У меня шесть братьев и три сестры. Я самый младший из всех, мне четырнадцать лет. Передо мной — сестры — пятнадцати, шестнадцати и семнадцати лет. Перед сестрами — братья. Самому старшему — двадцать три года, второму по старшинству — двадцать два года, третьему — двадцать один год, четвертому — двадцать лет, пятому — девятнадцать лет, шестому — восемнадцать лет. Я — седьмой сын у отца. Имена моих сестер означают: «Корица», «Голубка» и «Сурьма». Мои сестры — самые красивые девушки в нашей земле. Меня зовут Зареф. Самого старшего брата — Эннон, за ним — Балак и Беор, за ними — Адад и Бедад, и самый близкий мне по годам — Элифас. Отца нашего зовут Йовав, а имя матери — Басора.

Отец мой богат, семь тысяч у него овец и коз и три тысячи верблюдов. Для каждого из братьев моих отец поставил отдельную палатку из козьих шкур. Только я и сестры еще остаемся в палатке отца и матери. Палатки отца и матери и моих братьев — самые большие в нашей земле.

С утра отец взял меня с собой в пустыню. Мы умчались на быстроногих верблюдах, перегоняли друг друга и бросали копья — кто дальше. Возвращались медленно. У ручья под пальмами спешились и омылись. Отец прошел на половину матери, там у них трапеза. Но я съел только один кусок лепешки и запил козьим молоком.

Почему я не хочу много есть? Потому что вот уже пятый день идет круг дней пиров. Братья мои, каждый в свой день, сходятся и устраивают пиры; и присылают за мной и нашими сестрами, чтобы мы пришли к ним и ели и пили с ними. Сегодня черед брата Элифаса, самого близкого мне по годам. Вечером он пришлет за нами.

Одна сторона нашей палатки всегда откинута — это вход. Мы привечаем гостей и не боимся врагов, потому что на мужской половине у нас не только покрывала и ковры, но и седла боевых верховых верблюдов, и копья, мечи и кинжалы. Я надел чистую набедренную повязку и закутался в белое покрывало с продольными темными полосами. Глаза подкрасил зеленым порошком, а тело натер краской индиго. Так одеваются у нас мужчины. Я сел у входа в палатку и всматривался вдаль — не идет ли посланный брата.

Сестры мои уже оставили ткацкие станки, на которых весь день ткали ткани для плащей, поясов и покрывал. Станки у них самые простые — четыре палки с одной стороны, три с другой, и одна посредине, а между ними натянуты нити. Мать сама кроит готовую ткань, а рабыни окрашивают ее в красный, синий или черный цвета.

Я слышу смех на половине сестер. Не понимаю, почему девушки всегда так любят смеяться. И почему они смеются так звонко и вызывающе задорно? Своим смехом звонким они как будто дразнят юношей. Дразнят задорно и беспощадно, но и манят. И глядя на их смеющиеся яркие лица, юноша, должно быть, думает: «Какой же красавицей она будет, когда улыбнется мне с лаской; как сильно будет любить меня, если я добьюсь ее любви; если я покорю ее; если все станут говорить о моей разбойничьей или воинской доблести, если все станут почитать меня. Как же она тогда полюбит меня!»

Мои сестры — самые красивые девушки в нашей земле. Я горжусь своими сестрами. Многие юноши в нашей земле предлагают мне дружбу; и я знаю, это ради моих сестер. Мои сестры станут женами самых воинственных и сильных, и самые воинственные и сильные станут моими друзьями. И на брачных пирах я буду торжественно вести моих сестер и передавать женихам.

Сестры смеются смехом красавиц. Они готовятся к пиру у брата нашего Элифаса.

Перед тем, как начаться кругу пиров, мать сама причесывает дочерей. Заранее толчет благовонные растения, и корицу и гвоздику среди них; и замачивает на несколько дней в пальмовом масле. Это масло с благовониями смешивает с влажным песком и обильно смачивает волосы. А волосы у моих сестер такие густые и длинные, что если распустит девушка волосы, покроют ее до самых лодыжек. Кинжалом разделяет мать волосы дочери на сорок восемь прядей. Делит волосы на две половины: сзади и спереди; на затылке снова разбирает волосы надвое и заплетает с каждой стороны по шесть кос, которые падают свободно. И спереди волосы разбирают на две части и заплетают по три толстые косы, завязанные вместе и ниспадающие справа и слева. Каждую из шести толстых кос сплетают из туго заплетенных тонких косичек. Так заплетают двадцать четыре косы. В ступке мать растирает белую глину и стебли одного растения, которое называется «тас». В воде все это пенится, так моются мои сестры.

Пахнет благовонными эссенциями; их привез в подарок сестрам наш самый старший брат Эннон, когда ездил далеко; в страну, где есть города. Сестры окрашивают кисти рук и ступни ног, подкрашивают черной краской волосы, подводят глаза. Лицо раскрашивают краской индиго, щеки натирают красной или желтой охрой, брови и ресницы подкрашивают сурьмой, руки и ноги — хной. Наши женщины сами изготовляют сосуды глиняные черного и красного цвета, украшают их рисунком переплетенных линий. В этих сосудах сохраняются краски и благовонные смеси.

Идет! Посланный от моего брата вдет. Это приближенный раб моего брата. Страшно стать рабом. Но рабом может стать каждый человек, если нападут на его землю и победят его.

Я вскакиваю и зову сестер. Посланный кланяется и уходит вперед. Сестры со смехом звонким выходят из палатки. Все вместе они сверкают, блестят, звенят. Глаза и слух мгновенно, сладко, радостно и тревожно насыщаются, когда появляются мои сестры. Но следом за ними выходит наша почтенная мать Басора. Она в своем красном платье. Смуглые лица моих сестер делаются серьезными. Но горделивые, высокие и стройные, словно пальмовые деревья, они не склоняют головы даже и перед матерью. Она что-то говорит им и велит беречься; она говорит им, что ее тревожит что-то. Она всегда выглядит такой торжественной и почтенной. Сестры слушают ее молча, серьезно и почтительно. Я стою поодаль, не хочу мешаться в это женское дело. Вдруг мать оставляет сестер, гладит меня по голове и быстро уходит в палатку.

Мне как-то не по себе и странно как-то. Но сестры, кажется, и не задумались над словами матери. Они снова начинают смеяться. Что радует их? Наверное то, что они уже одеты для пира, что они красивы, что они вышли из палатки и видят небо.

Мы идем по утоптанному твердому песку К палатке, к шатру нашего брата Элифаса. Вот вдали показались верховые верблюды, это юноши, друзья Элифаса и других наших братьев, съезжаются на пир. Иные из них проделали немалый путь, подкрепляя себя финиками и отпивая совсем понемногу воды из своих кожаных фляг.

Мои сестры одеты в красные бахромчатые плащи из козьей кожи. Такой плащ перекидывают на спину через правое плечо и застегивают золотой или серебряной застежкой на левом плече. Плащ украшается сплошь застежками и нашивками всевозможными из слоновой кости, золота и серебра. Сильные изящные руки моих сестер и стройные их шеи обнажены. На руках — браслеты из слоновой кости, серебряные и медные, с подвесками из раковин и разноцветных камешков. Множественные ряды бус и ожерелий обнимают шею и покрывают грудь. Здесь и нанизанные на крепкий витой шнур точеные пластинки из черепахового панциря, и страусовые яйца — середина искусно вынута и яйцо выглядит словно бы нетронутым, изукрашенным красными и желтыми полосами, наведенными кисточкой из верблюжьих шерстинок, а сами краски добыты из стеблей и плодов растений. И стеклянные дорогие бусы сияют на груди моих сестер; из Финикии, из далекого Карфагена привезены эти бусы. Там, далеко, странные чужие земли и там есть города.

Девичьи босые стопы легко ступают по утоптанному песку. Лица ярко смеются. Налетевший предвечерний ветер красиво колыхнет красное — плащи. Стройная шея, стройный стан, пухлые юные губы, жаркие темные глаза. Девушки блестят, звенят, сияют.

