Вдали сквозь туман вырисовываются очертания берега-макета с множеством небоскребов… Кто-то на весь океан поет под банджо и писк чаек: «Посмотри на себя у „истока“, затем в „устье“ и поймешь, в ту ли сторону плыл» (опять мысль С. Е. Леца).

Я посмотрел и вспомнил, что как-то, будучи почти у «истоков», плыл на пароходе «Аквитания» в Америку. Мне было около трех лет. Мне не с кем было оставить в России родителей, и – хочешь не хочешь – я вынужден был взять их с собой. Часто штормило. Основным занятием пассажиров было постоянное сгибание туловища за борт судна и желание восстановить нормальный цвет лица.

Я, со свойственной моему «почемучному» возрасту любознательностью, спросил отца, почему, съев всего-навсего одну порцию отварного цыпленочка, извергаю из себя уже пятую или шестую целую курицу. На что получил маловразумительный и, конечно, требующий научного подтверждения ответ: «Так ведь этих курочек шторм тоже укачивает! Не только пассажиров, понял?!» Я промолчал. Честно говоря, настолько мне было тошно (не только на душе, но и чуть ниже ее), что я ничего не понял…

Неубедительный ответ отца породил во мне беспокойство за его судьбу в незнакомой, загадочной, бурливой, далекой Америке… Уже где-то в приближении к среднему течению жизни я узнал, что отец скрыл тогда от меня тот факт, что советское руководство, узнав о том, что я беру с собой родителей, поручило ему по линии треста «Амторг» произвести большие приобретения техники и оборудования для строительства наших металлургических гигантов – Магнитки, Кузнецка, Криворожстали, Днепрогэса…

Мама же по моей просьбе поехала с нами только затем, чтобы помогать мне в трудных житейских делах: встать, поесть, одеться… Настоящие мужчины хорошо знают, что дела эти без женщин делать очень и очень трудно! Справилась она со своими обязанностями (если учесть, что объектом ее внимания иногда был и папа), в общем, отлично.

Время в Америке прошло быстро, и настал день отъезда домой. Знаменателен он тем, что мама несла меня на руках по трапу на пароход (названия его не помню. И то, что описываю, тоже не помню: об этом мама выболтала мне, когда я уже стал «стареньким» – девятилетним мужчиной). Несла она меня очень простуженным, с температурой, закутанного во что-то теплое и большое, и боялась, что больного могут не принять на борт.

Мне тогда было уже пять лет, на английском изъяснялся не хуже, чем на русском, и был уже «опытным дипломатом». Несет она меня, тяжелого «мужика», на руках, а «мужик» хнычет, но… на вопрос чиновника, проверявшего посадочные документы: «А вы, сэр, почему нос повесили, не заболели ли?», глянув в глаза насторожившейся мамы, бодро ответил: «Да нет, не заболел… Жалко Америку покидать». И тут же, неожиданно для мамы, чиновника и (особенно) для папы, который редко (из-за занятости и разъездов по стране) видел меня, запел весьма легкомысленную песенку, подслушанную у мальчишек во дворе. Смысл ее заключался в том, что ковбой остается ковбоем до тех пор, пока женщины не отказывают ему в ночных забавах. Мама рассказывала, что хорошо запомнила смеющуюся физиономию чиновника, даже подпевшего мне окончание строчки. (Не в этот ли миг родился во мне азарт к перевоплощению и лицедейству?) Мы благополучно проследовали на борт океанского лайнера и поплыли навстречу новым декорациям.

Занавес!

Голубое загадочное небо. Звучит церковное пение. В луче солнца возникает Владыка. По небу летают ангелы и ракеты, боги и вертолеты…

Владыка. «Увидев народ, Он взошел на гору; и, когда сел, приступили к Нему ученики Его. И Он, отверзши уста Свои, учил их, говоря: „…Блаженны алчущие и жаждущие правды, ибо они насытятся… Блаженны изгнанные за правду, ибо их есть Царство Небесное.

Не судите, да не судимы будете, ибо каким судом судите, таким будете судимы…“»

Девятый и десятый классы 15-й школы города Москвы стали завершением моего среднего образования и началом суровой жизни. Я знал уже, что Серго Орджоникидзе покончил с собой. Знал, что в стране творится беззаконие: арестовывали ночи напролет целыми домами. Около тюрем простаивали очереди родственников в надежде передать узникам хоть что-нибудь из еды или вещей. У некоторых передачи принимали, у некоторых – нет. Ответные записки от арестованных вручали наполовину перечеркнутые – значит, нам на улице чего-то нельзя было знать о своих родных.

В свои 15 лет я понимал, что происходит что-то обратное тому, что проповедовали своей жизнью и своим трудом мои родители. Меня поражает фарисейство тех, кто утверждает, что не понимали тогда, в годы великих репрессий, что гибнут миллионы ни в чем не повинных людей, что уничтожаются лучшие умы, что лезет в начальники серятина, погубившая в результате все то, что давало надежду на величие страны. До сих пор никто не покаялся перед Богом за варварство советской действительности. Мало того, есть масса слепцов и фанатиков, которые защищают ее и мечтают все восстановить.

…В нашу квартиру вселили новых жильцов: инженера с семьей в две комнаты, а в третью – выдвиженца из села. Выдвиженец вскоре стал владельцем всего нашего имущества в этой комнате, в которой он прекрасно себя чувствовал. Окружавшая нас вакханалия не помешала, а может быть, помогала ему стать большим начальником – сначала в сфере науки, а затем искусства и культуры. Новые соседи относились ко мне внимательно, даже сочувственно. Выдвиженец, несмотря на то что, конечно же, был связан с НКВД, помог устроиться на работу подсобным рабочим на завод «Ниогаз».

Зла на них ни на кого не держу, благодарен за все доброе, проявленное в мой адрес. Спасибо, Исидор Леонтьевич, спасибо, Валентина Павловна, спасибо, Иван Данилович!

Чтобы не голодать, понемногу продавал оставленные мне вещи. Немного помогали родственники, подкармливали матери товарищей, учителя. Спасибо им великое!

Моим ангелом-хранителем была учительница литературы Анна Дмитриевна Тютчева. Одинокая пожилая женщина, в отличие от тех, кто утверждал (от трусости), что не понимает происходившего в стране геноцида, прекрасно все видела и правильно трактовала. Будучи истинно русской интеллигенткой – она правнучка поэта Тютчева – и истинной христианкой, она старалась помочь всем, чем могла, слабым, бедным, одиноким. Я стал предметом ее особого внимания: она помогала мне учиться, сдавать экзамены, даже рискуя потерять работу, подкидывала мне шпаргалки.

В 16 лет, учась в 10 классе, я связался с компанией, не гнушавшейся выпивки, драк и однажды даже поножовщины. На каком-то школьном вечере Анна Дмитриевна подошла ко мне, сидевшему в мрачном настроении в одиночестве, погладила по голове и тихо, почти шепотом, сказала, что все знает про меня. Что нельзя позорить память о родителях, нужно взять себя в руки, хорошо кончить школу и, вместо того чтобы попусту тратить время на уличные похождения, заниматься в драмкружке, набор в который она объявит через несколько дней и будет сама им руководить. Она называла меня «Женечка», как мама, и погладила по голове. Как мама!

Все изменилось в моей жизни! Со шпаной расстался, стал успевать в учебе, записался в кружок и был в нем самым активным членом, наверное, потому, что никто из мальчишек так не мечтал стать артистом, как я. Во мне проснулись заглохшие было мечты. Сыграл замечательные роли: Тарталью в «Принцессе Турандот», Сатина в «На дне» и народного артиста в пьесе Гусева «Слава». И никак не подозревал, что сам через 30 лет стану «народным», да еще буду играть на сцене Малого театра, за билетами в который готов был стоять ночами в очереди.

Анна Дмитриевна учила нас понимать, что такое высокое искусство – литература, живопись, музыка, театр, кино. Разбирала с нами то, что мы видели и читали. Возводила в высокие образы лишь то, что заставляло задуматься, переосмыслить многое в себе. Она была, повторяю, одинока, детей не имела. И поэтому все материнское, что было в ней от природы, все нерастраченное, все доброе, заложенное в сердце и душу Богом и благородным воспитанием; все то, что так выгодно отличало ее от кожаных тужурок, арестов, тюрем, от коммунистического угарного самообмана, от жестокости людской, от трусости, лжи, предательства, от всего того, на чем держалось и сгнивало общество строителей «светлого будущего»; все, что было чистого, святого в ней, она щедро отдавала нам, в общем, чужой ей ребятне, и особенно щедро тем, судьба которых складывалась тяжело или трагично.

Память о ней, ушедшей от нас много лет тому назад, живет в сердцах каждого, кто испил из ее душевного источника волшебной доброты.

Спасибо, Анна Дмитриевна! Спасибо за все светлое, радостное, что всегда исходило от Вас! Спасибо!

Ее поддержка моих артистических начинаний и ее совет попробовать поступить в театральное училище решили мою дальнейшую судьбу, счастливую судьбу, в которой она продолжала принимать самое живое участие. Каждую мою работу в театре и кино, на радио и телевидении она рецензировала в подробных письмах. А письма на фронт начинала словами: «Дорогой мой Голубок!», а кончала пожеланием: «Да хранит тебя Бог!»

Еще много, много раз – спасибо за все, дорогая, незабвенная Анна Дмитриевна Тютчева!

Эти строчки Михаила Светлова, по-моему, обречены на бессмертие. «Мне бы молодость повторить»! Ну кто из нас не мечтает об этом? Кто из нас не размышляет над тем, что не так было в жизни, что хотелось бы поправить, переосмыслить. Но, к сожалению, это невозможно. «Хочу скользить по перилам воспоминаний». По поводу воспоминаний у Василия Ключевского есть такие слова: «Прошедшее нужно знать не потому, что оно прошло, а потому, что, уходя, не умело убрать своих последствий».

…Помню, как в 1935 году в Кривом Роге, где мы тогда жили, гастролировал Днепропетровский драматический театр. Отец имел постоянный пропуск в «Палац праци» («Дворец труда»), а следовательно, и на все мероприятия, происходившие там. Он держал этот пропуск на видном месте, и мне не составляло никакого труда им пользоваться. Занятость родителей допоздна, мои солидные 12 лет и «высокое» положение сына директора несколько приглушали грозную силу объявления «Дети до 16 лет не допускаются» и открывали мне новый, чарующий мир сцены, закулисной жизни. Мир, так отличавшийся от жизни завода. Пропуск подарил мне знакомство с жизнью театра и открыл путь в профессию артиста.

Днепропетровцы играли «Отелло» Шекспира, «Аристократов» Н. Погодина, «Детей солнца» Горького. Что со мной делалось! Я мазал лицо сажей, надевал на руки черные чулки и пугал маму. Я рычал, спрашивал ее, молилась ли она на ночь, называл ее Дездемоной и пытался «задушить». Во сне я видел себя в образе Кости Капитана из «Аристократов», беседовал с бандитами, беспризорниками, наставлял их на путь истинный. И они становились полезными обществу людьми.

Все центральные роли в репертуаре Днепропетровского театра играл Владимир Владимирович Кенигсон, позже блиставший в Московском камерном театре, а затем и в Малом. Я подражал всему, что он делал на сцене. Для меня Кенигсон был артистом идеальным. И надо же так случиться, что через 40 с лишним лет я стал партнером Владимира Владимировича на сцене Малого театра, а позже и его режиссером! Он прекрасно играл Иудушку в моей постановке «Господа Головлевы», заменив в этой роли незабвенного Виталия Доронина.

Приобщали меня к искусству, развивали фантазию и образное мышление и домашние концерты, которые в свободные дни устраивала мама. В них принимали участие владевшие музыкальными инструментами и умевшие петь работники Криворожского завода. Я с упоением слушал классику, высокие образцы музыки: арии и дуэты из опер, слушал рояль, скрипку, виолончель. Но осталось загадкой, как мне удалось воспротивиться усилиям матери и педагогов обучить меня игре на фортепиано? Сомнений в том, что усилия эти были упорными, нет, потому что мама моя была женщиной волевой и если что «положила себе на мысль, то уж поставит на своем, хоть там весь свет трещи!». (Чуть-чуть измененная реплика Лупа-Клешнина из «Царя Федора Иоанновича» А. К. Толстого.)

Причиной того, что я не стал музыкантом, были или мое феноменальное упорство, или, что вероятнее всего, очень большая отдаленность моих музыкальных способностей от способностей, скажем, Бетховена или Рахманинова. Единственное утешение – это то, что не давшие выдающихся результатов усилия по воспитанию из меня музыканта все же сыграли положительную роль: по ходу действия моих многочисленных героев в театре и кино, на телевидении и радио я мог петь или плясать то, что было положено по роли.

Гастроли днепропетровцев закончились, начались представления в цирке. Еще в Германии я научился виртуозной езде на велосипеде. Что я только не вытворял! Ездил на одном заднем колесе, делал на руле стойку на голове, ездил спиной вперед, стоял на месте, держа баланс и не опуская ног с педалей! Случилось так, что в труппе эквилибристов на велосипедах, если не ошибаюсь, латышской, под названием «9-инго-9» заболел мальчик моего возраста, участвовавший в парад-алле. Он выезжал первым на маленьком велосипеде, не притрагиваясь руками к рулю, держа в них два высоко поднятых флажка. В конце номера он поднимался на вершину пирамиды из всех участников, держа в руках те же два флажка. Кто-то из этой труппы случайно увидел меня то ли на улице, то ли на стадионе, выделывавшего на велосипеде разного рода «кренделя», и предложил принять участие в их выступлениях. Мама разрешила, и в оставшихся выступлениях я вместе с артистами выходил на манеж!

О! Это были, пожалуй, одни из самых запомнившихся на всю жизнь мгновений! Аплодисменты! Впервые я ощутил их чарующую силу. Я впервые в жизни увидел горящие глаза счастливых артистов, слушавших горячие аплодисменты, их раздувавшиеся ноздри и сильные грудные клетки, вздымавшиеся от огромного физического напряжения. Став артистом театра, я всегда вспоминал взволнованные лица цирковых артистов, которым обязан пониманием того, что настоящие, дорого стоящие аплодисменты только те, которые заслужены упорным трудом, творческими открытиями и еще раз трудом! Поэтому часто возмущаюсь аплодисментами зрителей в адрес артистов, ну никак их не заслуживающих. В немалой степени эта строгость – результат моих детских впечатлений от сложнейшего труда и искусства любимых и по сей день цирковых артистов.

В 1942 году, будучи студентом 2 курса училища, я был призван из Челябинска в армию. Освобождали от службы только студентов 3 и 4 курсов, остальные должны были воевать. Не помню, при каких обстоятельствах моя повестка из военкомата попала в руки Остужева. Он внимательно прочел ее. В ней указывался перечень предметов, с которыми я должен был явиться на сборный пункт. Последним в этом списке был котелок. Остужев вернул мне повестку и задумчиво сказал: «И с котелком. Иди, юноша, иди воюй! Если бы мне твою молодость, я, клянусь тебе, непременно пошел бы воевать! Стар я. Иди и обязательно хорошо служи. Армия – школа жизни, я это знаю, она поможет тебе стать артистом. Я ведь тоже по-своему воюю. Я отдал все, что у меня есть, в Фонд обороны, все. Пусть хоть полкрыла самолета будет моим! Я отдал государству огромный золотой канделябр. Пусть воюет. Воюй и ты. Я буду рад видеть тебя живым и здоровым! С Богом!»

Через несколько дней во всех газетах была опубликована телеграмма Главнокомандующего Иосифа Сталина народному артисту СССР Александру Алексеевичу Остужеву: «Благодарю за заботу о Красной Армии».

Силу могучего таланта этого артиста можно представить себе хотя бы по такому факту: ему пришлось сменить свою настоящую фамилию Пожаров на Остужев. Часто возбужденные зрители разных театров России, в которых приходилось выступать Александру Алексеевичу, по окончании спектакля выражали свое восхищение игрой артиста не только аплодисментами, но и криками «Браво!». А чтобы никто из других актеров не принял ажиотаж зрителей в свой адрес, акцентированно выкрикивали фамилию любимого артиста: «По-жа-ров!» Это приводило порой к панике среди зрителей и даже срочному вызову пожарной охраны.

Я часто наблюдал Александра Алексеевича Остужева и даже общался с ним в дни эвакуации Малого театра и его училища. Как-то над Челябинском пролетал самолет. Я стоял перед входом в театр рядом с Александром Алексеевичем. Он взял меня легонько за локоток и громко, глядя в небо, спросил: «Какая высота?» Я на глазок определил и так же громко ответил: «Наверное, километр!» Он крепче сжал мой локоть и совсем уж громко сказал с досадой: «Не верно. Не меньше трех километров!» И, сжав еще крепче локоть, ласково посмотрев мне в глаза, уже с грустинкой, но тоже очень громко и в только ему присущей манере говорить добавил: «Эх! Мне бы частицу твоей молодости!»

Остужев говорил громко сам и ему отвечали очень громко, потому что он плохо слышал. Мало кто знал, что Остужев, общаясь с партнером, произносил свои реплики не по звуку голоса, а по смыканию его губ, а если он был на подмостках один и текст его зависел от разного рода машинерии, то по сигналу, дававшемуся суфлером, загоравшейся лампочкой или взмахом руки.

Я не могу утверждать, но мне казалось, что его слабый слух был причиной больших психологических переживаний и даже страданий. Он был замкнутым, очень скупо говорил, редко появлялся на людях и производил впечатление человека одинокого. Женат он в конце жизни не был, жил один, в свободное время увлекался токарной и слесарной работой; у него дома стояли станки, и он ими очень гордился и любил показывать. В Малом театре Остужев сыграл ролей немного, были даже неудачи. Зато в последних двух работах – в ролях Отелло и Уриеля Акосты потряс театральный мир и заслуженно занял в нем одно из самых престижных мест.

Я могу с гордостью говорить, что играл вместе с Остужевым, и это не будет противоречить действительности. Мне, студенту, доверили бессловесную роль молящегося в спектакле «Уриель Акоста». Действие происходило в синагоге, и суть его в том, что священнослужители заставляли ученого Акосту отречься от своих прогрессивных научных открытий, противоречащих религиозным законам о положении нашей планеты в галактике. Поддавшись натиску неучей, он отрекался от своих новаций, уходил из синагоги. За кулисами его ждала команда студентов из четырех-пяти человек, которая, по заранее срепетированному сценарию, обхватывала его крепкую фигуру, не давая вырваться из объятий. За кулисами раздавался хорошо слышимый в зрительном зале крик-вопль, напоминавший то ли рев раненого зверя, то ли стоны страдающего от мучительной боли человека, зовущего на помощь: «А-а-а-а!» Затем Остужев изо всех сил пытался вырваться из объятий молодых парней и с еще большей энергией как бы взывал о помощи: «А-а-а-а!» И тут наконец-то наступало освобождение. Вспотевший, он влетал на сцену, пугая бешеным темпераментом уже торжествовавших было победу над ним священнослужителей, а вместе с ними и зрителей, и весь театр, еще сильнее прежнего гремел: «А-а-а!» И, чуть обмякший, счастливый, добавлял: «А все-таки она вертится!» – и изможденный падал на колени, а затем всем телом на пол.

У нас, артистов, мурашки бегали по спине. Некоторые, в том числе и я, не могли скрыть слез, зал взрывался долгой-долгой овацией… Незабываемые минуты!

Рассказывают, что на гастролях Малого театра в Ленинграде, после спектакля «Отелло», игравшегося На сцене Александринки (теперешнего театра имени Пушкина), занавес давали 42 раза! Остужев стоял в центре сцены со скрещенными на груди руками и плакал. Занавес открывался, он слегка склонял голову и шептал сам себе: «Спасибо, спасибо». Занавес закрывался, он поднимал голову, смотрел как бы в небо, глубоко вздыхал и чуть громче говорил как бы Господу Богу: «Спасибо». Затем снова склонял голову и снова со слезами на глазах: «Спасибо, спасибо».

После такого фурора зрители с трудом узнавали в выходившем из театра, ничем не выделявшемся из толпы, грустном и тихом человеке невысокого роста титанически одаренного, гениального Александра Остужева.

Если Акакий Хорава в роли Отелло был обманутым полководцем, если Ваграм Папазян – безумно ревнующим мужчиной, если в Отелло Михаила Ленина больше всего ощущалось раненое тщеславие не очень тонкого мужа, а прежде всего военачальника, если в Отелло Владимира Тхапсаева господствовал необузданный зверь, если в Отелло Сергея Бондарчука трудно было ощутить какое-то решение образа, что выводило на первый план какое-то безволие бесхребетного мужа, то Отелло Остужева был самообманутым любовником-лириком с романтическим, необузданным характером и темпераментом, мучившимся черным цветом своей кожи. Последнее решалось артистом эффектнейшим образом: две черные кисти опущенных рук Отелло – на фоне белой фактуры декорации. Произнося «черен я-я-я», Остужев с невероятной силой и злостью долго бил одной рукой другую. Грандиозно!

