Лепесток сакуры мягко касается плеча. Осторожное, и даже робкое, это прикосновение будущего любовника — застенчивое, обещающее, боящееся отказа. Стоит слегка повести плечом, и оно пропадет, как будто его и не было вовсе. Лепесток продолжит свой прерванный путь от ветки к земле, на котором так неожиданно оказался человек.

Если же открыть глаза, то можно увидеть, что путник не одинок. Его братья и сестры неторопливо шествуют по той же дороге. Медленно и величественно, словно всеми силами растягивая это мгновение полета. Оторваться от матери-ветки, собраться с силами и спрыгнуть вниз. Ощутить свободу и триумф, и упасть на землю, чтобы больше никогда не подниматься. И смотреть вверх, на тех, кто еще только собирается спрыгнуть.

Но сейчас открывать глаза нельзя, как бы этого ни хотелось. Такая яркая картина внешнего мира все испортит — отвлечет, заставит собой восхищаться, надолго выбьет из состояния равновесия.

Скрииии-тук.

Деревянный журавлик, преграждающий путь бьющему из-под камня ручью, наполнился водой, с трудом нагнулся, выливая содержимое из полости на голове, и вернулся в изначальное положение. Осталось только тихое журчание, где-то там, далеко, на самом краю сознания.

Говорят, внутри каждого человека есть колодец. У одних он глубокий и сырой, покрытый плесенью и с запахом затхлости. У других мелкий и высохший, и если его приоткрыть, то до дна можно будет дотянуться рукой. Бывает колодец с ухоженной крышкой — аккуратной, приветливой, и вместе с тем запертой.

И внутри этого колодца живет человек. Не тот, который ходит по улице, улыбается знакомым, работает или читает книги. А совершенно другой. Его зовут также как и тебя, он даже выглядит также как и ты. Это другой ты, настоящий, скрытый от всего мира, полный чувств, которых никому нельзя показывать. Мыслей, о которых в обществе принято молчать. Желаний, в которых стыдно признаться даже самому себе.

Иногда он приоткрывает крышку своего колодца и выглядывает наружу. Во время сна, в минуты наивысшего счастья или смертельной печали. Во время работы над действительно важным делом или в компании по-настоящему близких друзей. Но всегда только тогда, когда сам этого захочет. А чтобы встретиться с ним по собственному желанию, нужно самостоятельно идти к колодцу, открывать скрипучую крышку и спускаться на самое дно. Туда, где можно искренне поговорить с самим собой о по-настоящему важных вещах.

Скрииии-тук.

Звук глухой, доносится издалека, словно сквозь толщу воды.

Крышка колодца медленно закрывается, окончательно разрывая связь с внешним миром. С печальной цветущей сакурой и деревянным журавликом, кланяющемуся пробегающему ручью.

— Ну вот, я и пришла. Я дома.

Если нападавшие не стремятся убивать сразу, значит, они хотят взять тебя живым. А это значит, что можно хотя бы попытаться оказать им сопротивление, ведь смертельной угрозы нет.

Так думал Грегор до сего момента и теперь пожинал плоды своих заблуждений. Левый глаз заплыл и вообще ничего не видел. Правый упорно показывал фейерверки и праздничные салюты там, где их быть не должно. А в затылке все гудело и кружилось — казалось, что голова постоянно запрокидывается назад, хотя она неподвижно лежала на дне телеги.

Кроме головы, однако, больше ничего не болело. Это значит, что били сильно, но аккуратно. Не хотели калечить, только пример показать — наказание за непослушание.

— Очнулся таки?

Грегор с трудом повернул голову, фокусируя зрение на своем попутчике.

— Здорово они тебя, — прищелкнув языком, заметил сидящий рядом Кристэн с еле уловимой ноткой сочувствия в голосе.

Хорошо хоть без своей извечной язвительности.

— Почему не помог, выродок? — прохрипел Грегор, заново узнавая собственный голос.

— Так ты сам велел не трогать адорнийцев, мы даже остробой в ратуше оставили, — пожал плечами Кристэн.

Если бы не судорога на лице, Грегор бы истерически смеялся над собственной глупостью. Как мог он — рыцарь леди Кобрин — так оплошать и не заметить нависшей над его головой угрозы. Провалить такое простейшее задание! Первое в его такой стремительной, и теперь, скорее всего, недолгой карьере. Всего-то требовалось — найти нужного человека в синем шарфе сказать ему не имеющую значения фразу «Скоро рассвет».

Ну да — надо было ехать в вольный город Фихтер, единственный мост между рычащими друг на друга доктами и адонийцами. Ну да — человек должен был ждать на адорнийской стороне города, в таверне Золотой лист. Одно это должно было бы насторожить новоиспеченного рыцаря. Но ведь, во-первых, Фихтер был торговым городом и стычки между сторонами хоть и случались, но обычно не доходили до смертоубийства и похищений. Здесь непримиримые враги превращались в ворчливых соседей, в тайне ненавидящих друг друга, с удовольствием измазывающих помоями соседские двери, однако терпящих сосуществование ради собственной выгоды.

Во-вторых, леди Кобрин водила дела с адорнийцами. Об этом знали только самые приближенные к ней люди. Сам Грегор узнал случайно — ворвался в кабинет Агаты Кобрин и невольно подслушал разговор с ее правой рукой рыцарем Маркусом. Однако повод для такого вторжения был признан веским — список указов из столицы, которые император Империи Доктов («чтобы ему править вечно», как велит добавлять этикет) должен был подписать в следующем месяце. Поэтому наказание ограничилось выволочкой, и Грегор был прощен под клятву никому не рассказывать об услышанном.

«Наши враги не должны узнать о тех, с кем ты имеешь дела». Осторожный Маркус был известен своим хладнокровием, а также отсутствием каких бы то ни было моральных принципов.

«Он теперь мой рыцарь. Рано или поздно, он бы все равно узнал». Леди Агата тогда говорила медленно, смотря не на Грегора, а на Маркуса. «Нужно дать ему шанс доказать свою преданность».

Шанс, который был с успехом упущен.

— Ты же видел, что ситуация изменилась, — Грегору очень хотелось хоть кого-нибудь обвинить в этой неудаче. Если не всю ответственность переложить, так хоть какую-то ее часть.

— Один? Без оружия, которое, кстати, мы оставили по твоей инициативе? Против трех героев? — Кристэн недоверчиво хмыкнул.

— Получается, ты просто смотрел, как меня избивали?

— Получается, что так. Это, кстати, было не долго. «Избивали» подразумевает продолжительность действия, а тебя так, стукнули пару раз.

— Урод...

Сочувствие пропало, вернув ведущую партию надменной издевке.

Кристэн Блиц был дуэлянтом, героем леди Кобрин, посланным с Грегором в качестве телохранителя. До Фихтера они добрались без приключений, городская ратуша радушно приняла «столь высокопоставленных господ» и Грегор расслабился. Он действительно велел Кристэну оставить оружие, справедливо решив, что вряд ли присутствие доктского героя на своей территории обрадует адорнийскую сторону. А без остробоя и своего элегантного костюма Кристэн запросто походил на обычного человека. Он должен был бы стать его «тузом в рукаве» в случае опасности, но на деле этот туз оказался шестеркой.

Герой беспрекословно подчинялся только самой леди Агате, которой принес присягу верности. К Грегору он в лучшем случае мог прислушиваться и содействовать.

— Ты же мой телохранитель. Получается, ты тоже не справился.

— Телохранитель, а не нянька. Я не могу охранять того, кто сам мне в этом мешает.

Справедливый упрек. От этого становилось еще обиднее. Лучше бы в нем не было правды.

— А адорнийцы еще не знают, что ты... — Грегор осекся, покосившись едущих неподалеку от телеги стражников.

Кристэн в ответ многозначительно погремел цепями на руках.

— А ну заткнулись! — два удара тупым концом копья под вздох заставили Грегора свернуться в комок.

«Уроды. Выродки. Ненавижу вас».

Адорнийцев за то, что они враги.

Кристэна за то, что отказался помогать.

И себя за то, что родился таким дураком.

Крепко же ему досталось все-таки. Три дня, перемежающиеся тревожным забытьем, лихорадкой и бредом сильно вымотали Грегора, и ежедневная тряска в повозке вовсе не способствовала выздоровлению.

Даже на злобные ругательства реагировать не хотелось. «Урод», «выродок»... Слабо, сэр Грегор, на самом деле слабо и беззубо. На своем опыте Кристэн знал, что острое слово может поддеть не хуже остробоя, а вовремя брошенная шпилька заставит выйти из себя даже самого благоразумного человека.

В былое время Кристэн и таких бы выпадов в свой адрес не стал терпеть — ответил бы пообиднее или в крайнем случае руку бы сломал незадачливому собеседнику, но тут ситуация была другая.

Дорога тянулась медленно. Не из-за того, что телега еле двигалась. Как раз наоборот, их захватчики видимо очень старались куда-то успеть и не жалели лошадей. Пара часов на ночной отдых, короткие остановки несколько раз в день на границах уделов адорнийских лордов, где Кристэна заставляли вставать с повозки, выволакивали оттуда Грегора, а затем закидывали их обратно после недолгого осмотра.

Просто дорога всегда кажется медленной, когда не знаешь, куда она ведет. Сколько еще поворотов предстоит совершить, пока, наконец, доедешь? А еще Кристэна раздражало то, что все эти дни приходится смотреть назад. Всю свою жизнь он ездил на лошадях, любил встречать ветер с открытым лицом, и вид уходящей назад дороги угнетал.

Точнее, пытался угнетать. Не такой уж человек был Кристэн, чтобы подолгу предаваться мрачным раздумьям. Точнее не совсем человек — он стал героем, приняв прайм три года назад.

Адорнийцы их убьют? Без сомнения. Скорее всего, везут в какой-нибудь город, чтобы устроить показательную казнь. Но смерть не может напугать героя. В самом деле, что значит одна смерть для того, кто уже ее не раз переживал? Ну да, неприятно. Примерно также, как идти к зубных дел мастеру.

На своем веку Кристэн уже успел умереть три раза, и только один из них был засчитан как «смерть во время выполнения задания» — защищал караван из Кобрии в какой-то богом забытый город. Обычные разбойники, но напали неожиданно и сразу пробили арбалетным болтом правое предплечье, оставив правую руку висеть предательской плетью. И все равно перед смертью Кристэн, кажется, успел достать пару противников.

Второй раз был во время дуэли с другим кобрийским героем — безликим, Улле Изморозью. Ну, что тут сказать — нужно с умом выбирать себе объекты для насмешек. И не выходить на дуэль пьяным тоже бы не мешало.

А за третью смерть Кристэн даже получил выговор от леди Агаты. Так уж получилось, что во время драки в трактире дуэлянту сломали хребет. Сама по себе травма не страшная, на героях быстро все заживает. Однако эту местные врачеватели оценили в месяц лежания на кровати и плевания в потолок. К сожалению, у Кристэна были другие планы — на следующий день из провинции приезжала его «близкая» знакомая — младшая дочь какого-то мелкого лордишки, всецело зависящего от милостей леди Кобрин. Кристэн не мог пропустить это свидание, и пришлось свернуть себе шею.

Конечно, Агата негодовала и угрожала больше не воскрешать героя, а его каталист — игральную кость, каждая грань которой содержала шесть точек — разбить на наковальне.

Конечно, Кристэн признал свою вину и обещал впредь вести себя более благоразумно. Нет, он всем сердцем был предан своей леди и был готов до последнего защищать ее интересы. Но когда интересы леди переставали его касаться, Кристэн с удовольствием занимался своими.

Будут ли адорнийцы их пытать? Возможно, попытаются. Грегор вполне похож на политического заключенного. Однако они ведь еще не знают, что Кристэн — герой. При первой же возможности, как только ему развяжут руки, Кристэн свернет себе шею во второй раз в жизни и будет таков. А Грегор... Ну что же, придется рассказать госпоже о его героической кончине.

Проблема была решена, путь действий намечен. А поскольку он не требовал приложения немедленных усилий, можно было расслабиться и получать удовольствие от поездки. Например, наблюдать за изменяющимся вокруг пейзажем. Чем южнее заводила дорога его нехитрый кортеж, тем сильнее менялся вокруг климат. Привычные и ставшие уже родными ели и сосны постепенно заменялись бамбуковыми рощами, придорожные кусты распускались незнакомыми цветами, слышалось пение невиданных на севере птиц.

И хотя природа мало интересовала дуэлянта, теплое летнее солнышко, ласково пекущее затылок и левую щеку, сильно способствовало повышению настроения. Кристэн фальшиво запел себе под нос знакомый мотивчик. Слов он не знал, помнил только, что песенка была пошлой.

Ардея. Главная драгоценность Адорнийского королевства и сердце любого ее подданного. Город-мечта: для одних — мечта побывать тут хоть раз, для других — вернуться. Здесь воплотилось все, чем дорожит и гордится народ Адорнии, отразилось в волшебном зеркале, умножающем достоинства любого в него смотрящего.

Тут нет ни одного одинакового здания — каждая крыша, фасад, каждый фонтан кричат об уникальности. Необычные формы и конструкции, особое магическое освещение каждого дома пленяют настолько, что заставляют забывать о предыдущем зрелище. Но при этом остаются в сердце лишь на минуту, пока взору не откроется следующее чудо.

Город, который сияет ярче солнца.

— Госпожа, откройте глаза, пожалуйста. Макияж должен быть симметричным... Хотя...

Рика послушно распахнула глаза, невольно сощуренные от попавшего в них лучика. Крыша одной из усадеб на улице лордов была сделана из зеркал, расставленных под разными углами. Так днем, пока сияет солнце, любой прохожий был бы слегка ослеплен столичной резиденцией аристократа. А если смотреть на крышу здания сверху из окна башни, то движущееся по небосклону солнце все время найдет несколько способов отразиться от разных частей крыши и попасть точно в глаз.

Смотреть из этого окна и было главным развлечением Рики в последнюю неделю, но она вовсе не тяготилась этим занятием. Что может быть более захватывающим для провинциальной девушки, чем, наконец, оказаться там, где всегда мечтала побывать? В том месте, о котором с восхищением рассказывала твоя мама, и красочные картинки которого в больших количествах смотрят на тебя со страниц твоих книжек.

Правда, выйти на улицу ей пока не позволялось — не было подходящего платья. Кровная сестра лорда Раэля не должна выглядеть нелепо. Тень на репутацию самого лорда это вряд ли бросит, хотя косые взгляды последуют. А вот ее, Рики, будущую карьеру испортит запросто. Прослыть простушкой очень легко, но как потом от этого отмыться? По крайней мере, так учила ее мама в последние дни перед поездкой. Старший сын выбился в лорды, и от младшей дочери ожидали не меньшего.

Лорд Раэль проводил с кровной сестрой совсем немного времени, предпочитая ей компанию своих друзей-аристократов, и Рика была ему в этом очень признательна. Он был чужим — уехал из родительского дома в свое совершеннолетие и пропал. Через три года пришло известие о том, что Раэлю удалось пробиться в ученики самого мастера Бейриана, учителя лучших лордов в Академии. Еще через два — другое письмо: «Раэль бросил мастера», «Раэль-аристократ», «Раэль потерял обе руки» и пара дорогих сережек для матери. Поэтому мама и была так взволнована, когда в ответ на ее просьбу «пристроить младшую дочь» пришел такой сухой, но такой многообещающий ответ «Хорошо».

И пока лучшие мастера-портные трудились над платьем для протеже знатного аристократа, дома улицы лордов были главными друзьями Рики. Вон тот, оранжевый, с покатой крышей скоро начнет играть музыку. Прикрепленные к углам дома колокольчики будут тихо звенеть в такт порывам ветра, проходящим по специальным прозрачным трубам, изогнутыми кольцами обернутым вокруг фасада. Хозяин дома любил поспать с утра и запрещал колокольчикам звенеть до своего пробуждения.

А другой — ярко-зеленый, напротив оранжевого — уже начал свой дневной цикл. Каждое утро от земли поднимались лозы цветущего плюща, которые к вечеру обвивали дом целиком, оставляя свободными только окна. И умирали каждую ночь, оседая безжизненными сухими стеблями, вновь соединяясь с землей, символизируя таким образом жизнь человека, восходы и закаты солнца, да и любое дело от его начала до завершения. По крайней мере, Рика считала, что именно в этом и была задумка мастера.

— Поднимите руку, госпожа. Я надену вам кольца.

Рика отстраненно смотрела, как профессиональная модница натягивает на ее изящные пальчики усыпанные драгоценностями перстни, магически уменьшая их под нужный размер. На первом пальце — на первую фалангу. На втором — на первую и на вторую. На третьем — на вторую и третью.

«Спросить или нет? Спросить? Или нет? Я даже имени ее не помню», — запоздало спохватилась Рика.

— Зачем столько колец?

Модница на секунду остановилась, явно удивившись, что провинциалка, оказывается, умеет говорить, но замешательство длилось совсем не долго.

— Милая, так принято в Ардее. Чтобы тебя заметили, нужно выделяться из толпы, быть по-настоящему яркой.

«В отличие от вашей глубинки, где для яркости хватит и одной серьги. В одном ухе». Рика была не настолько глупа, чтобы не продолжить фразу до конца. А столичная модница — слишком воспитана, чтобы ее досказать.

— Но ведь если не надеть колец вообще, то ты тоже будешь выделяться из толпы, — робко предположила Рика.

— Да, но совсем в другую сторону. Пойдем к столику, я выберу для тебя духи.

— Элегантно, но слишком скромно, — вынес вердикт Раэль.

— Я создала образ чистоты и непорочности. Он слишком подходит вашей сестре, чтобы его игнорировать, — не согласилась модница.

— Кровной сестре, — поправил лорд, подходя поближе.

«Скромно? Да на мне украшений больше, чем когда-либо было. А эти бусы вообще такие тяжелые, что дышать сложно!»

— Платье слишком закрытое. За скромностью должна скрываться страсть, только тогда она привлекает.

Обрубок руки взметнулся вверх и в сторону, и Рике показалось, что это ветер подхватил правую бретель платья и спустил ее вниз по руке, оголяя верхнюю часть груди.

— Да, так намного лучше, — удовлетворенно кивнул лорд, — жду тебя у ворот, — добавил он, выходя.

Быстро вернув бретель на место, Рика поспешила за ним.

Модница дипломатично промолчала.

К добру или к злу, но ожидание закончилось. Все когда-нибудь начинается и кончается — в этом заключается сама жизнь. Волосы были уложены и выкрашены в яркие цвета, макияж безупречен, нужная бижутерия отыскана, чтобы осыпать платье. Пришел день, когда Рику представят аристократии Ардеи. День, когда окончательно завершится ее детство.

Карета остановилась у стены королевской резиденции, и, судя по свисающим из-за ограды ветвям деревьев, на другой ее стороне находился королевский сад.

— За мной.

Раэль ловко спрыгнул с кареты на землю и с нескрываемым раздражением смотрел, как Рика осторожно спускается по ступенькам, придерживая длинное платье.

— Не отставай, — скомандовал он, дождавшись сестру, и шагнул вперед, прямо сквозь каменную стену.

Не успела Рика удивиться, как неодолимая сила подхватила ее сзади под руки и понесла вперед за Раэлем, заставляя нелепо семенить ногами.

— Черный ход для особых гостей, — счел нужным объяснить лорд, увидев широкие изумленные глаза кровной сестры, — у меня сегодня нет настроения раскланиваться с ее обезьянами.

Рика прикусила язык, едва не спросив, кто такая эта «она» и что за обезьяны досаждают брату. Раэль же широкими шагами углублялся в сад, и неведомая сила снова потащила за ним девушку.

— Слушай и запоминай, я ненавижу повторять. Мы в летней резиденции нашей любимой королевы Изабель Адорнийской, и сегодня она принимает будущих выпускников Академии лордов, — Раэль скосил глаза, удостоверяясь, что его внимательно слушают, — в основном ничего особенного, серая масса. Лордов она из них не сделает, рассадит на государственные должности и оставит сидеть «на замене».

«Он их ненавидит», — неожиданно поняла Рика.

— Также здесь будут мастера, которые постоянно ищут молодые таланты в свои мастерские. Самое время представить тебя нашему благородному обществу.

Девушка не заметила, как они пришли — стоило выйти из аллеи, как взору открылась королевская терраса.

— Я отойду, мне надо кое с кем переговорить, — бросил через плечо Раэль, — постарайся понравиться хоть кому-нибудь.

Лорд исчез в толпе придворных и подталкивающий в спину ветер ушел вместе с ним. Рика робко взошла на террасу.

Королевский двор выглядел точно так, как описывала его мама. Шумный, веселый, слегка легкомысленный. Дамы и кавалеры разделились на группки и обменивались новостями и сплетнями. Причем, состав группок постоянно менялся — молодые люди перекочевывали от одной к другой, создавая ощущение головокружительного и беззаботного хаоса. Вокруг сновали слуги с подносами, а в углу веранды стояли две девушки со скрипками и наигрывали тихую ненавязчивую мелодию.

«Героини-музы», — поняла Рика.

Сама терраса потрясала воображение, и если бы не важное дело, и не снующая вокруг толпа, девушка бы с удовольствием насладилась ее видом. Колонны террасе заменяли настоящие живые деревья — крепкие и широкие, надежные, такие не растут в адорнийских лесах. Сверху ветви деревьев сплелись в живую крышу, сквозь которую порой пробивались лучи солнца, а вместо пола было положено стекло, под которым проходил речной поток с плавающими в нем разноцветными рыбками.

Один из молодых людей в соседней группе нагнулся вниз и коснулся пола, окрасив всех рыбок под собой в красно-золотую полоску, чем тут же вызвал восхищенный смех окружающих девушек и завистливые взгляды юношей.

«Я просто постою тут сбоку, я вам не помешаю», — прошептала себе Рика, зажимаясь в угол террасы. «Постарайся понравиться хоть кому-нибудь». Легко сказать! Чтобы понравиться, надо подойти к ним... К этим незнакомым людям, которые весело смеются и вполне неплохо себя чувствуют и без тебя. Но даже если сделать над собой усилие, и перебороть собственную робость, то что им сказать? Стоит приблизиться к такой компании, как все сразу замолчат и уставятся на тебя. Не одобряя — ведь ты прервала их веселую беседу. Ожидая чего-то — какой-нибудь шутки или свежей сплетни. Но как девушке из провинции узнать свежую сплетню? Разве можно быть уверенной, что специально заученные для такого момента слова не покажутся им неинтересными или хуже того — твоя новость будет всем уже давно известна.

«Не обращайте на меня внимания», — молча просила Рика, — «Меня тут нет. Тут просто пустое место».

— Мастер Фейоль и его ученица Кларисса, — объявил невидимый герольд.

Толпа расступилась, пропуская вперед девушку в платье из шелковых лент. Они оплетали тело, сплетались в узлы и образовывали замысловатые рисунки, не скрывавшие между тем наготы девушки. Пока она шла, ленты постоянно меняли свой цвет, иногда становясь прозрачными, оставляя прикрытым ровно столько фигуры, сколько могла дорисовать фантазия.

Кларисса прошла мимо, и толпа сомкнулась за ней, скрывая девушку от глаз Рики.

— Моя лучшая ученица, ваше величество, — послышался голос, по всей видимости, принадлежавший мастеру Фейолю, — и наследница моих ткацких мастерских. Уверен, что такая способная ткачиха не раз удивит ваше величество.

Из-за спин собравшихся Рика не смогла увидеть, чем Кларисса решила удивить королеву, но толпа неожиданно ахнула и зааплодировала.

«Наверное, окончательно разделась», — злорадно подумала провинциалка.

— ...Рика, где ты?

«Раэль?»

Голос лорда ворвался неожиданно, спутывая мысли, распугивая их и заставляя скрыться в углах сознания.

— Рика!

— Я здесь!

Раэль резко остановился рядом с девушкой и обернулся на голос.

— Если захочешь снова становиться невидимой, постарайся перетерпеть королевский прием.

«Раздражен... Очень зол, но старается это не показать. Что я наделала?»

— Я не специально, правда, это само получилось, — начала было оправдываться девушка, но Раэль ее уже не слушал.

— Лорд Раэль из Аэрении и его кровная сестра... — пауза, — ...Рика, — объявил герольд.

— Твой выход, — шепнул брат, кивая на расступившуюся толпу, — подойди к трону, поприветствуй ее величество. Постарайся ее чем-нибудь удивить, только невидимой не становись — это неприлично, — добавил он, видя, что Рика не двигается с места.

— Я ничего не умею, — прошипела в ответ девушка, с ужасом чувствуя, как у нее от страха отнимаются ноги. — Я не умею подчинять колдовство.

Раэль закатил глаза.

— О боги, да иди же уже! Или снова мне тебя силой тащить!

И Рика пошла. Опустив глаза к полу, сгорая от стыда и видя вокруг только ноги людей, она шла по этому живому коридору, чувствуя на себе оценивающие взгляды каждого.

«Только бы не оступиться».

«Только бы не упасть».

«Чуть приподнять подол платья, чтобы не споткнуться».

«Не так быстро, а то решат, что я выскочка».

«И не так медленно! Нельзя заставлять королеву ждать!»

«Спокойно!!! Спокойно! Подойти к трону, поклониться, как учила мама. Не поднимать глаза, королеве нельзя смотреть в глаза. Нужно смотреть на ее туфли».

Словно во сне Рика подошла к трону королевы и присела в глубоком реверансе. Туфель королевы видно не было — их скрывало длинное голубое платье, волнами спадавшее по ступеням перед троном.

— Ваше величество, — выдохнула девушка, только сейчас осознав, что все это время она забыла дышать.

Словно услышав ее голос, платье, разноцветные волосы, кольца на руках Рики зашевелились, взмахнули крыльями и под восторженный вздох толпы рассыпались роем разноцветных бабочек.

— Посмотри на меня, дитя, — приказал властный глубокий голос.

Рика осторожно подняла глаза, встретившись с золотыми глазами королевы Изабель, и замерла, не смея отвести взгляда. Воздушное голубое платье, золотые локоны, драгоценные браслеты на руках, восхитительная диадема... Любая девочка мечтает стать королевой. Или хотя бы увидеть ее. Сравнить ее со своим внутренним образом и убедиться, что на самом деле королева превосходит красотой даже самые смелые фантазии.

Но сейчас весь образ королевы для Рики сошелся в золотых глазах Изабель Адорнийской. В тяжелом взгляде, проникающем в самую душу. Завораживающем и повелевающем.

«Это взгляд змеи», — пронеслось в голове Рики.

— Замедлять время прямо в середине светского приема. Твои придворные тебя заживо съедят, — услышала девушка голос Раэля, и тут же заметила, что мир вокруг нее остановился.

Затих гам толпы, умолкла музыка, перестал журчать стремительный поток под полом. Замерли люди вокруг — спешащие слуги с подносами, улыбчивые кавалеры и кокетничающие дамы. Остались только они втроем — королева Изабель, сама Рика и стоящий за ее спиной Раэль.

— Отличный фокус с бабочками, — улыбнулась Раэлю в ответ королева, — жаль, что это не она сама его исполнила. А придворным нужно время от времени давать поводы для сплетен. А то заскучают.

Королева снова посмотрела на Рику.

— Скажи мне, дитя, как тебе нравятся мои придворные?

— Они преданны вашему величеству, — быстро ответила Рика заученную фразу.

Повисла гнетущая тишина, и Рика поспешила продолжить.

— Это лучшие люди королевства. Они готовы служить вашему величеству с открытым сердцем, они почитают и преклоняются перед вами...

— Молодец, — похвалила ее Изабель, — А ТЕПЕРЬ ГОВОРИ МНЕ ПРАВДУ!

— Они почти все пустышки! Они броско одеваются, выставляя напоказ собственную индивидуальность. Они хотят быть яркими, эмоциональными, чувствующими. Но их яркость только внешняя. Они запутались и...

В ужасе Рика заткнула себе рот руками. Мир вокруг снова ожил, ознаменовав свое пробуждение гамом толпы, кощунственно прозвучавшим в отступающей тишине.

«Они ведь не слышали?»

«Королева слышала!!!»

Не в силах больше терпеть тяжесть золотых глаз, Рика бросилась прочь с террасы.

— Что ты о ней думаешь? — спросила Изабель склонившегося к ее плечу Раэля.

— Я думаю, что старый козел снова не ошибся, — хмыкнув, ответил тот.

— Я просила не называть так учителя при мне, — холодно осадила королева, и, подумав, добавила, — в ней есть потенциал. Она смотрит в души людей, но при этом не судит их.

— А ведь это только часть ее силы. Представляешь, что будет, когда она обретет себя? Ладно, пойду, найду ее.

— Помоги ей, Раэль! Помоги раскрыться! — прошептала королева в спину уходящему лорду.

Сомнений больше не было.

Ненавистный зуд снова вернулся, шаг за шагом отвоевывая под себя мысли, пока он сам не оставался единственным, о чем можно было думать. Желание, возведенное в абсолют. Увлекающее настолько, что ничего в мире больше не интересовало. Впивающееся в душу до крика, до боли, не оставляющее выбора. Он знал, что рано или поздно оно вернется. Ждал этого и одновременно боялся.

— Слышишь, новенькая! Ты только к этому в углу не подходи.

Таверна «Молчаливый странник». Одна из самых дешевых в Ардее. Его дом.

— И не разговаривай с ним.

— А чего так?

— Хозяин не велит.

Разговор с другим человеком только раздражает. Еще сильнее бередит и без того беспокойно дремлющее желание. Говорить как можно меньше, чтобы не сорваться. Думать как можно меньше, чтобы не будить зверя внутри.

— Может, ему надо чего? Он же тут с вечера сидит, а сейчас уже полдень.

— Не твое это дело...

«Молчаливый странник». Назвал ли хозяин свою таверну до него, или уже после? Какая разница. Это мысли из другой, прошлой жизни.

— Но он же ничего не платит, так?

— Зато люди на него глазеть приходят. Они и платят. Так что пусть себе сидит хоть круглые сутки.

Водоворот раздражения уже завертелся, поднимая свои черные воды из глубин души.

«Оставьте меня в покое!»

«Убей... убей... убей..»

«Нет!! Только не их! Они же люди!»

— Я все же спрошу его.

«Она идет, такая беззащитная, такая слабая. Одно движение, и твой голод уйдет. Ярость, ненависть, безумие — все уляжется...»

Топ. Топ. Топ.

Цокают каблучки по деревянному полу. Маленькие, изящные, наверное, очень милые.

Топ. Топ. Топ.

— Господин, вам что-нибудь подать? У нас есть изумительный сидр, и если вы хотите, я смогу его охладить прямо в вашей кружке...

— Нхееееет...

— Господин, вы что-то сказали?

Визг и вопль ужаса сливаются в экстазе, когда он откидывает капюшон и смотрит в глаза новенькой официантке. Он хочет, чтобы она видела его демонов, чтобы навсегда их запомнила.

— Эльта, что с тобой?

— Что тут случилось?

— Я не знаю, она подошла к страннику и вдруг упала в обморок.

— О боги, да она поседела!

Они ничего не видели, иллюзия предназначалась только для нее, этой Эльты. Теперь она знает, с чем ему приходится жить.

Слишком шумно. Нужно уходить.

«Убей... убей... убей...»

«Я не убийца!»

Людей нельзя убивать. Не потому, что это неправильно. Не потому, что они этого не заслуживают. Люди слабы, в их смерти нет ничего ценного. Это не искусство.

Герои сильнее. Герои могут постоять за себя, уйти от смертельного удара, ответить жестокостью на жестокость. Герои не умирают навсегда, они возвращаются обратно — более яростные, более подготовленные. Их смерть приносит победу и облегчение. Их смерть — это его искусство.

Он — Охотник, и герои — его добыча.

Когда-нибудь найдется такой герой, который сможет его победить, предугадать его выпад и ответить сокрушительным ударом. И тогда, наконец, он познает покой.

А пока пришло время для новой атаки.

— Похоже, нас показательно казнят. Я победил, — сообщил Кристэн.

Их долгое путешествие, наконец, подошло к концу. Оно завершилось на одной из площадей оживленного адорнийского города, в самом центре которой их приветливо ждал пустующий помост с колодками.

Дурацкую игру «казнь или пытка» придумал дуэлянт и теперь праздновал победу над поставившим на пытку Грегором.

— Поздравляю, — попытался улыбнуться Грегор, — правда, не знаю, чем тебя и наградить за победу. У меня есть только цепи.

Чувство юмора и какой-то иррациональный кураж были единственным, что не давало окончательно упасть и без того подорванному духу.

— Молчать, доктские выблюдки!

— Так ублюдки или выродки? Ты уж определился бы, — не полез за ответом в карман Кристэн.

В этот раз обошлось без побоев. Видимо, нового конвоира еще не успели обозлить их постоянные словесные дуэли. Новый капитан стражи был явно из городских — доспех скорее парадный, чем боевой, да и украшений нацепил на порядок больше. Адорнийская страсть к побрякушкам уже давно стала у доктов притчей и поводом для кулуарных шуток.

— У нас на севере есть такие птицы, которые любят воровать блестящие вещи. Вы уверены, что адорнийцы произошли не от них? — дуэлянт явно собирался вывести из себя и нового конвоира.

Адорнийский капитан не ответил на издевку, только лишь сверкнул глазами и приподнял вверх руки. Мускулы напряглись, как будто адорниец держал в руках не воздух, а пудовый ящик. Неожиданно, цепи вокруг Кристэна зашевелились, взметнулись стальными змеями вверх и понесли незадачливого героя на эшафот.

— Проклятые маги, — процедил Кристэн, пролетая над Грегором вниз головой.

Насколько знал рыцарь леди Кобрин, только самые сильные адорнийские маги были способны на подобное зрелище. Обычно магическая сила адорнийца ограничивалась тем ремеслом, которое он выбрал в жизни, да возможностью создавать мелкие фейерверки.

Вскоре и Грегор последовал за своим товарищем.

— Ну, вот и все, кажется, — криво ухмыльнулся рыцарь, пока цепи силой сгибали его пополам, засовывая в колодки. — А хотя, ты же сможешь сломать эти колодки, да? Это же дерево, а не металл. Давай освободимся и погибнем в бою как мужчины!

— О да, — поддакнул герой, — только драться буду я, а ты помрешь от первого же тычка. И конечно, они поймут, что я герой, и передумают убивать. Нет уж. Разломать твои колодки я так уж и быть смогу, но после этого ты сам себе. Уж извини, а я отправлюсь домой в Кобрию.

— Милейший, а кто велел устраивать на торговой площади Ардеи этот цирк?

Поглощенный унылыми размышлениями о своей судьбе Грегор не заметил, как перед эшафотом остановилась украшенная разноцветными перьями карета.

— Сэтору, если я правильно помню? Мастер над цепями и близкий друг лорда Эларио Хиравы? — спросил сидящий в карете мужчина.

— Лорд Раэль Побежденный, из Даэр-лиена, — склонился в учтивом, но явно небрежном поклоне Мастер над цепями.

Выпрыгнувший из кареты адорнийский лорд поморщился, услышав собственный титул, обернулся и что-то быстро сказал сидящей рядом с ним пигалице.

— А у лорда-то рук нет, — шепнул Грегору Кристэн. — Если уж у них лорды безрукие, то император зря беспокоится о предстоящей войне с Адорнией.

— Это пленники лорда Эларио Хиравы, ваше сиятельство, доставлены из Фихтера для поддержания морального духа в столице.

— Поддержание морального духа, — снова шепнул Кристэн, — вот как это называется! Я-то думал, я просто так врагов леди Агаты убиваю, а на самом деле, я моральный дух Кобрии поддерживаю.

Девушка в карете ухватилась за рубашку лорда и с мольбой в глазах о чем-то просила своего попутчика. Лорд резко бросил что-то в ответ и отвернулся. Но затем повернулся назад и у них со стражником завязался разговор.

— Ты слышишь, о чем они говорят? — спросил заинтересованный Грегор.

— Слушаю, — мотнул головой Кристэн, напрягая обостренный геройский слух.

— Раэль, прошу тебя, они же люди!

— Они докты, наши враги! — злобно бросил лорд, и отвернулся. Однако не стерпел и повернулся обратно, — это варвары! Они разорвут любого адорнийца, попавшегося им в руки, и мы должны отвечать им тем же!

— Что с ними сделают?

— Если я хорошо знаю Хираву, их разорвут лошадьми посреди толпы. Так, чтобы забрызгало кровью ближайших зрителей, — Раэль вопросительно взглянул на стражника.

— Лорд Хирава любит яркие зрелища, — кивнул Мастер над цепями.

— Но ведь это бесчеловечно, — круглые от ужаса глаза Рики с мольбой смотрели на лорда, рука нервно ухватилась за полу его рубашки. — Адорнийцы не должны быть... такими. Мы не животные, чтобы опускаться до такого.

— Вашей спутнице надо бы поучиться манерам, лорд Раэль, — процедил Сэтору. — И историю королевства не помешало бы лучше изучать.

— Манеры моей спутницы тебя не касаются, милейший. Изволь-ка заткнуться.

— А мы можем взять их с нами? Лорды же могут держать у себя захваченных в бою пленников? Я и правда ничего не знаю о доктах, я могла бы многому научиться, поговорив с ними, — Рика сама не понимала, откуда в ней столько смелости, и главное, зачем она так стремится спасти этих незнакомых доктов.

Но сама мысль о том, что живых людей растерзают на потеху толпе, была невыносима. Слова сами выскакивали изо рта, не советуясь с рассудком и здравым смыслом.

— Раэль... Брат... Я прошу тебя...

Рика никогда не посмела бы назвать лорда «братом». Кровь очень мало значит в Адорнийском королевстве, но сейчас это слово почему-то показалось правильным.

— Ты хочешь научиться, — брови лорда в задумчивости сошлись к переносице, взгляд впился в Рику, выискивая хотя бы малейшую фальшь в ее мольбах. — О боги, будь оно все проклято! Сэтору, я забираю этих пленников себе, — решил он.

— Лорд Хирава не обрадуется, когда ему об этом доложат, — ощерился Мастер над цепями.

— Меня мало интересует настроение лорда Хиравы, — презрительно высказал Раэль, — тем более что он, насколько мне известно, укатил на свою любимую охоту, и его не будет в городе несколько месяцев. Я выкуплю у него этих пленников, когда он вернется в город. Уверен, он мне не откажет. А пока, будь так любезен, распорядись доставить их к моему особняку.

Показывая, что разговор окончен, Раэль вернулся в карету.

«Я спасла их! У меня получилось! Сегодня в Ардее не будет крови!»

Рике хотелось петь от счастья или расцеловать Раэля, но приходилось сдерживаться.

— Я выполнил твою просьбу, но тебе надо быть менее впечатлительной, — Раэль, как оказалось, прекрасно понимал охватившие ее чувства. — Мы поговорим об этом дома.

Покрасневший от злости Мастер над цепями отвернулся к эшафоту.

— Ублюдочный калека, — прошипел он достаточно громко, чтобы его было слышно в карете.

Быстрый взгляд серых глаз Раэля, и налетевший ветер со стоном впечатывает Мастера над цепями в стену хлебной лавки.

— О чем они говорили? — с нетерпением спросил Грегор, наблюдая за полетом их недавнего мучителя.

— Знаешь, ты все-таки победил. Нас будут пытать.

«Быть может, я ошиблась? Может, не стоило настаивать?»

Первый выбор всегда самый правильный — так говорят самые почитаемые философы Адорнии. Разуму требуется время, чтобы осознать проблему, взвесить все аргументы, вынести верное решение. И пока он занят этими важными делами, в человеке говорит его сердце — ведь оно уже давно почувствовало, как нужно поступить. Но что если сердце ошиблось?

Эйфория от спасения двух жизней прошла, и теперь на ее место разум услужливо подсовывал сомнения. Да, докты спасены, но ведь они враги. И хотя лично Рике они ничего не сделали, отношение к ним жителей Адорнии менялось от неприязни до ненависти.

«Я не чувствую в себе зла, которое источает к ним мой народ. Может, со мной что-то не так?»

Разрывать лошадьми на площади — это страшная смерть, но разве плен и темница — лучшая участь? Быть может, быстрая казнь была бы... чище?

— Отныне вы — мои пленники, — Раэль неторопливо прохаживался мимо своих недавних приобретений, однако на доктов он не смотрел, устремив взгляд куда-то поверх их голов.

— И вам придется заплатить за мое гостеприимство, а также за тот долг, в который я влез, спасая ваши жалкие шкуры. Теперь вы — мои вещи, мои игрушки. Вы подчиняетесь моим приказам, даже если я прикажу вам выцарапать себе глаза или есть собственные экскременты.

— Вопрос, добрый лорд! А можно комбинировать приказы? Выцарапать только один глаз и съесть половину экскрементов?

Раэль кивнул сам себе и, наконец, посмотрел в глаза говорившему докту. Более бойкому и жизнерадостному из двоих, тому, во взгляде которого еще горел огонь.

— Я ждал такого вопроса. Как тебя зовут?

— Кристэн, — с ухмылкой представился докт, и неряшливо поклонился, приложив ладонь к груди.

— Тебя никак не зовут, ты — вещь, — поправил Раэль.

— Как вам будет угодно, — добродушно согласился бывший Кристэн.

— ДУШИ! — приказал лорд, и пленник схватился за узкий шелковый ошейник, которым заменили сковывавшие его до этого момента цепи.

Раэль отвернулся, и как ни в чем не бывало продолжил прохаживаться по комнате. Казалось, что кровного брата совсем не беспокоят натужные хрипы докта.

Рика опустила глаза к полу. Она знала, что такое произойдет. Каждое живое существо сражается за свою свободу, его нельзя за это обвинять. Это желание в крови, с этим они родились. Как нельзя винить кошку за то, что у нее усы.

— Этот ошейник на вас магический. Были бы вы адорнийцами, поняли бы это сразу, но вы — доктские свиньи, не видевшие магию ни разу в жизни. Поэтому вам придется все рассказывать, — Раэль дошел до стены комнаты и повернул назад. — Так вот, этот ошейник подчиняется приказам моего голоса. Он не понадобится, когда я вас сломаю, но пока он необходим. Могу еще раз продемонстрировать. ПОДНИМИ!

Царапающий себе шею и скребущий пятками пол Кристэн неожиданно сел. Затем — начал вставать: на колени, на корточки, на ноги. Потом привстал на носки, нелепо взмахнул ногой и взлетел. Хрипы становились все страшнее, налитые кровью глаза вываливались из орбит. Докт висел в воздухе посреди комнаты, но, кажется, не замечал этого.

— Раэль, не надо, прошу тебя, — подала голос Рика, — он же умрет.

— А мне какое дело, — удивился лорд. — Тебе для разговора хватит и одного докта, второй тут явно лишний. Или тебе нужен именно этот? Кого из двоих ты хочешь забрать?

«Второго он заберет себе и будет над ним издеваться», — поняла Рика.

Кого из них спасти? Один неподвижно стоит, вперив взгляд в пол. Он подчинился, но еще готов терпеть жизнь. Раэлю понадобится немало боли, чтобы сломить его волю. А второй не будет терпеть — он или быстро сдастся, или умрет. Кого же из них спасти от Раэля?

«Он уже умирает!» — остановила свое смятение Рика.

— Я выбираю этого, — сказала она и ткнула пальцем в барахтающегося в воздухе Кристэна.

Раэль равнодушно пожал плечами.

— ОТПУСТИ, — скомандовал он, и докт мешком упал на пол.

Лорд немного подождал, наслаждаясь звуком натужного дыхания пленника, затем подошел к нему поближе.

— Так как тебя зовут, докт? — спросил он.

— Вещь, — ответили пузырящиеся кровью губы, и Раэль улыбнулся.

— Ты еще не сломан, ты так сказал, чтобы я больше не наказывал тебя. Но начало положено.

— С завтрашнего дня сюда начнут приходить мастера разных школ.

Пленных доктов увели, и Раэль как будто уже забыл, что пять минут назад чуть не убил человека.

— Они будут рассказывать тебе про свое искусство, дадут тебе пару уроков, посмотрят, на что способна ты, — лорд склонил голову набок. — А тебе нужно будет выбрать одного из них.

Рика послушно кивнула.

— Хорошо, Раэль.

— Они будут приходить сюда потому, что это я представил тебя королеве. Они считают, что я верю в твои способности, а моя вера многого стоит. Далеко не к каждой провинциалке будут ходить лучшие мастера Ардеи. Цени это. Не упусти свой шанс.

— Хорошо, Раэль, — повторила девушка.

Лорд кивнул и взглянул куда-то за спину Рики.

— Вот еще что. Пока ты живешь в моем доме, тебя будет везде сопровождать моя героиня. Познакомься с Алессой.

Рика обернулась и чуть не вскрикнула от испуга. Позади нее стояла высокая черноволосая женщина в кожаной боевой одежде. На поясе у женщины висел метательный диск. Заметив, что на нее обратили внимание, Алесса улыбнулась, показав безупречные ровные зубы.

«Как же тихо она подкралась сзади. Интересно, давно она тут стоит за моей спиной?»

— Приветствую тебя, Алесса. Познакомься с Рикой, — лорд указал глазами на кровную сестру. — Твоя задача охранять Рику, в первую очередь от нашего нового гостя-докта. Напасть он не сможет: ошейник не позволит, но вот дерзить вполне попытается. Останавливай его.

— Ммммм... Можно с ним поиграть? — подала голос Алесса. Приятный, низкий, бархатом оборачивающий слух.

— Делай с ним что хочешь, только не убивай.

В первый раз за неделю его нормально накормили. Не объедками, как в дороге, а настоящим теплым бульоном с овощами и кусочком мяса. Силы медленно возвращались в измученное тело, и Грегор должен был признать, что это было чертовски приятно.

Комната, в которой его оставили на ночь, была просторной и совершенно пустой. Голые стены без окон очерчивали правильный квадрат. Единственным нарушением этой симметрии была запертая дверь, через которую его привели.

Вчера у Грегора не было сил осматривать свою тюрьму — он просто упал на пол там, где его оставили, и забылся тревожным, полным кошмаров сном. Тем сильнее было удивление, когда его разбудило бьющее в глаза солнце. Оказалось, что потолка в комнате нет. И хотя выглянуть за пятиметровую стену не представлялось возможным, чистое небо над головой вселяло надежду на освобождение. Адорнийские темницы нравились рыцарю явно больше их доктских аналогов.

Примерно через час вошел слуга и поставил перед Грегором глубокую пиалу с бульоном, на который рыцарь накинулся, проигнорировав осыпающего его презрением адорнийца.

А еще через час дверь снова отворилась, и в комнату вошел лорд Раэль.

«Глупо было надеяться, что он обо мне забыл», — подумалось Грегору.

Молча пройдя мимо Грегора, безрукий лорд-калека остановился посреди комнаты, задумчиво постоял пару мгновений, а затем сел прямо на воздух, как будто под лордом находился самый настоящий стул. К своей гордости Грегор совершенно не удивился, видимо, уже начал привыкать к этой будничной магии адорнийцев.

— Принеси мой платок, — безразлично приказал Грегору лорд.

Через мгновение из кармана просторной рубашки Раэля вылетела красно-лиловая птица. Метнувшись мимо докта, она гулко ударилась в стену и упала на пол, превращаясь в аляповатого вида по имперским меркам платок. Грегор сморгнул, прогоняя наваждение.

Принести или нет? В конце концов, что он теряет? Он же не государственные тайны рассказывает. Бывший рыцарь поднялся на ноги, и, подняв оброненную тряпку, вернулся к лорду.

Воздушный кулак врезался под вздох, заставляя упасть на колени и извергнуть съеденный недавно бульон.

— Принеси мой платок, — также безразлично повторил лорд Раэль, закидывая ногу на ногу.

«Это он меня ударил, как того Мастера над цепями на площади. Но за что?» — Грегор мотнул головой, прогоняя из глаз цветные пятна. — «Может, я слишком долго думал перед тем, как выполнить его приказ?»

Пошатываясь, Грегор во второй раз пошел за платком.

Он ожидал удара в грудь, инстинктивно прикрывал ее рукой, повернулся чуть боком, чтобы смягчить бьющий его воздух. И пропустил удар в голову. Нос хрустнул и обзавелся теплым красным родником.

— Принеси мой платок, — в третий раз повторил адорнийский ублюдок.

Грегор обернулся, удостоверился, что платок снова лежит у стены, и ответил:

— Нет.

Новый удар был самым сильным из трех — на этот раз в подбородок снизу. Ударная волна подхватила Грегора и отшвырнула в угол комнаты, прямо к проклятой красно-лиловой тряпке.

— За что... — простонал он, корчась от боли.

— Неси платок, — участливо напомнил калека.

— Но я же выполнил приказ...

— Вот твой первый урок, докт, — ровно, слегка скучающе, объяснил лорд, — ты выполняешь мои приказы. А вот второй урок — я могу бить тебя, когда мне захочется.

— Я не понимаю, — простонал Грегор, с трудом поднимаясь на колени.

— Ты и не должен понимать, ты вещь. Я буду приказывать тебе, а ты подчиняться. Я прикажу тебе выковырять свои глаза ложкой и съесть их, и ты это сделаешь. Я прикажу прибить свою ладонь гвоздем к стене, и ты сделаешь и это. Нас с тобой ждет еще много увлекательных занятий. Ах, да, вот еще что, — картинно спохватился мучитель, — ты не можешь убить себя или попытаться убить меня, ошейник тебе не позволит. Если ты попытаешься, он впустит тебе под кожу яд, ты потеряешь контроль над телом, покроешься волдырями и сможешь только орать, пока не охрипнешь. Кстати, возможно, я прикажу тебе попробовать напасть на меня. Это будет интересно. А еще я превосходно владею искусством врачевания, так что все травмы, которые ты обретешь при нашем общении, не будут беспокоить тебя особенно долго.

— Я... — Грегор сглотнул, — я был рыцарем леди Кобрин. Я знаю ее тайны...

— Ты мне их непременно расскажешь потом, — кивнул лорд Раэль, — у нас еще будет много времени. А пока, принеси мне платок.

Грегор не глядя нащупал мягкую, пахнущую сладкими духами ткань и тяжело поднялся на ноги. Он не предполагал, что так быстро согласится выдать секреты своей бывшей госпожи, думал, что сможет некоторое время терпеть, но эта пытка оказалась сильнее его. В ней не было логики, ее невозможно было понять. И разум спасовал там, где тело еще было готово держаться.

Как странно иногда распоряжается судьба. Он собирался умереть на площади, но был спасен этой девчонкой из благородных. Позже он снова собирался отправиться домой, на этот раз уже от рук адорнийского лорда, но снова был спасен той же самой девчонкой. Вряд ли она стала бы его «спасать», если бы знала его тайну.

И, тем не менее, Кристэн оценил великодушие благородной девушки, хотя оно, по его мнению, и строилось на глупости и неопытности. Сам бы он ни за что не стал бы заступаться за пленных адорнийцев, которые иногда гнили в подземельях леди Агаты. А еще эта Рика была единственной, кто не смотрел на него с неприкрытой ненавистью, как остальные.

Оценил, и решил пока отложить свое возвращение в Кобрию. В конце концов, когда он еще увидит жизнь адорнийцев, так сказать, изнутри? Не то, чтобы было так уж интересно, но Кристэн любил приключения и никогда не отказывался от опасных авантюр. Рано или поздно его тайна раскроется — это сейчас он изо всех сил сдерживает рвущуюся наружу силу прайма, но ведь так не будет продолжаться вечно. Кристэн знал, что, в конце концов, он допустит оплошность и проявит свои способности. Или же накопленная от бездействия сила сама обнаружит себя — ведь герои могут чувствовать друг друга, равно как и лорды могут видеть героев, ощущая движущий ими прайм. Это было неизбежно, как восход солнца.

«Неизбежно, как победа Империи в будущей войне», — любила говорить леди Агата.

И тогда все узнают, что он герой, но до того момента можно с удовольствием водить врагов за нос, а может, и узнать что-нибудь полезное для леди Кобрин удастся.

Быть же пленником Рики пока что было совсем не сложно. Вот, например, сейчас он нес по парку за своей новой хозяйкой тяжеленный для обычного человека мольберт, раскладной стульчик и саквояжик с красками. Если бы не сила героя, Кристэн бы уже давно надорвался, но сейчас он с трудом сдерживался, чтобы не пойти побыстрее.

Тело героя требовало физических нагрузок. Текущая по венам сила умоляла выпустить наружу накопленную энергию, просила решить вопрос грубой силой, но пока Кристэн держался.

— Поставь сюда, пожалуйста.

Рика остановилась недалеко от реки, служившей задней границей приусадебного парка.

— Пленнику не следует говорить «Пожалуйста», — промурлыкала следовавшая за девушкой Алесса.

— Спасибо, я... я постараюсь запомнить.

— И будь более уверенной в себе. В конце концов, это он — твой пленник, а не наоборот.

Раэльская героиня — Алесса — приставленная к Рике, рьяно взялась за воспитание девушки.

— Мольберт ставь вот сюда, поверни влево, чтобы солнце в глаза не светило, — распоряжалась Кристэном Алесса, — вот так. Краску достань, и воды принеси из реки — будешь подавать госпоже, когда ей понадобится. Все готово, госпожа. А что вы, кстати, будете рисовать?

«Дура», — усмехнулся про себя Кристэн, раскрывая саквояжик, — «Сейчас выяснится, что рисовать будем вон то дерево с другой стороны и мольберт придется разворачивать».

Кристен уже предвкушал управленческое фиаско героини, когда Рика неожиданно ответила:

— Это не важно. Сегодня со мной говорил мастер школы искусств, он хочет, чтобы я нарисовала картину перед тем, как брать меня к себе в ученики. Все равно, что именно. Я начну, а там увидим, что получится.

Докт покачал головой, осуждая адорнийскую непоследовательность, и открыл саквояж. Внутри стояла только одна банка с белой краской — других не было. В недоумении он взял банку в руки.

«А где еще краски? Неужели забыла? Сейчас угадаю с трех раз, кого пошлют обратно за остальными», — подумал Кристэн.

Рика между тем обмакнула кисть в белую краску и провела ей по не менее белому листу бумаги. Коснувшись бумаги, краска неожиданно начала менять свой цвет, превращаясь из белой в красную. Еще мазок — и вот за кистью уже тянется оранжевая полоса.

«Проклятая магия», — мысленно прошептал дуэлянт.

Левая нога затекла, и Кристэн сменил позу. За последние пять минут он менял ее уже в третий раз, что было явным признаком скуки. Прошло уже несколько часов с начала их художественного урока, вокруг решительным образом ничего не происходило. Если не считать подошедшего недавно другого героя лорда Раэля — неповоротливого и громадного рокота, адорнийского аналога их человека-горы.

Новоявленный герой аккуратно подошел сзади, очень стараясь не мешать Рике рисовать, однако земля слегка сотрясалась под каждым его шагом. Он напомнил Кристэну огромного неуклюжего медведя, пытающегося незаметно пробраться сквозь заросли малины, не потревожив свивших там гнездо птиц. Пришедший на ум образ заставил дуэлянта улыбнуться, а рокот тем временем уставился на мольберт, почесал в затылке своей неподъемной боевой перчаткой и отошел в сторонку.

По лицу Рики не было видно, что она заметила героя.

Наконец, девушка отложила кисть и сладко потянулась.

— Скажи мне, Алесса, а как люди становятся героями?

«Утомилась и хочет чем-нибудь занять голову», — подумал Кристэн, наблюдая, как неподалеку рокот силой воли достает из земли и ставит один на другой небольшие камни. Толстяк был так увлечен созданием своей нехитрой пирамиды, что даже высунул и прикусил язык.

— Мы принимаем прайм, и вместе с этим изменяемся, — сидящей слева от Рики Алессе тоже хотелось поговорить.

— Мне говорили, что будущие герои слышат зов, — направила разговор в интересующее русло Рика.

— Да, зов прайма. Как бы тебе объяснить. Вот представь, что у тебя чешется спина, но ты никак не можешь достать до зудящего места. Зов, он чем-то похож. Он как будто медленно ковыряет тебя изнутри и успокаивается, только когда ты смотришь на прайм в реке, в ручье, в алхимической бутыли — да, где угодно. Так ты понимаешь, что он тебя зовет.

Алесса помолчала, и продолжила, смотря на реку.

— А что потом происходит, уже всем известно. Ты оказываешься в Итералии, где тебя окунают в священную купель с чистым праймом, и ты умираешь от его яда. А ты все это время надеешься, что зов и правда был, что ты его не выдумала, и что тебя все-таки воскресят.

— Многие ошибаются?

— Со мной ритуал проходило еще четверо. Один из них ошибся, — героиня невесело усмехнулась краями губ. — А потом приходит сила. Она у каждого своя и при этом у многих одинаковая. До перерождения, я была дрессировщицей животных из южного Даэр-лиена. Мы выступали во многих провинциях, но своих актеров я приручала именно там. Магия в Итералии прайма почувствовала мою душу и наградила меня Ночью — моей черной пантерой, моей второй половиной. Мы с ней стали неразрывны, мы думаем одинаково, действуем одинаково, чувствуем одинаково. Люди даже дали нам одинаковое имя — «черная пантера». В то время я казалась себе уникальной, пока не повстречала другую героиню с черной пантерой, служащей другому лорду.

Алесса вздохнула.

— А какая у него история? — Рика кивнула копающегося на берегу реки рокота как раз в то время, когда возведенная на высоту колен пирамидка рухнула, вызвав недовольный топот героя.

— Вергилий... он очень... простой, — подобрала нужное слово Алесса, — он как большой ребенок, которому подарили силу, но не рассказали, как ей пользоваться. Он вроде был самым нелюбимым учеником создателя каменных садов — переносил гигантские камни за своим мастером, расставлял и переставлял их по множеству раз, пока тот не оставался удовлетворенным своей работой. Говорят, что его мастер отдал его в храм в надежде от него избавиться, но Вергилий выжил и стал рокотом. Только он все равно продолжает ворочать свои камни, — с теплой улыбкой добавила Алесса. — Теперь он зовется Вергилий Двигающий горы.

— Что чувствуют люди, ставшие героями? — неожиданно спросила Рика.

Над парком надолго повисла тишина, нарушаемая только шумом реки, да мерным топотом Вергилия, сооружающего новую каменную пирамидку. Когда Кристэн уже было решил, что ответа не последует, Алесса заговорила.

— Силу. Огромную, бесконечную силу. Уверенность в своих возможностях, кажется, что любое дело будет тебе по плечу. И вместе с тем больше не получается ощущать ничего нового, не получается творить. Новые чувства досаждают, потому что приходится тратить время на их ощущение. Они приходят все реже, становятся все менее яркими. Невозможно совершенствоваться, когда ответ уже найден. Мы как будто застыли.

Героиня говорила от сердца, и было видно, что ей не легко дается это признание. Рика кивнула, благодаря Алессу за откровенность.

— А у доктов также? — спросила девушка, не поворачиваясь к Кристэну.

Дуэлянт внутренне резко собрался, тщательно подбирая слова.

«Если я сейчас себя выдам, это будет крайне глупо», — подумалось ему.

— Очень похоже, госпожа, — осторожно ответил он. — Только мы не привыкли ощущать и чувствовать, мы вместо этого думаем и рассчитываем. У героев есть сила, и любой вопрос они в первую очередь решают с помощью нее. Зачем думать над проблемой, если ее можно решить, ударив кулаком по столу. Зачем распутывать узел, если можно его разорвать голыми руками.

Кристэн осторожно посмотрел на собеседниц, пытаясь понять, не сболтнул ли он лишнего, но и Рика, и Алесса продолжали неподвижно сидеть и смотреть на воду.

«Сказал ли я сейчас правду?» — неожиданно подумал Кристэн, — «Это было правдой раньше, но сейчас мне почему-то не хочется ни с кем драться. Я все еще чувствую силу прайма, но мне не хочется ее применить. Как странно...»

ОПАСНОСТЬ!

Отточенный годами инстинкт героя резко дернулся, заставляя вскочить на ноги.

ТРЕВОГА!

Все осталось по-прежнему, но что-то изменилось. На солнце наползла тяжелая грозовая туча, и мир потемнел. Поднялся холодный пробирающий насквозь ветер, играючи срывающий листву с деревьев и весело раскидывающий ее по реке.

— Что-то не так, госпожа.

Алесса тоже уже была на ногах, а рядом с ней из ниоткуда возникла громадная черная пантера. Даже Вергилий что-то почувствовал, и теперь недоуменно озирался вокруг.

Кристэн резко повернулся в сторону особняка. В неожиданно наступивших сумерках дуэлянту показалось, что за дальними деревьями кто-то есть. Какая-то странная тень, прячущаяся за широким стволом. Что-то не так было в ней, уж слишком неправильно она затемняла пространство за деревом, слишком сильно опаздывала от качающегося ствола.

— Мы с Ночью сходим и проверим, — сказала Алесса Рике, также напряженно вглядывающаяся в дальний край парка. — Оставайтесь на месте. ВПЕРЕД! — приказала героиня пантере.

Пантера бесшумно двинулась по направлению к замершей тени, и Алесса, пригнувшись и сжимая в руке метательный диск, отправилась за кошкой. Замерший на месте Кристэн в первый раз видел, как охотится черная пантера. Грациозная и опасная, Алесса приближалась к странному дереву, стоящему неподвижно посреди гнущихся от ветра стволов.

— ВЗЯТЬ! — раздалась резка команда Алессы, и черная кошка молнией вылетела из густых кустов за деревом, и одновременно с ней в ствол врезался метательный диск героини.

Очутившись на месте, пантера резко остановилась. Налетевший на дерево диск начисто срезал ствол, и, ударившись в соседний, срикошетил обратно в руку героини.

— Здесь никого нет! — разочарованно крикнула Алесса.

— Ох, — удивленно выдохнул Вергилий.

Кристэн обернулся слишком поздно. Недавняя тень уже стояла перед рокотом. Это был невысокий человек, обернутый в серые лохмотья с глубоким капюшоном, скрывающим лицо. Одной рукой человек прикоснулся к широкой груди Вергилия, и из-под раскрытой ладони толчками выливалась красная кровь, казавшаяся слишком яркой на фоне предгрозовых сумерек.

— О-о-о, — простонал гигант, и попытался раздавить нападавшего.

Боевая перчатка взметнулась вверх и упала вниз, со свистом раскалывая воздух. Слишком медленно — человек в лохмотьях уже переместился за спину рокота и также легко прикоснулся к незащищенной спине героя. Вергилий охнул в последний раз и ничком упал на землю.

Убийца на мгновение замер над телом поверженного героя, медленно повернул голову в их с Рикой сторону и несколько секунд смотрел на них, а затем исчез.

Тяжелая дождевая капля упала Кристэну на затылок.

— Вергилий!

Алесса пронеслась мимо Кристэна, нарушая накатившее оцепенение. Рика пришла в себя первой. Она сделала первый неуверенный шаг вперед, тряхнула головой и поспешила за Алессой.

Гроза все-таки началась, окатив дуэлянта ливнем. Кристэн шагнул было к девушкам, но чуть задержался, бросив взгляд на мольберт. На незаконченной картине был изображен колодец изнутри, как будто кто-то упал в него и теперь смотрит вверх. А вверху над входом в колодец склонилась нечеткая фигура в серых лохмотьях. Краски быстро растекались, сдаваясь под напором проливного дождя.

Охота удалась, и Охотник мог вздохнуть с облегчением. Предательский шепот в голове успокоился, удалился в свою часть сознания, где смаковал новую победу.

Убить рокота было просто. Отточенные движения убийцы героев были слишком быстры для такого тяжеловеса. Сложнее было отвлечь черную пантеру, чтобы она не мешала. Эта героиня явно была более серьезным врагом, и убивать ее было бы намного сложнее — хотя бы из-за того, что ей невозможно причинить никакого вреда, пока жива ее кошка.

Но сцена была разыграна блистательно. В ней были предвкушение, обман, разочарование и — финальный аккорд — прозрение перед лицом истинного врага. Главный герой кланяется и покидает сцену. Стена из ливня стала занавесом, а гром и молния — восторженными аплодисментами.

— Время пришло! Просыпайся!

Сознание медленно возвращалось к жизни. Так старый пес просыпается ранним утром, чтобы, ворча и поскуливая, встретить непрошенного гостя у ворот.

Неужели, прошла целая неделя? В твоем мире на дне колодца время не подчиняется законам. Оно подхватывает тебя и зовет вперед, как ветер несет лепестки сакуры, как ручей крохотную щепку.

Как же сложно возвращаться! Там, наедине с самим собой, в своем собственном мире все идеально. Там нет проблем и сложных решений. Есть только ты — богиня и жрица во время молитвы, королева и ее фаворит, скрипач и его скрипка, актер и зритель. И не нужен больше никто — все остальные станут лишними, нарушат хрупкий баланс и разобьют скорлупу. Мягкая колыбель, материнская утроба, дающие покой и защищенность.

— Я вернулась, учитель.

Старик кивнул, поглаживая ухоженную белую бороду, и жестом указал на стоящий у ее ног поднос с чашкой чая и пузатым раскрашенным чайничком.

— Наш последний урок еще не закончен и тебе нужно подкрепить силы, — сказал он. — Пей.

Ученица послушно взяла в руки чашку и поднесла к губам. Старый учитель внимательно следил, как она сделала два больших глотка. Горячий чай больно обжег горло, но сейчас она была рада этой боли. Приятно было ощущать это забытое чувство, присущее жизни.

— Я доволен твоей медитацией, — похвалил старик.

— Спасибо, учитель, — склонила голову в поклоне ученица.

— И в награду я отвечу на один любой твой вопрос, пока ты восстанавливаешь силы. Спрашивай, — приказал он.

Ученица ненадолго задумалась, пытаясь понять, какой именно из вопросов ее больше всего интересует. Слишком редко учитель был столь щедр на награды!

— Я хочу знать о нашей семье, — сказала она. — У вас были другие ученики? Где они сейчас?

Рука старика несколько раз сильно стиснула бороду.

— До тебя у меня было только два ученика. Всех остальных я прогнал, они не были достойными, — ответил он. — Первой была женщина. В молодости она очень походила на тебя. Была послушной и прилежной. Всегда старалась достичь совершенства, тонко чувствовала путь, который приводил ее к победе. Сейчас она повзрослела и перестала слышать себя. Ее ощущения притупились. Она все еще сильна, она все также достигает совершенства, но теперь она сомневается.

