Меня зовут Роберт Шерард, и я был другом Оскара Уайльда. Мы познакомились в Париже в 1883 году, ему было двадцать восемь, и он уже успел прославиться, мне — двадцать один, и меня не знал никто. «Вы не должны называть меня „Уайльд“, — сказал он мне в нашу первую встречу. — Если я ваш друг, Роберт, тогда для вас я — Оскар. Если же мы с вами чужие, значит, я — мистер Уайльд». Мы не были чужими, и любовниками тоже не были. Мы были друзьями. И после его смерти я стал первым и самым верным его биографом.

Я знал Оскара Уайльда и любил его. Но не сидел около его постели в жалком номере жалкой гостиницы, когда он умирал. И мне не довелось проводить к безымянной могиле одинокие похоронные дроги, на которых не лежало ни одного цветка — так что и этого благословенного утешения судьба меня лишила.

Но когда, находясь за сотни миль от Франции, я прочитал, что он умер в полном одиночестве и его бросили те, кого он всегда и неизменно одаривал своей добротой и благородством, я принял твердое решение рассказать людям всё, что я о нем знал, поведать им, каким Оскар Уайльд был на самом деле, в надежде, что моя история хотя бы немного поможет понять человека редкой души и уникального таланта.

Я пишу свои воспоминания летом 1939 года. Сегодня тридцать первое августа, и мир стоит на пороге войны, но меня это не беспокоит. Мне все равно, кто в ней победит, а кто окажется побежденным. Я уже старик, и я болен, но прежде чем умереть, твердо решил рассказать свою историю, сделать всё, что в моих силах, чтобы довести до конца мою повесть и «нанести последние мазки на портрет». В моей памяти, как в сосновом лесу на юге Франции, где тут и там попадаются огромные участки обожженной земли, зияют черные пятна и провалы. Я многое забыл и многое пытался забыть, но, верьте мне, то, что вы прочитаете на этих страницах, правда. Все годы нашей дружбы я вел дневник, где описывал события, в которых мы участвовали. Я поклялся Оскару, что буду хранить его тайну пятьдесят лет. Теперь же могу нарушить молчание и наконец поведать всё, что я знаю про Оскара Уайльда и смерть при свечах. Я должен, потому что я сохранил свои заметки об этом, я был там и я свидетель тех событий.

Ярким солнечным днем в самом конце августа 1889 года мужчине лет тридцати пяти — высокому, немного полноватому и, вне всякого сомнения, вызывающе одетому — открыли дверь маленького дома с террасой на Каули-стрит в Вестминстере, рядом с Вестминстерским дворцом.

Мужчина спешил, но спешить он явно не привык, у него раскраснелось лицо, и на лбу выступили капельки пота. Войдя в дом номер двадцать три по Каули-стрит, он проскочил мимо женщины, которая открыла ему дверь, и, миновав небольшую прихожую, взбежал по лестнице на второй этаж, где на не застеленной ковром площадке имелась деревянная дверь.

Мужчина на мгновение остановился, улыбнулся, перевел дух, поправил костюм и обеими руками отбросил с лица вьющиеся каштановые волосы. Только после этого он тихонько, почти деликатно, постучал в дверь и, не дожидаясь приглашения, вошел в комнату. Он отметил, что тяжелые шторы плотно задвинуты, в комнате темно и жарко, как в пекле, а воздух пропитан тяжелым запахом ладана. Когда глаза мужчины привыкли к полумраку, он увидел в свете полудюжины оплывающих свечей прямо перед собой обнаженного юношу лет шестнадцати с перерезанным от уха до уха горлом.

Мужчину звали Оскар Уайльд, он был поэтом и драматургом, литературной знаменитостью своего времени. Убитый юноша, Билли Вуд, зарабатывал на жизнь проституцией и не представлял собой ничего интересного.

— Вы опоздали, Роберт! Нужно было, как я, ехать на метро.

Я опоздал и был обеспокоен. Меня озадачила встреча, произошедшая прошлой ночью на площади Сохо, поэтому я плохо спал и проснулся позже, чем собирался; кроме того, я совершил глупость и позволил себе отвлечься на очередное наглое письмо от адвоката бывшей жены.

Оскара же, наоборот, переполняла кипучая энергия и, казалось, будто у него нет ни единой заботы в целом мире. Я обнаружил, что они с Конан Дойлом укрылись за кипарисом в самом дальнем углу похожего на лабиринт дворика, украшенного пальмами. Невероятно похожие на Безумного Шляпника и Мартовского Зайца, они сидели рядышком за длинным столом, накрытым льняной скатертью, в окружении остатков завтрака. Оскар, который, как я отметил про себя, был в том же костюме, что и вчера, только сменил сорочку и галстук, разливался соловьем. Конан Дойл, гораздо моложе, более хрупкий и розовощекий, чем тот образ, что сложился у меня после разговора с Оскаром, очевидным образом находился под действием его колдовских чар. Когда Оскар нас представил, Дойл сдержанно улыбнулся и больше не обращал на меня внимания. Его полностью подчинила магия великого мастера.

Оскар попросил принести мне кофе.

— Вы опоздали на завтрак, Роберт, но, по крайней мере, успеете послушать мою историю и записать совет нашего друга Артура. Я постараюсь рассказать все как можно короче, потому что наш друг спешит покинуть нас и Лондон — «эту огромную выгребную яму», как он его называет, «которая неминуемо засасывает всех бездельников империи». Мы с вами бездельники, Роберт.

Дойл предпринял тщетную попытку оправдаться, но остановить Оскара не смог.

— Нет, нет, поверьте мне, — продолжал тот, — Артур хочет уехать немедленно. Его поезд уходит через час. Он уже купил билет, и его скудных средств не хватит, чтобы купить другой. У Артура совсем мало наличных, Роберт. Как и у вас, у него часто возникают затруднения с деньгами. Но, в отличие от вас, он вовремя платит по счетам. Кроме того, сегодня день рождения его жены, и он спешит вернуться к ней с подарками.

Оскар на мгновение замолчал, чтобы сделать глоток кофе. Дойл смотрел на него широко раскрытыми от восхищения глазами.

— Мистер Уайльд, вы поразительный человек, — сказал он. — Вы правы во всем, до самых мельчайших подробностей.

— Да, перестаньте, Артур, никакого «мистера Уайльда», прошу вас. Я ваш друг. К тому же я внимательно прочитал «Этюд в багровых тонах». Так что задачка оказалась совсем простой.

Дойл с довольным видом пощипывал нижнюю губу.

— В таком случае поделитесь со мной своей методологией, — попросил он.

Оскар с радостью отозвался на его просьбу.

— Итак, Артур, вчера вечером я пришел к выводу, что у вас денежные затруднения, поскольку вы без колебаний согласились на предложение Стоддарда написать для него несколько рассказов, а потом спросили, когда можно ждать гонорара. Сегодня утром, когда я вошел в отель, не было еще восьми, но вы уже стояли около портье и платили по счету. Я заметил, что у вас новенькая чековая книжка, но чек, который вы выписывали, последний. Поскольку вчера был последний день месяца, я подумал: «Милейший доктор любит вовремя оплачивать свои счета».

— Я восхищен, — смеясь, проговорил Дойл.

— А я нет, — став неожиданно серьезным, заявил Оскар. — Тех, кто платит по счетам, быстро забывают. Только не оплачивая их, можно рассчитывать остаться в памяти торгашей. Далее я сделал предположение, что вы собираетесь успеть на самый ранний поезд, иначе, зачем бы вы стали платить за номер до завтрака и попросили принести в вестибюль ваш багаж?

— Но как вы узнали, что сегодня у моей жены день рождения?

— Я заметил в вашем багаже букет свежих цветов с вложенной в него карточкой и коробку с женской шляпкой. Я еще не слишком хорошо знаю вас, Артур, однако достаточно, чтобы не сомневаться, что подарки предназначены не для какой-нибудь особы, являющейся мимолетным увлечением. Но шляпная коробка вызвала у меня беспокойство…

— Я ужасно волнуюсь из-за этой шляпки, — перебил его Дойл. — Боюсь, я ошибся с выбором.

— Дамская шляпка — всегда неверный выбор, — сказал Оскар и на мгновение замолчал, помешивая кофе и обдумывая следующую мысль. — В древних Афинах не существовало ни модисток, ни счетов за их услуги. Они там вообще ни о чем таком не знали — великая была цивилизация.

Дойл качал головой недоверчиво и одновременно восхищенно.

— Но как вы узнали, что я уже купил билет? — спросил он.

— Он торчит из вашего левого нагрудного кармана! — ответил Оскар.

Конан Дойл рассмеялся и, не в силах сдержать восторг, так стукнул кулаком по столу, что зазвенели ложки, лежавшие на блюдцах.

— Артур, я рад, что мне удалось вас развеселить, потому что очень скоро я стану причиной ваших слез. — Оскар повернулся к Дойлу и неожиданно внимательно посмотрел ему в глаза. — «Слова Меркурия грубы после песен Аполлона».[5] «Если у вас есть непролитые слезы, приготовьтесь пролить их сейчас».[6]

Дойл так же серьезно посмотрел на Оскара и наградил его успокаивающей, доброй улыбкой деревенского доктора.

— Рассказывайте вашу историю. Я внимательно слушаю, — сказал он.

— Я постараюсь сделать все, что в моих силах, чтобы она получилась не слишком запутанной, — ответил Оскар. — Впрочем, если честно, моя история и без того совсем простая.

Он заговорил очень тихо, почти шепотом. Я помню каждое слово из его рассказа, потому что вечером, придя домой, всё записал в свой дневник, но еще я помню, что мне пришлось наклониться над столом, чтобы ничего не пропустить.

— Вчера во второй половине дня, — начал Оскар, — где-то между половиной третьего и четырьмя я подошел к дому номер двадцать три на Каули-стрит в Вестминстере. Там у меня была назначена встреча, на которую я опоздал. Я громко постучал в дверь, но мне никто не открыл. Тогда я позвонил в звонок — никакого ответа. Потеряв терпение, я снова постучал, на сей раз громче, и еще раз позвонил в звонок. В конце концов, по прошествии нескольких минут, меня впустила экономка. Поскольку я опаздывал, я не стал останавливаться, чтобы выслушать ее извинения, а тут же взбежал по лестнице, вошел в комнату на втором этаже и оказался совершенно не готов к зрелищу, представшему моим глазам. Я стоял и смотрел на жуткую, гротескную и прискорбную картину.

Он замолчал, тряхнул головой и закурил сигарету.

— Мы вас слушаем, — сказал Конан Дойл.

Оскар сделал затяжку и продолжал так тихо, что мы едва улавливали его голос.

— Примерно в пяти футах от меня на полу лежало тело юноши — его звали Билли Вуд. Тело Билли было залито кровью, которая сверкала, точно жидкие рубины, потому что еще не начала сворачиваться. Судя по всему, он умер за несколько минут до моего появления. Билли был обнажен, полностью, и весь покрыт кровью. Только лицо осталось чистым, и я сразу узнал мальчика, несмотря на то, что ему перерезали горло от уха до уха.

Конан Дойл не сводил взгляда с Оскара.

— И что вы сделали? — спросил он.

— Я убежал, — ответил Оскар, опустив глаза, словно стыдился своего поступка.

— Вы расспросили экономку?

— Нет.

— Вызвали полицию?

— Нет. Я вышел на набережную, а потом направился в сторону Челси и своего дома на Тайт-стрит. Я шел, наверное, около часа и, глядя на солнце, сияющее на темной поверхности воды, и на прохожих, которые прогуливались, наслаждаясь теплым вечером, вдруг спросил себя: не сыграло ли со мной злую шутку мое воображение? Добравшись домой, я поздоровался с женой и поцеловал сыновей, но, когда в детской читал им на ночь сказку, перед глазами у меня стояло тело Билли Вуда. Он был невинным, как они, и таким же красивым…

— А этот Билли Вуд, он не был вашим родственником? — перебил его Конан Дойл.

Оскар рассмеялся.

— Ни в малейшей степени. Сомневаюсь, что у него вообще имелась какая-то родня. Уличный мальчишка лет пятнадцати или шестнадцати, никому не нужный, бездомный и необразованный, с парочкой друзей… но я уверен, что родных у него не было.

— Однако вы его знали?

— Да, знал, но не слишком хорошо.

У Дойла сделался озадаченный вид.

— И тем не менее вы отправились на Каули-стрит, чтобы с ним встретиться? Это было любовное свидание?

Оскар снова рассмеялся и покачал головой.

— Нет, разумеется. Он был уличным мальчишкой, и я едва его знал. На Каули-стрит меня привело профессиональное дело… не имеющее никакого отношения к тому, что вы предположили. — Глаза Дойла широко раскрылись, но Оскар поспешно и с энтузиазмом повторил: — Речь не идет о любовном свидании, Артур. Уверяю вас. Можете не сомневаться. Я договорился встретиться там со своим учеником и обнаружил Билли по чистой случайности.

— Но вы знакомы с планировкой дома? Вы бывали там прежде?

— Да, и я не ожидал встретить там Билли Вуда, ни живого, ни мертвого. Я не видел его около месяца или даже больше.

Артур Конан Дойл прижал кончики больших пальцев к усам и пробормотал:

— Оскар, я в замешательстве. Вы отправились на Каули-стрит, чтобы встретиться там «со своим учеником», который, как вы утверждаете, не имеет никакого отношения к данному делу. А где находился ваш ученик, когда вы пришли?

— У него возникло неотложное дело. Когда я вернулся на Тайт-стрит, меня ждала записка от него.

— В комнате, где вы рассчитывали увидеть своего ученика, вы обнаружили тело уличного мальчишки, с которым едва были знакомы, очевидно, ставшего жертвой жестокого нападения…

— Жестокого убийства, Артур, — с напором поправил его Оскар. — Думаю, ритуального.

— Ритуального?

— Тело Билли Вуда лежало, как будто на катафалке, со сложенными на груди руками. Вокруг него стояли зажженные свечи, в воздухе висел запах ладана.

Конан Дойл, скрестив на груди руки, откинулся на спинку стула и внимательно посмотрел на своего нового друга.

— Оскар, вы уверены, что не выдумали эту историю? — мягко спросил он.

— Вы не верите в правдивость моего рассказа?

— Я уверен, что вам кажется, будто вы видели то, о чем нам поведали. И я ни на мгновение не усомнился в ваших словах. Вы джентльмен, но еще вы поэт…

— Довольно! — Оскар оттолкнул от себя стол и вскочил на ноги. — Это вовсе не поэтическая фантазия, Артур. Вставайте! Мы поедем на Каули-стрит. Прямо сейчас! Я покажу вам то, что видел. И вы будете свидетелем. Мне ничего не померещилось, и я уверен, что картина, представшая вчера моим глазам, еще долго будет преследовать меня в кошмарах. Официант, принесите счет! Роберт, вы поедете с нами? Артур не доверяет безумным поэтам — и не без оснований. Вы сможете быть его chaperone.[7]

— Но, Оскар, — запротестовал Конан Дойл, — если то, что вы мне рассказали, правда, этим делом должна заниматься полиция, а не сельский врач. К тому же мне необходимо вернуться в Саутси, меня ждет жена.

— И вы к ней приедете, Артур. С Каули-стрит мы отвезем вас на вокзал Ватерлоо. Вы опоздаете на один поезд, возможно, и на следующий тоже, но, обещаю, к чаю вы будете в Саутси.

Конан Дойл продолжал возражать, но все его протесты оказались напрасными. Оскар получил то, что хотел. Так было всегда. Поэт Уильям Батлер Йейтс[8], тоже ирландец, которому Оскар представил меня в том же году, написал позже о «блеске ума» и «властном самообладании» Оскара. Йейтс увидел — в отличие от большинства его современников, — что за внешней праздностью и некоторой вялостью нашего друга скрывалась непоколебимая воля. «Он выставлял себя бездельником, — писал Йейтс, — но в действительности был человеком действия и лидером. И вы ему подчинялись, хотя вряд ли смогли бы сказать, почему».

Мы с Конан Дойлом вышли из отеля «Лангэм» вслед за Оскаром, который шагал впереди, en prince.[9] В его манере не было ни высокомерия, ни важности, но он производил сильное впечатление. Он не был красив, но привлекал внимание благодаря своему росту и безупречным манерам. Официанты тут же принимались кланяться, когда он проходил мимо; другие посетители — мужчины и женщины, даже кинг-чарльз-спаниель на площадке перед отелем — приветствовали его и провожали взглядами. Возможно, никто из них не знал наверняка, кто он такой, но все до одного чувствовали, что это не обычный человек.

Через несколько минут, когда наш четырехколесный экипаж свернул с центральной Эбингдон-стрит и покатил по лабиринту выложенных булыжниками улочек в сторону Каули-стрит, Конан Дойл спросил:

— А Каули-стрит… находится в районе, пользующемся достойной репутацией?

— Понятия не имею, — ответил Оскар, улыбнувшись. — Там рядом Вестминстерский дворец и Парламент.

Конан Дойл, сосредоточенно выглядывавший в окно, похоже, не обратил внимания на его шутку. Оскар, с таким серьезным видом вставший из-за стола в отеле «Лангэм», вдруг превратился в совершенно беззаботного человека, которого, казалось, вообще ничего не беспокоит. С ним такое происходило часто. Природа наградила его даром к сложным эмоциональным переживаниям, однако он частенько прятал свои чувства под маской легкомыслия. Думаю, он делал это специально, чтобы иметь возможность наблюдать за реакцией окружавших его людей.

— Сам Абрахам Каули[10] бесславно закончил свою жизнь, — продолжал он беззаботно. — Впрочем, так часто бывает с незначительными поэтами. Его нашли в поле после очередного запоя, он умер от горячки, его похоронили в Вестминстерском аббатстве и назвали в честь него улицу. Вы знакомы с его произведениями, Роберт? Судя по тому, что пишут о нем литературные критики, его стихи портят слишком сложные концепции и искусственный блеск. Я же нахожу их простыми и трогательными. Он был чудо-ребенком, в десять лет написал эпическую любовную поэму — идеальный возраст для произведений подобного рода! — и опубликовал «Поэтические цветы», первую книгу своих стихов, в пятнадцать. Эй, кэбмен, стой, остановись! Мы приехали. О, смотрите, джентльмены, нас ожидает поэтический цветок… в некотором смысле.

Кэб остановился около дома номер двадцать три по Каули-стрит, и мы увидели на крыльце крупную женщину средних лет, скорее, перезрелую фуксию, чем поэтический цветок, которая сидела, устало прислонившись к блестящей черной двери. Ее внешность одновременно и привлекала внимание, и вызывала негодование: иссиня-черные ботинки, коричневая юбка и жакет в ярко-зеленую и кричаще красную полоску. Необычный наряд дополняли сливового цвета шляпка без полей, лихо сидевшая на копне оранжевых кудряшек, сильно нарумяненные щеки и вызывающе красные губы. По моим представлениям, эта дама прекрасно выглядела бы в пантомиме в театре «Друри-Лейн».[11] Рядом с ней стоял огромный дорожный мешок, на коленях лежали стопка каких-то бумажек и связка ключей.

— Эта леди впустила вас вчера в дом? — спросил Конан Дойл у Оскара, когда мы выбрались из кэба.

— Нет, ничего общего, — ответил Оскар, поклонившись невероятной женщине, которая неуклюже поднялась на ноги. — Думаю, мы можем предположить, что сегодня эта славная леди впервые оказалась около дома номер двадцать три.

— Совершенно верно, сэр, — сказала женщина и присела в реверансе, продемонстрировав нам маленькое страусовое перо, украшавшее шляпку.

— Отличная работа, Оскар, — похвалил его Дойл. — Шерлок Холмс мог бы вами гордиться.

— Я думаю, Оскар, что даже доктор Ватсон это бы понял. В одной руке леди держит страницы, вырванные из путеводителя, а в другой связку ключей, с которыми очевидным образом не знакома. Сегодня первое число месяца, первое сентября, или день…

Оскар повернулся к женщине, которая тут же пробормотала: «Святого Жиля» и снова сделала реверанс.

— Сегодня ее первый день на новом месте работы — отсюда шляпка, самая лучшая из всех, что у нее есть. Леди хочет произвести хорошее впечатление. Я прав, миссис О’…

— О’Киф, сэр, — сказала дамочка, присев перед нами в третий раз.

— Вы знакомы с леди? — спросил Конан Дойл.

— Я ничего о ней не знаю, — весело ответил Оскар, — если не считать того, что она вдова, недавно приехала из Дублина, где работала костюмершей в театре и одевала самых знаменитых дам Ирландии, сейчас же решила попытать счастья в столице империи. У нее все получится, вы со мной согласны? Не вызывает сомнения, что миссис О’Киф обладает сильным характером, хотя, конечно же, устала после того, как сегодня утром пришла сюда пешком от самого Ладгейт-Серкус.

Миссис О’Киф и Конан Дойл смотрели на Оскара, широко раскрыв глаза от изумления.

— В это просто невозможно поверить, Оскар, — сказал доктор. — Вы наверняка с ней знакомы, иначе просто не может быть.

Оскар рассмеялся.

— Да ладно вам, Артур, это же элементарно — обычная наблюдательность и дедукция. Я всего лишь следую правилам мастера. Прошу мне поверить, теперь, когда я познакомился с вами, мое сердце отдано Холмсу!

Должен сказать, я тоже был потрясен.

— Как вам это удалось? Расскажите нам, — попросил я.

— Не стоит проливать свет на волшебство, Роберт. Раскрытый трюк иллюзиониста теряет свою привлекательность и становится неинтересным.

— Расскажите, Оскар, — настаивал я.

— Я думаю, вы умеете читать мысли, сэр, — от удивления миссис О’Киф заговорила шепотом.

— Нет, славная леди, к сожалению, — добродушно ответил Оскар. — Знаете, я тоже родом из Дублина, — продолжал он, повернувшись к ней, — и сразу узнал ваш выговор. Еще я заметил маленький крестику вас на шее и сделал вывод, что вы добрая католичка. Следовательно, знаете все дни ваших святых. Кроме того, не вызывает ни малейших сомнений, что вы никогда не оставили бы мужа без присмотра — если только его не забрал у вас Господь. Ваш замечательный наряд, состоящий из столь интересно подобранных противоположностей, подсказал мне, что прежде его детали составляли театральные костюмы и были подарены вам ведущими актрисами, у которых вы работали костюмершей. К тому же яркий грим тоже говорит о вашей принадлежности к артистической среде. Но вы больше привыкли наряжаться вечером, а не днем.

— А как вы догадались, что я пришла пешком от Ладгейт-Серкус?

— Господа О’Доннован и Браун, чья контора находится на Ладгейт-Серкус, являются самыми известными в Лондоне поставщиками прислуги с Изумрудного острова.[12] Благодаря их стараниям у нас на Тайт-стрит тоже появилось несколько горничных. Я полагаю, что утром вы первым делом забрали у них ключи от этого дома и отправились сюда пешком, но по дороге немного заблудились.

— Поразительно, Оскар, просто нет слов, — пробормотал Конан Дойл и в восторге захлопал в ладоши.

— Но, Оскар, как вы узнали имя леди? — спросил я.

— Я не знал ее имени, — ответил он и широко ухмыльнулся, продемонстрировав нам неровные желтоватые зубы. — Всего лишь сделал предположение. Больше половины фамилий в Ирландии начинается с буквы «О». Мне повезло, и я угадал.

— Вы действительно умеете читать мысли? — повторила свой вопрос ирландка и, охваченная благоговением, едва не преклонила перед нами колени.

— Нет, милая леди, — ответил Оскар и еще больше удивил нас, добавив: — Я музыкант и время от времени пользуюсь гостиной на втором этаже, где репетирую вместе со своими коллегами. Доктор Дойл и мистер Шерард только что вошли в мое трио и приехали, чтобы осмотреть помещение. Сейчас мы работаем над «Дивертисментом ми-мажор» Моцарта. Не могли бы вы оказать нам любезность и открыть для нас дом?

Когда миссис О’Киф принялась искать нужный ключ, Конан Дойл сказал:

— Оскар, вы приводите меня в недоумение. Я вас совсем не понимаю.

Оскар снова рассмеялся, громче, чем раньше, но его смех был каким-то бесцветным.

— Я сам себя привожу в недоумение, — сказал он. — Вот я стою на тротуаре и играю в детские шарады, в то время как мне предстоит показать вам сцену, наполненную ужасом, которому нет равных. Порой я себя совсем не понимаю.

Дом номер двадцать три на Каули-стрит был двухэтажным и выходил фасадом на улицу. Его построили из красного кирпича в восьмидесятых годах восемнадцатого века как часть террасы скромного жилого дома, предназначенного для клерков и хористов Вестминстерского аббатства. Снаружи он обладал некоторой значительностью, внутри же оказался пустым, лишенным мебели и какой-либо индивидуальности в планировке; к тому же здесь было невероятно душно. Миссис О’Киф наконец разобралась с ключами и замками и впустила нас в тесную, не больше караульной будки, прихожую. Прямо перед нами начиналась крутая лестница, узкая и не застеленная дорожкой.

— Ну что, поднимемся наверх? — спросил Конан Дойл.

— Если миссис О’Киф позволит, — ответил Оскар.

— О да, конечно, сэр, — ответила славная леди, которая едва удержалась, чтобы не бухнуться перед нами на колени, и показала в сторону лестницы.

— Чувствуйте себя как дома. Вы знаете дорогу, а я поищу газовые светильники.

— Не нужно, света вполне хватает, — сказал Оскар.

Мягкий луч солнца проникал внутрь сквозь полукруглое окно в передней двери и освещал пыль, висевшую в воздухе над ступеньками лестницы.

— Идемте, — позвал Конан Дойл. — Пора заняться делом.

Мы стали подниматься по лестнице и быстро добрались до площадки.

— Это та самая комната? — спросил Дойл.

— Та самая, — ответил Оскар.

— Хорошо, — спокойно проговорил Конан Дойл. — Мы готовы. После вас…

Медленно, очень осторожно Оскар повернул ручку двери и распахнул ее.

Мы несколько минут стояли на пороге, дожидаясь, когда наши глаза привыкнут к полумраку. Шторы из тяжелого бархата бутылочного цвета были задвинуты, но из-под них на пол проникал тонкий луч теплого света. В комнате с голыми половицами и стенами не было никакой мебели, вообще никакого убранства, если не считать штор на окнах. Ни ламп, ни свечей, ничего. Она оказалась совершенно пустой.

— Его отсюда забрали! — вскричал Оскар.

— А он здесь был? — спросил Конан Дойл.

— Даю вам слово, Артур… — запротестовал Оскар, но Конан Дойл поднял руку, чтобы остановить поток возражений.

С того самого мгновения как мы полчаса назад покинули отель, Оскар управлял ситуацией. Он указывал нам дорогу, был энергичным и деятельным, но сейчас впал в растерянность. Энергия иссякла, и он не знал, что делать дальше. Искушенный житель столицы без колебаний передал лидерство молодому провинциальному доктору. Конан Дойл быстро прошел по комнате к окнам и раздвинул шторы, а Оскар, не в силах сдвинуться с места, стоял на пороге, упершись взглядом в половицы.

— Вы чувствуете запах ладана? — спросил Дойл.

— Нет, — ответил я, принюхиваясь. — Разве что… пахнет воском для полов.

— Да, пол недавно натирали, смотрите, как он сияет, — подтвердил Конан Дойл и несколько раз обошел комнату, словно пытался определить ее размеры. — Здесь не видно ни пятен крови, ни воска от свечей.

— Тут лежал персидский ковер, — прошептал Оскар, словно обращаясь к самому себе. — Ноги Билли находились здесь, а голова там… Еще был нож… я помню, что лезвие блестело…

У меня сложилось впечатление, что Конан Дойл не обратил на него ни малейшего внимания. Он сосредоточился на изучении стен и медленно водил пальцами по грязноватым, шершавым обоям в черно-зеленую полоску — в стиле эпохи Регентства[13], ненадолго останавливался около каждой стены и принимался ее разглядывать. Но я не заметил никаких следов от гвоздей или крючков и ничего, что указало бы на висевшие там прежде картины. Как, впрочем, и на то, что в гостиной раньше стояла мебель. На внутренней поверхности двери имелся маленький медный крючок для верхней одежды, и всё. Комната была пустой и голой, и создавалось впечатление, что она такая уже некоторое время.

— Ну, мы увидели то, ради чего сюда приехали, — объявил наконец Конан Дойл. — Наша задача выполнена. А мне пора на поезд. — Он мягко положил руку на плечо Оскару. — Идемте, друг мой, нам пора.

Оскар, который, казалось, погрузился в оцепенение, не сопротивлялся, когда Конан Дойл повел его вниз по лестнице. Миссис О’Киф топталась возле входной двери, с нетерпением ожидая момента, когда можно будет сделать очередной реверанс и выказать нам свое почтение.

— Вы удовлетворены? — спросила она. — Комната вам подходит? Я нашла кухню и чайник, если джентльмены желают немного подкрепиться.

— Нет, большое спасибо, — ответил Конан Дойл, доставая из кармана монету в шесть пенсов и протягивая ей. — Мы вам очень благодарны, но нам нужно идти.

— Очень благодарны, — рассеянно повторил Оскар, который, казалось, находился в другой вселенной.

Затем, стряхнув оцепенение, он поклонился миссис О’Киф и протянул ей руку. Она взяла ее и поцеловала кольцо, словно Оскар был епископом.

— Да пребудет с вами Господь, сэр, — сказала она. — Я стану за вас молиться.

— Помолитесь святому Иуде Фаддею[14], покровителю безнадежных дел.

— Я помолюсь еще и святой Цецилии[15], — добавила миссис О’Киф и, перекрестившись, выбежала вслед за нами из дома на улицу. — Она ведь присматривает за музыкантами, верно? И о вас позаботится.

Когда мы сели в кэб и покатили назад по Эбингдон-стрит в сторону Вестминстерского моста, повисло напряженное молчание. Я ничего не говорил, поскольку просто не мог придумать, что сказать. Оскар погрузился в меланхолические размышления, уставившись невидящим взором в окно. В конце концов, мы выехали на площадь перед зданием Парламента, и Конан Дойл проговорил:

— Я не знал, что вы музыкант, Оскар. На каком инструменте вы играете?

— Я не музыкант и ни на чем не играю, — вяло проговорил Оскар. — В нашей семье музыкой занимается мой брат, Уилли. Он играет на пианино…

— И сочиняет музыку, — добавил я в надежде поддержать разговор. — Уилли Уайльд пишет остроумнейшие пародии и стилизации.

— Да, — подтвердил Оскар, продолжавший смотреть в окно. — Карикатура — это дань, которую посредственность платит гениям.

Конан Дойл рассмеялся, и Оскар резко повернулся к нему.

— Вы правы, Артур. Это были злые слова. Когда речь заходит о моем старшем брате, я часто бываю несправедлив. Я знаю, что не должен так себя вести, что это не по-христиански. Просто я не до конца уверен, что концовки прелюдий Шопена, «улучшенные» Уилли, выполнили свою задачу.

Конан Дойл улыбнулся.

— Когда-то я учился играть на трубе, — признался он, видимо, твердо решив не позволять Оскару снова погрузиться в задумчивость.

— Правда? — спросил Оскар и вдруг захлопал в ладоши. — Честное слово? — Мысль о том, что сельский доктор с грустными глазами и усами, как у моржа, дует в трубу, мгновенно подняла ему настроение. — Расскажите еще. Когда вы учились? И зачем?

— Давным-давно, в школе.

— В Стонихерсте? — вскричал Оскар. — Выходит, английская система государственного образования не такая и плохая!

— Нет, Оскар, не в Стонихерсте, — смеясь, заявил Дойл. — Когда мне исполнилось семнадцать, до того, как я начал учиться на врача, я провел год в иезуитском колледже в Австрии.

Оскар с трудом сдерживал восторг.

— Иезуиты, играющие на трубе! — воскликнул он. — Благословенные небеса! — На мгновение он снова стал прежним Оскаром Уайльдом и, наклонившись к Дойлу, прикоснулся к его колену. — Артур, мне кажется, я уже достаточно хорошо вас знаю, чтобы признаться, что, когда я учился в Оксфорде, я провел один вечер с труппой тирольских йодлеров.[16] — Он понизил голос и добавил заговорщическим тоном: — И то, что я тогда пережил, изменило меня навсегда.

Мы с Дойлом громко расхохотались, а Оскар откинулся на спинку сиденья, положив крупную голову на кожаную обивку. Мы смотрели на него и улыбались. Но он снова отвернулся к окну, и мы заметили, как по его щекам скатились две слезинки.

— Что с вами, Оскар? — спросил Дойл, который еще не привык к частым сменам настроения Уайльда и потому забеспокоился.

— Я подумал про Билли Вуда, — тихо ответил Оскар. — Я любил этого мальчика.

В кэбе повисло неловкое молчание.

— Значит, он был вам не совсем чужим? — проговорил Дойл, прищурился и приподнял одну бровь.

— Да, — сказал Оскар и повернулся к доктору. — Я вас обманул и приношу свои извинения. Билли Вуд не был мне чужим.

— Вы его любили?

— Я его любил, — ответил Оскар. — Да, любил… как брата.

— Как брата? — повторил Дойл.

— Как младшего брата… ведь у меня мог быть младший брат, — сказал Оскар. — Он был моим другом, лучшим из всех. И мы с ним прекрасно ладили. Когда-то у меня была младшая сестра. Мы с ней замечательно дружили. Но ее я тоже потерял. Она умерла в десять лет.

— Мне очень жаль, — проговорил Дойл. — Я не знал.

— С тех пор прошло много времени, — Оскар, достав платок, без смущения принялся вытирать глаза. — Больше двадцати лет. — Он улыбнулся. — «Добро ведь гибнет первым…» Изоле было десять. Билли — едва исполнилось шестнадцать. «Добро ведь гибнет первым, и чьи сердца, как пыль от зноя, сухи — сгорят, как свечи». — Он выглянул в окно на реку, мы как раз находились на середине Вестминстерского моста. — Узнаете строчки, Роберт?

К своему стыду, я их не знал.

— Шекспир? — спросил я.

— Нет, не Шекспир, — укоризненно сказал Оскар. — Это ваш прадед, Роберт. — Он повернулся к Конан Дойлу и объяснил: — Роберт — правнук одного из немногих поэтов, достойных тех лавров, которыми их увенчали, Уильяма Вордсворта. — Артур с благоговением вздохнул, что было неизбежной реакцией на подобные слова. — Роберт очень сдержанно себя ведет в том, что касается его великого предка, потому что он сам поэт, — продолжал Оскар. — Но, если вспомнить, что мы находимся на Вестминстерском мосту, да еще какое сегодня утро — «будто в ризы все крутом одело в Красоту»[17] — надеюсь, он меня простит…

Прежде чем Конан Дойл начал задавать вопросы, которые, как я уже знал из жизненного опыта, непременно возникали при упоминании имени Вордсворта, я переменил тему.

— У вас есть дети, Артур? — спросил я.

Конан Дойл был хорошим человеком — умным и тонко чувствующим — и сразу понял, что я не горю желанием обсуждать историю семьи Вордсворт-Шерард.

— Да, дочь Мэри, — с готовностью ответил он. — Ей на этой неделе исполнилось девять месяцев. Она пухленькая и невероятно жизнерадостная, с голубыми глазами и кривыми ножками. Я ее очень люблю.

— Дети это наша радость, — сказал Оскар. — Моим сыновьям три и четыре, и их ждет прекрасное будущее. Но я ужасно за них беспокоюсь.

— Я вас понимаю, — мягко проговорил Артур. — У меня тоже была младшая сестра, которая умерла.

— Я не знал, — огорчился Оскар.

— Откуда вы могли знать? — попытался успокоить его Дойл.

— Мне даже не пришло в голову спросить. Это было эгоистично с моей стороны. Прошу вас, простите меня, друг мой. Вы ведь позволите мне называть вас другом, несмотря на то, что мы так мало знакомы?

— Для меня честь быть вашим другом, Оскар, — ответил Конан Дойл, и по тому, как он это сказал, я почувствовал, что доктор растроган.

Когда я узнал Артура лучше, я заметил, что всякий раз, когда он говорил о чем-то личном или о вещах, которые его глубоко трогали, эдинбургский акцент, в обычных ситуациях почти незаметный, становился очень сильным.

— В определенном смысле любовь — это прекрасно, — сказал Оскар, — но для меня дружба значит гораздо больше. В мире нет более благородного и неповторимого чувства, чем истинная дружба. Мы станем с вами настоящими друзьями, Артур?

— Надеюсь, — ответил Дойл и, как будто для того, чтобы закрепить дружественный пакт, повернулся к Оскару и энергично пожал ему руку.

Если Оскар и поморщился — что меня не удивило бы, поскольку у Дойла были очень сильные руки, — то он сделал это незаметно. Они радостно улыбнулись друг другу, повернулись ко мне, и мы дружно рассмеялись. Напряжение исчезло.

— «…и гоню тень горестную прочь; чтоб мне помочь, гремит веселым эхом водопад…» — начал я, но прервался и смущенно попытался объяснить, что это значит. — Мой прадед…

— Я знаю, — сказал Конан Дойл. — Мы учили эту поэму в школе.

— В Австрии? — вскричал Оскар.

— Нет, Оскар! В Стонихерсте. Это мое любимое английское стихотворение, в нем одни из самых красивых строк в нашем языке:

— Если бы мне довелось прожить еще одну жизнь, — сказал Оскар, — я бы хотел быть цветком — у них нет души, зато какие они красивые.

— И каким цветком вы бы хотели быть, Оскар? — спросил я.

— О, Роберт, за мои грехи я бы родился красной геранью!

Когда мы снова рассмеялись, Дойл выглянул в окно и увидел вдалеке ступеньки вокзала Ватерлоо.

— Оскар, могу я вас кое о чем спросить? — вдруг став серьезным, проговорил он.

— Спрашивайте, о чем пожелаете.

— И про дом номер двадцать три по Каули-стрит?

— Про все, что пожелаете. — Оскар уже снова успокоился.

— Кому принадлежит дом?

— Тот, что на Каули-стрит? Понятия не имею, — небрежно ответил Оскар.

— Но вы снимали там комнаты?

Конан Дойл начал задавать вопросы мягко, так доброжелательный семейный доктор расспрашивает пациента о симптомах болезни, однако постепенно его спокойный, отеческий тон стал менее добродушным и больше похожим на перекрестный допрос в зале суда.

— Да, время от времени я снимал там комнаты, но не слишком часто, — ответил Оскар.

— Однако вам неизвестно, кто является владельцем дома?

— Ни в малейшей степени. Мне предложили комнаты в нем О’Доннован и Браун, чья контора находится на Ладгейт-Серкус.

— Они выступают в роли агентов?

— Совершенно верно. Если снять дом целиком, это стоит четыре фунта в месяц, кажется, так, гинея за неделю и четыре шиллинга per diem,[19] с полным обслуживанием. Вы подумываете о том, чтобы открыть практику в Лондоне, доктор?

Конан Дойл не отреагировал на шутку Оскара.

— С полным обслуживанием? — нахмурившись, переспросил он.

— Да, — сказал Оскар. — В доме, как правило, всегда есть добрая душа, вроде миссис О’Киф, которая следит за удобствами постояльцев.

— Я не понимаю, Оскар. У вас большой дом с кучей комнат на Тайт-стрит. Зачем вам еще один в Вестминстере, особенно за четыре шиллинга в день?

— Помещения на Каули-стрит можно снимать на половину дня, Артур. О’Доннован и Браун изо всех сил стараются идти навстречу своим клиентам. Если я не ошибаюсь, один доктор за полкроны арендует дом утром по понедельникам. Я его ни разу не видел, но мне говорили, что, как правило, его посещают молодые женщины. И, насколько я понимаю, репутация у него не так чтоб очень блестящая.

— Оскар, вы не ответили на мой вопрос, — не унимался Конан Дойл.

— Тут нет никаких тайн, Артур, — проговорил Оскар без обиды. — Время от времени, когда у меня появляются ученики, которым я даю уроки, или мне нужно место, чтобы писать мои произведения, на пару дней я снимаю комнату на Каули-стрит. Все очень просто. На Тайт-стрит у меня жена, дети и слуги — а еще докучливые знакомые и наглые торговцы, которые приходят в любое удобное для них время, вне зависимости от того, приглашали их или нет. Только в полном одиночестве, когда никто и ничто не мешает, можно спокойно работать. Я знаю, что докторам необходимо, чтобы в их приемных толпился народ; поэты же нуждаются в тишине. Поэзия, как учил нас предок Роберта, есть чувство, осознанное в безмятежном спокойствии. На Тайт-стрит безмятежное спокойствие невозможно.

Кэб остановился около вокзала, но Конан Дойл еще не покончил со своими вопросами.

— Комнаты на Каули-стрит обычно снимают писатели? — спросил он.

— Писатели и музыканты. И еще художники. На самом деле все, кто угодно. Однажды я встретил там священника, викария. Он писал серию проповедей на тему семи смертных грехов и скорби, если не ошибаюсь. Иногда в доме снимают комнаты члены Парламента. Они приходят туда поиграть в карты с художниками и их натурщиками.

— Вы познакомились с Билли Вудом на Каули-стрит?

— Да, — просто ответил Оскар.

— Он работал натурщиком у кого-то из художников?

— Да, — удивленно подтвердил Оскар. — Как вы догадались?

— Вы говорили, что он был красивым юношей.

— Билли обладал привлекательностью юности. А я искренний поклонник красоты. Каким был Вордсворт. Да и наш друг Роберт от нас ничем не отличается. Я не сомневаюсь, что вы, доктор, тоже ее цените. Поэзия — это спонтанный поток сильных чувств. Страстное почитание красоты есть всего лишь обостренное желание жить. Я знал Билли Вуда и любил его. Он обладал молодостью и красотой — и чудесным характером. Рядом с ним я радовался, что появился на этот свет.

— Вы говорили нам, что он был уличным мальчишкой.

— Совершенно верно, — подтвердил Оскар и посмотрел Дойлу в глаза. — Уличным мальчишкой, практически необразованным. Он едва умел читать и мог написать свое имя, но не более того. Однако Билли обладал врожденным умом, любознательностью и поразительной памятью. А также способностью концентрироваться, какой я до сих пор не встречал у подобных молодых людей. Он страстно хотел учиться, и я с радостью давал ему уроки.

— Вы его учили? — уточнил Конан Дойл.

— Я рассказывал ему о поэзии, водил в театры и всячески развивал его талант. Природа наделила Билли поразительным актерским даром. Попади он на сцену, он сумел бы многого добиться.

— И вы говорите, что вчера видели вашего юного друга Билли Вуда в гостиной на втором этаже дома по Каули-стрит, обнаженным и залитым кровью, с перерезанным от уха до уха горлом.

— Да, Артур. Но вы мне не верите.

— Оскар, я вам верю, — проговорил Конан Дойл. — Каждому вашему слову.

На вокзале Ватерлоо в это душное сентябрьское утро было жарко и многолюдно. Вокзальные часы остановились, и на платформах царил настоящий хаос.

Когда Артур Конан Дойл вышел из кэба, я протянул ему его чемоданчик, дорожную сумку, шляпную коробку и букет летних цветов, которые он купил для жены. Он стоял на тротуаре в окружении багажа, улыбался, прощаясь с нами, и олицетворял собой такую надежность и порядочность, что не поддаться его обаянию было просто невозможно. В своей жизни я знал много выдающихся людей — поэтов, первооткрывателей, военных и государственных деятелей, — но мало кто из них мог сравниться с Артуром Конан Дойлом, обладавшим исключительной прямотой и благородством.

Оскар, который остался сидеть в кэбе, рылся в карманах в поисках денег, чтобы заплатить кэбмену.

— Позвольте мне внести свою долю, Оскар, и не отпускайте кэб! — крикнул ему Артур. — Я хочу, чтобы вы прямо отсюда отправились в Скотланд-Ярд. Сесть в поезд я и сам прекрасно сумею.

— В Скотланд-Ярд? — спросил Оскар.

— Да, — ответил Дойл твердо, подошел к открытой двери кэба и снова превратился в заботливого доктора. — В этом деле должна разбираться полиция. Я не сомневаюсь, что мальчика убили. Если, как вы говорите, он лежал головой к окну, а ногами к двери, тогда я подозреваю, что горло ему перерезали справа налево, одним сильным движением. Сонные артерии, которые доставляют кровь в мозг, были мгновенно разорваны. Он умер через несколько секунд. Учитывая его молодость, он практически сразу потерял значительное количество крови.

Оскар молчал.

— Как вы это узнали, Артур? — спросил я. — Мы ведь не видели в комнате даже намека на кровь.

— Да, ни на полу, ни на плинтусах ее нет, — сказал Дойл. — Но на правой стене, примерно на высоте пяти футов, если стоять лицом к окну, я заметил крошечные следы — не пятна, а мелкие брызги. Я подозреваю, что, когда яремная вена разорвалась, на короткое мгновение кровь мальчика фонтаном выплеснулась в воздух и попала на стену.

Неожиданно Оскар порывисто протянул к Конан Дойлу обе руки.

— Останьтесь, Артур, — взмолился он, — останьтесь и помогите мне найти того, кто совершил это ужасное преступление!

— Нет, Оскар, я должен ехать домой. Туи меня ждет. Вы не забыли, что сегодня у нее день рождения?

— Вы вернетесь завтра? — умолял его Оскар.

Конан Дойл покачал головой и улыбнулся. Его умные голубые глаза стали еще более печальными, но он быстро и радостно улыбнулся.

— Оскар, я не детектив-консультант, — смеясь, добавил он. — Я всего лишь сельский врач. Шерлок Холмс — это плод моего воображения. Я не в силах вам помочь, и он тоже. С таким же успехом вы могли бы попросить о содействии Счастливого Принца или еще кого-нибудь из героев ваших сказок. Обратитесь в полицию. Поезжайте в Скотланд-Ярд, и не теряйте времени.

— Я не могу, — сказал Оскар.

— Вы должны, — настаивал Дойл. — У меня в Скотланд-Ярде есть приятель, инспектор Эйдан Фрейзер. Скажите, что вы от меня, и он сделает все, чтобы вам помочь. Вы можете ему доверять. Он из Эдинбурга.

Оскар собрался запротестовать и даже молитвенно сложил руки, что выглядело довольно абсурдно, но Конан Дойл категорически стоял на своем. Мягко покачав головой, он начал пятиться от нас и вскоре исчез в толпе, крикнув напоследок:

— Он вам понравится, Оскар. Расскажите всё Фрейзеру. И следуйте его советам. Роберт, проследите, чтобы он это сделал! Поезжайте туда немедленно! Прямо сейчас!