Братья и гости братьев встречают нас. Девушки и женщины одеты подобно моим сестрам, но мои сестры — самые красивые. Одни юноши одеты, как я, в набедренные повязки, и завернулись в белые плащи с темными продольными полосами. Другие — в коротких шерстяных рубахах, сшитых из тонких тканей. Детородный орган — в кожаном футляре. В волосах у многих мужчин и женщин — черные и белые страусовые перья.

Будет пир!

Сегодня последний день круга пиров. Завтра отец призовет всех своих сыновей. Он очистит их жертвоприношением, потому что в пиршественные часы могли они сказать и сделать что-то такое, что обидело бы Бога.

Выроют семь ям, семь баранов положат в ямы головами к южной стороне и зарежут. Соберут окровавленный песок и бросят далеко в пустыню, туда, где никто не живет. Отделят головы баранов. Каждую тушу разрежут на две половины — к востоку и к западу. Каждую эту половину разрежут еще на две части поперек — к югу и к северу. И каждую такую часть разделят еще пополам и еще на шесть кусков. Черный раб приготовит жертвенную трапезу. Бараньи жезлы жизни — органы детородные — бросит он далеко в пустыню, туда же, куда и кровь. Бараньи головы и кишки даются ему, он может съесть их. Жареная печень предназначается нам — мужчинам — отцу и сыновьям. А шерсть жертвенных баранов спрядут мать и дочери.

Такова очистительная жертва.

О Боге я боюсь говорить. Его имя — Ягве, так он называется. Наверное, он огромный, потому что он везде. У него нет ни рук, ни ног, ни головы. У него нет лица. Никто не видел Бога, а если кто увидит; наверное, тот умрет или онемеет. Бог держит при себе многое множество воинов и вестников. Один из них страшный. Его зовут Шатан, он противник человека и наветник на него Богу. Он обходит землю и видит все. Бог приказывает ему испытывать и обвинять людей, и Шатан делает это. Шатан не может ослушаться Бога, но есть у Шатана и своя воля, и он может идти, куда захочет…

Дневной жар исчез. Новые плетеные циновки покрывают песчаную почву твердую. Факелы разгораются. Будем на воздухе пировать.

Рабыни смололи зерно, хлеб испечен, мясо нарезано и жарится на углях. От густого сладковатого дыма над этими углями еще сильнее хочется есть.

Расставлены медные подносы, глиняные кувшины, деревянные тарелки и чашки, серебряные блюда и кубки. Налито вино, налиты вода и квашеное козье молоко. Поданы финики, поджаренный рис и просяная каша, лепешки из ячменной, пшеничной и ржаной муки; бобы, сваренные в подсоленной воде, козлятина, верблюжатина, медовые сласти.

Все садятся на землю вокруг циновок, заставленных едой и красивой посудой, и начинают есть, говорить друг с другом, пить вино и смеяться.

Женщины и девушки у нас не отделены строго от мужчин и юношей, хотя иные это и порицают; те, кто не из нашей земли.

У нас можно подойти к входу в палатку и увидеть мужчину с красивой женщиной. И она будет смеяться, если увидит твое смущение. А мужчина скажет тебе:

— Не уходи, эта женщина — моя подруга.

На пиру супруг спокойно смотрит, как его жена ведет беседу с другим мужчиной. И если чужеземец спросит:

— Кто эта женщина?

Супруг ответит:

— Моя жена.

— Кто же этот человек рядом с ней?

— Друг ее.

— Но как же возможно такое?

И супруг ответит с гордостью:

— У нас не вызывает подозрений общение женщины с мужчиной, оно не переходит границ благопристойности и не может вызвать подозрений. И женщины наши совсем не таковы, как в чужих краях.

Явились музыкальные инструменты, деревянные, с туго натянутыми струнами. Женщины и девушки начали играть и петь.

Иные юноши и девушки поднялись со своих мест и танцевали. Другие слушали пение, хлопали в ладоши и выкрикивали:

— У-у!

— У-у-у!

— У-у-у-ю-ю!

Ветер налетал порывами и свист его вплетался в громкое пение и хлопал покрытием палатки в такт хлопкам в ладоши. Ветер взвевал одежду и звенел украшениями. Смеющиеся разгоряченные лица, белые зубы, вскинутые руки были яркими и переливчатыми в свете факелов.

Посуда опрокидывается, остатки еды разбросаны по циновкам. В барабаны бьют ладонями и маленькими палочками. Другие палочки держат в пальцах и прищелкивают. Десятиструнная арфа упирается одной стороной в землю, а другой — в правое плечо музыканта. Девичье лицо склоняется над четырехструнной лютней.

Мужские голоса поднимаются высоко, женские — плавно разливаются.

Девушки вскочили, быстро разделились на две группы, запели громко воинственную песню девственниц и начали танцевать друг перед дружкой, скрещивая руки перед грудью. Один раз притопнут одной ногой, два раза — другой ногой, после меняют ногу. Юноши размахивают факелами и высоко вскидывают ноги, танцуя вокруг с громкими криками. Дробно-дробно бьют в барабаны.

Вот уже размахивают палками из гранатового дерева; палки тонкие, но ударить можно больно. Не помня себя в буйном танце, наносят друг другу удары.

И вдруг смолкает все. И только ветер свистит, потрескивают факелы, хлопает покрытие палатки; становится слышным подвывание собак.

Музыканты и танцоры опускаются на песок. Может показаться, что они совершенно обессилены. Одна девушка лежит на спине, разметав руки; другая склонила голову на грудь подруги. Но вот уже раздаются взрывы смеха. Все громче и громче.

Элифас приказывает рабам убрать объедки и принести новое угощение. Снова наполнены кубки вином.

Возобновляется трапеза и подновляется беседа.

На этот раз все едят и пьют спокойнее, чтобы восстановить силы.

И снова жаждут игр и движений молодые тела.

Юноши и девушки разбиваются на несколько групп и начинаются игры.

Факелы ярко озаряют утоптанные площадки.

Вот юноши и девушки разбросали на двух таких площадках страусовые яйца. Надо защитить свою площадку и ухитриться проникнуть на чужую, чтобы похитить яйца.

А рядом, расставив ярко раскрашенные страусовые яйца в один ряд, пытаются сбить их камешками, состязаясь в меткости.

А вот, набросав песок, очертили большой круг. И те, что встали снаружи, стремятся перетянуть к себе тех, что внутри круга.

Синий воздух вечера пронизан звонким смехом, громкими возгласами, яркими смуглыми телами и всплесками ярких одежд и перезвоном украшений, сверкающих в неровном свете факелов.

Но вот мой брат Беор громко хлопает в ладоши. Он собирает всех криком. Все знают, какая игра начнется сейчас.

Юноши и девушки становятся в два ряда друг против друга. Они даже далеко друг от друга, между рядом юношей и рядом девушек — расстояние довольно большое, есть где разбежаться.

Все возбужденно улыбаются, девушки подталкивают друг дружку в предвкушении чего-то. Каждый юноша что-то держит в руках, многие из них, не желая показать, что это, прячут руки за спину.

Один из юношей вышел из своего ряда и, держа на ладонях вытянутых вперед рук небольшую ношу, медленно двинулся вперед к девушкам. Но пройдя не так уж много, он останавливается и кладет на твердый песок то, что нес в руках.

Теперь видно, что это ожерелье из разноцветных прозрачных камешков.

Юноша быстро возвращается на свое место в ряду других юношей. Он напряженно ждет.

Девушки смеются и подталкивают друг дружку.

Но вот одна из них выходит из ряда. Она делает несколько шагов вперед и несколькими легкими движениями сбрасывает плащ. Легким красным пламенем сброшенная одежда ярко видна у ног девушки.

Совсем нагая и вся звенящая украшениями, с колышущимися в волосах страусовыми перьями, девушка бежит к ожерелью.

