Во время своего путешествия по Южно-Африканскому Союзу я неоднократно вспоминал Древнюю Грецию и другие страны классического мира. А провоцировали меня на это поразительная прозрачность здешнего воздуха и архитектура сэра Герберта Бейкера. Мне до сих пор кажется странным, что этот кусочек земного шара — который привел бы в восхищение древних греков и всех обитателей эллинистического мира и который, несомненно, возбудил бы прагматический интерес у древних римлян — так и остался сокрытым от их цивилизаций.

Подобные мысли часто посещали меня в начале путешествия. Вопреки предупреждениям моих искушенных друзей, долгий перелет в Южную Африку вовсе не показался мне утомительным. Напротив, он доставил мне огромное удовольствие. За те тридцать шесть часов, что я провел в воздухе, мне удалось увидеть большую часть огромного Африканского континента. Я видел Северную Африку и место, где когда-то стоял славный Карфаген; затем моему взору предстала долина Нила, которая зеленой змеей пересекает две пустыни. А к тому времени, как начало темнеть, мы уже миновали обжитые районы Африки и летели над безлюдной землей, простиравшейся до самого горизонта. На следующее утро я проснулся и первым делом бросил взгляд в иллюминатор. Мы летели над диким бушем, где безраздельно царствовали мухи цеце, москиты и засуха, и лишь иногда тень от нашего самолета накрывала стадо диких слонов. И такой монотонный пейзаж сопутствовал нам весь день. Тем не менее полет над этой труднопроходимой и малообжитой землей составил, пожалуй, самую интересную и поучительную часть моего воздушного путешествия.

Теперь мне стало ясно, почему обитателям древнего мира не удалось открыть и колонизировать Южную Африку, почему попытка Нерона отыскать истоки Нила исчерпалась по достижении Судана и почему для древних греков и римлян Африка ограничивалась лишь северным поясом, от Танжера до дельты Нила. Дело не в лени или нерасторопности древних жителей. Просто в ту эпоху еще не существовало приемлемого пути через пустыни и бескрайний буш. В противном случае древние египтяне, эллины и римляне не преминули бы им воспользоваться и наверняка создали бы в Южной Африке цивилизацию, подобную той, которая существовала на севере континента. И хотя говорят, что история не знает сослагательного наклонения, но мне видится очень заманчивым поразмышлять над тем, как изменились бы мировые торговые пути, если б Южную Африку открыли во времена Александра Македонского; или какой эффект произвели бы на древнеримскую экономику южноафриканские алмазы и золото, если бы их обнаружили в эпоху цезарей.

Увы, ничего этого не произошло. Храмам Амона-Ра не суждено было появиться на просторах Трансвааля и Свободного государства; Капские горы так и не увидели блестящих городов, подобных Пергаму; а древнегреческие храмы никогда не отражались в теплых водах Индийского океана. Южная Африка, подобно ее северному двойнику, оказалась в роли острова, надежно защищенного от вторжения с севера пустынями и бушем, а с запада — морскими просторами. И эта изоляция продолжалась практически до нашего времени. Южная часть континента, прославившегося своими пирамидами, так и оставалась на протяжении веков неизвестной миру. Она терпеливо ждала своего часа, чтобы вместе с Новым Светом быть открытой в эпоху Васко да Гамы и Колумба.

И еще одна интересная мысль посетила меня пока я летел над Северной Африкой. Я подумал, что за всю историю человечества лишь два народа рискнули принести европейскую цивилизацию на африканскую землю. Южноафриканцы разделяют эту честь с древними греками и римлянами, которые на протяжении веков колонизировали Северную Африку. Сомневаюсь, что современные южноафриканцы когда-либо задумывались о своих далеких предшественниках. А напрасно, ведь победы античных завоевателей (и в особенности поражения) могли бы стать бесценным опытом для нынешних колонизаторов.

Грустно думать, что великая цивилизация, некогда существовавшая в Северной Африке, не оставила после себя ничего, кроме кучки руин. Некоторые из них, например, Тимгад, и поныне являют собой довольно внушительное зрелище. Что же касается римского Карфагена — города, по размерам и величию способного затмить дюжину Йоханнесбургов, — то он попросту бесследно исчез. Великолепные храмы, колоннады, театры, библиотеки, бани, триумфальные арки и акведуки — все это оказалось разрушенным и погибло от рук пришлых варваров. Лишь имена великих африканцев — таких как Тертуллиан и святой Августин — напоминают о том, что Европа когда-то процветала на севере Африки.

Кто-то может сказать: какой смысл предаваться грустным размышлениям о судьбе Северной Африки, если ты в этот миг летишь на противоположный конец материка — в Южную Африку? Ведь маловероятно, чтобы обстоятельства, приведшие Римскую Африку к падению, столетия спустя в точности повторились на юге Африки. На это хочу возразить, что обе цивилизации — и древняя, и современная — призваны решить по сути одну и ту же проблему, а именно: как обеспечить собственную безопасность в окружении варварских племен? Не следует забывать, что очаг цивилизации всегда оказывается на положении осажденной крепости. Это общее правило, которое срабатывает всегда и везде. Независимо от года на календаре и от цвета кожи участников этой драмы. И нынешние враги цивилизации проявляют не больше готовности (или способности) воспринять культурные ценности, чем это было в четвертом веке.

Вот с какими мыслями я прилетел в эту страну неотразимой красоты. Выйдя же из самолета, я сразу очутился среди людей такой доброты и сердечности, какой не встречал нигде прежде. В ходе своих странствий по Южной Африке мне удалось узнать много нового для себя и, смею предположить, для многих жителей Европы и Америки. Данная книга является попыткой облечь в слова то удовольствие, которое я испытал во время своего путешествия. Ее ни в коем случае не следует рассматривать как исследование многочисленных проблем Южной Африки. Любой приезжий иностранец (каким бы компетентным он себя ни считал изначально) очень скоро начинает понимать, сколь сложны и неоднозначны эти проблемы. И чем дольше он пробудет в стране, тем меньше готовых решений у него останется. Скорее всего, он покинет Южную Африку в том же состоянии, в каком уезжал из нее я сам: увозя в сердце горячее восхищение жителями этой страны, приправленное изрядной долей раздражения против тех, кто берется судить об их родине, даже не потрудившись лично познакомиться с нею, а лишь опираясь на чужие (и не всегда добросовестные) свидетельства.

Нашим современникам, уже познавшим ненадежность и враждебность современного мира, может показаться, что Южной Африке выпала невероятно счастливая судьба. Действительно, эта страна не испытала на себе разрушительного действия войны, она не знала экономических кризисов и не обременена государственными долгами. Уже без малого полстолетия жители Союза наслаждаются относительно спокойной и обеспеченной жизнью, не зная жгучей боли потерь и разочарований, выпавших на долю европейцев. Наверное, жители прочих — менее счастливых и солнечных — краев задаются вопросом: да понимают ли южноафриканцы, как им повезло? Ведь вера в непрерывное процветание страны, а, следовательно, и в их собственное светлое будущее призвана поддерживать людей в минуты временных трудностей и сомнений. И нам, глядящим на это со стороны, остается только скрестить пальцы на удачу и помолиться, чтобы судьба и в дальнейшем была милостива к этому счастливому доминиону. Наиболее болезненной проблемой для Южно-Африканского Союза является застарелая вражда между англичанами и бурами (хотя большинство иностранцев и не принимают ее всерьез). Тем, кто помнит темное прошлое человечества (с его многочисленными кровавыми эпизодами), вражда эта может показаться не более чем глупой ссорой между братьями, которые не могут договориться, по какой железнодорожной ветке направить свой шикарный комфортабельный экспресс.

Если бы я задался целью упомянуть всех жителей четырех южноафриканских провинций, которые одарили меня своим теплом и любовью, то книга моя превратилась бы в объемистый каталог имен и фамилий. Я уже лично поблагодарил каждого из этих людей на их уютных верандах и здесь могу только подтвердить свою признательность. Гостеприимство является одной из старейших традиций Союза. Любого путешественника повсюду ждет теплый, радушный прием. И это двойная радость, ибо отрадно не только непосредственно ощущать это тепло, но и вспоминать впоследствии.

Я испытываю глубокую признательность ко всем авторам, кто писал и пишет о Южной Африке. Их труды оказали мне неоценимую помощь в ходе путешествия по Союзу и дальнейшего написания книги. Пусть знаком моей благодарности станет библиография, приведенная в конце книги. Очень надеюсь, что ссылки на этих авторов заинтересуют моих читателей и подвигнут их на более глубокое знакомство с указанными источниками. Отдельную благодарность хотел бы выразить мистеру Уинстону Черчиллю за его любезное разрешение опубликовать письмо, которое он написал памятной декабрьской ночью 1899 года, когда бежал из тюрьмы Претории. Этот уникальный документ на протяжении многих лет хранился как семейная реликвия, и я очень признателен жительнице Барбетона, миссис О. Э. де Суза за предоставленную возможность с ним ознакомиться. Я получил послание от мистера Черчилля, в котором он выражает свое согласие на публикацию письма и, между прочим, пишет: «Вы вольны опровергнуть историю о том, что мне якобы пришлось переплывать реку Апис». Вот так канула в лету одна из самых привлекательных (и самых несерьезных) легенд Южной Африки.

Прошло тридцать шесть часов с того момента, как я холодным октябрьским утром покинул Лондон. И вот наш самолет приземлился в аэропорту неподалеку от Йоханнесбурга. Я вышел в теплую африканскую ночь, испытывая приятное чувство отрешенности и нереальности всего происходящего. Казалось даже странным, что работники таможни видят и слышат меня.

Над просторами Трансвааля бушевала сильнейшая летняя буря: где-то вдалеке грохотал гром, ночное небо то и дело освещалось фиолетовыми сполохами. Я, как был, в теплом зимнем пальто, уселся в машину и поехал в сторону города. Вначале за окном мелькала лишь непроглядная чернота душной африканской ночи, но вскоре очередная вспышка молнии — подобно профессиональному фокуснику — явила нашему взору удивительные белые пирамиды, которые на поверку оказались отвалами местных золотых рудников. Вслед за тем на горизонте обозначились темные очертания приближающегося мегаполиса. Я рассматривал непривычный пейзаж и забавлялся мыслью, что на мне та самая одежда, которую я минувшим утром надел в Лондоне.

В гостинице меня проводили в роскошную спальню. Я уселся на кровать, с нетерпением ожидая, когда же наконец принесут мой багаж. Мне хотелось поскорее освободиться от надоевшего (и явно здесь неуместного) пальто, а заодно и от того ирреального ощущения свободы, которое оставило во мне недавнее перемещение во времени и пространстве. Сам по себе перелет был не слишком обременителен — я просто-напросто отсидел тридцать шесть часов в удобном кресле, но вот прибытие в конечный пункт выбило из привычной колеи. Я чувствовал себя вымышленным персонажем какого-то приключенческого романа.

Тем временем раздался стук в дверь, и в номер вошел носильщик с багажом. Это был чернокожий и босоногий зулус, одетый на манер маленького мальчика — белые шорты и такая же кипенно-белая туника. Его наряд странным образом контрастировал с гладкой черной кожей, которая лоснилась, словно намазанная маслом. В мочках ушей у него торчали нелепые деревяшки, смахивавшие на крашеные бобины для пряжи. На левой щиколотке поблескивал тонкий медный браслет.

По-английски зулус не понимал, но нам удалось объясниться жестами: слуга интересовался, внести ли багаж в спальню или оставить снаружи под дверью. Получив на чай шесть пенсов, он согнулся в поклоне и сложил ладони в благоговейном жесте — так, словно я вручил ему по меньшей мере Священный Грааль.

Чуть позже стук в дверь повторился. Появилась седовласая женщина в темном платье.

— Добрый вечер, сэр, — приветствовала она меня. — Желаете получить утренний чай?

— Вы из Глазго! — сразу же догадался я. Это выглядело невероятным совпадением!

— О нет! — рассмеялась женщина. — В Глазго я и вовсе не бывала. Родилась в Кейптауне, сюда приехала много лет назад в повозке, запряженной волами. А вот моя матушка, та точно приехала из Шотландии.

— Наверняка из Глазго! — продолжал настаивать я.

— Нет, сэр, — упрямо помотала головой женщина. — Она родом из Пэйсли.

Покинув номер, я остановился перед лифтом. Его обслуживал маленький мальчик-индус: он широко распахнул двери лифта, сияя белозубой улыбкой. Внизу в ресторане играл оркестр, и метрдотель, итальянец по национальности, радушно проводил меня за стол, на котором красовалась огромная ваза с летними цветами.

Я знал, конечно, что Южная Африка значительно выросла и развилась за последние пятьдесят лет, но должен признаться, слабо представлял себе масштабы этого роста. То, что я увидел в Йоханнесбурге, поразило меня до глубины души. Само название города, подобно легендарному Клондайку, ассоциируется с периодом золотой лихорадки и вызывает в памяти соответствующую картину: хаотически разбросанные шахты в окружении жалких жестяных лачуг. Именно так и выглядел Йоханнесбург полвека назад. Однако сейчас все разительным образом переменилось. Выйдя поутру прогуляться по городу, я увидел нечто среднее между маленьким Нью-Йорком и столичным Кингстоном на Ямайке.

Со всех сторон меня окружали высокие здания из мрамора и белого бетона. Приятное разнообразие вносили лепные украшения в духе эдвардианского Ренессанса и живописные веранды из кованого железа, знакомые нам по голливудским фильмам о Диком Западе. Именно на такой веранде обычно стоит главная героиня и машет платком своему возлюбленному, в то время как доблестный шериф невозмутимо посасывает манильскую сигару. По мостовым двигался плотный поток автомобилей, на тротуарах же толпились белые и черные представители человеческой расы.

Обычный, в общем-то, городской пейзаж, однако яркий солнечный свет придавал ему оттенок некоторой экзотической романтики и удачно маскировал неизбежную неряшливость большого мегаполиса.

Прежде всего я направился на Центральный почтамт отбить каблограмму друзьям. Пристроившись в хвост очереди, целиком состоявшей из чернокожих аборигенов, я стал с интересом их разглядывать. Это были веселые, беззаботные люди с широкими улыбками на лицах и все, как на подбор, с прекрасными зубами. Некоторые были обряжены в полувоенное хаки из тонкого тика или поношенные костюмы европейского образца. Другие, подобно носильщику из гостиницы, предпочитали национальную униформу — они выглядели шестифутовыми статуями в белых шортах и безрукавках. Когда я наконец добрался до стойки, сидевший там клерк страдальчески поднял брови и объяснил, что я впал в непростительную ошибку: вошел в дверь для цветных посетителей и, соответственно, встал не в ту очередь — «не для белых». Очевидно, я медленно учусь на ошибках, ибо позже совершил аналогичный промах. Я долго тосковал на остановке, провожая взглядом проезжающие мимо автобусы, ни один из них не пожелал передо мной остановиться. В конце концов кто-то из чернокожих горожан сжалился надо мной, специально пересек улицу, чтобы растолковать мне: оказывается, я опять-таки встал на остановке «для цветных». Нужная мне остановка обнаружилась неподалеку, и тут уж автобус с готовностью распахнул двери перед белым баасом.

Таким образом мне мягко указали на мое законное место в местной иерархии. Это непреложный закон южноафриканской жизни, который надлежит постигнуть каждому чужестранцу: любой белый человек по праву своего рождения принадлежит к некой аристократической касте и, как следствие, должен нести бремя ответственности и сопутствующих проблем. А бесчисленное множество чернокожих южноафриканцев с готовностью ему в том помогает. Честно говоря, «помощников» этих такое количество, что с непривычки легко и растеряться. Они толпятся повсюду, подстерегая шанс стать вашим поваром или домашней прислугой! Уже вечером, укладываясь в постель, я размышлял: а много ли сыщется белых граждан, которые собственноручно чистят свои ботинки, моют посуду и прибираются на кухне? Пришел к выводу, что немного (если таковые вообще существуют). Водитель такси, устроивший мне получасовую экскурсию по городу, сообщил, что у его жены есть слуга, так называемый «помощник по хозяйству». По словам этого немолодого уже англичанина, выросшего в семье с прислугой, в тот самый миг, как приехал в Южную Африку, он вновь окунулся в благословенную атмосферу детства и ранней юности. Стоит ему позвонить в колокольчик, и кто-нибудь обязательно отзовется. Почтительное обращение «сэр», которое в Англии практически вышло из обращения — если не считать, конечно, привилегированных школ для мальчиков, — здесь, в Южной Африке, по-прежнему в ходу, трансформировавшись в местное словечко баас, искаженное «босс». Если вам посчастливилось родиться белым, то вы автоматически становитесь баасом. И ваша привычка к обслуге — впитанная с молоком матери и накрепко вбитая в стенах британской детской — в южноафриканском доме расцветает пышным цветом.

И еще одна мысль посетила меня, пока я тем утром прогуливался по залитым солнцем улицам Йоханнесбурга. Глядя на оживленных и энергичных горожан, я подумал, что из всех жителей Британского Содружества белый южноафриканец труднее всего поддается идентификации. В отличие от канадцев, австралийцев и новозеландцев — которых узнаешь с первого взгляда (или уж во всяком случае с первого же произнесенного вслух слова) — крайне затруднительно составить для себя портрет так называемого типичного южноафриканца. То же самое можно сказать и об их манере говорить: такого явления, как южноафриканский акцент, попросту не существует. Впервые попав в Южную Африку, вы не чувствуете себя иностранцем в чужой стране. Местные жители выглядят, говорят и одеваются точь-в-точь как ваши соотечественники. И это в равной степени относится к тем южноафриканцам, которые происходят от голландских, немецких, французских предков и вовсе не испытывают желания в чем-либо копировать британскую манеру поведения. Дело тут не в подражании, а в естественной принадлежности к единой европейской расе. Это непреложный факт, с которым не поспоришь. Даже здешний язык, африкаанс, имеет те же корни, что и наш родной английский. Невольно создается впечатление, что любой студент, изучающий Чосера, способен за несколько недель освоить африкаанс — если уж не говорить свободно, то по крайней мере читать на нем и понимать прочитанное.

Таковы были мои первые впечатления от Йоханнесбурга. Я с самого начала полагал — и дальнейшие впечатления не поколебали этой моей уверенности — что знакомство с Южной Африкой надо начинать с Кейптауна. А посему я сел на знаменитый «Голубой экспресс» и отправился в столицу бывшей Капской провинции. Поездка занимала целые сутки, так что мне хватило времени пролистать четыре книги, входившие в обязательный ассортимент британской компании «Юнион касл». Я нашел чтение исключительно познавательным и настоятельно рекомендую всем путешественникам ознакомиться с данными шедеврами энциклопедического жанра. Вот эти книги: «Ежегодник и путеводитель по Южной и Восточной Африке»; «Африканеры» Гертруды Миллин; «Южная Африка» А. У. Уэллса и, наконец, «Знакомьтесь — африканеры» Джулианы Мокфорд.

Самым удивительным открытием для меня стали два факта. Во-первых, как выяснилось, можно добраться от Кейптауна до Стамбула, ни разу не прибегнув к помощи морского транспорта; и, во-вторых, оказывается, Южная Африка принадлежит Старому Свету. Отрезанная от древних империй и средневековых государств огромными расстояниями, она долгое время пребывала в безвестности.

Открыли Южную Африку, совершенно неожиданно и незапланированно, только в эпоху Великих географических открытий — тогда же, когда и Америку. В пятнадцатом веке португальские мореплаватели разведывали путь в Индию и наткнулись на южное побережье Африки. Не дав себе труда его исследовать, они решили, что перед ними еще один необитаемый остров.

И в этом качестве — пустынного, необитаемого острова — Южная Африка оставалась на протяжении полутора столетий. Земля, в географическом смысле относившаяся к Старому Свету, во всех прочих отношениях числилась среди находок Нового Света. Никто не желал там селиться, и Южная Африка оставалась невостребованной до 1652 года, когда Голландская Ост-Индская компания решила основать там перевалочную продовольственную базу для своих судов, следующих из Европы в Индийский океан. С этой целью — дабы обеспечить постоянный запас овощей и свежего мяса — в Южную Африку были направлены две сотни служащих Ост-Индской компании. Первым управляющим данной базы, а следовательно, и отцом-основателем Южной Африки как таковой стал почтенный голландец по имени Ян Антони ван Рибек.

На Капе обитало уже около двадцати тысяч голландцев и голландских гугенотов, когда полтора столетия спустя Британия, воевавшая тогда с Наполеоном, вознамерилась опередить противника и захватить стратегически важный мыс. После достославной битвы при Ватерлоо Капская колония перешла под британское правление. И лишь в 1820 году сюда прибыли несколько тысяч британских эмигрантов. Они, как и голландцы, осели на узкой кромке южноафриканского побережья. В то же время внутренние плато, отделенные от прибрежной области высокими горами, по-прежнему оставались неисследованными: сюда забредали лишь немногочисленные охотники и миссионеры.

Как ни странно, но в тот период белые переселенцы практически не сталкивались с чернокожим населением Африки. Первыми «туземцами», с которыми жители колонии вступили в контакт, были бушмены (и поныне обитающие в пустыне Калахари), а также готтентоты — племя, которое за минувшие столетия вымерло или во всяком случае утратило свою расовую чистоту. Что же касается африканских «туземцев», говоривших на языке банту и в наше время расселившихся повсеместно, то они, как и европейцы, являлись по сути пришлыми чужаками. Пока европейские переселенцы, постепенно осваивая Африканский континент, продвигались с запада на восток, навстречу им с востока шли племена банту. Волею судеб встреча этих двух народов оказалась отсроченной на целое столетие.

С началом британской оккупации в Кап хлынул поток миссионеров. В девятнадцатом столетии в Англии существовало множество религиозных обществ, проповедовавших евангелизм, и все они считали своим долгом послать представителей в далекую африканскую колонию. Среди этих миссионеров было немало самоучек, попадались и откровенно ограниченные, подверженные диким предрассудкам люди. А ведь не забудем, именно по свидетельствам этих полпредов евангелизма Англия формировала свое представление о далекой Африке и людях, ее населявших. Миссионеры, как и в странах Тихоокеанского бассейна, стремились к установлению господства над местным населением, и свободолюбивые буры — потомки первых голландских поселенцев — никак не укладывались в схему освоения нового континента. Можно представить, какие характеристики давали им евангелисты в своих отзывах. Со своей стороны, буры считали себя несправедливо оклеветанными, и это сыграло не последнюю роль в их решении покинуть Капскую колонию.

Что из себя представляет современная Южная Африка? Это самоуправляющийся доминион, известный под именем Южно-Африканского Союза. Он объединил в себе четыре региона, некогда бывших самостоятельными провинциями или государствами: Капскую провинцию, Наталь, Оранжевое свободное государство и Трансвааль. Объединение состоялось (и было законодательно оформлено) только в 1910 году. Белое население ЮАР составляет около двух с половиной миллионов, в то время как черных и цветных граждан насчитывается почти одиннадцать миллионов. Значительная доля чернокожего населения работает на шахтах и заводах, обеспечивает штат прислуги на фермах и в городских домах. Однако некоторая часть проживает в национальных резервациях и по-прежнему пребывает на стадии родоплеменного строя.

Достаточно провести пять минут в любом южноафриканском городе, чтобы усвоить азы государственной структуры: все население страны делится на белых и черных. Белые, в свою очередь, также подразделяются на две группы: в одну входят африканеры, то есть потомки первых переселенцев — голландцев, немцев и французов по происхождению, а в другую — потомки англичан. Свыше половины всего белого населения страны имеет небританское происхождение, и эти национальные различия порождают некий государственный дуализм. В ЮАР официально приняты два государственных языка — английский и африкаанс. Над полицейскими участками и правительственными зданиями бок о бок развеваются два различных флага — «Юнион Джек» и «Юнион флаг». Национальных гимнов тоже два — «Боже, храни короля» и «Die Stem van Suid Afrika», что переводится как «Голос Южной Африки». О том, что в стране две столицы, вы, наверное, знаете. Одна в Кейптауне, где заседает парламент, и вторая — в Претории, где располагаются учреждения исполнительной власти. Именно так: две столицы, разделенные расстоянием в тысячу миль.

В Южной Африке все европейские сезоны поставлены с ног на голову. Самыми жаркими месяцами года являются декабрь, январь и февраль, осень наступает в марте, а после апреля и мая приходит зимняя пора — июнь, июль и август.

Пока я размышлял над странностями африканской жизни, подоспело время обеда. По поезду разнесся мелодичный звук — это шел проводник с ксилофоном, приглашая всех пассажиров в вагон-ресторан. Я сохранил меню (естественно, отпечатанное на двух языках) и предлагаю его вниманию читателей.

Думаю, никто в наши дни не станет оспаривать ресторанный счет — при таком-то меню! Тем более что счет составил всего четыре шиллинга шесть пенсов.

Это был великолепный поезд! Гораздо лучше любого состава, курсирующего по Европе, я бы сказал, достойный конкурент тем первоклассным поездам, которыми по праву гордятся Соединенные Штаты. Помимо голубых спальных вагонов, в состав поезда входили специальные вагоны-рестораны. В каждом купе работала система кондиционирования воздуха — так что можно было по своему желанию установить комфортную температуру. Я лично убедился в этом, когда перед сном покрутил маленькую хромированную ручку в изголовье моей койки.

В Южной Африке все авиалинии, железные дороги и большая часть общественного транспорта принадлежат государству. Обслуживавшие нас проводники, официанты и цветные горничные, расстилавшие постели по вечерам, могут служить лучшей рекламой Союза, ибо это самые вежливые и предупредительные госслужащие, которых я видел за последнее время. Южноафриканские железнодорожные пути выглядят необычно для европейцев, привыкших к ширине полотна в четыре фута и восемь с половиной дюймов. Дело в том, что здешняя местность — с ее гористым рельефом и протяженными перегонами — диктует собственные требования, в соответствии с которыми ширину железнодорожной колеи уменьшили до трех футов шести дюймов. Эксперимент оказался удачным, и теперь вся Африка последовала примеру Капа и Наталя.

После обеда я вернулся в свое купе и стал рассматривать пейзаж за окном. Мы проезжали по широко раскинувшейся равнине, чьи плоские очертания лишь изредка нарушались невысокими горными хребтами и разрозненными коппи, то есть пологими холмами. Мимо проносилась иссохшая земля, покрытая чахлой травой, и на этой земле паслись стада коров вперемешку с лошадями. Некоторое время вдоль железнодорожных путей тянулась покрытая красной пылью дорога, затем она отклонялась и бесконечной лентой убегала к горизонту.

Вы замечали, что в каждом путешествии присутствуют некие мелочи — возможно, не самые важные, которые тем не менее почему-то врезаются в память путника и остаются там навеки? Со мной такое происходит постоянно. Уверен: впредь, где бы я ни оказался, стоит мне увидеть странный, неровный полет вдовушки, и я буду вспоминать Свободное государство. Эти мелкие птахи с нелепым черным вымпелом вместо хвоста (самцы отращивают его в период спаривания) то и дело выпархивали из зарослей маиса. Обремененные своим громоздким украшением, они неловко взмывали в воздух, двигаясь зигзагообразно, пролетали несколько ярдов и вновь ныряли под защиту массивных стеблей. Полагаю, любой мало-мальски расторопный мальчишка способен поймать на лету эту милую, но такую неуклюжую птичку.

Затем взору открылась картина, которая из всех моих дорожных впечатлений показалась мне наиболее символичной для Южной Африки. Я увидел шестерку запряженных попарно рыжих быков, которые тянули за собой тяжелую повозку. Впереди, во главе упряжки, шел обнаженный до пояса паренек, его темная кожа матово лоснилась на солнце; а возле повозки вышагивал чернокожий мужчина в традиционной накидке — должно быть, отец юного погонщика. Он то ли напевал в полный голос, то ли покрикивал на неторопливых быков. Затем упряжка осталась позади, а на дороге показался всадник. Вдалеке промчался фермерский автомобиль, он двигался подобно комете, оставляя за собой длинный хвост красной пыли.

Некоторое время спустя мы приблизились к станции. К ней вела живописная аллея из голубых эвкалиптов. В тени деревьев прятались американские машины, крытые капские повозки и просто телеги. На платформе уже собралась толпа из белых и черных южноафриканцев. Они стояли на одной и той же платформе, но группировались в разных ее концах. Темнокожие туземцы толпились в дальнем конце, возле локомотива: именно туда прибывали вагоны «для черных»; европейцы расположились отдельно. Все станционные постройки, как-то киоски, туалеты и скамейки, были снабжены табличками, обозначающими предназначение удобств — для белых или для черных. Так я получил еще один предметный урок, уже преподанный мне в Йоханнесбурге. Суть его сводилась к простой истине: Южная Африка существует в двух ипостасях — белая Африка и, соответственно, черная.

Другой отличительной особенностью этой станции (как и всех прочих станций Союза) являлся неизменный интерес к высоте расположения объекта. Рядом с названием станции обязательно указывалась высота над уровнем далекого невидимого океана. Мне запомнилось, что в конкретном случае она составляла четыре тысячи футов.

Мы ехали дальше — по бескрайнему, залитому ослепительным солнцем вельду. Я смотрел на эту землю и осознавал, что она имеет для меня двойное очарование. Во-первых, благодаря своей богатой цветовой гамме: красные дороги, золотые и зеленые поля, голубые тени, скапливающиеся на пределе видимости; а во-вторых, в силу своего сходства с морем. Здесь, как и в морском путешествии, глаз то и дело обращался к горизонту, обшаривая его в поисках мира, покоя, свободы. Возможностей для этого было больше чем достаточно, ибо нам предстоял еще долгий путь на юг — туда, где в послеполуденном зное скрывался далекий Кейптаун.

Я проснулся с первыми солнечными лучами и выглянул в окно. Мы ехали по дикому пустынному краю, который я определил для себя как Кару. Эта холмистая местность с ее пересохшей почвой напомнила мне характерные пейзажи из фильмов об Аризоне. Каменистая земля поросла мелким кустарником, который при ближайшем рассмотрении оказался прекрасно сформированным, по виду напоминающим карликовые японские деревца. Во время очередной остановки для пополнения запасов воды я вышел наружу и убедился, что здесь каждый квадратный ярд представлял собой подлинный сад суккулентов. Когда солнце окончательно взошло и света прибавилось, стало видно, что холмы тоже не гладкие: их зазубренные вершины четко выделялись на фоне нежно-зеленоватого сияния. Затем небо внезапно окрасилось в розовый цвет, дневное светило засверкало в полную силу, и пейзаж в очередной раз изменился — теперь это была настоящая Самария.

Плато мы пересекли на исходе утра, и местность начала заметно понижаться в сторону морского побережья. В какой-то миг, когда мы проезжали по перевалу Хекс-Ривер, поезд наш превратился в длинную извивающуюся змею: только что локомотив виднелся справа по ходу, и вот уже он доблестно пыхтит в левом окне. Вокруг нас стояли могучие горы; каждая лощинка и расселина были заполнены бледно-голубыми тенями. Тот самый цвет, для которого в западных областях Ирландии придумали специальное название — «голубой атлантический марлин». Мы незаметно въехали в благословенную страну цветущих персиков и виноградников. Долгое время нашим спутником был хрустально-чистый ручей, весело бежавший вдоль железнодорожного полотна.

И я — как человек, выросший на острове, где море всегда рядом, всегда в пределах досягаемости — вдруг ощутил, как в душе моей завибрировала невидимая трепетная струна. В самом воздухе, во внезапно вспыхнувших красках чудилось некое обещание. Я чувствовал, что мы приближаемся к южной оконечности Африки, к тому волшебному месту, где теплые течения Индийского океана встречаются с холодными волнами Атлантики.

В то утро, когда мы прибыли в Кейптаун, все было голубым: голубое море и голубые небеса, на фоне которых еще более голубым контуром выделялась Столовая гора. На Эддерли-стрит ко мне подошла голубоглазая девушка и приколола на лацкан пиджака крохотный флажок. Город утопал в золотом сиянии летнего затишья, которое, как мне объяснили, принес с собой юго-восточный ветер. Жалюзи на окнах были опущены, люди на улицах перемещались, стараясь держаться в тени колоннад.

Глядя на охваченный зноем Кейптаун, я невольно подумал, что из всех городов мира, которые мне довелось посетить, лишь он один напоминает Афины. Причем непонятно, почему. Во всяком случае речь явно идет не о внешнем сходстве. Ведь, если говорить о географических особенностях, Афины лежат в четырех милях от побережья и представляют собой равнинный город, кольцом опоясывающий золотой холм, который, подобно замку, возвышается в центре. В отличие от греческой столицы, Кейптаун начинается практически у кромки океанского прибоя и расползается — сначала мягко, незаметно, а затем все более круто — по склонам Столовой горы. Учитывая характер рельефа — многочисленные неровности и теснины — архитекторы при всем желании не могли бы воссоздать афинский «бублик». В результате Кейптаун полумесяцем охватывает подножье горы.

Прогулявшись по городским улицам, я зашел в парк, расположенный в самом центре Кейптауна. Услышал воркование голубей на ветвях деревьев, и на меня с новой силой нахлынули воспоминания о Греции. Я снова явственно представил себе, как пересекаю Афинскую равнину. Тогда, как и сегодня, тоже был солнечный день. В оливковых зарослях вовсю трещали цикады, казалось, будто в жарком воздухе бьется пульс лета. Легкий туман окутывал склоны Пентеликона, длинный хребет Гиметта и более низкие вершины Агалеоса — в точности как сейчас Столовую гору. И как тогда мой взгляд необратимо возвращался к золотому Афинскому холму, на котором возвышалось дивное строение, воплотившее мечты человечества и на долгие годы ставшее источником вдохновения для всего мира, точно так же и сегодня я не мог отвести глаз от Столовой горы, этого величайшего акрополя Южной Африки.

Однако еще более примечательным, нежели гора или море, было здешнее освещение. Благодаря чрезвычайно чистому и прозрачному воздуху солнечный свет беспрепятственно достигал земли и буквально затоплял город (совсем как в Афинах!). Наверное, именно эта атмосфера, одновременно теплая и светлая, которую Плутарх сравнивал с шелковой пряжей, и вызывала навязчивые ассоциации с Грецией. Именно таким я запомнил Кейптаун — как место, где встречаются два океана, город необыкновенной красоты и достоинства, раскинувшийся у подножия горы и пронизанный волшебным светом. Здесь неминуемо должны жить поэты, художники и философы, думалось мне.

За несколько дней до моего приезда в Кейптаун на склонах Столовой горы было обнаружено тело маленького мальчика, и весь город с тревогой обсуждал это печальное происшествие. Новость занимала значительное место на страницах местных газет, о ней судачили на всех перекрестках. Честно говоря, меня это удивило. Одно дело, когда неудачное восхождение на Бен-Невис будоражит такой, в общем-то, небольшой городок, как Форт-Уильям, или очередная альпийская трагедия лишает сна жителей крохотной швейцарской деревушки. Но тот факт, что столь крупный город, как Кейптаун, с его обширными интересами и насыщенной общественной жизнью на протяжении недели не мог говорить ни о чем другом, кроме как о найденном в горах трупе, — это показалось мне странным. Бесконечные обсуждения данной темы в значительной мере сформировали мое отношение к Столовой горе. Вместо того, чтобы со стороны восхищаться безобидным и благодушным великаном, я стал думать о горе как о злобном чудовище, которое время от времени требует кровавых жертвоприношений. На вершину горы ведут несколько дорог, но желание по возможности сократить время подъема заставило меня прибегнуть к помощи канатной дороги.

Стальные тросы толщиной в человеческую руку соединяют подножие Столовой горы с вершиной, которая вздымается на высоту три с половиной тысячи футов. Две маленькие кабинки стартуют одновременно — одна наверху, другая внизу — и медленно ползут навстречу друг другу. Они перемещаются почти по вертикальной траектории — так, что у пассажиров возникает неуютная иллюзия, будто они зависли внутри гироскопа. В качестве компенсации они могут наслаждаться зрелищем крутых обрывов и пропастей, проплывающих внизу, а также видом на город с высоты птичьего полета.

Моими попутчицами оказались две дамы средних лет и девочка, чей малый росточек не позволял даже заглянуть за борт кабинки. Что касается дам, одна из них была высокой, плотного сложения, а вторая — маленькой и болезненной на вид. Первая, как вошла в кабинку, сразу же уселась и вцепилась правой рукой за поручни, а левой прикрыла глаза. В таком положении она и просидела все время, пока мы поднимались к вершине. Зато ее подруга — хрупкое создание неполных пяти футов роста — разглядывала пейзаж с неослабевающим интересом и не переставая восхищалась открывавшимися головокружительными безднами.

— Маргарет, мы скоро уже приедем? — простонала могучая леди, бросая осторожный взгляд из-под растопыренных пальцев.

— Приближаемся к вершине, — откликнулась непрошибаемая Маргарет. — Ты пропустила незабываемое зрелище! Так и кажется, будто можно запустить теннисным мячиком прямо на Эддерли-стрит.

— Лучше мне этого не слышать, — вздохнула ее побледневшая компаньонка.

Канатная дорога заканчивается в небольшом павильоне, где установлен почтовый ящик — вы можете отправить послание друзьям прямо с вершины Столовой горы. Здесь же продают сопутствующие мелочи вроде почтовых открыток и фотопленки.

Выйдя из кабинки, я остановился, чтобы полюбоваться открывавшейся панорамой. Вид был воистину великолепный! Весь Кейптаун лежал, как на ладони, можно было рассмотреть все улицы, сад ван Рибека, порт с доками и остров Роббен посреди Столовой бухты. Береговая линия плавно изгибалась, уходя к северу. Там в легкой дымке виднелись белые фермы и несжатые поля вокруг Малмсбери.

Макушка Столовой горы разительно отличалась от всех прочих вершин, которые мне доводилось видеть в своей жизни. Это не та узкая возвышенность, на которой вы останавливаетесь перевести дух и набраться сил перед утомительным спуском. Здесь раскинулся собственный просторный мир, где проложены прогулочные маршруты в несколько миль, где в определенном месте с обрыва открывается вид сразу на два океана. На вершине Столовой горы вполне можно построить целый город, и уверен, какие-нибудь греки эллинистической поры именно так бы и поступили. Уж они бы не пожалели сил и средств, чтобы возвести здесь южноафриканский Пергам. И не важно, что жителям его приходилось бы по шесть месяцев в году мириться с туманами и штормовыми ветрами.

Неподалеку от фуникулерной станции расположилось небольшое, но очень солидное с виду кафе. Построено оно было из массивных серых камней, словно перенесенных сюда из сассекской деревни. Управлялась здесь одна неразговорчивая официантка, судя по всему, изрядно утомленная глупыми вопросами посетителей, на которые ей приходилось отвечать в течение долгого рабочего дня. Крайне неохотно она сообщила мне, что шесть человек круглогодично проживают на вершине Столовой горы, что иногда здесь бывает холодно, часто ветрено и, конечно же, одиноко.

Мне кажется, любая вершина горы обладает особыми чарами — когда обольстительными, а когда и пугающими, даже вселяющими суеверный страх. Что касается Столовой горы, то я не обнаружил в ней ничего ужасного или отталкивающего. Вершина не выглядит голой и пустынной. Напротив, меня порадовало изобилие здешней флоры и фауны. Повсюду среди обломков скал снуют юркие ящерицы, а приглядевшись, можно увидеть на задворках канатной станции целое семейство симпатичных полосатых мышей. Выглядят они откормленными и вполне довольными жизнью. Подозреваю, что здесь также водится и множество куда менее симпатичных змей. Присев на ковер из разнообразных диких цветов, я припомнил слова доктора Хатчинсона, который на страницах своей книги «Ботаник в Южной Африке» утверждал, будто склоны этой горы представляют собой цветущий сад.

Кстати, любопытный факт: преодолев долгий подъем на вершину Столовой горы, вы в результате окажетесь на две тысячи триста футов ниже, чем в Йоханнесбурге. Такова курьезная особенность Южной Африки — здесь почти половина страны лежит выше своей знаменитой горы. Величественный горный хребет Капа — а со стороны моря он выглядит очень внушительно — по сути является как бы бастионом, на крыше которого расположились Трансвааль и Свободное государство.

Сидя на вершине Столовой горы и созерцая зеркальную гладь бухты, я размышлял, сколь серьезное влияние на человеческие дела оказало такое простое, казалось бы, растение, как перец. Да-да, именно перец и прочие специи, а также жемчуг и шелк (но в особенности перец!) стали теми сокровищами, которые привели к открытию торгового пути в обход Африки и, как следствие, к основанию первого европейского поселения на Капе. Торговля специями, похоже, является одним из самых древних промыслов на земле. Люди издавна, еще до возникновения письменной истории, занимались перевозкой драгоценных пряностей растительного и животного происхождения с Востока на Запад. Во всяком случае в рецепте приготовления священного елея, который Моисей получил от Бога на горе Синай, упоминались такие знаменитые индийские пряности, как корица, смирна самоточная и кассия. Мы помним также историю Иосифа, проданного родными братьями в рабство. Купившие его арабы как раз направлялись в Египет с грузом специй для тамошних парфюмеров и бальзамировщиков.

Загляните в самую глубь веков, и вы увидите, как в Малабаре и Траванкаре люди грузят мешки с перцем на спины быков, собирают нард с деревьев на берегах Ганга и Джамны, добывают наносное золото в индийском Дардистане, охотятся за изумрудами и рубинами, ныряют за жемчугом, сушат имбирь, гвоздику и мускатный орех, а затем доставляют все эти ценные товары в великие державы Нила и Евфрата.

В эпоху Древнего Рима западный человек тоже пристрастился к перцу. Данная пряность завоевала небывалую популярность в Европе, и популярность эта не уменьшается с веками. Чуть ли не каждый кулинарный рецепт в знаменитой книге Апизия содержит в себе перец. Более того, древнеримские врачи прописывали его в качестве лечебного средства от малярии. С падением Рима торговля пряностями переместилась в Константинополь и стала источником несметных богатств Византийской империи. После того как Константинополь пал под напором турок, эстафету подхватила Венеция. Можно сказать, что крылатый лев святого Марка стоит, опираясь на восточные специи. Европейские рыцари возвращались из крестовых походов в свои скучные замки и везли с собой маленькие шкатулочки с пряностями. Средневековая Европа вошла во вкус и начала буквально сходить с ума по перцу. И то сказать, надо же чем-то приправлять ужасную солонину и рыбу, которые составляли основу рациона европейской знати в зимнее время. Бароны и графы (не говоря об их женах) мечтали о мускусе и корице, о шелках и жемчугах, о черном дереве и слоновой кости. Дабы удовлетворить их потребности, венецианские галеры совершали регулярные рейсы, и каждая из них привозила на Запад кусочек Востока.

А в это время португальский принц Энрике, лелеявший идею покорения новых земель и потому прозванный Генрихом Мореплавателем, рассуждал следующим образом: если предположить, что Земля действительно круглая, как доказывают некоторые географы, тогда можно попасть в Индию, обогнув Африку, и завладеть богатствами Востока в обход ненасытных венецианцев. Португальские мореходы начали исследовать западное побережье Африки, с каждой экспедицией продвигаясь все дальше на юг. Наконец в 1486 году произошло событие, коренным образом изменившее картину мира. Один из португальских мореплавателей по имени Бартоломеу Диаш попал в жестокий шторм, который закинул его на самый юг Африканского континента, примерно в то место, где располагается современный Порт-Элизабет. Так волею судеб Диаш совершил революционное открытие: он понял, что Африка имеет оконечность, которую можно обогнуть. На обратном пути он увидел мыс и назвал его Мысом Штормов. Позже это название — то ли по инициативе самого Диаша, то ли волею Жуана II Португальского — было изменено. Вновь открытому мысу дали имя мыс Доброй Надежды, ибо он сулил удобный морской путь в вожделенную Индию.

Надежды португальцев полностью оправдались одиннадцать лет спустя, когда Васко да Гама действительно обогнул мыс, поднялся вдоль восточного побережья (поскольку все это происходило во время Рождества, то прибрежная область получила название Наталь) и бросил якорь в Каликуте. Этот момент знаменовал собой начало краха Венеции. Былые торговые маршруты утратили значимость, и постепенно вся средиземноморская торговля пришла в упадок. Какое-то время венецианцы не осознавали масштаба постигшей их катастрофы. Затем встревожились, попытались принять меры. Они даже предлагали пробить Суэцкий канал. А корабли тем временем продолжали двигаться в обход африканского Капа, и все сокровища Востока уплывали в Лиссабон. Затем на сцену выступила Голландия, она тоже пробовала свои силы в этой древней торговле пряностями. Голландцы, надо сказать, оказались способными учениками — со временем они даже превзошли своих португальских учителей. Очень скоро Голландия монополизировала (и сохраняла за собой на протяжении полутора столетий) исключительное право торговли с Востоком. В этой схеме Столовая гора занимала важное место, ибо располагалась как раз на полпути в Индию.

Для человека, только что совершившего 36-часовой перелет в Южную Африку, странно было сознавать, что когда-то тот же самый путь занимал у португальских и голландских моряков без малого полгода. К тому моменту, как они достигали Капа, добрая половина команды погибала от цинги и лихорадки, остальные же были настолько истощены, что едва могли продолжать плавание. Единственным лекарством от этих проклятых болезней служили свежие овощи, сок лимона и хотя бы краткосрочное пребывание на суше. И тогда родилась идея организовать своеобразный плацдарм на Капе, однако этому мешала жесточайшая конкурентная борьба в Индии. Никто не желал тратить время и деньги на долговременные проекты. Надо понимать, что для людей той эпохи южная оконечность Африки — где встречаются два океана и где всегда штормит — казалась несравненно более диким и опасным местом, чем спокойная Вест-Индия или даже далекие американские берега.

И если португальцы рассматривали Кап как край злобных дикарей, которые сидят наготове с отравленными стрелами, то англичане и голландцы прежде всего видели в нем место, где можно запастись свежей водой и полезными травами. А еще они наладили здесь своеобразное почтовое сообщение: моряки оставляли свои послания под плоскими камнями и надеялись, что какой-нибудь собиратель щавеля обязательно на них наткнется и передаст дальше. Весьма полезное место, однако никто не хотел селиться на Капе. Как-то раз (должно быть, взыграл дух комедии) было предложено, чтобы обе Ост-Индские компании — Голландская и Британская — объединили усилия и построили совместную перевалочную базу для идущих в Индию кораблей. Однако для реализации этого проекта ничего не было сделано. В 1627 году два англичанина скорее из спортивного интереса вскарабкались на Львиный хребет и во славу своего короля Иакова I водрузили там «Юнион Джек». Красивый жест, но не более того. И снова долгое время ничего не происходило. Так продолжалось до самого 1652 года, когда на Капе высадился Ян ван Рибек во главе группы соотечественников. Голландцы возвели временные жилища и стали потихоньку обживаться. Развели домашних животных, в небо потянулся дымок, окрестности оживились детскими голосами. Так белый человек пришел на юг Африки.

Гостиница моя располагалась в Си-Пойнте, очаровательном пригороде Кейптауна. Ясным летним утром я проснулся с первыми лучами солнца и вышел на балкон. Мне была видна кромка берега, на которую накатывали волны с Атлантики. Я долго смотрел, как они одна за другой бегут издалека, изгибаются, на мгновение замирают и затем с шумом разбиваются о прибрежные скалы. Ярко светило октябрьское солнце. По моим ощущениям с каждым днем становилось все теплее и теплее. Несколько постояльцев гостиницы из числа самых энергичных уже оккупировали пляж. Я обратил внимание, что одна и та же группа людей — в купальных шлепанцах, с огромным медицинским мячом и в сопровождении крайне подвижного пса — ежедневно появлялась на этой полоске травы. Были и другие, еще более решительно настроенные: они с раннего утра плескались в небольшой каменистой бухточке, сообщавшейся с прохладными водами океана. В саду под балконом цветные няньки катали детские колясочки; мальчик-садовник усердно поливал из шланга клумбу алых и белых канн. Время от времени бухту пересекал корабль, державший курс на восток — в Порт-Элизабет, Ист-Лондон или Дурбан.

С дальнего конца балкона я мог видеть блестевшую на солнце громаду Львиной Головы. Вокруг нее лепились чистенькие белые виллы и современные корпуса многоквартирных домов. Все строения были обращены фасадами к Атлантике, их окружали аккуратные палисадники, в которых буйно цвели бугенвиллеи, гибискусы и вьющиеся розы хорошо знакомого нам сорта «Дороти Перкинс». Я невольно задумался о благотворном влиянии мягкого климата на жизнь людей. Мне кажется, я бы с удовольствием поселился в подобном месте и тихо наслаждался вечно длящимся летом. Хотя мне часто доводилось слышать жалобы южноафриканцев на здешнюю погоду — как они устали от постоянного слепящего солнца, как жара изматывает и разжижает кровь, как они тоскуют по английскому дождичку — я, хоть убейте, им не верю.

Тихо шурша резиновыми шинами, мимо спешили электрические троллейбусы. Любопытно, что здесь их называют «безрельсовыми трамваями», или же трембусами на африкаанс. Когда-то это название бытовало и у нас в Англии, но давно вышло из употребления. А жаль… На мой взгляд, при всей своей странности, оно наиболее точно определяет данный вид транспорта. И еще одно маленькое наблюдение: уличные светофоры в Южной Африке называют «роботами» (сегодня едва ли кто из англичан вспомнит это архаичное словечко и времена, когда оно использовалось).

Как приятно проснуться солнечным утром, не строя далеко идущих планов и не имея особых дел — если, конечно, не считать делом ознакомительную прогулку по городу. Безрельсовый трамвай доставил меня в центр Кейптауна, на Сент-Джордж-стрит, заполненную в этот час толпами домохозяек. Я с удовольствием наблюдал, как местные дамы прогуливаются по улице, заходят в магазины за ежедневными покупками. Если судить по их внешнему виду, то с этим городом все в порядке. Никакие кризисы или катаклизмы не мешают течению счастливой, цивилизованной жизни. Женщины, которых я видел, выглядели веселыми, здоровыми и довольными, а это, по моему мнению, в немалой степени способствует спокойной и уравновешенной жизни в любой стране мира.

Все население Кейптауна я бы разделил на две группы: белые и люди с кожей самых разнообразных цветов — от желтого до иссиня-черного. Европейцу, привыкшему к более или менее однотипному окружению, легко потеряться среди такого многообразия черт и оттенков. Некоторые из цветных обитателей Капа имеют вполне европейскую форму черепа, но при этом волосы и нос, характерные для банту. Есть и такие, у которых разрез глаз азиатский, а волосы неожиданно светлого цвета. Многих девушек — тоненьких, изящных, двигавшихся с непередаваемой грацией — вполне можно спутать с еврейками или испанками. Цвет кожи у местного населения варьируется в широких пределах. Я видел абсолютно чернокожих негров и мулатов с голубоватой кожей, которых по ошибке можно принять за обычных англичан, страдающих сердечной недостаточностью. Если говорить о физиогномике, то некоторые из цветных кейптаунцев выглядели живыми, сообразительными и благонравными, черты других предполагали природную склонность к хитрости и вероломству. Попадались и такие, с которыми я ни за что не хотел бы встретиться темной ночью в узком переулке. Среди жителей Кейптауна немало мусульман — это потомки рабов-малайцев, завезенных на Кап во времена Голландской Ост-Индской компании. Хватает здесь и индусов. Вообще, по сравнению с Йоханнесбургом, где преобладает в основном народность банту, разнообразие неевропейского населения кажется просто поразительной.

На каждом шагу мне встречались чернокожие, катившие тележки или переносившие поклажу. Они распахивали передо мной двери гостиницы и обслуживали лифт, на котором я поднимался; они мыли лестницы, застилали постель в моем номере и выполняли прочую неблагодарную работу. Их было так много, что казалось: только черные и трудятся в этом городе. Поэтому я нисколько не удивился, узнав, что цветное население Кейптауна составляет двести тысяч человек. Сей факт — сам по себе примечательный — несет различную смысловую нагрузку для разных людей. Антрополог углядел бы здесь обширное поле для научных изысканий, а социальный реформатор — для применения своих теорий. Сентиментальный человек наверняка нашел бы повод прослезиться, а пропагандист воодушевился бы при виде такой благодарной аудитории. Я же как обычный человек, да к тому же иностранец, увидел лишь печальное и пугающее последствие многовекового смешения кровей, характерного для приморского города.

Что касается белых жителей Кейптауна, они, на мой взгляд, ничем не отличались от европейцев — таких, какими те были накануне последней войны. Я умышленно употребил здесь прошедшее время, ибо нынешние европейцы, увы, уже не выглядят столь веселыми и респектабельными, как кейптаунцы. Африканеры говорят на правильном английском языке, без малейшего акцента или неприятной гнусавости (если не считать склонности произносить «а» как «о»). Я, например, был свидетелем, как одна из девушек, сидя за рулем, говорила подруге: «Сейчас, только при-ПОРК-ую свою МОШ-ину!» Я с непривычки удивился и лишь потом понял, что она всего-навсего собиралась «припарковать машину». Впрочем, этот маленький инцидент не вызвал у меня раздражения. Когда подобное слышишь из уст очаровательной девицы, да еще солнечным утром на Эддерли-стрит, хочется просто улыбнуться.

Первое, что я сделал по прибытии в Кейптаун, это бросил взгляд на вершину Столовой горы: не окутана ли облачной пеленой? Это, кстати, не столь уж редкое явление.

Иногда бывает, что все небо над городом безоблачное, а на Столовой горе примостилась белая подушка. Так и кажется, будто какая-то сказочная тварь ночью выползла из-под земли подышать воздухом, да так и заснула наверху. Полежит себе часик-другой и уползет прочь. А случается, что туча проявляет упрямство и не желает уползать: лежит и лежит и приманивает к себе другие облака. А те и рады стараться — откликаются на зов своей товарки! Местные жители давно изучили все фокусы Столовой горы и с успехом предсказывают погоду по ее виду. Вот такой вот барометр — высотой в три с половиной тысячи футов!

Выйдя из трембуса и убедившись, что робот мигает зеленым огоньком, я отправился прогуляться по Эддерли-стрит. Первым делом я заглянул в книжный магазин, привлекший мое внимание тем, что на фасаде его красовалась фигура Шекспира. Это, пожалуй, единственная статуя английского классика во всей Южной Африке. Затем я прошелся еще по десятку магазинчиков и поразился тому количеству новомодных швейцарских часов, которое предлагают кейптаунцам. Я шел и размышлял о счастливой судьбе южноафриканских женщин, живущих в этом благословенном краю. К их услугам шикарные магазины, десятки слуг и, как следствие, неограниченный досуг. Редко кому выпадает такая удача!

Главное мое впечатление от Кейптауна — ощущение красоты и добротности. Думаю, это проистекает из самой истории города. Он строился не в спешке, как другие южноафриканские города, а создавался на протяжении достаточно долгого времени. Это для нас, европейцев, пара-тройка столетий не возраст, а в Южной Африке он знаменует крайнюю древность. Прямая, как стрела, Эддерли-стрит проходит через весь город — начинается у морского порта и тянется до самого парка, расположенного на месте знаменитых садов Голландской Ост-Индской компании. Собственно, эта улица и парк с прилегающими к нему общественными зданиями и формируют внешний облик Кейптауна. Причем в расположении зданий ощущаются чисто греческая гармония и сообразность.

Я вообще не могу припомнить другого города, где бы главные центры интеллектуальной жизни группировались в одном месте и составляли бы столь прекрасный ансамбль. В одном конце парка высится музей Южной Африки, в другом же стоит публичная библиотека, их соединяет центральная аллея. Слева от нее расположилось изысканное белое здание художественной галереи в окружении английского сада с крохотным прудом. И практически напротив, с другой стороны от аллеи, находится здание центрального государственного архива. Парк по сути представляет собой ботанический сад со множеством цветущих роз и канн, с декоративным кустарником и могучими деревьями, многим из которых перевалило за сотню лет. Тишину летнего дня нарушают лишь воркование голубей да голоса детишек, которых приводят в парк на прогулку. А на заднем фоне маячит окутанная голубоватой дымкой Столовая гора.

Картина настолько изысканная и прекрасная, что становятся понятными мои навязчивые ассоциации с Афинами. Здесь присутствует то самое сочетание дикой, естественной красоты с великолепными пропорциями человеческих строений, столь характерное для древнегреческих городов. Добавьте сюда идеальное соответствие архитектуры яркому солнечному свету, который изливается с небес. Да плюс культурное назначение зданий, которые воплощают в себе торжество человеческого гения, интерес к прошлому и любовь к традициям — все то, без чего самый красивый город превращается в скопление бездушных построек.

От станового хребта Эддерли-стрит подобно ребрам разбегаются остальные улицы Кейптауна, на которых также обнаруживаются достойные внимания здания. Одно из таких зданий — старинный городской дом в классическом стиле, точная копия тех, что строились в Голландии в середине восемнадцатого столетия. На мой взгляд, это одно из прелестнейших строений во всей Южной Африке, и Кейптаун может по праву им гордиться. Вровень с этим зданием я бы поставил и музей рабства, который располагается в самом конце Эддерли-стрит. Хоть данная постройка и относится к гораздо более позднему периоду, ей также присущи достоинство и непогрешимость стиля. Для Кейптауна было бы большой потерей лишиться этого здания.

Здание парламента, застенчиво прятавшееся в глубине дубовой аллеи, произвело на меня странное впечатление. Оно выстроено из розового кирпича и благодаря этому имеет какой-то трогательно-девический вид. Летней порой, когда лучи солнца ярко освещают кирпичные стены и классический портик с колоннами, все строение приобретает приподнято-праздничный и даже радостный облик, не вполне уместный для здания, где в жарких спорах решается судьба страны. Еще большим разочарованием для меня стал новый кафедральный собор Святого Георгия. Трудно объяснить, с какой стати этот флагман готической архитектуры пришвартовался в здешнем сухом доке, где ему явно не хватает места для маневров. И чем вообще руководствовались создатели собора, когда решили импортировать сумрачный готический стиль под жаркое солнце Южной Африки, где он смотрится совершенно не к месту? Это осталось для меня большой загадкой.

В заключение хотелось бы рассказать о садах ван Рибека, главной достопримечательности Кейптауна. Они спроектированы в Амстердаме почти триста лет назад. Собственно, из-за них-то белый человек и пришел в Южную Африку. В свое время они славно послужили Ост-Индской компании — исправно поставляли свежие фрукты и овощи экипажам голландских кораблей. Сегодня же, выйдя на пенсию, сады стали излюбленным местом отдыха горожан. В кронах старых деревьев распевают свои песни горлицы, на месте прежних грядок с капустой и луком разбиты клумбы с пламенеющими каннами и розами. Неказистый летний домик превратился сначала в гостевой коттедж, а затем и вовсе в резиденцию президента. Неподалеку от него установлена большая клетка с разноцветными мелкими птичками, напоминающая шкатулку с драгоценными камнями. И несомненно, главным украшением этой коллекции служат красные ткачики — забавные крохи с красной грудкой наподобие наших снегирей.

Должен заметить, что жители Капа — фанатичные поклонники чая. Уверен: если в один из дней по какой-либо причине отменят утренний чай, то жизнь в Кейптауне попросту замрет. А можно ли придумать лучшее место для 11-часового чаепития, нежели старый сад? Это несказанное удовольствие — сидеть с чашечкой ароматного напитка в тени столетних деревьев и слушать журчание ручья и воркование голубей, рассеянно скользя взглядом по вздымающейся вдали громаде Столовой горы. А еще здесь назначают свидания все юные влюбленные Кейптауна и выгуливают вот уж которое поколение местных ребятишек. Дети резвятся в тенистых аллеях, а цветные няньки в это время сидят на скамеечках, вяжут бесконечные свитеры и обмениваются последними новостями. Ну чем не Кенсингтонские сады на юге Африки?

В нижнем конце Эддерли-стрит высится памятник ван Рибеку. Основатель южноафриканского государства стоит на пьедестале и задумчиво смотрит на Столовую гору. Чтобы узнать, как на самом деле выглядел этот человек, достаточно посмотреть на его портрет в амстердамском Рийкс-музее. Глядя на суровое, самоуверенное лицо ван Рибека, мы понимаем: он как нельзя лучше подходил для освоения враждебного, дикого края, каковым в то время представлялась Южная Африка. Он был решительным, упорным и предприимчивым человеком, а его преданность интересам Ост-Индской компании не вызывала никаких сомнений. Ван Рибек являлся достойным представителем безжалостного меркантилизма, утвердившегося в то время в Европе.