Мы смотрели вслед и махали нашему новому другу, который, держа в руках сумки и букет, повернулся к нам спиной и скрылся среди водоворота пассажиров, мечущихся на платформах.

— Он настоящее золото, — пробормотал Оскар. — Но он уехал.

Я снова забрался в кэб и крикнул вознице:

— В Скотланд-Ярд, кэбби.

Однако Оскар тут же вмешался.

— Нет, — сдержанно возразил он. — Нет. Уже первый час, Роберт, и я хочу устриц и шампанского.

— Но…

— Никаких «но», Роберт. Ресторан Симпсона на Стрэнд, кэбби, пожалуйста. — Оскар откинулся на спинку сиденья и посмотрел на меня внимательным взглядом. — Мне нужно подумать. А для этого требуются устрицы и шампанское.

Разумеется, переубедить его мне не удалось. Как всегда. И мы поехали на Стрэнд в «Гранд диван тэверн» Джона Симпсона. Но когда мы прибыли на место и уселись (за самый «лучший столик» на первом этаже, в дальнем левом углу, откуда виден весь зал), к моему удивлению, Оскар отмахнулся от предложенного меню и объявил:

— Мы начнем с креветок в горшочке и бутылки вашего лучшего рислинга, — сказал он официанту. — Потом подайте нам на передвижном столике вот что: мне — седло барашка, мистер Шерард, как обычно, будет есть ростбиф с кровью, надрезанный наискосок до косточки, с вашим свежайшим соусом из хрена, большим куском йоркширского пудинга и слегка отваренной капустой, которая должна быть, окажите нам такую любезность, немыслимо горячей. С жареным мясом мы будем пить красное бургундское по выбору вашего сомелье. Сегодня я настроен подвергнуть свою жизнь опасности.

Когда молодой официант, улыбаясь, ушел с нашим заказом, я спросил Оскара:

— И что же случилось с вашим страстным желанием поесть устриц и выпить шампанского?

— Это было четверть часа назад, когда мы находились к югу от реки, — ответил он. — С тех пор я передумал. Как вам известно, постоянство является последним прибежищем тех, кто лишен фантазии. Кроме того, я уже все обдумал и решил, что мы последуем совету Артура. После ленча съездим в Скотланд-Ярд и познакомимся с инспектором Фрейзером.

— Почему вы не обратились в полицию сразу — вчера, как только обнаружили тело?

Оскар нахмурился и, развернув салфетку, засунул один ее угол за воротник.

— У меня имелись причины…

Я выжидательно посмотрел на него, но он старательно пристраивал салфетку на свой солидный живот и молча глядел на меня. Я ждал. Он ничего не говорил. Я попытался его подтолкнуть.

— И?.. — проговорил я.

— Что? — поинтересовался он.

— Какие причины у вас были? — спросил я.

Оскар наклонился ко мне через стол и улыбнулся.

— Вы когда-нибудь встречались с полисменами, Роберт?

Я на мгновение задумался.

— Не думаю, — ответил я наконец.

— В таком случае вам повезло. Полисмены совсем на нас не похожи. Мы поэты. Мы любуемся лилиями и носим шелковые домашние туфли. Язык, на котором мы разговариваем, мир, в котором живем, наши друзья — все это чуждо заурядному столичному полицейскому офицеру. Он ведет приземленное существование и ходит в подбитых гвоздями башмаках. А посему все, что не прозаично и хотя бы отдаленно пахнет поэзией, все непредсказуемое, оригинальное и нетрадиционное пугает его и вызывает подозрения… Дело, приведшее меня в дом номер двадцать три по Каули-стрит, было абсолютно достойным, но мне известно, что по данному адресу происходят кое-какие не слишком законные вещи. И я сомневался, что наш обычный английский полисмен все правильно поймет. Возможно, друг Артура инспектор Фрейзер окажется другим.

— Вы считаете, что, вовлекая полицию в это дело, вы подвергаете себя риску?

— Риску оказаться неправильно понятым, не более того. Но, как я уже сказал нашему симпатичному официанту, я сегодня в настроении подвергать свою жизнь опасности. Кроме того, не думаю, что у нас есть другая возможность добиться справедливости ради Билли Вуда.

— А почему для вас это так важно, Оскар?

Мой друг посмотрел сердито на меня.

— Что вы имеете в виду, Роберт?

— Вы же сами сказали, что он был всего лишь уличным мальчишкой…

Неожиданно Оскар с испугавшей меня яростью стукнул кулаком по столу, я побледнел. Люди за соседними столиками начали поворачиваться в нашу сторону.

— А что, только «джентльмены» имеют право на справедливость? — вскричал он. — Разве жалкий уличный мальчишка не заслуживает того же правосудия, что и герцог благороднейших кровей? Вы меня поражаете, Роберт.

— Вы меня неправильно поняли, Оскар… — запротестовал я.

— Надеюсь, что так, Роберт, — проговорил он уже спокойнее, когда к нам подошел официант, принесший креветки. — Надеюсь, что так, потому что нам с вами — кому дано так много — надлежит делать все, что в наших силах для тех, кому — как Билли Вуду — дано так мало. Мы должны стать друзьями для тех, кто лишен друзей, Роберт. Если мы, поэты, люди, ни в чем не нуждающиеся, не позаботимся обо всех Билли Вудах этого мира, кто это сделает?

Официант протянул Оскару корзинку с хрустящими тостами, тот поднял голову и улыбнулся.

— Спасибо, Тито, — сказал Оскар, посмотрел на меня и мимолетно коснулся моей руки. Как же часто у него менялось настроение. — У вас болезненный вид, Роберт. — Он улыбнулся. — Бледность подходит двадцатилетнему студенту и совсем не идет женатому мужчине тридцати лет. Я рад, что привез вас сюда. Мы должны поработать над цветом вашего лица. Не вызывает сомнений, что вас необходимо накормить; вы, очевидно, дурно питаетесь.

— Я не могу себе позволить хорошо питаться, — ответил я, радуясь возможности сменить тему. — Сегодня утром я получил очередное наглое письмо от Фокстона.

— От Фокстона? — Оскар приподнял одну бровь.

— Это адвокат моей бывшей жены. Если я хочу получить развод, мне придется отдать за него всё до последнего пенни.

— Забудьте о разводе, Роберт.

— Хотелось бы, но не получается, — жалобно проговорил я. — Марта упрямо на нем настаивает. Пути назад нет. Кроме того, пока я не разведусь, я не смогу жениться на Кейтлин.

— А зачем вам на ней жениться? — спросил Оскар, подцепив пропитанную маслом креветку. — В конце концов, она разделит судьбу Шарлотты, Лауры и Анны, и той симпатичной крошки польки, с которой вы меня познакомили, — она танцовщица. Как ее зовут, я забыл?

— Анелия, — грустно ответил я. — Я ее любил.

— Разумеется, любили, Роберт… тогда. — Оскар засунул креветку в рот. — Мужчина всегда должен кого-то любить. И поэтому ему не следует жениться.

— Вы надо мной смеетесь, Оскар, — сказал я.

— Нет, Роберт, — ответил он неожиданно серьезным тоном. — Я вам завидую. Ваша жизнь наполнена романтикой, которая не умирает только благодаря повторению. Каждый раз, когда человек влюбляется — это единственный раз, когда он любит. В жизни нам выпадает в лучшем случае одно потрясающее, великолепное, незабываемое любовное переживание, и секрет состоит в том, чтобы воспроизводить его как можно чаще. Вы владеете этим секретом, Роберт, и я вам завидую, — повторил он.

— А у вас, Оскар, есть Констанция, и я завидую вам.

— Да, — не стал спорить он, взглянув на сомелье, который стоял неподалеку с бутылкой вина в руке. — У меня есть Констанция, и она мое благословение. Жизнь представляет собой штормовое море. Моя жена для меня тихая гавань и спасение. А восемьдесят шестой год — это единственный год, когда сделали настоящий рислинг.

Вино действительно оказалось выдающимся. И, должен сказать, что для Оскара Уайльда его жена Констанция Ллойд на самом деле была настоящим благословением, его самым преданным другом и верным союзником. Мир должен узнать, что даже в самые черные дни его жизни, во время суда и последовавшего за ним заключения, и после него, до самой своей смерти — за двадцать месяцев до последнего часа Оскара, — жена оставалась с ним рядом. Констанция Ллойд любила Оскара Уайльда в беде и в радости, в болезни и здравии. И всю жизнь хранила верность клятвам, принесенным у алтаря.

Оскар тоже любил Констанцию: я знаю, что это так. Когда они объявили о своей помолвке в ноябре 1883 года, еще до того, как я с ней познакомился и, по большей части, жил в Париже, он написал мне письмо (я сохранил его), в котором назвал ее «красавицей, каких больше нет». Он говорил о ней как о своей «маленькой Артемиде с фиалковыми глазами», восхищался «стройной, грациозной фигурой» и «великолепными, тяжелыми каштановыми локонами, заставлявшими клониться похожую на цветок голову». Оскара приводили в восторг «чудесные руки, словно выточенные из слоновой кости, умевшие извлекать из пианино такую сладостную музыку, что птицы замолкают, чтобы ее послушать».

Оскар любил Констанцию, и это не грех повторить. Они поженились двадцать девятого мая 1884 года в Лондоне в соборе Святого Иакова в Пэддингтоне. В тот же день они отправились на корабле и затем на поезде в Париж. На следующее утро после их бракосочетания я навестил их в отеле «Ваграм» на улице Риволи, чтобы поздравить с радостным событием. Они поселились на одном из верхних этажей в крошечных апартаментах, выходивших окнами на сад Тюильри. Констанция уже не была ребенком — ей исполнилось двадцать шесть, — но ее окутывал ореол молодости, а в то утро еще и сияние пробудившейся любви.

— Разве она не прелестна? — спросил Оскар.

— Она само совершенство, — ответил я.

Я помню, что мы оставили Констанцию отдыхать, а сами отправились прогуляться по улице Риволи до рынка Сент-Оноре, где Оскар остановился, скупил на цветочном лотке все самые красивые цветы и послал со своей визиткой, где начертал слова любви, жене, с которой расстался всего несколько минут назад. Еще я помню, как ему не терпелось поведать мне о сладостных удовольствиях их любовных утех, но я его остановил, сказав:

— Нет, Оскар, ca, c’est sacre[20] — это святое, и вы не должны обсуждать это со мной.

В тот день мы втроем отправились на ленч, и я мгновенно и безоговорочно понял, почему Оскар так сильно полюбил свою маленькую Артемиду. Она была красива, но еще и прекрасно образованна, много читала и отличалась острым умом. А кроме того, Констанция познала страдание. Ее отец, которого она обожала, умер, когда ей исполнилось шестнадцать, а ее отношения с матерью были довольно напряженными. Наделенная прелестной внешностью девочки, Констанция обладала мудростью женщины. Она свободно говорила на французском и итальянском и учила немецкий, чтобы доставить удовольствие Оскару. Она польстила моему самолюбию, спросив о моей работе, но пробудила во мне зависть, когда сказала, что вся ее жизнь теперь посвящена тому, чтобы радовать мужа.

— Я накрепко свяжу его узами любви и преданности, и он никогда меня не покинет и не полюбит никого другого, — сказала она.

После обеда мы ехали в открытом фиакре, был чудесный летний день, и, когда мы поворачивали на площадь Согласия, я неожиданно проговорил:

— Оскар, вы не возражаете, если я выброшу свою трость?

— Не дурите, Роберт, — ответил он. — Это вызовет скандал. И, вообще, с чего вдруг вы решили ее выбросить?

— Внутри у нее шпага, — объяснил я. — Не знаю, откуда взялись такие мысли, но последние несколько минут мне отчаянно хочется достать ее и проткнуть вас насквозь. Возможно, дело в том, что у вас немыслимо счастливый вид.

Констанция рассмеялась и забрала у меня трость.

— Я возьму ее у вас, — сказала она. — И буду хранить всю жизнь.

В ресторане «Гранд диван тэверн», поедая креветки в горшочке и запивая их прекраснейшим рислингом мистера Симпсона, мы подняли бокалы за «миссис Оскар Уайльд»:

— За миссис Уайльд, да благословит ее Господь, — сказал Оскар.

— Аминь, — ответил я.

Когда нам принесли мясо, мы подняли бокалы с бургундским (великолепное «Жевре-Шамбертен» 1884 года) за миссис Артур Конан Дойл.

— Счастливого ей дня рождения и пусть их будет еще очень много, — сказал Оскар.

— Точно, — подтвердил я.

На мгновение мне показалось, что упоминание жены Артура естественным образом вернет наш разговор к драматическим событиям утра, однако этого не произошло. Но я знал, что не стоит даже пытаться вывести моего друга на тему, которую выбирает не он. Одно из правил дружбы с Оскаром Уайльдом заключалось в том, что правила устанавливал он.

В тот день в «Симпсоне» он ел и пил, потом снова пил и громко рассуждал о том, следует ли заказать десерт, острую закуску и сыр с плесенью (с подходящим вином). Он говорил на самые разные темы, о капусте (одном из немногих блюд, которые у Симпсона не удавались) и о королях (Оскар был в восторге от того, что в Сербии на престол взошел Александр, «мальчик-король»), хотя и не упоминал об убийстве, башмаках, кораблях и сургуче.[21]

В разговорах с Оскаром поражала его непредсказуемость и размах. Во время того ленча, быстро меняя темы, он пускался в философские размышления о любви и литературе, мечте Уильяма Морриса о социалистическом государстве, об опере Шабрие «Король поневоле», о том, что он обожает маргаритки и испытывает ужас от станции метро «Бейсуотер» (пурпурного цвета). Потом речь зашла о тринадцатиэтажном здании «Такома» в Чикаго, первом в мире небоскребе.

— Пожалейте американцев, Роберт, — добавил он. — По мере того как будут расти в высоту их дома, мораль начнет падать все ниже и ниже, уж можете мне поверить.

Я часто смеялся в обществе Оскара, но далеко не всякий раз чувствовал себя непринужденно. Я всегда любил бывать с ним, но нередко испытывал страх и тревогу. Его настроения, как и темы, которые он обсуждал, отличались непредсказуемостью. Впрочем, Оскар знал о своей импульсивности и переменчивости и понимал, что эти качества делают его не таким уж приятным собеседником.

— У меня самый странный склад ума в мире, вы уж меня простите, — часто повторял он.

Когда часы пробили три, Оскар неожиданно положил ложку и вилку и отодвинул тарелку.

— Что мы здесь делаем, Роберт? Какое безумие! Моего юного друга убили, ему перерезали горло, тело несчастного исчезло, а я сижу тут и спокойно ем. Я рассуждаю о справедливости и правосудии и при этом набиваю брюхо tarte aux poires au chocolat courant.[22] Я отвратительный человек и трус. Вчера я не пошел в полицию, потому что боялся… Сегодня же, когда я достаточно опьянел, мне уже не так страшно.

Он вытащил салфетку из-за воротника, бросил ее на стол и поднялся на ноги.

— Идемте, Роберт, нам следует немедленно поехать в Скотланд-Ярд. — Оскар ухватился за мое плечо, чтобы сохранить равновесие. — Я расплачусь, потом мы остановим кэб и сделаем то, что следовало сделать три часа назад. Мы должны встретиться с инспектором Фрейзером, чем бы это ни грозило. Бросим кости, пусть судьба решает, как они упадут.

За время дружбы с Оскаром Уайльдом мне посчастливилось узнать многих выдающихся людей, но, думаю, ни один из них не оказал на мою жизнь более заметного влияния, чем Эйдан Эдмунд Феттес Фрейзер.

Первого сентября 1889 года — в тот день, когда мы с Оскаром с ним познакомились, ему исполнилось тридцать два года. Несмотря на глубоко посаженные глаза с тяжелыми веками, Фрейзер выглядел значительно моложе своих лет. Он был гладко выбрит, с четко очерченными, пропорциональными чертами лица, белой, как мел, кожей и высоким, точно вылепленным из алебастра, лбом. Темные, почти черные волосы, чуть длиннее, чем диктовала мода, инспектор Фрейзер зачесывал назад без пробора. С первого взгляда он производил невероятно сильное впечатление: высокий, худой, атлетически сложенный и одновременно угловатый. Оскару он напомнил картину Россетти[23] «Данте, рисующий ангела в годовщину смерти Беатриче», одну из его самых любимых; почти каждый красивый, бледный молодой мужчина вызывал у него ассоциации с «Данте» Россетти. Мне же показалось, что именно так должен выглядеть Шерлок Холмс, придуманный Конан Дойлом.

В тот момент Фрейзер занимал должность инспектора столичной полиции и был самым молодым среди своих двадцати двух коллег, однако, он родился джентльменом. Конан Дойл, который хорошо знал семью Фрейзера, рассказал нам, что его покойный отец унаследовал банановую плантацию в Вест-Индии, а благодаря денежным пожертвованиям двоюродного деда (брата деда Фрейзера по материнской линии) сэра Уильяма Феттеса, известного шотландского предпринимателя и филантропа, в Эдинбурге в 1870 году открылся колледж, получивший его имя. Эйдан Фрейзер был среди его первых учащихся и, разумеется, относился к числу образцовых студентов: хорошо воспитанный, высокоморальный, целеустремленный, капитан команды по крикету, потом команды по регби и, в конце концов (что не вызвало удивления или возмущения у его сверстников), капитан школы.

Только после Феттес-колледжа в «curriculum vitae»[24] Фрейзера возник элемент неожиданности. Он мог поступить в Оксфорд, в Баллиольский колледж и изучать там юриспруденцию. Но вместо этого решил остаться поближе к дому и заняться естественными науками в Эдинбургском университете. Именно там он и познакомился с Артуром Конаном Дойлом, который был на два года его младше (хотя Дойла всегда принимали за старшего из них). На целых три года они стали закадычными и неразлучными друзьями.

Дойл рассказал, что их дружба родилась из восхищения, которое оба испытывали перед спорными творениями профессора Томаса Гексли (биолога, прозванного «бульдогом Дарвина»), и укрепилась (что было вполне естественно) в те долгие часы, что они провели за игрой в гольф. Гексли приписывается изобретение термина «агностик», и Фрейзер с Конаном Дойлом — к огромному возмущению своих родных, являвшихся истинно верующими — начали открыто и с энтузиазмом защищать «агностицизм».

Еще большую тревогу у семьи Фрейзера вызвало поразившее всех заявление, которое он сделал сразу после того, как ему исполнился двадцать один год. Став совершеннолетним и будучи единственным сыном своего покойного отца, Фрейзер унаследовал состояние, превышавшее сорок тысяч фунтов, однако он поставил своих родных в известность, что после окончания обучения не собирается продолжать традицию семей Феттес и Фрейзер и заниматься коммерцией. Вместо этого он намерен уехать из Эдинбурга в Лондон и поступить на службу в недавно созданный в столичной полиции Департамент уголовного розыска.

Фрейзер объяснил, что департамент привлек его своим многозначительным адресом — Большой Скотланд-Ярд, а также перспективой делать «что-то настоящее и полезное», применяя к полицейской работе философские постулаты профессора Гексли, знаменитое высказывание которого звучало так: «Наука есть не что иное, как вышколенный и организованный здравый смысл».

Чтобы стать детективом в Скотланд-Ярде, Фрейзеру сначала пришлось служить констеблем. У него были все необходимые для этого качества. Ему исполнился двадцать один год, но было меньше двадцати семи; его рост составлял пять футов и девять дюймов без носков и обуви; он мог продемонстрировать, что умеет «хорошо читать, а также разборчиво и грамотно писать»; его посчитали «достаточно умным» и «не имеющим никаких жалоб на здоровье». Учитывая преимущества полученного Фрейзером образования, неудивительно что он без усилий поднимался по служебной лестнице, получая повышение каждый год.

В тот день, когда мы с ним познакомились, Фрейзер как раз начинал службу в новой должности — детектива-инспектора, отвечающего за координацию всех оперативных действий Скотланд-Ярда в пяти из семнадцати дивизионов столичной полиции: А (Уайтхолл), В (Челси), С (Мэйфер и Сохо), D (Мэрилбоун), F (Кенсингтон). Как он сам сказал, исключительно из соображений алфавитного порядка, он хотел бы получить еще и дивизион Е, но, по его словам, «логика никогда не являлась сильной стороной столичной полиции», и потому Е (Холборн) оказался в одной компании с G (Кингс-Кросс) и N (Излингтон), которыми командовал его друг, тоже шотландец, инспектор Арчи Гилмор.

Когда нас с Оскаром провели в кабинет Фрейзера на четвертом этаже нового здания Скотланд-Ярда, было около четырех часов дня. Фрейзер стоял около своего письменного стола, к нам спиной, в полном одиночестве. Очевидно, смотрел в узкое окно вниз, на набережную Темзы.

— Прошу вас, — сказал он, услышав, что мы вошли, и быстро повернулся. — Уверяю вас, я не просто так смотрю в окно. Я изучал ваши визитные карточки. Сегодня мой первый день в этом кабинете. Здание совершенно новое, и архитектор — шотландец, но свет здесь просто ужасающий. Прошу меня простить.

В кабинете, тесном и Неуютном, действительно было темно, но Фрейзер держался тепло и доброжелательно, что нас порадовало. Он пожал нам руки, хлопнул в ладоши и наградил сияющей улыбкой.

— Добро пожаловать, — сказал он.

У него был маленький рот, но замечательная улыбка и безупречные зубы, белые и ровные, сверкающие, точно перламутр.

— Добро пожаловать, — повторил Фрейзер и присел на край пустого деревянного стола, предложив нам садиться.

В кабинете имелось всего два жестких стула с прямыми спинками, которые стояли около стены, и Оскар с подозрением на них посмотрел.

— Мы просим прощения за то, что побеспокоили вас… — начал он, не слишком грациозно присев на край стула.

— Никакого беспокойства, — сердечно заверил нас Фрейзер. — Вы оказали мне честь своим визитом. Друг Конана Дойла — мой друг. — Его лицо было таким бледным, кожа гладкой, а глаза такими темными, что энергичные манеры и ослепительная улыбка вступали в противоречие с внешностью. — Сегодня я первый день на новой должности и вы мои первые посетители. Могу я предложить вам чашку чая?

— Нет… спасибо, — быстро ответил Оскар, который, вне всякого сомнения, опасался, что качество чая будет соответствовать обстановке кабинета. — Позвольте представиться…

— Вам нет нужды представляться, мистер Уайльд, — перебил его Фрейзер. — Я о вас слышал. И восхищаюсь вашими произведениями. Уже несколько лет с тех пор, как случайно, на последнем курсе университета, наткнулся на одно из ваших ранних эссе.

— О! — выдохнул Оскар, довольный его признанием. — Могу я поинтересоваться, о каком эссе идет речь?

— «Истина масок», — ответил Фрейзер и медленно перевел взгляд с Оскара на меня. — Мистер Шерард, на этой неделе я прочитал вашу статью о великом Эмиле Золя в «Блэквудс мэгэзин». Вы — реформатор общества, сэр, каким я надеюсь стать.

Эйдан Фрейзер очаровал и обезоружил нас. Он сделал все, чтобы мы успокоились и чувствовали себя непринужденно, а потом предложил рассказать, что нас к нему привело.

Оскар поведал ему свою историю, великолепно, в деталях, но без преувеличений. Фрейзер слушал внимательно, время от времени переводил взгляд с Оскара на меня, иногда кивал, показывая, что все понимает, или легонько постукивал указательным пальцем по подбородку, чтобы Оскар не сомневался, что он следит за повествованием, но ни разу его не перебил. Когда Оскар закончил, Фрейзер заговорил только спустя некоторое время.

— Джентльмены, у нас проблема, — сказал он наконец, наклонившись к нам и прищурив глаза. Он даже слегка нахмурился.

— Проблема? — переспросил Оскар.

— Да, мистер Уайльд, проблема… Видите ли, убийство без трупа это настоящая загадка…

— Но я видел тело! — вскричал Оскар.

— Да, вы так и сказали, — спокойно проговорил Фрейзер. — Двадцать четыре часа назад вы видели труп… но он исчез.

— Я видел тело, — жалобным голосом повторил Оскар.

— И вы его узнали… — продолжал Фрейзер.

— Это был Билли Вуд…

— …которого вы знали, но не слишком хорошо?

— Я знал юношу, но… — Оскар колебался, потом махнул правой рукой, словно что-то отбросил. — Я его знал, но… не близко.

Фрейзер заметил смущение Оскара, и в кабинете снова воцарилось молчание.

— А экономку вы знали? — спросил он.

— Нет.

— Вы ее узнали?

— Нет.

— Можете ее описать?

— Нет, я не слишком внимательно к ней присматривался.

— Сколько ей было лет? Какого она роста? Неужели вы не заметили никаких отличительных черт?

— Ничего такого, что я бы запомнил. — Оскар помолчал немного. — Мне кажется, у нее было что-то такое красноватое… может быть, цветок или шейный платок, не знаю. Я промчался мимо и не обратил на нее внимания.

Инспектор повернулся в мою сторону и заговорил так, словно обращался ко мне за поддержкой.

— Видите, в чем трудности? Так много вопросов и совсем мало ответов. — Он задумчиво посмотрел на Оскара.

— Мистер Уайльд, вы мне рассказали, что на месте предполагаемого преступления находилась экономка, но вы не можете ее описать. Вы говорите, что в одной из комнат находилось тело, но складывается впечатление, что оно исчезло. Из ваших слов выходит, что это труп юноши, которого вы знали, но не «близко»… Я не понимаю, почему никто из знавших его близко — родные, друзья, сверстники — не пришел в полицию и не сообщил, что он пропал? Где сейчас тело? Короче говоря, где улики, указывающие на убийство?

— На стене остались следы крови! — запротестовал Оскар.

— Вы их видели? — спросил Фрейзер.

— Их видел Дойл, — ответил Оскар.

— Ах да, — пробормотал Фрейзер, как будто обращаясь к самому себе. — Крошечные пятна крови, которые заметил Артур… — Он хлопнул в ладоши и поднялся на ноги. — На них мы должны посмотреть, — многозначительно заявил инспектор. — Это мы можем сделать. Я отправлю человека на Каули-стрит… прямо сегодня. Вы сказали, дом номер двадцать три? Если мы найдем какие-то улики, можно будет начать расследование, но без них и без тела, мистер Уайльд…

— Тело необходимо найти! — вскричал Оскар.

Фрейзер уже стоял около своего стола, опираясь на его крышку тонкими, длинными пальцами.

— Боюсь, наши возможности весьма ограниченны, — сказал он почти печально. — У нас тысяча триста полисменов, которые патрулируют город с населением пять миллионов. Мы не можем искать трупы, точно иголку в стоге сена, мистер Уайльд. А самая горькая правда состоит в том, что, даже если мы натыкаемся на труп и находим самые жуткие и кровавые улики, какие только можно представить, слишком часто случается так, что мы не в состоянии решить загадку и арестовать преступника… не слишком надейтесь на успех в этом деле, мистер Уайльд. Вспомните о несчастных женщинах из Уайтчепел.

В прошлом году в течение нескольких месяцев «Дело Джека Потрошителя» не сходило со страниц популярных изданий.

— Недавно обнаружили еще одну убитую женщину, если я не ошибаюсь? — сказал я.

— Да, — подтвердил Фрейзер. — Шесть недель назад, на Касл-Элли. Ее звали Элис Маккензи. У нас есть тело, точнее, то, что от него осталось. Нам известна ее история и что она делала за несколько часов до смерти. Мы разыскали и опросили всех, кто близко ее знал, и тех, кто видел ее последним. У нас имеются горы свидетельств и данных, даже письмо, предположительно написанное убийцей… и тем не менее мы ни на шаг не приблизились к разгадке преступления. Вполне возможно, что нам вообще это не удастся.

— Ей перерезали горло?

— Именно так, — ответил Фрейзер, — но не стоит строить догадки на этом факте, мистер Шерард. Ей разрезали и живот тоже. Убийца из Уайтчепел охотится на молодых женщин в темных переулках, он не нападает на юношей в комнатах, где горят свечи.

Не вызывало сомнений, что наш разговор подошел к концу. Фрейзер вышел из-за стола и направился к двери. Мы тоже встали, но Оскар покачнулся, и я заметил, что он побледнел. Прекрасные вина Симпсона и духота в кабинете Фрейзера сделали свое дело. Инспектор полиции протянул руку, чтобы поддержать Оскара.

— Прошу меня простить, если я разочаровал вас, мистер Уайльд, — сказал он. — Я не люблю обещать больше, чем могу сделать. Но, будьте уверены, я приложу все силы, чтобы вам помочь. И сегодня же отправлю человека на Каули-стрит.

— Вы сообщите мне о результатах?

— Разумеется, — ответил Фрейзер и достал наши визитки из кармана. — Я сразу же пошлю телеграмму на Тайт-стрит.

— Если вы не против, в мой клуб, — быстро проговорил Оскар.

— Конечно, — сказал Фрейзер. — «Албемарль», если я не ошибаюсь?

— Вы знаете, в каком клубе я состою? — удивленно спросил Оскар. — Вы тоже его член?

— Нет, я детектив, — ответил Фрейзер и сверкнул ровными, безупречными зубами.

Оскар, на щеки которого вернулся румянец, тихо рассмеялся и пожал Фрейзеру руку.

— Спасибо, что уделили нам время, инспектор, и выслушали меня. Надеюсь, вы не считаете, что я поступил неправильно, когда решил прийти к вам сегодня.

— Как раз наоборот, — ответил Фрейзер. — Вы исполнили свой долг, сообщив о возможном убийстве представителю власти. Вы поступили абсолютно правильно, как и пристало истинному джентльмену. — Он мгновение помолчал и посмотрел Оскару в глаза. — Меня только удивляет, что вы не пришли к нам вчера, сразу после того, как обнаружили труп. Существует ли какая-то причина, вынудившая вас выждать двадцать четыре часа, прежде чем обратиться к нам?

Фрейзер лукаво улыбался, задавая свой вопрос, но, к моему несказанному удивлению, Оскар нисколько не смутился.

— Я король проволочек, — сказал он. — Промедление — мой грех, который портит мне жизнь. Я никогда не откладываю на завтра то, что могу сделать послезавтра.

Фрейзер рассмеялся.

— Ну, вы исполнили свой долг, мистер Уайльд, и теперь я прошу вас послушаться моего совета и не вмешиваться в это дело. Убийство — отвратительное деяние, им должна заниматься полиция. И ни в коей мере не король проволочек, и уж конечно не утонченный певец эстетизма. Вы сделали все, что могли, и абсолютно правильно. Примите мою признательность.

Солнце все еще ярко светило, когда мы вышли на улицу, но воздух стал прохладнее. Оскар повернулся к зданию Скотланд-Ярда и, подняв голову, посмотрел на четвертый этаж. Инспектор Фрейзер стоял около узкого зарешеченного окна и сверху смотрел на нас. Оскар поднял руку и помахал ему, Фрейзер кивнул и помахал в ответ.

— Что теперь? — спросил я.

— А теперь мне нужно немного проветриться, — сказал Оскар. — Думаю, я пройдусь до своего дома вдоль реки — через Каули-стрит. Мне нужно попросить миссис О’Киф об одолжении. — Когда я открыл рот, чтобы возразить, Оскар поднял один палец, заставив меня замолчать, потом обеими руками поправил мой галстук и легонько коснулся плеч, наверное, так же точно он делал, когда его сыновья собирались в школу. — А вам, дорогой Роберт, — добавил он, — пора возвращаться домой, чтобы привести в порядок свой рабочий стол. Нам нужно много сделать и разгадать загадку, я буду вам признателен за помощь — и за ваше общество. Давайте встретимся в клубе в одиннадцать или чуть позже. Сейчас же идите домой и допишите статьи, требующие завершения. И телеграфируйте адвокату вашей жены. Сообщите ему, что в данный момент о разводе не может быть и речи, поскольку вы заняты более неотложным делом: убийством. Правда собьет его с толку, так всегда бывает с посредственностями.

На следующее утро в одиннадцать часов, следуя указанию Оскара, я пришел в расположенный неподалеку от набережной Челси дом номер шестнадцать по Тайт-стрит, где Оскар и Констанция жили с тех пор, как пять лет назад поженились. Снаружи дом выглядел очень привлекательно: высокий, выстроенный из кирпича, весьма солидный. Внутреннее убранство поражало своей изысканностью. Художник Джеймс Уистлер[25], сосед и друг Оскара, помогавший ему с оформлением интерьера, часто говорил: «Внешне дом выглядит абсолютно надежно; интерьер же пронизан духом Уайльда».

Внутреннее убранство дома полностью отвечало вкусу Оскара и финансовому положению Констанции. Когда они поженились, она унаследовала от деда пять тысяч фунтов; и все до единого пенни, на самом деле даже больше, ушло на устройство дома на Тайт-стрит. Внутри все было самого лучшего качества, и все — или почти все — одного цвета: белого. Белые шторы, стены, ковры, даже мебель в гостиной. В столовой тоже, лишь в самом центре с потолка свисал вишнево-красный абажур — точно над терракотовой статуэткой, стоявшей на красной восьмиугольной салфетке посередине белого стола. Все это создавало впечатление великолепного художественного произведения.

Мой друг поэт Уильям Йейтс за год до описываемых событий провел с Оскаром рождественские праздники — я тогда находился в Париже, куда отправился вслед за Кейтлин — и прислал мне письмо, в котором рассказывал про свой визит на Тайт-стрит и «безупречную гармонию», коей наполнена жизнь Оскара «с красивой женой и двумя маленькими детьми». Йейтс написал мне, что обстановка в доме создает впечатление «изысканной художественной композиции». А еще он мне признался, что оказался в исключительно неловком положении из-за того, что пришел на Тайт-стрит в желтых ботинках. Некрашеная кожа была тогда в моде, но, переступив порог дома, Йейтс понял, что ярко-желтый цвет его праздничной обуви, купленной специально ради визита к Оскару и его жене, полностью диссонирует со снежно-белым убранством дома. Когда Оскар увидел его ботинки, он вздрогнул и потом целый день то и дело на них поглядывал и морщился.

Думаю, Йейтс чувствовал себя на Тайт-стрит не слишком уютно. Мне же всегда было там легко и спокойно, как у себя дома. Возможно, из-за того, что Констанция очень радушно меня принимала.

В то солнечное сентябрьское утро, когда Констанция Уайльд открыла мне дверь, я подумал, что никогда еще она не выглядела так восхитительно. Она была в белом платье с фиолетовым поясом и такого же цвета лентой в волосах. Констанция широко распахнула дверь и улыбнулась.

— Добро пожаловать, Роберт, — пригласила она меня. — Как же давно мы с вами не виделись!

Констанция немного поправилась и еще мне показалось, что она стала выше. И старше. Ей уже исполнился тридцать один год, но заботы не оставили следа на ее лице; она выглядела счастливой, уверенной в себе и веселой. Констанция пожала мне руку и мимолетно провела тыльной стороной ладони по моей щеке.

— Я так рада вас видеть, — сказала она. — Я о вас часто думаю. — В коридоре она указала на подставку для зонтов и проговорила: — Смотрите, я все еще храню вашу трость. Она здесь для того, чтобы меня защищать.

— Констанция, я всегда буду вас защищать, — выпалил я, не успев хорошенько подумать, и тут же покраснел.

Она рассмеялась, взяла мои руки в свои и крепко их сжала.

— Вы такой романтик, мистер Шерард. Меня нисколько не удивляет, что Оскар привлек вас к участию в своем великом приключении. Он мне сказал, что вы будете исполнять роль доктора Ватсона, а он — Шерлока Холмса.

— Вы читали «Этюд в багровых тонах»? — спросил я.

— Конечно, — ответила Констанция. — Оскар настоял. И я получила огромное удовольствие. Оскар просто одержим «мистером Холмсом», его наблюдательностью и безупречной логикой. Признаюсь вам, мне кажется, Оскар немного завидует Артуру Дойлу и его творению. Ладно, пойдемте, поищем его.

Она взяла меня за руку, точно товарища детских игр, и повела искать Оскара. Мы нашли его в курительной комнате, отделанной в мавританском стиле, где не было ничего белого, если не считать дыма, поднимавшегося от сигареты, которую Оскар бережно держал в руке, лежа с закрытыми глазами на тахте. Он наверняка слышал наши шаги — и, вне всякого сомнения, мой звонок в дверь, — но даже не пошевелился. Когда мы вошли в комнату, он лениво поднял сигарету повыше и, глядя на нее, принялся вертеть между большим и указательным пальцами.

— Курение сигарет — это совершенный образец совершенного наслаждения, вы со мной согласны? Изысканные ощущения, которые оставляют человека неудовлетворенным.

Констанция улыбнулась, я же рассмеялся. Оскар сел и повернулся в нашу сторону.

— Надеюсь, Констанция рассказала вам о том, что мы решили? — заявил он. — Она от нас уезжает, Роберт. И забирает с собой мальчиков. Констанция едет в северный Йоркшир, полюбоваться на вересковые пустоши и погостить у своей подружки Эмили Терсфилд.

Разумеется, Констанция мне ничего этого не говорила. Оскар повернулся к жене и заговорщическим тоном добавил:

— Не знакомь Роберта с Эмили, дорогая. Она слишком хорошенькая. Он сразу в нее влюбится и целых две недели не сможет спать. Сомневаюсь, что ему удалось хотя бы на минуту заснуть с того самого момента, как он встретил тебя.

Я снова покраснел. Оскар встал с тахты, рассмеялся и положил обе руки мне на плечи.

— Констанция уезжает отдыхать, Роберт, а мы немного поработаем. Мы разгадаем тайну и раскроем преступление. И неважно, станет нам помогать инспектор Фрейзер или нет.

— Оскар рассказал мне об ужасном убийстве, с которым он нечаянно столкнулся, — серьезно проговорила Констанция. — Мне очень жаль бедного мальчика… и я сочувствую его родным, кем бы они ни были.

— Мы как раз и займемся его семьей, Роберт, — сказал Оскар и погасил сигарету. — С них и начнем.

Меня его слова озадачили.

— Но, Оскар, у меня сложилось впечатление, что вы говорили, будто бы у мальчика нет никаких родных, — напомнил ему я. — По крайней мере, так вы сказали Конану Дойлу и Фрейзеру.

Оскар мимолетно улыбнулся, но ничего не ответил.

— Я не понимаю, почему полиция не желает помочь, — вмешалась Констанция.

— Констанция видела возмутительную телеграмму Фрейзера, — сказал Оскар. — Я отдал телеграмму ей — для коллекции. — Я непонимающе на него уставился, и он пояснил: — У моей жены есть особая шкатулка, куда она складывает всякие такие штуки. Первый экспонат появился в день нашей свадьбы: телеграмма от Уистлера следующего содержания: «Боюсь, что не успею добраться до вас к началу церемонии. Пожалуйста, не ждите меня». Разумеется, послание Фрейзера не такое остроумное и написано не столь безупречным языком, но я хочу его сохранить. Думаю, через некоторое время оно будет представлять определенный интерес.

— Почему мистер Фрейзер сказал, что он искал улики, в то время как он этого не сделал? — спросила Констанция.

— Кстати, действительно, почему? — повторил ее вопрос Оскар.

Я подумал, что, скорее всего, инспектор Фрейзер посчитал рассказ Оскара о теле Билли Вуда плодом поэтического воображения и не хотел отвлекать немногочисленные силы полиции на преследование вымышленного убийцы, но оставил свои мысли при себе и, вместо этого, сказал:

— Если мы собираемся искать родных Билли, с чего начнем?

— С катка для катания на роликах, если я не ошибаюсь, — ответил Оскар. Дорожные часы на каминной полке — трофей, который мой друг привез из своего лекционного турне по Америке, — пробили половину. — Пошли, Роберт, нас ждет экипаж.

Оскар вызвал двухколесный экипаж, и тот действительно уже стоял на улице перед домом. Моего друга совершенно не беспокоило, если кэб ждал его по нескольку часов. Оскар отличался безудержной расточительностью и мог в день потратить на экипажи и развлечения — цветы, шампанское, ленч, обед, ужин и все прочее — столько, сколько я зарабатывал за месяц. Даже учитывая доход, который принесла в качестве приданого Констанция, и то, что Оскар получал, когда находился на пике своей славы, а также то, что две его пьесы одновременно шли в театрах Уэст-Энда, он жил не по средствам, и причем весьма рискованно.

Тогда я не имел представления о том, насколько шатко его финансовое положение. После того как Оскар женился, я рассматривал его как достаточно состоятельного человека. Если бы я знал правду, я бы не позволил ему расточать в мой адрес щедрые подарки, какие он неизменно делал. Первое подозрение относительно плачевного состояния его дел посетило меня три года спустя, когда его пьеса «Веер леди Уиндермеер» имела сокрушительный успех. Только за авторские права на одно это произведение Оскар получил в год семь тысяч фунтов. И в тот же год, как я помню, Гертруда Симмондс, гувернантка его сыновей, сказала мне, что «на Тайт-стрит все не так благополучно» и что мясник «отказался прислать кусок мяса на жаркое, пока они не оплатят счет, поэтому мистеру Уайльду самому пришлось нанять экипаж и отправиться к нему, чтобы все уладить».

Однако второго сентября 1889 года над домом на Тайт-стрит не видно было ни одной тучи. Энни Маршан (бойкая и энергичная Энни Маршан), няня мальчиков, вывела своих подопечных на улицу, чтобы они попрощались с папочкой. Оскар любил сыновей и нежно их поцеловал. Сирилу, которому тем летом исполнилось четыре года, он сказал:

— Заботься о маме, молодой человек. Болота в Йоркшире полны опасностей, а мама — это драгоценность, и другой у тебя не будет.

— Перестань, Оскар, — с беспокойством сказала Констанция. — Ты их напугаешь.

— Ни в коем случае, дорогая, — ответил Оскар. — У нас умные дети. Ты не забыла, кто их родители?

Он подошел к жене, которая держала на руках маленького Вивиана, и ласково поцеловал его в лоб. Внимательно посмотрев на круглое улыбающееся личико сына, Оскар торжественно произнес:

— Sunt lacrimae rerum et mentem mortalia tangunt.[26]

Вивиан, которому не исполнилось и трех лет, радостно засмеялся и потянул отца за нос. Оскар с гордостью на лице повернулся ко мне.

— По-английски они говорят так себе, зато, когда дело доходит до Вергилия, мои мальчишки своего не упустят.

Смеясь, мы сели в экипаж. Констанция, Энни Маршан и двое детей, все улыбающиеся и счастливые, принялись нам махать, желая счастливого пути.

— Будь осторожен, Оскар, — крикнула Констанция, когда возница (довольно мрачный на вид тип) щелкнул кнутом. — Увидимся через месяц, милый. И не волнуйся, я обязательно вернусь к твоему дню рождения.

— С такой женой, как ты, я ничего не боюсь, — ответил Оскар и послал ей воздушный поцелуй.

Когда кэб свернул с Тайт-стрит направо, на Крайстчерч-стрит и покатил в сторону Кингс-Роуд, Оскар поправил обшлага льняного сюртука лимонного цвета — наконец он оделся по сезону, — откинулся на спинку и сказал:

— Правда, у меня хорошая жена?

— Истинная правда, Оскар, — с чувством ответил я.

— И чудесные дети? — добавил он.

— Замечательные.

— А нас ждет восхитительное приключение, — сказал он и неожиданно захлопал в ладоши. — Ennui[27] — наш враг, Роберт! Победить ее может только рискованное предприятие. Мы найдем убийцу Билли Вуда. Если друг Конана Дойла не может мне помочь, я воспользуюсь его творением. Оскар Уайльд наденет маску Шерлока Холмса. Почему нет? Маска может рассказать нам больше, чем истинное лицо…

У нас ушло не больше десяти минут, чтобы добраться до места: Мраморного катка «Данганнон-коттедж», расположенного в районе Найтсбридж. Еще один каток! В Лондоне в 1880-х их было великое множество. Однако Данганнон не походил на другие. После того как профессор Гэмджи успешно превратил бассейн около моста Чаринг-Кросс в закрытый «Плавучий каток» с искусственным льдом, другой предприимчивый «преподаватель физической культуры» полковник Генри Мелвилл создал в Найтсбридже новое чудо. Его каток, действующий в любую погоду и во все времена года, вместо льда предлагал посетителям «мраморное» покрытие, которое, по словам самого полковника Мелвилла, было таким гладким, что уступало лишь «тончайшему слою льда, какой можно найти за Северным полярным кругом».

— Не знал, что вы увлекаетесь катанием на роликах, Оскар, — сказал я, смеясь, когда мы вошли в заполненный посетителями вестибюль Данганнона.

— Я не увлекаюсь, — холодно ответил мне Оскар. — Но Билли Вуд любил ролики. И Беллотти часто здесь бывает. Мы пришли ради него. — Он бросил короткий взгляд в мою сторону. — Я вам говорил про Беллотти?

— Говорили, Оскар, один раз. Но я заметил, что вы не упомянули его, когда беседовали с Конаном Дойлом и Фрейзером.

— Я рад, что вы обратили на это внимание, Роберт. Хороший детектив замечает всё. — Он говорил и внимательно вглядывался в толпу посетителей.

— Могу я спросить, почему вы не назвали Фрейзеру его имени? — поинтересовался я.

— Если инспектор Фрейзер соблаговолит обратить внимание на это дело, он и сам довольно быстро наткнется на имя мистера Беллотти. Вполне возможно, он с ним уже знаком. Полагаю, Жерар Беллотти хорошо известен полиции. — Оскар перевел взгляд с катка на стоявшие около оркестра столики, за которыми устроились посетители, решившие подкрепиться. — А вот и он, — неожиданно вскричал мой друг и указал тростью куда-то вперед.

Жерар Беллотти оказался не слишком привлекательным человеком, к тому же, глядя на него, не создавалось впечатления, что он в состоянии кататься на роликах: он был невероятно, карикатурно толстым. И, хотя Беллотти сидел на приличном расстоянии, да еще спиной к нам, он сразу обращал на себя внимание. И не только из-за необъятных размеров — он напоминал жабу, которая замерла на месте и мигает маленькими глазками, — но еще и благодаря кричащему наряду. Оранжевый клетчатый костюм гораздо больше подошел бы первому комедианту из «Мюзик-холла Коллинза». Голову в форме луковицы украшало потрепанное соломенное канотье, пристроившееся на жирных, туго завитых, выкрашенных хной волосах.

— Кто такой этот Жерар Беллотти? — спросил я.