Война приняла меня в свои объятия в 19 лет и отпустила на волю 22-летним. Ушел на войну романтически настроенным юнцом, фантазером. Воевать даже нравилось… когда наступали, и не очень, когда отступали. Когда, например, разрушали своими орудиями вражеские коммуникации или часть сопротивлявшегося населенного пункта, да еще получали награды за это, то, конечно, чувствовали себя «орлами», Чапаевыми и Петьками…

Но, вернувшись с войны, я осознал свое, хочешь не хочешь, причастие к человекоубийству, случайность того, что сам остался в живых; понял, сколь трагична и никчемна бывает суета человеческая, но в то же время – настолько могуче человеческое единство во имя любой цели! Любой! Мы воевали за как бы непременный, уже осязаемый рай! Но рая нет! Есть что-то сатанински «разъединительное», нет ничего «объединяющего». Есть лабиринты самоуверенности! И нет – Примера! Высокого!

Назрела необходимость изменить жанр нашего существования – трагикомический, с туманными декорациями несколько надуманной демократии сверху – на светлый народно-реалистический жанр истинной демократии, основанной на нормальных деловых человеческих взаимоотношениях, приносящих людям благо и счастье. Такой демократии, которая опиралась бы на человеческий разум, образование, профессионализм и интеллигентность, что позволила бы остановить разгулявшуюся дьявольщину зла, некомпетентности. Остановить все то, что открывает путь в самое страшное для разумных человеков – в возможность кому-то сделать всех своим подобием и рабами одной идеологии!

К черту печаль! Когда вспоминаю войну – вспоминаю добрых, смелых, душевно красивых людей; вспоминаю все, что связано с юмором, дружбой, взаимовыручкой, добром, любовью… Как ни странно, самое смешное случалось и придумывалось в самые опасные для жизни мгновения. Итак, о дружбе, любви, преданности…

Клянусь, все рассказанное ниже, – быль!

1945 г. Восточная Пруссия. Гольдап (мы взяли город не с первой попытки: наступали – отступали… Наступая, называли город своим именем, отступая – Гольдрапом)…

Неделя отдыха. Для артиллеристов на войне такая неделя – чистка стволов, ремонт орудий, постирушки, обучение пополнения, смена обмундирования… Хлопоты.

Во дворе аккуратненького, брошенного хозяевами двухэтажного домика (в котором разместилось несколько офицеров, в том числе и я) – курятник, битком набитый настороженно кудахтающей и кукарекающей (Кукареку – чужие!) живностью; чистенький коровник (этакая гостиница на 8 коров, уведенных хозяевами), еще пахнущий молоком. Да, да! Не навозом, а молоком и сеном! Гараж с четырьмя боксами. В двух – пусто, в третьем – «оппель-капитан», в четвертом – новенький восьмицилиндровый, семиместный, с открытой крышей и спицеобразными колесами – «хорх»! Мечта!

Все это – одушевленные и неодушевленные свидетельства весьма завидно-добротного немецкого житья-бытья, через несколько лет превращенного в светло-серую среднесоветскую житуху, позволившую переселенцам из Украины, Белоруссии, России, Литвы выращивать на Прусской земле по 16–18 центнеров зерна с гектара и «приколоть» за это орден на «грудь» Калининградской (что делал в этой Пруссии Калинин???) области, напрочь забыв о том, что поверженный враг получал на этой же земле по 50–60 центнеров…

«Ну, присоединили к России Восточную Пруссию – цветущий уголок земли. Что из этого получилось? Сейчас туда прежних хозяев и в гости-то пустить стыдно…» (Коваленко В. Имперский синдром. Огонек. 1993. № 42–43.)

Так вот, все это житье-бытье глядело на нас с каким-то, я бы сказал, осудительным любопытством и всем своим видом словно задавало вопросы: «А дальше что? А с нами что?», на которые ответить мы, конечно же, были не в состоянии. Лишь предчувствие подсказывало ответ: «Не жить вам так, как жили…» Ну, а как именно? – предчувствие молчало…

В середине двора – собачья будка и на длинной цепи – ее квартирант. Красавец пес! Немецкая овчарка! Цепь позволяла красавцу дотянуться до ворот в коровник, в птичник, до дверей гаража, жилого дома и до озерца-прудика. Пес был единственным «предметом» двора, не задававшим своим видом никаких вопросов. Он действовал! Он прогонял нас! Он пугал! Он был принципиален и без устали рычал и гавкал на незваных гостей. Во избежание физических схваток, мы были вынуждены забаррикадировать от него вход в наше жилище.

Озерца-прудики, а их было многое-множество по всей Пруссии – до «обработки» их нашими «тружениками», теми, кто «был ничем, а стал всем», – выглядели явно «враждебно»: они кишели рыбой, раками, да и вода была в них до «безобразия» чистой, без цветущей зелени-ковра родных водорослей… Одним словом, непорядок! Правда, надо сказать, что через несколько лет все встало на свое место: все озерца-прудики приняли наш облик: красивый ковер ряски покрыл все водоемы; раки, которых не успели сожрать, спокойно скончались, рыбу всю выловили в связи с необходимостью поднимать благосостояние народа… И успокоились! Каждый имеет право на отдых! Уж больно отвлекали эти озерца советского труженика от строительства нашего, невиданного доселе, будущего…

Однако вернемся к вражескому псу. Очень он мне понравился. Мордочка и глаза изумительно выразительные, кокетливо подвижные и часто изменявшие свой рисунок брови: то они обе дугой приподняты, то смыкаются очень сурово, то одна приподнята, а другая нет, и наоборот. Постоянно менялось положение головы: когда он лаял – она приподнималась носом вверх и направлялась, как пушка, прямо на тебя, то неожиданно склонялась то влево, то вправо. Уши его словно два флажка в руках матроса, передающего сигналы по системе Морзе. Описать этот танец ушей-локаторов просто невозможно! И никакого движения хвостом…

Очень мне хотелось подружиться с псом. Но как? Да еще за неделю! И все же я додумался! Я попросил всех, разместившихся в доме, не давать псу никакой еды, не обращать на него никакого внимания и даже иногда бросать в него камушками… Таким образом, на фоне этих неприветливых дядей появлялся я – дядя-ангел, который (стоя сначала на безопасном расстоянии) подкидывал ему то суповые косточки из солдатского котла, то кусочки колбаски, то сладенького чего-либо: сахарку, конфетку или печеньице…

В конце второго дня пес стал лишь взглядом реагировать на кличку Рекс, почему-то присвоенную ему с первого взгляда.

На третий день расстояние между ангелом и псом сократилось вдвое, и при желании пес мог закусить слегка и мной. Братание развивалось благоприятно… На мое «Рекс!» – пес движением ушей уже стал как бы отвечать: «Ну, я Рекс! Что дальше?»

Утро четвертого ознаменовалось тем, что, приблизившись к моему новому знакомому с каким-то лакомством, я заметил легкое помахивание хвостом, робкое, неритмичное – хвост то замирал, то оживал, то нервно подергивался, то пару раз резко смахивал пыль с дорожки, на которой лежал. (Кто-то когда-то рассказывал мне, что после такого поведения хвоста собака, как правило, агрессивно себя не поведет.) Я решился на самопожертвование, подошел и предложил ему какую-то вкуснятину из рук. Пес посмотрел мне в глаза, лениво поднялся, приблизился к руке, понюхал гостинчик и осторожно-осторожно, прямо-таки максимально интеллигентно, как бы стесняясь, принял его огромными клыками.

Ну, что ж, первое «лапопожатие» состоялось!

Не могу не отвлечься… Осторожность, с какой пес принял еду, напомнила мне маленький рассказ Анны Владимировны Дуровой, художественной руководительницы уголка им. В. Л. Дурова, названного так в честь ее отца, легендарного циркового дрессировщика. 4 мая 1977 года в ее кабинете зазвонил телефон. Ей сообщили о смерти мужа – Прова Садовского, художественного руководителя Малого театра (он долго и тяжело болел). Анна Владимировна разрыдалась. Во дворе гулял слоненок. Он услышал всхлипывания своей воспитательницы, подошел к окну (кабинет находился на первом этаже), долго разглядывал ее, плачущую, надавил своим огромным лбом на решетку открытого окна, сломал ее, протянул к лицу Анны Владимировны хобот и его чувствительнейшим окончанием стал осторожно вытирать ее слезы… «Я уверяю вас – так нежно, так осторожно и ласково человек даже губами сделать подобное не способен!» – говорила потом Анна Владимировна. Откуда такая осторожность, такой такт в поведении животных – вообще, и у моего нового знакомца в частности? Не знаю…

Итак, первое пожатие лап… В конце пятого дня Рекс позволил мне положить ладонь на свою голову, да еще так, что глаза оказались прикрытыми ею. Специалисты-собаководы знают, что это означает – полная, безоговорочная доверительность!

Рекс оказался талантливым приятелем. Все семь дней я подавал команды, дублируя немецкие слова русскими, да еще иллюстрируя их жестами. Например, «лиген» – «ложись», «зитцен» – «садись», «фу» – «нельзя», «ком» – «ко мне»… Если употреблял только русские слова, то обязательно наглядно показывал, что нужно делать соответственно команде. Если говорил «бегом!», то бежал вместе с Рексом, если «голос!» – сам лаял. Очень немного времени прошло после первого «гав-гав» и до дня, когда Рекс стал понимать мои команды уже без немецких слов. Он стал «говорить» со мной на русском языке.

Мы – человеки – тратим значительно больше сил и времени на овладение иностранным языком, нежели их израсходовал мой дружок. Ах, если бы люди могли точно расшифровывать, что означает рык, лай, вой, скулеж собак, они, собаки, попадали бы в институт иностранных языков легче, чем человеки! Люди утратили Божий дар – дар предчувствия. А собаки, не говорящие, но мыслящие существа, дара этого не потеряли. Наша собака – немецкая овчарка Джолли – перед арестом заместителя моего отца, жившего с нами в одном доме, всю ночь выла. Всю ночь! Второй раз она выла, увидев плачущую маму, которой сообщили, что в Москве во время командировки арестован отец. Ах, если бы люди, предчувствуя беду, были способны выть, как Джолли! Я думаю, что вой миллионов уберегал бы нас, людей, от многих и многих бед. Это дьявол отнял или приглушил этот дар в человеке!

…Продолжились боевые действия нашей артиллерийской бригады. Мы шли по Восточной Пруссии к Кенигсбергу. Рекс был всегда со мной, спал, как и я, в кузове крытого, мощного «студебеккера» – американского грузовика. Как правило, ночью военные действия прекращались, все замирало. И тогда педагогические занятия с Рексом проходили именно в это время – «ночной лицей».

Результаты были потрясающими. 8–10 раз ровно в 5.30 утра срабатывал будильник, и каждый раз при этом я подавал синхронно со звонком команду «голос!» и сам вместе с псом лаял.

Пример – лучшее учение! И вот… будильник я не завел. Хотите верьте, хотите нет: ровно в 5.30 дружок залаял!! Да как!

Вид у него был, ну просто получившего пятерку счастливого ребенка! Он понимал, что совершил что-то очень правильное и выдающееся: как плетью, размахивал хвостом, счастливый, радостно возбужденный лаял, громко попискивая. Проявленная мною всеми доступными мне средствами выражения благодарность за демонстрацию высокого интеллекта и таланта только поддерживала его неистовую радость и унять его стоило большого труда.

Но стоило мне как-то утром не выказать своего восхищения в его адрес (а он все последующие дни продолжал меня будить ровно в 5 ч 30 мин), а, наоборот, очень сухо сказать: «Фу! Тихо! Фу! Нельзя лаять! Фу!» – как он моментально сник, чихнул почему-то, облизался, высунул язык и, часто дыша, уставился на меня в ожидании последующих указаний. И… опять хотите верьте, хотите нет – на следующее утро не разбудил меня, спокойно ждал, когда я проснусь.

Я проводил опыты: заводил будильник и на 6 часов и на 7 и снова на 5.30. Достаточно было два утра подряд, просыпаясь по звонку, скомандовать «голос!» и самому немножко полаять, как на третий день он будил меня в соответствующее время без звонка! Чудо!

Музыку по радиоаппаратуре мы на фронте слушали часто и в любых условиях – на отдыхе, на передовой, в окопах, в автомобилях. Когда звучала синкопированная джазовая музыка, я усиливал звук и подавал команду, показывая на приемник: «Гитлер! Голос! Гитлер!» – Рекс, заражаясь громко звучавшим оркестром и резко подаваемой мной командой, громко и зло лаял на источник звука. А поймав лирическую мелодию, я убирал громкость и очень тихо говорил: «Сталин, Сталин» – и, как правило, давал при этом что-нибудь вкусненького, поглаживая дружка. Он вилял хвостом, высовывал язык, повисавший вниз сантиметров на пятнадцать, и часто дышал. Затем, после нескольких уроков, в первом случае я отбрасывал команду «голос» и только на «Гитлер» Рекс зло лаял, а во втором – после «Сталин» вилял хвостом и от удовольствия высовывал язык. Рассказам моим об этих экспериментах никто не верил – приходилось проводить множество показательных сеансов и ни в одном из них мой новый друг не подвел меня! Партнер верный!

Накануне штурма Кенигсберга я был легко контужен и девять дней лежал в полевом госпитале, разместившемся в больших палатках. Из-за сильных головокружений в первые пять дней вставать с койки было невозможно. И говорить громко было тяжело… Рекс ждал меня, бродя вокруг палатки. Два дня отказывался от пищи. Не подпускал к себе никого, рычал. Врач посоветовал мне сделать большой мякиш из каши, хлеба, масла и кусочков мяса – обязательно своими руками, и так как палатка пропахла медикаментами, подержать его (извините!) под мышкой, чтобы он впитал в себя запах моего тела. Я все потихоньку проделал и отдал мякиш врачу. Тот вышел из палатки, назвал моего дружка по имени, в отдалении от палатки положил на камушек мякиш, сказал: «На!» – и отошел. Рекс подошел к камушку, понюхал круглый гостинчик, слегка вильнул хвостом и осторожно, не спеша, интеллигентно слопал его… Проблема кормежки была решена, а на шестой день я сам вышел к другу…

Описать нашу встречу не под силу человеку – нужно обязательно влезть в шкуру преданной животинки… Но как? Рекс часто-часто замахал хвостом, заскулил, не позволив себе резко кинуться лапами мне на грудь… Лизнул несколько раз мою руку и все время поскуливал. Он говорил мне что-то, явно успокаивал… Ей-ей, он понимал, что я болен, он сочувствовал мне, он жалел меня, он все время смотрел мне в глаза, он изучал меня – больше я ничего не могу сказать. Помню только, что еле-еле сдержал слезы.

Заметил я еще одно феноменальное качество пса. Ему передавалась степень человеческой напряженности и сосредоточенности. Ему было понятно – это совершенно ясно читалось любым, не только мною, – что людям не до него, что они заняты чем-то очень важным, что нельзя им мешать, что обращать их внимание на свою персону нескромно. Рекс никогда в такие минуты не лаял, не приставал с ласками, а если случалось, наши взгляды скрещивались, то хвостом, только хвостом посылал немую телеграмму: дескать, понимаю все, желаю удачи, любящий тебя и преданный Рекс!!

Окончились тяжелые бои за город Кенигсберг. Мы вышли к Куршскому заливу и практически к 1 мая 1945 года закончили военные действия. Мы – воины прославленной 5-й гвардейской артбригады Резерва Верховного Главнокомандования – получили право на отдых… Расположились в живописном месте под Кенигсбергом, разбили палатки, в том числе военторговскую, прилавок которой предлагал довольно приличный ассортимент всякой всячины. Продавщицу – младшего сержанта – звали Маша. Несколько раз наведывался я в эту манящую к себе палатку и, конечно, в компании с Рексом.

Один из моих солдат – я к тому времени носил звание гвардии лейтенанта – опытный в прошлом собачник, посоветовал мне натаскивать Рекса на команду «ищи!»: далеко бросив палку от себя или дав ему понюхать, спрятать ее где-нибудь и, дождавшись, когда он ее найдет, требовать принести ее: «Палку ко мне!» По дороге к Маше я постоянно произносил ее имя: «Идем к Маше. К Маше! Маша хорошая!» К шее Рекса я подвешивал сшитый той же Машей из портянки мешочек, а когда приходил с ним в палатку, просил передние лапы положить на краешек прилавка, с тем чтобы Маша могла достать руками сумку. Когда Рекс это исполнял, он делался на голову выше продавщицы. Маша доставала из сумки заранее положенную туда записку с перечнем нужных мне покупок и деньги на их приобретение. Товары и сдачу укладывала в сумку и при мне несколько раз подавала команду «Домой!». И так несколько раз.

Наконец настал день великого испытания. Я причесал пса, аккуратно бантиком завязал на шее веревочки от сумки, положил туда деньги, список покупок: папиросы, спички, печенье, колбаса, хлеб – и скомандовал: «Ищи Машу! Машу! Ищи!» Словно стрела, пес ринулся в сторону военторговской палатки… Ровно через пятнадцать минут запыхавшийся, со светящимися от счастья глазами, гав-гавкая уже на расстоянии 150 м от меня, Рекс примчался, положил свои лапищи мне на грудь, пытаясь меня лизнуть, дождался, когда я освободил его от сумочки, и… стал демонстрировать какой-то немыслимый танец, кружась вокруг самого себя, подпрыгивая и почему-то рыча, очевидно от удовольствия. На протяжении всего этого буйства он не переставал следить за выражением моих глаз и вообще за моим поведением, требуя разделить с ним праздник победы в сложном деле высшего образования, в сфере диалога с человеком, в котором собака мало чем уступала собеседнику в сообразительности, в логике и дисциплине!! Рекс окончил вуз!

9 мая 1945 года вся страна праздновала День Великой Победы, а наша бригада в составе большой группы войск шла на войну, так как Курляндская группировка войск противника не капитулировала. Шли и ехали мы все, естественно, довольно понурые… Надо было видеть Рекса! Складывалось впечатление, что он осознавал сложности военной обстановки и отлично всех нас понимал. Он был подавлен, нем, очень походил на нас всех и даже выражение мордочки было адекватным нашим тревожно-настороженным лицам. На марше, если не ошибаюсь, с 11-го на 12 мая нам объявили, что Курляндская группировка прекратила сопротивление. Началось радостное буйство людей по поводу окончания войны, по поводу того, что теперь гарантирована жизнь! По поводу того, что впереди мир, семья, дом – рай, одним словом!! (Тогда, в 45-м году никто из нас не мог предположить, что страна наша так распорядится своей судьбой, что скатится в болото бездарных и преступных распрей людских.) Так вот, буйство это выражалось в том, что люди кричали, пели, некоторые почему-то стреляли в покрышки автомобилей, очевидно, чтобы не двигаться дальше, некоторые яростно боролись друг с другом, падали на землю. Я выпил кружку водки и (почему – не знаю) лег в канаву и рычал! Генерал наш, интеллигент дореволюционной военной закваски, не позволявший себе ни одного грубого слова, называвший нас «господа офицеры», объезжал наши порядки, стоя без кителя в «виллисе», стрелял в воздух из ракетницы, кричал: «Ура! Победа!» – и добавлял самые что ни на есть крепкие русские слова, приводя нас в восторг и изумление!

Мой старшина Калоев не смог совладать со своим кавказским темпераментом и от счастья, обнимаясь с другом и целуясь с ним, надкусил ему мочку уха… Апогей вакханалии счастья – хохочущий солдат с чуть-чуть кровоточащим надкусанным ухом и плачущий, кричащий старшина! Оба держат, как дети на уроках по танцу, друг друга за руки. И на этом фоне – мой Рекс, задравший свою «физиономию» в небо, бьющий хвостом по земле и по воздуху – вверх-вниз, вверх-вниз, влево-вправо, влево-вправо и почему-то воющий, как и я, рычащий в кювете! Ноты воя были не минорные: он пел. Мой друг пел! Не выл, а пел! Он пел радость, он пел победу, он пел человеческий праздник! Рекс оказался еще и композитором: он пел свою песню! Свою красивую, полную добрых собачьих чувств песню!

