Я всегда хотела побывать в далеких странах. И потому, когда у меня возникла возможность поехать в один из экзотических и опасных уголков мира, я приняла вызов.

В 1978 году, будучи молодой женщиной, я уехала из Соединенных Штатов, чтобы работать в королевской больнице в Рияде. Я оставалась там до 1990 года. За двенадцать лет проживания в Саудовской Аравии у меня появилось много подруг среди местных жительниц. Благодаря нашей дружбе я начала понимать, что значит родиться женщиной в обществе, где правят мужчины, не имея возможности обратиться за помощью и защитой от жестокости и насилия.

После первого путешествия я посетила много стран Ближнего Востока: Ливию, Египет, Иорданию, Сирию, Израиль, Палестину и Объединенные Арабские Эмираты. Везде, куда я приезжала, я разговаривала с женщинами и детьми. Я посещала больницы, ходила по сиротским приютам, меня приглашали на празднества. Теперь когда я думаю о знакомстве с местными жителями, то понимаю, что я интересовала их не меньше, чем они меня.

Мне было грустно видеть, что многие из ближневосточных стран, которые я посетила, терпят лишения; но, несмотря на ужасающую бедность, мои знакомые всегда проявляли гостеприимство, с радостью открывая сердца и двери своих домов перед американской путешественницей.

После войны в Заливе 1991 года на Ближнем Востоке воцарился хаос. Особенно это касается Ирака. Я заинтересовалась иракцами в самом начале войны: мне было любопытно ближе познакомиться с людьми, пережившими военные действия и те санкции, которые навлек на них президент Саддам Хусейн. Сочувствие, которое я к ним испытывала, привело к тому, что летом 1998 года я решила посетить Ирак.

Я понимала, что ни один правительственный чиновник не выдаст мне визу, потому что я — автор сочинения, в котором подвергается критике Саддам Хусейн, а потому я отправила лично ему письмо и копию книги «Изнасилование Кувейта». В письме я пояснила, что не согласна с решением вторгнуться в Кувейт, но меня беспокоит благополучие простых иракцев, которым пришлось столько пережить. Я хотела своими глазами увидеть, как они справляются с бедственным положением.

Через три недели мне позвонили из Багдада и сказали, что иракская миссия при ООН в Нью-Йорке готова выдать мне визу.

Я упаковала в сумки то, что может пригодиться в условиях войны, — консервы, карманные фонарики и свечи — и в понедельник 20 июля 1998 года уехала в Багдад. Санкции ООН продолжали действовать, воздушного сообщения с Ираком не было, и потому мне пришлось начать путешествие из соседней страны. Приняв во внимание расстояние от Багдада до других крупных городов в регионе, а также беспорядки, которые происходили в северных и южных районах Ирака, я решила, что идеальной отправной точкой станет Иордания.

Эта страна была создана Великобританией после Первой мировой войны, в ходе преобразования ослабевшей Османской империи. Сегодня Иордания занимает более 37 тысяч квадратных миль[1], что приблизительно равняется размеру штата Индиана. Ее населяют четыре миллиона человек, большей частью — палестинцы. Крошечная страна играет роль скоростного шоссе между Сирией и Саудовской Аравией, соединяя сирийский Дамаск и священный город Медину в Саудовской Аравии. В каком-то смысле она до сих пор служит местом встречи караванов, как и много веков назад.

После регистрации на рейс 6707 Королевских Иорданских авиалиний, следующий из Лондона, и семи часов полета я приземлилась в иорданском аэропорту «Королева Алия», что в сорока пяти минутах езды от столицы — Аммана.

Обветшалое багажное отделение напомнило мне о том, что многие считают Иорданию лишь залом ожидания перед следующей остановкой. Однако Иордания — страна поразительных контрастов: начиная от Акабы, места приключений Т. Э. Лоуренса, заканчивая каменистым плато Сирийско-Аравийской пустыни, где бедуинские племена много веков пасут скот, и легендарной Петрой на красно-розовых Набатейских могильниках, выдолбленных, как и великолепные здания, в камне.

Я быстро миновала иорданскую таможню и вышла из аэропорта. Было очень жарко: горячее июльское солнце село всего за несколько минут до того, как самолет коснулся земли.

Я оглядела толпу встречающих и вскоре заметила араба средних лет в изношенных бежевых брюках и голубой рубашке. Он держал большую белую табличку с моим именем, написанным ярко-синими буквами. Я села на заднее сиденье его разбитого «пежо 504». Дорога до гостиницы «Интерконтиненталь» в Аммане занимает сорок пять минут. Мы обменялись вежливыми фразами, а потом я откинулась на спинку сиденья и стала смотреть в окно.

На землю опустились сумерки, и на фоне пионово-розового неба выросли колючие силуэты местных пустынных растений. Иорданцы по традиции выехали за пределы города — раскинув на небольших холмиках красочные восточные ковры, они устраивали пикники. Горели десятки костров, озаряя темные силуэты женщин, которые жарили на шампурах курицу. Мужчины что-то рассказывали, отчаянно жестикулируя и размахивая зажженными сигаретами, из-за чего в пустыне повсюду виднелись крошечные огоньки. То там, то тут мелькали маленькие тени — на бесконечных песчаных просторах играли дети. Я опустила окно машины и, услышав приглушенные голоса членов одной из семей, вдруг на мгновение захотела стать одним из них.

Амман — привлекательный город, расположенный на семи холмах. Вскоре мы прибыли в гостиницу, которая расположена на вершине одного из холмов, в сердце дипломатического района. Я выбрала ее ничем не руководствуясь, — кроме надежды, что это безопасное место, здесь неплохо кормят и я смогу купить припасы и организовать путешествие в Багдад, который находится на расстоянии 650 миль.

Ночью я спала беспокойно. Сделав следующим утром несколько телефонных звонков, я договорилась о встрече с арабом Аль-Рахалом. Он приехал к гостинице на белом «мерседесе» и тут же заявил, что путешествие из Аммана в Багдад и обратно будет стоить четыреста американских долларов и половину я должна заплатить перед отъездом из Аммана, а половину — перед отъездом из Багдада. Я заплатила ему двести долларов, и он сказал, что завтра в половине шестого утра за мной заедет иорданец по имени Базем.

Люди, с которыми я разговаривала в тот день, изумлялись, узнав, что я собираюсь ехать в Ирак в одиночестве. И у них были основания для тревоги. Летом 1998 года отношения между иракским президентом Саддамом Хусейном и главным инспектором ООН по контролю над вооружениями Ричардом Батлером сильно испортились. Батлер был очень упорным человеком: он во что бы то ни стало хотел найти и уничтожить иракское оружие. Хусейн прозвал его Бешеная Собака Батлер. Иракский президент был так же решителен и непоколебим в нежелании выдать давно разыскиваемые и тщательно скрываемые поставки оружия. Западные журналисты писали, что Ричард Батлер пришел в отчаяние из-за противодействия иракских чиновников. Все обитатели региона боялись, что между агрессивным диктатором, который проживал на Востоке, и его заклятым врагом на Западе может произойти нечто неприятное. Учитывая повысившееся напряжение и растущую враждебность Саддама, немногие американские журналисты отваживались на путешествие в Ирак, а те, кто все-таки ехал туда, делали это под прикрытием работы с гуманитарными организациями.

Но я всегда любила приключения, и я обожаю странствовать в одиночку. Поэтому, когда в назначенный час я выехала из Аммана, меня переполняло приятное волнение. Я чувствовала, что мне предстоит удивительная поездка.

Вскоре мы оставили Амман, проехали через район Зарка и оказались в оазисе Аль-Азрак, знаменитом ухабистым и абсолютно раздолбанным шоссе. Я ужаснулась, увидев узкую дорогу, запруженную огромными грузовиками и автобусами. У меня пересохло во рту от дурного предчувствия, когда я заметила на обочине множество обугленных каркасов автобусов и грузовиков — они напоминали огромных чудищ, которых настигла мучительная гибель.

Много часов мы ехали по бесконечным однообразным просторам. Казалось, ветра отполировали их до гладкости. Мы мчались со скоростью восемьдесят миль в час, но никак не могли оставить позади плоские пыльные пространства с жалкими деревцами и колючими растениями.

Земля была неровной, шероховатой, но неожиданно она сменила форму и цвет, превратившись в округлые булыжники из черной лавы, мерцающие под полуденным солнцем. К сожалению, вскоре мы вновь оказались на скучных и пустых песчаных просторах.

Утро сменил день. Мы спешили к иракской границе. Еще в эпоху древней Месопотамии страна, известная ныне как Ирак, играла важнейшую роль в регионе, поэтому она постоянно подвергалась нападениям и захватам: все, начиная с монголов и заканчивая турками и англичанами, пытались овладеть прекрасной и удобно расположенной Месопотамией. По завершении Первой мировой войны Великобритания создала государство Ирак, силой объединив курдов, суннитов и шиитов в единое, но крайне неоднородное целое.

Мы пересекли границу и легко прошли иракскую таможню. От волнения мое сердце забилось сильнее. Я увидела древний Евфрат. Мы проехали через район под названием Аль-Анбар, который населяют иракские сунниты, в основном из племени дулайми. Эти люди всегда поддерживали Саддама Хусейна. Несмотря на то что в 1991 году президент Ирака развязал бессмысленную войну в Заливе, они так тепло его принимали, что он ответил им в совершенно необычной для подверженного приступам паранойи человека манере — разрядил пистолет в воздух, оставшись беззащитным.

Наконец после одиннадцати часов пути перед нами предстал низкий силуэт Багдада; над плоской землей поднимались верхушки пальм и крыши домов. Я молча смотрела на бежевые здания, которые после невзрачной пустыни казались воплощением великой цивилизации: небольшие мечети с огромными куполами, раскиданные по горизонту; маленькие домики с балконами и дворами, маняще выглядывающие из переулков; фиолетовые и белые цветы, с трудом прорастающие в тени пальмовых деревьев…

На улицах царило оживление, люди куда-то спешили. Как ни печально, но в древнем спокойном Багдаде царил хаос: старые автомобили с лысыми покрышками тянулись за разваливающимися на ходу автобусами, плюющимися черным дымом. Я знала, что войны и санкции, которые навлекло на страну иракское правительство, изолировали Ирак от мира, и потому не удивлялась, увидев измученных людей с озабоченными лицами, одетых в изношенную одежду. Когда мы остановились на красный сигнал светофора, я стала внимательно рассматривать иракцев, зная, что нахожусь среди людей, которым довелось пережить многое. Любой иракский мужчина или женщина моего возраста — около пятидесяти — был свидетелем восстаний и революций, многократных смен правительства, обещаний всеобщего благоденствия и краха надежд, войн и репрессий.

В сумерках я услышала голос муэдзина, призывающего мусульман к вечерней молитве. Я взглянула на небольшую мечеть, выходящую на улицу. Низкий заунывный голос звучал с башни, за которой медленно садилось солнце. Базем повернул к отелю «Аль-Рашид». Я прибыла на место.

Ирак поражал контрастами. Несмотря на репрессии, иракцы вели себя поразительно открыто и дружелюбно. Персонал гостиниц поражал радушием. Они показывали мне фотографии родственников и осыпали маленькими подарками, хотя, насколько мне было известно, они едва ли могли себе это позволить. Чиновники Министерства информации приглашали меня на ужин и знакомили с друзьями. Охранники провожали до машины и рассказывали о своих семьях. Родители, чьих умирающих от лейкемии детей я навещала в местной больнице, делились со мной едой. Новый шофер, которого я наняла через менеджера гостиницы, часами просиживал в холле гостиницы, когда я была занята, отвергая любые предложения подзаработать. А после того как в первую ночь моего пребывания в гостинице мне трижды стучали в дверь какие-то незнакомцы, у номера установили круглосуточную охрану.

Но лучшая часть путешествия мне еще предстояла. Через два дня после приезда в Багдад я познакомилась с чудесной, незабываемой Майадой аль-Аскари. Эта женщина стала мне ближе, чем сестра.

То, что мне посчастливилось встретиться с Майадой, объясняется просто: я твердо решила, что моим переводчиком в Багдаде должна быть женщина. Проведя в городе день, я недоумевала, почему меня до сих пор не навестил сотрудник Министерства информации, — я читала множество историй об их навязчивом внимании к иностранным гостям. На следующий день я попросила водителя отвезти меня в министерство, чтобы потребовать там переводчика. Мне сказали, что пресс-центром министерства руководит мужчина по имени Шакир аль-Дулайми.

Войдя в его кабинет, я шутливо заявила, что, насколько мне известно, за иностранцами должны следить иракские спецслужбы, но, кажется, до сих пор никто не разведал о моем существовании. Может, я слишком мелкая сошка, чтобы за мной следили? Шакира это позабавило, и он сказал, что если я хочу, он прикажет какому-нибудь иракцу меня сопровождать.

Но я больше всего интересовалась положением арабских женщин, а по опыту проживания на Ближнем Востоке я знала, что ни одна арабка не станет откровенно говорить о себе в присутствии мужчины. Мне пришлось вежливо отклонить любезное предложение Шакира. Я настаивала на том, что мне нужна переводчица. После шутливых препирательств Шакир поднял руки вверх, пожал плечами (арабский жест, обозначающий нежелание спорить) и согласился на мое требование. (Потом я узнала, что правительство официально требовало нанимать на работу только мужчин-переводчиков.)

На следующее утро я вернулась в кабинет Шакира и увидела арабку, одетую в скромное платье длиной до лодыжек. На голове у нее был повязан черный платок. Среднего роста, немного полная, с белым лицом и румяными щеками. В светло-зеленых глазах светилось ожидание. Мы внимательно посмотрели друг на друга. Затем она взглянула на Шакира и вновь перевела взгляд на меня.

Женщина казалась милой, и я неуверенно улыбнулась, надеясь, что она станет моим гидом во время пребывания в Ираке.

В ответ она тоже робко улыбнулась.

Шакир посмотрел на меня и объявил:

— Джин, вот твоя переводчица!

— Меня зовут Майада аль-Аскари, — приятным голосом сказала она с легким акцентом. Позже она призналась, что несколько лет не получала от Министерства информации предложений о работе, потому что начальство нанимало только мужчин. Я обрадовалась — думаю, и она тоже, — что настояла на своем.

Мы с Майадой быстро подружились. Вскоре я узнала, что она прекрасно говорит по-английски и обладает замечательным чувством юмора. Она была разведена и жила с двумя детьми: пятнадцатилетней Фей и двенадцатилетним Али. Майада любила животных так же, как я, — она с гордостью рассказывала о двух кошках, одна из которых недавно принесла потомство.

В течение следующих недель я узнала, что Майада — истинная дочь древней страны Месопотамии, известной современному миру как Ирак. Она гордилась родной страной, и у нее была на то причина — Месопотамию часто называют древним раем, овеянным великой славой. В этой стране рождались художники, поэты и ученые, многие из первых правителей по праву считаются гениальными созидателями, знатоками литературы и искусства, творцами первых в мире законов и гарантами гражданских свобод.

Но на смену им приходили тираны, и страна погружалась в пучину хаоса. Много веков назад в стране Майады бушевал продолжительный конфликт. Месопотамия располагалась на двух благословенных реках в пустынной земле, являясь местом пересечения оживленных торговых маршрутов. Страна процветала, что делало ее лакомым кусочком для захватчиков, начиная с древних шумеров и заканчивая монголами, персами и турками.

Чтобы лучше понять историю семьи Майады, нужно иметь представление об Османской империи, владычество которой на Ближнем Востоке охватывает несколько веков — с 1517 по 1917 годы, а в Ираке — с 1532 по 1917-й. Обширная империя включала в себя Малую Азию, Ближний Восток, Египет, часть Северной Африки и даже кусочек юго-восточной Европы. В каждом завоеванном регионе турки оставляли наместников из союзников. Султаны Османской империи были суннитами, и потому на высокие посты тоже назначались сунниты, вследствие чего суннитское меньшинство получило власть над другими иракцами, в том числе и над шиитами. Таким образом, правители Османской империи заложили основу для постоянных этнических конфликтов. Пока турки оставались у власти, конфликт носил скрытый характер, но после развала Османской империи взаимная враждебность стала очевидной, и страну до сих пор лихорадит от нестабильности.

Конец Первой мировой войны совпал с крахом Османской империи, чему в немалой степени способствовало решение султана поддержать германские войска. Арабы, в течение нескольких веков терпевшие тяготы и лишения турецкого правления, обрели надежду на свободную, достойную жизнь. К сожалению, их мечтам не суждено было сбыться: Великобритания и Франция заполнили образовавшуюся пустоту, направив в Ирак армии. Арабы были поражены тем, что европейские завоеватели считали себя, а не коренных жителей, хозяевами ресурсов региона. Англичане предпочитали иметь дело с суннитами, и власть суннитского меньшинства над шиитским большинством сохранилась.

Перемены в истории империи оказали огромное влияние на жизнь родителей, а также бабушек и дедушек Майады, поскольку они происходили из знатных родов. Оба дедушки Майады были уважаемыми гражданами империи. Они стали свидетелями ее краха после победы союзнических сил в Первой мировой войне, и надеясь на то, что арабскую нацию ждут свобода и процветание, принимали участие в процессе создания новых арабских государств — Сирии и Ирака.

Дедушка Майады со стороны отца, Джафар-паша аль-Аскари, был выдающимся человеком. Он служил командующим Арабской регулярной армии и сражался вместе с Т. Э. Лоуренсом и принцем Фейсалом против войск Османской империи. Дедушка со стороны матери, Сати аль-Хусри, и по сей день пользуется заслуженным уважением всех арабов, которые почитают его национальным героем, прародителем национального самосознания. Он был одним из первых, кто призывал арабов править собственным государством.

Майада, так же как ее родители и их предки, была рождена сунниткой. Сунниты — наиболее многочисленная ветвь в исламском мире, хотя в некоторых арабских государствах, включая Ирак, сунниты находятся в меньшинстве. Мать Майады, Сальва аль-Хусри, — дочь Сати аль-Хусри, а отец, Низар аль-Аскари, — сын прославленного воина и правительственного чиновника Джафара аль-Аскари.

Дом, где жила семья Майады, часто посещали многочисленные государственные деятели. Она была любимой дочерью и внучкой, и семья сделала все, чтобы она получила образование и жила ни в чем не нуждаясь. Предполагалось, что она сделает карьеру в медицине или в искусстве.

Однако политические конфликты в Ираке способны разрушить любые перспективы. В 1968 году, когда к власти пришла партия «Баас», многие интеллектуалы эмигрировали в другие страны. Но отец Майады умирал от рака, его лечили в местной больнице, поэтому семья Майады решила остаться в Багдаде.

Правление Саддама Хусейна с каждым годом все больше превращалось в тиранию, но Майада не покинула Ирак. Ведь она выросла в этой стране. Она работала журналистом в иракской газете. Она вышла замуж и родила двоих детей. Она все вытерпела — и войну в Заливе, и репрессии. Майада перенесла немало лишений, но она всегда верила, что может жить в родной стране, которую любила с детства.

Как-то мы с ней отправились в детскую больницу в Багдаде. Я с трудом сдерживала слезы, глядя на несчастных детей. Они равнодушно рассматривали игрушки, которые я им подарила. И вдруг я почувствовала на плече мягкое прикосновение Майады. Ей было печально видеть мои переживания. В палату вошла медсестра и, даже не подготовив детей, стала делать им уколы. Видя, как они кричат и плачут, мне отчаянно захотелось их успокоить, и я начала петь и танцевать, надеясь их отвлечь. Мои глупые выходки заставили нескольких ребятишек слабо улыбнуться. А родители рассмеялись, потому что я совершенно не умею ни петь, ни танцевать.

Когда мы вышли из больницы, Майада начала говорить. Я был поражена, когда она сказала мне, что ненавидит Саддама Хусейна и мечтает дожить до того дня, когда его правление закончится. Она сказала то, что мы все и так знали: страдания детей — во многом результат его правления. Диктатор начал войны, которые повлекли многочисленные международные санкции. Кроме того, по слухам, он не давал больницам лекарства. Например, по его приказу родителям выдавали лишь один вид лекарства для больных лейкемией, хотя для борьбы с болезнью им требовалось два или три. Кроме того, Саддам, как известно, выставлял на улицах пустые детские гробики, желая вызвать у людей в мире негодование по отношению к Соединенным Штатам Америки.

Я испугалась, что нас может подслушать адепт Саддама, что, безусловно, угрожало безопасности Майады. Я постаралась ее успокоить, но мои слова не убедили ее.

Я своими глазами видела, что Саддам Хусейн превратил Ирак в огромную тюрьму. Казалось, каждый ждет, что его могут арестовать и подвергнуть пыткам за некие воображаемые козни, способные нанести вред государству. Правление Саддама представлялось вечным, и я почти не надеялась, что вскоре жители этой страны будут наслаждаться свободой. Когда я спросила Майаду, почему она не покинула страну и не уехала в Иорданию, где жила ее мать, она подтвердила свою верность родине — но не Саддаму Хусейну, — объяснив, что должна жить там, где находится могила ее отца. Она гражданка Ирака и принадлежит этой стране, даже если здесь ей грозит опасность.

Я приехала в Багдад ненадолго, и спустя несколько недель мы с Майадой расстались.

Мне было жаль уезжать из Багдада. С первой встречи мы с Майадой поняли, что сохраним дружбу на всю жизнь. Когда я вернулась в Америку, мы продолжали общаться почти каждую неделю: писали друг другу письма, звонили.

Через год после нашей первой встречи Майада исчезла. Она не отвечала на звонки, я не получала от нее писем. Когда я отчаялась ее найти, она вдруг позвонила. Она была дома, в Багдаде, но ей пришлось побывать в «жестянке», то есть в тюрьме. Я понимала, что мне нельзя расспрашивать ее об этом, и только после того как она переехала в Иорданию, я узнала историю ее ареста, пыток и спасения.

Затем произошло несколько событий, которые заставили меня написать эту книгу. В 1999 году Майада сбежала из Ирака. В 2000 году за ней последовала дочь Фей. В 2001 году Нью-Йорк и Вашингтон подверглись атакам террористов. В этом же году президент Джордж Буш отдал приказ сравнять с землей базы террористов. В 2002 году Буш заявил, что иракцы достаточно настрадались от власти Саддама Хусейна, и в начале 2003 года коалиционные войска свергли режим. Тогда же Майада решила, что хочет, чтобы мир узнал правду о жизни в Ираке, рассказанную человеком, который знает эту жизнь изнутри. Мы несколько недель обсуждали возможность написания книги. Наконец она попросила меня рассказать историю ее жизни, и я согласилась.

Когда я писала эту книгу, я узнала и полюбила многих членов семьи Майады. Эти достойные люди играли важную роль в создании современного Ирака, и хотя выдающиеся предки Майады уже умерли, меня радует мысль о том, что благодаря этой замечательной женщине правда о жизни в Ираке сохранится в веках.

Карта Ирака

Карта Ирака и соседних стран

Схема тюрьмы

19 июля 1999 года, приблизительно без четверти девять, Майада аль-Аскари на полной скорости ехала в офис. Утро в маленькой типографии — самое напряженное время, и судя по тому, сколько заказов скопилось за вчерашний день, сегодня у нее будет полно дел. Она открыла дело год назад, купив лучшие станки, которые продавались в Ираке, и потому качество ее работы считалось самым высоким в районе Мутанаби. В результате к Майаде поступало больше заказов, чем она успевала выполнить. Чем только она не занималась: придумывала логотипы, писала тексты для молочных упаковок, коробок и бутылок. Она также печатала книги, если заказ приходил с печатью, свидетельствовавшей о том, что содержание одобрено Министерством информации. Майада так успешно управляла бизнесом, что многие типографии направляли заказы ей, своему конкуренту, и выдавали ее работу за свою собственную.

Майада взглянула на часы. Она опаздывала. Машина кренилась, быстро огибая углы, но она старалась не превышать скорость и глядела на небо сквозь лобовое стекло. Из-за песка оно потемнело и стало похожим на туманный день в Англии. Ветер усиливался; он то поднимался горячей волной, то успокаивался. Июль в Ираке не самый приятный месяц. Майада мечтала уехать на выходные в прохладные горы Ливана, где не было песка и мух, но для отдыха ей не хватало денег, и она старалась выкинуть эту мысль из головы. Припарковав машину, она вышла на тротуар, опустив голову, чтобы ветер не попадал ей в глаза и не жег глотку и легкие, закрыла рукой рот и быстро устремилась вперед. Майада с облегчением увидела, что дверь в офис открыта. Усердные сотрудники находились на своих местах. У нее были отличные работники, и не только потому, что она платила больше, чем другие владельцы типографий. Просто она нашла хорошо образованных, серьезных людей.

Майада быстро оглядела офис. Хусейн, Адель и Виссам сидели у компьютеров. Она перевела взгляд на маленькую кухоньку в задней части офиса. Там Нала варила кофе. Девушка улыбнулась и подошла к ней, протягивая чашку. Не успела Майада поднести ее к губам, как к ней обратились Хусейн и Шермин; они обсуждали дизайн одного проекта. Их перебил новый клиент, вошедший в открытую дверь. Ему не терпелось поговорить с Майадой. Молодой студент из Туниса сказал, что ему посоветовал обратиться к ней владелец другой типографии. Тунисец хотел, чтобы она перевела и подготовила для него вопросник. Майада обсуждала с ним заказ, как вдруг дверь настежь распахнулась, и в маленький офис вошли три человека. На секунду ее сердце остановилось, потому что она сразу почувствовала, что для клиентов у них слишком серьезные лица.

Самый высокий спросил:

— Вас зовут Майада Низар Джафар Мустафа аль-Аскари?

Вопрос изумил Майаду, потому что немногие люди знали ее настоящее имя. Она чрезвычайно редко использовала имя Мустафа, хотя с гордостью носила его. Оно принадлежало прадедушке Мустафе аль-Аскари, который, так же как и дедушка Джафар, был высокопоставленным офицером великой армии Османской империи.

Майада спокойно встала, глядя в глаза стоящих перед ней мужчин. На секунду ей вдруг захотелось убежать, но… ее отец умер, она была разведена, и у нее не осталось родственников, которые могли бы защитить ее. Она дрожащим голосом подтвердила, что он правильно назвал ее имя.

Высокий мужчина быстро проинформировал ее:

— Я лейтенант-полковник Мухаммед Джассим Рахим, а это мои коллеги. Мы обыщем офис.

Наконец к Майаде вернулся голос. Она задала простой вопрос:

— Что же вы ищете?

Лейтенант-полковник слегка задрал подбородок и ответил:

— Это вы нам скажите.

Майада замолчала. Она не знала, что сказать, что сделать, чтобы спастись. А трое мужчин начали крушить офис. Они перевернули мусорные корзины, проверили обивку стульев, открыли отвертками телефоны. Затем забрали компьютеры и принтеры. Майада понимала, что никогда не найдет денег, чтобы купить новые, но ей оставалось только смотреть на то, как они грузят их в кузова двух белых машин «тойота королла» — излюбленное средство передвижения иракской тайной полиции. Она беспомощно комкала бумаги тунисского студента, наблюдая за тем, как эти люди разрушают ее будущее.

Майада быстро взглянула на испуганных подчиненных. Они забились в угол, боясь вздохнуть. Нала побледнела, у нее дрожали губы. Тунисский студент глупо хихикал и потирал руки, очевидно, жалея о том, что пришел сюда.

Майада не сомневалась, что вскоре и ей придется сесть в зловещий автомобиль, и она попросила лейтенанта-полковника дать ей позвонить.

— Разрешите, я позвоню моим детям и скажу, куда вы меня везете?

Он злобно посмотрел на нее и крикнул:

— Нет!

— Пожалуйста. Я должна поговорить с детьми. У них никого нет, кроме меня, — жалобно проговорила Майада.

Но мольбы его не тронули.

— Нет!

Он щелкнул пальцами, и полицейские окружили ее.

Мужчины, зажав Майаду с двух сторон, вывели ее из офиса. Выходя, она обернулась, думая о том, вернется ли сюда когда-нибудь.

Оказавшись на заднем сиденье машины, Майада заметила сочувственный взгляд, который украдкой бросил на нее прохожий, поспешивший убраться восвояси.

Автомобиль понесся по оживленным улицам Багдада. У нее закружилась голова. Она пыталась рассматривать оранжево-желтое небо за окном, на фоне которого кружилась поднявшаяся пыль. Песчаная буря окутала город. Обычно, когда вихри приближались к Багдаду, она думала только о том, как защитить дом: завешивала одеялами окна и просовывала под двери скомканную бумагу. Переждав яростный натиск пустыни, она брала щетку и половую тряпку, наполняла песком маленькие ведерки и высыпала их в саду. У Майады свело желудок.

Она выглянула из окна автомобиля. Мимо проходили некогда гордые иракцы. Двадцать лет назад, в дни ее молодости, Ирак гудел от радостных надежд. В стране строили широкие проспекты, прекрасные магазины, красивые дома. Все ждали счастливого будущего. Но после прихода к власти Саддама в Ираке все изменилось. В правительственных учреждениях процветала коррупция. Иракцы стояли в длинных очередях за небольшими банками с мукой, маслом и сахаром, которые присылали в обмен на экспорт иракской нефти по соглашению ООН № 661.

Это было тяжелое время для всех граждан страны. Даже мать Майады, Сальва аль-Хусри, сильная, умная женщина, всей душой любившая Ирак, больше не надеялась, что он скоро восстановится. Наконец она отказалась от своей страны и переехала жить в соседнюю Иорданию.

Настоящие проблемы у Майады начались, когда она в 1988 году развелась с мужем Саламом. Через год ей пришлось уволиться из газеты, где она работала журналисткой, и начать собственный типографский бизнес. Но иракский динар сильно обесценился, и она обанкротилась. Ей вновь пришлось искать работу. В результате войн и бесконечных международных санкций многих иракцев уволили. Женщинам найти место было еще сложнее, чем мужчинам. Неписаное правило состояло в том, чтобы сохранить работу как можно большему количеству мужчин. Чиновников совершенно не волновали женщины, у которых не было мужа, чтобы кормить семью.

У Майады было двое детей. Она стояла на краю финансовой пропасти и молила Бога о маленьком чуде.

Это чудо явилось в облике Майкла Симпкина, телепродюсера британского канала Channel 4. Он разыскал в Аммане мать Майады и попросил ее помочь организовать встречу с премьер-министром Тариком Азизом или министром обороны Султаном Хашимом. Связи и влияние Сальвы в Ираке были очень сильными. Она знала домашние телефоны высокопоставленных иракских чиновников. Сделав несколько звонков, она представила Майкла Симпкина, сказав чиновникам, что им следует с ним познакомиться. Благодаря этому британский журналист увиделся с Азизом, Хашимом и Садом Касимом Хамуди, отвечающим во дворце Саддама Хусейна за международные связи.

Кроме того, когда журналист отправился в Ирак, Сальва предложила ему познакомиться с Майадой, и он побывал у нее в доме на площади Вазихия. Он увидел журналистские рекомендации Майады, услышал, как она бегло говорит по-английски, и решил взять ее на работу в качестве переводчика, предложив заплатить американскими долларами.

Телепрограмма Симпкина «Война за Залив» прошла с успехом. Журналист уехал из Багдада, а Майада решила вернуться в бизнес. Она отлично управляла компанией, но та тоже потерпела крах — из-за бедственного финансового положения страны. Майаде вновь пришлось начинать все заново.

Она никогда не радовалась так, как в тот день, когда пришла в магазин, чтобы купить шесть компьютеров и три принтера, — радовалась даже больше, чем в день свадьбы, когда впервые в жизни, надев элегантный белый наряд, почувствовала себя красавицей.

У Майады были деньги и была решимость, и она вновь начала работать. Благодаря тому что она не жалела себя, бизнес стал приносить прибыль. Она могла прокормить детей, могла дать им образование, не обращаясь за помощью к родственникам. Добившись успеха, Майада поверила, что худшие времена позади.

Но теперь она говорила себе, что не надо было тогда зарекаться. Последние годы чиновники партии «Баас» стали с большим подозрением относиться к типографиям, потому что по городу часто распространялись листовки, призывавшие свергнуть правительство Хусейна. Майада изо всех сил старалась не навлечь на себя недовольство чиновников, но она не могла чувствовать себя в безопасности, хоть была ни в чем не виновата.

Она слегка наклонилась вперед и посмотрела в лобовое стекло машины. Ее охватил сильнейший страх. Они ехали по Дарб Аль-Сад Ма Ред — «дороге, по которой никто не возвращается».

Узнав эту дорогу, она поняла, что ее везут в Баладият, штаб-квартиру тайной полиции Саддама. В ней также располагалась тюрьма.

Майада никогда раньше не бывала в этом здании, но когда тюрьму строили, она часто проходила рядом со стройкой, направляясь утром на работу. Даже в самых диких фантазиях она не представляла, что однажды попадет туда. Но этот ужасный день настал, и она боялась, что в Баладият ее ждет смерть.

Через несколько минут показался главный вход в тюрьму. Автомобиль проехал через огромные черные ворота причудливой формы, украшенные двумя плакатами в золотых рамах. На них был изображен Саддам, взирающий на работающих в полях, учреждениях и на фабриках иракцев.

Водитель остановился напротив большого здания с маленькими окнами в верхней части стены. Майада ослабела от ужаса. Мужчины вывели ее из машины, и она заметила, что черные пыльные облака заволокли небо. От страха у нее кружилась голова, но она закрыла глаза и сделала глубокий вдох, стараясь успокоиться. Наконец ей удалось собраться с силами, и она вынудила себя взглянуть вверх. Саддам Хусейн взирал на нее отовсюду Майада не раз видела его вживую. Она стояла к нему так близко, что однажды заметила у него на носу темно-зеленую татуировку его племени.

Везде были развешаны плакаты с лозунгами партии «Баас»: «Кто не работает, тот не ест». Майаде не верилось, что когда-нибудь ей еще захочется есть. Ее потащили в здание, и она взглянула на небо, чтобы произнести короткую молитву.

«Господи, сохрани Фей и Али и верни меня к ним!»

Охранники, идущие с боков, повели Майаду вверх по лестнице. Там она увидела мужчин в разорванной, покрытой пятнами крови одежде. Они сидели на корточках, а их руки были связаны за спиной. Лица чернели от синяков и кровоподтеков. Никто из тех, кто сидел в коридоре, не сказал ни слова, но когда Майада неуклюже шла по коридору, она уловила ауру искреннего сочувствия. Ее впихнули в одну из комнат.

В отличие от многих арабских женщин, которые мучаются под властью жестокого отца или других родственников, Майада не знала ни господства мужчин, ни мужской ярости. Ее отец Низар Джафар аль-Аскари был мягким человеком. Он никогда не думал, что сыновья обладают большей ценностью, чем дочери, хотя в Ираке мужчина, окруженный женщинами, зачастую вызывает сочувствие.

Когда Майада родилась, отец очень беспокоился, как будет реагировать Скотти, его любимый черный скотчтерьер, которого он купил в Англии, на ребенка. Отец взял собачку на руки и понес в детскую, чтобы та понюхала ступни Майады. Он показал Скотти, что пока ему можно касаться только стоп ребенка, но вскоре девочка вырастет и будет с ним играть.

Находясь в штаб-квартире тайной полиции, Майада мечтала о том, чтобы добрый отец был рядом с ней. Ни разу за сорок три года своей жизни она не чувствовала себя такой одинокой, как в этот момент.

Кто-то толкнул ее в спину с такой силой, что она влетела в комнату. У нее развязались сандалии, она едва удержалась на ногах.

У стола стоял мужчина и кричал что-то в телефонную трубку. Лицо у него было молодое, а голова седая.

Он бросил трубку, посмотрел на Майаду и заорал:

— Чего ты надеялась добиться своим предательством?

Майада, услышав слово «предательство», заплакала еще сильнее; она знала, что подобное обвинение в Ираке означает неминуемую смерть. Она прижала руку к горлу и пролепетала:

— Что вы имеете в виду?

— Вы, подонки, еще осмеливаетесь печатать листовки против правительства! — громко крикнул он.

Майада не поняла, о чем он говорит. Маленькая типография никогда не получала заказа на изготовление листовок, даже если бы ее попросили об этом, она бы отказалась. Она знала, что подобные вещи привлекут внимание тайной полиции Саддама, что повлечет смерть всех мужчин, женщин и детей, имеющих какое-либо отношение к ее мастерской. Только революционеры, мечтающие свергнуть Саддама, решались на подобные противозаконные действия. А она была законопослушной гражданкой, которая старалась держаться подальше от политических дрязг.

Она в ужасе смотрела на беловолосого мужчину. Тот заорал:

— Уведите эту паршивку! Я поговорю с ней позже.

Майаде стало страшно при мысли о том, что он имеет в виду. Но потом она задумалась о Фей и Али. Когда в Ираке арестовывают человека, его детей тоже часто бросают в тюрьму и пытают. Майада собралась с духом и спросила беловолосого мужчину:

— Куда меня поведут?

Он посмотрел на нее и крикнул:

— В тюрьму!

Майада, помнившая о славной истории своей семьи, нашла в себе смелость спросить:

— Пожалуйста, могу я сделать один телефонный звонок?

Майада происходила из известной семьи. Она знала, что каждому иракцу известно, каким уважением пользовались ее предки. Повинуясь инстинкту, она осмелилась даже пригрозить, добавив:

— Сальва аль-Хусри — моя мать.

Мужчина приподнялся на носках и, застыв в этой глупой позе, воззрился на нее. Раздумывая, что ответить, он так и стоял на цыпочках. В любой другой момент Майада, увидев эту странную позу, рассмеялась бы, но сейчас чувство юмора ее оставило. И все-таки у нее мелькнула надежда. Неужели беловолосый мужчина не знал, кто она такая? Он явно удивился, и у нее появилась надежда, что теперь события будут развиваться по-другому.

Майада сказала:

— Рано или поздно вам придется за это ответить. У моей матери много знакомых среди высоких чинов.

Мужчина медленно опустился на пятки. Но он все еще раздумывал. Затем, не говоря ни слова, передал ей телефон.

Майада увидела, как бледны ее дрожащие руки: казалось, кровь отхлынула от них. Она взяла телефон и набрала домашний номер, молясь о том, чтобы дети ей ответили и чтобы их не арестовали. В трубке раздавались длинные гудки.

Никто не отвечал.

Не глядя в лицо человека, она поборола панику и набрала телефон во второй раз, полагая, что, волнуясь, в первый раз сделала это неправильно.

Телефон звонил, а мужчина стоял рядом, наклоняя голову то в одну сторону, то в другую.

Вдруг он выхватил трубку из рук Майады. Страх, который она испытывала во время бомбежек, когда шла война, нельзя сравнить с ужасом при мысли о том, что тайная полиция схватила Фей и Али. Никто ей так и не ответил. Ухмыльнувшись, седовласый мужчина жестом показал, чтобы она уходила.

Майаде пришлось во второй раз пройти мимо заключенных, которые на корточках сидели в коридоре. Она немного успокоилась при мысли о том, что ее, по крайней мере, нет среди них. Самое ужасное, что никто за пределами тюрьмы Баладият не знает, где она находится.

Двое охранников достали из карманов брюк одинаковые солнцезащитные очки и надели их. Они окружили ее с боков и потащили вперед. Надзиратели с непроницаемыми лицами толкали ее в плечо, чтобы понудить идти быстрее. Они вышли из здания, и ее повели по территории тюрьмы.

Майада никогда не бывала здесь раньше и теперь сравнивала новый комплекс со старой штаб-квартирой тайной полиции, которую несколько раз посещала в 1980-х годах, когда ею руководил друг семьи и наставник доктор Фадиль аль-Баррак. В то время она понятия не имела о том, что место, куда она приходила, таило в себе столько ужасов. Майада знала, что доктор Фадиль, как она его называла, отвечает за безопасность Ирака: он защищал страну от опасных оппозиционеров и террористов. Когда она приходила к нему в штаб-квартиру тайной полиции, они обсуждали его книги или говорили о ее журналистской карьере.

Теперь Майаду переполнял стыд, оттого что благодаря знакомству с доктором Фадилем она занимала привилегированное положение. Сейчас она понимала, что он заведовал местом, где были замучены до смерти тысячи иракцев. Она обманывала себя, не желая видеть постыдных действий правительства; юношеская наивность не позволяла ей видеть правду. Она сравнивала то, что видела в старой штаб-квартире, с тем, что окружало ее в новой тюрьме. Все было по-другому, и новые здания отражали эти изменения.

Когда доктор Фадиль был начальником — или, как его называли все сотрудники тайной полиции, «генералом» (аль-саид аль-аам) — штаб-квартира располагалась в Аль-Масба, недалеко от парка Аль-Садун, района в Багдаде, который населяли иудеи и христиане. Дома в этом районе строились в старом багдадском стиле — с украшенными орнаментом ставнями, большими балконами и красивыми садами, где смеющиеся дети играли в прятки и классики.

В одно прекрасное утро правительство неожиданно конфисковало прекрасные дома у старых владельцев, а затем возвело вокруг района высокий забор и превратило его в лабиринт зданий и улиц с потайными камерами.

Доктор Фадиль, управлявший отделом и подчиняющийся непосредственно Саддаму, построил современный офис между старыми домами. На нижнем этаже находился гараж, заставленный новыми японскими автомобилями. Майада знала, что их подарил Саддам Хусейн. В кабинете доктора Фадиля стоял огромный стол из красного дерева и стеклянные кофейные столики. Потолок был отделан маленькими металлическими квадратиками: Майаде казалось, что столь необычный потолок в стиле поп-арта скорее подошел бы дискотеке. Просторный офис снабдили современной техникой, в том числе многочисленными мониторами, на которых доктор Фадиль видел все точки тюрьмы, а также роскошествами вроде видеомагнитофонов, которых в то время в Ираке почти ни у кого не было, и небольшим видеоэкраном — хозяин часто приглашал близких друзей посмотреть последние голливудские фильмы. Был там и большой плавательный бассейн.

Весной 1984 года доктора Фадиля повысили и перевели на работу в иракскую разведку. Новый офис располагался в Сахат Аль-Носур, в районе Аль-Мансур. В 1990 году Майада несколько раз приходила туда. В этом же году Саддам приказал арестовать Фадиля. Если бы он по-прежнему занимал свой пост, то в Баладият она была бы дорогим гостем, а не испуганной пленницей.

Майада и двое охранников приблизились к блоку бетонных зданий. Она прошла в дверь, и ее отвели в кабинет сферической формы справа от входа. За круглым столом сидел сухопарый мужчина с морщинистым лицом. Она внимательно посмотрела на него, Его лицо было морщинистым от тревог, а не от старости. Она не знала, почему решила, что он состарился из-за того, что видел, а не из-за того, сколько лет прожил, но была уверена в этом.

Чиновник приказан ей сдать вещи и спокойно записал: кольцо, часы, кошелек с 20 000 иракских динаров (около 10 американских долларов), ежедневник с информацией о заказах на печать и дизайн, записная книжка с телефонами, обязательное удостоверение личности, и, наконец, записка от дочери. Фей напоминала Майаде о том, что они договорились встретиться за обедом.

Вдруг откуда ни возьмись появился еще один мужчина. Он схватил ее правую руку и с силой опустил палец на чернильную подушечку. Затем поставил отпечаток ее пальца на список вещей. В комнату вошел еще один человек, и двое охранников повели ее в камеру.

Майада прошла через двойную дверь и оказалась в длинном коридоре с дверями, ведущими в камеры. Мужчины остановились у третьей двери справа. Майада нервно переминалась с ноги на ногу, а толстый охранник открыл тяжелый замок и жестом показал ей, чтобы она входила. И тут она увидела. Номер 52. В ужасе она крикнула:

— Не-е-е-е-ет!

Подходя к камере, Майада дрожала, не веря тому, что видела. Они собирались запереть ее в камере 52. У нее защипало в глазах, ее охватил озноб. Номер 52 парализовал ее: 52 было несчастливым числом, преследовавшим ее семью много поколений. Ее дорогой отец умер в возрасте 52 лет в палате номер 52. Его отца, Джафара Пашу Аль-Аскари, убили, когда ему исполнилось 52 года. А теперь ее заключили в камеру 52! Майаде казалось, что ее арест ничем не лучше смертной казни. Нет! Она не может войти в эту камеру. Никто ее не заставит. Она уперлась ногами в пол и огляделась в поисках устойчивого предмета, чтобы вцепиться в него.

— Входи! — заорал рябой охранник.

Майада отрывисто, едва слышно прошептала:

— Я не могу. Я не могу.

Охранник поджал губы.

— Входи, я сказал!

Второй мужчина с силой толкнул ее.

Майада ничком влетела в камеру 52. Она схватилась рукой за стену, чтобы не упасть. Когда она коснулась холодной поверхности, ее взор затуманился.

Она услышала, как захлопнулась дверь, с лязгом закрылся замок. Она попала в ловушку. Прижимая ладони к стене, Майада медленно поднялась. Она находилась в маленькой прямоугольной камере.

Раскрасневшаяся, задыхающаяся, ослепленная флуоресцентными лампами на потолке и танцующими вокруг нее тенями, она расплакалась, поняв, что на самом деле это вовсе не тени. Бесплотные силуэты оказались женщинами, и одна из них подошла к ней.

— Почему ты здесь? — мягко спросила она.

Женщина, подошедшая к Майаде, стояла молча, не повторяя вопроса, и ждала, когда Майада придет в себя, а та попыталась ответить, но не смогла произнести ни звука. Она только размахивала руками. Майада забеспокоилась о том, что подумают ее сокамерницы. Она испугалась, что женщины позовут охранников, чтобы те отвели ее в сумасшедший дом. Чтобы избежать этой участи, она с огромным усилием откашлялась. Легкие заболели от напряжения. Майада пыталась смочить слюной опухший язык и иссохший рот — она не пила с тех пор, как ее арестовали утром; несколько раз моргнула, чтобы привыкнуть к свету. В камере было слишком темно, и Майада с трудом подсчитала силуэты сокамерниц; ей показалось, что там находится не менее дюжины женщин-теней. Почему-то их присутствие немного утешило Майаду.

Затем она узнала, что в камере, предназначенной для восьми заключенных, сидело восемнадцать арестанток. Но когда она оглядывала заполненную женщинами прямоугольную камеру, ей чудилось, что их не меньше восьмидесяти. Туалет специально разместили в направлении Каабы в Мекке, той точки, глядя на которую они должны были молиться пять раз в день. Это было явное оскорбление каждому мусульманину, потому что в исламской архитектуре туалеты принято располагать как можно дальше от точки направления на Каабу.

Мысли о молитве сменились ощущением омерзительной вони. Она никогда не чувствовала такого отвратительного запаха, даже во время войны, когда спасатели вытаскивали обгоревшие тела, несколько дней пролежавшие под руинами. Вонь в камере была такой сильной, что Майада решила, что она исходит от рвотных масс на полу. Уверенная, что стоит в мерзкой луже, Майада посмотрела на подошвы сандалий, но они были чистыми. Она осторожно вдохнула, поняв, что от вони не скроешься: она пропитала все вокруг. Видимо, запах бобов, которые готовились в тюремной кухне, проник за цементные стены и смешался со смрадом грязного туалета.

Майада еще раз обвела долгим взглядом камеру, прежде чем обратиться к заговорившей с ней женщине. Стены испещряли красные, черные и серые буквы — ей стало не по себе при мысли, что красные буквы написаны кровью. Она увидела тонкий солнечный луч в крошечном зарешеченном окошке на задней стене. Две железные скамьи — видимо, нары — стояли вдоль стен.

Женщина с нежным голосом подошла к ней ближе и легко прикоснулась к плечу Майады.

— Что с тобой, голубка? — спросила она.

Майада посмотрела на лицо женщины и увидела, что та очень красива: безупречная светлая кожа, на тонком носике несколько веснушек, ярко-зеленые глаза сияют.

Красавица заговорила снова:

— Меня зовут Самара. Как ты здесь оказалась?

Другие женщины-тени подошли ближе, чтобы послушать. Их лица выражали сочувствие.

Майада посмотрела на них и объявила официальную причину ареста:

— Беловолосый человек сказал, что моя типография напечатала какие-то антиправительственные листовки, но это неправда. Я ничего такого не печатала.

Майада заплакала над собственными словами. Перед ее глазами пронеслись лица детей. Она хотела пригласить Фей на обед, а затем отвести к зубному врачу. Али пора подстричься. Потом они бы сходили в магазин за продуктами. Теперь она была в отчаянии оттого, что у Фей болит воспалившийся зуб.

Два дня назад они праздновали шестнадцатый день рождения дочери. Майада потратила больше, чем могла себе позволить, чтобы порадовать ее. Она организовала праздник в модном багдадском клубе «Альвия». Родители, а также бабушки и дедушки Майады много раз проводили там торжества, и она таким образом хотела связать Фей и Али с семейным прошлым.

А теперь, после ареста, их жизни оказались в опасности, мысль о которой вчера даже не приходила ей в голову. Майада больше не могла сдерживать горе, которое жгло ее изнутри, и крикнула:

— Мои дети! Кто о них позаботится?

Самара взяла Майаду за руки и сказала:

— Послушай, тебе нужно построить стену между прошлым и настоящим. Сейчас ты должна думать только о том, как спастись. Иначе ты сойдешь с ума.

Майада была неспособна мыслить разумно. Она знала, что не может перестать беспокоиться о детях. Но что-то подсказало ей, что надо молчать и слушать. Самара поможет ей выжить. Майада кивнула, хотя по ее щекам бежали слезы. Она болезненно сжалась, когда заметила, что лица всех женщин, кроме лица Самары, бледны и на них написано выражение безнадежности.

Очевидно, Самара была очень практичной женщиной. Она не обратила внимания на слезы Майады и спросила:

— Ты голодна? У нас есть немного еды.

— Нет. Спасибо. Нет, нет. — Мысль о еде вызывала тошноту.

Добрая Самара настаивала:

— Ты должна подкрепиться, чтобы быть сильной. На допросах они стараются сломать не только наши кости, но и дух.

Увидев выражение ужаса на лице Майады, Самара погладила ее по спине.

— Отложи мысль о детях на потом. Наверняка им поможет кто-нибудь из тех, кто остался снаружи. Пока ты не выйдешь отсюда, ты должна думать только о себе. Скоро они принесут бобы или рис, и если ты не хочешь есть сейчас, я их отложу. Но позволь дать совет. — Она наклонилась к Майаде и заговорщическим тоном сказала: — Никогда не ешь баклажаны. Месяц назад нам дали суп из баклажанов. Мы все отравились и несколько дней лежали на полу, корчась от боли. Потом мы услышали, что многие заключенные умерли. Впрочем, в нашей камере все выжили.

От совета Самары Майада похолодела. Ей казалось, что сейчас она упадет в обморок. Затем она услышала красивый голос, проходящий сквозь цементные стены тюрьмы, — сначала он звучал тихо, а потом все громче и громче. Какой-то мужчина нараспев произносил 36-ю суру Корана, Аль-Йа Син. Мусульмане верят, что желания человека, который читает эту суру, исполняются. Прекрасный голос пел: «Мой господь простил меня и сделал одним из почитаемых»[2].

Майада вместе с другими женщинами-тенями прислонила голову к грязной стене камеры и стала слушать умиротворяющие строки.

Голос продолжал произносить слова утешения: «Воистину, обитатели Рая сегодня будут заняты тем, что будут наслаждаться. Они и их супруги будут лежать в тенях на ложах, прислонившись».

Высокая женщина с большими карими глазами пробормотала:

— Они убьют беднягу, если он не перестанет.