— Боюсь, он не из числа утонченных джентльменов, — ответил Оскар, когда мы начали пробираться сквозь толпу.

Несмотря на будний день, народу здесь было невероятное количество, причем самого разного (по крайней мере, представителей определенного класса): влюбленные парочки, одинокие бездельники, матери и бабушки с детьми, служанки, получившие выходной, и молодые люди, пришедшие в погоне за развлечениями.

— Откуда вы его знаете? — крикнул я, стараясь перекрыть гомон голосов.

Шум здесь стоял ужасающий, все пытались перекричать оркестр и несмолкающий глухой стук роликов по мраморной поверхности катка.

— Он работает на господ О’Доннована и Брауна, чья контора находится на Ладгейт-Серкус, они являются крупнейшими в Лондоне поставщиками прислуги с Изумрудного острова, — прокричал в ответ Оскар. — Беллотти один из тех, кто находит мальчишек для работы чистильщиками обуви и посыльными. Именно этим он здесь и занимается. — Оскар замолчал и прошептал мне на ухо: — А, кроме того, он управляет закрытым «Ленч-клубом для джентльменов».

— Для джентльменов?

Оскар рассмеялся.

— Ну… для членов Парламента и тому подобное. Беллотти предлагает им холодные закуски и компанию. Обеспечивает члена Парламента партнером для игры в карты… или находит художнику натурщиков. Мне известно, что среди его клиентов имеется один маркиз, боксер-любитель, которому требуются молодые парни, чтобы устраивать с ними матчи.

— Звучит так, будто мистер Беллотти интересная личность, — весело проговорил я.

— Нет, — ответил Оскар совершенно серьезно. — Беллотти сложный человек, но в нем нет ничего интересного.

Когда мы подошли к столу Беллотти, он не поднял головы и даже не повернулся, чтобы на нас посмотреть. Мы сели, пухлой белой рукой Беллотти отодвинул от себя чашку, судя по всему, с остывшим чаем, и без особых предисловий сказал:

— О, мистер Уайльд, как поживаете? Я узнал аромат ваших духов, — голос у него оказался более мелодичным, чем я ожидал, да и произношение более чистым. — «Кентерберийская лесная фиалка», верно? Ваши любимые. Полагаю, «Олсоп и Куилтер» продолжают заботиться о ваших нуждах. А кто ваш друг? И чего он ищет, развлечений или работы?

— Ни того, ни другого, — ответил Оскар. — Мы с мистером Шерардом пришли к вам в надежде получить информацию.

— Неужели?

Оскар прислонил свою трость к краю стола и незаметно положил соверен под блюдце.

— Когда вы в последний раз видели Билли Вуда? — спросил Оскар.

— Билли Вуда? Чудесный юноша! Такой умный и жизнерадостный. Один из ваших любимчиков, мистер Уайльд. Я бы даже сказал, ваше страстное увлечение.

— Когда вы в последний раз его видели? — повторил Оскар.

— Вчера, — ответил Беллотти.

— Вы уверены? — Оскар взволнованно наклонился к нему.

Беллотти задумался.

— Может быть, позавчера? — сказал он. — Да, позавчера. Билли приходил в клуб на ленч. Знаете, мы теперь встречаемся на Колледж-стрит. Вам непременно нужно нас навестить, мистер Уайльд. Мы уже давно не имели удовольствия видеть вас в нашем клубе. Билли был в прекрасной форме. Впрочем, он настоящее чудо. А почему вы о нем спрашиваете? У него неприятности?

— Боюсь, что да, — ответил Оскар бесцветным голосом.

— О господи, — пробормотал Беллотти. — Значит, он сбежал. С ними такое нередко случается. Я прав? Он пропал?

— Да.

— Билли наверняка отправился к матери в Бродстэрс. Обычно именно так и бывает. Когда приходит время работать, они вспоминают про своих матерей.

— У вас случайно нет ее адреса? — спросил Оскар.

— «Замок», Харбор-стрит. Выглядит там все не так красиво, как называется, но в качестве гостевых домиков у моря вполне годится, все необходимое есть. Я отдыхал там два лета назад. И познакомился с Билли Вудом. Он работал официантом. Я сразу почувствовал, что он вам понравится, мистер Уайльд, и уговорил приехать в Лондон, частично ради вас.

— Спасибо, — сказал Оскар, и мы встали; Беллотти даже не пошевелился.

Когда мы пробирались к выходу сквозь толпу, я спросил:

— Он слепой?

— Вполне возможно, — ответил Оскар. — Такое ощущение иногда возникает. Но я бы не стал биться об заклад. Когда имеешь дело с людьми вроде Беллотти, ни в чем нельзя быть уверенным.

Мы вышли на улицу, и я увидел, что наш кэб нас ждет. Мы с Оскаром уже собирались в него сесть, когда одновременно споткнулись, качнулись вперед и невольно вскрикнули от боли. Мы оба получили удар по икрам, похожий на удар хлыста. Оскар наткнулся на кэб, я же возмущенно обернулся и увидел у себя за спиной маленькую фигуру в ливрее посыльного. Я уже собрался врезать наглецу по уху и вдруг сообразил, что на нас напал вовсе не мальчишка, а карлик. У него было крошечное, но вполне пропорциональное тело; зато голова казалась гротескной и неестественно большой. Обветренное лицо землистого цвета сплошь покрывала сетка морщин. Он держал в руке трость, которой ударил нас, чтобы привлечь внимание, и насмешливо ухмылялся. Я сразу узнал свою трость, подаренную мной Констанции в день их с Оскаром свадьбы, и догадался, что мой друг, видимо, забыл ее около стола Беллотти.

Карлик протянул трость, Оскар выпрямился и взял ее. К моему огромному изумлению, он засунул руку в карман, нашел там монету и отдал карлику.

— Ради всех святых, Оскар! — возмутился я.

Карлик схватил деньги и начал пятиться, глядя на нас и презрительно усмехаясь. Оскар забрался в кэб.

— Платить приходится не только за удовольствие, но и за боль — так или иначе, — сказал он.

— Вы его знаете? — спросил я, залезая вслед за Оскаром в кэб.

— Он работает на Беллотти, — ответил он. — Поверьте мне, он очень неприятный тип, но я его жалею за уродство.

— И что он делает для Беллотти?

— Выполняет поручения, — с тусклой улыбкой ответил Оскар.

— Отвратительное существо, — заявил я, потирая икры, которые все еще болели после нападения, которое мы ничем не спровоцировали.

— Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы это понять, Роберт. Он уродлив и порочен, так что вы бросьте его из головы. Чем меньше мы говорим о язвах жизни, тем лучше. Подумайте о чем-нибудь приятном. Например, о том, что завтра мы с вами поедем к морю, в Бродстэрс и, возможно, я там куплю вам канотье…

Кэб покатил прочь от Найтсбридж по Пикадилли и через Сохо в сторону дома на Гауэр-стрит, в котором я снимал комнату. Когда мы подъехали к переулку около площади Сохо, где два вечера назад я видел Оскара в компании молодой женщины — незнакомки с изуродованным лицом, — мой друг неожиданно крикнул кэбмену:

— Остановись, я сойду здесь. А вы поезжайте домой, Роберт. Кэбмену я заплатил.

Он выбрался из кэба и повернулся ко мне.

— Да, Роберт, у меня есть дело в не слишком респектабельной части города, — сказал он. — Вас же мучает любопытство. Уверен, и то, и другое делает нам честь.

Какое у Оскара могло быть дело в не слишком респектабельной части города? Он мне не сказал, а я не стал настаивать.

Поразительно, но мужчины, которые являются добрыми, истинными и верными друзьями и которых много лет связывают самые близкие отношения, тем не менее могут не иметь ни малейшего представления о любовных увлечениях друг друга.

Я хорошо знал Оскара Уайльда, но тайны его сердца тогда еще оставались для меня закрытыми.

В Париже, безоблачной весной 1883 года, когда мы с ним только познакомились, мы время от времени вместе обедали в «Фуайо», «Вуазен» или «Пайяр» — всегда за самыми лучшими столиками; мы целые часы проводили в саду Тюильри, в Лувре, на набережной Сены; мы ели и разговаривали, прогуливались и разговаривали обо всем на свете: об искусстве и литературе, о музыке и революции, о жизни и смерти и, разумеется, о любви. Но сейчас я понимаю, что, когда мы произносили слово «любовь», речь всегда шла об абстрактном понятии.

Как-то раз я признался Оскару, что в Оксфорде, когда мне было двадцать (до того, как меня оттуда исключили), я побывал у проститутки. В ответ он сообщил, что в Оксфорде, когда ему было двадцать (до того, как он получил Ньюдигейтскую премию[28]), он тоже посещал проститутку, но больше ничего говорить не стал. Я навсегда запомню, как в Париже мы с ним зашли в мюзик-холл «Эдем» — в тот вечер он познакомился и разделил постель со знаменитой Мари Агетан. Мне известно, что после той первой встречи Оскар нередко к ней наведывался, а позже, когда ее жестоко убили, сказал мне: «Я часто о ней думаю, Роберт», но что именно он о ней думал и почему, так мне и не открыл.

Уже в Лондоне я посещал бордель в Сохо, где пользовался сомнительными удовольствиями, выставленными там на продажу. А Оскар? До женитьбы, впрочем и после нее, он довольно близко дружил с несколькими актрисами. Не всех из них можно было назвать леди. Оскар отчаянно с ними флиртовал, но заводил ли он романы? Он мне как-то сказал, что «страстно» влюблен в Лили Лэнгтри[29], но больше ничего говорить не стал. Он называл ее «Лил»; целовал в губы (я сам видел); но делил ли с ней постель, я не знаю. Я совершенно уверен, что Оскар любил Констанцию, однако для меня оставалось тайной, любил ли он еще кого-то. Изменял ли жене с другими женщинами? И вступал ли в нежные отношения с девушкой, с которой я видел его на площади Сохо? Если да, называется ли это настоящей изменой? Или Оскар считал — во что я верю до сих пор, — что можно любить не одну женщину и обеим хранить верность?

Когда ранним сентябрьским утром 1889 года мы с Оскаром ехали в вагоне первого класса в Бродстэрс, он, казалось, прочитал мои мысли. Мы были в купе одни, сидели друг напротив друга, и между нами повисла тишина. Я смотрел на его усталые глаза, спрашивая себя, с кем он встречался накануне вечером и зачем, и что между ними произошло. Я думал о Констанции, которую любил, и о своем обещании ее защищать. Есть ли у нее повод ревновать Оскара? И может ли она рассчитывать на его верность? Если же нет, причинит ли ей сильную боль правда, если она ее узнает?

Я погрузился в задумчивость, обдумывая эти ситуации с разных сторон, когда сообразил, что Оскар ко мне обращается.

— Верность переоценивают, Роберт, — услышал я. — Гораздо важнее преданность — и понимание.

— Несомненно, — пробормотал я, не зная, куда может завести этот разговор.

— Возьмите, к примеру, мою мать. Такое чувство, как вульгарная ревность, было ей незнакомо. — Я кивнул, но ничего не сказал. В беседах с Оскаром я частенько кивал и помалкивал. — Моя мать прекрасно знала об изменах отца, но не обращала на них ни малейшего внимания. Перед смертью отец много дней пролежал в постели, и каждое утро женщина, одетая во все черное, с густой вуалью на лице приходила к нашему дому на Меррион-сквер в Дублине. Ни моя мать, ни кто-либо еще ее не останавливал, незнакомка поднималась по лестнице в спальню отца, садилась у его изголовья и оставалась там весь день, не говоря ни слова и не снимая вуали.

Она не замечала никого из входящих в комнату, и никто не обращал на нее внимания. Сомневаюсь, что даже одна жена из тысячи стала бы терпеть такое в своем доме, однако моя мать ее не прогоняла, она знала, что отец любил ту женщину и ее присутствие около его постели облегчает его страдания. Я уверен, что моя мать поступала благородно, не отказывая в последней радости человеку, стоявшему на пороге смерти. Я не сомневаюсь, что ее кажущееся равнодушие ни на секунду не обмануло отца, он прекрасно понимал, что она позволила сопернице находиться с ним рядом вовсе не от отсутствия любви, а потому что очень сильно его любила, и он умер с чувством благодарности и нежной привязанности к ней.

Оскар улыбнулся и смахнул слезинку со щеки.

— Неудивительно, что мы думаем о наших матерях, Роберт, не так ли? Мы едем к несчастной матери бедного Билли Вуда — матери, потерявшей свое дитя и еще не знающей об этом.

— И мы ей расскажем? — спросил я.

— Если она еще не знает, мы должны, — ответил Оскар.

— Но если нет тела…

— Я видел тело Билли Вуда, Роберт, он мертв. Миссис Вуд больше никогда не увидит своего сына. А он был ее единственным ребенком.

— Вам и это известно?

— Он мне сам рассказал. Билли часто вспоминал мать. Он очень сильно ее любил, говорил, что она его не понимала, но зато разбиралась в себе настолько, чтобы это знать. Билли был умным юношей и очень добрым. Он мне признался, что приехал в Лондон, чтобы заработать денег, которые помогут ему позаботиться о матери, как когда-то она заботилась о нем. И он сумел бы это сделать, Роберт…

— Вы так думаете?

— Я знаю. Он был совсем не образованным и едва умел складывать буквы в слова, но, когда я читал ему Шекспира, Билли почти сразу запоминал целые строфы и декламировал их с врожденной уверенностью, умом и чувством, которые поражали меня. Он, наверное, был самым талантливым актером из всех, с кем я встречался. Мы с ним работали над «Ромео и Джульеттой», когда он умер. Я собирался представить его моему другу Генри Ирвингу из театра «Лицеум».[30] Ирвинг — великий актер-антрепренер, он сразу распознал бы дар Билли. У мальчика имелись все задатки так называемой «звезды». Он обладал блестящими способностями и излучал особый свет. Билли Вуд многого сумел бы добиться, Роберт. И я гордился тем, что развивал данный ему при рождении талант. Его смерть причинила мне огромную боль. Для матери она станет страшным ударом.

— А что она за женщина? — спросил я. — Вам что-нибудь про нее известно?

— У меня неприятные предчувствия на ее счет, Роберт, — ответил Оскар, высморкался, вытер платком губы и принялся ерзать на сиденье. — Я настроен не слишком оптимистично. Не следует забывать, что она живет в Бродстэрсе.

— И что это значит? — спросил я, чувствуя, что элегическое настроение Оскара стремительно превращается в игривое.

Он покачал головой и, вздохнув, проворчал:

— Бродстэрс… да уж!

— А что не так с Бродстэрсом? — рискнул спросить я. — Разве не там королева Виктория больше всего любила принимать морские ванны?

— Ее величество — это не наша проблема, Роберт. Дело в Диккенсе.

— В Диккенсе?

— Именно, Роберт, в Чарльзе Диккенсе, покойном и горько нами оплакиваемом. Бродстэрс был его любимым местом отдыха, и именно благодаря Диккенсу городок появился на картах. Он написал там «Дэвида Копперфильда» — в вилле на вершине скалы, которая, естественно, теперь называется «Холодный дом». Если у вас возникнет желание, можете там побывать. Экскурсия стоит два пенса. Если вы решите туда сходить, то, когда вы войдете в комнату, где находился кабинет великого писателя, вам расскажут легенду, которая гласит: «Оставьте мистеру Диккенсу записку в верхнем ящике письменного стола, он явится ночью и прочитает ее…» Да, в Бродстэрсе дух Диккенса витает повсюду. И, как бы вы ни старались, вам от него не скрыться, потому что, подсознательно отдавая дань знаменитому человеку, приезжавшему в их края, все до одного жители Бродстэрса превратились в персонажей его произведений. Начальник вокзала — типичный мистер Микобер. Городского глашатая на самом деле зовут мистер Бамбл, добродушная хозяйка «Головы сарацина» — вылитая миссис Феззивиг…

— Вы преувеличиваете, Оскар! — рассмеялся я.

— Хотелось бы. — Он вздохнул. — Однако, боюсь, наша миссис Вуд, мать бедняги Билли, тоже играет роль, как и все остальные. Полагаю, она похожа на миссис Тоджерс: «Один ее глаз излучал любовь, в другом светился расчет». Или, что более вероятно, является двойником миссис Гаммидж, одинокое, несчастное существо, у которого в жизни «все наперекосяк». Поверьте мне, Роберт, Бродстэрс не похож ни на один другой город.

Когда мы сошли с поезда, я, к своему несказанному изумлению, обнаружил, что Оскар, похоже, был прав. Разумеется, вполне возможно, что свою роль сыграла сила убеждения, но когда по склону холма мы направились от вокзала в сторону центра города, мне начало казаться, что каждый прохожий является пародией на какого-то героя, одетого в изысканный исторический костюм и участвующего в карнавальном шествии, придуманном Диккенсом. Мы миновали угодливого продавца пышек, и тот приподнял шляпу, приветствуя нас («Урия Гип», — пробормотал Оскар); светловолосого босоногого мальчишку, которому Оскар бросил монетку в полпенни («Оливер Твист?» — спросил я); сияющий, дружелюбный джентльмен в очках поздоровался с нами и радостно объявил: «Прекрасное утро, не так ли?» Мы с Оскаром одновременно, с улыбкой прошептали: «Мистер Пиквик!» Так продолжалось некоторое время, но наша игра подошла к концу, когда мы остановились около «Замка» на Харбор-стрит.

Сам дом был трехэтажным, высоким и узким. Свое имя он получил из-за зубцов, украшавших кладку из кирпича и камня над окнами первого и второго этажей, а также над входной дверью. «Замок» являлся ровно тем, чем казался на первый взгляд: маленьким отелем на берегу моря, который знавал лучшие времена. Его плачевное состояние не вызывало ни малейших сомнений: на немытых окнах криво висели выцветшие занавески; каменные ступени у входа истерлись и растрескались; щетка для обуви сломалась; кирпичи давно потеряли цвет от непогоды и времени; на вывеске, сообщавшей название отеля, на кованой ограде и на калитке перед ступенями, ведущими в подвал, облезла краска.

Именно на этих ступенях мы впервые увидели человека, которого, как мы потом узнали, звали Эдвард О’Доннел.

Если бы мы продолжали игру, придуманную Оскаром, мы бы, наверное, дружно вскричали: «Билл Сайкс!», потому что он был небритым, грязным и нетвердо стоял на ногах. Не вызывало ни малейших сомнений, что этот человек пьяница и злобное животное. Однако думаю, в тот момент ни я, ни Оскар даже не вспомнили про Диккенса. Эдвард О’Доннел внушал страх, и шутить при нем не хотелось. Он был уже немолод, лет пятидесяти, но походил на быка, а в глазах у него полыхало безумие.

Когда мы подошли к дому, он выскочил на улицу и встал перед нами, загораживая дорогу. Мы замерли на месте, охваченные ужасом. Он же вцепился одной рукой в железную ограду, чтобы не упасть, а другой принялся дико жестикулировать перед нашими лицами, сначала ткнул указательным пальцем едва ли не в глаз Оскару, потом мне.

— Вы пришли к ней?! — взревел он. — Пришли к этой суке и шлюхе? Желаю вам насладиться ее прелестями, а заодно и ее обожаемого сыночка. Чтоб они оба сгорели в аду! Она чертова блудница! Видит Бог, я ее всегда ненавидел. La putaine![31]

Закончив свою злобную речь, он неожиданно повернулся, сплюнул в канаву и, отцепившись от ограды, бормоча проклятья и непристойности, поплелся прочь от нас в сторону гавани.

Мы молча стояли и смотрели ему вслед. Высоко в небе закричала чайка.

— Давайте немедленно отсюда уедем, это место не для нас, — повернувшись к Оскару, взмолился я.

— О, боюсь, как раз для нас, — спокойно ответил он. — Насколько я понимаю, мы только что познакомились с мистером Вудом. Билли никогда о нем не говорил. И меня это нисколько не удивляет, а вас? Я решил, что миссис Вуд вдова. Видимо, я ошибся.

Оскар легко поднялся по трем ступенькам, которые вели к передней двери, и без колебаний уверенно постучал три раза. Я неохотно последовал за ним. Мы молча ждали, стоя рядом. Оскар постучал еще раз, мы услышали, как поворачивается ключ в замке, как кто-то по ту сторону двери сдвинул засов, и потом еще один. Дверь медленно открылась, и мы увидели худую, бледную женщину, одетую во все серое. Ее глаза покраснели от слез.

— У нас нет номеров, — дрожа, сказала она едва слышно. — Отель закрыт.

— Нам не нужны комнаты, — мягко проговорил Оскар. — Мы приехали к миссис Вуд.

— Я Сюзанна Вуд, — сказала женщина.

— Меня зовут Оскар Уайльд, — представился Оскар и слегка поклонился. — А это мой компаньон, мистер Роберт Шерард.

— Что вы хотите? — сердито спросила миссис Вуд. — Кто вас прислал? — Она попыталась заглянуть через наши спины на пустую улицу. — Кто вас прислал? — повторила она свой вопрос, уже громче. — Это он? Вы от него?

— Нас никто сюда не присылал, — попытался успокоить ее Оскар. — Мы приехали по собственной воле. У нас для вас новости — печальные новости, — касающиеся вашего сына.

— Билли? — вскричала она. — Он попал в какую-то беду? Что случилось? Он пострадал?

— Боюсь, что да, — печально подтвердил Оскар. — Мадам, мы можем войти в дом?

Мы шагнули через порог, и миссис Вуд в страхе отступила назад.

— Что? Что произошло? Скажите мне. Говорите скорее.

Оскар тихо прикрыл за нами дверь, снова повернулся к миссис Вуд и снял шляпу.

— Билли мертв, миссис Вуд, — сказал он. — Мне очень жаль.

— Нет! — завопила несчастная женщина. — Нет, неправда! Этого не может быть.

— Боюсь, что правда, — сказал Оскар и сделал шаг в ее сторону. — Да сжалится над ним Господь.

Он протянул руки, собираясь прижать ее к груди, но женщина яростно его оттолкнула и, всхлипывая, принялась выкрикивать:

— Кто вы такие? Зачем сюда приехали? И почему лжете мне?

— Мы вам не солгали, дорогая леди. Поверьте, я был другом Билли, и в прошедший вторник в Лондоне нашел его тело в комнате на верхнем этаже, где горели свечи.

— Это не Билли, не может быть, нет, не он… — рыдала она.

— Это был он, — сказал Оскар.

— Я вам не верю!

— Придется поверить, я привез доказательство.

Оскар протянул мне свою шляпу и, засунув руку в карман, достал маленький бумажный сверток, который положил на ладонь несчастной матери. Когда он развернул бумагу, я увидел тонкое обручальное кольцо из золота, испачканное кровью.

— Мое обручальное кольцо! — воскликнула миссис Вуд.

— Я знаю, — проговорил Оскар. — Билли мне про него рассказал. Он с ним никогда не расставался. Когда я нашел тело Билли, я снял кольцо с его пальца, чтобы отдать вам.

Сюзанна выхватила обручальное кольцо из руки Оскара и прижала его к губам.

— Мой мальчик… мой мальчик мертв…

— К сожалению, да, — сказал Оскар, положив обе руки на плечи несчастной женщины.

— Почему? — завыла она. — За что? Кто сделал это с моим дорогим мальчиком?

— Я не знаю, — проговорил Оскар и прижал охваченную горем мать к груди, — я был другом Билли и готов стать вашим другом тоже. Я вам обещаю, миссис Вуд, что обязательно докопаюсь до правды.

Неожиданно она его резко оттолкнула.

— Я должна немедленно поехать в Лондон, чтобы посмотреть на его тело! — вскричала миссис Вуд. — Я хочу в последний раз увидеть прекрасное лицо моего мальчика. Билли умер? Как его убили? Когда? Вы сказали, во вторник… при свете свечей? В какой-то комнате на верхнем этаже дома? Почему? За что?

Она всхлипывала, задавая эти вопросы, и вдруг начала отчаянно мотать головой из стороны в сторону.

— Успокойтесь, дорогая леди, — сказал Оскар. — Я, как смогу, отвечу на все ваши вопросы. Умоляю вас, успокойтесь.

— Простите меня, — пролепетала охваченная горем женщина, сделала глубокий вдох и попыталась взять себя в руки. — Он был моей единственной радостью.

Сюзанна Вуд медленно поднесла руку к глазам, раскрыла ладонь и посмотрела на перепачканное кровью обручальное кольцо. Склонив голову, она поцеловала его и надела на безымянный палец рядом с другим обручальным кольцом.

— Кто вы? — спросила она, подняв голову и глядя на Оскара. — Откуда вы знали моего мальчика?

— Я писатель, — ответил Оскар. — И педагог. Я познакомился с вашим сыном совершенно случайно.

— В Лондоне?

— В Лондоне, около года назад, — подтвердил Оскар. — Билли мне сразу понравился. Он был умным мальчиком и очень хотел учиться. Вы знали, что он мечтал стать актером?

— Знала, — ответила она.

— Мы с ним встречались примерно раз в месяц, иногда чаще. Я давал ему уроки «разговорного английского». Мы читали Шекспира. Билли быстро учился и, если честно, не слишком нуждался в моей помощи. Господь одарил его выдающимся талантом: сильным голосом, естественной грацией и поразительными, сияющими глазами! А самое главное — его переполняла энергия, бьющая через край. Должен вам заметить, что энергия — есть залог успеха в жизни.

— Теперь я поняла, кто вы, — проговорила миссис Вуд и прикоснулась к руке Оскара. — Билли мне про вас рассказывал. Он называл вас «Оскар».

— Мы с ним дружили.

— Я знаю, он был вам благодарен, мистер Уайльд, — добавила она. — Билли почти ничего не говорил про свою жизнь в Лондоне, но про вас рассказывал. Он вам доверял.

— Я рад, если так, — отозвался Оскар.

— Могу я предложить вам чая? — спросила она, вытирая слезы.

— Это было бы любезно с вашей стороны, — сказал Оскар. — Давайте выпьем чая — и поговорим. Я хочу вам помочь, миссис Вуд, и узнать, кто убил вашего сына, но вы должны рассказать мне всё о себе, Билли и мужчине, которого мы некоторое время назад встретили на улице…

— А вы расскажете мне, что вам известно про смерть Билли, — кивнув, попросила она.

— Да, всё, что знаю, — сказал Оскар.

Мы сидели в тускло освещенной гостиной «Замка» за столом, накрытым для завтрака несколько недель назад, пили горячий, сладкий чай, напиток, к которому только англичане обращаются за поддержкой в минуты печали, и Оскар сообщил Сюзанне Вуд все, что знал об обстоятельствах смерти ее сына. Впрочем, его рассказ получился коротким. Закончив, он спросил у нее:

— У Билли были враги, миссис Вуд? Вы не знаете, кто мог отнять у него жизнь таким ужасным способом?

Бедная женщина молча уперлась невидящим взглядом в стол.

— Я совсем ничего не знаю про его жизнь в Лондоне, — заговорила она наконец. — Мне так стыдно.

Оскар взял ее за руку.

— Расскажите про свою жизнь, — мягко попросил он. — Расскажите про себя и Билли, я хочу знать всё.

«Актеры счастливые люди, — написал мне как-то Оскар в одном из писем. — Они могут выбрать, где им играть, в трагедии или комедии, станут ли они страдать или радоваться, смеяться или плакать. В реальной жизни все иначе. У нас нет выбора. Весь мир — театр, и нам приходится играть навязанные нам роли».

Когда Сюзанна Вуд начала рассказывать свою историю о той роли, которую навязала ей жизнь, я почувствовал, что она долго ждала этого момента и давно хотела облегчить душу. Речь Сюзанны была порывистой, но такой открытой, что ее искренность обезоруживала. Время от времени на нее накатывали волны горя, похожие на могучие валы, набегающие на берег. И тогда она, не в силах сдержаться, всхлипывала и прижималась к Оскару, точно к любимому отцу; когда боль отступала, и вода медленно отползала по прибрежному песку назад в море, Сюзанна вытирала глаза и снова принималась быстро и свободно говорить, словно отчаянно спешила сказать то, что наболело, прежде чем налетит следующий шквал. Она обращалась только к Оскару, но, слушая ее повествование и по просьбе Оскара записывая основные моменты, я верил каждому ее слову.

Оскар ошибся на ее счет: миссис Вуд не имела ничего общего ни с миссис Тоджерс, ни с миссис Гаммидж. Прежде всего, следует отметить, что ей было всего тридцать четыре года, и природа наградила ее красотой. Не без изъяна, разумеется, — в медного цвета волосах уже проглядывала седина, светло-зеленые глаза покраснели, вокруг губ залегли морщины, на шее я заметил ярко-красное родимое пятно. Но Сюзанна Вуд обладала достоинством и изяществом, неожиданными в хозяйке маленького приморского отеля. Простое серое платье из грубой материи не могло скрыть фигуру настоящей леди, а не женщины из низов, занимающейся тяжелой работой. Кроме того, она производила сильное впечатление благодаря тому, что была выше среднего роста и даже в горе высоко держала голову.

Сюзанна Вуд рассказала нам, что родилась одиннадцатого августа 1855 года. («Понятно, в день святой Сусанны», — пробормотал Оскар) и была внебрачной дочерью мистера Томаса Вуда, барристера из Грейс-инн[32], в Лондоне. Ее мать, имени которой она никогда не знала, умерла во время родов. Отец, родившийся в год Трафальгарского сражения[33], последовал за ней, когда Сюзанне едва исполнилось пять лет, летом 1860 года. Ее вырастила пожилая чета — Мэри и Джозеф Скипвит, они тоже уже умерли, — жившая в Бромли, пригороде, расположенном к юго-востоку от Лондона. Они когда-то работали у ее отца садовником и поварихой.

Скипвиты были суровыми, богобоязненными людьми. Своими детьми они не обзавелись и не слишком любили Сюзанну. Они исполняли свой долг, потому что уважали ее отца и потому что он им заплатил за то, чтобы они о ней заботились. Впрочем, не слишком много, и миссис Скипвит множество раз это повторяла, но вполне «достаточно», а в нашей жизни (как говорил царь Давид) мы можем насытиться только слезами, поэтому «достаточно» следует считать благословением.

Скипвиты истово следовали словам Псалмопевца и прилежно подсчитывали свои благодеяния. Они требовали, чтобы Сюзанна следовала их примеру: утром и вечером читала Библию и при каждой возможности благодарила Бога за то, что ей так повезло в жизни. Ребенком Сюзанна не знала, что такое праздность. С восьми до двенадцати лет она ходила в школу для бедных в Бромли, но, если не считать того времени, что она там проводила, шла туда или возвращалась домой, или находилась в церкви, Сюзанна выполняла работу, которую Бог — и Скипвиты — ей поручали: подметала полы, скребла, мыла, оттирала, чистила овощи, стирала, шила, штопала и готовила еду. Миссис Скипвит научила ее вести домашнее хозяйство. Мистер Скипвит — управляться с садом, выращивать и собирать овощи, разводить костер, рубить дрова и обращаться с ножом.

Джозеф Скипвит умел это мастерски. Он мог убить, освежевать и разделать на обед кролика за считаные минуты. Кроме того, он был искусным резчиком по дереву и, благодаря ему, Сюзанна научилась обычным кухонным ножом вырезать самые разные фигурки из подобранных с земли кусочков дерева — маленьких поленьев и упавших веток. С его помощью, когда ей было одиннадцать, Сюзанна сделала из березы Ноев ковчег больше двух футов длиной, с полным набором животных, больших и маленьких, которых поселила в нем.

Когда Сюзанне исполнилось пятнадцать, однажды в воскресенье, после вечерней молитвы, мистер Скипвит набросился на нее, попытался поцеловать в губы и стал лапать руками. Когда она начала отбиваться, он швырнул ковчег и всех животных в огонь и принялся поносить ее за тщеславие, высокомерие и неблагодарность.

Когда Сюзанна жила у Скипвитов, она ни в чем не нуждалась, кроме счастья. Ее существование в Бромли было таким, каким она и ожидала: юдолью слез. Она знала с тех самых пор, как помнила себя, что не всегда будет оставаться с ними, что в восемнадцатый день рождения ее судьба изменится, но, пока этот день не наступил, не имела понятия, какие перемены ее ждут. Скипвиты сказали ей, что, хотя она и незаконнорожденная дочь, ее отец был благородным человеком, который понимал, что в земном и загробном царстве приходится платить за совершенные грехи, и поэтому обеспечил ее будущее — а заодно и их тоже. Так и оказалось.

Одиннадцатого августа 1873 года из наследства покойного Томаса Вуда, эсквайра, члена лондонского Грейс-инна, Джозефу и Мэри Скипвитам была выплачена премия в размере трехсот пятидесяти фунтов в благодарность за оказанные ими услуги. Сюзанна, его признанная внебрачная дочь, получала право на владение собственностью, которая носила название «Замок» и находилась на Харбор-стрит в Бродстэрсе, графство Кент, а также пожизненный доход, равняющийся восьмидесяти фунтам в год.

Мистер и миссис Скипвит остались довольны своей наградой. Мистер Скипвит сказал, что она «достаточная», но по его тону и неожиданно вспыхнувшим щекам Сюзанна поняла, что сумма превзошла его самые смелые ожидания. Сама она была потрясена своим наследством.

— До того мгновения я не знала, что такое счастье, мистер Уайльд. Счастье это свобода. Мой отец оставил мне дом и тем самым выпустил на волю. Он подарил мне собственное жилище; обеспечил делом и доходом — и счастьем. А ведь я его даже не знала.

«Замок» был одним из нескольких владений, расположенных на берегу моря и принадлежавших Томасу Вуду. Когда он перешел в собственность Сюзанны, он представлял собой обветшалый пансион. За два года, до лета, когда ей исполнилось двадцать, Сюзанна превратила его в респектабельный отель для постоянных и временных гостей.

— Он стал моим замком, мистер Уайльд.

— А когда в один прекрасный день в замок приехал прекрасный принц, — проговорил Оскар, — ваше счастье стало полным.

Сюзанна рассмеялась сквозь слезы:

— Как вы догадались?

— Я и сам пишу сказки, и знаю, как они начинаются. И чем заканчиваются. Я искренне вам сочувствую. Как звали вашего принца?

— Уильям О’Доннел, — ответила миссис Вуд.

— Уильям О’Доннел? — повторил за ней Оскар.

— Да, — сказала она. — Он был совсем юным, почти мальчиком…

— И поразительно красивым? — предположил Оскар.

— Да, — взволнованно подтвердила она и положила руки на руки Оскара. — Откуда вы все это знаете?

— Я ничего не знаю, — ответил Оскар. — Я всего лишь предположил… Ваш принц был смотрителем маяка…

Сюзанна Вуд поднесла руку к губам, не в силах скрыть изумления.

— Он был молод и красив, — продолжал Оскар, — и еще он был очень смелым. И погиб в море.

— Откуда вы знаете? — выдохнула она. — Я никому не рассказывала.

Я удивился не меньше нее.

— Откуда, Оскар? — спросил я.

Он повернулся ко мне и улыбнулся.

— Оглянитесь по сторонам, Роберт, — сказал он. — Что вы видите на стенах гостиной? Заметили что-нибудь интересное, когда мы шли по коридору?

Я окинул взглядом грязную комнату.

— Картинки? — предположил я.

Теперь только я обратил внимание на то, что все стены завешены огромным количеством картинок в рамках самых разных форм и размеров.

— Да, Роберт, картинки, как вы выразились: гравюры, офорты, чеканки, литографии и эстампы. Разве вы не видите? Миссис Вуд выбрала их не из-за художественной ценности — качество «произведений» оставляет желать лучшего, — для нее главное сюжет. Неужели вы не заметили, что все они изображают одно и то же — либо маяк, либо кораблекрушение? Миссис Вуд построила здесь храм, посвященный ее тайной боли.

— Не успела я его обрести, — сказала она, словно обращаясь к самой себе, — как почти сразу потеряла. А теперь еще и Билли.

Оскар встал со стула, подошел к ней и положил правую руку на плечо.

— Когда мы найдем тело Билли, обещаю вам, что, если вы пожелаете, он тоже найдет свой последний приют в море, — торжественно произнес он. — В море, которое, как написал Еврипид в одной из своих пьес про Ифигению, смывает грязь и очищает раны мира.

Сюзанна Вуд повернулась и, подняв голову, посмотрела на Оскара.

— Я не совсем вас понимаю, мистер Уайльд…

Оскар улыбнулся.

— Я был бы огорчен, если бы вы поняли, — сказал он. — Сомневаюсь, что Еврипида читали в Бромли.

— Нет, — ответила она, немного смущенно, — но у нас в Бромли было полное собрание сочинений Диккенса… и Библия.

Неожиданно Сюзанна Вуд вцепилась в руку Оскара и снова расплакалась.

— О, мистер Уайльд, вы найдете того, кто совершил это ужасное преступление?

— Даю вам слово, непременно найду, — ответил Оскар.

Он мягко высвободил руку из пальцев несчастной матери и повернулся ко мне.

— Нам следует оставить миссис Вуд наедине с ее горем и вернуться в Лондон.

— Я должна поехать с вами! — вскричала она, вскочив на ноги.

— Нет, пока нет, — остановил ее Оскар. — Еще слишком рано. Но я не сомневаюсь, что наступит момент, когда вы сможете туда поехать. А сейчас ваше присутствие в Лондоне ничего не даст.

— Но я должна вам помочь, мистер Уайльд, всем, чем смогу.

Оскар уже стоял у двери в гостиную и разглядывал одну из самых крупных гравюр, изображавших штормовое море. Он снова повернулся к миссис Вуд и в упор посмотрел на нее.

— Если вы не возражаете, я бы хотел задать вам еще один вопрос.

— Я с радостью на него отвечу, — сказала она, глаза у нее уже высохли, и она гордо вскинула голову.

— Ваш принц… юный Уильям О’Доннел был отцом Билли? — спросил он.

— Да.

— Но когда он погиб в море, он не знал, что у него есть сын?

— Нет, не знал. — Миссис Вуд покачала головой и вздохнула. — Бедный Уильям. Он понятия об этом не имел. Да и как он мог знать? Все произошло так неожиданно.

Оскар улыбнулся, пытаясь успокоить ее.

— Когда вы познакомились с Уильямом О’Доннелом?

— Мы познакомились в августе… в том самом августе, когда я сюда приехала, сразу после своего восемнадцатого дня рождения. Через несколько дней он зашел ко мне, чтобы, как он сам сказал, «представиться». В тот момент я ползала на коленях, оттирая порог у входной двери. Я помню его первые слова: «Доброе утро, миссис… или мисс?»

Даже тогда я носила обручальное кольцо и одевалась, как вдова; это была маска, за которой я пряталась. Так я чувствовала себя увереннее и старше своих лет.

На мгновение миссис Вуд поднесла руки к глазам, потом устало улыбнулась и опустила их.

— Уильям снял передо мной шляпу, и я увидела, что у него золотые волосы. Он сообщил мне, что работает на маяке Норт-Форленд и собирает подписные взносы, чтобы помочь оснастить спасательный бот, стоящий в Викинг-Бэй. Еще он рассказал, что и сам ходил на спасательном боте. Он был таким красивым, с такой чудесной улыбкой, мистер Уайльд, что я тут же и с радостью пообещала ему отчислять шиллинг в месяц на содержание спасательного бота. Потом я пригласила его в дом, в эту комнату, и предложила лимонада. В тот день мы с ним стали друзьями, а очень скоро и любовниками.

Она помолчала и посмотрела на кольца у себя на пальце.

— Кто знал о вашей дружбе? — спросил Оскар.

— Никто не знал. Это была наша тайна, а «Замок» — королевством. Да, мы были детьми, мне восемнадцать, ему семнадцать. Мы жили в сказке, которую сами сочинили. Мы играли, много пели и смеялись. И спали друг с другом. Мы знали, что это грех, но… не понимали, что может быть плохого в таком естественном действии, делающем нас счастливыми.

Оскар разглядывал надпись под гравюрой на стене.

— Значит, Уильям погиб примерно через пять месяцев после вашей встречи, — проговорил он, — ночью седьмого января 1874 года во время страшного шторма, из-за которого «Дельфин» сел на мель на Гудвин-Сэндз.

— Да, — подтвердила миссис Вуд. — Три спасательных бота отправились в жуткую бурю на помощь сторожевому кораблю. Пять человек погибло, Уильям был самым молодым. Через три недели я обнаружила, что жду ребенка. Но я никому не сказала, кто отец. Я носила своего Билли — и позор: вдова, которая забеременела, не имея мужа. Я была одна, понимаете, мистер Уайльд. Никто не знал моей тайны. И сейчас не знает, кроме вас и… Эдварда О’Доннела. — Она поморщилась, когда произнесла это имя.

— Грубияна, которого мы встретили на улице? — спросил я, подняв голову от своих записей.

— Да, — ответила миссис Вуд. — Он ни в чем не уверен. Я ему не призналась, но он догадался, и знает, что не ошибся.

— А этот Эдвард О’Доннел, он отец Уильяма? — спросил Оскар.

— Нет, он старший брат моего Уильяма. Когда он напивается, то становится бессердечным и жестоким, а мой Уильям был нежным и любящим. Эдвард О’Доннел мучает меня вот уже два года.

— Два года? — переспросил Оскар.

— Когда Уильям погиб, а потом родился Билли, Эдвард находился за границей. Он на десять лет старше Уильяма. В шестнадцать Эдвард нанялся на французский пароход и отправился в Канаду в поисках удачи. Сначала у него все шло хорошо, но в Монреале, когда он жил среди французов, он начал пить. В конце концов, лишившись практически всего, он нашел корабль, на котором вернулся домой. Я не знала о его существовании, пока он не появился здесь два года назад. — Неожиданно ее поглотила новая волна горя, и она заплакала. — Этот человек разрушил мою жизнь. И жизнь Билли. Если мой мальчик мертв, в его смерти виноват Эдвард.

— Успокойтесь, мадам, — попытался утешить ее Оскар. — Я же вам сказал: тот, кто виновен в смерти Билли, обязательно будет наказан.

— Эдвард О’Доннел убил моего мальчика, прямо или косвенно, но он виноват! — вскричала она. — Он отвез Билли в Лондон. И развратил его. Эдвард познакомил Билли с человеком по имени Беллотти и через него с жизнью, наполненной пороком. Мне так стыдно… Пока в нашей жизни не появился Эдвард, мы были чисты.

— Прошу вас, успокойтесь, вы и сейчас чисты, — сказал Оскар.

— Вовсе нет, — возразила миссис Вуд. — Я пустила Эдварда О’Доннела в свою постель. Он заставил меня, и я согласилась. Я поддалась, мистер Уайльд. Он сказал, что раз он брат моего Уильяма, значит, имеет на меня все права. — Она уже не сдерживала горьких рыданий. — Он сказал, что, если я ему не отдамся, он откроет мою тайну всему миру. Мне следовало позволить ему это сделать. Какое всему миру дело до моего ребенка? Но я уступила яростному натиску и пьяному упорству. Эдвард пришел ко мне с письмом, которое Уильям прислал ему четырнадцать лет назад. Это было даже не письмо, а короткая записка, где говорилось, что Уильям познакомился со мной, что я вдова «с состоянием» и «любовь всей его жизни»…

Об остальном Эдвард догадался и воспользовался моим положением. Я позволила ему поселиться у нас. Дала крышу над головой. И деньги. Из-за того, что он был братом Уильяма и дядей моего Билли, его плотью и кровью, я допустила, чтобы мой сын попал под его влияние. Я позволила ему увезти Билли в Лондон. Билли мечтал узнать мир и разбогатеть. Я его отпустила. Господь покарал меня за слабость и за мои грехи! Скипвиты были правы: Бог все видит!

Ее горе превратилось в гнев, но она так же быстро взяла себя в руки. Снова вытерев глаза и поправив платье, Сюзанна Вуд протянула Оскару руку и сказала:

— Простите меня, мистер Уайльд. Вы с вашим другом приехали с добрыми намерениями, а я открыла перед вами свое несчастное, разбитое сердце. Я знаю, что вам пора возвращаться в Лондон.

Оскар в последний раз окинул взглядом гостиную.

— Мы вернемся, когда у нас будут новости, — заверил он миссис Вуд. — А пока… вам ничто не угрожает? — спросил он.

— Нет, — ответила она. — Я больше не представляю интереса для Эдварда О’Доннела. Он уже сделал все самое страшное. Большей боли он причинить мне не может. Кроме того, он во мне по-прежнему нуждается и, даже когда напивается, знает это. Он живет в комнате рядом с кухней, и у него есть ключ от подвала. Он приходит и уходит, когда пожелает. Иногда я его не вижу по нескольку дней. В первое время он иногда бывал трезвым, и я к нему привязалась, в чем-то он был похож на моего Уильяма. Он брат Уильяма и дядя Билли. Я знаю, он разрушил наши жизни, но, кроме него, у меня никого нет.

Как только миссис Вуд закрыла за нами дверь, Оскар сказал:

— На вокзале есть телеграф, на котором командует настоящий мистер Джингл — можете не сомневаться. Мы отправим Фрейзеру телеграмму прежде, чем сядем в поезд. Я признаюсь, что снял с пальца Билли кольцо. И мы расскажем ему про О’Доннела и Беллотти. Ему придется еще раз нас принять — выбора у него нет.

Но Эйдан Фрейзер мог выбирать, и он этим воспользовался.

Когда мы добрались до клуба «Албемарль», наступила полночь. Входная дверь была закрыта, окна, выходящие на улицу, темны, однако Оскар позвонил в звонок. Почти сразу Хаббард открыл дверь и подобострастно отступил, чтобы впустить нас.

— Желаете выпить стаканчик на ночь, мистер Уайльд? — пробормотал он.

— Благодарю вас, — сказал Оскар, вложив монету в руку слуги, — вы и сами заслужили стаканчик. — (Я никогда не видел, чтобы Оскар шарил по карманам в поисках мелочи. Без малейших усилий, словно профессиональный фокусник, он умудрялся вытащить нужную монету именно в тот момент, когда это требовалось.) — Вы уже закрываетесь, я знаю. Мы устроимся в Кеппель-Корнер. Обещаю, мы вас надолго не задержим. Для меня есть какие-нибудь сообщения?

— Четыре телеграммы, сэр, — с удовлетворенным видом сообщил Хаббард. — Я немедленно принесу их вам вместе с шампанским.