Годовщину нашей крепкой фронтовой дружбы с Рексом мы праздновали в военном городке Пери в полусотне километров от Ленинграда. В начале апреля 1946 года я отпросился в Москву, разжалобил там начальство тем, что, если не демобилизуюсь из армии до конца месяца, потеряю целый учебный год в училище имени Щепкина при Малом театре, два курса которого закончил до мобилизации в армию в 1942 году. Через несколько дней я вернулся в Пери, имея в кармане все документы для освобождения в срочном порядке от военной службы.

Никто из встретившихся мне по возвращении в воинскую часть не мог знать об этих документах и, естественно, никаких изменений в общении со мной не было… Все как всегда: «Здравствуй! До свидания!» И лишь одно существо, не умеющее говорить и писать, мой любимец… Однако все по порядку…

Я вернулся. Подошел к двери квартиры, в которой жил. Квартира была коммунальная. Рекса я оставил на попечение добрых соседей, которых он слушался в мое отсутствие. Поднимаясь на третий этаж, слышал приветственный особо восторженный, с попискиванием, лай явно в мой адрес. Я открыл дверь… Пес в неистовом порыве радости бросился мне лапами на грудь, успел меня облобызать и, глянув мне в глаза, вдруг задержал дыхание. Снова часто задышал, снова попридержал очередной вздох, сник, вяло сбросил лапы с моей груди и понуро залез под диван… Я все понял: он почувствовал предстоящую разлуку! Хотите верьте, хотите – нет, но это так!

Вечером за письменным столом я готовил прощальные документы. Мой милый Рекс, потихонечку подобрав (так казалось) свои когти, выполз из-под дивана, подошел ко мне, положил бочком голову на колени и в упор смотрел на меня… Долго смотрел… Не двигался. От пищи отказался и на ночь снова залез под диван, чего раньше никогда не делал. Я всю ночь не спал… Меня встревожило и озадачило необъяснимое собачье предчувствие! Что это? Кто наделил их этой удивительной способностью? Я вспомнил свое детство… Нашу собаку Джолли…

Дальше писать печально, горько, страшно… Я уехал. Соседи дали слово ухаживать, кормить Рекса. Я оставил друга… Объясню, почему я решился на разлуку. Я возвращался в Москву в никуда. Скромная комната в 12 квадратных метров во время войны была занята. Родственники, жившие чрезвычайно скромно, принять меня с собакой, естественно, не могли. Чем кормить собаку в карточной Москве? Проблема сложнейшая! Рекс оставался в условиях лучших, чем те, которые ждали меня – студента. Лишь эти соображения оправдывали тяжелую разлуку с животинкой…

Моя память удерживает тысячи лиц, походок, жестов. Хранит облик и манеры многих актеров и режиссеров, с которыми я работал. Отчетливо помню тех, кто поразил меня своим талантом, интеллектом, оригинальностью характера. А в жизни мне случалось встречать немало интересных и даже выдающихся людей. И все же, если бы меня спросили, кто из них оставил в душе и памяти наиболее яркий след, я бы ответил не задумываясь – Алексей Денисович Дикий.

Я услышал это имя еще мальчишкой в Кривом Роге, где впервые попал в чудесный мир, именуемый Театр. В то время в город приезжали на гастроли коллективы столичных артистов. От них-то я и узнал о Диком. О нем всегда рассказывали что-то заманчивое: то восхищенно говорили о какой-то «Блохе», называя спектакль балаганом, раешником; уверяли, что Дикий в спектакле необыкновенно играет Платова. То восторгались его режиссерской изобретательностью в «Первой Конной», в «Леди Макбет Мценского уезда». Называли Дикого потрясающим, невероятным, отчаянным, диким Диким.

Этот человек завораживал меня своей загадочностью. Я упивался рассказами о нем, о его постановках и ролях, о его натуре, его таланте, богемности. По-моему, я знал о нем все. Знал даже мизансцены спектаклей, которые никогда не видел. А мизансцены Дикого были настолько неожиданны, талантливы, что всегда вызывали взрывы аплодисментов.

К примеру, в одном из спектаклей у него на сцене в накуренной комнате сидели мужики, а над ними в клубах табачного дыма висел топор! В «Смерти Тарелкина» персонажа уводили на допрос в полицейский участок. Уводили жгучего брюнета, с допроса возвращался абсолютно седой человек. Даже два чучела медведей, которые в прошлом нередко стояли у лестниц в вестибюлях домов богатых людей, от ужаса оживали и пятились за кулисы.

Надо же так случиться, что, демобилизовавшись, я попал на курс, которым руководил Дикий! Я был влюблен в Дикого заочно, но окончательно он меня покорил вот как.

Позволю себе небольшое отступление. До возвращения в училище я имел дело в основном с начальниками, военными, чаще всего людьми безапелляционными. И чем хуже человек разбирался в своем деле, тем был безапелляционней. Так складывалось, что я чаще подчинялся, нежели проявлял себя, верил, что старшие, руководящие люди действительно ближе к истине. Я тушевался перед опытом других.

Естественно, что Дикому я просто смотрел в рот, стараясь не упустить не то что сказанного слова, но даже намека на мысль. Для меня он был почти пророк.

На одном из занятий я задал Дикому какой-то вопрос. И вдруг этот талантище, умница задумался! Через большую паузу этот великан мне, мальчишке, признается:

– Не знаю.

Вот в это мгновение я влюбился в него на всю жизнь!

Попробуйте сегодня найти режиссера новой формации, который бы признался, что чего-то не знает. Спросите его, сколько яичек откладывает комар или какое количество газа выпускает трактор «Дурбинтурмур-2» в течение полугода в жаркие дни? Он вам ответит на все! Нынешние «знают» все! А Дикий:

– Не знаю.

Проводить время в обществе этого самобытного и, не побоюсь сказать, гениально одаренного человека было счастьем. Плотный, широкоплечий, в свободно сидящем пиджаке, большая, гордо поднятая голова, чуть печальный и чуть насмешливый взгляд. Всегда казалось, что он смотрит в самую душу. При своем среднем росте Дикий производил впечатление гиганта.

Позднее, когда мы уже сдружились, он как-то пришел ко мне домой. Мама накрыла на стол, Алексей Денисович немного выпил. Посмотрел на мою мать и сказал:

– Эх, моложе б ты была.

Мама понесла разогревать холодную свинину. Он перехватил у нее сковороду:

– Кто ж под водку свинину греет, матушка?!

После его ухода мама сказала:

– Ты знаешь, Женя, я всегда тебя считала крупным молодым человеком. Но вот явился Дикий, и комната мне показалась меньше, потолок ниже, а ты рядом с ним щуплым и невыразительным юнцом.

А ведь Дикий был намного ниже меня ростом. В любом обществе, в любой компании Дикий затмевал всех, сразу становился центром всеобщего внимания. В его манере вести себя была удивительная освобожденность от всякого фарисейства, ханжества, фальши, заботы о том, что о нем подумают или скажут.

Облик его был необычайно артистичен. Это проявлялось в умении рассказать анекдот, красиво есть, ухаживать за женщинами, в умении кратко и зримо передать впечатление о человеке, произведении искусства.

У Дикого был острый, образный язык. Словечки его гуляли по Москве. Он нисколько не заботился о том, чтобы его мнение не дошло до того, о ком он довольно резко высказался.

Сам он был живым парадоксом, совмещавшим в себе крайности и противоречия. Лиризм в нем уживался с едкой насмешливостью, бравада с мучительными сомнениями, наивность с мудростью, смелость с застенчивостью. Он любил жизнь! Жадно, со вкусом жил.

Одни любили его до обожания, другие боялись и недолюбливали. Но даже враги не могли отказать ему в широте, в размахе, в какой-то особой русской удали.

Константин Сергеевич Станиславский сказал: «50 процентов таланта – сценическое обаяние». А я, извините, беру на себя смелость добавить: «Остальные 50 процентов – наблюдательность!» Писатели свои наблюдения чаще всего фиксируют в записных книжках. Актеры же, как правило, подсмотренные особенности человеческого характера, внешности, манеру говорить, подсказки для грима, заложенные в физиономиях людей, фиксируют в своей памяти. В своей, если можно так сказать, устной записной книжке. Из нее они извлекают для создания образа запомнившиеся, необходимые детали. Чем солиднее такая устная книжица, тем легче создавать в каждой роли новый образ, новый человеческий лик.

1948 год. Работаю в театре имени Станиславского. Начинал я актерствовать с ролей стариков, очень, очень стареньких. И благодарю судьбу за это, так как играть такие роли в 25–26 лет – это настоящий подарок! Хочешь не хочешь, а уходить от своих данных необходимо, надо учиться «ремеслу» перевоплощения. Я убежден в том, что сыгранные роли стариков в начале моей карьеры во многом определили характер и стиль дальнейшего ее развития, когда наблюдательность и фиксация впечатлений стали играть решающую роль.

Незабвенный, добрый, открытый, созданный для улыбки и юмора, уютный и магнитообразный, в чем-то незащищенный, талантливый, обаятельный, сентиментальный, очень темпераментный и чуть-чуть ленивенький, любитель вкусно поесть и пригубить, спеть романс, азартно поиграть на бегах и «поболеть» за футболистов «Спартака», неспособный тратить время на интриги и кляузы, любимец публики – дорогой Михаил Михайлович Яншин!

Михаил Аркадьевич Светлов всегда казался мне худеньким цыпленком, в глазах которого – удивление. И еще тоска. Но этот не очень громкий, скромный человек был очень мужественным. Будучи смертельно больным и зная это, выпустил несколько сборников стихов. О его чувстве юмора ходили легенды. Однажды позвонил своему другу и сказал: «Рак у меня есть, привези пива». Спросил в Литфонде, по какой категории его будут хоронить, и, узнав, что по высшей и что по смете это будет стоить 1000 рублей, в старых деньгах, попросил похоронить его по третьей категории, что стоило значительно меньше, а разницу в деньгах выдать на руки на пиво…

Не все ладно складывалось дома. Часто засиживался в ресторане. Бывало, брал такси, просил водителя почитать книгу или погулять, а сам засыпал в машине на несколько часов. Платил в несколько раз больше положенного по счетчику.

Для одного из спектаклей театра имени Станиславского Михаил Аркадьевич написал песенку. После премьеры в складчину устроили банкет. Светлов – человек щедрый, бессребреник – внес самую большую лепту. Все прошло весело, шумно. Каждому участнику спектакля Светлов написал на афише шутливые стишки, и каждый читал их вслух. Это было нечто вроде тоста. Не прочел его посвящения один я. Банкет закончился. Я провожал Светлова до дома.

– Стагик! – Он негромко грассировал. – А ты почему не прочел то, что я тебе написал?

– Да мне неудобно было, Михаил Аркадьевич. Я в главной роли, сорежиссер, а вы мне написали… Неудобно как-то читать.

– А что я написал?

– Вы написали: «На сцене ты чудесник-чародей. Отдашь ты двадцать пять рублей?» Я не брал у вас денег – мне было неловко.

– Ты смешной человек. Напгасно не прочел. Так ты не бгал у меня двадцать пять гублей?

– Слово вам даю: никогда в жизни.

– Знаешь, подведи меня к фонагю. Вон к тому, там светлее.

Он полез во внутренний карман, долго рылся там, потом опять спросил:

– Так ты точно говогишь, что не бгал у меня двадцать пять гублей?

– Клянусь.

Достает деньги:

– На тебе двадцать пять гублей, я гифму не нашел.

В 1946–47 гг. по лестнице Театрального училища имени Щепкина, на этаж выше наших классов, туда, где располагалась балетная студия при Большом театре, частенько поднимался симпатичный, полноватенький, коренастенький молодой человек, обладатель пухленьких розовых щечек и очаровательной, стеснительной улыбки… Ну, никак не похожий на длинноногого и поджарого балетного франта, с гордо поднятой головой и с миной человека, обремененного философскими размышлениями… (Став очень знаменитым и маститым, Евгений Павлович Леонов на вопрос корреспондента «Огонька»: «Какое человеческое качество, одно-единственное – самое главное для Вас?» – ответил: «Стеснительность!»)

Никто из нас, щепкинцев, не знал и не понимал, чем он там наверху мог заниматься? Да и вообще, кто он и откуда? И лишь в 1994 году, в беседе со старшим братом Леонова Николаем Павловичем я выяснил, что Женя учился актерскому мастерству в театральной студии у Андрея Александровича Гончарова, а музыкальное образование (уроки пластики, движения и танца) получал в экспериментальной студии синтетического искусства при Большом театре, художественным руководителем которой был знаменитый балетмейстер Ростислав Захаров…

Святой Иоанн Златоуст говорил: «Чистые сердцем – это те, которые приобрели всецело добродетель, то есть постоянное доброе расположение сердца, лежащее в основе всех их дел, которые не сознают за собой никакого лукавства… Только чистому сердцем дано лицезреть Бога».

…С таким чистым сердцем жила Надежда Сергеевна Киселева. Ею нельзя было не восхищаться, невозможно было не видеть, не чувствовать в ней существо незаурядное. Главным в этой удивительно красивой, с огромными выразительными глазами, элегантной женщине были доброта, честность, открытость, хлебосольство. Она все умела делать красиво: танцевать и петь, любить и ненавидеть, смеяться и плакать. Она была чрезвычайно темпераментна, но беззащитна, легко ранима. Всегда была окружена людьми, но в то же время – одинока. Умела самозабвенно любить, но и разлюбить тоже, и честно в этом признаться.

Ее душа была открыта для всех, но мало кем понимаема. Ее широкая натура толковалась часто, как чуть ли не распущенность, а доброта – как ложная поза, самореклама.

Она была душевно богата, очень популярна и любима народом, а материально весьма бедна. Если от случая к случаю подрабатывала, то потом все раздаривала или отдавала, помогая подчас незнакомым людям. Заболевал работник театра, родственник или просто знакомый – Надежда Сергеевна, как правило, первой навещала их, доставала лекарства, приводила медицинское светило.

Как-то по телефону сообщила, что закончила концертную поездку, получила гонорар, радовалась возможности рассчитаться с долгами и просила через два дня встречать ее. Приехала без копейки: все отдала цыганам, узнавшим ее – свою королеву! Свою Лялю Черную! Ну как же она, королева цыганская, и не поможет цыганскому табору?!

Я, молодой актер, крупно поссорился с директором театра имени Станиславского. Как оказалось потом, я «шутил» с огнем: директором был двоюродный племянник Сталина.

За то, что я был с ним груб, на меня написали фельетон (спасибо – не сослали!) «Баловень кулис». Из театра пришлось уйти. Я очень переживал, но, как ни странно, фельетон неожиданно оказал мне большую услугу. Кончался он фразой: «И тем более жалко, что такое случилось с одним из талантливейших молодых актеров Москвы Евгением Весником». Раз «талантливейший», то посыпались предложения о работе из разных театров. Я принял приглашение руководителя Театра эстрады Николая Павловича Смирнова-Сокольского. Попал в группу «Синяя птичка» под руководством Виктора Драгунского. В ней работали: Татьяна Пельтцер, Вероника Васильева, Борис Тенин, Лидия Сухаревская, Геннадий Дудник, Борис Сичкин. В спектаклях играл и сам Драгунский.

Я еще, как говорят, «не отошел» от фельетона, где мне приписали какую-то несусветную ерунду. Я даже позвонил в редакцию газеты. Мне ответили, что «форма и содержание советского фельетона допускают творческий домысел». Переживал я страшно. Успокоил Николай Павлович.

– Да перестань ты! Знаешь, что такое фельетон? – говорил он с хрипотцой, с вальяжностью в голосе. – В первый день, когда выходит фельетон, его знают все. На второй день помнят ты и редакция. На третий – один ты. На меня написали, наверное, тридцать фельетонов! Но видишь: я жив и здоров. Плюнь!

Я послушался и «плюнул».

Эти имя и фамилия в 40–50-х годах были на слуху у многих, так как под ними «скрывался» очень популярный эстрадный артист, впервые показавший на наших подмостках очень неожиданный номер: борьбу «двух» маленького роста человечков в сложных меховых одеждах и обуви жителей Крайнего Севера. Таким образом легче было замаскировать главный фокус: «боролся» за двоих один – Иван Байда. Ноги и руки были «одеты» в сапожки, а на две «головы», прикрепленные к спине стоявшего на четвереньках артиста, надеты большие меховые шапки, скрывавшие, как полагали зрители, лица «борцов». «Руки» боровшихся были прикреплены к игровому костюму артиста – как бы в обхват друг друга.

Долго и очень забавно боролись два «человечка», потешая зрителей: они падали, шустро вскакивали, в борцовском раже забирались быстро-быстро по стулу и клавишам на рояль, на мгновение скрывались за кулисами и выскакивали оттуда с еще большим желанием победить в этом поединке. Многие вплоть до окончания номера не понимали, что борется артист сам с собой, и легко себе представить их удивление, когда в самый неожиданный момент Байда вдруг сбрасывал с себя одежду-куклу, сапожки с рук и вставал во весь свой рост в чудесном концертном костюме и с очаровательной улыбкой на лице! Восторг!

Зрителям на жаркие аплодисменты кланялся очень интересный, талантливый и в то же время трагикомичный человек.

Был он всем хорош: статен, красив, обаятелен, всегда прекрасно и со вкусом одет. Пользовался большим успехом у дам, но не был женат, хотя и мечтал о семейном очаге. На вопрос: «Почему он такой непостоянный?» – отвечал стеснительно: «Ни одна женщина меня не похвалила. Жду ту, которая похвалит».

Одно было плохо: у него была катастрофически плохая дикция и понять его речь, а следовательно и мысли, ею выраженные, было невероятно трудно, а порой и безнадежно. Со временем это выработало в нем характерную для него черту – крайнее малословие. Понимал его досконально один человек! Каким образом? – Никто не знал и не знает.

Собрание артистов Москонцерта.

– Слово по поводу обновления своего репертуара имеет Иван Байда.

– Но… кзался… ще кру стор же или (выпивает глоток воды, переворачивает страницу блокнота, тяжело вздыхает, вытирает носовым платком пот со лба) ды или фику о! цик… на киха… и успе ха-ха! Все!

– Слово для перевода имеет Лев Миров.

– Иван сказал (Лев Борисович пересказывает очень, оказывается, интересные мысли Байды)…

В быту, в любой ситуации Иван очень хорошо обходился утвердительным или отрицательным движением головы. Восторг выражал длинным протяжным – о-о-о-о! Испуг изображал дрожью всем телом, а желание употребить горячительного – энергичным потиранием ладонью о ладонь, растиранием как бы замерзших ушей и носа (даже в 30-градусную жару). Когда заговаривали о политике, делал кислую мину, после каждой рюмки крестился, любил угощать, дарить, посещал музеи, выставки живописи и скульптуры, ценил красоту, любил балет, был сострадательным человеком, мог заплакать, внимательно выслушав рассказ о чьем-то горе. Притом был наделен незаурядным и оригинальным чувством юмора.

В свое время это был знаменитый режиссер эстрады, цирка; создатель «Балета на льду»; в прошлом прекрасный танцор; мужчина с фигурой Аполлона, говоривший с легким еврейским акцентом, и очень добрый человек.

Одно слово «Париж» – и тобой овладевает душевный трепет! Как-никак – пятнадцать столетий этот город шлифовал историю не только Франции, но и мира!

1963 год. Задолго до гастролей в Париже стало известно, что у нас есть конкуренты: Театр комедии под руководством Н. П. Акимова и Большой драматический театр им. Горького под руководством Г. А. Товстоногова. Решался вопрос: кому отдать предпочтение? Решался не нами, не нашими ленинградскими коллегами-конкурентами и даже не Министерством культуры, не французскими товарищами и господами, а «господином Маяковским». И «он» решил его в пользу Московского театра сатиры! Едут «Клоп», «Баня» и на «прицепе» – «Яблоко раздора» Бирюкова.

Итак, началось: справки о здоровье, ажиотаж в связи с предстоящим знакомством с великим Парижем, недовольство тех, кого не берут, затаенное торжество едущих…

Лихорадочные поиски вариантов улучшения актерского исполнения: перемещения с роли на роль, снятия с роли, замена актера другим, более сильным исполнителем. Заявления в разные инстанции оскорбленных в связи с этими перемещениями, разбирательство этих заявлений, скрытые и открытые сожаления и торжества по поводу всех этих пертурбаций…

Очень серьезный репетиционный период во имя улучшения качества спектаклей (у меня он был особенно напряженным, так как пришлось не только вводиться то на роль Понт-Кича в «Бане», то на роль Ивана Ивановича в той же «Бане», но еще и проводить с 9 утра трудные репетиции по выпуску спектакля «Проделки Скапена» Мольера в моей, совместно с А. Столбовым, постановке).

Серия бесед о Франции, о специфике ее экономического и политического положения, о поведении советского гражданина в условиях буржуазной страны и множество разговоров во время этих бесед о том, нужны ли они – беседы – или нет.