О его десятилетнем самоотверженном труде на Капе хорошо известно по многочисленным письменным источникам, а вот с ранними годами жизни ван Рибека, полагаю, знакомы немногие читатели. Ван Рибек родился в маленьком голландском городке Кулемборг, что в пятнадцати минутах езды от современного Утрехта по арнемской линии. Вокруг простирается плоская равнина, на которой пасутся стада черно-белых коров — пасторальный пейзаж, типичный для Гельдерланда. Шеренги стройных тополей служат оградой для персиковых и яблочных садов, кое-где виднеются негустые перелески. Как это часто бывает в Голландии, роль гор на себя берут облака: золотыми грядами громоздятся они над плоской землей, и небо — отражаясь в многочисленных каналах, пересекающих поля во всех направлениях — добавляет золотисто-голубые краски в неизменно зеленую палитру голландского ландшафта. Такова была мирная и сонная земля, на которой вырос ван Рибек. Она разительным образом отличалась от диких гористых берегов Южной Африки, куда судьба забросила нашего героя.

Кулемборг с тех пор состарился, но умудрился сохранить свой средневековый облик. Он не оброс громоздкими окраинами, не превратился в промышленный центр. Если бы ван Рибек заглянул в современный Кулемборг, он, несомненно, узнал бы родной город: ведь многие старинные здания сохранились до наших дней практически неизменными. Нынешние земляки ван Рибека — девять тысяч горожан — зарабатывают на жизнь производством мебели, сигар и нехитрой упаковки для этих сигар.

Вы попадаете в город через массивные ворота (во времена ван Рибека их было несколько, но уцелели только одни). Миновав изогнутую арку, вы оказываетесь на широкой главной улице, вдоль которой выстроились крохотные магазинчики и кафе под высокими черепичными крышами цвета герани. За поворотом открывается вид на рыночную площадь, посреди которой возвышается изящное здание из красного кирпича. В ту пору, когда маленький босоногий ван Рибек бегал по улицам родного города, этому зданию уже было не менее ста лет. Пусть вас не вводит в заблуждение ступенчатый фронтон, купол и церковного вида башня. Это всего-навсего ратуша, и мне рассказывали, будто ее построили в 1534 году по заказу рыцаря, выдававшего дочь замуж за одного из правителей Кулемборга.

В нескольких сотнях ярдов от города протекает река под названием Лек, приток Нижнего Рейна. Небольшая, в общем-то, речушка, но ее вод хватало, чтобы заполнить оборонительный ров вокруг Кулемборга, а также крепостной ров, который окружал маленький замок с остроконечными башенками. Сегодня от этого замка не осталось ни следа, а некогда он служил жилищем графов Кулемборг. До самого конца восемнадцатого века они правили городом на манер средневековых баронов. На территории их вотчины нидерландское право не действовало, и, как следствие, сюда стекалось множество людей, по тем или иным причинам вступивших в конфликт с законом. Все они находили прибежище в Кулемборге. Подобное положение вещей сохранялось до 1795 года, когда французские захватчики положили конец автономии Кулемборга и насильственно поставили его в ряд со всеми прочими городами революционной Голландии.

Тем не менее горожане и поныне с любовью вспоминают графов Кулемборг, которые, между прочим, имели странную привычку оставлять после себя посмертные портреты. Загляните в местный сиротский приют, и здесь в темном зале с массивными дубовыми балками вы увидите удивительную галерею полотен: каждое из них изображает одного из правителей Кулемборга на смертном одре. Череда бледных лиц с заостренными бородками, темные бархатные костюмы с высокими кружевными воротниками. Все эти джентльмены бесследно сгинули в круговороте истории, однако имя их сохранилось в титуле графини Кулемборг, который в числе прочих носит королева Голландии.

Здесь же, в Кулемборге, родился и Антони ван Димен, чьим именем была названа Вандименова земля, позже переименованная в Тасманию. Вполне возможно, что и ван Рибека назвали Антони в честь его знаменитого соотечественника, который дослужился до поста генерал-губернатора голландских владений в Ост-Индии. Справедливости ради надо заметить, что сам ван Рибек не слишком любил это имя и предпочитал зваться Яном. Как бы то ни было, Кулемборг по праву гордится своими славными сыновьями. Мне показывали медный подсвечник, который ван Рибек, будущий основатель Капской колонии, подарил церкви Святой Варвары перед своим отплытием в Южную Африку. Побывал я также на Каттен-стрит и полюбовался на группу из трех ничем не примечательных зданий (сейчас в них живут семьи ремесленников). Мне объяснили, что раньше здесь стоял дом, в котором в 1618 году родился Ян ван Рибек. Надо думать, не маленький это был дом, раз занимал столько места. К сожалению, от него ничего не осталось, кроме резной головы льва, специально сохраненной на фасаде одного из зданий.

В семнадцатом столетии Кулемборг по-прежнему оставался самостоятельным средневековым городом — с крепостной стеной и защитным рвом. Сидя в своей фамильной цитадели, графы Кулемборг правили округой, регулировали движение по реке Лек, а в свободное время охотились в ближайших лесах. Должно быть, юный ван Рибек неоднократно наблюдал, как блестящая кавалькада рыцарей — с благородными борзыми и ловчими соколами на запястьях — выезжала из замка и под звуки охотничьих рожков устремлялась в окрестные поля. Эти люди привносили в скучную жизнь буржуазной Голландии семнадцатого века некий оттенок благородного безумия и блестящего расточительства. Они казались посланцами из другой эпохи — яркого и романтичного Средневековья.

Сам ван Рибек происходил из вполне респектабельного семейства. Его мать звали Элизабет ван Газбек, она умерла в 1629 году и была похоронена на церковном кладбище городка Шидам. Известно, что отец ее занимал пост бургомистра Кулемборга. А поскольку ван Димены также входили в городской совет, то можно с уверенностью утверждать (хоть этот факт нигде и не задокументирован), что ван Рибеки, ван Газбеки и ван Димены были хорошо знакомы между собой.

Что касается отца Яна ван Рибека, то полагают, будто он был морским капитаном и на момент рождения сына находился в плавании. И действительно, он никак не проявлялся на протяжении всей жизни ван Рибека. Говорят, будто он умер в Бразилии в 1639 году и был погребен в церкви Святого Павла города Олинда, штат Пернамбуку. Таким образом, Ян ван Рибек лишился матери в возрасте одиннадцати лет и отца, когда ему было двадцать один год. Голландский историк и писатель, доктор Э. К. Годи-Молесберген, который исследовал ранний период жизни ван Рибека, сообщает, что после окончания кулемборгской школы юноша получил специальность цирюльника-хирурга и устроился на службу в Голландскую Ост-Индскую компанию. Причем он допускает, что произошло это не без помощи Антони ван Димена, который в 1636 году занимал пост генерал-губернатора Ост-Индии. Три года спустя, когда ван Рибеку было 21, он уже числился по бухгалтерским книгам Ост-Индской компании помощником судового хирурга с ежемесячным окладом в двадцать два гульдена.

Мне неизвестно, появлялся ли ван Рибек в родном городе после своего отъезда в 1651 году. Но во всяком случае его дар в виде тяжелого подсвечника доказывает, что он был патриотом Кулемборга. Остается добавить, что в наши дни в городе и его округе не осталось ван Рибеков. Не обнаружил я такой фамилии и в телефонном справочнике Амстердама. Поэтому вполне допускаю, что голландская линия ван Рибеков окончательно пресеклась.

Странно было гулять по современному Кейптауну и размышлять о Кулемборге — как, несомненно, это делал в свое время ван Рибек. Наверняка ведь, когда он смотрел на Столовую гору или же на зазубренные горные вершины Готтентотской Голландии, по контрасту ему вспоминались плоские луга и низкие берега Лек, по которым он бегал в детстве.

На долю его родного Кулемборга выпало немало испытаний. В Средние века здесь побывало множество английских и шотландских наемников, и их имена — пусть в измененном до неузнаваемости виде — до сих пор сохраняются в фамилиях местных жителей. Например, здесь живет семья Киннегинов. Если проследить ее корни, то мы наверняка выйдем на шотландского предка по фамилии Каннингем, который в 1580 году служил в Кулемборгском гарнизоне в чине лейтенанта. В последнюю же войну город стал объектом пристального внимания германской армии, ибо мост через Лек рассматривался как важный стратегический объект в этой части Голландии. Кулемборгские старожилы до сих пор вспоминают, какой шум и грохот доносился со стороны Арнема в ночь парашютного десанта.

А затем пришли войска союзников, и их встречали с распростертыми объятиями. Первый солдат, который появился под стенами города, был канадцем. Его мало того что обняли-расцеловали, так еще и запретили идти пешком. Вы не поверите, но жители Кулемборга привезли его в город на корове!

На мой взгляд, совсем неглупо начать длительное путешествие в Южную Африку с посещения Амстердама. Помимо удовольствия, которое вы получите от созерцания старого города с его бессмертными каналами, тут можно составить достаточно точное представление о поколении первых африканеров, ибо они как две капли воды похожи на тех голландцев, что сегодня толпятся на амстердамских набережных.

В семнадцатом столетии Голландия создала два важных очага новой жизни — так сказать, посеяла семена собственной культуры. Один из них в Америке (все помнят, как возник Нью-Йорк), а второй в южноафриканском Кейптауне. Оба города имеют идентичное происхождение и много общего в развитии. Фактически, если заглянуть в письменную историю Нью-Йорка и Кейптауна, то можно обнаружить множество сходных эпизодов. Интересно, что здания, в которых зарождались эти два города, все еще стоят в центре Амстердама.

На набережной принца Хендрика располагается старинное здание Вест-Индской компании, в настоящее время приспособленное под складские и жилые помещения. Это массивное пятиэтажное строение с многочисленными узкими окошками и высеченной на фронтоне датой «1641». На верхнем этаже до сих пор сохранились вороты, с помощью которых в свое время поднимали на склады шкуры бобров — основной продукт обмена между индейцами-ирокезами и первыми жителями Манхэттена.

В десяти минутах ходьбы, на углу Ауде Хоогстраат и Кловенирсбургваль, стоит и Дом Ост-Индской компании. На самом деле это целый комплекс строений с очень красивыми фасадами. Старые склады давным-давно сгорели, но я постоял на берегу канала, где некогда разгружались баржи с драгоценным грузом мускуса, амбры, корицы, гвоздики и мускатного ореха. За углом Ауде Хоогстраат высится старинная арка, которая ведет в мощеный четырехугольный дворик. Его обрамляют красно-белые кирпичные здания в неоготическом стиле. Это и есть штаб-квартира Голландской Ост-Индской квартиры. Сейчас здесь располагается налоговое ведомство — весьма многолюдное учреждение, и в дневное время весь двор забит велосипедами. Зато вечером, когда служащие разъезжаются по домам, мы можем увидеть здание Ост-Индской компании таким, каким оно было в эпоху ван Рибека. Именно здесь ему выдавали инструкции по организации перевалочной базы на мысе Доброй Надежды.

В качестве корабельного хирурга ван Рибек должен был часто посещать штаб-квартиру компании, ведь именно тут хранились все лекарства и медицинские приспособления. Штатные аптекари, сидевшие в помещении рядом с часовой будкой, укомплектовывали специальные лекарские сундучки, которые затем использовались хирургами торговых судов, а также на всех постах и факториях Ост-Индии.

Ван Рибек родился в 1618 году, в конце так называемой елизаветинской эпохи. Со смерти Шекспира прошло два года, в том же самом году был казнен сэр Уолтер Рэли. Эра великих географических открытий миновала, и наступил период их коммерческого освоения. Все то время, что маленький ван Рибек рос в Кулемборге, на просторах Яванского моря бушевала война за монополию в торговле пряностями. Началось с того, что голландские торговые суда стали грабить прибрежные португальские форты. Затем борьба разгорелась уже на море: британские и голландские корабли забрасывали друг друга пушечными ядрами, и одновременно дипломаты конкурирующих стран усиленно интриговали при дворах султана и раджи.

К тому моменту, как повзрослевший ван Рибек устроился служить на флот, первая фаза войны за пряности завершилась, и Голландская Ост-Индская компания вышла из нее победительницей. Она превратилась в самую богатую в мире коммерческую организацию. Британская Ост-Индская компания проиграла, и ей приходилось довольствоваться крохами со стола более могущественной соперницы. Что касается всех прочих Ост-Индских компаний, то их, можно сказать, и не существовало. Генерал-губернатор Батавии играл роль могущественного вице-короля, он подчинялся только Совету Семнадцати (так именовался совет директоров Ост-Индской компании), который заседал на Ауде Хоогстраат и правил разветвленной торговой империей.

В 1651 году, когда было принято решение о создании перевалочной базы на Капе, Голландия переживала пик своего золотого века. В мире не было другой страны, столь богатой, счастливой и спокойной (ибо политические и религиозные противоречия в то время еще не раздирали голландское общество). Голландия выглядела очень самоуверенной и зазнавшейся. Что ж, она могла себе это позволить. Она уже успела учредить по всему Востоку целую сеть торговых пунктов и теперь спокойно пожинала плоды в виде 40-процентного годового дохода. Призрак грядущего банкротства, если и маячил, то где-то в неопределенном (и таком неправдоподобном) будущем. Ее непосредственная конкурентка Британия переживала не лучшие времена. Англичане совсем недавно казнили своего короля. В том самом 1651 году Карл II короновался в Скуне, был наголову разбит Кромвелем и изгнан из страны. Франция пылала в огне гражданской войны. Испания и Португалия переживали явственный упадок. Германия лежала в руинах, опустошенная Тридцатилетней войной. Турция хищно посматривала в сторону обессиленной Европы и лелеяла планы ее завоевания. На этом мрачном фоне лишь Голландия преуспевала — веселая и счастливая страна знаменитых художников и пряностей.

Кстати, о художниках. Радостный подъем, царивший в Голландии, запечатлен на сотнях живописных полотен. Это и картины Питера де Хооха, который любил изображать добропорядочных голландских домохозяек, начищающих медные котлы и сковородки в кирпичных интерьерах. И работы Брейгеля, где стар и млад несутся на коньках по заснеженным каналам: развеваются на ветру полосатые шарфы, вдалеке маячат красные черепичные крыши, ветряные мельницы и церковные шпили. А рядом висят картины Тенирса, на которых пьяные гуляки целуются возле кабаков со своими шлюхами. Все это Голландия — многоликая и разнохарактерная, как всякая страна. И все-таки в первую очередь облик Голландии определяли торговые короли — те самые пожилые неулыбчивые джентльмены в белых кружевных воротничках, которые солидно восседают на портретах рядом со своими чопорными женами.

Итак, ван Рибек бродил по набережным и вербовал добровольцев, желавших отправиться в Южную Африку. А что же происходило вокруг? Рембрандт только-только переехал в собственный дом со ставенками на Бреедстрат; Франс Хальс, этот старый семидесятилетний Фальстаф, распродавал имущество, чтобы расплатиться с булочником; Вермееру недавно исполнилось двадцать лет, а де Хооху стукнуло тридцать четыре; что касается, Вауэрмана, то он уже вовсю рисовал белых лошадей. Такова была бессмертная Голландия, из которой впоследствии выросла Южная Африка.

На тот момент, когда ван Рибек предстал перед Советом Семнадцати и согласился обустроить перевалочную базу на Капе, он был уже вполне опытным мореходом, успел объездить полмира по делам компании — от Гренландии до Японии. Как-то, возвращаясь домой из Батавии, он даже успел побывать на Капе и три недели провел в тех местах, где в будущем ему предстояло налаживать новую жизнь. Он застал там группу соотечественников — моряков с корабля «Харлем», потерпевшего крушение возле Столовой бухты. Уцелевшие члены команды вплавь добрались до берега и расположились лагерем приблизительно в том месте, где ныне находится Грин-Пойнт Коммон. Они уже успели разбить небольшой огородик и занимались тем, что просушивали пострадавшие от морской воды специи. Ван Рибек изучил окрестности Столовой горы и по прибытии в Амстердам со знанием дела изложил перед Советом свои «соображения и критические заметки» по поводу предполагаемого мероприятия.

Не составляет большого труда вообразить себе сцену, разыгравшуюся в зале заседаний дома Ост-Индской компании. Здесь собрались семнадцать директоров, и мы хорошо их себе представляем благодаря полотну Рембрандта «Синдики цеха суконщиков» — умные, заинтересованные лица с вандейковскими бородками, белоснежные крахмальные воротники, широкополые шляпы и бархатных штаны до колен, перевязанные атласными ленточками. Они с жадностью допрашивали своего преданного слугу (ван Рибек действительно всю жизнь преданно служил родной компании).

Вполне возможно, что в ходе этой дискуссии коснулись и Манхэттенского острова, успешного проекта Вест-Индской компании. За двадцать пять лет до того она сумела заложить на американских берегах собственную базу, ставшую как бы прообразом Капской колонии. Ее основатель Питер Минуит (человек, во многом похожий на ван Рибека) построил на Манхэттене земляную крепость и в предвидении великих торговых перспектив нарек ее «Фортом Доброй Надежды». На месте того скромного форта сегодня располагаются новое здание Таможенного управления и Бэттери-парк. Поселение Минуита получило название Новый Амстердам. Землю под него выменяли у краснокожих аборигенов на горстку бус стоимостью в шесть фунтов. Да уж, подобные сделки делают честь голландским торговцам. Если бы подобное удалось провернуть и с племенами готтентотов, то уж будьте уверены, что ван Рибек затмил бы славу Питера Минуита!

Однако между Капом и Новым Амстердамом имелась существенная разница. Хотя и тот, и другой строились для обслуживания кораблей компании, но Новый Амстердам имел права торговой фактории, в то время как Капская колония представляла собой большой огород и станцию для выращивания свежего мяса. Тем не менее с точки зрения Семнадцати, американский опыт мог оказаться чрезвычайно полезным в новом начинании. В частности, их тревожила излишняя самостоятельность манхэттенских голландцев. Вместо того, чтобы верой и правдой служить пославшей их организации, они норовили наладить собственный бизнес, а подобное почиталось одним из самых страшных грехов в Компании. Мало того, эти заморские служащие имели наглость обвинить в растрате одного из управляющих и донести свои обвинения до Амстердама. Кроме того, директорат Компании весьма тревожила тенденция, в соответствии с которой их служащие стремились из торговцев переквалифицироваться в буров, то есть в свободных фермеров. Эти их фермы (или «бури» по-нидерландски) уже расползлись по всей территории колонии. Память о них сохранилась в англизированном названии нью-йоркского района Бауэри. И не исключено, что в тот миг, когда ван Рибек выслушивал строгие внушения о недопустимости подобных явлений на Капе (ах, если б они еще помогали делу! Так ведь нет, все самоуправства в полном объеме повторились на африканской почве), в Компанию уже поступила петиция от новоамстердамских буров, в которой те требовали предоставления бюргерских прав. Попутно отметим, что «американцы» добились-таки своего: испрошенная привилегия была им дарована на следующий год, как раз когда ван Рибек высадился на Капе.

Итак, повторюсь: подобные вопросы почти наверняка обсуждались на том достопамятном совещании директората. Ибо правление Компании во что бы то ни стало желало избежать подобного развития на мысе Доброй Надежды. Им не нужен был новый город, который затем перерастет в колонию — со всеми вытекающими последствиями в виде дополнительных расходов и скандальных судебных процессов. Компания хотела получить обычную корабельную стоянку, где проходящие суда могли бы запасаться мясом и свежими овощами. И никакого развития, никакой чепухи вроде свободного фермерства! Только продукты! И желательно по минимальной цене. Это были очень жесткие условия, но ван Рибеку пришлось на них согласиться. Впрочем, он не слишком горевал. Как человек бывалый, поездивший по белому свету, он, конечно же, знал десятки способов обойти требования Компании. Не удивлюсь, если у ван Рибека имелись собственные представления о том, как надо вести дела в Африке. Однако ему хватило ума держать свои соображения при себе.

В декабре 1651 года все было готово. Сотня добровольцев с ван Рибеком во главе погрузилась на борт обычных торговых судов и отчалила от голландских берегов. Караван держал курс на Батавию. Ван Рибека сопровождали жена — Мария де ла Келлери, представительница старинного гугенотского рода, и их годовалая дочь. Вместе с ними отправились в путь две племянницы ван Рибека — Элизабет и Себастьяна ван Опдорп. Помимо названных дам, в экспедиции присутствовали еще две женщины. Одна из них — Аннет Боом, являлась женой садовника, а вторая ехала со своим мужем — законоучителем, или катехизатором, как их называли. Несчастная женщина заметно нервничала, и было от чего: два месяца спустя ей предстояло произвести на свет сына — первого белого европейца, рожденного на южноафриканской земле.

Когда мы размышляем о судьбе подобных экспедиций, то больше всего сокрушаемся о судьбе женщин. Еще бы, оторванные от европейской цивилизации, от привычного домашнего уклада, они ехали в незнакомые края, где им предстояло обустраивать хозяйство и воспитывать детей в окружении диких зверей и кровожадных дикарей. И не забудем: в семнадцатом столетии мир был еще далеко не изучен, сведения о нем представляли причудливую мешанину из реальных фактов и фантастических выдумок. Путешественники из уст в уста передавали страшные истории, многие из которых восходили еще к Средним векам. Требовались недюжинная смелость и преданность высшим идеалам, чтобы пуститься в длительное морское путешествие со всеми его опасностями и неудобствами, а затем, по прибытии на место, оказаться перед лицом еще больших сложностей. Ибо женщинам этим предстояло решать труднейшую задачу: дать нормальное воспитание детям в абсолютно ненормальных условиях. Колониальная жизнь — с ее охотой и рыбалкой, с неизбежной неразберихой и беспорядком — относительно приемлема для мужчин. Женщине же очень трудно учить детей словам молитвы, когда вокруг дома рыщет голодный лев, трудно наводить уют в доме, если дома как такового не существует.

Стоя на набережной в Амстердаме, вы можете легко вообразить себе тот зимний день, когда партия ван Рибека покидала родной город. Лично я увидел все воочию — как если бы рассматривал живописное полотно в Рийкс-музее. Небольшая флотилия Ост-Индской компании медленно продвигается по длинному извилистому каналу к Зайдер-Зей. В хвосте тянутся три маленьких корабля, снаряженные на Кап. Пассажиры столпились на палубе, они глядят на туманные очертания родного города, оставшегося позади. На фоне серого неба выделяются крылья ветряных мельниц, скопление голых мачт и стройные башни церковной звонницы. Из труб поднимается дымок, ветер доносит его запах. Вдоль канала тянутся судостроительные верфи, где раздается деловитый перестук молотков. На набережной сгружены тюки, баулы и ящики, доставленные с островов Пряностей; тут же навалены бобровые шкурки и древесина гикори с Западных островов, где среди заснеженных елей бродят матерые лоси, а краснокожие индейцы бесшумно скользят по рекам в своих легких скорлупках из серебристой бересты.

Путешественники бросают последний взгляд на Схрейерсторен, «Башню плача», где обычно собираются толпы провожающих. Именно сюда приходят жены и подруги моряков, чтобы в последний раз попрощаться с возлюбленными, помахать вслед уходящему кораблю и помолиться об его благополучном возвращении.

И никто в тот момент, когда три судна ван Рибека — «Дромадер», «Рейхер» и «Хууде» — медленно исчезали за горизонтом, не думал, что они несут в себе зерно новой жизни. А между тем в бессмертных анналах истории все уже было предначертано — и вуртреккерские вагоны, установленные на земле Наталя; и ассегаи, со свистом летящие в буров и англичан; и ответные пули, вылетающие из лагерных повозок; и роковая поездка Питера Ретифа в Умгунгундхлову; и бешеная скачка Дика Кинга, спешащего за подмогой в Грейамстаун; и карательный рейд доктора Джеймсона; и мечты Сесила Родса о заповедных землях в глубине континента; и дядюшка Пауль, вершащий правосудие на веранде своего особняка… Бота… Херцог… Смэтс.

Всевидящее око Времени уже прозревало все эти события, которым еще только предстояло свершиться в будущем.

Как иностранец могу заявить со всей ответственностью: трудно найти место, более запутанное в топографическом отношении, чем Кейптаун. Узкий гористый полуостров, протянувшийся на тридцать миль к югу от Кейптауна, омывается с одной стороны Индийским океаном, а с другой — Атлантическим. Бедные приезжие туристы постоянно путают океаны, им требуется несколько дней, чтобы привыкнуть к подобному положению вещей. А происходит это, на мой взгляд, оттого, что на карте Капский полуостров выглядит совсем крохотным, почти невидимым. И когда мы читаем о кораблях, «огибающих мыс», то мысленно представляем себе Столовую бухту и забываем, что эту самую бухту от мыса Доброй Надежды отделяет более тридцати миль. Например, Диаш, заброшенный штормом на южную оконечность полуострова, даже не подозревал о существовании Столовой бухты и обнаружил ее лишь на обратном пути. Возвращаясь домой, он снова обогнул мыс, проделал тридцать миль на север и только тогда очутился в месте, где ныне располагается Кейптаун.

С тех пор, как построили Марин-драйв — великолепное приморское шоссе вдоль Атлантического побережья (оно, кстати, сильно напоминает мне Корнуолльскую дорогу на юге Франции) — поездка к мысу Доброй Надежды изрядно упростилась. Спускаешься по «атлантической» стороне полуострова, несколько часов проводишь на месте, а затем возвращаешься по «индийской». По дороге — как туда, так и обратно — проезжаешь ряд небольших городков. Причем климат в тех, что на Атлантическом побережье, гораздо прохладнее. Объясняется это разницей воды в двух океанах: в Индийском она градусов на десять-пятнадцать выше, чем в Атлантическом. Южноафриканцы с удовольствием катаются на байдарках и загорают на атлантическом побережье, а вот купаться предпочитают в Индийском океане. Это побережье знаменито своими песчаными пляжами Мюзенберга.

Я тоже решил прокатиться до мыса Доброй Надежды, благо погода стояла прекрасная — ярко светило октябрьское солнце. Я двинулся по Марин-драйв, которая тянулась вдоль подножья гор. Справа, буквально в нескольких ярдах, дорога обрывалась к океанскому побережью, и я мог на ходу любоваться маленькими бухточками, где изумрудные волны набегали на белый песок.

Похоже, такой сложный ландшафт не является помехой для местных архитекторов. Когда дело доходит до строительства бунгало или шале, никакой подъем не кажется им слишком крутым, никакая скала — слишком отвесной. Некоторые постройки на этом побережье, подобно козам, карабкаются в гору. Другие же, напротив, резко ныряют к океану, оставляя на уровне дороге лишь гаражи. Все вместе создает легкую и праздничную атмосферу, столь знакомую мне по французской и итальянской Ривьере. При том что я никогда не бывал в Калифорнии, могу сказать: если с чем и можно сравнить Капский полуостров, то только с Ривьерой.

Люди загорали, лежа на песке, или же прогуливались у самой кромки прибоя. Дети играли с собаками, оглашая пляж громкими радостными криками. И весь этот праздник жизни происходил на фоне синеющих вдалеке гор, которые резко обрываются в море.

Просто не верится, что я в Африке. Подобную картину вполне можно наблюдать в Сан-Тропезе с легким оттенком Корнуолла (особенно, когда набегает теплая волна). Однако это Африка!

Вскоре маленькие каменистые бухточки с их прелестными виллами остались позади, и дорога углубилась в более дикую местность. Теперь с одной стороны от меня по-прежнему тянулся океан, а с другой высились горные хребты. Их острые, резко очерченные вершины носят название «Двенадцать апостолов». Между ними пролегали неширокие долины, будто залитые грейпфрутовым соком, но порой они казались голубоватыми, а временами отливали фиолетовым. В безоблачном небе парил ястреб, высматривая невидимую добычу. С океана по-прежнему накатывали пенящиеся волны. Они на мгновение замирали перед прибрежной каменной грядой, а затем со всего размаха обрушивались в изумрудную лагуну. Я безмолвно восхищался этим узким полуостровом, который столь удачно сочетает в себе океан, горы и щедрое, жаркое солнце.

Проезжая мимо одной такой бухты, укрытой меж каменистых утесов (ну чем не Малион), я бросил взгляд вниз и рассмотрел компанию цветных ребятишек, которые с увлечением плескались на мелководье. Их тела демонстрировали всю палитру цветов — от золотисто-коричневого до лимонно-желтого. Примерно через полмили дорога резко сворачивала вглубь полуострова, и прямо перед поворотом обнаружился маленький городок с названием — вы наверняка не поверите! — Лландидно. Он уютно расположился на берегу крохотного заливчика, к которому вела одна-единственная дорога. Казалось, будто городок намеренно спрятался от остального мира за оградой из прибрежных скал и горных хребтов.

Долина, тянувшаяся к Хаут-Бей, была усеяна холмиками из белого, как снег, зыбучего песка. Меж ними росли деревья с узкими листьями серебристого цвета. Сразу вспомнилось, как в детстве один из моих дядюшек приезжал из Индии и привозил мне такие листья в подарок — я их использовал в качестве книжных закладок. Если порыться, наверное, и сейчас можно обнаружить сотни таких бархатных серых листиков в семейной Библии.

Дорога теперь пролегала по горному ущелью, по обе стороны от меня высились горные вершины, а океан лишь иногда мелькал вдалеке. Нависавшие скалы временами закрывали солнце, и я попеременно ехал то по ярко освещенным, то по тенистым участкам. Вскоре ущелье расширилось в пологую долину, и, свернув на запад, я выбрался к живописному заливу Комметье. Взору моему открылся обширный пляж с удивительно белым, даже серебристым песком. Ах, это была та самая картинка из приключенческих романов, которыми я зачитывался в детстве. Не хватало лишь трехмачтовой шхуны да шайки бородатых пиратов, закапывающих на берегу кованый сундучок. Зато неподалеку располагался охотничий заповедник, и именно там состоялась моя первая встреча с животным миром Южной Африки. На небольшой полянке, пятнистой от солнечных лучей, неподвижно стояли две антилопы канна. Издали они напоминали каменные изваяния.

Собственно, мыс Доброй Надежды представляет собой узкую скалистую полоску, которая вздымается на девятьсот футов над уровнем моря. Здесь всегда, даже теплым летним днем, дуют сильные ветры и волны яростно разбиваются о каменистый берег. В самой верхней точке, на краю обрыва стоит старый маяк. Когда-то он считался самым мощным маяком в мире — восемьдесят тысяч свечей, виден за восемьдесят километров. Сегодня, однако, он уже не действует, а вместо него у подножия утеса построен Новый Кейп-Пойнтский маяк.

Сверху открывается поистине великолепный вид. Взгляд мой перебегал с маленьких укромных бухточек (в прошлом отличного убежища для контрабандистов) — где волны бились о скалистые берега, а морские птицы с криками носились над поверхностью воды — на каменный хребет полуострова, протянувшийся на север до самой Столовой горы. Мыс Доброй Надежды, как и все подобные места, окутывает особая атмосфера некоей драматической завершенности — здесь заканчивается обитаемый мир. Ну и, помимо этого, туристы наслаждаются сознанием, что находятся на самом прославленном, самом известном в мире мысе.

У этого мыса дурная репутация. Стоя здесь, невозможно не думать о внезапных ураганах, которые неожиданно налетают посреди ясной погоды — так и кажется, будто два океана, западный и восточный, что-то не поделили между собой и затеяли ссору. В такие мгновения корабли спешат укрыться в относительно безопасной Столовой бухте и переждать шторм. Невольно на память приходит мрачная картина: ночь, страшная буря, и пятьсот британских моряков, которые стоят навытяжку на палубе «Биркенхеда», пока их жены и дети грузятся на спасательные шлюпки.

— Знаете, — рассказывал мне смотритель маяка, — иногда для развлечения посетителей я проделываю такую штуку: сбрасываю с утеса пустую бочку и жду, когда встречный ветер снизу подхватит и выбросит ее обратно! Публике нравится. Вам надо прийти сюда ночью, когда дует настоящий штормовой ветер. Тогда скорость восходящего потока достигает сотни миль в час!

Я поинтересовался, доводилось ли ему видеть «Летучего Голландца», и к своему разочарованию, получил отрицательный ответ. Дело в том, что это величайшая морская легенда всех времен и народов. Вы тоже, наверное, слышали историю о капитане, который за свои злодеяния был обречен вечно скитаться вокруг мыса, не имея возможности причалить к берегу. Полагаю, в ней отражается тот суеверный ужас, который это место вселяло в души первых мореплавателей. Существует несколько версий относительно личности того злополучного капитана. Голландцы утверждают, будто звали его ван дер Деккен (хотя некоторые склоняются к фамилии ван Страатен), немцы же настаивают на имени фон Фалькенберг. Как бы то ни было, все рассказчики сходятся в одном: капитан, как бы его ни звали, играл в кости с дьяволом под заклад собственной души.

Вальтер Скотт заинтересовался данной легендой и раскопал следующую историю. Якобы был такой корабль, что вез груз золота. И вот на борту его приключилась беда — то ли свершилось злодейское убийство, то ли возникла вспышка неведомой болезни, мнения на сей счет расходятся. Все окрестные порты прознали об этом и отказались принимать судно в своих гаванях.

Однако больше всего меня поразил следующий факт, связанный с «Летучим Голландцем». Оказывается, корабль-призрак видели в 1881 году, причем вдалеке от его традиционного «места обитания». Сохранились письменные свидетельства об этом событии, и не кого-нибудь, а будущего короля Георга V и его брата, принца Альберта-Виктора (впоследствии герцога Кларенса). Оба юноши в тот период служили гардемаринами на борту британского военного корабля «Вакханка».

Молодые принцы успели посетить колонию в Южной Африке и должным образом отреагировать на ее проблемы. После этого их корабль в составе эскадры направился к австралийским берегам. Вопреки всем приметам (согласно которым повстречавших «Летучего Голландца» ожидают всяческие беды) неприятность с «Вакханкой» произошла еще до встречи с фантомом. На подходе к Мельбурну корабль перестал слушаться руля, и высокопоставленных курсантов срочно перевели на другой корабль эскадры под названием «Инконстант».

Мы листаем пожелтевшие страницы походного дневника и узнаем, что за два дня до отплытия принцам преподнесли две шкурки утконоса, причем, как отмечено с мальчишеской радостью, «каждая из них стоила не меньше пары гиней!» Затем, уже накануне отбытия, состоялся прощальный бал в местной правительственной резиденции, и там случился неприятный инцидент. Вот как об этом рассказывают сами принцы: «Как раз перед тем, как начались танцы, часть карниза в западной части комнаты внезапно обвалилась с громким «ба-бах». Никто серьезно не пострадал, однако, по несчастной случайности, штукатурка осыпалась на голову одного из чиновников управления общественных работ — непосредственно того, кто отвечал за убранство зала… Великолепный получился бал».

Эта чисто государственная забота в сочетании с плохо скрываемым удовольствием от происшествия («ба-бах!») и удивительной точностью изложения (не где-нибудь, а именно «в западном конце комнаты») характерна для всего дневника будущего короля Георга V. Отметим, что подобная пунктуальность принцев — а они стремились измерять все, что подлежало измерению, как-то скорость ветра, высоту холмов и так далее, и тому подобное, да еще под неусыпным оком наставников — безусловно, повышает достоверность их рассказа о встрече с кораблем-призраком.

Эскадра отправилась в плавание 9 июля 1881 года, а уже 11 июля в дневнике появляется следующая запись:

В четыре часа утра перед нашим носом курсировал «Летучий Голландец». Он излучал красный фосфоресцирующий свет, словно сияющий корабль-фантом. В центре свечения были отчетливо видны мачты, реи и паруса брига. Дозорный на полубаке доложил о встречном судне по левому борту, то же самое видели вахтенный офицер на мостике и гардемарин на кормовой палубе. Но стоило «Инконстанту» направиться к призраку, как тот исчез. Никаких признаков брига ни поблизости от нас, ни вдали на горизонте мы больше не заметили, хотя ночь была ясная, а море спокойное. Загадочное судно вместе с нами наблюдали еще тринадцать человек, но был ли это «Ван Димен» или же «Летучий Голландец», сказать невозможно. С других кораблей эскадры — «Клеопатры» и «Турмалина», которые шли по правому борту от нас — просигналили, интересовались, наблюдаем ли и мы загадочное красное свечение…

Вслед за этим — новая порция новостей:

В 10:45 утра матрос, первым заметивший «Летучего Голландца», сорвался с фок-мачты и расшибся насмерть. Вечером того же дня, в 10:45, тело его, согласно морской традиции, было опущено за борт. Он был отличным рабочим Королевских верфей и одним из самых перспективных матросов на борту. Все с горечью оплакивали эту потерю. (В следующем порту, куда мы прибыли, командовавший эскадрой адмирал тоже погиб.)

И, наконец, третье несчастье, зафиксированное в дневнике принцев:

Начались экзамены за полугодие, сегодня состоялась контрольная по алгебре.

После этого корабль прибыл в Сидней.

Обратно мой путь лежал вдоль побережья Индийского океана. Примерно в пяти милях от Кейптауна расположился городок под названием Смитсвинкель-Бей. На обоих языках — и нидерландском, и африкаанс — слово «винкель» означает лавку, небольшой магазинчик. Таким образом, получается, что небезызвестный Рип ван Винкль — это Рип-из-лавки или же Рип, владелец лавки.

Начиная с этой точки, дорога проходит по самому краю утеса. Слева громоздятся поросшие густым лесом горные склоны. И именно здесь, вывернув из-за поворота, я впервые повстречался с компанией бабуинов. Обезьяны как раз пересекали шоссе и, думаю, были удивлены не меньше моего. Одно неуловимо краткое мгновение они глазели на меня с тем выражением, с каким все пешеходы обычно смотрят на лихачей-водителей, а затем, опустившись на четвереньки, ринулись прочь. Пара секунд, и они скрылись среди деревьев на противоположной стороне дороги. И хотя я вышел из машины и принялся внимательно вглядываться в заросли, никаких следов стаи обнаружить не удалось. Лишь легкое колыхание ветвей свидетельствовало о том, что здесь только-только пронеслась дюжина бабуинов.

Я миновал еще множество прибрежных деревушек и наконец прибыл в Саймонстаун — город, где расположена морская база с ее доками и элегантным зданием адмиралтейства. Окрестности города также изобиловали маленькими каменистыми лагунами, где купалась и загорала местная ребятня — очевидно, дети морских офицеров и служащих.

После Саймонстауна пейзаж стал еще более средиземноморским. Красоту бухты Фалс-Бей только подчеркивали дикие очертания горной гряды Готтентотская Голландия, которая на заднем фоне вздымала в небо синеющие пики. Я ехал, не останавливаясь, и мимо одна за другой проносились крохотные бухточки в окружении зеленых холмов. По склонам холмов карабкались нарядные белые виллы. Кое-где мелькали миниатюрные пристани, возле которых на изумрудной воде покачивались прогулочные яхты и рыболовецкие лодки. Вокруг рыбаков всегда крутились мальчишки, так что я вдоволь насмотрелся на тощие детские ягодицы, обтянутые шортами цвета хаки. Их обладатели обычно стояли, опасно перегнувшись через парапеты и волнорезы, и с волнением ожидали, какую же рыбину на сей раз извлекут из заколдованных морских глубин.

Мне чрезвычайно понравился городок Сент-Джеймс. Очаровательное местечко, одним своим видом пробудившее в моей душе воспоминания о Капри. Здесь — на берегу океана и в виду темной горной гряды — проживает всемирно известный писатель Фрэнсис Бретт Янг. Своими книгами — «В поисках страны» и «Город золота» — он сослужил бесценную службу Южной Африке, фактически открыв эту страну всему миру. Я, как и все, с нетерпением жду завершения начатой трилогии, а пока мне хотелось бы со слов самого автора поведать читателям, как, собственно, возникла идея написания первых двух романов.

«Так уж случилось, — рассказывал мистер Бретт Янг, — что мне выпало участвовать в военной кампании в Германской Восточной Африке, сражаясь под началом Смэтса. К тому времени я уже был безнадежно влюблен в Кап, и меня чрезвычайно расстраивали все эти разговоры о расовых разногласиях и о том, как они скажутся на будущем страны. И вот как-то раз я плыл на транспорте, совершающем рейс из Дурбана на север. За столом я сидел с двумя другими джентльменами. Один из них был моим близким другом, военным хирургом, получившим тяжелое ранение на войне (к несчастью, позже он скончался). Второго звали Андриес Бринк. На тот момент он был бригадным майором, а впоследствии стал начальником штаба Оборонительной Армии Союза.

За обедом мы много разговаривали, и в ходе этих бесед выяснилось: оба моих собеседника принимали участие в англо-бурской войне, но на противоположных сторонах. Более того, оба сражались за Наталь, и вполне вероятно, что в одном из боев именно Бринк ранил моего друга. Ситуация складывалась весьма драматическая, и меня буквально потрясло, что вчерашние враги не испытывали друг к другу ненависти или желания отомстить. Надо было слышать, как эти два человека спокойно и со знанием дела обсуждают события минувшей кампании. Помнится, тогда я подумал, что встреча эта знаменует собой некую новую общность духа, которая рано или поздно (так я надеялся) создаст основу для национального примирения и зарождения нового — великого! — южноафриканского государства. “Рождение нации” — отличное название для книги, промелькнуло у меня в мыслях. К сожалению, тут меня уже опередили. Однако идея создать роман на эту тему с тех пор застряла у меня в мозгу. Другое дело, что прошло долгих двадцать лет, прежде чем я взялся за перо… Но сам замысел родился именно в тот день, когда мы плыли на корабле. И я до сих пор верю, что тема эта представляет собой нечто большее, нежели просто романтическую мечту, воплощенную в законодательном акте об объединении».

И сегодня все жители Южной Африки, независимо от их происхождения, в равной степени считают, что книги Бретта Янга внесли достойный вклад в дело объединения обеих наций. Что касается меня, то я прочитал их еще до того, как попал в Южную Африку, и, помнится, именно они дали мне первое представление о духовном наследии бурского народа.

Неподалеку от Сент-Джеймса начинаются знаменитые пляжи Мюзенберга — целые мили чистейшего белого песка, на который накатывают теплые волны Индийского океана. Здесь же, на обочине центрального шоссе, стоит маленький коттедж, в котором в 1902 году скончался Сесил Родс. Мне говорили, что сегодня этот скромный домик превращен в национальный мемориал. Но хотя я довольно долго стучал в двери, никто мне так и не открыл. Позже я предпринял еще две попытки осмотреть дом изнутри, но они также не увенчались успехом.

Наверное, самый титулованный историк в замешательстве останавливается и бессильно опускает перо, когда приходится писать о Южной Африке. Где уж ему тягаться силами с таким учреждением, как Кейптаунский государственный архив! Здесь хранится вся история Южной Африки — от первой недели ее существования и буквально до позавчерашнего дня. Полагаю, ни одна страна в мире не может похвастаться столь внушительной коллекцией письменных свидетельств о себе самой. Такие расхожие фразы, как «предполагают, что» или же «некоторые считают, будто» — то есть те самые штампы, которые широко используются в обычной исторической литературе, — решительно неприменимы к Южной Африке. И вообще об этой стране надо писать очень осторожно, ибо любое недобросовестное высказывание легко опровергается с помощью оригинального исторического документа.

Именно сюда, в это потрясающее хранилище истории, я пришел, чтобы ознакомиться с подлинным дневником ван Рибека. Должен сказать, это непередаваемое ощущение — стоять в центре современного Кейптауна и держать в руках пожелтевшие страницы, на которых запечатлены первые впечатления европейца от здешних мест. Дневник представляет собой небольшую по размерам, но толстую книжку. Бумага от времени выцвела и приобрела оттенок высушенной соломы, но черные чернила хорошо сохранили свой цвет и позволяют разглядеть витиеватые записи, сделанные в семнадцатом веке. Дневник, естественно, велся на голландском языке, рукой секретаря ван Рибека, но губернатор собственной подписью засвидетельствовал истинность каждой записи в дневнике.

Это было одно из многочисленных и непреложных требований Голландской Ост-Индской компании — чтобы начальники всех иноземных постов вели ежедневные записи о своей деятельности, причем в трех экземплярах. Согласно инструкции, одна копия отправлялась в Амстердам, вторая — в Батавию, а третья оставалась на месте. Поскольку батавский экземпляр был утерян, то на данный момент сохранилось лишь две копии дневника ван Рибека — в Гааге и здесь, в Кейптауне. К несчастью, кейптаунская копия значительно пострадала от последующей редактуры. Рука неумелого палача столь старательно подчистила текст, что многие строки стали совершенно нечитабельными. Зато гаагский экземпляр сохранился в отличном состоянии. Обработав его с помощью фотостата, Общество ван Рибека подготовило и напечатало перевод дневника первого коменданта Капской колонии. Выход в свет был приурочен к трехсотлетнему юбилею голландской высадки в Южной Африке.

Это, несомненно, один из самых интересных документов в многочисленном потоке литературы об Африканском континенте. Читая его, невольно переносишься мыслями в те далекие дни, когда первые европейские поселенцы строили вокруг форта немудреные жилища, а их начальник — в ослепительных лучах капского солнца или же при тусклом свете красной африканской луны — фиксировал все, что происходило вокруг. Экспедиции потребовалось семнадцать недель, чтобы достичь мыса Доброй Надежды. Люди высадились на берег в ужасном состоянии: они были измучены тяготами долгого путешествия, многие страдали от тропических болезней. Тем не менее ван Рибек сразу же приступил к делу. Первейшей его заботой было возведение форта и разбивка огорода площадью в двадцать шесть акров. В предвидении живительных майских дождей ван Рибек спешил поскорее посадить семена овощных культур, доставленные из Голландии в специальных бочонках с песком.

Поэтому неудивительно, что на первых порах жизнь на Капе была несладкой. Трудиться приходилось с утра и до ночи. Ведь необходимо было, по выражению ван Рибека, «произвести все буквально из ничего». Ему приходилось постоянно убеждать и подбадривать людей. Иных же — кто явно не годился на роль героев — и вовсе изгоняли из колонии. Характеризуя своих подопечных, комендант пишет, что «многие из них совершенно неопытны», впрочем, тут же добавляет он, «это, конечно, не их вина, и со временем будет исправлено». Больше тревожили ван Рибека те «бессовестные упрямцы», которые используют малейший шанс, чтобы тайком сбежать на первом же корабле. Надо сказать, что сам ван Рибек — при всем его героическом и плодотворном труде — так и не полюбил Кап. Уже через год он стал просить, чтобы руководство компании перевело его в Индию — подальше от этих «тупых, ленивых и вонючих» готтентотов, с которыми нет никакого сладу. Дело в том, что комендант не имел полномочий наказывать туземцев, даже если они по ночам портили посевы и крали у голландцев скот.

Эта эпоха, вполне сопоставимая с приключениями швейцарской семьи Робинзонов, является одной из самых ярких и волнующих страниц в истории Южной Африки. Интересно наблюдать, как быстро черты новой жизни утверждались в крошечной голландской колонии. Помимо постоянных обитателей здесь присутствовало некоторое количество временных жителей — ибо практически каждый проходящий корабль высаживал на Капе страдавших от цинги моряков. И нельзя сказать, чтобы эти «постояльцы» сильно украшали жизнь колонистов. Как правило, они только и делали, что шатались по тавернам, накачиваясь араком или любым другим спиртным, какое удавалось раздобыть. Напившись, они вытаптывали капустные грядки и орали, что «скорее пойдут на виселицу, чем останутся жить в этой проклятой стране». В свете вышеизложенного нельзя не удивляться тем успехам, которых достиг комендант ван Рибек за десятилетний срок. Даже если бы его окружали одни только святые, с готовностью подставляющие плечи под груз повседневных забот, — даже и тогда достижения Капской колонии вселяли бы уважение. На самом же деле все это время коменданту приходилось вести нескончаемую борьбу с пьянством, дезертирством и беспрерывными склоками в среде поселенцев. Просто диву даешься, как ему удалось в подобных условиях сделать так много и так хорошо. Ведь если бы не этот человек, вполне вероятно, Кап стал бы всецело французским или английским. И голландское влияние навсегда бы рассеялось с исчезновением самого ван Рибека.

По истечении некоторого времени комендант Капской колонии пришел к мысли использовать рабов. С точки зрения современного человека, трудно признать необходимость рабского труда в условиях мягкого средиземноморского климата, казалось бы, идеально приспособленного для ручного труда белого человека. И тем не менее рабы появились на Капе. Согласно голландским законам, местное население не подлежало порабощению. Так что готтентоты остались свободными, а рабов стали завозить сначала из Анголы и Гвинеи, а затем с Мадагаскара и Малайи. Что поделать, таковы были каноны поведения европейцев семнадцатого века в жарких странах. И эти свои привычки они благополучно перенесли в благодатную винодельческую Ривьеру на юге Африки.

Уже в ближайшие сезоны все проходящие голландские суда запасались на Капе свежими овощами и мясом. Пшеница росла плохо, зато импортированный из Гвинеи маис дал прекрасный урожай. В 1658 году впервые было сварено пиво, которое в то время считалось действенным лекарством против цинги. Уже на следующий год жители Капа получили собственное вино и бренди. В окрестностях форта они насадили дубы, каштаны, грецкий орех и ясеневые деревья. В 1659 году — знаменательный момент! — был посажен первый куст калины. В 1661-м сняли первый урожай апельсинов, а в 1662-м — и яблок. Не позднее 1658 года местные кузнецы уже вовсю клепали из голландской стали собственные лемехи, ножи и лопаты.

Сохранилось письмо ван Рибека, в котором он просит прислать «крепких, здоровых девок» в качестве жен для колонистов. К запросу отнеслись с полным пониманием — благо в Голландии не было недостатка в воспитанницах сиротских домов. Их приодели в симпатичные средневековые платья — наполовину черные, наполовину красные — и отправили в далекую Южную Африку. Трудно сказать, ориентировался ли ван Рибек на историю Манхэттена, но он с самого начала предвидел, что настанет момент, когда его люди выйдут из повиновения у ненавистной Компании. Наверное, поэтому он в первые же пять лет расселил всех желающих колонистов на собственных фермах, где они проживали в качестве фрименов.

В результате, когда через десять лет напряженного труда ван Рибек покидал колонию, ее белое население, насчитывавшее несколько сот человек, уже разделилось на верноподданных слуг Компании и свободных бюргеров. И это разделение (которое в Нью-Йорке, к примеру, заняло гораздо больше времени) усугублялось. К тому моменту практически половина всех поселенцев жила на уединенных фермах в окрестностях Столовой бухты и лишь время от времени приезжала на повозках в основной поселок — продать собственную продукцию и прикупить необходимые товары.

Старое здание форта использовалось в качестве губернаторской резиденции. На входе в крепость располагались складские помещения и конторы чиновников Компании. Здесь же находился и госпиталь — барак с соломенными тюфяками, на которых лежали моряки с голландских судов. Они лечили пораженные цингой десны и пытались избавиться от неизбежных вшей. Был выстроен деревянный мол, далеко выдававшийся в воды Столовой бухты. К нему примыкали скромные судостроительные верфи. Жилища колонистов представляли собой кучку одноэтажных, крытых соломой домиков, которые лепились по обеим сторонам пресноводного ручья. Главной же достопримечательностью поселка являлись огороды Компании. Они располагались на возвышенности, где равнина постепенно переходила в предгорья, были снабжены крепкими изгородями и целой сетью ирригационных каналов. Огороды эти ежегодно давали завидный урожай картофеля, маиса, капусты, редиса и дынь.

Что касается ван Рибека, все свое свободное время (если такое оставалось при его исключительной занятости) он проводил в Бушавеле, в своем личном саду, где на солнце созревал виноград, плодоносили яблони, апельсиновые, лимонные и прочие деревья. Глядя на айву, груши, вишни, каштаны и грецкие орехи, он наверняка с тоской вспоминал родные края. Ибо даже по истечении стольких лет ван Рибек так и не почувствовал себя настоящим южноафриканцем!

Время от времени возле жилья объявлялся леопард и совершал в сумерках набеги на местный курятник. Однако гораздо больше досаждали колонистам готтентоты, которые завели привычку красть вывешенное на просушку белье, срезать медные пуговицы с детских курточек или же по-мелкому грабить прохожих. Налетит такой чернокожий молодец, сорвет шляпу с головы и умчится прочь, как дикий олень. В поселке все время было шумно: били барабаны, призывавшие загулявших матросов обратно на борт корабля; с Сигнального холма то и дело раздавались ружейные залпы, оповещавшие жителей о появлении паруса на горизонте. По утрам в воздухе разносились едкие запахи — это хозяйки жарили тушки дикобразов или жиряков-даманов. С наступлением же темноты, когда сигнальные огни на острове Роббен полыхали, подобно лесным пожарам, на улицы поселка выходил ночной дозор — мужчины с фузеями на плечах нехотя обходили темные переулки, с завистью косясь в сторону освещенных окон таверны.

Население поселка вряд ли можно было назвать культурным, просвещенным обществом. Как-никак, Кап в первую очередь являлся портовым городом, который систематически подвергался нашествиям грубой и буйной матросни. Этих людей тоже можно было понять. Они по полгода проводили в море, драя палубы и в кровь обдирая руки о мокрые паруса. И грела их единственная мысль: о том, как они доберутся наконец до порта и напьются в первом же попавшемся кабаке. Долгими бессонными ночами им грезились бездонные бочки арака!

Ну и, конечно же, на Капе было место, отведенное Богу. С самых первых дней колонисты соблюдали священное воскресенье: в этот день (если не происходило ничего экстраординарного) они собирались в просторном дворе форта — вот место, где Божье Слово впервые прозвучало в Южной Африке, — слушали проповеди и читали вслух Библию. Хочу напомнить, что Библия стала той единственной книгой, которую вуртреккеры везли с собой через дикие горы в неведомые северные земли.

В итоге, когда десять лет спустя ван Рибек покидал свой пост и уезжал с Капа, он оставил после себя нечто больше, чем просто обширный огород. За его спиной оставалась достаточно многочисленная колония — с обозначившимися национальными проблемами, с зарождавшейся аристократией и с прирожденной, вошедшей в плоть и кровь ненавистью к централизованному правлению.

Прогуливаясь по улицам города, я то и дело ловил себя на мысли: как бы мне хотелось провести этот день вместе с ван Рибеком. Вот бы он каким-то чудом перенесся из прошлого в современный Кейптаун! Благодаря таким ориентирам, как Столовая гора и бухта, он, конечно, сразу бы признал место. Но все остальное его несомненно бы удивило. От старого поселения не осталось ничего, кроме его любимого сада.

В лучшем случае, побродив вокруг почтамта и ратуши, ван Рибек смог бы отыскать место, где прежде стоял старый форт. Но куда же в таком случае подевалась река — та самая, которой он в приступе ностальгической тоски дал имя Амстел? И неужели возможно, чтобы море так далеко отступило от прежних берегов? Ведь раньше улица Странд тянулась вдоль самой набережной, а теперь проходит на значительном удалении от моря.

Его наверняка бы заинтересовало состояние почтовых дел в городе, ведь до того, как Кап превратился в продуктовую базу, он долгое время играл роль почтово-пересылочного пункта. Думаю, ван Рибек по достоинству оценил бы все новации в этой области: куда удобнее и надежнее опускать послания в почтовый ящик, нежели оставлять под камнем на холме.

Я бы обязательно сводил его в музей, который стоит в самом конце Сада. Уж здесь-то ван Рибек почувствовал бы себя, как дома. С мрачной усмешкой он осмотрел бы экспозицию, посвященную туземным народностям. Его внимание обязательно привлекли бы удивительные по своему правдоподобию статуи воинственных бушменов и их толстозадых жен. И, возможно, он признал бы некоторые из старых корабельных камней, которые в его время валялись на берегу Столовой бухты.

Я бы непременно расспросил его, откуда триста лет назад — когда в корабельных компаниях служили в основном грубые и малограмотные люди — так вот, откуда среди них взялись столь искусные резчики по камню? Те самые, что создали непревзойденные по своему изяществу надписи, которым впору бы красоваться на обложке какого-нибудь кэкстоновского издания. Особенно хороши английские образцы. Взять хотя бы камень с лаконичной надписью «Лондон, 1622». Он принадлежал кораблю, на котором капитаном служил Ричард Блит. И еще один — датированный 1631 годом, с именем капитана Ричарда Арнотта. Да и голландский камень неплох — на нем рядом с датой «1632» высечено имя Дирка ван дер Ли. Даже если предположить, что надписи эти делались профессиональными каменщиками, то и тогда они, на мой взгляд, являются подлинными шедеврами латинской письменности.

Вне всякого сомнения, ван Рибеку интересно было бы посетить зоологическую секцию музея. Он полюбовался бы на чучела львов и львиц (будто живых), а также гиппопотамов, которых в его время называли «морскими коровами». Его бы удивил и порадовал тот факт, что все эти животные не бродят больше по берегам Столовой бухты. Носорогов он хорошо знал, поскольку в семнадцатом веке эти увальни беспрепятственно бродили по просторам Капа, и многие виды антилоп были бы ему знакомы. Что касается леопарда — даже слишком хорошо знакомы. И то же самое можно сказать и о циветте — дикой кошке, однажды вломившейся в его спальню! А вот жираф оказался бы для него диковинкой.

Но, наверное, самое сильное потрясение ван Рибек испытал бы, поднявшись на вершину «Олд мьючел билдинг» — самого выдающегося современного здания в Южной Африке. Лично я небольшой любитель небоскребов. Но если уж без них никак не обойтись, то пусть бы они все были похожи на «Олд мьючел». По мне, так это настоящая Вавилонская башня или, если угодно, халдейский зиккурат. Но в то же время я признаю, что архитекторы блистательно решили задачу возведения небоскреба в непосредственной близости от Столовой горы. Высота здания почти триста футов, и на крышу поднимает один из четырех современных (стремительных и совершенно бесшумных) лифтов. Сверху открывается потрясающий вид: весь Кейптаун с высоты птичьего полета, Столовая гора и Столовая бухта.

Я трижды поднимался наверх, и с каждым разом мой восторг только усиливался. Мне казалось, что все туристы должны дни напролет простаивать на крыше «Олд мьючел». Ничего подобного: я наслаждался перспективой в гордом одиночестве.

Я никогда не слышал слова тики до того, как приехал в Южную Африку. Как выяснилось, так здесь называют трехпенсовую монету. В Союзе невозможно прожить и дня, чтобы не услышать это странное слово. Серебряная монета старого образца достоинством в три пенса очень популярна в Южной Африке — не менее, чем в славящейся своей скаредностью Шотландии.

Откуда взялось такое странное название? Легче всего, конечно, предположить, что это местное подражание какому-то английскому или бурскому слову. Так, например, некоторые считают, что «тики» возникло в попытке точно воспроизвести словечко из языка африкаанс — «стаки», то есть маленький кусочек чего-либо. Другие полагают, будто слово произошло от английского «тикет» — билет, талон. Одно время чернокожим рабочим, занятым на общественных работах, платили не наличными деньгами, а талончиками стоимостью как раз в три пенса (позже они могли отоварить свои талоны в местной лавке).

В словаре Чарльза Петтмана, посвященном диалектизмам африкаанс, я обнаружил длинную и путаную статью на сей счет. Не вдаваясь в традиционные теории, автор выдвигает предположение, что данное слово имеет куда более древнее происхождение, чем считалось до сих пор — фактически восходит к тем временам, когда белых людей на Капе еще не было и в помине. Он допускает, что «тики» представляет собой готтентотскую транскрипцию португальского слова «патака», означающего мелкую монетку.

А вот еще один диалектизм, с которым неминуемо сталкиваются все иностранцы в Южной Африке. Речь идет о слове «морген» — это такая голландская мера площади, составляющая чуть больше двух английских акров. И еще два слова из той же области: «эрф», означающее по-голландски приусадебный участок, и «инхеританс» — участок застройки.

Южноафриканцы, в отличие от нас, не пользуются выражением «кинематограф». Вместо него в ходу очаровательное старомодное слово «биоскоп», которое любому взрослому человеку неминуемо навевает воспоминания о черно-белой хронике в провинциальном клубе — ну, знаете, путешествие по венецианским каналам и прочее. Однако из этого вовсе не следует, что южноафриканская индустрия развлечений отстает от мировых стандартов. Напротив, вы можете посмотреть все последние фильмы в роскошных «биоскопах», многие из которых снабжены кондиционерами.

Если вы приглашены на вечеринку в один из южноафриканских домов, можете смело рассчитывать на гостеприимный прием в американском стиле. Ужин будет восхитительным, а застольная беседа — веселой и непринужденной. Однако ближе к концу вечера вы почувствуете, что в воздухе повисло некое напряжение. Вы ловите странные взгляды, которыми обмениваются хозяева, и мучительно соображаете, что же не так. Еще через четверть часа, когда гости доели мороженое и кое-как проглотили обжигающе горячий кофе, очаровательная хозяйка обращается к присутствующим:

— Не хочется никого торопить, но, боюсь, мы опаздываем в биоскоп!