— Где сейчас моя сестра?

— Твоя сестра сейчас в Ардее правит на золотом троне. Адорния процветает под ее правлением.

Ураган из эмоций прошелся по душе ученицы, встряхивая и переворачивая все доселе неизвестные закоулки. Королева Изабель Адорнийская — ее сестра?! Вскрик удивления застрял в горле, не смея вырваться наружу. Лицо превратилось в неподвижную маску, прячущую за собой изумление.

«Контролируй свои эмоции» — вот был первый урок учителя, и они не перешли ко второму, пока ученица его не освоила. — «Чувствуй их внутри, познавай их, но не показывай. Чтобы править другими, научись править собой».

— А второй ученик? — отставляя опустевшую чашку, спросила ученица.

— Время вопросов закончено. Я вернусь через неделю.

Старик поднялся и зашагал прочь.

Рыбки в аквариуме радостно зашевелились. Предвкушая лакомство, они толкались у поверхности воды, распихивая друг друга, желая быть первыми во время раздачи корма. Совсем как ее придворные.

Изабель аккуратно насыпала в аквариум выверенную порцию корма.

— Спасибо, что разрешила воспользоваться королевской Итералией, — поблагодарил развалившийся в глубоком кресле Раэль.

Лорд сидел в кресле боком, закинув ноги на подлокотник.

— Ты же знаешь, я ни в чем не могу тебе отказать, — Изабель улыбнулась, и хотя она стояла к Раэлю спиной, она знала, что лорд почувствует ее улыбку.

Только Раэлю из Даэр-лиена дозволялось так вальяжно вести себя в ее кабинете, и то только при отсутствии посторонних.

— Так что же у тебя все-таки случилось?

Изабель вернулась к рабочему столу, но не стала садиться за него — это выглядело бы слишком официально — вместо этого она присела на его краешек.

— Ты слишком подозрительна, моя королева, — рассмеялся Раэль. — На этот раз общеизвестная версия является также и правдивой. На моих героев действительно напал убийца — отвлек пантеру, убил рокота и сбежал. Я уверен, все это уже написано где-то в твоих бумажках.

— И все это на глазах у Рики. Как она?

— Справляется, — пожал плечами Раэль, — волнуется за Вергилия. Я отправил его домой, чтобы он ее успокоил.

— Я этого так не оставлю, — пообещала Изабель, — мне уже докладывали о неожиданных гибелях героев в Ардее, но тогда я считала, что это лорды пытаются вовлечь меня в свою любимую игру «Кто выше заберется». Ай! Что ты делаешь?

Помимо своей воли, королева медленно поднялась в воздух, грациозно перелетела полкомнаты и опустилась на колени лорда. Изабель весело рассмеялась. Только с ним она могла быть самой собой — открыто высказывать свои мысли, не прятать неугодные свите чувства. И пусть катится старый учитель Бейриан со своими уроками — она заслужила право хоть немного расслабиться.

— Меня беспокоит Рика, — сказал лорд.

В такие моменты он всегда говорил о делах. Глаза светятся нежностью, тяжелое дыхание запускает по ее телу горячую волну, но его губы говорят о чем угодно, только не о том, что так хочется услышать. Иногда Изабель это распаляло еще сильнее, иногда злило, но никогда не оставляло равнодушной.

— Она замкнулась в доме и отказывается выходить на улицу, встречать новых людей, — продолжал лорд. — Она должна получать как можно больше эмоций, но вместо этого сидит у окна, прерываясь только на недолгие разговоры с мастерами, которых я к ней пригоняю. Ей необходима встряска.

— У тебя уже есть что-то на уме? — спросила Изабель, водя указательным пальцем по груди Раэля.

— Да. Ты ее похитишь.

— ЧТО? — королева резко отстранилась от любовника и посмотрела ему в глаза, удостоверяясь, что тот не шутит.

— Я вышлю ее из Ардеи в Даэр-лиен со слабой охраной, а ты перехватишь по дороге. Охранять ее будет один герой, так что можешь не стесняться в средствах. Подержишь в темнице пару дней, припугнешь. А потом отпустишь обратно. Скажешь, что произошла ошибка, выкрутишься, как ты умеешь.

— Но ведь мы должны зарядить ее положительными эмоциями. Вряд ли похищение и темница принесут ей радость.

— Мы должны напитать ее эмоциями, но никто не говорил, что именно положительными, — когда хотел, Раэль мог быть очень убедительным. — Радоваться жизни наша Рика как-то не спешит, поэтому я предлагаю ее немного огорчить. Неожиданная смерть Вергилия ее хорошо встряхнула, почему бы не развить успех?

Королева прикрыла глаза и надолго задумалась. Как бывало всегда, когда в ней сердце боролось с разумом. Разум убеждал, что лорд прав, и его предложение действительно может сработать. Сердце же никак не хотело принимать участия в мучениях молодой девушки, еще почти ребенка. Если бы такое предложил кто-нибудь другой, королева бы незамедлительно отвергла просителя, но это был Раэль, и Изабель не обманывала, говоря, что не может ни в чем ему отказать.

— Знаешь, когда мои глаза закрыты, я все еще чувствую твои руки, — прошептала она вместо ответа. — Ощущаю, как они гладят мои волосы и плечи, как поддерживают и обнимают за талию, как когда-то.

— Я знаю, — тихо ответил лорд. — Я долго тренировался, чтобы это было так.

— И тебе хватает этого знания? Какими бы натуральными не казались твои прикосновения, ты сам ничего не осязаешь.

— Мне хватает того, что это чувствуешь ты.

В последнее время Кристэн перестал узнавать себя. Почему-то совершенно не хотелось использовать свои впитанные вместе с праймом геройские способности. Постоянно требовавшая выхода сила как-то неожиданно успокоилась, перестав подавать признаки жизни. Поначалу Кристэн даже испугался, что она пропала совсем. В следующую же ночь он тайком выбрался из пристройки, где проводил ночи, пробрался за задний двор и осторожно приподнял лордскую карету. Колеса слегка крутились в воздухе, подгоняемые грозовым ветром, и дуэлянт вздохнул с облегчением. Сила никуда не делась — она или затаилась, ожидая своего часа, или попросту уснула.

Его даже перестали раздражать рутинные занятия. Если раньше приказ леди Агаты не содержал в себе и намеков на предстоящую драку, на Кристэна нападало уныние и скука. Сейчас же он спокойно возил по комнате половой тряпкой, и это далеко негеройское занятие ему даже чем-то нравилось.

«Так, наверное, чувствуют себя обычные люди — те, кто не принимал прайм», — думал он. — «Неужели, я снова становлюсь человеком?».

— Так странно следить, как ты работаешь, — произнесла наблюдавшая за ним Рика.

— Чем странно? — не понял Кристэн.

— Ты совершенно не такой, как мы. Ты все делаешь руками. Адорниец мог бы, например, разлить воду из ведра по полу, закрутить ее в водовороте, а затем собрать тряпкой. Или еще лучше — чтобы тряпка сама все собрала.

Последние несколько дней он почти полностью провел в компании со своей маленькой госпожой. Выполнял всякие мелкие поручения типа подать тарелки с едой или отпереть окна, чтобы впустить больше света в комнату. А еще смотрел, как она выполняла задание очередного мастера — вышивала замысловатые узоры на пяльцах или лепила фигурки из глины. Рассказывал о жизни в Империи Доктов в целом и своих личных похождениях в частности. Рика очень интересовалась их культурой, и это подкупало.

Кристэн не чувствовал себя пленником — скорее слугой. Причем его статус не опустился, а даже вроде как возрос. Ну да, все на тебя косо смотрят, скрежещут проклятья сквозь зубы. Но и на родине его не то чтобы сильно любили. Герои сразу становятся «белыми воронами» среди людей — почетными, уважаемыми, но вместе с тем вызывающими опасение. Ну да, теперь он выполняет унизительные приказы типа мытья полов. Но приказы леди Агаты тоже не всегда были достойными, а иногда и вовсе бесчестными. И Кристэн их выполнял, ибо не герою судить лорда.

В целом, эта новая жизнь Кристэну не то чтобы нравилась, но была вполне терпимой. Иногда его посещали мысли, что все было бы совсем не так, выбери Рика не его, а Грегора.

«Интересно, как там Грегор», — подумал дуэлянт.

— Я беспокоюсь за твоего друга, — вдруг произнесла Рика.

«Я что, сказал это вслух?»

— Мне кажется, мой кровный брат делает ему больно, — продолжила девушка. — Раэль может быть таким жестоким. На самом деле в глубине души он не такой, я это чувствую. Я вчера подходила к двери темницы, но она была заперта и я не смогла открыть...

Кристэн кивнул.

— Спасибо, что попыталась, — поблагодарил он, больше всего на свете желая свернуть лорду-калеке голову.

Дуэлянт уже успел наглядеться на дома адорнийской знати — Рика с удовольствием показывала их ему из окна, рассказывая об уникальности каждого. Дом же Раэля вовсе не был уникальным на первый взгляд. Если бы не яркая раскраска и непонятные вензеля на углах, его вообще можно было бы принять за доктский. Однако неповторимость его хранилась внутри. Дело в том, что в доме не было четкой планировки. Прихожая, изгибающийся коридор, уводящий в глубь дома и заканчивающийся тупиком, и... все.

Коридор никуда не вел.

«На самом деле, здесь много комнат», — говорила ему Рика. — «Есть библиотека, приемный зал, крытый балкон с балюстрадой и даже оранжерея на крыше. Чтобы туда попасть, надо захотеть там оказаться и идти по коридору. Пойдем, я покажу!»

Еще не до конца веря в происходящее, Кристэн пошел за Рикой. Коридор изогнулся один раз, второй, и неожиданно вывел к просторной трехэтажной библиотеке, абсолютно круглой, как будто та находилась внутри башни.

«Зато не надо долго ходить по дому, если тебе нужно куда-нибудь прийти! Правда, удобно?» — девушка прямо светилась от счастья, что смогла удивить докта.

Однако у самого Кристэна пока не получалось управлять этим волшебным коридором, и ему приходилось довольствоваться компанией других людей — самой Рики и иногда Алессы. Окажись он один в комнате, то точно не смог бы из нее выбраться самостоятельно. Разве что в окно прыгать.

Неожиданно дверь в комнату отворилась и на пороге появилась легкая на помине Алесса.

— Лорд Раэль призывает вас к себе, — суровая героиня обошлась без приветствий.

— Спасибо, Алесса, — сказала Рика вставая, — не знаешь, зачем мой кровный брат меня вызывает?

Героиня промолчала.

— Значит, разговор будет серьезный, — Рика грустно усмехнулась. — Выведи, пожалуйста, Крис... моего пленника на улицу.

Наедине Рика звала дуэлянта по имени, но при других приходилось заменять имя на «эй, ты» или «грязный докт».

— Иди за мной, докт, — приказала Алесса.

В первые пару дней героиня не оставляла их одних — постоянно была рядом, затыкала его и вообще всячески демонстрировала свое превосходство. Но вскоре Алессе это наскучило, и она, убедившись, наконец, что Кристэн не представляет для Рики никакой опасности, оставила их в покое.

И дуэлянт был ей за это несказанно благодарен.

Дождь падал лениво. Как будто ему вовсе и не хотелось проливаться на город, но то ли должность обязывала, то ли сварливая жена велела выгулять растолстевшие тучи и пригрозила оставить без обеда в случае неповиновения. Так или иначе, тяжелые капли медленно сыпались на накрытую капюшоном летнюю карету, танцевали всплесками на лужах и колотили в широкую голую спину правящего каретой Кристэна.

Водная пелена сделала окружающую реальность печальной и размытой. Смотря сквозь нее, непременно ощущаешь собственное одиночество, кажется, что о тебе все забыли и бросили, и ты больше уже никому не нужна в этом мире.

«Интересно, почему во время дождя всегда хочется грустить», — рассеяно подумала Рика.

Быть может, это опустившийся полумрак забрал все краски из мира, оставив только гнетущую серую? Или это взгляд сквозь дождь так искажает предметы и размывает контуры, как будто смотришь на них сквозь собственные слезы?

Где-то позади кареты, скрытая откидной крышей, громко фыркала пантера Алессы, явно недовольная этой мокрой прогулкой. Дождь шел уже несколько дней кряду, начавшись в тот памятный вечер, когда погиб Вергилий, и дороги уже порядком успело размыть. Время от времени кошка с громким всплеском наступала во взбаламученную дождем лужу, и тогда ее лапа утопала грязи. Пантера фыркала, и с чавканьем вытаскивала пленницу из липкой ловушки.

«Шлеп — фырк — чавк», — раздавалось тогда, и последующие несколько секунд сопровождались протестующим ворчанием. Только эти звуки, и мерный стук капель по крыше кареты сейчас ограничивали маленький мир, в котором теснилась Рика.

— За воротами поверни направо, — послышался из-за спины приказ Алессы, и Кристэн послушно натянул вожжи, направляя их скромную процессию в сторону Даэр-лиена.

Даэр-лиен. Провинция, соседствующая Ардее, лордство ее кровного брата Раэля. Место ее краткосрочной, но от этого не менее обидной ссылки. Рика закрывала глаза, и снова видела его. Такого разгневанного снаружи и такого обжигающе холодного внутри.

«Вот уже пять дней лучшие мастера Ардеи приходят в наш дом. И как минимум шестеро из восьми согласились взять тебя к себе. Так почему же ты медлишь?!»

Впившийся в нее взгляд, сжатые до белизны губы. Что ей было ответить? Что она не может вот так просто за несколько дней определить свою судьбу на всю оставшуюся жизнь? Или что ни один из мастеров не дал ей того, что могло бы надолго ее увлечь?

«Шестеро из восьми остались довольны как тобой, так и выполненным пробным заданием, и были готовы сейчас же взять тебя в ученицы. При этом остальные двое тоже не дали полного отказа — просто просили подумать».

Это была правда. Рике удавалось все, за что она бралась. Учителя были довольны результатами работ Рики, но девушка не была до конца уверена, что именно сыграло здесь наибольшую роль — ее талант или их желание угодить и, возможно, оказать услугу влиятельному лорду.

«Я думаю, тебе стоит увидеть других мастеров».

Каким холодным голосом это было сказано! Обычные слова, обернутые в этот голос, заставляли зябко ежиться и втягивать голову в плечи.

«Я отсылаю тебя на месяц в Даэр-лиен к мастеру Айло. Айло Мусорная Куча, как его там прозвали. Никто лучше него не справляется с очисткой улиц и сбором отходов. Послужи ему, а потом возвращайся обратно. Может, это научит тебя ценить возвышенную и престижную жизнь в Ардее».

Он хотел, чтобы она страдала. Испытала позор и унижение. Возможно, умоляла его отменить свое решение. Она не дала его жестокости почувствовать над собой превосходство. «Да, кровный брат», — ответила она, и ощутила, как заостряется его взгляд.

«Собирай свои вещи, вы отбываете завтра».

У нее не было своих вещей. Только потрепанная одежда из родительского дома и подаренное Раэлем выходное платье, явно не подходящее ученице Айло Мусорной Кучи. И еще Кристэн — ее пленник. Пленнику одежда тоже не полагалась, так что докту оставили только лишь штаны, чтобы он не смущал своим видом достопочтимых адорнийцев.

«Ты хочешь забрать ЕГО?» — Раэль не верил своим ушам. — «Что ж... забирай! Так даже будет лучше».

Так Кристэн оказал той единственной «вещью», которую Рика увозила с собой из столицы. А также единственным, хоть и невольным, другом, которому можно было поплакаться о своей несчастной судьбе.

«Алесса проводит тебя до Дар-лоа, моей резиденции в Даэр-лиене. Дороги так близко к столице спокойны и вряд ли что-нибудь вас потревожит в пути. Но, тем не менее, ты под ее опекой и должна ее слушаться».

Еще один укол. Не такой болезненный, как первый, но явно показывающий, что лорд еще не умерил свое негодование. Подчиняться героине! Той, которая перестала творить, которая больше не может внимать новому и неизведанному. Той, которая ограничила свою душу в обмен на грубую и разрушительную силу. Героев почитали за их самопожертвование, но считали неспособными к принятию решений.

Алесса не была злой или жестокой, и никогда не делала девушке ничего дурного. Но, лишившись яркости собственных эмоций, она воспринимала чувства лорда как свои, и теперь зеленые глаза героини источали гнев серых глаз Раэля.

«Алесса, ты проводишь Рику в Дар-лоа и вернешься сюда, в усадьбу. Вы будете охранять ее вместе с Вергилием. После того нападения я не рискну оставить в доме только одного героя. Когда ты вернешься, меня самого здесь уже не будет, я отправляюсь к границе по государственным делам».

Героиня с трудом сохраняла бесстрастность и невозмутимость, сдерживалась, чтобы не накинуться на Рику и не прихлопнуть одной рукой не угодившую ее лорду девчонку.

«Да, мой лорд».

Она любит его. Рика поняла это внезапно, как будто пелена упала с ее глаз. Только любовь может удержать такую силу, которая бурлит в этой героине. Только она поможет закрыть глаза на жестокость лорда и слепо выполнять его самые неумолимые приказы. Последняя истинная эмоция, оставшаяся у этой героини.

— За поворотом сверни налево. Мы проедем через лес и срежем час пути, — приказала Алесса.

Ардея давно осталась позади, и края дороги стали постепенно обрастать невысоким кустарником.

Даже запутавшийся в собственной ярости и надменности, Раэль не вызывал у Рики неприязни. Девушка чувствовала, что шрамы на его теле намного глубже, чем он пытался показать. Они не просто лишили его рук, они ранили его душу, наполнили ее холодом, которым теперь лорд невольно делился с окружающими. Но Рика знала, что где-то там, глубоко-глубоко, под непробиваемой ледяной коркой Раэль страдал.

Их было трое.

Три королевских героя, посланных, чтобы выследить беглянку. Девчонка обвинялась в сговоре с ненавистными доктами, и этого было достаточно, чтобы зажечь в их сердцах огонь ненависти.

Лоренцио, молодой с виду мальчик, «танцующий с волками». Один клич, и послушные ему волки прочешут лес и найдут скрывшихся беглецов.

Гийом, лучник-кентавр, бывший ловчий королевской охоты. Когда-то ему не было равных в преследовании дичи. За становление героем он приобрел туловище лошади, быстрое словно ветер, и теперь дичь охотника более не ограничивается одним только зверьем. Меткий выстрел оставит на теле врага рваную кровоточащую рану, и легко различимый след превратит дальнейшую погоню в фарс.

И Вайкулус, наполовину человек — наполовину боевой тигр. Когда Лоренцио найдет добычу, когда Гийом ранит ее и измотает погоней, именно он, коготь, нанесет финальный удар. Опьяненный кровью и слабостью врага, он набросится на него, сожмет звериные челюсти на горле жертвы и с упоением выпьет утекающую из предателя жизнь.

У нее было несколько часов форы. А они — лучшие преследователи Ардеи.

«Девчонку обязательно взять живой и доставить во дворец, остальных убить».

Их было трое. Более чем достаточно.

«Убей, убей, убей».

Постепенно к этому шепоту привыкаешь. Его можно игнорировать, пока он тихий, заглушать собственными мыслями.

«Она — человек».

Простое напоминание. Чтобы не забыть, его приходится твердить вновь и вновь. Повторять несколько раз в день. Но проклятая девчонка снова и снова вставала перед закрытыми глазами. Она манила и пугала одновременно, Она была так слаба и невинна.

Впервые за всю свою жизнь Охотник боялся. Не провала — его мастерство давно перешло на тот уровень, когда оно превращается в уверенность. Или в самонадеянность. В иное время он бы попытался это выяснить, но ненавистная девчонка путала все мысли. И не смерти — он уже смирился с тем, что погибнет, и хотел лишь погибнуть красиво.

Охотник боялся потерять себя. Пока он убивал героев, он совершенствовался, возвышался над собой, и мерилом его искусства была только его гордыня. Но кем он станет, если отступится от принципов? Падет до уровня уличного убийцы, грабящего прохожих ради наживы? Или опустится еще ниже — до самого дна, где обитают только бешеные псы, накидывающиеся на прохожего просто так, только потому, что это единственное, что они могут?

Искушение было так велико, но тренированная воля еще могла держать этого демона на цепи. Иногда Охотник приходил к тому дому, где жила Она. Сокрытый призванной тенью, смотрел в окно дома, в надежде хоть на мгновение увидеть Ее.

Один раз, когда Она вышивала в открытой беседке в саду, он подобрался так близко, что мог уловить Ее запах. Больше всего Охотнику хотелось прильнуть к ней, зарыться носом в ее волосы, вдохнуть поглубже. Но он не смел. Девчонку охраняла черная пантера, и при ней всегда крутился ее пленник-докт. И Охотник незаметно удалился, не боясь, что его раскроют, но страшась, что не сможет сдержаться.

Когда карета с Ней выехала из Ардеи, сидящий на воротах Охотник вздохнул с облегчением. Уехала! Нужно продержаться еще несколько часов, удержать себя от того, чтобы не кинуться в погоню. И станет легче. Проклятая девчонка затеряется в Адорнии, а он останется здесь. Вырвет Ее из сердца, из мыслей, из жизни. Забудет и будет жить как прежде.

Охотник уже почти успокоился, когда под воротами прошли три королевских героя, и свернули в ту же сторону, куда направилась карета. Совпадение? Других путников не было, даже странствующие купцы предпочли переждать непогоду, опасаясь застрять на развезенных дождем дорогах.

Даже если и совпадение, что он теряет? Он только глянет одним глазком, куда отправились герои, и вернется назад.

От шпиля над воротами отделился сгусток тени, неуклюже прокатился по стене и исчез внизу.

«Убей... убей... убей...»

«Убив Ее, я убью себя».

Процессия медленно продвигалась по лесной дороге. Алесса явно переоценила погоду и столь же явно не желала этого признавать. Старательно обходя лужи, постоянно смахивая рукой стекающие по лбу капли, она, сцепив зубы, упрямо шла вперед. Ее еще недавно пышные черные волосы, уложенные в изящную прическу, закрепленные драгоценной заколкой теперь растрепались, отдельные пряди слиплись воедино, а заколка съехала набок.

— Каково чувствовать себя мокрой кошкой? — смеясь, спросил Кристэн.

— Заткнись! — не расцепляя скулы, велела Алесса.

— Заставь меня, — игриво предложил дуэлянт.

— Прекратите, пожалуйста, вы оба, — донесся из-под навеса слабый голос.

Несколько раз колеса застревали в грязи, и тогда Кристэну приходилось спрыгивать с козел и вместе с проклинающей свою жизнь Алессой плечом выталкивать карету из очередной колеи. В первый раз Рика предложила помочь, на что Кристэн и Алесса, не сговариваясь, одновременно недоверчиво хмыкнули. И теперь девушка только молча сидела внутри, становясь от часа к часу все мрачнее и мрачнее.

А вот Кристэн наоборот, испытывал легкую эйфорию и прилив сил. С дождем к нему возвращался былой задор и желание ощущать жизнь. Не сражаться как раньше, а просто радоваться потому, что ты можешь это делать. Хотелось раскинуть руки в стороны и бежать навстречу ветру, лицом ловя падающие с неба капли. И смеяться просто так, без повода.

— За нами кто-то едет, — произнесла Алесса.

— Попытаемся оторваться? Свернем в чащу? Остановимся и встретим их? — деловито предложил Кристэн.

— Кто? Что они хотят? — настороженно спросила Рика.

— Пока не знаю, — ответила героиня, проигнорировав дуэлянта. — Может быть, и ничего. Но я слышу их позади уже полчаса, хотя мы с тех пор проехали пять развилок.

Повисла зловещая тишина.

«Ну, вот надо же было такую поездку испортить», — расстроился Кристэн, тем не менее, прислушиваясь к дождю.

Сначала он не услышал ничего особенного, кроме журчания воды и крика какой-то охмелевшей от непогоды пичуги. Но когда он уже готов был высказать очередную колкость по поводу мнительности их проводницы, вдалеке, на краю слуха раздался конский топот.

— Это один всадник, — озадаченно произнес он.

— Один, — подтвердила Алесса, прищурившись осматривая Кристэна, как будто увидела его в первый раз и теперь оценивала. — И он следует за нами почти с самой Ардеи. После некоторых развилок мне казалось, что он свернул в другую сторону, но через полчаса топот слышался снова.

— Не надо, вы меня пугаете! — пропищала из глубины кареты Рика.

Дальше ехали молча. Проклятый топот слышался уже постоянно, и Кристэн не мог точно сказать, есть ли он на самом деле, или их всех охватила коллективная паранойя. Где-то вдалеке всполохом громыхнул грозовой раскат, и ему ответил звук охотничьего рога.

— Нас выследили, — немедленно отреагировала Алесса. — Бросаем карету и уходим в лес.

— В эти джунгли? — не поверил Кристэн, помогая, однако, Рике спуститься с каретных ступенек. — Мы там застрянем в каком-нибудь болоте, и будем орать, чтобы этот всадник пришел и нас вытащил.

— У тебя есть другие предложения, умник? — огрызнулась героиня.

— Да, давай ты заберешься на лиану и закидаешь нашего преследователя бананами. Адорнийцы же так воюют.

Ответ дуэлянта был не очень остроумным. Наверное, поэтому и удар был не очень сильным. Только челюсть хрустнула и голова запрокинулась. Кристэн уже собирался было придумать более колкий ответ, но между ним и Алессой уже стояла Рика.

— Ладно, веди, — махнул рукой дуэлянт.

Ветки хлестали по лицу. Алесса шла первой, прокладывая дорогу. За ней, придерживая длинное платье, плелась Рика, аккуратно, чтобы не запачкаться, обходя кустарники и переступая через коряги, а Алесса придерживала для нее отогнутые лианы и бамбуковые стволы. Третьим шел Кристэн и ловил все отпущенные героиней ветки, а замыкала шествие пантера Алессы.

— Мы уже в Даэр-лиене, — слышал он впереди голос героини, — в провинции лорда Раэля и моем доме. Я знаю эти места.

Как же. Угу. Успокоила.

Преследователь увидит брошенную карету и ни за что не догадается, куда же делись ее хозяева. Наверное, решит, что они отрастили крылья и улетели. Или еще лучше — съели друг друга так, что и костей не осталось.

Конского топота больше не было. Был только треск ломаемых ими сучьев и хруст мокрого хвороста под ногами. Кристэн остановился, оглянулся назад и невесело усмехнулся, встретившись взглядом с черной пантерой. Позади кошки пролегала оставленная ими широкая просека, не оставляющая шансов затеряться в этом незнакомом адорнийском лесу.

Откуда слева из-за холма послышался волчий вой. Через минуту он повторился поближе, только теперь справа и спереди. Не смотря на прохладу и ливень, дуэлянт вспотел.

«Ничего, нас так просто не взять», — подумал он про себя, вытирая ладонь о штаны, и наткнулся на спину неожиданно остановившейся Рики. Вместе с Алессой девушка смотрела на узкую лощину, уходящую куда-то влево.

— Мы в Даэр-лиене, — тихо повторила Алесса. Так тихо, что Кристэн едва различал ее слова. — На ее восточной границе. До Дар-лоа отсюда часов пять езды по хорошей дороге. Это значит, что ночь нас застанет в лесу.

Алесса замолчала, раздумывая, а затем кивнула сама себе, принимая решение.

— Но есть и хорошая новость, — продолжила она. — Эту часть леса охраняет Оберон Зовущий бурю, герой лорда Раэля, мой брат.

Кристэн замешкался на мгновение, но вспомнил, что братство в Адорнии не исходит из кровных уз.

— От кого охраняет? — зябко ежась, спросила Рика.

— От разбойников. Иногда от чуди. Не в этом дело.

Волчий вой позади заставил героиню умолкнуть. Пантера догнала свою хозяйку и ткнулась лбом в ее опущенную руку, успокаивая и поддерживая. Алесса рассеянно потрепала подругу за холку.

— Нас окружают, — сообщила она Рике неприятную весть, — преследователь явно не один, и я боюсь, что не смогу справиться с ними в одиночку, — еще один быстрый взгляд на Кристэна не остался незамеченным дуэлянтом. — Нам нужна помощь.

Теперь уже героиня в упор смотрела на Кристэна.

— Что ты хочешь этим сказать? — спросил дуэлянт, нервно потирая шею.

— Я обещала лорду Раэлю защищать госпожу, и я останусь с ней, — медленно ответила Алесса.

— Ты хочешь послать Кристэна за Обероном? — догадалась, наконец, Рика.

— Да. Я не вижу другого выхода. Докт должен привести помощь. Мы же в одной упряжке в этом лесу, да, докт? Если они нас догонят, ты не сможешь отсидеться.

Почувствовав раздражение хозяйки, пантера зарычала, оглядываясь по сторонам в поисках скрытого врага.

— Я и не собирался, — фыркнул Кристэн. — На твою мокрую шкуру мне плевать, а вот Рику я выведу из этого леса.

— Отлично, — кивнув, бросила Алесса, — начни с себя. Выведи себя по этой лощине до реки, и иди вдоль нее вниз по течению до опушки. Скорее всего, ты встретишь Оберона на половине пути. Если не встретишь, жди его на краю леса. Он должен проходить этим путем несколько раз в день.

— Если ему повезет, Оберон сам его найдет, — сказала Рике героиня. — Докт чужой в этом лесу, деревья его выдадут.

Героиня помолчала.

— А если нет, то его догонят наши преследователи и убьют. В любом случае, мы в выигрыше, — Алесса бодро улыбнулась, но Рика не разделила ее улыбки. — Давай-ка постараемся идти быстрее, мы и так уже слишком задержались.

Оскудевшая на одного человека процессия быстро затерялась под густыми кронами деревьев.

Любое, даже самое страшное событие превратится в обыденность, если его повторить несколько раз. Первые удары лорда Раэля ломали привычный мир Грегора, удивляли своей неожиданностью и непоследовательностью. Лорд мог ударить в любой момент, и ему не нужен был для этого какой-либо повод. Самым ужасным было то, что Грегор не мог понять причин беспощадности властного аристократа. Очевидный ответ — «Лорд просто ненавидит доктов» — был столь же очевидно неверным. Раэль не стал бы спасать их с Кристэном от смерти на площади. Не разрешил бы своей сестре забрать себе дуэлянта. Или хотя бы хоть как-то проявлял свою ненависть, мучая его.

Но лорд-калека был невозмутим. Сидел на своем стуле, безразлично наблюдая, как воздушные кулаки выбивают из Грегора дух и в кровавое месиво разбивают его лицо. Раэль скучал, и его не интересовали ни страдания своего пленника-докта, ни военные тайны леди Кобрин, которые Грегор выложил в самые первые часы пыток в надежде облегчить свои страдания. Раэль тогда лишь зевнул, и снова послал вперед свой воздушный кулак.

Но вчера Грегор понял, что боль притупилась. Если долго сидеть в темной комнате, то, в конце концов, начнешь различать контуры предметов и мебели. Если долго работать в поле, то на руках появятся мозоли. Если долго терпеть боль, то разум начнет от нее абстрагироваться.

Не надо верить досужим россказням, утверждающим, что можно спрятаться от пытки, построив в мозгу непробиваемую кирпичную стену и укрывшись за ней. Это невозможно. Ну или по крайней мере Грегору это не удалось. Пять раз он возводил ее, и столько же раз она обрушивалась под беспощадными ударами адорнийца.

И когда бывший рыцарь уже готов был окончательно сдаться и рассказать последнюю сохраненную им тайну, боль отступила. Человек привыкал ко всему, привык и Грегор.

Это знание настолько потрясло Грегора, что он от души рассмеялся прямо в лицо своему мучителю. Впервые за все время в глазах Раэля проскользнул интерес. Лорд подошел поближе и с любопытством наблюдал, как хохотал корчившийся на полу, отхаркивающий кровь докт.

Раэль уже давно ушел, но Грегор все никак не мог остановиться и продолжал истерически смеяться. Это была победа. За нее было заплачено неделей ада, несколькими сломанными ребрами и выбитыми зубами, но она того стоила. Конечно, она была не финальной, в этой войне Грегору было не победить. Завтра лорд придумает новую пытку, и против нее рыцарь уже вряд ли выстоит. Но это будет завтра.

Грегор так и не рассказал адорнийцу, что Кристэн был героем. Возможно, это не имело особого значения. Возможно, дуэлянт в настоящий момент уже давно сидел в уютной Кобрии, радовался своему вновь приобретенному телу и думать забыл об оставленном в далекой Ардее друге. Это имело значение для самого Грегора, последний оплот его воли перед полной капитуляцией.

Однако, ни на следующий день, ни через один лорд Раэль в комнате не появился. Забыли ли о нем совсем или одиночество должно было стать частью его новой пытки, но Грегор с удовольствием наслаждался неожиданной передышкой.

Проклятая кошатница считала его никчемным неудачником. Что ж, он докажет ей, что тоже чего-то стоит! Он найдет этого Рубирона или как там его, и притащит к Рике на себе, если потребуется. Они вместе встретят преследователей, и это будет отличная драка, в которой они обязательно победят. Дуэлянт счастливо рассмеялся, ощущая, как возвращается к нему былой задор, и на бегу ударил кулаком в ствол какого-то сухого дерева, расщепив его напополам.

Чем дальше бежал Кристэн сквозь заросли лощины, тем тише пел за спиной боевой рог. Вот он прогудел в последний раз и затих вдали. Охота явно свернула за адорнийками, и Кристэн перешел на шаг.

Рика... Из всех адорнийцев только она заслуживала его внимания, его сочувствия и дружбы. Так что, Кристэн вовсе не будет возражать, если в предстоящей драке надменной Алессе разобьют ее мерзкий вздернутый носик. И фингал поставят под глазом, чтобы адорнийка еще долго стеснялась на улицу выходить. Или вообще убьют. А что, она же героиня, возродится.

Дуэлянт взлохматил намокшие от дождя волосы — как будто перемешал мысли в своей голове, пытаясь отыскать нужную.

В принципе, он бы и сам с удовольствием переломил Алессе хребет. Еще с большим — отстрелил бы голову из остробоя, но остробоя в пределах досягаемости не было. Да, возможно, он так и поступит. Вступит в бой с врагами, спасет Рику, затем оторвет Алессе голову и уйдет свободным.

Вот оно! Свобода!!! Такое сладкое слово, его хочется повторять много раз, оно как будто мажет медом язык.

Он вообще никому ничего не должен. Он свободен! Как он не видел этого раньше! Почему не пытался противостоять адорнийцам и выполнял все прихоти своей госпожи? Да эта маленькая ведьма просто заколдовала его! Все адорнийцы — маги, и девчонка просто приворожила его, превратив в свою марионетку!

Кристэн резко остановился на месте, пытаясь унять нахлынувшее желание разорвать вообще всех адорнийцев голыми руками. Он — герой, и никто не способен принуждать его к чему-либо. Он владеет силой прайма, чтобы сражаться! Но не здесь и сейчас, эта лесная охота — не его война. Сейчас он развернется, вернется в Ардею и попытается спасти Грегора из плена. Или убьет адорнийского лорда Раэля. Или хотя бы попытается это сделать, и погибнет, сражаясь с ним, как и надлежит настоящему докту.

«Но что если я ошибся?»

Какая предательская мысль! Нужно гнать это зерно сомнения, пока оно не проросло!

«Что если меня никто не заколдовывал?»

Яркая вспышка с жужжанием ударила Кристэна в ногу, подкашивая, заваливая его на колени. Следом за ней нахлынули боль и запах горелого мяса.

Дуэлянт резко поднял голову, намереваясь сразиться с бьющим исподтишка врагом, и еле успел пригнуться под пролетевшим над ним адорнийцем. Мальчишка! Совсем молодой, но волосы почему-то уже совсем седые. Он стоял на парящем в полуметре над землей мече и сейчас плавно отклонялся в сторону, разворачивая свой странный транспорт для нового захода.

Кристэн дернулся было в сторону, но ноги неожиданно скрутило судорогой. Пролетая над ним, проклятый альбинос рассыпал по земле яркие искры, которые впивались в босые ступни дуэлянта и прокусывали тонкие штаны, стоило только пошевелиться.

Поняв, что противник обездвижен, адорниец задорно рассмеялся, а затем, не торопясь, указал вытянутым пальцем на Кристэна. С его руки соскочила маленькая шаровая молния, которая, набрав скорость, врезалась докту в грудь.

Адорниец спрыгнул со своего летающего меча и подошел к распростертому на земле Кристэну.

— Дай мне повод, докт, — прогремел седой мальчишка, наступая дуэлянту на грудь и рассматривая его шелковый ошейник, — и на одного беглого пленника в этом мире станет меньше!

Стрела глубоко вонзилась в поваленный ствол дерева и затрепетала, словно расстроенная своим промахом. От неожиданности Рика вскрикнула, но из горла донесся только жалобный сдавленный писк.

— Чшшшшш... — раздалось над ухом.

Убедившись, что девушка больше не будет кричать, Алесса отпустила свою подзащитную.

— Они уже стреляют прицельно, — сказала героиня, осторожно выглядывая из-за дерева. — Нам нужно бежать. Выиграть время до прихода Оберона.

В своей жизни Рика бегала очень редко, а так быстро не бегала вообще никогда. От физических занятий на теле выступал пот, куртка начинала прилипать к спине, и девушка чувствовала себя мерзкой и грязной. Из отвращения к такой себе Рика могла думать только о том, как бы ей смыть с себя всю эту вонь и грязь. Да и вообще, чтение книг привлекало девушку намного сильнее ранних утренних пробежек.

Однако, страх оказался хорошим, хотя и жестоким тренером. Щелкая сзади тетивой как кнутом, подбадривая голодным волчьим воем, он гнал Рику вперед. А когда она уже совсем падала без сил — втыкал рядом с ней в землю стрелу или короткое метательное копье-дротик, заставляя испуганной ланью отпрыгнуть в сторону. Рика понимала, что стрела уже упала, и опасность на этот раз снова пощадила ее, но все равно отскакивала и с удвоенными силами бросалась вслед за Алессой.

Черная пантера охраняла ее со спины, то, догоняя, тыкалась мокрой мордой в бедро, то снова отставала позади.

— За... за что? Почему они хотят убить меня?

Рика остановилась, с трудом переводя дыхание, прислонившись спиной к стволу дерева.

— Надо торопиться, — зашипела на нее вернувшаяся назад Алесса, — нам нельзя останавливаться!

— Я не понимаюууу, — жалобно заскулила Рика, размазывая по лицу не вовремя выступившие нервные слезы.

Вылетевшая из-за куста стрела насквозь прошила легкий кожаный доспех Алессы и глубоко впилась в правое плечо героини. Алесса вскрикнула, но тонкое древко с трепыхающимся оперением вдруг неожиданно пропало, просто растворившись в воздухе, оставляя после себя только поврежденную куртку.

Глухо рыкнула позади пантера. Обернувшись, Рика увидела, как предназначенная героине стрела появилась в правом плече черной кошки.

— Извини, я не...

— Конечно, ты не хотела, ты просто так остановилась да? Ведь мы тут на прогулке! — несмотря на ярость, руки Алессы двигались удивительно четко и точно.

Быстро сломав оперение, героиня чуть надавила пальцем на наконечник, слегка повернула засевшую в плече подруги стрелу и резко дернула ладонью. Зазубренное жало плавно вышло из плеча на пять сантиметров ниже того места, куда оно воткнулось.

— Тихо, тихо, — Алесса ласково погладила рычащего зверя, — это только царапина. Даже мышца почти не задета. Идем дальше, — бросила она съежившейся у дерева Рике.

По правой передней лапе пантеры мерно струился красный ручеек.

Сколько продолжалась эта пытка? Уже полчаса? Час? Еще дольше?

Рика потеряла счет времени. До боли в руках она вцепилась в черную шерсть пантеры, пытаясь удержаться на ее спине. Непривычная к таким неуелюжим ношам, гигантская кошка бежала с трудом и тяжело дышала, сипло брызгая слюной и каплями попавшей в открытую пасть дождевой воды.

Вокруг, яростно звеня, пролетали стрелы, и каждый раз, услышав этот звук, девушка внутренне собиралась в комок, ожидая удара в незащищенную спину. Какой-то частичкой сознания она даже хотела, чтобы в нее попали — тогда бы это безумие, наконец, закончилось. Уткнувшись головой в широкую спину кошки, чувствуя под собой ходуном ходящие мышцы зверя, Рика с ужасом ощущала, как потихоньку разжимаются побелевшие от усталости пальцы ее рук.

Если бы только пантера хоть на мгновение остановила эту бесконечную скачку, позволила бы поудобнее перехватить онемевшими ладонями мокрую черную шерсть! Но кошка не слышала ее немой мольбы, спеша за скрывшейся где-то впереди хозяйкой.

И, наконец, руки не выдержали. Пальцы разжались сами собой, и непослушное тело скатилось со скользкой от дождя спины пантеры, ударилось о какую-то корягу, и так и осталось неподвижно лежать на боку, уткнувшись затылком в мягкую травяную кочку.

— Рика!!! Вставай!

Звуки стали глухими, как будто она слышала их из-под толщи воды.

Алесса... Героиня уже здесь — стоит рядом, трясет за плечо, ее губы раскрываются и закрываются, выплевывая яростные слова. Но сил больше нет не только на то, чтобы подняться, но и чтобы просто повернуть голову. Яркие пятна перед глазами раскрасили темнеющий вечерний лес тысячей солнц. Непонятное спокойствие и покорность судьбе накатили на Рику, позволяя с безразличием видеть картины, которые раньше бы вызвали у нее ужас и истерику.

Вот матерый черный волк вцепляется в лапу такой же черной пантере, и два животных, злобно рыча, катятся по земле как клубок олицетворенной ненависти, боли и крови.

Вот грозный кентавр кружит вокруг Алессы, посылая стрелу за стрелой. Героиня пока все еще невредима, но каждое попадание врага взрывается новой раной на рвущей своего противника гигантской кошке.

Вот тщедушный подросток на волке подъезжает к пантере сзади и втыкает животному в затылок свое копье. Алесса кричит, видя, как из горла ее подруги выходит наконечник копья. Ее метательный диск застрял в голове бьющегося в конвульсиях волка. Следующая стрела кентавра входит героине в живот, и ставшая беззащитной Алесса падает на колени.

На поле боя появляется Кристэн и, а за ним на парящем мече влетает юноша с волосами цвета старости. Рику мутит от вида крови, и девушка уже не может понять, где реальность, а где иллюзия.

Бежать! Бежать отсюда! Подальше от этого ужаса!

Она поднимается на четвереньки и, не разбирая пути, ползет в лесную чащу.

— Ну, что я тебе говорил? Теперь-то ты мне веришь? — с торжеством в голосе сказал Кристэн своему спутнику. — Кентавр мой!

Пантера только что умерла, растерзанная волками и их вожаком, а раненая Алесса спиной вперед отползала от наступающего на нее врага.

— Эй, конезадый! — окликнул кентавра Кристэн, когда до противника оставалась пара метров.

От неожиданности натянутый лук чуть дернулся, и стрела ушла немного правее незащищенного горла Алессы. Стрелок изумленно оглянулся, но Кристэн уже вскочил ему на спину.

— Скажи конезадый, твоя мама была кобылой, или отец конем? — спросил дуэлянт, поймав шею противника в локтевой захват.

Кентавр не ответил — только захрипел еще натужнее прежнего, прыгая из стороны в сторону и пытаясь скинуть со спины обвившего его руками и ногами Кристэна, но дуэлянт держался крепко. Лицо стрелка налилось кровью, и стало походить на свежий помидор. Тогда кентавр высоко подпрыгнул, перевернулся в прыжке и упал на спину, придавливая Кристэна под собой. Захрустели кости, и дуэлянт не мог с уверенностью сказать, чьи именно. Своих собственных он не чувствовал.

Неожиданно противник затих, и дуэлянт рискнул выбраться из-под тяжелого лошадиного крупа — и осторожно пошевелил ногами, удостоверяясь в их целости. Не будь он героем, такой удар о землю раздробил бы их, оставляя Кристэна калекой на всю жизнь.

Его противник лежал перед ним со сломанной шеей, и дуэлянт со злорадством пнул ногой конскую тушу. Потом подумал, пнул еще раз — для удовольствия, и обернулся.

Помогать Оберону было уже не нужно. Один из волков был растерзан пантерой, второго свалил метательный диск Алессы, а без своей стаи мальчишка на волке мало что мог. Парящий на мече Оберон легко уклонялся от метательных копий противника, без остановки осыпая того молниями. Вот одна из них угодила в грудь ездовому волку, и тот повалился на землю, увлекая за собой и наездника. К чести мальчишки, из седла он так и не выпал.

Волк снова вскочил, и юноша оглядел поле боя — двух мертвых волков, надвигающегося на него Кристэна и Оберона, уже поднявшего зажатую в кулаке следующую молнию. Поняв, что бой проигран, юноша ткнул пятками волка и скрылся в опустившемся вечернем сумраке.

— Не уйдет! — усмехнулся на это Оберон. — Да грянет гром!

Зажатая в кулаке молния взлетела вертикально вверх и ударила в зависшую над Адорнией тучу. И туча ответила, вернув подарок обратно, расколов небо над лесом. А Оберон весело рассмеялся, услышав полный отчаяния вопль волчьего брата.

— Где Рика? — спросил Кристэн сидевшую у корней огромного дерева Алессу.

Выглядела героиня не важно — в животе зияла рана от вырванной оттуда только что стрелы, а из правого предплечья ручьями текла кровь — один из волков все же ухитрился выдрать оттуда кусок мяса. Успевшая возродиться пантера теперь сидела рядом со своей хозяйкой и зализывала рану на руке.

Алесса не ответила, только простонала в ответ что-то неразборчивое.

«Меня тут нет. Тут просто пустое место».

Раскачиваясь из стороны в сторону, Рика сидела на корточках под кустом, обхватив ноги руками, когда на поляну выскочила сутулая широкоплечая фигура и звучно принюхалась. Девушка опустила голову, уткнувшись лбом в колени, и закрыла глаза.

«Пожалуйста, не трогай меня. Меня тут нет».

— Ты здесь! Я чую тебя!

Гийом и Лоренцио выполнили свою задачу, загнав и обескровив жертву, и теперь ему пора было заняться своей. Звериное чутье оборотня не обманывало — добыча была очень близко. И хотя в последней отчаянной попытке спастись она стала невидимой, Вайкулусу не нужны были глаза, чтобы ее найти.

— Я чую твой страх, он пахнет слезами и потом. Ты здесь! — оборотень резко обернулся к ближайшему кусту.

И хотя под ним было пусто, Вайкулус был уверен, что не ошибся.

«Убей! Убей! Убей!»

«Но кого из них?!»

Невидимая девчонка под кустом. Не о ней ли он мечтал все эти дни? Оборотень в центре поляны, принюхивающийся к ночному ветру. Герой. Не на них ли он всегда охотится?

Никогда не убивать живых людей, только героев — на этом строилось искусство Охотника. Но что может быть виртуознее, чем украсть у героя его добычу?

Тем временем, оборотень глухо рыкнул и резко повернулся к девчонке. Время выбора пришло! Клубящаяся тень неуклюже слетела с дерева и понеслась вперед.

Откуда взялся этот новый враг? На него летела нечеткая тень с размытыми контурами — бесшумно, быстро, неумолимо. Если бы не сверхъестественные инстинкты, оборотень до последнего момента ничего бы не заметил.

Но Вайкулус не намерен был сдаваться без боя, кем бы ни был его противник. Герой мягко опустился на четыре лапы и приготовился к прыжку. Словно услышав его мысли, тень разделилась на две части, и теперь на него неслись уже два противника.

Рано... Рано... А теперь пора!

Мощно оттолкнувшись, Вайкулус взвился вверх и, выпустив когти, накинулся на правую из теней. Как только его лапы коснулись земли, он снова прыгнул — теперь уже вбок, напополам разрывая застывшую будто в недоумении левую тень. Противники упали как подкошенные, и теперь ветер отрывал от них большие куски и уносил куда-то за деревья.

Иллюзии!

Рык боли вырвался из его груди вместе с проткнувшим ее насквозь темным кулаком. Слишком увлекшись охотой на две первые тени, он пропустил третью, настоящую, атаковавшую его сзади.

— Рика, где ты?! РИКА!!!

Оборотень мертв. Очередной герой пал, сраженный его искусством. Убивать больше не хотелось.

Охотник поймал глазами испуганный взгляд девушки, и замер на мгновение. Слишком короткое, чтобы его увидели появившиеся на поляне друзья Рики. Достаточно длинное, чтобы дать понять — он уходит не потому, что боится.

— В следующий раз, — пообещал Охотник Рике и рассыпался сотней клочков темного дыма.

Руки скользят на отсыревших ступеньках веревочной лестницы. Неровные стены колодца с удовольствием обдирают пальцы. Слишком долго она была внизу, слишком сложно снова выбираться наружу.

Нога срывается со ступеньки, но руки все еще держат крепко. Из-за спины прилетает тихий шепоток. Нет! Я еще сильна! Назад! Нельзя показывать свою слабость. Та другая ты, живущая во внутреннем колодце, наблюдает, всегда наблюдает. Чем больше времени ты проводишь с ней на дне, тем сильнее она становится, высасывая твои силы, питаясь твоими эмоциями. Малейшая неуверенность может спровоцировать ее, убедить в том, что пришло время занять чужое место. И тогда из колодца выберется уже она, а ты останешься внутри — наблюдать за ее действиями через щель между запертыми створками.

Скорее наверх! Быстрее! Туда, где плачет кровавыми слезами сакура. Туда, ласковый дождь облизывает голые плечи. Лестница под ногами раскачивается, как будто по ней снизу лезет кто-то еще. Сворки колодца со скрипом поддаются под последним отчаянным напором.

Ученица уже ждала учителя, когда тот пришел. Старик поставил перед девушкой поднос с пахнущим жасмином чаем и терпеливо сел напротив, скрестив под собой ноги.

— Кто был твоим вторым учеником?

Старик кивнул, признавая ее право на этот вопрос.

— Мой ученик... Он был так силен, так гордился своими способностями. Во время обучения он все схватывал на лету, выполнял задания до того, как я успевал объяснить ему их суть. Он был моим лучшим учеником, и ни ты, ни Изабель не смогли бы противостоять ему.

Старик помолчал, наблюдая, как девушка вновь наполняет из пузатого чайника уже опустевшую чашку.

— Но мой ученик так не прошел последнего урока. В гордыне своей он решил, что стал сильнее меня. Он поднял на меня руку, пытаясь доказать свое превосходство, и проиграл. В наказание я вырвал обе его руки.

— Лорд Раэль? — тихо произнесла ученица.

— Лорд Раэль из Даэр-лиена, — повторил за ней учитель. — Раэль Побежденный, Раэль-калека. Твой брат.

— Но почему вы все еще считаете его своим учеником?

— Я не отрекся от него, и не отрекусь, пока он носит на себе свой позор — свое увечье. Он давно мог бы исцелить себя, это возможно с той силой, которой он повелевает. Но Раэль не делает этого, признавая свое поражение.

— Возможно, он когда-нибудь вернется назад и пройдет последний урок, — тихо произнесла девушка, и вспыхнувший на секунду огонь в глазах старика показал ей, что она верно прочитала его самое тайное желание.

— Но сегодня речь не о нем, а о тебе, — сказал учитель, поднимаясь. — Осталось совсем немного.

— Я не подведу вас, учитель, — склонила голову в поклоне девушка. — Я до конца пройду это испытание.

— Подлец!

Раэль вскинул вверх культю, пытаясь защититься от пощечины несуществующей рукой. Старые рефлексы очень тяжело превзойти. Раздался звонкий звук удара — это достигла цели карающая длань королевы Изабель.

— Мразь!

Второй удар Раэль мягко отвел в сторону, соорудив на его пути ветряную преграду.

— Прекращай меня бить, — спокойно попросил он, как будто не замечая негодования свой сестры-королевы.

— Подонок! Ты меня втянул в это! Из-за тебя мне пришлось врать своим героям! — Изабель все еще была разъярена, но хотя бы драться больше не пыталась. — Как будто Рика связалась с доктами, как будто она взяла под контроль твоих героев и замыслила измену Адорнии!

— Ну и что? — невозмутимо осведомился Раэль. — Это даже частично правда, в твоих отчетах упоминается доктский герой.

— Докт, которого давно должны были казнить!

— Ну да, я спас его. И, между прочим, это твоя Рика меня упросила.

«Твоя» Рика. Жестокий упрек.

Королева отвернулась, скрывая от брата наступившие на глаза слезы.

— Я устала врать, — тихо призналась она. — Ради тебя, ради Рики. Ради моей свиты. Даже ради Адорнии. Одна ложь тянет за собой другую, и это никогда не заканчивается. Мы хотели помочь Рике, чуть подтолкнуть ее к познанию мира и самой себя, и вот что из этого получилось. Она связалась с доктом, заставила его выполнять свою волю, да еще и подчинила себе трех твоих героев. И теперь они заперлись в твоем особняке в Ардее. Мои герои жаждут реванша, моя свита обсуждает слух о моем брате и его связях с доктами, а я не хочу! Я не хочу больше приносить людям страдания из-за глупого вранья и добрых побуждений.

— Но ведь ты сама хотела посмотреть, на что способна наша новая сестра.

Это было правдой. Изабель с радостью согласилась помочь своему учителю в последнем уроке для новой сестры, и даже сумела уговорить Раэля подыграть в выдуманной для Рики истории.

Раэль опустился в кресло, закинув ноги на подлокотник.

— Да, хотела, — призналась королева, смотря в окно, но всматриваясь в глубины своей души. — И узнала. Хотя эта Рика — всего лишь фантом нашей настоящей сестры, она многое может. Она управляет людьми подсознательно, ничего не приказывая. Даже доктский герой не смог устоять. Даже ты сам не сумел отказать ей.

— Последний урок... Знаешь, я даже рад, что не стал его проходить, — Раэль усмехнулся.

— Да, он действительно жесток, — сказала королева, вспоминая свое собственное испытание. — Ты уходишь внутрь себя и создаешь иллюзию себя настоящего, но связанного с тобой. Полный фантом — человека с собственным прошлым, не подозревающего о своей искусственности. И наблюдаешь за ним, чтобы понять, как действовал бы настоящий ты, чувствуешь то, что чувствует он.

— Знать правду о себе иногда слишком тяжело, — заметил Раэль.

— Ты не сможешь читать в сердцах других людей, если не узнаешь своего собственного.

— Вот только не надо тут старого козла цитировать, — поморщился лорд. — Все остальные мастера Академии лордов учат по-другому. Вся Адорния построена на том, чтобы не скрывать своих чувств, а выражать их как можно ярче. Один только наш старик считает по-другому. Разве ты сама не видишь, что ты страдаешь из-за него и его глупых уроков? Ты живешь не так, как твой народ!

Изабелла вздохнула и грустно усмехнулась. Раэль знал о том, что она больше не была уверена в своих убеждениях, и бесцеремонно пользовался этим. Кто прав? Ее придворные, открыто выражающие свои чувства, даже если самих чувств-то и нет? Она сама, скрывающая эмоции под маской, как учил ее мастер Бейриан? И страдающая оттого, что единственный человек, способный ее понять — отвергнутый обществом, не способный к сочувствию калека, которого все боятся за его жестокость и надменность. И еще мечтающая о сестре, которая бы не стала ее судить, а только выслушала бы и пожалела.

Раэль сильно изменился с тех пор, как они встретились. Она полюбила его совсем другим — веселым юношей, слишком талантливым и ярким, чтобы оставаться в тени. Ее брат удивлял и восхищал — это ему надо было бы стать королем Адорнии, однако ему не хватило терпения выдержать уроки мастера.

Теперь же Раэль стал еще сильнее прежнего. Живые руки ему заменил ветер, но он не смог вернуть веселый задор в его глаза. Отныне они взирали на мир с ненавистью, как на кровного врага, обрекшего его на пожизненные мучения.

— Что мы будем делать? — отстраненно спросила королева.

— Пора заканчивать этот фарс, — высказал свое мнение Раэль. — Четыре героя вышли из-под контроля в самом центре Ардеи, и их нужно остановить.

— А как же Рика? Ее душа так чиста... Мы можем нанести ей травму, озлобить ее...

«И она станет такая же, как ты», — мысленно договорила свою фразу королева.

— Об этом надо было думать раньше, — без тени сочувствия произнес Раэль. — Твоя свита думает, что я уехал к границе и вернусь не скоро. Разрешаю тебе штурмом взять мой особняк, пока меня нет.

Выхода действительно не было. Клубок лжи запутался настолько, что распутать его стало уже невозможно. Но легче от этого не становилось — скребущие душу кошки особенно усердствовали, когда Изабелла думала про Рику. Последний урок всегда заканчивался со смертью фантома, но отдавать приказ об убийстве собственной сестры было очень тяжело. Даже понимая, что самого убийства не будет и погибнет только иллюзия.

«Прости, сестра. Я надеюсь, что ты поймешь меня».

О нем все забыли. Поначалу это было даже приятно. Лорд Раэль больше не приходил над ним издеваться, и первые пару дней Грегор получал удовольствие от передышки.

Еду, правда, тоже перестали приносить. Запертый в четырех стенах, отрезанный от связи с внешним миром, бывший рыцарь изнывал от одиночества. Иногда он тихо сидел в углу своей темницы, иногда мерил шагами комнату, как запертый в клетке дикий зверь. Иногда просто кричал в тщетной надежде, что его хоть кто-нибудь услышит, или с воплями бросался на дверь, пытаясь ее выбить — такая тонкая и легкая на вид, она на проверку оказалась крепче дверей в тюрьмах далекой Кобрии.

Эта дверь стала для Грегора тем единственным, что стояло между ним и полным отчаянием. Единственный ориентир, маяк, за который мог уцепиться глаз в четырех голых стенах адорнийской темницы. Она, да еще редкие звуки, иногда доносимые ветром. Скрип проезжающей повозки, чья-то громкая фраза, неразборчиво долетавшая откуда-то. Грегор жадно прислушивался к ним, запоминая и повторяя в своем мозгу по нескольку раз. Что угодно, лишь бы нарушить опостылевшее однообразие.

В его тюрьме не было потолка, чтобы остановить проливающийся на пол ленивый дождь. Вода медленно набиралась и уже поднялась на уровень щиколотки — невидимые глазу щели в стенах не могли справиться с небесным напором. Еще пара месяцев такого дождя, и Грегор смог бы всплыть повыше и попробовать ухватиться руками за верхний край стены.

Кобриец невесело усмехнулся. Голодная смерть наступит раньше, чем дождь сумеет пролить на его темницу столько воды.

А в последнее время к нему начали приходить видения. Это такое странное ощущение — как будто ты спишь и видишь сон, но на самом деле ты не спишь. Неожиданно приоткрывалась дверь в его темницу, но когда Грегор подходил к ней, она оказывалась закрытой. Ночью по комнате начинали ходить люди: одних он знал — леди Агата, дуэлянт Кристэн, лорд Раэль, других видел в первый раз. Его гости просто проходили мимо, не обращая на него никакого внимания — иногда говорили между собой на каком-то непонятном языке, иногда шествовали мимо, погруженные в свои думы. Была ли причиной их появления какая-то очередная адорнийская магия, или вся магия заключалась в подступающих к нему голодных обмороках, Грегор не знал.

— Просыпайся, Грегор, — настойчивая тряска стала слишком невыносимой, чтобы продолжать ее игнорировать.

Докт приоткрыл глаза и увидел Кристэна, позади которого стояла та маленькая адорнийка, спасшая их от казни на площади. Как же ее звали?

— Грегор, да очнись же ты! Я пришел спасти тебя!

Какое назойливое видение. Рыцарь прикрыл глаза и помотал головой, прогоняя очередное наваждение, но Кристэн никуда не собирался исчезать.

— Уходи, — наконец решился ответить видению Грегор, хотя и зарекся не разговаривать со своими гостями.

— Ты не понял! — судя по голосу, дуэлянт начинал медленно терять терпение. — Я вытащу тебя отсюда! Рика смогла открыть дверь твоей тюрьмы!

— Вообще-то, она не была заперта, — вставила девушка. — Лорд Раэль оставил ее открытой, когда уехал.

Секунду Грегор молчал, осознавая услышанное, а потом захлебнулся в безумном хохоте. Это надо же — дверь была открыта все это время! Но открывалась она вовнутрь, а он сам вместо того, чтобы потянуть ее на себя, бросался на нее то плечом, то ногой, а иногда и лбом. Определенно, этот сон был забавнее, чем все предыдущие.

Лишь после третьей пощечины, Грегор сумел обуздать свой смех.

— Ну и как же ты меня отсюда вытащишь, мой старый друг? — хотя его собеседник явно был плодом его воображения, лучше уж такой, чем вообще никакого.

— Мы останемся с Рикой, — дуэлянт качнул головой в сторону девушки, — она сможет убедить лорда Раэля, что мы не представляем опасности для Адорнии. Рика пойдет учиться у какого-нибудь мастера, я стану ее телохранителем, а ты сможешь стать слугой...

— Ха! Быть слугой у адорнийской шлюхи! Уж лучше умереть!

Кристэн-иллюзия поднял руку, как будто намереваясь его ударить, но совладал с собой.

«Так-то! Знай свое место, видение», — подумал Грегор.

— Не называй так мою госпожу, — процедил дуэлянт сквозь зубы.

— Настоящий докт никогда не склонится перед адорнийской мерзавкой, — злобно бросил Грегор. — А ты, как я посмотрю, отлично с ней спелся. Чем она тебя приворожила, а? Неужели отдалась? Хотя даже если и так, вряд ли эта тщедушная курица смогла тебя удовлетворить.

Все-таки, очень глупо убеждать собственный сон в том, что он не прав.

— Так за что же ты ей продался? — продолжал глумиться на псевдо-Кристэном Грегор. — И почему ты все еще тут? Ты же собирался обратно в Кобрию при первом же удобном случае! Или увидел эту тощезадую дуру и решил предать Империю? Какой ты после этого докт?

Почувствовав напряжение Кристэна, девчонка подошла ближе и положила ладонь ему на плечо. Глупый спектакль! Видения не могут причинить вреда своему создателю! Конечно, с настоящим Кристэном рыцарь не стал бы так разговаривать. Настоящий Кристэн уже давно бы ему шею свернул за такие обвинения, даже если бы они были не более чем клеветой.

— Империя Доктов! А ты знаешь, что эта твоя любимая Империя Доктов сама тебя предала? — бить его Кристэн не стал (ну еще бы!), но вот говорил злобно, брызгая слюной. — Хочешь знать, почему я еще тут? Я расскажу! Я застрял здесь из-за тебя, по крайней мере, поначалу. Леди Агата вовсе не назначала меня твоим телохранителем, а скорее тюремщиком. Ты узнал какой-то ее секрет, и она избавилась от тебя, отдав своему адорнийскому партнеру, лорду Эларио Хираве. А я должен был дождаться твоей смерти, и только потом уйти в Кобрию. Ну что, как тебе на вкус эта правда?

Грегор закашлялся. Проклятый сон ударил туда, где еще осталось, наверное, последнее его больное место. Кристэн, доктский герой, которого Грегор после всех приключений даже осмеливался считать своим другом, обманывал его все это время? А ведь именно секрет дуэлянта Грегор хранил от лорда Раэля.

Пошатываясь, рыцарь поднялся на ноги.

— Ты куда? — спросил Кристэн.

Только что бушевавшая злоба куда-то испарилась, и дуэлянт выглядел даже чуть-чуть... виноватым?

— Подальше отсюда, — бросил за спину Грегор, направляясь к распахнутой двери.

— Я выведу его из дома, — услышал он за спиной голос девушки. — Но я боюсь того, что с ним будет дальше...

Что дальше? Да наплевать на это! Этот чересчур реальный сон уже опостылел. Леди Агата предала его, отдав на растерзание адорнийцам? И на это плевать! Кристэн лгал ему и ждал только его смерти, чтобы вернуться домой? Да этого просто не может быть, не мог его друг так поступить! Настоящий Кристэн сейчас где-то далеко, а это — просто поганая иллюзия. А он — Грегор — на самом деле бредит в углу своей комнаты, и все это ему просто снится. И в этом сне Грегор хочет умереть свободным человеком.

— Подожди, — попросил тот, кто называл себя Кристэном, и кобриец застыл в дверях. — Прости меня.

— Да пошел ты, — выплюнул Грегор, и шагнул за порог.

«Настоящий докт никогда не склонится перед адорнийской мерзавкой!»

Грегор бы прав, тысячу раз прав! И чем дольше думал об этом Кристэн, тем сильнее в этом убеждался. Но когда же это случилось? Когда наступил тот момент, в который дуэлянт окончательно отверг вырастившую и воспитавшую его Империю?

В Фихтере, где он позволил адорнийцам схватить Грегора? Нет, там дуэлянт выполнял пусть и не самый благородный, но все же приказ леди Агаты Кобрин. Чуть позже, в Ардее, где он безропотно прислуживал Рике? И снова нет — во-первых, нужно было дождаться известия о гибели Грегора, во-вторых, еще тлела надежда вернуться с оглушительной победой, убив лорда Раэля.

Должно быть, это случилось в лесу, во время нападения королевских героев. Почему Кристэн вообще пошел искать Оберона, ведь он мог просто повернуть в другую сторону? Почему вернулся с ним назад?

Так много вопросов, но ответ был только один — Рика. Все дело было в ней, этой молоденькой адорнийке с большими черными глазами. Она дала ему нечто большее, чем просто возможность служить своей стране и использовать обретенную силу прайма во имя непонятных ему самому целей леди Кобрин. Рядом с Рикой он чувствовал себя на месте — на том единственном, где должен был быть.

Может быть, это и есть та самая настоящая любовь, которую обожают воспевать бродячие поэты в придорожных тавернах? Но как знать точно, если не с чем сравнивать? В Империи Доктов браки зачастую совершались по расчету, на невыгодные союзы смотрели неодобрительно, а песни в тавернах так и оставались не более чем песнями.