Советы и требования: разбиться на пятерки, их начальников выбрать только из членов партии; не смотреть, не заходить, не разговаривать; не фотографироваться, приглашений не принимать, в одиночку никуда не ходить; остерегаться провокаций, не уединяться, не поддаваться; не дышать, не ка…, не пи…; настороженно отнестись к «увеселительным» районам, особенно к площади Пигаль, на которой находится кабаре «Мулен Руж»…

Кто-то спросил: «А в театр „Красная мельница“ (это и есть по-французски „Мулен Руж“) можно заглянуть?» И незамедлительно получил ответственный, глубокомысленный ответ: «В красный, пожалуйста, сколько хотите, но желательно всей пятеркой – мало ли, вдруг какая-нибудь проверка! Спокойнее будет!» (Ударение на первой букве «е»…)

Я спросил: «Возможно, буду приглашен Луи Арагоном домой. Как быть: идти или поостеречься?» Инструктировавший нас на минуточку задумался и сказал: «На месте разберетесь с вашим руководством. Расскажите, кто он такой, этот Арадон, руководство проконсультируется с кем надо и даст вам рекомендации. Сами решений не принимайте! Несите гордо звание гражданина нашей великой страны!»

Вспомнился инструктаж Бомпара в связи с угрозами русских нигилистов в адрес его земляка, последнего Дон-Кихота европейской литературы, знаменитого Тартарена из Тараскона (из романа Альфонса Додэ «Тартарен в Альпах»): «Будьте начеку: осматривайте кровать в гостинице, прежде чем лечь, осматривайте стул, прежде чем сесть… Внимание к кушаньям, к стаканам, которые могут быть вымазаны ядом. Невидимым! Бойтесь парного молока, которое вам принесет пастух, они ни перед чем не остановятся».

В 60-х годах у меня сложилось твердое убеждение в том, что за границей советские люди интересовались собой значительно больше, нежели ими все окружающие их!

…Итак, сборы, покупки сувениров, прощания… И наконец 6.15 утра 17 июня 1963 года. Автобусы, едем в «Шереметьево». Получение билетов, сдача багажа и посадка в самолет, «вылетающий рейсом № 49 Москва – Париж». Завистливые глаза провожающих и тревожные у тех, кто первый раз летит на самолете (а таких оказалось много), растерянные у администраторов, которые остались в Москве… Так жалко было смотреть на словно пришибленного главного администратора театра, не знавшего, как себя вести. Он, многие годы всегда бывший «передовым» и необходимым в театральных гастролях, привыкший к ажиотированной деятельности, всегда повышенно громко говоривший, вдруг оказался в положении человека, которому нечего делать, некому советовать, нечего исправлять, нечего устраивать… Теперь он мог лишь грустно и неизящно острить о том, что, пока мы будем во Франции, он подготовит гастроли на Марс! Все мило улыбались, понимая всю «драматичность» его положения: «Он – и не летит!»

Самолет на взлетной полосе. Привязываемся ремнями к креслам, взлетаем. Стюардессы объясняют маршрут: Москва – Рига – Копенгаген – Амстердам – Брюссель – Париж (без посадки, конечно); сообщают условия полета: высоту, скорость, продолжительность (3 ч 40 мин); объясняют правила поведения пассажиров, раздают пакеты на тот случай, если кто-то захочет «съездить в Ригу»; раздают завтрак, по-русски обильный: сухое вино, горячее блюдо, вода, кофе, апельсин. Вся суета наконец кончается, все замолкают и с нетерпением ждут посадки в Париже. Как всегда, в дороге царит «господин юмор».

В первый салон никого из летевших не пустили. Но мы с Анатолием Папановым обратили внимание на детальку, нас весьма заинтриговавшую: стюардессы проходили в тот салон с подносами, особенно щедро сервированными, вплоть до бутылки очень дорогого коньяка… Кто там? Кто он? От ответа стюардессы уклонялись. Но после их очередного посещения этого салона вдруг от имени загадочного пассажира к нему пригласили… Папанова и меня. Прошли. «Здравствуйте!» – «Здравствуйте!..» Удивительно знакомое лицо, но кто он? Ну, никак не могли вспомнить! Одет очень скромно: легкая куртка поверх рубахи без галстука, стрижка и прическа без претензий, простая, естественная манера поведения и речи. На куртке две Звезды Героя, медаль лауреата Ленинской премии, значок «Заслуженный мастер спорта», колодки пяти орденов Ленина, трех Красного Знамени, Отечественной войны I и II степени, четырех Красной Звезды… Знаменитый, обаятельный… Но кто этот дядечка? Сам он не представляется! Интригует:

– Завтра состоится мероприятие, ради которого и лечу в Париж. Оно будет сниматься кино- и телестудиями, значит, послезавтра отчет о нем появится на экранах. Посетите любой кинотеатр и все узнаете…

Мы посетили кинотеатр – посмотрели «Огни рампы» Чарли Чаплина и из киножурнала «Новости» наконец узнали, кто наш знакомый. Ахнули от неожиданности и некоторого даже стыда… Очередные «киноновости» рассказывали о смотре самолетов вертикального взлета. Рядом с президентом Франции Шарлем де Голлем стоял на трибуне наш новый знакомый в той же куртке и без галстука, а голос за кадром (с нами был переводчик) сказал:

– Рядом с нашим президентом – вице-президент ФАИ Владимир Коккинаки.

Незаметно прошли 3 часа 40 минут. Самолет пошел на посадку. Наконец колеса нашего красавца ТУ-104 коснулись французской земли. Кстати, о земле. Редкие просветы (мы летели то над облачностью, то в облачности) все-таки давали возможность разглядывать Землю. А она была разной – то нашей, то датской, то голландской, то бельгийской и, наконец, французской. Но в то же время она всегда оставалась одной и той же Землей – землей, кормящей людей.

Как хорошо, если бы эта земля, кормящая разных людей продуктами питания, как можно скорее начала бы кормить разных людей одними и теми же духовными продуктами! Ей же, Земле, было бы лучше. Не дырявили бы ее большие снаряды, не травили бы ее порохом и газами. Ее просили бы и помогали бы ей – дарить людям как можно больше цветов и картошки, апельсинов и грибов, здоровых детей и ягод. На заводах и в институтах больше бы вырабатывать атомной энергии, но заключенной не в снаряды, а в батарейки и аккумуляторы, которые продавались бы везде и всюду, как семечки на одесском рынке. Из больших запасов военной одежды наделать бы ковров и ползунков для малышей… Скорее бы настало это время! Оно должно настать, ибо, в противном случае (так мне кажется), слово «настанет» на Земле может стать понятием «было» и некому будет «быть» и нечему «настануть».

Маленькая деталь, увиденная сверху: у нас в России, в стране, где живут люди, которых называют «красными», мало красных крыш, но как только перелетаешь границу, за которой живут люди, которых называли «белыми», – очень много красных крыш!

Нас встречали посольские работники, Луи Арагон, Эльза Триоле и Лиля Брик с Василием Катаняном. Много любопытных, много негров, кто-то (посторонние) преподнес несколько букетиков цветов. Не успели пожать встречающим руки, как на конвейере были поданы чемоданы. На автобусах поехали в советское посольство.

Первые впечатления (они почти всегда очень точные и наиболее запоминающиеся)… Крыши Парижа! Все они вроде бы разные и в то же время одинаковые, типично парижские: ломаные по линиям, со множеством дымоходов, похожих на горшки для цветов! Каждая улица кажется новой и в то же время типично парижской: если маленькая, то, как правило, уж очень захудалая, серая; если средняя, та с деревьями и скромными рекламами; если большая – то шикарная, броская и буквально распухшая от «кричащих» реклам.

Более серьезное восприятие Парижа начнется, конечно же, после ознакомления с архитектурными шедеврами, с историческими местами, с разными людьми, с посещения ночных баров и кафе с сеансами стриптиза, с посещения мест сборищ проституток, с особняками миллионеров, Булонским лесом, Лувром, Версалем… Вот тогда наверняка наступит ощущение необычайного разнообразия всего того, что показалось однообразием.

Пригрелся я в потоке воспоминаний… Боже, сколько чудо-людей ушло… Навсегда? Нет! Ушедшие не должны уходить бесследно. Нельзя так… Нет таких, которых не вспоминают! Не должно быть!

Мои воспоминания об Анатолии Папанове возникают без всяких усилий, потому что его стиль работы, артистизм во всех проявлениях, высокая художническая дисциплина всегда – со мной, всегда – маяки в моей работе. Так же, как и лучшие мгновения и часы наших общих дружеских будней, порой предельно серьезных, иногда и столь же легкомысленных, но наполненных всегда какой-нибудь игрой, нами же придуманной и обязательно с импровизациями. Усилия приходится употреблять лишь на то, чтобы преодолевать печаль от сознания того, что его нет с нами: с семьей, с театром, с искусством, со мной…

Если бы меня спросили, что я считаю самым весомым в Папанове-артисте, Папанове-человеке, Папанове-гражданине, я бы ответил, что во всех этих ипостасях доминирующими были (несмотря на его нервическую натуру, на способность взорвать размеренную жизнь и работу) фундаментальность и постоянство!

Это мои личные умозаключения. Было бы странным полное единогласие в оценке столь сложной (потому и притягательной) натуры, какой являлся Анатолий Папанов!

Мои личные умозаключения имеют право на жизнь и даже (пусть это нескромно с моей стороны) на внимание хотя бы потому, что даже простой перечень наших совместных с ним работ дает основание для этих моих робких претензий. Вот далеко не полный список театральных спектаклей: «Клоп», «Баня», «Мистерия-буфф» – В. Маяковского; «Золотой теленок», «12 стульев» – И. Ильфа и Е. Петрова; «Судья в ловушке» – Г. Фильдинга; «Только правда» – Ж. П. Сартра; «Квадратура круга» – В. Катаева; «Памятник себе» – С. Михалкова; «Яблоко раздора» – В. Бирюкова; «Обнаженная со скрипкой» – Н. Кауарда; телеспектакли: «Проделки Скапена» – Мольера; «Наследники Рабурдэна» – Э. Золя; «Люди нашей улицы» – А. Карвана. А еще фильм «Семь стариков и одна девушка» и множество концертных выступлений, записей на радио и студии мультфильмов…

Папанов-артист был счастливым обладателем двух Божьих подарков: заразительностью и выразительностью. Л. Н. Толстой писал: «Признак, выделяющий настоящее искусство от поддельного, есть один несомненный – заразительность». Все творчество Папанова – наглядная преданность основному назначению профессии артиста: созданию в каждой роли нового образа человека, то есть преданность стремлению не повторяться в художественных средствах в этом очень и очень сложном и не каждому доступном процессе.

Идеальный артист – тот, кто ни разу в ролях не повторится. Не знаю, был ли такой, есть ли или будет? Не знаю! Но то, что Анатолий Папанов был близок к этому идеалу, утверждаю! Палитра его поисков была чрезвычайно богата: элементы внутреннего и внешнего перевоплощения, разные ритмы и темпы, характерные речевые приспособления, жест, пластика, грим – все это помогало ему достигать убедительной выразительности и основной цели – заразительности!

Если бы артист мог одновременно предстать в ролях Корейко из «Золотого теленка», Воробьянинова из «12 стульев», Ивана Ивановича из «А был ли Иван Иванович?» Назыма Хикмета, шафера из «Клопа» и Вельзевула из «Мистерии Буфф» В. Маяковского, Сильвестра из «Проделок Скапена» Мольера, Емельяна Черноземного из «Квадратуры круга» В. Катаева, вряд ли большинство из смотревших на этот фейерверк блистательных образов поверило бы, что создатель – один и тот же человек! Дар перевоплощения и импровизации плюс высокая творческая дисциплина, не позволяющая никаких поблажек во время сценического существования, – все это и составляет самое весомое в Папанове-артисте.

Очень сложно говорить о нем как о человеке. Странно? Но это так! Если мне, хорошо, казалось бы, знавшему и достаточно серьезно изучившему его, трудно говорить, то как же заблуждались те, кто (как казалось) сразу схватывали суть папановского характера.

Человеком он был очень сложным и порой даже загадочным. Выдержанный, сосредоточенный и… вдруг срывался по иногда совершенно непонятным причинам. Был он вообще-то аккуратистом, не любил транжирить денег, осуждал бесхозяйственность, но и в то же время мог вдруг стать мотом, гулякой, и уж тогда тянуться за ним было не по силам. И как неожиданно вспыхивал в нем костер неуемности, так же вдруг и затухал… Временные циклы, разделявшие возникновения «костров», были различными, и понять причины их возгорания никому не было дано. Никому!

Был он человеком честным, порядочным, в определенной степени соответствовавшим евангелиевским идеалам, ибо не любил делать что-либо напоказ, не требовал благодарности за доброе содеянное. Был постоянен в своих людских симпатиях, ценил талант, не терпел несправедливости. Был однолюб, был предан своей семье. Это, с моей точки зрения, и было самым весомым в Папанове-человеке.

Для меня ближе и понятнее облик Папанова-гражданина, потому что до некоторой степени судьбы наши были схожи. Родились мы с интервалом в 2,5 месяца: он – 21 октября 1922 года, я – 15 января 1923 года (я часто называл его «дедом», он меня – «сопляком»); оба нюхнули войны, оба ранены; оба влюблены в свою профессию, очень близки были в выборе своих кумиров-артистов; у нас было очень много общих друзей, оба мы никогда не участвовали ни в каких интригах и группировках. Но особенно роднило нас упорство, с которым мы не поддавались уговорам вступить в коммунистическую партию. Мы – фронтовики – испытывали, мягко говоря, сомнение в богоугодности существования этой организации.

Часто после необычного происшествия, услышанного анекдота, увиденного подвига или конфуза на ринге или футбольном поле, даже после неожиданной активной или пассивной реакции зрительного зала на какой-нибудь эпизод спектакля у Анатолия появлялось одному только ему присущее выражение лица, «гамма» которого содержала или чувство удивления, или растерянности, подчас даже испуга, или здоровой зависти. Но превалировало чувство восхищения.

Воспроизвести или показать, даже описать эту «гамму» невозможно!

Общение с великими сердцами и талантами и есть суть красоты существования человеческого… Истинно так.

Артист высочайшего класса должен быть одарен Богом «набором» из, скажем, двенадцати совершенно необходимых элементов облика и внутреннего содержания. И если это так, то Ростислав Янович Плятт соответствовал этому условию безоговорочно и в полной мере – выше высшей: рост, эрудиция, образованность, такт, культура, юмор, темперамент, непосредственность, обаяние, общительность… Все из ряда банальностей выходящее… Даже в концовке своей фамилии не мог остановиться на спокойном одном «т» и приписал (конечно, от неуемного жизнелюбия) второе… Звучит, как говорит нынешнее поколение, не слабо – Плятт.

Был он «обделен» такими «способностями», как грубость, хамство, неумение слушать других, безразличие ко всем и ко всему, интриганство, упоение неуемной общественной деятельностью.

С уходом от нас таких, как Плятт, мы теряем высокую родословную, или, точнее, породу артистов! Именно породу!

Плохо просматриваются сейчас новые Качаловы, Садовские, Варламовы, Давыдовы, Тархановы, Хмелевы; нэма Бучмы, куда-то подевались Алейниковы, Переверзевы, Меркурьевы, Яншины, Ильинские, Мордвиновы, Симоновы, Дикие, Гарины, Остужевы… Все больше среди нашего брата деятелей другого сорта: депутатов, предпринимателей, говорунов… Не очень борзых, не очень доберманов и догов, а все больше милых, неплохих, но «бобиков»…

Не знавшим близко Плятта трудно было угадать в этом элегантном, ладно скроенном интеллигентном человеке отчаянного и доброго балагура-заводилу (даже в солидном уже возрасте), тонкого поэта, преданного мужа и философа.

Встречался я с Ростиславом Яновичем чаще всего по работе: на радио и на дубляже иностранных фильмов. Очень горжусь тем, что считался членом «клуба асов» в этом трудном, интересном и полезном для артиста занятии, что стоял в ряду таких мастеров, как О. Абдулов, В. Кенигсон, Р. Плятт, В. Караваева, И. Карташева, Л. Пашкова… Иногда встречались мы с Пляттом в концертах.

Был он почти всегда одинаков: подтянут, приветлив, радостен, остроумен, доступен, мгновенно включался в разговоры, имевшие отношение к юмору, творчеству, и всегда элегантно, с юмором уходил от интрижных пошептываний по углам и за дверью, от истерических жалоб и претензий, от актерской болтовни, проявлений самоуверенности в суждениях о ком-то или о чем-то.

Отгремели пушки Великой Отечественной войны. Я расстался с фронтовыми друзьями, вернулся в театральное училище и загрустил без дорогих моей душе боевых товарищей. Трудно было сходиться с молодыми людьми, не нюхавшими пороха, не знавшими смертельной опасности. И вдруг – Павел Луспекаев. Студент, побывавший в партизанах, раненый. И сразу дружба. Родство душ, интересов и, мне так казалось, общность взглядов на жизнь, на искусство. Мы даже и вели себя в чем-то похоже.

Влюбленность в выбранную профессию, огромный темперамент, неуемная фантазия, оригинальное видение ролей и жгучее желание нарушить банальность трактовки той или иной роли, доброта, резкость, уживавшиеся в характере с лиричностью, – все эти качества Павла импонировали мне. Мы сразу же стали хорошо понимать друг друга.

Он был человеком, который своей личностью, всем своим поведением заставлял тебя корректировать свои поступки, даже чувства. Бескомпромиссность. Любить – так любить! Ненавидеть – так ненавидеть! Работать – так до самозабвения! Драться – так по-настоящему! А уж если помочь – так даже часы заложить в ломбард, но помочь!

Может быть, он был неуравновешенным. Было от чего! Тяжелая хроническая болезнь – неизлечимое заболевание сосудов. Сердце не докачивает кровь до конечностей – холодные руки и ноги, адские боли. Ощущение безнадежности и… жизнелюбие, улыбка, общительность, энергия, энергия во всем!

Я был одним из немногих, которым Павел писал письма. Он не любил их писать, и я знаю почему. Его темперамент, неуемная натура, не укладывавшаяся в рамки общепринятого, и к тому же еще далеко не каллиграфический почерк, которого он стеснялся, мешали ему сесть за письменный стол. Все-таки изредка я получал от него письма. И как же я теперь ругаю себя за то, что не сохранил их! Это были листочки, исписанные милыми каракулями, со словами иногда сентиментальными, но всегда искренними, говорившими о муках – не физических, нет, никогда! – а о духовных, связанных с работой над новой ролью. И в каждом листочке неизменно: «Ну вот и все. Давай быстрее приезжай – есть о чем поговорить!» Как будто в письме нельзя поговорить? Нет, нельзя! Павлу нужны были живые глаза, темпераментный диалог, застолье и обязательно во время разговоров актерские показы, пробы. Письмо для него – тесная каморка.

В начале 50-х годов я был в Тбилиси на съемках одного из первых советских широкоэкранных фильмов «Пять дней» (студия «Ленфильм»). Я играл в нем роль комментатора Орехова. Павел работал тогда в Русском драматическом театре имени Грибоедова. Играл много, был любим публикой, но не переставал искать и часто был недоволен собой. Последний день моего пребывания в Тбилиси, прощальный ужин – Павел, я и несколько друзей. Когда нечем помянуть застолье, всегда рассказывают, что было, чем угощали, было ли вкусно. Я не помню, что мы ели и пили в тот вечер, но ясно помню, как весь вечер Павел пробовал роль Незнамова, которую ему предстояло играть, очень хотелось сыграть. Он читал монологи, проигрывал сцены, да так, что нам делали замечания по поводу шума в нашем кабинете – мы сидели в отдельной комнате. Так, что была разбита тарелка, вилка улетела в открытое окно. Так, что вино, стоявшее на столе, осталось недопитым.

Вечер был испорчен мною: я сказал, что Павел наигрывает. Говорить неправду, говорить ни к чему не обязывающие комплименты было не в наших правилах. Рассказывали, что впоследствии Павел играл эту роль очень сдержанно и производил большое впечатление.

Через много лет был мой творческий вечер во Дворце культуры имени Кирова в Ленинграде. Павел тогда уже работал в Большом драматическом театре у Г. А. Товстоногова. Выступление мое принимали тепло, много смеялись. По окончании концерта вдруг появился Павел и сказал:

– В общем, ничего себе, но пора, Женя, быть серьезнее в выборе репертуара.

После этой встречи я в корне изменил программу своих концертов.

