дженни хотела вырваться, побежать или закричать, но ужас парализовал все ее тело.

— Отвечай! — прорычало существо. — У тебя на груди, над сердцем, есть родинка, похожая на радугу?

Дом. Кровать. Дом. Кровать.

Между ног Дженни потекла горячая струйка.

Внезапно раздался ужасный вой. Сначала не слишком громкий, он все усиливался, пока не начал рвать ей уши. Существо подняло руку и ударило ее по щеке. Вой прекратился, и только тогда она осознала, что воет она сама.

— Нет! Нет!

— Точно у тебя нет родинки?

— Нет! — заорала она во весь голос, вырвалась из его хватки и помчалась по дорожке с бешеной скоростью, больше не чувствуя никакой усталости в натруженных мышцах. Не чувствуя и не видя вообще ничего.

9 октября 1837 года

Ей было пятнадцать лет, и уже три года она с понедельника по пятницу работала служанкой у своих хозяев.

Всю неделю до выходных она жила, как будто в заключении, и весь ее «тюремный» быт подчинялся трем незыблемым правилам.

Первое: говори только тогда, когда тебя спрашивают.

Второе: встретив хозяина, хозяйку или их сына в коридоре, немедленно посторонись, опусти голову и стой у стены, пока они не пройдут. И не противься, если сын, проходя мимо, «невзначай» проведет тебе рукой по заднице.

Третье: плати из своего кармана за все, что случайно испортишь или повредишь. А Мери Стивенс была неуклюжей девочкой, поэтому роняла и разбивала много чего. «Если так дело пойдет и дальше, — сокрушалась она, — я до конца года вообще ничего не заработаю. И что скажут родители?».

Выходные! Вот чего она ждала! Вот о чем начинала мечтать уже утром в понедельник! А каждую пятницу вечером радостно выбегала из дома своих тиранов на Лавендер-Хилл, мчалась по Кат-Троут-лейн до маленького парка Клепхем-коммон, огибала его и пулей летела на Распберри-лейн, где был дом ее родителей и где ей предстояло провести два счастливых дня.

В прошлую субботу ее братишке исполнилось пять лет, и мать сшила ему красивую солдатскую форму из обрезков, которые они собирали несколько месяцев, а отец вырезал ружье из длинной деревяшки, что нашел на берегу.

Идя по Кат-Троут-лейн, Мери с удовольствием вспоминала выражение самозабвенной радости на лице брата, когда он увидел подарки. Как гордо он маршировал, ну настоящий солдат! А как забавно, по команде отца, вытягивался «смирно»: грудь вперед, плечи назад. Ох, смешной малец!

— Рядовой Стивенс, — произнес тогда отец самым суровым голосом, — почему у вас форма не застегнута? Ее Величество королева Виктория только что взошла на трон и надеется, что бравые солдаты будут служить ее империи верой и правдой! Немедленно приведите форму в порядок! Вам нужны настоящие медные пуговицы!

Брат неуверенно посмотрел на мать.

— Я-я-я… не…

Но тут Мери вышла вперед и сказала:

— Ладно, вояка. Я пришью пуговицы. С днем рождения, рядовой Стивенс! Вот, держи подарок! — И протянула шесть блестящих медных пуговиц.

Мери громко рассмеялась своим воспоминаниям. Хотелось думать о хорошем, а не о предстоящей недельной каторге.

— Мери Стивенс! — позвал хриплый голос из-за изгороди.

Она остановилась.

— Да?

— Ты Мери Стивенс?

— Да, это я, сэр. А вы кто?

Что-то вихрем вылетело сквозь изгородь и оказалось рядом.

Она вскрикнула, повернулась, и тут ей сдавили горло.

На нее в упор уставилось жуткое лицо. Ноги Мери как будто подломились, и она упала на булыжники. Чудовище нагнулось к ней.

— У тебя на груди есть родинка?

Она попыталась закричать, но из горла вырвался только хрип.

— Перестань дергаться, дура! Отвечай!

— Что? — сглотнула она. А потом начала, видимо, от страха, молотить руками и ногами, куда придется.

Чудовище схватило ее за воротник и вздернуло. Ветхое пальтишко разорвалось.

Раздался отчаянный крик.

— Заткнись! — рявкнуло страшилище.

Но она продолжала орать что было сил.

— Твою мать! — прорычала жуткая фигура и, вцепившись в одежду девочки, резко дернула за нее, разрывая платье, нижнюю рубашку и обнажая тело жертвы от шеи до пояса.

Девчонка дико сопротивлялась, извиваясь всем телом, кусаясь и нанося удары руками и ногами. При этом она не переставая верещала, как сирена.

Тварь внезапно разжала хватку, и Мери, резко откинувшись назад, с такой силой ударилась об изгородь, что та затрещала и проломилась, а девочка упала на нее сверху.

— Эй! — прокричал голос издали. — Что там такое? Ну-ка оставь ее в покое!

Тварь повернула черную круглую голову и посмотрела вдоль аллеи.

Приближался топот.

Страшилище быстро взглянуло на грудь своей жертвы.

Девушка схватила лохмотья и попыталась прикрыться ими.

— Это не ты, — вдруг произнесло существо и прыгнуло высоко в воздух.

— Тысяча чертей! — воскликнул мужской голос совсем рядом.

— Что это было? — спросил другой.

Мери успела увидеть, как тварь пронеслась прочь огромными прыжками, почти мгновенно исчезнув, и тут чьи-то руки прикоснулись к ней, помогая встать.

— Ты цела, дорогуша?

— Держись.

— Надень-ка пальтишко, девонька. Закройся.

— Обопрись на мою руку. Ты можешь идти?

— Бог мой, да это Мери Стивенс! Я знаю ее папашу!

— Кто это был, Мери? Что за тварь?

— Ты видел, как он запрыгал? Чтоб мне провалиться, да у него в пятках пружины!

— Это был человек, Мери?

Девочка поглядела на лица вокруг.

— Я не знаю, — бессильно прошептала она.

С января по май 1838 года

Эдвард Оксфорд Второй притаился в тени уродливого памятника во дворе церкви Святого Давида на Сильверторн-роуд. Он знал, что Дебора Гудкайнд регулярно посещает воскресные службы, и выслеживал ее. Он трижды был здесь в январе, дважды в феврале и вот сейчас уже второй раз в марте, но не видел ни одной девчонки, подходящей под описание.

— Если информация, которую Первый дал маркизу, неверная, я сроду не найду эту маленькую шлюху, — пробормотал он про себя. И засмеялся, сам не зная чему.

На земле лежал снег. Было холодно. Система обогрева в его костюме не действовала.

Люди начали выходить из церкви. Он пристально вглядывался в лица, боясь пропустить ту, которую искал.

Искры из пульта посыпались сильнее, и он отступил немного назад, стараясь не привлекать к себе внимания. Он поплотнее закутался в плащ.

Примерно через полчаса вышел последний человек. Все опустело.

— Где же ты, черт тебя побери?

Он присел, прыгнул в воздух и исчез, а в следующий раз прилетел сюда спустя месяц, на полтора часа раньше.

Шел сильный дождь.

Он злобно ударил кулаком по памятнику.

— Чертова кукла! Давай же, появляйся!

Ему не повезло. Лица людей, шедших на молитву, были почти не видны под шляпами и зонтиками.

Оксфорд выругался и прыгнул сразу в 25 мая.

На сей раз, прождав почти час, он наконец увидел, как она выходит из храма.

Это была маленькая робкая мышка, с бесцветными волосами, бледной кожей и тонкими кривоватыми ножками. Она сказала несколько слов викарию, поговорила с пожилой женщиной, вышла из церковного двора и повернула налево.

Город окутал на удивление теплый, но не слишком плотный туман, и Оксфорд понимал, что его могут заметить.

Что ж, придется рискнуть.

Он перемахнул через стену кладбища, оказался на чьем-то заднем дворе, оттуда проник в следующий и запрыгал, прячась за домами, стоявшими вдоль Сильверторн-роуд, пока не добрался до переулка. Выйдя на угол, он посмотрел обратно, в том направлении, откуда она должна была прийти.

Через несколько минут она действительно появилась.

На этот раз колесо фортуны повернулось в его сторону — дорога была совершенно пуста.

Оксфорд облокотился о стену и прислушался.

Легкие шаги приближались.

В то мгновение, когда она проходила мимо, он прыгнул, схватил ее и втащил в переулок. Толкнув к кирпичной стене, он зажал рукой ей рот.

Потом прижался лицом к ее лицу и прошептал:

— У тебя на груди есть родинка?

Она помотала головой.

— Точно нет? Нет родинки, похожей на радугу?

Она помотала опять.

Оксфорд отпустил ее, в последний раз взглянул в странно спокойное лицо, отошел в сторону и прыгнул в другое время и место.

Дебора Гудкайнд так и осталась стоять неподвижно, прижимаясь плечами к кирпичам.

Потом опять помотала головой и улыбнулась.

Подняла правую руку и ударила себя ладонью по уху.

И еще раз.

И еще.

Затем начала хихикать.

И уже не остановилась.

Вплоть до 1849 года, когда умерла в Бедламе.

10 октября и 28 ноября 1837 года

Лиззи Фрайзер, как и Дебора Гудкайнд, была не тогда или не там, где ей полагалось быть.

Эдвард Оксфорд затаился недалеко от того места, где накануне напал на Мери Стивенс. Он спрятался за стеной Седарс-мьюз, узкого переулка, отходившего от Седарс-роуд, которая пересекала Лавендер-Хилл немного дальше к северу.

Каждый день, отработав в галантерейном магазине, Лиззи шла по этому переулку домой, на Тайбридж-роуд.

По расчетам Оксфорда, она должна была появиться тут ровно в восемь вечера. Но он уже семь раз был здесь и до сих пор ни разу ее не видел.

Костюм посылал сквозь его тело слабые электрические разряды.

Из-за стены он разглядывал людей, проходивших по переулку. Ужас! Что за одежда, что за манеры! Лошади и экипажи и вовсе казались ему иллюзорными. Городской шум беспрерывно травмировал его сознание. Он смутно помнил, как, впервые очутившись в прошлом, подумал, что Лондон загадочно молчалив. Как он ошибался! Эта какофония никогда не прекращалась. Кошмар. Сущий ад.

Он ударил кулаками по шлему, обжег себе суставы, но ничего не почувствовал.

— Восемь вечера. Где тебя носит, черт побери! — прорычал он.

Нет. Он больше не в силах.

«Надо! — приказал он себе. И посмотрел на затянутое облаками небо. — Ты найдешь ее!»

Потом перескочил через стену и выбежал из переулка на оживленную улицу.

Женские крики, громкие мужские возгласы.

Оксфорд вспрыгнул на подножку проезжавшей мимо кареты. От удара та накренилась. Кучер в испуге закричал. Лошади заржали и понесли, едва не сбросив человека на ходулях.

— Где Лиззи? — заорал он.

— Господи, спаси и сохрани! — крикнул кучер.

— Где Лиззи, чертов клоун?

Лошади неслись по улице, люди кричали и бросались врассыпную, карета угрожающе раскачивалась и грозила перевернуться, колеса грохотали по мостовой.

— Слезай! Слезай! — вопил кучер.

Оксфорд висел, крепко вцепившись в карету, и одна из его ходулей волочилась по дороге.

Лошади влетели на маленький уличный базар, зацепили прилавок с сыром, отправив его в полет, и устремились в узкий проход между фруктовой палаткой и лавкой с птицей. Цыплята, гуси, птичьи перья, крутящиеся обломки взмыли в воздух.

Крики. Возгласы. Полицейские свистки.

— Твою мать! — Оксфорд спрыгнул с экипажа, ударился о землю, подпрыгнул на пятнадцать футов в воздух, приземлился и побежал.

Крик ужаса вырвался из груди кучера, но тут же оборвался, когда с жутким грохотом лошади и карета врезались в угол лавки. Треск дерева и костей был заглушен звоном разбившегося стекла и грохотом кирпичной кладки, так как стена здания рухнула на злополучный кэб.

Оксфорд запрыгал через охваченную паникой толпу, так громко и истерически смеясь, что мужчины, женщины и дети разбегались перед ним.

— Прочь! — орал он во весь голос. — Вы все — история! Вы все в прошлом! Ха-ха-ха! Где мой предок? Восстановить! Восстановить!

Он перепрыгнул через девятифутовую стену и оказался на пустыре, споткнулся, упал и покатился.

Лежа на спине, он вцепился пальцами в траву под собой.

— Где я, черт побери? — спросил он себя.

Из-за стены раздавались крики.

Он сел, набрал данные на пульте управления, сделал два больших шага и прыгнул вверх.

И приземлился за стеной на Мьюз-лейн 28 ноября, без четверти восемь.

Эдвард Оксфорд припал к земле и заплакал. И стал ждать.

Она прошла мимо через полчаса.

Лиззи Фрайзер было только четырнадцать.

В 1837 году она считалась достаточно взрослой, чтобы уже работать. В эпоху Оксфорда ее считали бы ребенком.

Слезы еще бежали по его щекам, когда он тихо позвал:

— Лиззи Фрайзер!

12 января 1839 года

Тилли Адамс уже исполнилось семнадцать. По субботам, в любую погоду, она гуляла утром в полях Баттерси, летом собирая цветы, а зимой наблюдая за зверями и птицами. Она хотела стать ботаником и зоологом, хотя и понимала, что ее мечта вряд ли сбудется.

— Ты должна научиться готовить, шить и вести дом, — наставляла ее мать. — Ни один мужчина не захочет жениться на девушке, которая знает название любого растения, но не умеет поджарить телячью отбивную. Ты будешь женой и матерью. Готовься к этому. А науки — не женское дело.

Конечно, она знала, что ей не избежать такой судьбы, о которой говорила мать и которую навязывало общество, но она все равно каждую субботу ходила в парк и занималась там любимыми делами.

— Lucanus cervus! — воскликнула она, склонившись над большим черным насекомым, ползущим рядом с дорожкой. — Жук-олень.

Длинная тонкая тень легла на него.

— Тилли Адамс?

Она подняла глаза.

И упала в обморок.

Позже ее заметил молодой человек, вынул фляжку и влил ей в рот пару капель бренди.

Захлебываясь и кашляя, она очнулась и, оглядев себя, закричала от стыда: платье было расстегнуто, нижнее белье сорвано.

— Это не я, — попятился, краснея, мужчина. — Я нашел тебя такой.

Тилли Адамс встала, застегнула платье и бросилась домой.

Она никому не сказала о человеке на ходулях.

Она больше никогда не ходила в поля Баттерси.

Она бросила глупые мечты о науках и стала мечтать о хорошем муже.

19 февраля 1838 года

Семейство Олсопов недавно уехало из Баттерси, переселившись в маленькую деревню Олд-Форд, недалеко от Хертфорда, — Дейвид Олсоп устроился здесь работать кузнецом на окраине маленькой общины. Будучи переселенцами, Олсопы еще не приобрели друзей и знакомых, а потому проводили большинство вечеров дома.

Путешественник во времени материализовался над Беабиндер-лейн, приземлился и запрыгал на ходулях.

Было без пятнадцати девять вечера.

Улица привела его в неглубокую долину.

Темные поля тянулись вдаль с одной ее стороны, от перекрестка поднималась на холм к центру деревни главная улица. Дом Олсопов стоял в углу уединенно и довольно далеко от других домов.

Вдали Оксфорд заметил человека на лестнице, который пытался починить газовую лампу. Других людей не было.

Подойдя к парадной двери, путешественник во времени дернул за шнурок звонка и услышал его звук внутри дома. Он поднял плащ и накинул его на голову, как капюшон, скрыв шлем. Согнул колени, чтобы казаться ниже ростом. И стал ждать, стоя в тени.

Дверь открылась, и появилась девушка. Она пошла по дорожке, и Оксфорд увидел родинку на правой щеке, рядом с уголком рта. На этот раз ему повезло. Это Джейн Олсоп.

Она подошла к воротам.

— Что вам нужно, сэр?

— Я полицейский, — быстро ответил он. — Сообщили, что тут шатаются какие-то бродяги. Есть свеча? Я ничего не вижу.

— Сейчас, сэр. Подождите, я принесу.

«Отлично, — подумал он. — Когда она вернется, ей придется выйти из ворот, чтобы передать мне свечу».

Спустя минуту она появилась, пробежала по дорожке, открыла ворота и, держа зажженную свечу перед собой, вышла на дорогу.

Он откинул плащ и, схватив ее за волосы, потащил в темноту. Свеча выпала из ее руки.

— Нет! — закричала она.

Он не стал ничего говорить, а просто вцепился в ее одежду и разорвал до пояса.

Но не успел осмотреть ее грудь, потому что девушка вывернулась и, оставив в его руке клок волос, побежала обратно к дому.

Он прыгнул за ней, поскользнулся и зашатался у ворот, с трудом удержался на ногах и догнал свою жертву прямо на пороге.

— Покажи! — прошипел он, рывком поворачивая ее к себе и срывая с нее лифчик.

Из дома Олсопов раздался пронзительный крик.

Он взглянул и увидел другую юную девушку. Это кричала она.

Оксфорд вновь посмотрел на Джейн Олсоп, нагнул ее назад и оглядел обнаженное тело. Совершенно чистая кожа, без единого пятнышка.

Другая девушка выбежала из комнаты, схватила Джейн и вырвала ее у него из рук. Дверь захлопнулась прямо ему в лицо.

— Нет родинки… — пробормотал он.

22 августа 1839 года

Осталась последняя девушка — Сара Льюит, которая работала в цветочном киоске на рынке в Ламбете, на Лоуер-Марч-стрит.

Длинная дорога между ее домом и рынком проходила через множество улочек, петлявших вдоль Темзы; с реки несло жуткой вонью, и Сара всегда брала с собой букетик пахучих цветов, который держала близко к лицу.

Поэтому ее было нетрудно узнать.

Эдвард Оксфорд бросился на нее на Найн-Элмс-лейн и втолкнул в уединенный огороженный дворик рядом с пустующим каретным сараем.

Сара знала, что такое время от времени случается. Девушки вынуждены делать то, чего не хотят, иначе насильники могут их избить или даже убить.

«Не сопротивляйся, — сказала она себе. — Тогда все закончится быстро».

Но тут насильник повернул ее к себе, и она увидела… чудовище.

Она принялась яростно вырываться из его хватки.

Ее острые ногти полоснули по шлему чудовища, соскользнули и оставили на его щеке глубокую борозду. Зубы вцепились в запястье. Чудовище выпустило ее из рук, схватило опять, но потеряло равновесие и упало, увлекая ее за собой. Они покатились по пыльной земле, колотя друг друга; крики Сары эхом отдавались между стенами.

— Помогите! Полиция!

Локоть девушки впечатался в его подбородок, голова была запрокинута.

Оксфорд, придя в дикую ярость, налег на нее всем телом и вдавил в землю, его бешеные глаза находились в сантиметре от ее глаз.

Она плюнула ему в лицо. Он ударил ее шлемом в лоб. Она затихла.

Оксфорд слез с нее и встал.

Она застонала и села, уставившись на него.

— Ты с карнавала? — тихо спросила она.

— Нет. Вставай!

Она, пошатываясь, поднялась.

— Просто ответь на один вопрос и пойдешь, — пообещал он.

— И ты ничего мне не сделаешь?

— Ничего.

Внезапно сильный разряд вырвался из пульта управления и ударил ее в грудь. Она отлетела назад и упала на землю.

Оксфорда тоже дернуло от боли, он закричал и пошатнулся.

— Господи!

Его тряхнул еще один страшный удар. Он потерял сознание и грохнулся.

