Длинный зелёный автомобиль, переваливаясь с боку на бок, словно жирная утка, выбрался с просёлочной дороги на автостраду и помчался по направлению к столице.

Мимо проносились белые кубики бензоколонок, приземистые коробки мотелей, пёстрые фанерные щиты реклам. Один такой рекламный щит тянулся километров на двадцать. При соответствующей скорости минут за десять на нём можно было прочитать: «Не глазей по сторонам! Не отвлекайся!»

— Быстрей! Быстрей! — торопил сеньор Буль Бурес шофёра.

Стрелка спидометра прыгнула со ста на сто двадцать.

Буль Бурес уткнулся в газету. Буквы прыгали у него перед глазами. Вот так:

Тут его тряхнуло так, что лязгнули зубы, — буквы замельтешили:

И поползли вниз:

Буль Бурес в сердцах смял газету и вышвырнул в окно. Она бешено умчалась, подхваченная потоком воздуха. В вихре дорожной пыли газета напоминала ошалевшую от страха курицу, чудом выскочившую из-под колёс машины.

Шофёр сбавил скорость. Навстречу выплыл пригород столицы: бесконечные ряды покосившихся хижин. Мусорные свалки в клубах густого, тяжёлого дыма. Редкие карликовые деревца. Серые пятачки сухой травы. Лабиринт белых лоскутов белья, вкривь и вкось развешанного на невидимых из окна машины верёвках.

Затем потянулись унылые дома, перечёркнутые рыжими от ржавчины пожарными лестницами.

Потом промелькнули разбегающиеся во все стороны извилистые улочки, застроенные узкими, в три-четыре окна, старинными особнячками, стрельчатые арки, лепные наличники, высокие черепичные крыши.

И вот уже навстречу двинулись тысячеоконные здания; монументальные храмы с пёстрыми витражами высоченных окон; конторы банков, сверкающие стеклом и алюминием, — на их фоне тридцатиметровые пальмы выглядели игрушечными; и всюду несмолкающий шум сотен автомобилей и поток людей: белых шляп, белых брюк, белых рубах. Это был центр столицы Зелёного острова.

На глухих стенах домов висели гигантские портреты худощавого человека с тоненькими усиками. Человек улыбался, близоруко щуря глазки.

Сеньор Буль Бурес заметил, что на улице много пьяных солдат. Они горланили песни и стреляли в воздух из больших жёлтых ракетниц. Ракеты прочерчивали тусклые полосы в сверкающем небе и разрывались с сухим треском, выбрасывая рой быстро гаснущих брызг.

Машина Буль Буреса с трудом пробиралась по краю Центральной площади. Многотысячная толпа слушала речь Апчхибосса Утриноса, который сегодня утром захватил власть. Его фигурка маячила вдалеке на трибуне, окружённой чёрным кольцом солдат. На площади было установлено несколько громкоговорителей, и, кроме одного, самого близкого к трибуне, каждый из них почему-то передавал речь Утриноса с запозданием.

«Диктатор свергнут!» — вопил один громкоговоритель.

«…свергнут!.. свергнут!» — захлёбываясь откликались другие.

«Я никогда не выступал против народа!»

«…против народа!.. против народа!»

«Мы совершили восстание не ради кучки богачей!»

«…ради кучки богачей!.. ради кучки богачей!» — с запозданием надрывались громкоговорители.

«Не для того, чтобы отнять жалкие остатки свободы и строить тюрьмы вместо жилищ!»

«…отнять жалкие остатки свободы и строить тюрьмы вместо жилищ!»

Машина наконец миновала площадь, но сеньор Буль Бурес ещё долго слышал истошный голос Апчхибосса Утриноса:

«Я выходец из народа!»

«Я был батраком…»

«…продавцом…»

«…парикмахером…»

«…кондуктором…»

«…солдатом…»

«Следовательно, я знаю, как срубить сахарный тростник тупым тесаком, сколько недовешивают мяса на полтора песо, как подстричься в долг наголо и проехать бесплатно в трамвае, а также умею с закрытыми глазами разобрать и собрать пулемёт и, не рассуждая, повернуться по команде налево или направо! Я знаю жизнь!»

«…разобрать и собрать пулемет!.. налево или направо!.. Я знаю жизнь!» — как эхо перекликались громкоговорители.

Бесконечная дорога, петляя среди зарослей сахарного тростника, уходила далеко к горизонту, туда, где высились горы, покрытые бледно-зелёными пятнами лесов — непроходимыми джунглями.

Длинноногий смуглый мальчонка стоял у обочины дороги и, закрывшись ладонью от слепящего солнца, смотрел на скалистые гребни гор. Их костлявые макушки казались синими и сливались с небом. Они дрожали и таяли в расплавленном воздухе.

Босые ноги мальчишки скрывались по щиколотку в розовой пыли краснозёма.

Из-за горизонта медленно выползла чёрная туча, от неё к вершинам гор потянулись серые дымчатые полосы. Сверкнула молния, и мальчишка долго прислушивался, пока донёсся чуть слышный гром, похожий на вздох.

Заросли тростника раздвинулись, и показался высокий, обнажённый по пояс мужчина в старой соломенной шляпе и серых полотняных брюках, засученных до колен.

— Ник! — Он сдвинул шляпу на затылок — на лбу появилась белая мокрая полоска. — Ещё день-два такой жары, и урожай пропадёт…

— Смотри, па. — Ник показал на далёкую тучу. — Смотри! Дождь!

— Ну и слава Богу, — тихо сказал отец и вдруг отчаянно завопил, приложив ладони рупором ко рту: — Дождь идёт!

«Дождь! Дождь!» — это волшебное слово летело над плантациями, заглушая приближающиеся раскаты грома.

И вот уже тень от тучи упала на дальний угол поля, быстро надвинулась, отделив Ника от отца — Ник на мгновение оказался на ослепительной солнечной стороне, — и помчалась дальше, к хижинам деревушки.

Кап-кап… Первые тяжёлые капли дождя утонули в густой пыли, и там, где они проникли в неё, остались крохотные чёрные точки.

Кап-кап-кап… Дорога сразу стала рябой. Точек становилось всё больше и больше, они сливались и расплывались.

Кап-кап-кап-кап… Дождь одел Ника и его отца в чешую из капель.

Дождь усилился, во все стороны летели красные шарики пыли.

Отец Ника бросил шляпу на землю. Он, словно мальчишка, пустился в пляс вокруг сына. А Ник громко шлёпал ладонями по животу и горланил бесконечную песню, которую, наверно, поют во время дождя мальчишки всех стран света:

— Дождь! Дождь! — кричали рубщики сахарного тростника, и дождь задорно стучал по их широкополым соломенным шляпам.

Только один человек во всей деревне не радовался дождю. Это был кривоногий Пень Колодус — управляющий поместьем сеньора Буль Буреса.

Пень Колодус сидел в глубоком кресле под навесом трактира-кофейни «Нам здесь весело по вечерам!» и хмуро смотрел, как струи дождя треплют крыши хижин, опоясывают крутые бока длиннорогих буйволов и взъерошивают перья краснозобых испуганных индюков. С листьев пальм низвергались шумные потоки. И в сетке дождя пальмы были похожи на фонтаны, бьющие из-под земли.

— Мерзкая погодка, — проворчал Пень Колодус.

Четверо усатых надсмотрщиков, сидящих за соседним столом, ничего не ответили. Они азартно шлёпали картами по засаленной клеёнке.

— Эй, хозяин, рому! — крикнул один из них.

Из-за прилавка тотчас же вышмыгнул Выпей Тут — старичок в клетчатых домашних тапочках, — поставил на стол четыре стакана с золотистой жидкостью и так же быстро исчез.

Пень Колодус дымил толстой сигарой, часто сплёвывал на каменные щербатые ступени кофейни, на которых плясали дождевые фонтанчики, и невольно прислушивался к разговору надсмотрщиков.

— Ух и льёт!

— Интересно, куда это укатил хозяин?

— А кто его знает!

— Я знаю.

— Врёшь!

Разговор перешёл на шёпот:

— В столице бунт. Я слышал по радио. Какой-то Утринос захватил власть. А сам он из батраков!

— Ну?!

— Вот тебе и ну! Теперь сеньорам крышка, и нам тоже, — вот увидишь! Буль Бурес всю ночь висел на телефоне, а потом укатил в столицу. Ясно?

Пень Колодус повернулся и резко сказал:

— Без паники! Без паники!

Надсмотрщики с шумом отодвинули стулья и столпились вокруг управляющего.

— Всего я вам сказать не могу. Но кое-что вам не вредно узнать, важно заявил Пень Колодус, похлопывая короткими пальцами по столу. — В общем, над этим работают люди покрупнее нас с вами. И к завтрему, — тут он сделал многозначительную паузу, — всё будет в полном порядке.

Надсмотрщики, заложив пальцы за широкие ремни-патронташи, на которых болтались огромные револьверы, недоверчиво переглянулись.

— И нечего паниковать! — повысил голос Пень Колодус. — Всё как было, так и будет. Выше головы!

— Кто знает… — сказал один из надсмотрщиков.

— Заткнись, — перебил его другой. — Что бы ни было, сеньор Буль Бурес всегда может рассчитывать на нас. Я этих восстаний в столице столько перевидал, что уже им счёт потерял. А наш сеньор всегда оставался у власти. Так-то!

— Вот это мужской разговор, — усмехнулся Пень Колодус. — Именно это я и хотел от вас услышать. Эй, Выпей Тут, рому сеньорам!

Услышав весёлые крики крестьян и звон гитар, Пень Колодус снова скис:

— Проклятый дождь! Льёт, когда ему вздумается. Уж лучше б его вообще никогда не было!

— Я вас не понимаю. Чем сильнее дождь, — почтительно сказал Выпей Тут, поставив бутылку на стол, — тем выше урожай.

— И тем ниже цены на сахар, — буркнул управляющий. — Плантациям сеньора дождь ни к чему. Мы можем орошать их из нашей реки.

Вокруг веранды висела сплошная завеса ливня. Струи звенели, как стеклянные нити. Внезапно нити дождя раздвинулись, словно шторы, и появилось улыбающееся лицо Ника.

— С дождичком вас, сеньоры!

— Пошёл вон! — зарычал Пень Колодус.

Ник испуганно помчался прочь, громко шлёпая по лужам.

Зелёная машина Буль Буреса подкатила к двухэтажной загородной вилле. Верзила в белом костюме распахнул ворота, и машина въехала во двор.

В гостиной собрались шесть человек: два пожилых господина, три трясущихся старика в комфортабельных инвалидных колясках и молодящаяся старуха лет восьмидесяти. Неодобрительно покосившись на пять окружающих её лысин, старуха вставила в ухо слуховой аппарат и принялась заплетать свою длинную косу, причём так усердно, что даже не заметила, как её пышная причёска съехала на лоб, обнажив голый затылок.

— Сеньоры, — сказал Буль Бурес, выпятив живот, — извиняюсь за опоздание.

Старуха тут же прошамкала:

— Совершенно верно. Отличная мысль!

Очевидно, она была настолько глуха, что даже слуховой аппарат был бессилен ей помочь.

— Я представляю на нашем высоком совещании, — продолжал Буль Бурес, всех хозяев сахарных и табачных плантаций. Таким образом, сеньоры, я представляю сейчас весь сахар и табак страны.

Буль Бурес сел и вынул из кармана блокнот.

— А я представляю нефть, сеньоры! — важно объявил его сосед справа, вытирая огромным клетчатым платком потный лоб.

— Я — электричество, сеньоры. Электричество, кинотеатры и бойни! пропищал один из старцев, высунув из груды полосатых одеял голову на длинной петушиной шее.

— Железная руда, торговля и транспорт! — подал голос старик в золотых очках из другой коляски. Его сморщенное маленькое личико было похоже на большую сушёную грушу.

— Я — банки! — сообщил третий старец.

Старуха напряжённо прислушивалась. Буль Бурес написал что-то на листке бумаги и пододвинул ей записку. Старуха прочитала её про себя, напряжённо шевеля тонкими блёклыми губами, напоминающими двух червяков, раскисших под дождём, и торопливо проскрипела:

— Ну конечно, ну конечно… Я, сеньоры, представляю рестораны! Рестораны, бары, кафе, кафетерии, ночные клубы… а также… а также женские школы, бани и музей восковых фигур!

— Итак, — Буль Бурес звякнул маленьким золотым колокольчиком, начинаем совещание!

И сразу же все заволновались, задёргались, зашумели, перебивая друг друга:

— Неслыханно!.. Бунт!.. Заговор!.. А кто такой этот Апчхибосс Утринос, кто? Надо что-то предпринять!.. Народ волнуется!.. Тише, сеньоры, тише!

Буль Бурес яростно затряс колокольчиком. Все умолкли. Только глухая старуха продолжала вскрикивать, как заигранная пластинка:

— К стенке всех! К стенке! К стенке! К стенке!

— Сеньоры, — напыжился Буль Бурес, — нет смысла говорить о том, что этот неожиданный заговор низших чинов в армии застал нас врасплох. Они свергли нашего многоуважаемого друга диктатора Прохиндеуса, и ему пришлось, захватив всего лишь несколько жалких миллионов, бежать куда глаза глядят. Тут он сделал паузу и тихо произнёс: — Почтим его память двухсекундным молчанием.

Тишина.

— Они хотят установить свои порядки, — продолжал Буль Бурес, смахнув воображаемую слезу, — даже не посоветовавшись с нами. Они мутят народ! Они призывают всех голосовать за этого безродного Апчхибосса Утриноса — бывшего кондуктора и парикмахера!

— Долой! — завопили все. — Не выйдет! К оружию!

— К стенке! — верещала старуха, топая ногами.

Снова пронзительно зазвенел колокольчик.

— Нам остаётся только одно, — сказал Буль Бурес и положил пухлые ладони на стол, — обратиться к Тайфуну. Только Тайфун может нам помочь!

— Но он может запросить за свою помощь слишком много, — проворчал старик с петушиной шеей.

— Лучше чужой Тайфун, — перебил его Буль Бурес, — чем свои бедняки. Тайфун спасал нас не один раз. Спасёт и сейчас! Лучше опять поделиться прибылью с Тайфуном, чем потерять всё!

— Не хочу терять всё! — заверещала старуха. Когда речь заходила о прибылях, её слух приобретал необыкновенную остроту. — Мятежник! — Она вцепилась в старца с петушиной шеей и начала яростно раскачивать его коляску.

— Но позвольте! Позвольте, — лепетал тот, испуганно пряча голову под одеяло. — Я тоже… Я в порядке совета… Я пошутил!

Лихорадочно крутя колёса, он попытался отъехать в сторону и столкнулся с коляской «железной руды, торговли и транспорта». Обе коляски с грохотом упали. Старец с петушиной шеей и старец с лицом, похожим на сушёную грушу, беспомощно барахтались в груде одеял и молотили друг друга сморщенными кулачками.

— А помнишь, как ты выхватил у меня из-под носа железную дорогу?! — вопил один.

— А ты-то! Ты-то! — пищал другой. — Кто собирался пустить меня по миру, скупая за бесценок старые дома?!

— Сеньоры, спорить некогда. — Буль Бурес взглянул на часы. — Через двадцать минут я вылетаю. Тайфун уже ждёт!

Дождь лил две недели. А потом кончился так же внезапно, как и начался.

Небо было голубое-преголубое, как новенькая скатерть, по чьей-то небрежности прожжённая посредине, — там красовалось солнце.

Из хижин высыпали негры, мулаты, креолы, белые. У негров кожа была чёрная, как ночь; у мулатов — смуглая, как вечерние сумерки; у креолов светло-серая, как ранний рассвет; у белых — красная от загара, как длинный знойный день.

Только у Пень Колодуса, сидящего на веранде, кожа была белая. Белая, как туман над тропическими болотами. А почему б и не быть ей белой? Ему же не приходилось каждый день с утра до вечера работать на плантациях под жарким солнцем. Впрочем, нос у него был красный, как стоп-сигнал. Но не от загара.

Рубщики потянулись к дремучим зарослям сахарного тростника.

Участок у отца Ника, как и у других, был не очень большой. Можно было свободно перекрикиваться с соседями, не очень-то напрягая глотку.

Ник с трудом поспевал за отцом. Он собирал срубленный сахарный тростник, очищал его от жёстких листьев и складывал в кучу.

— Давай, давай! — торопил отец, ловко орудуя тесаком.

— Давай! Давай!..

Хруст, хруст…

— Давай! Давай!..

Хруст, хруст…

Отец опустился на влажную землю. Он сидел в тени, отбрасываемой тростником, и тяжело дышал.

— Устал, — виновато улыбнулся он и протянул мачете Нику. — На, попробуй.

Ник радостно схватил тесак. Жаль, что его не видит никто из мальчишек! Глядя на бесконечную стену тростника, он представлял себе, что перед ним несметная армия врагов.

Вот лысый сеньор — рраз!

Вот управляющий — рраз!

А это — надсмотрщик, а вон — другой, третий… Рраз, рраз, рраз!

Так работать было гораздо легче.

Тростник с хрустом ложился на красную, словно пропитанную вином, землю.

— Давай я, — остановил его отец, и Ник с сожалением отдал тесак.

Вдалеке над стеной тростника проплыла, словно по воздуху, фигура охранника с охотничьим ружьём за спиной. Солнце вспыхивало на блестящих ручках велосипеда.

— Сбегай в рощу, — сказал Нику отец, провожая взглядом охранника, — и нарви бананов, пока никого нет. Только потихонечку!

В банановой роще было тихо и сумрачно. Трубчатые стволы, как бы сплетённые из толстых шершавых листьев, устремились вверх. И под разлапистыми кронами висели тяжёлые гроздья бананов. Ник огляделся по сторонам и полез за плодами.

И вот уже протяни руку — и пальцы коснутся бананов.

Ник вытащил из кармана острый осколок бутылочного стекла. Солнечные лучи, пробившись между жёсткими, будто вырезанными из жести листьями, упали на стекло, и по стволам запрыгали бойкие зайчики.

Ник начал перепиливать толстую ножку, удерживающую гроздь бананов.

— Эй, малыш! — внезапно послышался чей-то голос.

Ник от испуга чуть не упал вниз.

Прямо над ним, у кроны, сидел маленький толстячок в красном длинном колпаке. В руках у него была желтая игрушечная жестяная лейка.

— Здравствуйте, — робко ответил Ник. — А вы… кто?

— Я? — удивился незнакомец и добродушно улыбнулся. — Я Дождь.

— Ой! — обрадовался Ник. — Не может быть!

— Как не может быть?! — обиделся человечек и начал ворчать себе под нос: — Всегда так… Работаешь не покладая рук — и ещё не верят. Тоже мне!.. Вот возьму и заболею, и тогда живите как хотите. Что мне, больше всех нужно? — И рассерженно крикнул: — А у меня насморк и ревматизм, если хочешь знать! Всё время с водой работаю, это тебе не шутка!

— Я вас не хотел обидеть, дедушка Дождь! — затараторил Ник. — Я…

— Не хотел, — проворчал Дождь. — Все вы не хотели. Тут тоже один не хотел. Кружил внизу на велосипеде и ружьём грозил. Слезай, говорит, а то как хлопну! Это кого — хлопну? Меня? Я его так хлопнул — за месяц не опомнится. Пришлось на него две бочки ледяной воды вылить! — И гордо закончил: — Еле удрал от меня, только спицы засверкали. Ну да ничего, ангина ему обеспечена. Плюс грипп.

Дождь захохотал. А из лейки у него заструилась на землю вода, и казалось, нет ей конца — внизу уже побежал ручеёк.

— А вы летать не умеете? — спросил Ник, с восхищением уставившись на необыкновенную лейку.

— То есть как не умею?! — обиделся Дождь и прыгнул вниз.

Ник вскрикнул, испугавшись, что тот может разбиться. Но Дождь вдруг резко взмыл вверх и снова скрылся в густой кроне.

— Ну как? — спросил он, высунув голову из листвы.

— Здорово! — Ник чуть было не захлопал в ладоши, но вовремя вспомнил, что может упасть. — А как вы научились летать?

— Я не учился, — важно сказал Дождь. — Я такой от рождения.

— Правда? — удивился Ник.

— Ага, — сказал Дождь. — В нашем роду все летали.

— А у вас мотор, да?

— Всё может быть, — ответил Дождь. — Сейчас проверим.

Он сделал круг над рощей, склонив голову набок и прислушиваясь.

— Нет, — сказал Дождь, опустившись рядом с Ником и ощупывая себя со всех сторон. — Как это ни странно, но мотора нет.

— Угощайтесь. — Ник протянул Дождю гроздь бананов.

— Спасибо, — ответил Дождь. — Один, так и быть, возьму. Из вежливости.

Он очистил банан и с наслаждением зачавкал.

— Вкусно. Очень. Давно не ел. Занят. Как всегда.

— А разве… вы не бананы рвали, когда я вас увидел? — спросил Ник.

— Вот ещё! — промычал Дождь. — За большими делами забываешь о малых. Понятно?

— Нет, — откровенно ответил Ник.

— Не работает у тебя голова. Нет, не работает, — с глубоким сожалением заметил Дождь, оторвал от грозди ещё один банан и снова сказал: — Из вежливости.

— Ну а всё-таки?

— Если хочешь знать, — объяснил Дождь, — я две недели поливал леса и поля. Это и есть большие дела, ясно?

— Ага.

— А вот сегодня поливаю всё, что забыл. Ну, цветок там какой. Банан вот этот, к примеру. — Дождь снова протянул руку к грозди. — Видишь сухой. Листья его заслонили.

Дождь побрызгал на банан из лейки, тут же оторвал его, очистил и отправил в рот.

— Это и есть малые дела. Вот. Теперь дошло?

— Дошло, — засмеялся Ник.

— То-то. — Дождь оторвал от грозди ещё два банана. — Из веж… Посмотрел на Ника и тоже засмеялся. — За знакомство! — И вдруг насторожённо спросил: — А ты не жадный?

— Ни капельки.

— Чудесно! — обрадовался Дождь. — Тогда я возьму ещё парочку. Нет, троечку!

— А как же вам удаётся из такой маленькой лейки весь остров поливать? — спросил Ник.

— А у тебя голова работает! — удивился Дождь.

Он зажужжал и опустился на землю.

— Смотри. — Он наклонил лейку, и сразу зажурчала вода, орошая крохотный цветок.

— А если выше… — И Дождь поднялся на метр над землёй.

Струя воды из лейки уже орошала небольшой пятачок земли.

— Ещё выше… — Дождь взлетел на несколько метров.

Струи из лейки захватывали уже гораздо больший участок.

— Понял! — обрадованно вскрикнул Ник. — Чем выше вы поднимаетесь…

— Тем большую площадь я поливаю, — подхватил Дождь.

— Но ведь для того, чтобы оросить весь остров, — недоверчиво сказал Ник, — надо подняться, вероятно, метров на сто…

— Скажешь тоже! — проворчал Дождь. — Бери выше…

— Сто двадцать?! — ахнул Ник.

— Не-а. — Дождь стремительно мотнул головой и хихикнул.

— Сто двадцать пять?

— Не-а…

— Сто тридцать?

— А говоришь, не жадный, — шмыгнул носом Дождь. — Нет чтоб метров по двести прибавлять, так он по пятку, по пятку.

— Так высоко? — Ник даже зажмурился.

— Да, не низко, — не без гордости сказал Дождь. — Ух и холодно же там!

Он съел ещё один банан, что-то недовольно ворча, и сказал:

— Ну, ладно. Пока. Спешу. Дел уйма!

— Уже… — разочарованно протянул Ник. — Так скоро? Заходите к нам сегодня вечером в гости. Кофе будем пить. — И таинственно понизил голос: А у отца и вино есть. Специально для самых важных гостей.

Дождь напыжился:

— Ну, если для важных, тогда жди. — Он подпрыгнул и полетел над рощей.

— Крайняя хижина к лесу, — крикнул вдогонку Ник.

— Чудесно, — отозвался Дождь. — Чудесно!

12.00 — двухмоторный самолёт, принадлежащий акционерной компании «Ананас», сделал круг над городом и взял курс на северо-восток. Внизу расстилалось море. На борту самолёта был только один пассажир — сеньор Буль Бурес.

12.20 — под самолётом протянулось чужое извилистое побережье в паутине железных дорог и автострад.

13.20 — самолёт приземлился на военном аэродроме огромного города. Это была столица Белой страны.

13.40 — специальный вертолёт доставил сеньора Буль Буреса на плоскую крышу резиденции Тайфуна.

13.42 — сеньор Буль Бурес спустился на лифте с шестидесятого этажа на двадцатый.

13.42–14.30 — томительное ожидание в приёмной.

Яростные звонки двенадцати телефонов — вежливые ответы шести накрашенных секретарш:

— Да… Да… Тайфун занят — на Юге чрезвычайное положение. Туда прорвались посторонние северные ветры! Позвоните через полчаса.

— Нет… Нет… Тайфун занят — в стране Андкордии военный переворот, необходимо принять срочные меры. Позвоните через час.

— Так… Так… Но Тайфун занят — на Севере, в двухстах милях от нашего аэродрома, обнаружены следы снежного человека, который бродит там без специального разрешения! Позвоните через полтора часа.

— Алло… Алло… Тайфун занят… На Синем архипелаге ужасное наводнение? Пострадало десять миллионов человек?.. Ждёте помощи?.. Не волнуйтесь, Тайфун о вас помнит. Позвоните через месяц. А лучше — через два.

— Ну… Ну… Тайфун же занят — он формирует кабинет министров Тигровой республики! Позвоните вечером.

— Хорошо… Хорошо… К сожалению, Тайфун занят — в Труфании землетрясение!.. Ах, это Главный Министр Труфании?.. Что?.. Народ волнуется? Не волнуйтесь! Тайфун уже направил к вашим берегам наш могучий и доблестный военный флот. Вы будете потрясены!.. Что? Уже потрясены? То-то же! Знай наших!

14.30–15.00 — трое широкоплечих телохранителей Тайфуна обыскивали сеньора Буль Буреса с ног до головы. Из оружия была найдена только зубочистка, которую тут же спрятали в сейф и опечатали.

15.00 — узкая дверь из кованой стали распахнулась, и вспыхнуло световое табло: «Входите».

Буль Бурес одёрнул пиджак и вошёл в огромный кабинет с широченными окнами, забранными никелированной решёткой.

За широким дубовым столом восседал всемогущий Тайфун. Его огромное брюхо вздымалось так высоко, что казалось, сидит странное безголовое существо. Для чего здесь стоял стол, было совершенно непонятно. Тайфун при всём желании не смог бы до него дотянуться. Столом ему служило собственное брюхо, на котором стояло двадцать телефонов, десять бутылок минеральной воды и мраморная подставка с тяжёлой авторучкой.

Сеньор Буль Бурес встал на цыпочки. За гигантским брюхом Тайфуна скрывалась лысая голова с оттопыренными ушами.

Тайфун так шумно дышал, что казалось: в комнате работают десятки мощных вентиляторов. От его свистящего дыхания покачивалась люстра. Лёгкие плетёные кресла скользили по паркету, словно живые.

— Добрый день, господин Тайфун. — Сеньор Буль Бурес наклонился вперёд, чтобы не упасть. При каждом выдохе Тайфуна ему приходилось наклоняться вперёд, при каждом вдохе — откачиваться назад.

— Привет, — буркнул Тайфун.

Поток воздуха резко отбросил Буль Буреса к стене, прямо в кресло.

— Я уже всё знаю, — важно заявил Тайфун и вздохнул.

— Мы надеемся на вашу помощь, — почтительно произнёс Буль Бурес, заскользив на кресле к столу.

— Ну, что же, — проворчал Тайфун, шумно выдохнув воздух.

Буль Бурес отъехал с креслом обратно к стене.

Так он и мотался на кресле во время всего разговора от стола к стене, от стены к столу.

— Я беру вас, — сказал Тайфун, вытянув свою пухлую короткую руку, под своё крыло!

— Да-да, разумеется, — засиял Буль Бурес. — Но… что вы за это возьмёте? Я имею в виду…

— Я вас понял, — перебил его Тайфун. — Я возьму… всё. Весь остров!

— Как — весь?! — растерялся Буль Бурес. — А мы?

— На вашем месте я не стал бы беспокоиться. И вы, и те, кто вас послал, ничего не потеряют. Держитесь за меня — и дело в шляпе. Мы с вами выкачаем из вашего захолустного островка столько, сколько вам и не снилось!

— Именно это я и хотел услышать, — с облегчением произнёс Буль Бурес. — Но сейчас вся власть у этого бывшего парикмахера, а он…

— Ни слова, ни слова! — захохотал Тайфун, и Буль Бурес завертелся волчком вместе с креслом. — Это мой человек.

— Гениально, — прошептал Буль Бурес. У него закружилась голова — и комната поплыла перед глазами. — Потрясающе!