Но едва она наклонилась, чтобы поднять подарок, едва изогнулся ее гибкий стан, как юноша, владелец ожерелья, бросается к ней стремглав.

Но девушка уже успела схватить ожерелье и летит птицей обратно к подругам. Юноша настигает, уже протянул руку. Но девушки принимают красавицу в объятия и смеются громко над незадачливым преследователем. Понурившись, он возвращается к приятелям, которые встречают его шумными насмешками.

Другой юноша кладет нити тонкой пряжи и серебряные серьги. Другая нагая красавица бросается к подарку, схватывает обеими руками серьги и нитки, но на этот раз преследователь настигает беглянку. Он целует ее в губы и она вынуждена ответить на поцелуй.

Кучками сложены на твердом песке стеклянные бусы, браслеты, благовония в запечатанных кувшинчиках, пряжа, ткани, маленькие бронзовые зеркальца, страусовые перья, гребни. Изгибаются нагие девичьи тела. Быстрое мелькание стройных смуглых ног, взлеты рук. Быстрый бег. Мускулистые руки юношей. Смех, объятия, поцелуи. Вскрикивания, сильные шлепки. Темными змеями мечутся девичьи длинные косы.

Я тоже стою среди других юношей, но не решаюсь принять участие в игре. Я и подарка не приготовил, стою с пустыми руками.

У меня еще нет избранницы, которая ждала бы моего подарка и дала бы мне возможность настичь ее.

Я не знаю, почему так, но девушки моих лет все выше, крепче, сильнее меня. И держатся они смело. И какая-то робость одолевает, когда смотришь на них.

Но пройдет еще год, я сделаюсь совсем сильным. И тогда уж девушки, которые будут моложе меня, начнут поглядывать на меня и, может, и будут ждать моих подарков.

Суматоха вокруг не утихает.

Среди этих людей, объединенных общим весельем, я начинаю чувствовать себя немного одиноким.

Мне уже хочется, чтобы они перестали бегать, прыгать, гоняться друг за другом, громко смеяться, обнимать и целовать друг друга.

Я иду обратно к палатке.

Только теперь ощущаю порывы холодного ветра и кутаюсь в свое белое с продольными темными полосами покрывало.

Прячу руки в складках ткани.

Подхожу к палатке. Вход опущен. Это кто-то из рабов брата опустил вход.

Черные рабы Элифаса, быстро пригибаясь, насыщаются поспешно тем, что осталось от нашей трапезы. Заметив меня, они приостанавливаются. Но я вовсе не хочу мешать им или препятствовать. Какие радости у раба? Разве что насытиться объедками. Я машу рукой дружественно, чтобы показать, что не надо бояться меня.

Я и сам вдруг чувствую, что проголодался.

На циновках снова все разбросано в беспорядке. Остывшие куски жареного мяса, надкусанные ломти лепешек. Из опрокинутого кувшина льется вино, смешанное с водой.

Я беру целую лепешку, мяса, и наливаю в глиняную кружку вина.

Ветер взметает песок. Легкая туча песчинок опускается на пищу, запорошивает блюда и кубки, рассыпается неровным узором на гладкой поверхности медных подносов.

Я кусаю лепешку. Песок скрипит на зубах.

Мой дружеский взмах руки, кажется, расположил ко мне черных рабов Элифаса. Один из них подходит ко мне. Я сижу у края циновки. Черный раб что-то говорит мне и делает какие-то знаки руками.

Но его толстые красные губы так искажают наш язык, что я не могу понять его. Что он хочет сказать? Мне кажется, будто он хочет, чтобы я позвал остальных пирующих. Да, это. Он об этом настойчиво просит. Но для чего? Не понимаю.

Внезапно, в одно мгновение, черный раб Элифаса хватает меня за руку и, волоча по песку, втаскивает в палатку. Я едва не поперхнулся вином. Кружка, хлеб и мясо упали из моих рук. Успеваю заметить, что и другие рабы уже в палатке, стеснились, дрожат. Но что же случилось? Я пытаюсь понять. Я думаю, что мне надо выбежать из палатки, броситься к братьям и сестрам. Да, я понял, я должен предупредить их об опасности.

Но все это, все, занимает одно мгновение.

Я не успеваю.

Палатка страшно трясется.

Это порывы ветра бьют песком в козьи шкуры.

И вдруг я понимаю, что это.

Это страшный песчаный вихрь. Он взвивается внезапно, столбом страшным взметывает тучи песка.

Когда наш отец был молодым, он один раз посмотрел в лицо такому песчаному вихрю. Он увидел лик Шатана. Это Шатан мчался куда-то по своей воле; или, повинуясь приказу Ягве, должен был покарать кого-то из людей.

Палатка с треском громким рушится. Я падаю ничком и прикрываю затылок руками.

Мое последнее чувство: ужас. Неужели мне суждено быть погребенным под грудами песка, нанесенного страшным песчаным вихрем? Неужели это конец моей жизни? Я слышал речи о том, что внутри тела человека обитает невидимая душа. Когда тело умирает, душа вырывается на свободу. Может ли Бог наказать душу? Носятся ли души невидимыми среди людей? Или все души собираются в каком-то одном особенном месте?

Но я не хочу, чтобы разъединялись мои тело и душа! Я хочу жить таким, каков я есть сейчас!

От ужаса темнеет в глазах и Телу становится холодно.

Я открываю глаза. Мне так тяжело, я задыхаюсь. Когда не хватает воздуха для свободного дыхания — это самое страшное.

Я сдавлен и сверху и снизу. Я не могу верно почувствовать, что сталось с моим телом, живо ли оно еще, цело ли. Но нет, я не душа, нет. Я все еще единство земное тела и души.

Я пытаюсь пошевелиться. Нет, не получается. Что с моим телом? Что с моими ногами и руками? Я не мертв, я еще жив. Но неужели я так искалечен, что уже никогда не смогу двигаться?

Но о каком «никогда» я могу говорить! Это самое «никогда» совсем скоро наступит на меня. Я пытаюсь вздохнуть, пытаюсь дышать, но воздуха нет. Я умру? Я умираю?

О, какой тоскливый страшный ужас!

Я не думаю ни о ком, у меня сейчас нет ни братьев, ни сестер, ни отца, ни матери. Нас только двое — я и смерть. И мы боремся друг с другом. Мы должны бороться.

Я делаю отчаянные усилия.

Вверх. Но нет. Глухо и плотно сверху прикрывает меня, навалилось. Вниз? Невозможно.

Мой разум не угас и напряженно ищет путь к спасению.

Ползком. Ползти. Но удастся ли мне?

Головой вперед начинаю двигаться, словно подземный жук. Вот уже двигаю локтями. Вот уже ноги помогают. Я ползу.

Как мне трудно! Но все же это в тысячу раз лучше неподвижного ожидания неминуемой смерти!

Голова моя проталкивается наружу. Я и вправду чувствую себя насекомым, тяжелым и неуклюжим.

Я уже понимаю, что я лежал под рухнувшей палаткой. Сейчас я выползаю из-под нее. А что было? Песчаный вихрь. Какой же тучей песка я был придавлен? Как я нахожу силы? Я сам себе изумляюсь.

И вот я знаю, что уже лежу на свободе. Уже дышу свободно. Но воздух горячий. Значит, день? Или это после ночного вихря песчаного такое жаркое утро? Вижу песок и небо. Даже и нельзя сказать, что я вижу песок и небо. Нет, вернее было бы сказать, что я их ощущаю взглядом.

Теперь я вне опасности. И силы снова оставляют меня. Песок мне кажется мягким. Глаза мои закрываются. Давящая усталость сковывает меня забытьем.

Когда я снова открываю глаза, я уже в состоянии все понять, все осознать.

Повсюду грудами изгибается с какой-то спокойной плавностью песок. Небо кажется совсем неподвижным.

Тишина.

Сгибаю руки и пытаюсь приподняться на локтях. Сначала очень больно, голова кружится. Пережидаю. Наконец поднимаюсь.