Кристэн был со многими женщинами, иногда даже с несколькими одновременно. Он обожал женское общество и скучал без невинного флирта, сдобренного бокалом вина и кокетливыми взглядами. И ни одна из доктских женщин не смогла увлечь его душу, удовлетворившись одним только его телом. И Кристэн не возражал.

Но с Рикой он испытал нечто совершенно иное. Юной адорнийкой не хотелось обладать, как видными доктскими красавицами во главе с самой леди Агатой (да-да, Агатой Кобрин, пора уже давно было себе в этом признаться!). Рику хотелось защищать — оградить от опасностей мира, способных поранить ее или хотя бы вызвать грусть в ее глазах.

«Мы будем вместе», — сказал ему Рика, когда Кристэн нес ее на руках по ночному лесу. — «Я решила, что буду учиться в Академии лордов. Тогда я стану леди, а ты сможешь быть моим героем».

Истощение и сырость сделали свое дело — адорнийку била лихорадка, но глаза светились решимостью. Им повезло, что брошенная на дороге карета и запряженные в нее лошади так и остались нетронутыми.

Адорнийские герои не протестовали по поводу его присутствия. Алесса только хрипела сквозь зубы, придерживая повязку на животе левой рукой. Ее правая рука безвольно висела вдоль тела. Оберон просто рассмеялся и сказал, что раз Кристэн — пленник кровной сестры лорда Раэля, то он будет против, только если Кристэн решится сбежать. А встретивший их дома Вергилий вообще, кажется, не понял, о чем говорили — рокот был слишком занят тем, что давил в кулаках вынутые из мостовой камни. Люди принимали странные решения, когда рядом была Рика, и дуэлянт уже начинал к этому привыкать.

Последняя новость ожидала его в Ардее. В подвале своего поместья лорд Раэль хранил коллекцию из всевозможного оружия — захваченного в мелких стачках на границе с Империей Доктов или сделанного на заказ лучшими адорнийскими мастерами. Был здесь и остробой. Кристэн не поверил своим глазам, когда истощенная болезнью и с трудом стоявшая на ногах Рика открыла ему дверь в эту сокровищницу. Остробой висел на стене — на почетном месте между адорнийской катаной и доктским ружьем-дискометом.

Взяв в руки клинок, Кристэн прицелился в неведомого врага.

— Пшш, — сказал он, имитируя выстрел, и весело рассмеялся.

В первый раз с момента начала этого долгого путешествия он почувствовал себя цельным. Рика улыбалась, и его жизнь, как казалась Кристэну, наконец-то окончила блуждание по бездорожью и выбралась на правильную колею. Теперь можно было отпустить поводья и откинуться назад, наслаждаясь пейзажами вокруг, давая отдых затекшим мышцам.

— Мне так холодно. Прошу тебя, останься со мной, — попросила его адорнийка, и дуэлянт остался.

Кристэн лежал рядом с Рикой, нежно обнимая дрожащую девушку, согревая ее своим телом. Он не уже был доктом. Он не стал, и, наверное, никогда не станет адорнийцем. Но это было его место в мире, и дуэлянт ни за что не согласился бы променять его на любое другое.

Свобода! И ни мерзкий ночной дождь, ни уныло воющая где-то собака, ни даже мысль о том, что он находится в самом сердце вражеской Адорнии, не мешали Грегору наслаждаться прогулкой.

Враг появился именно тогда, когда Грегор ожидал его увидеть. Правда, докт думал, что сон подкинет ему более внушительного убийцу, а под ярким фонарем следующего дома его поджидал молодой парень верхом на черном волке. Еще пара волков чуть поменьше не мигая смотрели на докта из-за спины вожака. Заметив его, мальчишка пнул пятками своего ездового волка и понесся вперед. Что ж, наверное, и такой сойдет.

— Смерть докту! — сказал, словно выплюнул, мальчишка. — Смерть всем, кто остался в доме лорда-предателя!

Грегор вышел на середину улицы и расставил в сторону руки. Идти дальше все равно было некуда, а сну и правда давно пора было заканчиваться. Вопреки ожиданиям, боль оказалась вполне реальной. Грегор упал на колени, с удивлением смотря, как разрезают острые челюсти его живот, и как один из волков вытаскивает наружу его внутренности.

Ездовой волк мальчишки печально завыл, и вожак ласково похлопал друга по загривку.

— Стая, за мной! — скомандовал адорниец. — Пришло время новой охоты!

— Нас атакуют! Наши преследователи вернулись!

Выбившая ногой дверь Алесса резко остановилась, скривившись от увиденной перед собой картины как от зубной боли.

— Поднимайтесь уже, — бросила она обнявшимся на кровати Кристэну и Рике, — и поторопитесь в приемный зал. Оберон уже привел туда Вергилия.

— Рика, нам надо идти, — дуэлянт осторожно дотронулся до плеча девушки, затем погладил ее лоб. — Она вся горит! — воскликнул он.

— Нет времени! Скорее за мной! — крикнула в ответ героиня и скрылась за дверью.

Кристэн снова нес Рику на руках, а впереди него по извилистому коридору с трудом бежала Алесса. Свежая рана на ее животе уже начала сочиться кровью сквозь зажимающие ее пальцы героини. Видимо, первый бой с нападавшими уже состоялся, и его исход был не в пользу героев лорда Раэля.

Только не останавливаться сейчас! Ведь он сам ни за что не выберется из магического лабиринта бесконечных коридоров.

— Они уже здесь, — выдохнула Алесса, вбежав в зал.

Тяжело дыша, героиня опустилась на колени.

Было видно, что сражение уже длилось какое-то время.

Их старые знакомые из лесов Даэр-лиена! Те самые, которым они нанесли такое сокрушительное поражение всего пару дней назад. Снова свежие и полные желания отмстить за унижение. Лучник-кентавр и мальчишка на волке кружили по просторной зале, осыпая стрелами и копьями укрывшегося земляным щитом Вергилия, а оборотень-тигр то наскакивал на него, нанося неглубокую рану, то отпрыгивал назад, уклоняясь от тяжелой перчатки рокота. Вергилий истошно ревел, на его груди, спине, руках уже не осталось места, в которое не была бы воткнута стрела, или где не кровоточил бы порез.

И Оберон ничем не мог помочь союзнику. Метающийся по зале на своем мече, он еле-еле успевал уклоняться от гнавшихся за ним волков, рассыпая редкие молнии, которые, казалось, их только злили.

— Оставь Рику со мной! — приказала Алесса Кристэну. — Я прикрою ее!

В доказательство словам героиня приподняла свой метательный диск в левой руке, а позади нее заиграли тени, складываясь в очертания черной пантеры. Бывший докт кивнул, осторожно опуская свое сокровище на пол.

Они пришли слишком поздно! Вергилий вскрикнул в последний раз — тонко, даже слегка по-поросячьи — и тяжело повалился на спину, выронив из ослабевших рук боевые перчатки. Пол залы содрогнулся как от небольшого землетрясения.

Королевские герои дружно вскрикнули, праздную победу, но один из их голосов неожиданно сменился отчаянным воплем. Оборотень был ближе всех к подкравшемуся сзади Кристэну, и дуэлянт не преминул воспользоваться преимуществом. Убить противника одним ударом он вряд ли бы смог — вместе со звериным обличьем после перерождения в Итералии прайма эти герои получали необычайную способность к регенерации — но вот нанести глубокую рану его гордости — запросто. Один взмах остробоем, на пол упал обрубленный почти под корень длинный тигриный хвост.

— ОН МООООЙ!!! — безумно заорал оборотень, бросаясь на Кристэна.

Дуэлянт одним мягким шажком чуть сдвинулся влево, и огромная туша противника не успела затормозить, пролетая мимо и царапая когтями скользкий пол.

— Еще удар! — прокомментировал свое движение Кристэн, нанося в спину противнику укол кончиком остробоя.

Оборотень затормозил, перекувырнувшись через голову, и снова взревел, обрызгав Кристэна мерзкой слюной.

— Кис-кис-кис, — ласково позвал противника дуэлянт, вставая в позу фехтовальщика.

Это была лучшая дуэль в его жизни. Обезумевший от нанесенной обиды и пережитого позора противник не мог использовать разум, чтобы сдержать свою ярость. Он нападал быстро, но слишком неуклюже и предсказуемо, и Кристэну оставалось только делать аккуратные выверенные шаги в сторону и наносить короткие точные удары по незащищенным местам. И хотя хваленая регенерация оборотня пыталась свести на нет все усилия Кристэна, даже она не могла противостоять без устали жалящему противника остробою.

«Как жаль, что Рика меня не видит», — подумал дуэлянт, пригибаясь под очередным широким ударом и вспарывая незащищенную грудь противника.

— ОН МООООЙ!!!

Спорить с потерявшим голову оборотнем не хотелось ни Гийому, ни самому Лоренцио. Тем более что в зале появилась их главная цель — та самая девчонка, которую они должны были доставить королеве, причина их унижения и позора.

Королева Изабель позаботилась о том, чтобы при их воскрешении присутствовали все ее герои, и устроила им показательный допрос. Заставила на глазах у всей семьи признаться в поражении. А затем, когда остальные герои ушли, намекнула, что у них еще есть время отомстить обидчикам. Штурм поместья лорда Раэля был назначен назавтра. Это обозначало, что у них была одна ночь на то, чтобы попытаться исправить собственные ошибки.

Королевские герои не могут потерпеть поражения в равном бою, ведь они — лучшие во всем королевстве! Среди них троих только Вайкулус провел на службе больше десяти лет, Лоренцио и Гийом же были в семье новичками и отчаянно нуждались в обретении уважения.

Отбивающийся от волков громовержец был слишком занят, и королевские герои быстро переглянулись, удостоверяясь, что поняли замысел друг друга. Девчонка была без сознания, охраняемая только раненой героиней и стоявшей между ними пантерой. Лоренцио направил волка влево и неторопливо поехал по широкому кругу вокруг врага, через секунду тронулся с места Гийом, направляясь вправо и натягивая лук.

Пантера заметалась из стороны в сторону, пытаясь выбрать правильное направление. Гулко свистнуло метательное копье Лоренцо, и тут же громко хрустнуло, пойманное на лету взвившейся в воздух пантерой. Сверкнула выпущенная стрела Гийома, со звоном ударившаяся в метательный диск героини, который та использовала в качестве щита.

Не беда! Стрел у них было еще очень много, и рано или поздно раненые противники допустят ошибку. Лоренцио не спеша достал следующее копье, задумчиво взвешивая его в руке, Гийом снова натянул тугую тетиву. Пантера присела, приготовившись к новому прыжку. Не смея отходить от своей хозяйки, она только и могла, что ловить стрелы врагов, лишь оттягивая неизбежный конец.

— Сейчас! — крикнул Лоренцио.

— Неееет! — закричала Алесса, желая предупредить Оберона об опасности, но не успела.

Вожак стаи обернулся, бросая копье в противоположном ей направлении. Кентавр резко развернул лук, выпуская стрелу совсем не туда, куда до этого так усердно целился. Оборотень совершил длинный прыжок за спину не ожидавшему такого маневра Кристэну.

Почувствовавший новую опасность, Оберон вильнул влево, уклоняясь от стрелы, затем надавил ногой на рукоять парящего меча, поднимая острый его конец в воздух и пропуская вперед копье мальчика-героя. После этого упал коленями на меч, с трудом пригибаясь под пролетевшим сверху в прыжке оборотнем. Но не смог уклониться от последней атаки — один из волков, наконец, догнал беглеца и вцепился зубами в парящий под ногами громовержца меч.

С отчаянным воплем Оберон сорвался и, не способный самостоятельно затормозить, пролетел пару метров по воздуху и вылетел в распахнутое окно приемной залы. Волки со злобным рычанием вцепились в оставленный громовержцем меч и принялись радостно его трепать.

«Трое против одного», — с досадой оценила ситуацию Алесса.

Считать себя за полноценного бойца героиня не могла даже с большой натяжкой, а ее пантера не решалась далеко отойти от раненой хозяйки.

— Кристэн! Уноси отсюда Рику! — крикнула она дуэлянту, в первый раз называя его по имени.

Пролитая вместе кровь сближает лучше любых слов.

— Сейчас! — крикнул в ответ Кристэн, прицельным выстрелом разряжая накопившуюся в остробое энергию.

Спусковой крючок мягко отходит в сторону и в груди поднимающегося с пола после прыжка оборотня прожигается сквозная дыра величиной с кулак. «Теперь двое на одного, да еще и волки! Все равно нет шансов, этот бой проигран».

— Кристэн, сейчас! — крикнула Алесса. — Я прикрою! КО МНЕ, СЕСТРА!

Краем глаза героиня видела, как дуэлянт подхватывает Рику на руки и скрывается за задней дверью, а затем на зрение упала боевая пелена, как всегда бывает при объединении. Они стали единым целым, две неразлучные сестры, связанные нахлынувшей яростью. Откинут в сторону ставший ненужным метательный диск — забыт, как и любое другое человеческое оружие. Зачем оно, когда есть острые когти и клыки!

Вместе они несутся вперед на врага, разрывая плоть, перекусывая пополам прыгнувшего было на них волка. Рвать и терзать! Почувствовать во рту вкус вражеской крови, упиваться могуществом, преумноженном силой прайма! Стать черным воплощением страха, чтобы даже после победы враг не смог бы забыть того мига, когда от гибели его отделяло только расстояние взмаха когтистой лапы.

Тяжелый удар врезается в правый бок, и Алесса падает на пол. Последнее, что она видит — это окровавленная волчья морда, мертвой хваткой вцепившаяся в горло ее сестры.

Сон был слишком ярким, и никак не желал заканчиваться. Накатившая поначалу боль теперь куда-то отдалилась, оставляя Грегора плыть по течению, обмываемым водяными потоками, ощущая на щеках теплые дождевые капли.

Он умирал, и знал об этом.

— Немного жаль, что все так вышло, — произнес над ухом болезненно знакомый голос.

Вот так всегда! Как только ты обретаешь, наконец, покой и равновесие, всегда находится кто-то, кто придет и все испортит. Грегор решил не открывать глаз, надеясь, что проклятый мучитель уйдет. И уж точно он не станет спрашивать, как такой напыщенный адорнийский лорд вообще может кого-нибудь жалеть.

— Ты ведь знаешь, что я могу исцелить тебя, — произнес голос лорда Раэля, не дождавшись ответа. — Даже сейчас, все еще могу. Что, не хочешь провести еще пару месяцев в моей компании?

Грегор продолжал молчать, и только намертво стиснутые зубы выдавали то, что он слышал и понял лорда.

— Моя сестра называет меня жестоким и не способным к прощению, — вздохнул адорниец, — а я очень люблю разочаровывать людей. К тому же, ты мне надоел. Как вспомню, сколько с тобой пришлось возиться, тоска накатывает. Так что, поздравляю, ты победил. Можешь гордиться собой — ты второй, кто смог это сделать.

Затуманенный разум докта не улавливал смысла фразы Раэля. Как впрочем и всегда: логика в действиях адорнийца ускользала от Грегора даже в лучшие времена.

— Я даже помогу тебе, докт, — сказал Раэль после короткого смешка, — только никому не рассказывай! Мы же не хотим, чтобы меня посчитали мягкосердечным! УБЕЙ!

Последний приказ предназначался не Грегору, а его шелковому ошейнику. Мягкая, намокшая ткань вмиг превратилась в скользкую холодную чешую, а появившаяся на месте застежки змеиная голова впилась прямо в сердце кобрийского рыцаря.

Поворот, еще поворот, небольшая лестница в десять ступеней, развилка, и тупик. Казалось, что коридор издевается над дуэлянтом, замыкая его путь в круги и ставя тупики прямо перед носом. Больше всего Кристэн боялся, что очередной изгиб приведет его обратно в приемную залу, или, еще того хуже, он столкнется в этом коридоре со своими преследователями.

— Ну, давай же, Рика, — шептал он сквозь зубы, — выведи нас отсюда.

Но девушка как будто потеряла сознание. И хотя ее глаза были широко открыты, пустой, ничего не выражающий взгляд замер, смотря прямо перед собой. Или внутрь себя.

Внезапно, коридор закончился — и не тупиком как обычно, а высокой деревянной дверью, из-за которой тянуло сквозняком.

«Вроде отличается от той, у приемной залы», — подумал Кристэн, и нажал на ручку.

За дверью находилась просторная оранжерея, установленная на крыше особняка лорда. На улице была ночь, и в оранжерее тут и там на полу горели миниатюрные разноцветные фонарики, подсвечивая растения снизу, играя причудливыми формами теней на стеклянной крыше, и привлекая зачарованную светом мошкару. Невиданные растения слегка покачивались в такт порывам ветра, залетавшего через открытые окна.

Крыша дома! Ловушка, а не черный ход наружу, как он тщетно надеялся. Кристэн осторожно опустил Рику на низкую скамеечку рядом с клумбой тюльпанов и взвесил в руке остробой, готовясь к последнему бою.

Охотник был здесь. Ждал ее, и бежать не было смысла. Все равно догонит, все равно найдет. И даже верный Кристэн не сможет спасти. И если нельзя убежать, то зачем вообще пытаться? Уж лучше идти навстречу своей судьбе — обреченно, но с поднятой головой. Даже когда больше нечего терять, можно постараться сохранить свою гордость.

Он не таился. Смотрел на нее из дальнего конца оранжереи — спокойно ожидая свою победу. Его фигура, его поза дышали уверенностью.

А Рика вдруг поднялась на ноги — и сделала осторожный короткий шаг навстречу судьбе. Словно отразив ее движение в зеркале, Охотник повторил ее короткий шаг.

Второй шаг, и снова повтор. Ее искаженное отражение повторяло все ее движения. Ее темная сторона, полная ненависти и ярости ко всему миру. Не принятая нигде и не понятая никем, озлобленная, но все еще борющаяся. Жаждущая жить, желающая любить и быть любимой.

Оставался последний шаг, когда Рика остановилась. Замер и Охотник, неподвижно ожидая. Медленно и плавно девушка подняла руки и откинула капюшон своего убийцы, позволяя свету коснуться его... ее... лица. Из-под поднятого капюшона на девушку смотрела сама Рика. Большие печальные глаза, понимающие ее... и себя. Но ничего не способные изменить.

Девушка грустно улыбнулась и обняла свое темное отражение, даря тепло той, которая была всю жизнь его лишена.

Не было боли.

Не было страха.

Была только необъятная вселенская грусть о том, что все закончилось, так и не успев толком начаться.

Фигура в потертом сером балахоне приближалась. Как она тут появилась, откуда? Ведь только что за спиной никого не было! Та самая фигура, тот самый враг, неделю назад сваливший двумя ударами крепкого Вергилия.

— Рика назад! — крикнул Кристэн, заметив, что девушка поднялась на ноги. — Рика? — переспросил он, вглядываясь в свою госпожу.

Что-то было не так. Девушка как будто вся разом побледнела, и дуэлянт мог поклясться, что сквозь очертания ее фигуры он видит цветущие за ней тюльпаны. Этого просто не может быть! Нужно что-то делать!

Молча Кристэн скакнул вперед, и нанес удар остробоем, затем отпрыгнул в сторону и нанес второй. Отточенное лезвие беспрепятственно проходило сквозь врага, не встречая на пути никакого сопротивления. Небольшие хлопья тени отделялись от балахона, чтобы, описав небольшой круг, вернуться обратно на место.

— Нет! — вскрикнул Кристэн, и прыгнул на противника.

И неуклюже упал на каменный пол, пролетев сквозь серую тень, не ощутив ничего, кроме легкого прикосновения могильного холода.

Две фигуры — Рика и убийца — подошли друг к другу и замерли, словно разговаривая. Медленно, как будто во сне, Рика откинула капюшон врага, и Кристэн отшатнулся как от удара. Под капюшоном была его Рика, только серая, безжизненная. Девушка крепко обняла свою сестру-близнеца, уткнулась лицом в ее плечо, и два силуэта закружились в водовороте серой пыли.

— РИКА!!!

Это был конец. Рики больше не было, лишь частички серого балахона пылинками оседали на пол. Она исчезла из мира навсегда — Кристэн почему-то сразу это понял и осознал горечь утраты.

Больше никогда. Никогда больше.

«Мы даже не успели попрощаться».

Дверь оранжереи сотрясалась под ударами преследователей, но это уже не имело никакого значения. Дуэлянт поднял остробой, приставил дуло к подбородку и плавно нажал на спусковой крючок.

Лорд Раэль стоял перед ними. Не прохаживался мимо с надменным видом, как обычно, и не сидел в кресле, вальяжно закинув ноги на подлокотник. И голос у него был не скучающий и равнодушный. Лорд призвал их, чтобы объяснить свои действия — зрелище такое же редкое, как и попросту невозможное.

— Вы выполнили все, что я велел, и даже больше! — говорил он. — Рика в каком-то смысле на самом деле была моей сестрой — фантомом настоящего человека, созданного для ощущения и накапливания эмоций. Я не стал открывать вам правду, ведь вы могли невольно выдать ее самой Рике, а для чистоты восприятия фантом должен быть уверен в своей реальности. Вы не проиграли бой, и в вашем поражении нет позора. Вы выполнили не тот приказ, который я вам дал, но тот, о котором я думал.

Лорд Раэль поочередно посмотрел в глаза каждому из трех стоящих перед ним героев.

— Мой обман был вынужденной мерой. Признаете ли вы мое право на вашу силу?

Герои неразрывно связаны со своими лордами, ведь только властители могут воскрешать павших в сражениях бойцов. Однако в любой момент герой может покинуть одного лорда, и присягнуть другому, если посчитает, что его нынешний господин ведет себя недостойно. Именно об этом спрашивал сейчас Раэль.

— Да, мой господин, — склонил голову Оберон.

Ему легко говорить — ведь он даже не умер. Вылетел в окно, ударился головой о дерево, да так и остался там лежать до утра.

— Да, мой господин, — пророкотал Вергилий.

Слишком добрый, чтобы злиться. И слишком недалекий, чтобы вообще понять суть того, о чем ему тут говорят.

— Алесса?

«Извини». «Прости меня». «Я сожалею». Такие простые слова, которых он так и не сказал. Неужели, это так сложно! За одно это слово она готова была прыгнуть в огонь.

Героиня глубоко вздохнула. Она и так готова — нечего обманывать себя. Раэль был больше, чем лордом, он был ее идеалом, идолом и богом. А боги, как известно, никогда не извиняются.

— Да, мой господин, — склонила голову Алесса.

Грязная кобрийская таверна, примостившаяся на обочине восточного тракта. Безлюдная по причине раннего утра. Толстый трактирщик устало протирает столы мокрой тряпкой. Не для того, чтобы чище стали, а скорее по привычке.

— Хозяин, подай еще пива.

Менестрель. Бездомный бродяга, у которого нет денег даже койку с клопами.

— Заплати сначала.

— Так нечем. Смилуйся, а? Сухо во рту как... как...

Муза изменяет поэту, оставляя его одного придумывать красивую аналогию.

— Ладно, тогда сплетню хоть какую расскажи. Ты же из Трех Вершин едешь? — Хозяин останавливается. Он очень устал после бессонной ночи, а вытирание столов — слишком тяжкий труд. — Только малоизвестную и чтоб про лордов. Моя Матильда любит, чтоб про лордов.

— Можно и про лордов, — кивает бродяга. — Новый лорд Кобрии давеча героя своего воскрешал. Знать не знаю, что за герой, да только вот не выходит у него никак. То есть, вылазит герой из машины лордской, да и голову себе тут же откручивает. Его снова воскрешают, а он через три минуты из окна башни выпрыгивает. Уж и связывал его лорд, и в темницу бросал, да герой себе там голову о стену разбил. И приговаривает все время «Ее больше нет! Ее больше нет!»

— Кого это ее-то?

— А пес его знает. Наверное, по леди Агате убивается, он же ей на верность-то присягал, а потом запропал куда-то. А вернулся когда, леди-то и нету больше. Новый лорд на ее месте сидит.

— Хороша сплетня, — оценил трактирщик, — только брехня поди. Ладно, вот тебе пива кружка. Выпей за покой нашей леди Агаты, чтоб земля ей была пухом. Чтобы там про нее не говорили эти «новые», а нам с ней хорошо жилось.

Дождь закончился, и бесконечное синее небо распахнуло ей навстречу свою душу. Чистую, как первая любовь, и высокую, как истинная вера. Не мигая, девушка смотрела вверх, тонула в этой пропасти, не чувствуя реальности.

«Нет! Я еще не успела достигнуть вершины искусства!»

«Не долюбила...»

«Я так хочу жить!»

«Мы так хотим жить...»

Все тише и тише. Два голоса сливались в один и терялись в дальних закоулках сознания.

— Расскажи мне, что ты узнала?

Старого учителя не видно. Он сидит где-то рядом, и слышен только его голос. И можно представить, что это небо разговаривает с тобой.

— Я... любила весь мир и была счастлива. Я ненавидела всех вокруг меня и радовалась, когда они умирали. Я верила, восхищалась и... жила. Так ярко, как никогда до этого.

Солнечный луч ласково погладил ее лицо. Небо услышало ее признание.

— Наш последний урок окончен, ЛЕДИ Аэрика. Ты выпустила на волю себя настоящую, свою душу, и следила за ней. Теперь ты понимаешь, к чему она стремится, видишь то, какая ты есть на самом деле. Ты познала себя, и мне больше нечему тебя научить.

Говорят, у каждого внутри есть колодец, и на дне этого колодца живет человек. Просто внутри ее колодца их было двое.

Сегодня в Чертоге покоя шел снег.

...

Сегодня я в первый раз видела снег.

...

Пффф. Нет, ну надо было умудриться испортить первый же лист. Я начну сначала.

В начале знакомства принято представляться. По крайней мере, в цивилизованном обществе. Если к вам подойдет незнакомый человек и заведет разговор, вы будете ожидать услышать его имя. Хотя я видела только адорнийское общество и понятия не имею, как ведут себя люди в Империи Доктов. Вдруг, у них там приняты совершенно иные нормы поведения.

Ну вот, я опять пишу какие-то глупости.

Меня зовут Аэрика. «Леди» Аэрика с недавних пор, хотя никакой леди я себя не ощущаю, по крайней мере — пока. Да и «Аэрикой» тоже, я привыкла, что меня зовут просто Рика. Многие кланяются мне, выражая почтение и уважение, которые я еще не заслужила, а мне при этом хочется поклониться в ответ, поздороваться или хотя бы улыбнуться. Вроде бы простая вежливость, а сколько скрытого смысла может в ней углядеть придирчивый взгляд придворного. И на следующий день за твоей спиной уже будут шептаться, раздувая сплетни до немыслимых размеров. И можно не удивляться, если сегодняшняя дружеская улыбка завтра будет обозначать публичное признание в любви новому фавориту, или хуже того — фаворитке.

Ну, еще бы — сестра самой королевы Изабель Адорнийской, а также нелюбимого, но уважаемого среди аристократии лорда Раэля обзавелась фаворитом. Два месяца назад закончила Академию и уже вовсю флиртует при дворе! Такая распущенность не пристала молодой леди, а уж тем более принцессе. При этом желающих завязать слишком близкие отношения с сестрой королевы — хоть отбавляй. Иногда мне кажется, что двор только ждет того, чтобы я оступилась и попала в какую-нибудь мерзкую историю, пусть даже и не очень правдивую. И вот тогда они все с удовольствием добавят грязи на белое платье такой непорочной на вид и такой грязной и распущенной в душе новоявленной принцессе.

Нужно признать — я не была готова ко всему этому. К сожалению, учитель Бейриан рассказывал мне, как складывать свои эмоции в магическую силу и менять мир, учил распознавать души людей, понимать их мотивы и желания, чтобы можно было ими управлять. И совершенно забыл о такой «мелочи», как этикет. Как принимать комплименты и сохранять достоинство? Как флиртовать, но не давать повода для фривольностей? Как отказать и при этом не оскорбить? Я не знаю ни одной из этих вещей.

Это же Ардея. Сверкающая вершина адорнийского общества. Бомонд. Здесь просто необходимо уметь поддерживать светские беседы, общаться на ничего не значащие темы и легко флиртовать. Я же чувствую себя неуклюжей медведицей, которая пытается пробраться по цветочному магазину, не уронив ни одного горшка.

Иногда мне кажется, что я понимаю Раэля. Он тоже не терпит всех этих придворных расшаркиваний. Он никогда не признается, но я читала это в его взгляде. Эта обязанность — тяжелая и бесполезная ноша, которую приходится нести, чтобы веселая и легкомысленная карета под названием Ардея не скинула тебя на обочину.

А королеве, кажется, нравится ее двор. По крайней мере, большую часть времени она проводит, смеясь шуткам придворных, перешептываясь с молодыми лордами или танцуя на балах в легкомысленных платьях. Только иногда она грустит, и кажется, никто кроме меня этого не замечает. Иногда, среди шумного бала, я ловлю ее взгляд, печальный и как будто о чем-то просящий. И думаю о том, что не обязательно быть одной, чтобы чувствовать одиночество.

Мы с ней так и не поговорили. То есть, мы говорили — сестра поздравила меня с окончанием Академии, и потом еще несколько раз я приветствовала ее на балу и каком-то кулуарном приеме. Но это все не было настоящим разговором, в котором мы бы наконец-то узнали друг друга. Сестра не звала меня на аудиенцию, а сама я стеснялась о ней просить. Я теперь думаю, что Изабель ждала, когда же я решусь сама, но так и не дождалась, пока не стало слишком поздно.

Наш разговор придется отложить — меня выбрала леди Инесс из Чертога покоя! Первой из всего выпуска Академии! Я прыгала от радости, когда никто не видел! Наконец-то начнется новая жизнь, к которой я так долго готовилась! При дворе говорили, что старая леди ведет свой род от древней аристократии. Она была свидетельницей катаклизма и пережила войну с доктами. Если подумать, то она старше самой Адорнии. У меня мурашки бегут по спине, когда я об этом вспоминаю. При дворе ее считали вечной, и всех очень удивило ее решение покинуть пост хозяйки Чертога покоя. Даже невозмутимый обычно Раэль пожал плечами и изумленно выгнул бровь.

Леди Аэрика из Чертога покоя! Звучит очень официально, не правда ли?

В любом случае, пока я просто Рика. Пройдет еще несколько месяцев, прежде чем леди Инесс передаст мне все дела провинции, мне ведь еще так многому нужно научиться! Быть ответственной за чужие судьбы очень почетно и немного страшно.

А пока я сижу у потрескивающего камина в Чертоге и смотрю в окно. И за ним действительно идет самый настоящий снег. В Адорнии обычно не бывает снега, но тут в горах ему наплевать принятые в королевстве природные законы. Тут он может падать столько, сколько пожелает и вряд ли природные блюстители порядка из низины станут забираться так высоко и проверять, хорошо ли он себя ведет.

Не знаю, зачем я все это написала. Фарфоровая леди говорит, что записанная на бумаге мысль становится осязаемой, и ее легче понимать и осознавать.

Сначала я хотела стереть неудачное начало при помощи магии, или просто выдрать первый лист из тетради. Но потом передумала. Зачем если никто кроме меня не станет это читать? Чтобы обмануть себя?

Мы не были бы собой без тех ошибок, которые совершили, так ведь?

— Папа, Кирик меня ударил!

Любимая игра под названием «Пусть папа тебя накажет!» продолжалась уже несколько минут. Пока безрезультатно, но сыновья не расставались с надеждой. Опыт никак не желал подсказывать им, что папа обычно выслушивает и наказывает обоих одинаково, и этот раз вряд ли будет отличаться от предыдущих.

— Папа, Кирик снова дерется!

— Адам первый начал!

«Только заведя детей, ты познаешь пределы своего терпения», — сказал какой-то адорнийский философ, и Винсент вынужден был с ним согласиться. История умалчивает, были ли у того философа собственные дети, и насколько сильно мудрость помогала ему продлевать истончающееся терпение. Мудрость самого Винсента уже давно спасовала перед детской настойчивостью.

— Ай! Кирик, ты дура-а-а-ак!

— А ну, хватит!

Отцовские руки с легкостью поймали уши нерадивых потомков, чуть приподняли, слегка встряхнули и тут же отпустили — не наказывая, но обозначая нависшее над детьми наказание. Старший Кирик насупился и отвернулся к окну кареты — по его мнению, он вообще не заслужил взбучки. Младший Адам захныкал, пытаясь утереть кулаком слезы, и в результате размазывая их по лицу. Скорее от обиды и горечи поражения в собственной игре, чем от ноющего покрасневшего уха.

Не так уж это просто — воспитывать двоих сыновей в одиночку. Можно дать им лучшую одежду: например, сейчас на Кирике была белая рубашка с черными пуговицами и такой же черной, в цвет глаз утонченной вышивкой. А на голове — изящный серебряный обруч, отводящий от лица отрастающие темные волосы. На Адаме же — атласная сорочка, расшитая сотней разноцветных лоскутков, бывшая настолько пестрой, что его сын выделялся бы в любой толпе. Конечно, в этом ему также помогли бы светлые волосы и небесно-голубые глаза, столь редко встречающиеся среди адорнийцев.

Можно дать им лучшие игрушки, которым позавидовал бы любой адорнийский ребенок. Кирик собирал фигурки адорнийских героев. Дома он с любовью расставлял на книжной полке свою коллекцию, каждый день разыгрывая среди них новую батальную сцену. Адам же пока любил игрушки, которые можно сломать, поэтому заботливый отец за большие деньги приобрел у столичного мастера игрушек специальную коробку с тряпичными куклами и мячами. Все они отличались тем, что ломались особенно красиво — распадаясь на небольшие фейерверки или красочную пыльцу, разрывались на части с громкими хлопками или птичьими трелями. Но главный секрет коробки состоял в том, что поломанная игрушка на следующий день оказывалась целой и снова лежала на своем месте.

Винсент не жалел денег на своих сыновей, но сколько бы он не тратил, сколько бы новых игрушек не приносил в дом, всегда оставался вопрос — достаточно ли им этого? Хватит ли им одной, пусть даже очень большой, отцовской любви, чтобы забыть об отсутствии любви материнской?

День в дороге складывался паршиво. Как впрочем, и пять предыдущих. Дорогу, которую Винсент один преодолел бы в два раза быстрее, затрудняли две неподъемные ноши, болтающие ногами и изредка дерущиеся на сиденье в карете, сводящие спешку на нет. Все пять дней детьми владела скука, и ни частые остановки, ни широкие окна кареты, перекрашивающие проходящий внутрь дневной свет, никак не могли ее развеять. И если задумчивый Кирик молча переносил тяготы поездки, то непоседливый Адам возненавидел дорогу с самого первого дня.

Крытая карета с цветными окнами подпрыгнула на очередной кочке, и Адам разревелся еще сильнее, продолжая демонстративно жалеть себя. Винсент устало вздохнул.

— Мы уже скоро приедем, — в который раз пообещал он детям. — Чертог покоя придется вам по вкусу. Говорят, горный воздух очень чист и полезен для здоровья. А еще Рассветные горы — это единственное место во всей Адорнии, где идет снег. Вам там понравится, я обещаю.

— Я хочу домой, — пробурчал Кирик, — мне не нужен этот снег.

— И яа-а-а-а, — ревом поддержал брата Адам.

Ну, разве можно им объяснить, что у папы не было выбора? Что служба у лорда Раэля приносит не только чистую одежду и новые игрушки, но и необходимость следовать за папой, когда лорд надолго отправляет его в другой город.

— Эй, дети! А вы знаете, что Чертог покоя проклят? — произнес голос над головой.

Винсент подпрыгнул от неожиданности на сидении кареты. Появление еще одного значимого члена их вынужденного паломничества было воспринято детьми с однозначным восторгом. Аззара, герой-магозавр, просунул голову сквозь крышу кареты и теперь смотрел на них сверху своими змеиными глазами цвета яичного желтка.

«Ненавижу, когда он делает так», — решил Винсент.

Одно из самых редких воплощений прайма, и уж точно одно из самых странных. Магозавр больше всего походил на небольшого дракона без лап, в три метра длиной. Прозрачного как медуза. И с крыльями стрекозы, которые вовсе не помогали ему летать, а были скорее украшением — магозавр парил в полуметре над землей без всяких видимых усилий с его стороны. А еще он умел проходить сквозь стены, что сейчас с удовольствием и демонстрировал.

— Высоко-высоко в Рассветных горах, на самом краю мира стоит Чертог покоя, — заговорщицким шепотом вещала между тем голова Аззары. — Его стены настолько черны, что даже сама полночь не может сравниться с ними, а утреннее солнце испуганно обходит их стороной, всегда оставляя замок в тени горы. А правит им ужасная Фарфоровая леди...

— Только не называй ее так в лицо, ее зовут леди Инесс, — поправил магозавра Винсент.

— Говорят, что она старше самих гор, но до сих пор выглядит молодой женщиной. — Аззара никак не отреагировал на комментарий посла. — Но самое ужасное это то, что в этом замке погибают герои. Да, такие герои, как я — они приходят туда, и уже никогда не возвращаются. Ну, так что, дети! Вы хотите попасть в Чертог покоя?

— Да-а-а-а-а!

Угрюмый обычно Кирик улыбался, а Адам вообще повизгивал от восторга, дергая при этом магозавра за длинную седую бороду, и думать забыв о еще не успевших высохнуть слезах.

Дети... Все-таки это настоящее счастье — когда они радуются, довольные жизнью. Их смех приносит чувство удовлетворения, выполненного долга, и понимание того, что ты поступаешь правильно. Только немного обидно, что магозавр — это странное порождение магии прайма — смог успокоить их лучше собственного отца.

В конце концов, карету пришлось бросить. Предгорная дорога стала слишком неудобной для громоздкого дилижанса. За последние пару часов езды колеса трижды оказывались в придорожной колее, застрявшие там благодаря осыпающимся краям полотна. О дороге явно давно никто не заботился, и она медленно ветшала. Только придорожные столбы еще хранили память о временах былой славы, когда этот путь с гордостью назывался Восточным трактом.

Судя по тем же столбам, до Чертога покоя оставалось не более трех часов пешего путешествия, поэтому Винсент вытащил из кареты огромную тяжелую сумку с детскими вещами, небольшой саквояжик со своими, и отправил облегченно вздохнувшего кучера домой — обратно в Даэр-лиен.

Хотя серый пейзаж вокруг мало располагал к приятным прогулкам, было приятно, наконец, размять ноги. Обещанного снега вокруг не было — только грязная слякоть с наполовину замерзшими лужами и взирающие на нее сверху верхушки деревьев. Дорога петляла между камнями, забираясь все выше и выше на гору и пророча долгий и трудный подъем. Приунывшие было от необходимости покинуть теплую карету, дети уже с радостью месили сапогами придорожную грязь.

— Что это у тебя там?

Аззара снова заставил его вздрогнуть от неожиданности. О, как он любил появляться за спиной, просовывать голову сквозь стену или потолок кареты, подкрадываться незаметно. И все время задавать свои неуместные вопросы, или отпускать ставящие в неловкое положение комментарии.

Винсент глубоко вдохнул, выдохнул и попытался прогнать раздражение.

— Где?

— В той шкатулке, которую ты так трепетно завернул в платок и спрятал во внутренний карман куртки.

— Не твое дело.

Ну вот, нагрубил. Обычно Винсент не позволял своему языку обгонять собственные мысли, но этот герой как-то по-особенному влиял на него. Посол лорда Раэля вздохнул, кляня себя за несдержанность.

— Я имел в виду, что не могу показать тебе содержимое этого ящика. Лорд Раэль вверил его мне и только мне, а я поклялся доставить его Фарфоровой леди в целости. Мы с тобой почти не знакомы, и даже не были официально представлены до начала нашего путешествия в Чертог покоя. Не могу же я открывать секреты лорда кому бы то ни было, пусть даже его доверенному герою.

— Как мило с твоей стороны так вежливо объяснить мне, что мы не друзья, — магозавр сощурился от удовольствия, словно загорал на солнце в обществе прекрасных девушек... драконих... или чего там магозавры могут для себя нафантазировать. — Я просто таю в лучах твоего красноречия.

В подтверждение своих слов проклятый дракон сменил свой цвет и из темно-красного превратился в ярко-желтый.

— Тай сколько вздумается, — буркнул Винсент, шагая вперед. — Когда натаешься, ползи по этой дороге. Чертог в той стороне.

— Эй-эй, подожди!

Одним скачком дракон догнал посла, обвился вокруг его туловища и заглянул в глаза.

— Какой же ты зануда, Винс! А если ты узнаешь меня получше, ты дашь мне заглянуть в шкатулку? Там просто обязано быть что-то интересно!

— Выпусти меня!

— А я и не держу!

Магозавр двинулся вперед, проходя сквозь Винсента, как вода проходит сквозь сухую землю. Ощущение оказалось не очень приятным, но вполне терпимым — как будто тело колют тысячи маленьких иголочек.

— Ах ты, хитрец! — рассмеялся Аззара, глядя на шкатулку, которую Винсент поднял высоко над головой. — И как только догадался! Ну, дай я просто загляну в нее через стенку! Тебе даже не придется ее открывать. Или дай я подержу ее, хотя бы вес узнаю. Или давай ты ее потрясешь, а я послушаю, что там внутри!

— Ответ будет «нет», даже будь ты самым доверенным лицом лорда Раэля. Это мое задание, и я должен его выполнить.

— Но ведь я и есть самое доверенное лицо лорда Раэля! Мы с ним как братья, друзья детства! Я знал его, когда он был еще ребенком. В те времена я еще был человеком... Раэль стал лордом, а я его героем. — Аззара прикрыл глаза, будто вспоминая дни былой славы, но зрачки из-под прикрытых век с лукавством смотрели на собеседника. — Мы с ним через столько всего прошли — охотились на чудь в Даэр-лиене, под покровом ночи крались вдоль границы Империи Доктов, выслеживая шпионов. Мы вдвоем захватили замок мятежного лорда, вступившего в заговор против адорнийской короны!

Винсент бережно спрятал шкатулку обратно во внутренний карман куртки.

— И сколько из рассказанного тобой сейчас — правда? — поинтересовался посол.

— Ты ранишь меня своим недоверием! Такими обидными словами ты плюешься!

Вопреки сказанному Аззара с трудом сдерживал смех. Его борода тряслась и подпрыгивала, а цвет шкуры менялся до нежно-розового и обратно с каждым сдержанным спазмом.

— Папа, мы устали.

— Да, мы устали! Давай дальше поедем! А где карета?

За перепалкой с Аззарой Винсент и не заметил, как догнал ушедших вперед детей. Дорога неуклонно шла вверх, а у детских сил были свои пределы. Кирик и Адам сидели на обочине, пачкая в грязи бывшие чистыми еще утром штаны.

— Карета уехала обратно в Даэр-лиен, — объяснил отец, — а нам осталось пройти всего-то ничего. Чертог покоя будет виден уже во-о-о-он за тем поворотом. Давайте, поднимайтесь.

— А можно, ты меня понесешь? — спросил Адам. — На плечах, как когда лорд Ваэль бал устраивал, и было много людей, и я хотел на кололеву посмотлеть?

Две сумки, да еще и Адам на плечах... Винсент уже собирался было отказать и пообещать обязательно покатать сына на плечах, как только они дойдут до Чертога покоя, но вмешался Аззара.

— Эй, ребята, а как насчет прокатиться на настоящем драконе?!

Он спустился ниже к земле, ожидая, когда ликующие от восторга дети заберутся ему на спину, затем обернулся к Винсенту и показал ему язык. Язык был обычным, хотя посол наполовину ожидал увидеть раздвоенное змеиное жало.

Винсент только усмехнулся и покачал головой, наблюдая, как Аззара кружит вдоль дороги с двумя хохочущими мальчуганами на спине. Магозавр был странным и явно немного ненормальным, но дети его любили. Можно, стоило дать ему шанс?

Иногда люди умеют летать.

Не так, как птицы. Что может быть нелепее, чем сравнивать себя с птицей. Пытаться махать руками, пока не взлетишь? Прилепить к рукам перья и спрыгнуть со скалы? Глупо и смешно.

Люди могут летать как боги. Как создатели, летать создавая. Прекрасную картину, завораживающую сочетанием красок. Музыку для оркестра, осторожно трогающую твою душу — нежно играющую с ней, на ней. Танец, равных которому еще не было. Зрительные, слуховые, даже вкусовые образы способны передавать чувства от одного человека к другому. Они могут сделать то, на что не способны слова, какими бы умными и проникновенными они ни были. Слова могут передать лишь мысль, тогда как творчество передает настроение.

Зрители аплодируют, роняя на землю слезы восторга, и ты понимаешь, что это твое искусство заставило их чувствовать и переживать. И ты счастлива, что смогла передать другим то, что чувствуешь сама.

Наверное, именно так ощущал бы себя бог, создавая мир.

Это настоящий полет и настоящая эйфория. И ни одно удовольствие, пусть даже самые яркие телесные ощущения, никогда не затмят этого. Ради такого стоит жить.

Тем больнее потерять это чувство. Быть отрезанной от вдохновения. Чувствовать желание творить, но не иметь такой возможности. Когда ты страстно желаешь создавать, начинаешь свое творение и понимаешь, что получается один только мусор. Но ты не отчаиваешься — ты садишься и начинаешь заново. Рисуешь картину, кладешь одну краску на другую, восхищаешься своей работой, предвкушая восторг зрителей. Дорисовываешь, откладываешь кисть и понимаешь, что всего-навсего повторила творение другого художника. Только краски чуть бледнее и выразительности меньше.

И ты садишься заново, пытаясь разумом понять, в какой момент все пошло не так. Осознать то, что не получилось прочувствовать. Какая нелепость. Ты знаешь, что этого невозможно постичь при помощи мыслей, но кроме них больше ничего не остается.

Невозможно творить, когда ты отрезана от источника вдохновения. Когда оборвана тонкая нить, соединяющая тебя с божественным, позволяющая тебе создавать.

Навсегда обрезанная магией прайма. Как какая-то... «субстанция» может утопить твою искру? Дать тебе полу-божественную силу, и в обмен отнять вдохновение? Прайм... Насмешка над всем божественным.

«Будь проклята эта жизнь без искры».

Ветер метался в распущенных волосах. Вцепился в них холодными длинными пальцами и повис, пытаясь оторвать. Экко стояла в том месте, где кончаются все дороги. Обрываются в пустоту. Впереди была только отвесная скала и тьма под ней. Край мира.

«Что чувствует самоубийца перед смертью? О чем думает?»

Она не собиралась прыгать. Только постоять на Краю. Заглянуть в бездну под собой, заглянуть внутрь себя. Самоубийство — не выход, не решение проблем. Это признание поражения, белый флаг, выброшенный перед судьбой. Самая большая глупость, на которую может пойти человек.

«Спокойно, Экко. Отойди назад».

Рано или поздно, такая жизнь должна закончиться. Но не сегодня, ведь пока еще есть силы держаться.

Зябко кутающаяся в белую шаль девушка оборачивается и идет прочь от Края. Теперь ветер дует ей в спину, как бы подгоняя, не давая возможности передумать и вернуться. Чёрные распущенные волосы теперь бьются впереди, полностью скрывая опущенное лицо.

Проходит минута, и девушка скрывается из виду.

На первый взгляд Чертог покоя казался стариком. Ветхие стены замка давно никто не подлатывал, и они медленно осыпались, теряли камень за камнем на протяжении десятилетий. Откалывались от стены и падали рядом, поросшие сизым мхом и плесенью. Да и кому они были нужны в этих горах. Империя Доктов лежала в другой стороне, на противоположном куске материка, а редкая чудь не забредала так высоко в горы. Даже разбойников, казалось, не интересовал этот замок по причине того, что тут было нечего брать.

Серые дома с покосившимися крышами облокачивались друг на друга в надежде выстоять еще хотя бы несколько лет. Облупленная краска на косяках походила на старые шрамы, оставленные давними сражениями. Заколоченные угрюмые окна хмурились вслед проезжавшим мимо одиноким путникам. Иногда за ними проблескивал огонек зажженной свечки, иногда слышалось хлопанье входной двери или скрип еще не успевшей отвалить ставни. И ни одного украшения, ни одной радостной краски, которые были так любимы адорницами из низин.

А ведь здесь действительно жили люди. Изредка в вечерней тени мелькала чья-то сгорбленная фигура, а один раз под ноги упал очерченный тусклым светом силуэт из открытой на мгновение двери дома. И тут же со скрипом исчез, будто испугавшись, что обнадежит путников обещанием крова. Чертог покоя встречал гостей холодом и сумерками.

— Пап, тут стлашно, — пожаловался сидящий на спине магозавра Адам.

— Не бойся, малыш! Никто тебя не тронет, — заявил Аззара. — Ну, по крайней мере, сначала им придется победить меня и папу, а вы к тому времени уже успеете убежать.

— Не пугай ребенка! — осадил дракона Винсент. — Это вполне... милый... город. Просто мы приехали сюда к ночи, вот он и кажется таким.

— О да, «милый», — ухмыльнулся Аззара. — Такой милый, что даже лорд Раэль расплачется при его виде. Плачущий от умиления лорд Раэль! О, я бы многое отдал, чтобы на это посмотреть!

Магозавр перекрасил кончик языка в желтый цвет и каким-то волшебным образом заставил его светиться. И пока дракон говорил, дорога перед путниками то освещалась, то снова уходила во мрак.

— Пап, мы же не будем тут жить? — с надеждой спросил Кирик.

— Нет, мы будем жить в самом замке. Леди Инесс должна выделить нам несколько комнат.

— Псст. Винс. Я думаю, он спрашивал не про город, а про Чертог покоя в целом, — прошипел Аззара.

Войти. Поклониться. Представиться, если тебя забыли представить. Завести пустой разговор, плавно переходящий к цели визита. Попрощаться и выйти. Будучи послом лорда, Винсент много раз проходил по этой дороге от двери до двери. Менялись обстоятельства, хозяева домов, цели визитов, но общая канва неизменно оставалась одинаковой.

— Винсент из Дар-лоа, посол лорда Раэля. К вашим услугам, миледи.

Учтивый поклон. Не слишком низкий, чтобы не уронить статуса лорда Раэля. И не слишком небрежный, чтобы не обидеть провинциальных аристократок. Как раз такой, какой нужно. Приложенная к груди ладонь была необязательным дополнением, демонстрирующим добрую волю и рассчитывающим на положительный исход визита.

— Аззара оттуда же, герой лорда Раэля! Ни к чьим услугам, кроме своих! — проскрипел слева до боли знакомый голос.

Винсент почувствовал, как заливаются краской его щеки.

— Идиот, — прошипел он и ткнул магозавра локтем, слишком поздно вспоминая, что пихаться локтями на приеме неприемлемо.

Ощущение было такое, как будто он сунул руку в вязкое желатиновое желе.

— Кхх... хх... хх... щекотно! — давился смехом дракон, пока опозоренный посол освобождал руку.

— Леди Инесс рада приветствовать вас в Чертоге покоя.

Голос был холодный и безразличный, и ни гостеприимства, ни заявленной радости в нем не было. Более того, говорила не сама Фарфоровая леди, а молодая девушка, стоявшая по левую руку от нее. Винсент ее даже поначалу не заметил в полумраке комнаты.

Их пригласили не в приемную залу, как поступил бы согласно этикету нормальный адорнийский лорд, а в темный рабочий кабинет-библиотеку. Стены его занимали стеллажи с книгами, а единственный стул стоял спиной к единственному же окну комнаты. К тому же, кабинет давно не проветривали, и в воздухе стоял сшибающий с ног запах затхлости и плесени.

На стуле сидела сама Фарфоровая леди, и привыкший к быстрой оценке говоривших с ним лордов Винсент беглым взглядом обежал ее с ног до головы. Леди Инесс оказалось приятной женщиной лет сорока в довольно простом по столичным меркам зеленоватом платье с кружевами на расклешенных рукавах и высоким воротником, полностью скрывающим шею. Украшений почти не было, что тоже было довольно странно — неужели леди даже такого захолустья как Чертог покоя не могла достать для себя хотя бы бижутерии? Конечно, это провинция, но ведь не настолько же! Только зеленая, в цвет глаз, заколка одиноко красовалась в спадающих на плечи черных волосах.

Однако было в леди Инесс что-то еще. Что-то, не заметное на первый взгляд и обнаруженное только через минуту. Фарфоровая леди была абсолютно неподвижна.

«Она... парализована? О боги, она скорее кукла, чем на живой человек!»

Картину завершали пепельный оттенок кожи и выцветшие сероватые губы. Только зеленые глаза иногда двигались под полуопущенными веками, показывая, что в этой фарфоровой кукле еще теплится жизнь.

— Леди Инесс просит прощения и не желает задерживать уставших путников в столь поздний час. Какую плату вы привезли в Чертог покоя?

Молодая девушка, очевидно, говорила от имени Фарфоровой леди. Довольно невзрачная на вид — такие быстро теряются в толпе. Простое серое платье, в невыгодном свете открывающее худые и еще пока детские плечи и дешевый розовый кулон на шее были единственным, что хоть как-то цепляло пробегающий по ней взгляд.

«Служанка?»

Девушка явно старалась подражать своей госпоже и как могла копировала ее неподвижность и невозмутимость.

— Э-э-э, плату? — не понял замешкавшийся посол.

— Она имеет ввиду твою коробку, Винс, — подсказал Аззара.

— Ах, да, — спохватился Винсент, доставая из куртки спасенную от посягательств магозавра шкатулку. — Прошу вас.

Посол протянул было шкатулку самой Фарфоровой леди, секунду поколебался, и вручил свое сокровище служанке. Девушка ласково провела рукой по крышке и замерла, как будто задумавшись.

— Госпожа не желает открыть ее? — очевидно, вопрос предназначался самой леди Инесс. — Это подарок от самого лорда Раэля.

— Да, да! Ее обязательно надо открыть, — поддакнул из-за плеча магозавр.

Служанка не спеша развернула шкатулку лицом к гостям и, не опуская глаз, открыла крышку, показывая Винсенту ее содержимое. Шкатулка была пуста.

— Тхи-хи-хииии, — оскалил зубы Аззара. — Я так и думал! А ты ведь даже не подозревал, а Винс? Поражаюсь твоей выдержке! Это ж надо было, везти всю дорогу из Дар-лоа в Чертог покоя пустую коробку и даже не заглянуть внутрь! Преклоняюсь перед твоим самообладанием!

Он и правда поклонился, но ошарашенный Винсент этого даже не заметил.

— Не... не может быть, — лепетал он, — как же так? Наверное, меня обокрали по дороге!

— Плата принята, — заявила меж тем девушка, закрывая шкатулку. — Но это была только половина. Что подаришь ты, Аззара из Дар-лоа?

Магозавр вздохнул.

— Дурацкие у вас тут традиции, — пожаловался он, — но что ж поделать. Выбирай сама, красавица.

С этими словами магозавр широко открыл пасть. К удивлению Винсента на каждом длинном зубе Аззары блестело по кольцу или перстню. Девушка не опасаясь засунула руку в пасть дракона и сняла потускневшее позолоченное кольцо с одного из дальних зубов.

— Ах, одно из моих любимых, — посетовал Аззара, поворачиваясь к Винсенту. — Что? Знаешь, если будешь так сильно глаза таращить, то они могут и выпасть.

— Кольца? На зубах?

— Ну а что тут такого? У меня нет рук, чтобы носить кольца на них, а ведь мне тоже хочется красиво выглядеть! Сверкать широкой улыбкой, тхи-хи-хиии. И, между прочим, я успел подготовиться к приему леди Инесс, а вот ты даже дорожную куртку не сменил!

— Плата принята, — повторила девушка. — Какие дела у вас есть в Чертоге покоя?

Быстрый переход от приветствия к делу. Что ж, Винсенту приходилось общаться и с такими нетерпеливыми и неучтивыми лордами.

— Лорд Раэль прислал меня, чтобы я понаблюдал за его сестрой, леди Аэрикой. Мой лорд беспокоится за свою сестру и хочет быть уверен, что она справляется с новыми для нее обязанностями. С вашего позволения, конечно.

Девушка невесело рассмеялась, неожиданно сбрасывая с себя маску безразличия.

— Как видно, даже на краю мира мой брат не может меня отпустить, — произнесла она.

«Леди Аэрика? Эта... серость? Не может быть!» — не поверил своим ушам Винсент, тщательно охраняя свое лицо от удивленного выражения, так и норовящего туда вылезти.

— А меня никто не присылал, я сам пришел, — в свою очередь сказал магозавр. — Говорят, у вас тут потрясающий вид из окна.

— Мы уважаем твое право на хранение секретов, Аззара из Дар-лоа. — произнесла молодая леди. — Оставайтесь здесь и будьте нашими гостями столько, сколько потребуется. Добро пожаловать в Чертог покоя.

Фарфоровая леди так и не сказала гостям ни одного слова.

«Странный город, странный замок, странные леди...» — думал Винсент, покидая приемный зал. — «Аззара меня предупреждал, но слышать рассказал из уст другого, и увидеть все воочию — это две совершенно разные вещи. Этот город — не место для Кирика и Адама. Нужно побыстрее закончить мою миссию и уехать отсюда подальше, пока эта серость не успела осесть на моих детях».

«В этом замке погибают герои», — вспомнились ему слова магозавра, и на душе стало особенно неспокойно.

Привет, дневник!

Мне тут неожиданно пришло в голову... А ведь я имею над тобой полную власть. Понимаешь? П-О-Л-Н-У-Ю! Я могу, скажем, вывесить тебя на улицу на ночь, и ты будешь мерзнуть и шелестеть листками, а к утру ветер покроет тебя коркой изо льда. Я могу подвесить тебя на кочерге над камином. Ты будешь болтаться над огнем, пропитаешься едким вонючим дымом и ни одна порядочная тетрадь на тебя больше никогда не посмотрит. Ха-ха! Да, я могу так сделать!

Страшно? Бойся меня, ты, никчемный кусок бумаги!

Вот и мне тоже сегодня было также страшно. Леди Инесс была в моей голове! Внутри моих мыслей! Конечно, она предупреждала, что так будет, и просила разрешения говорить через меня. И я согласилась — не могла же я ей отказать. Но это было ужасно! Ее мысли... мои собственные... они все перемешались в моей голове, и я не могла их отличить. Я открывала рот, и кто-то другой говорил моими губами. Наверное, примерно так чувствует себя яблоко, когда его изнутри пожирает червяк, медленно, но верно добираясь до сердцевины.

Брррр. Как вспомню о сегодняшнем вечере, так в дрожь бросает. Как хорошо, что все уже закончилось. Или нет? Леди Инесс так легко завладела моими мыслями, что помешает ей сделать это еще раз? А может, она и не отпускала меня вообще? Может, я сейчас все еще продолжаю исполнять ее волю? Я больше не могу провести грань и точно сказать, где кончаюсь я и начинается она.

Фуф.

— Спокойно, Рика, леди Инесс великодушна и добра, она не станет так поступать.

Спасибо, дневник. Надеюсь, ты прав.

— Конечно, я прав. Знаешь, какая она была до твоего приезда? Долгие годы она правила Чертогом покоя, и замок процветал под ее покровительством. Она спасла от гибели многие жизни, не делая разницы между героями и людьми. И многие адорнийские лорды почитали ее за мудрость и доброту. Даже сама королева один раз посетила Чертог покоя!

Королева Изабель?

— Нет, другая. Та, что была до Изабель? Нет, до Изабели Адорнией правил король... Как его звали? Не важно. Быть может, сюда приезжала королева, что правила до того короля? В этом замке время летит очень медленно. Короли и королевы меняются, а Фарфоровая леди продолжает править Чертогом. Но наша леди сильно сдала в последние годы. Все меньше выходила на улицу и разговаривала с остановившимися здесь героями, совсем перестала следить за делами замка. День, когда ты приехала, когда она встретила тебя у ворот Чертога, был последним, когда нашу леди видели за пределами ее библиотеки.

Да, я помню нашу встречу. Она мне тогда показалась такой уставшей. Она улыбалась, но только грусть была в ее улыбке. И еще тепло и забота. Никто и никогда еще не смотрел на меня с таким теплом и заботой.

...

Уже поздно и мне пора спать. Завтра у меня будет сложный день, я попробую поговорить с одним из героев, остановившимся в Чертоге. Еще не решила, с каким именно. А еще этот «посол лорда Раэля» будет за мной везде таскаться. Спасибо, дорогой братец, за то, что не можешь оставить меня в покое! Ох!

И да, ты уж извини меня что ли. Я вовсе не считаю тебя никчемным куском бумаги. Ты очень даже мил. Мне нравится, как ты шуршишь листами, и у тебя симпатичная зеленая обложка. И, признаюсь тебе, ты очень приятно пахнешь. Я люблю запах бумаги и высыхающих на ней чернил, так что иногда я тебя немного нюхаю...

Перечитала последнюю строчку. Теперь сижу и краснею. Но мы ведь договорились, что я ничего не буду из тебя стирать, так ведь?

Смущенно краснеть перед какой-то тетрадью...

О боги, я чувствую себя такой дурой.

Боль — это то, что отделяет жизнь от смерти. Все просто. Ты жива — ты чувствуешь боль. Ты мертва — ты ничего не чувствуешь. Экко знала об этом совершенно точно, как, впрочем, и любой другой герой. Обычные люди боятся боли, страшатся, что она повредит их такое хрупкое и ненадежное тело. Героям же боль напоминает о том, что они еще живы.

Длинная игла мягко вошла под кожу. Экко даже не поморщилась, отстраненно наблюдая, как синяя краска стекает по игле и исчезает в ранке. Выпустив весь свой яд, металлический зуб плавно вышел наружу. Осторожно прикоснувшись к плечу указательным пальцем, героиня повела им вниз по коже, и краска последовала в том же направлении.

В дверь постучали, но Экко никак не отреагировала на звук, всецело поглощенная своим занятием. Рисунок на плече еще только начинал обретать задуманные ей очертания.

В дверь снова постучали, уже более настойчиво, и Экко недовольно поморщилась, услышав за спиной скрип и звуки шагов. Она никого не звала, никого не ждала, и вообще никого не хотела видеть. Судя по шагам, наглецов было двое.

— Привет, ничего, что мы вошли?

Женский голос прозвучал из-за спины. На вкус Экко он был слишком высоким, чтобы стать приятным. И явно слишком дружелюбным и радостным. «Ничего, что мы вошли». Конечно, ничего. Вошли, посмотрели, а теперь выметайтесь обратно.

Вместо ответа Экко снова обмакнула иглу в краску и снова уколола себя в плечо — совсем рядом с местом предыдущего укола.

— Мы можем поговорить?

Да пошли вы все! Сначала магия прайма отняла у нее возможность творить, потом из-за нее же погиб ее возлюбленный, а теперь еще эти проклятые гости хотят лишить ее покоя. Краска полностью впиталась, и Экко вновь ухватила ее след, вплетая его в уже имеющийся узор.

— Экко, послушай...

— Позвольте мне, миледи, — вмешался мужской голос, по-видимому, принадлежавший второму гостю. — Меня зовут Винсент, я посол лорда Раэля из Дар-лоа, а это леди Аэрика, наследница Чертога покоя, и она хочет поговорить с тобой. Мы просим прощения за вторжение и обещаем, что разговор будет недолгим. Пожалуйста.

А, будь оно все проклято! Чем быстрее закончатся их вопросы, тем быстрее эти двое уйдут. Экко бережно отложила иглу в специальную коробочку и развернулась к нежеланным посетителям.

Мужчина явно приехал из центральной Адорнии и был в курсе последних модных новинок королевского двора. Броский костюм, сшитый на заказ, аккуратно подстриженная бородка, длинные волосы, собранные сзади в хвост. И, конечно, серебряные запонки, так услужливо выставленные напоказ, когда он поглаживал бородку.

«О да, конечно, я заметила твои великолепные запонки! Я уже таю под твоим взглядом, мой герой, мой покоритель! Самовлюбленный самец».

Новая леди вообще была выше всяческих похвал. Серое платье было похоже на мышиную шкурку. Да и сама девчонка как-то походила на мышь со своими испуганными большими глазами и невысоким ростом. Как вообще может «леди» так одеваться? Это же уродство! И откуда такие берутся...

В ответ на поворот Экко, мужчина широко усмехнулся, а девчонка смущенно опустила взгляд в пол. Процесс создания новой татуировки довольно длителен и трудоемок, и его сложно делать на завернутом в одежду теле. Поэтому Экко сидела перед зеркалом обнаженная по пояс.

«Смущаешься? Хорошо! С удовольствием сделаю наш разговор еще менее приятным для тебя!»

Героиня откинулась назад, выгнув спину, выставляя вперед обнаженную грудь, и с наслаждением наблюдала, как пылают щеки будущей леди.

— Э-э-э... Чем ты занимаешься, Экко? — как-то невпопад спросила девчонка.

— Это и есть твой вопрос? Я отвечу на него, и ты уйдешь? — переспросила Экко. — Отлично! Я рисую! Я была художницей до того, как приняла прайм. Я осталась такой же и после. Сейчас мой холст — это мое тело, моя кисть — вот эта игла. А теперь можете проваливать.

Конечно, не стоило так разговаривать с будущей леди, но Экко безошибочно почувствовала ее слабость. А ощущать свое превосходство, и не воспользоваться им было невозможным — слишком уж большим оказалось искушение. Тем более что может быть приятней зрелища униженного тобой лорда.

— Н-нет, это еще не все, — быстро сказала девчонка, старательно смотря в глаза героине, как будто страшась взглянуть на ее обнаженную грудь. — Ох, ну зачем ты так все усложняешь! Я же хочу помочь тебе!

— Я не просила никого мне помогать! — рявкнула Экко, выходя из себя. — Особенно тебя! Лорды... леди... думаете, что вам все можно, что можете управлять всем вокруг. Проклятые уроды и сволочи все до единого!

— Но ведь ты страдаешь, я же чувствую!

— Страдают слабаки вроде тебя. Я терплю. Это не одно и то же. Пошла вон.

Экко демонстративно отвернулась к стене и вынула из коробки иглу. Макая ее в краску, героиня с удивлением отметила про себя, что будущая леди продолжает оставаться на месте. Другая на ее месте бы расплакалась и убежала жаловаться леди Инесс, а эта вот сидит. Похвально! Глупо, бессмысленно, но, тем не менее, похвально!