В «Албемарль» еще не провели электричество. Мы сидели в Кеппель-Корнер, окруженные могильным сумраком, под единственной газовой люстрой в алькове рядом с центральной лестницей. Альков получил свое имя в честь красивого юноши с веселыми глазами и изящным ртом, чей превосходный портрет кисти сэра Годфри Кнеллера украшал заднюю стену. В возрасте девятнадцати лет Арнольд Йост ван Кеппель приехал из Голландии в Англию в свите короля Вильгельма Третьего.[34] По слухам, он был любовником короля. И, вне всякого сомнения, одним из его фаворитов. В возрасте двадцати шести лет, в 1696 году он получил титул графа Албемарля. Всякий раз, когда Оскар смотрел на портрет, он тихонько вздыхал и шептал: «Когда-то и меня обожали».

Хаббард принес шампанское и телеграммы, и Оскар принялся по очереди изучать конверты.

— Пожалуй, начнем с этого, — сказал он, вскрывая один. — Он и в самом деле от нашего друга, если нам, конечно, следует так его называть.

Оскар передал мне телеграмму. Я с некоторым удивлением прочитал:

«СОЖАЛЕЮ, НЕ МОГУ ВСТРЕТИТЬСЯ С ВАМИ НЕМЕДЛЕННО. КОГДА НАСТУПИТ ПОДХОДЯЩИЙ МОМЕНТ, Я С ВАМИ СВЯЖУСЬ. С УВАЖЕНИЕМ, ФРЕЙЗЕР».

— И как это понимать? — спросил я.

— А как понимать это? — ответил вопросом на вопрос Оскар, который вскрыл второй конверт. — Второе сообщение от инспектора Фрейзера, отправлено ровно через час после первого.

— У него возникли сомнения?

— Да, похоже, он передумал, — сказал Оскар и прочитал телеграмму: — «УВЕРЯЮ, ВЫ ВСЕ ПОЙМЕТЕ, КОГДА Я ОБЪЯСНЮ. ФРЕЙЗЕР».

— Он хочет нас успокоить, — продолжал Оскар. — Но почему?

— Однако все получилось с точностью до наоборот! — воскликнул я. — Эдвард О’Доннел на свободе и может совершить новые преступления.

Оскар поставил бокал на стол и посмотрел на меня широко раскрытыми глазами.

— О’Доннел не убийца, Роберт. — Он рассмеялся. — Друг мой, почему вы так решили?

— У меня нет в этом ни малейших сомнений, — запротестовал я. — Мы ведь его видели и знаем, что он собой представляет. Мы слышали рассказ миссис Вуд…

— О’Доннел скотина и пьяница.

— Совершенно верно.

— Роберт, Билли Вуда убил не пьяница. Я обнаружил тело Билли, аккуратно лежащим на полу со сложенными на груди руками, а вокруг были расставлены оплывающие свечи. Вы сами побывали на месте преступления менее чем через двадцать четыре часа и уловили аромат мастики из пчелиного воска. Тело исчезло, в комнате царили порядок и чистота, мы не сумели найти никаких улик, лишь Артур отыскал пятнышки крови на стене. Все это было бы непосильной задачей для такого пьяницы, как Эдвард О’Доннел.

— Однако миссис Вуд сказала, что он во всем виновен…

— Возможно, косвенно. Не исключено, что в тот фатальный для Билли день именно О’Доннел привез его в Лондон. Да, Роберт, О’Доннел может привести нас к виновникам преступления, но я убежден, что он не убийца.

— Миссис Вуд сказала, что именно О’Доннел познакомил Билли с Беллотти, и…

— Да, — перебил меня Оскар, — меня этот факт заинтересовал, ведь Беллотти, как вы, наверное, помните, рассказал нам, что познакомился с Билли два года назад, когда снял номер в «Замке». Вы полагаете, миссис Вуд забыла, что мистер Беллотти останавливался в ее отеле летом?

— Вполне возможно.

Оскар рассмеялся.

— Думаю, нет, Роберт. Присутствие такого человека, как мистер Беллотти, нельзя не заметить и невозможно забыть.

— Вы хотите сказать, что миссис Вуд солгала нам? — скептически спросил я.

— Я утверждаю, Роберт, что, когда речь идет об убийстве, никому нельзя верить. И по мере того как дело начнет усложняться, помните об этом. Обман правит всем. Взгляните на меня! Я снял обручальное кольцо с безжизненного пальца Билли через несколько минут после его убийства — его рука все еще оставалась теплой, а пальцы мягкими и гибкими. Я рассказал что-нибудь о кольце Конану Дойлу? Упомянул ли я о нем Фрейзеру?

— У вас имелись на то веские причины, — сказал я. — Миссис Вуд могла не поверить в смерть Билли, если бы вы не показали ей кольцо.

— Действительно, у меня были на то причины, — не стал возражать Оскар. — У Сюзанны Вуд, несомненно, тоже имелись основания для того, чтобы сказать нам, что именно Эдвард О’Доннел познакомил ее несчастного сына с Жераром Беллотти, а не она сама.

— Мы вернемся к Беллотти и зададим ему новые вопросы? — спросил я.

— Когда наступит подходящий момент, — небрежно ответил мой друг.

— А разве нам не следует самим встретиться с О’Доннелом, раз уж Фрейзер не желает заниматься этим делом?

Оскар улыбнулся, слегка приподнял бокал с шампанским и посмотрел на меня.

— Я не верю в то, что мы с вами, Роберт, какими бы сильными мы ни были, в состоянии допросить такое грубое животное, как Эдвард О’Доннел.

— Тогда, давайте выясним, кто послал третью телеграмму. Быть может, инспектор Фрейзер все-таки решил прийти нам на помощь.

Оскар разорвал третий конверт.

— Нет, — сказал он, прочитав послание, — его автор Стоддард, мой американский издатель. Он хочет, чтобы я написал сто тысяч слов к ноябрю! Какой абсурд. В английском языке не найдется и сотни тысяч красивых слов.

— Вы выполните его пожелание?

— Я должен, — вздохнул Оскар. — Мне необходимы деньги. — Он наклонился ко мне с бутылкой шампанского и наполнил мой бокал. — Работа это проклятие пьющих классов. Мы должны платить за наши удовольствия. Мистер Стоддард предлагает мне аванс в сто фунтов.

Это произвело на меня впечатление, и я даже ему позавидовал. (В то время я писал книгу об Эмиле Золя и рассчитывал, что за мои труды мне заплатят от десяти до пятнадцати фунтов.)

— Я завтра же начну работать над заказом Стоддарда. И еще я намерен навестить мою тетю Джейн. Захвачу с собой книгу для записей и буду сидеть у нее в саду, под сенью падуба.

— Оскар, — с улыбкой заметил я, — у вас нет тети Джейн.

— Она очень старая, — заявил Оскар, глядя в свой бокал. — Если хорошенько подумать, выяснится, что она мертва. Тетя Джейн умерла от пренебрежения. Такие особы, как вы, никогда в нее не верили. Молодые люди бессердечны. Раз уж я не могу навестить тетю Джейн, тогда поеду-ка я в Оксфорд.

Я уже знал, что Оксфорд стал для Оскара особенным местом. В периоды напряженной работы, когда он искал убежище, поддержку или утешение, когда ему хотелось отвлечься или требовался источник вдохновения, он отправлялся в Оксфорд. Именно там, в семидесятых годах, когда Оскар был блестящим студентом последних курсов, он впервые услышал медные трубы славословий и познал сладость и горечь национального признания. Оксфорд стал источником мифа об Оскаре Уайльде. Оскар это прекрасно знал и всегда помнил.

А я никогда не забывал, что Оскар, всегда остававшийся джентльменом, был не англичанином, а ирландцем. Он прекрасно понимал английские обычаи (как никто другой!) и говорил по-английски, как способен говорить только ирландец. Однако Оскар не получил образования в английской частной средней школе; не чувствовал Диккенса, как англичанин; не играл в регби (да и могло ли быть иначе!), не интересовался крикетом; не охотился с собаками, не увлекался стрельбой и не ловил рыбу. И не носил старый школьный галстук. В целом он был в Англии чужаком. Однако в Оксфорде — удивительное дело! — всегда чувствовал себя превосходно; там был его дом.

Он любил повторять: «Оксфорд — это столица Романтизма, по-своему, столь же запоминающаяся, как Афины».

Я часто его дразнил и говорил, что он так трепетно относится к Оксфорду только потому, что именно там, в возрасте двадцати лет отдал дань увлечениям молодости. Оскар упрекал меня с шутливым возмущением: «Роберт, все наоборот, это молодость взяла с меня дань».

Оскар утверждал, что преклоняется перед Оксфордом из-за его архитектуры и кипения интеллектуальной жизни, но на самом деле его влекла туда надежда на возвращение юности. Он приезжал в Оксфорд, чтобы проводить время со студентами и молодыми университетскими преподавателями, его развлекали беседы с ними, очаровывала их красота, он наслаждался их восхищением. Оскар признался мне в этом в ту ночь в клубе «Албемарль».

— Я вижу ту часть своего отражения в их глазах, которую мне хочется видеть, — сказал он. — Я смотрю в их лица, как в зеркало, и на несколько мгновений вновь ощущаю себя молодым. Молодость! Молодость, Роберт! В мире есть молодость, и ничего больше!

Я рассмеялся.

— Оскар, сорок восемь часов назад в мире существовало только правосудие! А позавчера, насколько я помню, воспламенившись превосходными винами мистера Симпсона, вы были готовы полностью посвятить себя тем, кто лишен друзей. Вы поклялись не знать покоя до тех пор, пока не свершится правосудие, и убийца Билли Вуда не будет наказан. Теперь же получается, что самое главное это молодость, а правосудие может немного отдохнуть, пока вы будете плыть в Оксфорд.

Мой друг прищурился и бросил на меня суровый взгляд.

— Я не собираюсь плыть в Оксфорд, Роберт. Я поеду на поезде. И, находясь там, не забуду о правосудии. Наше расследование будет продвигаться вперед — даже без нас. У меня свои методы, Роберт. — Он постучал себя по переносице. — У меня имеются собственные шпионы. Ш-ш-ш.

Хаббард кружил около нас, поэтому мы допили наше шампанское и встали. Слегка покачиваясь, мы покинули Кеппель-Корнер, прошли по коридору и оказались на улице. Немного постояли на ступеньках, окруженные ночью, прислушиваясь, как Хаббард стучит ключами и засовами, закрывая за нами двери.

Перед нами расстилалась темная и враждебная улица. В те дни на Мэйфере[35] было совсем немного уличных фонарей. Воздух наполнился ночной прохладой; тяжелые тучи скрывали луну. Оскар взял меня за руку.

— Проводите меня до стоянки кэбов, мой добрый друг.

— Конечно, — ответил я.

Мы спустились по ступенькам, свернули налево по Албемарль-стрит и рука об руку зашагали по направлению к Пикадилли. Было уже почти два часа ночи, и темнота стала такой непроглядной, что мы видели лишь асфальт перед собой. На пустынной улице царила кладбищенская тишина. Мы слышали только звук собственных шагов, ничего больше. А потом, неожиданно, когда мы проходили мимо отеля «Албемарль», расположенного в шести домах от клуба, я скорее почувствовал, чем увидел, присутствие какого-то человека, затаившегося во мраке.

— Роберт, давайте, поспешим, — выдохнул Оскар.

Мы пошли быстрее, и почти сразу я услышал за спиной шаги. Тогда я резко остановился; шаги тут же стихли. Оскар потянул меня вперед.

— Идемте же! — прошипел он.

Сердце сильнее забилось у меня в груди, во рту пересохло. Мы продолжили наш путь, только теперь почти бежали, но наш преследователь не отставал. Я попытался повернуть голову, чтобы посмотреть назад через плечо, но Оскар пробормотал:

— Не надо! — И потащил меня дальше.

Однако краем глаза я успел увидеть мужчину среднего роста и крепкого телосложения в плаще. Но больше ничего разглядеть не сумел. Мне хотелось еще раз на него посмотреть, но Оскар меня остановил.

— О’Доннел? — прошептал я.

— Там никого нет.

Мы уже почти добрались до Пикадилли, впереди появился свет, и Оскар замедлил шаг.

— А мне кажется, это был О’Доннел, — настаивал я.

Оскар резко остановился.

— Там никого нет, Роберт, — повторил он. — Посмотрите сами.

Мы повернулись и принялись вглядываться в темную улицу у нас за спиной, но никого не увидели. Мужчина исчез. Улица оставалась совершенно пустой, а потом, неожиданно послышался топот.

— Что такое? — вскричал я.

— Ничего, — ответил Оскар. — Какой-то мальчишка.

Он убегал от нас по дороге и вскоре исчез в темноте — маленькая фигурка с большой головой.

— Карлик Беллотти, — сказал я.

— Думаю, нет, — рассмеялся Оскар. — Пойдем, отыщем кэб.

На углу Пикадилли и Албемарль-стрит стоял молодой полисмен. Когда мы подошли, он прикоснулся пальцами к шлему, приветствуя нас.

— Доброй ночи, офицер, — сказал ему Оскар.

— Доброй ночи, джентльмены, — ответил молодой констебль. — Холодная погода для этого времени года.

Мы пересекли Пикадилли и направились к стоянке работающих всю ночь кэбов, занимавшей территорию, на которой теперь расположен отель «Риц». Пока мы ждали появления кэба, Оскар вытащил из кармана стопку телеграмм и принялся аккуратно складывать их в бумажник.

— Завтра из Оксфорда я пошлю записку Фрейзеру, в которой расскажу, что нам удалось узнать от миссис Вуд, — сказал он. — А также про Эдварда О’Доннела. Постараюсь не упустить ни одной детали.

— Рад слышать, — ответил я.

— Как только я получу от Фрейзера ответ, я сразу дам вам знать.

Я заметил, что Оскар так и не вскрыл последнюю телеграмму.

— Вы не прочитали последнюю телеграмму, Оскар, — напомнил я. — Быть может, в ней еще одно сообщение от Фрейзера?

— Нет, — ответил он, держа в руке нераспечатанный конверт. — Она из Йоркшира, от Констанции.

— Но вы ее не открыли.

— В этом нет нужды. Я могу читать ее мысли.

Я с улыбкой отобрал у него конверт.

— И что там написано? — спросил я.

— Если вам так хочется узнать, Роберт, там написано: «Я люблю тебя. Всегда».

— Могу я проверить? — осведомился я.

Он улыбнулся и кивнул. Я разорвал конверт. Как и предсказывал Оскар, там было написано: «Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ. ВСЕГДА».

— «Всегда»! — вскричал Оскар. — Какое ужасное слово, Роберт! Его особенно любят женщины. Они портят всякий роман, желая, чтобы он длился вечно.

Появился двухколесный экипаж. Оскар спрятал бумажник в карман и уселся в кэб.

— Спокойной ночи, Роберт, — сказал он. — Наш день был полон событий — до самого конца. Отметьте это в своем дневнике. И помните, теперь вы мой доктор Ватсон.

— Спокойной ночи, Оскар. Берегите себя, — сказал я на прощание.

Пока я смотрел ему вслед, подъехал еще один кэб, и я под влиянием момента испугался за друга и решил последовать за ним, чтобы удостовериться, что он благополучно доберется до дома. Усевшись в экипаж, я сказал кэбмену:

— Следуйте за этим кэбом, только не приближайтесь к нему.

— Как скажете, сэр, — равнодушно ответил кэбмен, словно разъезжать ночью по Уэст-Энду и следить за другими кэбами для него самое обычное дело.

Возможно, так и было — во всяком случае, действовал он весьма умело. Наш хэнсомовский кэб[36] следовал на расстоянии около сотни ярдов за экипажем Оскара, который неожиданно для меня направился не на юг, в сторону Челси, а на север, к Сохо. Мы проехали по Пикадилли, пересекли площадь и оказались на одной из новых оживленных лондонских улиц: Шафтсбери-авеню. Сейчас проезжая часть и тротуары были пустыми: я заметил лишь несколько неудачливых «ночных бабочек», — как правило, они ходили парами, их работа еще не закончилась. Попадались и мужчины — из тех, кто заявляется домой только утром, — они искали, где бы еще выпить. Одинокие клубные завсегдатаи, возвращавшиеся с Пэл-Мэл, взвешивали имеющиеся у них возможности. Расстояние между экипажами немного уменьшилось, когда мы проезжали мимо нового театра «Лирик», где дебютировала молодая Мари Темпест[37], затем резко свернули на Фрит-стрит. Я уже начал понимать, куда мы направляемся, и, когда кэб Оскара выкатил на площадь Сохо, сказал своему кэбмену:

— Тпру! Стоп!

Кэб Оскара остановился прямо на площади.

Я наблюдал за моим другом, который выбрался на тротуар и остановился, глядя на высокое узкое здание, расположенное в восточной части площади. Его почти полностью скрывал полог ночного мрака, если не считать небольшого круга света, выделявшегося на темном фоне, точно бледная гвоздика в петлице. В окне третьего этажа со свечой в руке стояла девушка с изуродованным лицом. Оскар неотрывно на нее смотрел. Как только девушка его увидела, она вздрогнула и подняла руку, приветствуя моего друга. Оскар помахал ей в ответ, она наклонилась и задула свечу. Окно погрузилось в темноту. Оскар тут же вновь сел в экипаж и поехал дальше.

— Следуйте за ним, — сказал я своему кэбмену.

И мы покатили на север от площади Сохо, потом на запад по Оксфорд-стрит, на юг по Бонд-стрит к входу в отель «Албемарль», в шести домах от клуба «Албемарль», который мы с Оскаром покинули сорок минут назад. Иногда Оскар останавливался в отеле. Мне это было известно, но я не ожидал, что он направляется именно сюда, поэтому, как только его кэб остановился, мой оказался совсем рядом.

Оскар подошел к двери отеля и позвонил. Почти сразу дверь распахнулась, и ночной портье впустил его внутрь. Переступив порог, Оскар оглянулся, посмотрел в мою сторону и сказал:

— Спокойной ночи, Роберт. Как видите, мне ничего не угрожает.

На следующее утро Оскар отправился в Оксфорд и начал писать роман, который впоследствии получил название «Портрет Дориана Грея». И я не имел известий от моего друга в течение шести недель.

В следующий раз я встретился с Оскаром Уайльдом шестнадцатого октября 1889 года в день его тридцатипятилетия. Оскар попросил меня прийти ровно в 16.30 к цветочному ларьку возле входа на станцию подземки «Слоун-сквер» и не опаздывать — и на сей раз, мне это удалось. Мне хотелось поскорее его увидеть, я очень по нему скучал.

Но его вид меня поразил. Несмотря на то что Оскар выглядел прекрасно — с высоко поднятой головой, обычно бледные щеки покрывал здоровый румянец — мой друг был в глубоком трауре: черное пальто, черный галстук, в руке, затянутой в черную перчатку, он держал черный цилиндр с шелковой траурной лентой. Но главное, что меня потрясло — не сходившая с его губ улыбка.

— Молодость улыбается без всякого повода, — сказал он, когда мы пожали друг другу руки. — В этом одна из главных причин ее очарования. Я улыбаюсь, потому что счастлив вас видеть, Роберт, очень счастлив.

— И я счастлив вас видеть, Оскар, — ответил я, но меня тревожит ваш траур.

Он посмотрел на свой траурный наряд и объяснил:

— Сегодня, в день моего рождения я традиционно скорблю по еще одному утраченному году молодости, губительному влиянию времени на лето моей жизни… tempus fugit írreparabile![38] — Он положил руку мне на плечо. — Но шесть недель не прошли даром, хотя время и оказало на меня свое сокрушительное воздействие. Я заметно продвинулся в написании романа для Стоддарда.

— Рад это слышать.

— И негативное движение вперед в расследовании убийства несчастного Билли Вуда.

— «Негативное движение вперед»? — повторил я. — Что это значит?

— Это значит, — заговорил Оскар, переводя взгляд с меня на цветочный ларек, — что я отмел все уводящие в сторону варианты расследования. Нам теперь не придется тратить время на тупиковые направления, эту работу проделали за нас другие. — Он не сводил глаз с ведерка, заполненного алыми розами. — К примеру, за прошедшие шесть недель мои шпионы навестили всех домоправительниц, чьи фамилии упоминаются в книгах «О’Доннована и Брауна» с Ладгейт-Серкус, и ни одна из них не появлялась на Каули-стрит, двадцать три, в день убийства несчастного Билли.

Я рассмеялся.

— И кто же эти ваши «шпионы», Оскар?

— Тайные агенты, Роберт. Если я расскажу вам, кто они такие, это лишит смысла их деятельность. Однако, поверьте мне, они надежные люди, на которых можно положиться. Пока я работал в Оксфорде, они рыскали по улицам Лондона и Бродстэрса, приглядывая за главными действующими лицами нашего дела. Должен вас разочаровать, Роберт, в наше отсутствие поведение Эдварда О’Доннела и Жерара Беллотти не вызывало ни малейших подозрений. Если бы они были виновны в убийстве, то наверняка попытались бы покинуть страну… На самом деле, из донесений следует, что оба они, как и прежде, продолжали заниматься своими сомнительными делишками.

— А миссис Вуд?

— Я переписывался с миссис Вуд, — ответил Оскар, взгляд которого вновь возвратился к алым розам, словно он пытался выбрать самый лучший цветок. — Ее скорбь огромна и вполне искренна. Я не верю в то, что она убийца, но не сомневаюсь, что миссис Вуд продолжает что-то от нас скрывать.

Я нахмурился.

— Значит, прошло шесть недель, но нам ничего не удалось узнать?

— Нет, мы заметно продвинулись вперед, Роберт, — возразил Оскар, выбрав наконец розу и аккуратно вставляя ее мне в петлицу. — Этот осенний цветок назван в честь Черного Принца.[39] Он вполне стоит шестипенсовика, не так ли? Теперь мы знаем намного больше, mon ami, поскольку сумели исключить предположения, не имеющие отношения к делу. А сейчас нам предстоит встретиться с инспектором Фрейзером из Скотланд-Ярда!

— Бог мой, мы отправляемся в Скотланд-Ярд? — воскликнул я.

Меня тревожило, как отнесутся к траурному одеянию Оскара сотрудники столичной полиции, не наделенные воображением.

— Нет. — Оскар отвернулся от цветочного ларька и двинулся в сторону площади. — Нас ждут в доме номер семьдесят пять по Лоуэр-Слоун-стрит… вот сюда, налево. Фрейзер пригласил нас в гости. Он сказал, что «так будет разумнее», и даже посоветовал мне прийти инкогнито — и одному.

— Поэтому вы выбрали такой мрачный наряд… — со смехом сказал я.

— …и ваше бесценное присутствие, Роберт! Мы вместе в этом деле. У меня нет от вас секретов, друг мой.

— Я рад это слышать, — с чувством ответил я и тут же добавил: — И горжусь вашим доверием.

Так и было, я гордился дружбой с самым блестящим человеком своего времени. И еще меня радовало его доверие. Тем не менее, должен признаться, я испытывал некоторое смущение, ведь Оскар так и не рассказал мне, что его связывает со странной девушкой с изуродованным лицом, и что означала та краткая ночная встреча. Однако по непонятной мне самому причине я не решался задавать ему вопросы. Я размышлял об этой тайне, когда мы пересекали Лоуэр-Слоун-стрит, умудрившись проскользнуть между двухколесным экипажем и трубочистом на велосипеде, но по-прежнему не нашел в себе смелости попросить Оскара объяснить свое поведение. Он же, довольный тем, что ему удалось обойти трубочиста — Оскар до некоторой степени был суеверным, — дружески сжал мое плечо.

— Я считаю, что щедрость есть суть дружбы, вы согласны со мной? — спросил он.

Дом номер семьдесят пять по Лоуэр-Слоун-стрит оказался красивым зданием из красного кирпича и портлендского камня[40], с портиком, украшенным колоннами, и мраморной лестницей — не совсем обычное жилище для инспектора полиции. Дом, как нам позднее довелось узнать, являлся частью наследства Фрейзера. Мы поднялись по ступенькам, и Оскар позвонил в звонок. Мы ждали и прислушивались, но так ничего и не услышали. Оскар еще раз позвонил, и именно в этот момент сам Фрейзер, а не слуга, открыл нам дверь.

Он был именно таким, каким я его запомнил — высоким, стройным, угловатым, чисто выбритым, привлекательным, с белым, как иней, лицом. Однако во время нашей первой встречи он очаровал меня без всяких усилий, а сейчас Эйдан Фрейзер показался мне нервным и озабоченным. Его явно сбил с толку неожиданный наряд Оскара и мое появление.

Оскар снял цилиндр и сразу сказал:

— Не беспокойтесь, инспектор. Вы смело можете рассчитывать на благоразумие мистера Шерарда, а траур объясняется моей скорбью по утраченной молодости.

Казалось, Фрейзер смутился еще сильнее.

— Несчастный Билли Вуд тут совсем ни при чем, — продолжал Оскар, сообразив, что Фрейзер неправильно его понял, — хотя я и сожалею о его гибели, но в данном случае речь идет о моей надвигающейся старости.

Фрейзер ничего не ответил и с некоторым сомнением отступил, позволяя нам войти.

— Однако я не в силах вернуть свою молодость, — все с той же уверенностью продолжал Оскар, — если не считать постоянных упражнений, раннего подъема и отказа от алкоголя.

— Пожалуй, нам лучше поговорить до того, как мы что-нибудь выпьем, — резко сказал Фрейзер.

— Несомненно, — ответил Оскар и повесил свой цилиндр на вешалку для шляп в коридоре, тщательно расправив шелковую траурную ленту. — Я уверен, инспектор, вы знаете, что алкоголь в больших количествах приводит к похмелью, а настоящее опьянение дарует лишь беседа. Я с нетерпением жду нашего разговора.

— Надеюсь, вы не будете разочарованы, — сказал Фрейзер. — Пожалуйста, проходите в гостиную.

Он провел нас по коридору в большую, красиво обставленную комнату. У дальней стены, возле богато украшенного камина из белого мрамора с трубкой в руке стоял Артур Конан Дойл, одетый в уже знакомый нам твидовый костюм цвета соли с перцем. Вид его внушал доверие и успокаивал.

Однако на лице у него застыло тревожное выражение.

— Оскар, Роберт, — смущенно пробормотал он в качестве приветствия.

Должен сказать, что Оскар выглядел совершенно спокойным. Так нередко случалось в самые критические моменты его жизни.

— Вы очень серьезны, Артур, — с легким упреком сказал он.

— Я собираюсь обсудить с вами крайне важные вопросы, — вмешался Фрейзер. — И подумал, что будет разумно пригласить на нашу встречу Артура, поскольку он дружит с вами обоими. — Инспектор указал на четыре кресла с высокими спинками, стоящих по обе стороны камина. — Джентльмены, давайте перейдем к делу. Пожалуйста, садитесь.

Мы молча последовали его приглашению. Кресла были французскими и не особенно удобными. Да и атмосфера в комнате не располагала к приятному общению, здесь царили духота и легкий запах плесени, странные для этого времени года. Фрейзер заговорил, обращаясь к Оскару и изредка бросая взгляды на Конана Дойла, словно рассчитывал на его поддержку. В мою сторону он не посмотрел ни разу.

— Я пригласил вас сюда, — начал он, улыбнувшись впервые после нашего появления, — исключительно по той причине, что вы друг Конана Дойла. Он восхищается вами, мистер Уайльд, — как и я, конечно. Однако я должен вас предупредить и дать вам совет.

Оскар улыбнулся в ответ.

— Я уже давно заметил, что люди дают другим то, в чем нуждаются сами, — сказал он, снимая перчатки и аккуратно укладывая их на ореховый столик, стоявший рядом с его креслом. — Я называю это бездной великодушия.

Конан Дойл наклонился вперед.

— Послушайте Эйдана, Оскар. И следуйте его совету, — сказал Артур.

Оскар приподнял бровь и слегка кивнул Фрейзеру.

— Я вас слушаю.

Фрейзер заметно успокоился и перестал нервничать. Он снова улыбнулся, сверкнув удивительно белыми зубами.

— Благодарю вас. И спасибо за то, что согласились прийти ко мне, — сказал он не без прежнего обаяния. — И еще раз благодарю вас за проявленное в течение последних недель терпение. Я не вступал с вами в контакт не просто так, у меня имелась причина… — Он замолчал и слегка коснулся губ изящными пальцами, бросив мимолетный взгляд на Конана Дойла, который тут же ему кивнул. — Мистер Уайльд, — продолжал Фрейзер, — вам знаком адрес Кливленд-стрит, девятнадцать?

— Нет, — ответил Оскар.

— Это между Риджент-Парк и Оксфорд-стрит…

— Мне известно, где находится Кливленд-стрит, — ответил Оскар. — Вы же спросили, знаком ли я с определенным адресом. Повторяю: мне он неизвестен.

Однако Фрейзер продолжал гнуть свою линию.

— Вы знакомы с лордом Генри Сомерсетом? — осведомился он.

— Я знаю, кого вы имеете в виду, — ответил Оскар. — Он сын герцога Бьюфорта. Я читал его стихи. И даже написал о них очерк. Ему нечего сказать, но это не мешает ему говорить.

— Вы с ним встречались?

— Вполне возможно. Он ведь живет во Флоренции?

— Точнее, он бежал во Флоренцию, спасаясь от скандала.

Оскар вздохнул и правой рукой слегка отряхнул брюки.

— Прежде скандалы придавали мужчине очарование или хотя бы привлекали к нему внимание. А теперь приводят к его гибели — в переносном смысле, разумеется.

— Скандал был связан с юношей, которого звали Гарри Смит.

— Этого имени я никогда не слышал, — твердо заявил Оскар.

— Вы знакомы с младшим братом лорда Генри, лордом Артуром Сомерсетом?

— Пончиком? — спросил Оскар. — Да, я немного его знаю. Он конюший принца Уэльского.

— И habitué[41] дома на Кливленд-стрит, девятнадцать.

— Кто? — воскликнул Оскар. — Принц Уэльский?

— Нет, мистер Уайльд, не принц Уэльский, хотя не исключено, что его сын, принц Альберт Виктор там постоянно бывает.

— Принц Эдди? — Оскар рассмеялся. — Вы меня удивили.

Фрейзер тут же перешел в атаку.

— Значит, вам известно, что происходит по адресу Кливленд-стрит, девятнадцать?

— Я ничего не знаю про дом номер девятнадцать по Кливленд-стрит и не имею ни малейшего представления о том, что там происходит! — воскликнул Оскар и хлопнул ладонью по столу. — Не понимаю, к чему вы клоните. Вы говорите загадками, инспектор. Я все еще готов вас слушать, но вы привели меня в полнейшее недоумение.

Конан Дойл принялся ерзать в кресле.

— Вернитесь к самому началу, Эйдан, — предложил он.

Оскар посмотрел на меня.

— Да уж, если рассказывать сказку, лучше всего начинать сначала, — сказал он sotto voce.[42]

— Хорошо, — сказал Фрейзер. — Три месяца назад, пятнадцатого июля, если уж быть точным, во время обычного расследования мелких краж, якобы происходивших на центральном телеграфе, один из моих констеблей допрашивал пятнадцатилетнего юношу по имени Чарльз Суинскоу.

— Мне он неизвестен, — небрежно заметил Оскар.

— Рад слышать. В карманах Суинскоу обнаружили восемнадцать шиллингов, что в четыре раза превышает его недельный заработок. Когда его обвинили в краже, он всячески это отрицал и повторял, что «заработал» деньги. Ему предложили объяснить, как именно, и он заявил, что ему заплатили за то, что он «ложился в постель с джентльменом». На предложение назвать имя джентльмена, Суинскоу ответил, что не знает его. Когда же мальчишку спросили, где это происходило, он назвал адрес: Кливленд-стрит, девятнадцать.

— Зачем вы мне это рассказываете? — нетерпеливо спросил Оскар, наклонившись к Фрейзеру.

— Потому что в ближайшее время может разразиться скандал, мистер Уайльд, — холодно ответил Фрейзер. — И многие из людей, которые в нем замешаны, вам известны. Лорд Артур Сомерсет…

— Да, я с ним встречался, мы знакомы.

— Лорд Истон…

— Я слышал это имя.

— Принц Эдди…

Оскар улыбнулся.

— Я знаю отца. С ростом империи его имя стало известно многим.

— Будут произведены аресты, — сказал Фрейзер.

Оскар расхохотался.

— Вы арестуете старшего сына наследника престола? — язвительно осведомился он.

— Нет, — серьезно ответил Фрейзер и сделал небольшую паузу. — Слишком крупная рыба может оборвать леску, — пояснил он. — Но завтра будет выписан ордер на арест лорда Артура Сомерсета. И лорд Артур об этом знает. Сегодня вечером он покинет страну на поезде, и потом на пароме. Его попытка уйти от правосудия станет причиной серьезного скандала. В течение последних шести недель мы вели постоянное наблюдение за домом девятнадцать по Кливленд-стрит. Это излюбленное место встречи содомитов. Мужской бордель. Настоящий вертеп.

— Согласен, омерзительная история, — сказал Оскар, откидываясь на спинку кресла и потягиваясь. — Но какое отношение она имеет ко мне? И как все это связано с Билли Вудом?

Конан Дойл повернулся к нему.

— Неужели вы не понимаете, Оскар?

Оскар посмотрел на своего друга.

— Нет, не понимаю, Артур. Честно говоря, я не вижу никакой связи. Мне известно, что в доме двадцать три на Каули-стрит произошло жестокое убийство, которое, по неизвестным мне причинам, полиция отказывается расследовать.

— Неужели вы до сих пор не догадываетесь, о чем идет речь?! — воскликнул инспектор Фрейзер.

— Ни в малейшей степени, — спокойно ответил Оскар. — Откровенно говоря, инспектор, я в полном недоумении. Я вообще очень многого не понимаю. К примеру, вы сообщили мне в телеграмме, что отправили полисмена в дом номер двадцать три по Каули-стрит, чтобы осмотреть место преступления, а на самом же деле этого не было. Вы солгали мне, инспектор.

— Я солгал, мистер Уайльд, чтобы вас защитить.

— Чтобы защитить меня? Но почему?

— Вы не понимаете? Если бы я начал официальное расследование, остановить его было бы невозможно — к чему бы оно ни привело.

— Вам нет нужды меня оберегать, инспектор. Мне нечего скрывать.

— Вы уверены, мистер Уайльд? Оба дома на Каули-стрит и Кливленд-стрит в равной степени являются настоящими вертепами, домами порока. И Билли Вуд, вне зависимости от того, что с ним произошло на самом деле, разве он не продавал свое тело, как Гарри Смит и Чарльз Суинскоу, разве не был жертвой порока?

Оскар встал и некоторое время смотрел на свое отражение в зеркале, висящем над камином, и мне показалось, ему понравилось то, что он увидел. Потом Оскар провел пальцем по каминной доске, словно хотел проверить, есть ли там пыль, резко повернулся спиной к камину и обратился сразу к Эйдану Фрейзеру и Артуру Конану Дойлу.

— Джентльмены, — заговорил он, — я благодарю вас за добрые намерения, несмотря на то, что вы ошибаетесь в своих умозаключениях. Я понимаю, что вами двигали самые лучшие побуждения, но позвольте заверить вас: моя совесть чиста. Когда тридцать первого августа я появился в доме двадцать три на Каули-стрит, мною двигали благородные намерения. Я собирался встретиться с другом, но его где-то задержали, и вместо него я, к своему удивлению и ужасу, обнаружил труп несчастного Билли Вуда.

— Вы собирались встретиться с другом? — переспросил Фрейзер. — С другим молодым человеком? Могу я узнать его имя?

— Вы слишком спешите с выводами, инспектор. Так уж получилось, что речь идет о молодой леди, но вам не нужно знать ее имя. Она не имеет отношения к данному делу. В тот день она не пришла в дом номер двадцать три по Каули-стрит. Не беспокойтесь о ней, инспектор. Лучше займитесь расследованием убийства Билли Вуда…

— Но Билли Вуд… — прервал его Конан Дойл.

— Да, Артур, я любил Билли Вуда, — резко ответил Оскар, поворачиваясь к Конану Дойлу. — Любил его молодость, открытость и умение радоваться жизни. И еще редкий талант, я горжусь тем, что помогал его таланту проявиться. Я любил Билли, как младшего брата или сына. Даю вам слово чести, что в моих отношениях с ним не было ничего грязного и постыдного. — Он немного помолчал, потом протянул руку Артуру Конану Дойлу. — Я верю, что вам достаточно моего слова.

Благородный доктор моментально вскочил и сердечно пожал руку Оскара.

— Я принимаю ваше слово без малейших колебаний.

Оскар высвободил свою ладонь из сильной руки Конана Дойла и повернулся к Фрейзеру, который продолжал сидеть с невозмутимым выражением лица.

— А вы, инспектор?

— Я не знаю, что сказать.

— Перестаньте, Эйдан! — воскликнул Конан Дойл. — Уайльд истинный джентльмен и не станет нас обманывать. Поверьте его слову.

Фрейзер скрестил руки на груди и посмотрел в сторону пустого камина. Доктор прикоснулся к его плечу.

— Мы сделали то, что вы считали необходимым, Эйдан, задали нужные вопросы и прояснили ситуацию, — продолжал Конан Дойл.

Однако Фрейзера, очевидно, его слова не убедили. Внезапно Оскар рассмеялся и наклонился к нему.

— Инспектор… Эйдан — я буду называть вас Эйдан, мы должны стать друзьями, — я только сейчас понял, почему вы пребываете в таком мрачном настроении. Вашему желудку не пошли на пользу маринованный огурец и сыр, которые вы сегодня съели на ужин!

Пораженный детектив уставился на Оскара, и тот решил не упускать полученного преимущества.

— Вас весь день что-то раздражало, не так ли? Мне кажется, я знаю причину. Она не имеет никакого отношения к нам и связана с леди. Вы ждете ее в гости, верно? И у вас нехорошие предчувствия. Она женщина с сильной волей, полагаю, вы с ней близки и опасаетесь, что она будет вас ругать за некоторую неопрятность, свойственную холостякам.

Фрейзер бросил на Оскара подозрительный взгляд.

— Но откуда вы это знаете?

Оскар едва заметно пожал плечами.

— Зачем же еще вы перед приходом Артура убрали со столика вазу с увядшими лилиями и поспешно стерли пыль с каминной полки?

— Вы за мной шпионите? — резко спросил Фрейзер. — Извольте объясниться.

Конан Дойл с довольным видом потер ладони.

— Нет, нет, — фыркнул он, вновь становясь самим собой. — Оскар снова играет в Шерлока Холмса. Расскажите нам, как вы это делаете, Оскар.

— Посмотрите на манжеты вашей рубашки, Эйдан, — сказал Оскар с лукавой улыбкой. Фрейзер с опаской поднял руки и принялся изучать манжеты. — Что вы видите внутри левой? Маленькое жирное пятнышко, смесь темно-коричневого и светло-оранжевого цветов — правша в спешке готовил себе сэндвич с сыром «чешир» и маринованным огурцом. Теперь внутренняя поверхность обеих манжет — что там такое? Крапинки рыжего цвета. Что же это? Ржавчина? Нет, они слишком мелкие. Возможно, перец? Или шафран? О, а что у нас на маленьком столике? Следы пыльцы с тычинок увядших лилий… Эйдан ведет холостяцкий образ жизни, и в его доме никто не занимается хозяйством. Он несколько дней сюда не заходил, однако сегодня пригласил гостей и решил привести комнату в порядок. Естественно, если бы он ждал только мужчин, то не стал бы убирать вазу с увядшими цветами. Он сам мужчина и знает, что мы не обращаем внимания на подобные вещи. Но у Эйдана назначена встреча с леди — возможно, именно она принесла те самые цветы и поставила их в вазу во время своего предыдущего визита.

Конан Дойл с любопытством взглянул на Фрейзера и спросил:

— Он прав?

Фрейзер развел руки в стороны, и на его губах появилась искренняя обезоруживающая улыбка.

— До мельчайших деталей, — сказал он. — Вы поразительный человек, мистер Уайльд.

— «Оскар», Эйдан, мы должны стать друзьями.

— Оскар, — сказал полицейский инспектор, поднимаясь на ноги и протягивая Оскару руку, — естественно, я принимаю ваши объяснения. Тем не менее хочу предупредить: вы ловите рыбу в мутной воде. Вот почему я советую вам оставить это дело и могу лишь повторить то, что говорил прежде: нельзя ничего сделать, пока нет тела.

— Я не сомневаюсь, что, если Оскар с его способностью видеть и анализировать, захочет раскрыть тайну, он сможет справиться и без участия Скотланд-Ярда, — сухо сказал Конан Дойл, посасывая пустую трубку.

— Вполне возможно, — отозвался Фрейзер, все еще сжимая руку Оскара и не сводя с него взгляда, — но какой ценой?

— Для кого? — спросил Оскар, не отводя глаз.

Внезапно звякнул дверной звонок, и живая картина у камина распалась.

— А вот и леди, о которой шла речь, — небрежно заметил Оскар.

Инспектор Фрейзер стремительно направился к двери, ведущей в коридор.

— Я уверен, что она красавица и у нее рыжие волосы, — продолжал Оскар.

Фрейзер замер на пороге и бросил на Оскара странный взгляд. Однако его смех был искренним.

— А это как вы узнали?

Оскар вытащил из левого кармана жилета длинный рыжий волос, зажал его между большим и указательным пальцами и продемонстрировал нам, как фокусник, предъявляющий разноцветный шелковый платок, который он собирается превратить в трость с серебряным набалдашником и букет бумажных цветов.

— Я нашел его на вешалке, когда пристраивал там цилиндр. Судя по длине, он принадлежит женщине. Вероятно, он попал на вешалку из ее шляпки, когда она приходила сюда в прошлый раз.

Звонок снова зазвенел, Фрейзер торопливо вышел в коридор и широко распахнул входную дверь. Как только его посетительница сняла шляпку и повесила ее рядом с цилиндром Оскара, Фрейзер провел ее в гостиную. Леди и в самом деле оказалась красавицей с золотисто-каштановыми волосами.

— Джентльмены, разрешите представить вам мою невесту, мисс Веронику Сазерленд.

Должен признаться, что Вероника Сазерленд похитила мое сердце в тот самый миг, как я ее увидел. Она произвела на меня такое впечатление, что я задохнулся от восхищения. Ее немного удлиненное, худое лицо сияло живой энергией. Красоту огромных зеленых глаз подчеркивали изящные брови и орлиный нос. Это было одно из тех лиц, которые невозможно забыть. У меня возникло ощущение, будто я уже давно знаю ее, о чем я и сказал в первые же мгновения нашей встречи.

Когда Эйдан представил мне Веронику и я впервые пожал ее руку, я с удивлением обнаружил, что произношу следующее:

— Я знаю, мы никогда прежде не встречались, мисс Сазерленд, однако мне кажется, я вас уже видел — вы напоминаете мне одну из моих любимых картин…

— О! — насмешливо вскричал Оскар. — Роберт снова влюбился!

Вероника Сазерленд сжала мою ладонь и рассмеялась.

— Какие волнующие слова! И какую картину я вам напоминаю? Говорите же скорее!

— Ну… — запнулся я, — сразу несколько.

— Роберт! Вы заходите слишком далеко! — предупредил Оскар.

— Все они принадлежат кисти одного художника, — неуверенно продолжал я. — Джона Миллеса.[43] Вы знаете его работы? Вы очень похожи на его любимую модель — невестку, Софи Грей.

— Боже мой, — сказал Оскар, делая шаг к мисс Сазерленд. — Вы правы, Роберт. Поразительное сходство!

— Неужели? — удивилась мисс Сазерленд. — Я должна познакомиться с Софи Грей. Она красива?

— Она завораживает, — ответил я, не вполне понимая, что говорю. — Поразительная, необычайная красота.

— Вы ее увидите, — обещал Оскар. — Я могу организовать вашу встречу. Студия сэра Джона находится неподалеку отсюда. Роберт вас отведет, не так ли, Роберт?

— Конечно.

— Естественно, с разрешения Эйдана.

Мисс Сазерленд повернулась к жениху.

— Кто эти удивительные люди, Эйдан? Где вы их нашли? Почему не познакомили меня с ними прежде? Ваши остальные друзья такие скучные, за исключением мистера Дойла, конечно. Я всегда рада его видеть.

Мисс Сазерленд отвернулась от меня и обратила все свое внимание на Конана Дойла, взяла его под руку, склонила голову набок, и ее огромные глаза внимательно посмотрели в его улыбающееся лицо.

Я окинул взглядом гостиную и увидел, что благодаря мисс Сазерленд все вдруг заулыбались, в том числе и Фрейзер. Билли Вуд, О’Доннел, Беллотти, Каули-стрит — все было забыто. Вероника Сазерленд ворвалась в дом Фрейзера, точно порыв свежего ветра. Наполнявшая эту девушку энергия делала ее неотразимой, она одарила каждого из нас новыми силами и словно околдовала. Несмотря на свой возраст и пол, Вероника Сазерленд обладала врожденной способностью воздействовать на других людей. Будучи моложе всех нас (ей исполнилось двадцать четыре года), Вероника Сазерленд тем не менее могла бы с легкостью нами повелевать.

Продолжая держать Конана Дойла под руку, она оглядела гостиную.

— Эйдан, жених мой и мой будущий муж, у вас нет цветов? Вы не предложили гостям освежающих напитков? Даже чая? И о чем вы только думаете?

Она театрально вздохнула, отошла от Конана Дойла, бросила на стол книгу, которую принесла с собой, и тряхнула головой, так что рыжие волосы взметнулись огненным каскадом.

— Неужели мужчины ничего не могут сделать сами? — воскликнула она.

Через несколько минут — мы все еще стояли с сияющими лицами возле камина, полные восхищения — Вероника Сазерленд вернулась. Она принесла большой поднос с тремя бокалами для шампанского, одним для вина и одним для шерри, серебряное ведерко, наполненное льдом, и бутылку «Дом Периньон».

— У Эйдана в подвале есть винный погреб и ледник в саду, — сообщила она. — Погреб практически пуст, ледником он почти не пользуется. Вероятно, это единственный ледник в Челси, и я сомневаюсь, что Эйдан был там хотя бы раз. Он показал вам дом и сад? Здесь десять комнат, но он использует только три. Кухня представляет собой настоящее позорище, не ходите туда. Даже мыши находят ее негостеприимной. Он прожил здесь год, но так и не удосужился купить мебель. Вы видели его спальню? В одном углу стоит одинокая железная тумбочка, в другом — псише[44], и больше ничего. На двери нет ни одного крючка, я уже не говорю про шкафы. Он держит свои вещи в саквояже. Что мне с ним делать?

Конан Дойл рассмеялся.

— Выйти за него замуж! — воскликнул он.