При этом никто не интересуется, хотите ли вы в биоскоп или, может быть, уже успели посмотреть данный фильм (что тоже нередко случается). Вся компания загружается в роскошный американский лимузин и поспешно ретируется из уютной реальности в страну грез.

«Капский доктор» — одно из наименований юго-восточного ветра, личного муссона Кейптауна. Обычно он налетает во время летнего засушливого сезона, а «Доктором» называется потому, что дует в сторону моря и, как полагают, уносит с собой все городские микробы. Муссон этот известен еще со времен Бартоломеу Диаша, и уже тогда люди относились к нему с боязливым почтением.

Итак, стоило мне проснуться поутру и высунуть нос наружу, как я сразу понял — «Капский доктор» заявился в город. Бросив взгляд в сторону Столовой горы, я увидел, что вершина ее окутана серой облачной пеленой, которая струилась по склонам на манер замедленного водопада. Достигнув некоторого уровня, клочья тумана редели и рассеивались в воздухе, но данный процесс никак не сказывался на общей массе «водопада». Воющий ветер гонял белые барашки по поверхности бухты. И все это время небо оставалось безоблачно-голубым, а солнце сияло с обычной силой.

Кейптаунский муссон — богатырь с капризным, переменчивым характером. Он дул с невероятной силой. Казалось, будто все городские улицы временно превратились в гигантские дымоходы, которые с такой силой разгоняли ветер, что люди на перекрестках вынуждены были сгибаться чуть ли не пополам — лишь бы устоять на ногах. Любопытно, что кое-где образовывались локальные зоны затишья, где ветер почти не ощущался.

Как я уже говорил, «Капский доктор» — особый, принадлежащий лишь Кейптауну ветер. Такое впечатление, будто город держит его взаперти в одной из пещер на Столовой горе и лишь время от времени выпускает на волю. Помнится, древние греки тоже верили, что ветры живут на вершине фракийской горы. Здешний ветер очень непостоянен, он меняется день ото дня. В тот день, о котором я говорю, он был не слишком злобен, скорее, напоминал не на шутку разыгравшегося щенка дога — большого и бестолкового. Он метался по улицам Кейптауна, срывая шляпы с мужчин, кусал женщин за голые коленки и порождал крохотные смерчи, куда затягивало старые газеты, грязную апельсиновую кожуру и цветочные лепестки. Но, самое главное, он выметал из города микробы!

И именно это ветреное утро я выбрал для того, чтобы отправиться на остров Роббен. С самого начала, как только я прибыл в Кейптаун, этот небольшой островок, маячивший посреди Столовой бухты, возбуждал мое любопытство. Издали он казался пустынным и гладким, как бильярдный шар. Я был наслышан о зловещей истории Роббена — в прошлом он использовался как тюрьма и лепрозорий — и во что бы то ни стало хотел осмотреть остров. Однако это было не так-то просто устроить, ибо в настоящее время Роббен принадлежал вооруженным силам Союза, и посторонние туда не допускались. Благодаря любезности местных властей мне удалось выхлопотать пропуск. И вот я очутился на продуваемой насквозь пристани, возле которой покачивались на приливной волне большие корабли и маленькие лодочки.

Я отыскал небольшой потрепанный буксир с названием «Изи», который и осуществлял сообщение между островом и материком. Добрая часть палубы была загружена припасами для военных (включая солидный запас пива для сержантской столовой). Все пассажиры были облачены в форму цвета хаки. Насколько я понял, часть из них возвращалась из очередного отпуска, остальные ехали на курсы переподготовки в артиллерийской школе. «Изи» неспешно снялся с якоря, и сразу же попутный ветер подхватил наш кораблик и понес к белой линии, обозначавшей выход из гавани в Столовую бухту. Я оглянулся на оставшуюся позади Столовую гору с ее облачной шапкой и узнал картинку, которую видел на десятках старых открыток: гора, туман, штормовой ветер и утлое суденышко, кренящееся к волнам.

Укрывшийся в рулевой рубке шкипер сказал, что сейчас-то мы выйдем в открытые воды без проблем, а вот возвращаться будет тяжеловато. Как только мы пересекли границу бухты, нас подхватили длинные набегавшие волны, которые время от времени перехлестывали через низкие бортики и заливали палубу водой. Ощущение было не из приятных: подняв воротники и втянув голову в плечи, мы поспешили в укрытие. Здесь я познакомился с молодым офицером, возвращавшимся из отпуска. Он рассказал мне, что жизнь на острове совсем неплоха — для тех, кто любит уединение. Однако большинство солдат с грустью смотрят на далекие мерцающие огоньки, которые с наступлением темноты зажигаются у подножья Столовой горы. Лично ему Роббен нравится, он ничего не имеет против такого образа жизни — выполнять свою работу, по вечерам читать книжки и копить деньги в ожидании более веселых времен.

Вскоре волнение на море почти улеглось, мы приблизились к Роббену. Он нарисовался по правому борту — низкий, невыразительный остров Робинзона Крузо. Ярко светило солнце, волны с шумом разбивались о каменистые берега. На острове была маленькая гавань с каменным пирсом, которая носила гордое название Порт-Мюррей. Возле этого пирса мы и пришвартовались. На берегу меня встречал приятный молодой офицер с машиной.

Пока мы ехали к армейскому штабу, он изложил мне события недавней истории Роббена: как в 1936 году правительство решило укрепить остров и приспособить его под военную базу; как военные осваивали безлюдный и заброшенный клочок суши, где стояли полуразрушенные строения без крыш — бывшие жилища прокаженных и осужденных преступников. Остров изрядно зарос маниокой, и новым хозяевам Роббена пришлось изрядно потрудиться, пока его расчищали. В послевоенные годы сюда перевели военное училище с постоянным штатом преподавателей и сменяющимся составом курсантов. Помимо военных здесь обитают несколько сот чернокожих и цветных работников, завезенных с материка. С ними много проблем: прослышав о трагической истории острова, они все поголовно верят, будто на острове живут привидения. Честно говоря, временами молодой лейтенант и сам так думает.

За этими разговорами мы подъехали к зданию девятнадцатого столетия. Раньше оно служил резиденцией губернатора Роббена, теперь же здесь разместились штабные помещения и клуб-столовая. Поблизости располагалось несколько лачуг, а также остатки более старых построек. Судя по всему, это и был центр острова.

Я бросил взгляд в сторону и замер, пораженный: там стояло превосходное, прямо-таки совершенное в своей красоте здание английской церкви. Казалось, эти башенки с навесными бойницами перенесены сюда прямо из какой-то гемпширской деревушки. Две старинные корабельные пушки стояли дулами вниз по обеим сторонам от дверей. Над входом была высечена надпись: «Возведена в год 1841 от Рождества Христова. Капитан Ричард Вульф, комендант острова». Мы прошли внутрь здания. Как я и думал, это оказалась маленькая английская церквушка, построенная одним из королевских инженеров, очевидно, в приступе ностальгических чувств.

После обеда мы отправились на автомобильную экскурсию по острову. Маршрут протяженностью в семь миль, в общем-то, не отличался разнообразием. Вокруг тянулась земля, покрытая жесткой травой и невысоким кустарником.

Кое-где виднелись заросли маниоки — растения, которое завезли в 1910 году, и с тех пор оно распространилось по всему острову. Мне рассказывали, что весной весь Роббен покрывается ковром из белых нарциссов, разросшихся из нескольких луковиц, оставленных на кладбище.

На севере острова я увидел заброшенный известняковый карьер, откуда первые голландские поселенцы брали сланец для своих мощеных ступов, то есть веранд. Здесь же добывали материал для строительства Кейптаунского замка. Неподалеку тянется ракушечный пляж (как мне объяснили, мелко дробленые ракушки поднимаются со дня приливной волной и выбрасываются на берег). Этот пляж упоминал в своих записках еще ван Рибек. По его словам, эта ракушечная масса использовалась в первых голландских печах для обжига известняка. Единственная возвышенность на острове представляет собой холм с названием Вурберг, то есть огненная гора. Во времена ван Рибека на нем зажигали сигнальные огни — для тех кораблей, что вынуждены были заходить в бухту в ночное время. Таким образом, можно сказать, что на Роббене располагался самый первый маяк в Южной Африке. Сегодня здесь построен современный маяк, и его сигналы — одна вспышка каждые семь секунд — знают все моряки с Атлантического побережья.

В восемнадцатом веке Роббен приобрел печальную знаменитость благодаря лепрозорию, устроенному на острове.

— Забавно, — рассказывал сопровождавший меня офицер, — что привидения (те самые, о которых постоянно толкуют цветные) являются им без рук, без ног. Лично я связываю этот факт с фотографиями, найденными в домике доктора, там изображались больные с ампутированными конечностями. Должно быть, эта коллекция попалась на глаза кому-то из рабочих. Отсюда и все разговоры!

Мы вышли из машины, чтобы осмотреть то немногое, что осталось от поселения прокаженных. Палящие солнечные лучи, ежегодные дожди и прежде всего наступавшие джунгли стерли почти все следы некогда обширного поселка. Наибольшее впечатление на меня произвел дом прокаженных матерей, стоявший посреди заброшенного сада.

Маленький катер доставил меня обратно в Кейптаун. Здесь по-прежнему свирепствовал «Капский доктор». Всю дорогу до материка наш бедный «Изи» мужественно боролся с волнами — раскачивался, кренился и взлетал на гребни валов, — так, что нам приходилось крепко держаться за поручни. И вот передо мной снова предстал Кап со Столовой горой и неспокойной бухтой — картина, которая навечно врезалась в память.

Кейптаунский замок из числа тех счастливых крепостей, которым ни разу не довелось палить из пушки по неприятельским кораблям. Если говорить честно, то сегодня это не удалось бы даже при всем желании. Благодаря проведенным мелиоративным работам замок стоит теперь не на берегу бухты (как проектировалось изначально), а на значительном удалении от побережья. Так что, если крепостная пушка и может кого поразить, то только «Голубой экспресс» или же девятичасовой винбергский поезд, которые пересекают линию огня в момент приближения к вокзалу.

Замок являет собой самое массивное и самое старинное европейское сооружение Южной Африки. Хотя по-настоящему древним его назвать сложно — здание возведено в 1666 году (в том самом, когда в Лондоне случился Великий пожар), но все жители Южной Африки относятся к нему с большим пиететом. Замок представляет собой еще и дополнительный интерес — как образец тех крепостей, которые строила Голландская Ост-Индская компания в период растущего соперничества с Британией. Старый форт ван Рибека был скромным деревянным строением, служившим колонистам убежищем от диких зверей и готтентотов. В 1679 году на его месте возвели более основательное (и более помпезное) каменное здание в виде традиционного для семнадцатого века пятиугольного фортификационного укрепления. Именно его мы и видим сегодня в центре Кейптауна. За крепостными стенами укрывается просторный учебный плац с казармами, а вокруг него по периметру располагаются здания Компании и очаровательная резиденция губернатора (ибо к моменту постройки замка комендант Капа уже был повышен в звании).

На посту возле главного входа стоят часовые в тропических тиковых мундирах, и каждый час в тени эвкалиптов собирается толпа туристов, чтобы понаблюдать за сменой караула. Сами по себе ворота — едва ли не главная достопримечательность замка. Они сложены из узкого кирпича темно-красного цвета, которым так славилась Голландия. На деревянных балках до сих пор висит колокол, отлитый в Амстердаме в семнадцатом веке. Тем, кто интересуется историей Голландской Ост-Индской компании, советую повнимательнее приглядеться к арке главных крепостных ворот. Там до сих пор можно разглядеть вырезанные гербы шести торговых городов, чьи представители и входили в могущественный Совет Семнадцати.

Я присоединился к небольшой экскурсионной группе, ядро которой составляла стайка местных школьниц. Помимо них туда входила еще пожилая семейная пара, приехавшая на Кап из Англии (как они сказали, «чтобы остаться здесь насовсем»), один американец и весьма дружелюбная дама с маленьким мальчиком. Дама бегло говорила на африкаанс, и я решил воспользоваться случаем, дабы попрактиковаться в этом языке. И что же? Лишний раз я убедился, что стандартные разговорники — абсолютно бесполезная штука для живого общения с носителем языка. Вы, конечно, можете изучать такие разделы, как «Место проживания», «Таможня», «Обмен денег», «Почта и телеграф» и тому подобное, но вряд ли там вам подскажут, как следует обращаться к посторонней женщине, которую вы случайно встретили на экскурсии. Кстати сказать, новая знакомая обогатила меня великолепным выражением, которое в зависимости от интонации может передавать широкий спектр понятий: утверждение и отрицание, одобрение и осуждение, доверие и скептицизм. Это универсальное выражение — «йа-не». В языке африкаанс оно часто предваряет контраргумент и тогда переводится как «да, но…» Кроме того, «йа-не» с успехом заменяет наше «более или менее».

Мы прошли в зал заседаний Ост-Индской компании, в котором не одно поколение голландских губернаторов вершило свою власть. Все началось в семнадцатом веке и продолжалось до 1795 года, когда Кейптаун, пусть и неохотно, был вынужден признать британское правление. В комнатах с высокими потолками царила прохлада. Вдоль стен были расставлены старинные голландские комоды и напольные часы. Над камином висела картина, которая, по преданию, навлечет несчастье на любого, кто посмеет перевесить ее на другое место.

И я подумал: «Вот место, где леди Энн Барнард устраивала свои приемы!»

Миновав арочный проход, мы приблизились к соленому источнику, возле которого стоял простой деревянный крест. По словам экскурсовода, крест этот возвели солдаты Первой Южно-Африканской пехотной бригады, причем использовали древесину, привезенную из Делвилл-Вуда. Затем мы поднялись по ступенькам на верхушку одного из бастионов. Сверху хорошо просматривалась сеть железнодорожных путей и сам город, раскинувшийся у подножья Столовой горы. Не преминули мы заглянуть и в подземные темницы замка. По ряду признаков я отметил, что они активно использовались начиная с восемнадцатого столетия и по наши дни. Мне запомнилась надпись, которую один из узников нацарапал над дверью своей камеры:

В этих коротких стихах ощущается изящный стиль далекой эпохи. По сравнению с ними современные послания удивляют своей бедностью и вульгарностью (и это в наш-то век всеобщего обязательного образования!) «По мне, так армия может катиться ко всем чертям!» — вот лучшее, что смог породить год 1943-й. Или еще один загадочный перл: «Я угодил сюда благодаря своей жене и своей девчонке». Вот и гадай, что там произошло. Может, жена сговорилась с его «девчонкой», дабы засадить бедолагу в тюрьму?

Мы немного побродили по крепостному валу, затем пересекли залитый солнцем двор и распрощались возле ворот. В нестройном хоре обычных «до свидания» прозвучало одно «tot siens» и парочка «пока». Наше маленькое содружество, ненадолго возникшее благодаря Кейптаунскому замку, распалось, и каждый вернулся к персональному существованию.

Я шел и думал: «Какие же молодцы были эти голландцы! Насколько приятное местечко они создали для себя». Здесь, вдали от европейских бурь и потрясений, они вели мирную жизнь — возможно, несколько провинциальную, но все же не лишенную своеобразного изящества и шарма. Наверное, путешественники, приезжавшие на Кап из охваченной революцией Европы, наслаждались уютом и безопасностью. К тому же история имеет свойство повторяться. Если вспомнить эпоху правления губернатора Симона ван дер Стела, то и ей присуще нечто идиллическое. В Кейптаунском замке все пропитано воспоминаниями об этом человеке, которого по праву можно назвать первым политиком Южной Африки, а возможно, и первым ее джентльменом. Замок не сильно изменился с тех пор, и сегодня нетрудно представить себе запряженную шестеркой лошадей карету на лужайке перед домом губернатора — господин ван дер Стел выйдет, чтобы отправиться по своим государственным делам.

А кто еще? Единственное имя, которое сразу же приходит мне на ум, — имя леди Энн Барнард, автора знаменитой баллады «Старина Робин Грей». Женщина эта прибыла на Кап в качестве супруги секретаря британской администрации.

К тому моменту Кап давно уже перерос свой изначальный статус скромного подсобного хозяйства. Теперь это был важный стратегический пункт, расположенный на полпути в Индию. В 1793 году, когда французские революционные войска двигались по направлению к Амстердаму, голландцы объединились под знаменем Батавской республики — такое вот экзотическое имя выбрали они для своего государства. Принцу Оранскому пришлось бежать в Англию. Примерно в то же время Франция объявила войну Британии. В Европе разразилась долгая и кровавая война, которая то затихала, то снова возобновлялась и закончилась исторической битвой при Ватерлоо.

С самого начала было ясно, что либо французы, либо англичане захватят Кап.

«То, что было пером в руках Голландии, станет мечом в руках Франции», — написал в то время один морской капитан. Воистину пророческие слова!

Британский флот появился у капских берегов с важным козырем в рукаве. Англичане привезли письмо от принца Оранского, которое тот написал, сидя в Кью. В этом послании опальный принц просил губернатора Капской колонии принять англичан как друзей и не чинить препятствий «в укреплении обороноспособности полуострова». Однако данное письмо не возымело ожидаемого действия. Капские голландцы, на которых столь неожиданно (и некстати) свалились обязательства их далекой родины, пребывали в нерешительности. Они разрывались между верностью Оранской династии и привязанностью к своему новому дому. В конце концов, после долгих дискуссий, они решили все же воспротивиться британской высадке на Капе. Однако сопротивление это было чисто символическим, и британские войска без особых проблем достигли Кейптауна и подняли на башне замка «Юнион Джек». Таким образом, на восемь лет — с 1795-го по 1803-й — Кап перешел под британское правление.

Этот краткий восьмилетний период, к которому, собственно, и относятся воспоминания о леди Энн Барнард, принято называть временем первой британской оккупации. Затем воевавшие державы подписали Амьенский мир, по условиям которого Кап был возвращен Батавской республике. Однако ненадолго. В собственности Голландии Кап находился всего три года, после чего начались наполеоновские войны. И поскольку Голландия и Британия оказались уже в разных лагерях, то на сей раз англичанам пришлось завоевывать Кап силой. Надо отдать им должное: одна удачная военная кампания, и Британия снова восстановила свои позиции в Кейптауне. Что произошло дальше, всем хорошо известно. Крах Наполеона. Венский конгресс, который закрепил права Британии на Капский полуостров и некоторые другие голландские владения (в качестве компенсации Англия выплатила Голландии шесть миллионов фунтов стерлингов). Таким вот образом Британия пришла в Южную Африку.

Первая британская высадка на Капе стала причиной трагической гибели очень достойного человека, чья роль в истории Южной Африки еще по достоинству не оценена. Речь о полковнике Роберте Джейкобе Гордоне, командующем гарнизоном Ост-Индской компании на Капе. Фактически он стал первым шотландцем, поселившимся в Южной Африке. Однако, несмотря на свое шотландское происхождение, Гордон почитал себя добронравным голландцем и был беззаветно предан Оранской династии. Несчастный полковник столь глубоко переживал факт британской экспансии, а также обвинения в государственной измене (по слухам, выдвинутые против него лично), что совершил самоубийство.

Гордон принадлежал к старейшему шотландскому клану, одному из тех, что последовали в изгнание за Стюартами. Он вырос в Голландии и там же поступил на службу в голландскую армию. Гордона хорошо знали все, кто приезжал на Кап в конце восемнадцатого века. Его образ то и дело мелькает на страницах приключенческих книг и мемуаров путешественников. Мы видим умного и доброжелательного человека, культурного и образованного, веселого и гостеприимного хозяина. Он сыграл значительную роль в исследовании Южной Африки.

Хотя Гордону и не удалось войти в историю в качестве первого европейца, увидевшего Оранжевую реку (его опередил некий голландец, охотник на слонов), но он стал вторым. И не забудем: именно Гордон дал имя этой африканской реке, назвав ее в честь правящей Оранской династии. Между прочим, имя самого Гордона увековечено в названии городка Гордон-Бей, расположенного неподалеку от Сомерсет-Уэста. Все, кто знал Гордона, отзывался о нем как о чрезвычайно добром и общительном человеке, любителе классической литературы и ученых бесед. Наверняка временами ему было одиноко в африканской глуши, поэтому он с радостью принимал у себя гостей — всевозможных заезжих писателей и ботаников.

Мы находим замечательное описание этого человека в «Мемуарах» Уильяма Хикли. В 1777 году Хикли, 28-летний адвокат, направлялся в Индию и вместе с группой своих попутчиков, таких же молодых людей, сделал остановку на Капе. Гордон организовал для них незабываемую экскурсию на вершину Столовой горы. Он заблаговременно отправил туда слуг-готтентотов с корзинами вина и провизии, с флейтами и валторнами. Когда утомившиеся путники сделали на полпути привал, Гордон порадовал их сытным завтраком: сандвичи с цыпленком и холодной ветчиной поглощались под звуки флейты. На вершине же горы их ожидало настоящее пиршество в сопровождении валторн.

Гордон оказал неоценимую помощь Ле Вайяну в написании двух книг. Он также составил компанию Уильяму Патерсону в его путешествиях, впоследствии описанных в путевых дневниках.

Современные австралийцы, возможно, не знают, что вся их шерстяная промышленность зародилась на Капе, и благодарить за это следует именно Роберта Гордона. Дело в том, что в конце восемнадцатого века Джон Макартур, основоположник Нового Южного Уэльса, задумал разводить тонкорунных овец. Он обратился к двум знакомым капитанам с просьбой присмотреть для него подходящую породу. Те оказались на Капе вскоре после самоубийства Гордона — как раз в тот момент, когда его вдова распродавала часть оставшегося имущества, в том числе и стадо мериносов с замечательной родословной. Овцы эти принадлежали знаменитому эскориальскому стаду и в свое время стали подарком испанского короля голландскому правительству.

Имея намерение разводить овец в Африке, правительство отправило их на Кап. Однако местные фермеры отнеслись к затее без всякого энтузиазма. Их волновала исключительно баранина, а никак не шерсть — таковы уж были капские традиции на тот момент. А поскольку прибывшие животные никого не заинтересовали, они перешли в собственность Гордона. Увы, но потребовалось немало лет, чтобы овец в Южной Африке стали рассматривать с точки зрения шерсти, а не мяса.

Так или иначе, а в Австралии элитных мериносов встретили с распростертыми объятиями. Макартур окружил овец заботой, а сам поспешил в Лондон с образцами великолепной тонкорунной шерсти. Собственно говоря, это и стало началом шерстяной промышленности в Австралии.

Роберт Гордон был умелым картографом и талантливым художником. Среди его личных бумаг обнаружилось четыре сотни великолепных акварельных пейзажей Южной Африки (особенно много рисунков береговой линии Капа). Все работы датированы и подписаны рукой Гордона. В настоящее время коллекция, сведенная в шесть толстенных томов, хранится в амстердамском Рийкс-музее. Пожалуй, наибольший интерес представляют зарисовки Оранжевой реки — хотя бы потому, что это вообще первое изображение великой африканской реки. Привлекает также внимание прелестный вид Свеллендама: на лужайке перед Дростди магистратом, гордо реет голландский флаг, а вокруг разбросаны маленькие белые фермы. В заключение стоит сказать, что некоторые из панорам (в особенности Оранжевой реки) имеют значительные размеры — свыше тридцати футов в длину, и их лучше рассматривать, разложив на полу.

Южная Африка все еще оставалась неизведанной землей в 1797 году, когда леди Энн Барнард сошла на Капский берег в составе первой британской администрации. Учитывая тот факт, что мыс располагался на пересечении важнейших торговых путей, просто удивительно, как мало к тому времени было о нем известно. Если разобраться, то письменных свидетельств было, что называется, раз-два и обчелся. В 1683 году Кап посетил отец Тэтчард, направлявшийся в Сиам с иезуитской миссией. Он оставил небольшое, но весьма интересное описание Кейптауна, из которого следует, что среди служащих Голландской Ост-Индской компании практически не было тайных католиков. Затем в 1719 году некий немец по имени Петер Кольбен написал не слишком достоверную книжку. И, наконец, в 1789 году еще одну весьма скучную книгу выпустил шотландец Уильям Патерсон. Вот, собственно, и все. Долгое время писатели обходили вниманием Южную Африку, и лишь в девятнадцатом веке литература хлынула обильным потоком. Таким образом, когда леди Энн в 1797 году ступила на Капскую землю, это поистине был шаг навстречу волнующему и опасному приключению. И наша дама сделала такой шаг — вооруженная лишь острым глазом, пытливым умом и сострадательным сердцем.

Эта шотландская женщина взяла на себя великую миссию примирить два народа — капских голландцев и англичан. Она решила доказать, что ее соотечественники вовсе не такие грубые и высокомерные люди, как казалось местным бурам. И ей вполне это удалось простым, чисто женским способом: собрав (и сплотив) смешанное общество в Кейптаунском замке. Всего-то и требовалось, что радушная атмосфера, скрипичная музыка, мерцающий свет свечей, немного вина и холодный цыпленок. Свои воспоминания о том периоде жизни леди Энн оставила в виде писем к английским друзьям.

Энн… Какое прелестное имя! Мне кажется, в нем ощущается нечто юношеское, какая-то непреходящая бодрость и задор. Посему я изрядно удивился, узнав, что наша героиня была уже весьма зрелой 47-летней женщиной, когда впервые приехала на Кап и обосновалась у подножья Столовой горы. По свидетельствам современников, в ней не было ничего девичьего. Напротив, леди Энн выглядела успешной светской дамой, шотландской аристократкой, чья жизнь протекала в среде эдинбургской и лондонской знати. Через всю жизнь леди Энн пронесла любовь к одному мужчине. Она вышла замуж за Эндрю Барнарда, человека на двенадцать лет ее моложе. Однако брак этот оказался вполне удачным, даже счастливым. Леди Энн обладала изрядным запасом практичности и здравого смысла. Лучшим доказательством служит тот факт, что, отправляясь в Африку, она захватила с собой «схему разделки овцы и быка» — на случай, если местные мясники окажутся недостаточно умелыми.

Сохранилась чудесная миниатюра Ричарда Козуэя, на которой мы видим леди Энн в юности. Тогда она носила фамилию Линдси и покоряла высший свет в качестве любимой дочери старого графа Балкарреса. Причем делала это с блеском и элегантностью, присущими эпохе конца восемнадцатого века. В возрасте двадцати одного года она сочинила свою знаменитую балладу «Старина Робин Грэй» и потом до конца жизни испытывала неловкость по сему поводу. В балладе описываются терзания замужней женщины, которая по истечении лет нежданно-негаданно снова встречается со своей первой (истинной) любовью. Драма эта была навеяна подлинной историей, которая приключилась с сестрой леди Энн. Не желая компрометировать любимую сестру, леди Энн сочла за благо вообще откреститься от своего творения. Долгие годы она упрямо отрицала авторство и лишь на склоне лет (в 73-летнем возрасте) наконец призналась Вальтеру Скотту, что написала «Робина Грэя». Однако источник своего вдохновения так и не открыла.

Так уж случилось, что несмотря на незначительную должность мужа (а он, напомним, был лишь секретарем британской администрации) леди Энн пришлось играть роль официальной хозяйки замка. Дело в том, что леди Макартни, супруга английского губернатора, по каким-то причинам не смогла сопровождать мужа на Кап. Сам лорд Макартни, шестидесятилетний, обремененный подагрой джентльмен, тяготел к уединению, а потому предпочел обосноваться в более скромном Садовом домике, а роскошные замковые апартаменты передал в пользование Барнардам. Бедной леди Энн пришлось обживать эти огромные комнаты с непомерно высокими потолками. Поскольку бюджет ее был ограниченным (чтобы не сказать скудным), пришлось прибегнуть к помощи военных плотников и портных.

Так или иначе, вскоре работы были завершены, и встал вопрос: кого же приглашать на приемы? Первая леди Южной Африки присмотрелась к местному обществу и нашла его не только прискорбно провинциальным, но и враждебно настроенным. Местные жители были недовольны английской оккупацией и лелеяли надежду, что по окончании войны Кап либо станет французским, либо снова перейдет в руки голландцев (как, собственно, и произошло). Осторожные буры не спешили засвидетельствовать почтение британской администрации и тем самым запятнать себя в глазах будущих правителей. Очень скоро леди Энн заметила: представители местной верхушки — которым по рангу полагалось бы присутствовать на ее приемах — «появляются на какое-то короткое время, а затем незаметно исчезают, словно не желая, чтобы их заметили другие».

Леди Энн решила бороться с окружавшей ее атмосферой холодного недоверия теми средствами, которые были ей доступны, а именно, используя лучшие качества своего характера — доброту, сердечность и радушие. При этом она сохраняла трезвый, беспристрастный взгляд на вещи. Первыми, кто удостоился ее внимания, были местные дамы. Наблюдая за ними на торжественном приеме — как они неподвижно сидят в своих лучших одеждах, — леди Энн отметила их сходство с сельскими матронами на ежегодном балу по поводу открытия ассизов. «Все, что их волнует, — пишет она, — это плечи и манеры».

Уж не знаю, как, но ей удалось сломать лед недоверия. А дальше пошли в ход всевозможные приманки — от «синих мундиров», военных моряков из Саймонстауна, до родных «красных мундиров». Леди Энн все шире раскидывала сети, привлекая новых дам и их молоденьких дочерей. И вскоре уже под сводами замка собиралось веселое, оживленное общество. Гости охотно усаживались за стол при свете старинных голландских канделябров, они пили вино, ели цыплят, флиртовали и танцевали под музыку чернокожих скрипачей. Можно с определенностью утверждать: непривычная атмосфера тепла и дружелюбия, что царила в Кейптауне на протяжении тех непростых восьми лет, целиком и полностью является заслугой леди Энн. Эта женщина не была обременена снобизмом или другими предрассудками, характерными для ее времени и ее класса. Она прекрасно понимала, что все малоприятные особенности, которые присутствовали в общественной жизни Капа, происходят вовсе не от дурного нрава горожан. Скорее, они являются естественным результатом замкнутого, наполовину деревенского существования, которое те на протяжении веков вели в полной изоляции от европейской культуры.

Хотя, надо отметить, что к тому времени Капское поселение уже значительно разрослось и превратилось в настоящий город. В нем было свыше шести тысяч белых жителей, которых обслуживало огромное количество темнокожих рабов. И хотя город, конечно же, уступал современному Кейптауну, но характерный дух легкости и беззаботности ощущался уже тогда. После долгих месяцев, проведенных на море, путешественники чувствовали, будто попали в некое подобие земного рая.

Южное солнце заливало ослепительным светом длинные, пересекающиеся под прямыми углами улицы, вдоль которых выстроились аккуратные домики с тростниковыми крышами. Попадалось немало строений в классическом стиле семнадцатого столетия: по обе стороны от высоких массивных дверей — многостворчатые окна со средником и небольшими стеклянными вставками, пилястры во всю высоту дома и обязательные каменные веранды, на которых горожане коротали время прохладными вечерами. Дома эти, должно быть, напоминали леди Энн старинные лондонские постройки в стиле короля Иакова. В то же время высокие окна и величественные двери будили воспоминания о голландской архитектуре времен Вильгельма и Марии. При этом многие улицы оставались немощеными и плохо освещались по ночам. И, конечно же, здесь не было роскошных магазинов. Потребности жителей удовлетворяли несколько десятков маленьких неприметных лавочек да крытые соломой таверны, которые обычно назывались по имени владельца — «Де Витте Свон», «Де Руд Оз», «Де Кониг ван Прузен» или «Де Гуд Анкер». В посетителях недостатка не было — у каждого из этих заведений имелась своя преданная и вечно испытывающая жажду клиентура.

Хотя, как я уже сказал, официальных магазинов в городе не существовало, при желании можно было купить все, что угодно. В Кейптауне процветала чудовищная контрабанда — закономерный результат запрета на розничную торговлю, установленного Голландской Ост-Индской компанией. Стоило какому-то судну бросить якорь в Столовой бухте, тут же вокруг него поднималась подозрительная возня: появлялись загадочные личности (эмиссары подпольных кейптаунских складов) и заключали таинственные сделки с капитаном. Главная достопримечательность города — Херренграхт, в честь самого знаменитого амстердамского канала — представляла собой широкую улицу, скорее, даже аллею, которая вела к Садам Компании, главному предмету гордости кейптаунцев, как тогдашних, так и нынешних.

Все это вместе взятое являлось захватывающим зрелищем и неисчерпаемым источником вдохновения для такой женщины, как леди Энн Барнард. Ведь помимо зоркого глаза она обладала ярким талантом художника. И сегодня мы с интересом рассматриваем Кейптаун конца восемнадцатого века, запечатленный на ее акварелях. Это и малайские рабы с сероватыми лицами — они бредут куда-то с грузом фруктов, рыбы или хвороста на растопку; и грузные фигуры буров в синих куртках, широкополых шляпах и башмаках-вельдскунах; и шестерка распряженных волов на городской площади — животные стоят, лениво понурив головы и отмахиваясь хвостами от мух, а рядом суетятся погонщики-готтентоты; и роскошные цветы на фруктовом рынке; и мускулистые обнаженные тела рабов, несущих портшез с белой красоткой; и женщины-рабыни, устроившиеся на солнышке с шитьем — лица их лоснятся, в волосах цвета воронового крыла блестят серебряные заколки.

В девять часов вечера раздается залп из замкового орудия. Носильщики портшезов немедленно просыпаются, разминают одеревеневшие мышцы и, подхватив нарядные стеклянные ящики на длинных шестах, спешат за своими хозяйками. И вот уже бегут-торопятся по неровным, разбитым мостовым носилки с капскими леди и их мамушками. Ярко светит в небе Южный Крест, покачивается на ходу подвесной фонарь, а юные красавицы сидят, обмахиваясь веерами, напевают себе под нос привязавшийся мотивчик котильона или, может быть, с улыбкой вспоминают, что там этот нахал мичман Робинсон нашептывал насчет завтрашнего свидания. И тут — словно в напоминание размечтавшимся барышням, что они все-таки не в Париже, не в Лондоне или Гааге — все городские псы поднимают лай, а на обочине мелькает силуэт гиены с какой-то падалью в зубах.

Поздно вечером леди Энн отправляется в постель с сознанием исполненного долга: она в очередной раз поддержала реноме родной державы. А в это время в Садовом домике — где по углам поют сверчки и ночные мотыльки слетаются на пламя свечи — старый лорд Макартни знакомится с последними депешами из Лондона. С чувством глубокого удовлетворения читает он, что Англия пока остается непобежденной.

В какой-то момент капский ветер стих, и установились жаркие ноябрьские деньки. Столовая бухта превратилась в спокойное озеро, а далекие вершины гор четкими фиолетово-голубыми контурами выделялись на фоне неба.

Весенние первоцветы начали постепенно исчезать со склонов холмов, зато в кейптаунских садах наступила пора буйного цветения. Европа и Африка счастливо уживались на ухоженных клумбах: рядом с штокрозами и георгинами там красовались бугенвиллеи и гибискусы. Все водоемы, включая придорожные лужи, покрылись желтыми и белыми лилиями.

Между тем, дело двигалось к Рождеству, и, выйдя на Эддерли-стрит, я убедился: традиции, зародившиеся в холодном климате Северного полушария, неукоснительно соблюдаются и здесь, в Южной Африке. Странно было наблюдать, как посреди этой цветочной круговерти на витринах магазинов вырастают крошечные сугробы из ватного снега. Там же стоял Рождественский Дед в тяжелой малиновой шубе с опушкой, а рядом с ним, как полагается, запряженный в санки северный олень. И все это было густо затянуто мишурной изморозью, ослепительно блестевшей на жарком южноафриканском солнце.

Стояло ясное солнечное утро. На выезде из Кейптауна я обратил внимание на пологие зеленые холмы, которые вполне могли бы стоять где-нибудь в Саут-Даунс. Это сходство с Сассексом настолько завораживало, что мне казалось: вот сейчас сверну за угол и увижу «Уилмингтонского человека» во всей его красе. Затем наваждение рассеялось. Впереди обозначились зазубренные контуры гор — темно-голубые, будто выкрашенные берлинской лазурью. Между ними пролегла Дракенштейнская долина.

Первым местом, куда я приехал, оказался маленький очаровательный Стелленбош. В эти утренние часы городок был заполнен велосипедами. Со всех сторон раздавались мелодичные звонки: молодые люди и девушки, все с книжками и конспектами под мышками, торопились на лекции. Я вполне понимаю этих ребят. Им было куда спешить — впереди их ждали богатство и слава. Мне подумалось: какой прелестный городок! Здесь все так или иначе связно с университетом. Учебные корпуса расползлись по всему Стелленбошу и его окраинам. Современные светлые здания соединяются между собой тенистыми дубовыми аллеями, вполне заменяющими крытые аркады. А благодарить за это следует губернатора Симона ван дер Стела, который в свое время позаботился насадить дубовые саженцы. В результате сегодня, по истечении двух с половиной столетий, улицы Стелленбоша превратились в широкие зеленые туннели, в тени которых прячутся белые домики. Река Эрсте весело несет свои воды меж каменных берегов, навевая воспоминания о голландских каналах.

После Кейптауна Стелленбош — второй по древности город в Южной Африке. На протяжении долгих двадцати шести лет голландские переселенцы не решались покинуть Капское побережье. Время от времени они совершали вылазки «во внутренние области», но жить продолжали поблизости от форта — в пределах слышимости друг от друга (или, уж наверняка, в пределах оружейного выстрела). Оно и понятно: обстановка в те дни не способствовала рассредоточению. По ночам вокруг бродили львы и «тигры» (как колонисты называли леопардов). Но куда хуже диких зверей были кочующие орды готтентотов, а еще дальше, на холмах, жили грозные бушмены. Однако Симон ван дер Стел, величайший из всех голландских губернаторов Капа, в 1679 году размышлял над судьбами своего маленького королевства и пришел к мудрому и дальновидному решению: для белого человека наконец-то настало время оторваться от Столовой бухты и сделать первый шаг в глубь африканского континента.

Этот первый шаг и привел голландцев в Стелленбош. Несколько отважных фрименов взяли в обработку землю в той местности. Надо сказать, что тогда все здесь выглядело совсем иначе. Ни елей, ни дубов, ни эвкалиптов не было и в помине. Ни о каких виноградниках тоже говорить не приходилось. Все это еще предстояло насадить и вырастить. Будущим фермерам достался обычный кусок африканской земли, которая ждала умелых человеческих рук. Из Голландии привезли на Кап желуди в мешках. Их успешно прорастили и стали ждать. Когда молодые побеги сделались толщиной с человеческий палец, их со всеми предосторожностями высадили в черноземную почву Столовой горы. Через десять лет саженцы — те, что не пострадали от нашествия бабуинов — уже достигали тридцати шести футов в высоту при толщине семь-восемь футов у основания. Такие темпы роста кажутся невероятными! Я бы и сам не поверил, если б не видел собственными глазами письменное свидетельство Симона ван дер Стела. Губернатор относился к Стелленбошу как к любимому детищу и ежегодно в день своего рождения устраивал здесь скромное празднество.

Он приезжал в коляске, запряженной шестеркой лошадей, и располагался в молодой дубовой роще. Губернатор беседовал с горожанами, раздавал кексы наиболее отличившимся студентам, а вокруг него разворачивалось настоящее ярмарочное веселье. Чтобы лучше представить себе эту картину, взгляните на картины Тенирса Младшего — он любил изображать старинные голландские кермисы, ярмарочные площади.

В современном Стелленбоше говорят на африкаанс. За все время пребывания в городе я едва ли услышал пару слов по-английски. Преподавание в местном университете (как и в Претории) тоже ведется на африкаанс. В отличие от них, Кейптаунский и Витватерсрандский университеты предпочитают английский язык. Книжные магазины Стелленбоша порадовали меня обилием и разнообразием произведений на бурском языке. По-моему, они служат лучшим доказательством успешного развития южноафриканской литературы.

Стелленбош по праву гордится своими земляками. Двое самых знаменитых из них — это генерал Херцог и фельдмаршал Смэтс. Первый со временем перебрался из Стелленбоша в Голландию, второй отправился учиться в Кембридж. И хоть оба придерживались различных политических воззрений, в одном они были, безусловно, согласны: в Стелленбоше живут самые красивые и желанные девушки в мире. И Херцог, и Смэтс влюбились еще в студенческие годы и рано женились. Из своего краткого знакомства с городом я сделал вывод, что это было не так уж сложно.

В Стелленбоше я услышал одну историю, которая затем долго не шла у меня из ума. Признаюсь, мне так и не удалось разгадать этот ребус. Таинственная история! А дело было так. В 1797 году в Стелленбош приехала с визитом леди Энн Барнард, и ланд-дрост (так здесь называли магистратов) выслал навстречу высокой гостье свой экипаж. Каково ж было удивление леди Энн, когда на дверце кареты она увидела фамильный герб четвертого герцога Куинсберри! Да-да, того самого «Старины Куи», который прославился своим чрезвычайным женолюбием. Рассказывали, будто он и в семидесятилетием возрасте развлекался тем, что сидел на балконе и рассматривал проезжавших мимо дам. Если какая-нибудь из красоток привлекала внимание старого сластолюбца, он делал знак лакею (тот уже ждал на улице — верхом и с записочкой в кармане), чтобы тот передал понравившейся даме приглашение. Конечно, в те времена английская знать нередко распродавала свое имущество… Но все же согласитесь: встретить карету «Старины Куи», этого реликта георгианского Лондона, в Африке — запряженную шестеркой лошадей и с чернокожим кучером на козлах — событие из разряда невероятных.

Дракенштейнская долина — как и многое на Капе — выглядит совсем не по-африкански. Такая долина была бы вполне уместна где-нибудь во Франции или даже в Германии. Думаю, если б в одну из ночей вы потихоньку перенесли ее в любую местность к западу от Бордо (желательно поближе к Севеннам), то наутро никто бы особо не и удивился. С севера Дракенштейнская долина защищена горами, чьи длинные склоны густо поросли елями и пихтами. Вообще в этой местности все (за исключением, может, самих гор) является результатом долгого и упорного труда европейских колонистов. Каждый квадратный ярд долины тщательно возделывается — здесь раскинулись фруктовые сады и виноградники. Среди деревьев белеют аккуратные шато, зеленые виноградники карабкаются по склонам холмов, совсем как в долине Рейна. И вся Дракенштейнская долина являет собой великолепный образчик чуждого ландшафта, магически перенесенного на африканскую почву.

Глядя на эту землю, такую европейскую с виду, трудно поверить, что когда-то здесь хозяйничали львы, леопарды и бабуины (последних, кстати, все еще можно увидеть в окрестностях долины). Даже чернокожие работники смотрятся несколько странно на фоне ухоженных виноградников.

В одном конце долины, в местечке под названием Франч Хук, воздвигнут мемориал французским гугенотам, которые вместе со своими голландскими собратьями осваивали Капский полуостров. Приятно, конечно, что южноафриканцы бережно хранят память о своих предках. Хотя, на мой взгляд, лучшим памятником французским переселенцам является сама Дракенштейнская долина с ее винодельческим бизнесом. Если рассматривать эмигрантское племя в целом — то есть всех тех людей, которым по политическим или религиозным мотивам пришлось в различное время покинуть родную землю, — то французские гугеноты, наверное, были самыми желанными гостями на чужбине. И немудрено: ведь они обладали не только бесценными профессиональными навыками (которые ценились в любой принимающей стране), но и таким качеством, как абсолютная и безусловная лояльность к новой родине. Таким образом, можно сказать, что с прибытием гугенотов в развитии Южной Африки началась новая счастливая эра. И хотя число французских переселенцев было сравнительно невелико, трудно переоценить то воздействие, которое они оказали на южноафриканскую историю. Вновь прибывших колонистов расселили в местности, получившей название Франч Хук, а также на противоположном конце долины — вокруг Паарля. Перед французами ставилась задача разобраться, что же не так с капским вином, и поелику возможно привить новые полезные навыки местным жителям. А надо сказать, что голландцы уже на протяжении семи лет (с самого прибытия на Кап) предпринимали доблестные попытки производить вино. Увы, их продукция не пользовалась спросом ни в Батавии, ни в самой Голландии. Оценка экспертов не оставляла никаких надежд — капское вино по вкусу напоминало яблоки-дички. Однако, на счастье местных фермеров, среди гугенотов сыскались люди, знакомые с секретами французского виноделия.

Они прибыли на африканскую землю точно так же, как приезжали в другие уголки мира: не имея за душой ничего, кроме той одежды, что была на них, своих убеждений и своих уникальных трудовых навыков. Эти люди начинали с убогих глинобитных лачуг, но достаточно скоро стали владельцами очаровательных шато и лучших виноградников на Капском полуострове. Понадобилось всего несколько поколений, чтобы французские переселенцы породнились с голландскими соседями и обогатили их знанием французского языка и своих обычаев. Если бы какой-нибудь француз приехал на Кап в конце восемнадцатого столетия и попытался отыскать своих бывших соотечественников, то он был бы сильно разочарован, обнаружив новую (и практически монолитную) общность южноафриканцев. Если они что и унаследовали от гугенотских предков, то французские имена и названия ферм, некую живость характера да особый способ выпечки хлеба.

Мы можем проехать по долине реки Берг — от Франч Хука до Веллингтона — и убедиться, что французские имена благополучно дожили до наших дней. Среди наименований ферм попадаются такие, как Ла Кот, Ла Дофин, Ла Тер де Люк, Ла Прованс, Шампань, Кабрье, Ле Пари, Дьедон, Бьендон, Ле Рон, Ле Арк де Орлеане и многие, многие другие. Если же говорить об именах тех, кто обитает на этих (и прочих) винодельческих фермах Капа, там вы непременно встретите Дю Туа, де Виллье, Маре, Жуберов, Малербов и прочих потомков французских эмигрантов.

Надо заметить, что здесь, в Южной Африке, гугенотские фамилии претерпели неизбежные трансформации, порой изменившись до неузнаваемости. Собственно, то же самое происходит и у нас в Англии: тысячи людей живут, не подозревая о своем французском происхождении. Если не брать в расчет экзотическую фамилию Букок, которая является совершенно явным англицизмом от французского «Beaucoup», то большинство гугенотов — очевидно, в целях более успешной ассимиляции — очень ловко замаскировались под англичан. Для этого они просто-напросто переложили свои фамилии на английский лад. Так, мсье Леблан превратился в мистера Уайта, Тоннелье стал Купером, Лежен — Янгом, Ленуа — Блэком, а Уайзо — Бэрдом. Аналогичный процесс наблюдался и в Голландии: Дюбуа превратился в ван дер Боша, Леруа стал де Конингом, Леблан — де Виттом. Я к сожалению, не могу сказать, до какой степени подобное утверждение применимо к Южной Африке.

Однако достаточно беглого взгляда на местный телефонный справочник, чтобы убедиться: огромное количество южноафриканских фамилий имеет гугенотское происхождение. Некоторые из них практически сохранились в первозданном виде, другие приобрели легкий голландский оттенок. Так например, фамилия Дюпре в Южной Африке звучит как Дю Прэз, Сенешаль превратился в Сенекаля, Вильон в Вильена, Селье в Силлие, Меснар в Миннаара. С другой стороны, множество имен — таких, как де Клерк, Дюплесси, Леруа, Маре, Малан, Ретиф и Малерб — сохранили исконную французскую форму.

Я исследовал эту чудесную долину от края и до края. Видел, как работают цветные рабочие в протяженных виноградниках и в ухоженных фруктовых садах: они подвязывали виноградные лозы, обрывали сливы и опрыскивали химикатами персиковые деревья в целях борьбы с вредными насекомыми, которые, судя по всему, прекрасно прижились и на южноафриканской почве. Я любовался старинными французскими шато, излучавшими атмосферу мира и спокойного достоинства. Ла Прованс, Бушендаль, Ламотт, Ле Рон и Бургонь (иногда произносится как Бургундия) — все стояли, обратившись лицом к аккуратным садам и виноградникам и сверкая ослепительно-белыми фронтонами, на которых отпечатывалась кружевная тень окружающих деревьев.

Все эти шато выстроены в конце восемнадцатого века или, может быть, в начале девятнадцатого. И все они неуловимо похожи друг на друга — то же самое фамильное сходство, которое порой обнаруживается в очаровательных девицах из одного семейства. Хозяйка одного из таких шато любезно разрешила мне осмотреть дом изнутри. Я заглянул в традиционную вуркамер, или, по-нашему, гостиную (в произведениях ранних писателей это сугубо дамская комната — здесь, как правило, сидит жена хозяина, его многочисленные дочери и рабыни). Из вуркамер можно попасть в соседние комнаты. Я обратил внимание на простую планировку здания, которая вполне соответствовала здешнему климату. Как мне объяснили, привычка строить одноэтажные фермы объясняется естественными причинами, к коим относятся частые капские ветра и недостаток в древесине. С другой стороны, те же причины применимы и к Голландии, однако там подобной традиции не сложилось. Голландские фермы и поныне строятся в виде бунгало.

Дальше я отправился в сторону горного массива Саймонсберг — этакой голубой Валгаллы. Долгий переезд завершился возле прелестной белой усадьбы, стоявшей в окружении пышных садов. Небольшой плавательный бассейн был заполнен прохладной водой горных ручьев. С веранды открывался великолепный вид на живописную долину, тянувшуюся далеко на восток. В самом конце ее начиналась узкая белая тропинка, уходившая в глубь горных хребтов. Дорога эта под названием Франч Хук-пасс ведет через Готтентотскую Голландию в Восточный Кап. Я узнал, что в старину она называлась Олифантс-пасс, то есть Слоновий перевал. Невероятно, но получалось, что в прошлом — менее чем три столетия назад — по Дракенштейнской долине действительно разгуливали слоны.

Хозяин фермы оказался пожилым англичанином, который большую часть своей жизни посвятил строительству дорог, мостов и дамб, а также разведению виноградников и фруктовых садов. Это был один из тех безвестных героев, которые снабжают англичан свежими фруктами и помогают им пережить холодные британские зимы. Долгие годы, проведенные в Южной Африке, не изменили его внешнего облика — в нем до сих пор угадывался выходец из Вест-Ридинга.

Сидя на открытой веранде, я слушал его рассказ о пионерах фруктового бизнеса — Страбене, Маллесоне и Дайси. Эти люди многое сделали для развития фруктовой промышленности Южной Африки. Однако наибольшее восхищение у него вызывал Пикстоун — человек, который первым догадался выращивать фрукты в оранжереях. По словам фермера, именно Пикстоун заручился поддержкой Сесила Родса и тем самым обеспечил успех всему предприятию. Как известно, Родс славился своей беззаботной щедростью, чем и снискал неувядающую любовь всех цветных работников на фермах. Его старый кучер по имени Герт рассказывал, что Родс никогда не скупился на чаевые. Просто доставал монетку из кармана и отдавал, не разглядывая. «А в то время, — рассказывал седовласый Герт, — шестипенсовик и полфунта были одного размера. Так что баас неоднократно ошибался и даже не замечал этого!»

Я слушал эти рассказы и восхищался тем, что, на мой взгляд, составляет главную прелесть старых капских ферм, а именно, такой планировкой, когда хозяйственные постройки и жилье для рабов располагаются в непосредственной близости от господского дома. Все здания в совокупности (включая амбары, конюшни и прочее) образуют неповторимый рисунок, который легко разрушить неряшливостью исполнения. Слава богу, капским архитекторам удалось избегнуть подобной ошибки. Они всегда рассматривали фермерскую усадьбу как единую композицию и размещали внешние службы — белые, крытые соломой здания — таким образом, чтобы не нарушать общего равновесия и не лишать весь ансамбль ощущения спокойного достоинства.

В былые времена капские фермеры обычно созывали рабов на работу при помощи специального колокола, который подвешивался внутри легкой арки — непременной детали бурского поместья. Эта конструкция — две изящные башенки с арочным перекрытием, непременно беленые, как и прочие постройки — является отличительной особенностью именно капской фермы. Я такого больше нигде не видел. Что касается здешней звонницы, то она дополнительно привлекла мое внимание бронзовой табличкой, на которой было выгравировано золотыми буквами:

Хозяин фермы (тоже йоркширец по происхождению) прикрепил эту памятную табличку в 1933 году в честь столетнего юбилея знаменательного события — отмены рабства на территории Капской колонии. По его словам, он желал напомнить всем своим работникам — чернокожим мужчинам и женщинам — о подвиге Уильяма Уилберфорса, который посвятил жизнь освобождению угнетенного человечества. Достигнув великой цели, он коренным образом изменил жизнь огромного числа людей в этой части света. Так что сегодня ровный и мелодичный колокольный звон, плывущий над долиной гугенотов, не только возвещает начало и конец рабочего дня, но и напоминает о том чуде, которое случилось столетие назад. Если же вдруг случается, что колокол — ночью или днем — начинает бить громко, часто, тревожно, то местные жители знают: это сигнал тревоги. Значит, случился очередной степной пожар и надо спешить на помощь. К сожалению, подобные пожары в буше не редкость в летнее время. Они наносят большой урон экономике, уничтожая растительность на склонах окрестных холмов и способствуя эрозии почвы.

Мы путешествовали по цветущей долине в жарком сиянии капского солнца. Все здесь выглядело ухоженным. Казалось, будто за каждым персиковым деревом ухаживает персональный слуга, а к каждой виноградной лозе приставлена собственная нянька. Именно здесь, в Дракенштейнской долине, была заложена основа для широкомасштабного производства фруктов, которые впоследствии стали немаловажным предметом экспорта Южной Африки. Хотя фрукты и прежде выращивались в капских садах (более того, они были объектом особой заботы коменданта ван Рибека), но лишь Сесил Родс всерьез задумался над проблемой транспортировки этого деликатного продукта за шесть тысяч миль, на европейские рынки. Не только задумался, но и успешно решил, вполне в духе своих имперских амбиций. У Родса была небольшая ферма в здешних местах, и вот как-то раз он пришел к управляющему и велел ему купить всю Дракенштейнскую долину! Миссис Миллин описывает этот случай в книге. Когда озадаченный управляющий заметил, что подобная покупка требует больших вложений — не меньше миллиона фунтов, Родс раздраженно перебил его. «Я не спрашиваю вашего совета! — прикрикнул он. — Я просто хочу, чтобы вы купили мне долину. Будьте добры исполнять!»

Именно так пятьдесят лет назад начинались «Фруктовые фермы» Сесила Родса. Они сыграли неоценимую роль в развитии фруктовой индустрии всей Южной Африки. Этот человек с присущей ему энергией и предприимчивостью не только развил и укрупнил мелкие производства, он сделал больше — сумел убедить судоходные компании в перспективности сотрудничества с фруктовым бизнесом. Смелая мечта Родса воплотилась в жизнь. Заложенные им фермы существуют и поныне (хотя больше уже не принадлежат тресту Родса).

Я даже не представлял себе, сколь огромен и разнообразен выбор фруктов в Южной Африке. Фрукты выращиваются здесь круглогодично и практически в течение всего года доступны потребителю. Дабы читатель сам мог в том убедиться, я привожу ниже график созревания фруктовых культур. Итак:

Тропические и субтропические фрукты — такие, как манго, папайя, бананы и ананасы — в Западном Капе не произрастают, их выращивают в Натале и Северном Трансваале. Здесь, на южноафриканской земле, все растет и зреет исключительно быстро. Если говорить о персиках, абрикосах и апельсинах, требуется всего три-четыре года, чтобы маленький слабый саженец окреп и начал плодоносить. Для яблони, груши или сливы этот период растягивается от четырех до семи лет.

Слово «паарль» означает в переводе с африкаанс «жемчуг». Город с таким названием является одним из важнейших центров виноделия на Капе. Если вам когда-либо довелось пробовать южноафриканский херес, рейнвейн, красное бургундское или бренди, то сделано оно, скорее всего, в Паарле. И виноград, из которого произведено вино, выращивается там же, в окрестностях Паарля. Многие южноафриканцы уверены, что это один из прекраснейших городов на всем Капе.

Стоит приехать в Паарль, и опять начинает казаться, будто вы на юге Франции. Ярко светит солнце, городок стоит в окружении высоких гор, под ногами горячая пыль, воздух звенит от бесконечного пения цикад. Оглянитесь вокруг, и вы увидите маленькие белые домики, внезапные яркие вспышки цвета на клумбах и в палисадниках, глубокие тени, которые отбрасывают все мало-мальски крупные предметы, и, самое главное, целое море виноградников. Виноград тут повсюду: миллионы виноградных лоз лежат в полях и карабкаются по горным склонам, крупные ягоды зреют и наливаются сладким соком на жарком летнем солнце.

Чуть ли не все местные жители носят французские фамилии — что ни фермер, так Дюплесси, дю Туа или Виллье. И практически все население так или иначе связано с виноградом: либо выращивают его, либо превращают в вино. Все эти Дюплесси, дю Туа и Виллье (не говоря уж о многочисленных Леру, Вильенах и Маре) проживают на старых фермах или в маленьких белых домиках, выстроившихся вдоль длинной семимильной улицы. Уклад здешней жизни не меняется с годами. Люди живут и трудятся так же, как делали их далекие предки — гугеноты — те самые, что почти три столетия назад появились в окрестностях Паарля и принялись обучать местных жителей искусству виноделия. Однако если сегодня в Паарль приедет какой-нибудь француз и начнет разыскивать близкого по духу (и речи) человека, то, боюсь, его ожидает жестокое разочарование. Ибо все эти французские имена постигла та же самая участь, что и ле Вальяна: фамилии сохранились, а вот носители их все до единого превратились в африканеров.

Именно это мне в первую очередь бросилось в глаза в Паарле: во-первых, масса людей, которые носят французские фамилии, но говорят на африкаанс; а во-вторых, сияющие белизной стены. Вообще, побелка на Капе — своеобразная униформа или, может быть, визитная карточка. Любое старинное здание демонстрирует всему миру безукоризненную белизну своих стен как неоспоримое доказательство древности. В Паарле подобное зрелище подстерегает на каждом шагу. Куда бы вы ни бросили взгляд, повсюду видны белоснежные стены: они светятся сквозь яркие брызги бугенвиллей и кружевную тень дубовых рощ; выделяются белым пятном на фоне зеленых виноградников, разбросанных по склонам холмов; радуют глаз в глубине цветущих палисадников. Даже местная церковь щеголяет свежей побелкой — подобно белому призраку маячит над старым погостом в окружении стройных кипарисов.

Говорю вам: даже если бы Паарль и не был столь прекрасен собой, если бы не излучал дух спокойствия и тихой радости, то и тогда стоило бы приехать в этот город — лишь для того, чтобы увидеть два его самых выдающихся здания. Прежде всего это уже упомянутая старая церковь с белеными стенами и соломенной крышей. Вторая же достопримечательность, которой гордятся жители Паарля, — новое сверхсовременное здание городской ратуши. Архитекторы снабдили его прелестной аркой и внутренним двориком, совершенно испанским на вид.

Организация под названием Ассоциация винодельческих кооперативов объединяет почти пять тысяч местных фермеров. Им принадлежат винные погреба, огромные чаны для изготовления вина, а также небольшое помещение, где любой желающий может ознакомиться с секретами южноафриканских марочных вин. Большая часть продукции поступает на британский рынок, и надо сказать, что в последние годы отмечено значительное улучшение вкуса южноафриканских вин, в особенности это касается местного хереса. Объясняется все просто — на Капе наконец-то освоили процесс «гипсования» вина, которым издавна пользовались испанские виноделы. Пусть вас не пугает странное название. Суть метода заключается в том, что перед ферментацией в виноградное сусло добавляют некоторое количество гипса. Подобные добавки позволяют обеспечить лучшую сохранность вина. Однако еще большим успехом южноафриканских виноделов стало раскрытие секрета «флора» — таинственной субстанции, которая, как считалось, не могла существовать нигде за пределами Испании. Что такое «флор»? Это определенная форма дрожжевой закваски, которая образуется в процессе ферментации сусла и затем тонкой спиртовой пленкой покрывает поверхность вина. В процессе брожения она увеличивается до 2 см толщины и не пропускает воздух. В результате вино контактирует только с этой пленкой и стенками бочки, благодаря чему развивается совершенно особенный букет.

Мне говорили, что дешевые виды вина вполне можно изготавливать и по старинке. Но в производстве элитных сортов хереса, таких как амонтильядо, фино и мансанилья, немыслимо обойтись без «флора». Теперь благодаря исследованиям ученых из Сельскохозяйственного колледжа Стелленбоша южноафриканские виноделы получили вожделенный рецепт «флора», что немедленно отразилось на качестве их продукции. Херес является самым знаменитым, но далеко не единственным сортом южноафриканских вин. Помимо него на Капе производят портвейны, рейнвейны, бургундские и шипучие вина. Что интересно, весь этот широкий ассортимент обеспечивается сырьем, получаемым в сравнительно небольшой географической области. И еще один любопытный факт: лишь малая толика великолепной винной продукции потребляется на внутреннем рынке Южной Африки. Несмотря на давние традиции винодельческой страны, местные жители практически не пьют вина. С чего бы это, недоумевают иностранцы?