Белые ночи. Последняя ночь после моих гастролей в Ленинграде. Конечно, я с Павлом. Три часа, безлюдный Невский проспект. Павел устал от ходьбы, присели на скамеечку около Гостиного двора.

– Палка моя нравится? – спросил Павел (он ходил с палкой).

– Нравится.

– Так вот, – продолжал, чуть улыбаясь, Павел, – это мой талисман. Люблю ее, привык к ней. Чувствую, если потеряю, ей-богу, не смейся, – умру! – И положил палку на краешек скамейки. Так Павел никогда не говорил: грустно и очень серьезно. Подошла компания молодых людей.

– Спички есть?

– Есть. Пожалуйста.

– Спасибо.

Покурили. Шумно подошли и шумно ушли. Пора идти и нам. Ждем такси, авось повезет. Идет! Поднимаю руку, остановился.

– Садись, Павел!

– А палка? – спрашивает побледневший Павел.

Палки не было. Компания молодых людей исчезла. Я отвез Павла домой. Дорогой, как мне показалось, он тихо плакал. Через несколько месяцев он умер.

Когда мне сказали, что он лежал с улыбкой на лице, я подумал: так оно и должно быть. Через какие физические страдания и творческие муки нужно было ему пройти, чтобы умереть с улыбкой на лице!

Помню мое первое прикосновение к миру кино. В нашу спецшколу с ранним преподаванием немецкого языка приехала киногруппа отбирать ребят для фильма «Рваные башмаки». Они должны были изображать немецких детей голодающих сапожников. Ребят загримировали, собрались ехать на съемку… но без меня. Сказали, что я не подхожу и могу идти домой. Я – в слезы: «Как это так? Все едут сниматься в кино, а я нет! Приду домой, что скажу маме?» – «А ты скажи ей, что не годишься на роль голодающего ребенка. Ты очень толстый».

Он был человеком, которого в зоопарке лизнул (поцеловал, значит) волк!

Он был очень любим народом. Никто другой не пользовался такой популярностью, как он, – никто! Желание людей увидеть его у себя дома за столом (если бы только дома!), широкие русские угощения и возлияния надломили раньше времени его могучее здоровье.

Он был удивительно богато Богом одаренный человек с гипнотической силой обаяния! Его манере говорить с истинно русской мелодикой многие его коллеги (сами за собой и не замечая этого), находясь под его влиянием, явно подражали.

Не все ладно было в его жизни, дома. Мне кажется, что такому человеку всецело принадлежать только семье – ну, просто невозможно. Да и может быть, несправедливо: ведь он, говоря избитыми словами, «принадлежал народу». Люди хотели приблизиться к нему, увидеть его покоряющую всех, знаменитую, добрейшую и неповторимую улыбку!

И если за доброту его поцеловал волк, то люди официальные за то, что он был равнодушен к «великой партии», проводили этого гениального артиста на небеса без наград, без званий (слава Богу, он сам был наградой людям!) и еле-еле, под нажимом друзей, особенно Бориса Андреева, дали согласие похоронить его на Новодевичьем кладбище. И… забыли. Бог с ними, он не им принадлежит.

Но те, кто работал с ним, кто способен объективно разбираться в людях – тем более в людях могучего таланта, – никогда не смогут вычеркнуть его из своей памяти. Поэтому я – с искренним преклонением перед его личностью, с глубоким восхищением перед его талантом – решаюсь на написание немногих строчек, посвященных одному из ярчайших русских лицедеев-самородков – Петру Мартыновичу Алейникову!

Как-то сидя в поликлинике в ожидании своей очереди и читая газету, обратился к рядом сидевшему и тоже читавшему какой-то журнал пожилому человеку. Отложив газету и тяжело вздохнув, я спросил: «Дела! А вообще, что творится? Для кого страна наша?» Сосед захлопнул журнал и с готовностью к разговору ответил: «Как для кого? Была для идеологии, а сейчас для борьбы множества идеоложек».

И беседа началась.

– Нельзя ли опыты делать на животных? – спросил я.

– Можно.

– Почему же не делают?

– Жаль животных – нельзя быть жестокими.

– А нас не жалко?

– Некому жалеть. Кстати, животные знают, что мы хуже, мы более испорченные, чем они.

– Каким же образом они это узнали?

– Мы им доказали это своим поведением, особенно в их тюрьмах – зоопарках.

– Пожалуй, верно. Животные умнее нас.

– Конечно, умнее. Понаблюдайте за жизнью муравейника. Какая дисциплина! Какая организация труда! О пчелах я уж не говорю – они гениальны! Животные по-своему видят мир, более логично, чем мы!

– Да, пожалуй.

Я почему-то вспомнил две маленькие новеллы артиста Андреева Бориса Федоровича, Бэ-Фэ, как мы его называли любя. «Лев открыл пасть. Укротитель засунул в нее голову, и все зрители вдруг увидели, насколько дикое животное умнее и великодушнее человека». И еще. «Я гулял по зоопарку, и животные нехотя разглядывали меня». Если бы Бэ-Фэ был жив, я бы объяснил ему, почему «нехотя»: им неинтересно разглядывать то, что для них уже пройденный этап!

Бэ-Фэ Андреева нельзя было не любить. Это была парадоксальная личность, неожиданная, непредсказуемая. Могучего телосложения человек был сентиментален. Мог, сочувствуя кому-либо, заплакать. Мог быть страшен во гневе, но быть ребенком в покаянии. Мог солидно загулять или вообще ничего не пригубливать, кроме чая. Был очень простым, как говорят, от земли, но и мудрым философом.

Рассказы о Бэ-Фэ, как правило, рождены восхищением его габаритами. О нем охотно вспоминают как о герое, который не позволил кому-то в каком-то городе составить на него акт за не совсем интеллигентное поведение, выпив все содержимое чернильницы; который, не получив номера ни в одной из гостиниц другого какого-то города, разбил витрину мебельного магазина и улегся спать в чудную кровать из выставленного там спального гарнитура; который добился похорон гениального Петра Алейникова на Новодевичьем кладбище, лишив себя этого права (действительно, после кончины Бэ-Фэ похоронить его там не разрешили). Но редко кто рассказывает и кто знает, какой лирик, почти ребенок, жил в этом огромном сердце и человеке.

В Киеве был организован творческий вечер Бэ-Фэ. Зал почти на 2500 мест во Дворце труда рядом с гостиницей «Москва». Лето, чудный вечер. Встречаю его выходящим из гостиницы в концертном костюме с несколькими орденами и знаками лауреата тогда еще Сталинских премий:

– Веня! (Он, как и Алейников, соединял в одно мои имя и фамилию.) Пойдем со мной на концерт. Скучно на душе. Буфет там хороший, по окончании отметим событие.

Пошли. До начала 30 минут. Публике собираться еще рано. Мы за кулисами. Бэ-Фэ очень волнуется, возбужден до предела. Это верный признак истинного таланта: когда артист перестает перед выходом на сцену волноваться, начинается его закат. Первый, второй, третий звонок!

– Бэ-Фэ! Ни пуха ни пера!

– К черту, к черту!

Последние откашливания на нервной почве, последние оглядки на себя в зеркале. И вперед на сцену! Слышу жидкие аплодисменты, начинаю волноваться. Ухожу в гримуборную. Не успеваю снять пиджак, как появляется угрюмый, вот-вот заплачет, Бэ-Фэ. Плюхается в кресло и жалобно говорит:

– Веня! В зале – человек 20… Я отменил встречу. – И уже еле-еле, сдерживая плач: – Я никому не нужен!

Вскоре выяснилось, что, понадеявшись на огромную популярность Бэ-Фэ, администрация Дворца и филармония палец о палец не ударили для того, чтобы хоть как-нибудь прорекламировать этот творческий вечер. Оказалось, что они ограничились одним незаметным газетным анонсом за день до концерта.

Бэ-Фэ долго переживал этот случай и страшно боялся повторения подобного «конфуза»!

Меня часто посещает какая-то внутренняя тревога, когда слышу безапелляционную болтовню актеров по любому поводу, по любой проблеме – политической, государственной. Человек должен, по моему разумению, заниматься в основном делом, но не болтать, не пополнять ряды дилетантов, которых так много развелось в наше время! Моему сердцу милее мастеровые, умельцы, актеры, художники, изобретатели, спортсмены, отдающие всего себя любимой профессии. Как правило, они из тех, кого называют добрыми чудаками, никакого отношения к болтунам не имеющими. Болтовня и дело – несовместимы.

Одним из самых талантливых чудаков был незаметный в жизни и быту, но только не на экране и сцене, производящий впечатление какого-то недотепы, умнейший Эраст Павлович Гарин. Трогательный, беззащитный фанатик театра и кино, загадочный для одних и очень понятный для других. Человек, по свидетельству хорошо знавших его, не произносивший лишних слов, напрочь лишенный риторичности. Все им произнесенное было всегда связано с конкретными проблемами, всегда относилось к сути режиссерской или актерской работы. Он не говорил лишнего и никогда не врал, следуя словам Монтеня: «Как только язык свернул на путь лжи, прямо удивительно, до чего трудно возвратить его к правде».

Он был великим профессионалом и не мог себе позволить отвлекаться на треп, лень. Эраст Павлович был человеком размышляющим, и это качество во многом объясняло его замкнутость и малословие. Невозможно представить Гарина, произносящего с трибуны пламенную речь по поводу работы и судьбы каких-нибудь партий. Это было гомерически смешно или… трагично!

Еще: он почти никогда не пользовался иностранными словами. Прекрасно обходился родным языком. Вместо «ромштекс» говорил – «кусок жареного мяса», вместо «бифштекс» – «кусочек мяса с кровью», вместо «коктейль» – «петушиный хвост», что соответствовало буквальному переводу этого английского слова. Не «плагиат» – а «похитил» или просто «спер», вместо «плюрализм» – «несколько мнений», «множество мнений»; не «трактовать» – а «толковать»; не «виртуоз», а «умелец», «мастер», «артист своего дела».

Я не хочу этими примерами спорить – стоит ли и хорошо или не очень так говорить. Я привожу их только для более конкретного восприятия сути человеческой.

Из его письма ко мне: «Здорово, маенькая моя! (Мой друг любил так обращаться к собеседнику, независимо от того, к какому полу он принадлежал.) Пишу тебе из больницы… Опять что-то заболело внутри… Даже, если бы не улегся в это заведение, не смог бы сам себя озвучить… потому что стал совсем плохо слышать. Выручай… Тебе позвонят… Не отказывайся…

Заранее благодарю тебя. Надеюсь, увидимся и посидим за столом, но… впервые без чарки. Вот так вот, маенькая моя.

Подписывая неофициальную корреспонденцию или называя себя по телефону, он не тратил время на то, чтобы выговаривать полностью имя, отчество и фамилию, а оперировал коротким – Перевэ. Все к этому привыкли, и было бы странным услышать из его уст или прочесть в конце его письма – Иван Федорович Переверзев.

Мало кто знает, что в кинокартине «Чисто английское убийство» Иван Федорович говорит со зрителем моим голосом. И уж наверняка никто не знает, что это озвучение сопровождалось моими большими усилиями скрыть наворачивавшиеся слезы. Мне трудно было смотреть на экран: я видел там красивого, прекрасно игравшего свою роль, здорового Перевэ, но знал, что он лежит в больнице уже в тревожном состоянии здоровья.

Иван Переверзев! Он из тех русских, чья душа нараспашку, у кого удаль, буйный темперамент, работоспособность, независимость, доброта, смекалка; кто умеет грешить и каяться, широко, красиво загулять, но при надобности вести аскетический образ жизни, умение влюбиться, помогать, дарить, сопереживать. Он из тех русских, которые составляли и составляют неповторимый национальный колорит человеческого характера.

В самые тяжелые дни жизни правдолюбца Виктора Некрасова, автора лучшей книги об Отечественной войне, затравленного только за то, что он честнее и умнее «их», в те дни, когда многие боялись с ним общаться, Иван Федорович, прихватывая с собой меня, фронтовика и поклонника автора книги «В окопах Сталинграда», навещал испытывавшего материальные затруднения писателя. Он приносил с собой и еду и зелье, тем самым морально поддерживая сникавшего порой талантливейшего художника.

В трудные для Владимира Дудинцева времена, тоже затравленного теми же «цепными собаками», Иван Федорович осчастливил меня, взяв с собой на свидание с писателем, преподав таким отношением к опальному урок смелости, добра и сострадания. Трижды прав Василий Шукшин: «Культурный человек – это тот, кто в состоянии сострадать, это горький мучительный талант».

Легко представить себе, как необходимы были подобные визиты людям, попавшим под пресс гонений за правду и ум, за благородство. Никогда не забуду книжную полку в квартире Дудинцева со множеством иностранных изданий его всемирно известного романа «Не хлебом единым». Эта полка, я уверен в этом, была тем эликсиром жизни, который не дал сломаться психологически тонкому, интеллигентнейшему русскому литератору.

Легко представить себе его радость от посещения его дома такими людьми, как Переверзев.

23 октября 1987 года. Предстартовые эмоции то усмирял, то разжигал туман! Летим – не летим! Летим – не летим! Аэродромы на неделю «заснули». Тем не менее подготовка к броску через океан идет вовсю: что брать с собой? Какими средствами ослабить тяготы долгочасового перелета и акклиматизации? Какую одежду брать с собой? Одни безапелляционно твердят, что нас встретит 30-градусная жара, другие, как «истинные» мексиканцы, говорят, что 50-градусная, а третьи предсказывают по ночам или жуткий холод, или не менее жуткую духоту…

Больше всех, по-моему, хлопочет моя жена-«наседка». Она должна отправить своего птенчика (он же кот Масик 102 кг веса) во всеоружии. И если бы не ограничение веса багажа и протестующий писк и мяуканье «птенчика-кота», ее чемоданомания приняла бы угрожающий размах, а ее жертва выглядела бы не менее эффектно, чем знаменитый Тартарен из Тараскона перед восхождением на Альпы. Спасибо ей за заботу, спасибо за то, что она постоянно провожает меня в пути-дорожки (взять с собой жену советский артист или труженик, даже если бы и разрешили (ха-ха!), не решился бы, так как пришлось бы продать весь багаж, собранный в дорогу, и все, что на тебе и на ней. Пусть остается одетой!).

Летим! Летим… Объявляют, что в Шэнноне (Ирландия) непогода, поэтому произведем вынужденную посадку в Прествике (Шотландия). Два часа провели в аэропорте Прествика. Радовались и печалились одновременно! Радовались увиденному здесь и печалились за родину… Тишина, чистота, отсутствие толчеи (хотя пассажиров не меньше, чем в Шереметьеве). Абсолютное изобилие всего, что может представить себе человек, особенно наш человек… Специальная комната для инвалидов, коляски для передвижения инвалидов, обслуживают инвалидов монашки…

Объявлена посадка на наш рейс. Прямо из холла, застланного огромным ковром-паласом, входим в чрево нашего лайнера. Летим и, естественно, садимся… Шэннон. Денег – ни шиша. Выдадут только в Мехико. Наши «деньги» нигде никакие не деньги, а унижающие тебя фантики. За тонну этих фантиков не купишь и жвачку.

И вдруг: «Весник! Какими судьбами? Рад видеть!». Представитель «Аэрофлота» в Шэнноне! Отец родной! Благодетель! Кормилец! Приглашает к столу, угощает пивом, чуть-чуть крепительным. Заметил завидущие глаза двух народных артистов и нашей переводчицы – пригласил и их на «пир». И приятно и неловко. Но так как угощал «наш человек» и так как договорились встретиться в Москве (встретились, и я в грязь лицом не ударил – «отомстил»!), то сдюжили «унижение» и воспользовались широтой душевной и карманной «родного человека».

Девятичасовой перелет в Гавану. После Шэннона впечатление от аэропорта Гаваны – словно ты в унитазе! Грязь, вонь, солдат с автоматом (конечно, нашим автоматом!), развороченные потолки, духота, запрет выйти на воздух. Талон на 200 граммов подслащенной воды. В буфетах кое-что есть за большие доллары. Наши деньги, естественно, – пипи-факс!

Можно увлекать идеями, но столь же успешно отвращать от них бытом! Зачем Кубу – талантливую, красочную, легкомысленную – превращать в подобие нашего Крыжополя?

Через 2 часа 20 минут приземлились в аэропорту Мехико. Ура! Все обессилили: самолетик-птичка одна и та же – аж с Москвы; пассажиры – одни и те же. А вот летчики разные – один экипаж до Шэннона, другой до Гаваны, третий до Мехико.

Влетели в сказку. Завтра, 25 октября 1987 года, начну переводить эту сказку на наш язык и с упоением читать, читать ее…

Гостиница «Фонтан». Метро «Хидальго». Из моего окна видны на горизонте Кордильеры без снеговых шапок.

Под окном, во дворе гостиницы, строится дом – возводится первый этаж. Незадолго да нашего приезда Мексику очень сильно «тряхнуло» землетрясение. Поэтому идет интенсивное восстановление жилья. Во дворе гостиницы развалины 6-этажного дома быстро разобрали, оставили фундамент и воздвигают новый, теперь уж 8-этажный современный дом. Работы идут круглые сутки, владелец дома днюет и ночует на строительной площадке в маленьком спальном автоприцепе.

Нам выдали по 120 долларов на 17 дней – по 7 долларов в день. К большой радости нашей мощной дружины Малого театра посольские работники рекомендовали нам в течение дня два-три раза «пригубливать» – во избежание возможных отравлений водой и разными соблазнительными, манящими своим видом и запахами всякого рода яствами. Водка и спирт стоят буквально копейки. Творческие работники дружно двинулись в винные магазины и в аптеки, так как в последних спирт стоил еще меньше, чем «змии» в магазинах!

Я «приземлился» в первой попавшейся аптеке, спросил, понимают ли в ней русский язык? «Нет!» – «Дейч?» – «Нет». Тогда я пальцем показал на литровую бутылку с нашлепкой «Алкоголь, 96°» и попросил дать ее мне в руки. Многообещавший сосуд был пластмассовый, стоимость – смехотворная. Оставалось одно препятствие: питьевой ли этот спирт? Как спросить? Я сыграл настоящий этюд с воображаемыми предметами: как бы налил в стакан спирт и медленно выпил его, после чего сделал паузу и сыграл умирающего человека – скрестил руки на груди, закрыл глаза и тихонько напел похоронный марш. Потом снова выпил воображаемый стакан, захохотал, сплясал коротенький радостный танчик, остановился и произнес, вопросительно глядя на аптекаря: «А?»

Тот прекрасно понял сыгранную мною пантомиму: как и я, он выпил воображаемый стакан, стал приплясывать и хохотать, а затем снова, как бы выпив, сложил руки на груди, закрыл глаза и сказал: «Но».

Не задумываясь, приобрел два бутыля и, напевая «шумел камыш, деревья гнулись» (почему, не знаю), двинулся на улицу. В окне аптеки улыбался, приплясывал и махал мне рукой симпатичный дядечка.

Ночью снились разные сны. Началось с того, что я увидел себя заспиртованным в купленном сосуде, в костюме балетного премьера, но поющего арию Гремина из «Онегина». Потом пошло-поехало: на борцовском ковре, почему-то в цирке, появился огромный дядя в спортивном костюме с шутовским колпаком на голове, большим наклеенным носом и фальцетом прокричал: «Я перестройка! Начинайте барабанить!» Барабанщик начал аккомпанировать «Большому носу», который корчился, хрипел, кряхтел, снял с себя колпак, затем нос и, сопротивляясь невидимому противнику, уложил сам себя на лопатки. Затем вскочил, крикнул «туш» и своей левой рукой поднял свою же правую, победную! «Кого вы победили?» – спросил барабанщик, когда невидимый оркестр закончил играть туш. «Свои недостатки! – ответил фальцет. – Теперь я перестроился и совершенно стерильно чист!» Он почему-то очень быстро растаял, превратился в маленькую лужицу, которую выбежавший на манеж щеночек быстро вылакал, поднял ножку и…

Если бы мне когда-нибудь сказали, что у меня будет премьера («Леший» Чехова, роль Орловского) в Израиле! О!

Знание идиш или иврита совсем не обязательно, потому что, как сказал Леонид Осипович Утесов, «Все люди – евреи, но дело в том, что некоторые уже признались в этом, а остальные пока еще нет». Играем на русском.

8 февраля 1990 года. В 10.30 взлетели на Тель-Авив. Самолет (Ту-154) специальный – для нас. Много свободных мест. Передаю летчикам записку: «Группа экстремистов Малого театра требует посадить самолет в Ялте или Могилеве! Мы вооружены мощной бомбой под кодовым названием „репертуар“. По поручению группы Евг. Весник».

В ответ летчики прислали нам бутылку виски.