— Ему пришлось здорово поработать, чтобы пустить пыль в глаза, продолжал Тайфун. — И батраком, и продавцом, и даже парикмахером! Ха-ха-ха… Да, кстати, как его зовут? У меня таких столько, что и не сосчитаешь… Ага, вот… Утринос Апч… Ап… Проклятое имя! — внезапно заорал Тайфун и сморщился. — Ой, сейчас чихну! Ап… Ап…

Он лихорадочно нажал на кнопку. Сразу завыла сирена. За дверью послышался топот ног.

— Надо потереть нос! — отчаянно закричал Буль Бурес. Он знал, что стоит Тайфуну чихнуть — и может обвалиться потолок.

Тайфун никак не мог дотянуться своей короткой ручкой до носа — мешало брюхо. Внезапно потолок раздвинулся, и на голову Тайфуна опустился на цепях большой бронированный колпак.

— Апчхи!!!

Раздался оглушительный взрыв, и Буль Бурес потерял сознание.

Очнулся он на диване в приёмной. Над ним склонился человек в белом халате.

— Что со мной? — пролепетал Буль Бурес, ощупывая себя.

— Вам повезло, — с восхищением сказал врач. — Ни одной царапины. Замечательное это изобретение — колпак! Всю силу взрыва берёт на себя!

Буль Бурес посмотрел на огромный рваный пролом в стене приёмной, на зазубренный осколок колпака на полу и снова потерял сознание. Когда он опять очнулся, в приёмной царил порядок. Пролом был уже заделан. И накрашенные секретарши как ни в чём не бывало щебетали по телефону:

— Алло… Алло… Тайфун занят…

Буль Бурес встал с дивана и пошатываясь побрёл к выходу.

— Сеньор! — окликнула его одна из секретарш. — Тайфун просил вам передать, что назначил вас первым заместителем Главного Министра в правительстве Апчхибосса Утриноса. Тайфун сказал, что вы найдёте общий язык… Да, сегодня Тайфун полетит отдыхать и лечиться от насморка на ваш… как его?.. — Она заглянула в бумажку. — Зелёный остров. Организуйте достойный отдых, сеньор первый заместитель Главного Министра.

Вечерело. Серые сумерки всё плотнее окутывали далёкие горы…

Зелёная машина Буль Буреса промчалась по Главной и единственной улице деревни, окутав крестьянские хижины красным дымом пыли. Обогнула знакомую нам банановую рощу, где Ник встретился с Дождём, и, напряжённо урча, поползла по бетонированной дорожке на холм, на котором торчал большой трёхэтажный дом с башенками, похожий на замок. Миновала узкий мостик, переброшенный через глубокий ров, и остановилась у массивных деревянных ворот, покрытых узорами из стальных полосок и болтов. По верху каменной ограды извивалась ржавая спираль колючей проволоки.

В смотровом оконце ворот тут же появилось лицо Пень Колодуса.

— Ах, заждались! — воскликнул управляющий. — Я сейчас! Мигом!

Загремели запоры, и ворота медленно раскрылись.

Машина въехала во двор, вымощенный каменными плитами.

Из дома выскакивали слуги, повара, садовники и надсмотрщики.

— С приездом! Добро пожаловать домой! — подобострастно кричала многочисленная челядь.

Пень Колодус суетился больше всех.

— Заждались! — повторил он, предупредительно распахивая дверцу машины. — Время тревожное, уж не знали, что и думать!

Буль Бурес только хмыкнул и в свою очередь низко склонился перед неимоверно пузатым толстяком, с трудом выбирающимся вслед за ним из машины. Когда тот наконец вылез, рессоры, сжатые до предела под его тяжестью, сразу подбросили кузов вверх — машина чуть не опрокинулась и лихорадочно задрожала.

Шофёра подбрасывало на сиденье, он держался двумя руками за фуражку, словно это могло ему чем-то помочь, и тревожно улыбался.

— Уфф! — выдохнул толстяк, и все покачнулись от сильного порыва ветра. — Ну и дорожка! Уж лучше добираться своим ходом… Правда, годы не те, закряхтел он. — Предпочитаю ездить в машине.

— Ну что вы! — заискивающе сказал Буль Бурес. — Вы сейчас в самом расцвете сил!

Толстяк покровительственно улыбнулся.

— Прошу. — И хозяин почтительно указал гостю на замок. — Вы чудесно отдохнёте в моей хижине. К вашим услугам самые лучшие апартаменты!

— Это какие? — равнодушно спросил толстяк, окидывая взглядом здание. Учтите, я люблю спать спокойно.

— Ну конечно. — И Буль Бурес показал на огромные окна третьего этажа. — Девять комнат, ванная и кабинет.

Прислуга почтительно смотрела на важного гостя. Пень Колодус умильно улыбался. Толстяк зевнул:

— Ну что ж, ну что ж. Я не прочь полежать с дороги. — И деловито спросил: — А в этой лачуге лифт имеется?

— Лифт?! — изумился Пень Колодус. — Всего три этажа — и лифт?!

Буль Бурес бросил на него грозный взгляд:

— Сегодня же сделать! Ясно?

— Я не привык подниматься пешком, — буркнул толстяк.

— Мои люди отнесут вас на руках, — торжественно заявил Буль Бурес.

— Вот ещё, — ответил толстяк. — Уронят. Я уж лучше сам, по старинке. Отойдите в сторону, — приказал он. — Дальше, дальше. Дальше!

Все, недоуменно переглядываясь, отбежали к воротам. А Буль Бурес почему-то спрятался за машину.

Толстяк внезапно закружился на одной ноге — быстрее, быстрее, — пока не стал похож на огромную пёструю юлу.

Ещё быстрей!

Теперь толстяк напоминал смерч — высокий серый колеблющийся столб, казалось, сотканный из песка и пыли.

Согнулись верхушки пальм. Кошку, мирно спящую на крыше, забросило в печную трубу.

Смерч, словно пританцовывая, описал во дворе несколько кругов, внезапно оторвался от земли, на несколько секунд повис в воздухе и с воем исчез в одном из раскрытых окон третьего этажа.

Задыхаясь от пыли, Пень Колодус подполз к хозяину.

— К-кто эт-т-то? — дрожащим голосом спросил управляющий. — Уж-ж-жасно!

— Тайфун! — гордо ответил Буль Бурес, робко выглянул из-за колеса машины и, увидев, что опасность окончательно миновала, встал, отряхивая костюм.

— Сам Тайфун?! — ахнул Пень Колодус. — Значит, мы…

— Спасены! — закончил сияющий Буль Бурес. — Всё в порядке!

Надсмотрщики, слуги, повара и садовники, поднимаясь и потирая ушибленные бока, со страхом смотрели на окно, в котором исчез Тайфун. Оттуда уже доносился свистящий храп — створки окна то раскрывались, то закрывались. Жалобно звенели стёкла во всём доме.

Неожиданно раздался громкий стук в ворота.

Буль Бурес зашипел на управляющего:

— Вы что, с ума сошли? Кто это там?

Пень Колодус рысцой затрусил к воротам и открыл смотровое оконце.

— Что?.. Как?.. Не может быть! — донеслось до Буль Буреса.

Пень Колодус приоткрыл ворота, и во двор скользнул старикашка Выпей Тут — владелец трактира-кофейни «Нам здесь весело по вечерам!».

— Сеньор! Сеньор! — жалобно запричитал он, бросаясь к Буль Буресу. Как я рад, что вы уже вернулись!

— Привет, — хмуро сказал Буль Бурес. — Какой чёрт принёс тебя не вовремя?

— О, если б вы знали! — задыхаясь бормотал Выпей Тут. — Если б вы знали!..

— Что знал? — разозлился Буль Бурес. — Скорей выкладывай и убирайся!

— Бунт! — округлив глаза, затрясся Выпей Тут. — В деревне бунт!

Буль Бурес попятился:

— Как бунт?

— Никто в деревне до последнего часа, — затараторил трактирщик, ничего не знал о событиях в столице. А потом… потом они всё-таки пронюхали! Собрались у меня в кофейне и начали делить землю!

— Какую землю? — удивился Буль Бурес, и морщины на его лбу собрались пухлой гармошкой.

— Вашу, сеньор!

— Мою?!

— А затем… затем…

— Ну что? Что?

— Приехал важный чиновник и объявил, что вся земля остаётся у прежних хозяев. Так решило правительство.

— Вот именно, — самодовольно улыбнулся Буль Бурес. — Правительство это мы. Я!

— Вы? — изумился Выпей Тут.

— Меня назначили первым заместителем Апчхибосса Утриноса!

— Поздравляю, сеньор! — в один голос воскликнули Выпей Тут и Пень Колодус. — Какая приятная неожиданность!

— А ты поднимаешь панику, — благодушно сказал Буль Бурес. — Вот видишь, всё обошлось. Идёмте, по этому случаю я вас угощу замечательным винцом, а не тем пойлом, которое вы подаёте в своей харчевне. Брр…

И Буль Бурес, насвистывая, направился к дому. Он насвистывал мотив популярной песенки «Как чудесно жить на свете, не зная забот».

— Но это не всё! — в отчаянии вскричал Выпей Тут, семеня следом. Охрана чиновника обезоружена! И сейчас, сейчас… Сейчас с него сняли, извините, брюки и посадили в самую большую лужу посредине деревни!

Буль Бурес грозно засопел.

— А во главе бунтовщиков вот такой низенький карлик. — Выпей Тут показал рукой. — Это, наверное, какой-то мятежник из столицы. Не поверите, он заявляет, что он — Дождь! Он говорит, что ещё не то будет! Он грозился, сеньор, что устроит вам хорошенькое наводнение, смоет ваш дом и… Трактирщик на мгновение задумался и виновато сказал: — Не помню. Забыл. Я так спешил — даже туфли на ходу потерял!

Выпей Тут жалобно уставился на свои босые грязные ноги.

— К оружию! К оружию! — завопил Буль Бурес.

Из окна высунулась лысая голова Тайфуна. Он протирал кулаками глаза и отчаянно зевал, рискуя вывихнуть челюсть.

— В чём дело? Что случилось? — гаркнул он так оглушительно, что с пальм посыпались листья.

— В деревне бунт, — почтительно доложил Буль Бурес.

А в деревне в это время действительно происходили удивительные события.

В глубокой луже, напротив кофейни «Нам здесь весело по вечерам!» сидел тощий господин в очках и расшитой золотом фуражке. Рядом с ним лежала огромная свинья. Она добродушно хрюкала и всё время пыталась почесать бок об острое колено чиновника, торчащее из воды.

Чиновник безуспешно старался оттолкнуть тяжёлую тушу своими слабенькими ручками.

— Уберите животное! Вы за это ответите! Я всех запомнил: и тебя, и тебя, и тебя! И тебя тоже! Я буду требовать, чтобы вас расстреляли! Расстреляли!! — И изредка тоненько вскрикивал: — Верните мне мои брю-у-ки!

На полу кофейни лежали трое связанных солдат. Они испуганно таращили глаза на маленького пухлого человечка в красном колпаке, который сидел на перилах веранды и важно посматривал то на чиновника в луже, то на свои большие часы-луковку. Это был Дождь.

— Рано. Рано. Ещё рано, — утешал он чиновника. — Потерпи, осталось немного. Ты и часу не сидишь! — И всё подливал, подливал воду в лужу из своей волшебной лейки.

Вокруг лужи толпились рубщики сахарного тростника. Они что-то кричали, смеялись, улюлюкали. Пронзительно свистели мальчишки.

Только Ник не кричал, не смеялся и не свистел. Он выбрался из толпы вместе с отцом и двумя плечистыми парнями. У каждого из них висели за спиной солдатский карабин и рюкзак, а в уголке губ дрожал огонёк сигареты. У каждого, кроме Ника.

— Нам надо уходить, Ник, — тихо сказал отец. — Но и тебе здесь тоже оставаться нельзя. Иди в город. Адрес моего брата помнишь?

Ник кивнул и проглотил комок в горле.

— Возьми меня с собой.

— Нет, — ответил отец. — Нас ждёт опасная жизнь… Я хочу быть спокойным за тебя. Обещай, что ты сделаешь всё, как я сказал.

Ник снова кивнул и уткнулся носом в холодную пряжку отцовского ремня.

— Я тебя найду, слышишь? — сказал отец. — Найду… Ты только жди.

Парни с карабинами подошли к Дождю.

— Мы проворонили трактирщика, он умчался к сеньору. Уже пора. Надо уходить.

Далеко на холме появились две жёлтые точки — фары машины. Они то скрывались за деревьями, то вновь вспыхивали, как кошачьи глаза.

— Скажут тоже, — невозмутимо ответил Дождь, не отрывая глаз от секундной стрелки своих массивных часов. — Я занят. Я не могу! — И капризно повторил: — Не могу, не могу! Я хозяин своему слову. И если я сказал, что эта жердь в очках просидит в луже не меньше часу, — значит, так и будет!

— Он и без тебя посидит, — невольно засмеялись парни. — Ещё несколько минут — и будет поздно. Мы не успеем скрыться.

— Это вы не успеете, — хмыкнул Дождь. — А я успею. Идите, идите.

Ник долго смотрел вслед трём фигурам с карабинами, чётко выделяющимся на фоне затухающего неба, пока они не растаяли в темноте.

— Убежали, да? Скрылись, да? — запричитал чиновник. — От нас не скроешься! — И снова тоненько заголосил: — Отдайте брю-у-ки!

Седой старик положил руку на плечо Нику и сказал:

— Так надо, малыш. В джунглях они будут в безопасности. Чиновник обязательно донёс бы на них. Уж он-то запомнил, кто разоружил охрану и посадил его в лужу. Да и Выпей Тут, чтоб ему пусто было, всё видел!.. Но ты не бойся, их не найдут. Никто не знает джунгли лучше, чем твой отец! Старик закашлялся. — Сам ты тоже поскорей уходи, а не то, не ровен час, схватят тебя как заложника. А за нас не волнуйся. Нам за чиновника ничего не будет. Мы его и пальцем не тронули. Спеши, сынок.

— Мы уйдём вместе с Дождём, — сказал Ник. — Он обещал проводить меня до столицы. К моему дяде.

Внезапно послышался приближающийся шум мотора.

Шум нарастал. Ближе, ближе… И вот из-за поворота выскользнула длинная машина. Лучи выхватили из полумрака стволы пальм, затем замершую в тревожном ожидании толпу, пробежали по стенам харчевни и застыли на луже, в которой сидел чиновник в очках.

Машина остановилась, пронзительно вскрикнули тормоза.

— Караул! На помощь!! Спасите!!!

Чиновник завопил так истошно, что свинья, дотоле невозмутимо воспринимавшая его причитания, вдруг завизжала. Со звуком пушечного выстрела она вырвалась из сковывающей её грязи и, ошалев от слепящего света, с рёвом бросилась на машину.

— Назад! Не сме-е-ей! — раздался из машины хриплый голос сеньора Буль Буреса.

Но было поздно. Свинья, как мощный таран, врезалась в радиатор. Удар! И свинья, и машина, словно резиновые, отлетели друг от друга. От сотрясения открылась дверца, и на дорогу выпал трактирщик Выпей Тут.

— Я ни при чём, я ни при чём, — забубнил он и снова юркнул в машину, но тут же от мощного толчка вылетел обратно: из машины вылез Буль Бурес с ручным пулемётом в руках, а следом за ним — трое надсмотрщиков с карабинами и Пень Колодус с большой ракетницей.

Толпа бросилась прочь.

— Стой! Стой! — Буль Бурес и надсмотрщики помчались наперерез.

Один только Дождь остался на месте. Он по-прежнему невозмутимо смотрел на часы и время от времени подливал в лужу воду.

Ник высунулся из-за угла кофейни.

— Дождь, нам пора. Бежим!

— Ещё немного, и я готов, — последовал спокойный ответ.

Выпей Тут, опасливо косясь на него, шмыгнул на веранду и принялся развязывать карабинеров, туго спелёнутых бельевыми верёвками.

Перед Дождём вырос Пень Колодус и навёл на него ракетницу:

— Кто такой? Такой — кто? Нет, ты какой-то не такой. А ну, признавайся!

— Пятьдесят пять, пятьдесят четыре… — продолжал считать Дождь, внимательно следя за секундной стрелкой и не обращая на него ни малейшего внимания.

— Я тебя спрашиваю! — побагровел Пень Колодус.

— Пятьдесят, сорок девять, сорок восемь…

— Я кому говорю?! — свирепо раздул усы Пень Колодус и взвёл курок раздался сухой щелчок, как будто раскололи грецкий орех.

— Тридцать шесть, тридцать пять…

— Ты меня слышишь или ты меня не слышишь? — чуть не плача вскричал Пень Колодус, размахивая ракетницей.

— Двадцать восемь, двадцать семь… Отодвиньтесь, пожалуйста, вы мне мешаете! Пятнадцать, четырнадцать, тринадцать…

Пень Колодус чуть не зарыдал. Он почувствовал себя беспомощным и одиноким. Весь его напор разбивался о невозмутимость этого коротышки в красном колпаке, которого, казалось, можно убить щелчком. Ему даже стало жалко себя. «Разве мне доставляет удовольствие бегать по ночам с этим идиотским пистолетом?» — подумал Пень Колодус. Дело в том, что он страшно боялся огнестрельного оружия. Это случилось после того, как он однажды во сне машинально нажал на курок револьвера, лежавшего под подушкой, и прострелил себе ухо. Хоть серьгу носи!

Надсмотрщикам удалось подогнать к харчевне лишь несколько дряхлых стариков. Все остальные жители скрылись в дремучих зарослях сахарного тростника и там затаились, выжидая, когда улягутся страсти.

— Аут! — громко объявил Дождь, спрятал часы в карман, сладко потянулся и… повис в воздухе над головой управляющего.

— А! — вздрогнул Пень Колодус и зажмурился.

Когда он открыл глаза, странного человечка уже не было видно.

— Верни-и-ите брю-у-ки! — снова заголосил чиновник.

Сеньор Буль Бурес стоял на краю лужи и, невольно задыхаясь от смеха, смотрел на чиновника.

— Я тебе посмеюсь! — взвизгнул чиновник. — Я тебя тоже запомню!

— Что?! — заревел Буль Бурес. — Мокрица! Встань, когда со мной говоришь!

Его властный тон подействовал на чиновника отрезвляюще.

— Виноват, — вздрогнул чиновник и, продолжая сидеть, попытался вытянуть руки по швам. — Я не могу встать! — И снова жалобно: — Верните мне брю-у-ки!

Внезапно послышалось какое-то странное негромкое жужжание, и на голову чиновника упали те самые брюки, о которых он уже и не смел мечтать. Все задрали головы вверх. Жужжание стихло. Только загадочно шелестели листья деревьев.

Буль Бурес направил пулемёт на пышную крону одной из пальм:

— Кто там?.. Слезай!

Ни звука.

Та-та-та-та! Пулемётная очередь вспорола тугие листья, какой-то загадочный тёмный предмет отделился от пальмы. Трах! — и Буль Бурес, уронив пулемёт, свалился как подкошенный. Рядом валялся кокосовый орех, из сквозных пулевых отверстий которого струился сок.

Надсмотрщики подхватили Буль Буреса под руки. Он раскрыл глаза и простонал:

— Я убит?

— Ранены, — ответил Выпей Тут, обмакнув свой носовой платок в грязной луже и приложив к внушительной шишке на голове сеньора.

А Пень Колодус стоял разинув рот. Он готов был поклясться, что над кофейней на фоне луны промелькнул силуэт загадочного человечка с игрушечной лейкой, того самого, который совсем недавно сидел на перилах веранды.

Выпей Тут подскочил к Пень Колодусу:

— А где этот… в колпаке?

— Улетел, — задрожал управляющий.

Выпей Тут опять кинулся на веранду, проскочил мимо солдат, с кряхтеньем растирающих одеревеневшие мускулы, и заперся на кухне.

Чиновник наконец выбрался из лужи. Он долго расшаркивался перед Буль Буресом и, словно не веря глазам своим, нет-нет да и поглядывал на мокрые брюки, обтягивающие его костлявые ноги.

Сеньор Буль Бурес учинил допрос старикам, которых удалось задержать надсмотрщикам. Но старики молчали и переминались с ноги на ногу, разыгрывая из себя нелюдимых деревенских простофиль.

В качестве обвинителей, свидетелей и потерпевшей стороны выступили чиновник и его злополучная охрана. Битый час они кричали, топали ногами и брызгали слюной. Но хотели они того или нет, им всё же пришлось признаться, что главные виновники скрылись в джунглях — в деревне их нет.

— Они смеялись надо мной и показывали на меня пальцами, — вот и всё, в чём мог обвинить чиновник остальных жителей деревни.

— Я тоже над вами смеялся, — буркнул Буль Бурес, щёлкнув затвором пулемёта. — Может, у вас есть улики посущественней?

У него страшно чесались руки устроить небольшой показательный расстрел. Пусть эти олухи знают, как зариться на его землю! И Буль Бурес злился на идиота чиновника, который пункт за пунктом рассказывал всё, как было, и боялся выдумать что-нибудь такое, что дало бы предлог для расправы. Чиновник был страшный трус. Во-первых, он опасался последующей мести — мало ли что может случиться! Во-вторых, присутствие первого заместителя Главного Министра, как ни странно, совершенно не вдохновляло на ложь. Про себя чиновник рассуждал довольно здраво: в наше тревожное время министры приходят и уходят, а чиновники остаются и расхлёбывают кашу, которую те заварили. Чиновник боялся ответственности.

Так что тот седой старик был прав, когда говорил Нику, что с ними ничего не смогут поделать, потому что смеяться никому пока ещё не запрещено. Правда, Буль Бурес в ярости угрожал, что вызовет войска и арестует всех, вплоть до грудных детей. Но в эту угрозу, пожалуй, никто не верил, даже сам Буль Бурес. Он тоже боялся ответственности, особенно тогда, когда её не на кого свалить! И новоявленный первый заместитель Главного Министра, сознавая своё бессилие, решил отыграться на… жилищах отца Ника и его друзей.

Короткий приказ — и надсмотрщики подожгли три хижины, стоящие на краю деревни. Вспыхнули пальмовые листья крыш.

И сразу загудела, зашумела, забурлила деревня — сбежались все, кто прятался. Защёлкали выстрелы — надсмотрщики палили в воздух, никого не подпуская тушить пожар.

Отблески огня плясали на лице Ника, покинувшего своё убежище за углом кофейни. Он укусил себя за палец, чтобы не разреветься.

И тут чиновник внезапно вспомнил про своего мучителя с лейкой и часами-луковкой.

— Пусть они выдадут бунтовщика по кличке Дождь, — заверещал он, прячась за спину Буль Буреса. — Он ещё недавно был здесь! Наверняка его где-то прячут!

И вдруг случилось удивительное. На горящие хижины обрушились потоки воды. Настоящий тропический ливень! У Буль Буреса от изумления отвисла челюсть. Невиданно и неслыханно! Что за странный дождь, который льёт только над пожаром?! Нигде вокруг не падало ни одной капли!

— Дождь! Дождь! — ликующе закричал Ник.

И все увидели пухлого человечка с лейкой в руках, который кружился в воздухе. Огоньки затухающего огня выхватывали из темноты его фигурку в красном длинном колпаке.

— Он на с-самом д-деле Д-дождь? — заикаясь, спросил чиновник у Пень Колодуса.

— К-как вид-д-дите, — тоже заикаясь, ответил управляющий.

— Под-д-думать только! — пробормотал чиновник. — Живём в город-д-де и ничего не вид-д-дим! Оторвались от ж-жизни.

— Какой ещё Дождь? — рявкнул Буль Бурес. — Я такого не знаю!

— Самый что ни на есть, — пролепетал Пень Колодус, придя в себя.

— Ну и что? — буркнул Буль Бурес. — Здесь моя земля. — И скомандовал: — Огонь!

Но надсмотрщики испуганно опустили карабины.

— Трусы! — заорал Буль Бурес, прицелился, руки у него дрогнули, и он вдруг сказал Пень Колодусу: — Пожалуй, мне это невыгодно, а? Кто потом будет орошать мои плантации?

— Да стреляйте же, стреляйте! — шипел Пень Колодус. — Ваше счастье в ваших руках!

— Какое ещё счастье? — удивился Буль Бурес. — Остаться без воды?

— Это с вашими-то озёрами и реками?! Да к вам будут все бегать на поклон! И платить, платить, платить за каждый стакан воды!

— Платить? — оживился Буль Бурес. — Что ж ты раньше молчал?

И сразу загрохотал пулемёт.

Но Дождь молниеносно увернулся от пунктира трассирующих пуль и как ни в чём не бывало продолжал заливать тлеющие крыши.

Свинья, тёмной глыбой лежащая на дороге, внезапно очнулась и помчалась куда глаза глядят. И надо было случиться, что она снова с грохотом налетела на злополучную машину Буль Буреса.

— Я, кажется, заснул? — вдруг раздался из машины громовой голос Тайфуна.

По улице с воем промчался ветер, расшвыривая всех в разные стороны и поднимая тучи пыли.

Отчаянно зевая, Тайфун вылез из помятой машины, пинком отбросил в сторону визжащую свинью и сладко потянулся.

К нему подскочил Буль Бурес и что-то отчаянно затараторил. До всех долетали только обрывки фраз:

— Дождь… Бунт… Большая опасность… Вы гость… Мы не хотели вас беспокоить… Не стали будить… Думали, справимся сами… Вот он! Вот он!

Спрятавшийся под крыльцом кофейни Ник услышал страшный вой вихря. По дощатой стенке яростно застучал песок.

Ник высунул голову и увидел, что на том месте, где стоял огромный пузатый незнакомец, никого нет. Над кофейней со свистом пронеслась какая-то странная извилистая полоса, похожая на смерч. Чёрная-пречёрная, чернее ночи!

Вверху что-то выло, свистело, шипело, жужжало. Вверху шёл невидимый бой. Вниз летели косые струи воды, со звоном разбивались о трубу кофейни, стучали по навесу.

— Ник, — донёсся голос Дождя, — беги! Беги! И запомни: меня схватил Тайфун! Тай…

Всё стихло.

С пальм сыпались листья.

Суд над Дождём состоялся в Большом парадном зале во дворце Апчхибосса Утриноса.

Ровно в 18.00 за длинный стол уселись шестьдесят пять судей в чёрных мантиях, сорок пять адвокатов, Тайфун, Апчхибосс Утринос и сеньор Буль Бурес.

— Объявляем распорядок сегодняшнего вечера, — сказал в микрофон Апчхибосс Утринос. — А) допрос, б) опрос, в) мнения, г) просмотр документального кинофильма «Наш любимый Тайфун».

Раздались аплодисменты. Это аплодировал шеф-повар дворцовой кухни единственный зритель, приглашённый на «открытый» процесс.

— Гип-гип ура! — вопил он.

Апчхибосс Утринос затряс колокольчиком.

— Я попросил бы зал соблюдать тишину, — строго обратился он к шеф-повару. — Иначе вас всех выведут по одному.

Шеф-повар притих.

Бешено строчили в блокнотах стенографистки.

«Присутствующие в зале зрители в количестве 1… - Карандаши на секунду замерли и приписали к цифре „один“ четыре нуля, получилось десять тысяч — 10 000 человек с восторгом и нескрываемой радостью встретили сообщение Апчхибосса Утриноса…»

— Первое слово обвинителю! Он расскажет о чудовищных и невероятных преступлениях обвиняемого, то есть подсудимого, или, короче, во всём виноватого!

Апчхибосс Утринос уступил место Буль Буресу.

— Друзья! — обратился тот к шеф-повару. — Преступления обвиняемого, я бы даже сказал — обвинённо-виновного, ужасны! Очень ужасны! Слишком ужасны! Я кончил. Благодарю за внимание.

— Пра-авильно! — закричал шеф-повар и захлопал в ладоши.

Стенографистки моментально записали: «Сеньор Буль Бурес, великодушно взявший на себя роль обвинителя, с присущей ему феноменальностью подробно осветил существо дела и глубоко обосновал виновность подсудимого вескими доказательствами, фактами и уликами».

— Ввести свидетеля! — приказал Апчхибосс Утринос.

В зал бочком проскользнул трактирщик Выпей Тут.

— Говорите! — рявкнул Апчхибосс Утринос.

— Значит, дело было так, — затараторил трактирщик. — Сижу, пью чай входят двое, а может быть, даже и больше! «Ты за кого?» — спрашивают они.

— А ты? — с интересом спросил Буль Бурес.

— Я сказал: «За нас!» — Выпей Тут ударил себя в грудь.

— За кого «за нас»? — насторожился Тайфун.

— За вас, — поспешно разъяснил трактирщик.

— Говорите, — милостиво кивнул Тайфун.

— Значит, так… Сижу, пью чай — входят двое, один — такой. — Выпей Тут чиркнул ладонью по коленям.

— Имя? — гаркнул Тайфун.

— Дождь.

— Продолжайте показания.

— Другой — вот такой! — Выпей Тут поднял руку выше головы.

— Имя?