— Ну, если ничего другого не остается, — рассмеялась Вероника в ответ. — Откройте вино, Эйдан. Я желаю выпить с вашими друзьями. И за Софи Грей. — Она посмотрела на меня широко раскрытыми глазами. — А еще я хочу, чтобы мистер Уайльд прочитал нам одно из своих стихотворений. — Она повернулась к Оскару. — Или рассказал какую-нибудь мистическую историю. — И с улыбкой добавила: — Как видите, мистер Уайльд, на самом деле, я знаю, кто вы такой… Эйдан рассказал мне о таинственном убийстве и вашем намерении его расследовать. Доктор Дойл вам верит, хотя Эйдан продолжает испытывать определенные сомнения. — Искренность Вероники Сазерленд обезоруживала. Она повернулась к Конану Дойлу и подняла свой бокал. — Я так рада вас видеть, доктор Дойл. Мы снова сможем поговорить о моем герое, не так ли?

— О, вы тоже поклонница Шерлока Холмса? — спросил я.

— Нет, — ответила она. — Конечно, я поклонница произведений доктора Дойла, но я имела в виду не Шерлока Холмса.

— Полагаю, мисс Сазерленд говорит о докторе Джозефе Белле, — вмешался Оскар.

— Вы правы, — сказала она, изящно кивнув Оскару. — Как вы догадались?

— Я обратил внимание на книгу… его книгу — ту, что вы читали по дороге сюда в подземке, — ответил Оскар, показывая на красный томик, который мисс Сазерленд бросила на столик перед тем, как уйти за шампанским.

— Но откуда вы знаете, что Вероника приехала на метро? — спросил Фрейзер.

Конан Дойл взял книгу и показал нам.

— Вот билет на метро, который мисс Сазерленд использовала в качестве закладки. Оскар все замечает.

— А кто такой доктор Белл? — спросил я.

— Великий человек, — ответил Конан Дойл, изучая корешок книги. — Не только автор замечательного пособия, которое называется «Руководство по операционной хирургии», но и мой наставник. Доктор Белл преподавал в «Королевском госпитале» в Эдинбурге, когда я там учился. Он был дотошным хирургом и великолепным лектором, способным заворожить аудиторию. Кроме того, я не встречал равных ему диагностов. Если кто-то мог бы послужить прототипом для Шерлока Холмса, так это он. Доктор Белл постоянно повторял своим студентам, что для врача очень важно быть наблюдательным. Он бы гордился вами, Оскар.

Оскар удовлетворенно улыбнулся — он охотно принимал лесть.

— Доктор Белл произвел на нас огромное впечатление уже на первой лекции, — продолжал Конан Дойл, положив книгу. — В самом начале он продемонстрировал нам стеклянный сосуд с подозрительной жидкостью янтарного цвета. — Конан Дойл взял свой бокал с шампанским, словно это был сосуд доктора Белла. — «Джентльмены, — начал цитировать Конан Дойл с ярко выраженным эдинбургским акцентом, — перед вами очень сильное лекарство с необычайно горьким вкусом — да. Но я хочу, чтобы вы его попробовали! Что такое, джентльмены? Вы боитесь?» — Доктор Белл поболтал в янтарной жидкости пальцем — примерно так.

И Конан Дойл сунул палец в бокал с шампанским.

— «Естественно, — продолжал доктор Белл, — я не стану предлагать своим студентам то, что не выпью сначала сам. Я попробую жидкость, прежде чем пущу ее по рядам». Великий человек поднес руку ко рту, облизнул палец, и на лице у него появилась гримаса отвращения, словно ему в рот попал яд.

Одновременно Конан Дойл показывал, что делал доктор Белл.

— Затем доктор Белл протянул сосуд студенту, сидевшему в переднем ряду «А теперь, — сказал он, — повторите мои действия». Каждый из нас по очереди окунал палец в янтарную жидкость и облизывал его. Смесь оказалась отвратительной. Наконец, когда сосуд побывал в руках у каждого студента, Белл оглядел аудиторию и вздохнул. «Джентльмены, — сказал он, — с глубоким разочарованием должен вам сообщить, что ни один из вас не сумел развить в себе способность к восприятию и наблюдательность, о которых я так много говорю. Ведь если бы вы смотрели внимательно, то что бы вы увидели?»

Оскар знал ответ.

— Доктор опустил в жидкость указательный палец, а в рот отправился средний!

— Совершенно верно! — воскликнул Конан Дойл и чокнулся своим бокалом с бокалом Оскара. — Вы все замечаете, друг мой! Я решил, что у Шерлока Холмса должен быть еще более проницательный старший брат и с вашего разрешения в качестве модели я возьму вас! Холмс главным образом списан мной с доктора Белла, но он немного похож на мистера Фрейзера. А брат Холмса будет вашей копией, Оскар…

— Но я не похож на Холмса, — запротестовал Оскар. — Я никогда не был человеком действия. Я слишком ленив.

— Брат Холмса будет таким же, — ответил Конан Дойл. — Не спорьте со мной, решение принято.

Мы все рассмеялись и выпили шампанского, и я заметил, что мисс Сазерленд прижимает томик доктора Белла к груди.

— Почему вы читаете Белла? — спросил я.

— Потому что мне не дано посещать его лекции, — ответила она.

— Мисс Сазерленд мечтает стать врачом, — пояснил Конан Дойл. — Она хотела учиться в Эдинбургском университете, но ее надеждам не суждено осуществиться.

— Я женщина, мистер Шерард, а женщины не могут быть врачами. Мы вообще ни на что не годимся.

— Ну, мне об этом ничего не известно, — шутливо запротестовал Фрейзер.

— А мне известно, — с напором продолжала мисс Сазерленд. — Вы, Эйдан, доктор Дойл, мистер Уайльд и мистер Шерард имеете право наслаждаться преимуществами высшего образования. Почему? А потому, что вы мужчины. Я же такой возможности лишена. Почему? Из-за того, что я женщина. Какие возмутительные у нас законы! Однако вы ничего не предпринимаете, чтобы изменить порядок вещей — только смеетесь! В стены ваших древних университетов допускают два вида женщин: уборщиц и любовниц. Эйдан, вы прекрасно понимаете, что это позор!

На некоторое время в гостиной воцарилась тишина. Ее нарушил Оскар, взявший книгу, которую мисс Сазерленд прижимала к груди.

— Так чем вы занимаетесь, мисс Сазерленд? — спросил он.

— Ничем! — воскликнула она. — Я ничего не делаю — живу со своими родителями и жду дня, когда выйду замуж, чтобы поселиться здесь и существовать за счет бедного Эйдана. Вы правы, мистер Уайльд, мне не удастся реализовать свои желания. Я мечтаю оставить след в истории. Быть может, ваш друг сэр Джон напишет мой портрет, и я прославлюсь благодаря ему. Так или иначе, но я намерена вступить в ряды бессмертных.

— Вы могли бы, например, попытаться совершить убийство, — небрежно предложил Оскар, листая книгу доктора Белла.

— Перестаньте, Оскар, — укоризненно сказал Конан Дойл, — не стоит шутить на такие темы.

— А я и не шучу, — заявил Оскар. — Если мисс Сазерленд стремится к бессмертию, но обычные пути для нее закрыты, возможно, ей следует подумать об убийстве. В конце концов, кого будут помнить через сто лет? Лорда Розбери?[45] Генри Ирвинга? Сэра Джона Миллеса? Или Джека Потрошителя?

— О, мистер Уайльд, какой вы удивительный человек! — радостно воскликнула Вероника. — Почему вы здесь? Почему в трауре? Расскажите об убийстве, которое вы расследуете. Расскажите всё, пожалуйста.

Фрейзер тщетно пытался протестовать. Конан Дойл беспомощно пробормотал какие-то возражения — без малейшего результата. А я стоял в стороне, потягивая шампанское, и мое сердце переполняло восхищение. Оскар завладел нашим вниманием и рассказал мисс Сазерленд свою историю — точнее, нашу: историю убийства Билли Вуда.

Несмотря на вмешательство детектива и доктора, Оскар не упустил ни одной существенной детали. Когда он завершил свой рассказ, мисс Сазерленд, которая слушала его с напряженным вниманием, спросила:

— Этот юноша, Билли Вуд, он вам нравился, мистер Уайльд? Вы говорили, что он обладал талантом, молодостью и красотой…

— Он был гением, мисс Сазерленд, — перебил ее Оскар. — Красота — один из видов Гения, она выше Гения, ибо не требует понимания. Она великое явление окружающего нас мира, как солнечный свет или весна, или отражение в темных водах серебряной луны. Не вызывает ни малейших сомнений, что красота неоспорима. Она имеет высшее право на власть и делает принцами тех, кто ею обладает.[46] Билли Вуд был принцем.

— Но вам он был близок, мистер Уайльд? — повторила Вероника свой вопрос. — Вы говорите о красоте как об абстрактном понятии, и ваши слова меня озадачивают. Несмотря на ваш торжественный тон, мне не совсем понятно, действительно ли вы любили этого юношу.

— В наше вульгарное время, мисс Сазерленд, — с улыбкой ответил Оскар, — неразумно открывать свое сердце миру. Мы все вынуждены носить маски, не так ли?

Эйдан резко изменил характер разговора.

— Так или иначе, — сказал он, собирая опустевшие бокалы на поднос, — Оскар решил пропустить мимо ушей наши советы. Он хочет продолжать расследование и полон решимости довести дело до конца, с нашей помощью или без нее.

— Я должен, — ответил Оскар. — И не только ради несчастного Билли. Не следует забывать, пока убийца на свободе, он — или она — может совершить новые преступления.

— Вы действительно верите, что убийца может снова нанести удар? — спросил я моего друга, когда в тот же день мы с ним шли по набережной Челси в сторону его дома на Тайт-стрит.

— Да, это возможно, — ответил Оскар. — Более того, весьма вероятно. Редкие явления жизни остаются уникальными. Для большинства из нас — что бы мы ни делали — одного раза недостаточно. Поэт не пишет идеальный сонет, чтобы потом уйти на покой. Пьяница никогда не удовлетворится единственным стаканчиком вина. Однажды вкусив запретный плод, грешник неизбежно стремится к новым грехам.

— Но если убийца такой человек, как О’Доннел…

— Убийца совсем не похож на О’Доннела, Роберт, — перебил меня Оскар. — Если бы я обнаружил Билли избитым до смерти в одном из переулков Бродстэрса, то мог бы поверить, что это сделал жестокий пьяница О’Доннел или кто-то вроде него. Но убийство Билли совершено не под влиянием момента и не могло быть случайным проявлением одурманенного сознания. Преступление, с которым мы с вами столкнулись, тщательно продумано и осуществлено. Я нашел Билли в комнате на верхнем этаже, в окружении свечей, он лежал на спине со сложенными на груди руками, как на катафалке… В смерти несчастного Билли было нечто формальное или даже ритуальное.

— Вы хотите сказать, что это жертвоприношение? — в изумлении спросил я.

— И если дело обстоит именно так, — подхватил Оскар, — то о скольких жертвенных агнцах, убитых аналогичным образом, нам еще неизвестно?

Он замолчал и остановился, глядя на темную поверхность Темзы. Наступило время прилива, но вода оставалась спокойной.

— Завтра, я намерен предпринять печальное путешествие по моргам и покойницким столицы, — сказал он. — Насколько мне известно, всего их тридцать семь. Быть может, в каком-то из них, среди неопознанных трупов, я найду тело Билли Вуда. И — кто знает? — возможно, увижу трупы других молодых людей, убитых таким же способом.

— Тридцать семь моргов и покойницких… — повторил я.

— Да, Роберт, смерть повсюду. Только из реки за год вылавливают сотню безымянных тел.

— Но у вас уйдет несколько месяцев на посещение всех тридцати семи моргов.

Он покачал головой.

— Недель, а не месяцев, — возразил Оскар. — За день я намерен побывать в трех моргах. Это необходимо сделать, у меня нет выбора.

— А вы не можете отправить туда своих «шпионов»? — спросил я.

— Нет, — с улыбкой ответил он. — Я должен сделать это сам. Мне известно, как выглядел Билли, а моим «шпионам» — нет. Я спрашивал у миссис Вуд, но у нее нет фотографий Билли, даже детских. Таким образом, отыскать его тело может лишь тот, кто лично его знал.

— Я пойду с вами, Оскар, — заявил я. — С какого морга начнем?

Он рассмеялся, отвернулся от реки и положил руку мне на плечо.

— Вы очень добры, Роберт, но мертвых я предпочитаю навещать в одиночестве. Эта печальная работа подходит моему возрасту и расположению духа. А пока я буду занят поисками тела Билли Вуда, советую вам начать осаду сердца мисс Сазерленд. Не сомневаюсь, что от этого вы получите куда больше удовольствия.

— Но она обручена с Фрейзером, — запротестовал я.

— Совершенно верно, — ответил Оскар, взяв меня под руку, и мы зашагали дальше по набережной. — Это добавит frission[47] вашему предприятию. Не бывает романтики без легкого привкуса опасности.

— К тому же я влюблен в Кейтлин, — с некоторой гордостью возразил я.

— Несомненно. — На лице Оскара засияла широкая улыбка. — Но Кейтлин в Вене, Роберт, а вы в Лондоне…

— Неужели я не способен на верность? — возмутился я.

— Верность, какой вздор! — вскричал Оскар. — Вы мужчина, Роберт! Вам известно мое правило: единственно верный способ вести себя с женщиной — это ухаживать за ней, если она красива, или за другой, если она некрасива.[48] Сколько глупостей связано с верностью! Молодые люди хотят быть верными, но у них ничего не получается; пожилые мечтают нарушить свои клятвы, но не могут. Вот вам и вся история. Радуйтесь тому, что вы молоды, Роберт. Ловите мгновенья счастья, пока это возможно.

Я последовал совету Оскара (впрочем, ему не пришлось меня долго уговаривать!) и должен признать, что те несколько недель стали едва ли не самыми счастливыми в моей жизни. На следующее утро после нашей первой встречи, когда Оскар отправился в морг на Кеннингтон-Райз, я написал записку мисс Сазерленд и пригласил ее на чай в отеле «Кадоган». Она согласилась, прислав по почте ответную записку. Так для меня начались волшебные дни.

Той осенью и зимой у Вероники Сазерленд было много свободного времени, у меня тоже не имелось никаких особых обязательств, и мы часто встречались, проводя вместе целые часы день за днем: пили чай, гуляли, обедали, играли (нам было немногим больше двадцати, и игры еще не потеряли для нас своей прелести), смеялись (о, как много мы смеялись!) и разговаривали (о, сколько мы говорили!).

Однако мы никогда не обсуждали темы, касающиеся любви; только жизни — и жизни разума. Мы беседовали о живописи, драматургии и науке (интерес Вероники к медицине оказался подлинным); о Шотландии (которую она презирала); об Италии (которую любила: Вероника мечтала отправиться в Венецию); о Конане Дойле (которым она восхищалась); и конечно же об Оскаре (ее завораживала страсть, с которой Оскар продолжал искать убийцу Билли Вуда). Вероника редко упоминала Фрейзера; а я никогда не рассказывал про Кейтлин и Марту — или свой развод. (Фокстон, адвокат моей жены, с которой мы теперь жили раздельно, продолжал бомбардировать меня письмами; однако, я выкинул мысль о его существовании из головы, а письма отправлял в огонь.)

Во время нашей первой встречи, когда мы пили чай с пирожными в отеле «Кадоган», Вероника рассказала мне историю своей жизни. Она была единственной дочерью пожилых родителей. По ее собственному признанию, она росла капризным и непослушным ребенком, не уважала взрослых и стремилась все сделать по-своему. Мистер и миссис Сазерленд в равной степени любили Господа и Данди[49], поэтому, когда Веронике исполнился двадцать один год, и она объявила родителям, что намерена оставить их, чтобы изучать хирургию в Эдинбурге, в семье Сазерлендов зазвучали рыдания и даже скрежет зубовный. Ее мать обещала умереть от стыда; отец угрожал лишить дочь средств к существованию. (Мистер Сазерленд составил неплохое состояние на импорте джутовых тканей.)

Однако им удалось достигнуть компромисса. Ни Эдинбургский университет, ни «Королевский госпиталь» не приняли Веронику в качестве студента, но кузен ее отца, женатый протестантский пастор, имевший связи в университете, согласился, чтобы Вероника жила с ним и его семьей в течение года и под его руководством прошла курс подготовительных лекций. Так она и поступила; именно в том году, который она провела в Эдинбурге, Вероника познакомилась с Эйданом Фрейзером. Очень скоро после этого они обручились. Ее семья пришла в восторг. Состояние Феттесов было значительным; более того, в Данди к ним относились с большим уважением. Когда Фрейзер перебрался в Лондон, чтобы служить в столичной полиции, Веронике позволили последовать за ним. Фрейзер поселился в доме на Лоуэр-Слоун-стрит, а Вероника — в меблированных комнатах на Бедфор-Сквер вместе со своей овдовевшей тетушкой.

Я редко видел Веронику по вечерам (она не менее четырех раз в неделю обедала со своей тетушкой) и почти никогда на выходных (в эти дни она встречалась с Фрейзером), но в течение недели, с понедельника по пятницу, пока Фрейзер исполнял свои обязанности в Скотланд-Ярде, а я был свободен, как и положено писателям и поэтам, мы с Вероникой почти каждый день проводили некоторое время вместе. Она с особенным удовольствием посещала студии модных художников, а благодаря тому, что все они знали Оскара, либо лично, либо по его книгам, нас там с радостью принимали. К тому же Вероника была настолько очаровательна и полна жизни — именно в этом и состоял секрет ее обаяния, — что нас встречали очень тепло и почти всегда приглашали приходить снова.

По пятницам мы часто делили ленч с сэром Джоном Миллесом, достойным и добрым человеком, недавно перешагнувшим шестидесятилетний рубеж, прекрасным художником (на мой взгляд, выдающимся), который пользовался известностью, как один из основателей «Братства прерафаэлитов», хотя в те времена молодые критики (и большинство друзей Оскара) всячески поносили его за то, что «он продал свой гений за груду соверенов», став придворным портретистом для высшего британского общества. Оскара приглашали на эти пятницы, но он редко радовал нас своим присутствием.

— Мне нужно побывать еще в огромном количестве моргов, Роберт, — объяснял он, — и писать роман. Я не нашел тело Билли Вуда и не закончил «Портрет Дориана Грея». И, хотя я восхищаюсь сэром Джоном, сказать того же о его поваре я не могу. Несомненно, треска прекрасная рыба, когда она плавает в море, но если вы предлагаете мне есть ее…

Я понимал сомнения Оскара. В то время как особняк Миллеса поражал своим великолепием — огромный прямоугольный дом, расположенный у Пэлес-Гейт, в Кенсингтоне, — ланч обычно бывал весьма скромным. Мы ели в громадной гостиной-студии за карточным столом, стоящим у камина. Каждый раз нам подавали треску и отварной картофель, и нас окружали портреты в натуральную величину (Гладстон, Дизраэли, Розбери, Теннисон, Лили Лэнгтри в период своего расцвета; каждую неделю портреты менялись), некоторые были в рамах, другие Миллес еще не закончил, они стояли на мольбертах полукругом, словно эти люди присутствовали на нашей трапезе. Насколько я помню, стены гостиной украшали тяжелые гобелены восемнадцатого века. Слева от камина над китайским лакированным сундуком висел последний портрет Софи Грей работы Миллеса, лишь присутствовал здесь постоянно.

Веронике Сазерленд нравился сэр Джон, она частенько повторяла, что «он лишен притворства, без претензий, не знает коварства». Она получала удовольствие, глядя на то, как он в ее присутствии попыхивал своей вересковой трубкой или садился за стол, не снимая охотничьего шлема.[50]

— Он честен, Роберт, а о многих ли людях можно это сказать в наши дни? К тому же он любит и понимает женщин. А о каком мужчине можно сказать это?

Сэру Джону нравилась Вероника Сазерленд, потому что она действительно напоминала его невестку Софи Грей.

— У вас есть ее чувство юмора и беззаботность, — сказал он как-то Веронике, — не говоря уже о красоте и уме. Софи обладала удивительной жизненной силой, но, в конце концов, именно это качество ее и погубило. Бедняжка превратилась в истеричку и покончила с собой. Софи слишком близко подлетела к огню.

Однажды в пятницу, в конце октября, после ленча с сэром Джоном, мы с Вероникой зашли на Тайт-стрит, пили чай с Оскаром и рассказывали ему о портрете Софи Грей, а он сообщил нам, что почти закончил свой новый роман для Стоддарда и решил, как его озаглавит.

— Я назову его «Портрет Дориана Грея», — сказал он.

— А Миллес не станет возражать? — спросил я.

— С какой стати? — с некоторым раздражением спросил Оскар. — Художник в моей истории совсем не похож на Миллеса. Дориан Грей, чей портрет находится в центре повествования, — само совершенство и не имеет ничего общего с Софи Грей. Возможно, он то, чем я хотел бы быть в иные времена.

— Но разве самоубийство не является одним из элементов вашей истории? — настаивал я на своем. — Разве Дориан Грей не покончил с собой? Я беспокоюсь о чувствах Миллеса, ведь Софи Грей тоже…

Оскар небрежно махнул рукой, показывая, что не желает больше спорить на эту тему.

— Если Дориан Грей и состоит с кем-то в родстве, так только с моим юным другом из министерства иностранных дел Джоном Греем. Фамилия вполне обычная, чего никак не скажешь о самом Джоне.

Джон Грей был новым увлечением Оскара, и только на него он позволял себе отвлекаться. Позднее я узнал: несмотря на все уверения, что «навещать мертвых» он предпочитает в одиночестве, на самом деле, во время «печальных посещений моргов и покойницких столицы» Оскара неизменно сопровождал Джон Грей.

Двадцатитрехлетний Грей работал в министерстве иностранных дел. Он не был дипломатом, всего лишь обычным служащим в библиотеке — молодой человек весьма скромного происхождения, который всего добивается в жизни тяжелым трудом.

«Его отец был плотником, — сказал Оскар. — А мать… единственное, что мы можем сказать с уверенностью — она была женщиной».

Бедность родителей привела к тому, что Грею пришлось уйти из школы в тринадцать лет, он стал рабочим-металлистом, но по вечерам продолжал учиться за собственный счет. Следует отдать ему должное, в шестнадцать лет он прекрасно сдал экзамены, которые позволили ему получить должность почтового клерка.

«Он сложный и многогранный человек, — сказал как-то мне Оскар, — интересуется живописью и музыкой, поэзией и языками, почтовыми марками и мной!»

Оскар познакомился с ним в сентябре, через несколько недель после смерти Билли Вуда, на литературном собрании в Челси.

«Мы сразу стали друзьями, — рассказал мне Оскар. — Джон похож на греческого бога, а ведь по внешнему виду не судят только самые непроницательные люди».

Я впервые узнал о существовании Джона Грея в последнюю пятницу октября 1889 года. А познакомились мы через неделю, в «ночь Гая Фокса»[51], пятого ноября 1889 года. Вероника обедала на Бедфорд-Сквер со своей тетушкой, мы же с Оскаром решили пойти в театр. (Ада Рехан, американская актриса ирландского происхождения, дебютировала в театре «Лицеум».) Оскар сказал, что заедет за мной в кэбе. Я должен ждать его в семь часов — и ни минутой позже — в своей комнате на Гауэр-стрит.

К шести сорока пяти я был обут, одет и причесан. В семь вышел на улицу. В семь пятнадцать начал беспокоиться. В семь тридцать я уже испытывал настоящую тревогу. Оскар изредка опаздывал на обед, но в театр всегда приходил вовремя. (Многие аристократы относились к актерам, как к слугам, Оскар же — никогда.) В семь сорок пять только чтобы успокоить себя, я решил, что неправильно его понял и на самом деле он предложил мне приехать отдельно, в другом кэбе, и встретиться в театре. Конечно, мне не хотелось нанимать коляску — все свободные деньги я тратил на чай с хлебом, сливками и вареньем и на охлажденное шампанское для Вероники, но если я собирался попасть в театр к восьми часам, другого выхода у меня не было. Приняв непростое решение, я принялся вглядываться в сумрак, прекрасно понимая, что в «ночь Гая Фокса» на Гауэр-стрит, когда уже начало темнеть, а на улицах Уэст-Энда полно народу, найти свободный кэб будет нелегко. Но к моему удивлению, именно в этот момент из желтого тумана появился четырехколесный экипаж и остановился рядом со мной.

— В театр «Лицеум», — сказал я кэбмену.

— Не выйдет, сэр, — ответил он. — Я еду домой.

— Тогда зачем ты остановился? — рявкнул я.

В этот момент дверца экипажа распахнулась, и я получил ответ на свой вопрос, увидев светловолосого юношу в матроске и Оскара Уайльда в измятом вечернем костюме. Его лицо покрывали сине-черные синяки, в волосах запеклась кровь.

— Я нашел его в таком виде, — сообщил мне юноша. — Он сказал, чтобы я привез его сюда.

Я расплатился с кэбменом, и мы с юношей помогли Оскару подняться по ступенькам в мою комнату.

— Меня зовут Джон Грей, — сказал юноша, который выглядел лет на пятнадцать, никак не больше.

Его светлые волосы следовало бы подстричь. Я сразу обратил внимание на ясные голубые глаза, золотистую кожу и бледные губы. Высокие скулы были усыпаны песочного цвета веснушками. Джон Грей походил на юного Адониса в матроске (скорее, в костюме французского моряка), в то время как несчастный Оскар с заплывшими глазами (синяки не позволяли ему полностью их открыть) напоминал стареющего Вакха после пьяной драки.

Мы положили Оскара на мою кровать, я расстегнул ему воротник, распустил галстук, налил в стакан бренди и поднес к его губам. Он застонал. Я видел, что мой друг ужасно устал и страдает от боли.

— Что случилось? — спросил я.

— Я и сам не знаю, — ответил юноша. (У него была хорошая речь и манеры молодого джентльмена.) — Я переходил площадь Сохо, шел в ресторан Кеттнера на встречу с другом, и возле церкви заметил стоящего на тротуаре Оскара, который разговаривал с каким-то человеком. Они о чем-то спорили.

— С каким человеком?

— Даже не знаю… обыкновенный мужчина в тяжелом пальто.

— Но какой он? — нетерпеливо спросил я. — Молодой? Старый? Бородатый?

— Не молодой и не бородатый.

— Он показался вам высоким?

— Довольно высоким и хорошо сложенным. Он был темным — нет, смуглым, вот правильное слово. И он держал в руках трость. Они с Оскаром кричали друг на друга, поэтому я не стал подходить близко.

— Что они кричали?

— Мужчина сказал что-то вроде: «Держитесь подальше! Держитесь отсюда подальше, иначе я вас убью!» — и вдруг начал колотить Оскара тростью. Оскар упал на ступени церкви, мужчина набросился на него и принялся бить его по лицу. Он наносил один удар за другим. Тогда я подбежал к ним с криком: «Прекратите! Полиция!» Мужчина поднялся на ноги, разразился проклятиями и убежал.

— Вы утверждаете, что он сказал: «Держитесь отсюда подальше, иначе я вас убью!»

— Да, что-то вроде «Laisse-la ou je te tue!»

— Что? — вскричал я. — Он говорил по-французски?

— Да, это был французский. Я уверен. Но с довольно странным акцентом.

— Этого человека зовут О’Доннел, — сказал я. — Он много лет прожил в Монреале. Настоящий зверь.

— Я в этом нисколько не сомневаюсь, — кивнул юноша.

Оскар молчал, повернув голову к стене. Он дышал глубоко и хрипло, но ровно, и я понял, что он уснул.

— Он останется у меня, — сказал я. — Миссис Уайльд в любом случае не ждет его сегодня домой. Лучше ее не беспокоить.

— Вы уверены? — спросил юноша, поправляя ворот матроски и глядя в зеркало, чтобы пригладить волосы.

— Да, уверен, — ответил я. — Я за ним присмотрю. Я его друг.

— Его «лучший друг», так говорит Оскар, — добавил Джон Грей.

— Рад слышать.

— Ну, тогда я пошел, — весело сказал юноша, протягивая мне руку. — Я ведь уже говорил, что обедаю у Кеттнера? Надеюсь, мы скоро встретимся. Ведь через день или два с Оскаром все будет в порядке? Я его люблю. Мы все его любим.

Джон Грей приветственно поднял руку, подмигнул мне и ушел.

Оскар оставался у меня в течение следующих трех дней.

Утром шестого ноября, когда я проснулся с затекшей шеей и болью в спине (цена за ночь, проведенную на обветшалом диване), я обнаружил, что Оскар сидит на постели, подложив подушки под спину, курит турецкую сигарету и в свете свечи читает Бодлера.

— Bonjour, mon ami, — весело сказал он.

Его лицо, как и прежде, покрывали синяки, но настроение заметно улучшилось. Он заявил, что совсем не помнит, что с ним произошло. Вообще ничего.

— Джон Грей в матроске? У вас галлюцинации, Роберт?

— Оскар, уверяю вас…

— Вы все придумали, Роберт, — небрежно продолжал он, пока я искал спички, чтобы зажечь газ и вскипятить воду для чая. — Посмотрите на себя, у вас дрожат руки! Во всем виноват Конан Дойл.

— Почему? Он-то тут при чем?

— С того самого момента, как Артур рассказал нам, что намерен сделать Шерлока Холмса наркоманом, вы, Роберт Шерард, искали возможность поэкспериментировать на себе. Признайтесь, так оно и есть. Вы употребляете морфий или кокаин?

— Это абсурд, Оскар, — со смехом ответил я. — Если у кого-то не совсем все в порядке с головой, так это у вас. Вчера вечером Джон Грей пришел к вам на помощь, когда на вас напал этот зверь О’Доннел.

— Уж не знаю, что именно произошло со мной вчера вечером, но Эдвард О’Доннел на меня не нападал.

— Если верить Грею, человек, который вас избил, выкрикивал угрозы на французском языке.

— Ах, вот оно что, — ответил Оскар, — похоже на одного из разочарованных поэтов — иногда они склонны к насилию. Стоит написать плохой отзыв об их стихах, как они тут же нападают на тебя на улице и при этом ругаются по-французски, чтобы придать своим действиям налет респектабельности.

— Но если не О’Доннел, то кто? — настаивал я.

— О’Доннел не имеет к случившемуся никакого отношения, Роберт, — ответил Оскар, задувая свечу, так как я отодвинул штору, чтобы впустить в комнату холодный серый свет утра.

— Так вы говорите. Вы все время это повторяете.

— Действительно, — продолжал он, натягивая повыше мое стеганое одеяло, — пока я лежал на вашей невероятно удобной постели, за что приношу вам самую искреннюю благодарность, мой верный друг, я подумал, что «наш преступник мужчина» на самом деле мог быть женщиной — или мужчиной, который вел себя, как женщина. Место преступления находилось в идеальном порядке, когда мы туда пришли, полы натерты мастикой из пчелиного воска, как вы, наверное, помните. А пчелиный воск — это дело рук женщины.

— Вполне возможно, — осмелился предположить я, — что это был мужчина, привыкший заниматься уборкой, например, слуга? Разве вы сами не говорили, что мистер Беллотти находит чистильщиков сапог и мальчишек-посыльных для «О’Доннован и Браун»?

— Ваша правда, — сказал Оскар. — Вы очень к месту это вспомнили, Ватсон. Вы правы. Вне всякого сомнения, Беллотти как-то связан с этим преступлением, но как именно и до какой степени, я понятия не имею. Пока я расставлял свои сети в моргах и покойницких, мои «шпионы» вели слежку за нашим другом Беллотти и зверюгой О’Доннелом. К сожалению, они не обнаружили ничего интересного.

— А что вам удалось узнать в моргах? — осведомился я.

— Тоже ничего заслуживающего внимания, — с улыбкой ответил Оскар, — если не считать того, что смерть больше не вызывает у меня ужаса. В последние недели я всматривался в лица дюжин умерших, и мне удалось обнаружить вещи, которые меня утешают, Роберт. Мы исчезаем, когда за нами приходит смерть. Наш дух ищет спасения в неизвестном нам месте. А оболочка, оставленная нами, уже не имеет ни малейшего значения. Мертвое тело вызывает не больше трепета, чем брошенное пальто.

— Сколько еще моргов вам осталось проверить?

— Я закончил, — ответил он, отбрасывая одеяло в сторону. Оскар сел, и томик Бодлера соскользнул на пол. — Я проверил все. Теперь я намерен побывать в моргах больниц. На самом деле, с них следовало начать. — Он со стоном поднялся на ноги. — Конан Дойл рассказал мне, что медицинские школы охотно забирают свежие трупы для своих студентов, чтобы те могли их расчленять, в результате даже возник черный рынок останков недавно умерших людей. Мне нужно одеться и уйти. — Тут он увидел свое отражение в зеркале над умывальником и издал вопль отчаяния: — Матерь Божья, я не могу показаться на улице в таком виде! Уже через несколько часов об этом напишут во всех газетах!

Я улыбнулся.

— Не беспокойтесь, через день или два с вами все будет в порядке.

— Я ужасен, Роберт, — меня изуродовали!

— У вас синяки на лице, но не более того. Отдыхайте, приходите в себя и набирайтесь сил. Завтра или послезавтра вы уже сможете выйти на улицу. Я отправлю телеграмму Констанции. Напишу, что вы на пару дней уехали в Оксфорд. — Оскар с содроганием отвернулся от зеркала и медленно, с моей помощью, опустился в стоящее у огня кресло. Я накрыл ему колени пледом. — Отдыхайте, а я схожу за завтраком.

— Вы это сделаете, Роберт? Вы ангел. Да, обязательно отправьте телеграмму Констанции. А вы не могли бы купить для меня новую рубашку? Вы располагаете временем? Вам ведь известен мой размер. Может быть, даже две рубашки. — Он вытащил из кармана пальто бумажник и протянул мне банкноту в пять фунтов. — Шелковые рубашки, — добавил он. — И какое-нибудь хорошее мыло, если вам попадется на глаза. Я чувствую себя ужасно грязным. Houbigant, если вы сумеете его найти — или Peau d’Espagne, или Sac de Laitue… И, раз уж вы будете в аптеке, купите Koko Marikopas. Он достаточно дорогой, но одно только имя того стоит, и он творит настоящие чудеса. Это тоник для волос — я заметил, что у меня стали очень быстро седеть волосы.

— Не нужно преувеличивать, Оскар, — сказал я, взяв деньги и надевая пальто. — У вас появилась парочка серебряных прядей, и не более того.

— Кого интересует серебро… — пробормотал он, закрывая глаза. — Меня волнует только золото.

Я отсутствовал час. Когда я вернулся, нагруженный продуктами, рубашками и мылом (но без тоника для волос), Оскар исчез. На мгновение я почувствовал раздражение. Оскар отличался исключительной добротой, иногда бывал чрезмерно щедрым, и настолько учтивым, что последующим поколениям этого просто не понять — и все же… если говорить прямо, Оскар был ужасно эгоистичен и всегда поступал так, как ему хотелось в данную минуту.

Пока я размышлял о том, что делать с покупками, в мою дверь громко постучали. Я выглянул в окно, выходящее на Гауэр-стрит, и увидел Оскара, который колотил в дверь тростью. Я сбежал вниз, чтобы его впустить, и мое раздражение мгновенно улетучилось.

— Где вы были? — спросил я.

— Искал жизненно необходимые вещи, — ответил он. — Свежий воздух и сигареты.

Я рассмеялся.

— А если бы вас кто-то заметил? Мне казалось, вас смущает мысль оказаться в разделе новостей.

— Вы правы, Роберт. Это ужасно, когда твое имя треплют в газетах. Но еще хуже, если он вообще там не упоминается. Я решил рискнуть, но приготовился к любым неожиданностям — вот так!

Он показал мне богато украшенную венецианскую карнавальную маску, которую прятал за спиной, и поднес ее к лицу. Маску подарила мне Вероника Сазерленд, а она получила ее от Эйдана Фрейзера. Должно быть, Оскар нашел ее на каминной полке.

— Вы ведете себя нелепо, Оскар, — заявил я. — Удивительно, что вас не арестовали, в особенности если бы кто-то обратил внимание на вашу трость. — Я сразу ее узнал. — Это же моя трость со шпагой, которую я отдал Констанции, разве не так?

— Совершенно верно.

— Где вы ее нашли?

— Нашел? Прошлым вечером она была при мне.

— Вы уверены?

— Конечно. Как и в том, что Бог пребывает на небесах, а в мире все идет своим чередом.

Я прекрасно знал, что у Оскара не было с собой трости, когда мы с Джоном Греем привели его в мою комнату вчера вечером. Я решил, что он потерял ее во время встречи с О’Доннелом на площади Сохо. Вероятно, Оскар ушел от меня утром — скрываясь под маской! — чтобы подобрать трость там, где он ее уронил. Я мог бы ему возразить, заставить признать очевидное, но зачем? Он всегда говорил только то, что считал нужным.

Мы вернулись в комнату, Оскар повесил пальто на вешалку за дверью, вернул венецианскую маску на каминную полку и, словно скипетр на алтарь, возложил свою трость на раковину. Потом он встал, прислонившись спиной к камину, оглядел комнату и уточнил время по своему хронометру.

— Ровно двенадцать — у нас будет завтрак или обед?

— Бранч, — объявил я, используя новое слово-гибрид и одновременно с важным видом разворачивая принесенные продукты.

— Бранч[52],— повторил он. — Ува! Ува![53] Бекон и колбаса, за ними прозрачный черепаховый суп и ароматные ортоланы[54], завернутые в сицилийские виноградные листья… И бутылка вина с берегов Мозеля. Рай воцарился на Гауэр-стрит! Я бы начал облизывать губы, если бы они не были такими распухшими, Роберт. Вы истинный друг и превосходный хозяин.

Когда наш пир завершился, Оскар заснул. Он проспал ведь день и всю ночь. На следующее утро его сине-черные синяки приобрели желтоватый оттенок, а припухлости почти исчезли. Однако он все еще оставался вялым, да и боль не прошла, поэтому он продолжал лежать в моей постели, дремал, курил и читал вслух Бодлера — по-французски, — потом предлагал мне устно переводить его на итальянский! Я недавно получил экземпляр «Бостонцев»[55], подписанный для меня автором, и предложил почитать его Уайльду.

— Мистер Генри Джеймс пишет прозу так, словно исполняет тягостный долг. Вот если бы Артур завершил свой новый рассказ, я бы с удовольствием его почитал.

На третий день Оскар поднялся с постели, изучил себя в зеркале и объявил, что «может предъявить свое лицо миру».

— Я должен вернуться к Констанции и мальчикам, а по дороге заеду в больницу Святого Томаса. — Он собрался уходить. — Вам же следует вспомнить про мисс Сазерленд, Роберт. Невеста другого мужчины нуждается в большем внимании, чем собственная.

— Мы просто друзья, Оскар, — запротестовал я.

Он сделал мне внушение, постучав по моей груди кончиком трости.

— Дружба между мужчиной и женщиной невозможна, Роберт. Страсть, вражда, обожание, любовь — только не дружба.

Я вышел вместе с ним на улицу и постоял рядом, пока не появился пустой кэб. Мы остановили его и пожали друг другу руки — как друзья.

— В конце концов, Роберт, вы поймете, что рукопожатие куда надежнее, чем поцелуй, — сказал Оскар и уселся в двухколесный экипаж. — Мы скоро увидимся. Благодарю вас за то, что предоставили мне убежище, друг мой. Так вы говорите, Джон Грей был в матроске? — Он со смехом откинулся на спинку сиденья, покачал головой, и кэб увез его.

Так уж получилось, что я почти не видел Оскара до самого Рождества. Он был занят, завершал работу над «Портретом Дориана Грея», развлекал Джона Грея, успокаивал Констанцию и — как он сам доложил мне с шутливым отчаянием в тех двух случаях, когда мы встречались на короткое время в клубе «Албемарль», — увеличивал долги у Кеттнера и в «Кафе Ройял», приглашая туда неудачливых поэтов («Чем сентиментальнее их сонеты, тем неутолимей бывает их жажда!») и безуспешно разыскивал останки несчастного Билли Вуда.

Я почти не встречался с Оскаром, но проводил много времени с Вероникой Сазерленд в те памятные два месяца — ноябрь и декабрь. Возможно, так поступать не следовало. Мы встречались каждый день, нам даже иногда удавалось урвать час или два в выходные. А в тот вечер, когда она должна была уехать в Шотландию на Рождество и Хогманай[56], мы поцеловались возле памятника Альберту, залитые зимним лунным светом, который просачивался сквозь облака. Потом еще раз, и я произнес роковые слова:

— Я вас люблю.

— Благодарю вас, — прошептала Вероника, сжимая меня в объятиях, — благодарю вас. Как ужасно сидеть дома с нецелованными губами.

Мисс Сазерленд и ее жених, Эйдан Фрейзер, уехали на поезде в Шотландию двадцать третьего декабря. Они отсутствовали десять ночей, и я в полнейшем изнеможении написал Оскару: «Что мне делать?»

Вернувшись, он ответил: «Если учесть, что Кейтлин все еще в Вене, а ваша жена не помышляет о примирении, приезжайте на Тайт-стрит. Констанция присмотрит за вами, а я обещаю, что вам не придется слушать рождественские гимны. Малютка Тим мертв![57] Аллилуйя!»

Я так и сделал. Рождество на Тайт-стрит было чудесным — и на удивление диккенсовским. Оскар собственноручно украсил зал остролистом, а Констанция при помощи Энни Маршан (суетливой, вечно занятой Энни Маршан, няни детей Оскара) нарядила рождественскую елку — очень красиво — согласно немецкой традиции.

Во всех комнатах в каминах горели специальные брикеты (и уж не знаю, каким образом, но дом наполнял аромат сосновых шишек и сандалового дерева). Всякий раз, когда появлялась Констанция, кроткая Констанция, на ее нежном лице цвела ангельская улыбка, в руках она держала поднос с рождественским угощением: графинчики с шерри и мадерой, чаши с пуншем, тарелки с конфетами и засахаренными фруктами. Это был праздник, на котором, как она говорила, присутствовали «только члены семьи и вы, мальчики»; она и Оскар, Сирил и Вивиан, Энни Маршан и миссис Райян (повариха и прислуга за всё) — и еще Джон Грей и я. Джон Грей гостил в доме и жил в курительной комнате Оскара. Я ночевал у себя на Гауэр-стрит, но к ленчу каждый день возвращался к ним.

Мы с Джоном Греем были единственными гостями, приглашенными на все праздники, от кануна Рождества до Богоявления[58], оба пришли одновременно (в шесть часов вечера двадцать четвертого декабря) и принесли совершенно одинаковые подарки для мальчиков — каждому по футбольному мячу, чем невероятно поразили Оскара.

— Вот до чего дошло: мы празднуем Рождество Христа кожаными пузырями, надутыми воздухом. Еще вчера в нашем доме не было футбольных мячей; а сегодня их четыре! Неужели в «Уайтлис»[59] не продавали ладана?

Сирил и Вивиан обрадовались нашим подаркам, Констанция поблагодарила нас обоих, поцеловав в щеку и прошептав на ухо слова одобрения. (К Джону Грею она относилась с такой же теплотой, как и ко мне.)

— Не обращайте внимания на Оскара, — заявила она, глядя на мужа с шутливым укором. — Он не играет в игры на свежем воздухе.

— Вовсе нет, моя дорогая, — возразил Уайльд. — Если ты не забыла, я играл в домино в открытых кафе… А вот футбол, должен признать, мне не нравится. Вполне достойная игра для грубых девочек, но едва ли она подходит для утонченных мальчиков, не так ли?

В те рождественские праздники на Тайт-стрит мы много смеялись. А в день Рождества еще и много пели. Уилли Уайльд, старший брат Оскара, присоединился к нам и устроил час рождественских гимнов. Мы собрались вокруг пианино, но вскоре забыли про религиозные песнопения. Все немного выпили и принялись распевать наши любимые песни из репертуара Гилберта и Салливана.[60] Уилли навестил нас и в день рождественских подарков.[61] Мы оставили детей дома на попечении Энни Маршан и отправились в Кемптон-парк на скачки Святого Стефана.

— Святой Стефан является покровителем лошадей, — объявил Оскар, когда мы приехали, — а Уилли — языческое божество, которое почитают все букмекеры. Уилли посещает скачки почти ежедневно и обладает даром выбирать аутсайдеров, что удивительно, ведь он ничего не понимает в лошадях.

В канун Нового года устроили семейный обед с тостами. Оскар настоял на том, чтобы Сирила и Вивиана разбудили и принесли в столовую на руках Энни Маршан и миссис Райян, и его сыновья услышали тосты.

— Они ни слова не поймут, Оскар, — сказала Констанция. — Оставь их в покое.

— Они услышат музыку наших голосов, — возразил Оскар. — А это уже неплохое начало. — Потом он объяснил нам: — Когда Уилли и я были мальчишками, и мы жили в Дублине, сэр Уильям Уайльд, наш отец, разрешал нам в такие вечера сидеть за большим столом в столовой на Меррион-Сквер… Именно там мы научились слушать и смотреть.

Тосты Оскара — иначе и быть не могло! — оказались многочисленными и великолепными. Он пил за будущее и за прошлое; поднимал бокал за литературу и живопись; за новых друзей (и кивал Джону Грею), за истинных друзей (кивал мне), за отсутствующих друзей (упоминал Конана Дойла и Веронику Сазерленд с улыбкой, адресованной мне). Со слезами на глазах он поднял бокал за «тех, кого мы любили и потеряли», и заговорил о своей сестре, Изоле, которая умерла, когда ей было всего десять лет:

Оскар попросил нас поднять бокалы в ее память и в память всех, кто «умер слишком юным, тех, кого у нас отобрали в только что прошедшем горьком году», но не назвал имени Билли Вуда.

Однако самым трогательным для меня оказался последний тост Оскара.

— Джентльмены! — провозгласил он. — Я имею в виду и вас, мои сыновья, — с улыбкой добавил он, глядя на мальчиков. — Джентльмены… давайте выпьем за дам! Давайте поблагодарим и воздадим должное женщинам в наших жизнях. Мы благословляем их за силу духа и нежность, и за их жертвы. — Оскар знаком показал своему брату, Джону Грею и мне, чтобы мы встали. — Я вверяю под вашу защиту всех женщин, и в частности — и прежде всего — четырех леди, собравшихся здесь в этот вечер. — Он поочередно поднял бокал в честь каждой, начиная со слуг, обе женщины стояли с глазами, полными слез: — Мисс Маршан… миссис Райян… — Потом он повернулся к своей матери и жене: — Леди Уайльд, столь блистающая мудростью и бесстрашием… и Констанция, моя жена… Констанция: носила ли хоть одна женщина столь подходящее ей имя?[63]

Второго января мы вновь пили в честь Констанции. Это был ее тридцать второй день рождения, и самый непринужденный вечер Рождества и Нового года у Уайльда. Уилли и леди Уайльд отсутствовали, но на празднике присутствовали другие гости: Эйдан Фрейзер и Вероника Сазерленд, которые в этот день вернулись из Шотландии, а также Артур Конан Дойл и его молодая жена Туи, приехавшие из Саутси.