Мне кажется, я нашел объяснение сему парадоксу. Дело в том, что предки современных африканеров были убежденными кальвинистами. Должно быть, в национальном характере южноафриканцев сохранилась некая суровая пуританская жилка, которая противится потреблению вина. И не то чтобы они осуждали алкоголь вообще (я заметил, что многие местные жители охотно пьют бренди собственного изготовления). Просто вино служит для них символом изнеженного, папистского Юга. Подобная версия кажется мне вполне правдоподобной. История алкогольных пристрастий южноафриканцев включает в себя и увлечение такими крепкими напитками, как арак и бренди (немало было выпито моряками в таверне «Де Опрегте Анкер» на Странде), и более позднюю моду на джин и виски, подававшиеся в барах Кимберли. Что же касается замечательных вин, порождения солнечных капских виноградников, то в Южной Африке они рассматривались лишь как предмет экспорта. Своих поклонников они нашли при европейских дворах восемнадцатого века, и уж там-то ни одно застолье не обходилось без южноафриканских вин.

Поскрипывая и постанывая на ходу, по склону холма медленно ползла громоздкая старая повозка. Впереди шествовал вурлопер, который вел за собой запряженных попарно волов. Основной же погонщик шел рядом с упряжкой, то и дело покрикивал на быков, обращаясь к каждому животному по имени.

Дорога была узкой, обогнать эту процессию не представлялось возможным. А посему я был обречен плестись сзади в облаке белой пыли и наблюдать, как цепочка рыжих быков одолевает подъем. Они шли медленно, не спеша, низко склонив головы и методично переставляя копыта. Их белые рога поблескивали на солнце. Достигнув наконец вершины холма, они остановились, чтобы перевести дух. Я тоже притормозил и вышел побеседовать с погонщиком — уже немолодым, успевшим поседеть капским «парнем». В знак приветствия он вежливо приподнял потертую фетровую шляпу, всем своим видом показывая, что не прочь перекинуться парой слов с заезжим иностранцем. Погонщику, несомненно, польстил мой интерес к его повозке, однако попытка измерить ее длину в шагах была встречена с насмешливым удивлением.

Такие бычьи повозки — вагоны, как их здесь называют — на мой взгляд, являются одним из интереснейших зрелищ в Южной Африке. Несмотря на появление большого числа грузовых автомобилей, старые вагоны все еще в ходу — тысячи подобных повозок бродят по Капской земле. Искусство делать такие вагоны, а также искусство передвигаться на них по горным склонам — вот два главных достижения, которыми могут похвастаться африканеры. И хотя жизнь в Южной Африке сильно изменилась за последнее столетие, кое-что осталось неизменным — неспешная, мерная поступь быков, поскрипывание тяжелой повозки и щелканье кнута, когда он взлетает над круторогими, лобастыми головами. Да и слова, с которыми погонщик обращается к животным во время своих долгих путешествий, не сильно отличаются от тех, что использовали первые африканеры. Мне кажется, такой вот вагон служит главным символом человеческого прогресса в Южной Африке. Конечно, сегодня на африканской земле выросли сталелитейные заводы. По горным хребтам протянулись железнодорожные пути, по которым бегут вполне современные поезда. Электричество пришло в самые отдаленные уголки страны, сделав жизнь людей безопаснее и комфортнее. Однако поверьте: ничего этого бы не было без старого доброго вагона! И мне кажется, было бы справедливо, если бы изображение бурской повозки перекочевало со знамени Трансвааля на государственный флаг Союза. Ибо, на мой взгляд, этот вагон с упряжкой рыжих быков может по праву считаться настоящим символом всей Южной Африки.

Данное средство передвижения, как и все старинные фермерские повозки, являет собой подлинный шедевр колесных дел мастеров. Конкретно эта повозка имела в длину около двадцати футов, что вдвое превышает длину тех вагонов, на которых путешествовали вуртреккеры. Такие громоздкие повозки вошли в обиход лишь в семидесятых годах девятнадцатого столетия, а прежние походные вагоны были на удивление маленькими. Их средняя длина едва достигала двенадцати футов, что ставит их в один ряд с английскими фермерскими повозками. Внешне они тоже очень похожи. Это и неудивительно, ибо как походные вагоны треккеров, так и наши деревенские телеги являются вариациями старой голландской повозки. Данная модель проникла в Англию в шестнадцатом веке и с тех пор широко использовалась наряду с нашими традиционными двухколесными тележками.

В прошлом для изготовления шасси и подрамников буры использовали очень качественный и прочный материал — так называемое «железное дерево». Позднее на смену ему пришла менее ценная древесина австралийской карии (она же гикори). Ступицы колес делали из кладрастиса (или «желтого дерева», как называли его туземцы). Дерево это произрастало в районе Книсны и отличалось крайней твердостью. Наконец древесина, из которой племена банту вытачивали древки своих ассегаев, шла на изготовление тягового устройства, а к нему уже прикреплялось дышло. Хочу напомнить, что дышло — такой длинный шест, к которому крепятся хомуты самой первой пары быков. В треккерских вагонах использовались и другие виды местной древесины — например, белой и красной груши. Основное отличие такого вагона от исходной голландской повозки заключается в том, что последняя предназначалась для кратких поездок и перевозки сельскохозяйственной продукции, в то время как вагон африканского треккера представлял собой фургон — можно сказать, настоящий дом на колесах, в котором люди жили во время длительных путешествий.

Этим обусловлено и появление некоторых деталей, отсутствовавших в исходной европейской повозке. Так, в вагоне добавилась катель, то есть походная кровать; вуркис и агтеркис — передний и задний сундуки (или кисы), в которых можно было хранить одежду и другое имущество. Наибольший интерес из всего перечисленного представляет катель (между прочим, слово это пришло к нам из языка хиндустани). В основе всей конструкции лежит деревянная рама, густо заплетенная сыромятными ремнями. Во время дневного перехода катель убиралась под парусиновую крышу фургона. На ночь раму спускали, и в комплекте с матрацем и подушками она образовывала вполне комфортабельное спальное место для женщин.

Согласитесь, весьма рациональное решение проблемы. В вуртреккерских вагонах хватало подобных приспособлений, делающих честь бурским мастерам. Но при том никто не удосужился снабдить тяжелую повозку тормозами! Это жизненно важное устройство появилось лишь в шестидесятых годах девятнадцатого века. До той поры спуск по горному склону представлял немалую опасность, ведь единственным, что могло хоть как-то затормозить разогнавшийся вагон, был ремскун, то есть тормозной башмак, который на ходу подсовывали под заднее колесо. Мне рассказывали, что бурские фермеры уделяли большое внимание украшению своих вагонов. Предметом особой гордости были бломметис, то есть цветочные панно, которыми декорировалась поверхность вагона. В наши дни и в английской глубинке можно встретить (хоть и крайне редко) фермерскую повозку, чей передок и задник разрисованы красочными букетами. Наши отечественные фермеры вообще любили ярко раскрашивать свои повозки: например, сам корпус небесно-голубого цвета, а спицы колес — ярко-красные. Кстати сказать, это контрастное сочетание, успешно используется и для современных тракторов и плугов.

Пока я предавался этим размышлениям, впереди снова послышались громкие крики и щелканье кнута — капский вагон засобирался дальше. Я обратил внимание, что быки — как и люди — сильно разнятся по характеру. Одни из них энергично берутся за работу и стараются исполнить ее как можно лучше, другие же с удовольствием уступают это право. Однако старый погонщик зорко следит за упряжкой. Ему прекрасно известны привычки каждого животного. Стоит ему окрикнуть ленивца по имени и громко щелкнуть в воздухе кнутом, как справедливость восстанавливается — все быки тянут ношу в полную силу. Тяжелая повозка трогается с места и медленно движется по дороге, окутанная облаком белой пыли.

Я стоял на вершине Бейнс-Клуф и обозревал сорок квадратных миль Капской земли, которые расстилались у меня под ногами. У самого подножия горы примостился суматошный, пыльный Веллингтон; поодаль от него виднелся Паарль (я мог разглядеть Паарльскую скалу, ярко блестевшую на солнце). А вокруг на многие мили колосились золотые поля. Они тянулись до самого горизонта, где на фоне голубого неба можно было различить более темную полоску — Атлантический океан.

Здесь, в самой верхней точке горного перевала, вовсю кипела жизнь: за последние годы тут вырос современный отель в окружении множества летних бунгало. Пока я любовался окрестностями, ко мне подошел мужчина и попросил разрешения воспользоваться моим полевым биноклем. Он оказался маленьким коренастым лондонцем, на вид ему было около тридцати пяти лет.

— Вы живете неподалеку? — поинтересовался я, передавая ему бинокль.

— В Йо’бурге, — ответил он и пояснил: — Я эмигрировал.

— Ну и как вам здесь нравится?

— Знаете что, давайте выпьем за знакомство, — предложил мужчина.

Мы взяли по стаканчику ледяного шанди и уселись в тени дерева.

— Видите ли, я строитель, — начал рассказ мой собеседник. — А в Африку впервые попал, когда служил в британских ВВС. Наша часть стояла возле городка с названием Джордж. Когда дело подошло к демобилизации, я стал задумываться о будущем. Я понимал, что в Англии мне ничего не светило. Самое лучшее, на что там можно было рассчитывать, это работа по сборке щитовых домов. Ну я и решил переехать в Африку. Жена-то, конечно, все глаза повыплакала… А куда ей деваться — в конце концов и она примирилась. У меня на руках было выходное армейское пособие. Ну, мы кое-как извернулись, поднакопили еще деньжат, да и выехали сюда… вернее сказать, вылетели. Здесь-то, конечно, все совсем по-другому. Я и недели не провел в Йо’бурге, как нашел работу. Можете себе такое представить в Лондоне?

— И хорошая работа? — спросил я.

— Да не так, чтобы слишком, — рассмеялся он, бессознательно переходя на привычный кокни.

— Ну, зато страна красивая, — попытался я его утешить.

— Вы когда-нибудь бывали в Йо’бурге? — вздохнул мужчина. — Там никакого порядка — сплошная неразбериха. И повсюду черномазые! Тысячи кафров… И еще — куда ни пойдешь, везде только и разговоров, что о деньгах. Ей-богу, чтоб мне провалиться на месте!

— Но вам-то нравится ваша работа?

Мужчина задумчиво отхлебнул из своего стакана.

— Да как сказать… Здесь все совсем по-другому, не так, как в Англии. Тяжело с непривычки. Понимаете, существует целая куча дел, которые белый человек не должен делать — не принято! А я люблю все делать своими руками. Ну что это за работа, когда только стоишь и командуешь кучей черномазых. Ей-богу, так и ходить разучишься! Ну, что поделать… Надеюсь, со временем привыкну.

Распрощавшись со своим новым знакомым, я продолжил путь и вскоре очутился в высокогорном краю, столь же диком и безлюдном, как и Гленко. Этот проход в горах был некогда проделан с помощью динамита, и в некоторых местах над дорогой нависали скальные карнизы, смахивающие на книжные полки. Остановившись у обочины, я бросил взгляд вниз — туда, где по узкому ущелью прокладывала себе путь река Вит. Со всех сторон ее окружали горные склоны. Одни из них были покрыты травой, другие выглядели такими голыми и неприступными, что мне снова на ум пришла Гленко. Однако стоило еще немного углубиться в это нагромождение скал и утесов, как всякие сравнения с Шотландией показались неуместными, ибо навстречу выскочил крупный бабуин.

Вскоре дорога привела меня в плодородную долину, почти целиком занятую под зерновые посевы. Свободного пространства оставалось совсем немного, и его занимала река, протекавшая посреди полей. Поскольку на дворе стоял ноябрь, то урожай уже сняли, и повсюду высились аккуратные пирамидки связанных снопов. Им предстояло как следует высушиться и прожариться на летнем солнышке. В поле я увидел мужчину и воспользовался случаем, чтобы расспросить его о животных, которые водятся в здешних горах. Он рассказал, что всего неделю назад один из местных стариков подстрелил наконец леопарда, за которым числилось сто двадцать зарезанных овец. Кроме того, в горах можно встретить антилоп, обезьян, зайцев, фазанов и куропаток. Правда, в последнее время через Клуф такое сильное автомобильное движение, что, коли хочешь увидеть дикое животное, придется изрядно порыскать по маленьким боковым лощинкам.

Следующий перевал (почти столь же дикий, как и Бейнс-Клуф) вел наверх, к Цересу. Он проходил между горами Хекс-Ривер и Витзенберген. Хотя этот проход тоже был проложен Эндрю Геддесом Бейном, назвали его в честь Чарльза Майкла, исполнявшего обязанности генерал-губернатора Капа в 1848 году, когда велось строительство горной дороги. Наверное, мало кто из современных путешественников задумывается, как выглядели эти два перевала в эпоху великой алмазной лихорадки. А ведь тогда здесь пролегала главная дорога в Кимберли, столицу алмазодобывающей промышленности. Именно здесь проходил самый странный трек в истории Южной Африки. Весть о найденных алмазах взбудоражила все население, и тысячи людей снялись с места в безумной надежде на быстрое обогащение. Моряки дезертировали с кораблей, а солдаты — из полков; торговцы закрывали семейные лавки, которые их кормили на протяжении поколений; клерки покидали свои конторы, а фермеры — обжитую землю. И эта разношерстная толпа двигалась по горной дороге — кто верхом, а кто и пешком. Здесь можно было встретить и кап-карты, и бычьи повозки, и многоместные дилижансы — люди использовали любое средство передвижения, чтобы добраться до заветного места в горах. Если верить свидетельствам очевидцев, то города и села в одночасье опустели, дома остались лишь совсем дряхлые старики и юные мальчики.

Достигнув вершины перевала, я оказался на высоте в две тысячи футов над уровнем Столовой бухты. Отсюда было рукой подать до небольшого городка с удивительным именем Церес. Это и впрямь было неожиданно — встретить Цереру в окружении всяческих Веллингтонов, Вустеров и Вулсли. Все равно, как если бы кто-то подкупил прелестную деву с известной картины Боттичелли «Весна» и уговорил ее постоять на пьедестале вместо мистера Гладстона.

Церес не обманул моих ожиданий. Он оказался маленьким городком, затерявшимся посреди боккевельда. Слово это в переводе с африкаанс означает «козье поле», так что, пока я ехал по Майкл-пасс, в памяти моей роился классический набор пасторальных образов. Кстати, пусть вас не вводит в заблуждение южноафриканское словечко вельд. Многие иностранцы ошибочно полагают, будто это название какой-то конкретной местности — как у нас в Англии Даунс или, скажем, «фен». Так вот, ничего подобного! Мало того, что южноафриканский вельд простирается на многие сотни миль, так еще и существуют различные виды вельда. Есть вельд плодородный и болотистый; вельд высокогорный и низинный; вельд глухой, удаленный, и вельд прибрежный. Побеседуйте с местными жителями, и вы наверняка услышите о теплом и холодном вельде, о вельде песчаном и травянистом, а также о множестве других разновидностей вельда. В Южной Африке это слово используется двояко: во-первых, для обозначения всех степных пастбищ, независимо от их географического месторасположения, а во-вторых, для описания типа этих пастбищ. Поэтому любой южноафриканец может петь восторженные дифирамбы родному вельду (вообще), но когда дело дойдет до покупки земельного участка, он непременно поинтересуется, какой именно вельд ему предлагают приобрести.

Церес меня совершенно очаровал. Этим знойным летним полднем городок, казалось, сладко дремал в окружении гор. Единственным звуком, нарушавшим его безмятежный полуденный сон, был неумолчный звон цикад в садах. Я обнаружил, что весь Церес состоит из одной-единственной широкой улицы, пары-тройки магазинчиков, одноэтажных бунгало с прилегающими садами и прелестной речушки, которая лениво несет свои воды меж заросших плакучими ивами берегов.

Любопытно, что здесь меня посетило то же самое ощущение, которое не давало покоя в Андалусии. Мне казалось, будто я попал в сонное царство, и ходить тут можно лишь на цыпочках — чтобы, не дай бог, не разбудить спящих жителей. Я и вправду заметил старого оборванного негра, который крепко спал в тени раскидистого дуба. Рядом с ним — в той же самой тени — стоял выпряженный из тележки серый ослик. У него был вид философа, размышляющего над судьбами Вселенной. Городские псы спасались от полуденной жары под стенами домов. Все оконные жалюзи были опущены, и единственным бодрствующим в гостинице оказался сам хозяин — маленький подвижный человечек в рубашке с закатанными рукавами. Он вручил мне ключ от номера, расположенного прямо над каменной верандой.

Занавески на окнах были задернуты, и в комнате царила прохлада. Единственным признаком царившего снаружи зноя была узкая полоска ослепительно-белого света — там, где занавеси неплотно смыкались. Я бросил взгляд на кровать, которая манила меня своим уютом, но затем решительно шагнул к окну и впустил в комнату жаркое ноябрьское солнце. Снаружи по-прежнему царила сонная тишина. Темные контуры гор четко вырисовывались на фоне аквамаринового неба. Посреди пустынной улицы я увидел цветного мальчишку, который куда-то брел, вздымая босыми пятками фонтанчики белой пыли. Пальцы его лениво перебирали струны мандолины — парнишка тихо напевал себе под нос. Интересно, подумал я, о чем поют эти чернокожие трубадуры, которые бродят со своими гитарами и мандолинами по дорогам Южной Африки? Вы встречаете их далеко за пределами ближайшего города: пыльное сомбреро надвинуто на лоб, на лице играет белозубая улыбка… Идет себе этакий темнокожий Блондель — сам с собой разговаривает, чему-то посмеивается, тихо напевает. Куда идет, зачем? Непонятно…

Ближе к вечеру гостиница начала наконец просыпаться. На длинной каменной веранде появились постояльцы, вернувшиеся из экскурсий или пеших прогулок. Я тоже вышел подышать свежим воздухом и расположился рядом с мужчиной, который, как выяснилось, приехал из Йоханнесбурга. Он рассказал мне, что, в отличие от прочих областей Капа, где процветают огромные фруктовые хозяйства, фермеры Цереса довольствуются небольшими садами, размером примерно в сорок акров. В них они выращивают свои знаменитые груши — самые лучшие в Союзе, а также превосходные персики, яблоки, сливы и абрикосы. Церес — благодатный край, со всех сторон его окружают горные хребты, защищающие от юго-восточных ветров. Кажется, будто сама богиня Церера распростерла над городком свою охраняющую длань.

Люди со всего Союза круглогодично приезжают в Церес на отдых. Зимой сюда устремляются толпы горнолыжников: их привлекают склоны Матросберга, где нередко выпадает снег. В летний же сезон к услугам отдыхающих великолепный открытый бассейн — по словам моего собеседника, один из лучших во всем Союзе.

Заинтригованный его рассказом, я вышел на закате из гостиницы и поднялся по склону ближайшего холма. Там я набрел на маленькую рощицу, стоявшую на берегу огромного искусственного водоема. Меня поразило, сколько труда вложено в его оформление: на берегу аккуратно подстриженные газоны, по ним проложены мощеные дорожки — вот уж неожиданный изыск в африканском боккевельде! Русло небольшой речушки специально перегородили плотиной — так, чтобы воды ее проходили через водоем и лишь потом устремлялись вниз по склону, в город. В результате вода в бассейне неизменно сохраняла горную прохладу и свежесть. На своем веку мне довелось повидать множество рукотворных водоемов, но должен признать, что не припомню более живописного и романтического места. Я бы не удивился, если б повстречал на берегу Цересского бассейна не только Цереру, но и саму Венеру.

Помимо меня здесь отдыхало несколько семейных групп — люди сидели на траве, наслаждаясь последними лучами ноябрьского солнца. Их присутствие ни в коей мере не нарушало великолепия тихого летнего вечера.

Я успел уже достаточно хорошо изучить южноафриканцев, чтобы утверждать: даже если б их здесь собралось не двадцать человек, а целая сотня, то и тогда не возникло бы шума и беспорядка. Просто крикливая вульгарность не числится среди недостатков этого народа. Среди сравнительно небольшого белого населения Южной Африки вам навряд ли встретятся потенциальные завсегдатаи Блэкпула или Кони-Айленда. Я никогда не видел, чтобы белый южноафриканец орал, горланил песни или каким-либо иным способом оскорблял чувства окружающих (а ведь, что греха таить, подобное поведение давно уже стало едва ли не нормой для современных западных демократов). Полагаю, если такие порывы и возникают в среде южноафриканцев, то они легко гасятся благодаря природной суровости национального характера. Опять же, Южная Африка — достаточно просторная страна, чтобы подобные «крикуны» имели возможность уединиться где-нибудь на ферме и дебоширить в свое удовольствие, не досаждая соседям. И вообще, если говорить о моих впечатлениях от Южной Африки, то я бы на первое место поставил хорошие манеры ее жителей.

Мы уселись обедать под тихое шуршание электрических вентиляторов. Здесь тоже было немало семейных групп. Помимо них я отметил несколько молодых людей в шортах цвета хаки и с походными рюкзаками за плечами — судя по всему, они только что спустились с окрестных гор. Присутствовала и дюжина моряков из Саймонстауна — весьма воспитанных ребят, совершавших автомобильную поездку по Капу. После обеда я вышел прогуляться по вечернему городу. На улицы Цереса спустилась южная тьма. С ярко освещенных веранд доносились звуки граммофона и обрывки радиотрансляции с очередного матча по крикету. Неожиданно для самого себя я принял решение посетить биоскоп!

Не поверите, но я уже два года не был в кино. На сей раз мне повезло: шел фильм по сценарию, написанному одним из моих друзей. Там рассказывалось об американском солдате, которого война забросила в круг английской семьи. Зрители смотрели фильм с искренним интересом, и было их в зале на удивление много. Честно говоря, я даже не подозревал, что в Цересе столько жителей.

Обратно я возвращался уже в полной темноте. В небе мерцающим покрывалом рассыпались южные звезды. Оглушительно трещали сверчки. Я готов был поклясться, что все южноафриканские сверчки собрались в эту ночь на симпозиум в крохотном Цересе.

И вновь я ехал перевалом Майкл-пасс, приближаясь к тем долинам, что по праву считаются житницами Союза. Большая часть урожая была уже собрана, однако кое-где еще виднелись несжатые куски полей. Стояло жаркое летнее утро, и все это вместе — щедрое южное солнце, прозрачный, чистый воздух и голубые горы, испещренные темно-лиловыми тенями — создавали непередаваемое ощущение благоденствия и безмятежного счастья. Сердце мое преисполнилось тихой радости, и я, пусть ненадолго, почувствовал себя одним из тех темнолицых трубадуров, что бродят по дорогам Африки со своими мандолинами.

По дороге мне встретился старый фермер, который поведал, что урожай в этом году выдался на редкость хорошим. Я поинтересовался, сколько же бушелей зерна он собирает с одного акра. И тут в беседе возникла заминка — мы безнадежно запутались в единицах измерения. Однако старичок попался упорный, и в конце концов ему удалось растолковать мне все насчет мюйдов, моргенов и проч. В результате выяснилось, что урожай его не так уж и хорош. Если я ничего не напутал с таблицей перевода мер и весов, то он составлял всего лишь семь с половиной бушелей с акра — для любого английского фермера это равносильно катастрофе! Я сообщил старому африканеру, что в моих родных краях обычно собирают по шестьдесят бушелей с акра, но, думаю, он не поверил. Меня удивило, насколько экономно сеют пшеницу в Южной Африке — всего сорок фунтов зерна на акр площади. У нас в Гемпшире эта цифра колеблется от ста пятидесяти до ста восьмидесяти фунтов.

После этого я задал вопрос, который давно уже меня интересовал. Когда-то в книге Петера Кольбена мне попалась любопытная картинка — крестьяне молотят зерно при помощи лошадей. Внешне это выглядело так: пшеничные колосья засыпали внутрь круглой каменной загородки высотой почти по грудь взрослому человеку. Туда заводили связанных гуськом лошадей и начинали гонять их рысью по кругу. Я хорошо запомнил ту иллюстрацию. В самом центре загородки стоял человек с длинным кнутом (точь-в-точь как инспектор манежа в цирке) — он-то и задавал темп движения. Я поинтересовался у фермера, доводилось ли ему — может, в далеком детстве — наблюдать подобную процедуру.

О, да, не только наблюдать, но и самому участвовать! Было это пятьдесят лет назад, и он (в ту пору еще сопливый мальчишка) как раз помогал гонять лошадей по кругу. До того, как появились механические молотилки, все фермеры в зерновых районах пользовались именно таким методом. По мнению моего собеседника, традиция эта сложилась еще в незапамятные времена.

Тут я склонен с ним согласиться. Более того, я практически уверен, что встречал упоминание об этом обычае в Ветхом Завете. С той только разницей, что в библейские времена люди использовали для молотьбы быков. Наверняка израильтяне научились этому в Египте. А тот факт, что южноафриканские фермеры прибегали к помощи лошадей, ничего по сути не меняет. Просто еще одна вариация на тему древнейшего способа обмолота из всех известных человеку. Интересно, что предки буров приехали из Голландии, а там, как, впрочем, и по всей Европе, крестьяне издавна пользовались цепами. Выходит, что, приехав в Африку и увидев, как молотит зерно местное население, буры отказались от собственной традиции и сделали выбор в пользу более эффективного библейского метода.

Распрощавшись со старым фермером, я поехал дальше. Впереди меня ожидала встреча с Тулбахом — городом, который во всех туристических справочниках превозносится как «несравненный город королевы Анны на юге Африки».

Должен сказать, что Тулбах меня разочаровал. Не исключено, конечно, что многочисленные восторженные отзывы заранее настроили меня на слишком требовательный лад. Я ожидал, что передо мной откроется немыслимое архитектурное совершенство, а вместо того увидел обычный старинный городок, каких немало на Капе. В тени разросшихся деревьев прятались маленькие белые домики. Конечно же, они несли на себе печать очарования и достоинства семнадцатого века — как, собственно, и все постройки той эпохи. Но не более того. Один из местных жителей с гордостью продемонстрировал мне два главных сокровища Тулбаха — расположенный в нескольких милях от города Дростди и старую церковь, которая ныне превращена в музей. Завершив экскурсию, он с трогательным простодушием поинтересовался: «А у вас в Европе есть такие старые здания?» Я попытался описать ему наши Винчестер и Оксфорд — он вроде бы слушал и даже время от времени вставлял замечания типа «Поди ж ты!» или «Поразительно!» Однако очень скоро я умолк, осознав, как это непросто — объяснить жителю Южной Африки (особенно после того, как он хвастался перед вами музейной коллекцией предметов середины девятнадцатого века), что три столетия в Европе вообще не считаются за возраст.

Помимо архитектуры, Тулбах знаменит своими великолепными винами, а также весенними выставками цветов. Меня предупреждали: если моя поездка на Кап совпадет по времени с Тулбахской выставкой, то я ни в коем случае не должен пропустить это событие.

Дорога теперь проходила по совершенно плоской равнине. В одном месте я остановился, залюбовавшись вроде бы незатейливым, но таким прелестным капским пейзажем. В стороне от дороги стояла маленькая беленая хижина с соломенной крышей, она выделялась светлым пятном на фоне голубой горы. А перед домом по поляне с высохшей травой мирно разгуливали овцы, телята, поросята, индейки, куры и несколько страусов. Да уж, подумал я, с таким хозяйством фермерской жене скучать не приходится! Мне всегда казалось, что страусы отличаются капризным характером, однако, судя по всему, к здешним обитателям тощей поляны это не относилось. Они прекрасно уживались с остальными животными и выглядели совершенно ручными. Я где-то читал, что страусиное яйцо по своему объему и питательности заменяет два десятка куриных. Там же сообщалось, что омлет из страусиных яиц обладает непревзойденным вкусом. Ну и последний полезный факт, врезавшийся в мою память: чтобы сварить такое яйцо вкрутую, понадобится целый час!

Дорога привела меня в маленький городок с названием Пикетберг. Некогда здесь проходила граница белых владений в Западном Капе. Симон ван дер Стел рассказывает в своем «Дневнике», откуда возникло такое название. Оказывается, во время пограничной войны с одним из готтентотских племен здесь был установлен сторожевой дозор, или пикет. От него-то город и получил свое имя.

Если раньше мне казалось, что в Дракенштейнской долине и Цересе было жарко, то теперь я понял: та жара не шла ни в какое сравнение с беспощадным, иссушающим зноем Пикетберга. Я и поныне уверен, что это самое жаркое место в Южной Африке.

Представьте себе: в воздухе не ощущается ни малейшего ветерка, деревья практически отсутствуют, а посему укрыться от солнца негде. Оно беспрепятственно изливает свой жар на каменную мостовую и раскаленные кирпичные стены. Над землей колышется дурнотное марево. В этом городе чувствуешь себя, как на операционном столе: все четко очерчено, беспощадно освещено и твердое на ощупь. Тут я припомнил, что где-то здесь неподалеку проживает мистер Версфельд, с которым мне настоятельно рекомендовали познакомиться. Я заглянул в маленькую гостиницу, чтобы навести справки о нем. Когда глаза мои привыкли к полумраку затененной комнаты, я разглядел несколько человек, которые потягивали ледяное пиво из запотевших кружек. Они выглядели, как путешественники, решившие переждать самые жаркие часы в относительной прохладе гостиничного холла. Вряд ли они могли быть мне чем-то полезными. Зато чернокожий парнишка, исполнявший в отеле роль подсобного рабочего, сразу же понял, о ком я говорю. Он отвел меня на задний двор гостиницы и неопределенно ткнул пальцем в сторону ближайшей горы.

— Вон там, — лаконично сообщил он.

— А высоко ли надо подниматься? — спросил я.

— До самого верха.

Подъем на вершину горы, да еще в такую жару, представлялся мне весьма трудоемким делом. Поэтому я решил сначала вернуться в гостиницу и немного передохнуть. Тем более что время близилось к обеду. В полутемном зале уже сидели два десятка человек. Все они внимательно изучали меню, в котором числились: суп, жареный цыпленок, отдельно жареная баранина и свинина, а на десерт — пропитанный вином и залитый взбитыми сливками бисквит. На мой взгляд, та несгибаемая стойкость, которую южноафриканцы — несмотря на жуткое пекло — проявляют за столом, заслуживает всяческого уважения. Я с интересом следил за мужчиной, который сидел за соседним столом. Вот он вооружился ножом и вилкой и накинулся на дымящееся жаркое. Через десять минут с бараниной было покончено. Когда мужчина вскинул голову над опустевшим блюдом и шумно перевел дух, я было решил: все, спекся парень! И тут же понял, что сильно его недооценил. Ибо к столику бесшумно скользнул чернокожий гарсон с огромным блюдом жареной свинины в руках. Затаив дыхание, я ждал развития событий. И что же? Мой сосед — этот чемпион по уничтожению жаркого — лишь покрепче сжал свое оружие и ринулся на нового врага. Я просидел за столом достаточно долго, чтобы убедиться: десерт постигла та же печальная судьба — с ним расправились еще быстрее, чем со свининой. После этого я тихонько покинул обеденный зал и вышел на залитую солнцем улицу. Я все никак не мог решить для себя: стоит ли подниматься в гору и пытаться отыскать мистера Версфельда, руководствуясь весьма туманными указаниями чернокожего мальчика.

Те, кому доводилось путешествовать в отдаленных областях Шотландии и Ирландии, легко поймут мои колебания. Знаете, как обычно бывает?

— Отправляйтесь в ту сторону, — говорят вам. — Как доберетесь — спросите. Там любой подскажет, где живет мистер Такой-то.

И вы двигаетесь в указанном направлении, наивно надеясь, что вам укажут на конкретный дом (лучше бы на центральной улице). А вместо того слышите:

— Мистер Такой-то? А он живет вон за той горой…

Или как вариант:

— Вон на тех холмах…

И что остается делать, особенно после того, как вы уже полдня прошагали под дождем? Разве только собрать остатки мужества и идти до конца. А с другой стороны, рассуждал я, наверху все-таки попрохладнее. Сидеть в городе в такую жару — это верный способ получить солнечный удар с дальнейшей перспективой превращения в бильтонг. Все, решено! Попытаюсь одолеть Версфельдпасс.

Первая часть подъема оказалась сравнительно несложной. Когда я остановился обозреть пейзаж, то увидел под собой все те же бесконечные поля, убегавшие к горам вокруг Олифантс-ривер. Ощущение было такое, будто смотришь на землю в окошко аэроплана, летящего на высоте две тысячи футов. Вслед за тем дорога пошла круто вверх, в воздухе повеяло прохладой. Теперь меня со всех сторон окружали куполообразные вершины. Ого, думал я, а перевал-то показывает характер! Но я тоже не намеревался сдаваться — упорно крутил руль, стараясь не потерять тропинку, петлявшую между скал. Я преодолел таким образом около трех миль и нигде не заметил признаков человеческого жилья. Где-то на середине пути я наткнулся на большое стадо коз — около сотни черно-рыжих животных паслось на склоне пологого холма. Мое появление застало коз врасплох. Несколько мгновений они стояли неподвижно, а затем бросились наутек, ловко перепрыгивая с одной скалы на другую. В воздухе ощущался какой-то терпкий запах. Он напоминал аромат тимьяна, но был гораздо резче и сильнее. Принюхавшись, я узнал баку — лечебное растение, по виду смахивающее на вереск. Я не поленился собрать небольшой букетик, который потом долго валялся у меня на заднем сиденьи автомобиля. Он стал для меня символом Южной Африки. Я знаю: впредь всякий раз, как мне случится увидеть пучок полевых трав, я непременно вспомню этот летний день, проведенный в горах Капа.

Между прочим, интересное растение — этот баку. Местные жители издавна использовали его для изготовления лечебных снадобий. Латроб, впервые приехавший на Кап в 1815 году, пишет, что спиртовая или уксусная настойка из листьев этого растения использовалась для заживления всевозможных ран и ушибов. Если же настоять листья баку в бренди, получится отличное лекарство от расстройства кишечника. По свидетельству ле Вальяна, готтентоты широко использовали баку в качестве дезинфицирующего средства. Обычно они высушивали и измельчали листья, а полученным порошком посыпали себя и свой скот.

Преодолев последний участок подъема, я наконец-то очутился на вершине горы. Огляделся по сторонам и застыл в удивлении. Впечатление было такое, будто какие-то неведомые силы (возможно, извержение вулкана или сдвиг земных плит) захватили кусок хорошо обработанной и обжитой капской земли и закинули на высоту в несколько тысяч футов. Передо мной тянулись возделанные поля, виноградники и фруктовые сады. Вы не поверите, но здесь, на вершине пикетбергской горы, росли вековые дубы, персиковые и апельсиновые деревья!

Я направился к стоявшей на возвышении усадьбе. Навстречу мне вышли хозяева — два Версфельда, отец и сын. После традиционного представления рекомендательных писем у нас завязалась дружеская беседа, в ходе которой Версфельд-старший поведал мне удивительную историю возникновения здешнего хозяйства.

— Первые Версфельды появились здесь восемьдесят лет назад, — рассказывал он. — Мой отец пришел из Каледона, да так и остался в здешних местах до конца своей жизни. Я унаследовал его ферму, а теперь вот и третье поколение уже подрастает.

И он кивнул в сторону сына.

— Полагаю, по дороге вам попадался кое-кто из наших людей. Все они потомки тех самых слуг, что пришли с моим отцом восемьдесят лет назад. Живется им тут совсем неплохо — сыты, одеты-обуты и при деле. Во всяком случае никому и в голову не приходит уйти отсюда.

Среди отцовских слуг были люди самых различных национальностей. За небольшим исключением, все они представляли собой помесь готтентотов и малабарцев с незначительным добавлением бушменской крови. Что же касается исключения, то среди них было несколько представителей макати — их племя жило на Крокодиловой реке в Трансваале — и один мозамбикец. С этим мозамбикцем вообще вышла интересная история. В юности его похитили и привезли на корабле в Кейптаун. Там он сбежал и все пытался найти дорогу назад, пока случайно не попал к нам. Здесь он прижился — можно сказать, обрел вторую родину. Жаль старика, помер несколько месяцев назад…

Таким образом, размышлял я, на вершине пикетбергской горы сложился особый микрокосм. Небольшая община — словно нарочно изолированная в интересах чистоты эксперимента — на протяжении восьмидесяти лет сохраняла традиционный образ жизни. Прямо-таки готовый срез южноафриканской жизни вековой давности: хозяин-фермер со своими домочадцами, их обслуживают несколько десятков слуг, которые давно уже превратились в членов семьи. И все они усердно трудятся, благоустраивая не только усадьбу, но и окружающую местность. Кстати сказать, чернокожие слуги жили в своих отдельных жилищах, которые тоже переходили по наследству из одного поколения в другое. Великолепный образчик той патриархальной жизни, которую некогда вели буры.

— А почему ваш батюшка решил обосноваться на горе? — поинтересовался я.

— Видите ли, земля здесь была намного дешевле, чем внизу. Думаю, это соображение сыграло не последнюю роль. Кроме того, отец уже был знаком со здешним типом вельда. Ему приходилось обрабатывать такую землю под Каледоном. Я часто слышал рассказы отца о том далеком треке 1866 года. Он выехал на вагоне с женой и двумя ребятишками. С собой забрал всю скотину, какая у него была… ну и слуг, конечно. Последнюю ночь трека они провел на ферме у подножия горы. И хозяин, у которого они остановились, сказал моему отцу (очевидно, чтобы подбодрить): «Ты отправляешься в горы на вагоне, но помяни мое слово, очень скоро спустишься оттуда пешком». Ничего не скажешь, веселенькое напутствие!

— В те дни горы были совсем неисследованными и дикими, — продолжал старший Версфельд. — Наверх вела лишь одна каменистая тропа. Повсюду бродили леопарды, так что вскоре поголовье наших овец сильно поуменьшилось. Помню, мама рассказывала, как в первую же ночь леопард забрался в крааль и утащил овцу прямо у них из-под носа.

Отец мой был прогрессивным фермером, он следил за всеми новыми веяниями. Со временем завел у себя мериносов, начал выращивать табак и даже производить собственное вино. Вот с пшеницей пришлось намучиться — не росла в горах, хоть ты тресни! Первую партию зерна отец закупил в долине и привез сюда на спинах лошадей. Затем дела пошли на лад, и в 1879 году он решил построить нормальную дорогу. Все строительство велось собственными силами — руками наших рабочих, а сам отец выступал в роли инженера. И что вы думаете? Проложили настоящую горную дорогу по южному склону горы! Затем десять лет спустя взялись строить новую дорогу — теперь уже на восточном склоне. Между прочим, прогремели на всю Южную Африку!

Дело в том, что прокладкой крупных горных дорог всегда занималось государство, и лишь наша была построена усилиями частного лица! Кроме того, отец прославился благодаря изобретению особого поворотного механизма хомута, позволявшего быстро (практически мгновенно!) разворачивать упряжку из двенадцати мулов. Вы, возможно, не знаете, что тяжелую повозку с длинной упряжкой гораздо легче разворачивать на спуске, чем на подъеме или даже на ровном месте. Не буду вдаваться в подробности, но вы уж поверьте на слово человеку, который всю жизнь этим занимается. Так вот, мой отец изобрел такую конструкцию хомута, которая уравнивала скорость разворота — что на подъеме, что на спуске. До него ничего подобного не существовало, во всяком случае у нас, в Южной Африке.

— Кажется невероятным, но весь Версфельдпасс — а в нем без малого три мили — построили за три месяца. И потратили на это всего двести фунтов! А люди потом целых пятьдесят пять лет пользовались его дорогой. Лишь три года назад проложили новую, более короткую дорогу. Вы спросите, как моему отцу удалось так быстро построить горную дорогу? А я вам расскажу! Фокус в том, что у нас работали не наемные строители, а свои, фермерские работники. Они были как одна большая семья — во всем помогали друг другу. Но одновременно и соревновались! Ну, знаете, как бывает соперничество между братьями. Выходит, скажем, бригада поутру на работу. Каждый из работников получает свою полоску в двенадцать футов и стремится во что бы то ни стало закончить работу раньше соседа. Между прочим, они это сами придумали — насчет соревнования. А что? Все они были здоровыми, сильными мужчинами. И знали, что работают не «на чужого дядю», а для себя и на любимого хозяина. Можете не верить, но они гордились своей работой! Вот как строилась наша дорога…

Я спросил, не страдал ли он в детстве от одиночества. Все-таки они вели очень уединенную жизнь в горах…

— Ну уж нет! — перебил меня мистер Версфельд со смехом. — Жизнь здесь какая угодно, но только не одинокая! Посчитайте сами. У моих родителей было пятнадцать детей. Двое, правда, умерли в младенчестве, но остальные тринадцать благополучно выросли. Кроме того, с нами жили шестеро детей отцовской сестры, которая неожиданно овдовела, и еще двое детей одного из отцовских братьев. Так что здесь всегда бегала целая ватага мальчишек и девчонок. Двадцать один человек — это вам не шутки. Почитай, целый школьный класс! Да-да, у нас и гувернантки свои были. Помню, одна приехала прямо из Англии. Она была внучкой сельского священника. С ней тоже приключилась интересная история. За несколько лег до ее приезда у нас появился новый работник — бывший моряк, мастер на все руки. Сам пришел в горы и нанялся работать к моему отцу. Представляете, как он удивился, увидев нашу новую гувернантку? Оказывается, они оба были из одной деревни и ее дедушка в детстве крестил моряка. О, нет! Нашу жизнь никак не назовешь одинокой. Большая дружная семья! А нам, ребятишкам, тут и вовсе было раздолье. Мы лазили по горам, ездили верхом (для этих целей отец держал полную конюшню лошадей), плавали в реке и даже танцевали. В музыкантах недостатка не испытывали — к нашим услугам было трое чернокожих скрипачей. А еще к нам часто приезжали люди из долины — и поучиться фермерскому делу, и просто так, погостить.

— В ту пору в горах водились не только леопарды, но и зебры, — вспоминал мистер Версфельд. — Потому и самая высокая гора получила название «Зебра-Коп». Знаете, какое это прекрасное зрелище, когда черно-белые лошадки пасутся на солнечном склоне! Их можно было видеть до 1903 года, а потом они начали постепенно исчезать.

Думаю, их отстреливали чернокожие из англиканской миссии. Они всегда брали с собой ружья, когда отправлялись в горы на сбор баку. Кстати, о ружьях. Мой отец еще пользовался ружьем, которое заряжалось с дула. Когда я дорос до огнестрельного оружия, в ходу уже были ружья, заряжавшиеся с казенника.

Мы прогулялись по тенистым дубовым аллеям, осмотрели поля и фермерские постройки. Распрощавшись с радушными хозяевами и вернувшись к своей машине, я обнаружил на заднем сиденьи целый ящик великолепных спелых персиков. Спускаясь по старой горной дороге, я размышлял об увиденном. «Сколько людей живет у подножия пикетбергской горы, — думал я. — Все они время от времени поглядывают на вершину. Но мало кто вспоминает о ферме наверху и — уж тем более! — о тех героических усилиях, которые предприняла простая южноафриканская семья, чтобы ее возвести».

Полагаю, многие и не слышали эту историю. А очень жаль! В наше время, когда весь мир живет в разладе с самим собой, когда доминирующим настроением является всеобщее чувство неудовлетворенности, людям было бы весьма полезно познакомиться с эпопеей семейства Версфельдов. Ибо на общем мрачном фоне жизнь маленькой горной общины выглядит подлинным золотым веком.

Славным ноябрьским деньком я выехал из Кейптауна, не обремененный никакими заботами (по крайней мере я о них не вспоминал, что, в принципе, одно и то же).

Передо мной простирались необъятные, иссушенные зноем просторы. И все это была Южная Африка — огромная, поражающая своим разнообразием страна. Еще каких-нибудь сто пятьдесят лет назад дорога, по которой я ехал, представляла собой дикую и опасную тропу. И вела она в неисследованный край, известный под названием «внутренних территорий». Двигаясь неизменно на восток, я — как это ни парадоксально — приехал в Сомерсет-Уэст, маленький городок, чье имя вступало в явное противоречие с показаниями компаса. На самом деле, никакого противоречия нет: городок назван Западным по сравнению с другим Сомерсетом, расположенным еще дальше на востоке.

Вдоль широкой главной улицы росли высокие пальмы. Маленькие белые магазинчики с крытыми верандами отбрасывали глубокую тень на мостовую. По улицам разъезжали на велосипедах цветные мальчишки-рассыльные — они развозили по домам мелкую бакалею и прочие покупки. Чернокожие няньки катали детские колясочки. То и дело мне встречались люди, которым, казалось бы, самое место в Челтнеме: отставные полковники со своими спаниелями, чопорные английские матроны и очаровательная девочка-англичанка верхом на пони. Мне показалось, что в городке царит очень милая и дружелюбная атмосфера. На заднем фоне вздымались голубые горные вершины. Это была Готтентотская Голландия — горный массив, который со стороны Мюзенберга выглядит, как мрачный вход в Валгаллу. Те же самые горы возле Сомерсет-Уэста напоминали безобидные колокольчики, выросшие на солнечной полянке.

Протекавший по долине ручей оглашал окрестности мелодичным журчанием и перезвоном. На берегу его расположился Вергелеген — усадьба, которая сыграла не последнюю роль в бедах губернатора Адриана ван дер Стела. Сейчас же она выглядела обычной старой фермой, в окрестностях которой мирно паслись стада джерсейских коров.

Всего в нескольких милях отсюда находятся Странд и Гордон-Бей — два очаровательных прибрежных городка, которые вполне уместно смотрелись бы на Итальянской Ривьере. Среди людей, не имеющих отношения к литературному творчеству, бытует заблуждение, будто писателю лучше всего работается в мирной и спокойной обстановке. Будь это правдой, то, поверьте, более подходящего места, чем Гордон-Бей, не сыскать. Писатели и поэты со всего мира приезжали бы сюда, чтобы арендовать одно из маленьких уютных бунгало, и клепали бы шедевр за шедевром. Ибо что может быть прекраснее сочетания белого песка, голубого моря и фиолетовых гор?

Странд ныне превратился в фешенебельный морской курорт. А некогда это было тихое местечко на берегу залива, куда летом съезжались фермеры со всей Дракенштейнской долины. Они приезжали на бычьих повозках в окружении многочисленных друзей и родственников, чтобы хоть немного отдохнуть от удушающего летнего зноя. Они и сегодня посещают Странд, правда, уже на американских автомобилях.

Пообедать я решил в гостиничном ресторане и как раз попал на свадебное празднество. Из дальнего конца зала доносились громкие возгласы и взрывы смеха — там собрались примерно три десятка гостей-африканеров. Во главе стола сидели раскрасневшиеся новобрачные: невеста — крупная, уверенная в себе девушка, и жених, которого можно было принять за чемпиона Союза в супертяжелом весе. Парень весил не меньше шестнадцати стоунов, а мать не сводила с него встревоженных глаз, в которых застыли невыплаканные слезы — так, словно ее дорогому мальчику все еще было десять лет! Женщины понимающе вздыхали — нелегко терять любимого сына. Тем не менее свадьба шла своим чередом: раздавались шутки, звучали заздравные тосты. Мы, посторонние посетители, скромно жевали боботи и размышляли о том, как прекрасна любовь в двадцать лет.

Тем временем поднялся один из гостей, престарелый дядюшка-фермер, и произнес прочувствованную речь на африкаанс. Надо думать, это было очень остроумное выступление, поскольку зал немедленно огласился смехом и громкими аплодисментами. А я сидел и думал, что точно такие же вечеринки — с аналогичным составом гостей и по тому же поводу — неоднократно наблюдал в Восточной Англии. Честное слово, можно было бы потихоньку усадить за стол парочку норфолкских фермеров, и никто бы ничего не заметил! Они оказались бы тут вполне к месту. В этой связи я припомнил, что самое распространенное обращение в Норфолке — это «бор» (усеченное «нейбор», сосед). Действительно, именно так обращаются к «своим» — родственникам, друзьям, соседям. И ведь неспроста, подумалось мне, слово это созвучно африканерскому «бур»! В конце концов кто такой сосед для норфолкского фермера, как не живущий за забором «бур»? Другое дело, что звание «бора» надо заслужить. Вы можете прожить там долгие годы, но так и остаться чужаком, не «бором». Зато коли уж вас обозвали этим коротеньким, звучным словом, считайте, что вы прижились в Норфолке! Кстати, я заглянул в свой карманный словарь африкаанс и обнаружил: слово «бурр» трактуется как «сосед». Вполне возможно, я не так уж не прав, пытаясь увязать высоких и крепких капских фермеров с не менее высокими, но сухопарыми жителями Норфолка и Саффолка.

Солнце чувствовало себя полновластным хозяином на этой земле. Оно было не золотым, как у нас в Европе, а ослепительно-белым, словно вспышка магниевой лампы. Непоколебимо утвердившись на ясном, без единого облачка, небе, солнце изливало свой беспощадный свет на каменистую землю. Я ехал по Лаури-пасс, наверное, самой древней из всех южноафриканских дорог. Давным-давно, еще задолго до появления белого человека в Африке, здесь проходили пути миграции антилоп канна. И этой же горной тропой спускались к морю готтентотские племена. Они гнали с собой скот, чтобы выменять его на обручное железо и прочие нужные вещи. И лишь потом наступила эпоха ван Рибека, и по старой африканской дороге покатились тяжелые бурские вагоны. А в конце восемнадцатого века по ней двинулись первые пионеры — они уходили на север, навстречу неизвестности. Достигнув верхней точки перевала, я остановился, чтобы бросить прощальный взгляд на Кейптаун. А заодно уж сказать последнее «прости» и темной громаде Столовой горы, которая четко вырисовывалась в тридцати милях отсюда, и плавному изгибу Фалс-Бей, служившему границей между бирюзовым морем и насквозь прожаренной бело-желтой землей.

Я приезжаю в Порт-Элизабет, где вспоминаю переселенцев 1820 года; здесь же мне показывают южноафриканских змей. Я осматриваю Грейамстаун с его кафедральным собором, университетом, музеем и многочисленными школами. В окрестностях Грейамстауна я набредаю на Батерст — самую настоящую английскую деревушку в Южной Африке.

Ночью прошел дождь, и поутру весь город выглядел чистым и умытым. День обещал быть великолепным: на голубом небе ни облачка, деревья освободились от пыли и блистали свежей листвой, напившиеся влаги маисовые поля радовали взгляд дружными побегами. Даже сама африканская земля, казалось, смягчилась и заулыбалась счастливой улыбкой.

На рассвете я выехал из Книсны и отправился на восток. Дорога почти все время тянулась вдоль побережья Индийского океана. Некоторое время спустя я заметил, что окружавший меня пейзаж начал преображаться: он стал определенно более африканским. Это были еще не тропики, но уже некий намек на них. В горах появились овраги и ущелья. Деревья стояли, опутанные длинными лианами. Местами леса были такими густыми, что солнечные лучи проникали в них всего на несколько ярдов, а затем останавливались, словно в нерешительности. Перед лицом этой чащобы я испытывал такое ощущение, будто стою у западных врат великого храма и заглядываю в сумрачный зеленый неф. Меж деревьев я заметил банановые пальмы и дикий виноград. По дороге мне встретился холм, целиком покрытый розовой ватсонией, а за ним простирались целые акры цветущих гладиолусов.

Великолепное зрелище! И все же наиболее эффектной из всех африканских цветов я считаю протею — национальный символ Южной Африки. Это растение с крупными и яркими цветами своеобразной формы (больше всего они напоминают гигантские сосновые шишки) растет повсюду на Капе. Полагаю, что свое название цветок получил благодаря удивительному разнообразию видов — ведь, как известно, морской бог Протей славился умением изменять внешний облик по собственному желанию. Европейцы незнакомы с этим растением, зато на юге Африки, в Австралии и Южной Америке протея произрастает повсеместно. Это, кстати, служит лишним доказательством в пользу теории дрейфа материков, выдвинутой немецким ученым Альфредом Вегенером. Он доказывал, что миллионы лет назад Африка и Южная Америка составляли единый материк, а затем начали расползаться наподобие дрейфующих айсбергов. Любопытно, что доктор Хатчинсон из Кью поддержал данную теорию. В своем труде «Ботаник в Южной Африке» он приводит ряд карт, демонстрирующих, насколько точно западная береговая линия Африки соответствует восточной береговой линии Южной Америки.

Вода в Грут-Ривер была темной, как в горном хайлендском ручье. Она сбегала по зеленым склонам и устремлялась к океану. Вскоре я достиг перевала, который тянулся над лесом Блаукранс-Форест. Дорога проходила по самому краю пропасти. Далеко внизу виднелись зеленые макушки деревьев, там лежали жаркие, влажные джунгли. А здесь, рядом — ничего, пустота… Пусть бы хоть одинокий куст алоэ на обочине, и то какое-то утешение для души! Но нет, справа дорога резко обрывалась в пропасть. Зато слева на фоне неба выделялись горы Титикама. Издали они казались гладкими голубыми конусами. Титикама… Какое волшебное имя! Один человек в Книсне объяснил мне, что слово это пришло к нам из готтентотского языка и является попыткой передать звук журчащей воды.

Дорога сделала очередной поворот, и взору моему открылся прекрасный и величественный пейзаж: горные склоны, сплошь заросшие хвойными лесами. Темно-зеленые сосны и почти черные ели дружно маршировали вверх — точь-в-точь могучее воинство Карла Великого, — и, перевалив через вершину горы, скрывались из виду. Когда же дорога выровнялась, я увидел перед собой необъятные просторы, покрытые зарослями ватсонии. Поляны ярко-розовых цветов простирались вдаль на целые мили. Миновав Хумансдорп, я направился к безбрежным песчаным пляжам Джеффриз-Бей.

Здесь я увидел троих цветных мальчишек с удочками. Они насаживали на крючки окровавленные кусочки осьминога.

— И что вы ловите? — полюбопытствовал я.

— Кабелджу, баас, — ответил один из юных рыбаков.

— И мормору, баас, — добавил другой.

Я заметил на песке прелестную ракушку, поднял ее и положил в карман. Но, пройдя всего несколько шагов, вынужден был снова наклониться — там валялась еще более красивая раковина. Тогда я окинул взглядом пляж и увидел, что он весь усеян сотнями и тысячами ракушек всевозможных форм и размеров. Это была дань, которую прилив оставляет на берегу. Так я и брел с полмили по песчаному пляжу, то и дело подбирая очередной маленький шедевр и отвергая его ради следующей драгоценности.

На мой взгляд, собирание ракушек — одно из самых порочных человеческих увлечений. По сути, оно является стяжательством в чистом виде. Ведь в глубине души я не мог не понимать, что рано или поздно выброшу их все. А вот поди же — не мог отказать себе в этом удовольствии! Такое наслаждение шагать по плотному белому песку и любоваться волнами Индийского океана, которые набегали и откатывались всего в нескольких ярдах от меня. Время от времени какая-нибудь особо энергичная волна докатывалась до моих ног и тут же отступала, оставляя на песке очередную ракушку. И все они казались мне прелестными. Кто знает, может, именно этому экземпляру суждено стать предметом зависти для всех конхиологов…

Ах, какая жалость, размышлял я, что всех этих молодых людей нет поблизости. Уж они-то охотно составили бы мне компанию в моем легкомысленном занятии. А, может, даже вдохновили бы меня на новые подвиги…

Я остановился в большом прибрежном отеле Порт-Элизабета (или «Пи-Э», как называют южноафриканцы этот город). Из окна открывался вид на приморский бульвар, по которому туда и сюда сновали нарядные трамваи, а за ним поблескивала голубая гладь Индийского океана. Но мое внимание привлекла подъездная дорожка к гостинице. Наверное, правильнее было бы назвать ее подъездной аллеей, поскольку по обочинам росли высокие деревья. Ветви их украшали многочисленные висячие гнезда ткачиков, издалека напоминавшие крупные кокосы.

Кто не знает этих маленьких трудолюбивых птичек? Здесь, на Капе повсюду можно увидеть их гнезда. Ткачики очень искусно плетут их из сухих веточек и травы, а затем подвешивают на ветках деревьев, чтобы уберечь от змей. Как правило, вход в гнездо располагается снизу; иногда он снабжен узкой горловиной — этакой «прихожей», которая выступает примерно на дюйм.

Прежде я воспринимал эти висячие дома как привычную деталь капского пейзажа и не особо задумывался об их пернатых творцах. Но затем в руки мне попала книга Юджина Мараиса под названием «Душа термита». Ее автор, пишущий на африкаанс, занимался изучением инстинктов животных и собрал множество интересных фактов. В частности, он рассказывал о паре ткачиков, содержавшихся в неволе. В порядке эксперимента им умышленно не выдавали традиционный строительный материал. Когда настала пора вить гнезда, поставленные в непривычные условия птички проявляли явное беспокойство, но в конце концов вывели птенцов и без гнезда. Так продолжалось на протяжении нескольких поколений. А затем ткачикам дали строительный материал, и они сразу же кинулись строить свои висячие гнезда — при том что ни разу в жизни не видели подобной конструкции. Вот какова сила природного инстинкта!

Я провел немало времени, наблюдая за ткачиками. До чего же ловко они подныривали под свои висячие жилища и скрывались в узкой горловине гнезда!

Порт-Элизабет произвел на меня впечатление преуспевающего делового городка. Главная улица и центральная площадь с ратушей были выдержаны в эдвардианском стиле и в силу этого казались настолько привычными для моего английского глаза, что у меня невольно возникло ощущение «дежа вю». Казалось, будто я уже где-то видел и эту улицу, и венчающую ее ратушу. Жители «Пи-Э» гордятся историей своего городка, которая насчитывает сто двадцать пять лет. «Посмотрите, чего мы достигли за эти годы!» — восклицают они. И действительно, их успехи внушают уважение. Первоклассный морской порт, где день и ночь кипит работа, постоянно расширяющееся промышленное производство — трудно поверить, что все это построено за столь короткий срок. Если обратиться к старинным гравюрам, то можно увидеть, что еще в восьмидесятые годы девятнадцатого века пассажиры с прибывающих кораблей сходили на берег на закорках у чернокожих рабов. А теперь здесь современные причалы, приспособленные для приема крупнейших торговых судов.

Широкая, энергичная натура Порт-Элизабета сказалась и на его географии. Город растянулся на пять с половиной миль вдоль побережья Алгоа-Бей. При таких масштабах для всего хватает места. В Порт-Элизабете много действующих фабрик и еще больше — строящихся. Здесь есть районы, заселенные в основном чернокожими, и отдельно от них — районы для цветного населения. В городе можно видеть и новенькие районы с современной застройкой, и старые пригороды. Парки, зеленые лужайки для гольфа и серебристые песчаные пляжи — все это «Пи-Э». В городе проживают свыше 135 тысяч человек. Половина из них белые, остальные — черные, цветные и потомки выходцев из Азии. А все началось в 1820 году со скромной высадки горстки переселенцев. Кто они были, эти люди?

Я путешествую по Сискею и Транскею, наблюдая за жизнью племен банту с их бесчисленными стадами. Я ненадолго заглядываю в Кинг-Уильямс-Таун и еду дальше в Ист-Лондон. Я без памяти влюбляюсь в Порт-Сент-Джонс, позже проезжаю через коренные земли в Умтату и Кокстад. Очутившись на границе Наталя, я восстанавливаю в памяти историю вуртреккеров.

Большинство путешественников, впервые попавших в Южную Африку, горят желанием увидеть черные племена банту в их естественном окружении. Я бы посоветовал им проехаться по землям, расположенным к северу от Грейамстауна. Это огромная территория, которая простирается до самых границ Наталя и делится рекой Кей на две части — Сискей и Транскей. По площади она равна современной Голландии и включает в себя племенные земли коса (тех самых, что в девятнадцатом веке называли кафрами), тембу и пондо.

Союз выделил примерно одну двенадцатую часть своей территории для проживания племен банту, однако этого явно недостаточно для поддержания численности их населения на должном уровне. Данные области именуются национальными резерватами, и европейцам запрещено здесь селиться. Тем не менее управление осуществляется европейскими чиновниками из министерства по делам коренного населения. В непосредственном подчинении у них находятся потомственные племенные вожди, а дальше цепочка власти спускается вниз, к так называемым старейшинам деревень. Старейшина — чаще всего действительно чернокожий старец с клюкой, который является непререкаемым авторитетом среди своих соплеменников. «Черная» область Южной Африки практически не затронута европейской цивилизацией. Здесь по-прежнему царит примитивный способ ведения хозяйства с его доисторическим отношением к скоту, с его племенными обычаями и традиционными знаниями, основанными на магии и колдовстве. На территории резерватов функционируют различные христианские миссии, но их слишком мало, чтобы они могли оказывать значительное влияние на жизнь коренного населения. Кроме того, имеются торговые точки, расположенные в среднем на расстоянии пяти миль друг от друга. Собственно, это и все. Отойдите на пару миль от шоссе, и вы попадете в царство чернокожих туземцев, закутанных в разноцветные одеяла.

