Великая евразийская степь, покрытая травами и низкорослым кустарником, простирается от границ Китая до берегов Черного моря. На севере ее сменяют хвойные леса и вечная мерзлота, на юге она окаймлена преимущественно пустынями. Со степной травой тяжело справиться землепашцу, да и погода здесь слишком изменчива для того, чтобы заниматься земледелием. Крупных рек практически нет, а в последние полвека, после того как советская власть взялась распахивать степи тракторами, стали пересыхать и те, что есть, так что Каспийское море — огромный, не имеющий выхода в мировой океан соленый водоем, своего рода отражение безводной степи в воде — начало отступать.

Обитатели степей кочуют, перегоняя с места на место свои стада, живут в шатрах и передвигаются на коренастых выносливых лошадях, этаких степных тюркских пони (кстати, именно здесь в третьем тысячелетии до нашей эры человек впервые приручил лошадь). Эти люди, которых в совокупности называют тюрками, разделяются на племена. За последние столетия благодаря силе и хитрости соседних государств территория их расселения ужалась; расцвет же их могущества пришелся на XI век.

В годы засухи, когда оседлые крестьяне, как правило, гибнут от голода в своих деревнях, кочевники пытаются спастись, перебравшись на другое место, так что именно климатическими изменениями, скорее всего, объясняется тот факт, что из степей на соседние земли, населенные оседлыми народами, время от времени устремляются орды воинственных кочевников.

Отголоски стихийных бедствий волнами расходились по океану трав: нередко степные народы обрушивались на земледельцев не потому, что сами страдали от голода, а потому, что были изгнаны с собственных земель другими, дальними степняками. Именно так в VIII веке тюрки были вытолкнуты на запад, где сначала, проникнув сквозь проход в горных цепях, известный под названием Трансоксания, столкнулись с густонаселенными империями персов и арабов, а затем начали продвигаться дальше — то просачиваясь сквозь границы небольшими отрядами, то устраивая массовые переселения; в попадавшихся на их пути государствах они нанимались на военную службу и порой захватывали власть.

В двадцатые — девяностые годы XIV века османы волной прошли по обмелевшим заводям византийской власти: от Бурсы до Никеи и через Дарданеллы — в Европу, к болгарскому Пловдиву, что в долине Марицы, к Варне на берегу Черного моря, к Коринфскому перешейку; взяли Ниш, ключ к северным Балканам, и достигли Дуная, главной реки Центральной Европы. Они продвигались так стремительно, и таким неожиданным был их бросок, что хронисты его проглядели: нам не известно ни одной точной даты сражений вплоть до 15 июня 1389 года, когда османы разбили сербов на Косовом поле.

Юго-Восточная Европа, обитель православия, ждала завоевателя. Более тысячи лет Византийская империя со столицей в Константинополе правила половиной известного мира, утверждая от Равенны до Евфрата христианскую религию, римское право и греческую культуру. Византия создавала облик Балкан: выделяла земли для венгров и болгар, наблюдала, как исчезают бесследно печенеги, половцы и авары, диктовала условия славянским племенам, принимала их на свою службу, привязывала к себе православием и учила читать и писать, а когда те становились чересчур заносчивыми, преподавала им совсем другие уроки.

В 1056 году долго копившаяся вражда между римским папой и императором Востока привела к окончательному расколу — схизме, которая разделяет православную и католическую церковь по сей день. Со временем неприязнь лишь усиливалась. В конце концов Константинополь был разграблен крестоносцами во время Четвертого крестового похода — шли они, как водится, в Святую землю, но венецианцы, давнишние соперники Византии, убедили их слегка свернуть с пути. В Пасху 1204 года пьяные рыцари, забрызганные кровью христиан, посадили обозную девку на патриарший трон в Святой Софии и водили вокруг нее хоровод. Все погибло, ни следа не осталось от былой роскоши и блеска, что были притчей во языцех; исчезли богатства, накопленные за тысячу лет цивилизации, войн и благочестия: святые мощи увезли во Францию и Флоренцию, святые иконы поглотил огонь, бесценные пожертвования и творения искусных ювелиров украсили диадемы маркиз из Западной Европы. Драгоценные камни древних корон и золотые изделия, созданные в так называемые Темные века; священные реликвии, принадлежавшие спутникам Христа, а также пряди их волос и кусочки зубов; перо архангела Гавриила, которое тот обронил во время Благовещения; ковчег Завета и завеса храма Иерусалимского; цепи апостола Петра, гвозди, которыми был сколочен животворящий Крест Господень, и частицы древа его; трубы, сокрушившие стены Иерихона, — все, все было утрачено. В пламени погибло бессчетное множество книг, и оттого умножилось в мире сомнение и больше стало загадок. Порядок был нарушен, авторитет поколеблен. Удача покинула империю вместе со знаменитыми бронзовыми конями, что тысячу лет украшали Ипподром, а теперь рассекали копытами влажный венецианский воздух на площади Сан-Марко, далеко за морем.

Шестьдесят лет Константинополь был латинским городом. Представители одной из ветвей византийского императорского дома, Комнины, нашли прибежище в Трапезунде, на берегу Черного моря, где окрепли благодаря торговле с итальянцами и продержались с их помощью несколько столетий. Другие потомки императоров, Палеологи, выжидали удобного момента в Никее. В 1267 году, вернувшись в Константинополь, они обнаружили город наполовину лежащим в руинах; что же до бывшей территории империи, то она была потеряна навсегда. Ею владела пестрая компания французских феодалов, венецианских и генуэзских наместников и князьков из местных. Сам город был защищен мощными стенами, православие было восстановлено в правах, правитель Константинополя, как встарь, носил титул императора римлян — но былое богатство исчезло, и Византия уже не внушала соседям того священного трепета, который в прежние времена лежал в основе дипломатических успехов империи. Тысячелетний слой древнего мифа, что дороже листового золота, был безжалостно содран.

Теперь Константинополю оставалось только гнить заживо. Итальянцы из Венеции, Генуи и Флоренции использовали город в качестве перевалочного пункта на пути в Причерноморье, где вели выгоднейшую торговлю. Они жили на другом берегу Золотого Рога, в поселении, называвшемся Пера («его можно уподобить Саутуарку близ Лондона»), откуда могли наблюдать, ежели им было угодно, как сменяют один другого византийские императоры в круговерти мятежей и предательств, как подвергают они своих предшественников унижениям и выжигают им глаза.

Баязид вошел в турецкую историю под прозвищем Йылдырым, что значит «молния», хотя неизвестно, за что именно он его получил — то ли за молниеносные броски своих армий, то ли за внезапность, с которой он получил власть, то ли за крутой нрав. Его правление началось с череды великих свершений. Он разбил враждебную коалицию анатолийских беев. Византийский император признал себя его вассалом и повелел переделать одну из церквей священного города Константинополя в мечеть, вокруг которой возник мусульманский торговый квартал, где был свой кадий — шариатский судья.

Мурад был неграмотным сыном эмира, Баязид был сыном султана. Его мать была византийской принцессой, рожденной в городе, где традиции имперской пышности и надменности насчитывали тысячу лет. Ему не доверяла улема. Он дал своим сыновьям имена пророков трех великих религий. Римский папа вел с ним переписку, хотя, должно быть, и был неприятно поражен желанием Баязида устроить в алтаре собора Святого Петра кормушку для своего коня. Казнив болгарского царя Шишмана, Баязид аннексировал его буферное государство между державой османов и Венгрией; он одевался как грек и по греческому обычаю предавался содомии; пил вино; обратился к калифу в Каире с просьбой дать ему титул султана Рума, то есть Византии. Казалось, ему нравится иметь врагов. «Ибо я рожден, — сказал он однажды сжавшемуся от страха Жану де Неверу, выхватив из ножен саблю, — носить оружие и покорять все земли, что лежат передо мной». Одного за другим он выбивал эмиров из их эмиратов, пока не установил свою власть от берегов Дуная до далекого Евфрата.

В 1396 году Баязид осадил Константинополь, однако, когда до него дошли известия о том, что со стороны Дуная приближается неприятельская армия, он немедленно снял осаду и отправился на северо-запад, где ему предстояло иметь дело с последним европейским крестовым походом на Восток.

Армия крестоносцев состояла преимущественно из французов, желавших уподобиться своим рыцарственным предкам и поставивших целью изгнать ислам из Европы.[7] В Буде они соединились с рыцарями Тевтонского ордена и венгерской армией короля Сигизмунда. Через месяц они были уже под Никополем на Дунае, похваляясь, что могут приподнять небо своими копьями. Командир турецкого гарнизона отказался сдать город — возможно, до него дошли известия о том, что несколькими днями ранее крестоносцы вырезали сдавшийся гарнизон в Виддине. Крестоносцы приступили к осаде. Баязид, полагали они, был далеко, «в Каире или Вавилоне», так что они приготовились его ждать, а меж тем велели накрывать на стол.

К тому моменту, как разведчики доложили о приближении турецкой армии, рыцари были уже сильно пьяны. Венгры хорошо знали своих противников. Заручившись поддержкой командира французов, король Сигизмунд предложил начать осторожное наступление с венгерской пехотой в авангарде; однако рыцари, которые в большинстве своем никогда особо не доверяли венграм, заподозрили тех в намерении украсть у них славу победы. Не желая ничего слушать, шесть тысяч рыцарей устремились вверх по склону холма, врезаясь в гущу конных варваров, которые при их громоподобном приближении распались на отдельные группы и кинулись отступать.

Это была старинная степная хитрость. Где-то впереди, сообразили французы, находится незащищенный турецкий лагерь. «Ага! — сказали они, — сухо пишет рабби Иосиф, — но радость их быстро прошла».

Далеко опередив венгерскую пехоту, французские всадники вылетели на гребень холма и обнаружили перед собой 60-тысячную армию, в самый центр которой и вломились. Турки окружили их с флангов, сзади нагнала легкая конница, и беспощадные янычары султанской гвардии одного за другим повышибали их из седел.

Позже французы винили венгров за то, что те с самого начала были настроены обороняться, а не атаковать; венгры же обвиняли французов в неуместной торопливости. Немецкий пехотинец по фамилии Шильтбергер, попавший в плен и обратившийся в ислам, после чего тридцать лет был янычаром, пока ему не удалось бежать на родину, полагал, что Сигизмунд был задержан внезапным дезертирством валахов, а османы, в свою очередь, получили подкрепление от сербов. Однако все это не более чем теоретические рассуждения post mortem.[8]

Спастись бегством удалось немногим счастливцам. Король Сигизмунд и великий магистр ордена Святого Иоанна уплыли на венецианской галере вниз по Дунаю к Черному морю; другие, перебравшись через реку, устремились пешком на север, в Карпаты, где подверглись грабежу и побоям. Зимой до Парижа добралась кучка оборванцев дикого вида, входивших в город поодиночке или парами; им велели держать язык за зубами, если не хотят болтаться на виселице. Было официально объявлено, что о Никополе запрещено упоминать на королевском совете, ибо слухи, ходившие о том, что случилось после битвы, были ужасны. И только под Рождество во дворец прибыл Жак де Элли, ведший переговоры с Баязидом, и представил неопровержимые доказательства страшной правды.

Утром в день битвы крестоносцы опрометчиво перебили своих турецких пленников. Баязид, мрачно осмотрев поле боя и подсчитав потери, приказал казнить всех попавших в плен христиан за исключением только двадцати четырех рыцарей, одетых богаче других, — чтобы получить за них выкуп, и нескольких мальчиков — чтобы отдать их в янычары. Маршалу Бусико было предоставлено страшное право спасти жизнь еще двоим из сотен рыцарей, которых проводили перед султаном; что до солдат незнатного происхождения, то их казнили на месте. Кровь лилась до вечера, и когда султан согласился наконец внять мольбам о пощаде, которые обращали к нему его собственные военачальники, десять тысяч человек уже было обезглавлено. Часть османской армии была отправлена в Валахию, дабы покарать ее правителя, вассала султана, а легкая кавалерия, заманившая рыцарей в ловушку, тем временем совершила рейд вверх по Дунаю, не опасаясь встретить сопротивление, и дошла до самой Штирии, взяв шестнадцать тысяч пленников.

Оставшихся рыцарей отправили в пеший переход через Балканы в замок на Галлиполийском полуострове, где им была уготована тюрьма; однажды всех их вывели из замка и построили на берегу — посмотреть на проплывающую мимо венецианскую галеру, везущую короля Сигизмунда в Средиземное море, к спасению. Турки кричали ему, предлагая сойти на берег и освободить своих людей, «но не стали чинить ему никаких препятствий, и он уплыл».

Турки отняли Константинополь у греков в 1453 году. До этого они сто с лишним лет постепенно распространяли свою власть на большую часть Балкан и запад Анатолии. Они контролировали проливы, соединяющие Черное море со Средиземным, и проблема переброски войск с одного берега на другой в случае опасности на западном или восточном фронте их более не волновала. Иногда им приходилось прибегать к услугам чужих флотов, и ни генуэзцы, ни венецианцы, ни даже сами византийцы не были готовы отказаться от барышей, которые приносила переправа. Позже, когда турки сами обзавелись флотом и построили несколько удачно расположенных крепостей, которые могли остановить артиллерийским огнем любого, кто посмел бы войти в проливы без позволения, взятие Константинополя стало с технической точки зрения не такой уж большой необходимостью. Османы охватили город со всех сторон, как устрица жемчужину.

В 1452 году новый молодой султан Мехмед II предложил осадить Константинополь. Предложение было встречено без всякого энтузиазма. Самому Мехмеду неудача могла бы обойтись весьма дорого. Молодой султан не пользовался любовью подданных, его репутация была уже запятнана. Предыдущие попытки турок захватить Константинополь терпели неудачу — главным образом виной тому были мощные стены, к тому же сложно изолировать от внешнего мира город, которому так просто оказать помощь с моря. Гази относились к затее султана с сомнением, поскольку Константинополь, имперская столица с тысячелетней историей, воплощал в себе все, что они больше всего ненавидели и презирали. Многоопытный великий визирь Халиль Чандарлы, происходивший из семейства, чьи представители уже много лет никому не уступали эту должность, любил напоминать молодому султану, что у его отца с византийцами были дружеские отношения. У Халиля было прозвище Грек, ходили слухи, что он подкуплен византийцами. Сложно представить, чем бедные как церковные мыши константинопольцы смогли подкупить великого визиря; однако после взятия города он был казнен.

От Константинополя, сказал Мехмед II своим советникам, уже давно осталось одно лишь имя; он отжил свое и представляет собой кучку жалких строений, поля и виноградники, огороженные пустыми стенами, по большей части лежащими в руинах. Накануне падения в Константинополе было шестьдесят церквей, от по-прежнему величественного собора Святой Софии до заброшенных церквушек с провалившимися куполами в отдаленных кварталах, там, где улицы, некогда многолюдные, были распаханы под посевы. В бедном, но гордом Константинополе наблюдалось удивительное возрождение интеллектуальной жизни, и его библиотеки все еще представляли интерес; однако город страдал от утечки мозгов в Италию, да и те времена, когда он мог обороняться исключительно собственными силами, давно прошли. В нем насчитывалось всего 4983 мужчины, включая монахов, способных носить оружие, — цифра столь жалкая, что император Константин был вынужден хранить ее в тайне.

Однако Мехмед чувствовал, что остатки былого могущества у города еще сохранились. Возможно, говорил он, Константинополь «сможет поднять против нас весь Запад, от самого океана и Марселя до берегов Рейна, от западных галлов и обитателей Пиренеев до кельтов и германцев». В свой последний час, под началом императора, чье благородство и величие духа почти заставляли забыть об унижении и запустении, византийцы вновь обрели гордость и решимость своих лучших времен; они сражались за город так, как никогда не сражались за империю.

Мальчиком Мехмед был самоволен и упрям, так что знания приходилось буквально вбивать ему в голову. В возрасте двенадцати лет, когда его отец, Мурад, отправился в поход против эмира Карамана, Мехмед был назначен наместником Румелии. В 1444 году огромная армия коалиции христианских государств вторглась на Балканы, нарушив договоры, скрепленные клятвами на Библии и Коране. Мурад вернулся, собрал войска и нанес христианам сокрушительное поражение у Варны, на берегу Черного моря, причем на копье одного из атакующих был наколот экземпляр попранного договора. Вскоре после этого Мурад отрекся от престола, но через два года Халиль упросил его вернуться, организовав таким образом своего рода бескровный военный переворот. Мехмед, к которому янычары относились с презрением, был сослан в Манису. Когда до него дошло известие о смерти отца (Мурад умер зимой 1451-го, в первый день 855 года по исламскому календарю), он вскочил на коня и вскричал: «Все, кто любит меня, за мной!» Однако призывов было недостаточно, ибо его не очень-то любили. Не случайно Мехмед стал первым султаном, который распорядился выдать солдатам деньги по случаю своего вступления на престол.

После падения Константинополя все изменилось. Все, в том числе венецианцы, генуэзцы и граждане Рагузы, поспешили принести победителю поздравления и выразили готовность при необходимости увеличить сумму дани. Поздравили султана и рыцари Родоса, сообщив, правда, что не могут выплачивать дань без позволения папы. Мехмед стяжал огромную славу и авторитет в исламском мире — для надежности он еще и отправил в турне по мусульманским странам отрубленную голову — якобы голову Константина. Несомненно, поначалу Завоеватель был обескуражен прискорбным состоянием города, однако у него был проницательный взгляд: копоть и руины не мешали ему увидеть главное.

У каждого урагана есть центр, где нет ни ветерка, но в тихом, замершем воздухе чувствуется вся мрачная энергия бури. Для ислама таким центром была Кааба в Мекке — таинственный каменный куб, который, как верили некоторые, был установлен Адамом прямо под точно таким же зданием на небесах; другие же полагали, что Бог создал его в самом начале творения, после чего построил вокруг Мекку, Мекку окружил святой землей и только потом приступил к работе над всем остальным миром. Здание было обтянуто плотной черной тканью, расшитой строками Корана, а в его юго-восточном углу находился Черный Камень, глаз Всевышнего на Земле. Всякий, кто прикасается к нему, получает благословение; обходя Каабу, паломники целуют его семь раз.

Для простого люда центром, возможно, было дерево. «Да будет проклят человек, приносящий вред дереву, дающему плоды», — сказал Пророк. Образ дерева был глубоко укоренен в османской традиции. Первый вещий сон, увиденный Османом, был о дереве судьбы: оно выросло из его груди, и его заостренные листья, словно наконечники копий, были направлены на христианские земли. Скрюченное, кривое дерево росло в каждом городке и в каждой деревне империи посреди пыльной площади; мужчины собирались под ним, чтобы обменяться последними новостями и слухами. Вот и посередине Ипподрома, в центре Стамбула, то есть в самом сердце империи, было дерево, которое называли Янычарским. Позже, во времена преторианской вседозволенности янычар, они любили устраивать под ним сходки в начале восстаний и вешать на нем неугодных. «Огромные сучья этого дерева, — писал один путешественник в 1810 году, — бывают в иные дни так густо увешаны телами, что оно представляет собой поистине тошнотворное зрелище».

Что касается политической географии империи, то абсолютная тишина — «тишина глубже пифагорейской», как писал Кантемир, — царила в самом центре ее бытия — во внутреннем дворе султанского дворца. На границах империи османский мир пребывал в бешеном движении, вбирая в себя сокровища, людей и целые страны; били барабаны, выли трубы, войска шли в атаку с громоподобным боевым кличем, звенели сабли, ревели пушки, стонали умирающие, — но здесь, в центре, едва ли можно было различить хоть какое-то движение.

Мехмед не стал ни ремонтировать лежавший в руинах Большой дворец Константина, ни обустраиваться в укрепленном Влахернском дворце на берегу Золотого Рога: они напоминали о былых временах и былых владельцах. В 1458 году, вскоре после завершения работ в Старом дворце, султан приказал построить еще один, Топкапы, на мысе, где ранее находился Акрополь. Во время похода в Грецию Мехмед попросил у афинян позволения посетить легендарный город мудрецов. Турецкая армия находилась в считаных километрах, так что жители Афин возражать не стали. Мехмед провел три дня, изучая укрепления города, что семь лет спустя помогло ему взять его; но осмотрел он и многие памятники Античности, приведшие его в восхищение, — в том числе и великолепный Акрополь.

С константинопольского Акрополя открывался вид на два водных пространства: Босфор и Золотой Рог. Прежде чем начать строительство, Мехмед, следуя советам персидских вельмож и итальянских архитекторов, приказал вырыть в склоне уступы и выровнять их. Историк XVI века Мустафа Али писал, что «султан, прославленный во всем мире, должен построить свой дворец на территории обширной, как пустыня, чтобы можно было похваляться им», так что сегодня дворец Топкапы напоминает окаменевший лагерь какой-то разбитой армии. Даже в лучшие времена дворец, как правило, вызывал у иностранцев недоумение: скажем, Саломон Швайггер современник Мустафы Али, писал, что его маленькие приземистые строения словно высыпаны на землю из мешка. Причем дело здесь было не в том, что, как предполагали некоторые близорукие или недоброжелательно настроенные гости, османы не умели возводить величественные сооружения: в любом уголке империи можно было обнаружить огромные мечети, медресе, больницы, бани, постоялые дворы и библиотеки, свидетельствующие о том, что турки способны творить из камня огромные и при этом гармоничные здания.

Дворец Топкапы был лишен скульптурной завершенности чистой архитектуры. Он представлял собой ряд отграниченных пространств, связи между которыми были упорядочены церемониалом. Люди со стороны, вынужденные часами ждать аудиенции во втором дворе, в какой-то момент понимали, что фигуры, стоящие вдоль стен, — не каменные кариатиды, а живые люди, пребывающие в абсолютной неподвижности. Зрелище это, похожее на галлюцинацию, несомненно, сильно действовало на нервы; оно было олицетворением не только богатства, но и воли.

В Топкапы было три двора. В первом жизнь дворца еще смешивалась с жизнью города. Во втором, едва ли более пышном, чем первый, находились государственные службы, архивы и зал, в котором собирался диван, совет высших сановников империи, чтобы нужные документы в случае необходимости могли быть доставлены незамедлительно. Диван собирался четыре раза в неделю; присутствующим подавали легкий плов, за который платил великий визирь. Султан при желании мог слушать речи своих советников, оставаясь невидимым, сквозь небольшую занавешенную решетку, «Глаз султана», за которой находилась комната, принадлежащая уже к его личным покоям — гарему, расположенному в третьем и самом закрытом для посещения дворе, вход в который назывался Воротами Счастья. В названии этом не было намека на множество обитавших в гареме прекрасных женщин — имелось в виду величайшее счастье, царящее в месте, которое освятил своим присутствием султан халиф всех правоверных.

Во внешних дворах совершались свадьбы и церемоний обрезания представителей дома Османа; там же выставляли насаженные на шесты головы предателей, выплачивали деньги и принимали послов. В часы заседаний дивана по второму двору сновали туда-сюда этакими средневековыми электронами посыльные и писари. Впрочем, в присутствии султана, если он того желал, могли наступать минуты тишины и образовываться участки полного спокойствия. Направляясь во дворец, человек замечал, как постепенно глохнут вокруг все звуки: из суматохи первого двора он попадал во второй, где рос сад и бродили газели, а затем — в безмолвие святая святых, «где никто не говорит, пока не прикажут, и нельзя беседовать между собой, и никто не осмеливается даже чихнуть или кашлянуть». В двадцатые годы XVI века султан Сулейман ввел здесь ишарет, язык жестов, которым объяснялись глухонемые.

Дворец был царством не только безмолвия, но и церемониала. Коня, на котором султан, следуя в мечеть на пятничную молитву, проезжал небольшое расстояние по улицам, накануне подвешивали на ремнях, дабы он шел с неторопливой важностью. Султан должен был шествовать по дворцу медленно и величественно; все прочие, от поваренка до великого визиря, передвигались бегом. Обитательницам гарема, не получившим приглашения разделить с султаном ложе, следовало, заслышав ночью шаги своего повелителя, обутого в подбитые серебряными гвоздями тапочки,[13] бесшумно скрываться с его пути.

Джордж Сандис, наблюдавший пятничный выезд в мечеть в начале XVII века — впереди султан на том самом несчастном коне, за ним на почтительном расстоянии визири, великий муфтий в огромном тюрбане, янычары в доспехах, кавалерия, сгрудившаяся вокруг толпа желающих своими глазами увидеть султана, — чувствовал себя неуютно. «Стоило только закрыть глаза, — писал он, — так, словно у тебя есть одни лишь уши, и можно было подумать (за исключением того момента, когда толпа приветствовала султана тихим и непродолжительным шепотом), что все эти люди погружены в сон и вокруг стоит ночь».

Название «Высокая Порта» (то есть «Высокие Ворота») закрепилось за правительством империи в середине XVII века. Народ теснился у дворцовых ворот, и правосудие творилось здесь же; от положения человека в государстве зависело, открывались ли перед ним те или иные двери или оставались закрытыми. Тот же самый принцип действовал в самом простом лагере кочевников, где вождь мог выразить свое отношение к человеку через церемонию и жест: вставать или не вставать, принимая гостей, позволять им сесть или нет. К концу XVI века сложился следующий церемониал приема иностранных послов: они должны были ползти к подножию трона на четвереньках, сопровождаемые стражами, и в течение всей аудиенции эти стражи держали их под руки — не потому, что, как думали некоторые, султан боялся покушения, а чтобы гость не упал, потеряв чувства при виде повелителя Вселенной.

Дворец представлял собой модель универсального и трансцендентального мирового порядка. Власть султана исходила из его покоев вовне, из империи в настоящем ее виде к империи, какой она должна была стать — покорившей весь мир; из внутреннего двора во внешние, из дворца в город и из города к границам. А в центре дворца высилась Башня Правосудия, глаз султана, откуда он мог заглянуть в сердца людей и убедиться, что правит справедливо.

Именно султан, а не дворец, был подлинным центром империи. Куда бы он ни отправился, в Старый дворец в Эдирне или в военный поход, он был окружен одной и той же привычной обстановкой и теми же лицами, и так же было организовано вокруг него пространство, разве что в военном лагере камень сменяла ткань шатров. Султан был повсюду, порой даже в самом прямом смысле слова в народной гуще — когда он инкогнито бродил по базарам: Мехмед Завоеватель накануне осады Константинополя, готовый убить любого, кто узнает его; Сулейман в одежде сипахи и Мехмед IV в лохмотьях дервиша (однажды он был так впечатлен умными суждениями разговорившегося с ним пекаря, что на следующее же утро назначил его великим визирем); Селим I, который, как говорят, возвысил пьянчугу, впервые показавшего ему дорогу в рай, проходящую сквозь горлышко бутылки; и Мурад IV, подружившийся, себе на погибель, с неким Бекри Мустафой, которого впервые увидел на рынке «валяющимся в грязи и мертвецки пьяным».

Константинополь — перекресток континентов, печать империй — был средоточием крайних, абсолютных величин. Здесь все время было или слишком жарко, или слишком холодно. Здесь встречались Европа и Азия. Здесь соединялись друг с другом моря. Дворец был городом в городе, и султан жил в нем (по выражению Блеза де Виженера) как самовлюбленный Нарцисс; однако другой автор, почтительный подданный Мустафа Али, уподобил его устрице в раковине.

Со взятием Константинийе, как официально продолжал называться этот город,[14] сбылось пророчество, память о котором красной нитью проходила сквозь историю ислама. Под властью турок этот город стал самым большим в мире — и самым прожорливым, так что снабжение его продовольствием было организовано по армейскому принципу. В центр Османской империи, украшенный мечетями, источниками, школами и благотворительными заведениями, он превратился по воле Мехмеда. Среди законов, вышедших из дворца в его правление, был и ужасный закон о братоубийстве, который гарантировал, что империей может управлять только один человек. Этот закон, в оправдание которого (довольно натянутое) приводилась строка из Корана, в которой говорится о том, что лучше смерть принца, чем потеря провинции, предписывал султанам казнить своих братьев и племянников, чтобы предотвратить борьбу за власть (права первородства османы не знали). Однажды в покой, где проходило заседание дивана, явился старик турок и бесцеремонно спросил, кто из собравшихся — счастливый султан. По всей видимости, Мехмед испытал в этот момент столь сильное унижение, что решил вообще больше не присутствовать на заседаниях дивана, ибо существу почти божественного ранга это не подобает. Он казнил Халиля, выразителя чаяний гази, и уничтожил все наследственные привилегии, кроме своих собственных. Закон о церемониале покончил с обычаями былых времен, когда султан трапезничал со своими соратниками и вставал при звуках военной музыки в знак верности давным-давно ушедшим сельджукским правителям — Мехмед без обиняков заявил, что они давно мертвы. «Вот моя воля: султан должен обедать в одиночестве», — сообщил он своим подданным, и обычай преломлять с ними хлеб превратился в ритуальное событие, происходящее раз в два года.

«В нашей лампе горит масло, которое мы добываем из сердец неверных», — однажды написал Мехмед, говоря о том единственном институте, что делал Османскую империю столь удивительным государством, решительно не похожим ни на одно другое. Ничто в бурном приливе османских завоеваний не воплощало так явственно его текучую натуру, как бесконечный процесс появления, возвышения и исчезновения высших лиц государства, тех, кто, собственно говоря, и были османами — султанских рабов.

Способы распределять власть, не отдавая ее, были известны во многих государствах. Римляне и персы использовали для этой цели евнухов, европейские короли — давших обет безбрачия священников, а китайцы придумали знаменитую систему экзаменов, позволявшую включать в ряды правящей элиты скромных, но энергичных ученых людей.

Мурад II ввел систему девширме в 1432 году, при Мехмеде она обрела логическое завершение. Примерно раз в три года в деревни Греции и Балкан отправлялся сборщик живой дани, задачей которого было отобрать самых лучших мальчиков из христианских семей для службы султану. Для этого он сверялся с приходскими метриками, которые ему предоставляли местные священники или старейшины. После того как мальчиков доставляли в Стамбул, их рассылали в анатолийские деревни — работать, набираться сил и учить турецкий; а оттуда, будучи уже обращенными в ислам, они поступали в школы. От способностей мальчика, от его внешности («Порочная и низкая душа весьма редко обитает в человеке, чье лицо открыто и невинно»), от осанки, характера, ума, набожности и силы зависело, для какой именно службы султану он будет признан годным. С этого момента он становился и до самой своей смерти оставался рабом султана, за каждым шагом которого внимательно и оценивающе следили.

Эти юноши и их старшие товарищи представляли собой своеобразное братство рабов под покровительством султана, своего господина. Поскольку ни одного человека, рожденного мусульманином, нельзя было обратить в рабство, их собственные сыновья к этому братству не принадлежали. А значит, в империи не могло быть должностей, передающихся по наследству (Мехмед пресек эту практику, казнив Грека Халиля), и у династии Великого турка не могло появиться конкурентов. Из тридцати шести великих визирей, занимавших этот пост после Халиля, тридцать четыре не были мусульманами по рождению. Из всех европейских государств в одной лишь Османской империи не было наследственной аристократии. Капыкулу — так называли рабов султана — был оторван от семьи своих родителей, поскольку те жили далеко и принадлежали к иной вере, и отчужден от своих детей, ибо они были свободны и никак не могли воспользоваться достижениями отца для выстраивания своей собственной карьеры.

Становясь рабами султана, мальчики мало что теряли. В горных деревушках, где они жили, зачастую не было священника, а если и был, то такой же невежественный или по крайней мере такой же бедный, как его паства, и склонный пренебрегать своими обязанностями. Церквей было мало. Деревенские жители верили в духов, вурдалаков и прочую нечисть, которую следовало задабривать, изгонять или просить о помощи посредством колдовства, амулетов, магических снадобий, заклинаний, обрядов и празднеств с жертвоприношениями животных; так что, добравшись до Анатолии, мальчики, скорее всего, впервые в жизни знакомились с упорядоченной религией. Дервиши ордена бекташи, с которым янычары были официально связаны начиная с 1543 года, не считали нужным следовать некоторым из самых характерных предписаний ислама, например разрешали пить вино и не закутывать женщин в паранджу. Возможность неискреннего обращения в ислам турок не смущала, поскольку они полагали, что если человек совершает все положенные формальные обряды, то в скором времени уверует; кроме того, они подозревали, что возвращают детей в религию, в которой те изначально были рождены, — ибо каждый ребенок, по мнению создателя янычарского корпуса Кара Халиля Чандарлы, приходит в этот мир с началами ислама в душе.

Что могло сравниться с необыкновенным приключением, когда из тяжелой, скучной жизни в глуши ты вдруг попадаешь в совершенно новую, удивительную вселенную, из ограниченного деревенского мирка — в космополитический центр империи, из нищеты — в жизнь, где перед тобой открыты все возможности разбогатеть, из стада — в ряды правителей, воинов, носителей власти? Если мальчик обладал нужными способностями, его могли сразу же зачислить в одну из дворцовых школ под начало ужасного главы белых евнухов, чью жестокость Райкот объяснял или завистью к мужчинам, или же близостью к «жестокому полу». Мальчики учились, совершенствовались в военном деле, становились сильными и красивыми, а также сведущими во множестве наук; многие обнаруживали какие-либо особенные способности, например к пению или архитектуре, или, скажем, талант красиво наматывать тюрбаны (далеко не последнее искусство при дворе). Они в совершенстве усваивали традиции и обычаи дворца — самым первым делом их учили быть почтительными и соблюдать тишину. Им необходимо было смирять бурлившие в них силы и пребывать в полной покорности; зато потом, когда у них отрастали бороды, их рассылали в провинции на важные должности, ибо, как говорили турки, «для того чтобы уметь управлять, сначала нужно научиться подчиняться». Другие выпускники дворцовой школы шли в дворцовую стражу или пополняли ряды сипахи — регулярной кавалерии султана. Янычары, происходившие из тех же мальчиков-девширме, были людьми попроще. Из этой мускулистой братии получались садовники, привратники, помощники поваров, дровосеки, землекопы, корабелы, матросы и пехотинцы. (Причем в любой момент юношу, в котором сначала проглядели какие-нибудь способности, могли направить в дворцовую школу.) Они тоже учились жить сообща, ели и спали вместе; традиции полка прививались им с самого первого дня, когда они клялись в верности своим товарищам на Коране, соли и сабле. Новобранцам выделялись постели, кишащие вшами. От них требовалось, чтобы они выглядели бодро, стирали одежду своих старших товарищей и готовили им еду. Даже вполне взрослым янычарам не дозволялось жениться: их семьей был полк. У каждого полка была своя форма и военный оркестр (задолго до того, как эту практику перенял Запад), который на марше играл музыку степенную и торжественную, а во время атаки — такую устрашающую, что у противников кровь стыла в жилах, а их лошади в страхе шарахались в стороны; на янычар же эта музыка действовала в высшей степени воодушевляюще, и если она смолкала, они бежали от врага.

Когда люди Запада осознали принцип, лежащий в основе всей этой системы, у них буквально волосы встали дыбом от ужаса. Механизм девширме идеально подходил империи, созданной для войны: если военная добыча использовалась для финансирования новых походов, то захваченные земли поставляли все новых и новых людей, которые после обучения в столице усердно служили делу расширения границ государства. Что еще хуже, практика Османской империи полностью противоречила аристократическому принципу наследуемости, который быль столь мил сердцу любого гостя из Европы. Раз за разом османы доказывали, что происхождение человека не имеет никакого значения. «Туркам все равно, чьи это дети — людей знатных или же рыбаков и пастухов». Убедившись, что система девширме работает, венецианцы прониклись к ней уважением; Морозини признавал, что все турецкие сановники обладают благообразной внешностью и производят приятное впечатление, хотя их манеры и грубоваты.

Столь же ужасно было то, что османская система подрывала убеждение в превосходстве христианства: обращение в ислам, как правило, было добровольным. Западным путешественникам нравилось думать, что кресты, вытатуированные на руках или лбах некоторых из встреченных ими балканских мальчишек, имели целью сделать их негодными для набора; однако некоторые другие изображения (например, полумесяц), равно как и сам этот обычай, имели исламское происхождение. Многие янычары татуировали эмблему своего полка на ноге и на плече. Свидетельства о том, что набору мальчиков оказывалось сопротивление, весьма немногочисленны, хотя сборщики живой дани передвигались открыто и не делали секрета из своего маршрута, а на Балканах существует бесчисленное количество способов при желании спрятаться так, что не найдут. Сборщики были непреклонны, но действовали обдуманно и без неуместной жестокости. Они не трогали детей вдов и оставляли в семьях единственных сыновей. Передвигаясь по мусульманской Боснии, конвои выставляли усиленную охрану, дабы пресечь попытки местных жителей подменить кого-нибудь из мальчиков своим сыном. Сборщики избегали забирать детей, уже знающих турецкий, выучившихся какому-либо ремеслу или проживших какое-то время в городе; не брали они и сирот, которых жизнь успела научить хитрости и умению самостоятельно заботиться о себе.

Венецианцы полагали, что гармония, которой недостает в османских постройках, проявляется у турок в архитектуре имперской власти. Венецианские relazzioni, то есть отчеты послов сенату по возвращении из Стамбула, были сами по себе изящнейшими образцами словесности, написанными в соответствии со всеми бесчисленными венецианскими канонами хорошего вкуса, — но не только поэтому они вызывали у современников такой интерес, что их можно было приобрести в Риме (притом что они были вообще-то секретными) по цене пятнадцать паоли за сто страниц; оттуда они расходились по королевским дворам и библиотекам Европы. Наблюдатель XVI века назвал систему капыкулу безжалостной меритократией. «Судьба и счастье каждого поистине зависят от него самого. Все они рабы одного хозяина, от которого только и получают награды и богатство и который, с другой стороны, один волен наказывать их и предавать смерти — стоит ли удивляться, что в его присутствии и в соперничестве друг с другом они способны на изумительные свершения?» «Они подбирают людей, — сообщал Бусбек,[15] — как мы подбираем себе лошадей. Именно поэтому они владычествуют над другими народами и с каждым днем расширяют границы своей империи. Нам такие идеи не свойственны; у нас способностями высокого положения не добиться; все определяется происхождением; благородное происхождение — единственное условие для того, чтобы сделать карьеру».

Капыкулу несомненно были рабами султана, и все-таки слово «раб» — не вполне точный перевод термина. Султан обладал над ними абсолютной властью, был волен распоряжаться их жизнью и смертью, ему принадлежало все их имущество, но все же это рабство никогда не было похоже на то, которое существовало на плантациях в Америке. В положении капыкулу не было ничего позорного или недостойного. Их нельзя было купить или продать. С другой стороны, при всем своем могуществе они не имели ничего общего с аристократией. Мало того что они не могли передавать свои должности по наследству — все имущество, которым они владели, все их богатство было лишь атрибутом их положения в государственной иерархии, и если они это положение теряли — в случае ссылки или казни, — их имущество оставалось внутри системы. «Когда они умирают, — сообщает барон Вратислав, — император говорит: „Ты был моим слугой, ты получил свое богатство от меня, и после твоей смерти оно должно вернуться ко мне“.» Эти люди, беспрекословно подчиняющиеся воле султана, зависящие от его милости, получающие от него средства к существованию, были, в сущности, не кем иным, как большой приемной семьей султана, во всем послушной своему главе, который сам был сыном рабыни и обладал по отношению к капыкулу примерно теми же правами, которыми отец семейства в ту эпоху обладал по отношению к своим детям. Звание раба султана не только не было бесчестьем — это была самая великая честь, какой мог похвастаться житель Османской империи.

Капыкулу жертвовали всем, чтобы достичь вершин власти, — и при этом, подобно янычарам, которым укорененная в сознании идея самоотречения не мешала разгуливать по улицам Стамбула с важным и гордым видом, им было известно, что они — лучшие люди империи. В детстве с ними случилось чудо, благодаря которому они прошли сквозь невидимую дверь балканских полей и пастбищ.[16] Воспитание и образование, которое они получили, вкупе с суровой процедурой отбора, через которую им всем необходимо было пройти, прежде чем достигнуть вершины, наверняка придавали им стремление к великим свершениям и такую широту кругозора, какой не было ни у одного правящего сословия в истории человечества. Их гордость можно считать оправданной и простительной, ибо они были идеально приспособлены для того, чтобы править. Западный феодал, разумеется, имел представление о своих землях, но его положение не зависело от его талантов — он получал его по праву рождения и мог быть совершенной бездарью; капыкулу же не только изучал науку управления, но и хорошо знал жизнь своего народа. Зачастую в нем сохранялась любовь к простым людям. В 1599 году в резиденцию великого визиря с какой-то жалобой явился нищий крестьянин в лохмотьях, несущий на плече живую овцу; как раз в это время аудиенции ожидало посольство Священной Римской империи, собиравшееся обсуждать условия перемирия, — однако крестьянина пропустили к великому визирю первым.

Посредством рабов султана его власть пронизывала всю империю. Они были глазами, ушами и руками своего повелителя (само слово «визирь» означает «нога султана») — и после того как капыкулу достигал высокого положения, означавшего не только богатство, но и близость шнурка палача, даже о смерти его говорилось в действительном залоге. «Поскольку ты заслуживаешь смерти по таким-то и таким-то причинам, нам угодно, чтобы ты отдал свою голову нашему посланнику», — сообщалось ему. Точно так же в лучшие времена султан мог попросить своего раба подать ему тапочки или усмирить мятежную провинцию. Время от времени бывало и так, что обреченный раб пытался оказать безнадежное сопротивление; известен также случай, когда один сосланный на Кипр визирь умер от страха при виде посланника султана, прежде чем шнурок успел коснуться его шеи. Элиас Ханеши рассказывает ужасную историю о паше, который пытался вырваться из рук убийц: «Палач, искусный мастер своего дела, умевший рассекать пополам подброшенное в воздух яблоко, промахнулся, нанося удар по его шее, отчего его жертве пришлось испытать страшные мучения». Однако большинство приговоренных вели себя с той же полной достоинства покорностью, с которой выполнили бы любое распоряжение султана. «Значит, я должен умереть? Да будет так», — сказал Кара Мустафа. Он вымыл руки и сам обнажил свою шею. Палач удушил его шелковым шнурком, после чего отрубил голову и доставил ее, как полагается, во дворец в бархатном мешке.

В 1524 году, незадолго до начала блестящей военной операции, завершившейся завоеванием Родоса, где находилась считавшаяся неприступной крепость рыцарского ордена Святого Иоанна, султан Сулейман обратил внимание на одного из своих слуг. Ибрагим, сын греческого моряка, был на год старше султана. В детстве он был пойман пиратами и продан одной вдове, жившей в Магнезии. Та дала ему начальное образование и поспособствовала тому, чтобы его взяли во дворец. Там симпатичный и сообразительный юноша в совершенстве выучился турецкому, персидскому, греческому и итальянскому языкам и игре на виоле, полюбил читать исторические сочинения и героические поэмы. Познакомившись с Ибрагимом поближе и найдя с ним общий язык, молодой султан мгновенно назначил его великим визирем.

Ибрагим трудился изо всех сил, чтобы оправдать доверие султана. Сулейман пожаловал ему знак высочайшей власти — шесть бунчуков, притом что у самого султана было семь, а великим визирям обычно предоставлялось четыре. Молодые люди стали неразлучными друзьями. Они вместе ходили в военные походы, вместе обедали, даже жили в одном шатре. В 1523 году наместник Египта, рассчитывавший получить ту самую должность, что досталась Ибрагиму, поднял восстание. Ибрагим получил задание усмирить мятежную провинцию и так в этом преуспел, так искусно сконструировал систему сдержек и противовесов и столь мастерски распорядился огромными ресурсами этого края, что в Египте затем полтора века царило спокойствие; та же система позже применялась во многих других провинциях. Ибрагим сделал так, что янычары присматривали за казначеями, а османские наместники — за муфтиями, и наоборот; он следил за тем, чтобы военачальники и казначеи назначались из Стамбула и перед Стамбулом отчитывались в своих действиях, и ввел закон, разрешавший мамлюкам занимать высокие должности где угодно, кроме Египта. Он принял в высшей степени разумные меры в финансовой сфере: сбор налогов был поручен откупщикам, которые должны были предоставить государству определенную сумму, а все, что собрано сверх нее, оставляли себе. По возвращении из Египта в 1524 году Ибрагим женился на сестре султана. Шесть лет спустя Сулейман устроил торжества по случаю обрезания своих сыновей, по окончанию которых спросил своего великого визиря, чей праздник был великолепнее. «Мой, — ответил Ибрагим, — ведь у тебя не было такого гостя, как у меня, ибо мою свадьбу почтил своим присутствием владыка Мекки и Медины, Соломон нашего времени!»

Бедный Ибрагим! Такого рода беседы между друзьями — плохой знак. Когда великий визирь отправился с походом в Персию, его армия попала в тяжелое положение на территории, специально разоренной шахом во время тактического отступления; положение пришлось спасать Сулейману. Затем западные послы были поражены, услышав от Ибрагима, что вести переговоры с ним — то же самое, что говорить с самим султаном. В 1536 году, мартовским утром, великий визирь был найден мертвым в своей спальне, расположенной вблизи спальни султана. Венецианского посла Альвизе Гритти известие об этом не удивило. Ибрагим забыл, сказал он, что его ничто не сможет спасти, если султан велит своему повару его прикончить.

Смыслом существования Османской империи была война. Наместник любой провинции был военачальником, каждый городской стражник — янычаром; каждый горный перевал охранялся, а у каждой дороги было военное назначение. Даже самый хлипкий и кроткий ученик дворцовой школы превосходно умел обращаться с копьем и луком, а также владел приемами борьбы — любимого спорта османов. В 1683 году, во время осады Багдада, персы предложили решить дело одним поединком, на который выставили настоящего геркулеса. Против него вышел сам султан Мехмед IV и одним ударом рассек пополам голову перса вместе со шлемом. Даже сумасшедшие — дели — были объединены в особый полк, который, благо они не возражали, использовался как живой таран или мост (в XVIII веке на смену этому полку пришел другой — «полк потерянных детей»). Неожиданные вспышки мира приводили к неспокойствию, ибо люди жаждали добычи и славы. Георгий Венгерский был одним из первых европейцев, близко познакомившихся с устройством османской армии, — в 1438 году он попал в плен, из которого освободился лишь двадцать лет спустя.

«Я был рожден, чтобы держать оружие», — сказал Баязид. Француз Бертран де ла Брокьер, которому в 1462 году выпал шанс наблюдать армию Мехмеда II в действии, заявил, что не видит никаких препятствий к тому, чтобы это великолепное войско при желании покорило всю Европу. В 1576 году ему эхом вторил венецианец, полагавший, что над христианским миром нависла угроза уничтожения. «Империя обладает военными силами двух видов, — делится он ценной информацией, — сухопутными и морскими. И те и другие вселяют ужас». Сухопутные силы империи, в свою очередь, тоже делились на два вида: легкую, летучую кавалерию, состоящую из представителей турецких семейств, и тяжелую, невозмутимую пехоту.

Пехота формировалась из янычар. Эти дети балканских пастухов и земледельцев обладали как сильными сторонами, свойственными крестьянам, так и крестьянской же ограниченностью. Их взгляд был устремлен под ноги, на землю, которую нужно захватить или удерживать против превосходящих сил противника. Они очень по-крестьянски ценили пищу — до такой степени, что звания их офицеров были позаимствованы на кухне: раздатчик похлебки, водонос, повар, поваренок. Потеря знамени полка в бою считалась позором, но потеря полкового котла влекла за собой разжалование всех офицеров. Янычар, разгуливающий по улицам Стамбула, был персоной привилегированной; не будучи богат, он носил пышное одеяние и держал себя с достоинством солдата, честно заслужившего свое особенное положение среди людей, которое, в том числе, означало неподсудность обычному суду. Он был совершенной боевой машиной с головы до пят, от верхушки белоснежного тюрбана до грубых красных туфель. Английский посол однажды посмеялся над маленькими лопатками, привязанными к их поясам, и сказал, что янычары больше похожи на землекопов, чем на солдат. Его более умный собеседник тоже посмеялся, но напомнил, что «именно такого рода оружие скорее, чем аркебузы и пушки, помогло туркам отнять у наших единоверцев такие твердыни, как Родос, Агридженто, Хиос и множество других прославленных крепостей. Я не могу представить себе, какая сила способна уберечь крепость, когда сотня тысяч этих людей, а то и больше, собирается под стенами и начинает одновременно орудовать своими лопатами».

Сипахи, то есть кавалеристы, всегда были исключительно турками и мусульманами по рождению, потомками гази былых дней как в переносном, так и в самом прямом смысле слова. Когда сипахи садился на коня и брал в руки лук, а в ушах у него звенел клич командира: «За мной, мои волки!» — он превращался если и не в первого со времен мифической древности кентавра, взявшего в руки оружие, то, во всяком случае, в единое стремительное целое со своим скакуном. Лишившись коня во время военной кампании, он мог лишь беспомощно стоять на обочине, положив седло себе на голову и безмолвно взывая к милости какого-нибудь сильного мира сего, который даст ему новую лошадь.

Сипахи были разбросаны по империи и всегда находились в движении: с постоя на постой, а оттуда — на войну. На протяжении всей своей истории они сохраняли частицу вольного духа гази и некоторые из их обычаев. Они носили шкуры. Они упражнялись в стрельбе, как степные кочевники: проносились на полном скаку мимо медного шара и, развернувшись в седле, пускали в него стрелу. Сигналом собираться на войну перед стамбульскими воротами Эдирнекапы или на берегу Босфора в Скутари для них был воткнутый в землю бунчук с конским хвостом. Когда кавалериста приговаривали к смерти за то, что его конь потоптал посевы у дороги, коня казнили вместе с седоком.