Через несколько секунд он пришел в себя.

— Домой… — пробормотал он, — мне надо домой…

Сара Льюит не двигалась. Умерла? Или без сознания? Он хихикнул, словно маньяк, при мысли, что на груди у нее может быть та самая родинка.

Он осмотрел ее грудь и убедился, что ошибся. Родинки не было. Но девушка дышала.

Было 20 июня 1840 года. С момента убийства Ее Величества королевы Виктории прошло десять дней.

— Ату их, Эдвард! — кричал Бересфорд, стоя во дворе поместья «Чернеющие башни». Увидев, как Оксфорд растворился в воздухе, он повернулся и пошел к застекленным дверям. Но не успел дойти до них, как сзади раздался глухой удар.

Он оглянулся и увидел путешественника во времени лежащим на газоне.

— На этот раз ты быстро! — воскликнул он, подбегая к нему. — Что с тобой?

Оксфорд повернулся и посмотрел на него. Бересфорд вскрикнул и отшатнулся. Человек из будущего постарел лет на двадцать.

— Что случилось? Ты ужасно выглядишь!

— Ни одна из них, — проскрипел человек на ходулях. — Никаких родинок! Я провел прорву времени, рыская по вашему чертову прошлому, и все впустую!

Бересфорд сел на корточки и расстегнул сапоги Оксфорда.

— Пошли. Давай в дом!

Неисправный костюм был снят, Оксфорд плотно поел и выпил стакан бренди, после чего впал в кататонический ступор. Белки его глаз стали полностью видимыми и неподвижно уставились на стену. Мышцы по обеим сторонам рта периодически подергивались. Он успел рассказать Бересфорду очень мало: только то, что ни у одной из дочерей участников «Бригады Баттерси» не было родинки в виде радуги.

Маркиз, тем не менее, убедил его, что одна из них в недалеком будущем родит дочь с такой родинкой.

Так что лучше прыгнуть в будущее и поискать родинку у дочерей тех самых девушек.

— Ему потребовалось почти четыре месяца, чтобы восстановить рассудок, — сказал Генри де ла Пое Бересфорд. — Хотя «восстановить», наверное, слишком оптимистичное слово. Уверяю вас, что к тому моменту он практически сошел с ума. — Бересфорд обошел, пошатываясь, вокруг банкетного стола и глубоким грудным голосом продолжил свой рассказ, который сэр Ричард Фрэнсис Бёртон теперь слушал, лежа в своем укрытии наверху и стараясь не пропустить ни единого слова. — Мы условились встретиться снова 25 сентября 1843 года. Он проделал свой трюк с исчезновением, а я следующие три года следил за девицами из Баттерси — как они выходили замуж и рожали детей. К тому времени моя репутация была уже такова, что я не мог даже близко подойти к ним и их детям и, естественно, не мог установить, у кого из них на груди есть родинка в виде радуги. Мы встретились, как условились, через три года, и я сообщил об этом Оксфорду. Он пришел в такую ярость, что его чуть не хватил апоплексический удар. Целую ночь он кричал и бушевал. Потом потребовал, чтобы я глаз не спускал с детей, сказал мне, что улетает и вернется через восемнадцать лет, то есть 28 сентября нынешнего года: к этому времени дочери этих девок из Баттерси станут взрослыми и смогут родить ему предка.

— Двадцать восьмое было вчера! — воскликнула сестра Найтингейл.

— Да, — подтвердил Бересфорд. — Его решение стало ударом для меня, потому что к тому моменту мне захотелось избавиться от этого невменяемого дурака и завладеть его костюмом. Я попытался убедить его появиться быстрее — черт побери, я едва не умолял его! — но он отказался, заявив, что это будет бесполезной тратой ресурсов костюма. Он вышел из этой самой комнаты через застекленную дверь, а я побежал в гостиную, взял из шкафа револьвер и рванул обратно, собираясь застрелить этого типа во дворе. Но я опоздал. Он уже исчез. Все эти годы я не терял из виду семьи Баттерси, но, после того как либертины разделились, а новая фракция «развратников» приобрела большое влияние, дело Оксфорда стало восприниматься мною как сон. Я сам себе не верил, что действительно дал приют человеку из будущего. Может, все это было пьяными галлюцинациями? Восемнадцать лет — большой срок; память нас подводит, а сомнения заставляют видеть прошлое совсем в ином свете. Откровенно говоря, я не надеялся вновь увидеть Эдварда Оксфорда, и через какое-то время мне стало все равно. Для меня он превратился в символ «сверхчеловека», переступившего ограничения природы, свободного от уз закона, морали и собственности. Он — Джек-Попрыгунчик! Миф! Страшилка! Выдумка! Потом произошло несчастье. Два года назад, в марте 1859-го, я упал с лошади и сломал шею. Считалось, что я обречен. Но новость об этом достигла вас, Изамбард, и вы послали мне на помощь мисс Найтингейл. Она забрала меня из больницы и переправила в свои медицинские лаборатории, где с невероятным умением сумела сохранить мой мозг, пересадив его в тело одного из экспериментальных животных. Результат перед вами. Мэм, я говорил это раньше и буду повторять всегда: я перед вами в неоплатном долгу.

Сестра Найтингейл кивнула:

— Да, это так.

— То, что со мной случилось, — продолжал Бересфорд, — оживило мой интерес к Эдварду Оксфорду, потому что я хотел бы жить человеком, а не обезьяной, а обладая машиной времени, я — или кто-нибудь другой — мог бы вернуться назад в прошлое и предотвратить падение. Вы знаете то, что было потом: я рассказал все Изамбарду и теперь, с его помощью, в состоянии овладеть машиной времени. Я сообщил ему о некоторых технологиях будущего, таких как геотермальная и электрическая силы, полет при помощи винтов, повозки, снабженные двигателем… И он сумел построить эти машины, основываясь на той скудной информации, которую открыл мне Эдвард Оксфорд. У Изамбарда не было причин сомневаться во мне и в возможности путешествовать сквозь время. Вы начали экспериментальную программу в твердой уверенности, что устройство позволит вам увидеть ее результаты. И вот сегодня мы все здесь — в надежде на то, что этот костюм поможет нам достичь своих целей!

— А вчера? — спросил Лоуренс Олифант. — Он появлялся?

— Да. Конечно, он не ожидал застать меня в таком виде, но… знаете, его это не удивило. Во всяком случае, не так, как я думал. Он ушел столь далеко от реальности, что сейчас ему все кажется иллюзией. Тот факт, что его друг, маркиз, стал мистером Стеклоу, приматом, для него ничуть не более странен, чем то, что люди в эту эпоху курят сигары и трубки и никогда не выходят из дома без цилиндра на голове! Он долго не задержался. Я отдал ему список девиц, и он исчез.

— Чтобы найти девушку с родинкой и изнасиловать ее, — с отвращением вставила Флоренс Найтингейл.

— Да, — фыркнул Бересфорд. — Это я придумал! Есть шесть девиц: Сара Шумахер, дочь Дженни Шепард, ей сейчас шестнадцать лет. К сожалению, семья эмигрировала в Южную Африку, и я не смог найти их. Остальные все еще в Лондоне или тут недалеко: Мэриан Стипхилл, дочь Лиззи Фрайзер, тринадцать лет; Энджела Тью, дочь Тилли Адамс, пятнадцать лет; Люси Харкнесс, дочь Сары Льюит, восемнадцать лет; Конни Файевезер, дочь Мери Стивенс, семнадцать лет; и Алисия Пипкисс, дочь Джейн Олсоп, пятнадцать лет. Седьмая из первого поколения девушек… я имею в виду матерей… Дебора Гудкайнд. Она сошла с ума после встречи с Оксфордом в 1838-м. И умерла бездетной в Бедламе несколько лет назад.

— Парадокс, — заметил Дарвин своим странно гармоничным голосом. — Если она в истории его семьи подарила жизнь его прапрапрабабке, то, приблизившись к ней, он сделал себя дважды вымершим!

— Ха-ха, — раздался шипучий смех Олифанта. — Путешествия во времени — запутанное дело!

— Не то слово, друг мой, — подтвердил Бересфорд. — Список девушек я вручил ему только вчера, а он уже развил такую деятельность! Вот этих трех: Мэриан Стипхилл, Люси Харкнесс и Энджелу Тью — он уже успел проверить на родинку! Ха-ха-ха!!!

— Новый парадокс, — прокомментировал Дарвин. — Мы в высшей степени заинтригованы!

— Милорд маркиз, — недовольно сказала сестра Найтингейл, — почему вы не подготовились к тому, чтобы поймать его вчера? У вас было целых восемнадцать лет, чтобы все организовать!

— Отличный вопрос, мэм. Во-первых, я уже говорил, что моя вера в него поколебалась; я засомневался в собственных ощущениях, и все это дело стало казаться мне совершенной фантастикой! Во-вторых, человек, улетевший из 1843 года, был больной — и душой, и телом; вдобавок этот его костюм барахлил! У меня не было никаких гарантий, что Оксфорд окажется здесь в назначенное время, и, прежде чем затрачивать усилия на его поимку, я решил убедиться в том, что он появится наверняка.

— И что же теперь?

— Все решится завтра вечером. Одна из девиц, Алисия Пипкисс, живет со своей семьей в том самом доме, где в 1838 году Оксфорд напал на Джейн Олсоп. Это окраина Олд-Форда, недалеко отсюда. Я сказал Оксфорду, что завтра вечером вся семья вернется из-за границы. Это я выдумал… они никуда не уезжали. Еще я сообщил ему, что мисс Пипкисс на следующий день после возращения переедет в Лондон… не знаю куда. Так что у него есть единственная возможность напасть на нее: вечер 30 сентября!

— Вы молодец, Бересфорд! — воскликнул Дарвин. — Ну что ж, все мои ресурсы в вашем распоряжении!

— И мои тоже! — прозвенел Изамбард Кингдом Брюнель.

— Благодарю вас, джентльмены, — ответил орангутанг. — Однако… не все так гладко. Мистер Олифант может подтвердить, что по какой-то неизвестной мне причине исследователь и лингвист Ричард Фрэнсис Бёртон заинтересовался «Бригадой Баттерси» и вместе с детективом Траунсом весьма близок к раскрытию тайны. Этот Траунс расставил полицейских вблизи дома Олсопов; так что, когда Оксфорд появится там и мы ударим, то встретим сопротивление.

Олифант сжал кулаки и прошипел от злости:

— Если этот Бёртон появится, я лично с ним разделаюсь, я настаиваю!

Орангутанг кивнул.

— И последнее. Изамбард и я заключили соглашение, по которому в обмен на предоставленную мною информацию мне сделают копию с костюма Оксфорда. Если же это будет невозможно, мне обеспечат доступ к нему. Вы согласны?

— Да, — пронеслось по залу.

Маркиз оскалил зубы, встал и вытянул длинные косматые лапы.

— Тогда давайте собирать наши силы. Мои либертины сейчас наблюдают за домом. Еще больше наших прибудет завтра. Если хоть один из них увидит Оксфорда, тут же даст мне знать. Нам также понадобятся технологисты и вервольфы — ведите всех, кого сможете мобилизовать!

Сэр Ричард Фрэнсис Бёртон, лежавший ничком на галерее, решил, что услышал достаточно. Пора убираться из «Чернеющих башен», пока не поздно.

Он осторожно отполз к порогу, потом к верхней площадке лестницы, после чего, низко пригнувшись и бесшумно ступая, спустился в гардеробную.

Стряхнув с пиджака пыль, он повернулся к двери.

— Здравствуй, Дик, — промолвил негромкий голос.

Из темноты появился Джон Хеннинг Спик.

— Боже милостивый! Что они сотворили с тобой? — ужаснулся Бёртон.

Суинберн рассказал ему об операции, сделанной Спику, но одно дело слышать и совсем другое — своими глазами увидеть медный механизм, заменивший левую сторону головы бывшего… пусть даже врага.

— Они спасли меня, — ответил Спик.

— Спасли? Да ты что, Джон! Они же манипулируют тобой! С самого начала ты был марионеткой, которую дергали за ниточки. После нашей экспедиции ты плыл из Занзибара на одном корабле с Лоуренсом Олифантом, верно? Неужели ты думаешь, это была случайность? Он специально оказался там, чтобы зомбировать тебя. Он — месмерист, Джон! Именно он настроил тебя против меня, он посеял вражду в Географическом обществе, и он же заставил тебя выстрелить в себя. Эта рана — не простая случайность! Они хотели заменить половину твоего мозга!

— Но… почему?

— Не знаю… собираюсь узнать.

— Если останешься жив.

— Неужели твое предательство зайдет так далеко? Мы ведь были друзьями. Мы вместе прошли через ад. Я ухаживал за тобой, когда ты болел, и ты делал то же самое для меня. И ты вот так можешь выбросить все из памяти? Подумай, старина! Подумай о том, что было, и о том, что будет. Помоги мне бороться с этими людьми, Джон!

Внезапно лицо Спика, до этого совершенно бесстрастное, выразило замешательство, печаль и тоску.

— Дик, — выдохнул он, — я не должен… я не могу… я не…

Он протянул руку к ключу, торчащему из устройства над левым ухом, и стал поворачивать его.

— Я должен… д-должен решить…

— Нет, не делай этого! — прошептал Бёртон, но Спик продолжал заводить ключ, который, едва он убрал руку, начал с тихим тиканьем поворачиваться в обратную сторону. Множество крошечных зубцов, видимых через круглое стеклянное окошечко над глазом, пришло в движение.

Вдруг Бёртону показалось, что реальность повисла на острой грани. Крутящиеся колесики в голове Спика свели воедино две расходящиеся дороги судьбы, которые именно здесь, в этой комнате, коснулись друг друга, образовав перекресток. Одна дорога вела из Индии, Ближнего Востока и Африки на Фернандо-По, в Бразилию и Дамаск; другая, поднявшись из семян, ненароком посеянных Эдвардом Оксфордом, протянулась из прошлого в неизвестное будущее, в котором он, Бёртон, королевский агент, должен будет иметь дело с безумным неуравновешенным миром.

Он почувствовал, что его доппельгенгер стоит наготове; они оба бросятся сейчас по одной и той же дороге вместе, как один.

Он отступил к двери.

Спик повернул к нему голову. Взгляд его правого — человеческого — глаза был бессмысленным и рассеянным, но кольца вокруг стеклянных линз левого глаза еще двигались: некоторые по часовой стрелке, некоторые против.

Ключ перестал вращаться.

Спик принял решение.

Бёртон принял решение.

Королевский агент нырнул в дверь и вылетел в коридор.

Спик откинул голову назад и проревел:

— Олифант! Здесь Бёртон!

Как только Бёртон выскочил на пересечение с коротким коридором, ведущим в зал, стеклянная дверь распахнулась, и оттуда появился альбинос. Бёртон бросился в темноту. Он услышал за собой крик человека-пантеры.

— Брюнель! Быстро на корабль! Выпускайте волков!

Доверившись только собственной памяти, спотыкаясь на обломках и налетая на стены, Бёртон мчался по своим следам в сторону комнаты с открытым окном.

Позади раздался насмешливый голос:

— Я вижу в темноте, сэр Ричард.

Выскочив из одного чернильно-темного коридора, Бёртон нырнул в другой, повернул направо, потом налево, снова направо.

— Я уже близко, — пропел преследователь.

Бёртон выхватил из кармана револьвер, остановился, повернулся и выстрелил. Вспышка осветила стены, с которых отваливались обои, и в конце коридора — одетую в черное белую фигуру с широко раскрытыми розовыми глазами. Через мгновение темнота сомкнулась, и одновременно раздался громкий кошачий визг.

«Попал в тебя, подонок!» — подумал Бёртон и бросился дальше.

Впереди блеснул свет.

Он вновь поднял пистолет.

— Сюда, Ричард! — провизжал высокий голос.

Суинберн!

— Проклятие! Я же приказал тебе идти к Траунсу!

Поэт держал в руках горящую спичку и усмехался.

— Я выполнил твой приказ наполовину. За мной!

Он быстро провел Бёртона в комнату с открытым окном. Они спрыгнули на землю, и в это мгновение из дома долетел крик:

— Ты заплатишь за все, Бёртон!

— Бежим! — крикнул исследователь другу. — Они спускают вервольфов!

— Я сыт ими по горло, — пропищал Суинберн и понесся, как ветер.

Королевский агент последовал за ним, удивляясь скорости Суинберна.

С дальней стороны «Чернеющих башен» послышался вой. Он становился все сильнее и сильнее.

— Быстрее, Алджи, — велел Бёртон.

Они мчались по неровной земле, мимо узловатых деревьев и полос извивающегося тумана, к далекой стене.

Бёртон оглянулся и увидел альбиноса, стоящего у окна, его левая рука баюкала правую. Стая вервольфов мчалась на четвереньках, огибая правый угол здания.

Бёртон и Суинберн неслись изо всех сил, ноги горели, в груди прерывалось дыхание.

Через несколько мгновений они добежали до стены, и Бёртон закинул поэта наверх.

— Траунс, заводи моторы! — крикнул Суинберн.

Бёртон повернулся. Вервольфы были уже рядом. Он дважды выстрелил, и один из них упал. Остальные прыгнули на упавшего, их челюсти начали ломать его кости и раздирать его плоть. Очевидно, их держали впроголодь, чтобы сделать более свирепыми. Но пока они жрали, Бёртон успел забраться на стену, спрыгнуть и последовать за Суинберном. Они пересекли дорогу, по которой проходила граница поместья Бересфорда, и влетели в маленькую рощу. Моторы двух паросипедов уже пыхтели.

— Держитесь! — донесся из темноты голос инспектора Траунса. — Еще один!

— Быстрее! — завопил Бёртон.

Наконец, третий пенни-фартинг с шипением ожил. Три человека прыгнули на них, вырулили на дорогу и помчались прочь в клубах черного дыма.

Позади вервольф с рычанием перемахнул через стену, за ним — вся стая.

— Тысяча чертей! — крикнул Траунс, поглядев назад. — Полностью откройте клапан! Они как дьяволы!

— Они голодные! — пропищал Суинберн.

Пенни-фартинги грохотали по неровной дороге, так что у седоков стучали зубы.

Завывая и рыча, капая слюной из раскрытых пастей, кровожадные люди-звери прыгали позади и, казалось, догоняли машины.

Бёртон, Траунс и Суинберн пролетели за угол поместья «Чернеющие башни» и повернули на Уотерфордскую дорогу. Мимо проносились деревья, заборы, живые изгороди, за ними виднелись убегающие вдаль поля, бледные в свете тонкой ущербной луны.

Из паросипедов валил белый пар, оставляя след, который сопровождал их до самой рощи, где прежде дожидался Траунс. Под медленно крутящимися струями пара неслись вервольфы, настигая свою добычу. Они были уже совсем близко. Они чуяли человеческую плоть.

— Черт побери эти машины! — кричал Бёртон. — Они не такие уж быстрые!

Зубы клацнули — переднее колесо подпрыгнуло над выбоиной.

— Траунс! — заорал он. — Подкати паросипед поближе к Алджи.

Человек из Ярда быстро сманеврировал, хотя было достаточно трудно управлять хитроумной машиной, которая то и дело подскакивала на скверной дороге.

Сзади, совсем близко, раздался долгий протяжный вой.

— Алджи! Прыгай со своей машины на паросипед Траунса!

— Что?

— Делай то, что я сказал!

Суинберн поднялся на стременах и перенес ногу через седло так, чтобы оказаться по одну сторону от главного колеса. Удерживая непрерывно трясущийся руль одной рукой, он, вытянув другую, схватился за плечо детектива Траунса, стремительно нагнулся, ловко поставил ногу на подъемную планку паросипеда, перешагнул на него и уселся за Траунсом.