Вокруг нет ничего, кроме неба недвижного и этого плавного песка.

Встаю. Пошатываюсь. Поворачиваюсь. В песке — осыпающийся лаз. Песок. Один лишь песок. Но как у меня хватило сил выбраться?

Вдруг новый приступ ужаса. Неужели песком засыпано все? Может быть, даже все на свете, И что делать мне, единственному уцелевшему, среди песка? Среди песка под небом.

Здесь, под этой толщей песка погребены циновки с едой и палатка. И черные рабы моего брата мертвы под этими грудами песчаными.

Наконец-то я вспомнил, подумав о рабах, о людях, наконец-то я вспомнил о братьях и сестрах. Где они? Бежали? Спаслись? Где отец и мать?

И вдруг на моих глазах медленный тихий и низко струящийся ветер принимается отвеивать песок. Медленно, тихо, даже словно бы бережно. Легкое-легкое шуршание осыпающегося песка.

Я смотрю, как зачарованный.

Тихо длятся это странное шуршание, это осыпание, эта тихая работа ветра.

Мне начинает казаться, что все это производит кто-то, наделенный всеми чувствами и мыслями, подобными человеческим. Но он — не человек. Его чувства и мысли бестелесны в пространстве. Сейчас он тихо отвеивает песок.

Но кто он?

Неужели Бог? Ягве?

Нет, нет, этого не может быть. Я почему-то знаю, что Бог не стал бы ничего такого делать. Почему не стал бы? Да, почему?

Пытаюсь сам себе ответить. Песок осыпается с таким тихим шуршанием.

Бог. Бог не стал бы делать такую простую работу. Что еще? Этот кто-то, отвеивающий песок, он странный какой-то. Он знает, что сделал страшное; кажется, он хочет увидеть мое отчаяние, услышать мои вопли тоски и печали по умершим. Но он не зол. Это странно, но он не зол. В нем много какого-то живого и тихого любопытства, и он странный.

Бог не возьмется за такую простую работу, как отвеивание песка. Но Бог прост. Бог милует или карает. А этот, отвеивающий песок, он непонятный. Зачем он? Чего хочет? Мне кажется, с ним можно говорить и даже спорить можно с ним.

Я не чувствую страха. Мне вдруг передается это тихое любопытство. Вот сейчас не будет этих груд песка. Что я увижу? Цела ли посуда? Как будут выглядеть тела погибших рабов?

Вдруг я осознаю, что мысли мои — это дурно. Как я могу спокойно любопытствовать, глядя на погибших людей? Нет, это не мое любопытство. Я не таков. Это любопытство того, кто отвеивает песок, передалось мне.

Вот они, тела мертвых рабов. Скорченные предсмертным ужасом, скрюченные тела. Широко раскрытые красногубые рты, эти рты словно бы навеки застыли в гримасе последнего мучительного и бесполезного вдоха. Я вдруг с ужасом чувствую, что начинаю находить в этом страшном зрелище что-то смешное. Умершие смешны. Смешны гримасы их лиц, смешны застывшие корчи их тел.

Я тихо смеюсь.

Но почему я смеюсь? Ведь я знаю, что это жестоко и очень дурно — смеяться над умершими, над погибшими так страшно, даже если они рабы.

Но какие-то странные мысли одолевают меня. Эти мысли разлиты в воздухе, они заполнили пространство. А почему мне нельзя смеяться, думаю я. Почему я должен заставлять себя печалиться, когда мне хочется смеяться? Почему?

Проклятые мысли развиваются, не останавливаясь.

Должно быть, и мои братья и сестры, и все другие юноши и девушки мертвы. Я должен пойти и увидеть их мертвые тела. Это будет очень смешно. Мне самому не грозит уже больше никакая опасность. Я должен пойти и увидеть.

Но ведь я не должен так думать! Человек не должен так думать.

И новые мысли: а почему не должен? Кто запретил? Но ведь я знаю, кто запретил. Бог! Но почему я должен следовать каким бы то ни было запретам? Почему я не должен делать то, что мне хочется делать?

Никогда у меня не было таких мыслей. Они влекут и пугают. Еще немного и они запутают меня в свои ловушки, и мой страх окончательно покинет меня.

Но нет, этого нельзя, нельзя.

«Почему? А почему нельзя?» — коварно впивается в мозг.

— Нельзя, потому что нельзя!

О, я, кажется, отвечаю вслух. Кому?

— Нельзя, потому что нельзя! — повторяю громко, почти выкрикиваю. — В жизни человеческой должны быть такие «нельзя»; должны быть запреты, которые нельзя нарушать!

«Но почему? Почему нельзя?» — бьется в мозгу назойливой мухой.

Решительно отворачиваюсь от страшного зрелища трупов. Палатка разворочена, все умерло. Еще недавно все было живо.

Нет, я ни о чем не буду думать. Я найду братьев и сестер. Я хочу, хочу, чтобы они спаслись.

Но эти проклятые мысли!

А разве я хочу спасения братьев и сестер? Нет, нет, нет! Мне хочется увидеть их мертвыми и смеяться над мертвыми гримасами их лиц, над мертвыми застывшими корчами их тел. Мне интересно будет смотреть на все это. Я только заставляю себя испытывать чувства жалости, печали, боли. На самом деле ничего этого нет. Одни лишь любопытство и странный интерес, желание увидеть, увидеть.

Я не могу больше! Я должен идти. Я знаю, что когда идешь решительно вперед, все мысли отступают перед силой и уверенностью твоих движений.

Я вижу много юных тел, иные из них совсем обнажены. Тела юношей и девушек брошены песчаным страшным вихрем друг на друга, полуприкрыты смятыми тканями, забросаны украшениями. Сердце мое дрогнуло от боли и жалости. Еще недавно все они были живыми. Среди них — мои любимые братья и сестры. О, только бы не видеть их!

Странное снова начало одолевать меня. Появилась у меня странная зоркость взгляда. И странно спокойно, с интересом зорким я подмечал особенности разные лежавших тел, как откинута рука, как разметались волосы, какая странная пристальность в этих закрытых глазах.

Но за что? За что? Нет, я не спрашивал, за что они так страшно наказаны смертью. Меня мучило то, что наказан я. За что я обречен на все эти странные, холодные и нечеловеческие мысли и чувства? Как я хочу испытывать боль и жалость и печаль.

Или то, что я сейчас назвал нечеловеческим, на самом деле и есть самое человеческое; а все другое — притворство?

Нет, нет, нет, это не мои мысли? За что? За что?!

Пусть Бог пощадит меня, пусть даст мне снова изведать жалость, пусть наполнит мои глаза слезами горя!

Взметнулся легко песчаный столб, закрутился. Это было неожиданно, и эта неожиданность заставила меня вглядеться.

Остановившимся взглядом я глядел.

Я помнил сейчас, как отец увидел лицо Шатана в лице вихря песчаного.

Прямо и вверх и закручиваясь, взметнулся песок, и словно бы скрывал или приоткрывал очертания странного тела; человеческого тела, покрытого шерстью.

И вот и я увидел лицо.

Я понял тогда, что если смотришь на другого человека, это вовсе не значит, что видишь подобного себе. Нет, в другом человеке видишь себя. Он — ты, он устроен так же, как ты. Он вовсе не подобен тебе, он — ты. А различия между вами? О, это как два страусовых яйца, по-разному раскрашенных кисточкой из верблюжьих шерстинок, обмакнутой в разные краски.

Для того, чтобы увидеть лицо, подобное твоему лицу; нечто, подобное тебе; надо взглянуть в лицо демона. Ибо демон подобен человеку. И потому страшно глядеть в лицо демона. Страшно видеть выражение этого лица, эти черты; все такое человеческое и такое нечеловеческое.

Это широкое, обросшее шерстью лицо было подвижным. Черты его были, казались более изменчивыми, нежели человеческие черты. Лицо это смеялось, оно было веселым, и это веселье было подобием человеческого веселья, и потому веселье это было ужасно. Глаза этого лица были глазами дикими, но они были подобны глазам человека. И потому они были ужасными, эти глаза.