В Союзе проживают приблизительно восемь миллионов банту. Примерно два миллиона из них работают на белых фермах и еще около миллиона трудятся в крупных и мелких городах. Таким образом, больше половины черного населения проживают в резерватах. Тысячи молодых мужчин постоянно курсируют между своими деревнями и золотыми приисками Ранда. Обычно они вербуются на срок до девяти месяцев, а по истечении этого времени возвращаются в родные края. Большинство современных исследователей с тревогой отмечает тенденцию к разрушению племенной общности и перемещению чернокожего населения в большие города.

Стороннему наблюдателю нелегко разобраться в проблемах коренного населения Южной Африки. Для того чтобы более или менее компетентно судить об этих проблемах, человеку необходимо длительное время прожить в стране и постигнуть множество нюансов. Мы, европейцы, привыкли разглагольствовать о защите угнетенных национальных меньшинств, и этого, как правило, хватает, чтобы поддерживать реноме прогрессивного либерала. Схема срабатывает в любых регионах мира, но только не в Южной Африке. Здешняя ситуация не поддается однозначным оценкам, для этого она слишком сложная и запутанная. Начать с того, что речь идет не о меньшинстве, а, напротив, о подавляющем большинстве. Ибо большая часть Южной Африки — фактически все ее черное население — находится на низшей ступени развития. И если дать им особые привилегии, эта черная масса попросту задавит своих белых хозяев и поставит под угрозу будущее цивилизации, с таким трудом построенной на юге Африканского континента. Подобная проблема и прежде существовала в колониальных странах. Однако в наш век революционных преобразований — когда количество довлеет над качеством и понятие свободы нередко подменяется анархической вольницей — она встала с небывалой остротой. А посему нетрудно понять страхи белых жителей Южной Африки. С другой стороны, многие либерально настроенные граждане говорят о настоятельной необходимости пересмотреть условия существования коренного населения — надо-де обеспечить их нормальным жильем, создать условия для получения образования и трудоустройства (причем требуется не просто повысить заработную плату, но и расширить поле деятельности). Казалось бы, хорошие, справедливые предложения. Однако более консервативные политики предупреждают, что слишком быстрое введение «черных привилегий» может иметь катастрофические последствия для будущего страны. Со стороны может показаться, что есть прекрасный способ решения всех южноафриканских проблем: надо повысить численность белого населения хотя бы до десяти миллионов и уничтожить негласный запрет на неквалифицированный труд для белого человека. К сожалению, способность творить чудеса не входит в арсенал средств современной политики.

Мне нередко приходилось слышать обвинения в адрес белых южноафриканцев: якобы они живут собственной жизнью, а до черных сограждан им и дела нет. Должен заявить, что это утверждение в корне неверно. В Южной Африке белый человек при всем желании не смог бы абстрагироваться от проблем коренного населения. Они подстерегают его на каждом шагу, вторгаются даже в сугубо частную, «домашнюю» жизнь. И нигде я не встречал столь разумного и бережного отношения к народам банту, как в Южной Африке. Исследовательские группы при университетах, многочисленные общества расового содружества и тому подобные организации — все они проявляют самую искреннюю заинтересованность в судьбе чернокожего населения. Южноафриканская молодежь задумывается о будущем страны. Я беседовал со многими студентами и могу засвидетельствовать: хоть они и не подвергают сомнению тезис о превосходстве белого человека, но в будущем отводят черному населению куда более важную роль, нежели сейчас.

В настоящий момент политические права коренного населения исчерпываются тем, что они выбирают трех представителей (европейцев по происхождению) в Национальную ассамблею и четырех (тоже европейцев) — в Союзный парламент. Кроме того, чернокожие члены общества участвуют в работе Местного совета представителей, где председательствует секретарь по делам коренного населения.

Поездка в глубь национального резервата обернулась для меня знакомством с удивительной страной примитивных хижин и традиционных ярких покрывал. Но вначале я должен рассказать о посещении знаменитой школы Лавдейл, расположенной неподалеку от маленького городка Элисдейл. Свыше тысячи чернокожих мальчиков и девочек учатся здесь под руководством шотландских миссионеров. Примечательно, что обучение ведется на английском языке и по европейской программе. Неподалеку находится и Форт-Хеа, где чернокожая молодежь получает образование в соответствии с университетскими стандартами.

Я смотрел на этих юных представителей коренного населения и невольно сравнивал их с европейскими сверстниками. Должен сказать: если не брать во внимание цвет кожи, то внешне эти ребята почти ничем между собой не отличались. Тем разительнее был контраст с впечатлениями от посещения Сискея. Я смотрел по сторонам и видел склоны холмов с маленькими хижинами и загонами для скота. По пути мне встречались женщины довольно странной наружности: глаза обведены широкими белыми кругами, что придавало им сходство с цирковыми клоунами. Некоторые из женщин выбеливали все лицо. Почти все были одеты в широкие юбки и шафранового цвета покрывала. На голове — объемистые тюрбаны из хлопчатобумажной ткани. Некоторые из юных девочек ходили обнаженными до пояса. В их движениях — когда они ходили, жестикулировали или же просто вскидывали голову при виде моего автомобиля — сквозила природная грация диких животных. Время от времени мимо проходила женщина с тяжелым кувшином на голове, она двигалась неспешной скользящей походкой танцовщицы. Много было матерей с грудными детьми, маленькие черные личики выглядывали из складок ярких шалей. И непременный персонаж — невероятно сморщенная старуха с властными повадками, которая обычно стояла на пороге хижины, опираясь на суковатую палку — ни дать, ни взять Аэндорская колдунья. Но самым удивительным казалось полное отсутствие мужчин! Деревни выглядели этакими поселениями африканских амазонок. Потом я сообразил, что удивляться нечему: все мужчины трудились на золотых приисках Йоханнесбурга. Деньги нужны им, чтобы оплачивать подушный налог и приобретать новый скот (а вместе с ним и новых жен).

С живописной стороны Сискей выглядел великолепно, но в сельскохозяйственном отношении являл собой трагическую картину. Куда ни кинь взгляд — сухая, потрескавшаяся земля, давно утратившая верхний животворящий слой почвы. Повсюду бродили тощие стада коров и коз. Своими копытами они вытаптывали тропы, которые при первом же хорошем ливне превратятся в овраги и расселины. Эрозия почвы представляет собой одну из худших проблем национальных резерватов. И хотя земля здесь плодородная (одна из лучших в Союзе), она не в состоянии вынести груза людей и в особенности скота. А банту не соглашаются сокращать свои стада. Ведь традиционно скот для них — богатство. Владеть стадом означает иметь жен и обладать властью. Чудовищная перенаселенность и примитивные представления о земледелии привели к тому, что огромные площади — сотни квадратных миль южноафриканской земли — становятся непригодными для сельского хозяйства.

Чем ближе я подъезжал к Кинг-Уильямс-Тауну, тем заметнее менялась окружавшая меня природа. В конце концов пейзаж превратился в некую смесь Дартмурских холмов и утесов Саут-Даунс. Меж ними пролегали дикие долины, по которым текли шоколадного цвета реки. Они смывали и уносили в небытие плодородную почву Южной Африки.

Путешествуя по необъятным африканским просторам, я убедился, что очень часто длинные, многосложные имена на карте оборачиваются маленькой горсткой жестяных сараюшек. Всякий раз, приближаясь к очередному «городу», я заключал сам с собой пари: перевалит ли число домов через десяток? В этом отношении Кинг-Уильямс-Таун оказался приятным исключением. Городок показался мне благословенным оазисом среди моря красной пыли. Тихие зеленые улицы, общественные здания, церкви, публичные библиотеки и банки — все настраивало на оптимистичный лад.

Здесь мне хочется поделиться одним наблюдением. Практически в каждом южноафриканском городе вы натолкнетесь на здание, которое пришелец из Древней Греции непременно бы принял за храм Аполлона. На поверку оказывается, что это один из многочисленных филиалов банка «Стандард» либо «Барклайз». Даже странно, что в стране, где латынь и древнегреческий исключены из программы школ и университетов, отделения банков выглядят как блестящая брошюра, рекламирующая плюсы классического образования. В самом центре Кинг-Уильямс-Тауна раскинулась просторная площадь, на которой в былые времена разгружались бычьи повозки. Теперь ту же функцию перевозки груза шерсти выполняют современные грузовики.

Меня отвели в местный музей полюбоваться на южноафриканскую знаменитость, к сожалению, ныне представленную лишь в виде чучела. Я говорю о самке бегемота, прославившейся по всему миру под именем Странницы Хуберты.

Без преувеличения можно сказать, что в 1928–1931 годах это очаровательное, трогательное создание занимало умы южноафриканцев более, нежели любое другое (не политическое) событие. Уж не знаю, что заставило Хуберту сняться с места, но она покинула родные края в далеком Зулуленде и двинулась на юг. Она шла не спеша, по ночам заглядывала в маленькие городки и деревушки — там полежит на газоне, здесь пощиплет травку на муниципальном выгоне. Городские чиновники и просто зеваки собирались вокруг незваной гостьи, светили факелами ей в глаза и удивлялись. Она же с невозмутимым видом смотрела на людей и лишь иногда широко зевала, прежде чем отправиться восвояси. Как-то раз Хуберта остановила целый поезд. Ни стук колес, ни отчаянные свистки машиниста не могли разбудить бегемотиху, которая заснула на рельсах. Лишь когда локомотив своим железным носом пару раз мягко ее подтолкнул, Хуберта проснулась, окинула шумный и беспокойный мир укоризненным взглядом и скрылась в зарослях буша.

«Хуберта стала чем-то вроде многосерийной радиопостановки, — писал мистер Уэллс в «Южной Африке». — В Йоханнесбурге пассажиры трамваев обменивались вечерними газетами и рассказывали друг другу: «Глядите-ка, что отмочила старушка Хуберта…»; в Кейптауне девушки-курьеры со смехом обсуждали ее похождения за пятичасовым кофе; по всему Союзу дети отказывались засыпать без очередной истории о Хуберте. Слухи о неутомимой путешественнице просочились в Британию и Америку, и там люди с интересом следили за ее странствиями. Сообщения о Хуберте печатались в таких разных изданиях, как «Панч» и «Чикаго Трибьюн».

Увы, конец этой трогательной истории оказался трагическим и неожиданным. Некий малограмотный фермер — не читавший газет, а потому не относившийся к числу поклонников Хуберты — увидел бегемота, плескавшегося в водах речки. Фермер вскинул свое ружье и произвел выстрел, который не только громом прозвучал по всему Южно-Африканскому Союзу, но и разнесся эхом по другим странам. Смерть Хуберты оплакивали по всему миру. Событие это обсуждалось в южно-африканском парламенте. Почившую бегемотиху называли не иначе как «символом Южной Африки», едва ли не национальной героиней. Злополучный фермер предстал перед судом по обвинению в несанкционированном отстреле королевской дичи и вынужден был заплатить значительный штраф.

А чучело Хуберты стоит в музее Кинг-Уильямс-Тауна и взирает на мир все с тем же выражением удивления и мягкой укоризны — как у человека, столкнувшегося с трагическим непониманием. Сколько раз нам доводилось видеть эту обиду на лице у человека, чьи мотивы были неверно истолкованы: «За что? Я же не собирался никому вредить… Мне просто было интересно».

С первого взгляда Дурбан напомнил мне курортный Майами во Флориде. Прямо вдоль побережья тянется череда великолепных зданий, ослепительно сверкающих в солнечных лучах. Могучие волны Индийского океана мерно накатываются на белый песок и снова отступают в глубь лагуны, наверное, самой прекрасной во всей Африке. Если же вы решите полюбоваться ночным городом и подниметесь на холм, то дух захватит от обилия огней, которые разбегаются во все стороны на многие мили.

Дурбан неправдоподобно красив — он похож на роскошные кинодекорации к голливудской комедии. В этом городе все кажется слегка чрезмерным. Солнце слишком белое и слепящее, чтобы быть всамделишным; листва чересчур сочная и зеленая для настоящей, а экзотические цветы поражают размерами и расцветкой. В реальной жизни такого не бывает! И тем не менее на фоне этих потрясающе ярких декораций бегают самые обычные трамваи, автобусы приходят точно по расписанию, люди торопятся на работу в офисы, машинистки стучат по клавишам машинок, каблограммы исправно отправляются во все уголки мира, а в огромном муниципальном дворце восседает самый настоящий мэр. Он сидит в комфортабельном кабинете с кондиционером и цветными эстампами на стене, изображающими новозеландские пейзажи, и решает обычные проблемы большого города. Потому что Дурбан — несмотря на кажущуюся иллюзорность — самый настоящий, реальный город.

Подобно всем южноафриканским портам, он представляет собой причудливую смесь бизнеса и развлечений. По улицам всегда разгуливают толпы местных жителей и приезжих. А посему если при вас скажут, что в Дурбане поразительно красивые девушки, можете смело считать это комплиментом всему женскому населению Союза. Ибо, восхищаясь прелестями очередной юной красавицы, разве можете вы с уверенностью сказать откуда она — из Дурбана, Претории или Блумфонтейна? И где еще во всей Южной Африке сыщется такая провокационная смесь белого, коричневого, черного и желтого цветов? Вы сворачиваете с центрального проспекта и сразу же натыкаетесь на мечеть или индуистский храм. Перед вашими глазами проходят мусульмане в фесках и прелестные индуски, такие хрупкие и эфемерные в облаках розовато-лилового шифона (а они все в юности выглядят хрупкими призраками). Вам кажется, будто вы попали в волшебную сказку. «Тысяча и одна ночь»! Но тут очередной поворот выводит в куда более приземленные места. Вы оказываетесь на рынке банту, где огромные чернокожие мужчины добродушно потягивают «кафрское пиво», сваренное на муниципальных пивоварнях. Воистину, Дурбан — город контрастов. Здесь на одной улице вы можете увидеть и современную аптеку, где человек в стерильно-белом халате отпустит патентованное средство от простуды, и местного колдуна, торгующего обезьяньими лапками и «чудодейственной мазью» из жира бегемота.

Посреди толпы автобусов, трамваев и американских лимузинов вдруг обнаружится варварская фигура зулусского рикши. Все, как полагается, как и сто лет назад: на голове затейливый убор из бычьих рогов и перьев, на голых руках побрякивают разноцветные бусы; шаркая босыми ногами по асфальту, чернокожий «бой» семенит меж деревянными оглоблями — самое древнее такси на земле!

Европейские обитатели Дурбана в избытке обеспечены всеми атрибутами роскошной жизни. Они могут похвастать собственным яхт-клубом и плавательными бассейнами; у них есть гольф, поло и крикет; а некоторые достаточно богаты, чтобы жить в имперских виллах, разбросанных по склонам холмов. Здесь стоят увитые бугенвиллеями перголы, а сквозь беломраморные колонны открывается головокружительный вид на Индийский океан. Тихие, пронизанные солнцем сады насыщены потаенной жизнью — здесь распевают сверчки, трещат полуденные цикады, а меж нагретых камней снуют юркие ящерицы. Земля тут красно-охряного цвета, и растут на ней диковинные пламенеющие цветы. Палисандровые деревья стоят в сплошном цвету, напоминая сады Кью в пору цветения сирени. Усыпанный ярко-алыми звездами делоник царский порой вырастает выше вязов. Ошеломленный, я гулял по этим экзотическим садам и вдруг набрел на клумбу штокроз, окаймленных бордюром из дельфиниума. Ощущение такое, будто среди знойного дня мне подали стакан хрустально-чистой прохладной воды.

В первый же день моего пребывания в Дурбане я приглашен на обед в ресторане. Здесь работают электровентиляторы (все верно, ведь на улице жаркий декабрь), на десерт подают манго. Мой приятель обращается официанту, пожилому индусу, со словами:

— Давненько вас не видел! Как поживаете?

Тот немедленно принимает самый несчастный вид и сообщает, что судьба жестоко обошлась с ним — он потерял сына. Мой друг, естественно, выражает соболезнования и спрашивает, остались ли у него еще дети.

— Теперь, — отвечает официант со скорбной миной, — у меня всего шестнадцать детей.

Если, живя в Лондоне или Париже, вы пристрастились к ранним прогулкам по улицам полупустого сонного города, то, боюсь, вам совсем не понравится в Дурбане. Ибо здешний люд встает невероятно рано. В семь утра на улицах уже кипит повседневная жизнь. В восемь вы можете не только купить все, что надо, но и позвонить практически в любой офис. К девяти вы уже задыхаетесь от жары и начинаете понимать, почему рабочий день в Дурбане начинается в такую рань.

Я получил колоссальное удовольствие от посещения Дурбанского музея. Это солидное учреждение, идеально организованное для представления животного мира Южной Африки. Небольшая ремарка для европейцев: вся наша долгая история — с ее каменным и бронзовым веками, с ее эпохами кельтов, римлян и англосаксов — для южноафриканцев не более чем отвлеченная абстракция. Все это им с успехом заменяет огромная и разнообразная фауна Южной Африки. В экспозиции Дурбанского музея животная жизнь представлена во всех ее проявлениях — и та, что летает на крыльях, и та, что бегает на четырех лапах или даже ползает на пузе!

Проведя в Южной Африке всего неделю, вы начинаете бойко ориентироваться в основных представителях мира пернатых. В первую очередь, это, конечно же, цапля (или «птица-побирушка») и птица-секретарь. Кроме того, существуют большой орел и малый орел, или бородач (которого иногда можно увидеть сидящим на скалах, но чаще парящим в небе на распростертых крыльях), а также журавль и дикая утка. С этими все понятно. Но остается еще огромное множество мелких птичек, которых вы не научитесь распознавать, пока не попадете в специализированный музей данного вида. Для меня огромным открытием стала пичуга по имени медосос, или медовый проводник, как ее здесь называют. Размером она не больше воробья, да и окраской своей не сильно от него отличается — тоже серо-коричневая, только на спинке у нее два желтых пятнышка. Зато поведение ее не поддается никакому объяснению! Эндрю Спаррман еще в 1772 году описал удивительные повадки медососа, но тогда никто ему не поверил.

«Эта птичка, распространенная во многих областях Африки, — писал он, — приводит людей и животных к лесным гнездам пчел. А взамен она ожидает, чтобы ей оставили небольшую порцию пчелиных сот, причем желательно с личинками».

— Несколько лет назад, — рассказывал мне директор музея, — я путешествовал по Южной Родезии с целью пополнения коллекции. И в какой-то миг заметил небольшую птичку, которая неотступно следовала за мной и всеми способами пыталась привлечь мое внимание. Один из местных проводников объяснил, что это птица, которая приводит людей к меду. Я решил проверить его слова и последовал за птахой. Она вела себя необычным образом: сидя на ветке, поджидала, пока я не подойду ближе, а затем перелетала на следующее дерево. И постоянно чирикала, словно подзывая к себе! Так мы шли около часа. Я устал и хотел было уже повернуть назад.

Но в этот миг поведение птички изменилось. Она больше никуда не улетала, а безостановочно кружила на месте, описывая в воздухе круги. При этом характер ее чириканья кардинально изменился — теперь она громко и взволнованно пищала. Я присмотрелся и увидел дыру в земле, откуда постоянно вылетали пчелы. Можете себе представить! Она-гаки привела меня к меду! Я раскопал гнездо и достал для нее кусочек сот с личинками. Птичка моментально накинулась на них — словно только того и ждала! Чернокожий парень предупредил меня, что медового проводника нельзя обманывать. Если вы не оставите ему награды, то в следующий раз он приведет вас к кобре, гадюке или, того хуже, к мамбе!

И еще директор рассказал мне историю, которая приключилась с его знакомым. Тот тоже отправился вслед за медососом и шел довольно долго. Каково же было его раздражение, когда они финишировали почти в том же самом месте, только по другую сторону от оврага. Набрав меда, он решил на обратном пути сэкономить время и пойти напрямик. Оказалось, что это невозможно! После нескольких неудачных попыток он понял, что птичка вела его единственным доступным для человека путем.

Еще один интереснейший экспонат музея — скелет легендарной, ныне вымершей птицы дронта. Я узнал, что скелет этот куплен около тридцати лет назад у одного французского натуралиста из Порт-Луи на Маврикии. Надо отметить, что дурбанский дронт находится в гораздо лучшем состоянии, чем экземпляры, принадлежащие Британскому музею, Кембриджскому университету или Естественнонаучному музею в Париже. Проведя реконструкцию и одев скелет в перья, здешние ученые сумели продемонстрировать всему миру, как выглядела эта птица — жирная, глупая и совершенно очаровательная.

Дронт представлял собой древний вид голубя, обитавшего на Маврикии еще в доисторические времена. Со временем он разучился летать, и потребность в крыльях у него отпала. Дронт был достаточно крупным — размером с индейку. Ведя спокойную сытую жизнь, он прибавил в весе и внешне стал больше смахивать на утку, чем на голубя. Крылья у него атрофировались до маленьких, абсолютно бесполезных отростков, вместо хвоста торчал нелепый пучок перьев. Зато клюв вырос до неимоверных размеров. При том, что глаза у дронта оставались по-прежнему крошечными, общий внешний вид получался восхитительно уродливым. Португальцы называли эту птицу додо — от слова «dou-do», что в переводе означает болван или простак. Голландцы специально приезжали на Маврикий, чтобы поохотиться на дронта. Для этого не требовалось ни большой прыти, ни особого снаряжения — они просто забивали несчастных «простаков» прикладами ружей. Полагаю, занимались они этим исключительно забавы ради, поскольку мясо дронта не отличалось приятным вкусом. Голландцы даже называли его валгфогель, то есть «отвратная птица».

Те дронты, которым удалось пережить нашествие голландцев в семнадцатом веке, были истреблены кошками, собаками и прочими животными, завезенными на остров. Несчастное создание оказалось неприспособленным для современной жизни, и теперь его можно видеть лишь в застекленной витрине Дурбанского музея. Дронт сидит с безмятежным видом — будто абсолютно доволен фактом собственного истребления.

Старый Форт в Дурбане был построен британскими войсками не так уж давно — лишь в 1842 году. Однако сегодня на его месте буйно разросся тропический сад, который почти полностью скрыл земляные укрепления девятнадцатого века. Заслуга в создании сада принадлежит Обществу ветеранов легкой пехоты, которое поставило здесь бараки и поселило в них вышедших в отставку солдат, а также солдатских вдов с детьми. Вот эти-то люди и насадили первые деревья и цветы.

В наши дни сад бережно хранит воспоминания из ранней истории Дурбана. В начале девятнадцатого века на берегах бухты высадились первые белые люди. Это была горстка английских авантюристов и торговцев слоновой костью под началом двух морских офицеров — Фэйрвелла и Кинга. Они умудрились наладить отношения с местным владыкой, зулусским тираном Чакой, и получить от него права на довольно обширный земельный участок. Это произошло в 1824 году, за тринадцать лет до того, как в Натале появились вуртреккеры. Англичане основали свое поселение в самом сердце вражеской страны, ибо территория, которую мы ныне называем Транскеем, в те времена была дикой и неизведанной землей, испокон веку принадлежавшей племенам банту. Многие мили отделяли здешнее поселение от белой цивилизации в Грейамстауне. Несмотря на это, отважные англичане подняли над хижинами «Юнион Джек» и вторично обратились к правительству Колонии с просьбой объявить Наталь британской собственностью. Обращение их, как и прежде, осталось без ответа.

Молодой и наблюдательный еврей Натаниэль Айзекс, который оказался в числе натальских поселенцев, оставил чрезвычайно интересные и познавательные воспоминания о нелегкой жизни маленькой колонии на берегу Дурбанской бухты. К тому времени, как Пит Ретиф приехал в Наталь, состав действующих лиц успел сильно перемениться. Оба руководителя англичан — и Фэйрвелл, и Кинг — уже умерли, да и сам Чака принял смерть от руки сводного брата Дингаана. Зулусы неоднократно совершали набеги на британское поселение, в ходе которых многие из первоначальных колонистов распростились с жизнью. Затем, как известно, случилось историческое сражение на Блад-Ривер, и треккеры сформировали собственную Натальскую республику со столицей в городе Питермарицбург.

Вот тогда-то капское правительство наконец проснулось и забило тревогу. Ему не нравилось, что у самых его границ расположилось молодое бурское государство, к тому же имевшее выход к морю. В 1842 году британские войска отправили захватить Дурбан. Неизбежное столкновение с бурами привело к одному из самых героических событий в истории Дурбана. Речь о знаменитой скачке Дика Кинга, когда молодой англичанин в одиночку отправился в расположенный за шестьсот миль Грейамстаун, чтобы вызвать подкрепление для осажденной британской крепости. Дик Кинг происходил из переселенцев 1820-го, и на момент тех событий ему только-только исполнился двадцать один год. Юноша хорошо знал окружающую местность, поскольку нею свою жизнь провел в кочевьях, объезжая зулусские селения и скупая у туземцев слоновую кость. Однако, думаю, даже в таких условиях ему было нелегко преодолеть шестьсот миль за десять дней.

Эта история служит ярким примером того, сколько разногласий могут вызывать сравнительно недавние события. Ведь со времени беспримерной скачки прошло всего лишь сто лет, а едва ли вы сыщете хоть два описания, которые не расходились бы в деталях. Одни полагают, что Кинг выехал непосредственно из Старого Форта, другие утверждают, будто его путешествие началось в конце Гардинер-стрит — именно там, где ныне стоит замечательная конная статуя, памятник Дику Кингу. Кто-то говорит, будто он отправился в путь на белом коне, иные же настаивают на гнедой кобыле. Некоторые считают, что Кинг проделал весь путь на одном коне, другие считают, будто он неоднократно менял лошадей на станциях миссионеров.

Как бы то ни было, все сходятся на том, что первую сотню миль юноша проделал вдоль морского побережья, затем поскакал в глубь континента и последние сто пятьдесят миль ехал через населенные пункты — Морли, Ибеку, Баттер-корт и Кинг-Уильямс-Таун. На пути ему встречались бесчисленные реки. Некоторые из них Кинг пересекал вброд, иные же вынужден был форсировать вплавь. Нередко бывало так, что днем ему приходилось скрываться в укрытии, а ехать по ночам.

На мой взгляд, то, что совершил Дик Кинг, можно нажать настоящим подвигом в искусстве верховой езды.

Ничего подобного не зафиксировано в истории человечества (по крайней мере мне не встречалось письменных свидетельств о сходных деяниях). Если же допустить, что все шестьсот миль юноша проскакал на одной лошади (что, честно говоря, едва ли возможно), это превращается и вовсе в беспримерное деяние. Насколько мне известно, в английской истории существовал лишь один похожий случай — когда сэр Роберт Кэри проскакал четыре сотни миль из Лондона в Эдинбург, чтобы известить Иакова I о смерти королевы Елизаветы. Кэри выехал из Лондона около десяти утра в четверг, а субботней ночью уже преклонил колени возле королевской постели во дворце Холируд. Он стал первым человеком, сообщившим Якову, что тот унаследовал английскую корону. Путь в четыреста миль он проделал за три дня, формально это лучший результат, чем у Дика Кинга. Но следует учесть, что, во-первых, он скакал через цивилизованную, дружественную страну, во-вторых, постоянно менял лошадей и, наконец, ему не приходилось форсировать водные препятствия.

К чести Дика Кинга следует сказать, что подвиг его был не напрасен. Ему удалось спасти дурбанский гарнизон. Англичане немедленно выслали корабли с подкреплением, и маленькой Натальской республике пришлось смириться с поражением. В 1843 году Наталь был провозглашен британской колонией. И если разобраться, то событие это — как и все остальное в южноафриканской истории — случилось совсем недавно. В тот самый год, когда статую Нельсона водрузили на Трафальгарскую колонну!

Многие историки полагают, что Наталь в любом случае не продержалась бы долго. Что неизбежные финансовые трудности и противоречия в руководстве привели бы треккерскую республику к неизбежному краху. Но даже они вынуждены отдавать должное мужеству и целеустремленности буров. Ведь за короткий срок четырех лет этим людям удалось очистить огромную территорию между Оранжевой рекой и Лимпопо и подготовить ее к заселению белыми людьми. Подвиг вуртреккеров навечно вписан в историю колонизации Африки как одна из самых героических и романтических страниц.

Ранним утром я покинул Дурбан и отправился на север по дороге, которая вела в самое сердце Королевства Зулу.

Надо сказать, что все то время, пока ехал по территории Зулуленда, я не уставал удивляться. Меня не покидало ощущение, будто я нахожусь где-нибудь в Индии или на Тринидаде. На пути моем встречалось множество маленьких городков и деревень, заселенных в основном индусами и их многочисленными семействами. В местах, которые прежде традиционно считались белыми городами, я на каждом шагу видел индуистские храмы и мечети. Я и раньше слышал, что индийские торговцы и спекулянты широко распространились по всему восточному побережью Африки, но мне кажется, что в Натале этот процесс близок к кульминации. Во всяком случае индусское население уже достигло здесь рекордной цифры в двести тысяч человек. Эти люди, некогда стоявшие на низшей ступени иерархической лестницы у себя на родине, здесь превратились в преуспевающих торговцев, и многие, по слухам, сколотили весьма приличные состояния. Вы спросите, каким образом индусам удалось захватить главенствующие позиции в торговле. И я отвечу: тому есть как минимум три причины. Во-первых, они торгуют по более низким ценам, чем их южноафриканские конкуренты. Во-вторых, индусы довольствуются гораздо более низким уровнем жизни. И, наконец, даже разбогатев, они не желают уезжать, а продолжают жить рядом с коренными натальцами. Эти три фактора и составляют суть так называемой «индийской проблемы», которая в настоящий момент волнует государственные умы Союза.

Предки этих людей появились в Южной Африке в середине девятнадцатого столетия. В 1860 году была ввезена первая партия индусов — для работы на сахарных, чайных и прочих плантациях Наталя. И процесс этот продолжался до 1911 года. По окончании трудового контракта многие из индусов не пожелали возвращаться домой, и им позволили остаться в стране в качестве огородников, развозчиков товаров и домашней прислуги. Вся эта армия — вкупе с прибывавшими из Индии торговцами — непрерывно росла и множилась, пока не достигла нынешних внушительных размеров. И насколько мне известно, тенденция сохраняется и в наши дни.

Я продолжал путешествовать по сахарной стране и в конце концов приехал в городок с названием Стрейнджер, что в переводе означает «странник». Имя это становится понятным, если вспомнить, что в прошлом городок служил перевалочным пунктом для многочисленных торговцев и добытчиков слоновой кости на пути из Зулуленда обратно в Колонию. Здесь в маленьком садике, разбитом прямо у обочины дороги, я увидел памятник великому Чаке — Черному Наполеону, как его называют зулусы.

Создание зулусского военного государства, несомненно, является величайшим событием в истории Южной Африке, и будет нелишним вспомнить, как это происходило. Если верить легенде, в конце восемнадцатого столетия жил зулусский вождь по имени Дингисвайо. В силу различных обстоятельств ему пришлось отправиться в изгнание. Несколько лет Дингисвайо скитался по Южной Африке, пока не попал наконец в Капскую колонию. И якобы на него огромное впечатление произвели европейские солдаты, марширующие в мундирах на плацу.

Далее в зулусской традиции говорится, что в один прекрасный день Дингисвайо вернулся к своему народу — верхом на коне и с ружьем в руках! Событие само по себе достаточно значимое, ведь до того момента местные жители не видели ни лошадей, ни огнестрельного оружия. Но еще более интересным является тот факт, что — опять-таки согласно легенде — вождь появился не один, а в сопровождении некоего белого человека. Личность этого человека и поныне остается одной из самых интригующей тайн Африки. Кто таков был этот белый пришелец, сыгравший немаловажную роль в становлении зулусской державы? И что с ним сталось впоследствии? Боюсь, этого мы так никогда и не узнаем.

Тем временем Дингисвайо, восстановившийся в правах вождя, взялся преобразовывать свое племя на военизированный манер. Он ввел обязательную воинскую повинность и усилил дисциплину в армии. Теперь, в соответствии с европейскими стандартами, все воины подразделялись на батальоны и подвергались многочасовой муштре. Результаты военной реформы не замедлили сказаться — в стычках с соседними племенами Дингисвайо одерживал одну победу за другой. Казалось, все складывалось как нельзя лучше, но в какой-то момент Дингисвайо сильно не повезло: в ходе одной из своих военных экспедиций он попал в руки врагов и был казнен. Случилось это примерно в 1818 году. На смену Дингисвайо пришел Великий и Ужасный Чака.

Человек этот был прирожденным воином и тираном. Порядки в его племени напоминали те, что царили в Древней Спарте. Каждый мальчик становился воином, и ни одному мужчине не разрешалось жениться, пока он не омоет свое копье в крови врага. Полки, насчитывавшие до двух тысяч человек, подразделялись на роты, каждая из которых имела особое имя и собственные знаки отличия. Одни были одеты в шкуры выдры или леопарда, другие носили плюмажи из перьев райского журавля или бархатного ткачика. Их обтянутые коровьими шкурами щиты окрашивались в определенные цвета — красные, синие или же с каким-нибудь рисунком. Наиболее отличившимся подразделениям присваивалось звание королевских полков. Из них формировалась «преторианская гвардия».

Весь Зулуленд покрылся сетью военных краалей, каждый из которых служил опорной базой для одного из полков. В лагерях царила жесточайшая дисциплина, с помощью которой боевой дух армии поддерживался на должном уровне. После каждого сражения Чака проводил, так сказать, «разбор полетов», и обвиненных в трусости предавал немедленной казни. Известно, что как-то раз смерти был предан целый батальон, не сумевший показать себя в бою. Каждый из воинов приставил себе копье под мышку и самостоятельно пронзил свое сердце.

Одно из первых нововведений Чаки касалось военного снаряжения армии. Он ограничил использование традиционных ассегаев и сделал ставку на короткоствольные копья. Чака ввел новый тактический прием, который сам называл «буйволом», а в современной европейской науке он именуется двойным охватом или захватом в клещи. Передовая линия зулусской армии обычно выдвигалась в форме полумесяца (что соответствовало «рогам буйвола») и стремилась обойти противника с флангов. Когда «рога» практически смыкались, в бой бросался центр, «тело буйвола». Но существовал еще и резервный отряд («чрево буйвола»), который обязательно укрывался подальше от места сражения, чтобы неприятель не мог ни видеть его, ни знать о его местонахождении.

Упомянутый стрейнджерский мемориал стоит на том месте, где некогда располагался главный военный крааль Чаки под названием Дукуза (то есть Лабиринт). В разное время здесь побывали с визитами Фэйрвелл с Кингом, а также Финн и Айзекс. Их воспоминания позволяют составить картину этого грандиозного военного лагеря, где зулусский король проживал в окружении многочисленных наложниц и под охраной проверенных янычар.

Тысячи хижин, выстроенных в строгом военном порядке, служили казармами для королевских полков. Все вместе они образовывали круг, охватывающий крааль Чаки. Зулусский тиран, подобно пчелиной матке, располагался в самом центре, откуда управлял лагерем. Он установил абсолютный контроль над жизнями подданных, и власть его была непререкаемой. Совершенной организации Великого Города мог бы позавидовать любой военный лагерь. По первому требованию вождя — участвовать ли в ритуальных танцах или смотрах скота, отправляться ли на войну — командиры подразделений практически мгновенно собирали своих воинов в полной боевой раскраске. Любое слово короля тут же подхватывалось тысячами придворных подхалимов. В окружении Чаки царило редкостное единодушие, и хотел бы я взглянуть на смельчака, который отважился бы возражать Великому и Ужасному! Конечно, Чака понимал цену такому послушанию, но он сознательно культивировал репутацию бесчеловечного правителя. Власть его строилась на терроре, и в этом Чака схож со многими другими тиранами древности и современности.

По свидетельству Финна, когда он впервые увидел Чаку, тот сидел в высоком тюрбане из леопардовой шкуры, из которого поднимались двухфутовые перья журавля; в ушах болтались кубики сушеного сахарного тростника; плечи и бедра покрывали накидки из скрученных обезьяньих шкур, а запястья, локти и щиколотки опоясывали браслеты из белых бычьих хвостов. Король был шести футов роста, хорошо сложен и мускулист.

Айзекс рассказывает, что Чака каждое утро принимал ванну, а затем натирался шариками из сырого мяса. Иногда короля одолевала хандра, тогда он целые дни напролет проводил в хижине с наложницами. Спал Чака, скрючившись на соломенной подстилке и примостив голову на деревянное изголовье. Человек, претендовавший на аудиенцию короля, должен был следовать этикету не менее строгому, чем при дворе европейского монарха.

Его жестокость часто принимала экстравагантные формы. Как в том случае, когда Чака повелел убить тысячи человек, провинившихся лишь тем, что не явились лично засвидетельствовать свое горе по поводу кончины матери короля. Причем кара эта самым смехотворным образом распространилась и на скот казненных — будто коровы тоже должны были присоединиться к Чаке в его вселенской скорби! В другой раз, заподозрив кого-то из наложниц в неверности, король полностью истребил свой гарем и завел себе новый. Правосудие Чаки выглядело обычно следующим образом: когда несчастный подсудимый уже спешил прочь, ему одним точным движением — резким рывком сбоку — ломали шею, а затем добивали дубинками.

К белым людям Чака отнесся с радостным, детским любопытством. Он еще не настолько хорошо их знал (в отличие, скажем, от Дингаана), чтобы всерьез опасаться. Белые пришельцы появились перед Чакой в тот момент, когда он отчаянно скучал. Миллион банту уже сложил свои головы в племенных войнах, все земли вокруг завоеваны, и, собственно, у зулусского короля не осталось никаких дел — разве что любоваться на свой великолепный скот или забавляться с глупыми наложницами. И тут, откуда ни возьмись, появились белые гости и принесли с собой столько нового и волнующего. Чего стоили одни рассказы о заморском «брате-короле» по имени Георг! Судя по всему, Чака проявлял живейший интерес ко всему, что было связано с жизнью английского монарха.

Последние годы жизни зулусского деспота были озарены радостью от даров белых людей. Это были простые, незатейливые вещи — макассаровое масло и слабительная микстура, безопасная бритва (смелый подарок, учитывая буйный характер короля!) и зеркало на подставке, — но Чака относился к ним с простодушным восхищением. С непрошибаемой логикой дикаря он рассудил, что, если одна пилюля — хорошо, то двадцать пилюль будут в двадцать раз лучше. А посему весь двор короля периодически страдал от передозировки очередного патентованного средства. Жаль, Чаке так и не удалось пересечь океан, чтобы встретиться со своим «дорогим братом» Георгом. А он так об этом мечтал! Полагаю, Клио, древнегреческая муза истории, веселилась бы от души на этой встрече. Представляете себе Чаку в роли первого джентльмена европейского двора? Интересно, о чем бы говорили эти два человека? Впрочем, Георг IV, как известно, был ревностным католиком. Поэтому не исключено, что они прекрасно бы поладили. Любопытно бы также посмотреть, как сказался бы этот визит на замашках Чаки. Могу себе вообразить некие варварские копии брайтонского Павильона, разбросанные по зеленым холмам Зулуленда!

Увы, ничему из этого не суждено было сбыться. Как мы помним, Чака пал от руки своего сводного брата Дингаана и был похоронен на том самом месте, где сейчас стоит его мемориал. Кстати, памятник поражает почти протестантской сдержанностью: на каменном пьедестале с памятной табличкой стоит скромная задрапированная урна с прахом. Воистину, подобный мемориал скорее пристал бы Джону Уэсли.

Мое удивление возрастало по мере приближения к столице Зулуленда, городу Эшове. Я ожидал увидеть местность, заросшую буйной тропической растительностью, — другими словами, некое подобие Конго. А вместо того видел вокруг себя благодатные равнины и мягкие, округлые холмы. Просторные зеленые долины напоминали пейзажи родного Дорсета и Девоншира. Иногда за окном автомобиля проносились поля, смахивающее на йоркширские пустоши, а еще больше на торфяники Шотландии.

Зулуленд оказался на удивление зеленой страной и к тому же гораздо менее перенаселенной, чем Транскей. Здесь тоже склоны холмов были усеяны хижинами туземцев, но они разительно отличались от тех, что я видел в других резерватах. Если прежде преобладали беленые мазанки, то теперь взору моему представали плетеные жилища с крохотными оконцами. Массивные крыши, спускавшиеся почти до самой земли, придавали им сходство со старинными соломенными ульями.

Да и внешность местных жителей заметно изменилась. Здешние туземцы были выше ростом, темнее и выглядели более изящными, нежели их собратья из Транскея. Я отметил также присутствие многочисленных мужчин. Они куда-то шагали небольшими группами или же сидели, отдыхая, на обочине дороги. Там, где европейская одежда не скрывала тела, привлекала гладкая кожа, блестевшая на солнце, будто начищенная графитом. Что касается женщин, то они, как и везде, были заняты повседневными делами — таскали вязанки дров или тяжелые кувшины с водой. Движения их были отмечены все той же естественной грацией, хотя мне показалось, что здешние жительницы отличались большей живостью, чем женщины коса и пондо.

Само слово «Эшове» — звукоподражание, оно служит еще одной очаровательной попыткой местного населения передать шум ветра в лесных дубравах. Название станет понятным, если взглянуть на зулусскую столицу — город стоит на высоком холме в окружении великолепных лесов. Располагается он в двадцати милях от морского побережья, но благодаря возвышенному месторасположению в Эшове относительно прохладно. С первого взгляда мне показалось, что вся столица — великолепный отель, огромный универмаг и несколько магазинчиков, выстроившихся вдоль главной улицы. Однако позже я обнаружил, что вокруг центра разбросано множество каменных зданий — во всяком случае вполне достаточно для того, чтобы, собрав их вместе, составить небольшой респектабельный городок. В Эшове имеются как минимум четыре церкви, здание суда, больница, полицейский участок, современный плавательный бассейн, сельскохозяйственный колледж и здание, в котором печатается местное периодическое издание под названием «Зулуленд тайме».

Подсознательно я ожидал, что, забравшись в такую глушь, увижу вокруг себя одни черные лица. Каково же было мое удивление, когда в гостиничном холле я застал всю ту же публику, что и в каком-нибудь Илфракуме или Боскуме. Даже престарелая леди со своим бесконечным вязанием привычно сидела в угловом кресле. Персонаж, запомнившийся мне еще с раннего детства! Обед включал шотландскую похлебку и самый лучший пирог с почками, какой мне довелось попробовать за долгое время. В разговоре с хозяйкой отеля я похвалил их кухню и высказал предположение, что повар у нее, должно быть, англичанин или шотландец.

— О нет, — отвечала дама, — он зулус. Не желаете с ним познакомиться?

И она отвела меня в отдельно стоящее здание кухни, где представила маленького и пухлого зулуса в белоснежном поварском колпаке (уж не знаю, почему, но он напомнил мне «дурацкий колпак» — тот самый, что в былые дни надевался ленивым ученикам в виде наказания). У повара было труднопроизносимое имя Мзвайи. В ответ на мои комплименты он сообщил, что много лет назад работал у «замечательной английской миссус», которая и научила его готовить все эти блюда.

Я преклоняюсь в восхищении перед этой незнакомой мне дамой. Именно они — эти неведомые скромные женщины — являются подлинными знаменосцами нашей цивилизации. И я подумал: что толку увенчивать лаврами наших политических лидеров? Ведь они не сделали ничего такого, что могло бы сравниться по своей пользе с подвигом англичанки, научившей зулусского слугу готовить превосходный пирог с почками! Я бы с удовольствием встретился с этой «замечательной миссус» Мзвайи и поблагодарил ее за весомый вклад в южноафриканскую цивилизацию.

К вечеру я почувствовал себя настолько уставшим, что уже в девять часов отправился в постель. Мне показалось, едва я успел сомкнуть глаза, как уже наступило утро. Я был разбужен деликатным появлением зулусской девушки, которая поставила на мой прикроватный столик поднос с утренним чаем. Яркое солнце заливало всю комнату. Откуда-то из ветвей соседнего дерева доносилось знакомое «хо-хо» — ибо никто не удосужился научить южноафриканских птиц настоящим утренним трелям.

Если выехать из Эшове и проехать примерно шестьдесят пять миль на северо-восток, вы окажетесь возле брода Роркес-Дрифт. Здесь располагается печально знаменитая Исандлвана, а неподалеку находится место, где окончил свои дни наследник империи. Вот интересно, многие ли из наших современников вообще вспомнят название «Исандлвана»? А ведь восемьдесят шесть лет назад наши прадедушки живо обсуждали приключившуюся здесь трагедию. История эта наделала много шума в прессе и стала предметом обсуждения на заседании парламента.

А случилась она через тридцать лет после Блад-Ривер, когда зулусы уже успели оправиться от сокрушительного поражения и потихоньку объединялись вокруг нового военного лидера Кетчвайо, чтобы начать новый раунд борьбы против белых захватчиков. Осознавая неизбежность войны, британское правительство послало сюда свои войска. О, это была великолепная армия, призванная продемонстрировать всему миру очевидные превосходства европейского военного искусства! Здесь были уланы, привыкшие бросаться в лобовую атаку. Ах, как живописно они выглядели, с их медными трубами и трепещущими на ветру вымпелами! Были здесь и артиллерийские части с передвижными орудиями, а также отряды натальских добровольцев. Опытные бурские военачальники — такие как Крюгер и Жубер — прекрасно понимали, что европейские методы ведения войны не срабатывают в условиях африканского фронтира. Они предупреждали командующего британской армией, лорда Челмсфорда, что единственно действенная тактика — разослать по округе конные дозоры, а самим встать укрепленным лагерем и ждать, когда появятся зулусы. Однако в Олдершоте к такому не привыкли, а потому все советы буров были отвергнуты с истинно британским высокомерием.

Итак, под звуки духового оркестра войска вступили на зулусскую землю, готовясь к победоносному маршу. И здесь одна из колонн подверглась внезапному нападению 20-тысячной армии Кетчвайо. Англичане оказались захвачены врасплох и не сумели дать достойный отпор. Восемьсот британских солдат и пятьсот местных добровольцев пали жертвами молниеносной атаки зулусов. Полевой лагерь остался стоять в неприкосновенности — будто ничего и не случилось, боеприпасы тоже не тронули. Но вся территория была усеяна изрубленными телами людей и животных. Такой предстала Исандлвана взору просвещенной Европы.

Кетчвайо в конечном счете потерпел тяжелое поражение в битве при Улунди. Здесь британская армия прибегла к испытанному построению каре, вполне оправдавшему себя под Ватерлоо. По сути, это был все тот же укрепленный лагерь, стены которого составляли живые люди, а в центре укрывалась кавалерия. Как и в битве на Блад-Ривер, в критический миг стенки каре разомкнулись и выпустили наружу стремительную конницу. В результате неприятель был разбит наголову, сам Кетчвайо попал в плен. Это сражение навсегда уничтожило военную мощь зулусов.

Кроме того, я хотел увидеть место, где погиб наследник империи. Мне рассказывали, что по приказу королевы Виктории там установили каменный крест, на котором высечена надпись: «Возведен в память о Наполеоне Эжене Луи Жане Жозефе, принце империи, который погиб, помогая британским войскам проводить разведку боем. На этом самом месте 1 июня 1879 г. принц подвергся нападению зулусского отряда и встретил смерть, сражаясь лицом к лицу с врагами».

Надо сказать, что прибытие наследника империи, сына Наполеона III и прекрасной императрицы Евгении, сильно осложнило жизнь лорда Челмсфорда. Этот молодой человек был настроен весьма решительно. В свое время, в возрасте четырнадцати лет, он стал свидетелем триумфа французской армии (1870). А вот краха империи под Седаном он не видел, поскольку был заблаговременно отослан к матери. Теперь, когда Наполеон III лежал в могиле, юноша формально стал наследником императорского престола. Более того, его честолюбие было уже отравлено криками «Да здравствует император!» — именно так его приветствовали в Англии толпы французских роялистов. Ибо для них он был императором Наполеоном IV. В этом юноше роялисты видели надежду Третьей империи! Сами понимаете, какой обузой являлся столь высокопоставленный офицер для любого главнокомандующего. А уж тем более в стране, где из-за любого куста может вылететь остро заточенный ассегай.

Понятно, что лорд Челмсфорд не горел желанием обзавестись таким подчиненным, но тут ничего от него не зависело. Принцу недавно исполнилось двадцать три года, он был романтичен, как и его отец, а также безрассудно смел и своеволен. В англо-зулусской войне он увидел прекрасную возможность отличиться и показать себя достойным потомком Наполеона Бонапарта. Блестящая карьера, начавшаяся среди бескрайних просторов южноафриканского буша, обещала закончиться вдохновляющей сценой на Елисейских Полях. Наверняка юноша уже представлял себе ликующие толпы; покачивающиеся на ходу плюмажи кирасиров; блеск медных труб и малых флейт… Нет, определенно кратчайший путь к трону лежит через военные победы! А Зулуленд в то время был единственным доступным для него бранным полем.

Британское правительство, заваленное отчаянными депешами из Южной Африки (ибо эпопея принца приключилась уже после исандлванской трагедии), категорически возражало против приезда французского принца. Однако его мать обратилась за помощью к королеве Виктории, и этот союз оказался неодолим.

— Я делал все, чтобы остановить принца, — говорил впоследствии Дизраэли. — Но разве можно переубедить двух одержимых женщин!

Принц прекрасно выдержал выпускные экзамены в Вулидже — по крайней мере, прекрасно для принца — и никто не знал, что с ним делать. Совсем отстранить его от дел не представлялось возможным, и для принца выискивались всяческие малозначительные занятия вроде картографирования местности. Главная же задача командования заключалась в том, чтобы держать молодого человека подальше от опасных ущелий и заросших маисом полей.

В то июньское утро он выехал из ставки вместе с лейтенантом Кэри, шестью рядовыми кавалеристами и чернокожим проводником. Они отправлялись подыскивать место для очередного лагеря. По дороге англичане остановились перекусить. Они как раз разводили огонь, чтобы сварить кофе, когда сидевшие в засаде зулусы открыли по ним огонь. При звуке выстрелов лошади рванулись с места, и лишь пятеро всадников сумели сразу вскочить в седло. Две лошади сорвались с привязи, и их хозяева безуспешно пытались поймать перепуганных животных. У принца был здоровый серый жеребец шестнадцати хендов в высоту, и ему никак не удавалось попасть ногой в стремя. Тем более что шум взволновал и без того горячего жеребца и тот постоянно гарцевал и вертелся на месте. Принц предпринял отчаянную попытку вскочить в седло, и это ему почти удалось. Но на беду кобура зацепилась за стремя, и юноша, потеряв равновесие, вновь свалился на землю. Обезумевший от страха жеребец наступил на своего хозяина и галопом умчался прочь.

Принц огляделся. Он был совершенно один против четырнадцати кафров. Двое других всадников (те самые, которые пытались поймать лошадей) были уже мертвы. Тогда юноша вскочил на ноги и, сжимая в руке револьвер, обернулся к наступавшим врагам. Днем позже кавалерийский дозор наткнулся на место схватки и опознал в изуродованном обнаженном теле того, кто для многих французов являлся императором Наполеоном IV.

В апреле следующего года в Зулуленде объявилась странная процессия. Она медленно передвигалась, прокладывая себе путь к Ителени-Хилл. Двадцать членов Натальской конной полиции сопровождали гражданскую двуколку, которой правил генерал сэр Ивлин Вуд. Рядом ехал грум и вел в поводу лошадь под дамским седлом. Позади, сильно отстав, двигались повозки с багажом и карета, из которой выглядывали взволнованные лица молодых служанок. Достигнув того места, где ныне стоит каменный крест, процессия остановилась. Сэр Ивлин Вуд вышел и подал руку даме под густой траурной вуалью. Когда она откинула вуаль, стало видно прекрасное лицо, совсем недавно сиявшее улыбкой на радость Второй империи. О чем думала Евгения Монтихо, когда стояла коленопреклоненной перед могилой своего сына? Этого мы никогда не узнаем… В прошлом эта женщина была императрицей Франции. Возможно, она вспоминала свою жизнь, которая много лет назад началась как увлекательное приключение на Корсике и вот теперь подошла к концу на одинокой могиле в Зулуленде, прерванная ассегаями Черного Наполеона.

Чиновник из местного управления (кажется, его должность называлась «главный комиссар») был так любезен, что организовал для меня национальные танцы в одном из дальних краалей. Мы выехали после обеда и ехали довольно долго, прежде чем вдалеке показалась гора (как мне сообщили, высотой в четыре тысячи футов над уровнем моря).

На ее склоне я рассмотрел большой крааль, однако стоило нам свернуть с дороги и начать подъем по крутой тропе, как я потерял его из виду. Когда же крааль снова появился в поле зрения, стало ясно, что все это время за нами наблюдали. У входа уже собралась целая делегация из числа деревенских жителей. Даже издали было видно, что мужчины встречают нас в полном боевом облачении. Я разглядел высокие головные уборы из перьев и немедленно вспомнил описание Чаки, оставленное Натаниэлем Айзексом.

Здешнее поселение, конечно же, не шло ни в какое сравнение с Великим Городом Чаки. Но тем не менее это был один из крупнейших краалей, какие мне доводилось видеть в Зулуленде. Живая изгородь из колючего кустарника и кактусов окружала участок в несколько акров, на котором стояло тридцать или сорок хижин. Все они были старинного образца — с низкими, почти до земли, крышами и настолько маленьким входным отверстием, что внутрь попасть можно было лишь на четвереньках. Я заметил на территории деревни еще один крааль — поменьше размером, с плетеными стенками. Очевидно, он предназначался для скота.

Как только мы приблизились ко входу в деревню, нас тут же окружила толпа из нескольких сот зулусов. Все они — и мужчины, и женщины — были одеты в национальную одежду. Мне не удалось разглядеть ни одной старой шляпы, рубашки или потрепанных брюк европейского образца. Общий вид деревни живо напомнил декорации с африканской выставки, куда меня водили в далеком детстве. Пока я разглядывал живописную толпу, вперед выдвинулся пожилой зулус в совершенно неописуемом наряде. На нем был белый халат, бриджи для верховой езды и коричневые кожаные краги. На голове красовался тропический пробковый шлем. Впрочем, последнюю деталь он тут же снял, приветствуя комиссара.

— Байет э’зулу\ — произнес он, и толпа тут же хором подхватила его слова.

Несмотря на нелепое одеяние, старик держался с завидным достоинством. Я сразу понял, что это вождь племени.

Он проводил нас в для загон скота, где, собственно, и должны были состояться танцы. Здесь уже стояли стулья для нас и вождя. Как только мы расселись по своим местам, в крааль привели трех коров. Вождь произнес короткую речь, обращаясь к комиссару, который тем временем критически разглядывал доставленных животных. Наконец он остановил свой выбор на одной из коров, и вождь тут же объявил, что дарит ее комиссару. Тот поблагодарил и торжественно вернул дар вождю. Как я понял, этот обмен любезностями носил чисто ритуальный характер, ибо корову немедленно забили и освежевали. Все происходило в точном соответствии с древними обычаями, и я уже начал гадать, кого из зрителей отправят на Холм Смерти!

Собравшиеся танцоры представляли собой весьма живописное зрелище. На них были головные уборы и браслеты из меха леопарда. На головах колыхались высокие черные плюмажи, приводя на память страусиные перья на боннетах шотландских стрелков. Грудь и плечи мужчин покрывали латы из пятнистых леопардовых шкур, которые свободно свисали спереди. Поясами служили связки хвостов различных животных, а локти и колени были украшены белыми пушистыми кисточками. Каждый из танцоров держал обтянутый кожей щит, а у некоторых в руках были копья с тупыми наконечниками. Я начинал понимать, что ощущали несчастные участники исандлванской трагедии при виде окружившей их толпы импи.

В краале царила та же вялая, расслабленная атмосфера, которой обычно отличаются арабские церемонии. Танцоры расселись группками по двое-трое и, казалось, погрузились в безмятежную дрему. Я уж начал было сомневаться в том, что обещанные танцы состоятся. Оставив главного комиссара беседовать с вождем, я пошел прогуляться по деревне. Вот тут и выяснилось, что задержка объяснялась нерасторопностью женщин-танцорок. Дамы сидели возле хижин, обряженные в одни только разноцветные бусы, и сосредоточенно обмазывали друг друга каким-то жиром. Женщины трудились, не покладая рук, и в результате тела их начали блестеть, как начищенная бронза.

Я слышал, что у вождя двадцать одна жена. И теперь, глядя на грациозных танцорок, гадал, кем они ему приходятся — младшими женами или старшими дочерьми? Вначале мне показалось, что в деревне проживает много различных семей (при таком-то количестве народа!). Однако позже я понял, что ошибался: большую часть селения составляли сыновья и дочери важного старика в пробковом шлеме.

Полагаю, ни одна европейская красавица так тщательно не готовилась к придворному приему, как эти привередливые зулуски. Сидя на корточках, они внимательно инспектировали себя и своих подруг, следя за тем, чтобы каждый браслет и каждая бусина оказались точно на соответствующем месте. Предметом же особой их заботы являлись прически. В отличие от большинства замужних зулусок, здешние дамы не носили на голове высоких жестких конструкций, какие можно видеть на портретах Нефертити. Вместо того они заплетали десятки тоненьких косичек, каждая из которых заканчивалась бусинкой или брелоком. Вся эта масса косичек свободной лавиной ниспадала вниз — так что полностью закрывала лицо и затылок. Наконец-то все приготовления были закончены. Женщины поднялись с земли и, позвякивая монистами и браслетами, не спеша направились к краалю.

Их появление вызвало общее оживление в толпе. Мужчины-танцоры расположились широким полукругом, женщины заняли места в переднем ряду, и все вместе начали притоптывать и пришаркивать на месте, напевая низкими, монотонными голосами. Мужчины при этом потрясали щитами, размахивали копьями и дубинками. Понемногу ритм движений ускорялся, пение становилось все громче. Время от времени вперед выскакивала старая сгорбленная зулуска, которая колотила в жестяную консервную банку. Она оглядывалась на танцоров и визгливым голосом выкрикивала пару непонятных слов — очевидно, подбадривала молодежь и призывала топать и шаркать еще энергичнее.

Как мне объяснили, танец назывался инкондло, то есть «главный танец», и обычно исполнялся на свадебных и прочих деревенских празднествах. Разнообразием он, надо сказать, не отличался: танцоры повторяли одни и те же движения, и казалось, этому не будет ни конца, ни края.

Старый вождь по имени Нкантини важно восседал рядом с комиссаром. Он придирчиво следил за действиями исполнителей и периодически тыкал палкой в сторону танцора, который, по его мнению, недостаточно старался. Я услышал забавную историю по поводу происхождения имени старика, которое, несомненно, является искажением слова «кантин», то есть войсковая лавка. Дело в том, что его отец, воин по имени Ситеку, принимал участие в исандлванской бойне. В качестве добычи ему досталась повозка маркитанта, в которой помимо прочих припасов находилась большая канистра керосина. По ошибке приняв жидкость за виски, Ситеку с друзьями так накачались керосином, что некоторые даже умерли. Эти события настолько впечатлили простодушного Ситеку, что он дал своему малолетнему сыну имя Нкантини!

Тем временем запас энергии у танцоров начал потихоньку иссякать. Судя по всему, представление подходило к концу, и я решил вторично прогуляться по краалю. Мне доставляло огромное удовольствие наблюдать за жителями деревни, которые отличались редкостным достоинством и добронравием. Сегодня все они пребывали в приподнятом настроении. Еще бы, ведь освежеванная и готовая к жарке туша коровы обещала близкий пир. Я так понял, что праздник должен был начаться сразу после нашего отъезда. Возле одной из хижин я увидел двух молодых замужних женщин, занятых сооружением тех самых причесок Нефертити, которые я упоминал выше. Эти высокие рыже-коричневые конусы на голове называются исикола и являются такой же отличительной чертой зулусок, как и белые круги вокруг глаз у женщин Транскея. Соорудить подобную штуку очень непросто. Сначала волосы женщины вытягиваются вверх на полную длину и переплетаются сушеным травинками — так что приобретают вид длинных шипов, торчащих из макушки. Затем их укладывают при помощи древесных волокон в некое подобие башни, и под конец фиксируют прическу, смазывая ее смесью жира и красной охры. Как я уже и говорил, конечный результат чрезвычайно напоминает высокую корону Нефертити, супруги Эхнатона.