Мечтой каждого всадника было поступить на службу в регулярную армию и получить тимар, доход с которого позволял его владельцу заниматься только военным делом. Больные, пишет Райкот,[17] приказывали нести себя на войну в постелях, тимариотов грудного возраста привозили в люльках. Тимар был не более чем удобной формой платы за военную службу — владение им означало, что тимариот получает право, в соразмерности со своими заслугами, собирать часть государственных налогов и оставлять их себе. Вся земля империи и все налоги населяющих ее людей принадлежали султану, который часть своих доходов отдавал напрямую подданным в обмен на службу. Рядовой кавалерист получал доходы с тимара — например, маленькой деревни. Его командиру могли выделить зеамет — доход с нескольких небольших деревень и, может быть, с рынка. Высшие чиновники провинции получали хас, представлявший собой совокупность разного рода доходов, собираемых в землях, которыми они управляли от имени султана. Источники этих доходов могли быть разбросаны по провинции, но чаще были сосредоточены в городе, в пределах непосредственной досягаемости жившего там должностного лица. Это были разнообразные городские налоги и пошлины: мостовой сбор, базарный сбор, налог на очаги и так далее. Каждый сипахи обязан был в военное время выставлять определенное количество вооруженных людей: тимариот — одного-двух, владелец зеамета — пятерых-шестерых, а бей должен был являться на сбор во главе всей своей челяди: оруженосцев, всадников, рабов.

Никто из них не обладал правом собственности на свою землю, никто из них не владел крестьянами: тимариот был лишь назначенным сборщиком определенных налогов, которые сегодня он мог собирать в одном уголке империи, а завтра — совсем в другом, если ему необходимо было туда переехать. Сыновья тимариота не получали никакого наследства, за исключением естественной благорасположенности командиров к тем из них, чьи отцы прославились особой доблестью; старший сын, если он был уже достаточно взрослым человеком, обычно получал тимар, доход с которого равнялся примерно трети доходов отца. Когда границы империи расширялись, сипахи мог быть перемещен на новую территорию; за военные подвиги его могли наградить; однако он оставался целиком и полностью в распоряжении султана, которому принадлежало и все его имущество.

Со сменой одного поколения другим ресурсы империи неизменно подвергались ревизии. Налоги, пошлины, расходы, денежные вознаграждения, рыночные сборы, стоимость земель и крестьянского имущества — все тщательно пересчитывалось, чтобы можно было постоянно регулировать и корректировать распределение тимаров. «Ссади турка с коня, — было однажды сказано, — и получишь чиновника». Однако каждый чиновник империи продолжал, пусть и в переносном смысле, чувствовать под собой седло, и каждый, от самого скромного писаря в дворцовой канцелярии до двух высших судей империи, кадиаскеров (один ведал армейскими судебными делами в Анатолии, другой — в Европе), верил, что вносит свой вклад в военные успехи султана.

Немалую часть доходов империи обеспечивали бесконечные военные походы — они приносили добычу всем,[18] новые источники налогов государству, новые тимары простым сипахи и новые пашалыки сильным мира сего. Османская империя была первым со времен римлян государством Европы, имевшим постоянную армию, которую она содержала, кормила и поддерживала в боеспособном состоянии, проявляя непревзойденные чудеса организации. В 1683 году, когда двухсоттысячная османская армия двинулась на Вену, каждый ее солдат ежедневно получал на ужин свежий хлеб; а в 1548-м, когда турки шли войной на персидского шаха (шли очень быстро — потому, как говорят, что командование опасалось, как бы местное шиитское население не заразило их своей ересью), они обрушивались на врага с уже заряженными пушками и зажженными фитилями, отлично зная, что персам дотоле с подобной тактикой сталкиваться не приходилось. Снабжение армии всем необходимым для жизни было так прекрасно продумано и организовано, что она смогла несколько недель подряд спокойно продвигаться по территории, разоренной отступающими войсками шаха, которые пытались воспользоваться тактикой выжженной земли.

В лагерях западных армий царили неразбериха, пьянство и распутство. Обстановка в османском военном лагере напоминала чинный званый ужин. Тишину и спокойствие нарушали лишь постукивание молотка, которым забивают колышки шатра, покашливание верблюдов да бульканье котлов с варящимся рисом. «Думаю, в мире нет правителя, — писал византийский хронист Халкокондил, — чье войско и лагерь пребывали бы в лучшем порядке. Они всегда располагают изобилием съестных припасов, а лагерь разбивают без малейшей суеты и замешательства». Когда итальянский путешественник XVIII века граф де Марсильи отмечал, что османы еще не до конца расстались со своим кочевым прошлым, он имел в виду в первую очередь шатры. Османский мир изобиловал ими. Одни шатры защищали от раскаленного солнца пустыни, другие — от балканских дождей. Пророк Мухаммед пользовался шатром, святые суфии разбивали шатры на небесах. Подлинным моментом основания империи было строительство Топкапы — шатров, сделанных из камня. Подлинная сила империи заключалась в способности стремительно перемещать самое себя в пространстве. Так, во время последней осады Вены подле австрийской столицы вырос полотняный город — причем он был больше ее и куда более упорядоченно устроен; в нем даже были оранжерея и сад для великого визиря. «Вот он, османский порядок», — писал Турсун-бей о том, с какой поразительной быстротой и завидной аккуратностью турки разбивали лагерь после дневного марша, так что за какой-то час посреди полей и лугов вырастал целый город. Костры янычар, на которых готовился ужин, разгоняли вечерние сумерки, а вокруг шатра султана выстраивались просители, посыльные и должностные лица точно в том порядке, который был предписан субординацией. В XV веке подобная картина привела Бусбека в восторг, а в XVIII, когда туркам уже редко удавалось бряцать оружием с надлежащей степенью убедительности, она поразила леди Мэри Уортли Монтегю, которая вообще-то находила все, связанное с военным делом, ужасно скучным.

Четыре столба шатра схематически представляли организацию высшей власти в государстве: великий визирь, казначеи, судьи и дворцовая канцелярия. При вступлении на трон каждый султан заказывал себе личный шатер, изготовление которого занимало несколько лет. Галлан видел такой шатер, сшитый из чистого атласа, когда тот поставили посреди Ипподрома, дабы каждый мог на него подивиться. Его поддерживало шестнадцать столбов, а стенки были расшиты лиственным орнаментом.

Армия проводила в лагерях по пять месяцев в году, и идеальный порядок служил не только тому, чтобы солдаты выходили на поле боя полными сил, — он также превращал лагерь в своего рода сборно-разборную крепость, поскольку паутина натянутых повсюду бечевок защищала его от внезапного нападения. Один из первых европейцев, наблюдавших жизнь османов, полагал, что они «устраиваются с большей роскошью в поле, нежели у себя дома». Длина окружности шатра, принадлежащего великому визирю, по сообщению путешественника делла Валле, составляла полмили; перед ним находилась обширная площадь, весьма напоминающая двор в султанском дворце, а в сам шатер вела «просторная ротонда с высокой крышей из ткани, в которой находились слуги и прочая челядь». Вокруг площади стояли зеленые шатры (делла Валле полагал, что зеленые они для того, чтобы быть незаметными на фоне травы). Столбы, поддерживающие полог над проходом, были выкрашены в красный цвет, а пол устлан огромными коврами, по краям которых сидело на корточках множество людей низшего звания, которые в случае появления какого-нибудь сановника разом вставали, приветствуя его в полнейшей тишине. Пройдя внутрь шатра, гость видел другие шатры, поменьше, — жилые помещения, все из шелка, расшитого золотом. Даже конюшни размещались в шатрах и обладали «всеми удобствами, какими может располагать роскошный дворец».

Сипахи имели право продавать износившиеся шатры. Когда янычары, расквартированные в Стамбуле, желали выразить свое недовольство, они переворачивали свои полковые котлы и отказывались принимать от султана пищу; однако во время похода мятеж начинался с того, что янычары перерезали бечевки шатра командующего, и роскошные атласные стены падали в грязь.

Венецианец Морозини, не имевший ни малейшего желания восхищаться Османской империей, нехотя признавал, что система, принятая турками, позволяет султану «содержать такую огромную армию, какую не смог бы создать ни один другой правитель, даже если бы он ежегодно тратил на своих солдат по десять с половиной миллионов золотых дукатов». Западные феодальные правители, желающие собрать армию, были вынуждены обхаживать своих вассалов или угрожать им, торговаться с могущественными магнатами или гражданами вольных городов, или же брать огромные займы — а османская армия собиралась мгновенно, причем содержание всем ее солдатам было уже выплачено. «В бою они никогда не проявляют ни малейшей заботы о своей жизни; они могут долгое время обходиться без хлеба и вина, питаясь ячменем и запивая его водой». Западный рыцарь отдал бы такую еду своему коню. Большое преимущество над западными армиями при войне на чужой территории туркам давали также верблюды, поскольку верблюд может нести на себе 250 килограммов — вдвое больше лошади, и только одно животное из четырех (а не одно из двух, как в случае с лошадьми) должно везти свое собственное пропитание.

Османы тщательно изучали все аспекты войны, не упуская ни единого источника информации. Разветвленная шпионская сеть доносила точные сведения о силе и передвижениях противника, а также о разного рода затруднениях, которые он испытывает и которыми можно воспользоваться. Зимой каждая последняя кампания становилась предметом подробного анализа. Изучалось, насколько оправданным было применение новых способов ведения войны, тактических схем и видов оружия. Отмечались просчеты — как свои, так и противника. Тем временем уже начиналась подготовка к следующей войне, по империи летели распоряжения: доставить тридцать тысяч верблюдов из Магриба, заказать рубахи ткачам в Салониках; наместники провинций, лежащих на пути, по которому пойдет армия, наполняли склады продовольствием, взимали с кочевников налог овцами и направляли местных жителей ремонтировать мосты и дороги в счет налогов. (Впрочем, в армии имелся собственный корпус, задачей которого был ремонт дорог, а также корпус, разбивавший шатры для лагеря, и корпус хлебопеков.) Готовился резерв для поддержания порядка в тылу, а войска приграничных гарнизонов получали приказ совершать небольшие вылазки на территорию противника, чтобы измотать его к подходу основных сил османской армии.

И вот наконец 23 апреля, в День святого Георгия,[19] движение начиналось в самом дворце. Словно торговое судно, внезапно открывшее замаскированные орудийные порты и поднявшее пиратский флаг, дворец превращался в маневренную боевую машину. Алебардщики, чьи длинные волосы закрывали им глаза, словно шоры, когда они приносили дрова в гарем, становились фуражирами. Дворцовые портные, сапожники и лекари упаковывали свои инструменты, чтобы доставать их потом в каждом лагере. Псари, сокольничие, садовники и гребцы султанской барки собирались под знаменами, словно янычары, которыми они, в сущности, и были, и готовились выступить в поход. Главный садовник возвращался к своей летней профессии палача, готовый казнить любого, кто нарушит прославленный порядок османского войска в походе. Юные слуги, чьи обязанности зимой заключались в том, чтобы, скажем, зажигать свечи в опочивальне султана, или читать нараспев Коран, или одевать султана по утрам, вскакивали на арабских жеребцов и формировали особый отряд вокруг своего повелителя. Садились в седло кадиаскеры Анатолии и Румелии. Кадий Стамбула готовился принять на себя временные обязанности правителя города. Флот выходил в Дарданеллы. В землю втыкали бунчуки — в Скутари или у Белградских ворот, в зависимости от того, где предполагалось вести кампанию, и войско выступало в поход — не только подданные, но и все правительство; каждый занимал определенное ему место, и империя начинала дело, которое удавалось ей лучше всего и, по всей видимости, нравилось больше всего: шла на войну.

Пока армия двигалась по старой военной дороге, ведущей к Белграду, к ней в стройном порядке присоединялись войска местных народов — столько, сколько нужно: конные отряды славянских войнуков, унаследованные султанами от прежних балканских правителей; профессиональные мародеры, по большей части христиане, которые служили также в гарнизонах крепостей и на речном флоте; молчаливые дербенджи, охранявшие горные перевалы; конные скотоводы с холмов Валахии — по одному мужчине из каждой пятой семьи. На всем протяжении марша к армии стекались все новые и новые люди, в основном христиане, готовые рыть подкопы, тянуть на бечеве баржи, делать оружие и изготавливать порох. Армия разрасталась до ста с лишним тысяч, но могли подойти и новые подкрепления: крымские татары, войска вассальных Молдавии и Валахии, усатые трансильванцы. Все они являлись по первому зову и платы не требовали, меж тем как противник пытался наскрести деньги по сусекам и умолял своих подданных взяться за оружие.

Выход войска из столицы был ярким зрелищем, и редкий иностранец упускал случай его увидеть. Делла Валле наблюдал его в 1615 году. Впереди несли привязанные к пикам флаги, желтые и красные; затем попарно ехали на лошадях чавуши и шли артиллеристы с аркебузами и кривыми саблями. Далее следовала большая группа пехотинцев, которые несли оружие, вырезанное из дерева (делла Валле решил, что это символ государственной власти и правосудия), а за ними — сипахи Румелии, вооруженные луками и стрелами (но не пиками, поскольку их участие в той кампании не предусматривалось) и одетые в звериные шкуры, подобно древнегреческим героям.

Затем шли новобранцы-янычары и их ага, белый евнух, за ними несли знамена янычарского корпуса и верхом ехали командиры янычар. Проход рядовых янычар, появившихся следом плотной нестройной толпой,[20] занял довольно долгое время. «На них не было никаких доспехов, а все оружие составляли кривые сабли, аркебузы и маленькие топоры или лопатки, висевшие на поясах. Они нужны скорее для рытья земли и рубки деревьев, нежели для боя; и все же это оружие, которое следует уважать, ибо оно играет важную роль при штурме городских укреплений».

Толпе, собравшейся посмотреть на войско, демонстрировали деревянное оружие, деревянные пушки и маленькие галеры, на которые были усажены куклы в западных головных уборах; над ними многозначительно раскачивались топоры. За агой янычар шли четыре знаменосца со свернутыми флагами, за ними — толпа дервишей, которые пели, плясали и кружились вокруг своей оси, далее несли зеленый флаг эмиров и ехали верхом сами эмиры, в зеленых тюрбанах и без оружия. Проехали кадии Константинополя и шесть главных привратников дворца. Пронесли султанские штандарты, три из которых с конскими хвостами, потом еще флаги, знамя Пророка, «зеленое и странной формы». Прогарцевали лошади великого визиря, покрытые свисающими до земли попонами и сопровождаемые конюхами в одеждах под цвет попонам. Некоторые из конюхов ехали верхом, другие вели лошадь под уздцы; под одеждой на них были надеты кольчуги, на головах — кольчужные капюшоны и маленькие шапочки; вооружение — луки и стрелы. Затем — высшие правоведы империи. За ними — визири, составляющие вместе с великим визирем совет при султане — диван. Далее — глава белых евнухов, распорядитель внутренней жизни дворца, который исполнял обязанности великого визиря в тех случаях, когда тот находился в отъезде (он, собственно, в тот раз и устроил так, что великого визиря поставили во главе отправляющейся в поход армии). Рядом с ним — великий муфтий, высший религиозный сановник империи, «весьма благообразный человек с самой пышной и достопочтенной бородой, какую мне только случалось видеть в жизни», — вспоминал делла Валле, прибавляя, что туркам свойственно «судить о храбрости и уме человека по его внешнему виду и бороде».

Наконец, окруженный пехотинцами, появился сам великий визирь в тюрбане с плюмажем из перьев цапли; он улыбался и благосклонно кивал толпе (делать это имели право только он сам и султан). За великим визирем следовали новые эскадроны сипахи, вооруженные пиками, луками и стрелами; на некоторых были легкие кольчуги. Далее показалась конница великого визиря, также снаряженная, но с другими флажками; всадники были облачены в кольчуги и шлемы без забрала, а лошади покрыты спускающимися до земли попонами, расшитыми золотом, и стремена у них были тоже золотые. Это, думал наш очевидец, было, пожалуй, самое великолепное зрелище дня. Между тем армия погрузилась на корабли и отбыла в Азию под орудийный салют.

Вся процессия производила впечатление величайшего каравана мира, отправляющегося за верной прибылью на дальние окраины империи, чтобы осенью вернуться с огромной добычей. Когда в поход выступал сам султан, его окружала конница, состоящая из его дворцовой челяди, причем справа от него находились исключительно левши: когда все эти всадники одновременно доставали стрелы из колчанов, получалась симметричная картина. Сзади двигалось великое множество вьючных животных: тысячи лошадей и тысячи верблюдов, ведомых бедуинами, и волы, тянущие тяжелые пушки. Янычары переставали брить бороды, чтобы выглядеть еще более сурово.

В авангарде армии, поднимая облако желтой пыли, скакали официально не состоящие в армии добровольцы-акынджи, готовые кормиться тем, что награбят на вражеской территории, и живущие надеждой, что смогут, проявив доблесть в сражении, добиться зачисления в регулярное войско: во время одной кровопролитной атаки, рассказывает Райкот, один и тот же тимар сменил владельца восемь раз. Летучие отряды акынджи, по большей части уроженцев Анатолии, играли важную роль в общем успехе кампании, совершая дальние вылазки — добирались до Штирии, Саксонии и Баварии, жгли посевы на Рейне, — и их присутствие в тылу противника оказывало на него сильное деморализующее воздействие.

В крупных сражениях и при осадах это пушечное мясо тоже было весьма полезно: акынджи налетали на вражеские ряды, подобно пыльной буре, шли на укрепления с голыми руками и сильно выматывали неприятельских солдат задолго до начала настоящей битвы. Во время осады Белграда янычары шли на штурм стен, проходя по телам акынджи, доверху заполнившим ров. Снова и снова им удавалось заманивать неосторожных врагов в ловушку с помощью тактики ложного отступления.

Попытка Венгрии сдержать натиск турок в низовьях Дуная провалилась в 1396 году под Никополем, и все же у одной только Венгрии был шанс остановить продвижение турок в Центральной Европе. Сознавая это, сербы в 1426 году передали венграм Белград, который должен был стать ключевым звеном южной оборонительной линии. На протяжении столетия Венгрия постоянно поддерживала династические союзы с Богемией, Польшей и Австрией, но тяготы ведения оборонительной войны все равно ложились главным образом на нее, так что, хотя блестящему полководцу Хуньяди и удалось отстоять Белград в 1456 году и он чуть было не прорвался к Эдирне в 1451-м, ему всегда фатально не хватало денег и оружия. Его сыну Матиашу, ставшему королем Венгрии в 1456 году, ресурсов хватало только на то, чтобы организовать более-менее эффективную оборону своих собственных границ.

Османы тем временем прибирали Балканы к рукам. Сербия вошла в состав империи в 1459 году, Босния — в 1463-м, Пелопоннес — в 1460-м. Албания была покорена в 1468 году, после смерти ее великого воина Скандербега. В 1455 году Молдавия, вслед за Валахией, стала данницей султана. Обоим этим княжествам, богатым пшеницей, лесом, медом и мехами, нечего было противопоставить военной силе турок. Кроме того, империя в любой момент могла обрушить на них жестокую орду крымских татар, чей хан стал вассалом султана в 1475 году. Поскольку все силы Венгрии уходили на оборону собственных земель (пограничные Смедерево и Галамбоц были взяты турками в 1439-м), непосредственная оккупация дунайских княжеств представлялась излишней. Их правители стали вассалами султана, позже он стал сам их назначать.

К концу XV столетия расширяющиеся владения империи достигли стратегически удобных рубежей: в среднем течении Дуная она граничила с Венгрией, на севере — со степью, на Ближнем Востоке — с Персией и арабскими государствами. Именно этот последний регион предлагал самые заманчивые возможности: стоит взять Аравию и, возможно, Египет — и Османская империя станет единственным хозяином торговых путей между Востоком и Средиземноморьем.

И вот в 1514 году храброе османское воинство повернуло на восток. За три года султан Селим I (1512–1520), вошедший в историю как Селим Грозный, подчинил своей власти Иран, Ирак и Египет, сердцевину исламского мира, и шериф Мекки вручил ему ключи от священного города.

18 июля 1520 года султан Селим выехал из Константинополя, чтобы присоединиться к своей армии, стоящей вблизи Эдирне, в двухстах с небольшим километрах от столицы. До тех пор Селим вел все свои кампании на востоке, в Персии, Аравии и Египте, и вот теперь впервые за восемь лет его правления бунчуки были установлены у ворот Эдирнекапы, возвещая собирающейся армии и всему миру, что Османская империя готовится обрушиться всей своей мощью на Европу. Однако 21 сентября, будучи всего лишь на полпути к Эдирне, султан умер, как написал хронист, «от фурункула, и Венгрия была спасена».

Отлаженный механизм наследования высшей власти немедленно пришел в действие. Великий визирь Селима принял меры, чтобы известие о смерти султана не распространилось за пределы лагеря; тем временем самая быстрая в мире курьерская служба доставила его послание единственному сына Селима — Сулейману, бывшему в то время наместником Манисы, города и одноименной провинции на другом берегу Дарданелл. То, что у Сулеймана не было братьев, означало, что на этот раз восшествие нового султана на престол не будет, как это обычно бывало раньше, омрачено исполнением закона о братоубийстве.

Сулейман, которому тогда было двадцать шесть лет, въехал в Константинополь 30 сентября, через восемь дней после смерти отца. По приезде он был препровожден в мечеть рядом с гробницей Эюпа, что находится у верхней оконечности Золотого Рога, за пределами городских стен. Для правоверных Османской империи это было третье по значимости святое место в мире после Мекки и Иерусалима, ибо там был похоронен Эюп аль-Ансари, друг и знаменосец Пророка, погибший во время первой арабской осады Константинополя, продолжавшейся с 674 по 678 год. Осада окончилась неудачей, место захоронения было забыто, и Константинополь остался в руках христиан еще на восемь столетий; однако во время куда более успешной осады 1453 года могила Эюпа была чудесным образом найдена, и Мехмед Завоеватель распорядился построить на этом месте куллийе — мечеть и комплекс благотворительных заведений вокруг нее. После его собственной смерти возникла следующая традиция: вступающий на престол султан опоясывался мечом своего великого предка Османа Гази на могиле Эюпа, а затем посещал гробницу Завоевателя, находящуюся в великолепном куллийе,[21] которое он построил в центре Константинополя на месте старого византийского храма Святых Апостолов.

Ранним утром следующего дня (это был понедельник, 1 октября 1520 года) высшие сановники империи принесли Сулейману клятву верности у ворот третьего двора Топкапы. Днем Сулейман встретил тело своего отца у ворот Эдирнекапы и проводил его до места погребения; его первым указом было распоряжение построить куллийе в честь султана Селима. Через два дня новый султан, следуя не так давно установившейся традиции, выдал янычарам деньги (бакшиш) в честь своего восшествия на престол, причем, как отметили современники, сумму большую той, что счел нужным выдать янычарскому корпусу его отец восемью годами ранее. Деньги были выданы также другим войскам, состоящим при дворце, и разного рода должностным лицам. Желая продемонстрировать склонность к милосердию и любовь к справедливости, Сулейман объявил, что ученые мужи из Каира, насильно привезенные Селимом в Константинополь, могут, если пожелают, вернуться домой. Был отменен запрет на ввоз персидских товаров, причем Персии заплатили компенсацию за убытки. Казнили нескольких закоренелых злодеев.

«Он высок, крепок, у него довольно длинная шея, узкое лицо и орлиный нос. Внешность его производит приятное впечатление, хотя кожа отличается бледностью. О нем говорят, что он мудрый повелитель и любит учение; все ожидают от его правления добра». Так описал только что вступившего на престол султана Бартоломео Контарини. Завоевания Селима дали Европе передышку на двенадцать лет, а теперь, как писал Паоло Джовио, «свирепого льва сменил кроткий агнец». Папа Лев X велел петь благодарственные молитвы по всему Риму.

Первые османские султаны именовались в итальянских городах-государствах Великими турками; позже, когда их авторитет и могущество возросли, появился титул «Великий сеньор». Для Сулеймана Запад приберег высшее звание — Великолепный. Сам же он называл себя так:

Иногда Сулеймана именовали Сулейманом Вторым, уподобляя его тем самым библейскому тезке Соломону; называли его также владыкой совершенного числа, ибо всю жизнь его сопровождало благословенное число десять — число библейских заповедей, учеников Мухаммеда, частей Корана, пальцев на руках и ногах и небес в исламской традиции. Султан Сулейман был десятым правителем из дома Османа, рожденным в начале века — в 900 году Хиджры (1493 год от Рождества Христова).

Венецианские послы, сменявшие друг друга при дворе Сулеймана, сознавали, что имеют дело с монархом, который без всяких видимых усилий может собрать и двинуть в поход стотысячную армию, чье государство имеет границы протяженностью тринадцать тысяч километров; с владыкой, настолько возвышающимся над простыми смертными, что дает аудиенции, повернувшись к гостю в профиль и не удостаивая его речь ни единым ответным словом. Составляя свои донесения, послы пребывали в недоумении, как рассказать о могуществе Сулеймана, через какие понятия — географические, политические, количественные или финансовые — его лучше выразить; так что один из них дал империи совершенно фантастическое описание, сообщив, что она граничит с Испанией, Персией и царством пресвитера Иоанна.[22]

Ни при каком другом султане Османская империя не вызывала в мире такого уважения и такого страха. Пираты Сулеймана грабили порты Испании. Индийские раджи просили его о помощи — и не только они, но и король Франции, который из своего итальянского заточения отправлял султану тайные письма, спрятанные в туфлях его посланника. Из-за него персы предали огню свою собственную страну. Одним сражением он лишил Венгрию всей ее знати. «Он рыкает словно лев на наших границах», — писал один европейский посол. Сами Габсбурги платили ему дань. О его могуществе и благородстве шла такая великая слава, что через двадцать лет после его смерти англичане умоляли его внука послать флот, чтобы помочь им справиться с Великой Армадой. Еще тридцать лет спустя путешественник-неаполитанец, приехавший в Константинополь, отправился посмотреть на его гробницу и позже так описал свои чувства: «Хотя он и был турком, я не мог не испытывать почтения, глядя на его могилу, ибо при жизни он совершил великие деяния». Когда он отправлялся на войну (всего в его жизни было тринадцать крупных кампаний, а стремительных кинжальных набегов — не счесть), очевидцы-иностранцы посвящали описанию выходящей из Константинополя процессии целые главы. После ухода рыцарей-иоаннитов с Родоса в 1523 году Османская империя получила безраздельное господство над Восточным Средиземноморьем, а африканское побережье вплоть до самого Алжира находилось под властью берберских пиратов, правивших от имени султана. Когда Сулейман отходил ко сну, четверо слуг зажигали свечи в его опочивальне, а когда он проезжал по улицам города на войну или на охоту, они следовали за ним, причем, по словам потрясенного венецианского посла, «один вез его доспехи, другой — одежды, которые султан надевает в дождь, третий — кувшин с ледяным шербетом, и четвертый — еще что-нибудь».

В Турции Сулейман больше известен под прозвищем Кануни, Законодатель, и неслучайно: под его руководством была произведена самая подробная кодификация османского и коранического права, какую только знали исламские государства, — своим масштабом это свершение уступало лишь работе, проведенной Юстинианом в том же городе почти на тысячу лет раньше. Законы устанавливали обязанности и права всех подданных султана в соответствии с предписаниями ислама, определяли отношения между мусульманами и немусульманами и регулировали все аспекты жизни общества, вплоть до одежды, которую должны носить представители разных религиозных общин и сословий.

Сулейман правил так долго, что превратился в османский аналог королевы Виктории, живое олицетворение своего государства. Потрясающе бесстрастной, к примеру, была его реакция на известие о великой морской победе над силами императора Священной Римской империи, короля Богемии и Нидерландов Карла V, которого Сулейман называл «королем Испании». Когда османский флот вошел в Золотой Рог, к гавани устремился небольшой баркас, волоча за собой по воде испанский штандарт. Флагман капудан-паши был нагружен пленниками — высокородными христианами, среди которых был сам испанский главнокомандующий. Следом тянулись длинной вереницей захваченные суда со срубленными мачтами, без руля и без ветрил, а еще сорок семь христианских кораблей — неаполитанских, флорентийских, генуэзских, сицилийских и мальтийских (все снаряженные на средства самого папы) — были затоплены на мелководье вблизи берегов Туниса. Испанцы были сурово наказаны за попытку прибрать к рукам Северную Африку. Их великому адмиралу Андреа Дориа еле удалось унести ноги в Италию. Сулейман спустился в небольшой дворец на берегу залива, чтобы оказать своим присутствием честь капудан-паше, однако за время всей церемонии встречи «суровое и невозмутимое» выражение его лица ни на секунду не изменилось, «словно эта победа ничего для него не значила — столь привычно было сердце этого старого монарха к любым удачам, даже таким великим».

Любовь Сулеймана тоже была великолепна — к удивлению всего мира, он не только взял рабыню Роксолану в жены, но и был ей верен; и все: французы, итальянцы, русские — ничуть не смущаясь, объявили ее своей соотечественницей. Он весьма редко надевал одну и ту же одежду дважды. Он был настолько величествен, что наполнил свой двор невиданным количеством шутов, карликов, немых, астрологов и безмолвных янычар; настолько возвышен, что записался в янычарский полк и получал положенное янычару жалованье; и так богат, что один венецианский посол сообщил правительству своей республики, что теперь при дворе имеет значение не стоимость, а только количество подарков, поскольку все равно никто даже не удосуживается толком их рассмотреть.

Первым шагом Сулеймана в международной политике было предложение прекратить турецкие набеги на Венгрию в обмен на выплату дани. Венгры отрезали послу султана нос и уши и в таком виде отправили назад, а затем в поисках союзников в приближающейся войне снарядили собственного посла в Вормс, где владетельные князья Священной Римской империи собрались на совет. «Кто стоит на страже христианского мира от необузданной ярости свирепых турок? — горделиво вопрошал посол. — Венгры!» Но владетельные князья не соблаговолили обратить внимание на его речи. Их мысли были заняты другим: накануне Карл V объявил Лютера еретиком; Священная Римская империя могла со дня на день развалиться на куски.

Вот и вышло так, что, пока сливки венгерского общества веселились на свадьбе в Прессбурге, «кроткий агнец» взял Белград. Теперь в южной линии обороны Венгрии зияла брешь — именно это было на уме у Бусбека, когда он писал: «Турки подобны могучей реке, раздувшейся от дождей: стоит воде просочиться сквозь малейшую дырочку в дамбе, как она вся устремляется в это слабое место и производит великие разрушения». Взятие Белграда вкупе с блестяще проведенной Сулейманом операцией по захвату Родоса, во время которой султан, желая показать свою непоколебимую решимость во что бы то ни стало добиться успеха, приказал построить копию своего походного шатра из камня, знаменовали возвращение османов в Европу.

Две сотни лет рыцари ордена Святого Иоанна грабили торговые корабли мусульман, давали пристанище христианским пиратам и казнили своих пленников. (Одна английская леди, останавливавшаяся на острове в 1320 году на пути в Иерусалим, очевидно, искупила немало грехов, лично отправив на тот свет тысячу сарацин.) Присутствие вражеской базы в принадлежащих султану морях подвергало опасности транспортировку пшеницы и денег из Египта, а также угрожало направляющимся в Мекку паломникам, которых султан с недавних пор был обязан защищать. Крепость иоаннитов считалась неприступной, в ней было 60 тысяч защитников. Один из них изобрел гигантский стетоскоп из воловьей кожи, с помощью которого можно было услышать, где именно осаждающие роют подкоп. Еще один был не кем иным, как сыном Джема, двоюродного деда Сулеймана; он был христианином и сражался на стороне рыцарей. Принимая сдачу крепости, Сулейман потребовал выдать обоих. Рыцарям удалось спасти изобретателя стетоскопа, сказав, что он погиб, а сын Джема был выдан и казнен со всей своей семьей. Во время аудиенции, данной великому мастеру ордена в день Рождества, султан воздал ему должное за доблестную оборону замка и прошептал в сторону, что весьма огорчен тем, что вынужден заставлять этого достойного человека в его преклонном возрасте покинуть свой дом. Рыцари вышли из замка в первый день 1523 года, а через несколько лет обосновались на Мальте, оставив Восточное Средиземноморье османам.

Появление бреши в южных рубежах обороны совпало в Венгрии с ослаблением центральной власти. Был избран новый король, десятилетний мальчик из династии Ягеллонов. Позже о нем с усмешкой говорили, что он слишком рано родился, слишком рано женился, слишком рано стал королем и слишком рано умер. Через четыре года, в 1526 году, когда магнатов наконец уговорили действовать сообща с короной, они стали жаловаться, что предложенный им вариант наступательных действий на территории противника обойдется слишком дорого, и настояли на том, чтобы ждать вражескую армию у Мохача, между болотом и рекой. Венгры повторили все ошибки, совершенные французами под Никополем. Знатные господа рвались в бой. Они отказались отступить и соединиться с трансильванской армией или подождать богемцев; они высокомерно отвергли предложение одного польского наемника устроить крепость из фургонов, как это с большим успехом сделали богемские гуситы, противостоявшие кавалерии в битве при Белой Горе. Они попались в ловушку точно так же, как французы под Никополем: ворвались в центр неприятельского войска, и турецкие фланги сомкнулись за ними. Венгрия погибла под Мохачем, потеряв двух архиепископов, пять епископов, большую часть своих магнатов и рыцарей. Был убит и юный король, и Сулейман расплакался над его телом, но в целом, как отметил хронист, все испытывали большую радость и удовлетворение. «Нечестивый народ истреблен, — записал он. — Хвала Всевышнему!» Ключи от Буды туркам вручили простые горожане, потерявшие своих правителей. Городские укрепления победители сровняли с землей. Огромную библиотеку Матиаша Корвина отправили в Стамбул вместе с двумя огромными пушками, брошенными Мехмедом Завоевателем после неудачной осады Белграда в 1456 году. Обратно армия отправилась по левому берегу Дуная, тогда как на войну шла по правому; по пути до самого Петервардейна турки грабили местное население. В ноябре султан совершил торжественный въезд в столицу.

Интересно, что Сулейман счел нужным формально присоединить Венгрию к своим владениям только через двадцать лет. До тех пор он предпочитал наблюдать, как грызутся между собой претенденты на ее трон. Юный Людовик II умер, не оставив потомства. При поддержке султана королем был избран трансильванский воевода Ян Запольяи. Великий герцог Австрийский Фердинанд, брат Карла V, предъявил права на престол как шурин покойного короля. Великий визирь Ибрагим назвал Фердинанда «маленьким венским обывателем», однако тот обладал фамильным упорством Габсбургов и в 1538 году убедил Запольяи, у которого не было ни жены, ни детей, объявить его, Фердинанда, своим наследником.

Однако вскоре Запольяи женился на Изабелле, дочери польского короля, и умер — через две недели после того, как она родила сына. Перед смертью он успел в одностороннем порядке аннулировать соглашение с Фердинандом. Все произошло так неожиданно, что Сулейман даже отправил в Венгрию посланника, дабы тот своими глазами увидел, как королева кормит грудью младенца. Фердинанд Австрийский не имел достаточных финансовых средств, чтобы убедительно подкрепить свои притязания силой. Впрочем, это было уже не так уж важно. В 1541 году Сулейман прибыл в Буду, которую Изабелла защищала от атак Фердинанда, и объявил, что забирает город себе, поклявшись, впрочем, что вернет его, как только сын Яна Запольяи достигнет совершеннолетия. Несколько лет спустя Сулейман снизошел до того, чтобы заключить мирный договор с Фердинандом, по которому тому разрешали сохранить за собой небольшой кусок Северо-Восточной Венгрии в обмен на 30 тысяч дукатов ежегодной дани; а королеву, когда подошло время, убедили, что ей лучше удалиться в свои владения в Южной Польше.

Несмотря на подчеркнутое презрение, с которым Сулейман всегда относился к Фердинанду, «маленький венский обыватель» крепко держал в руках свою столицу. Вена по справедливости давно должна была достаться султану. Уже в 1529 году, через три года после Мохача и взятия Буды, череда неожиданно легких побед в Венгрии привела армию Сулеймана под ее стены. «Передайте ему, что я буду ждать на поле Мохача или, может быть, даже в Пеште, — однажды сказал Сулейман послам великого герцога, — а если он не пожелает встретиться со мной там, я дам ему бой под стенами Вены». И вот теперь эти стены были испещрены проломами, турки сожгли предместья города, а его защитники, по их собственным воспоминаниям, уже отчаялись и готовы были сдаться, когда 14 октября Сулейман неожиданно приказал снять осаду. В тот год его армия провела на марше двести один день, а осада продолжалась всего девятнадцать.

В 1532 году султан вернулся с колоссальной армией — включая отряды, присоединившиеся уже в Венгрии в июле — августе, в ней было около трехсот тысяч человек. Сулейману было известно, что в Вене находится император Священной Римской империи, король Испании и ее заморских колоний Карл V, которому удалось ненадолго примирить своих враждующих немецких вассалов и собрать в Германии армию. Карл V и Сулейман были самыми могущественными правителями своей эпохи: один — глава исламского мира, другой — христианского. От победы или поражения Карла зависело будущее его собственного дома и всех земель, повиновавшихся ему: Испании, Нидерландов, большей части Италии и всей Германии от Балтийского моря до Богемии. Во всем христианском мире одни лишь французы, со всех сторон стиснутые владениями Габсбургов, желали ему неудачи.

Погода, которая начала портиться еще в мае, когда османская армия вышла из Эдирне, стала невыносимо скверной к середине июня, когда турки дошли до маленького городка Гюнс, стоящего в ста с небольшим километрах к юго-востоку от Вены на реке Рааб. Из-за нескончаемого дождя по пути пришлось бросить неподъемно тяжелую пушку: волы, тащившие ее, скользили в грязи и замедляли ход всей армии. Городок Гюнс был настолько мал, что осаждающим никак не удавалось развернуть свои силы так, чтобы наилучшим образом воспользоваться своим подавляющим численным превосходством. Крошечный гарнизон, разумеется, не собирался сдаваться и сопротивлялся с великим упорством и доблестью, однако постоянные штурмы, похожие на те, что некогда измотали силы защитников Константинополя, в конце концов вынудили оборонявшихся начать переговоры. Турки позволили гарнизону покинуть город в полном вооружении и под развевающимися знаменами, а между тем продвижение армии было задержано на целый месяц. Было уже слишком поздно начинать полномасштабную осаду Вены — скорее всего, Сулейман надеялся, что Габсбург выведет свою армию ему навстречу. Но тот не доставил ему такого удовольствия.

У Карла V и Сулеймана Великолепного было много общего; и хотя оба постарались обратить себе на пользу тот факт, что битва так и не состоялась, и по умолчанию объявили победителем себя, каждый из них, должно быть, испытал облегчение из-за того, что благополучие его гигантской империи не было поставлено в зависимость от превратностей одного-единственного сражения.[23] Да и в любом случае произошедшее никак нельзя было считать поражением Сулеймана. И все же после череды подобных побед ему было над чем поразмыслить. В 1537 году армия под его началом впервые за всю османскую историю вернулась из кампании без военной добычи, а почти двадцать лет спустя, в 1556-м, после поражения от мальтийских рыцарей, султан велел флоту войти в Стамбул ночью и после бродил по городу переодетый, слушая разговоры на улицах. Возвышенные стремления Сулеймана приходили в столкновение с его подозрительным, угрюмым, вспыльчивым нравом. Конец его длинного правления был омрачен трагедией пусть и не столь катастрофической, как та, к которой привело высокомерие его предка Баязида Молниеносного, но повлекшей за собой куда более серьезные последствия, чем позлащенные страдания позднейших султанов. Чем выше поднимался человек в Османской империи, тем ближе он был к смерти, и правление Сулеймана в ретроспективе представляется обвитым шелковым шнурком палача.

31 августа 1526 года — столь славного года для османского оружия, года битвы при Мохаче, уничтожившей сопротивление Венгрии, Сулейман сделал в дневнике наводящую тоску запись: «Проливной дождь. Казнено две тысячи пленных». За свою жизнь он расширил границы империи до небывалых пределов, но перед смертью, возможно, понял, что их дальнейшее расширение невозможно. Он был поэтом и воином, покровителем религии, искусств и наук, монархом, сознающим свой долг, — однако внутри границ собственной империи он был более жесток, чем на вражеской территории. Он приказал убить своего лучшего друга. Когда во младенчестве умер один из его сыновей, Сулейман швырнул наземь тюрбан, сорвал с себя все драгоценные украшения, содрал со стен дворца роскошные драпировки и перевернул ковры, прежде чем последовать за телом ребенка к месту похорон в карете, запряженной плачущими лошадьми. Но он же приказал немым слугам удушить своего сына Мустафу, а сам смотрел, спрятавшись за ширмой: его убедили, что Мустафа готовит против него заговор. Другой его сын, Баязид, понял, что очередь за ним, поднял восстание, был разбит и бежал в Персию; после переговоров шах выдал его султанскому палачу. Империя досталась Селиму, который был хотя и алкоголиком, но зато сыном Роксоланы. В последние годы жизни Сулеймана мрачная сторона его натуры взяла верх над радужными надеждами и благородством его юных дней. Он одевался очень просто, ел с фаянсовой посуды и всячески способствовал торжеству ортодоксального ислама, сделав из самого почтенного муллы, великого муфтия Константинополя, нечто вроде мусульманского патриарха, стоящего во главе новой исламской иерархии. В описании австрийского посла, прибывшего к престарелому султану на прощальную аудиенцию, он предстает не столько живым человеком, сколько своего рода метафорой самой империи: дряхлый, но величественный, тучный, нарумяненный и страдающий от боли в изъязвленных ногах.

В сражении, писал Критовул, воины «безжалостно рубят друг друга на куски, атакуют и защищаются, наносят и получают раны, убивают и умирают, кричат, изрыгают богохульства, едва ли понимая, что происходит вокруг и что они делают, словно безумцы». Однако неистовство битвы быстро проходит. В мирной жизни солдат часто бывает безобиднейшим человеком, а османы вообще были людьми весьма уживчивыми. Они не стремились менять образ жизни завоеванных народов, лишь бы те платили налоги. Они никого не принуждали говорить на своем языке. «Вся их политика сводится к расширению границ», — полагал один наблюдатель XVI века, и в отличие от великого множества позднейших строителей империй османы никогда не задавались вопросом, почему другие не могут стать такими же — или почти такими же, как они сами.

Просто они знали ответ. Скоро придет Махди, предвестник конца света, и докажет, что правы они, мусульмане, — а до тех пор достаточно поддерживать порядок и неустанно расширять пределы владычества ислама, управляя, так сказать, миром по доверенности.

Впрочем, при всей своей терпимости к обычаям и верованиям людей Писания османы люто ненавидели шиитов, поскольку шиитская ересь ставила под сомнение их самодовольные ожидания. Последователи Али питали склонность к мистицизму, что суннитские правители, люди весьма мирские и практичные, рассматривали как вызов своей власти. Селим I был грозой кызылбашей («красноголовых»), шиитов Восточной Анатолии, которые носили красные тюрбаны и считались угрозой для государства, — он истреблял их тысячами. Один паша, прозванный Мясником, уничтожал еретиков всюду, где встречал их, на месте. Вообще создается впечатление, что османы теряли контроль над собой всякий раз, когда под сомнение ставились их самые сокровенные убеждения и когда они по-настоящему чего-то боялись. В остальных случаях они могли мириться с очень многим. В тридцатые годы XIX века Дэвид Уркварт[24] однажды наблюдал такую картину: маленький мальчик изводил отца-янычара, посиживавшего на крыльце своего дома, а тот, хоть и был ужасно зол, не трогал сорванца даже пальцем. Наконец, удивленный таким поведением Уркварт спросил старого воина, почему тот просто-напросто не отшлепает сына.

«О, — сказал янычар. — Вы, франки, такие умные!»

Османы были страшны в бою, но правили завоеванными землями мягко. Сама природа перешедших в их руки владений диктовала необходимость самоуправления на подчиненных территориях, ибо одно дело собрать громадную армию и двинуть ее к границе, и совсем другое — проникать в каждую укромную долину и ущелье этой на редкость гористой империи и управлять живущими там людьми, вдаваясь во все подробности их жизни.

При всем своем блеске и воинском духе, при всех богатствах, рекой текших в Константинополь, империя по сути своей была страной пастухов и гор. Пинд, Карпаты, непроходимые горы Центральной Греции, гора Олимп, страна орлов Албания… Слово «Балканы», изначально означавшее «горы», в качестве географического названия распространилось на огромный регион к югу от Дуная (то есть, собственно говоря, на все европейские владения Турции), глядя на который географы никогда толком не могли понять, где кончается один горный хребет и начинается другой. Принадлежащие османам острова часто походили на дамскую шляпку: на полях находится порт и живут турецкие поселенцы, а тулья принадлежит пастухам. На востоке, в Анатолии, высились Понтийские горы и хребет Тавра, а за ними — пики Кавказа; между высокогорными пастбищами и равнинами передвигались, следуя смене времен года, тысячи подданных империи, ведущих кочевой или полукочевой образ жизни. Смена времен года вообще во многом определяла жизнь империи: пастухи, летом перегонявшие стада на горные плато, погибли бы, если бы остались там зимовать; весной корабли выходили в море только после того, как патриарх освящал воды, иначе им суждено было потонуть. С октября по апрель горы и моря закрывались, как базар на ночь, и империя, словно медведь, впадала в спячку.

Естественной защитой кочевников была незаметность. Оседлые люди, чтобы спокойнее было жить, порой предпочитали делать вид, что просто их не замечают Они сливались с тенями, скалами и деревьями. Государство стремилось выкурить кочевников из их укрытий и принудить к оседлой жизни, чтобы удобнее было собирать налоги. Но сделать это оказалось не так-то просто.

Османы были вынуждены признавать полномочия примерно тридцати племенных вождей в горных районах Курдистана и Армении. Относительной независимостью пользовались вожди Северной Албании. Племена юрюков, кочевавшие по Анатолии, вступали (или не вступали) в контакт с властями по собственному желанию. Некоторые из них придерживались шиизма, другие — суннизма, и зачастую было невозможно отличить одних от других. Они разговаривали на разнообразных диалектах турецкого языка и отличали друг друга по своим стадам (у одних, скажем, белые овцы, у других — черные козы) или по месту предполагаемого происхождения. За их передвижениями пристально следили, и если племя нарушало правило, запрещавшее задерживаться на одном месте более трех дней или наносило ущерб имуществу оседлых жителей, в дело немедленно вступали особые карательные отряды.

Юрюки жили кланами и женились на одноплеменницах, если только им не случалось украсть девушку из соседнего племени. (Кража невест практиковалась полукочевниками по всей Анатолии, тогда как среди оседлого населения она, как правило, была традиционной театрализованной частью брачного ритуала. У крымских татар был следующий обычай: родственники и подружки невесты преследовали отряд жениха до самого его шатра, после чего подружки начинали умолять ее не слезать с коня, а родственники жениха — наоборот, слезть и раздать всем подарки.) Бродячим ремесленникам, которые лудили посуду и делали всякий мелкий ремонт, платили вскладчину маслом и сыром. У каждой замужней женщины был свой собственный шатер, где она пряла, вязала и сбивала масло; она могла также ухаживать за верблюдами или козами, собирать дрова и носить воду и при этом никогда не закрывала лицо.

Маршруты юрюков были отмечены могилами их предков, располагавшимися обычно под каким-нибудь святым деревом; когда они проходили мимо, то бросали на могилу по нескольку камней или привязывали к ветвям тряпочки и деревянные ложки.

Цыгане, другой бродячий народ, были известны тем, что учили медведей танцевать, предсказывали судьбу, готовили магические зелья, пели на свадьбах, работали по металлу и торговали лошадьми; суровые обычаи их собратьев по кочевой жизни, похоже, не производили на них особого впечатления. О них весьма мало что было известно, повсюду их презирали, но посадить цыгана в тюрьму мог только в высшей степени жестокий человек.

Влахи, балканские пастухи, передвигавшиеся с места на место пешком, разбивавшие шатры из козьей шерсти под полуденным солнцем и говорившие на латинском диалекте (что породило романтическую теорию о том, что они — потомки заблудившихся легионеров Траяна), были православными христианами. Османы, бывало, нанимали их охранять горные перевалы и следить за передвижениями противника; однако влахи то и дело переходили с одной стороны на другую, а к границе относились с величайшим презрением. Слово «влах» означает «чужак». Эти мрачные люди в домотканых дождевых плащах бродили вместе со своими косматыми мастифами по холмам, от одного селения к другому, всюду что-нибудь покупая и продавая, так что греки говорили, что пять влахов — это уже рынок. Те же греки посмеивались над ними за их упрямую сухопутность — слово «влах» в греческом стало обозначать человека, который никогда не видел моря. На балканских горных хребтах обитало множество разновидностей влахов: хромые влахи, черные влахи, албанские влахи, арумыны, саракацаны, забирающиеся далеко в Анатолию; некоторые из них утверждали, что они вовсе не влахи, другие же, напротив, притворялись влахами; третьи, о которых даже в сороковые годы XX века мало что было известно, кочевали со своими стадами и по Балканам, и по Анатолии и говорили, похоже, на древнегреческом языке, не претерпевшем изменений со времен Христа; четвертые считались самым грязным народом на свете. В конце XIX века Элиот писал об одном влахе, который построил себе летнюю резиденцию в холмах и оказался таким домовитым хозяином, что однажды починил разбитое окно, купив новое стекло, вместо того чтобы заделать пробоину куском оберточной бумаги, — «случай, насколько можно судить, беспрецедентный для Леванта».

Слава людей воинственных и жестоких была кочевникам на руку — легче было сопротивляться сборщикам налогов. На боязливых горожан они производили завораживающее впечатление. Когда вождь бедуинского племени разбил лагерь под стенами Дамаска, рассказывает один английский торговец, к нему устремилось множество посетителей. Некоторые даже просили пустить их переночевать в шатре. Один житель Дамаска приготовил для вождя горячий пирог с мясом. «Когда вождь увидел, как из разрезанного пирога пошел пар, он отшатнулся, ибо решил, что это какая-то машина, с помощью которой его хотят убить, и что после дыма покажется и огонь». Однако затем он согласился попробовать угощение, остался весьма доволен и говорил, что это лучшее блюдо, какое ему когда-либо случалось есть.