За обедом меня посадили между мисс Сазерленд и миссис Дойл, надеюсь, я вел себя разумно. Это было совсем не просто: я находился в полнейшей растерянности. Стоило мне увидеть Веронику, как моя страсть разгорелась с новой силой, однако она вела себя, хотя и с прежней игривостью и очарованием, но так, что не давала мне никаких надежд на продолжение отношений. А беседовать с Туи оказалось довольно сложно из-за ее ужасной стеснительности. Я узнал, что ее настоящее имя Луиза, девичья фамилия Хоукинс, и что ей нравится быть матерью, хотя это и нелегко — вот, пожалуй, и все.

Если мне и удалось вести себя достойно, то лишь потому, что других вариантов просто не было. В течение всего обеда никому из нас не довелось перекинуться даже парой слов со своими соседями; мы слушали Оскара. Он был в ударе и поведал нам целую серию фантастических историй, заявляя при этом, что все это чистая правда. Каждой он дал название: «Как важно удивляться», «Как важно иметь характер», «Как важно сохранять присутствие духа» — и сказал, что намерен опубликовать эти рассказы, в качестве «назидательных трактатов». Насколько я помню, он надеялся, что епископ Лондонский напишет к его сборнику предисловие!

Последний рассказ оказался самым запоминающимся.

— Я забыл название пьесы, которую тогда показывали, — сказал Оскар, — но вы вспомните сюжет: красивый герой спасает добродетельную героиню от ужасной участи… Вспомнили? Несомненно. Ну, так вот, в ту самую ночь, во время потрясающей сцены, в которой прекрасная цветочница с Пикадилли-Серкус — наша героиня — с презрением отвергает гнусные предложения распущенного маркиза, главного злодея пьесы, за кулисами поднимается огромный столб дыма и огня. Зрители вскакивают со своих мест и в панике бросаются к выходу. Внезапно на сцене появляется благородный юноша, истинный возлюбленный цветочницы. Его голос звучит спокойно и ясно: «Пожар под контролем. Главная опасность — паника. Садитесь на свои места и сохраняйте спокойствие». Он произвел на аудиторию такое сильное впечатление, что зрители вернулись в зал. Молодой актер спрыгнул со сцены и выбежал из театра. Все остальные погибли в огне пожара.

Когда наш смех и аплодисменты стихли, мы услышали громкий стук во входную дверь. Минуту спустя в столовую вошла миссис Райян с посылкой — массивной коробкой, завернутой в коричневую бумагу и перевязанную бечевкой.

— Для миссис Уайльд, — сказала она. — Подарок на день рождения, так я поняла.

— Как интересно! — воскликнула Констанция.

— Возможно, это шляпка? — предположил Конан Дойл.

— Нет, праздничный торт, — возразил Джон Грей.

— Надеюсь, что не еще один футбольный мяч! — заявил Оскар.

— Вы не принесете мне нож, миссис Райян? — попросила Констанция, взяла пакет и поставила его на стол перед собой. — Он довольно тяжелый, — заметила она.

— О да, еще один футбольный мяч! — простонал Оскар.

Мисс Райян протянула Констанции маленький нож для фруктов. Констанция разрезала бечевку и сорвала оберточную бумагу. Под ней оказалась прочная на вид картонная коробка. Констанция наклонилась вперед с блестящими от предвкушения глазами и двумя руками, эффектным движением подняла крышку.

Когда она увидела ужасный предмет, лежавший внутри, кровь мгновенно отлила от ее лица, и она пронзительно закричала — ее вопль показался нам нескончаемым. Констанция закрыла глаза, с неожиданной силой отшвырнула от себя коробку, которая перевернулась, и из нее выкатилась отсеченная от тела голова Билли Вуда.

Первым пришел в себя Конан Дойл.

Он вскочил на ноги — Констанция все еще кричала — и накрыл своей салфеткой отсеченную голову, которая оказалась в центре стола. Жуткое зрелище, голова повернулась носом вверх и остановилась у края серебряного блюда с фруктами.

— Туи, отведи миссис Уайльд в ее спальню, — спокойно сказал Конан Дойл, посмотрев на жену. Миссис Дойл даже не пошевелилась. — Давай, Туи, сделай это немедленно. — Миссис Дойл встала, и Конан Дойл огляделся по сторонам. — Вероника, вы тоже идите с ними, пожалуйста. Миссис Райян, не могли бы вы принести бренди для леди? И для себя, естественно. Мистер Грей, вы не проводите леди? Благодарю вас.

Все зашевелились. Миссис Райян положила руку на плечи Констанции. Миссис Дойл сделала неуверенный шаг в их сторону, Джон Грей, выполняя просьбу Конана Дойла, принялся выпроваживать женщин из столовой.

— Разве нам не следует обратиться в полицию? — спросил Джон Грей, остановившись на пороге.

— В этом нет необходимости, — сказал Эйдан Фрейзер.

Все, за исключением Оскара, который продолжал сидеть во главе стола и застывшим взглядом смотреть прямо перед собой, начали двигаться. Когда дамы скрылись за дверью, Конан Дойл сказал:

— Давайте уйдем отсюда. — Он наклонился над столом и двумя руками осторожно взял голову, все еще накрытую салфеткой. — Идемте, Оскар, нам лучше перебраться в кабинет.

— Это унизительное признание, — сказал Оскар, погасив окурок каблуком и закуривая новую сигарету. — Но все мы сделаны из одного теста. — Мы стояли в северном конце Бейкер-стрит, возле железнодорожной станции и собирались перейти на другую сторону улицы. Мой друг с удовольствием затянулся новой сигаретой. — Чем больше мы анализируем людей, — продолжал он, — тем быстрее исчезают причины для анализа. Рано или поздно, всё сходится к одному и тому же: всё определяет некая универсальная сущность, которую называют человеческой природой.

— Что вы хотите этим сказать, Оскар? — спросил я.

Было одиннадцать часов утра следующего дня после дня рождения Констанции, и мой разум находился не в самом подходящем состоянии для восприятия фундаментальных истин об универсальности человеческой природы.

— Я знаю, кто убил Билли Вуда, — сказал Оскар, выдыхая серо-белое облачко сигаретного дыма в холодный январский воздух. — Во всяком случае, мне так кажется.

Я удивленно посмотрел на него.

— Что вы хотите этим сказать, Оскар? — повторил я.

— Все сводится к человеческой природе. Мы все сделаны из одного теста. Наше поведение определяют одни и те же импульсы: ваши, мои, убийцы…

— И вы знаете, кто он? Вы поняли, кто убил Билли Вуда?

— Я думаю, да, — сказал он, лукаво улыбаясь, — главным образом благодаря словам, которые вы, Роберт, произнесли вчера вечером…

— Я произнес?..

— Но пока у меня нет доказательств. Именно их мы сейчас и пытаемся отыскать.

— Ну, пожалуйста, не томите меня, — взмолился я. — Кто, по вашему мнению, является убийцей?

— Не сейчас, Роберт…

— Что значит «не сейчас, Роберт»? Вы не можете держать меня в неизвестности!

— Не только могу, Роберт, но и должен. — Мы шагнули на оживленную проезжую часть улицы, Оскар пробирался между молочным фургоном и омнибусом. — Неизвестность это все! — вскричал он. — Только люди банальные — бородатые и лысые — живут тем, что существует здесь и сейчас. Вы и я, Роберт, существуем ради будущего, ведь так? Мы живем в предвкушении. — Мы быстро шагали между движущимся транспортом, и Оскару приходилось повышать голос, чтобы его не заглушал скрип колес и цокот копыт. — Мы живем обещаниями удовольствий, о которых можем только мечтать: о новых прелестях, о ненаписанных и непрочитанных книгах.

Наконец, мы сумели добраться до безопасного тротуара на противоположной стороне улицы. У самого его края, опираясь на фонарный столб, стоял уличный сорванец, симпатичный мальчишка двенадцати или тринадцати лет. Увидев нас, он приветственно приподнял шапку. Оскар кивнул в ответ и протянул ему шестипенсовую монетку.

— Конечно, мы благодарны прошлому за воспоминания. Прошлое нас поддерживает. Но лишь будущее заставляет человека двигаться вперед.

— В самом деле? — спросил я, слегка выведенный из равновесия перенесенными опасностями и потоком его слов.

— Разумеется. Именно погоня за ускользающей мисс Сазерленд так возбуждает вас, Роберт. Преследование — вот главное. Но что будет, когда вам удастся ее завоевать?

Я ничего не ответил. Оскар взял меня под руку, и мы зашагали в сторону Риджент-парка.

— Mon ami, — сказал он, — когда я буду уверен в том, что знаю имя убийцы, уверен целиком и полностью, тогда я назову его вам. Обещаю, вы станете первым, кто его услышит. А сейчас я знаю лишь одно: мне следует раскрыть тайну до того, как это сделает наш друг Фрейзер.

— Мне показалось, что вечером вы обещали предоставить полиции вести расследование.

— Разве я обещал? Не думаю. Но, даже если и так, это было тогда, сейчас же я скажу совсем другое. Кто желает постоянства? Только скучные педанты, утомительные люди, несущие свои принципы, словно флаг, уничтожающие любое действие и доводящие до абсурда любое дело. Но только не я!

— Вы сегодня в ударе, — заметил я, восхищаясь энергией и живостью своего друга, поскольку знал, что он спал не более пяти часов.

— Неужели? — весело откликнулся он. — Если так, я должен благодарить за это вас и Конана Дойла. Вчерашний вечер был трудным для всех нас, но вы оба нашли козыри…

— Я ничего не сделал.

— Вы сделали гораздо больше, чем вам кажется. Сегодня утром за завтраком я сказал Джону Грею: «Шерард истинный друг», да и в Конане Дойле, несмотря на его чудовищное рукопожатие, есть нечто, поднимающее настроение.

— Артур порядочный человек, — сказал я.

— Он гений, — заявил Оскар. — Конан Дойл оставил мне экземпляр своего нового рассказа «Знак четырех», который только что закончил. Это маленький шедевр. Шерлок Холмс — вот источник моего вдохновения!

Я рассмеялся.

— Теперь мне понятно, почему мы пришли на Бейкер-стрит.

— Нет, Роберт, мы идем в зоопарк. Нам предстоит встреча с Жераром Беллотти.

— В зоопарке?

— Сегодня понедельник, не так ли? Беллотти всегда проводит утро понедельника в зоологическом саду в Риджент-парке. Он раб привычек, но лишь немногие из них достойны похвалы.

— А что он делает в зоопарке по понедельникам?

— А что он делает на катке по средам или в «Альгамбре», или в «Эмпайр»[68] по субботам? Ищет мальчиков.

Весь мир знает, что двадцать пятого мая 1895 года в Центральном уголовном суде «Олд-Бейли», Оскара Уайльда признали виновным в совершении грубых непристойных актов с другими мужчинами и приговорили к двум годам заключения и принудительным работам. Судья Уиллс, который вел дело Оскара Уайльда, заявил, что никогда не слышал ничего хуже, обвинил Оскара «в полном отсутствии стыда» и назвал «центральной фигурой в кругу отъявленных развратников, дурно влияющих на молодых людей».

«Мальчики» Беллотти были именно такими молодыми людьми, о которых говорил судья Уиллс: тут я спорить не стану. Однако никогда не соглашусь с тем, что Оскар являлся центральной фигурой среди каких-то извращенцев. Да, он охотно общался с молодыми людьми, наслаждаясь их юностью, но он их не развращал. Оскар им поклонялся. Достойны ли они были его обожания — уже совсем другой вопрос. К некоторым из тех, кто давал показания против Оскара во время процесса, он относился как к друзьям, однако они отплатили ему черной неблагодарностью и дали ложные показания, совершив сделку. (С весны до лета 1895 года всем свидетелям обвинения по делу «Regina vs Oscar Wilde»[69] платили по пять фунтов в неделю.)

В беседе со мной, уже после смерти Оскара, Артур Конан Дойл сравнил «патологическое увлечение нашего друга силой и красотой юности» с приверженностью созданного им Шерлока Холмса к морфию и кокаину.

«Мой опыт, — сказал Конан Дойл, — подсказывает, что великие люди часто страдают маниакальными пристрастиями, которые могут показаться отклонением от нормы и даже вызвать отвращение у всех остальных. Однако это никак не умаляет их величия и позволяет нам понять, что и они страдали от человеческих пороков».

Если иногда, в моменты слабости, в темноте своей спальни, Оскар уступал зову плоти — что ж, так тому и быть. Так случалось, он был таким. Но из этого вовсе не следует, что он совращал молодых людей. Я познакомился с Оскаром, когда ему исполнилось двадцать восемь лет, и знал его до самой смерти; вы должны верить мне, когда я говорю, что он был джентльменом в самом полном и истинном смысле этого слова. Как написал Конан Дойл в своих воспоминаниях[70]: «Никогда в беседах с Уайльдом я не замечал даже малейшего следа грубой или вульгарной мысли». Я могу лишь подписаться под его словами.

Однако ничего похожего нельзя было сказать о Жераре Беллотти.

Мы нашли Беллотти в обезьяннике, где он грыз земляные орехи. Он раскалывал скорлупу зубами и выплевывал ядрышки, пытаясь попасть между прутьями клетки.

— Нет, они друг друга не любят, — сказал он, когда мы подошли, но не повернулся, чтобы поздороваться. — Я думал, они могут проникнуться симпатией, но нет. Дерутся, точно кошки. Обезьяны, чего от них ждать? — Он визгливо рассмеялся и протянул бумажный пакетик в нашем направлении. — Хотите?

— Нет, благодарю, я позавтракал, — отвел я.

— Ого, мистер Уайльд, у вашего друга живое чувство юмора. Мы это любим в мужчинах, верно? — Оскар ничего не ответил. — У Мистера Уайльда замечательное чувство юмора, — добавил Беллотти, слегка перемещая свое огромное тело, но продолжая смотреть перед собой.

Обезьяны — долговязые тощие существа со свисающими животами и облезлыми серыми шкурами, невероятно уродливые, с пронзительным визгом бешено носились по клетке. Однако взгляд Беллотти не следовал за их перемещениями, складывалось впечатление, что ему и так известно, чем они занимаются. Одна из обезьян остановилась напротив Беллотти, улеглась на спину и принялась чесаться о землю.

— Отличные у них карандашики, — пробормотал Беллотти. — Мне нравятся обезьяны с такими кончиками, а вам?

— Это паукообразные обезьяны, — сказал Оскар. — И перед вами самки.

— Неужели? — пожал плечами Беллотти и только сейчас повернулся к нам.

Его глаза затянула молочно-белая пленка, в почерневших зубах застряли осколки ореховой скорлупы, землистую кожу покрывали оспины, а из-под полей шляпы выбивались жесткие завитки крашенных хной напомаженных волос, блестевших от пота. Не самое приятное зрелище.

— Из-за удлиненного полового органа самок паукообразных обезьян часто путают с самцами. Не переживайте, мистер Беллотти, это весьма распространенное заблуждение.

Я рассмеялся.

— Господи, откуда вы это знаете, Оскар?

Он улыбнулся.

— Я читал книгу «Майкрофт об обезьянах». Известный трактат. Мне интересны не только Софокл и Бодлер, вы же знаете, Роберт.

Беллотти фыркнул и засунул бумажный пакетик с орехами в карман. Потом ущипнул себя за нос, пристально посмотрел на указательный и большой палец и принялся старательно их потирать.

— Насколько я понял, вы пришли поговорить про Билли Вуда, — сказал он. — Я слышал кое-какие новости. Очень печальные новости. Он был умным мальчиком, одним из лучших. Вы его особенно любили, мистер Уайльд. Мои соболезнования.

— Кто вам рассказал? — спросил Оскар, подходя на полшага ближе к Беллотти и показывая, что мне следует записать все, что будет сказано.

— О’Доннел, его дядя, — ответил Беллотти.

— Когда? — Оскар приподнял бровь.

— Перед Рождеством. Он был пьян и вел себя оскорбительно. Угрожал, требовал денег, обычное дело. Я послал его подальше.

— Вы ему что-нибудь дали?

— Совет, больше ничего. Однако это был хороший совет. Я предложил ему покинуть страну, вернуться в Канаду или поехать во Францию. Он вроде как говорит по-французски, когда достаточно трезв, чтобы внятно произносить слова. С тех пор я ничего о нем не слышал. А вы, мистер Уайльд?

— Нет, — тихо ответил Оскар.

Мне показалось, что он отвлекся, погрузившись в размышления, и сейчас его занимает не то, о чем говорит Беллотти. Однако он едва заметно кивнул мне головой, чтобы я продолжал записывать.

— Я бы не удивился, если бы оказалось, что мальчика убил он, — продолжал Беллотти, изучавший грязный ноготь, которым он поправлял выбившиеся из-под шляпы сальные пряди волос. — Конечно, он все отрицал с исключительной страстью. Потом снова угрожал и отвратительно ругался. Весьма возможно, он убил мальчика в приступе пьяной ярости и попросту забыл о том, что сделал.

— В таком случае, тело Билли Вуда давно бы нашли, — сказал я.

— Совсем не обязательно. Я думаю, это случилось в Бродстэрсе. Он прикончил мальчишку и избавился от тела. Или утопил его — сбросил с утеса в Викинг-Бэй или столкнул с конца пирса. Я не знаю. Знаю только, что Билли Вуд не умел плавать.

— А откуда вам это известно? — спросил Оскар, отвлекаясь от своих размышлений.

— Однажды я водил его в бани в Фулеме, мистер Уайльд. Вместе с мистером Апторпом. Билли рассказал мне, что не умеет плавать и испытывает ужас перед водой. Он получил водобоязнь по наследству от матери.

— А зачем О’Доннел к вам приходил? — спросил я.

— За деньгами. О’Доннел рассчитывал получить то, что заработал Билли.

— То, что заработал Билли? — переспросил я.

Жерар Беллотти медленно приоткрывал окно в совершенно незнакомый мне мир.

— Деньги получает опекун. Чаевые и подарки достаются мальчику. Мистер Уайльд подарил Билли красивый портсигар, не так ли, мистер Уайльд? Припоминаю, что на нем была трогательная гравировка. Билли гордился подарком и правильно делал.

Оскар ничего не ответил. (Портсигар не привлек моего внимания. Оскар всегда был удивительно щедрым. Особенно часто он дарил друзьям портсигары с гравировками. За годы нашей дружбы я получил целых три штуки.)

— Значит, О’Доннел был опекуном Билли Вуда? — спросил я.

— Он был его дядей. И любовником матери, насколько я понял. Именно он привел ко мне Билли год назад. Полагаю, с благословения мамаши. Вероятно, они делили деньги между собой. Билли очень неплохо платили — он получал удовольствие от своей работы, ему это нравилось. Он был прямо создан для такой работы… вы согласны, мистер Уайльд?

— Я не знал, что вы ему платили, мистер Беллотти, — холодно сказал Оскар.

— А вы нет, мистер Уайльд?

— Стыдно признаться, но мне это и в голову не приходило.

— Всякий работник достоин нанимателя, ведь так, мистер Уайльд? Быть моделью нелегко, в особенности когда работаешь для такого художника, как мистер Астон Апторп.

— Боюсь, я незнаком с его работами, — сказал я.

— Вы и не можете их знать, — глухо рассмеялся Оскар. — И я не верю, что Эдвард О’Доннел убил Билли Вуда. Зачем ему это делать, если Билли зарабатывал для него деньги? Зачем убивать курицу, которая несет золотые яйца?

— Я и не утверждаю, что Билли убил О’Доннел. Я лишь говорю, что он мог это сделать. У него вспыльчивый характер. Он склонен к насилию даже в обычном состоянии, а уж когда выпьет… Вот что я хотел сказать: такое возможно, вы ведь не станете возражать? А если предположить, что мальчик был уже мертв, когда вы с вашим другом ко мне пришли, мистер Уайльд, помните, на катке? Если предположить, что Билли уже тогда был мертв…

— Так и было.

— В таком случае О’Доннел последний видел мальчика живым, — сказал Беллотти.

— Что? — вскричал Оскар. — Что вы такое говорите?

Обезьяны в клетке продолжали визжать и бегать друг за другом, а Жерар Беллотти посмотрел на нас с дьявольской улыбкой, приподнял соломенную шляпу, вытащил из кармана желтый платок и вытер лоб. Беллотти явно заинтересовала реакция Оскара на его последние слова.

— Вы оба приходили навестить меня в четверг?

— Да, второго сентября, — подтвердил Оскар.

— И спросили, когда я в последний раз видел Билли Вуда?

— Сначала вы ответили, что видели его накануне, — вмешался я, — а потом поправились и сказали, что это было во вторник.

— Во вторник тридцать первого августа, правильно? — спросил Оскар. — Вы рассказали нам, что Билли присутствовал на одном из ваших «клубных обедов», а вы их проводите в последний вторник каждого месяца.

— Все так, мистер Уайльд, вы не забыли. Вы и сами посещали наши обеды один или два раза, впрочем, вы уже давно нас не навещали — с тех самых пор, как мы перебрались на Литтл-Колледж-стрит.

— О’Доннела, конечно, не было на том ужине?

— Естественно, — с отвращением ответил Беллотти. — Но вот что интересно, мистер Уайльд. Билли ушел с ужина пораньше, чтобы встретиться с О’Доннелом. Ровно в два часа Билли встал, извинился и сказал, что ему пора. Он так и стоит у меня перед глазами. На Билли была матроска. Она была ему очень к лицу. Он сказал, что у него назначена важная встреча с дядей и что он ждет ее с нетерпением. Мальчик даже признался нам, что специально побрился. Мы все рассмеялись, ведь он был таким юным. Он остановился в дверях, отдал честь по-матросски и покинул нас. Он был чудесным юношей. Больше я его не видел.

— Вы говорите, это было в два часа?

— Ровно в два. Мы слышали, как пробил Биг-Бен.

— В течение следующих двух часов Билли Вуда убили, — сказал Оскар. — Его убили совершенно хладнокровно — и не в Бродстэрсе, а в комнате, где жгли ладан, в двух кварталах от места вашей встречи.

— Вот теперь вы рассказываете то, чего я не знал, — заметил Беллотти, вытирая лицо желтым платком.

В обезьяннике было душно и жарко.

— А кто еще присутствовал на обеде? — спросил Оскар.

— Мои обычные гости — мистер Апторп, мистер Тирролд, мистер Прийор, конечно, мистер Талмейдж — каноник Куртни, — и еще пара мальчиков.

— А чужих не было?

— Не было.

— Мне необходимо с ними встретиться, — заключил Оскар и посмотрел на меня, показывая, что нам пора уходить. — Мы должны выяснить подробности последних часов жизни Билли Вуда и побеседовать с теми, кто видел его до того, как он умер.

— Приходите на наш следующий обед, — предложил Беллотти, протягивая к Оскару обе руки ладонями вверх. — Они все будут у меня. Я об этом позабочусь. И приводите с собой друга, мистер Уайльд. Ему будет оказан самый лучший прием.

— Благодарю вас.

— Литтл-Колледж-стрит, дом номер двадцать два. В любое время после двенадцати. Насколько я понимаю, у вас есть ключ?

— Но вы ведь перебрались на новое место? — уточнил Оскар.

— Другой адрес, но замок тот же. Идея каноника Куртни. — Беллотти приподнял шляпу, адресуя этот жест мне. — Мы всегда собираемся в последний вторник месяца. И не налегайте особенно на завтрак. У нас превосходная кухня, не так ли, мистер Уайльд?

— Несомненно, — холодно ответил Оскар. — Спасибо, мистер Беллотти.

Мы развернулись, чтобы уйти, а Беллотти вновь обратил свой взор к обезьянам, нащупывая в кармане пальто пакет с орехами.

— Так вы говорите, это самки, мистер Уайльд?

— Вне всякого сомнения, мистер Беллотти.

Толстяк тяжело переместил вес с одной ноги на другую и задумчиво покачал головой.

— Внешность бывает обманчивой, — с коротким смешком сказал он.

— Несомненно, — откликнулся Оскар. — Всего хорошего.

Когда мы подошли к двери обезьянника, она, словно по волшебству, медленно распахнулась перед нами. Мы переступили через порог и увидели, что ее открыл карлик Беллотти. Уродливое существо смотрело на нас с плохо скрываемым презрением. Оскар бросил к его ногам шестипенсовик.

Когда мы подошли к воротам зоопарка, выяснилось, что нас ждет двухколесный кэб с распахнутой дверцей, перед ним застыл уличный мальчишка с симпатичным лицом, приветственно коснувшийся своей шапки, как и на Бейкер-стрит час назад. Когда мы сели в кэб, Оскар повернулся к мальчишке и сказал:

— Продолжай за ними следить, Джимми. Им нельзя доверять.

Кэб покатил в сторону города, а мальчишка помахал нам вслед.

— Кто это? — спросил я.

— Мой «шпион», — ответил Оскар. — Один из лучших.

— Кто они такие, эти ваши «шпионы»? — спросил я, когда наш кэб с грохотом промчался через Кларенс-Гейт, выехал из Риджент-парка и покатил по Бейкер-стрит.

— Мальчишки с отзывчивым сердцем, вроде Джимми, — сказал он. — Уличные сорванцы, оборванцы, нищие — называйте, как пожелаете. Если сравнивать с сыновьями биржевых маклеров и государственных служащих, ребята ведут жизнь беспорядочную и необычную, но они отличные парни, мои «шпионы», работящие и честные.

— Они на вас работают? И вы им платите?

— Я даю им по шестипенсовику и слежу, чтобы они не ввязывались в неприятности. Они выполняют мои поручения: доставляют по городу послания, цветы, находят кэбы…

— И «шпионят» для вас?

Оскар улыбнулся.

— Когда возникает необходимость. Они мои вездесущие глаза и уши, Роберт, и, самое главное, ноги. Как вы знаете, я не склонен к длительным прогулкам. Я создан для другого. А эти парнишки ловкие и быстрые. Они за сорок минут могут раскинуть сеть по всей столице. Каждый из них мой Ариэль.[71]

— И сколько же их всего?

— В Лондоне? Может быть, дюжины две, но не больше тридцати. Я считаю их своими истинными друзьями. Конан Дойл обеспечил Холмса такой же бандой юных помощников, но первому идея использовать их пришла в голову мне. Едва ли будущие поколения оценят по достоинству мою изобретательность, если только вы об этом не позаботитесь. Вы мой ангел-секретарь, Роберт. Моя репутация зависит от вас.

Оскар не вел дневник, но знал, что его веду я, и всячески меня поддерживал. Он любил повторять, что свою гениальность он сумел вложить в свой образ жизни, но в свои работы — только талант, и что он рассчитывает на меня и на мой дневник, — в нашу задачу входило показать всю полноту его дара.

Я серьезно относился к возложенной на меня миссии. К примеру, когда мы расстались после встречи с Жераром Беллотти, я первым делом отправился домой, чтобы описать наше утреннее приключение. Следует признать, что в те годы, когда мы с Оскаром много времени проводили вместе, мой дневник являлся в равной мере описанием и моей жизни, и жизни Оскара. И в этом нет ничего удивительного, ведь он представлял собой намного более значительную фигуру, чем я.

Перечитываю свой дневник за январь 1890 года — что мне удалось сделать за этот месяц? Почти ничего. Получается, что все мои дни были посвящены мисс Сазерленд. А вечера — до нашей традиционной встречи с Оскаром в одиннадцать часов в клубе «Албемарль» — оставались почти пустыми. Обычно я обедал в своей комнате, потом около часа бродил по улицам Блумсбери и Сохо. Изредка я позволял себе выпить кружку пива в баре на Ченис-стрит. Дважды побывал в театре (посмотрел пантомиму в «Друри-Лейн» и вместе с Оскаром — восстановленный фарс Г. Дж. Байрона[72] в «Крайтерионе»). Однажды вечером, как написано в дневнике, я пригласил молодую леди по имени Люси (о которой ничего не могу вспомнить) в сельскохозяйственную выставку, где мы наблюдали, как американский ковбой на лошади соревнуется с французским велосипедистом на «пенни и фартинге».[73] (Я посчитал эту прогулку «дорого обошедшейся неудачей»; новизна зрелища быстро приелась, а Люси весь вечер объясняла мне, что ее брат будет очень недоволен, если она не вернется домой к половине одиннадцатого.)

За тот же период времени Оскар, согласно моему дневнику, обедал вне дома двадцать шесть раз из тридцати одного. Он проводил свои вечера в компании выдающихся людей того времени, поэтов, драматургов, политиков, актеров и актрис, мужчин и женщин, чьи имена спустя полвека все еще сохраняют свою значимость, а утром и днем работал за письменным столом Томаса Карлейля, писал, наслаждался прекрасными книгами и размышлял. За этот месяц я не написал ни одной достойной строчки (и не открыл ни одной достойной книги, если не считать «Праздные мысли праздного человека» Джерома К. Джерома), Оскар же читал (я могу утверждать это с уверенностью) Гёте, Бальзака, Бодлера, Платона, Петрарку и Эдгара Аллана По, успел написать две статьи, одну лекцию, три поэмы, план пьесы (для Джорджа Александера[74]) и десять тысяч слов для «Портрета Дориана Грея».

Оскар открывал новые горизонты дела, которому посвятил жизнь. (Однажды он провел все утро, решая, где следует поставить запятую в одном абзаце, затем потратил остаток дня, чтобы ее изъять, один из его любимых jeux d’esprit.[75]) Когда мы встречались, он всегда сначала спрашивал о моих успехах и лишь потом рассказывал свои новости. После того, как мы в одиннадцать часов выпивали по вечернему бокалу шампанского, он спрашивал: «Как сегодня поживает мисс Сазерленд? Она все еще хороша? Вам по-прежнему нравится проводить с ней время? Она не стала более сговорчивой?» Он вел себя так, что я не сомневался: ему действительно интересно, что со мной происходит. Оскар обладал удивительным даром смотреть в глаза собеседнику, у которого в этот миг возникало ощущение, будто он интереснее для него, чем весь остальной мир.

Обычно, после того, как мы в течение пяти минут обсуждали Веронику (и ее возмутительную способность одновременно обнадеживать и отталкивать), Оскар небрежно упоминал Эйдана Фрейзера. Говорила ли что-нибудь мисс Сазерленд о своем женихе?

— Нет, мы никогда о нем не говорим. Ведь он ее жених, вы же понимаете?

— Конечно, конечно, но неужели вы его не видели?

— В коридоре, когда проходил мимо.

— Да… и что?

— И ничего, Оскар. Фрейзер со мной поздоровался. Ничего больше. Он не спрашивал про вас. И не упоминал о нашем деле.

— Нашем деле! — взорвался Оскар. — Теперь это его дело! И он, кажется, собирается скрывать от нас, как идет расследование.

Однажды вечером в середине января (в тот день мы отправились посмотреть фарс Байрона в «Крайтерион») Оскар сказал мне:

— Роберт, вам не кажется любопытным, и более того, странным или даже извращенным, что наш друг Фрейзер, с которым вы встречаетесь два, а то и три раза в неделю, никогда не упоминает о расследовании убийства Билли Вуда? Исследовал ли он отсеченную голову несчастного юноши? Встретился ли с О’Доннелом? И беседовал ли с Беллотти? Он знает о нашем интересе к этому делу. Однако видит вас и молчит!

— Я не нахожу такое поведение странным или извращенным, Оскар. Мне кажется, дело в профессиональной гордости. Он хочет раскрыть тайну в соответствии со своими представлениями и на собственных условиях. Так мне сказала Вероника.

Оскар нахмурился.

— В самом деле? Я думал, она не обсуждает с вами Фрейзера…

— Мы не обсуждаем Фрейзера-жениха. Упоминать же Фрейзера-из-Скотланд-Ярда дозволено.

Оскар цинично приподнял бровь.

— Вам не кажется странным, что Фрейзер вас терпит? Ведь вы его соперник?

Конечно, я задавал себе такой вопрос, но мне не хотелось на него отвечать.

— Не думаю, что Фрейзер видит во мне соперника, — быстро ответил я. — Он много работает и всячески показывает, что благодарен мне за то, что я развлекаю Веронику, пока он занят.

Оскар пробормотал что-то невнятное, но я видел, что мой ответ не показался ему убедительным.

— Я бы сказал, что Фрейзер-жених и Фрейзер-из-Ярда выглядят подозрительно доверчивыми. Он не спрашивает у вас о ваших намерениях относительно своей невесты, не задает вопросов о кольце, которое я снял с пальца жертвы…

— Он хочет сам разобраться в этом деле, — напомнил я.

— Да, возможно… в некотором смысле, привлекательная перспектива. — Казалось, эта мысль позабавила Оскара. Он бросил очередной окурок в камин. — А сама мисс Сазерленд не задает вам вопросов о наших успехах в расследовании? — спросил он.

— Задает, — ответил я. — Но не беспокойтесь, я веду себя осмотрительно.

— И совершенно напрасно, Роберт. Вы можете свободно рассказывать мисс Сазерленд все, в особенности если это поможет вам сорвать еще один поцелуй. Я рад слышать, что ей интересно. «Наше дело», как вы его называете, превратилось в единорога в углу гостиной: все о нем знают, но никто не говорит. — Оскар принялся похлопывать себя по карманам, словно что-то искал. — Сегодня я получил длинное письмо от Артура Конана Дойла — десять страниц, аккуратным эдинбургским почерком! — и ни одного слова об убийстве Билли Вуда. — Оскар нашел письмо и помахал им передо мной. — Артур подробно расспрашивает о моих «шпионах», но об убийстве молчит! Две недели назад у меня в доме он в собственных руках держал отсеченную голову юноши, сегодня же пишет мне, чтобы поведать о своих намерениях написать новую историю о Шерлоке Холмсе, и in extenso[76] сообщить, что погода в Саутси на удивление мягкая для этого времени года! Нет, Роберт, тут что-то не так.

Я рассмеялся.

— Вы хотите сказать, Оскар, что имеет место заговор молчания?

— Я не уверен, — ответил он. — Прочитайте письмо сами. — Он протянул его мне. — Больше всего там говорится о погоде — да, вы и сами увидите, — но Артур упоминает и вас, передает вам привет. И еще он надеется, что, если вы читали «Знак четырех», то обратили внимание на цитату из Ларошфуко. Очевидно, она целиком и полностью на вашей совести. Ну а я в ответе за Гёте, Томаса Карлейля и за пристрастие Холмса к кокаину.

Теперь пришел мой черед приподнимать бровь.

— Как вам прекрасно известно, я никогда не любил кокаин и нахожу упоминание об этом несколько странным, но у меня нет сомнений, что Артур хотел сделать мне комплимент. По сути своей, он добрый человек.

Я просмотрел письмо. Почерк Конана Дойла был на удивление разборчивым.

— Тут очень много о вашем отце, Оскар, — сказал я.

— Да, сэр Уильям Уайльд в свое время был известным врачом по ушным и глазным болезням, более того, настоящим первопроходцем. Похоже, Артур хочет ему подражать. Он собирается специализироваться на офтальмологии. Некоторые люди готовы на все, чтобы выбраться из Саутси.

Пока Оскар говорил, я добрался до той части письма, где упоминались «Знак четырех» и пристрастие Шерлока Холмса к кокаину.

— Я не нашел места, где написано, что именно вы предложили сделать Холмса наркоманом, Оскар, — сказал я.

— Уверяю вас, Артур никогда не говорит прямо о моей любви к кокаину.

— Тут вообще ничего об этом нет, Оскар. Он пишет не о вас. Речь идет о Холмсе. Артур делится с вами своей озабоченностью тем, что обычный читатель станет плохо относиться к Холмсу из-за того, что великий детектив употребляет наркотики.

— Прочитайте следующий абзац.

— «И чтобы этого избежать, я заставил доктора Ватсона выразить ему порицание».

— И что же Ватсон говорит о Холмсе? Читайте, Роберт, читайте дальше!

— «Игра не стоит свеч. Зачем вам ради преходящих удовольствий рисковать потерей замечательных способностей, которыми вы наделены?»

— Вот видите, Роберт? Под маской доктора Ватсона Конан Дойл выражает мне порицание. Маска более откровенна, чем скрывающееся за ней лицо…

Я перечитал эту страницу.

— Но я ничего такого здесь не нахожу, Оскар!

— Артуру не нравятся люди, с которыми я провожу время. Речь не о вас, Роберт… Я имею в виду других. Артур за меня боится. Он считает, что ради «преходящих удовольствий» я ставлю под угрозу «замечательные способности», которыми наделен. Уверен, что у него самые лучшие намерения.

— Мне кажется, вы чрезмерно чувствительны, Оскар, — сказал я.

— Взгляните на постскриптум.

Я посмотрел на последнюю страницу письма.

— То, что вы не находите между строк, — сказал с лукавой улыбкой Оскар, он всегда так улыбался, когда считал, что говорит нечто остроумное, — обычно легко обнаружить в постскриптуме. Это вроде дополнительного распоряжения к завещанию. Именно так обычно удается увидеть самое главное.

Под подписью Конана Дойла я прочитал постскриптум:

«Р. S. Как давно вы знакомы с Джоном Греем?»

Сложив письмо, я вернул его Оскару.

— И какой вывод вы сделали из письма? — спросил я.

— Артуру сразу не понравился Джон Грей, что показалось мне досадным, ведь оба они очаровательны, но только по-разному. Я бы хотел, чтобы они подружились. — Оскар спрятал письмо в карман и легонько похлопал по нему. — Тем не менее здесь имеется любопытное послание — в том, что не сказано, и в том, что Артур написал. Почему он не упоминает об инспекторе Фрейзере? Почему нет ни одного намека на Билли Вуда?

— Вы уже написали ответ? — спросил я.

— Да, — ответил Оскар все с той же лукавой улыбкой. — Я послал доброму доктору подробнейший отчет о погоде в окрестностях Слоун-Сквер, Албемарль-стрит и Стрэнда — и строку из «Портрета Дориана Грея» в качестве постскриптума.

— И как она звучит?

— «Всякий преступник непременно делает какую-нибудь оплошность и выдает себя».

— Вы в это верите?

— Верю. Я знаю, что это правда.

— И с какой целью вы послали Артуру такой постскриптум?

— Я позволил себе легкое порицание в его адрес, хотел, чтобы он знал, что я продолжаю заниматься расследованием. Вот и все. Он может и дальше игнорировать единорога в углу, я же не стану. Я намерен раскрыть тайну, Роберт. Мы с вами это сделаем!

— Что же, так тому и быть, Оскар, — сказал я, поднимая свой бокал в его честь.

Энтузиазм Оскара был заразительным и милым.

— Мне кажется, следующая серия наших бесед с разными людьми покажется вам особенно интересной, — продолжал Оскар. — Я надеюсь, кто-нибудь из гостей мистера Беллотти снабдит нас последней уликой.

— Последней уликой! — воскликнул я. — Я не уверен, что мне известна первая, Оскар!

— Бросьте, Роберт. Мы уже почти закончили. Неужели вы и сами не видите? Перечитайте свои заметки, сверьтесь с дневником. Встретимся в следующий вторник в полдень. Устроим rendes-vous на северной стороне Вестминстерского моста, не возражаете? Я на пять дней уезжаю в Оксфорд. Джон Грей составит мне компанию. Мне предстоит выступить с лекцией на тему: «Поэзия и страдание». Истина состоит в том, что поэт может перенести что угодно, за исключением опечатки, но является ли Оксфорд подходящим местом для истины? Я не знаю. Мне лишь известно, что я постараюсь воспламенить своими словами сердца выпускников, а Джон Грей попытается успокоить их, раздавая мои локоны. Мы хорошо развлечемся. Берегите себя, пока меня не будет, Роберт.

Когда я встретился с Оскаром в полдень двадцать пятого января 1890 года, как мы и договаривались — в последний вторник месяца, — он выглядел замечательно. Его крупное лицо было бледным и одутловатым, как и всегда, но глаза необычно блестели. Я заметил его первым — Оскар улыбался. Его улыбка, обращенная к вам, могла смутить: у него были обесцвеченные, слегка выдающиеся вперед зубы, но на сей раз, она казалась спокойной и естественной. Так улыбаются умиротворенные люди. Иногда, как мне кажется, лицо говорит нам куда больше, чем маска.

— Вы хорошо выглядите, Оскар, — сказал я, тепло пожимая его руку.

Он был в канареечно-желтых лайковых перчатках и зеленом пальто с каракулевым воротником, в котором я его видел на Стрэнде два дня назад. Шею Оскара украшало гофрированное желтое жабо, скрепленное бриллиантовой булавкой для галстука. В руке он держал тонкую черную трость, какие носят офицеры.

— У вас новая трость? — спросил я.

— Верно, — с довольным видом ответил он и взмахнул обновкой. — Я сделал себе подарок. К моему сожалению и великому неудовольствию Констанции, я потерял вашу замечательную трость со шпагой, Роберт. Впрочем, я уверен, что она найдется. А пока я приобрел эту черную трость из ротанга, чтобы хулиганы и бродяги держались от меня подальше.

— Несомненно, это поможет, — сказал я.

В тот день Оскар разоделся, словно павлин — иногда у него бывало такое настроение. Я немного напрягся, понимая, что следует сделать еще один комплимент.

— Вы похожи на молодого прожигателя жизни.

— Рад это слышать, Роберт, — ответил он, склонив голову, чтобы показать, что принимает мои слова. — И я всем сердцем с вами согласен! Благодарю вас, мой друг. Я в полном порядке, давно уже так хорошо себя не чувствовал. Сегодня я живу по-настоящему. Умение жить так редко встречается в нашем мире. Большинство людей существуют, и не более того. Какая напрасная трата времени! Я только что говорил старушке Темзе, какое это благословение быть рекой. Океаны и моря приходят и уходят. Озера и пруды гниют. Но река течет, река катит свои воды вперед, река всегда в движении.

Когда Биг-Бен пробил следующий час, мы свернули на Вестминстерский мост и зашагали мимо здания Парламента. Оскар указывал дорогу.

— Как ваша лекция в Оксфорде? — спросил я.

— Превосходно! — ответил он. — Меня особенно порадовало, что удалось сократить визит. Джон Грей остался раздавать мои локоны самым достойным. А я вернулся в город в воскресенье.

— Ради дела или удовольствия? — спросил я, стараясь, чтобы мой вопрос прозвучал небрежно.

— И то, и другое, — ответил Оскар. — Меня пригласили посмотреть последнюю работу Генри Ирвинга в «Лицеуме». Он поставил новую пьесу, основанную на «Ламмермурской невесте» — сэр Вальтер Скотт в самом своем благородном виде… и в самом мрачном.

— Ирвинг просил вас о помощи?

Оскар засиял.

— Я внес свой вклад, надеюсь, это поможет сделать пьесу не такой мрачной. Мы вместе пойдем на премьеру, Роберт. Мистер Ирвинг замечательный и очень достойный человек.

Ирвинг — великий актер-антрепренер викторианской эпохи, первый человек своей профессии, получивший звание рыцаря, был всего на шестнадцать лет старше Оскара, но Уайльд почитал его, как отца. Я несколько раз видел их вместе (главным образом в студии Джона Миллеса; Миллес и Ирвинг много лет дружили), и это зрелище производило интригующее впечатление: Оскар-принц превращался в Оскара-придворного. Обычно Оскар относился ко всем людям как к равным, не обращая внимания на возраст и известность. С Ирвингом дело обстояло иначе. Ирвинг был его героем. И я чувствовал, что Ирвингу часто бывало немного не по себе в обществе Оскара.

Мы пересекли лужайку перед Вестминстером и свернули на Грейт-Колледж-стрит.

— Быть может, мне следовало стать актером, Роберт, — с улыбкой сказал Оскар. — Я бы хотел войти в труппу Ирвинга.

— Вы и есть актер, Оскар, — заметил я.

— Да, — сказал он, неожиданно взмахнув тростью над головой. — Однако такая ужу меня судьба: постоянно играть одну и ту же роль. Я завидую Ирвингу. Сегодня он Ромео, завтра — Мефистофель. Я же всегда Оскар Уайльд.

— То есть Ромео, находящийся под влиянием Мефистофеля, — сказал я.

Оскар расхохотался, ему явно понравилась моя шутка. Я редко видел его в таком веселом настроении. Мы добрались до Литтл-Колледж-стрит.

— А где дом номер двадцать два? — спросил он. — Я ужасно проголодался. Насколько я помню, у Беллотти всегда превосходно кормят.

— Вот номер двадцать два, — сказал я, указывая на узкий дом из красного кирпича напротив нас. — Он похож на дом номер двадцать три по Каули-стрит.

— Работа того же архитектора, я полагаю, — сказал Оскар, не спуская глаз со здания, пока мы переходили дорогу.

Шторы в окнах второго этажа были задернуты. Окна первого и вовсе закрывали ставни. Дом выглядел заброшенным. Да и улица оставалась совершенно пустой. Мы оба внезапно заметили, как громко звучат наши голоса.

— У вас есть ключ?

— У меня ключ Беллотти, — ответил Оскар. — Но мы постучим, сегодня мы всего лишь гости. — И он принялся колотить в дверь. — Видите, как блестит молоток, Роберт. Здесь наверняка работает достойная экономка.

Мы немного помолчали, и Оскар снова постучал.

— Никого.

— Вы ошибаетесь, — возразил Оскар. — Она спускается сверху со свечой в руке. Смотрите. — И он показал на пятна света, танцующие на витражном стекле над входной дверью. — Думаю, мы с ней знакомы…

Дверь открыла дородная леди зрелого возраста в длинном платье из черного крепа и тафты. Поверх платья она надела белый накрахмаленный передник, ее голову украшал белый полотняный чепец с множеством ленточек, из-под которого виднелись рыжие локоны. В отличие от Оскара, я не сразу ее узнал.

— Миссис О’Киф, — сказал он, протягивая руку, когда женщина начала низко приседать в реверансе, в результате чего огонек свечи едва не поджег ленточки чепца. — Я надеялся, что меня ждет приятная встреча, но не мог на нее рассчитывать. Как поживаете?