Жители деревни устроили нам шумные проводы за околицей, после чего поспешили обратно — готовиться к праздничному пиру.

Если задаться вопросом, что производило наиболее сильное впечатление на путешественников в Южной Африке, то ответ напрашивается сам собой — конечно же, неисчислимые стада дичи, которые невозбранно бродили по всей стране (во всяком случае так было с древних времен и до середины девятнадцатого века). Подобного не увидишь больше нигде в мире! Огромные стада бизонов, разгуливавшие по американским прериям, — несомненно, эффектное зрелище, но оно не идет ни в какое сравнение с тем богатым разнообразием животного мира, которое характерно для Южной Африки.

Когда белые впервые высадились на Капе, им пришлось жить в непосредственном соседстве со львами и гиппопотамами. Затем, по мере того как человек, вооруженный ружьем, продвигался в глубь континента, дикая природа вынуждена была отступать. Но еще и в первые десятилетия девятнадцатого века в Африке можно было встретить огромные стада антилоп, смешанных с зебрами, стаи страусов и прочих животных. Все они свободно кочевали по землям, которые впоследствии были освоены и заселены человеком.

Чтобы представить себе, как выглядела Африка в начале девятнадцатого столетия, достаточно ознакомиться с иллюстрациями к двум популярным книгам: одна из них «Дикая охота в Южной Африке» Корнуоллиса Харриса, а вторая «Охотник на львов в Южной Африке» Гордона Камминга. На обложке книги Харриса мы видим всадника, галопирующего на фоне огромного стада, в котором перемешались антилопы гну, зебры, страусы и, кажется, еще какие-то животные. А на горизонте маячат другие столь же многочисленные стада. Не менее живописно выглядит и обложка «Охотника на львов»: на ней изображается человек, который на полном скаку стреляет по стаду, насчитывающему буквально тысячи блесбоков.

И что же случилось с неисчислимым богатством южноафриканской фауны? Оно исчезло в результате массового истребления, предпринятого в девятнадцатом веке. Доказательством тому — многочисленные рога и головы несчастных животных, украшающие стены загородных особняков и замков, а также стеклянные витрины музеев естествознания. Человеческая цивилизация наступала на дикую Африку — люди строили новые города, прокладывали железные дороги, и дикая природа не могла сопротивляться этому натиску. Боюсь, большая часть южноафриканских животных вообще не дожила бы до наших дней, если бы не национальные заповедники.

Государством выделены большие участки охраняемой территории, на которых животным предоставлено право жить в естественных условиях. Людям запрещено здесь охотиться, и биологические виды развиваются в соответствии с законами природы. Львы и леопарды охотятся на зебр, антилоп и жирафов, восстанавливая тот баланс, который существовал до прихода белого человека. Хищники играют роль своеобразных санитаров, уничтожая слабых и больных животных. Самыми известными из южноафриканских заповедников являются Национальный парк Крюгера в Трансваале (прославившийся своими львами) и охотничий заповедник Хлухлуве на территории Наталя, главной достопримечательностью которого являются черные носороги, а также практически вымершие белые носороги.

Южноафриканцы обожают проводить свободное время в национальных заповедниках. С этой целью устроены специальные стоянки. Люди ночуют в хижинах, а днем бродят по окрестностям, наблюдая за дикими животными в их естественных условиях и снимая увиденное на фотокамеру. Почти у каждого в этой стране припасена история о том, как он в Парке Крюгера нос к носу столкнулся с диким львом или же был вынужден удирать от разъяренного носорога в Хлухлуве.

Когда мне позвонил управляющий Наталя, мистер Д. Э. Митчелл, и предложил провести несколько дней в заповеднике Хлухлуве, я с радостью согласился, ибо лучшего экскурсовода трудно было и желать.

Мы выехали из Эшове вскорости после обеда. Нам предстояло проделать путь почти в сотню миль, чтобы попасть в наиболее дикие и удаленные прибрежные районы Зулуленда. Мы двигались в северном направлении, проезжая меж округлых зеленых холмов. Разбросанные по их склонам хижины хранили тот же мрачный и неприступный вид, который характерен для одиноких лачуг Коннемары. Вскоре местность стала и вовсе безлюдной. Вдоль дороги тянулись нескончаемые плантации сахарного тростника. После того, как мы миновали крохотный Эмпанджени, нам по пути не встретилось ни единого городка или деревушки.

Название Хлухлуве — еще одно прелестное словечко! — переводится как «Пресные воды» и, на мой взгляд, является очень метким. В самом звучании этих чередующихся «х» и «л» слышится плеск набегающих волн. А если кому-то это название покажется непроизносимым, то пусть они поучатся у валлийцев, которые без запинки произносят полное имя своего национального героя Ллевелина. Мистер Митчелл сообщил мне, что заповедник занимает площадь в шестьсот квадратных миль и является единственным в мире местом, где можно увидеть южноафриканских белых носорогов (что касается белых носорогов Уганды, они — не более чем подвид здешних животных).

Мы подъехали к реке Черная Умфолози, через которую был перекинут длинный расшатанный мост. Поднявшись на него, мы увидели далеко внизу тонкий коричневый ручеек, который бежал на восток, к лиману Сент-Лусия. В теплых водах лимана водились крокодилы, люди съезжались туда, чтобы развлечься охотой на акул. Здесь же на многие мили вокруг не было видно ни души. Единственный поселок, выглядевший таким значительным на карте, на поверку оказался обычной заправочной станцией и небольшой жилой пристройкой за живой изгородью из кактусов.

Наше путешествие продолжалось, и я стал свидетелем того, как природа пытается вернуть Южную Африку в изначальное дикое состояние. Это была еще одна проблема, о которой мне прежде не приходилось задумываться. Речь о так называемом «одичании» земель, и я убедился, что бороться с ним так же трудно, как и с эрозией почвы. Мы проезжали по земле, которая раньше была покрыта зеленой сочной травой, но постепенно перешла в категорию неплодородного буша. Теперь здесь ничего не растет. И эти «одичавшие» земли занимают десятки тысяч квадратных акров — до самой границы Свазиленда. Сейчас мы стояли на границе «одичания», и зеленая полоса за нашей спиной напоминала океан, отступающий в пору отлива.

Как-то незаметно мы въехали на территорию заповедника, и я был очарован красотой местности. Вокруг меня простиралась чудесная страна мягких зеленых холмов и тенистых долин с цепочкой голубых гор на заднем фоне. Существует большая разница между землями, уже освоенными человеком (пусть даже это малонаселенные земли), и первозданной природой, никогда не знавшей человека с его плугами, кострищами и хижинами. Заповедник Хлухлуве представлял собой как раз такой кусочек нетронутой дикой Африки, какой она была до прихода племен банту. Невольно на память приходили рассказы о легендарных пигмеях, которые, согласно зулусской традиции, жили в этих местах прежде бушменов. Мысли мои унеслись в далекое прошлое, но были прерваны внезапным появлением нынешних обитателей заповедника. Стук копыт, стремительно промелькнувшие черно-белые полосы — это прямо перед нами дорогу пересекла дюжина зебр. Мне они напомнили жирных, экстравагантно раскрашенных пони. Верный признак того, что мы действительно в Хлухлуве! Теперь я стал внимательнее присматриваться к высокой траве на обочине и довольно скоро заметил какое-то движение. Мы поспешно остановили машину и стали наблюдать. Сначала из травы выглянули печальные носатые физиономии, а затем показалось целое семейство бабуинов. Смешно припадая на передние лапы и оттопырив зады, они проковыляли перед нами и скрылись в кустарнике на противоположной стороне дороги.

А еще через несколько минут мы подъехали к лесистой долине, живо напомнившей мне суррейские рощи. Ветви деревьев переплетались между собой, образуя зеленые арки, а под ними…

— Смотрите! — воскликнул я. — Вот животные, которых я мечтал увидеть! Спрингбоки!

— Нет, — поправил меня мистер Митчелл, — это импала.

Все произошло в какие-то доли секунды, я даже не успел их как следует рассмотреть! Шесть изящных рыжекоричневых тел промелькнули в воздухе над дорогой. Они двигались длинными, плавными прыжками, почти не касаясь земли. Шесть пар витых рожек, шесть трогательных оленьих мордочек, и у каждой возле глаз маленькое белое пятнышко. И все! Бесшумно, точно призраки, антилопы скрылись в высокой траве.

Мы выехали из леса и приблизились к высокому холму. Рядом стоял щит с предупреждением, столь же лаконичным и зловещим, как и сакраментальное «Осторожно. Мины!» Здешняя надпись гласила: «Внимание. Носороги!»

Я жадно обшаривал взглядом окрестности, но, увы, ничего интересного не видел.

Туристическая стоянка (или лодж) располагалась на вершине холма. Она представляла собой ряд круглых белых хижин — рондавелов, прятавшихся в высокой зеленой траве. Оттуда доносился приятный дымок, это чернокожие слуги кипятили горячую воду для постояльцев. Хижины электрифицированы и являются вполне комфортабельным жилищем. В моей, например, имелась маленькая кухонька и ванная комната.

Лодж способен вместить свыше восьмидесяти посетителей, но еду нужно привозить с собой. Лагерь предоставляет кровати вместе со спальными принадлежностями, дрова, кухонную утварь, посуду, ножи и большого молчаливого слугу-зулуса, который выполняет всю домашнюю работу, включая приготовление пищи. Плата за все удобства показалась мне смехотворно низкой — четыре шиллинга за ночь (впрочем, за время пребывания в Южной Африке я уже привык и перестал удивляться дешевизне здешней жизни).

Вечером мы были приглашены на обед к хранителю заповедника, капитану Поттеру, и его милой супруге. Жилище Поттеров, стоявшее в небольшой рощице на краю лагеря, стало для меня небольшим потрясением. Представьте себе: пологий зеленый холм, столь типичный для Зулуленда, заросли экзотических деревьев и африканского кустарника, а посреди всего этого — дом, словно перенесенный из глубинки Сассекса! Именно такие усадьбы еженедельно рекламируются в «Кантри лайф» — солидные каменные строения со свинцовыми переплетами на окнах и всеми современными удобствами. Ожидаешь увидеть в качестве хозяина дома какого-нибудь биржевого маклера из Лондона, а наталкиваешься на капитана Поттера!

Он собственной персоной встречал нас в гостиной с паркетными полами, поверх которых были разбросаны шкуры леопардов и зебр. Капитан Поттер — высокий, тощий, загорелый, облаченный в поношенный, но аккуратно выстиранный костюм «сафари», был тем самым персонажем, который постоянно встречается на страницах приключенческих романов о жизни в африканской глуши. То, что волновало большинство наших современников — деньги и курс биржевых акций, равно как и международные отношения — абсолютно ничего для него не значило. Что для него назревающий конфликт между Америкой и Россией, когда болеет детеныш носорога!

Капитан Поттер родился шестьдесят лет назад в Стаффордшире, но, подобно многим южноафриканцам, выглядел намного моложе своих лет. Я бы ни за что не дал ему больше пятидесяти. В детстве он посещал Беркампстед-Скул и помнит, как однажды из ворот поместья Тринг-Парк появился лорд Ротшильд, который гнал перед собой небольшое стадо зебр. Тогда мальчик впервые увидел этих диковинных лошадок и, конечно же, не подозревал, что когда-нибудь они (вместе с другими южноафриканскими животными) станут смыслом его жизни. Повзрослев, капитан Поттер приехал в Южную Африку, да так здесь и осел. Любовь к дикой природе и уединенному образу жизни привели его в заповедник Хлухлуве.

Обед наш был выдержан в лучших кейптаунских традициях. Вымуштрованные слуги в белых жилетах бесшумно скользили по паркетному полу. Разговор крутился вокруг различных диких животных — носорогов, африканских буйволов, зебр, — но неизбежно возвращался к носорогам. Еще бы, ведь это животное — гордость и краса заповедника Хлухлуве! Я выяснил, что обычно люди приезжают сюда на машинах и большую часть времени проводят, путешествуя с фотоаппаратом по Хлухлуве. На территории заповедника гости могут пользоваться собственными автомобилями. Для этих целей проложено несколько дорог, где посетителям гарантирована встреча с животными, ради которых они приехали. Либо, как вариант, они могут отправиться в пешую прогулку, но в этом случае обязаны взять с собой местного егеря.

Нередко случается, что грозные обитатели заповедника загоняют гостей (порой весьма почтенных и уважаемых особ) на деревья. Укрываться на деревьях — в этом нет ничего смешного или зазорного. Более того, как объяснил капитан Поттер, это единственный разумный способ поведения. Ведь носорогу плевать на все табели о рангах! Если он увидел человека, то — уж будьте уверены! — либо с шумом и треском ломанет от вас через кусты, либо стремительно атакует. Не так давно двое полицейских вынуждены были провести целую ночь на ветвях дерева, в то время как разъяренный носорог прогуливался внизу и никак не желал уходить.

В Хлухлуве проживает сто пятьдесят обычных черных носорогов и от двух до трех сотен белых. Большая часть сосредоточена в соседнем заповеднике Умфолози, но они нередко забредают в Хлухлуве. Следует помнить, что это последние белые носороги на Земле! Разница между двумя видами заключается не в цвете, как можно было бы подумать, а в размерах и повадках. Окрас их почти одинаковый, может, у белого чуть-чуть посветлее. Зато он является самым крупным после слона наземным млекопитающим! Нормальный взрослый самец достигает в высоту шести футов и шести дюймов и может весить до пяти тонн. Оба вида носорогов — белый и черный — снабжены двумя рогами, больший из которых имеет в длину четыре-пять футов.

— Но как вы их различаете по внешнему виду? — спросил я у капитана Поттера.

— У белого носорога верхняя губа более широкая, почти квадратная, — пояснил он. — А у черного более заостренная и лучше приспособлена к захвату корма.

Я поинтересовался, нет ли каких-нибудь примет, которые позволили бы распознавать животных на расстоянии, так сказать, не входя с ними в непосредственный контакт.

— Есть, — отвечал капитан Поттер. — Дело в том, что белый носорог питается травой, а посему ходит с низко опущенной головой, почти касаясь ею земли. В отличие от него, черный носорог объедает листья с деревьев, потому и голову держит выше.

Я выяснил, что белый носорог, хоть и крупнее черного, менее агрессивный. Оба вида животных обладают совсем слабым зрением — дальше тридцати шагов ничего не видят. Зато обоняние и слух у них великолепные, да и скорость они развивают приличную. Так что наблюдателю следует всегда быть настороже! Еще одна интересная подробность. Оказывается, черный носорог исключительно молчаливое животное. Сильно разозлившись, он издает похрюкивание, но звуки эти слышны лишь на ближнем расстоянии, до десяти ярдов. Зато рев белого носорога можно расслышать и за полмили. Самки обоих видов приносят потомство лишь раз в три года.

В дневное время носороги обычно спят, а выходят на кормежку в сумерках или на рассвете. По этой причине посетителей просят приезжать в заповедник при свете дня.

Было около пяти утра, когда я поднялся. Погода стояла холодная и промозглая, утренний туман пеленой стелился по земле. Меня пробирала дрожь, пока я натягивал на себя походную рубашку. Но я знал, что через два часа, когда взойдет солнце, станет невыносимо жарко. Не успел я загрузить в сумку фотоаппарат, как услышал шум подъезжавшей машины. Мистер Митчелл и капитан Поттер выглядели веселыми и бодрыми. Судя по всему, настроены они были по-боевому.

Спускаться нам пришлось по довольно крутой дороге, которая серпантином вилась по склону холма. Справа вздымалась почти отвесная стена, слева дорожное полотно резко обрывалось, и внизу виднелась степь, усеянная редким кустарником. На очередном повороте мистер Митчелл резко ударил по тормозам, и мы остановились.

— Смотрите! — прошептал он. — Вот это удача!

В сорока ярдах от нас прямо на дороге лежали два носорога — спящая самка с детенышем. Солнце светило нам в спину, так что животные были видны, как на ладони.

— Ты только погляди, Поттер! — возбужденно шептал мистер Митчелл. — Вот это размеры, правда?

— Да, довольно крупная самка, — согласился капитан.

Крупная? Мне она показалась просто гигантской! Самка занимала чуть ли не всю дорогу. Просто танк какой-то! Тело ее было грязновато-серым с легким оттенком розового. И эта огромная масса легко колыхалась в такт дыханию. Детеныш был размером с крупного пони. Мне еще не доводилось видеть носорога в движении, а посему я чувствовал себя вполне уверенно. Страха не было и в помине! Я предложил выйти из машины и сделать несколько снимков.

— Только быстро, — предупредил мистер Митчелл, — чтобы мы успели развернуться… если придется удирать.

Держа наготове камеру, я отважно покинул автомобиль в сопровождении капитана Поттера. Однако стоило мне сделать несколько шагов по дороге, как весь мой героизм куда-то улетучился. Рог самки был длиной как минимум четыре фута, а маленькие остроконечные уши напоминали узелки, которые люди обычно завязывают на память на носовом платке. И уши эти непрерывно подергивались, пока мы на цыпочках пробирались вперед. Внезапно — в одно невероятно короткое мгновение — она оказалась на ногах, и теперь стояла, глядя в нашу сторону. Вот уж я никак не ожидал подобной прыти! Просто фантастика какая-то! Детеныш тоже вскочил и встал рядом с матерью. Я решил, что бог с ними, с этими фотографиями, и поспешил вернуться в машину.

— Попробуем подобраться поближе, — предложил мистер Митчелл, орудуя рычагами.

Машина с черепашьей скоростью ползла по дороге.

Если раньше самка носорога слышала нас, чуяла наш запах, то теперь вдобавок еще и увидела! Она развернулась и, приподняв свои жуткие рога, смотрела на нас. Солнце светило ей прямо в глаза, и глаза эти казались исполненными самой черной злобы. Мы потихоньку, шаг за шагом, приближались, а она все стояла и смотрела. Теперь расстояние между нами не превышало тридцати ярдов. Я нервно оглянулся, чтобы посмотреть, захватил ли капитан Поттер ружье. Ружья не было. Я вновь бросил взгляд на самку носорога и подумал, что нам вряд ли удастся развить достаточную скорость на подъеме. Перед глазами у меня встала зловещая картина — наш мотор, насаженный на четырехфутовый рог. Черт, ну и нервы у этого Митчелла!

— Осторожно, — прошептал капитан.

— Все в порядке, я слежу за ней, — прошептал мистер Митчелл.

Тем временем злобная вегетарианка слегка приподняла и вновь опустила голову — казалось, будто она принюхивается к нам! — и слегка покачнулась на своих массивных ногах.

— Она нападает! — воскликнул мистер Митчелл, резко сдавая назад. Тяжеловесная туша начала было двигаться в нашу сторону, но затем, словно передумав, отпрянула. Несколько мгновений спустя самка вместе с детенышем припустили по склону.

Отбежав на сотню ярдов, она остановилась и вновь посмотрела в нашу сторону. Но мы уже были далеко и продолжали движение. Я чувствовал себя воскресшим из мертвых! На следующем повороте нам повстречался маленький автомобиль, битком набитый какими-то весельчаками. Они радостно помахали и что-то прокричали на прощание. Счастливчики! Им и невдомек, какую дичь мы только что спугнули с их дороги!

После завтрака мы снова покинули лагерь в надежде увидеть носорога, а затем повторили свою попытку после обеда. В общей сложности за этот день мы повстречали двадцать семь носорогов, что явно тянуло на рекорд! Кроме того, мы видели антилоп — импала, иньяла и куду, буйвола, бушбока, зебру, а также обезьян и бородавочников.

Я заметил, что у каждого из двадцати семи носорогов на теле имелось красное пятно размером с чайное блюдце. Капитан Поттер объяснил, что эти похожие на язвы пятна появляются у носорогов лишь в период спаривания. Он считал, что так открываются мускусные железы.

— Приезжайте сюда через пару месяцев, — сказал он, — и голову даю на отсечение, что вы не увидите никаких язв. Да что там голову! Я готов заплатить вам пятерку за каждую обнаруженную язву. Эти пятна всегда проходят сами собой. Если внимательно посмотреть на молодых носорогов, то можно заметить у них на теле метки — там, где в зрелом возрасте начинают функционировать мускусные железы. Подобного вы не прочтете ни в одной книге по зоологии. Это моя собственная теория, выработанная на основе многолетних наблюдений за носорогами. Скажу вам больше, в это время года я ощущаю в воздухе слабый запах носорожьего мускуса!

Мы провели поистине волшебный день среди холмов и долин Хлухлуве. Не раз нам доводилось выезжать на пастбища, где паслись вперемешку зебры и антилопы гну. Взбираясь по крутой тропе в холмы, мы вынуждены были остановиться, чтобы пропустить обезьянье семейство: горбясь и припадая к земле, они неспешно прошествовали перед нами. Мы въехали в тенистую рощу и нос к носу столкнулись с высоким самцом куду: застыв в арке из зеленых веток, он смотрел прямо нам в лицо. Несколько мгновений куду стоял абсолютно неподвижно. Его можно было бы принять за раскрашенное изваяние, если бы не рефлекторное трепетание бархатных ноздрей. Затем наш мотор неожиданно чихнул, и вся смелость самца мгновенно испарилась. Он просто исчез, растворился в зеленых зарослях. Единственным доказательством его пребывания здесь было легкое покачивание ветки.

А самым большим событием того дня стала неожиданная встреча с самцом носорога (говорю «неожиданная», потому что к такому невозможно подготовиться, оно всегда застают врасплох). Случилось это уже в конце дня, на обратном пути в лагерь. Мы с трудом вползли на довольно высокий холм и только-только успели переключить передачу, как заметили, что сбоку на нас несется разъяренный носорог. Он мчался, низко склонив голову и нацелив рог прямо в дверцу нашего автомобиля. Не замешкавшись, мистер Митчелл до отказа вдавил педаль газа. Нас спасли кусты на обочине: носорог влетел в них со всего размаха и принялся яростно крушить ветви своим рогом. В этот миг мы промчались мимо!

Все случилось так быстро, что я даже не успел испугаться.

— Нет, вы видели когда-нибудь такое! — негодовал мистер Митчелл. — Этот старый панъяна издалека услышал шум мотора и специально поджидал нас на вершине холма, чтобы напасть. Благодарите Бога, ребята! Если бы не кусты, он бы проткнул нас, как старую калошу.

Паньяна — один из подвидов местного носорога. Он невелик размерами, однако отличается буйным темпераментом и скверным характером, в чем мы имели возможность убедиться. Повторяю: все произошло слишком быстро и, анализируя задним числом эту встречу, я уверен лишь в двух фактах. Во-первых, носорог несся со скоростью галопирующей лошади, а во-вторых, он напал на нас исключительно из врожденной зловредности.

На следующее утро мы покинули заповедник Хлухлуве и к вечеру уже были в Питермарицбурге.

Я ехал по живописной горной дороге, которая должна была привести из Наталя в Свободное государство. В местечке с названием Чивели, расположенном на пересечении единственной железнодорожной ветки с зеленой долиной, я увидел место, где во время англо-бурской войны молодой корреспондент по имени Уинстон Черчилль попал в плен к генералу Бота. Затем на моем пути встретился Ледисмит — город, названный так в честь испанской жены сэра Гарри Смита. Будучи честным и храбрым воином, этот человек в середине девятнадцатого века играл важную роль в истории своей страны. Здесь я посетил музей и полюбовался на реликвии тех военных времен — старую винтовку «Ли-Мэтфорд», барабан, кавалерийские ружья и тому подобные экспонаты. Сказать по правде, для меня — человека, пережившего бомбежки и воздушные налеты последней войны — все эти предметы выглядели памятниками времен Ватерлоо.

Я свернул в сторону Дракенсберга, решив провести несколько дней в Натальском Национальном парке. Здешний заповедник порадовал меня великолепной гостиницей, которая по уровню комфорта могла бы поспорить с любым из дурбанских отелей. К несчастью, погода подкачала: все время не переставая лил дождь — необычное явление для здешних мест — и я не смог, как планировал, подняться на вершину Берга. Зато во время очередной грозы (помню, гремел гром и сверкала молния) я выловил в притоке Тугелы настоящую лох-левенскую форель!

Оказавшись на территории Свободного государства, я остановился в городке с названием Гаррисмит. Он был заполнен толпами веселых людей, которые только и говорили, что о поло, шерстяных одеялах и ежегодных скачках на вершине горы Платберг.

В тот день, когда я поехал к обзорной площадке, опять шел дождь. Не лучшее время для прогулки, но мне хотелось увидеть место, где партия Пита Ретифа дожидалась своего предводителя, отправившегося на поиски Земли Обетованной. Мне говорили, что в хорошую погоду отсюда открывается незабываемый вид на зеленые долины Наталя. Увы, все, что мне удалось рассмотреть, — хмурые скалы, объятые дождевыми тучами. На одной из этих скал прелестная Дебора Ретиф начертала зеленой краской имя своего отца. Надпись сохранилась и поныне — под смонтированной стеклянной витриной различимы зеленые буквы. Насколько мне известно, это единственная надпись, оставшаяся после вуртреккеров.

Далее мой путь пролегал по огромной плоской равнине с зелеными холмами, видневшимися на горизонте. То и дело попадались маленькие живописные фермы, стоявшие в окружении деревьев. Легкий ветерок медленно вращал алюминиевые водяные колеса, на перекрестках стояли молочные бидоны, приготовленные для отправки на маслобойные фабрики. Я приехал к Бетлехему — очаровательному городку, получившему свое имя от вуртреккеров. Здесь располагался птичий заповедник, похожий на те, что можно видеть у нас на Камберлендских озерах. Полюбовавшись на местных пернатых, я отправился дальше и вскоре въехал в горное ущелье с названием Золотые Ворота. И все это время слева от меня маячили земли Басутоленда, напоминавшие диковинную помесь Уэльса со Швейцарией. Наконец ближе к вечеру я на время покинул Союз и устремился в Масеру, столицу британского Басутоленда.

Так уж сложилось, что эта обширная область в политическом смысле не принадлежит Южно-Африканскому Союзу. Официально она считается территорией представительства высокого комиссара и, подобно двум другим британским протекторатам — Свазиленду и Бечуаналенду, — подчиняется министерству по делам колоний. В Южной Африке давно ведутся разговоры о том, что пора привести политику в соответствие с географией и включить данную территорию в состав Союза.

Весь следующий день я ехал по самой замечательной фермерской стране, какие мне только доводилось видеть, и к вечеру прибыл в Блумфонтейн, столицу Свободного государства. Передо мной тянулись длинные, хорошо освещенные проспекты. Перед зданием почтамта был установлен фонтан с подсветкой. Он радостно посылал в воздух разноцветные струи — красные, оранжевые, голубые — очаровательное напоминание о том, что имя Блумфонтейн переводится как «Фонтан цветов».

После обеда я созвонился со своим другом, жителем столицы, и он предложил совершить прогулку на Военный холм — возвышенность, у основания которой раскинулся Блумфонтейн. Вскоре мы уже катили по извилистой пятимильной дороге, ведущей к вершине холма. Поскольку ярко освещенные улицы остались позади, здесь было довольно темно, вдоль обочины тянулся невысокий кустарник. На очередном повороте мы едва не наткнулись на какое-то крупное животное. Кажется, это был буйвол. Он промелькнул темной массой в свете наших передних фар и скрылся в придорожных кустах. А еще через несколько ярдов пришлось сбросить скорость, чтобы пропустить пару зебр, которым вздумалось пересечь дорогу. Животные эти выглядели более ручными, нежели пони в Нью-Форесте.

Поднявшись на вершину, мы вышли из машины и направились к обрыву, чтобы полюбоваться панорамой вечернего города. Весь Блумфонтейн лежал перед нами, как на ладони. Центральные магистрали протянулись строго параллельными яркими линиями. Южные пригороды тоже были обозначены скоплением мерцающих огней, а за ними начиналась непроглядная темень — там раскинулся безлюдный вельд. Некоторое время мы следили за жуком-светляком, который медленно полз в темноте, — это ночной поезд приближался к столице Свободного государства. На наших глазах с блумфонтейнского вокзала вышел еще один, встречный поезд и направился на север, к Йоханнесбургу.

Утром я вышел из гостиницы, чтобы прогуляться по городу и составить впечатление о Блумфонтейне. Это оказалось несложным, поскольку город невелик и отлично спланирован. Я сразу же окунулся в атмосферу преуспеяния и уверенности, которая характерна для столицы Свободного государства. В этом городе ощущается какая-то особая свежесть и энергия. И, как мне кажется, тому есть два объяснения. Во-первых, Блумфонтейн — высокогорный город. Он располагается на высоте четыре тысячи футов над уровнем моря, то есть почти на сто футов выше, чем наш Бен-Невис. А во-вторых, городу очень повезло с архитекторами. Здесь нет ни одного общественного здания, которое бы не сочетало социальную значимость с привлекательным внешним видом.

В значительной степени красота и гармония столицы объясняются тем, что создатели города не увлекались внешней помпезностью, а строго придерживались архитектурного стиля, который наилучшим образом подходит для Южной Африки. Меня чрезвычайно порадовало маленькое здание парламента «Раадзаал», построенное в середине девятнадцатого столетия и сохранившееся в первозданном виде. Оно представляет собой не огромный семитский зиккурат, а маленький образец классической архитектуры, во всей своей красе перенесенный на просторы Верхнего Вельда. Две другие достопримечательности Блумфонтейна — это здания Верховного и Апелляционного судов.

Прежде я уже писал о значении бычьей повозки в истории Южной Африки. Полагаю, что без этого изобретения развитие Африки было бы попросту невозможно. Что интересно, вагоны наложили свой отпечаток и на архитектуру южноафриканских городов. В давние времена, когда только возникали первые поселения, улицы в них прокладывались достаточно широкими — чтобы могла развернуться полная бычья упряжка (кстати сказать, достаточно громоздкое сооружение). Это было необходимым условием, и следовали ему неукоснительно. Данное правило сильно облегчило жизнь грядущим поколениям архитекторов. Когда первоначальные деревни начали разрастаться — сначала в скромные поселки, а затем и в крупные города, — строителям не пришлось сносить целые акры тесных «муравейников» с узенькими кривыми улочками (что, как мы знаем, представляло серьезную проблему в Европе).

Блумфонтейн является юридической столицей Союза, здесь расположена высшая судебная инстанция государства — Апелляционный суд. Многие южноафриканцы верят, что когда-нибудь нынешней системе «двух столиц» придет конец и в стране установится единовластие. В этом случае Блумфонтейн имеет хорошие шансы стать единственной законной столицей Союза. Располагаясь в самом центре государства и обладая выигрышной планировкой (ибо что может быть лучше, чем Военный холм в качестве акрополя?), Блумфонтейн стал бы во всех отношениях безупречной столицей.

И коли уж разговор зашел о столицах, надо сказать, что Блумфонтейн является бесспорной астрономической столицей Союза. Мичиганский университет давно уже оборудовал свою обсерваторию на Военном холме. Воздух в Свободном государстве настолько чист и прозрачен, что и Гарвардский университет перевел свою обсерваторию из перуанских Анд в Мазелспоорт, расположенный всего в нескольких милях от Блумфонтейна. Мне рассказывали, будто тамошний телескоп один из крупнейших в мире, что делает Мазелспоорт важнейшим астрономическим центром всего южного полушария Земли.

Южная Африка — как важнейший экспортер фруктов на мировом рынке — отдает дань уважения своим первым садоводам, которые насаживали фруктовые деревья в эпоху ван Рибека и ван дер Стела. Но интересно, задумывался ли кто-нибудь о безвестных создателях холодильных установок и строителях бассейнов, столь необходимых в условиях Южной Африки? В самом деле, трудно представить, как государство великих «мясоедов» (каковым является Союз) сохраняло бы без холодильников то гигантское количество мяса, которое оно ежедневно потребляет. Можно было бы, конечно, отказаться от свежего мяса и ограничиться бильтонгом, но, подозреваю, южноафриканские гурманы вряд ли пошли бы на такой шаг. Не менее важной деталью городского ландшафта являются бассейны. Ни один город в Южной Африке не считается слишком маленьким или провинциальным и, что еще важнее, не настолько испытывает дефицит в воде, дабы отказать себе в удовольствии иметь плавательный бассейн самой современной конструкции.

Блумфонтейн в этом отношении не исключение. В городе имеется прекрасный бассейн с подсветкой. Если смотреть на него в ночное время с вершины Военного холма, он напоминает огромный изумруд овальной формы. Однако предметом гордости всех блумфонтейнцев является другой бассейн, расположенный в нескольких милях от города, все в том же Мазелспоорте. Здесь протекает река с прелестным названием Моддер (то есть Грязевая). Ее воды тщательно фильтруются и затем — белые, искрящиеся — подаются в сооружение, которое представляет собой наверняка самый длинный бассейн в мире. Я в жизни не видал бассейна такой длины, даже в кино! Декабрьскими днями, когда все Свободное государство изнывает от жары и даже ветерок не приносит облегчения (ибо кажется, будто дует он из открытого горнила раскаленной печи), счастливые блумфонтейнцы отправляются с семьями в Мазелспоорт. Здесь они могут поплавать, покататься на лодочках по реке или просто посидеть в тени деревьев. После такого отдыха на природе чувствуешь себя обновленным. Немудрено, что жители столицы гордятся мазелспоортским бассейном не меньше, чем гранадские мавры гордились своей Альгамброй.

Я провел незабываемый день и вечер в Мазелспоорте, отдыхая в компании двух очаровательных семейств из Блумфонтейна. После того как дети вволю набегались, накупались и наконец-то успокоились, мы расположились под деревьями, чтобы предаться двум самым приятным занятиям на свете — наблюдать за появлением первых звезд на небе и вкушать изысканные холодные закуски, в приготовлении которых южноафриканские женщины непревзойденные мастерицы.

Королевский парк в Блумфонтейне вполне оправдывает свое название. На мой взгляд, это один из прекраснейших парков в мире (а я повидал их немало на своем веку). Полагаю, не один садовник после посещения Королевского парка загорелся желанием выращивать цветы и кустарники на южноафриканской почве. Это само по себе увлекательное занятие — проектировать собственный сад, с линейкой в руках составлять планы на миллиметровой бумаге, часами изучать каталоги декоративных растений. Но главная прелесть заключается в том, что здесь, в Южной Африке, гарантирован прекрасный результат! Если вы когда-либо пытались вырастить в английском саду шелковичное дерево, вам наверняка знакомо горькое чувство разочарования при виде краха всех ваших героических усилий. И тогда завидная участь южноафриканских садоводов — с неправдоподобно коротким сроком вызревания любой культуры, с роскошнейшими живыми изгородями, которые вырастают всего-то за пару лет — наполнит сердца жгучей завистью. Воистину быть садовником в Южной Африке — чистое блаженство (конечно, при условии достаточного обеспечения водой).

Краса и гордость блумфонтейнского зоопарка — животное под названием лигр. Оно представляет собой помесь льва и тигра. Подобными гибридами может похвастать лишь один другой зоопарк в мире — нью-йоркский. Только там они называются тиглонами или тигрольвами. Внешне лигр выглядит как лев с тигриной окраской. Я рассматривал этих животных, как порой мы наблюдаем за детьми ближайших друзей — в тщетной надежде обнаружить те или иные дорогие черточки, которые восхищают нас в их родителях.

В городе множество прекрасных школ и колледжей, а также один из лучших музеев во всем Союзе. И все они заслуживают внимания. Однако есть одно учреждение, которое я бы посоветовал посетить всем англичанам в обязательном порядке. Я имею в виду музей англо-бурской войны, который бережно (возможно, даже слишком бережно) сохраняет реликвии прискорбного противостояния. И который требует от нас, англичан, особого внимания и понимания. Как известно, англо-бурская война протекала в два этапа. Первый, более короткий, имел место еще до открытия трансваальского золота. А вслед за тем последовала другая трехлетняя война.

Первая англо-бурская война началась в 1880-м — через три года после того, как Британия аннексировала Трансвааль, на тот момент погрязший в финансовых и национальных проблемах. Пожалуй, самым знаменитым событием этой войны является битва при Маджуба-Хилл, где бурам удалось захватить врасплох и наголову разбить английские войска. После заключения мира Трансвааль снова был восстановлен в правах самостоятельного государства, на сей раз под названием Южно-Африканской республики. Несколько лет спустя на реке Витватерсранд (или просто Ранд) обнаружили золото, и событие это имело по меньшей мере два важных последствия. Во-первых, оно привело к быстрому обогащению прежде нищего Трансвааля. А во-вторых, в республику хлынул поток искателей легкой наживы, и большая часть этих людей была британцами.

Конечно же, золотоискатели в первую очередь стремились к личной выгоде. Но, как ни крути, они исправно платили налоги и в немалой степени способствовали обогащению Южно-Африканской республики. В качестве награды за свои труды они желали получить — не много не мало — гражданские права в этом государстве. Однако президент Крюгер, будучи консервативным политиком и противником всяческих перемен, решительно отверг требования уитлендеров. Тогда Сесил Родс (на тот момент премьер Капской колонии) и некоторые другие влиятельные лица решили организовать вооруженный рейд на территорию Трансвааля. Руководство операцией поручили доктору Джеймсону, который блистательно провалил дело. Он сам и его пятьсот бойцов попали в плен к бурам и были брошены в тюрьму. Событие это получило широкую огласку и способствовало дальнейшему нарастанию напряженности в англо-бурских отношениях. По сути, в ту пору разворачивалась борьба между новым, современным миром, который представляли Родс, Милнер и Джозеф Чемберлен, и миром старым, за который стоял президент Крюгер. Когда противостояние достигло критической точки, разразилась война. Трагическая история этой борьбы описана во многих авторитетных источниках, а посему не вижу смысла пересказывать ее в подробностях. Коснусь лишь нескольких принципиально важных моментов.

Прежде всего необходимо сказать о британских методах ведения войны — тех самых, которые и поныне служат главными козырями для антибританских политиков Союза. Печальными нововведениями англичан стали тактика «выжженной земли» (когда на большой территории действительно сжигались фермы буров, поля и краали), а также последующее насильственное перемещение бурских женщин и детей в концентрационные лагеря. Лагеря были плохо организованы, люди содержались там в ужасных условиях. Двадцать шесть тысяч погибших от кори, дизентерии и прочих болезней — таковы ужасающие результаты этой акции.

Какова была реакция англичан в условиях постоянно разжигаемой военной истерии — тема отдельного разговора. Но по крайней мере один голос раздался в осуждение бесчеловечных методов британской армии. И голос этот принадлежал мужественной английской женщине по имени Эмили Хобхаус. Она приехала в Южную Африку, работала в концентрационных лагерях и воочию видела творившиеся в них зверства. Вернувшись домой, она предала огласке свои критические замечания в палате общин и в прогрессивной прессе. Эмили Хобхаус, малоизвестная в родной стране, снискала себе звание подлинной героини в Южной Африке. Она умерла в 1926 году, и прах ее после смерти был захоронен в одном из самых священных мест Союза — под огромным обелиском возле Блумфонтейна, рядом с прахом президента Стейна и генерала Де Вета. Фельдмаршал Смэтс посвятил этой женщине речь, наверное, самую прочувствованную за всю свою карьеру.

«Будучи малой нацией, жестоко пострадавшей от рук истории, — сказал он, — мы склонны превозносить патриотизм превыше всех добродетелей. Так давайте же помянем имя Эмили Хобхаус! Эта женщина была англичанкой до мозга костей и гордилась своим народом и его великой исторической миссией. Однако этим ее патриотизм не исчерпывался. Увидев, что родная страна увязла в политике и замарала свои руки деяниями, шедшими вразрез с ее моральными принципами, Эмили Хобхаус не сказала: “Что поделать, это моя страна”. Нет, повинуясь движению души, она встала на нашу сторону и выступила против собственного народа. Тем самым она оказала неоценимую услугу не только нам, но и родной Англии, а по большому счету, и всему человечеству…

Пример Эмили Хобхаус больше, нежели любой другой в нашей истории, призван напомнить нам, что мы не только граждане Южной Африки — кроме того (а может, и в первую очередь), мы являемся гражданами Божьего Града».

Поднимаясь ранним утром на Военный холм, я повстречал молодого человека, который бодро шагал мне навстречу. Он беспечно крутил в руках тросточку и что-то напевал.

— Доброе утро! — радостно приветствовал он меня.

— Ого, да вы англичанин, — оживился я.

— Как вы узнали?

— Я бы сказал, что вы из Брэдфорда, — рискнул я продолжить догадки.

— Неплохо, — усмехнулся он. — Всего на сотню миль ошиблись, На самом деле я из Бернли, но много лет прожил в Лондоне.

— Ну, от йоркширского акцента не избавиться.

— Видит бог, приятель, истинную правду говоришь, — произнес он, шутливо утрируя упомянутый акцент.

Он был без шляпы, в синем фланелевом пиджаке с позолоченными пуговицами — словно приехал на каникулы в Скарборо.

Окинув окрестности взглядом, он произнес неожиданно серьезным и проникновенным тоном:

— Какая восхитительная страна!

Это показалось мне странным, и я спросил:

— Чем вызвано ваше восхищение?

— Я расскажу, если угодно. Видите ли, шесть месяцев назад я умирал от астмы. Буквально был одной ногой в могиле. Ночи напролет я просиживал в кресле, руками сжимая грудь и стараясь не хрипеть. И все равно приступы повторялись, мне становилось хуже. Доктор сказал, что я не излечусь, пока не поменяю климат. Он посоветовал мне переехать в какое-нибудь высокогорное и сухое место. Хорошенькие советы, подумал я про себя. О какой перемене климата может идти речь, если каждое утро ровно в девять я обязан быть на Леденхолл-Стрит! С таким же успехом он мог мне посоветовать: «Отправляйтесь на Луну».

А затем стало совсем худо. Я думал, сойду с ума. Чертов кашель совсем не давал спать. Работу пришлось бросить… Мы с женой задумались: «И что же дальше?» Положение было хуже некуда. И тогда мы собрали все деньги, какие смогли, и решили ехать в Южную Африку. Врач сказал, что мне лучше всего ехать в Блумфонтейн. Тогда я впервые услышал это название.

И в тот самый миг, как мы приехали сюда, я почувствовал облегчение. Астма отступила. Я снова мог спать и вообще помолодел на десять лет.

Молодой человек выпятил грудь вперед и сделал пару глубоких вздохов.

— Вы только послушайте! — радостно воскликнул он. — Никаких хрипов! Старые трубы звучат, как церковные колокола! Вот что Блумфонтейн сделал для меня!

— Какое счастье, что вы изыскали возможность сюда приехать, — сказал я.

— А что оставалось делать? Честно говоря, эта поездка съела все наши сбережения, — признался он. — Но я чувствую себя настолько хорошо, что намереваюсь снова начать работать. Ничего, мы еще поборемся!

— Я бы сказал, здесь не с чем бороться! — улыбнулся я.

— Вы совершенно правы! По крайней мере мне не приходится воевать за каждый глоток воздуха. Я себя чувствую двухлетним ребенком!

Он распрощался со мной и, все так же беззаботно помахивая тросточкой, зашагал вниз по склону.

Я поднялся на Военный холм незадолго до полуночи и взглянул на сверкающее звездное полотно у себя над головой. Дух захватывало от подобного зрелища! Здесь не только звезды кажутся ярче, чем где бы то ни было, но и воздух такой прозрачный, что ощущается безграничное расстояние до этих звезд.

Люди, как правило, заняты земными делами и редко обращают внимание на далекое небо. И уж наверняка мало кто задумывается над таким вопросом, как история астрономии в родной стране. А напрасно! Они могли бы узнать много интересного и полезного. Во всяком случае здесь, в Южной Африке, изучение звездного неба ведется очень давно и продуктивно. История эта привлекательна еще и тем, что не омрачена никакими политическими или расовыми конфликтами. Все проблемы, возникающие в астрономии, легко и цивилизованно улаживаются милой компанией пожилых джентльменов с помощью телескопа и математики.

Как только европейские мореплаватели пришли на Кап, вместе с ними появились и ученые, желавшие изучать звездное небо над Южной Африкой. Первыми в этом преуспели французские монахи-иезуиты, которые делали наблюдения по пути в Сиам. Им разрешили установить соответствующие инструменты в летнем домике кейптаунского губернатора. Затем в середине восемнадцатого века в Кейптаун приехал аббат Лакайль, он занялся составлением каталога звезд Южного полушария и во время работы жил на Странд-стрит.

А после того, как в 1820 году в Кейптауне была основана Королевская обсерватория, в Южную Африку стали съезжаться выдающиеся ученые-астрономы со всего света. Даже странно, что южноафриканцы никого из них не упомянули при составлении списка национальных знаменитостей (ведь туда вошли десятки куда менее достойных личностей).

А между тем я убежден, что честолюбивым мальчикам, а также родителям необычных детей было бы чрезвычайно полезно ознакомиться с биографиями знаменитых астрономов. Ведь многие из них стартовали, так сказать, с самых низов. Они родились в обычных небогатых семьях и не могли даже мечтать о том, чтобы заняться такой отвлеченной наукой, как астрономия. Но затем случайный взгляд в телескоп (а в жизни почти каждого из них есть такая история!) изменил всю их жизнь и в конечном счете привел этих людей к славе. Взять хотя бы Ферона Фоллоуза, первого южноафриканского Королевского астронома — он родился в семье простого камберлендского ткача. Его преемник Томас Хендерсон был сыном мелкого торговца из Данди. Не менее показательна и судьба великого сэра Дэвида Гилла. Его отец был абердинским часовщиком и с детства приучал сына к ремеслу. На занятия наукой у юноши оставалось не так уж много времени, а лабораторией ему служила собственная спальня. Но, наверное, самым ярким и вдохновляющим примером мог бы стать сэр Джон Гершель. Он на протяжении четырех лет (1834–1838) изучал звезды в Южной Африке, а затем написал книгу, ставшую основополагающим трудом по астрономии.

К слову сказать, стиль жизни южноафриканских ученых успешно опровергает расхожее мнение о звездочетах как о людях не от мира сего. Все они живо интересовались окружающим миром и принимали посильное участие в жизни общества. Например, строительство маяков на Капе в значительной степени развивалось благодаря сэру Томасу Маклиру, в 1833 году получившему пост Королевского астронома. В знак признательности южноафриканцы назвали его именем мыс. Помимо того, сэр Томас интересовался ходом исследований Южной Африки. Известно, что именно он научил Дэвида Ливингстона пользоваться секстантом. Сэр Джон Гершель занимался реформой образовательной системы на Капе, а сэр Дэвид Гилл серьезно интересовался политическими и социальными проблемами.

На Военный холм я поднялся с определенной целью — дело в том, что я получил приглашение осмотреть обсерваторию Мичиганского университета. Явиться мне было назначено ровно в полночь. И вот я направлялся к главному куполу обсерватории, который, подобно огромной ребристой дыне, возвышался над макушкой Военного холма. У входа я нажал кнопку звонка и подождал несколько минут. Никаких признаков жизни, здание казалось абсолютно пустым. Наконец послышался звук приближавшихся шагов, и дверь распахнулась. На пороге стоял профессор, по случаю жаркой погоды одетый в легкую рубашку и светлые фланелевые брюки.

— Скорее входите, — рассеянно пробормотал он. — Полагаю, сегодня ночью можно будет увидеть кое-что интересное…

Мы поспешно начали спускаться по казавшейся бесконечной лестнице. По дороге профессор объяснил мне, что нынче на небосклоне восходит какая-то звезда (какая именно, я запамятовал). Наконец мы оказались внутри круглого, практически не освещенного зала. Когда глаза мои адаптировались к темноте, я разглядел, что в одном месте потолок отсутствует, и за ним зияет кусок ночного неба с миллионами ярких звезд. Выяснилось, что различные сектора купола могут сдвигаться в сторону, обеспечивая доступ к предмету наблюдения. Внимание мое привлек предмет, нацеленный в небо и напоминавший с виду противовоздушное орудие. Это и был телескоп! К нему вела металлическая лестница с сидением наверху. По совету профессора я занял это место и прильнул к объективу. Вращая правой рукой окуляр, я принялся настраивать изображение. Это мне не слишком хорошо удавалось. Аппаратура была настолько чувствительной, что любое движение моей ладони сбивало фокусировку и превращало небо в скопление вращающихся комет.

Тогда профессор сам взобрался на лестницу и развернул объектив телескопа, направив его на другой участок неба.

— Теперь смотрите, — сказал он. — Вот это туманность.

Я взглянул и увидел массу ярких светящихся точек.

Простым нажатием кнопки профессор заставил купол обсерватории медленно повернуться. Движение это сопровождалось ритмичным тарахтением и постукиванием — будто на кухне среди ночи внезапно ожил холодильник.

Профессор заново сфокусировал объектив, после чего предложил мне полюбоваться очередной порцией звездного неба. На сей раз я увидел яркий огонек на конце спички, который горел ровным, немигающим пламенем.

— Это верхняя звезда из Пояса Ориона, — пояснил мой учитель и стал сыпать цифрами (дальность, возраст, светимость и проч.).

Я слушал его вполуха, а сам вспоминал отрывок из книги сэра Джеймса Джинса «Загадочная Вселенная».

«Число звезд во Вселенной, — писал он, — подобно числу песчинок на всех песчаных пляжах мира. На фоне этой безбрежности вселенной наш дом выглядит устрашающе крошечным».

Хотя сэр Джеймс Джинс полжизни провел за осмыслением астрономических истин, он никогда не забудет того ужаса, который охватил его при первом взгляде на звездное небо через объектив телескопа. Эту реакцию он считает типичной для человеческого ума. «Мы ужасаемся необъятности нашей Вселенной, — писал он, — не только в смысле расстояний, но и той невообразимой протяженности времени, на фоне которой вся наша человеческая история выглядит не более чем кратким мигом. Нас убивает наше исключительное одиночество во Вселенной, а также понимание ничтожности нашего материального обиталища в космосе — невыносимо осознавать, что твой дом представляет собой миллионную часть песчинки на безбрежном песчаном берегу Вселенной».

— А теперь, — пробился голос профессора, — взгляните на ту звезду сначала невооруженным взглядом, а потом через объектив телескопа.

Я послушно посмотрел на крошечную искорку света на фоне черного неба, которая вдруг — благодаря волшебству астрономической техники — выросла до размеров целой галактики. Не поверив своим глазам, я снова повторил эксперимент. Невероятно!

Профессор снова развернул трубу телескопа. На сей раз я увидел маленький мячик для гольфа, который уютно примостился внутри портьерного колечка. Я подумал, что это самое прелестное зрелище из всех, которыми побаловала меня сегодняшняя ночь.

— Это Сатурн со своими кольцами, — объяснил профессор.

С меня было довольно. Я спустился со своего наблюдательного поста, и мы завели разговор на обыденные темы. Теперь мне открылось, почему многие астрономы слывут вполне нормальными светскими людьми. Человек, который постоянно вынужден иметь дело с такими непостижимыми материями, неосознанно ищет прибежища (и отдохновения для души) в маленьком, вполне тривиальном хобби. Иначе можно просто сойти с ума! И я проникся сочувствием ко всем тем людям, которые в данный момент сидели у объективов телескопов и вглядывались в необозримую даль Вселенной.

Находясь в Блумфонтейне, я неожиданно получил приглашение провести недельку в Кару. Мне предлагалось приехать и — цитирую автора письма — «посмотреть, как они живут в цивилизованной пустыне». Последовать этому приглашению означало вновь вернуться на Кап, чего мне, естественно, не хотелось. Но, с другой стороны, когда еще представится возможность увидеть Кару собственными глазами? Глупо отказываться от такого шанса! Короче, я решил ехать.

Кару — готтентотское название, означающее «сухое место» — представляет собой обширное засушливое плато на территории Капской провинции, лежащее ниже уровня, на котором расположены равнины Свободного государства. Первые голландские поселенцы обозревали Кару с тем же отвращением, с каким английские современники доктора Джонсона смотрели на шотландский Хайленд. Однако вы наверняка помните, что случилось дальше. Вальтер Скотт сумел придать Хайленду ореол романтики, а королевский Балморал перевел эти дикие места в разряд популярного курорта. И вот уже англичане устремились в горные долины Шотландии. Нечто похожее произошло и здесь, в Южной Африке. Сейчас стало модным восхищаться Кару, его закатами и безмолвием. Меня не раз предупреждали: если я уеду, не повидав этой пустыни, то лишусь одного из самых незабываемых зрелищ в Южной Африке.

Итак, ранним утром я выехал из Блумфонтейна и направился на юг. День выдался необычайно жарким и, памятуя о перегревшемся радиаторе в Транскее, я предусмотрительно запасся дополнительной бутылкой воды и ветошью. Уж не знаю, сколько времени здесь держалась подобная сушь, но только земля выглядела сухой, растрескавшейся и, казалось, слегка вибрировала от жары. По пути мне время от времени встречались стада коров, имевшие самый жалкий вид. Голодные отощавшие животные уныло брели по пустыне, жадно обнюхивая землю в поисках хоть клочка травы.

Сопровождали их, как правило, чернокожие пастухи, с ног до головы покрытые толстым слоем пыли. Но как-то раз я увидел белого мужчину, ехавшего на повозке, и остановился с ним поговорить. Этот человек разительным образом отличался от тех сытых и довольных фермеров, которых я видел прежде. Он казался измученным и несчастным, одежда болталась на нем, как на огородном пугале. По-английски он изъяснялся с некоторым трудом, но здесь особого красноречия и не требовалось. Все и так было ясно. Когда я заметил, что засуха в этом году стоит ужасная, он посмотрел на меня пустым безнадежным взглядом. Большая часть его скота подохла, сказал мужчина, и сейчас он пытается спасти хотя бы остатки стада. Ему говорили, будто здесь (он ткнул кнутом куда-то вдаль) сохранились живые пастбища. Он ведь все деньги вложил в стадо, и вот…

Я слушал его, и перед глазами у меня одна за другой вставали душераздирающие картины. Я видел неумолимые лица ростовщиков и кредиторов по закладным; видел нехитрый скарб, сваленный на солнцепеке во дворе, и кучку собравшихся покупателей — они рассматривают мебель, торгуются и кто-то смеется над выставленным старьем; видел его самого — несчастного, жалкого, в поношенной одежде, с женой и кучей ребятишек; уже завтра им придется покинуть родные места и отправиться в пустыню, где ютятся такие же бездомные люди. Конечно, это шаг вниз, но что поделаешь — не повезло…

Вода. Это все, что ему требовалось. Всего несколько хороших дождичков — на пару ночей… возможно даже, на пару часов — и его жизнь спасена. Однако дождей нет уже несколько месяцев. Здесь вообще ничего нет, кроме раскаленной земли, песчаной пыли и трупов павшей скотины. Я не нашелся, что ответить. Бывают ситуации, когда любые, даже самое искренние слова сочувствия выглядят фальшивыми. Так мы и расстались: я оставил несчастного фермера с болью в глазах и поехал дальше.

Вокруг меня — от горизонта до горизонта — простиралась потрескавшаяся земля, ослепительно желтая в солнечных лучах. По ней бродили тощие овцы, и одному Богу известно, что они надеялись отыскать в этой негостеприимной пустыне. Вдалеке я увидел группу деревьев, к которым вела прямая, как стрела, дорога. Там, должно быть, стоял очередной городок — с красными черепичными крышами, с голландской реформистской церковью, маленькой гостиницей и автозаправочной станцией — крошечный оазис среди огромного колышущегося океана раскаленной пыли. В воздухе висели облака въедливой песчаной крошки. Она скрипела на зубах, забивалась в нос, не давала дышать. Я с тоской мечтал о запотевшем стакане какой-нибудь жидкости — любой, лишь бы там позванивали кусочки льда. Короче, я принял решение остановиться в первом же попавшемся обитаемом месте и выпить чего-нибудь холодненького.

Мне повезло: я не только добрался до очередного городка, но и отыскал местечко для машины в тени раскидистого эвкалипта, как раз напротив входа в гостиницу. Внутри никого не было, за исключением молодого бармена, скучавшего на фоне потрясающего ассортимента бутылок. Кстати сказать, это отличительная черта всех южноафриканских баров, даже самых маленьких — выбор спиртного здесь поражает воображение неподготовленного европейца. Я сделал заказ и, усевшись на табурет, стал наблюдать за барменом. С виду он был типичным ирландцем. Пока он доставал из холодильника напитки, в бар заглянул какой-то мужчина и спросил бутылку пива. Между ними завязалась долгая и оживленная беседа на африкаанс. Судя по всему, здешний бармен одинаково хорошо владел обоими языками — и английским, и африкаанс. Оставшись с ним наедине, я спросил, как идут дела. Это была не просто дань вежливости, меня действительно интересовало, на что похожа жизнь в таком маленьком, тихом городке. Парень заговорил неожиданно горячо, похоже, я задел его больную струнку.

— На ад! — злобно ответил он. — Вот на что похожа жизнь в таком месте, как это. Сущий ад! О, вы многому можете здесь научиться! Если вам интересно понаблюдать, как рождаются и расходятся самые вздорные сплетни, если желаете узнать, что такое коллективное скудоумие и назойливое, мелочное любопытство — тогда милости просим, приезжайте в такую дыру, как этот городишко, и все увидите своими глазами! А заодно познакомитесь с грязными играми, в которые играют наши политики. Я сам прибыл из (тут он упомянул название какого-то города в Свободном государстве), и меня тошнит от этого места!

Он взял один из пивных стаканов, машинально ополоснул его и стал яростно тереть.

— Впрочем, плевать на них всех! — горько сказал парень. — Я все равно собираюсь уехать через две недели. Поступаю в Торговый флот.

— А вы, конечно же, ирландец? — спросил я.

— Я нет! А вот мой отец был ирландцем. Он даже ездил в Ирландию посмотреть на те места, откуда его семья родом. Сам-то он приплыл сюда во время войны… я имею в виду не последнюю войну, а ту, что была перед этим.

— Но почему вам так не полюбилась здешняя жизнь?

— Здесь слишком много политики, — рявкнул он и со стуком поставил стакан на барную стойку. — Политика — проклятие этой страны.

Мне с трудом удалось сдержать улыбку. Если бы мой собеседник знал, сколько раз мне доводилось слышать те же самые слова — от людей с точно таким же лицом и голосом! — в его родной Ирландии! А он тем временем склонился над стойкой и, понизив голос, заговорил в типично ирландской доверительной манере.

— Хотите знать, какие здесь порядки? — начал он. — Я вам расскажу! Не далее как вчера вечером заявился сюда мистер С. — он у нас местная шишка и главный болтун. Так вот, входит он и требует сигареты и спички. Спичек мы не держим, и я ему объяснил это на африкаанс (на нем мне легче изъясняться, чем на английском). И знаете, что он сделал? Швырнул сигареты обратно на прилавок и заявил: Тогда я куплю свои сигареты там же, где и спички!» Ну, я тоже завелся и перешел на английский — потому как знаю, что его это взбесит. Еще раз говорю: «У нас нет спичек!» А он мне: «Я не понимаю, что ты говоришь». И тогда я ему отрезал: «Все ты прекрасно понимаешь, только не хочешь говорить по-английски». «Ну да, — ухмыляется он. — Я не хочу говорить по-английски!» «В таком случае, — отвечаю, — я не стану говорить с тобой на африкаанс». «Ах так!» — вскипел он. «Да так!» — говорю. «Ну, тогда давай выйдем поговорим!» — это он мне предлагает.

Ну, за мной не заржавеет. Вышли, стоим на веранде, смотрим друг на друга. Вдруг он замахивается и бьет меня по лицу наотмашь. Тут уж моя ирландская кровь взыграла, и я ему врезал — знаете, от души так, крученым сбоку. Он как стоял, так и брыкнулся на дорожку… Говорю вам: политика — проклятье этой страны. Да и ладно, плевать на них всех! Я уезжаю!

По пути мне неоднократно встречались мосты, перекинутые через одетые в камень берега рек.

Рядом с одним таким мостом притаился городок — маленький, аккуратный, своими четкими очертаниями напоминавший модель в витрине игрушечного магазина. Полуденный зной накрывал его, как медная крышка кастрюлю. В воздухе не ощущалось ни малейшего ветерка. Алюминиевое колесо водяной мельницы застыло в неподвижности. Листья эвкалиптовых деревьев бессильно поникли. В их кружевной тени безмятежно спали несколько чернокожих туземцев.

Мне это живо напомнило Испанию в середине лета, и звуковой фон был тот же самый. Он складывался из голосов разнообразных насекомых, шелеста и стрекота их крыльев, легкого постукивания и пощелкивания — невидимая жизнь давала о себе знать едва слышными звуками, напоминавшими потрескивание колючего кустарника в огне.