Самара взглянула на нее и предложила:

— Рула, помолись за него.

Майаде стало любопытно, кому принадлежит чудесный голос. Она спросила:

— А кто это?

— Молодой человек по имени Ахмед, — ответила Самара. — Он шиит. Его арестовали потому, что он стал членом секты ваххабитов.

Ваххабиты появились впервые в Саудовской Аравии. Иракское правительство запрещало гражданам страны вступать в нее, потому что большинство мусульман считало ее слишком радикальной.

Третья женщина, сидевшая на металлических нарах и причесывавшая длинные рыжие волосы, добавила:

— Ахмед здесь уже полгода. Каждый вечер он читает Коран. Каждый вечер они выводят его из камеры и избивают. Он кричит так, что стены нашей камеры трясутся, но когда они приводят его обратно в камеру, он опять начинает читать. Он ужасно упрямый. — И она печально кивнула головой.

— Да, Вафаэ, — заметила Самара, — он продолжает цитировать Коран, даже когда они измываются над ним.

Майада так устала, что у нее подкосились ноги. Она стала медленно опускаться на цементный пол, словно одна из сумасшедших нищенок, которые сидят на улицах Багдада.

Женщины сгрудились рядом с Майадой; трое или четверо подняли ее с пола и отвели к железной кровати, как беспомощного ребенка. Они осторожно усадили ее, и она почувствовала, что кто-то заботливо укрыл хлопковым одеялом ее дрожащее тело.

Иракцы легко определяют социальный статус новых знакомых. Этот навык не пропадает и в тюремных камерах. Несмотря на усталость, Майада услышала, как одна из женщин, которую называли Азией, прошептала:

— Может, нам сегодня повезло! Раз в нашу камеру посадили женщину из хорошей семьи, то, возможно, нам станут приносить больше еды!

Майада была в таком отчаянии, что продолжала молчать, но сокамерницы стали мягко ее расспрашивать. Она не хотела показаться неблагодарной, но не могла найти в себе силы, чтобы сказать в ответ хотя бы слово.

Самара села на пол рядом с железной кроватью и поведала Майаде свою историю.

— Я шиитка. Несмотря на то что шиитам трудно жить в официальном Ираке, я горжусь своей верой.

Родственники говорили, что когда я родилась, все восхищались моей красотой. Отец матери сразу полюбил меня и попросил отца дать мне его фамилию. Отец согласился, потому что у них с матерью было больше детей, чем они могли прокормить. — Самара улыбнулась. — Кроме того, я всего лишь девочка, и меня ценили меньше, чем братьев. Поэтому документы были выписаны на фамилию дедушки, а не отца. — Она гордо добавила: — Обо мне в нашем районе ходили легенды: люди говорили, что я очень хорошенькая.

Майада понимающе кивнула. Мало что в иракском обществе ценится больше, чем красота. А эта женщина была поразительно красива.

— Когда я подросла, многие мужчины просили у дедушки разрешения жениться на мне. В юности я вышла замуж за лучшего из женихов. Мы познакомились еще в детстве. Он хороший человек. И хотя мы были очень бедны, мы жили без бед, пока не началась война с Ираном. Как ты знаешь, шииты не получают от правительства никаких привилегий, но от наших мужчин ожидают, что они будут сносить тяготы службы в армии с таким энтузиазмом, словно им вручили мешок с золотом.

Она уставилась на Майаду зелеными глазами.

— Мой муж вместе с остальными мужчинами деревни пошел на войну, как повелевал ему долг. Я была рада, что ему разрешили несколько раз в год приезжать на побывку домой, но каждый раз, когда он уезжал, я узнавала, что беременна. — Вдруг ее глаза сузились. — Через несколько дней после рождения третьего ребенка мне сказали, что мужа убили. Не знаю, серьезная то была битва или нет, главное, что он погиб. Я — молодая женщина, и у меня остались два сына и дочь, которых нужно кормить. От беспокойства я потеряла сон.

Через несколько недель после гибели мужа нам привезли гроб, в котором якобы лежало тело. Чиновник запретил нам его открывать. Мы подумали, что он беспокоится о наших чувствах, потому что тело мужа изуродовано… Я не хотела этого видеть. Я боялась, что иранские бомбы обезобразили мужа и страшный образ будет вечно стоять у меня перед глазами. Но один из братьев настоял на том, чтобы открыли гроб. — Самара повернулась и посмотрела на Майаду. — Как ты думаешь, что мы увидели, когда нарушили приказ?

Майада покачала головой и спросила:

— Что же?

— Землю! — объявила Самара.

— Землю?

Самара поджала губы.

— Да. Землю. Ты можешь в это поверить?

— И что вы сделали?

Самара взмахнула рукой.

— А что тут поделаешь? Если бы мы пожаловались, нас бы арестовали за то, что мы нарушили приказ.

Самара продолжила:

— Мы устроили похороны. Все плакали. Мы горевали без конца, потому что не знали, правда ли, что мой муж погиб, или его взяли в плен иранцы и он гниет в тюрьме. До сих пор его судьба остается тайной.

Самара рассвирепела при этом воспоминании.

— Вот так поступают в Ираке.

Майада сидела молча и неподвижно. Ее переполняла грусть.

— Вскоре после того, как мы похоронили землю, мне сделал предложение другой человек. Мне опять повезло. Мой второй муж — умный человек, и он заботился о бедных сиротах, оставшихся без отца.

Майада задумчиво посмотрела на Самару. Большинству овдовевших арабок, оставшихся с тремя детьми, было бы сложно найти мужа, который примет на себя ответственность за отпрысков другого мужчины. Но безупречная красота этой женщины поражала, и Майада охотно верила, что многие хотели жениться на ней.

— У нас была всего одна проблема. Моему второму мужу не нравилось, что я ношу фамилию деда, а не отца. По его мнению, отцу должно быть стыдно оттого, что дочь подчиняется кому-то другому, пусть даже дедушке. Поэтому, чтобы порадовать его, я поменяла документы, как советовали городские чиновники.

На мгновение на лице Самары появилась печаль, но она тут же улыбнулась и потрепала Майаду по руке.

— Из-за войны с Ираном, войны в Заливе и санкций ООН муж не мог найти работу. В 1997 году мы совсем обнищали и решили оставить детей у родственников первого мужа и ехать в Иорданию. Мы слышали, что так поступали другие семьи. Мы подешевле купили сигареты и сели торговать на улице Аль-Хашими в центре Аммана. Нам удалось неплохо заработать. Мы смогли не только жить на эти деньги, но и отсылать понемногу в Ирак, чтобы помочь родственникам. Но мы совершили ошибку. Мы так увлеклись торговлей, что и думать забыли о документах и превысили срок пребывания, указанный в визе. Нам пришлось задержаться в Иордании. Мы понятия не имели, что делать. Но в феврале 1999 года, после кончины Его Величества короля Хусейна, его сын Абдулла милостиво простил всех иракцев, у которых не было нужных документов. Мы хотели соблюсти законность и решили вернуться в Ирак, чтобы нам поставили штамп в паспорте. Мы собирались навестить семью и опять уехать в Амман. — В ее голосе послышалась горечь. — Мы любили Амман. Там я чувствовала себя свободной, как птица.

Самара глубоко вздохнула.

— И мы вернулись в Ирак. Я помню все так, как будто это было вчера, хотя с тех пор многое изменилось. Да, в тот день мы с мужем были счастливы! Мы радовались, что наши документы в порядке, надеялись, что скоро увидим родных. Ведь прошло почти два года! Мы хотели угостить родственников дорогой рыбой и рисом. Но мечтам не суждено было сбыться… Как только мы оказались в Ираке, у пропускного пункта нам приказали выйти. Мы удивились и испугались. Несмотря на уверения в том, что мы ничего плохого не сделали, нас арестовали и привели в тюрьму. Нас бросили в общую камеру в штаб-квартире тайной полиции в Аль-Рамади, рядом с иорданской границей. Моего бедного мужа били каждый день. Через две недели его стали пытать. Мучители привязывали его за руки к потолку. Иногда его без сознания швыряли в камеру. А у меня ничего не было. Даже воды. Я плевала ему в лицо, чтобы он пришел в себя.

Самара посмотрела на Майаду.

— Да, я правда это делала. Я плевала на лицо моего несчастного мужа, но не потому, что ненавидела, а потому, что любила. — Она запрокинула голову и посмотрела на потолок. — Мы были готовы на все, чтобы избавиться от пыток. Но что мы могли, если даже не знали, в чем нас обвиняют? Самое поразительное: тюремщики тоже этого не знали. Когда муж спросил, в чем нас обвиняют, они ответили, что им это неизвестно. Они получили приказ арестовать нас без указания причины.

Я была уверена, что муж умрет от постоянных побоев. Но как только я подумала, что ему пришел конец, нас перевели сюда, в Баладият. Здесь нас ждало новое потрясение. Нас разлучили. Последний раз я видела его в марте, — она пересчитала по пальцам, — четыре месяца назад. Я нахожусь здесь четыре месяца. Не знаю, жив он или умер. Насколько мне известно, никто из родственников не подозревает, что мы в тюрьме. Наверное, они думают, что мы погибли. Или, возможно, правительство прислало им два гроба с землей, утверждая, что в них находятся наши тела. — Самара наклонилась и прошептала: — Я выяснила, в чем нас обвиняют, только во время первого допроса в Баладият.

Самара замолчала, сделала глоток воды из стакана, предложенного Вафаэ, женщиной с длинными рыжими волосами, и поднесла его к губам Майады.

— Нет, нет, — отказалась она. — Правда. Сейчас я не могу ничего пить. Потом.

Самара нахмурилась, но отпила из стакана, прежде чем продолжить рассказ. Она оглядела облупившиеся стены.

— Когда меня позвали на допрос, я думала, что чиновники узнали, что мы не замешаны ни в каких дурных делах. Офицер, который допрашивал меня, был таким вежливым, утонченным. Он совсем не походил на людей, которые держали нас в тюрьме у границы. Он попросил меня сесть, предложил чаю. В общем, вел себя так, словно он — слуга, а я — хозяйка дома.

Самара продолжила:

— Офицер спросил: «Скажи, ты бы хотела носить сережки или шаровары?» Я успокоилась. Я решила, что он собирается от имени правительства преподнести мне подарок за то, что я вытерпела столько страданий. Но меня смутил его вопрос о шароварах. Я ответила, что женщины из того района, откуда я родом, их не носят, но я была бы рада получить в подарок сережки. Я продам их в Багдаде и куплю подарки для детей.

Он вел себя очень спокойно. Наклонившись над столом, офицер улыбнулся мне и встал. Я думала, он принесет сережки. Он сказал: «Наша уважаемая гостья хочет получить сережки. Сейчас она их получит», — и мое сердце затрепетало от радостной надежды.

И я сидела там, улыбаясь, как дура, но эта улыбка вскоре стерлась с моего лица. Офицер позвал помощников, они схватили меня, привязали руки и ноги к креслу. Представь себе мой ужас, когда они поднесли к ушам зарядное устройство! Не успела я пискнуть, как вежливый офицер включил его на полную мощность. Он смеялся, глядя на то, как я мучаюсь от боли — а она была сильнее, чем боль при родах. Каждый раз, когда она немного утихала, он включал устройство снова и снова. Вдруг он прекратил пытку, и я подумала, что кошмар закончился. Но он сказал, что теперь следует заняться моими ногами.

Самара подняла маленькую ножку. Майада подумала, что ей никогда не приходилось видеть такой красивой белой ступни. Но когда Самара повернула ее, Майада чуть не задохнулась. На ней виднелись красные свежие шрамы, которые крест-накрест глубоко врезались в кожу.

Самара объяснила:

— Шаровары, о которых он упомянул, стали для меня «сюрпризом». Я сидела, обмякнув, и ждала, когда изо рта исчезнет деревянный привкус, а его помощник принес черные штаны, которые выглядели как шаровары. Они подняли меня и положили на специальный стол. Эти штаны были нужны для того, чтобы не дать мне дергать ногами. Они соединили мои ступни при помощи специального приспособления из дерева, и этот изверг стал бить меня палкой по пяткам. Так я узнала, в чем меня обвиняют. Он бил и орал: «Почему ты поменяла фамилию? Почему ты поменяла документы? На кого ты шпионишь? На Израиль? На Иран?»

Тут, к удивлению Майады, Самара улыбнулась и сказала:

— Несколько недель я, словно младенец, лежала в постели и не могла доковылять до туалета. Из-за побоев на пятках не осталось мяса. Затем плоть воспалилась, и я была уверена, что умру. Но постепенно я выздоровела и опять научилась ходить. С тех пор меня каждый день вызывают на допрос. Иногда только допрашивают, иногда бьют по спине, а на следующий день — по пяткам. Иногда пытают электричеством. Они задают мне одни и те же вопросы, а я даю одни и те же ответы.

Самара обняла разбитые колени, притянув их к себе.

— Я снова и снова твержу, что я простая женщина. Мне повезло: дедушка баловал меня, свою любимицу. Он хотел, чтобы я носила его имя, но второй муж попросил меня взять фамилию отца. И это единственная причина, почему я поменяла документы. Вот и все.

Самара поморщилась.

— Мне сказали, что я останусь здесь, пока не признаюсь в том, что я шпионка. Но я не шпионка, и сколько бы они ни мучили меня электричеством или побоями, я никогда не соглашусь с обвинениями.

Самара попала в абсурдную ситуацию. Тюремщики Баладият не перестанут пытать ее, пока она не признает, что шпионила в пользу Ирака или Израиля, но как только она скажет это, будь то правда или ложь, ее казнят.

Самара взглянула на Майаду и широко улыбнулась:

— На прошлой неделе меня ждала приятная новость: моего мучителя перевели командовать тюрьмой в Басре, а его заместитель не так увлекается электричеством и палками. Так что радуйся! Тот, первый, был таким злобным, что если его укусит ядовитая змея, то сразу умрет!

В этот момент Майада почувствовала, как острая боль прокатилась по руке и ударила в грудь. Она впервые в жизни ощутила подобное. Она знала, что такие боли — симптом сердечного приступа. В следующую секунду онемели пальцы. Протянув руку к Самаре, она сказала:

— Кажется, у меня сердечный приступ. Не могла бы ты позвать доктора?

Самара вскочила на ноги и схватила пустой железный горшок. Она подбежала к металлической двери, стала бить в нее горшком и кричать:

— На помощь!

Прошла минута. Наконец, кто-то подошел к двери и чуть-чуть приоткрыл ее:

— Что случилось?

— У новенькой сердечный приступ! — крикнула Самара.

Майада вдруг поняла, что никто из сокамерниц не знает ее имени. Она попыталась приподняться на руках, привлечь их внимание. Она хотела рассказать им что-нибудь о себе, чтобы, если она умрет, кто-нибудь из женщин, оказавшись на свободе, разыскал ее детей и рассказал им о том, как их несчастная мать закончила свой жизненный путь. Она сказала:

— Пожалуйста, пожалуйста, послушайте. Меня зовут Майада аль-Аскари. Я живу на площади Вазихия. Мой телефон — 4257956. Если я умру, если я не вернусь, пожалуйста, позвоните моей дочери Фей и расскажите ей, что случилось.

Одна из женщин-теней с трудом встала, чтобы найти маленький кусочек обугленного дерева. Самара выхватила его и попросила:

— Повтори!

Самара записала то, что она сказала, угольком на стене. Она прошептала Майаде:

— Не беспокойся. Ты вернешься к детям. Но если этого не произойдет, то первая женщина, которая выйдет на свободу, расскажет им о том, что ты была здесь.

Охранник удалился, не сказав ни слова, и у Майады появилось тоскливое чувство, что ее оставят умирать. Но через несколько минут пришли два новых охранника. Очевидно, их оторвали от еды. Один выковыривал пищу, застрявшую между зубами. Второй что-то дожевал, проглотил и спросил:

— Ну, кто здесь шумит?

— Это не шутка, — ответила ему Самара и показала на Майаду. — У нее больное сердце.

Охранник раздраженно вздохнул и промаршировал к Майаде. Минуту он смотрел на ее лицо, а затем ткнул пальцем в грудь, как будто таким способом мог определить, насколько серьезна болезнь. Он крикнул, чтобы она вставала и шла за ним. Самара и другие женщины-тени, те, кто повыше и посильнее, подошли к Майаде и помогли подняться. Две женщины медленно подвели ее к двери, откуда она вышла в сопровождении двух мужчин.

Больница находилась в соседнем здании, но Майада замедлила шаг, потому что боль в груди усилилась. Надзиратель ныл из-за того, что ужин стынет, а второй жаловался на медлительность Майады. Он спросил, почему она, молодая, семенит как старуха. Майада была уверена, что свалится замертво из-за сердечного приступа, и потому сделала замечание: она заявила, что им должно быть стыдно из-за того, что они так третируют больную женщину. В ответ на ее дерзость охранник ударил ее по голове, а другой прикрикнул.

Наконец Майада и охранники подошли к больнице. Внешне она выглядела новой и современной, но внутри было грязно и чем-то воняло. Тюремщики отвели ее в смотровую.

Один из них сказал:

— Пойду поищу доктора Хамида, — и вышел из комнаты.

Второй стоял у двери, наблюдая за Майадой.

Вскоре первый охранник вернулся с мужчиной в белом халате. Он брел, опустив глаза в пол. Судя по его осанке, можно было подумать, что он уже древний старик. Но когда он поднял голову, Майада увидела, что это симпатичный молодой человек с темными глазами. Она поразилась, когда он выразил обеспокоенность ее здоровьем. Он вежливо попросил ее сесть на кушетку и измерил кровяное давление. Врач с тревогой смотрел на Майаду. Он не сообщил ей ничего нового: давление было опасно высоким. Глядя в его доброе лицо, Майада напомнила себе, что тюремный опыт может привести к тому, что у нее появится искаженное представление о природе человеческой натуры. Она должна иметь в виду, что многих иракцев силой заставили вступить в партию «Баас». Люди были вынуждены занимать правительственные должности, которые совсем не подходили тем, кто не потерял способность к сочувствию. Она подумала, что этот врач, должно быть, один из таких людей.

Он доказал ей, что она права, когда, взглянув через плечо, чтобы убедиться, что охранники ушли, тихо сказал:

— Вы вылечитесь, стоит вам выйти на свободу. Но я никак не могу повлиять на вашу судьбу, и потому дам вам таблетки, которые успокоят ваше сердце.

Он повернулся, чтобы открыть ящик металлического шкафа, достал оттуда пакет маленьких розовых таблеток, передал их Майаде и объяснил:

— Положите одну под язык и подождите, пока она растворится. Делайте так каждый раз, когда почувствуете боль в груди.

Он предупредил:

— Постарайтесь не принимать больше одной таблетки за несколько дней, потому что из-за них у вас может сильно разболеться голова.

Майада уже засунула таблетку в рот. Она кивнула.

Врач отвернулся и стал что-то писать.

Когда таблетка растворилась, Майада осмотрела кабинет. Она заметила, что кушетка покрыта черным пластиком, и на нем после утренней бури остались следы песка. Вдруг она поняла, что он может сослужить ей хорошую службу. Заботливое отношение доктора натолкнуло ее на одну мысль. Ей было нечего терять, и она решила рискнуть: она написала телефон дедушки своих детей, с которым продолжала общаться после развода с его сыном. Уповая на доброту доктора, Майада обратилась к нему:

— Доктор Хамид, пожалуйста, позвоните по этому номеру и скажите, что Майаду забрали в Баладият. Пусть они свяжутся с моей матерью Сальвой в Аммане. Она знает, что делать. — Майада не сводила глаз с молодого врача.

Доктор Хамид долго, пристально разглядывал ее. На лице отражалась борьба между разумом, который предупреждал, что если кто-нибудь узнает об этом разговоре, его ждут мрачные последствия, и сердцем, которое сокрушалось при виде человеческой трагедии. Молодой человек внимательно посмотрел на номер. Майада, затаив дыхание, наблюдала за тем, как шевелятся его губы. Она поняла, что он запоминает цифры. Доктор еще раз взглянул через плечо, взял тряпку и стер с пластика песок и написанный на нем номер. Он ничем не показал, что одержало верх: разум или сердце. Но Майада поняла, что позвонит он или нет, ему хотелось найти в себе смелость, чтобы позвонить. Она должна понимать, что они оба, как и все иракцы, живут в ужасное время, и этого доброго человека могут замучить до смерти за то, что он отступил от правил поведения, установленных партией «Баас».

Майада открыла рот, чтобы спросить, может ли она рассчитывать на его добросердечие. Но в этот момент вернулись охранники. Они заявили, что должны отвести ее обратно в камеру. Майада замерла, испугавшись, что доктор Хамид, чтобы защитить своих близких, расскажет этим людям о том, что Майада попросила о помощи. Но он ничего не сказал, только посмотрел ей в глаза и заметил:

— Вы выздоровеете. Возвращайтесь в камеру и попытайтесь уснуть.

Его слова подарили Майаде надежду на то, что он сделает спасительный звонок.

Тюремщики быстро повели ее в камеру 52, хотя она просила их не спешить, потому что у нее сильно болело в груди. Но они пропустили ее мольбы мимо ушей. Из-за быстрой ходьбы у нее закололо сердце, и она удивилась, ощутив облегчение, когда вернулась в камеру.

Самара подбежала к Майаде и помогла ей взобраться на нары. Другие женщины-тени собрались вокруг нее, чтобы устроить поудобнее. Вместо подушки ей дали сложенное одеяло, а второе положили на сетку, чтобы ей не было холодно. Третьим она накрылась. Видимо, пока Майада была в больнице, женщинам принесли ужин. Самара, как и обещала, оставила для нее тарелку, но Майада не хотела есть.

Женщины рассказывали о себе. Майада узнала, что женщина по имени Раша — шиитка с юга. Сафана была курдкой. Ей запомнилась одна безымянная женщина — суннитка из Багдада. Они попросили Майаду описать то, что она видела, когда ее выводили из камеры. Она, тяжело вздохнув, ответила, что пока не может говорить, но завтра с радостью все расскажет.

Одна из женщин-теней задала вопрос, которого Майада ждала с тех пор, как объявили ее фамилию.

— Скажи, ты родственница великого Джафара-паши аль-Аскари?

Майада на секунду задумалась над ответом. Сначала она хотела все отрицать, потому что люди часто начинали вести себя так, словно она считала себя выше остальных, хотя, конечно, это неправда. Некоторые, услышав о том, из какой семьи она происходит, превращались в ее заклятых врагов. Другие вдруг начинали говорить с чрезмерной почтительностью, словно она — член королевской семьи. Но, глядя в добрые глаза простых женщин — соседок по камере, Майада вдруг поняла, что они останутся такими же чуткими и внимательными, чьей бы родственницей она ни была.

— Да, — призналась она со слабой улыбкой, — Джафар-паша — мой дедушка, отец моего отца, Низара аль-Аскари.

Женщина наклонилась и нежно коснулась щеки Майады. Она сказала:

— Мой дедушка как-то встречался с твоим, когда он приезжал на юг, чтобы собрать голоса за короля Фейсала I. Он всегда говорил, что Джафар аль-Аскари — великий человек. Я много раз слышала, как он повторял: «Если бы среди живущих еще оставались такие люди, как Джафар-паша, мы, иракцы, были бы избавлены от этого кошмара».

И эти слова будто развязали другим женщинам-теням язык: они стали делиться воспоминаниями о том времени, когда иракцы надеялись на счастливое будущее. Майада услышала, как некоторые из них тихо говорили о том, что Джафар-паша помог изменить к лучшему жизнь их семей. Самара посмотрела на Майаду и улыбнулась.

— Мы отблагодарим этого великого человека, позаботившись о его внучке.

В истории случаются моменты, объединяющие великих людей. Во время и после Первой мировой войны подобное произошло с Джафаром аль-Аскари, Нури аль-Саидом, королем Фейсалом I, Лоуренсом Аравийским и Сати аль-Хусри. Трое из них были близкими родственниками Майады, и она знала истории их жизни, как свою собственную.

В 1918 году, после Великой войны, подошло к концу 400-летнее владычество Османской империи. В Ираке сменилась власть. Его граждане получили шанс начать все сначала. Английские и французские власти, которые помогли победить турок, пообещали свободу всем арабам. Увлеченные этой мечтой, Джафар, Нури, Лоуренс Аравийский и Фейсал много раз рисковали жизнью.

Но не было человека отважнее, чем дедушка Майады, Джафар аль-Аскари.

Недаром он родился в дни заката Османской империи. Он появился на свет 13 июня 1885 года. Его родители, Мустафа и Фатима, жили в Багдаде: отец был военным губернатором Ирака и командующим Четвертой армии.

Отец сразу полюбил сына: у мальчика были каштановые волосы и карие глаза с золотыми искорками; он был чрезвычайно умен и мог добиться чрезвычайных успехов в военном деле, изучении иностранных языков и политике.

Будучи сыном главнокомандующего, Джафар получил отличное образование. Он пошел по стопам отца и в основном изучал искусство и военное дело. Затем случилось ужасное. Мустафа заметил у себя на плече красную отметину. Турки называют ее «лапой льва». Неясно, была то меланома или сибирская язва, но Мустафа слег в постель и вскоре умер в страшных мучениях.

Даже оплакивая смерть отца, Джафар продолжал обучение. В военной школе он познакомился с Нури аль-Саидом, с которым подружился на всю жизнь. Они так сблизились, что пообещали жениться на сестрах, и выполнили свое обещание: Нури женился на младшей сестре Джафара Наиме, а Джафар женился на сестре Нури Фахрие.

Когда началась Первая мировая война, Джафар сражался с турками против немцев и вскоре стал заслуженным генералом. Он был настолько талантлив, что англичане предложили ему перейти на их сторону. Джафар отказался, но потом султан Мохаммед Резат приказал казнить нескольких друзей Джафара. Тогда-то он и принял предложение Т. Э. Лоуренса (Лоуренса Аравийского) и принца Фейсала из Хиджаза (который впоследствии стал королем Сирии и Ирака) и присоединился к арабской армии. Джафар и принц Фейсал подружились. Джафар аль-Аскари стал командующим регулярных арабских войск. Он был единственным человеком, которого и немцы, и англичане наградили высшими боевыми наградами.

После заключения мира англичане оккупировали Ирак. Но иракские племена бунтовали, и они с трудом противостояли этому. Для того чтобы успокоить иракцев, англичане установили монархию, подконтрольную британскому правительству. После долгих обсуждений и многочисленных обращений английских представителей, Уинстон Черчилль решил, что новым королем Ирака будет принц Фейсал, отец которого правил Меккой и Мединой, хотя Фейсал ни разу не был в Ираке.

Когда он приехал в Ирак, чтобы взять в руки бразды правления, его лучшие друзья и бывшие командующие армии Джафар аль-Аскари и Нури аль-Саид уже ждали его, готовые приступить к службе. На коронацию Фейсала собрались сотни иракцев и англичан. Было прочитано воззвание на арабском. В нем говорилось, что Фейсала избрали люди. Затем оркестр сыграл гимн Великобритании, что весьма удивило присутствовавших иракцев.

Джафар стал министром обороны, а Нури — начальником штаба. По-прежнему страну раздирали противоречия, но трое этих людей решительно держали власть. Затем, в 1933 году, всего через двенадцать лет правления, у короля Фейсала обнаружилось заболевание сердца, и он уехал в Швейцарию, где и умер в возрасте сорока восьми лет. Принц Гази, единственный сын короля Фейсала, стал королем Гази I.

Джафар несколько лет прожил в Лондоне. В 1934 году его друг и шурин Нури, который стал премьер-министром Ирака, попросил его вернуться. Нури объяснил Джафару, что в Ираке у него столько врагов, что он нуждается в могущественном союзнике. Джафар очень любил Англию, где, по его словам, он легко обходился тростью, в то время как в Ираке ему приходилось вооружаться до зубов. Тем не менее ситуация в Ираке все больше обострялась, и наконец Джафар согласился приехать. Он опять занял пост министра обороны.

Два года спустя, в октябре 1936 года, Джафар устроил военные учения. Его ждал неприятный сюрприз. Человек, которого он считал другом, генерал Бакр Сидки, командир второй армейской дивизии, решил устроить военный переворот, первый в истории современного Ирака.

Джафар решил выступить перед армией и остановить марш на Багдад. Британский посол сэр Кларк Кир впоследствии писал, что поступок Джафара был исключительным проявлением благородства и отваги, другие члены правительства не были способны на подобное. Король Гази беспокоился о безопасности Джафара, но тот ответил, что долг повелевает ему защищать короля и отечество. Когда он уезжал, король Гази содрогнулся от дурного предчувствия. Он выбежал из дворца, чтобы вернуть Джафара, но тот уже уехал.

Он не мог знать, что его друг Сидки просил пятерых помощников Джафара убить его. Четверо заявили, что никогда не покусятся на жизнь такого благородного человека. Но пятый — капитан Джамил, который никогда не встречался с ним лично, — согласился совершить убийство.

Отряды генерала Сидки встретились с Джафаром у пригородов Багдада. Ему сказали, что его отведут к командующему. Джафара попросили сесть на переднее сиденье машины. Вскоре он почувствовал что-то неладное. Он повернулся, чтобы посмотреть в лица мужчин, и сказал: «Я вижу, вы хотите меня убить. Я не боюсь смерти. Смерть — естественный конец человеческой жизни. Но поверьте, если вы начнете убивать, то обрушите на страну многие бедствия. Из-за вас прольются реки крови».

Когда машина остановилась у лагеря Сидки и Джафар вышел из машины, капитан Джамил выстрелил ему в спину. Тот успел только повернуться и крикнуть: «Не-е-ет!». Люди быстро выкопали в песке могилу и похоронили Джафара. Бакр Сидки заставил их поклясться, что они никому не расскажут о случившемся.

В стране воцарился хаос. Сидки захватил Багдад и заставил короля Гази созвать новый кабинет министров.

Арабский мир скорбел о смерти Джафара аль-Аскари. Как это ни печально, но предсказание Джафара о том, что Ирак зальют реки крови, сбылось. Вскоре офицеры, хранившие верность Джафару, убили Сидки. Королевская семья оставалась во главе бесконечно менявшихся правительств, и один военный переворот следовал за другим.

В 1958 году королевская семья пригласила родителей Майады присоединиться к ним на отдыхе перед свадьбой короля Фейсала II. Мать Майады хотела, чтобы девочке купили французское платье от «Диор». На свадьбе она должна была осыпать молодоженов цветами.

Майаде было всего три года, но мать организовала примерку в женевском бутике. Семья находилась в Европе, когда стало известно, что генерал Абдель Керим Касем, армейский офицер, приказал солдатам окружить королевский дворец. Членам королевской семьи велели выйти на улицу. Было всего 7.45 утра, но дверь на кухню в задней части дворца открылась, и оттуда высыпали высокопоставленные родственники. Офицеры крикнули, чтобы все прошли к маленькому садику сбоку от дворца и встали у огромного тутового дерева. Аристократы выстроились там вместе со слугами. Юный король, смущаясь, приветствовал офицеров.

Капитан по имени Аль-Обоуси выстрелил в короля, раздробив ему череп. Тогда солдаты открыли огонь. Затем трупы кинули в грузовик, и толпа ворвалась во дворец.

Грузовик проехал через ворота дворца, и мужчина, стоявший поблизости, вскочил в грузовик и несколько раз ударил трупы ножом. Затем машина остановилась у военного грузовика, и солдаты вытащили тела юного короля и регента. На улице стали собираться толпы, и водитель, чтобы успокоить разъяренных людей, выбросил им на растерзание тело мертвого регента Фейсала. Его раздели догола, протащили по улицам Багдада и повесили на балконе гостиницы «Аль-Харк». Затем толпа отрезала ему руки, ноги, гениталии, разрезала рот и потащила останки к министерству обороны. Молодой человек из толпы достал кинжал и вспорол ему живот. Несколько мужчин вытащили внутренности, повесили их на шею, как ожерелье, и стали танцевать на улице. Наконец кто-то облил тело регента бензином и поджег. Останки бросили в реку.

Юного короля отвезли в военный госпиталь Аль-Рашид. Врачи объявили, что он мертв. Тело временно похоронили на территории госпиталя, чтобы уберечь от зверств толпы. Его родственников похоронили там же.

Премьер-министр Нури аль-Саид, дядя отца Майады, бежал. Услышав о резне, он понял, что ему ничего не остается делать, только спасаться. Нури был уже стар, но толпа требовала и его смерти. Его сосед Ум Абдул Амир предложил Нури спрятаться у племени уммара. Он надел женскую абайю, чтобы его не узнали. К сожалению, Нури и Аль-Эстарабади решили остановиться у реки Абу-Навас. Один из прохожих увидел под женской абайей мужские туфли и заподозрил неладное. Нури схватили, связали, привязали к машине и протащили по улицам Багдада.

Толпа бросила безжизненное тело Нури на улице, по нему проезжали машины. Ему отрезали ножом пальцы. Позже одна известная дама из хорошей багдадской семьи ходила по вечеринкам и показывала пальцы Нури, лежащие в серебряной папироснице. В Багдаде творилось нечто невообразимое.

Когда родственники Нури узнали о его гибели, сын Саба пришел за телом отца, чтобы похоронить, как требует обычай. Его тоже убили и протащили по улицам города.

Как и предсказывал Джафар, перевороты продолжались. Наконец это привело к возникновению партии «Баас», которую возглавили Ахмед Хасан аль-Бакр и Саддам Хусейн. Они провозглашали своими целями социализм, светское правительство, панарабскую общность и арабское правление вместо владычества иностранцев.

Партия «Баас» впервые пришла к власти в Ираке в феврале 1963 года, но в конце года ее ожидало поражение. В 1968 году появилось новое, более сильное движение «Баас» под началом Саддама Хусейна. Майада считала правление этой партии вечным кошмаром и первопричиной многих иракских бед.

Первая ночь в тюрьме показалась ей самой длинной ночью в ее жизни. Она лежала, широко раскрыв глаза, думала о семье, о Фей и Али, и раскаивалась в том, что не уехала из страны, хотя мать предупреждала, что Ирак ждет бесславный конец, Майада вспоминала историю Ирака под правлением Саддама и поняла, что пока харизматичность Хусейна убаюкивала тревоги иракцев, он строил четыре черные двери, за которыми скрывались его злодейства.

В 1980-м Саддам уже год находился на посту президента Ирака. Многие иракцы по-прежнему верили в его величие, но на самом деле он готовил войны, обратившие Ирак в руины.

Это случилось в тихий сентябрьский день. В Багдаде занималось прохладное утро. Майада и ее муж Салам завтракали в доме ее матери. Она наблюдала за мужем. Он торопливо ел, и Майада раздумывала о том, как он будет выглядеть в старости. Она надеялась, что ее в это время не будет рядом и она не увидит, как поседеют его черные волосы, а тело растолстеет от яиц, тостов, молока и сахара, которые он так жадно поглощал.

Во время медового месяца Майада поняла, что совершила ошибку, когда вышла за него замуж. Теперь она часто представляла, что разводится с ним. Но женщины на Ближнем Востоке очень осторожно относятся к этой теме. Ей пришлось смириться с тем, что она станет одной из миллионов женщин, которые, не жалуясь, живут в браке, лишенном любви.

У Майады были и другие причины для беспокойства. Недавно Салама призвали на обязательную военную службу, и теперь он нервно одергивал не очень ладно сидящую военную форму, оттягивал рукава и ластовицу брюк. Форму стирали всего один раз, и она ему жала. Он был одет как военный, но Майада не могла представить, что этот человек, живущий с ней в одном доме, способен на жестокость. Когда она раздумывала об этом, дом матери сотряс громкий свистящий звук; послышалось дребезжание. Тарелки зазвенели, засверкали огни, и три вьюрка с ярким оперением, принадлежащие матери, стали беспокойно метаться по клетке. Страх обрушился на нее.

— Салам, это израильские самолеты?

На его лице застыло изумление, он вспотел и сказал непривычно визгливым голосом:

— Нет. Нет. Не может быть.

Майада ждала, когда противно загудят сирены, и ее сердце учащенно забилось. Вокруг было тихо. Салам быстро прошел к радио и включил его, но передавали обычные новости. Майада работала в багдадской газете «Аль-Джумхурия», и она решила позвонить в офис. Она протянула руку к трубке, но телефон неожиданно зазвонил. Она вздрогнула. Майада подняла трубку и услышала голос доктора Фадиля аль-Баррака, с которым недавно познакомилась ее семья. Доктор Фадиль возглавлял тайную полицию. Странно, что такой мягкий человек, как доктор Фадиль, занимал пост, обязывавший его заботиться о безопасности страны. Но вскоре после того как Саддам пришел к власти, он сменил руководство всех разведывательных управлений. Он говорил, что меньше доверяет невежественному человеку, чем умному, и назначил на главные посты несколько высокообразованных иракцев. Доктор Фадиль пользовался в Ираке огромным влиянием. Он контролировал множество отделов безопасности, в том числе те, которые занимались вопросами обороны, исламскими движениями, дезертирами, экономической безопасностью, оппозицией, наркотиками и так далее.

Немногие иракцы были знакомы с высокопоставленными чиновниками, но тогда Майада мало думала об этом, потому что ее родители, бабушки и дедушки непринужденно общались с ведущими мировыми политиками.

Впрочем, их отношения с доктором Фадилем были довольно необычными. Он стал другом семьи, хотя Сальва, мать Майады, никогда не приглашала его занять это место. Доктор Фадиль был писателем, и однажды он нанес им визит, чтобы попросить разрешение просмотреть книги и документы, принадлежавшие Сати аль-Хусри, знаменитому дедушке Майады со стороны матери. Семья Майады не возражала, потому что многие арабские писатели часто ссылались на его сочинения. С тех пор доктор Фадиль стал частым гостем в их доме.

В тот судьбоносный день доктор Фадиль не стал, как обычно, расточать любезности.

— Салам служит в Багдаде?

Майада немного удивилась, что он беспокоится о безопасности ее мужа. Доктор Фадиль никогда не одобрял ее выбор, потому что Салам происходил из известной семьи феодалов. Его отец владел рабами до 1960 года, а революционер-баасист, которым являлся доктор Фадиль, разумеется, избегал бывших рабовладельцев. Тем не менее его близкие отношения с семьей не прекратились, и он подарил Майаде на свадьбу дорогое ювелирное украшение.

— Нет, он служит в Аль-Махавил, — ответила Майада. Это военная база на юге Ирака. Майада почувствовала, что страну ожидают опасные события, и спросила Фадиля, что происходит.

Он злобно прошептал:

— Твой герой с фотографии пошел на нас войной.

Она сразу поняла, кого он имеет в виду. Хотя момент был серьезный, она чуть не рассмеялась, когда он упомянул о «герое с фотографии». Ее позабавило, что глупый и незначительный случай так разозлил человека, который считал себя близким другом семьи.

Это произошло после ее помолвки. В 1979 году рядом с багдадским университетом Аль-Мустансирия состоялись студенческие выступления. Взорвалось несколько бомб: два студента было убито, множество ранено. После бомбежки демонстранты прошли от университета к кладбищу Баб Аль-Муаадам, где убитых студентов похоронили. Демонстрация, которую возглавляли двое министров, проследовала по всему городу и приблизилась к главной улице, где находился дом ее матери. Район патрулировали многочисленные полицейские машины, агенты тайной полиции и разведки. Когда студенты прошли мимо их особняка, в процессию бросили две ручные гранаты. Консульство Ирана располагалось по соседству, и тайная полиция предположила, что агрессивные действия исходили оттуда.

Семья Майады жила в прекрасном доме с большими балконами. В ее спальне была большая веранда, которая выходила в сад. Оттуда было видно консульство. Полицейские прошли через спальню на балкон, откуда планировали стрелять по дому иранского посла.

Несколько недель назад Майада вырезала и приклеила на стену яркую фотографию аятоллы Хомейни. Суровый религиозный деятель в черном тюрбане стоял перед кустом фуксии.

Когда агенты тайной полиции ворвались в спальню и увидели фотографию врага, они так изумились, что забыли о том, что сражаются с опасными бунтовщиками. Вместо этого они поспешили объявить властям о предательстве Майады. В тот день иранцам удалось избежать града пуль, потому что молодая девушка повесила на стену фотографию шиитского религиозного деятеля Хомейни. Меньшинство, составлявшее суннитское правительство, сочло этот поступок предательством. Но Майада была слишком молода и самоуверенна. Она не верила, что у нее могут возникнуть серьезные проблемы из-за того, что она повесила на стену какую-то фотографию.

Когда об этом рассказали доктору Фадилю, он тут же позвонил ей. Ледяным тоном он известил ее о том, что заедет к ним домой в десять часов вечера, и добавил, чтобы она не выставляла свою драгоценную шкатулку напоказ. Она сразу поняла, на что он намекает. Когда иракец хочет выразить презрение, он говорит противоположное, и хотя доктор Фадиль назвал Хомейни «драгоценной шкатулкой», это означало, что его враг — жалкий кусок дерьма.

Доктор Фадиль оказался человеком слова. Он приехал ровно в десять часов. И хотя его лицо было спокойным, он держался очень холодно. Он взирал на Майаду с высоты своего роста, и она заметила, что его левый глаз меньше правого. Впервые в жизни она осознала, что доктор Фадиль не был тем добрым человеком, которым казался. Он сжал губы, попросил Сальву, мать Майады, налить ему виски, сделал большой глоток и только потом посмотрел на Майаду.

Человек, столь близкий к Саддаму, в иерархии иракского правительства обладал огромной властью. Он мог раздавить ее, как насекомое, но, выпив виски, Фадиль немного расслабился и стал, словно школьный учитель, читать лекцию об их соседях-иранцах. Обдумывая свои слова, он повертел бокал в пальцах и сказал:

— Жаль, что ты не видела Хомейни, когда его депортировали из Ирана. Он много лет жил в Ираке, как почетный изгнанник, однако Саддам попросил его поговорить с шиитами, что бы те перестали поддерживать шаха, который, между прочим, пытался свергнуть наше правительство. Он отказался.

Мягкий доктор Фадиль удивил Майаду и ее мать неожиданной вспышкой:

— У этого перса кости набиты дерьмом!

Очевидно, он пытался взять себя в руки. Фадиль откашлялся и более тихим голосом произнес:

— Он прикрывается красивыми словами, а сам помогает империалистам!

Майада тогда была наивной. Она верила, что никто не причинит ей вреда, и с трудом сдерживала смех. Однако доктор Фадиль едва сдерживался. Он прикрыл глаза, скрывая гнев, а оливковая кожа покраснела от раздражения. Майада набралась смелости и сказала:

— Я думала, что партия «Баас» выступает за демократию. Если так, то почему я не могу повесить на стену фотографию врага? У меня должно быть право вешать в своей спальне все, что заблагорассудится. — Она перевела дыхание и увидела, что доктор Фадиль посуровел. Она попыталась разрядить обстановку, весело добавив: — Мне понравился контраст между черным и розовым. — Майада рассмеялась. — Все дело в цветах, а не в Хомейни.

Доктора Фадиля ее слова взбесили; он закричал, что истинный араб не может поклоняться персидским ублюдкам. Но мать Майады была мудрой женщиной, она умела обращаться с мужчинами. Сальва налила ему еще виски и промурлыкала:

— Как я благодарна вам за то, что вы пришли, чтобы наставлять мою дочь! Ведь у нее, как вы знаете, нет отца.

Майада сильно разозлилась на мать. Ей было противно думать, что другой мужчина сочтет себя достойным занять место ее отца Низара аль-Аскари.

Она очень его любила. 2 марта 1974 года, когда он умер после долгой борьбы с раком, был самым печальным днем в ее жизни. Она до сих пор старалась не думать об этом. Стоило ей вспомнить о страданиях отца, как печаль, словно темнота, распространялась по ее телу, и она буквально заболевала. Отец окружал нежной мужской любовью трех самых дорогих ему женщин — жену Сальву и двух дочерей, Майаду и Абдию. Во время последнего разговора с девочками он сокрушался о том, что скоро умрет и оставит их сиротами, без отцовского попечения. Дрожа всем телом, Низар сказал Сальве, что оставил деньги в Ливанском банке для того, чтобы Майада поступила на медицинский факультет Американского университета в Бейруте, а Абдия пусть последует ее примеру. Он посмотрел на младшую дочь и назвал ее «котенком», подчеркнув, что образование должно стать главной целью ее жизни. Вполне понятно, почему отец так заботился об образовании, ведь он сам был интеллектуалом. Он изучал экономику в Американском университете в Бейруте, а затем в Королевском колледже в Кембридже. Его преподавателем был знаменитый экономист Джон Мейнард Кейнс.

Слова матери все еще звучали у нее в ушах. Вдруг Майада почувствовала приступ ненависти к доктору Фадилю: ведь он жил, а отец умер. Она знала, что думать так грешно, потому что только Бог может решать, кому жить, кому нет. Она слушала, как мать задабривала его льстивыми речами, но размышляла о том, что жестокого человека долго сдерживать невозможно. Впервые в жизни она поняла, что доктору Фадилю была свойственна беспощадность, о которой они с матерью раньше и не подозревали. Майада вспомнила, как реагировали другие иракцы, когда она говорила, что знакома с ним. Их глаза становились непроницаемыми, и они отводили взгляд в сторону, вспоминая вдруг о неотложных делах. Другие, напротив, начинали разговаривать с ней с церемонностью, которой она вовсе не заслуживала, просили вмешаться и помочь им получить работу или участок земли.

Она хотела спросить его, почему иракцы так трепещут при звуках его имени, но мать сильно ущипнула ее за руку и предостерегающе посмотрела на нее.

Очевидно, доктору Фадилю понравилась идея о том, что он будет наставлять внучку легендарного Сати аль-Хусри. Он улыбнулся, выпил еще немного виски, шутливо поддразнил мать Майады, упомянув о непослушных детях. Стоя на пороге, он заявил, что если бы не его вмешательство, вся семья надолго оказалась бы в тюрьме из-за «героя с фотографии». В полночь он наконец ушел, и Майада нехотя признала, что мать гениально разрешила неприятную ситуацию.

Итак, доктор Фадиль, который прекрасно помнил этот случай, известил ее о том, что теперь Ирак воюет с Ираном. Он рассказал, что иранские самолеты вторглись в воздушное пространство Ирака и пролетели над Багдадом. Он утверждал, что иракские герои преследовали их до границы.

Повесив трубку, она объявила Саламу о том, что ей удалось узнать. Муж стал носиться по дому, собирая вещи. Ее затошнило, когда она поняла, что Салам может стать одной из первых жертв на поле битвы. Майаде не нравилось быть его женой, но ей не хотелось, чтобы он погиб.

Обычно женщины на Ближнем Востоке безропотно принимают обычаи, связанные с замужеством и воспитанием детей. Майада не была исключением. В двадцать три года она уже не раз задумывалась о замужестве.

Когда красивый мужчина по имени Салам аль-Хаимоус вошел в офис газеты, чтобы поместить рекламное объявление, она сразу обратила на него внимание, хотя он вел себя очень застенчиво. Увидев Майаду, Салам упомянул, что они живут по соседству. Очарованная его прекрасным лицом, девушка спрашивала себя, как она могла не заметить его раньше. Но с этого дня она стала более наблюдательной. Когда Майада пришла домой, Салам ждал ее у ворот, чтобы поздороваться. Несмотря на то что Сальва не одобряла этот брак, через несколько месяцев Салам и Майада получили согласие родителей.

После церемонии счастливые молодожены уехали из Багдада в Европу, где намеревались провести длинный медовый месяц. Майада уже с детства путешествовала по миру, а Салам никогда не покидал пределы Ирака. Через час после того как они сели в самолет, Салам ясно дал понять, что жена арабского шейха должна скрывать свои знания перед другими людьми. Он с усмешкой объявил:

— Я буду все решать сам, потому что я мужчина.

В Италии Салам пожелал прокатиться на поездах. Майада восхищалась музеями. Саламу нравилось играть в казино. Майада посещала библиотеки.

Они переезжали из страны в страну, и брак разваливался на глазах.

В Испании Майада обнаружила, что Салам считал, что Пикассо — название какого-то блюда.

В тот момент она поняла, что совершила ужасную ошибку.

И все же ей было страшно думать о том, что Салам будет рисковать жизнью на войне.

То сентябрьское утро стало началом многих бед и потерь. Война между Саддамом и Хомейни привела к гибели полутора миллионов мужчин, женщин и детей.

Враждебность между двумя лидерами возникла еще тогда, когда Майада была ребенком. В годы ее юности Хомейни считали ярким, но не очень известным религиозным деятелем. Хомейни был уверен, что светское правительство иранского шаха разлагающе действует на религиозную жизнь шиитов, проживающих в Иране, и обрушивался на него с критикой. Разозленный шах выдворил Хомейни из страны, и тот пересек границу Ирака и пятнадцать лет прожил в Эн-Наджафе, почитаемом шиитами городе. Хомейни продолжал сеять смуту, выступая против всех правителей, которые не проявляли рвения в соблюдении законов шиитской ветви. Он не сделал исключения и для правителя Ирака Саддама Хусейна. На Ближнем Востоке диктаторы и короли очень внимательно прислушиваются к словам религиозных лидеров, потому что многие мусульмане готовы пожертвовать ради них жизнью.

За год до сентябрьской бомбежки шах потребовал у Саддама выдворить Хомейни из Ирака. В обмен он согласился прекратить поставки оружиям иракским шиитам. Новый диктатор Ирака, принадлежащий к суннитам, с радостью принял это предложение. Он не доверял шиитам, составлявшим большинство населения Ирака, и полагал, что простая мера способна укрепить его власть. Кроме того, он скрежетал зубами от злости, потому что Хомейни отказался критиковать иранского шаха и поддерживать Саддама. Он решил депортировать непокорного религиозного деятеля. Через год, когда Хомейни вернулся из Парижа и взял под контроль правительство Ирана, он доказал, что был заклятым врагом Саддама Хусейна. Напряжение усилилось, и когда иракские шииты сформировали группу «аль-Даава аль Исламия» («Голос ислама»), цель которой состояла в организации восстаний и образовании фундаменталистского правительства по иранской модели, Саддам пошел против собственного народа, арестовывая жителей шиитских деревень и приговаривая к смертной казни видных религиозных лидеров. Организация ответила на это покушением на министра иностранных дел Тарика Азиза.

Старый конфликт между двумя убежденными противниками, Хомейни и шахом, обострил враждебность, существовавшую между иранским и иракским правительством. Понимая, что появился новый, набирающий силы враг, Саддам одобрил план военного нападения, нарушив Алжирский договор 1975 года, по которому Иран получил во владение узкий пролив Шатт-аль-Араб — единственный путь к Персидскому заливу, принадлежащий Ираку. Две страны несколько веков спорили из-за того, кому принадлежит эта территория, и Саддам вновь коснулся незаживающей раны.

Кошмарная война продолжалась восемь лет. Так же как многие иракцы и иранцы, Майада и ее дети жили в страхе: когда иранские бомбардировщики пронизывали небеса Ирака, готовясь убить всех мирных жителей, они прятались под обеденным столом или за диваном. Эти ужасные воспоминания будут терзать ее, даже если она доживет до ста лет. Она никогда не забудет жуткие бомбежки и артиллерийский огонь, настолько сильные, что в Багдаде разнесся слух, будто иранцы заняли город. Майада крикнула напуганным детям, чтобы они прятались под кроватями, а сама бегала по дому, запирая двери и придвигая к окнам тяжелую мебель. В тот момент она верила, что победившие иранцы убьют ее и детей.