— Эрнесто, — вытянулся в струнку Выпей Тут. — Он в джунгли удрал.

— Поймаем, — снова кивнул Тайфун. — Говорите.

— Значит, так… «Пьешь?» — говорят. «Пью», — говорю. «Чай?» говорят. «Чай», — говорю. А они: «Ты за кого?» Отвечаю: «За нас». — «Знаем, — говорят, — за кого! Пошёл вон!»

— А ты? — спросил Апчхибосс Утринос.

— Я и пошёл, — ответил Выпей Тут. — То есть побежал и доложил.

— Доложил, — подтвердил Буль Бурес.

— А те? — гаркнул Тайфун.

— Бунт устроили! Всех взбаламутили!

— Всё ясно, — многозначительно заявил Апчхибосс Утринос. — Вы свободны.

Выпей Тут скрылся за дверью, снова выскочил и крикнул:

— А ещё прошу записать, что они выпили мой чай! — И опять исчез.

— Ввести второго свидетеля!

В зал, печатая шаг, вошёл длинноносый чиновник в очках.

— Говорите.

— А) Меня посадили в лужу! — чётко, по пунктам, доложил длинноносый. Б) Мне подложили свинью! В) Я набрал в рот воды!

Третьим свидетелем выступил сам Тайфун. Его речь была предельно краткой:

— Он укусил меня за палец!

— За большой или за мизинец? — почтительно спросил Апчхибосс Утринос.

— За указательный.

— Значит, Дождь получит срок вдвое больший, — с удовлетворением заметил Апчхибосс Утринос. — Свод законов, раздел «У», пункт «Ы», параграф «Ъ»: «За нанесение вредительства указующему персту карающей длани высокопоставленных особ».

— И это не всё! — поднялся Буль Бурес. — Я ещё обвиняю его в том, что он льёт, где вздумается и когда ему заблагорассудится, не получив на то наших особых указаний. Мало того, он всегда вводит в заблуждение синоптиков, и даже я никогда не знаю, брать ли мне зонтик или нет.

— Пра-авильно! — закричал шеф-повар.

— Ввести обвиняемого!

В дверях появился Дождь. Он шёл под охраной семидесяти двух дюжих карабинеров.

— Это твоя? — Апчхибосс Утринос вынул из кармана и поставил на стол жёлтую игрушечную лейку.

— Отдай! — закричал Дождь и рванулся вперёд, но карабинеры преградили дорогу.

— Признался, — с облегчением вздохнул Апчхибосс Утринос. — Вы слышали признание?

— Я требую, — Тайфун ударил кулаком по столу, и ворох бумаг взлетел под потолок, — ста семидесяти лет тюрьмы!

Апчхибосс Утринос склонился над микрофоном:

— Слово защитникам.

— Просим снисхождения! Просим снисхождения! — хором заголосили сорок пять адвокатов.

— Что? — нахмурился Тайфун.

— Просим уменьшить срок на двенадцать лет! — продолжали адвокаты. Уменьшить срок на двенадцать лет!

— Ладно, — махнул рукой Тайфун. — Пусть будет сто пятьдесят восемь.

— Боюсь, он не оценит вашей доброты, — сокрушённо покачал головой Апчхибосс Утринос и приказал: — Вывести!

— Свинья плешивая! — крикнул Дождь, когда его вытолкнули за дверь.

— В протокол не заносить, — поспешно сказал Апчхибосс Утринос стенографисткам.

…А в это время старый городской звездочёт Сириус, известный учёный, сидел на крыше своей башни и наводил огромный телескоп на вздымающийся над городом дворец.

Одно окно, другое, третье…

Зал — адвокаты, судьи, Тайфун, Буль Бурес… Лейка. Игрушечная жёлтая жестяная лейка!

Звездочёт снял чехол с загадочного ящика. Это был сложнейший электронный прибор с мощными электромагнитами, предназначенный для улавливания космической пыли.

Щёлкнул выключатель, и на приборе запрыгала стрелка. Сириус начал медленно поворачивать ручку, и стрелка послушно поползла, пока с предельной точностью не уставилась на одно из окон дворцового зала.

— …А теперь, — воскликнул Апчхибосс Утринос, — мы посмотрим документальный фильм «Наш любимый Тайфун».

Карабинеры занавесили окна.

На экране вздыбились морские волны, затопляющие прибрежные города, закружились вырванные с корнями деревья. Чёрный смерч носился по лесам и саваннам, оставляя за собой сухую каменистую землю…

Фильм окончился, и карабинеры отдёрнули шторы. В зал хлынул солнечный свет.

— А это… — Тайфун протянул руку к лейке Дождя, — за семь замков!

…В это время звездочёт Сириус нажал кнопку с надписью «Fe2O3» и… Лейка внезапно подскочила вверх, стукнув Тайфуна по пальцу, и закружилась в воздухе.

— Опять указательный! — заревел Тайфун и засунул палец в рот.

— Хватай! — заверещал Апчхибосс Утринос.

Но лейка, разбив окно, со свистом вылетела из зала. Следом за ней понеслись ключи, складной нож, перо от авторучки… Словом, все металлические предметы, которые находились в карманах Тайфуна, который случайно попал в поле действия электронного прибора.

Лейка летела над городом, над крышами домов и шпилями храмов, держа курс на башню звездочёта Сириуса.

Ник не нашёл дядю в столице. Свою прежнюю каморку тот покинул с полгода назад, а где он теперь — неизвестно. И Ник вынужден был ночевать под открытым небом на столичной набережной. Мало того, иной раз надо было спешить, чтоб захватить место. Сюда приходили спать бездомные со всего города. Поздним вечером люди с циновками стекались к набережной толпами.

Полиция не препятствовала этому. Так было заведено исстари. Так что с ночлегом у Ника вот уже почти с месяц всё было более или менее в порядке.

Ник слонялся по широким проспектам и по старинным улочкам, где ширина тротуаров рассчитана разве только на очень худого прохожего; швырял камешки в звонкие нефтяные цистерны, сверкающие серебристой краской и слепящие глаза пассажирам огромных пароходов, входящих в порт. С ним делились скудным обедом рыбаки на пристани, строители и мастеровые, снимающие рельсы отслужившего в центре города свою службу трамвая…

Город поражал Ника своими зданиями, тысячами автомобилей, заполнивших улицы, оглушительным треском выхлопных труб автобусов, яростными сигналами шофёров, пронзительными криками торговцев, шумной музыкой, которая неслась из каждого кафетерия, из каждого бара…

Однажды утром произошёл случай, который резко изменил столичную жизнь Ника.

Ник сидел на шершавом горячем парапете набережной и с любопытством смотрел, как какой-то босоногий мальчишка ловит рыбу.

Мальчишке было уже лет одиннадцать, и он свысока посматривал на мелюзгу вроде Ника, столпившуюся вокруг.

Это была необычная рыбная ловля. С помощью бумажного змея!

Мальчишка держал в руках моток лески. Низко над мелкими волнами летел треугольный змей, сделанный, видимо, из промасленной бумаги, не боящейся воды. А от змея в море отвесно спускался, как потом узнал Ник, поводок с грузилом и крючками с наживкой. Груз был подобран так, чтобы всё время удерживать змея почти на одном и том же уровне.

Всё дальше и дальше отпускал мальчишка свою хитрую снасть. И вдруг змей резко упал в море. Это взяла, наверно, какая-то крупная рыба. Змей в этой снасти играл такую же роль, как поплавок у обычной удочки.

Толпа любопытных сразу увеличилась. Ещё несколько минут, и мальчишка, усердно сопя, подтянул добычу к самой набережной. Над парапетом сразу вырос лес голов. Было видно, как пузатая серебристая рыбина мечется из стороны в сторону у самой поверхности воды, безуспешно пытаясь освободиться от крючка.

Мальчишка поводил её на кругах, чтобы утомить, а потом наступил самый ответственный момент. Рыболов дал ей глотнуть воздуха и, быстро перебирая леску, начал поднимать вверх. Набережная была высокая. Достаточно одного неосторожного движения, и рыба сорвётся. Но мальчишка был знатоком своего дела. Ещё, ещё немного… и рыба перевалила через парапет. И тут, словно опомнившись, рванулась изо всех сил — и забилась на пыльном асфальте, судорожно шевеля хвостом.

Ник с восхищением уставился на мальчишку.

— Чего вылупился? — беззлобно спросил мальчишка и покосился на его широкополую соломенную шляпу, обычную разве что для рубщиков тростника.

— Тебя не спросил, — последовал ответ.

— У-у, деревня! — Мальчишка занёс руку, делая вид, что хочет ударить.

— Подумаешь, — сказал Ник. — Поймал и радуется. Я не таких ловил!

— Кто? Ты?

— Я.

— Ха-ха!

— Хе-хе, — передразнил его Ник.

— Связываться с тобой неохота, — презрительно заявил мальчишка, смотав леску и взвалив рыбину на плечо. — Молокосос!

— А сам-то, сам-то!..

— Что сам-то?! Тебе сколько лет?

— Ну, десять, — угрюмо ответил Ник, прибавив себе год. — А тебе?

— Тринадцать, — гордо сказал мальчишка, прибавив два.

— Тоже мне старик, — буркнул Ник. — Зато ты умрёшь раньше на три года.

Это мальчишку поразило. Он сунул монету торговцу булочками с сосисками и, уплетая бутерброд, прошамкал:

— Это как же так?

— А так. Ты же на три года старше!

— Во! Ты слышал? — Мальчишка без долгих раздумий остановил первого попавшегося прохожего. — Он говорит, что раз я старше его на три года, значит, я на три года раньше умру!

— А что? — ответил прохожий. — Вполне возможно. Был такой случай.

— Во! — снова поразился мальчишка и взглянул на Ника более дружелюбно. — Хочешь? — И небрежно показал пальцем через плечо на лоток продавца.

— Да как сказать… — уклончиво ответил Ник, жадно уставившись на булочки с сосисками.

— Ешь, — великодушно сказал мальчишка и бросил продавцу ещё одну монету.

Они шли по набережной и жевали бутерброды.

— Давай я змея понесу, — сказал Ник.

— Неси, — согласился мальчишка.

— Тебя как зовут?

— Пим. А тебя?

— Ник.

— Ты откуда?

Они сели в сквере прямо на траву под раскидистыми кронами фрамбойянов, усыпанных алыми цветами.

Ник рассказал о том, как попал сюда. Пим слушал и всё время удивлённо восклицал: «Во!» А когда Ник стал рассказывать о Дожде и его волшебной лейке, удивлённое «во!» звучало как пулемётная очередь.

— Дела-а, — озабоченно сказал Пим, когда Ник умолк.

— Дела, — печально согласился Ник.

— А в справочной ты узнавал?

— Узнавал… Не знают.

— Ну, это чепуха! Будешь жить у меня. Идёт? Жил без дяди все свои десять лет и ещё проживёшь!

— Девять, — смущённо сказал Ник.

— Что девять? — удивился Пим.

— Ну, мне не десять… а девять лет, — окончательно сконфузился Ник.

Пим засмеялся:

— Бывает. Мне самому… — И, словно по секрету, шепнул Нику на ухо: Всего одиннадцать, а не тринадцать. А сейчас пошли.

— Куда?

— Попробую устроить тебя на работу. Сам я работаю в казармах, посуду мою, то-сё… Сам понимаешь, на двоих моих дивидендов не хватит.

— Понимаю, — робко ответил Ник, хотя и не знал, что такое дивиденды.

— Есть у меня на примете местечко, — деловито продолжал Пим. — Я сегодня случайно узнал: во дворец Апчхибосса Утриноса требуется расторопный мальчишка на кухню. Правда, там платят негусто… Вообще не платят, я знаю. Но зато кормят от пуза! Айда.

— А мы не опоздали?

— Не должны. Было сказано: приходить к четырём. У нас ещё полчаса.

— А ты думаешь, меня возьмут? — тревожно спросил Ник, еле поспевая за новым знакомым.

— Возьмут, — уверенно сказал Пим и погладил рыбину по толстому боку. У тебя есть отличная рекомендация.

— А ты с кем живёшь?

— Я сам себе господин, — сказал Пим и угрюмо добавил: — У меня никого нет… И больше об этом никогда не спрашивай. Ладно?

— Ладно, — помрачнел Ник.

Они молча шли проходными дворами.

— Слушай, Пим, — внезапно встрепенулся Ник. — А кто такой Тайфун?

— Тише ты! — зашипел Пим и опасливо огляделся. — Ты что, маленький?! Это злой волшебник Белой страны. Самый богатый в мире! У него миллионов больше, чем песчинок на пляже, а ему всё мало!

— Мало? — ахнул Ник.

— У него наш остров вот где сидит! — И Пим похлопал себя по карману.

У чёрного входа в сорокаэтажный дворец Апчхибосса Утриноса толпилось не меньше тысячи мальчишек. Все они зашумели и закричали, когда на пороге появился толстяк в белом поварском колпаке. Ник и Пим с трудом протискивались вперёд.

— Мне нужен один мальшик, — с акцентом сказал повар и поднял вверх палец. — Один! Рашторопный. Огонь мальшик!

И снова толпа загудела, зашумела, закричала.

Повар заткнул уши пальцами и закрыл глаза. Когда он их раскрыл, то с удивлением увидел перед собой взъерошенного мальчишку со здоровенной жирной рыбиной в руках. Это был Пим.

— Кило на восемь потянет, — доверительно сообщил мальчишка.

— Принят! — вскричал повар, выхватил рыбину из рук Пима и потрепал его по голове. — Ты ошень рашторопный мальшик!

— Это не я, а он! — сказал Пим и вытолкнул Ника вперёд.

— Ну, пусть он, — сказал повар. — Жавтра на работу.

— У-у-у!.. — разочарованно загудела толпа и начала растекаться.

Нику обмазали палец краской. Он приложил его к какой-то бумаге и стал, как сказал ему какой-то важный господин с усами, младшим помощником младшего повара дворцовой кухни. Так Ник устроился на работу.

— Ты уже слышал о Громе? — спросил Пим своего нового приятеля, когда они покинули шумную дворцовую кухню.

— Нет…

— Ну как же, об этом все знают! Слушай. — И Пим затараторил: — Когда Дождь оказался в плену, его верные друзья — сам понимаешь, Гром и Молния! собрали отряд смельчаков и напали на военные казармы в далёкой провинции. Они хотели захватить оружие и поднять всех против Тайфуна.

— Ну? — затаил дыхание Ник.

— Но их разгромили, — мрачно сказал Пим, — и засадили в крепость.

— Смотри! — вздрогнул Ник и схватил его за рукав.

Из длинной зелёной машины, остановившейся у дворца, вылез сеньор Буль Бурес.

Часовые в белых касках, надвинутых на лоб, взяли на караул.

— Наш сеньор, — с ненавистью сказал Ник.

Пим презрительно сплюнул:

— В газетах видел. Говорят, он сейчас главный помощник самого Апчхибосса Утриноса.

— Да ну? — опять удивился Ник.

— Ничего. Не долго им осталось командовать.

— Ты так думаешь? — с сомнением сказал Ник.

— А чего тут думать! Как только Гром и Молния выйдут на волю, все сеньоры полетят как миленькие. До всех доберёмся!

Ник почтительно посмотрел на Пима и доверчиво спросил:

— А когда они выйдут? Скоро, да?

Пим сразу потускнел:

— Вообще-то их осудили на… пятнадцать лет, но…

— А-а, — разочарованно протянул Ник.

— Думаешь, они так и будут сидеть в тюрьме? Уж кто-кто, а Гром там точно не засидится. Некогда ему там сидеть. Дел у него много, понял?

— Понял, — растерянно ответил Ник. — Но только как он всё же выберется?

— Как? — на мгновение задумался Пим. — А так! Убежит, и всё.

— Убежит! — радостно воскликнул Ник.

— То-то богачи его боятся! При одном его имени начинают дрожать и упаковывать чемоданы. А на суде знаешь что Гром сказал?

— Что? — затаил дыхание Ник.

Пим нахмурил брови, привстал на цыпочки и гордо выпятил грудь:

— Как загрохочет: «Народ связали по рукам и ногам, ему сдавили горло. Человек, совершивший эти преступления, — Апчхибосс Утринос!»

— Так и сказал? — восхищённо спросил Ник.

— Так и сказал. Судья чуть в обморок не упал. Сидит и таблетки глотает, а на него и не смотрит — боится. Гром им всем как следует дал по мозгам. Тайфуну тоже крепко досталось!

— И ему? — ахнул Ник.

— И ему. Гром сказал, что Апчхибосс Утринос превратил всю страну в огромную тюрьму и продал все её богатства Тайфуну.

— И Гром ни капельки не боялся?

— Ни капельки. Гром сказал, что мы, — Пим ткнул себя пальцем в грудь, — обязательно победим!

— А ты был на суде?

— Нет, — вздохнул Пим. — Меня полицейские не пустили.

— А какой Гром из себя?

— Большой. Высокого-превысокого роста. — Пим завертел головой из стороны в сторону и остановил высокого плечистого прохожего. — Вот такого роста Гром!

— Скажешь тоже! — возмутился прохожий. — Гром гораздо выше и в плечах пошире!

— Во! — согласился Пим.

Прохожий в свою очередь остановил верзилу негра, который был на полголовы выше его:

— Вот такого роста Гром!

— Что? — оторопел верзила. — Ничего подобного! Гром намного выше меня!

И они ожесточённо заспорили.

Начала собираться толпа.

Узнав, что спор идёт о Громе, люди оживлялись, горячо восклицали, хлопали друг друга по плечу.

Не успел Ник опомниться, как толпа выросла до нескольких сот человек. Но теперь она была настроена далеко не благодушно.

Атмосфера накалялась.

— Долой Апчхибосса Утриноса! — раздавались крики. — Вышвырнуть вон Тайфуна!

— Расходись!

Понабежали мордастые полицейские, размахивая длинными резиновыми дубинками.

— Больше одного не собираться!

Кто-то заехал гнилым бананом в квадратную рожу самого шефа полиции, срочно прибывшего на место происшествия. Началась свалка. Полетели камни. Зазвенели стёкла в полицейских машинах.

Пим и Ник бросились в подворотню.

— Ну и заварил же ты кашу! — хмыкнул Пим. — Всё б тебе спрашивать!

— Я не хотел, — испуганно оглянулся Ник.

По улице пронеслось несколько полицейских машин.

— «Не хотел»… — для виду проворчал Пим и расхохотался. — Да уж ладно, прощаю.

— А как ты думаешь, — просиял Ник, — вот если Грому удастся выйти из тюрьмы, он возьмёт моего отца в свой отряд?

— Ну конечно!

— А меня? — затаил дыхание Ник.

— Тебя? — заколебался Пим. — Не знаю.

Ник зашмыгал носом и отвернулся.

— Ну чего ты? — сконфузился Пим. — Я его попрошу, и он тебя тоже возьмёт.

— Врёшь, — недоверчиво сказал Ник, но всё же заулыбался.

— Чтоб мне на месте провалиться! — сказал Пим. — Только надо немного подождать.

— Я подожду, — поспешно сказал Ник.

— Имя?

— Дождь.

— Фамилия?

— Дождь.

— Род занятий?

— Дождь.

Начальник тюрьмы сеньор Камер Казематус недоверчиво посмотрел на узника — коротенького толстячка в красном длинном колпаке. На груди у него был номер, словно у бегуна. Собственно, все в тюрьме носили рубахи с номерами: заключённые, надзиратели и даже сам Камер Казематус. Это было введено для того, чтобы избежать путаницы.

— Скажите, вы Дождь, да?.. А почему же тогда целый месяц не выпадают осадки? — И Камер Казематус показал на синее небо, разлинованное решёткой окна в крупную клетку.

— Ну, наверно, потому, — мрачно ответил Дождь, — что я здесь, а не там.

— Вы так думаете? — опешил Камер Казематус. — Вас за это могут посадить.

— Куда? — удивился Дождь.

— В тюрьму, — строго сказал Камер Казематус.

— А я где нахожусь?! — вскипел Дождь.

— Да-да, — сконфузился Камер Казематус. — Я это тоже заметил.

Потом, немного подумав, он важно добавил:

— У вас какое-то двойственное положение. Но вас всё равно могут посадить.

— Куда? — снова спросил Дождь.

— Сюда же, — ласково ответил Камер Казематус. — У нас был уже подобный случай. Один бродяга тайком проник в нашу тюрьму и просидел в ней целых два года. Народу у нас много — всех не запомнишь. Но мы его в конце концов сцапали. А он говорит: «А у вас тут ничего! Крыша над головой, кровать, кормят регулярно».

— Ну? — заинтересовался Дождь.

— Судили его за это. Дали три года — и к нам.

— Мне у вас не нравится, — буркнул Дождь.

— Мне, может, тоже не нравится, — с укоризной заметил Камер Казематус. — Но ваш долг перед страной — сидеть, а мой — охранять. И мы с вами должны выполнять порученное нам дело как можно лучше.

— Правильно, — неожиданно согласился Дождь.

— Нет, неправильно, — сказал Камер Казематус. — Ваше поведение очень подозрительно. Вы не должны были соглашаться со мной, если хотите заслужить моё доверие. Вам надо было бы выждать лет пять и только потом, ещё года через два, признать мою правоту.

— Отпустите меня! — вдруг взмолился Дождь. — Ну хотя бы часа на два!

— Ваша просьба кажется мне неуместной, — обиделся Камер Казематус. — Я нахожусь в этой тюрьме двадцать пять лет и надеюсь пробыть ещё столько же, если здоровье позволит. А вы здесь без году неделю и…

— Но я должен разыскать одного мальчика! — взмолился Дождь. — Он без меня пропадёт!..

— А мы пропадём без вас, — печально заявил Камер Казематус. — Нет, я не могу отпустить вас на два часа.

— А на полчаса можно? — робко спросил Дождь. — Заодно и весь остров полью.

— Тоже нельзя.

— Ах ты тюремная крыса! — рассвирепел Дождь и замахнулся на него табуреткой.

Перепуганный насмерть начальник тюрьмы выскочил в коридор. Но не успел он захлопнуть дверь, как из камеры с громким жужжанием вылетел Дождь.

— Держи!.. Лови!..

— За крылья хватай!

— А у него их нет!

— Всё равно хватай!

— Лови-и-и-и!..

Надзиратели, сбивая друг друга с ног, мчались по длинному тюремному коридору, а над их головами, под самым потолком, нёсся Дождь. В конце коридора навстречу ему вырастал ослепительный прямоугольник света.

Но вдруг раздался лязг и звон — дверь захлопнулась. Единственный путь к свободе был отрезан.

…Когда беглец был пойман и брошен в темницу, Камер Казематус грустно сказал ему:

— Я с тобой по душам говорил, а ты вон как!.. Летать вздумал… Режим нарушаешь. Если каждый летать будет, представляешь, что получится?!

В этот день по тюремным коридорам ходили надзиратели и прибивали на стены таблички:

Каждому узнику приковали к ноге тяжеленное чугунное ядро.

— Хотя они и не умеют летать, — сказал Камер Казематус, — но кто их знает… А то ещё научатся! — И долго жаловался жене, хмуро уставившись в зеркало: — Крысой меня обозвал… Тюремной-то пусть! Но почему крысой?.. Разве я похож?

Когда на небе появлялась луна, Пим бросал тряпку в рукомойник и шёл домой. Пим работал мойщиком посуды в военных казармах. Он и ещё двадцать таких же мальчишек по двенадцать часов в день перемывали горы жирных тарелок и складывали их в высокие пирамиды, похожие на гигантские стопы тусклых чёрствых блинов. В одну из стен моечной был вмонтирован экран наподобие телевизора. Когда по праздникам казармы посещали иностранные корреспонденты, на экране возникали забавные похождения рисованных львов и крокодилов. Ребята в белоснежных фартуках мыли посуду и, затаив дыхание, глазели на экран.

В другие же дни — а таких других дней было триста пятьдесят в году они носили рваные халаты, а с экрана за ними хмуро следил злющий капрал Карапузис. Он сидел в просторном кабинете, пил чёрный, как дёготь, кофе, курил сигары и грозно рычал на мойщиков. Ему было видно и слышно всё.

Сегодня утром солдаты разогнали взбунтовавшихся мастеровых и за это получили праздничный обед из пяти блюд: салат с крабами, бульон с пирожками, мясо духовое с гарниром, банку консервов «Спрут в томате» и четыре апельсина. «Они это заслужили!» — так сказал о своих солдатах генерал Трах Тах-Тах. Поэтому у капрала Карапузиса было отличное настроение, и он отпустил мальчишек домой на целые две минуты раньше.

Пим долго ехал в переполненном трамвае через весь город. Трамвай звенел, тарахтел на стыках рельсов и высекал дугой из проводов ослепительные искры.

Пассажиры шептались:

— Вы слышали? Вы слышали? Сегодня в городе арестованы тысячи мастеровых…

— Тюрьмы переполнены. Забирают всё новых и новых… Что будет! Что будет!

— Уже целый месяц нет Дождя… Говорят, его заточили в подземелье!

В трамвай вошёл низенький мужчина в чёрной шляпе с жёлтым портфелем. Портфель был настолько огромный, что волочился по земле. В портфеле что-то гремело и звякало, словно он был набит металлоломом.

Все сразу умолкли.

Это был знаменитый сыщик Нюх След. Он уже раскрыл не одну сотню заговоров. Его портреты каждый день появлялись на страницах всех газет. Слава мешала ему работать — его знал весь город. Но знаменитый сыщик не унывал. Он считал, что каждый человек чем-то недоволен. Поэтому можно брать любого!

Все пассажиры сразу же встали, уступая ему место. Только водитель не встал, он вёл трамвай.

Нюх След сдвинул шляпу на затылок и выудил из портфеля наручники — два блестящих кольца, соединённых цепочкой. Одним кольцом сыщик защёлкнул свою руку, другим — руку водителя.

Трамвай остановился. Водитель удивлённо посмотрел на сыщика и повертел закованной рукой. Жалобно зазвенела цепочка.

— Пошли, — приказал сыщик.

— Сейчас, — ответил водитель.

Он достал из ящика с инструментом клещи и перекусил ими цепочку.

Все пассажиры засмеялись.

— Так, — сказал Нюх След. — Так…

Водитель поднялся и сразу стал вдвое выше сыщика.

Нюх След испуганно посмотрел на него снизу вверх и пробормотал:

— Ошибочка…

— Бывает, — угрюмо ответил водитель.

Знаменитый сыщик отступил, и трамвай снова загрохотал по рельсам.

На следующей остановке Нюх След вышел и зорко посмотрел по сторонам, выбирая новую жертву. Мимо проходил негр с пачкой газет. Он размахивал шуршащим листом с огромными буквами и кричал:

— Вечерний выпуск! Сенсация! Сенсация! В джунглях разбился реактивный самолёт! Экипаж остался жив! Но потом всех съели крокодилы! Сенсация! Сенсация!

Нюх След остановил негра, открыл портфель, достал новые наручники, и не успел тот опомниться, как оказался прикованным к руке сыщика.

Пачка влажных газет упала на тротуар, словно тесто.

— Я не виноват! — возмутился негр. — Я ни в чём не виноват!

— Все не виноваты, — буркнул Нюх След.

Пим высунулся из трамвая и насмешливо пропел:

Нюх След рванулся к Пиму. Но негр стоял, будто врытый и цепочка отбросила сыщика назад.

— Да ты знаешь, кто я! — заорал Нюх След.

— Знаю, — мрачно ответил негр и метнулся в темный переулок. И так как его рука была прикована к руке сыщика тот неожиданно для себя помчался за негром, как собачонка.

— Ой, умру! Ой, остановись! Не спеши! Что за глупые шутки! Куда ты?

Сыщик уронил тяжёлый портфель и схватился свободной рукой за сердце.

Из раскрывшегося портфеля, словно из мусорной урны, вылетали какие-то листки, и тёплый вечерний ветер нагнал их по улице.

На листках было напечатано: «Донос № 1111», «Донос № 1112», «Донос № 1113»…

В этот день Ник так и не попал во дворец. Солдаты не пропускали никого в центр города. Они сидели на башнях новеньких танков, зажав карабины между колен.

Весь день Ник бродил по городу, по окраинным улицам. Люди шептались:

— Против Тайфуна не пойдёшь!.. Сила на стороне Тайфуна! Никто не сможет помочь Дождю…

По мостовой гремели сапоги патрулей. Карабинеры кричали зычными голосами:

— После девяти вечера на улицу не выходить!

И на перекрёстках вопило радио:

«После девяти вечера не выходить! Комендантский час!»

В город пришёл вечер и зажёг на небе звёзды. Если на них долго смотреть, они расплываются. А Ник когда-то, у себя в деревне, любил долго смотреть на звёзды. Прошло то время… Может, он повзрослел?

На крышах запрыгали рекламы. Улица окрасилась в синие, зелёные и красные цвета. Скоро комендантский час. Ник прицепился на «колбасу» трамвая и поехал домой. Улицы и запутанные переулки уплывали назад. Кондуктор в соломенной шляпе взглянул на Ника через стекло, но ничего не сказал. Кондуктор давно привык к безбилетным мальчишкам.