Его собственный костетряс продолжал с грохотом катиться дальше, удерживаемый гироскопом. Однако без пальцев, державших клапан скорости открытым, он начал замедлять ход.

Бёртон вынул револьвер. Осталось три выстрела. Он посмотрел назад.

Верфольфы настигали паросипед без всадника. Бёртон поднял револьвер, прицелился, вздохнул и нажал курок.

Пуля ударила в котел пенни-фартинга. С оглушительным звуком он взорвался, раскаленные докрасна обломки металла ударили в вервольфов, находившихся совсем рядом. Пока искореженная машина кувыркалась в воздухе, один из зверей взорвался, потом второй, третий. Один за другим все они вспыхнули и, корчась, повалились на землю, сгорая в неистовом пламени.

Вся эта бойня происходила за спинами Бёртона и его товарищей. Однако четверо вервольфов продолжали гнаться за ними, щелкая челюстями у задних колес паросипедов.

— Проклятье! — крикнул Бёртон. — Мой револьвер заклинило.

Траунс вынул кольт и передал его через плечо Суинберну.

— Давай, парень. Я правлю, ты стреляешь.

— Идет! — с готовностью ответил поэт.

Он прицелился, начал стрелять и три раза промахнулся.

— Ну мазила! — объявил Траунс. — Надо ухитриться не попасть на таком близком расстоянии!

Четвертая пуля Суинберна ударила прямо в цель. С ослепительной вспышкой один из вервольфов мгновенно взорвался, окатив огнем двух других, бежавших рядом. Завывая от нестерпимой боли, они повалились на землю и сгорели.

Суинберн испустил торжествующий клич. Но тут пенни-фартинг подпрыгнул, и поэт уронил револьвер.

— Проклятье! Траунс, извини!

— Олух! Без оружия нас съедят заживо! — И детектив выругался.

Бёртон слегка замедлил ход и направил свой паросипед ближе к последнему вервольфу. Когда тварь запрыгала у его ног, он потянулся к багажнику и вынул оттуда недавно приобретенную трость. Ее серебряный набалдашник был выполнен в форме головы пантеры. Это была трость Олифанта, которую королевский агент оставил себе после сражения на электростанции Баттерси.

Держа ее зубами, он вынул клинок, перегнулся и с холодной точностью вонзил ее кончик прямо в правый глаз вервольфа. Тот рухнул на дорогу.

Бёртон вздрогнул. В памяти всплыла Бербера: дротик выходит насквозь через его собственный рот.

Он убрал шпагу на место и сунул трость в багажник.

— Уотерфорд прямо перед нами, за ним Олд-Форд. А дальше какие деревни? — спросил он Траунса.

— Пайперс-Энд, вроде бы. А что?

— Объясню, когда мы будем там! Надо разбудить трактирщика и снять комнату. Уже почти рассвет, Траунс, у нас мало времени, чтобы спланировать военную кампанию!

— Кампанию?

— Завтра ночью мы сразимся с врагами лицом к лицу и выхватим Джека-Попрыгунчика у них из-под носа!

И вновь сэр Ричард Фрэнсис Бёртон очутился в пивном заведении — в пабе «Кот в шоколаде», в деревне Пайперс-Энд. Однако на этот раз всем было не до спиртного. Даже Суинберну.

Все трое пили крепкий чай, ожидая завтрак из яичницы с беконом. После завтрака они перешли в гостиную, и там Бёртон рассказал им все, что узнал в «Чернеющих башнях».

Выслушав о Джеке-Попрыгунчике, детектив Траунс откинулся на спинку стула и провел толстыми пальцами по своим коротким жестким волосам.

— Звучит как полное безумие, но, черт побери, я верю каждому слову! — воскликнул он. — Он объясняет все! И теперь я наконец понял, что у того человека, который сражался с убийцей королевы Виктории, и Джека-Попрыгунчика одно и то же лицо. Я не заметил этого только потому, что меня отвлек странный костюм Джека! Как только откроется почта, я пошлю сообщение инспектору Спирингу в Ярд. Мы оцепим Олд-Форд.

— Погоди, не горячись, — возразил Бёртон. — Технологисты и «развратники» уже сидят в деревне и затаились вокруг нее. Допустим, мы пошлем наших людей схватить кого-то из них… Но что это нам даст? В любом случае Бересфорд, Дарвин и их свита не появятся поблизости, пока не покажется Джек-Попрыгунчик. Не лучше ли собрать наши силы здесь и двинуться к деревне только тогда, когда появится этот путешественник во времени и наши враги попытаются взять его в плен?

— Ты хочешь побить их всех одним махом? У меня нет столько людей, Бёртон!

— Не беспокойся. Алджи приведет нам подкрепление.

— Я? — поразился Суинберн.

— Да. Слушай, что ты должен сделать… — Проинструктировав поэта, Бёртон повернулся к Траунсу. — Можно попросить тебя об одном одолжении, старина?

— Конечно!

— Я когда-то пообещал детективу Честену, что он будет при окончательном расчете.

— Этому хлыщу? Я не в восторге, капитан Бёртон. Он никогда не верил в Джека-Попрыгунчика.

— Тем более надо дать ему такую возможность. Пусть увидит Джека своими глазами. И поймет, что ты был прав!

— А, — улыбнулся Траунс. — Честно сказать, мне уже все равно. Ладно, пусть приводит своих людей. А что с этой девочкой, Алисией Пипкисс? Может, отправить ее в другое место, от греха подальше?

— Это не так-то просто. «Развратники» глаз не сводят с ее дома, — пояснил Бёртон, — но, думаю, нам удастся кое-что предпринять. Кстати, а что с Конни Файевезер? Ее все еще охраняют?

— Нет. Вчера вся ее семья уехала в Австралию.

— Неужели? Господи! Тогда, возможно, это именно она. Алджи, тебе нужно идти, у нас еще много дел. А мы, Траунс, пойдем на почту и постучим в дверь. Сколько можно ждать, пока она откроется? У нас нет времени!

В восемь тридцать утра в своем доме на окраине Хаммерсмита детектив-инспектор Томас Честен надел на голову хомбург[20] и посмотрел на себя в зеркало. Усы идеально ровные, пышные завитки полностью симметричны. Он собой доволен!

Честен смахнул шерстинку с плеча и потянулся к трости.

— Ой, Том, — послышался из гостиной голос жены. — У нашего окна одна из этих ужасных птиц.

Тщательно выровненные брови детектива приподнялись. Болтуны с сообщениями раньше никогда не прилетали к нему домой, а стучали только в окно офиса.

Он прошел через гостиную. Маленькая комната была битком набита всякими безделушками. Его жена, стройная хорошенькая женщина, показала на окно.

— Взгляни!

— Выйди из комнаты, Вера, — попросил он.

— Но я хочу послушать! Я никогда не слышала, как они говорят!

— Они грубо ругаются. Тебе это ни к чему слышать. Выходи!

— Том, пожалуйста! Мне так интересно! Давай я буду слушать, заткнув уши, а?

Честен взглянул на жену, поморщился, пожал плечами и проворчал:

— Как хочешь. Я тебя предупредил.

Он поднял раму.

— Сообщение от долбаного Траунса-Попрыгунчика и секретного агента-жоподава Бёртона, — бодро начал болтун. — Миссис Вера Честен взвизгнула и выбежала из комнаты. — Собери своих кретинов, — продолжила птица, — и пусть они дуют на грязную помойку Летти-Грин. Форма гражданская, стволы при себе. В Олд-Форд ни ногой, понял, усатый олух? Из Летти-Грина группами по трое валите в забегаловку «Кот в шоколаде»… эта дыра где-то в Пайперс-Энде, найдете. В том притоне ты со своими сопляками пробудешь до заката. И вот что, Честен, вонючий скунс, тут дело национальной важности! Бери с собой всех, кто способен держать ствол. Нам нужна адская армия. Вся ответственность на нас! Дуй в «Кота», ты, грязный гондон, и как можно скорее. Захвати с собой эту шлюху Рагхавендру с Бейхем-стрит, дом 3, около Монингтон-Кресент. Скорость решает все. Конец сообщения.

— Провалиться мне на месте, — воскликнул Честен, — если я когда-либо слышал от болтуна такое длинное сообщение! Как у тебя памяти-то хватило?

— Молчи, полицейский ублюдок! — взвизгнул болтун.

— Ответ, — прервал его человек из Ярда. — Начало сообщения. Немедленно приступаю к выполнению. Да, вот так. Конец сообщения. Лети!

Фигурно взмахнув крыльями, болтун взмыл с подоконника и исчез в небе. Издали донесся его крик:

— Чертов жополиз!

Примерно через полтора часа пять винтостульев приземлились в поле западнее Летти-Грина. Детектив Честен выбрался из первого, снял очки и поправил одежду.

Убрав хомбург и трость под сиденье, он подошел к одному из винтостульев и помог седоку сойти на землю.

— Это было здорово! — рассмеялась сестра Рагхавендра. — Хотя вначале сложновато!

— Вы отлично справились. Первая женщина в воздухе! — похвалил Честен.

— Да? Нет, не может быть! Разве я первая?

— Возможно, моя дорогая. Очень даже может быть.

Честен повернулся к троим полицейским, молча ожидавшим его приказов.

— Констебль Кришнамёрти, останетесь здесь, — сказал он одному. — Будете инструктировать новоприбывших.

— Есть, сэр.

Потом Честен повернулся к остальным:

— Венаблес, Ашворт, за мной!

Он привел девушку и двух сослуживцев к ступенькам через изгородь, окружавшую поле; они перебрались и пошли по лужайке к Пайперс-Энду. Пока они двигались в направлении деревни, в воздухе появились три новых пятнышка — из Лондона летели дополнительные винтостулья.

Через сорок минут они уже были в пабе «Кот в шоколаде», откуда их провели в гостиную.

— Привет, старина, — Бёртон пожал руку Честену. — Выслушай то, что сейчас доложит Траунс. Все это кажется невероятным, но поверь: каждое слово — правда. Нужно действовать без промедления, и мы рассчитываем на тебя и твоих людей.

Честен кивнул и уселся в кресло, на которое ему указал Траунс.

Бёртон вывел сестру Рагхавендру и позвал в соседнюю комнату.

— Садхви, — сказал он, кладя руки ей на плечи. — Ты говорила, что хочешь помочь. Теперь твоя помощь нужна как никогда! Но учти, тебе придется подвергнуться большой опасности.

— Я готова, — ответила она. — Скажи, что мне делать.

Тем же утром, чуть позже, цветочница в красном плаще с капюшоном вошла в деревню Олд-Форд и стала ходить от дома к дому, предлагая магнолии, гортензии и герань. В корзине под цветами у нее лежал револьвер.

Торговля шла плохо, но жители показались ей дружелюбными. Один, какой-то отставной солдат, отрекомендовавшийся Старым Фонарщиком Картером, подмигнул ей и сказал, что она — самый лучший цветок.

Наконец, она дошла до дома у подножия холма, на самом западном краю деревни. Его охраняли два бобби. Один преградил ей дорогу.

Она шепнула ему пару слов.

Он кивнул, что-то тихо сказал второму полицейскому, потом оба они ушли и обратно не вернулись.

Даже не позвонив, цветочница вошла в ворота и быстро направилась к парадной двери. Она постучала, и спустя несколько мгновений дверь открылась.

Последовал короткий разговор.

Цветочница вошла в дом.

Дверь затворилась.

Через двадцать минут цветочница вышла из дома и вернулась обратно в деревню.

В ее корзине были магнолии, гортензии и герань.

Старый Фонарщик Картер подметал дорогу перед своим домом.

— Ну как, много продала? — спросил он.

Она покачала головой и быстро прошла мимо.

— А, — пробормотал он. — Цветок что-то завял. Видно, устал…

Как только она вышла из Олд-Форда по южной дороге, из тени дерева выскочил человек и поспешил за ней.

А еще чуть позже цветочница оказалась в соседней деревне Пайперс-Энд, вошла в паб «Кот в шоколаде», уселась в гостиной и стала ждать. Человек, который шел за ней, осторожно спросил ее:

— Мисс Пипкисс?

— Да, это я, — неуверенно ответила она.

— Я детектив-инспектор Траунс. Не бойтесь: теперь вы в полной безопасности.

Алисия Пипкисс откинула капюшон. На ее лице был грим.

— Могу я смыть это?

— Я попрошу хозяина согреть вам воду, — раздался зычный голос из-за двери.

В комнату вошел человек. Высокий и сильный, с жестким лицом, покрытым старыми шрамами и свежими порезами.

— Здравствуйте, Алисия. Я капитан Ричард Бёртон. Работаю вместе со Скотланд-Ярдом. — Она кивнула. — У меня к вам достаточно личный вопрос. Но это нужно для дела. — Она сглотнула и вновь кивнула. — Алисия, у вас нет случайно родинки на груди? Похожей на радугу?

Алисия Пипкисс поставила на пол корзину с цветами.

Потом подняла взгляд на Бёртона:

— Да, — прошептала она еле слышно. — У меня именно такая родинка.

У себя дома, в Олд-Форде, миссис Джейн Пипкисс, урожденная Олсоп, когда-то ставшая жертвой Джека-Попрыгунчика, подала своей гостье стакан чаю.

Сестра Рагхавендра поблагодарила ее и поставила стакан на столик.

Она сидела и ждала, чай дымился, пистолет был зажат в руке.

Группа жителей из местечка Летти-Грин собралась в обед на поле. Люди показывали на небо и что-то оживленно обсуждали. Небо наполняли потоки белого пара, которые шли откуда-то с юга, поворачивали прямо над деревней на запад и через какое-то расстояние, уже на востоке, устремлялись к земле.

— Это кометы, вот что! — кричал один.

— Ты имеешь в виду метеоры, что ли? — возражал другой. — Но они не поворачивают в небе, как эти!

— Может, это новый вид?

— Тебе надо мозги новые! Эти уж ни на что не годятся!

Так они спорили часа полтора, пока кто-то не предложил пойти к тому месту, где заканчивались следы. Все немедленно одобрили этот план и, вооружившись лопатами и метлами, а кое-кто и прихватив с собой кремниевые ружья, вышли из деревни, взобрались на холм на западе и замерли, как вкопанные, на его гребне. Все поле внизу было усеяно винтостульями.

— Что, черт побери, тут происходит? — закричал один из жителей, самый бойкий, за которым и устремилась вся толпа.

Они попытались перебраться через изгородь и выйти в поле. Но дорогу им преградил человек.

— Добрый день, — приветливо сказал он. — Я констебль Кришнамёрти из столичной полиции. Сейчас я вас проинструктирую!

Старый Фонарщик Картер никогда не видел в деревне так много чужаков. Откуда они? И все хорошо одеты. В одной руке каждый из них держал бумажный пакет, в другой — трость, а на спине у них висел маленький рюкзак.

Сколько людей! Намусорят теперь. Придется подметать дорогу заново!

Какой-то элегантно одетый чужак с бумажным пакетом в руке высокомерно посмотрел на него, взмахнул тростью и пошел дальше.

Через пятнадцать минут появился другой такой же.

Старый Фонарщик Картер поздоровался с ним и решил завести разговор:

— Ну как нынче погодка, а?

Тот посмотрел на него сверху вниз — и быстро прошел мимо.

Тут уж Старый Фонарщик Картер не вытерпел. Как только появился третий человек с бумажным пакетом, он загородил ему дорогу, широко улыбнулся, поднял шляпу и решительно произнес:

— Здравствуйте, сэр! Добро пожаловать к нам в Олд-Форд. Вы выбрали великолепный денек для прогулки! А что у вас в пакете, если не секрет?

Человек остановился и поглядел на него, точно застигнутый врасплох.

— Что вам угодно?

— Я просто сказал, что нынче хороший денек для прогулки с бумажным пакетом под мышкой. Что в нем? Что-то для пикника, да?

— Ну да, конечно, для пикника! — воскликнул чужак и сделал движение, чтобы пройти.

— Пошел в жопу! — раздалось из пакета.

— Боже мой… — опешил Старый Фонарщик Картер.

— Это болтун, — пробормотал чужак.

— А, понял. Тренируете его, что ли?

— Да. Тренирую. Посмотрим, как быстро он сможет слетать в Лондон и вернуться обратно!

— Старый пердун! — опять прокричали из пакета.

— Это что, АТПП из ГЛ? — спросил Старый Фонарщик Картер.

— Не понимаю, о чем вы…

— Сокращенно: Ассоциация тренеров пятнистых попугаев из города Лондона. Одним словом, вы из тех ребят, что учат болтунов ругаться?

— Что за чушь! — возмутился незнакомец. — Дайте мне пройти!

— Я извиняюсь… — Старый Фонарщик Картер отступил в сторону. — Но в этом направлении нет хорошей рыбалки. Тут вообще нет воды, откровенно говоря.

— Рыбалки? Какой рыбалки? Я не собираюсь ни на какую рыбалку! Отстаньте от меня!

— Да? Но из вашего рюкзачка свешивается сеть…

Чужак от досады взмахнул тростью, и его лицо запылало от гнева.

— Приятного дня! — крикнул вслед Старый Фонарщик Картер.

— Козел вонючий! — отозвался пакет.

Какой-то человек украдкой пробрался по пустырю на северный край поселка, приблизился к дому Олсопов и скользнул в тень деревьев, окружавших усадьбу. На ближних полях водилось много кроликов, и там стояли ловушки. Может, это браконьер пришел, чтобы их осмотреть? Еще пару дней назад тут, возле дома, было полно полицейских, но сейчас копы, вроде бы, ушли… Надо проверить.

Он стал бесшумно перебегать от дерева к дереву.

Внезапно его охватила тревога.

Он застыл на месте.

Он почувствовал чье-то присутствие.

Он был тут не один!

Облизав губы, он припал к земле, задержал дыхание и прислушался.

Нет, тихо. Только птицы поют.

Но как-то громко поют.

Слишком громко!

Абсолютная какофония.

— Безмозглые тупицы! Косоглазые уроды! Грязные шлюхи! Прохвосты! Болваны! Вонючие мерзавцы! Гнилые подонки! Долбаные пропойцы!

Браконьер в замешательстве огляделся. Что за черт? На деревьях было больше птиц, чем он видел за всю свою жизнь, — и все они выкрикивали ругательства.

— Ублюдки! Чурбаны! Дебилы! Шавки! Идиоты! Мелкие говнюки! Безмозглые свиньи! Сраные уроды! Вонючие клоуны!

Его тревога сменилась суеверным ужасом.

Браконьер уже собирался повернуться и дать деру, но его остановило неприятное ощущение в шее. Он взглянул вниз, и его щетинистый подбородок напоролся на мокрое красное лезвие, торчащее из горла. Он закашлялся кровью и последнее, что увидел: как острие выскользнуло наружу и пропало.

Он свалился на глинистую землю и умер.

Его убийца вложил шпагу в трость. Как и все «развратники», он был хорошо одет, в одной руке держал бумажный пакет, а на спине у него висел рюкзак.

И еще много таких людей, наверное, целые сотни, расположились в тени под деревьями вокруг поля.

На деревню спустились сумерки, и чужаки с рюкзаками и тростями куда-то исчезли. Куда именно, Старый Фонарщик Картер не мог даже представить.

Весь день он мел улицу до блеска. А вечером, сидя дома в кресле, наслаждался кружкой горячего чаю с горячей пышкой, намазанной маслом.

Он поставил блюдце с кружкой на ручку кресла, поднес пышку ко рту и… замер.

Кружка задребезжала на блюдце.