Османы всегда интересовались эффективными формами самоуправления. Они включили в состав собственного законодательства саксонские законы о рудном деле, унаследованные ими вместе с балканскими рудниками, и превратили сербских войнуков в военную организацию на своей службе. «Турки испытывают глубокое уважение к обычаям других народов, — полагал Бусбек, — даже если они идут вразрез с их религиозными убеждениями».

Власти империи считали необходимым, чтобы каждый подданный принадлежал к некой управляемой группе людей, будь то свита какого-нибудь могущественного человека, или один из ремесленных цехов, которые регулировали качество и стоимость изделий, производимых их членами, предписывали им, где жить, но оказывали поддержку в тяжелые времена, или полк, или религиозное братство, или хотя бы просто деревня, за которую отвечает старейшина. Отношения внутри мусульманской общины регулировал Коран — документ столь же юридический, сколь и религиозный; и хотя долгом султана было следить за тем, чтобы исламский закон оказывался выше в любом споре между мусульманами и неверными, считалось само собой разумеющимся, что у христиан и иудеев тоже должны быть свои законы. Каждый в зависимости от своей веры принадлежал к тому или иному миллету, и до тех пор, пока миллет не вступал в конфликт с исламской организацией общества, платил налоги и вел себя мирно, его верхушке предоставлялась свобода в управлении своими единоверцами.

Власти старались сделать систему миллетов как можно более простой. До османского завоевания греческая церковь признавала несколько других православных церквей, однако Мехмед II уничтожил их независимость и подчинил всех православных христиан вселенскому патриарху Константинопольскому, которому предоставил три бунчука и широкие полномочия, как церковные, так и светские, в деле управления своей паствой. Вскоре после этого оформился еврейский миллет. Григорианскому патриарху было поручено управлять не только армянским населением империи, но и всеми теми, кто не вписывался в рамки ни одного миллета: цыганами, ассирийцами, монофизитами Сирии и Египта, болгарскими богумилами. Армянский миллет оказался весьма полезным с этой точки зрения: позже в него включили ливанских маронитов, признающих духовную власть римского папы, католиков Венгрии, Хорватии и Северной Албании, а также армян-униатов Киликии и Палестины.

Протестантизм, защищенный от громил Контрреформации, привольно чувствовал себя в османской Венгрии. Дань мальчиками здесь никогда не взималась; здесь же имел место единственный на Балканах случай поощрения перехода местных жителей в ислам. Данные кадастровых книг XVII века свидетельствуют о том, что во всем балканском регионе происходило примерно по триста обращений в год, причем это было явление исключительно городское. Империи нужны были налогоплательщики, а не мусульмане, и одной из задач, которую решала система девширме, вызывавшая такой гнев у западных наблюдателей, было как раз ограничение количества обращений в ислам. Мехмед Завоеватель всегда встречался с патриархом Геннадием у дверей церкви, не входя внутрь, — не потому, что боялся оскверниться в молельне неверных, а как раз наоборот — чтобы не освятить ее своим присутствием: ведь земля, на которую ступал султан, становилась священной,[25] так что если бы он вошел в церковь, сопровождавшие его люди могли бы под этим предлогом захватить ее и превратить в мечеть.

Вскоре после взятия Константинополя Мехмед издал закон, предписывающий подданным, в какой одежде им следует появляться на улице. Греки должны были носить черные штаны и туфли, армяне — лиловые туфли и фиолетовые штаны, евреи — небесно-голубые штаны и туфли, и лишь немногие избранные неверные имели право надевать желтые туфли и красные штаны, как турки. Стражники арсеналов затыкали за пояс ножи. Мусорщики щеголяли в красных кожаных спецовках. Хаджи, то есть человек, совершивший паломничество в Мекку, получал право носить зеленый тюрбан. Высокопоставленные лица разгуливали в высоченных тюрбанах, которые наматывались на некое подобие колпака звездочета; религиозные деятели носили черные мантии, а тюрбаны у них были ниже и шире. В сельской местности своя отличительная одежда была в каждом районе, в каждой долине и на каждой горе. Путешественников вписывали в установившийся порядок мира с помощью законов османского гостеприимства, согласно которым ответственность за поведение гостей лежала на хозяевах. Гости высшего ранга, послы и лица из их свиты, содержались за счет государства,[26] прочие — на средства благотворительности. Европейские торговцы несли ответственность перед представителями своих стран в Смирне или Стамбуле, а совершив проступок, представали перед судьей-европейцем (за исключением тех случаев, когда пострадавшей стороной был мусульманин), подобно янычарам, у которых тоже были собственные суды.

Принадлежность к той или иной религии значила больше, чем принадлежность классовая: ни один человек, добросовестно выполняющий роль, к которой был предназначен, не мог считаться презренным.[27] «Когда богач встречает на улице человека незначительного, — писал Хобхауз в начале XIX века, — он не только отвечает на приветствие, но и пускается в обычные вежливые расспросы о житье-бытье, которые, как правило, сопровождают случайную встречу». Приятельские отношения между рабами и их хозяевами неизменно удивляли пришельцев с Запада, но не будем забывать, что положение раба никоим образом не означало унижения и не порождало чувства вины. Рабство было всего лишь одним из способов вписать человека в общественные отношения. Бусбек задавался вопросом, «в самом ли деле человек, первым отменивший рабство, сделал благое дело? Ведь иначе, может быть, не возникло бы нужды в таком количестве виселиц, назначение коих — держать в узде людей, у которых нет ничего, кроме собственной жизни и свободы, и которых нищета толкает на всевозможные преступления».

Граждане Рагузы (современный Дубровник) с присущей им прозорливостью обратились к папе с просьбой разрешить им торговать с нехристями сразу же после первой серьезной победы турок в Европе (на Марице в 1371 году); а к XV веку османы уже прибрали Рагузу к рукам, превратив этот оживленный город-государство на берегу Адриатического моря в собственную Венецию — к огорчению и ярости дожей. Похоже, именно жители Рагузы в девяностые годы XIV века научили турок отливать пушки. Хотя османские власти и запретили вывоз серебра, который прежде приносил огромные барыши, город все равно процветал, поскольку доходы от торговли с османами и грузового транзита всегда хоть на самую малость превосходили размер дани, отсылаемой в Стамбул. Впрочем, османы не давали купцам Рагузы слишком уж обрастать жирком, благодаря чему те всегда держали нос по ветру и никогда не упускали возможной выгоды. Они монополизировали торговлю солью, а их представительства имелись в каждом крупном европейском городе империи.

Власть в городе находилась всецело в руках аристократии, представители которой заседали в Большом совете, определяя размеры пошлин и решая прочие вопросы, связанные с коммерцией. Решения по вопросам политическим принимал Законодательный совет, состоявший из пятидесяти одного выборного депутата аристократического происхождения, а ежедневное управление городом осуществлял Малый совет из одиннадцати человек. Во главе государства стоял ректор — что-то вроде дожа. Избирательная система Рагузы, по мнению Пола Райкота, была настолько странной, что даже венецианцы не смогли бы выдумать ничего подобного. Ректор избирался на один месяц, нижестоящие должностные лица — на неделю, а кастелян, которого сенаторы избирали на тайном заседании, получал полномочия ровно на сутки. Ректор мог занимать свой пост только один срок, в течение которого жил во дворце — по сути, был заперт там сложным церемониалом и правилами протокола, — и хотя все аристократы оказывали ему знаки величайшего почтения, а тридцати тысячам простых граждан он представлялся живым воплощением республиканской власти, самому ректору этой власти не принадлежало ни на грош — все решал Малый совет. Покинув свой пост по истечении срока, ректор до самой смерти не имел права носить какие бы то ни было знаки отличия, свидетельствующие о его бывшей должности; после смерти их клали на его гроб.

Граждане Рагузы были людьми столь мягкими и благородными, что в 1347 году у них уже был муниципальный дом престарелых, к XV веку они полностью отменили работорговлю, запретили пытки, ввели пособие по безработице, организовали муниципальную службу здравоохранения, учредили институт городского планирования и построили множество школ; когда же (может быть, раз в четверть века) городской суд бывал вынужден вынести смертный приговор, они приглашали палача-турка, и весь город погружался в траур. Насколько городская аристократия была пропитана духом коммерции, видно из следующего случая. В 1428 году, когда Рагуза переживала не лучшие времена, правительство решило подбодрить граждан, воздвигнув монумент в честь свободы — колонну, увенчанную статуей легендарного рыцаря Роланда; при этом расходы на это предприятие были окуплены за счет того, что длина руки рыцаря была объявлена официальной мерой длины, получившей впоследствии широкую известность как дубровникский локоть.

В 1492 году из Испании изгнали евреев. Узнав об их бедственном положении, султан Баязид II приказал своим наместникам ласково принимать беженцев и оказывать им всяческую помощь. «Говорят, Фердинанд — мудрый государь, — сказал султан своим придворным. — Но разве можно назвать мудрым человека, который разоряет свою собственную страну, чтобы обогатить мою?» Испанские евреи обладали множеством полезных знаний, начиная с того, как чесать тонкую шерсть, и заканчивая тем, как получать проценты с денежных средств; кроме того, они привезли с собой ценные сведения о том, как устроена жизнь в западном мире, который османы планировали в скором времени завоевать.

Некоторые из них лелеяли надежду вернуться — вслед за османскими войсками или еще каким-нибудь образом — и берегли огромные древние ключи от погребов с пряностями где-нибудь в Гранаде, от особняков с тенистыми садами, где журчит вода, от синагог и банков. Из поколения в поколение, подобно североафриканским морискам, они продолжали рассказывать своим детям истории о славных испанских временах. Однако в Османской империи их приняли очень хорошо, их религия пользовалась тем же уважением, что и христианство, так что вскоре они уже писали своим друзьям, знакомым и деловым партнерам, жившим по всей Европе, приглашая их перебираться на новое место. Евреи обосновались во всех крупных балканских городах: в Сараеве, Земуне, Скопье, Белграде, Монастире, Эдирне и Софии; однако больше всего их было в Салониках (они же Фессалоники) — городе, к евреям которого (а они там жили, как говорят, со времен Александра Македонского) некогда обращался апостол Павел в двух из своих Посланий. При византийцах Салоники были вторым городом империи, население которого составляло миллион человек; однако испанские евреи, прибыв туда, обнаружили что-то вроде деревни-переростка, где посреди руин римской эпохи обитало семь тысяч душ. Изгнанники — торговцы, банкиры, учителя, доктора, ремесленники и ученые мужи — превратили турецкий Селяник в испанский город, на улицах которого можно было услышать каталонский и валенсийский акценты, гортанный испанский Галисии, быстрый кастильский говор и мягкие, полумавританские интонации Андалусии.

Принцип коллективной ответственности был одним из непременных условий османской власти, подобно дани мальчиками; но жители Хиоса, отдав свой остров в руки турок, попытались от него увильнуть.

С XIII века Хиос находился под протекторатом Генуи, и генуэзцы управляли им как семейным предприятием, что вполне отвечало их натуре, насквозь пропитанной духом коммерции. Власть была сосредоточена в руках акционеров компании «Магона», причем все они принадлежали к одной-единственной генуэзской фамилии — Джустиниани. Они перебрались на Хиос в 1346 году и взяли остров, так сказать, в концессию. В 1453 году здесь умер Джованни Джустиниани, тот самый, что едва не спас Константинополь. Джустиниани были столь могущественны, что любой генуэзец, попадавший на остров, автоматически принимал их фамилию; столь благоразумны, что еще с 1407 года платили туркам ежегодную дань; и столь благочестивы, что, когда Антонио, Бартоломео, Брицио, Корнелио, Филиппино, Франческо, Джованни, Эрколе, Ипполито, Паоло, два Паскуале, Рафаэлле и Сципионе Джустиниани вместе с еще двумя юными представителями своего семейства, чьи имена не сохранились, были отправлены ко двору султана, они предпочли мученическую смерть обращению в ислам. Один из них так крепко сжал кулак, лишь бы только не поднять указательный палец в знак отступничества, что «ни при жизни, ни после смерти отрока неверные не смогли разжать его пальцы». Основную массу населения Хиоса, впрочем, составляли греки.

К 1566 году османы, находившиеся на вершине своего могущества, были по горло сыты хиосцами. Те вечно мешкали с выплатой дани, если вообще удосуживались ее прислать, не выказывали султану, своему сюзерену, никакого почтения, а их шпионы собирали сведения о внутренних делах империи и передавали их на Запад. Они всегда были готовы на любой обман и любую хитрость. Великий визирь однажды пригрозил снести артиллерийским огнем крыши всех домов на Хиосе, поскольку жители острова неосмотрительно водили дружбу с его предшественником, равно как и с другими его врагами при дворе. До тех пор пока Хиос подчинялся в первую очередь Генуе, он представлял для османов угрозу — и османы приняли твердое решение исправить эту ситуацию.

Каждый год флот империи выходил в Эгейское море, чтобы собирать дань, двигаясь от острова к острову. Когда на Хиосе замечали турецкие паруса, «в крепости ударяли в колокол, дабы известить правителей, а затем навстречу флоту в больших лодках отправлялась делегация жителей острова: все посланники были одеты по-старинному, в богатые длинные одежды из темно-красного бархата. Крепость салютовала адмиралу выстрелом из пушки, после чего корабли салютовали крепости». В 1566 году, однако, флот, которым командовал Пиале-паша, старый друг хиосцев, встал на якорь не в гавани, а у входа в нее. Правители острова принялись встревоженно обсуждать, что бы могло означать такое отклонение от привычной процедуры, и тут Пиале-паша прислал им распоряжение явиться на его флагман. Там османский адмирал объявил верхушке «Магоны», что жители Хиоса навлекли на себя гнев султана, ибо они рассылают повсюду шпионов, укрывают беглых рабов, дают приют итальянским пиратам и не платят дань. Старейшины ответили, что все это — злокозненные наветы их врагов: так называемые шпионы на самом деле — обычные купцы, «ибо невозможно нашему городу выжить без торговли», а задержки с выплатой дани вызваны тем, что турки придерживаются лунного календаря, в то время как они, хиосцы, — солнечного.

Тем временем жители города высыпали на улицы и обменивались друг с другом неутешительными прогнозами. Ответ Пиале-паши был заглушен рыданиями и мольбами о помощи, несшимися с берега, так что ему пришлось повторить: он не испытывает никакого удовольствия от того, что ему предстоит сделать, но таков приказ, и «одному Всевышнему ведомо, как тяжело у меня на сердце и как мне жаль вас всех». Оккупация острова прошла в строгом соответствии с планом. На берег было высажено десять тысяч солдат со спрятанными под одеждой саблями, поскольку для поддержания спокойствия среди горожан было объявлено, что турки высаживаются лишь для того, чтобы купить ткань на обмундирование и паруса, как то бывало каждый год. Командиры получили приказ не допускать причинения какого бы то ни было вреда жителям острова и заверить хиосцев в том, что им нечего бояться, ибо наказание ждет только тех, кто осмелился не повиноваться султану.

Пехота заняла крепость, не встретив сопротивления. Все боеприпасы и склады были конфискованы, а вместо знамени с изображением святого Георгия был поднят турецкий флаг. Затем на берег сошел сам Пиале-паша в белых парчовых одеждах и проехал на коне по городу, по пути распорядившись посадить на кол, в назидание прочим, двух солдат, обидевших мирных горожан. Ночь адмирал провел в городе, улицы которого патрулировали его войска.

На следующий день Пиале-паша приказал уничтожить идолов в церквях, из которых две самые лучшие превратить в мечети, хотя католическому епископу и был оставлен его собор. Было арестовано пять сотен человек, не являющихся постоянными жителями Хиоса, в том числе множество рыцарей Мальтийского ордена и несколько знатных людей из Неаполя и Мессины. Их погрузили на турецкие галеры, чтобы потом продать или получить за них выкуп. Тем временем адмирал снова принял перепуганных управляющих «Магоны». Велев им сесть, он сел и сам, после чего совершил любопытную и, вероятно, весьма древнюю церемонию, знаменующую передачу власти от генуэзцев османам. Держа в одной руке лук, а в другой — три стрелы, он сказал, что желает знать, подчиняются ли его собеседники воле султана. Те ответили, что всегда были рабами султана и что его приказы останутся написанными на их лбах. Пиале-паша повторил этот ответ на свой вопрос, после чего вся процедура была повторена еще дважды. Наконец Пиале-паша встал, отдал лук и стрелы своему оруженосцу и спокойно обратился к присутствующим: «До того как получить приказ, я ни о чем не догадывался. У меня не было времени привести аргументы против — мне оставалось лишь подавить свои чувства и отправиться выполнять приказ. Я выполнил его самым мягким образом, какой только был возможен, и клянусь головой моего повелителя и саблей, которая висит у меня на поясе, что я действовал далеко не так строго, как мне было предписано. Так что не падайте духом и знайте, что я обязательно сделаю все, что в моих силах, чтобы облегчить вашу участь».

Генуэзцам сохранили жизнь, однако управляющие «Магоны» были сосланы в Кафу, бывшую генуэзскую колонию на Черном море, а рыбешке помельче пришлось, чтобы заплатить за себя выкуп, продавать свои дома по дешевке. Так наследственная недвижимость перешла в руки турок, в которых и оставалась до 1912 года, когда Хиос оккупировала греческая армия. В крепости был размещен гарнизон из всего лишь семи сотен солдат: остров находился достаточно близко к побережью Малой Азии, чтобы можно было быстро перебросить подкрепление, если Генуя или, что было возможно, испанский король попытаются нанести ответный удар. Через два месяца, оставив на Хиосе полноценную османскую администрацию во главе с привезенным из Стамбула венгерским ренегатом,[28] адмирал отплыл в сторону Наксоса, который также оккупировал.

Слова о дружбе, произнесенные Пиале-пашой, были, похоже, совершенно искренними — точно так же, как совершенно справедливыми были обвинения, которые ему было поручено предъявить «Магоне». Хиосцы были виновны, а он спас им жизнь. Однако уже в октябре 1566 года лучшие граждане Хиоса, итальянцы и греки, как ни в чем не бывало отправили в Константинополь посольство — разведать, нельзя ли как-нибудь выторговать возвращение независимости. Они рассчитывали на помощь французского посла, который считал себя защитником интересов всех католиков на территории империи, так что посольство возглавил монсеньор Тимотео Джустиниани, католический епископ Хиоса. Сначала они обратились к Пиале-паше, который отнесся к затее одобрительно и пообещал замолвить за них словечко в диване за вознаграждение в двадцать пять тысяч дукатов. Однако великий визирь, враг Пиале-паши, сразу же наложил вето на его предложение. «О боже, как бы мне хотелось, чтобы мы никогда не обращались к Пиале-паше!» — писал один из членов посольства; однако адмирал весьма благородно предложил хиосцам действовать напрямую, отказавшись от вознаграждения. И после крайне непростых переговоров им удалось получить пусть и не независимость, но, во всяком случае, ряд привилегий, «которые не следовало недооценивать», поскольку они равнялись торговым привилегиям, дарованным французам.

Автономия Хиоса была еще больше расширена через одиннадцать лет — османы знали, что вслед за суровыми мерами можно делать и уступки — и в результате хиосцы обнаружили, что их остров не только освободился от власти Джустиниани, но и превратился фактически в государство в государстве. Они были освобождены от дани мальчиками, на них не распространялся закон о коллективной ответственности. Им было позволено иметь торговые колонии в портах Леванта, поддерживать торговые связи с Италией и прочими странами Запада и богатеть. Для торговых судов было надежнее и дешевле находиться под покровительством Османской империи, нежели Генуи. Впрочем, кое в чем генуэзское наследие оказалось весьма живучим. Вплоть до XX века хиосцы клали в рот новорожденным щепотку соли, как итальянцы, верили в фей и навещали своих соседей на Новый год; многие ездили учиться в Падую. Больница на Хиосе была построена по флорентийскому образцу; вакцинацию изобрел уроженец Хиоса Иммануил Тимони; несколько веков спустя его соотечественники весьма преуспели, попав в Америку. Греки Хиоса стали занимать административные должности, на которые их раньше не пускал Джустиниани, и возглавили массовое проникновение греков в администрацию империи, так что в конце концов стали говорить, что найти на Хиосе благоразумного человека так же сложно, как зеленую лошадь. В 1669 году великий визирь Ахмед Кёпрюлю создал для своего секретаря Панайотиса Никосиаса, который показал себя с наилучшей стороны во время завоевания Крита, должность великого драгомана Порты. После него на этот пост был назначен другой уроженец Хиоса, Алексей Маврокордато, подписавший Карловицкий мирный договор. Хиосцы сохраняли дружественные отношения с империей до 1822 года, когда турки, напуганные и разъяренные началом войны за независимость Греции, устроили на острове резню.

«Лучше тюрбан султана, чем митра епископа», — говорили некогда византийцы, и теперь, когда острова, находившиеся под властью католиков, один за другим переходили в руки османов, греки встречали их разве что не с ликованием. Прямое турецкое правление устраивало их гораздо больше, чем все эти норманны, неаполитанцы, крестоносцы и, разумеется, венецианцы, которые господствовали на Эгейском море после взятия Константинополя в 1204 году. Эти захватчики то грызлись и воевали между собой, то заключали брачные союзы, но никогда не обращали особого внимания на греков, чьим трудом оплачивались все их забавы, — если, конечно, им не приходило в голову как-нибудь притеснить их религию. Турки время от времени завозили на тот или иной остров коз, которые поедали всю растительность, а один островок был покинут жителями из-за нашествия «зайцев разнообразных расцветок»; однако слова одного старого грека на Лемносе, который сказал Белону дю Ману, что никогда еще его остров «не был так хорошо возделан, так богат и так густо населен, как теперь», можно отнести ко всему региону.

Западные коммерсанты искренне восхищались хиосцами, поскольку те достигали высот в делах, привычных самим европейцам, — однако их положение не было чем-то уникальным. В империи было множество других «государств в государстве» — множество социальных ниш, в которых самые разные люди могли обрести надежную опору для процветания. Разумеется, турки пользовались большей частью плодов своих побед, однако они не владели ими монопольно, а встречаясь с талантом, давали ему все возможности для развития.

Крупнейшими специалистами по набегам были боснийские мусульмане, жившие на границе с Венгрией. Эвлия Челеби описывает события, последовавшие за одним из их набегов в 1666 году. Пленники были брошены в подземелья крепости Каниджа, а участники набега получили в городе радушный прием. Затем начался пятидневный аукцион, на котором продавались рабы и их имущество. Десять из пятидесяти пленников были отданы паше: одна пятая добычи причиталась государству. После выплаты вознаграждения проводникам и стражникам, раздачи милостыни и покупки овец, которых надлежало принести в жертву в память о павших воинах, 1490 гази разделили между собой оставшуюся часть выручки, собравшись в мечети султана Мехмеда III. Сам Эвлия получил четыре дополнительные доли: две на своих слуг и еще две — за то, что вел всю бухгалтерию. По окончании работы он стал декламировать своим звучным голосом стихи, и все присоединились к нему, читая горячие молитвы во славу ислама, Пророка, павших за веру героев и своих не вернувшихся из набега собратьев.

Не много нашлось бы людей, которые могли бы произвести набег в столь же великолепном стиле и завершить его с таким же успехом. Но в том, что касается оптовой торговли рабами, не было равных крымским татарам, которые некогда были замкнутым, но в целом безобидным народом, жившим за счет продажи итальянцам товаров из внутренних областей материка. Позже они превратились в грозу Южной России, Украины и Польши, «шакала при турецком льве», как писал о них Райкот. Из набегов они возвращались на берега Черного моря с огромным количеством пленников: ежегодно из Кафы вывозилось по десять тысяч рабов. Татары выбривали половину головы, носили устрашающего вида усы и мариновали мясо, положив его под седло, в лошадином поту.

Если татары были лучшими работорговцами, то лучшими рабами, безусловно, были черкесы. Русские[29] и поляки ценились в качестве гребцов на галерах; венгры, венецианцы и немцы считались неспособными к любой тяжелой работе, «причиной чему излишняя мягкость их тел, в то время как у женщин этих народов тела, наоборот, слишком жесткие и не подходят для удовольствий, каковые обычно получают от общения с этим полом». Раба-черкеса можно было продать за тысячу имперских крон, а за немца выручить лишь четверть этой суммы. У себя дома, сообщает Кантемир, черкесы «постоянно придумывают что-нибудь новое в своих обычаях и оружии, и татары тут же охотно перенимают эти новшества, так что черкесов вполне можно назвать французами для татар». Они испытывали настоящий ужас перед тучностью — ни один человек с лишним весом в их глазах не был достоин уважения. Поэтому и девочки, и мальчики с малых лет спали на голых досках, чтобы не толстеть. На рынке за раба-черкеса давали больше, чем за коня или за женщину, поскольку черкесы были хорошо сложены, скромны и легко обучаемы. Мальчики отличались сообразительностью, из них получались хорошие ремесленники, а черкешенки пользовались таким спросом, что в конце концов на Кавказе возникли настоящие питомники одалисок.

Албанцы также обитали среди неприступных гор в совершеннейшей бедности и не имели никакого богатства, кроме силы собственных рук.[30] Одевались они, впрочем, не менее стильно, чем черкесы. Байрон, который заказал свой портрет в одежде албанца, полагал, что этот костюм можно назвать самым великолепным во всем мире: «Состоит он из длинного белого килта, расшитого золотом плаща, темно-красного бархатного жилета с золотыми галунами, серебряных пистолетов и кинжалов». Албанцы говорили на странном колючем языке и считали себя одними из древнейших обитателей Европы; к XIX веку у них было пять алфавитов, в одном из которых было пятьдесят с лишним букв. Албания вошла в состав империи в 1468 году, и вскоре албанцы начали занимать высокие посты как на военной службе, так и в административном аппарате. Все они были меткими стрелками, а со временем установили настоящую монополию в некоторых отраслях строительного дела и медицины. Белые тюбетейки албанцев были привычным зрелищем на балканских стройках еще в XX веке, но больше всего они славились как искусные строители акведуков. «Без каких бы то ни было математических знаний и инструментов они возводят акведуки, при этом измеряя высоту гор и расстояния куда точнее, чем это мог бы сделать ученый-геометр, и выносят правильные суждения о запасах воды и ее качестве. Когда их спрашивают, в чем секрет их мастерства, они не понимают, о чем идет речь, и ничего не могут объяснить». Столь же сверхъестественными были их хирургические способности, ибо они могли оперировать страшные рваные раны и за короткое время ставить пациентов на ноги. По всей империи то там, то здесь жили умельцы в определенных сферах деятельности, и османы с удовольствием пользовались их услугами. Среди людей, имеющих дело с лошадями, славились болгары, разводившие скакунов на равнинах Фракии. Никто не управлялся с верблюдами лучше кочевников Аравии, которые были обязаны поставлять тридцать тысяч животных каждый год, когда османская армия отправлялась в поход. Никто не стирал одежду чище, чем жители деревень в окрестностях Кастамону, и нигде не делали бумагу лучше, чем в Константинополе. В этом же городе жили самые искусные погонщики мулов, у которых был даже свой собственный квартал. Самыми услужливыми и раболепными наместниками были воеводы Валахии и Румынии, самыми не от мира сего служителями Бога — монахи Афона. Всеобщей известностью пользовались изразцы из Изника, а на изделия ювелиров Рагузы в Риме спрос был не меньше, чем в Константинополе. «Храни вас Бог от евреев из Салоник, греков из Афин и турок с Эвбеи!» — говорили люди, имея в виду, что первым нет равных в деловой хватке, вторым — во вспыльчивости нрава, а третьим — в физической силе. Османская империя была чрезвычайно прочным государством, перед жителями которого было открыто множество возможностей. «Современные греки, — писал Генри Холланд в XIX веке, — подобно своим предкам, обожают находить какие-то специфические черты в характере жителей той или иной местности вплоть до мельчайших городков».

Про города Османской империи говорили, что каждый из них — маленький Стамбул: везде есть бани, мечети и крытые рынки, везде существуют территориальные границы между религиозными общинами, особенно отчетливо проявляющиеся по ночам. Османские города в большинстве своем были построены на склонах холмов — отчасти потому, что земля в империи отличалась повышенной холмистостью, отчасти же потому, что у каждого было право иметь красивый вид из окна. В дневные часы, пока были открыты базары, люди всех религий смешивались в бурлящей толпе; большинство ремесленных цехов были открыты для всех. Однако с приходом ночи центр города закрывался, подобно современному торговому центру, на улицы выходила ночная стража, а люди, работавшие здесь днем, расходились по своим кварталам. У чужаков было весьма мало причин расхаживать по городу ночью, и преступления случались крайне редко. Путешественники находили все необходимое в ханах — постоялых дворах, и если они приезжали исключительно в целях развеяться и посмотреть чужие края, к ним часто относились с подозрением. Эдвард Лир однажды попал в неприятную переделку, когда в 1848 году делал наброски в Эльбасане: люди стали выражать недовольство тем, что их «записывают», и кричать, что чужестранец этот — дьявол; собралась толпа. Седобородый старец в зеленом тюрбане, не переставая, вопил: «Шайтан! Шайтан!» — пока Лир не убрал свои кисточки и не спасся бегством, сопровождаемый градом камней.

Османский город был приспособлен к нуждам скорее частной жизни, нежели общественной: в нем не было архитектурных красот итальянской пьяццы, где частная и общественная жизнь смешиваются; если в нем и было открытое пространство, мейдан, то это было просто голое поле, где можно поставить шатры или провести спортивное состязание. Многие кварталы были совершенно изолированы от внешнего мира: перевезенных в Стамбул ремесленников по вечерам запирали точь-в-точь как проституток в их переулке, и каждый дом был как можно более тщательно закрыт для обзора со стороны улицы. В сирийских городах улицы представляли собой нагромождение сплошных стен с массой тупиков; в Венгрии, как правило, окна нижних этажей заколачивались досками. Каждый мусульманский дом, разумеется, разделялся на две части: в одной, открытой для людей со стороны, хозяин принимал гостей, угощая их кофе и кальяном, а другая, гарем, предназначалась исключительно для семьи, и даже стражники, разыскивающие преступника, не могли войти туда. Турецкий потайной образ домашней жизни был заразителен: в конце XIX века греки расхаживали по улицам Перы в европейских костюмах, однако у чужестранца «возникало смутное ощущение, что это все только напоказ, и оно лишь укреплялось, когда ему выпадала редкая возможность мельком бросить взгляд во внутренние покои дома, где диванов больше, чем кресел, где мужчины ходят в тапочках и халатах и где обитает множество престарелых родственниц в черных платьях, занимающихся домашним хозяйством и не появляющихся в обществе». В Смирне сцены домашней жизни оживлялись наличием тандыра — плиты, стоящей под столом, накрытым стеганым одеялом; женщины поднимали одеяло до подбородка, отчего «становилось похоже, будто они все спят в одной кровати».

Мусульманские обычаи доминировали в городской жизни. Большинство балканских городов были если и не основаны турками, то заселены ими после бегства местного населения; горожане-христиане зачастую были потомками тех, кто уже позже вернулся в город на турецких условиях. Вели они себя настолько à la mode,[31] что у западных путешественников нередко возникало впечатление, будто города населены исключительно турками — если, конечно, эти путешественники вообще понимали, что попали в город, поскольку со стороны эти поселения, на взгляд европейца, на города совсем не походили: ни стен, ни цитадели. Pax Ottomanica[32] сделал все это хозяйство излишним.

В каждом городе, казалось, нашло свое наивысшее выражение какое-нибудь из качеств, присущих всей империи в целом. Богатство и ремесленное производство Дамаска были наследием мира классического ислама. Бурса, последняя остановка на Великом шелковом пути, была первой османской столицей и городом богословов; сюда потомки Османа возвращались после смерти, чтобы быть похороненными в саду, где с одной стороны открывается вид на купола, минареты и заснеженную вершину Улудага — Олимпа Вифинского, а с другой — находится источник чистейшей воды, питающий половину подземных водохранилищ города.

Белград являл собой военный фасад империи, ощетинившийся зубцами и бастионами. Даже в середине XIX века, в 1848 году, когда один немецкий путешественник пересек Дунай, чтобы увидеть Белград (переправа заняла полтора часа, причем погода была настолько ненастной, что лодочники-австрийцы отказались браться за весла и посоветовали обратиться к группе праздношатающихся турок, которые, будучи, по их мнению, людьми храбрыми да к тому же фаталистами, возьмутся перевезти кого угодно, даже если волны будут перехлестывать через вал Белградского замка), самое сильное впечатление на него произвел именно замок, сильно обветшавший, но по-прежнему охраняемый турецким гарнизоном, хотя земли вокруг него уже принадлежали самоуправляемой Сербии.

Взятие Белграда Сулейманом Великолепным в 1520 году ознаменовало возвращение турок в Европу после двух десятилетий войн на Востоке. Город стал базой для дальнейших военных операций выше по Дунаю. Затем был Мохач, где пал цвет венгерского дворянства, потом турки взяли Буду — и Белград превратился в форпост Османской империи в Европе, подобно тому как прежде был форпостом Венгрии на Балканах.

Выглядел этот форпост довольно угрюмо. Всякий раз, когда турецкая армия подходила к городу с юго-востока, по меньшей мере раз в два года, первыми в него въезжали офицеры, приказывавшие закрыть все винные лавки; огромное войско становилось лагерем в Земуне, на другом берегу Савы. Здесь армия, прибывшая из Анатолии через Галлиполи, встречалась с армией, шедшей вверх по Дунаю, и рекрутами из Молдавии и Валахии. Горожан могли привлечь к работам на нужды армии в любой момент, просто отловив на улице. Впрочем, по большей части они все равно так или иначе работали на армию: снабжали ее продовольствием, шили, сколачивали, начищали; так что местные жители постоянно находились под угрозой реквизиций, в связи с чем приобрели репутацию прожженных хитрецов и привычку к показной бедности, что отнюдь не способствовало украшению города.

Великий визирь Кара-Мустафа, не сумевший взять Вену в 1683 году и нашедший для этого сотню оправданий, был на обратном пути задушен в Белграде присланными султаном палачами. В 1688 году, во время великого австрийского натиска, последовавшего за поражением Кара-Мустафы, город был взят герцогом Баварским. Шесть лет спустя, когда австрийский гарнизон крепости на дунайском острове Орсона вел переговоры о сдаче, комендант поставил условием, чтобы ему и его подчиненным были предоставлены транспортные суда и гарантирован безопасный путь в Белград. Турки любезно посоветовали ему подыскать более удачный пункт назначения, поскольку Белград уже снова находится в их руках, — однако город настолько привыкли считать неприступным, что комендант не поверил туркам. Он и шестьсот его подчиненных вместе с женщинами и детьми действительно отправились в Белград, как того и желали. Там их на пару дней посадили в форт, затем разоружили, заковали в цепи и продали в рабство — всех, кроме юношей, которых обрили, подвергли обрезанию и отправили в ряды армии.

В 1717 году великий полководец принц Евгений Савойский вернул город Австрии, но его преемники вновь потеряли его в 1739-м. Затем после полувекового спокойствия турки уступили город в 1789-м, но два года спустя снова им овладели. С течением времени город нищал, становился все более грязным и озлобленным, стесненным нуждой и истерзанным скупостью. В 1804 году янычары, всегда любившие Белград, превратили его в столицу своего рода янычарской хунты, которая правила Сербией, отбиваясь от атак со всех сторон: центральной власти, которая должна была выполнять обязательства по мирному договору, включавшие в себя и вывод из Сербии янычар; проживающих в своих сербских владениях турок-сипахи, чья вражда с янычарами уходила в глубину веков; сербов, возглавляемых Карагеоргием, предводителем народного восстания. У Белграда и янычар было много общего: и город, и войско находились в состоянии упадка и жили прошлым. В 1806 году сербы Карагеоргия взяли Белград, нанеся янычарской хунте смертельный удар, после чего в 1813-м город отбила регулярная османская армия.

На следующий год было провозглашено создание полуавтономного сербского государства, однако турки упорно отказывались согласиться с потерей Белграда, и если город зажил новой жизнью, то в замке продолжал сидеть турецкий гарнизон и зеленое знамя Османской империи развевалось над его главной башней вплоть до 1867 года.

Если Белград был военным фасадом империи, то олицетворением османской склонности к радушному гостеприимству было Сараево. Там кончался путь верблюжьих караванов из Анатолии: товары перегружали на мулов и лошадей, поскольку после Сараева климат становился для верблюдов неподходящим, они начинали болеть.[33] Жители Сараева славились радушием и ученостью, молва о которых доходила до Сирии. «Каждый заводил с нами дружбу», — пишет М. Куиклет, проезжавший через Сараево в 1658 году. Будучи расположено на пути, ведшем из Рагузы на восток, в центральные области империи, Сараево со временем превратилось в богатый торговый и ремесленный город, способный позволить себе относительную, на грани дерзости, независимость от Порты, чьи наместники порой даже не могли въехать в город и в конце концов получили право проводить в нем всего три ночи в год. В противоположность Белградскому монолиту Сараево было городом бесконечно разнообразным. В XVI веке оно стало средоточием всего самого яркого и живого, что было в окружающем его регионе, где благосостояние стремительно росло вместе с численностью населения. В Сараеве проживало множество евреев-сефардов, цыган, мусульман и представителей старых боснийских семейств, обратившихся в ислам, чтобы сберечь свои земельные владения. Возможно, доброта местных жителей объяснялась тем ощущением благополучия, которое, кроме всего прочего, побуждало их столь скрупулезно подсчитывать городские богатства. Никогда, вплоть до появления в советскую эпоху туристических гидов, приезжим не сообщалось с порога такое множество статистических данных, как в Сараеве в те времена. Путешественник Эвлия Челеби, с восхищением писавший о благочестии сараевцев и о том, как кипит в их городе жизнь, не преминул поведать читателю, что в городе 1080 лавок, торгующих товарами со всего света, от Индии до Богемии, и 17 тысяч домов, а также здесь проживает более тысячи «престарелых людей», пребывающих в отменном здравии; Куиклет сообщает, что каждый из 169 источников города поистине прекрасен. В октябре 1697 года принц Евгений Савойский, выведя свои войска на гребень холма, с которого открывался вид на город, оценил его размеры, полное отсутствие укреплений и полюбовался куполами и минаретами ста двадцати прекрасных мечетей, а потом сжег Сараево дотла.

Из всех городов империи самым большим, богатым, прожорливым и влиятельным был, конечно, Константинополь. Султанский дворец Топкапы олицетворял собой принцип, связывающий огромную империю воедино. Его географическое положение превращало его в заклепку, соединяющую османские владения в Азии и Европе. В его казармах размещалась единственная регулярная армия Европы, знаменитые янычары, вся жизнь которых была посвящена войне. Здесь выплавлялись пушки, которые обеспечили — на какой-то головокружительный момент — господство империи на двух морях, Черном и Средиземном. Во времена Мехмеда Завоевателя главными религиозными авторитетами были кадиаскеры, армейские судьи, из которых один ведал войсками Румелии, а другой — войсками Анатолии; однако впоследствии центростремительное влияние константинопольского двора оказалось столь сильным, что менее чем через столетие муфтий столицы без всяких сомнений уже считался первым лицом духовной иерархии, и европейские путешественники называли его исламским понтификом.[34]

Подобно тому как османская армия на марше могла обеспечивать себя продовольствием и всем необходимым, не опустошая земли, через которые проходит, Константинополь, казалось, нисколько не зависел от прилегающих к нему районов: его сети были раскинуты по всей империи до самых дальних ее уголков. В середине XVII столетия в столице ежедневно выпекалось 250 тонн хлеба, каждый месяц забивалось 18 тысяч быков и ежегодно — 7 миллионов овец и ягнят; десятая часть поставлялась во дворец. В константинопольскую гавань заходило две тысячи судов в год. Все в Стамбуле было тщательно организовано, ничто не оставлялось на волю случая. Аппетиты города были столь велики, что хотя, как известно, торговые маршруты в Восточном Средиземноморье проложили венецианцы, настоящую жизнь в них вдохнули турки, регулирующие и регламентирующие движение по ним.

Как и в любом городе империи, в Константинополе базары инспектировал кадий, вершивший скорое правосудие прямо на месте. Он знал настоящую цену на похлебку из потрохов, следил за тем, чтобы вся посуда была надлежащим образом вылужена, и требовал от сапожников, чтобы каждый акче, уплаченный покупателем, равнялся двум дням срока службы обуви. Прибыль торговцев обычно ограничивалась десятью процентами, хотя в случае с товарами, привезенными издалека, проконтролировать соблюдение этого принципа представлялось затруднительным. По каким-то так и не выясненным причинам вплоть до XVII века торговля мясом в Константинополе приносила одни убытки, так что ею в виде наказания заставляли заниматься богатых людей. «Использование фальшивых мер веса наказывается с величайшей строгостью, так что на улице нередко можно наткнуться на висящее третий день в петле тело какого-нибудь пекаря», — вспоминает Портер.

На рынках Константинополя были сосредоточены такие богатства, что грузины, народ чрезвычайно бедный, стали отсылать туда в качестве дани своих сыновей, а грузинский посол был вынужден покрыть издержки своего пребывания при дворе, продав в рабство всю свою свиту вплоть до писаря, оставив одного лишь переводчика.

Торговля была едва ли не единственной сферой гражданской жизни, вмешиваться в которую государство считало своим долгом, дабы поддерживать боеспособность армии и безопасность на улицах. По исламским представлениям, справедливый правитель должен быть богатым и щедрым государем, который следит за тем, чтобы его подданные никогда не испытывали нужду; в исламских городах существовала давняя традиция голодных бунтов против тех правителей, которые не справлялись с этой задачей. Благополучие ремесленника зависит оттого, насколько справедливую плату он получает за свой труд, а размер справедливой платы записан в цеховых законах. Подданных необходимо защищать также от завышенных цен и нехватки тех или иных товаров.

После того как на завоеванных турками землях устанавливался мир, все их жители, казалось, начинали год от года богатеть. В XVI веке численность населения империи удвоилась. Каждому находилось дело, жизнь кипела повсюду — не только на столичных базарах и на рейде в Босфоре. Морозини полагал, что безопасность столь оживленной и процветающей империи зависит уже не от количества и качества крепостей («коих у турок не очень много»), а от изобилия всего, что нужно для жизни. «Производимого здесь хватает не только для обеспечения ежедневных потребностей подданных самой империи: в сопредельные страны вывозится и продовольствие, и множество иных товаров. Можно было бы производить и больше, если бы было больше рабочих рук для возделывания полей». «Из Молдавии и Валахии, — пишет Сандис, — везут им говядину и баранину; что же до рыбы, то окружающие моря предоставляют ее в избытке и самых разных видов». «Повсюду в лесах Мингрелии, — сообщает Бусбек, — можно увидеть простых крестьян, вкушающих отдых под сенью пышных деревьев и отмечающих свои праздники вином, танцами и песнями».

Даже в районах, расположенных далеко от границы, постоянно совершалось людское движение: ехали к своим новым тимарам сипахи, объезжали подведомственные земли чиновники, кочевники гнали свои стада на зеленые горные пастбища; двигалась в направлении Эдирне на зимние квартиры великолепная кавалькада султана, который будет охотиться в своих заповедных лесах до тех пор, пока кваканье лягушек в прудах не начнет досаждать ему по ночам. Торговля велась с имперским размахом. Когда Бертран де ла Брокьер был в Дамаске, в город прибыл караван из пустыни — на то, чтобы он обустроился в городе, ушло две ночи и три дня. В середине XVI века немецкий путник обнаружил, что в лавках Белграда «есть совершенно все, как в лучших городах Италии и Германии».

Крытые рынки, имеющиеся в каждом городе империи, предлагали товары (произведенные под строгим присмотром цехов), перед которыми невозможно было устоять. Хороший лук делали из кленовых прутьев, собранных в окрестностях Кастамону, буйволовых жил, вываренного рога и клея из смолы, добываемой в устье Дуная. До идеального состояния он доходил год, а прослужить мог два века, если регулярно смазывать его льняным маслом. Тетиву из конского волоса пропитывали воском, смолой и рыбьим клеем. Для изготовления стрел использовали панцирь черепахи или слоновую кость, лебединые, орлиные или бакланьи перья; наконечники делали из козьих костей, древки — из сосны. «Такой лук весьма изящен, — восклицал французский путешественник, — и необычайно прочен!» И при этом еще и дешев. Впрочем, многие товары запрещено было продавать иностранцам: например, в Салониках делали хлопковую ткань особого сорта, предназначенную исключительно для обмундирования янычар. Процветала контрабанда. На рынке можно было приобрести льняные ткани с берегов Нила, парчу и велюр из Бурсы, мохер, грубые шерстяные ткани из Пловдива и тонкую шерстяную пряжу из Эдирне и Салоник, произведенную испанскими евреями, шелк и ковры. Европейцы интересовались пряностями из дальних восточных стран, мылом, благовониями и лекарственными веществами, изразцами из Изника, стамбульской бумагой и хевронским стеклом; взамен они предлагали сукно, бумагу, английскую сталь и горы серебра. Османы были в долгу перед своим собственным Востоком, от которого, как ни странно, они отгородились таким же барьером, отчасти психологическим и санитарным, отчасти же вполне материальным (в виде пограничных крепостей), каким европейцы отгородились от них самих. Они ввозили мускус, ревень и фарфор из Китая, а из Московии — меха, которые играли большую роль в церемониале, ловчих птиц, янтарь и ртуть; татары поставляли им луки, стрелы, щиты, икру, кожу из Казани и белых рабов, тогда как из Судана везли золото и черных рабов.

Райкот писал: «Восхитительные поля Азии, прекрасные равнины Фракии, изобилие Египта и плодородие Нила, роскошь Коринфа, богатства Пелопоннеса, Афин, Лемноса, Митилены и других островов Эгейского моря, Аравии, большей части Персии, всей Армении, Понта, Галатии, Вифинии, Фригии, Ликии, Памфилии, Палестины, Сирии, Финикии, Колхиды, Молдавии, Валахии, Румынии, Болгарии, Сербии, большей части Грузии и лучшей части Венгрии служат удовлетворению желаний одного-единственного человека».

При жизни Мехмеда II незадачливые господари Молдавии и Валахии стали чеканить монету по османскому образцу, чтобы облегчить обмен, а когда Молдавия вошла в вассальную зависимость от империи, ее бояре начали наращивать поставки на рынки Стамбула, что привело к закрепощению населения княжества. Ни один пастух с молдавских холмов или склонов Карпат не мог продать свой скот, пока свою долю по установленной цене не приобретет османский закупщик. Когда в пределы османского мира вошли берега Черного моря, там обнаружились орехи и фрукты для Константинополя и строевой лес для флота. Болгары разводили лошадей, греки на островах выжимали оливковое масло, рыбаки забрасывали сети, а с берегов нежно-голубого Охридского озера, что в горах Македонии, стремительные гонцы доставляли во дворец ведра с восхитительной форелью.

Сами турки почти не занимались торговлей, однако облагали ее налогами (как экспорт, так и импорт) и даровали капитуляции — нечто вроде статуса наибольшего благоприятствования — любой стране, которая обязуется регулярно поставлять на рынки свои товары. Первый такой договор, заключенный с Францией в 1534 году, позволял французам покупать в пределах империи ограниченное количество товаров и ввозить на продажу что они пожелают на льготных условиях. Чтобы избежать трений, французам было предоставлено право экстерриториальности, то есть, по сути, на них был распространен тот самый принцип коллективной ответственности, который применялся в империи ко всем входившим в нее общинам. Следите за поведением своих собратьев сами, говорили османы, или будете расхлебывать последствия их поступков все вместе. Другие европейские страны вскоре тоже потребовали капитуляций и получили их: Англия — в 1567-м, Голландия — пятью годами позже. Самыми частыми иностранными гостями в портах империи были, конечно, венецианцы, которые неоднократно смиренно принимали договоры, унизительные с политической точки зрения, но выгодные с коммерческой, используя в качестве последнего аргумента стремительные и недорого обходящиеся военные действия, которые прекращались, как только вновь появлялась возможность окунуться в море дипломатии.

Земли империи, покрытые морщинами гор, омывало море — мрачное и бушующее, когда с воды в сторону гор дул ветер, ненавидимый всеми средиземноморскими народами, свежее и игривое, когда османский флот выходил на сбор дани с жителей островов, когда все морские пути Восточного Средиземноморья были переполнены судами с паломниками, направляющимися в Мекку, а из Египта в Стамбул тянулись тяжелые корабли с зерном.

В начале арабского владычества Средиземное море было, что называется, у мусульман в кармане. В XV веке турки вознамерились вернуть его туда. Создание флота позволило Мехмеду II взять Константинополь. Его благочестивый наследник Баязид II Суфий заложил основу османского морского господства, преобразовав Арсенал таким образом, чтобы можно было спустить на воду флот, способный выдержать войну с Венецией, морской сверхдержавой того времени.

Больше всех от османских завоеваний пострадала Генуя. Робкая попытка умаслить будущих захватчиков своих владений, предпринятая генуэзцами в 1423 году, — они предложили поместить эмблему султана на башне, которую строили в Пере, — не помогла, равно как и соблюдение нейтралитета во время осады Константинополя. Падение последнего закрыло им доступ в Черное море, а вскоре Генуя продала все свои имущественные права в процветающих торговых колониях в Крыму и Трапезунде акционерной компании — «Обществу святого Иоанна». Акционеры, надо сказать, вложили свои деньги крайне неудачно: в ближайшие двадцать лет генуэзцев изгнали из Черного моря. Турки унаследовали у них корабельные звания и внешний облик судов: османский адмирал носил титул капудан-паши, а с османских верфей сходили построенные по генуэзскому образцу тяжеловооруженные галеоны и, конечно, галеры — самые эффективные и ужасные из средиземноморских судов: гребцы там были скованы цепями, и о приближении галеры можно было узнать за милю по разносившейся над водой вони.