Сразу за конечной остановкой начинался бедняцкий район, который носил поэтическое название Южные Мерцающие Хижины.

У остановки ревел самосвал, сбрасывая мусор в огромную бетонированную яму. Самосвал с горящими фарами напоминал огромного кота, приготовившегося к прыжку.

У скособоченных хижин трещали костры, огонь танцевал и выбрасывал высоко вверх снопы искр. Лица людей в отблесках огня казались жёлтыми. Россыпи костров тянулись до самого горизонта.

Однажды здесь снимался эпизод для какого-то многосерийного исторического фильма. Этот район засняли вечером с самолёта, а потом выдавали за походный лагерь несметных полчищ варваров, осаждающих древний Карфаген.

Люди, живущие здесь, в отличие от многих других, не считались бездомными. У них даже был свой почтовый адрес, что-нибудь вроде: «Столица. Южные Мерцающие Хижины, 105-й квартал. Дом № 1032. Возле мусорной ямы № 506».

Ник прошёл мимо самосвала, на секунду выхваченный светом фар, и толкнул покосившуюся дверь одной из хижин.

На топчане, который занимал чуть ли не всю лачугу, лежал почти неразличимый в темноте человек.

— Пим? — неуверенно окликнул Ник, зажигая фонарь «летучая мышь», подвешенный к потолку.

Нет, не Пим. Это был худой, небритый негр в залатанных полотняных брюках.

— Тебе кого? — неприветливо спросил негр. — Хозяев нет.

— Хозяин — я, — строго ответил Ник.

Негр поспешно встал, всунул ноги в растоптанные башмаки и смущённо улыбнулся:

— Извини.

— Ладно, — буркнул Ник.

Ему хотелось его спросить, кто он и как сюда попал, но было вроде бы неудобно. Да и вообще здесь не принято, чтобы хозяева расспрашивали незнакомого гостя. Нужно будет — сам расскажет.

Ник потолкал плечом столб, подпирающий гремящую на ветру крышу. Столб даже не шелохнулся.

— Стоит, — сказал негр.

— Я его ещё глубже в землю вкопаю. — Ник боялся, что крыша может всё-таки рухнуть на голову. — Тебя как звать? — спросил он.

— Геркулес, — ответил негр и достал пачку сигарет.

Ник сразу заметил, что это дорогие сигареты, и удивился: откуда они у такого оборванца?

— Хорошие сигареты. Дорогие, — сказал Геркулес, будто угадав его мысли, и чиркнул спичкой. — Мне их подарили.

Он закрыл огонёк большими ладонями, и его пальцы, просвеченные изнутри, стали алыми.

— Ты здесь один живёшь? — спросил Геркулес, выпустив струю душистого дыма.

— Нет, с приятелем… Вообще-то, — замялся Ник, — он здесь хозяин, а не я.

Большой ночной жук, зачарованный светом, ошалело кружился вокруг фонаря и громко жужжал, как старая швейная машина. Под чёрно-синими, словно из стали, крыльями дрожали другие, прозрачные крылышки.

Геркулес осторожно поймал жука, откинул марлевую занавеску, закрывающую оконце, и разжал кулак. Жук с ликующим гудением улетел в темноту.

Дверь распахнулась, в хижину ворвался Пим.

— Сегодня на трамвайной остановке… — зачастил он и осекся, потому что увидел негра.

Геркулес широко заулыбался, словно старому знакомому, и тихо пропел:

Пим ликующе подхватил:

Вы уже, конечно, догадались, что Геркулес был тем самым негром с газетами, которого сыщик Нюх След ни с того ни с сего арестовал на трамвайной остановке.

Ник удивлённо переводил взгляд с Пима на Геркулеса, с Геркулеса на Пима.

Пим рассказал ему обо всём.

— Нюх След портфель потерял! — ликующе воскликнул Пим. — А как же тебе удалось уйти? — Он вдруг спохватился и уставился на Геркулеса.

— О! — Геркулес гордо повёл широкими плечами. — Я затащил его в тёмный безлюдный переулок, и этот коротышка сразу скис. Стоило на него прицыкнуть, как он сразу отомкнул наручники и униженно попросил принять в дар три пачки сигарет. Ну, вроде как возмещение за ущерб. Он даже умолял меня взять его пистолет. Он говорил, что дома у него есть ещё.

— А ты? — засмеялся Пим.

— Взял, — деловито подтвердил Геркулес и продолжал: — А потом я приковал Нюх Следа к чугунной ограде его же собственными наручниками.

И негр оглушительно захохотал, и Пим захохотал, и Ник. Они хохотали втроём. Им было страшно весело.

— А затем мне пришлось удирать от карабинеров. Надо же, попал в облаву! Задержали человек двадцать первых попавшихся прохожих, и меня тоже. Поставили всех носом к стене и начали обыскивать. А у меня пистолет. Я не стал дожидаться, пока очередь подойдёт, и дёру. За мной гнались до самой свалки. Я заскочил в вашу хижину. Вот и сижу, дом караулю.

Неожиданно за стеной послышались чьи-то шаги, и в оконце просунулась голова. В тусклом свете фонаря можно было разглядеть только густые усы и чёрную кожаную фуражку. Фуражка поблёскивала, словно смазанная жиром.

— Соседи, у вас закурить не найдётся? — спросил усатый.

— Заходите!.. Заходите, дядюшка Хосе! — обрадовались ребята.

Голова исчезла.

— А он меня не выдаст? — встревожился Геркулес.

— Что ты! — возмутился Пим. — Это наш сосед. Он друг Грома!

— Нехорошо выдавать чужие тайны, — нахмурился Хосе, нагибаясь и входя в хижину. Он слышал всё — стенки были тоньше некуда.

Ребята смутились.

— Да он свой, — робко сказал Пим, кивнув на Геркулеса.

— А ну, свой, дай закурить, — сказал Хосе.

Геркулес протянул пачку:

— Берите всю. У меня хватит.

— Ого! — воскликнул Хосе, вертя сигареты в руках, и пошутил: — Крупный выигрыш на петушиных боях?

— Подарок! — усмехнулся Геркулес.

И ему пришлось во второй раз рассказывать о том, как он приковал к ограде знаменитого сыщика.

— В городе тебе появляться опасно. Несколько дней поживёшь здесь, сказал Хосе Геркулесу. — Владельцы отеля не возражают?

— Что вы! — обиделись «владельцы отеля» Пим и Ник.

Ступенька… Ступенька… Ступенька… Площадка. Уф!

Поварёнок Ник совсем выдохся. Если вам когда-нибудь приходилось подниматься пешком с тяжёлым грузом, ну, скажем, на десятый этаж, то вы можете себе представить, что значит добираться до сорокового.

Всё медленней и медленней поднимался по лестнице Ник, и огромный поднос с кофейником и тортом дрожал в его руках.

Ступенька… Ступенька… Ступенька…

Это была парадная лестница самого роскошного дворца в столице. И до сорокового этажа она была устлана широченной ковровой дорожкой, затканной серебряными цветами. На каждом этаже стояли часовые в ярко-белых эмалированных касках и проверяли у посетителей документы.

На первом этаже документы проверялись одну минуту, на втором — две, на третьем — три и так далее. Стоит ли говорить, что на сороковом этаже проверка заняла бы целых сорок минут. Но до сорокового этажа никто из досужих посетителей никогда не доходил. Не успевали они добраться, скажем, до двенадцатого, как рабочий день Апчхибосса Утриноса кончался.

— Никаких лифтов! — любил повторять диктатор.

Ступенька… Ступенька… Ступенька…

Ник прислонился к перилам и дышал часто-часто, словно целую минуту пробыл под водой. Впереди ещё тридцать этажей.

Отчаянно пыхтя, мимо прошёл первый заместитель Главного Министра сеньор Буль Бурес. Его брюхо колыхалось из стороны в сторону, и поэтому Буль Буреса заносило то влево, то вправо. Когда он поднимался по лестнице, то ничего не видел и не слышал. Пот заливал ему глаза, а из ушей торчали клочья ваты. По лестнице гуляли сквозняки, и Буль Бурес боялся простудиться. Эти странные сквозняки появились во дворце с тех пор, как здесь поселился Тайфун. Когда где-нибудь внизу открывалась дверь, мощный порыв ветра толкал в спину, и ноги сами убыстряли шаг. Но если ветер мчался сверху, нужно было сразу садиться на ступеньки и хвататься за ковёр, иначе, хочешь или не хочешь, задом побежишь до самого первого этажа. Мало того, ветер вышибет тебя на улицу через вращающуюся стеклянную дверь.

Ступенька… Ступенька… Ступенька…

У министров документов не проверяли. На то они и министры! У них даже была особая привилегия: с тридцать девятого на последний, сороковой, этаж они поднимались на лифте.

Лифт представлял собой специальную рентгеновскую кабину. Здесь каждого незаметно просвечивали. Просто так, на всякий случай, — нет ли у кого оружия. Перочинного ножа, например.

На крыше дворца стояли зенитные пулемёты. Тоже просто так, на всякий случай.

Двадцатый этаж… Двадцать первый… Двадцать второй…

Где-то вверху оглушительно хлопнула форточка, и завыл, приближаясь, ветер.

Буль Бурес сразу же полез под ковёр. Ник юркнул за ним. Незаметно для сеньора он зацепил за его пиджак прочную рыболовную леску с крючком, а свободный конец лески привязал к своему поясу.

Ветер гнал перед собой волны ковра. Одна такая волна взмыла над Буль Буресом, с треском опустилась на его лысину и тут же умчалась вниз, к счастью, миновав Ника.

Восхождение продолжалось. Теперь Нику было легко подниматься. Буль Бурес, пыхтя, как паровоз, тащил его за собой. Это был надёжный, не раз испробованный Ником буксир. Леска была прозрачная, капроновая, и часовые ничего не замечали.

Тридцатый этаж… Тридцать первый… Тридцать второй…

Ник только в одном мог равняться с министрами. У него тоже не проверяли документов. Во-первых, у Ника вообще не было документов. Ему было всего девять лет. Во-вторых, поднос в руках поварёнка служил самым надёжным пропуском. Апчхибосс Утринос не любил, когда запаздывали с завтраком.

Буль Бурес вконец выдохся. Он шипел, как проколотый футбольный мяч, и вслух считал ступеньки.

Перед площадкой тридцать девятого этажа Ник осторожно обрезал леску.

Каждый день Буль Бурес с изумлением обнаруживал в своём пиджаке рыболовный крючок. Никто не мог раскрыть ему эту тайну. Ни полиция, ни тайные агенты, ни даже знаменитый звездочёт Сириус.

— Вы у кого-то на крючке, — только и смог глубокомысленно сказать Сириус сеньору Буль Буресу, два месяца пронаблюдав в телескоп за положением небесных светил.

Буль Бурес протиснулся в лифт, а Ник пошёл выше.

И только у дверей спальни Апчхибосса Утриноса сеньор обратил внимание на маленького поварёнка, который, сняв колпак, низко поклонился ему.

Буль Бурес напыжился и милостиво кивнул.

Он всегда здоровался с Ником. В кабинете министров это создало ему славу любимца народа.

Внезапно где-то внизу небоскрёба оглушительно хлопнула дверь, затем мощный порыв ветра приподнял Буль Буреса и Ника и ударил о двери спальни. Они распахнулись, их внесло в комнату, закрутило под потолком и… бросило прямо на балдахин над кроватью. Потеряв и торт и поднос по пути, Ник чудом удержал лишь кофейник.

Балдахин рухнул на диктатора — все запутались в этом огромном шёлковом полотнище с кистями, как в бредне. В довершение всех бед горячий кофе выплеснулся на голую спину Апчхибосса Утриноса. Он завизжал и выхватил из-под подушки автомат. Двери захлопнулись. Ошеломлённые часовые стояли за ними и не знали, что делать.

Вдруг из спальни раздались выстрелы: тра-та-та-та! По дверям пробежала рваная строчка отверстий, оставленных автоматной очередью. Часовые бросились на пол.

Та-та-та-та! — яростно надрывался автомат.

Внезапно наступила тишина.

Часовые подползли к дверям, превратившимся в сплошное сито, и осторожно заглянули в комнату через дырки от бешеных пуль.

То, что они увидели, повергло их в смертельный ужас. Апчхибосс Утринос в одних трусах лежал под кроватью с автоматом в руках и тревожно вертел головой из стороны в сторону.

На кровати сидели ошалевшие от страха Буль Бурес и Ник.

Снова застрочил автомат. И часовые отпрянули от двери.

Апчхибосс Утринос палил во все стороны, спросонья ему всюду мерещился враг. Вдребезги разлетелось окно, и сразу же в комнату ворвался мощный сквозняк, настежь распахнув двери. Он подхватил Апчхибосса Утриноса с автоматом, Буль Буреса и Ника, часовых в эмалированных касках, стулья на гнутых ножках, флаконы с духами, щётки, картины, бумаги, газеты, портфели и, торжественно завывая, понёс вниз по лестнице. На каждом этаже вихрь захватывал новых часовых, и всё катилось по ступенькам с треском, шумом и грохотом…

Опять где-то внизу хлопнула дверь — вихрь внезапно изменил направление и понёсся обратно, вверх: у-у-у!..

Потрясённые прохожие смотрели, как из широкого окна на сороковом этаже дворца Апчхибосса Утриноса один за другим вылетали часовые в белых касках и неслись в небе, распластав руки, словно крылья.

Сорок пять сбежавшихся по тревоге дюжих камердинеров с трудом удерживали у окна рвущегося из их рук в небо тщедушного диктатора.

А что же Ник?.. Когда сквозняк изменил направление, Ник снова прицепился запасным крючком с леской к пиджаку Буль Буреса. Ник надеялся, что с таким тяжёлым якорем его далеко не унесёт.

Увы, это не помогло…

В этот день звездочёт Сириус наблюдал из своего окна невооружённым глазом удивительное зрелище.

Сначала по небу пронеслась большая группа метеоритов, до странности напоминающая фигуры людей. Сириус был готов поклясться, что впереди на каждом метеорите торчал какой-то белый наконечник, излучающий неземное сияние.

Сириус не знал, что это пронеслась личная гвардия диктатора в белых эмалированных касках.

А вслед за ними промчался какой-то странный бочкообразный снаряд с крохотным спутником.

Это пролетел первый заместитель Главного Министра Буль Бурес, вокруг которого вращался на длинной рыболовной леске поварёнок Ник.

Сириус бросился к телескопу, но удивительное явление больше не повторилось.

Апчхибосса Утриноса удалось спасти.

Весь день вновь набранная гвардия диктатора ходила по всем этажам дворца и огромными гвоздями наглухо забивала окна.

А по зданию разносился могучий храп Тайфуна. Время от времени он просыпался и кашлял — и тогда по коридорам проносился ветер, с треском распахивая двери и срывая тяжёлые бархатные портьеры.

Буль Бурес и Ник летели над городом, над высокими белыми зданиями и разлапистыми пальмами.

Внизу промелькнула скоростная дорога, забитая крошечными машинами, пустынный пляж, а потом пошли плясать волны.

Ветер посылал их в атаку на берег, и, словно цепи бойцов, они то поднимались, то залегали, но неуклонно двигались вперёд и с грозным шумом обрушивали на песок водопад серой пены. Каждая волна набегала на берег сначала только одним краем бесконечной извилистой ленты, а затем постепенно подтягивала всю ленту за собой — и вдоль всего пляжа возникали пенистые взрывы, один за другим, через равные промежутки времени. Казалось, что по берегу били из множества орудий, каждое из которых стреляло вслед за другими.

А потом наступала другая бесконечная волна, и всё повторялось сначала.

Вскоре берег остался далеко позади, и Буль Бурес и Ник упали в воду.

Недаром сеньора Буль Буреса за глаза называли бочкой жира — его мгновенно вытолкнуло на поверхность.

Ник плавал отлично и поэтому сразу перерезал леску, освобождаясь от ненужного балласта.

— Если поможешь добраться до берега, я назначу тебя самым старшим помощником Главного Повара! — заверещал Буль Бурес.

— Что я, буксир? — ответил Ник. — Плыви сам!

— Я тебя обвиняю в государственной измене! — вскричал Буль Бурес, хлебнул солёной воды и умолк.

Налетевшая волна унесла прочь более лёгкого Ника, и, когда она умчалась дальше, он оказался словно на дне глубокого ущелья. Позади выросла новая высоченная волна, на гребне которой барахтался Буль Бурес. Казалось, сейчас она обрушится вместе с ним на Ника. Но волна, как и полагается волне, резко осела, как будто провалилась на месте. И теперь Ник оказался на гребне водяной горы, а Буль Бурес — далеко внизу, у её подножия.

— Я тебя озолочу! — кричал он. — Не уходи!

Волна снова подняла Ника на гребень. Ник изловчился и снял башмаки. Они с бульканьем пошли ко дну.

— Спасите! — раздался истошный вопль Буль Буреса. — Полиция!

Ник увидел сверху, как у гребня следующей волны появилась гигантская акула.

Буль Бурес опять барахтался внизу между двумя громадами волн и с ужасом смотрел на акулу, которая висела над ним. Акула жадно смотрела на Буль Буреса. Вот она открыла скобастую пасть, сделала чудовищный прыжок и…

Волна унесла Ника вперёд, и он не увидел бесславной гибели всесильного министра.

И только сейчас Ник испугался. Акулы! В залив заплыли акулы! Кто знает, сколько их подстерегает его на пути к берегу!

Волна снова ушла вперёд, и Ник опять оказался в глубокой выемке. Новая волна встала над ним на дыбы. В ней висело несколько акул. Он ясно видел их кривые ухмыляющиеся рты, похожие на гигантские подковы.

«Всё, — подумал Ник. — Конец».

Но тут пришло спасение. Волна неожиданно швырнула вниз широкую короткую доску. И Ник машинально обхватил её.

Акулы метнулись к нему, в то же мгновение волна подхватила доску с Ником, и он понёсся на гребне, окутанный брызгами. Всё замелькало вокруг. Огромная сила многокилометрового прибоя мчала его к берегу.

Когда в заливе нет акул, многочисленные туристы гоняют на особых досках, пластмассовых и деревянных, по могучим волнам прибоя. Правда, в отличие от Ника, они носятся на досках стоя, а не лёжа. Нередко доску вырывает из-под ног, и тогда неудачнику приходится рассчитывать только на свои силы. Бывает, что утерянные доски затем долго швыряет по морю где попало. Одна из таких досок и угодила в руки Ника, потерявшего уже было надежду на спасение.

Стая акул гналась за Ником, вспенивая воду. Акулы были похожи на торпеды.

Берег вырастал прямо на глазах.

Пустынный пляж был усеян обрывками газет. Они трепетали на ветру и напоминали подстреленных птиц.

Под бамбуковым навесом, недалеко от полосы прибоя, сидело двое карабинеров. От раскалённых сапог, брошенных на песок, поднимался пар.

— Скоро смена, — сказал один, взглянув на часы.

— Ну и жара, — сказал другой, вытирая платком шею. — Уж лучше патрулировать улицы, чем сидеть без толку на этом идиотском пляже. Там по пути можно хоть холодного пива выпить… Смотри! — вдруг вскрикнул он.

На гребне волны к берегу приближался какой-то загадочный тёмный предмет. Ближе, ближе… Следом за ним резали воду плавники акул.

Карабинеры вскочили.

В ту же секунду волна обрушилась на песок. И когда схлынул бушующий водоворот пены, перед ними оказался мальчишка, крепко прижимающий к груди доску.

— Здравствуйте, — ошалело выпалил мальчишка. — Хорошая погода, правда?

Карабинеры втащили его под навес.

— Ты что, с ума сошёл? — завопили они, перебивая друг друга. — Весь день по радио передают, что в заливе появились акулы!

— Я не слышал…

— Как тебя зовут?

— Ник.

Карабинеры переглянулись.

— Это ты?!

Ник растерянно взглянул на газету, которую ему сунули под нос. Посредине газетной полосы было что-то напечатано жирными буквами.

— Я не умею читать, — испуганно ответил Ник.

Один карабинер схватил его за плечо, а другой громко зачитал следующее:

— Нет, это не я! — завопил Ник и попытался вырваться.

Но карабинер держал его крепко.

Тогда Ник изловчился и укусил его за палец, рука сразу разжалась.

— Лови! Держи! — орали карабинеры, мчась за Ником. Они делали смешные прыжки, будто пританцовывали, — настолько горячий был песок.

У самой ограды пляжа, за которой уже начиналась улица, карабинеры настигли Ника, сбили с ног и скрутили ему руки за спину.

— Это не я! Не я! Не я! — надрывался Ник.

— Нет, ты! — сопели карабинеры. — Имя сходится!

— В чём дело? — рявкнул чей-то бас. За оградой появился капрал в сопровождении трёх солдат. — Где ваши сапоги, я вас спр-р-рашиваю?

Карабинеры щёлкнули голыми пятками:

— Задержан при попытке к бегству! Звать — Ник. Черты характера тоже сходятся: лживость, злобность! За палец укусил!

— Я нечаянно, — захныкал Ник.

— Взять! — Капрал гаркнул так, что концы его усов взлетели вверх.

Апчхибосс Утринос почтительно постучал согнутым пальцем в огромную дверь.

— Входи, — послышался хриплый голос Тайфуна.

Дюжий камердинер во фраке распахнул дверь, и Апчхибосс Утринос юркнул в зал.

— Ну что там? — Тайфун сидел в большом чёрном бассейне по горло в холодной воде. Он изнывал от жары.

— Я хотел напомнить о вашем великодушном обещании, — робко сказал Апчхибосс Утринос.

— Каком таком обещании? — прорычал Тайфун.

— Э-э… Вы обещали дать нам небольшой заём, и я…

— Мало ли что я обещал! — буркнул Тайфун, и в бассейне заходили волны. — Сколько тебе ни давай, всё мало!

— Помилуй Бог, — всплеснул руками Апчхибосс Утринос. — Я волнуюсь не о себе, а о народе!

— Каком… народе?! — опешил Тайфун.

— О моём народе… — сконфузился Апчхибосс Утринос.

— Что??? — рявкнул Тайфун.

— Я… Я…

— Молчать! Много на себя берёшь! Кем ты был несколько лет назад, кем?

— Батраком, — покраснел Апчхибосс Утринос. — Но…

— А потом?

— Продавцом. Но я…

— А затем?

— Кондуктором. Но они…

— Ещё?

— Парикмахером. Но мы…

— А дальше?

— Сержантом. Но вы…

— Я дал тебе всё! — самодовольно закончил Тайфун. — Власть, богатство, славу!

— Вы меня неправильно поняли, — взмолился Утринос. — У меня к вам деловое предложение. Я прошу денег для того, чтобы построить тюрем… ну хотя бы… на семь миллионов мест. Сами понимаете — чтобы в корне пресечь все возможные и невозможные беспорядки и мятежи! Постепенно, помаленьку, с Божьей помощью упрячем всех! Тишь и благодать. Никаких волнений.

— Всех?.. — оторопел Тайфун.

— Всех!

— Весь народ?

— Весь!

— Гениально! — воскликнул Тайфун.

— Стараемся… — потупился Апчхибосс Утринос. — По мере сил.

— Руку! — решительно сказал Тайфун.

Апчхибосс Утринос приблизился и благоговейно пожал протянутый палец.

— Замечательно! Какая мысль! — воскликнул Тайфун и вдруг заорал: Всех??? А кто будет на нас работать?

Апчхибосс Утринос, покачиваясь от крика Тайфуна, ничего не ответил и растерянно чихнул несколько раз подряд.

— Идиот! — заявил Тайфун. — Ну, ладно. На миллион мест я, так и быть, согласен. Это ещё куда ни шло. Но только стоячих мест! Тюрьма не курорт!

— Слушаюсь! — выпалил Апчхибосс Утринос.

— Идите!

— Есть ещё один вопрос, — замялся Утринос. — Сегодня утром, когда у вас был кашель…

— Ну?

— …и во дворце поднялся страшный сквозняк…

— Ну, дальше, дальше?

— …многих гвардейцев вышвырнуло в окно. Это пустяки. Но… бесследно исчез Буль Бурес.

— Чепуха. Невелика потеря. Найдём другого. Трудно найти хорошего шофёра, а министра — пара пустяков. Вас же я нашёл!

— Правительство с вами полностью согласно. Но мы подозреваем, что один мальчишка…

— Повесить! — приказал Тайфун.

— Правительство? — удивился Утринос.

— Идиот! Мальчишку!

— Он работал поварёнком…

— Время — деньги. Мне некогда слушать… Расстрелять!

— Вы же сказали — повесить?!

— Ну, можно и пожизненное заключение. На выбор.

— Богатый выбор, — хихикнул Апчхибосс Утринос.

Речь Апчхибосса Утриноса на заседании кабинета министров была предельно краткой.

— Закон — это я, — застенчиво сообщил он, оглушительно высморкался и сел.

Раздался шквал аплодисментов. Министров было ни мало ни много 114: из них 74 с портфелями, 39 без портфелей и один с чемоданом. Генерал Трах Тах-Тах однажды заявил, что ему, как военному министру, не солидно, словно сопливому школьнику, расхаживать с каким-то портфелем. И Апчхибосс Утринос пожаловал ему громкий титул министра с чемоданом, что весьма польстило самолюбивому генералу.

Во-первых, как он считал, это создавало ему славу человека кипучей энергии, которому не сидится на месте и который всё время в разъездах, в заботах о государстве.

Во-вторых, теперь при групповых съёмках для газет столь многочисленного кабинета министров ему не приходилось вытягивать шею из задних рядов, чтобы попасть в объектив. Он по праву занимал одно из центральных мест рядом с Апчхибоссом Утриносом и Буль Буресом. И всё из-за своего чемодана, обильно заляпанного наклейками всех столиц мира. Чемодан придавал всей группе страшно деловой вид. Кстати сказать, он был совершенно пуст. А наклейки генералу присылали по почте, потому что он был большой домосед.

Между прочим, если вам когда-нибудь представится возможность взглянуть на эти фотографии, не забудьте обратить внимание на длинного тощего министра в совиных очках, чья голова всегда торчит над всей группой, хотя его и ставят в самый последний ряд. Это министр иностранных дел Нотус Меморандум. Его злополучный рост — один метр девяносто один сантиметр! чуть было не навлёк на него гнев Апчхибосса Утриноса. Диктатор не мог переносить, чтобы хоть кто-то на снимке был выше его. Карьере Нотуса Меморандума грозила опасность. Но после глубоких раздумий и мудрых советов звездочёта Сириуса он принял следующее решение: если без ущерба для здоровья нельзя укоротить свой рост, то остаётся только одно: вовремя стать на колени, тем более что на снимках это никак не заметно. Так он сравнялся ростом со всеми и спас свою голову.

С тех пор как Нотус Меморандум уже не мог выделяться из общей массы, он стал ужасно мнительным, что не могло не отразиться на международных делах острова. Однажды, когда посол Франции совершенно случайно забыл с ним поздороваться, Нотус Меморандум, обозлившись, отправил ему официальное письмо, в котором объявлял, что с завтрашнего дня их страны находятся в состоянии войны. Его спасло только то, что в тот день было первое апреля и он сумел оправдаться, назвав своё письмо безобидной первоапрельской шуткой.

Во всех своих бедах Нотус Меморандум винил генерала Трах Тах-Таха. На то у него было много причин. Первая — он считал, что чемодан с заграничными наклейками больше подходит ему как министру иностранных дел; вторая — кто, как не генерал Трах Тах-Тах, посоветовал Апчхибоссу Утриносу не удовлетворять его, Нотуса Меморандума, просьбу, которая заключалась в том, что, учитывая его рост, ему следует во время групповых съёмок для газет лежать перед первым рядом.

Собственно, и все остальные министры тоже враждовали между собой. Министр спорта — с министром физкультуры, министр тайной полиции — с министром сыска, министр газет — с министром журналов, министр информации с министром доносов, министр монументальных памятников — с министром гипсовых бюстов и т. д.

— Итак, господа, ваше мнение? — спросил Апчхибосс Утринос, когда аплодисменты утихли.

— Монументально! — воскликнул министр памятников и бюстов.

— Железно! — заявил министр рудных богатств.

— Потрясающе! — рявкнул министр информации.

— Феноменально! — откликнулся министр научных открытий.

— Прелестно! — проблеял министр танцев и дозволяемых пируэтов.

Очередь постепенно дошла до военного министра. Генерал Трах Тах-Тах мирно храпел, положив голову на руки. Заседание кабинета министров началось в час дня, и поэтому он не успел выспаться. Даже аплодисменты министров не смогли его разбудить.

Нотус Меморандум не без злорадства больно толкнул спящего генерала в бок.

Генерал с грохотом уронил свой пустой чемодан, вскочил и ошалело выпалил, уставившись на Апчхибосса Утриноса:

— Мы победим!