— Что такое… — пробормотал он, опуская пышку и вставая. Он подошел к окну и выглянул. Ничего особенного он не увидел, только услышал странный гул.

Подойдя к двери дома, он открыл ее и ахнул: с неба прямо над его домом спускалось кожаное кресло.

Оно приземлилось, винт закрутился медленнее, барабанный стук мотора стал тише, пар рассеялся.

Наконец шум совсем утих. Лопасти остановились. Человек, сидевший в кресле, сдвинул очки на лоб, зажег трубку и закурил.

Старый Фонарщик Картер с опаской вышел из дома. Он закрыл дверь, прошел по дорожке, пересек чисто выметенную улицу, приблизился к человеку в кресле и сказал:

— Сангаппа.

Тот поглядел на него и, сжимая зубами мундштук трубки, переспросил:

— Что?

— Сангаппа, — повторил Старый Фонарщик Картер. — Это самый лучший смягчитель кожи, который можно купить. Его привозят из Индии. Он дороговат, конечно, однако стоит этих денег. Нет ничего лучше него. Сангаппа. Пользуйтесь им, и ваше кресло всегда будет в порядке.

— Я так и делаю, — ответил человек, поднял к глазам бинокуляры и направил их вдоль улицы.

Старый Фонарщик Картер какое-то время молча жевал пышку, пока не понял, куда смотрят линзы: на перекресток главной улицы и Беабиндер-лейн, в самый конец деревни, за которым поля и леса взбирались на дальний холм.

— Ищете птиц?

— Допустим.

— Болтунов?

Человек опустил линзы.

— Странно вы говорите…

— Сегодня вообще странный день. Вы из полиции?

— Почему вы так решили?

— А сапоги?

— Ах, ну да.

— Эта сангаппа… она годится и для сапог. Они в лесу.

— Болтуны, что ли?

— Да. В клетках, в пакетах, в руках у людей.

— Сколько? Людей, я имею в виду.

— Туча, я бы сказал. Это та самая новая механическая лампа?

Он указал на маленький цилиндр, висевший на груди человека.

— Да, она и есть.

— Мне бы такая пригодилась, если бы я дважды не вышел на пенсию.

— Дважды?

— Да. Она яркая?

— Даже очень яркая, мистер…

— Старый Фонарщик Картер, сэр. Я был фонарщиком, прежде чем вышел на пенсию во второй раз. А вы детектив?

— Нет. Констебль. А в первый раз?

— Я солдат. Служил в полку королевских стрелков. У них еще и сети.

— У стрелков?

— Нет, у людей в лесу. Сети и болтуны.

— А, понял. Ну что ж, благодарю вас, Старый Фонарщик Картер. Я констебль Кришнамёрти. Вы сообщили мне очень полезную информацию. Хотите маленький совет?

— Не откажусь, сэр. Я же рассказал вам о сангаппе!

— Да. Так вот что: носа из дому не высовывайте нынче вечером!

Пока солнце садилось, полицейские начали выбираться из Пайперс-Энда. Широкой молчаливой дугой они двигались к Олд-Форду — к южной, восточной и северной границе усадьбы Олсопов.

Детектив-инспектор Томас Честен вел свой отряд к южной границе.

Детектив-инспектор Уильям Траунс — к восточной.

Сэр Ричард Фрэнсис Бёртон — к северной.

Тем временем семейство Олсопов укрывалось в подвале своего дома, освещенном свечой; мужчины играли в вист, а в прихожей сестра Рагхавендра сидела на стуле лицом к парадной двери. На коленях у нее лежал револьвер, палец она держала на спусковом крючке.

За деревней, к востоку, около заброшенной фермы, приземлились шесть винтостульев. Их седоки смотрели на Олд-Форд и ждали, когда взлетит винтостул констебля Кришнамёрти. В тот же миг они должны были последовать за ним.

Отряд Бёртона находился в полной боевой готовности.

Но и противники не дремали.

Под деревьями, окружавшими усадьбу Олсопов, прятались «развратники», терпеливо снося поток оскорблений, который обрушивали на них сидевшие в клетках птицы.

В «Чернеющих башнях», на окраине Уотерфорда, в трех милях к западу от Олд-Форда, орангутанг, известный как мистер Стеклоу, который на самом деле был Генри де ла Пое Бересфордом, Сумасшедшим маркизом, беспокойно мерил шагами пустой зал; над ним ярко сияла люстра. Ее свет должен был привлечь болтунов, если понадобится передать сообщение.

Снаружи, во дворе, стояли два винтокорабля. Моторы большего из них работали на холостом ходу. На борту находились Чарльз Дарвин, Фрэнсис Гальтон, Флоренс Найтингейл, Изамбард Кингдом Брюнель, Джон Хеннинг Спик и множество технологистов.

В тени изгороди между Уотерфордом и Олд-Фордом медленно брел на восток искалеченный альбинос. За ним, как привязанные, следовали двадцать три фигуры в плащах и капюшонах, которые двигались странной походкой и время от времени жалобно подвывали, точно голодные собаки.

Скоро эти силы должны были встретиться.

Скоро и неизбежно.

28 сентября 1861 года Джек-Попрыгунчик появился на порыжевшей лужайке возле застекленных дверей «Чернеющих башен». Они были распахнуты, из зала лился яркий свет. Он вошел внутрь.

— Генри! Генри, где ты?

— Стой там, Оксфорд! — скомандовал резкий голос откуда-то из-за старинной ширмы в углу.

— Ты кто, черт возьми? — спросил путешественник во времени.

— Эдвард, это я, Генри Бересфорд!

— Твой голос сильно изменился. А почему ты прячешься? Выходи!

Внезапно пульт управления на его груди полыхнул огнем.

— Костюм опять сдох, — закричал он, пытаясь потушить огонь плащом. — Выходи, черт тебя побери.

— Послушай меня, Оксфорд. Со мной случилось несчастье, — пробулькал низкий голос. — Я сломал себе шею. Потребовалось экстремальное хирургическое вмешательство, чтобы я выжил. Приготовься. Я уже не тот человек, которым был.

Из-за ширмы, неуклюже ступая, выбрался орангутанг. Верхняя часть его головы отсутствовала, а на ее месте был стеклянный колпак с плавающим внутри мозгом.

Эдвард Оксфорд расхохотался.

— Твою мать, ты меня рассмешил!

— Это временно, я надеюсь, — сказал орангутанг.

Оксфорд согнулся напополам от визгливого хохота, по огромному залу заметалось эхо.

— О, долбаный безумный мир! — верещал он.

— Успокойся, Эдвард! Мне самому все это очень странно. Я даже начал думать, что ты мне приснился. Я с трудом верю в твою реальность, ведь прошло так много лет.

Орангутанг враскачку подошел к человеку на ходулях и протянул к нему руку.

Джек-Попрыгунчик отшатнулся.

— Не прикасайся ко мне, ты, обезьяна! — крикнул он.

— Ладно, ладно! Успокойся! Я только хочу отдать тебе список девушек!

Оксфорд посмотрел на него.

— Это действительно ты, Генри?

— Да, я.

— И тебе удалось?

— В целом, да.

— В целом? Что ты имеешь в виду?

— Одна из семей эмигрировала в Южную Африку. Я потерял их из виду.

— Так найди их, идиот! Может, это она и есть!

— Я делаю все, что могу, Эдвард. Смотри, я пока раздобыл описания и адреса Энджелы Тью, Мэриан Стипхилл, Конни Файевезер, Люси Харкнесс и Алисии Пипкисс.

Обезьяна прошаркала к банкетному столу, который, как заметил Оксфорд, передвинули сюда из столовой, взяла с него листок бумаги и протянула ему.

— Прошу прощения за почерк. Мне трудно писать. Не те пальцы.

Оксфорд стал просматривать имена, нацарапанные на листке.

— Все это внучки семей «Бригады Баттерси», дочки их дочек, — продолжал орангутанг. — Одна из них — твоя прапра… в этом нет никаких сомнений. Но имей в виду, с Пипкисс у тебя могут возникнуть проблемы. Я знаю, где она будет послезавтра вечером, но не до и не после того. Так что не упусти.

— Хорошо, — ответил Джек-Попрыгунчик. Он еще раз перечитал список. — А, — удовлетворенно протянул он. — Так она недалеко отсюда. Тот же самый коттедж!

— Именно.

— А девица из Южной Африки?

— Сара Шумахер. Я послал агентов по ее следу, — солгал Бересфорд.

— Отлично. Я не задержусь — надо действовать, пока костюм еще функционирует. А что будет с тобой?

— Я надеюсь скоро получить новое тело. Ты вернешься?

— Если мне повезет и я восстановлю свое генеалогическое древо, я приду попрощаться, прежде чем отправиться в свое время. Если же не повезет, значит, останется только эта Шумахер, и мне потребуется твоя помощь, чтобы найти ее. Сейчас мне пора.

— До свидания, Эдвард.

Оксфорд кивнул и вышел во двор. Он взглянул через плечо, увидел силуэт орангутанга, который маячил в дверном проеме, и вновь не удержался от смеха. Нелепый мир. В нем нет ничего настоящего. Он прыгнул.

Он все еще смеялся, когда приземлился на Викс-лейн, между Баттерси и Клепхемом, 2 августа 1861 года, в семь часов вечера. Он мгновенно перемахнул через изгородь на пустырь, который местные жители использовали как свалку. На улице кто-то закричал, значит, его заметили. Он запрыгал прочь, перескакивая через кучи грязи.

Спустя пару минут он был уже позади домов на Тайбридж-роуд. Он установил, который из них номер пять, и приблизился к высокой кирпичной стене. Рост вполне позволял ему заглянуть во двор.

На кухне горела газовая лампа, и через окно он разглядел женщину, которая мыла посуду в раковине. Последний раз, когда он видел ее, ей было четырнадцать лет. Это была Лиззи Фрайзер, которой уже исполнилось тридцать восемь. Она выглядела измученной и озабоченной, вокруг глаз залегли темные круги.

Тут в комнату вошла юная девушка: вот она, ее дочь, Мэриан!

Мать что-то сказала ей.

Мэриан ответила.

Женщина отошла от окна.

Задняя дверь открылась.

Девочка вышла во двор и направилась к ящику с курами.

Склонилась над ним.

Эдвард Оксфорд перепрыгнул через стену, подошел к девушке, прижал ладонь к ее рту, обнял ее худенькое тело, поднял ее в воздух и, крепко прижимая к себе, перемахнул обратно через стену.

Из кухни послышался крик ужаса.

Черт! Мать заметила его.

Он повернул девочку лицом к себе, схватил за плечи, тряхнул и прорычал:

— Ты Мэриан Стипхилл? Отвечай!

Она кивнула с перекошенным от страха лицом.

Крик за стеной стал совершенно безумным.

Не говоря больше ни слова, Оксфорд ухватился за платье Мэриан и разорвал его.

Потом вцепился к сорочку и кромсал ее до тех пор, пока не показалось голое тело.

Родинки на груди не было.

Оттолкнув девочку, он бросился обратно на свалку, сделал три гигантских прыжка, взвился в воздух и приземлился на Пачхам-террас в десять вечера 6 сентября 1861 года.

Стоял теплый вечер. На улице никого не было, но он слышал, что приближается повозка.

Он вдавил себя в темноту. Мимо промчался пенни-фартинг, оставляя за собой клубы дыма. Он тряхнул головой и хихикнул. Невероятно! Такого предмета никогда не было!

Люси Харкнесс, дочь Сары Льюит, жила в доме номер двенадцать вместе с родителями. Сегодня пятница. Ее отец и мать наверняка сидят в пабе «Дрожь».

Оксфорд подошел к двери, открывавшейся прямо на улицу — перед домами не было палисадников, — и постучал в нее. Потом пригнулся, уменьшив свой рост, и втиснулся под окно с фрамугой.

— Кто там? — донесся приглушенный девичий голос.

— Констебль Диксон, — сказал Оксфорд. — Люси Харкнесс?

— Да.

— Кто-нибудь пытался ворваться в дом?

— Нет, никто, сэр.

— Не разрешите ли вы мне, мисс, проверить ваши окна с задней стороны дома? Где-то тут притаился грабитель.

— Минуточку.

Звякнула щеколда.

Дверь со скрипом отворилась.

Он бросился на девочку всем весом и сбил ее на пол.

Захлопнув за собой дверь, он пригнулся, чтобы не врезаться головой в потолок. Девочка лежала ничком.

Она так сильно дрожала, что ее зубы стучали.

Он нагнулся и расстегнул пуговицы на ее блузке.

Она не сопротивлялась.

Он снял с нее сорочку.

Нет родинки.

Вдруг ее тело выгнулось, глаза бешено завращались. Видимо, у нее начался припадок.

Оксфорд нервно отшатнулся, наощупь открыл дверь, выскочил и совершил очередной скачок.

На этот раз он приземлился в четверг, 19 сентября 1861 года, в пять утра. Под ним вилась темная туманная тропинка в Хоблингвелском лесу, недалеко от деревни Миклехэм.

Он спрятался под покровом деревьев и стал ждать.

Спустя пять минут он заметил приближающийся свет масляной лампы.

Он выступил на тропинку.

— Кто там? — раздался юный женский голос.

Увидев его, девушка повернулась и бросилась бежать.

Он прыгнул за ней, схватил, повернул к себе и стал дико рвать ее одежду, пока не обнажил тело. Перегнув ее назад, он поднес лицо к ее груди. Голубой свет горящего шлема отражался от ее бледной, совершенно чистой кожи.

Он взглянул ей в лицо.

— Это не ты! — Потом отпустил ее и прыгнул, но приземлился в том же самом месте и в то же самое время. — Блин! — сплюнул он.

Прыжок из Баттерси в то место, где он находился теперь, исчерпал всю энергию костюма. Теперь нужно ждать до рассвета, когда свет солнца вновь восполнит его энергетический запас.

Он прошел по дорожке, вышел из леса, пересек дорогу и углубился в поле. Там он устроился под искривленным дубом и стал ждать. Вокруг клубился туман, его охватила дремота.

«Во что я превратился? — подумал он. — В сексуального маньяка, который срывает одежду с девочек-подростков? Боже, как это противно! Как я хочу домой! Я хочу поужинать с женой! Положить руку ей на живот и почувствовать, как ребенок бьет ножками».

Через тридцать минут его поднял на ноги крик.

Он взглянул вперед.

Толпа людей, размахивая дубинами и вилами, неслась прямо на него.

Он вскочил и побежал.

У него болели ноги.

Он был истощен.

Когда он спал в последний раз? Он даже не помнил. Быть может, годы назад? В буквальном смысле этого слова.

Спотыкаясь, он поскакал прочь. Крестьяне помчались следом.

Несколько раз ему удавалось оторваться от преследователей, остановиться и передохнуть. Но они вновь появлялись, размахивая своим оружием и завывая, как бешеные звери.

Если они схватят его, то убьют — в этом он не сомневался.

Пока занимался рассвет, Джек-Попрыгунчик, он же Эдвард Оксфорд, человек из далекого будущего, все прыгал и прыгал на своих ходулях с одного поля на другое, через изгороди и дороги, пока не перебрался через площадку для гольфа и не оказался под покровом леса.

Продравшись сквозь чащу, он оперся о дерево и остановился перевести дыхание.

Солнце наконец взошло, но стоял туман, и батареям его костюма не хватало света, чтобы быстро перезарядиться.

Какой-то звук тревожил его слух — отдаленная вибрация, гудение машины.

Звук стал ближе, и он узнал его. Гул работающего винта.

Звук придвинулся вплотную, так что за спиной задрожало дерево.

Он поднял взгляд и заметил летательный аппарат самого нелепого и неправдоподобного вида.

Эдвард Оксфорд уже не удивлялся ничему, что бы ни увидел. Этот мир превратился в гигантскую феерию, безумную неразбериху из говорящих обезьян и запряженных лошадьми карет, манерных людей и зловонных стоков, а теперь, на десерт, еще летающие стулья в сопровождении клубов пара.

Машина приблизилась, пролетая так низко, что исходивший из нее поток воздуха раскачивал верхушки деревьев.

— Отвали отсюда! — завопил он.

Машина парила прямо над ним. Он присел, прыгнул, пролетел между сучьями, ухватился за бок машины и стал трясти ее. Она покачнулась и начала заваливаться.

Человек, управлявший ею, повернулся и посмотрел на Оксфорда через очки.

— Я сказал тебе, отвали! — крикнул Оксфорд.

Он протянул руку и схватил человека за запястье.

Летательный аппарат потерял контроль и рухнул на деревья.

Оксфорда отбросило, и он, крутясь, полетел вниз через листву, ударился о землю и остался лежать ничком, тяжело дыша. Плечо его было повреждено.

Придя в себя, он поднялся на колени. Слева свистел пар. С трудом встав, он пошел на этот звук и шел до тех пор, пока не увидел разбитую машину.

Рядом с ней лежал человек, уткнувшись лицом в глину. Он перевернулся на спину, когда Оксфорд встал над ним, поставив ходули по обе стороны от него.

Путешественник во времени нагнулся.

— Ты кто? — спросил он.

У этого человека было смутно знакомое лицо — темное, дикое, сильное, покрытое шрамами, порезами и царапинами.

— Ты знаешь, — сказал человек.

— Откуда? Я тебя раньше не видел, хотя… похоже, я должен тебя знать.

— Ты меня не видел, гад?!! Да ты подбил мне глаз! Или это был твой брат?

Эдвард Оксфорд ухмыльнулся. Еще одна порция абсурда вдобавок к тотальному идиотизму этого мира!

— У меня нет брата, — ответил он. — И нет даже родителей.

Он откинул назад голову и залился безумным смехом.

Человек под ним беспокойно зашевелился.

Оксфорд опять вгляделся в его лицо.

Такое знакомое! Удивительно знакомое.

— Где я видел тебя раньше? — пробормотал он. — Ты знаменитый, да?

— Относительно, — ответил человек и попытался, работая ногами и локтями, выскользнуть из-под ходулей, но Оксфорд схватил его за пальто.

— Не двигайся, — приказал он.

Он напряг память, старясь припомнить историю этого периода, биографии людей, которые он когда-то читал, и черно-белые фотографии, которые рассматривал.

И тут его осенило.

«Твою мать! — подумал он. — Вот так шутка!»

Но это была не шутка. Никаких сомнений. Он знал, кто этот человек.

— Да, теперь я узнал тебя, — пробормотал он. — Ты сэр Ричард Фрэнсис Бёртон! Один из знаменитых викторианцев.

— Из кого? Это что еще за хрень — викторианцы? — огрызнулся Бёртон.

Вдали послышались крики — сюда бежали люди и гудел винт еще одного летательного аппарата.

— Послушай, Бёртон, — прошипел Оксфорд. — Я не имею ни малейшего понятия, почему ты здесь, но не мешай мне сделать то, что я должен. Я знаю, что не очень-то вежливо обошелся с теми девицами, но, заметь, я не причинил им особого вреда. Если ты или кто-нибудь другой остановите меня, я не смогу вернуться назад и исправить то, что случилось. Все останется как есть — а это неправильно! Весь ход событий совершенно неверен! Все должно было быть совсем не так! Ты понял?

— Ни единого слова, — покачал головой Бёртон. — Дай мне встать, черт побери!

Оксфорд отпустил пальто. Бёртон вывернулся из-под ходулей и вскочил.

— Что ты должен сделать? Объясни.

— Восстановить!

— Восстановить что?

— Самого себя. Тебя. Всё. Неужели ты считаешь, что в мире могут существовать говорящие орангутанги? Разве не очевидно, что все идет вкривь и вкось?

— Говорящие кто? Какие оран… — начал было Бёртон.