Летели 3 часа 30 минут. Сели! Гостиница на берегу Средиземного моря. Называется «Астор». Средненькая. В холле меня встречали знакомые москвичи – очень неожиданная встреча! Номер с балконом – вид на море. По прямой до моря – метров 200. Солнце. Чистое небо! Чемодан раньше меня поселился в номере. Кто принес? Когда? Не знаю. Встречающие и я накрываем импровизированный стол. Со свиданьицем! Не прошло и десяти минут – звонок! Беру трубку.

– Алло!

Женский голос на русском языке спросил:

– Вам скучно?

– Скучно.

– Могу зайти. Мне 24 года, у меня красивые глаза. Я веселая – ха-ха-ха!!!

– Очень приятно. Я вас жду, но имейте в виду, за визит я беру 350 шекелей.

В трубке – ту-ту-ту… Больше никто из «веселых» не звонил. (Мне.)

Позже портье гостиницы объяснил: «Вам звонить боятся. Девицы распустили слух, что приехал педагог по сексу и что уроки очень дорогие».

9 февраля. Ночью была гроза. Утром песок на пляже стал коричневым, а днем светло-желтым. Берег напоминает Прибалтику: Дзинтари, Булдури, Майори, Лиелупе. Чистота.

Очень много автомашин. Наших нет. Телевидение – две программы: одна местная, другая американская с титрами. Реклама, реклама, реклама. (Евреи проиграли кому-то в баскетбол. Мне почему-то стало их жаль.)

Запомнился бегавший с нашим багажом человек – невысокий носильщик, уже в возрасте. У нас никто не бегает, у нас все важные (наш носильщик – монумент).

Видел купающихся. Интересно, какая температура воды? Здесь ведь зима – февраль!

7 часов утра. Хорошо. Воздух свежий-свежий. Давно так не дыхивал. Учу текст роли Орловского. В 12.00 первая репетиция. Разница во времени – два часа. 15 градусов тепла – зима! Прекрасно! Опять вижу купающихся и трезвых! Мелко – далеко-далеко, как на рижском взморье. Метрах в двухстах от берега – волнорезы. Почему-то не такие, как у нас на многих курортах – бессистемные бетонные заграждения, опасные для жизни. Здесь в море испражнения не стекают, поэтому и рыбы много. Мы не учли, что рыба фекалии не очень любит, вот она и покидает нас. Просто-то как!

Волнорезы – приятное глазу нагромождение камней-глыб – усеяны белыми точками и похожи на чуть грязноватые кораллы – это тысячи отдыхающих от трудовых полетов чаек. Как красиво: черно-коричневые голуби и белые чайки!

Заговорил с горничной на немецком языке, будучи уверенным, что в Израиле все его понимают. Оказывается, почти никто не понимает… Говорят на идиш и иврите.

25 мая 1990 года. Осака. Первое впечатление: все знакомо! Чуть богаче, чем, скажем, в Мехико, и совсем чуть-чуть, например, центра Тель-Авива. И как почти на всем свете, никак не похоже на все нашенское. За броской – разноцветной, мигающей, зовущей, но не менее производящей впечатление, как ни странно, «разнообразного однообразия» – рекламой, да еще на фоне высоченных зданий американских отелей, фирм и банков, архитектурное лицо города размывается. Но стоит отвлечься от всего внешнего, как тут же откроются удивительные, интересные, своеобразные и по-настоящему разнообразные и неповторимые (как наши русские церкви – чудо!), подчеркнуто национальные особенности архитектурного облика города. Чего не скажешь о внешнем облике японцев – мужчин, одетых словно в спецодежду: очень хорошо, модно пошитую, но уж очень одинаковую – до недоумения! Костюм обязательно черный, рубаха обязательно белая. И галстук! Обязательно! В любую погоду! «До недоумения» потому, что в витринах множества магазинов выставлены тысячи мужских костюмов разных цветов и фасонов из разных стран, разных назначений. Но нет – черный, черный, черный… И все тут!

Гамма женской одежды куда богаче: тут и очень разного вида кимоно, и чисто европейские костюмчики, и просто спортивные…

«Триллион миллионов» магазинов, битком набитых… человеческой фантазией!! На дорогах «биллион триллионов» автомашин. Работу их моторов не слышно, а если услышишь, то, не глядя на автомобиль, можно сказать, что он – европейский. Запаха бензина при желании не учуешь. Возникает подозрение: не оглох ли, не потерял ли обоняние?

Тысячи тысяч таксомоторов. Свободные медленно двигаются в первом ряду и останавливаются по малейшему движению твоей руки или просто по взгляду. На красный свет или даже желтый никто из пешеходов не подумает двигаться, а если пытается – он чаще всего оказывается нашим – гордым, широкой натуры русским человеком! За нарушение – большой штраф. Спорить с полицейским бесполезно. Рискуешь «схлопотать» маленькие, легонькие, красивенькие наручнички и быть отправленным в полицейский участок, где штраф возрастает в 10–20 раз! Чем выше чин провинившегося – тем больше штраф.

Все не как у нас! Надо же! Чистота на улицах… опять не как у нас! Швейцары в гостиницах – люди, помогающие во всем, отвечающие вам охотно, подносящие, провожающие, подсказывающие… Словом, не наши люди. Номера в отелях – комбайн удобств! В этом вопросе у нас расхождение лишь в понимании и трактовке слова «удобства». А в другом – все так же: спишь – платишь.

Вот только непонятно: столько вокруг тебя улыбок, поклонов, вежливости, внимания, исполнительности, всего этого непривычного для нашего брата так много, что поневоле закрадывается мыслишка: не понарошку ли все это? Ведь когда-нибудь должны же меня обложить или стибрить чего-нибудь? Должны же! Ан, нет. Странно!

Да еще каждое утро тебе подкладывают новую зубную щеточку, тюбичек с зубной пастой, кусочек мыльца (в то время в Москве мыло было по талонам), бритвочку и шапчоночку из полиэтилена, чтобы ты головку не замочил, когда душ будешь принимать, шампунь (такой, сякой и прочий), полотенце и белье каждый день меняют, туалетной бумаги – изобилие (всегда запасной рулон лежит без дела); и что совсем уж непонятно – дают два халатика: один в пакете, а другой (если тронул его или надел разок на себя, каждый день меняют) – без пакета.

Зачем второй? Не провокация ли? Не проверка ли на твердость характера? Дескать, сопрет – не сопрет жилец? Ну, действительно: в номере ты один, зачем же второй халат? Гордость во мне взыграла, и я купил в гостинице, внизу в холле, в ларечке точно такой же халат за свои деньги! В номере положил его на стол, на виду у горничных, а сверху еще и чек. Нате, глядите, на мое мужество, на мою широту! И нечего, дескать, меня испытывать на честность!

Позже, на обратном пути в Москву, в самолете, я узнал, что второй халат в номере гостиницы был презентом. А я к нему так и не притронулся.

Если чуть-чуть надуть воздушный шарик, нарисовать на нем в красках – как земной шар на глобусе – город Осака со всеми его людьми, улицами, домами, рекламами, авто-мото-велоармией, затем сесть в поезд, идущий со скоростью 200 км в час, и надувать его – этот шарик – потихонечку до еще большего объема, то через несколько часов увидите за окошком копию вашего шарика-Осака, раздавшегося вширь и ввысь, очень поважневшего и изменившего название на… Токио.

Волшебство – я в Токио! Наши гиды извинились за то, что мы передвигались очень медленно. На поезд, скорость которого 320 км в час, мы опоздали и вынуждены были сесть на «черепаху». Деталька: по всей Японии сумма опозданий всех поездов составила 1,5 минуты в год, что вызвало большую обеспокоенность правительства. Сейчас, в начале 1994 года, читал, что по той же трассе Осака – Токио поезда идут со скоростью 420 км в час, а к концу года будут ходить со скоростью 500 Км в час! (Чудаки! Они не знают нашей мудрой пословицы «Тише едешь – дальше будешь». Так что зря они стараются…)

Афоризму Алексея Дикого «Надо играть любые роли, но стараться делать это лучше всех!», как никто другой, соответствовал народный артист РСФСР Александр Иванович Сашин-Никольский. В любой роли, в любом спектакле он всегда был ярче всех. Поэтому было у него мало друзей и очень много завистников.

В этом худом, невысокого роста человеке с неважным зрением и здоровьем вообще, подорванным еще и неприятием условий жизни по «сухому закону», с лукавыми, с искринкой в зрачках озорными глазами бурлила неуемная артистическая фантазия. Фантазия абсолютно художническая, не допускавшая ни в чем дилетантства, одинаково мощная во всех жанрах: в комедии, драме, трагедии, концертных номерах, в пародийных сценках, в жанровых зарисовках, в игре на гитаре, в исполнении романсов.

Всего от двух человек в жизни я получал письма, в которых присутствовали слова: «Да хранит тебя Бог!» И получал их на фронте: от 70-летней учительницы по литературе Анны Дмитриевны Тютчевой и от Александра Ивановича. Я уверен, что эти их обращения к Богу способствовали тому, что я еще хожу по земле, несмотря на то что перенес и ранение и контузию. Их письма давали уверенность, энергию, психологическое здоровье, что было так важно в безумной войне, где нормальному человеку можно было сойти с ума хотя бы от сознания того, что ты – соучастник глобального человекоубийства.

Эти письма – лучшая характеристика нравственных и душевных качеств их авторов. Кто я им? Никто. Для одной – школьник, для другого – начинающий студент, артист, мальчишка. И для обоих – чужой человек. Ни от родственников, ни от друзей подобных слов не слышал – «Да хранит тебя Бог!».

В голодной эвакуации, в необустроенной жизни маленький, щупленький – весил он, ей-ей, не больше 45–50 кг – Александр Иванович излучал из себя столько теплоты, юмора, сочувствия и музыки! Он часто брал в руки старинную гитару и завораживал всех своим неповторимо печальным и умным исполнением русских романсов. Он столько излучал добра, что казалось, оно неиссякаемо и его бы хватило на весь театр, город, страну, мир! Колдун! Замечательный колдун! Маг и волшебник!

Такой же силой обаяния и заразительности обладал Сашин-Никольский, выходя на подмостки Малого театра. Даже при большом желании он не мог плохо играть. Сила его обаяния не позволяла ему испортить, провалить роль. Не хочется вспоминать одну-две его роли, потому что все его служение в Малом театре – это одна роль, роль могучего, талантливого, но не до конца оцененного художника.

Сила его правдивости и органичности на сцене подводила многих. До его появления фальшь в игре актеров, если она была, конечно, оставалась незаметной или простительной. Но стоило появиться Сашину-Никольскому, как фальшь становилась явной, артисты меркли и часто начинали даже раздражать своей неестественностью. Никогда не забуду его в роли отца в кинофильме «Анна на шее». Какие только знаменитости и красавцы ни появлялись на экране, но стоило появиться Александру Ивановичу, и все вокруг немножко жухло, а он лучился, как святой!

А фильм «Композитор Глинка»! Маленький эпизодик – роль строителя. Несколько реплик Александра Ивановича – и некоторая напыщенность в игре главных артистов становилась явной и досадной.

Рядом с ним было играть невыгодно, поэтому многих ролей в своей актерской жизни он так и не сыграл. Не давали! Он разделял участь всех истинно талантливых людей – нес свой крест, ни на что, кроме своего творчества, не отвлекался. Но добивался выдающихся результатов, чем раздражал многих и ограничивал реализацию своих уникальных способностей. Стоило ему появиться на сцене в любой маленькой или не очень маленькой роли, все внимание зрительного зала устремлялось в его сторону. И это притом, что на сцене могли в это время находиться самые что ни на есть корифеи, игравшие самые что ни на есть главные роли!

Сашин-Никольский всегда напоминал мне кошку, случайно выходящую на сцену и срывающую даже самое напряженное действие. В любом спектакле, в любом театре и любая кошка! Этот закон – это какое-то таинство. Что срабатывает? Кошачья индифферентность, полная свобода мышц и отсутствие старания или просто нелогичность самого появления. Что срабатывало при его выходе на сцену и привлекало к нему внимание сидевших в зале, не знаю. Но что вызывало шквал аплодисментов после его ухода со сцены, знаю – это виртуозно разработанная партитура психофизического существования своего героя, выраженная средствами, доступными только высокоодаренному счастливчику. А средства эти не поддаются анализу, они одному Богу известны. Всякого же рода мудреные разбирательства сути таланта, его секретов бессмысленны.

Вообще, талант нужно поощрять и поддерживать, но не пытаться разбирать по частям и полочкам. Разобранный талант уже не талант, собрать его нельзя, ибо никому не дано понять план его создания! Талантом нужно восхищаться, и поэтому все восхищались артистом Сашиным-Никольским. Его могли не любить только завистники.

Очень точно говорил об Александре Ивановиче как о музыканте-исполнителе один из лучших гитаристов Москвы, малограмотный, не знавший нот, но виртуозно тем не менее игравший на слух Шопена, Моцарта и Баха, артист цыганского театра, ныне покойный Вава Поляков. Я был приглашен в гости к Александру Ивановичу, который попросил привести с собой Полякова, о котором он был наслышан, познакомить с ним. Я передал Ваве приглашение, тот с радостью принял его, но только с условием, что пойдет без гитары.

– Поляков и без гитары – это не Поляков, – сказал я ему.

– Нет-нет-нет! Играть на гитаре при Сашине-Никольском и даже петь неприлично и нескромно. Я, может быть, и не хуже играю, но никогда никто меня так не слушал, как слушают его. Это какое-то колдовство. Как он воздействует на слушателей, чем и какими манками – не знаю и не понимаю. Единственное, на что я обратил внимание, это на паузы, на дьявольской силы паузы, которые он проживает, не делает, а проживает во время игры на инструменте и во время исполнения романсов. Если бы я позволил себе такие паузы, меня перестали бы слушать. А его в паузах слушают еще собраннее, еще сосредоточеннее, с каким-то скрытым восхищением и восторгом.

Вот, например, цыгане, да и русские исполнители никогда не делали ни одной паузы в первых строчках романса «За зеленым забориком ты не можешь уснуть». Никогда! Александр же Иванович уже за первыми двумя словами «за зеленым» позволял себе маленькую паузу; сразу после третьего слова «забориком» – вторую, да еще проигрыш, нагнетая интерес к сюжету романса. А уж после слов «ты не можешь» устраивал чуть ли не 30-секундную, что просто фантастично, паузу в тексте, заменяя его активными аккордами и проигрышем, отрывая от струн глаза, поднимая голову и проживая на глазах у слушавших какую-то сложную думку-загадку. Затем уж обрушивался, с продолжением основной мелодии в гитаре, на заключительное в строчке слово «уснуть». Я наслаждаюсь его талантом, поэтому с гитарой к нему не пойду.

Александр Иванович принял его очень тепло, но играть все же заставил на своей гитаре. Вава играл. Он волновался, но был в ударе. Александр Иванович чуть-чуть – и заплакал бы от восторга.

– Не понимаю, как ты можешь на слух играть Шопена, Баха? Это гениально! Я преклоняюсь перед тобой!

– А я перед вами, и я тоже не понимаю, как вы волшебно играете и поете, чем, какой силой околдовываете нас!

Гости давно уже разошлись, а два удивительно восторженных человека до утра пили и играли, пели и пели друг другу, то плача, то хохоча, к счастью, не понимая таинства своих талантов. Они понимали друг друга сердцем, добрыми душами и разговаривали колдовскими звуками. И всего из семи нот!

«Я – девушка». Этими словами великая русская актриса Александра Александровна Яблочкина начинала каждую встречу со студентами театрального училища имени Щепкина при Малом театре. А их было, как правило, две за учебный год. Эти встречи – часть ее общественной деятельности.

Ее любили, чтили, уважали, берегли – добрые!

Ею восхищались, гордились – добрые.

Ей завидовали – злые.

О ней в течение чуть ли не ста лет сочинялись разного рода милые, добрые, наивные истории. Разобраться в том, какая из них правда, какая нет – невозможно. Да и не стоит этого делать, так как они все добрые. В этом сочинительстве злым делать было нечего. Все нижеследующие истории – факты.

Заседание художественного совета Малого театра. Государственного! Академического! Да еще ордена Ленина!

Константин Александрович Зубов (народный артист СССР да еще замечательный артист, к тому же – главный режиссер театра):

– Александра Александровна, голубушка, большая просьба. «Сверху» (министерством культуры) нам навязывают постановку плохой пьесы. Нам нужна сильная поддержка для того, чтобы освободиться от этой повинности. Не согласились бы вы навестить Вячеслава Михайловича Молотова (курировавшего искусство) и «заполучить его в наши ряды»?

Яблочкина (высоким, звонким, чистым голосом):

– О, с удовольствием. Когда?

– А вот сейчас же наберем номер телефона секретаря – и с Богом! Рядом ведь…

Это были времена, когда Совет Министров находился напротив гостиницы «Москва» (где сейчас Госдума), в трехстах метрах от театра. Александру Александровну посадили в автомобиль, а художественный совет замер в ожидании своего парламентера.

Через 40 минут появилась Яблочкина, улыбающаяся, разрумянившаяся, с еще более углубившимися ямочками в пухленьких розовых щечках.

– Поздравляю вас, дорогие мои! Еле-еле уговорила! Вячеслав Михайлович пьесу ставить нам… разрешил.

Немая сцена.

Есть, есть чудеса! Ей-ей!

Часто врачи и коллеги, руководствуясь самыми добрыми помыслами, отговаривали постепенно терявшего зрение знаменитого артиста от участия в спектаклях и концертах. Дело в том, что ослепленный огнями рампы и выносными прожекторами, он терял на сцене ориентацию, а во время уже последних спектаклей в своей жизни, ведя диалог с партнером, адресовал свои реплики иногда мимо него. Тем не менее это ни в коей мере не отражалось ни на логике поведения, ни на силе воздействия на зрительный зал. Буквально за месяц-два до смерти партнерам приходилось помогать ему и выходить на сцену, и покидать ее…

Так вот о чуде. Мало того, что он не прислушивался к таким советам, но еще, ко всему прочему, активно занимался режиссурой! И не хуже многих зрячих. Режиссировал на слух!

Он слышал малейшую фальшь на сцене и мгновенно воинственно реагировал на нее. И добивался правдивого, органичного, как мы говорим, существования артиста в роли и в предлагаемых обстоятельствах.

Меня всегда поражало мужество этого человека, его фанатичное сопротивление надвигавшейся трагедии – расставанию с любимой профессией! Слезы наворачивались на глаза при виде того, как незадолго до смерти его, беспомощного, высаживали из автомобиля, вели по лестнице в артистическую уборную, где он готовил себя к блистательному исполнению ролей – «Фирса» в «Вишневом саду», или Толстого в «Возвращении на круги своя», или Крутицкого в «На всякого мудреца…». Трудно было сдержать слезы и тогда, когда, встречаемый зрительным залом бурными аплодисментами, он буквально за эти несколько мгновений обретал уверенность и активно включался в происходившее на сцене! Столь же бурно, как и при его появлении, зрители аплодировали Мастеру, уходившему после сыгранной сцены за кулисы.

Я понял, что являлось движущей силой его упорного нежелания прекратить свою деятельность! Это был дух любви человеческой, дух благодарности за все сделанное им в искусстве, дух восхищения его нежеланием уходить с «поля боя», дух, помогавший ему жить, надеяться и творить, дух, исходивший из сердец сидевших в зрительном зале! Этот дух – народная любовь!

Ох, как трудно ее заслужить! Но заслужив ее – невозможно ей изменить или предать ее. Я понял, что любовь – выше всего! Даже зрения! Любовь требует свиданий! Понял, что если любовь не обоюдная, она – трагедия. Его любили, и он поэтому был счастлив! Он не мог не работать, так как аплодисменты зрителей и были его зрением. Дай Бог артистам с прекрасным зрением заслужить и выстрадать возможность быть таким же счастливым, каким был в конце жизни почти слепой Игорь Владимирович Ильинский. Великий зрячий слепой!

Есть чудеса, ей-ей!

По 15–20 раз с мальчишеским восторгом смотрел я киноленты с участием любимого артиста: «Процесс о трех миллионах», «Закройщик из Торжка», «Праздник святого Иоргена», а позже – «Волга-Волга». Потешая сверстников, старался я изображать походку Игоря Владимировича, выражение его лица, манеру говорить, смеяться. В школьном драмкружке многие находили во мне сходство с ним!

Начинающим профессиональным артистом мечтал я играть его роли! М-е-ч-т-а-л!! Но предположить, что свершится чудо (чудес же, говорят, не бывает!) – ну, никак не смел! Но!..