В наступившей тишине послышался чей-то робкий смешок.

— Кто? — заорал Апчхибосс Утринос.

В конце стола — длинного, пятидесятиметрового чёрного параллелограмма — поднялся низенький лысый субъект с оттопыренными ушами. Солнце, падавшее из окна, просвечивало уши насквозь, и поэтому у него был такой вид, как будто его только что жестоко надрали за уши.

— Я, — пискнул он.

— Кто? — снова спросил Апчхибосс Утринос.

— Министр школ и… бань, — запинаясь произнёс человек с красными ушами.

— С сегодняшнего дня вы наполовину разжалованы, — заявил Апчхибосс Утринос. — С сегодняшнего дня вы министр школ, и только!

— Слушаюсь! — всхлипнул бывший министр школ и бань, а ныне только министр школ.

— Почему он плачет? — удивился диктатор. — Это очень подозрительно.

— Он плачет потому, что в нашей стране нет ни одной школы, — захихикал Нотус Меморандум.

— Разве? — с облегчением вздохнул Апчхибосс Утринос и благодушно кивнул коротышке с розовыми ушами. — Ладно, можешь оставаться, кем был.

— Слушаюсь! — засиял бывший министр школ, а теперь снова министр школ и бань.

Теперь все взгляды опять устремились на генерала Трах Тах-Таха.

— Генерал, — ласково спросил Апчхибосс Утринос, — а ваше мнение?

Генерал тупо огляделся по сторонам и, так как никто не осмелился ему подсказать, о чём его спрашивают, брякнул наобум:

— Пряником!

— Что? — оторопел Апчхибосс Утринос. — Каким… пряником?

— Пряником! — упрямо повторил генерал. — Пряником и кнутом!

Диктатор испуганно нажал кнопку.

В дверях бесшумно появились двое санитаров с носилками.

— С народом надо обращаться так, — по-военному отчеканил генерал Трах Тах-Тах, — пряником и кнутом! Кнутом и пряником!

Апчхибосс Утринос сделал знак санитарам — они исчезли так же незаметно, как и появились, — встал и решительно направился к генералу. Тот растерянно заморгал глазами. Апчхибосс Утринос сунул руку в карман.

Посеревший от страха генерал резко отшатнулся и, пыхтя, как паровоз, помчался вокруг стола. Апчхибосс Утринос — за ним. Так они молча сделали несколько кругов на глазах изумлённых министров. Нотус Меморандум потихоньку вскрикивал:

— Так его! Его — так!..

Апчхибосс Утринос понял, что генерала ему не догнать, и благоразумно остановился. Трах Тах-Тах сделал ещё один круг и неожиданно для себя наткнулся прямо на Апчхибосса Утриноса. Раз! И на груди у него засверкал новёхонький орден, который ловко нацепил ему на грудь Апчхибосс Утринос.

— Изумительный лозунг, генерал! — воскликнул диктатор. — Эти слова должны стать девизом нашего острова! «Пряником и кнутом! Кнутом и пряником!» Замечательно! Только необходимо небольшое, крохотное уточнение. Нужно добавить: «И ещё раз кнутом!»

— Гениально!.. Монументально!.. Железно!.. — снова зашелестело за столом.

Нотус Меморандум завистливо прошептал:

— Везёт же людям!

— А теперь осталось утрясти кое-какие мелочи, — сказал Апчхибосс Утринос. — Я считаю, что Гром и его уцелевшие бандиты должны быть отпущены на волю.

— К-как??? — громогласно воскликнули все 114 министров.

— На носу выборы, господа, — строго сказал Апчхибосс Утринос. Разумеется, народ любит меня! Но… всё же надо подстраховаться. Иногда приходится считаться и с общественным мнением.

Министры недовольно загудели.

— Успокойтесь, господа, — поднял руки Апчхибосс Утринос. — На следующий же день после выборов мы всех их перехватаем поодиночке. — И скромно добавил: — Тайфун придерживается того же мнения.

— Прелестно!.. Потрясающе!.. Феноменально!.. — привычно запели министры.

— Пока всё, господа, — закончил Апчхибосс Утринос. — Мне ещё надо подготовить мою гениальную речь.

Вечером он произнёс эту гениальную речь на Центральной площади при большом скоплении народа:

— Дамы и господа! Солдаты, рабочие, моряки, кухарки, швейцары и сотрудники музея восковых фигур! С вами говорю я, ваш Апчхибосс Утринос! Скоро выборы. Я вас призываю: голосуйте за самого достойного — за меня. Я надеюсь, что вы не подведёте, дети мои. — В голосе послышалось неподдельное рыдание, своей речью он неожиданно растрогал самого себя.

Толпа начала потихоньку расходиться, уже больше не ожидая от его речи ничего хорошего.

Через полчаса на площади не осталось никого, кроме тринадцати тысяч сыщиков, членов их семей и дальних родственников.

— Все разошлись, — сообщил Нотус Меморандум диктатору, сделавшему очередную выразительную паузу.

— Они не разошлись, — строго поправил его Апчхибосс Утринос. — Они поспешили выполнять мои призывы.

— Заключённый № 14912.

— Я.

— Вы свободны…

Гром открыл глаза — через ржавую решётку окна в камеру просачивался утренний свет.

Неужели это только показалось?

Ну нет же! По длинному тюремному коридору опять гулко разносятся тяжёлые шаги. И снова лязг запоров и равнодушный голос надзирателя:

— Заключённый № 14913.

— Я.

— Вы свободны.

Гром встрепенулся и встал, чуть не задевая головой низкий каменный потолок. Теперь шаги надзирателя приближались к его камере: тум-тум-тум…

Долгий пронзительный скрежет ключа в замке.

Тягучий скрип двери.

— Заключённый № 14914.

— Я.

— Вы свободны.

Через два часа тарахтящий катер увозил первую группу бывших заключённых на Зелёный остров.

Всё дальше и дальше уплывал назад мрачный островок с громадой тюрьмы.

Все как заворожённые смотрели на приближающееся побережье с белой полосой прибоя, на верхушки королевских пальм и эвкалиптов, вздымающихся над зеленью кустарника, и на далёкие волнистые горы.

Гром сидел на носу катера, задумчиво обхватив колени длинными загорелыми руками. Тёплый ветер пузырил его зелёную рубаху, трепал бороду и выхватывал тусклые искры из сигареты, крепко зажатой в губах.

— Гром, — тихонько окликнула его смуглая девушка с длинными золотистыми волосами, — неужели нас и впрямь выпустили? — И покосилась на карабинеров, азартно играющих в карты на корме.

Гром усмехнулся:

— А ты и поверила? Ведь скоро выборы… Новый обман. Уверен, на следующий же день после выборов нас вновь упрячут за решётку.

Девушка вздохнула.

— Слушай, Молния. — Гром понизил голос. — За время, которое нам милостиво предоставил Утринос, мы должны многое сделать. Передай всем нашим: сбор через неделю у Хосе. Он раздобудет лодку. Но только смотрите, чтобы за собой хвост не притащить.

Моторист сбавил обороты, и катер мягко ткнулся в зашипевший песок.

Бывшие заключённые спрыгнули на берег и, не без ехидства помахав на прощание своим прежним конвоирам, побрели к шоссе.

На автобусной остановке стояла очередь — группа мужчин в белых полотняных костюмах и модных соломенных шляпах с загнутыми полями. Их было ровно столько, сколько людей доставил на берег катер.

— Провожатые, — засмеялся Гром.

Из-за поворота вынырнул автобус, и соломенные шляпы засуетились, уступая дорогу Грому и его спутникам.

— Ну что вы! — воскликнул Гром и сделал галантный жест рукой. Сначала вы. Вы же пришли раньше нас. Нет, нет и нет! Прежде всего порядок!

Делать нечего, и, смущённо поёживаясь, соломенные шляпы полезли в автобус.

Гром мгновенно захлопнул дверцы за последним из них.

— Ку-ку! — насмешливо прокричала Молния, и автобус укатил.

Все расхохотались.

Через полчаса Гром и его друзья свободно — хорошее слово! разместились в следующем, почти пустом автобусе.

Бодро гудел мотор. Деревья по обеим сторонам шоссе убегали назад.

— Проклятье! — внезапно сказал Гром.

Соломенные шляпы поджидали на следующей остановке. Их автобус стоял рядом, и шофёр колотил по скату ногой, делая вид, что спустила шина.

Гром перегнулся через перегородку и что-то шепнул парнишке-шофёру.

Тот подмигнул и прибавил газу.

Автобус со свистом пронёсся мимо отчаянно размахивающих руками соломенных шляп и окутал их едкой розовой пылью.

Но от них не так-то просто было избавиться. Когда на открытом пространстве хвост пыли стало сносить в сторону, шофёр, взглянув в боковое зеркальце, коротко сказал:

— Сзади!

В каком-то десятке метров за ними как ни в чём не бывало следовал автобус со «спущенной» шиной.

— Починили… — хмыкнула Молния.

Автобус ворвался в столицу и помчался по шумным улицам.

Гром снова что-то шепнул шофёру, и он, сбавив ход, открыл дверцы.

— Давай по одному! — скомандовал Гром.

Молния и ещё несколько человек успели выпрыгнуть и затеряться в уличной сутолоке, затем только соломенные шляпы опомнились и, в свою очередь, стали выскакивать на ходу, натыкаясь на прохожих и опрокидывая лотки с фруктами.

…В конце концов Гром остался один. Он спокойно вылез из автобуса у старинной крепости, замыкающей набережную. Из другого автобуса, который остановился рядом, вышел последний из соломенных шляп — толстый коротышка с пухлым портфелем. Это был знаменитый сыщик Нюх След.

Гром долго бродил по старому городу, где гигантские деревья стояли посредине улиц, по узким переулкам, тесно застроенным двухэтажными домиками с ажурными металлическими балкончиками…

Нюх След не отставал. Он ходил за ним по пятам как привязанный. Знаменитый сыщик уже запарился — на спине у него расплывалось большущее мокрое пятно, напоминающее круглое блюдо.

— Ну что, хватит? — оглянулся на сыщика Гром. И побежал. — Не отставай, дружок!

Нюх След, пыхтя, припустился за ним…

На одной из площадей столицы стоял монументальный памятник Апчхибоссу Утриносу, один из 7085 памятников, возведённых в столице за первые два месяца его правления. Но этот монумент был особым. Он изображал диктатора верхом на быкоподобном коне. На постаменте было высечено:

Мимо этого памятника разрешалось проходить только с непокрытой головой. За этим день и ночь следили специальные агенты. Каждого, кто нарушал это правило, ждали каторжные работы в дремучих джунглях. Но жители города вовсе не спешили снимать шляпы и береты, завидев памятник. Они просто предпочитали обходить площадь стороной. И агенты изнывали от скуки.

Быстро свернув на площадь, Гром вдруг увидел перед собой тощего невзрачного бродягу в грязной залатанной одежде и дырявой шляпе. Поражённый Гром остановился. Перед ним был переодетый Апчхибосс Утринос. Грому было известно, что тот любит всякие маскарадные штуки и, переодеваясь во всякую рвань, совершает «хождение в народ» — подслушивает разговоры прохожих. Но встретиться вот так, лицом к лицу!

Апчхибосс Утринос, тоже узнав врага, который доставил ему на суде немало неприятных минут, затрясся от страха. Конечно, Утринос знал, что Гром сегодня выпущен на свободу, однако столкнуться с ним ну никак не рассчитывал! А если Гром вздумает отомстить? Что делать?

— На помощь! — пискнул диктатор и помчался к своему памятнику.

Из-за угла вылетел запыхавшийся Нюх След и наткнулся на своего поднадзорного.

— Тсс… — Гром приложил палец к губам и подмигнул. — Глянь!

Нюх След как зачарованный уставился на бродягу в дырявой шляпе, который безуспешно пытался залезть на «Конный памятник № 1». Утринос считал, что там сейчас самое безопасное место.

Несколько агентов, растягивая удовольствие, медленно-медленно сходились с разных сторон к столь редкой добыче.

Нюх След мгновенно взвесил в уме: ходить по жаре за Громом — не велико удовольствие. Не лучше ли арестовать этого злонамеренного бродягу? Замечательная возможность отличиться! Разумеется, Нюх След и не подозревал, что перед ним сам Апчхибосс Утринос.

Не успели агенты опомниться, как Нюх След, собрав последние силы, метеором промелькнул мимо них и с разбегу прыгнул на спину «бродяги». Знаменитый сыщик вертел головой и кричал:

— Не подходите! Моя добыча! Я первый заметил!

Но агенты тоже не хотели упускать случая отличиться. Началась отчаянная потасовка, в которой больше всего досталось диктатору.

Гром хохотал во всё горло. Его смех гулко разносился по площади.

Отвесив «бродяге» очередную оплеуху, Нюх След вдруг пристально посмотрел на него, ахнул и на четвереньках пополз с места побоища. А четверо агентов — где им, мелким сошкам, лично знать Апчхибосса Утриноса! продолжали колотить всесильного правителя, который с перепугу вопил на весь город:

— Спасите! Помогите!

…Вечером состоялось экстренное совещание кабинета министров в военном госпитале. Забинтованный с ног до головы Апчхибосс Утринос лежал на высокой кровати и грозно смотрел на всех одним глазом. Собственно, только этот глаз и являлся единственным местом, которое не было забинтовано.

На экстренном заседании решался один вопрос: как поступить с Нюх Следом?

С одной стороны — несомненный героизм, проявленный им в борьбе с явным преступником, не только не снявшим шляпу, но и пытавшимся — о, ужас! осквернить своей гнусной особой национальную святыню — «Конный памятник № 1». Нюх След же не подозревал, что перед ним сам Апчхибосс Утринос.

С другой стороны, что ни говори, а диктатору всё же досталось изрядно!

«Наградить так, чтобы наказать!» — с трудом начертал Апчхибосс Утринос на листе бумаги.

— Наградить… — задумался министр орденов и медалей.

— Наказать… — пробормотал министр юстиции.

— Я понял, — просиял тупой генерал Трах Тах-Тах, впервые проявивший кое-какие проблески сознания. — Надо наградить так, чтобы награда в то же время была наказанием.

Кабинет министров заседал целых два дня и постановил: наградить Нюх Следа медалью «За особые услуги».

Это была единственная в своём роде медаль, сделанная по специальному заказу правительства. Медаль весила два пуда! И Нюх Следу пришлось её носить… носить, пока на другой день он не утонул в реке во время ночного дежурства на мосту, когда из любопытства совершенно случайно перегнулся через перила.

Кап-кап-кап…

Тяжёлая капля неслышно сорвалась с потолка и, на мгновение сверкнув в тоненьком солнечном луче, снова исчезла, а потом раздался короткий глухой звук «пок!» — капля ударилась о пол.

Ник сидел в углу камеры и не отрывал взгляда от оконца, из которого падал луч солнца. Оконце было не больше спичечной коробки, и поэтому на нём не было решётки.

Луч солнца рассекал тёмную камеру пополам. Он был похож на толстую светящуюся верёвку, протянутую между оконцем и дверью.

За дверью слышался странный звон. Казалось, что звенят сотни маленьких колокольчиков. Звон то приближался, становясь громким, отчётливым, то удалялся, почти пропадая совсем. Это прохаживался по длинному коридору тюремщик со связкой ключей. Ключи были нанизаны на большое металлическое кольцо.

Кап-кап… Дзинь-дзинь…

Тишина наполнена странными звуками. И эти звуки — какие-то далёкие, приглушённые. Вот где-то мягко хлопнула дверь, прошелестели чьи-то шаги, зазвенели ключи.

И внезапно… Внезапно по каменным плитам пола пробежала извилистая трещина — раздался грохот! Ника подбросило вверх, и он свалился прямо в широкий пролом, образовавшийся посредине камеры.

Падая, он успел заметить, что из-под двери, сорванной с петель, торчат ноги тюремщика в полосатых носках и мохнатых домашних тапочках.

Ник упал на кучу песка.

Перед ним с фонарём в руках стояли какой-то рыжебородый великан и высокая золотоволосая девушка.

— Ты кто? — изумились они. — А где же Дождь?

— Его куда-то перевели… — опешил Ник. — А вы кто?

— Гром, — простодушно ответил рыжебородый. — И Молния.

— Гром? — ахнул Ник. — Молния? Врёшь!

Вдруг завыла сирена. Послышался топот ног.

— Бежим! — вскрикнула девушка и скрылась в тёмном подземном ходе. Ник нырнул вслед за ней в лаз, и они поползли.

Сзади пыхтел Гром.

Вскоре появился яркий свет выхода.

— Не стрелять! — послышался сзади истошный вопль. — Брать живьём!

Это кричал начальник тюрьмы Камер Казематус, отталкивая охранников с карабинами от подземного хода.

— Меня возьмёшь!.. — засопел Гром.

Камер Казематус первым протиснулся в лаз и сразу же безнадёжно застрял. Он был толст, как бочка.

— Тащите назад! — заверещал Камер Казематус.

Легко сказать! Он так прочно закупорил собою проход, что, как ни бились охранники, не могли даже сдвинуть его с места.

Ни туда ни сюда!

Пришлось послать за лебёдкой.

— Ну скоро вы там? — заныл Камер Казематус через несколько минут.

— Сейчас, сейчас! Несут! — вскричали охранники.

— Ой! Ай! Спасите! — вдруг задёргался Камер Казематус. — Не подходи, не подходи! Плюну!

— Я тебе плюну! — послышался голос Грома.

Охранники беспомощно заметались у лаза.

— Я его держу! Держу! — орал Камер Казематус. — Отпусти-и!

Потом Камер Казематус затих.

Охранники переглянулись.

— А может… — сказал один из них и на всякий случай осторожно уколол штыком ногу начальника — нога сразу подпрыгнула вверх. — Жив!

Наконец в подполье спустили лебёдку. Охранники закрепили канат вокруг ног Камер Казематуса и взялись за ручку.

Медленно, сантиметр за сантиметром, он пополз из норы. Ещё немного, ещё… Бум! Он вылетел, словно пробка из бутылки. Во рту у него торчал носовой платок, а на лбу фломастером было написано: «Я — дурак».

Охранники один за другим ринулись в лаз, но было поздно: беглецов и след простыл.

— Как ты там оказался? — спросила у Ника Молния.

— А разве вы не меня спасали? — наивно ответил Ник.

— Тебя, тебя, — улыбнулся Гром. — Но ты всё же расскажи, как ты там очутился.

Огонь бурно пожирал сухие сучья. Отблески костра плясали на лицах Грома и Ника, на золотистых волосах Молнии, на гладких валунах и стволах высоченных кокосовых пальм, густой стеной стоящих на берегу затерянного в джунглях озера.

— Так… — сказал Гром, когда Ник поведал о своих приключениях. — Ты только не обижайся, Ник, но мы пытались освободить совсем не тебя.

— Мы даже не знали, что в этой камере сидишь именно ты, — добавила Молния.

— А если бы знали? — надулся Ник.

— Ник, — пробасил Гром, — не говори глупости. Ну конечно же, мы постарались бы и тебя как-нибудь вызволить. Но на этот раз тебе просто повезло.

— А вы правда… Гром и Молния? — нерешительно спросил Ник и смутился.

— Да, — засмеялась девушка. — Гром и Молния.

— Настоящие-настоящие?

— Настоящие-настоящие, — сказал Гром.

— А чем вы докажете?

— То-то и оно, что ничем, — вздохнула Молния.

— Если бы вы были настоящие Гром и Молния, — продолжал Ник, — вы бы уже давно разрушили дворец Апчхибосса Утриноса.

— Без Дождя мы ничего не можем сделать, — печально сказал Гром. — Мы без Дождя ничто. Когда Дождь поливает леса и поля из своей волшебной лейки, я радостно грохочу в небе…

— А я танцую в тучах, — подхватила Молния, — и расчищаю лес от старых, прогнивших деревьев. А иногда, — глаза у неё засверкали, — я поджигаю огромные дома сеньоров!

— Но ты иногда поджигаешь всё что попало, — проворчал Гром. — Тогда я грохочу, кричу на тебя, хотя и знаю, что ты не виновата.

— Я не виновата. — Молния прижала руки к груди. — Это коварный Тайфун, бывает, подхватывает и рассеивает мои стрелы. И я уже ничего не могу поделать! Но Дождь… Я тогда зову его на помощь, и он быстро тушит пожар.

— Ага, — согласился Ник. — Когда у нас в деревне надсмотрщики подожгли хижины, Дождь сразу погасил пожар. А вот у одного злого сеньора два года назад во время грозы запылал дом, и дождь сразу прекратился!

— Вот видишь! — обрадовалась Молния.

— С тех пор как Дождь в тюрьме, — засопел Гром, — мы стали безработными. Так… бродячие фокусники. Глотаем на ярмарках огонь, шумим, устраиваем фейерверк — вот и всё, что нам остаётся. А раньше, — голос у Грома стал густым, грозным, — когда я грохотал в небе, сеньоры тряслись от страха и прятались в подвалах! Они очень боятся нас, — гордо продолжал Гром. — Ты видел, они понаставили на крышах своих дворцов громоотводы?

— Гром! — сказал Ник. — Молния! Вы же так могучи, вы должны освободить его. Без Дождя никак нельзя!

— Мы пытались, малыш. — Гром подбросил сучья в огонь. — Мы ещё не совсем позабыли своё искусство.

— Мы узнали, в какой камере находится Дождь, — взволнованно сказала Молния, — и устроили подкоп. Нам удалось сообщить Дождю день и час, когда мы взорвём пол в его камере.

— Но он же мог погибнуть при взрыве! — воскликнул Ник.

— Ты же не погиб. У нас точные расчёты. Дождь должен был сидеть в том самом углу, в котором, к счастью, находился и ты. Но мы его не застали… Ты говоришь, его накануне вновь перевели в другую камеру? Что ж, зато мы спасли тебя.

— Уж лучше б его… — насупился Ник.

— Хуже было бы, если бы нам никого не удалось освободить, — заметил Гром.

Они замолчали и долго смотрели на затухающий костёр.

— Пора спать, — сказала Молния. — Завтра нам предстоит долгий путь.

— Куда? — спросил Ник.

— В столицу.

— И мы там больше не встретимся? — загрустил Ник.

— Встретимся, — успокоил его Гром. — У твоего соседа Хосе, о котором ты рассказывал. Ясно?

— Ясно! — повеселел Ник.

— До свидания, Ник, — сказал Гром.

— До следующей встречи, — улыбнулась Молния, — только не в тюрьме, договорились?

И они исчезли в шумной толпе. Ник остался один и быстро зашагал по набережной.

«То-то изумятся Пим и Геркулес, увидев меня живым и невредимым!» радостно подумал он.

Сначала Ник всё время прятался от встречных полицейских за спинами прохожих, но никто вроде не обращал на него никакого внимания, и он осмелел. Ник не заметил, что за ним вот уже минут десять неотрывно следует какой-то лысый субъект в чёрных очках.

На набережной, как всегда, кипела жизнь. По-прежнему кричали уличные торговцы, наперебой предлагая иностранным туристам редчайшие сувениры: витиеватые раковины, зажигалки, сделанные из пулемётных гильз, ожерелья из акульих зубов, деревянные статуэтки и амулеты.

Но что это?

Ник остановился. Он вдруг увидел Геркулеса, вокруг которого суетилось несколько иностранцев в белоснежных рубашках и пёстрых галстуках. Геркулес стоял на парапете в узких красных плавках. В зубах он сжимал длинный блестящий нож.

Со всех сторон сбегались люди. Ник безуспешно пытался пробиться к Геркулесу.

— Что случилось? — раздавались крики. — В чём дело?

Яростно свистя, в толпу врубился полицейский.

— Мы хотим иметь удовольстфий, — с трудом подбирая слова, сказал один из туристов раскрасневшемуся полицейскому. — Мы платить много, — и он выразительно повертел над головой хрустящей кредиткой, — за то, что этот нигер имеет быть схватка с акула.

— Пожалуйста, — заулыбался полицейский и отдал честь. — У нас свободная страна, и каждый волен делать всё, что ему угодно! Протянем друг другу руки дружбы!

— Верно, — с иронией сказал какой-то парень, стоящий рядом с ним. Для тех, у кого денег куры не клюют. А мы скоро не то что руки — ноги протянем!

Полицейский сразу же вывернул ему руку за спину и потащил за собой.

— Пригай, пригай! — Иностранец похлопал Геркулеса по ноге.

Геркулес так на него взглянул, что тот сразу отскочил:

— Но-но! Мы платить деньги, ты пригать. Бистрей, бистрей!

Геркулес с силой оттолкнулся от парапета, его чёрное тело мелькнуло в воздухе и врезалось в прозрачную воду.

Нику наконец-то удалось пробраться к самому парапету.

— Ты кто? — возмутился чужеземец. — Пошёл, пошёл! Мы платить, мы и смотреть!

— Я с ним, — Ник ткнул пальцем в воду, а потом себя в грудь.

— О! Ассистент! — заулыбались чужеземцы и больше уже не приставали к нему.

Геркулес вынырнул и лёг, распластав руки на воде.

И тут показалась акула. Её плавник вспорол воду вокруг Геркулеса. Ник даже и не подозревал, что на свете могут быть такие пузатые акулы! Геркулес всё время поворачивался, чтобы быть к ней лицом.

— Кошки-мишки, — хихикали иностранцы.

Ник хмуро посмотрел на них.

И вот акула нырнула.

Геркулес взял нож в руку и тоже нырнул.

Сверху было видно, как акула пронеслась мимо Геркулеса, задев его ногу своим наждачным боком — вода окрасилась дымкой крови, — развернулась и ринулась обратно. Геркулес нырнул ещё глубже. И в тот момент, когда акула, вновь примериваясь к добыче, проносилась почти вплотную над ним, он внезапно выставил вверх руку с ножом и распорол её от головы чуть ли не до хвоста. Закипела вода!..

Прошло несколько мучительных для Ника секунд, и в мутной, потемневшей от крови воде показалось брюхо мёртвой акулы. А затем вынырнул Геркулес и… какой-то лысый толстяк в чёрном костюме, облепленный слизью.

Толпа ахнула.

Геркулес в испуге бросился от толстяка прочь и стал, срываясь, карабкаться на набережную по заранее спущенному канату.

— Он есть мошенник! — наперебой заголосили чужеземцы. — Он есть иллюзионист! Мы не платить за гипноз!

— Сами вы мошенники! — завопил не менее ошеломлённый Ник.

И тут вдруг узнал в загадочном толстяке сеньора Буль Буреса, на которого несколько дней назад кинулась акула — прямо у него на глазах!

— За мной! Скорей!

Геркулес ни капли не удивился, увидев Ника, — настолько он был потрясён. Ещё бы, из брюха акулы ни с того ни с сего вывалился живой человек.

— Сейчас!

Ник ловко выхватил у растерянного чужеземца приготовленную для Геркулеса кредитку.

— Стой! — Субъект в чёрных очках, который всё время незаметно следил за Ником, преградил им дорогу.

— Стою.

Не успел стукач опомниться, как с шумом рухнул в воду от мощного удара Геркулеса, и друзья помчались по набережной.

Они на ходу вскочили в трамвай, и Геркулес, задыхаясь, сказал:

— А мы хоть на один револьвер да заработали!

Пока сбежавшиеся полицейские вытаскивали из воды Буль Буреса и агента, беглецов и след простыл.

— Мы есть ограблены! — бесновались чужеземцы. — Куда смотреть полиций? Мы имеем желаний жаловаться лично Апчхибосс Утринос!

Корреспонденты азартно щёлкали затворами фотоаппаратов, снимая слегка отощавшего Буль Буреса, который, заливаясь дурным смехом, повторял:

— Бывает же, а?! Здорово, а?!

В вечерних выпусках газет появилось сенсационное сообщение о его необыкновенных приключениях под заголовком «168 часов в брюхе акулы!».

Вот отрывок из интервью, которое взяли корреспонденты у вновь обретённого первого заместителя Главного Министра.

Геркулес, когда узнал, кого ему пришлось спасти, очень расстроился:

— Уж если не повезёт, то не повезёт! Лучше бы акула меня проглотила!

Каждую ночь, когда город засыпал и гасли все огни, ярко вспыхивало узкое окно на башне Старой крепости. Здесь жил звездочёт Сириус. Весь город знал, что в последнее время знаменитый звездочёт перестал глядеть на небо и обратил свой взгляд на землю.

— Тсс, — говорили друг другу запоздалые гуляки, проходя под башней крепости. — Он пишет летопись!

Но на самом деле Сириус зажигал свет в своей комнате только для рекламы. Летопись он писал днём, а по ночам сладко спал в кладовке, на сундуке с книгами. И огонёк в его окне служил разве что своеобразным маяком для рыбаков, выходящих в море на ночной лов.

Сириусу приходилось вести сразу две летописи. Одну, официальную, он писал по приказу Апчхибосса Утриноса, мечтающего прославить своё имя в веках. Вторую, «подпольную», — для себя.