— Капитан! — прервал его крик вдалеке.

Оксфорд посмотрел сквозь деревья: второй летательный аппарат был совсем рядом.

— Туман рассеивается, солнце уже высоко. Мне пора подзарядиться.

— Подзарядиться от чего? Ты говоришь загадками, приятель.

— Время в путь, — добавил Оксфорд и внезапно расхохотался. — Время в путь!

Бёртон кинулся на него.

Но Оксфорд увернулся в сторону, Бёртон пролетел мимо и рухнул на землю. А Оксфорд зашагал прочь.

— Сэр Ричард Фрэнсис Бёртон, — шипел он про себя. — Только его мне не хватало!

Подныривая под ветки, он быстро двигался от ствола к стволу, пока не вылетел из леса обратно на площадку для гольфа. Южнее он увидел толпу полицейских и местных жителей. Раздался звук полицейского свистка, и толпа, размахивая палками и черенками лопат, с ревом хлынула к нему.

Оксфорд отпрянул в сторону и помчался вокруг площадки. Ему нужно продержаться в солнечном свете всего пару минут — этого будет вполне достаточно.

Огромными прыжками он понесся по периметру площадки, толпа бросалась взад и вперед, пытаясь его поймать.

Он метнулся мимо опушки леса и увидел стоящего там Бёртона. Чертов викторианец кинулся ему наперерез, но Оксфорд подпрыгнул и пронесся высоко над его головой.

— Выходи из игры, Бёртон, — крикнул он.

Еще шесть длинных прыжков — и он взлетел.

Он отдал команду костюму перенести его в следующий пункт назначения и в то же самое мгновение увидел, что второй летательный аппарат приблизился к нему вплотную. Изменить что-либо было поздно…

Оксфорд опустился на поле возле дома Олсопов ночью, 30 сентября 1861 года, за ним с грохотом рухнули обломки машины. Оксфорд не выдержал их удара и упал. Искореженные куски металла посыпались на него. Один из них вонзился в правое предплечье. Путешественник из будущего завопил от боли и выдернул его. На чешуйки костюма хлынула кровь.

Джек-Попрыгунчик перекатился на четвереньки и встал на ноги. Он ощупал руку и сморщился от боли. Потом взглянул на поле, уходящее под уклон, и позабыл обо всем.

Что-то вроде ностальгии нахлынуло на него.

Вот огни Олд-Форда, там Беабиндер-лейн, а вот дом, где когда-то жила юная Джейн Олсоп и где сейчас он должен найти ее дочь, Алисию Пипкисс.

Не было никаких причин думать, что именно у Алисии есть родинка в форме радуги на груди, но Оксфорд внезапно и необъяснимо именно так и подумал.

Он улыбнулся.

Что-то, крутясь, пролетело мимо и ударило по его ходулям.

Он опрокинулся набок и упал на раненую руку. Из горла вырвался крик.

Что это?

Он взглянул вниз и не сразу сообразил, что его ударила бола.[21]

В тот же миг люди кинулись на него из-за деревьев. Много людей.

Они набросили на него сети.

В воздух взвились птицы с яркими перьями.

В Олд-Форде констебль Кришнамёрти заметил стаю длиннохвостых попугаев, взвившихся в воздух. Они сделали пару кругов и улетели на запад. Он включил мотор винтостула, выбросив в атмосферу колонну перегретого пара, и направил свой аппарат прямо к полю. Из-за разрушенной фермы, находившейся неподалеку, в воздух поднялись еще шесть винтостульев.

К северу, востоку и югу от поля Бёртон, Траунс и Честен тоже увидели птиц. Они дали команду своим людям идти на штурм.

Недалеко от отряда Траунса Лоуренс Олифант приказал двадцати трем фигурам, завернутым в красные плащи:

— Вперед! А после — пир!

Они откинули капюшоны и завыли.

Люди накинулись на Джека-Попрыгунчика и первым делом развели ему руки в стороны, подальше от груди. Потом его вздернули на ноги. Он дико сопротивлялся и бился, запутавшись в сетях. Кто-то изо всей силы ударил его в живот. От боли он согнулся пополам, и его вырвало.

— Лежи тихо и не дергайся, — предупредил тот, кто его ударил.

— Проклятье, — произнес другой, — мы не одни!

«Развратники», схватившие Джека, внезапно обнаружили, что окружены людьми, которые хлынули на них из-за тех же самых деревьев. Экстремисты-либертины тут же образовали вокруг пленника кольцо, повернувшись лицами и вытянув из тростей рапиры.

Атакующие передвинули очки со лба на глаза и достали дубинки и пистолеты.

— Я детектив-инспектор Траунс из Скотланд-Ярда, — пророкотал чей-то голос. — Именем Его Величества короля Альберта приказываю вам сложить оружие и сдаться!

— Как бы не так! — раздалось в ответ.

Либертины фыркнули и обнажили клинки.

Над полем закружилось семь винтостульев. С них свешивались яркие лампы, которые раскачивались на веревках. По полю побежали длинные черные тени.

— Нам нужно подкрепление, — услышал Оксфорд слова одного из похитителей.

— Не беспокойся. Оно уже в пути, — заверил другой.

Болтун сел на пороге у застекленной двери в «Чернеющих башнях».

— Сообщение для дристуна Бересфорда, — пронзительно завопил он.

Потом еще один замахал крыльями рядом:

— Сообщение для мерзопакостника маркиза Уотерфордского!

Прилетел третий:

— Сообщение для ублюдка Генри Бересфорда!

— Проклятье! — заорал Генри де ла Пое Бересфорд, 3-й маркиз Уотерфордский, когда разноцветная волна попугаев хлынула в комнату, наперебой осыпая его ругательствами.

— Сообщение начинается, — оглушительным хором загалдели птицы. — Он здесь! Что ты уставился на нас, гнилозубый дебил? Все понял? Конец сообщения.

Орангутанг со стеклянной головой, размахивая длинными руками, бросился сквозь стаю болтунов к двери, в воздух полетели разноцветные перья. Вывалившись во двор, он крикнул:

— Развести пары! Развести пары! Он здесь! Джек-Попрыгунчик здесь!

Коленчатые валы стали вращаться, винты закрутились, гигантский винтокорабль содрогнулся. Из его труб повалил дым. Между ним и кораблем поменьше, стоявшим рядом, засуетились люди.

Бересфорд, неуклюже ступая, начал взбираться по трапу. Он заметил человека с наполовину металлической головой; ключ, вставленный в нее, медленно поворачивался: это Джон Спик садился на маленький корабль.

Сумасшедший маркиз взошел наконец на мощный корабль технологистов, трап за ним подняли.

Двери с лязгом закрылись.

Огромная платформа с мощным ревом поднялась в воздух.

Сэр Ричард Фрэнсис Бёртон, надев очки в кожаной оправе и заткнув за пояс трость, бросился на «развратников», нанося удары рапирой направо и налево. Клинок звенел, схлестываясь с оружием противников, и, хотя численное превосходство было за ними, блестящее искусство фехтовальщика позволяло ему разоружать их одного за другим, не получая при этом даже царапин.

Рядом с ним и за его спиной рвались вперед констебли, дубинками отбивая в сторону рапиры, орудуя кулаками и ногами.

Внезапно королевский агент вспомнил, что в последний раз такое вот сражение закончилось для него настоящим бедствием.

— Сейчас это не повторится, — проговорил он вслух, применив свой коронный удар и с удовлетворением увидев, как его противник вскрикнул от боли, уронил шпагу и схватился за пронзенное запястье.

Вскоре фехтовать было уже не с кем, и главным оружием Бёртона стал левый кулак, которым он крушил челюсти, носы и лбы. Упиваясь битвой, он сурово усмехался, благодаря судьбу за то, что мог наконец рассчитаться со своими врагами.

В толпе дерущихся Бёртон заметил инспектора Честена и восхитился им. Этот хрупкий с виду человек боксировал по всем правилам маркиза Квинсберри, которые в первый раз были продемонстрированы в июне боксером-тяжеловесом Джемом Мэйсом, выигравшим чемпионат Англии и победившим Сэма Хёрста. Спина Честена была прямая, как шомпол; он плясал на полусогнутых ногах и ловко уклонялся от ударов; левый кулак его защищал подбородок, а правый раз за разом бил в лицо разъяренного противника. Казалось, он совсем не продвигается вперед, пока внезапно он не прыгнул в сторону и не нанес левой рукой страшный апперкот. Ноги его врага подкосились, и он, потеряв сознание, опрокинулся на спину.

— Браво, — крикнул Бёртон.

Где-то сзади раздался револьверный выстрел.

— Нет! — завопил Траунс. — Брать их живыми!

Над полем пронесся душераздирающий визг.

Кто-то торжествующе завыл.

— Вервольфы! — послышался вопль.

Раздались новые выстрелы.

Что-то вспыхнуло ярким пламенем.

Бёртона сильно ударили кулаком в голову Он покачнулся, но удержался на ногах и нанес врагу хук в челюсть. Человек упал, но и Бёртон, споткнувшись о него, рухнул на четвереньки.

— Бёртон! Это твоя работа! — прошипел чей-то голос.

Он поднял голову и посмотрел в безумные глаза Джека-Попрыгунчика. Пока его похитители сражались с полицией, человек на ходулях сумел освободиться от сетей, и сейчас, пригнувшись, готовился к прыжку.

— Я тебя просил не вмешиваться! Ты не послушался! Но я остановлю тебя, Бёртон! — прорычала фигура. — Я остановлю тебя!

Бёртон бросился на него, но Джек-Попрыгунчик уже взмыл в воздух и растворился в атмосфере.

В тот же миг Бёртон увидел вервольфа, который летел прямо на него. Рефлекторно он взметнул рапиру, попав твари прямо в горло. Тяжелая туша сползла вниз, придавив его к земле. Когти вонзились в его верхнее предплечье, разрывая одежду и кожу.

Потом хватка внезапно ослабла. От мерзкой твари стал исходить обжигающий жар.

Бёртон сбросил ее с себя и едва успел отскочить.

Вервольф вспыхнул ярким пламенем.

Вокруг Бёртона кипел яростный бой, сражение распространилось на все поле.

В толпе метались вервольфы, разрывая людей когтями и зубами.

Боковым зрением Бёртон увидел, как недалеко от него Олифант вынимает шпагу из чьего-то живота.

Воздух задрожал.

Над верхушками деревьев показалась огромная летающая платформа, стена пара, выброшенная ею, заволокла все поле боя.

По бокам платформы открылись двери, оттуда на землю полетели веревки.

Вниз, в клубящийся пар, заскользили люди.

«А! Технологисты, — успел подумать Бёртон. — Их больше, чем нас».

Эдвард Оксфорд приземлился в Грин-парке в воскресенье, 8 сентября 1861 года. Стоял пронизывающий холод. Была почти полночь, одиннадцать тридцать.

Он притаился над откосом около деревьев. Сразу за дорогой, бегущей под холмом, на том самом месте, где убили королеву Викторию, был виден высокий монумент.

В тени деревьев, скрытый от посторонних глаз, Оксфорд мучительно размышлял, где найти сэра Ричарда Фрэнсиса Бёртона.

Он не помнил ни адреса знаменитого исследователя, ни местоположения Королевского географического общества. Был, правда, Клуб каннибалов над рестораном «Бартолини» на Лейсестер-сквер. Он когда-то читал об этом заведении и его эксцентричных посетителях. Ему также было известно, что Бёртон регулярно бывал там.

Еще не так давно одна мысль о визите на Лейсестер-сквер наполнила бы его смертельным ужасом. Но сейчас он уже не боялся получить культурный шок. Он привык к абсурду, царившему вокруг, и чувствовал себя почти защищенным от него. Иллюзия. Сновидение. Не больше. Он бы даже не смог твердо ответить, почему вообще попал сюда, и его это не волновало. Сознание сохранило только две вещи, которые были важны для него: во-первых, надо добраться до девицы Пипкисс, и у него осталась лишь одна ночь; а во-вторых, знаменитый исследователь сэр Ричард Фрэнсис Бёртон устроил засаду, чтобы помешать ему.

Оксфорд не понимал, что в борьбу за него вступили две враждующие силы. Его повредившийся рассудок зациклился на одной-единственной мысли: чтобы поужинать с женой 15 февраля 2202 года, нужно не допустить вмешательства Бёртона в события 30 сентября 1861 года.

Как же это сделать?

Он закрыл глаза и какое-то время раскачивался на месте.

«Да! — решился он. — Нельзя допустить! Надо действовать! Действовать прямо сейчас!»

Он прыгнул и приземлился спустя пять часов на Пантон-стрит, сразу за Лейсестер-сквер. Стояла глухая ночь, улица была темна и пуста. Боясь, что его все-таки заметят, он прыгнул на крышу одного из домов, выходивших фасадом на улицу, а оттуда — на еще более высокую крышу. Он переносился с дома на дом, пока наконец не нашел дымовую трубу, возвышавшуюся над рестораном «Бартолини». Однако, прежде чем устроиться здесь, он прыгнул и приземлился через сутки у той же самой трубы как раз в то мгновение, когда Биг-Бен пробил полночь.

Он долго и терпеливо ждал, холод пронизывал его, но Бёртон не появился.

В три часа утра он сдался и прыгнул в следующую ночь, 10 сентября.

И снова безрезультатно.

На следующую ночь члены клуба собрались, хорошо провели время и разошлись в два часа ночи.

Бёртона среди них не было.

Джек-Попрыгунчик попробовал еще один вечер, потом еще и еще. Он упорно ждал, до тех пор пока полное истощение не сразило его, и он уснул, прислонясь к трубе. Проснувшись на рассвете, он обругал себя последними словами и опять двинулся сквозь время.

Только под утро во вторник, 17 сентября, он заметил нужного человека.

Сэр Ричард Фрэнсис Бёртон вывалился из «Бартолини» в час ночи.

Он был сильно пьян.

Пока он, шатаясь, брел по улице, Джек-Попрыгунчик следовал за ним по крышам. Он не спускал с него глаз.

Он сопровождал свою жертву по улицам и переулкам, пытаясь понять, куда же направляется исследователь, потому что со стороны выглядело, будто Бёртон бредет куда глаза глядят и совершенно бесцельно.

Огромным прыжком Оксфорд перемахнул через глубокое ущелье Чаринг-Кросс-роуд, приземлился на покатой крыше, заскользил по ней и перепрыгнул на следующее здание.

Он двигался по городу, как огромный причудливый кузнечик.

Что-то большое и белое захлопало крыльями над его головой. Это был огромный лебедь, который тянул за собой воздушного змея с ящиком. Оттуда высунулся человек, посмотрел на него и вскрикнул:

— Что за черт!

Джек-Попрыгунчик не обратил на него внимания, считая, что в викторианскую эпоху ничего подобного не существовало, а значит, лебедь и его пассажир — еще одна иллюзия. Он последовал за своей жертвой в какую-то совсем убогую часть города. Но тут Бёртон вошел в длинный пустой переулок.

— Пора! — прошептал человек на ходулях.

Он запрыгал вперед, подождал, пока прокатит мимо пенни-фартинг — неизвестная ему машина, — и спустился на улицу.

Огромное металлическое устройство, похожее на краба, свернуло за угол и с лязгом направилось к нему. Под его «брюхом» мелькало и сверкало множество металлических рук, собиравших мусор с мостовой. Потрясенный этим зрелищем Оксфорд в оцепенении смотрел, как устройство переваливается из стороны в сторону. Его охватили сомнения: в нужном ли времени он оказался?

Как только краб вполз в переулок, из которого должен был появиться Бёртон, завыла сирена. Эхо сигнала гулко отразилось от стен и умерло вдали; на смену ему пришло шипение пара, выброшенного двумя направленными вниз трубками в задней части машины. Белое облако заволокло вход в переулок.

Джек-Попрыгунчик пробрался через облако и оказался лицом к лицу со своим врагом.

— Бёртон! — проскрипел путешественник во времени, уставившись на знаменитого исследователя. — Проклятый Ричард Фрэнсис Бёртон!

Он прыгнул и ударил человека в правое ухо. Тот отлетел к противоположной стене.

— Я говорил тебе: не лезь в мои дела! — сказал он. — Ты не послушался!

Он схватил Бёртона за волосы, вздернул его голову, впился ему в лицо своими страшными глазами.

— Больше я говорить не буду. Это последний раз!

— Ч-что тебе надо? — выдохнул Бёртон.

— Не лезь в мои дела! Это не твое чертово дело!

— Какие дела?

— Не прикидывайся овечкой! Сегодня я не буду убивать тебя, но — клянусь! — если ты не перестанешь совать куда не надо свой чертов нос, в следующий раз я сломаю тебе шею!

— Не понимаю, о чем ты говоришь! — заорал Бёртон.

Оксфорд снова ударил его.

— Что за силы ты собрал против меня? Твое ли это дело? Ты должен заниматься совсем другим! И твоя судьба находится совсем в другом месте. Понял? — Он двинул предплечьем прямо в лицо Бёртону. — Понял или нет?

— Нет!

— Ну, тогда я объясню тебе доходчивее. — Схватив Бёртона, он впечатал его в стену и трижды ударил в челюсть. — Делай то… что тебе полагается… делать!

Бёртон привалился к стене.

— Откуда я знаю, что мне полагается? — пробормотал он. Из разбитых губ сочилась кровь.

Джек-Попрыгунчик вцепился ему в волосы, потянул их вверх и посмотрел ему прямо в глаза.

— Тебе полагается жениться на Изабель и таскаться от одного долбаного консульства в другое. Тебе полагается за эти три года сделать карьеру после твоего дурацкого диспута со Спиком о Ниле и его выстрела, от которого он умер. Тебе полагается написать книги и умереть.

— Что ты несешь? — произнес Бёртон. — Диспут не состоялся. Спик выстрелил в себя вчера — и он еще жив.

Эдвард Джон Оксфорд, ученый и историк, застыл на месте. Как такое может быть? Он знал факты. Они не могли быть фикцией, имелись вполне надежные документы. Смерть Спика считалась одной из самых больших загадок этого периода. Биографы бесконечно спорили о причинах: одни говорили о самоубийстве, другие настаивали на несчастном случае. В голове Оксфорда мелькнула страшная мысль: а что, если все эти странные машины и удивительные животные не иллюзия?

— Нет! — Он заскрипел зубами и зарычал. — Нет! Я историк! Я точно знаю, когда что случилось. Это было в 1864 году, а не в 1861-м! Я знаю… — Он запнулся. Что он наделал? Как могло все так измениться? — Разрази меня гром, почему все так запутано? — прошептал он самому себе. — Может быть, легче убить его? Но если смерть всего одного человека вызвала все это, то что?..

Бёртон внезапно вырвался у него из рук и сильно ударил его плечами в живот. Оксфорд потерял равновесие, зашатался и уцепился за противоположную стену.

Теперь они стояли лицом к лицу.

— Ты, ублюдок, послушай меня! — глухо сказал Оксфорд. — Ради твоего собственного блага, когда увидишь меня в следующий раз, не подходи ближе!

— Я тебя вообще не знаю! — закричал Бёртон. — И, уж поверь мне, скучать по тебе не буду и не расстроюсь, если никогда больше тебя не увижу.

Путешественник во времени открыл рот, собираясь что-то ответить, но в это мгновение пульт управления опять заклинило, и его ударил электрический разряд. Он завопил от боли и едва не рухнул на землю.

Он взглянул на своего противника и внезапно увидел его отчетливо, словно перед ним поднялся занавес тумана. Он восхитился жесткими, брутальными чертами его окровавленного лица.

— Проблема в том, что мне не хватает времени, — сказал он. — Ты стоишь у меня на пути и все осложняешь.