20 августа 1988 года война наконец закончилась. Измученные военными действиями Ирак и Иран приняли резолюцию № 598 Совета Безопасности ООН, призывавшую страны прекратить огонь. Иракцы были так счастливы заключению мира, что больше месяца праздновали и танцевали на улицах.

Они еще восстанавливали дома и дороги, как вдруг открылась вторая черная дверь, и Саддам послал войска в пустыню, чтобы они вторглись в крошечный соседний Кувейт. Нападение привело в ярость западных союзников. Они начали новую войну, и Майада была уверена, что вскоре Ирак зальют реки крови. Но вторая война быстро закончилась, потому что бомбы союзников разрушили военные объекты. Они редко попадали в дома мирных жителей. Она считала, что по сравнению с иранской войной эта — ерунда. Но даже после ее завершения каждые несколько месяцев возникали новые проблемы: на юге восставали шииты, а на севере — курды.

Майада представить не могла, что случится потом. Ее брак был фикцией, они с мужем развелись, и в разгаре войны и хаоса она осталась единственной защитницей двух детей. Она решила, что на улицах Багдада начались бои, и выбежала из дома, чтобы купить хлеба, яиц и воды. Но, к ее удивлению, войска союзников так и не вошли в Багдад. После этого последовал короткий период идиллического спокойствия. Он казался странным и чудесным — ведь всего за десять лет страна пережила две войны!

Спокойствие быстро сменилось отчаянием. За третьей черной дверью таились санкции ООН. Для Майады они имели более зловещие последствия, чем военные действия. Она каждый день обшаривала полки магазинов в поисках еды по разумной цене, чтобы прокормить двух растущих малышей. Это приносило ей ужасные мучения. Нет ничего ужаснее, чем смотреть в лица голодных детей, зная, что тебе нечего им предложить. Майада пришла в такое отчаяние, что продала наследственные драгоценности своей семьи, в том числе медаль турецкой бабушки Мелек, подаренную султаном. Майада отнесла древние карты и антикварные книги продавцам и выручила за них ничтожную часть настоящей цены.

Но еще не открылась четвертая черная дверь. Майада ощущала, как эта тень растет с первой минуты правления Саддама. За бесконечными войнами и жестокостью зловеще маячил внутренний аппарат социалистической партии Ирака — «Баас», тайная полиция, учрежденная Саддамом в 1968 году, когда Майаде было всего тринадцать лет. Полицейское государство росло вместе с ней, и когда Майада стала взрослой молодой девушкой, оно мучило иракцев, попадавших в Баладият или любую другую тюрьму, в то время как миллионы граждан страны шептали: «Аллах Йостур — Господи, спаси и сохрани нас!».

Лежа в темной камере, Майада ругала себя за то, что поверила в собственную безопасность. Большинство иракцев страшились того, что их в любое время могут обвинить в преступлениях, которых они не совершали, и у них не будет возможности объясниться или оправдаться.

Первая же ночь в Баладият помогла Майаде лучше разобраться в том, что творится в стране. Она пообещала себе, что если выйдет из тюрьмы, то останется здесь не дольше, чем нужно для того, чтобы собрать сумку и забрать детей. Она уедет из дома, оставит Ирак и никогда не вернется сюда, даже если ей придется сидеть на улицах Аммана и продавать сигареты, как это делала Самара.

Ее сокамерницы спали. Она услышала в коридоре шаги. Затем послышался звук открывающихся и закрывающихся дверей. Раздались тревожные голоса, и Майада подумала, что в тюрьме начался пожар. Она ожидала, что вскоре в маленькое отверстие в двери камеры просочатся клубы дыма. В четвертый раз за последние двенадцать часов она испугалась, что ее дни на земле сочтены. Но никаких признаков огня не было. Только Майада расслабилась, как вдруг услышала вопль, от которого у нее волосы встали дыбом. После первого вопля раздался второй, а потом и третий. Она поднялась на локтях.

Самара быстро подбежала к ней и сказала:

— Не беспокойся. Ночью на службу заступила новая смена мучителей.

В этот момент по всей тюрьме пронесся еще один душераздирающий крик. Самара погладила Майаду по лицу и продолжила:

— Я знаю, это нелегко, но попытайся заснуть. Никто не знает, что принесет завтрашний день, но если ты отдохнешь, ты будешь лучше готова к испытаниям.

Но Майада не могла уснуть. Остаток ночи она не сомкнула глаз.

Даже в тюрьме был муэдзин, и на рассвете она услышала знакомый призыв к молитве, милый сердцу каждого мусульманина: «Аллах велик, нет Бога, кроме Аллаха, а Мохаммед — посланник Аллаха. Спешите на молитву, спешите на молитву. Аллах велик, и нет Бога, кроме Аллаха».

Майада встала с металлических нар и, с трудом сохраняя равновесие, пыталась удержаться наверху, чтобы не чувствовать туалетной вони. Она посмотрела в сторону Мекки и помолилась Аллаху. Майада просила его помочь ей побыстрее выбраться из Баладият.

Когда она закончила произносить молитвы, заключенным дали завтрак. Она внимательно смотрела, как женщины подходили к двери, чтобы получить маленькие порции бобов и хлеба, чашки с чаем и стаканы с водой.

— Я принесу тебе тарелку, — сказала Самара.

Майада ответила, что не хочет есть, но попросила Самару оставить для нее ложку сахара. Она надеялась, что он придаст ей сил. Однако Майада заметила, что Самара отставила в сторону тарелку с бобами и кусочек хлеба. Видимо, рассчитывала, что убедит ее попробовать этот скромный завтрак.

После еды семнадцать женщин по очереди воспользовались туалетом. Майаде было невыносимо стыдно. Она подумала, что пост, который она добровольно на себя наложила, имеет положительные стороны: во всяком случае, она реже будет испытывать потребность ходить в туалет.

Она спокойно сидела на краю нар и наблюдала за тем, как женщины суетятся в камере, словно впереди их ждет насыщенный заботами день. Они приостанавливались, чтобы ободряюще улыбнуться новой сокамернице, и она улыбалась им в ответ.

Вдруг кто-то толкнул дверь снаружи, маленькая щель расширилась, и грубый голос выкрикнул:

— Майада Низар Джафар Мустафа аль-Аскари!

По камере пронеслось эхо. От страха у Майады задрожали колени. Она едва встала. Но Самара засуетилась вокруг нее, приговаривая:

— Это чудо! Они никогда не вызывают заключенного в первый день после ареста. Обычно он две-три недели потеет в камере, прежде чем его вызовут на первый допрос.

Майаде это вовсе не казалось чудом, но Самара успокаивала ее:

— Ранним утром они никого не пытают. Никогда! Никогда! Тебя допросят, но без пыток, вот увидишь!

Тело Майады так отяжелело, словно ночью в вены влили расплавленный свинец. Самара подтолкнула ее, подводя к двери.

Тюремщик завязал ей глаза, из-за чего у Майады чуть не началась истерика. Но она нервно сглотнула и напомнила себе слова Самары: рано утром никого не пытают. Из-за бессонницы и голода у нее заплетались ноги. Она то и дело заваливалась на стены коридора. Кто-то хватал ее за плечи, чтобы она двигалась в правильном направлении, но Майада не могла твердо стоять на земле. Наконец надзиратель громко выругался, сдернул с ее глаз повязку и сердито махнул, чтобы она вошла в комнату.

Один из мужчин был низкорослым и упитанным, но его длинные и костлявые пальцы, казалось, приставлены от другого тела. Он громко щелкнул ими, показывая, чтобы Майада входила. Она выполнила его приказ.

По размеру комната напоминала небольшой учебный класс. За длинным столом сидели трое мужчин в форме тайной полиции. У всех были усы, темные волосы и бульдожьи черты лица. Они настолько походили друг на друга, что Майада с трудом удержалась от вопроса, не родственники ли они. Она тут же поняла, что главный — самодовольный тип посередине. Ее догадка тут же подтвердилась: он приказал сидящему справа надзирателю открыть новую страницу. Он взглянул на Майаду и предложил ей сесть.

— Как тебя зовут? — спросил он, словно не имел понятия, кого вызвал.

Майада запаниковала. Ей пришло в голову, что ее решили подвергнуть суду без адвоката. А ведь она даже не знала, в чем ее обвиняют! Однако она сказала, что ее зовут Майада Низар Джафар Мустафа аль-Аскари. Один из офицеров записал это, а его начальник крикнул:

— В районах Мутанаби и Аль-Батавиен ее называют Ум Али!

Он имел в виду два багдадских квартала, где располагались типографии.

Майада не удивилась, что он знал о ее сыне Али, но ей было неприятно, что он произносит его имя.

Вдруг он заорал, да так громко, что она поморщилась:

— Запишите, что она суннитка, которая поддерживает шиитов. — Мужчина не сводил с нее глаз. — Надо было арестовать тебя два года назад, но доктор А. аль-Хадити спас тебя, потому что твой дедушка был великим иракцем.

Майада знала, что доктор А. аль-Хадити занимал важный пост в иракском правительстве, и в его диссертации на степень магистра речь шла о методиках, предложенных ее дедушкой Сати аль-Хусри.

Следователь с усмешкой добавил:

— И сильно огорчил нас, потому что нам не терпелось допросить племянницу этого ублюдка Нури аль-Саида.

На лице Майады не дрогнул ни один мускул — но ей пришлось приложить для этого все силы. Она не удивилась, что он обрушился на дядю Нури. Многие говорили ей, что если большинство иракцев до сих пор восхищается ее дедом Джафаром, что сложно найти человека, способного сказать о нем хотя бы одно недоброе слово, то Нури — совсем другое дело. Он был жестким, прагматичным лидером и делал то, что считал своим долгом, чтобы защитить недавно появившийся на карте Ирак. Он много лет правил страной на посту премьер-министра, и у него появилось достаточно врагов.

Начальник наклонился и прошептал что-то на ухо секретарю. В этот момент Майада быстро посмотрела по сторонам. И тут же пожалела об этом. Стены в кабинете были заляпаны кровью. Она увидела стулья, к которым привязывали людей, высокие столы с пыточными инструментами. Там были электрические кабели для зарядных устройств, хитроумное приспособление, похожее на лук без стрел. Но больше всего ее напугали разные крюки, свисавшие с потолка. Когда Майада взглянула на пол, то заметила лужи свежей крови. Наверное, они остались после пыток тех несчастных, чьи вопли она слышала сегодня ночью.

Следователь выкрикивал один вопрос за другим:

— У тебя есть дома компьютеры? Ты печатала листовки, призывающие свергнуть нашего президента? Ты нанимала повстанцев, чтобы они выполняли эту грязную работу?

Майада, задыхаясь, твердила «нет, нет», после каждого вопроса. Она объяснила ему:

— Моя типография занимается графическим дизайном. Люди, которые на меня работают, — инженеры-компьютерщики. Они хорошо образованы и никогда бы не стали рисковать жизнью, нарушая закон.

Следователь тут же поменял тему разговора, и это сбило ее с толку. Вдруг он стал очень тихим голосом расспрашивать ее о матери. Он хотел знать, где живет Сальва, какой пост она занимала в правительстве, собирается ли вернуться и применить свои знания на пользу Ирака, а также интересовался, говорила ли Майада с ней в последнее время, и если говорила, то не знает ли она, как поживает королевская семья Иордании.

Майада, запинаясь, ответила:

— До пенсии моя мать занимала пост генерального директора отдела исследований и образования в Бюро международных отношений. Всем известно, что она живет в Аммане. Я не знаю, собирается ли она навестить меня в Ираке, но, если хотите, я с удовольствием позвоню ей и узнаю.

Следователь громко рассмеялся и сказал:

— Вижу, ты так же умна, как дядя твоего отца, Нури. Он умел переспорить любого, пока не настал последний день его жизни. И хотя он трусливо переоделся в женщину, это не спасло его от смерти.

И тут же, не сделав паузы, он предложил ей признаться в преступлениях, для которых ей понадобились компьютеры.

Майада ответила:

— Говорю вам, ни в одном из моих компьютеров не хранились нелегальные документы.

Он взглянул на нее из-под тяжелых век.

— Это верно. Мы уже проверили все файлы и диски и ничего не нашли.

Майаду переполнял страх, хотя она знала, что в файлах не было ничего, кроме обычных типографских заданий. Услышав его слова, она сдулась, словно воздушный шар, который проткнули иголкой. Она почувствовала облегчение, когда следователь признал этот факт, приняла его слова как драгоценный, словно редчайший бриллиант, подарок. Впервые она ощутила слабый проблеск надежды, что ей удастся выйти отсюда живой.

После его заявления она осмелела:

— Когда же меня выпустят отсюда?

Он рассмеялся.

— Выпустят? С чего ты взяла?

Майада недоумевающе смотрела на следователя.

Он добавил:

— Но тебе повезло: наш дорогой президент Саддам приказал не применять жестокости, допрашивая женщин. Новые инструкции прибыли сегодня утром, и это тебя спасло.

Третий человек, который до сих пор не проронил ни слова, вдруг выпрямился на стуле. В его голосе зазвенело разочарование и даже бешенство, оттого что они получили такой приказ. Майада, увидев, как он разозлился, подумала, что он, судя по всему, занимал пост главного палача. Наверное, он бы с удовольствием наблюдал за тем, как она кричит от боли и отчаяния. Не в силах справиться с раздражением, он заорал на нее:

— Скоро я изжарю тебя в жире на сковородке! — Это распространенная угроза, которую в Ираке произносят в том случае, если хотят пригрозить медленной мучительной смертью.

Следователь взглянул на него, и на секунду Майаде показалось, что они собираются поспорить о ее судьбе, но мучитель сник под взглядом начальника.

Он приказал:

— Возвращайся в камеру. Мы еще не закончили тебя допрашивать. Завтра продолжим.

Майада так осмелела, что вздумала проверить, насколько сильна его решимость.

— Но почему вы меня здесь держите, если не нашли ничего противозаконного?

— А может, мы что-то пропустили.

Майада настаивала:

— Я одна воспитываю детей. Они нуждаются в матери. Я должна вернуться домой, чтобы позаботиться о них.

Главный повернулся на стуле, воззрился на нее и презрительно сказал:

— Твоя семья потеряла силу. Джафар умер. Нури умер. Сати умер. Низар умер. Сальва уехала. Тебя некому защитить.

Майада замолчала, понимая, что он прав. С тех пор как Саддам пришел к власти, дела в Ираке обстояли так: тюремщики могли внести в ее компьютеры ложную информацию и предъявить ее начальству. Убедив других людей, что она на самом деле виновата и заслуживает пыток, которым ее подвергли, они поднимутся по карьерной лестнице. И правда: кто ей поможет? Никто — ей не к кому обратиться, грустно сказала себе Майада.

У нее перед глазами проплыло лицо президента Саддама. Она попыталась представить, что бы он ей ответил, если бы она позвонила ему во дворец и вежливо попросила отпустить из тюрьмы Баладият. Она встречалась с ним пять или шесть раз, и он награждал ее и хвалил за журналистские статьи. Саддам предложил ей перевести предсказания Нострадамуса. Его очень интересовала эта книга; он верил, что является одним из мировых лидеров, упомянутых в сочинениях астролога. Майада спасла жизнь нескольким людям, попросив президента проявить к ним милосердие. Но она отказалась от идеи позвонить ему, потому что маленький листок бумаги с записанным телефоном спрятан в тайном месте у нее дома. И даже если бы он лежал у нее в кармане и ей позволили бы позвонить, то, скорее всего, Саддам не взял бы трубку, — она не разговаривала с ним с тех пор, как доктора Фадиля обвинили в государственной измене и казнили.

Минуту она смотрела на трех мужчин, которые ее допрашивали, думая о том, что бы они сказали, если бы узнали, что у нее есть личный номер телефона Саддама. В глубине души она знала, что не является близким другом семьи, которого он бы стал защищать. Кроме того, он был параноиком, обманывавшим и убивавшим своих родственников. Если он слышал, что кто-то ему неверен, то безусловно полагался на это обвинение. Майада вспомнила о том, что Саддам более двадцати лет доверял доктору Фадилю, но когда того кто-то оклеветал, он повел себя беспощадно.

— Вон! — заорал следователь. — Вон с глаз моих!

Майада секунду внимательно смотрела на него. Ей хотелось спросить, почему он так ненавидит незнакомую женщину, но не посмела. Она несколько раз глубоко вдохнула, взяла себя в руки, встала и медленно пошла к двери. Она не хотела показывать, как ей страшно.

У выхода ее ждали те же охранники. Они должны были отвести ее в камеру. Один из них, кажется, спал, прислонившись головой к стене. Майада кашлянула, и оба вскочили. Когда она вышла, то увидела, что у кабинета следователя уже ждет другой заключенный. Он был очень худым, почти бесплотным, с очень печальными глазами. Мужчина сидел на корточках. Майада подумала, что он похож на привидение или раскачивающуюся пальмовую ветвь. На лице — множество синяков. Охранник с силой толкнул его к двери, из которой она только что вышла. Он вел себя ужасно жестоко: проклинал несчастного и приказывал ему пошевеливаться, хотя было видно, что у того нет сил даже на то, чтобы подняться. Майада обменялась с ним взглядом. Она почувствовала, что сегодня — последний день его жизни, но улыбнулась в надежде, что улыбка женщины хотя бы немного приободрит его. Наверное, он тоже так думал, потому что решился сказать: «Свяжитесь с моей семьей. Я — профессор…», за что тут же получил сильный удар по израненному лицу. Она не расслышала его имени. Охранник поднял его и, словно мешок с сеном, швырнул в комнату следователя.

Когда она вернулась в камеру, там царило волнение. Только что прибыли две новые арестантки. Теперь их было двадцать. Услышав новость, Майада осмотрела камеру в поисках новых лиц. Но Самара быстро провела ее к нарам, чтобы узнать подробности допроса.

— Расскажи мне все, — потребовала она.

Майада удовлетворила ее просьбу, и Самара вскочила с места и возблагодарила Аллаха.

— Майада только что пережила три чуда! Я нахожусь в Баладият четыре месяца, но ни разу не видела ничего подобного.

Майада улыбнулась. Самара словно выступала в театре: одну руку она положила на бедро, а другой бурно жестикулировала.

— Вот эти чудеса. Во-первых, следователи прислали за Майадой на следующий день после ареста. А такого, как мы все знаем, никогда не бывает. Эти изверги всегда держат нового заключенного в камере несколько дней, чтобы он помучился. Во-вторых, Майаду не пытали и не били. Опять же, это поразительно! Они любят применять пытки. В-третьих, ей не задали никаких серьезных вопросов, и следователь даже признал, что в компьютерах Майады не было ничего противозаконного.

Самара хлопнула в ладоши.

— Три чуда. Это значит, что Майада недолго пробудет в тюрьме. — Она широко улыбнулась. — Все, кто сидит в этой камере, должны подумать о том, что они хотят передать родственникам, потому что скоро ее выпустят на волю. — Она повернулась к Майаде. — Ты будешь нашим почтовым голубем. Освобожденные из Баладият узники — единственный способ передать весточку родным.

Самара светилась от радости, и в сердце Майады затеплилась надежда на то, что она и впрямь недолго пробудет в тюрьме.

Но как только она подумала о том, что скоро увидит Фей и Али, женщины услышали топот ботинок в коридоре. Кто-то из тюремщиков закричал:

— У него остановилось сердце!

Несмотря на запрет, Майада упала на колени и открыла щель, через которую в камеру просовывали еду. Она увидела профессора, распростертого в тюремном коридоре. Майаду пронзила грусть, оттого что она так и не узнала его имени, и теперь некому известить его семью.

Она повернулась, чтобы посмотреть на Самару.

— Почему они так огорчились из-за того, что он умер? Ведь они сами его убили.

Самара пожала плечами. Майада уже знала, что она ответит:

— Они надеются, что заключенные дадут им больше информации. Они стараются сделать так, чтобы те, кого они допрашивают, находились на волосок от смерти. Для них это игра: толкать человека то взад, то вперед, бросать в могилу и вытаскивать оттуда. Они считают, что проиграли, если заключенный умирает на мгновение раньше того момента, когда они хотят видеть его мертвым.

Трагическая гибель профессора заставила Майаду забыть о счастливых надеждах. Ей было больно и горько. Она вернулась к нарам и долго лежала, ничего не говоря. Она провела в тюрьме всего один день, но ей казалось, будто она находится здесь всю жизнь.

Голоса других девятнадцати женщин, переговаривавшихся между собой, вдруг стали громче. Отвратительная туалетная вонь пропитывала их одежду, кожу и волосы. День только начался, а она уже устала. Майада закрыла глаза, погрузившись в воспоминания об отце матери, дедушке Сати, который стал легендой в арабском мире. Интересно, что бы он сказал, если бы она позвонила ему и сообщила, что его драгоценная внученька находится в зловещей тюрьме Баладият?

Майада безмолвно лежала на жестких металлических нарах и вспоминала, как ее дедушка, которого она называла Джидо Сати, заложив руки за спину, расхаживал по кабинету или прогуливался в саду. Сидя за письменным столом, он прижимал к голове указательный палец и напряженно думал о решении проблемы или анализировал сложный вопрос. Он отличался большой аккуратностью, и все бумаги в огромном кабинете были разложены в идеальном порядке, хотя у него было множество книг и записей. Она любила смотреть, как перед путешествием дедушка методично собирает канцелярские принадлежности и особые ручки.

Майада закрыла глаза в Баладият, а открыла их в деревне Беит-Мери близ тихого горного курорта в Ливане, куда Джидо Сати отвозил семью летом. Вдруг она перенеслась в 1962 год, когда жила вместе с родителями и младшей сестрой в Бейруте. Она была маленькой девочкой, и до гражданской войны в Ливане, разрушившей страну, оставалось еще много времени.

Стоял прекрасный летний день. Ей семь лет, а Джидо Сати — восемьдесят два. Но даже в столь преклонном возрасте он выглядел гораздо моложе, редко жаловался на здоровье.

Джидо называли «семейным будильником», потому что каждое утро он вставал ровно в половине седьмого. В тот день он тихо вошел в комнату, где спали Майада и ее сестренка Абдия. Когда Джидо Сати увидел, что Майада моргает, заметив его, он прошептал, чтобы она не будила сестру, а позавтракала вместе с ним. Ей было приятно, что он приглашает ее одну, и Майада тихо вышла из комнаты и надела блестящее платьице, которое отец купил в детском магазине в Женеве.

В шелковом розовом платье она казалась себе изысканной дамой, как ее мать Сальва, когда та надевала бальный наряд, отправляясь на блестящий светский раут. Вспоминая об этом, Майада важно вошла в кухню. Шелковое платье доходило до пола. Она радостно засмеялась, когда Джидо Сати отодвинул для нее стул и жестом показал, что маленькая принцесса должна сидеть рядом и завтракать вместе с ним. Наконец-то она стала взрослой! Она гордилась тем, что пьет апельсиновый сок без хлюпанья и не забывает проглотить тосты и яйца, прежде чем что-то сказать. Джидо Сати завтракал тостами с сыром и пил чай. Он говорил о том, что, как ему было известно, интересовало Майаду: о книгах, ее рисунках и картинах. Он пообещал ей, что когда-нибудь, когда она вырастет, он подарит ей путешествие в прекрасный город по ее выбору, где много знаменитых музеев.

После завтрака они вышли на балкон, чтобы полюбоваться пейзажем. Но она в основном смотрела на его лицо, а не на природу. Его широко расставленные, медового оттенка глаза, казалось, фонтанировали добротой. Как-то она случайно услышала, как одна женщина сказала, что Джидо Сати далеко не красавец, но немногие замечают это, потому что он потрясающе умен, ведет себя очень мудро и скромно и люди видят ауру силы, достоинства и красоты. Майада внимала Джидо Сати, который рассказывал ей об истории этого места. Она узнала, что маленькая деревушка Беит-Мери была населена еще во времена финикийцев. В ней остались величественные римские и византийские руины, и она уже достаточно взрослая, чтобы оценить их красоту. Он пообещал, что на выходные они обязательно съездят к этим руинам. Беит-Мери находилась в семнадцати километрах от центра Бейрута, на высоте восемьсот метров над уровнем моря. Летний домик Джидо Сати стоял в замечательном месте: оттуда можно было любоваться панорамой Бейрута. Второй замечательный вид, на глубокое ущелье Хан аль-Джамани, открывался с маленькой террасы в задней части дома.

Яркое солнце освещало горные хребты, но утро было прохладным. Майада спокойно стояла рядом с дедушкой, пока тот рассматривал красивый город, обласканный Средиземным морем. Он взял ее на руки, чтобы показать большие яхты у пристани в бухте. Они принадлежали богатым шейхам из тех стран, где нашли нефть. Сати сказал, что бывал на некоторых из них, когда обсуждал деловые вопросы. Когда-нибудь, добавил он, они всей семьей отправятся на морскую прогулку. Майада с удовольствием разглядывала яхты, зная, что в один прекрасный день поплывет по синему морю — ведь Джидо Сати всегда выполнял свои обещания. Затем она попыталась разглядеть крышу их дома в Бейруте, но не смогла узнать его в мозаике разноцветных строений.

Утром Джидо Сати всегда совершал променад. Полюбовавшись прекрасным видом, он попросил няню Майады, ассирийку-христианку по имени Анна, переодеть внучку для прогулки. У Анны были длинные, гладкие иссиня-черные волосы. Девочка перебирала их маленькими пальчиками, когда няня надевала на нее простое синее платье. Она сидела и смотрела в прекрасные зеленые глаза Анны, обрамленные самыми длинными черными ресницами, которые она когда-либо видела. Девушка надела на ножки девочки удобные туфли. Переодевшись, Майада радостно последовала за Джидо Сати. Они прогуливались по извивающейся дороге и добрались до Брумманы, соседней деревни, знаменитой оригинальными маленькими кафе, магазинами и ресторанами.

Сати и Майада проходили мимо разноцветных клумб, и малышка наклонилась, чтобы сорвать ярко-желтый цветок. Дедушка спокойно заметил, что нехорошо брать даже маленький цветок, не спросив разрешения владельца. Но, добавил он, не стоит расстраиваться: в Бруммане он купит ей самый красивый букет, и она разделит его с Абдией. Дедушка предложил, чтобы они вместе с сестрой украсили обеденный стол.

Майада неохотно оставила яркий цветок и вспомнила о разговоре родителей, который нечаянно подслушала. Мать говорила, что ее отца уважают на Ближнем Востоке больше, чем кого бы то ни было, потому что он ни разу в жизни не солгал. Он твердо придерживается принципов национального самосознания, и потому все арабы им восхищаются, а британские власти боятся его влияния. Британские губернаторы забрали у него паспорт и выдворили вместе с женой и детьми из Ирака, строго предупредив, что он не должен возвращаться на родину, которую так любил. Все арабские лидеры предлагали Сати гражданство, но он вежливо отказывался, объясняя, что арабы должны иметь право без ограничений путешествовать по другим арабским странам. И хотя у него не было паспорта, Сати аль-Хусри тепло принимали во всех арабских государствах, которые остались свободными от британского владычества.

Несмотря на то что Джидо Сати запретил ей срывать красивый ароматный цветок, Майаде очень понравилась утренняя прогулка. По краям дороги росли ливанские сосны, отбрасывавшие приятную тень. Правда, дорога была слишком крутой для маленьких ножек Майады, и когда Джидо Сати заметил, что внучка идет с трудом, он замедлил шаг и стал расспрашивать ее о любимых школьных предметах.

Майада была довольно непослушной девочкой. Несколько лет назад Джидо Сати предложил родителям отправить ее в немецкий детский сад и подготовительные классы в Бейруте, чтобы ее научили хорошим манерам. Родители последовали его совету. Воспитатели были очень строгими, но дисциплина пошла Майаде на пользу.

Она поразилась тому, что он так хорошо осведомлен об уроках и заданиях, и решила, что дедушке удалось незаметно проникнуть в класс. Майада вскрикнула от удовольствия, когда он сказал, что ему понравились ее рисунки и он купил ей в подарок настоящие кисти и краски, как у художников. Он выразил надежду, что когда-нибудь у нее состоится персональная выставка. Майада так обрадовалась, что ей захотелось сейчас же вернуться на виллу, схватить эти замечательные кисти и начать наносить мастерские штрихи на полотно. Но дедушка рассмеялся и сказал, что художники обдумывают свои идеи, прежде чем с головой погрузиться в работу. Он пояснил, что у нее будет две недели, чтобы наметить, нарисовать и организовать выставку своих работ.

Дедушка сдержал слово. Он две недели тщательно готовился к этому событию. Взрослые и одноклассники Майады приходили, чтобы посмотреть на ее работы, и многие говорили, что она станет знаменитой художницей. Джидо Сати наставительно сказал, что она должна проявлять скромность, когда речь заходит о ее достижениях, и напомнил, что ничто, по большому счету, не имеет значения, кроме ее собственного удовлетворения.

Семь лет спустя, незадолго до того, как Майаде исполнилось четырнадцать, Джидо Сати умер. Вскоре после похорон мать разбирала бумаги покойного, и Майада была тронута до слез, когда увидела среди самых ценных документов свои детские рисунки, заботливо упакованные в картонную коробку.

Она прекрасно помнила то чудесное летнее утро в Беит-Мери и гордилась тем, что была единственной спутницей на прогулке Джидо Сати. Каждый раз, когда они проходили мимо чужого дома или встречали на тропинке соседей и городских жителей, они кланялись и почтительно здоровались с дедушкой. Все прохожие радовались, увидев его. Она не удивлялась, потому что, насколько она помнит, люди всегда вели себя так.

После того как британцы были вынуждены уйти из Ирака, граждане страны попросили Сати аль-Хусри вернуться. Он вновь оказался на оживленных улицах Багдада, где его окружали поклонники и восхищенные горожане. В стране начались торжества. Каждый раз, когда Сати Аль-Хусри приезжал в Багдад, чтобы навестить дочь Сальву, все радовались, как на празднике, и на берега Тигра с утра до вечера прибывали люди, желавшие выказать уважение человеку, которого почтительно называли «отцом арабского национального самосознания».

Майада родилась почти в один день с дедушкой. Сати аль-Хусри появился на свет 5 августа 1879 года, а она — 6 августа 1955 года. Мать очень хотела, чтобы ребенок родился в тот же день, что и ее отец. Незадолго до родов родители Майады приехали в Бейрут. Сальва надеялась, что даты рождения совпадут, и, пытаясь добиться этого, часто подолгу прогуливалась по улицам Бейрута вместе с мужем. Несколько лет спустя отец со смехом рассказывал Майаде, что Сальва заставила его пройти до конца Благословенной улицы, которая находилась рядом с Американским университетом, а оттуда к закусочной «Дядюшка Сэм», после чего они вернулись к улице Садат и Айн Аль-Мираиса. Несмотря на все усилия, Сальве не удалось заставить Майаду увидеть свет раньше 6 августа.

Совпадение дней рождений было лишь частью особой связи между Джидо Сати и Майадой. С тех пор как она себя помнит, дедушка относился к внучке с огромной любовью, и эта близость кружила ей голову, потому что она знала только одного дедушку. Джафар-паша аль-Аскари был убит за девятнадцать лет до рождения Майады. Она с волнением слушала историю его бурной жизни; отец Низар, которого она преданно любила, свято берег память отца; но это не могло заменить ей дедушку Сати. Он всегда интересовался малейшими подробностями ее воспитания.

Сати аль-Хусри родился в 1879 году. В это время в арабских странах происходили большие перемены. Султан Абдул Хамид II правил обширной Османской империей, которая просуществовала почти 600 лет. Однако эпоха близилась к завершению — балканские народы боролись за независимость и пытались освободиться от турецкого владычества, Россия теснила Османскую империю на востоке, а англичане захватили Египет.

Хилал, отец Сати, был доверенным советником султана. Он получил прекрасное образование, окончив Аль-Азхар, знаменитую теологическую школу в Египте. Когда родился Сати, он служил верховным судьей и главой апелляционного суда в Йемене. Влиятельная семья Хилала аль-Хусри происходила от Аль-Хасана бин Али бин Аби Талиба, внука пророка Мохаммеда. Неопровержимые доказательства родства с семьей пророка были установлены в Аль-Азхаре в шестнадцатом веке.

Сати появился на свет в городе Лахадж в Йемене, где его отец занимал высокий пост губернатора. Сати горячо любил мать, но отец сильно огорчал его, приводя в дом новых жен. Каждый раз, когда играли очередную свадьбу, Сати придумывал планы мести. Он прятал на верхних балконах ведра, поджидал, когда одна из молодых жен пройдет под ними, и окатывал ее холодной водой. Его мать была доброй женщиной, и она просила сына перестать проказничать. Она объясняла, что Аллах уготовил ей на небе лучшую участь, и земные горести должно встречать достойно и благородно.

Юный пыл Сати оказался таким неуемным, что отец отослал его учиться раньше, чем это было принято. Когда ему было пять лет, учитель математики показал классу, как решить задачу в пять сложных действий. Сати спокойно сказал, что того же результата можно достичь всего в два приема. Преподаватель разозлился на непослушного ребенка и приказал ему идти к доске, чтобы выставить шутом и посмеяться вместе с другими учениками. Однако, к изумлению учителя, Сати быстро написал на доске решение из двух частей. Мальчик был таким талантливым, что всего за один год окончил два школьных класса. Его наградили за успехи в обучении, и он стал самым молодым выпускником школы в Османской империи. В возрасте тринадцати лет его приняли в королевскую школу Шахани в Стамбуле, одно из самых престижных учебных заведений в империи. За несколько лет он получил степень бакалавра политических наук. К этому времени слава о его уме достигла императорского дворца. По завершению учебы Сати назначили губернатором города Байна в Югославии. Он не только выполнял обязанности губернатора, но и заведовал системой образования.

Время, которое он провел в Европе, вдали от Стамбула, стало самым плодотворным и насыщенным периодом в его жизни, потому что он продолжил образование. Он посещал соседние европейские страны и скупал книги, часто бывал в библиотеках Рима и Парижа, принимал участие в научных конференциях, подружился с известнейшими европейскими педагогами и познакомился с их теориями. Сати интересовался национальными чертами характера других народов, чтобы арабские националисты формировали правительства и учреждения, учитывая эти особенности.

В 1908 году Сати исполнилось 28 лет. Он вернулся в Стамбул. Он многое узнал о мире, но ему было больно видеть закат Османской империи. В последние годы ее существования Сати помогал усовершенствовать систему образования, в то время как Джафар пытался обеспечить стабильность правления. Сати так успешно справлялся со своими обязанностями, что после развала империи президент Мустафа Кемаль Ататюрк, основатель современной Турции, не раз говорил: «Мое единственное желание — править Турцией с таким же умением, как Сати Аль-Хусри заведовал своими школами!».

Неприятные воспоминания, которые у Сати ассоциировались с многочисленными мачехами, отвратили его от идеи ранней женитьбы. Он думал только о работе и получал удовольствие лишь от посещения оперы и симфонических концертов. Но профессия помогла ему найти любовь, хотя дорога была извилистой. Сати назначили директором Йени Мектеби (Новых школ) в Стамбуле. Ему было нелегко найти преподавателей, которые хорошо говорили на английском, французском и немецком языках. Однажды его близкий друг Джалал Хуссаин упомянул, что его единственная сестра Джамила прекрасно образована. Она происходила из чрезвычайно богатой семьи, но бессмысленная роскошь утомила и разочаровала ее. Джалал уверял, что сестра идеально подходит на место преподавательницы в новых школах прогрессивно мыслящего Сати аль-Хусри.

Сати сразу влюбился в Джамилу Хуссаин-паша и приложил немало усилий, ухаживая за этой выдающейся женщиной в надежде, что она согласится выйти за него замуж. Когда Сати женился на прекрасной турчанке, отец которой был министром военного флота, а мать — султаной, то есть принцессой, его знакомые из королевского двора очень удивились.

Джамила Хуссаин-паша была единственной девочкой в семье с шестью детьми. Ее отец Хуссаин Хусни Порсун, родившийся в Косово, которым правили турки, обожал и баловал ее. Он стал адмиралом военного флота империи. Сделав сногсшибательную карьеру, он занял пост министра. Под его началом находился весь флот Османской империи. Мелек, мать Джамилы, была турчанкой, первой кузиной султана со стороны матери. Таким образом, она являлась членом правящей семьи. Мелек считалась знаменитой красавицей: она берегла белейшую кожу от лучей солнца, а ее зеленые глаза казались такими яркими, что, как говорили, когда она злилась, они метали лучи света. Мелек была невероятно богата. Когда начался голод и люди падали от истощения на улицах города, она настаивала на том, чтобы шесть ее лошадей получали заботливый уход и лучший корм. Она даже гарцевала на этих рысаках, подъезжая к стенам дворца, где обездоленные люди выпрашивали пищу. Ходили сплетни, что она жгла деньги, потому что ей нравилось видеть изумление на лицах очевидцев. А ее дом с семьюдесятью спальнями был таким огромным, что после ее смерти его переделали в гостиницу.

Джамиле повезло, потому что ее отец был образованным и добрым человеком. Он хотел дать дочери такое же хорошее образование, как и сыновьям. Но в Османской империи образованные женщины встречались редко, и он решил послать ее учиться в Америку. Когда поразительная новость разнеслась по дворцу, султан, прослышав об этом, позвал Хусейна в свой кабинет и заявил, что не одобряет идею женского образования. Он предложил ему внимательнее взглянуть на собственную жену, чтобы убедиться в том, что независимость женщины приносит родственникам только горе.

Хусейн не знал, что сказать, ведь ему было прекрасно известно, что султан ничуть не добродетельнее Мелек. Как-то ему передали забавную новость: оказывается, когда султан просыпался утром, он первым делом спрашивал: «Ну, какой фортель выкинула ночью Мелек?».

Султан сказал, что, по его мнению, Джамила не должна уезжать из страны, чтобы получить образование. Хусейн не мог нарушить его приказ, потому что за это полагалась смертная казнь. Но он тайно нанял учителей, и его дорогую Джамилу учили дома. Она получила прекрасное образование и говорила на нескольких языках. В социологии, физиологии и психологии она разбиралась не хуже любого мужчины. Теперь Майада понимала, что именно ум Джамилы привлек Сати, потому что он был блестящим интеллектуалом и необразованные женщины не могли заинтересовать его, не говоря уже о том, чтобы вызвать неугасающую любовь и привязанность.

Джамила сразу поняла, что Сати аль-Хусри не похож на других мужчин, и ответила ему взаимной любовью и уважением. Они поженились. У них было двое детей: дочь Сальва, мать Майады, и сын Халдун, дядя Майады.

Джамила, будучи единственной дочерью, унаследовала все владения матери и передала их Сальве. Та, в свою очередь, отдала драгоценные вещи собственным дочерям. Майада унаследовала чудесные украшения, а также прокламацию «Украшение совершенства», подаренную Мелек султаном. Она представляла собой написанный золотом документ с печатью султана. В нем говорилось, что по достижении совершеннолетия Мелек будут подарены различные земли. К документу прилагались лента и медаль, сделанная из бриллиантов, жемчуга, рубинов, сапфиров и изумрудов. Майада унаследовала один из крупных бриллиантов и сам документ. В 1996 году, когда на Ирак наложила санкции ООН и она отчаялась прокормить своих детей, она была вынуждена продать камень. Но она оставила себе редкий документ времен Османской империи, надеясь когда-нибудь передать его своей дочери Фей.

Крах империи привел к тому, что обычаи изменились, а многие традиции были забыты. С другой стороны, это помогло воплотить в жизнь новые идеи, порожденные гением таких людей, как Сати аль-Хусри. Он был настолько умен, что правители просили у него совета и назначали на высокие посты.

Воспоминания о дедушке Сати были прерваны женским рыданием. Майада несколько минут пыталась привыкнуть к свету флуоресцентных ламп над головой. Она терла глаза, не понимая, кто плачет, а потом увидела, что это одна из молодых женщин, которых привели в камеру сегодня.

Женщины-тени сгрудились вокруг нее. Девушку звали Алия. Она была так расстроена, что не могла успокоиться, несмотря на утешения. Когда Алия опять застонала, Самара обхватила ее лицо руками и властно прошептала:

— Золотце, ты должна взять себя в руки. Если охранники услышат твои рыдания, они ринутся за тобой, словно охотники за зайцем. Не хочешь ли ты, чтобы они забрали тебя, чтобы позабавиться сегодня ночью? — добавила она.

Майада вздрогнула, услышав слова Самары, но они помогли осушить слезы Алии.

Когда Майада несколько часов назад вернулась в камеру, она была так поглощена размышлениями о ситуации, в которой оказалась, что едва заметила двух новоприбывших. Теперь она с любопытством смотрела на Алию. Она принесла с собой столько вещей, что с ними можно было выдержать длительную осаду: одеяла, подушки, одежду, Коран и даже хорошую еду, которую редко можно было увидеть в стенах тюрьмы Баладият.

Майада думала, что в камере нет женщины красивее, чем Самара, но Алия была высокой, стройной и миловидной. Больше всего поражали огромные, выразительные черные глаза.

Алия опустилась на пол, закинув ногу на ногу, как часто делают иракцы, и другие женщины-тени примостились рядом. Майада присоединилась к ним, хотя она не привыкла сидеть на полу: мать утверждала, что так делают только дурно воспитанные слуги. Она учила детей сидеть на стульях и диванах, скромно сдвинув ноги.

Разумеется, вскоре у нее занемели конечности, и она переменила позу. Алия с интересом взглянула на нее и спросила:

— Ты новенькая?

— Не совсем, — ответила Майада. — Я прибыла сюда за день до тебя.

Алия наклонила голову.

— Меня держат под стражей уже больше двух лет, — сказала она. — Говорят, срок заключения составит пятнадцать лет.

Теперь Майада поняла, почему Алия так горевала. Ей было страшно представить, что она проведет в Баладият еще хотя бы сутки! Она подумала, что если бы ей сказали, что ей предстоит остаться в тюрьме на пятнадцать лет, она бы покончила жизнь самоубийством: грызла бы собственную плоть, вонзилась в вены зубами, несмотря на то, что ислам запрещает убивать себя.

Алия тихо сказала:

— Я родилась в южной провинции Басра. Муж получил образование инженера, но он несколько лет сидел без работы. Когда родился наш первый ребенок, он совсем отчаялся и уехал из Басры, чтобы поискать дело в Иордании. Ему не удалось устроиться по специальности, и когда он нашел место в пекарне, мы сочли это чудом.

Через два года он скопил достаточно денег, чтобы снять комнату в Аммане. Он купил кровать, стол, два стула, маленький холодильник и электроплитку, после чего послал за мной и дочерью Сузан. Муж говорил, что так сильно скучал без нас, что ему не удавалась выпечка. Он писал, что сжег не меньше дюжины буханок, сокрушаясь о том, что дочка растет без отцовской ласки. Он был уверен, что когда-нибудь, горюя, сожжет всю выпечку, поэтому связался с моим братом, генералом иракской армии. Я знаю, шииты нечасто становятся генералами. Ему никогда не позволяли принимать важных решений и не повышали зарплату, в отличие от суннитов.

Муж попросил брата подготовить документы. Он так и сделал. Брат — щедрый человек: он заплатил 700 тысяч динаров [350 долларов] налога за наши паспорта и дал мне 100 тысяч динаров [50 долларов] на поездку. Он даже согласился поехать вместе со мной, потому что мне требовался махрам.

Во время войны погибло множество мужчин, которые были чьими-то мужьями и отцами, а санкции ООН привели к обнищанию Ирака. Поэтому некоторые иракские женщины переходили границу с Иорданией, чтобы заняться проституцией, заработать денег и иметь возможность прокормить детей. Когда Саддам узнал о том, что иракские женщины позорят родную страну, продавая свое тело, он издал приказ: все женщины должны путешествовать с махрамом — мужем или родственником, за которого она не может выйти замуж, то есть отцом, братом, дядей, племянником, отчимом, тестем или шурином.

Алия продолжила рассказ:

— На иракской таможне в Трайбиле у нас забрали паспорта, чтобы поставить штамп. Потом мне, дочери и брату приказали отойти в сторону, и два офицера стали избивать моего брата. Мне показалось, что перед нами разверзся ад. Когда один из них коснулся его электрошокером, брат потерял сознание. Трехлетняя дочь завизжала от страха. Другие путешественники кричали и отворачивались. Наконец, чтобы восстановить порядок на таможне, нас отвели в маленький кабинет. Полицейские вопили, кричали, спрашивали меня, где я взяла паспорт. От ужаса я потеряла дар речи, но, слава Аллаху, в это время брат пришел в себя. Он уверил полицейских, что получил паспорт в заслуживающем доверия паспортном бюро в Басре. Когда он забирал его, все было в порядке.

Этот ужасный человек с электрошокером заорал, что я путешествую с украденным паспортом. Он бесновался, а мы с братом ошеломленно смотрели на него.

Они не поверили, что мы не делали ничего плохого, и перевели нас троих в камеру предварительного заключения в Аль-Рамади, где продержали три недели. Никто нас не допрашивал и не пытал. Казалось, о нас забыли. Наконец брата освободили без всяких объяснений, но он не мог ничем нам помочь, потому что паспорт принадлежал мне. В первой тюрьме меня с дочерью продержали полгода. Бедную малышку забирали вместе со мной в комнату, где вели допрос. Ей приходилось смотреть на то, как меня избивают. — Лицо Алии омрачилось от горя при этом воспоминании. — Самое сложное, что я делала в своей жизни, — пыталась сдержать крики во время пыток. Они били меня, но я кусала язык до крови. Я не хотела, чтобы моя доченька мучилась от ужаса, видя, как пытают ее мать. Один из самых злобных охранников даже привязал ее к столу, пригрозив, что они будут пытать Сузан. Меня тоже связали и заставили смотреть, как они избивают маленькую девочку. Она кричала так, что у нее выскочил пупок. Когда они заметили это, то зашлись от смеха.

Я никогда такого не видела. Конечно, я попросила позвать врача, но они отказались. Поэтому я обвязала ее живот платком. Я думала, что пупок нормализуется, но этого не произошло. Дальше — хуже. Во время одной из пыток двое мужчин пригрозили изнасиловать меня и Сузан. К счастью, они не изнасиловали мою девочку.

Алия замолчала и показала на другую женщину, которая в одиночестве сидела в углу. Она сказала:

— Раша была со мной, когда случилось самое страшное.

Майада и остальные женщины-тени повернулись, чтобы взглянуть на нее.

Майаде показалось странным, что Раша как будто не проявляла сочувствия к Алие. Та ждала, что подруга по несчастью подтвердит ее историю, но Раша только посмотрела на Алию, а затем стала тщательно вытряхивать молельный коврик, так и не сказав ни слова.

Алия вздохнула и продолжила:

— Бедная Раша, так же как и я, ни в чем не виновата. Мы никогда не были знакомы. Но между нами появилась связь, о которой мы и не подозревали. — Женщина повернулась к Раше: — Можно я расскажу твою историю?

Та ничего не ответила, только хмыкнула что-то, и Алия приняла этот невнятный звук за согласие.

— Как-то я сидела в камере и держала на руках Сузан. Вдруг дверь в камеру распахнулась. Я сжалась, думая, что меня опять поведут бить. Но охранники бросили на пол женщину, которую чуть не запинали до смерти. Ее лицо было покрыто кровью из глубоких порезов, из дырки в голове текла кровь. Ей просверлили череп электродрелью. Ей вырвали три ногтя, а к ногам прижгли столько сигарет, что в камере тут же запахло горелым мясом. Этой женщиной была Раша.

Мы все ухаживали за ней, чтобы спасти. Она едва не умерла. Наконец одна из женщин убедила охранников отвести ее в больницу. На следующий день ее вернули в камеру, но она была без сознания, и нам пришлось приложить все силы, чтобы вернуть ее к жизни.

Через три дня Раша пришла в себя. Как только она открыла глаза, наше положение ухудшилось.

Разрешилась загадка моего паспорта, конфискованного в Трайбиле. Оказывается, это был паспорт Раши. Год назад она заявила о том, что его украли. Ее посадили в тюрьму, и тайная полиция, уверенная в том, что раскрыла шпионскую ячейку, пыталась заставить нас свидетельствовать друг против друга.

Алия горестно покачала головой.

— Допросы стали еще более жестокими, чем раньше. Сначала нас мучили по отдельности, затем стали допрашивать вместе. Тюремщики выдирали у Раши ногти и требовали признаться, кому она продала паспорт. Они прижигали сигареты о мои голые ноги, настаивая на том, что я шпионила вместе с Рашей. Но это неправда, и мы не знали, что им говорить, какое имя назвать. Мы уверяли их в том, что ни в чем не виноваты, но они злились еще больше и с остервенением пытали нас.

Алия подняла подол платья и закатала рукава, чтобы показать, как ее пытали. Женщины-тени ахнули. Руки и ноги Алии были покрыты глубокими незаживающими ранами. Она сказала, что на животе, ляжках и ягодицах раны еще ужаснее.

Майада со страхом осознала, что мучители Алии раздели ее, чтобы унизить. Она заподозрила, что ее изнасиловали, но не спросила об этом, потому что ни одна мусульманка никогда не признается, что ее обесчестили.

Алия рассказывала:

— Нас с Рашей почему-то переводили из одной тюрьмы в другую. Тяжелее всего пришлось в моем родном городе, в Басре. Я была так близко к дому и не могла туда пойти — ужасней пытки не придумаешь! Я знала, что моя семья живет всего в нескольких кварталах от тюрьмы, где я томилась. — По щекам Алии катились слезы, но она продолжила: — В Басре начались волнения: люди хотели свергнуть Саддама. Правительство обвинило их в мятеже, и полицейские арестовали тысячи людей. Военные сносили дома и сажали их обитателей в тюрьму. Арестовывали целыми семьями, Мужчин, женщин и детей бросали в камеры, предназначенные для вдвое меньшего количества людей. Люди мучились от тесноты, истощения и болезней. Я видела, как около дюжины детей медленно умерли от жажды. Я пыталась защитить Сузан, прикрывая ей личико абайей, но в этом возрасте дети не могут день и ночь неподвижно сидеть на руках у матери. Однажды она начала кашлять. Из носа у нее потекла какая-то жидкость, глаза покрылись сухой пленкой. Вскоре моя малютка плакала не переставая. Она ужасно кашляла и перестала отвечать мне. Я была уверена, что она может умереть в любую минуту.

Несмотря на болезнь дочери, меня исправно водили на допросы. Добрые сокамерницы вызвались присмотреть за девочкой. Впервые в жизни я не чувствовала ударов плетки. Я хотела, чтобы они быстрее начали меня пытать, ведь когда все закончится, я смогу вернуться к ребенку. Как-то я вбежала в пыточную и заорала: «Ну, давайте, давайте!» Это был единственный раз, когда тюремщик отложил плетку и приказал мне возвращаться в камеру. Я была не в себе. Я не могла думать ни о чем, кроме дочери.

Хвала Аллаху, Сузан выжила. На следующий год положение немного улучшилось: брат познакомился с человеком, который знал одного из охранников Саддама, и тот достал информацию о том, где нас содержат. Брат три месяца носил взятки, и наконец ему разрешили меня навестить. — Алия обвела рукой свои вещи. — Он принес одежду, молельный коврик, одеяло, еду и получил разрешение забрать Сузан из тюрьмы. Теперь моя девочка живет с братом и его женой. Я никогда не забуду, как она кричала, когда брат взял ее из моих рук и ушел из тюрьмы, но все же я так рада, что теперь она в безопасности!