В официальной летописи, носящей название «Свод записей о великом и великодушном правлении Апчхибосса Утриноса — любимца богов», звездочёт Сириус так, к примеру, описывал выборы главы Зелёного острова, которые проходили через два дня после известного нам побоища у «Конного памятника № 1»:

В «подпольной» же летописи, носящей скромное название «Записки всемирно известного звездочёта Сириуса», это же самое событие освещалось следующим образом:

О суде же над Дождём и о загадочном похищении волшебной лейки в официальном «Своде» ничего не было сказано. Простому летописцу не следовало знать о том, что составляет государственную тайну.

Но в «подпольной» летописи на одной из страниц стояло несколько таинственных букв — «Д.з.в.к.н.о. К. М.у.п.л.н.к.п.е. Д?». Это означало: «Дождь заключён в крепость на острове Кат. Мне удалось похитить лейку, но как передать её Дождю?»

Сегодня утром курьер доставил звездочёту пакет, на котором было начертано: «Сей указ должен найти достойное отражение в вашем Своде». И подпись: «Наш Апчхибосс Утринос».

Сириус вскрыл пакет и с изумлением прочитал:

Звездочёт Сириус тщательно переписал Указ № 702816340 в «Свод записей о великом и великодушном правлении Апчхибосса Утриноса — любимца богов», а в «Записки всемирно известного звездочёта Сириуса» добавил всего лишь одну строчку: «Какое счастье — Гром ещё не пойман!»

Вечером к Сириусу снова прибыл курьер и вручил ему запечатанный и залитый сургучом конверт, в котором находился продолговатый кусочек блестящего белого картона с замысловатой вязью позолоченных букв:

А ниже было приписано зелёными чернилами: «Взять с собой письменные принадлежности, как то: бумагу писчую (100 листов), авторучку (одну)».

— О-хо-хох! — печально вздохнул звездочёт Сириус.

Дворец был окружён десятью шеренгами солдат, а площадь перед ним забита пожарными машинами, в соответствии с Указом срочно перекрашенными в фиолетовый цвет.

— Что — пожар?

Из окна похоронной кареты, остановившейся неподалёку от дворца, высунулся странный человек в зелёном халате, затканном серебряными звёздами.

Насмерть перепуганный полицейский отшатнулся от похоронной кареты и дрожащей рукой отдал честь:

— Н-никак н-нет, г-господин п-покойник. Э-т-ти п-пожарные ма-ма-шины н-на всякий с-с-случай…

— Благодарю вас, — вежливо ответил «покойник».

Это был звездочёт Сириус в своём придворном мундире. Он частенько, когда спешил, прибегал к услугам извозчиков похоронных контор. Суеверные шофёры всегда уступали дорогу чёрным каретам, и поэтому он добирался в любой конец города быстрее, чем на машине.

В просторном холле дворца охрана два часа проверяла пропуск у звездочёта Сириуса. Химики капали на пропуск кислотой, а специалисты монетного двора помещали его под мощный микроскоп, пока наконец не определили, что если вдруг это и подделка, то довольно удачная.

Звездочёта Сириуса спасло только появление генерала Трах Тах-Таха, о котором он (и это было отлично известно генералу!) написал в официальном «Своде»: «Это был знаменитый полководец, не знавший себе равных в истории».

— Пропустить, — приказал генерал. — Я его знаю. Честен, как кристалл, и всегда говорит только правду.

— Итак, начнём, — сказал Апчхибосс Утринос и указал рукой на огромную карту, висящую на стене. — Что мы видим?

— План города, — хором ответили девяносто семь сыщиков, сто пять полицейских и триста один карабинер.

Апчхибосс Утринос окунул кисточку в баночку с тушью и начертил на плане стрелу.

— А теперь что мы видим?

— Наглядное указание, — рявкнули сыщики, полицейские и карабинеры.

Апчхибосс Утринос обвёл один из районов города жирной линией.

— А это что?

— Круг, — последовал многоголосый ответ.

— Правильно, — ласково сказал Апчхибосс Утринос.

— Рады стараться, — гаркнули сыщики, полицейские и карабинеры.

— По имеющимся сведениям, — Апчхибосс Утринос повысил голос, — Гром и Молния и прочие опасные преступники скрываются от правосудия и лично от меня в районе Южных Мерцающих Хижин. Они мутят народ и пытаются подрывать не только нашу замечательную, образцовую тюрьму, но и мой авторитет. Теперь их можно снова забрать. Выборы прошли! — Он сокрушённо покачал головой. Вообще-то зря я их на волю выпустил. Я думал, они оценят мою доброту, а они опять за своё…

— Так точно! — отчеканили собравшиеся.

— Совместно с генеральным штабом, — продолжал Апчхибосс Утринос, — я разработал генеральный план на научной основе по сетевому графику. Метод действия — облава. Время действия — полночь. Место действия — Южные Мерцающие Хижины. — И завизжал: — Поймать! Схватить! Притащить!

Из города донеслись далёкие удары крепостных часов.

Бам… Бам…

Собака выла на луну. Она лежала на мусорной куче и тоскливо, краешком глаза поглядывала на человека в кожаной куртке. Он сидел на земле, прислонившись спиной к покосившемуся забору. Жёлтый глазок сигары выявлял из темноты его короткие пальцы, белёсые губы и крючковатый нос. Дрожащий огонёк сигары вспыхивал слишком часто — человек, по-видимому, нервничал.

Собака взвыла ещё тоскливей и жалобней. Человек пошарил рукой по земле, короткий взмах — отчаянный визг собаки, скрывшейся в темноте.

— Всё сидит, дьявол, — страшным шёпотом сказал Пим.

— Выжидает, — тихо откликнулся Ник.

Они затаились за ворохом ржавого железа метрах в тридцати от человека с сигарой.

Здесь была удобная позиция для наблюдения. Отсюда хорошо просматривалась окраинная улочка, выходящая к Южным Мерцающим Хижинам. А главное, конечная остановка трамвая, ярко освещённая фонарями, была на виду.

— Смотри в оба. Я сейчас. — Пим осторожно сполз в овраг и пустился бегом.

У хижины Хосе он остановился и огляделся по сторонам — ни души, тишина, лишь доносилось еле слышное потрескивание далёкого костра. Пим метнулся к хижине. Навстречу ему, словно отделившись от стены, выступила высокая фигура.

Пим отшатнулся и чуть было не вскрикнул.

— Тихо, старина, тихо. — Это был хорошо знакомый, добродушный голос.

— Ой, Геркулес! — с облегчением вздохнул Пим.

— Ну, как? — тревожно спросил Геркулес.

— Один здесь неподалёку сидит. А другой — на трамвайной остановке. Закрылся в телефонной будке — думает, не видно: Обкладывают со всех сторон. Скажи Грому: надо уходить!

— Пора! Давай на место. — И Геркулес постучал пальцем по двери хижины.

Пим бросился назад. Оглянувшись, он увидел, как растворилась дверь хижины и над оврагом на фоне звёздного неба мелькнуло несколько фигур.

— Уходить им надо, уходить, — яростно зашипел Ник, когда Пим вернулся.

— Во! Уже ушли, — успокоил его Пим.

Бам!.. Двенадцать ночи!

Человек в кожанке стремительно вскочил.

Послышался топот ног. От трамвайной остановки мчались несколько карабинеров и сыщиков. Надрывно завыла полицейская сирена, в конце улочки ярко вспыхнули фары машин.

Облава началась!

Пим и Ник скатились в овраг.

— Пора, — сказал Пим. Он вытащил из кармана пистолет, направил в небо и несколько раз нажал на курок: бах-бах-бах-бах!

При каждом выстреле Ник затыкал уши пальцами и приседал.

Едва Пим успел отбросить пистолет в сторону, как в овраг скатилась лавина «соломенных шляп», полицейских и карабинеров.

— Стой!! Р-р-руки!!

Пим и Ник подняли руки вверх.

— Мы ни в чём не виноваты… Мы играли… — захныкали они. — Отсюда какие-то люди как выскочат… И прямо по нам! Чуть-чуть не попали!

— Где они? Где? — затряс их человек в кожанке.

— Вон туда!.. Туда побежали!.. — Ребята показали в глубокое и извилистое ответвление оврага, совершенно противоположное тому, которое вело к побережью.

Погоня ринулась по ложному следу.

— Схватить живьём! — верещал человек в кожанке. — Живьём схватить!

А Пим и Ник сломя голову помчались по другому рукаву оврага к побережью. До них доносились затихающие вдали крики «Сто-о-ой! Держи-и!», ругательства, звон стекла и жести.

Под ногами зашуршал песок. Повеяло близостью моря. Слышалось, как оно неумолчно шумело, молотило волнами, грохотало, шипело, вздыхало.

Море открылось сразу за горбатыми дюнами. В тёмной дали возникали серые пенистые верхушки волн, исчезали, снова возникали, становились всё чётче, росли, приближались, пока волны наконец не обрушивали свои косматые шапки на берег. А в лунной дорожке до самого горизонта море сверкало тёмно-зелёным бутылочным стеклом. И там на гребнях то появлялось, то пропадало чёрное пятно — лодка.

Ребята не заметили, как подошёл Геркулес и крепко обнял их за плечи.

— Они насовсем уплыли, да? — грустно спросил Ник.

— Нет, — твёрдо сказал Геркулес. — Мы их скоро увидим. Только надо верить и ждать.

— Ждать… — как эхо, повторил Пим и сел на песок.

Море молотило волнами по берегу.

Из дворца звездочёт Сириус вернулся уже под утро и, перепутав летописи, написал в «подпольном» дневнике:

«И был пир. И были речи. И пять тысяч осчастливленных нищих обрели на этот вечер работу и разносили по залу блюда. И наш почётный гость волшебник Тайфун, добрый и наивный, словно ребёнок, сказал: „Ура! Ура! Ура!“ — и подарил свою авторучку самому бедному жителю — бродяге с трудной фамилией. И было вино, лёгкое и игристое! И была музыка, нежная и воздушная! И был салют, величественный и прекрасный! И все разошлись трезвыми!»

А в официальном «Своде» появилась следующая запись:

«Перепились все министры, как свиньи, и продали Тайфуну Зелёный остров.

И передрались, словно злые собаки, за жалкие подачки его».

А чуть ниже Сириус вкривь и вкось начертал большими буквами:

«И Тайфун — скот, и Апчхибосс — скот, и Буль Бурес — скот. Чтоб их всех разорвало!»

Подумал и приписал:

«А генерал Трах Тах-Тах — тупая свинья. Вот».

После этого на душе стало немного легче.

На следующий день, когда взбешённый Апчхибосс Утринос прочитал новую запись в официальном «Своде», звездочёта арестовали и обвинили «в преступном искажении истории».

Тюрьма на островке Кат, в которой раньше сидели Гром и его друзья, была опять переполнена, и Сириуса подселили в тесной, как гроб, одиночке к какому-то странному низенькому человечку в красном колпаке.

— Ты кто такой? — строго спросил человечек.

— Звездочёт, — робко ответил Сириус.

— А это что такое?

— Что? — Сириус стал в тупик. — Я это… как их… считаю звёзды…

— И всё?

— Нет, не всё, — обиделся Сириус. — Считаю и описываю. И наношу на Атлас.

— Ну и считай, — буркнул человечек. — И наноси.

Сириус уныло задрал голову вверх. Кусочек ночного неба в тюремном окне был расчерчен в мелкую клетку. В решётке торчали крупные звёзды, похожие на рыбью мелочь, застрявшую в ячеях невода.

— Тут тебе их на сто лет хватит, — усмехнулся человечек.

— А вы из цирка? — вежливо спросил Сириус, плотно запахнувшись в свой нарядный звёздный халат. — Лилипут?

— Ага, — насмешливо ответил человечек. — Из цирка. Чемпион мира по поднятию тяжестей.

— О! — удивился Сириус.

— Среди лилипутов, — скромно уточнил человечек.

— А-а, — протянул Сириус.

Человечек встал и, тревожно поглядывая на глазок в двери, начал расшатывать камень в стене.

— Простите, — испуганно сказал Сириус, — что вы делаете?

— Зарядка, — пропыхтел «чемпион мира по поднятию тяжестей среди лилипутов». — Вечерняя зарядка.

— Очень-очень полезно, — сразу успокоился Сириус. — А мне можно?

— Запомните, — строго сказал человечек, — зарядка — это единственное, что здесь пока не запрещено!

— Безусловно, безусловно, — засуетился Сириус и принялся расшатывать камень с другой стороны. — Но я же пока новичок… А скажите, пожалуйста, здесь хорошо кормят?

— Во всяком случае, питательно: хлеб и соль.

— И вполне хватает? — тревожно осведомился Сириус.

— При моём-то росте?!

— Ах, при вашем, — потускнел Сириус. — Вам хорошо…

— Да уж лучше некуда…

— Уж чего, наверно, вволю дают — так это воды, — невесело пошутил Сириус. — Пей — не хочу, а?

— Ещё как хочу! — рассвирепел человечек. — Я всю жизнь дело с водой имел, а тут… В день по столовой ложке! — И отчаянно забарабанил кулаками по двери: — Воды! Воды, чёрт вас побери!

Послышались торопливые шаги.

— Уж придётся вам потерпеть, — насмешливо пробубнил в глазок надзиратель. — Ручей на нашем островке совсем обмелел, давно нет дождя.

Человечек бессильно опустился на нары.

— Есть выход, — внезапно оживился Сириус. — Хорошо, что вы мне напомнили. — И таинственно понизил голос: — Слухи ходят. Говорят, будто бы Дождь похищен Тайфуном, и тот его в тюрьму заточил.

— Вот в эту? — с явным интересом спросил человечек и ткнул пальцем в пол.

— В эту, — убеждённо ответил Сириус. — Куда же ещё? Самая надёжная!

— Ну и что?

— Как что! Если его найти, нам бы не пришлось сидеть без воды!

— Ты что ж думаешь, раз он Дождь, — вдруг вскричал человечек, — то тебе из камней воду может делать?! Как же, как же… Держи карман шире! — И уныло добавил: — Тут ещё кое-что нужно…

— Простите, — перебил его Сириус. — Насколько я понял, вам неизвестно, где содержится Дождь в здешней гостинице… извините, тюрьме?

— Опять вы за своё! — взорвался человечек. — Плевать я на эти слухи хотел! Врут!

— Очень жаль, что врут, — печально сказал Сириус и протёр очки. Выходит, я зря рисковал и воровал эту дурацкую лейку. Стыд и позор! Мне семьдесят лет, и я никогда раньше не воровал, не верите?

— Какую лейку? — вздрогнул человечек.

— Вот эту. — Сириус вынул из глубоченного кармана халата жёлтую игрушечную лейку. — Я захватил её сюда на всякий случай. Думал, как-нибудь удастся передать Дождю…

Человечек выхватил у него лейку из рук.

— Когда меня обыскивали, — грустно продолжал Сириус, — то её даже не отобрали. Спрашивается, кому нужна игрушка! А я-то ведь знаю, что она не простая… Да не пробуйте, не пробуйте, вода из неё не польётся. Я уж сто раз пытался… Хозяин нужен! — Он осекся и с изумлением уставился на струю воды, хлынувшую из лейки.

— Дождь! — ликующе вскрикнул звездочёт Сириус и сам себе зажал рот.

Дождь жадно напился и прижал палец к губам:

— Тсс… Теперь за дело.

— Ура! — шёпотом сказал сияющий Сириус.

— Порядок, — заулыбался Дождь.

— А что там слышно о Громе и Молнии? — вдруг спросил Дождь.

— Они скрылись, — ответил звездочёт. — Они уплыли на далёкий затерянный архипелаг.

— «Уплыли, уплыли»… — проворчал Дождь. — А я хоть пропадай…

— Так решили бородачи. На нашем острове оставаться было опасно…

— Какие ещё бородачи?

— Ты что, смеёшься?! — удивился Сириус. — Ты не знаешь бородачей?! Так называют тех, кто против Тайфуна.

— А почему их так называют?

— Да потому, что они поклялись не бриться, не стричься, пока не победят. — Сириус печально улыбнулся. — А как ты думаешь, они вернутся?

— Обязательно вернутся! — сказал Дождь.

И они снова принялись раскачивать камень в стене.

Гром и Молния намертво стиснули мокрые поручни.

Шхуна стремительно неслась по волнам. И самое странное было в том, что на ней не было ни парусов, ни мотора, ни вёсел.

Скрючившись в тесном трюме и крепко зажав карабины между колен, бородачи слушали грозный скрип деревянных балок.

Когда капитан шхуны старик Мануэль отбил полночные склянки, Гром спустился в трюм.

— Друзья! — Голос у него перехватило от волнения. — Утром мы будем у берегов нашей родины.

Все встретили эту весть таким громким, ликующим криком, что из рубки мгновенно примчался старик Мануэль. Он с перепугу решил, что шхуна дала течь.

— Мы долго ждали этого часа. — продолжал Гром. — Почти год прожили мы на чужбине, скрываясь от ищеек Тайфуна, собирая силы. Все вы знаете, что нас ждёт тяжёлая, жестокая борьба. Так поклянёмся же! Свобода или смерть!

— Клянёмся! — последовал суровый многоголосый ответ.

Когда забрезжил рассвет, на горизонте показалась земля, ощетинившаяся тоненькими, как волоски, стволами пальм.

Уверенно лавируя между рифами, шхуна подошла к самому берегу и ткнулась в песок.

— Спасибо, старина, — сказал кому-то Гром, перегнувшись через борт.

Из воды высунулась обвитая водорослями голова с выпученными глазами. Это был приятель Грома — морской Водяной.

— Можешь не благодарить, — буркнул он. — Я не для тебя старался, а для Дождя. А то море мелеет, киты дохнут — кошмар! Пока ты нашего друга не освободишь, лучше не показывайся в любых водах. Утоплю, а сам уйду на пенсию и стану разводить золотых рыбок.

Водяной тут же исчез.

Гром засмеялся и спрыгнул на берег.

Высадка произошла мгновенно.

Последним на берег выбрался капитан Мануэль. Он с тоской поглядел на корабль и быстро зашагал вслед за длинной цепочкой бородачей, углубившихся в плотную стену зелени, отделяющую сушу от моря.

Высоко над головой громко шелестели широкие листья кокосовых пальм и яростно верещали потревоженные птицы.

Когда солнце встало высоко в зените, издалека, с моря, донеслись орудийные выстрелы, и бородачи поняли, что сторожевые корабли обнаружили их шхуну.

Капитан Мануэль снял берет, помолчал и снова надел, отдавая последнюю почесть своему судёнышку. Собственно, на этой шхуне он совершил всего лишь одно плавание — бородачи купили её у одного богатого чужеземца, — но ему всегда было как-то не по себе, когда гибло любое судно, пусть даже обыкновенная рыбацкая лодка. А эта шхуна была для него далеко не обычной. Она доставила его на родину.

И снова — запутанные звериные тропы, безлюдные дикие места, дремучие заросли…

— Быстрей, быстрей, — торопил Гром.

И опять изнурительная духота джунглей. Потрескавшиеся от засухи деревья-великаны, цепкие кустарники, пожухлая трава, цветы, источающие удушливый аромат. И повсюду — лианы, извивающиеся по земле и по деревьям каким-то великаньим, гигантским серпантином.

Нет, это поистине был день великих неудач. Несколько месяцев Дождь и звездочёт Сириус делали подкоп, расшатывая во время «зарядки» камни в стене. И наконец он был готов. Но, увы, они выбрались не во двор, как предполагал Дождь, а в кабинет начальника тюрьмы Камер Казематуса. Вот как это произошло.

Камер Казематус мирно ужинал в своём кабинете в окружении своры вышколенных надзирателей. Один держал подсвечник — Камер Казематус обожал рыцарскую романтику и с явным наслаждением поглядывал на причудливые блики, которые трепетали на стенах, сложенных из тесаного камня; другой подливал вино в высокую серебряную чашу с геральдическим гербом: две собаки, дерущиеся из-за кости на червлёном поле; третий разрезал сочный бифштекс; четвёртый рассказывал свежие анекдоты, причём в доступной для начальника тюрьмы форме. А у двери по стойке «смирно» стояли двое часовых со ржавыми старинными секирами, которые, как любил подчёркивать Камер Казематус, являлись свидетелями боевой славы его далёких предков.

— Да, — сытым голосом сказал Казематус, — я бы совершенно не удивился, если бы сейчас расступились стены и показалось какое-нибудь привидение.

В ту же секунду от стены внезапно отвалился тяжёлый камень и с грохотом упал на пол. В образовавшемся отверстии показался Дождь в своём неизменном красном колпаке с пушистой кисточкой.

— Простите, — уныло сказал он, растерянно уставившись на окаменевших от ужаса надзирателей и Камер Казематуса. — Я, кажется, ошибся. — И исчез.

Не успели тюремщики опомниться, как в отверстии показались длинные жилистые руки звездочёта Сириуса.

Он торопливо поднял камень и втащил его за собой на прежнее место, наглухо закрыв проход и чуть не прищемив себе пальцы.

Что тут началось!

Камер Казематус машинально сунул пустую вилку в рот, проткнул себе язык и завизжал от боли. Надзиратель, держащий свечу, запустил её в стену и полез под стол. Наступила кромешная темнота.

Виночерпий забился с бутылкой в угол и, подвывая от страха, вылакал её до дна. А надзиратель, в чьи обязанности входило разрезать жаркое, с сатанинским хохотом стал гоняться за своим начальником, размахивая ножом и вилкой.

Оглушительно зазвенели тупые секиры — ошалевшие от ужаса часовые напали друг на друга…

После этого знаменательного случая двое надзирателей угодили в сумасшедший дом; третьего, того, что с ножом, посадили на пять лет за превышение своих обязанностей; четвёртый подал в отставку; часовых подвергли крупному штрафу за шум на посту; а Камер Казематуса наградили орденом. В специальном приказе, подписанном Апчхибоссом Утриносом, указывалось, что «столь высокая награда пожалована за особую бдительность, проявленную при своевременном задержании опасных преступников при попытке к бегству, а также за тяжёлое ранение, полученное в область языка».

В тот же день все швы между камнями от пола до потолка в камере Дождя и Сириуса были наглухо залиты свинцом, а на двери повешена табличка:

В специальной папке Камер Казематуса появилась следующая запись: «С сего дня категорически запретить выдачу узникам камеры № 1047 какого бы то ни было количества воды сроком на 35 дней». Тюремный врач Грыжа заявил протест и подал заявление с просьбой снизить этот срок на один день, как превышающий возможности человека. Просьба была удовлетворена. Камер Казематус собственноручно переправил цифру 35 на 34. После этого случая столичное Общество покровителей угнетённых избрало доктора Грыжу своим почётным членом.

Свирепое распоряжение Камер Казематуса совершенно не волновало узников. Как мы знаем, к их услугам была волшебная лейка. Гораздо больше их расстроило то, что труд и время, потраченные на подкоп, пошли прахом.

Теперь Дождь и Сириус потеряли всякую надежду выбраться из тюрьмы.

— А всё ты! Ты! — никак не мог успокоиться звездочёт Сириус, обвиняя сокамерника в том, что тот выбрал неправильное направление для подкопа. Ты совершенно не разбираешься в географии!

А тут ещё эта ужасная новость. Вечером сосед за стеной отстучал им следующее:

«С воли сообщили двоеточие во всех газетах появилось сообщение зпт что Гром и 82 бородача высадились на южном побережье тчк В выступлении по радио Апчхибосс Утринос торжественно объявил зпт что отряд Грома полностью истреблён тчк Так будет со всеми зпт говорит Утринос зпт кто посмеет выступить против его власти тчк».

Сосед не удержался и прибавил от себя:

«Вот собака восклицательный знак».

Дождь и Сириус совсем упали духом. Они были лишены последней надежды вырваться на волю. Апчхибосс Утринос незыблемо восседал на своём «троне».

В этот вечер по всей стране разнесся чуть хрипловатый, усталый голос Грома:

«Внимание! Слушайте все! Говорит радиостанция бородачей!»

Побелев от страха, слушал Апчхибосс Утринос суровые слова Грома:

«Мы хотим избавить Зелёный остров от засилья Тайфуна и его прихлебателей! Мы хотим свободы Дождю, без которого наш остров превратится в бесплодную пустыню! Дождь — это частые капли, весело стучащие по земле и пробуждающие к жизни всё живое. Дождь — это свобода!..»

Апчхибосс Утринос резко выключил приёмник и со злобой уставился на затухающий глазок.

На столе зазвонил телефон.

— Ко мне! Живо! — раздался из трубки голос Тайфуна.

Апчхибосс Утринос выскочил из кабинета и помчался по коридору мимо бесконечной шеренги часовых, отдающих ему честь.

Тайфун сидел на ковре. Огромное брюхо закрывало его ноги почти до самых ступней. Закрыв глаза, Тайфун раскачивался из стороны в сторону. Его можно было принять за гигантскую игрушку-неваляшку.

— Тсс… — зашипел он на влетевшего Апчхибосса Утриноса.

Из приёмника доносился голос Грома:

«Мы зовём к себе всех, кто ненавидит тиранов и любит свободу! Мы зовём к себе всех, чья жизнь — непрерывный труд, а отдых — могила».

— Ничего себе, порадовали… Приглашаете к себе на отдых, когда тут у вас чёрт знает что творится! — проскрипел зубами Тайфун. — Вы же мне доложили, что бородачи уничтожены!

— Но мы потопили их шхуну… — забормотал Апчхибосс Утринос. — А потом, ведь было же сражение в джунглях! Я бросил на них тысячу отборных гвардейцев. Бородачи наткнулись на нашу засаду и были разбиты наголову! И я подумал… я подумал, что отбил у них охоту.

— Молчать! Срочно посылайте войска! Сжечь, уничтожить, перебить! Тайфун так орал, что сыпались стёкла, падали со стен портреты, вертелись под потолком сорванные занавески.

Апчхибосс Утринос волчком закружился по паркету, вылетел на лестницу, чуть не сорвав дверь с петель, и снова помчался мимо бесконечной шеренги часовых по длинному коридору.

…Огромная толпа обитателей Южных Мерцающих Хижин собралась вокруг какого-то негра с маленьким самодельным приёмником.

«…Этому народу, — закончил Гром, — мы не говорим: „Мы дадим тебе всё“, а говорим: „Борись, чтобы завоевать свободу и счастье!“»

— Друзья, — сказал Апчхибосс Утринос, отправляя очередной батальон в наступление, — перед вами стоит величественная задача — наголову разгромить жалкий сброд Грома или погибнуть, можно сказать, пасть на поле брани, прославив свои имена в веках!

Солдаты стояли на самом солнцепёке и отчаянно скучали.

— Но я верю… — Апчхибосс Утринос перегнулся через перила балкона. Я верю, что для таких доблестных солдат, как вы, этот поход будет увеселительной прогулкой. Вперёд, мои верные солдаты! Ура!

Жиденькое «ура» вяло прокатилось над зелёными шеренгами. С ответной речью от имени широких солдатских масс выступил капрал Карапузис, тот самый капрал, который через серебристый глаз телевизора следил за мойщиками посуды в столичных казармах.

— Дорогой Апчхибосс Утринос! — Капрал Карапузис задрал голову и даже встал на цыпочки. — Это такая честь! Такая честь! Погибнуть за вас, как вы изволили сказать, на поле брани, прославив свои имена в веках, всегда было, осмелюсь заявить, не только моей заветной мечтой! — И, подумав, добавил: Но и всех солдат!

Раздались громкие аплодисменты. Это аплодировали сто четырнадцать министров, высунувшихся из окон дворца.

— С Богом, — милостиво кивнул диктатор и исчез.

Заколыхались тяжёлые портьеры.

— По машинам! — истошно завопил капрал Карапузис.

— С каких это пор вы начали командовать моим батальоном? — Перед ним появился молодой лейтенант со щегольскими усиками, похожими на две чернильные запятые.

— Виноват, — съёжился капрал. — Нечаянно.

— Идиот, — презрительно сказал лейтенант и неторопливо зашагал к головной машине.

— Так и запишем, — прошипел Карапузис, доставая записную книжечку и занося на страничку с буквой «Л»: «Лейтенант неблагонадёжен, а также подозрителен: не берёт взяток, не пьёт, много читает, не бьёт солдат и всё время говорит правду — например, неоднократно называл меня идиотом. Проверить».

Внезапно к Карапузису подбежали двое оборванных мальчишек и долговязый негр.

— Господин капрал, — взмолился негр, — возьмите нас с собой. Не пожалеете!

— Что? — оторопел капрал. — Зачем?

— Бить бородачей! — лихо ответил негр.

— Молодец! — засиял капрал и покровительственно похлопал его по плечу. — Как зовут?

— Геркулес, господин капрал, — отчеканил негр.

— Лишняя пара таких рук нам не помешает, — заявил Карапузис, с восхищением щупая его мускулы. — Залезай.

Геркулес молниеносно забрался в кузов.