А что она хотела? Думала, она вот так вот придет, снизойдет со своего сияющего трона, и люди будут перед ней падать и биться в конвульсиях восторга? Леди Инесс тоже так приходила, и Экко не сказала ни слова старой ведьме. С чего бы ей теперь распинаться перед молодой замарашкой?! Присягу ей героиня не приносила и верности не клялась, и не собиралась.

— Я многое знаю про тебя, Экко, — тихо сказала девушка. — Я знаю, что ты прибыла в Чертог покоя из Тотоола три года назад. И что там ты убила старшего сына своего лорда. Это правда? Зачем ты совершила такой ужасный поступок?

Игла дрогнула в руке и глубоко впилась в плечо. Краска залилась под кожу и мерзким сизым пятном замазывала выверенный узор. Экко грязно выругалась и злобно посмотрела на будущую леди.

— Это была случайность! Просто случайность, ясно тебе, леди Я-Задаю-Идиотские-Вопросы? Если бы я сделала это специально, меня бы казнили, а так «всего лишь», — героиня скривилась от пренебрежения, — сослали в этот Край мира, чтобы я задохнулась тут от тоски и сгнила заживо!

— Я помогу тебе, обеща...

— Мне не нужна твоя помощь! Вон из моего дома!

Экко вскочила на ноги и сверху вниз посмотрела на гостью, пронзив ее взглядом, пришпилив к деревянному полу. Та уже открыла рот и хотела было ответить, но вмешался молчавший до этого момента мужчина.

— Госпожа, прошу вас, — сказал он, подхватывая молодую леди под локоть, — давайте оставим героиню на сегодня. Мне кажется, мы достаточно утомили ее своими вопросами.

Молодая леди секунду рассматривала Экко, а затем кивнула.

— Да, наверное ты прав, Винсент... Прости меня, Экко, я в первый раз... Просто прости, — добавила она от двери и вышла на улицу.

— Наконец-то стерва ушла. Я твоя должница, — криво усмехнулась героиня в спину выходящему Винсенту.

— Я запомню это, красавица, — мужчина отвесил шутливый поклон и исчез за дверью.

Ноющее плечо, досада от испорченной татуировки и необходимость начинать все заново выводили из себя. Но больше всего бесило ощущение собственной наготы. Не физической — большинство адорнийцев не стеснялись частичной обнаженности — а духовной. Накатило ощущение собственной слабости, как будто в тебе грязными руками копался кто-то чужой. Эта способная девчонка несколькими фразами взбесила ее, вскрыла ей грудь и вынула оттуда душу, осмотрела ее, а затем засунула обратно. Но то ли по неопытности молодой девчонки, то ли от ее небрежности, душа героини оказалась перевернутой внутри.

— Серая крыса. Столичная сучка, — шипела Экко, вытягивая из-под кожи расплывшееся синее пятно.

Уже начало вечереть, когда на улице послышались голоса. Экко даже сначала недоуменно прислушалась — настолько необычными и даже невероятными они ей показались. Но ошибки не было — в Чертог покоя действительно приехали дети. Экко осторожно подошла к окну и выглянула наружу, оставаясь в тени комнаты, чтобы не быть обнаруженной.

На улице действительно были дети. Два мальчика пяти и семи лет на вид разинув рты медленно шли мимо пустующих домов Чертога покоя. Оба были одеты, что называется, «с иголочки». На старшем — синий комбинезон с кучей карманов, на каждом из которых красовалась серебряная нашивка. На младшем — бордовая куртка с высоким воротником и милыми помпонами вокруг шеи, и штаны цвета морской волны. На спине куртки и на карманах штанов был вышит одинаковый рисунок — ползущий вверх золотой дракон — это говорило о том, что и куртка, и штаны заказывались у одного мастера и, скорее всего, его работа немало стоила. Кто-то явно не пожалел денег, чтобы одеть этих мальчуганов.

Неожиданно младший из них подбежал к одному из домов, у которого окна не были заколоченными, и заглянул внутрь, потом что-то крикнул, указывая внутрь пальцем и призывая старшего тоже взглянуть.

— Кирик, Адам! — крикнул совсем близко неожиданный мужской голос. — Не надо туда лезть!

Экко резко присела, прячась под подоконником. Голос бы знакомым и принадлежал тому столичному франту, который приходил к ней сегодня утром вместе с новой леди Чертога. Как там его звали? Винсент! Оказывается, он приехал с сыновьями.

Стараясь оставаться незамеченной, Экко осторожно выглянула из-под подоконника. Винсент как раз проходил мимо. Он был одет в приятное бежевое пальто и длинный фиалковый шарф, несколько раз обмотанный вокруг шеи, расшитый разноцветными пуговицами. И хотя на улице было не так уж и холодно, чтобы носить шарфы, мужчина выглядел элегантно и чуть-чуть небрежно.

«Может, выйти к ним?» — неожиданно для себя подумала Экко.

Вообще-то, пять минут назад она собиралась снова подняться на гору, взобраться на отвесную скалу, где кончаются все дороги, и еще раз посмотреть на бушующую снизу бездну. Скала называлась Краем, так как располагалась в самой крайней восточной точке известного мира, и дальше нее ничего не было, кроме пустоты, неизвестности и беспокойного моря где-то далеко внизу. Экко любила подниматься туда и смотреть вдаль, размышляя о своей жизни и судьбе, сыгравшей с ней злую шутку, сделавшую ее героиней — заложницей силы прайма. Но... Край никуда не денется, в отличие от неспешно удаляющихся Винсента с сыновьями.

«Пожалуй, выйду!» — решила Экко. — «Но что же мне надеть?»

Героиня в рассеянности посмотрела на свою повседневную одежду и устыдилась. Потертая юбка, потерявшая цвет кофта, бывшая когда-то ярко-красной, а теперь грязно-розовая. Как-то не хочется утруждать себя выбором одежды, когда некому ее оценить.

«Вот, холера!»

Надо же было так себя забросить! Но, наверное, в старом комоде еще лежат какие-то вещи из прошлой жизни, оставленной три года назад? Экко одним прыжком оказалась рядом с кроватью и вытащила из-за нее тяжелый деревянный комод, подняв при этом облако пыли и громко чихнув.

— Мать — перемать, — ругалась под нос Экко, роясь в глубоких ящиках.

«Хлам... Хлам... Уродский хлам... А вот это, пожалуй, подойдет».

На кровать друг за другом упали вышвырнутые из ящиков высокие белые гольфы с застежками, игривые бежевые шортики, штанины которых заканчивались свисающими ровными нитями в палец длиной — как раз в цвет Винсентовского пальто — и белая рубашка с очень длинными рукавами, специально чтобы их подворачивать, а также глубоким вырезом.

«Не слишком ли вызывающе? Хотя, он уже видел меня по пояс голой...»

На улице медленно падали снежинки, которые, впрочем, таяли быстрее, чем успевали добраться до земли. Герои могут переносить холод и непогоду гораздо лучше обычных людей, поэтому замерзнуть Экко не боялась. Наоборот, было бы приятно ощутить на голой коже ледяные уколы снежинок. Но Винсент-то человек. Немного подумав, Экко достала из комода белую шаль с кружевами, усеянную небольшими колокольчиками — так чтобы они слегка звенели на ходу.

«Да, это подойдет. И выглядеть буду по погоде, и вырез на рубашке останется виден. Интересно, какая теперь в Ардее мода? Боги, я, наверное, буду выглядеть ужасно старомодной в этих вещах».

Конечно, такой франт как Винсент быстро определит, в каком году была популярна такая одежда. Оставалось только надеяться, что мода на ее вещи иногда возвращалась, как это иногда бывает при дворе.

Голоса на улице между тем начали удаляться.

«Проклятье!»

Экко заметалась по комнате в поисках лака для ногтей. Туфли были светло-золотые, поэтому она искала лак такого же цвета. Но когда какую-нибудь вещь срочно нужно найти, она обычно как назло никак не находится.

«А пошло оно все!»

Героиня обмакнула указательный палец правой руки в краску, которую обычно использовала для рисунков на холсте, и провела им по ногтям на левой руке, затем отодвинула подальше, чтобы взглянуть на плоды трудов своих. Получилось неплохо. Экко удовлетворенно кивнула, наблюдая, как краска на ногтях застывает и меняет цвет на нужный.

«Хорошо хоть прическу не надо делать. С ней я бы точно полчаса возилась. Ну, все, я готова».

Экко подбежала к выходу и схватилась за ручку двери.

«Вот я кретинка! Про духи-то я забыла!»

Героиня снова метнулась к комоду, достала оттуда увесистый, но почти пустой стеклянный флакон, несколько раз сбрызнула волосы и шею, и выбежала за дверь.

— Если идти по этой улице до конца, то попадешь в зимний сад. Он, правда, сильно зарос из-за того, что наш маразматичный садовник не только стар, но еще и ленив.

Медленно прогуливаясь по городу под руку с Винсентом, Экко показывала новоприбывшему послу куцые городские достопримечательности, и вспоминала давно позабытые ощущения от общества другого человека. Вдобавок еще и мужчины — может быть, не самого симпатичного и не совсем в ее вкусе, но все-таки мужчины. Неожиданно Экко поняла, что очень соскучилась по общению, разговорам ни о чем и легкому флирту. Несколько раз героиня даже ловила неловко брошенный взгляд Винсента на своем декольте, и каждый раз при этом испытывала смешанное с гордостью удовлетворение.

Три года назад она почти добровольно пришла в Чертог покоя, чтобы обрести этот самый пресловутый покой и сбежать от преследующего ее горя. Тогда любое общество ей казалось в тягость, и каждый заговорившей с ней получал в ответ косой взгляд, бранное слово, а самые надоедливые — плевок в лицо или удар под вздох. И до сегодняшнего ей дня казалось, что так будет всегда.

— А вот эта улица повернет еще несколько раз и выйдет прямо к замку фарфоровой курицы.

— Не могу не отметить, что ты очень... экспрессивная девушка, — подобрал нужное слово Винсент.

Экко рассмеялась, позабавленная посольской дипломатичностью.

— И что с того? Ты что-то имеешь против? Или ты будешь защищать эту старую грымзу? Да она только и умеет, что сидеть в своей библиотеке и пялиться в окно, как тупая корова. А знаешь, что еще сделала эта...

Героиня остановила себя на полуслове, проглотив готовое сорваться с языка ругательство. К прогуливающейся паре вприпрыжку бежал Адам.

— Госпожа Экко, госпожа Экко!

Мальчик потянул героиню за рукав рубашки. Хотя этого явно не требовалось — Экко уже давно заметила Адама. Но ребенок, видимо, решил растянуть тщательно подвернутую ткань.

«Ну, за что мне это наказание! Мелкий пакостник меня, наверное, ненавидит!» — подумала девушка.

— Можно просто Экко, — разрешила героиня, пряча эмоции.

— Экко, а можно мне еще светящихся бабочек?

«Все что угодно, лишь бы ты оставил нас вдвоем!»

— Уже потухли?

— Нет, их Кирик напугал и они лазлетелись, — доложил Адама.

— Р-р-разлетелись! — вмешался отец. — Р-р-р! Ну-ка повтори.

— Р-р-р! — радостно зарычал Адам.

Слушая их веселое рычание, Экко погладила Адама по волосам, и там, где ее ладонь качалась детской головы, появлялись разноцветные сверкающие бабочки. Они сонно шевелили крыльями и неторопливо перебирались с места на место, сползая на шею, на плечи и дальше на куртку.

Закончив рассаживать бабочек, Экко случайно взглянула на свою руку и ужаснулась.

«Вот, проклятье!»

Ногти на правой руке так и остались не накрашенными. Надеясь, что Винсент ничего не заметил, Экко быстро схватил посла под руку, пряча свой позор в складках его пальто.

— А мне кажется, он очень мил, когда не выговаривает букву «Р», — похвалила Адама Экко, надеясь завоевать расположение отца.

— Это мило, пока он еще маленький.

— И еще у него очень необычный цвет волос. Они светлые, это большая редкость в Адорнии.

Винсент улыбнулся.

— Скажи мне, что такая яркая девушка как ты делает в такой дыре как Чертог покоя? — неожиданно перевел разговор посол.

«Он считает меня яркой!»

Экко почувствовала, как кровь приливает к щекам, и отвернулась.

«Он, правда, так считает, или просто ответил комплиментом на комплимент?»

— Прячусь от мира. А то как бы он не сгорел от моей яркости.

Упавшая на лицо снежинка приятно охладила пылающие щеки.

У леса тысячи глаз.

Никогда не думай, что ты одинок в лесу. Ворон на ветке провожает тебя своим взглядом. Белка скрылась в дупле сосны, напуганная вторжением. Листья шепчут за спиной, или ты слышишь только ветер в их голосе?

Чаще всего, лесу все равно. Ты — лишь мгновение, мимолетное сновидение в вековечной дреме. Ты уйдешь, а он останется. Потом придут и уйдут другие, а он все еще будет стоять. Очередной сон, который вскоре затеряется среди мириад себе подобных.

Но иногда лес просыпается. Разбуженной чьей-то волей, он открывает заспанные глаза, и начинает видеть. Сломанная ветка, сорванный цветок, примятая травинка — он помнит все нанесенные ему обиды. Безрассудные люди, безразличные, безответственные. Это не ваше место, вы здесь всего лишь гости, попирающие законы гостеприимства. Всем было бы лучше, если бы вы просто навсегда уснули. Нашли вечный покой в лишенном покоя лесу.

У леса тысячи глаз, и все они смотрят.

Молодая женщина бежит вниз по склону. Иногда спотыкается и падает в грязь, оглядывается назад, но потом встает и снова бежит. Ее дыхание такое частое, ее сердце бьется так быстро — в тысячу раз быстрее, чем сердце самого леса. За ее спиной лук с разорванной тетивой, ее колчан пуст. Она пахнет отчаянием.

Преследователя не видно, но он рядом. Лес знает его, чувствует его дыхание, слышит его нетерпеливую дрожь. Злой человек. Жестокий человек. Наполовину человек. Четыре руки крепко сжимают четыре меча, змеиный хвост на месте ног бесшумно подрагивает, лунный свет отражается в его угольно-черных лишенных зрачков глазах.

Однажды лес знал покой, и теперь разбуженный, он отчаянно желает его вернуть. Все эти люди такие суетливые, такие импульсивные. Их присутствие мешает впасть в благословенную дрему. Он приведет испуганную женщину к жестокому мужчине, и тогда вся эта суета закончится.

Так легко управлять человеком. Он думает, что сам выбирает свой путь, что именно его выбор определил направление. Не так. Не так. Совсем не так. Почему ты выбрала правый путь, а не левый? Ты видела, как еловые ветки выстраиваются в преграду или расступаются перед тобой? Ты чувствовала, в какую сторону подталкивает тебя в спину ветер? Ты все еще считаешь, что выбирала сама?

Женщина остановилась, прислонившись спиной к стволу дерева. Она устала бежать, ее грудь поднимается и опускается в такт вырывающему дыханию. Тяжелым паром оно оседает на звенящем холодном воздухе. Быстро темнеет, на лес опускается вечерний сумрак. Женщина еще не знает, что ее путь уже закончен.

Мужчина со змеиным хвостом совсем близко, замер с другой стороны того же дерева. Верхняя пара рук скрещена на груди, нижняя расслабленно опущена. Темные лезвия мечей неподвижно замерли, предвкушая кровь. Два врага стоят друг к другу спиной, и их разделяет один лишь древесный ствол.

Мгновение покоя заканчивается сиплым всхлипом. Два меча бесшумно пробивают и древесный ствол, и тело беглянки. Два острия с ликованием выходят из груди женщины, выбрасывая наружу кровавые капли.

Мужчина одним движением плавно обтекает расщепленное дерево и заглядывает в лицо своей жертве.

— Тридцать два, Каэлии. Уже тридцать два.

Женщина не отвечает, только кривит губы и плюет в лицо противнику. В вечернем сумраке кровавый плевок кажется черным. Мужчина смеется, вытирая лицо одной из нижних рук, затем облизывает пальцы, пробуя на вкус ее кровь.

Две верхние руки резко вырываются вперед, и вторая пара мечей снова протыкает и искалеченный ствол дерева, и голову женщины. Лезвия вошли точно в глазницы и ручейки крови на молодом лице похожи на слезы. Теперь женщина напоминает пришпиленную к фанерной коробке бабочку. Мужчина чуть отстраняется, словно любуясь созданной им картиной. Тело женщины слегка светится, уже начиная разлетаться синеватой пылью, распадаясь на частички прайма, из которого оно состояло. На лоб погибшей героини падает первая снежинка.

На лес снова опускается благословенная тишина. Гулко каркнул и затих невидимый ворон. Осторожно выглянула из-за ветки белка.

У леса тысячи глаз, и все они смотрят для Фарфоровой ведьмы.

— Доброе утро, Аззара! Ну, как ты тут устроился?

Винсент с неудовольствием осмотрел покосившийся дом с заколоченными окнами и дверьми, и озабоченно покачал головой.

— Э-э-э, нормально! Спасибо! — раздался откуда-то изнутри бодрый голос.

Внутри что-то гулко стукнуло и громыхнуло, а затем послышалась целая дробь, как будто кто-то рассыпал по полу пакет металлических шариков.

— Ты уверен, что все в порядке? Может быть, тебе помочь?

— Абсолютно уверен! — ответила высунувшаяся из стены голова магозавра. — Просто решил вот немного прибраться, так что все просто великолепно. Ха-ха, — голова смущенно хохотнула и скрылась в доме, сопровождаемая новым грохотом. — А ты как? Тебя вроде в замке поселили, такая честь!

Винсент придирчиво осмотрел заросшую плесенью скамейку перед домом и скривился от пренебрежения. Достав из кармана вышитый платок, он расстелил его на грязном сиденье, тщательно разгладил руками и осторожно присел на краешек.

— Это с какой стороны посмотреть, — ответил он. — Конечно, в замке детям лучше, чем в каком-нибудь из этих убогих домов. Теплее по крайней мере, у нас даже камин есть в комнате. Правда, вытяжка барахлит и часть дыма в комнате остается. Но кровати мягкие, слуги исполнительные, хоть и угрюмые. Так что, в принципе, все у нас хорошо.

— Хорошо быть послом! — философски заметил голос из-за стены.

— Неплохо, — не стал спорить Винсент, наблюдая за игравшими на противоположной стороне улицы детьми.

Дом напротив принадлежал Экко. Той самой героине-художнице, с которой Винсент гулял по городу вчера вечером. Ее хоть и нельзя было назвать символом терпения, да и сквернословила она часто, сдерживаясь только при детях, но Кирик и Адам в нее влюбились. И теперь ходили за ней по пятам, досаждая вопросами и требуя внимания.

Вот и сейчас они приставали к художнице, умоляя ее нарисовать очередного необычного зверя. Героиня вздыхала, брала в руки свой огромный посох-кисть и взмахивала им, разбрызгивая с кончика капли краски. И тогда из упавших на землю красок к вящей радости малышни возникал какой-нибудь причудливый зверь — розовая крыса с крыльями, оранжевая полосатая кошка с тремя хвостами или толстая синяя птица без крыльев, но с большим хохолком на спине.

Созданное животное бросалось бежать по улице, а Кирик с Адамом, крича и толкаясь, кидались его ловить. Через минуту звери снова превращались в краску, и дети требовали все новых и новых игрушек.

— Как она тебе, м-м-м?

Магозавр выбрался из дома и, покачиваясь в воздухе, завис рядом с Винсентом.

— Кто? — не понял посол.

— Экко, конечно, кто же еще? Какова конфетка, а?! — Аззара плотоядно причмокнул губами.

— Э-э-э, ну, я как-то не думал. Ну, она вполне симпатичная... — промямлил Винсент.

— Красавица! Ох, и сколько же интересных вещей я бы мог с ней сделать! Сколько всего нового я мог бы ей показать, — не слушая его, продолжал свои похотливые речи Аззара.

Его голова мерно покачивалась из стороны в сторону, словно загипнотизированная образом героини, его глаза были наполовину прикрыты.

— Не хотелось бы вмешиваться, но ты не думал, что ты немного... хм... не в ее вкусе? — осторожно поинтересовался Винсент.

— Чепуха! — отмел все предположения магозавр. — Мужчина остается мужчиной, даже если у него нет ни рук, ни ног! Я элегантен, галантен, обладаю потрясающим чувством юмора. Да женщины падают в обморок, когда я проплываю мимо них.

— От ужаса?

— Дурак ты, Винс, — беззлобно вздохнул Аззара, — к тому же, Экко, кажется, уже занята.

— Кем это? С чего ты так решил? Она мне не говорила... — встрепенулся посол.

— Ишь, занервничал, тхи-хи-хи, — засмеялся своим мерзким смехом магозавр. — Да тобой, балда ты! С чего это она с твоими детьми возится, как ты думаешь! Экий ты, брат, недогадливый. Давно с женщинами не общался?

— Если честно, то давно, — признался Винсент, — как-то не хотелось с тех пор, как погибла Ланалия, да и за детьми надо было приглядывать. И вообще, мне кажется, ты не прав. Просто, этот город слишком угнетает, а тут какие-никакие, а новые лица.

— Может быть, может быть, — задумчиво пробормотал Аззара.

Оторвавшись, наконец, от созерцания героини, магозавр уцепился зубами за доски заколоченного окна, и принялся тащить их назад. Доски не поддавались, но дракон не терял надежды, еще сильнее упираясь хвостом в стену, и все неистовее размахивал своими стрекозиными крыльями, пытаясь их отодрать. Даже позеленел весь от натуги.

— Очень странный город, — задумчиво произнес Винсент. — Знаешь, я сначала не верил всем этим рассказам про Чертог и проклятья, но сейчас я уже не знаю, что и думать. Он совсем не адорнийский — никаких украшений на домах, никакой изящности. Я никогда не был в доктских городах, но сомневаюсь, что и они бы согласились жить здесь. Над Чертогом покоя как будто висит пелена из тоски и тяжелого прошлого. Я пока видел только один украшенный дом — у Экко, которая расписала его своими рисунками. Но это исключение.

— А ты жаметил, што тут нет детей? — спросил Аззара, раскачивая пастью оконные рамы.

— И правда, кроме моих больше нету. Вот сейчас заметил, когда ты мне сказал, — Винсент задумчиво постучал указательным пальцем по щеке. — И людей слишком мало, человек пятьдесят, не более, и все одни старики. Все, так или иначе, служат в замке — садовники, кухарки, прачки.

— И что это значит? — запыхавшийся Аззара оставил свою затею, так и не добившись результата.

Оконная рама оказалась сильнее отважного магозавра.

— Пока ничего. Но скажи мне, на какие средства живет этот замок? У Фарфоровой леди нет ни засеянных полей, ни охотничьих угодий, ни даже рыболовного удела. Так откуда же у нее каждый день на столе оказывается свежий хлеб или суп из рыбы? Также я нигде не вижу жемчужного озера — неужели в этом лордстве не производится добыча прайма? И потом, если она леди, то где же ее герои? Я пока не видел ни одного. Герои в Чертоге не приносили присяги Фарфоровой леди, они просто живут тут, как Экко.

— Винс, ты слишком драматизируешь!

Магозавр отстранился подальше, набрал полную грудь воздуха и плюнул в непокорное окно. Раздался небольшой взрыв, взлетело вверх синеватое облачко. Когда оно рассеялась, на месте окна красовалась дыра в полстены размером.

— Зачем тебе окна и двери? — полюбопытствовал Винсент. — Ты же можешь проходить сквозь стены.

— Не будь занудой, — отмахнулся дракон. — Так что ты там говорил?

— Я говорил, что тут скрыта какая-то тайна. Я чувствую это. И чем быстрее я разберусь с тем, что тут происходит, тем быстрее я смогу увезти отсюда своих сыновей. Мое задание будет выполнено, и...

— Останови-ка свое мыслеизлияние, Винс, — оборвал посла Аззара, — к нам идет твой младший.

— Папа, пааап! Я, когда выласту, тоже стану гелоем! — подбежав, заявил раскрасневшийся Адам.

В руках он держал пушистого черно-белого кролика с небольшими рожками.

— Никогда! — Винсент вскочил со скамейки и опустился на колено рядом с сыном, заглядывая ему в глаза. — Слышишь, никогда не желай этого и даже не думай об этом! Ты меня понял? Ты уже забыл, что случилось с мамой?

Адам расстроено кивнул и отвернулся. Отец рассеянно потрепал сына по голове.

— Ну вот, еще одна детская мечта загублена на корню, — опечаленно промолвил Аззара. — Очередная неудача в череде провалов твоей методы воспитания.

— Не твое дело, — огрызнулся Винсент, — лучше сказать ему правду сейчас, чем разжигать его фантазию пустыми обещаниями.

Аззара демонстративно пожал плечами. Винсент не понял, как именно магозавру удалось это сделать, не имея ни плеч, ни рук, но эффект был достигнут потрясающий.

— Зенон из Шиндагры? Можно с тобой поговорить?

Сидящий в кресле-качалке перед домом мужчина лет тридцати вздрогнул от неожиданности, встрепенулся, и удивленно посмотрел на Рику. Удивление быстро сменилось гневом, который мгновенно скрылся за маской любезности.

Винсент слишком часто видел эмоции многих лордов, с которыми ему приходилось говорить. Удача посла зачастую зависит от милостей тех, с кем он общается, и успешному послу лорда Раэля было просто необходимо чувствовать любые перемены в настроении других людей.

Винсент бросил быстрый взгляд на молодую леди, пытаясь понять, заметила ли она промелькнувшие чувства героя, но Рика сохраняла на лице бесстрастность.

«Интересно, она правда такая черствая, или все еще пытается подражать Фарфоровой леди? Если второе, то нужно признать, что девчонка преуспела. Я уже начинаю ей верить», — подумал посол.

— Меня зовут леди Аэрика, но можно просто Рика, а это Винсент, посол...

— ...лорда Раэля, прибыл в Чертог покоя с двумя детьми, такими славными мальчуганами, — прервал девушку Зенон. — Я знаю, кто вы, моя дорогая, мне уже рассказали.

Винсенту неожиданно захотелось вернуться к Кирику и Адаму, чтобы убедиться, что с ними все в порядке.

Зенон был душеловом.

Бывает, когда смотришь на героя, сначала не понимаешь его предназначения. Некоторые герои не любят показывать свою сущность — тот образ, который был выбран для них в Итералии прайма при перерождении. Конечно, порой скрыть свое истинное «я» не удается — выдают привычки и пристрастия — как тяга к рисованию у Экко. А порой магия Итералии прайма вообще меняет человеческое тело на другое, гротескное и вызывающее, как у Аззары. Но некоторые герои предпочитают носить обычную человеческую одежду и не пользуются своими способностями, пока не наступит для них нужда.

Но не в этом случае. Зенон был душеловом — одним из самых неприятных и избегаемых героев, созданных магией Итералии. Неприятным для Винсента, но посол знал многих, разделяющих его мнение. Душеловы были наделены сомнительным даром видеть мертвые души и были способны временно возвращать их в материальный мир для служения. Винсент никогда не видел, как работает душелов, и честно говоря, вовсе не стремился увидеть.

Зенон же как будто гордился своим даром. Он был одет в типичный для таких героев костюм из красного пиджака с длинными полами и иссиня-черной рубашкой и брюками. Его пепельно-серые волосы были аккуратно острижены и причесаны. Они не были окрашены в белый цвет, как у многих адорнийцев, они действительно были белыми. Седыми.

«Он был таким от рождения, или поседел оттого, что чего-то сильно испугался?»

Темные глаза душелова возлагали на собеседника тяжелый взгляд, который было очень сложно выдержать. Он придавливал к земле, он как будто действительно имел вес, как у древнего старика, смотрящего на тебя из-под косматых бровей.

Его одетые в изысканные сине-черные перчатки руки с любовью сжимали двухметровую косу, излюбленное оружие душеловов в бою. Прижимали к груди и гладили, словно ребенка.

Если бы Винсент имел право голоса, он бы посоветовал молодой леди бежать от этого героя подальше, и, желательно, не оглядываться.

— Кто рассказал тебе о нас? — ровно спросила Рика.

— Мертвые души, конечно, — дружелюбно улыбнулся Зенон.

— И часто ты с ними общаешься?

— Постоянно, моя госпожа, — продолжая улыбаться, услужливым голосом произнес душелов. — Они же здесь повсюду. Вон там, на той стороне улицы, вот еще одна около дома напротив. И еще одна прямо у вас за спиной.

Винсент вздрогнул и обернулся. Естественно, у него за спиной никого не было, кроме пустыря за домом.

— Я не слишком напугал вас, моя дорогая? — озабоченно спросил душелов.

Проклятая улыбка так и не сходила с его лица с самого начала разговора.

— Нисколько, — ответила не шелохнувшаяся леди, — не волнуйся обо мне, Зенон.

— Чертог покоя — это склеп, — как будто извиняясь, Зенон слегка развел руками, — они здесь повсюду, молодые и старые, мужчины и женщины, иногда даже дети. Сюда как будто манит тех, кто собирается расстаться со своей жизнью. И не важно сознательно или нет. Здесь столько страдания, что из него можно было бы построить целый Чертог. И кто только догадался добавить к нему в название слово «покой»?

Неожиданный порыв ветра залетел под легкое изящное пальто, ласково погладил Винсента по спине холодным пальцем. Посол вздрогнул и попытался поплотнее укутаться.

Рика присела на краешек низкого заборчика вокруг дома душелова.

«Вот она, польза от ношения убогих платьев!» — подумал Винсент. — «А я тут вообще прислониться-то боюсь к чему-нибудь, чтобы не испачкаться».

— Скажи мне, Зенон, чего ты хочешь на самом деле? — спросила Рика. — Быть может, я смогу помочь тебе?

— Это вряд ли, моя дорогая, — вздохнул герой, — но спасибо тебе, что спросила.

— И все же? — Рика вопросительно выгнула бровь.

«Явно тренировалась в этом жесте», — решил Винсент.

— Моя милая леди, вы не сможете дать мне того, чего я хочу, — Зенон снова грустно вздохнул, в этот раз еще тяжелее, чем в предыдущий. — Я давно перестал надеяться. Надежда и мечты стали слишком тяжелы для меня. Они окрыляют, они заставляют бежать вперед, навстречу грезам. Но чем быстрее ты бежишь, тем тверже окажется стена на твоем пути, которая тебя остановит.

— Скажи мне, я настаиваю, — ровным голосом приказала молодая леди.

— Моя дорогая, я хочу... умереть, — улыбка на лице Зенона превратилась в отвратительный оскал. — Но настоящей смертью, а не той, что умирают герои. После гибели душа героя не соединяется с миром, никогда не покидает тела навечно. Смерть для героя — это как будто тяжелый сон после похмелья, извините меня за такую грубую метафору, — спохватился душелов. — Ты засыпаешь, ты просыпаешься, готовый снова отправиться в бой и снова умереть, снова заснуть. И этот цикл никогда не прерывается. Я уже даже сомневаюсь, что если я уничтожу свой каталист и после этого умру, что-нибудь изменится. Просто тяжелый сон будет длиться вечно... моя дорогая.

Зенон ласково погладил свою косу и продолжил.

— Этот мир умирает. Я смотрю на него и вижу вокруг одно только разрушение. Стены замка осыпаются от ветра, скалы превращаются в песок, море высыхает. Живое дерево стремится к солнцу, но его сердцевину уже пожирают термиты. Даже человеческое тело от самого момента своего рождения разрушается, ожидая своей смерти. Все живое рано или поздно падет под натиском времени. Кроме меня. Магия Итералии прайма сделала меня героем и противоречащим самой природе уродом одновременно.

— Здесь я не могу с тобой согласиться, — ответила молодая леди. — Этот мир полон созидания. Любовь, счастье, сама жизнь. Они стоят того, чтобы их испытать.

— Как тебе будет угодно, душа моя, — не стал спорить Зенон.

Последние его слова, сказанные из уст душелова, показались особенно зловещими.

Рика так быстро шла к замку, что Винсент едва поспевал за ней. Нет, он, конечно, мог бы легко ее обогнать, если бы только перешел на бег, но ведь торопиться, и тем более бегать в присутствии леди было бы неприлично.

— Моя госпожа, позвольте задать вам один вопрос, — попросил он.

— Задавай, — согласилась Рика, неожиданно останавливаясь. — Только не называй меня «моя госпожа». На сегодня с меня хватит этих любезностей. Я отвечу, но услуга за услугу, посол. Ты тоже ответишь мне на один вопрос.

— О чем вы хотите знать?

— Скажи мне, Винсент, — молодая леди словно в нерешительности чуть смяла руками складки на сером платье. — Ради чего ты живешь? Что движет тобой и твоими поступками? У тебя есть цель?

— М-м-м, очень странный вопрос, но я отвечу. Конечно, ради своих детей и ради их будущего. Я преданно служу лорду Раэлю и он награждает меня своим доверием. С его рекомендациями моих детей ждет блистательное будущее, которое они сами себе выберут.

— А если бы у тебя не было детей? Что бы ты делал тогда? Чем бы жил?

Винсент вздрогнул и взглянул на молодую леди, пытаясь понять, не шутит ли она, но девушка с нетерпением ждала ответа.

— Это... угроза? — осторожно поинтересовался посол, вспоминая, чем он мог обидеть будущею леди Чертога покоя.

Рика вздохнула и покачала головой.

— Нет... просто было интересно... Не важно. Задавай свой вопрос.

Винсент прочистил горло, пытаясь лучше сформулировать свои мысли.

— Мне бы хотелось узнать, сколько героев у леди Инесс.

— Если ты меряешь обладание в клятвах и присягах, то ни одного. Если же в ответственности, то до вашего прихода их было четверо. Экко и Зенона ты уже видел, а еще есть амазонка Каэлии и Джитуку, отмеченный змеем, четырехрукий воин. Эти двое редко бывают в Чертоге, предпочитая ему окрестные леса.

— И-и-и... почему в таком случае они не уходят? У них же должны быть другие лорды. По крайней мере, у некоторых...

— Это уже второй вопрос, но я отвечу, — улыбнулась Рика. — Ты же должен был слышать, что Чертог покоя проклят. Об этом все знают. Пути назад нет.

— Но я же пришел сюда как раз по дороге, — не понял Винсент, — по ней же я могу вернуться в низину.

— Выйди по этой дороге из ворот и дойди до первого же поворота. И ты увидишь, что дороги там больше нет, только лес, который тебя не выпустит. Ничто не способно покинуть Чертог по своей воле.

Только что я в первый раз в жизни самостоятельно воскрешала героя.

Ты даже не представляешь, какие эмоции испытывает человек, когда перед ним зарождается жизнь. Восторг, эйфория, блаженство! Я могу перечислить еще много таких слов, но даже все вместе они не смогут передать этого восхитительного ощущения. О боги, я не могу нормально держать перо — до сих пор дрожат руки.

Леди Инесс позволила мне самой воскресить погибшую Каэлии — в конце концов, мне же скоро предстоит стать единственной леди в Чертоге покоя, я должна уметь обращаться с Итералией. Она находится на открытом утесе под замком, и чтобы попасть туда, нужно полчаса идти по узкому каменному коридору, который скрывается за потайной дверью в подвале Чертога.

Каталист Каэлии — стрелу со сломанным древком — я положила в небольшую пиалу с праймом. Для создания музыкального фона я выбрала литавры, барабаны и гонг. Эта героиня — сильная и целеустремленная женщина, настоящий воин, и чтобы ее разбудить, я решила сыграть военный марш. Сначала тихая и почти незаметная, музыка все нарастала, она пела о походах и яростных битвах, о высоких знаменах, трепещущих ранним утром и славных победах над достойными противниками. Эта была песня, идущая из самых глубин сердца гордой героини. И когда музыка достигла своего апогея, я позвала Каэлии.

Я знала, что нужно делать, ведь мастер Бейриан учил меня обращаться с Итералией. Но в наших с ним уроках он всегда был неподалеку, готовый в любую минуту помочь советом или рассказать о совершенной ошибке. Даже если он не помогал открыто, одно его присутствие вселяло уверенность в свои силы. Но у меня получилось! С первой же попытки! Не знаю, как это бывает у других лордов, но я слышала, что некоторые ученики по нескольку раз тщетно старались заставить Итералию работать.

Наверное, я очень способная! И совсем не скромная!

Ах, я знаю, что гордыня — это не очень правильное качество для леди, но ничего не могу с собой поделать. Мне хочется петь и танцевать!

Я как будто... стала матерью. Не в физическом смысле конечно, а в духовном и эмоциональном. Я позвала Каэлии, и она вернулась в наш мир. Когда она вышла из пруда Итералии, нагая, дрожащая от холода, едва стоящая на ногах, у меня как будто что-то скрутилось внутри. И тогда я поняла, что Каэлии — моя дочь и моя героиня. Мне не нужны присяги на верность, как не нужны они матерям всего мира. Я буду счастлива, когда Каэлии уйдет из Чертога покоя и принесет клятву другому лорду, хотя и буду скучать по ней. Я должна дать моей дочери возможность обрести свою собственную, полноценную жизнь.

К сожалению, сделать это не так-то просто. Каэлии тоже не захотела со мной говорить. Молча оделась, взяла свой лук со стрелами, коротко поблагодарила за воскрешение и ушла. «Продолжить охоту», как она сама сказала.

Я начинаю понимать, что леди Инесс была права — я не смогу помочь моим детям простыми разговорами. Глупо было надеяться, что я окажусь мудрее Фарфоровой леди, ведь она предупреждала. Экко терпеть не может любые ограничения своей свободы, и защиту из вежливости Зенона я тоже не смогла пробить. Каэлии замкнута и сосредоточена. С Джитуку я еще не встречалась, но теперь я думаю, что вряд ли наш разговор сложится как-то по-иному. Они все кричат о помощи, я чувствую это, но все гордо отвергают ее, если ее предложить.

Леди Инесс считает, что моим детям нужна цель. То, что будет толкать их дальше, когда они остановятся. То, ради чего они смогут просыпаться каждым новым утром. Но что именно? Как узнать, если мои дети сами этого не понимают?

Я не знаю.

Я должна подумать.

Ворота в город находились в примерно том же плачевном состоянии, что и городская стена. Правая створка еще держалась на одной из петель, застывшая в приоткрытом состоянии, о чем свидетельствовал ее нижний край, глубоко утонувший в земле. Левая же давно отвалились и теперь сиротливо лежала рядом с дорогой. Адам с удовольствием исследовал полустертый рисунок, лазая по отвалившейся створке.

— Слезай оттуда, Адам! — просил его ходивший вкруг Кирик. — Папа не велел нам пачкать одежду, она последняя!

— Я и не пачкаю, отстань!

Папа и правда просил ребят постараться не заляпать грязью последнюю чистую одежду, по крайней мере пока слуги не отстирают остальную. Не то чтобы он очень надеялся на выполнение своей просьбы — все равно где-нибудь запачкаются, но именно такие мелочи должны лежать в основе правильного воспитания. Будет вполне достаточно, если они хотя бы постараются справиться с этим простым заданием.

— Нет пачкаешь! — Кирик явно серьезно воспринял просьбу отца. — Я вижу! Слезай оттуда, дурак!

— Сам дурак!

— Нет, ты!

«Адам в последнее время сам не свой», — думал Винсент, стоя в тени ворот. — «Сидит у окна часами, смотрит на улицу. Это совсем на него не похоже. Кирик увлекся рисованием, спасибо Экко. Так старается ей понравиться, все время что-то рисует в своем альбоме, брызгая на бумагу красками и пытаясь превратить получившиеся пятна в рисунки. Только вот постоянно вырывает листы и кидает их в камин...»

— Дети-дети, — раздался укоризненный голос Аззары, — ну разве можно так ругаться, это же...

— Неприлично? Некрасиво? Невежливо? — подсказывала Аззаре Экко.

— Несерьезно! — отыскал нужное слово магозавр. — Ну, кто так ругается! «Дурак». Пф-ф-ф. Экко, давай покажем ребятам, что значит настоящая изысканная адорнийская ругань!

«Решено! Я должен попытаться выбраться отсюда. Это место не подходит для моих сыновей... Хм. Да и вообще, оно как-то и для жизни-то не очень подходит. К чертям лорда Раэля с его заданием!»

— О боги, Экко, как ты вообще можешь называть себя художницей? Твои рисунки... О-о-ох. Тебя хоть кто-нибудь учил, каким концом кисти нужно рисовать?

— Может я и погано рисую, зато ты погано выглядишь. Могу поспорить, зеркала молят о пощаде, когда ты в них смотришься!

«Ни одна милость ни одного лорда не стоит будущего моих сыновей! Пусть он выгонит меня, пусть даже высечет палками за непослушание! Плевать!»

— Мы оба знаем, что это неправда. Драконы мудры и прекрасны, или ты не читала книг про нас? В них мы всегда олицетворяем достоинство и силу. И еще мы сжираем всяких глупых героинь, которые не умели читать.

— Я помню, там еще говорится о куче сокровищ, на которой спят драконы. Что-то я не вижу твоей кучи. Сокровищ, а не того, о чем подумал твой миниатюрный мозг.

«Но как отсюда выбраться? Аззара говорил, что в Чертог легко войти, но невозможно выйти. Рика сказала, что дорога назад стерлась и Чертог окружают лишь многие километры леса. Нельзя рисковать и пускаться в обратный путь с детьми, я должен сначала проверить его сам».

— Свою кучу я раздал на благотворительность. Я очень благородный дракон.

— Ты не дракон. Ты многоцветный чешуйчатый червяк с нелепыми крыльями и завышенной самооценкой. Эй, все! Смотрите, говорящий червяк!

— Эй, все! Смотрите, говорящее убожество...

«Я должен... О чем это они!»

— Стоп!!! А ну, прекратите немедленно! — завопил подбежавший к парочке героев Винсент. — Чему вы учите МОИХ детей! Вы... ВЫ!!!

Аззара в притворном стыде отвел глаза, а Экко показала разбушевавшемуся отцу язык и рассмеялась.

— Говолящее убожество! — радостно доложил Адам и тут же получил от отца подзатыльник.

Наконец, Каэлии появилась у ворот. Из Чертога покоя был только один «официальный» выход — через эти ворота, значит, лучница рано или поздно прошла бы через них. И Винсент был готов ждать столько, сколько потребуется.

Полностью погруженная в себя, сосредоточенная на собственном деле, героиня шла вперед, как будто ничего не видя перед собой. Черные волосы убраны в высокую прическу, чтобы не мешали при стрельбе. Кожаные шорты и кожаная куртка без ненужных украшений, довольно просто выполненный длинный лук со спущенной тетивой и полный стрел добротный колчан за спиной. Максимум практичности, минимум излишеств. Очередная адорнийская жертва на алтаре серости Чертога покоя. Единственным украшением, еще не захваченным Чертогом, были длинные перья, воткнутые в прическу за ушами героини.

— Госпожа Каэлии, меня зовут Винсент и я посол...

— Ай!

Погруженная в свои мысли, амазонка еле успела затормозить и чуть не врезалась в Винсента.

— Что тебе надо? Пропусти! — довольно невежливо велела она.

Но от Винсента не так легко было отделаться.

— Прошу прощения, госпожа, всего несколько слов, — посол учтиво поклонился и принял просящую позу.

Левая рука чуть теребит подол пальто, показывая неуверенность. Правая прижата к груди, намекая на то, что у Винсента и в самом деле очень важная просьба, идущая от сердца. Правая нога отодвинута назад, колени немного согнуты, чтобы визуально уменьшить рост — героиня должна почувствовать себя более высокой. И финальный штрих: чуть опущенный вниз подбородок и широко открытые глаза — наклон головы еще раз указывает на подчинение, и с такого ракурса глаза кажутся больше и грустнее, и им больше хочется сочувствовать.

Вряд ли провинциальная героиня могла читать эти знаки по отдельности, но общая картина явно должна была вселять ей чувство собственного превосходства и призывать по возможности помочь попавшему в беду собеседнику.

— Ладно, что тебе нужно? Как там тебя? Винсент? — Каэлии гордо вскинула голову и прищурилась, осматривая посла.

«Да она же почти ничего не видит!» — неожиданно понял Винсент. — «Как она в стены-то не втыкается с таким-то зрением!»

— Дело в том, что мне очень нужно выбраться из Чертога покоя. Моим детям, — Винсент повел рукой, указывая на копающихся в очередной луже Кирика и Адама, — необходимо вернуться в низину, к нашим прежним жизням. Уже скоро мне нужно будет искать мастеров, чтобы отдать им в обучение моих сыновей. Вы же понимаете, что таких мастеров не найти в Чертоге покоя. Я слышал, что вы много времени провели в лесах вокруг города, и подумал, что вы сможете указать мне путь до Восточного тракта.

— Дороги назад нет, лес тебя не выпустит, — в ответ на тираду Винсента произнесла Каэлии.

«А ты не из разговорчивых», — подумал посол.

— Позвольте мне все же хотя бы сопровождать вас, госпожа Каэлии. Я очень хочу взглянуть на этот лес своими глазами.

Героиня в ответ лишь безразлично пожала плечами и шагнула за ворота.

— Аззара! — быстро среагировал Винсент. — Приглядишь за ребятами, пока меня не будет?

— Э-э-э нет, Винс, я иду с тобой! Когда это драконы отказывались от приключений! — Аззара кивнул несколько раз, как будто подтверждая собственные слова, и перекрасил цвет чешуи в воинственно-красный.

Посол перевел взгляд на Экко. Неудобно было ее об этом просить, девушка и так уже несколько дней провела с его сыновьями. Но выхода не было.

— Экко?

Художница закатила глаза.

— Ну, пожалуйста! Ты ведь моя должница, помнишь?

Винсент улыбнулся своей самой теплой улыбкой, которой просто невозможно было отказать.

Дорога и правда заканчивалась через несколько сотен метров после выхода из Чертога покоя. Или начиналась там. При мысли об этом у Винсента по спине пробежал неприятный холодок.

— Госпожа, куда мы идем? — спросил Винсент Каэлии, которая, не сбавляя шага, направилась к лесной опушке.

— Я охочусь на Джитуку. Куда идешь ты, мне безразлично.

— И что мне делать? Следовать за ней? — поинтересовался у магозавра Винсент.

— Ты спрашиваешь меня? Зачем ты спрашиваешь меня? Это твое приключение, а я всего лишь молчаливый нейтральный наблюдатель. Да, я такой.

Посол проглотил саркастический комментарий насчет молчаливости магозавра, шумно выдохнул и вошел под раскидистые своды деревьев.

Что-то было не так с этим лесом. Он располагался на склоне Рассветных предгорий и, если посмотреть от ворот, простирался настолько, насколько хватало взгляда. Хотя Винсент был уверен, что Восточный тракт не был настолько далеко, чтобы потеряться из видимости. Другой очевидной странностью, беспокоившей посла, было то, что лес молчал, лишь изредка каркая на вторгшихся в его владения путников скрытым за кронами вороном. В такой тишине производимый Винсентом шум представлялся ему самому неестественным, нарушающим сокровенный покой леса. Треск сухого валежника под ногами, собственное тяжелое дыхание казалось ему оглушительно громким, способным разбудить нечто, спящее где-то за деревьями. Непроизвольно для себя, Винсент начал чаще осматриваться по сторонам, вжимая голову в плечи, и стараться дышать потише.

Каэлии торопилась вперед. Она как будто забыла о своей почти полной слепоте и ловко обходила поросшие мхом поваленные деревья и непроходимые кустарники. Винсенту даже казалось, что героиня нарочно ускоряет шаг, пытаясь оторваться от него подальше или вообще бросить в лесу как неприятную обузу. Но посол принял вызов и спешил, как мог, на ходу перепрыгивая через поваленные стволы и иногда даже переходя на бег. Коряги на земле так и норовили поставить подножку, захватив в плен его ступню. Цепкие ветки, похожие на скрюченные старушечьи пальцы, ловили полы его пальто и тянули назад, не желая пропускать дальше. Иногда они впивались настолько сильно, что непредназначенная для лесных пробежек дорогая ткань рвалась, оставляя лесу на память кусочки себя.

Аззара следовал за спиной Винсента, абсолютно не обращая внимания на препятствия, просто проходя сквозь особо заросшие буреломы, которые послу приходилось или обходить, или перебираться через. Иногда магозавр тихо хихикал чему-то себе под нос, и это хихиканье сильно бесило Винсента, заставляло терпеть, сжимая до скрипа зубы и еще усерднее догонять удаляющуюся Каэлии.

— Как она может так быстро идти! — выдохнул посол, на ходу отрывая прилипший к штанинам репейник.

— Она идет по тропинке, — ответил нагнавший напарника Аззара.

Ответил, и замолчал, иронически поглядывая на Винсента. Его глаза улыбались одному ему известной шутке.

— Э-э-э, как это? — сообразил, наконец, Винсент. — Если она идет по тропинке, а мы идем за ней, то почему я не вижу этой же самой тропинки?

— Этот лес разбужен Фарфоровой леди для того, чтобы не выпускать никого из Чертога покоя. Это он ведет ее вперед. Деревья расступаются перед ней и смыкают ветви, как только она пройдет мимо. У каждого здесь своя дорога. Посмотри назад!

Винсент послушно обернулся. Позади него красовалась светлая проторенная тропинка, петляющая между казавшимися только что непроходимыми зарослями.

— А вот и твоя дорога, — пояснил Аззара. — И она, скорее всего, выведет тебя обратно в Чертог, который ты так невежливо покинул, позабыв попрощаться с леди Инесс. Тхи-хи-хи. Зато, вот, мне этот лес не страшен! Мне плевать на все баррикады, которые он может выстроить на моем пути!

— Ты говоришь так, как будто он живой, — прошептал Висент себе под нос.

— Он такой и есть, — услышал его магозавр. — Но я ведь не открыл для тебя эту новость. Ты ведь и сам это уже почувствовал.

Наконец, они догнали Каэлии.

Героиня сидела на небольшой полянке около весело потрескивающего костерка и сосредоточенно шевелила в нем сухой веткой.

«И когда только успела?» — подумал Винсент, подходя ближе.

— Госпожа, вы позволите мне задать вопрос? — осторожно спросил посол.

— Только говори короче, — раздраженно попросила героиня, выбивая веткой искры из костра.

Было видно, что Каэлии уже жалеет о том, что недостаточно твердо отказала послу у ворот, и теперь вынуждена страдать от его общества. Винсент кивнул и присел к костру. Аззара тоже примостился рядом, свернув свой хвост в кольца и положив голову сверху.

— Я правильно понял, что из Чертога покоя невозможно выбраться? Что я застрял тут навсегда?

— Почему же? Бывает, люди уезжают отсюда, — пожала плечами Каэлии. — А раз в несколько месяцев Чертог посещает торговый караван.

Винсент недоуменно сощурил правый глаз и метнул взгляд на Аззару.

— Что? — невинно осведомился магозавр. — Ну да, иногда люди уходят из Чертога.

— Ты мне солгал!

— Вечно ты драматизируешь! Это было художественное преувеличение! Такой прием, использующийся для придания остроты рассказу!

— Почему ты не сказал мне, когда я думал, как отсюда выбраться?!

— А ты не спрашивал, — парировал Аззара. — И вообще, заканчивай брызгать слюной. И раз ты уже спросил — попроси об этом Фарфоровую леди, и, может быть, она тебя выпустит. Это же ее лес и ее город. Вообще, мне даже странно, что ты сразу к ней не пошел с этим вопросом. Или дождись каравана и уезжай вместе с ним.

Винсент обиженно отвернулся и засопел.

— Ну что, так и будем молчать?

Аззара явно скучал.

Все еще обиженный Винсент молча глядел в огонь, а Каэлии вообще не шевелилась уже около получаса. Героиня сидела у костра с закрытыми глазами, удивительно ровно держа спину.

— Ну, давайте, хотя бы познакомимся поближе! Мы же как будто путешествуем вместе, мы теперь попутчики, а в походах принято хотя бы немного рассказать о себе. Как вам идея?

Идея не вызвала у попутчиков абсолютно никакой реакции.

— Ладно, раз вы такие упрямые, то я начну.

Каэлии открыла глаза и испепелила магозавра взглядом, но Аззара как будто этого не заметил.

— Меня зовут Аззара из Дар-лоа, но на самом деле «Дар-лоа» в моем имени появилось сравнительно недавно. До этого там были другие места — Тотоол, Диналион, Базитур, — магозавр чуть помолчал, ожидая реакции слушателей. — Базитур — это город в Империи Доктов, — пояснил он, не дождавшись вопроса.

Винсент изумленно обернулся, а невозмутимая Каэлии удивленно изогнула бровь.

— Да-да, просто я очень люблю путешествовать. И так уж получилось, что магозавры Адорнии и чарозмеи Империи внешне очень похожи друг на друга. Стоит изменить цвет на синий, нацепить на голову уродливый железный шлем, и вуаля — ты вылитый чарозмей!

— И скольким же лордам ты присягал на верность? — спросил Винсент.

— Очень многим! Даже слишком многим, по мнению некоторых, — ответил Аззара. — Пф! Как будто меня интересуют их мнения. Магозавры стали очень редки в последнее время, магия Итералий прайма как будто специально перестала их создавать, поэтому мои услуги везде были востребованы. Можно даже сказать, что лорды меня с руками отрывали, тхи-хи-хи. Но к их большому сожалению, Аззара был рожден, чтобы стать свободным! Я имею ввиду, служить лорду — это очень почетно, и все такое, но вместе с тем ужасно скучно. Сопровождать караваны, охранять города от чуди, ловить по дорогам разбойников. Такие занятия быстро приедаются. А где же волнующие приключения, новые места, новые люди и истории! Ну да, я нарушил несколько присяг. Ну, хорошо, несколько десятков присяг. Но зато я столько всего видел! Мир полон чудес, о которых вы даже и не догадываетесь! Заповедное древо адорнийцев, песчаные круги в пустыне Сик`Хайя, великая Обсерватория Докта и вулкан Сакрал, где родились боги — я видел все это своими глазами! Чудесная сверкающая Ардея и фундаментальный непоколебимый Нео-Лафорт, вечно цветущий Диналион и экономный Гридвальд — я был во всех этих городах!

— А как же твой каталист? Кто воскресит тебя, если ты никому не служишь? — подала голос Каэлии.

— Каталист — это мелочи! — заявил Аззара. — Если ты не умираешь, то тебя не надо и воскрешать. Достаточно просто не лезть на рожон, и каталисты с лордами становятся тебе не нужны. Изредка, когда у меня было настроение, я выполнял задания какого-нибудь лорда и даже вручал ему свой каталист. Но потом бросал его и делал себе новый, за что мне давали всякие обидные прозвища. «Аззара-предатель», «Аззара-клятвопреступник». А один вообще кричал мне в след: «Мы еще встретимся, поганый дракон». Эх.

Магозавр грустно вздохнул.

— Я никого не предавал и ни разу никому не причинил вреда. Единственным, что страдало от моих уходов, была гордыня этих лордов. А иногда я даже развлекался с очередным лордом, считающим, что он заполучил к себе на службу целого магозавра! Я предлагал ему несколько безделушек на выбор, среди которых был мой каталист. И если лорд выбирал правильно, то я выполнял одно его поручение. Последним, кто выбрал правильный каталист, был лорд Раэль из Дар-лоа, так что, я теперь «Аззара из Дар-лоа». Все-таки, это лучше звучит, чем «Аззара-предатель».

— А как же те истории про твою долгую службу у лорда Раэля? — осведомился Винсент не потому, что не знал ответа на этот вопрос, а просто хотел, чтобы магозавр признался в своей лжи.

— Помнишь, я говорил тебе о художественных преувеличениях? Ну, так вот, это было одно из них. Ладно, давай теперь ты рассказывай! Твоя очередь! — приказал Аззара.

«Стоит или нет?» — рассеянно думал Винсент, собираясь с мыслями. — «Хотя, чего я теряю. Аззара вроде не такой уж плохой «человек», хотя и немного странный. Да и про себя он довольно много рассказал. Если не соврал, конечно. Художественно преувеличил».

— Я не герой, так что вряд ли моя история будет такой же захватывающей, — начал посол. — Я родился и вырос в Дар-лоа еще задолго до того, как это имение досталось лорду Раэлю. Мои родители были максималистами и решили отдать меня в Академию лордов в Ардее. К сожалению, мои способности не оправдали их ожиданий, и мой мастер меня прогнал. Жизнь пошла наперекосяк. Я был тогда молод и глуп, пробовал множество дел, и ничего толком не получалось. Прожигал последние деньги, иногда в один день мог посетить званный вечер какого-нибудь лорда, а после этого спать на улице. Однако мне всегда удавалось найти кого-нибудь, кто бы дал мне какую-никакую работу или поддержал бы меня материально. Мне каким-то образом — нужными словами, жестами, мимикой — удавалось добиться от людей того, чего я хочу, хотя видят боги — я ничего особенно не делал. В конце концов, один лорд заметил мой талант и взял к себе на службу. Так я стал его послом и доверенным лицом во всяких поручениях, не требующих силового вмешательства.

— Тебе очень повезло, немногим выпадает такой шанс — привлечь внимание лорда, — прокомментировал услышанное Аззара.

— Возможно, везение тут не при чем, а дело в моей врожденной дипломатичности, и этот лорд невольно пал ее жертвой, — улыбнулся Винсент. — Как бы то ни было, теперь у меня были и деньги, и насыщенная деловыми поездками по половине Адорнии жизнь. Так продолжалось до тех пор, пока я не встретил Ланалию. Однажды когда я возвращался из очередного путешествия, ночь застала меня в родном Дар-лоа. Если быть до конца честным, я специально подгадал свой маршрут так, чтобы там остановиться — хотелось навестить родителей и посмотреть на место, где вырос. В тот вечер молодой лорд Раэль, недавно получивший этот титул, давал прием, на который я был приглашен из вежливости. Ланалия была там, простая девушка с распущенными длинными волосами цвета солнца, она сидела в углу залы и играла на арфе, развлекая гостей...

— У-у-у, как интересно, давай подробности, — магозавр плотоядно улыбнулся.

— Не будет тебе подробностей! — огрызнулся Винсент, передергивая плечами.

Боль потери, как оказалось, еще не прошла. Старая рана хоть заросла сверху, но все еще болела, если надавить.

— Я провел весь вечер, слушая ее игру. А потом покинул своего лорда и перешел на службу к лорду Раэлю, чтобы быть поближе к ней. Через год у нас родился Кирик, еще через два — Адам, — скомкано поведал посол.

— Теперь понятно, в кого у твоего младшего светлые волосы, — сказал Аззара, и Винсент кивнул.

— Но нашему счастью не суждено было длиться вечно, — вздохнул посол. — Ланалия начала слышать зов прайма, как она сама говорила. Моя любимая всегда восхищалась героями-музами и часто говорила, что чувствует их как своих сестер. Через пару месяцев она решилась, и я не смог ее переубедить. Ланалия хотела стать героиней — подольше сохранить молодость, красоту, обрести силу — обещала не бросать нас с детьми. Она приняла прайм в Итералии Дар-лоа и погибла. Оказалось, что зов прайма звучал только в ее воображении. Ланалия кричала, растворяясь в заполненном чистым праймом священном пруду Итералии, а я был бессилен ей помочь.

Винсент замолчал, заново переживая те ужасные моменты, которые ему вряд ли когда-нибудь удастся забыть. Он до сих пор помнил ее глаза, помнил, как радостная надежда сменяется в ее взгляде пониманием собственной обреченности. Молчал и Аззара, удрученно уставившись в потрескивающий костер, не желая прерывать повисшую в воздухе скорбь.

— Меня зовут Каэлии из Зин-мара...

Голос героини прозвучал настолько неожиданно, что Винсент чуть не подпрыгнул на месте.

— ...это небольшой город в оазисе пустыни Сик`Хайя. Тогда я еще не была героиней. Я была другой. Начальница стражи замка Зин-мара. Фаворитка лорда Рунако.

Каэлии не смотрела на собеседников, она просто говорила, вороша веткой начинающий гаснуть костер. Говорила сама для себя, как будто кроме нее здесь больше никого и не было.

— Наш оазис соседствовал с другим. Большим, богатым. Шиндагра, пустынный алмаз королевства. Лорд Джафар из Шиндагры влюбился в меня и предложил уехать к нему. Я отказала и осталась верной моему Рунако. Тогда лорд Джафар напал на Зин-мар.

Каэлии запнулась. Было очевидно, что героиня не привыкла рассказывать о себе. Да и вообще, скорее всего, этот монолог был самой длинной ее речью за последние месяцы.

— Войска лорда Джафара приближались к Зин-мару. А мы отступали к городу, готовясь принять последний бой. И молились, чтобы королева Изабель побыстрее узнала о вероломстве Джафара. Однажды ночью мой отряд наткнулся на авангард из Шиндагры. Это был короткий и жестокий бой, в котором не было победителей. Авангардом управлял Джитуку, преданный генерал лорда Джафара и его друг. О его жестокости говорили во всех оазисах пустыни. Он загубил под пытками сотни пленников. Я ранила его, пробив стрелой икру на правой ноге. А он вырезал мои глаза и оставил умирать на песке. «Моему лорду так нравятся твои глаза. Теперь он сможет любоваться ими вечно», — сказал он тогда, придавив меня коленом к песку и доставая кривой кинжал. Он не ушел далеко. Прошел пару шагов и упал рядом. Мои стрелы были отравлены ядом пустынной кобры.

«Иногда выговориться незнакомым людям намного проще, чем знакомым», — подумал Винсент. — «Близкие останутся с тобой надолго, и, смотря на них, ты будешь вспоминать о своем рассказе. А незнакомцы покинут тебя, уйдут из твоей жизни, унося с собой груз твоей памяти».

— Лорд Джафар нашел нас тогда. Умирающих посреди пустыни. Он хотел сохранить нас обоих. Отдал нас Итералии прайма и в результате обоих потерял. Мы оба выжили, но заключенная в прайме магия не смогла полностью восстановить мое зрение. Воскреснув, я покинула лорда Джафара, но не смогла вернуться назад, к моему Рунако. Он не принял бы меня такой. Я сама не приняла себя такой. Вместо этого я ушла в Чертог покоя. А лорд Джафар развернул войска и вернулся в Шиндагру. Королева так и не узнала о предотвращенном побоище.

Костер окончательно потух, но Каэлии продолжала ковыряться веткой в его пепельных останках.

— Через два месяца в Чертог заявился Джитуку. Умиравший от яда змеи сам превратился в змею. Но магия прайма не смогла исцелить его, также как не смогла исцелить меня. После каждого возрождения яд кобры медленно убивает его, борясь с целительной силой прайма и побеждая в этой борьбе. Я ненавидела его. Он ненавидел мои глаза. Я убила его, как только он вышел из замка. Он возродился и убил меня, снова вырезав мои глаза. С тех пор я убила его девятнадцать раз. И буду убивать дальше. Я хочу, чтобы он страдал за свою жестокость. Джафар любил меня. Джитуку любит только причинять боль.

— Почему же мы тогда остановились? Чего мы ждем тут? — спросил Винсент.

— Вечера, — коротко ответила Каэлии, но затем вздохнула и пояснила. — Змеи слепнут в сумерках. Я не хочу встречать Джитуку, пока темнота не уравняет наши шансы.

Легкий вечерний ветерок слегка взъерошил короткую челку Каэлии, и героиня резко вскочила на ноги.

— Он идет! Отойдите к деревьям! — приказала она, натягивая тетиву и поправляя колчан за спиной.

— Кто? Кто идет?

Винсент тоже вскочил и недоуменно огляделся по сторонам в поисках неизвестного врага. Но Каэлии не ответила, слишком занятая тем, что проверяла позицию колчана на спине, и сможет ли она одним движением достать стрелу.

— Какая разница. Джитуку, наверное. Давай отойдем, Винс, — предложил Аззара.

Магозавр осторожно ухватил посла пастью за рукав пальто и мягко, но настойчиво тянул назад. Каэлии между тем достала из кармана малиновый атласный платок и завязала себе глаза. И застыла в расслабленной позе, положив стрелу на тетиву, слушая ветер.

Ничего не происходило. Героиня не шевелилась, замерли на краю поляны и Винсент с Аззарой. Лишь немного подрагивало оперенье на стреле, и грудь амазонки слегка вздымалась в такт спокойному дыханию.

— Может, ей послыш...

Винсент не смог договорить, отлетев в сторону. Черный ветер пронесся мимо него, обдав жаром и сорвав с головы локон волос.

— Я... я чуть не погиб... он чуть не убил меня... он ведь мог меня убить... — лепетал Винсент, тщетно пытаясь подняться на ноги.

Однако черный ветер не смог застать врасплох внешне спокойную героиню. Когда до цели оставалось всего полметра, когда победное шипение уже вырывалось изо рта ядовитыми каплями, Каэлии исчезла. Просто-напросто растворилась на месте, оставляя четыре клинка нелепо кромсать воздух.

Исчезла, и моментально возникла на другом конце поляны, прямо за спиной разворачивающегося Джитуку. Его кожаная броня и клинки в четырех руках были покрыты мерзкой на вид зеленоватой слизью, которая медленно стекала вниз и выжигала траву в тех местах, где падала на землю. Шипастый змеиный хвост чуть подрагивал от возбуждения.

Пронзительно взвизгнули в воздухе три стрелы, выпущенные одна за другой, но ни одна из них не достигла цели. Джитуку грациозно отпрыгивал из стороны в сторону, уклоняясь от каждой из них, и с каждым прыжком все ближе и ближе подбирался к закусившей губу лучнице. Героиня не могла полагаться на зрение и стреляла на слух. Поняв это, Винсент замер на месте, страшась пошевелиться и поймать непредназначенный для него выстрел.

Следующий прыжок привел четырехрукого змея на расстояние удара. Снова блеснула в вечерних сумерках отравленная сталь, и снова Каэли растворилась в воздухе за мгновение до удара. Летевший прямо ей в лицо клинок прошел в миллиметре от цели.

— Они могут делать так бесконечно, — зевнул Аззара.

Происходящее явно перестало его забавлять.

— На кого бы из них ты поставил? — спросил магозавр напуганного посла.

Каэлии снова возникла на другом конце поляны. Разрубленную малиновую повязку она держала в руке, а сверху и снизу от левого глаза красовался неглубокий порез.