— Что я осложняю? Объясни наконец! — воскликнул изумленный исследователь.

Волна электрических разрядов пробежала по телу Оксфорда. Он вздрогнул от боли, мышцы задергались. Костюм передал сигнал тревоги прямо в мозг. Он понял, что умирает.

— Женись на своей любовнице, Бёртон, — простонал Оксфорд. — Остепенись. Стань консулом в Фернандо-По, в Бразилии, в Дамаске, в любой долбаной дыре, куда тебя засунут. Пиши свои хреновые книги. Но, черт побери, оставь меня в покое! Понял? Отвали от меня!

Он низко пригнулся и прыгнул в воздух.

Возможно, предупреждения будет достаточно.

Возможно, Алисию Пипкисс некому будет защитить, когда он вернется к дому Олсопов.

Возможно, он успеет сделать то, что должен, и отправится домой.

Он приземлился в самой гуще боя.

— Вот он! — закричал один из «развратников».

Бёртон обернулся и посмотрел туда, откуда только что убежал. Джек-Попрыгунчик стоял на холмике пепла, что остался от сгоревшего вервольфа. Над ним крутились ленточки пара.

— Ублюдок! — заорал человек на ходулях. — Бёртон, долбаный идиот! Почему ты меня не послушал?!

Двое из «развратников» бросились на долговязую фигуру и сшибли ее на землю. Бёртон двинулся было к ним, но шестое чувство предупредило его об опасности сзади. Он пригнулся. Что-то просвистело мимо шеи, оставив след на коже и опалив края раны. Мгновенно обернувшись, он увидел прямо перед собой технологиста со странным предметом в руках, похожим на арбалет. Под арбалетом свисала лента с остроконечными дротиками, и как раз в этот миг человек оттянул рычаг, отправив в короткий ствол самый верхний дротик. Технологист поднял оружие и навел его на королевского агента. Но тут справа от него житель деревни Летти-Грин, орудовавший вешалкой для шляп как посохом, обрушил ее на грудь своего противника. Его жертва, потеряв равновесие, врезалась в стрелка-технологиста; арбалет выкинул из себя струю сжатого пара, и дротик продырявил пальто Бёртона, пролетев буквально в паре сантиметров от его бедра. Края дыры загорелись.

Бёртон, хлопнув по материи, бросился на технологиста, обхватил его за пояс и швырнул на землю. Потом левым хуком с такой силой вдарил ему в челюсть, что технологист потерял сознание. Бёртон вырвал у него оружие. Под рукояткой находилось что-то вроде нагревательного элемента. Четыре тонкие трубки шли из него в цилиндр, расположенный на стволе. Бёртон оттянул назад рычаг на боку, и дротик скользнул в дуло.

Убрав рапиру в ножны, он навел свое новое оружие на одного из вервольфов.

Свет от кружащихся вверху винтостульев с трудом пробивался через клубы дыма винтокорабля, по полю ползли темные искаженные тени, и прицелиться было достаточно трудно; тем не менее, Бёртон направил дротик прямо в мозг вервольфа. Зверь упал, дернулся и затих.

Бёртон перезарядил оружие и огляделся. Трое из «развратников» уже связали Джека-Попрыгунчика, схватили его за ноги и руки и потащили по склону на восточной стороне поля. Бёртон поднял арбалет и выстрелил в ногу одного из них. Человек упал, закричав от боли, и лежал, конвульсивно дергаясь; двое других остановились и опустили брыкающегося пленника на землю. Один из них тут же получил дротик в плечо и упал. Оставшийся устремил взгляд на Бёртона и закрутил в руке болу. Но королевский агент выстрелил ему в руку, прежде чем ремень взвился в воздух.

— Траунс! Честен! — проревел Бёртон, заметив их обоих, сражавшихся недалеко от него. — Джек здесь! Помогите мне!

Детектив-инспектор Честен схватился с огромным технологистом, который, судя по одежде и ожогам на коже, работал кочегаром винтокорабля, парившего над ними. Рядом с ним Честен казался карликом, который каким-то чудом каждый раз уворачивался от гигантских кулаков, одновременно осыпая ударами нависшую над ним камнеподобную челюсть. Пока Бёртон наблюдал за поединком, колени технологиста подогнулись, он тяжело уселся на землю, и — бум! — его голова дернулась влево, а кулак Честена врезался в челюсть справа. Хрясь! — новый страшный удар слева. Технологист упал и отключился.

Худой детектив потряс руками, согнул и разогнул пальцы, точно разминая, и с улыбкой подбежал к Бёртону.

Тем временем детектив Траунс демонстрировал куда более простой способ ведения боя. С дубинкой в руке он двигался от врагу к врагу, сшибая их с ног сильными ударами по голове.

Он тоже бросился на зов Бёртона.

— Сражение охватило все поле, — крикнул он. — Их больше, чем нас! Мы теряем людей, капитан!

— Где этот ваш Джек-Попрыгунчик? — спросил Честен, стирая пятно крови с очков.

— Там! — Но как только Бёртон указал туда, где упал Эдвард Оксфорд, человек на ходулях внезапно поднялся и запрыгал прочь, оставляя за собой дождь искр и след от голубого пламени.

— За ним! Не дайте ему убежать!

Оксфорд, сделав два больших прыжка, вырвал лопату из рук какого-то зазевавшегося жителя деревни, ударил его по голове и начал размахивать лопатой направо и налево.

Траунс и Честен кинулись к нему.

Бёртон поднял арбалет, навел его на левую ногу Джека-Попрыгунчика и хотел уже нажать на курок.

Вдруг из его правого предплечья вылез кончик рапиры и тут же скрылся.

С криком боли Бёртон уронил арбалет технологистов, и дротик со свистом взлетел в воздух.

Он повернулся. Перед ним стоял Лоуренс Олифант.

— Ты наносишь удары сзади, Олифант? — спросил он, отступая назад и вынимая шпагу левой рукой.

— Сегодня я не чувствую себя джентльменом, — ответил альбинос. — Мне не нравится сражаться одной рукой; теперь, по меньшей мере, мы уравняли счет.

— Как поживает ваша лапка? Разве вы еще не зализали ее? Да, и пуля в предплечье прямо над ней… Бедный маленький котенок.

Клинки схлестнулись.

Кровь бежала по пальцам правой руки Бёртона и капала на траву.

— Я вижу, у вас моя шпага… — заметил Олифант. — Я полон решимости вернуть ее. Она сделана специально для меня. Очень тонкая работа.

— Верно. Изумительный баланс, — согласился Бёртон. — А я хочу сохранить ее как сувенир, после того как проткну тебя насквозь. Ирония судьбы в том, что этот клинок, заказанный вами для себя, пронзит ваше подлое сердце.

Оба надвигались друг на друга хищными кругами.

Клинок Олифанта мелькнул в воздухе. Бёртон легко парировал и уколол человека-пантеру в плечо.

— Ну и ну! — воскликнул королевский агент. — Сегодня вы не слишком проворны!

Олифант оскалил клыки.

Через его плечо Бёртон увидел, как вервольф сшиб на землю Траунса. Детектив-инспектор Честен бросился к нему, вынул револьвер и выстрелил прямо в череп монстра. Повернувшись, он заметил Бёртона, поднял пистолет и направил на затылок Олифанта. Но Бёртон слегка покачал головой, как бы говоря: «Нет. Этот мой».

Честен кивнул и опять бросился в бой, преследуя Джека-Попрыгунчика.

Олифант сделал выпад и почти уколол Бёртона в грудь. Королевский агент отразил удар и использовал свой коронный прием, так что шпага не только вылетела из руки альбиноса, но и раскололась надвое.

Бёртон приставил рапиру к горлу противника.

Олифант злобно засмеялся, отступил на шаг и выхватил револьвер, целясь Бёртону между глаз.

Королевский агент опустил оружие.

— Ну ты и подлец, — сказал он.

Кошачьи глаза Олифанта сузились. Он нажал на курок.

В ту же секунду в лицо ему ударил черный предмет, который шмякнулся на землю, выпустив облако угольной пыли. Альбинос опрокинулся на спину, выстрел прогремел.

Промах!

— Йа-ууу! — крикнул кто-то.

Бёртон задрал голову и увидел Алджернона Суинберна, который улыбался ему, сидя в ящике бешено крутившегося змея, привязанного к огромному лебедю. Большая стая гигантских птиц летела с юга, их белоснежные перья ярко выделялись на ночном небе, сверкали в свете ламп, зажженных на винтостульях.

В каждом змее, за исключением этого, сидели по два мальчика-трубочиста и швыряли мешки с сажей в «развратников» и технологистов.

Теперь стало ясно, почему полицейские надели очки. Им приходилось то и дело смахивать с лица черную пыль, зато глаза их были защищены. Воздух наполнился сажей, смешанной с паром, который вырывался из винтокорабля; наполовину ослепшие в этом аду враги со слезящимися глазами легко попадали под удары полицейских дубинок и падали на траву.

Тем временем трубочисты, руководимые Суинберном, разделились на две группы. Одна продолжала кружиться под винтокораблем; их воздушные змеи метались в потоке воздуха; мальчики бросали «бомбы» с сажей. Вторая группа развернулась, поднялась в воздух и закружила над массивным летательным аппаратом. Мальчишки достали металлические стержни — ручки щеток для чистки труб — и швыряли их во вращающиеся лопасти. Послышался громкий лязг, обломки поврежденных винтов полетели вниз, проносясь над деревьями по краю поля.

Цель была достигнута: винтокорабль начал медленно отступать на запад.

Лоуренс Олифант, которого Бёртон повалил и подмял под себя, с силой ударил его по ногам. Исследователь упал на землю, боль пронзила его раненую руку. Он закричал. Человек-пантера кинулся на него. Они катались, кусались, царапались, брыкались, пытались задушить друг друга, ударялись головами и боролись, не разжимая объятий смертельной вражды. Бёртон со всей своей силой, умениями и подготовкой, не мог взять верх над звериной хваткой Олифанта; фальшивые манеры джентльмена слетели с альбиноса, обнажив его хищное нутро, и королевский агент чувствовал себя так, как будто вернулся в Африку и сражался с тигром или леопардом.

Альбинос напирал, а силы Бёртона быстро таяли перед ураганом стремительных когтей и щелкающих зубов. Затем лоб Олифанта с такой силой врезался ему в лицо, что какое-то мгновение Бёртон не видел ничего, кроме звезд. Зрение вернулось к нему именно тогда, когда человек-пантера нагнулся над его горлом, челюсти его широко распахнулись, хищные клыки плотоядно увлажнились.

Вдруг веревка скользнула в вытянутую руку Бёртона. Он схватил ее и быстрым, как молния, движением захлестнул вокруг горла альбиноса. Человек-пантера закашлялся и задохнулся, его отдернуло назад и потащило по траве, затем вознесло в воздух. Он висел, конвульсивно дергая ногами, на конце веревки, спущенной из открытой двери улетавшего винтокорабля. Потом замер, его белое лицо почернело, и он исчез в облаке пара и сажи.

— Все кончено! — воскликнул Бёртон.

Внезапная вспышка, и тело Олифанта появилось вновь, пылая ярким пламенем; оно неожиданно самовозгорелось.

Бёртон какое-то время смотрел, как пылающий труп исчезает в пелене над полем, потом нашел арбалет, поднял его и кинулся на поиски Траунса и Честена.

Черная пыль кружилась в воздухе и липла к его очкам, видимость была совсем плохой, но Бёртону показалось, что бой близится к завершению: мало кто был способен продолжать схватку, зато многие лежали на траве мертвые или корчились от ран.

Туман расступился, и появился огромный лебедь. Он пролетел очень низко, прямо над головой Бёртона, волоча за собой на длинных кожаных ремнях, привязанных к его упряжи, воздушного змея; оттуда донесся крик рыжеволосого пассажира:

— Особняк!

Это был Суинберн.

Бёртон все понял.

И побежал по полю.

На тщательно подметенной главной улице деревни Старый Фонарщик Картер пытался урезонить соседей.

— Это нас не касается! Я случайно узнал, что этим занимается полиция, и наше вмешательство тут ни к чему!

— Как это ни к чему? — крикнул в ответ человек средних лет. — Олд-Форд — наш дом. Мало того, что Джек-Попрыгунчик натворил здесь бед в 38-м году, так теперь еще вокруг летают гигантские лебеди, шныряют люди-волки и работают какие-то чертовы устройства! Надо положить этому конец!

— Верно! — громко сказал кто-то. — На нашей деревне, видать, висит проклятие!

— Проклятия — это бред! — возразил Старый Фонарщик Картер.

— Тогда как ты объяснишь весь этот кавардак? — крикнул его сосед, указывая на битву, кипевшую в поле за маленькой долиной. — Это все старый особняк Уотерфордов, помяни мое слово. Именно оттуда дует гнилой ветер на Олд-Форд как раз с 37-го года, когда Сумасшедший маркиз поселился там.

— Точно! — раздался голос из толпы. — Может, он и умер, а только призрак его тут где-то бродит!

— «Чернеющие башни» построил сумасшедший, и дом этот сводил с ума любого, кто там жил, — произнесла какая-то женщина. — Надо было давно сровнять его с землей!

— А этот малый, Стеклоу… кто-нибудь видел его?

— Нет! — проревели люди хором.

— Кто он такой? Почему там поселился?

— Гляди-ка! Летающий корабль удаляется! Ба! Он летит к Уотерфорду!

— Точно, к «Чернеющим башням»!

— Айда за ним! Давайте узнаем, кто такой этот Стеклоу, раз и навсегда!

— И если это он напустил на нас всю эту хренотень, вздернем его к чертовой матери!

— Да! Да!

— Повесить его!

— Остановитесь, вы, идиоты! — закричал Старый Фонарщик Картер, но его никто не услышал, и вскоре, размахивая топорами, палками и факелами, толпа спустилась по Беабиндер-лейн, которая, если идти по ней направо, вела прямо к главным воротам Уотерфорда.

— Черт, — вздохнул Старый Фонарщик Картер. — Если не можешь победить — присоединяйся!

И он поспешил за соседями.

Спустившись с холма, они направились к усадьбе Олсопов.

Четыре констебля, которые охраняли здание с того момента, как завязалась битва, вышли вперед.

— Граждане! Немедленно вернитесь в свои дома, — сказал один. — Здесь небезопасно.

— Вот именно! — крикнули из толпы. — И никогда не будет безопасно, пока мы не разрушим «Чернеющие башни» до самого основания!

— Точно! — сказал другой голос. — Надо сжечь это проклятое место дотла!

Констебль покачал головой:

— Нет, ничего подобного мы не допустим.

Внезапно одна женщина завизжала и указала на поле за домом. Все повернулись и увидели, как из грязного облака появилось устрашающее привидение и запрыгало к ним. Эта высокая нескладная фигура была всем известна, даже слишком хорошо известна — она была неразрывно связана с Олд-Фордом с тех самых пор, как тридцать три года тому назад она напала на Джейн Олсоп на этом самом месте, где они теперь стояли.

Это был Джек-Попрыгунчик!

С воплями ужаса жители бросились в стороны. А гротескный страшила шел прямо на них, размахивал лопатой налево и направо и кричал:

— С дороги! Все вон отсюда!

Его бешеная атака ошеломила даже констеблей. Все деревенские в панике сбежали. Усадьба осталась без охраны.

Человек на ходулях отбросил лопату, перепрыгнул через ворота, прошел по дорожке и толкнул плечом главную дверь. Она отворилась. Он нагнулся, вошел в дом и заглянул в прихожую.

Там стояла молодая девушка. В руке она держала револьвер, который направила ему прямо в голову.

— Отвечай мне: у тебя есть родинка на груди? — спросил он.

— Я не Алисия Пипкисс, — холодно ответила девушка. — Алисия в безопасности. Вы никогда не найдете ее.

Он зашипел от ярости, и сестра Рагхавендра решила, что сейчас он бросится на нее. Но тут раздался спокойный голос:

— Эдвард Джон Оксфорд!

Джек-Попрыгунчик повернулся.

У ворот стоял сэр Ричард Фрэнсис Бёртон.

В руке он держал странное оружие.

Он нажал на курок.

Дротик разорвал воздух и ударил в пульт управления машиной времени.

Оксфорд закричал и забился в судорогах, когда потоки энергии потекли по его телу.

Он зашатался, почти упал, согнулся, прыгнул и исчез.

— Бисмалла! Куда он теперь отправился? — пробормотал Бёртон.

И тут он услышал, как выкрикивают его имя. Кричал детектив-инспектор Траунс, который размахивал шляпой над головой, стараясь привлечь его внимание. Бёртон напряг слух.

— Он здесь! Здесь! Его схватили технологисты! — донеслось до него.

Наэлектризованный дротик попал прямо в пульт управления костюмом, и Джек-Попрыгунчик прыгнул из 1861 года без всякой цели и плана. От удара тока он почти потерял сознание и не отдавал себе отчета в том, в какой точке ему предстоит приземлиться. Долю секунды, а может, и вечность он плыл над потоком времени.

Он распадался.

Все элементы, которые составляли человека Эдварда Оксфорда, отделились друг от друга и дрейфовали порознь. Когда-то принятые решения исчезли или стали альтернативами; победы и провалы превратились в возможности и препятствия; характерные особенности вырвались на волю и отказались от сферы влияния.

Он терял цельность. Для него не осталось ничего, кроме потенциальных возможностей.

Но, тем не менее, в стороне от этого странного процесса еще сохранялось нечто, с тоской и болью взиравшее на это разрушение и распадение на мелкие частицы.

Именно это нечто, отчаянно цепляясь за последнюю возможность, и подало команду умирающей машине времени. Несмотря на всю очевидность противоположного, оно надеялось, что еще одна попытка удержать Первого Эдварда Оксфорда от убийства королевы Виктории может — все-таки может! — оказаться эффективной и уничтожить абсурдную версию истории.

Джек-Попрыгунчик вернулся в реальность над Грин-Дрегон-элли 27 февраля 1838 года, ударился о землю, упал и отполз в угол узкого переулка.

Накинув на голову плащ, он сидел в темноте, пытаясь собрать свои обрывочные мысли и воспоминания воедино.

Кто он?

Где он?

Почему он здесь?

Что он должен сделать?

Пришло имя: Первый Эдвард Оксфорд.

И место: «Шляпа и перья».

И враг: Ричард Фрэнсис Бёртон.

И голос:

— Мистер, вам плохо? Позвать на помощь?

Он откинул плащ и поднял глаза. Молодая девушка стояла, глядя на него; из-за ее спины выглядывал ребенок. Девочка.

Он должен изнасиловать ее или кого-то вроде ее.

Изнасиловать?

Что за страшная мысль? За всю свою жизнь он никогда не делал ничего подобного; да он и не способен на такую жестокость! Почему он замышляет такое грязное дело? Почему его сознание наполнено такими зверскими сценами? Сексуальное насилие, сорванная с девушек одежда, убийства, драки…

Он вскрикнул от ужаса, вспомнив все, что совершил, и все, что намеревался совершить.

Извилистая молния сорвалась с его шлема и ударила девушку в лицо.

Ее отбросило на грязные булыжники. Она забилась в конвульсиях.

Маленькая девочка бросилась к ней с криком:

— На помощь! На помощь!

Джек-Попрыгунчик с усилием поднялся на ноги и крикнул:

— Это ты во всем виноват, Бёртон!

Пока он медленно тащился по пустому переулку — не человек, а скорее, пучок не связанных между собой возможностей, — его вновь и вновь бил электрической ток.