Алия заплакала, а Самара погладила ее по спине и закончила рассказывать за нее:

— Наша Алия — образованная женщина. Она биохимик. Ее даже наградили несколькими дипломами. Ей запрещали преподавать в школах, потому что она не член партии «Баас», но она давала частные уроки.

Алия завыла в голос:

— Мой муж был инженером, а сейчас работает пекарем. Я — учительница. Но гнию в тюрьме. Когда я выйду отсюда, дочь будет взрослой женщиной. А ведь я ничем не навредила правительству!

Все женщины в камере залились слезами, сочувствуя Алие.

Они услышала, как за стеной набожный ваххабит Ахмед начал читать вечерние молитвы. Вдруг они сменились воплями.

Майада была в таком состоянии, что тут же вскочила на ноги и схватила за руку Самару.

— Они его убьют! Они его убьют! — закричала она.

— Нет, — тихо ответила Самара. — Они сделают нечто похуже, особенно для правоверного мусульманина.

Майада не поняла, но потом услышала, как охранники вытащили Ахмеда в коридор и остановились напротив двери в их камеру. Затем они по очереди изнасиловали его. Майада была в ужасе. Жестокое изнасилование продолжалось больше часа. Наконец Майада услышала, как один из охранников, заржав, как гиена, сказал Ахмеду: «Расслабься. Теперь ты — жена трех мужчин, и ты должен удовлетворить всех нас».

Голова у нее все еще раскалывалась от криков Ахмеда. Майада молча сидела, глядя на то, как женщины-тени по одной отходили от Алии. Та неподвижно сидела на полу, хотя Самара предложила ей разложить постель и припасы, которые Алия небрежно свалила в камере. Но она, сцепив пальцы и положив руки на колени, внимательно смотрела на них. Майада поняла, что, наверное, она думает о дочери и о том, что ей никогда больше не случится обнимать и оберегать ее, потому что, когда Алию выпустят из Баладият, Сузан сама, скорее всего, будет женой и матерью.

На секунду Майада позавидовала отчуждению Раши, ведь сама она впитывала истории других женщин-теней, и бремя их горя усугубляло ее собственное.

Но, думая об этом, Майада все же понимала, что уже искренне привязалась к сокарменицам и никогда не сможет разлучиться с ними. Самара, к удивлению Майады, предложила ей омыть лицо и руки водой из маленького ведерка. Мрачное настроение немного улучшилось. Она знала, что заключенным не разрешают держать острые предметы, но она уже убедилась в том, что Самара способна творить чудеса, и спросила, нет ли в камере ручного зеркальца.

Та взглянула на других сокамерниц, затем кивнула, повернулась и стала рыться в своих вещах, которые она прятала в складках грубого военного одеяла. Радостно хмыкнув, она с гордым видом обернулась, держа в руке маленькое сломанное зеркальце. Самара энергично помахала им и прошептала:

— Неделю назад здесь сидела красивая молодая женщина. Один из охранников очень ею заинтересовался. Он передал ей зеркальце, заставив пообещать, что она не покажет его сокамерницам. Когда его перевели в Басру, он приказал, чтобы ее отправили вслед за ним. И она оставила мне это зеркальце.

Майада задумалась о том, какую цену женщина заплатила за «заботу» охранника, но отогнала эту мысль. Она знала, что в иракских тюрьмах во время пыток насилуют и мужчин, и женщин, но самых красивых женщин насилуют постоянно. Впервые в жизни Майада порадовалась тому, что никто не считает ее красавицей.

Она с грустным вздохом взяла зеркальце из руки Самары, посмотрела на себя и удивленно поморщилась. Не веря своим глазам, она несколько раз перевернула зеркало: сначала взглянула на матовый низ, а затем на зеркальный верх, и лишь после этого осмелилась посмотреть на свое отражение во второй раз. Да, незнакомка в зеркале действительно была старшей дочерью Низара и Сальвы и матерью Фей и Али.

Майада коснулась лица кончиками пальцев. Ее поразило, что после ареста прошло всего двадцать четыре часа, но ее кожа обвисла, а вокруг зеленовато-карих глаз появились новые морщины.

Тут Майада услышала, как одна из женщин-теней воскликнула, что даже к собакам в Ираке относятся лучше, чем к ним, заключенным, и вдруг, неожиданно для самой себя, крикнула:

— Несомненно, так оно и есть, к некоторым собакам относятся лучше, чем к нам, если только речь идет не о президентском добермане Мухтаре!

Женщины-тени складывали вещи, причесывали волосы или повязывали головы платком, но, услышав слова Майады, все, кроме Алии, замерли и повернулись к ней.

— Майада, что за ерунду ты болтаешь? — голос Самары слегка дрогнул от смеха.

Рула, самая религиозная женщина из камеры 52, спросила:

— Собаку зовут Мухтар? — В ее голосе зазвенело сомнение.

Ничего удивительного, что Рула не поверила Майаде, ведь Мухтар значит «избранный», и это одно из имен, которым, как говорится в Коране, Аллах называл пророка Мохаммеда. Назвать собаку Мухтаром — значит оскорбить великого пророка ислама.

Не подумав о том, каковы могут быть последствия подобных разговоров, Майада стала рассказывать женщинам-теням то, что знала о Саддаме Хусейне.

— Да, это правда. В прошлом, когда у него еще оставались теплые чувства к матери его детей, он подарил Саджиде доберман-пинчера по кличке Мухтар. Саддам сам выбрал это неподходящее имя. Я видела бедную собаку после того, как он приговорил ее к смертной казни. — Майада продолжила: — Поверьте, вы бы согласились удвоить свой срок заключения, лишь бы избежать того, что перенесло это бедное животное!

Самара предостерегла ее:

— Следи за своими словами. Если они услышат, — она кивнула в сторону металлической двери, — то отрежут тебе язык и бросят на произвол судьбы, чтобы ты истекла кровью и умерла. И мы ничем не сможем тебе помочь.

Все иракцы знали, что если они критикуют Саддама или члена его семьи, то перед смертью им отрежут язык, и Майада учла предостережение Самары.

Она отошла от двери к дальней стене камеры, потом села на пол и стала рассказывать шепотом. Женщинам-теням было интересно услышать историю, и они во второй раз за утро собрались в кружок.

— Это случилось в 1979 году, в начале правления Саддама, — тихо сказала Майада. — Саджида и Саддам еще не ненавидели друг друга. Он занял важный политический пост и беспокоился о безопасности своих детей. Саддам купил для Саджиды щенка добермана и назвал его Мухтар. Аллах знает, почему он выбрал такое имя! Он хорошо его выдрессировал, и стоило ему приказать «Мухтар, взять!», как пес бросался на того, кого ему указывали. Как-то Саджида плавала в бассейне. Она вышла из воды и потянулась за полотенцем. Саджида — жестокая женщина, она грубо обращается со слугами, и, конечно, она не из тех, кого беспокоят чувства животных. Она не хотела, чтобы собака стояла рядом и, не подумав, бросила в нее полотенцем и приказала: «Мухтар, взять!»

Впоследствии Саджида сказала врачу, который также лечил мою семью, что приказ озадачил собаку. Мухтар осмотрелся по сторонам и, не найдя никого, на кого он мог напасть, напал на Саджиду. Та быстро скомкала полотенце и засунула в пасть собаке. Охранники услышали ее крики и оттащили Мухтара. В общем, Саджида не получила никаких повреждений.

Молодая незамужняя девушка по имени Сара тихонько вскрикнула и закрыла рот рукой.

Майада улыбнулась ей, прежде чем закончить эту поразительную историю.

— Когда Саддаму сообщили о том, что случилось, он пришел в такую ярость, что решил устроить потешный суд над животным. Мне говорили, что он сидел за письменным столом, а собаку крепко держал за цепь один из охранников. Саддам был и судьей, и присяжными. Он приговорил Мухтара к смерти от жажды и голода, хотя собака в точности выполнила то, чему ее учили. Прежде чем ее вывели из кабинета, чтобы казнить, он три или четыре раза ударил ее электрошокером.

Но самое ужасное, что Саддам хотел не просто убить собаку. Он счел, что собака, напавшая на члена правящей семьи, заслуживает долгих пыток перед смертью. Саддам позаботился о том, чтобы Мухтар страдал как можно дольше. Саддам приказал охранникам привязать собаку к металлическому шесту рядом с бассейном. Потом охранники рассказывали, что, по его мнению, весьма забавно, что собака умрет от жажды, находясь прямо у кромки воды.

Бедную собаку так крепко привязали к шесту, что шея почти примыкала к нему, и она не могла ни сесть, ни лечь. Она оставалась там много дней на горячем солнце, и Саддам хохотал, слыша, как она жалобно скулит. Один или два раза в день Саддам и его старший сын Удей, который, как знают все иракцы, еще более жесток, чем его отец, били собаку электрошокером.

У всех членов этой безжалостной семьи, кроме младшей дочери Халы, каменное сердце, но собака так страдала, что даже Саджиде стало ее жалко. Но, конечно, ни у кого не хватило смелости возразить Саддаму.

Заканчивая рассказ, Майада добавила:

— Когда врач вернулся во дворец, чтобы осведомиться о здоровье Саджиды (она чем-то болела), он увидел, как мучается Мухтар, и спросил охранника, в чем тот провинился. Ему ответили, что Саддам приговорил собаку к смерти, и тогда врач набрался смелости и вернулся в дом. Врач сказал Саддаму, что ему нужен сторожевой пес, и попросил отдать Мухтара. В тот момент Саддам явно находился в благодушном настроении, потому что он пожал плечами и ответил, что тот может его забрать. Врач подошел к Мухтару и попросил охранника перерезать цепь, которая душила бедное животное. Врач сказал, что по долгу профессии был свидетелем ужасных страданий, но все же он с трудом сдержал слезы, когда увидел, в каком состоянии находилась собака. Она пыталась освободиться, и цепь глубоко врезалась ей в шею. Врач был уверен, что она уже умерла. Но он набрал в руки немного воды из бассейна и вылил ей на морду. Она моргнула, и тогда он поднял ее на руки, отнес к машине и отвез домой. Он ухаживал за псом, пока тот не выздоровел.

Через год, когда я приезжала к нему в гости в Мосул, я с радостью увидела, что собака чувствует себя прекрасно. Врач с гордостью сказал, что доберман, которому теперь дали более подходящее имя, — чудесный, веселый пес. — Майада рассмеялась. — Я даже видела его фотографию: он сидел в гостиной вместе с другими членами семьи.

Женщины-тени молчали. Все они стали жертвами палачей Саддама, но каждая надеялась, что если бы он узнал, что с ней приключилось, то вмешался бы и освободил ее. Услышав эту историю, они впервые поняли, что их президент — безумец, и именно он причина зверств, которые творятся в Баладият и других иракских тюрьмах.

Иман, миниатюрная женщина с черными волосами и голубыми глазами, впервые заговорила с Майадой. Она боялась спрашивать ее о Саддаме, но ей хотелось узнать имя доктора, который спас Мухтара.

— Наверное, лучше мне этого не говорить. Он до сих пор занимает пост лечащего врача президента.

Иман понимающе кивнула. Все иракцы, которые не состояли на службе в разветвленном аппарате безопасности, старались защитить остальных единственным известным им способом не называя имен.

Вдруг женщины, сидевшие в кружке, услышали мужские крики. Заключенный, которого тащили по коридору, молил о пощаде. Когда он поравнялся с их камерой, ему удалось вырваться от тюремщиков. Он молотил кулаками по металлической двери и просил впустить его. В панике ему казалось, что в камере он сможет спастись. Но охранники схватили его, и по шуму было ясно, что они избивают его. После множества проклятий и ударов пленника потащили дальше.

Майада перевела взгляд на Самару и спросила ее, почему сегодня утром столько пытают, ведь она сказала, что этим обычно занимаются в другое время.

Самара сильно покраснела, пожала плечами и взмахнула рукой.

— Иногда они делают исключение.

Майада поняла, что Самара солгала, чтобы ободрить ее, и с нежностью посмотрела на сокамерницу.

— Но они и правда пытают в основном ночью, — добавила молодая женщина.

Рула пробормотала, что Самара не лжет.

Все сидели и молча слушали затихающие вдали крики. Наконец пожилая женщина в толстых очках сказала:

— Раньше я никогда не думала, что Саджида жестока. Я сочувствовала ей, когда Саддам взял вторую жену, молодую Самиру Шабендар. Саджида мне даже нравилась.

Самара вздохнула.

— Теперь мы знаем, что больше ты не испытываешь к ней сочувствия, Иман.

Женщина согласно кивнула.

— Мне казалось, этого не может быть.

Майада хотела, чтобы весь мир знал правду о семье Саддама.

— Глупость Саджиды даже превосходит ее жестокость. Она должна радоваться, что Саддам с ней не развелся, — прошептала она. — Он ее ненавидит, а она ненавидит его. Дети — единственное, что у них есть общего, и хотя официально они до сих пор женаты, видятся очень редко.

— Правда? — спросила Самара.

— Я говорю вам только правду.

— Расскажи нам об этой женщине, — попросила Иман.

— А ты встречалась с Саддамом? — еле слышно прошептала молоденькая женщина-тень по имени Муна.

Майада не ответила, но Самара негромко рассмеялась, хлопнула в ладоши и прошептала:

— Конечно, встречалась!

Теперь и Алия стала прислушиваться к разговору. Она тихо подошла и села в кружок. Она взглянула на Майаду и спросила:

— Расскажешь о нем?

Майада без колебаний кивнула. Да, разумеется. За последние двадцать четыре часа ее жизнь полностью переменилась, и она отринула привычную осторожность и нежелание откровенничать о Саддаме, его семье и приближенных чиновниках. С того утра, когда ее арестовали, она словно переродилась, и теперь жалела лишь о том, что у нее слишком маленькая аудитория. Ей хотелось, чтобы она многократно увеличилась и весь мир услышал то, что ей известно о Саддаме Хусейне.

— Говори тихо, — еще раз предостерегла ее Самара.

— Я расскажу с самого начала. — Майада улыбнулась Самаре. — Только шепотом.

Ничего удивительного, что Самара так волновалась.

— Мы должны подготовиться. Если дверь вдруг откроется, я сделаю вид, что говорю о своих любимых блюдах, а ты, Анвар, — Самара махнула в сторону пожилой женщины со светлыми волосами, — будешь спорить со мной и говорить, что я ничего не понимаю в кулинарии. — Она опять взглянула на Майаду и широко улыбнулась: — И они поверят, что мы — всего лишь кучка глупых женщин.

Анвар со смехом согласилась сыграть отведенную ей роль. Тогда все посмотрели на Майаду и попросили ее продолжать.

Она рассказала, что ее мать познакомилась с Саддамом в 1969 году, через год после не получившего поддержки военного переворота под началом партии «Баас». Тогда президентом стал Ахмед Хасан аль-Бакр. Майада напомнила сокамерницам, что иракские интеллектуалы не принимали партию «Баас». Ее родители никогда в нее не вступали. После того как «Баас» захватила власть, в Ираке началась политическая неразбериха, и многие бывшие правительственные чиновники ждали, когда новые правители покажут свое истинное лицо, чтобы решить, оставаться в Ираке или бежать в соседние арабские страны.

— Родителей пригласили на небольшую вечеринку в иностранное посольство. Дело было летом, и закуски подали в сад. Мой отец Низар разговаривал с одним из послов, а мать клала еду в тарелку, весело болтая с женой ливанского посланника. Обычный светский раут: гостьи обсуждали будущий сезон светских развлечений, а мужчины — политику. Но все были немного обеспокоены, потому что в Багдаде поговаривали, что лидеры партии «Баас» не потерпят критики. Отец говорил мне, что баасисты не привыкли к добродушным политическим перепалкам — а ведь это, как вы знаете, в арабском мире считается невинным развлечением: мужчины часами сидят в кофейнях и с жаром обсуждают действия правящей партии.

В саду расставили круглые столы, накрыли их белыми скатертями и украсили букетами цветов. Дама из Ливана предложила моей матери присесть. Они увидели стол с двумя свободными местами и подошли к нему. За ним уже сидели двое мужчин. Мама описала мне их. Один, по ее словам, был молод и красив. Он ел очень медленно, демонстрируя прекрасные манеры. Она обратила на это внимание, потому что большинство иракских мужчин накидываются на еду, как дикие звери, а этот молодой человек вел себя совсем по-другому.

Мама сказала, что он взглянул на них и с улыбкой поздоровался, но не представился. Потом она вспоминала, что у него были черные глаза, круглые и необычайно блестящие, чем напоминали глаза животного.

Мать разговаривала с ливанкой. Рядом прошла жена кувейтского посла. Она ущипнула маму за руку, наклонилась и прошептала: «Так ты его знаешь! Позвони мне завтра и подробно все расскажи».

Она очень удивилась, потому что понятия не имела, о ком говорит знакомая. Мама ничего не сказала и продолжила есть. Через несколько минут к ней подошел тот самый молодой мужчина с круглыми глазами. Он спросил: «Как вы поживаете, устата [профессор] Сальва?»

Мама сказала, что все в порядке, и задала ему тот же вопрос. «О, это тяжелая ноша», — загадочно ответил он.

Она понятия не имела, о какой ноше идет речь, но предположила, что он говорит о проблемах большой семьи или семейного бизнеса. Затем он сказал еще что-то, но она почти не обратила внимания на его слова, потому что постоянно слышала подобные замечания об отце. «Я всем сердцем восхищаюсь Сати аль-Хусри, — заявил он. — Когда я был бедным студентом юридического факультета в Каире, я каждую вторую пятницу приходил к Сати и задавал ему много вопросов. Этот великий человек никогда не перебивал меня и не уставал на них отвечать». Мать поблагодарила его за добрые слова, ведь ее отец умер всего год назад, за четыре месяца до того, как партия «Баас» пришла к власти. Его смерть стала для нее незаживающей раной. Она хотела спросить молодого человека, как его зовут, но подумала, что это неприлично: ведь он полагал, что Сальва его знает. Поэтому она ничего не сказала. Незнакомец предавался воспоминаниям: «Я всегда говорил, что Сати аль-Хусри мог стать самым богатым человеком на Ближнем Востоке, если бы получал хотя бы несколько монеток за каждый написанный им учебник. Он не нажил много денег, но завоевал сердца миллионов людей». Во всех арабских школах учат по учебникам Сати. Он отказался от авторских гонораров, утверждая, что знания подобны воздуху, который невозможно держать взаперти. Сати разрешил школам бесплатно издавать и использовать нужные учебники. Он принимал гонорары, если книги продавались традиционным способом, например, в магазинах, но никогда не брал деньги за учебники.

Мама смутилась. Она думала, что у молодого человека проблемы в бизнесе, и решила, что мой отец мог бы ему помочь. Наконец она пригласила нового знакомого вместе с женой посетить их виллу. Она сказала, что ее муж поможет, если у него какие-то трудности.

Она вспоминала, что в этот момент глаза молодого мужчины весело загорелись; он опустил голову и улыбнулся. Затем она узнала, что разговаривала с Саддамом Хусейном, которого называли «господин заместитель». Она поняла, что в этот момент он осознал, что она не узнала человека, занимавшего второй пост в государстве.

Женщины тихо перешептывались. Им было сложно вообразить поразительную жизнь семьи Майады. Они не могли поверить, что ее мать была так уверена в себе, что не обратила внимания на набирающую силу «Баас», словно это была шайка мошенников. Ей казалось, что они вскоре лишатся власти, и ей не стоит выяснять, как выглядит всесильный вице-президент.

Конечно, вначале Саддам предпочитал оставаться в тени, избегая публичности. Впервые партия «Баас» пришла к власти в 1963 году, но их так быстро свергли, что когда в 1968 баасисты вернулись, большинство людей не принимало их всерьез. Они думали, что второй приход к власти будет таким же кратковременным, как и первый.

Но они недооценивали Саддама Хусейна.

«Баас» получила власть во второй раз. Ему тогда был всего тридцать один год. Он учел ошибки 1963 года. Он был достаточно умен, чтобы не лезть напролом, не убедившись в прочном будущем партии. Теперь все иракцы знают, что он укрепил свое положение, опираясь на службу безопасности. С самого начала «Мухабарат» — правительственная организация террора и запугивания — подчинялась Саддаму. Но хотя он был зачинщиком террора и лично убил многих иракцев, он предпринимал немало усилий, чтобы казаться утонченным джентльменом с Прекрасными манерами.

Майада сказала сокамерницам, что впервые встретилась с Саддамом, когда в ее жизни произошло одно очень печальное событие, и потому она до сих пор бессознательно старалась вытеснить эти воспоминания из памяти.

— В 1974 году мой отец умер от рака. Незадолго до похорон нам позвонил Саддам. Он по-прежнему занимал пост вице-президента. Он принес свои соболезнования и сказал, что хотел бы прийти на фатию [поминки для мужчин].

Когда иракская семья оплакивает покойного, семь дней двери в их доме не закрываются. Люди приходят и уходят; им не нужно звонить или стучать. Из президентского дворца приехал курьер. Он принес конверт от Саддама.

— Мама заглянула в конверт и увидела там 3000 иракских динаров [10 900 долларов]. На эти деньги можно купить дом, но, к счастью, дом у нас уже был. Мать велела мне позвонить Саддаму и поблагодарить его, но я напомнила ей, что в Ираке не принято отвечать на добрый поступок таким образом. Иракцы благодарят за подарок лишь через некоторое время, да и то обычно не словами, а взаимной любезностью, но Сальва настояла на том, чтобы мы сказали вице-президенту спасибо за заботу. Ее не волновало, что бы сделали или не сделали в этом случае другие иракцы. Мать всем сердцем верила в то, что дедушка Сати говорил о самосознании арабов. Она всегда утверждала, что она не гражданка Ирака, Сирии или Ливана, а арабка — просто и ясно. И она будет вести себя, как диктуют правила хорошего тона, даже если я возражаю.

У моей матери нет сыновей, и потому я, как старшая дочь, должна представлять семью. Я не хотела, чтобы она звонила. Еще с детства я находилась под сильным влиянием отца. Он не одобрял баасистов, и потому они мне тоже не нравились. Как вы знаете, баасисты заставляют вступать в их партию всех студентов университетов, но детей и внуков Сати аль-Хусри избавили от этого. Мы не были баасистами, но пользовались привилегиями. Я не хотела разговаривать с Саддамом Хусейном, которому не доверял мой отец.

Но мать была очень настойчива, и мне пришлось поступить так, как она приказывала. Мне было всего восемнадцать лет, когда я впервые позвонила вице-президенту по прямому номеру. У него немного гнусавый голос, но говорил он очень вежливо. Я хотела как можно быстрее завершить разговор: поблагодарив за щедрый жест, я ждала, когда он со мной попрощается. Саддам сказал, что сожалеет о том, что не сможет побывать на фатии, и попросил извинить его за это. Он разговаривал с такой скромностью, что сумел завоевать мою симпатию, — призналась Майада. — Мне стыдно, но когда я повесила трубку, я стала приверженкой Саддама Хусейна.

Самара и другие женщины-тени понимающе кивнули. В начале правления многие иракцы поддерживали Саддама Хусейна. Он пришел к власти с амбициозными планами и быстро провел несколько реформ, которые повысили благосостояние большинства иракцев. Саддам находился под влиянием Сати, верившего, что образование необходимо каждому иракцу, и начал широкомасштабную программу строительства школ в каждой деревне для детей и организацию курсов для взрослых граждан. Затем он сосредоточился на здравоохранении: открывал больницы и медицинские клиники. Через несколько лет он объявил о том, что женщины имеют право заниматься любыми профессиями. Иракские женщины получили равные возможности с мужчинами, чего не было ни в одной ближневосточной стране. Все думали, что ему удалось за короткий срок преобразить Ирак. Но, конечно, Саддам скрывал свои планы по созданию организации внутренней безопасности, и простые граждане понятия не имели, какой кошмар их ожидает.

— Мою мать считали одной из самых модных женщин в Ираке. Она часто ездила в Париж на модные дефиле, выбирая одежду из весенних или осенних коллекций. Саддам узнал об этом и вскоре после того, как они встретились с ней за ужином, прислал ей каталог мужской одежды с запиской, в которой попросил ее выбрать подходящую повседневную одежду для мужчины, занимающего такой высокий пост, как он.

Все его близкие знали, что он очень любит наряжаться. Он менял дорогие костюмы по пять раз на дню. Мама говорила, что сочувствует деревенскому мальчику, который сильно нуждался, а потом внезапно разбогател. Она перелистала каталог и обратила внимание на отмеченные им костюмы. Мама изумилась, увидев, что ему понравились бархатные пиджаки без карманов — такие носят крупье в игорных домах и казино. Она всю жизнь провела среди высокопоставленных людей, и потому без колебаний сказала Саддаму, что он выбрал неподходящую одежду и что ему никогда, никогда не стоит покупать бархатные пиджаки без карманов. Написав ему записку о безвкусных пиджаках, она отметила несколько других, более приличествующих его положению костюмов, и приказала нашему водителю отвезти каталог во дворец Саддама. Позже, когда Саддама показывали по телевизору на правительственных заседаниях, она видела на нем один из тех костюмов, которые она выбрала.

Женщины-тени изумленно попросили Майаду продолжать.

— Затем, в 1980 году мама возглавила комитет, который готовил фотоальбом с видами Ирака, роскошное дорогостоящее издание. Когда работу закончили, Саддаму, свергнувшему в 1979 году Бакра и занявшему пост президента, прислали экземпляр: его доставили лично ему. Книга ему очень понравилась, и он попросил мать прийти к нему в офис и привести с собой дочерей. Абдия к тому времени уже вышла замуж и жила в Тунисе, и мать сопровождала только я.

Как только мы прибыли во дворец, нас провели в кабинет Саддама. Война с Ираном еще не началась, и он носил гражданскую одежду. На нем был надет белый костюм с черной рубашкой и белым галстуком. Мама толкнула меня локтем в бок, и я чуть не рассмеялась, когда увидела ее гримасу. Дело в том, что в этом костюме президент Ирака выглядел, как помолодевшая копия гангстера Аль Капоне. Позже мама сказала, что Саддам Хусейн из тех мужчин, которым нельзя разрешать одеваться самостоятельно. Но вскоре это уже не представляло интереса, потому что началась война с Ираном и президент вообще перестал носить гражданскую одежду. Его видели только в военной форме, и мама говорила, что это единственное преимущество той ужасной войны.

В июне 1981 года я начала писать еженедельную колонку для газеты «Аль-Джумхурия». Она называлась «Итлалат» [ «Обзоры»]. Как-то я написала статью о времени, сравнивая его с бесконечным временем Аллаха. Я упомянула о теории относительности Эйнштейна и эффекте замедленного времени. Я сожалела о том, что в сутках не сорок восемь часов, а всего двадцать четыре.

Сотрудники газеты хвалили статью. Вдруг мне позвонила мама. Она сказала, что я должна поспешить домой. Меня разыскивал чиновник из дворца Саддама. Я повесила трубку, испугавшись, что президенту не понравилась моя статья, ведь после начала войны он стал очень раздражительным. В общем, мне было не по себе. Через несколько минут после того, как я вернулась домой, опять зазвонил телефон. Это был мужчина по имени Амджед. Он вежливо представился, назвавшись личным секретарем Саддама, и сказал, что президент хочет увидеться со мной завтра в пять часов вечера. Мне велели прийти в Аль-Каср Аль-Джумхури, то есть Республиканский дворец в Карадде на берегу Тигра.

Я ужасно встревожилась. Мне казалось, я не смогу вытерпеть целую ночь, недоумевая, почему Саддам вызывает меня, и потому прямо спросила секретаря, в чем моя вина. Он хихикнул и сказал: «Нет-нет, сестра, вы ни в чем не виноваты. Напротив, президент хочет наградить вас».

Услышав его слова, я успокоилась и позвонила редактору газеты Сахибу Хусейну аль-Самави, чтобы сообщить приятную новость. Конечно, он воодушевился и попросил, чтобы, выйдя из дворца, я пришла к нему и все рассказала.

В то время я еще была замужем, хоть жили мы с Саламом не очень дружно. Но он порадовался за меня и сказал, что попросит отпустить его из военного лагеря, чтобы отвезти меня на встречу с президентом. Командир разрешил взять выходной в честь такого важного события. На следующий день в 11.30 он вернулся домой, принял ванну, переоделся и заверил, что приедет к четырем часам вечера, чтобы проводить меня во дворец.

Мы ссорились с Саламом из-за того, что он завел несколько любовниц. К половине пятого он не вернулся, и я поняла, что он опять солгал. Мне пришлось бежать на улицу и ловить такси. Мама, уверенная в том, что я могу положиться на Салама, попросила нашего водителя отвезти ее на какое-то вечернее торжество.

Я, растрепанная и запыхавшаяся, приехала во дворец за несколько минут до назначенной встречи. Но мне удалось взять себя в руки. Младший секретарь провел меня по залам. Наконец я оказалась в просторной гостиной. Множество иракцев ждали в ней аудиенции президента. Несмотря на войну с Ираном, во дворце ни в чем не было недостатка. Гостям подавали сок и прохладительные напитки. Их наливали в высокие хрустальные бокалы, которые стоили больше, чем недельная зарплата многих иракцев. Затем нас отвели в другую большую комнату. В ней накрыли шведский стол с разнообразными закусками. В центре стояла огромная тарелка с дорогой белужьей икрой. Большинство присутствовавших были простыми иракцами. Они никогда не видели черную икру и отказывались есть крошечные блестящие рыбьи яйца даже после моих уверений в том, что она съедобна и, более того, стоит очень дорого и во всем мире считается деликатесом. Сбоку стоял второй стол со сладостями и фруктами — ананасами, манго и вишней.

Я так разнервничалась, что не хотела есть, но многие поглощали угощение с большим аппетитом. Ко мне направилась женщина с ярко-рыжими волосами. Она заявила, что мечтала познакомиться с Саддамом и даже написала ему письмо о потерянном наследстве. У нее не было сомнений в том, что он поможет вернуть то, что по праву принадлежало ей. Она намекнула, что влюблена в президента, и я, встревожившись, постепенно передвинулась в противоположный конец зала, чтобы поговорить с пожилой дамой. Но бедная женщина так нервничала, что едва-едва сумела прошептать свое имя. У нее так дрожали руки, что она уронила на персидский ковер два бокала с соком. Мне пришлось отойти от нее.

Когда ужин закончился, нас опять провели в гостиную. Туда же подали чай. Мы сидели и ждали. Только я подумала, что о нас, верно, позабыли, как в комнату вошел человек в военной форме и выкрикнул мое имя. Когда я покидала зал, люди завистливо смотрели мне вслед.

Меня проводили в другую гостиную — меньшую по размерам, но более роскошную. Вдруг послышался сильный шум, забегали военные, и я поняла, что Саддам прибыл во дворец. Через час в комнату вошел другой военный. Он попросил меня следовать за ним. Я уже очень устала, но сделала так, как он сказал. Меня перевели в следующую комнату. В центре стоял большой деревянный стол и несколько стульев с синей обивкой и орнаментом в виде золотых листьев.

Второй военный пожал мне руку и поздравил, а также сказал несколько слов о том, как я должна вести себя на встрече с президентом. Меня испугало, что он строго-настрого запретил мне заговаривать первой или протягивать ему руку. Нужно подождать, пока Саддам это сделает сам.

Я удивилась, потому что когда я видела его в последний раз, он казался скромным и демократичным. Я еще подумала про себя, что Саддам показывает новое лицо.

Самара рассмеялась и прошептала:

— А может, это его настоящее лицо, а старое было подделкой?

Майада кивнула в знак согласия и продолжила рассказ:

— Офицер открыл высокие деревянные двери. Саддам сидел за столом в другой комнате. На нем были надеты очки с большими дужками. Я не видела их раньше. Он был в военной форме. В остальном его внешность мало изменилась со дня нашей последней встречи. У него темная кожа, очень кудрявые волосы и тяжелая челюсть. Я заметила на кончике носа по-прежнему маленькую светло-зеленую татуировку, от которой он избавился несколько лет спустя.

Саддам удивил меня, улыбнувшись, когда я вошла в кабинет. Он протянул руку, и я пожала ее, как мне было сказано. Он спросил: «Как дела у нашей дорогой писательницы?». Я ответила в обычной манере, что все иракцы будут счастливы и довольны, пока он находится в силе и добром здравии. Затем он поинтересовался, как обстоят дела в редакции, и я ответила, что журналисты просили заверить его в любви и уважении.

Он широко улыбнулся и сказал: «Я прочитал в газете твою статью о времени. Отличная статья! Ты — истинная дочь своего дедушки Сати аль-Хусри. Он бы гордился тобой». Затем он легонько потрепал меня по плечу и продолжил: «Я хочу, чтобы ты пообещала: что бы ни случилось, ты будешь писать во благо великой революции. Говори о том, что подсказывает тебе профессиональная честность, и ты не сойдешь с верной дороги».

Я поблагодарила его за добрые слова. Саддам спросил, есть ли у меня автомобиль. Я сказала, что есть. Тогда он спросил, довольна ли я им. Я вновь ответила утвердительно, и его это, кажется, удивило. Он сказал: «Ты так похожа на свою мать Сальву! Тебе никто и ничего не нужны». Мне показалось, это сомнительный комплимент, но, поразмыслив над его словами и тоном, каким он их произнес, я поняла, что он похвалил меня, потому что дедушка Сати воспитал дочь сильной женщиной, у которой всегда было собственное мнение. Он настоял на том, чтобы она получила прекрасное образование, и это подарило ей независимость. А ведь подобные качества у арабок Ирака встречаются очень редко.

Затем Саддам вызвал кого-то по телефону. В комнату вошел фотограф. Он сделал несколько фотографий. Саддам, к моему удивлению, поцеловал меня в лоб и попросил и в будущем вести себя так, чтобы не посрамить великого Сати аль-Хусри. В последнюю минуту он заявил: «Когда я думаю о твоем дедушке Сати аль-Хусри и о том, за что он боролся, то горжусь тем, что я араб». Саддам пожал мне руку и проводил к двери.

Когда я вошла в другую комнату, мужчина по имени Амджед, с которым я разговаривала по телефону перед встречей с Саддамом, передал мне конверт и два кожаных футляра. Он сказал, что машина отвезет меня туда, куда я прикажу. Я попросила доставить меня в редакцию, потому что я договорилась о встрече со своим редактором Сахибом Хусейном аль-Самави.

Сахиб очень обрадовался, когда я пересказала ему похвалы Саддама. Он решил на следующий день еще раз напечатать мою статью. Рядом с ней поместили редакционную заметку: в ней говорилось о том, что президент заинтересовался работой Майады аль-Аскари и особое восхищение у него вызвал этот материал.

Когда я приехала домой, то нашла в конверте 3000 динаров. А в кожаных футлярах лежали часы: дорогие «Патек Филип» белого золота с бриллиантами и выгравированным именем Саддама на внутренней стороне и золотые часы «Омега» с портретом Саддама на циферблате. Я решила разыграть мать. Когда она пришла домой, то зашлась от смеха, увидев, что на каждой руке у меня надеты часы. Я носила их несколько недель, но вскоре спрятала в ящик, потому что не хотела каждую минуту любоваться лицом и именем Саддама.

Через несколько дней в газету пришел человек из дворца. Он подарил мне кожаную папку, отделанную орнаментом в виде золотых листьев. Внутри лежали две фотографии, на которых были изображены мы с Саддамом. Сахиб поставил одну из них в рамку и водрузил на стол. А для второй мама нашла рамку и украсила ею книжную полку в гостиной.

Майада помолчала, оглядывая лица женщин-теней. Они пристально смотрели на нее, ожидая продолжения истории. Самара попросила ее не останавливаться.

Майада рассмеялась и сказала, что скоро у нее осипнет голос, но она поделится с ними самыми интересными деталями других встреч.

— В 1982 году, — продолжила она, — я написала для журнала «Фонун» эссе под названием «Прекрасное молчание». В нем не было ни слова о войне. Это была романтическая история о женщине, которая объясняет мужчине, что ей не нужны слова, чтобы выразить чувства к нему, потому что любовь подобна великой поэзии. Мухаммед Аль-Джазаери, редактор журнала, напечатавшего статью, позвонил мне в тот же день, когда она была опубликована. Он взволнованно сообщил, что министр информации Латиф Нусаиф Джассим собирается преподнести мне письмо, крупную сумму денет и телевизор, и мне нужно явиться в министерство на следующее утро в десять часов.

Ночью я не могла уснуть, — вспоминала Майада, — меня поразило, что романтическое сочинение привлекло внимание Саддама.

— А что тебя так удивляет? — спросила Иман. — Все иракцы знают, что Саддам — очень романтичный мужчина.

— Это правда, — согласилась Алия. — Мой брат, генерал, знаком с одним из его охранников. Он рассказывал, что Саддам с удовольствием читает истории о прекрасных женщинах, влюбленных в смелого воина. Видимо, в твоей статье он увидел себя.

— Возможно, — кивнула Майада. — В любом случае, я приехала в десять утра. Министр информации был очень любезен. Он сказал: «Ваши сочинения всегда радуют Абу Удей [отца Удея, то есть Саддама], нашего великого лидера, храни его Аллах». Министр Джассим сообщил, что президент просил в точности передать его слова: «Выполняя национальный долг (он имел в виду войну с Ираном), читать ее статьи все равно что наслаждаться дуновением легкого ветерка». Президент сожалел, что не может лично вручить мне награду. Он находился на фронте, командуя иракскими героями.

Майада рассказала не все; у истории был печальный конец. Статью опубликовали во второй раз с упоминанием о награде Саддама — такрим, как ее называют в Ираке. Майаду представили в качестве автора и напечатали фотографию. В итоге она получила мешки писем от солдат с фронта. Одно письмо она никогда не забудет: его прислал некий безымянный солдат. Он признался, что всегда с нетерпением ждал ее статей, но больше не будет этого делать, потому что теперь ему ясно: она — «одна из них», то есть приверженка Саддама, и пишет только то, что ей велят. Это письмо сильно обидело Майаду, потому что никто и никогда не указывал ей, что писать. Она не делала политических комментариев в соответствии с линией партии, а говорила то, что знала о жизни и любви. Так уж получилось, что Саддаму понравились ее сочинения.

Майада сказала женщинам-теням:

— Третью награду я получила в 1983 году, когда вернулась после длительной командировки в Судан и написала статью «Вертикальные лучи солнца», подразумевая сильную жару в этой стране. В ней я рассказывала о царившей там бедности. Когда я находилась в Судане, то поняла, как сильно люблю Ирак.

Со мной опять связались из Министерства информации. Меня предупредили, что президент собирается вручить мне такрим, и я должна приехать во дворец на следующий день без четверти пять.

Ноябрь подходил к концу, но на улице все еще было тепло. Когда я прибыла туда, я видела, что у дворца собрались толпы мужчин, женщин и детей, и сначала подумала, что там проводится ярмарка или другое развлекательное мероприятие. Но, приглядевшись, я поняла, что сборище не кажется веселым. Напротив, все выглядели очень печально. Женщины в черных одеждах оплакивали мужей и сыновей, погибших на фронте. Я подумала, что дворец выглядит так же прискорбно, как бедные иракцы, которые на корточках сидят на газоне. Затем я вспомнила, что прибыль от продажи нефти сжирает война, и потому их бедность никого не должна удивлять.

Вдруг я поняла, что люди пришли сюда за деньгами. Я слышала в новостях, что каждая овдовевшая женщина или семья, потерявшая сына, получает 5000 иракских динаров [15 500 долларов]. Эти выплаты назывались диия, компенсацией за смерть. Я знала, как это делается: Саддам будет принимать по пять человек за раз. Посетители отдадут ему письма, в которых сказано, где убит их отец или сын. Саддам прочитает письмо и напишет резолюцию: сколько денег следует дать тому или иному человеку. Затем проситель отнесет письмо в бухгалтерию дворца, где ему выдадут деньги.

Сначала правительство выплачивало компенсации, но вскоре средства закончились. Слишком много людей погибло. Мне говорили, что средства поступали от правительств Саудовской Аравии и Кувейта. Иран стал нашим военным противником, и кувейтские семьи Аль-Сабах и Аль-Сауд из Саудовской Аравии платили Саддаму за то, что он избавляет их от хлопот с Ираном.

Когда я вошла во дворец, секретарь быстро провел меня в кабинет Хусейна Камиля. В то время он был офицером среднего ранга, но затем женился на Рагад, старшей дочери президента, и стал одним из преданных ему убийц. Да, Камилю повезло, но вскоре удача ему изменила: Удей, старший сын Саддама, позавидовал тому, что Камиль присваивает огромные суммы, предназначенные на различные правительственные проекты. Удей стал заклятым врагом шурина. Все знают, что он безумен. Камиль понимал, что когда-нибудь Удей убьет его, и бежал в Иорданию. Он оскорбил Саддама тем, что предал его, рассказывая врагам все, что знал о военных программах Ирака. Президент обманом заставил его вернуться в страну: он поклялся на Коране, что никогда не причинит вреда отцу своих внуков. Камиль, глупец, поверил, вернулся, и, разумеется, через несколько дней его убили.

Но в тот день, когда я его увидела, Камиль еще не был в фаворе — или в опале. — Майада хихикнула и прикрыла рот ладонью. — Знаете, он сразу вызвал у меня отвращение. Дело не в том, что он был некрасивым, низкорослым мужчиной с большим крючковатым носом, свисавшим на большие кустистые усы. Мне стало противно, когда я взглянула в его глаза. Они были наполнены презрением к окружающим, включая меня.

Однако он усердно выполнял свои обязанности. Вместе со мной пришли поэт и музыкант. Их пригласили, чтобы вручить награды за искусство.

Оба показались мне очень необычными людьми. У высокого смуглого музыканта глаза горели от счастья. Он написал патриотическую песню, которая сразу стала популярной. Мелодия и правда запоминающаяся. Саддам приказал, чтобы ее играли на всех военных постах. В ней есть такие строки: «О родина, твоя земля пусть станет мне кафуром» [вещество, которым мусульмане брызгают на саван покойного, прежде чем предать тело земле]. Вы помните эту песню?

Несколько женщин кивнули, а Самара подняла голову и напела несколько нот.

— Поэт, маленький худой мужчина с желтоватой кожей, был полной противоположностью музыканту. Он написал стихотворение, прославляющее величие Саддама. В нем говорилось о любви, которую все иракцы испытывают к президенту.

Вскоре нас провели в другую комнату. Меня позвали к Саддаму еще до того, как к нему вошли поэт и музыкант. Когда я выходила из комнаты, эти двое так радовались предстоящей первой встрече с Саддамом, что музыкант вскочил с кресла и запел свою песню, а поэт начал цитировать стихи.

Самара рассмеялась, и Майада ее под держала.

— Я была рада, что ушла оттуда. Но пока меня вели по длинному коридору, их голоса звенели у меня в голове.

Женщины-тени расхохотались.

Майада, успокоившись, продолжила:

— Эта встреча была не похожа на другие. Когда я увидела Саддама, он показался мне встревоженным. Я поняла, что его дурное настроение объясняется тем, что война с Ираном идет не очень успешно. Саддам недооценил Хомейни. Меня до сих пор колотит, когда я вспоминаю, что Хомейни заставлял маленьких детей разряжать мины. Как Ирак мог сражаться с таким противником?

Саддам похвалил мои статьи и сказал, что ему нравится мое свободомыслие. Он добавил, что и не ожидал ничего другого от внучки Сати Аль-Хусри. Затем он стан торопливо говорить о том, что люди ошибаются, думая, что он не одобряет, когда журналисты выражают свое мнение. Он сказал, что я дарю людям свободу, и это похвально; меньше всего ему хочется, чтобы журналисты облачались в униформу. Никогда не забуду, как он заявил, что иракцы не должны думать только о войне. Он добавил, что любовь верной женщины — мечта каждого мужчины.

В общем, я была так изумлена его разглагольствованиями о свободе, что с трудом нашлась что ответить. Он улыбнулся и сказал: «Давай сфотографируемся».

Я поняла, что он хочет как можно быстрее завершить встречу, и сказала, что горжусь тем, что у меня уже есть фотография с Его Высочеством. Я не хотела отнимать у него время, ведь шла война.

Услышав это, он впервые рассмеялся и заметил: «Что ж, если ты будешь писать так же талантливо, то скоро у тебя появится целый альбом».

Когда мы сфотографировались, он спросил меня, не нужно ли мне чего-нибудь. Он хотел преподнести мне подарок. Саддам пришел в такое прекрасное настроение, что я не побоялась выпалить свое заветное желание. Я сказала, что мечтаю вместе с маленькой Фей навестить мать в Лондоне. Она поправлялась после недавно перенесенной хирургической операции. Саддам спросил, хочу ли я поехать вместе с Саламом, но я ответила, что он сражается на фронте и я не имею права отрывать его от выполнения патриотического долга. И по мановению руки Саддама, — Майада щелкнула пальцами, — мое желание исполнилось. Я в жизни так не удивлялась. Как вы знаете, во время войны иракцам запрещается покидать родную страну, если только речь не идет о правительственных делах. Я, потеряв дар речи, стояла в комнате, а он позвонил секретарю и велел ему заказать авиабилеты для меня и моей дочки. Мы летим в Лондон. Затем Саддам удивил меня еще больше: он приказал выдать мне на расходы 5250 иракских динаров [16 275 долларов]. Я никогда не забуду выражения лица секретаря. Я не входила в круг приближенных, и он поразился тому, что для меня делают исключение.

Видимо, Саддаму и правда нравились мои статьи, но я понимала, что получаю привилегии благодаря родственной связи с Сати. Уходя из дворца, я думала о том, как уважение и восхищение, которые дедушка вызывал у всех иракцев, включая Саддама Хусейна, положительно влияют на мою жизнь. Я поблагодарила Джидо Сати, надеясь, что он меня услышит.

Начиная с этого дня я не раз получала доказательства того, что Саддам читает мои статьи. В 1984 году, когда мы с мамой ездили в Англию, ей позвонили из Иракского агентства новостей и сказали, что президент Саддам Хусейн отметил сочинения ее дочери, назвав их лучшими журналистскими работами в 1983 году. Меня удивило, что Саддама заинтересовали мои статьи о гаданиях. Дело было в самые тяжелые дни войны, и предсказания судьбы стали пользоваться в Ираке огромной популярностью. Люди искали утешения, прибегая к необычным способам. Кроме того, я написала научную статью о парапсихологии. Она была частью программы, предназначенной лично для Саддама Хусейна. Ее проводил Директорат надзора за общедоступными публикациями. Официально он подчинялся Министерству информации, но на самом деле действовал совершенно независимо.

Как-то мне позвонили и сказали, что Саддам хочет расспросить меня об этом исследовании. Я пришла во дворец, надеясь, что увижу его в хорошем настроении. Но он по-прежнему был огорчен из-за хода войны с Ираном. Саддам быстро перешел к волнующему его вопросу. Он сказал, что интересуется ЭСВ, то есть экстрасенсорным восприятием, и хочет, чтобы я собрала для него материалы об этом. Он добавил, что русским удалось добиться в этой области значительных успехов.

Я старательно работала над исследованием и представила его комитету. Но Саддам ни разу не упомянул о нем, и я забыла об этой работе. Однако в 1986 году я получила извещение от Федерации журналистов. Мне сообщили, что президент Саддам Хусейн был так доволен, что решил подарить мне два участка земли. Они находятся в районе Сайдия в Багдаде. Это была моя последняя личная встреча с Саддамом.

Самара не хотела, чтобы Майада замолчала. Она спросила:

— А жена Саддама? Ты обещала, что расскажешь о ней.

Майада кивнула в знак согласия. Но не успела она продолжить, как в дверь ворвался охранник. На его лице застыла злая усмешка. Он выкрикнул имя Самары, и она заплакала, поняв, что ее поведут пытать.

Самара вышла из камеры, и у женщин пропало желание сплетничать. Майада с трудом встала с пола и молча села на нары. Другие женщины-тени медленно поплелись к своим местам. Они сидели и ждали, зная: когда Самара вернется, ей потребуется их помощь. Майада понимала, что происходит сейчас с молодой женщиной, и ей было так страшно и больно, что она почувствовала отчаяние. Через несколько часов дверь в камеру открылась, и Самару втолкнули внутрь. Она споткнулась и повалилась на пол. Услышав тихий стон, женщины вскочили со своих мест и окружили измученную сокамерницу. Майада сразу увидела, что из носа и ушей Самары течет кровь, а руки покрыты ожогами от сигарет.

Из глаз Майады потекли слезы. Вдруг она мысленно увидела лицо своего кроткого отца. Он учил ее быть доброй, говорил, что если она ни с кем не будет ссориться, никто не свете не причинит ей зла, но, глядя на Самару, она понимала, что отец ошибался.

Две или три женщины, желая помочь Самаре, попытались ее поднять, но не удержали, и она снова упала. Майада тоже подбежала к ней, но, к ее удивлению, у нее помутнело в глазах, и рука Самары показалась ей сначала очень маленькой, словно она смотрела на нее с большого расстояния, а затем стала увеличиваться до огромных размеров. Майада, дрожа, прижалась к тюремной стене. Она чувствовала прохладу бетона, но ее окружала почти непроницаемая темнота, а женщины-тени вдруг предстали перед ней в виде туманных фигур, они напоминали спирали дыма, которые быстро тают в воздухе.

Майада видела все хуже, она повернулась к стене, чтобы успокоиться. В бетоне были трещины, и она увидела на ней отметины, сделанные ногтями. Она отпрянула назад. Она поняла, что эти следы оставили вконец отчаявшиеся люди. Они в ужасе пытались выбраться из ада, в который превратилась их жизнь. Майада поднесла руку к поцарапанному бетону и, замирая от страха, подумала, что ее ладонь, ее пальцы соответствуют оставленным царапинам. Ей хотелось убежать, но бежать было некуда. Она — пленница в крошечной камере, так же как другие женщины. Она привалилась к стене, с трудом пытаясь взять себя в руки. Она ничего не могла сделать, но слышала, как сокамерницы пытаются помочь Самаре.

В омерзительном настоящем стали появляться мысли о далеком прошлом. Дело было в 1982 году. Как-то доктор Фадиль зашел к ним, чтобы вернуть матери две книги, которые он взял из обширной библиотеки. Вскоре после его ухода Майада услышала, как в дверь позвонили. Мать сидела в саду и читала, поэтому Майада подошла, чтобы открыть дверь. Она немного удивилась, когда увидела, что к ним пришла Ум Сами, мать семейства, проживающего в соседнем доме.

Несмотря на соседство, семьи не общались. Раньше они только вежливо кивали друг другу, сталкиваясь на улице. Но, впрочем, недавно Майада и Сальва обсуждали Ум Сами: раньше она была полной, но всего за несколько недель она словно испарилась, и теперь казалась скорее худой. Кроме того, они не раз замечали, как Ум Сами ходит по саду и рвет на себе волосы и одежду. Очевидно, она кого-то оплакивала. За неделю до того, как соседка неожиданно появилась у дверей их дома, Майада подошла к ней и спросила, не умер ли у нее кто-то из родственников. Но Ум Сами жестом показала, чтобы она уходила, и Майада повиновалась.

Может, теперь ей удастся найти причину слез бедной женщины?

Ум Сами на минуту замерла у порога, а затем быстро проговорила:

— Здесь только что был доктор Фадиль? Шеф тайной полиции?