— Я достал тебя, тварь, — зашипел Джитуку, — мой яд уже в твоей крови. Ты чувствуешь его?

Четырехрукий змей поднес ко рту правый верхний клинок, удар которого достиг цели, и облизал клинок, обильно смачивая его своей густой зеленоватой слюной.

Каэлии не ответила, лишь еще сильнее закусила губу, запустив крошечную капельку крови, медленно сползающую к подбородку. Ее следующая стрела засияла, как только прикоснулась к тетиве, магическим образом разделяясь пополам, потом еще пополам, пока на луке не лежало несколько десятков снарядов.

— На твоем бы месте я бы пригнулся, — посоветовал Аззара, опускаясь пониже.

Но Винсент и сам уже все понял, ничком упав на землю. На поляне пели стрелы, сливаясь со злобным шипением и лязгом металла о металл. Изворотливый Джитуку легко бы увернулся от одной стальной молнии, но куда бежать, если попал в самый центр грозы? Змей принял бой, неистово вращая мечами и отбивая большинство стрел. Но вот одна из них пронзила левое верхнее плечо героя, заставляя выронить отравленный меч. Вот вторая ударила в эфес правого нижнего меча, выбивая его из руки. Третья и четвертая одновременно вонзились в живот Джитуку, и полный боли вопль сотряс притихший лес.

Все было кончено, и Каэлии опустила лук. Враг был повержен, хотя и все еще жив. Джитуку извивался на земле, хрипя и отхаркивая ядовитую слюну. Его кровь такого же зеленого цвета толчками выливалась из ран. Черный хвост метался из стороны в сторону и яростно бил по земле.

— Двадцать, — сказала Каэлии, останавливаясь неподалеку, вне досягаемости шипастого хвоста Джитуку.

— Ещ-щ-ще нхе-е-ет, — прошипел поверженный герой. — Я ещ-щ-ще ж-жив.

— Ненадолго, — бесстрастно ответила лучница, подслеповато прищуриваясь.

— Иди ко мне, Каэлии, — позвал Джитуку, с трудом пытаясь подняться, опираясь на руками о сожженную ядом землю. — Каэлии... Каэлии...

Героиня неожиданно выпрямила спину, как будто проглотила каминную кочергу, и нетвердой походкой направилась вперед.

— Глупыш-ш-шка Каэли. Дураш-ш-шка Каэлии. Твоя повязка не спас-с-сла тебя. Теперь твои глаз-за будут моими!

Змей чуть покачивался из стороны в сторону, маня послушную героиню. Его черные глаза без зрачков намертво впились в потухший взгляд лучницы.

— Помогите мне! — крикнула Каэлии. — Винсент! Аззара! Я не могу контролировать свое тело! Добейте его, он сейчас слаб и беспомощен!

Посол и магозавр переглянулись.

— Помоги ей, ты же герой! — воскликнул Винсент.

— Нет, нет, нет, — запротестовал Аззара. — Я не буду вмешиваться в чужие распри. Я тут всего лишь нейтральный наблюдатель.

Винсент сделал один нерешительный шаг вперед и тут же остановился. Джитуку ведь мог убить его тогда, когда в первый раз выскочил из леса. Он пронесся мимо, так близко, что Винсент почувствовал запах его пота. Но он не сделал этого, разве не должен теперь посол отплатить ему той же монетой? Каэлии молила о помощи, и сердце Винсента было полностью на ее стороне, но даже если бы он решил действовать, то как подступиться к этому ядовитому змею? Винсент не был героем и не мог бездумно рисковать собой. В конце концов, если он тут погибнет, то кто позаботится о Кирике и Адаме?

— Помоги! — в последний раз крикнула Каэлии.

— Я не могу, прости меня, — ответил Винсент, в отчаянии опуская руки, и сделал шаг назад.

Героиня уже вплотную подошла к четырехрукому змею. Две нижние руки Джитуку подхватили героиню, прижав ее руки к боками и приподняли в воздух.

— Тридцать три! — объявил Джитуку.

Его верхние руки обхватили голову героини, сдавили ее, а большие пальцы глубоко впились к глаза Каэлии. Героиня скривила губы, попытавшись плюнуть в лицо своему врагу, и умерла.

Отмеченный змеем откинул бьющееся в конвульсиях тело в сторону и обессилено упал на спину.

Винсент осторожно приблизился к распростертому на земле герою, и Джитуку с трудом повернул голову, чтобы посмотреть на посла.

— Ты не помог ей, — сказал он, выплевывая сгустки слизи, которая из светло-зеленой превратилась в почти черную.

— Ты не тронул меня, — сказал в ответ Винсент, пожав плечами.

— Конечно, не тронул. Зачем мне тебя трогать, ты ничего не сделал моему лорду Джафару. Что эта тварь тебе там про меня наплела? Что я жестокий и не знаю милосердия, — Джитуку то ли засмеялся, то ли закашлялся. — Все, что я делал, было во имя моего лорда. Ни одна моя жестокость не была сделана ради удовольствия. Я не умопомешанный маньяк, как какой-нибудь Зенон.

— Зенон? — встрепенулся Винсент. — Ты знаешь Зенона?

— Знаю его? Нет, его никто не знает, — прохрипел в ответ Джитуку, прикрывая глаза. — Зенон из Шиндагры, душелов лорда Джафара. Зенон — детоубийца. Он убил семерых детей в Шиндагре. Их родители требовали отмщения, хотели казнить его, а каталист разрушить, но лорд Джафар заменил смерть ссылкой. Мы с Зеноном прибыли в Чертог вместе, и видят боги, я считал мгновения до окончания этой поездки. Проклятая тварь все же достала меня, не правда ли? Так темно и холодно. Двадцать против тридцати трех, счет все равно в мою пользу...

Джитуку хрипло хохотнул в последний раз и затих.

— Нам нужно срочно вернуться в Чертог покоя, — обеспокоено сказал Винсент магозавру. — У меня очень нехорошее предчувствие.

Они оба погибли, и беспощадный цикл завершил еще один виток. Каэлии и Джитуку. Что может сделать мать, если ее дети ненавидят друг друга? Она же не способна встать ни на чью сторону, она любит их обоих одинаково сильно. Это безжалостное противостояние как будто разрывает меня пополам.

А леди Инесс просто наплевать. Нет, не леди Инесс, а Фарфоровая леди. Кукла, а не человек. Разве можно пройти мимо страдающего, и не посочувствовать ему? Знать, что кто-то отчаянно нуждается в твоей помощи, и не оказать ее? Просто пройти мимо, сморщив в презрении лицо?

Я видела этот бой между Каэлии и Джитуку. Окно в библиотеке, перед которым она постоянно сидит. Оно магическое, и если знать, как смотреть, то виден весь Чертог покоя, окрестный лес и даже Край. Ты ведь догадывался об этом, а, дневник?

Я была рядом с ней, и мы смотрели вместе. Мы были вороном, пролетевшим над ними, травинками, сожженными ядовитой кровью, деревьями с пробитой иглами-стрелами корой. Я смотрела и смотрела, и их страдание переполняло, но отвернуться было выше моих сил, а потом неожиданно все закончилось. Такое ощущение, как будто меня переехали каретой и оставили умирать у обочины.

...

— Знаешь, Рика, ты сейчас говоришь какую-то бессмыслицу.

Может, я сейчас и правда кажусь тебе паникующей истеричкой. Может, в моих словах и нет смысла, но это потому, что они идут от сердца. Зачем он нужен, этот глупый смысл? Кому от него стало легче?

Фарфоровая леди наполнила жизни Каэлии и Джитуку смыслом — убийством друг друга. «Им нужна цель, чтобы жить дальше. Так пусть они станут этой целью друг для друга».

— Но ведь они действительно чувствуют себя лучше. Каэлии собиралась сойти с Края. Джитуку протыкал себя клинками, не в силах терпеть свой собственный яд. А теперь они как будто забыли об этом, они снова живут. И с каждым возрождением чувствуют себя лучше — благодаря магическим свойствам прайма, они постепенно исцеляют и потерянное зрение, и отравленную кровь.

Ты сейчас говоришь, как она. Прекращай, если хочешь и дальше оставаться моим другом. Пойми же ты, наконец, Чертог покоя — это не темница, не склеп и не арена для поединков. Это святилище, тихая гавань, место, где каждый может обрести душевный покой и равновесие. Героям не страшна физическая смерть, но иногда их разум и эмоции не выдерживают груза прошедших лет и пережитых потерь. И тогда они идут на Край — отвесную скалу над бушующим морем, чтобы взлететь в последний раз, взглянуть на мир и попрощаться с ним, шагнув вперед, унося с собой свой каталист. А Чертог покоя — это последний приют на их пути. Тихая таверна, где можно оставаться столько, сколько потребуется, чтобы понять, стоит ли идти дальше.

Фарфоровая леди должна была вернуть Каэлии и Джитуку обратно, в Адорнию. Хотя бы постараться это сделать. Вместо этого, она заперла их тут, наделив своим фальшивым смыслом. Конечно, они больше не хотят взойти на Край, но как им вернуться к нормальной жизни?

Ох, я сейчас так зла, что_____

...

Ну вот, проткнула пером лист в тетради. Тебе не больно? Надеюсь, с тобой все в порядке. Мне нужно успокоиться, прости меня еще раз.

Уже собиралась уйти, но вернулась, чтобы сказать еще кое-что.

Когда я стану леди Чертога, я его переделаю. Это место не должно быть мрачным и гнетущим. Половину домов нужно снести, чтобы построить заново. Укрепить стену вокруг замка — не для защиты, но для ощущения целостности. Замок не станет полным без стен! О, а еще нужно увить ее диким плющом! Как ты думаешь, он приживется на такой каменистой почве? И обязательно разбить сады с клумбами и фонтанами, и буйно растущими деревьями. Я поселю здесь птиц, чтобы уставшие герои могли слушать их пение и чувствовать, как заботы падают с их плеч. И еще музыка! Пусть в Чертоге всегда играет музыка!

Королева Изабель — моя сестра, уверена, она мне поможет. Чертогу покоя нужна основательная уборка, и пусть вместе с пылью отсюда уйдет вся память о Фарфоровой леди.

Чем ближе ты подбираешься к вершине Края, тем настойчивее протестует ветер. Конечно, в этом не было ничего удивительного — снизу лестницу прикрывали редкие деревья, кустарники, поваленные камни, а вверху ждали лишь простор и никаких преград. Но Экко всегда хотелось думать, что пока она поднимается по этой тысяче ступеней, ветер пытается ей что-то сказать, посоветовать, отговорить от дальнейшего пути наверх.

На первой сотне ступеней он умоляет, ласково гладя по голове, и убирает упавшие на лицо волосы. На второй — тихо нашептывает в ухо, просит обернуться назад и посмотреть вниз на мир, который ты собираешься оставить. На этой сотне лестница как раз делает виток, открывая удивительный вид на долину, которым так хочется залюбоваться. Покрытые ковром из деревьев склоны горного хребта уходят все ниже, пока не теряются в туманной дымке, а сизое пятно Чертога покоя не портит картины, скрываясь за одним из отрогов.

Начиная с третьей сотни, ветер перестает просить, и в его голосе появляются требовательные нотки. И чем выше ты поднимаешься, тем настойчивее становятся его усилия, тем сильнее меняется его характер. После восьмой сотни он уже бросает все свои силы на попытки тебя остановить — бьет кнутом в лицо, выбивая слезы, вцепляется в волосы, впивается холодными длинными зубами в незащищенную одеждой кожу.

Он проверяет твою решительность и пропускает дальше лишь тех, кто смог его побороть.

— Девятьсот восемьдесят! — объявил Кирик после очередного пролета лестницы.

— А вот и нет, ты уже давно сбился, я видел! — не поверил брату Адам.

— А вот и да, я нигде не сбивался! А ты даже считать не умеешь!

Поначалу эти постоянные детские перепалки забавляли Экко, но вскоре наскучили и начали раздражать. Будь на их месте кто повзрослее, она бы не стеснялась в выражениях, но тут приходилось лишь захлопывать открытый было рот, давясь подступающими ругательствами.

— Так, ребята! Мы почти пришли, так что давайте-ка я возьму вас за руки.

Сама лестница не несла в себе опасности. Пологая, с широкими ступенями, с небольшой оградой с одной из сторон и уходящей вверх горной стеной с другой, она неторопливо забиралась все выше, выписывая на склоне причудливые зигзаги.

Но вот вершина могла быть опасной, особенно для таких непоседливых мальчишек, как дети Винсента. Довольно широкая площадка, ограниченная лишь узкой железной оградой до колена высотой, за которой скрывалась отвесная скала. И непонятно откуда Экко точно знала, что эта пропасть как магнит притянет мальчишек, поэтому была готова и крепко сжала руку, когда любопытный Адам рванул вперед.

«Зачем я вообще их сюда привела? Хотела показать Край? Сидела бы лучше внизу, где им ничего не грозит. Это же дети, кто знает, что взбредет в их головы», — корила себя девушка.

— А кто сделал эту лестницу и поставил тут ограду? — спросил Кирик, нарушая затянувшуюся паузу.

— Об этом никто не знает, — ответила Экко, радуясь возможности сбросить неловкое молчание, — Край и лестница в тысячу ступеней стоят здесь так давно, что никто не помнит, когда они появились. Они были тут еще до катаклизма, во времена старой Империи.

— А я думал, герои построили эту лестницу, — нахмурившись, сказал Адам.

— Дурак, герои ничего не строят, герои только дерутся! — попытался объяснить Кирик.

— О нет, герои появились намного позднее, — быстро вставила Экко, предотвращая очередное выяснение, кто здесь больший дурак. — А сюда они приходят, чтобы... э-э-э... просто посмотреть на море.

— Аззара говорил нам, что в Чертоге покоя умирают герои. Это ведь из-за Края, да? — тихо спросил Кирик.

Экко выдохнула, поражаясь детской сообразительности и пытаясь подобрать нужные слова.

— Отчасти, — признала она, наконец. — Мы, герои, видим мир несколько иначе, чем обычные люди. Сам образ мыслей меняется, когда близкая смерть перестает нависать над тобой, и когда начинаешь понимать, что у тебя есть почти целая вечность свободного времени. И рано или поздно, мы начинаем уставать и задумываться, спрашивать себя, зачем мы живем дальше, почему именно мы стали слышать зов прайма, и задавать себе все остальные взрослые вопросы. И иногда мы решаем, что пришло наше время.

Экко бросила взгляд на детей, определяя, не слишком ли сложные вещи она говорит, но и Кирик, и Адам слушали ее, открыв рты.

— И тогда мы выбираем место, где сможем закончить нашу жизнь красиво, вы ведь знаете, как это важно для каждого адорнийца. А здесь как раз такое место. Край — это как грань между двумя мирами. Стоя здесь, ты понимаешь, что сзади тебя лежит Адорния, такая понятная и знакомая, такая любимая, а впереди — вечный покой в забвении. И ты балансируешь на узкой грани, а вся судьба решается всего лишь направлением твоего следующего шага.

«Ох, что я такое наговорила! Им же еще десяти нет, они не должны думать о смерти! Я была бы ужасной матерью, я не умею разговаривать с детьми», — сокрушенно подумала Экко.

— Браво! Браво, моя госпожа, — раздался сзади мерзко-слащавый вежливый голос, сдобренный хлопками в ладоши. — Даже я не смог бы сказать так красиво.

«О, боги, только не он! Только не он!!! О, боги, что же делать?!»

Экко знала этот голос и его обладателя, пришедшего в Чертог покоя вместе со змееподобным Джитуку. С Джитуку магия прайма поступила почти благородно — «всего лишь» исказила до неузнаваемости его тело. Зенону же досталась искаженная душа. Мысли метались к голове охваченной паникой героини. Не оборачиваясь, Экко присела на корточки, чтобы только мальчишки ее слышали.

— Кирик, возьми Адама, и быстро уходите отсюда, — зашептала она. — Я догоню вас.

— Но я еще... — начал было Адам, но Кирик шикнул на брата и вцепился в его руку.

Героиня развернулась, готовая отразить любую атаку, чувствуя, как напрягается каждая мышца ее тела, как бешено колотится сердце. Однако противник не собирался нападать. Зенон стоял у дальнего края площадки в тени скалы. В своем любимом костюме — бордовом атласном пиджаке и иссиня-черных штанах и рубашке, которыми он, видимо, так гордился, что никогда их не снимал. И с косой, которую душелов положил на плечи, закинув на нее руки.

«Он был здесь все это время или только пришел? Как я его не заметила? Он следил за нами?»

— Такие милые дети у тебя, дорогая Экко, такие смышленые, — Зенон тепло улыбнулся. — Ты ведь собираешься нас познакомить?

— Не приближайся к ним, ты, психопат! Я знаю, что ты сделал там в своей Шиндагре! Пошел прочь!

Экко нарочно стояла между душеловом и детьми, чтобы принять на себя первый удар, и жалела только о том, что оставила дома свой посох-кисть. А без оружия первый удар вполне может стать для нее и последним. Мальчишки дошли до начала лестницы, но почему-то остановились.

«Ну почему они не уходят? Почему медлят?!»

— Милая Экко, ты же знаешь, как я люблю детей. У меня и в мыслях не было их обижать. — Зенон снова улыбнулся и чуть придвинулся вперед. — Ты так проникновенно рассказывала им про Край и выбор. Жить или умереть. Знаешь, я тоже очень многое могу им рассказать об этом. Вы же хотите услышать еще, а, ребята?

— Еще один шаг, и ты будешь носить свою задницу вместо шляпы, клянусь тебе! — выпалила Экко.

Она подхватила мальчиков на руки и побежала вниз по лестнице, стараясь не поворачиваться к душелову спиной. Зенон ее не преследовал, лишь молча смотрел в след, размышляя о чем-то своем. Но даже когда он уже скрылся из виду, Экко все равно продолжала чувствовать на себе тяжесть его взгляда.

В дверь тихо постучались. Так тихо, что Экко сначала даже подумала, что это ей показалось. Однако стук повторился, и героиня осторожно подошла к двери. Босые ноги тихо ступали по холодному полу, опасаясь разбудить спящих мальчишек. Винсент все еще не вернулся из своего лесного похода — как будто, он ему чем-нибудь помог бы — и Экко решила провести ночь в замке с детьми. В конце концов, она же осталась за них в ответе.

Жалобно скрипнув, дверь приотворилась, и за порогом возникла леди Аэрика, одетая слишком необычно для себя. Белоснежная длинная юбка с множеством оборок, расклешенная книзу и розовый кардиган с узорчатой вышивкой так разительно отличались от обычного серого платья, что Экко невольно попятилась. На шее молодой леди красовались простые, но изящные бусы из пурпурного жемчуга, в ушах — такие же серьги. Над правым плечом девушки висел оранжевый светящийся шар, разгонявший ночную тень по дальним концам коридора.

— Леди Аэрика ... — прошептала героиня, совладав с удивлением.

Художница очень постаралась добавить как можно больше яда в эти слова, но шепот не очень предназначен для эмоциональных реплик, поэтому получилось довольно слабо.

— Чш-ш-ш, детей разбудишь, — прошептала в ответ молодая леди, словно не заметив ощерившейся враждебности, — зови меня просто Рика, пожалуйста. И перед тем, как ты начнешь проклинать меня и рассказывать о моей ничтожности, позволь показать тебе кое-что. Это недалеко, и, я обещаю, тебе будет интересно.

Экко недоверчиво сощурилась.

— Не бойся, мы не надолго. Дети даже не узнают, что тебя не было, — сказала Рика, и, видя, что героиня все еще колеблется, добавила, — это касается тебя и Винсента.

Проклиная на чем свет стоит ночную гостью, Экко сунула ноги в сандалии и поспешила за Рикой, плотно притворив за собой дверь комнаты. Коридоры сменялись коридорами и заканчивались крутыми лестницами, ведущими все ниже и ниже в подвалы замка.

«Я и не думала, что Чертог покоя такой большой», — удивилась Экко.

— Мы уже почти пришли.

В очередном коридоре Экко вздрогнула, когда увидела, что навстречу им идут две темные фигуры, однако наваждение быстро развеялось — коридор всего лишь заканчивался тупиком, в конце которого стояло огромное, в человеческий рост зеркало.

Рика подошла совсем близко к стеклу, и ласково проведя ладонью по его поверхности, неожиданно поцеловала зеркало в губы. Стекло чуть вздрогнуло, по нему пошли дымчатые круги, и оно исчезло, а Рика повернулась к героине.

— Не спрашивай, — смущенно улыбнулась молодая леди, — замок строили первые адорнийцы, и это их шутка. Заходи внутрь.

Как только Экко перешагнула зеркальную раму, стекло выросло у нее за спиной, пряча вошедшую от любопытных глаз. Небольшая комната внутри походила на аккуратный склад — тут и там были расставлены шкафы с множеством полок, на которых лежали различные предметы всех мастей. Чего тут только не было — диадема соседствовала с игральными костями, а чернильница — с тряпичной куклой в виде медведя. Был даже один узкий дамский кинжал. Но какими бы разными ни были предметы, их все объединяла одна черта — почти все они были сломанными, незаконченными или просто старыми.

Диадема давно потускнела от времени, а ее центральный камень толи выпал, толи был выковырян намеренно и украден. Чернила в чернильнице высохли, а у тряпичного медведя отсутствовала правая задняя лапа. Клинок дамского стилета был обломан на середине.

Проходя мимо заполненных стеллажей, Экко чувствовала смутное беспокойство. Эти предметы как будто были ей знакомы. Как будто она сама когда-то держала в руках один из них.

— За существование Чертога покоя, в нем побывало множество героев, — сказала Рика, прохаживаясь между шкафами, заложив руки за спину, — и все они задавали себе вопрос, пройти ли им последний участок пути до Края, или повернуть обратно. У каждого из них были свои причины. Некоторые приходили сами, других ссылали, а иных даже притаскивали насильно. Но, так или иначе, этот вопрос всегда им задавался, и они всегда находили на него ответ. Если герой выбирал Край, то ему не мешали. Леди Инесс навсегда откладывала его каталист на полку из уважения к решению героя, и герой уходил. Если же выбор делался в пользу обратной дороги, то леди Инесс выпускала его из Чертога.

— Это все... каталисты? — не веря, спросила Экко.

— Да, это каталисты тех героев, которые останавливались в Чертоге покоя, — кивнула Рика. — Каталист — это частица души героя. Когда герой сомневается, когда страдает его душа, это отражается и на каталисте. Если же герой отринул сомнения, а его душа исцелилась, то бывший каталист становится обычным предметом, не несущим в себе ничего, кроме грустных воспоминаний. Герой делает себе новый, а старый остается здесь, в Чертоге покоя.

Рика дошла до дальней стены комнаты и остановилась перед широкой полкой.

— А здесь лежат каталисты тех, кто все еще сомневается, — сказала молодая леди, проведя над полкой рукой.

Экко впилась глазами в треснувшую деревянную палитру, сиротливо лежащую на самом краю. Словно чувствуя трепет героини, Рика осторожно взяла палитру в руки.

— Но у каталистов есть еще одна тайна, которая известна лишь некоторым лордам, — сказала Рика. — Поскольку этот предмет олицетворяет твою душу, Экко, я могу заглянуть в нее сквозь этот предмет.

— Положи... положи на место! — охрипшим голосом произнесла героиня, поднимая руки толи чтобы отнять треснувшую палитру, толи чтобы укрыться за ними от проникающего в самое сердце взгляда леди Аэрики.

— О нет, не надо бояться, — попросила Рика, — я не собираюсь причинять тебе боль и выдавать твои секреты! Они навсегда останутся здесь, в этой комнате, я обещаю! Я всего лишь хотела показать тебе... тебя.

Рика мягко взяла руку героини и положила на палитру, прикрыв сверху своей миниатюрной ладошкой.

— Закрой глаза и смотри, — шепнула она.

Тотоол. Город вечной молодости, безудержного веселья, магических фейерверков и карнавалов. В ночное небо взлетел огненный феникс, промчался над головами людей и рассыпался тюльпанами.

На склоне у пруда лежит пара влюбленных. Подальше от суматохи карнавала, поближе друг к другу. Молодой Хоакин, сын лорда Тотоола, только недавно перешагнувший свое семнадцатилетие. Всего на несколько дней мастер отпустил его домой, и Хоакин примчался из далекой Ардеи к своей любимой. И Экко, блестящая художница, только вчера принявшая прайм. Героиня лорда Тотоола.

Экко в видении улыбается, в ее темных глазах отражаются искры праздничного фейерверка.

— Я так ждала тебя, — шепчут ее губы, когда она обнимает юношу.

— Я так спешил к тебе, — отвечает он, покрывая поцелуями ее шею.

Экко вскрикивает от нахлынувшей волны страсти и еще сильнее прижимает к себе юношу. Хруст шейных позвонков потонул, заглушенный новыми залпами карнавального салюта. Обычный человек вчера, героиня сегодня, она еще не научилась сдерживать обретенную в Итералии новую силу.

— Хоакин? — шепчет Экко в видении, в отчаянии тряся юношу за плечи.

Она еще не поняла. Она все еще верит.

Нет! Слишком больно! Зачем ты привела меня сюда? Прочь, прочь отсюда!

Склон пруда, Хоакин и плачущая над ним Экко скрываются, затягиваясь темной дымкой.

— Иди дальше, Экко. Иди за мной, — шепчет на ухо голос Рики.

Край. Она стоит на самой грани. Она уже перешагнула через низкую ограду, и только бьющий в лицо ветер еще удерживает ее от падения. Она не смотрит вниз, только вперед, и радуется, что может обвинить ветер в своих слезах.

Леди Инесс стоит рядом, с другой стороны ограды. Она не пытается удержать героиню от прыжка, всего лишь смотрит в ту же сторону.

— Ты слаба, — ровно произносит леди Инесс, но Экко за оградой кажется, что голос леди полон презрения. — Самоубийство — не выход, не решение проблем. Это признание поражения, белый флаг, выброшенный перед судьбой.

— Мне так больно, — признается Экко, — мне как будто отрезали крылья. Раньше я летала, а теперь могу только ходить по земле и смотреть наверх. Я никогда не знала такого страдания.

— Страдают слабые. Сильные терпят, — пожимает плечами леди Инесс и уходит с Края.

Экко остается одна.

— Ты сильная, Экко? — спрашивает голос Рики. — Такая грубая, такая независимая. Кому ты пытаешься доказать свою силу? Мне? Фарфоровой леди? Самой себе? Всему миру? Знаешь, миру абсолютно все равно сильная ты или нет. Тогда зачем стараться быть не такой, какая ты есть на самом деле?

Тысяча ступеней. Древняя лестница, ведущая к Краю мира.

— Девятьсот восемьдесят! — объявляет Кирик после очередного пролета лестницы.

— А вот и нет, ты уже давно сбился, я видел! — не верит брату Адам.

— А вот и да, я нигде не сбивался! А ты даже считать не умеешь!

Поднимающаяся следом за мальчиками Экко хмурится, готовясь выслушать очередную перепалку. Эти дети, они уже так надоели своей бесконечной болтовней, постоянными ссорами, а еще глупыми вопросами и просьбами. Они безответственные, невоспитанные, с вечно испачканными коленями...

Как она жила до этого без них? Без этого чувства, что ты кому-то нужна. Она... любит их? Это глупо до нелепости! Это просто смешено! Эти дети даже не ее собственные!

Дымка отступила, и Экко без сил упала на колени, полностью вымотанная путешествием.

— Что... это... было... — с трудом проговорила героиня.

— Это была твоя душа, — ответила Рика, помогая ей подняться, — такая, какой ее видно через твой каталист.

— И что все это значит? Зачем ты мне это показала? В чем был смысл?

— Я — не Фарфоровая леди, — Рика гордо улыбнулась, как будто в этих словах заключалась некая неизвестная победа. — Я не собираюсь искать для тебя смыслы и ставить тебе цели, как она. Я лишь открываю перед тобой двери и показываю дороги, чтобы ты сама выбрала, куда хочешь идти.

Экко сильно зажмурилась и растерла себе щеки, прогоняя слабость.

— Но у тебя еще будет время подумать, — продолжила Рика, — а пока, позволь мне показать тебе еще кое-что.

Молодая леди положила палитру на место и прошла мимо полки, осматривая лежащие на ней каталисты. О принадлежности большинства Экко могла догадаться. Сломанная пополам стрела наверняка принадлежит Каэлии, лучнице из Зин-мара. Вырванный змеиный клык, нанизанный на потертую бечевку, просто обязан скрывать душу Джитуку. На небольшом портрете в бронзовой рамке изображен мальчик. И хотя портрет почти полностью изрезан вандалами, в нем все равно узнается Зенон из Шиндагры. Потускневшее золотое кольцо, скорее всего, принадлежит Аззаре — магозавр любит носить кольца на своих длинных кривых зубах. Но чья это пустая шкатулка с откинутой крышкой?

— Готова к еще одному путешествию? — улыбнувшись, спросила Рика, беря героиню за руку.

Яркие образы мелькают перед глазами, проносятся мимо и исчезают в клубах тени.

Златоволосая девушка играет на арфе. Она настолько поглощена своим занятием, что не замечает ничего вокруг. В мире не существует ничего, кроме ее рук, струн и божественной музыки, вихрями срывающейся с кончиков ее пальцев.

Вот та же самая девушка, но теперь уже без арфы. Она держит на руках малыша с коротенькими темными волосами, которого ласково прижимает к груди. Она счастливо улыбается — настолько искренне, что хочется улыбнуться ей в ответ.

Следующая картина приходит как ледяная лавина, сметая все на своем пути. Златоволосая девушка мечется в наполненном праймом пруду Итералии. Она оказалась слишком слаба, чтобы принять прайм, поэтому прайм принимает ее.

— Ланалия! — отчаянно кричит совсем рядом знакомый голос.

А на последней картине нарисована сама Экко. Дети окружили художницу — старший черноволосый тянет ее за руку, младший, со светлыми волосами, радостно прыгает вокруг. Художница замерла с поднятым посохом-кистью в руке, с конца которого уже срывается причудливая птица. Экко на картине сурово стиснула губы, но ее глаза счастливо смеются. Она выглядит как настоящая — от нее веет радостью и теплом. К ней так хочется подойти поближе, чтобы заговорить, улыбнуться, обнять.

— Это ведь был Винсент? — спросила Экко, когда дымка видения пропала. — Винсент — герой?

Рика кивнула.

— Мой брат Раэль рассказывал мне о нем, когда я еще была в Ардее, — сказала она. — Винсент и Ланалия оба чувствовали зов прайма, но одному из них это просто казалось. Потеряв любимую, бывший посол забыл о том страшном дне, вырвал его из памяти вместе с болью. Теперь он хранит в памяти лишь свою жизнь до принятия прайма, смутно помнит о гибели своей любимой в Итералии, а вся его дальнейшая жизнь сохраняется в памяти всего лишь на месяц, а затем стирается. Именно поэтому он до сих пор не нашел мастера для своих детей, хотя давно должен был бы это сделать. В его сознании Кирик и Адам тоже перестали взрослеть. Винсенту даже нет смысла рассказывать правду, он ведь все равно ее забудет. Мой брат некоторое время пытался сам восстановить память Винсента, но потерпел неудачу и прислал своего героя в Чертог.

— Мне жаль его, — сочувственно произнесла Экко.

— Правда? Что лучше — знать и страдать долгие годы, или забыть об этом и жить в неведении?

Экко грустно усмехнулась и пожала плечами. Она вот уже много лет корила себя за ту глупую случайность. Винсент же почти ничего не помнил и был счастлив со своими сыновьями.

— Оба мы идиоты, — ответила Рике героиня. — Но из нас двоих только я знаю об этом.

Было во всем этом какое-то ощущение неотвратимо приближающегося конца. Как будто ты читаешь книгу и готовишься перелистнуть страницу.

— И что дальше? — спросила героиня.

— Это ты должна выбрать сама, — ответила ей Рика, — но знай, что я пойму и поддержу любое твое решение.

«Спасибо!» — хотела сказать Экко, но привычка не дала этому слову сорваться с языка.

Дверь в комнату была открытой. Экко точно помнила, как плотно закрывала ее, однако сейчас она стояла немым укором беспечности героини. Стоп-стоп! Не надо гнать коней! Быть может, дети просто зачем-то выходили в коридор?

Экко забежала внутрь и быстро зажгла свет, щелкнув пальцами над стоящим на комоде канделябром. Внутри никого не было. Смятые простыни на кроватях еще хранили тепло.

— Кирик? Адам? Где вы?! — крикнула героиня, высунувшись в темный коридор, но ответа не последовало.

«Так, спокойно! Не паниковать! Возьми себя в руки, Экко!» — приказала себе героиня, хлопая ладонями по щекам. — «Они не могли далеко уйти. Возможно, они просто решили поиграть со мной и куда-то спрятались. А если нет? А если их похитили? Но кто мог... Зенон!»

Экко отшатнулась как от удара и облокотилась на стену, чтобы не упасть.

«Точно, это он! Он так смотрел на них там на Краю! Леди Рика с ним заодно? Она выманила меня, чтобы он мог спокойно схватить мальчиков? Мы расстались пять минут назад, можно догнать и выбить из нее ответ! Только бы не было слишком поздно!»

Героиня схватила стоящий в углу комнаты посох-кисть и выбежала наружу.

«Но куда же Зенон мог потащить ребят? Зачем ему вообще эти дети?» — на бегу подумала Экко и вдруг резко остановилась. — «Ну конечно! Как я сразу не догадалась!»

Героиня круто развернулась и, влекомая интуицией, ринулась в обратную сторону.

Луна бледным глазом заглядывала в библиотеку, вырывая из окружения смутные очертания забитых до отказа книжных шкафов, небольшой раздвижной лесенки, чтобы добраться до высоких полок, и одинокого письменного стола. Стоило Рике вступить внутрь, как освещавший ей дорогу огонек потух, словно не вынес позора от своего сравнения с луной.

Мрачный силуэт Фарфоровой леди неподвижно замер на светлом фоне окна и отпечатывался на полу, обрисованный бледным лунным светом. Рика сделала несколько неровных шагов и остановилась прямо перед границей света, как будто опасаясь вступить внутрь ее и оказаться в пределах досягаемости замершей куклы.

«Зачем ты пришла сюда, девочка?» — раздался в голове Рики тихий голос.

Она догнала его у подножия лестницы.

Душелов не торопился, ступая медленно и величаво, как будто на какой-то церемонии. Кирика он перекинул через плечо, Адама же держал левой рукой за воротник рубашки. Ноги мальчика волоклись по земле, голова безвольно моталась из стороны в сторону. В правой руке душелов сжимал свою огромную зловещего вида косу.

— Что ты сделал с ними, ты, больной урод?! — крикнула в спину Зенону Экко, размахивая кистью.

Капли краски слетали с ее кончика и оставляли серебряные точки на одежде, чуть поблескивающие в лунном свете.

— А, ты пришла проводить нас, моя милая? — душелов остановился, так и не взойдя на первую из тысячи ступеней к Краю. — Пока совершенно ничего. Мальчики так сладко спят, что даже не хочется их будить. Я решил, что разбужу их уже на вершине...

— Положи детей на землю и отойди назад, — приказала Экко, медленно наступая на противника.

— ...они бы не пошли со мной самостоятельно, так что пришлось их одурманить, — с неподдельной грустью продолжал душелов, не слушая героиню. — Поверь, мне я никогда не опустился бы до такого, но что поделать. Милостивая леди Инесс сказала мне, что я должен отыскать свой смысл в жизни, и теперь я нашел его. Видишь ли, вся жизнь — это путь к разрушению, к полной энтропии. Мы все движемся по нему, кто-то быстрее, кто-то медленнее. И я могу облегчить этот путь. Я уйду с Края, но возьму с собой этих детей, только начавших свое движение к распаду. Я уберегу их от страданий, которыми усеяна эта дорога. Пусть это будет моим последним добрым делом для Адорнии.

— Ты сам напросился, кретин! — сквозь зубы выдавила Экко, взмахивая посохом-кистью.

— Леди Инесс... Я... Я решила, что уже готова управлять Чертогом покоя.

Собственный голос показался Рике жалким писком в нависшей тишине библиотеки. Фарфоровая леди даже не пошевелилась, как будто вовсе не услышала ответа своей ученицы.

Повисло тяжелое молчание, абсолютная тишина, не нарушаемая ничем — ни привычным воем ветра на улице, ни звуком шагов какого-нибудь слуги в коридоре. Рике вдруг показалось, что она оглохла, и захотелось громко крикнуть, топнуть каблуком по полу, щелкнуть пальцами, наконец — все, что угодно, лишь бы прогнать гнетущую тишину, доказать себе, что собственные уши все еще могут слышать.

Девушка уже собиралась шагнуть вперед, когда голос Фарфоровой леди вновь зазвучал в ее голове.

«И почему ты так решила, дитя? Это ведь должно быть моим решением, а не твоим».

Рика шумно выдохнула, собирая разбежавшиеся по углам сознания мысли в кучу. Вот он — момент, к которому она так долго готовилась.

— Леди Инесс, вы долгое время управляли Чертогом покоя, и вернули в Адорнию немало потерянных героев. И я преклоняюсь перед вами за это. Но мне кажется, что ваши методы под действием времени стали слишком жестокими. Вы больше не можете управлять Чертогом. Я не уверена, что сама смогу им управлять, но, по крайней мере, я сделаю это лучше вас.

Слова были сказаны, пути назад больше не было. Пока они еще были мыслями, можно было не обращать на них внимания. Пока они были буквами, записанными в дневник, их все еще можно было игнорировать. Но теперь они прозвучали, захлопнув дверь назад. Рика как будто оттолкнулась от Края и прыгнула вперед, надеясь, что ее крылья вырастут раньше, чем она ударится о дно бездны.

«Ах, моя милая маленькая Рика в конце концов решила всадить мне нож в спину?» — с почти осязаемым сарказмом спросил голос в голове.

«Она совсем не удивлена, как будто даже ждала этого», — подумала Рика.

«Это было очевидно с тех самых пор, как ты в первый раз вступила в МОЙ Чертог, и так мило сморщила свой носик, рассматривая его», — ответил голос, услышавший ее мысли.

Рика тут же опустошила сознание, стараясь ни о чем не думать.

«Я учила тебя! Я пыталась воспитать в тебе понимание важности ЦЕЛИ и СМЫСЛА, чтобы могла передать его героям Чертога, но ты решила действовать по-своему. Бессмысленная жизнь — это блуждание в темноте без направления, без стремления. Если у тебя нет ЦЕЛИ, то все твои достижения будут случайностями».

— Да, но далеко не всем они нужны! — ответила Рика, сжимая руки в кулаки. — Иногда достаточно лишь открыть дверь, и вовсе не нужно зажигать фонарь в конце пути.

«Посмотри на Каэлии и Джитуку, которым я подарила смысл! Они хотели умереть, а теперь они живут, и целительные силы прайма постепенно излечивает их шрамы. Рано или поздно, они полностью исцелятся и смогут вернуться в низину. Посмотри на Зенона! Он вновь обрел себя, и, хотя его смысл покажется тебе слишком жестоким, но душелов уже готов вернуться в Адорнию».

— Я ничего не знаю про Зенона, — почувствовав неясную тревогу, сказали Рика.

«Я одурманила детей Винсента и отдала их Зенону. Сейчас он сбросит их с Края, и поймет, что в мире еще очень много других детей. Он будет готов вернуться назад, чтобы и их принести в жертву своему извращенному пониманию жизни».

— Вы... зачем... ах!

Рика метнулась обратно к двери, но та оказалась запертой.

— Это же дети! Вы не посмеете! — крикнула она, оборачиваясь, и прижимая к груди сжатые кулачки.

«Уже посмела», — отрезал голос Фарфоровой леди в ее голове. — «Это всего лишь люди. Чертог покоя был создан с единственной целью — исцелять заблудших героев и возвращать их в Адорнию. Корона платит за все расходы замка, пока он выполняет свою роль. Это смысл Чертога покоя, и в нем ничего не сказано об обычных людях. И иногда для следования по этому пути требуются жестокие меры».

— Такие как пестование ненормального психопата и скармливание невинных детей в глотку его безумия? — выпалила Рика, чувствую поднимающуюся внутри ярость.

«Ты забываешь, что герой — это инструмент войны. Что значат жизни двух детей по сравнению с пользой, которую он может принести для Адорнии? Вполне возможно, что следующие его детские жертвы будут принадлежать Империи Доктов. А это именно то, чего хочет от него наше королевство».

— Герои — не инструменты! Они тоже люди! — крикнула Рика, идя вперед к пятну лунного света на полу. — Они мои дети, и я должна защитить их.

Черная клубящаяся тень отделилась от девушки и ринулась вперед к окну, меняя на ходу свои очертания и разбрасывая в стороны темные хлопья.

Три рогатых зайца сорвались с поднятой кисти и устремились к душелову. От первого Зенон небрежно отмахнулся тупым концом косы, второго поймал на острое лезвие, а третьего просто раздавил, наступив на него каблуком. И недовольно скривился, заметив, как взрывы краски стекают с его лакированных сапог.

— Я не хочу драться с тобой, Экко, — произнес Зенон. — Мы ведь оба лишены права умереть, я сочувствую тебе.

Но Экко уже сказала все, что хотела. Кисть героини зажглась золотым светом и закружилась в яростном танце вокруг Экко, порождая на свет все новые и новые существа. Золотые птицы падали на душелова с неба и рвали когтями его лицо. Крылатые собаки бросались на ноги и вцеплялись зубами в его штанины. Маленькие золотые единороги с разбега атаковали Зенона, протыкая его сапоги короткими острыми рогами. Поодиночке они были не страшнее мух, но вместе они становились опасным роем.

— Довольно! — крикнул Зенон, ударяя тупым концом косы о землю.

И все существа обернулись золотой краской, заляпав душелова с ног до головы. Тяжело дыша, Экко опустила посох-кисть. Зенон тыльной стороной руки провел по щеке и осклабился, увидев оставшуюся на руке кровь.

— И это все, что ты можешь? — усмехнулся он. — Ты слаба. Намного слабее, чем я думал. Это ведь твой первый бой?

Душелов бережно сложил спящих мальчиков на ступени лестницы и развернулся к Экко.

— Ты не оставила мне выбора, моя дорогая, — сказал он, и глаза его зажглись холодным голубым пламенем.

Ноги подкосились, и Рика упала на колени. Перед глазами плыли красные пятна, которые казались кощунственными в этом черно-белом мире из тьмы и луны.

Выпущенная девушкой на свободу тень рвалась вперед, издавая тихий звук, похожий на треск сухих веток в костре. Тщательно обогнув лунный отпечаток на полу, яростно клокоча, она остановилась совсем рядом с окном, чуть-чуть за спиной неподвижно сидящей Фарфоровой леди. Противник был так близко, что тень испустила торжественный сухой треск и выкинула вперед длинное острое щупальце. И тут же с обиженным стоном отлетела в дальний угол библиотеки, ударившись о защитный купол из лунного света.

Сквозь мутные круги перед глазами Рике показалось, что Фарфоровая леди коротко улыбнулась. Между тем тень снова яростно зашипела, разделилась на три части и вновь рванулась к ненавистному противнику.

«Твои усилия напрасны, девочка, ведь я читаю тебя как раскрытую книгу», — раздался в голове Рики почти ласковый голос.

Фарфоровая леди достала из складок платья небольшую тетрадь и провела кончиком пальца по ее кожаному переплету. Неизвестно откуда налетевший ветерок холодным лезвием прошелся по позвоночнику Рики.

Внезапно Экко оказалась окружена.

Душелов все также стоял на месте, смотря вдаль своими страшными светящимися глазами, и тихонько напевал под нос странную мелодию без слов. Коса в его руке слегка постукивала по камням в такт его пению.

А вокруг девушки прямо из воздуха возникали призрачные фантомы людей. Здесь были мужчины, женщины, старики, и даже несколько детей. Они чуть светились изнутри холодным голубоватым светом — таким же, как и глаза Зенона.

Вот первый из них пошел вперед, прямо на Экко. Героиня взмахнула посохом-кистью, но краска прошла сквозь призрак, не причинив тому никакого вреда. А в следующую секунду призрак прошел сквозь Экко.

Девушка захрипела и, выронив посох-кисть, упала на колени, опираясь руками о камни лестничной площадки. Неизвестно откуда, но Экко неожиданно узнала его. Его звали Реонольд, и он жил в низине полвека назад. Однажды он узнал о неверности своей любимой и убил ее в порыве ревности, задушил собственными руками. Он опомнился слишком поздно, и, не в силах изменить содеянного, вырвал сердце из собственной груди.

Призрак рассказ ей свою историю и пропал, уступая дорогу костлявой старушке с длинными спутанными волосами до пояса. И Экко закричала. Душелов не ранил ее тело, но бил ее душу, терзая ее мучениями многих поколений. Все они проходили сквозь нее, рассказывая свои истории до тех пор, пока крики Экко не превратились в сдавленные рыдания, а дыхание начало захлебываться в катящихся по щекам слезах.

— Ты слаба, — прошептал совсем рядом голос Зенона.

Высоко взметнулась коса душелова, холодно блеснуло в лунном свете ее занесенное лезвие. Оно глубоко вошло сверху вниз в плечо героини, но эта боль показалась Экко счастливым избавлением от той боли, что рвала ее душу.

— Не-е-ет!

«Откуда этот голос? Он опоздал, ведь уже все кончено...»

Мысли Экко неожиданно выровнялись и теперь текли спокойно и даже как-то отстраненно. Коса в плече дернулась, попыталась высвободиться, но только еще глубже застряла в ее теле.

Экко с трудом подняла взгляд и увидела Винсента, сгребшего душелова в охапку, прижавшего руки Зенона к туловищу, сдавливающего что было сил.

«Ты все-таки пришел», — хотела сказать героиня, но из раскрытого рта вырвался лишь молчаливый кровавый ручеек.

— А, наш мальчик наконец-то повзрослел, — злобно ухмыльнулся Зенон, яростно дергая застрявшую в Экко косу, — в тебе есть сила, но не хватает опыта. Ты тоже потерпишь неудачу, как и она.

Из последних сил Экко подняла руки и схватилась за косу Зенона, прижимая к себе вошедшее в нее лезвие.

— Аззара, помоги! — крикнул Винсент.

— Винс, ну ты же знаешь, как я не люблю все эти сражения, — услышала Экко голос магозавра.

— Быстрее, Аззара! Я его не удержу!

— Ох, ну ладно! Ладно!

Яркая звезда зажглась на небе над головой душелова и понеслась вниз. Ослепительной вспышкой ударила она в голову Зенона, разрываясь на тысячи сверкающих осколков. От взрыва Экко перелетела несколько ступеней лестницы и упала на камни. Резкий удар об угол ступени даровал спасительную тьму и завершил эту мучительную агонию.

«Я жила намного дольше тебя, девочка, и все это время я работала с каталистами героев Чертога», — гремел в голове Рики голос Фарфоровой леди. — «Я постигла такие тайны, о которых обычные лорды не могут и помыслить. Каталисты могут использоваться не только для воскрешения героев, но как зеркало их души, ты уже знаешь об этом».

Фарфоровая леди открыла тетрадь Рики и, не торопясь, перевернула пару исписанных чернилами страниц. Приближающиеся тени, казалось, ничуть не беспокоили хозяйку Чертога.

«Однако ты не знаешь еще одной вещи. Не только герои могут создавать каталисты. Любая вещь, к которой ты прикасаешься, и которая вызывает у тебя эмоции, становится по сути очень близка к каталисту. Воскресить тебя при помощи нее невозможно, но вот заглянуть внутрь твоей души не составляет труда. Если знаешь, как смотреть».

Тени остановились, словно в нерешительности замерев на месте. Как будто направляющая их действия воля неожиданно пропала.

«Откуда в тебе столько ненависти, девочка? Ты, правда, так сильно меня ненавидишь? В Чертоге покоя нет места для этого чувства! Забудь!»

Вырванный из тетради лист медленно упал на пол, и Рика почувствовала, как уходит желание продолжать бой. Леди Инесс правила Чертогом столько времени. Наверняка, она знает, что делает, надо лишь довериться ей. Со злобным шипением исчезла левая из трех клубящихся теней-воинов.

«Откуда в тебе столько любви? Ты называешь героев своими детьми и любишь их, как будто они действительно родились из твоего чрева. Но они лишь инструменты, выкованные в Итералиях прайма для Адорнийского королевства. Забудь!»

Второй лист упал на пол рядом с первым. Действительно, почему она решила, что любит их всех? Некоторые из них были ей откровенно отвратительны — такие как Зенон. Другие были достойны уважения — как, например, Каэлии. Но любовь? Правая из теней растворилась в воздухе, распавшись облаком темной пыли.

«Откуда в тебе столько желания? Ты, правда, считаешь, что можешь изменить мир и всех спасти? Это Чертог покоя, и только покой должен править здесь, а не ты и твое желание. Забудь!»

Третий вырванный из тетради лист опустился на пол, зашипела, растворяясь в воздухе, третья тень. Зачем куда-то спешить, зачем тратить силы и стараться спасти тех, кто сам этого не хочет? Мир не изменить, как невозможно изменить человеческие души.

В изнеможении Рика упала на пол — как раз в обрисованный силуэт окна. Теперь луна смотрела девушке прямо в лицо — холодный бесчувственный глаз, проникающий в самую суть тебя, но не желающий что-либо менять.

Фарфоровая леди встала со стула, медленно подошла к Рике и положила рядом с ее головой разорванный дневник. Затем наклонилась и заглянула в глаза девушке. Выхваченное блеклым светом безжизненное лицо покрылось трещинами, как будто кто-то разбил старинную маску.

— Так я и думала, — сказала маска и исчезла, оставив Рику наедине с луной.

— Я буду скучать по тебе, папа!

Адам плакал, обнимая Винсента, обильно поливая слезами воротник его рубашки.

— Я тоже, мой хороший, я тоже, — Винсент еще раз крепко обнял сына, подхватил его на руки и поставил в карету. — Теперь ты, Кирик.

В глазах у старшего сына тоже стояли слезы, но он держался молодцом, не позволяя им вылезти наружу. Винсент ласково потрепал сына по волосам, пока тот забирался внутрь кареты.

— Экко отвезет вас в Ардею и позаботится о вас, пока не определит к какому-нибудь мастеру, — сказал Кирику Винсент. — Вы выучитесь и когда-нибудь станете самыми известными мастерами в Адорнии! Все королевство будет вами гордиться, как горжусь вами я.

— Я знаю, папа, — ответил Кирик и отвернулся, скрывая предательские слезы.

Экко подошла к Винсенту и прижалась к нему, как будто пыталась согреть теплом своего тела. Она стала совсем другой после боя с Зеноном — более сдержанная, рассудительная, задумчивая. В том бою героиня погибла и была воскрешена заново в Итералии Чертога. Умерла, защищая его детей.

— Пора прощаться, — шепнула Экко на ухо Винсенту.

— Я ведь снова все забуду? Прайм, свою силу героя, твой поступок... тебя?

— Я не знаю, — ответила девушка. — Но я точно знаю, что ты можешь с этим бороться, можешь победить свою память. Я вернусь за тобой в Чертог через пару месяцев, обещаю. И если ты все еще будешь меня помнить, леди Аэрика обещала тебя выпустить.

— Я буду помнить, — твердо пообещал бывший посол.

Экко привстала на носки и нежно поцеловала Винсента, чувствуя жар его губ и трепет его дыхания.

— Это тебе, чтобы ты лучше помнил, — улыбнувшись, сказала она, запрыгивая в карету.

Карета уже давно исчезла из виду, но Винсент продолжал стоять и смотреть в след убегающей вдаль дороге.

— Нам пора возвращаться в Чертог, — сказала ждущая его леди Аэрика.

— Пора, — согласился Винсент и отвернулся.

Привет, дневник.

Старая ведьма вырвала из тебя несколько страничек, но я все вклеила обратно. Так что теперь ты выглядишь вполне как новый, только переплет чуть поцарапан и все еще пахнешь клеем. Считай, что ты сходил в модный салон, и тебе слегка изменили имидж!

...

Знаешь, я до сих пор не могу поверить, что она ушла. Я уважала ее, училась у нее, спорила с ней и даже ненавидела. Но теперь она ушла и на душе осталась только какая-то пустота.

Тогда в библиотеке я потеряла контроль над собой. Я никому об этом не рассказывала, но...

...

В этом непросто признаться.

Внутри меня живет еще одно... существо. Злое, темное, очень сильное. Я называю его Охотником. Обычно оно спит, но просыпается, когда я испытываю сильные эмоции. Так вот, я намеренно разбудила его тогда, чтобы с его силой победить леди Инесс. И мне кажется, что она знала об этом и была готова. Она хотела показать мне, что, несмотря на все мое желание помочь героям Чертога, я сама нуждаюсь в помощи не меньше их. И что если я не научусь контролировать тьму внутри меня, однажды я сама стану этой тьмой.

А еще мне кажется, что леди Инесс не дала бы Зенону убить детей Винсента. Что она специально все подстроила, чтобы вывести меня из равновесия. Мне очень хочется в это верить.

...

Я теперь официально леди Чертога покоя. Экко отвезет мое письмо в Ардею, моей сестре королеве Изабель с просьбой о помощи. Пора как следует заняться этим замком!

...

Осталась последняя маленькая деталь. Леди Инесс использовала тебя, мой дневник, чтобы остановить Охотника. И хотя ее действия были правильными, я беспокоюсь. Так получилось, что, рассказывая тебе о своих чувствах, я превратила тебя в оружие. Я создала тебя для того, чтобы кто-то другой мог победить меня. И эта мысль не дает мне покоя.

Ты был хорошим другом мне, дневник. Я даже склеила тебя, хотя ведь могла бы оставить страницы вырванными. Ты ведь простишь меня, правда?

Я слушаю треск поленьев в камине, рассыпающихся снопами искр.

— Я так и знал, что ты придешь, Несса!

— Я же не могла отпустить тебя одного, Азза.

Было видно, что долгая лестница сильно измотала леди Инесс. Старинного вида платье смылось и запачкалось. Неподвижная маска на лице покрылась трещинами и медленно осыпалась, а на руках уже не хватало по нескольку пальцев. Фарфоровая леди рассыпалась на глазах. Только глаза все еще живо смотрели на магозавра и улыбались.

— Ты выглядишь... э-э-э... восхитительно! — сказал Аззара.

— Ты никогда не умел врать, — улыбнулась леди Инесс, подходя ближе.

— Так уж и никогда, — картинно обиделся магозавр.

— По крайней мере, не мне.

Леди Инесс присела на корточки и крепко обняла Аззару за шею. Налетевший порыв ветра сорвал с ее головы целый клок волос и унес куда-то далеко, радостно вертя в своих невидимых руках новую игрушку. Магозавр проводил ее взглядом, пока она не исчезла в предрассветном тумане.

— Похоже, наступил предел для твоей магии, а? — тихо спросил он. — Не боишься оставлять Чертог Рике, Несса?

Леди Инесс отстранилась от Аззары и посмотрела вдаль.

— Нет, — ответила она после раздумья. — Рика еще не опытная, но она быстро всему научится. Сделает пару ошибок, но потом исправит их. С Чертогом все будет в порядке, — леди Инесс снова замолчала, грустно улыбаясь чему-то. — А вот наше с тобой время ушло. Не жалеешь, что все закончилось?

— Я? Жалею? — встрепенулся Аззара. — Ты шутишь или уже совсем меня забыла? Я никогда ни о чем не жалею! Ты говоришь, что все кончается, а мне кажется, все только начинается. Мы же не знаем, что там лежит, на дне бездны, и какая дверь откроется, когда мы ее достигнем.

Взволнованный магозавр сделал несколько кругов по площадке, и леди Инесс весело рассмеялась.

— Ты неисправимый оптимист, — заявила она.

— За это ты меня и любишь! — бодро согласился Аззара. — Ну что, давай узнаем, что скрывается там, за Краем? Залезай!

Леди Инесс, все еще смеясь, забралась на спину магозавру, и дракон нырнул вперед, перескакивая через низкую ограду и исчезая в тумане.

Заповедный пруд тихо спал, укрывшись теплым одеялом из предрассветного тумана. Легкий ветерок не разгонял его, а, наоборот, скорее ласково приглаживал взлохмаченные хлопья и еще надежнее укутывал пруд, оберегая его сон. Окружающие его деревья смотрелись в чистую, не оскверненную ни единым движением, поверхность воды, чтобы увидеть там себя. Настоящих себя, нетронутых, неискаженных. Свою душу.

Длинная лодка неспешно скользила по ровной водяной глади, как будто по небу, медленно приближаясь к маленькой плавучей беседке, замершей на самой середине пруда. Ею правил высокий седовласый старик в широкой треугольной шляпе, сплетенной из сухого тростника, и простом белом халате с длинными рукавами. Он стоял в середине лодки и отталкивался от дна шестом, направляя ее все ближе и ближе к центру пруда. Шест старика каким-то волшебным образом не производил ни единого всплеска, не запускал ни единого круга на поверхности воды, и со стороны могло показаться, что лодка стоит на месте.

Наконец, она причалила к плавучей деревянной беседке, накрытой крышей из широких пальмовых листьев, и старик взошел на бревенчатый помост. Его шаг был ровным и величавым, так короли восходят на трон, так верховные жрецы подходят к алтарю во время молитвы. Старик положил свой шест в лодку и обмотал веревкой ее изогнутый кверху нос для надежности, а затем глубоко поклонился ей, словно благодаря за оказанную услугу, и извиняясь за необходимость ограничить ее свободу. Его длинная белая борода и такие же волосы мягко прикоснулись к поверхности пруда.

Зайдя под крышу, старик остановился и глубоко вздохнул, с удовольствием пробуя на вкус свежий утренний воздух. Его сутулая старческая спина неожиданно выпрямилась, на лбу разгладилась пара морщин, а узкие потрескавшиеся губы тронула легкая улыбка. Помолодевший, он сел в центре беседки, скрестив под собой ноги, достал из-за пазухи простую тростниковую дудочку с идеально ровно вырезанными на ней отверстиями, и поднес ее ко рту, приготовившись играть.

Деревянная беседка с крышей из листьев, привязанная лодка, вода вокруг молча внимали, ожидая предстоящий концерт. Даже ветер затих в предвкушении.

Прошло несколько мгновений, прежде чем старик вылепил первую высокую ноту, нарушившую тишину, взлетевшую под крышу беседки и еще долго блуждавшую там. За первой нотой последовала вторая, более низкая и короткая. Пустившись вдогонку сестре, она случайно выбрала неверное направление и пролетела над самой поверхностью воды. Обретя голос, дудочка заговорила. Тихая трель сменялась звонким пронзительным криком, рассказывающим о том чувстве, которое вкладывал в него длинноволосый старец.

Искусство состоит из простых движений. В нем нет никакой магии. Художник накладывает на пустой холст одну краску за другой. Танцовщица поднимает и опускает руки, принимая различные позы. А старик поочередно зажимает дырочки на своей дудочке, порхая над ней длинными тонкими пальцами.

Сейчас нельзя думать, можно только чувствовать. Мысль собьет настроение, выбьет из верного ритма. Искусство не выносит мыслей — они могут появиться потом, когда придет время для созерцания результата. Но во время творения они не нужны, ведь сейчас с миром разговаривает не твой разум, а твоя душа.

Магия искусства рождается в процессе. Комбинация звуков, заменяющих друг друга, иногда последовательных, иногда накладывающихся, она закручивается в едином водовороте и превращается в цельную картину, вырывающуюся из сердца мастера.

Старик выводил своей дудочкой все новые и новые звуки, и перед слушавшими его водой, ветром, деревьями возникала картина из чувств. Привязанность, бескорыстная забота, дружба. Понимание, что ты можешь на кого-то полностью положиться, и готовность самому бескорыстно помогать. Дудочка пела Песню Дружбы, и мир вокруг молча внимал ей, проникаясь чистотой нарисованных эмоций.

Если за дело берется искусный умелец, то мир с радостью примет его творение, осознает его, прочувствует и оставит пылиться на полке.

Если же искусство было рождено руками Мастера, тогда оно способно изменить сам мир.

Чем ближе к городу подъезжали герои, тем чаще им на пути встречались попутчики. Поначалу они не доставляли неудобств — одинокие прохожие сходили на обочину, пропуская вперед груженую оружием и припасами повозку, не желая связываться с ее хозяевами, а проезжие купцы учтиво кланялись, предлагая продать, купить или починить хоть что-нибудь.

Однако близость Тотоола постепенно превращала дорогу в разворошенный муравейник. Количество путников возрастало с каждым шагом, и они уже не могли также быстро освобождать героям путь, а въезд в любое, пусть даже совсем небольшое, поселение превращался в часовое приключение.

В конце концов, герои лорда Раэля вклинились в середину какого-то торгового каравана и теперь могли двигаться вперед только с его скоростью. Обогнать такое количество снующих вокруг, торопящихся людей не представлялось возможным. К сожалению, не смотря на всю их торопливость и обеспокоенную озабоченность, караван двигался слишком медленно.

— Мы не сможем попасть в Тотоол до заката, — констатировал очевидное Оберон.

Громовержец лорда Раэля явно тяготился долгим бездельем. Предполагавшаяся изначально коротким трехдневным путешествием, их поездка на деле оказалась скучной и донельзя растянутой. Многие адорнийцы спешили в Тотоол, чтобы успеть на карнавал в честь осеннего равноденствия, но нет ничего хуже, чем встреча двух спешащих человек в узком дверном проеме. В последние несколько дней молодой и нетерпеливый Оберон развлекался лишь тем, что кидался молниями в придорожные столбы, как будто показывая им, кто на этой дороге на самом деле главный.

— Значит, попадем туда завтра на рассвете, — ответила Алесса.

Лорд Раэль назначил героиню главной в этом задании, и Алесса подходила к вопросу его выполнения со всей возможной для себя серьезностью. Ответственность за других героев не была Алессе в новинку — ей уже приходилось управлять отрядами своего лорда. В последний раз — несколько месяцев назад, во время нападения на особняк Раэля королевских героев. Однако все нападение оказалось не более чем пустым показательным выступлением для будущей сестры лорда, и Алесса до сих пор никак не могла избавиться от чувства обиды. Она не раз убеждала себя, что Раэль был прав, и что лорд вообще не обязан объясняться перед героями, но предательское чувство все равно всплывало в душе и старательно подтачивало опору под верой Алессы в правоту лорда Раэля.

— Мы должны попасть в Тотоол в день старта карнавала, а это как раз завтра. Так что, мы успеваем, — продолжила героиня.

— Я не хочу спать на земле, — уныло пожаловался Вергилий, пиная ногой придорожный камень.

Камень с обиженным свистом улетел за деревья, и Вергилий грустно вздохнул. Он был последним, третьим членом отряда Алессы, и из-за его огромных размеров, ему запрещали забираться на повозку. Она и так уже достаточно просела под тяжестью боевых перчаток рокота.

— Ой, ну хватит ныть уже, ты, большой ребенок, — закатил глаза Оберон.

— На земле холодно, — продолжил гнуть свое рокот.

Лорд Раэль настоял на том, чтобы все три героя отправились в путь в полном боевом облачении, а это значило, что, скорее всего, им предстояло непростое сражение. Поэтому Алесса и Оберон не снимали своих кожаных доспехов даже во время сна и держали свое оружие поближе. Лишь Вергилию героиня разрешила сложить его гигантские боевые перчатки в повозку — было бы неразумным растрачивать силы рокота на таскание тяжестей, ведь тогда их может не хватить на предстоящий бой.

Алесса выдохнула и плотно сжала губы. Заботы о боеспособности своего отряда отнимали очень много сил и внимания, и она с удовольствием отказалась бы от них. Но лорд Раэль выбрал ее главной, и она просто физически не могла его подвести.

— Зачем ты слез с меча? — спросила она, следя, как Оберон закидывает в повозку свой парящий меч.

Магия Итералий прайма наделяла громовержцев силой грозы и в качестве дополнения дарила им возможность парить невысоко над землей на различных предметах. Большинство героев выбирали мечи с широкими лезвиями, повязывали на них в качестве украшения разноцветные ленты и рассекали воздух на таком декоративном оружии, которое становилось «лицом» героя. Бытовало мнение, что громовержец без парящего меча уже не может считаться настоящим громовержцем. Тем более странными выглядели действия Оберона.

— Тебе какое дело? — огрызнулся тот.

Меч тихо звякнул, ударившись в повозке о боевую перчатку Вергилия.

— Наш лорд назначил меня главной, поэтому потрудись ответить, — сквозь зубы процедила Алесса. Она не собиралась допускать вольностей в своем отряде, — или ты считаешь, что тебе необязательно выполнять его приказ?

— Ох, ну ладно тебе, не заводись! — Оберон всплеснул руками, как будто призывая богов в свидетели своих добрых намерений. — Просто я слышал, что если постоянно ездить на мече, то твои ноги вскоре не смогут больше нормально ходить.

— И кто же поведал тебе эти невероятные слухи? — спросила Алесса, сдерживая улыбку. — Знаешь, они очень похожи на «не ковыряйся в носу, а то палец там застрянет навсегда».

Услышав героиню, Вергилий быстро достал палец из носа. Оберон замешкался, неловко потирая шею.

— Один магозавр, — признался, наконец, громовержец, — Аззара, кажется. Поступил на службу к лорду Раэлю пару недель назад.

— Он над тобой подшутил, ничего такого не будет. Наши силы поддерживаются праймом, а не ежедневной утренней зарядкой, — объяснила Алесса.

Вергилий облегченно вздохнул, но Оберон лишь недоверчиво хмыкнул и продолжил дальнейший путь пешком. Ходьба явно была герою неприятна, но он старался и даже закусывал губу, переставляя одну ногу за другой.

— Скажи, Алесса, я ведь могу называть тебя просто «Алесса», а не «госпожа Алесса» или «миледи Алесса»? — Оберон явно обиделся и жаждал отмщения.

— Можешь, — устало вздохнула героиня.

— Так вот, Алесса, а что это за синий медальон у тебя на шее? Я не видел его на тебе раньше. Его подарил тебе лорд Раэль? Ты, наконец, стала его фавориткой? Тогда почему он не подарил тебе что-нибудь более яркое?