Я не полагал, что мой ужас может еще увеличиться, но случилось так.

Я не мог оторваться от этого лица. И вдруг я понял, чье это лицо.

Этот задор, эта живость черт, этот веселый вызов. И эти длинные шелковистые волосы, чуть рыжеватые. О, это подобие! Как оно ужасно.

Изумление мое было полно ужаса, но (и это странно) было веселым.

Шатан — женщина. Нет, Шатан — девушка.

Отец и мать сидели на песке у палатки своей. Одежда их была разорвана в знак траура. Погибли мои братья и сестры. Из всех я один остался в живых. Песчаный вихрь погубил овец, коз и верблюдов моего отца, погибли почти все рабы его.

Но почему-то палатка отца и матери оказалась нетронутой. Я подумал, что прежде я не задал бы себе этого вопроса, этого «почему». А теперь в моем рассудке появилось что-то странное; я словно бы отстраняюсь от предмета или явления и зорко вглядываюсь. Ничто бескорыстное не свойственно мне. Я не знаю ни жалости, ни любви.

Но почему уцелели отец и мать? Почему уцелел я?

— Нагим я вышел из чрева матери своей, — тихо говорил отец, — и нагим я возвращаюсь туда. Господь наделил меня и Господь берет назад. И да будет благословенно имя Господа!

Мать сидела на песке и молчала. Вдруг она охватила ладонями виски, закачалась взад и вперед. И снова замерла, бросив руки на колени; ничего не говорила.

Я сел на песок, чуть подальше от отца и матери. Я не мог сидеть рядом с ними, потому что мой зоркий и отстранившийся от них рассудок не давал мне утешить их. Я смотрел на их чувства иначе, нежели смотрели на свои чувства они сами.

Я сидел на песке и видел то, что окружало меня. Но внезапно начало проясняться перед глазами и я увидел совсем другое.

Была огромная, бескрайняя равнина. Причудливой формы песчаные скалы высились на ней, отдаленные друг от друга. И вдруг она явилась на песке. Она не прилетела и не возникла из песка. Неясно было, как и откуда она появилась, но она была.

Она была огромная, высокая, вся покрытая шерстью негустой. Ее прямые шелковистые рыжеватые волосы длинные легко вздымал легкий ветер. Она была подобна человеческой девушке и потому была страшна. Но шла она так легко и свободно, и движения ее в этой легкости и свободе были красивы. Я не видел ее лица. Я подумал внезапно, что это не она подобна дочери человека, а дочери человека подобны ей. Это мы, люди, смешны и ужасны, потому что всего лишь подобны ей; а она прекрасна.

Бескрайность внезапно наполнилась странным бесконечным и непонятным смыслом. Этот смысл был непонятен именно потому что был бесконечен. А люди хотели приблизить этот смысл к себе, невольно они хотели придать ему начало и конец. И в этом своем стремлении они невольно же представляли его себе мелочным, корыстным, жестоким и своевольным. Он для них был всего лишь их, человеческим подобием, но был в их сознании наделен силой вдруг что-то им дать или отнять.

Мы полагаем, что все подобно человеку, а человек подобен высшей силе. Так мы полагаем. Но на вопрос, правы ли мы, на этот вопрос, наверное, никто не ответит.

Странный, непонятный и бесконечный смысл заполнил бескрайность. И я, человек, ощутил напряженное желание понять, осмыслить для себя этот смысл. И тотчас я понял, что все мои попытки осмысления сведутся к тому, что я буду воображать этот бесконечный смысл подобным мне, подобным человеку. И я осознал, что это понимание насмешливое подала мне она. Но я не знал, радоваться или печалиться, благодарить или проклинать ее.

Она стояла спиной ко мне и была красива, нагая. Я видел, как она склонила голову и представлял себе, как она девичьим жестом прижимает книзу скрещенные пальцы рук. Она говорила с этим бесконечным и непонятным смыслом. Если это можно было назвать словом «говорить». Я сам не понимаю, но каким-то образом она вовлекала этот смысл в некое подобие диалога. Она возбуждала какие-то нити в этой бесконечности.

Она вся была — сомнение, любопытство и странность и занятность мысли. В сущности, ее мысль заключалась в том, что отец мой покорен бескрайнему смыслу, потому что не мучим этим бескрайним смыслом. И бескрайний смысл испытал от этой ее мысли какое-то раздражение, словно большой верблюд от укола маленькой булавки. И это раздражение вызвало действия. И эти действия были — песчаный вихрь. Но теперь мне казалось, что она ни в чем не виновна, потому что это она подала мне сейчас новую странную мысль. И эта мысль была доброй и я, добрый, нравился самому себе. Итак, целью было — испытание, мучение моего отца. Но разве моя мать, мои братья и сестры, и даже все рабы, разве они не были людьми? Разве каждый из них не был достоин своей отдельной судьбы? Зачем же им была отведена эта унизительная роль игральных костяшек в судьбе моего отца? И что означает испытание? Если этот бескрайний смысл и есть Бог, и если он уверится странным образом в покорности моего отца; в том, что мой отец покорно примет все, что произойдет, и не почувствует ни малейшего желания что-либо изменить; если этот бескрайний смысл уверится и вернет моему отцу отнятое… Но разве мой отец забудет пережитое? А если волею бескрайнего смысла забудет, тогда зачем испытание? И что означает это: «вернуть отнятое»? Воскреснут мои братья и сестры? Но опять же, за что было мучить их? Родятся у моего отца другие дети? Но как мучительно будет жить, помня о прежнем…

Но она… Нет, она ни в чем не виновата. Скорее я готов был обвинить бескрайний смысл. Я готов был упрекнуть его в несправедливости и жестокости. Но ведь он не человек, он не может быть справедливым или несправедливым, жестоким или добрым. И эта моя мысль о нем — это тоже была ее мысль.

И тут я снова увидел песок, палатку, отца и мать. И мне показалось, что закрылось мое истинное зрение и снова опущено на мои глаза ложное зрение; и все, что окружало меня, такое плотное и действительное, показалось мне мнимостью.

Приехали на верблюдах друзья и союзники отца, Билдад и Цофар. Они спешились и сели рядом с ним в знак утешения.

— Лучше проклясть его, лучше проклясть и умереть, — повторяла мать.

И все поняли, что она говорит о Боге.

— Нет, не говори так, молчи! — сказал отец. И заговорил сам.

Он говорил долго и отчаянно.

Он спрашивал горестно, за что карает его этот бескрайний непонятный смысл, этот Бог. И если сам создал человека, то за что карает, почему не хочет рассказать, объяснить, за что. Ведь отец был покорен и ни о чем не спрашивал прежде, и ни в чем не сомневался прежде, так за что же, за что… И что это означает: создать свое создание, чтобы мучить его? И за что, за что, за что?! Зачем?

Но я уже знаю, что напрасно он обращается к бесконечному и непонятному, напрасно спрашивает. Я знаю, потому что она мне сказала. Она не такая, как этот странный смысл; она близка мне, человеку. Я хочу говорить с ней, хочу спрашивать ее; и я теперь знаю, она ответит мне, ответит мыслями своими, словно бы вложенными в мой мозг, в мое сознание. И напрасно зовут ее «Шатан» — «противник человека», «наветник Богу на человека». Те, кто хотят покорности, они не понимают ее. Они и других людей хотят заставить быть покорными им, потому что вообразили, будто поняли бесконечный и непонятный смысл. Но я хочу уйти от всего этого. Я хочу найти ее так, чтобы говорить с ней.

Друзья моего отца привели с собой своих слуг и рабов. Из веток алоэ сложены костры, в больших котлах кипит вода. Трупы обмывают и натирают жиром, благовониями и розовой водой, привезенной из далеких земель, где есть города. Мертвых одевают в белую одежду и заворачивают в покрывала. На носилках несут тела. И следом идут рабыни-плакальщицы, принадлежащие друзьям моего отца. Плакальщицы громко кричат. На кладбище вырыты ямы. В эти ямы укладывают умерших. Могильщики засыпают ямы густым песком. После поставят над ямами маленькие пирамиды из необожженного кирпича.