— Пим! Ник! — закричал он мальчишкам. — Чего стоите? Давайте сюда!

— Эй! Эй! — возмутился Карапузис. — Так не пойдёт. У нас не детский сад!

— Пригодятся, — умоляюще пробасил Геркулес. — Их можно на кухню определить. Это же не ребята, а золото!

— Кухня — это дело серьёзное. — Карапузис поднял вверх указательный палец, напоминающий морковку. — Кухня — это мотор армии. — И он хмуро оглядел мальчишек. — Лично я не доверил бы им даже мытьё посуды. Не всякому это дано, уж я-то знаю!

— Как же так? — обиделся один из мальчишек. — Я же у вас целых три года работал. Я всё умею!

— У меня? — прищурился капрал и строго спросил: — Как зовут?

— Пим, робко ответил мальчишка, переминаясь с ноги на ногу.

Карапузис снова выудил свою записную книжечку и раскрыл на страничке с буквой «П».

— Так… не то, не то… Ага, вот!

Против имени Пима было записано: «Трудолюбив и молчалив».

— Это, конечно, меняет дело, — сказал капрал, пряча книжечку. — Но…

— Может, спросить разрешения у лейтенанта? — перебил его Геркулес.

— Этого ещё не хватало! — вскипел капрал. — В своём взводе я хозяин! И накинулся на мальчишек: — Живо в машину!

Загудели моторы. Огромные крытые грузовики покидали площадь перед дворцом Апчхибосса Утриноса. За последней машиной бодро тарахтел уродливый броневик, покрытый маскировочными разводами.

Солдаты с тоской смотрели на убегающие назад шумные улицы. А Геркулес, Пим и Ник почему-то улыбались и весело подмигивали друг другу.

— Можно подумать, — буркнул один из солдат, хмуро уставившись на них, — что вы так и рвётесь в бой.

— Мечтаем пасть на поле брани за Апчхибосса Утриноса, — невозмутимо ответил Геркулес.

Солдаты захохотали.

— Прекрасно, — сказал шофёру капрал Карапузис, услышав громкий смех солдат через стену кабины, — прекрасно, когда у солдат такое замечательное настроение. Они так и рвутся в бой!

— Ага, — уныло ответил шофёр.

Солдаты негромко переговаривались:

— Говорят, что те поклялись, пока не победят, не стричь волосы и не брить бороды.

— Да ну!

— Вот тебе и ну!..

— Долгонько же им придётся ходить со своими бородами. На стороне Апчхибосса Утриноса, что ни говори, сам Тайфун!

— А может, и не долго. Кто знает…

— Слушай, а выходит, они не очень-то и боятся, раз бороды носят. Ведь всякому ясно, кто ты и за кого.

— Выходит, так.

— То-то и оно…

Вскоре город остался далеко позади. Ещё какое-то мгновение на горизонте торчали макушки небоскрёбов, а затем машина свернула на просёлочную дорогу, и всё скрылось за густой пеленой пыли.

Солдаты задремали. И, как ватные куклы, раскачивались из стороны в сторону, не выпуская из рук автоматов и не раскрывая глаз.

Геркулес задумчиво смотрел на спящих ребят. «Ты стал невнимателен, Геркулес, — сказал он сам себе. — Вон как вытянулся Пим за этот год. Брюки ему совсем маловаты, еле прикрывают колени… А Ник — он здорово похудел. Наверно, всё время думает о своём отце и о Дожде. То и дело повторяет их имена во сне… А что ты сделал, Геркулес, чтобы хоть немного успокоить его? Ничего ты не сделал, Геркулес. А ведь ты старший!.. Они тобой крутят, Геркулес, как хотят, — знают, что ты их любишь и не можешь на них по-настоящему сердиться. Вот и сейчас увязались с тобой. А ведь ты их не хотел брать. Не детское это дело… Но разве устоишь перед их просьбами?! Особенно этот Ник: „Возьми! Возьми! Что тебе, жалко?“ Конечно, жалко, если на то пошло… Очень жалко! Вот так! Но разве их убедишь? А всё-таки здорово он придумал — пристроиться к войскам Апчхибосса Утриноса, а затем при удобном случае улизнуть к Грому. А просто так к Синим горам не добраться — повсюду патрули. Нет, что ни говори, замечательная мысль!.. Вот только ребята… Ох и влетит же от Грома!»

Машину тряхнуло, и Геркулес раскрыл глаза. Тьфу ты, чёрт! Кажется, тоже задремал.

Машина снова выехала на шоссе. И всё так же маячил позади уродливый пятнистый броневик, ощетинившийся пулемётными дулами.

— Кто со мной на разведку? — гаркнул Гром, и раскатистое эхо заметалось среди базальтовых скал.

— Я!..

Около трёхсот человек подняли руки. Это были студенты и мастеровые, тайком пробравшиеся в горы из столицы; рубщики тростника, покинувшие свои деревни; солдаты Утриноса, перешедшие на сторону Грома. И сразу было видно, когда кто из них появился в лагере. У одних были уже густые чёрные бороды, у других — бороды поменьше, у третьих по щекам и подбородку змеились робкие колечки. А были и такие, у которых бороды ещё и не намечались, и похвастаться им было нечем.

Но среди всех, даже среди первых тринадцати старожилов, резко выделялась длинная густая борода одного новичка. Он появился в лагере лишь сегодня на рассвете и был похож на Робинзона Крузо, каким его рисуют художники: с длинноствольной винтовкой, в старой шляпе, мешковатых брюках и куртке из меха каких-то диких животных, надетой на голое тело.

— Ну куда вы? Куда вы? — растерялся Гром, увидев столько поднятых рук. — Зачем мне столько? Мне один нужен. — И кивнул «робинзону», который умоляюще глядел на него: — Пошли.

— Эх, везёт же тебе, Эрнесто! — беззлобно шутили вокруг. — Как увидят тебя солдаты, сразу разбегутся со страху!.. Эх, Гром, ты его вместо пугала у дороги поставь — ни один патруль на него внимания не обратит!

— Ладно, ладно, — буркнул Эрнесто в густые усы, — завидуете, черти.

Гром и Эрнесто углубились в джунгли.

— Тебя Эрнесто зовут? — спросил Гром своего молчаливого спутника.

— Эрнесто…

— Борода-то у тебя, Эрнесто, — словно ты её целый год отращивал, — с уважением сказал Гром.

— То-то и оно, что целый год, — угрюмо ответил Эрнесто. — Не до неё было. Полгода в джунглях от сеньора скрывался, затем поймали и на рудник упекли… Бежал через три месяца, снова джунгли, а потом… — тут он невольно рассмеялся, — пришёл к вам, и моя борода как раз к месту оказалась.

— Моя тоже, — захохотал Гром.

Эрнесто с почтением смотрел на него. Он уже слышал от других, что этот рыжебородый великан не кто-нибудь, а знаменитый бесстрашный Гром.

— Слушайте, Гром… — начал Эрнесто.

— Называй меня на «ты», — добродушно заявил Гром. — Какие могут быть церемонии!

— Ты с Дождём знаком?

— Знаком ли я с Дождём?! Нет, вы слышали, что он спрашивает?! — вскричал Гром, хотя вокруг никого не было. — Да знаешь ли ты, что по милости этого заморыша Апчхибосса Утриноса и его плешивого покровителя Тайфуна, засадившего нашего друга в тюрьму, мы с Молнией уже больше года шатаемся безработными!

— Прости, — сказал Эрнесто, — я же не хотел тебя обидеть. Просто я тоже был знаком с Дождём…

— Что значит «тоже»? — вскипел Гром. — Что значит «знаком»? Да мы с ним друг без друга жить не можем!

Гром бы ещё долго бушевал, но тут их окликнул последний пост бородачей:

— Стой! Кто идёт?

— Свои! — рявкнул Гром. — Ослепли, что ли?

Ещё полчаса пути, и в просветах деревьев мелькнуло серое кольцо шоссе с мостом, перекинутым через широкий овраг.

— Давай вдвоём, — ужаснулся Эрнесто, когда Гром выкатил из травы чёрную тупорылую бомбу и взвалил её себе на спину. — А зачем она?

— Скажешь тоже, — буркнул Гром. — Ещё уронишь. Я её поймал, я и понесу. Зачем она, говоришь? Пригодится.

Дело в том, что несколько дней назад самолёты Апчхибосса Утриноса бомбили лагерь бородачей. Все укрылись в пещере, а Гром стоял у входа, ловил падающие бомбы и сбрасывал их в пропасть. А одну он решил сохранить на всякий случай. Выкрутил взрыватель и спрятал её в укромном месте.

Они спустились в овраг. Когда-то здесь, по-видимому, бурлил поток, а сейчас ручей безнадёжно пересох. Лишь кое-где встречались покрытые зелёной плесенью мелкие лужицы.

— Чёрт побери, — пыхтел Гром, согнувшись в три погибели и тяжело переставляя ноги. — Без Дождя скоро всё к дьяволу засохнет… Проклятый Тайфун!

Наконец разведчики оказались под мостом. Здесь было сумрачно и прохладно.

Гром вытащил из сумки взрыватель, большой моток тонкой крепкой проволоки и склонился над бомбой.

Эрнесто вскарабкался на мост.

Дорога отсюда просматривалась далеко — она то пропадала, спускаясь в очередную ложбину, то вновь появлялась и поэтому была похожа на длинный серый пунктир, тянувшийся до самого горизонта.

И вдруг из одной дальней ложбины выползли маленькие чёрные квадратики: один, два, три, четыре, всего — пять. Они проползли по видимому отрезку дороги и пропали, затем вновь появились.

— Едут! — крикнул Эрнесто.

— У меня уже готово, — отозвался Гром.

Он выбрался из оврага, разматывая на ходу проволоку. Она ложилась в густую пожухлую траву и была совершенно незаметна.

Для наблюдательного поста Гром и Эрнесто облюбовали два высоких дерева метрах в ста от моста. Гром с трудом взобрался на свой эвкалипт — мешала проволока, которую он боялся порвать. Наконец он удобно устроился в развилке, почти на самой макушке.

Чуть ниже его, на соседнем эвкалипте, притаился Эрнесто с карабином.

Послышался напряжённый гул моторов. К мосту приближалась колонна огромных крытых грузовиков. Позади колонны громко тарахтел уродливый пятнистый броневик.

Машины остановились.

Вперёд был послан патруль: длинный худой солдат и толстый низенький капрал. Они взошли на мост и перегнулись через перила.

— Заметят, — испугался Эрнесто.

— Ни за, что, — уверенно сказал Гром. — Маскировочка — первый сорт.

Не обнаружив ничего подозрительного, патруль перешёл на другую сторону оврага.

Дальше идти капрал побоялся.

— Вперёд! — приказал он солдату, дрожа от страха и тревожно вглядываясь в дремучие заросли.

Солдат отрицательно мотнул головой. Капрал привстал на цыпочки и ударил его по щеке — раз, другой, третий…

— Вот мерзавец! — Эрнесто не выдержал и выстрелил.

Фуражку с капрала словно ветром сдуло. Он завизжал, как поросёнок, и помчался назад. Солдат — за ним.

И тогда вперёд вылез броневик. Поливая из своих пулемётов густые заросли кустарника, он въехал на мост.

И тут Гром мгновенно замкнул контакт. Раздался оглушительный взрыв.

Когда рассеялся вязкий чёрный дым, Гром и Эрнесто не увидели ни моста, ни броневика. А из грузовиков сыпались солдаты, занимая позицию вдоль оврага.

Загрохотали выстрелы.

Эрнесто снова прицелился в капрала, который высунулся из-за колеса машины, и вдруг услышал треск сучьев. Гром, беспомощно цепляясь за ветки, падал вниз. Очевидно, его зацепила какая-то шальная пуля.

К счастью, его падение почти у самой земли задержала разлапистая толстая ветка. Гром повис на ней, и она, спружинив, отбросила его в кустарник.

Обдирая в кровь руки, Эрнесто быстро спустился вниз.

— Чёрт побери!.. Сто двадцать дьяволов! — услышал он доносящиеся из кустов ругательства. И сразу отлегло от сердца — жив!

— Нога, — простонал Гром, когда Эрнесто склонился над ним, и виновато улыбнулся. — Вот угораздило…

— А я думал, что Грому всё нипочём! — сказал Эрнесто, перевязывая рану.

— Бывает, что и Грому достаётся. Часа через два всё заживёт. Я такой.

— Покрепче держись за шею, — сказал Эрнесто, наклонившись над Громом.

Он никогда не думал, что Гром может быть столь тяжёлым. А тут ещё выстрелы, крики солдат, перебравшихся через овраг. Да и карабин мешал, а бросать его было жалко.

За кустарником начиналась сплошная стена камыша на месте высушенного зноем болота. Во что бы то ни стало — туда, только туда! Там никто не найдёт!..

— Брось меня, — ворчал Гром. — Не строй из себя героя… Чего двоим-то погибать? Не будь дураком!

— Молчи! — огрызался Эрнесто.

Всё ближе и ближе был спасительный жёлтый камыш. В эту минуту Эрнесто желал только одного: добраться до зарослей камыша, упасть на землю и лежать, лежать и дышать всей грудью.

Ноги Грома волочились по земле, и поэтому Эрнесто всё время казалось, что следом за ним кто-то идёт, прямо за спиной, и усмехается, всё время держа тебя на прицеле.

И вот вокруг зашелестели заросли камыша, но Эрнесто не упал со своей тяжёлой ношей и даже не остановился.

Он шёл, шёл, шёл… И всё качалось перед ним: изломанный камыш, узловатые лианы, лепестки орхидей, жёлтые пятна света в сумраке тропического леса…

Эрнесто остановился только у поста бородачей, скорее почувствовав, чем услышав окрик:

— Кто идёт?

— Свои, — хрипло дыша, сказал он и внезапно рассмеялся: — Ну, так кто же из нас дурак?

— Я. — И Гром тоже засмеялся.

Геркулес бросил охапку сучьев возле костра.

— Ну, как? — взволнованно спросил Ник.

— Не уйти, — сказал Геркулес. — Понаставили постов почти через каждый метр.

— Тсс, — прошипел Пим.

К ним подбежал Карапузис и сунул Геркулесу под нос свою фуражку, пробитую пулей:

— Видал?

— Эх, на сантиметр бы пониже — и всё, — с глубоким сожалением сказал Геркулес.

— А ты как думал! — гордо заявил Карапузис, не уловив иронии. Считай, что медаль у меня в кармане. — И помчался к другим кострам.

За этот день он всем надоел до чёртиков со своей простреленной фуражкой.

К костру подошёл лейтенант. Ещё на первом привале капрал Карапузис ему доложил, что прихватил тройку полезных людей из города, и ожидал страшного разноса, но лейтенант только рукой махнул.

Геркулес готов был поклясться, что после того, как броневик вместе с мостом взлетел на воздух, лейтенант, как ни странно, немного повеселел.

Да, собственно, никто, кроме Карапузиса, и не огорчался — в броневике находились два его приятеля из личной гвардии Апчхибосса Утриноса, которая набиралась среди самых отъявленных головорезов во всех частях света.

Лейтенант долго смотрел на огонь, а потом вдруг спросил у Геркулеса:

— Скажи, парень, только по-честному, почему ты решил пойти против бородачей?

— Да так… — замялся Геркулес. — А вы?

— Солдат не рассуждает, — уклончиво ответил лейтенант. — А вот ты, как говорит капрал, — и он усмехнулся, — добровольно. А?

— Точно так, — лихо ответил Геркулес, решив, что тут какой-то подвох. — Добровольно. У меня с Громом особые счёты.

— Понятно, — хмыкнул лейтенант и кивнул на ребят. — А у них?

— У них? — на мгновение растерялся Геркулес.

— У них.

— Кормят у вас хорошо, — нашёлся Геркулес. — Верно, ребята?

— Верно, — солидно заявил Пим.

— Ещё как верно! — согласился Ник.

Лейтенант засмеялся:

— Ну, ладно. Это ваше дело. Всё равно, я смотрю, из вас правду клещами не вытянешь.

— А у него голова работает, — шепнул Пим Нику.

— Сеньор лейтенант! Сеньор лейтенант! — послышались возбуждённые возгласы.

В окружении толпы солдат к костру из темноты приближались двое бородачей. Один из них был очень высокий, в берете, рубашке защитного цвета и таких же брюках, заправленных в высокие ботинки. Другой — сухонький крепкий старичок точно в такой же форме, только на голове у него красовалась лихо сдвинутая набок капитанская фуражка.

Пим и Ник от неожиданности даже вздрогнули, а у Геркулеса вытянулось лицо.

— Гром! Гром! — тревожно зашептались солдаты.

— Добрый вечер, — весело сказал Гром и присел на срубленное дерево. Присаживайся, старина Мануэль, — пригласил он своего спутника. — Места на всех хватит.

Капитан Мануэль немного нервничал. Поэтому, прежде чем сесть, он кашлянул, вынул из кармана очки, которые надевал только в особо ответственные моменты, протёр их, снова спрятал и только тогда осторожно опустился на бревно.

Гром подмигнул ребятам, и они сразу заулыбались, хотя им и было не по себе. Пим и Ник ужасно боялись за Грома.

— Где они? Где? — через толпу пробивался взъерошенный Карапузис. Поймали голубчиков!

— Да заткнись ты, — остановили его солдаты. — Тише. Сами пришли. Дай людей послушать!

Капрал притих и судорожно вытянул голову из-за сдвинутых спин.

— Как видите, — сказал Гром, прищурив глаза, — мы пришли к вам без оружия и вовсе не собираемся вас запугивать и говорить, что все пути отрезаны и что надо сдаваться, а не то, мол, крышка.

Солдаты засмеялись. А Карапузис испуганно спросил:

— Окружены, да?

— Наоборот, — продолжал Гром, — мы у вас в руках и готовы поклясться, что на несколько километров вокруг нет ни одного бородача.

— Ну, если, конечно, не считать нас, — вставил капитан Мануэль.

Солдаты одобрительно загудели. А осмелевший Карапузис заявил:

— А чего с ними разговаривать? Хватай их!

Но кто-то пребольно щёлкнул его по затылку, и капрал сразу умолк, подозрительно оглянувшись на невозмутимые лица.

Пим и Ник тревожно завертели головами. Лейтенант встал:

— Вы предлагаете нам сдаться в плен и в то же время утверждаете, что не мы у вас в руках, а вы у нас. Где же логика?

— Не совсем так. В руках у вас только мы вдвоём, я и старина Мануэль, — поправил его Гром. — И кроме того, речь идёт не о том, кто у кого в руках, и даже не о том, на чьей стороне пока ещё сила. Да вы же и сами знаете, кто из нас прав. Против кого же вы?.. Против Дождя, который так же нужен вам, как и мне! Разве это не так?

— Ещё бы не так! — вскочили Пим и Ник.

— Не так! Не так! — завопил Карапузис.

— Так, — тихо сказал лейтенант.

Солдаты заспорили. А капрал Карапузис быстро строчил в своей записной книжке на уже знакомой нам страничке с буквой «Л»: «Лейтенант — лазутчик Грома. Он ещё с детства подкуплен бородачами за 10 миллионов песо», на секунду задумался и вставил еще один ноль. Получилось «за 100 миллионов песо». Так показалось капралу убедительней.

— Солдаты! — Лейтенант поднял руку. — Не знаю, верите вы мне или нет, но я не хочу вести вас в бой за Апчхибосса Утриноса. А теперь в вашей воле поступить со мной так, как считаете нужным.

— Что же это творится, а? — завопил Карапузис и выскочил в круг. — Как старший по чину после этого мятежника, — он ткнул пальцем в сторону лейтенанта, — я принимаю на себя его обязанности. — И, побагровев от натуги, заорал: — Батальон, слушай мою команду! По изменнику нашего дорогого Апчхибосса Утриноса…

— Покричал, и хватит, — спокойно сказал Геркулес и отвесил ему такую затрещину, что Карапузис отлетел в сторону.

Пим сделал ему подножку, и капрал шлёпнулся на землю.

— Мы не заставляем никого насильно присоединяться к нам. — Мощный голос Грома перекрыл общий шум. — Кто не хочет, может идти по домам!

— Да чего там, ребята! — Какой-то долговязый солдат выпустил очередь в небо. — Пошли к бородачам. Не было охоты погибать за этого плешивого Апчхибосса! Пускай он сам себя спасает, провались совсем!

— Верно! — закричал старина Мануэль и нацепил на нос очки. Правильно.

— Становись, парни, — скомандовал Гром. — Кто к нам — налево, кто домой — направо.

Первыми налево бросились Пим, Ник и Геркулес. Через минуту с левой стороны оказался почти весь батальон. С правой — всего несколько человек.

А капрал Карапузис исчез, словно сквозь землю провалился. Он драпал без оглядки до самой столицы и там срочно взял билет на самолёт, улетающий на далёкие Забытые острова. «Ну уж туда-то, — с беспокойством думал Карапузис, — Грому, верно, никогда не добраться». И перестал дрожать только тогда, когда самолёт оторвался от бетонной дорожки аэродрома.

…Оставив охрану у машин, солдаты двинулись к лагерю бородачей. Гром размашисто шагал в голове колонны.

Над колонной пылали факелы, и постам бородачей в горах, наверно, казалось, что внизу течёт огненный ручей.

Лагерь встретил прибывших ликующими криками.

Ник кричал громче всех. Бородачи схватили его и стали подбрасывать. И Нику казалось, что звёзды то удаляются, то приближаются к нему. И тут он увидел бородатого Эрнесто.

— Папа!

— До свидания, Ник!

— До свидания, Пим! До свидания, Геркулес! — Крепко схватив отца за рукав, словно боясь, что он исчезнет, Ник долго махал рукой, пока машины не скрылись за поворотом.

Сегодня утром Гром отдал приказ: отряд бородачей во главе с Молнией должен покинуть Синие горы и обосноваться в других горах, у восточного побережья острова.

Это была очень трудная задача. Путь на восток пролегал по открытой равнине. Повсюду — посты, патрули. А ведь до восточных гор — несколько сотен километров! Для такого дерзкого похода вызывались только добровольцы. Стоит ли говорить, что желающих было более чем достаточно! Но отобрали только сто человек, среди них оказались Геркулес и Пим.

Бросок решили совершить на трофейных машинах среди бела дня. Бородачи рассчитывали на молниеносность, на то, что местные гарнизоны не сразу разберутся, в чём дело. Бородачи даже не стали переодеваться в форму солдат Апчхибосса Утриноса.

— Нам ни к чему маскарад, — сказала Молния. — Мы сражаемся честно.

— Верно! — горячо воскликнул Пим, потрясая новеньким карабином, и с гордостью поправил черно-красную повязку на рукаве. Он был похож на завзятого бородача и щеголял своей нарисованной тушью бородой, словно настоящей.

Геркулес всё время подшучивал над ним и предлагал побриться.

— Только тогда, когда разгромим Утриноса! — твёрдо отвечал Пим.

Машины одна за другой исчезли вдали.

В ту же минуту отряд Грома тоже выступил — но в другую сторону…

Ник ни на шаг не отставал от отца. Они снова были вместе, но ему всё время казалось, что он может его вновь потерять. Нику было так приятно слышать голос отца, чувствовать на плече его тяжёлую руку и даже семенить, еле поспевая за ним… Но больше всего Ник любил смотреть на отцовскую бороду. Он очень гордился отцовской бородой. Она была самая большая в отряде. Больше, чем у Грома!

Отряд покинул лагерь вовремя. Далеко позади послышались гулкие разрывы бомб.

После каждого авианалёта Апчхибосс Утринос объявлял, что с бородачами покончено раз и навсегда. Но ему уже давно никто не верил. Мало того, и сам он не верил себе. Бородачи были неуловимы.

Теперь Апчхибосс Утринос надеялся только на одно: на засуху. Он был готов уничтожить всю страну, только бы не дать Грому возможности победить. Засыхали без Дождя, который томился в крепости, леса и поля, мелели реки, пересыхали ручьи. А Утринос потирал руки.

— Высыхают леса? — говорил он. — Чудесно! Бородачам будет негде прятаться!

— Голодают рубщики тростника? — радовался он. — Великолепно! Значит, не будут помогать бородачам!

— Пересыхают реки? — ликовал он. — Изумительно! Скоро бородачам будет нечего пить!..

И всё больше и больше прославлял неимоверную доброту дружественного соседа Тайфуна, который согласился в столь трудный час поставлять на Зелёный остров оружие, консервы и газированную воду.

Тайфун тоже потирал руки.

— Легче всего заработать, — поучал он Апчхибосса Утриноса, во-первых, на войне, во-вторых, на голоде, в-третьих, на стихийном бедствии. У вас сейчас как раз замеча-а-тельное сочетание всего этого.

— Гениально! — восторгался Апчхибосс Утринос. — Просто гениально!

— Практика, — скромно признавался Тайфун. — И опыт.

Подготавливая генеральное наступление, Апчхибосс Утринос устроил в поместье Буль Буреса большой склад оружия. И если бы кто-нибудь сказал ему, что сегодня вечером все эти запасы перейдут в руки бородачей, он бы только снисходительно рассмеялся. Уйти так далеко от спасительных гор? Нет, бородачи никогда на это не осмелятся!

— Они надеются сломить нас голодом, — говорил Гром. — Но из этого у них ничего не выйдет. Ничего, пока… — тут он делал паузу и выразительно подмигивал, — пока они снабжают своих солдат.

— А что с нами будет, — однажды наивно спросил Ник, — если они перестанут снабжать солдат?

— Ничего страшного, малыш, — засмеялся Гром. — Мы тогда победим на следующий же день, потому что нам не привыкать сражаться натощак.

Отряд покинул джунгли. Потянулась выжженная саванна. Бородачи специально выбрали путь по бездорожью, по безлюдным местам и пересохшим болотам.

Вечером отряд остановился возле узкой бетонной дороги, петлявшей по холму.

Вверху ярко светились жёлтые квадратики окон замка Буль Буреса.

— Эрнесто, — сказал Гром, — ты тут всё знаешь, действуй. Но только бесшумно, чтобы охрана не успела позвонить в столицу.

— Есть, — отчеканил Эрнесто.

— Тебе человек сто хватит? — пошутил Гром.

— Сто — маловато, — в тон ему ответил Эрнесто. А вот пять будет в самый раз.

— Ну, давай.

И они крепко пожали друг другу руки.

Пень Колодус, надсмотрщики и несколько солдат азартно играли в карты во флигеле замка.

— Мой ход! — торжествующе закричал Пень Колодус, бросая на стол козырного туза.

— Нет, мой. — Дверь распахнулась, и перед ошеломленными игроками появился Эрнесто с карабином в руках.

— Ой! — вскрикнул Пень Колодус и потянулся к кобуре.

— В любой игре… — за раскрытым окном возник Хосе с автоматом, — есть такое правило — не жульничать. За это иногда крепко бьют. Очень!

Все сразу задрали руки вверх. А помертвевший от страха Пень Колодус сделал вид, что хотел стряхнуть пушинку с брюк.

Хосе остался охранять надсмотрщиков, а Эрнесто выскочил во двор, открыл ворота и несколько раз мигнул фонариком.

Первым примчался Ник и спросил:

— Всё в порядке?

— Так точно, — вытянулся перед ним Эрнесто. — В порядке!

Бородачи заполнили двор. Хосе сбил замки с подвалов, и по цепочке повстанцев поплыли разнокалиберные ящики с карабинами, пулемётами, патронами, консервами, обувью, взрывчаткой…

— Ник, — сказал Гром, — жми в деревню, зови всех.

Не прошло и двадцати минут, как в ворота замка повалили рубщики. Они притащили с собой связанного трактирщика.

— Это я им сказал, — оправдывался Ник, — а то ещё убежит и донесёт. Я его знаю.

— А что мы будем делать с пленными? — громогласно спросил Гром у рубщиков. — У нас такое правило: мы с пленными не воюем. Мы отпускаем их на все четыре стороны.

— Ладно. Чего там… Отпустить. Мы не злопамятные. Только пусть больше не попадаются!

Эрнесто развязал руки пленным и крепко наподдал коленом Пень Колодусу:

— Топайте.

Надсмотрщики поспешно прошли через расступившуюся молчаливую толпу и понуро побрели под гору.

— А я? — жалобно пропищал трактирщик Выпей Тут.

Все засмеялись. Хосе разрезал верёвки:

— Беги, беги, а то не успеешь!

Выпей Тут умчался, как заяц.

А бородачи запрягли волов сеньора в высокие скрипучие повозки, нагрузили их оружием и провиантом и двинулись в обратный путь.

Ворота тюрьмы медленно раскрылись, и Камер Казематус с мохнатым полотенцем бодро засеменил к морю по тропинке, петляющей между гранитными валунами. Не было такого случая, чтобы он пропустил утреннее омовение.

«Морские воды, — как любил повторять тюремный врач Грыжа, способствуют пищеварению».

А пищеварение для Камер Казематуса составляло всё.