Длинный балочный мост отбрасывал четкую ромбовидную тень на маслянистую поверхность воды. Река Оранжевая лениво несла свои коричневые, перемешанные с песком воды. Со стороны казалось, будто сама земля расплавилась под действием невероятного жара и потекла в неведомом направлении. Мост парил так высоко в воздухе, а река была так далеко внизу, что мне почудилось, будто я вновь пересекаю ущелье Эйвона по висячему мосту Клифтона.

Колсберг — маленький городок, расположенный меж двух холмов, которые славятся своими залежами железной руды. Это типичный капский городок, осознающий свой возраст, обладающий собственным характером и очарованием. В нем две церкви — как всегда, большая голландская и поменьше английская. Заглянув в бесплатную городскую библиотеку, я полюбовался небольшой картиной Томаса Бейнса под названием «Колсберг, 1850». Посетил я и местный музей, который вначале не произвел на меня особого впечатления. Но поднявшись на второй этаж (обычно он заперт, но мне удалось разжиться ключами), я обнаружил замечательную коллекцию разрозненных предметов. Среди них были: старые патронташи, чучела птиц, каски улан, камни, различные окаменелости и, между прочим, кусочек стекла с инициалами «D v Р» (или N). Буковки нацарапаны тем же самым первым алмазом ван Никерка, которым пользовался и грейамстаунский епископ. Будь моя воля, я бы соединил два этих образца и поместил их, скажем, в Кейптаунский музей. Ведь обе надписи в равной степени раритетные — это первые следы, оставленные южноафриканскими алмазами.

Мне потребовалось все мужество, чтобы покинуть прохладные залы музея и выйти на залитую солнцем улицу. Несколько горожан, пережидавших полуденный зной в тени веранд и эвкалиптовых деревьев, смотрели на меня, как на сумасшедшего. Сказать по правде, я и сам начал сомневаться в своем здравом смысле. Однако любопытство оказалось сильнее. Справа от дороги я обнаружил маленькое заброшенное кладбище, которое выглядело особенно жалким в беспощадных лучах солнца: многие надгробия потрескались и упали, стенки склепов покрывал толстый слой мха и лишайника. Мне трудно понять обитателей Колсберга. Я бы не смог спокойно жить здесь, зная, что в самом центре города находятся пол-акра такой территории и в таком состоянии. Ведь хватило бы всего одного Дня флажков (даже в таком крохотном местечке, как Колсберг), чтобы собрать средства на реставрацию кладбища. Всего-то и нужно, что посадить пару десятков деревьев да зацементировать старые камни.

Я пытался прочесть надписи на могильных камнях, но это оказалось нелегко. Многие из них стерлись до такой степени, что стали почти неразличимыми. Все же на одном из надгробий мне удалось разобрать, что возведено оно «безутешной вдовой» Дугласа Дуката, майора 91-го полка, который умер в Колсберге в возрасте сорока пяти лет и «был горестно оплакан друзьями по оружию». А заодно я выяснил, что Джосайя Биллингем умер в 1849 году в возрасте всего двадцати семи лет. Несчастный юноша был сыном Джозефа и Марты Биллингем из города Давентри, графства Нортгемптоншир. Уроженец шотландского Уигтоншира по имени Уильям Хэнни скончался в 1850 году. Он лежал под камнем, на котором двое его братьев начертали следующие скорбные строки:

А Роберт Гиббон, который родился в 1793-м в норфолкском городе Бэшем-Уэст, умер в Колсберге в 1869 году. И как это трогательно — приехать в такую даль, за шесть тысяч миль от старого доброго Норфолка, и обнаружить следы местного произношения в названии городка. Ибо упомянутый «Бэшем-Уэст» — не что другое, как расположенный под Уолсингемом Бэршем-Уэст. Многие старики в тех краях и сегодня опускают букву «р» в названии родного городка — точно так, как это сделано на могильном камне в далекой Южной Африке.

Расстояние между Блумфонтейном и Кимберли составляет сто миль, и все это пространство занимает голая белесая земля, усеянная муравейниками высотою в шесть-семь футов. Местность выглядит так, будто здесь побывало несколько сотен самосвалов, груженых порошком какао, и все они освободились от своего груза, кое-как разбросав его кучами. Однако здешний грунт — это не какао. Упомянутые холмы и холмики тверды, как сталь; и хотел бы я посмотреть на того муравьеда, который с ними справится.

Везде, где есть муравейники, появляются и сурикаты — небольшие забавные существа с симпатичными мордочками. Сурикат представляет собой некий гибрид белки и ласки. Обычно он сидит, вытянувшись столбиком, и внимательно наблюдает за дорогой. Коротенькие передние лапки свисают над животом, на чуткой мордочке пара больших, обведенных черными кругами глаз — вот портрет суриката, самого знатного сплетника во всей Южной Африке. Для этого зверька весь вельд — его личная веранда.

С вашим приближением он поспешно юркнет в нору, но недалеко и ненадолго. Если, проехав мимо, вы оглянетесь, то увидите, что сурикат уже вернулся на свой пост. Да еще не один, а в сопровождении многочисленных друзей и родственников — вся компания застыла в ожидании следующего путника. Насколько мне известно, существует две разновидности сурикатов: один серый, с обычным тонким хвостом, а второй — ваайерстерт, то есть веерохвост. Его хвост действительно оканчивается увесистой пушистой кисточкой, которую сурикат с успехом использует в качестве зонтика. Нередко можно наблюдать, как он сидит, укрывшись в тени собственного хвоста! Сурикаты очень распространены в этой части Свободного государства — пожалуй, не менее, чем когда-то кролики в Англии.

Шустрый любопытный сурикат, сидящий рядом с муравейником; похожая на лорда-камергера птица-секретарь, важно шествующая по полю; маленькая вдовушка в своем неровном, спотыкающемся полете; и бородач-ягнятник, внезапно взмывающий в воздух при вашем появлении — вот самые характерные обитатели южноафриканского вельда, образ которых я навечно сохраню в своей душе.

Однако в этот раз мне повстречалась по дороге еще одна птица — мелкая дрофа, которую здесь называют корхаан (или кнорхаан), что в переводе означает «бранчливый петушок». Имя это подходит птичке как нельзя лучше. Ведь недаром же сурикат держит дрофу за бессменного сторожа! Стоит лишь на горизонте появиться какой-либо угрозе, как наш корхаан разражается громким, раздраженным «крак-крак-крак». Птица эта не только бдительная, но и совершенно неуловимая. Попробуйте как-нибудь поймать ее и сами убедитесь: визгливый голос дрофы доносится то с одной, то с другой стороны, но самой ее не видно. Позже выясняется, что все это время корхаан прятался у вас чуть ли не под ногами.

Я ехал безостановочно, пока не заметил посреди голого вельда жалкую обветшалую ферму, прятавшуюся в тени нескольких эвкалиптов. Я в удивлении притормозил. Интересно, как кому-то в голову могла прийти мысль обосноваться в здешних гиблых местах? На что, на какие дары бесплодной каменистой земли они рассчитывали? Я оглядел ферму повнимательнее. На месте бывшего палисадника громоздились муравейники, надворные постройки покосились — того и гляди упадут! Под жаркими лучами полуденного солнца рифленая крыша раскалилась чуть ли не добела. Я постучал в дверь, намереваясь задать какой-нибудь безобидный вопрос — например, как проехать в Кимберли. А там, глядишь, завяжется разговор…

Женщина, отворившая мне дверь, выглядела худой и бледной. По лицу ее читалось, что она давно уже не ждет от судьбы ничего хорошего. Удивление, промелькнувшее в глазах женщины, тут же сменилось опаской. Похоже, она решила, что я принес судебную повестку или пришел требовать арендную плату. Убедившись, что ничем подобным мой визит не грозит, женщина пригласила меня в дом. Мы прошли в тесную и темную гостиную, посредине которой стоял обшарпанный стол и несколько набитых конским волосом стульев. К своему удивлению, я обнаружил в углу комнаты старенькую фисгармонию, а на стенах картинки в зелено-голубых тонах, изображавшие египетские пирамиды.

Извинившись, женщина вышла, а вместо нее появился хозяин дома — высокий сдержанный африканер с той же самой печатью безнадежности на лице. Я еще раз представился, и мужчина заметно расслабился. Он уселся на шаткий круглый стульчик возле фисгармонии и замер, подобно персонажу древнегреческой трагедии — огромные руки сложены на коленях, а взгляд блуждает, то и дело обращаясь к раскрытой двери. Не знаю, что уж он надеялся там увидеть, ибо снаружи не было ничего, кроме беспощадного зноя, столь же плотно утвердившегося на этой земле, как медная крышка на кастрюле.

Да, ужасная сушь стоит! Ферскриклик! Вся кукуруза посохла, да еще вдобавок в ней завелся какой-то вредный жучок. И весь скот ушел в трек. Некоторые фермеры вынуждены продать свое хозяйство и податься в город на заработки. Он неловко, с несчастным видом поерзал на стуле.

Женщина вернулась в комнату с подносом, на котором стояли стаканы с чаем. Из-за ее юбки застенчиво выглядывали трое босоногих мальчишек с растрепанной соломенной шевелюрой — этакие маленькие Гекльберри Финны. Мы прихлебывали горячий чай и молчали. Ни мне, ни им не хотелось говорить о той невидимой битве за выживание, которая велась под раскаленной рифленой крышей. На душе было тяжело, и я гадал про себя, сколько еще они протянут. Как долго смогут выдерживать эту беспощадную осаду? Сколько дней (или недель) им придется ждать, прежде чем по крыше забарабанят вожделенные капли дождя?

Я ехал по дороге и думал о том, что многие в Южной Африке занимаются фермерством не в надежде обеспечить себе жизнь, а в силу наследственной привычки. Ведь работая на земле, в здешних краях не разбогатеешь. Подлинные сокровища земли скрываются глубоко под поверхностью. Если бы мне в тот день явилась добрая фея и предложила загадать желание, я бы попросил у нее, чтоб во дворе этой убогой фермы обнаружилась парочка «Куллинанов». То-то было бы шуму в «Де Бирс»!

Кимберли показался жарким, коричневым и беспорядочным. Он все еще сохраняет внешность горняцкого городка. Его улицы не могут похвастаться простором и упорядоченностью. Еще бы, ведь они прокладывались не профессиональными архитекторами в расчете на упряжку из шестнадцати быков, а скопищем случайных старателей. Эти люди пришли сюда в надежде на богатство, и меньше всего их волновала эстетика растущего селения. Город возводился в спешке: хижины строились без всякой системы — там, сям, где попало. Затем хижины, естественно, снесли, но новые здания построили на старых местах. Вот и стоят они скученно — словно толпа старателей, обсуждающих последнюю находку.

Сегодня люди приезжают в Кимберли, чтобы постоять на краю Большой Дыры — огромного карьера на старом прииске, отыскать какой-нибудь камешек и швырнуть его вниз, а затем с замиранием сердца ждать шлепка о воду. Что больше всего поражает в Большой Дыре (и делает ее просто нереальной), — что при таких фантастических размерах ожидаешь увидеть по краям ее столь же грандиозные отвалы. Ничего подобного! От земли, которую достали из Большой Дыры, не осталось и следа. Всю ее просеяли, промыли и после тщательной проверки вынесли подальше.

Отсюда, из Большой Дыры и прочих шахт в районе Кимберли, появились на свет многие вещи и явления. Номера-люкс в отелях «Ритц» и огромные автомобили, бриллиантовые диадемы и королевские регалии, высокомерные дворецкие и льющееся рекой шампанское, скаковые конюшни и яхты, норковые манто и роскошные дома на Парк-лейн, богатые династии, многочисленные сердечные приступы, самоубийства и разочарования — вот неполный список того, что породила Большая Дыра. Трудно даже поверить, что все это берет свое начало в таком тихом и непрезентабельном местечке, как Кимберли. Тем не менее это так! Нынешний Кимберли сопричастен всей роскоши современного мира. Единственное, чего никогда не случалось в Кимберли, — чтобы какой-нибудь миллионер пришел и сказал: «Ура, я заработал миллион! Теперь я собираюсь осесть в старом добром Кимберли и потратить здесь все свои денежки!» Увы, никому из богачей даже в голову не придет поселиться в Кимберли. Может, поэтому город напоминает объедки, оставшиеся на столе после того, как праздник закончился и все гости разошлись по домам.

Однако Кимберли обладает особой атмосферой, которая трудно поддается определению. Ее не назовешь богемной… или особо сердечной, или просто беспечной. Скорее, это сочетание всех трех настроений, которое я бы определил как некую теплоту сердец или, если угодно, теплосердечность. Поверьте, даже в этой традиционно гостеприимной стране я нигде не встречал такой открытости и щедрости, как в Кимберли. Возможно, качества эти достались городу в наследство от поколения старателей, в конце девятнадцатого века основавших Кимберли. Все же, что ни говори, а большинство из них были яркими и неординарными личностями с огромным запасом энергии и жизненных сил. Они отличались размахом мышления и колоссальной жаждой жизни. Если вспоминать конкретные исторические личности, то в первую очередь надо назвать Сесила Родса — самого большого романтика эпохи «алмазной лихорадки». Наиболее проницательным из той компании, пожалуй, можно считать Альфреда Бейта, а самым невероятным и фантастическим был, несомненно, Барни Барнато.

Так уж случилось, что Южная Африка стала ареной столкновения двух самых значительных направлений общественно-политической мысли девятнадцатого века. Первое — движение за социальные реформы, представленное в Африке многочисленными миссионерами. А второе — меркантилизм, и его представителями являлись охотники за алмазами, позже к ним присоединились и золотоискатели. В результате бедным провинциальным южноафриканцам — веками жившим вдали от Европы и ее революционных коллизий — пришлось пройти ускоренный курс обучения: в течение каких-то ста лет они были вынуждены переварить эту неудобоваримую смесь учений, к тому же в крайних формах проявления. Разразившаяся в середине девятнадцатого века «алмазная лихорадка» была совершенно новым явлением для Южной Африки — как по своей сути, так и по масштабам. В долину реки Вааль хлынули толпы охотников за алмазами. Среди них были не только англичане, но и жители обеих Америк, Австралии, многочисленные служащие Голландской Ост-Индской компании, а также сами южноафриканцы, приехавшие из отдаленных уголков страны. Всеми этими людьми двигала в первую очередь жажда обогащения. Так в жизни Южной Африки впервые возник мотив денег, и событие это имело колоссальные последствия: патриархально-аграрная страна буквально в мгновение ока перенеслась в самый центр безжалостного современного мира.

Поисками алмазов занимались не только уитлендеры. Среди буров тоже сыскалось немало охотников быстро разбогатеть на берегах реки Вааль. Однако были и другие — наверное, менее современные, а может, более преданные десяти заповедям, — которые с радостью ухватились за возможность продать свои фермы спекулянтам и уехать подальше от этих жадных безумцев, вознамерившихся искать богатство на дне глубочайшей в мире дыры. Сегодня название «Де Бирс» у всех на слуху. Для большинства людей оно ассоциируется с биржевыми брокерами, с акциями и облигациями. Однако первые де Бирсы были обычными бурскими фермерами, не сильно отличавшимися от тех, кого я встречал по дороге в Кимберли. Просто в какой-то момент им повезло: на их земле (такой же раскаленной и бесплодной, как и все Кару) обнаружились алмазы. Ферма под многообещающим названием «Перспектива» (Vooruitzicht) принадлежала двум братьям де Бирс — Дитриху Арнольдусу и Йоханнесу Николасу, которые приобрели ее за пятьдесят фунтов. Продали они ее уже за шесть тысяч гиней, и прежде чем братья успели погрузить свое имущество в вагоны и отправиться в трек, в окрестностях фермы уже копошились пять сотен человек с лопатами. Говорят, что с того момента на участке де Бирсов найдено алмазов на общую сумму в девяносто миллионов фунтов стерлингов.

Де Бирсы оказались не единственными умниками, решившими продать свои фермы. Голая степь с чахлым кустарником и редкими деревцами мимозы дала приют тысячам старателей, которые немедленно приступили к раскопкам вдоль русла реки Вааль. В то время никому даже в голову не приходило искать алмазы в сухом вельде или под холмами, поскольку в прошлом все алмазы находили именно среди речного гравия. Вот так и получилось, что город Кимберли вырос буквально за одну ночь и в крайне неподходящем для жизни месте — посреди раскаленного вельда.

Именем своим город обязан крошечной деревушке, расположенной в Норфолке неподалеку от Уэймондэма. В этих краях уже несколько веков проживало семейство Вудхаузов. В тот момент, когда в Южной Африке разразилась «алмазная лихорадка», лорд Кимберли, один из Вудхаузов, занимал пост министра по делам колоний. После того как алмазные поля вдоль реки Вааль были аннексированы Капской колонией, лорд Кимберли дал поселению старателей собственное имя — возможно, чтобы избавить сотрудников от необходимости выговаривать неудобопроизносимое название фермы де Бирсов.

Что, безусловно, поражает, так это молодость (я бы даже сказал, юность) первых южноафриканских миллионеров. На тот момент, как Сесил Родс прибыл в Кимберли, ему исполнилось восемнадцать лет. Альфред Бейтс был его ровесником, Барни Барнато — на три года старше. И все они стали миллионерами задолго до того, как справили свое тридцатилетие!

Полагаю, никто не станет оспаривать, что появление такой творческой и одухотворенной личности, как Сесил Родс, сильно украсило беспорядочную толпу старателей, собравшихся в Кимберли. Вот где он мог в полной мере удовлетворить свои аскетические наклонности. Если верить биографам Родса, восемнадцатилетний юноша читал классиков в руднике. Однако он не только читал, но и зарабатывал деньги. Прошло не так уж много времени, и тот самый юноша написал домой, с гордостью сообщая матери, что его недельный заработок перевалил за сотню фунтов. А затем Родс внезапно решил бросить все — салуны и палатки в старательском лагере, общество грубых землекопов и свою жизнь азартного игрока — ради монашеского уединения в оксфордском Ориэл-колледже. Однако хватило его ненадолго. Очень скоро этот необычный студент прервал изучение древнеримской истории для того, чтобы купить новое оборудование и отправить его на алмазные копи. Сесил Родс вновь вернулся в Кимберли — еще большим идеалистом и одновременно материалистом, нежели прежде.

Здесь же оказался и Альфред Бейт — робкий в жизни и отважный в бизнесе человечек, искренне восхищавшийся теми чертами в характере Родса, которых недоставало ему самому. Он регулярно отсылал письма в Гамбург, где у него осталась любимая мать. Говорят, он и приехал в Южную Африку для того, чтобы иметь возможность посылать матери тысячу фунтов в год и оплачивать ее экипаж.

Барнетт Айзекс принадлежал совсем к иному типу людей. Он происходил из семьи уайтчепелских евреев и подвизался жонглером в мюзик-холлах Ист-Энда, где у него был совместный номер с братом. Своему творческому дуэту они дали звучное имя «Братья Барнато», ибо придерживались мнения, будто все высококлассные жонглеры должны быть итальянцами. В результате родился псевдоним «Барнато» — вполне адекватная версия их родной фамилии «Барнетт», но с ощутимым южным оттенком. Под этим именем — Барни Барнато — Айзекс и прибыл на алмазные поля Кимберли. Приехал он не с пустыми руками, его активы на тот момент включали изрядный запас характерного юмора лондонского кокни, неплохой хук левой и сорок ящиков каких-то сомнительных сигар, которые Барни намеревался продать на приисках. Свою карьеру он начал с выступлений в местном цирке. Скопив несколько шиллингов, он решил пустить их в дело — купил разрешение заново просеять уже отработанный гравий. Барнато повезло: он обнаружил пару крохотных камешков, которые пропустили предыдущие старатели. Таким вот образом — вроде бы потихоньку-полегоньку, но на удивление быстро — развивалась карьера Барни Барнато. Вскоре он превратился в эксперта по алмазам, начал понемногу скупать их, затем приобрел собственный участок и в конечном счете стал миллионером.

На первых порах алмазные прииски Кимберли представляли собой хаотическое скопление мелких (и совсем крохотных) шахт. Здесь собрались тысячи старателей со всех концов света. Каждый из них приобрел небольшой участок и принялся в нем копаться. Поскольку процесс шел бесконтрольно, очень скоро вся местность уподобилась огромному улью с узкими извилистыми ходами и переходами. Подземные коридоры перекрещивались, проходили друг над другом. Нередко случалось, что они обваливались, погребая под слоем земли тех, кто оказался ниже. Чем дальше углублялись старатели, тем более опасным и дорогостоящим становилось это занятие. Кстати, дороже всего обходился подъем породы на поверхность земли.

Когда появились первые компании по разработке месторождений, то многие старатели с радостью обменяли собственные концессии на паи в этих компаниях. Таким образом, несколько десятков компаний пришли на смену тысячам индивидуалов. Затем начался закономерный процесс укрупнения компаний, пока их не осталось всего две — картель Родса под названием «Де Бирс» и «Кимберли майн», принадлежавшая Барнато.

А сейчас позволю себе небольшое отступление, так сказать, общеобразовательного характера. Дело в том, что, строго говоря, алмаз не является драгоценным камнем — в том смысле, в каком ценится достаточно редкий изумруд. Если бы все алмазы, скрытые в южноафриканской земле (особенно в районе города Александр-Бей), одновременно откопали и выбросили на рынок, цена на них катастрофически бы упала. Для того чтобы поддерживать ее на достаточно высоком уровне, необходимо строго регламентировать объемы добычи алмазов. Родс понимал это, но понимал и то, что подобная регламентация невозможна в условиях конкуренции с Барнато.

В своем бизнесе он руководствовался следующим соображением (одновременно милым и меркантильным — вполне в духе самого Родса): в Европе и Америке достаточно обеспеченных молодых людей, способных сообща потратить четыре миллиона фунтов в год на обручальные кольца с бриллиантами для своих избранниц. Деньги эти пойдут в прибыль алмазодобывающим компаниям при одном непременном условии: что не произойдет переполнения рынка драгоценных камней. Этого можно не опасаться, если «Де Бирс» поглотит картель Барнато. Именно так рассуждал Сесил Родс и сделал все для достижения цели. Не буду утомлять читателя перипетиями войны между алмазными королями. Скажу только, что Родс победил, и «Де Бирс» стал главенствующей компанией в торговле алмазами (такое положение вещей сохраняется и поныне).

В Южной Африке очень любят историю о Родсе, Барнато и ведре алмазов. Я слышал ее не менее десяти раз и должен сказать: в том виде, в каком мне ее рассказывали, история выглядит абсолютно глупой и недостоверной.

Якобы во время переговоров с Барнато Родс, желая подольститься к конкуренту, объявил, что всегда мечтал увидеть ведро, доверху наполненное алмазами. И Барнато — довольный тем, что может продемонстрировать свои возможности — выставил на стол ведро, полное камней. Даже такой вдумчивый биограф, как Бэзил Уильямс, приводит эту историю в своей книге и добавляет, что Родс опустил руки в ведро и «извлек на свет полные пригоршни сверкающих камней». Последнее замечание выглядит тем более неправдоподобным, что необработанные алмазы вовсе не «сверкают», а кажутся просто намыленными стекляшками.

Совсем другой вид история приобретает в изложении Гордона Ле Сера, личного секретаря Родса. По его словам, Родс очень старался уговорить Барнато не выкидывать на рынок большую партию алмазов. Он приводил все новые доводы, распалялся, взывал к профессионализму конкурента. Барнато же, осознавая свою власть, развлекался тем, что перебирал на столе огромную коллекцию камней — ту самую, о которой шла речь! Все камни были уже подготовлены для продажи — тщательно рассортированы, снабжены соответствующими надписями и разложены по кучкам. Можете представить себе эту сцену? Изнемогающий от бессильной злости Родс и сладко улыбающийся Барнато (вот уж действительно артист!) над кучей алмазов. Барнато мог себе позволить улыбаться. Он успел уже озвучить условия и пригрозил: если Родс их не примет, все камни немедленно поступят на рынок.

А далее, по Ле Серу, произошло вот что. Где-то в середине дискуссии, воспользовавшись тем, что Барнато на минутку отвлекся, Родс вскочил с места, стремительно подошел к столу и произнес: «Барни, ты когда-нибудь видел полное ведро алмазов? Я, например, нет. И я скажу тебе, что сделаю. Если твои алмазы заполнят ведро доверху, то я куплю их по той цене, которую ты назначил».

И с этими словами — бедняга Барнато не успел и ахнуть! — он смахнул кучу камней в стоявшее рядом ведро. Родс бросил беглый взгляд на дело рук своих — ведро оказалось заполненным на две трети! — после чего гордо покинул комнату. Он уже достиг цели переговоров — получил желанную отсрочку в несколько дней. Что касается Барнато, то «лишь наткнувшись на удивленные лица присутствующих, он понял, что произошло — секунду назад он лишился своего главного козыря в борьбе с Родсом, ведь на повторную сортировку камней у него уйдет не меньше недели».

Мне кажется, что в таком виде история о ведре алмазов выглядит более осмысленной и правдоподобной (при условии, конечно, что она вообще не вымысел). Подобный поступок — одновременно импульсивный и рассчитанный — вполне в духе Сесила Родса. Представить же себе, чтобы он, как опереточный Али-Баба, купал руки в алмазах — нет, увольте! Это видится мне в высшей степени маловероятным.

Двадцать молчаливых мужчин сидят за длинным столом лицами к свету. Вооружившись тонкими пинцетами, они один за другим берут какие-то мелкие предметы со стола — по виду эти предметы больше всего похожи на кусочки оплавленного стекла. Одни из них размером с фасолину, другие с горошину, остальные еще мельче.

Так вот, значит, каковы итоги долгих трудов и сопутствующего им переполоха. Громкие крики и драки, запыленные упряжки мулов и тяжело груженые вагоны из Порт-Элизабета, скрип лебедок и бесконечное раскачивание десяти тысяч гравиемоек — все это заканчивается вот в такой тихой комнате, где серьезные, сосредоточенные мужчины в зеленых наглазниках изучают кусочки мутного стекла и аккуратно выкладывают их рядами на белой бумаге.

— Обратите внимание, — сказал мой экскурсовод. — То, что вы видите, стоит четверть миллиона фунтов.

О нет! Я видел не просто кучу алмазов, а гораздо больше. Перед моими глазами стояли сотни обручальных колец. Вполне возможно, что девушки, для которых они предназначены, даже еще и не думают о замужестве. Но «Де Бирс» уже готов их осчастливить! Я видел улыбки тысяч женщин, получивших в подарок долгожданное кольцо с бриллиантом, и мужчин, которые пока не подозревают, что они сделают этот подарок. У бриллиантов множество применений. Они могут стать залогом верной любви, выражением мужского раскаяния, предметом грязной взятки… Я видел ветхих старцев, которые, заглянув к Картье, на глазах молодеют — им не дашь больше пятидесяти. Я слышал женские голоса, которые на разных языках и с разными акцентами произносят одну и ту же фразу: «Ах, дорогой, это совсем не обязательно…» А также видел умных и предусмотрительных людей, которые с помощью маленького замшевого футлярчика с бриллиантами сумели избежать верной смерти от рук разъяренной толпы. Все эти образы витали над длинным сортировочным столом в Кимберли. Мне даже показалось, что я на минутку заглянул в мастерскую, где богини судьбы прядут свою пряжу.

Я поинтересовался у специалистов, что собой представляют алмазы. И получил следующий ответ:

— Алмаз — это кристаллический углерод, подвергшийся обработке высокой температурой и давлением.

Однако никто не смог мне объяснить, по какой причине углерод превращается в алмаз, а не, скажем, в уголь или любой другой минерал. Никто этого не знает, точно так же, как никто до сих пор не сумел создать искусственный алмаз. Разрозненные кусочки этого кристаллического углерода встречаются в жерлах погасших вулканов, которые получили название кимберлитовых трубок. И нигде более! Долгое время среди старателей бытовало заблуждение, будто все алмазы разбросаны по руслам рек. А на самом деле те экземпляры, что находились возле рек, попали туда благодаря длительной эрозии почвы. Попросту говоря, они были вымыты подземными водами из кимберлитовых трубок, а затем уже перенесены в русла рек. Представьте себе потрясение старателей, когда в Кимберли обнаружились не отдельные разрозненные камешки, а целые залежи алмазов. А все дело в том, что посчастливилось напасть на кимберлитовую трубку!

Мне разрешили посетить рудник Дю-Туа-Пан. Я первым делом переоделся в рабочий комбинезон и водрузил себе на голову защитную каску. Специальный подъемник опустил нас на глубину в тысячу футов. Выбравшись в просторное подземное помещение с белеными стенами, мы увидели толпу сидящих черных мужчин — они дожидались своей очереди, чтобы подняться на поверхность. Я разглядел среди них представителей коса, басуто, пондо и других народностей, которых раньше наблюдал на их коренных территориях. Странно было видеть этих людей в столь непривычных декорациях — я помнил еще, как выглядели они (или им подобные) в родных деревнях, в окружении жен, детей и прочей родни. Здешних рабочих — как и тех, что работают на угольных шахтах Йоханнесбурга — вербуют в национальных резерватах и тоже на определенный срок. Однако, в отличие от угольщиков, владельцы алмазных приисков предпочитают держать чернокожих рабочих в специально оборудованных лагерях. Разгуливать по городу и окрестностям им запрещается.

Подобная система сегрегации была впервые введена Родсом, чтобы пресечь хищения алмазов, а заодно и уберечь туземцев от чрезмерного пьянства. Справедливости ради, надо признать, что для рабочих в лагерях созданы очень неплохие условия: их хорошо кормят, обеспечивают медицинской помощью и бытовыми удобствами. Я рад отметить, что по истечении срока контракта чернокожие возвращаются в свои деревни практически не испорченными соприкосновением с западной цивилизацией.

По длинному белому коридору мы зашагали в глубь шахты. Нам то и дело приходилось останавливаться и, прижимаясь к стенке, пропускать вагонетки с драгоценной голубой землей. Мой провожатый объяснил, что туннель, по которому мы движемся, проделан в жерле вулкана. Именно этим путем миллионы лет назад выходили потоки раскаленной лавы, а вместе с собой они несли будущие бриллианты для обручальных колец и фамильных перстней. Наконец мы добрались до забоя, в котором несколько чернокожих рабочих вгрызались в скалу под надзором белого мастера. Они откалывали куски породы и складывали их в бадейки, точно такие же, какие мы видели в проезжавших мимо вагонетках.

Здесь было достаточно чисто, во всяком случае ни в какое сравнение не шло с теми угольными шахтами, на которых мне довелось побывать.

Вернувшись на поверхность земли, я познакомился с дальнейшими этапами производства. Поднятая из забоя порода измельчается до порошкообразного состояния, пропускается через пульсатор, который представляет собой не что иное, как механическое решето, исполняющее роль фильтра: оно отсеивает всевозможные мелкие камешки, затесавшиеся в породу (должен сказать, что выглядят они куда привлекательнее вожделенных алмазов). Затем наступает этап промывки и просеивания породы — это достаточно длительные и трудоемкие процедуры. И лишь в самом конце мы подошли к огромному лотку, на дне которого в слое промышленной смазки поблескивали один или два камешка.

На алмазных шахтах работают люди с исключительно хорошим зрением. Все участники производственного процесса — как белые, так и черные — отлично знают, что надо искать. И уж если им встретится алмаз, будьте уверены — они его не проглядят. Чернокожие все еще пытаются тайком вынести камни с приисков, однако сейчас это сделать гораздо сложнее, чем прежде. Хозяева шахт используют последние медицинские достижения, дабы увериться, что уезжающие домой басуто не увозят пару-тройку алмазных диадем в желудках.

Пятьдесят лет назад один молодой ирландец, проживавший в окрестностях Килларни и проходивший курс обучения в монастыре, решил, что духовная карьера его не устраивает. А посему он покинул родные места и уехал в Южную Африку. По прибытии в Кимберли он устроился работать ночным сторожем в старом лагере Вест-Энд.

— Подумать только! — говорит мистер Э. М. Дагган-Кронин. — Проучиться девять лет в колледже и еще два в монастыре для того, чтобы стать ночным сторожем у «Де Бирс»! Ведь единственное, что от меня здесь требуется, это не спать по ночам. Вот и вся наука! Ну, ничего, в конечном счете все вышло к лучшему.

На сегодняшний день «Галерея банту Даггана-Кронина» является одной из главных достопримечательностей Кимберли (а может быть, и всего Союза). Здесь собрана уникальная коллекция из четырех тысяч фотографий, посвященная жизни коренного населения Южной Африки, домашнему быту туземцев и их племенным обычаям. Несколько лет назад мистер Дагган-Кронин принес свою коллекцию в дар городу. Ее разместили в милом особнячке, а самого фотографа назначили куратором выставки.

Все фотографии распределены по племенной принадлежности, и каждому племени отведен собственный зал. Рядом с комнатой матабеле располагается зал зулу, затем свази и так далее. Здесь можно увидеть, как эти племена выглядели еще до знакомства с европейской цивилизацией. Мы смотрим на зулусов глазами Дика Кинга, Фэйрвелла, Айзекса и Гардинера; а туземцы коса предстают перед нами такими, как их увидели зуурвельдские буры и поселенцы 1820 года. С каждым годом ценность коллекции будет только возрастать. Уже сегодня не так-то легко отыскать (а тем более сфотографировать) местного жителя, совершенно не затронутого западным влиянием.

Мистер Дагган-Кронин впервые столкнулся с туземцами банту в шахтерском лагере и был очарован их красочными обычаями. Он начал их фотографировать, используя примитивный ящичный фотоаппарат за двадцать шиллингов. Затем ему пришла идея сделать серию снимков банту в естественном окружении. С этой целью он ежегодно совершал длительные экспедиции в глубь коренных территорий банту.

Я поинтересовался, действительно ли сейчас сложнее фотографировать, чем, скажем, двадцать лет назад.

— О да, — сказал мистер Дагган-Кронин. — С каждым годом все труднее найти национальные одеяния. Если уж туземец надевает что-то из европейской одежды, это навсегда! Изменения в обычаях не так бросаются в глаза. Но вообще-то я не берусь сказать, как долго продержатся национальные обычаи и одежда. Понятно, что для этого чернокожие должны оставаться в своих резерватах, а не бежать в белые города.

Благодаря поддержке нью-йоркского фонда Карнеги мистер Дагган-Кронин выпустил серию чудесных книг под общим названием «Племена банту Южной Африки», куда вошли сотни фотографий из его коллекции. Сейчас готовится к печати новая серия, которая будет посвящена племенам пондо и пондомезе.

Напоследок хочу привести замечание — одновременно логичное и грустное, — которое сделал вождь одного племени, обращаясь к мистеру Даггану-Кронину.

— Не пойму, — сказал он, — какой смысл прививать нам цивилизацию, если потом вы хотите фотографировать нас обязательно в леопардовых шкурах, которые мы уже успели повыбрасывать.

Я провел несколько дней в маленькой, залитой солнцем деревушке, расположенной неподалеку от реки Вааль. Вокруг простиралась плоская рыжая равнина, вся изрытая искателями алмазов. Впечатление было такое, словно здесь прошла огромная армия кротов.

Население деревушки на треть состояло из белых и на две трети из черных — всего около трех тысяч человек. Что касается африканеров, все они являлись страшными националистами, принципиальными ненавистниками Англии и всего английского. Мне даже на мгновение показалось, что я вновь очутился в Ирландии! Если говорить о национальном составе, то, по-моему, здесь наличествовала сложная смесь ирландцев и шотландцев. По воскресеньям деревушка становилась несомненно шотландской! Неудивительно, ведь в жилах любого африканера течет немалая толика шотландской крови. Благодарить за это следует тех шотландских священников, которые в девятнадцатом веке приехали в Африку по призыву голландской реформистской церкви. Многие проповедники, которые сегодня считают себя стопроцентными африканерами, носят фамилии Барри, Мюррей и Николс.

Если с утра пораньше усесться на гостиничной веранде, можно увидеть весь цвет местного общества. Вот неунывающий адвокат, делающий деньги на спорах и склоках своих односельчан. Он шагает в куртке из альпаки, направляется в офис, стены которого так же густо увешаны медными табличками различных страховых компаний, как грудь ветерана орденами. А этот мрачный пожилой джентльмен — школьный учитель; рядом с ним идет молодой коллега — с виду настоящий бунтарь, только что вернулся из армии, успел побывать в застенках Тобрука. Следом проходят почтмейстер, проповедник и несколько старых фермеров, которые приехали на запыленных кап-картах.

Здесь я познакомился с человеком, который до сих пор надеется обнаружить в земле алмазы. Ежедневно он ведет раскопки на задворках гостиницы — там, где раньше располагался сад заброшенной церкви. Обычно он сидит под навесом и бдительно наблюдает за чернокожей троицей, которая ковыряется в канаве.

При встрече я всегда интересуюсь, как идут дела, и всякий раз получаю один и тот же ответ:

— Пока никак!

Однако, будучи истинным оптимистом, он не теряет надежды и с воодушевлением тычет пальцем в очередную точку — например, в здание разрушенной часовни.

— Я знаю! — по секрету сообщает он. — Вот где они прячутся.

Как-то раз мистер Смит, скупщик алмазов, пригласил меня совершить поездку на аллювиальные месторождения. Путь предстоял неблизкий. Мы уже час катили по бесконечной песчаной дороге, и все это время я наблюдал один и тот же пейзаж: телеграфные столбы вдоль обочины, коричневая пожухлая трава, муравейники да застывшие столбиком сурикаты. Изредка на горизонте медленно проползала черная цепочка железнодорожных вагонов.

Миля пролетала за милей, но ничего не менялось в однообразном ландшафте — все то же монотонное чередование песка и кустарника под абсолютно безоблачным небом. Земля эта безраздельно принадлежала муравьям и сурикатам.

А ведь у нее существовала своя история. На протяжении восьмидесяти лет здесь располагался своеобразный Монте-Карло — конечно, неказистый и грубоватый, но тем не менее привлекавший тысячи и тысячи людей. Как только стало известно об удаче ван Никерка, в долину реки Вааль толпами хлынули разнообразные искатели приключений и авантюристы. Сначала старатели оккупировали берега реки. Затем — по мере появления новых находок — стали продвигаться в вельд. В разношерстной массе старателей можно было обнаружить людей всех типов и возрастов, но я бы выделил три основные категории: «кидалы», «простаки» и люди, о которых обычно говорят — «стреляный воробей».

— И что, неужели здесь до сих пор находят алмазы? — спросил я.

— Не без того, — улыбнулся мистер Смит. — Иначе зачем бы я ездил сюда дважды в неделю?

— И какова цена на аллювиальные алмазы? Сколько стоил самый дорогой?

— Дайте-ка припомнить! Ага, примерно пять лет назад возле Претории нашли алмаз стоимостью в семьдесят тысяч фунтов. Как видите, не такой уж это напрасный труд.

Мы по-прежнему ехали по изрытой и перепаханной земле. Казалось, будто она на протяжении нескольких лет подвергалась массированному артобстрелу. На десятки миль окрест виднелись сплошные ямы, канавы и каменистые отвалы. Каждый квадратный ярд этой земли был перевернут, взрыхлен и тщательно просеян.

— Я помню времена, когда здесь работали свыше двадцати тысяч человек, — говорил мистер Смит. — Теперь практически никого не осталось! Вот такая история. В этот район ринулись тысячи старателей, как только прослышали об алмазах. Растащили всю землю по кусочку и ушли.

Мимо проехал старик на повозке, запряженной мулом.

— Видали? У этого старика неподалеку ферма, а в земле под ней — алмазы. Когда выдаются плохие времена — вот как сейчас, например, — он начинает копать алмазы. И представьте себе, находит достаточно, чтобы как-то продержаться до первых дождей. В нашей округе немало таких — наполовину фермеры, наполовину старатели.

Наконец мы свернули с главной дороги на узкую проселочную и проехали до того места, где она терялась среди скал. Там мы вышли и дальше отправились пешком. Вокруг по-прежнему тянулась обожженная земля, покрытая редкими мимозами и колючим кустарником с красноречивым названием «подожди немного»: шипы его имеют форму рыболовного крючка и грозят доставить немало хлопот тем, кто имел неосторожность за них зацепиться. Встречались здесь и роскошные желтые кусты, которые я раньше уже видел в одном из свеллендамских садов. Помнится, я еще тогда обратил на них внимание, но никто не смог сказать мне их названия. А оказывается, зовутся они «райскими птицами»!

В тени одного-единственного дерева стоял грубо сколоченный стол, на котором восседал высокий седобородый мужчина. Одет он был в спортивную рубашку со множеством карманов и старые потрепанные брюки. На голове грязный пробковый шлем, обут в вельдскуны на босу ногу. Он не отрываясь следил за группой полуобнаженных туземцев, которые работали кирками в небольшом гравийном карьере. Здесь бытует мнение, будто все чернокожие только и ждут, чтобы надсмотрщик отвернулся — тут же припрячут найденный алмаз в кармане.

— Ну что, уже разобрались с карьером? — спросил мистер Смит.

Мужчина медленно поднялся, и по одному этому движению я сразу же распознал в нем джентльмена старой закалки.

— Увы, пока нет, — отвечал мужчина с явственным оксфордским акцентом. — Но, думается, я уже подошел вплотную.

Он бросил вопросительный взгляд в мою сторону, и мистер Смит поспешил представить нас друг другу.

— Добрый день, сэр, — учтиво приветствовал меня мужчина в лучших лондонских традициях (я буквально услышал, как грохочут двуколки по мощеной мостовой Стрэнда).

Вместе с мистером Смитом они подошли к краю карьера и начали что-то горячо обсуждать. Я же тем временем терялся в догадках относительно личности этого человека. Когда мы собрались уходить, он снова обернулся ко мне и произнес с легким поклоном:

— Доброго вам дня, сэр.

Затем снова обратил взгляд своих льдисто-голубых глаз на работавших туземцев.

— О, это стреляный воробей, — пояснил мистер Смит по дороге. — Он успел сделать себе состояние в наших краях и все спустить до последнего фартинга. После этого уехал в Англию и исчез лет на десять-пятнадцать — ни слуху, ни духу. А затем в один прекрасный день объявился вновь — такой же, как всегда, только чуточку постарел. Он ни с кем не общается, никому ничего не рассказывает. Живет один в деревянной хижине, сам себе готовит пищу. Короче, я же говорю — стреляный воробей.

Мы ехали еще какое-то время, пока не добрались до берега Вааля, вода которого тем утром выглядела молочноголубой. Дальше нам предстояло переправиться через реку на примитивном пароме: двое чернокожих крутили барабан, и судно медленно скользило по гладкой воде к противоположному берегу. Здесь тоже вся земля была перевернута, просеяна и кое-как свалена в кучи. Обозревая безрадостные окрестности, я наконец-то сообразил, что они мне напоминают. Эта ассоциация все утро вертелась у меня в голове, но никак не поддавалась определению. И вот теперь я понял: так, должно быть, выглядели развалины Вавилона! Охотники за алмазами в своих трудах породили тот же самый пейзаж, что и арабы, рыскавшие в поисках вавилонских древностей.

Под безжалостными лучами полуденного солнца мы шагали по задыхавшейся от зноя земле. Нашей целью было местечко под названием Холпен, в центре которого располагалось крошечное здание с пышным названием «Королевский отель». Улицы выглядели пустынными, словно все население городка вымерло в результате какого-то ужасного катаклизма. Ну чем не ваальские Помпеи! Нам пришлось долго ломиться в запертую гостиницу. Наконец дверь распахнулась, и мы вошли в помещение, которое с полным правом могло бы претендовать на звание исторического музея.

Древняя барная стойка с застекленными шкафами позади, высокие табуреты, видавший виды покерный столик, две картины на стене (одна изображала Трафальгарскую битву, другая — битву при Ватерлоо) — все здесь осталось таким же, как в достопамятные годы «алмазной лихорадки». Тогда городок находился в самом центре лихорадочной деятельности: повсюду, на многие мили окрест, копошились в земле тысячи старателей. Безжизненные холмы, которые ныне окружают Холпен, — результат их стараний. Толстый железный засов на входной двери сохранился в качестве единственного свидетельства упорства и силы тех мужчин, которые по вечерам ломились в здешнее питейное заведение.

Немного освежившись, мы двинулись дальше и через несколько миль попали в крайне оживленное место. Здесь все шумело, гремело и тарахтело. Какая-то компания вновь взялась разрабатывать три из четырех заброшенных участков. На невысоких пригорках было установлено оборудование, в карьерах работали бригады чернокожих, а белые мастера, устроившись в тени деревьев или дощатых навесов, зорко следили за всеми перемещениями.

Землю и гравий из каждого карьера сначала забрасывали внутрь странного приспособления, которое трогательно называлось «бэби». Оно представляло собой деревянную раму, укрепленную на шарнирах и затянутую сетью с ячейками различного размера. Пока один чернокожий раскачивал «бэби», сверху на нее направляли струю воды, которая помогала расщепить слой породы и благополучно пропустить его через сетку. Я было подумал, что название устройства навеяно сходством с раскачивающейся колыбелью, но, как выяснилось, ошибся. Оказывается, оно происходило от фамилии американца по фамилии Бэйб. Человек этот приехал на здешние копи в середине 70-х годов девятнадцатого века и ввел в употребление приспособление, которое до того видел на золотых приисках Австралии. Здесь шутят, что этот Бэйб единственный на свете качал собственную колыбель.

Итак, после того как слой земли прокачали на «бэби», его выкладывают в просеиватель (этакое большое сито) и передают хозяину карьера. Наступает самый волнующий момент. Старатель берет сито, предварительно погружает его в воду, а затем одним точным, отработанным долгими годами практики движением переворачивает на расстеленный мешок. Теперь надо внимательно изучить результат. Если в сите находился алмаз, то в результате данной манипуляции он вполне может оказаться на самом верху. Важно не пропустить его среди массы мокрых блестящих камешков. Если старатель не видит алмаза, то берет кусок заостренного сланца и быстро разделяет всю кучу на маленькие квадратики. Затем разравнивает каждый на мешке — так, чтобы камешки лежали в один слой — и просматривает. Если и эта проверка ничего не дает, всю кучу грунта выбрасывают и переходят к новой.

И так повторяется раз за разом, день за днем — на протяжении месяцев, в иногда и лет. Мне кажется, что при всем однообразии этого процесса в нем есть что-то завораживающее. Попробовав разок сыграть в эту игру, человек уже не может остановиться. Это и есть зов алмазных приисков, и мало кто из людей находит в себе силы ему противиться. Чего стоит один только миг, когда замираешь с наполненным ситом в руках и беззвучно возносишь молитву Всевышнему! Каждое такое сито играет роль золотого знака вопроса. И всякий раз, как старатель переворачивает свое сито, сверху на него смотрит богиня судьбы и решает: подарить сказочную удачу или отвернуться с презрительной усмешкой? Каждая порция грунта занимает ровно шесть секунд, но эти секунды дорогого стоят. Именно ради них и живет старатель. Он годами сидит под мимозовым деревом и смотрит, смотрит… И эта череда волнующих мгновений, когда сердце бьется в безумной надежде, эта серия переходов от сладостных упований к горьким разочарованиям, а от них к новым надеждам — они-то и привязывают старателя к алмазному прииску, возможно, на всю жизнь.

Хотя я провел целый час на прииске, на моих глазах отыскался всего один алмаз. Да и тот был таким крохотным, что я бы, пожалуй, его выкинул, посчитав нецелесообразным хранить. Однако старатель внимательно оглядел свою находку и аккуратно спрятал в спичечный коробок.

— Наверное, среди здешней публики не бывает женщин? — спросил я.

— Отчего же? Очень даже бывают, — ответил мистер Смит. — И сейчас у вас будет возможность познакомиться с одной.

Мы спустились с пригорка и направились к стоявшей в отдалении ферме. По дороге нам повстречался чернокожий мальчишка. Мистер Смит поинтересовался, где хозяйка, и мальчишка ткнул пальцем куда-то в сторону раскаленного вельда. Посмотрев в указанном направлении, я увидел уже знакомую картину: гравийный карьер, ритмичное поскрипывание раскачивающейся «бэби», плеск льющейся воды и затем стук перебираемых камешков. Подойдя ближе, мы увидели миссис ван Асвеген, которая как раз в тот момент переворачивала сито на стол. Это была молодая симпатичная женщина, худощавая и дочерна загорелая. На ней было цветастое платье и черные шерстяные чулки, на голове — широкополая шляпа. Я обратил внимание, что сито она переворачивает как мужчина — одним резким, решительным движением. Побеседовать с ней не удалось, поскольку миссис ван Асвеген ни слова не понимала по-английски. Но у меня в памяти остался ее образ: главным образом, смеющиеся голубые глаза и сильные руки, по локоть испачканные в грязи. Мы отправились вместе на ферму, где лежали приготовленные для мистера Смита алмазы. Она оставила нас в темноватой комнате, заставленной старомодной мебелью, а сама ушла в глубь дома. Через несколько минут женщина вернулась — с чайным подносом и обещанными алмазами.

Из всех старателей, что я встретил за тот день, миссис ван Асвеген показалась мне самой практичной и здравомыслящей. Вот уж в чьем присутствии я бы не стал разглагольствовать о зове алмазных приисков! Меньше всего эта женщина думала о романтике старательского труда. Для нее это была обычная работа — не лучше и не хуже других.

Я попросил мистера Смита узнать, что она станет делать с деньгами, если разбогатеет. Миссис ван Асвеген отвечала, что положит деньги в банк, купит новую отару овец и навсегда позабудет о старательстве. Несколько удивившись, я спросил: неужели она не находит это занятие романтичным и волнующим? Конечно, нет, ответила она. А какая может быть романтика в грязном гравии? «Но мужчины…» — начал я. Ах, мужчины! Мужчины от чего угодно способны сходить с ума. Особенно если это одинокие мужчины, которые живут без женщин в грязных хижинах и питаются одними консервированными сардинами!

Мы попрощались с обладательницей голубых глаз, очень чистых и трезвых глаз, и поехали обратно — туда, где одержимый фантастической мечтой мужчина неделями копался в грязной канаве на задворках заброшенной церкви. По дороге мы остановились выпить чаю в Блумхофе. Мистер Смит решил подвести итоги рабочего дня и разложил на листе бумаги свою добычу. Я смотрел и думал: удивительно, что столько усилий множества людей дали такой незначительный результат.

Заглянув в маленький городок с названием Кристиана, я воочию увидел, какой могла бы стать Южная Африка при условии достаточного орошения. То, что предстало моему взору, вполне могло бы быть долиной Темзы. Вдоль реки выстроились шеренги высоких тополей, повсюду простирались зеленые поля пшеницы и люцерны, перемежавшиеся обширными посадками картофеля и кукурузы. Все это аграрное великолепие обеспечивалось системой бетонированных каналов общей протяженностью семьсот миль. Они подавали воду из Ваальского водохранилища — огромной речной запруды площадью в шестьдесят квадратных миль и глубиной достаточной для прохождения такого судна, как океанский лайнер «Куин Мэри». Окрестности Кристианы служат наглядным доказательством того, что грамотная система ирригации способна превратить бесплодную пустыню в сады Эдема.

Африку принято называть землей контрастов. Вот уж воистину разительный контраст между несчастной, изнывающей от засухи землей, где кучка одержимых людей роется в грязи в поисках алмазов, и этой благородной равниной, демонстрирующей благодарную реакцию Природы на разумное и бережное вмешательство Человека.

Если отправиться из Блумхофа на восток, то вы долгое время будете ехать по плоской равнине с неизменными очертаниями: мили и мили пожухлой травы и засохшего маиса, невысокие одиночные холмы и сонные деревушки в окружении эвкалиптовых деревьев. Наиболее существенная деталь пейзажа — дорога, по которой вы едете. Бесконечной полосой она тянется по бушу и теряется за горизонтом.

Дорога чаще всего пустынная, лишь иногда вдалеке появляется фермерская повозка, запряженная мулом; она проезжает, оставляя после себя облако красной пыли.

А затем вы неожиданно попадаете в деревушку, наполненную веселым перестуком плотницких молотков. Не составляет труда установить источник шума: целая толпа рабочих ползает по лестницам и козлам вокруг жалкой лачуги с громким названием «Коммерческий отель». Эта атмосфера радостного оживления и подъема характерна для всего местечка. На деревенской лужайке (или аутспане, как здесь говорят) расположился вполне современный офис по продаже земельной собственности. На стоянке перед гостиницей в ряд стоят дорогие автомобили, из дверей выходят не обычные фермеры, заглянувшие пропустить стаканчик-другой перед обедом, а люди в деловых костюмах, журналисты, которых всегда можно различить за версту, и фотокорреспонденты. Вы перестаете удивляться, когда узнаете имя деревушки. Это Одендалсруст — центр нового золотого месторождения, открытого в Свободном государстве. Еще несколько месяцев назад никто и не слышал о населенном пункте с таким названием, а теперь имя это не сходит с первых страниц мировой прессы и поминается на всех фондовых биржах. Одендалсруст — прекрасная иллюстрация темы «деревенский парень добился успеха в жизни», и как всякий счастливчик, город искренне радуется своему успеху. Улыбки цветут на всех (или почти на всех) лицах. Даже древний старичок, привычно устроившийся в уголке, и тот уже, похоже, подсчитывает будущие прибыли. Что тогда говорить о молодом человеке из местного магазинчика: уж он-то точно видит себя во главе нового «Статтафорда»!

Люди расхаживают туда и сюда по Одендалсрусту и смотрят на старую деревушку новыми глазами. На месте жалких лачуг им видятся бетонные небоскребы. В мечтах по пыльной деревенской дороге бегают сверкающие трамваи и современные автомобили. Глядя, как к деревне подъезжают тяжелые самосвалы с горнодобывающим оборудованием, все наверняка вспоминают историю чудесного превращения Йоханнесбурга. Это сравнение не единожды всплывает в разговорах, ибо Одендалсруст посетила та же самая добрая (или злая, если угодно) фея, что и в Кимберли или на Ранде.

Иногда в газетах печатают заметки о людях, неожиданно выигравших на тотализаторе и в мгновение ока разбогатевших. Помните их счастливые и слегка ошалевшие лица? А здесь то же самое произошло с целой деревней! Некоторые жители поспешили воспользоваться ситуацией и продали свои земли за десятки тысяч фунтов, другие же пока выжидают в надежде сорвать больший куш.

Я заглянул в крошечный гостиничный бар, битком забитый шумными уитлендерами в городской одежде. Хозяин бара — молодой немец в рубашке с закатанными рукавами — едва успевал принимать заказы. А вокруг шумела стройка — ведь гостиница (простите, «Коммерческий отель») должна была соответствовать новому имиджу Одендалсруста, — и в прорехах в стене то и дело мелькали бесстрастные лица чернокожих рабочих. От сидевшего рядом мужчины я узнал, что хозяин гостиницы отверг предложение продать заведение за сто тысяч фунтов.

— Эх-ма! — с завистью вздохнул мой собеседник. — Мне бы кто такое предложил!

Я узнал, что Одендалом звали фермера, который всего поколение назад обрабатывал землю в здешних местах. А что касается окончания «-руст» (или «-рест»), то оно имеет отношение к его могиле, которая тоже находится неподалеку.

Зашел я и в офис по продаже недвижимости — тот самый, недавно выстроенный на деревенской лужайке. И хотя пока он представлял собой всего-навсего трех- или четырехкомнатное бунгало, но вполне отражал всю мощь современного мира. Прежде чем пройти внутрь, мне пришлось зарегистрироваться у секретаря, и я слышал, как в соседней комнате вовсю тарахтит печатная машинка. Затем меня принял управляющий офисом. Он развернул передо мной карту района и рассказал, по какой цене идут те или иные участки. У меня возникло ощущение, будто я каким-то таинственным образом совершил путешествие во времени. Ведь нечто подобное случилось и с Йоханнесбургом, Кто сегодня поверит, глядя на его небоскребы и широкие авеню, что каких-нибудь восемьдесят лет назад там был пустынный буш с кучкой палаток и жалких хибарок? Я даже выглянул в окно офиса и мгновенно успокоился: и со мной, и с Одендалсрустом все было в порядке — по пыльной улице как раз гнали стадо мычащих коров. Перспектива превращения в блестящую метрополию пока откладывалась.

Но где же сами золотые прииски? Мне объяснили, что они разбросаны по вельду в трех-четырех милях от городка. Я отправился туда и нашел несколько контор, стоявших посреди знойной степи. Молодой инженер вызвался отвезти меня на шахту № 3, она же рудник Сент-Хелен — место, откуда все начиналось. Прибыв на место, я увидел миниэлектростанцию, надшахтное сооружение, а также толпу потных рабочих у входа в наклонную шахту, чрезвычайно похожую на типовой вход в метро. Золото залегало в четырех сотнях футов под землей.

— Но откуда вы знаете, что оно там есть? — спросил я.

Инженер начал излагать основы геофизики — что-то о буровых скважинах, технике бурения и прочих сложных материях. Из всего сказанного я заключил, что разведка золотоносных слоев производится по тому же принципу, что и снятие пробы со стилтонского сыра. Помните, в те давние благословенные дни, пока еще Король Сыров не превратился в антикварную редкость, мы приходили перед Рождеством в бакалейную лавку и требовали головку стилтона. Лавочник брал в руки тонкий серебряный пробник (зонд по-научному) и осторожно втыкал его в самую середину сыра. Затем извлекал пробник наружу и давал на обследование — вы могли его оглядеть, понюхать, даже попробовать на вкус. Хочется надеяться, что здешнее зондирование оставит по себе такую же добрую память.

Я продолжал свое путешествие по Свободному государству, размышляя о том, что мы живем в век строгой организации. Теперь уже на золотые прииски не съезжаются тысячи старателей со своими лопатами и кирками. Ученые бурят пробные скважины, компании приобретают земельные участки, инженеры строят шахты и набирают персонал. Только один персонаж отсутствует в современной золотой лихорадке — это старатель.

Ферма, на которую я приехал погостить, стояла среди деревьев на невысоком пригорке, а у его подножья протекал ручей. Сразу за ручьем простиралось Свободное государство — протянувшаяся до самого горизонта плоская равнина, кое-где пересекаемая горными отрогами. Необычайно чистый и прозрачный воздух создавал обманчивую иллюзию их близости, хотя на самом деле до ближайших гор было не меньше двадцати миль.

Каждый день после обеда на небе собирались огромные облака, и все разговоры сводились к одному животрепещущему вопросу: будет дождь или нет? Небо на горизонте темнело до тех пор, пока не принимало угрожающе темный цвет индиго. Местами его прорезали ослепительные молнии, они сопровождались глухими раскатами грома. Сидя на веранде, мы наблюдали за тем, как где-то вдалеке темно-фиолетовые небеса разверзаются, изливаясь косым дождем на исстрадавшуюся от долгого зноя землю. Просто невероятно, как день за днем повторялась одна и та же история: гроза начиналась во второй половине дня и проливалась дождем там, сям — где угодно, только не над нами.

Грозы эти могли часами бушевать над Свободным государством, порой они затягивались до поздней ночи. Но всякий раз, проснувшись поутру и выглянув в окошко, я видел над головой безоблачное небо, на котором сияло безмятежное солнце.

Хозяин фермы оказался одним из самых приятных людей, которых я только встречал в Южной Африке (а в этой стране немало приятных людей). Он был настоящим африканером, понимай, талантливым фермером, и при этом — страстным любителем чтения и большим энтузиастом родного языка. Назовем его, скажем, Мастер Ян Бруан. Внешне Мастер Ян тоже был типичным буром: высоким, костистым, с провинциальной манерой одеваться и собственным неопровержимым мнением обо всем на свете. Он в некотором роде удалился от дел, передав управление фермой двум сыновьям, один из которых недавно вернулся с войны. Большую часть дня Мастер Ян величественно восседал в своем любимом кресле на веранде и отдавал распоряжения сыновьям и многочисленным слугам-басуто, которые немедленно повиновались. Второй трон на веранде предназначался для супруги Мастера Яна, женщины с большим чувством юмора и массой неотложных дел по хозяйству. По этой причине она нечасто сиживала на веранде, ее вотчиной являлась кухня и прочие помещения дома. Зато там ее власть была абсолютной и безграничной. Они с Мастером Яном составляли отличный тандем: она правила внутри дома, а он снаружи.

Время от времени Мастер Ян покидал веранду и в сопровождении верного добермана-пинчера (а также своры других собак непонятного происхождения) отправлялся в гараж. Там он садился в свой любимый старый автомобиль и катил вниз с холма. Такие мелочи, как ручей, муравейники и прочие препятствия, его не останавливали — Мастер Ян разъезжал по вельду со скоростью сорок миль в час в поисках антилоп. Найдя небольшое стадо, он пристраивался ему в хвост и получал несказанное удовольствие от наблюдения за животными.