Алесса несколько раз сжала и разжала кулаки, пытаясь успокоиться. Оберон прекрасно знал ее больное место — так всегда бывает. Когда долгое время общаешься с человеком, он постепенно узнает о твоих чувствах, и может не преминуть воспользоваться этим знанием. Тайные желания и мечты обычно очень болят, когда их так неосторожно вытаскивают на всеобщее обозрение относительно чужие тебе люди.

— Нет, это часть задания, — с трудом удерживая голос ровным, ответила героиня. — Лорд Раэль приказал носить его, не снимая. Так, по его словам, нас будут находить почтовые птицы Тотоола и передавать нам его приказы.

— А если он ничего не пришлет? — осторожно высказал ее собственные сомнения Оберон.

— Тогда мы будем ждать, — отрезала Алесса, прогоняя неприятные мысли. — Идем, уже темнеет, и я вижу впереди таверну. Сегодня мы заслужили горячий ужин.

— Я люблю ужин, — признался Вергилий.

Эту ночь они провели вчетвером в одной комнате. Две кровати — одна для Алессы, другая для молодого музыканта, столь неосмотрительно многим рисковавшего ради их удобства. Оберон и Вергилий устроились на принесенных хозяином дополнительных одеялах, хотя Вергилий тут же скатился со своего и продолжал спать на голом полу — и это после стольких усилий устроить его в мягкую постель.

Юноша назвался бродячим музыкантом из Диналиона, путешествующим в Тотоол, чтобы посмотреть на предстоящий карнавал, а также немного заработать. Его звали Ллин-аан, или просто Ллин — для друзей, как он им сам сказал. Было у него и прозвище — «Счастливчик», данное ему окружающими, потому что за что бы он ни брался, юноше везде сопутствовала удача. С ней Ллин выходил сухим из самых безвыходных и невозможных переделок, о чем не уставал хвастаться, стоило его об этом лишь спросить.

«Почему бы тебе тогда не пожелать стать королем Адорнии», — в недоумении спросил его тогда Оберон. — «Ну, или пожелать богатства. Или хотя бы одежду поприличнее».

«У меня есть все, что мне нужно. Я не хочу иметь большего», — просто ответил ему Ллин, на Оберон лишь недоуменно развел руками.

Юноша принадлежал к школе бродячих музыкантов из окрестностей Диналиона, одной из многих, которыми была усеяна почти вся Адорния. Музыку в Адорнии любили, и хотя Ллина вряд ли бы пустили играть на приеме у лорда или хотя бы в доме богатого торговца, для вечера в таверне его искусство подходило в самый раз.

«Вы бы слышали, как играет на дудочке мой дед Чиан! Вот он — настоящий Мастер!» — сказал им Ллин. — «Когда-нибудь, я обязательно достигну вершин его уровня».

Ллину только-только исполнилось шестнадцать, и это путешествие было первым в его недавно начавшейся карьере.

— Ну что, расскажешь нам, наконец, приказ Раэля? — грубо окликнул Алессу Оберон, выводя из задумчивости.

Героиня скосила глаза на идущего рядом с ними Ллина, решая, стоит ли ему слышать об их задании, но потом согласно кивнула.

— Расскажу, — ответила она.

В конце концов, музыкант вряд ли мог им хоть как-то помешать, даже если бы и захотел.

— Лорд Раэль хочет, чтобы мы предотвратили кражи, которые будут совершены во время карнавала. Первым будет украден «символ богатства», так что лорд хочет, чтобы этим вечером мы патрулировали богатый квартал Тотоола и замечали любые странности. И еще: наш противник — свободный герой, так что мы должны быть осторожны. Свободные герои не имеют лорда, который бы следил за ними и контролировал их действия, они неуправляемы и зачастую безумны.

— Интересно, откуда он сам знает про эти предстоящие кражи? — задал риторический вопрос Оберон, на который Алесса предпочла не отвечать.

Сообщение от лорда Раэля пришло этим утром. Как только Алесса вышла из опустевшей таверны на улицу, на ее плечо опустился большой белоснежный попугай и заговорил ей на ухо, передавая заученные слова. Закончив свою речь, птица склонила голову на бок, ожидая лакомства в награду за свои труды. Однако Алессе нечем было угостить почтальона, и попугай улетел, расстроено взмахнув крыльями.

— Жизнь героя, должно быть, такая интересная! — воодушевленно воскликнул Ллин. — Ловить бандитов, сражаться с чудью, защищать обычных людей! — говорил он, размахивая в воздухе воображаемой шпагой.

— Герои защищают людей, малыш Ллин! — гордо подтвердил слова музыканта Вергилий.

Освободившаяся было дорога вновь стала слишком людной, когда за поворотом показались ворота Тотоола. Караван Фаиса снялся с таверны затемно, когда герои все еще сладко спали под приветливой крышей, словно не желал больше делить с ними свою дорогу. Теперь же герои снова нагнали его, застрявшего в воротах, где городская стража придирчиво осматривала ввозимый им товар.

Карнавал Тотоола привлекал толпы адорнийцев, и все они жаждали попасть в город. Самое удачное время для торговцев. Самое напряженное — для городской стражи.

— Вот теперь мы застряли надолго. Как минимум, на пару часов, — вздохнул Оберон, швыряя молнию в очередной придорожный столб.

От неожиданной вспышки пантера Алессы смешно подпрыгнула в воздух и ощерилась, отыскивая нападавшего врага. Героиня жестом призвала к себе взволнованную сестру и успокаивающе потрепала ее по холке. Пока они ехали по относительно безлюдной дороге, Алесса могла безбоязненно призывать свою пантеру, чтобы та размяла лапы и порезвилась в окрестных лесах. Теперь же придется чаще держать ее скрытой — дикое животное неуютно чувствовало себя в толпе людей и, неожиданно испугавшись, могло ненароком кого-нибудь покалечить.

Тотоол не зря считался культурной столицей Адорнии. В нем не было пафоса Ардеи, кичащейся своей властью. Не было утонченной красоты Диналиона, окруженного цветущими круглый год полями и дышащего порхающими в воздухе цветочными лепестками. Не было и выставленного напоказ богатства Абу-Асифа. Тотоол был столицей искусств, городом храмов и выставочных залов, где каждый адорниец мог бы найти восхитительное зрелище для своей души. Художественные и скульптурные выставки, открытые сцены и оранжереи с выращенными диковинными растениями соседствовали с аренами для показательных боев лучших мастеров и площадями для выступлений магов-пиромантов и запуска фейерверков.

И хотя все это Алесса знала о Тотооле только понаслышке, она сразу же почувствовала непонятный трепет в душе, лишь только взглянув на стены города. Они были стеклянными — но не прозрачными, а из мутного стекла, внутри которого тут и там зажигались и тухли разноцветные огни.

«Интересно, это они только во время карнавала так зажигаются, или такая красота здесь живет постоянно? Как, должно быть, красиво тут по ночам!» — подумала Алесса.

Смотря на Тотоол снаружи, каждый входящий в город человек сразу понимал, что вот за этими воротами он увидит нечто поразительное. Настоящую красоту, которой он еще никогда не видел в своей жизни.

Ветер радостно играл тысячами вымпелов и флагов, развешенных над стенами и воротами в честь начинающегося карнавала.

— Что ж, здесь я вас покину, друзья, — воскликнул Ллин, спрыгивая на обочину дороги.

— Малыш Ллин уходит? — расстроено спросил Вергилий, хмуря кустистые брови.

— Да, пришла пора нам расстаться, — ответил добродушному гиганту юноша. — Стоять за этим караваном и ждать своей очереди мы будем еще долго, к тому же стража наверняка начнет приставать ко мне со своими обычными недоверчивыми расспросами. Уж лучше я переберусь прямо через стену! С вами было весело! Пока!

Улыбнувшись и махнув на прощанье рукой, Ллин направился вдоль городской стены, подальше от пытливых глаз городской стражи.

Тотоол тонул в шуме фейерверков и гаме взбудораженной толпы. Взрывающиеся петарды раскрашивали залитое лунным светом небо своими дымными полосами, и за каждым из взрывов следовали радостные крики зевак. Основная площадь города от дворца лорда Дамиана до Ардейских ворот на западной окраине была забита веселящимися парами в разноцветных костюмах и масках, шествующих мимо выступающих на сценах и помостах глотателях огня, магов-пиромантов, одиноких музыкантов и целых оркестров.

Город праздновал один из своих самых любимых праздников — осеннее равноденствие. Именно сейчас день становился равен ночи, время луны приравнивалось к времени солнца. Именно в эти дни природного равенства, если верить старинным преданиям, заключались самые лучшие союзы между мужчинами и женщинами. Союзы, в которых ни один из пары не будет затмевать другого, и в которых родятся самые разносторонне развитые дети. Так что неудивительно, что этот карнавал в Тотооле из года в год посещали многие молодые адорнийцы и адорнийки, еще не успевшие найти свою пару, и надеющиеся на благосклонность судьбы.

И многие из них отделялись от всеобщего празднества, чтобы найти уединение среди не охваченных безумием улиц и провести несколько часов этой теплой осенней ночи вдвоем. Оставалось загадкой, что именно приводило к таким последствиям — действительно ли эти дни были благословлены богами, или же всему виной человеческая вера и льющиеся по площадям реки сидра и эля, но многие жители Адорнии были обязаны своим счастьем именно этому карнавалу.

Однако вовсе не всеобщее празднество привлекало молодого юношу в коротком жакете без рукавов, застывшего в тени не захваченной карнавалом улицы. Доносившаяся музыка, казалось, совершенно не трогала его сосредоточенное лицо, наполовину прикрытые глаза и скрещенные на груди руки. Он слегка пошатывался — или в ритм своим мыслям, или в такт бьющего в голову сидра.

Стражник дома напротив мерными шагами отмерял путь вдоль стены, и, сонно потянувшись, развернулся назад. Небольшой ветерок, погладивший его по затылку, не насторожил бывалого воина, но если бы он обернулся, то, наверное, увидел бы, что скучающий юноша неожиданно исчез с противоположной стороны улицы, просто растворившись в воздухе.

Как мог испытанный во многих боях стражник не заметить подозрительного юношу прямо у себя под носом? Но ведь там действительно никого не было! Пустое место, слегка темноватое, но не настолько, чтобы не заметить стоящего там человека!

Как мог тот же стражник не услышать топота ног и шума карабкающегося через стену человека? Он что, совсем уснул на своем посту, пропив последние деньги из вовсе не маленького жалования? Просто поднявшийся ветер неожиданно заложил уши.

Зеленоглазая Удача сопутствовала юному вору.

Проклятые богатеи! Только и знают, что пинать ногами тех, кто ниже их. А ведь когда-то они сами были такими — все ведь с чего-то начинают. Так почему же, получив богатство и власть, люди становятся столь высокомерно-невыносимыми? Ллин ничего не имел против богатства и власти, но просто бесился в душе от их побочных эффектов.

Обокрасть самого богатого купца Абу-Асифа в его собственном доме! Что может быть более приятным, чем щелкнуть по носу такого зажравшегося негодяя?

Символ богатства. Поначалу, Ллин даже не представлял, что именно может служить символом богатства. Уж точно не деньги — их слишком много, и чтобы проклятый торговец заметил пропажу, пришлось бы обзавестись телегой. То же самое с драгоценностями и всем прочим, что приходило на ум до вчерашнего дня. Но вчера на Ллина как будто снизошло откровение. Там, в таверне, во время игры в кости он, наконец, понял, что именно является символом богатства.

Перемахнув через стену, Ллин оказался в небольшом садике, разбитом под окнами дома. Два скучающих стражника у главного входа смотрели в другую сторону. Но юноша вовсе не собирался входить в дом через парадную дверь.

Прокравшись до стены дома, он запрыгнул на нее и пополз вверх, на ощупь отыскивая щели в стене длинными цепкими пальцами. Натренированные руки музыканта годились не только для того, чтобы зажимать дырочки в бамбуковой дудочке. Один раз нога Ллина сорвалась, и он повис на одних руках над стражниками, семеня ногами, пытаясь найти опору, но все обошлось.

Раскрытое по случаю жаркой осенней ночи окно третьего этажа манило молодого вора обещаниями богатства.

Обеспокоенные странным шорохом на противоположной стороне сада, стражники у ворот напряженно вглядывались в темноту, борясь с нежеланием лично выяснять его причины.

Сорвавшаяся нога Ллина неожиданно нащупала под собой воткнувшийся в стену метательный нож и оттолкнулась от него, отправляя юношу в раскрытое окно.

Оберегая незадачливого вора, Удача получала колоссальное удовольствие и бесшумно смеялась, потешаясь над обманутыми ей стражниками.

Медальон на шее у Фаиса — вот что было настоящим символом богатства! Без него торговец не смог бы так разбогатеть, ведь именно он предупреждал его о нечестных сделках и нечистых на руку партнерах. Так пусть же теперь он попробует вести дела без него!

Такие медальоны, должно быть, были редкостью. По крайней мере, Ллин о них до вчерашнего дня никогда не слышал, а уж он-то разбирался в чужих ценностях как никто другой. Профессия обязывала. В любом случае, даже если Фаис и сможет сделать себе новый, его задача будет выполнена. Ллин был уверен, что такой символ богатства не вызовет сомнений у мастера их маленькой, но довольно известной в Диналионе школы воров.

Торговец был дома. Его не интересовал карнавал со своим шумом и огнями, и его мало касался всеобщий праздник. Когда-то давно, когда Фаис имел в своем распоряжении только одну телегу с товарами, он всю ночь стоял там, на площади, продавая товар праздным гулякам. Теперь же его доход приносили многочисленные торговцы и лоточники, жалкие продавцы, пытающиеся хоть ненадолго прикоснуться к его богатству.

Комната, в которую Ллин влез через окно, оказалась спальней самого Фаиса. Какая удача! Она пока пустовала, и юноша замер в ее углу, прикрыв глаза. В те времена, когда во главе школы стоял его седовласый дедушка Чиан, старик учил молодого вора, что спрятаться можно даже на самом видном месте. Чтобы тебя не заметили, нужно лишь попытаться слиться с окружающими предметами — замереть и не двигаться, даже не дышать. Человеческое зрение очень легко цепляется за движущиеся предметы и свободно скользит по неподвижным, не задерживаясь на них подолгу. Не нужно прятаться около стены, нужно самому стать этой стеной.

И еще — глаза. Даже если ты полностью неподвижен, тебя все равно могут заметить по глазам. Они как магнит притягивают зрение, поэтому для наилучшей маскировки их обязательно нужно спрятать.

Удача еле сдерживалась, чтобы не расхохотаться в полный голос, зажимая ладошкой рот. Ллин так упорно замирал, уткнувшись спиной в стенку шкафа, с таким старанием зажмуривал глаза. Да он мог бы танцевать посреди комнаты, и даже тогда его бы никто не заметил.

— Все нормально, Мурат. Ты можешь быть свободен.

Голос Фаиса разрезал тишину вместе с открывающейся дверью. Затем дверь захлопнулась, и добровольно лишенный зрения Ллин остался наедине с одними лишь звуками. Тихое шарканье уютных домашних тапочек по мягкому ковру. Скрип дверцы шкафа совсем рядом, как раз за левым плечом юноши, и шорох складываемой внутрь одежды. Облегченный вздох, радующийся очередному успешно завершенному дню, и тихий скрип кровати.

Время пришло.

Ллин достал из-за пазухи нож и вышел на середину комнаты.

— Пора платить по счетам, Фаис, — более не таясь, сказал он, направляя на торговца зажатое в кулаке оружие.

Торговец подпрыгнул на кровати, не понимая, откуда появился ночной гость, и нелепо хватая ртом воздух.

— Только попробуй позвать стражу, в ту же секунды ты умрешь, — предупредил Ллин. — Кивни, если понял.

Фаис судорожно кивнул. Затем подумал и кивнул еще несколько раз, опасаясь, что первый жест остался незамеченным во мраке комнаты. Было видно, что неясная фигура, застывшая около его кровати, до колик пугает жиреющего торговца, и Ллин позволил себе немного расслабиться.

— Медальон на твоей шее, Фаис. Отдай его мне, — приказал юноша.

— М-м-мой медальон? — непонимающе пролепетал богач, хватаясь рукой за цепочку на шее.

От страха у торговца отнялась способность быстро соображать.

— Дай его сюда! — грозно рявкнул Ллин, подскакивая к Фаису.

Он схватил левой рукой висящую на шее богача бронзовую монету и резко дернул, намереваясь одним движением сорвать ее с шеи, оборвав цепочку. Сил не хватило, и голова торговца со стоном пригнулась вниз. Чертыхаясь, Ллин потянул вверх, снимая медальон обычным способом, и приставил нож к горлу Фаиса.

— Ну что, боишься меня, богатый ублюдок? Ты держишь жизни стольких людей в своих руках, ты каждый день отбираешь их деньги, обрекая на нищенское существование. Скажи, как тебе нравится, когда твоя собственная жизнь зависит от кого-то еще?

— Я... я... я... не понимаю, — залепетал богач, — я отдал вам свой самый дорогой артефакт... Вам нужны деньги? Я дам вам их, у меня есть много денег. Не убивайте меня! — взмолился он, поднимая глаза, встречаясь взглядом с глазами Ллина. — Я честный торговец, все мои сделки были заключены по согласию. Оставьте мне жизнь, я не буду преследовать вас, клянусь! Никто не узнает о вас, я буду молчать!

Ллин вовсе не собирался убивать торговца. Хотел только лишь припугнуть, напомнить ему, что его богатство не сделало его сверхчеловеком, не поставило выше окружающих людей. Хотел заставить ценить чужую жизнь также как свою собственную.

Юноша думал, что ему будет приятно наблюдать за крушением высокомерия ненавистного торговца, но теперь он чувствовал себя неловко. Взрослый мужчина плакал перед ним на кровати, возможно даже обмочился — у Ллина не было желания проверять. Совсем не так он представлял себе раскаяние.

— Я прощаю тебя, — невпопад сказал юноша. — Постарайся достойно жить дальше и уважать других людей, даже если они беднее тебя.

Молодой вор сделал два шага к окну спиной вперед, спрятал нож обратно за пазуху и легко перескочил через подоконник.

Фаис облегченно откинулся назад на подушки и невидящим взором уставился в потолок. От его раскаяний не осталось и следа — слезы высохли моментально, как будто их и не было.

Подождав с полминуты, торговец вскочил с кровати.

— Мурат! — крикнул он. — Быстро ко мне! И приведи сюда всю стражу! В доме вор!!!

Дальнейшие слова застряли в его горле, не смея вырваться наружу, встретившись с холодным зеленым взглядом.

— Он простил меня, — зачем-то сказал Фаис, пятясь назад.

— А ты его обманул, — ответили ему глаза.

Последним, что видел торговец, была копна рыжих волос, исчезающая в ночном небе за окном.

Вбежавший в покои хозяина Мурат нашел Фаиса еще теплым. Торговец как будто присел отдохнуть на дорогой ковер с высоким ворсом, прислонившись спиной к кровати. Из глазницы Фаиса торчал впившийся в нее метательный нож.

Последняя пронзительная нота с силой ударилась о воду и взлетела в небо. Она уже давно затихла, но почему-то все еще продолжала звучать в голове, наполняя собой очищенное от мыслей сознание. Седовласый старик устало улыбнулся и опустил дудочку, отдыхая.

Он играл целый день и всю ночь, под его музыку закатывалось за край мира солнце, и поднималась луна. И ни они, ни норовистый ветер, ни птицы или рыбы — никто не осмелился прервать его мелодии. Но теперь, когда все закончилось, жизнь постепенно начинала возвращать свои звуки. Зашептал ветер под крышей беседки, упрашивая старика продолжать. Тихим всплеском осторожно спросила о продолжении рыба в пруду. Защебетала где-то вдалеке птица, пытаясь повторить только что услышанную мелодию своим подругам.

Старик поднялся на ноги и сладко потянулся, разминая затекшие мышцы. Затем прошелся несколько раз по периметру плавучей деревянной беседки, напоминая меряющего свою камеру шагами узника. Но уходить с помоста и отвязывать свою длинную узкую лодочку не торопился, и это вселяло в слушателей осторожную надежду.

На востоке занимался новый день. Небо над головой было чистым, но солнце вставало из мягкой перины грозовых облаков, сладко зевая во весь свой пылающий рот.

— Ну что, Мастер! Какую песню ты сыграешь для меня сегодня? — спрашивало оно у старика.

— Ну, давай же, Мастер! Мы ждем... ждем... ждем... — шептал на ухо легкий ветерок.

— Не заставляй меня ждать, старик! — требовательно громыхнул где-то вдалеке грозовой раскат.

И старик подчинился. Не спеша, словно выдерживая необходимую паузу, он вновь взошел в центр беседки и сел на пол, скрестив под собой ноги, как и вчера. И снова достал из-за пазухи уже спрятанную было дудочку, ласково проведя по ней рукой, нежно поглаживая ее, как будто пытаясь на ощупь запомнить ее ровность и шероховатость. И, наконец, снова поднес ее ко рту.

На этот раз ноты были другими. Более хлесткими, как кнут рассекающими воздух. Бьющими, готовыми победить любого противника. Они рисовали картину битвы, безудержной скачки, когда кровь бурлит в жилах, когда чувствуешь, что ты неудержим, и перед тобой падет любой противник. Это была Песня Победы, гимн славе и эйфория триумфа. И даже само солнце придвинулось поближе, приготовившись внимать.

— Значит, тебя зовут Ллин.

Молодой музыкант и по совместительству вор кивнул сам себе, понимая истинный смысл вопроса Алессы. Он ждал его появления, знал, что его зададут рано или поздно. Что ж, его новые друзья имели право знать.

В таверне, где остановились герои, а также на улице под окнами было удивительно тихо. Тотоол спал, уставший от первого дня карнавала, и набирался сил для второго. До необходимости идти на арену оставалось еще около часа, и Вергилий сладко похрапывал, лежа на спине на расстеленных специально для него на полу нескольких одеялах, широко раскинув руки в разные стороны. Ни одна обычная кровать не выдержала бы веса рокота, даже в резиденциях лорда Раэля для Вергилия заказывалась укрепленная мебель. Оберона в комнате не было, зато мимо их окна на втором этаже иногда проносился силуэт громовержца, рассекающего по воздуху на своем парящем мече.

Алесса же сидела на подоконнике и, достав бережно хранимую в мягком мешочке щетку, вычесывала шкуру своей пантеры. Гигантская кошка млела от удовольствия, сладко прикрыв глаза, но Ллин видел, что вертикальные зеленые зрачки продолжают внимательно следить за ним, несмотря на внешне расслабленную позу пантеры.

— Меня зовут Ллин. Это сокращенное от Ллин-аан, как меня назвал мой отец при рождении, — начал свой рассказ юноша. — Я едва помню своих родителей, они погибли, когда я был еще маленьким. Мне сказали, что их унесла неведомая болезнь, свирепствовавшая в то время в восточной Адорнии. Но когда я немного подрос, то выяснил, что их обоих поймали в одну из ночей в особняке леди Мельвы, где они пытались что-то украсть, и казнили. Так что, родителей своих я почти не знал.

— Сожалею, — произнесла Алесса.

— Спасибо, — Ллин усмехнулся. — Знаешь, обычно люди перестают сожалеть, когда я говорю им, что они были ворами. Не то, чтобы я рассказывал об этом на каждом шагу, но иногда случалось, — юноша хмыкнул себе под нос. — Они состояли в воровской школе из окрестностей Диналиона, скрывавшейся под музыкальной вывеской. Для многих они были бродячим оркестром, лишь некоторые знали их как Поющих Крыс — воров и музыкантов одновременно. В этой школе воспитали и меня. Мои родители никогда не заставляли меня выбирать воровство в качестве своего призвания, но они погибли, а мне просто некуда было тогда идти. Меня принял под свою опеку и воспитал дедушка Чиан-тин, и именно о нем, а не о моих родителях, у меня остались самые теплые воспоминания. Хотя, тебе, наверное, об этом не интересно слушать...

— Почему же, расскажи, пожалуйста, — отозвалась Алесса, взмахивая щеткой над черной шкурой.

Пантера уже лежала на спине, сложив лапы, и героиня терла щетиной ее живот.

— Дедушка Чиан был очень строгим. Он тогда стоял во главе Поющих Крыс, был мастером нашей школы — виртуозно играл на дудочке и также виртуозно обчищал кошельки на рыночных площадях. Поначалу я ненавидел и его самого, и его манеру обучения. Дедушка Чиан любил сечь своих учеников розгами за любые провинности. Но в то же время он очень заботился о молодых учениках — распоряжался, чтобы мы всегда были сытыми и одетыми, а иногда и выкупал нас у стражников, если мы попадались. После этого он, конечно, ругался, топал ногами и сек нас больше обычного, — Ллин усмехнулся.

— Ты не боишься мне все это рассказывать? — спросила Алесса. — Я ведь героиня. Я могу рассказать об этом моему лорду, и вашей школе, скорее всего, придет конец.

— Нисколько не боюсь, — рассмеялся Ллин. — Леди Мельва уже давно на нас зуб точит, но найти никак не может. Поющие Крысы никогда не задерживаются долго на одном месте. Мы путешествуем по нескольким лордствам вокруг Диналиона, и даже сейчас я не могу быть уверен, что смогу самостоятельно найти школу. Мы — как настоящие крысы, от нас невозможно полностью избавиться. Тем более сейчас, когда во главе школы встал Коору.

— Кто такой Коору? — задала вопрос Алесса, очищая щетку от шерсти. — Я думала, вашим мастером является твой дед Чиан.

— Коору — свободный герой! — заносчиво сказал Ллин, словно гордясь тем, что знаком с «настоящим свободным героем», столь редким явлением в адорнийском обществе. — Повелитель крыс, если быть точным. Очень символично, что он к нам присоединился.

— Свободный герой? — скучающим голосом переспросила, однако полностью собралась внутри.

Почувствовав напряжение хозяйки, пантера подняла голову и осмотрелась по сторонам.

— Да, — ответил юноша, — он нашел нас два года назад и убедил дедушку Чиана взять его к нам. Сказал, что устал служить лордам и соскучился по вольной жизни. А через год он уже стоял во главе школы, сместив моего деда на посту мастера. Теперь он управляет Поющими Крысами, а дедушка Чиан остался только наставником самых юных братьев. Для воровства он уже слишком стар и неповоротлив, но вот на дудочке играет с искусством мастера.

— Как интересно, — потянула Алесса, о чем-то размышляя. — Скажи, а ты точно уверен, что ты не герой?

— Абсолютно, — подтвердил Ллин. — Знаешь, Коору тоже задавал мне этот вопрос и даже проводил один опыт. Он достал из-за пазухи одну из своих крыс и поставил на пол передо мной. Сказал, что его крысы чуют героев и могут найти их по запаху прайма. Но та крыса только сидела, глядела по сторонам и шевелила усами. А потом вообще рванула куда-то в угол комнаты. Коору тогда почему-то так разозлился, что заставил меня немедленно выйти из его комнаты, сказав только, что ему «надо срочно кое с кем поговорить...»

— Все это очень интересно, — задумчиво повторила Алесса. — Коору, говоришь. Вольный герой. Хм... — героиня прикусила губу. — Ладно, нам пора идти на арену. Сестра, разбуди, пожалуйста, Вергилия.

Пантера недовольно посмотрела на свою хозяйку, по-человечески вздохнула и, подойдя к распростертому на полу рокоту, облизала его лицо своим мокрым шершавым языком.

Маленький грязный кабак на окраине города, притулившийся к стеклянной стене Тотоола, пустовал, если не считать уставшего полноватого хозяина за стойкой, да двух бездельничающих молоденьких официанток, о чем-то перешептывающихся в углу и периодически хихикающих.

Оберон сидел в углу кабака, поставив вертикально и прислонив к стене свой парящий меч, и самозабвенно напивался. В обычные дни он выбрал бы центральную лавку, но сегодня угловой стол почему-то показался ему самым привлекательным. Денег в карманах громовержца не водилось — все полученное на выполнение задания серебро Алесса забрала себе, но хозяин с пониманием отнесся к проблемам героя и согласился «записать все на счет лорда Раэля». Или просто побоялся связываться с впавшим в ярость героем. Оберону было плевать на причину, его интересовало только вино.

Иногда с улицы долетал шум разгорающегося карнавала. Еще было слишком рано, и солнце только начало заходить за крыши домов, поэтому настоящий праздник немного откладывался. Сначала должно было стемнеть, затем начнутся торжественные шествия по городу, поедут магические помосты с разряженными в костюмы танцорами, и только потом честные адорнийцы решат вкусить пьянящих напитков. Поэтому Оберону светило еще несколько часов приятного одиночества в компании с вином и собственными мыслями.

Оберон откупорил третью бутылку вина и глотнул прямо из горлышка, размышляя, не стоит ли перейти на что-нибудь покрепче. Например, на саке.

«Нет, ну как она могла! Как мне жить дальше с таким позором?!»

Даже сквозь шум вина в голове громовержец до сих пор слышал пронзительный свист и улюлюканье трибун.

«Да еще и приказами лорда Раэля прикрылась!»

Алесса... Ведет себя как кошка во время течки, только о нем и думает. «Раэль то, Раэль это. Раэль не одобрит, Раэль приказал».

«Обзаведись хоть зачатками гордости!» — все время хотел сказать ей Оберон, но как-то не получалось.

К сожалению, она в чем-то была права. Задание лорда было намного важнее его личных желаний и обид. Даже в том случае, когда он не понимает его смысла. Это правило долгое время было одним из самых главных в жизни Оберона, и он привык на него полагаться. Именно такая слепая вера в правоту своего господина и делала его столь ценным героем и для лорда Раэля, и для предыдущего лорда, которому он служил. Как же его звали? Такой, невысокий, в смешных белых гольфах и берете... Имя успешно уплыло в подсознание, смытое новым глотком вина.

Сколько же он уже был героем? Оберон давно перестал считать проходящие годы в своем возрасте. Время шло, а он оставался прежним, почти таким же, каким был во время принятия прайма. Можно попробовать вспомнить...

Лучше всего смотреть на время на примере окружающих. Родители мечтали отдать Оберона в школу пения, так как их первенец имел потрясающе громкий и раскатистый голос. Но магические свойства прайма смешали все планы на его безоблачное будущее. Они уже давно умерли от старости в своих теплых постелях, окруженные многочисленными родственниками. После принятия прайма Оберон прервал все контакты со своей старой семьей, полагая, что теперь для него началась новая жизнь. И в этом не было ничего предосудительного, ведь настоящая семья — это те, кто близок тебе по духу, а не по крови. Но иногда Оберон все равно осторожно спрашивал проезжающих по Даэр-лиену путешественников о том, как живут его бывшие близкие.

Еще у него когда-то был кровный брат со своими детьми. В угоду родителям он поступил в школу пения вместо Оберона, но так никогда и не смог в ней преуспеть. Сейчас он уже совсем состарился, и только и может делать, что сидеть на увитой цветами террасе и пускать изо рта слюни.

Сколько же это получается? Полвека? Может, даже больше. Иногда Оберон чувствовал себя стариком, заключенным в молодом теле. Говорят, где-то в Рассветных горах находится Чертог покоя, в котором обретают упокоение такие уставшие от жизни путники, как он. Возможно, когда-нибудь и Оберон отправится в этот путь. Не сейчас, конечно, ведь он еще полон сил и желания жить и сражаться. Но когда-нибудь.

Третья бутылка показала свое дно, и Оберон отставил ее подальше. В голове приятно шумело, в глазах двоилось, но напиваться дальше почему-то не хотелось. Как бы ни злился он на Алессу, как бы ни противно было наступать на собственную гордость, но нужно было возвращаться назад. В конце концов, она действительно беспокоилась о выполнении их задания. И она не просила быть главной в их отряде — лорд Раэль сам ее назначил. И громовержец не представлял, как бы поступил он, пади выбор лорда на него. Что бы делал? Где бы искал этого дурацкого героя-вора? Все-таки, хорошо, что Алесса стала главной — так у Оберона и проблем было меньше, и в случае неудачи основной гнев прольется мимо, и мелкие вольности можно было себе позволить. Например, напиться в кабаке.

Оберон хмыкнул, мотнул головой, от чего стены и потолок кабака на секунду поменялись местами, и попытался подняться. Однако в середине пути его остановила чья-то тяжелая ладонь, упавшая на его плечо, и опустившая его обратно за стол.

— Привет, я Тезарио! — объявил рядом незнакомый голос. — Помнишь меня?

Оберон с трудом сфокусировал взгляд на присевшего рядом с ним и по-дружески крепко обнимавшего его принца воров.

— Н-нет, а должен? — заикаясь, спросил громовержец, пытаясь пошевелиться, но Тезарио держал крепко.

— Мы хотим попросить тебя кое о чем, — раздался женский голос.

Повернув голову, громовержец увидел сидящую напротив него жрицу со строгими глазами, необычайно ярко накрашенными губами и красными лентами, вплетенными в длинные черные волосы.

— Я не понимаю. Кто вы? Что вам от меня надо?

— Нам надо, чтобы ты передал лорду Раэлю привет от лорда Дамиана, — четко, почти по слогам произнесла жрица, стараясь, чтобы смысл сказанного дошел до захлебывающегося в вине сознания. — Мадагра?

— Кх-х-ха, — раздался за спиной мерзкий шепот, и неожиданно стало очень темно и тихо.

Тезарио придерживал слегка подергивающееся тело громовержца, пока оно окончательно не распалось на частички прайма, а кинжал Мадагры, пробивший затылок Оберона и вышедший из его левой глазницы, не упал на пол.

— Официальное поручение лорда Дамиана! — объявил он ошалевшему хозяину кабака, мявшему в руках свой фартук, и задорно подмигнул двум напуганным, забившимся в угол за барной стойкой официанткам.

— Пойдем, — велела Селеста, поднимаясь. — Теперь их осталось только двое.

Карнавал захватил их в свои цепкие объятия и не желал выпускать. Вокруг возбужденно шумела толпа, перед глазами мелькали разодетые в яркие костюмы люди. Их было столько, что через некоторое время в глазах начало рябить и оттуда потекли невольные слезы. Ленты в волосах, убранства из павлиньих перьев, осыпанные сверкающими блестками лица появлялись и исчезали, сменяя друг друга в этом танцующем безумии. Со всех сторон лилась разная музыка, несколько оркестров пытались перекричать друг друга, затопляя двигающуюся процессию в нелепой какофонии.

Праздничная магия чувствовалась повсюду. Она царила в искрящихся фонтанах, окрашивая радостные брызги в золотой цвет. Она же поднимала в воздух платформы с танцующими людьми в костюмах, то и дело проплывавшими над головами гудящей толпы.

Яркие вспышки, взрывы петард и фейерверков раздавались постоянно, то далеко, то совсем рядом, и невозможно было предугадать, с какой стороны громыхнет в следующий раз. Алесса в очередной раз поблагодарила судьбу за то, что додумалась отпустить пантеру. Дикая кошка не выдержала бы натиска толпы, и легко могла бы превратить этот праздник в невольную трагедию.

Несколько молодых мужчин уже попытались познакомиться с ней и надеть на нее бусы из сладко пахнущих цветов или корону из длинных белых перьев, но Алесса только лишь благодарно улыбалась и отводила в сторону предназначавшиеся ей подарки. Получать знаки внимания было приятно, но, к сожалению, эти мужчины не были тем единственным, который был ей нужен. Тем более, скорее всего, они даже не представляли, что она — героиня. Конечно, она была одета в традиционные кожаные доспехи, подобные которым носили все дрессировщицы пантер, но ведь это был карнавал. Вокруг то и дело мелькали другие такие же «герои»: хохочущий адорниец в черном балахоне держал в руке белую маску на длинной палочке и периодически приставлял ее к лицу, а его друг танцевал рядом в треугольной шляпе, с дудочкой в руке и похожей на настоящую крысой на плече. Один раз Алессе даже встретилась еще одна хозяйка пантеры — только у этой были кожаные штаны вместо юбки, а еще наметанный взгляд быстро обнаружил слишком много жемчужин, вплетенных в волосы, а также целый набор из ожерелий на шее и браслетов на руках. С такими украшениями не очень удобно было бы сражаться.

Алесса неожиданно подумала, что эта толпа является лучшим местом, в котором можно спрятать свою особенную силу и хотя бы недолго снова побыть обычным нормальным человеком. Зато вот героя в Вергилии спрятать было невозможно. Гигантский рокот скалой возвышался над окружающими, и сидящий на его плече шестнадцатилетний Ллин казался со стороны совсем маленьким. Вергилий танцевал одному ему известный танец, состоящий из нелепых подпрыгиваний, разворотов в воздухе и подбадриваний самого себя возгласами «Ох!» и «Ух!». Народ вокруг него звонко смеялся, радостно хлопал в ладоши, и некоторые даже начинали копировать его странный танец, прыгая вокруг и «охая».

Патрулировать улицы храмового квартала в такой обстановке! Лорд Раэль явно погорячился, выдавая такой приказ. Заметив невдалеке открытые ворота одного из храмов, Алесса начала старательно работать локтями, прокладывая к ним дорогу среди подвижной людской массы. Людская масса нехотя сопротивлялась, подставляя подножки и вырастая на пути преградами в виде движущихся сцен, но героиня была непреклонна в своем стремлении выбраться.

— Ллин, идите за мной! — крикнула она назад, понимая, что среди ее двоих спутников именно юноша сейчас был более приспособлен к адекватному поведению.

Молодой вор, сидящий на плече Вергилия, склонился к уху своего спутника и что-то быстро зашептал.

Храм, в пустынном дворе которого они оказались, принадлежал богу Битвы. Об этом свидетельствовали многочисленное оружие, расставленное у стен внутреннего дворика, а также фрески на стенах, изображающие победоносные батальные сцены, где адорнийские воины, лорды и герои побеждали солдат Империи Доктов. Тут и там на специальных стеллажах были разложены изящные катаны с исписанными рунами ножнами, тугие длинные луки в украшенных драгоценными камнями чехлах, боевые магические посохи. Все они когда-то принадлежали великим воинам — настолько искусным в обращении с оружием, что восхищенные адорнийцы стали называть их искусство полу божественным. Теперь эти воины постарели и утратили силы, или погибли в неравной схватке с превосходящим противником, но их оружие, собранное здесь, в храме Битвы, было готово рассказать истории их побед.

Любой адорниец мог прийти в храм, взять в руки любой лук или катану, и прикрыть глаза, погружаясь в тщательно хранимые жрецами храма воспоминания древнего воина, ощутить его искусство как сове собственное, проникнуться им. И возжелать стать таким же, превратиться в новое воплощение бога Битвы.

У бога Битвы было много имен, и в то же время не было ни одного. Древние боги остались в разрушенной катаклизмом старой Империи, которую они не смогли или не захотели защитить, а после ее разрушения людям нужны были перемены. Империя Доктов вообще напрочь отринула богов, слепо полагая, что человеком не движет ничего божественного. Но все адорнийцы понимали, что и жители старой Империи, и современные докты были не правы — ведь мир состоит из стольких ярких красок, которые можно воспринимать, ощущать, любить. В чем ошибались культы старой Империи — так это в том, что они пытались приписать своим богам человеческие черты. Считали, что бог может гневаться, если перестать приносить ему кровавые жертвы. Охотно выдумывали любовные истории между богами, их сражения и даже гибель некоторых. Строили грандиозные статуи в своих старых храмах — такие возвышенные и холодные.

Но после Катаклизма, после того, как развеялись мрак и ужас, будущие адорнийцы поняли, что боги совсем другие. Они вовсе не похожи на гремящий с небес голос или гигантские помпезные статуи. Они находятся внутри любого человека.

Это чистые чувства, прекрасные в своей первозданности. Именно к ним за вдохновением обращаются истинные Мастера. Именно им можно поклоняться, в надежде, что они когда-нибудь посетят твою душу. Их все также следует почитать, но не из благоговейного ужаса перед их гневом, а из любви и надежды. Им можно даже давать имена, чтобы легче было разговаривать с ними напрямую, но каждый адорниец волен назвать своего бога как захочет, и каждый при этом останется прав.

Так что, любой человек, развивая в себе божественное вдохновение и творя при его помощи великолепные произведения искусства, может стать настолько почитаем, что сравнится с богами старой Империи. И вообще, вполне возможно, что эти самые старые боги — не более чем люди, совершившие героические поступки и возведенные потомками в божественный статус.

Новые храмы еженедельно закладывались в молодой Адорнии, пережившей разрушения катаклизма. Сначала использовались только чувства, которым так или иначе покровительствовали старые боги — любовь, любопытство, независимость. Затем стали появляться совершенно новые — такие как ярость, радость, и даже страсть и похоть. Любое чувство могло обрести божественность, если оно толкало людей на созидание произведений искусства.

Бог Битвы, во дворе храма которого оказались герои, покровительствовал искусству сражения и виртуозному владению всеми видами оружия.

— Мы подождем тут несколько часов, пока не схлынет основной поток народа на площади, — сказала Алесса своим спутникам, — а то сейчас от нашего патруля нет никакого проку.

Вергилий кивнул и осторожно опустил Ллина с плеча на землю.

Ловко уклоняясь от взбудораженной толпы, лавируя между снующими людьми, Тезарио приблизился к двери храма, за которой только что скрылись герои лорда Раэля. Прислонившись спиной к приоткрытой створке, он осторожно заглянул внутрь.

Слабоумный рокот продолжал свой глупый танец в середине внутреннего дворика. Отсутствие зрителей, как видно, вовсе не мешало этому большому ребенку получать удовольствие от жизни.

Дрессировщица же присела на невысокую скамеечку рядом со входом в храм и о чем-то задумалась. Пантеры не было видно, но Тезарио не исключал, что гигантская кошка притаилась где-нибудь в тени дворика.

— Подождем десять минут, попытаемся найти, где скрывается пантера, — сказал он пробравшимся сквозь толпу, присоединившимся к нему Селесте и Мадагре. — Если не найдем, то будем считать, что ее пока нет. Я беру на себя хозяйку пантеры, попытаюсь оглушить ее и быстро расправиться, пока она не вызвала свою кошку. Мадагра, твоя задача — развлекать рокота, не давать ему прийти на помощь. Селеста, следи за нами на случай, если что-нибудь пойдет не так.

— Я знаю, — ответила жрица, покрепче перехватывая свой магический жезл.

Его серебряная ручка и украшенное большим рубином навершие сияли мягким светом, собирая внутри себя всю силу жрицы, готовясь выплеснуться наружу целительными волнами, затягивающими даже самые страшные раны.

Такой жезл имелся у каждой героини-жрицы, именно он впитывал все ее чувства, многократно умножая их, делая силу ее эмоций полу божественной.

Утомительное ожидание было прервано громким взрывом. Таким оглушительным и мощным, что Алесса упала на землю и боком поползла в сторону стены, обхватив одной рукой голову. В ушах стоял пронзительный звон, а мир вокруг спрятался под странным розовым маревом с красноватыми всполохами.

Небольшой взрыв не смог потревожить рокота, показался ему еще одним карнавальным фейерверком. Но вот возникший перед ним из ниоткуда странный человек в маске заставил Вергилия остановиться и задуматься.

— Кто ты, маленький человек? — спросил он.

Но вместо ответа фигура в черном балахоне только взмахнула своим длинным, слегка загнутым мечом.

— Вергилий, это враги!!! — донесся откуда-то голос Алессы.

— Враги-и-и-и?! — грозно проревел рокот, поднимая свою боевую перчатку и грозно сводя к переносице кустистые брови.

Он с силой стукнул по земле, как раз в то место, где стоял убийца, но белая маска исчезла за мгновение до удара, и Вергилий испуганно охнул, почувствовав, как в спину впивается кривое лезвие кинжала.

Краем глаза взглянув на мелькающего вокруг неповоротливого рокота Мадагру, Тезарио сосредоточился на своей цели. Скрытая в облаке пыли, образовавшемся после взрыва, хозяйка пантеры отползала к стене, пытаясь привести себя в чувства. Стиснув зубы, принц воров запрыгнул внутрь облака, и наугад взмахнул мечом.

«Только бы не успела! Только бы не успела!» — взмолился он богам, но боги в этот раз решили помочь не ему.

Огромная когтистая лапа мягко ударила его по предплечью. Практически погладила, оставляя три длинные кровоточащие полосы и разрывая мышцы.

Все-таки успела! Надо было лучше целиться! Если бы взрывной заряд разорвался прямо под ногами героини, она не смогла бы так быстро очнуться.

— Селеста! — заорал он, отпрыгивая назад.

Пантера преследовала его, мягко ступая, выходила из облака пыли. Ее глаза горели ненавистью и желанием отомстить за то, что противник посмел поднять на хозяйку руку. Ее острые клыки застыли в яростном оскале.

«Чем она ее кормит?» — неожиданно подумал Тезарио, и тут же ответил сам себе, — «Побежденными врагами, наверное. Да, побежденными врагами и мертвой чудью».

Пантера прыгнула, широко расставив передние лапы. Предсказуемо, но от этого не менее страшно. Тезарио ждал этого, и повалился навзничь, упал на спину, выставляя перед собой свой клинок, ловя на него черную пантеру.

— Селеста, где же ты, — прохрипел Тезарио, придавленный тяжелой, рвущей его тушей из крови, мокрой шерсти и отточенных в многочисленных боях когтей.

Какой предмет можно считать символом веры?

Этот вопрос целый день витал в голове Ллина, не давая ему покоя. Что именно ему нужно украсть, чтобы выполнить задание Поющих Крыс? Ведь со времен катаклизма в Адорнии стало так много богов, что сама суть веры несколько удешевилась. Где найти истинную веру, если вокруг так много разнообразных храмов?

И только под вечер, увидев входящую во двор храма героиню-жрицу, юноша понял, в чем состоит его задание. Не важно, в кого или во что верит человек, важны те чувства, которые он испытывает во время молитвы. Серебряный жезл жрицы, украшенный драгоценным рубином, символ ее веры, сосредоточие ее силы — вот что нужно было Поющим Крысам.

Вергилий сражался с убийцей в белой маске. Пантера Алессы терзала погребенного под ней принца воров. А жрица стояла в тени около стены храма, чувствуя себя в полной безопасности, и Ллин решился на то, чего никогда не сделал бы обычный человек.

Отчаянно крикнув, чтобы придать себе храбрости, он подпрыгнул к героине и вцепился обеими руками в поднятый вверх жезл. Готовое сорваться с него исцеляющее заклинание рассеялось, и жрица резко дернула назад свое оружие, пытаясь освободиться, но к своему огромному удивлению потерпела неудачу.

Как обычный мальчишка мог быть настолько сильным, чтобы сопротивляться ей, наделенной силой прайма героине? Жрица дернула еще раз, повела жезл в сторону, намереваясь стукнуть нахала о стену храма, но вор держал крепко.

Ллин чувствовал необычный прилив сил. Накатило ощущение собственной непобедимости, казалось, что ему на плечи легли чьи-то незримые руки, вдохновляющие его, помогающие в этом неравном бою.

— На помощь! — позвала жрица, и Ллин расхохотался.

Даже героиня со всей своей не могла противостоять ему и его Удаче, и просила помощи, признаваясь в собственной слабости. Это была чистая победа.

— Помоги мне, Тезарио! Стража!!!

Все еще смеясь, Ллин дернул на себя жезл и выкрутил противнице руки. Жрица ойкнула и выпустила из рук свое оружие.

Кинжал белой маски глубоко застрял в спине рокота, потонув в горе мышц и жировых складок. Сочившийся из раны ручеек крови, казалось, ничуть не останавливал героя, а скорее наоборот — еще больше раззадоривал.

Вергилий крутился так быстро, как получалось, топая ногами и молотя по земле боевыми перчатками, но никак не мог догнать исчезающего убийцу, который неизменно появлялся у него за спиной и жалил его своим длинным мечом, оставляя неглубокие, но многочисленные порезы.

— На помощь! — раздался совсем рядом женский голос.

Убийца остановился на мгновение, повернув голову в сторону храмовой стены, и тут же поплатился за свою глупую ошибку. Боевая перчатка впечатала незадачливого героя в землю, а затем опустилась снова, обрывая на середине его жалобное «Кх-х-ха».

— Раздавлю-у-у-у! — громыхал Вергилий, топая ногами по уже опустевшему балахону, на сотни мелких осколков круша потерявшую хозяина белую маску.

Он все топтал и топтал поверженного противника, а его уже окружали длинные алебарды стражников Тотоола.

— Раз! Дав! Лю? — вопросительно окончил слово Вергилий, заметив, наконец, направленные на него острия.

Рокот осмотрелся вокруг, но не заметил ни Ллина, ни Алессы — никого кроме окружавшей его стражи. Стражники тряслись от страха, но были полны решимости остановить разбушевавшегося героя. Даже Алесса куда-то пропала.

— Вергилий не хочет убивать маленьких людей, — решил рокот, складывая у ног свои перчатки. — Вергилий сдается!

Когда зрение, наконец, полностью вернулось, Алесса оглядела внутренний двор храма.

Этот бой был выигран и проигран одновременно. Ее пантера, ее любимая сестра, была еще жива и сражалась до последнего, царапая слабеющими лапами защищавшего свое горло принца воров. Но ее конец был уже близок — из спины кошки, прямо между лопаток виднелся сияющий синим пламенем клинок противника.

Вергилий победил своего врага, но впал в безудержную ярость и не замечал, как его окружает стража Тотоола. Возможно, он сможет убить десяток обычных людей, возможно, даже несколько десятков, но, в конце концов, стражники победят, взяв его не силой, но количеством.

Она должна была встать рядом с ним. Так должен был бы поступить командир любого отряда, отвечающий за своих подчиненных. Сразиться с противниками, отомстить за гибель сестры, может быть даже убить этого нахального Тезарио, затолкав обратно в глотку его наглую ухмылку. Но вместо этого Алесса высоко подпрыгнула и перелезла через храмовую стену, ухватившись за ее край.

Задание лорда Раэля было намного важнее любых ее «хочу», «желаю» и «должна была».

Где была помощь? Куда смотрит Селеста?!

Тезарио с трудом откинул в сторону затихшее тело пантеры и скривился, рассматривая многочисленные порезы на руках, плечах, открытой груди. Весь залитый кровью — как чужой, так и своей собственной, он с трудом поднялся на ноги.

Дрессировщица куда-то исчезла, а быстро заполнившая пустынный храмовый дворик стража с опаской окружала топчущего жалкие останки Мадагры рокота.

Не чувствуя исцеления и поддержки, Тезарио полагал, что Селеста занята, помогая Мадагре, но теперь видел, что ошибался. Так какого же черта делала эта женщина?!

Селеста сидела в углу храмового дворика и плакала, обхватив руками колени. Она не была ранена, на ее плече не красовалось отметин от когтей, и ее никто не втаптывал в землю, как павшего Мадагру, но она продолжала реветь как маленькая девчонка, расцарапавшая себе коленку.

— Что случилось? — резко бросил ей подошедший Тезарио. — Почему не помогла?

— Они забрали его. Они забрали мой жезл, — сквозь слезы пожаловалась Селеста, мотнув головой в сторону выхода.

Чертыхнувшись, Тезарио рванул к внешним дверям храма и выбежал на площадь.

У него получилось! Это было невероятно! Несомненно, самое грандиозное событие в его жизни! Победить героиню, вырвать из ее рук символ веры, и сбежать безнаказанным!

Торжество собственной победы душило Ллина радостным смехом.

— Стой, мелкий ублюдок! — раздался сзади злобный голос, враз прогоняя любую веселость.

Молодой вор поднажал, ловко огибая уже начинавшую редеть толпу гуляк. Оборачиваться он не стал, не желая тратить времени на выяснение личности догонявшего. Было понятно одно — попадаться ему нельзя, поэтому Ллин бежал что было сил.

Но оторваться от преследователя никак не получалось. Хриплое дыхание позади, казалось горячим ветром, обдававшим его спину. Шум каблуков по мостовой не мог заглушить даже сходящая на нет, но все еще продолжающаяся праздничная музыка. Ллин специально бежал поближе к людям, в надежде, что преследователь не решится стрелять в него посреди толпы. Еще хранящий тепло рук жрицы, заткнутый за пояс жезл больно бился о ногу рубином в навершии и впивался в бок своим острым серебряным концом.

— Попался! — раздалось сзади.

— Сюда! — долетел до него показавшийся знакомым женский голос.

Чья-то тонкая, но удивительно сильная ладонь дернула его вниз, заставляя пригнуться, а над головой пролетел веер, ударивший его преследователя и откинувший его далеко назад.

Ллин затравленно поднял голову и встретился взглядом с такими знакомыми и такими чужими зелеными глазами.

— Это не остановит его надолго! — предупредили глаза. — Нам надо бежать. Скорее, за мной!

Тонкая женская ладошка потащила его куда-то в сторону, подальше от затихающего карнавала и изрыгающего проклятия преследователя.

— Кто ты? — на бегу спросил свою спасительницу Ллин.

— Твоя Удача, — ответила девушка.

Вторая песня уже затихла, и старик опустил зажатую в руке дудочку, но слушавший ее ветер никак не унимался. Он продолжал петь ее, пронзительно свистя и ударяя по воде, она стал ее продолжением. Он танцевал под нее на поверхности пруда, запуская по нему звенящие брызги, и ударялся в небеса, наполняя окрестности громовыми раскатами. Это была его песня, Песня Его Победы, и он не желал с ней расставаться.

Маленькая плавучая беседка испуганно качалась на разбушевавшихся волнах, отчаянно боясь перевернуться, но почему-то никак не могла сбежать с середины пруда. Как птица в невидимой клетке, кидалась она на прутья. Как рвущаяся на свободу бабочка билась в оконное стекло. Она хотела уплыть подальше от этого хаоса, спрятаться от обезумевшего ветра.

Длинная лодка уже давно оторвалась от нее, и теперь плавала перевернутая где-то неподалеку, оставив своей подруге-беседке только оборванную веревку, чтобы можно было на прощание хлестать ей по воде. Иногда ночной мрак разрезали сухие молнии, на мгновение освещая изможденные двухдневным концертом глаза старика, его развивающиеся белые волосы и бороду, заплеванное брызгами морщинистое лицо. Треугольную соломенную шляпу ветер уже давно сорвал с его головы, и она улетела в темную ночь. Но сожаления о потере не было, музыканта интересовала только его мелодия.

Старика, казалось, абсолютно не беспокоил ни ревущий вокруг хаос, ни шатающийся как гуляка в канун праздника бревенчатый помост. Он спокойно сидел в центре беседки с закрытыми глазами, и, казалось, глубоко спал, полностью погрузившись в собственное сознание.

— Зачем ты это сделал, Мастер? Зачем ты пробудил в нем Победу? — тихо плакали гнувшиеся к самой земле ивы на берегу.

Но старик как будто услышал их безмолвный шелест. Он в третий раз поднес к утомленным губам дудочку, и выдул тихую ноту, ударившуюся о воду и упавшую на самое дно пруда, подальше от этой странной грозы без дождя и беснующегося ветра.

Дудочка продолжала петь, не обращая внимания на ветер до тех самых пор, пока он сам не обратил свое внимание на эту новую мелодию. Заметил ее, и как будто даже чуть-чуть успокоился, убаюканный ее печалью и проникновенностью. Это была последняя песня, Песня Любви, рассказывающая о чистоте и самопожертвовании, о тайном желании и об одном, мельком брошенном взгляде любимого человека, способном зажечь искру счастья и подарить крылья.

Песня разгоралась подобно костру, от маленькой вспышки до высокого пламени, не разрушающего и сжигающего, но теплого, способного согреть в холодную ночь. Для нее не существовало преград, как не существует их для настоящей Любви.

На улице уже окончательно рассвело, когда они, наконец, остановились. Сам Ллин прекратил бы это безумное бегство несколько часов назад, но цепкая напуганная ладошка тащила его все дальше и дальше, не давая времени на передышку. Сначала они просто бежали, не разбирая дороги, затем осторожными перебежками пересекли несколько площадей и безлюдных улиц, и, наконец, сумасшедшая девчонка позволила ему обессилено упасть на пол в углу какого-то сарая во дворе одного из пустующих домов.

Несмотря на небольшое грязноватое окошко, расположенное на стене, почти у самой крыши сарайчика, внутри было достаточно темно.

— Здесь мы будем в безопасности, — сказала девушка, вставая на носки и выглядывая в окно.

На ней было надето короткое, заканчивающееся чуть выше колен озорное красное платьице со складками, застегнутое на шее большим зеленым камнем, со стороны похожим на изумруд.

«Скорее всего, поддельный», — решил Ллин. — «Зато очень идет к ее глазам».

Ее длинные рыжие волосы были собраны в два игривых хвоста.

Ногу девушки обнимал тугой кожаный ремешок, на котором крепились потертые ножны с короткими метательными ножами. Такой же ремень, но на этот раз с серебряной пряжкой, опоясывал тонкую талию и хранил в себе несколько сложенных вееров.

— Может, объяснишь, наконец, что тут происходит, — выпалил Ллин, как только к нему вернулось сорванное дыхание.

— М-м-м... А это обязательно? Мне почему-то кажется, что ты не хочешь знать. Давай, я просто уйду, и ты меня больше никогда не увидишь?

Девушка взяла в руки веер и раскрыла его, собираясь взмахнуть над головой.

— А мне кажется, что это ты не хочешь рассказывать. Струсила? — остановил ее Ллин.

И удовлетворенно улыбнулся уголками губ, когда увидел, как опускается зажатый в руке веер. Чем старше человек, тем сложнее использовать на нем этот прием — брать на обвинения в трусости. Ллин точно знал об этом — сам так не раз попадался. Но девчонке было не больше пятнадцати лет на вид, и она поддалась.

— Не струсила, просто... — она вздохнула. — Я даже не знаю, с чего начать.

— Можешь начать со своего имени, — посоветовал молодой вор.

Девушка хмыкнула и в замешательстве поковыряла носком красной туфельки грязный пол.

— Я же тебе уже сказала, что меня зовут Удача. И другого имени мне не нужно, — ответила она. — И я героиня.

— Так я и думал, — вставил Ллин.

— Ты будешь слушать или нет? — раздраженно спросила Удача, и, не дождавшись ответа, спокойно продолжила. — Когда-то давно я была простой девчонкой из бедной школы танца. Мне было четырнадцать, когда я влюбилась в парня из соседней школы музыки. Пф-ф-ф. Об этом нелегко рассказывать, тем более тебе. Может, я все-таки пойду?

— Я должен знать правду, — непреклонно ответил Ллин, и Удача кивнула, подтверждая его право.

— Я не очень хорошая рассказчица, — пожаловалась она. — Зато танцевать умею. Знаешь, когда я танцевала, на меня засматривались даже взрослые мужчины. А спутницы этих мужчин били их по щекам и ругались грязными словами. Это было так забавно!

Девушка улыбнулась сама себе. Больше не смотря на Ллина, она рассматривала свои маленькие туфельки.

— Ах, да. Тот парень. В общем, мы полюбили друг друга и часто сбегали по ночам через окна наших школ, чтобы встретиться и провести несколько часов вдвоем, под луной. Это было лучшее время в моей жизни, мне почему-то казалось, что оно так и будет продолжаться всегда...

Ллин молча слушал, недоумевая, почему незнакомая девушка решила рассказать ему о своих самых личных воспоминаниях. Наверное, этому была какая-то причина, и он уже слегка начинал опасаться ее услышать.

— Но все испортил зов прайма, — счастливая улыбка на губах девушки превратилась в кислую и озлобленную. — Этот зов, он вечно все портит и путает. Я услышала его, и не смогла ему сопротивляться. Он похож на какую-то болезнь, например, на чесотку. Нападает на тебя, заставляет чесаться, но не уходит, а только разгорается еще больше. До тех пор, пока ты только о нем и можешь думать. И от этой болезни есть только одно лекарство.

— Стать героем, — подсказал Ллин.

— Да, — подтвердила девушка. — Я стала героиней, и мой любимый бросил меня. Он не хотел любить героиню, он хотел нормальных отношений, семьи и детей. Поцеловал меня на прощанье и сказал, что вырвет меня из сердца и своей жизни, хотя это будет очень больно. Я не могла дать ему того, чего он хотел, ведь я еще долго останусь запертой в этом слишком медленно стареющем теле. Благодаря силе прайма, герои старятся намного медленнее обычных людей. Он бы превратился в морщинистого старика, а я так бы и осталась... такой, — девушка с презрением посмотрела на свои молодые, почти детские ладошки. — На следующий день его школа переехала на новое место, и я осталась совсем одна.

Девушка грустно и прерывисто вздохнула, и Ллин заметил, что она плачет. Он захотел подняться, подойти к ней, чтобы как-то утешить, но неожиданно вспомнил, что перед ним героиня. Еще неизвестно, как отреагирует на утешения настоящая героиня. Вдруг, это ее чем-то заденет или как-то унизит?

— Я знаю, я должна была предстать перед каким-нибудь лордом и поступить к нему на службу, но я не смогла. Я не хотела ничего от этой жизни, желала лишь, чтобы меня все оставили в покое. Магия Итералии прайма помогла мне в этом, подарив возможность становиться невидимой. Какая забота... — девушка скривила губы. — Несколько недель я сидела на чердаке оставленной школы музыки и рыдала. Потом пустым зданием заинтересовался местный лорд, и я ушла оттуда. Никем не намеченная, я ходила по дорогам Адорнии, воровала еду прямо со столов в домах, спала на чердаках и в подвалах. Пока однажды не попала в небольшую деревню в окрестностях Диналиона. Там я увидела его, моего любимого. Он не заметил меня, ведь я теперь была невидимкой. И он был счастлив вместе с какой-то девушкой.

— Извини, — зачем-то сказал Ллин.

— Да ладно, это уже в прошлом, — отмахнулась Удача, хотя ее слезы рассказывали противоположную историю. — Они были счастливы, мой Джиан и эта девушка, и я не решилась им мешать. Просто следила за ними издалека и немного завидовала. А вскоре у них родился ребенок, такой замечательный малыш.

— Подожди! — воскликнул Ллин, вскакивая на ноги. — Джиан? Моего отца звали Джиан!

— Ну, вот мы и добрались до сути рассказа, — хмыкнув, ответила Удача. — Да, когда-то давно мы с твоим отцом любили друг друга. Потом родился ты, я окончательно поняла, что между нами все кончено, но так и не смогла уйти. С тех пор я защищала тебя и помогала тебе во всем. Может, потому что ты был сыном того, кого я когда-то любила. Может, мне просто нечего было делать. Не важно. Я поклялась, что сделаю твою жизнь такой счастливой, какой она никогда не станет для меня.

— Так вот откуда я тебя помню! — еще раз воскликнул юноша, широко раскрывая глаза от снизошедшего на него понимания. — Ты была со мной всегда! Однажды в детстве, я упал с дерева, но какая-то сила подхватила меня и бережно опустила на землю. И мне показалось, что я увидел копну рыжих волос, мелькнувшую где-то сбоку, за спиной.

— Это была я, — подтвердила Удача.

— А когда мои родители умерли, я сидел в комнате и плакал, — продолжил Ллин. — И мне казалось, что кто-то меня обнимает и утешает, хотя в комнате было пусто. Я тогда еще думал, что это дух моей мамы вернулся, чтобы проститься со мной.

— Это тоже была я, — снова сказала Удача.

— И вчера, когда я отнимал жезл у героини-жрицы, чьи-то руки держали меня за плечи, тащили вместе со мной!

— Да, я всегда присматривала за тобой, — призналась девушка.

— Ух, ты. Да уж... — Ллин беспокойно мерил ногами пол сарайчика, пытаясь осознать услышанное. — А ты... э-э-э... ну, ты прямо всегда-всегда следила за мной? Вот прямо постоянно?

— Ну, иногда я ненадолго отворачивалась, — смущенно ответила маленькая героиня.

— И что, тебя ни разу не поймали? — недоверчиво спросил Ллин, продолжая вышагивать мимо героини.

— Ну, было несколько раз, — смутилась Удача. — Но мне всегда удавалось улизнуть в последний момент. Кстати, одним из тех, кто узнал о моем существовании, стал Коору, повелитель крыс и мастер в вашей школе. Его крыса обнаружила меня, когда я слишком зазевалась — ты должен помнить, ведь ты тоже был там в этот момент. Но Коору понял меня и не стал выдавать, ведь он тоже вольный герой.

Неожиданно, юноша остановился как вкопанный, озаренной одной простой, и вместе с тем очень обидной мыслью.

— То есть, все мои заслуги, все мои удачные воровские вылазки, все мои победы на самом деле не мои? — спросил он, уже зная ответ.

— Вовсе нет, — настороженно воскликнула Удача, догадываясь, куда клонит Ллин. — Ты вел меня вперед по своей жизни, а я лишь чуть-чуть помогала, держась в тени...

— Они не мои, я на самом деле не заслужил в своей жизни ничего, — резко бросил юноша.

Он остановился напротив девушки, и взглянул в ее большие зеленые глаза, с мольбой смотрящие на него. Он знал, что должен был сделать. Это было неприятно и даже чуточку больно, но выбора не оставалось.

— Послушай, Удача, — сказал он. — У тебя ведь было другое имя, правда? Как звал тебя мой отец?

— Он звал меня Юна, но это имя осталось там. Только для него. Только для человека, которого я любила.

— Ладно, буду продолжать звать тебя Удачей. Так вот, Удача, я очень благодарен тебе за все, что ты для меня сделала. Правда, на самом деле благодарен! Но я не могу и дальше полагаться только на тебя одну. Я должен прожить собственную жизнь, понимаешь? Со своими собственными ошибками и победами. Я сейчас уйду, и попрошу тебя больше не следовать за мной. Хорошо?

Скрипучая деревянная дверь сарайчика хлопнула, и девушка осталась одна. Снова одна. Совсем одна. Когда больше нет никого, кто смог бы утешить или ободрить. Поделиться своей радостью, когда твоя собственная радость куда-то запропастилась.

Опустившись на колени под грязным окошком, Удача оплакивала свою одинокую жизнь.