Внезапно поврежденный пульт управления включил программу на случай чрезвычайной ситуации. Голос в голове Джека-Попрыгунчика приказал ему прыгнуть в воздух. Он рефлекторно подчинился. Используя последние ресурсы, костюм перенес его туда, откуда он только что пришел, сдвинув немного в сторону, чтобы избежать столкновения с ним самим.

Через тридцать секунд после встречи с Бёртоном он опустился на поле возле усадьбы Олсопов и оказался в руках отступающих технологистов.

— Его схватили технологисты! — крикнул Бёртону детектив Траунс, как только тот подошел. — Они убегают с ним!

Сквозь пыль и дым Бёртон вгляделся в сражение, бушевавшее на дальнем конце поля. Полицейские во главе с Честеном и оставшиеся в живых жители деревни сражались в рукопашном бою с отрядом «развратников». Либертины-экстремисты старались задержать противника и дать технологистам возможность вскарабкаться вверх по веревкам винтокорабля, нос которого медленно проплывал над западной кромкой деревьев.

Суинберн и его команда трубочистов сновали вокруг огромной платформы, но не могли нанести ей ущерба, потому что метательные снаряды у них закончились.

Бёртон заметил и Джека-Попрыгунчика: его, по-видимому, в бессознательном состоянии, поднимали на борт массивного летательного аппарата.

— Если вы сражаетесь с этими подонками, то мы с вами! — сказал чей-то голос. Бёртон повернулся и увидел пожилого человека, ведущего за собой группу сельчан. Все они щурились, потому что глаза слезились от частиц сажи, плававшей в воздухе.

— Старый Фонарщик Картер к вашим услугам, сэр! — объявил человек. — Мы из Олд-Форда и тоже сыты по горло Джеком-Попрыгунчиком!

— Молодчина! — похвалил Траунс. Он показал на дерущихся: — Делайте все, что можете!

— Да, сэр! Вперед, ребята! Покажем им, где раки зимуют!

И сельчане ринулись в бой.

Бёртон вытянул рубашку из брюк, оторвал полоску от кромки и с помощью Траунса перевязал раненую руку.

Он посмотрел на винтокорабль. Он знал, что надо сделать. Никаких вопросов. Никаких сомнений. Мистический двойник на сей раз не смущал его альтернативой.

— Мне нужен винтостул, — сказал он человеку из Ярда. — Я махну рукой, может, один из них приземлится.

— Вот возьми, поможет, — ответил Траунс, передавая ему полицейский свисток.

Бёртон отбежал к нижнему концу поля, где сажа висела в воздухе не так густо, и стал сигналить машинам, проплывающим над головой, размахивая руками и дуя в свисток. Только четвертая из них развернулась и спустилась.

— Едва не проглядел вас, сэр, — заявил констебль Кришнамёрти, сходя на землю. — Плохо видно. Но лампа все же выхватила вас. Вы выглядите сейчас, как дьявол!

— Мне нужна ваша машина! — рявкнул Бёртон, проворно садясь на кожаный стул. Он снял с пояса шпагу с набалдашником в виде головы пантеры и положил ее под сиденье. — Как с горючим?

— Вполне достаточно, если вы не собираетесь лететь в Брайтон, — ответил констебль.

Королевский агент кивнул и поднял машину в воздух.

По мере того, как он набирал высоту, тошнотворные испарения сажи и пара постепенно отступили, остались внизу. Другие винтостулья, пролетавшие мимо, отбрасывали то свет, то тень.

Впереди, сверкая серебром на фоне звездного неба, медленно набирал скорость корабль технологистов. Бёртон устремился к нему.

Рядом с его машиной скользнул лебедь. Бёртон взглянул и увидел Суинберна, махавшего рукой. Поэт широко улыбался, очевидно, очень довольный собой. Он что-то произнес, совершенно неразличимое из-за шума мотора, поэтому Бёртон только поднял руку с оттопыренным большим пальцем и указал на винтокорабль. Суинберн кивнул.

Они продолжали полет.

Высоко поднявшись над распростертыми крыльями корабля, они смогли избежать турбулентных потоков и стали спускаться на огромную платформу. Широкая, огороженная перилами дорожка бежала вокруг огромного овала и длинного сооружения в центре. Бёртон опустился на нее без труда, но для Суинберна приземление оказалось рискованным предприятием. Он заставил своего лебедя пролететь низко над платформой, высвободил аварийный ремень и отцепил воздушного змея от птицы. Опрокинувшись в воздухе, змей ударился о палубу, заскользил по ней к перилам и с силой врезался в них. Суинберн вылетел из полотна, перелетел через перила и исчез снаружи.

Борясь с подступившей тошнотой, Бёртон подбежал к перилам и заглянул вниз.

Поэт улыбнулся ему. Ухватившись пальцами за край палубы, он качался над пропастью.

— Прямо как на скале Калвер! — воскликнул он, когда друг помог ему забраться на палубу. — Что будет сейчас?

— Окончательный расчет, надеюсь, — ответил королевский агент, вынимая шпагу. — Мы не можем позволить Дарвину и его компании продолжать свои безумные эксперименты. Люди должны иметь право сами строить свою судьбу, как по-твоему?

— Нет ли тут противоречия, Ричард?

— Отложим философские диспуты, Алджи. Сейчас нам надо попасть внутрь. У тебя есть револьвер?

Суинберн вынул из пиджака кольт.

Одобрительно кивнув, Бёртон стал осторожно ходить вокруг сооружения в центре. Огромный корабль вибрировал у них под ногами; они заглядывали в иллюминаторы и видели пустые комнаты со стульями и койками, офисы с письменными столами и шкафами, и технические помещения, в которых суетились люди, наблюдая за датчиками или регулируя клапаны.

Они прошли мимо двух дверей, ведущих в помещения, где работали люди. Третья дверь вела в коммутаторную, где находился только один технологист, — именно туда они и ворвались. Бёртон держал рапиру у горла человека, ожидая, когда Суинберн войдет в комнату и запрет дверь.

— Если хочешь жить, ни звука, — предупредил королевский агент.

Технологист сглотнул и кивнул, поднимая руки.

— Опиши мне устройство корабля, — приказал Бёртон. — Но коротко.

— Две палубы, — быстро ответил тот. — Эта с комнатами для экипажа, техническими и наблюдательными; все они располагаются вдоль центрального коридора. Лестницы оттуда ведут на главную палубу. Она намного больше этой. Вокруг центральной секции там восемь машинных отделений, которые находятся в точности под комнатами на этой палубе. В задней трети котлы, цистерны с водой, топки и запасы угля. В передней трети — кабина пилота.

— Отлично, — сказал Бёртон. — Дарвин на борту?

— Да, в кабине.

— Брюнель?

— Да. Скорее всего в турбинной.

— Бересфорд?

— Кто?

— Обезьяна.

— С Дарвином.

— Найтингейл?

— Эта не знаю, где.

— Спик?

— Это который с бэббиджем в голове?

— Да.

— Его нет. Он сошел перед вылетом. Наверное, на втором корабле, в «Чернеющих башнях». В нем оборудована медицинская лаборатория.

— Понял. Как незаметно добраться до кабины?

— Через две комнаты от этой находится склад, из которого спускается лестница. Она ведет в коридор обслуживания между турбинной и кабиной пилота. Из этого коридора можно попасть в оба помещения.

— Отлично. Ты нам очень помог.

— Ты обещал…

— Я не убийца, — ответил Бёртон. — Но придется лишить тебя сознания. Что ты выбираешь: удар в челюсть или месмеризм?

— Только не эти штучки-дрючки с сознанием! — воскликнул технологист.

И выставил вперед подбородок.

Бёртон ударил его.

Суинберн подхватил человека и аккуратно уложил на пол.

— Если бы они все были такими любезными, — пробормотал он.

— Алджи, я не в состоянии уложить их всех. Может, и тебе придется вывести из строя пару кретинов. Старайся не убивать никого. Целься в ноги.

— Понял.

Они открыли дверь и осмотрели коридор. Там никого не было, и они без проблем добрались до склада. Помещение было забито огромными свертками мягкого изоляционного материала. Спустившись по короткой лестнице в коридор обслуживания, они увидели стены, обшитые тем же самым материалом, по которым вились трубы и провода. На середине коридора, с каждой стороны, трубы изгибались над большими двойными дверями: одна дверь вела в турбинную, вторая — в кабину пилота. Бёртон чуть сдвинул последнюю и заглянул в большую комнату.

На ее дальнем конце — носу корабля — находилось огромное окно, перед которым, у руля, стояли два технологиста. Третий был у пульта, он держал в руке трубку для переговоров.

В центре зала, на металлическом троне, сидел Дарвин. Кабели связывали его с похожей на колесо горизонтальной структурой, прикрепленной к металлическому потолку; это очень напоминало то, что Суинберн видел на электростанции Баттерси.

Толстый кабель бежал по полу от Дарвина к автоматону, который некогда был Фрэнсисом Гальтоном. Автоматон стоял рядом с тележкой, к которой был привязан Джек-Попрыгунчик. Шлем, снятый с путешественника во времени, лежал на столике рядом.

Генри Бересфорд неуклюже расхаживал взад-вперед поблизости от пленника.

— Почему они не отвечают? — рявкнул он.

— Не знаю, сэр, — ответил человек с переговорной трубкой. — Но сейчас у нас не хватает людей, а повреждения в крыльях вызвали серьезную нестабильность. Все рабочие борются за спасение корабля.

— Они, но не она! — крикнул орангутанг. — Она медсестра, а не механик!

— Мы заметили, что она без ума от Брюнеля, — вмешался Дарвин.

— Ба! — хрюкнул орангутанг. — Иди, найди ее и приволоки сюда за волосы, черт побери. Мы не можем позволить Оксфорду умереть. Нам нужны его знания!

— Да, сэр, — ответил технологист, вставил переговорную трубку в гнездо и заспешил к двери.

Бёртон и Суинберн отступили и встали по обе стороны от нее.

Человек вышел, закрыл за собой дверь, увидел Суинберна и разинул рот, но успел лишь испустить сдавленный писк, потому что толстое левое предплечье Бёртона захлестнуло ему шею и сжало ее. Пальцами правой руки королевский агент надавил на нужные точки на шее человека, и через несколько секунд технологист потерял сознание.

Они оттащили его в угол и вернулись к двери.

Гальтон снимал с Оксфорда ходули, снабженные пружинами.

— Остроумное изобретение, — заметил Дарвин. — Хотя Брюнель оценит его лучше, чем мы.

— Да пошли они на хрен, эти сапоги, — встрял Бересфорд. — Когда мы будем в особняке наконец?

— Через десять минут, сэр, — ответил один из рулевых.

— Летите быстрее!

— Невозможно, сэр. Иначе крылья отвалятся.

— Меня задолбали ваши отговорки!

— Мы должны поддерживать в нем жизнь, пока не перенесем его в медицинский корабль, — сказал Дарвин. — Потом это будет неважно. Сестра Найтингейл сможет извлечь из него мозг и перенести в жизнеобеспечивающий контейнер. Там он будет…

Он запнулся. Его огромный двойной череп повернулся. Глаза-бусинки уставились на двух людей, которые молча вошли в помещение.

— Сэр Ричард Фрэнсис Бёртон собственной персоной… неужели? — пропел он своим замечательным голосом. — А с маленьким поэтом Суинберном мы уже знакомы.

Генри Бересфорд рывком повернулся к двери. Оскалив огромные зубы, он собрался прыгнуть на незваных гостей.

— Ноги, Алджи, — спокойно произнес Бёртон.

Суинберн поднял револьвер и выстрелил.

В стеклянном колпаке, прямо над правым глазом орангутанга, появилась дыра.

Суинберн ойкнул.

Из дыры потекла жидкость.

Бересфорд зажал отверстие пальцами, пытаясь остановить течь.

Но жидкость продолжала вытекать из выходного отверстия.

Каким-то чудом пуля не задела плававший в жидкости мозг.

Технологисту у руля повезло меньше. Пуля угодила в него, и он упал.

— Боже, — пробормотал поэт. — Прости, Ричард. Я не хотел.

— Сестра, сестра! Сбегайте за ней! — завизжал Бересфорд.

— Или за парой пробок, — предложил Суинберн.

— Убери свой ходячий труп от Оксфорда, Дарвин, — приказал Бёртон, пробираясь к тележке.

Существо с двойным черепом подчинилось; Гальтон отошел в сторону.

Бёртон посмотрел на Джека-Попрыгунчика. В безумных глазах блеснуло узнавание, и он сказал знаменитому исследователю:

— Ты умер в 1890-м. От сердечного приступа.

По спине Бёртона пробежала дрожь.

— Сэр! — воскликнул человек у пульта управления. — Я не могу справиться в одиночку! Корабль быстро теряет высоту!

— Делайте что-нибудь! — выл Бересфорд. — Где Найтингейл?

— Алджи, — велел Бёртон. — Выйди наружу и охраняй дверь. Не пускай никого. Делай все необходимое.

— Но… — начал было поэт.

— Суинберн! — рявкнул королевский агент. — В прошлый раз ты подчинился приказу наполовину. На этот раз надо больше. Ты понял?

— Да, сэр. — Суинберн вышел из помещения и закрыл за собой дверь.

— Будь ты проклят, Бёртон, — сказал Бересфорд, зажимая пальцами дыры в стеклянном колпаке. Жидкость продолжала вытекать. Верхняя треть мозга уже поднималась над поверхностью.

Бёртон снова взглянул на Оксфорда.

— Я знаю, кто ты такой, — сказал он. — И знаю, что ты пытаешься сделать.

— Ты умер в 1890-м, — повторил человек на ходулях.

— Это неважно. Все мы смертны. Лично мне больше интересно, что побуждает каждого из нас жить.

— Любопытно, — заговорил Дарвин.

— В своей жизни я принимал экстремальные решения и отваживался совершать то, на что подавляющее большинство людей не способно, — продолжал Бёртон. — Я даже сам не знаю, что влекло меня предпринимать эти…

— Попытка найти свое место, — объяснил Эдвард Оксфорд. Безумие исчезло из его глаз. — Найти себя. В детстве тебя перевозили из одной страны в другую. И с того времени ты ищешь островки стабильности. Вещи, с которыми ты можешь связать себя. Постоянные координаты.

— Координаты. Да, я понимаю, о чем ты.

— Они делают нас такими, какие мы есть, Бёртон. Они порождают нашу индивидуальность. Я совершил ошибку. Я выбрал, как одну из моих координат, событие в древней истории, которое, как я думал, позорит мое имя. Я пытался изгладить его из человеческой памяти и в конце концов уничтожил то, что делает меня мной.

По щеке Оксфорда скатилась слеза.

Дарвин хихикнул:

— Как просто, оказывается, сотворить новое будущее. Да. Мы в высшей степени очарованы. Возможности бесконечны. Однако мы должны установить, заменит ли одно будущее другое, или они будут развиваться синхронно. Как только у нас будет машина времени, мы создадим метод, который внесет в данную ситуацию полную ясность.

— Не дай ему завладеть костюмом, — прошептал Оксфорд. — Освободи меня. Теперь мне уже безразлично, что станется со мной, я человек, у которого нет продолжения, но позволь мне восстановить историю.

Бересфорд повалился на бок.

— Помоги мне, Дарвин, — пробулькал он. — Я чувствую, что засыхаю.

— Я изменил одну вещь, — сказал Оксфорд. — Одну-единственную! Но последствия изменили всё. Тебе не положено делать то, чем ты занимаешься сейчас!

— Проблема, Оксфорд, — ответил Бёртон, — состоит в том, что это будущее, которого не должно быть, нравится мне гораздо больше другого.

— Очаровательно. В высшей степени очаровательно! — проговорил Дарвин. — Мы видим человеческий организм, выбирающий свой путь эволюции!

— Освободи! — прошептал Генри де ла Пое Бересфорд, и из его горла вырвался ужасающий хрип.

За дверью раздался выстрел.

— Он опускается! — закричал человек у пульта управления.

— И если технологисты получат костюм, — продолжал Бёртон, — сама идея истории останется в прошлом.

— Мы падаем! — завопил пилот и бросился было к двери, но автоматон Фрэнсис Гальтон вырос перед ним, схватил его за шею и вернул на рабочее место.

— Мы приказываем вам вести корабль! — заявил Дарвин.

— Я не могу, не могу!

— Вы должны!

Бёртон наклонился и взял в руки голову Оксфорда.

— Вот с таким вот хладнокровием? — спросил путешественник во времени.

— Я делаю то, что необходимо, — ответил Бёртон.

— И чего ты хочешь достичь?

Сэр Ричард Бёртон посмотрел ему в глаза.

— Стабилизировать координаты.

— Наслаждайся перезагрузкой, — прошептал Джек-Попрыгунчик.

Бёртон крутанул голову Эдварда Оксфорда и сломал ему шею.

— Серьезная ошибка, — заверещал Дарвин. — Но что сделано, то сделано. А теперь выведите нас отсюда, пока судно не разрушилось. Возьмите труп, шлем и сапоги.

Королевский агент поглядел в иллюминатор и увидел перед собой «Чернеющие башни».

— Нет, Дарвин, — сказал он. — Мы уничтожим машину времени. Ваши эксперименты будут прекращены.

— Ой, нет-нет! Давайте сначала все обсудим, прежде чем действовать. Мы предлагаем вам, Бёртон, доступ к путешествиям во времени, которые наконец похоронят великий миф о боге, вмешивающемся в дела человеческие. Мы уничтожим абсурдные понятия о судьбе и предназначении. Мы выберем наш собственный путь через время. Мы натянем вожжи процесса эволюции и будем управлять им по собственной воле!

— И не будет никаких случайностей? — предположил Бёртон.

— Абсолютно точно! Сохраните машину времени!

— И вас?

— Да, и нас! Сохраните нас!

Бёртон взглянул в окно.

— Мы хотим услышать ваш ответ, — произнес Дарвин своим двойным голосом. — Что вы скажете?

Королевский агент подошел к двери. Он оглянулся на уродливого ученого.

— Прошу прощения, — сказал он. — Но дебаты сегодня не состоятся.

— Тот, кто достиг вершины эволюции, должен выжить! — крикнул Дарвин.

Бёртон открыл дверь и вышел. Суинберн держал сестру Найтингейл под дулом револьвера. На полу лежал человек, схватившись за раненый бок.

— Клянусь, я целил ему в ногу! — вскричал поэт.

Бёртон схватил сестру Найтингейл за руку и потащил к лестнице.

— Наверх! — приказал он.

— Нет, — ответила она.

Он сильно ударил ее по лбу, и она упала к нему на руки.

— Нет времени для нежностей, — пробормотал он. — Алджи, наверх!

Суинберн стал подниматься, Бёртон с женщиной на плечах — за ним.

Через минуту нос гигантского винтокорабля ударился о «Чернеющие башни». Древний особняк взлетел на воздух, превратившись в облако летающих кирпичей, камней и стекол. Сминаясь, металл заскрежетал, продрался через здание и грохнулся о землю.

Жители соседнего Уотерфорда были разбужены страшным взрывом. Полы под их кроватями затряслись, стекла задрожали, когда корабль, пропахав широкую борозду через все поместье Бересфорда, наконец замер в четверти мили за руинами особняка, превратившись в груду искореженного металла.

На миг повисла странная тишина; казалось, все кончилось. Но тут, один за другим, стало разносить вдребезги паровые котлы — последовали новые взрывы, корабль развалился на куски, они взвились в воздух на десятки метров, толстая пелена пара окутала место катастрофы.

И только тогда все стихло, не считая металлического лязга, с которым время от времени валились на землю обломки.

От «Чернеющих башен» не осталось ничего — только темное пятно в ландшафте.