В концертах играл Хлестакова, Присыпкина в «Клопе» Маяковского – в Театре сатиры, Расплюева в «Свадьбе Кречинского» Сухово-Кобылина в очередь с Игорем Владимировичем(!) – в Малом театре! А Городничего в «Ревизоре» – тоже в Малом и тоже в очередь, да еще и в спектакле, поставленном им самим. Так как же? Бывают же чудеса? А?

А судьба Ильинского-артиста? Не есть ли она – тоже чудо? Настоящее!

От эксцентричного а ля «глупышкина» до глубокого трагика! Достаточно посмотреть любую раннюю киноленту с участием молодого артиста и сравнить ее с кадрами снятого на пленку спектакля «Возвращение на круги своя», в котором артист гениально играл монументального Льва Николаевича Толстого, – и ты убеждаешься в том, что чудеса свершаются не только на небесах!

Понять и изучить Ильинского трудно – как каждого талантливого человека. Мне это просто не под силу, так как знал его только по работе, да и то непродолжительной. Но тем не менее моя безоговорочная влюбленность в его кино- и сценические создания, в подсмотренные штрихи характера, в поступки, в особенности его творческого метода и манеру работать, влюбленность в его художническую честность и принципиальность – это достаточный запас впечатлений, позволяющий постоянно сохранять в себе преклонение перед его талантом, перед его фанатичной влюбленностью в свою профессию, перед его трудолюбием!

Спасибо судьбе за то, что она подарила мне общение с Игорем Владимировичем!

Спасибо Вам, Игорь Владимирович, за вашу принципиальность и смелость в отношении к опальному Мейерхольду, в оценке его значимости для русского театрального искусства! Эта ваша высоконравственная позиция в трудные «решетчатые» годы вывела на «чистую воду» многих, предавших Великого режиссера!

Спасибо Вам, Игорь Владимирович, за добрые статьи в дни моих 50-и и 60-летий! Спасибо за все добрые слова, сказанные в мой адрес! Они помогли мне сохранять чувство собственного достоинства – самого главного чувства, помогающего не опускать голову и улыбаться каждому утру, солнцу и людям! Я их помню, повторяю и горжусь ими! Они для сердца, для раздумий – они не для бумаги! Спасибо!

Надеюсь, Вы слышите меня! Спасибо!

В средневековом городе Шартре строился знаменитый собор. У трех строителей, возивших тяжелые тачки с камнями, спросили, что они делают. Один ответил, что возит тяжелые тачки, другой, что зарабатывает себе на хлеб, третий сказал, что строит самый красивый в мире собор.

Вот такое же разное мнение бывает при оценке того или иного человека, а уж артиста тем более.

Кто-то видел в Михаиле Ивановиче Цареве человека доброго, кто-то злого; кто-то считал его красавцем, а кто-то – нет; кто-то упивался его голосом, а кому-то он был неприятен; некоторые принимали его за отзывчивого, сердечного человека, а некоторые за замкнутого сухаря. Как общественного деятеля его то поносили последними словами, то возносили до небес. Были такие, кто считал, что он занимается саморекламой, а другие – что он был чрезвычайно скромен. Многие считали его блистательным артистом, но не меньшее количество театралов относились к его способностям иронично. Одним он делал добро, к другим же был равнодушен, но был способен и приглушить, не дать, запретить, осмеять, принизить. В разных ситуациях он проявлял совершенно противоположные качества: мог быть простым, мог быть барином, мог быть шумным в застолье, но и, если это было нужно, молчаливым дипломатом.

Одним словом, был он человеком, сложенным из противоречий, а люди выбирали те, которые нужны им были или для защиты его, или для нападения на него. Я не принадлежу ни к тем, ни к другим. Но не могу не согласиться с тем, что был Михаил Иванович человеком ярким, личностным. Когда же затрагивали проблему наличия или отсутствия юмора в этом редко и как-то отрывисто-скрипуче смеявшемся человеке, я, отбрасывая все нюансы наших прохладных взаимоотношений, становился и сейчас остаюсь его защитником, защитником человека, обладавшего своеобразным и большим чувством юмора. Я часто говорил о том, что напрасно Михаил Иванович Царев не попробовал себя в комедийных ролях, даже таких, как Фальстаф и Мальволио. Я убежден – это имело бы большой успех. А исполнение им в острохарактерном ключе роли Вожака в «Оптимистической трагедии» укрепило мое глубокое убеждение в том, что Царев – неиспользованный комедийный артист!

Есть примеры неожиданных, парадоксальных актерских проявлений. Академичный Яхонтов очень смешно читал Зощенко. Маленького роста, с постоянным румянчиком на лице, замечательный артист МХАТа Грибков убедительнейшим образом читал в концертах отрывки из гоголевского «Тараса Бульбы». А клоун Юрий Никулин – артист ведь трагикомический! Попадись ему соответствующий драматургический материал – наверняка стал бы первым трагическим, так как у нас нет ни первого, ни второго, ни десятого.

Итак, многоликий, парадоксальный, наделенный большим чувством юмора Михаил Царев.

«Штатная доносчица». Михаил Иванович, от артиста Н. пахнет водкой!

Царев. А может быть, коньяком?

«Штатная доносчица». Может быть.

Царев. У меня к вам просьба: в следующий раз, если обнаружите что-либо подобное, узнавайте точно, что ваш объект пил.

«Штатный блюститель порядка». Михаил Иванович, сейчас только десять утра, а наши сапожники уже под мухой!

Царев. Дорогой мой, а если бы вы были сапожником, под чем же еще находились вы к десяти утра?

После этих диалогов невольно вспоминаешь слова Алексея Денисовича Дикого: «Если театр начинает искать пьющих – это значит, что театру больше нечего искать».

Михаила Ивановича очень трудно было рассмешить. Почти пределом его оценки чего-либо смешного были слова «ничего», «смешно» или «забавно». Но если он все же начинал скрипеть своим особым, по-царевски эмоциональным смехом, значит, высоко оценил юмор и уж тут никаких слов не нужно было!

Общее собрание театра. Михаил Иванович – в президиуме. На трибуне – очень часто выступающий по любому поводу артист:

– Вот, скажем, артист X. Позволяет приходить на спектакль и играть, так сказать, не в форме. Ведь видно, что он и пригубил и закусил солидно шашлычком. Наверное, красный, потный… А ведь, товарищи, не забывайте, что наш зритель иной раз с трудом накопит денег на билет, ведь он стоит два с полтиной.

– Вы хотели что-то сказать? – спрашивает выступающий у меня, поднявшего руку.

– Да, хочу. (Я знал, что артист X. был гипертоником, болен диабетом, скрывал это и никоим образом о «пригубить» речи быть не могло.) Вот вы всегда играете не пригубив, не закусив, не красный и не потный. Как вы думаете, ваша игра стоит два с полтиной?

После собрания председатель президиума рассказал мне, что сидевший рядом с ним Царев после моей реплики чуть-чуть нагнулся к нему и шепотом спокойно сказал: «Нокаут!»

Диалог после этого собрания:

– Ну-с, Евгений Яковлевич, во сколько же вы оцениваете мои выступления в спектаклях?

– Скажу вам совершенно искренне. С возрастом вы делаетесь все более дорогим.

– Спасибо. Вы приятный покупатель! – был ответ.

Я был искренен в своем ответе. С возрастом и пришедшим опытом Михаил Иванович уходил все дальше и дальше от укоренившихся штампов амплуа героя-любовника, да еще с элементами искусственного пафоса. Он становился актером все более глубоким и скупым на средства выражения, проявлявшим большое мастерство в наивысшем назначении актерского творчества – в перевоплощении. Царев всю свою творческую жизнь увлекался художественным словом – выступал с чтецкими программами, и тем, кто слушал его, наглядно была видна его эволюция, его рост и в этой области актерского проявления. В чтении общеизвестных классических произведений появились неожиданные интонации, акценты, трактовки – очень глубокие и интересные, делавшие его мастерство все более и более высокого класса.

Жаль, что с возрастом не пришло к нему повышенное чувство меры, ибо чрезмерная творческая жадность, желание как можно больше быть на виду притупляло самоконтроль и позволило появиться на свет наряду с отличными ролями работам, не украшавшим на старости лет его большой послужной список. Мне кажется, более умеренная общественная работа на разных должностях, почетных и реальных, помогла бы Михаилу Ивановичу стать еще более весомой фигурой на артистическом поприще. Это мое сугубо личное мнение.

Есть имена, одно упоминание которых печалит и радует, будоражит, не дает покоя. Виталий Доронин – такое имя. Воспоминание о нем, человеке и артисте, – это моя радость и боль, моя гордость и мой гнев. Радость – оттого, что он был мне другом и в счастливые дни, и в годы наших общих актерских и человеческих бед. Боль – оттого, что утрата друга невозместима. Гордость – от сознания, что последнюю свою замечательную роль, Иудушки Головлева, Доронин сыграл в поставленном мной спектакле. А гнев – от обиды за большого, редкого дара артиста, многие годы лишенного ролей, достойных его таланта.

Чудеса! Прошло всего два года с того дня, когда я преклонял колени пред Гробом Господним, когда боялся говорить громко в древнем и святом Иерусалиме, когда был полон впечатлениями от страны, в которую мы привозили спектакли Малого театра. И вот снова – в гости к Христу!

Итак, в Израиль (во второй раз), через Стамбул (впервые) и Пирей (во второй раз, хотя первый и был очень коротким).

Почему именно с ужением связано такое большое количество историй – от смешных до трагических? Почему наше увлечение вызывает столько насмешек, ревности, злости? Думаю, потому, что мы, рыбаки, – лучшая часть человечества. Потому что сидящий с удочкой на берегу менее подвержен суете человеческой, он более рассудочен, сосредоточен, наделен румянцем или загаром на щеках. Это часто сердит бледнолицых!

Мы, рыбаки, сами придумываем о себе много разной веселой всячины, потому что больше других дышим чистым воздухом, больше других двигаемся, а чистый воздух и движение стимулирует рост и качество чувства юмора. Потому что мы в большей степени, чем остальная часть человечества, испытываем радость от самостоятельности, от возможности действовать согласно только своим желаниям, например… в деле приготовления приманки, насадки, выбора места ловли.

Да! Мы – лучшая часть человечества! Лучшая часть еще и потому, что – это главная причина – мы чаще, чем другие, остаемся наедине сами с собой. Казалось бы, один на один с собой – одиночество? Нет, нет и еще раз нет! Это – уединение!

Рядом целые миры! Рядом миры животных, растений… Мир сороки, вороны, лягушки, разных рыб. Отзвук всего живого на ветры, температуру, влажность и солнечные лучи! А мы ищем миры в неземном пространстве, не изучив их на Земле.

Рядом с нами миры, с которыми нет словесного контакта, но они связаны зависимостью друг от друга. Может быть, смысл нашего существования и есть служение этой зависимости? Может быть, в этом истина?! Если это так, то какие же мы варвары! «Почему Земля находится в состоянии заболевания? Потому что лучи планет не могут проникнуть через загрязненную ауру!» (Н. К. Рерих. «Иерархия». 1931 г.)

Мы настолько неясного представления об истине, что не могу не вспомнить когда-то прочитанных строк о том, какой образ всплывал в воображении слепых, прикасающихся к разным частям тела слона. Один, притронувшись к хоботу, сказал, что это водяная труба, другой, погладив ухо слона, сказал – это веер, а третий, пощупав ногу, был уверен, что это столб.

Вот так же и мы. Разница только в том, что слепые трогали слона, а мы все прикасаемся к истине! Для одного она – коммунизм, для другого – фашизм, для третьего – анархия, для четвертого – колхоз, для пятого – запасы мыла и соли, для шестого – водка, для седьмого – социалистический выбор, для восьмого – воровство и т. д.

Вот поэтому нужен единый Бог – Природа! Небо! Поэтому от Природы-Бога надо не брать, не рвать, а, налаживая согласие и взаимосвязь, надо подчиниться Природе-Богу! Вот тогда она одарит нас. Не надо становиться над нею, надо стать честной частью Природы-Бога.

Почему мы ищем в Галактике подобные нашим условия жизни? Разве жизнь не может быть в других условиях? Или жизнь в других видах, то есть быть другой жизнью? Наверняка может… Комар не знает, что люди – народ разный, хороший и подлый, он жаждет крови – и все тут. Лиса не знает, что в сберкассе выдают пенсию, рыба не понимает, что, попавшись на крючок или в сеть, она становится пищей для невидимого ей человеческого, кошачьего, куриного желудков – независимо от того, зашло ли солнце или нет…

Почему же мы почти уверены в том, что человек – венец всему? Мы ведь видим очень мало из того, что можно видеть. Во всяком случае – хуже стервятников, парящих в воздухе, и совсем ни в какое сравнение не идем с теми, кто видит ночью. Не все люди слышат четверть тона. Может быть, вулкан – чья-то печь или леса – чья-то шевелюра? Кто его знает? Может быть, перелет птиц – чья-то почта, а землетрясения – спортивные соревнования? Может быть, наш год равен мгновению мигнувшего ока кого-то? Похоже, что всякое развитие человеческого общества – вне его желаний. А может быть, никакого развития и нет?

Такое впечатление, что вся активная деятельность человеков сводится к мысли одного философа о том, что один чудак для того, чтобы спасти парк от пернатых, запер ворота! Люди смотрят в телескопы, летают в космос, рассказывают байки о небе, веруют в невидимого Бога, не подозревая наличия рядом с нами – повсюду, ежеминутно, постоянно – другой жизни в непонятных, невидимых формах и качествах. Так же, как те козявочки и птички, о которых речь была выше, не могут понять нас. Пусть надо мной смеются, но я не раз чувствовал существование видящих меня и помогающих мне загадочных сил! И часто вслух благодарю эти силы! Они проявляют себя, как правило, в самых неприятных и тяжелых для меня моментах.

Все приведенные здесь эпизоды из моей жизни – стечение обстоятельств. Я знаю, что к моим словам некоторые отнесутся как к шутке, но все случившееся со мной в этих эпизодах – не случайность. Смейтесь!

…Сижу на берегу Москвы-реки, жду поклевки. Весь – внимание. Из-за куста выпрыгивает большая пучеглазая лягушка, устраивается на камушке. Начинает пугать меня, надувает «щеки» и глядит прямо мне в глаза. Я ей – «уходи», она в ответ – «ква». Я ей «ква», она мне – «ква-ква» и опять «щеки» надувает. Я осторожно палочкой скинул ее с камушка. Она обратно вскарабкалась на него – «ква». Я ей – «ква-ква-ква», она точно три раза в ответ. Я два «ква», и она – два. Я – один, и она – один. Тогда я замолчал. Прошла минута-две, и началось: целый монолог она выдала да еще подпрыгивала. Зверь! Пришел я на следующий день на то же самое место, и та же лягушка появилась на том же камне, и снова разразился скандал между нами.

Потом мне объяснили, что у нее, очевидно, неподалеку был выводок лягушачий, и она меня попросту прогоняла!

Не раз наблюдал я один и тот же сорочий спектакль. Идешь по тропе или дороге, вдруг перед тобой подстреленная сорока: прыг-прыг. Крыло беспомощно волочится, прыг-прыг. Манит к себе. Подходишь – прыг-прыг от тебя… И так метров сто… Потом вдруг с каким-то хохотом, как ни в чем не бывало, элегантно помахивая здоровыми крыльями, улетает! Оказывается – уводила от гнезда! Сорока – актриса прекрасная!

На одну ворону я очень зол. На Пестовском водохранилище, под Москвой, стоило мне отойти метров на 50 от своего рюкзака, как она мгновенно налетела на него, разворошила все, что в нем было, и в когтях унесла кусок сыра в 400 граммов. Зол я на нее за ее жадность. Ну, оставила бы нашей компании половину, ну треть. А то 400 граммов – одной вороне! Нечестно!

В городе Комсомольске-на-Амуре у меня было десять сольных концертов. На первом я рассказал публике о моих впечатлениях от города, пожелал всяческих приятных перспектив и невзначай посетовал на то, что никого нет знакомых и поэтому, очевидно, не смогу порыбачить в могучем Амуре. Не успел я в номере гостиницы снять пиджак, как вдруг звонит телефон.

– Евгений Весник?

– Вот он я…

– Вы насчет рыбалки намекнули. Так ведь?

– Так.

– Приглашаю. Завтра утром, в 6 часов.

– С огромным удовольствием. Зайдете за мной?

– Обязательно, в 5.45.

– Какие снасти брать?

– А у вас какие?

– Удочка, спиннинг, закидуха-донка…

– Это все не годится. У нас особые снасти. Мы вам дадим свои.

– Буду вам очень признателен.

Утром у входа в гостиницу меня ждал молодой человек лет 35. Представился инженером Ивановым. С ним пожилой симпатичный мужчина – Григорич, так он представился. В руках никаких снастей – только по небольшому целлофановому пакету.

– А где же орудия производства?

– Все на берегу…

– Что на берегу? Как на берегу?

– Палки и консервные банки.

– Не пойму что-то я… Какие банки?

– Придем – увидите…

Двинулись в путь. Перешли по мосту на тот берег, по берегу продвинулись вверх по течению примерно на два километра. Остановились у кучи палок и пустых консервных банок…

– Вот наши снасти!

– Вы что, разыгрываете меня?

– Никак нет. Вот вам пять палок – на первый раз хватит. А себе мы возьмем по десять. Сейчас мы все вам оборудуем, наладим, нацелим, а ваше дело – ждать!

Воткнули они мои пять палок глубоко в землю на расстоянии друг от друга метрах в 10, укрепили камнями, привязали к верхнему концу палок лески, сечения 0,8. К концу каждой лески привязали сетчатую кормушку размером с апельсин и с тяжелым грузиком. Набили ее круто сваренной кашей из манки, геркулеса, хлеба, муки с добавлением копеечного кофейного сухого напитка. И все это забросили в воду! Течение в Амуре сильное, леска моментально натянулась и замерла…

Теперь о самом главном: в каждую кормушку вдавливается по восемь крючков на коротких поводках, привязанных к специальному кольцу, а кольцо это свободно двигается по основной леске. На верхний конец палки одевается пустая консервная банка, да так умело и хитро, что при резкой поклевке она падает на камни и издает при этом сильный звон, призывая к себе рыбака.

Мой фронт состоял из 50 метров. Не успели мои друзья – инженер Иванов и Григорич – развернуть свои «артиллерийские части», как вдруг с одной из моих палок падает консервная банка, издает призывный звук. Он показался мне похожим на праздничный орудийный многоствольный салют. Я тигровыми прыжками кидаюсь к орудию, хватаю леску, подсекаю, тяну на себя и чувствую, что на другом конце – земной шар, если не весь, то его большая часть! Меньшая часть – под ногами, все остальное – на крючке!

– Люди! Ко мне! Помогите! Иванов! Григорич! Скорее!

Сердце бьется, рывки заарканенного «земного шара» усиливаются, люди приближаются, помогают вытащить «планету» к моим ногам. Она оказалась сазаном! (После рыбалки в гостинице взвесили добычу – 5 кг 700 г.) Увидев этого поросенка, я закричал «ура!». Сердце заколотилось еще чаще, ноги дрожали от нервного перенапряжения.

– Спасибо, люди, за помощь! Ура-а-а!

Иванов и Григорич, продемонстрировав совершеннейшее безразличие к моей удаче («завидуют», – подумал я), помогли заправить кормушку, забросили ее и пошли командовать своими агрегатами.

– Ну вы и народ амурский! У меня ноги трясутся, а вы – хоть бы поздравили, порадовались за меня. Неужели дальневосточники такие холодные люди?

– Да чего ты ершишься? Не обижайся! Это малек…

– Мой сазан – малек? Моя самая большая рыба, пойманная за всю жизнь, – малек? Вы что?

– Малек! Мы тоже орем: «Помогите! Ко мне!» Но только тогда, когда таймень на крючке килограммов на 40–50 или, на худой конец, сазан на 25–30 килограммов. А твой – это малек.

Вспомнилась запись А. Н. Островского, сделанная в щелыковском дневнике: «Сегодня счастливый день – поймал шесть пескарей».

Ловлю рыбу на реке Ламе, около деревни Дорино. Снасти – умопомрачительные: удилище южнокорейское, длиной 6,5 метра, легкое, как пушинка; сечение основной лески – 0,15, леска японская, поводок к ней – лесочка-невидимка 0,09 из ФРГ. Крючок тоже японский, размер 2,5, маленький, острый, тоненький, ловит не только рыбу, но и тебя самого: то за штанину, то за кепку. За все и вся ловит. Ловлю час. «Нэма ничого», – как украинцы говорят. Два часа – нэма, три – нэма. Подходят два мальчика лет 12–13.