— Со мной все хорошо, благодарение Господу, — ответила миссис О’Киф, выпрямляясь. — Да и вы прекрасно выглядите. — Она подняла свечу, чтобы свет упал на лицо Оскара. — Как и обещала, я молилась за вас.

— Святому Иуде, я полагаю.

— Не только ему, но и святой Цецилии… заходите, заходите, пожалуйста. — Она отошла в сторону и поманила нас в узкий темный коридор. — И, конечно, нашей благословенной святой Елене из церкви Святого Креста. Я всегда считала ее самой надежной заступницей. — Она закрыла за нами входную дверь, и мы оказались в круге света, который падал от свечи. Миссис О’Киф посмотрела на Оскара влюбленными глазами. — Как приятно снова вас видеть, сэр!

— Они здесь? Они пришли? Проводите их наверх, миссис О! — послышался голос сверху.

— Это каноник, благослови его Бог. Вас ждали. Он не католик, бедная душа, но мы со святой Еленой над этим работаем. — Она повернулась к лестнице, и мы тут же оказались в темноте — такой массивной была ее фигура. — Следуйте за мной, джентльмены. Вас ждет немало удовольствий. — Миссис О’Киф через плечо снова посмотрела на Оскара и повторила: — Как хорошо снова видеть вас, сэр.

Когда мы поднялись на верхнюю площадку лестницы, человека, который звал нас, там уже не было, и мы оказались перед закрытой дверью.

— Вам нужно постучать, — объяснила миссис О’Киф. — Таковы правила клуба. — Она смотрела на Оскара сияющими глазами. — Вы ведь его член, я знаю, но мне сказали, что вы уже давно сюда не наведывались. Были заняты Моцартом и чтением мыслей, наверное.

Оскар одарил ее очаровательной улыбкой и трижды громко постучал в дверь тростью. После небольшой паузы дверь распахнулась, и перед нами возник низенький священник англиканской церкви, который протягивал нам руки. Ему было около шестидесяти, и в глаза сразу бросались лысая голова и обезьянье лицо в морщинах от улыбки.

— Аллилуйя! — вскричал он пронзительным радостным голосом. — К нам вернулся блудный сын!

Если миссис О’Киф во время нашей первой встречи напомнила мне даму из пантомимы в «Друри-Лейн», то крошечный священник, обнявший Оскара, представлял собой, ни больше ни меньше, копию лучшего комика «Друри-Лейн», бессмертного Дана Лено — чемпиона мира по чечетке, прославившегося (и справедливо!) как «самый смешной человек на земле». Священник был таким же маленьким и жилистым, как Лено, и столь же симпатичным, с удивительно забавным лицом и невероятно изящными движениями; его доброжелательность показалась мне столь искренней, что сопротивляться ей не представлялось возможным.

Когда Оскар высвободился из его объятий, священник потянулся ко мне обеими руками и слегка ущипнул за щеки неожиданно нежными и мягкими пальцами.

— Добро пожаловать! — воскликнул он. — Добро пожаловать, молодой человек, трижды добро пожаловать к нам!

— Это Роберт Шерард, — представил меня Оскар.

— Саттон Куртни, — ответил священник и принялся пожимать мою ладонь двумя руками. — Каноник Куртни… называйте меня Саттон, называйте, как пожелаете. Мальчики зовут меня Кан-Кан — потому что я исполняю этот танец! — Каноник двумя руками сжимал мою ладонь и мягко тянул за собой в комнату. — Познакомьтесь с мальчиками! — Он посмотрел на экономку. — Благодарю вас, миссис О’Киф. — Сияя и кланяясь, послав последнюю жеманную улыбку Оскару, добрая леди отступила на лестничную площадку и закрыла за нами дверь.

Я оглядел комнату, и моим глазам предстало впечатляющее зрелище, достойное музея восковых фигур мадам Тюссо. Всего я насчитал семь человек, лениво развалившихся на полу, рядом с каждым стояла свеча, тарелка с закусками и серебряный кубок — они тут устроили пикник. Лишь один человек сидел на стуле — Беллотти. Он расположился немного в стороне за маленьким столиком в углу у окна. Четверо мужчин с благодушными улыбками (одному немногим больше тридцати, остальные выглядели заметно старше), и двое симпатичных юношей в возрасте пятнадцати-шестнадцати лет лежали на коврах и пальто, расстеленных на голых половицах, часть опиралась на локти, другие, повернувшись спинами, друг на друга. Мужчины были одеты соответственно времени года. А на юношах — удивительное дело — были лишь купальные костюмы.

— Добро пожаловать на наш D’ejeuner sur l’herbe[77] — воскликнул каноник Куртни. Все собравшиеся посмотрели на нас и с энтузиазмом поприветствовали. Каноник достал еще два бокала и наполнил их шампанским. — С кем вы уже знакомы? — спросил он. — С мистером Беллотти, конечно. — Он кивнул в сторону сидящего в углу Беллотти, который помахал нам в ответ клешней омара. — Астон Апторп — ваш старый друг, Оскар, не так ли?

Мистер Апторп, очевидно, старейший член клуба, начал с некоторым трудом подниматься на ноги.

— Прошу вас, не вставайте, — сказал Оскар. — Мы присоединимся к вам. Как видите, он замечательный художник, Роберт, и носит чудесный берет.

Апторп, с набитым ветчиной ртом, что-то радостно пробормотал и протянул мне руку. Оскар положил на пол трость, снял перчатки и пальто, которое расстелил возле стены. Мы с каноником поддержали его с двух сторон и помогли устроиться на полу. Он сел, прислонившись спиной к стене, словно выброшенный на берег дельфин, опирающийся на скалу.

— Боже мой, — простонал он, — какие усилия! Если так дальше пойдет, скоро я начну играть в гольф с Конаном Дойлом.

— Астон, конечно, лучше всех знал несчастного Билли Вуда, — продолжал каноник. — Билли у него работал и был его любимчиком. Впрочем, мы все дружили с Билли.

Оскар наконец сумел отдышаться и спросил:

— Все, кто собрался сегодня, были на последнем обеде… последнем обеде Билли, я хотел сказать?

— Да, Оскар. Мистер Беллотти рассказал мне, что вас это интересует, — участливо ответил каноник.

— Но миссис О’Киф в тот день не было?

— Увы, — ответил каноник. — В тот день нам вообще пришлось обходиться без хозяйки, мы были предоставлены самим себе. Миссис О’Киф с нами только с сентября. Нам она нравится. Оказалось, что на нее можно полностью положиться.

— А карлик мистера Беллотти? — поинтересовался Оскар. — Он был здесь в тот день?

— Карлик мистера Беллотти?.. — Вопрос позабавил каноника.

Жерар Беллотти повернул к ним голову, не вставая из-за столика в углу.

— Он мой сын, мистер Уайльд.

— Простите, — смутясь, проговорил Оскар. — Я не знал.

— Он уродливый и жалкий человечек со злобным характером. Но в тот день его с нами не было. Он никогда не сопровождает меня по вторникам. Он ездит в Рочестер, в психиатрическую больницу, навестить мать. Эта слабоумная женщина его обожает.

Наступило неловкое молчание.

— Я не знал, — повторил Оскар.

— Не имеет значения, — ответил Беллотти, высасывая из панциря креветку.

Каноник Куртни откашлялся, чтобы разрядить обстановку.

— Давайте завершим знакомство, Оскар, после чего сцена будет предоставлена вам, — сказал он, и Оскар благодарно ему кивнул. — Мальчиков вы, конечно, помните — Гарри и Фред. Только не спрашивайте, кто из них кто. Я знаю, но делаю вид, что мне это неизвестно. — Мальчики в купальных костюмах помахали Оскару руками. Каноник продолжал: — Остальные джентльмены, как мне кажется, появились у нас уже после того, как вы перестали бывать в нашем клубе. Они присоединились к нам, когда мы покинули Каули-стрит. Мистер Стоук Талмейдж, мистер Беррик Прийор, мистер Астон Тирролд. — Трое мужчин отсалютовали своими бокалами Оскару, потом мне.

— Да, еще один Астон, — сказал мистер Тирролд, самый молодой в компании и единственный, кто носил усы. — Иногда возникает путаница, но мне кажется, Кан-Кану это нравится. — Каноник на цыпочках прошел мимо Тирролда, направляясь к корзине с продуктами для пикника и по пути взъерошив его густые светлые волосы.

— Какие у вас замечательные имена, — негромко заметил Оскар. — Имена меня всегда завораживают.

Каноник накладывал в тарелку разнообразные деликатесы для Оскара.

— У вас у самого получилось совсем неплохо, мистер Оскар Фингл О’Флаэрти Уиллс Уайльд.

— Это что, на самом деле всё ваши имена? — спросил один из мальчиков в купальном костюме.

— На самом деле.

— Оскар мне нравится больше, — заметил другой.

— Мне тоже, — ответил Оскар, поднимая бокал в его честь.

Каноник с полной тарелкой на цыпочках подошел к Уайльду.

— Мистер Уайльд ирландец, — объяснил он мальчикам. — Оскар был любимым сыном Оссиана, легендарного ирландского воина-барда. Он погиб в битве при Габре в поединке с королем Кэйбром. Это был ужасный день даже по представлениям третьего столетия. Стоит ли объяснять, что наш Оскар продолжает ирландскую традицию бардов, а не воинов.

Каноник с поклоном вручил Оскару большое блюдо, наполненное устрицами, разделанным крабом, копченой рыбой, тонкими ломтиками вареного мяса, самыми разными желе, кусками пирога с дичью, маринованными огурцами, майонезом, горчицей, хлебом и сыром. Оскар улыбнулся и из-под вытянутой руки каноника сказал театральным шепотом, обращаясь к мальчикам:

— На самом деле, меня назвали в честь шведского короля Оскара. Он был моим крестным. Мой отец, хирург, специализировался на болезнях глаз, он сделал операцию королю Оскару и избавил его от катаракты.

— Вот что мне необходимо, — пробормотал в своем углу Беллотти. — Когда тебе нужен отец, ты получаешь сына. Такова жизнь.

— Как жаль, что с нами нет Дрейтона, — сказал один из старших мужчин, мистер Талмейдж, обладатель красного, испещренного морщинами лица веселого пьяницы, слезящихся глаз и неестественно черных длинных волос. — Дрейтона завораживает хирургия, — добавил он в качестве объяснения. — Вы могли бы описать ему операцию, он бы пришел в восторг.

— А кто такой этот Дрейтон? — спросил Оскар. — Дрейтон Сент-Леонард или Дрейтон Парслоу?

— Дрейтон Сент-Леонард, — ответил каноник, который вернулся к корзинке, чтобы приготовить тарелку для меня. — Вы с ним знакомы, Оскар?

— Мне известно его имя, не более того.

— Мы уже довольно давно с ним не встречались. В августе, в последний день жизни Билли, его с нами не было, в противном случае я бы его пригласил. Должно быть, прошло шесть месяцев с тех пор, как мы видели его в последний раз. Вам следует с ним познакомиться, Оскар. Он вам понравится. Дрейтон молод и очень красив.

— Мы все молоды и очень красивы, — заявил пожилой джентльмен с лицом пьяницы. — Таково одно из правил клуба.

Мы рассмеялись шутке мистера Талмейджа (и паре других в таком же роде). Каноник принес мне тарелку со снедью и приготовил угощение для себя. После того как он велел мальчикам проверить, наполнены ли у всех бокалы, и те, кто желали добавки, были удовлетворены, все снова расселись на своих местах, и он хлопнул в ладоши.

— Джентльмены, мальчики, мистер Беллотти, могу я попросить вашего внимания!

Каноник закрыл корзину для пикника и уселся на нее. В мерцающем свете свечей он выглядел как настоящий домовой, восседающий на поганке в центре ведьмина кольца.[78]

— Мы собрались здесь по особому случаю, в день благословенных солдатских святых, Ювентина и Максимина, казненных Юлианом Отступником в Антиохии. Мы еще вспомним позже, во время нашей службы, что ни один из них не прошел обряд крещения до наступления зрелости — но какой удивительной оказалась эта зрелость!

Каноник смолк, и в наступившей тишине стало слышно, как один из мальчиков подавил смешок.

— Помолчи, Гарри! — сказал каноник.

— Это не я, а Фред, Кан-Кан, — сказал мальчик.

— Молчите оба, — прошипел каноник и укоризненно посмотрел на мальчиков. — Прежде чем мы обратимся к службе, — продолжал он, — нам нужно решить одно дело. Мистер Уайльд и его друг присоединились к нам сегодня с вполне определенной целью. Они расследуют трагическую смерть Билли Вуда, которого мы все вспоминаем с огромной любовью.

Сочувственный шепот наполнил комнату.

— Билли был замечательным, — сказал вслух Астон Апторп.

— Они считают, что его убили тридцать первого августа днем, в доме номер двадцать три на Каули-стрит, всего лишь в броске камня от того места, где мы тогда собирались, — продолжал каноник. — Они считают, что мы — те немногие из нас, восемь человек, находящиеся в этой комнате, — возможно, были последними, кто видел несчастного Билли живым, и они хотят, чтобы мы рассказали, что нам известно о том роковом дне. — Он замолчал и оглядел комнату. — Я правильно сформулировал ваше желание, Оскар?

— Да, Саттон, благодарю вас. Огромное спасибо. С вашего разрешения мой друг мистер Шерард будет делать записи. Быть может, каждый скажет несколько слов?

Первым заговорил Астон Апторп, его речь получилась самой длинной и красноречивой, и все, что он сказал, эхом повторили те, кто выступал вслед за ним. Билли Вуд был чудесным юношей, умным, честным, способным, любящим свою мать, он старался стать лучше, чтобы со временем изменить ее жизнь и свою. У него было множество друзей, и никто не знал о его врагах. В тот день, когда он встретил свою смерть, Билли Вуд был таким же, как всегда: веселым и полным сил.

— Может быть, более веселым, чем обычно? — спросил Оскар.

Один или два человека ответили, что не исключают такую возможность. В любом случае, он пребывал в превосходном настроении, много шутил и смеялся, а когда заявил, что ему нужно уйти на встречу с дядей, то сделал это с важным видом.

— Маленький негодник выглядел очень довольным собой, — сказал Астон Тирролд с толикой нежности. — Он даже сказал нам, что ради такого случая побрился. Мы посмеялись.

— А еще он надел свой лучший костюм, — добавил юный Фред.

— У него с собой был ваш портсигар, мистер Уайльд, — сказал Гарри. — Вы и мне подарите портсигар?

Каноник Куртни вскинул руку и врезал парнишке по уху. Удар получился увесистым.

— Веди себя прилично, — сказал он и треснул его во второй раз.

Мальчишка взвизгнул и замолк.

— Благодарю вас, — сказал Оскар, оглядывая комнату, — спасибо всем. Вы нам очень помогли.

— И всё? — спросил каноник, ловко соскальзывая со своего насеста.

— Осталось только одно, — сказал Оскар. — Вы сказали, что Билли Вуд ушел в два часа…

— Когда били часы, — уточнил каноник. — Я в этом совершенно уверен. Мне кажется, он даже сказал, что уже два часа, и ему пора на встречу. — Все принялись согласно кивать.

— В самом деле? — сказал Оскар, приподняв бровь. — А когда он ушел, никто из вас не последовал за ним? Возможно, кто-то решил составить ему компанию?

— Нет, — сказал каноник.

— Я подошел к окну, — вмешался Астон Апторп, — и смотрел, как он выходит на улицу. Именно тогда я видел его в последний раз.

— Он был один?

— Совсем один. И на улице никого.

— А в какую сторону Билли пошел? Налево, или направо?

Апторп немного подумал.

— Налево. Он бежал так, словно у него нет никаких забот.

— И никто за ним не последовал? Никто не вышел из комнаты?

— До четырех часов никто, — сказал каноник. — Мы все оставались здесь до четырех. Наша вечеринка закончилась в четыре. Таковы правила. До тех пор никто не выходил, даю вам слово.

— Благодарю вас, — сказал Оскар. — Благодарю вас.

Он посмотрел на меня, давая понять, что я могу убрать блокнот.

— Ну, а теперь, — весело объявил каноник, — если с делами покончено, если вы узнали все, что вас интересовало, мы можем продолжить нашу встречу? Я должен облачиться и начать службу. Надеюсь, вы оба останетесь с нами.

— Увы, у нас нет такой возможности, — сказал Оскар, протягивая руки, он рассчитывал, что кто-то поможет ему встать. — Нам нужно успеть на поезд.

— В наши дни все стремятся успеть на поезд, — пробормотал из своего угла Беллотти.

— Вы правы, — ответил Оскар, которому помогли подняться на ноги юноши в купальных костюмах. — Вещь несовместимая с поэзией и романтикой, но такова жизнь.

— А это будет необычная служба? — спросил я у каноника, которому двое пожилых джентльменов помогали надеть саккос.[79]

Его лунообразное обезьянье лицо появилось из-под саккоса, и он улыбнулся.

— Нам предстоит крещение, — ответил каноник. — Сегодня Фред и Гарри должны повторить путь Ювентина и Максимина. Мы будем их крестить! Сегодня я должен научиться их различать.

— А мы будем крестными отцами, — одновременно сказали мистер Прийор и мистер Талмейдж.

— Все мы, — добавил Астон Тирролд. — Этой парочке необходимо духовное руководство.

Каноник поцеловал вышитый крест на бело-золотой шелковой столе[80] и аккуратно опустил ее себе на шею.

— Вот почему мальчики так одеты. Я надеюсь, вы понимаете, что они в купальных костюмах вовсе не ради развлечения. Это было бы извращением.

Меня позабавили его слова.

— У вас есть купель? — спросил я.

— У нас есть ведерко для шампанского, — заявил из своего угла Беллотти.

— Вот видите, — радостно сказал каноник. — Господь обеспечил нас всем необходимым. Сожалею, что вы не можете остаться, искренне сожалею. Приходите в следующем месяце, двадцать второго. Мы встречаемся в последний вторник. Это будет празднование дня святой Маргариты Кортонской. У нас всегда бывает нечто особенное в ее честь. Она подвергалась суровым испытаниям, вы же знаете.

Оскар при помощи мальчиков надел перчатки и пальто, взял трость и прошел по комнате, осторожно ступая между свечами и винными кубками, чтобы за руку попрощаться с членами клуба.

— Благодарю вас, — говорил он каждому. — Да благословит вас Бог. — Он кивнул Беллотти и обнял каноника, который обмакнул палец в вино и начертал крест у него на лбу.

— Идемте, Роберт, — Оскар взял меня за руку и направил в сторону двери. — Не следует мешать нашим друзьям, им пора начинать службу. Сегодня у них особенный день. — Он посмотрел на двух мальчиков, которые стояли рядом с нами. — Не беспокойтесь, джентльмены, я о вас не забуду. Я пришлю вам подарки на крещение. Обычно принято дарить ложечки, но я предпочитаю портсигары, если вы не против, с гравировкой. Один для Фреда, другой для Гарри. Вы сами решите, кому какой достанется.

К этому моменту все в комнате, кроме Беллотти, встали, чтобы попрощаться с нами.

— Еще раз благодарю вас за помощь, — сказал Оскар, положив ладонь на ручку двери. — И спасибо за то, что вспоминаете Билли с таким сочувствием и любовью. Быть может, что-то осталось недосказанным?

Когда Оскар открыл дверь, в комнату ворвался холодный воздух, и все свечи одновременно замерцали. Астон Апторп, старший из Астонов, тот, на котором был берет художника, отчетливо проговорил:

— Я думаю, мальчик был влюблен.

— Влюблен? — повторил Оскар.

— Да, впервые в жизни. Но не в меня.

— Нам действительно нужно успеть на поезд? — спросил я, когда миссис О’Киф закрыла за нами дверь дома номер двадцать два на Литтл-Колледж-стрит, и нам пришлось некоторое время привыкать к ослепительному свету дня.

Было немногим больше половины второго, небо затянули тучи, воздух пропитал едкий туман, который частенько опускался на районы поблизости от реки, но по контрасту с комнатой, озаренной лишь мерцающими свечами, улица казалась слишком ярко освещенной.

— Нет, — ответил Оскар, доставая платок, чтобы высморкаться. — Не сегодня. Уже слишком поздно. Завтра я занят, должен присутствовать на репетиции новой пьесы, которую ставит мистер Ирвинг в «Лицеуме». Я жду этого с огромным нетерпением. Но в четверг, Роберт, если вы свободны, нам и в самом деле нужно будет успеть на поезд. Первым делом мы съездим в Бродстэрс и постараемся отыскать О’Доннела — трезвого, если получится. И мы еще раз поговорим с миссис Вуд. Такова наша программа на послезавтра. А сейчас, друг мой, раз уж мы оказались здесь, давайте попытаемся восстановить последние шаги несчастного Билли Вуда. Думаю, нам сюда.

Он указал тростью на противоположную сторону улицы и решительно сошел на пустую проезжую часть. Оскару тогда исполнилось тридцать пять, но мне он казался старше своих лет. Он был крупным мужчиной, можно даже сказать тучным, и плохо переносил физические нагрузки. Он регулярно повторял, что жалеет об исчезновении паланкинов. Если ему приходилось двигаться, он делал это неохотно со скоростью черепахи, а не зайца. Однако в то утро на безлюдных улочках Вестминстера его походка стала пружинистой и энергичной, чего я не замечал прежде.

Он прочитал мои мысли.

— Да, Роберт, — сказал Оскар, положив руку мне на плечо, когда мы переходили вымощенную булыжником улицу, — мы повторяем последние шаги несчастного Билли Вуда, однако у меня превосходное настроение. Меня возбуждает нечто большее, чем дешевое шампанское Беллотти. Мой разум ненавидит стагнацию, я презираю рутину обычного существования. Игра началась, и сердце бьется быстрее. Я возбужден, потому что трагедия рождает азарт и толкает меня вперед. Нас вдохновляет Еврипид, Плавту же это не дано.

Он помедлил посреди дороги и повернулся назад, чтобы посмотреть на окно второго этажа дома, который мы только что покинули. Тяжелая штора была частично отодвинута, и мы увидели глядящего на нас Астона Апторпа в его дурацком берете. Он поднял руку и помахал нам. Оскар ему ответил.

— Бедняга, как он любил Билли Вуда! Неразделенная любовь старика вызывает жалость, вы согласны? Надеюсь, мы избежим такой грустной участи.

Неожиданный цокот копыт прервал его сентиментальные размышления. Повозка угольщика свернула на улицу и покатила в нашу сторону. Оскар схватил меня за руку, и мы поспешили к противоположному тротуару.

— Итак, Роберт, юноша выходит из дома, и, по словам Апторпа — нашего единственного свидетеля, — поворачивает налево и перебегает улицу. Он не медлит, чтобы решить, куда идти. Он знает. У него на два часа назначена встреча, но он ничего о ней не говорит до тех пор, пока не бьют часы. Почему? Потому что он знает: нужное ему место близко. Он доходит до угла, поворачивает направо… потом снова направо… и вот, он уже пришел. — Я обнаружил, что мы стоим на Каули-стрит. — Дорога заняла у нас с вами не более двух минут. Шестнадцатилетний юноша легко пробежит это расстояние за тридцать секунд. Таким образом, Билли был с друзьями в доме номер двадцать два на Литтл-Колледж-стрит, но уже через несколько мгновений оказался здесь, на ступеньках дома номер двадцать три по Каули-стрит. Почему? Почему именно в тот день? Зачем? Кто его ждал?

— Как раз это нам известно, — заметил я. — Билли Вуд собирался встретиться со своим дядей, Эдвардом О’Доннелом.

— Нет, Роберт, исключено; такая версия не имеет ни малейшего смысла. О’Доннел — скотина и пьяница, и никто не станет бежать на встречу с ним, скорее, Билли мог бежать от него. А Билли спешил, словно ему не терпелось увидеться с невестой. Он специально побрился и надел свой лучший костюм: все свидетели это подтверждают. Помните, бедняга Апторп сказал, что Билли «влюбился, но только не в него»… Может быть, Билли торопился на свидание с тем, кого любил?

— Вы хотите сказать, что он мог спешить на свидание с девушкой?

— Да, Роберт, это могла быть девушка… или женщина? Вы много раз рассказывали мне о женщине, которая похитила ваше сердце, когда вам было шестнадцать лет. Как ее звали?

— Мадам Ростанд.

— Сколько ей было лет?

— Двадцать семь.

— А ее груди походили на гранаты… Я помню. — (Оскар действительно пребывал в прекрасном расположении духа в тот день.) — Но если Билли собирался встретиться с женщиной, почему другие мальчики, Фред и Гарри, ничего о ней не сказали? Они должны были знать. Неужели шестнадцатилетний юноша способен держать в тайне от своих друзей появление «взрослой женщины» в его жизни? Вы бы смогли?

— Но, Оскар, — возразил я, решив перевести разговор в более серьезное русло, — мне до сих пор непонятна одна деталь: почему Билли всем сказал, что собирается встретиться с дядей, если это не соответствовало действительности?

— Причина либо в том, что Билли требовался повод уйти с «заседания» клуба, который не подвергся бы сомнению, в особенности со стороны Беллотти, либо — кстати, очень интересная мысль — он и в самом деле собирался встретиться с дядей, которого боялся, но вместе с кем-то еще, с человеком, в чьем присутствии, как ему казалось, мог чувствовать себя в безопасности, и кому было по силам избавить его от тирании О’Доннела…

Слова Оскара посеяли во мне сомнения, но не убедили.

— Мы не знаем, с кем он встречался, зато нам известно, что это произошло здесь, — сказал я, глядя на дом и пытаясь обрести хоть какую-то уверенность.

— Верно, — согласился Оскар. — Однако через час, в крайнем случае полтора, Билли настигла смерть. — Оскар резко постучал в дверь.

— Что вы делаете? — удивился я.

— Надеюсь, нас впустят. — Он постучал снова. — Посмотрите, как убого выглядит дверной молоток. Миссис О’Киф уже достаточно давно перестала присматривать за этим домом. Думаю, он сейчас пустует. — Оскар расстегнул пальто, вытащил из жилетного кармана маленький французский ключ и показал мне. — Ключ Беллотти.

— Один ключ и три замка, — пробормотал я, глядя на дверь.

— Ключ подходит ко всем трем, — заверил меня Оскар и поочередно открыл все замки. — Это универсальный ключ, которым пользуются горничные, чтобы попадать в номера отеля. Беллотти знает свое дело. — Оскар распахнул дверь.

В свете, падающем с улицы, мы увидели крошечный коридор, но дальше царила темнота.

— У вас есть спички? — спросил я.

— И свеча, — с улыбкой ответил мой друг, вытаскивая из кармана свечу. — Мне показалось, что на Литтл-Колледж-стрит их слишком много.

Он отдал мне трость и зажег свечу. Мы закрыли за собой входную дверь и направились к лестнице. Оскар держал свечу между нами, его глаза блестели.

— А у Билли Вуда был ключ? — спросил я.

— Я полагаю, да. Скорее всего, он получил ключ от Беллотти или Апторпа, но я не исключаю, что ключ ему не потребовался… Возможно, его впустила экономка…

— Вы думаете, она могла быть той «взрослой женщиной»?

— Кто знает?

— Но какая она, Оскар? Сколько ей лет?

— На этот вопрос я не могу ответить! — воскликнул он и так тяжело вздохнул, что свеча едва не погасла. Оскар в раздражении отвернулся от меня. — Не могу, потому что не знаю. Я не посмотрел на нее, даже мимоходом! Я опаздывал, мои мысли витали где-то далеко. Она открыла дверь, я прошел мимо. В тот день было очень жарко. Я положил шляпу и трость и сразу, без малейшей паузы, начал подниматься по лестнице. — И Оскар начал взбираться по ступенькам, держа свечу высоко над головой. — Я опаздывал. Я договорился встретиться здесь с учеником в три часа…

— С учеником? — перебил я его. — Я думал, речь шла о друге?

— Конечно, — нетерпеливо ответил Оскар, — ученик и друг… мой студент. Это не имеет ни малейшего значения. — Он продолжал подниматься по лестнице. — Все дело в том, что я опаздывал на тридцать минут, или даже больше, поэтому очень спешил. И не обратил на экономку ни малейшего внимания — каким же я был глупцом!

Мы добрались до площадки и остановились возле закрытой двери комнаты, в которой Оскар нашел труп Билли Вуда. Мой друг немного помедлил.

— Тише! — прошептал он. — Тише! Послушайте! — Я так и сделал, но ничего не услышал. — Что это было? — спросил Оскар, протягивая мне свечу.

Я ждал и через несколько мгновений уловил слабый звук, доносившийся из комнаты, возможно, приглушенный плач ребенка или где-то далеко скулил раненый пес. Мы подошли ближе к двери, жалобные звуки стихли, но после короткой паузы, словно кто-то затаил дыхание, послышался необычный скрежет, а в следующее мгновение мне показалось, будто кто-то принялся стучать кулаком по стеклу. Оскар резко распахнул дверь, и в этот момент к нам вылетела маленькая птичка, которая тут же метнулась обратно в комнату, — она отчаянно взмахивала крылышками, снова и снова ударялась о стены, пол и потолок, яростно билась в оконное стекло.

— О господи! — воскликнул Оскар. — Это душа Билли Вуда, которая оказалась здесь в плену! Мы должны выпустить ее на свободу.

Он бросился к окну, толкнул обеими руками раму и широко распахнул створки. Затем встал спиной к стене, и как только он это сделал, птичка вылетела на улицу.

— Вы поступили правильно, — сказал я.

— Это была ласточка, — проговорил Оскар, закрывая окно. — «Бог поругаем не бывает».[81] — Он закрыл оконную задвижку. — Мы оставили окно открытым, когда были здесь с Конаном Дойлом?

— Вполне возможно, — ответил я. — День был душным, я не помню. Может быть, миссис О’Киф открыла его, когда была здесь?

— Может быть. — Оскар стоял и смотрел на пустую комнату. — Удивительно, как мало мы помним даже в тех в случаях, когда события кажутся нам яркими. Мысленный взор не похож на фотоаппарат; скорее, это кисть художника. Увы, он не воспроизводит реальность. Он способен вернуть цвет дня, чувства, которые у вас возникли в какой-то момент, но детали исчезают. Вполне подходящий инструмент для поэтов и художников, но для детективов совершенно бесполезен!

Мой друг медленно подошел к окну и выглянул на улицу.

— Что я помню о вторнике тридцать первого августа 1889 года? Слишком мало, Роберт, слишком мало! — Он повернулся и пристально посмотрел на меня. — Примерно в половине четвертого я стоял на пороге этой комнаты — там, где сейчас стоите вы, — и что же именно я увидел?

— Вы увидели тело Билли Вуда.

Оскар перешел в центр комнаты.

— Билли лежал здесь. Его голова находилась там, где сейчас мои ноги, обнаженное тело было залито кровью, но его руки и ноги показались мне ослепительно-белыми. Так много крови! Где находилась его одежда? Не могу сказать. Я запомнил персидский ковер на полу. И свечи, которые стояли полукругом возле головы, они почти догорели, однако фитильки еще мерцали. Сколько их было? Четыре наверняка, возможно, шесть.

— И нож. Вы сказали, что был нож.

— Да, маленький нож. Или бритва. Лезвие сверкало, я помню, что оно испускало свет.

— А это важно?

— Если бы Билли убили им, оно было бы запачкано кровью.

— Разве его не могли сначала использовать, а потом вытереть?

— Могли, конечно, — не стал спорить Оскар.

Он прошел по воображаемой линии, начерченной вокруг тела, и встал рядом со мной. Достав сигарету, прикурил от свечи, которую я продолжал держать в руке, и мы вместе посмотрели на голые половицы.

— И что осталось в памяти самым ярким из увиденного в тот ужасный день? — спросил я.

Сигаретный дым медленно поднимался изо рта и ноздрей Оскара, образуя облачко над головой.

— Ужас, — ответил он, — и багряная кровь… то, каким красивым и невинным казался Билли. Его тело было залито кровью, но лицо оставалось чистым и безмятежным. Билли лежал с закрытыми глазами, так, будто обрел покой, Роберт. Его зверски убили, но он выглядел счастливым. Как такое возможно?

— Мне непонятно другое: мы вернулись на место преступления менее чем через двадцать четыре часа после убийства и обнаружили, что в комнате не осталось никаких следов ужасного преступления. Всё убрали.

— За исключением капель крови, найденных Артуром! — Оскар отошел от меня, чтобы осмотреть правую стену. — Где они, Роберт? Где кровь? — Он тщательно изучил стену, даже провел по ней рукой. — Дайте-ка свечу, становится темно. — Я отдал ему свечу. Мы остановились на том самом месте, где стоял Конан Дойл. — Артур обнаружил пятна где-то здесь, верно?

— Мне кажется, да.

— Давайте разделим стену на квадраты, Роберт, — так поступает наш друг Миллес, когда собирается написать большую картину. Теперь тщательно изучим каждый квадрат: сначала по вертикали, потом по горизонтали. Не торопитесь… Где кровь, Роберт?

— Я не вижу.

— Как и я, — признался Оскар.

Мы стояли и молча смотрели на обои. Оскар затянулся сигаретой, и на его лице появилась улыбка.

— Какие жуткие обои, вы согласны? Такая нелепая расцветка наверняка пользуется самой большой популярностью. — Я рассмеялся. Все еще ухмыляясь, Оскар повернулся ко мне, но теперь его улыбка стала мягкой и нежной. — Не думаю, что стены смущали несчастного Билли. Насколько я помню, он не обращал внимания на то, что его окружало. Его вполне устраивал собственный внутренний мир. Сейчас я начинаю думать, что он никогда не был так счастлив, как в момент своей смерти… «Если теперь, так, значит, не потом; если не потом, так, значит, теперь; если не теперь, то все равно когда-нибудь…»[82] Вы готовы, Роберт? Давайте, осмотрим остальные комнаты и уйдем отсюда.

Оскар взял из моих рук свечу и, не оборачиваясь, вышел из комнаты. Казалось, он куда-то торопится. Наш осмотр остальной части дома получился поверхностным. На каждом этаже имелось по две комнаты, а также туалет, гардеробная под лестницей, буфетная и умывальная по соседству с кухней. Оскар открывал двери в каждое помещение, приподнимал свечу и бормотал:

— Здесь ничего нет. — Или что-то в таком же роде и шел дальше.

Мне показалось, что дом выглядит так же, как во время нашего предыдущего визита: пустой, нежилой и почти полностью голый.

— Когда здесь проходили встречи клуба Беллотти, мебели тоже не было? — спросил я, когда мы шли от кухни к входной двери.

— Да, — ответил Оскар. — Беллотти — бродячий комедиант, он возит костюмы и все необходимое с собой. Когда ты арендуешь комнату в таком доме, все происходит примерно так стол и стул, голая тумбочка, чайник на кухне и больше ничего. Когда я приходил в дом в августе, он выглядел так же… вот только… только… — Мы стояли в коридоре, у основания лестницы. Внезапно Оскар возбужденно взмахнул руками. — Браво, Роберт! — вскричал он, и я с недоумением на него посмотрел. — Вот только здесь стоял высокий деревянный сундук. — Мой друг указал на стену у лестницы.

— Вы уверены?

— Да, — сказал Оскар, с трудом опускаясь на колени, чтобы осмотреть половицы. — На полу не осталось царапин, но сундук тут стоял, я уверен…

— Уверены?

— А куда еще я мог бы положить шляпу и трость? Ведь я не стал бы бросать их на пол? — Он поднялся на ноги, опираясь на мою руку. — Благодарю вас, Роберт, благодарю! Вы сумели отпереть еще одни врата на нашем пути.

— Неужели? — Я рассмеялся.

— Да, мой друг. Доктор Ватсон не мог бы сделать большего. Задав вопрос о мебели, которой теперь нет, вы напомнили мне о предмете, который здесь был. Когда я вошел в дом в тот день, я быстро прошел мимо экономки, но перед тем, как подняться по лестнице, машинально снял шляпу и положил на сундук вместе с тростью. Я оставил их на деревянном сундуке, в котором в дом доставили персидские ковры, свечи и другие атрибуты, а потом унесли тело несчастного Билли! Я салютую вашему гению, Роберт! Я должен вознаградить его чаем с кексами в «Савое», или даже рейнвейном с сельтерской. Сколько сейчас времени?

«Настроения быстро меняются, — любил повторять Оскар. — В этом их главная прелесть».

Конечно, расслабленное настроение, в котором я оставил моего друга после чая, выпитого нами в «Савое» во вторник днем, полностью испарилось, когда мы с ним сели в поезд, отправлявшийся в Бродстэрс в четверг, в девять утра. Оскар устроился в углу вагона первого класса, закутавшись в пальто и подняв каракулевый воротник до самых ушей, и печально смотрел на мутные дождевые капли, которые одна за одной стекали друг за другом по грязному стеклу.

— Здесь неуютно, Роберт, — пробормотал Оскар. — Очень неуютно.

Я слишком поздно понял, в чем проблема. Оскар забыл захватить с собой сигареты. У меня их тоже не было, а поезд уже тронулся.

— На платформе в Тонбридже есть табачный киоск, — сказал я.

— Тонбридж! — Оскар вздохнул. — До него целый час езды. Это длиннее, чем «Распятие» Стейнера![86] И так же мучительно. Я очень устал.

По мере того как наш поезд медленно тащился по пригородам южного Лондона, Оскар все громче барабанил ногтями по металлической пепельнице, прикрепленной к двери вагона.

— Переключите мое внимание, Роберт! — потребовал он. — Отвлеките, расскажите о своем разводе.

— Мне нечего рассказывать, — ответил я.

— Но что-то должно быть!

— Фокстон, адвокат, замолчал. Я уже несколько недель не получал от него сообщений. От Марты тоже. И я не собираюсь дразнить собак. Боюсь, мне нечего вам рассказать.

Оскар снова вздохнул и прикрыл глаза. От Южного Кулсдона до Натфилда мы ехали погрузившись в молчание. В Годстоуне, где поезд сделал короткую остановку, я решил, что сумею разжиться сигаретами у молодого человека, которого заметил на платформе. Он был одет в гленгарри[87] и накидку, его лицо скрывало облако дыма. Он только что закурил сигарету и держал в руке портсигар. Сначала мне показалось, что он собирается сесть в наше купе, но он увидел нас и двинулся дальше. Когда поезд отошел от станции, Оскар зашевелился, с трудом сдержал зевок и бросил на меня укоризненный взгляд.

— Как давно вы знаете Джона Грея? — спросил я.

— Какой странный вопрос, — сказал Оскар, медленно наклоняясь вперед. — Почему вы спросили?

— Без всякой причины, — ответил я, пожалев, что заговорил об этом прямо.

— Но у вас должна быть причина, Роберт, — раздраженно возразил мой друг.

— Никакой причины, — настаивал я. — Просто я хотел поддержать разговор.

— Если бы вы спросили о «Ричарде III» в постановке Генри Ирвинга, о погоде в Дувре или о влиянии отмены рабства на экономику Кубы, я бы вас понял, Роберт. Но вы интересуетесь, когда один джентльмен познакомился с другим, значит, «проводите расследование». Так почему вы меня спросили?

— Это не важно, — я замахал руками в надежде, что мне удастся показать, что мой вопрос был пустяковым.

— Не вызывает сомнений, что ответ на ваш вопрос значения не имеет, — заявил Оскар, который переместился на самый краешек сиденья и наклонился ко мне. — Важен вопрос. Вы задали его в своей обычной манере — прямо, без экивоков и совершенно неожиданно — по той простой причине, что он вас занимает. Вы ждали момента, чтобы спросить меня об этом. Думаю, вы обратились с ним ко мне потому, что он интересует Эйдана Фрейзера, не так ли? Я прав?

Я промолчал. Мне не хотелось лгать своему другу.

Оскар снова принялся барабанить пальцами по металлической пепельнице.

— Инспектор Фрейзер ведет себя довольно странно, — негромко сказал Оскар. — Он красив, умен, дружит с Конаном Дойлом. Мы с ним должны были бы легко сойтись, но…

— Что? — спросил я.

— Совершенно очевидно, что ему не нравятся люди, с которыми я имею дело. Фрейзер им не доверяет.

Я начал было протестовать.

— Нет, Роберт, это правда. За исключением Артура и вас — и, возможно, принца Уэльского, премьер-министра и поэта-лауреата[88], а также, с некоторыми оговорками, мистера Ирвинга и мисс Эллен Терри — инспектор Фрейзер испытывает сильнейшую неприязнь к окружению Оскара Уайльда. Он мне так и сказал. Разве вы не присутствовали, когда он пытался убедить меня не продолжать расследование? Он считает моих друзей «врагами». Я полагаю, Фрейзер презирает Джона Грея из-за того, что подозревает его в том, что он музыкален.

— А это преступление?

— Судя по всему, с 1885 года в соответствии с Поправкой к Уголовному праву.[89]

Я рассмеялся.

— Почему вы смеетесь? — спросил Оскар.

— Разве это не шутка?

— Увы, нет.

Я был озадачен. Наступило долгое молчание.

— Я понятия не имел, что Джон Грей музыкален, — наконец заговорил я. — На каком инструменте он играет?

— Он не играет на музыкальных инструментах.

— И, конечно, он не композитор?

— Верно.

— Значит, он дирижер?

Оскар улыбнулся, продемонстрировав мне свои неровные зубы.

— Ах, Роберт. Мы говорим о разных вещах. Очевидно, вы слишком много времени провели во Франции. Вы не знакомы с английским сленгом полусвета. Когда говорят, что мужчина «музыкален», это имеет совсем другое значение. Таким образом хотят намекнуть, что в вопросах телесных нужд он может быть приверженцем греческой любви.

— Ах вот оно как, — пробормотал я и покраснел.

Снова наступило молчание.

Не думаю, что в 1890 году знали слово «гомосексуалист». Если и знали, то мне об этом ничего не известно. В наши дни на любой вечеринке вы можете услышать словечки «гомик» или «педик», которыми регулярно перекидываются без малейшего смущения, но в викторианскую эпоху подобные темы вслух не обсуждали — и никто от этого не страдал. Сейчас о том, что Оскар и его друг, лорд Альфред Дуглас, стали называть «любовью, которая не осмеливается громко произнести свое имя», можно услышать в любое время и в любом месте, но тогда действовали иные правила. Пятьдесят лет назад светский человек, вне всякого сомнения, был знаком с таким понятием, как сексуальные отклонения, но открыто о них не говорили.

— Так он музыкален? — спросил я после небольшой паузы.

Оскар рассмеялся.

— Джон Грей? Да. И бедного мальчика это тревожит. Он пытается «лечиться» — холодные ванны, влажные обтирания, спит на дереве, беспрестанно молится. Я ему много раз говорил, что последнее — ошибка. Всемогущий любит грешников, но не переносит зануд. Однако Джон Грей не хочет быть отверженным. Он мечтает стать «чистым» перед тем, как его примут.

— «Примут»? — осторожно повторил я, потому что мне вдруг стало не по себе, а вдруг я столкнулся еще с одним незнакомым эвфемизмом. — Кто его примет?

— Католическая церковь. Джон Грей вот уже несколько месяцев проходит обучение. Он надеется, что его примут через две недели — четырнадцатого февраля. При данных обстоятельствах эта дата приобретает зловещий смысл.

— И как давно вы с ним знакомы? — Я почувствовал, что сейчас можно спокойно задать этот вопрос.

— Не слишком давно. Я бы хотел узнать его лучше. Мы познакомились в «Кингс-Роуд», на встрече поэтов. Он один выглядел романтично. Джон Грей подошел ко мне и представился.

— Он вас искал?

— Да, и на меня снизошло благословение Божье, ведь он красив, вы согласны? Даже вы и Фрейзер не можете этого не видеть. Он сказал мне, что добился приглашения на встречу с единственной целью — увидеть меня. Он сказал, что «одержим мною». И произнес эти слова с удивительным очарованием. Я был польщен. А кто бы почувствовал себя иначе на моем месте?

— И когда это произошло?

— Через несколько дней после убийства Билли Вуда. Я не понимаю, как вы или Фрейзер можете связывать Джона Грея с этим делом.

— А я и не пытаюсь, — запротестовал я, — ни на мгновение, но…

— Но что?

Я втянул в себя побольше воздуха.

— Я не совсем понимаю, как молодой человек, которого вы едва знаете и которого встретили случайно, появившийся неизвестно откуда, внезапно начал фигурировать во всех ключевых моментах драмы… Вот и все.

— «Ключевых моментах»? — резко переспросил Оскар. — Каких еще «ключевых моментах»?

— Когда на вас напали на площади Сохо, когда голову Билли Вуда доставили в ваш дом…

— Роберт! Роберт! Роберт! — Оскар принялся медленно раскачиваться на сиденье, не спуская с меня мрачного взгляда. — Думайте, что говорите! Когда голову Билли Вуда доставили в мой дом, вы там тоже присутствовали! А также Фрейзер и мисс Сазерленд, а еще Констанция и Конан Дойл! Вы хотите сказать, что Конан Дойл является одним из подозреваемых?

— Нет, Оскар, конечно, нет, но я должен сказать, что убийца Билли Вуда знает о вашем интересе к данному расследованию, и ему известно, где вы живете. Голову несчастного юноши доставили к вашей входной двери.

— Ее привезли в мой клуб, Роберт, а список тех, кто знает о моем интересе к делу об убийстве Билли Вуда и членстве в клубе «Албемарль», получится очень длинным. Следует начать с несчастной миссис Вуд и негодяя О’Доннела, включить в него Беллотти и его веселую банду, Фрейзера, а через него половину столичной полиции — и в первую очередь тех офицеров, которые расследуют «отвратительную историю на Кливленд-стрит», как ее называет сам Фрейзер. Даже миссис О’Киф известно, что я состою в клубе «Албемарль». Вы ведь помните, она приходила ко мне туда. Вы включили ее в список?

Я был побежден, меня смел поток слов Оскара. Я взглянул в окно. Дождь начал утихать.

— Скоро мы прибудем в Эшфорд, — сказал я. — Там мы пересядем на другой поезд.

Оскар опять взорвался.

— Что случилось с Тонбриджем?! — пожаловался он. — Мне было обещано, что мы купим в Тонбридже сигареты!

Я видел, что он не знает, ворчать или смеяться. Оскар закашлялся, приступ сухого кашля никак не прекращался. Он наклонился вперед и показал, чтобы я постучал его по спине. Теперь он смеялся, кашлял и чихал, и говорил одновременно.

— И, вообще, Роберт, не следует считать, что человек, пославший голову, и есть убийца. — Он показал, что мне следует стукнуть его сильнее. — Голову мне отправили, чтобы что-то сказать, — прохрипел мой друг, — вот только, что? — Кашель никак не проходил. — Пониже, — простонал Оскар. — Стукните пониже.