Генуя еще некоторое время цеплялась за колонию в Пере, и ее галеры проходили по Босфору, но объемы ее торговли сильно сократились. Генуэзцы были до того раздосадованы потерей своих черноморских колоний и островов в Эгейском море (между 1456 и 1462 годом), что им пришлось полностью порвать с прошлым и послужить на благо Испании, отдав ей своего уроженца Колумба.

Венецианцы же славились тем, что никогда не опускали рук. Венеция упорно продолжала заниматься торговлей на восточном направлении, чередуя войны с переговорами (один француз назвал ее «поставщиком Мухаммеда и предтечей Антихриста»), изо всех сил сдерживая продвижение турок и один за другим теряя свои форпосты в Леванте: в 1499 году — Лепанто, главную свою жемчужину, в 1503-м — Корон и Модон, в 1540-м — Напфлио, в 1570-м — Кипр. Венецианцы не обманывались насчет перспектив полномасштабной войны с турками и заключали с ними договоры — пусть и унизительные политически, зато выгодные коммерчески.

«Повелитель, ты живешь в городе, чье благополучие зависит от моря. Если на море небезопасно, сюда не будут приходить корабли, а если не будут приходить корабли, Стамбул погибнет». Такой совет получил однажды Селим I. После того как сам Селим завоевал Египет, а его сын Сулейман — Родос, Восточному Средиземноморью была обеспечена безопасность, а отношения с Венецией для империи превратились с практической точки зрения во внутреннее дело. «Напиши немедленно своей Синьории, — велел Сулейман венецианскому послу в 1533 году, — ибо она может разузнать, что делает рыба на дне морском, а также какой флот готовит Испания». Андреа Гритти, ставший дожем в 1523 году, провел юность в Константинополе и прижил там четырех детей с наложницей. Дети получили в Венеции образование в духе Возрождения, однако незаконное происхождение препятствовало их карьере на родине отца — так что любимый сын Гритти, выпускник Падуанского университета, вернулся в Константинополь, завел там дружбу с великим визирем Ибрагимом, перешел в ислам и стал хранителем султанской сокровищницы. Он стяжал немалое богатство, завел свой собственный двор и гарем, кормил тысячу ртов. Сам Сулейман побывал в его доме. Он получал доходы с герцогства в Венгрии, участвовал в венгерской кампании 1528 года и присутствовал при осаде Вены — в то самое время, когда его отец был дожем Венеции. В 1530 году он командовал османской армией, оборонявшей Буду. В 1534 году этот сын дожа и сановник султана, полувенецианец, полутурок, отправился с отрядом в три тысячи человек в дунайские княжества, был пойман трансильванцами и обезглавлен.

Александр Кинглейк ошибся, когда сказал, что море — невеста дожа и рабыня султана. Черное море стало турецким, что называется, по умолчанию, после того как империя установила контроль над его берегами и перекрыла проход в него, взяв Константинополь. Что касается Средиземного моря, турки были только рады поручить присмотр за ним от своего имени кому-нибудь другому, так что власть Османской империи там утверждали по большей части старые морские волки, которые никогда не становились в полном смысле слова частью османской военной машины, но были связаны с ней поощрениями и различными благодеяниями. Титул капудан-паши считался выше титула паши сухопутного войска, а на нужды флота тратилось безумное количество денег; однако турки назначали сухопутных пашей командовать эскадрами и укомплектовывали военные корабли янычарами.

Да и само море, изменчивое и коварное, отвергало любую систему. Там ждали свирепые ветры, внезапные бури и непредсказуемые неудачи. Дворец Топкапы был каменным шатром, но никак не кораблем; море не подчинялось грозным приказам султана, и его священную особу невозможно было подвергать превратностям морского пути. «Всевышний сотворил землю для нас, дабы мы владели ею и наслаждались ее дарами, — признавались османы в частных разговорах, — а море — только для христиан» — неслучайно моряки-мусульмане выходили весной в море только после того, как патриарх освятит воды. Райкот полагал, что лишь берберские пираты осмеливались терять землю из виду; османские военно-морские операции всегда отставали от сухопутных кампаний на несколько лет. Только после захвата Греции турки начали отбирать у венецианцев левантийские острова и порты — начало этому было положено Баязидом, взявшим Лепанто в 1499 году. Великие морские битвы XVI века были продолжением наземных конфликтов: турки атаковали Испанию, чтобы ослабить ее позиции в Австрии. Испанский флот угрожал всем крепостям Северной Африки — Алжиру, Тунису, Орану, Бизерте и Триполи; турки держали в страхе Южную Италию, Сицилию и Корсику. Но ни те ни другие в итоге не смогли воплотить свои угрозы в жизнь.

И это неудивительно. В конце концов, это был невообразимо огромный фронт, а средиземноморское общество отличалось специфическими особенностями. Все мореплаватели принадлежали к единому братству, жившему по своим собственным законам; каждый корабль, выходящий в море, испытывал искушение заняться пиратством и часто ему поддавался; моряки то и дело переходили с одной стороны на другую.

Был такой Джигалазаде Юсуф Синан-паша, сын итальянского дворянина (и корсара), в возрасте шестнадцати лет вместе со своим отцом попавший в плен к пиратам. Отец уплатил выкуп и «был отправлен домой с такой заботой, что через три дня скончался», а сына оставил попытать счастья среди турок. Со временем Джигалазаде дослужился до звания капудан-паши и был известен своей жестокостью по отношению к христианам, так что барону Братиславу, видевшему его в 1599 году, стало не по себе под его суровым взглядом. Время от времени он приводил свой флот в Мессину, где его отец когда-то командовал испанской эскадрой, сходил на берег и навещал свою старую мать. Уроженец Калабрии Кылыч Али-паша был единственным командиром, не опозорившимся во время разгрома при Лепанто в 1571 году, — спасенные им корабли стали ядром воссозданного флота; на одном из них находился попавший в плен Сервантес, с которым обращались вполне любезно.

Главным пиратским логовом был Алжир, находившийся под властью империи лишь номинально. Здесь обитали привыкшие держать кинжалы в зубах смуглые морские волки, чьи подвалы были набиты драгоценными камнями, а гаремы переполнены красавицами из европейских аристократических семейств и гибкими нубийками. В воздухе стоял запах мускуса и пота, участь попавших сюда пленников была ужасна. Среди здешних пиратских главарей в какой-то момент насчитывалось шесть греков, один армянин и еще один чужестранец с совершенно голландской физиономией. Логовом пиратов Алжир оставался до XIX века; дошло до того, что даже американцы официально потребовали положить конец их безобразиям, и Порта с трудом нашла в себе силы признаться, что это не в ее власти. Жители Алжира никогда не теряли присущего им приземленного цинизма и не упускали случая показать, что они не из тех, кого можно одурачить; когда в 1815 году консул Браутон преподнес алжирскому дею музыкальную табакерку, украшенную изумрудами и бриллиантами, тот, взглянув на нее, спросил, неужто король Англии считает, что он, дей, будет, словно ребенок, забавляться подобными безделушками — притом что безделушка эта, замечает Браутон, стоила полторы тысячи фунтов.

Пираты давали друг другу прозвища на старом сабаре, языке латинского происхождения, lingua franca[35] Средиземноморья — прозвища, от которых разило пороком. Одного из них, правую руку Барбароссы, звали Какка Диаболо, другого — Мортамама. Этот пират, прозвище которого намекало на творимые им чудовищные жестокости, был настолько тучен, что едва мог сойти с места. В 1690-е годы дунайским флотом командовал Меццоморто (Полумертвый) Кара Хусейн-паша, откомандированный на Балканы со Средиземного моря. Барбаросса сохранял склонность к ярким эффектам и авантюрам и в шестьдесят семь лет, когда он торжественно ввел свой флот в Золотой Рог, поставив его на службу султану. Кстати, рыжей бороды у него никогда не было, а прозвище он унаследовал от старшего брата, который тоже был подающим большие надежды пиратом, да рано погиб.

В 1534 году Барбаросса получил титул капудан-паши и открыл перед османским миром, погруженным в мысли о Венгрии и Персии, новый обширный горизонт. Во главе флота из восьмидесяти четырех кораблей, шестьдесят один из которых недавно сошел с верфей Арсенала, он отправился к берегам Италии, где предпринял энергичную попытку убедить знаменитую красавицу Юлию Гонзагу перебраться в султанский гарем. Галеры Барбароссы были окрашены в черный цвет и низко сидели в воде, так что он мог днем притаиться недалеко от берега, а ночью совершить внезапную высадку. Так произошло и в тот раз: люди Барбароссы тайком высадились на берег под прикрытием темноты и обрушились на городок Фонди, где жила Юлия. В ту ночь ее спас один итальянский кавалер, которому удалось увезти ее из города на своем коне прямо в неглиже.[36]

В 1543 году Барбаросса прибыл со своим флотом в Тулон. Войну против Карла V, который постоянно уклонялся от встречи с Сулейманом на суше (Сулейман раздраженно заметил, что «провинции для правителей — все равно что их жены, и спасаться бегством, оставляя их добычей чужестранцам, есть позор для мужа»), теперь можно было перенести в Западное Средиземноморье. Южные берега благодаря Барбароссе уже находились под османским господством, и после катастрофической неудачи Карла, попытавшегося захватить Тунис, у турок появилась великолепная возможность для мести.

Франко-османский союз против Габсбургов, всегда бывший довольно умозрительным на суше, в полной мере воплотился в жизнь на море. Барбароссе нужна была база, где его флот мог бы провести зиму. Французы эвакуировали Тулон, уступив его туркам, и в мгновение ока, как писал свидетель, он стал похож на восточный город, в котором были даже мечети. По одним сведениям, жители Тулона, вернувшись в свои дома, обнаружили все свое имущество в целости и сохранности, по другим — город был разграблен;[37] в любом случае король Франции на десять лет освободил тулонцев от уплаты налогов.

На обратном пути в Стамбул Барбаросса опустошил побережье Италии. На восьмидесяти галерах его флота находилось шесть тысяч янычар и тысяча сипахи, а также некоторое количество французских офицеров и доктор-англичанин по имени Албан Хилл. Первой задачей Барбароссы было помочь французам взять Ниццу; эта операция внушила ему презрение к французским морякам. Высадка на Эльбе не встретила сопротивления. Взятие Орбетелло стоило жизни пятерым туркам, в плен было захвачено 140 человек. В Джилио погибло тридцать турок; нотабли города были казнены, в цепи заковано 632 пленника. Иския — 2040 пленных, город разорен. Липари оказался твердым орешком, на него ушло почти две недели, осаждавшие потеряли 343 человека, однако дело того стоило: 10 тысяч пленников. Ограбив город подчистую, турки сожгли его, а у местных стариков вырезали желчные камни и сделали из них амулеты. В Реджио Барбаросса принимал выкуп за пленников. Затем флот зашел в венецианский порт Занте, чтобы пополнить припасы, и удалился в сторону Босфора.

Пока во главе флота стоял Барбаросса, одна победа следовала за другой. Однако после его смерти в 1546 году военно-морское могущество турок начало слабеть. При Лепанто в 1571 году, казалось, Запад одержал великую победу — первую в истории победу христиан над турками. На самом же деле победителей в этой битве не было. У христиан не было возможности развить успех, а турки имели все возможности для того, чтобы заново отстроить флот. «Вот в чем заключается разница между нашими и вашими потерями: вы сбрили нам бороду, но она снова отрастет. Мы же, взяв Кипр, отрубили вам руку, и новой у вас никогда не будет», — заявил великий визирь венецианцам, когда те после Лепанто предложили империи мирный договор. Верфи Арсенала в ту зиму работали день и ночь, и на следующий год, к ужасу христиан, на воду был спущен новый флот из понтийского строевого леса. Турки оправились от поражения так быстро, что в Европе даже стали раздаваться смешки по поводу императора.

Огромные расходы на морские войны, которые приводили к столь незначительным результатам, заставили обе стороны после Лепанто вести себя осторожнее; кроме того, средиземноморские галеры не могли сравниться с гигантскими английскими и голландскими кораблями, предназначенными для покорения Атлантики. В 1607 году сэр Томас Шерли сказал, что один английский военный корабль мог бы справиться с десятью турецкими галерами. Османы, прежде столь внимательно следившие за всеми морскими новинками (они даже разбирали в Арсенале захваченные корабли противника, чтобы выяснить, как они устроены), входили в эпоху галеонов слишком медленно. Их пугали непомерные расходы, на которые пришлось бы пойти для создания первоклассного флота, способного бросить вызов христианским державам, — и все ради целей, не выходящих за пределы Средиземного моря.

Итак, история османского флота представляет собой, за несколькими исключениями, историю постепенного упадка. Военные корабли гнили на верфях Арсенала из-за нехватки средств и знающих свое дело моряков. Одни только пираты по-настоящему понимали море, но они предпочитали действовать самостоятельно, а не поднимать свой флаг на падающей мачте. В результате османам пришлось испытать несколько неожиданных и жестоких потрясений. Черное море никогда не могло по-настоящему считаться озером, османским или чьим-либо еще, — казаки грабили Синоп еще в 1614 году. В 1654-м, после череды грубых ошибок, отягощенных невезением, турки на время уступили контроль над Дарданеллами венецианцам. В 1787 году они были как громом поражены, узнав, что у берегов Греции появился русский флот, который при этом не проходил через Босфор. Географическое невежество турок было столь велико, что они обвинили венецианцев в том, что те позволили русским пройти по секретному каналу, ведущему в Адриатическое море.

Османами не рождались, а становились, проходя через государственные школы, где учились всем нужным наукам, умению подчиняться и языку, столь высокопарному, что только сами османы были в состоянии на нем разговаривать. Этот язык мог великолепно выразить любой оттенок смысла, однако в нем не было слова для понятия «интересный». Забавный, поразительный, полезный, важный — эти качества османам были ведомы, но неопределенности они не признавали. Подобно тому как Вселенная была разделена на небо и землю, видимый мир был расколот на Дом мира, Дар уль-Ислам, и Дом войны, Дар уль-Харб. Властитель бескрайних горизонтов был одновременно султаном двух континентов, повелителем Черного и Белого (то есть Средиземного) морей, тенью Аллаха в этом мире и в следующем. Два вымышленных персонажа, Хусейн и Хасан, были призваны разъяснять османские законы. Любой человек мог прийти к имаму, сведущему в кораническом праве, и изложить ему какую-нибудь чисто гипотетическую юридическую коллизию, в которую были вовлечены Хусейн и Хасан. В зависимости от того, каким был ответ имама, фетва, истец решал, стоит ли обращаться в суд. В разгар войны с Персией великого муфтия спросили, можно ли приравнять убийство одного еретика к убийству семидесяти христиан, и тот, произведя надлежащие калькуляции, ответил, что можно. Османские поэты писали рифмованными двустишиями. Османский дом был разделен на гарем и селямлык (в конце XIX века в последнем воцарился европейский стиль, тогда как первый оставался оплотом восточного: в холле громоздились высокие стоячие часы, а во внутренних помещениях ходили в халатах и сидели на диванах). Подданные империи делились на райю, то есть пасомое стадо, и слуг государства; историки обычно четко разграничивают османскую власть на судебную — институт чисто мусульманский, и административную, опирающуюся на институт государственного рабства.

Однако Карагёзу и Хадживату нужен был третий участник для того, чтобы разыграть свою комедию: витающий в эмпиреях суфий, или буйный янычар, или стайка женщин, или франк. В XVIII столетии Дмитрий Кантемир,[38] писавший свое сочинение об истории Османского государства, уподобил ее параболе — дуге, ведущей от победы к поражению; на пути от расцвета империи к упадку семена неудач часто падали в землю в миг триумфа, а черты величия сохранялись и в унижении разгрома.

Изящный изгиб дуги не только проходил через всю историю Османской империи, но и охватывал любую сферу жизни османского общества. В XVI веке один посол, прибывший из Германии, был до того очарован сдержанной торжественностью османских одеяний, которые ниспадали изящными складками, подобно тогам древних, что стал опасаться выходить на улицу в своем пышном камзоле и обтягивающих лосинах. «Сквозь арки наших сабель, — торжествующе сообщал один паша, — враги низвергаются в пропасть поражения». Османы писали округлыми буквами, отращивали изогнутые усы и носили кривые сабли; символом их религии был полумесяц; их общественные бани и мечети были увенчаны куполами, а зачастую и сами были круглой формы; у красивой женщины (или юноши) брови могли быть только изогнутыми, словно два лука (еще лучше, если женщина покачивает бедрами, когда идет, — как гусыня, мечтательно вздыхали сербы). Говорят, османские строители никогда не пользовались отвесом. Янычары представляли собой регулярную армию, носили униформу и использовали военные оркестры задолго до того, когда о чем-либо подобном задумались на Западе. Однако они никогда не маршировали в ногу, поскольку дороги были для этого слишком неровны, и выработали особенную раскачивающуюся походку, похожую на походку манекенщицы или моряка.

Китайцы впервые столкнулись с тюрками на своих границах в IV веке. С тех пор те тысячу лет пребывали в постоянном движении, хорошо усвоив инстинктивную мудрость кочевников: самая надежная гарантия неприкосновенности частной жизни в лагере — заранее разграничить, кто куда имеет доступ; и до самых последних лет империи турки славились своей степенностью и приверженностью строгому соблюдению этикета. Если общая недвижность империи, которую они построили, и стала чуть ли не легендарной, в каких-то частностях она продолжала пребывать в непрестанном изящном движении.

Движение это, впрочем, всегда было экономным. Турки никак не могли привыкнуть к манере европейских коммерсантов прогуливаться, беседуя друг с другом; один из величайших государственных деятелей империи, великий визирь Фазыл Ахмет Кёпрюлю, был известен не только своими административными и военными талантами, но и странным обыкновением ходить взад-вперед, размышляя о чем-нибудь. Миссис Э. Дж. Харви обнаружила, что турецких женщин забавляет манера европейцев то и дело приподнимать свои шляпы; в своей книге «Турецкие гаремы», вышедшей в 1871 году, она приводит следующее изящное проклятие: «Чтоб твоей измученной душе было на том свете не больше покоя, чем шляпе гяура — на этом!» Османский посол, прибывший к французскому двору, был настолько потрясен, когда Ришелье предложил маленькому Людовику XIII побегать туда-сюда, что на какой-то момент потерял дар речи (затем он взял себя в руки и искусно обыграл этот инцидент).

Османы испытывали ужас перед прямыми линиями и замкнутыми пространствами. При всей своей храбрости на поле боя у себя дома они боялись темных углов: там, думали они, собираются злые духи (так же как и у стоячей воды). Против духов, впрочем, хорошо помогало железо, и даже само слово «железо» — демир — тоже могло сработать, если крикнуть его в сторону угла. В углы ставили низкие диваны или загораживали их угловыми буфетами, а то и совсем срезали, делая на их месте дверные проемы. Многие века высший совет империи назывался диваном; собираясь во дворце, входящие в него визири сидели скрестив ноги и обсуждали вопросы государственной важности, с плавной легкостью переходя от одного к другому. Даже в XIX веке, когда в официальный обиход вошла европейская мебель, какой-нибудь паша мог восседать по-турецки на своем столе, меж тем как его подчиненные сидели в креслах — но на корточках.

Османы не очень-то любили расставлять все свое имущество вдоль стен — им нравилось, чтобы оно было сложено в мешки,[39] а те развешаны на крюках: ведь все слишком плоское, неподвижное или прямое несет на себе знак смерти, печать вечного покоя. Прямые вопросы считались у османов грубым проявлением невежливости, и во что бы то ни стало стремились они избежать прямой похвалы, ибо это значило навлечь на себя сглаз. Стоило чужестранному гостю похвалить какую-нибудь вещь, и обычно ему тут же вручали ее в подарок, поскольку теперь на ней лежал сглаз, и если оставить ее себе, она принесет владельцу одни несчастья (голубые стекловидные глаза «франков» считались особенно опасными). «Нет ни одного цвета, цветка, растения, фрукта, камня или пера, о котором не было бы сложено стихотворения, — обнаружила леди Мэри Уортли Монтегю в начале XIX века, — и вы можете рассориться с человеком, упрекнуть его в чем-нибудь, отправить ему любовное послание, сообщить о своих дружеских чувствах и даже рассказать какую-нибудь новость, не притрагиваясь к перу».[40]

Когда турок курил, он удобно располагался на подушках и разжигал кальян, трубка которого кольцами спускалась на пол — того и гляди, наступит неловкий гость-европеец. Даже вежливость у османов, как обнаружил Эдвард Лир, носила эллиптический характер: когда он наступил на трубку кальяна и извинился перед пашой, который его курил, тот повел в воздухе рукой и сказал: «Порча подобного кальяна при обычных обстоятельствах действительно была бы досадна, но в каждом поступке друга есть свое очарование».

«Все сущее находится в процессе творения и разрушения, — писал турецкий мистик Бедреддин. — Нет ни „сейчас“ ни „потом“, все совершается в единое мгновение». Мистицизм такого рода — разновидность практичности. Если нужно было, чтобы на похоронах плакали даже лошади, турки могли сделать так, чтобы они плакали. Они первыми стали делать прививки. В садах дворца Топкапы выращивалось огромное количество овощей, которые продавали на рынке, причем выручка шла на оплату султанского стола. «Деньги честно заработанные, — писал Менавино, — а не полученные за счет пота бедняков». Османы считали, что любой ночлег хорош для путника, но весьма придирчиво подходили к вопросу о конюшнях и корме для своих лошадей. В османских домах за комнатами редко была закреплена какая-то определенная функция. «Вы сидите в комнате, — рассказывал Элиот, — и когда вам хочется есть, вы зовете слуг. Они приносят маленький столик, и вы обедаете. Когда вам захочется спать, в углу расстелют несколько ковров, и вы будете спать на них». В одном укромном уголке дворца Топкапы есть несколько очень маленьких комнаток. Многие исследователи полагали, что это кладовки; на самом же деле там жили дворцовые карлики.

В случае необходимости османы могли в рекордно короткий срок перебросить мост через реку во время паводка, питаться в походе горстью риса в день, проводить зиму в походных шатрах, а также с безошибочной точностью отличать нужные факты и цифры в огромном потоке донесений, данных переписей, учетных книг и инспекций. Когда османы встречали где-нибудь хороший закон, они просто прибавляли его ко всем прочим своим законам, так что начальник стражи на Хиосе получал жалованье, источником которого был налог на проституток, — точь-в-точь как его предшественник-генуэзец. Организаторские способности османов вкупе с практической жилкой сохранялись и в период упадка империи и, должно быть, были среди причин ее долгожительства. В 1775 году, когда посол султана собирался в путь к русскому двору, ему вручили письмо царице, написанное на особой бумаге и особыми чернилами. Соответствующий департамент дворца выдал ему шатер, подарки, съестные припасы, кухонную утварь, конскую упряжь и деньги на расходы, причем все до последней ложки и горшка было собрано в точном соответствии с набором, который брал с собой его предшественник, и за каждый предмет он выдал отдельную расписку.[41]

По всей империи строились красивые мосты, например горбатый мост с высокой аркой в Мостаре, разрушенный в 1993 году по той причине, что четыре сотни лет соединял мусульманскую и христианскую части города; или мост в Шкодере, что в Албании, для строительства которого понадобилось замуровать в его основании женщину, причем было оставлено окошко, сквозь которое она могла кормить своего младенца (в валашской версии легенды это был мост в Арте, и несчастной матери не оставили даже и окошка). Некоторые мосты имели военное назначение, как, например, мост через Дунай в Джурджу или восьмикилометровый деревянный мост через болота Савы в Осиеке, который поддерживала цепь деревянных башен, — это были южные ворота в Венгрию. Другие служили для нужд торговли, как мост в Буде или мост в Ваце, по которому перегоняли скот. Монастир славился своими бесчисленными мостами, на многих из которых стояли ряды лавок, образующих «обширный крытый рынок». Если бы Синан, величайший из всех османских архитекторов, никогда не строил мечетей, он остался бы в истории строителем мостов. Султан Сулейман, его покровитель, в 1563 году едва не утонул, охотясь в болотах вблизи берега Мраморного моря, после чего Синан перекинул по меньшей мере четыре моста между островками в опасном эстуарии Бююкчекмедже, причем каждый был достаточно широк, чтобы на нем могли разойтись два каравана. Порой на крутых склонах и неровной земле строили мосты, никуда не ведущие — просто чтобы выровнять площадку для строительства: например, часть дворца Топкапы, обращенная к Стамбулу, вся построена на мостах. Через многочисленные ущелья понтийского побережья перебирались по раскачивающимся канатным мостам и головокружительной высоты одноарочным конструкциям, которыми пользуются и по сей день. По всей империи то тут, то там попадались мостики без перил, стоящие на дорогах, по которым гуртовщики перегоняли стада, — их одинаковая подковообразная форма служила скромным напоминанием об имперском единстве и практичности.

Мост, который великий визирь Ибрагим в 1526 году перекинул через Саву за четыре дня, — притом что его инженеры сначала уверяли, что на это уйдет три месяца, — символизировал момент наивысшего расцвета империи. Затем Ибрагим построил в Буде понтонный мост через Дунай; в качестве якорей для него были взяты колокола с городских церквей. В том же веке этот мост разрушился в тот самый момент, когда по нему проезжал наместник Боснии, — это так развеселило австрийцев, что войны с не на шутку оскорбленной Портой удалось избежать только благодаря вовремя преподнесенным цветам. Наличие в империи столь непрочного моста, по всей видимости, предрекало ее неизбежный упадок; а потом пришло время, когда путнику, отправлявшемуся в соседний город по делам, могли сказать, что на дороге много мостов, поэтому лучше поискать другую. Османы не имели обыкновения обременять мир памятниками собственному величию, и именно поэтому, наверное, сегодня они кажутся такими далекими от нас, словно их империя существовала многие столетия назад на каком-то неведомом континенте. Когда Бесма-султан строила мечеть Валиде в Аксарае и ей не хватило денег на второй минарет, ее сын, султан, предложил ей закончить строительство на свои собственные средства, но она сказала: «Нет, одного минарета вполне достаточно, чтобы призывать правоверных на молитву, а второй будет лишь возвеличивать меня; бедным нужен источник». Тщетно будете вы искать обычные признаки империй — статуи полководцев, триумфальные арки и обелиски, или же роскошества, которыми баловали себя их создатели, — великолепные особняки или огромные загородные виллы, окруженные ухоженными парками. Дворцы вельмож неизменно бывали затеряны в кривых переулках, а на закате империи конак (резиденция) губернатора в любом балканском городе всегда представлял собой нечто вроде казармы с серыми от грязи стенами.[42] Слово конак обозначало не только резиденцию губернатора, но и любой обычный деревянный дом, а его изначальное значение — стоянка на караванном пути.

До чего же это была скромная империя, подумаете вы. И действительно, в том, как ее подданные обустраивали свою жизнь, была некая скромность, некий такт. Как бы великолепно ни выглядел османский город издалека, при ближайшем рассмотрении обыкновенно оказывалось, что он представляет собой настоящий кроличий садок из тесно прижатых друг к другу деревянных домиков, «построенных на голой земле», который повсюду — но особенно в Стамбуле — регулярно опустошали эпидемии и пожары.[43] «Если кого-нибудь спрашивают, сколько ему лет, — сообщал барон де Тотт, француз, возглавлявший в XVIII веке артиллерийскую школу в Стамбуле, — он обязательно ответит, что родился в год такого-то пожара, голода, бунта или мора». Теккерей, наблюдавший за месяц жизни в Пере пятнадцать крупных пожаров, сожалел, что ни один из них не оказался достаточно долгим для того, чтобы на его тушение прибыл собственной персоной сам султан.

Город был заметен издалека. Минареты Сараева, как говорили, можно было разглядеть из Босански-Нови, что на самом северо-западном краю Боснии, за сто с лишним километров. В Эгере, на севере Венгрии, одинокий карандаш минарета торчит над пыльной площадью; вокруг нет уже ни мечети, ни медресе, ни кухни, готовящей похлебку для неимущих, — однако всякий вам скажет, что до недавнего времени это был самый северный минарет в Европе. Маленькая изящная мечеть во Влёре, коварно превращенная в музей суеверий, выглядит очень одиноко среди рядов одинаковых многоэтажек сгинувшей социалистической утопии. В основанной османами Тиране мечеть султана Ахмеда украшает угол площади перед президентским дворцом, подобно маку, выросшему на стройплощадке. Изнутри ее купол разрисован видами Босфора; когда имам в кепке и твидовом пальто заводит вас, опасливо поглядывающего вниз, на крохотный балкончик минарета, он тихо шепчет призыв к молитве, просто чтобы показать вам, в чем состоят его обязанности.

Кто-то сказал, что османские мечети — неумелые копии собора, возведенного на тысячу лет раньше, во времена Юстиниана,[44] однако любовь к абстрактным узорам, принесенная османами в европейские владения империи, следовала древней традиции монотеизма, учениям строгих христианских сект, абстрактному исламу, цифрам и алфавитам, геометрии и алгебре, платоновским идеям, презрению к грубым иллюзиям вещественного мира. Ислам с восторгом воспринял и усвоил достижения древнегреческих геометров и математиков.

Структура османской мечети включала в себя купол и полукупола, поднимающиеся к небу: центральный купол парил над каскадами полукуполов, становящихся чем ниже, тем меньше и многочисленнее, напоминая струю фонтана, разлетающуюся на мелкие брызги. Карой Кош полагал, что прообразом силуэта мечети мог быть круглый шатер кочевников; один историк пошел еще дальше и заявил, что внутреннее помещение каждой мечети напоминает ему «бескрайние просторы и залитые солнцем пустыни Аравии».

Узор разноцветных витражей на окнах мечети, чередование темных и светлых камней на ее фасаде, перламутровые инкрустации и геометрический орнамент, вырезанный на огромных дверях, несли в себе то же стремление, которое заставляло османское войско искать следы прошлогоднего лагеря, чтобы установить шатры на прежних местах; вспомним анатолийские ковры, изразцы Изника, карты Пири Реиса[45] и устройство дворцовой жизни, вращающейся вокруг султана, как звезды вокруг Земли. Ближневосточная политическая мысль находилась под влиянием идеи о Круге Благоденствия:

Чтобы владеть страной, правитель должен иметь войско и верных людей;

Чтобы иметь войско, он должен распределять богатство;

Чтобы иметь богатство, ему нужны богатые подданные.

Богатство подданных растет только там, где чтут закон.

Если одно из этих условий не соблюдается, значит, не соблюдаются все четыре;

Если не соблюдаются все четыре, государство рушится.

Орнамент невесом, но в нем заключена сила. Имя Тамерлана переводится примерно как «человек из железа», но тимур, турецкое демир, — это не столько собственно железо как металл, сколько свойственная железу твердость, из-за которой его так трудно согнуть. Большинство каллиграфических надписей помимо значения, лежащего на поверхности, содержало другой, внутренний смысл, прочесть который могли лишь посвященные; и когда упоминавшийся выше историк сказал, что видит в каждой османской мечети отражение залитой солнцем бескрайней пустыни, он указал путь к пониманию внутренней сути этой империи эпохи расцвета и уловил ту легкость, в которой заключался ее гений. В самом сердце империи лежал орнамент — легкий, на грани превращения в ничто; волнистое арабское письмо, настолько абстрактное, что смысл становится излишним; мантра, повторяющаяся до бесконечности, очищающая сознание суфия и наполняющая его сознанием Бога.

Уильям Биддульф, английский торговый агент, живший в Смирне в XVII веке, однажды взял на себя труд взвесить местную питьевую воду и тут же обнаружил, почему она так хороша: по его словам, она была легче английской на четыре унции на каждый фунт. Христианские страны производили тяжелые шерстяные ткани — Османская империя подарила миру шелк, муслин и хлопок. Христианские страны жестко регулировали торговлю, проводимая ими с XVI века политика меркантилизма (поддержка экспорта и собственных купцов) превратила торговлю в таран для достижения богатства, — Османская империя свободно допускала в свои пределы товары со всего света.

Что касается обороны, то христианский мир напоминал броненосца: нагромождение крепостных башен, замки, закованные в броню рыцари, кольчуги, латы, булавы настолько тяжелые, что современному человеку не поднять их и двумя руками. Немецкий ландскнехт XVI века был увешан гирляндами патронташей и рогами с порохом и сгибался под тяжестью 180-сантиметрового мушкета. Янычары никогда не пользовались огнестрельным оружием, а сипахи попробовали (в Персии в 1556 году), и им оно не понравилось. Другие солдаты смеялись над их патронташами, рогами и шомполами и называли их конными аптекарями; мушкеты заедало, они разваливались на части, а когда из них все-таки удавалось выстрелить, красивый наряд сипахи пачкала копоть. Вскоре сипахи уже умоляли вернуть им луки и стрелы. Да, можно назвать их отсталыми и глупыми, но ведь они еще мальчишками несколько лет учились сгибать легкий лук задолго до того, как им разрешали применить его на деле, и в руках сипахи лук был куда более точным, удобным, легким и чистым оружием, чем первые ружья. Оценив мушкет по достоинству, сипахи потеряли к нему всякий интерес. Потом Запад улучшил огнестрельное оружие, но сипахи не обратили на это внимания.

Организация западной религии была громоздка и иерархична: христианские теологи сидели в кельях, монахи строили огромные монастыри; купола православных храмов могут показаться тяжеловесными и приземленными рядом с устремленными ввысь минаретами. На Востоке святые люди настолько отрешались от бренного мира, что могли годами сидеть на столпах или ходить по раскаленным углям. Эвлия Челеби пишет о суфии, который посетил великого визиря в его присутствии, причем попасть в эти покои он мог, лишь если бы прошел сквозь стену; леди Мэри Уортли Монтегю слышала об учителе, который вместе со всей своей семьей переселился на ветви дерева; а любимыми святыми людьми высших сановников империи всегда были вращающиеся дервиши ордена мевлеви, чьи представления лишали зрителей дара речи. «Скорость, с которой они кружатся, просто поразительна, — писал Чандлер, который наблюдал исполнение этого ритуала в афинской Башне ветров, — их длинные волосы не касаются плеч, но парят в воздухе, разлетаясь в стороны». После представления гостей угощали кофе и кальяном, а главный дервиш выглядел «так спокойно и безмятежно, словно он сам был всего лишь зрителем».

Огромный объем богатств империи и почти третья часть ее земель не подлежали налогообложению, будучи собственностью благотворительных фондов — вакфов. «Благотворительность, — сказал поэт Джами, — подобна мускусу, который можно найти, даже если он спрятан, ибо его выдает аромат благодарности».

Строительство мостов часто производилось в качестве богоугодного дела, а их ремонт оплачивался за счет пожертвований. На средства благотворительности, освященной одобрением религии, существовало множество общественных учреждений. Больной мог бесплатно лечиться в больнице при мечети, путешественник имел право бесплатно провести три ночи на постоялом дворе, получая пропитание. Сумасшедший, если только за ним не была закреплена роль деревенского дурачка, получал уход в приюте для душевнобольных. Когда антиквар Постэль, посланный Людовиком XIV искать на восточных базарах старинные манускрипты, попал в тяжелое положение, добросердечные янычары пригласили его питаться за их общим столом. Вплоть до XVII века западные путешественники часто отмечали полное отсутствие нищих; позже, когда они появились, они образовали собственный цех, дабы, подобно всем остальным, занять свое место в обществе. В XIX веке Элиот вспоминал безногого нищего, обитавшего в Тарабье на берегу Босфора: он приветствовал проходящих элегантным поклоном и «принимал подаяние, которое ему, благодаря его убедительным речам, всегда подавали в избытке, с достоинством вежливого сборщика налогов». Говорили, что он скопил немалое богатство. Осенью, когда дипломаты покинули Тарабью, он тоже уехал, взяв билет первого класса до Митилены, чтобы провести там зиму с одиннадцатью своими слепыми сестрами. Помимо всего прочего, для богатых людей пожертвования были хорошим способом оставить кое-какое наследство своим детям: каждый вельможа мог учредить какой-нибудь благотворительный фонд и назначить своих наследников его пожизненными распорядителями, получающими содержание из его прибылей.

В Болгарии были лавки, на доход с которых кормили бедняков в Медине. Доход с других лавок мог идти на ремонт окрестных мостов или уход за источниками с питьевой водой. Вдоль дороги в Эдирне было построено такое великое количество постоялых дворов, предлагающих путникам кров и стол, что султану пришлось запретить строить новые. Когда Мехмед II издал закон, уничтожающий большое количество вакфов, и одним махом конфисковал в казну двадцать тысяч деревень, это было воспринято так, как если бы сегодня какой-нибудь политик позволил себе запустить руку в пенсионный фонд. Меньше чем через год султан умер, и ходили слухи, что его отравили. После этого исламское гражданское общество пользовалось полной независимостью от превратностей политической жизни, и составляющие его братства, цеха, тайные общества, религиозные культы и торговые партнерства оплетали империю сетью взаимной помощи и поддержки. Очень многое было посвящено Всевышнему и приближению рая на Земле, ибо османы, как они полагали, жили накануне наступления золотого века.

Старинная восточная мудрость гласит: «Собака лает, а караван идет»; читая анналы империи, время от времени ощущаешь эту атмосферу ожидания. По Анатолии то и дело распространялось известие о приходе Махди, предвестника конца света, и толпы опьяненных восторгом крестьян устремлялись к столице, снося все на своем пути.[46] Тюремщик барона Братислава в Семибашенном замке однажды сообщил ему новость о взятии турками Рааба, которое он, тюремщик, воспринял как долгожданное падение всего христианского мира. Он даже посоветовал заключенным обратиться в ислам — все равно, мол, теперь им не остается ничего иного.

Османы были рождены для движения, и это делало их воинами, ибо на границах империи движение неминуемо означало войну. К смерти и неудачам они относились с фатализмом, подобно тому как безропотно принимали тяготы своего общественного положения. «Нет ничего необычного в том, что правители порой терпят поражения и становятся пленниками», — утешал Сулейман короля Франции, томящегося в итальянской темнице. Обычной реакцией османского паши на приказ о его собственной казни было не возмущение, а удивление, порой трагикомичное, за которым следовало смирение со своей участью. Однажды было сказано, что непрестанное движение турок на запад было вызвано не столько жаждой завоеваний, сколько стремлением осуществить свое предназначение. Султаны постоянно навещали границы своих владений, и вместе с ними весь цвет империи двигался то на запад, к Дунаю, то на восток, к Евфрату. Христианский мир, казалось, съеживается от одного лишь соседства османского государства. Именно Запад попытался в конце концов отгородиться от турок, возведя оборонительную линию Militargrenze[47] и учредив карантинные пункты, в которых любой путник, прибывший из империи, должен был провести двадцать суток или больше, и о которых в путеводителе Мюррея говорится: «Это настоящая тюрьма, в которой к тому же есть шанс заразиться чумой».

Османская тяга к движению страстно требовала удовлетворения. Капыкулу не мог ничего оставить своим сыновьям. Власть, подобно великолепному султанскому двору, не могла пребывать в покое, ее нельзя было сохранить про запас, как в семействах западных вельмож и во дворцах западных владык. Венецианцы понимали это: из года в год, пока их держава теряла свое реальное могущество, они изо всех сил боролись за сохранение во всех мельчайших подробностях церемониальных почестей, оказываемых ее послу во дворце, и снова и снова скрупулезно описывали в своих relazioni[48] весь долгий обмен пустыми словесами, в то время как леди Мэри Уортли Монтегю признавалась, что не может заставить себя писать о подобных вещах. Одежда паши рассказывала о своем хозяине все: от мест, где он побывал, до размера его свиты: для османского общества во главе угла стояло действие. При каждой встрече нужно было обмениваться подарками, и каждый должен был регулярно совершать намаз, дабы подтверждать свою веру.

«Турки, — писал Бусбек, — не имеют часов, чтобы измерять время, подобно тому как не ставят они и верстовых столбов, отмечающих расстояние». Никому не приходило в голову считать часы, вести учет дням или страшиться каких бы то ни было расстояний — ни солдату, выступающему в поход из Стамбула, ни пахарю, готовящемуся к бою со своими каменистыми склонами, ни паше, приступающему к своим ежедневным обязанностям. Человек жил, действовал и умирал — это было известно всем.

Разворачивающийся орнамент османских завоеваний был похож на истину, которую открывают, а не создают; и первые османы обращались со временем по-хозяйски, как свойственно кочевникам. День смерти был предначертан свыше, равно как и день победы. Они никогда не оглядывались назад и не просчитывали риски. Великан-янычар по имени Хасан первым прорвался на стены Константинополя, и пусть он был тут же зарублен греками, каждый предпринятый османами штурм рождал своих хасанов, сломя голову бросающихся в бреши, готовых пасть за веру и встретиться с положенными им на том свете райскими гуриями. В ту эпоху, когда турки еще не привечали хронистов с их датами, когда Баязид получил прозвище Молниеносный за стремительность своих походов, когда османы прорубали новые дороги сквозь горы, чтобы с ужасающей внезапностью обрушиться на врага, — «Проклятье! Что за армия!» — вскричал несчастный Узун-Хасан в 1461 году, глядя, как войска Мехмеда Завоевателя несутся вниз по склону, словно лава, чтобы в мгновение ока положить конец древней Трапезундской империи, — в ту эпоху время казалось плоским и безразмерным, словно степь, и располагающим к большой скорости. Иностранцы завидовали быстроте, с которой в империи вершится правосудие; турецкие всадники мчались, как ветер, до глубины души поразив одного путешественника XIX века, который полагал, что тридцать миль в день для человека, едущего верхом, весьма и весьма немало. «Здесь же, — рассказывал он, — 100 миль в день считается быстрой ездой, 150 — самой быстрой; преодолеть 600 миль за четыре с половиной дня или 1200 за десять — и впрямь подвиг, но не такой уж редкий».

Идея о том, что весь мир рано или поздно станет единым целым, была одной из основополагающих для европейской мысли как минимум до XVII века, однако мало у кого претензия на роль объединителя подкреплялась такой искренней убежденностью в своем предназначении и такими возможностями, как у Османской империи. Быть может, надпись XV века на стене мечети в Бурсе: «Властитель земель, простирающихся до горизонта, повелитель всего мира» — строго говоря, и является подделкой, но это подделка, сделанная в оптимистическую эпоху. Каждый новый султан, опоясанный мечом Османа (османская версия коронации), шептал на ухо аге янычар: «Встретимся у Красного яблока». Под Красным яблоком понимался любой блуждающий огонек, манивший воинов ислама: Константинополь, Рим, Вена. Баязид действительно намеревался завоевать Австрию, а затем прийти во Францию; он действительно собирался устроить конюшню в соборе Святого Петра. В моменты уныния венецианцы, которые знали турок лучше всех прочих христианских народов и могли подсчитать, что доходы султана превышают его расходы, приходили к убеждению в том, что османы, несомненно, добьются успеха в осуществлении своего эсхатологического проекта создания всемирной империи. Восторженные охи и ахи венецианцев по поводу Константинополя и его географического положения не были равнодушной похвалой путешественника или исключительно оценкой коммерсанта: их не оставляло подозрение, что пропаганда, распространявшаяся из этого города с момента его основания Константином в 376 году, была правдой, что Константинополю действительно природой и историей предназначено быть центром мира. Существовало поверье, что император возвестит второе пришествие; всем было известно также пророчество о том, что до наступления царствия Христова в мире должно смениться четыре империи. Как ни крути, все говорило о том, что османы и исламский мир имели на своей стороне значительное преимущество, и, как писал в 1573 году некто Барбето, сопротивление бесполезно.

Османы не применяли к себе мерило прогресса. Сама эта идея была богохульной; в изречениях Пророка любой мог прочитать, что «всякое нововведение есть ошибка, а каждая ошибка ведет в адское пламя». Время шло по кругу, а не по прямой. Во время набега на Подолию в 1684 году Эвлия Челеби обнаружил, что грабит тот же самый дом, что грабил годом ранее; а когда он открыл шкаф в спальне, то ничуть не удивился, увидев там свой маленький топорик, который тогда обронил.[49] Среди горцев Албании и Кавказа обычай кровной мести был укоренен не меньше, чем на Сардинии. Оскорбление всегда оставалось таким же свежим, как в день, когда оно было нанесено; месть переходила по наследству — честь могла быть восстановлена метким выстрелом и через сорок — шестьдесят, а то и через все сто лет. Когда Эдит Дурхем путешествовала по Албании в начале XX века, здешние суровые и независимые люди неизменно обходились с ней с непринужденной вежливостью, ибо самый страхолюдный арнаут был джентльменом. (Некоторые женщины, похоже, тоже были джентльменами: они одевались как мужчины, пахали землю и могли постоять за себя с оружием в руках.) Выяснилось, что они живут как птицы, засыпающие на закате и просыпающиеся с восходом солнца. Ни один албанец не соглашался признать, что летние ночи короче любых других. У них, как у всех, в сутках было двадцать четыре часа, но они были убеждены, что двенадцать из них всегда занимает день, а другие двенадцать — ночь. Эдит Дурхем зевала и клевала носом, сидя в кресле и ожидая, когда с наступлением темноты ей позволят лечь спать; на заре ее хозяева просыпались бодрые и отдохнувшие, сообщая друг другу, что славно выспались.

Дю Френ, молодой гугенот, в 1623 году побывавший в Стамбуле в составе посольской свиты, утверждал, что во всей Османской империи есть одни-единственные часы, установленные в общественном месте: они находились в Скопье и отбивали каждый час, что можно было счесть своего рода чудом, поскольку вообще-то колокольный звон и установка часов в общественных местах были запрещены. Великий визирь Ибрагим гордо носил прозвище Сокрушитель Колоколов Неверных, поскольку использовал в качестве якорей для своего понтонного моста через Дунай колокола, снятые со звонниц Буды. Одному европейцу, побывавшему в империи в XVI веке, чрезвычайно докучала манера янычар из его эскорта будить его за несколько часов до того, как отправиться в путь, пока он не понял, что все дело в том, что они просто не умеют точно определять время. Тогда он показал им свои часы и попросил спокойно отдыхать. Сначала им непросто было выполнять его просьбу, и по утрам они спали вполглаза. Однако через несколько дней они начали доверять европейскому гостю и пришли к общему мнению, что часы — замечательная штука, позволяющая хорошенько выспаться.[50] Когда Бусбек хвалил турок за их всегдашнюю поразительную готовность заимствовать чужие полезные изобретения, он отметил, что это не распространяется на часы и книгопечатание, поскольку оба эти новшества, как он полагал, бросают вызов власти мулл.

Сулейман правил сорок семь лет, и тридцать из них он провел в походах, неутомимо и решительно переходя от одной задачи к другой: Египет, Родос, Белград, Венгрия, Тебриз, Багдад, Вена… «Как? Сулейман еще здесь? Какая скука!» — писал поэт христианского происхождения Яга-Бег, ступая по весьма тонкому льду. Солдаты Сулеймана тоже устали от своего предводителя в последние годы его жизни. Во время персидской кампании 1553 года в войсках шептались, что султан слишком стар для военных походов — ему было пятьдесят девять. Солдаты хотели, чтобы султаном стал его старший сын. Сулейман пригласил Мустафу в свой шатер и приказал удушить его.

Однако в непролазной балканской грязи и раскаленных пустынях Персии время начало прибирать к рукам власть над империей Сулеймана. Походы в эти края просто не могли закончиться до того, как солдаты начинали ворчать, что не успеют вернуться домой к сбору урожая. Год за годом султан выступал из Эдирне или Бурсы во главе армии большей, чем собиралась когда-либо прежде; пышность и великолепие скрывали первые признаки упадка, и все правление Сулеймана было непрерывной чередой сомнительных побед.

Последняя кампания Сулеймана оказалась не более чем грандиозным набегом на удерживаемую Австрией территорию, поскольку противник, как всегда, избегал встречи с ним. Османская армия провела девяносто семь дней в походе, после чего осадила Сигетвар. 7 сентября 1566 года, в разгар осады, Сулейман умер в своем походном шатре, разбитом на венгерской грязи. Великий визирь скрыл его смерть от армии и довел осаду до успешного завершения. Тело султана было набальзамировано, одето и усажено в паланкин, в котором и ехало, пока армия не дошла почти до самого Стамбула. Тем временем к единственному уцелевшему сыну Сулеймана Селиму были отправлены гонцы.

Поэт Бакы, друг султана, состоявший с ним в переписке, скорбел:

Хранитель сокровищ времени уже обратил свое внимание и на саму Османскую империю. Три великие средиземноморские державы — империя, Венеция и Испания — вскоре погрузились в глубокий и длительный упадок, и все Средиземноморье оказалось охвачено бессилием.

В 1570 году великий визирь Сулеймана, Мехмед Соколлу, взял Кипр для никчемного Селима II, который умер четыре года спустя. Сам Соколлу считал это предприятие ненужным, поскольку был убежден, что империя устала, нуждается в отдыхе и должна вести себя осторожно; однако нападение на принадлежавший венецианцам Кипр было ценой, которую он заплатил, чтобы остаться у власти. Для империи это оказалось поворотным моментом.

Не было ничего удивительного в том, что турки обратились к Кипру: захватив его, они окончательно установили контроль над Восточным Средиземноморьем и очистили несколько пиратских логовищ. Греки-киприоты, как это часто бывало на греческих островах, приветствовали завоевателей. При осаде Фамагусты погибло 50 тысяч турок — однако османские военачальники никогда не обращали особого внимания на потери. Венецианский комендант Брагадино, который в конце концов сдался на условиях сохранения всех воинских почестей и безопасной эвакуации гарнизона, был предательски схвачен, чудовищно изувечен, а затем с него живого сняли кожу; когда турецкий флот с триумфом вернулся в Константинополь, его набитое соломой чучело висело на рее. Это было деяние отвратительное, но не беспрецедентное, и не одни лишь турки позволяли себе подобное.