Майада кивнула, зная, что иракцы легко узнают доктора Фадиля, потому что его фотографии часто помещали в газетах и показывали по телевизору. Майада догадалась, что с Ум Сами или ее семьей случилось что-то ужасное.

— Да, это доктор Фадиль, — подтвердила она.

Ум Сами бросилась к Майаде, воскликнув:

— Я ищу своих сыновей. У меня близнецы, Омар и Хасан. Им всего четырнадцать лет. Они пошли на рынок за новым футбольным мячом, но так и не вернулись.

Майада вежливо пригласила Ум Сами в гостиную.

— Проходите, садитесь, пожалуйста, — предложила она.

Ум Сами никак не могла успокоиться.

— Мы обыскали весь Багдад. Мы звонили в больницы. В полицейские участки. Были на кладбищах. Но ничего не нашли. Ничего. Ничего! — плакала она. — Мои любимые сыновья как будто под землю провалились!

Майада поспешила налить Ум Сами воды и села рядом с несчастной соседкой. Майада смотрела на ее лицо, сгорбленные плечи и трясущиеся руки.

Ум Сами отпила воды и осторожно поставила стакан на круглый столик. Откашлявшись, она продолжила:

— Сегодня утром мужу позвонил неизвестный человек. Он сказал, что раньше сидел в тюрьме тайной полиции. Наши сыновья были с ним в одной камере. Они дали ему телефонный номер. По его словам, они шли по улице, и вдруг двое мужчин, члены «Мухабарат», напали на них, стали бить и давать пощечины. Мои мальчики якобы смотрели на них. — Женщина взволнованно посмотрела на Майаду. — Смотрели! С каких пор это считается преступлением?

Майада сцепила руки.

— Продолжайте.

Ум Сами ударила себя по лицу и громко запричитала:

— Мои сыновья еще дети. Они учатся в школе. Они никогда не делали ничего плохого.

Майаде стало дурно: она вспомнила, как Омар и Хасан играли на улице в футбол. Это были вежливые, симпатичные мальчики. Они всегда улыбались и прекращали игру, когда Майада выезжала на улицу. И эти дети оказались в тюрьме? За то, что осмелились совершить «преступление» — посмотреть на кого-то? Вряд ли в их учебниках говорилось о таком злодеянии.

— Что я могу для вас сделать? — пробормотала она.

Ум Сами взволнованно, неуверенно посмотрела на Майаду и коснулась ее щеки.

— Я знаю, доктор Фадиль поможет. Пожалуйста, позвони ему от моего имени. Попроси найти моих детей. — Она машинально притронулась к подбородку длинным бледным пальцем. — Они наверняка в тюрьме. Звонивший в точности описал их. Высокие, стройные мальчики с темными волосами. Разве в Багдаде много близнецов, которые так выглядят? — Ее голос смягчился, затем опять настойчиво возвысился. — Этот человек сказал, что их пытали! Пытали! Я должна найти своих сыновей. — Сказав это, Ум Сами опять ударила себя по лицу, и Майада схватила ее за руки и крепко сжала их.

Она знала, что самым благоразумным было бы ничего не делать, но она не могла забыть о горе Ум Сами. Бедная женщина так исстрадалась, что Майада бездумно пообещала:

— Завтра я свяжусь с доктором Фадилем и попрошу его узнать, где находятся ваши сыновья. Если они в тюрьме, он освободит их.

Ум Сами вскочила на ноги и расцеловала Майаду в обе щеки.

— Я верила, что ты мне поможешь!

Вдруг женщины обратили внимание на то, что говорят по телевизору. Начались вечерние новости. На экране возник улыбающийся мужчина; за его спиной показывали солдат на фоне фейерверков. Он запел песню о Саддаме. Ее повторяли перед каждым выпуском новостей:

Впервые Майада встретилась с Али Хасаном аль-Маджидом, первым кузеном Саддама Хусейна, в апреле 1984-го. В то время об этом человеке не знали почти ничего, кроме того, что он возглавил тайную полицию Ирака, когда доктора Фадиля сделали начальником разведки.

Наступил чудесный теплый апрель. Прекрасная иракская весна была в самом разгаре. С кустов и деревьев свисали тяжелые разноцветные гроздья, воздух напитался чудесными ароматами. Весенние дни были теплыми и солнечными, а вечера приятно прохладными. Жители Багдада знали, что с наступлением долгого лета им придется прятаться от изнуряющей жары дома. Поэтому весной иракцы часто устраивали вечеринки в саду.

Несколько вечеров в неделю ухоженный сад Сальвы становился местом очаровательных праздников. Перед приходом гостей слуги переносили диваны и стулья из дома в сад, устанавливали их под величавыми финиковыми пальмами, и они манили к себе гостей, которые прибывали сразу после заката, когда аквамариновое небо приобретало розовый оттенок.

Шелестели листвой красивые раскидистые ветви, стрекотали насекомые, а Сальма с Майадой развлекали самых интересных людей Багдада. Майада недавно модно подстриглась и демонстрировала прекрасную фигуру, наряжаясь в шикарные платья, купленные матерью в Париже, Риме и Лондоне. Майада не знала, что это последнее лето, когда ее будут называть одной из главных модниц Багдада. Смуглые иракские красавицы, заколов волосы и украсив их цветами, прогуливались по саду Сальвы в стильных заграничных нарядах, которые часто не вполне соответствовали строгим правилам приличия, установленным на Ближнем Востоке. А элегантные мужчины курили сигары, попивали ликер и шептались о войне, уверенные, что в доме Сальвы аль-Хусри их никто не подслушает.

Но даже в эти приятные минуты все чувствовали, что над Ираком сгущаются тучи. Кровопролитная война с Ираном бушевала уже четыре года, и это удивляло иракцев, привыкших к тому, что столкновения длятся не дольше месяца. Они вспоминали о том, что не привыкли воевать с мусульманами. В основном они сражались с израильтянами, и эти войны не длились долго.

У иракцев были основания полагать, что конфликт с Ираном также не затянется. Вскоре после начала войны, в 1980 году, Арабская лига созвала Комитет добрых деяний, в который вошли арабские политики, и делегировала его представителей в Иран, чтобы заключить мир. Иракцы верили, что члены комитета быстро вернутся в Багдад с подписанным соглашением.

У Майады, однако, были дурные предчувствия, связанные с этой поездкой, потому что она, в отличие от других, знала, что об этих событиях думают в мире. Немногие иракцы разделяли это мнение. Большинство зарубежных газет и журналов не продавались в Ираке, но Сальва недавно вернулась из путешествия с чемоданами, набитыми запрещенными товарами, в том числе журналами. Никто не посмел заглянуть в багаж Сальвы аль-Хусри, приятельницы доктора Фадиля. Сальва распаковала сумки и стала раздавать журналы друзьям. В некоторых из них анализировалась нынешняя обстановка и отношения между Ираном и Ираком. Майада прочитала их все, обращаясь к друзьям в том случае, если ей требовался перевод с иностранного языка.

Одним из провезенных контрабандой журналов был уважаемый немецкий еженедельник «Шпигель». Карикатура точно отображала мнение Майады о положении Ирака. На ней был нарисован Саддам в военной форме, который лягает Хомейни. Под ней поместили надпись: «Что ж, твой ботинок уже здесь. Но как ты вытащишь его отсюда?»

Сила харизматичной личности Хомейни, которого поддерживали миллионы иранцев, готовых отдать за него жизнь, пугала Майаду. Население Ирана в три раза больше населения Ирака, а значит, Иран мог позволить себе отдать трех солдат за каждого иракца. Кроме того, в Иране предводительствовал человек ничуть не менее упрямый, чем Саддам Хусейн. С точки зрения чистой математики дела Ирака были плохи.

В октябре 1980 года, через два месяца после начала войны, Майада и ее коллеги из газеты «Аль-Джумхурия» сидели в кабинете на четвертом этаже, откуда открывался вид на Багдад. Майада не призналась им в том, что читала европейские журналы, но высказала мнение, что военный конфликт с Ираном может оказаться затяжным и изматывающим. Друзья подшучивали над ее наивностью, заглушая смехом ее сомнения, и Майада, забыв о страхе, присоединилась к разговору: журналисты обсуждали, смогут ли они за десять дней победить иранцев. Они даже начали набрасывать сценарий празднования победы. Поражение казалось невозможным, о нем никто не думал.

Но вскоре с фронта стали привозить гробы, много гробов. Улицы Багдада наполнились развевающимися похоронными черными флагами: на них писали имя солдата, место гибели, строки из Корана: «Мученики никогда не умирают» — и придуманное Саддамом изречение: «Мученики щедрее всех нас». Каждый день черных плакатов становилось все больше, и вскоре все поняли, что иракская армия несет огромные потери.

В начале Саддам дарил семье каждого убитого солдата надел земли, 5000 иракских динаров (15 500 долларов) и машину «тойота» последней модели. У популярной детской песенки появились новые строки, в которых иракцы выражали ненависть к военному жребию:

Фальшивая казнь в тот вечер только разожгла аппетит жестоких охранников. Всю ночь в стенах Баладият раздавались вопли агонии.

Пыточная находилась всего в нескольких дверях от камеры номер 52, и Майада слышала каждый стон. Несколько лет назад она прочитала книгу Александра Солженицына «Архипелаг ГУЛАГ», в которой он писал, что куда ужаснее слышать крики боли других сокамерников, чем мучиться самому. Теперь Майада понимала, что он имел в виду.

Подползла длинная ночь. По бетонным коридорам громыхали тяжелые башмаки, надзиратели избивали людей, раздавались крики заключенных.

Заслышав страшный топот, женщины-тени пугались, что в двери камеры повернется ключ.

На восходе раздался призыв к молитве: «Аллах велик, и нет Бога, кроме Аллаха, и Мохаммед — посланник Аллаха! Спешите на молитву, спешите на молитву! Аллах велик, и нет Бога, кроме Аллаха».

Женщины с радостью встречали утро. Призыв к молитве на восходе принес им надежду. После тихой молитвы в душной камере началась суматоха — двадцать женщин готовились к новому дню. Они приглаживали платья, закалывали длинные волосы в пучки и по очереди ходили в туалет, а потом молча сидели и ждали, когда принесут еду. Помолившись, Майада легла на нары. Ей не хотелось говорить. Она скрестила руки и стала нервно поглаживать себя по плечам, разглядывая сокамерниц.

Самара была тяжело ранена и не могла двигаться. Когда дали завтрак, Муна заняла место, которое обычно занимала Самара, и стала раздавать безвкусную пайку. Майада взяла кусочек хлеба и стаканчик с водой. Камера была слишком маленькой, чтобы все ее обитательницы могли расположиться с удобством, потому некоторые женщины-тени предпочли прогуливаться по крошечному помещению, съедая завтрак, состоящий из бобов, заплесневелого хлеба и тепловатой воды.

Через несколько часов после завтрака в тюремную дверь с грохотом постучали. В замке повернулся ключ, и в проеме сгрудились трое мужчин. Двадцать женщин встретили их беспокойным волнением и тихими стонами.

— Джамила! — заревел охранник. — Мы ждем!

Майада перевела взгляд на группку женщин, сидевших в задней части камеры. Джамила оказалась в тюрьме на три месяца раньше Майады, и ее пытали чаще других, за исключением Самары. В маленькой камере ей было негде укрыться; она корчилась, то поднимая, то опуская плечи. Конечно, ничто не могло помочь ей, и она выглядела ужасно жалко.

Майада смотрела на Джамилу. Она сидела на полу с другими женщинами. На ее лице был написан страх. Она приоткрыла рот, не прожевав до конца бобы и хлеб. После секундного замешательства женщина проглотила еду.

— Джамила! — во второй раз заорал охран ник. Дергая густыми черными бровями, он смотрел то на одну женщину, то на другую.

Тяжело вздохнув, Джамила уставилась на охранника. Ей было сорок восемь лет, у нее несколько дочерей и один сын. Год назад мужа и сына обвинили в том, что они — исламские активисты. Тайная полиция посреди ночи ворвалась в дом, чтобы арестовать их, но они обнаружили, что мужчины сбежали в Турцию. Тогда полицейские взяли в заложники Джамилу. Они заявили, что будут держать ее в тюрьме, пока ее родственники не вернутся в Ирак, чтобы их казнили. С первого дня заключения Джамила рыдала не переставая. Она объяснила, что горюет о своих прекрасных дочерях, которые живут без матери и отца. Мысли о детях не придавали ей смелости, и она погрузилась в черную депрессию.

Как и все женщины, Майада смотрела на Джамилу. Охранник бесился, стоя у двери. Еще вчера Майада слышала, как Джамила просила Муну помочь ей подложить под одежду на спине толстую ткань, чтобы было удобнее двигаться. Когда Джамила сняла верхнюю часть пижамы и обмоталась тканью, Майада увидела, что спина сплошь покрыта ужасными пурпурными шрамами. Наконец Майада поняла, почему Джамила постоянно дергает плечами, то поднимая их, то опуская. Она объяснила, что у нее болят и чешутся раны.

Джамила медленно наклонилась и поставила тарелку с бобами на пол. Сверху она положила недоеденный хлеб. Потом осторожно отодвинула стакан с водой к стене и встала.

Она была одета в ту самую розовую пижаму, что была на ней, когда ее арестовали. Три месяца она просидела в тюрьме, и пижама запачкалась, растянулась сзади и порвалась в нескольких местах. Резинка на талии ослабла, штаны постоянно спадали, и Джамила вечно одергивала их, поднимая до самой груди. Пижамная куртка была расстегнута, и она задержалась на минуту, чтобы застегнуть верхнюю пуговицу и пригладить руками ткань.

Придав себе приличный вид, насколько это возможно в таких обстоятельствах, Джамила посмотрела на охранников. Кожа на ее лбу натянулась, а черные глаза глубоко запали. Она сделала маленький шаг вперед. Затем отступила назад. Она смотрела на трех мужчин, а те разглядывали ее. Споткнувшись, она опять шагнула вперед, а затем назад, словно невидимая веревка помимо воли тянула ее взад-вперед.

Один из охранников потерял терпение.

— Ты за это заплатишь, ей-богу! Ты заплатишь! — заревел он.

Джамила механически подошла к двери. У нее были босые ноги: она так испугалась, что забыла надеть тапочки.

Женщины-тени печально смотрели на то, как двое охранников подхватили Джамилу под руки и потащили из камеры.

Когда захлопнулась дверь, они услышали, как грязно выругался охранник.

Бедная Джамила громко взвизгнула.

Следуя указаниям Самары, Муна, доктор Саба и Майада стали готовиться к возвращению Джамилы. Они положили на пол одеяла, нашли две или три маленькие чистые тряпочки. Затем вылили остатки воды из стаканов в небольшую миску и поставили ее в сторону. Так они готовились к тому, чтобы лечить новые раны бедной Джамилы.

— У нее из спины хлещет кровь, — напомнила Самара. — Возьмите мое одеяло, если нужно.

В этот момент они услышали крик Джамилы. Она молила о пощаде.

Женщины-тени молча обменялись долгими горестными взглядами.

Джамила стонала и кричала в течение часа.

— Я никогда не слышала таких жалких криков, — вздохнула Самара.

Внезапно стало тихо.

Женщины-тени нервно ждали возвращения Джамилы.

Во время долгих месяцев заточения Вафаэ сделала из нитей, свисавших из старого порванного одеяла, молельные четки. Теперь их передавали из рук в руки — все женщины-тени молились о возвращении Джамилы.

После нескольких часов ожидания Майада сильно разволновалась. Она молилась. Заламывала руки. Опять молилась. Сердце билось со страшной силой. Она смотрела на Самару, словно ожидая от нее ответа.

Наконец та заговорила о том, о чем Майада так и не решилась спросить.

— Да. Ты права. Случилось что-то ужасное.

Затем охранник с широким носом открыл дверь в их камеру и крикнул:

— Заключенная Джамила оставила здесь какие-нибудь личные вещи?

Все молча смотрели на уродливого охранника.

— Где ее вещи? — заорал он.

Муна встала и прошла по камере, собирая жалкое имущество Джамилы.

— А где Джамила? — обратилась к нему с нар Самара.

Все женщины с надеждой воззрились на него. Он взглянул на Самару, но ничего не ответил. Муна передала ему вещи Джамилы. Изношенная тапка упала на пол. Тучный охранник наклонился, чтобы поднять ее, выхватил из рук заключенной скудные пожитки и ушел из камеры, не сказав ни слова.

Самара пробормотала надтреснутым голосом:

— Значит, они все-таки ее убили. Я знала, что когда-нибудь этот день настанет.

— Как? — вслух спросила Муна.

— Многие погибают от сердечного приступа. Я знала нескольких человек, у которых во время сильных побоев остановилось сердце, — тихо произнесла Самара.

Женщины-тени стали оплакивать Джамилу. Тут дверь в камеру резко открылась, и в нее вошли двое охранников.

Тот, что повыше, был очень зол. В руке он держал плетку.

Все женщины посмотрели на него.

— Кто здесь Майада Низар Джафар Мустафа аль-Аскари? — закричал он.

Когда Майада услышала, что охранник выкрикнул ее имя, ее обуял страх. Она не сводила глаз с лица мужчины с плеткой. Ей стало трудно дышать.

Мужчина медленно постукивал плеткой по ноге и саркастично повторил вопрос, так что имя, которое она с гордостью носила, показалось оскорблением.

— Майада Низар Джафар Мустафа аль-Аскари!

— Ее выпустят на волю? — поспешно спросила Самара.

В ответе охранника звучало презрение, которое он питал к женщинам. Его лицо исказилось от отвращения, и он рявкнул:

— Нет. Ее не выпустят. — И он в третий раз хрипло выкрикнул имя Майады.

От ужаса ее сердце сжалось. Она осмотрелась по сторонам. Больше всего на свете ей хотелось раствориться в воздухе.

— Я Майада, — наконец, ответила она, дрожа всем телом.

Охранник злобно взглянул на нее, сдвинув кустистые брови.

— Ты! Выходи! — Он показал плеткой на дверь.

Майада попыталась встать с пола, но по ее телу разлилась небывалая слабость. Она иссушила силу ее плеч, рук, ног и ступней. Она боялась, что не сможет встать, и, зная, что с каждой секундой гнев охранника возрастает, стала дергаться из стороны в сторону в отчаянной попытке подняться. Заставляя тело выполнять то, чему сопротивлялся ее мозг, Майада потянула мышцу в правом боку и тихо застонала.

— Помогите ей, — приказала Самара, ни к кому конкретно не обращаясь.

Муна и доктор Саба вместе поспешили поднять Майаду с пола.

Она встала, и ее плечи и голова сотряслись от беззвучных рыданий. Муна погладила ее по плечу, а доктор Саба нежно пожала руку.

Когда Майада, спотыкаясь, прошла через дверь камеры, она услышала, как Самара тихо ее окликнула:

— Мы будем тебя ждать, голубка!

Майада поплелась за охранником по коридору. Второй следовал за ней по пятам. Они не завязали ей глаза, и это придало ей надежду. Она судорожно раздумывала о том, не собираются ли они снять с нее обвинения. А может, Самара права и ее отпустят на свободу? Охранник отрицал это, но что он может знать? Сердце Майады радовалось при мысли о том, что она вновь увидит Фей и Али. Наверное, молодой врач Хади Хамид, с которым она виделась в тот день, когда ее привезли в тюрьму, позвонил ей домой. Получив от него сообщение, Фей передала, что произошло, бабушке, а Сальва аль-Хусри связалась со всеми чиновниками правительства Саддама, пока один из них не приказал освободить Майаду из тюрьмы. Майада по опыту знала, что ее мать — самая упрямая женщина на Ближнем Востоке, а может, и во всем мире. Сальва аль-Хусри всегда получает то, что хочет. Да, размышляла Майада, именно так оно и было.

Уверенная в том, что марш в сопровождении двух охранников увенчается освобождением, Майада повернулась и посмотрела в лицо молодого человека, который шел за ней. До сих пор он не сказал ни слова, и Майада требовательно поинтересовалась:

— С меня сняли обвинения?

Он ничего не ответил, а мужчина постарше, который шел впереди, остановился и обернулся на нее. Он широко улыбнулся и захихикал, но внезапно оборвал свой смех и нахмурился.

Майада быстро опустила глаза, чтобы не смотреть на него, и он опять повернулся. Она последовала за ним, заставляя тело двигаться, а ум — забыть пока и об ужасе, и о надежде. Но приятные ожидания оставили ее, когда они подошли к двери, которая находилась недалеко от двери камеры. Майада услышала за металлической дверью низкие стоны. За ней находилась пыточная. Каких-то несчастных людей сейчас пытали.

— Подожди здесь, — приказал охранник и куда-то ушел.

Майада долго стояла в коридоре. Молодой надзиратель наблюдал за ней. Ожидание только усугубило дурные предчувствия. Майада старалась не слушать стонов, которые доносились из пыточной. Чтобы перестать воображать то, что происходит за закрытой дверью, она стала рассматривать лицо молодого охранника. У него была бледная кожа и серые глаза. Довольно привлекательный юноша — не старше двадцати лет. Еще ребенок, в сущности, подумала Майада.

Почувствовав ее взгляд, молодой человек обернулся и прищурился. Впервые он воззрился на Майаду. Она не опустила глаз, и он злобно усмехнулся:

— Ну, что уставилась, старая карга?

Она отвела глаза. Ей очень хотелось спросить его, почему в таком юном возрасте его уже переполняет ненависть. Но она не спросила.

Дверь в пыточную открылась. В дверной проем протиснулся самый большой человек, которого когда-либо приходилось видеть Майаде. Он был таким высоким, что ему пришлось пригнуться, проходя под притолокой, и повернуться боком, чтобы проскользнуть через дверь — настолько у него была широкая грудь. Он очень спешил, и молодой человек так же испуганно, как Майада, отпрыгнул в сторону. На покатых плечах великана лежал потерявший сознание заключенный. Дверь с шумом захлопнулась.

Майада отпрянула, испуганно разглядывая бездыханного мужчину. У него было бледное, дряблое лицо, голова моталась из стороны в сторону, а конечности были неестественно вывихнуты. На передней части брюк расплылось большое мокрое пятно. Видимо, от страха и боли бедняга обмочился.

Майада перевела взгляд на великана, внимательно изучая выражение его лица. Когда он посмотрел на нее, она поняла, что ее позвали не для того, чтобы выпустить. Ее будут пытать.

В одно мгновение все переменилось. Не говоря ни слова, здоровяк швырнул потерявшего сознание заключенного молодому охраннику, который покачнулся под его тяжестью.

Майада инстинктивно повернулась, чтобы убежать, но огромный охранник набросился на нее, схватив за руку с такой силой, что поднял ее в воздух. Он потащил ее за собой в пыточную. Майада закричала, но великан тут же обхватил ее своей ручищей за горло.

Он чуть не придушил ее, и Майаде хотелось только одного: остаться в живых. Фей и Али нуждались в ней. Она боролась со страхом, стараясь не сойти с ума, и разглядывала то, что ее окружало. Пыточная была ненамного больше камеры 52. В темных углах стояли люди, которых она никогда не видела раньше. Они подбежали к ней. Никогда в жизни ей не было так страшно, даже в день ареста.

Гигант швырнул ее на пол, и один из охранников вместо приветствия пнул ее ногой. От удивления она закричала, а он издевательски сказал:

— Добро пожаловать, Майада Низар Джафар Мустафа аль-Аскари!

Майаде хотела бы найти в себе смелость, чтобы бороться, но их сила безнадежно превосходила ее силу.

Гигант подтащил ее к исцарапанному старому деревянному стулу. Не успела она возразить, как двое мужчин подскочили к ней и примотали белым скотчем.

Через несколько секунд ее руки и ноги были неподвижно прикреплены к стулу. Она тщетно пыталась освободиться от пут. Теперь она была совершенно беспомощна.

Ее ослепил яркий свет.

Дрожа от страха, она сосредоточенно разглядывала лицо, которое смутно видела перед собой. На нее смотрел уродливый человек с большим красным лицом и головой огромного размера, которая крепилась к тщедушному телу.

— Значит, ты поддерживаешь шиитов! — обвинил он, размахивая резиновой дубинкой рядом с головой Майады.

Из задней части комнаты раздался сердитый, осуждающий голос:

— Она вступала с ними в заговоры!

Другой голос выкрикнул:

— Подобные действия заслуживают наказания!

Это обвинение привело Майаду в замешательство. Ее воспитывали не очень религиозные родители-сунниты, которые дружили и занимались бизнесом с людьми самых разных религиозных убеждений. Майада никогда не испытывала предрассудков, связанных с религией, будь то сунниты, шииты, христиане или иудеи. Ее работниками были шииты. В типографии она принимала заказы от любых заказчиков или компаний, если они не противоречили закону. И с того самого дня, когда она открыла типографию, никто и никогда не просил ее печатать антиправительственные материалы.

Но вдруг Майаду посетило смутное воспоминание: несколько месяцев назад она получила заказ на печать шиитских молитвенников. Неужели проблема в этом? Но если печать молитвенников противозаконна, никто не проинформировал ее об этом. Майада знала, что правительство Саддама с ненавистью относилось ко всему, что было связано с шиитской частью населения Ирака.

Стараясь не показать, что ее охватила паника, Майада запротестовала:

— Я ничего плохого не сделала!

Но, конечно, все было тщетно.

Она уловила у себя за спиной движение, и ее ужас только возрос. Майада поняла, что тюремщики окружили ее.

— Вот что случается с теми, кто поддерживает шиитов, — сказал мучитель с большой головой. Он сделал шаг вперед и трижды с силой ударил ее по лицу.

Она закричала от ужаса.

Мучитель махнул рукой, и невидимый человек надел ей на глаза повязку.

Ей было очень страшно, но тем не менее она четко сказала, чтобы они ее слышали:

— Я ни в чем не виновата.

В ответ она услышала хохот.

Ее опять ударили. Потом пнули в голень.

По пальцам прогулялась резиновая дубинка.

Она заорала.

За этим последовала пощечина и окрик:

— А ну заткнись!

Они обступили ее со всех сторон, и сердце забилось с такой силой, что она слышала каждый удар.

Майада почувствовала, что с правой ноги сняли сандалию и палец на ноге взяли в зажим. Грубая рука потянула назад волосы, и второй зажим вцепился в мочку уха.

Преодолевая боль, она услышала, как по полу рядом с ней со скрипом протащили какое-то тяжелое оборудование. Готовилось нечто зловещее.

— Господи, сделай так, чтобы я выжила, ради Фей и Али! — молилась Майада.

— Вот что бывает с предателями, — пригрозил охранник.

Вокруг зажужжали какие-то машины. Вдруг ее пронзил первый электрический разряд, и когда он прокатился по ее шее, подмышкам, ноге и чреслам, она резко откинула голову назад. Казалось, ее тело поджаривают на огне.

— А-а-а-а-а-а! — Майада ловила ртом воздух, конвульсивно рыдая.

Они вновь и вновь посылали через ее тело электрические разряды. Дрожь и спазмы завладели Майадой, и судороги были такими сильными, что она запрокинула голову за спинку кресла. Боль становилась непереносимой.

— Пожалуйста! Хватит! — громко молила она о пощаде.

В ответ раздался хохот.

— Пожалуйста! Не надо!

На минуту они прекратили пытать ее электричеством.

Она так ослабела, что не могла говорить. Чей-то голос требовательно спросил:

— Расскажи нам о шиитах, которые готовят заговоры против Ирака.

Майада застонала и покачала головой. Она пыталась заговорить, но изо рта вырывалось только неразборчивое бормотание. Язык не двигался.

— Скорее. Назови имена.

Она опять замотала головой.

Раздались чьи-то шаги, и машина опять зашумела. Она закричала еще до того, как ее ударили электричеством.

Из-за повязки на глазах ей казалось, что по ее венам и сухожилиям струится огонь.

И когда она подумала, что эта агония никогда не кончится, вдали раздался пронзительный женский визг, крик боли, подобного которому ей не приходилось слышать раньше. Она быстро прошептала истовую молитву о бедной страдалице, которая издала этот душераздирающий крик, и потеряла сознание.

Через час дверь в камеру 52 открылась, и Майаду швырнули на бетонный пол.

Она была в обмороке, и женщины-тени не могли ее поднять.

Следующие часы Майада провела в полубессознательном помрачении.

Ей казалось, что она находится в Бейруте солнечным днем и ест любимое мороженое. Майада взглянула на балкон окрашенной в нежно-розовый цвет виллы. Там бок о бок стояли ее дедушка и отец. Они радостно улыбались и махали ей рукой, чтобы она бежала к ним и они укрыли бы ее в своих объятиях. Майада ускорила шаг, чтобы быстрее оказаться рядом с ними, но как она ни стремилась вперед, дистанция не сокращалась. Отец и дедушка уплывали все дальше, и Майада заплакала от разочарования. Затем с ней стали происходить ужасные вещи, и она закричала: о ее глаза тушили сигареты, на нее надевали наручники, а между локтями и коленями вставляли деревянную палку; ее вешали на крюке, запихивали в шину и катали взад-вперед, привязывали к столу и били палками по пяткам; крепили ремнями за руки к вентилятору на потолке, и тот крутился, крутился, крутился, поворачивая время назад, возвращая ее в детство.

Как и большинство зажиточных иракцев, родители Майады жили в Багдаде с сентября по май, а в летние жаркие месяцы путешествовали по Ближнему Востоку и Европе.

Майада жила с родителями и няней в красивом старом доме на берегах Тигра. В прекрасных соседних особняках размещались мать Низара и трое его братьев — Тарик, Заид и Кес. В открытые окна врывался свежий ветер с реки; он летел в окружавшие дома тихие сады, где царила тень, отбрасываемая деревьями. Прелестный маленький район был настолько безопасным, что нянечки позволяли Майаде и ее сестрам без присмотра бегать из одного сада в другой. Маленький черный скотч-терьер Скотти следовал за ними по пятам.

Детские годы были самым беззаботным временем в жизни Майады. Больше всего ей нравилось плавать, и у нее это хорошо получалось. Абдия умела отлично нырять. После дней, проведенных на солнце, тела девочек покрывались бронзовым загаром. Отец шутливо называл их «маленькие рыбки».

Сальва не была домохозяйкой в традиционном смысле слова, потому что она никогда не училась готовить и убирать, но она умело руководила слугами, так что дом всегда содержался в идеальном порядке. Особенно приятным для детей было то, что она устраивала лучшие вечеринки в Багдаде.

Она всегда закатывала пир по случаю рождения обеих дочерей еще до того, как в школе заканчивались занятия, и сестры отмечали праздник с друзьями, братьями и сестрами. А потом семья уезжала на летние каникулы. В Багдаде много говорили об этих торжествах, потому что Сальва тщательно планировала мероприятия за несколько месяцев вперед. Из Ливана присылали фейерверки, а в Лондоне заказывали изысканные торты. Девочки могли выбрать начинку — обычно шоколадную, апельсиновую, ванильную или лимонную, а Сальва придумывала форму изделия. В один год она заказывала торт в форме сердца, в другой — торт-поезд. В лондонском магазине «Хэрродс» Сальва покупала корзины, чтобы уместить в них все подарки, которых было великое множество.

Кроме того, она изобретала веселые игры. Детские забавы всегда включали «охоту за сокровищами». Малыши искали спрятанные сюрпризы, и тот, кто находил больше, получал приз, обычно — огромную игрушку. Еще Сальва завязывала детям глаза и предлагала бить по мешку из папье-маше, наполненному конфетами и шоколадом. Цель игры заключалась в том, чтобы конфеты вылетели из мешка.

Но несмотря на веселье обстановка в стране была нестабильной. После смерти Джафара правительства переживали жестокие кризисы, которые разрушали благосостояние страны. Беспорядки отражались на жизни каждого иракца. В детстве Майаде часто приходилось переезжать из одного дома в другой, потому что родители остерегались политических беспорядков.

После переворота 1958 года, когда убили королевскую семью, родственники Майады перебрались в Бейрут. В 1961 году семья ненадолго вернулась в Багдад, где по-прежнему царила напряженная обстановка. И Низар вновь укрыл жену и дочерей в спокойном Бейруте.

Они сильно тосковали по Ираку, но какое-то время жить в Бейруте было приятно. Семья поселилась в просторной квартире на улице Хамра над аптекой Аль-Мадина, рядом с французским кондитерским магазином «Шанти». По дому разносился запах шоколада. Он наполнял квартиру, и потому детские воспоминания Майады и Абдии навсегда связаны с чудесным ароматом.

Майаде было всего шесть лет, когда в дом пришла беда. Однажды мать отвела ее в сторонку и подарила прекрасное жемчужное кольцо. Она сказала, что девочка должна хранить его, пока родители не вернутся из длинного путешествия. Как старшая сестра, она обязана заботиться о Абдие и оберегать ее от опасности. Майада испугалась. Она смотрела в ярко-карие глаза матери, страшась неожиданного поворота событий и не понимая, почему ее оставляют одну. Даже дедушка Сати не мог развеселить Майаду, когда она с сестрой и двумя нянями осталась у него. Тот год выдался дождливым, и девочки редко ходили гулять. Майада проводила долгие часы в одиночестве, играя с жемчужным кольцом и глядя с балкона на улицу. Она мечтала, чтобы быстрее вернулись родители.

Только много лет спустя она узнала, что родители уехали, потому что у сорокалетнего отца обнаружили рак. Низар больше всего боялся, что малолетние дочери останутся сиротами, как когда-то и он сам лишился своего отца Джафара, а тот — своего отца Мустафы. Низар даже заговаривал о том, что, видимо, над родом Аль-Аскари тяготеет проклятие, из-за которого мужчины умирают молодыми.

Семья счастливо жила в Бейруте, но любовь к Ираку никогда не ослабевала. Надеясь, что черные дни позади, они собрали вещи и в конце 1962 года вернулись в Багдад. Впервые начиная с 1958 года Низар почувствовал душевное облегчение. Затем фортуна вновь отвернулась от них, и 8 февраля 1963 года разразилась катастрофа: партия «Баас» захватила власть в правительстве. Семья избежала репрессий, но лишилась некоторых владений Низара. Он не был трусом и встретился с лидерами «Баас», чтобы заявить, что они не имеют права забирать его собственность. Они ответили, что это временная мера, но остались непоколебимы. Они дали понять, что у него нет прав на собственность и, разумеется, он испугался, что обещания баасистов вести честную игру — ложь. Его окружали вооруженные мужчины, а Низар хотел жить ради своих дочерей, и потому ему пришлось смириться с неизбежным.

Когда Низар аль-Аскари вновь ощутил симптомы болезни, он сосредоточился только на ней, отринув политику. Он сражался за жизнь, но, находясь в 52-й палате Монашеской больницы, понимал, что время, которое ему отведено на земле, быстро истекает.

Три девочки Низара, как он их называл, при любой возможности приходили к нему и вставали вокруг кровати. Яростное желание жить поддерживало его. Майада и Абдия каждый день приходили навестить его после школы. Незадолго до смерти Низару разрешили вернуться домой, и Майада помогала медсестрам делать уколы и давать лекарство. Но вскоре Низар вернулся в палату номер 52, и в одно утро он умер — сразу после того, как вежливо поблагодарил медсестру, державшую таз, в который его вырвало. Майада и Абдия были в школе, когда мать прислала им известие о смерти отца. Майада, вне себя от горя, неподвижно стояла в кабинете директора. Боль была настолько сильной, словно ничто не предвещало такого исхода.

Теперь, в безумии камеры номер 52 тюрьмы Баладият, Майада думала о Фей и Али. Она не хотела, чтобы они потеряли мать, как она потеряла отца.

— Фей! Али! Идите ко мне! — крикнула она.

— Майада! Майада! Ты меня слышишь? Открой глаза, Майада! — Самара наклонилась над ней, нежно промокая ее лицо влажной тканью. — Майада! Очнись!

Она осторожно прикоснулась языком к губам. Во рту остался странный привкус — горелого дерева. Кто-то поднял ей голову и прижал к тубам стакан с водой. Она отпила несколько глотков. Майада была в замешательстве. Куда пропали ее дети? Она не понимала, где находится. Открыв глаза, она увидела множество обеспокоенных женских лиц, которые надвигались на нее.

— Майада! Это Самара. Ты опять с нами. В камере 52.

Майада, все еще не придя в себя, пробормотала:

— Кто ты?

— Самара, — прошептала женщина, тихо засмеявшись.

Майада во второй раз открыла глаза.

— Самара?

— Да. Я здесь, голубка.

Майада застонала и перевернулась. Все тело болело.

— Что случилось? Где Фей и Али?

Самара обменялась с доктором Сабой тревожным взглядом.

— Ты жива. Это главное. Ты жива.

Майада опять взглянула вверх. На нее смотрели взволнованные лица. Она увидела доктора Сабу, Муну, Вафаэ, Алию, Сару и много других. У нее свело живот, когда она вспомнила, что сидит в тюрьме Баладият.

— Почему я на полу?

— Тебя забрали отсюда, но ненадолго, — прошептала Самара. — Теперь ты в безопасности.

Доктор Саба и Муна сели рядом с Майадой. Вафаэ и Алия приблизились к ней.

— Тебя пытали? — спросила доктор Саба.

— Не знаю, — совершенно искренне ответила Майада. — Голова болит. И руки тоже. — Она осторожно коснулась ноги. — Все тело изранено. Но я не помню, что они делали.

Доктор Саба осмотрела Майаду, проверила ее лицо, руки и ноги.

— Вот, смотрите! — воскликнула она, обращаясь к собравшимся женщинам. — У нее поранена мочка уха и палец на ноге. Они пытали ее электричеством.

— А еще? — поспешно спросила Самара обеспокоенным голосом.

Муна осторожно взяла Майаду за пятку.

— По ногам ее не били. Это хорошо.

— То, что с тобой было, ужасно, и все же тебя пытали не очень жестоко, — сказала Самара, прикоснувшись к ее щеке.

Майада всхлипнула.

— Теперь я припоминаю. Меня ударили ногой в живот. И надавали пощечин.

— Да, щеки красные, — согласилась Муна, нежно погладив их рукой.

— Кто-то ударил меня ногой, — сквозь рыдания проговорила Майада.

— А ты чувствуешь во рту деревянный или металлический привкус? — спросила Алия.

— Деревянный.

— Это следствие электрошока, — убежденно заявила Алия.

— Помоги поднять ей голову, — попросила Муну доктор Саба.

Они нежно протерли затылок Майады тканью, смоченной в прохладной воде. Затем доктор Саба положила ткань на лоб.

— Это ослабит боль.

Майада постепенно восстановила в памяти кошмарное истязание электрошокером. Она мелко тряслась от рыданий.

— Я не выдержу пыток. Я умру в Баладият.

— Тс-с-с! — Самара погладила ее по руке. — Послушай меня. Я знаю, о чем говорю. Тебя освободят быстрее, чем всех остальных. Твой случай — особый.

Майада не поверила и зарыдала еще громче.

— Подумай: твои мучители были осторожны. На теле не осталось никаких отметин. Они не били тебя по пяткам или по спине. Если ты предъявишь им обвинения, они будут все отрицать. Я не сомневаюсь: они получили приказ обращаться с тобой помягче.

Тщетные надежды измучили Майаду, и она не хотела, чтобы ее утешали.

— Больше я никогда не увижу своих детей. Нет. Никогда. Мои дети будут расти без матери.

Самара терпеливо смотрела на нее.

— Майада, ты же училась в университете. А я — только в Баладият. Я изучила это место. Я изучила этих людей. Тебя скоро освободят — как только придет приказ. Я нутром это чувствую.

Майада припомнила еще кое-что.

— По-моему, меня привязали к потолку и раскрутили на вентиляторе. А потом положили в шину и возили по комнате, — рыдала она.

— Нет, милая, — утешала ее Самара. — Эти ужасы приключились только в твоих кошмарах. На теле нет никаких следов пыток, кроме удара в живот, нескольких пощечин и электрического шока. Когда ты вернулась к нам, у тебя был приступ безумия. Подобное происходит с большинством заключенных. Особенно в начале. Кроме того, немногие из нас поместятся в шину, — широко улыбнулась она.

В другой момент Майада обязательно бы рассмеялась. Она и правда была слишком упитанной, чтобы влезть в автомобильную шину. Видимо, у нее начались галлюцинации.

— Когда я здесь оказалась, меня сначала привязали за руку к потолку и стали крутить у потолка. Руки чуть не вырвались из плеч. Прошло несколько недель, прежде чем я смогла поднять хотя бы одну руку, — сказала Муна. Она показала Майаде обе руки, чтобы доказать, что говорит правду. — А твои, посмотри, не поранены. Ты не висела на потолке. — Она замолчала, глядя на Майаду с улыбкой. — И мы все благодарим за это Бога.

— И меня подвесили на крюк и избили. Насколько я вижу, с тобой ничего подобного не происходило, — подтвердила доктор Саба, нежно коснувшись лица Майады.

Она медленно переводила глаза с одной женщины на другую. На лицах было написано беспокойство — они боялись за себя, за своих детей, боялись, что никогда не вернутся к жизни за стенами Баладият, но они боялись и за самочувствие Майады. Она никогда не встречала таких добрых женщин. Несмотря на то, что всех ее сокамерниц мучили куда сильнее, чем Майаду, никто не завидовал ее удаче.

— Теперь ты должна съесть несколько кусочков хлеба и ложку сахара, — настаивала Самара. — Хлеб поможет избавиться от деревянного привкуса во рту, а сахар — от слабости, которая сковывает конечности.

Не успела Майада ответить, как все вздрогнули, потому что дверь в камеру вдруг открылась, и перед ними предстали трое охранников. Высокий тощий мужчина с кустистыми усами, которого Майада не видела раньше, выкрикнул тонким гнусавым голосом:

— Мы пришли за Сафаной.

Муна так быстро вскочила с места, что ее блестящие темные волосы взметнулись волной. Она с беспокойством посмотрела назад.

Майада не могла повернуть голову, чтобы взглянуть в лицо Сафаны. Она знала, что это молодая курдка двадцати семи — двадцати девяти лет. Кожа на ее лице была гладкой и смуглой, но ее портили черные круги под глазами. Сафану арестовали вместе с Муной, и обе женщины часто плакали друг у друга на плече. Перед арестом они работали в банке. Майада мало что знала о Сафане, но часто раздумывала о том, что с ней приключилось.

Сафана, спотыкаясь, вышла вперед, прижав ко рту кулак. Ее глаза наполнились слезами.

— А я? — со страхом спросила Муна.

Высокий тощий охранник уставился на нее, оскалив зубы:

— Сегодня поджарим только одну гусочку, — прогнусавил он, а затем схватил Сафану за маленькую ручку и выволок из камеры.

Прекрасные глаза Муны заволокли слезы. Когда дверь в камеру закрылась, Муна без сил опустилась на нары, горько рыдая.

— Сафана — всего лишь свидетельница. Она ничего не сделала. Ничего.

Самара приподнялась и села. Майада заметила, что это потребовало от нее столько усилий, что на верхней губе выступил пот. Самара еще не пришла в себя после пыток.

— Осторожнее, тебе нельзя утомляться, — рассудительно сказала Майада, думая о том, что если их будут пытать так часто, вскоре в камере номер 52 останутся только измученные женщины.

Самара вытерла потное лицо.

— Бедняжка Муна и Сафана — всего лишь свидетельницы по делу о растрате в банке. Деньги воровал генеральный директор.

— Значит, им даже не предъявили обвинение? — поразилась Майада.

— Нет. Давай я расскажу тебе, что произошло. Тогда ты поймешь.

— Пожалуйста, говори медленнее, — попросила ее Майада. — От электрошока у меня до сих пор мысли путаются. — Она говорила правду. У нее звенело в голове и в ушах.

— Хорошо. — Самара посмотрела на ложку Майады, которая лежала на полу. В ней оставался сахар. — Съешь это, и в голове прояснится.

— Не могу.

— Ну ладно. — Самара бережно взяла ложку и вылизала ее дочиста. А потом стала рассказывать печальную историю.

— Наша дорогая Муна родилась в бедной семье. После кризиса 1991 года они совсем обеднели. Дом ее отца располагался в Аль-Хория Аль-Уола. Муна ходила в школу, окончила университет, она всегда училась очень успешно. Она познакомилась с хорошим парнем, который, правда, был из такой же бедной семьи, как ее собственная. Они влюбились друг в друга, но отец Муны возражал против их брака. Он хотел, чтобы она нашла жениха побогаче. Но Муна влюбилась и убедила отца, что пара с университетским образованием сумеет себя обеспечить. Наконец отец дал согласие.

Муна вышла замуж и переехала в маленький домик мужа, который находился на одном из берегов Тигра — Харх, в районе Аль-Рахмания. Это густонаселенный район, где дома стоят очень близко друг к другу. Муна и ее муж были счастливы. Когда в Ираке стали открываться инвестиционные банки, Муна быстро нашла работу, потому что она очень умная.

Что касается нашей маленькой Сафаны, то она и мухи не обидит, — с глубоким вздохом сказала Самара. — Как ты уже догадалась, она курдка, а ее предки жили в Персии. Замуж она не выходила и жила с матерью в бедном районе Хабибия, недалеко от главного здания тайной полиции. Ее отец умер во время войны с Кувейтом, хотя и не воевал. Сафана и ее мать торговали в маленьком продуктовом магазине, который он им оставил. В то время Сафана училась. Днем она ходила в институт, а потом до ночи работала в магазине.

После введения санкций ООН они не могли закупать товары для магазина, и его полки опустели. Но Сафана очень умна, как и Муна. Она изучала экономику и коммерцию в университете Багдада. Она не могла думать о замужестве, потому что все время проводила в университете, за учебой или в магазине. У нее не было ни отца, ни братьев, и она понимала, что ей придется заботиться о матери, которая уже давно болела.

Сафане повезло: она устроилась на полный рабочий день в тот же банк, где работала Муна, хотя познакомились они только в тюрьме. Сафана была счастлива, потому что наконец у нее появились деньги, чтобы покупать еду и лекарства для ее дорогой матери, которая не вставала с постели — она надевала ей памперсы, словно младенцу. Каждый день перед работой Сафана кормила мать, обмывала ее, меняла памперс, накрывала кровать целлофаном и оставляла на столике рядом с кроватью обед. После работы она спешила домой, чтобы ухаживать за ней.

Сафана так упорно и успешно работала на новом месте, что ее повысили и она стала начальником отдела. Это был очень, очень счастливый день.

Тем временем Муна забеременела. Они с мужем очень обрадовались и решили, что ей нужно взять отпуск по уходу за ребенком. Муна родила мальчика. Его назвали Салим. Однажды Муна сидела дома с сыном, как вдруг в дверь позвонила соседка. Она сказала Муне, что ей звонят из банка и она должна немедленно взять трубку. Муж Муны ушел на работу, и потому она побежала к телефону с Салимом на руках. С ней разговаривал сотрудник отдела безопасности банка. Он велел Муне явиться в офис, потому что они не могут найти некие важные документы. Она ответила, что ей не с кем оставить ребенка, но он продолжал настаивать и предложил взять малыша с собой. Встревоженная Муна вместе с Салимом помчалась в банк.

Когда она прибыла туда, то увидела Сафану и двух незнакомых мужчин. Они сидели в кабинете начальника службы безопасности. Офицер задержал Муну. Он заявил, что ее и Сафану отвезут в управление тайной полиции. Муна почувствовала, что произошло нечто ужасное, и стала молить этого человека объяснить, в чем дело. Он отказался отвечать. Тогда она спросила, можно ли оставить ребенка у родителей, но он не разрешил, сказав, что ребенка придется взять с собой. Она умоляла разрешить ей позвонить, но он запретил. Муне оставалось только рыдать.

Сафане связали руки за спиной, но Муну связывать не стали, потому что она держала маленького Салима. Затем без всяких объяснений троих несчастных привезли в тюрьму и заперли в нашей камере. Я была здесь в этот момент — и обе женщины были напуганы еще больше, чем ты, Майада, когда впервые здесь оказалась. Через неделю начались допросы. Тогда Муна и Сафана узнали, что случилось. Обеих попросили подробно рассказать о генеральном директоре банка. Они сообщили то, что знали. Но знали они не очень много. Он был хорошим начальником. Однако он выписал себе чек на 15 миллионов иракских динаров [около 7000 долларов в 1998 году] и несколько лет воровал в банке деньги. Муна и Сафана заявили, что он хороший человек; они не подозревали, что он вор. За это их избили. Конечно, они знать не знали о его преступлениях, иначе обязательно сказали бы об этом.

— Господи, чем же все закончилось? — спросила Майада.

Самара наклонилась к ней ближе и прошептала:

— Это еще не самое ужасное. Потом случилось нечто похуже. После недельного заключения маленький Салим плакал без умолку. Муна поступила мудро — она взяла с собой как можно больше молока, но оно скоро закончилось. Несколько дней мы кормили малыша подслащенной водой, но вскоре его стало тошнить. Бедняжка кричал круглые сутки. Наконец утром пришел охранник и приказал отдать ребенка. Разумеется, Муна сопротивлялась. Они ударили ее электрошокером, и она потеряла сознание. Когда она упала, охранники схватили Салима и выбежали за дверь. С тех пор мы не видели ее ребенка.

— Неужели его убили? — изумленно выдохнула Майада.

Самара пожала плечами, и, легонько толкнув сокамерницу локтем, кивнула в сторону Муны. Та тихо плакала.

— Я молюсь о том, чтобы ребенка отдали ее мужу или матери. Охранники так ничего ей и не сказали.

Майада посмотрела на Самару.

— А Сафана? Она тоже все время плачет…

— Она плачет из-за того, что никто не знает о том, что случилось с ее бедной матерью. Когда она сказала охранникам, что кто-то должен ее проведать, ей дали пощечину. И теперь она горюет, потому что боится, что о несчастной матери, прикованной к постели, все позабыли, и она умерла от голода. Ты только представь: два беспомощных существа в памперсах — старый и малый, и некому о них позаботиться.

Майада была в ужасе. Она закрыла глаза и начала молиться, потому что больше ей ничего не оставалось делать.

Дверь опять открылась, и по камере разнесся общий стон. Охранники выкрикнули имя еще одной женщины-тени:

— Сара! Выходи!

Майада подняла глаза на Сару, которая медленно прошла мимо. Она была одной из самых молодых заключенных, ей исполнился всего двадцать один год. Она изучала фармакологию и, как все знали, попала в тюрьму без всякой видимой причины. Теперь ей предстояли пытки. Ее глаза горели паническим огнем. Оказавшись у двери, она повернулась к сокамерницам.

— Самара, помни, что я тебе сказала, — промолвила она. — Если я умру, кто-то должен связаться с моей матерью. Я — единственный ребенок, оставшийся в живых.

— Ты не умрешь, малышка, — успокаивала ее Самара. — Будь сильной. Мы помолимся за тебя.

Охранник выругался, Сара повернулась и вышла из камеры. Дверь захлопнулась.

Самара поднялась с пола и стала давать подробные указания.

— Вскоре здесь появятся две женщины, которые нуждаются в нашей помощи. Давайте отведем Майаду на нары и подготовим постели для Сафаны и Сары.

Майада, которую поддерживала доктор Саба, молча подошла к нарам. Устроившись, она закрыла глаза. Она дрожала так, словно у нее была лихорадка. Хоть бы силы к ней вернулись! Она должна помочь Самаре позаботиться о Сафане и Саре, когда их опять швырнут в камеру.

Лежа, она вспоминала старые деньки и ту жизнь, которая, как она думала когда-то, состояла лишь из работы и легкого беспокойства. Теперь прошлые тяготы и тревоги казались такими незначительными, что мысль о том, что ей придется навсегда с ними расстаться, внушала ужас.