Для плакальщиц и могильщиков устроена трапеза прямо на кладбище.

Я стою перед отцом и матерью. Они по-прежнему сидят на песке. Одежда их разорвана траурно. Я стою, не наклоняя головы. Я знаю, что я уцелел, потому что она хотела этого. Я нужен ей, ей нравится говорить со мной. Я не придумал это, как отец придумывает о бесконечном непонятном смысле, делая его в своем воображении подобным человеку. Я ничего не придумал о ней; она такая и есть, близкая мне, человеку.

— Я ухожу, — говорю я отцу, — я ухожу, потому что я тоже спрашиваю и хочу найти ответ.

Отец сидит, подняв колени под грязной, запорошенной песком одеждой, подперев щеку ладонью. Лицо его страшно осунулось, глаза сделались совсем большими и смотрят отчаянно и словно бы углубившись в себя; взгляд, обращенный вовнутрь; глаза, которые смотрят вовнутрь себя.

Отец молчит.

Мать сидит рядом с ним, она тоже в грязной одежде, ворот ее платья разорван. Ее сильное материнское тело теперь кажется тучным и обвисшим уродливо. Она поднимает голову, голова непокрыта и волосы обрезаны в знак траура. Мать устало смотрит на меня.

— Иди и возвращайся, — словно бы хрипло выдыхает она.

И друзья отца, их слуги, рабы и рабыни, и еще люди, все смотрят на меня. Как будто знают, зачем я иду, и отпускают меня. Все молчат.

Я не вхожу в палатку и ничего не беру с собой, ни фиников сушеных, ни меха с водой, ни копья, ни кинжала. Я не оседлаю верблюда, потому что пойду пеший. Я снимаю с себя покрывало с продольными темными полосами и кладу его на песок. Я снимаю с себя набедренную повязку, потому что я пойду нагой; таким пойду, каким вышел из чрева матери.

Я пойду через места пустыни, где никто из людей не будет видеть меня. Я пойду через места пустыни, еще незаселенные людьми или уже покинутые ими. Там я найду ее так, чтобы говорить с ней.

Я шел спокойно и неспешно. Я не думал о голоде и жажде, потому что я знал, она накормит меня. Я не думал о защите от разбойников и диких зверей, потому что я знал, она защитит меня. Я оглянулся и увидел позади себя песок и небо. Палатка отца и матери уже была далеко.

Все еще длился день. И животные пустыни еще не вышли. Только изредка замечал я больших ящериц, которые безмолвно лежали на солнце, вытянувшись на песке холмов. Длинная толстая темная и чуть посверкивающая змея выскользнула из песчаности и вдруг, резко скользнув ко мне, обвилась вокруг моей правой ноги. Если бы такое случилось прежде, я бы, наверное, испугался и закричал. Но теперь я молчал и был спокоен. Я чувствовал, как прохладное, гладко мускулистое, длинное тело движется вверх, поднимаясь извилисто по моим мышцам, вверх, к моему лицу. Я стоял спокойно. Прежде я боялся бы змею, потому что я бы почувствовал, что она не наделена человеческим сознанием, подобным моему сознанию, не наделена человеческими чувствами. Но теперь мне казалось, что все это человеческое есть в ней, и потому она поймет меня. И я знал, что она не враждебна мне. Я подумал, что только человек может быть человечески враждебен человеку. Животные, птицы, насекомые; вихрь, вздымающий песок пустыни, если они и причиняют зло человеку, то не потому что осознанно желают причинить ему зло.

Но змея поднималась к моему лицу, извиваясь по обнаженному моему телу, так, будто хотела с любопытством посмотреть близко на мое лицо. Это было странно и немного смешно. Но я знал, что это не она, превратившаяся в змею, это и вправду всего лишь змея. Змея оставалась всего лишь змеей, это я теперь чувствовал иначе.

Змея обвилась вокруг моей шеи. Она не душила меня и я не боялся. Она изогнулась как-то сверху, чуть откинула голову маленькую и, чуть покачивая в воздухе головой взад и вперед, смотрела на меня маленькими поблескивающими и любопытствующими глазами.

Я не стал обращаться к ней с человеческими словами. Я был к ней дружественно настроен и знал, что она это почувствует. Мои чувства могли просто дойти до нее каким-то непонятным образом. То есть мне было непонятно, как это делается, но это делалось.

Змея высунула жало, тонкий раздвоенный язык, и это было красиво. Она как-то странно прохладно и легко коснулась жалом моих губ, с каким-то сильно заботливым и ласковым выражением маленьких глаз и головы, как бездетная женщина гладит по головке чужого ребенка. И тотчас легко, прохладно соскользнула вниз и скрылась в песке.

Наступила ночь и жара спала. Но я все шел, не чувствуя усталости. В темноте живой и синей засверкали глаза диких зверей, запахло остро и резко живыми звериными телами. Зарычали львы, завыли шакалы. Волки песчаные бежали вперед. Пантеры и леопарды подкрадывались. Газели стремительно мчались.

Я шел сквозь ночь пустыни.

Я слышал жалобный, то протяжный, то отчаянный плач. Я знал, что это кричат гиены. Они плакали, словно плакальщицы-рабыни на похоронах. Но что они хотели сказать на самом деле? Ведь на самом деле они вовсе не плакали. Просто их голоса были подобны человеческому громкому плачу. И потому страшны.

Уже на самом рассвете, когда посветлело небо, выбежала прямо на меня из-за песчаного холма огромная гиена. Это произошло внезапно для меня и она показалась мне враждебной. Но это мое ощущение ее враждебности длилось одно лишь мгновение. Если бы это ощущение завладело мной, я закричал бы, или сам напал бы на нее. А так я всего лишь понял, что она — это всего лишь она. Я остановился и знал, что она не нападет на меня. Сначала она кинулась ко мне, подбежала близко, коснулась холодным носом. И тотчас быстро побежала прочь от меня, назад, за песчаный холм.

Солнце поднялось высоко, сделался жар обычный дневной. Я шел вперед и по-прежнему не чувствовал ни голода, ни жажды. И от жаркого солнца я не страдал. И усталости не было. И все это доказывало мне, что она существует, она ждет меня. Я найду ее.

На песок выползло множество змей. Они медленно переползали по выпуклостям песчаных холмов, сплетались клубками, с быстротой легкой высовывали и втягивали жала. Я спокойно шел мимо них и даже среди них, осторожно ступая босыми ногами, обходя переплетения их гладко мускулистых тел. Иные из них поднимали головы и словно бы вглядывались в меня с любопытством и зоркостью.

На следующее утро пустыня передо мной как-то изменилась. Во всем появилась странная зыбкость и неверность. Я уже не был уверен, что все то, что я вижу, существует в действительности. Я даже не знал теперь, что именно можно называть этим словом: «действительность».

Я шел в какую-то зыбкость и странность.

Внезапно предстали передо мной странные люди. Все они были совершенно обнаженные, очень красивые, с гладкими смуглыми телами и лицами, с большими темными глазами. Самый высокий из мужчин легко выступал впереди всех. Рядом с ним шел человек уже немолодой, он играл на лютне с шестью струнами. Следом за ними двигались воины, вооруженные метательными палками, луками со стрелами и дротиками. А уже за воинами следовали женщины и дети, они ступали удивительно красиво и свободно.

Сначала я подумал, что мне сказать этим людям. Ведь я был обнажен и без племенных знаков на лице и теле. Как бы эти люди приняли меня? Впрочем, они казались мне вполне дружественными.