Что отличало эту османскую агрессию от предыдущих предприятий подобного рода, так это реакция Европы. Нападение на Кипр было повсеместно воспринято как форменное беззаконие, как будто турецкие завоевания теперь были не чем-то само собой разумеющимся и ожидаемым, а возмутительным нарушением мирового порядка. Причина нападения, сочли европейские державы, заслуживала решительного осуждения: прихоть алкоголика, науськанного подстрекателем-евреем. Султан Селим по прозвищу Пьяница испытывал сильную любовь к кипрскому вину; его собутыльник Иосиф Наси, беженец из Испании, ставший придворным банкиром и, как герцог Наксоса, первым евреем, возведенным в дворянское достоинство, питал надежду превратить Кипр в убежище для бегущих из Европы соплеменников, — однако Селима он убеждал в том, что ему нужно завладеть источником чудесного нектара. Во дворце начала крепнуть новая сила. Результатом брака Сулеймана и Роксоланы стал переезд гарема из Старого дворца в Топкапы, где он неизбежно начал обретать все большее влияние, что в конце концов закончилось периодом так называемого «Женского султаната», продолжавшимся вплоть до пятидесятых годов XVII века и привнесшим в политическую жизнь империи множество разнообразных подводных течений. Затею дона Иосифа поддерживала еврейка по рождению Нурбану-султан, мать будущего Мурада III, а противостояла ей жена Мурада, венецианка Сафийе.

Кипр пал, и Пьяница получил свое беспошлинное вино. Однако на Западе пришли в движение новые силы. Падение Кипра повлекло за собой образование Священной лиги, направленной против турок. Испания, Венеция, Мальтийский орден и несколько итальянских государств во главе с Римом выставили соединенный флот под командованием дона Хуана Австрийского, внебрачного сына Карла V. 7 октября 1571 года он застал османский флот в заливе Лепанто и пошел в атаку.

На 1591–1592 годы выпадало тысячелетие Хиджры, исламский миллениум. На крайнем западе империи благоразумные семьи пересекали границу и сообщали венецианцам, что османским государством овладело ожидание надвигающегося конца света. Но конец света не наступил, Махди не пришел, и османы внезапно почувствовали тяжелую усталость, словно многовековое ожидание чуда сменилось куда более реалистическим и тревожным ощущением бега времени, которое охватывает человека, приближающегося к сорока.

В последнее десятилетие XVI века вспыхнула война сразу на двух фронтах — ситуация, которой прежние правители всегда благоразумно избегали. Так называемая Долгая война с Австрией затянулась до 1606 года. Одновременно на востоке шла двадцатилетняя война с Персией: раз за разом войска прокатывались по Азербайджану и Кавказу то в одну сторону, то в другую. Пышным цветом цвела идеологическая пропаганда; о небывалом ожесточении противников можно судить хотя бы по так называемой «битве факелов», когда две армии сражались будто бы в нескончаемом сне — всю ночь, и весь день, и следующую ночь. Восстание, поднятое Михаем Храбрым, стремившимся объединить под своей властью Молдавию и Валахию, было пресечено не османскими войсками, а наемными убийцами, подосланными Габсбургами, которым не нравилось укрепление власти Михая. Растущая отсталость кавалерии, бегство крестьян с земли, коллапс системы учета налогоплательщиков, постоянная нехватка денег, неожиданная и непостижимая инфляция, вызванная появлением дешевого американского серебра, и скромные способности преемников Сулеймана — все это рождало ощущение, что поступь империи начинает замедляться.

Это чувствовал Хаджи Халифа (1608–1657), полагавший, что войны губительны для империй, достигших преклонного возраста. Это заметили венецианцы — они всегда все замечали. Посол Лоренцо Бернардо посетил Константинополь в 1593 году, и то, что он увидел, побудило его написать, что все на этом свете проходит через этапы юности, зрелости и упадка. Бусбеку в 1543 году не разрешили выехать из Константинополя, когда там свирепствовала чума; Бернардо же заметил, что стамбульцы теперь сами стараются убежать от эпидемии, и даже великий муфтий покинул город во время чумы, позабыв о былой вере в то, что судьба человека написана у него на лбу.

Фатализм немало способствовал отваге турецких солдат; усвоив преподанный чумой урок, они сделали схожие выводы относительно сражений и стали всеми силами избегать войн. Бернардо почувствовал атмосферу всеобщего цинизма: «Я знал многих вероотступников, которые не имеют никаких религиозных убеждений и говорят, что религии придумали люди для своих политических целей». Поскольку теперь все, начиная с султана, предпочитали сидеть дома, османы, с некоторой недоверчивостью сообщает Бернардо, стали интересоваться хорошей мебелью, пищей и даже вином. Капыкулу стали изнежены; паша больше не довольствовался «хлебом и рисом, ковром и подушкой», прошли те времена, когда его статус определялся «исключительно тем, сколько он имеет рабов и лошадей, которых может поставить на службу своему повелителю».

Неизбежным результатом этого, предсказывал Бернардо, будет своеволие вельмож и утрата единства, тем более что «теперь высокие сановники не имеют иных занятий, кроме как грызться между собой». Бернардо обратил внимание на то, что теперь они стали брать жен из правящей династии, что расширяло возможности для интриг. Наблюдая такие примеры, войска все чаще выходили из повиновения. Во время одной из персидских кампаний янычары обрушили шатер командующего Осман-паши ему на голову. Сипахи восстали в Стамбуле и потребовали выдать им головы двух сановников, «и ни денежные подачки, ни приказы султана не могли заставить их успокоиться, пока не вышло так, как они хотели. Получив головы, они в ожесточении стали пинать их, испуская вселяющие ужас крики».

Главной причиной всего этого, по мнению венецианца, была праздность султана. Прежде каждый султан старался превзойти свершения своих предков, и единственной территорией, которую османы когда-либо кому-либо уступили, была Кефалония, захваченная венецианцами в 1500 году. Когда султан отправлялся в поход, его подданные стремились совершить великие подвиги, чтобы снискать его одобрение. Однако Селим, отец нынешнего султана Мурада III, предпочитал войне вино. «Упадок империи, — пишет Бернардо, — по всей видимости, уже начался. Представляется вполне вероятным, что ни один султан более не отправится в поход собственной персоной. Ведение войн будет препоручено его рабам, отчего дела империи неминуемо пойдут под гору».

В начале XVII века власть стала очень скользкой материей. В условиях прекращения постоянных войн паши оказались в сложном положении: получить рабочее место становилось все труднее. Государство предписывало наместникам провинций набирать отряды ополченцев, чтобы поддерживать порядок в это неспокойное время; однако у наместников появлялось искушение использовать эти отряды для того, чтобы иметь возможность свысока смотреть на это самое правительство, причем деньги на содержание войска они получали, самовольно повышая местные налоги. Порта закрывала на это глаза, поскольку иначе могла попросту остаться без армии. Побуждаемое, с одной стороны, необходимостью содержать новый род войск — профессиональных мушкетеров, а с другой — растущей инфляцией, правительство было вынуждено усиливать налоговый гнет, от чего страдало в первую очередь крестьянство.

В 1651 году Ипшир Мустафа-паша, наместник Алеппо, получил предложение занять пост великого визиря. В ответ он уведомил Порту, что пока не может покинуть Алеппо из-за необходимости подавить охватившие провинцию мятежи. «Я собрал войско из сорока тысяч мушкетеров, — сообщал он, — и готов явиться с ними в Стамбул, дабы простереться ниц перед порогом Повелителя Вселенной». Порог Повелителя Вселенной не был уверен, что это именно то, чего ему хотелось бы; Ипшир Мустафа-паша медлил, не имея особого желания менять свое полунезависимое положение на превратности дворцовой жизни и испытывая некоторое подозрение относительно истинных мотивов его приглашения в столицу. Когда он наконец приехал, чтобы обговорить условия своего назначения и выяснить обстановку в городе, он привел с собой «армию закаленных в боях воинов из арабских, тюркских и курдских земель, шедших в полном вооружении, каждый — ходячий арсенал: они были облачены в кольчуги, латы и шлемы с кольчужными воротниками, и у каждого в руках и на поясе было по пять-шесть двуствольных мушкетов с двойным фитилем. Похожие на саламандр в огненной печи Нимрода, они шли сомкнутым строем, держа оружие наготове, словно собирались вступить в бой. Стамбульские войска дрожали от страха, как осенние листья».

Биографии большинства пашей XVII века — мрачные истории. Капыкулу, как и вообще всех и вся, стало теперь намного больше, чем нужно: с 1640 по 1656 год количество должностных лиц, получающих денежное содержание, подскочило с шестидесяти до ста тысяч. Один паша по имени Омер провел два года, ожидая должности и содержа приличествующую его званию свиту на деньги, которые брал в долг у своей сестры. За это время ему дважды предлагали должности, но оба раза оказывалось, что занимающие их паши не собираются их покидать. Из-за войны, в которой он обязан был участвовать вместе со своей свитой, Омер окончательно погряз в долгах. Он отчаянно нуждался в должности, которая позволила бы возместить все его убытки, — но в очередной раз вышло так, что паша, которого он должен был сменить, не имел никакого желания уступать свой пост. Дело дошло до вооруженного столкновения, в котором Омер погиб. Победитель принес Порте извинения, выразил сожаление по поводу этого неприятного происшествия — и остался при своей должности. Такие, как он, удачливые победители богатели, получая многочисленные подарки и прибирая к рукам любые источники дохода, какие только можно было придумать, отпихивая от кормушки чиновников, стоящих на низших ступенях административной лестницы. «Никто не может позволить себе жить, как прежде, на широкую ногу», — сокрушался один современник.

Виной тому во многом была инфляция. Впервые она дала о себе знать в 1584 году, а вызвана была притоком американского серебра, которое первыми привезли в Восточное Средиземноморье генуэзцы. В 1580 году испано-американское серебро обесценило деньги в Генуе, а вскоре после того — в Рагузе. Для Османской империи последствия были особенно губительны, поскольку именно лунный металл серебро, а не золото, был здесь стандартной мерой стоимости. Из-за этого османское золото оказалось смехотворно дешевым, и в Золотой Рог устремилось множество иностранных судов, ввозивших дешевые серебряные реалы и вывозивших купленное на них золото.

Во времена Сулеймана жалованье солдатам выдавалось по весу, так что никого не волновало, целые монеты или обрезанные, легкие или тяжелые. Что еще более удивительно, солдаты, как пишет Бусбек, «получали свои деньги не в тот день, когда было положено, а накануне». В последнее десятилетие XVI века начались задержки с выплатой жалованья — и не только солдатам, но и многочисленным чиновникам, дворцовым слугам и провинциальной бюрократии. Усиливалась коррупция, привычка требовать деньги за любую услугу укоренялась все глубже. Большую часть XVI века акче, османская серебряная монета, был весьма стабильной валютой: в 1507 году один золотой дукат можно было купить за 58 акче, в 1589-м — за 62. Однако в 1600 году за золотой нужно было выложить уже 280 «кабацких монет», как называли акче. К тому времени финансовая основа, позволяющая строить долгосрочные планы, равно как и уверенность в том, что по мере роста территории империя будет с каждым днем становиться богаче, были безнадежно подорваны, и безмятежный саморегулирующийся механизм османской жизни со всеми его искусными переплетениями и взаимосвязями, пружинками и шестеренками, которые обеспечивали движение империи в едином направлении, пошел вразнос. Акче, как пишет современный турецкий историк, «стали легкими, как листья миндального дерева, и ничего не стоящими, как капли росы».

Денежная инфляция повлекла за собой инфляцию другого рода. Все больше и больше людей стремились попасть на государственную службу: жалованье, конечно, могло быть и небольшим, зато за каждое решение можно было взимать плату с заинтересованных лиц. Венецианский посол всегда имел под рукой список взяток, которые раздавал во дворце, и перечень подарков, которые, возможно, понадобится вручить в будущем. Из этих записей можно узнать, что главный драгоман, то есть переводчик, получил пятьдесят шесть халатов, холодильный сундук, серебряный сервиз, три стеклянных шкафчика, пятьдесят кусков стекла, оконное стекло на двадцать окон, двенадцать замков, четырех канареек, фрукты, овощи, сыр из Пьяченцы, шоколад, карамель и разные прочие предметы.

Такое впечатление, что османские сановники тоже заглядывали в этот список, поскольку они были замечательно осведомлены о том, сколько стоят их услуги, и без всякой опаски проявляли недовольство, если подарок оказывался не того цвета, или не по росту, или, что хуже всего, менее ценным, чем в прошлый раз. Когда реис-эфенди (своего рода министр иностранных дел) посетовал, что ему никогда не случалось носить тонкий золотой плащ из тех, что делают в Венеции, и о которых он столько слышал, желанную вещь преподнесли ему в тот же день. Венецианцы злились, что расходы все время растут, и, будучи в душе неисправимыми бухгалтерами, сокрушались, что цена не соответствует качеству. «В Константинополе, — писал один посол, — приходится проявлять почтение и внимание ко всем кому ни попадя, поскольку колесо фортуны крутится непрестанно, повинуясь прихотям Сеньора, который то возвышает кого-нибудь из своих подданных, то низвергает их».

Подобные пертурбации были выгодны для торговцев должностями, главные из которых в тот период проживали в гареме, и самым главным был ага черных евнухов. Церемониальный порядок империи, некогда стройный, как гармония небесных сфер, стал сбоить и спотыкаться. Прежде султаны правили по семь, одиннадцать, двадцать лет, а теперь в среднем задерживались на троне лет на пять-шесть. Господари Молдавии и Валахии сменяли друг друга каждый год, тогда как раньше — раз в три года.

В кошмарный период между 1644 и 1656 годом, ставший апогеем «женского султаната», сменилось восемнадцать великих визирей (четверо были казнены, одиннадцать смещены, двое сами подали в отставку и один умер естественной смертью), двенадцать великих муфтиев и восемнадцать капудан-пашей. Старый обычай содержать свиту, соответствующую рангу вельможи, только усиливал неразбериху, поскольку каждому сановнику нужно было подыскать места для целого косяка мелкой рыбешки; поскольку срок, проведенный ими на той или иной должности, обещал быть непродолжительным, они стремились любыми средствами взобраться повыше.[55]

Османы, чего раньше за ними никогда не водилось, научились смотреть на часы, завороженные неумолимым бегом времени. Местные технологии не пошли дальше клепсидры, однако часы, привозимые из Европы, околдовали своими роковыми чарами все слои османского общества. Ходили слухи, что тот самый великий муфтий, который первым сбежал от чумы и судьбы, «находит величайшее удовольствие в часах, коих, как говорят, у него не меньше тысячи». Знающие послы европейских стран везли богато украшенные часы — позолоченные, золотые, полированные, и всегда с какими-нибудь занятными движущимися фигурами вроде играющих марш горнистов или рычащих львов. Век спустя князь Ипсиланти, представитель фанариотской аристократии, претендовавший на родство по женской линии с византийскими императорами, загромоздил свою гостиную двумя сотнями часов, из которых восемьдесят были напольными; посетители-европейцы немного нервно посмеивались про себя, когда попадали туда. Один посол, направлявшийся в 1599 году со своей свитой в Стамбул, вынужден был задержаться на день, поскольку сопровождавший его ювелир был срочно вызван в Ниш — требовалось, чтобы он починил «часы в форме турецкого тюрбана, на котором стояла поводящая глазами из стороны в сторону серна, ударявшая копытом и открывавшая рот, когда часы били, а под ней ползали позолоченные змеи и скорпионы». Это был подарок, накануне преподнесенный послом бейлербею Греции. Паша сломал часы, сильно перекрутив завод, словно хотел выжать из них побольше времени.

Конец XVI века прошел под знаком Долгой войны с Австрией. Армии, становому хребту всего османского государства, тоже не хватало времени. Прошли те дни, когда османская конница, преодолев горные перевалы и пронесшись по равнинам Юго-Восточной Европы, могла одним ударом разбить противостоящих ей рыцарей. Нерегулярные отряды конников еще могли сеять опустошение в дальних землях и захватывать пленных, и татарская Орда по-прежнему совершала свои ужасные набеги: с невероятной скоростью преодолевала огромные расстояния, незаметно углубляясь на вражескую территорию, и затем внезапно разворачивалась, чтобы грабить, жечь и убивать на обратном пути. Однако османской армии как единому целому едва удавалось добраться до границы до наступления осенней распутицы. Противники отступали в свои крепости, и для того, чтобы продвинуться вперед, их приходилось одну за другой осаждать и вступать в бой с суровыми мушкетерами, прекрасно вооруженными мастерами своего дела.

Война превратилась в скучное и утомительное занятие. Противостояние с Австрией зашло в тупик — казалось, Долгую войну никто никогда не сможет выиграть. Год за годом войска маршировали из одного конца Венгрии в другой, проводили наступления и контрнаступления, устраивали осады и совершали вылазки. В конце концов силы противников были полностью истощены, и Долгая война закончилась поспешным миром, заключенным в 1606 году прямо на поле неподалеку от пограничной деревни Житваторок. Стороны остались примерно с тем же, чем владели до начала войны.

Но перемена все-таки была, и очень важная. Традиционно османы имели дело с послами европейских стран в Стамбуле, куда те являлись просителями, которым султан даровал мир как милость и обычно в обмен на выплату дани. На этот раз, измотанные Долгой войной, они потеряли бдительность и признали Австрийского императора равным. Появление в договоре титула императора вкупе с выдвинутыми им требованиями было равнозначно признанию поражения. От идеала всемирного государства пришлось отказаться, ведь в этом мире, так уж он устроен, существует не один правитель, а несколько. С этим удручающим признанием империя словно навсегда потеряла свою уникальность и скромно заняла место, отведенное ей в представлении европейской дипломатии.

Армия росла с каждым годом. У Мехмеда Завоевателя было десять тысяч сипахи, у Сулеймана в начале его правления — тридцать тысяч. Численность янычар увеличилась с пяти до двадцати пяти тысяч. У государства, ведущего войны на столь далеких границах, не было такой большой, как прежде, нужды в кавалерии. Ей нужны были пехотинцы, саперы и артиллеристы, проходящие обучение в казармах, а не разбросанные по всей империи, как сипахи. Вместо того чтобы раздавать воинам тимары и следить за их справедливым распределением, казначейству нужно было изыскивать средства на выплату жалованья солдатам, которые по полгода проводили в казармах. В 1595 году жалованье получали 48 тысяч солдат; в 1652-м — 85 тысяч, почти вдвое больше.

Растущие расходы на армию были тяжелым бременем для финансов империи, учитывая, что постоянные военные кампании приносили все меньше выгоды. Империя не захватывала новых тимаров для сипахи, не находила новых источников средств для жалованья янычарам. Бухгалтерская система казначейства складывалась в те времена, когда османы считали выше своего достоинства считать часы. Жалованье традиционно платили в соответствии с лунным календарем, в котором насчитывается 354 дня. Однако налоги, в основном взимавшиеся с крестьян, получавших доходы от продажи урожая, были привязаны к временам года, то есть к солнечному календарю. Таким образом, ежегодно образовывался дефицит в одиннадцать дней — иными словами, каждые тридцать два года государству приходилось выплачивать каждому служащему и солдату тридцать три ежегодных жалованья. Некоторые историки называют это главной причиной роста внутренней напряженности в империи: чтобы покрыть дефицит, правительству приходилось вводить дополнительные временные налоги и сборы, многие из которых затем становились постоянными, увеличивая лежащее на народе бремя.

Самым простым способом восполнить нехватку наличности было использование тимаров в качестве источника денег, а не людей; однако разрушение устоявшейся системы повлекло за собой катастрофические социальные последствия, положив начало порочному кругу недовольства. Многие тимариоты, раздраженные и неуверенные в завтрашнем дне, теперь воспринимали государство не как благодетеля, альфу и омегу своей жизни, а как врага. Не имея возможности продвинуться по службе и обеспечить достойное будущее своим детям, они перебирались в города или выходили на большую дорогу. Процветал разбой, ибо людям, которые прежде могли достичь славы и богатства, сражаясь на границах, теперь некуда было податься. В начале XVII века вся Анатолия была охвачена мятежами, известными под общим названием «восстания джелали».

Однако сипахи крайне редко объединялись с янычарами, которые переживали трудности другого рода. Они презирали кавалеристов, которых Райкот называл «дворянством Османской империи». Янычары гордились своим статусом регулярного войска султана. Все их полки с самого начала находились на самообеспечении, что упрощало жизнь во время похода: в каждом были свои повара, пекари, портные, муллы, изготовители шатров и так далее. В свободное от войны время они выполняли важные общественные функции — тушили пожары, патрулировали улицы и расследовали преступления: для этой цели существовало два подразделения сыщиков, славившихся высоким процентом раскрываемости и особенно искусных в поиске украденных товаров — благодаря не столь афишируемым связям в цехе воров. В качестве наказания янычар били по ягодицам, чтобы сберечь ноги для походов, в то время как конников-сипахи лупили палками по пяткам. Янычары глумились над кавалеристами и часто винили их в трусости, однако над ними самими тоже частенько смеялись, утверждая, что у янычар очень хорошее зрение и очень сильные ноги: чтобы в бою вовремя заметить, что кавалерия готова дрогнуть, и самим пуститься наутек.

Еще в 1523 году янычары попросили разрешить им жениться. В конце века, когда инфляция обесценила жалованье, обремененные семьями янычары начали применять свои ремесленные навыки в гражданской сфере. Их командиры стали зачислять на службу несуществующих солдат, чтобы увеличить платежную ведомость, и продавать места в полках торговцам и ремесленникам, столкнувшимся с конкуренцией со стороны янычар. На бумаге янычар становилось все больше, но в качестве войска от них было все меньше и меньше толку. Гордый воин-янычар былых дней, закаленный в бесчисленных боях с неверными, уступил место янычару-ремесленнику, который заботился о своей семье и лавке и молился о том, чтобы никогда в жизни не попасть на поле боя, однако при этом обладал всеми привилегиями, заслуженными его предшественниками.

Государству были нужны войска, вооруженные ружьями и обходящиеся как можно дешевле. Когда начиналась война, власти поспешно призывали на службу крестьян-мусульман, с готовностью покидающих бедствующие анатолийские деревни, а по окончании военных действий распускали их с оружием в руках, чтобы они сами о себе позаботились, занявшись разбоем или нанявшись в отряды наместников провинций.

Янычары тем временем вовсю пользовались своими древними привилегиями. Судить их мог только янычарский суд, а военные власти всегда снисходительно относились к развлечениям подчиненных. Когда война перестала приносить доходы, янычары начали изыскивать источники обогащения дома — как законные, так и не совсем. Они приобрели дурную славу поджигателей. Стамбул был деревянным городом, всегда готовым загореться, и янычары пользовались этим для вымогательства. Горожане платили им за то, чтобы они не сжигали их дома и лавки, иначе потом приходилось платить за тушение. Когда янычары намечали к сносу какой-нибудь квартал, чтобы создать защитную полосу, жители квартала платили им, чтобы они устраивали защитную полосу где-нибудь в другом месте. Венцом всей этой бурной деятельности было мародерство на пепелище. Для янычар пожары в городе были нескончаемым повторением взятия Константинополя.

Янычары хорошо чуяли выгоду, но с трудом представляли себе сколько-нибудь отдаленные последствия своих действий. Вовсе не все из них были фиглярами и трусами, некоторые даже сочиняли утонченные стихотворения, однако их жадность часто доходила до мелочности (взять хотя бы «зубной сбор», который они взимали за поедание украденной еды), а их грандиозные мятежи были так же жестоки и, в конечном счете, бессмысленны, как любой крестьянский бунт. Их сиюминутные требования неизменно выполнялись, и немало пашей, поцеловав подол султанского халата, отправлялись на встречу с жаждущей крови толпой. Однако бунтовщики были всего лишь орудием дворцовых интриг, и когда восстание стихало, его главари неизменно кончали свою жизнь в водах ночного Босфора. Постепенно янычары стали испытывать по отношению к султану, своему отцу, не более чем льстивую, сентиментальную и своекорыстную привязанность. Подобные отношения часто плохо кончаются. Конечно, янычары умилялись, когда султан приказывал расплавить столовое серебро во дворце, чтобы выдать им деньги по случаю своего вступления на трон, и называли его славным парнем — но горе тому султану, который этих денег не выдал бы. Неудивительно, что период с 1623 по 1656 год был назван «султанатом аг» (ага — командир корпуса янычар).

Никто не понимал, что расширение границ прекратилось навсегда, что расширение империи достигло своего географического предела: османская армия продолжала время от времени одерживать победы, и почему бы не ожидать новых побед и завоеваний в будущем? Однако творящийся в государстве хаос требовал объяснения. Самое распространенное мнение гласило, что люди измельчали. Мы полагаем, что наши предки были меньше нас, но в XVII веке люди больше доверяли своим собственным глазам: Пьетро делла Валле, основываясь на размерах увиденных им в Египте саркофагов, пришел к выводу, что пирамиды возвела раса великанов. Люди глубокомысленно качали головами и соглашались, что никто уже не может натянуть лук так, как это делали в старину, или ссылались на установленные на константинопольском Ипподроме стелы, отмечающие невероятные рекорды метателей копья.

Точка зрения улемы заключалась в том, что все дело в порче нравов. Взгляните только на рынки и базары, говорили они, и сразу станет ясно, что люди стали куда менее порядочными и честными, чем во времена Пророка, когда никому не приходило в голову регулировать цены с помощью закона, и если духовные власти начали это делать сейчас, то только потому, что с горечью увидели, до какого нравственного падения дошли люди. Куда ни посмотришь, все поступают дурно. Крестьяне из кожи вон лезут, чтобы попасть в армию, отчего размывается прежде столь четкая граница между воинами и райей.[56] Султаны желают лишь, чтобы их оставили в покое, и проводят время, развлекаясь с женщинами или охотясь, тогда как в прошлом во главе армий, одерживавших великие победы, всегда стояли их предки. Янычары стали непокорны. Цены слишком высоки. Столицу заполонили толпы бездельников, вроде тех французских солдат на службе Габсбургов, которые дезертировали в Венгрии в 1599 году и потом доставили властям столько хлопот в Константинополе; их посадили на корабли и отправили воевать с врагами на Черном море, однако некоторые все же вернулись, и тогда их пришлось передать французскому послу. Во дворце обретается слишком много евреев. Слишком много пашей цепляется за свои должности в обход закона. И вообще, любой состоящий на государственной службе человек может указать на некую персону или клику, которые ставят свои интересы выше интересов государства, дают султану плохие советы и берут возмутительно огромные взятки. Даже сам Мехмед Соколлу был повинен в безудержном непотизме (что, возможно, не так уж плохо, если вспомнить, что его предшественник Рустем получил прозвище Вошь за то, что убил собственного отца).[57] Поскольку османы были привычны к победам, каждое поражение на поле боя или невыгодный договор вызывали обвинения в некомпетентности или измене.

Указать точную причину нестроений было непросто, так что люди могли лишь горевать по былым временам, когда райя не бралась за оружие и все были покорны закону и воле султана. «Каждый поступал так, как ему угодно, — сокрушался престарелый историк Селяники. — Когда гнет и беззаконие усилились, люди устремились в Стамбул. Старый порядок и согласие нарушились».

Прежде общей тенденцией в империи было стремление всех ее элементов собраться воедино; теперь же властвовала тенденция противоположная. В 1651 году валиде Кёсем, мать двух султанов и величайшая мастерица дворцовых интриг, прежде всегда выходившая победительницей из схваток с врагами, наконец выпустила власть из рук. После долгих поисков Кёсем обнаружили в ее личных покоях, где она пряталась под грудой одеял.

Подвергшись нападению разъяренных молодых людей, жадных до богатств, она в мгновение ока лишилась всех своих одежд; ее меха были разорваны на мелкие куски, с нее сорвали все кольца, браслеты, подвязки и прочие вещи, так что она осталась совершенно нагой. Ухватив за ноги, ее потащили к воротам гарема… Там вышеупомянутый Доганджи сел королеве на спину и схватил ее голову, меж тем как остальные затягивали шнурок. Королева, хотя и была восьмидесяти с лишним лет и без зубов, да к тому же лишилась сознания, одними деснами так сильно укусила его за большой палец, который случайно попал ей в рот, что он смог освободиться, только когда ударил ее рукояткой кинжала по лбу рядом с правым глазом. Королеву душили вчетвером; однако будучи неопытны в этом деле, они трудились очень долго и в конце концов, решив, что королева мертва, бросили ее и с криками: «Она мертва, она мертва!» — побежали сообщить новость Его Величеству; однако едва они удалились, как королева поднялась с пола и стала крутить головой. Тогда убийц позвали назад, шнурок набросили во второй раз и так сильно затянули его рукояткой топора, что королева наконец умерла.

Так описал эту сцену сэр Пол Райкот. Далее он рассказывает, что это страшное убийство так напугало утонченных придворных, что в панике они позабыли все, чему научились за долгие годы прилежной учебы в дворцовой школе. «В ушах присутствовавших тогда во дворце звенели крики на самых разных языках. Кто кричал по-грузински, кто по-албански, кто по-боснийски, кто по-мингрельски, а прочие по-турецки или по-итальянски», и все они, эти сановники в подобающих их положению одеждах и в украшенных плюмажами тюрбанах, соответствующих должностям, занимаемым ими в этом идеально устроенном государстве, беспомощно орали друг на друга, не в силах понять, что кричат им в ответ.

«Что за дивное зрелище — наблюдать новое устройство мира и непривычный облик вещей в том, что касается обычаев, традиций, привычек, пищи и языка, — записал путешественник Эдвард Браун летом 1669 года. — Стоит отъехать на день пути от Рааба, как человеку начинает казаться, что он распрощался с нашим миром, и, еще не доехав до Буды, попал в другой мир, совсем не похожий на страны Запада, ибо здесь не носят волос на голове, лент, манжет, шляп, перчаток; здесь нет кроватей и не пьют пива». Браун говорил от лица многих поколений западных путешественников, которых, стоило им шагнуть за порог Дар-уль-Ислама, неизменно охватывало чувство, будто они попали в другой мир.

Империя никогда не имела четких очертаний, разве что представляла собой что-то вроде восьмерки, круги которой сходились в Стамбуле, но, когда ты попадал туда, переправившись через Дунай у Рааба, или преодолев горные перевалы на побережье Далмации, или после морского путешествия (в пятидесятые годы XVII века — тридцать шесть дней от Венеции до Константинополя), — даже воздух казался иным. «Разве вы не дышите воздухом Великого сеньора? — вопрошал в XVII веке один великий визирь у иностранных торговцев, вымогая деньги. — И вы ничего не заплатите за это?»

Приграничные территории к тому времени были довольно унылым местом. Христиане понастроили там фортов и карантинных станций, турки укомплектовали гарнизоном каждую из своих крепостей, но в целом эта территория производила впечатление позабытой страны, которую оживляют лишь время от времени проходящие по ней армии или конные отряды, отправляющиеся в набег. Османские торговцы редко забирались так далеко — их отпугивал уже один карантин, не говоря об опасностях, ожидающих в христианских землях. Запад дал этому великому рубежу, этому культурному разлому, разделившему Европу, лишь крупицу той энергии, что была накоплена здесь теми, кто раздвигал границы империи — до берегов Атлантики, до венгерских равнин, до берегов Дуная и Днепра, до Каспийского моря и пустынь Магриба — в те дни, когда османское приграничье было полно жизни.

У каждого гостя с Запада был свой момент инициации. Молодой английский путешественник Александр Кингслейк испытал его в 1846 году в Эсене, когда огромная толпа людей в красочных одеждах набросилась на его чемоданы, передралась из-за них и в конце концов втащила их на крутой берег реки, а молодой чешский дворянин барон Вратислав — летом 1599-го, когда обнаружил, что местные жители даже самые мелкие услуги оказывают за плату — на турок, наставляет он последующих путешественников, деньги оказывают весьма «успокаивающее» воздействие. Французы неизменно обращали внимание на то, что на смену сапогам, гетрам, камзолам, лосинам и вообще всему, что носят в Европе, приходят самые простые халаты и богатый набор разнообразных головных уборов. Это был тот момент, когда, как писал один философ XVI века, который в Османской империи не бывал, путешественник, прибывший из Венеции, чувствует, что покинул город и попал в овчарню. Вы въезжали в империю, солдаты которой встречали вас цветами и поцелуями. Великолепный конный отряд сипахи — в воздухе реют копья, луки натянуты, колчаны полны стрел, на плечи наброшены шкуры диких зверей, на головах белоснежные тюрбаны, темные лица обветрены — проносится, поднимая облако пыли, чтобы составить вам эскорт. В 1599 году, когда английский коммерсант Джордж Сандис думал, что уже вот-вот ступит на турецкий берег, греческая команда судна начала вести себя странно: утверждая, что за ввоз вина полагается смертная казнь, «они, не желая выливать такой хороший напиток в море, выпили его; капитан то спит мертвецким сном, то вскакивает, полный энергии, и начинает проявлять свой вспыльчивый нрав; находящийся на корабле слепец рассекает тростью воздух и падает за борт; капитан, внезапно пробудившись к жизни, начинает размахивать направо и налево абордажной саблей, и вся команда, спасаясь от него, прыгает в море».

Суровы и круты были Балканские горы — страна глубоких ущелий, заснеженных перевалов и жалких деревенек, похожих на россыпь мусора, выброшенного из города; целые народы так надежно прятались в своих высокогорных логовищах, что добраться до них можно только на четвереньках, да и то если не смотреть вниз. Густым и темным был покров дубрав, встречающих вас, когда вы въезжали в страну сербов, и сопровождающих многие дни подряд, к суеверному ужасу приставленного к вам янычара. Зелеными и влажными были рисовые поля Марицы, что в Болгарии, сухими и жаркими — морщинистые холмы Фракии, пригодные лишь для коз. Все источники в империи, уверяли путешественники, были сернистыми, ни в одном ее городе не было крепостных стен и часов на площади, а всякий совершающий трехдневное путешествие по Адриатическому морю из Бари в Дуррес неизбежно попадал в шторм, и, проведя в бушующем море две недели, изможденный и растерянный, сходил на берег в первой попавшейся рыбацкой деревне.

Жители одной из боснийских долин все поголовно страдали зобом и носили сандалии. Болгарские крестьяне отличались особенной почтительностью. Пастухи Пинда славились своими дикими нравами. В горах Далмации обитало племя гигантов, чьи ружья были еще длиннее, чем они сами. Евреи Фессалоник могли показать вам ключи от своих домов и складов в Гранаде, куда они рассчитывали в скором времени вернуться, а албанцы — парящих в небе орлов, своих предков. Девушки, живущие в одной деревне рядом с Пловдивом, все до одной были принцессами византийской крови, как решил Бусбек, принимая во внимание их благородную осанку и ослепительную красоту.

На обед — «блюдо вареного ячменя или риса и большой кусок баранины. Вокруг блюда на подносе — аппетитного вида хлеб. И еще одно блюдо с медом или куском сотов», — вспоминал один путешественник, а другому предложили фету — «большой ком грубого непрессованного сыра». Европейцы жаловались, что им неудобно сидеть на полу; к XIX веку взрослые мужчины успели исписать множество страниц своих путевых заметок полукомичными описаниями перенесенных ими страданий. Вместо веселого христианского трактира путешественник мог угодить в мрачный, кишащий вшами и блохами хан — «несколько прогнивших лачуг, сгрудившихся вокруг навозной кучи», в сырую комнатушку без окон с охапкой соломы вместо постели. Если хан попадался не из лучших, значит, он был поистине ужасен: на соломе уже много кто успел поспать, в комнате мороз, насекомых полным-полно, постояльцы самого бандитского вида и одинокий слуга, сидящий «за дверцей, закрытой на сто засовов; этот узник, выглядывающий из крохотного зарешеченного окошка, продает чеснок, соль, сыр и оливки», а иногда и паршивое греческое вино. Бусбек предпочитал наводить порядок в одном из местных сараев, после чего разжигал огонь, загородив его тканью своего шатра, ставил стол и кресло, которые вез с собой, и «чувствовал себя счастливым, словно король Персии». Лорд Гарри Кавендиш, будучи в 1589 году генуэзским торговым агентом, спал в стогах сена, в крестьянской телеге, на крыльце церкви и в курятнике. «О, ханы Албании! Увы мне! Ночь еще не кончилась! — стенал Эдвард Лир три века спустя. — Неисчислимые блохи… огромные пауки, привлеченные теплом, градом падают с потолочных балок. О, ханы Тираны! Большущие ночные бабочки вьются вокруг меня, задевая крыльями лицо!» Однако путешественнику могло и повезти, и тогда его отводили в величественный караван-сарай — полубазар, полуотель, где купец мог сложить свои товары в погреб и закрыть его на замок, где лошадей размещали в приличных конюшнях, а к услугам постояльцев были комнаты (как одноместные, так и общие) на втором этаже вокруг внутреннего двора, причем в каждой комнате был очаг, туалет и место для помывки. В таком караван-сарае можно было три дня жить и питаться бесплатно.

Если вы путешествовали по суше, вас ожидало, как говорил Байрон, «долгое прощание с христианскими языками» — венгерским, сербохорватским, греческим, болгарским и, если вы высаживались в Салониках, кастильским испанским. Если вы плыли в Константинополь через Дарданеллы, вас приветствовали на турецком, греческом, иврите, армянском, арабском, персидском, болгарском, валашском, немецком, голландском, французском, английском, итальянском, венгерском. Какой-нибудь проходимец в лохмотьях мог, ухватив вас за рукав, обратиться к вам на своем родном французском, а моряк, у которого вы спросили дорогу, мог заговорить на знакомом вам диалекте Венето, и вы даже могли случайно услышать, как адмирал османского флота, капудан-паша, известный своей ненавистью к христианам, шепчет под нос проклятье на родном итальянском.

Это была земля странных сближений и отзвуков. В 1814 году, проезжая через Салоники, Генри Холланд услышал, как симпатичная молодая гречанка поет народную песню, которая внезапно унесла его «в Исландию, на берега Факса-фьорда, где два года тому назад я слышал ту же самую мелодию, только сыгранную на исландском лангшпиле». Байрон увидел в албанцах сходство и, может быть, дальнее родство с шотландскими горцами, ибо, как он писал в 1809 году, «самые их горы кажутся каледонскими; они носят килт, хотя и белого цвета; их язык звучит очень по-кельтски, они суровы и отважны; словом, я почувствовал, что снова оказался рядом с Морвеном». Другие путешественники чувствовали себя скорее озадаченными. «Все их обычаи прямо противоположны тому, что принято у христиан, — писал один венецианский дипломат XVII века. — Можно даже подумать, что их законодатель именно это имел в виду, когда сочинял правила церемониала. Мало кто из турок разбирается в механике; они не возделывают землю; не играют в мяч ни руками, ни ногами; не стреляют из пушек». Османские евреи были настолько свободны от печати гетто, что европейцы, сбитые с толку местной религиозной терпимостью, практически не могли их распознать. Европейцам казалось странным, что венгерские скотоводы в этой, как они полагали, мусульманской империи выглядят такими упитанными и хорошо одетыми; и трудно было поверить, что люди, выстроившиеся в тени мечети в очередь за тарелкой бесплатной похлебки, все, как один, мусульмане, причем бедные как церковные мыши. Крестьяне, казалось, носили шапки, перевернув их вверх ногами: у основания они были узкими, а наверху расширялись и оттого покачивались; некоторые путешественники отмечали также, что местные жители и зимой, и летом утепляют верхнюю часть тела, а ноги — нет. То же самое было с домами, которые все, по мнению Элиота, были «рассчитаны исключительно на лето, а приход зимы, похоже, всегда оказывается неожиданностью. Обитатели дома набиваются в одну комнату, обогреваемую железной печкой или открытой жаровней, а прочие помещения, которые нельзя обогреть, остаются пустыми». Отправляясь на промысел, рыбаки Охридского озера усаживались с веслами втроем на один борт у самого носа. «Результат их работы должен бы сводиться к хождению лодки по кругу, и не случается так лишь благодаря противодействию старика, который сидит на корме и рулит веслом. Это один из самых удачных за всю историю человечества способов впустую расходовать силы и получать минимальный результат при максимальном приложении труда».

Дж. Ф. Фрезер (чья книга о Балканах (1906) проиллюстрирована зернистыми фотографиями зверств, собранными на одной странице, по которой вдоль корешка идет пунктир из дырочек, сопровожденный инструкцией: «Эту страницу можно вырвать и уничтожить, если вы находите фотографии слишком страшными») утверждал, что османы пишут задом наперед и водят бревном по пиле; их офицеры салютуют солдатам, и даже кондуктор в автобусе компостирует на билете название остановки, на которой вы сели, а не до которой едете.

Новоприбывшие часто переживали неожиданные опасные приключения. Барон Вратислав, полюбивший турецкую кухню, пересек границу летом 1599 года, когда ему не было и двадцати. Выбравшись на пару дней из Стамбула, он улизнул от своего янычарского эскорта и решил поплавать на лодке в Мраморном море. Будучи чехом, прежде он моря никогда не видел. Он собирал на берегу полосатые ракушки, смотрел, как ныряют дельфины, и любовался суденышком, которое на всех парусах спешило к берегу; и только когда янычары, обнаружив его отсутствие, прибежали на берег и потащили его прочь, устроив перестрелку с матросами, барон понял, что его едва не схватили пираты. Они еще давно его заметили, а теперь под градом стрел и проклятий поспешно разворачивали паруса, чтобы уйти назад в открытое море.[58] Полу Райкоту однажды пришлось провести ночь на равнине вблизи Пергама среди кочевников самого грозного вида: они дали ему пристанище, накормили, а наутро распрощались с ним, отказавшись взять деньги и попросив лишь «всюду, где бы я ни оказался, хорошо говорить об этих бедных людях, которые проводят свою жизнь в полях и соблюдают следующий принцип — не причинять никому вреда и оказывать помощь всякому, кем бы он ни был».

Некоторые путешественники бывали удивлены, а некоторые ужасались, когда сопровождавшие их янычары выгоняли из дома семью каких-нибудь греческих или сербских крестьян, чтобы их подопечному было где переночевать, и при этом требовали не только предоставить пищу и вино, но и заплатить «зубной сбор» за износ своих челюстей. Других шокировало зрелище публичной казни, столь же отвратительное, сколь завораживающее; один гость из Европы заметил sotto voce,[59] что «турки не миндальничают с преступниками».

Величина и сложность державы османов в начале XVII века не имели прецедентов в истории — империя переросла средневековые механизмы, созданные для того, чтобы ей управлять.

Со времен Древнего Рима ни одно государство не предпринимало попытку содержать постоянную армию, дворец и административный аппарат на налоги, собираемые с натурального сельского хозяйства. В начале XVII века внутренние районы Анатолии были на грани всеобщего восстания. За границами копили силы враги. Империя владела Иерусалимом — городом, почитаемым верующими всего мира; Меккой и Мединой — колыбелью ислама; портами Восточного Средиземноморья — ключами к важнейшим торговым путям эпохи. Хадж был самым сложным с организационной точки зрения мероприятием до появления агентства Кука. По самым скромным подсчетам, османы правили тридцатью шестью народами, из которых бедуины были самым непокорным, греки — самым хитрым, египтяне — самым культурным, сербы — самым порочным, а венгры — самым склонным к сутяжничеству. Албанцы занимали среди всех них особое место: казалось, албанцами были чуть ли не все пираты, бандиты, головорезы и мошенники империи.

Ближе к дворцу в Константинополе обитали, по всей вероятности, самые беспокойные в мире войска и такие же студенты. Это правда, что поначалу османы привечали иноземцев, но можно же в конце концов и устать жить в доме, напоминающем проходной двор, и человек, писавший, что город переполнен «людьми без веры и религии, мошенниками, пьяницами и подонками из неведомых земель, туркменами, цыганами, татами, курдами, лазами, всевозможными иностранцами, кочевниками, погонщиками мулов и верблюдов, носильщиками, продавцами шербета, разбойниками, ворами и прочим сбродом», всего лишь ворчливо выражал общее беспокойство. Неслучайно все чаще и чаще Порта получала изящные, но полные тревоги записки о причинах упадка.

Система миллетов разделяла подданных на общины согласно их религии, но регионы, в которых благодаря самому их географическому положению был еще отчасти жив дух гази, пребывали в состоянии почти никогда не прекращающейся войны — взять хотя бы Албанию, Боснию или Крит. Власти уже не могли утверждать ортодоксальный суннизм метрополии на приграничных землях столь же решительно, как во времена Селима Грозного или Сулеймана. Туда стекались мистики, изгоняемые из Константинополя, и там властям приходилось расхлебывать последствия их религиозного рвения. Именно влияние более мягкого, хотя и неортодоксального ислама суфиев привело ближе к концу XVII века к массовым обращениям в мусульманскую веру — например, в Черногории или среди болгар Родопских гор, так называемых помаков. Кипр стал одним из влиятельных религиозных центров, и чуть ли не все его население перешло в ислам, когда после турецкого завоевания не прошло и ста лет. К XVIII веку некоторые албанцы настолько запутались в своих религиозных убеждениях, что «утверждали, будто совершенно не способны решить, какая вера лучше, и ходили по пятницам в мечеть, а по воскресеньям в церковь».

Такого рода взаимопроникновение религий было весьма распространено. В древнем сирийском городе Харран христиане делили церковь Святого Николая с турками — у тех и у других в храме был свой придел, «хотя турки не платят за масло для лампад, которые они усердно возжигают». Мусульманам так нравилась идея ритуального очищения, связанного с таинством крещения, что они часто посылали пройти его своих прокаженных, «принимая христианские обряды, что делают нередко, если видят, что они полезны или что в них заключено некое благо». На праздник Преображения 6 августа греки добывали в пещере на острове Лемнос «лемнейскую землю», которую называли также «козьей печатью», делали из нее пирожки, которые затем использовали в качестве лекарства от дизентерии и змеиных укусов, а также как заживляющее средство для ран. «Турки, — пишет Бусбек, — наблюдают за исполнением этого обряда, причем желают, чтобы его совершали в определенный день, потому что именно в этот день греческий священник всегда совершал его прежде; сами же они стоят в стороне и только смотрят. Если спросить их, зачем они так поступают, то они ответят, что с древних времен до нас дошло много обычаев, польза которых была доказана долгим опытом, хотя причины их и неведомы; древние, говорят они, знали причины и могли видеть больше, чем видят нынешние люди, так что обычаи, которые они одобряли, не следует безрассудно нарушать». Когда в Афинах долго не выпадал дождь, турки поднимались к древнему храму Зевса и совершали там молитву, а если засуха продолжалась, они приводили наверх отару овец, разводили в стороны ягнят и их матерей, после чего начинались «всеобщие громкие мольбы, возносимые самыми жалобными голосами» и сопровождаемые душераздирающим блеянием овец, каковое должно было «усилить действие молитвы и разжалобить небеса». Однажды, когда дело было совсем плохо, турки обратились к обитавшим в пещерах и развалинах под Акрополем неграм-язычникам, у которых со всеми были хорошие отношения, и попросили их на всякий случай замолвить словечко и перед своими богами.

В албанских песнях, пропитанных духом анимизма, лежащего в основе всех религий, подушка могла рассказать женщине, куда поехал ее муж, а корабль — остановиться на полном ходу, испугавшись стенаний узника. Простые люди испытывали величайшее уважение к письму; заметив обрывок бумаги, они поднимали его и засовывали в какую-нибудь трещинку в стене — вдруг там написаны стихи Корана; существовало поверье, что на огненной дороге, ведущей в рай, ноги человека будет защищать бумага, которую он сберег за свою жизнь. Сопровождавшие Бусбека янычары были весьма расстроены, увидев, как используют бумагу его спутники. Слова «О Аллах!», «О Защитник!» были вырезаны и высечены на стенах домов; люди и домашние животные носили амулеты с клочками бумаги, на которых были написаны действенные слова (например, девяносто девять имен Бога), а также другие проверенные талисманы.

Климат империи тоже был чересчур разнообразен для одного государства. Как ни очаровательны были балканские склоны летом, зимой люди замерзали там на ходу. В Венгрии осенью было полным-полно грязи — как, впрочем, и в самом Стамбуле зимой. Летом в том же Стамбуле люди томились по свежему ветерку и ждали, когда же он подует в окна особняков, стоящих у самой воды. В 1894 году ко второй неделе мая в столице еще даже не распустились листья на деревьях, как внезапно наступила страшная жара. В 1428 году лед на Мраморном море и в Золотом Роге был таким толстым, что повредил морские стены Константинополя. В Аравии температура днем может достигать пятидесяти градусов, а после захода солнца падать едва ли не до нуля. Путешественников, впервые приехавших в Грецию, предупреждали, что им не следует нюхать гиацинты и нарциссы, аромат которых «столь силен, что может повредить людям, к нему непривычным». (Сотни наших садовых растений и цветов попали к нам с холмов и из садов Османской империи: нарциссы, розы, тюльпаны…)

Средиземное море одолевали жестокие и опасные ветра с древними именами, внезапные шквалы и отвратительные зимы, хотя большую часть времени оно выглядело вполне мирно — чтобы легче искушать и обманывать. Аравийская пустыня была самой безжалостной в мире. У Египта, согласно Амру, было пять обличий в один год, ибо плодородный ил Нила порождал «пыльную пустыню, влажную равнину, черную илистую топь, зеленый луг, цветущий сад или поле, где золотится пшеница». На собственном заднем дворе султана в Анатолии были и заснеженные горные вершины, и выжженные солнцем равнины, и берега с высокими отвесными скалами.