Она слышала, как Самара тихим голосом раздает указания. Как бы они выжили в этой клетке без нее? Она стала матерью для всех.

Она вспоминала слова Самары: женщины-тени должны жить ради детей. И она выживет — во имя Фей и Али.

Майада думала о детях, воображая, чем они заняты в настоящий момент. Едят? Спят? Где они живут? По-прежнему в Багдаде? Может, поселились у отца ее мужа? Но ведь они почти его не знают… Или сбежали в Иорданию, под крылышко бабушки Сальвы?

Мысль о том, что она даже не знает, где находятся дети, больно ужалила ее, и глаза наполнились слезами. На одеяле расплылось большое мокрое пятно. Майада дрожала, понимая, что бессильна что-либо предпринять, но вспомнила совет, который дала ей Самара в первый вечер в Баладият. Она должна мысленно построить вокруг детей забор, чтобы они оставались там в безопасности, потому что иначе она не переживет горя. Конечно, Самара права. Постоянно думая о Фей и Али, она сойдет с ума. Майада провела воображаемую линию, чтобы отделить себя от детей, и постаралась перевести мысли на что-нибудь другое. Вдруг ей показалось, что на стене тюрьмы она видит лицо человека, который некогда был одним из самых могущественных чиновников в Ираке, — лицо доктора Фадиля аль-Баррака. Он был красивым мужчиной — высоким, смуглым, с темными волосами и карими глазами. У него приятный тембр голоса и легкая, оживленная манера вести разговор. Теперь Майада понимала, что у этого человека — два лица, но она редко видела второе.

Она знала наверняка только одно: если бы доктор Фадиль не погиб, ее жизнь тоже не изменилась бы и она по-прежнему сидела бы дома с двумя детьми.

Майада вспоминала 1979 год, когда они познакомились. Она закрыла глаза, чтобы погрузиться в прошлое, но одна из женщин-теней тихо подошла к ней и положила маленькую белую руку ей на лицо.

Майада испуганно повернулась к ней.

— Это я, — тихо сказала Самара, внимательно разглядывая Майаду зелеными глазами.

Майада так сильно тосковала по детям, что ей казалось, будто ее лишили сердца.

— Знаешь, Самара, я верю, что умру в этой камере, — твердо сказала Майада.

— Перестань! — протестовала Самара.

— Похоже, род Аль-Аскари преследует цифра 52, — объяснила Майада. — Мой отец умер в палате 52 Монашеской больницы. Тогда ему исполнилось 52 года. Его отца Джафара убили, когда ему было 52. А теперь я сижу в камере 52 — и она станет для меня могилой. — Майада посмотрела на Самару и убежденно произнесла: — Моя смерть будет связана с цифрой 52. Это предопределено.

— Не глупи, — нежно упрекнула ее Самара. — Говорю же, скоро тебя отпустят на свободу. Задолго до того, как тебе исполнится 52 года.

В голову Майаде пришла другая страшная мысль.

— Это наказание, — убежденно произнесла она.

— За что? — фыркнула Самара.

Новая идея взволновала Майаду, и она привстала на локтях. Она обернулась к Самаре, убедилась, что никто их не подслушивает, и прошептала:

— Много лет нашу семью защищал доктор Фадиль аль-Баррак.

— И что с того?

— Он десять лет руководил такими местами, как Баладият.

— Да, имя мне знакомо.

— Конечно, ты слышала о нем, Самара. Доктор Фадиль аль-Баррак был таким могущественным, что мог приказать освободить из тюрьмы кого угодно. И он не раз делал это по моей просьбе. — Обе женщины долго молчали, затем Майада продолжила: — Разве ты не понимаешь? Мы с матерью даже не подозревали, что он нас оберегает. А теперь меня за это наказывают.

Самара отодвинула одеяло и присела на край койки, серьезно глядя на Майаду.

— Понятно, — сказала она. — Ты что, помогала ему мучить людей?

— Нет! Конечно, нет. Я даже не знала, в чем заключаются его обязанности. Во всяком случае, я поняла это не сразу. — Сделав паузу, она заговорила вновь: — Даже теперь мне трудно поверить, что он кого-то пытал. Он интересовался наукой, был ученым, все время рассуждал о литературе. Но для того чтобы занять такой высокий пост в управлении безопасности, ему наверняка приходилось участвовать в пытках и убийствах. В противном случае Саддам никогда бы не назначил его на эту должность.

— И что? Я все-таки не понимаю, в чем ты видишь свою вину, — удивилась Самара.

Майада опустила глаза.

— Как только тело моего отца было предано земле, нам с матерью следовало бежать из страны и рассказать о злодеяниях правительства Саддама.

— Майада, не надо себя мучить. Не надо. Ты должна быть сильной.

— Нет. Меня наказывают за то, что я осталась здесь с матерью, — спокойно, но твердо заявила она. — Теперь я понимаю: многие считали, что Саддаму можно доверять, раз Аль-Хусри живут в Ираке. И все потому, что люди так почитают дедушку Сати.

— Послушай, Майада, ты не знала того, что знаешь сейчас. Ты что, видишь будущее? Как ты могла об этом догадаться?

Майада задумалась над словами Самары и убежденно ответила:

— Как-то я услышала прозвище доктора Фадиля — Берия. Так звали одного русского душегубца. Почему я не обратила на это внимания? Знаешь, до того, как доктор Фадиль занял пост начальника тайной полиции, он был военным атташе в Советском Союзе, — лихорадочно прошептала она. — Наверное, там он научился изощренным пыткам.

— Я мало что о нем знаю.

— Многие люди ужасно его боялись, — Майада в задумчивости стала быстро тереть указательным пальцем щеку. — Тебе интересно послушать о докторе Фадиле? — спросила она.

Самара посмотрела по сторонам, едва заметно улыбнулась и обвела рукой тесную камеру.

— Конечно, хочу! Разве у меня есть какие-нибудь дела? — И она присела сбоку на нары Майады.

— Я услышала о нем еще до того, как мы познакомились, — прошептала Майады. — Это случилось в 1978 году. Я только вернулась из Бейрута. В Ливане бушевала гражданская война, и бои стали такими ожесточенными, что от частых бомбардировок у меня постоянно звенело в ушах. Поэтому я бросила университет и переехала в Багдад. Я не смогла найти подходящую работу и решила продолжить учебу. Меня приняли в Институт архивного дела и библиотековедения. Занятия проходили каждый день и начинались в пять часов вечера. Как-то одна застенчивая девушка по имени Фатин Фуад подошла ко мне и сказала: «Жених моей сестры знаком с твоей матерью, но он потерял номер ее телефона. Не могла бы ты мне его дать?» Я осторожно поинтересовалась, как его зовут. «Доктор Фадиль аль-Баррак аль-Тикрити», — ответила она.

Это имя ничего мне не говорило. Я не была связана с правительством Ирака, кроме того, несколько лет я прожила за границей. Но Фатин мне так понравилась! Стоило ей взглянуть на человека, как тот проникался к ней доверием. И я дала ей наш домашний номер телефона. После занятий я пошла домой и рассказала о просьбе Фатины матери. Она явно удивилась, но ничего не сказала о том, насколько влиятельным был этот человек. Я не стала ее расспрашивать, поскольку мама знала всех высокопоставленных иракцев.

На следующее утро меня разбудил телефонный звонок. В трубке раздался незнакомый голос. Я не до конца проснулась, и разговор с Фатин вылетел у меня из головы. Звонивший попросил пригласить к телефону мою мать. Я холодно ответила, что Сальва на работе. «А с кем я разговариваю?» — спросил он, и я сказала: «С ее дочерью». «С какой дочерью?» — поинтересовался он. «Со старшей», — ответила я. Выдержав паузу, он громко рассмеялся и спросил: «Как же мне заставить тебя назвать свое имя?». Я подумала, что он заигрывает со мной, и никак не отреагировала, но посоветовала позвонить позже. Прежде чем повесить трубку, незнакомец попросил: «Передай матери, что звонил Фадиль аль-Баррак. Запиши мой домашний номер». Я никогда его не забуду.

Позже в этот день я увидела Фатин на занятиях и справилась о женихе ее сестры. Мне показалось, что он дерзко со мной разговаривал. «Нет, не думаю, — быстро проговорила Фатин. — Это не нарочно. Он себя ведет так с большинством людей. Он очень необычный человек».

Затем Фатин отвела меня в дальний угол коридора и призналась: «Я расскажу тебе поразительную историю. Жених сестры на самом деле был моим женихом».

Заметив, что я шокирована, она продолжила: «Позволь, я объясню. Доктор Аль-Баррак — выдающийся человек, и мой отец, судья, принял его предложение, когда тот выразил желание жениться на мне. Отец очень старомоден, и я никогда не видела жениха; мы должны были встретиться в день обручения. В назначенное время доктор Аль-Баррак пришел к нам домой. В честь важного события я надела самое красивое платье. Вдруг в комнату вошла моя младшая сестра Джинан. Ты должна ее увидеть, Майада! Она самая красивая девушка в Багдаде, правда. В общем, едва Аль-Баррак взглянул на нее, ослепительная красота Джинан так поразила его, что он повернулся к отцу и, к всеобщему изумлению, сказал: «Я хочу эту». Отец потерял дар речи. Я стояла, сгорая от стыда, а Джинан выбежала из комнаты. Конечно, у меня не было никакого желания выходить замуж за мужчину, который предпочел мне сестру, и я сказала отцу, что не возражаю. Пусть женится на Джинан, раз ему так хочется и она согласна. Учитывая обстоятельства, сестра сначала противилась замужеству. Но я убедила ее, что это не повлияет на наши отношения. Я напомнила ей, что видела этого мужчину впервые в жизни и не испытывала к нему никаких чувств. Кроме того, доктор Аль-Баррак — влиятельный чиновник, он занимает высокий пост в управлении безопасности, и отец боится его прогневить. Поэтому вскоре сестра выйдет замуж за моего жениха».

Самара покачала головой.

— Когда Фатин рассказывала эту историю, я внимательно изучала ее лицо. Несомненно, бедная девушка была унижена, хотя отрицала это. Фатин была очень привлекательна: зеленые глаза, круглое милое личико, длинные густые волосы приятного каштанового оттенка. Я сомневалась, что сестра красивее ее. — Майада быстро огляделась и вновь перевела взгляд на Самару. — Но потом я увидела Джинан. Самара, она была самой прекрасной женщиной, которую я когда-либо встречала. Я понимаю доктора Фадиля. Сестра Фатин высокая, стройная, природа одарила ее потрясающе красивым лицом. Она напомнила мне молодую Брук Шилдс, американскую модель и актрису. У нее глубокие изумрудные глаза и длинные ресницы. Красота Джинан поистине поразительна, и все остальные женщины, даже хорошенькая сестра Фатин, бледнеют в ее присутствии. Она настолько прекрасна, что вскоре доктор Фадиль перестал ходить с ней на правительственные торжества. Барзан аль-Тикрити, единоутробный брат Саддама, потерял голову, увидев Джинан. Доктор Фадиль испугался, когда Барзан попросил Саддама вмешаться и заставить его развестись с молодой женой.

Майада замолчала, и Самара быстро спросила:

— А как вы познакомились с доктором Фадилем?

— Он позвонил матери и попросил разрешения получить доступ к книгам и личному архиву Сати, которые хранились у нас дома. Когда я увидела его в первый раз, он очень удивил меня, достав из кармана знакомый ключ, который стал вращать на пальце. Ключ от нашего дома имеет довольно необычную форму, и я недоумевала, где он его взял. Он увидел, что я выпучила глаза; на его лице появилась озорная усмешка, и он объяснил, что мать разрешила ему приходить в любое время, чтобы изучать документы Сати. Мне эта идея не понравилась, но я ничего не могла поделать. Доктор Фадиль прислал людей, которые обрызгали документы Сати специальным составом от насекомых. После этого он стал частым гостем в нашем доме. Постепенно я смирилась с тем, что чужой человек приходит в нашу библиотеку, хотя так и не смогла привыкнуть к пистолету, который он оставлял на столике в прихожей. Доктор Фадиль держал его в руках так же спокойно, как я — стакан воды.

Майада замолчала и задумалась.

— Знаешь, Самара, вспоминая прошлое, я понимаю, что доктор Фадиль жил в двух мирах. Он был ученым, обожавшим книги, и часами мог говорить на интересующие его темы. И в то же время он руководил тайной службой, которая курировала тюрьмы. Я думаю, эта сторона его жизни все же беспокоила его, потому что у него всегда было мрачное лицо. Оно менялось только тогда, когда он обнимал одного из своих пятерых детей или сидел в библиотеке, держа в руках драгоценную книгу.

Увидев, что Самара удивилась, Майада продолжила рассказ:

— В то время я получила предложение писать для детского журнала «Маджалати Ва Аль-Мизмар» [ «Мой журнал и кларнет»]. Однажды мне неожиданно позвонил Лутфи аль-Хайят, известный журналист из газеты «Аль-Джумхурия». Это самая популярная газета в Ираке, но она не принадлежала ни одной партии. Я была молода, мечтала о карьере и, конечно, пришла в восторг, оттого что он знает обо мне. Я понятия не имела, зачем я понадобилась такому человеку. Я приехала в редакцию, и Лутфи проводил меня в большой кабинет. От волнения я чуть не упала в обморок. Сбывалась моя самая заветная мечта: меня сочли профессиональным журналистом! Лутфи сказал, что прочитал несколько материалов, которые я писала для детей, и он хочет знать, смогу ли я так же хорошо писать для взрослых. Я очень обрадовалась и, конечно, не захотела упускать шанс. Я призналась, что пишу книгу коротких рассказов. Лутфи принял меня на работу и поручил писать для еженедельной колонки «Итлалат» [ «Обзоры»]. Вскоре после того как я устроилась на новую работу, мне было велено явиться к доктору Фадилю, чтобы взять у него интервью. Редактор газеты Сахиб Хусейн аль-Самави был очень доволен, потому что чиновники тайной полиции Ирака никогда не общаются с прессой. Я почувствовала разочарование: я получила работу, о которой мечтала, не из-за личных профессиональных достоинств, а лишь потому, что доктор Фадиль помог мне. Придя домой, я позвонила ему, чтобы спросить, правда ли это. Он рассмеялся и сказал: «Конечно». Он объяснил, что видит меня известной писательницей, а потом заметил: «А самый лучший способ стать писательницей — писать». И чтобы доказать, что я заслуживаю место, которое занимаю, я работала гораздо больше других сотрудников газеты. Мне кажется, я доказала это.

Начиная с того дня и до дня ареста доктора Фадиля в нашей жизни часто случались маленькие чудеса. Но самое главное чудо — это то, что благодаря знакомству с доктором Фадилем я могла помогать людям, я даже спасла некоторым из них жизнь.

— Вот видишь, я же тебе говорила, — сказала Самара, погрозив ей пальцем. — Ты использовала знакомство с доктором Фадилем во благо. А значит, у вашей дружбы были свои достоинства.

Майада закрыла на секунду глаза, затем открыла и вновь закрыла.

— Я молюсь об этом, Самара. Мне не дает покоя мысль, что я должна была что-то сделать по-другому.

— Если бы это было так, я бы тебе сказала. Ведь я честная женщина, — с горящими глазами заявила Самара. — Расскажи мне о людях, которым ты помогла.

Майада колебалась.

— Давай же, я жду! — поторопила ее Самара с легкой улыбкой.

— Хорошо. В конце 1979 или в начале 1980 года, после встречи с доктором Фадилем, я по-прежнему жила с матерью. Утром я собиралась на работу, как вдруг в дверь позвонили. Ум Азиз, наша служанка, открыла дверь и прибежала ко мне, шепча, что у двери в ночной сорочке стоит Джалила аль-Хаидари, жена доктора Саиба Шокета. Джалила была настоящей леди, аристократкой, и я сразу поняла, что случилось что-то ужасное.

Я спустилась, чтобы поздороваться с ней и увидела, что она выглядит так, словно ее разбудили посреди ночи. Она заливалась слезами. Я втянула ее внутрь и постаралась успокоить. Это было непросто, потому что она рыдала без остановки. Наконец я убедила ее рассказать, в чем дело. Сначала мне показалось, что она сошла с ума, потому что она вдруг стала описывать ферму в Аль-Дора, которой владела ее семья. Джалила не упустила ни одной мелочи: упомянула и о пятидесятилетних пальмах, и о прекрасных апельсиновых рощах, и о большом водном насосе. Она рассказывала о нем с таким воодушевлением, что я вдруг подумала, что она хочет мне его продать. Она сказала, что они купили насос в Англии. Он такой огромный, что снабжает водой половину их земляного надела.

Потом она поведала мне дикую историю о мэре Багдада Хейраллахе Тульфахе, дяде Саддама, который воспитывал его в детстве. По ее словам, он несколько раз приезжал в Аль-Дору, настаивая на том, чтобы муж продал семейную ферму. Доктору Шокету в то время исполнилось восемьдесят три года, и он не хотел ничего продавать. Ему было прекрасно известно, что если он согласится, то лишится фермы и не увидит денег. Иракцы знают, что родственники Саддама Хусейна патологически жадные: они говорят, что хотят что-то купить, а потом просто забирают то, что им понравилось. Доктор Шокет понимал, что рано или поздно ему придется расстаться с фермой, и он предложил влиятельному родственнику Саддама половину участка. Хейраллах принял предложение, но заявил, что ему нужна та половина, где стоит насос. Доктор Шокет дорого заплатил за него. Если насос не будет качать воду, погибнут насаждения. Он упрекнул Хейраллаха за настойчивое желание присвоить лучшую часть надела. А тот в конечном итоге заявил, что ему нужна вся ферма, а не часть ее.

В то утро, когда Джалила прибежала в ночной сорочке к нашему дому, к ним вломилась тайная полиция и арестовала доктора. Они забрали его прямо в пижаме. Знаешь, Самара, этот человек был одним из лучших хирургов в Ираке. Он основал первый медицинский колледж в Ираке, занимал в прошлом пост министра здравоохранения. Его арест стал шоком для всех нас.

Не зная, как исправить катастрофическое положение, я позвонила матери, которая уже ушла на работу. Она очень огорчилась и посоветовала немедленно сообщить о произошедшем доктору Фадилю. Она боялась, что пожилой доктор Шокет умрет от сердечного приступа, если мы не спасем его.

Я связалась с доктором Фадилем и сообщила ему, что случилось. Он помолчал, потом сказал: «Позвони вице-президенту. Сейчас он отвечает на все звонки. Расскажи ему эту историю».

Я удивилась, но сделала так, как он сказал. Я набрала номер Саддама, и через пару гудков он ответил. Я представилась и пояснила, что говорю от имени жены доктора Саиба Шокета. Затем объяснила, что его арестовали из-за земельного участка. Саддам спокойно меня выслушал и попросил успокоить жену доктора Шокета, заверив, что ситуация разрешится к ее полному удовлетворению. Я могу сказать ей, что муж скоро вернется. В четыре часа дня доктор Шокет должен прийти в президентский дворец.

Через пять минут у меня зазвонил телефон. Это был доктор Фадиль. Он сказал: «Передай жене доктора Шокета, что его выпустили из тюрьмы и скоро привезут домой, как я и обещал». И повесил трубку, не попрощавшись.

Потом я поняла, почему доктор Фадиль велел позвонить мне. Было бы неловко, если бы Саддам услышал от одного из своих подчиненных, что его родной дядя — вор. Выслушать эту историю по телефону от человека, знакомого с пострадавшей стороной, было для него не так унизительно.

Мы с женой доктора Шокета ждали, когда он вернется из тюрьмы. Разумеется, доктор по-прежнему был в пижаме. Бедняга находился в шоковом состоянии. Я запомнила его первые слова: «В тюрьме работают такие грубые люди! Представляете, они били меня по лицу!». Сутулый, хрупкий, он стоял, с удивлением потирая покрасневшие щеки.

Позже доктор Шокет пришел в себя, переоделся и уехал в президентский дворец. Я весь день оставалась с его женой, потому что она была перепугана до смерти. — С тех пор прошло много лет, но когда Майада рассказывала эту историю, она словно переживала все заново. — И это случилось со стариками, которые служили на благо родины с первого дня основания новой страны. Безобразие!

— А что было во дворце? — спросила Самара, наклоняясь вперед и убирая от глаз пряди поседевших волос.

— Доктор Шокет отсутствовал около часа и, вернувшись, все нам рассказал. В дверях его встретил Барзан Ибрагим аль-Хасан аль-Тикрити, единоутробный брат Саддама со стороны матери, женатый на сестре Саджиды. Барзан вежливо поздоровался с доктором Шокетом и сказал, что Абу Удей (Саддам) ждет его в кабинете. Доктор Шокет стал оглядываться, но, насколько он понимал, они с Барзаном остались наедине. Он с недоумением посмотрел на него, и тот показал ему на стол в центре комнаты. «Вот он, — объяснил Барзан. — Саддам на этом столе». Как я уже говорила, доктор Шокет стар, и у него было слабое зрение. Поэтому он подошел к столу. «И все-таки я его не вижу», — смущенно пробормотал он. Барзан рассмеялся и поднял диктофон. «Вот он», — объяснил чиновник, намекая, что Саддам услышит все, что будет сказано.

Этот нелепый эпизод совсем сбил его с толку, признался нам доктор Шокет. Он постарался осторожно объяснить Барзану, что случилось. Ему приходилось тщательно выбирать слова, потому Хейраллах повел себя не лучшим образом. А ведь он — дядя Барзана, человек, воспитавший Саддама! Наконец Барзан сказал доктору Шокету: «Расскажите мне и Саддаму, что именно произошло, забудьте о хороших манерах». Он потрепал старика по плечу и уверил его, что тот может говорить откровенно: ему ничто не грозит. Барзан даже отпустил в адрес дяди оскорбительную шутку: «Поверьте, если бы Абу Удею не позвонили и не проинформировали о том, что случилось, тесть конфисковал бы у вас все, чем вы владеете, даже пиджак, который на вас сейчас надет». Доктор Шокет был шокирован, когда Барзан признал: «Наш дядя — жадный старик. Нам приходится внимательно за ним следить».

Ему не верилось, что племянники Хейраллаха позволяют себе так высказываться о родственнике, но ему было приятно это слышать.

В общем, прекрасный земельный участок доктора Шокета остался в его собственности. Спустя некоторое время он с женой навестил нас. Пожилые супруги были так благодарны за помощь, что доктор Шокет вознамерился подарить мне несколько акров их земли, но, разумеется, я отказалась от его предложения. Я сказала, что мне достаточно того, что я вижу его в добром здравии, и попросила дать мне интервью для журнала «Алиф Ба», рассказать, как он работал врачом в новом Ираке. Он с радостью согласился.

Интервью опубликовали, и Саддам Хусейн прочитал его. Через несколько дней после публикации доктору Шокету позвонили из администрации Саддама и поздравили с тем, что президент решил наградить его за заслуги перед страной. Потом нам позвонил доктор Фадиль и довольным голосом сказал, чтобы мы смотрели его выступление по телевизору. Смеясь, он добавил, что благодаря мне тюремное заключение доктора Шокета заменили медалью.

В телепередаче показали, как доктору Шокету вручали награду. Когда репортаж закончился, я спрыгнула с дивана и перекувырнулась на персидском ковре, чрезвычайно поразив этим свою мать. Я весело рассмеялась, увидев ее изумление. Я была счастлива, что благодаря моему вмешательству эта история благополучно закончилась. Мама всегда пеклась о правилах приличия; она была в таком шоке от моей выходки, что пожурила меня и сказала, что я должна вести себя соответственно возрасту. Но в течение нескольких недель после вручения награды я улыбалась, вспоминая об этой истории. Я знала, что один телефонный звонок спас доктору Шокету жизнь.

— Вот видишь, одному человеку ты помогла, — похвалила Самара, подняв тонкий бледный пальчик. — Если бы не ты, бедный старик никогда бы больше дневного света не увидел.

Воспоминания помогли Майаде справиться с отчаянием, которое одолевало ее при мысли о Баладият. Она прикрыла рот рукой и тихо рассмеялась.

— Ты только представь, дядя Саддама так и не отказался от мысли завладеть фермой! Через шесть лет, в 1986 году, доктор Шокет умер. А этот несчастный Хейраллах все ждал, когда сможет получить землю, хотя сам был старым калекой — после гангрены ему ампутировали обе ноги. Ему бы о вечном подумать, а он не мог расстаться с мыслью о ферме и водяном насосе. После похорон доктора Шокета Хейраллах направился к скорбящей вдове. Он сидел в машине у дома, и когда Джалила вышла, чтобы выяснить, в чем дело, он окликнул ее и спросил: «А теперь вы согласны продать землю?»

Вдова доктора Шокета — смелая женщина. Она помнила, что случилось с ее мужем шесть лет назад, но, крикнув «Никогда!», пошла прочь. Хейраллах, привыкший получать все, что захочет, лишь в бешенстве посмотрел на нее и приказал водителю ехать. Хейраллах боялся, что Саддам узнает о том, что он опять пытается заполучить ферму. Земля осталась во владении семьи.

— Не сомневаюсь, что вдова сохранила ферму потому, что ты обратилась к доктору Фадилю.

Майада задумалась о давно минувших днях.

— А еще я как-то спасла жизнь моему мужу. Хочешь — верь, хочешь — нет.

— Значит, ты святая! — пошутила Самара, тихо рассмеявшись: Майада рассказала ей о недостойном поведении Салама.

— Это произошло в 1984 году. Меня отправили на два месяца в командировку в Судан. Когда я приземлилась в аэропорту Багдада, то сразу позвонила домой, чтобы узнать, как себя чувствует Фей — ей тогда был всего годик. По телефону мне сказали, что моего мужа только что забрала военная тайная полиция.

Салам служил солдатом во время войны с Ираном. Однажды вечером командир приказал ему перевезти дезертира. Этот парень по глупости отправился прямо домой, в местечко под названием Калат Сукар в Умаре, на юге, и его быстро схватили. После ареста дезертира Саламу было велено отвезти его в штаб-квартиру армии.

Он плохой муж, но он не жестокий человек. Салам вез дезертира, даже не связав. И когда он остановился у светофора, солдат открыл дверь машины и убежал, растворившись в ночи. В наказание Салама могли приговорить к пожизненному заключению.

И я сделала единственное, что могла сделать: позвонила доктору Фадилю и рассказала ему ужасную новость. Он велел мне оставаться в аэропорту, сказав, что пришлет за мной машину. Было поздно, но доктор Фадиль встретил меня в своем кабинете. Я бросилась к нему. Он сразу спросил, как называется военная часть, где служит Салам. Потом тут же позвонил командиру этой части. Доктор Фадиль расспросил его об инциденте и узнал, куда увезли Салама. Командир ответил, что тот уже в тюрьме. Доктор Фадиль приказал ему снять с Салама все обвинения и немедленно его освободить. Более того, он велел, чтобы моего мужа в течение часа доставили домой в целости и сохранности.

Я помню этот вечер так же четко, как вчерашний день. Доктор Фадиль с мягкой улыбкой смотрел на меня. Он наклонил голову, почесал висок и сказал: «Не беспокойся. Твой дорогой муж скоро будет рядом с тобой».

И мгновенно, на моих глазах, этот добряк превратился в злобного монстра, когда позвонил командиру и рявкнул: «Расскажите о дезертире». Тот ответил, что сбежавший солдат жил в Калат Сукаре. Доктор Фадиль позвонил в тайную полицию района и приказал сотрудникам отделения арестовать всех его родственников, включая маленьких детей, и держать их в тюрьме, пока дезертир не объявится.

Я с изумлением смотрела, как этот человек, совершивший добрый поступок, вдруг снова превратился в зверя. Помню, я попросила его: «Пожалуйста, не арестовывайте невинных людей».

Доктор Фадиль, сурово глядя на меня, ответил, что в данном случае меня касается только судьба Салама, а все остальное — не мое дело.

Поэтому возвращение мужа было связано с болезненными переживаниями: я все время вспоминала о несчастной семье. Через час вернулся радостный Салам. Затем он узнал, что дезертир сдался властям.

— Доктор Фадиль был странным человеком, — необычайно серьезно и убежденно заметила Самара. — Не понимаю, как ему удавалось служить одновременно и добру, и злу.

— В том-то и загадка, Самара, — согласилась Майада. — Он дважды спасал меня от тюрьмы. В первый раз — когда я по глупости повесила в спальне фотографию Хомейни. Второй раз он помог мне в 1985 году. Я была замужем, Фей исполнилось два года, и я забеременела Али. Я работала с Арабской рабочей организацией и была так наивна, что не подозревала, что практически все ее сотрудники завербованы «Мухабарат».

Работникам было велено обращать внимание на любые мелочи. Один из моих коллег написал обо мне негативный отзыв. В нем говорилось, что я не выказываю должного уважения президенту и позволяю себе дерзкие высказывания. Кроме того, доносчик заявил, что я не цитирую лозунги партии «Баас».

Однажды мне позвонили из тайной полиции. Я очень удивилась. Со мной разговаривал человек по имени Абу Джаббар. Он приказал прийти утром к нему в офис. Я понятия не имела, чего он хочет, но подозревала, что ничего хорошего меня не ждет. Поэтому я позвонила доктору Фадилю и сказала, что меня вызывают. Он тоже счел ситуацию подозрительной, но попросил ничего не бояться и явиться на встречу. А он тем временем наведет справки. Доктор Фадиль убедительно попросил меня позвонить ему, как только я вернусь домой.

Я отправилась на встречу. Я не очень боялась, потому что знала: доктор Фадиль в курсе, куда я иду и когда должна вернуться. Если через несколько часов я не объявлюсь, он начнет искать меня.

Я вошла в кабинет Абу Джаббара. Он встретил меня стоя. Лысый, в очках с очень толстыми стеклами, которые увеличивали глаза, он походил на лягушку. Я сразу поняла, что доктор Фадиль уже звонил ему. Очевидно, Абу Джаббар собирался меня арестовать, но после разговора с начальством понял, что это грозит ему неприятностями. Он не знал, что делать: ему нужно было придумать какой-то предлог, чтобы объяснить, зачем он вызвал меня — беременную женщину, семья которой была хорошо знакома со многими высокопоставленными чиновниками. Офицер все время что-то бормотал, ходил взад-вперед и мотал головой. Я спросила его, в чем дело, а он снова и снова повторял: «Ни в чем, ни в чем». Наконец он заявил, что пригласил меня, чтобы выпить кофе. Я не поверила своим ушам. Я начала громко жаловаться: неужели он вызвал женщину на восьмом месяце беременности, чтобы распивать с ней кофе? Зная, что я нахожусь под защитой доктора Фадиля, я спросила: «Понимаете ли вы, что я от беспокойства не спала всю ночь и у меня мог случиться выкидыш?»

Абу Джаббар остановился, посмотрел на меня и сказал: «Вы, должно быть, шутите. Почему вы беспокоились? Разве я вас чем-то обидел?»

«Скажите, зачем вы меня вызвали!» — потребовала я.

Он так разволновался, что повысил голос: «Я сожалею. Забудьте о кофе. Идите домой, отдохните».

Я недовольно фыркнула и поспешила восвояси, чтобы позвонить доктору Фадилю. Он рассказал, что один из коллег написал на меня донос.

Доктор Фадиль рассказал, что в моей организации все доносили друг на друга. Он посоветовал мне не болтать лишнее, говорить только по делу и не доверять никому из коллег. Конечно, его предупреждение сделало мою работу малоприятным времяпрепровождением, но я стала осторожнее. Однако я по-прежнему отказывалась цитировать социалистические лозунги. Вот так, Самара. Доктор Фадиль всегда нам помогал.

— Богу будет нелегко решить, должен ли он подняться на небеса или спуститься в ад, — заметила Самара, медленно покачивая головой.

— Да. Ты права. Этот человек чередовал добрые дела со злодейскими поступками. Помнишь, когда был издан документ о депортации иракцев иранского происхождения? В 1980-м, кажется?

Самара мрачно разглядывала свои руки, затем подняла глаза на Майаду.

— Да, припоминаю. Они депортировали шиитов. Я слышала об этом, но так и не поняла, что именно произошло и почему. Некоторых моих соседей депортировали. Почему?

— Я суннитка, мои предки происходили из Османской империи, и меня это не коснулось, — объяснила Майада. — Во всяком случае, вначале. Но вскоре я узнала, что многие иракцы столкнулись с серьезными проблемами из-за свидетельства о национальности. Документ ввели в 1921 году, когда после развала Османской империи на карте появился современный Ирак. Во время первой переписи населения люди могли выбирать страну происхождения: Османскую империю или Иран. Если они называли себя иранцами, их сыновья освобождались от службы в армии. Поэтому, чтобы защитить детей, многие семьи объявляли себя иранцами, хотя на самом деле их предки жили в Османской империи. К сожалению, после Иранской революции эти заявления вышли им боком.

Когда Хомейни вернулся к власти, Саддам решил депортировать всех иракцев, у которых в документах было написано «табаея ирания». Их изгоняли из страны, хотя они были самыми настоящими иракцами, их прапрапрадедушки жили в Ираке.

Я знаю, бывали случаи, когда людей вышвыривали из дома без предупреждения и запрещали брать с собой что-либо. Несчастным приходилось идти пешком до границы с Ираном, и там их бросали на произвол судьбы. Если они пытались вернуться, их расстреливали. Так депортировали целые семьи. Никого не волновало, есть ли среди них больные люди, беременные женщины или инвалиды. Кормящим матерям не разрешали брать с собой ничего, кроме одной бутылочки со смесью.

При Хомейни иранцы крайне подозрительно относились к иракцам. Они боялись, что Саддам посылает в Иран шпионов. Но через некоторое время они смилостивились и построили для депортированных несколько палаточных городков, чтобы приютить обездоленных людей.

Самое странное, что очень немногие знали о том, что происходит. Прихвостни Саддама тихо ходили от дома к дому, изгоняя целые семьи. В 1981 году люди на улицах испуганно шептались, обсуждая происходящее. Затем я прослышала о жестоком преступлении, жертвами которого стали мои знакомые.

Как-то в офис Арабской рабочей организации пришел начальник одного из отделов. За ним следовал Джавид, водитель. Он был в ужасном состоянии. Джавид рассказал, что только что ему позвонили из дома: родственники предупредили, что по району разъезжает грузовик с солдатами, они проверяют документы, и если там указано, что родители человека — иранцы, ему приказывают немедленно покинуть дом. Джавид должен немедленно ехать домой. Их депортируют. Куда? Джавид не имел об этом ни малейшего понятия.

Мы отвели его к генеральному директору, и тот сказал водителю, что ничего не может для него сделать. Но, конечно, ему было жаль бедного парня, и он распорядился выдать ему зарплату за год. Однако бухгалтера не было на месте, и потому глава отдела кадров обошел всех сотрудников и собрал деньги, чтобы помочь Джавиду. Он ушел из офиса с годовой зарплатой в кармане. Больше мы никогда его не видели.

В газетах об этом не говорилось ни слова. Кажется, за пределами Ирака никто даже не знал об этом.

Потом началась война, и Саддам преисполнился решимости депортировать всех, кто каким-либо образом связан с Ираном. Иракцев, в документах которых была фраза «табаея ирания», Саддам считал вражескими шпионами.

А в декабре 1982 года эти преследования коснулись семьи моего мужа.

Как-то, находясь в командировке, я навестила родителей Салама. У него было четыре брата и пять сестер. Когда я пришла в дом его родителей, я увидела, что семья что-то взволнованно обсуждает. В комнате сидела Нибал, одна из сестер Салама, а также ее маленькие сыновья — трехлетний Виссам и младенец Бассам. Они выглядели так жалко, что напоминали беженцев. Я спросила, что случилось, и Нибал заплакала. Она сказала, что ее мужа, доктора Керима Аль-Саади, арестовали.

Керим был на пятнадцать или шестнадцать лет старше Нибал, но она предпочла его всем другим женихам, потому что он был прекрасно образован и защитил в США диссертацию, получив степень доктора химии. Нибал объясняла родственникам, что ученый, который жил на Западе, будет лучше относиться к жене, чем полуграмотный иракец, ни разу не выезжавший за пределы страны. И они поддержали ее решение.

Нибал жила в Хай Аль-Джамия, районе, где располагался университет. Рано утром в дверь позвонили трое мужчин. Они сказали, что арестуют доктора Керима, потому что в его сертификате о национальности было написано «табаея ирания».

Но он был таким же иранцем, как Саддам Хусейн. Дело в том, что его родители умерли в молодом возрасте, и ему нужно было поднимать на ноги младших братьев и сестер. Поэтому он написал в сертификате «табаея ирания». Он не мог бросить детей и пойти служить в армии, потому что остался в семье за старшего. Пока не началась революция и война с Ираном, иракцы понятия не имели, что подобная запись в документах может оказаться причиной многих несчастий.

Доктор Керим был самым трудолюбивым человеком из всех, кого я знала. Он работал всю жизнь: учился ночью, трудился днем и умудрялся получать такие высокие оценки, что ему дали стипендию и послали учиться в США. Там он также много работал и защитился. Затем вернулся в Ирак, чтобы помочь семье. Он стремился к тому, чтобы его братья и сестры получили хорошее образование, и добился своей цели: сестры окончили медицинский институт, один брат стал стоматологом, а второй — инженером-строителем.

Доктор Керим откладывал женитьбу на потом, чтобы помочь родственникам. Но теперь ему пришлось расплачиваться за то, что он уклонился от службы в армии.

Нибал рассказала, что мужчины, арестовавшие доктора Керима, вели себя неоправданно жестоко: они вывели мужа из дома в пижаме и приказали Нибал уходить вместе с сыновьями. Они ничего не позволили ей взять с собой и даже забрали у нее ключ. Нибал, сникнув от горя, оказалась выброшенной на улицу с двумя детьми. Она смотрела на то, как полицейские закрыли дверь на замок и опечатали красным воском.

Она боялась, что ее арестуют вместе с детьми, но полицейские, напротив, уведомили ее, что она может развестись с доктором Керимом в любом суде, потому что он иранец.

Доктор Керим спорил с ними, объяснял, что поменял документы, потому что его родители умерли, а ему нужно было заботиться о младших братьях и сестрах.

Но полицейские не обращали на его слова никакого внимания. Последнее, что видела Нибал, — лицо Керима в окне машины. Его куда-то увозили. А она с мальчиками осталась стоять на улице, словно беженка.

Я сразу поняла, что нужно что-то делать, хоть и не сразу придумала, как помочь. Я вспомнила о докторе Фадиле и решила, что мне не помешает поговорить с ним. Он просил привезти кое-какие книги из иракского посольства в Хартуме. Кроме того, я купила ему в подарок несколько статуэток из черного дерева. Так что у меня был повод встретиться с ним и рассказать о горестном положении Нибал.

Я позвонила ему на следующий день и сказала, что хочу кое-что передать. Он ответил, что заедет к нам после работы.

Когда он приехал, я преподнесла ему подарки и книги, а потом добавила, что мне нужно обсудить с ним срочное дело. Я рассказала ему о докторе Кериме, объяснив, что он не был иранцем, так же как и его предки. Он попал в ужасную ситуацию, потому что много лет назад поменял документы, чтобы помочь младшим братьям и сестрам.

Доктора Фадиля это мало тронуло. Он покачал головой и пробормотал: «Очень плохо. Ему не следовало так поступать».

Когда он увидел, что я приуныла, то добавил: «Кроме того, его уже депортировали, и я ничем не могу помочь».

Я сказала, что у меня есть хорошие новости. Еще не поздно. Нибал выяснила, что ее мужа еще не депортировали, потому что он был известным и уважаемым ученым. Его по-прежнему держали в тюрьме.

Доктор Фадиль не очень обрадовался, когда услышал, что ситуация не разрешилась. Помолчав, он пообещал разобраться в этом деле.

Я позвонила ему на следующий день. Он сказал, что слишком занят.

Я позвонила через день, но он воспользовался той же отговоркой.

Я звонила ему ежедневно в течение девяти дней. Все это время Нибал сходила с ума от страха. Она не могла вернуться домой. Мальчики плакали. Тайная полиция арестовала младших братьев доктора Керима. В документах было указано, что их предки — подданные Османской империи, но их также ожидала депортация. Затем мужьям сестер доктора Керима велели развестись с женами.

Нибал работала учительницей. Директору школы приказали уволить Нибал, если она не разведется с Керимом.

Жизнь семьи была разрушена. Просто так, без повода, без причины!

Доктор Фадиль избегал меня. Он целую неделю не был у нас дома. Но я проявила настойчивость. Когда я позвонила ему в десятый раз, он разговаривал со мной очень холодно, дав понять, что мое упорство его раздражает. Я сказала, что звоню не за тем, чтобы узнать о судьбе доктора Керима, и он успокоился. Мы дружески болтали несколько минут. В конце разговора я задала ему вопрос: «Доктор Фадиль, а если я рожу сына, он сможет поступить в военную академию в Ираке?». «Конечно, Майада, — ответил он. — Почему ты спрашиваешь?» Я ответила, что беспокоюсь, поскольку дядю моего сына депортировали, и это, возможно, негативно скажется на судьбе ребенка.

Доктор Фадиль долго молчал. Наконец он протяжно вздохнул и сказал: «Я тебе позвоню».

Я думала, что снова услышу его голос через несколько дней, но он позвонил еще до обеда. Доктор Фадиль быстро проговорил: «В течение часа доктора Керима выпустят на свободу. Передай его жене, чтобы она сходила в отделение тайной полиции и получила ключи от дома».

И действительно, доктор Керим вернулся из тюрьмы. Знаешь, Самара, я никогда не видела, чтобы человек постарел за несколько дней. Он похудел на пятьдесят фунтов и стал совершенно седым. Он отказался рассказывать о том, что было в тюрьме, — так его напугали.

— Доктор Фадиль спас членов моей семьи, но тысячи иракцев погибли, — сердито сказала Майада. — Тысячи ни в чем не повинных людей.

— А доктор Фадиль когда-нибудь просил тебя или твою мать шпионить за людьми? — с любопытством спросила Самара.

— Меня? Никогда. В те дни я была безрассудно смелой. — Майада улыбнулась. — В юности я пыталась бороться с несправедливостью. Каждый раз, когда я слышала о чьей-то трагедии, я звонила доктор Фадилю и не отставала от него, пока он не соглашался вступиться за несчастных. Он понял, что я использую наше знакомство, чтобы помогать другим людям, а не шпионить или вредить им, и потому вел себя осторожно. Он старался никогда не говорить мне ничего по-настоящему важного. Но мать — совсем другое дело.

Как ты знаешь, когда Саддам пришел к власти, иракцам запретили водить дружбу с иностранными дипломатами. Но для Сальвы аль-Хусри сделали исключение. Наверное, она была единственной женщиной в Ираке, которая наслаждалась этой привилегией. Такое случалось нечасто.

Мать была гражданином мира. Она производила на иностранных дипломатов очень приятное впечатление. Она бегло говорила на английском, французском, итальянском и турецком и была прекрасной хозяйкой — могла достойно принять человек пятьдесят гостей, даже если об их прибытии предупреждали всего за час. Саддам и доктор Фадиль восхищались ею и хотели, чтобы она представляла Ирак перед зарубежными гостями.

Доктор Фадиль был уверен, что ничто не может испортить его отношений с моей матерью, поэтому он допустил ошибку, попросив ее писать доносы. Она наотрез отказалась, заявив, что никогда не была шпионкой и не будет. А однажды он захотел поставить в нашем доме «жучок», чтобы прослушивать разговоры иностранных дипломатов, которые бывали у нас в гостях. Мать очень рассердилась, и он быстро перевел разговор на другую тему. Она на многое была готова ради Ирака, но не ради правительства Ирака. Саддам и его окружение считали лестным, что дочь Сати живет в Ираке, которым правит партия «Баас». Они не хотели ее сердить и боялись, что семья Аль-Хусри покинет родную страну. Взаимная договоренность помогла матери совершить доброе дело: она спасла жизнь одной англичанке.

Самара опустила плечи и наклонилась вперед, удивленно спросив:

— Англичанке? Но как?

— О, об этой истории писали газеты многих стран мира. Одного мужчину приговорили к повешению, а женщину посадили в тюрьму.

Самара покачала головой.

— Не помню.

— Конечно, помнишь! В 1989 году арестовали британского журналиста Фарзада Базофта, который работал для журнала «Обсервер». Он готовил статью о взрыве на военном заводе, а его обвинили в шпионаже в пользу Израиля. Его задержали, предъявили обвинение и повесили. Но многие забыли, что в этой истории была замешана ни в чем не повинная женщина.

Судя по глазам Самары, она вспомнила.

— Да, точно! Был большой скандал. О нем писали все газеты.

— Именно. Когда произошел этот инцидент, иракское правительство не сомневалось в том, что Базофт виновен. Но им нечего было предъявить женщине, английской медсестре по имени Дафна Пэриш, которая привезла его к военному заводу. Моя мать была близкой подругой жены посла Великобритании, леди Теренс Кларк. Из беседы с ней она узнала, что Дафна Пэриш не сделала ничего дурного. Английская медсестра, которая долго прожила в Ираке, просто предложила Базофту подвезти его. Мать слышала, что Саддам пришел в бешенство, когда ему доложили об этом деле. Она не сомневалась в том, что Базофта повесят, и боялась, что заодно повесят и женщину. Она позвонила доктору Фадилю и впервые пересказала ему личный разговор с Лиз Кларк. Мама упрашивала его защитить англичанку. Доктор Фадиль поверил матери, и после нескольких встреч, в которых немалую роль сыграли ее беседы с Лиз Кларк, было решено, что Дафну Пэриш посадят в тюрьму, а не казнят. Благодаря этому у Саддама появился повод позже помиловать ее.

Базофта допросили, признали виновным и в 1990 году повесили, а Дафну Пэриш приговорили к пятнадцати годам заключения. В ходе расследования выяснилось, что мисс Пэриш действительно ни в чем не виновна, как утверждала моя мать. Через шесть месяцев, в июле 1990 года, с нее сняли все обвинения и позволили уехать из страны.

Мама была поражена, когда Саддам подарил ей прекрасный двухэтажный дом с видом на Тигр в районе Аль-Суллайха. Она получила его за то, что связалась с правительством и передала информацию, полученную от жены посла Великобритании. Когда мать уезжала из Ирака, она передала мне документы на владение домом. Я решила его продать. Перед заключением сделки агент заговорил о бывших владельцах. Он спросил, знала ли я этих людей. Нет, сказала я, не знала. Тогда он рассказал, что дом принадлежал семье «табаея ирания», которая сгинула в тюремных застенках.

Я поспешила домой, чтобы позвонить матери в Великобританию и объяснить, что произошло с бывшими владельцами дома. Мама не очень религиозна, но она всегда придерживалась высоких моральных и этических принципов. Она с жаром заявила, что не может взять деньги, полученные от продажи подобного подарка. Она попросила меня найти родственников убитой семьи. Я усердно искала, но так никого и не нашла.

Через несколько недель я сказала ей, что поиски были тщетны. Тогда мама велела продать дом и раздать вырученные деньги бедным. Она считала, что души его истинных владельцев оценят наш поступок. Я выполнила ее просьбу и раздала вырученные деньги самым бедным людям, которых знала.

— Прекрасная история, — тихо сказала Самара, взяла Майаду за руку и пожала ее.

— Мы не станем наживаться на чужом горе.

— Расскажи еще о докторе Фадиле. Кажется, Саддам его убил? Или я не права?

— Нет, ты права. Тогда для меня начались тяжелые времена. В 1989 году все изменилось. Мама решила переехать в Англию. Доктора Фадиля перевели из управления разведки во дворец. Он стал советником Саддама. Помню, когда я видела его в последний раз. Он пришел к нам домой, чтобы попрощаться с матерью, рассказывал о новой работе во дворце. По его словам, ему казалось, что он уже на пенсии, потому что на работе ему нечего делать. — Майада посмотрела поверх плеча Самары. — Зная то, что я знаю сейчас, не могу не спросить себя: чего же ему в жизни не хватало?

— Мы никогда не проведаем обо всех его поступках, Майада, добрых или дурных. Но нам известно, что он совершал и хорошие дела. Так ты говоришь, доктор Фадиль пришел попрощаться с твоей матерью…

— Да. Мама была счастлива, что уезжает из Ирака. Это удивляло меня. Но жизнь в стране, где правит Садам, бросала тень на нашу семью. Маме хотелось как можно быстрее переселиться в один из своих любимых городов — Лондон или Бейрут. А я надеялась, что все будет хорошо. Наконец мы развелись с Саламом. Война с Ираном завершилась. Иракцам опять разрешили свободно путешествовать, и я знала, что смогу навестить маму в Англии, если мне этого захочется. Доктор Фадиль по-прежнему занимал высокое положение во дворце. Во всяком случае, я так думала.

Майада села к Самаре поближе, тщательно подбирая слова.

— Однажды доктор Фадиль просто исчез. Я звонила ему домой. В трубке раздавался сигнал «занято». Я продолжала звонить. Несколько дней я не слышала ничего, кроме этого сигнала. Тогда я набрала номер Фатин, его свояченицы. Телефон не отвечал. Ходили слухи, что доктора Фадиля арестовали. Исчезла вся семья, даже красавица жена Джинан и пятеро детей. Как будто сквозь землю провалились. — Майада помолчала. — Больше года я ничего о них не слышала. Затем, в течение нескольких лет, я по кусочкам собирала информацию, чтобы разгадать тайну исчезновения доктора Фадиля.

В июне 1991 года, после первой войны в Заливе, мама купила дом в Аммане. Она пригласила меня приехать вместе с детьми. Мы купили билеты на автобус и поехали.

В автобусе было полно пассажиров, но меня заинтересовала одна пожилая женщина. Она была одета в черные одежды и выглядела очень достойно. Черный цвет оттенял белоснежную кожу лица. Она показалась мне очень необычной.

Но я не осмелилась с ней заговорить. Когда мы пересекли границу Ирана, Фей и Али заснули, а я задумалась о будущем. Водитель автобуса поставил кассету со старой грустной песней. В ней рассказывалось о женщине, потерявшей сына. Пожилая дама тихо заплакала, прикрыв лицо платком, покрывавшим ее голову. Она выглядела такой грустной, что я не могла без слез смотреть на нее.

Я хотела ей помочь и предложила воды. Она отпила глоток, но слезы продолжали течь из глаз. Наконец она попросила водителя выключить музыку. Я поняла, что ее сын, должно быть, умер, и спросила, что случилось.

Мы уже выехали из Ирака, нам ничто не грозило, и она раскрыла передо мной душу. Она сказала, что у нее был замечательный сын по имени Саба, который с огромным почтением относился к пожилой матери. Он два года просидел в тюрьме Аль-Хакимия, известной жестокими порядками. За две недели до путешествия в Амман правительственные чиновники передали ей, что сына скоро выпустят, и велели явиться, чтобы забрать его домой. Кроме того, ей приказали привести с собой музыкантов, чтобы те играли в честь его освобождения. Она была счастлива! Наняв музыкантов, она пришла к тюрьме, чтобы встретить сына.

Представь ее ужас, когда вместо него ей показали гроб с его телом. После этого она возненавидела жизнь в Ираке и решила переехать в Амман.

Она назвала полное имя сына: Саба аль-Ани. Я так изумилась, что не могла вымолвить ни слова. Я знала, что он — лучший друг Фадиля. И тогда я, не раздумывая, спросила ее: «А что вам известно о судьбе доктора Фадиля?».