— Нет, вы только посмотрите на них! — кричал он в возбуждении. — Поглядите, как они двигаются! Как склоняют голову на скаку. Ну разве не красавцы?

Накатавшись вволю. Мастер Ян поворачивал к дому. Приблизившись к холму, он со всего размаху влетал в неглубокие воды ручья и с громкими криками «Таласса! Таласса!» форсировал его.

В молодости он близко общался с шотландцами и, от природы обладая выдающимися способностями к подражанию, мастерски имитировал шотландский говор. К тому же его познаниям в области шотландских идиом и сленга мог бы позавидовать любой филолог.

Мастер Ян отлично ладил с детьми. Забавно было сопровождать его в прогулках по вельду и наблюдать, как он общается с двумя мальчиками, проживавшими на ферме. У него были заготовлены истории о каждом животном и птичке, которых мы встречали по пути. Например, увидев возле дороги красноногого чибиса, он начинал напевать:

И оба маленьких мальчика тут же радостно горланили на два голоса:

Но Ян оставался недоволен их манерой исполнения.

— Нет, нет! — восклицал он в притворном ужасе. — Это совсем не похоже на чибиса. Вы только поглядите на него! Какой он аккуратный и благовоспитанный! Как осторожно переступает с одной ножки на другую, как чопорно кивает вам головкой. Ты, Пит, и ты, Ханс — вы оба орете, как противные маленькие мальчишки. Маленький чибис так не разговаривает! Он говорит вот так…

И, возвысив голос, старик изображал тоненькое воркование чибиса: «Basie, basie, rooi beentije!» Оба мальчика — вместо того чтобы засмеяться — вдруг благоговейно замолкали и, подталкивая друг друга локтями, указывали на птичку: та кланялась и кивала головкой, словно соглашаясь с Мастером Яном.

Мы шли дальше и наталкивались на цесарку (тарентаал, как называл ее Мастер Ян на африкаанс), которая при нашем появлении пыталась скрыться в зарослях маиса. При этом она так быстро семенила своими ножками, что двигалась гладко, словно катилась на колесиках. Жарким полднем, когда гроза еще только раздумывала, начинаться ей или нет, на земле была видна каждая трещинка, каждая дырочка, и в том числе многочисленные норки ящериц — больших любительниц греться на солнышке. Из каждой такой норки высовывалась змееподобная головка. Ян называл их оу’фолк, и мальчики послушно повторяли за ним: «Оу’фолк». Затем они устраивали соревнование: проверяли, кто сможет ближе подобраться к юрким животным, прежде чем те успеют скрыться под землей. Мы прислушивались к возмущенному хриплому клекоту корхаана, который спешил оповестить весь вельд о нашем приближении. А затем мы поворачивали домой и успевали подойти к ручью как раз в тот миг, когда цапля тяжело взмывала в воздух, расправив голубые крылья, а зимородок низко пролетал над самой водой. Затем с небес падали первые теплые капли дождя. Они скатывались с засохших кукурузных листьев, подобно маленьким капелькам ртути. Тут уж мы со всех ног припускали по склону пригорка, чтобы, добравшись, услышать строгий женский голос, который выговаривал Мастеру Яну: «Нет, вы только посмотрите на них! Интересно, что ты делал с этими мальчишками? Они выглядят еще грязнее, чем обычно!»

Здесь рано ложатся и рано встают. Как правило, мы отправляемся спать в девять вечера, а поднимаемся на заре — не позднее пяти утра. Обычно с наступлением темноты собаки занимают круговую оборону вокруг фермы, а парочка устраивается на ночлег прямо под моим окном. Где-то около двух часов ночи в вельде случается какой-то шум, и все собаки с громким лаем немедленно устремляются туда. Я поднимаюсь с постели и выглядываю в окно. Вельд стоит молчаливый и неподвижный в серебряном свете луны, надворные постройки прячутся в глубокой тени, а контуры деревьев кажутся вырезанными из черной бархатной бумаги. Южноафриканские сторожевые собаки — это прирожденные полицейские. Я вообще не понимаю, как у кого-то хватает смелости приближаться к ферме после того, как стемнеет.

В пять утра встает солнце. Достаточно взглянуть на безоблачное небо, чтобы понять: нас ожидает еще один сухой и жаркий день. Чернокожие девушки басуто медленно движутся по двору с молочными ведрами на головах. Они подходят к зданию кухни и скрываются за углом. Осталось подождать совсем чуть-чуть, и настанет миг, который я люблю больше всего. Вот раздается шлепанье босых пяток по прохладному кафелю, а вслед за этим осторожный стук в мою дверь. Появляется Ян в домашнем халате, с собой он несет кофейный поднос и коробку с сигаретами. Нам предстоят полчаса упоительных литературных экзерсисов. Как правило, Ян начинает день с цитаты. Это может быть Гораций, или Вергилий, или даже Вордсворт. Поставив поднос с чашками на стол, он садится в изножье моей кровати и произносит с самым серьезным видом:

— Как там дальше? В детстве я изучал по этой книжке английский язык — она называлась «Английский для начинающих»! Ах, как я хорошо помню те уроки! Мы, маленькие буры, должны были встать и хором декламировать стихотворение. Мы повторяли его снова и снова, пока каждое слово навечно не впечатывалось в нашу память.

Я спросил его, почему он не надевает по утрам шлепанцы. Мой вопрос, казалось, доставил ему удовольствие.

— Очень важно, — начал объяснять мне Мастер Ян, — в начале дня зарядить свое тело электричеством! Каждый человек должен с утра пораньше походить босиком по земле. Вы разве не слышали об этом? Ex Africa semper aliquid novi!

Прикурив сигарету, он продолжил:

— Маргаритки цветут на газоне, в небе жаворонок поет, верный колли дремлет на пледе, ну а жизнь все мимо идет. Боже мой, как давно это было! Как будто голос из прошлого… Я знаю, что такое «плед» (заметьте, я не произношу плэд, как многие), но объясните мне, пожалуйста, что такое «маргаритки» и что такое «колли»?

Затем Мастер Ян переходит к обсуждению иных тем. Это может быть национальная проблема, или положение дел в России, или какой-нибудь поступок доктора Малана, или цитата из фельдмаршала Смэтса, или в конце концов будущее Южной Африки. Но о чем бы ни говорил этот человек, я слушаю его с неослабевающим интересом. Он так много всего знает и так хорошо излагает свои мысли!

Как-то раз он сказал:

— В пору, когда я был еще совсем маленьким мальчиком, все боялись, что буры начинают забывать родной язык. Затем — простите мне маленькую шутку — доктор Джеймсон дал нам хорошего пинка, и событие это (само по себе печальное) сослужило добрую службу языку африкаанс — стало, так сказать, начальным посылом к его возрождению. Это, пожалуй, всем известно. Но есть кое-что, о чем европейцы не догадываются, впрочем, как и многие южноафриканцы английского происхождения. Дело в том, что в последние сорок лет африкаанс развивался так быстро, что уже вполне может конкурировать с английским языком в качестве средства выражения мыслей. Мне так жаль, что вы не понимаете африкаанс, все мои истории звучат гораздо лучше на этом языке. Он более прямой и рационализированный, что ли… В некотором смысле он похож на американский английский.

Вот вы мне скажите, что известно европейцам о языке простых и грубых буров? Ничего! А я не исключаю, что когда-нибудь африкаанс будут изучать в европейских университетах. Ex Africa!.. Должен сказать, что нынешний африкаанс очень сильно отличается от тааля — того диалекта, на котором раньше говорили сельские буры. Примерно так же, как современный английский от языка Чосера. На мой взгляд, то, что произошло на наших глазах с африкаанс — как он вырос, окреп и превратился в первоклассный литературный язык, — самое интересное событие в истории Южной Африки. В процессе своего развития африкаанс поглощал все литературные витамины, какие только существовали в мире. Отсюда и такой бурный рост: за какие-то пятьдесят лет африкаанс проделал путь, для которого английскому языку потребовалось много столетий. Правда, сейчас и времена другие! Если английский ехал на бычьей повозке, то африкаанс несется на воздушном лайнере!

Наш язык, как губка, впитывал то, что создавалось другими народами. В его идиомах отражены все лучшие мысли английской, голландской и немецкой литературы. Причем африкаанс не просто накапливал чужие богатства, но и творчески их перерабатывал — излагал более простым языком и, тем самым, способствовал популяризации. Чтобы пояснить свою мысль, я, с вашего позволения, прибегну к образному сравнению. Скажем так: африкаанс взял прямую ветвь знаний, отсек от нее все лишнее — торчащие корни, боковые побеги; то, что осталось, очистил от коры, ошкурил, отполировал и получил отличный, очень удобный для использования посох. Надеюсь, мне удалось донести до вас свою мысль. Вы спросите, есть ли поэтика в нашем языке? О да… Послушайте хотя бы «Равнины» Яна Селлье, нашего величайшего поэта.

Ek slaap in die rus van die eeuwe gesus,

Ongesien, ongehoor,

En dof en loom in my sonnerdroom

Ongewek, ongestoor…[3]

Ну разве не прекрасно звучит! И скажите, размер стиха не напоминает вам «Облако» Шелли? Но что это я так разболтался?.. Кофе у нас с вами кончился, придется идти на камбуз!

Однако по дороге Мастер Ян останавливается и говорит:

— Вот тоже интересное слово! Как известно, мы, голландцы — нация моряков. Приплыв в Африку мы, так сказать, повернулись спиной к морю и превратились в фермеров. Но тем не менее до сих пор называем свои кухни словечком «камбуз», каким пользовались в семнадцатом веке на кораблях Голландской Ост-Индской компании! И это не единственное выражение, доставшееся нам в наследство от мореходного прошлого. Например, если что-то особо удается — танец какой-нибудь или вечеринка, — то мы говорим: «Гуд афгелуп!», что в переводе означает «хорошо пошел!» В оригинале это звучало как «гуд ван стапел луп», то есть «хорошо пошел со стапелей» — выражение из лексикона голландских корабелов. Естественно, для здешних фермеров слово «стапеля» угратило значение, а потому исчезло из оборота. Вот и получилась усеченная фраза. Ну, ладно, довольно разговоров. Пойдемте-ка лучше на кухню, попробуем разжиться кофе…

Кухня в этот ранний час, когда Ян шлепает по дому босиком, представляет собой интересное зрелище. Пухлая чернокожая матрона разводит огонь в печи. Скоро здесь вовсю будет кипеть чайник. Две-три молодые девушки басуто сидят на полу в ожидании хозяйки. С появлением миссис Бруин вся сцена оживет и придет в движение. Пока же мы спокойно наливаем себе кофе и выходим на веранду. Нет ничего приятнее, чем сидеть на солнышке с чашечкой кофе и наблюдать, как просыпается жизнь на ферме и в вельде.

Если говорить о повседневной жизни в Свободном государстве, то главными ее достопримечательностями являются ступ (или веранда) и ворота. Сначала давайте поговорим о веранде. Голландцы любили строить в старину высокие дома — так, чтобы к входной двери вела длинная каменная лестница. На самом верху ее делалась небольшая площадка, а на ней обязательно устанавливали скамеечку. Так приятно сидеть на крылечке своего дома и смотреть на проплывающие по каналам корабли и баржи. Перебравшись в Южную Африку, голландцы прихватили с собой и любимую скамеечку. Позже она отправилась вместе с бурами в долгий трек по диким степям и стала неотъемлемой частью быта. И хотя фермы здесь в основном одноэтажные и длинных лестниц (ступс) не осталось и в помине, но вот место, где можно посидеть в сумерках, по-прежнему называется ступ. С небольшой поправкой: теперь это название распространилось на все огороженное пространство вдоль бурского дома — то, что мы обычно называем верандой.

Приехав на южноафриканскую ферму, надо первым делом выяснить, где именно на ступе располагаются любимые места хозяина и его супруги. Поверьте, это совсем несложно, но очень, очень важно! И следующее, что надо запомнить: никогда, ни при каких обстоятельствах (даже если сами хозяева будут вас сердечно просить) не садитесь на эти места! Для бура его место на ступе в той же мере священно, как для англичанина любимое кресло возле камина. И со стороны гостя будет настоящим святотатством, если он посягнет на этот трон на веранде.

Южноафриканский ступ можно уподобить юту военного корабля. Это место, принадлежащее капитану и его помощнику: здесь они проводят основную массу времени, здесь же принимают посетителей, когда таковые случаются на судне. А еще ступ можно с полным правом назвать своеобразным сельским парламентом: именно на веранде бурского дома собираются, чтобы обсудить последние новости и принять решения по животрепещущим вопросам. И на каждом южноафриканском ступе (а особенно это справедливо в отношении Свободного государства) обязательно присутствует местный политик.

Сидение на веранде (то есть ступинг) стало уже профессией, едва ли не призванием. И я прекрасно понимаю южноафриканцев, ибо чарам ступа очень трудно противиться. Коли вы обзавелись собственным местечком на веранде, то будете возвращаться туда снова и снова. Это все равно что валяться целый день в постели — осознаешь бесцельность такого времяпрепровождения, но ничего с собой поделать не можешь. Стоит только выйти на веранду, и кто-нибудь обязательно предложит чашечку кофе. И вот вы уже сидите в тенечке, смотрите на залитый солнцем двор и не испытываете никакого желания покидать удобное прохладное кресло («Что? Еще одну чашечку? Конечно, с удовольствием»).

Теперь несколько слов о воротах. Нигде (за исключением, может быть, Ирландии) я не видел такого количества разнообразных ворот, как в Свободном государстве. Попробуйте свернуть с главной дороги, и через каждые сто ярдов вам придется останавливаться, дабы сначала открыть, а затем закрыть очередные ворота. Что характерно, все они различной конструкции! Бывают ворота, связанные железной цепью — над ними бьешься, как над запутанной головоломкой. Одни ворота открываются внутрь, другие, наоборот, наружу. Некоторые из них распахиваются от малейшего толчка, но попадаются и упрямые экземпляры, которые надо растаскивать вручную, оставляя глубокую борозду в земле. А еще бывают агрессивные ворота, которые толкают и пихают вас в ответ. Они так и называются — бексландер хек, что приблизительно переводится как «ворота получи-ка-в-зубы».

Как человек, немало поездивший по отдаленным уголкам Южной Африки, могу с уверенностью утверждать: если у вас в кармане завалялся пенни, нет лучшего способа его потратить, нежели бросить кому-либо из босоногих негритят, которые иногда (но, увы, далеко не всегда!) специально дежурят возле ворот в надежде услужить проезжему автомобилисту.

И еще один полезный совет иностранцам. Оказавшись в южноафриканском вельде, избегайте хвастаться своим умением стрелять из ружья. Вас наверняка попросят продемонстрировать это искусство. Дело в том, что буры глубоко веруют — и убежденность эта сформировалась в стародавние времена, еще до англо-бурской войны, — будто ни один англичанин не способен метко стрелять. Разуверять их бесполезно. Поверьте, выйдет себе дороже! Вам дадут винтовку 22-го калибра и отправят гулять по вельду — пока вы не подстрелите цесарку.

Со стороны может показаться, что нет ничего проще. Все равно что выйти во двор птичника и подстрелить парочку индеек. Но если вы попытаетесь реализовать свой план на практике, то очень скоро убедитесь: это безнадежная затея! Птица, которая представляется безоружному человеку такой крупной и неуклюжей, немедленно превращается в практически неуловимую цель, стоит взять в руки винтовку. Цесарки живут в вельде большими стаями и, едва завидев человека с ружьем в руках, в тот же миг исчезают (попросту растворяются!) в ближайших зарослях маиса или любом другом клочке растительности. Причем речь идет не о паническом, беспорядочном бегстве. Нет, вся стая отступает в результате отлично скоординированного маневра — на редкость плавного и стремительного, почти неуловимого для человеческого глаза. Что удивительно, птицы эти отлично знают диапазон дальности винтовки и дробовика.

Если вы возьмете с собой на охоту собаку или мальчишку-помощника, то получите тот же самый результат, только еще быстрее. Цесарки вычислят, в каком направлении вы намереваетесь стрелять, и затем ринутся в строго противоположную сторону. Стремительная волна неуловимых капелек ртути — вот какое сравнение приходит мне в голову, когда я смотрю на стаю улепетывающих цесарок.

Мы с Яном посетили множество соседних ферм. По нашим европейским меркам все они кажутся просто огромными. В дополнение к обычным стадам и отарам многие фермеры держат таких диких животных, как спрингбоки, лиророгие бубалы и антилопы гну. В одном месте я даже увидел небольшое стадо ланей.

Бурский фермер во многих отношениях похож на английского землевладельца восемнадцатого века, и претензии к нему предъявляются те же самые. Здесь по-прежнему царит потомственный принцип владения: многие фермы переходят от отцов к сыновьям, а от тех к внукам. Однако мне доводилось слышать жалобы на то, что современная молодежь не желает жить в вельде и уезжает в большие города.

— То, что было хорошо для моего отца и меня самого, почему-то не подходит моим сыновьям! — ворчал пожилой фермер. — Нынешние молодые люди хотят жить в городах и делать денежки более легким способом.

— Он прав, — подтвердил Ян. — Такого раньше в Южной Африке не было. Сейчас происходит новый трек — молодежь бежит с земли в промышленность, бизнес, коммерцию.

— Я надеялся, что сыновья унаследуют мою ферму, — продолжал жаловаться фермер, — но они не проявили к тому склонности. Один из них государственный чиновник в Претории, у другого швейный бизнес в Порт-Элизабете. Старые идеалы оказались на свалке!

— Ну и правильно! — заявил Ян. — Мы, буры, не должны отставать от жизни и во всем подражать нашим дедам!

Рядом с каждой фермой можно увидеть маленькую деревню басуто, где проживают сельские рабочие вместе со своими женами, детьми, курами, утками и стадами. Я заглядывал во многие хижины, точные копии тех, что мне попадались в Басутоленде. Помимо ежемесячной платы, чернокожих работников обеспечивают бесплатным жильем и топливом; им выделяют участок земли под огород и посадки маиса. Многие фермеры разрешают басуто пользоваться своими племенными животными. Десятник чернокожих имеет собственную лошадь и двуколку. В общем и целом мне показалось, что живется им совсем неплохо. Что же касается взаимоотношений между нанимателя и рабочими, то я бы определил их как отношения белого хозяина и старых семейных слуг.

Меня удивило отсутствие ездовых лошадей на фермах. Вернее, лошадей-то много (я даже видел, как из вельда приходили дикие жеребчики, привлеченные запахом ручных кобыл), но ездили на них только чернокожие.

— Я думал, что у вас тут лошади на каждом шагу, — признался я Яну. — Что случилось со знаменитыми бурскими пони?

— Случился автомобиль, — с улыбкой ответил он. — Нынешние молодые люди не желают ездить верхом. Они все обзавелись машинами и теперь всюду, даже на короткие расстояния, ездят в них. Между нами говоря, если бы сейчас пришлось собирать новые коммандо, они наверняка оказались бы механизированными!

И еще об одном бурском обычае, который, к сожалению, почти полностью изжил себя. Мне рассказывали, что теперь лишь в самых отдаленных уголках вельда (да и то в беднейших семьях) сохранилась милая традиция опсит-керс, то есть посиделок при свечах. Раньше ведь как бывало… Если молодой человек хотел посвататься к девушке, он надевал выходной костюм, садился верхом на коня и отправлялся наносить визит своей избраннице. Внешность юноши — приглаженные волосы, чисто выбритые щеки и лучшие воскресные одежды — достаточно красноречиво говорила о цели посещения. И тогда вся семья удалялась, оставляя молодых людей посидеть при свечах и побеседовать наедине. Если парень нравился девушке, она зажигала длинную свечу и разговор получался долгим — до тех пор, пока не догорит свеча. В противном случае свечка оказывалась короткой, и незадачливый жених понимал, что шансы его невелики.

Интересно, откуда взялся этот обычай? Я спрашивал у голландцев, но они уверили меня, что не слышали о таком. Д. Дж. Ван дер Вен в своей работе, посвященной обрядности голландских крестьян, тоже ни о чем подобном не пишет. Поэтому я был удивлен, обнаружив в книге Э. В. Лукаса «Странник в Голландии» следующий пассаж: «Если молодой человек намеревается посвататься к девушке, он сначала обращается к ее родителям. Если те благосклонно отнеслись к его намерениям, они приглашали юношу провести вечер с их дочерью. Старшее поколение благоразумно удалялось спать и предоставляло молодежи самостоятельно выяснять отношения. Молодой человек приносил с собой пирог (не обязательно имбирный, годился любой), который и выставлял на стол — со словами или без. Если жених глянулся девушке, она клала в камин большой брикет торфа, и парень понимал, что все идет хорошо. Пирог разрезали на части, и встреча проходила в самой романтичной обстановке. Однако если в камин ничего не подкладывали, юноша понимал, что ему здесь не рады. Тогда он забирал пирог и возвращался домой».

Согласитесь, все это очень напоминает бурский обычай, о котором я рассказывал.

— В наши дни, — вздохнул Ян, — прогулки на автомобиле и биоскоп заменили старый добрый опсит-керс.

Как ни грустно признавать, но это действительно так, по крайней мере среди достаточно обеспеченных буров.

Раннее летнее утро. За окном раскинулись безбрежные степи Свободного государства; откуда-то издалека доносится монотонное «ку-ку, ку-ку»; рыжие коровы бредут на выпас в открытый вельд, за каждой тянется по-утреннему длинная тень.

Трава мокрая от обильной росы, ящерицы уже заняли места на порогах норок, ласточки мельтешат над ручьем — ловко пролетают под мостиком и снова взмывают в воздух. Первоочередная задача каждого дня — выгнать быков из крааля, куда их запирают на ночь, и впрячь в плуги. Чернокожие мальчишки-погонщики отворяют ворота крааля и зовут наперебой: «Вурман! Вурман!» и «Асвул!» Услышав свои имена, два крупных быка выдвигаются вперед из общей рыже-коричневой массы. Их бархатные свисающие подгрудки раскачиваются в такт шагам. Быки медленно бредут к плугам.

Южноафриканские плуги с большими бороздными колесами уже стоят наготове, перед каждым из них лежат вытянутые в длину цепи и ярма. В каждый из плугов запрягается связка из четырнадцати быков, следовательно, всего потребуется восемьдесят четыре животных — целое стадо.

Быки знают, чего от них ждут. Более того, животные, которые старше и опытнее, даже знают свое место в упряжках. Я наблюдал за тем, как они себя ведут. Одни с готовностью шагают к рабочему месту, другие ленятся и тянут до последнего, пока погонщики криками «Хой! Хой! Хой!» не поднимут их с места. Короче, обстановка не сильно отличается от той, что обычно царит в человеческих коллективах. Когда последняя связка из четырнадцати быков занимает место возле плуга, мальчишки начинают выстраивать их в соответствии с ролью, которую животное играет в упряжке. Теперь быки стоят попарно — хвостами к плугу, глядя в затылок друг другу. Можно запрягать! Вначале погонщики проходят вдоль упряжки и прикрепляют сыромятный ремень (рим) ко лбу каждого правого быка. Затем вдвоем поднимают деревянное ярмо и кладут на шею первой пары — так, чтобы оно удобно помещалось на загривке, или скофе, животных. Теперь надо взять рим, свободно свисающий с головы правого быка, и прикрепить к рогам левого напарника. И так проделывается семь раз, пока вся команда из четырнадцати животных не окажется запряженной. Только после этого плуг готов к работе.

На первый взгляд кажется удивительным: столько могучих животных требуется, чтобы тащить один маленький плуг! Но дело в том, что летняя засуха скверно сказалась на вельде — земля стала твердой, как камень. Чернокожие погонщики проявляют чудеса расторопности: они бегают туда-сюда, окликая каждое животное по имени, и ловко проделывают привычную работу — прикрепляют римы, устанавливают ярма, поправляют всю упряжь в целом.

У каждого быка есть свое имя, на которое он откликается. Вот они стоят попарно: Стормберг и Асвул; Красавчик и Аппель; Комендант и Солдат; Понтак и Синквас; Вапад и Вигман; Вурман и Карпентер; Вулбард и Свитвельд. Пахарь окидывает последним взглядом упряжку и поднимает с земли длинный кнут. Он на мгновение отклоняется назад, и в воздухе раздается свистящий звук, затем звонкое щелканье.

— Ком! Ком! Ком! — это означает «Пошел!»

Цепи, которые до того свободно провисали, натягиваются; рыжие лобастые головы склоняются к земле; вся упряжка разворачивается влево (быки задевают рогами друг друга, и раздается сухое костяное постукивание — будто шаловливый мальчишка на бегу ведет палкой вдоль ровного штакетника); плуг трогается с места. На фоне упряжки из четырнадцати африкандеров он выглядит смехотворно маленьким и легким.

— Трой! Трой! Трой! — кричит пахарь.

Плуг начинает прокладывать борозду, и видно, что это нелегкое дело. На несколько томительных мгновений лемех застревает в твердой земле. Плуг уже не кажется легкой игрушкой. Напротив, судя по тому, как напрягаются могучие быки, можно подумать, что в нем нескольких тонн веса. Медленно тянется борозда через все поле, в прозрачном утреннем воздухе далеко разносится щелканье кнута и звонкие крики мальчишек:

— Трек, Вигман! Трек! трек! трек!.. Понтак, Понтак! Трек… трек… трек!..

Вот и второй плуг сдвинулся с места, а за ним следующий, и еще один — пока все восемьдесят четыре быка не приступят к работе. Широко расставленные рога на ходу задевают друг о друга — щелк! щелк! — вверх поднимаются клубы красноватой пыли, и над всем этим разносятся звонкие крики погонщиков:

— Трек… трек… Краса-а-вчик!.. Трек!

Я возвращался на ферму, и на подступах к холму меня накрыло облако соблазнительных ароматов: свежевыпеченные булочки, яичница с беконом, кофе…

И теперь настало время поговорить об южноафриканской еде.

Как я уже неоднократно отмечал, высокое и благородное искусство кулинарии высоко ценится в Южной Африке, и всякая женщина старается превзойти саму себя на кухне. Страна эта является родиной некоторых замечательных блюд, и я считаю, что каждый путешественник просто обязан их попробовать. В самом деле, кто же поверит, что вы побывали в Южной Африке, если вы не в состоянии поддержать разговор на такие темы, как боботи, бильтонг, сосатис, мелктерт или мебос (хотя последний уже сродни экзотике).

Начнем с боботи. Эта восхитительная запеканка готовится из рубленого мяса и сушеных абрикосов, особый вкус ей придают приправа карри и лавровый лист. Считается, что название блюда взято из малайского языка. Вполне возможно, ибо рецепт боботи привезли с собой малайские рабы, и в нем сильно ощущается восточное влияние.

Бильтонг — кусочки вяленого мяса, обычно их подают с тостами или просто с хлебом. В качестве основы годится любое мясо — говядина, баранина, оленина или даже мясо страуса. Я пробовал бильтонг, приготовленный из говядины, баранины, мяса куду и спрингбока, и вне всякого сомнения, отдал бы пальму первенства спрингбоку. Как и все жены фермеров, миссис Бруин ежегодно готовит бильтонг. К сожалению, мне не удалось по достоинству оценить ее мастерство, поскольку я приехал в неподходящий сезон (обычно бильтонг готовят в июле, когда нет надоедливых мух).

Но я все равно поинтересовался рецептом приготовления. Итак, берут мясо и нарезают тонкими полосками, затем натирают смесью крупной соли и желтого сахара. Обработанное таким образом мясо складывают в эмалированную посуду (ни в коем случае не в оцинкованную!) и оставляют на 24–28 часов, в зависимости от толщины кусочков. По истечении этого времени мясо достают, протирают хлопчатобумажной салфеткой, смоченной в уксусе, и вывешивают где-нибудь во дворе под навесом — чтобы оградить от прямых солнечных лучей. Висит оно там до тех пор, пока каждый кусочек не высохнет и не провялится. Должным образом приготовленный билътонг может храниться сколь угодно долго.

Сосатис — еще одно малайское слово! — очень вкусное и популярное в Южной Африке блюдо. По сути оно представляет собой местную разновидность шашлыка. В простейшем случае берутся отбивные котлетки из баранины или телятины, обваливаются в сухом карри и жарятся на шампурах над открытым огнем. Если же вы хотите приготовить сосатис по всем правилам, то придется предварительно вымачивать кусочки баранины или свинины в уксусе и вине, обваливать в приправе из кориандра, перца, кукурмы и тамаринда и лишь затем жарить на шампурах. По сути это более изысканная вариация кебаба — широко распространенного на Ближнем Востоке блюда, которое в Турции продается на всех железнодорожных станциях.

Мелктерт представляет собой великолепный пирог с кастардом, ароматизированный миндальной эссенцией. Обычно он готовится из слоеного теста, и ниже я привожу рецепт такого теста. Возьмите фунт муки, смешайте с фунтом масла, добавьте соли, стакан бренди и стакан воды; дальше поступайте, как обычно: складывайте и раскатывайте.

Мебос — не совсем обычное блюдо. Оно тоже наверняка пришло на Кап с Дальнего Востока. Некоторые полагают, что слово «мебос» происходит от арабского «муш-муш», то есть абрикос. Хотя мне более вероятной видится версия, согласно которой название блюда связывают с японским словом «умебоси», обозначающим консервированные сливы. Мебос готовят из спелых абрикосов: фрукты высушивают, солят, а затем засахаривают. В результате они приобретают весьма специфически вкус — тот самый «сладко-соленый», который так любят китайцы. Выходцы из Китая рассказывали мне, что там очень популярны сливы, приготовленные тем же способом, что и мебос. Для меня это служит лишним доказательством того, что сей необычный цукат был завезен в Южную Африку моряками Ост-Индской компании из Китая и Японии.

В незапамятные времена великая река текла через всю Африку на юг и впадала в огромное озеро. Озеро это располагалось примерно там, где сейчас находится месторождение Витватерсранд. Воды реки переносили с собой крупицы золота, вымытые из горных пород. Они осаждались на дне моря, покрывались слоями грязи, земли и песка, которые со временем превратились в сланцы, кварциты и конгломераты. Затем море пересохло, и дно его, содержащее золотоносные слои, обнажилось. В течение многих столетий оно подвергалось различным геологическим деформациям — то вспучивалось горными хребтами, то вновь опускалось. В результате вожделенный золотой сандвич оказался упрятанным в недрах Трансвааля.

— Так-так, — сказала всеведущая Судьба, — предвижу я, что место это может принести в мир множество бед. Припрячу-ка я его от всяких халдеев, вавилонян, финикийцев, египтян, греков и римлян. Пусть пока полежит, отгороженное со всех сторон морями и горами, а с севера еще и защищенное от непрошеного вторжения злыми москитами…

И надо же было такому случиться, чтобы из всех мест на земле именно это — с богатейшими залежами золота — избрали в качестве пастбища для своих быков бурские фермеры! Ведь, если помните, они затеяли Великий Трек для того, чтобы сбежать от ненавистной цивилизации и укрыться в каком-нибудь тихом, спокойном месте. Вот она, ирония судьбы! Земля Обетованная неожиданно обернулась легендарным Эльдорадо, где о покое оставалось лишь мечтать. Ибо здесь, в Трансваале, земные недра разверзлись и выпустили одного из самых беспокойных и могущественных демонов современности — Золото!

Йоханнесбург представляет собой огромный город с шумными улицами и небоскребами, с крупными компаниями и целыми кварталами гостиниц, с трамваями, неоновыми огнями, модными магазинами и тысячами лимузинов, за рулем которых сидят люди без жалости (или без тормозов, что по большому счету одно и то же). В конце многих улиц возвышается сверкающие на солнце золотые пирамиды. Это отвалы золотых шахт.

Вернее сказать, золотыми они кажутся лишь при определенном освещении. Но и этого хватает детям, чтобы всерьез поверить в утверждение, будто город построен на золотой пыли. Затем солнце зайдет за тучи, лучи его будут падать под другим углом, и золотые пирамиды превратятся в грязно-белые, серые, порой почти голубые. Ранним вечером отвалы эти явственно выделяются на фоне прозрачного неба — видна каждая эрозийная складка на их склонах. Наверное, корнуолльские горняки, которые приехали в Йоханнесбург поколение назад, не раз глядели на них и вспоминали каолиновые отвалы, которые украшают окрестности Сент-Освелла.

Эти отвалы являются визитной карточкой Йоханнесбурга. Они компенсируют недостаток архитектурных достопримечательностей, которым страдает город. Для Йоханнесбурга они играют ту же роль, что и собор Святого Павла для Лондона, Столовая гора для Кейптауна и Акрополь для Афин. Они видны отовсюду и неотвратимо притягивают взгляд прохожих, являясь как бы символом города, его настоящим гербом.

Что больше всего удивляет в Йоханнесбурге, так это его молодость, я бы даже сказал, юность. Каких-нибудь шестьдесят лет назад здесь не было ничего, кроме голой безлесной пустыни с кучкой грязных палаток. Еще и сейчас живы люди того поколения, что укладывалось спать под холщовыми навесами. Если зайдете в музей истории страны, расположенный на верхнем этаже Центральной библиотеки, то сможете по фотографиям проследить недолгую историю города. В 1886 году на месте Йоханнесбурга стояло около пятидесяти убогих палаток, три года спустя их количество слегка увеличилось, и к ним добавилось несколько жестяных навесов. На фотографиях тех лет мы видим бычьи повозки на пыльных проселочных дорогах, а рядом с ними толпы мужчин в котелках — это вновь прибывшие шахтеры (судя по всему, женщин в ту пору здесь почти не было). Так выглядел Йоханнесбург шестьдесят лет назад.

Мое внимание привлекли толпы на улицах города. Они в равной степени состояли из белых и чернокожих. Здесь можно увидеть представителей туземных племен, англичан, африканеров, евреев, латинян — и все живут более или менее изолированными сообществами. Эксперимента ради можно зайти подряд в несколько магазинов на улице. В одном вас будет обслуживать шотландец, в другом еврей, в третьем ирландец или грек и так далее. Чернокожий мальчишка продает газеты на улице, а пожилой басуто, чьи предки наверняка размахивали ассегаями, распахнет перед вами двери гостиничного лифта. Пожалуй, мир не видел более космополитичного города со времен Древнего Рима.

Я взял такси возле Центрального почтамта и попросил водителя повозить меня по городу. Он оказался язвительным англичанином, приехавшим в Африку двадцать лет назад. Всякий раз, как мы останавливались в уличной пробке, водитель оборачивался, чтобы выдать очередную порцию сведений (как правило, мрачного свойства).

— Позавчера здесь случилось убийство, — рассказывал он, указывая на перекресток. — Ужасно, правда? Да, все эти местные. Мы называем их амалаита, хулиганы, бандиты. Кстати, не вздумайте вечерами гулять по улицам! Иначе непременно настучат по башке!

В следующую остановку водитель снова обернулся:

— Нецивилизованные — вот как бы я их определил. Вы выдели заметку в газетах о парне с девушкой, которых прошлой ночью убили прямо в их машине? То-то и оно! Я же говорю, это небезопасный город… и с каждым годом все хуже. Если у вас будет время, съездите, взгляните на поселки местных. Сами увидите: нет ничего страшнее, чем оторвавшиеся от своего племени черные. А их здесь тысячи! В этом наша беда…

Через десять минут снова вынужденная остановка.

— Нет вы только посмотрите на них! — проворчал он, презрительно кивая в сторону гуляющей толпы. — Просто рай для белых женщин! И ни одна из них никогда в жизни не работала!

В компании с этим беспощадным критиком я доехал до окраин Йоханнесбурга, которые показались мне даже интереснее, чем сам город. То, что раньше было засушливым, голым вельдом, ныне превратилось в сплошные сады — каждый домик стоял в окружении фруктовых деревьев. Это, так сказать, внутренние окраины, за ними шли внешние пригороды. А затем маршрутные автобусы покидали пределы города и устремлялись к цепочке городков-спутников. Ничто так красноречиво не свидетельствует об уровне благосостояния Йоханнесбурга, как эти городки. Достаточно заглянуть хотя бы в Хоутон, где фешенебельные виллы оккупировали горные склоны. Все дома чрезвычайно живописные, каждый выдержан в своем стиле — испанском колониальном, капско-голландском, тюдоровском, или том, что мистер Осберт Ланкастер назвал «Бруэрской готикой», — и каждый обладает собственным гаражом, садом и воротами, возле которых вечно прохлаждается пара-тройка чернокожих мальчишек из числа домашних слуг.

— Представляете, сколько стоит такая вилла? — возмущенным тоном спросил мой водитель. — Двадцать тысяч соверенов!

В лучах яркого солнца пригороды Йоханнесбурга напоминали калифорнийское побережье. И я знал наверняка, что за ажурными коваными оградами течет легкая и приятная жизнь. Она подразумевает цветущий кустарник, тенистые перголы, плавательные бассейны с изумрудной водой и целый штат безмолвной чернокожей прислуги в безупречно белых костюмах.

Полагаю, жить в Йоханнесбурге было бы невыносимо, если бы город не располагался на высоте шесть тысяч футов над уровнем моря (то есть на две тысячи выше Бен-Невиса). Однако на такой высоте даже палящее тропическое солнце становится неопасным, или по крайней мере вполне терпимым. Забавно думать, что, когда йоханнесбургские шахтеры спускаются на глубину шесть тысяч футов, они как раз оказываются на уровне Столовой бухты.

Порой на Йоханнесбург налетает неожиданный шторм, и тогда полуденный зной сменяется дождем или даже градом. Градины размером с грецкий орех способны поранить человека или животное и пробить черепичную крышу. Как-то раз я стал свидетелем подобного катаклизма, и слава богу, что он захватил меня в гостинице, а не на дороге. Глядя на толстый слой льда на моем подоконнике, я с трудом мог поверить, что всего несколько секунд назад наслаждался теплым январским деньком.

Йоханнесбург — один из самых шумных городов на свете. Объясняется это не только большим количеством мощных автомобилей, каждый из которых снабжен пронзительным клаксоном, но и обилием черных жителей.

А эта публика никогда не разговаривает вполголоса. По крайней мере так обстоит дело на улицах Йоханнесбурга: все туземцы говорят, смеются и поют на пределе своих вокальных возможностей. А поскольку большинство отелей располагается в самом центре этого гвалта, то заснуть в Йоханнесбурге не так-то просто. Ближе к полуночи шум на улицах немного стихает, однако в пять утра возобновляется с новой силой и в новой тональности: теперь кажется, будто кто-то забрался на крышу и оттуда швыряет консервными банками прямо в гущу веселящейся толпы. Заинтригованный я выглянул в окно и увидел, что это всего-навсего йоханнесбургские мусорщики опорожняют уличные урны.

Вы получите незабываемые впечатления, если проедете шестьдесят миль по Ранду — от преуспевающего Крюгерсдорпа на западе до Спрингса на востоке — и собственными глазами увидите отвалы, надшахтные здания и жилые поселки. Все эти маленькие горняцкие городки образуют как бы золотую цепь вокруг огромного медальона Йоханнесбурга. Ранд представляет собой единый золотоносный организм и в этом отношении напоминает каменноугольную долину Ронты в Южном Уэльсе.

А ведь шестьдесят с небольшим лет назад — как раз перед тем как здесь нашли золото — Витватерсранд представлял собой пустынную территорию, на которой едва ли насчитывалось десятка полтора ферм. Кучка неисправимых оптимистов бродила по горам и вручную долбила скалы, собирая образцы. Тогда за всю эту землю вместе с фермами никто не дал бы больше десяти тысяч фунтов, и трудно было поверить, что скоро она будет стоить миллионы. В 1886 году здесь нашли золото. Ранд официально объявили золотоносным районом, и тут же из Кимберли понаехали воротилы алмазного бизнеса и начали скупать землю у фермеров. Платили от нескольких тысяч до десятков тысяч фунтов (насколько я знаю, максимальная выплаченная сумма составила семьдесят тысяч фунтов). Но даже если бы платили вдвое больше, то и тогда бы не прогадали, ведь будущие прибыли исчислялись миллионами.

Для примера скажу, что одна из компаний, потратившая двадцать тысяч фунтов на приобретение земли, за первые же пять лет разработки месторождения добыла золота почти на два с половиной миллиона. Известно, что Сесил Родс (который, конечно же, не остался в стороне от подобного мероприятия) ежегодно получал доход в четыреста тысяч фунтов от своих инвестиций в Ранде.

Некоторые из владельцев земли пожелали получить плату в золоте. Рассказывают, будто Родс за раз выложил одному капризному продавцу двадцать тысяч золотых соверенов.

Как пишет мистер Ч. Д. Леруа в своей книге «Первопроходцы и спортсмены Южной Африки», многие из старых фермеров сумели весьма грамотно распорядиться внезапно свалившимся на них богатством. Например, один из них — почтенный вуртреккер по имени Виллем Принслоо — выручил за свою ферму сто тридцать тысяч фунтов. Он положил денежки в йоханнесбургский банк «Стандард» и жил припеваючи до тех пор, пока не услышал о крахе одного из капских банков. Тогда оом Виллем запряг быков в старенький вагон и поехал за семьдесят миль в Йоханнесбург. Здесь Принслоо предстал перед управляющим банком и потребовал вернуть ему деньги. Надо сказать, что роста в нем было шесть футов восемь дюймов, а уж чисто бурского упрямства выше головы. Управляющий и так и сяк пытался его уговорить, но Принслоо оставался непреклонен — он желает получить свои деньги обратно, и точка! В конце концов все состояние упаковали в холщовые мешки по тысяче фунтов каждый, счастливый владелец загрузил их в вагон и повез на ферму.

Принслоо хранил деньги в огромном сундуке. А чтобы обезопаситься от ограбления, установил по всему дому винтовки и тяжелые ружья для охоты на слонов. По воспоминаниям очевидца, однажды к нему заглянул взрослый сын, который как раз собирался ехать в Преторию.

— У тебя достаточно денег? — поинтересовался Принслоо.

— Да, отец.

— Тебе может понадобиться больше.

— Нет, отец, я думаю хватит того, что есть.

— Я сказал, тебе может понадобиться больше, — проворчал старый фермер, направляясь к заветному сундуку, где хранились сто тридцать тысяч фунтов. Он зачерпнул золотые соверены обеими пригоршнями и, не считая, высыпал их в сумку сына.

Серьезная проблема встала перед Принслоо с наступлением зимы, когда пришло время перегонять стада в нижний вельд. Не потащишь же с собой полный вагон золота! После долгих и мучительных размышлений Принслоо снова решил воспользоваться услугами банка. Однако хранить деньги обычным образом он наотрез отказался. Вместо того фермер абонировал одно из помещений хранилища (предварительно убедившись, что стены и замки прочные) и поместил туда свои сокровища. Упрямый бур три года аккуратно вносил плату за хранение золота, но сделал все по-своему!

Подумать только, какие удивительные приключения выпали на долю старых фермеров из Ранда! Принслоо был только рад продать свою ферму и отправиться в трек подальше от этих шахт, горняцких поселков, дыма, шума — то есть хаоса, который он ненавидел больше всего на свете. Он уехал в поисках тихого, спокойного места, и куда же, по-вашему, насмешница-судьба привела старого бура? В окрестности нынешней Претории, то есть в самый центр разразившейся «алмазной лихорадки». Именно здесь был найден Куллинан, и здесь же вырос первый алмазный прииск под названием «Премьер»!

В Йоханнесбурге скучать не пришлось. Я осмотрел множество интересных заведений, в числе которых замечательный англиканский собор, художественная галерея, здание железнодорожной станции, по виду напоминающее огромную мечеть, и похожее на византийскую базилику здание фондовой биржи. Магистратский суд порадовал меня двумя чудесными фресками Колина Джилла, а городская больница показалась самой большой и современной больницей в мире.

В Витватерсрандском университете мне продемонстрировали португальский крест, возведенный еще в пятнадцатом веке Бартоломеу Диашем. Наверняка это самая древняя европейская реликвия в стране. Крест был найден на Капе, в песчаных дюнах Кваай-Хука. Он оказался расколотым на пять тысяч частей, и его пришлось собирать, как разрезную головоломку. Среди доисторических экспонатов музея я увидел кости, которые, по мнению антропологов, могли принадлежать первому человеку на Земле. Данную точку зрения отстаивает, в частности, профессор Роберт Брум, главный южноафриканский эксперт в области антропологии (родился он, между прочим, в шотландском Пэйсли). Профессор привлек внимание мировой общественности, объявив Африку колыбелью человеческой цивилизации. Рассматривая африканское «недостающее звено», я пришел к выводу, что это было существо с длинным носом и едва наметившимся лбом. Короче, оно вполне могло соревноваться в уродстве со знаменитым Пилтдаунским человеком.

Причудливо выглядит район Йоханнесбурга, облюбованный чернокожими рабочими шахт. Подобно тому, как моряки лондонских доков редко заходят на запад дальше Олдгейт Памп, так и здешние шахтеры избегают показываться на центральных улицах Йоханнесбурга, вполне довольствуясь ближайшими к их жилью кварталами. Субботним вечером здесь можно наблюдать забавную картинку: какой-нибудь молодой африканец, одетый по последней европейской моде (в его понимании!), позирует уличному фотографу на фоне намалеванного на листе картона герцогского дворца.

А самым живописным местом в Йоханнесбурге является так называемый Май-май базар, куда чернокожие рабочие приходят в выходной день сделать необходимые покупки и выпить «кафрского пива» государственного разлива. Это огромная площадь, запруженная крошечными африканскими лавочками и мастерскими. По виду она напоминает восточный базар, но торговец-банту — в отличие от своих арабских и египетских коллег — проявляет гораздо больше серьезности и достоинства. Как бы ему ни хотелось продать товар, он никогда не станет хватать покупателя за рукав и тянуть к прилавку! Белые сюда обычно не заглядывают, хотя никто им не препятствует. Я на собственном опыте убедился, что можно часами ходить по базару и ни разу не столкнуться с проявлением грубости или враждебности.

Здесь можно встретить представителей всех основных племен банту, прежде виденных мною в национальных резерватах. Некоторое время я развлекался тем, что отыскивал и распознавал знакомые черты. Однако место это примечательно еще и тем, что дает возможность познакомиться с национальными промыслами коренных жителей Африки. Хотя я проехал сотни миль по исконным территориям банту, но лишь на базаре впервые увидел процесс изготовления кожаных, деревянных и металлических поделок. Я заходил в различные мастерские, и везде мне были рады. Чернокожие мастера с радостью и готовностью демонстрировали, как делаются блестящие кожаные пояса с металлическими заклепками, столь любимые парнями с приисков, и расписные деревянные сундучки, в которых те увозят свои пожитки по истечении срока контракта.

В дополнение к торговым рядам на базаре имеется еще Харли-стрит, на которой продается вся южноафриканская фармакопея. Здесь можно купить обезьяньи черепа, кусочки кожи питона и гадюки, зубы бабуина, сушеные тушки лягушек и дикобразов, заячьи лапки, орлиные и страусиные яйца. Местные аптекари — владельцы лавок — выращивают в горшках и выставляют на продажу наиболее распространенные лечебные травы.

Прогуливаясь по базару, я обнаружил лавочки, где можно приобрести (целиком и в розницу) традиционный костюм воина-зулуса. Там я нашел и воротники из леопардовой шкуры, и килты из обезьяньих хвостов, и подвязки, сплетенные из бычьего волоса. Были даже боевые щиты и миниатюрные ассегаи. Все эти предметы обычно скупают чернокожие рабочие с рудников для своих традиционных плясок, которые по воскресеньям устраивают в общежитиях.

Наверное, я не открою секрета, если скажу, что один и тот же город может выглядеть совершенно по-разному в зависимости от вашего образа жизни. Одно дело, когда вы живете в лучшем отеле города и разъезжаете на арендованной машине, и совсем другое — если ежедневно приходится толкаться в подземке, автобусах и трамваях.

Желая расширить кругозор, я провел весьма поучительный вечер с «белыми нищими». Дело происходило в одном из промышленных районов Йоханнесбурга, где контуры города на фоне закатного неба выглядят американской рекламой стали и бетона.

Люди здесь устраиваются, как могут. Одни живут в заброшенных особняках. Эти старые дома с колоннами, со стен которых осыпается штукатурка, когда-то принадлежали преуспевающим банкирам и промышленным магнатам. Другие предпочитают селиться в многоквартирных трущобах, в которых стоит неизбывный запах грязного белья и гниющей капусты. Состояние этих зданий немногим лучше: окна выбиты, а лестничные перила местами сломаны. Светловолосые дети играют в бетонированных дворах-колодцах и гоняются друг' за другом по длинным железным лестницам. Я был немало удивлен, увидев, как из одной такой квартиры вышла чернокожая служанка и стала развешивать на веревках выстиранное белье. Выходит, «белые нищие» не настолько бедны, чтобы отказываться от былых аристократических замашек!

Я долго беседовал с женщиной, которая называла своего отца «солдатом королевы Виктории» — из этого я могу сделать вывод, что он был из англичан. Мать же моей собеседницы происходила из семьи африканеров. Мы сидели при свечах, поскольку электричество в доме отсутствовало. Однако комната выглядела чистой и опрятной (позже выяснилось, что и у этой женщины — при всей ее бедности — есть приходящая служанка). Хозяин семейства трудился на кондитерской фабрике и зарабатывал четыре фунта в неделю. В семье было несколько детей, мальчиков и девочек. Я узнал, что девочкам вообще запрещается выходить из дома после наступления темноты. Мальчики обладали большей свободой, но все равно женщина ужасно беспокоилась за своих сыновей: как бы они ненароком не ввязались в случайную драку с цветными. Она пожаловалась, что те постепенно внедряются в их район.

В остальных семьях я видел примерно то же самое: отчаянная нужда и героические попытки сохранить достоинство. Многие их них весьма саркастически отзывались о Городе Золота. И все не любили черных. По сравнению с этими людьми самые фанатичные негрофобы выглядели благодушными либералами.

Вскорости после того я посетил «черные районы» в Пиммвилле, Орландо и Софиатауне — это маленькие городки, до которых легко можно добраться на электричке. Население их составляют тысячи чернокожих, большая часть из которых появилась уже в послевоенные годы. Поскольку новых домов здесь не строят, старые буквально трещат по швам. Перенаселенность этих районов достигает угрожающих размеров. Я уже не говорю об ужасающих условиях, в которых вынуждены жить чернокожие. Особенно худо обстоят дела в Шанти-Тауне: здесь люди ютятся в совершенно невообразимых хибарах, кое-как слепленных из жести, картона и тряпок.

В наше время многие политики сетуют на возросший уровень преступности в Ранде. Я думаю, причина кроется в перенаселенности «черных районов» и скверных условиях существования. Это большая проблема для государства, и, к сожалению, не видно, кто бы взялся ее разрешить. В некотором смысле здешние трущобы похожи на аналогичные европейские поселения — то же самое смешение хорошего и дурного, человеческих добродетелей и пороков. Но, увы, между ними существует разница, и весьма важная. Если обитатели европейских трущоб живут все же на родной почве и у них остается хоть какая-то возможность выкарабкаться наверх, то здешние бедолаги как бы провалились меж двух цивилизаций. И ни одна из них не приемлет этих несчастных!

Мне удалось побеседовать со сравнительно образованными африканцами (большей частью это выпускники Лавдейла и других миссионерских школ). Все они жаловались на «цветной барьер»; на пропускную систему, согласно которой чернокожие жители обязаны иметь на руках идентификационную карту (они, кстати, очень удивились, когда я показал им свою карту); на постоянные полицейские облавы и тому подобные притеснения.

Когда я упомянул об этой поездке в разговоре со своими йоханнесбургскими друзьями, те были крайне удивлены. Выяснилось, что никто из них не бывал в «черных районах». По зрелом размышлении я решил, что ничего странного в этом нет. В конце концов, многие ли обитатели Кенсингтона заглядывают в Степни?

Позвольте дать несколько полезных советов на тот случай, если вам когда-либо доведется посетить золотой прииск. Возможно, это убережет вас от пневмонии. Итак, независимо от того, какая погода стоит снаружи, обязательно захватите с собой зимнюю куртку и теплый шарф. Там внизу, конечно же, есть места, где нестерпимо жарко, но также есть и закоулки, в которых царит жуткий холод. Оглядевшись, вы можете заметить у входа в шахту складированные блоки сухого льда. Они ждут своего часа, чтобы отправиться на подземную холодильную установку, расположенную на глубине примерно в милю. Там сквозь них прокачивается воздух, который затем поступает в шахту. Вы неизбежно где-нибудь попадете в такой поток холодного воздуха. Он обрушивается с ошеломляющей силой и внезапностью — именно тогда, когда вы меньше всего этого ожидаете.

По прибытии на шахту вы прежде всего подписываете стандартное уведомление о том, что спускаетесь вниз на свой страх и риск и что администрация не несет никакой ответственности за те неприятности, которые могут с вами произойти. Затем вас проводят в раздевалку, где вы получите рабочий комбинезон цвета хаки, специальную тряпку для защиты шеи и ацетиленовую лампу. Теперь вы готовы спускаться в забой.

Первый из лифтов доставляет на глубину четырех тысяч футов. Происходит это чрезвычайно быстро: за несколько секунд вы преодолеваете девятьсот футов. Я помню, что зашел в железную клетку вместе со своими проводниками и несколькими зулусами в полицейской форме, а дальше мы просто упали, канули в темноту. Когда клеть остановилась, мы вышли в подземную пещеру, хорошо освещенную, с белеными стенами. Там уже находилась группа чернокожих рабочих, ожидавших подъема на поверхность. Они терпеливо сидели на корточках — как это делают шахтеры во всем мире, — на черных лицах сверкали крепкие белоснежные зубы и яркие белки глаз. Я разглядел среди них представителей различных племен — басуто, бака из Грикваленда, мачопи из Португальской Восточной Африки, мзингили из Северного Зулуленда, пондо, мужчин из Сискея и Транскея. Независимо от своей национальности все рабочие производили впечатление покладистых роботов. Большинство из них были молоды и в хорошем физическом состоянии, мышцы под темной кожей так и перекатывались.

Второй лифт спустил нас еще на семь тысяч триста футов. По пути мы миновали уровень Столовой бухты, ибо, как известно, Йоханнесбург лежит на высоте шесть тысяч футов над уровнем моря. Здесь располагалась точно такая же белая пещера, от которой отходило несколько туннелей. На этом уровне было ощутимо теплее, и уже работала система охлаждения: я слышал, как вращались огромные лопасти вентиляторов, нагнетавшие холодный воздух. Таким образом, во время прогулки по туннелю мы попеременно попадали то в зону тропиков, то в зону арктических температур. Затем настала самая неприятная часть экскурсии — спуск на дно шахты. Для этого предусматривалась стальная труба с наклонными поручнями.

Я сжался по возможности в комочек и заполз внутрь. По мере того, как все новые люди протискивались в трубу, там становилось тесно. Я почувствовал чей-то ботинок на своем затылке. Наконец последний забравшийся захлопнул крышку, и наша труба с грохотом и лязгом полетела вниз, в жаркие недра земли. Выйдя наружу, мы оказались на глубине восемь с половиной тысяч футов. Далее последовала долгая прогулка по туннелям (здесь они называются штреками), которые вели к рудной жиле. Вот теперь стало по-настоящему жарко.

В некоторый момент откуда-то спереди донесся предупреждающий крик — я сразу же вспомнил угольные шахты в Уэльсе, — и мимо нас прогрохотал небольшой состав из вагонеток, груженых рудой. Если не считать адской жары, то все здесь — и общая обстановка, и метод транспортировки руды — напоминало мне долину Ронты. В забое (или заходке, как здесь говорят) мы получили возможность увидеть глубинное нутро Йоханнесбурга — то самое, которое приносит прибыли и кормит весь город. Два белых шахтера внимательно изучали леса, поддерживавшие мощный пласт скальной породы, а целая команда чернокожих рабочих при помощи пневмомолотков дробила скалу и забрасывала отколотые куски породы в вагонетки. Отсюда руда поедет на камнедробильный завод, расположенный на поверхности земли.

Мне рассказали, что у двоих членов бригады контракт уже заканчивается, и через несколько дней они вернутся в Транскей. Они выглядели вполне здоровыми и веселыми. Я бывал в Транскее, видел тамошние деревни, поэтому воочию мог себе представить, как эти парни — обряженные в городские одежды, с кожаными поясами — гордо прохаживаются по деревенской площади и расписывают сельским красавицам свои похождения в городе «Голди».

Учитывая тот факт, что вся экономика Южной Африки основана на золоте, а уровень жизни ее граждан определяется уровнем добычи золота, эта картина — чернокожие банту, в поте лица добывающие золотую руду, — может считаться самым важным и значительным зрелищем в Союзе. Ведь все, что мы видим наверху — автобусы и трамваи, блестящие автомобили и дорогие магазины на Элофф-стрит, великолепные пригороды и огромные особняки на Хоутон-Ридж, — напрямую зависит от готовности безвестных банту на полгода расстаться с солнцем и спуститься в темные недра земли, чтобы упорно трудиться и заработать денег на новую жену.

Какой разительный контраст представляют собой различные периоды жизни банту: большую часть времени мужчины проводят в полной праздности (напомню, что практически вся работа в деревне выполняется женщинами), зато несколько месяцев в году они трудятся, как проклятые, на золотых приисках Йоханнесбурга. Рассказывают, будто один из первых девизов голландцев, который усвоили готтентоты, звучал следующим образом: «Не соберешь дров — не получишь обеда». Можно сказать, что в современной жизни банту действует тот же принцип: «Не накопаешь золота — не получишь жену».

И еще мне пришло в голову: если вспомнить, как развивалась в девятнадцатом веке английская угольная промышленность, какое ужасное зрелище представляли собой горняцкие деревни Южного Уэльса и Ланкашира, придется признать, что Южная Африка гораздо цивилизованнее проходит аналогичный этап экономического развития. В рамках утвердившейся системы сезонного труда горнодобывающие компании проявляют отменную заботу о своих чернокожих рабочих. Они обеспечивают их жильем, питанием и медицинским уходом. Они оплачивают их труд — может, не так высоко, как оплачивали бы белых шахтеров, но тем не менее вполне достаточно, чтобы ежегодно привлекать все новые армии добровольцев. Глядя на чернокожих рабочих в забое, я вспоминал, какое жалкое зрелище представляли их соплеменники в Пиммвилле и Софиатауне — оторванные от своего племени и заброшенные на землю белых, они вели бесцельное и бессмысленное существование. Хвала Господу, подумалось мне, что хоть эти черные парни вернутся в родные деревни и не будут страдать от процесса разложения традиционно-племенного африканского общества.

Тем временем стало нестерпимо жарко. Пот катился с нас градом, как если бы мы находились в турецкой бане. Одинаковые ручейки пота сбегали по белым и по черным лицам. Наши рабочие комбинезоны промокли и липли к телу. В подобном состоянии я был решительно неспособен воспринимать тот поток сведений, который обрушил на меня мой экскурсовод. Вместо того я думал, что женщины банту должны чувствовать себя польщенными. Ведь ни в каком другом народе мужчинам не приходится так тяжко трудиться, чтобы завоевать женщину! А еще я думал о том, что золото, чей блеск имеет неотразимую власть над человечеством, на стадии добычи выглядит куда менее привлекательно, чем тог же каменный уголь. Во всяком случае кусочек угля блестит куда ярче, нежели здешняя рудная жила.

Я попытался выяснить у двоих «отпускников», много ли они скопили денег и хотят ли поскорее вернуться домой. Напрасный труд! С таким же успехом я мог бы добиваться четкого и ясного ответа от Дельфийского оракула. Все, что мне удалось услышать, сводилось к привычному: «Да, баас!»

Лишь поднявшись на поверхность и перейдя на очистительный завод, я наконец сумел впервые за этот день увидеть блеск золота. Мне показали (и даже дали подержать) золотой кирпич! Формой и размерами он напоминал обычный кирпич, но был необыкновенно тяжелым и стоил семь с половиной тысяч фунтов.

Я удивился, узнав, какое ничтожное количество золота содержится в тонне руды. Возьмите тонну скального грунта, перемелите ее в порошок, промойте над наклонной ребристой поверхностью, соберите остаток и поместите в специальные резервуары, отправьте на очистку; то немногое, что останется, подвергните химическому воздействию — и вот тогда вы наконец получите вожделенное золото. От целой тонны руды останется кусочек, чуть меньше брючной пуговицы! А чтобы выплавить такой кирпич, какой я видел, требуется приблизительно три тысячи семьсот тонн золотоносной породы.

Р. Киплинг. Цветы. Перевод В. Бетаки.

Там же.

Покоюсь я, лелеемый веками.

Незримый и неслышимый,

Очарованный, околдованный грезами,

Непробужденный, недвижимый…