Нельзя было представить себе путешествия по реке столь же ужасающе опасного, как путь вниз по Дунаю — «этот способ путешествовать до добра не доведет», — писал Бусбек, посланный в 1554 году вести переговоры об окончании войн, усеявших весь регион трупами. Ни одна граница не была столь изрезана, как граница Османской империи; ни один гарнизон не чувствовал себя таким одиноким и заброшенным, как гарнизоны Венгрии, с тех пор как Адриан построил в Британии свою стену и отправил охранять ее испанцев; никогда не бывало конфликта столь же непримиримого, как между султаном и шахом, граница между владениями которых навсегда установилась в 1615 году (о чем оба, конечно, и не догадывались). Casus belli[60] к тому времени был настолько безнадежно потерян в тумане времени, что Кантемир в XVIII веке полагал, будто все дело в отвратительной персидской привычке по утрам, проснувшись, тереть руки о ступни, а не мыть их. История не знала встречи столь обманчиво доброжелательной, как прибытие ко двору султана первого русского посла, привезшего с собой меха и желавшего наладить торговые связи. Не бывало такого на все руки мастера, уверяет Эдвард Браун, как цирюльник, виденный им в Эдирне, который мог постричь любого именно так, как тому было нужно: «Греки сбривают все, кроме круглой шапочки волос на макушке. Хорваты бреют одну половину головы, а волосам на другой половине предоставляют расти как им вздумается. Венгры бреют всю голову, оставляя лишь челку. Поляки стригутся коротко. Турки бреют всю голову, но оставляют одну прядь. Франки в кругу друзей распускают волосы, а на публике прячут их под шляпы». У татарских конников были очень полезные густые волосы, которые защищали их и от оружия, и от плохой погоды, делая ненужным любой головной убор.

Османы обладали непревзойденным талантом устраивать зрелища и торжественные церемонии, то есть творить нечто такое, что живет лишь миг и исчезает без следа. «Мне кажется, — писал посол Портер, — что достоинство нашего посольства страдает оттого, что молодежь постоянно бегает на всякие зрелища». Улицы столицы могли показаться путешественнику жалкими и грязными, в особенности после завораживающего впечатления, которое вид на город производил издалека; однако турки вкладывали куда больше души в мимолетные представления, нежели в неподвижную архитектуру, и во время праздников город преображался. Когда отмечался какой-нибудь военный успех, базары порой не закрывались на ночь целую неделю, а в Рамазан с наступлением темноты, когда кончался дневной пост, в городе начиналось бурное веселье. Устанавливали качели-лодочки, украшенные листьями, цветами, гирляндами и мишурой, и под музыку и перезвон колокольчиков вас «раскачивали так сильно, что взлетаешь к самым звездам, — безусловно, это совершенно безумная забава». На улицах возводили праздничные арки, устраивали борцовские поединки и соревнования на дальность стрельбы из лука и метания копья. У путешественника XVII века делла Валле однажды так закружилась голова на праздничных качелях, что он едва с них не свалился, и люди вокруг закричали, беспокоясь за его безопасность; тогда он заставил себя притвориться, что это он специально, и стал раскачиваться еще сильнее, чтобы произвести впечатление на женщин, пока зрители наконец не схватили его за ноги. «Я думаю, они играют в эти игры, — пишет он, — потому что, как они говорят, ангелы забавляются таким же образом».

Эвлия Челеби возносит хвалу Аллаху, одолев описание прошедшей перед султаном Мурадом IV в 1638 году процессии, в которой участвовали представители семисот тридцати пяти константинопольских цехов:

Все они проезжают на повозках или идут пешком, держа в руках инструменты, присущие их ремеслу, и с великим шумом выполняя свою работу. Плотники сколачивают деревянные дома, каменщики возводят стены, лесорубы несут бревна, а пильщики пилят их, меловщики вырезают куски мела и белят свои лица, показывая тысячи трюков… Проходят пекари, занимаясь своим ремеслом; некоторые из них пекут и сразу бросают зрителям маленькие буханки. Кроме того, они испекли специально для этой процессии огромные караваи размером с купол бани, посыпанные кунжутом и фенхелем, — их везут на повозках, которые тянут по семьдесят — восемьдесят пар волов… Все эти ремесленники проходят перед султаном, показывая свое мастерство и исполняя множество трюков, которые невозможно описать, а следом идут их шейхи, сопровождаемые юношами, которые играют восьмитактную турецкую музыку.

Цеха проходят один за другим, забрасывая зрителей дарами: тамариндами и амброй, конфетами и мелкой рыбешкой; проходят и могильщики «с лопатами и мотыгами в руках, интересуясь у зрителей, на каком кладбище вырыть им могилы». В процессии участвуют даже воры, нищие и сумасшедшие, за которыми следуют, как низшие из низших, владельцы таверн в шлемах, скрывающих лица, и их собратья по цеху — евреи «с закрытыми лицами, одетые в роскошные одежды, украшенные драгоценными камнями, и несут хрустальные и фарфоровые сосуды, из которых наливают зрителям шербет вместо вина».

Даже обитательницы гарема с нетерпением ожидали гуляний и празднеств, которыми отмечали каждое значимое событие; иллюминация, театр теней и процессии связывали дворец с городом, а город получал возможность прийти во дворец. Однажды, уже в XIX веке, в 1821 году, французская цирковая труппа братьев Виоль давала представление для женщин гарема, расстелив свой потертый ковер на полу обширного зала перед невидимой аудиторией. Выступать перед куском ткани было непривычно; однако когда Клод, самый молодой и ловкий из братьев, выполнил головокружительный акробатический прыжок и оказался на самом верху построенной из людей пирамиды, он вдруг обнаружил, что смотрит поверх занавеса. Его глаза встретились с глазами сладострастной одалиски, за один взгляд на которую наказывали смертью; он вздрогнул, пирамида зашаталась и рухнула под аккомпанемент приглушенных ругательств.

Турки были людьми близкими к земле. Они обожали пикники. Им нравилось сбегать из тесного города и устраивать трапезу в тени дерев, вблизи журчащего ручья — совсем как в раю. Многие путешественники были поражены романтической красотой османских кладбищ, всегда великолепно расположенных — например, на склоне холма, поросшего стройными кипарисами; покосившиеся и неухоженные могильные камни в столь красивом месте, по мнению путешественников, заставляли задуматься о бренности жизни и о вечности.

Бусбек приводит несколько примеров внутренней гармонии, присущей жизни турок. Прежде всего он указывает на их чистоплотность — как дома, где они ходят в хамам — турецкую баню, так и в лагере, где мусор и экскременты всегда закапывают. Они не испытывают угрызений совести, поедая мясо, и «говорят, что овцы рождаются для того, чтобы попасть на скотобойню; однако они не терпят, когда кто-то развлекается, глядя на мучения животных». Пророк однажды отрезал рукав своей одежды, чтобы не потревожить спящую кошку, и турки защищали животных законом. В XIX веке, вскоре после того, как Греция получила независимость, Эдвард Лир обнаружил, что турецкий приграничный город Ларисса кишит аистами, ищущими убежище в Османской империи, поскольку греки вовсю на них охотились. Певчих птиц, конечно, держали в клетках, однако в Константинополе вблизи Ипподрома было место, где можно было за деньги выпустить птичку на волю, а одного венецианского ювелира толпа избила за то, что шутки ради он прибил гвоздями живую птаху к притолоке своей лавки. По улицам ходили люди, носившие на палках потроха, которые можно было купить и бросить бродячим собакам; барона Вратислава забавляло, что все кошки Константинополя по вечерам вылезали из подворотен, чтобы получить свое ежедневное угощение. Некий житель Сиваса учредил в своем городе благотворительный фонд, единственной задачей которого было кормить птиц, когда выпадает обильный снег.

Богатство фауны империи поражало воображение. Здесь водились шакалы и гиены, чья моча стоила немалых денег, поскольку считалась афродизиаком. Здесь жили медведи, которые могли полезть на дерево следом за вами. Зимой в балканские деревни заглядывали волки. В Греции верили, что хитрые ласточки каждую весну прилетают из теплых краев, сидя на спинах у аистов. В Сербии водились мухи, способные убить лошадь («это самая маленькая мушка, какую я только видел в своей жизни, покрытая тонким пухом», — сообщал пораженный Райкот). Албанские блохи, напротив, считались «самыми большими и толстыми в мире». Кваканье живущих в Эдирне лягушек могло заставить самого упрямого султана сбежать из города назад в свой стамбульский дворец; в самой же столице воздух так кипел жизнью, что если вы, стоя на улице, подбрасывали вверх кусок еды, шансы на то, что он не упадет на землю, были десять к одному. В 1597 году английский путешественник Файнс Морисон увидел в Константинополе первого в Европе жирафа. «Он многажды тыкался носом в мою шею, когда я считал, что нахожусь достаточно далеко от него, каковая фамильярность мне не понравилась», — сообщал он несколько раздраженно. В семидесятые годы XVIII века один старый капудан-паша, наведший во флоте весьма суровый порядок и закрывавший таверны, держал при себе ручного льва, с которым выходил на прогулки; старика весьма забавляло, как пугаются льва великий муфтий, казначей и разнообразные «женоподобные евнухи», вынужденные наносить ему визиты. С годами лев становился все свирепее и завел привычку кусать европейцев; после того как он напал на своего хозяина, султан посадил хищника в свой зверинец, где Гораций Уолпул видел его уже в девяностые.

Бусбек обнаружил, что в его апартаментах живут горностаи, змеи, ящерицы и скорпионы. Игры горностаев так развлекали его, что он завел еще и обезьян, волков, медведей, оленей, молодых мулов, рысей, мангустов, куниц, соболей и свинью, «чье соседство, по мнению конюхов, весьма полезно для лошадей». Из птиц у него были орлы, вороны, галки, разнообразные необычные утки, венценосные журавли и куропатки, которые путались у него под ногами и клевали его атласные тапочки. (Рысь влюбилась в одного из подчиненных Бусбека и, когда тот уехал, зачахла от тоски, а самка венценосного журавля воспылала нежными чувствами к испанскому солдату, которого Бусбек выкупил из рабства. Она следовала за ним, куда бы он ни пошел, искала его, испуская пронзительные крики, когда он выходил в город, стучала в его дверь клювом, а когда он возвращался, «бросалась встречать его с распростертыми крыльями, совершая такие нелепые и нескладные движения, что казалось, будто она разучивает фигуры какого-то диковинного чужеземного танца или же готовится сразиться с пигмеем. И как будто мало было всего этого, она приобрела привычку спать под его кроватью, где в конце концов снесла ему яйцо».) Сулейман отметил взятие Буды, загнав всю дичь в султанских лесах, и ему понадобилось дважды выезжать на охоту с гончими и соколами, чтобы истребить там всех медведей, тигров, шакалов, вепрей, газелей, пантер и гиен, не говоря уже о бессчетных фазанах, куропатках и голубях.

Города полнились голосами животных и птиц, криками чаек и коршунов, хлопаньем аистовых крыльев, лаем собак, мяуканьем кошек; вы могли услышать своими ушами, что петухи в Турции не кричат обычное «кукареку», а подражают призыву муэдзина с долгим понижением интонации. Звуки Константинополя — это вой собак на берегу, хлопанье крыльев птиц, выпущенных из клеток благочестивыми людьми, голоса трех спорящих болгар, предупреждающие крики носильщиков, бегущих вверх по склону, звон монет на рынке, бульканье кофейника на базаре, песня лютни, тонущая в Сладких водах Азии, вопли неотесанного мужлана, извинения христианина. Крики уличных торговцев, плевки верблюдов, хлопанье влажной рыбы в корзине, стук деревянных башмаков, призыв муэдзина, пение обедни, звон анатолийских цимбал, флейта, труба, горн и литавры военных оркестров, особый вой сумасшедшего.

Призыв муэдзина звучал над Эгером, Сараевом и Стамбулом, над Софией, Бурсой и Мосулом, но везде было что-то свое: в Венгрии — стук копыт, в Аравии — ветер, в Эпире — выстрелы на улицах, в Рагузе — скрип галерных весел, на Балканах — эхо скатившегося с горы камня, в Аттике — жужжание пчел, в Сараеве — стон верблюда, в Мекке — шепот правоверных, возносящих молитвы, в Галлиполи — взмахи крыльев летящих аистов, на равнинах Коньи — звон цимбал, в Родопах — завывания волынок, на Афоне — песнопения монахов, в Салониках — причитания еврейки на похоронах, в Сербии — хрюканье свиней в дубовых рощах, в Анкаре — блеяние коз на пастбищах, в горах — перезвон овечьих бубенчиков; на равнинах — мычание быков, во дворцах — рычание пантеры, в каждом городе — лай собак.

Некоторые, должно быть, могли расслышать в этой какофонии ропот мертвых, оставивших после себя многочисленные памятники, из-за которых в облике империи было что-то от сумасшедшего дома, в котором звучит тихое бормотание на странных и неведомых языках. Некоторые из этих памятников — например, пирамиды — были огромны и ни на что не похожи. Другие могли показаться путешественнику вроде Эвлии Челеби явившимися из какого-то другого мира, — например, афинские колонны, настолько гармонично они сочетались друг с другом. Антиквар Пьер Жиль, впервые приехав в Константинополь в 1544 году, предпринял безрезультатные поиски древней Stoa basilike[61] византийских императоров и наткнулся на цистерну — подземное водохранилище, ныне известное под названием Йеребатан:

По причине невнимательности местных жителей и их презрения ко всему любопытному и необычному эта цистерна была обнаружена только мной, чужаком среди них, после долгих и упорных поисков. Вся территория над цистерной застроена, отчего еще труднее было предположить, что она может здесь находиться. Местные жители и не подозревали о ней, хотя каждый день доставали воду из колодцев, проделанных в ее потолке. Мне повезло: я случайно зашел в дом, из которого был ход вниз, к самой цистерне, где я сел в небольшую лодку. Я понял, куда попал, когда хозяин дома стал возить меня на этой лодке среди колонн, очень глубоко погруженных в воду. Сам он думал лишь о том, как поймать побольше рыбы…

Однако на балканских полях стояли странные древние камни, чьи целительные свойства почитались решительно всеми. Были храмы, посвященные христианским святым, которые не только почитали мусульмане, но и убирали мусульмане-уборщики и посещали мусульманские духовные лица. Все, и мусульмане, и христиане, жившие в окрестностях Скопье, знали, где зарыт камень с надписями, и знали также, что, если его вырыть, пойдет дождь, который никогда не кончится. В новолуние, афинские девушки оставляли у реки на тарелках мед, хлеб и соль, шепча про себя древние полузабытые слова и загадывая желание заполучить «красивого молодого мужа»; на этом самом месте, утверждали знатоки древности, некогда стояла статуя Афродиты. Были целые заброшенные города, куда никто не решался ходить по ночам, к числу которых туркам предстояло прибавить Ани, а черногорцам — Старый Бар. В Египте была Долина Царей и гробницы, в которые спускался Пьетро делла Валле; а Стамбул, со всеми его римскими цистернами, византийскими мечетями и зловещими змеиными колоннами сам по себе был гробницей прошлого.

Власти охраняли памятники древности, когда у них были для этого возможности и необходимые средства. «Да будет проклят тот, кто продает раба, причиняет вред плодоносящему дереву и делает известь из обработанного мрамора» — такое высказывание приписывают Пророку. В 1759 году с должности был снят османский наместник, приказавший разрушить одну из колонн в афинском храме Зевса, чтобы добыть камень для строительства своей мечети; и не турок, а офицер из Ломбардии, подчинявшийся командующему-венецианцу, метким выстрелом разрушил Парфенон. Западным туристам, приезжающим на Родос, нравилось видеть гербы французских, немецких и итальянских рыцарей над дверями старинных домов, поскольку они полагали, что турки сохранили их из уважения к доблести этих самых рыцарей; однако на самом деле турки, как правило, приходя на новое место, оставляли там все как было, если не считать небольшой побелки в церквях, превращенных в мечети. Они в живописном беспорядке селились в старых домах и относились к унаследованным ими зданиям — что к дворцам, что к лачугам — просто как к жилью, задумываясь о ремонте или перестройке дворца не больше, чем о ремонте просторной и удобной пещеры. «Всякий замок, взятый ими, — пишет Белон дю Ман, — остается в таком же виде, в каком они нашли его». «Турки, — добавляет Сандис, — полагают величайшей глупостью, когда кто-то возводит роскошное жилище, словно собирается жить вечно».

Анатолия, Фракия, Фессалия и Болгария были сердцевиной владений османов, где их давно утвердившаяся власть была абсолютна. Вассальные государства — Молдавия, Валахия, Трансильвания, Крым — взамен войск и продовольствия получали от Порты не более чем признание легитимности их правителей. Венгрия всегда представляла собой особый случай, с тех самых пор как в IX веке ее заселили мадьяры, принеся язык и обычаи Центральной Азии в самое сердце славянской Европы. Османская Венгрия никогда не была в полном смысле слова ни буферным государством, ни местностью, где турок мог чувствовать себя как дома. Здесь османы на сто пятьдесят лет оказались втянутыми в бесплодное противостояние с Габсбургами, и к началу XVII века это была фактически ничейная земля, где мусульман было мало, да и те старались не покидать городов, если дорожили своей жизнью; земля, наместник которой, паша Буды, однажды получил вместо обычной дани от императора из Габсбургского дома мешок с зубами, вырванными у пленных османских офицеров; земля на самом краю османского света, содержать которую приходилось на доходы, получаемые в Египте; земля, над которой издевалась даже ее собственная великая река: берега Дуная были настолько заболочены, что скот, который разводили в пуште, нельзя было вывезти на продажу по воде, и его гнали в Австрию — кормить Вену. В год порой можно было продать до шестидесяти тысяч молодых бычков, и выгоды этой торговли не в меньшей степени, чем бесконечные войны, стали причиной того, что венгерские равнины превратились в безлюдные луга, в каковом состоянии пребывают и по сей день.

Полной противоположностью с точки зрения ландшафта была Далмация, побережье которой было испещрено «ущельями, расселинами, обрывами, пещерами, долинами, теснинами, берлогами и дырами в земле», как писал Критовул, и кишело подозрительными личностями, то и дело снующими через границу с разными неблаговидными целями вроде контрабанды или грабежа, словно издеваясь над великими державами и их торжественными договорами. Когда венецианцы в шестидесятые годы XVII века с гордостью показали Полу Райкоту новообращенных христиан, он обнаружил, что в головах у них царит забавная неразбериха, из-за которой они рисуют Мухаммеда в виде Святого Духа, читают Евангелие на церемонии обрезания своих сыновей и пьют вино, как истые христиане, весь Рамазан, но никогда не добавляют в него пряности. О подвигах этих людей, которых с католической стороны границы называли ускоками, а с османской — арматолами, пели в крестьянских домах — не потому, что они делали что-то хорошее, а потому, что они были настоящими храбрецами. Баллады эти были собраны и напечатаны в Венеции со следующим предуведомлением: «Эти песни не всякому придутся по вкусу, ибо они похожи одна на другую и во всех слышны одни и те же слова: герой, витязь, всадник, галерный раб, змей, дракон, волк, лев, орел, сокол и гнездо сокола; поется в них о мечах, саблях и копьях, о Кралевиче, Кобиличе и Ждриновиче, о медальонах и ожерельях, о приказах, об отрубленных головах да об угнанных в рабство пленниках. Пусть же те, чьему слуху эти песни приятны, поют их, прочим же лучше отправиться спать».[62]

Жители далматинских деревень, расположенных вблизи границы, как и венгерские крестьяне, нередко платили налоги или дань и деньги за «защиту» по нескольку раз в год — платили не только венецианцам и туркам, но и ускокам, причем иметь дело с последними было выгоднее. Разбойники старались не резать кур, несущих золотые яйца, но с точки зрения империи их постоянные вылазки мешали более активному заселению Далмации, так что османские власти не оставляли упорных попыток с ними справиться. Указ 1588 года, запрещавший подданным Порты платить выкуп, был призван подорвать финансовую основу ускокской вольницы. Однако местные жители считали, что лучше уж похищение с последующим выкупом, чем кровопролитие, так что все осталось по-прежнему.

У властей всех стран ускоки вызывали отвращение. Венецианцам они доставили немало головной боли, когда вышли в море, устроив пиратское логово на острове Занте в Адриатическом море — «Венецианском заливе», как называли его венецианцы. В конце концов и Габсбургам надоело отвечать на постоянные жалобы турок. Полвека они давали ускокам прибежище и взимали с них часть прибыли от разбойничьих вылазок (ускоки говорили, что эти деньги платят им «из страха перед нашей доблестью»). Однако в середине XVII века Габсбурги перестали сотрудничать с ускоками. Теперь они предпочитали укомплектовывать свою Militargrenze, укрепленную линию обороны, на немецкий манер — крепкими солдатами из крестьян, которые сами выращивали овощи и сражались, чтобы защитить своих жен и детей, но не имели склонности к дешевым эффектам и не были воспеты ни в одной старинной балладе.

Османский мир издавна был дуалистичен: вспомним о разделении вселенной на Дом мира и Дом войны, о различиях между жизнью на людях и гаремом, о притязаниях на власть над двумя морями и двумя континентами. Однако самое поразительное из всех противоречий империи, впервые проявившееся в начале XVII века, носит исторический характер: это противоречие между легкостью и быстротой, присущими ей в начале пути, и ленивой неповоротливостью позднейшего периода.

В турецких военных архивах хранится опись имущества замка Адале, построенного Габсбургами на острове вблизи дунайской теснины Железные Ворота в 1669 году и взятого турками год спустя. В нем мы видим атрибуты страшной войны или по крайней мере ожесточенного сражения: 94 бронзовые пушки (6 лопнувших), неустановленное количество рогов для пороха, 3311 гяурских мушкетов (11 сломанных), 3173 бомбы, 26 018 ручных гранат, 17 813 пушечных ядер, формы для отливания свинцовых пуль различного калибра, 6531 лопату и 5850 пеньковых мешков и сумок. Но в целом, надо сказать, эта опись наводит на мысли вовсе не о горячих схватках. Все атрибуты войны присутствуют, а самой войны нет; натыкаясь на строчку «14 кастрюль» или на перечень рыболовных снастей, представляешь себе не бой, а жизнь маленького гарнизона человек из ста (совсем немного для такого количества лопат), которые сторожат границу, подобно сотням других гарнизонов империи, питаются фруктами и орехами, возделывают небольшие поля кукурузы, пшеницы и ржи, ловят осетров в реке. Они выращивали овощи и, вполне вероятно, разводили пчел; может быть, держали на ближайшем базаре лавку-другую.

Когда европейцы хотели похвалить турецкий национальный характер, но так, чтобы было ясно, что они на самом деле о нем думают, они всегда вспоминали турецкую «терпеливость», под которой подразумевалась апатия. Типичная позиция лирического героя турецкой поэзии: выкинь из головы бредни, которыми пичкают в мечетях, величие и красота былого — тлен и прах, и все мы смертны; так пойдем же в таверну и будем пить красное вино. В стихах, пишет Нермин Менеменджиоглу, автор антологии турецкой поэзии, османские лирики «использовали один и тот же неизменный лексикон: одни и те же имена птиц и зверей, названия деревьев, цветов, драгоценных камней, ароматов, элементов природы, небесных тел, черт человеческого лица, — и все описывается традиционным набором эпитетов. Возлюбленная всегда лунолика, ее глаза сравниваются с миндалем, стан — с кипарисом, щеки — с розами или тюльпанами, волосы — с гиацинтом, брови — два лука, ресницы — стрелы, зубы — жемчуг, и так далее. Ее талия тоньше волоска, а ее рубиновые губы — источник вечной юности». Турецкая «диванная поэзия» была, таким образом, не более чем перекладыванием с места на место одного и того же набора слов и понятий, подобно «Приятной беседе народа славянского» или цитировавшемуся ранее перечню проникающих в столицу чужаков.

Человек, посланный в Иерусалим, чтобы расследовать странное поведение тамошнего муфтия, которому весьма докучали собачий лай и жужжание насекомых, обнаружил, что «весь город занят ловлей мух, коих нанизывают на длинную нитку, дабы проще было их подсчитать». Начиная с первых лет XVII века повсюду натыкаешься на списки людей, товаров и сокровищ. Люди вели подсчет своим благам и инвентаризировали горести, причем приступали они к этому делу не с пустыми руками, а тащили за собой груз прошлого, и чужое превосходство рождало у них зависть. Казалось, империя задумала какую-то аферу со своими богатствами: то спрячет здесь, то перетащит туда, при этом опасливо прикрывая страницы своей собственной истории.

Жители Балкан, отмечали путешественники, знали множество способов опознать место, где спрятан клад — например, дорогу к нему могут указать блуждающие огоньки в лунную ночь. В 1683 году один австриец нашел шесть золотых дукатов в желудке у убитого под Веной турка, тело которого он наколол на пику и перетащил через частокол; после этого у его соплеменников вошло в привычку «рыться в кишках убитых, всех до единого, и исследовать внутренности на манер древних авгуров». После казни Кара-Мустафы за неудачную осаду Вены под его баней был обнаружен замурованный клад из трех тысяч кошелей с золотом. В результате поисков в саду другого впавшего в немилость великого визиря было найдено три зарытых ящика со всяким добром, восемнадцать мешков с шестьюдесятью тысячами цехинов и сундук с драгоценными камнями. Все эти богатства, между прочим, он приобрел вполне законно, но выглядело это весьма странно. «Не всякому, — с усмешкой заметил венецианский посол, — удается вырастить такую редиску». Сами султаны поддались всеобщему поветрию. Ахмед III имел обыкновение возвращать преподнесенные ему подарки туда, где они были куплены, в обмен на звонкую монету. Мурад III прятал все деньги, которые попадали в его руки, в яму под своей постелью, а под конец жизни велел переплавить все дворцовые украшения на монеты со своим именем, чтобы было что прятать. Султан Мустафа швырял деньги в море, говоря, что рыбам они придутся как нельзя кстати, а Ибрагим (чье злосчастное имя больше не давали ни одному мальчику из дома Османа) украшал свою бороду жемчужинами и драгоценными камнями.

Даже море, плещущееся о стены султанского дворца, превратилось в мрачную кладовую. На дне его лежали надежды на господство над Средиземноморьем, потонувшие вместе с двумя сотнями османских военных кораблей в битве при Лепанто, которая была не только крупнейшим морским боем в истории человечества, но и сражением, в котором погибло больше всего судов. Если венецианский дож кидал в воду свое кольцо, совершая обряд обручения с морем, то султан Ибрагим придумал, как с помощью моря можно развестись: приказал зашить всех женщин своего гарема в мешки и живыми бросить в Босфор.[63] А в случае дворцового переворота жестокость начавшейся чистки можно было оценить на слух, поскольку «каждую ночь, когда очередного несчастного бросают в волны, раздается пушечный выстрел».

После церемонии опоясывания мечом Османа в Эюпе и визита к гробнице Мехмеда Завоевателя новый султан, по обычаю, осматривал многочисленные реликвии, оставшиеся от его предшественников и в небрежном беспорядке сложенные в дворцовых подвалах. В сокровищнице хранились драгоценные и необычные предметы, многие из которых были выставлены на фоне висевших на стенах ковров. Кроме того, султана всегда извещали, когда в четвертом зале сокровищницы накапливалось двести мешков золота. Спустившись в подземелье, султан щедро одаривал главного казначея и его подчиненных и угощался халвой и шербетом, наблюдая за тем, как золото пересыпают в сундуки. Во время этой церемонии Ахмед I однажды прошептал что-то о бренности жизни и вознес хвалу Аллаху за Его столь щедрые благодеяния.

К XVII веку сокровищница превратилась в нечто среднее между мощехранительницей и благотворительной распродажей. Окон там не было; пахло лампадным маслом и ладаном, камфарой и старым хлопком. Тюрбан Иосифа и корона Авраама пылились в сундуках среди одежд давно почивших султанов. Неподалеку хранилась мантия Пророка, которую окунали в воду в Рамазан, после чего рассылали бутылки с этой водой, запечатанные печатью казначейства, сановникам, находившимся в особой милости у султана. Были там и другие реликвии, связанные с Мухаммедом: его борода («длиной три дюйма, светло-коричневого цвета и без седых волосков»), зуб с дуплом и отпечаток ноги. Затем — мечи: священный меч Пророка, меч Омара с двумя лезвиями, мечи султанов и оружие, принадлежавшее побежденным османами правителям. В один сундук были сложены щиты, сосуды для воды, ружья, фарфор и разнообразные музыкальные инструменты. Рулоны ткани, пояса, сапоги и туфли, платки, покрывала и старые подушки, плащи, кафтаны и молельные коврики, сотни украшений для султанского тюрбана… Посредине одного из залов стояла подставка, на которой был растянут златотканый гобелен с изображением Карла V на троне, с глобусом в одной руке и мечом в другой, перед приносящими ему присягу вельможами; поверх гобелена лежали европейские книги, пергаментные карты и два настоящих глобуса: Земли и звездного неба.

Все письма и дары, которые султаны получали от королей Франции («своих братьев и старых друзей», как выражались французские послы), складывались в позолоченную шкатулку с соответствующей надписью на крышке; воображению так и хочется нарисовать картину, как кто-нибудь из наследников Сулеймана перечитывает жалобные послания Франциска I Великому сеньору, находящемуся на вершине могущества. Большая часть сокровищ, как любили отмечать посетители, была покрыта толстым слоем пыли. «Все это собрал Рустем», — гласила надпись, выбитая в камне над входом в одну совершенно пустую кладовую. Стены апартаментов султана с внешней стороны были увешаны оружием, с которым Селим Грозный завоевывал Египет, причем оружие это пребывало, как отметил Тавернье, «в жалком состоянии» и было покрыто пятнами ржавчины. Это наблюдение звучало в унисон с жалобами жителей империи, которые могли лишь мечтать о силе своих предков, вспоминая отметки копейных бросков на Ипподроме.

Один австриец, посетивший дворец в XVI веке, был, по османским данным, «изумлен, поражен, потрясен и приведен в совершеннейший восторг». Однако в служебной инструкции, составленной в 1640 году, мы читаем, что в случае приема иностранных послов следует расставить на видных местах предметы из серебра, в особенности в зале прошений и в зале заседаний дивана, выдать привратникам посеребренные жезлы и выстроить у стен дворца янычар. В 1593 году, начиная кампанию против Австрии, власти вывезли из Дамаска знамя Пророка. На следующий год знамя снова покинуло свое всегдашнее место пребывания, после чего было решено навсегда оставить его в Константинополе, во дворце Топкапы, среди всех остальных сокровищ.

Надо полагать, церемония переноса накопившегося золота в подземелье происходила теперь не очень часто: в 1688 году французский посол докладывал, что «самая важная обязанность главного казначея — отыскивать новых рабынь и наряжать их». Количество женщин в гареме Мехмеда IV, писал посол, достигло четырех тысяч, «включая тех, что находятся в услужении у его матери и его любимой жены. Хотя эпидемии часто опустошают столь густонаселенный дворец, женщин здесь никогда не бывало меньше двух тысяч, поскольку постоянно появляются новые. Все они — рабыни, и даже самые дешевые стоят не меньше четырех-пяти сотен талеров. Они носят очень дорогие одежды, пояса с украшенными драгоценными камнями пряжками, серьги и по нескольку ниток жемчуга. Каждая наложница султана имеет право освобождать и выдавать замуж любую из рабынь, пребывающих у нее в услужении и, например, вызвавших ее ревность. Когда эти освобожденные женщины уходят из дворца, они забирают с собой все драгоценные камни и деньги, которые им удалось скопить».

Обитательницы гарема могли надеяться на то, что им удастся возвыситься, родив султану сына, или выйти за пределы дворца, получив хорошего мужа. Однако шансы разделить ложе с султаном были весьма невелики. Обратить на себя его внимание было непросто, поскольку большинство султанов были людьми в целом верными своим супругам. Кроме того, прежде чем девушке предоставлялась такая возможность, ей нужно было заручиться поддержкой влиятельных персон гарема. Самой влиятельной из них была мать султана, которой было позволено обращаться к сыну не по титулу, а называть его асланым, «мой лев». Разумеется, она старалась обратить внимание султана на своих протеже; интриги этих женщин, желающих видеть своих сыновей на троне, борьба между матерями и женами султанов и матерями других потомков Османа, а также между недавно попавшими в гарем рабынями, желающими как можно быстрее утвердиться на новом месте, наполняли святая святых дворца отравленной атмосферой праздности, заставлявшей с жаром браться за выполнение совершенно пустых задач. Каждой хотелось получить какую-нибудь обязанность — скажем, стирать нижнее белье султана или приглядывать за одеждой и драгоценностями более высокопоставленных женщин. Неудивительно, что у султанов слегка мутилось в голове. Ибрагим, как утверждают, разъезжал по комнатам, от пола до потолка обитым мехами, на девушках из гарема, словно на лошадях.

В 1609 году султан Ахмет I, тот самый, что первым стал заточать своих братьев в Клетку, принялся опустошать свою собственную империю, чтобы построить мечеть своего имени, известную также как Голубая. Началу строительства не помешали возражения богословов, утверждавших, что султану следует строить мечети исключительно на средства, полученные в результате завоеваний. Ахмедийе стала главной мечетью империи, любимой мечетью народа и одной из главных достопримечательностей Стамбула. У нее шесть минаретов (богословы утверждали, что это противоречит канонам). Ее двор был самым большим во всей империи. Но при этом казалось, что огромная масса здания давит на него, сплющивая и сжимая традиционные элементы внешнего облика мечети, которые выглядят столь изящно в находящейся неподалеку Сулейманийе, что была построена Синаном для Сулеймана Великолепного столетием раньше. Барабан купола у Голубой мечети меньше, напряжение, рождаемое пропорциями, не такое сильное, орнаменты — не такие безупречно правильные. На украшение мечети уходила продукция всех до единой изразцовых мастерских Изника — и все же большая часть интерьера лишь выглядит покрытой изразцами: при ближайшем рассмотрении оказывается, что плитки нарисованы. Внутри Ахмедийе, как и в большинстве других мечетей, хранилось огромное количество страусиных яиц, которые привозили из хаджа паломники. Повсюду были лампы и стеклянные вазы: в одной — маленькая модель галеры с полной оснасткой, в другой — макет самой мечети, в остальных — «великое множество безделиц подобного рода», по выражению Тевено. На отделку интерьера ушли горы изразцов, далеко не все из которых делались «по мерке», а многие просто растаскивались из других зданий; на одну только галерею над центральным входом ушло 21 043 штуки. Мечети требовалось такое великое количество материалов, что она пожирала весь камень, мрамор и изразцовую плитку, производившиеся в империи, и на время все остальное строительство полностью прекратилось. Не прошло и двух десятков лет, как с переливчатыми изразцами Изника произошли заметные перемены. Пылающий красный цвет превратился в коричневый, зеленый — в голубой, белый потерял свою снежную чистоту, погрязнел и пошел пятнами; глазурь стала шершавой на ощупь. Былое совершенство анатолийских изразцов было утрачено навсегда.

Константинополь был очень плотно застроен, и находить новые участки для строительства становилось все труднее. Вдоль берегов Босфора тянулись дворцы удачливых пашей. Кантемир рассказывает, что приобрел один из них по дешевке, когда в 1684 году город охватил страх перед вторжением, а позже, пребывая в изгнании, слышал, что он достался сестре султана. «Попробуйте представить себе мечети, минареты, позолоту, кипарисы, воду, голубое небо, лодки, Галатскую башню, Топхане, Рамазан, соединенные в единое целое… Ваше воображение ни за что не сможет нарисовать такой город», — писал Теккерей в 1853 году, решив составить «удивительный список» элементов, составляющих ткань города-лабиринта, осмотреть который у него не было времени. Леди Мэри Уортли Монтегю, жившая в Константинополе в 1717 году, попыталась вкратце описать то, что ей в отличие от Теккерея осмотреть удалось: «Очаровательная смесь садов, сосен, кипарисов, дворцов, мечетей и домов, глядящих поверх друг друга». Леди Мэри признается, что вид города вызвал в ее воображении «очень странный образ, дающий точное представление о Константинополе: в высшей степени искусно украшенный шкафчик, полки которого заставлены жестяными чайными коробками, кружками, маленькими чашечками и подсвечниками».

Жил ли когда-нибудь на свете военачальник более причудливого облика, чем отличившийся в войне с поляками в конце XVII века толстяк Шишман, каждый год обращавшийся к хирургу-французу, чтобы тот вырезал ему излишки жира, пока наконец не лопнул? Удавалось ли кому-нибудь в истории пережить столько жен и обзавестись таким количеством потомков, как венецианцу из Смирны, который умер в возрасте 115 лет?[64] В 1717 году, потерпев поражение от русских под Полтавой, в Константинополь бежал шведский король Карл XII. В городе он прожил около года, пытаясь убедить империю заключить с ним союз и договориться о безопасном возвращении в Швецию. Враги Карла настаивали на его экстрадиции, однако османские власти дали понять, что выдавать гостя не собираются. Судьба послала османам шведского короля и создала вокруг него любопытную дипломатическую коллизию, вмешиваться в которую — не их дело, и ни уговорами, ни угрозами невозможно было заставить их изменить приятое решение.

Тем временем изнывающий от безделья Карл увлекся археологией и даже раздобыл настоящую египетскую мумию, подобную тем, что видел путешественник Пьетро делла Валле, когда местные жители на веревке опустили его в погребальную яму. Однако как только мумия прибыла в Константинополь, в дело вмешались власти. Разумеется, в песках Египта было полным-полно мумий, которые никто никогда и не думал ни изучать, ни охранять, — однако увлечение короля пришлось османским сановникам не по душе. Чем больше они думали на эту тему, тем сильнее укреплялись в мысли, что мумии вовсе не следует эмигрировать; ходили даже слухи, что от того, останется она в империи или нет, зависит ее, империи, судьба. В результате мумия была конфискована и заключена, словно закоренелый нечестивец, в знаменитую турецкую тюрьму — Семибашенный замок, в котором, кстати, хранились огромные запасы соли, положенные туда еще византийцами и пребывавшие в неприкосновенности со времен взятия Константинополя.

Шведский гость был не единственным королем, просиживавшим штаны в столице. Одно время здесь обитал Текели, претендент на венгерскую корону, получивший лицензию виноторговца и пенсион — пять талеров в день. «Жил он на одной из самых гнусных улиц города… Его внешний облик весьма изменился: цвет лица стал бледным, он исхудал, у него распухли ноги; у врагов он вызывал пренебрежительную усмешку». Во время неудачных мирных переговоров 1689 года и турки, и австрийцы заявляли о своем презрении к Текели; однако когда последние потребовали выдать его как мятежника, турецкий представитель заявил, что у него нет намерения стать убийцей этого человека. Голландский посол, посредник на переговорах, сказал, что турки используют Текели в роли пса, на что турок воскликнул: «Да, Текели действительно пес, который ложится или встает, лает или молчит по желанию султана. Это не просто пес, а пес падишаха османов — и по мановению руки повелителя он может превратиться в ужасного льва». В 1697 году османские власти вспомнили про Текели. Однажды, когда тот, страдая подагрой, направлялся в баню, «его бросили в повозку, словно бревно, и повезли делать королем».

Османская артиллерия представляла собой беспорядочное собрание разнокалиберных пушек, некоторые из которых были невообразимо стары, как, например, те средневековые железные великаны, что охраняли Босфор и стреляли гигантскими гранитными ядрами; в 1805 году одна из них, после организованной французским военным атташе генеральной чистки, всадила ядро в британский фрегат, избавив, таким образом, Константинополь от бомбардировки с моря. Другие пушки были поновее, но не слишком надежны; многие из них были захвачены у русских и австрийцев. Мушкеты у солдат тоже были самых разных калибров, так что им приходилось таскать с собой пули всех возможных размеров. Возможно, наиболее ярким выражением сути османского «старого порядка» было зрелище имперского галеона, ложащегося в дрейф, когда наступало время обеда: команда опускала якорь, поднимала весла, убирала паруса, и по всему кораблю загорались маленькие костры: люди собирались на баке, на корме, рассаживались вокруг мачты или помешивали в котелке похлебку на главной палубе. Каждая группка моряков, одобрительно принюхивающихся к ароматам своей стряпни, представляла собой отдельный маленький мирок.

Ясный свет, некогда изливавшийся из безмятежного центра империи и доходивший до ее самых беспокойных окраин, потускнел и стал мутным, словно цвета изникских изразцов. Все темнее и темнее становилось в империи: все более непроглядным был сумрак, все более скрытными, беспомощными и в глубине души растерянными — вельможи, все более неуверенными и половинчатыми — их действия. Введение нового налога каждый раз влекло за собой создание особой службы, которая его собирала. Даже безупречно точная оценка имуществ, некогда проводившаяся перед военными кампаниями и после них, чтобы определить размеры добычи и справедливо ее распределить, в XVII веке по большей части стала достоянием истории, отчего сами богатства империи превратились в полузабытое предание, и об их размерах можно было судить лишь приблизительно. В платежных ведомостях числилось пятьдесят тысяч янычар, однако о количестве людей, готовых и способных встать под ружье в случае войны, до ее начала можно было только гадать, и, как правило, реальность подтверждала самые пессимистичные догадки, поскольку безуспешная война была такой статьей расходов, которой стремились избежать даже сипахи.

В 1593 году Джон Сандерсон, пользуясь сведениями, сообщенными ему местными властями, составил список населения Стамбула, численность которого в общей сложности составляла 1 231 207 человек; причем самое интересное в этом списке то, как он оформлен.

Визири (я называю их вице-королями) 6

Муфтий 1

Женщины и дети всех сословий, христиане, евреи, турки и т. п. 600 000[65]

Династия Османа горной вершиной возвышалась над немногочисленными генеалогическими древами своих подданных; однако в империи все же существовали и другие старинные семейства. Всех потомков сестры Пророка называли эмирами; они имели право носить зеленые тюрбаны, и в том случае, если эмир совершал проступок, судить его было можно, а наказывать — нет. Кантемир рассказывает, что до сорока лет они были «мужами великих достоинств, знаний и мудрости», а затем «если и не превращались в совершенных безумцев, то, во всяком случае, выказывали признаки легкомыслия и глупости». Потомки великого визиря, который скрыл смерть Мехмеда I и придумал шевелить руками покойника, чтобы обмануть солдат, носили титул ханов и упорно избегали любых государственных должностей «из страха потерять все, что имеют. Султан оказывает им величайшие почести, дважды в год приходит к ним домой, разделяет с ними трапезу и позволяет им наносить ответные визиты; при этом, приветствуя их, он слегка привстает с места, говорит „мир вам“ и даже приглашает их сесть».

В провинциях жили потомки племенных вождей, некогда возглавлявших вторжение турок в Анатолию. В XIX веке в долине реки Вистрицы обитали мусульмане-землевладельцы, утверждавшие, что эти земли принадлежали их семействам еще шесть сотен лет назад и даже раньше — вероятно, когда-то их предки сменили веру по политическим соображениям. Во многих семьях, принадлежавших к улеме, традиции учености и благочестия передавались от отца к сыну из поколения в поколение. Благотворительными фондами часто управляли наследники их основателей: так, привратником иерусалимского храма Гроба Господня по сей день служит потомок мусульманина, назначенного на эту должность в 1135 году, — он вправе сказать, что его семейство оказалось долговечнее Османской империи. В крымских ханах Гиреях текла кровь Чингисхана; считалось, что в случае если линия потомков Османа пресечется, именно им предстоит унаследовать власть над империей.

Преданность семье, несмотря на теорию «государства рабов», никогда не оставляла капыкулу. Ибрагим, великий визирь Сулеймана, заботился о старом матросе-греке, который часто являлся под окна его особняка в изрядном подпитии, — и тогда благообразный, гладко выбритый молодой человек, советник величайшего владыки исламского мира, вел своего старого пьяного отца по улицам Константинополя туда, где тот жил. Люди одобряли его за это и не пытались разглядеть в сыне пороки отца, поскольку не придавали большого значения наследственности, имея перед глазами множество примеров того, как отобранных со всей тщательностью людей можно довести практически до совершенства с помощью дворцовой системы образования. Однако верность узам родства могла завести чересчур далеко. Соколлу, последний великий визирь Сулеймана, серб по происхождению, многое сделал для того, чтобы окружающий султана мистический ореол не развеялся после вступления на престол никчемного Селима Пьяницы; однако он же был одержим стремлением пристроить всех своих родственников на хорошие места и даже создал особый сербский православный патриархат, чтобы один из них мог его возглавить. Люди не забыли этого, и когда Соколлу был зарезан по пути на заседание дивана, говорили, что в общем-то он получил по заслугам.

В XVII веке давлению капыкулу, стремящихся во что бы то ни стало пристроить своих сыновей во дворец, стало уже невозможно противостоять. В 1638 году была официально отменена дань мальчиками, а несколько лет спустя, в пятидесятые годы, империя обзавелась прозвищем, подобно Венеции — La Serenissima, «Светлейшей», или Мальте, для которой изгнанные с Родоса рыцари избрали эпитет La Humillima, «Смиреннейшая». Отныне за империей закрепился титул, по-османски звучавший как Bâb-ı Âli, а по-французски как La Sublime Porte[66] — «Высокие врата». Конечно, появление этого нового имени, с одной стороны, говорило о том, что империя все сильнее интегрировалась в сообщество средиземноморских стран, но с другой — свидетельствовало о смещении баланса власти от султана, Великого турка, к его сановникам, ибо врата, о которых шла речь, были вратами резиденции великого визиря. В результате отмены живой дани стало возможным возникновение вельможных династий — и они не замедлили появиться. На протяжении пятидесяти лет, начиная с 1656 года, правительство находилось под контролем самой знаменитой из этих семей, настолько уверенной в своей силе, что один из ее представителей даже размышлял, не следует ли истребить всех потомков Османа, дабы придать слабеющей империи новые силы.

Основателем династии был один из последних мальчиков, забранных из христианских семей, и вплоть до 1656 года его карьера развивалась вполне традиционно. Благодаря умению искусно лавировать в мире дворцовых интриг, а также усердной службе как в столице, так и в провинциях, он достиг поста наместника Триполи, но в 1656 году, будучи уже семидесяти одного года от роду, он «жил частной и скромной жизнью в Константинополе, надеясь получить хотя бы самый скромный пашалык». Однако в столице у него было мало друзей. Он не был богат и не мог содержать свиту, положенную паше его ранга, отчего избегал появляться на публике.

Одна лишь смерть могла освободить капыкулу от долга повиновения. В 1656 году его призвала к себе валиде Турхан, мать юного Мехмеда IV. В течение предыдущих восьми лет из-за постоянной борьбы между дворцовыми группировками великие визири сменяли друг друга с калейдоскопической быстротой, так что должность эта стала смертельно опасной. Венецианцы, защищавшие от турок Крит, блокировали Дарданеллы. В Константинополь перестали приходить торговые суда, была перерезана связь с Египтом — житницей империи. 4 марта 1656 года войска в столице взбунтовались, требуя повышения жалованья (одним из последствий политической нестабильности было неуклонное снижение содержания серебра в монетах) и казни тридцати высокопоставленных сановников. Турхан уступила требованиям бунтовщиков, и несчастные, навлекшие на себя их гнев, были повешены на воротах Голубой мечети.

После этого Турхан в отчаянии вспомнила про Ахмеда Кёпрюлю, а тот, прежде чем дать согласие занять пост великого визиря, потребовал предоставить ему письменные гарантии, что султан не будет прислушиваться к толкам при дворе и что никто не будет вправе отменить приказ, исходящий от него, Кёпрюлю. Турхан уступила ему свое регентство, а юный султан Мехмед уехал из Константинополя в более спокойный Эдирне, где он и его преемники задержались на пятьдесят лет. Кёпрюлю незамедлительно продемонстрировал свой крутой нрав: казнил пашу, сдавшего венецианцам остров Тенедос, подавил восстание сипахи и провел в их войске жестокую чистку. Однако попутно он разбил венецианский флот, снял блокаду с Дарданелл и вернул империи Тенедос и Лемнос; склонный к непокорству Георге II Ракоци, князь Трансильвании был без промедления заменен более послушным правителем.

Мелек-паша, покровитель Эвлии Челеби, бывший в то время наместником одной из черноморских провинций, вскоре после прихода Кёпрюлю к власти получил от него письмо. «Я не забыл, — писал великий визирь, — что мы вместе росли и воспитывались в дворцовой школе и что нам обоим покровительствовал султан Мурад IV. Однако знай, что если проклятые казаки разграбят и сожгут хотя бы один город или деревню на побережье твоей провинции — клянусь Всевышним Аллахом, я не пощажу тебя, хотя и знаю о твоих немалых достоинствах, но сотру в порошок, дабы преподать урок всему миру. Так что будь настороже и охраняй берег. И еще: взыщи недоимки зерна с каждого района, ибо тебе, может быть, предстоит кормить армию ислама».

Мелек-паша сам одно время, хотя и совсем недолго, занимал пост великого визиря, так что тон письма его вовсе не обидел — напротив, скорее взбодрил и обнадежил. Кёпрюлю, заявил он Эвлии, не похож на предыдущих великих визирей. «Он многое перенес в жизни, испытал нужду, бедность и превратности судьбы, приобрел большой опыт, участвуя в военных кампаниях, и знает что почем в этом мире. Он гневлив и вечно всем недоволен, это правда. Но если ему удастся расправиться с мятежными секбанами, заполонившими анатолийские провинции, вернуть ценность деньгам, взыскать налоговые недоимки и предпринять военные кампании на суше — тогда, уверен, он восстановит порядок в османском государстве. Ибо, как тебе известно, в последнее время в здании османского государства возникли трещины», — тихо прибавил Мелек-паша.

В 1665 году Кёпрюлю отправил в Вену первого в истории османского посла, который въехал в город неверных в окружении целого леса знамен и штандартов, под грохот литавр и при огромном стечении перепуганного народа. Кёпрюлю был убежден, что заделать трещины, о которых говорил Мелек-паша, можно, только вернувшись к прежним военным традициям империи, которые, как считал и он, и многие другие, были залогом ее былого процветания.