— Ум Саба [мать Сабы] насторожилась и подозрительно посмотрела на меня. «Кто вы такая?» — спросила она. Я ответила, что Сальва аль-Хусри — моя мать и она дружила с доктором Фадилем, добавив, что вся наша семья ужасно беспокоилась о нем, когда он исчез. Мы понятия не имели, что ее сына тоже арестовали.

Услышав эти слова, бедная женщина совсем упала духом. Она сказала, что доктора Фадиля убили вместе с ее сыном.

По прибытии в Амман я поспешила передать эту историю матери. Она ответила, что недавно встречалась с бывшим египетским посланником в Ираке, и тот поведал ей новые подробности. Он заявил, что у него есть доказательства, что доктора Фадиля бросили в тюрьму, обвинили в шпионаже, государственной измене и других серьезных преступлениях. Он добавил, что некий могущественный человек из ближайшего окружения Саддама хотел убрать доктора Фадиля с дороги. У него были связи, и он открыл на имя Фадиля счет в швейцарском банке, а потом заявил Саддаму, что тот шпионил в пользу Германии и немцы заплатили ему крупную сумму. Мы с мамой знали, что это ложь, потому что Фадиль аль-Баррак любил Ирак и был предан ему. Но Саддам был настоящим параноиком, и когда он узнал о счете в швейцарском банке, открытом на имя доктора Фадиля, спасти того стало невозможно.

Мы почти ничего не знали о его аресте и тюремном заключении. Эти подробности стали нам известны позже.

Вернувшись в Багдад, я обнаружила еще один кусочек головоломки. За нашим домом располагалась художественная галерея. Как-то нам в дверь позвонили, и когда я открыла, то увидела некоего мужчину, который, как выяснилось впоследствии, оказался ее владельцем. Он спросил, не соглашусь ли я продать два огромных дерева, которые стоят у нас в саду. Я отказала, потому что мать их очень любила. Тогда он попросил разрешения войти в сад и полюбоваться деревьями. Али узнал этого человека, потому что его приятель жил в соседнем с галереей домом. Поэтому я пригласила ее владельца выпить чашечку кофе.

Мы разговаривали и любовались деревьями. Я узнала, что мой собеседник окончил юридический факультет и стал сотрудником «Мухабарат». Я сразу спросила, знает ли он, что произошло с доктором Фадилем. Он все еще надеялся уговорить меня продать деревья, и потому разоткровенничался, сказав по секрету, что доктору Фадилю предъявили серьезные обвинения и заподозрили в шпионаже. Он провел год в тюрьме Аль-Хакимия, что подтверждало сведения, которые сообщила мне в автобусе мать Сабы Аль-Ани.

Самара, мне стало так грустно, когда я узнала, что любимым развлечением младших сотрудников тюрьмы было выискивать среди заключенных доктора Фадиля, чтобы таскать его за волосы или за уши. Владелец галереи рассказал, что один из них каждый день плевал заключенному в лицо.

Сердце содрогалось, когда я слушала эти истории. Я сидела дома, вспоминая, каким человеком был доктор Фадиль. Он всегда улыбался и любил говорить о величии Ирака. Он был прекрасным отцом. Когда он держал на руках маленькую дочку, у него светилось лицо. Главным образом он запомнился мне как добрый человек, любящий жену и дочерей. Он всегда помогал, когда я пыталась устранить несправедливость. Но потом мне сказали, что доктор Фадиль хвастался тем, что убил тысячи шиитов из Хизб Аль-Даава Аль-Исламия [Исламская духовная партия].

В 1993 году я нашла последние фрагменты головоломки, являющейся судьбой доктора Фадиля.

В багдадский офис пришел человек по имени Усама аль-Тикрити. Он расспрашивал меня о матери. Я знала, что она не собирается возвращаться в Багдад, но не сказала ему об этом. Он заявил, что ее хотят пригласить читать лекции в Национальном колледже безопасности. Я ответила, что обязательно передам матери эту новость. Мы болтали о том о сем, и разговор зашел о докторе Фадиле — этот человек когда-то был его помощником. Он робел, рассказывая о том, что с ним отучилось: после ареста доктора Фадиля пытали, пока он не сознался во всех абсурдных обвинениях. Его признания записали на пленку. Затем мучители надели на доктора Фадиля собачий ошейник с поводком, привязали к грузовику и притащили в Тикрит, где жило его родное племя. Старейшинам племени дали послушать пленку. Они дружно заявили, что немедленно казнят его, если правительство этого потребует. Но Саддам еще не покончил с бывшим соратником. Его опять увезли в тюрьму, чтобы пытать.

Через некоторое время мне стали известны последние подробности кончины доктора Фадиля. Летом 1994 или 1995 года я навещала мать в Аммане. Она пригласила на обед друзей, и я вызвалась приготовить свои коронные блюда: несколько салатов, овощи, фаршированные рисом и мясом, баклажаны в томатном соусе с мясным фаршем и сыром, бирияни [горячий острый рис с орехами и курицей], жаркое и макароны. На десерт я испекла торт «Черный лес» и махалаби [молочный пудинг], а также подала фрукты и чай.

Гости остались довольны и угощением, и тем, как провели время. Но я обратила внимание на одного грустного человека, который вел себя очень тихо и отчужденно. Его звали доктор Мохаммед. Когда гости закончили пить чай и прошли в другую комнату, чтобы посмотреть телевизор, этот пожилой человек остался и помог мне убрать со стола.

На улице было безумно жарко, но доктор Мохаммед надел рубашку с длинными рукавами. Когда он потянулся за тарелкой, рукав задрался, и я увидела на запястье темно-красный шрам.

Мне стало любопытно, и я спросила его, в какой области медицины он специализируется. Он ответил, что в хирургии. Слово за слово, и он рассказал мне свою историю.

Во время войны с Ираном отец доктора Мохаммеда служил высокопоставленным офицером. Он был честным человеком, солдаты его очень любили, а многие генералы откровенно завидовали. Его обвинили в том, что он слишком мягко обращается с солдатами и не проявляет особого пыла в бою, а затем объявили, что он якобы стоит во главе заговора против Саддама — типичное по тем временам обвинение. Когда Саддам услышал об этом, он приказал арестовать отца доктора Мохаммеда.

Итак, глава семьи оказался под арестом. После этого сотрудники «Мухабарат» поставили в доме подслушивающее устройство. Доктор Мохаммед и его мать, конечно, не знали об этом.

Из-за «жучка» на них свалилась новая напасть. В 1988 году война продолжалась. Как-то доктор Мохаммед и его мать смотрели телевизор. В новостях показывали, как Саддам Хусейн вместе с женой Саджидой и младшей дочерью Халой приехали во дворец в Тикрите, и в него попала иранская ракета. Дворец был почти полностью разрушен, но членам президентской семьи удалось спастись. Видимо, Саддам очень разволновался, потому что он поцеловал жену в щеку — а ведь арабы никогда не целуют своих жен перед другими людьми, что бы ни случилось.

Молодой врач посмотрел на мать и спокойно заметил: «Ему не следовало целовать ее на глазах у всех».

Через два дня в дом ворвались сотрудники «Мухабарат» и арестовали доктора и его мать. Их отвезли в Аль-Хакимия, одну из худших тюрем в Ираке, и посадили в крошечную камеру. Они просидели там месяц. Им давали ровно столько еды, чтобы они не умерли от голода. Затем доктора Мохаммеда начали пытать. Его ставили в воду и пропускали сквозь него электрический ток. Ему вырвали ногти и касались израненной плоти электрошокером. И так каждый день. Доктор Мохаммед просидел в тюрьме несколько лет, и все это время его пытали. Когда надзиратели уставали его мучить, они швыряли его, едва живого, в камеру, где сидела мать. Он приходил в себя, слыша, как она плачет от горя. И ее слезы укрепили в нем желание жить — ради нее.

Доктор Мохаммед говорил, что самое тяжелое — это ожидание пытки. Тамошние охранники изобрели изуверский обычай. Утром они собирали всех пленников, которых собирались пытать. Они сковывали им руки за спиной и ставили в ряд вдоль длинной металлической трубы, расположенной в коридоре. Заключенный не видел ничего, кроме затылка стоящего перед ним товарища по несчастью. Иногда люди в ожидании пыток проводили по восемь-десять часов.

Однажды доктор Мохаммед не выдержал. У него началась истерика. Восемь часов он был прикован к трубе, и все это время ему не давали пить. Он закричал, что он врач и сын офицера. Никто не имеет права обращаться так с людьми! Один из мучителей, Абу Фейсал, ударил его ногой и заорал: «Ты жалкий кусок дерьма!» Затем он вытащил из ряда заключенных пленника, подволок его к доктору и завопил: «Ты считаешь, что слишком хорош, чтобы тебя пытали? Да ты хоть знаешь, кто это такой?» И он за волосы поднял голову заключенного. Тот был так изможден пытками, что с трудом открыл глаза. Молодой врач чуть не упал в обморок, узнав доктора Фадиля аль-Баррака.

Доктор Мохаммед понял, что ни один гражданин Ирака не застрахован от этого кошмара. Увидев Фадиля, он потерял надежду. Именно в тот день он решил покончить жизнь самоубийством. После пытки, когда его швырнули в камеру, он подождал, пока мать уснет, и вгрызся зубами в свою плоть, чтобы перекусить вены на правом запястье. Я увидела этот шрам в тот день в Аммане, когда у доктора Мохаммеда задрался рукав рубашки.

Он всей душой хотел умереть. И когда на следующий день охранники пришли за ним, чтобы отвести в пыточную, то увидели, что он близок к смерти. Они быстро отнесли его в больницу, и это спасло ему жизнь. Затем состоялся суд, и за непочтительный отзыв о Саддаме Хусейне его приговорили к двадцати годам тюрьмы. А мать получила такой же срок за то, что она слышала, как сын хулил президента. К счастью, ее вскоре отпустили на свободу.

К тому времени отца доктора Мохаммеда казнили. Один из его друзей, высокопоставленный офицер армии Ирака, генерал Аль-Дулайми, пришел к матери доктора Мохаммеда, чтобы выразить ей свои соболезнования. Узнав, что ее сын в тюрьме, он назвал имя тюремного надзирателя, который брал взятки через известного цыганского танцора по имени Долларат [что значит Доллары]. Она связалась с ним, и надзиратель пообещал за пять тысяч долларов организовать побег доктора Мохаммеда.

Его вывезли из тюрьмы в мешке для трупов. Контрабандисты помогли ему переправиться в Сирию, и там он познакомился с бежавшими за границу иракскими офицерами. Они привезли его в Амман.

Итак, доктор Мохаммед еще раз подтвердил, что доктор Фадиль был арестован и брошен в тюрьму, где его пытали. Я не знаю точной даты, когда состоялась казнь, но она была ужасна. Более того, жену доктора Фадиля вынудили выйти замуж за Барзана, единоутробного брата Саддама. Этот человек был женат на сестре Саджиды. Но в 1998 году она умерла от рака, и первым делом Барзан завладел красавицей Джинан.

Самара собралась было что-то сказать, но в этот момент дверь камеры открылась.

Майада услышала глухой стук и посмотрела поверх плеча Самары.

Сара ничком лежала на полу. Самара и Майада вместе с другими женщинами подошли к ней.

Иман осторожно перевернула Сару. У нее изо рта валил дым.

Майада ахнула и отпрянула назад.

— Что это?

— Неужели они сожгли ей внутренности? — крикнула Муна.

Самара покачала головой.

— По-моему, в этот раз они ее убили.

— Что же нам делать? — спросила ее доктор Саба.

Самара осмотрела тело бедной девушки. Платье было разорвано на груди.

— Посмотрите, они пытали ее электричеством.

Майада наклонилась. Страшные отметины виднелись на ушах, губах, сосках, запястьях и лодыжках. Майада вспомнила, какие страшные муки испытывала, когда электрический разряд пронзил ухо и палец на ноге, и, не веря своим глазам, покачала головой. Она сомневалась, что Сара выживет после жестокой пытки.

Самара стала быстро отдавать распоряжения.

— Нужно полить ее водой. Давайте отнесем ее в душ, чтобы она охладилась.

Следуя указаниям Самары, доктор Саба, Муна и Алия осторожно подняли Сару и перенесли ее к душу, который находился рядом с туалетом.

— Включите холодную воду! — велела Самара.

Приподняв Сару, доктор Саба обрызгала лицо и тело прохладной водой. Целомудрие не позволяло им снять разорванное платье, хотя в нем была большая дыра и оно не прикрывало грудь.

Под душем Сара стала приходить в сознание. Она открыла глаза и посмотрела на окруживших ее женщин. Постепенно она поняла, где находится и что с ней произошло. Воспоминания ожили в ней с новой силой, она заплакала и стала жалобно звать мать и отца: «Юма! [Мама] Ябба! [Отец] Придите и посмотрите, что стало с дочерью! Придите и посмотрите, что стало с дочерью! Юма! Ябба! — Сара била себя по телу и по лицу. — Юма! Ябба! Помогите несчастной дочери! Спасите бедную дочь! Юма, юма, помоги мне! Помоги!» Не зная, что предпринять, чтобы успокоить бедную девушку, Майада стала цитировать суру Аль-Фатиха, прекрасные строки из Корана: «Во имя Аллаха, Милостивого, Милосердного! Хвала Аллаху, Господу миров, Милостивому, Милосердному, Властелину Дня воздаяния! Тебе одному мы поклоняемся и Тебя одного молим о помощи. Веди нас прямым путем, путем тех, кого Ты облагодетельствовал, не тех, на кого пал гнев, и не заблудших».

Сара продолжала рыдать и звать мать и отца, который умер много лет назад.

Женщины-тени плакали вместе с Сарой — молодой, незамужней, беззащитной, испуганной ни в чем не повинной девушкой. Их плач превратился в общий душераздирающий стон, способный пробудить жалость в самом жестоком сердце.

Самара первой взяла себя в руки и велела женщинам-теням отнести Сару на нары. Они прикрыли ее легким одеялом, а затем стали по очереди протирать ей лицо и голову влажной тряпкой.

— Поистине, это самая печальная история в мире, — призналась Самара Майаде.

Сара мало говорила с тех пор, как арестовали Майаду, и она почти ничего не знала ни об истории ее семьи, ни о том, почему девушка оказалась в тюрьме.

— Как она сюда попала, ведь она так молода? — тихо спросила Майада.

— Сара родилась в обычной семье. Ее отец умер, когда ей было всего восемь лет, но мать получила хорошее образование и работала инженером. Она посвятила свою жизнь дочери и младшим братьям Сары, Хади и Аделю, отказавшись выйти замуж во второй раз.

После развода и эмиграции матери Майада осталась с детьми одна. Они с Фей и Али часто шутливо называли себя «тремя мушкетерами». Поэтому она прекрасно понимала, какие близкие отношения связывали мать Сары и ее детей.

Самара продолжила рассказ:

— Мать пожертвовала всем. Она мечтала, что дети добьются успехов. После смерти мужа ей достался земельный надел, и она сказала, что когда дети закончат учиться, она продаст его и разделит деньги, чтобы они могли начать собственное дело.

Затем разразилась беда. В прошлом году Сара училась на последнем курсе фармакологического института и мечтала открыть аптеку. Братья поступили на медицинский факультет. Но однажды Хади прибежал домой один, без брата. Со слезами на глазах он сообщил родным, что в университет приходили полицейские и забрали Аделя. Сотрудники тайной полиции сказали, что Аделя забирают на допрос и через пару часов он вернется. Адель был доверчивым парнем, поэтому попросил Хади не беспокоиться. Он уверял, что придет домой к ужину. Хади более цинично смотрел на мир и не поверил полицейским. Он начал кричать на полицейских, требуя немедленно освободить брата. Один из мужчин с силой схватил его, чуть не сломав руку, и бешено прошипел: «Не лезь не в свое дело, сын проститутки, не то я тебе покажу!»

Несколько дней превратились в настоящий кошмар. Родственники искали Аделя во всех тюрьмах, но так и не нашли.

Однажды поздно вечером в дом вломилась тайная полиция. Они оттолкнули Хади и вошли, приказав Саре и матери уйти на кухню. Когда они услышали громкий стук и звуки ударов, то выбежали оттуда и увидели, что трое полицейских поспешно уходят.

Они побежали в комнату Хади. Она была разгромлена, как будто они что-то искали. А у стены лежал мертвый Хади. Сара и ее мать чуть с ума не сошли от горя. Оба мальчика умерли в течение недели.

Семь дней они, как положено, оплакивали их. Сара боялась выходить из дома и посещать колледж, хотя мать настаивала на этом. Бедную девушку мучили кошмары, в которых убийцы братьев разыскивали и ее.

Поддавшись на уговоры матери, Сара вернулась в колледж. Разумеется, кошмары превратились в реальность. Через неделю те самые мужчины пришли за ней. Они не дали Саре позвонить матери. Ее арестовали, привезли сюда, в Баладият, и с тех пор постоянно пытают. На допросе она узнала, что какой-то доносчик обвинил Аделя в том, что он состоит в тайной организации, которая замышляет убить Саддама. Следователи думают, что Сара знает имена других заговорщиков. Но, само собой, никакой организации не существовало.

Видимо, Сара прислушивалась к словам Самары, потому что ее рыдания стали просто невыносимыми.

— Юма! Ябба! Пожалуйста, помогите своей дочери, — плакала она. — Я не выдержу! Я не выдержу!

В разговор вмешалась Муна, напомнив им о женщине-тени, чья судьба оставалась им неизвестной.

— Я беспокоюсь о Сафане. Ее нет слишком долго.

— Теперь двери в камере 52 не закрываются, — заметила Самара, горестно взглянув на Майаду.

Рыдания Сары наполнили камеру. Женщины-тени столпились вокруг нее — кто-то держал ее за руку, кто-то тихо всхлипывал.

Майада сидела и смотрела на потолок, молясь о том, чтобы вновь оказаться дома и слушать тихое дыхание спящих Фей и Али.

Приблизительно через час женщины-тени встревоженно подняли головы: дверь в камеру распахнулась и невидимая рука втолкнула Сафану. И хотя она вошла в камеру самостоятельно, это была уже не та Сафана, которую они видели утром. Она нетвердо сделала два или три шажка и схватилась за стену, чтобы не упасть. Платок у нее на голове сбился, полы абайи разлетелись. Страдания, выпавшие на ее долю сегодня, состарили юное лицо: упругие щеки обвисли, покрылись пятнами и раскраснелись. Она страшно сгорбилась, как будто во время допроса ей переломили позвоночник. Безумные, налитые кровью глаза оглядывали камеру.

Муна подбежала к ней, протягивая руки. Она обхватила ее за плечи и выкрикнула:

— Сафана! С тобой все в порядке?

На лице девушки отразилось недоумение; затем она, сильно сморщившись, тихо застонала, скорчилась и упала на пол. Муна крепко обняла ее и позвала на помощь сокамерниц. К ней подбежала доктор Саба, и две женщины-тени медленно отнесли Сафану к постели, которую они для нее подготовили.

Самара, нахмурившись, наблюдала за ними.

— Посмотрите на спину, — предложила она, кивнув головой. — Платье и абайя в крови. — Она показала на лежанку. — Положите ее на живот.

Женщины осторожно опустили Сафану. Оказавшись на полу, она осторожно сняла платье с плеч и закатала его до талии.

Сердце Майады разрывалось от жалости. Она хотела помочь, но когда Самара увидела, что Майада ерзает на одеяле и пытается встать, то приказала:

— Лежи спокойно.

Майада послушалась ее, но привстала, опершись на локти. Она смотрела на спину Сафаны. Начиная от шеи и заканчивая ягодицами, она представляла собой сплошную кровавую рану.

Ее жестоко избили плеткой.

Самара заботливо омывала раны Сафаны. Сначала она осторожно промокнула их сухой тряпкой, а затем, едва касаясь, протерла мокрой.

Сафана гримасничала от боли и тихо стонала:

— Ооооо… Ооооо…

Самара тоже побледнела. Она выглядела очень уставшей, но, нагнувшись к Сафане, прошептала ей слова утешения.

Женщины собрались вокруг Сафаны. Майада видела, что на их щеках блестят слезы.

Муна, которая работала с Сафаной в одном банке, тихо плакала, сжимая руку подруги по несчастью.

Раша сидела на коленях неподалеку от них и раскачивалась взад-вперед.

Доктор Саба наблюдала, как женщины ухаживают за Сафаной. Глубокие морщины около глаз и губ выдавали в ней пятидесятилетнюю женщину.

Майада посмотрела на Сару, и та, почувствовав это, открыла глаза. По сравнению с сокамерницами Сара казалась ребенком. Если бы Майаде разрешили освободить одну из пленниц, она бы выбрала Сару — в конце концов, она всего на несколько лет старше, чем ее драгоценная Фей.

Сара плакала, пока не выплакала все слезы боли, которая терзала ее тело, но физические мучения не закончились. Она слышала, как сокамерницы говорили о дыме, шедшем у нее изо рта, и теперь приглушенным голосом она сбивчиво объяснила:

— Вместо того чтобы пытать меня высоковольтными ударами, они уменьшили силу тока и подолгу прижимали электрошокер к телу. Вскоре я не могла даже закрыть глаза. Казалось, что они сильно разбухли и стали вылезать из глазниц. — Она всхлипнула. — Надзиратели поджаривали меня изнутри. И потому изо рта шел дым.

Самара подняла глаза и сказала:

— Дайте Саре воды. Сара, ты должна пить как можно больше. Твое нутро вылечит только холодная вода. И хватит думать о дыме.

Иман водрузила на нос очки с толстыми стеклами, налила стакан воды, медленно подошла к Саре и, огорченно нахмурив брови, заставила девушку выпить его до дна.

Иман уже исполнилось сорок четыре года. Она была замужней женщиной, одной из старших в камере 52. Она казалась немного полной, у нее была очень бледная кожа. Иман попала в Баладият, потому что пыталась помочь жителям своего района. Она не вступала в партию «Баас», но ее выбрали членом народного совета. Она с энтузиазмом согласилась занять этот пост, потому что ей хотелось помочь людям, живущим по соседству. Но Иман была необразованной и наивной. Она не понимала, что жалобы на разбросанный мусор могут привести к серьезным проблемам. Ее арестовали за «мелочную» критику правительства.

Вафаэ, которую из-за цвета волос прозвали «Томат» (их цвет напоминал нечто среднее между спелым помидором и золотой пшеницей), расхаживала взад и вперед между Самарой и туалетом, опорожняя маленькое ведро и наполняя его чистой водой. Эту женщину арестовали за то, что ее брат бежал в Сирию.

Анвар, высокая женщина с сильными руками, была очень привлекательна — светлые волосы, светло-карие глаза, точеный нос и тонкие губы. Она наклонилась над Самарой и, скривив рот, высказывала свои мысли о том, как остановить кровотечение Сафаны. Майада не знала ее историю, потому что Анвар была молчалива и редко жаловалась на свои несчастья. Она слышала, что сокамерница училась гуманитарным наукам, а затем преподавала социологию. Кроме того, Майада припоминала, что у Анвар есть сестра-инвалид.

Анвар была единственной женщиной в камере 52, которая действительно совершила преступление. Ей нужно было съездить по работе в Йемен и провести семинар в местном институте. Ей не хватило денег, чтобы заплатить за паспорт, и она взяла паспорт сестры — внешне они были очень похожи. Один из родственников захотел выслужиться перед тайной полицией и донес о подлоге. Анвар сказали, что ее ожидает долгое тюремное заключение. Больше всего она переживала из-за того, что сестре-инвалиду приходится в одиночку заботиться о своей семье.

Хайат и Азия, две пленницы камеры 52, стояли рядом, взявшись за руки. Семь месяцев назад их арестовали за то, что пропали две коробки напольного кафеля. Их схватили в офисе компании, которая поставляла строительные материалы и построила большинство дворцов Саддама. Хайат и Азию обвинили в краже. Хайат подписала документ, в котором говорилось, что эти материалы были выданы со склада, а Азия своей подписью заверила, что коробки погрузили в машину.

Хайат было тридцать два года, она жила с братом и его пятью детьми. Она не могла говорить спокойно и все время расхаживала по камере и плакала. Ее глаза испуганно перебегали из одного угла камеры к другому. Этим она напоминала попавшего в силки кролика. Как-то Хайат призналась, что боится выходить на свободу: брат рассердился из-за того, что арест бросил тень на всю семью, и пообещал ее избить.

Азии исполнилось сорок два года. Она была счастлива в браке и родила мужу трех мальчиков. Азия постоянно переживала из-за детей. Она плакала ночью и днем, поясняя, что лица трех сыновей всегда у нее перед глазами. Из-за бесконечных слез у нее под глазами появились фиолетовые пятна.

Майада, которую переполняла тоска о детях, ломала руки, думая о том, увидит ли она еще когда-нибудь Фей и Али или не выдержит пыток, как несчастная Джамила? Майада не боялась умереть от старости, но ей было страшно при мысли о том, что смерть придет к ней сегодня или завтра. Сначала она должна поставить детей на ноги. Они еще такие маленькие и нуждаются в матери!

Она мечтала ощутить прикосновение детской ручки, почувствовать свежий запах волос, прикоснуться к гладкой коже щек. Майада вытерла слезу и повернулась на бок, к стене. Но она не могла уснуть, потому что в камере 52 всегда горел свет и не смолкали голоса.

Майада провела в Баладият меньше недели, но ей казалось, она прожила здесь много лет. Дни и ночи тянулись бесконечно, и она все время вспоминала о прошлой жизни: тогда ей постоянно не хватало времени, чтобы выполнить все дела. А здесь, в тюрьме, ей нечем было наполнить долгие часы. Время превратилось в ее врага, ночи и дни сливались воедино.

Одни сутки были похожи на другие. Вечером женщин пытали или они с ужасом слушали, как пытают других. Они просыпались на восходе и молились. Затем по очереди ходили в туалет и стояли под душем. Потом приносили завтрак, состоявший из безвкусных бобов и заплесневелого хлеба. Если день был удачный и никого не вызывали в пыточную, женщины плакали, молились или вспоминали о дорогих, самых важных людях. После дневной молитвы женщинам давали грязный водянистый рис. Иногда приносили теплый хлеб, который пах болотом — его специально пекли из испорченной муки. И они снова разговаривали, молились, ожидали пыток, ухаживали за теми, кого пытали. После вечерней молитвы им давали ужин — опять бобы и хлеб. А потом они с ужасом ждали ночи, когда тюрьма сотрясалась от страшных криков.

Из всех женщин-теней только Самара все время чем-то занималась, придерживаясь строгого распорядка дня. Если она не лежала без сил после пыток, то мылась, складывала свои вещи или ухаживала за сокамерницами. Самара так заботилась о чистоте, что каждый день стирала одежду или абайю. Другие не обращали внимания на пятна рвоты на платье или застрявшую между зубами пищу, но только не она. Утром, перед душем, Самара раздевалась и стирала одежду. Искупавшись, она надевала мокрое платье и быстро расхаживала по крошечной камере, уверяя улыбающихся женщин-теней, что благодаря движению одежда высыхает так же быстро, как при сильном ветре.

Майада целыми днями хандрила, раздумывала о детях, разглядывала лица сокамерниц или с ужасом смотрела на дверь, ожидая, что она откроется. Других женщин-теней вызывали на допросы и пытки, но о Майаде Аль-Аскари в Баладият, кажется, забыли. Ее не водили пытать или допрашивать. Очевидно, никто не интересовался ее делом.

Майада испугалась, что умрет в тюрьме. Ведь никто не знает, где она находится. Она была на грани депрессии. Теперь она постоянно думала о смерти, которая больше не казалась ей чем-то далеким. После двухнедельного ожидания Майада пришла в отчаяние и начала подражать Азии и Хайат: скрещивала руки, нервно расхаживала по маленькой камере и плакала дни и ночи напролет.

Самара по характеру была доброй, мягкой женщиной. Она всегда давала хорошие советы и пыталась развеселить Майаду.

— Послушай, я хочу, чтобы ты мне верила, — говорила она ей. — Никому в Баладият не удается неделями избегать пыток. Тюремщики узнали, что если они будут с тобой плохо обращаться, их ждут неприятности. Однажды тебя освободят, — она щелкнула пальцами, — вот так!

Майада искоса посмотрела на Самару и, увидев, что она уверенно смотрит на нее, всей душой желая подбодрить, виновато улыбнулась и вновь залилась слезами.

Самара обняла ее и сказала:

— Ты не должна попусту растрачивать силы; необходимо бороться за жизнь. Нужно держать себя в руках.

Но Майада лишилась мужества и уверенности.

И вдруг во вторник утром все изменилось.

Майада спокойно лежала на нарах, разглядывая потолок. Она перевела глаза на крошечное зарешеченное окошко в верхней части стены, ожидая, когда взойдет солнце и прольет в камеру благодатные лучи.

Вдруг ей показалось, что она услышала щебет кабаджа — птички, похожей на куропатку.

В старинной иракской сказке говорится, что если ты слышишь, как поет кабадж, то скоро уедешь оттуда, где находишься.

Сердце Майады забилось быстрее. Она села и, с трудом осознавая, где сон, а где явь, огляделась по сторонам, чтобы понять, слышит ли еще кто-нибудь чириканье. Она почти месяц просидела в этой мерзкой камере и сегодня в первый раз услышала пение птицы.

Кабадж продолжал чирикать. Легкое дуновение ветерка доносило до камеры рулады птички.

Услышав пение, проснулись и другие женщины. Казалось, птичий щебет струится в открытое окно, словно послание от Бога. Счастливая песнь кружилась по камере, наполняя сердца женщин надеждой. Каждая из женщин молилась о том, чтобы кабадж пел для нее.

Самара подхватила мелодию, напевая старинную иракскую песню, которая напоминала щебет кабаджа. Он заливался трелями, и Самара вскочила с нар:

— Послушайте, как он настойчив! Кабадж сидит прямо у окна. Скоро кто-то уйдет из Баладият. — Самара с горящими глазами обернулась вокруг своей оси, внезапно остановилась, простерла правую руку и, указав на Майаду, сказала:

— И этот кто-то — наша Майада.

Несколько дней она находилась в таком подавленном настроении, что ни с кем не разговаривала, и ей не хотелось вторить веселью Самары. Но она любила отзывчивую шиитку и боялась ее обидеть.

— Спасибо, Самара, что подбадриваешь меня. Ты такая добрая! Но про меня просто забыли. Я умру здесь. Это предопределено. Как только я узнала, что буду сидеть в камере 52, то сразу поняла, что это мое последнее пристанище. Эта камера станет мне могилой.

Самара посмотрела на Майаду. На ее милом личике была написана твердая уверенность:

— Я уже несколько дней предчувствовала это, и кабадж подтвердил мою уверенность, — заявила Самара. — Скоро ты отправишься домой. Майада, тебе нужно запомнить наши телефоны, адреса и имена членов семьи. Сейчас. Сегодня. У нас нет ни единого шанса, если одну из нас не освободят. Это произойдет с тобой, и когда ты окажешься на воле, ты нам поможешь.

Майада была слишком подавлена. Она надвинула на лоб платок, чтобы прикрыть глаза от слепящего света лампы. Она была слишком несчастна, чтобы поверить в полные надежд предсказания Самары. Ей было известно, что ее никогда не выпустят из камеры 52.

А кабадж продолжал петь, не замолкая ни на секунду.

После утренней молитвы Самара отвела Майаду в сторону и тихо, но настойчиво произнесла:

— Майада, позволь мне сказать это еще раз. Я сердцем чую, что скоро ты покинешь Баладият. — У Самары всегда был наготове план. — И теперь тебе придется превратиться в попугая. Ты должна запомнить множество имен и номеров. Повтори этот номер: 882-6410.

Майада молча слушала. Кабадж все еще пел, и у нее появилась слабая надежда. Впервые она задумалась о том, что Самара, возможно, права и ее все таки освободят. И потому она покорно повторила:

— 882-6410.

— Значит, так. Позвони по этому номеру и скажи следующее: Самара гниет в Амин Аль-Амма [главное здание тайной полиции]. Ей нужна помощь. Продайте все, что сможете, и дайте взятку охраннику. Это единственный способ. — Самара с блестящими глазами продумывала варианты. — Мои родственники захотят убедиться, что ты звонишь по моему поручению. Вот пароль: как поживает муж Сальмы?

— 882-6410. Самара в Амин Аль-Амма. Ей нужна помощь. Продайте все, что сможете, и дайте взятку охраннику. Это единственный способ. Пароль: как поживает муж Сальмы? — повторила Майада, словно ученый попугай.

— Самара, птица все еще поет! — воскликнула Азия.

Обе женщины замолчали и прислушались. Да, кабадж и правда пел. Это продолжалось уже около часа.

В этот момент дверь в камеру открылась, и охранник необычайно спокойно сказал:

— Майада! Собирайся. Сейчас ты предстанешь перед судьей.

Самара радостно взвизгнула и подскочила к нему.

— А кто ее будет судить? Майаду выпустят на свободу?

— Не твое дело.

Майада подбежала к умывальнику, чтобы привести себя в порядок.

Самара последовала за ней, радостно приговаривая:

— Если судья пришел сюда, чтобы увидеться с тобой, тебя освободят.

Майада начинала верить, что произойдет чудо.

Она собиралась несколько минут, и в это время женщины-тени, преисполнившись надежды, подходили к ней, чтобы назвать телефонный номер, прошептать имена и адреса.

— На тот случай, если ты сразу окажешься на свободе и больше не вернешься в камеру, — объяснила доктор Саба, которая задрала Майаде подол и тщательно записала полусломанной ручкой телефонный номер на нижней юбке.

— Майада! Пойдем! — прокричал охранник.

Майада побежала к нему. Имена, номера и адреса звенели у нее в ушах.

Выйдя из камеры, Майада заметила, что в коридоре ее ждет офицер. Это был уродливый, высокий, грузный мужчина с желтоватой кожей. Когда он открыл рот, чтобы заговорить, Майада заметила, что зубы у него такие же желтые, как лицо.

Офицер отпустил охранника и повернулся к Майаде:

— Как поживаете, Ум Али?

— Разве мы раньше встречались? — спросила Майада.

Он ничего не ответил, но быстро прошептал:

— Меня зовут Мамун. Ваш случай заинтересовал меня. Вчера я видел Фей и Али. Завтра Салам вернется из Хиллы, чтобы присматривать за ними. Вас отведут к судье, который знаком с вашей семьей. Ему поступил приказ закрыть дело. Когда вас отпустят на свободу, не уезжайте из дома, пока я не приду навестить Али. — Подобный визит означал, что им выказано уважение. Али был еще подростком, но считался главой семьи Майады.

Она подняла руку и поправила платок на голове, пригладила платье. Ей предстояла самая важная встреча в ее жизни, а она одета в грязную одежду, от нее плохо пахнет. Она пожалела, что не следила за собой так же тщательно, как Самара. Как неудобно! Она предстанет перед судьей грязной и вонючей…

Пройдя по короткому тюремному коридору, Майада и ее невзрачный спутник повернули налево и оказались у двери из красного дерева. Таблички на ней не было.

Мамун, взмахнув рукой, приказал Майаде подождать.

Он постучал, вошел в комнату и закрыл за собой дверь. Вскоре дверь открылась, оттуда появился Мамун и скомандовал:

— Заходите.

Майада сделала шаг в комнату. За деревянным столом сидел солидный мужчина. Он показался Майаде смутно знакомым.

— Меня зовут Муаяд аль-Джаддир, я судья, — представился он.

Майада сразу поняла, что этот человек — племянник Адиба аль-Джаддира, министра информации Ирака середины 1960-х годов.

— Как поживает ваша мать Сальва? — вежливо спросил судья.

На лице Майады промелькнула улыбка.

— Насколько мне известно, до моего ареста она поживала просто прекрасно. Не знаю, как она чувствует себя сейчас. Но спасибо, что спросили.

— Мой дядя Аль-Джаддир был близким другом ваших родителей. Он называл себя духовным сыном Сати аль-Хусри.

Она едва заметно кивнула. Теперь она испытывала больше уверенности в том, что этот человек пришел, чтобы помочь ей.

Судья Джаддир зашелестел бумагами, поднял ручку и стал подписывать документы. Он взглянул на нее и сказал:

— Майада, произошла ошибка. Я хочу, чтобы вы вышли отсюда и обо всем забыли. Вы должны стереть эти дни из памяти.

Ее тело содрогнулось при воспоминании о боли, которую она испытала за последний месяц, но она прикусила язык, чтобы не ответить судье, что никогда не забудет Баладият и тысячи ни в чем не повинных иракцев, которые мучаются в застенках. Вместо этого она поинтересовалась:

— А вы знаете, почему меня арестовали?

— Да, знаю. Один из ваших сотрудников напечатал листовки, призывающие свергнуть правительство. Однако этот случай доказывает, что в Ираке есть справедливость. Лучше просто забыть о том, что случилось.

— Значит, сегодня меня выпустят на свободу?

— Мы постараемся, чтобы это произошло как можно скорее. Пока возвращайтесь в камеру. Надеюсь, вас будет утешать мысль о том, что скоро вас освободят. — Судья положил ручку и мягко добавил: — Знаете, я приходил к вам домой в 1980 году вместе с Абу Али. — Он имел в виду Фадиля аль-Баррака, старшего сына которого звали Али.

Майада еще раз кивнула. Теперь она смутно припоминала их визит. Она поняла, почему судья назвал доктора Фадиля «Абу Али» — ведь Саддам обвинил его в шпионаже. Ни один здравомыслящий человек в Ираке не признается в том, что был знаком с человеком, которого обвинили в государственной измене и приговорили к смерти.

— Спасибо. До свиданья, — сказала Майада и вышла за деревянную дверь.

Мамун поджидал ее.

— Погодите, — велел он, еще раз зашел в кабинет и быстро вернулся с папкой, в которой лежало дело Майады. Офицер наклонился к ней. И хотя он вел себя очень любезно, его лицо по-прежнему пугало Майаду.

— Вашим документам необходимо дать ход, — заявил он. — Охранник отведет вас в камеру 52. Я приду, когда настанет время отпустить вас домой.

Майаде не терпелось узнать, когда она вновь увидит своих детей, и она рискнула еще раз спросить:

— Когда же это случится?

Мамун нетерпеливо скривил лицо. Нависнув над ней, он рявкнул, выкатив грудь:

— Я уже говорил: когда документы будут готовы. Сегодня, завтра, через день. Возвращайтесь в камеру и ждите. — Офицер щелкнул пальцами, подзывая охранника, а сам ушел.

Когда Майада семенила к камере 52, она едва верила в то, что случилось с ней сегодня. Сначала запел кабадж, затем она встретилась с судьей. Она едва поспевала за быстро шагающим охранником, потому что ей не терпелось поделиться с Самарой и другими женщинами-тенями хорошей новостью.

Как только она вошла в камеру, кабадж перестал петь.

Женщины взглянули на зарешеченное окошко. Они были поражены.

Рула, которую арестовали за то, что она читала Коран на работе и часто молилась, сказала:

— Бог прислал кабаджа, чтобы напомнить нам о своей власти.

Несколько женщин кивнули в знак согласия.

Самара, широко улыбнувшись, сделала шаг вперед, раскрыв объятия:

— Мы больше не можем пребывать в неизвестности! Скажи нам!

— Самара была права, — объявила Майада. — Кабадж прислал весточку от Бога. Меня отпускают на свободу!

Самара несколько раз повернулась на цыпочках, словно искусная балерина.

В камере раздались приглушенные возгласы женщин-теней. Они обнимались и плакали. В суматохе очки Иман соскользнули у нее с носа. Секунду она судорожно искала их на полу и, к счастью, нашла невредимыми.

— Без них я ослепну, — с улыбкой сказала Иман, водружая на нос тяжелые очки.

Даже Сафана и Сара, хотя они еще не пришли в себя после пыток, сели на нарах и, улыбаясь, поздравили Майаду.

— Ты позвонишь моей матери? — прошептала Сара.

— Да, Сара, обязательно, — улыбаясь, ответила Майада.

Самара так обрадовалась, что запрыгала по камере.

— Она позвонит всем нашим матерям! — Самара схватила Майаду за руку. — Рассказывай! Рассказывай! Когда тебя отпустят?

— Судья ничего не сказал. Когда я была в кабинете, он подписал документы, но офицер заявил, что им нужно дать ход.

— Чудесно! — нараспев произнесла Самара. — Значит, пройдет не больше десяти дней.

Майада нахмурилась, услышав ее слова.

— Десять дней? Я думала, меня освободят сегодня или завтра. Я не смогу вынести еще десять дней.

Самара обхватила лицо Майады маленькими ладошками.

— Всего десять дней! — Она кивнула на женщин-теней. — Каждая из нас отдала бы руку или ногу, — слабо улыбнулась она, — а может, и руку, и ногу за то, чтобы нас выпустили отсюда через десять дней.

— Ты так обрадовалась, как будто тебе отдали все богатства Ирака, — со счастливой улыбкой заметила Майада.

Ни одна из женщин-теней не завидовала удаче Майады. Никто не злился на нее за то, что она покидает тюрьму, тогда как им предстояло провести здесь немало времени.

Майаде стало стыдно перед этими самоотверженными женщинами за свою черствость. Она огляделась по сторонам, и у нее болезненно сжалось сердце. Ей отчаянно хотелось выйти за дверь тюрьмы, чтобы соединиться с Фей и Али, но она с болью думала о сокамерницах.

Наверное, Самара умела читать мысли. Она сказала:

— Майада, ты ни в чем не виновата. Мы рады, что ты уходишь, хотя будем скучать по тебе. Ты поможешь нам выбраться отсюда.

Женщины-тени, кроме Сары и Сафаны, собрались вокруг Майады.

Муна озвучила то, о чем думала каждая из них:

— Майада, не забывай нас, когда выйдешь отсюда. Поклянись Аллахом, что когда-нибудь ты расскажешь миру о том, что происходило в этой камере.

Майада обняла Муну и пообещала:

— Клянусь Аллахом, что однажды люди узнают наши истории, Муна.

Здравомыслящая Самара посмотрела на Муну, потом на Майаду.

— Это, конечно, прекрасно, что люди узнают, но сейчас самое важное — чтобы Майада позвонила нашим семьям, — сказала она. — Теперь мы точно знаем, что она скоро нас покинет, и потому нам немедленно нужно приступить к заучиванию, — заявила она и с улыбкой посмотрела на Майаду. — Ты наш единственный шанс.

Майада продолжала надеяться, что ее освободят раньше, чем предсказывает Самара, и потому она решила как можно быстрее запомнить номера телефонов.

— Да, Самара, ты права. Давай начнем сегодня вечером.

— Главное, чтобы ты позвонила нашим родственникам и сказала, где именно нас держат. Это первый ключ к освобождению, Объясни, что они смогут помочь нам, только если дадут взятку. Возможно, им придется продать землю или машину. Почти все охранники берут взятки.

Но, Майада, ты должна говорить быстро. Ты же знаешь, что телефоны в Ираке прослушиваются. Сообщи то, что нужно, и повесь трубку. Не жди, когда тебе зададут вопрос, и не отвечай на него. Никогда, ни в коем случае, не называй своего имени. Если тебе захочется утешить наших родных, вспомни, что твоя доброта приведет к тому, что их тоже арестуют.

Самара все продумала.

— Сегодня ты заучишь как можно больше имен и номеров телефонов. Остальные — завтра. Я буду проверять тебя каждый день, пока ты не уйдешь. Мы хотим, чтобы ты запомнила все номера, — настойчиво повторила Майада.

Это была необычная ночь. Женщины отвели Майаду в самый дальний угол, чтобы охранник в коридоре не подслушал странные бормотания, которые доносились из камеры 52.

Первой была Алия. Ее прекрасное лицо светилось от радостного ожидания. Тюрьма разлучила ее с маленькой дочкой. Она не видела Сузан больше года. Узнав о скором освобождении Майады, она представила счастливое воссоединение с любимой дочерью.

Следующей была Раша. Она, нахмурившись, как обычно, злым шепотом назвала адрес и телефон.

Майада решительно настроилась запомнить каждый номер, каждое слово. Женщины подбадривали ее. Майада знала, что Алия и Раша провели в тюрьме почти три года, и конца заточению не видать.

Добрая доктор Саба озабоченно проверила нижнюю юбку Майады, чтобы убедиться, что на ней можно разглядеть номер, который она записала. Она попросила Майаду не стирать ее (хотя это было совершенно лишнее), пока не позвонит ее семье.

Иман нервно повертела очки в руке и четко, медленно назвала свой адрес и телефон.

Вафаэ, перебирая самодельные четки, несколько раз повторила информацию, пока Самара не попросила ее уступить очередь сокамернице.

Следующей была Иман — красивая девушка двадцати восьми лет от роду; она была похожа на Элизабет Тейлор — белоснежная кожа, черные как уголь волосы и глаза глубокого сапфирового оттенка. Иман была такой миниатюрной, что казалась подростком. Она сообщила координаты, а затем рассказала Майаде историю ареста:

— Я не собиралась нарушать законы Ирака, но мои мучители утверждают, что я критиковала Саддама Хусейна, — объяснила Иман. Майада знала, что негативные высказывания о президенте караются страшной казнью: Иман могут отрезать язык. Она молилась о том, чтобы помощь родственников не запоздала.

Май — смуглая женщина тридцати пяти лет с короткими темными волосами, красивыми раскосыми глазами и тонкими чертами лица, сказала, что ее преступление состояло в том, что она «привечала коммунистов», хотя, насколько было известно Майаде, ее сокамерница ни разу не видела ни одного коммуниста. Май долго сидела с ней, потому что боялась, что Майада забудет ее номер: 521-8429.

После полуночи ей стало сложнее запоминать информацию. Самара пообещала женщинам, что они продолжат завтра.

Когда Майада ложилась спать, то, как ни странно, чувствовала себя очень подавленной, — хотя днем произошло такое счастливое событие! Ее мучила ужасная мысль о том, что в тюрьмах Саддама ни в чем нельзя быть уверенной. А что, если чиновники пересмотрят решение об освобождении? Она будет сомневаться в том, что получит обещанную свободу, пока не уйдет из Баладият.

Она проснулась со щеками, мокрыми от слез. Ей приснился кошмар, в котором мужчина с кинжалом уводил ее от детей.

Утро подарило еще один сюрприз. Когда женщины закончили читать молитву, дверь в камеру 52 с грохотом открылась, и охранник рявкнул:

— Майада! Выходи!

Она так поразилась, что не могла двинуться с места.

— Майада! Тебя освобождают! — заорал он снова.

Самара, вспомнив, что Майада затвердила не все телефоны, быстро придумала отговорку, чтобы на несколько минут задержать ее в камере.

— Она сказала, что должна воспользоваться туалетом. Подождите ее, пожалуйста.

Охранник с отвращением посмотрел на женщин и захлопнул дверь.

— Пять минут! Не больше!

Самара быстро оттащила Майаду в дальний угол камеры и сказала:

— Повтори все номера, которые ты запомнила. Скорее! А я пока соберу остальные. — Самара запаниковала. — У тебя мозги Аль-Аскари, смотри, чтобы они нас не подвели!

Майада прекрасно помнила истории большинства женщин, и потому ей не нужно было запоминать названия городов или районов, где они жили. Она просила их называть только основные имена и телефоны. Самара построила сокамерниц в очередь, а Майада, вспомнив о Саре, которая не могла встать с постели, подбежала к ней и легонько дотронулась до плеча:

— Сара, скажи, как мне связаться с твоей матерью? Быстро!

Девушка медленно подняла голову.

— Да-да, Майада. Пожалуйста, передай ей, что я здесь. Передай, чтобы она спасла меня. Позвони по номеру 422-9182. Она держит ключи под желтым горшком рядом с кактусом. Так она поймет, что это я тебя прислала.

Сара так ослабела, что едва сидела.

— Уверена, твоя мама даст кому-нибудь взятку, — успокаивала ее Майада. — Она вытащит тебя отсюда.

На миловидном лице девушке показалась улыбка.

— Да. Мама мне поможет. Она продаст землю и заплатит, чтобы меня выпустили. Она так и сделает, как только узнает, где я нахожусь. — И Сара опять обмякла на постели. — Передай, что я буду ждать. Буду ждать.

Тем временем Самара упросила женщин-теней встать в очередь.

— Майада! Иди же!

Майада быстро подошла к ним.

Рула стояла в очереди первой. Она нагнулась и крепко обняла Майаду.

Простодушной Руле исполнилось двадцать пять лет, она не была замужем. Ее обвинили в том, что она — исламская экстремистка. Она судорожно оправдывалась, объясняя Майаде, что коллеги донесли на нее, потому что она часто читала Коран и молилась в офисе в положенное время.

Майада пообещала Руле, что сделает все, что сможет.

Амани — замужняя женщина тридцати двух лет; смуглая кожа, румяные щеки, светло-каштановые волосы. Так же как Раша, Амани оказалась в тюрьме, потому что потеряла свой паспорт.

Следующей была Анвар. Она долго благодарила Майаду.

Хайат и Азия стояли рядом, и их глаза горели надеждой.

Майада старалась запомнить множество номеров за несколько минут. У нее упало сердце, когда она осознала, что никогда их не запомнит.

— Возьми у доктора Сабы ручку, — попросила она Самару. — Я запишу остальные на нижней юбке.

Самара быстро принесла ручку, но она почти не писала. В ней не осталось чернил.

В дверь опять замолотили.

Охранник, стоящий в дверном проеме, — не тот, который должен был проводить Майаду, — злобно рявкнул:

— Самара! На выход!

Ее вызывали в пыточную. Все женщины-тени вздрогнули от ужаса, и по камере разнесся слабый стон.

У двери появился другой охранник — тот, который раньше приходил за Майадой.

— Майада! Пошли! Тебя освобождают! — крикнул он.

Последние секунды, которые Майада провела с женщинами-тенями камеры 52, быстро пролетели. Самара встретилась глазами с Майадой, и ее прекрасное лицо помрачнело. Они с искренней любовью смотрели друг на друга. Самара раскрыла объятия и притянула к себе Майаду. Они расцеловались, и Майада прошептала:

— Самара, ты самый бескорыстный человек на свете. Спасибо за все. Я никогда тебя не забуду и помогу, когда окажусь на воле. Обязательно!

Глаза Самары наполнились слезами.

— Я буду скучать, Майада, по тебе и твоим чудесным историям.

— Самара! — нетерпеливо взревел охранник и промаршировал по камере, чтобы вырвать ее из объятий Майады.

Он потащил ее за собой.

Майада быстро последовала за ними, по пути прикасаясь к сокамерницам. Свобода разлучит ее с замечательными женщинами-тенями, и теперь они будут жить в совершенно разных мирах.

Последнее, что она услышала, когда дверь захлопывалась, — слабый голос Муны, которая тихо воскликнула:

— Майада, пожалуйста, не забывай нас!

С трудом удерживаясь от рыданий, Майада осознавала, что даже если бы она жила вечно, то не забыла бы сокамерниц.

Тот самый офицер, с которым она встречалась вчера, великан по имени Мамун, поджидал ее в коридоре.

— А вот и я опять, — сказал он. — Мы заберем ваши вещи, и я выведу вас отсюда.

Майада слушала его, но не спускала глаз с Самары, которая опережала ее всего на несколько шагов. Она машинально отметила, что из-под ее платка выбился клок седых волос. Ее сердце упало, когда она осознала, что их ждет совершенно разная жизнь.