Бёртон понятия не имел, сколько времени провел без сознания. Он завернулся в рулон изоляционного материала, и его швыряло по всему складу, пока не вытрясло все чувства. Сейчас, когда они вернулись, он осторожно осмотрел свои руки и ноги, и, хотя правое предплечье болело там, где его пронзил клинок Олифанта, все кости были целы.

Выпутавшись из ткани, он выбрался на перекошенную, накренившуюся палубу, вытащил из кармана фонарь и в его слабом свете оглядел развалины. Склад был разорван почти пополам; пол встал на дыбы, через широкую неровную щель в потолке сверкали звезды.

Повсюду валялись свертки с изоляцией; тот, в который он упаковал сестру Найтингейл, развернулся, и она, неловко раскинувшись, лежала посреди разгрома. Он подполз к ней; она была жива, но без сознания.

Сверток с Суинберном оказался прямо под переплетением балок, упавших с разрушенной крыши. Длинная узкая полоса металла проткнула материю насквозь прямо посередине, и на другом конце Бёртон с ужасом увидел яркое пятно. На мгновение он подумал, что его друг погиб, но потом осознал, что это копна его рыжих волос.

— Алджернон, — позвал он. — Ты слышишь меня?

— Да, — раздался приглушенный ответ.

— Я сейчас вытащу тебя оттуда. Над тобой груда обломков. Ты ранен?

— Что-то острое воткнулось мне в левую ягодицу. И совсем не доставляет кайфа!

— Я помогу тебе.

— А ты, Ричард? Ты цел?

— Да, только все мозги всмятку. Держись! Я слышу какое-то движение. Может, мой свет привлек чье-то внимание.

Он услышал звук сдвигаемого металла и подумал, что это прилетел на винтостуле инспектор Траунс. Однако шум усилился, и Бёртон понял: приближается что-то намного более тяжелое, чем винтостул.

Он взглянул вверх и увидел, как механическая рука схватила край исковерканной крыши и с ужасным скрипом отогнула металл наружу.

В поле зрения ворвался Изамбард Кингдом Брюнель, нависнув, словно башня. Его руки с одной стороны были изломаны и перекошены.

На мгновение установилось молчание, которое нарушало лишь хрипение его мехов. Потом он прозвенел:

— Она жива?

— Да, — ответил Бёртон. — Просто без сознания. Я обернул ее этим материалом, чтобы защитить от ударов.

Пауза, потом руки протянулись в помещение, скользнули под лежащую ничком медсестру и вынесли ее наружу.

— Благодарю вас, сэр Ричард, я перед вами в долгу, — прозвенел огромный механизм.

Он исчез из виду, и было слышно, как он тяжело ступает по обломкам, сходит на землю и его шаги замирают вдали.

Бёртон стал убирать упавшие балки, которые завалили Суинберна.

Через какое-то время в воздух поднялся и улетел винтокорабль.

— Это медицинская лаборатория, — сказал он поэту. — На борту Спик. Хотел бы я знать, куда он отправится вместе с Брюнелем?

Минут через десять приблизился прерывистый стук винтостула. Бёртон взобрался на крышу разрушенного корабля и махнул детективу Траунсу.

И тут страшная усталость навалилась на него.

— Боже мой, — пробормотал он. — Африка — детская игра по сравнению с этим.

— Невероятно! — в который раз воскликнула миссис Энджелл. — Бедный мистер Спик! Я не считаю, что он был плохим человеком, хотя, возможно, немного неразборчивым в средствах и связях… Но он, безусловно, не заслужил того, чтобы попасть в руки этой банды. Что с ним станется теперь?

— Не знаю, но чувствую, что мы еще увидимся.

Миссис Энджелл сидела за одним из письменных столов Бёртона и делала вторую копию с его рапорта.

Со времени битвы при Олд-Форде прошло два дня.

— Да, сэр Ричард, ваш почерк оставляет желать лучшего. Вы бы порылись на чердаке. Если не ошибаюсь, там осталось механическое устройство для письма, которое изобрел мой покойный муж. Кажется, он называл его «автописец». Вы играете на нем, как на пианино, жмете на клавиши, и он печатает на бумаге, как в типографии.

— Благодарю вас, миссис Энджелл; действительно, это может понадобиться.

Пожилая дама встала и потерла затекшую спину. Она передала копии Бёртону и повернулась к двери.

— Пойду на кухню. Ваши гости будут где-то через полчаса. Приготовлю пока закуску.

— О, спасибо!

Она вышла.

Бёртон скатал одну из копий и положил в коробку, которую вставил в трубу для сообщений. Струя пара — и рапорт помчался в Букингемский дворец. Спустя несколько секунд вторая копия уже летела на Даунинг-стрит, 10.

Потом он приготовил кабинет к приему гостей: разжег камин, расставил вокруг него кресла, налил в графин бренди.

После чего уселся и полчаса читал.

Первым пришел Алджернон Суинберн. Как и Бёртон, он был весь в синяках и ранах и даже слегка прихрамывал.

— Я только что видел на улице твоего юного газетчика Оскара, — сказал он. — Он передает тебе поздравления и надеется, что ты быстро поправишься.

— Как он пронюхал об этом? — воскликнул Бёртон. — Никто ведь ничего прессе не сообщал!

— Ну, ты же знаешь, кто такие эти мальчишки, — ответил Алджернон, осторожно опускаясь в кресло. — Они знают слишком много о слишком многих. Он, кстати, сказал еще одну фразу, которая мне понравилась: что тебе в настоящее время можно пережить все, кроме смерти, и загладить все, кроме хорошей репутации.

Бёртон засмеялся.

— Язва — оптимист. Не думаю, что наша победа улучшит мою репутацию. Ричарда Бёртона могут избить и изранить, но Головорез Дик всегда будет жив и здоров.

— Может, это и так в определенных кругах, но не сомневайся: в глазах короля Альберта и лорда Пальмерстона твои акции здорово поднялись, а ведь именно это имеет значение. Я выпью немного бренди… в чисто медицинских целях… ладно?

— Как ты, Алджи? Поправляешься?

— Да, хотя левое полупопие жутко болит. Боюсь, поклонникам маркиза де Сада придется подождать, пока я опять смогу присоединиться к ним.

— Плохие новости для лондонских заведений сомнительной репутации, — заметил Бёртон, наливая поэту бренди. — Придется им затянуть ремни, прости за каламбур.

— Спасибо, — сказал Суинберн, беря стакан. — Судя по громыханию на лестнице, сюда идет старина Траунс.

Дверь открылась, и в комнату вошел кряжистый человек из Ярда.

— Привет обоим! — Он швырнул цилиндр на стол. — Опять проклятый туман! Это время — настоящее золотое дно для преступников. В ближайшие дни на работе у меня будет сплошной ад. Кстати, Бёртон, что этот чертов Джек-Попрыгунчик имел в виду?

— Когда? — спросил королевский агент.

Траунс тяжело опустился в кресло и вытянул ноги поближе к огню. Он взял предложенную Бёртоном сигару.

— Он сказал «наслаждайся загрузкой»… это еще что такое?

— Нет. Он сказал «наслаждайся перезагрузкой». Любопытная формулировка. Язык — весьма пластичная вещь, старина; он подвержен процессу, сходному с эволюцией по Дарвину: какие-то части становятся ненужными и отмирают, зато появляются новые, отвечающие специфическим требованиям. Не сомневаюсь, что слово «перезагрузка» имеет очень специфическое значение в будущем. По крайней мере, в его, Джека, будущем.

— А по-моему, смысл достаточно ясен, — задумчиво произнес Суинберн. — Снять с себя старый груз и взвалить на плечи новый — все равно что подготовить себя к новому и, возможно, долгому путешествию. Твои старые припасы больше не годятся, и ты перезагружаешься, прежде чем идти дальше. Ну… как переседлать лошадь.

— Хорошее объяснение, — согласился Бёртон. — И подходит по контексту.

Он передал Траунсу бренди, налил себе, уселся в кресло и закурил.

— Детектив-инспектор Честен должен быть с минуты на минуту. Вы помирились?

— Еще бы! — с энтузиазмом откликнулся Траунс. — Парень спас меня от вервольфа. Хоть он и выглядит, как борзая, но сражается, как тигр! Я видел, как он схватил человека вдвое больше себя — и шмякнул негодяя на землю! Кроме того, когда пыль улеглась, он подошел ко мне, потряс руку и извинился, что сомневался во мне. Просто глупо иметь зуб на такого парня!

— Ой! — взвизгнул Суинберн. — Проклятый пес здесь?!!

— Фиджет, ко мне! — приказал Бёртон. — Извини, Алджи, я и забыл, что он в комнате!

Пес повесил голову и поплелся к хозяину. Послушно усевшись у его ног, он стал жадно поглядывать на щиколотки Суинберна.

— Долбаный паразит… — пробурчал поэт.

— Этому «долбаному паразиту» ты обязан жизнью, — заметил Бёртон. — Извините, я на секунду.

В трубе для сообщений что-то загрохотало. Бёртон открыл дверцу и достал ящичек. Сообщение было от Пальмерстона:

«Бёрк и Хэйр разобрали обломки. Идентифицированы останки Дарвина, Гальтона, Бересфорда и Оксфорда. Костюм — машина времени — найден и уничтожен. Отличная работа!».

— Пальмерстон пишет, что машина времени уничтожена, — сказал он гостям.

— Ты ему веришь? — спросил Траунс.

— Нет. Но надеюсь, что ее спрячут от греха подальше.

— Мы можем только надеяться, — прошептал Суинберн.

Вошла миссис Энджелл с подносом, на котором находились холодное мясо, соленья, нарезанный хлеб и кофейник. Вслед за ней появился детектив Честен.

— Извините, опоздал. Ехал на паросипеде. Сломался. Чертовы штуки!

— Садитесь, Честен. Большое спасибо, миссис Энджелл.

Домоправительница недовольно посмотрела на обильно нафабренные волосы детектива, очевидно, опасаясь за благополучие вышитых чехлов, и удалилась.

Честен сел в кресло, отказался от бренди и закурил трубку.

— Арестованы сто шестнадцать человек, — объявил он. — Семьдесят два — «развратники». Сорок четыре — технологисты. Предъявлено обвинение в насилии.

— А Брюнель? — спросил Бёртон.

— Он не найден. Обвинение предъявить некому.

— Откровенно говоря, — добавил Траунс, — наш главный комиссар не желает обвинять его. Для подавляющего большинства населения национальный герой Изамбард Кингдом Брюнель умер два года назад. Власти не выгодно признавать, что он еще жив, превратился в нечто непотребное и, судя по всему, перешел границы этики.

— Флоренс Найтингейл? — поинтересовался Суинберн.

— То же самое, — ответил Честен. — Никаких обвинений.

— Вот она очень странная, — пробормотал поэт.

— Не настолько, как Эдвард Оксфорд, — проворчал Траунс. — Я все еще не могу принять тот факт, что человек, пытавшийся остановить убийцу королевы Виктории, сражался с собственным предком и, одновременно, был тем самым прыгуном на ходулях, который промчался мимо меня, тем самым Джеком, который выпрыгнул из-за деревьев, и тем самым человеком, с которым мы сражались около Олд-Форда спустя двадцать лет! Боже мой! Путешествие во времени! Это немыслимо! Как с этим справиться?

Бёртон выпустил струю дыма.

— Это самое меньшее из всего, — сказал он. — Мы устранили причину, но не исправили нанесенный ущерб. Нужно признать, что мы живем в мире, который не должен существовать. Оксфорд изменил историю. Одно его присутствие вызвало рябь на поверхности времени и пространства, которая исказила все. Если я не ошибаюсь, этот период должен называться викторианским, но, если вы встанете и выглянете в окно, то увидите лишь отдаленное подобие той реальности, которая была бы, если бы он никогда не путешествовал через время.

— И мы сами изменились, — добавил Суинберн. — Наша эпоха дает нам дополнительные возможности и бросает другие вызовы, и мы на самом деле не такие, как люди в истории Оксфорда!

— Если вообще считать это его историей, — пробормотал Траунс.

Сэр Ричард Фрэнсис Бёртон неудобно поерзал в кресле.

Женись на своей любовнице, Бёртон. Остепенись. Стань консулом в Фернандо-По, в Бразилии, в Дамаске, в любой долбаной дыре, куда тебя засунут.

Оставшуюся часть вечера мужчины отдыхали и обсуждали дела. К тому времени, когда гости собрались уходить, на город опустился знаменитый лондонский смог, с темного неба посыпался пепел. Они подождали, пока не услышали шум экипажа, подозвали его и попрощались с хозяином.

Бёртон вернулся в кабинет и уселся в кресло с книгой на коленях. Глаза скользили по словам, не вникая в их смысл. Рука свешивалась через подлокотник, пальцы лениво ласкали уши Фиджета.

Королевский агент посмотрел на собаку.

— Я убил человека, Фиджет; хладнокровно сломал ему шею вот этими руками. Пальмерстон сказал бы, что это мой долг, что я должен был сделать это ради империи. Но правда в том, что я сделал это исключительно ради того, чтобы сохранить мою жизнь такой, какая она сейчас!

Он откинулся на спинку и, используя технику суфиев, сосредоточился на внутреннем «я», пытаясь понять, не отяготил ли он себя новым кармическим грузом.

Стук в окно вырвал его из медитации. Фиджет залаял. Это был болтун.

— Сообщение от подонка Генри Арунделла. Давайте увидимся завтра в полдень в «Венеции». Конец сообщения.

— Ответ… — сказал Бёртон. — Сообщение начинается. Я согласен. Конец сообщения.

— Что-то слишком кратко, хренов недоумок!

На следующее утро он нырнул в костюм сикха и отнес мешок книг Жуку; вернувшись домой, он вымылся, переоделся и сквозь туман отправился к «Венеции». Он пришел немного раньше и, после того как один из швейцаров смахнул золу с его шляпы и плеч, уселся в гостиной и стал ждать, задумчиво разглядывая серебряную голову пантеры на трости. Вскоре появился отец Изабель.

Они обменялись рукопожатием. У этих двоих были непростые взаимоотношения: они относились друг к другу без симпатии, но с уважением.

Мать Изабель никогда не одобряла выбор дочери. Во-первых, она была католичкой, а Бёртон, по слухам, был мусульманином, хотя на самом деле он не верил ни в бога, ни в черта. Во-вторых, имела значение его репутация — темные слухи и общее мнение: он не из нашего круга.

Генри Арунделл не страдал такими предрассудками. Но он любил дочь и хотел для нее самого лучшего. Надо сказать, он тоже сомневался, что Бёртон будет хорошим супругом.

Они сели.

— Она исчезла, — без всяких предисловий объявил Арунделл.

— Что? Куда? — изумился Бёртон.

— Изабель сложила вещи и уехала из дома несколько дней назад, 21-го числа. Мы решили, что между вами что-то произошло, и она уехала, чтобы все обдумать. Вчера мы получили вот это. Он протянул Бёртону письмо.

«Триест, 25 сентября 1861 года.

Мои самые дорогие мама и папа!

Ричард разорвал нашу помолвку, и я чувствую, что моя жизнь окончена, во всяком случае та, которой я жила, и та, которую я надеялась прожить.

С первого же мгновения, десять лет назад в Булони, когда я увидела его, я считала, что судьба предназначила меня ему. Я рассчитывала, что мы вместе уедем на Восток и там осядем. И теперь для меня непостижимо, почему он сам лишил меня этой судьбы.

Как могло будущее, которое, как мне казалось, выложено из камня, так измениться по прихоти человека? Неужели Жизнь так непостоянна, что нас бросают из стороны в сторону чьи-то — не наши! — причуды?

Я не в состоянии это вынести.

Мама, папа, я буду хозяйкой собственной судьбы! Я буду отвечать за свои ошибки и радоваться своим победам! Мир вокруг меня может изменяться, но я сама буду выбирать, как встретить эти изменения и разочарования; я, и никто другой.

Этот мир! Теперь я понимаю, что мы обитаем в двух мирах. Есть более широкий мир, в котором мы живем, хотя и видим лишь часть его, и есть другой, состоящий из непосредственных влияний тех, кто формирует нас.

Первый расширяет нас, второй — сужает. Ричард из второго мира; от него я получала чувство собственного бытия, его границы и свойства. Теперь он ушел, и я чувствую, что мои границы исчезли.

Что я должна сделать? Должна ли я отступить от бреши и спрятаться от несправедливого внешнего мира? Или я должна вытечь из нее, открыть новые возможности и сама принять новую форму?

Вы знаете вашу дочь, дорогие родители! Я не отступлю!

Ричард сделал невозможным мое давно лелеемое видение будущего. Должна ли я вообще отказаться от него? Нет, говорю я! Нет!

Я в Триесте, на пути в Дамаск. Я не знаю, что ждет меня там. И меня это не волнует. Я собираюсь, по меньшей мере, создать такую Изабель Арунделл, которую определяет ее собственный выбор.

Я не знаю, когда вернусь.

Я напишу.

Вы для меня дороже, чем когда бы то ни было.

С глубочайшей любовью,

ваша Изабель».

— Она упрямая, как бык! — воскликнул Бёртон, возвращая письмо Генри Арунделлу.

— И всегда такой была, — согласился он. — В точности, как ее бабушка, можете мне поверить. Но почему вы расстались? Я думал, что вы ее любите!

— Я действительно люблю ее, сэр. Вы не ошибаетесь. Но лорд Пальмерстон поставил меня перед выбором: или я принимаю жалкое консульство на гнилом острове, или я служу стране на исключительно опасной должности, которая, однако, дает возможность более высокой самореализации. В любом случае Изабель, стань она моей женой, оказалась бы в большой опасности. Я разорвал нашу помолвку, для того чтобы защитить Изабель.

Арунделл крякнул:

— И в результате она собирается бродить по Арабскому Востоку одна, и там, конечно, ее жизнь в полной безопасности!

— Знаете, сэр, пусть вас не обманывают общепринятые мнения. Арабы — благородная раса, и среди них Изабель будет не в большей опасности, чем, скажем, в Брайтоне. Лондон в сотни раз опаснее, чем Дамаск.

— Вы уверены?

— Клянусь. Британская империя заинтересована в том, чтобы изображать другие культуры варварскими и нецивилизованными; тогда будет меньше протестов, когда мы завоюем их и присвоим природные ресурсы, принадлежащие им. Такая лживая пропаганда позволяет внушать, что мы придерживаемся высоких моральных принципов.

Арунделл неудобно заворочался в кресле. Такие непатриотичные речи ему явно не нравились.

— Как бы то ни было, — проворчал он, — я не пляшу от радости, скорее, наоборот. Я беспокоюсь о благополучии своей девочки и возлагаю на вас всю ответственность.

— Не могу ничем помочь, сэр. Я принимаю решения, которые считаю лучшими. И она принимает решения, которые считает лучшими. И вы делаете то же самое. Мы все действуем, исходя из того, что мы знаем, видим и слышим, и из того, что чувствуем. Совершенно очевидно, что ни один из нас не действует под влиянием одинаковых обстоятельств. Вот почему, сэр, будущее всегда неопределенно.

Генри Арунделл встал и надел шляпу.

— Я остаюсь при своем мнении, сэр, — сказал он с нескрываемым возмущением.

Бёртон поднялся.

— И я.

Отец Изабель кивнул и ушел.

Сэр Ричард Фрэнсис Бёртон подошел к бару и глотнул виски. Спустя несколько минут, надев цилиндр и пальто, он вышел из отеля и, помахивая тростью, направился к Монтегю-плейс.

Его обнял густой смог.

Было тихо.

Было таинственно.

Было безвременно.

«Такое ощущение, — подумал он, — что на самом деле мой мир не существует».