Тоненько повизгивая, он вошёл в воду и, заткнув пальцами нос и уши, окунулся с головой. Вынырнул и окаменел от изумления.

В его излюбленный мелкий заливчик впадал бурливый ручей!

— Ой! — вскрикнул Камер Казематус и стремглав выскочил на берег.

Камер Казематус готов был поклясться, что ни двадцать пять лет назад, когда он впервые ступил на этот островок, ни тем более десять секунд назад этого ручья не было. «Ужас… — подумал он. — Ещё до начальства дойдёт! Наверняка не положено, чтобы около вверенной мне тюрьмы протекал какой-то новый ручей, чёрт его дери!»

Камер Казематус даже зажмурился, робко надеясь, что всё это ему показалось и ручей исчезнет, как только он откроет глаза.

Боже ты мой! Ручей исчез, но…

Вместо него в море впадала широкая река.

Ту-ту-ру-ту-у! — донёсся пронзительный сигнал тревоги, и ошалевший Камер Казематус помчался к тюрьме.

Река катила огромные валуны. Они сталкивались друг с другом, и над островком стоял неумолчный рокочущий гул.

— Помоги-и-те! — Мимо проплыли сорванные с петель дубовые тюремные ворота. На них, словно на плоту, стоял насмерть перепуганный охранник.

Река вытекала прямо со двора тюрьмы. А из бойницы крепостной башни низвергался водопад.

— Уволят! — простонал Камер Казематус. — Сошлют!.. Посадят!

— …Порядок! — самодовольно сказал Дождь. Он стоял на плечах звездочёта Сириуса, высунув в оконце камеры свою жёлтую лейку. — Ещё пару часов, и мы всё затопим.

— И всю тюрьму? — насторожённо спросил Сириус.

— А как же, — ответил Дождь. — Знай наших!

— Да ты с ума сошёл! — завопил звездочёт. — Мы же тогда утонем!

— То есть как утонем? — удивился Дождь.

— Очень просто, — жалобно сказал Сириус. — Затопит… Всех затопит!

— И меня? — поинтересовался Дождь.

— И тебя!

— А тебя?

— И меня!

Дождь задумался.

— А может, всё-таки попробуем?.. — нерешительно предложил он. — Я всю жизнь с водой работаю.

— Слезай! — вскричал звездочёт.

— Кто? Где? — заверещал Камер Казематус, врываясь с охранниками в одиночку. Со всех ручьями струилась вода.

Дождь и звездочёт Сириус как ни в чём не бывало сидели на топчане и резались в самодельные шашки.

— Я кого спрашиваю!

— Кого? — обернулся Дождь.

— Немедленно прекратите!

— Слушаюсь. — Дождь спрятал фишки в карман. — Если нельзя играть в шашки, дайте шахматы.

Камер Казематус схватился за голову.

— Наводнение! Потоп!

— Всемирный? — спросил звездочёт Сириус. — И по радио объявляли?

— Да я тебе!.. Да я его!.. Да я вас! — вскрикивал Камер Казематус. Водопады устраивать?!

— Пошёл вон, — буркнул Дождь. — Здесь тюрьма, а не базар.

Камер Казематус тяжело опустился на пол и схватился за сердце.

— Вам воды? — подскочил к нему один из охранников.

— Что? — взвился Камер Казематус. — Не говорите мне про воду!

Дождь захихикал.

— Смеётесь… — засопел Камер Казематус и приказал охранникам: Становитесь к стенке!

— За что? — заголосили они. — Мы ни в чём не виноваты!

— Молчать! Поднимите меня, я хочу посмотреть.

— Ну конечно, — оживились охранники, — смотрите.

Они поспешно подняли его, и Камер Казематус схватился за решётку бойницы.

— А! — вдруг вскрикнул он и растерянно посмотрел на всех. — А где… река?

Дождь и Сириус пожали плечами.

Камер Казематус снова прильнул к бойнице.

Каменные плиты двора, знойное солнце и море вдали… Реки не было. И водопада не было. И даже никаких луж не было. Ворот, правда, тоже не было.

— Опустите, — жалобно попросил он.

В дверях он обернулся, хотел что-то сказать, но только махнул рукой и вышел, покачиваясь, словно после трёх бессонных ночей.

Вечером он самолично вручил Дождю шахматы и умоляюще сказал:

— Вы играйте, играйте. Ладно? — и добавил: — Карты я тоже принесу.

— Неси, — великодушно разрешил Дождь.

— И подзорную трубу, — потребовал звездочёт Сириус. — Скоро солнечное затмение будет.

— Затмение? — вздрогнул Камер Казематус. — А может, не надо?

— Мы подумаем, — важно ответил звездочёт.

Среди этих бурных событий мы забыли про отряд Молнии. Что же случилось с ними, когда на трофейных машинах они отправились в путь?

…Весело пели моторы. Уже несколько часов машины спокойно неслись по шоссе.

Встречные патрули не обращали никакого внимания на колонну военных грузовиков.

И вдруг…

— Приготовиться, — сказала Молния шофёру, их грузовик шёл первым.

Дорогу перекрывал шлагбаум. Около него маячил часовой и стояла врытая в землю длинноствольная пушка. А невдалеке, на пологих холмах, где раскинулся маленький городок, торчали башни военных казарм.

Часовой поднял руку и пошёл навстречу.

— Немного притормози, — кивнула водителю Молния.

Часовой был уже совсем близко.

— Давай!

Мотор взревел во всю мощь, и Молнию резко откинуло назад.

Часовой едва успел отскочить в сторону. Белым пятном мелькнуло его лицо с раскрытым ртом — и в глазах зарябило: навстречу машине вырастал полосатый, точно зебра, шлагбаум.

Удар!

Тяжёлое бревно отлетело в сторону и с грохотом ударило по стволу пушки. Молния увидела, как из укрытия выскочил орудийный расчёт, солдаты заметались, нелепо размахивая руками, и всё осталось позади.

Остальные пять машин быстро промчались вслед за первой. С обеих сторон не было сделано ни единого выстрела.

И только через несколько минут бородачи услышали орудийный гул. Солдаты палили впустую. По-видимому, для того, чтобы потом можно было сообщить коменданту, что они сделали всё, что могли, сражаясь с неприятелем.

Пока с поста позвонили в казармы, а начальник казарм позвонил коменданту соседнего гарнизона, пока все коменданты созвонились между собой, а потом — со столицей, грузовики Молнии сломали ещё не один шлагбаум и проскочили через несколько деревень, набитых солдатами Апчхибосса Утриноса.

«Поймать и повесить!» — последовал приказ, но было поздно. Бородачи уже приближались к восточному побережью.

Оставалось миновать последний пост врага у самых предгорий, и всё. А там ищи-свищи!

— Как ты думаешь, Геркулес, мы прорвёмся? — Пим заботливо протирал ветошью свой карабин.

— Нет, — горячо ответил негр. — Конечно, нет.

— Как так?! — Пим ожидал совсем другого ответа.

Но по всему было видно, Геркулес вовсе и не собирался шутить.

— Нас всех сцапают. В самый последний момент. Вот увидишь!

— Спорим! — разозлился Пим.

— Нет, я спорить не буду. — Геркулес убрал руку.

— Струсил, да? — Пиму до слёз было обидно за своего старшего друга.

— Зачем — струсил? — засмеялся Геркулес. — Есть примета такая. Если всё время говорить «нет», то всегда наоборот получается. Вот я и говорю, что не проскочим, чтобы нам повезло! — И с укоризной добавил: — Такие полезные вещи знать надо.

Пим сразу засиял:

— Что ж ты раньше молчал?

— Разве я молчал?! — удивился Геркулес. — Я и раньше не молчал. Я всё время повторял: «Нет, нет и нет».

Бородачи хохотали.

С головной машины подали сигнал сбавить скорость. Грузовики поехали медленней.

Кто-то выудил из кармана сигару, прикурил её, и она пошла по рукам.

Пим тоже захотел хоть разок курнуть, но Геркулес щёлкнул его по затылку:

— Нет, нет и нет. Подрасти ещё.

— Когда ты говоришь «нет», — нашёлся Пим, — это значит «да».

Но Геркулес не оценил шутки и выхватил у него сигару.

Мимо проносились поля. Ветер гнал по иссушенному зноем краснозёму танцующие завитушки пыли.

Внезапно впереди за поворотом раздался взрыв. Другой, третий… Взрывы следовали один за другим.

А потом так грохнуло, что задрожала земля, и всё стихло. Потянуло гарью.

— Что это? — тревожно спросил Пим.

— Поживём — узнаем, — ответил Геркулес.

То ли помогли заклятия Геркулеса или ещё что-то, но машины свободно прошли последнюю заставу. Даже не пришлось сбивать шлагбаум. Дорога здесь была усеяна дымящимися воронками и обломками машин. У обочины валялась искорёженная пушка с наполовину отбитым стволом.

Только вечером Пим узнал, в чём дело.

Получив приказ, пост начал готовиться к бою с бородачами. Но не успели солдаты даже как следует окопаться, из-за поворота появились большие крытые машины. Это была военная транспортная колонна. Она везла снаряды для боевых кораблей Апчхибосса.

— Заряжай! — скомандовал командир орудия.

— Но машин только три, — растерянно сказал наводчик, опуская бинокль. — А нам сообщили, что…

— Мало ли что им там померещилось с перепугу, — не долго думая, прорычал командир. — На месте виднее.

Грузовики приближались.

— Наводи!

Пост подпустил машины ещё ближе и грохнул по передней прямой наводкой. Был произведён всего лишь один выстрел, но сотни разорвавшихся снарядов сделали своё дело.

— Повезло, — весь вечер твердил Пим. — Ещё как повезло!

— Ничего подобного, — усмехнулся Геркулес. — Мне Молния сказала, что она эти машины со снарядами сразу заметила и пропустила далеко вперёд, когда они вынырнули с боковой дороги. Помнишь, мы замедлили ход? Вот так-то. Везёт тоже только тогда, когда котелок работает!

— Во! — удивился Пим. — А если бы они были без снарядов?

— Если б да кабы!.. — проворчал Геркулес. — Мы б тогда пристроились к ним в хвост и прорвались за ними следом.

— А откуда Молния узнала, что эти машины — со снарядами? — приставал Пим.

— Эх ты, вояка! — с укоризной сказал негр. — У таких машин всегда сзади специальные знаки есть, чтобы их не обгоняли и, не дай Бог, на узкой дороге задели бортом. Уяснил?

— Уяснил, — буркнул Пим и с восхищением уставился на Молнию. — Я бы тоже догадался пропустить грузовики с боеприпасами вперёд, если б мы ехали не в последней, а в первой машине!

В эту ночь в отряде Грома никто не спал. Пришёл какой-то рыбак из соседней деревни и сообщил, что генерал Трах Тах-Тах готовит наступление.

Началось томительное ожидание. Кряхтели деревья, укладываясь ко сну. Таинственно кричали птицы. И чуть слышно потрескивали камни, раскалившиеся на солнцепёке за долгий жаркий день.

…Генерал Трах Тах-Тах со своим неразлучным пустым чемоданом восседал на носилках, которые держали несколько дюжих солдат, и, как ему казалось, с гордым и задумчивым видом всматривался в ночную даль. Вокруг суетились фотографы. Вспышки блицев выхватывали из темноты его лоснящееся самодовольное лицо.

Корреспонденты при свете карманных фонариков строчили в своих блокнотах.

— Они у меня как в мышеловке. — Генерал Трах Тах-Тах громко щёлкнул языком, подражая стуку захлопнувшейся ловушки. — Ни один не уйдёт. Живьём будем брать, тёпленьких. Вот этими руками! — И он показал корреспондентам свои коротенькие ручки. — Утром начнём.

На это у генерала Трах Тах-Таха были свои соображения. Во-первых, при свете дня можно разгромить бородачей без особых потерь. Во-вторых, не исключена возможность, что бородачи, увидев утром безвыходность своего положения, сдадутся в плен. И тогда он сможет с триумфом, словно древнеримский полководец, вернуться в столицу, гоня за своими колесницами, то бишь машинами, побеждённых варваров, то есть бородачей.

Когда рассвело, генерал Трах Тах-Тах лично протрубил сигнал атаки.

И тут, задыхаясь, подбежал офицер и испуганно выпалил:

— А солдаты ушли!

— В бой? — самодовольно спросил Трах Тах-Тах.

— К бородачам…

— Ага! — мгновенно сообразил генерал и, соскочив с носилок, помчался, не разбирая дороги. В руках у него был знаменитый пустой чемодан, а сзади волочились носилки, зацепившиеся за его пояс.

Он пробежал без остановки триста один километр и через два часа после старта финишировал в столице. После этого его объявили чемпионом страны по бегу на сверхдлинные дистанции и потихоньку упрятали в сумасшедший дом, потому что генерал стал заговариваться и вздрагивать при малейшем стуке и шорохе.

Командование всеми войсками принял на себя сам Апчхибосс Утринос.

— Это будет последний удар, — хвастливо заявил он перед началом нового генерального наступления. — Сначала покончим с Громом, затем займёмся Молнией.

Целый день к Синим горам подтягивались военные части. Диктатор бросил в наступление тысячи солдат. Здесь были десантники-парашютисты в зелёных касках и маскировочных халатах; горные стрелки в ворсистых шляпах с петушиными перьями; гвардейцы в белых высоких фуражках и чёрных мундирах; карабинеры в кепи с длинными козырьками, похожими на птичьи клювы; артиллеристы в фиолетовых беретах и жёлтых брюках навыпуск; спешенные кривоногие кавалеристы в галифе с такими широкими лампасами, что те занимали по меньшей мере половину каждой штанины; полицейские в коротких, до колен, штанах с огромными, не по росту, саблями у пояса. А также лично сам Апчхибосс Утринос в бархатной шляпе главнокомандующего с длинными павлиньими перьями.

И вот диктатор величественно взмахнул рукой, в которой были зажаты скрученные в трубку новенькие топографические карты. Войска пошли на приступ. Развевались знамёна. Яростно сверкала на солнце медь сводного военного оркестра из пятисот человек. Били барабаны, гремели литавры, трубили фанфары.

— Война должна быть красивой! — сказал Апчхибосс Утринос своей свите.

— Браво! Браво! — Министры идиотски захлопали в ладоши, когда первая цепь наступающих солдат полетела со скал, срезанная огнём бородачей. — Как в театре!

— Это они нарочно, — уверял всех министр иностранных дел Нотус Меморандум. — Притворяются.

— Ну зачем так уж? — с укоризной сказал министр цирков и зрелищ. Просто они хотят нас немного развлечь. Бис! Бис!

С воем пронеслись бомбардировщики. Из люков посыпались бомбы. К каждой бомбе была привязана длинная шёлковая лента. Б-бах! Б-бах! Б-бах!..

— Война должна быть красивой! — повторил Апчхибосс Утринос.

А-ах! А-ах! Это заговорили тяжёлые миномёты. В горы со свистом летели мины, все мины были окрашены в разные цвета. Они так быстро проносились в воздухе, что казалось — мелькают какие-то загадочные зелёные, белые, синие, фиолетовые полосы.

— Красиво! — опять воскликнул Апчхибосс Утринос. — Очень красиво!

Положение у бородачей стало отчаянным. Был отдан приказ отступать в джунгли. У пещеры остались только Гром и Хосе. Они прикрывали отход.

— Кажется, сегодня жарковато, — проворчал Гром, когда от камня над его головой с воем отскочил осколок.

— Ещё бы… — согласился Хосе. — Пожарче, чем в кузне.

Он столкнул огромный камень, и тот загремел вниз, подскакивая и сбивая с ног наступающих карабинеров.

После каждого удачного выстрела Гром засовывал палец в рот и так громко щёлкал, что солдаты задирали головы и поглядывали на чистое, безоблачное небо. Все уже отвыкли от дождя, так что раскатистые звуки грома казались чудом.

Отразив новую атаку и увидев приближающиеся самолёты, Гром и Хосе бросились в джунгли. Задача была выполнена. Бородачи уже давно покинули лагерь.

Самолёты спикировали, сбросив очередную порцию хвостатых бомб, и скалы рухнули, похоронив под собой пещеру. Бородачи опять ушли как раз вовремя.

— Итак, — воскликнул Нотус Меморандум, когда солдаты заняли бывший лагерь бородачей, — победа не за горами!

— Именно за горами. — самодовольно заявил своим министрам Апчхибосс Утринос. — У меня для вас сюрприз, господа. — Он развернул карту и сел на барабан. — Бородачи отступают вот сюда, больше им некуда. Но… я это пре-дус-мот-рел! Навстречу им движется моя доблестная морская пехота. Шестьсот молодцов, один к одному! — Он вскочил и яростно ударил по барабану ногой — барабан лопнул.

— Вот так будет и с бородачами! — Апчхибосс Утринос гордо скрестил руки на груди. — Они попадут под пресс, и я сожму их с двух сторон, как лепёшку!

— Гениально! Потрясающе! Железно!.. — привычно запели министры.

Бой продолжался весь день. Апчхибосс Утринос чуть не застрелил связного офицера, который было заикнулся, что вечером надо приостановить наступление.

— Ни за что! — Диктатор бешено размахивал пистолетом. — Я не повторю ошибку генерала Трах Тах-Таха!

Тайфуну была отправлена срочная телеграмма: «Ура восклицательный знак Ура восклицательный знак Мы уже почти победили зпт не подкачаем восклицательный знак Главнокомандующий Апчхибосс Утринос».

Бородачи продолжали отступать и глубокой ночью. Солдаты диктатора остались далеко позади. Они опасались засады и продвигались очень медленно и осторожно. Всё дальше и дальше отрывались бородачи от преследователей.

Они ещё не знали, что навстречу им движется вооружённая до зубов морская пехота.

Но вот дозоры сообщили, что впереди враг. Бородачи попали в клещи. Казалось, всё погибло. Выхода нет.

— Все по деревьям, — приказал Гром. — Огонь без моей команды не открывать.

— По деревьям… по деревьям… по деревьям… — пробежал шёпот от цепочки к цепочке.

— Это клещи, да не про нас, — пыхтел Гром, карабкаясь на верхушку дерева. — Ещё посмотрим, кто кого…

Через несколько минут под деревьями послышался хруст веток. Это шла морская пехота. Бородачи затаили дыхание.

Шаги постепенно удалялись. Вскоре всё стихло. А потом…

Загрохотали пулемёты, автоматы, карабины!

Разрывы гранат, визг осколков, отчаянные крики!

Это морская пехота столкнулась с солдатами, приняв их в темноте за отступающих бородачей. А солдаты, естественно, решили, что наткнулись на засаду.

Бой продолжался всю ночь. Войска Апчхибосса Утриноса успешно разгромили друг друга наголову. Бросив своих министров на произвол судьбы, Верховный Главнокомандующий помчался на мотоцикле в столицу. Километрах в двадцати от города мотоцикл сломался, и Апчхибосс Утринос побрёл пешком. Никто его не узнавал. Покрытый пылью, в изодранной одежде он заявился во дворец. Охрана приняла его за бродягу и стала гнать прочь.

— Идиоты! — зарычал диктатор, и гвардейцы, узнав его по голосу, испуганно попятились.

Апчхибосс Утринос поднялся пешком на сороковой этаж — лифт не работал, бастовали электрики, — вошёл в свой кабинет, упал лицом на диван и зарыдал.

Весть о новой победе бородачей мгновенно распространилась по городу.

К утру новости просочились и в тюрьму на островке Кат. Заключённые громко колотили табуретками по железным дверям. Надзиратели сбились с ног. Но теперь они уже никому не грозили, наоборот — стали ужасно вежливыми:

— Вы же интеллигентные люди, нельзя ли чуть-чуть потише? — умоляли они.

Дождь колотил табуреткой по двери громче всех. Он колотил до тех пор, пока у него в руке не осталась только одна ножка. А затем он позвал надзирателя и приказал принести ему несколько пустых вёдер.

— Сию минуту, — заискивающе сказал надзиратель и исчез.

Когда он примчался с вёдрами, Дождь достал лейку и наполнил их кристальной ключевой водой.

Надзиратель даже ущипнул себя — не снится ли ему это?

— Раздай заключённым, да поживей, — сказал Дождь. — Не хватит приходи ещё. Надо же выпить за победу!

— Ник!

— Пим!

Отряды Грома и Молнии соединились. Перед бородачами была открыта дорога на столицу.

По пути к ним присоединялись рубщики сахарного тростника с тесаками в руках, дорожники с лопатами и кирками, мастеровые с увесистыми гаечными ключами, узники приисков и рудников с тяжёлыми ломами, седые охотники одинокие «волки» джунглей — с длинноствольными ружьями, деревенские кузнецы с молотами, плечистые рыбаки с остро отточенными острогами. В решающий поход на диктатора двинулась вся страна.

— Если раньше говорили, — улыбался Гром, — что Зелёный остров — это часть суши, окружённая водой, то теперь можно сказать, что это часть суши, окружённая бородачами!

Из столицы прибыл парламентёр — министр иностранных дел Нотус Меморандум. В руках у него был белый флаг — большая простыня, на скорую руку прибитая к бильярдному кию.

— Апчхибосс Утринос, — торжественно заявил Нотус Меморандум, согласен на перемирие!

— Передай своему хозяину, — сказал Гром, — чтобы он ждал нас сегодня в гости.

— Дошло. — И Нотус Меморандум укатил несолоно хлебавши под свист и улюлюканье.

Апчхибосс Утринос метался по своему дворцу. Его надежда, его гордость — доблестные лётчики отказались бомбить бородачей.

— А шёл бы ты к чёрту! — ответил ему кто-то с аэродрома по телефону, когда он отдал приказ.

— Что делать? — Апчхибосс Утринос умоляюще уставился на Буль Буреса.

— Спокойно, — хладнокровно заявил тот. — Надо срочно сообщить Тайфуну.

Апчхибосс Утринос тяжело вздохнул:

— Он уже знает. Я звонил.

— Когда вы ему звонили?

— Утром в восемь.

— Ну и чудесно! — обрадовался Буль Бурес. — Личная скорость Тайфуна 150 километров в час. Значит, скоро он будет здесь. Для Тайфуна нет ничего невозможного! Ему приходилось решать задачки и посложнее.

— Хи-хи-хи… — Апчхибосс Утринос сразу повеселел. — Что верно, то верно. Он сразу разгонит этот сброд!

Уже почти у самой столицы все заметили густое облако пыли. Это приближался Тайфун, вырывая из земли придорожные кусты.

— Ну, Тайфун, — сказал Гром, — мы ещё посмотрим, кто кого! — И оглянулся.

Хвост колонны скрывался далеко за горизонтом.

Тайфун с огромной силой ударил по первой шеренге. Колонна сжалась, словно гармошка. Как стаи птиц, закружились в шумном круговороте песка и пыли сорванные береты и шляпы.

— С-с-с-сомну! — яростно свистел Тайфун. — С-с-с-сдавайтесь!

— Как же, разбежался! — с трудом вымолвил Ник.

Колючий песок хлестал по лицу, за плотной завесой пыли уже ничего не было видно. Но Ник чувствовал вокруг локти бородачей и, резко наклонившись вперёд, медленно-премедленно шагал вместе со всеми, и каждый был опорой другому.

Тайфун ничего не мог поделать. Все упорно продвигались вперёд.

Тогда Тайфун ударил сбоку. Торжествующе воя, он расшвыривал шеренгу за шеренгой. Но колонне не было ни конца ни края. И когда Тайфун накидывался на одних, другие поднимались и снова занимали своё место.

Тайфун опять ударил спереди. И опять бесконечная колонна тесно сжалась… Ничего не мог поделать Тайфун с этой неприступной колонной! Ему оставалось только выть, на большее он уже не был способен.

Но вот Гром обернулся и шепнул что-то идущим сзади, его слова полетели от шеренги к шеренге.

Тайфун окончательно выдохся. Он яростно скрежетал зубами, видя, как люди, чуть ли не склонившись до самой земли, продолжают идти и идти…

И тут все, вся бесконечная колонна — бородачи, рубщики, дорожники, мастеровые, узники, охотники, кузнецы, рыбаки, — ДУНУЛИ ВСЕ РАЗОМ. Дунули что есть силы!!!

И поднявшийся ураган закружил, завертел Тайфуна, понёс его прочь — над столицей острова, над морским проливом, ещё дальше — и швырнул на задворки его собственной резиденции…

Недаром говорит старинная пословица: «Если дунет десять человек сквозняк, если тысяча — ветер, а если разом дунет народ — ураган!»

Огромный океанский пароход брали штурмом. Он уже осел ниже ватерлинии, и чудилось — вот-вот развалится. По самые трубы он был загружен сундуками, чемоданами, саквояжами и зеркалами. В зеркалах всё время мелькали искажённые лица.

По сходням, отталкивая друг друга, нахально лезли министры во фраках, долговязые чиновники в золотых очках, тучные сеньоры в пробковых шлемах, жилистые офицеры в расшитых золотом мундирах, юркие дельцы в белых шляпах, иностранцы в спортивных костюмах, злобные старухи в мехах, дюжие полицейские в касках и всяческие лакеи… В последнюю минуту примчался генерал Трах Тах-Тах, сбежавший из сумасшедшего дома. Наконец-то чемодан ему действительно пригодился!

Не было нигде видно только самого Апчхибосса Утриноса. Ограбив напоследок государственный банк, он улетел в неизвестном направлении на личном самолёте. Говорят, что этот самолёт совершенно случайно был сбит Тайфуном, когда его сдунули за пределы Зелёного острова, но это трудно проверить. Во всяком случае, с тех пор о буфетчике-кондукторе-сержантедиктаторе не было ни слуху ни духу.

Пароход отвалил от пристани и, так как был весьма основательно перегружен, начал тонуть. Сеньор Буль Бурес громогласно заявил, что он как первый заместитель Главного Министра видит только один выход из этого безвыходного положения: часть пассажиров должна пожертвовать собой, чтобы спасти остальных. Буль Буреса тут же столкнули в воду, и его сожрали акулы, на этот раз уже по-настоящему.

И началось! Сильные швыряли за борт слабых, более сильные — просто сильных, самые сильные — менее сильных, и так далее…

В конце концов на пароходе остался только один пассажир — двукратный чемпион-штангист Зелёного острова по имени Гиревикос Пудовикос — и потребовал от растерянного капитана повернуть назад. Чемпион попал на пароход случайно. Он подумал, что состоится интересная увеселительная прогулка, раз на неё так ломятся.

А в столицу уже входили бородачи. Жители города запрудили тротуары, усеяли крыши, облепили фонари. Люди возбуждённо расспрашивали друг друга: «Где Гром? Где Молния?..» — «Неужели не видишь?..» И принимали за Грома, ну конечно же, Эрнесто, у которого самая большая борода!..

— Наконец-то пришли! — кричали ему. — Здорово! А ну-ка, громыхни!

По мрачным коридорам тюрьмы на островке Кат разносились шаги бородачей и звон сбиваемых замков…

Дождь и звездочёт Сириус колотили ногами по двери.

— По-моему, о нас забыли, — проворчал Дождь.

— По теории вероятности… — начал Сириус.

Но тут с грохотом отлетел замок, дверь распахнулась. В камеру ворвались Гром, Молния, Ник и Пим. Дождь сразу же попал в крепкие объятия Грома.

— По теории вероятности, — продолжил свою мысль Сириус, — именно это я и предвидел. Но больше я, увы, не могу здесь оставаться ни минуты! — И он резвой рысью помчался по коридору. — Пока. Меня ждут мои «Записки».

— А позже вы прийти не могли? — проворчал Дождь. — Забыли про меня, да?

— Дорогой старый ворчун, — засмеялась Молния.

— А ты тоже, Ник, хорош, — хмуро сказал Дождь, сдвинув колпак на затылок. — Друг называется. Даже не попытался меня вызволить.

— А что же я делал всё это время? — вскричал Ник и шмыгнул носом. — Я так соскучился по тебе, а ты…

— Правда? — сразу подобрел Дождь. — Я же шучу! Ну?

— Ничего себе шуточки! — захохотал Гром, и оглушительное эхо пошло гулять по бесконечным коридорам.

— На волю! На волю! — Дождь потащил всех за собой, размахивая своей лейкой.

Они выбрались по винтовой лестнице на плоскую крышу тюремной башни. Сияло солнце, сверкало море, а ветер трепал на воротах тюрьмы полотнище с надписью: «Если Тайфуну не нравится наш остров по соседству с ним, пусть переселяется! Мы не возражаем!»

Ник засмотрелся по сторонам и не заметил, как исчезли, растаяли в небе его друзья. А к Зелёному острову неслось долгожданное дождевое облако, от него тянулись водяные нити, рокотал гром и сверкала молния.

— До свидания, Ник…

— До свидания, Пим…

— До свидания, друзья-а…

Весёлый неистовый дождь в праздничном грохоте грома и блеске молнии мчался над островом, и там, где он пролетал, шумели ручьи и реки, оживали засыхающие деревья, а из земли тянулись зелёные ростки.