Серебряная спираль, символ Тотоола, украшавшая большинство вымпелов города и нашивок на доспехах стражников и героев лорда Дамиана, вблизи оказалась по-настоящему гигантской. Узкой ногой она стояла на земле, а на верхнем ее конце находился дворец лорда Дамиана, возвышавшийся над Тотоолом подобно горному гнезду орла. Главная достопримечательность города, она была видна из всех его уголков, от каждых ворот, чтобы любой входящий в город мог поразиться ее великолепию и мастерству создавшего ее архитектора.

Но такие возвышенные чувства сейчас мало интересовали Ллина. Длинные цепкие пальцы, затвердевшие под действием магии, отыскивали малейшие щели в почти идеально ровной поверхности спиралевидной колонны. Они вгрызались в них, расширяли до нужного размера, чтобы можно было за них ухватиться. Или пробивали свои собственные опоры, если щелей поблизости не находилось.

Этому искусству научил Ллина его дедушка Чиан в те времена, когда он еще управлял Поющими Крысами. У каждого вора в их семье была своя собственная отличительная черта — один имел такие липкие пальцы, что монеты приставали к ним, даже когда он просто прикасался к их поверхности. Другой, совсем молодой мальчик, умел так трогательно плакать, что прохожие сами останавливались и, не ведая того, что творят, ссыпали в его раскрытые ладони монеты из кошельков. А Ллин умел лазать по стенам и потолкам, как настоящий паук. Он научился укреплять кончики своих пальцев и цеплялся ими за такие поверхности, которые иной не осилит, даже обмотавшись веревкой.

Обычные люди попадали во дворец при помощи летающих платформ, курсирующих между специальным помостом на земле и парадным входом дворца, но воры редко пользуются парадными входами, когда есть из чего выбирать. Тем более, когда этот вор собирается обокрасть самого лорда Дамиана, могущественного властителя Тотоола, так вовремя покинувшего свой город. Символ власти, последний из трех символов, заказанных Коору, легко было вычислить. О сияющей диадеме с бриллиантами Дамиана, знали даже в далеком Диналионе. Говорили, что ее уже несколько раз пытались украсть, но диадему каждый раз находили и возвращали назад, а незадачливых воров публично казнили. Но ведь до сих пор за это дело не брались Поющие Крысы.

Он украдет ее, этот символ власти! И вместе с двумя другими символами вернется в свою школу как герой. Как полноправный член школы, прошедший такое сложное испытание. Больше не ребенок, на которого можно смотреть свысока. Ллин сам попросил Коору придумать для него такое невозможное задание, правда, тогда он еще верил в сопутствующую себе удачу. Теперь он знал ее настоящее лицо, и больше не хотел на нее рассчитывать, но пути назад уже не было. Не мог же он, в самом деле, вернуться назад с пустыми руками? Уж лучше погибнуть, чем выносить такой позор!

И еще одна мысль никак не давала Ллину покоя. Почему Удача столько лет оберегала его? Даже если она и любила его отца, это явно осталось в далеком прошлом. Под действием эмоций, проникнувшись старыми чувствами, она могла бы защищать его год... два... может быть, пять лет. Но ведь рано или поздно эмоции должны были улечься, и героиня должна была бы понять, что старые чувства ушли окончательно. Но она оставалась с ним все эти шестнадцать лет, охраняя от любых невзгод, незримо поддерживая и ничего не прося взамен. Почему?

Наверное, не стоило так с ней поступать, ведь девушка желала ему только добра. Надо было подольше поговорить с ней, выяснить, откуда взялись слезы в ее таких больших прекрасных глазах.

Ллин поймал себя на том, что думает о зеленых глазах Удачи, и с силой вбил костяшки пальцев в очередную щель между плитами спирали. Прошлого уже было не вернуть, а подумать о ней он еще успеет — после того, как украдет проклятую диадему.

Закатное солнце бросило последний оранжевый взгляд на карабкающегося по колонне паучка-Ллина и закатилось за горизонт.

— Ну, что же, Раэль, ты снова нас удивил!

Леди Мельва поднялась из-за стола и аплодировала стоя.

— Когда Коору обнаружил эту вольную героиню, я сразу поняла, что за ней скрывается какая-то интересная история, достойная нашей Игры! — сказала она.

— Да, молодчина, Раэль! — поздравил победителя лорд Дамиан. — Хорошая была Игра!

Он протянул было вперед ладонь, намереваясь пожать руку соперника, но вовремя опомнился, и продолжил движение, заключив безрукого друга в свои медвежьи объятия.

— Я бы тоже поаплодировал тебе стоя, дружище, но боюсь смутить нашу строгую леди Мельву, — улыбнулся лорд Джафар из своей ванной. — А тебе не жалко потерять свою диадему, Дамиан?

— Нисколько, ведь это подделка, — ответил лорд Тотоола, — неужели ты думал, что я стану рисковать ей после того, как узнаю о ее готовящейся краже?

– Я правильно понял вчера, что ты отказываешься от участия в следующей Игре, Раэль? — спросил Лорд Джафар, потягиваясь.

— Да, — ответил лорд Раэль, показывая сдержанную улыбку. — Пора уже и вам дать поиграть, а то я что-то соскучился по роли зрителя. Кстати, не забудьте пригласить смотреть следующую Игру моих сестер. Возможно, одна из них к тому времени одумается, а вторая повзрослеет.

— В таком случае, решено! — высказалась леди Мельва. — В следующей Игре лорд Джафар наконец-то вылезет из своей ванны, оденется, как подобает лорду и сразится с лордом Альваро. А эта Игра окончена!

Снова этот сон!

Он повторялся постоянно, всегда один и тот же, и в то же время каждый раз новый. Иногда он навещал ее каждую ночь, иногда забывал о ней на несколько месяцев, чтобы неожиданно вернуться, когда она, наконец, вздохнет спокойно. Он находил ее, где бы она ни была — ночевала ли под открытым небом пустыни Сик`Хайя, куталась ли зябко в легкое протертое одеяло в Рассветных предгорьях или спала в стоге сена на конюшне рядом с фыркающей во сне лошадью. От этого сна некуда было бежать, ведь безвыходный кошмар продолжится в любом случае — побежишь ли ты, или останешься на месте.

Кошмар всегда начинался одинаково.

Она просыпалась.

Холодный ветер облизывал босые ноги и с самоуверенной наглостью по-хозяйски забирался под ее платье, под тонкую короткую юбку, ощупывая ее целиком, как будто выбирал себе куртизанку в каком-нибудь борделе.

Потом он отступал, и ей разрешалось сесть. Тогда она осторожно поднималась — сначала просто садилась, потом вставала на колени, затем на ноги. Медленно, чтобы не спугнуть это затишье, чтобы он подольше оставался в неведении, чтобы подольше не возвращался. Чтобы не будить ЕГО.

В этих снах она всегда была слепа. На глазах лежала плотная повязка из жесткой ткани, такая тугая, что она до боли, до крика впивалась в лицо. И ее невозможно было снять, сколько бы она ни старалась сорвать эту ослепляющую вуаль. Повязка лишь скручивалась еще туже, до крови стягивая голову.

Но ветер никогда не уходил далеко, он всегда оставался где-то неподалеку, завывая на разные голоса. То шипя, то свистя, он постепенно складывал разрозненные звуки в слова, наполняя безумным смыслом свое хаотичное бормотание.

— Ш-ш-шааз-з-з... — плакал он вдалеке.

В нем как будто были заключены тысячи голосов, которые могли говорить одновременно. Грубые мужские, когда он хотел напугать, они рвали слух, врывались в уши и больно бились внутри сознания, изо всех сил принуждая закричать.

— Ш-ш-шааз-з-з... — повторял он все ближе и ближе.

Тихие женские, когда он хотел уговорить, они дарили материнскую ласку, гладили по голове и обнимали, награждая частичкой тепла, такой необходимой в этом холодном темном мире, прося в ответ лишь одного — заплакать у них на плече.

Но надо было молчать. Всегда молчать. Только молчать. Каким бы жалобным тебе ни казался плач ребенка. Каким бы доверчивым ни слышался голос доброго старика.

— Ш-ш-шааз-з-з... — шептал он над самым ухом.

Ведь стоит лишь заговорить, и ОН услышит тебя. Так сказала ей бабушка Джиа, а старуха знает, что говорит. Достаточно уже того, что ОН чует ее. Ведь в их самое первое свидание, она не догадалась зажать нос. Дикий смрад ворвался в ее ноздри, повалил на спину, заставил широко раскрывать рот, глотая свежий холодный воздух. О, как же ОН тогда смеялся!

Довольно того, что ОН может до нее дотронуться, ведь год назад она поддалась на ЕГО обман и протянула вперед руку, чтобы вытащить тонущего в пруду ребенка. Как мерзко ОН тогда хихикал, празднуя свою победу, когда вместо детской ладошки она дотронулась до шершавой когтистой руки.

— Ш-ш-шааз-з-з, — сказал ОН, остановившись прямо перед ее лицом. — А как тебя зовут? Ты же помниш-ш-шь, а?

Да. Она помнила. Самым главным в этих снах было не потерять рассудок, судорожно цепляясь за жалкие крохи съежившегося в ужасе сознания.

«Сэйери... Меня зовут Сэйери, но ты ничего не услышишь от меня, проклятый демон», — мысленно проговаривала девушка, еще плотнее сжимая губы, как будто боялась, что они могут не послушаться ее приказа, и ответить. Произнести фразу, которая, несомненно, погубит их самих.

Сэйери стояла и дрожала, насквозь продуваемая леденящим ветром. Холодная липкая рука мягко и почти ласково прикоснулась к ее голому плечу, провела острыми когтями по шее, чуть надавив посередине. Из царапины мигом потекла кровь, но девушка не пошевелилась, боясь нарушить свой вынужденный транс. Так хотелось кинуться подальше от этого страшного демона, хотелось кричать и звать на помощь, но только собранная в кулак воля еще сохраняла покой в изможденном кошмаром рассудке.

— Я знаю, ты здесь!!! — закричал Шааз злобным женским голосом. — Покажись! Покажись! Откройся мне, я знаю, ты хочешь!

Когтистые руки ощупывали ее всю с ног до головы. Разрывали платье, прикасались холодными мерзкими ладонями к ее обнаженной груди, без стеснения проходились по ее нагим бедрам.

Они искали ее. Искали, и никак не могли найти.

— Ты здесь!!! — рычал он мужским голосом. — Я чувствую, что ты хочешь меня так же, как и я тебя! Говори со мной! Смотри на меня!

Сэйери спряталась в своем теле, ВНУТРИ него. Она чувствовала себя маленькой птичкой, запертой в клетку и выставленной во двор, где ее дожидался кот. Вот он ходит вокруг клетки, иногда прыгает на нее, выпуская когти, иногда просто смотрит внутрь, но никак не может достать свою добычу.

И, наконец, отступает.

— Мы еще встретимся, — громом прогремел он над ее головой.

Тяжелая противная капля упала на ее голое плечо. Такая смердящая, что Сэйери даже закачалась, с трудом удерживаясь на ногах. Его слюна.

— Ты ведь дождешься меня? — одновременно спросили ее два голоса, мужской и женский, шепчущие в разные уши.

И тогда он ушел. Шааз. Демон из ее сновидений.

Холодный ветер затих, а Сэйери продолжала стоять на месте. Не шевелясь, не в силах проснуться, она только чувствовала, как стекает по ее плечу, по обнаженной левой груди, по животу его слюна, оставлявшая мерзкий липкий след на ее теле.

Из-за очередного поворота вынырнула еще одна небольшая деревушка, близнецы которой столь часто встречались в Долине тысячи лепестков и Рассветных предгорьях. За свою еще пока недолгую семнадцатилетнюю жизнь Сэйери успела уже несколько раз вдоль и поперек, а потом снова вдоль, исколесить все Адорнийское королевство, своими глазами видела многие его части, и у нее уже имелись свои любимые места.

Ну, во-первых, конечно, Тотоол, в который они заезжали лишь однажды несколько лет назад. Он был таким изящным, таким разнообразным и многогранным, что, казалось, готов был каждый день показывать свои новые, еще неизведанные стороны. Спокойные аллеи и парки, в которых искусные садовники выращивают диковинные деревья и цветы, оплетавшие фонарные столбы и низенькие деревянные скамейки. Грандиозные выставки и картинные галереи, соседствующие с мелкими домишками, хозяева которых, однако, тоже выставляли для всех желающих свои коллекции, состоявшие из бумажных оригами, самодельных детских игрушек или древних монет, принадлежавших еще временам старой Империи, или вообще до нее.

И, конечно, огромная сцена, мимо которой Сэйери проезжала, покидая город, и на которой в то время происходил показ модных платьев и карнавальных костюмов. Они были настолько блистательными и богатыми, что девушка невольно натянула поводья, желая подольше полюбоваться ими. Она сидела на подмостках их маленькой крытой тележки, и, раскрыв рот, любовалась этим великолепием поверх сотни голов зрителей. И понимала, что у нее самой таких волшебных нарядов никогда не будет. Загипнотизированная парадом из лент, блесток и пряжек, девушка даже не сразу заметила, что бабушка Джиа больно тычет ей в бок своей кривой клюкой. Те синяки не сходили больше недели, но Тотоол того стоил.

Он был тем местом, в котором Сэйери бы с удовольствием остановилась, построила бы дом, нашла любимого человека и завела бы детей. И каждый раз, с тех пор как они выехали из Тотоола, когда бабушка Джиа объявляла их следующее место назначения, Сэйери молилась богам, чтобы старуха назвала этот город серебряной спирали, на которой покоился дворец лорда Дамиана.

Вторым местом, которое Сэйери тоже не отказалась бы посетить, был, как ни странно, Эгизар. Вовсе не место для молодых девушек, он приносил ей, однако, ощущение собственной защищенности. Расположенный на самой границе королевства, соседствующий с залитой чистым праймом территорией, в опасной близости от Империи Доктов, он привлекал самых сильных людей королевства. Угрюмые и неразговорчивые, настоящие искатели приключений, они каждый день путешествовали по окрестным лесам, и даже совершали экспедиции в праймзону, а по вечерам сидели в тавернах и рассказывали такие удивительные истории, что вера в них граничила с безумием. Сэйери слушала их и в тайне надеялась, что какой-нибудь искатель приключений позовет ее и пригласит в свой отряд. И тогда она своими глазами увидит эти волшебные сказки, и узнает, насколько они правдивы.

А еще Эгизаром правил очень симпатичный молодой лорд Альваро. Сэйери повстречала его, когда они въезжали в город. Он тогда как раз выезжал из Эгизара, удивительно ровно сидя на громадном черном скакуне, такой мускулистый и величественный. Тогда, в первый раз Сэйери влюбилась, хотя лорд Альваро проехал мимо, и даже не взглянул на их бедный фургон. Потом она много раз закрывала глаза, и образ прекрасного лорда вставал перед ее внутренним взором. В ее мечтах он спрыгивал со своей лошади, подходил к их дилижансу и завязывал с ней разговор, в конце которого обязательно приглашал переночевать в своем замке.

Конечно, это все были пустые мечты. Кому могла понадобиться простая уличная гадалка и продавщица сонных амулетов? А даже если и понадобилась бы, то она ведь все равно не могла уйти, связанная неразрывными узами с бабушкой Джиа, этой сварливой и мерзкой старухой.

— Остановимся ли мы в этом городе? Остановимся ли мы? — показала свой треснувший сухой голос бабушка Джиа, словно услышав окликающие ее мысли.

Тяжелый костыль больно ударился в плечо, наверняка оставляя на нем громадный синяк. От неожиданности Сэйери вскрикнула и дернула поводья, заставляя задремавшую на ходу маленькую пегую лошадку удивленно заржать.

— Конечно, остановимся, бабушка Джиа, — быстро ответила девушка, опасаясь новых ударов.

На этот раз костыль ее пощадил и втянулся обратно в тень крытой повозки.

— Остановимся! Остановимся! — обрадовался сидевший на специально для него оборудованной ветке Онко.

Онко был попугаем. Самым большим из тех, которых Сэйери видела в жизни, с длинными красно-синими перьями, кривым клювом и удивительно умными глазами. А еще он умел говорить, что очень любил демонстрировать окружающим. Во время поездок он обычно спал на своей ветке около головы девушки или же горделиво расхаживал по крыше повозки, словно показывая всем, что именно он, а не эти глупые людишки внутри, является хозяином небогатого дилижанса. Летать попугай не любил, как будто считал, что раскрывать крылья — это слишком большой труд для такой важной персоны, как он, и предпочитал передвигаться пешком.

— Онко — умная птица! — доложил проснувшийся попугай, поворачивая голову набок и одним глазом наблюдая за девушкой.

Сколько времени впустую убила Сэйери, пытаясь научить его ругать себя, твердя ему «Онко глупый», «Онко уродливый», или даже «Онко — смрадная задница» (конечно, когда бабушка Джиа не слышала), но птица упорно игнорировала все ее усилия.

Городишко приближался, и Сэйери грустно вздохнула. Чертог покоя, к которому они ехали, ей заранее не нравился. Она всего лишь однажды проезжала по перекрестку, где от основного тракта отделялась небольшая колея на Чертог, и эта колея Сэйери тогда очень не понравилась. Дорога постепенно забиралась на гору, делалась узкой, совсем заброшенной и какой-то темной, безжизненной, удручающей. И из-за этого дурные сны посещали ее чаще обычного. В королевстве в последнее время ходили слухи, что в горном замке поселилась новая леди, и она перестраивает старые руины, но ехать туда все равно не хотелось.

В этом же маленьком селении из пяти домов по дороге в Чертог покоя они остановятся совсем ненадолго. Ровно настолько, чтобы дать отдохнуть их маленькой лошадке, купить хлеба в дорогу, да продать, если получится, несколько сонных амулетов или погадать на любимого какой-нибудь раздобревшей селянке, разменявшей недавно четвертый десяток. А через час они снова пустятся в путь. Дорога была их домом, фургончик заменял и мягкую постель, и крышу над головой во время дождя.

Бабушка Джиа стала сильно сдавать в последние годы, а кроме нее и самой Сэйери их попутчиком был лишь попугай Онко, и он ну никак не мог помочь с насущными проблемами — починить колесо телеги или вернуть ее на дорогу, когда она съедет с колеи, или нарубить дров для костра. И большинство из этих дел приходилось делать самой Сэйери, получая при этом постоянные побои от костыля стервозной бабки.

Если бы девушка могла, она давно бы покинула ее. Но жизнь, к сожалению, распорядилась иначе. Только бабушка Джиа знала, как защититься от Шааза, и ради этой защиты Сэйери готова была терпеть все, что угодно.

— Милая девушка... Мне, право, очень неловко просить...

Умоляющие глаза крестьянина исподлобья смотрели на Сэйери, пальцы мяли только недавно выглаженную женской рукой нарядную рубашку.

— Ну что, вы, не стесняйтесь, — улыбнулась ему девушка, — обещаю, никто не узнает о вашей просьбе.

Мужчина хотел, чтобы его подбодрили, желал, чтобы ему улыбнулись, и Сэйери с готовностью сделала это. У того, кто держит в руках кошелек, есть чувство преимущества над тем, кто хочет этот кошелек получить. Сэйери уже много раз видела это представление, и даже сама себя так вела. Иногда неосознанно, а порой специально чтобы потешить свое самолюбие, девушка разводила долгие разговоры о жизни с уличными торговцами на рынках Адорнии, и те не перебивая, слушали ее, кивали головами, сочувствовали, но при этом бросали робкие взгляды на кошель с монетами в ее руках.

Сэйери поначалу ненавидела такое поведение, считала его низким и недостойным. Но когда постоянно видишь что-то изо дня в день, то начинаешь к этому привыкать. Начинаешь считать, что, наверное, так оно и должно быть всегда, и постепенно ловишь себя на том, что поступаешь также.

— Понимаешь, милая... О нет, я не могу сказать об этом девушке. Я, наверное, пойду...

Сэйери выгнула бровь, пытаясь понять мотивы покупателя. Продолжает свою игру или действительно стесняется спросить? Впрочем, ее ответ в любом случае был очевидным. Как было очевидным и то, о чем крестьянин хочет попросить.

— Не надо стесняться, прошу вас, — сказала Сэйери, прихватывая мужчину за рубашку, чуть прикасаясь пальцем его руки, и тут же отступая.

Этот жест работал безотказно — останавливал тех, кто собирался уйти, а также сооружал доверительный физический контакт. И конечно, отпускал, как будто говоря: «Я вас вовсе не держу, но мне было бы очень приятно, если бы вы остались».

Молодая гадалка очень быстро познала премудрости общения с покупателями. Да и как могло быть иначе, если за нераспроданные амулеты грозили побои увесистым набалдашником деревянной клюки.

— Понимаешь, милая, — снова повторил мужчина, — моя любимая девушка и я немного повздорили...

Сэйери послушно кивнула, как только на нее упал робкий взгляд, прося продолжать.

— Она у меня очень ласковая и добрая, и я не хочу ее терять. Но я не могу просто так прийти к ней и извиниться, а то она решит, что была права! Она вернется, я уверен. Одумается и вернется! Но пока ее нет, я вроде как свободен, но изменять ей я не хочу, и...

Мужчина окончательно замялся, заливая щеки обильным смущением.

Ну да, так она и думала. Обычно мужчины всегда просят одного и того же, причем каждый из них очень при этом стесняется, наивно полагая, что она еще никогда в жизни не слышала подобных просьб. Очень редко они удивляли Сэйери какими-то иными заказами, кроме Сна наслаждений.

Ей даже не нужно было создавать амулет — они во множестве лежали в повозке, заготовленные как раз для таких случаев. Коротенькая палочка из какого-нибудь дерева, обмотанная несколькими травинками.

«Не вяжи слишком туго», — учила ее бабушка Джиа, — «а то наутро простыни расскажут о сне всем женщинам вокруг. Женские слезы, женские крики — не то, чего мужчины хотят слышать. Только женские стоны, только их».

Но здесь, похоже, нужен был именно такой амулет.

— Положите вот это под подушку, — сказала она, протягивая повеселевшему крестьянину тисовую веточку, туго обмотанную сразу пятью травинками, — и ваша муза посетит ваш сон.

— Спасибо тебе, Мастер сновидений! — кланяясь, поблагодарил крестьянин.

«Какие же они все нерешительные», — думала Сэйери, пряча в карман несколько медяков. — «Если ты хочешь ее вернуть, то скажи ей об этом! Ваша любовь важнее твоих извинений. А если не любишь, так бросай без оглядки! Зачем ждать и коротать ночи, прячась за сладостным сном?»

Женщины не так сильно отставали от мужчин в этих заказах, но в их заказах всегда крылся какой-то подвох — или мужчина во сне должен был быть какой-нибудь конкретный, или обстановка особенная. И Сэйери как раз приготовилась выслушать следующий из них, приветливо улыбаясь направлявшейся к ней совсем еще молоденькой девушке, миловидное личико которой скрывалось за россыпью веснушек.

— Я хочу заказать сон, — сразу к делу перешла покупательница, и Сэйери облегченно вздохнула, с радостью опуская уже вошедшие в привычку «прелюдии».

Процесс покупки очень напоминал знакомство. Обе стороны знают, что все закончится обоюдовыгодной сделкой, но перед ней одна сторона уговаривает, а вторая для виду сопротивляется.

— Мне нравится один парень, и я хочу, чтобы он мне снился. Вон тот, высокий, стоит у входа в дом со свернутой удочкой на плече.

«Тот самый, у которого на втором плече висит какая-то деваха?» — мысленно спросила Сэйери, лишь кивнув в ответ.

— Зайди ко мне через час за амулетом, — попросила она.

Ниточка к ниточке, узорчик к узорчику сплетался в руках Сэйери заказанный амулет. Перевязанный со всех сторон, он постепенно стягивался книзу, образуя форму сердца. Конечно, на самом деле форма амулета почти никогда не имела никакого значения, но селянки с большей радостью покупали то, что в их понимании обозначало желаемое. Любовь обязательно ассоциировалась с сердцем, и именно его они хотели видеть в том узоре, который собираются положить под подушку.

По мнению Сэйери, проблема таких маленьких поселений заключалась в том, что жизнь здесь текла слишком медленно. Искусство этих маленьких людишек становилось слишком бытовым — Мастер-рыболов, Мастер-лесоруб, Мастер-крестьянин. С ее точки зрения, все эти люди составляли какую-то серую массу из мелких мастеров своего дела, не желающих раскрывать глаза ни на что, кроме своего занятия. Конечно, чтобы рубить деревья, всего лишь поглаживая их по стволу, или ловить рыбу, играя ей на дудочке, заставляя самостоятельно запрыгивать в невод, требовалось большое мастерство.

Но ведь в мире еще столько всего интересного, неизведанного, того, о чем эти селяне никогда даже и не слыхали! Девушка могла поставить серебряную монету против медной на то, что никто из этих людей ни разу в жизни не бывал, например, в Тотооле.

Обмотав получившееся сердечко красной ленточкой, Сэйери откупорила крышку на большом глиняном кувшине с почти чистым праймом — главного достояния и главного богатства их маленькой повозки, и осторожно обмакнула амулет в синеватую жидкость, мысленно представляя парня с удочкой.

Конечно, амулет бы и так получился, но скрепленный магической силой прайма, он подарит по-настоящему яркие и эмоциональные сновидения.

Сэйери вынула амулет, и вдруг ей стало интересно. Достав из внутреннего кармана колоду карт, она капнула на них капелькой прайма из кувшина и наугад вытащила три карты.

Ребенок. Одиночество. Смерть. Картинки смотрели на нее, провозглашая приговор веснушчатой девчонке. Грустно, но, в конце концов, это не ее дело. Ей платят за то, что она делает амулеты и рассказывает людям то, что они хотят услышать о своей судьбе. А вовсе не за правду.

Сэйери смешала карты и всунула их обратно в колоду, когда в ее спину уперся острый конец деревянной клюки. Колода выскочила из рук и лепестками рассыпалась по деревянному полу.

— Гадаешь? — раздался позади нее скрипучий голос. — Судьба для других, только для других, а не для себя. Слепая, слепая девчонка.

— Гадаешь! Гадаешь! — укоризненно сказал Онко, спрыгивая с бабкиного плеча и прохаживаясь по упертому в спину девушки костылю.

— Я гадаю не на себя, бабушка Джиа, — с поклоном ответила Сэйери, собирая карты. — Мне просто захотелось узнать судьбу моей покупательницы.

— А из чего сделан фундамент у этого желания? Серебро? Медь? Или твоя глупость?

— Я... — Сэйери запнулась. — Я сама решила узнать. Мне ничего не заплатили.

— А зачем тогда прайм тратишь? — сварливо воскликнула бабка, занося над девушкой тяжелый набалдашник клюки в виде собачьей головы.

Собачья морда опустилась и больно клюнула Сэйери в неприкрытое платьем плечо.

— Бабушка Джиа! Бабушка Джиа! Не надо! — взмолилась девушка. — Я сегодня хорошо работала, я уже продала пять амулетов и через час продам еще два! Меня даже похвалили и назвали Мастером сновидений!

— Сновидений Мастер здесь я! Я! Я! А не ты, маленькая слепая девчонка! — сказала, снова поднимаясь вверх, собачья голова.

— Слепая девчонка! — поддакнул мерзким голосом Онко.

Пять мужчин и шесть женщин. Довольно удачный день для Сэйери и ее старой бабушки. Бывали, конечно, и удачнее, но этот был весьма не плох. Особенно учитывая те три гадания, медяки от которых лежали в потайном кармане платья девушки, и о которых никогда не узнает бабушка Джиа.

Сэйери уже складывала в повозку выложенный для торговли столик с кривыми ножками, когда от дела ее оторвал неожиданно прозвучавший совсем рядом топот копыт.

— Леди Аэрика возвращается с прогулки! Встречайте вашу леди! — раздался сверху тонкий писклявый голосок.

Сэйери подняла глаза и увидела странную девочку в коротенькой желтой юбочке, таком же топе и в длинных чулочках. Миниатюрная, с несколько большой для ее роста головкой и огромными наивными глазами, она выписывала в воздухе узоры, неистово размахивая прозрачными крылышками за спиной. Несмотря на некоторую нескладность, она выглядела удивительно мило и радостно, похожая лучик солнца, упавший с небес и решивший остаться на земле.

— Леди Аэрика! — еще раз объявила девочка, и вспорхнула вперед, навстречу въезжающей на единственную улицу селения во главе небольшой кавалькады молодой аристократке на белом коне.

Она села леди прямо на голову, поставив согнутые ножки на плечи.

— Ну-ну, Налани, не надо позорить меня перед моими подданными, — рассмеялась леди, сбрасывая в шутку обидевшуюся крылатую девочку с головы и поправляя серебряный обруч, обхватывающий обрезанные по плечи прямые черные волосы.

Сэйери оглядела прибывшую леди с ног до головы. Одета она была по-мужски, при этом довольно просто, но вместе с тем изящно. На ней были темно-зеленые, уходящие в черноту обтягивающие штаны, а сверху — просторная белая рубашка с обширными рукавами и незнакомым вензелем на спине, расстегнутая на несколько пуговиц, выставляющая напоказ белоснежную высокую шею.

Высокие черные сапоги были слегка заляпаны грязью, но, немного подумав, Сэйери решила простить леди такую оплошность. В конце концов, она же возвращалась с прогулки — наверное, еще просто не успела привести себя в порядок.

«Симпатичная», — вынесла свое решение Сэйери. — «Конечно, ей далеко до возвышенной красоты модниц Тотоола, но для глубинки вполне пойдет».

Селяне мигом высыпали из домов и окружили леди. Они кланялись ей почтительно, с уважением, но без слепого раболепия. Как будто признавали ее право управлять собой, как первой среди равных.

Сэйери отвернулась. Она не была подданной этой леди, и делать здесь ей было больше нечего. Проклятый столик оказался слишком тяжелым, и никак не желал влезать обратно в телегу, где за задвинутой ширмой тихо сидела бабушка Джиа.

«Проклятая старуха! Ну хоть чуть-чуть помогла бы! Только знает, что внутри сидеть и мои деньги считать!» — мысленно ворчала девушка, опасаясь, однако, открывать рот.

Она и так уже два раза за сегодня отхватила от зловредной бабки, и получать еще больше побоев ну совершенно не хотелось.

— Мастер сновидений! — раздался за спиной голос леди Аэрики, и Сэйери выронила от неожиданности столик. — Я рада, что вы все еще встречаетесь на дорогах Адорнии!

Несомненно, леди хотела сказать ей приятное, но Сэйери вдруг почувствовала себя редким животным, шкурой которого довольный охотник хвастается перед своими друзьями в таверне.

— Благодарю вас, моя леди.

Гадалка присела в вежливом реверансе. Для такой уличной торговки, как она, достаточно было бы и просто поклониться, но Сэйери вдруг захотелось доказать аристократке, что она тоже знает этикет, и что она вовсе не диковинный лесной зверь, забредший в человеческое поселение. Реверансам ее никто не учил, но она достаточно насмотрелась на них на том модном показе в Тотооле, когда каждая выходившая на подиум модница приседала в поклоне, прежде чем пройти по нему до конца.

— Какая милая девочка! — воскликнула сидящая на плече у леди Аэрики Налани, заламывая у груди тоненькие ручки.

«Еще кто из нас троих тут девочка», — хмыкнула себе под нос Сэйери.

— Как тебя зовут, моя милая? — спросила леди, улыбаясь ее поклону, и девушка неожиданно поняла, что она что-то сделала не так.

— Сэйери, — сказала молодая гадалка, запоздало поворачиваясь к аристократке правым боком.

На левом плече девушки красовались огромные синяки от сегодняшних побоев, и леди Аэрика, несомненно, их уже заметила. Тем не менее, совершенно не хотелось показывать их ей еще дольше. Пусть лучше смотрит на ее чуть потертое синее платьице до колен, собранные в хвост черные волосы и перчатку по локоть длиной на правой руке, некогда принадлежавшую шикарной даме, а потом выброшенную на улицу.

Сэйери всегда носила эту перчатку, никогда ее не снимая, не желая показывать уродливой кожи на правой руке, оставшейся от сурового наказания бабушки Джиа. Еще одной неснимаемой частью ее туалета были кандалы на левой лодыжке Сэйери, которые продолжались несколькими звеньями оборванной железной цепи — с помощью них бабушка Джиа всегда могла найти свою «слепую девчонку». Однако сейчас кандалы были скрыты от взглядов аристократки под столиком, так что за них можно было не беспокоиться.

— Погадай мне, Сэйери! Расскажи мне мою судьбу! — попросила леди Чертога покоя, доставая из кошелька серебряную монету.

— Да! Да! — захлопала в ладошки Налани. — Это будет так весело!

Девушка даже сглотнула, увидев столь щедрую оплату. Она быстро, словно опасаясь, что расточительная леди передумает в самый последний момент, достала из кармана колоду карт и наспех смочила ее в кувшине с праймом.

— А ты неплохо тут устроилась, как я посмотрю, — отпустила комментарий леди Аэрика, увидев кувшин.

— Бабушка Джиа говорит, что благодаря прайму мои силы увеличиваются, а мое гадание становится более правдивым, — с поклоном ответила Сэйери.

— Твоя бабушка, верно, очень мудра, — похвалила аристократка.

Девушка не ответила, а только глубоко вздохнула, сосредотачиваясь, смотря прямо в лицо леди Аэрики, впиваясь в него глазами, как будто хотела откусить от него кусочек, и, не глядя, выложила на столик три карты. Выдохнув, девушка опустила взгляд.

Смерть. Смерть. Смерть. Три смерти. Крылатая девчушка ахнула, и свалилась с плеча молодой аристократки на землю.

Карты в колоде Сэйери были пустыми, и рисунки проявлялись на них, когда она доставала их во время гадания. И если бы сейчас выпала хотя бы только одна Смерть, Сэйери бы смогла выкрутиться. Сказала бы, например, что расклад сулит скорую гибель врагам леди Аэрики.

— Я так понимаю, эта черная фигура на картинке не предвещает мне ничего хорошего? — спросила леди Аэрика в легком смущении.

Сэйери потупилась, в смятении переступая с ноги на ногу.

— Карты пророчат вам смерть, моя леди. В ближайшем будущем вас ожидает смертельная опасность, — произнесла она зловещее проклятье и зажмурилась, ожидая гнева аристократки.

— Что ж, будем надеяться, что ты ошиблась, — грустно усмехнулась леди Аэрика, кладя на столик серебряную монету.

— А если нет? А если ты умрешь?! — пропищала крылатая девчонка, снова забравшись на свое законное место на плече. — Ты не можешь умереть, ведь тогда... тогда я... буду плакать!

— А если я действительно умру в ближайшем будущем, то я проживу оставшееся мне время так, чтобы мне не было за него стыдно, — рассмеялась Аэрика. — Друзья, помогите мастерице сновидений погрузить этот стол на повозку, — распорядился он своим спутникам. — А тебя, милая Сэйери, я приглашаю в мой замок. Он называется Чертог покоя, и находится здесь неподалеку, любой крестьянин в этих краях укажет тебе путь. Погости у меня несколько дней, и мы обе увидим, ошиблась ты или нет.

С этими словами леди Аэрика запрыгнула на свою лошадь и тронула поводья. Бабушка Джиа так и не выползла из повозки, не желая разговаривать со знатной аристократкой.

Полуденное солнце нещадно палило, нагревая и без того окрашенную в красный цвет черепицу дворца. На небе не было видно ни одного облачка, которое хоть как-то могло покуситься на тепло этого погожего денька. Хаким лежал на этой крыше, укрывшись плащом-хамелеоном, менявшим свой цвет под стать окружающим его предметам. Один из подарков школы убийц Абу-Асифа, он не делал своего обладателя невидимым, он только стирал его контуры в глазах окружающих, позволяя им свободно скользить по неясному силуэту, так похожему на саму крышу дворца. Намотанный на голову длинный платок оставлял открытыми только серые глаза, которые с непередаваемой скукой изучали окрестности.

— Чертог покоя... Пф-ф-ф, — прошептал сам для себя Хаким.

Привычку говорить самому с собой он обрел давно, и никак не мог от нее избавиться. Иногда, еще во времена своего обучения в Абу-Асифе, ему приходилось подолгу проводить одному, затаившись, выжидая заказанную жертву. И тогда, скрытый от посторонних глаз, никем не замеченный, у него был лишь один собеседник — он сам.

— По сравнению с богатством дворца Абу-Асифа, это всего лишь жалкая помойка. В которой правит тощая крыса, гордо называющая себя «леди».

Чертог и правда выглядел бедновато. Трехэтажный, с покатой красной крышей, поддерживаемой несколькими мраморными колоннами, он имел на двух верхних этажах тонкие стены, сделанные из плотной желтоватой бумаги. Вокруг дворца все еще валялись не убранные со времен недавней перестройки черные валуны, которые новая леди заменила белыми камнями, специально привезенными из окрестностей Долины тысячи лепестков.

— Просто мечта ассасина, — хмыкнул Хаким.

Чтобы попасть внутрь Чертога, не нужно было искать распахнутых окон или незащищенных стражниками задних калиток. Достаточно было просто пробить кинжалом дыру прямо в стене дворца.

— Как его еще ветром-то не снесло...

Украшали дворец только привязанные к крыше воздушные змеи, парившие в вышине в любую погоду, во время промозглого дождя или небольшого снегопада — частого гостя в предгорьях, или даже в такое безветренное затишье, как сейчас. Да еще фигура в виде золотого дракона над главным входом, даже издали источающая запах свежей краски. Когда Хаким забрался на крышу, он сразу же подполз к ней и осторожно ковырнул ее кончиком своего кинжала. И понимающе хмыкнул, отколупнув кусочек засохшей позолоты. Настоящее золото осталось только в Лафорте — столице старой Империи, и изделия из него были крайне редки. Глупо было даже предполагать, что леди такого жалкого замка смогла бы себе позволить нечто столь грандиозное.

Лучик солнца пробивается сквозь тучи за окном и падает на подбородок, как будто пытался отогреть весь мир, воздействуя только одну маленькую его часть. Тепло приятно разливается по коже лица...

Воспоминания нахлынули неожиданно, прорвав выстроенную оборону из логики и сосредоточенности. Хаким на мгновение напрягся, готовый прогнать их подальше, но потом успокоился. В Чертоге покоя решительно ничего не происходило, и можно было разрешить себе немного расслабиться.

...тепло приятно разливается по коже лица легкими покалываниями десятков маленьких иголочек. Обычный человек не заметил бы их вообще, но только не он. Только не герой, переживший свою первую смерть в Итералии, возрожденный заново, вырванный из небытия. После смерти начинаешь ценить маленькие радости жизни, которые до нее воспринимались как должное.

— Ты уверен, что сможешь выполнить это задание в одиночку?

Голос тихий, как шелест розовых лепестков, кружащих за окном, которыми дышит цветущий Диналион.

— Я привык работать один.

Уверенный тон, легкое пожатие плечами. Даже если он и провалит свое первое задание, он должен сделать это самостоятельно. Ассасин полагается только на себя, находя силу в своем одиночестве.

Леди Мельва вздыхает, и до обостренного силой прайма нюха героя доносится легкий аромат корицы, которым сидящая в пяти шагах леди цветущего города пропитала свое дыхание.

— Хорошо, — говорит она, поправляя прическу, придвигая непослушную прядь вперед, на шею, скрывая старческие морщины. — Ты пойдешь один. Но я все-таки пошлю вперед Коору, повелителя крыс. Он не будет мешать тебе. Только передаст необходимую информацию, и отойдет в сторону.

Еще одно безразличное пожатие плечами.

— Как вам будет угодно, леди Мельва.

— В таком случае, повтори свое задание.

Она встает, зябко кутаясь в теплую вязаную шаль. Подходит к окну и захлопывает ставни, оставляя снаружи кружащие в танце с ветром лепестки. Она отчаянно борется со старостью, но изношенное жизнью тело уже не может угнаться за сохранившим молодость духом.

— Пробраться в Чертог покоя леди Аэрики, и выяснить, что она замышляет. Вернуться назад и обо всем доложить. По возможности обойтись без убийств.

Хаким намеренно опускает все «неважные» для задания детали. Например, непонятное, неоправданное счастье, в котором живут люди в соседствующих с Чертогом покоя поселениях. Как можно быть такими бедными, и так радоваться жизни? И почему никто никогда не слышал о месторождениях прайма в Рассветных горах? Ведь лордство не может существовать без Итералии, а Итералия не будет работать без месторождения прайма. А еще — что случилось с Джеро, меченосцем леди Мельвы, героем, который несколько месяцев назад покинул Диналион и отправился в Чертог, и пропал там, так и не вернувшись обратно?

Для ассасина не важны мотивы того, кто пользуется его услугами.

Стареющая леди кивает, одобряя его покорность.

Терпение — вот самая главная добродетель для ассасина, а уж этой добродетелью Хаким был наделен сверх меры. Солнце только-только перевалило за полдень, и герой почувствовал, как под действием тепла одного из последних погожих деньков уходящей осени он снова уплывает в воспоминания.

Хаким приказал своим глазам оставаться открытыми и разбудить его, если что-нибудь случится, и расслабил разум, позволяя ему полностью погрузиться во влекущий мир памяти, фантазий и пропущенных поворотов на дорогах судьбы.

До Чертога покоя их повозка добралась лишь на закате. Предгорная дорога отчаянно петляла между камнями, и казалось, что она старательно выбирала верный путь и никак не могла решиться, куда же ей свернуть. По ее краям то и дело встречались свежие насыпи, как будто ее совсем недавно достраивали и расширяли. Повозка неторопливо въехала в приветливо раскрытые ворота и в недоумении остановилась во внутреннем дворике.

Чертог производил впечатление подлатанной старости. Он сиял новыми яркими домами, но за ними торчали куски полуразвалившегося гниющего деревянного забора. Цветущее дерево в нем соседствовало с засохшим скелетом угловатого кустарника. А новые створки городских ворот, такие свежие, позолоченные и покрытые вензелями, все еще пахнущие краской, были вставлены в разваливающуюся на неровные черные булыжники стену. Леди Аэрика старательно обновляла свой замок, но было видно, что работы предстоит еще очень много.

Всю дорогу сюда Сэйери пыталась отгадать загадку, почему леди Аэрика пригласила ее к себе в дом. Девушка прекрасно осознавала разницу в их статусе и сколь велико то незримое расстояние, разделяющее уличную гадалку и настоящую аристократку. А также быстро отмела глупые иллюзии по поводу того, что она просто понравилась этой леди. Не в таком виде. Потертое платье, синяки на плече и оковы на левой лодыжке вряд ли способствовали бы процессу невольного соблазнения. Да и не создавала молодая хозяйка Чертога покоя впечатления интересующейся девушками особы. Хотя стать фавориткой настоящей леди Сэйери если бы и отказалась, то только скрепя сердце и предварительно хорошенько подумав.

Но загадка отгадалась сама собой, стоило фургончику остановиться у внутренней стены дворца. Сэйери не была единственной гостьей леди Аэрики в ее резиденции. Весь внутренний двор был переполнен людьми — нищими в разодранных лохмотьях, сидящими тут и там калеками, выставляющими напоказ свои костыли и деревянные ноги, сбивающимися в стайки беспризорными ребятишками. Все эти люди были слишком слабы, чтобы добыть себе средств на пропитание — их магическая сила оказалась настолько ущербной, что создаваемые при ее помощи вещи или тут же ломались, или имели изъян, делавший их непригодными. Например, стул с пятью ножками, все из которых имели разную длину, или картина оказывалась настолько уродливой, что годилась только разве что в подарок для доктов.

Глядя на этих нищих, у Сэйери складывалось ощущение, что леди Аэрика собрала целую армию из оборванцев и теперь собирался выступить с ней в поход на доктов. Или же наоборот, эта армия успешно осаждала дворец леди, наплевав на немногочисленных скучающих стражников.

— Наша благородная леди Аэрика проводит такие благотворительные собрания каждый месяц с тех самых пор, как стала тут править, сместив старую леди Инесс, — объяснил Сэйери опирающийся на свою алебарду толстый стражник у ворот. — Она раздает еду и немного денег любому, кто об этом попросит. Нам очень повезло, когда в Чертоге покоя появилась такая щедрая леди.

«Значит, она приравнял меня к какой-то нищенке», — грустно усмехнувшись, подумала гадалка.

Девушка слезла с козел и начала вытаскивать наружу гадальный столик — даже в такой бедности может найтись пара свободных монет, чтобы приятно отяготить ее карманы.

— Скорее! Все скорее ко входу во дворец! — пропел сверху пронзительный тоненький голосок.

Маленькая девочка с бабочкиными крылышками пронеслась над головой, затем прямо в полете развернулась, перекувырнувшись через голову, и пролетела обратно.

— Забудьте ваши горести! Сегодня вас всех бесплатно накормят! Ко входу! Ко входу!

— Богатые подают, а мы берем. Жизнь устроена так, нужно брать то, что она предлагает, — заскрипел позади голос старухи.

Бабушка Джиа, наконец, решилась выбраться из повозки. Старуха всегда все делала самостоятельно и не терпела помощи, видя в ней неуважение и обвинения в слабости. Вот и сейчас, бабушка Джиа с минуту стояла на краю повозки, помешивая воздух своим костылем, как заправский повар мешает приготовленный суп, до тех пор, пока он не затвердел, а затем вступила на образовавшееся облачко и опустилась на землю вместе с вцепившимся в ее плечо попугаем.

— Я не хочу ничего брать у этой леди, — возразила Сэйери. — У нас есть свои запасы. Мы не нуждаемся, мы просто проездом оказались в этом замке, вот и все.

— Жизнь устроена так, — безапелляционно ответила старуха. — Или слепая девчонка делает, что она хочет, или рискует быть ею побитой.

В доказательство ее слов костыль пару раз стукнул о землю, напоминая о своем существовании.

Сэйери шла мимо рассевшихся на земле бедняков и пылала от стыда. Теперь она по воле проклятой старухи опустилась до уровня уличной попрошайки. Сама-то бабка осталась у повозки — ждать ее позорного возвращения.

По дороге к дворцовому входу, где наблюдалось небольшое столпотворение, девушка ощущала на себе оценивающие взгляды бедняков. Практически кожей чувствовала, как они прохаживаются глазами по ее синему платью, вовсе не богатому, но столь сильно контрастирующему с их серыми лохмотьями. Разглядывают ее ухоженные волосы, которые в отличие от их колтунов на голове, расчесываются каждый день добротными гребнями. Вглядываются в дешевые сережки в ее ушах, оценивая их стоимость. Уличная гадалка не должна вызывать у клиентов отвращения, поэтому следить за своим внешним видом входило у Сэйери в обязанности.

Только один нищий не смотрел на нее. Сэйери почему-то сразу заметила его — сидящего у самой стены в треугольной соломенной шляпе, опущенной на глаза. Мужчина вроде бы ничем не отличался от окружающих — такой же оборванный, такой же серый, как и все. Но гадалка неожиданно для себя остановилась как вкопанная, лишь только увидев его.

Как будто ничего особенного не происходило, но Сэйери кожей ощутила черную ауру, окружающую это невзрачного мужчину. Несмотря на свою расслабленную позу, он как будто думал о чем-то очень злом, замышлял что-то плохое. Гадалка привыкла доверять своей интуиции, ведь именно благодаря ей их медленная повозка еще ни разу не попала в руки разбойников, и ни бабушка Джиа, ни сама девушка ни разу не имели сомнительной радости познакомиться с порожденной катаклизмом чудью. Сэйери просто откуда-то знала, по какой дороге сейчас нужно поехать, куда свернуть, и стоит ли вообще выезжать сегодня за ворота очередного поселения. И ей даже не нужно было раскладывать на столе свои карты. Когда дело касалось ее личной судьбы, какой-то голос будто шептал ей на ухо, и она его слушала.

Вот и теперь эта неведомая воля заставила ее остановиться. Опущенная вниз соломенная шляпа мужчины чуть дрогнула, когда откуда-то из-за его спины выскочила жирная серая крыса, которая, смешно подбрасывая хвост, вскарабкалась на его колено и встала на задние лапы, заглядывая ему в лицо. Просидев так несколько мгновений, она по-человечески кивнула, и скрылась в щели замковой стены.

«Это не мое дело», — твердила себе девушка, продираясь сквозь гудящую толпу оборванцев у ворот дворца.

«Смерть. Смерть. Смерть. Ты сама ей это нагадала», — возражал внутренний голос. — «Ты сделала первый шаг, сделай теперь и второй! Предупреди ее об опасности!»

«Может, тот мужчина с крысами ничего не замышляет против леди Аэрики! Может, он просто злой сам по себе, или...»

«Не ври сама себе! А то ведешь себя как настоящая «слепая девчонка»! Мало тебя бабушка Джиа колотит!»

Не вмешиваться в чужую жизнь. Вот в чем заключалось главное правило молодой гадалки. Этого нельзя допускать ни в коем случае, а то чужие проблемы очень быстро превратятся в твое собственное горе. Даже если ты знаешь, что человек погибнет назавтра, нельзя его предупреждать. Ведь предотвращенная смерть может многое испортить в твоей личной жизни. А что если человека решил убить кто-то могущественный, и маленькая уличная гадалка помешала планам каких-то неведомых зложелателей? Сэйери вовсе не нужно было наживать врагов, тем более среди аристократии. Ведь тот, кто покушается на жизнь лорда, должен быть или необычайно могущественным, или достаточно безумным. А молодая гадалка не стремилась заиметь в своих врагах ни того, ни другого.

В какую же неприятную историю она ввязалась! Если леди Аэрика и правда погибнет, эту смерть могут связать с нею. Сэйери найдут, будут допрашивать, обвинят в каком-нибудь заговоре, столь распространенном развлечении аристократии, и объявят шпионкой.

— Сэйери, ведь так тебя зовут? — раздался рядом тоненький голосок, выводящий девушку из нелегких размышлений. — Да! Да, конечно, так! Я помню тебя там, на дороге. А я Налани, если ты забыла!

Крылатая девчонка всунула в ее руки буханку хлеба.

— Пожалуйста! Наша щедрая леди Аэрика не хочет, чтобы эта толпа нищих голодала! Она такая милая! Леди Аэрика, конечно, а не толпа! Хотя, толпа тоже вполне себе мила, — радостно щебетала Налани.

«В конце концов, эта леди и правда не так уж и плоха», — подумала Сэйери. — «Мало кто из лордов так заботится о своих подданных, а уж я-то много лордств повидать успела...»

— Ты... хотела что-то еще? — спросила Налани, видя, что девушка не двигается с места.

— Там у стены сидит мужчина в соломенной шляпе. Он — враг леди Аэрики, — с трудом выдавила она и отвернулась, надеясь, что приняла правильное решение.

Уставшее за день солнце раскаленным диском приближалось к заволакивающим долину облакам, и Хакиму почему-то казалось, что оно обязательно должно зашипеть, когда прикоснется к ним. Недавно отстроенная стена Чертога покоя была тихим местом, как раз таким, какие нравились ассасину. Здесь можно было спокойно подумать — шум галдящей толпы бедняков почти не добирался сюда, долетая лишь далекими отголосками снизу.

Хаким не любил убивать. Он не испытывал того дурманящего разум наслаждения, которое переживают многие убийцы, вонзая в жертву кинжал. Ассасина завораживало томительное ожидание того момента, когда ничего не подозревающая жертва попадется в расставленную им ловушку, когда большой палец нервно подрагивает, поглаживая метательную стальную звезду, а сердце бешено колотится в груди в предвкушении триумфа.

Убийца щурится, вглядываясь в пылающий солнечный лик. Такой же большой и яростный, как тогда...

...задание не вызывает у Хакими никакого энтузиазма. Он сидит на крыше дома в Абу-Асифе и вглядывается во дворик дома напротив, где на уютной скамейке расположись совсем молодые парень и девушка. Объятия, редкие смущенные поцелуи, тихий разговор... Убить просто так, ни за что?! Разумом Хаким понимает, что это задание — еще одна, последняя, и, вероятно, самая важная проверка — проверка на верность школе ассасинов. Но сердцем он никак не может представить себе, чем мог помешать кому-то безобидный юноша, почти еще подросток, не успевший и пожить-то толком. Конечно, сам ассасин почти одного с ним возраста, но ведь у того паренька не было изнуряющих тренировок и строгих учителей, подвергающих почти что пыткам за каждую провинность. Происходящее кажется молодому ассасину бессмысленным и не честным.

Хаким проводит рукой по коротко стриженым волосам и вздыхает. На улице выживает сильнейший.

Красное закатное солнце скрывается за горизонтом, погружая пятую улицу Искристого Огня в полумрак, и Хаким нехотя поднимается на ноги. Пора начинать.

Бесшумной тенью он спрыгивает с крыши приземистого двухэтажного дома на землю и тут же вжимается спиной в стену, внимательно оглядываясь по сторонам. В этот поздний час прохожих на улице нет, лишь справа вдалеке виднеется одинокая фигурка спешащего домой человека. Но вот человек сворачивает в сторону своего дома и исчезает из виду. Хаким осторожно двигается вперед, постоянно оглядываясь и с подозрением всматриваясь в окна окружающих его строений. На высокой Башне Заката во дворце Абу-Асифа уже начинают зажигаться ночные фонари, постепенно разлетаясь во всех направлениях. Вскоре они появятся и на этой улице, окрасив ее в различные цвета и сильно осложнив выполнение задания, но по расчетам Хакима у него еще есть две минуты до этого момента.

Добравшись до противоположного конца улицы, Хаким приникает к невысокой ограде, внимательно вслушиваясь в то, что происходит за ней. Его чуткий слух улавливает тихий разговор, который ведут влюбленные. В такой разговоре не обязательны слова, ведь любящим сердцам важен лишь звук голосов друг друга. Хаким высоко подпрыгивает и, уцепившись руками за верхний край ограды, легко перемахивает через нее.

Из темных кустов у самой ограды Хаким явственно видит ласковую улыбку на лице паренька, и почти кожей ощущает идущие от него тепло и заботу. Стиснув зубы, ассасин достает из маленьких ножен на ремне тускло поблескивающую метательную звезду.

Подняв руку к плечу, тщательно прицелившись и выпустив весь воздух из легких, чтобы дыхание не мешало точности броска, Хаким отпускает стальную пленницу на волю. И отворачивается. Зачем смотреть, ведь он и так уже знает, что попал. Зачем видеть испуг девушки, когда тело ее возлюбленного начнет терять столь дорогое ей тепло? Зачем смотреть на ее отчаяние, когда кровь из раны на шее зальет ей руки?

По крайней мере, тот юноша умрет быстро. Это самое большее, что может сделать для него Хаким.

— Будь все проклято! — шепчет ассасин, перемахивая обратно через стену.

Через мгновение место, где он только что стоял, освещается волшебным фиолетовым светом. Посланный от Башни Заката фонарик так спешил осветить пятую улицу Искристого Огня, но все-таки опаздывает.

Хаким стоит на улице, спиной к внешней двери школы ассасинов и держит в руках увесистый кошель с золотом. Мастер Яго остался необычайно доволен последним экзаменом своего ученика и даже добавил к заявленной стоимости контракта десять золотых от себя. И даже открыл Хакиму личность заказчика убийства. Это была та девушка, с которой встречался в саду погибший парнишка. Зачем? Почему? Неужели не было другого способа? Ассасин не задает вопросов. Он — лишь инструмент в руках своего заказчика.

— Будь оно все проклято, — шепчет Хаким, — будь проклят мир, в котором живут такие люди. И будь проклят мир, в котором больше нет Лии.

С силой зашвырнув тяжелый кошель в стену дома напротив, он шагает прочь. Потертая материя разрывается от удара, и высыпавшиеся в разные стороны монеты поблескивают в волшебном свете фонаря, напоминая сотни...

...звезд, холодно мерцающих на темном небесном покрывале.

Уже так поздно?! Сколько же он тут просидел, вспоминая тот день, когда он простился с миром? Когда решился принять прайм в надежде окончить свою жалкую жизнь... И когда был перерожден заново.

— А ты не торопился, Хаким.

Укоризненный голос повелителя крыс, прозвучавший из-под опущенной вниз соломенной шляпы, заставил ассасина недовольно скривиться. Как Коору заметил его? Ведь он бесшумно опускался сверху, осторожно сползая по стене замка, не добравшись всего пары метров до земли. Что это — хваленое «шестое чувство» героев, или о его приближении нашептала та крыса, которая сидит на плече Коору и смотрит прямо на ассасина, как будто и правда может видеть его?

— Я не хотел приходить, — признался Хаким.

— К сожалению, наши желания слишком мало значат для адорнийских лордов. Леди Мельва приказала помочь тебе.

— Мне не нужна твоя помощь. Я все сделаю сам.

Хаким уже собирался пуститься в обратный путь вверх по стене, но был остановлен сухим смешком, вылетевшим из-под шляпы.

— Глупый мальчишка, — беззлобно произнес Коору. — Я здесь не для того, чтобы помогать тебе. И не потому, что мне хочется тут находиться. Меня прислала леди Мельва, чтобы я поделился с тобой информацией, и я выполню это задание, даже если придется связать тебя, прежде чем начать рассказывать.

Хаким уже открыл было рот, чтобы выложить заготовленный заранее обидный ответ, но сдержался. Портить отношения с другим героем своей леди да еще в самом начале своей карьеры — во время первого же задания, было бы крайне неосмотрительно. Тем более, Коору теперь вроде как стал его братом, хотя братских чувств по отношению к нему Хаким пока как-то не ощущал.

— Ладно, я тебя слушаю, — произнес ассасин, смотря на луну, на фоне которой тенью метался один из многочисленных воздушных змеев, привязанных к крыше дворца.

Соломенная шляпа под Хакимом чуть покачалась, вздыхая.

— Я выпустил моих деток, и они облазили все подземелья Чертога покоя, заглянули в каждую щель и под каждую крышку. Джеро тут нет...

— Значит, все было напрасно? — вставил Хаким.

Он понимал, что не стоит перебивать Коору, но не смог остановиться и не нанести укола своему вынужденному напарнику.

— ...однако его запах витает здесь повсюду, — продолжил, как ни в чем не бывало, Коору. — Мои крыски много раз чувствовали его присутствие, как будто он или намеренно скрывается от них, перебегая из комнаты в комнату, или скрыт какой-то могущественной магией, о которой я никогда не слышал. Джеро здесь и не здесь одновременно. Я не могу описать точнее.

Повелитель крыс замолчал, о чем-то задумавшись. Хаким тоже ждал, затаившись на стене, всем телом прижавшись к холодному камню.

— Но мои детки обнаружили кое-что иное, — сказал, наконец, Коору. — Прайм. Очень много прайма. Больше, чем может набрать один герой. Больше, чем вмещается в Итералию леди Мельвы в Диналионе. Такое ощущение, что наша бедная леди Аэрика содержит пять Итералий одновременно. Или собрала в своих подземельях пятьдесят героев, заперла их и не выпускает наружу. Это уже вторая странность, присущая этому невзрачному замку.

— У леди Аэрики есть лишь одна героиня, королева фей — недоверчиво напомнил Хаким. — Глупенькая крылатая девчонка по имени Налани. Остальные герои Чертога не служат леди Аэрике, а только гостят в стенах замка. Да они и не задерживаются тут надолго.

— Ха, не такая уж эта Налани и глупая, — усмехнулась шляпа, слегка покачиваясь взад и вперед. — Посмотри на ворота. Видишь вон ту светящуюся фигурку, сидящую на дальней створке. Это и есть наша глупышка. Она сидит там с вечера и неустанно следит за мной. Мерзавка каким-то образом смогла меня вычислить.

Ассасин взглянул на ворота и порадовался в душе, что пришел на свидание с Коору невидимым.

— Вычислить? Тебя? — в эти два слова Хаким вложил столько иронии, на сколько он был способен.

Собеседник не ответил, но Хаким с удовольствием ощутил то напряжение, которое приложил повелитель крыс, чтобы подавить собственное негодование.

— Это все? — спросил ассасин снова замолчавшего повелителя крыс.

— Почти, — ответил Коору, шмыгая носом. — Леди Мельва приказала мне передать еще одно послание. «Не вздумай никого убивать. Это разведывательная миссия, у нас нет никаких доказательств против леди Аэрики. Ты должен лишь выяснить обстановку и вернуться в Диналион».

Ответный укол, и теперь с гневом пришлось бороться самому ассасину.

— Вот теперь все, — сказала соломенная шляпа, тихо усмехнувшись. — Можешь идти и выполнять свое задание, ибо я свое уже выполнил. Меня больше тут ничего не держит, и я покину дворец еще до рассвета. Так что расслабься, ты остаешься один.

Все слова были сказаны, и Коору замолчал. Никто вокруг не заподозрил ничего странного в его тихом бормотании. Мало ли о чем может шептать себе под нос нищий безумец, настолько неопрятный, чтобы даже крысы почитают его за своего брата.

Стену над нищим неожиданно накрыла странная тень. Взлетела и пропала в вышине, как будто ветер снова решил запустить поперек лунного диска одного из летучих змеев дворца.

Внутри каждого человека живет счастье. Когда человек радуется, оно ярко пылает у него внутри, и, освещая путь всем остальным, служит маяком, привлекающим лучше красивой фигуры, броской одежды или яркого макияжа. Люди чувствуют счастье, и спешат прикоснуться к нему, хотя бы недолго погреться у чужого костра, а если совсем повезет — забрать себе его частичку, унести в свой дом, чтобы передать своим близким.

Если же человек грустит, то внутри него лежат лишь угли, оставшиеся от пылавшего на них когда-то костра. Холодные и безжизненные, они тихо тлеют, как будто все еще надеясь, что однажды огонь вернется, пробудит их от тяжелого сна и возгорится заново.

Ведь о счастье мечтает каждый человек, даже когда он сам его отвергает.

Рика чувствовала себя художницей, раскрашивающим в яркие тона серый мир чужих сновидений. Под ее бдительным управлением Чертог покоя поднялся из бездны бедности, гордо вскинул голову, готовый смотреть на Адорнийское королевство не снизу вверх, а уже на равных. Она открыла его врата для путешественников, она перестроила дворец и большую часть города. За эти три месяца Чертог превратился из угрюмого старца в убеленного сединами, но все еще крепкого мужчину. Пережившего многие трудности и лишения, но продолжающего гордо смотрящего вперед.

А еще после ухода леди Инесс Рика много тренировалась. В тот самый последний день Фарфоровая леди показала ей, насколько она еще молода и не опытна, и как легко сильные эмоции могут заставить ее потерять над собой контроль. С тех пор Рика ни разу не позволила себе потерять рассудок и выпустить серую тень из своей души. Долгое время девушка проводила в медитациях, погружаясь в себя и обретая равновесие, как учил ее старый учитель Бейриан в далекой Ардее.

Но если долго идти вперед по какой-нибудь дороге, то когда-нибудь ты узнаешь, чем она заканчивается. Если долго падать в глубокий колодец, то в конце концов ты достигнешь его дна.

Рика погружалась в себя настолько глубоко, что нашла на самом дне своего колодца другой выход. Заржавевшая дверца поддавалась с трудом, открывая взгляду странный серый мир из чужих сновидений.

Когда человек засыпает, его дух попадает в удивительный мир сказочных приключений, безумных фантазий и потаенных страхов. И пока дух наслаждается ими, блуждая в своих грезах, тело остается здесь — внутри серого мира, где правят холод, пронизывающий ледяной ветер и где иногда гостит Рика.

Облаченная в сверкающие золотые доспехи девушка с двумя белоснежными крыльями за спиной подошла к лежащему на земле старику и опустилась перед ним на одно колено. Внутри серого исхудавшего тела, скрытая за пеленой тумана, в самой его груди тлела маленькая искорка, почти незаметная со стороны. Рика осторожно погладила спящего по голове своей кольчужной перчаткой, ощущая тяжесть ноши, давящую на плечи старика. Проведенное на улице детство, постоянные побои от отца, попытки начать стоящую жизнь, неизменно заканчивающиеся крахом, и, наконец, одинокая старость.

Девушка грустно усмехнулся, поднесла кулак ко рту и тихонько дунула в него, поджигая кольчужную перчатку. Немного полюбовавшись на разгорающееся пламя, она положила созданный ей огонь на грудь старика и осторожно отвела руку. Сначала ничего не происходило. Но потом огонь стал медленно погружаться внутрь исхудавшего тела, как будто оно было сделано из воска, а он прожигал в нем дыру. И случилось чудо — тело старика как будто засветилось изнутри, будто бы помолодев на десяток лет. Морщины разгладились, куда-то подевались старческие пятна, а на лице появилась робкая улыбка.

— Спи спокойно, друг, — прошептала Рика, поднимаясь на ноги. — Спи и знай, что чтобы ни случилось в жизни, ты не одинок.

Девушка повела крыльями, осматриваясь, отмечая спящих бедняков вокруг себя. Работы сегодня было много — Чертог покоя снова собрал всех обездоленных из половины Адорнийского королевства, а значит, этой ночью Рике отдохнуть не удастся. Белоснежные крылья легко взмахнули, поднимая в воздух окованное золотыми доспехами тело девушки, перенося ее к следующему бедняку — настолько несчастному, что даже крысы без стеснения ползали по нему, считая его лохмотья своим домом.

Три пары маленьких глаз настороженно следили за золотой леди — одна с колена спящего, одна с плеча и еще одна из-за пазухи рваной рубахи.

— Я не трону вас, малыши, — пообещала Рика, протягивая вперед руку с маленьким пламенем на ладони. — Я только немного помогу этому бедному человеку. Он считает себя таким хитрым, таким умным, но я же вижу, что он тоже страдает. Ведь не смотря на всю свою силу, он все равно остается всего лишь человеком, не больше, но и не меньше.

В отличие от людей, животные иногда были способны видеть Рику, и им вовсе не нужно было засыпать или проводить долгие часы в медитации. Порой они провожали ее глазами, уставившись на ее сияющие золотые доспехи и рассыпающие перья крылья. Зачастую Рика только улыбалась в ответ на их пристальное внимание, иногда приветливо махала им рукой, а порой даже гладила по взъерошенной голове.

— Не бойтесь меня, малыши, — сказала крысам Рика, погружая веселый огонек в грудь бедняка. — Ну да, я понимаю, что странно выгляжу. Но ведь это же мой сон, здесь я могу быть такой, какой захочу. Как, впрочем, и вы. Жаль, что вы меня не понимаете.