Почувствовав взгляд Майады, Самара повернулась, чтобы в последний раз посмотреть на нее. В ее живых глазах, когда она спокойно взглянула на Майаду, отразились все испытываемые чувства. Она что-то произнесла, но Майада не смогла разобрать слов.

Когда Самара дошла до конца коридора, ее впихнули в пыточную.

Майада ничем не могла ей помочь.

Охранник взглянул на нее и быстро заговорил:

— Вас ждет Салам. Вы скоро с ним увидитесь. Он отвезет вас домой.

Мамун быстро проводил Майаду в ту комнату, в которой она побывала в первый день, когда очутилась в Баладият, — почти месяц назад. Ничего не изменилось: тот же седой мужчина сидел за тем же круглым письменным столом. Он порылся в шкафу и отдал Майаде сумку. Крякнув, он указал ей на документ, где ей следовало поставить подпись. После этого она заглянула в сумку и обнаружила там свои вещи: кольцо, часы, бумажник, ежедневник, телефонную записную книжку, удостоверение личности, ключи и даже записку от Фей.

Майада надела часы и кольцо. Оно болталось на пальце. Очевидно, она сильно похудела. Майада спрятала украшение в сумку.

— Идите за мной, — приказал Мамун, и они вновь прошли по ступенькам, по которым она взбиралась в день ареста. Она молча шла за охранником, и то, что ее окружало, казалось ей чем-то нереальным.

По пути из Баладият Майада проследовала за Мамуном в тюремный вестибюль. В огромном помещении собралось несколько сотен мужчин: все они сидели на корточках на полу, а руки были связаны за спиной. Они ожидали, когда их поведут дальше; никого не пытали, но на лицах пленников застыло страдальческое выражение. В широко открытых глазах отражался ужас, бушевавший в душе каждого из них.

Они осторожно прокладывали себе путь, минуя попавших в ловушку людей, и Майада внимательно разглядывала их.

— Что происходит? — прошептала она в спину быстро шагающего Мамуна.

Он слегка повернул голову и тихо ответил:

— Потом, я расскажу в машине.

Майада поняла, что сейчас лучше не разговаривать. Она вышла за Мамуном из двери тюрьмы Баладият и энергично спустилась по широкой лестнице. Сойдя, она остановилась и горящими от возбуждения глазами уставилась на небо. Солнечный свет ослеплял ее. Это было прекрасно. На лице Майады, в ее глазах, сердце и на губах расцвела улыбка. Она и правда свободна! Она простерла руки, приветствуя теплое августовское солнце. Майада услышала щебет птиц и стала смотреть в небо, надеясь увидеть, как они летят.

— Пойдемте! — скомандовал Мамун.

Майада старалась идти как можно быстрее.

Лучшее — впереди. Она едет домой. К Фей и Али.

— Моя машина на стоянке, — сказал Мамун. — Поторопитесь.

Понимая, что кто-нибудь обязательно наблюдает за тем, как она уходит, а она будет по-дружески общаться с охранником, ее могут опять арестовать, Майада опустила голову и решительно пошла вперед.

— Ну вот, — объявил Мамун, когда они приблизились к «тойота королла» 1990 года выпуска. — Залезайте на заднее сиденье, — приказал он, кивнув головой.

Вскоре впереди показались главные ворота тюрьмы, и у Майады заколотилось сердце. Теперь она ехала в правильном направлении — прочь из Баладият. Она посмотрела на плакаты с изображением Саддама Хусейна, которые висели по сторонам ворот. Ей хотелось плюнуть на жестокого диктатора. Но, конечно, она этого не сделала.

Перед выходом Мамун замедлил ход и показал охраннику несколько документов. После этого они с Майадой выехали из черных ворот Баладият.

Когда они покатили по шоссе, Майада вдруг засмеялась: ее душил неуправляемый, безумный смех.

Мамун обернулся и удивленно посмотрел на нее.

— Да, Салам говорил, что вы веселая, — заметил он.

Майаде не хотелось его злить, и она успокоилась, хоть и с трудом. Она теперь беззвучно смеялась, но вдруг беспокойство о судьбе тысяч новых пленников Баладият заставило ее подскочить на месте.

— А что это за люди? В стране произошла еще одна попытка государственного переворота?

— Нет. Кто-то распространял антиправительственные листовки в районе Кадумия. Сегодня утром были арестованы все мужчины, которые там находились.

Майада знала, что Кадумия — шиитский район Багдада.

— Зачем же тайная полиция арестовала всех мужчин? Ведь, я уверена, листовки распространяли всего несколько человек. Большинство этих людей ни в чем не виноваты, они всего лишь прохожие, которые направлялись по своим будничным делам. Почему правительство так поступает?

— А я откуда знаю? — строго промолвил Мамун. — Я всего лишь слуга своего господина и делаю то, что мне прикажут. — Повернув голову, он добавил: — Послушайте, сестра: все иракцы под арестом. Они по очереди выбирают нас и загоняют в тюрьмы. Даже меня два раза арестовывали и пытали.

Майада согласно кивнула. Все иракцы находились под угрозой. Она как можно быстрее уедет из страны.

— Слушайте внимательно, это важно, — вновь заговорил Мамун. — Муж ждет вас в Багдаде Аль-Джадида. — Аль-Джадида значит «новый», и Майада знала, что так называется район в тридцати минутах езды от Баладият.

— Я разведена, — быстро поправила она. — Салам — мой бывший муж. Но наш дом находится недалеко от дома его отца, у нас двое детей, и поэтому мы продолжаем общаться.

— Больше он не ваш бывший муж, — ухмыльнувшись, заявил Мамун.

Его замечание озадачило Майаду, но она не успела задать уточняющий вопрос.

— Слушайте мои указания, — сказал он. — Вы не должны уезжать из Ирака. Через день или два я приду к вам и скажу, что делать дальше. Запомните: вы не должны уезжать. Это временное освобождение. Делайте так, как я сказал, если не хотите опять попасть в Баладият.

Майада сразу поняла, что Мамун шантажирует ее. Она не раз слышала, как Самара рассказывала, как надзиратели вымогают деньги у бывших узников Баладият. Многие из них богатеют благодаря тому, что преследуют отпущенных на свободу заключенных, угрожая новым тюремным сроком.

Она постаралась забыть о новой беде, сказав себе, что подумает о ней потом. Майада не хотела, чтобы радость освобождения омрачилась из-за предостережения охранника. Кроме того, что бы он ей ни говорил, она заберет детей и как можно быстрее покинет Ирак. Мать ей поможет.

Мамун замолчал и сосредоточился на дороге. Майаде страшно хотелось перегнуться через его плечо, посигналить и крикнуть в окно, что она свободна. Но она сдержалась.

Вместо этого она откинулась на сиденье и уставилась в окно. Майада тихо напевала, не разжимая губ, чтобы Мамун ее не услышал. Она сползла вниз, чтобы увидеть небо и пушистые белые облака.

Она мечтала выпрыгнуть из машины и вдохнуть свежий воздух. Но она не могла этого сделать, во всяком случае, пока. Вместо этого Майада выпрямилась и, с интересом оглядываясь по сторонам, стала изучать витрины магазинов и прохожих. Багдад казался ей незнакомым, как будто она никогда не видела его раньше. У супермаркета люди нетерпеливо толкали тележки к входной двери. Майада заметила пожилую женщину с седыми волосами. Она со счастливым видом шла вперед и держала за крошечную ручку внука, который семенил рядом, радуясь окружающему миру. Несколько подростков разглядывали витрину магазина, в которой было выставлено спортивное снаряжение. Рядом с ними проходили двое мужчин: они смеялись, бурно жестикулировали и о чем-то болтали.

Между Баладият и Багдадом Аль-Джадида машина остановилась у четырех светофоров. На главной улице располагалось множество магазинов и супермаркетов, а отходящие от нее улочки вели к спокойным пригородным домам. До Багдада Аль-Джадида оставалось еще десять-пятнадцать минут езды.

Майада заметила на улице несколько женщин — наверное, родственниц. У нее кольнуло в сердце. Счастливые люди — гуляют, разговаривают, живут полной жизнью — и даже не подозревают о том, что в нескольких милях отсюда жестоко пытают прекрасную шиитку по имени Самара.

Майада тихо сидела и вспоминала телефонные номера и пароли, которые сообщили ей женщины-тени.

Вскоре они с Мамуном прибыли в район Багдад Аль-Джадида, и она сразу заметила Салама. Он, развалившись, сидел в старом «олдсмобиле» рядом с цветочным магазином под названием «Аль-Хадрае», что значит «зеленый». На нем были надеты темные очки. Майада истерично рассмеялась. Он был похож на полицейского «под прикрытием».

Она выпрыгнула из машины, и Салам вышел ей навстречу.

— Как дети? — воскликнула она.

Не ответив на вопрос, Салам заорал на нее: он был в ярости, что ее арестовали.

— Дура! Как ты попала в тюрьму? Полезай на заднее сиденье! — приказал он.

Махнув Саламу рукой, Мамун поспешил обратно.

Майада была так счастлива, что оказалась на свободе, что даже Салам не испортил ей настроения. Она на один шаг приблизилась к детям.

Салам завел мотор и заявил ей:

— Мы должны вновь пожениться. И как можно скорее.

Майада удивленно раскрыла глаза.

— О чем ты говоришь, Салам?

— Тебя отпустили на время. А потом снова арестуют. Я должен вывезти тебя, Фей и Али в Иорданию. Ты не можешь поехать одна.

Майада поняла, что он прав. У нее не было махрама, чтобы сопровождать ее на пути из Багдада. Если она хочет уехать из Ирака — а она этого хотела, — ей понадобится свидетельство о браке. И она быстро сдалась.

— Ну, разве что для того, чтобы увезти детей. Мы разведемся, как только я окажусь в Аммане.

Салам ничего не ответил.

— Салам! Мы сделаем это только в том случае, если ты согласен развестись, когда мы прибудем в Амман. В противном случае я найду другого мужчину, который женится на мне, хотя бы для того, чтобы сбежать из Ирака.

— Хорошо. Я согласен, — уступил Салам. — Но нужно торопиться. Ты сделала глупость, тебя арестовали, и тайная полиция не спускает с нас глаз.

Майада сидела и смотрела ему в затылок. Она радовалась, что больше не является его женой. И она будет ею не дольше, чем нужно для того, чтобы вывезти детей из Ирака в безопасную страну.

— Салам, ты не ответил на мой вопрос. Как Фей и Али?

— С ними все хорошо, — раздраженно ответил он.

Когда они подъехали к дому на площади Вазирия, Майада выпрямилась на заднем сиденье и стала смотреть через лобовое стекло. Она не видела своих детей, ожидающих ее возвращения, хотя рядом с гаражом ее бывшего свекра стоял в одиночестве щупленький печальный мальчик. Видимо, один из друзей Али, предположила она.

Как только машина остановилась, Майада, не попрощавшись с Саламом, выскочила из нее и побежала по тротуару. Отъезжая, Салам выкрикнул в окно:

— Мы поженимся завтра!

Худой мальчик посмотрел на нее и ринулся к ней. Неужели этот ребенок — ее Али?

— Мама! Мама!

— Али! — У Майады дрожали губы.

Али бросился в ее объятия, плача и восклицая:

— Мама! Мама! Ты дома!

Майаду душили слезы.

— Али! Дай мне взглянуть на тебя! Дай мне взглянуть на тебя!

Ее пухлый мальчик с детским личиком куда-то исчез. Вместо него появился серьезный молодой мужчина с темными кругами вокруг синих глаз.

— Мама, я думал, мы никогда больше не увидимся!

Майада подняла его. Он был таким маленьким и хрупким! Она рыдала, понимая, как сильно дети страдали без нее.

Али крепко обнял ее, затем прижался к ее лицу.

— Мама, я взял твою ночную сорочку и спрятал под подушкой. Каждую ночь я просил Бога: верни мне маму, верни мне маму! Это все, чего я хочу, я до конца жизни больше ни о чем не попрошу. Только верни мне маму.

— Мама вернулась, Али. И я никогда тебя не оставлю.

Майада посмотрела через его плечо.

— А где же Фей? Где твоя сестра?

— Отец отвез ее к дяде Мохаммеду.

— Почему? — Майада рассердилась. Фей должна жить с дедушкой, рядом с собственным домом.

Она прижала Али к себе.

— Пойдем к дедушке Мохи. — Она имела в виду бывшего свекра Мохи Аль-Хаимоус. — Он съездит за Фей.

Майада и Али вошли в дом Мохи без стука. Дедушка, одетый в белую диш-даша, уже поджидал их. Когда он увидел Майаду, его лицо расплылось в улыбке. — Хелла, хелла, хелла! [Добро пожаловать!] — радостно воскликнул он. Мохи подошел к Майаде и расцеловал ее в обе щеки. Бывшая свекровь Майады, Джамила, услышала шум и вышла из кухни.

— Наверное, я вижу сон! Неужели Майада и правда к нам вернулась? — Она смотрела на нее и весело улыбалась.

— Позвони Мохаммеду и скажи, чтобы он привез Фей, — попросил Мохи Джамилу. — Ее мать вернулась! А пока мы ждем, Майада, сядь и расскажи нам обо всем, что с тобой приключилось.

Али продолжал сжимать ее руку, и потому Майада поведала пожилой паре о Баладият совсем немного, опустив страшные подробности, чтобы не испугать сына.

— И ты хочешь остаться в Ираке? — спросил Мохи, когда Майада умолкла.

— Нет. Здесь всем нам грозит опасность. — Майада помолчала. — Дядя Мохи, я и мои дети больше не можем жить в стране, где полно пыточных.

Мохи кивнул в знак согласия. Как-то его схватили из-за фальшивого обвинения, и он год просидел под домашним арестом. Он ненавидел Саддама Хусейна и всех, кто работал на правительство.

— Я тебе помогу, — пообещал он.

Майада полюбила мудрого свекра сразу, как только познакомилась с ним. Мохи был благородным человеком.

Вдруг она услышала рев мотора и подбежала к двери. Она увидела Фей, которая нетерпеливо выпрыгнула из притормаживающей машины. За рулем сидел Мохаммед, брат Салама.

— Фей! — крикнула Майада, бросаясь ей навстречу.

— Мама! Мама! — кричала Фей.

— Фей!

Когда девочка подбежала к матери, она так громко взвизгнула, что соседи высыпали на улицу, чтобы узнать, из-за чего так шумят.

— Я забираю детей домой. Скоро увидимся! — крикнула Майада бывшим свекру и свекрови.

Обняв дочь одной рукой, а сына — другой, Майада быстро пошла к дому.

— Потом, потом, — предупредила она их, — не будем устраивать сцен на людях.

Когда они вошли в дверь, рыдающая Фей предложила:

— Мама, мы должны помолиться и поблагодарить Бога за то, что ты снова с нами.

Майада положила сумку, они умылись, вымыли руки, а затем встали лицом к Мекке. Они опустились на колени и коснулись лбом пола, вознося хвалу Богу за то, что он вернул Майаду из Баладият.

В ее мире все было прекрасно.

ДЕНЬ ОСВОБОЖДЕНИЯ ИРАКА: Майада аль-Аскари 9 АПРЕЛЯ, 2003 Амман, Иордания

Дорогая Самара!

Настал великий день.

Вчера моя двадцатиоднолетняя дочь Фей всю ночь смотрела телевизор, ожидая известия о том, что Ирак освободили. Сегодня утром она разбудила меня без четверти шесть и прошептала:

— Мама, вставай! По-моему, все кончено.

Я сразу поняла, о чем она говорит. После тридцати пяти лет жестокостей и тирании — начиная с 17 июля 1968 года и до сегодняшнего дня — стальная хватка, в которой Саддам Хусейн держал мой любимый Ирак, наконец-то ослабла.

Я спрыгнула с кровати и побежала в гостиную, чтобы собственными ушами услышать чудесные новости. Когда ведущий сказал, что многие высокопоставленные члены партии «Баас» сбежали и как будто растворились в воздухе, я так весело смеялась, как не делала уже долгие годы. От радости Фей запрокинула голову и запела Халхулу, праздничную песнь. Я тут же к ней присоединилась. Мы так шумели, что Али вылез из с кровати, чтобы выяснить, в чем дело. Когда он услышал, что Ирак освободили, то стянул футболку и стал размахивать ею над головой, торжествуя победу.

Наши сердца переполняла радость. Устав ликовать, мы с детьми умылись и подготовились к молитве. Мы встали лицом к Мекке и поблагодарили Бога за то, что он положил конец кошмару, в котором долго жила наша страна.

После молитвы я рассказала Фей и Али о том моменте, когда я поняла, что начинается нечто ужасное. Тогда мне было всего тринадцать лет. Тогда произошла баасистская революция (это случилось в 1968 году). Отец был еще жив, и мы оставались в Багдаде. Один из ближайших друзей отца, Хаки аль-Березенчи, иракский курд, который в то время являлся послом в Индии, пришел к нам на ужин. Стоял теплый июльский вечер, и мы сидели в саду, любуясь Тигром. Взрослые говорили только о политике, ведь недавно партия «Баас» совершила революцию. Отец страшно беспокоился об Ираке и его гражданах, но Хаки успокаивал его:

— Не волнуйся, Низар, это всего лишь волчья свадьба. Революция закончится быстрее, чем длится случка у животных.

При всем уважении к Хаки волчья свадьба превратилась в долгий, бурный тридцатипятилетний брак, и злобный зверь схватил иракский народ за горло.

Самара, я так счастлива, что мне даже стыдно, ведь я знаю, что многие иракцы в борьбе за свободу претерпели большие лишения. Нам самым жестоким образом напомнили о том, что свобода достается дорого.

Не проходит и дня, чтобы я не вспомнила твое прекрасное лицо, а также лица других женщин-теней из камеры 52 тюрьмы Баладият. Теперь, в Аммане, когда я каждое утро выхожу из дома, я замедляю шаг, внимательно разглядывая продавщиц уличных киосков. Удалось ли тебе спастись? Сумела ли ты сбежать в Амман и заняться продажей сигарет, что некогда приносило тебе большую прибыль? Не раз мое сердце замирало от надежды, и я неслась вперед, чтобы обнять женщину с черными волосами, в которых пробивалась седина, — с такими волосами, как у тебя. На секунду меня охватывала уверенность, что ты спаслась из Баладият. Но до сих пор меня ждало только разочарование.

Где ты? Празднуешь ли освобождение Ирака со своей семьей? Или заплатила жизнью за свободу, которой я наслаждаюсь? А может, мучители убили тебя в Баладият задолго до того, как началась война? И где сейчас все остальные женщины-тени? Кто из них выжил? Кто погиб? Эти вопросы денно и нощно не дают мне покоя.

Как ты, наверное, догадалась, сейчас я с Фей и Али живу в Иордании. Я пишу это письмо, сидя на просторной террасе дома в Аммане. Я люблю здесь бывать, потому что отсюда могу смотреть на восток, где простирается Ирак. Мы живем в Джаббал-Амман, недалеко от пятого кольца, если тебе это что-нибудь говорит. Слева я вижу туманный контур дороги, ведущей к Ираку, а справа — дорогу, которая идет в Иерусалим. Наш дом окружает множество зданий и вилл — прекрасные здания из белого камня с красными покатыми крышами. Этот мир создан из солнечного света, деревьев и чудесных домов. Когда спускаются сумерки, на небе появляются миллион ярких звезд, а улицы Аммана искрятся огнями.

Тебе бы понравилось сидеть со мной на балконе, Самара. После Баладият это место кажется раем.

На террасе стоят четыре белых стула, круглый стол и скамья. Ее окружают прекрасные цветущие растения — красные, розовые, желтые. Они наполняют воздух изысканным ароматом. Пестрые цветы свисают и сбоку от балкона, привлекая шаловливых бабочек и трудолюбивых пчел. Мы с детьми часто едим на террасе, глядим на небо, висящее над Ираком, и говорим о давно ушедших днях, когда жизнь в Ираке означала солнечные дни на берегу прекрасного Тигра, прогулки по зеленым садам и счастливую жизнь.

Иногда мы приносим на террасу телевизор и смотрим фильм по видео. Если стоит теплая погода, то Али, которому уже исполнилось семнадцать, ночует на улице.

Теперь ты знаешь, что нам удалось избежать того, чего я боялась больше всего. Моих детей не арестовали. Им не причинили физического вреда. И я каждый раз, когда молюсь, благодарю за это Бога.

Как обычно, мать спасла положение. Это она добилась, чтобы меня выпустили из Баладият.

Я говорила, что она знает всех мало-мальски влиятельных людей в Ираке. К счастью, у нее сохранился номер телефона человека, который возглавлял администрацию президента. Я говорю о генерале, докторе наук Абиде Махмуде аль-Тикрити: он разговаривает со всеми, кто звонит Саддаму, прежде чем адресовать звонок президенту. Знакомые называют его доктор Абид Хмуд.

Мама познакомилась с ним много лет назад. Он пригласил ее на защиту кандидатской диссертации. Когда Абид Хмуд получил степень, то предложил моей матери звонить ему, если ей что-то понадобится. Что угодно, заверил он. Она так и сделала. И он помог ей, как обещал.

Наведя справки, доктор Абид рассказал матери, почему меня арестовали. По всей видимости, кто-то в Багдаде напечатал антиправительственные листовки. Полицейские понятия не имели, откуда они взялись, и потому они арестовали владельцев всех печатных мастерских в округе. Их не волновало, виновны они или нет. Боюсь, из десяти арестованных освободили только меня, хотя, скорее всего, все мы были невиновны.

Доктор Абид передал матери, что разговаривал с Саддамом и тот согласился подписать документы, разрешающие временное освобождение, но потребовал, чтобы моя мать дала слово, что я не попытаюсь сбежать из Ирака. Если бы следователи обнаружили, что листовки печатали на моей технике, меня бы вызвали на допрос, чтобы найти истинного виновника. Дело касалось государственной безопасности, и Саддам хотел довести его до конца. Впрочем, он верил, что я не имею к нему никакого отношения.

Я никогда не слышала, чтобы мать лгала, ни разу. Но когда она встала перед страшным выбором, то не задумалась ни на секунду. Она дала Саддаму слово, заявив, что в моих венах течет кровь отца, и я никогда не преступлю закон. Мама убедила доктора Абида, что если я попытаюсь сбежать из Ирака до окончания расследования, она больше не станет мне помогать.

К сожалению, никто в Баладият не знал, что Саддам и администрация президента уже приняли решение о моем освобождении, — вплоть до того дня, когда меня повели пытать. Если бы это случилось раньше, я бы избежала ужасного и мучительного переживания. Как только приказ был получен, надзиратели просто забыли обо мне, пока в документах не появились все нужные подписи. Так что ты с первой минуты была права, Самара: если бы чиновники в Баладият не знали, что я скоро выйду на свободу, меня бы пытали каждый день.

Как только в тюрьме проведали об этом, меня начали шантажировать. Когда этот негодяй Мамун увидел документы, в которых говорилось, что с меня сняты обвинения, он тут же поспешил ко мне домой. Он убедил детей, что гарантирует мое освобождение, если ему дадут пятьсот долларов. Они стали судорожно искать деньги: им помог дедушка, отец Салама. Мамун получил взятку.

К счастью, детям помогали прознавшие о нашем несчастье соседи. Фей рассказывала, что люди подходили вечером к дому, чтобы просунуть под стеклянную входную дверь набитые купюрами неподписанные конверты.

По пути домой Мамун предупредил, что я не должна уезжать, пока он не придет и не объяснит, что делать дальше. Я понятия не имела, что он намеревается неделями запугивать и шантажировать мою семью. Он ежедневно приходил ко мне домой, чтобы потребовать деньги за разные «услуги». Он грозил, что меня скоро арестуют, если я не буду «смазывать винтики». Когда он узнал от отца моих детей, что я планирую покинуть Ирак, то предупредил, что мое имя будет занесено в «черный список» бывших узников тюрьмы, которым запрещено уезжать из страны. Этот документ передают во все правительственные учреждения и посылают таможенникам и полиции.

Чтобы задобрить его и помешать донести на меня властям, мне пришлось продать все картины, которые висели у меня в доме, и занять денег у знакомых. Но в последнюю минуту он придумал новый план и удерживал Фей, требуя выкуп в 50 тысяч долларов! Позже я вернусь к этой печальной истории.

Я рада сообщить, что в штате тюрьмы Баладият трудится по крайней мере один добрый человек. Молодой врач Хади Хамид все-таки позвонил по номеру, который я написала на черном пластиковом покрывале.

Я задержалась в Багдаде не только потому, что хотела оградить от опасности своих детей. Я должна была позвонить семьям женщин-теней и последний раз навестить могилу отца.

Первый день после возвращения из Баладият я потратила на то, чтобы успокоить сына и дочь.

На второй день я попыталась связаться с родственниками женщин-теней.

На третий день отправилась к могиле отца.

Самара, я учла твое предупреждение о том, что телефоны в домах заключенных прослушиваются. Мой телефон, скорее всего, также находился в списке тайной полиции, и потому я пошла в единственное место в Багдаде, в котором, как гордо заявляют его владельцы, есть таксофон. Я имею в виду старый клуб «Альвия». Он расположен рядом с гостиницами «Шератон» и «Меридиан» на площади Аль-Фирдус. Его в 1924 году основали англичане. В те дни иракцев туда редко пускали. Конечно, Джафар, Нури и Сати относились к редким исключениям. И поскольку члены моей семьи были первыми почетными гостями этого заведения, я также не раз там присутствовала.

Таксофон в клубе «Альвия» больше не оплачивался монетками; он работал бесплатно. Теперь его обслуживал оператор — человек, который находился на службе у правительства и который прослушивал все телефонные разговоры. Но мы с детьми придумали план. (Узнав о том, что женщины-тени по-прежнему находятся в камере 52, они настояли на том, чтобы помочь мне. И я им позволила, несмотря на то что это было рискованно. Если я и научилась чему в Баладият, так это тому, что каждый иракец должен всеми возможными способами бороться с тиранией Саддама.)

За несколько дней до моего ареста я устроила в клубе «Альвия» торжество по случаю шестнадцатилетия Фей. Дети подружились с сотрудниками клуба, в том числе с привратником и спасателем в бассейне. Я подумала, что мне нужно отвлечь людей, чтобы позвонить, и для этого испекла прекрасный торт и попросила Фей и Али предложить кусочек сотруднику, который прослушивал телефонные звонки. Дети собрали всех сотрудников клуба, и когда я услышала шумные разговоры и громкий смех, то быстро проскользнула к телефону.

Сначала я позвонила матери Сары. К счастью, она сразу мне ответила. Я сказала:

— Сара в Амин Аль-Амма. Продайте землю. Дайте взятку чиновнику. Вытащите оттуда дочь. Немедленно. Она очень в вас нуждается.

Мать Сары удивленно вскрикнула и спросила:

— С ней все в порядке?

— Вы должны вытащить ее оттуда, — повторила я. — Саре нужно выйти из тюрьмы, и как можно быстрее. — Затем я вспомнила, что ты, Самара, говорила мне, что разговор должен быть коротким, и сказала напоследок: — Она рассказывала, что вы держите ключи под желтым горшком рядом с кактусом.

Мне хотелось поговорить с ее матерью или даже навестить ее, чтобы убедить действовать без промедления — ведь Сару все время пытали, — но я заставила себя положить трубку.

Затем я стала пошла по списку, набирая все номера, которые запомнила. Как ты знаешь, меня неожиданно освободили утром, и потому я не успела взять номер у Азии, Хайат и Анвар. Иногда трубку поднимали дети, которые не понимали меня или отказывались позвать к телефону взрослых. Или же родственники так пугались, что бросали трубку, как только понимали, что им звонит бывшая узница тюрьмы, — ведь подобные разговоры запрещены. Очень жаль, но я смогла поговорить с родственниками только пятерых женщин-теней.

Самара, мне горестно писать тебе о том, что по телефону, который ты мне сообщила, никто не отвечал. Я не сумела связаться ни с кем из твоих родственников и очень боюсь за тебя.

На третий день после освобождения из Баладият я навестила могилу отца. Она находится на кладбище Баб Аль-Муаадам, недалеко от дома на берегу Тигра, где я провела детство. Я редко приходила туда за долгие годы. Это место вызывает у меня грусть. Мне сложно поверить в то, что отец превратился в мертвое тело, которое лежит в могиле.

Но, несмотря на горе, я чувствовала, что должна попрощаться с моим добрым отцом: я понимала, что никогда не вернусь в Ирак, пока там правит Саддам, а это может продолжаться до конца жизни.

Он лежит рядом со своей матерью Фахрией аль-Саид. Это тихая могила в тени большого пальмового дерева. Надгробие очень простое, как он и просил. На плоском белом камне написано:

Прошло немало времени с тех пор, как я в последний раз была на кладбище, и потому я поразилась, увидев нечто необычайное.

В 1955 году, когда я родилась, мама купила куст африканского жасмина и посадила его в саду нашего дома на берегу Тигра. Это был прекрасный куст с сочными изумрудными листьями и белыми цветами с фиолетовой сердцевиной.

Африканский жасмин прекрасно развивался: он все рос, рос и рос. Всего через несколько лет он стал огромным. Маленький куст превратился в массивное растение — еще до того, как Саддам конфисковал наш дом. Он был таким большим, что многие люди думали, что это дерево.

Когда я была ребенком, садовник жаловался на этот куст и говорил, что никогда не видел, чтобы растения так быстро увеличивались в размерах. Старик божился, что африканский жасмин — волшебный, и вскоре он займет весь сад и поглотит дом. И несколько лет до этого я слышала, что маленький куст и правда распространился по всему участку. Это легендарное растение тянулось от одного земляного надела к другому.

Поверишь ли ты, что жасмин добрался до кладбища? Словно по волшебству, тот самый африканский жасмин, за которым отец восхищенно ухаживал и часто срывал цветок для одной из своих «девочек», теперь тихо шелестел листьями над его могилой.

Песня-послание кабаджа, наделенный памятью куст жасмина… Самара, я, кажется, начинаю верить в чудеса.

Попрощавшись с отцом и прочитав молитву о его душе, я вернулась домой и стала тщательно планировать побег.

Самара, отъезд был очень болезненным. Мне пришлось во второй раз выйти замуж за Салама, потому что мне не разрешили бы уехать из Ирака без свидетельства о браке. Это было настолько неприятно, что я предпочитаю не вспоминать. Я сделала это лишь для того, чтобы спасти детей и себя.

После свадьбы с Саламом мне пришлось выкупить отъезд из Ирака. Мамун вымогал деньги за каждую мелочь. Я ужаснулась, когда он назначил за голову Фей огромную цену. Он верил, что я смогу найти 50 000 долларов, чтобы заплатить за ее побег. Я боялась, что мне придется остаться вместе с ней в Ираке, а значит, мне грозил арест новое заключение в Баладият. Но Фей так боялась, что нас снова разлучат, что настаивала на том, чтобы я ехала одна, а она осталась с семьей отца. Она убеждала меня бежать и говорила, что я смогу организовать ее спасение только в том случае, если окажусь в безопасном Аммане.

Я, как и добрый доктор в Баладият, попала в сложное положение. Умом я понимала, что нужно уезжать, но сердце приказывало мне остаться. Я долго и мучительно сомневалась, не зная, что делать. И тогда произошло еще одно маленькое чудо: ночью, во сне, ко мне пришла ты, Самара, и сказала: «Майада, беги! Возьми с собой Али и решай судьбу Фей, оказавшись в выигрышном положении. Если тебя запрут в Баладият, ты никому не сможешь помочь». Постепенно ты стала таять, но я услышала, как ты воскликнула напоследок: «Беги, Майада, беги!»

Мне было страшно оставлять Фей, но я чувствовала, что этот сон — истинное предзнаменование. Я поняла, что ты предостерегаешь меня, потому что если я снова попаду в Баладият, то второй раз не выживу. Зная, что ты — самая здравомыслящая женщина в мире, я решила, что лучше прислушаюсь к твоему совету, пусть полученному во сне. Стоит мне уехать из Ирака, и я горы сверну.

Самым печальным днем в моей жизни был день, когда я отправилась на автобусную станцию в Аль-Нада, чтобы сесть на автобус, едущий в Амман. Она была переполнена пассажирами и торговцами. На стенах висели уродливые плакаты с изображением Саддама. Десятки лозунгов напоминали иракцам о необходимости умываться по утрам и чистить зубы вечером. Эти дурацкие призывы так разозлили меня, что мне хотелось кого-нибудь ударить, и лучше всего — того баасиста, который их развесил. Здание станции было набито людьми, сидящими на драных чемоданах. Судя по многочисленным сумкам и коробкам, большинство из тех, кто садился в автобус, уезжали из Ирака навсегда. И кто мог их в этом винить?

Представь себе наш ужас, когда дверь распахнулась и туда вошел Удей Саддам Хусейн со свитой. Он прихрамывал и одной рукой опирался на трость, а второй держал на поводке азиатского тигра. Все люди вскочили с мест, чтобы унести ноги от опасного зверя, а он рычал, обнажая огромные клыки. Я испугалась, что Удей спустит его в толпу. Я слышала, что нескольким иракцам, которые ужинали в багдадском ресторане, как-то пришлось сражаться с тиграми Удея. Один мужчина сказал, что его спасло дорогое блюдо из ягненка, которое он в отчаянии швырнул в пасть хищнику.

Самара, я стояла рядом с багажом, раскрыв рот. Я не могла поверить в то, что после всего, что я пережила, меня на автобусной станции Аль-Нада загрызет тигр. Удивительно, но Удей не спустил его с поводка, хотя зверь все же сильно ударил когтистой лапой двух мужчин, защищавших свои семьи.

Удей проковылял по станции. Он плевался и орал, что все мы — предатели, потому что покидаем Ирак. К счастью, мы с Али стояли в конце длинной очереди, и этот сумасшедший не достал нас. Я боялась, что он нападет на Фей, потому что безумная толпа оттеснила ее и Салама. Но этого не случилось.

Удей плевался, пока не устал. Наконец он ушел из здания. Все стали садиться в автобусы, благодаря Бога за то, что они пережили еще один день в зверинце, в который превратился Ирак.

Мы с Али сели в автобус. Я выглянула из окна, чтобы помахать рыдающей дочери. Слезы слепили меня. Бедный Али, которому тогда исполнилось всего двенадцать лет, так сильно плакал, что не смог попрощаться ни с кем из друзей. К сожалению, Салам поехал с нами, и поэтому путешествие в Амман стало для меня еще одним испытанием.

Нас с Али переполняли скорбь, замешательство и облегчение оттого, что мы покидаем страну, и потому мы не сказали ни слова — ни друг другу, ни Саламу. Я часами смотрела в окно автобуса, разглядывая пролетающую мимо пустыню. Блестящий песок, который мерцал, как жемчужины в лунном свете, загипнотизировал меня, и я думала о том, что земля всегда остается такой же, что бы ни творили люди, которые на ней живут.

Когда мы приблизились в границе Ирака, у меня опять заболело в груди, как в первый день в Баладият. Я понимала, что Мамун запросто мог обмануть. А что, если он уведомил пограничные власти, что некая Майада аль-Аскари незаконно покидает страну? Если так, то мы с Али окажемся в той самой тюрьме в Рамади, в которой держали тебя, Самара, прежде чем перевести в Баладият. Ты не представляешь, какой страх сдавил мне горло, когда пограничник спросил: «Почему вы покидаете Ирак?» Я ответила: «Моя мать живет в Аммане. Она заболела, и я должна о ней позаботиться». Салам стоял, ухмыляясь, и даже не подтвердил мои слова. Пограничник смотрел на меня, как на врага, но поставил в паспорт штамп, и мы отправились в путь.

После проверки паспортов мы оказались в Иордании. У меня камень с сердца упал. Я сбежала из Ирака. А теперь, сказала я себе, я направлю всю энергию на то, чтобы раздобыть деньги и заплатить за спасение Фей.

Мне было жаль, но Салам вернулся в Багдад, так и не дав мне развода.

Но, Самара, я узнала, что в Аммане меня ждет новое горе.

После страшного тюремного заключения и беспокойных раздумий о том, как спастись из Ирака, встреча с матерью была для меня большой радостью. Наверное, она самая волевая из всех женщин, которые когда-либо жили на земле. И все же мне пришлось столкнуться с множеством серьезных проблем. Будучи внучкой Сати аль-Хусри и Джафара аль-Аскари, я наслаждалась жизнью, но недостаток денег ограничил мои возможности. За эти годы мать потратила на меня и детей огромные суммы, и я понимала, что она должна подумать о старости, о том, как будет жить дальше. Поэтому я не смела просить у нее денег. Я опять оказалась в сложном положении: мне нужно было платить за образование сына и в то же время искать средства, чтобы отдать выкуп за Фей. Мамун по-прежнему шантажировал ее, угрожая неприятностями в том случае, если власти узнают, что я сбежала из страны.

Но, к счастью, трагедии в моей жизни уже давно чередовались с чудесами. Я чуть было не сдалась, как вдруг произошло новое чудо: через год после того, как я уехала из Ирака, близкий друг прослышал о моей беде и дал 25 000 долларов, чтобы я заплатила выкуп. Мамун от жадности согласился снизить цену, и вскоре дочь присоединилась ко мне в Аммане.

Фей, Али и их мать снова были вместе.

Затем пришло еще одно горе. Вскоре после приезда Фей матери поставили диагноз: рак груди. Ей уже исполнилось семьдесят семь лет, хотя она выглядела на сорок и всегда была чем-то занята. Болезнь стала шоком для нее и для меня. Как это ни печально, рак быстро развивался. В течение мучительного года я ухаживала за матерью. Она страшно страдала. Но я была рядом в час ее смерти и благодарна за это Аллаху.

Мои родственники умерли, сестра живет в Тунисе, и наша маленькая семья вновь сократилась всего до трех человек.

Нам приходилось решать много проблем, но мы были счастливы, потому что свободно жили в Иордании. Немногое могло надолго омрачить нашу радость.

Затем в политической жизни стали происходить необычные события: люди вновь заговорили об освобождении Ирака. Когда американский президент Джордж Буш и британский премьер-министр Тони Блэр впервые заявили, что Ирак нужно избавить от тирании Саддама Хусейна, мы подумали, что это такая же пустая болтовня, как все, что мы слышали до этого.

Но вот после нескольких коротких недель войны моих сограждан освободили.

Горячие слезы текут по щекам, когда я вспоминаю камеру 52. Но я жду еще одного чуда — известия о том, что ты и другие женщины выжили. Я обещаю, что как только смогу оставить детей и поехать в Ирак, я начну разыскивать тебя и других наших сокамерниц. Если ты жива, однажды мы встретимся и увидим других женщин-теней, которых я знаю и люблю.

Я всем сердцем жду этого дня.

Твой любящий друг

Майада

Азиз, Тарик — иракский политик, католик из Мосула. Член партии «Баас», занимал пост заместителя премьер-министра при Саддаме Хусейне. В 2003 году был арестован коалиционными войсками.

Аль-Аскари, Джафар-паша (1885–1936) — дедушка Майады аль-Аскари со стороны отца. Джафар аль-Аскари родился в известной багдадской семье. Во время Первой мировой войны вместе с принцем Фейсалом и Лоуренсом Аравийским командовал регулярными войсками в Хиджазе. После войны служил в Ираке королю Фейсалу I и королю Гази I, занимая разные государственные посты, в том числе посла в Великобритании и министра обороны и премьер-министра Ирака. Был убит, защищая короля Гази I в 1936 году.

Аль-Сауд — правящая династия Саудовской Аравии.

Аль-Фау — мыс на побережье Персидского залива на территории Ирака; на терминалах шельфовой нефти во время ирано-иракской и второй войны в Заливе происходили бои.

Аль-Хусри, Сати (1879–1969) — дедушка Майады аль-Аскари со стороны матери. Сати аль-Хусри был одним из первых арабских националистов. Сати верил, что арабский национализм является единственным способом освободиться от колониализма и империализма. Он был просветителем, писателем, правительственным министром и близким другом короля Фейсала I. Занимал различные государственные посты. О Сати аль-Хусри написано более ста книг и статей. Сегодня во всех арабских странах есть улица, школа или аудитория, названная в честь этого великого человека.

Американский университет в Бейруте — Бейрутский университет, основанный доктором Дэниэлом Блиссом, который работал в Американской протестантской миссии. В учебное заведение поступают молодые люди со всего Ближнего Востока. Благодаря этому университет сумел создать класс арабских интеллектуалов.

Амман — столица Иордании, население 1 182 000 человек.

Арабская лига — Ирак, Египет, Иордания, Саудовская Аравия, Ливан, Сирия и Йемен сформировали лигу, чтобы противостоять экспансии Советского Союза на Ближний Восток.

Арабский Союз — Ирак и Иордания основали союз в 1958 году, чтобы оказать противодействие Объединенной Арабской Республике, которую в том же году сформировали Египет и Сирия под правлением Насера.

Арабский язык — относится к семитской языковой семье. Ему родственны иврит и арамейский. Арабы пишут справа налево. Письменность возникла в начале четвертого века.

Арабы — языковая группа численностью около 260 миллионов человек. Эксперты полагают, что нация возникла в районе Хиджаз в Саудовской Аравии. Все иракцы, кроме курдов, являются арабами.

Армяне — древний индоевропейский народ, который возник на востоке Турции. В настоящее время на Ближнем Востоке армяне в основном живут в Иране и Ливане.

Ассирийцы — завоеватели, основавшие в Месопотамии империю, просуществовавшую с 1200 до 612 года до нашей эры.

Аятолла Рухолла Хомейни (1900–1989) — религиозный лидер мусульман-шиитов, сыгравший важную роль в низложении шаха Ирана в 1979 году. Хомейни правил Ираном до своей смерти в 1989 году.

«Баас» — Арабская социалистическая партия возрождения «Баас», сформированная 7 апреля 1947 года Мишелем Афлаком и Сала ад-Дин аль-Битаром, двумя сирийскими студентами. Основные положения включают приверженность социалистическим идеалам, политическую свободу и панарабское единство. Партия «Баас» правит в Сирии. В Ираке она прекратила свое существование в 2003 году, когда коалиционные войска свергли правительство Саддама Хусейна.

Багдад — столица Ирака с населением свыше 5 миллионов человек. Находится на берегу Тигра. Некогда Багдад считался сердцем арабской империи. Своими размерами и роскошью во время золотого века, продлившегося с 638 по 1100 год до нашей эры, когда Багдад расцвел и стал центром образования, философии и торговли, он уступал только Константинополю.

Бакр, Хасан (1914–1982) — член партии «Баас», президент Ирака в 1968–1979 году, кузен Саддама Хусейна.

Басра — второй крупнейший город в Ираке, расположенный в Шатт-аль-Араб на юге Ирака, в сердце территории, населенной шиитами.

Бейрут — столица Ливана. Главный порт страны, Бейрут обладает древней историей, уходящей в глубь веков, к финикийцам.

Вавилон — один из старейших городов в мире, крупнейший мегаполис в древности. Был расположен недалеко от реки Евфрат, которая с тех пор изменила свое течение.

Гвардейцы республики — элитные иракские отряды, которые подчинялись лично Саддаму Хусейну. Солдат набирали из суннитской секты, занимающей главенствующее положение в Ираке.

Евфрат — одна из двух главных рек в Ираке, восточной Турции и северной Сирии.

Иракская социалистическая партия «Баас» — партия была втайне образована в 1950 году, значительно выросла в размерах и в 1963 году свергла иракское правительство. Через семь месяцев баасисты лишились власти, но в 1968 году вернулись и сохраняли господство вплоть до 2003 года.

Ислам — религия, основанная пророком Мохаммедом. Ислам требует от верующих подчинения воле единого Бога.

Коран — священная книга ислама. Высший авторитет для мусульманского общества, основной источник ислама. Книга составлена из божественных откровений, полученных Пророком Мохаммедом.

Король Гази I (1912–1939) — единственный сын короля Фейсала I, родился в Хиджазе и воспитывался дедушкой, королем Хусейном, пока его отец сражался в Первой мировой войне. Король

Гази погиб при загадочных обстоятельствах, когда 3 апреля 1939 года его автомобиль перевернулся. Король Гази был близким другом Сальвы аль-Хусри, матери Майады.

Король Фейсал I (1885–1933) — третий сын первого короля Хиджаза (в настоящее время — Саудовская Аравия), короля Хусейна бин Али. Фейсал был рожден в Таифе, получил образование в Константинополе. Он дружил с англичанином Т. Э. Лоуренсом (Лоуренсом Аравийским) и вместе с ним сражался с Османской империей. Он стал королем Сирии и Ирака, являлся близким другом семьи Майады аль-Аскари.

Король Фейсал II (1935–1958) — единственный сын короля Гази I. Ему было всего четыре года, когда его отец погиб в автокатастрофе. Молодого короля убили в ходе революции, которая произошла утром 14 июля 1958 года.

Кувейт — маленькое королевство, основанное 19 июня 1961 года, расположенное рядом с южной границей Ирака. В 1990 году Ирак вторгся в Кувейт и оккупировал его, пока коалиционные войска в ходе войны в Заливе в 1991 году не вытеснили его оттуда. С тех пор отношения между Ираком и Кувейтом остаются довольно прохладными.

Курды — Курды не являются арабами, иракцами, турками или персами. Они составляют этническую группу численностью 25 миллионов человек, которая населяет Турцию, Иран, Ирак и Сирию. Саддам Хусейн проводил масштабные военные кампании против курдов в Ираке, включая газовые атаки в 1988 году.

Лоуренс Аравийский (1888–1935) — Томас Эдвард Лоуренс вырос в Оксфорде (Англия) и окончил колледж Иисуса по специальности «средневековая военная архитектура». В 1911–1913 году работал в качестве археолога Оксфордского университета в Месопотамии. После начала Первой мировой войны его направили в военную разведку в Каире. Он сблизился с принцем Фейсалом (будущим королем Сирии и Ирака Фейсалом I). Во время Первой мировой войны Лоуренс организовал арабское войско и сражался против Османской армии. Он подружился с Джафаром, дедушкой Майады, и Нури, дядей ее отца. Ирония судьбы: рискуя жизнью на войне, он погиб, когда ехал на мотоцикле в Англии. Лоуренс написал несколько популярных книг о военных кампаниях.

«Матерь всех битв» — так Саддам Хусейн называл наземную войну во время операции «Буря в пустыне». Проиграв войну, он выставлял ее победой Ирака.

Месопотамия — в переводе с греческого «междуречье»; включает область между Евфратом и Тигром. В этом районе возникли древние цивилизации. В настоящее время здесь находится Ирак.

Мечеть — место исламских общественных богослужений.

Мосул — третий по размерам город Ирака, с населением около 1,4 миллиона человек. Мосул был основан очень давно, и в древности играл важнейшую роль.

Мусульманин — приверженец ислама.

«Мухабарат» — термин, популярный в арабских странах; означает тайную полицию или разведку. Во время правления Саддама Хусейна в Ираке существовало пять разведывательных управлений, и все их обычно называли «Мухабарат».

Насер, Гамаль Абдель (1918–1970) — первый независимый арабский лидер Египта; занимал пост президента с 1956 по 1970 год, когда умер от сердечного приступа. В 1950 годах боролся с лидерами Ирака за лидерство в арабском мире. Насер восхищался Сати аль-Хусри, дедушкой Майады со стороны матери.

Операция «Буря в пустыне» — 16 января 1991 года арабские и западные коалиционные войска начали бомбардировки Ирака. 23 февраля 1991 года в страну вторглись сухопутные войска. Наземная война продлилась всего сто часов и закончилась победой коалиции над Ираком.

Операция «Щит в пустыне» — военное развертывание сил арабских и западных коалиционных сил в Саудовской Аравии в 1990 и 1991 году с целью вынудить войска Саддама Хусейна покинуть Кувейт.

Османская империя — была основана турками в 1301 году. Империя завоевала Константинополь (современный Стамбул) в 1453 году, а в 1516–1517 годах — арабские земли, включая Ирак. Империя просуществовала четыреста лет. Ее стали называть Османской. Во время Первой мировой войны Османская империя присоединилась к державам-союзникам, и после победы союзников в 1918 году прекратила свое существование.

Панарабизм — международное арабское движение, которое защищает интересы арабов и имеет своей целью создание единого арабского государства.

Пехлеви, шах Мохаммед Реза (1919–1980) — родился в Тегеране, стал преемником отца, который в сентябре 1941 года отрекся от престола в пользу сына. Заклятый враг мусульманского религиозного деятеля Хомейни, который вернулся в Иран и захватил власть, после того как 16 января 1979 года шах покинул страну.

Портсмутский договор — был подписан в 1948 году. Определил отношения между Великобританией и Ираком. Договор был выгоден Великобритании: он ставил под угрозу независимость Ирака и вызвал у иракцев большое возмущение.

Республика Ирак — В 1923 году Европейская конвенция, состоявшая из британского и французского правительств, создала современный Ирак. Страна была составлена из провинций Османской империи — Багдада, Басры и Мосула.

Свод законов Хаммурапи — правовая норма, установленная в древней Месопотамии (современный Ирак), в которой государство, а не отдельный человек определялось как гарант справедливости и воздаяния за преступление.

Сунниты — основное направление ислама с точки зрения численности.

Университет Азхар — исламский университет в Каире, основанный в 977 году нашей эры в мечети Азхар. Это самое старое учебное заведение такого рода в мире, ведущий центр высшего исламского образования. Некоторые предки Майады учились в этом университете.

Хашимиты — Короли Хашимиты происходят из богатой семьи из Саудовской Аравии, ведущей род от пророка Мохаммеда. Некогда они правили частью Саудовской Аравии. После военного поражения, нанесенного Абделем Азизом аль-Саудом, отцом нынешних правителей страны, англичане поставили членов семьи править в Ираке, Трансиордании и Сирии. Король Фейсал I занял иракский трон. (Король Абдалла, нынешний король Иордании, также является Хашимитом.)

Хиджаз — западный регион Саудовской Аравии. Место рождения ислама. Хиджаз с 1517 года был провинцией Османской империи, но после Первой мировой войны стал независимым королевством под правлением короля Али аль-Хусейна. Король Хусейн — отец короля Фейсала I, правившего Ираком. Абдель Азиз бин Рахман бин Сауд, отец нынешних правителей Саудовской Аравии, завоевал Хиджаз в 1926 году и объявил себя королем, включив Хиджаз с государством Неджд в королевство Саудовской Аравии.

Хусейн, Саддам (1937-…) — сын безземельного крестьянина, умершего до его рождения. Саддам воспитывался дядей, сделал карьеру в партии «Баас» и в 1979 году занял пост президента Ирака. Саддам не только терроризировал иракцев, но и напал на соседний Иран и Кувейт, развязав войну. В 2003 году коалиционные войска свергли правительство Саддама.

Шииты — течение ислама, расходящееся с суннитским большинством в вопросе о потомках пророка Мохаммеда и некоторых других.

Джин Сэссон — писательница и лектор. Она жила в Саудовской Аравии, много путешествовала по арабским странам и написала четыре книги, повествующие о жизни на Ближнем Востоке, которые стали международными бестселлерами. В настоящее время живет на юге США, но часто приезжает на Ближний Восток.

92 300 квадратных километров. — Здесь и далее примеч. пер.

Здесь и далее перевод Корана Э. Кулиева.

Около древнего города Ур археологи откопали большое кладбище. Там нашли огромное количество самых разнообразных предметов, в том числе золотую арфу. Спереди ее рама украшена инкрустацией из раковин с изображением фантастических животных. А внизу — золотая голова быка с темно-синей бородой из лазурита. Она была изготовлена в начале III тысячелетия до н. э.