В сороковые годы, когда султан Ибрагим воспылал безумной страстью к амбре и мехам, лишь два человека во всей империи осмелились вызвать его гнев. Одним из них был кадий из Перы, который, одевшись в рубище дервиша, объявил султану: «Ты можешь поступить со мной тремя способами: убить — и тогда я умру мучеником; изгнать — а здесь как раз недавно были землетрясения; или сместить с должности — но я ухожу с нее сам». Другим был янычарский полковник Кара-Мурад, боготворимый пятью сотнями своих подчиненных, участник осады Кандии, столицы Крита, — самой длительной и ожесточенной осады из всех, которые когда-либо вела османская армия. Едва сойдя с корабля в Стамбуле, он был встречен представителем казначейства, который потребовал с него амбру, меха и деньги. Услышав такое, Кара-Мехмед завращал глазами, налитыми кровью от ярости, и заорал: «Я привез из Кандии только порох и свинец! Что до соболей и амбры, то их я видеть не видел, только слышал названия. Денег у меня нет, и, чтобы дать их тебе, мне нужно сначала взять их взаймы или заняться попрошайничеством». Попытка убить его не удалась, и впоследствии, по всей видимости, он сыграл ключевую роль в свержении султана.

Именно такие люди были естественными союзниками Кёпрюлю. Многие пороки, на которые он столь решительно ополчился, были симптомами глубинных перемен, обратить которые вспять было не в его власти, — однако грозный старец взялся за дело всерьез. В историю он вошел не как проницательный или дальновидный государственный деятель, но как суровый традиционалист, в представлении которого реформы означали, прежде всего, свирепое ужесточение дисциплины. Отличаясь скрупулезностью в финансовых вопросах, Кёпрюлю тщательно контролировал все государственные расходы и упорядочил налоговые поступления в казну, в результате чего войска стали получать жалованье в полном объеме и даже вовремя, и когда великий визирь умер, дефицит государственного бюджета был практически ликвидирован.

В 1643 году Османская империя вернула себе Багдад, отняв его у персов, в шестидесятые годы того же века великие визири из династии Кёпрюлю окончательно изгнали византийцев из Леванта и захватили Украину; в 1711 году русский царь Петр Великий попал в окружение на реке Прут и был вынужден заключить унизительный мирный договор; в 1730-е австрийцы потеряли Белград. Порой казалось, что империя еще способна стряхнуть с себя летаргический сон, преодолеть замешательство и вновь пойти по прежнему пути завоеваний.

Однако удары, которые приходилось ей переносить, с каждым разом становились все сокрушительнее. В 1674 году при Сен-Готарде турки потерпели первое поражение от Габсбургов на суше. Затем последовала кошмарная катастрофа под Веной, а после нее — целая череда поражений, завершившаяся в 1699 году унизительным Карловицким миром. Пожаревацкий мир 1718 года был ничуть не лучше. Неуклонно росло могущество Российской империи, продолжалось неослабное противостояние с Персией. Пытаясь смягчить воздействие всех этих ударов, империя перебирала множество разнообразных средств: дипломатию, ностальгические фантазии, упрямое самодовольство… А дела меж тем шли все хуже и хуже: сначала османское государство боролось за сохранение статуса великой державы, затем — с финансовой несостоятельностью, и наконец — против распада.

Белградский договор 1739 года и договоры, заключенные в 1748 году с Персией, дали империи почти полстолетия мира — уникальное явление в ее истории. Когда османы решили прервать этот мир и начали новую череду войн с Россией, они потерпели полнейшее фиаско, показавшее, насколько нереалистичными были их ожидания и сколь мало пользы извлекли они из долгой передышки. К концу XVIII века русская армия была способна прорваться к Эдирне, в 1800 году Наполеон оккупировал Египет; целостность османских владений теперь обеспечивалась не столько самостоятельной политикой властей империи, сколько противоречиями между интересами европейских держав.

Некоторые полагают, что причины упадка империи следует искать на периферии, которая перестала снабжать ее свежей кровью; по мнению других, виной всему политика дворца. Историки старой школы утверждали, что воинственная кровь первых султанов мало-помалу оказалась разбавлена кровью рабынь-иностранок, попадавших в гарем, — как тут не наступить упадку? Уже в XX веке, в 1911 году, профессор Либьер произвел соответствующие подсчеты и объявил, что в жилах османского султана течет не более одной миллионной турецкой крови (другой историк поправил коллегу, заявив, что при калькуляции следует учитывать и одалисок турецкого происхождения, — у него пропорция получилась примерно 1 к 16 000). Однако те же самые историки считают отрицательным фактором проникновение потомственных мусульман в касту капыкулу. Существует мнение, что судьба империи была предопределена вовсе не взаимоотношениями с Западом, а непрекращающимся противостоянием с шиитской Персией, которое способствовало усилению консервативного ортодоксального ислама и опустошало казну. Иностранные историки часто склонны винить международную капиталистическую систему, утверждая, что Запад превратил империю в периферийного поставщика сырья. Турецкие историки не соглашаются с ними, указывая на то, что вплоть до XIX века внешняя торговля оказывала на экономику империи ничтожное влияние. А специалисты в области военного дела говорят о том, что Австрия и Россия все лучше усваивали уроки, которые сами османы уже начинали забывать, и точкой отсчета здесь можно назвать последнюю осаду Вены.

Война давала оправдание для повышения налогов, четвертая часть которых тратилась на нужды султана и дворца. Война очищала улицы от беспокойных янычар и сипахи. Война выводила Османскую империю на поле боя, раздувала потухшие угли былой доблести и приводила в движение заржавевшие шестеренки старинного механизма. И не имело значения, чем закончится поход — победой или поражением; империя исправно продолжала вести войны и тогда, когда османская армия давно уже не была покрытым славой воинством, собирающим богатый урожай трофеев, и маршировала от одного бесславного и практически неизбежного поражения к другому.

И Австрия, и Россия выиграли от того, что припозднились со строительством своих империй: они легко могли приспособить свой административный аппарат, систему налогообложения и промышленность к нуждам передовых методов ведения войны. Тридцатилетняя война доказала превосходство пехотных дивизий, поддерживаемых мобильной полевой артиллерией, над средневековой кавалерией и тяжелыми бронзовыми осадными пушками. Новая тактика требовала большего участия государства, ведь если рыцари получали доход с собственных земельных владений и в походах довольствовались тем, что им удавалось награбить (собственно, отряды рыцарей и были по сути своей шайками грабителей), то теперь армия нуждалась в строгой дисциплине; кроме того, армии нового типа требовалась отлаженная система координации и крупные денежные средства, чтобы обучать новобранцев, платить жалованье и закупать провиант и боеприпасы. Это в свою очередь потребовало создания в высшей степени эффективной системы налогообложения, что способствовало развитию усовершенствованного административного аппарата, находящегося под защитой военной силы: раз уж приходится эксплуатировать деревню, ее нужно держать в ежовых рукавицах.

Русские в итоге весьма преуспели в этой науке. Обладая практически неисчерпаемыми людскими ресурсами, они с молниеносной быстротой заселяли и распахивали завоеванные земли, после чего начинали собирать с них налоги, которые шли на финансирование продвигающейся вперед армии. Поскольку территории к северу и северо-западу от Черного моря, на которые приходили русские, были в целом мало населены, им удавалось заселять их в куда более массовом порядке, чем австрийцам Центральную Европу, не говоря уже о турках на Балканах. Австрийская и русская армии были для своих империй своего рода крепостными стенами, за которыми можно было возделывать землю и собирать налоги для финансирования дальнейшей экспансии. В Османской же империи заселение новых земель всегда происходило по инициативе «снизу», власти этим процессом не управляли.

Механизмы османского государства, некогда не знавшие себе равных, теперь устарели. Стесненные рамками цеховой организации ремесленники Константинополя были не в состоянии производить оружие и военное снаряжение в количествах, которых требовала современная война. Система налогообложения находилась в недоразвитом состоянии, и ни жизненный опыт, ни традиционное османское образование не могли подготовить турецких чиновников к тому, чтобы справиться с задачей управления огромными финансовыми средствами, которые современное государство должно было собирать, сберегать и направлять на военные нужды. Османы, как правило, не занимались торговлей; они занимались управлением, а денежными вопросами по традиции ведали представители меньшинств — греки, евреи и армяне.[70]

Успехи австрийцев были связаны с именем принца Евгения Савойского, который ввел в армии строевую подготовку, строгую дисциплину и четкую структуру командования, а также принцип повышения в звании за способности и боевые заслуги. Не прошло и нескольких лет, как австрийцы принялись регулярно наносить османам поражения — притом что численность их войск не увеличилась.[71] Под командованием принца Евгения австрийцы взяли Белград и Ниш, а в 1697 году разбили на Тисе османскую армию во главе с самим султаном Мустафой IV. Таким образом, попытка империи вернуть себе земли в среднем течении Дуная окончилась неудачей, а два года спустя по Карловицкому мирному договору в руки Габсбургов перешли Венгрия и Трансильвания. Затем война возобновилась, чтобы завершиться в 1718 году Пожаревацким миром, отдавшим Габсбургам Сербию. Могло показаться, что еще немного — и австрийцы прогонят турок назад в Азию. Однако, по выражению одного османского историка, «гордыня набросила завесу небрежности на очи благоразумия». Гений и отвага принца Евгения внушали его офицерам такое благоговение, что после его смерти, встав во главе армии, они пытались подражать его отваге — не обладая при этом его гением. Последствия не замедлили сказаться: кампании 1734–1736 годов привели к потере большей части австрийских территориальных приобретений. Белградский мир 1739 года отменил многие статьи Пожаревацкого договора, и Сербия вновь оказалась в составе Османской империи.

Теперь очередь была за Россией. В 1774 году она смогла навязать империи унизительный Кючук-Кайнарджийский мирный договор; к тому времени австрийский двуглавый орел уже начал в нерешительности поглядывать то на восток, то на запад. Теперь Австрия вела себя как бедный родственник России — по крайней мере в том, что касалось военных кампаний. В 1788 году вблизи Слатины с австрийской армией случилась одна из самых ужасных катастроф в ее истории: однажды поздним вечером после дневного перехода солдаты, шедшие ближе к концу колонны, приняли приказ остановиться за турецкий боевой клич «Аллах!». Австрийцы решили, что угодили в устроенную турками засаду, и впали в панику. Возчики телег с боеприпасами принялись изо всех сил стегать своих лошадей, и ужасный грохот колес был принят пехотинцами за стук копыт вражеской кавалерии. Строй рассыпался, солдаты сбились в кучки и принялись отчаянно палить во все стороны. Наутро на снегу лежало десять тысяч трупов — притом что никаких следов неприятеля поблизости не обнаружилось.

Когда в османском государстве наступили разброд и шатание, капыкулу стали вести себя по-новому. Раньше единственной целью их жизни было исполнение воли султана; теперь же, когда султан был у них в руках, целью жизни стала власть. Стремление к власти заставляло их вступать в ожесточенные конфликты друг с другом, делиться на враждующие группировки, продвигать своих ставленников и наносить друг другу удары в спину. Мир, который они создали сами для себя, был гораздо более страшным и опасным, чем прежний, в котором их судьба всецело зависела от воли султана.

«Константинополь, — писал поэт, — город славы и чести; во всех других уголках земли жизнь проходит впустую». Однако у султанов на этот счет было иное мнение: во второй половине XVII века они покинули столицу, предпочтя ей безопасность и привольные охотничьи угодья Эдирне. Однако в 1703 году разъяренная толпа добралась и туда. 22 августа бунтовщики сместили Мустафу II и освободили из Клетки его младшего брата, проведшего там последние шестнадцать лет. Нового султана Ахмеда III заставили жить во дворце Топкапы — тоже своего рода тюрьме, где, несмотря на его протесты, на церемонию его утреннего одевания сходилось по сорок человек. «Я чувствую себя неудобно, когда мне требуется переменить штаны, — жаловался султан, — так что приходится просить оруженосца вывести всех людей прочь, оставив лишь троих-четверых, чтобы я мог чувствовать себя в своей тарелке».

«Слухи о смерти султана распространились настолько, что об этом знают даже малые дети, — писал венецианский посол в 1595 году. — Ожидается бунт, который, как обычно, будет сопровождаться грабежом лавок и домов. Я спрятал в укромном месте все посольские архивы и привел для охраны вооруженных людей». В периоды, когда из-за очередного переворота, мятежа или побоища закрывались лавки и базары и затихали разговоры в кофейнях («Печально наблюдать город в таком виде!» — писал венецианский посол Эмо в 1731 году), когда солдаты патрулировали пустые улицы и каждую ночь раздавались пушечные выстрелы, извещающие о кончине еще одного несчастного в водах Босфора, — атмосфера в столице была тягостной и напряженной.

Удальство и энергия былых дней сменились удушающей теснотой Клетки, упадком в пограничных областях, мрачным лабиринтом испуганных улиц, скукой жизни в гареме. Все это напоминало галерное рабство, а кроме того, бередило национальное самосознание — пока империя наконец не стала производить еще и впечатление тюрьмы народов.

Райкот в XVII веке назвал османский двор «тюрьмой и бараком рабов», который «отличается от тех, куда запирают галерных невольников, лишь украшениями и вообще внешним блеском: если там цепи сделаны из железа, то здесь — из золота».

Наверное, термин «упадок» не совсем подходит для описания ситуации в Османской империи той эпохи. Старая система пережила потрясения начала XVII века и вышла из них более сложной и дробной, лишенной цели, заурядной — и более современной. Войско сипахи разложилось во многом потому, что чем дальше, тем большую роль в экономике начинали играть деньги. Власть в провинциях все крепче держала в своих руках местная знать, гораздо лучше знакомая с положением дел в конкретном районе, чем центральное правительство, и любезно избавляющая последнее от необходимости принимать решения по любому поводу. Правящие круги были разбиты на группировки, вызывающие тем больше ненависти у проигравших, чем больший успех им сопутствовал; но протекция в Османской империи, как и везде, была разновидностью меритократии: человек, отправивший ко двору способного десятилетнего мальчика, будущего великого визиря (1706–1710) Чорлулу Али-пашу, сделал это для того, чтобы расширить свои связи и, «будучи его покровителем, когда-нибудь получить от этого выгоду». Писари XVIII века писали на худшей бумаге, чем их коллеги, жившие столетием раньше, но записи их были более точны и подробны. Люди пера, похоже, перенимали эстафету у людей меча — как это, собственно, происходило во всех крупных европейских государствах.

Мир менялся, уходя от средневекового натурального хозяйства и вступая в новую, более беспокойную и гибкую эпоху — и проигрывали от этого одни лишь крестьяне, где бы они ни жили. В Османской империи они испытывали на себе давление растущего класса земельных магнатов, которые объединяли мелкие крестьянские наделы в латифундии, и крупных скотовладельцев, которые прогоняли крестьян с земли угрозами и действием (например, перекрывая доступ к воде); кроме того, накалялись отношения между крестьянами и кочевниками, которые все активнее проникали в оседлые районы, где земледелие находилось в упадке.

В структуре общества появлялись новые элементы, нарушавшие былую простоту, когда по одну сторону были османы, по другую — райя, а между ними — тонкая прослойка исламского духовенства и торговцев. Однако общество, которое могло вместить в себя безземельных издольщиков, ростовщиков, местных шишек, вольных ремесленников и династии на каждом уровне власти, было намного ближе к тому обществу, которое возникло и развивалось в Европе.

Проблема заключалась в самих османах. Древние традиции государственного управления не претерпели никаких изменений — государство не развивалось параллельно с обществом. «Да простирается тень величия и могущества султана на весь мир и на высоты небес, и да будут шнуры шатра его преуспеяния крепко привязаны к колышкам, ниспосланным Аллахом!» — льстиво писал османский посол в 1776 году, отправляясь заключать заслуженно унизительный мир с русскими. Казалось бы, излишним было прибавлять к этому, что «его благословенное восшествие на трон было щедрым даром весны розовому саду мира» — но посол не преминул это сделать, не зная, конечно, что этому самому «щедрому дару весны» суждено погибнуть в 1807 году, сражаясь со своими собственными сановниками, а его забрызганный кровью кафтан будет храниться в музее Топкапы как ужасное напоминание о временах упадка империи.

Пропасть между теорией и реальностью ширилась с каждым годом. Слишком многие люди жили не в реальном мире, а в лживых декорациях, начиная с султана с его иллюзорным всемогуществом и продолжая правительством, притворявшимся, что контролирует всю территорию империи, янычарами, притворявшимися, что они солдаты, улемой, притворявшейся, что верит во всемирное и вечное торжество ислама, наместниками, притворно покорными центральной власти, дающей им легитимность… Тысячи людей ежедневно приходили на работу во дворец Топкапы, но лишь человек двадцать из них занимались там чем-то действительно важным и нужным. Правительство откомандировывало в провинции десятки наместников, чьей единственной обязанностью было покуривать кальян: они считали, что им крупно повезло, если удавалось тихо-мирно жить в четырех стенах, предоставив управлять подведомственной территорией какой-нибудь местной клике или шайке громил; из Константинополя время от времени приходили невыполнимые распоряжения, а в ответ, разумеется, летели донесения о том, что все исполнено в лучшем виде. Афинам посчастливилось попасть под покровительство могущественного главы черных евнухов, так что порой горожанам удавалось добиться снятия неугодных им наместников. Как-то раз, когда в столицу прибыла очередная делегация жалобщиков, входивший в ее состав торговец по имени Димитрий Палеолог говорил так красноречиво, что глава черных евнухов снял серебряную чернильницу с пояса своего писаря и вручил ее оратору, сказав: «Возьми эту чернильницу и знай, что с этого дня я назначаю тебя наместником Афин!» Вне всякого сомнения, евнух, который никогда не покидал гарем, не говоря уже о том, чтобы съездить в Афины, был весьма доволен своим великолепным жестом и умением разбираться в людях, но бедняга Димитрий, который жил в реальном мире, не на шутку испугался. Вскоре по возвращении в Афины он был убит, причем в организации убийства участвовали как турки, разъяренные его назначением, так и ослепленные завистью греки.

Завеса иллюзии была густой и повсеместной. Всякий, кому удавалось завладеть властью или деньгами в реальном мире, мог, как правило, легко конвертировать их в видное положение в мире иллюзорном: на Балканах, в тех районах, откуда ушла регулярная армия, было полным-полно надменных тиранов местного масштаба, разъезжавших по своим владениям с бунчуками и в сопровождении свиты янычар. «Они облачены в золотые и серебряные одежды, словно принцы; за их великолепными татарскими лошадьми ухаживают их наложницы, которые следуют за ними, одетые в мужскую одежду».

Однако следствием подобной двойной бухгалтерии было то, что способные люди растрачивали свои таланты впустую, а гора нерешенных проблем приобретала такие размеры, что любые попытки ее разгрести становились совершенно безнадежными.

Атмосфера великого усердия, окружающая пашу за работой, писал Элиот, производила на стороннего человека в высшей степени сильное впечатление и неизбежно наводила на мысли о крайней важности происходящего: коридоры заполнены просителями и людьми, вызванными по тому или иному делу; сам паша, разговаривая с вами, одновременно занимается десятком дел — то диктует распоряжения, то сам что-то записывает и не может позволить себе ни минуты отдыха. Но Элиот знал, что к чему. «Хотя турки и исписывают огромное количество бумаги, они не придают никакого значения этой документации и, как правило, просто сваливают ее в мешки, которые через месяц-другой выбрасывают».

Даже экономный и емкий турецкий язык, в котором «я люблю» можно сказать одним словом, а «я очень сильно люблю» — другим, пострадал от пристрастия османов к литературным аллюзиям — того, кто ими не пользовался, могли счесть необразованным невеждой. Письменный язык стал сложным, неясным, исполненным темных для понимания намеков и аллюзий на аллюзии. Неудивительно, что перепуганные сановники, упоминавшиеся в одной из предыдущих глав, забормотали на своих родных языках: османский турецкий был искусственным образованием, буквально нашпигованным арабскими и персидскими словами. Арабская письменность, не отображающая гласные, так плохо подходила для турецкого, что многие годы спустя «рассказывали, будто во время войны с греками многие солдаты посылали домой, в Анатолию, письма, в которых сообщали о своих ранениях и просили прислать им денег — однако такую просьбу, записанную профессиональным составителем писем и с грехом пополам прочитанную деревенским грамотеем, часто понимали в том смысле, что дела у солдата обстоят как нельзя лучше и он шлет привет своим друзьям».

На низших этажах власти фальши и притворства тоже было хоть отбавляй — и это было тем более очевидно, что теперь у каждого европейского дипломата была своя сеть осведомителей. В Константинополе было запрещено есть свинину — однако европейские дипломаты купили разрешение привозить свиней в Перу на Сырную седмицу и забивать их на месте. Свиней гнали по улицам к посольствам ночью, при тусклом свете лучин. Многие европейцы рассказывали о том, как высокопоставленные османские чиновники толпами стекались к их столу, чтобы выпить вина, и расходились навеселе, а когда их упрекали в нарушении религиозного запрета, с подобающей надменностью отвечали, подобно муфтию Алеппо, что этот запрет не распространяется на почтенных мужей, которые знают, когда следует остановиться. Бусбек вспоминал одного старикана, который, поднося ко рту бокал с вином, всякий раз принимался неистово вопить, чтобы «предупредить свою душу, что ей следует удалиться в какую-нибудь укромную часть его тела, дабы не участвовать в преступлении, которое он собирается совершить». Когда Эдвард Додвелл в 1805 году ходил в Акрополь работать над этюдами, его покой частенько нарушало прибытие губернатора Афин, который называл своего нового друга-художника не иначе как «свиньей, дьяволом и бонапартистом и редко когда расставался с нами, не выпив большую часть нашего вина, говоря при этом, что это вино недостаточно хорошо для таких ученых людей, как мы». А Байрон записал в своем афинском дневнике: «Воевода и муфтий Фив ужинали с нами и изрядно набрались рома; тут же был и настоятель монастыря, выпивший не меньше нашего, так что пошумели мы во время моего аттического пира изрядно».

К началу XVIII века в цепенеющей империи сложилось множество причудливых полуавтономных формаций, которые, казалось бы, должны были быть реорганизованы и поглощены центральной властью, а вместо этого так и обветшали вместе с империей, словно эксцентричные жильцы загородного коттеджа. На Афоне существовала настоящая монашеская республика, но и кроме нее были обители, пользующиеся особыми правами — например, монастырь Святой Екатерины в Сирии, которому Мехмед Завоеватель, если не сам Пророк, пожаловал на вечные времена многие привилегии (когда патриарху однажды пришлось отстаивать свои права на одну из константинопольских церквей, он не смог найти подтверждающий их документ; однако ему удалось отыскать свидетеля — престарелого янычара, участника взятия Константинополя). В 1755 году прямо под стенами Топкапы стоял длинный ряд домов, которые наконец решили снести, чтобы сделать на этом месте противопожарную полосу. Все собственники домов согласились на это, кроме одной старушки, которая «заявила, что ни за что не расстанется со своим домом, ибо он принадлежал нескольким поколениям ее предков и так ей дорог, что никакие деньги не смогут возместить его утрату». Облеченные властью люди кричали на нее и всячески ее бранили, однако никто не осмелился отобрать дом силой — слишком ужасной казалась такая несправедливость. Дом остался стоять на месте, и когда задаешь вопрос, почему султан не применил в этом случае свою власть, ведь можно было отобрать у старухи жилище и заплатить ей компенсацию, турки отвечают: «Это невозможно, это же ее собственность».

Отношение Османской империи к зависимым от нее территориям отличалось инертностью, так что жители Рагузы, что для них вообще было весьма характерно, действовали на свой страх и риск. В конце XVI века они попали в тяжелое положение в связи с тем, что венецианцы и евреи задумали хитрый маневр — превратить Сплит в главные западные ворота Балкан. В ответ Рагуза захватила контроль над морскими грузовыми перевозками и на некоторое время оказалась владелицей самого большого торгового флота в мире.[78] Рагуза по-прежнему имела торговые представительства в каждом значительном городе империи и по-прежнему погружалась в траур по случаю каждого смертного приговора, который приводил в исполнение приглашенный палач-турок, но постепенно начинала ускользать из османских объятий. Жители Рагузы оставались настолько преданными своим олигархически-коллективистским идеалам, что за пятьсот лет самоуправления установили лишь один памятник знатному человеку — да и тот посвящен скорее не ему самому, а связанному с его именем событию. Николица Бунич — так звали этого человека — был послан к паше Боснии, чтобы сообщить ему, что Рагуза отказывает ему в предоставлении ссуды. Паша, рассуждали рагузяне, может убить посланца, но нельзя допустить, чтобы город и дальше запугивали. «На насилие ты ответишь самопожертвованием, — было сказано Николице Буничу. — Ничего не обещай, ничего не давай, будь готов к любым мукам. Республика надеется на тебя. Ты встретишь славную смерть, но твоя родная земля будет свободна. Держись с достоинством и говори, что мы — свободные люди, а он — тиран, и Бог его покарает». Как рагузяне предполагали, так и произошло, и, чтобы почтить героическую гибель Николицы Бунича, в зале Большого совета, подальше от глаз толпы, была помещена небольшая табличка с описанием этого события.

Наполеон покончил с независимостью Рагузы также, как с независимостью Венеции, разве что обставлено это было не так театрально: он не бормотал себе под нос, что стал для республики Атиллой, и не называл ее главную площадь гостиной Европы, а просто издал в 1807 году декрет об аннексии Рагузы и ее присоединении к провинции Иллирия. После падения Наполеона Рагуза, как и Венеция, досталась Австрии, но если венецианцы, стремясь забыть об унижении, нырнули в водоворот развлечений, то реакция жителей Рагузы была исполнена колючей гордости — совершенно не венецианской, а типичной для тех понятий о чести, что были распространены в окрестных горах. Лучшие семьи республики поклялись, что их представители не будут вступать в брак и заводить детей, пока город находится под вражеской оккупацией, — и к 1918 году, когда Австрия была наконец вынуждена уступить Рагузу недавно образованной Югославии, они уже все успели вымереть.

Черногорцы, жившие в тех самых окрестных горах, сохраняли широкую автономию на протяжении многих столетий, подчиняясь турецким властям на нижних склонах и с легкостью игнорируя их ближе к вершинам. «Мы увидели, что во вражеской армии так много солдат, — докладывали черногорские разведчики в 1711 году, — что, если бы мы все втроем были из соли, нас не хватило бы, чтобы посолить их похлебку. Однако все они — одноногие и однорукие калеки». Никто не мог завоевать Черногорию, поскольку с маленькой армией сделать это было просто невозможно, а для большой в этой местности не нашлось бы достаточно провианта. Черногорские мужчины стреляли в неприятеля из-за скал из карабинов почти что трехметровой длины, женщины устраивали камнепады, а дети таскали боеприпасы и стреляли из рогаток. По сравнению с ними турки казались неповоротливыми, а албанцы — изнеженными; все они были под два метра ростом и невероятно красивы, и самым страшным оскорблением для них было сказать: «Знаю я, из какой ты семьи: все твои предки умерли в своей постели!» В 1516 году, когда скончался их последний князь, черногорцы поручили власть над страной епископу Вавиле — отчасти потому, что он был благочестив и мудр, отчасти же из-за того, что он славился как прекрасный воин. Преданность черногорцев православию не знала границ, и в XVIII веке они были более чем любой другой балканский народ склонны прислушиваться к обещаниям русских агентов; возможно, дело было еще и в жадности до новостей, вполне объяснимой для жителей страны, настолько оторванной от мира. В 1493 году, когда из Венеции в Черногорию привезли кириллический печатный станок, здесь была открыта первая в славянском мире типография — всего лишь через двадцать лет после типографии английского первопечатника Кэкстона, однако вскоре свинцовые литеры переплавили на пули. Похожий на казарму дворец, построенный черногорцами для своего князя в 1830 году, называется Бильярда — в честь бильярдного стола, который князь, он же епископ и поэт, доставил на место на мулах. В конце XVIII века местные жители были настолько привержены всему русскому, что на время сместили своего князя-епископа и передали власть малорослому авантюристу, который убедил их, что он — не кто иной, как царь Петр III, чудесным образом спасшийся муж Екатерины Великой, явившийся возглавить решительную битву против магометанского суеверия. В 1766 году он был провозглашен князем под именем Стефан Малый. Русским эта ситуация была приятна не более чем туркам, так что все вздохнули с облегчением, когда семь лет спустя Порте удалось устранить его, подослав убийцу-грека. За этим единственным исключением до 1851 года Черногорией продолжали править духовные владыки — вначале их избирали, а потом возникла своеобразная династия, в которой власть передавалась от дяди к племяннику, поскольку у православных иерархов, дававших обет безбрачия, своих детей не было. Последний представитель этой династии Данило II отрекся от сана и женился; позже его убили.

По крайней мере до 70-х годов XX века в городке Улцинь жили чернокожие черногорцы, потомки рабов, привезенных сюда в XVI веке, — что неудивительно, поскольку до самого конца номинальной власти Османской империи над Черногорией, то есть до 1878 года, Улцинь был логовом марокканских, албанских, турецких и сербских пиратов.

Евреям придавало силы ощущение своей избранности и чувство утраты. Перебравшись в начале XVI века из Испании в Салоники, они построили синагоги, названные в честь Кастилии и Каталонии, Арагона, Толедо и Кордовы; те, кому удалось спасти свое богатство, как, например, сеньору дону Бенвенисте, сыну испанского министра финансов, основали школы, библиотеки и академии, где обучали астрономии, математике и философии, а также типографии, печатавшие философские и теологические трактаты. Их кухня, их величавая манера держать себя, сияющая чистота их одежды и традиционный зачин всех историй о прошлом — «Era'n buenos d'un rey» («Это было в славные дни короля»), — все выдавало их испанское происхождение. Один испанский сенатор, посетивший Салоники в 1904 году, был по-детски рад не только тому, что может, оказывается, преспокойно объясняться на улице на родном языке, но и вообще тому, что чувствует себя совсем как дома.

Впрочем, к тому времени золотой век Салоник давно миновал. Любопытно, что упадок здесь наступил тогда же, когда и в самой Испании. Нечто схожее было в судьбе этих двух империй, Испанской и Османской, чья борьба за власть над Средиземноморьем и Центральной Европой в XVI веке казалась современникам столь судьбоносной, а их потомкам столетие спустя — столь малозначимой. Обе империи пошли в рост в одно и то же время, обе казались несокрушимыми — и обе начали путь под гору в XVII веке, становясь все более спесивыми, слабыми и ограниченными. Между двумя гигантами, словно карлик-рефери, была зажата Венеция, золотой век которой закончился тогда же, когда главные действующие лица XVI века уступили место тем, кто раньше был не более чем зрителем. Если у современной эпохи и есть определенная дата отсчета, то это тот момент, когда политические колоссы Возрождения сошли со сцены: когда погибла Великая Армада, планы османов в Персии и Европе потерпели крах, а Венеция превратилась в захолустное государство, не рискующее пуститься в атлантическую авантюру.

Такая же судьба постигла и евреев. Когда османы взяли Крит и наконец изгнали венецианцев из своих морей, торговля с Венецией, от которой евреи получали немалые барыши, прекратилась. К тому времени за долгие годы, проведенные под османской властью, община во многом лишилась своей былой утонченности. Да, после бегства из Испании евреи пережили несколько ярких десятилетий, когда их роль как банкиров, торговцев и посредников была очень важна, но потом они разочаровались в Османской империи. Некоторые из них начали перебираться в динамично развивающиеся страны вроде Голландии и Англии (в 1660 году в Салониках проживало сорок тысяч евреев, а тридцатью годами позже — около двенадцати тысяч). Община беднела и становилась все более замкнутой.

Однако биение жизни в ней не замирало: то разгорались страсти, вызванные ожиданием скорого прихода Мессии, то вспыхивали теологические споры между раввинами, сеявшие вражду среди их сторонников. По всей Европе верили, что 1666 год станет поворотным моментом в истории евреев: избранный народ вернется в Землю обетованную. В 1654 году некто Шабтай Цви, сын торговца из Смирны, прибыл в Салоники и объявил себя Мессией. Взволнованная община приняла его с распростертыми объятиями: последовало две недели беспрерывных пиров и шествий, в которых, захваченные лихорадочной атмосферой всеобщего ликования, участвовали и евреи, и христиане, а Мессия пел песни о любви и плясал, прижимая к себе свитки Торы. Нашлись, впрочем, в Салониках и более рассудительные люди, организовавшие изгнание Шабтая. В 1661 году он объявился в Каире, где жил, ни в чем себе не отказывая, на деньги одного правительственного чиновника, который устроил его свадьбу с Сарой, еврейкой, чьи родители были убиты казаками Хмельницкого, когда ей было шесть лет. Она выросла в женском монастыре, откуда бежала в Амстердам, а оттуда перебралась в Ливорно, где объявила, что ей суждено стать женой Мессии. Девушкой она была красивой, волевой и крайне распутной. Когда Шабтай взял ее в жены, его авторитет сильно укрепился.

В первый день 1666 года под пение труб в синагогах и приветственные возгласы толпы Шабтай Цви провозгласил, что явился Спаситель и всем бедам теперь конец. На краткое время верующие забыли о праздничных обрядах, посте и молитвах и предались разгульному веселью. Ортодоксальные иудеи были в ярости.

В конце концов власти арестовали Шабтая. Во время личной встречи с султаном он с неожиданной легкостью согласился «стать турком» — то есть перейти в ислам. Восторженные поклонники постарались поскорее о нем забыть, но нашлись у него и такие упорные приверженцы, которые последовали его эзотерическому примеру, приняли ислам и затаились в ожидании возвращения своего Спасителя.

Несколько лет спустя Шабтай Цви умер в изгнании в Улцине, однако основанная им секта не исчезла. С течением времени ее притворяющиеся мусульманами последователи перестали быть похожими на испанцев — даже между собой они говорили по-турецки; но ни мусульмане, ни евреи не желали иметь с ними ничего общего. Они продолжали совершать иудейские обряды в хорошо замаскированных синагогах и, как приверженцы любой секты, были склонны к спорам и расколам, так что к концу XIX века, когда их насчитывалось около восемнадцати тысяч (в основном это были богатые коммерсанты и торговцы), секта дёнме разделилась на три течения. Браки между представителями разных течений были исключены, однако общение между ними не прекращалось. До самого взятия Салоник греками, то есть до 1912 года, каждое утро у городских ворот можно было увидеть семерых человек, прикрывающих глаза от солнца, чтобы рассмотреть, не идет ли им навстречу Мессия.

В том, что касается торговли и посредничества, евреев в конечном счете обошли греки, их давнишние завистливые конкуренты. Помните поговорку: «Храни вас Господь от евреев из Салоник и греков из Афин»? Даже в XIX веке афиняне запрещали евреям останавливаться в своем городе больше чем на три дня. Греки, по общему мнению путешественников, были «хитрыми, сообразительными и проницательными»; «несчастливая судьба этого народа не лишила его природной живости ума». «Греку, выпившему вина, не сидится на месте, он становится энергичным, шумным и задиристым, ему хочется драться, убивать, свергнуть османского монарха и восстановить христианскую империю», — сообщал Элиас Ханеши в 1784 году «Мне нравятся греки, — писал Байрон, — хотя они, конечно, пройдохи, обладающие всеми пороками турок, но лишенные их храбрости. Однако и среди них встречаются храбрецы, и все они красивы».

Греки жили по всей империи, а не только на своем полуострове, — в Анатолию они проникли еще в древности, когда благодаря завоеваниям Александра Македонского греческий стал lingua franca Леванта, языком торговли, власти и религии; впоследствии, во времена Византийской империи, греки закрепились на Балканах и Ближнем Востоке. При османах греческий оставался языком власти наряду с турецким, так что для того, чтобы стать греком, не обязательно было им родиться. Любой образованный грек воспринимался в первую очередь как карьерист. По словам Портера, преуспевающим грекам, занимающим должности в патриархии или в администрации дунайских княжеств, были свойственны «нарочитая спесь, пустое тщеславие, презрительное высокомерие, склонность к тиранству и притеснениям. Лишившись должности, они становятся печальными, покладистыми и подобострастными до самого жалкого раболепия». Грек-врач был не более чем греком, не сумевшим заполучить приличную должность. Портер знал одного такого — он продавал львиную мочу, считавшуюся средством от бесплодия, но на самом деле моча была его собственная. «Любой грек, несколько лет бывший в услужении у врача со сколько-нибудь приличной репутацией, даже если только и делал, что толок порошки в ступе, убежден, что уже достаточно изучил врачебное искусство, чтобы открыть собственную практику и залечивать пациентов до смерти».

Греков обуревали страсти, желания их были сугубо чувственными. Церковь поддерживала их единство как народа — службами, религиозными праздниками, круговоротом обрядов (крещение, венчание, отпевание), обучала грамоте. Греков часто обвиняли в безбожии, на самом деле просто нрав у них был непостоянный: серьезность могла внезапно смениться разудалым весельем, и все благочестивые мысли мгновенно вылетали из головы.

Суровых моралистов греки могли довести до отчаяния. «Им неведома разница между добром и злом, — гневалась одна благородная афинянка по имени Филофея в XVI веке. — Это люди без религии и стыда, злые и безрассудные, всегда готовые изрыгать брань и оскорбления, любящие раздоры, смуту и сплетни, мелочные, болтливые, заносчивые, необузданные, коварные, норовящие всюду сунуть свой нос и нажиться на чужой беде». Соплеменники, впрочем, не возражали против того, что она поливает их грязью, и ничуть не обижались; когда же обличительница погибла от рук турок, греки канонизировали ее, и Филофея стала самой почитаемой святой Афин.

Будучи весьма и весьма большой, греческая община включала в себя людей самых разнообразных взглядов и охватывала все слои общества. Были греки высокоученые, религиозные и в то же время прогрессивные, как, например, патриарх Лукрис, уроженец Крита, который попытался навести мосты между православием и Реформацией. Были греки бедные, похожие на тех, что сегодня бьют осьминогов о прибрежные камни, прежде чем вывернуть их наизнанку. Были греки очень богатые, жившие в собственных дворцах в Константинополе. Были греки сомнительного происхождения, управлявшие дунайскими княжествами и жившие в атмосфере византийской пышности и коварства. Были греки, построившие в Западной Анатолии Новый Город с бульварами и театрами. Были греки грубые и услужливые, городские и деревенские, албанские и болгарские, и, разумеется, самые разнообразные греки жили на всем протяжении берегов империи: в Смирне и других городах анатолийского приморья, на островах Эгейского моря, на побережье Пелопоннеса. Под боком у них всегда было море, само олицетворение непостоянства. В середине XVIII века греческая община Марселя была одной из самых богатых в Европе; по данным французского консула, в 1764 году в собственности у греков находилось 615 кораблей, на которых служило 37 526 матросов. После подписания Кючук-Кайнарджийского договора греки получили право торговать под русским флагом и вскоре уже держали в своих руках Черное море. На Балканах и в Восточном Средиземноморье влияние греческих торговцев было чрезвычайно велико. В Леванте из-за этого нелегко приходилось французам, а англичане дошли до того, что призывали истребить греков, и их гнев был отчасти праведным, поскольку те частенько промышляли пиратством, и, по мнению некоторых экономистов, стартовым капиталом для богачей греческой общины послужили денежки, награбленные в море.

Важнейшую роль в жизни греческого миллета играла церковь, которую Мехмед Завоеватель превратил в мощный инструмент государственного контроля. Духовенство пользовалось поддержкой властей. Уже к XVI веку в высших слоях церковной иерархии было множество людей, которые купили свои посты за деньги и возмещали этот расход за счет тех, кто находился ниже их на социальной лестнице — то есть, в конечном счете, за счет несчастных православных крестьян, платящих церковную десятину. Вокруг греческого патриархата, расположенного в константинопольском районе Фанар, возникла своего рода грекоязычная аристократия, в высшей степени лояльная османской администрации, которой была обязана своей властью. Вход в этот клуб мог получить только тот, кто говорил по-гречески. Фанариоты очень гордились своими древними традициями и считали себя наследниками славы античной Эллады. Князь Кантемир, автор «Истории турок», любовно описывает все достопримечательности Фанара, среди которых, в частности, была академия, где, по его словам, преподавали все разделы философии на чистом, беспримесном древнегреческом. К XVIII веку среди важнейших должностей империи было пять, на которые назначали только фанариотов: патриарх, господари Молдавии и Валахии и два великих драгомана — Порты и флота. В старину особой нужды в толмачах не было, поскольку османские сановники и военачальники сами говорили на самых разных языках, — но теперь, когда возникла османская аристократия, они знали только три: османо-турецкий, арабский и персидский. Поэтому иностранцам приходилось прибегать к услугам драгоманов, то есть переводчиков.

Поскольку фанариоты монополизировали должности драгоманов, к ним приклеилась и сомнительная репутация, к этим должностям прилагавшаяся. И иностранцев и турок, похоже, в равной мере раздражала влиятельность драгоманов, которые полностью контролировали обретающие все большую важность каналы связи между Портой и внешним миром, благоденствуя в сотканной ими паутине намеков, обещаний и тщательно спланированных недоразумений и исправно собирая взятки. «In Pera sono tre malanni: peste, fuoco, dragomanni!»[79]

Среди фанариотских семейств было одиннадцать, поставлявших господарей — наместников, которые выжимали соки из Молдавии и Валахии. Патриарх и его подчиненные стремились объединить весь православный мир под греческой эгидой, поэтому сербский патриархат в Пече, воссозданный Мехмедом Сокуллу для одного из своих родственников, был снова упразднен после того, как хитрые австрийцы пригласили сербского патриарха и 37 тысяч сербских семей перебраться в их владения. Церковнославянский язык исчез из богослужения: в 1825 году митрополит Илларион сжег все славянские книги, какие только нашел в старинной библиотеке болгарского патриарха в Тырново. Фанариоты с одинаковым увлечением выжимали деньги и из греков, и из не-греков, требуя плату за рукоположение священников, за чтение молитв, за освящение новых храмов. Их власть, разумеется, зиждилась на угрозе отлучения от церкви: большинство православных верили, что тело отлученного не будет разлагаться, поскольку его душа находится в лапах дьявола (из этого поверья, кстати, растут и корни легенд о вампирах). Богословами они были не слишком выдающимися, зато оставались такими непримиримыми врагами западного христианства, что в 1722 году в энный раз предали анафеме папу — теперь за то, что он носит туфли с вышитыми изображениями креста.

Неприязнь к католическому Западу объединяла греков и османов. В 1699 году венецианцы захватили Пелопоннес, и хотя их власть принесла полуострову экономическое процветание, им не удалось завоевать сердца греков: купцы жаловались, что все богатство течет в венецианские карманы, все возмущались прибытием католических священников, негодовали по поводу притеснений, которым венецианцы подвергали православную церковь, и сравнивали свое прискорбное положение с религиозной свободой, царившей по другую сторону границы. В 1718 году османская армия изгнала венецианцев с Пелопоннеса при деятельной поддержке местного населения.

К несчастью для фанариотов, их уютное согласие с Портой было нарушено появлением альтернативного подхода к православию — не византийски-пассивного, но воинственного и чем дальше, тем более совпадающего с классическими взглядами греков. Вскоре после поражения на Пруте Петр Великий подчинил церковь непосредственно монарху, превратив ее в государственный орган. Его агенты, как миряне, так и духовные лица, начали проникать на Балканы, смущая покой греков великой мечтой, которую мог претворить в жизнь один лишь царь — о христианском Константинополе.

Русские неизбежно раздували угли недоверия, возбуждая в греках надежды, для оправдания которых у них не было достаточно сил, и страхи, которые они не имели никакого желания успокаивать. В 1770 году флот под командованием Алексея Орлова подошел к Пелопоннесу, однако русские обнаружили, что греки настроены отнюдь не так решительно и куда менее сплочены, чем им представлялось, и уплыли восвояси, проклиная греческую жадность и инертность. Пелопоннесцы же, в свою очередь, ожидали увидеть более многочисленное войско и более внушительный флот и почувствовали себя преданными. Долгожданное восстание началось без достаточной подготовки. Несколько тысяч греков взяли в руки оружие и захватили Наварин, однако русские к тому времени уже потеряли интерес к этому предприятию. Турок, разумеется, эта ситуация весьма встревожила, и единственное, что смог сделать османский наместник — пригласить для подавления восстания албанцев, которые с воодушевлением принялись резать греков, пока в 1779 году их не прогнала османская армия.

Кючук-Кайнарджийский договор, который, по мнению Екатерины II, означал, что все православные народы отныне находятся под ее опекой, на практике, помимо всего прочего, отдавал под покровительство Российской империи греческие торговые суда, так что неудивительно, что «Филики Этерия», тайное общество, целью которого было освобождение Балкан из-под османской власти, было основано в Одессе. Три года спустя, в 1817-м, этеристы с помощью русского консула перебрались в Константинополь. Среди фанариотов возник раскол. Александр Ипсиланти, бывший адъютант царя, возглавивший в 1821 году поход этеристов на Бухарест и Яссы в надежде поднять антиосманское восстание, был фанариотом. Поход окончился полным разгромом, а сам Ипсиланти бежал в Австрию, но напуганные его выступлением мусульмане выместили злобу на константинопольских греках. И пусть великий муфтий отказался дать фетву, разрешающую какие-либо действия против греческой общины, — султан был уверен, что патриарх так или иначе замешан в мятеже.

В судьбе патриарха Григория, как в капле воды, отразилась трагедия фанариотов. В разгар антигреческих волнений он предал анафеме Ипсиланти и его агентов, напомнив при этом своей пастве, что она должна испытывать благодарность Порте за охрану православной веры от тлетворных западных влияний. Однако турки все равно повесили патриарха, когда его родной брат, пелопоннесский епископ, встал во главе восставших. Его тело было отдано группе евреев с тем, чтобы они порезали его на куски и скормили собакам; однако ходили слухи, что на самом деле евреи продали его христианам за сто тысяч пиастров — хотя, возможно, и не продали, а бросили в Босфор, где его вскоре подобрал капитан греческого судна, шедшего в Одессу с грузом зерна. Там, в Одессе, патриарх Григорий и был похоронен как мученик, после чего стал тем, чем при жизни ему хотелось быть меньше всего — символом греческого сопротивления.

Татарские ханы из династии Гиреев, потомки самого Чингисхана, до поры до времени самовластно правили дикой крымской ордой, наводившей ужас на Восточную Европу. Их преданность султану заметно усилилась в XVIII веке, когда начала расти мощь Российской империи. Время от времени османы натравливали крымчаков на своих непокорных вассалов — чаще всего на тех, что обитали на территории современной Румынии, в княжествах Молдавия и Валахия, — но, становясь частью османской военной машины, татарская орда чем дальше, тем больше выглядела анахронизмом. В конце XVIII века империей управляли ловкие дипломаты, готовые принести татар в жертву России в обмен на договор, который положил бы конец интервенции России на Балканы, — и в 1774 году Порта даровала Крыму независимость, которой тот вовсе не хотел. Десять лет спустя Россия аннексировала полуостров, а затем постепенно вытеснила татар на обочину жизни. Большая их часть ушла на территорию Османской империи к западу от Черного моря, в Крыму осталось около пятидесяти тысяч — и чувствовали они себя настолько обделенными, что в 1941 году встретили немцев как освободителей, после чего все до единого были сосланы Сталиным на восток СССР.

Войны, которая могла бы превратить Молдавию и Валахию в полноценные османские провинции, так никогда и не случилось. Местные бояре оказались людьми очень покладистыми: с одной стороны, они страшились татар, с другой — охотно пользовались огромным спросом империи на овец и зерно для закрепощения своих крестьян, на которых и переложили все тяготы османского владычества. Порту не интересовало, что происходит в княжествах, пока они выплачивали дань и продавали армейским закупщикам продовольствие по установленной цене. Османская армия при необходимости могла войти на территорию того или иного княжества, чтобы обеспечить спокойную передачу власти или наказать ленивого господаря, замешкавшегося с выплатой дани, однако Порта не держала там постоянных гарнизонов, полагаясь на покорность народа православной церкви и покорность церкви константинопольскому патриарху. Власть над княжествами доставалась тому, что больше заплатит, так что, став господарем, этот счастливец, который мог быть только православным христианином, принимался выжимать из своих подданных все соки, чтобы возместить понесенные убытки.

Движение людей, начавших сбиваться в кучки в поисках безопасности, замечательно иллюстрирует процесс разрушения османского порядка. Сложный орнамент оставшейся в прошлом системы соединял приграничье и дворец, центр и армию; нынешняя же карикатура на него представляла собой союз дворцовой бюрократии и диких албанских горцев. Великий визирь Ахмед Кёпрюлю, сам уроженец Албании, пришел к выводу, что беспринципным и склонным к изменам слугам империи можно противопоставить прямодушных албанцев, которые были в большинстве своем мусульманами и свято чтили клятву верности, бесу, от которой могла освободить одна лишь смерть — так глубоко был впечатан в их сознание горский кодекс чести, так называемый закон Лека. И вскоре все крупные города империи оказались переполнены албанцами — в 1730 году в константинопольском восстании Патроны Халиля их принимало участие одиннадцать тысяч. Леди Мэри Уортли Монтегю необычайно понравились албанские солдаты в ослепительно-белых рубахах — она видела их из своей неповоротливой кареты, подглядывая в просвет между занавесками. Столетие спустя ими восхищался Байрон — столь же сильно, как ненавидели их греки. А как было их не ненавидеть, если каждый раз, когда для них наступали трудные времена, они весело затягивали песню про то, что у них есть «мушкет для службы визирю и карабин для службы паше» и отправлялись грабить и убивать своих соседей. Особенно опасны они были для греков, чьи мятежи с конца XVIII века им не раз поручали подавлять; это задание они выполняли охотно, но без спешки, и в шутку называли Миссолонги (где вспыхнул последний греческий мятеж, усмирение которого было самым долгим и кровавым) своим банком.