Девушка осторожно погладила сидящую на плече спящего человека крысу по жесткой шерстке.

— Ш-ш-шааз-з-з, — неожиданно донес до нее ветер.

— Это еще что такое? — нахмурилась Рика, поднимаясь. — Кто открыл дорогу холоду в мой Чертог?

Новая ночь, и новая встреча с НИМ. Как будто вчера ЕМУ было мало, и ОН вернулся за добавкой! Раньше ОН давал несколько дней передышки, прежде чем являться снова, но, как видно, сегодня решил поступиться своим правилом.

Снова повязка на глазах, снова плотно сжатые губы, боящиеся вымолвить хоть слово, беззвучно зовущие на помощь.

Сегодня он был груб. Именно так Сэйери представляла себе изнасилование, хотя в жизни никогда ничего подобного не испытывала. Демон сновидений имел над ней безграничную власть. Он сдавливал ее плечи, впивался острыми зубами в лодыжку, царапал спину острыми когтями и дико хохотал, когда она вздрагивала от боли.

Но Шааз никогда не желал ее тела, как этого хотели мужчины. Ее демон даже не был мужчиной в полном понимании этого слова — это было странное бесполое существо, наслаждающееся ее болью, жаждущее заполучить ее целиком. Пока Сэйери удавалось держаться, хранить свою душу неоскверненной, но сил оставалось все меньше и меньше.

Иногда девушка даже думала, что лучше бы демон на самом деле удовлетворил свою похоть ее плотью, ведь тогда Сэйери бы знала, чем именно закончились бы ее мучения. Это было бы низко и мерзко, но это, по крайней мере, можно было бы понять. А сейчас впереди лежала лишь бездна из неизвестности по имени Шааз.

— Ш-ш-шааз-з-з, — прошипел он ей на ухо, хватая за волосы и запрокидывая голову назад.

Так резко, что из глаз брызнули слезы, а во рту разлился соленый привкус прокушенной губы.

— Это еще что такое? Кто открыл дорогу холоду в мой Чертог? — раздался совсем рядом неожиданный голос.

Такой необычный, что даже Шааз на мгновение изумленно замер, отпустив ее волосы на волю.

— Ш-ш-шааз-з-з? — недоуменно спросил он.

Сэйери быстро упала на четвереньки и потихоньку отползла в сторону — подальше от застывшего демона и этого странного нового голоса.

Маленькая девушка с повязкой на глазах, в разодранном синеватом платье, столь сильно выделяющемся среди серости мира сновидений, молча отползала в сторону. Достигнув колеса телеги, она легла на землю и свернулась в комок, поджав колени к груди. Из ее глаз лились слезы, но ни звука не роняли ее ярко-красные губы.

Огонь в ее груди горел так ярко, что Рика невольно прищурила глаза. Мастер сновидений! Та самая гадалка, встреченная ею сегодня по дороге в Чертог! Тот, кто может идти против течения в мире грез, а не только плыть вперед. О боги, оказывается Рика не была одинока в этом сером мире сновидений! Это же так интересно! Так грандиозно!

Но сначала нужно было разобраться с той мерзкой пакостью, которая сидела на четвереньках и глупо пялилась на нее красными глазами, и Рика выхватила из воздуха огромный пылающий двуручный меч. В жизни она никогда не смогла бы поднять ни его, ни тех золотых доспехов, что были на ней надеты. Да и крыльев за спиной у настоящей леди Аэрики не было. Но ведь во сне доступно все, стоит только по-настоящему захотеть.

Молодая леди одним прыжком преодолела разделяющее их расстояние и высоко взмахнула огненным мечом.

— Ш-ш-шааз-з-з? — недоуменно спросил демон, совершенно не ожидая подвоха.

Свист клинка и рев пламени слились воедино, опускаясь на так и не пошевелившегося Шааза.

— Не-е-ет, — мерзко заверещала отрубленная голова.

Прокатившись пару метров, она в последний раз подпрыгнула на кочке и замерла в перевернутом состоянии, пустыми красными глазами уставившись на рыцаря.

Облегченно выдохнув, и даже слегка удивившись столь быстрой победе, Рика повернулся к спасенной ею девушке.

— Ты же та гадалка с дороги, да? — спросила она. — Напомни, пожалуйста, как тебя зовут? Знаешь, я так никогда здесь не встречала никого, кто мог бы говорить со мной. Мир сновидений — это удивительно одинокое место, и очень рада, что наконец-то встретился с настоящим Мастером сновидений.

В ответ спасенная лишь жалобно пожала плечами и застенчиво улыбнулась.

— Ты не можешь здесь разговаривать? Ты немая? — предположила Рика.

В ответ девушка лишь отрицательно покачала головой.

— Ты не хочешь со мной разговаривать?

И снова ответом было лишь отрицательное покачивание.

— Ты все еще боишься этого Шааза? Послушай, тебе не стоит бояться! — убеждала девушку Рика. — Я сразила твоего демона. Его отрубленная голова сейчас лежит чуть правее тебя, я тебя не обманываю! Можешь сама проверить!

— Сэйери... — чуть слышно произнесла спасенная девушка. — Меня зовут Сэйери.

Рика весело улыбнулась и собиралась было ответить, но все ее слова затолкнул обратно в горло оглушительный визг.

— СЭЙЕРИ!!! СЭЙЕРИ!!! — хохотала отрубленная голова демона, катаясь по земле вокруг них. — ТЫ УЖЕ ПОЧТИ МОЯ, СЭЙЕРИ!!

Взвизгнув еще раз, голова рассыпалась на темные угли.

— Сэйери... Сэйери... — пропело над головами взбудораженное эхо, постепенно затихая вдали.

— Что ты наделала? Зачем заставила меня говорить?!

Девушка прыгнула на Рику и с силой пихнула золотой доспех своим маленьким кулачком.

— Ты хоть понимаешь, что ты натворила?! Он почти завладел мной, остались только глаза, мои глаза...

Сэйери просыпалась. Ее тело подернулось чуть видимой рябью, переходящей в волну, и стало полупрозрачным.

— Слушай меня внимательно, Сэйери! И ничего не бойся, я смогу защитить тебя, обещаю! Мне кажется, я знаю, кто такой Шааз! — как можно быстрее заговорила Рика, торопясь сказать больше, пока девушка еще не исчезла из этого мира.

— Только мои глаза... — в отчаянии повторила Сэйери, окончательно просыпаясь.

— Скри-и-и-и, — грустно пожаловалось на свою нелегкую жизнь колесо телеги.

— Скри-и-и-и! — безрадостно повторил сидящей на своей любимой жердочке нахохлившийся Онко.

Еще бы — выезжать из замка и пускаться в дорогу в такую рань. Такого и докту стыдно было бы пожелать. Предрассветный туман обволакивал повозку почти осязаемой пеленой, не пуская дальше и предлагая вернуться обратно в Чертог, но Сэйери была непреклонна. Вперед и только вперед, разрезая туман колесами, подальше от Чертога покоя, от его странной леди, способной входить в чужие сны и от Шааза. Может, в низине он отстанет от нее? Ведь до этих двух ночей демон не беспокоил девушку вот уже два месяца кряду.

— Торопишься? Ах, мне так жаль! Леди Аэрика была так расстроена, ведь ты даже не попрощалась!

Прозвучавший над ухом звонкий голос заставил Сэйери подпрыгнуть на месте. Маленькая гостья сидела на крыше повозки, свесив вниз миниатюрные ножки, и болтала ими в воздухе. Она появилась так неожиданно, что гадалка не могла с уверенностью сказать, догнала ли Налани их только что, или же всю их получасовую дорогу от Чертога покоя она ехала на крыше повозки, притаившись или попросту уснув.

— Слепая девчонка? — спросил Онко, недовольно косясь на крылатую девочку.

Налани удивленно выгнула бровь.

— Бабушка Джиа любит меня так называть, — вздохнув, объяснила Сэйери. — Впрочем, это долгая история.

— А я и не тороплюсь, — сказала Налани. — Может, пройдемся пешком?

— Ты догнала меня, чтобы вернуть обратно в Чертог? — напрямую спросила гадалка. — Хотя, я не понимаю...

— Нет-нет, я вовсе не собираюсь тебя возвращать! — уверила ее маленькая гостья. — И леди Аэрика тоже, хотя она сильно расстроилась. Леди Аэрика уважает твой выбор, Сэйери.

— Ну, давай пройдемся, — согласилась гадалка, спрыгивая с повозки на покрытую инеем хрустящую траву, и откуда-то понимая, что этой героине она ни в чем не сможет отказать.

В понимании Налани «пройдемся» обозначало то, что идти будет только Сэйери, а она сама будет спокойно сидеть на плече девушки, свободно болтая ногами и иногда неосторожно пиная гадалку в бок маленькой острой пяткой.

— Так почему твоя бабушка зовет тебя «слепой девчонкой»? — спросила Налани.

Сэйери понимала, что вовсе не этот вопрос беспокоит миниатюрную героиню, но не ответить не могла. Во-первых, это была ее территория, лордство ее леди. А во-вторых, маленькая проказница почему-то вызывала у Сэйери безосновательное и даже чуточку странное чувство глубокой симпатии.

— Потому что я должна оставаться слепой в своих снах, — ответила девушка.

Налани молчала, и гадалке пришлось пояснить.

— Я — настоящий Мастер сновидений, чтобы там ни говорила моя бабушка. Я долго училась этому, и мое мастерство состоит не только в гадании на картах и составлении амулетов. Мастера сновидений спят с открытыми глазами, потому что способны видеть в мире снов. И так вышло, что именно этого мне делать как раз нельзя. Поэтому бабушка Джиа всегда завязывает мне на ночь глаза.

— Твоя бабушка тоже Мастер сновидений? И она тоже спит с открытыми глазами? — вставила вопрос Налани.

— Да, и я училась у нее долгие двенадцать лет, прежде чем смогла называть себя Мастером. Но я никогда не видела бабушку Джиа спящей. Она как будто вообще никогда не спит, только сидит в повозке и смотрит назад, на уходящую вдаль дорогу.

— Так почему же она завязывает тебе глаза по ночам? — наивно хлопая ресничками, спросила Налани.

— Из-за Шааза.

Открытие этих тайн было похоже на демонстрирование чужим людям своего нижнего белья. Также мерзко и стыдно. Но маленькая Налани не кривила в пренебрежении носик и не отводила в смущении глаза. Она как будто понимала, что чувствует ее собеседница. И Сэйери захотелось рассказать еще, открыться ей еще больше.

— Шааз — это демон из моих снов. Я не знаю, откуда он взялся, но бабушка Джиа говорит, что он пришел на мой зов, потому что я грязная и злая, — девушка невесело усмехнулась. — И еще она говорит, что рано или поздно он поработит меня, завладеет моим разумом и сможет управлять моим телом. Но для этого я должна сама впустить его — протянуть ему руку, прикоснуться к нему, заговорить с ним, взглянуть на него. Для того она и завязывает мне глаза — чтобы демон не смог их увидеть.

Гадалка нагнулась и машинально подобрала с земли маленький плоский камешек, нащупала в кармане оторвавшуюся от платья нитку и стала тщательно наматывать ее на его гладкую холодную поверхность.

— Хотя вряд ли Шааза это остановит, ведь он такой хитрый. Так что, рано или поздно, но он найдет способ взглянуть в мои глаза, и тогда я стану страшным монстром, а может и чудью. Я убегу в лес и буду подстерегать путников на ночных дорогах, чтобы глодать их останки и пить костный мозг. А потом меня убьет какой-нибудь герой.

— И давно тебе снится этот Шааз, — хмуря милыми морщинками лоб, спросила Налани.

— С пяти лет. С тех пор, как родители отдали меня бабушке Джиа.

Сэйери как будто прорвало. Она открывала рот, и из него самостоятельно выскакивали все ее тщательно хранимые личные секреты. И на душе от этого становилось так легко, что вовсе не хотелось останавливаться. Хотелось только продолжать говорить, рассказывать все больше и больше этой милой и понимающей собеседнице.

— Знаешь, меня никогда не любили в детстве. Мои родители часто били меня и называли «отродьем». Мои кровные братья и сестры вообще боялись меня. А все из-за цвета моих глаз. Они красные. Люди видели в этом что-то пугающее, — Сэйери широко распахнула ресницы и пристально посмотрела на Налани, пытаясь передать ей охватывавший ее бывшую родню ужас.

— Вполне подходящий цвет глаз для гадалки, — склонив головку к плечу, вынесла свое решение маленькая героиня.

— Для гадалки — возможно. Он придает мне некоторую мистичность, помогает завораживать клиентов. Но для маленькой девочки он был настоящим кошмаром, продолжавшимся до тех пор, пока меня не забрала к себе бабушка Джиа. Она проезжала в своей повозке мимо нашей деревни и увидела, как отец выставляет меня ночью за дверь за какую-то провинность, которой я сейчас уже и не вспомню. Бабушка Джиа пожалела меня и забрала к себе, и с тех пор эта повозка стала моим домом.

Сэйери замолчала, вспоминая свою прошлую жизнь. Сожаления не было, была только странная грусть и детская обида на своих родителей. Почему они так с ней обошлись? Другие люди вспоминают своих родителей с теплом, а ей достался лишь сухой холод, такой же, как и хрустящая под ногами покрытая инеем трава.

— А эта цепь на твоей ноге? Она зачем? — спросила Налани, дав гадалке достаточно времени на воспоминания.

— Волшебная шутка бабушки Джиа, — правой стороной губ криво усмехнулась Сэйери. — Кандалы на моей ноге соединяются незримой цепью с ее костылем, чтобы поздними вечерами она могла притащить меня обратно в повозку. Ведь нельзя же допустить, чтобы я спала без моей повязки на глазах!

Девушке захотелось сплюнуть на землю, чтобы избавиться от разлившегося во рту горького привкуса, но она сдержалась.

— Бабушка Джиа всегда так оберегает меня, она такая заботливая! — Сэйери почти чувствовала, как с кончика ее языка капает на землю яд. — Видишь эту перчатку? Хочешь посмотреть, что под ней?

Девушка подняла вверх правую руку и помахала ей перед Налани.

— Я тебе покажу!

Сэйери осторожно стащила вверх выцветшую ткань, и крылатая героиня ахнула от ужаса. Кожи на правой руке гадалки как будто совсем не было — вместо нее пальцы, ладонь, предплечье украшали застывшие волдыри с усохшими кровавыми подтеками и тонкие лоскутки кожицы, под которой тут и там белела выдающаяся наружу кость.

— Что это? Кто это с тобой сделал?

Налани протянула было вперед ладошку, намереваясь прикоснуться к уродливой коже девушки, но потом резко отдернула ручку.

— Моя дорогая бабушка, — ответила Сэйери, возвращая перчатку обратно на место. — Однажды, когда я еще была совсем маленькая и глупая, я решила погадать себе на картах. Думая, что старуха меня не видит, я окропила их праймом из кувшина и вытащила первую из них. Но мою дражайшую бабушку так просто не проведешь. «Никогда, никогда, никогда, не гадай на себя!» — кричала она тогда, и топала ногами. А потом, чтобы я лучше запомнила, схватила меня за руку и опустила в открытый кувшин с праймом. «Если не можешь учиться разумом, будешь запоминать своим телом», — сказала она. К слову сказать, старуха оказалась права. Я и правда запомнила этот урок.

— Спасибо за твой рассказ, Сэйери, — поблагодарила Налани. — Позволь мне тоже кое-что сказать тебе.

Девушка остановилась, понимая, что сейчас героиня скажет именно то, зачем она в такую рань решила ее преследовать.

— Меня сюда послала леди Аэрика. Но вовсе не для того, чтобы вернуть тебя назад в Чертог. Ну... то есть... Отчасти для этого, но это не главное! — Налани на мгновение запнулась, но быстро сбросила смущение. — Ты когда-нибудь слышала о зове прайма? Это такая штука, если он есть, значит, ты — героиня. И он у всех разный. Для кого-то он как болезнь — сбивает с ног, заражает лихорадкой. Для кого-то как вдохновение, ты думаешь о нем постоянно, и никак не можешь забыть. Для меня вот, например, он был как полет. Я так хотела летать, я всегда мечтала летать, и чем ближе я к нему подходила, тем легче становилось мое тело, и мне уже казалось, что я лечу над землей, а не иду по ней. Понимаешь? Мне кажется, ты должна понять.

— Пока не очень, — призналась Сэйери.

— Леди Аэрика думает, что ты — еще не раскрывшаяся героиня, а Шааз — это демон, почувствовавший твой зов прайма. Демоны иногда появляются в нашем мире, и лишь немногим удается приручить их. Просто вдобавок ты еще и Мастер сновидений, поэтому, ты встречаешься с ним в своих снах. Тебе не нужно бежать от него, ты должна встретить его лицом к лицу. И быть сильной! Ты ведь сильная, да? Ты должна победить его, и заставить себе служить. Управлять им. Так считает леди Аэрика, — заключила Налани.

— Я?! Героиня?! Пф-ф-ф, — натужно рассмеялась гадалка. — Никогда не чувствовала в себе ничего героического.

— Подумай о моих словах. Леди Аэрика редко ошибается. Ты очень интересная девушка, Сэйери, — сказала ей Налани, спрыгивая с ее плеча и зависая перед гадалкой в воздухе. — И мне, и леди Аэрике очень жаль, что ты от нас уезжаешь. Хотя, это я уже говорила. Я такая забывчивая! Прощай!

Маленькая героиня резко ударила воздух крыльями, так что с них посыпалась золотистая пыльца.

— Подожди, — остановила уже намеревавшуюся улететь Налани Сэйери. — Возьми вот это.

Девушка протянула героине обернутый нитками камушек, который заплетала во время разговора.

— Это подарок. Амулет для леди Аэрики. Он должен оградить ее от одного смертельного удара. Сама понимаешь, после того, что я ей нагадала, я просто не могу оставить ее ни с чем, — Сэйери смущенно улыбнулась.

— Спасибо, — поблагодарила Налани, принимая амулет. — И возвращайся в Чертог покоя, когда захочешь! Леди Аэрика и я будем ждать тебя!

Крылатая девочка вспорхнула, подпрыгнула в воздухе, и вознеслась куда-то ввысь, оставляя на промозглом тумане дорожку из золотистой пыльцы.

Невидимая глазу метка показывала, что леди Аэрика находится совсем рядом. Прямо за стеной, за высоким, в человеческий рост зеркалом с резной рамой, установленным в самом конце длинного коридора в подвалах Чертога покоя.

— Вот я и нашел твой личный кабинет, моя леди, — сказал сам себе Хаким, взбираясь на вертикальную стену и усаживаясь на потолок. — Я ведь так и знал, что тот твой письменный стол в библиотеке — всего лишь обман. Ты не такая, чтобы хранить свои секреты у всех на виду.

Небольшое пятнышко, поставленное белым мелком на белый подол платья леди Аэрики, так и останется незамеченным. Метка будет сообщать ассасину обо всех перемещениях его цели, пока работает вложенная в нее магия. Конечно, он мог попытаться самостоятельно отыскать вход в потайную комнату молодой аристократки и вломиться внутрь. Но тогда, скорее всего, придется расправиться с самой леди.

Хаким вздохнул. Зачем было поручать натренированному убийце это бескровное задание? Он ассасин, он убивает людей по заказу других людей. Хаким не понимал смысла этой миссии, и постоянно приказывал себе перестать стараться его понять.

— Но ты не сможешь прятаться от меня вечно, моя леди, — шепнул он.

Велев метке разбудить его, как только леди Аэрика покинет потайную комнату, ассасин прикрыл глаза и приготовился ждать.

Тьма, царящая в комнате, кажется совершенно непроглядной, но привычные к темноте глаза человека, притаившегося в ней, могут разглядеть силуэты стен и мебели. Вот это темное пятно посреди комнаты — на самом деле поваленный на бок стул, а тот непонятный бесформенный сгусток у стены — всего лишь старый шкаф со скрипучими дверями. Человека, вжавшегося в холодную каменную стену комнаты, зовут Хаким, и сейчас проходит его выпускной экзамен в школе асссинов Абу-Асифа.

До десяти лет Хаким рос на улице, добывая себе пропитание попрошайничеством и мелким воровством. Так было до тех пор, пока маленький оборванец не попытался обворовать казавшегося безобидным нищего. Тихонько подобравшись сзади, Хаким потянулся к потертому карману в старой робе нищего, но был пойман за руку. По законам улицы, если вор попадался на воровстве, ему грозила немедленная смерть, и Хаким был немало удивлен, когда вместо того, чтобы получить кинжал под ребра, он оказался в школе ассасинов. Нищий, которого он так неудачно пытался обворовать, назвался Яго, и оказался одним из активных членов школы и бывшим наставником юношей, готовящихся стать убийцами. После того как в результате внутренних интриг пост мастера перешел к более молодому и амбициозному мастеру, дел у Яго значительно поубавилось, и он решил лично заняться обучением подававшего большие надежды отрока.

Хаким уже в третий раз входил в Темницу, — так назывались четыре богато обставленные комнаты на самом нижнем этаже школы убийц. Темница была одним из любимейших развлечений Краддока, хитрого и расчетливого главы школы, и обязательным испытанием для молодых убийц, в котором проверялись их ловкость и умение прятаться в тени. Хитрость заключалась в том, что у Темницы не было потолка. Ее заменял прозрачный магический купол, не пропускающий ни света, ни звуков внутрь. Все желающие могли наблюдать за тем, что происходило в комнатах, и все действия учеников убийц были как на ладони. С одной стороны в Темницу заходил убийца, с другой — его противник, это был либо пойманный на присвоении прибыли школы вор, либо просто не угодный Краддоку человек. Убийца имел при себе одну метательную звезду и кинжал, обреченный же имел право взять с собой любое оружие. Если в полнейшей темноте человеку удавалось победить убийцу, то ему даровались свобода и прощение, но на памяти Хакима такое происходило нечасто.

Третье посещение Темницы обычно означало для убийцы окончание обучения, и после него он становился равноправным членом школы с правом получения своей доли при разделе добычи. Предыдущие разы не доставили Хакиму никаких проблем, единственная метательная звезда с легким хлопком входила в тело жертвы, пробивая сердце противника, но сегодня что-то мешает ему быстро покончить с врагом. Своего противника Хаким нашел уже давно, это толстый немолодой человек, страдающий одышкой и поминутно вытирающий пот со лба. Он стоит в углу комнаты и пытается затаиться, но быстро становится очевидным, что в игре с тенью обреченный является полным новичком. Он сопит как кипящий чайник и обеими руками вцепляется в свой короткий меч, который держит перед собой. Его бешеное сердце бьется так громко, что заглушает даже мысли в голове Хакима. Но странное ощущение никак не покидало молодого ассасина с тех пор, как он увидел своего противника. Все было слишком просто.

На ум приходят давние слова учителя Яго: «Бей наверняка. Если сомневаешься в ударе, лучше подожди и изучи свою жертву». И Хаким терпеливо ждет, стоя в трех шагах от ничего не подозревающего толстяка. Он способен стоять так часами, скрываясь в тени ради одного единственного удара кинжалом.

Толстяк не выдерживает первым. Резко вскочив и высоко подняв над головой меч, он с ревом побегает по комнате и обрушивает удар на стоящий по середине стол. Через мгновение, понимая свою ошибку, он снова мечется в темноте, расшвыривая мебель и пробегая в шаге от замершего Хакима.

— Здесь никого нет! Вы слышите! — вопит он. — Вы просто решили посмеяться над старым добрым Заидом! Откройте двери! Я требую, чтобы меня выпустили!

И тут чуткое ухо Хакима улавливает тихий смешок, исходящий от противоположной стены комнаты. Так вот в чем кроется задумка сегодняшнего испытания! Сегодня ему противостоят целых два противника! Толстяк был всего лишь приманкой, призванной дать возможность неизвестному убийце прикончить ничего не подозревающего Хакима.

Не тратя больше ни секунды, ассасин направляет стальную звезду в сторону невидимого противника. Метание звезд и кинжалов в темноте по звуку считается признаком наивысшего мастерства убийцы, и Яго по праву гордится своим искусством поразить цель с завязанными глазами. Не имея других учеников кроме Хакима, Яго сосредоточился на нем, терпеливо обучая юнца всему, что знал сам. Так получилось, что в свои шестнадцать лет Хаким стал самым многообещающим убийцей школы.

Как только стальная искра покидает ладонь, Хаким резко отскакивает от стены и молнией перемещается за спину неистово размахивающего мечом толстяка, на бегу доставая из голенища сапога длинный кинжал. Сзади слышится хрип, но Хаким не обращает на него никакого внимания. Легко нырнув под слепой удар меча, он одним движением вонзает кинжал в жирную грудь противника. Заид чувствует боль и недоуменно глядит вниз, а его губы расходятся в немом вопросе. Он тяжело оседает на пол и затихает, а практически одновременно с ним у дальней стены комнаты сползает вниз по стене еще одно тело.

Прозрачный купол исчезает, заливая Темницу ярким светом зажженных факелов, и теперь Хаким может рассмотреть своих врагов. Толстяк Заид лежит перед ним, не мигая уставившись в потолок. На его лице навсегда застыло удивленное выражение. Но Хакима больше интересует другое тело. Подойдя к противоположной стене, он видит молодую девушку, лежащую в медленно растекающейся луже крови. Густые черные волосы в беспорядке рассыпались по полу, а правая рука все еще крепко держит зажатый в кулаке кинжал. Стальная звезда Хакима точно пробила ее сердце.

Не веря своим глазам, ассасин опускается на колени. Он хорошо знает эту девушку. Ее зовут Лия, и она — такая же выпускница школы убийц, как и он. Грациозная как пантера, быстрая как молния, она считалась лучшей среди всех учеников школы. Но умение и ловкость сочетались в ней с удивительно веселым нравом, в ее компании Хаким провел не один приятный вечер в шумных тавернах Абу-Асифа. В Лию были влюблены половина всех выпускников школы.

Хаким сидит на коленях, бессильно опустив руки, ничего не замечая вокруг. Он вздрагивает, когда на его плечо опускается тяжелая морщинистая ладонь, и раздается мягкий голос учителя Яго.

— Убийца всегда должен быть начеку.

— Я убил ее, а ведь сегодня она тоже была в Темнице в третий раз.

Вздохнув, старый мастер опускается рядом с учеником. Обычно Яго не столь сентиментален, но этот парень только что вернул ему почет и уважение в глазах хозяина школы.

— Жизнь на улице сложна и полна опасностей. Выживает сильнейший. Лия знала, на что идет.

Хаким бросает на своего учителя непонимающий взгляд.

— Лия знала, что именно ты будешь сегодня ее соперником.

Ассасин отшатывается как от удара, чувствуя, как что-то обрывается внутри него.

— Это... точно?

Вместо ответа Яго встает, и протягивает ему руку.

— Пойдем, нас ждет...

— ...леди Аэрика!!!

— Налани, ты опять корчишь рожицы перед зеркалом? — со строгостью в голосе произнесла Рика, с трудом сдерживая смех.

Хаким молча выругался на самого себя. Сколько уже эта крылатая девчонка тут стоит? Ему несказанно повезло, что малышка не догадалась поднять глаза вверх.

Маленькая героиня приняла обиженную позу, насупившись, сложив на груди тоненькие ручки и картинно отвернувшись. Однако тут же обернулась обратно и рассмеялась, не в силах долго сохранять на своем лице угрюмое выражение.

— А я, между прочим, выполнила твое задание! Да, да! Можешь меня похвалить! — весело похвасталась Налани.

— И что ответила Сэйери?

— Я все сказала, как ты мне велела! Я была убедительна, как никогда!

— Но она все-таки отказалась вернуться?

— Что, неужели меня так и не похвалят?

Голоса леди Чертога покоя и ее маленькой героини постепенно затихали в дальнем конце коридора, но Хаким их уже не слышал. Зеркальная поверхность вновь затвердела, скрывая ассасина внутри потайной комнаты Чертога покоя.

Золотистый след, оставленный на тумане крылатой героиней, давно исчез, но Сэйери не торопилась возвращаться к своей повозке. Вместо этого девушка свернула в лес и, не разбирая пути, зашагала вперед. Голова почему-то работает лучше, когда ноги отмеряют дорогу, а Сэйери сейчас просто необходимо было побыть одной.

Она — героиня! Ха!

Да какая из нее героиня! Она боится пауков. Она мерзнет холодными ночами, кутаясь в проеденное молью легкое одеяло. А когда бабушка Джиа колотит Сэйери своей клюкой, она иногда плачет, уткнувшись носом в подушку, насквозь пропитывая слезами завязанную на глазах повязку. Герои не такие! Они ничего не боятся — ни пауков, ни холода, ни даже старой бабки.

Голые ветки деревьев больно били по лицу, острые колючки кустарников царапали голые ноги, но девушка продолжала углубляться в лес, не замечая выставляемых им преград. Конечно, Сэйери только посмеялась над словами леди Аэрики, переданными маленькой героиней. Посмеялась и решила выкинуть их из головы, но не тут-то было. А что если леди Аэрика права? А вдруг Сэйери на самом деле способна принять прайм и выжить после этого? Переродиться с новыми силами! Заставить прельстившегося ее силой демона служить себе! Больше не зависеть от этой мерзкой старухи, обрести почет и уважение в глазах всего Адорнийского королевства!

Ах, это проклятое «если»! Что же делать? Рискнуть или не стоит? Поставить на кон свою судьбу и победить, отхватив у жизни лакомую добычу. Или проиграть и все потерять — себя, свои надежды на будущее, саму жизнь.

Неожиданно, деревья расступились, и Сэйери обнаружила, что она каким-то чудом вышла из леса как раз около брошенной недавно повозки.

«Наверное, это знак свыше», — решила девушка.

Сэйери подошла к телеге, но не забралась на козлы, а прошла мимо и легко запрыгнула внутрь. Бабушка Джиа была на месте — еще бы, куда ей деваться-то? Сидела на своем стульчике за ширмой, тихонько постукивая по полу костылем с собачьей головой.

— Слепая девчонка вернулась, да? Теперь мы поедем дальше, да? — спросила она, смотря не на Сэйери, а уставившись пустым взглядом в точку где-то позади нее.

— «Слепая девчонка» и правда вернулась, — процедила бывшая ученица, боком обходя старуху, смотря на нее сверху вниз. — И она никуда не поедет без ответов.

В первый раз в жизни Сэйери позволила себе добавить яда в голос при разговоре с бабушкой Джиа. И хотя та абсолютно никак на него не отреагировала, девушка неожиданно почувствовала себя намного лучше. Как будто сломав этот первый запрет, в ней появились силы сломать и все остальные. Остановившись за спиной старухи, Сэйери взяла в руку лежащий в ящике стола кухонный нож.

— Я хочу знать, кто такой Шааз, — потребовала девушка.

— Зачем знать, когда можно ЧУВСТВОВАТЬ, — произнесла старуха. — Ты уже ОЩУЩАЕШЬ, что он — зло, и этого достаточно. Слепая девчонка должна остаться такой, а то она станет черной. Бабушка Джиа не выпустит демона в мир людей. Пусть демон живет только во снах маленькой девочки.

Другим людям, возможно, эта бессвязная болтовня показалась бы бредом выжившей из ума старухи, но Сэйери отлично понимала, о чем ей рассказывает бабушка Джиа. Бывшая наставница боялась ее. Боялась того, во что может превратиться Сэйери, если поддастся искушению.

«Бывшая» наставница.

Только подумав об этом слове, девушка поняла, насколько оно правдиво. Старуха потеряла над ней власть в тот самый миг, когда Налани рассказала о зове прайма.

— Слепая девчонка. Слепая. Слепая. Спелая? СПЕЛАЯ девчонка, ты созрела для демона. Ты чувствуешь это, да? Ты была такой яркой тогда, темной ночью, когда отец выгнал тебя из дома. Старая Джиа видела, все видела. И огонь в твоей груди, и демона за твоим плечом. Сны слишком опасны, уж я-то знаю. И тогда старая Джиа поклялась, что не даст тьме заполучить этот огонь...

— Послушай меня, ты, старая вонючая дура, — перебила ее невнятное бормотание Сэйери, — мне больше не нужна ни твоя защита, ни твои наставления. Ты выучила меня всему, чему могла научить, и теперь ты мне больше не нужна. И еще, мне осточертели твои побои, твой костыль, твоя старость и даже твой запах. Я ухожу.

Девушка ждала сопротивления, поэтому оказалась начеку, когда бабушка резко вскинула вверх свой костыль. Хотела ли она что-то наколдовать, или собиралась ограничиться банальными побоями, Сэйери так и не узнала. Кухонный нож мягко вошел в спину старухи, принося девушке долгожданную свободу. Сэйери даже прикрыла глаза от наслаждения, вкушая этот радостный момент, не желая с ним расставаться, и даже чуть подрагивала в нахлынувшем на тело экстазе.

Полная, настоящая свобода! Хрустнул старый костыль, рассыпалась в пыль собачья голова на его навершии, упали с ноги Сэйери железные оковы. На краю сознания что-то кричал неугомонный дурак-Онко. Сначала Сэйери хотела и ему свернуть шею за все те мучения, что доставил ей попугай, но потом передумала. Не стоит портить такой яркий момент освобождения столь банальной мелкой местью.

Крови почему-то не было совсем. Бабушка Джиа так и осталась сидеть на стуле, как будто ничего и не произошло, только устало привалилась к стенке телеги и опустила голову на грудь. Сэйери вынула из спины старухи кухонный нож — он ей еще должен был пригодиться, подхватила в другую руку кувшин с праймом, и спрыгнула с повозки.

Если девушка хочет сменить прическу, то она идет в специальную школу и обращается к мастеру-парикмахеру. Конечно, девушка может и сама попробовать изменить свои волосы, но в таком случае она рискует все испортить и несколько месяцев после этого пугать соседей курятником на голове.

А когда девушка хочет проколоть себе бровь и вставить туда серьгу, она ищет другого мастера. Безусловно, можно и самой попробовать достичь такого же результата — раскалить иглу для шитья, найти достаточно мужества и подходящее зеркало. Однако всегда существует риск уколоть не туда, залить всю одежду кровью или вообще получить какое-нибудь заражение.

Но если девушка решила принять прайм и стать героиней, дорога просто обязана привести ее в Итералию, где опытные жрецы, монахи или музыканты под бдительным надзором прошедшего Академию лорда проведут необходимые приготовления, и после долгих и изнурительных ритуалов помогут ей совершить задуманное. Никто и никогда не слышал о том, чтобы будущая героиня могла принять прайм самостоятельно.

Это было правдой для любой обычной девушки, но только не для Сэйери. Молодая гадалка заглядывала в будущее, и повторяла все, что она там видела.

Сидящая на поваленном дереве у дороги Сэйери-в-будущем прикрыла глаза и тихо запела непонятную мелодию. И Сэйери-в-настоящем, усевшись на такое же дерево и прикрыв глаза, повторила эту мелодию до мельчайших деталей.

Вот Сэйери-в-будущем откупоривает кувшин с праймом и делает из него короткий глоток. И неприятно кривится, зажмуривая глаза. Гадалка повторила свое видение и тоже невольно зажмурилась, ощущая, как маленький глоток прожигает ее изнутри, испепеляет ее внутренности, обрекая на медленную и мучительную смерть.

Сэйери-в-будущем, продолжая напевать под нос ту же мелодию, разрезает кухонным ножом вены на левой руке и опускает ее в откупоренный кувшин с праймом. Теперь останавливаться уже поздно, но девушка даже и не думает отступаться. Молодая гадалка без колебаний проводит затупившимся ножом по левому запястью. Тупая сталь больно кусает нежную кожу, не разрезая, а скорее разрывая ее своими зазубринами. Хочется кричать, но девушка продолжает петь, и только лишь испарина на лбу показывает ее напряжение.

Синеватый прайм в кувшине прохладой обволакивает руку, впитывает в себя бьющую из вены кровь, окрашиваясь странными бордовыми подтеками. Сначала девушка чувствует облегчение, но через мгновение рука начинает гореть. Плавится кожа, как воск стекая по костям. Пузырится ее кровь в кувшине, смешиваясь с праймом и затекая обратно в рану. Горят сосуды по всему телу от бегущего по нему прайма.

Сэйери-в-будущем неожиданно замолкает и без чувств опрокидывается навзничь, падая с поваленного дерева на землю и разбивая кувшин. Разлитый по ее груди прайм почти незаметен, сливаясь с синим платьем.

— Что бы сейчас ни случилось, я поступила правильно, — говорит сама себе Сэйери-в-настоящем, ощущая накатывающую волнами головокружительную слабость.

Комната, в которой оказался Хаким, покоилась в полумраке. Небольшое оконце, вырубленное прямо в скале, показывало океан тумана — настолько плотного, что его не могли пробить даже лучи поднимающегося солнца. Тусклый свет не только не разгонял хозяйничающую здесь ночную темноту, но скорее еще сильнее оттенял ее, доказывая свое ничтожество по сравнению с ее властью.

Но Хакиму не нужен был свет, чтобы видеть. Тренировки в школе ассасинов достаточно подготовили его к таким препятствиям, как отсутствие света. Ведь даже когда его практически нет, то всегда остаются нечеткие контуры, вылавливаемые опытным глазом, звуки завывающего ветра за окном и запахи заплесневелости и даже какой-то старости. Сейчас же, став героем, Хаким обрел еще более превосходящие способности, и мог безбоязненно прохаживаться по незнакомой комнате. Обостренный слух героя сообщал, что врагов поблизости не было.

Комната была заставлена шкафами и стеллажами со всевозможными предметами, наличие которых друг рядом с другом в одном помещении не могло быть объяснено при помощи логики. Оружие, лоскутки ткани, портреты, и даже детские игрушки молча взирали на непрошенного гостя, не желая выдавать свои тайны.

— Какие странные вещи ты хранишь под семью замками, моя леди, — произнес ассасин, наугад подбирая с полки короткий кинжал. — Твои фетиши? Какие странные фантазии ты удовлетворяешь при помощи этой коллекции?

Хаким невысоко подкинул кинжал вверх, поймал его за острие и невольно скривился. Украшенное древними вензелями лезвие в нескольких местах проела ржавчина, а по узкой деревянной рукоятке пробегала совсем не маленьких размеров трещина. Вид неухоженного оружия вызывал у ассасина приглушенную зубную боль.

— Ты бы хотя бы заботилась получше о своих сокровищах, — хмыкнул Хаким, возвращая кинжал на место — ровно в то положение, в котором тот лежал до него.

Что-то было не так во всех этих предметах. Ассасин ощущал в них какую-то странную, но очень знакомую жажду. Они как будто хотели чего-то, и герой неожиданно понял чего именно. Прайма!

«Каталисты? Так много?!»

Герой осмотрелся в поисках ответов на вопросы этой потайной комнаты, и приметил у дальней стены небольшой письменный столик, заваленный листками бумаги, и низенький стульчик рядом с ним, небрежно отодвинутый, как будто его хозяйка еще недавно сидела на нем, но неожиданно вынуждена была отойти. Скорее всего, так оно и было на самом деле.

Стараясь не трогать ничего лишнего, чтобы не нарушить положения бумаг на столе, Хаким осторожно провел рукой по листкам, поднимая их по одному, осматривая и отправляя обратно. Это были всевозможные записки, письма от неизвестных ассасину людей, скомканные недописанные ответы и даже несколько вырванных из книг страниц на странном языке с аккуратными отметками на полях, по большей части не представлявшими для Хакимма никакого интереса.

В центре стола, на самом видном месте, на раскрытом конверте лежало письмо, и ассасин намеренно взял его последним. Шестым чувством он ощутил, что именно из него узнает ответы на вопросы леди Мельвы, но не хотел начинать читать, не осмотрев сначала всего остального. Ведь если он узнает из письма что-то грандиозное, то может не заметить остальных деталей обстановки, ставших слишком мелкими и неважными, но могущими сыграть свою роль в дальнейшем.

Но вот, время для откровений пришло. Хаким взял в руки письмо и начал читать.

«Привет, Рика!

Знаешь, это очень странно для меня — вот так просто начинать свое письмо. Это так сильно отличается от обычных «Приветствую Вас, благородный лорд Такой-то Оттуда-то! Наше сердце охватывает нестерпимая печаль, когда Мы вспоминаем о Вашем отсутствии при дворе...»

Фу!

Ужасно надоели все эти сладкие речи, улыбочки и расшаркивания. Нет-нет, только не пойми меня неправильно! Очень приятно, когда перед тобой расшаркиваются, когда тебе кланяются и с благоговением смотрят тебе в рот, ожидая похвалы или ласкового слова. А, получив его, расплываются в сладких улыбках, как будто само Счастье только что снизошло на них. Могу поспорить, что некоторым моим придворным даже кажется, что, улыбаясь им, я их немного возвышаю над другими, будто бы я ненадолго возвожу их в статус своих фаворитов. Как будто даже чуть-чуть сплю с ними, о чем они теперь могут с радостью рассказывать исходящим завистью товарищам-неудачникам.

Ах, ну довольно про мой двор! Я очень рада, что у меня есть ты. На самом деле! Видишь, я даже специальных красивых фраз и оборотов не использую в письме, потому что знаю, что они тебе не нужны. Это правда, что мы с тобой все еще так и не поговорили с глазу на глаз, и, поверь мне, я очень жду нашей встречи, но эта наша переписка стала много значить для меня.

Знаешь, эти письма тебе стали для меня такой сладкой отдушиной. Я сейчас как будто стою у открытого окна в переполненной людьми зале, и свежий ветер приятно холодит мое лицо. Спасибо, что начала мне писать.

Я знаю, что не стоит даже упоминать об этом, но все же я должна написать. Не нужно показывать это мое письмо другим лордам. Извини за это, ведь я полностью тебе доверяю. Я написала это сама для себя, чтобы успокоить мою паранойю.

Согласись, передать тебе Налани было хорошей идеей! Маленькая проказница может быстро доставлять наши письма из Ардеи в Чертог покоя и обратно, не заставляя меня слишком долго ждать твоих ответов. Кстати, как там она справляется со своими остальными обязанностями? Я верю, что неплохо. У девочки настоящий талант втираться в доверие и выяснять тайные секреты собеседников. Очень важное качество, если нужно выявить душевное состояние какого-нибудь героя. Кстати, будь сама с ней поосторожнее, а то однажды она засунет свой милый носик и в твои секреты тоже.

Я слышала, ты почти закончила перестраивать Чертог. Молодец! Это унылое место просто плакало о капитальном ремонте! Меня, правда, немного беспокоит то, что ты открыла ворота Чертога покоя для путешественников. Тебе ли не знать, что старый замок скрывает тайны, о которых широкой общественности лучше не догадываться. Ну, ты понимаешь, о чем я! Лордство без собственного источника прайма, куда прайм поставляют специальные караваны из столицы. Лечебница, иногда тюрьма, а зачастую и кладбищенский склеп для многих героев — тех, кто больше не может служить. Отказавшихся повиноваться, поднявших руку на лорда или совершивших другое преступление. А иногда попросту негодных для ноши героя, или уставших от ее тяжести. Чертог покоя нужен королевству, но будет спокойнее, если о его истинном назначении будут знать только проверенные люди.

Но тут, пожалуй, я могу довериться твоей благоразумности.

Тем более что ты уже вернула Адорнии двух потерянных героев. Экко и Винсент прибыли в Ардею неделю назад и принесли мне присягу верности. Они выглядят вполне довольными жизнью, и даже не скажешь, что эти двое прибыли из Чертога покоя. А еще они как будто любят друг друга. Поздравляю, сестра, у тебя все получилось!

Ах, сейчас снова придется просить у тебя прощения за констатацию очевидных вещей. Извини меня, но я снова должна тебя еще раз предупредить. Я хочу, чтобы ты понимала, насколько важен Чертог покоя для Адорнии. Непослушные или неспособные герои могут серьезно подорвать все наше королевство, и ты, моя сестра, была назначена, чтобы контролировать таких героев. За тех, которых ты сможешь вернуть на путь службы, королевство скажет тебе «спасибо», но не переусердствуй. Не возлагай на себя излишне непосильные ноши. Некоторые герои зашли слишком далеко, и должны быть удалены из общества. Ты понимаешь, о чем я говорю. Бешеную собаку следует пристрелить, пока она не разнесла свою болезнь на еще здоровых псов в стае.

Поэтому призываю тебя — если ты видишь хотя бы малейшие признаки неповиновения — не медли. Действуй решительно. Помни, что все твои деяния направлены на благо нашей любимой Адорнии.

И еще помни, что однажды тебе придется совершить то, чего ждет от тебя Адорния. Будь готова к ее призыву.

Люблю тебя и надеюсь на скорую встречу.

Твоя сестра Изабель.

Кстати, я жду тебя через пару месяцев в Ардее на королевском балу в честь уходящего года. Только попробуй не приехать! Обижусь!»

Письмо пахло духами, но приятный запах не смог скрыть от Хакима ту мерзкую гниль, которую передавал смысл написанных слов.

Проклятые аристократы считали себя выше всех остальных, полагали, что могут распоряжаться судьбами других людей. Конечно, некоторых героев и правда стоило убрать из общества, и Хаким мог назвать пару имен. Но кто будет решать, достоин ли герой жить дальше или должен отправиться в изгнание, в этот холодный Чертог покоя на самом краю мира? Лорды?

Но ведь лорды — это тоже люди, и они тоже могут ошибиться. Личные неприязни или простая лень, а еще нежелание вникать в детали могут сыграть злую роль в вынесении такого приговора. А когда суд вершит лишь один человек, нечего и думать об объективном решении.

Несмотря на свое воспитание, ассасин верил в правосудие. Именно поэтому он и покинул школу убийц, не желая дальше мириться с действиями своих учителей и их методами.

Тайна Чертога покоя была раскрыта, а задание леди Мельвы выполнено. Можно было возвращаться обратно в Диналион и докладывать своей леди о результатах, но под первым письмом от королевы на столе лежала еще одна записка.

Хаким небрежно взял ее в руки и быстро пробежал глазами.

«Приветствую тебя, леди Аэрика из Чертога покоя!

Позволь выразить тебе глубочайшее признание за твои заслуги перед...»

Хаким пропустил несколько строчек.

«...и благодарю тебя и твою героиню Налани о столь своевременном предупреждении. Мой предводитель Джеро действительно стал слишком угрюмым в последние несколько месяцев, но я не замечала этого, пока достойная Налани не указала мне на эту его странность.

Надеюсь, Джеро обрел покой в твоем замке.

Однако недавно у меня появился новый герой — ассасин из Абу-Асифа по имени Хаким, и его поведение вселяет нелегкость в мои мысли. Он хороший парень, я бы даже сказала — слишком мягкий для своей профессии. И он на самом деле талантлив, но (увы!) он не может стать полноценным героем.

Я не знаю, из-за чего такое происходит, был ли он таким от рождения или стал после принятия прайма, но молодой парень постоянно витает в облаках. И не просто «мечтает», нет ничего предосудительного в обычных мечтаниях. Хаким забывается в них. Уходит настолько глубоко, что его невозможно оттуда вернуть. И это состояние может застигнуть его в любой момент. Во время разговора, посреди оживленной улицы, или, что еще хуже, во время выполнения важного задания.

Как бы ни печально было мне это признавать, но Хаким не может быть героем. И я пока решила не рассказывать ему об этом — ты же знаешь, я так люблю Игры. Вместо этого, я отправила его в Чертог покоя с «важным» заданием — узнать, зачем нужен твой замок для Адорнийского королевства, и строго приказала никого не убивать. А для правдоподобности отправила с ним другого героя — повелителя крыс Коору. Коору не знает об истинных целях миссии, но он вполне нормальный и адекватный герой. Не стоит его удерживать в Чертоге покоя.

А Хаким — действительно способный парень. Он узнает правду, я в этом уверена. А когда докопается, то поймет, что это место и должно отныне стать его домом.

Благодарю за твое понимание и терпение.

И еще раз прошу простить мне тот небольшой цирк, который я позволила себе устроить в твоем замке. Надеюсь, он не доставит тебе больших хлопот.

Леди Мельва из Диналиона».

Письмо закончилось, но внизу стояла маленькая приписка.

«Дорогой Хаким!

Я уверена, что так или иначе ты почитаешь эти строки. Я ведь знаю, насколько ты талантлив. Прошу тебя, не суди меня строго, ведь я на самом деле желаю тебе только добра.

Мой последний приказ тебе: отправляйся к леди Аэрике и принеси ей присягу верности. А после этого выполни любое ее поручение, даже если оно покажется тебе слишком несправедливым.

Помни, все, что мы делаем, направлено на благо Адорнии.

Твоя бывшая леди.

Мельва из Диналиона».

Ассасин резко отбросил бумагу в сторону, как будто в его руках она превратилась в ядовитую змею, и обреченно опустился на низенький стульчик.

Он был оценен и признан негодным. Неспособным. Ничтожеством. Осознавать такое было крайне неприятно. Он неожиданно для самого себя превратился в выкинутый на дорогу мусор. Гнило яблоко, которое надкусили и выбросили на обочину, скривившись от кислого вкуса.

Леди Мельва решила его судьбу в одном коротком письме. Но неужели Хаким позволит этим аристократам вот так просто распоряжаться его будущим? Будет просто сидеть, сложа руки, пока леди Аэрика не вынесет ему смертельный приговор? «Пристрелит» его как бешеную собаку, воспользовавшись советом королевы? Никогда!

Хаким вскочил на ноги и ринулся к выходу из комнаты.

Эти лорды должны поплатиться за свою гордыню. Королева Изабель, дозволяющая такой несправедливости процветать в своем королевстве. Леди Мельва, возомнившая себя вершительницей судеб. Но начнет он с леди Аэрики.

Молодая аристократка представлялась Хакиму толстой волосатой паучихой, сидящей в самом центре этого искусно сплетенного заговора адорнийских лордов.

Ненавистная повязка больше не стягивала глаза, и Сэйери наконец-то могла разглядеть окружающий ее мир. Он оказался на удивление выцветшим, лишенным каких-либо красок, потонувшим в оттенках серого. Бесцветный туман, темнеющая впереди дорога к Чертогу покоя и черные стены голых деревьев по краям окружали девушку.

Сэйери поднялась на ноги и пошла вперед. Направление было не важно, главное — просто идти. Сегодня все было наоборот. Сегодня она искала ЕГО.

— Шааз! — громко крикнула девушка, слушая, как эхо ударяет ее зов об окружающие дорогу деревья.

Шааз. Зов прайма. Сейчас Сэйери сама звала его.

— Шааз! Покажись! Я приказываю тебе!

Но демон почему-то не торопился, затаившись неподалеку. Девушка чувствовала на себе его взгляд, выглядывающий из-за деревьев, из тумана, и даже из-под самой земли.

— Шааз! — позвала она в третий раз. — Явись ко мне! Ты — мое порождение, ты — мой зов прайма! Ты продолжение моих снов! Я имею право приказывать!

И тогда он появился. Высокий, в два человеческих роста, с серой кожей, покрывающей бугрящиеся мышцы. Абсолютно голый и бесполый, с сутулой обезьяноподобной фигурой. Огромные зубы в его получеловеческой пасти застыли в вечном оскале.

Он вышел из-за дерева перед Сэйери, хотя мог легко появиться у нее за спиной. Он не хотел пугать ее, не желал испытывать на себе ее силу. Демон ее сновидений выглядел жалко, неуверенно и даже как-то напугано.

— Мама? — робко спросил Шааз, заискивающе глядя в ее глаза. — Ты ведь выпустишь меня отсюда? Ты создашь для меня оболочку в твоем ярком мире?

— Да, — кивнула девушка, — я пришла за тобой. Мне нужна моя сила.

— Остановись!

Ненавистный надтреснутый голос заставил Сэйери замереть на месте. Тот самый голос, от которого она думала, что избавилась несколько часов назад.

— Девочка не должна была принимать прайм! Нельзя, чтобы девочка стала черной!

Бабушка Джиа вышла из-за спины застывшей Сэйери и ткнула Шааза в грудь своим костылем с ручкой в виде собачьей головы.

— Я думала, что я... Что ты умерла! — не веря своим глазам, пробормотала девушка.

— Возможно и так, возможно и так, — ответила бабушка Джиа, не сводя сощуренных глаз со сжавшегося в комок демона. — Но ведь это сны, это же твои сны. Здесь я живая, здесь я спасу тебя от твоей тьмы.

Она занесла костыль над Шаазом и с силой опустила его вниз, намереваясь одним ударом прихлопнуть демона, напоминавшего сейчас напуганного ребенка. Прибить, как надоедливую муху, которая так долго жужжала над ухом, что наконец-то смогла обратить на себя внимание.

Шааз вскинул руки и поймал падающий на голову посох, и тут же упал на колени, придавленный его силой.

— Мама! Помоги мне! — жалобно простонал он.

— Не слушай его! Он — это твое зло. Позволь мне расправиться с ним! Это будет мой последний подарок для тебя, моя ученица, — на удивление четко произнесла старуха, продолжая надавливать на костыль, все сильнее вдавливая демона в землю.

— Мама! МАМА! — в отчаянии звал Шааз.

— Отрекись от него, слепая девчонка! — велела бабушка Джиа.

«Слепая девчонка». О, нет! Больше она не была слепой!

Сбросив оцепенение, Сэйери шагнула вперед.

— Дай мне свою силу, Шааз! — приказала она демону. — Вместе мы победим ее!

— Что ты делаешь? — воскликнула старуха, когда Шааз легко откинул в сторону придавливающий его костыль.

Одной левой рукой он подхватил старую противницу за горло и приподнял над землей.

— Я пришла, чтобы спасти тебя! — прохрипела старуха, нелепо размахивая в воздухе ногами.

— Нет. Ты пришла, чтобы я смогла убить тебя еще раз, — ответила Сэйери.

Правая когтистая рука Шааза — ЕЕ СОБСТВЕННАЯ РУКА — метнулась вперед и с силой пробила грудь мерзкой старухи.

— Алесса! Я так рада, что ты приехала!

— Я тоже рада вас видеть, госпожа Рика.

Голос леди Аэрики был радостным, а голос ее собеседницы — несколько смущенным. Два силуэта нечетко обрисовывались светом лампад на желтой бумаге, которые пришлось зажечь этим темным промозглым утром. Они стояли на фоне прозрачной бумажной стены второго этажа замка. Один силуэт на фоне другого, так, что Хаким никак не мог выбрать правильного момента для броска.

Прибывшая только что в Чертог покоя героиня невольно защищала молодую госпожу от Хакима, прикрывая ее своей спиной.

— Ничего страшного. Я терпеливый человек. Я могу подождать, — прошептал Хаким.

Невидимый, он замер на полуразрушенной каменной колонне, которую еще не успели убрать из внутреннего дворика замка. Стальная звезда привычно отягощала руку, своим весом даря ассасину уверенность в собственных силах и правильности принятого решения.

Он докажет, что его рано списали со счетов. Он — герой. Герой! А не бесполезный мусор. Хаким почувствовал, как бурлит в нем сила прайма, и улыбнулся, осознавая собственное превосходство над жертвой.

— Госпожа Рика. Я покинула лорда Раэля.

— Почему? Мне казалось, что ты... Что мой брат тебе... Извини, это, наверное, не мое дело.

— Ничего страшного, я уже смирилась с этим. Только я больше не хочу его видеть. Никогда.

Последовал тихий вздох, ставящий под сомнение сказанные Алессой слова.

Чуткий слух героя доносил каждое слово из по сути негромкого разговора двух девушек. Невидимость пропадет, как только он совершит свой бросок, и ему придется быстро убегать из Чертога покоя. Понимая это, ассасин заранее наметил маршрут отхода. Ворота со скучающим около них одиноким стражником, явно с нетерпением ожидающим окончания своей ночной смены, виделись Хакиму идеальным путем. На открытой створке ворот сидела крылатая героиня, которая, несомненно, попытается его задержать, но ассасин не сомневался, что сможет с ней справиться.

Сознание оставалось на удивление четким, и вовсе не собиралось подкидывать ему столь ненужные в этот момент воспоминания.

— Я могу это контролировать! Я могу управлять своими мыслями! — сквозь зубы прошептал Хаким. — Я вам всем это докажу!

— Госпожа Рика, — говорила между тем Алесса, — я покинула лорда Раэля, чтобы служить вам. Я верю, что вы станете лучшей леди в Адорнии. Вы уже такая.

«Какой неуклюжий комплимент. Даже я справился бы лучше», — хмыкнул ассасин.

— О! Я... не знаю, что и сказать. Конечно, я принимаю твою клятву, Алесса.

Фигура героини предостерегающе подняла руку, прося закончить.

— Я прошу только одного. Госпожа Рика, моему другу нужна помощь, но я никак не могу его найти. Он вор в школе Поющих Крыс в окрестностях Диналиона...

— Я знаю, о ком ты говоришь, Алесса. Уверена, что леди Мельва не откажет мне, и устроит твою с ним встречу. Я смогу помочь.

— В таком случае, я клянусь вам в верности, леди Аэрика, — сказала Алесса, припадая на одно колено и склоняя голову. — Я буду защищать вас до последней капли прайма в моем теле. Я стану верной сестрой вашим героям.

Стальная звезда сорвалась с руки ассасина и, разорвав бумажную стену замка и перелетев через наклоненную голову героини, ударила в незащищенную грудь леди Аэрики.

— Леди Рику убили! Леди Рика мертва!

Крики за спиной преследовали ассасина, когда он со всей возможной скоростью бежал к воротам. Уже совершив свой коварный бросок, он почувствовал раскаяние. Он только что убил человека — и не по заказу какого-то неизвестного клиента школы, а по своему собственному выбору. Теперь он стал настоящим убийцей, перестал быть простым инструментом в руках других людей. Щит из убеждений дал трещину, обнажая уязвимые места его души.

А ведь леди Аэрика ему пока еще ничего не сделала. С чего он вообще взял, что она решит его судить? По подслушанным разговорам между обитателями замка, эта леди вообще была чуть ли не единственной достойной аристократкой в королевстве.

Проклятье! Ярость от осознания собственной обиды ушла, оставив после себя лишь сожаление. Но теперь стало уже слишком поздно.

— Вон он! Сестра, хватай!

Эта Алесса оказалась черной пантерой, и из воздуха прямо рядом с ней возникла злобно ощерившаяся гигантская кошка.

— Я задержу его! — пропищал над ухом тоненький голосок, и маленькие ручки вцепились в его намотанный на голову платок, опуская его на глаза, мешая смотреть вперед.

— Пошла прочь! — рявкнул Хаким, спотыкаясь.

Схватив маленькую крылатую героиню за шиворот одной рукой, он размахнулся и отшвырнул ее подальше. И ухмыльнулся, услышав, как шлепнулось о каменную стену ее хрупкое тельце.

Пантера дышала в затылок. Настолько громко, что Хаким слышал ее натужный хрип, чувствовал, как вырывается из ее рта слюна и брызгает на его развивающийся позади плащ-хамелеон.

Стражник уже закрыл ворота перед ним, но тяжелый засов не мог остановить такого талантливого ассасина, каким был Хаким. С разбегу ударив стражника кулаком в челюсть, и услышав хруст костей, убийца наступил ногой на закрытые створки ворот и побежал по ним вертикально вверх. Прямо под его сапогом громко клацнули зубы черной кошки.

— Ну, давай! Чего же ты медлишь? — шептал ассасин, петляя из стороны в сторону.

У Алессы, как и у любой другой хозяйки пантеры, был метательный диск, и Хаким ждал его броска. Один единственный бросок, на второй времени не будет. Ассасин знал это, и знал, что Алесса также это понимает.

Метательный диск прожужжал совсем рядом, срезав кусочек кожи с шеи так вовремя поменявшего направление бега Хакима. Ассасин кивнул, оценивая рискованность принятого решения. Алесса могла бы целить ему в спину, ведь попасть в нее было бы значительно проще. Но тогда раненый убийца имел хорошие шансы сбежать в окрестные леса и затаиться там, зализывая рану.

Вместо этого она попыталась сразу снести ему голову, одним броском лишив смысла дальнейшее преследование. Но риск не оправдал себя. Хаким достиг верха ворот и легко перемахнул через них, оказываясь надолго отрезанным от своих преследователей.

Почти бесшумно приземлившись по другую сторону ворот, Хаким быстро поднялся на ноги.

— Остановись, — последовал спокойный приказ, и ноги ассасина застыли, как будто вдруг решили слушаться кого-то другого.

Напротив него стояла странная девушка в мокром синеватом платье и с травинками, застрявшими в черных прямых волосах. Обе ее руки были обожжены по локоть и покрыты уродливыми волдырями.

— Спи, — велела ему странная девушка и легонько прикоснулась обугленным указательным пальцем к его лбу.

Неожиданно стало очень темно.

— Слава богам! Госпожа, я думала, что вы погибли!

— Рика жива! Жива! О-у-и-и-и!

Взволнованный голос Алессы смешался в голове с радостными воплями Налани. Рика с трудом открыла глаза, ощущая странную слабость и холод в груди. Три девушки склонились над ней — обеспокоенная Алесса, счастливая Налани и безразличная Сэйери.

Взглянув вниз, Рика увидела свое разодранное до пояса платье и огромный синяк над левой грудью. Залившись стыдливой краской, леди Чертога прикрыла обнаженные груди лоскутками ткани.

— Ассасин метнул в вас стальную звезду, — сказала Алесса, вертя в руках отточенное оружие убийцы. — Она ударила вас точно в грудь, и я, честно говоря, не понимаю, почему она отскочила от нее как от стены.

Вместо ответа Рика ухватилась рукой за перетянутой ниточкой камешек, который принесла ей сегодня утром Налани. Подарок Сэйери действительно спас ее от смерти. Ударилась ли звезда в камень, или ее остановила спрятанная в амулете магия, но своей жизнью Рика была обязана этой странной гадалке с обугленными руками.

— Как я понимаю, это тебя я должна благодарить за свое спасение, — сказала она Сэйери.

— Ты мне ничего не должна. Ты рассказала мне о прайме и помогла заполучить свою силу. Мы в расчете, — ответила девушка, не расцепляя скрещенных на груди рук.

Рика кивнула, принимая ее ответ.

— Но если ты позволишь мне здесь остаться, я буду тебе крайне признательна, — закончила бывшая гадалка.

— Значит ли это, что ты... — Рика замялась, теребя в руке камешек на нитке.

— Ах, ну почему это должно быть так официально! — раздраженно воскликнула девушка. — Да, теперь я стала героиней, и хочу остаться здесь, чтобы служить тебе. Стать сестрой твоим героям, и все остальное прочее. Мой каталист сейчас лежит в твоей ладони. Что мне еще сделать? На колено встать?

— Да нет, не обязательно, — слегка опешив от неожиданной вспышки ярости своей новой героини, произнесла Рика. — Я принимаю твою клятву, Сэйери.

— Теперь меня зовут Шаазери, — поправила ее гадалка.

Крыша замка — очень удобное место для тех, кто хочет, чтобы их никто не беспокоил. К обеду погода, наконец, поняла свои ошибки и избавилась от мерзкого тумана, явив не очень теплое, но все-таки солнце.

Шаазери сидела на верхушке треугольной покатой крыши, свесив ноги в разные стороны, и задумчиво гладила пальцем небольшую позолоченную петлю. К этому основанию крепилась бечевка одного из воздушных змеев, парящих над Чертогом покоя. Теперь героиня носила две перчатки, а не одну.

— Мама, давай убьем леди Аэрику? — предложил Шааз.

Он сидел на корточках за ее спиной и, щурясь, с любопытством рассматривал солнце. Он уже не был серым — краски солнечного мира постепенно наполняли его, меняя цвет кожи с пепельного на красноватый.

— О, нет. Только не ее. Нельзя кусать руку, с которой ты кормишься, — возразила девушка. — Лорды и леди неприкосновенны. Как и простые люди. Нельзя допустить, чтобы меня считали безумной убийцей.

— Хм. Тогда, может быть, убьем эту Налани? — высказал второе предложение Шааз. — Она героиня, так что на самом деле никто не погибнет. Я так хочу оторвать эти ее крылышки. Как ты думаешь, она будет громко верещать?

— С чего бы мне убивать ее? Она вроде как на моей стороне? — безразлично спросила девушка.

— Как это «с чего»? Просто потому, что ты можешь это сделать, — как само собой разумеющееся сказал Шааз. — Разве этого недостаточно?

— Что ж, пожалуй, — согласилась сама с собой героиня, — только повода дождемся подходящего.

Шааз затих, погружаясь в приятные мысли о предстоящем веселье, и девушка неопределенно хмыкнула.

— Только дождемся повода, — тихо повторила она.

Гладящая бечевку воздушного змея рука остановилась, как будто задумавшись, а затем помогла второй руке привязать к ней тонкую красную ленту, на обоих концах которой висели два черных камешка.

— А пока повода нет, придется развлекаться по-другому, — вздохнула Шаазери, отпуская ленту. — Приятных тебе снов, ассасин.

Высоко в небе над океаном парили летучие змеи Чертога покоя. Привязанные длинными хвостами к крыше замка, они тянулись к свободе, но никак не могли оторваться. Ветер звал их за собой, тянул вперед, а они лишь жалобно трепетали в ответ на его призыв.

На одном из этих змеев лежал человек. Связанный по рукам и ногам в своей парящей тюрьме, он, казалось, мирно спал. Его зрачки ходуном ходили под прикрытыми веками. Но вот, что-то произошло. Брови нахмурились, дыхание участилось, пальцы на руках начали мелко подрагивать.

Сон пленника изменился.

...прозрачный купол исчезает, заливая Темницу ярким светом зажженных факелов, и теперь Хаким может рассмотреть своих врагов...

...молодая девушка, лежащая в медленно растекающейся луже крови. Густые черные волосы в беспорядке рассыпались по полу, а правая рука все еще крепко держит зажатый в кулаке кинжал. Стальная звезда Хакима точно пробила ее сердце...

...Лия...

...ставшие непослушными пальцы гладят черные волосы, по которым он так скучает...

Магический сон так и не нарушился. Человек не проснулся, а лишь тяжело выдохнул, когда сновидение начало повторяться.

По щеке парящего на змее пленника сползла одинокая слеза.