– Ой, дядя, где такие удочки делают?

– За границей.

– Длинная какая. Можно подержать?

– Пожалуйста, дружок.

– Легкая. Школьный дневник тяжелее.

– Двоек, наверное, много? Вот и тяжелый!

– Hе-а, нет двоек.

– Молодец.

– Много поймали, дядя?

– Ни одной. Я, правда, только пришел, – соврал, стыдно.

Мальчики переглядываются. Я попросил:

– Дай-ка мне твою удочку подержать.

Мальчики, стеснительно улыбаясь, дают мне свою дрын-удочку – длинную, очищенную от коры ветку какого-то дерева, тяжелую, неровную, к концу которой привязана толстая, уже рыжего цвета от долгого пользования, леска сечением не менее 0,5 мм. На ней поплавок из простой бутылочной пробки, грузило из маленьких шайбочек, зафиксированных простым узлом. И на конце лески – крючок № 7 или 8. Мне стало жаль ребят. Ну что можно поймать на такой «топор»?

– Ребятки, милые мои. У меня с собой нет другого удилища, я бы вам подарил. А вот крючки хорошие, поплавочек и хорошая леска есть. Нате вам, ловите!

Ребята смутились (и не по-городскому, а по-деревенски – искренне), взяли мои подарки, пожелали удачи и прошли дальше по берегу.

Ловлю четвертый, пятый час. Улов – три плотвички с ладонь и окунь на ноготок больше. Пора домой. Стало смеркаться. Смотрю, мальцы возвращаются.

– Ну как, дядя, наловили?

– Да нет, милые! – Стыдно показывать четыре рыбешки.

– Вот вам, домой возьмите.

Малец вываливает штук тридцать приличных окуней, подлещиков, красноперок, голавлей и одного крупного язя граммов на 400.

– Ну, молодцы! Ну, рекордсмены! Наверное, моей леской и моими крючками ловили?

– Hе-а, своими. А подарки ваши мы на память возьмем! Спасибо! В школе ребятам покажем.

Сочи. В 250–300 м от берега ловлю рыбу с лодки. Крючок за что-то зацепился. Дергаю, отцепляю крючок и ломаю пополам спиннинг! Снимаю катушку и ловлю без удилища с рук. Снова что-то клюнуло. Поднимаю что-то «пойманное» –…новый спиннинг. Целехонький, дорогой, заграничный, с чуть поржавевшей катушкой «Оболонь».

Не чудо ли?

Дом творчества в Малеевке. Сижу на мостике, слева и справа – озеро. Ловлю рыбу. Неловкое движение – и любимая коробочка и красавец поплавок (запасной) падают в воду. Купавшиеся рядом дети плавать не умеют, взрослым некогда – уходят. Вода холодная – я страдаю от Холодовой аллергии, сам броситься в воду не могу. Ветер уносит моих любимцев к левому берегу, а туда не пробьешься – заросли. Обхожу озеро справа.

Ветер меняется… «Беглецы» меняют курс и минут через двадцать подплывают прямо к моим ногам!

Что это? Ну просто какое-то «чудесенье» (по Далю).

Деревня Петряиха, домов семь, 25 км от Рузы, место безлюдное. Озерцо. Удачно ловим плотву, помещаем ее в металлическую корзину на веревке. Вес растет – 4, 5, 6 кг. Веревка обрывается и весь улов тонет – опускается на дно какого-то устройства – части дамбы. Нырять в этот колодец боязно, никакими шестами не достать. Нужна маска, акваланг. Три дня выясняю, есть ли среди отдыхающих в Доме отдыха «Руза» и санатории «Дорохово» аквалангист. Нет. На четвертый снова идем ловить на то роковое место. Только забрасываем удочки – вижу вдалеке идущего человека с полным набором предметов для подводной охоты… Подходит.

– Как вы сюда попали? Вам кто-нибудь сказал, что мы ищем человека, способного глубоко нырнуть?

– Нет, никто не говорил. Увидел вас – потянуло к людям. Одному скучно…

Металлическая корзина была извлечена на свет.

Разве это не чудо?

Хорошо бы, сбылось еще одно чудо! Мне цыганка нагадала – буду жить до 79 лет! Сбудется ли?

«Богу все чудеса доступны». Народная пословица. На то и уповать будем!

1991 год. Январь. Еду на рыбалку в Рублево. Подрулил к сходу на Москву-реку. Вдалеке дача высокопоставленного человека, а еще дальше – несколько фигурок рыбаков на льду.

Одет тепло: валенки, ватные штаны. Вытянул из багажника ящик с рыбацкими принадлежностями, спускаюсь на лед и падаю. Упал на ящик. От боли едва не потерял сознание. Подняться не могу, стою на четвереньках. До дачи метров триста, до рыбаков в три-четыре раза больше.

Я закричал: «Помогите!» Никто не слышит, да еще слева дамба шумит, перекрывая мой голос. Докричался до того, что охрип.

Если бы дело было вечером или было хотя бы немного темнее, я бы там так и замерз. Но то ли с той дачи меня увидала охрана в бинокль, то ли еще что. Не знаю. Прибежал милиционер. Видит, что дело плохо, побежал за подмогой. Боль не утихает. Сначала решил, что сломал позвоночник, но ноги двигались, и я немного успокоился. Сняли с меня ватные штаны, валенки, кое-как втащили в мою машину, полулежа устроили за рулем. Руки двигаются, педаль ногой чувствую, поехал. В полушоковом состоянии доехал до дома. Вызвали «скорую» и увезли в больницу: сломал два ребра.

К чему я это рассказываю? Когда я, стоя на коленях, кричал «помогите», понял: сколько мы попусту тратим жизненной энергии на ссоры, на то, чтобы не дружить, а воевать, кляузничать, сажать в тюрьмы, убивать! Как преступно мы тратим себя на все это! Как бездарно и глупо усложняем, портим свою жизнь. Боже мой, до чего же человек несовершенное, беспомощное существо! Самый большой враг человека – это сам человек.

Я понял – какая я, в сущности, малость, такая же малость, как муравей, комарик. Эти мгновения заставляют реально посмотреть на себя, понять, что ты из себя представляешь. Именно ты. Один. Когда совсем один!

Я оценил и полюбил людей во время войны. Тогда мы все были объединены желанием победить врага, все были в равно опасных условиях – от солдата до генерала. Поэтому до сих пор фронтовики и встречаются, дружат. Человек, люди сильны, когда они объединены!

Но вот мгновение – невыносимая физическая боль, кричишь «помогите», рвешься к людям, а вокруг ни-ко-го! Эти мгновения многое заставляют пересматривать в жизни!

Помогите мне! Помогите себе! Помогите всем!

Когда открываешь книгу гения, начинаешь своеобразное путешествие в мир его видений и мыслей. А если этот гений не русский – это еще и загранкруиз воображения.

…Письмо из XX века в XVI. Во Францию.

Бордо. Замок Монтень. Здравствуйте, господин Мишель де Монтень! Спасибо Вам за высокие образцы критики морали цивилизованных структур, которые, как Вы убедительно доказываете, являются варварскими; по сравнению с которыми примитивный мир дикарей и отношения, основанные на естественной нравственности, являются воплощением куда более человечного образа жизни. Ах, если бы Вы знали, какой я Ваш верный, восторженный и благодарный поклонник. Уделите мне несколько минут внимания.

Как же Вы правы, написав такие слова: «Те, кто расшатывает государственный строй, первыми чаще всего и гибнут при его разрушении». Как жаль, что Вы не с нами!

Еще вот что хочу Вам рассказать. Не пойму, почему большинство из наших человеков в узком кругу, в семье, при выявлении отношений, в суждениях своих по любому поводу, в спорах, приказах, указаниях, книгах и так далее смело пользуют слово «Я»? И как только выходят на трибуны любых высот, появляются на экранах телевидения, то есть попадают в атмосферу большой ответственности за свои словеса, трансформируют, как правило, «Я» во множественное «МЫ», «НАС».

Слушая этих «трансформаторов», создается впечатление невероятной сплоченности народа с выступающим. А те, кто говорят: «Я думаю», «я чувствую», «я решил», «я люблю», «я не приемлю», «я не знаю» (как правило, так говорят чаще всего ученые, писатели, художники, философы – вообще талантливые, умные люди) – к сожалению, очень часто выглядят, как оторвавшиеся от «МЫ», то есть от народа; выглядят, как неблагонадежные, не желающие идти в строю большинства, как «чужаки», «очкарики», «интеллигентики».

Цитирую газетные тексты (разных авторов):

«Мы жили не по законам, а по великим указаниям».

Почему «МЫ» жили? Я так не жил. У меня всегда были свои законы, по которым я жил, любил и ненавидел. Я не вступил в партию, не кричал «За Сталина!», ограничивался по целому ряду причин словами «За Родину!». Учился и работал по велению своих увлечений, зарабатывал деньги, разгружая вагоны, чтобы продолжать жить по своей совести, продавал книги и вещи арестованных ни за что в 1937 году родителей. Я сам – по велению своего сердца – выбирал себе и роли и театры. По велению своей совести воевал. Как немалое число людей, я мог ведь и дезертировать, уйти в плен, решиться на самострел. Но не пошел на эти мерзости. Так что этого «Мы жили не по законам, а по великим указаниям» – не приемлю! Думаю, и не я один.

«Надо политически трезветь быстрее…»

Как?

«Сейчас другое время!»

Какое?

«То-то и то-то может привести нас в тупик!»

Что это за тупик? Где он? Чем опасен? Всех ли? Кого «НАС»? Неужели всех?

«Создавалась фальшивая жизнь».

Для кого? А если человек не поддавался фальши? Он, что же, тоже фальшиво жил?

«Нравственная болезнь, которая в конце концов нас может убить».

А что будет со здоровыми? С не больными? Их тоже убьет хворь? И вообще – кого «НАС»?

«То есть надо менять структуру власти и так далее…»

Что это такое – и «так далее»? Все время менять, что ли?

«Ничего не нажили».

И партия коммунистов? И мафия – тоже?

«Мы прожили героические годы».

Кто «МЫ»? Все? Все герои? Сколько героических и сколько не героических лет? А ларчик (мне так кажется) открывается очень просто: приведенные цитаты – это лексика болтунов, безответственных словоблудов – лжецов, это панцирь от возможного фиаско своих жизненных позиций, личных концепций, то есть своего «Я»…

Как же Вы правы, господин Монтень, когда в «Опытах» (книга 1, глава IX «О лжецах») пишете, что «лживость» – гнуснейший порок. Только слово делает НАС людьми, только слово дает нам возможность общаться между собой. И если бы МЫ сознавали всю мерзость и тяжесть упомянутого порока, то карали бы его сожжением на костре с большим основанием, чем иное преступление… «Если бы ложь, подобно истине, была одноликою, наше положение было бы значительно легче. Мы считали бы в таком случае достоверным противоположное тому, что говорит лжец. Но противоположность истине обладает сотней тысяч обличий и не имеет пределов».

Мои нескромные вторжения (выделения слов «МЫ» и «НАС») в столь сложные философские проблемы я подытожу Вашими же словами: «И как только язык свернул на путь лжи, прямо удивительно, до чего трудно возвратить его к правде!» Гениально! Я считаю, что болтун – лжец! Заканчиваю свое письмо опять же Вашими словами (уже из книги 2, главы XVIII «Об изобличении во лжи»), среди которых Ваши «МЫ» и «НАС» – бойцы против тех же «МЫ» и «НАС» в устах болтуна: «Лживость – гнуснейший порок… Нельзя выразительнее обрисовать мерзость, низость и противоестественность этого порока, ибо можно ли представить себе что-либо более гадкое, чем быть трусом перед людьми и дерзким перед Богом? Наше взаимопонимание осуществляется лишь единственно возможным для нас путем, а именно через слово; тот, кто извращает его, тот предатель по отношению к обществу: слово – единственное орудие, с помощью которого мы оповещаем друг друга о наших желаниях и мыслях… если мы лишимся его, то не сможем держаться вместе, не сможем достигать взаимопознания; если оно обманывает нас, оно делает невозможным всякое общение человека с себе подобными, оно разбивает все скрепы государственного устройства».

Спасибо Вам за все. Вы – бессмертны! Мало того, Ваши рассуждения буквально заставили меня, артиста, сесть за стол и написать наболевшее, крик души: «Братцы, язык разворовывают! Караул!»

Вижу стол… За ним – Б. Шоу, Г. Гейне, П. Шелли, Питтак, Соломон, П. Буаст, Конфуций, Л. Фейербах, Ст. Е. Лец, В. О. Ключевский, Ф. Бэкон, Дж. Свифт, Р. Бертон, Ч. Лэм… Чуть в стороне – официант. Англичанин. Тут же и я… «Почему я оказался среди великих воскресших? Ах, да! Ведь это сон… Я так внимательно и с интересом читал их, так искренне разделял их гениальные мысли, что…»

Вступаю в разговор:

– Частник – фантазер! Он производит. «Советский человек» – особый тип человека, он словно пиявка: сосет. Или просит: «Дай, дай, дай, а то убью, забастую, украду-у-у!»

Шоу: Да, да, да. Кто умеет – делает, кто не умеет – учит. Или грозит, пугает.

Гейне: И вообще – странное дело: во все времена негодяи старались маскировать свои гнусные поступки преданностью интересам религии, нравственности и любви к отечеству.

Питтак: Человека выказывает власть?

Я: Согласен, но к власти можно допускать лишь тех, кто наделен способностью разделять чужое праведное мнение и, если нужно, повиноваться ему.

Шелли: Конечно, конечно… Я дожен сказать, что самая убедительная ошибка, которая когда-либо была сделана в мире – это отделение политической науки от нравственной.

Официант (подавая шампанское и пшенную кашу с шоколадом и чесноком – такое ведь только во сне может быть): В моей родной Англии есть пословица «Честность – лучшая политика!».

Все присутствующие одновременно: «Да, да», «Совершенно верно», «Очень хорошая пословица!».

Соломон: Когда страна отступает от закона, тогда много в ней начальников.

Буаст: Многое, многое несовершенно… Сердце живет в настоящем, а ум – в будущем, оттого между ними так мало согласия.

Конфуций: По-моему, когда ясно, в чем заключается истинная нравственность, то и все остальное будет ясно.

Фейербах: Хорошо и нравственно – это одно и то же. Но хорош только тот, кто хорош для других!

Я: Хорош для других – это помогающий другим… Идеал – Виссарион Белинский! Он мог сурово выговаривать, но помогая. Помогающий другим – богоугодный человек! Конечно же, легче ругать, труднее – помочь. Ах, если бы поменять местами эти глаголы, человечество приблизилось бы к Эдемскому саду. Хоть на чуть-чуть.

Все присутствующие мило улыбаются и, чокнувшись, выпили сливок. (Чокаются сливками – такое только во сне увидишь.)

Кто-то заглядывает в окна.

Ключевский: Слушаю вас и думаю: чужой западноевропейский ум призван был нами, чтобы научить нас жить своим умом, но мы попытались заменить им свой ум… А по правде говоря, самый верный и едва ли не единственный способ стать счастливым – это вообразить себя таким.

Лец: О-хо-хо-хо! Как говорят, хочешь быть реалистом – не говори правды.

Бэкон: Правильно! Поэтому вести людей от одной надежды к другой есть одно из лучших противоядий против недовольства. Поистине мудро то правительство, которое умеет убаюкивать людей надеждами, когда оно не может удовлетворить их нужды.

Свифт: И тем не менее всякий, кто способен вырастить два колоса пшеницы на том месте, где раньше рос только один, или две травинки вместо одной, заслуживает большей похвалы, чем все политики вместе взятые.

Любопытных в окнах все больше. В одном из них появляются Дон Кихот и Санчо Панса.

Ключевский (выпив еще сливок, громко): Господа! Ну почему, ну зачем существуют люди, которые становятся скотами, как только начинают обращаться с ними, как с людьми?!

Присутствующие активно успокаивают мыслителя.

Я: Вопрос сложный. Кого-то спросили: «Может ли быть инфаркт у собаки?» На что тот ответил: «Да, конечно, если создать ей человеческие условия!» Так что успокойтесь!

Бэкон: Я убежден – не мир нужно подгонять под узкую мерку разума (а именно это делалось до сих пор), а раздвигать и расширять границы разума, чтобы сделать его способным воспринимать такой образ мира, каким он является в действительности, так же как в том, что человек – слуга и истолкователь природы – побеждает природу только подчинением ей.

Лец: Да, все в руках человека! И вообще, заселить мир не легко, опустошить – легко. О! Если бы хоть один Бог призвал: «Верьте мне», а не «Веруйте в меня!». Но несмотря ни на что, человеколюбие прогрессирует: с каждым разом убийц судят все гуманнее – боятся повернуться к людям задом, не дай Бог, скажут двуличный. И вообще, задом необходимо дорожить, ибо он у каждого годен для трона…

В одном окне все любопытные исчезают. В другом – герои Сервантеса укрупняются, увеличиваются на глазах.

Бертон: Люди напоминают мне лодочника, который гребет в одну сторону, а смотрит в другую.

Бэкон: Это так же верно, как то, что законы подобны паутине: мелкие насекомые в них запутываются больше.

Лэм: Замечательно сказано! Это верно так же, как то, что едва заметная боль в мизинце повергает нас в большее смятение, чем уничтожение миллионов таких, как мы…

Официант: Господа, прошу! Глинтвейн, подогретый жаром ваших мыслей…

Лец: И все же самое страшное преступление – это убить человека… в себе! Для этого надо остерегаться бескрылых, расправляющих крылья. Но, к сожалению, мы все понимаем, и поэтому ничего не можем понять. Эххе-хе-хе!.. Вот я вздохнул, а перевести вздох на другой язык не умею… Наше незнание достигает все более далеких миров… Хорошо еще, что люди не эгоисты – никто не носит траур по себе… Жаль, что власть чаще переходит из рук в руки, чем от головы к голове. Беда!

Все выпили глинтвейна и стали еще гениальнее.

Ключевский: Да, да, да! Вот, например, русский ум всего ярче сказывается в глупости! И еще в связи с этим: Христы редко являются – как кометы, но Иуды не переводятся – как комары! Мне кажется, что современная мысль до того изогнулась и извертелась, что стала похожа на старую балетную плясунью, которая, приподняв подол, еще может выделывать замысловатые и непристойные фигуры, но ходить прямо, твердо и просто уже не в состоянии…

Лец: Браво! Очень смешно и точно! Должен сказать, что все люди плясуны и актеры! Но где найти для всех репертуар?

Я: Я вспомнил, господа, восточную пословицу: «Человек может избежать несчастий, ниспосылаемых небом, но от тех несчастий, которые сам человек навлекает на себя, нет спасения».

Лец: Замечательно! Поэтому всегда находятся эскимосы, которые вырабатывают для жителей Конго инструкции, как вести себя во время жары!

В помещение врываются какие-то гражданские, но вооруженные лица, за ними – полиция, почему-то в масках, но без оружия… Меня связывают, требуют выкупа: «лица» – не очень большого, полиция – чуть большего… Между ними начинается перепалка… Через стену в комнату на коне вламывается Дон Кихот, за ним – на осле – Санчо Панса… В мгновение ока герой Сервантеса накалывает всех драчунов на пику и заставляет их заплатить официанту за все съеденное и выпитое гениями (и мною) за последние 322 года… И уж совсем непонятно, почему на вопрос Джонатана Свифта (восхищенного мужеством Дон Кихота и остротой его пики, а также солидностью Санчо и его осла) «Кто вы?» рыцарь Печального Образа ответил: «Начальник отдела государственных органов безопасности», а его упитанный оруженосец: «Я Павлик Морозов». Заметив растерянность Джонатана, я шепнул ему на ухо: «Конспирация! Внешняя разведка!» «А-а-а!» – понимающе кивнул Свифт (тоже, поговаривают, имевший какие-то связи со старинными «органами безопасности») и успокоился…

Д-р-р-р-р-р! А? Что? Ах, будильник! Ну, не враг ли он мой? Такой сон поломать! Такой фильм! Это же при желании – готовая пьеса! Новый жанр театрального спектакля! Буду ждать нового сна…

Стол, бумага, ручка, тишина, стакан крепкого душистого чая. Радостное напряжение памяти… И шлифовка фраз, отбор Бог знает откуда прилетающих образов и метафор… Сложение всего этого в цепь логик или аллогизмов – вот мои наиразлюбимые декорации и действия в теперешнем возрасте. Ах, как стремительно и в различных направлениях можно (сидя в кресле и фантазируя) и летать, и бегать – перемещаться! Времена и места происходящих событий не требуют пропусков и проездных к ним билетов – воспоминания и память позволяют посетить их «зайцем»…