В XVIII веке крестьяне бежали с земли в города, а общая численность населения стремительно падала — если при Сулеймане на Балканах проживало около восьми миллионов человек, то в 1750-е годы — три миллиона. В эти беспокойные времена паломники, по-прежнему ежегодно устремлявшиеся в Мекку в огромных количествах, постоянно подвергались нападениям бедуинов. Многочисленные попытки выгнать этих арабских кочевников из сирийской пустыни ни к чему не привели. Мусульмане-колонисты покидали Венгрию, возвращаясь на территорию Османской империи, причем держали себя весьма независимо; сербы тянулись в противоположном направлении, на север, во владения Габсбургов, и на новом месте выказывали полную покорность властям, которые использовали их для охраны границ. Вторжение русской армии в дунайские княжества в 1736 году вызвало массовый исход крестьян в Австрийскую империю, который продолжался и после восстановления власти господаря через три года: фанариот Маврокордато, князь Валахии, провел в сороковые годы серию либеральных реформ, однако для крестьян расширение свобод было сопряжено с попаданием в глубочайшую долговую яму, так что их новое положение было, по сути, тем же рабством, что и неприкрытый феодальный гнет прошлого. Что же до бесконечно жестоких бояр и придворных господаря, то отказ от одной манеры правления — византийской, анахроничной, эксплуататорской и порочной, и переход к другой — современной и офранцуженной, но не менее эксплуататорской и порочной, никак не улучшил их репутацию в мире и породил старую шутку о том, что румын — это не национальность, а профессия.[80] Поэтому, когда русские возвращались в 1769-м, 1774-м и 1812 годах, вооруженные более привлекательной пропагандой, порождающей надежды на лучшую жизнь, до двухсот тысяч болгар пересекали Дунай, чтобы присоединиться к ним.

Османам всегда было сложнее всего навязывать свою систему единоверцам. В XVIII веке они могли лишь назначать в провинции, населенные арабами, наместников и судей, а также держать там гарнизоны; Сирия и Египет, Алжир и Тунис жили своей жизнью, в лучшем случае выплачивая империи определенную сумму в качестве дани, но часто забывая делать это вовремя. В Тунисе существовала настолько устоявшаяся традиция, в соответствии с которой страной должен править странствующий властитель — махалла, что османы назначали одного наместника для столицы, а другого посылали объезжать внутренние области. В Мекке был свой шериф. Египетские мамлюки по-прежнему пополняли свою армию рабами с Кавказа. Задолго до разложения янычарского войска в Константинополе с ним начались неприятности на Ближнем Востоке: в 1577 году Порта указывала наместнику Дамаска, что вакансии в корпусе заполняются «не молодыми способными людьми из Румелии, как то надлежит делать, а богатыми местными жителями и иностранцами», а в 1659 году губернатор был вынужден в бездействии наблюдать за тем, как на улицах города местные янычары дерутся за власть с подразделением, присланным из столицы. В Тунисе вакансии заполнялись турецкими полукровками, а вот в Алжире турки были настолько изолированы от местного населения, что до XIX века продолжали набирать солдат в Леванте, преимущественно в Смирне.

Но даже таким близко расположенным от средоточия османской власти (и таким важным для караванной торговли) городом, как Алеппо, приходилось управлять гибко и тактично. В пятидесяти километрах от города по окраинам пустыни кочевали не поддающиеся приручению бедуины, которых, насколько это было возможно, держал в узде так называемый эмир арабов (столь же своенравный и жадный, как любой из племенных вождей, но в идеале более могущественный), которого назначал наместник. Самим городом, не имея достаточной военной силы, на которую можно было бы опереться, наместник управлял с помощью дивана, состоявшего из местной знати: купцов, концессионеров, откупщиков, землевладельцев и представителей весьма влиятельной улемы. Кроме того, ему приходилось прилагать усилия для того, чтобы споры о власти между янычарами и шерифами не выплеснулись на улицу. Шерифы теоретически все были потомками Пророка, и одной из их задач считалось ведение семейной хроники; однако их численность имела обыкновение резко возрастать каждый раз, когда их власти угрожали янычары, которые здесь, как и везде, стали сущим бедствием для городских ремесленников. Не давая старинному соперничеству разгореться, наместник не только поддерживал мир и спокойствие в городе, но и получал возможность возместить убытки в сотни тысяч пиастров, потраченных на покупку своей должности, — ведь ему было известно, что очень скоро, в лучшем случае через год, в Константинополе найдется желающий взяткой добиться его смещения.

Упадок османского флота в XVII веке и отступление турок из Западного Средиземноморья привели к укреплению независимости североафриканских провинций, правители которых всегда были рады отпраздновать какую-нибудь победу османской армии в далекой Европе или послать султану поздравление с рождением сына, написанное в самом раболепном и льстивом стиле, но не желали обращать ни малейшего внимания на поток приказов и распоряжений, изливавшийся из Стамбула. Впрочем, мусульманское единство не было пустым звуком. В XVI веке североафриканские мориски, вечно мечтающие о потерянной Андалусии, были восхищены тем, как храбро османы вступили в морское соперничество с испанцами, — и какой бы независимостью ни пользовались жители Магриба впоследствии, они всегда радовались османским победам и гордились тем, что их страны входят в состав самой могущественной державы исламского мира. В дневнике одного дамасского горожанина описана церемония вознесения благодарственных молитв на горе Касьюн в декабре 1667 года по случаю победы на Крите. «Это было самое величественное событие из всего, что я видел в своей жизни… Я думаю, что из всех жителей Дамаска на гору не пришло лишь несколько сотен или около того — да и то потому, что они были калеками или пекарями, которые не могли оставить свои печи. И я слышал, что даже они в большинстве своем совершали молитву, благодаря Аллаха за победу и завоевание острова».

Когда Селим Грозный получил ключи от священных городов и поклялся, что он и его наследники возьмут на себя охрану паломников, совершающих хадж, ему, очевидно, досталась и мантия халифа; однако ничто не свидетельствует о том, что он или его сын придавали этому титулу какое-то особенное значение. Если он и употреблялся по отношению к османскому султану, то лишь как дань уважения правителю, воплощающему в себе надежды ислама, и военачальнику, чьи великие победы подтверждают истинность религии. Большинство мусульман мира совершали всё, от начала до конца, паломничество в Мекку по территориям, находящимся под османской юрисдикцией; каждый год во главе великого каравана, пересекавшего пустыню, шли верблюды, принадлежащие османскому государству; османы снабжали паломников питьевой водой, да и вообще всю организацию мероприятия обеспечивал османский наместник Дамаска, целиком посвящавший ей три месяца в году. Лишь много позже, когда неверные начали отбирать у султанов земли и поданных, про титул халифа снова вспомнили. Причем не кто-нибудь, а русские, оттяпав в 1774 году у империи Крым, первыми предложили султану эту сомнительную компенсацию и вписали ее в мирный договор.

«Твой раб вырос в благословенной тени твоей империи», — написал Мухаммед, бей Туниса, султану в 1855 году, но писать он взялся лишь для того, чтобы сообщить, что тоже решил провозгласить себя султаном.[81] Алжир попал в состав империи почти по случайности, когда алжирцы обратились за помощью к Барбароссе, а тот обратился к Порте; в 1571 году, после Лепанто, когда стало ясно, что Порте не суждено установить господство над Западным Средиземноморьем, чувства алжирцев к ней охладели, и отношения между провинцией и метрополией свелись практически к нулю. Последнее послание алжирского дея Порте было неожиданно смиренным: дело было в 1837 году, когда французы готовились захватить его столицу Константину, подобно тому как семью годами ранее захватили город Алжир. «Враг Аллаха идет на нас… У нас не будет сил оказать сопротивление, если нам не помогут Всевышний и Высокая Порта. Эта земля — твоя, и живущие на ней люди — твои; все мы — верные и покорные слуги султана», — в отчаянии писал дей. Должно быть, тогда-то султан впервые об этой земле и услышал.

Поставки зерна из Египта имели огромную значимость для империи, однако удерживать власть над этой богатейшей провинцией оказалось очень непросто. Мамлюки, бывшие по происхождению в большинстве своем рабами с Кавказа, по-прежнему придерживались системы набора в армию, введенной Ибрагим-пашой в 1520-е годы. К началу XVII века мамлюкские беи обладали таким могуществом, что могли смещать неугодных им османских наместников, и только разногласия и вражда между ними позволяли Порте до поры до времени удерживать хоть какую-то власть над Египтом. В 1740 году, когда самый сильный из беев сместил наместника и заключил его под стражу, Порта попыталась настоять на восстановлении его в должности. Однако этот нерешительный приказ не возымел действия, и тогда из Константинополя прислали нового наместника, Али-пашу, бывшего великого визиря. Выступая перед беями, собравшимися послушать, как читают фирман о его назначении, он сказал:

Я прибыл в Египет не для того, чтобы сеять несогласие между эмирами или вражду между подданными. Моя задача — охранять права всех и каждого. Султан, наш повелитель, поручил мне власть над этими землями — я же, в свою очередь, передаю ее вам. Единственное, что от вас требуется, — не чинить препятствий сбору налогов.

7 апреля 1789 года, через пятнадцать лет после того, как в Кючук-Кайнарджи был подписан унизительный для Османской империи договор, давший России возможность вмешиваться в ее дела, Абдул-Хамид I скончался от апоплексического удара, и новым султаном стал его племянник Селим. Как и все прочие султаны, всю жизнь до вступления на трон он провел в Клетке, однако был неплохо образован (по стамбульскому радио до сих пор время от времени передают его музыкальные сочинения). На его место в Клетку были посажены его юные племянники Мустафа и Махмуд, позднее вошедшие в историю как Мустафа IV и Махмуд II — впрочем, с ними обходились столь же мягко. Садясь на трон, Селим особо не заблуждался относительно истинного положения дел в государстве.

В конце XVIII века империя больше не страшила врагов боевой мощью. Она продолжала существовать только благодаря великим державам, которые не желали, чтобы она развалилась и была поглощена их собственными соперниками. Когда в 1807 году Наполеон и российский царь Александр I встретились в Тильзите, чтобы поделить мир, они разделили на две части и Османскую империю, так и не договорившись, правда, что делать с Константинополем: Россия хотела видеть его столицей возрожденной Византийской империи, а Франция соглашалась на это разве что в том случае, если к ней перейдут Дарданеллы. Несколько лет спустя французы сожгут Москву, потом российские войска войдут в Париж, а дом Османа как ни в чем не бывало продолжит безраздельно владеть Константинополем.

Во времена наполеоновских войн Турция оказывалась вовлеченной в самые неожиданные союзы — то с Россией, то с Францией. В 1798 году к берегам Италии на помощь врагам Франции направился объединенный русско-османский флот: иными словами, православный русский царь и султан, халиф всех правоверных, объединили силы в поддержку римского папы. В 1805 году турецкие войска при поддержке англичан высадились в Сирии и вернули империи Акру. В 1810 году в Сербии османские власти объединились с райей, крестьянами-христианами, против янычар. В 1826-м они обратились к Египту за помощью в подавлении народного восстания в Греции.[82] Каждый раз совместные военные действия вызывали у союзников Порты одну и ту же реакцию: они восхищались храбростью и боевыми качествами солдат, на чем свет стоит ругали их командиров и в самых мрачных красках описывали систему выучки, организацию и вооружение. «Они наступают беспорядочными группами, атакуют, как придется», — отмечал Райкот в 1699 году. Наполеон называл турок «азиатским сбродом» и, если обстоятельства не вынуждали его искать союза с империей, мог вывести всех пленных в поле и расстрелять, как это было под Акрой. В 1805 году англичане грозились пройти через Дарданеллы и явиться в Босфор, чтобы убедить турецкое правительство в нежелательности союза с Францией. Французский советник в Константинополе тут же озаботился состоянием артиллерии босфорских крепостей, а великий визирь лишь велел выкрасить стены в белый цвет, чтобы у врагов сложилось впечатление, что их недавно отремонтировали и там все в полном порядке.

В 1838 году, обращаясь к первокурсникам медицинского училища, султан заявил: «Я повелел учить вас французскому языку не потому, что желаю, чтобы вы знали французский. Мне нужно, чтобы вы овладели научной медициной и постепенно переложили ее на наш язык». И действительно, казалось, что султан властен даже над языком и способен отделить его от идей, которые тот выражает. После уничтожения янычарского войска Махмуд получил возможность проводить любые реформы, какие захочет. Располагая верным артиллерийским корпусом, он больше не боялся гнева толпы, которую можно было рассеять одним-единственным залпом картечи. Вырвав таким образом зубы улеме, Махмуд начал брать под контроль благотворительные фонды — ни о чем подобном султаны и подумать не могли со времен Мехмеда Завоевателя. Конечно, Махмуд не стал переводить имущество вакфов в казну — для начала он поставил их на учет и ввел централизованную систему сбора их доходов. К концу 1826 года единственным бастионом древних привилегий оставалась власть самого султана.

Однако, как отметил граф Гельмут фон Мольтке, приглашенный из Пруссии в 1835 году в качестве военного советника, одно дело — снести старое здание, и совсем другое — возвести на его месте новое, приемлемое для всех групп влияния, наседавших на османский режим: для улемы, европейских держав, беспокойных религиозных меньшинств, торговцев, землевладельцев, националистов… «Ему необходимо было расчистить место, прежде чем приступать к строительству, — писал фон Мольтке. — Первую часть этой грандиозной задачи султан выполнил с величайшей проницательностью и решимостью; выполнить вторую ему не удалось». И вряд ли здесь есть чему удивляться. У всех были свои планы относительно расчищенного для строительства места, и если обернуться назад, то казалось, что прежнее здание, ветхое и расползшееся во все стороны неуклюжими пристройками, было совсем не так уж плохо и жить там было куда уютнее, чем в любом из строений, возникших на его месте.

Современник фон Мольтке Огастес Слейд[85] изложил доводы против реформ: «До сих пор османец не платил правительству ничего, кроме скромного земельного налога, хотя порой и сталкивался с вымогательством, которое можно уподобить налогу на имущество. Он не платил десятину, поскольку исламское духовенство жило на доходы вакфов. Он ездил куда хотел без паспорта, не имея дела ни с таможенными чиновниками, ни с полицией. Его жилище было неприкосновенно. У него не отнимали сыновей, чтобы забрать их в армию, пока не начиналась война. Его честолюбие не было ограничено ни происхождением, ни материальным положением: начав с самых низов, он мог дослужиться до звания паши, а если умел читать — то до должности великого визиря. Его способности открывали ему дорогу на высшие этажи власти. Разве не эти самые преимущества так ценимы свободными нациями?»

Несомненно, планы султана превосходили возможности его подданных, которым предстояло претворять их в жизнь. В 1821 году, когда все греки были под подозрением, власти казнили драгомана Порты и стали подыскивать на его место (которое до тех пор всегда занимали фанариоты) мусульманина. Сложность, однако, заключалась в том, что этот мусульманин должен был знать хотя бы один иностранный язык. Непрочитанная дипломатическая корреспонденция копилась несколько недель, пока на должность наконец не назначили вероотступника, ставшего родоначальником целой династии драгоманов. Махмуду необходимо было начинать с образования, которое до тех пор находилось в руках улемы и имело строго религиозный характер. Не бросая открытый вызов системе медресе, султан открыл ряд начальных и средних школ, дающих светское образование, и несколько технических училищ для их выпускников.

Европеизация противоречила всем впитанным с молоком матери убеждениям мусульманских подданных султана. Попытки реформ, предпринимавшиеся на протяжении жизни двух поколений начиная с Селима II, привели к появлению некоторого количества людей, понимающих, как устроена жизнь на Западе — без этого вся затея Махмуда была бы обречена на полную неудачу; однако фон Мольтке вскоре обнаружил, сколь скудным был этот ресурс. «Турок готов признать, не колеблясь ни секунды, что европейцы превосходят его нацию в развитии наук, в богатстве, силе и храбрости, но ему даже в голову не придет, что по этой причине франк может считаться ровней мусульманину. Полковники уступали нам старшинство, офицеры еще оставались достаточно вежливыми, но обычные люди не проявляли к нам никакого уважения, а женщины и дети порой осыпали нас бранью. Солдаты подчинялись, но не отдавали честь».

Махмуд II начал реорганизовывать правительство, превращая его в бюрократический аппарат с тем, чтобы на смену могущественным сановникам пришли обезличенные и, соответственно, менее самостоятельные ведомства и комитеты. Великий муфтий был поставлен во главе управления духовных дел, и теперь все его фетвы составляла особая комиссия. Улему не подпускали к управлению новыми школами — они находились в ведении нового министерства образования. Судебная система подчинялась новому министерству юстиции. Даже пост великого визиря был на время упразднен — пока султан не понял, что он может быть весьма полезен в качестве громоотвода для народного недовольства, вызванного непопулярными мерами.

Махмуд умер 1 июля 1839 года, в разгар так называемого Восточного кризиса: Ибрагим-паша разбил османскую армию в Сирии, и Мухаммед Али объявил, что отныне будет править Египтом как независимый суверен. Шестнадцатилетнему наследнику Махмуда Абдул-Меджиду предстояло поставить внутреннюю политику империи в зависимость от воли великих держав, что впоследствии так угнетало его детей — четырех последних османских султанов. В 1839 году в обмен на ультиматум, выдвинутый державами Мухаммеду Али (ему предлагалось удовольствоваться титулом наследственного наместника Египта), султан издал Гюльханейский хатт-и-шериф («священный указ») — эдикт о реформах, оглашенный в одном из павильонов нижних садов Топкапы в присутствии министров и иностранных послов. Хатти-шериф гарантировал неприкосновенность жизни, собственности и достоинства всех подданных империи, отмену откупного налогообложения, всеобщую воинскую обязанность, честное и открытое судопроизводство и равенство всех перед законом. Составители документа даже осмелились использовать слово «нововведение», которое было ненавистно религиозным фанатикам, ибо разве не сказал Пророк, что «всякое нововведение есть ошибка, а каждая ошибка ведет в адское пламя»?

Иностранные союзники султана перешли к действиям: в 1840 году англичане изгнали Ибрагим-пашу из Сирии и подвергли обстрелу Александрию. Мухаммед Али вывел войска с Крита и из Аравии, согласился на титул наследственного наместника и вскоре, весной 1849 года, умер — через несколько месяцев после своего сына Ибрагим-паши. В 1850 году его внук Аббас Хильми встретился с султаном на Родосе и принес ему клятву верности. Четыре года спустя кризис случился на другой окраине империи: русские отказались вывести войска из дунайских княжеств, оккупированных в 1848-м. Памятуя о стремлении Российской империи к господству над Черным морем и проливами, Англия и Франция вступили в союз с Портой и объявили русским войну. Война эта, вошедшая в историю как Крымская, завершилась 30 марта 1856 года заключением Парижского мирного договора, который незначительно изменил границы и обязал все подписавшие его стороны «уважать независимость и территориальную целостность Османской империи». На бумаге это выглядело гораздо более великодушно, чем условия договора, примерно в то же время навязанного западными странами другой обветшавшей империи — Китайской. Однако Китай тогда еще не стал ареной соперничества между великими державами; кроме того, он не был настолько скован экономическими требованиями Запада, как Османская империя, которая была в долгу как в шелку. Расходы на войну и реформы Танзимата, а также любовь Абдул-Меджида к роскошным дворцам и празднествам вынудили империю сделать ряд разорительных займов на европейских рынках.

Хотя Уркварт однажды и познакомился с одним престарелым албанским беем, который уверял, что рад переменам, и корпел над французским, подавляющее большинство людей, воспитанных в мусульманских традициях, реформы шокировали. Централизация власти в условиях растущей дороговизны (а представителям европеизированной элиты полагалось иметь гостиный гарнитур, ездить в карете и носить сшитые по мерке костюмы) неизбежно вела к усилению коррупции. Новая форма одежды не просто оскорбляла вкус благочестивых мусульман. Начиная с 1829 года только представителям улемы было позволено носить халат и тюрбан — но ведь тюрбан был отличительным признаком правоверного, и теперь люди на улицах не знали, кто есть кто, и не могли приветствовать друг друга, не опасаясь совершить богохульство. Со стороны новая картина жизни казалась более упорядоченной и стройной, но на самом деле была полна внутреннего смятения и замешательства. Гости из-за границы продолжали писать о величайшей вежливости и врожденных хороших манерах местных жителей («Джентльмен ведет себя по отношению к другому джентльмену с такой предупредительностью, с какой в Европе он вел бы себя по отношению к даме») — однако чем дальше, чем чаще они отмечали, что все это верно скорее для старшего поколения (и совсем неверно для греков).

Некоторые политические реформы проводились из самых лучших побуждений, другие — просто для отвода глаз; за пределами Стамбула и те и другие часто игнорировались, неправильно истолковывались или оказывались совершенно неосуществимыми. Концепция равенства всех людей перед законом вне зависимости от вероисповедания не имела смысла в традиционной исламской картине мира и лишь пошатнула авторитет властей. В 1814 году Генри Холланд был счастлив получить от Али-паши паспорт с устрашающей надписью «Поступай по сему, иначе будешь пожран Змеем»: он, как и сам Али-паша, понимал, что это документ необычный, но действенный, и он в самом деле помог путешественнику добраться до Монастира. Однако Эдвард Лир, в 1848 году набивший карманы целой кипой официальных паспортов и рекомендательных писем, чтобы проехать по Албании, вскоре обнаружил, что достаточно показывать любую бумажку, «хоть счет из отеля миссис Дансфорд на Мальте». Работе наиболее либеральных институтов постоянно препятствовали самовластные действия султана. Всякого, кто слишком буквально воспринимал реформистскую риторику и чересчур рьяно брался за дело, забывая, где он находится, неминуемо ждало наказание — ссылка. Выросло целое поколение людей, осознанно напичканных западными идеями, но вынужденных постоянно делить их на приемлемые и опасные, и интуитивно определять, какой приказ действительно следует исполнять, а какой — не более чем пустые прекраснодушные словеса.

Когда империя открылась реформам, в ней начали строить башни с часами, пытаясь таким образом привить османской цивилизации пунктуальность и точность успешного Запада. Эти огромные башни, символ османских реформ, стоят, одинокие, словно маяки, в каждом крупном городе бывшей империи. Очень часто их возводили рядом с мечетью или на той же площади, но по другую сторону. Была в них какая-то двусмысленность, ибо строили их по большей части архитекторы из армянского семейства Бальянов, создатели всех новых султанских дворцов, и другие армяне, их помощники, так что в башнях этих отчасти отразилась двусмысленность отношений между армянами и османами. Армяне были не только народом без собственной страны, но и единственным христианским народом, не имеющим полезных связей в христианском мире; религия и обычаи не давали им стать полноценными османами, и при этом у них не было защитников за рубежом.

Некоторые из возведенных Вальянами часовых башен напоминают минареты, другие — пагоды, но в большинстве своем они похожи на колокольни. Одни построены из дерева, другие, толстые и тяжелые, — из камня; есть такие, что водружены на строения предыдущих эпох — например, на Ворота Кёпрюлю в Стамбуле или на медресе XV века в Мерзифоне. Сами часы нередко выглядят так, будто о них вспомнили в самый последний момент (круглый циферблат вставлен в квадратное отверстие) или напоминают остроконечный гриб, выросший на стенке колодца. И какие бы кусочки османской архитектуры ни были приделаны к этим башням, ни одна из них к ней не принадлежит — и меньше всего общего у них с теми самыми мечетями, вблизи которых их так часто строили. Они стоят рядом, но порознь, словно глухонемой палач и паша, которого он пришел удушить.

Чем больше усилий прилагала империя к тому, чтобы секуляризировать время, чтобы оно измерялось по-новому и было доступно для всех, тем безвозвратнее она теряла свое своеобразие. Чем больше часовых башен строили власти для народа, тем более строптивым и недовольным этот народ становился и тем громче звонил колокол по османскому государству. «Ох уж это турецкое время!» — восклицал Дж. Ф. Фрейзер в 1906 году, ибо попытки измерить время в Османской империи неизбежно наводили на мысли о ее безнадежном отставании. «День начинается с восходом солнца, это 12:00. Однако солнце восходит каждый день в другое время. Поэтому турок, у которого, к счастью, свободного времени полным-полно, регулярно передвигает стрелки своих дешевых австрийских часов, чтобы они шли правильно. Никто никогда точно не знает, который час. Уже одно то, что турки довольствуются таким методом исчисления времени, который просто не может быть точным, если каждый день не переводить все часы в империи, показывает, насколько чужд им один из основополагающих элементов того, что мы называем цивилизацией».

И ничто так наглядно не свидетельствует о потере единства, о появлении частной личности и обособленных институтов и о том, что атмосфера всеобщего смятения, некогда свойственная лишь кратким периодам междуцарствия, теперь господствовала в империи постоянно, как небольшой альманах, в который британский консул в Стамбуле заглянул 9 декабря 1898 года. Он обнаружил, что греки отстают на две недели — по их представлениям, тот день был двадцать седьмым ноября. Болгары и армяне соглашались с греками, но евреи уже давно жили в пятом тысячелетии, а мусульмане — в XIV веке. На дворе был декабрь — или ноябрь, или кислев, или реджеб, или техрен-и-сани. Число — 9-е, 25-е, 26-е или 27-е. По пятницам мусульмане Константинополя прекращали всякую работу, султан отправлялся в мечеть в открытом экипаже.[86] По субботам заполнялись синагоги. В воскресенье все представители балканских народов, живущие в столице, — сербы, болгары и греки, а также европейцы из Перы и армяне посещали свои церкви. А в четверг, на французский манер, был выходной у всех правительственных учреждений. Подобный альманах, подумал консул, пригодится «и паше, и раввину; и тому, кто говорит по-болгарски, и тому, кто говорит по-французски; и тому, кто полагает, что солнце заходит в 4:30, и тому, кто уверен, что полдень наступает в двадцать три минуты восьмого».

XIX столетие не было милостиво к османам. На их города словно опустилась серая пелена, и не было уже ни великолепных зрелищ, ни грандиозных процессий, которые могли бы ее разогнать, поскольку средневековая цеховая система распадалась. Даже султанский двор стал менее ярким и более замкнутым, да и военные, одетые в хаки и фуражки, выглядели далеко не так эффектно, как когда-то.

Как это обычно случается, как раз в это время внешний мир начал осознавать ценность того, что теряет. Государственные мужи вроде Дизраэли полагали, что политике империи свойственны определенная честность и достойный консерватизм. Французские писатели и поэты были заворожены Левантом, воспринимая его, очевидно, как сокровищницу, где хранятся чувства и переживания, изгнанные из рационалистического общества, и ощущая, возможно, как то пристало художникам, родство с миром, в котором богатство внутренней жизни сочеталось с материальной бедностью и полным отсутствием влияния на мировой сцене. Один за другим люди искусства приезжали в Османскую империю, чтобы описать, превознести, истолковать и исказить пейзажи, цвета и костюмы Востока — хотя находились и более трезвомыслящие наблюдатели, воздымавшие в отчаянии руки.

В то время многие уже говорили вслух, что с эстетической точки зрения империя довольно уродлива, что ее стиль — дурная мешанина западных влияний. Ее архитектура свелась к пустым финтифлюшкам. Стамбулин, разновидность европейского сюртука, введенный в обиход в 1820-е годы, смотрелся ужасно: короткие фалды были экономичны, но совершенно неэстетичны, а высокий круглый воротник и узкие рукава делали человека похожим на насекомое. Капитан Нолан, оценивая эффективность деятельности французских военных инструкторов, занимавшихся обучением кавалерии, пришел к выводу, что турецкие всадники лишились своих былых преимуществ, но не овладели новыми: «Люди, привыкшие сидеть скрестив ноги и поджимать колени к животу, будучи облаченными в тесные мундиры и узкие штаны, все время съезжают с седла».

Феска, сделанная в Австрии по образцу тунисского головного убора, была, что называется, ни рыба ни мясо: если намотать на нее несколько метров муслина, мог бы получиться тюрбан, если приделать поля, вышло бы нечто вроде испанской шляпы, — а так это был недоделанный гибрид того и другого. Строительство французской компанией железной дороги вдоль берега Мраморного моря отнюдь не способствовало украшению столицы: в 1888 году французы снесли морские стены Константинополя и вырубили просеку в нижних садах дворца Топкапы. «Беда-то какая! — сказал по этому поводу один старый слуга. — В этой самшитовой роще каждую среду ночью падишах джиннов держал совет со своими подданными. Куда же ему податься теперь?»

Но Топкапы, где в лабиринтах гарема Махмуд II скрывался от озверевших янычар, стал олицетворением всего безумного и прогнившего, что было в унаследованном султаном государстве. Обретя наконец подлинную власть, он твердо решил сбежать из этого кроличьего садка, который, как и янычарское войско, поначалу служил вящему величию султанов, а потом две сотни лет держал их в плену. Махмуд II не скрывал раздражения, сравнивая Топкапы с резиденциями европейских монархов. «Только негодяй или дурак может предпочесть этот дворец, прячущийся за высокими стенами, в темной тени деревьев, словно боится света, тем ярким, веселым зданиям, открытым свежему воздуху, яркому солнечному свету и небу, — говорил он. — Вот в каком дворце я хочу жить».

И султаны принялись возводить один дворец за другим. Стоило это чудовищно дорого, а счастья не приносило, поскольку тяжкое наследие дома Османа следовало за ними, где бы они ни поселились.[87] Все эти дворцы строили архитекторы из армянского семейства Бальянов, среди творений которых, помимо уже упоминавшихся часовых башен, была одна мечеть, сочетающая в себе элементы мавританского и турецкого стилей, готики и архитектуры Возрождения — притом что общее впечатление она производит такое, будто ее построили во Франции времен Империи. Топкапы был окончательно покинут в 1853 году, когда султан перебрался во дворец Долмабахче (285 залов и комнат, самая тяжелая в мире люстра, длина выходящего на Босфор фасада — 600 метров). В 1874 году был построен дворец Чираган. Дворец Йылдыз, комплекс отдельно стоящих павильонов и жилых помещений, строился с перерывами всю середину XIX века. Кючуксу, маленький загородный дворец в стиле рококо, появился неподалеку от Сладких вод Азии в 1857 году. Дворец Бейлербей возвели в 1865 году для весельчака и здоровяка Абдул-Азиза. Но даже этого султана солнечный свет и беззаботный смех радовали недолго: в 1876-м он был свергнут и несколько дней спустя перерезал себе вены ножницами. Это произошло в том самом дворце Чираган, где позже до конца своих дней жил его не задержавшийся на троне преемник, несчастный Мурад V, официально объявленный мертвым в 1884 году, но доживший тем не менее до 1904-го. В конце XIX века его брат, султан Абдул-Хамид II, окончательно перебрался во дворец Йылдыз. Его мучили ночные кошмары, он никогда не расставался с револьвером и пил кофе в домике, точь-в-точь похожем на обычное кафе на улице, — только за всеми столиками сидели его собственные охранники; за ограду дворца он выходил, только если этого никак нельзя было избежать, а его пятничный выезд в мечеть превратился в стремительный бросок — мечеть специально для него построили сразу за воротами.

Расходы османского султана были теперь вопросом международной политики. В 1854 году империя впервые разместила облигации займа на Лондонской бирже, и с того дня держать ответ за расточительство предстояло уже не перед османским крестьянином. Янычар, которые могли бы вслух возмутиться мотовством двора, больше не было. Одни лишь требования мирового рынка облигаций могли сдержать поток безумных трат — и в 1875 году империя была вынуждена объявить себя банкротом. В обмен на реструктуризацию долга иностранные кредиторы потребовали доступа к финансовым и властным рычагам османского государства, настояли на проведении реформ и призвали султана взять под контроль ситуацию в Болгарии, где полыхало перекинувшееся из Боснии восстание, которое с чудовищной жестокостью пытались усмирить печально знаменитые банды турок-башибузуков.

В 1876 году в столице устроили бунт ученики медресе, за которыми, возможно, стояла группировка либерально настроенных министров, возглавляемая Мидхад-пашой, любимцем реформаторов. Абдул-Азиз был смещен фетвой великого муфтия и вскоре покончил жизнь самоубийством.[88] Для нового султана Мурада V, человека хорошо образованного, интересующегося науками и литературой, но много лет прожившего фактически под домашним арестом и питавшего слабость к вину, это стало тяжким потрясением. Его психика и так уже была расшатана, а тут еще эта загадочная смерть и следом — убийство нескольких министров, совершенное пехотным капитаном-черкесом. Через четыре месяца, в разгар войны и внутриполитического кризиса, безумного Мурада V вернули под домашний арест, и 7 сентября 1876 года, незадолго до полуденного намаза, мечом Османа был опоясан Абдул-Хамид II.

Тем временем великие державы провели в Константинополе международную конференцию, призванную выработать соглашение о признании территориальной целостности Османской империи и в обмен на это принудить ее провести реформы. Абдул-Хамид назначил Мидхад-пашу великим визирем, и 19 декабря под пушечный салют было провозглашено принятие конституции, написанной по бельгийскому образцу. Это лишило конференцию всякого смысла, и через несколько недель она прекратила работу. Мидхад-паша задержался на своем посту немногим дольше: едва иностранные дипломаты покинули Константинополь, Абдул-Хамид изгнал его из страны. Хваленая конституция предусматривала создание законодательного собрания, в состав которого входили семьдесят один мусульманин, сорок четыре христианина и четыре еврея. Первое заседание этого парламента состоялось в марте 1877 года, а вскоре грянула война с Россией. 20 января 1878 года русские прорвались через перевал Шипка и взяли Эдирне. Столкнувшись с критикой со стороны депутатов, султан распустил парламент.

После этого движение так называемых молодых османов, которые желали возвращения к истинному исламскому благочестию и не видели никаких противоречий между либеральной демократией и догматами религии, выдохлось и утратило всякий авторитет. Султан был вынужден подписать перемирие в Сан-Стефано — настолько катастрофическое для Османской империи и настолько выгодное для русских, что Британия настояла на его пересмотре, которое и состоялось несколько месяцев спустя в Берлине. И все же для мусульман, даже совсем не фанатично настроенных, все это выглядело так, словно Запад окончательно отвернулся от ислама. Султана на Берлинский конгресс не пригласили — разговор шел между Бисмарком, Дизраэли и Горчаковым. Согласно новому договору, часть Болгарии, Румыния, Сербия и Черногория обрели независимость, а Россия получила земли в Восточной Анатолии (Ардаган, Каре и Батум) и огромную контрибуцию — современный аналог военной добычи. Османская империя в одночасье лишилась почти половины своей территории и пятой части населения.

Абдул-Хамид уцелел в этих непростых обстоятельствах: он вообще был специалистом по выживанию. Своих политических оппонентов он покупал, отправлял в изгнание или сажал в тюрьму, а дело модернизации страны взял в собственные руки. Он признавал пользу наук и образования — до тех пор, пока они не становились опасны для его власти, и, скажем, на полную катушку использовал новоизобретенный телеграф. Элиот писал: «Теперь больше нет необходимости отдавать провинцию на волю губернатора и надеяться, что он вернется в столицу на казнь, ежели это понадобится. С помощью телеграфа можно посылать ему приказы, выяснять, чем он занимается, отчитывать его, отзывать, поощрять его подчиненных к доносам — словом, лишить его реальной власти». Неудивительно, что многие имамы относились к телеграфу с глубоким подозрением и яростно протестовали, когда провода с «голосом шайтана» пытались провести рядом с их мечетями. Увы, именно по телеграфу в 1906 году революционеры прислали султану ультиматум; да и сами телеграфисты, вооруженные не только азбукой Морзе и великолепным французским, но и удивительной осведомленностью о внутренних делах империи, были настроены ну никак не верноподданнически.

Абдул-Хамид установил в стране деспотический режим. Книжка «Швейцарская семья Робинзонов» была запрещена, потому что у собаки Робинзонов была кличка Турок. В одном словаре, изданном в 1905 году, сообщалось, что «тиран» — это название водящейся в Америке птицы. Газетам было запрещено писать про политические убийства: австрийская императрица Елизавета умерла от воспаления легких, французский президент Карно — от апоплексического удара, а король и королева Сербии в 1903 году — от несварения желудка. Сошедший с ума брат и предшественник султана Мурад V жил под арестом во дворце Чираган, но официально было объявлено, что он скончался, после чего его имя запретили упоминать в прессе (вследствие этого нельзя было называть по имени и султанов Мурада I и Мурада II). Пышных церемоний Абдул-Хамид не любил: он вполне мог присесть рядом с гостем на диван и угостить его сигаретой. Он был первым султаном, который принимал женщину-христианку за своим обеденным столом. Он хорошо знал французский, но с иностранцами предпочитал общаться через драгомана. Мнительность его была так велика, что он отказался прийти на выступление Сары Бернар, поскольку она очень убедительно играла смерть, а электрическое освещение было запрещено по всей стране, по всеобщему мнению, из-за того, что султан перепутал слова «динамо» и «динамит».

Но даже электрического света не хватило бы, чтобы разогнать мрак. В 1902 году турецкий поэт Тевфик Фикрет описал гнетущую атмосферу Константинополя в стихотворении «Туман»:

Снова твои горизонты окутал упрямый туман… Укрой лицо и навеки усни, великая блудница мира!

Иностранцам империя представлялась жутковатым, но в высшей степени интересным местом. Ходило множество историй, от которых по коже бежали мурашки: о похищениях женщин, о торговле белыми рабынями, о бледных пальцах, вцепившихся в прутья оконной решетки на верхнем этаже, об ужасных сценах, которые можно увидеть (но лучше не видеть!) безлунной ночью на Босфоре… В Европе появилась целая литература о страшных турках: все желали читать о гаремных наложницах, изнасилованиях, евнухах и слугах, которым вырезали языки, чтобы они не могли поведать какую-нибудь жуткую тайну. В 1848 году, когда Европа была охвачена революциями, один путешественник-немец, переправившись через Дунай, обнаружил, что в Белграде полным-полно изгнанников и беглецов, прячущихся по самым темным улицам. Лира в Химаре представили группе людей, набившихся в большую полутемную комнату. «Когда мы здоровались, трое или четверо из них сжали мою руку весьма необычным образом, и я был поражен тем, насколько одинаково они это сделали. Вскоре я понял, что нахожусь среди людей, которые по той или иной причине бежали сюда из других краев от правосудия».

Последние десятилетия умирающей империи, несомненно, были отмечены всплеском жестокости: наступление эры самодовольного торжества христианства вызывало у мусульман озлобление. Этим, возможно, объясняется сравнительно небольшое количество эмигрирующих в Соединенные Штаты — причем многие возвращались назад.[89] Границы империи сжимались, и вместе с ними приходили в движение люди. Несколько миллионов мусульман перебралось с потерянных территорий во внутренние области империи: крымские татары, черкесы, балканские крестьяне и горожане. Страхи и зависть расцветали пышным цветом. Народные восстания вызывали у турок, привыкших к роли пастырей покорного стада, ужас и растерянность. Следствием этого сплошь и рядом была резня, и власти не предпринимали практически никаких усилий для прекращения кровопролития. Зверства, чинимые турками в те годы, по сей день остаются весьма щекотливой темой, хотя, конечно, жестокость была взаимной. Появление среди дотоле мирных армян протестантских проповедников, распевающих: «Вперед, воины Христа!», перепугало турок, решивших, что их ждет повторение того, что уже было в Болгарии, Греции и Сербии. Ожесточение и боязнь измены спровоцировали погромы. В такой обстановке, когда каждый слух многократно усиливался и воспринимался как святая правда, перепуганные крестьяне становились кровожадными убийцами.

Султан пользовался обстоятельствами к своей собственной выгоде. Когда стало ясно, что западные державы не собираются больше позволять империи «держать в тюрьме» меньшинства (по крайней мере европейские), он избрал новую тактику: объявил себя халифом всех мусульман мира. Обращение к доктрине панисламизма, призванной противостоять панславянской риторике Российской империи, было умным ходом, который обеспокоил не только русских на Черном море, но и англичан в Индии, и французов в Северной Африке, и антиклерикально настроенную европеизированную оппозицию внутри страны. В этой ситуации естественным союзником Абдул-Хамида стал германский кайзер, император без империи. Большая часть османской государственной экономики оказалась в распоряжении немцев, большую часть османской армии отдали под командование немецких офицеров, железные дороги строились на деньги немецких компаний (кроме ветки в Мекку, средства на которую собирались по подписке и которая в то время была единственной в мире железной дорогой, построенной мусульманами на деньги мусульман).

Конец честолюбивым притязаниям султана-халифа положила армия. Среди офицеров нашлось изрядное количество образованных людей с широким кругозором, которые к тому же были так или иначе связаны с коммерсантами и представителями гражданских властей. Армия куда лучше правительства отдавала себе отчет в том, какие ценности она защищает, и куда лучше представляла себе, как именно и где их следует защищать; состояла она по преимуществу из турок и в большинстве своем придерживалась передовых политических взглядов.

В 1908 году группа офицеров расквартированной в Македонии армии подняла восстание в Салониках — городе, который империи предстояло потерять через семь лет. Восставшие называли себя «Обществом единения и прогресса». Их первые успехи вызвали в обществе взрыв восторга. В столице турки, армяне, греки и евреи бросались друг другу в объятия, переполненные надеждами и братскими чувствами. Тевфик Фикрет написал продолжение «Тумана», в котором говорится о «ярких лучах восходящего солнца, проницающих мглу». Осенью 1908 года были проведены выборы, по результатам которых младотурки из «Общества единения и прогресса» получили все, кроме одного, — места в палате представителей.

Некоторые древние традиции оказались весьма живучими даже в век военных хунт и телефонов. «Из одного района Стамбула, — вспоминал Х. Г. Дуайт, — урну с бюллетенями привезли в Блистательную Порту на спине верблюда… Во главе процессии ехала группа людей, представляющих различные народы империи, каждый в костюме своей „страны“. За ними двигалась длинная вереница повозок, в каждой из которых сидели имам и армянский священник, имам и католический священник, имам и греческий священник, имам и раввин…»

Турки-мусульмане тем не менее получили в палате представителей весьма незначительное большинство: у них было 147 мест, у арабов — 60, у албанцев — 27, у греков — 26, у армян — 14, у славян — 10 и у евреев — 4. Через полгода исламисты, тайно поддерживаемые султаном, предприняли попытку переворота. Попытка провалилась: «Общество единения и прогресса» ввело в Константинополь части Третьей армии. 27 апреля 1909 года поспешно собранный на заседание парламент проголосовал за отрешение Абдул-Хамида от власти. Великий муфтий дал необходимую фетву, и пока Абдул-Хамида везли на поезде в Салоники, его брата Мехмеда Решада, мужчину весьма дородного, с некоторым трудом опоясали мечом Османа.

То, что армия играла ключевую роль в политической жизни империи, не страховало ее от неудач на поле боя. В 1911 году Италия оккупировала Ливию. 8 октября 1912 года коалиция балканских государств, в которую входили Греция, Болгария, Сербия и Черногория, начала войну против империи с вторжения в Албанию. Через полгода болгарская армия находилась в шестидесяти километрах от Стамбула, однако вспыхнувший между победителями спор из-за захваченных территорий привел к тому, что 29 июня 1913 года Болгария неожиданно напала на своих недавних союзников. Вторая Балканская война продолжалась всего месяц. Болгария потерпела поражение, и турецкая армия под командованием Энвер-паши, военного лидера «Общества единения и прогресса», вернула империи Эдирне.

Младотурецкое правительство было одновременно прогрессивным, популистским, протурецким и авторитарным. (Женщинам, к примеру, было разрешено учиться в университете, а во всех школах уроки должны были вестись только на турецком языке.) В результате за каждым углом младотуркам мерещились враги: приверженцы традиционного ислама, этнические меньшинства, реакционеры. Правительственная пропаганда пользовалась все меньшим доверием общества, и в конце концов последним средством удержать власть в атмосфере всеобщего разочарования и утраты надежд стали политические репрессии и милитаризм.

Младотурки втянули империю в Первую мировую войну не на той стороне — и, похоже, это было неизбежно: в конце концов, османская армия была сформирована в годы тесной дружбы Абдул-Хамида с Германией, а Энвер-паша, один из трех руководителей «Общества единения и прогресса», обучался военной науке в Берлине. Аннексия Боснии и Герцеговины, совершенная Австрией в 1908 году, побудила Россию, самого опасного врага империи, заключить военный союз с Британией и Францией. Если османская армия была обучена и переоснащена под немецким руководством, то с военно-морским флотом, который имел куда меньшее значение, империи помогали англичане. В самом начале войны они конфисковали два корабля, построенные по заказу османского правительства на британских верфях, хотя деньги за них уже были заплачены и даже их турецкие команды уже прибыли на место. 2 августа 1914 года Османская империя заключила секретный союз с Германией. Впрочем, секретным он оставался недолго. Турция вступила в войну, в которой ей предстояло сражаться с русскими на Кавказе и в Восточной Анатолии, с англичанами в Персидском заливе, Сирии и Палестине, с греками во Фракии. Главным эпизодом войны для турок стала оборона Галлиполи, во время которой погибло 100 тысяч человек и которая породила национальные мифы сразу для двух народов: австралийцы (а на Галлиполи на стороне Антанты сражались в основном они) считают, что именно после этой смертельной ловушки, в которую завлекли их англичане, в них пробудилось национальное самосознание, а турки героически сражались за свою родину под умелым руководством Мустафы Кемаля.

С приближением конца Первой мировой войны становилось все яснее, что империя обречена. 2 июля 1918 года умер от сердечного приступа султан Мехмед V Решад, в октябре пали Дамаск и Бейрут, а 13 ноября 1918 года флот Антанты оккупировал Стамбул в соответствии с условиями перемирия, другим условием которого была безоговорочная капитуляция османской армии.

Греки, вовремя вступившие в войну на стороне победителей, получили на Парижской мирной конференции 1919 года контроль над Измиром и частью Анатолии; к июлю 1920 года греческая армия прошла по Западной Анатолии, взяла Бурсу и оккупировала Фракию. Британия не позволила грекам войти в Константинополь, который по-прежнему был оккупирован союзниками, однако в августе османское правительство было вынуждено подписать Севрский договор, отдававший грекам значительную часть захваченной ими территории и ставивший проливы под международный контроль, подобно Дунаю.

Османское правительство утратило последние остатки авторитета. Тремя месяцами ранее в Анатолии было созвано Великое национальное собрание, избравшее своим председателем Мустафу Кемаля, героя войны и организатора сопротивления грекам. Новое наступление, предпринятое греческой армией в том же 1920 году, встретило решительное сопротивление, а затем Мустафа Кемаль обратил греков в бегство. 13 сентября 1922 года был взят Измир, почти полностью уничтоженный грандиозным пожаром, а 11 октября подписано перемирие, согласно которому лишь статус Стамбула подлежал дальнейшему обсуждению за столом переговоров.

1 ноября 1922 года Великое национальное собрание приняло закон, отделявший султанат от халифата, а вскоре султану Вахидеддину сообщили, что его должность упразднена. Халифом формально объявили принца Абдул-Меджида, однако через два года, после провозглашения республики и переноса столицы в Анкару, был упразднен и халифат.

В 1896 году Эдмондо де Амичис спустился к новому стальному Галатскому мосту, туда, где сегодня турецкие ресторанчики завлекают вас рыбными блюдами, а над головой грохочет поток автомобилей. Туристы заглядывают в баки с рыбой. Юный гарсон, рассеянно глядя в сторону одного из величайших водных путей мира, разрезает новый лимон. Время от времени под мостом вверх по Золотому Рогу проплывает, пыхтя, какой-нибудь буксир или траулер.

Стоя здесь в 1896 году, де Амичис «наблюдал, как весь Константинополь прошел мимо за час».

Женщина-мусульманка с закрытым лицом, гречанка с длинными развевающимися волосами, увенчанными маленькой красной шляпкой, мальтийка в черной фалетте, еврейка в традиционном костюме своего древнего народа, негритянка, закутанная в пеструю каирскую шаль, армянка из Трапезунда, вся в черном — кладбищенский призрак… Затем — сириец в длинном византийском долимане, голова повязана расшитым золотом платком; болгарин в отороченной мехом шапке; грузин в кожаной шапке и в рубахе, схваченной металлическим поясом; грек с эгейских островов, весь в галунах, серебряных кисточках и сияющих пуговицах… Иногда кажется, что толпа несколько поредела — но она тут же накатывает новыми разноцветными волнами с белыми барашками тюрбанов, среди которых можно порой заметить цилиндр, или зонтик, или какую-нибудь европейскую леди, несомую этим мусульманским потоком. Здесь увидишь кожу любого оттенка, от молочно-белой у албанца до угольно-черной у раба из Центральной Африки и иссиня-черной у уроженца Дарфура… Вы пытаетесь получше разглядеть узор, вытатуированный на чьей-нибудь руке, а проводник тем временем обращает ваше внимание на серба, черногорца, влаха, украинского казака, египтянина, тунисца… Наметанный глаз может отличить в этом людском море характерные черты и костюмы Карамании и Анатолии, Кипра и Кандии, Дамаска и Иерусалима, друзов, курдов, маронитов, хорватов… Здесь нет и двух человек, одетых одинаково. Одни укутаны с головы до пят, другие разряжены как дикари: нижние рубашки полосатые или пестрые, словно костюм арлекина, пояса увешаны оружием; мамлюкские штаны, бриджи, туники, тоги, длинные плащи, подметающие землю, шапки, отороченные горностаем, жилеты, расшитые золотом, монашеские хламиды; мужчины, одетые как женщины, женщины, выглядящие как мужчины, и крестьяне с горделивой поступью принцев…

Великолепная пестрота Леванта была неотделима от образа Османской империи — но века хранимого ею мира и разнообразия ушли в прошлое. 4 ноября 1922 года последний султан принял у своих министров печати, служившие верой и правдой шесть сотен лет, а потом, испуганный и оставленный всеми, попросил британские оккупационные власти обеспечить ему безопасный выезд из Стамбула. Он умер в Сан-Ремо 15 мая 1926 года и был похоронен в Дамаске. Последний халиф умер 24 августа 1944 года в Париже и был похоронен в Медине.