И вдруг я понял, что в их явлении есть нечто поразительное. Нет, не то, что они были так прекрасны, так свободно держались. А что же? И я понял. Человек играл на музыкальном инструменте так близко от меня, а я не слышал звуков. Явление этих людей было окутано безмолвием. И тела и волосы их не имели запаха, не пахли благовониями, песком, потом или грязью.

Эти люди остановились против меня. Я увидел их улыбки, самозабвенные и яркие. Они улыбались не мне, а этому своему странному бытию. Они стояли и смотрели на меня и как бы сквозь меня. Я немного постоял. Я понял, что они необычны, и не стал заговаривать с ними. Я не знал, не мог понять, чего они хотят от меня. Но, кажется, они не хотели ничего плохого. Так мы постояли друг против друга. Наконец я решил обойти их. Я прошел немного, но они снова оказались передо мной, хотя и не двигались со своего прежнего места. Это было поразительно. Я нарочно прошел еще. Я не боялся их. Они снова очутились передо мной; и было непонятно, как это произошло.

И вдруг я понял, чего они хотели от меня. Но я никак не мог решиться на это. Я уже знал, что нужно сделать это, но не мог решиться.

Наконец я заставил себя почти вплотную приблизиться к предводителю. У меня не было ощущения, будто я приблизился к телу человека, я приблизился к миражу, к сгустившемуся и принявшему обличье человека воздуху. Но все равно мне было трудно сделать то, что я должен был сделать.

Мгновенное колебание. Я сильно зажмуриваю глаза, я заношу ногу, чуть вытягиваю вперед руку и шагаю прямо в этого человека. Воздух (а этот человек всего лишь воздух), чуть более сгущенный, чем обычный воздух, легко раздается и пропускает меня. Ободренный, я немного приоткрываю глаза и смело иду дальше. Я иду сквозь этих людей. Я стараюсь не видеть их по-прежнему улыбающихся лиц. Те, сквозь которых я прохожу, исчезают. Но у меня нет ощущения, что они страдают и недовольны мной.

Теперь я перешел словно бы в другую пустыню. Люди, сквозь которых я проходил, все исчезли. Все вокруг было как будто прежнее — песок и небо. Но я уже ощущал себя в царстве необычного. Здесь царило безмолвие. Не слышно было легкого осыпания песка. Плавно выпуклые, словно девичьи груди, песчаные невысокие холмы замерли безмолвно.

Вдруг темные тени замелькали в небе. Я поднял голову и увидел легкую парящую стаю огромных птиц. Они были высоко, но я мог видеть, какие они огромные и какие с виду. Их тела львиные были, и орлиные огромные крылья широко распластывались в полете. А головы их были женские. Плотные, заплетенные в множество косичек волосы темные и лоснистые обрамляли отрешенные лица с пышными, чуть приоткрытыми и выпяченными губами и с каким-то самозабвенным выражением больших длинных глаз с этими круглыми темными зрачками.

Они парили медленно и улетали.

Над холмом отдаленным песчаным низко пролетала стая крылатых пантер. Двое гепардов с длинными, вытянутыми высоко вверх шеями пронеслись мимо меня, гонясь друг за другом в любовной игре.

Я увидел медные стены, сверкавшие на солнце. Одна стена раздалась и пропустила меня. Я увидел огромный водоем и смело вошел в воду. Никогда я, выросший в пустыне, не видел и не чувствовал ничего подобного. Самое прекрасное и чудесное на свете — это вода, самое сладкое — купание.

Я вышел из воды, тело мое было свежим и покрытым нежными прохладными каплями, словно это она, та, которую я искал, уже целовала меня невидимая.

Я смело пошел еще дальше и увидел драгоценные фисташковые деревья. И в роще их поднялся вверх, опершись оконечностью огромного пятнистого хвоста о землю, огромный змей. И змей этот приветствовал меня учтивым наклоном головы и приветливой радостной улыбкой зубастого рта и маленьких блестящих глаз. И я в ответ поклонился ему.

И я прошел еще и увидел родник и рядом с ним на плоском камне — дикий мед в сотах и спелые финики. Я понял, что это трапеза для меня. И я ел и пил. И встал и пошел дальше. И обернулся и увидел приветственную радостную улыбку огромного змея. И сам ощутил радость и силу тела и чресл. И махнул радостно рукой огромному змею.

Так расстался я с этой чудесной землей.

И я шел все дальше и дальше без отдыха и усталости. И вышел на равнину. И увидел много воды, голубой, переливчато-зеленой и синей. Вода тихо, радостно плескалась, легко шумела. И та, к которой я шел, вложила в мое сознание неведомым невидимым путем свое беззвучное слово: «Море».

Море дышало неизъяснимым простором и чудесной прохладой.

И я спросил ее про себя, не вслух, но я знал, она услышит; не протягивая руку, но как бы протягивая руку в своем сознании и указывая на море, я спросил:

— Туда?

И я воспринял ее беззвучный и неведомый ответ. Я должен был идти в другую сторону. И я чувствовал, как нежны ее слова и голос, хотя были беззвучны слова, голос я не слышал.

Я повернулся и увидел напротив моря множество деревьев. И я знал, что это лес. Я должен был идти туда.

Я смело вошел в лес. Сначала деревьев было не так много и я двигался по берегу узкой реки. На берегах ее росли красивые пальмы. Легко склонялись они, стройные, к текучей воде; ветерок развевал их красиво вырезанные большие листья, а стройные стволы разукрашены были свешивающимися, словно ленты на девичьей одежде, лианами.

Дальше я увидел тамарисковые заросли, крепкие дубы, стройные кедры, фиговые и маслиновые деревья, кипарис и мирт.

И все дальше я углублялся в чащу. Деревья сплетались ветвями и листьями и лианы оплетали их. Птицы пестрели в листьях и пели, насекомые жужжали, яркие попугаи кричали. Спелые плоды, налитые сладкими соками, свешивались гроздьями, птицы клевали их и насекомые облепляли. Я двигался по тропе, едва видной, шел среди звуков, живых красок, ярких касаний и сладкого дыхания плодов. Было все зелено и пестро, но приветливо как-то и хорошо, как бывало, когда я лежал, усталый после воинских игр с отцом и братьями, весело утомленный, лежал в нашей палатке на ковре, все было близким, я был дома.

И теперь мне вдруг показалось, что весь этот лес — ее домашнее платье; легкая домашняя, непарадная одежда милой прелестной девушки. Из пестрой и зеленой ткани сделана эта переливчатая одежда, и украшена яркими живыми птицами, цветами, плодами, жуками и бабочками.

Я не видел ту, к которой я шел, но я почувствовал, как она манит меня; манит не взмахами рук и не кивками, но этим ощущением легкой и радостной домашности. И я почувствовал, что здесь я желанный гость; и моя нагота — не обнаженность человеческой беззащитности, а соответна той, которую я ищу; соответна ей в ее домашнем легком платье, которое — целый лес живой.

И она появилась. Я увидел ее, косматую и прекрасную. Человеческие лица были всего лишь подобны ее обросшему шерстью лицу. И человеческая радостность была всего лишь подобна ее радостности. И живость и веселье дочерей человеческих были всего лишь подобием ее живого веселья. Шелковистые длинные ее волосы возносил вверх лесной ветер и они сливались потоком рыжеватым с древесностью леса. Черты ее широкого лица двигались смело и сильно в этих веселых гримасах живости. Человеческая нагота была лишь робким подобием ее смелой и сильной наготы.

Она смеялась мне и неведомо вкладывала в мое сознание мысли и чувства радости. Прежде я хотел говорить с ней о непонятном и бесконечном смысле, я хотел вопрошать ее и узнать ответы; но теперь я мог только радоваться, только смеяться. Она бежала по тропе и я бежал за ней. Она по-прежнему оставалась высокой, но теперь я был выше ее ростом, как должен быть мужчина выше женщины, муж выше жены. Я был сильнее и смелее и я знал, чувствовал, что она любит меня; и потому я ни о чем не спрашивал ее. Спрашивают, когда нет любви.

Я прижимался лицом к ее большим грудям, я хватал руками ее косматые сильные красивые руки. Мой живот припал к ее животу и чресла мои возбудились. Но она кинулась бежать еще быстрее.

Я знал, что я догоню ее. Но пока я не мог догнать ее.

Она выбежала из леса и бежала по равнине. И я бежал за ней.

И она привела меня к развалинам города и дворца.

Вот она мелькнула среди нагромождения старых камней и вдруг исчезла.

Я кинулся вперед и искал ее.

Я прыгал на камни и становился на груды сырцового кирпича. Я бежал по ступеням из базальтовых плит. Я карабкался по склонам закаменевшей земли и вбегал в огромные, наполовину обрушившиеся ворота. Я спотыкался о черепки глиняной посуды на мраморе. Я бежал мимо уступчатой мощной стены, воздвигнутой у срезанного склона холма…

Вот оно какое — город!..

Я шел через огромный, мощенный камнем двор; и каменные колонны окружали меня, словно стройные стволы деревьев.

Город был похож на море, на лес, на пустыню и на царство чудес в пустыне. Город, устроенный людьми, был подобен всему тому в этом мире, что не было устроено человеческими руками. И потому он был похож на море, на лес, на огромные пространства движущихся песков, на муравейники, на пчелиные гнезда, на логовища зверей и на птичьи гнезда.

Но город был разрушен. Значит, люди жили на земле уже давно. Уже была среди людей усталость от жизни. Но там, далеко отсюда, в моей земле, были юность и желание жить. И я узнал, что всегда среди людей будет усталость и будет желание жить. И в этом, наверное, заключено некое равенство, некое равновесие.

Я пошел вдоль стены и увидел возвышение для царского трона. И вошел во внутренний двор и увидел изображения, сделанные из дерева, золота, известковых камней и лазурита. Иные из них были сильно разрушены, иные почти целы.

Я увидел вздыбленных быков и львов, и человекобыков, и женщину-корову с человеческим лицом, с коровьими рогами и ушами, и женщину-козу. И увидел я коленопреклоненного, обнаженного героя, трехголового, с головами быка, обезьяны и льва. Он удерживал с трудом на плечах огромную каменную чашу, и это, должно быть, был свод земной. И богиня с обнаженными круглыми грудями, одетая в длинную юбку, укрощала быков и львов разъяренных.

И я все шел и шел.

И увидел много каменных полок, одну над другой. И все они были заполнены совсем небольшими плоскими плитками, сделанными из обожженной глины.

Я приблизился и взял в руки одну такую плитку. На ней какие-то непонятные знаки были прочерчены.

И вдруг я понял, что среди всех этих творений человеческих рук я забыл ту, к которой шел; забыл ту, которую искал; забыл ту, чья одежда — целый лес живой.

И как только я понял это, я упал на колени и беззвучно, без слов просил о прощении. Но я просил не так, как человек просит некий смысл; некий смысл, который он, человек, воображает себе человекоподобным. Нет, я просил ее, как живую ее; как ту, к которой я шел; как ту, которую я искал; как ту, чье платье — целый лес живой; как ту, которой я хочу овладеть, с которой я слиться хочу в наслаждении; как ту, от которой я хочу наслаждения, и которой я могу наслаждение дать.

И я знал, что без нее я не пойму этих странных знаков, прочерченных на твердой глине.

И она понимала, она простила меня. Она вложила в мое сознание слова, запечатленные в древности:

«И будет ниспровергнут Богом город, краса царства и гордость царства. Не заселится никогда, и в роды родов не будет жителей в нем. Пастухи со стадами не будут отдыхать, и не раскинет вождь племени шатра своего. Но будут обитать звери пустыни, и домы наполнятся филинами; и страусы поселятся и косматые будут скакать. И шакалы будут выть в чертогах, и гиены — в домах веселья.

И зарастут дворцы колючими растениями, крапивою и репейником крепости и твердыни зарастут. И будет жилище шакалов, пристанище страусов. И звери пустыни встретятся с кошками и псами одичалыми. И косматые будут перекликаться один с другим…» note 1

Я не знал, как понять это; не знал, что она хочет мне сказать, зачем привела меня сюда и дала мне понять эти слова, начертанные в древности…

И тут я услышал ее голос.

Голос ее был страшен и дик и значим; был он голосом птицы и зверя, гиены, шакала и льва, и филина и обезьяны, и человеческой дочери, кричащей в восторге диком совокупления. Был веселым этот голос и был свободным в своем веселье.

И я приложил ко рту ладони и стал перекликаться с ней громко; как перекликаются в нашей земле юноши с девушками, когда веселятся, поют, играют и танцуют.

И все мое существо предалось этому перекликиванию. Я знал, что она здесь; я кричал и звал ее. Она откликалась мне, я хотел найти и взять ее. Я не двигался с места, на котором стоял, и звал ее, криком звал ее, показывая криком, как сильно тело мое и сильна моя любовь. И она откликалась, и показывала мне своим криком силу своего тела и своей любви…

— У-у!

— У-у-у!

— Ха!

— Ха-ха! У-у!

— У-у!

— Ха!

— У-у!

— У-у-у!

— У-у-у! Ю-ю!..

И глиняная табличка с надписями лежала у ног моих на земле…

И я почувствовал, что нарушаю некий запрет, но я уже не мог сдержаться.

Человеческими словами я закричал громким криком:

— Выйди и покажись мне! Принадлежи мне! Я хочу тебя! Я люблю тебя и я знаю, что и ты любишь меня!..

И тотчас я почувствовал, что она будто утратила частицу своей свободности и замерла. Это было так странно и настолько человечески, настолько женственно — этот ее внезапный словно бы страх…

Сделалась вдруг давящая тишина. И тишина эта казалась бурей.

И в этой буре, из этой бури, из самой ее сердцевины, вложились в сознание мое слова. То не были ее слова, слова сомнения и ласковости, слова нежной женщины. То была величественная речь грозного правителя. То был смысл непонятный и бесконечный, то был Ягве, Бог.

Я чувствовал страх и смирение; я и боялся подумать, что эти слова — всего лишь то, что я сам придумываю о бесконечном смысле, уподобляя его себе, человеку. Нет, и тени такой мысли не было теперь во мне; а только страх, смирение и трепет. Со мной говорили слова Бога:

И я понял, что никогда она не будет принадлежать мне. Я, человек, никогда не буду владеть ею. И, быть может, и она — всего лишь мое воображение о жизни, окружающей меня; как и эти слова — всего лишь воображение человека о непонятном и бесконечном смысле.

Я не буду владеть ею.

Должно быть, если бы мы испытали наслаждение обоюдное, это было бы навсегда, как первые люди жили навсегда в саду Бога, но сами сделали себе иной путь, и теперь у них иное «навсегда». У меня — человеческое «навсегда», у нее — иное «навсегда». И, должно быть, пока невозможно, чтобы я переменился и стал бы не человеком, а чем-то иным. И потому я ухожу сейчас.

И тут появилась на мне моя набедренная повязка. И я вдруг понял, что больше не будет далекого долгого пути. А, может, и не было никогда? Она отпускает меня и я ухожу. Я могу думать, что она любит меня, и что я люблю ее.

Я стою у палатки на песке. Я стою здесь, как будто бы я и не уходил никуда. Нет, я не уходил, все привиделось, придумалось. Но все смотрят на меня так, будто я уходил и вернулся.

Отец и мать сидят на песке.

Отец больше не спрашивает, за что он наказан; не спрашивает, за что наказаны дети его.

Отзвучали в воздухе пустыни и в сознании человеческом все «за что?», «зачем?» и «почему?»

Отец никуда не уходил, но познал то самое, что познал и я; казалось, уходивший далеко.

Но что познано? Разве что-то познано? Нет, ничего не познано.

Смысл бесконечен и непонятен.

И только память об этой радости, когда Косматая на тропе любви…

Исайя. (13: 19–22, 34: 13–14). (Здесь и далее примечания переводчика).

Книга Иова.