Он сполз на самый краешек сиденья, наклонившись вперед и опустив голову между коленями. Я стоял над ним, опираясь коленом на соседнее сиденье, и продолжал ритмично стучать сжатым кулаком по его спине, когда поезд дернулся и остановился. Мы прибыли в Эшфорд. Внезапно дверь вагона распахнулась, вбежал здоровенный дежурный вокзала, схватил меня за плечо и отшвырнул в сторону.

— Прочь! — прорычал он и, повернувшись к Оскару, спросил: — С вами все в порядке, сэр? — Я видел, как он засунул руку в карман за свистком.

Оскар поднял голову. Легкие его прочистились, и он улыбнулся дежурному.

— Я в порядке, благодарю. Уверяю вас, полиция здесь не требуется. Этот джентльмен мой друг. Он мне помогал.

— Что? — вскричал служащий вокзала. — Он колотил вас изо всех сил.

— Нет, уверяю вас, у меня был приступ кашля, — сказал Оскар и потянулся к карману. — Внешность бывает обманчива. — Он нашел монету и вручил ее своему спасителю. — Благодарю вас, — добавил он, — благодарю за добрые намерения.

Верзила ощутил тяжесть монеты и пробормотал:

— Спасибо, сэр. — Он бросил на меня презрительный взгляд, всем своим видом показывая, что плюнул бы мне в лицо, если бы не присутствующий рядом джентльмен.

Я взглянул на него и только теперь заметил, что ему сильно за шестьдесят, лицо прорезали глубокие морщины, из-под форменной фуражки торчат седые волосы. Оскар медленно поднялся и позволил вокзальному служащему помочь ему сойти на платформу.

— Вам что-нибудь нужно, сэр? Носильщик?

— Сигарета, — с улыбкой ответил Оскар, — если у вас найдется.

Служащий вытащил сигарету из-за правого уха и протянул Оскару, который тут же достал другую монету и вложил ему в ладонь. А я осторожно, соблюдая дистанцию, спустился вслед за ними на платформу.

— Нам нужен поезд на Бродстэрс, — сказал я.

— Третья платформа, — сказал железнодорожник, — через двадцать минут.

Оскар вручил ему третье и последнее свидетельство своей благодарности.

— Роберт, у вас есть спички? — спросил Оскар, когда верзила отступил на шаг, коснулся рукой фуражки, салютуя Оскару, и бросил на меня последний уничижительный взгляд.

Я еще не до конца пришел в себя, сердце колотилось в груди, в голове пульсировала боль, но я вытащил из кармана коробок спичек. Мои руки слегка дрожали, однако Оскар, казалось, ничего не замечал.

— Вы разделите сигарету со мной? Мы можем затягиваться по очереди?

— Нет, это ваша добыча, — ответил я.

Я зажег спичку и поднял ее так, чтобы мои ладони прикрыли огонек от ветра. Мы все еще находились на платформе, возле вагона, в котором приехали. Оскар стоял спиной к поезду, но, когда раздался свисток, и поезд покатил назад, в сторону Фолкстоуна, я через плечо Оскара увидел соседнее с нами купе. На угловом месте сидел молодой человек в гленгарри и накидке. На этот раз его голову не окружало облако дыма, я смог его разглядеть и узнал Джона Грея.

Поезд с грохотом отъезжал от платформы. Оскар с закрытыми глазами затянулся, и на его губах застыло выражение полного удовлетворения. Когда поезд ушел, он открыл глаза и улыбнулся мне. Я не знал, как лучше выразить свою мысль.

— Это очень странно, Оскар… — начал я.

— Да, — сказал он.

— Вы знаете, кого я сейчас видел?

— Да. Это совпадение, как вы считаете?

— Не знаю, но…

— Скоро узнаем. Она нас заметила и сейчас торопится к нам.

Я повернулся и увидел, что к нам быстро приближается то бегом, то шагом высокая молодая женщина в длинном черном пальто. Под шляпкой у нее была вуаль, но как только она подошла к нам, я увидел страх в ее глазах и слезы отчаяния на щеках.

— Миссис Вуд, — сказал Оскар, бросив сигарету на землю и взяв ее руки в свои, — мы ехали на встречу с вами, а получилось, что вы ищете нас.

— О, мистер Уайльд, — воскликнула она, — они его забрали! Эдварда арестовали, мистер Уайльд. Ему предъявят обвинение, его повесят.

— А он ваш муж? — спросил Оскар.

— Он мой муж… — прошептала она, потеряла сознание и упала на руки Оскара.

Вуд бессильно повисла на руках Оскара. С дальнего конца платформы все происходящее увидел атаковавший меня служащий и вновь бросился на помощь Оскару. Мы вместе отнесли несчастную женщину в темную комнату не больше вагона, с низким потолком, которую служитель назвал «убежищем начальника станции». Там, в маленькой жаровне, размером с дуршлаг, горел огонь. Мы посадили миссис Вуд в старое кресло и привели в чувство при помощи чашки сладкого чая, сдобренного капелькой «специального бренди», предназначенного для таких случаев. Оскар и сам не отказался от пары глотков живительного напитка. У него даже слезы выступили на глазах.

— Бодрит, правда, сэр? — спросил служащий вокзала.

— Он бы и Лазаря оживил, — откликнулся Оскар.

Когда миссис Вуд пришла в себя, мой друг уселся на жесткий деревянный стул напротив, взял ее руки в свои и очень серьезно сказал:

— Дорогая леди, ничего от меня теперь не скрывайте.

Я присел на утолок письменного стола начальника станции и достал блокнот.

Миссис Вуд с несчастным видом заглянула Оскару в глаза.

— Откуда вы знаете, что Эдвард О’Доннел мой муж?

— У него на безымянном пальце левой руки кольцо из розового золота, — ответил Оскар. — Я заметил его во время первого визита к вам, когда он махал своей пятерней перед моим лицом. — Оскар приподнял левую руку миссис Вуд. — У вас такое же кольцо на среднем пальце, — продолжал он. — Я заметил его, когда возвращал вам другое ваше обручальное кольцо, которое было у Билли.

Сюзанна Вуд закрыла глаза.

— Эдварда повесят? — спросила она.

— Возможно, — пожал плечами Оскар. — Я не знаю. Расскажите про арест.

После некоторых колебаний и тихих уговоров Сюзанна Вуд поведала нам о том, что произошло. Утром, между пятью и шестью часами, еще до восхода, полиция позвонила в «Замок». Миссис Вуд разбудил стук полицейских дубинок в дверь. Она подошла к ней, еще не вполне проснувшись, и сначала решила, что домой вернулся пьяный О’Доннел, одержимый очередным приступом ярости, но потом вспомнила, что он пришел через задний вход несколько часов назад. Как только она начала снимать цепочку, стук прекратился.

— Наступили мгновения полной тишины, — сказала она, — и я поняла, что сейчас случится нечто ужасное. — Она открыла дверь, и тут же пять или шесть полисменов в форме, проскочив мимо нее, ворвались в дом, размахивая дубинками. Один из них закричал: «Мы пришли за О’Доннелом. Где он? Где он, женщина?»

Полисмены сумели довольно быстро найти О’Доннела. Тот, все еще в костюме, в котором вернулся домой, в шляпе, пальто и ботинках, спал на матрасе на полу в буфетной.

— Он всегда ложился там спать, когда напивался, — пояснила миссис Вуд.

Когда двоим полисменам удалось поднять О’Доннела на ноги, он даже не пошевелился. И только после того, как на него надели наручники, открыл глаза и принялся ругаться. Когда полисмены вели его по лестнице, он начал приходить в себя, к нему вернулись силы, и с ужасающими проклятиями он попытался вырваться.

— Он силен, как бык, — сказала миссис Вуд. — Но их было слишком много. Они заставили его покориться, пустив в ход дубинки. Полисмены били его по голове, удар следовал за ударом, пока он не потерял сознание и не упал. Тогда они подхватили его и унесли в кузов «Черной Марии».[90]

— «Черная Мария»? — удивился Оскар. — Вы уверены?

— А разве они называются иначе? — спросила миссис Вуд. — Большая закрытая карета, выкрашенная в черный цвет, в упряжке две лошади. В ней поместится дюжина арестантов. Я решила, что это «Черная Мария».

— Должно быть, они приехали из Лондона, — сказал Оскар.

— Да. Старший офицер сказал, что они специально прислали карету из Лондона и что они отвезут Эдварда в тюремную камеру на Боу-стрит. И еще он сообщил мне, что Эдварду будет предъявлено обвинение в убийстве. — Тут миссис Вуд, сохранявшая спокойствие в течение всего своего рассказа, снова разрыдалась. — Его повесят, мистер Уайльд. Я презираю Эдварда, но он все, что у меня осталось… а теперь его повесят.

— Вы можете описать этого старшего офицера? — спросил Оскар.

— Честно говоря, нет, — сказала миссис Вуд, делая глубокие вдохи и пытаясь успокоиться, — было темно, и все произошло очень быстро.

— Он был в форме?

— Нет, но не вызывало сомнений, что приказы отдает он, хотя он был самым молодым из тех, кто приехал за Эдвардом. Он показался мне высоким — эта деталь мне запомнилась, и очень бледным.

— Он назвал свое имя?

— Я не спрашивала.

— Возможно, именно этот офицер возил вас на опознание тела несчастного Билли?

Внезапно Сюзанна Вуд пронзительно закричала, отвернулась от Оскара, подняла сжатые в кулаки руки и принялась колотить себя по вискам.

— Зачем вы меня мучаете? — заливаясь слезами, спросила она.

Оскар наклонился к ней.

— Поверьте мне, дорогая леди, я ваш друг, — прошептал он. — И ни при каких обстоятельствах не причиню вам зла. Однако мне не следовало упоминать о том ужасе, который вам пришлось перенести. Простите меня.

— Я ничего не видела! — завизжала она.

— Что?! — воскликнул Оскар. — Разве полиция не возила вас в морг?

Миссис Вуд снова повернулась к Оскару, и ее залитое слезами лицо исказилось от гнева.

— Значит, тело Билли нашли? Где? Где оно? Где мой мальчик, я хочу еще раз на него взглянуть. Я знаю, он мертв. Он мертв, я знаю, — заплакала она. — Но почему я не могу обнять его в последний раз? Он был моим сыном.

Несчастная женщина поднялась на ноги и начала натягивать пальто. Оскар в полнейшем недоумении вскочил и обнял ее за плечи, чтобы остановить.

— Нет, нет! — вскричал он. — Вы неправильно меня поняли. Я не хотел давать вам надежду и лишь сбил с толку, да и сам запутался. Я думал, полицейский офицер приезжал попросить вас описать вашего сына — показать фотографии, чтобы они могли опознать тело, если его отыщут… — Он отпустил миссис Вуд. — В том случае, если его отыщут, — повторил он.

Сюзанна Вуд опустилась обратно в кресло и вытерла слезы.

— Значит, тело так и не нашли, — прошептала она.

— Совершенно верно, — сказал Оскар, усаживаясь рядом. — Я неудачно выразился. Пожалуйста, примите мои самые глубокие извинения.

Миссис Вуд взяла руку Оскара и прижала ее к щеке.

Служитель подбросил угля в огонь и заполнил паузу, сообщив, что у нас осталось достаточно времени, чтобы выпить свежего чая до прибытия полуденного поезда из Дувра-Приории.

— Могу я попросить еще капельку бренди из запасов начальника станции? — спросил Оскар, высвобождая руку из ладоней миссис Вуд, чтобы достать из кармана очередную монету.

Дежурный железнодорожник снова наполнил наши чашки чаем и ушел, чтобы заняться своими обязанностями. Когда Оскар сделал несколько глотков бренди («Оно отвратительно, но необходимо»), он снова повернулся к миссис Вуд.

— Мы с мистером Шерардом должны вернуться в Лондон, — сказал он. — Мы приехали, чтобы задать несколько вопросов вам и О’Доннелу, но немного опоздали. Мы попытаемся в Лондоне выяснить, что произошло с вашим мужем. Обещаю, мы будем держать вас в курсе событий. Вы можете нам доверять, мы ваши друзья.

Сюзанна Вуд, все еще со слезами на глазах, улыбнулась Оскару и снова потянулась к его руке.

— Вы сможете сами добраться до Бродстэрса? — спросил он.

— Да, благодарю вас. Со мной все будет в порядке. Теперь меня никто не сможет обидеть.

Оскар встал.

— Могу я кое о чем вас спросить?

— Конечно, мистер Уайльд. Вы мой друг. Задавайте любые вопросы.

— Почему вы вышли за него замуж? Почему стали женой Эдварда О’Доннела?

Миссис Вуд немного помолчала и бросила на меня быстрый взгляд. Я смутился — ведь я по-прежнему держал в руках блокнот и карандаш. Она отвернулась, и ее взгляд устремился к огню.

— Я стала его женой потому, что спала с ним, — сказала она и покраснела. Родимое пятно у нее на шее стало алым. — Я считала, что должна так поступить.

— Когда это случилось? — спросил Оскар.

— Почти два года назад, вскоре после его возвращения из Канады. Он взял меня насильно. О’Доннел твердил, что я ему принадлежу по праву. Я пыталась отбиваться, кричала, царапала ему лицо, плевалась. Но одной рукой он с легкостью сжал мне запястья, подняв мои руки над головой, другой закрыл рот, чтобы заставить замолчать. Я укусила его так сильно, что пошла кровь, однако не могла долго сопротивляться. О’Доннел был слишком сильным. Он взял меня, а потом возвращался снова и снова, ночь за ночью. Сначала я сопротивлялась изо всех сил, потом… уступила, я сдалась. И, странное дело, через какое-то время я начала находить некоторое утешение, когда лежала в постели рядом с мужчиной, хотя они был настоящим зверем. — Она посмотрела на Оскара. — Я вышла за Эдварда О’Доннела, брата Уильяма О’Доннела. Я спала с Эдвардом, но думала об Уильяме.

— Я понимаю, — сказал Оскар.

— Когда он был трезвым — хотя это случалось не слишком часто, можете мне поверить, — что-то в нем самом, в его походке и смехе возвращало Уильяма к жизни. Я презирала Эдварда, но начала любить. Я и сейчас его презираю и люблю, несмотря ни на что… Вы можете меня понять?

— О да, — ответил Оскар. — Часто мы любим то, что презираем сильнее всего. И презираем себя за то, что любим человека, не достойного нашей любви. Я прекрасно вас понимаю.

Миссис Вуд повернулась ко мне.

— Я вышла за него еще и ради Билли, — добавила она с улыбкой, словно именно этот довод должен был оказаться доступным и для меня.

— Ради Билли? — повторил я, не совсем понимая, что она имеет в виду.

— Чтобы его защитить, — пояснила она.

— О’Доннел ревновал к Билли? — спросил Оскар.

— Безумно. Билли был для меня всем. И я не могла это скрыть, однако думала, что, если выйду за Эдварда, он перестанет так сильно меня ревновать и оставит мальчика в покое.

— И что вышло? — спросил я.

— Некоторое время я жила спокойно, но недолго. Мистер Уайльд может рассказать вам, мистер Шерард, что Билли был удивительным. Господь наделил его красотой ангела, но душой — настоящий мальчишка. Билли был таким умным и милым, само совершенство. Да, конечно, я его мать, но это правда! Вот почему Эдвард решил его развратить. Он отвез его в Лондон и продал, чтобы Билли вел дурной образ жизни.

Оскар ничего не ответил. Он допил остатки бренди начальника станции и взял шляпу и трость, намереваясь уйти.

— Билли охотно согласился уехать в Лондон? — спросил я.

— Сначала нет, — ответила она. — Как-то летом у нас в «Замке» остановился человек по имени Беллотти, ему понравился Билли, и он сказал, что может дать ему в Лондоне работу. Эдвард заявил, что Билли следует согласиться. Билли сомневался, но Эдвард его заставил. Мальчику было всего четырнадцать, и он не мог особенно сопротивляться, потому что боялся дядю. Эдвард О’Доннел жестокий человек, мистер Шерард. Я знаю, что Билли поехал в Лондон из страха перед Эдвардом, но через некоторое время жизнь там начала ему нравиться. У него появились друзья, другие мальчики такого же возраста, и хорошие, Достойные люди, такие, как мистер Уайльд… и другие.

Оскар, успевший надеть шляпу и перчатки, стоял у двери, ведущей в билетную кассу.

— Билли когда-нибудь упоминал имя Дрейтона Сент-Леонарда? — спросил он.

— О да. Довольно часто. Он говорил, что мистер Сент-Леонард ему как отец. И еще, что мистер Сент-Леонард собирается взять его с собой на каникулы.

— Он не говорил, куда именно? — уточнил Оскар.

— Нет, но я думаю, что за границу.

— Вы не возражали? — спросил я.

— Я хотела, чтобы Билли ничего не боялся, — сказала она, — и чувствовала, что с мистером Сент-Леонардом ему ничто не грозит. К тому же я знала, что с Эдвардом, моим Эдвардом; моим мужем — да поможет мне Бог! — братом его отца, он никогда не будет в безопасности. Если Билли не выполнял приказов дяди, если осмеливался ему хоть в чем-то возразить, Эдвард бил мальчика. — Сюзанна Вуд закрыла глаза, вспоминая. — Мне так стыдно, — прошептала она.

Я захлопнул блокнот и поднялся на ноги.

— Миссис О’Доннел, — сказал я, — согласно вашим собственным словам, ваш муж был человеком, склонным к насилию, безумной ревности и крайней жестокости… Разве такой опасный человек не мог убить вашего сына?

— Да, мистер Шерард, он мог, — проговорила она. — Я боялась, что так и произойдет. Вот почему я мечтала, чтобы Билли избежал этой участи. Вот почему надеялась, что мистер Сент-Леонард станет его спасителем. Эдвард О’Доннел даже в свои лучшие мгновения оставался лишь бледной тенью своего брата Уильяма. А в худшие… вне всякого сомнения, да… он способен на убийство. Но я знаю точно, что он не убивал Билли, мистер Шерард.

— Как вы можете это знать, миссис О’Доннел? — спросил Оскар.

— Потому что вы, мистер Уайльд, сказали мне, что Билли убили днем во вторник тридцать первого августа…

— Да, это произошло в тот роковой день.

— Вы уверены, что именно тогда?

— Совершенно.

— У меня же нет ни малейших сомнений, что днем тридцать первого августа, когда погиб мой бедный Билли, Эдвард О’Доннел находился со мной, в Бродстэрсе, в «Замке».

— Это точно? — спросил я.

— Едва ли я смогу забыть тот день, мистер Шерард. Как говорит мистер Уайльд, роковой день. День, когда я потеряла обоих своих детей.

Я собрался сказать, что не понимаю, но Оскар поднял руку, заставив меня молчать.

— Вы были беременны? — спросил он.

— Да… всего несколько недель, от мужчины, которого я люблю и презираю. — Она посмотрела на Оскара. — Он не знал. Я не стала ему говорить. Возможно, если бы я рассказала, он бы обращался со мной иначе, кто знает? В тот день он ужасно напился, и мы страшно поссорились.

— Из-за Билли?

— Эдвард сказал, что Билли намерен сбежать, уехать из страны с мужчиной, другом мистера Беллотти. Я ответила, что меня это только радует, и я надеюсь, что он уедет. Сказала, что мечтаю, чтобы Билли оказался как можно дальше от Эдварда. Он заявил, что я слишком люблю Билли, я не стала возражать и добавила, что люблю Билли больше всего на свете. Эдвард засмеялся и принялся вопить, что положит этому конец, обещал отправиться в Лондон, отыскать Билли и убить его. Он кричал, что, когда Билли умрет, я буду принадлежать только ему, стану его женой по-настоящему. Он бредил, как безумец. От выпивки и ревности Эдвард сошел с ума. Мы с трудом поднялись по лестнице. Он толкнул меня, и я упала. Падение стало роковым. Той же ночью я потеряла нашего ребенка. Эдвард грозил убить сына своего брата. И он сбросил меня с лестницы и убил собственного ребенка.

Вернувшись из Кента, мы взяли кэб на железнодорожной станции и сразу поехали в Скотланд-Ярд. Когда мы вышли из экипажа, то у входа встретили коллегу Эйдана Фрейзера, инспектора Арчи Гилмора, рыжеволосого, краснолицего шотландца, который сразу узнал Оскара и шумно нас приветствовал.

— Как я рад наконец познакомиться с вами! — воскликнул он. — Я так много слышал о вас обоих — и о ваших способностях в деле сыска!

Мне сразу понравился Арчи Гилмор, а его прямота живо напомнила Конана Дойла. На Оскара он такого приятного впечатления не произвел.

«Рыжие люди старше сорока всегда создают проблемы» — так звучал один из любимых афоризмов Уайльда.

Инспектор Гилмор был заинтригован знакомством с Оскаром и смотрел на него, словно на произведение искусства, вызывающее множество споров. Гилмор сообщил нам, что мы совсем немного разминулись с Фрейзером.

— Он поехал домой менее пяти минут назад и пребывал в превосходном расположении духа. Эйдан поймал вашего убийцу, мистер Уайльд. Еще один триумф инспектора Фрейзера, «вундеркинда» столичной полиции.

Оскар пробормотал в ответ какие-то любезности и приказал кэбмену немедленно доставить нас на Лоуэр-Слоун-стрит, семьдесят пять.

— Как же так, Фрейзер? — сразу спросил Оскар, как только инспектор распахнул перед нами дверь. — Почему вы арестовали Эдварда О’Доннела?

— Чтобы предъявить ему обвинение в убийстве, — спокойно ответил Фрейзер. — У меня нет ни малейших сомнений, что О’Доннел разделался с Билли Вудом.

— Он признался?

— Пока нет, но поверьте, он признается… со временем. А если нет, не имеет значения. У нас достаточно улик для приговора.

— Я вам не верю.

Эйдан Фрейзер улыбнулся Оскару.

— Вы поверите, Оскар. Обязательно… — инспектор отступил в сторону и пригласил нас войти. — Заходите, давайте выпьем по бокалу вина. Не будем забывать, что мы друзья.

Он провел нас по коридору в гостиную. Было немногим больше шести часов вечера. Глаза Эйдана блестели, движения наполняла энергия, которой я не видел с нашей первой встречи, произошедшей несколько месяцев назад.

— У меня есть вино, которое вас обязательно соблазнит. Мы все знаем, Оскар, что вы способны противостоять всему, кроме искушения! Я припас ваше любимое охлажденное мозельское, как вы говорите, comme il faut.[91]

— Вы меня ждали? — осведомился Оскар, оставив пальто на вешалке в коридоре и следуя за нашим возбужденным хозяином в гостиную.

— Нет, — рассмеялся Фрейзер. — Я ждал прихода Конана Дойла, он тоже очень любит мозельское!

— Артур должен прийти? — переспросил Оскар, немного смягчаясь. — Я рад.

— Увы, — ответил Фрейзер, — я его ждал, но он не приедет. — Инспектор налил каждому из нас по бокалу бледно-зеленого вина. — Артур только что прислал телеграмму, что задерживается в Саутси — вспышка кори. Плохая новость для заболевших и хорошая для его отощавшего банковского счета. Ужасно досадно, они с Туи собирались вместе с нами в Париж.

— В Париж? — удивился Оскар. — Вы покидаете страну?

— Только на неделю. Un petit séjour,[92] не более того. Немного весеннего Парижа.

Оскар сделал маленький глоток вина.

— Только шотландец может считать дождливый день в конце января весной, — заметил он.

— Мы отправляемся туда из-за того, что в понедельник день рождения Вероники, — добавил Фрейзер. — Уверен, что Роберт не забыл эту дату.

Я не забыл. У меня уже был приготовлен манускрипт одного из моих любимых стихотворений прадедушки: «К чужим, в далекие края…».

— У мисс Сазерленд день рождения тридцать первого января? — спросил Оскар, когда Фрейзер вновь наполнил его бокал. Я заметил, что глаза Оскара бегают по комнате. — Любопытное совпадение, не так ли?

— Совпадение? — удивился Фрейзер. — О чем вы?

— У каждого из вас свой святой Эйдан.

— Извините, но я не понимаю, — сказал Фрейзер, возвращая бутылку мозельского в ведерко со льдом.

— Насколько я помню, у вас день рождения тридцать первого августа, в праздник святого Эйдана Линдисфарнского.

— Верно, таково происхождение моего имени, — сказал Фрейзер.

— А у вашей невесты день рождения ровно пять месяцев спустя, тридцать первого января в праздник святого Эйдана Фернского.

— Боже мой, — сказал Фрейзер, — действительно совпадение. Вы правы, но совпадение приятное.

— Конечно, — сказал Оскар. — Удивительно, что вы этого не знали. Неужели в Феттесе не учат дни святых?

— Но Феттес — шотландская школа, — ответил Фрейзер. — Очевидно, им не хватает времени на ирландских святых.

— Да, они оба ирландцы, — согласился Оскар. — Что ж, вы хоть это знаете.

Возникло неловкое молчание. Все мы смотрели в свои пустые бокалы.

— Еще вина? — спросил Фрейзер, вытаскивая бутылку из ведерка со льдом.

— Увлечение Оскара агиологией[93] граничит с манией, — заметил я.

— Как насчет святого Оскара? — улыбнулся Фрейзер.

— Такого пока нет, но я над этим работаю, — ответил Оскар. — Однако процесс может занять некоторое время. Я становлюсь весьма скрупулезным, когда дело доходит до мученичества.

— А мученичество обязательно?

— Вовсе нет, но оно помогает. Оба святых Эйдана мирно умерли в своих постелях. Вот вам и ирландское счастье.[94]

Фрейзер рассмеялся и вылил остатки мозельского в бокал Оскара.

— Позвольте мне принести еще одну бутылку. Потом я хочу сделать вам обоим предложение.

— Нет, благодарю вас, не нужно больше вина. Во всяком случае, пока. Мы пришли по делу.

— Я понимаю, — доброжелательно ответил Фрейзер, забрал наши бокалы и аккуратно поставил их на боковой столик. — Джентльмены, — продолжал он, указывая на кресла, стоящие перед камином, — быть может, нам лучше присесть? Я вас внимательно слушаю.

Оскар сел и закурил одну из сигарет, которые мы купили на станции в Эшфорде, потом улыбнулся Эйдану (вполне доброжелательно) и сказал:

— Эйдан, инспектор Фрейзер, выслушайте меня: Эдвард О’Доннел не виновен в убийстве Билли Вуда.

Эйдан сел в кресло и посмотрел Оскару в глаза.

— Оскар, вне всякого сомнения, это будет решать суд, а не мы, — сказал он. — Если О’Доннел не виновен, его выпустят на свободу. Если он убийца, его ждет виселица.

— Поверьте мне, он виновен во многом, — серьезно проговорил Оскар, — но только не в смерти Билли Вуда. Сегодня мы с Робертом разговаривали с миссис Вуд. Она сказала, что находилась с О’Доннелом во время убийства. Она готова дать показания под присягой.

— Конечно, готова. — Фрейзер наклонился к Оскару, положив локти на колени и сложив ладони, словно для молитвы. — Вероятно, она вам также рассказала, если только вы сами раньше об этом не узнали, что она замужем за О’Доннелом. Она не слишком надежный свидетель, Оскар, и не может давать показания в защиту мужа. Она солжет, чтобы спасти человека, которого любит.

— Вы так считаете?

— Уверен! Вы должны меня понять! — Фрейзер хлопнул ладонями по коленям. — Она лжет, чтобы защитить человека, которого любит, а также, вполне возможно, и себя.

— Что? — воскликнул Оскар, швырнув сигарету за каминную решетку и поднимаясь на ноги. — Вы думаете, она виновна в убийстве собственного сына?

— Она будет не первой матерью, участвовавшей в убийстве своего ребенка.

— Это нелепо! — вскричал Оскар. — Нелепо и отвратительно!

— Отвратительно, да, — спокойно ответил Фрейзер, — но вовсе не нелепо… — Помните экономку, которая открыла вам дверь в тот день в доме двадцать три на Каули-стрит? Нет сомнений, что она соучастница убийства. Так кто же она? Вы ведь ее видели, Оскар, назовите мне имя.

— Я ее не видел.

— Нет, видели, Оскар. Она открыла вам дверь. Вы сами мне сказали.

— Я не обратил на нее ни малейшего внимания.

— Однако кое-что вы все же заметили, Оскар, разве не так? Когда вы с Робертом пришли ко мне в первый раз, вы рассказали о том, что видели на Каули-стрит. Вы действительно сказали, что не можете описать экономку, за исключением одной детали. Вы обратили внимание на нечто красное. Теперь припоминаете?

— Да, — сказал Оскар. — Красная шаль или шарф, платок, или брошь…

— Или яркое родимое пятно на шее…

Оскар умолк и повернулся к зеркалу, висящему над камином. На каминной полке лежала пара венецианских карнавальных масок, сувениры, привезенные Вероникой из ее любимого города. Оскар провел пальцем по краю одной из масок, словно проверяя, осталась ли там пыль. Фрейзер встал и положил руку ему на плечо. Оскар поднял голову. Оба отражались в зеркале — необычная пара: последний портрет принца-регента кисти сэра Томаса Лоуренса, а рядом Данте, нарисованный Россетти.[95] Когда их взгляды встретились, Фрейзер улыбнулся.

— Оскар, давайте будем друзьями, — сказал он. — Забудем об этом деле! Поедем в Париж! Возьмем Роберта! У нас есть билеты Артура. — Он повернулся ко мне. — Вы ведь поедете с нами, Роберт? Я знаю, Вероника будет рада. Уговорите Оскара, если он будет отказываться. — Фрейзер снова повернулся к Оскару, который пристально смотрел в зеркало. — Вас нужно уговаривать, Оскар? Поедем, шотландец предлагает вам немного весеннего Парижа…

Оскар улыбнулся. Мне вдруг показалось, что его лицо превратилось в маску. Я не мог понять, о чем он думает — об О’Доннеле или Сюзанне Вуд и ее возможном участии в убийстве сына, или об Эйдане Фрейзере и его удивительном предложении присоединиться к нему и его невесте ради короткой поездки в Париж.

— Ответьте мне на один вопрос, Эйдан, — бесстрастно проговорил Оскар. — Когда мы встречались в последний раз, вы сказали, что собираетесь попросить миссис Вуд опознать отсеченную голову ее сына, но вы этого не сделали — почему?

— Потому что решил, что так поступать не следует, Оскар, — без промедления ответил Фрейзер. — Потому что вы и Конан Дойл сказали, что потрясение может ее убить. К тому же я обнаружил, что Беллотти, ваш друг Беллотти, готов опознать юношу.

Оскар прищурился.

— Вы беседовали с Беллотти?

— О да, — кивнул Фрейзер. — Я с ним беседовал. Он очень охотно и подробно отвечал на мои вопросы, и я много от него узнал.

— И он готов дать показания? — спросил Оскар, все еще обращаясь к Фрейзеру через зеркало.

— Он готов, однако вам нечего опасаться. Мы гарантируем конфиденциальность всем участникам его необычного клуба, не имеющим отношения к убийству Билли Вуда. Беллотти надеется вернуться в дело, как только закончится суд. Я обещал ему, что столичная полиция оставит самого Беллотти и его клиентов в покое, если они не будут давать поводов для публичных скандалов.

— Значит, Жерар Беллотти будет вашим ключевым свидетелем?

— Да, Беллотти совсем не так слеп, как делает вид. Вы ведь тоже с ним говорили?

— Да, — ответил Оскар.

— А он, случайно, не назвал настоящее имя Дрейтона Сент-Леонарда?

— Нет, — ответил Оскар.

— Я так и думал, — сказал Фрейзер. — Дрейтон Сент-Леонард, если верить Беллотти, nom de guerre Эдварда О’Доннела.

Наступило молчание.

— Ну, — наконец сказал Оскар, медленно отворачиваясь от зеркала и обращаясь непосредственно к нам. — Наверное, это все.

Он улыбнулся. Одна маска сменила другую. Я не мог понять, как он отнесся к словам Фрейзера, но настроение у него заметно улучшилось.

— Париж весной, вы говорите? — Он потер ладони. — Почему бы и нет? Спасибо за приглашение, Эйдан. Если Роберт свободен в следующие несколько дней, я тоже постараюсь перенести свои дела на другое время. — И вновь настроение у него стремительно изменилось, его охватило возбуждение. — Вы намерены похитить нас на ночном поезде, Эйдан? Или у нас есть еще время для новой бутылки мозельского?

Мы не уехали на ночном поезде. Мы остались на Лоуэр-стрит, семьдесят пять, и выпили две бутылки превосходного мозельского, после чего отправились в «Кеттнер» для легкого ужина — бараньи отбивные, жареный картофель и шпинат.

— En branches, я не a la crème[96], — проинструктировал Оскар официанта. — Я на жестокой диете, потому что собираюсь в весенний Париж!

Приближалась полночь, когда мы закончили ужин. Из ресторана я пошел домой пешком. Оскар взял кэб.

— Не беспокойтесь, Роберт, — сказал он, усаживаясь в экипаж, — сегодня я не собираюсь никуда заезжать. Я намерен вернуться домой и рассказать моей неизменно терпеливой жене, почему я уезжаю на неделю в Париж без нее, а потом я отправлюсь в постель. A demain, mon cher.[97] Наш поезд отходит в восемь сорок пять. Не опаздывайте.

Я пришел вовремя. Оскар тоже. Мисс Сазерленд появилась на вокзале Виктория в восемь тридцать утра. Она выглядела, во всяком случае в моих глазах, как принцесса из сказки: нечто среднее между Золушкой Перро и Снежной Королевой Ганса Андерсена. Она была в очень длинном черном пальто из бархата, с рукавами и воротником из белого горностая. Руки прятались в серебристо-серой муфте, а великолепные рыжие волосы — под меховой шляпкой такого же цвета. Высокая и стройная, она гордо несла свою прелестную головку, но в ее светло-зеленых глазах плескалось веселье. Мы ждали на условленном месте под станционными часами, Вероника шла к нам в сопровождении отряда носильщиков с чемоданами, как настоящая императрица, и толпа инстинктивно расступалась перед ней. Она приблизилась к нам и приветствовала каждого поцелуем (мне их досталось целых два!), ее манеры поражали своей удивительной естественностью.

— И где, интересно, Эйдан? — спросила она. — Он все это задумал, а сам еще не явился!

— Мне показалось, я его видел, когда приехал сюда, — ответил Оскар, — но, видимо, я ошибся.

Мы принялись оглядываться по сторонам, мимо нас проходили толпы людей, со стороны платформ катился сплошной поток пассажиров, то и дело звучали пронзительные свистки. Оскар посмотрел на часы у нас над головами.

— Нам пора садиться в поезд, — сказал он. — В противном случае мы опоздаем. У вас есть билет?

— У меня есть, — сказала Вероника, небрежным жестом доставая из муфты билет. — А у вас?

— И у нас, — ответил Оскар. — Эйдан любезно вручил нам билеты вчера вечером. Мы путешествуем под именами мистер и миссис Артур Конан Дойл…

Вероника рассмеялась.

— Ну, вам будет что предъявить на таможне! — сказала она.

Когда мы последовали на платформу за ней и вереницей носильщиков, я подумал о том, как сильно я влюблен в Веронику. С моими прежними, быстро проходившими увлечениями все было иначе. Эта женщина меня совершенно заворожила. Когда мы нашли наше купе (Оскар дал на чай носильщикам, очаровал и отослал их), мисс Сазерленд устроилась у окна, положив муфту и шляпку рядом с собой на сиденье.

— Вы должны сесть напротив меня, Роберт, чтобы я смотрела в ваши глаза и узнала все тайны вашей души, — заявила она.

— Вы верите в существование души? — спросил Оскар, снимая шляпу, пальто и перчатки и аккуратно укладывая их на стойку над нашими головами. — А я считал, что вы, хирурги, склонны лишь к телесному восприятию мира.

— У нас есть сердце и разум, Оскар. Кто сказал, что у нас нет души? Если бы мне позволили стать хирургом, кто знает, быть может, мне удалось бы обнаружить, где она находится!

— Несомненно, — рассеянно заметил Оскар.

Он стоял возле окна и смотрел на платформу, надеясь увидеть Фрейзера.

— Не смейтесь надо мной, Оскар, — продолжала Вероника. — Наш общий друг Джон Миллес убежден, что душа не только осязаема, но и расположена где-то в мышцах и оболочках глаза. Когда он рисует портрет, то считает свою задачу решенной только после того, как ему удается запечатлеть «душу внутри глаза».

Раздался пронзительный свисток, все вокруг заволокло паром, послышался скрежет и стук колес, и поезд тронулся с места.

— Похоже, Эйдан не придет! — вскричала Вероника.

— А вот и он! — воскликнул Оскар, резко открывая дверь купе.

На платформе с широко раскрытыми глазами, бледный и вспотевший, возник Эйдан Фрейзер, который мчался так, словно от этого зависела его жизнь. В руках он держал чемодан. Фрейзер забросил его в купе, а когда поезд уже начал набирать скорость, отчаянным рывком запрыгнул внутрь и повалился на пол. Он лежал с закрытыми глазами и широко раскрытым ртом у ног своей невесты.

— Не самый привлекательный вид, — со смехом сказала Вероника.

— Зато полон смиренной преданности, — заметил Оскар, захлопывая дверь и усаживаясь в углу, по диагонали от Вероники.

— Если я не ошибаюсь, сэр Эдвин Ландсир изобразил на одном из полотен лабрадора у ног своего хозяина в такой же позе, — воскликнула Вероника, радостно всплеснув руками.

— Конечно, — добавил Оскар, — Ландсир считал подушечки передних лап местом обитания души!

Все еще задыхающийся Фрейзер открыл глаза и с трудом поднялся на ноги.

— Вы можете сколько угодно надо мной смеяться, — прохрипел он, когда я помогал ему поставить чемодан на багажную полку. — Я проспал, во всем виновато мозельское. Пожалуйста, примите мои самые искренние извинения.

Фрейзер стоял перед нами, отряхивая пальто и качая головой, словно удивляясь собственной глупости. По его лицу обильно стекал пот. Он вытер щеки и лоб платком, потом двумя руками убрал с лица угольно-черные волосы и без сил уселся напротив Оскара.

— Я очень сожалею, — хрипло пробормотал он, — ужасно сожалею.

— Оставьте стенания, — с улыбкой сказал Оскар и похлопал Фрейзера по колену, — к тому же для них нет причины. Вы здесь, вы не пострадали. Мы здесь, мы счастливы. В этом мире все в порядке.

И действительно, с Оскаром в тот день все было в порядке. Он пребывал в отличном настроении и веселил нас. От Лондона до Дувра, от Дувра до Кале, от Кале до Парижа, до того самого момента, когда мы добрались до недавно открытого отеля «Чаринг-Кросс», он был в ударе и развлекал нас в течение девяти часов, практически без перерывов. Возможно, наше купе было неудобным, или волнение в Ла-Манше вызывало неприятные ощущения (а так, наверное, и было!), я ничего не заметил. В своем дневнике я тогда написал, что в тот долгий день Оскар предстал перед нами во всем своем блеске. Но больше всего меня поразила легкость, с которой его спектакль (а это был именно спектакль) владел все это время нашим вниманием.

Его секрет — его трюк — состоял, по моим представлениям, в том, как Оскар менял интонации и суть того, что хотел нам рассказать. Вот он обсуждает местонахождение души с Вероникой; немногим позже с обилием научных терминов объясняет подробности операции, проведенной его отцом для спасения зрения короля Швеции. Затем совершенно неожиданно заставляет нас до слез хохотать над историей пьяных эскапад его брата Уилли. Проходит еще несколько минут, и у нас на глазах появляются уже совсем другие слезы (тут и сам Оскар прослезился), когда он поведал нам причудливую и трогательную легенду о русалке, обитавшей в гавани Дувра и полюбившей сына капитана порта, что и привело ее к гибели.

Если не считать упоминания вскользь о Беллотти и о «пользующихся дурной репутацией членах его клуба» («Разве некоторые из них не нарушают закон?» — спросила Вероника. — «Мы пересекаем Ла-Манш, дорогая леди, — ответил Оскар. — Я не могу вам ответить; в Англии, скорее всего, так и есть. Во Франции, согласно Кодексу Наполеона[98], ни о каком преступном поведении речи бы не шло; вот как много значит двадцать одна миля!»), никаких других разговоров об убийстве Билли Вуда мы не вели.

Подстрекаемый Вероникой, Оскар много говорил о Париже, который он и я знали очень хорошо, и о котором Эйдан Фрейзер и она не имели никакого представления. Фрейзеру очень хотелось посетить недавно построенную башню Густава Эйфеля — последнюю парижскую сенсацию.

— Только избавьте нас от башни месье Эйфеля! — вскричал Оскар.

— Но это поразительное сооружение, — запротестовал Фрейзер. — Башня достигает в высоту девятьсот восемьдесят пять футов над землей!

— И все равно, она не может приблизить вас к небесам! — заявил Оскар. — Повернитесь спиной к Эйфелевой башне, и перед вами предстанет весь Париж. Посмотрите на нее, и Париж исчезнет.

— Оскар, вы не можете отрицать, что башня эта удивительное явление, — возразил я.

— А я и не отрицаю, — сказал он, — да и вам не следует. Идите к своей башне. Наслаждайтесь! Я не стану вам мешать. Пока вы будете оценивать ее высоту, я поброжу у подножия Парнаса…

— В каком это смысле? — спросила Вероника, приподняв бровь. — У вас на уме очередная проделка?

— Вовсе нет, — небрежно ответил Оскар, — просто пока вы будете осматривать уродливое творение месье Эйфеля, я отправлюсь в Монпарнас и прогуляюсь по кладбищу. Там есть могила, которую я хочу навестить, чтобы отдать дань уважения моему старому другу. В последнее время я много о ней думаю… и должен поделиться новостями. На этот раз слова Меркурия прозвучат нежно, как песнь Аполлона.

В тот вечер Оскар много говорил о Мари Агетан.

Мы добрались до нашего отеля «Чаринг-Кросс», расположенного в доме номер восемь по улице Паскье, в начале восьмого. Отель оказался ужасающе современным и шикарным. Стены были отделаны мрамором, лестницу покрывали алые ковры, с потолка свисали великолепные электрические люстры. Однако на Оскара это не произвело впечатления. Он стоял в фойе, стряхивал капли дождя с плеч и с подозрением принюхивался.

— Отель совсем новый, не так ли, Эйдан?

— Да, он открыт совсем недавно, Оскар.

— Здесь все блестит, словно только что отчеканенная монета. Я всегда опасался слишком блестящих предметов.

— Вы хотите поискать что-нибудь другое? — спросила Вероника. — Вы с Робертом станете нашими гидами.

— Нет, нет, — сказал Оскар. — Мы проделали долгое путешествие, и я уверен, что номера здесь будут удобными. — Он улыбнулся стоявшему неподалеку посыльному. — Не обращайте внимания на мою глупую предвзятость. Я один из тех, кто начинает испытывать симпатию к другому человеку, если видит, что у него потрепанные манжеты. Я знаю, это не слишком рационально. Давайте отыщем наши номера и переоденемся к обеду. Где мы обедаем?

— Я думал, мы пообедаем в отеле, — сказал Фрейзер. — Говорят, тут первоклассный ресторан.

— Ну нет, здесь я намерен провести черту, — заявил Оскар. — У меня есть одно жизненное правило: никогда не обедать в отеле, где я останавливаюсь. Когда я ем в «Савое», то сплю в «Лангэме». Когда ночую в «Савое», обедаю в «Критерионе». Между своим digestif[99] и сном джентльмен должен посмотреть на звезды. Могу я предложить вам отправиться в «Гранд Кафе»? Soles souffee a la mousse de homard![100] — лучшие в Париже, а Риго и его цыганский оркестр всегда выбирают музыку, соответствующую вашему настроению.

Номера в «Чаринг-Кросс» и в самом деле оказались превосходными. В каждой спальне имелась ванная комната (в те времена большая редкость), и стоило повернуть ручку в форме головы дельфина, как ванна наполнялась светло-коричневой, но обжигающе горячей водой. Кухня в «Гранд Кафе», когда мы до него добрались — почти два часа спустя, ни Оскар, ни мисс Сазерленд не стали спешить, попав в ванну, — оказалась изумительной. Однако Риго и его цыганский оркестр мне понравились гораздо меньше. Когда мы вошли в ресторан, оркестр изображал дикую версию «Фауста» Гуно. Когда нас подвели к столу, они заиграли венгерский похоронный марш. Мы уселись, я спросил у Оскара:

— И какое же у вас сейчас настроение?

Он склонил голову, прислушиваясь к музыке.

— Меланхолическое, я и сам этого не осознавал. Но Риго никогда не ошибается. Он обладает мистическими способностями.

Мы сделали заказ, точнее, позволили Оскару заказать за нас: суп с кресс-салатом и трюфели в муке, затем суфле из морского языка и седло барашка («Давайте не будем спешить и не забудем отдать должное сладким пирогам и блинам»). Когда нам подали первое из вин («Дон Периньон» 1886 года в качестве аперитива — «У меня простые вкусы, я готов удовлетвориться лучшим»), Оскар подхватил настроение, заданное Риго, и заговорил о смерти. И в особенности о смерти детей. Он рассказал об удивительной естественности Билли Вуда и его желании доставлять другим людям радость.

— Боюсь, именно это желание несчастного Билли стало причиной его смерти, — сказал Оскар, глядя в свой бокал с шампанским. — Слишком многим он хотел сделать приятное.

Затем Оскар поднял бокал и предложил выпить за его память.

Говорил Оскар и о своей младшей сестре Изоле.

— Она ушла от нас, когда ей было десять. Как мы ее любили! — Я знал, как любил сестру Оскар; он носил с собой конверт с ее локоном. — Она все еще стоит перед моим мысленным взором, — продолжал он, — Изола танцевала по дому, словно солнечный зайчик. Она была для меня всем… Должно быть, рай очень радостное место, если там находятся Изола и Билли Вуд.

Когда настроение музыки Риго стало чуть веселее (погребальный марш сменился цыганской aubade — утренней серенадой), Вероника спросила Оскара, какого друга он собирается навестить на кладбище в Монпарнасе.

— Ее звали Мари Агетан, — сказал он, аккуратно пристраивая салфетку поверх жилета. — Роберт также ее знал, хотя и не так хорошо, как я. — Он многозначительно улыбнулся мне, и я с некоторой неловкостью улыбнулся в ответ. Вероника, сидевшая справа от меня, сжала под скатертью мою руку. — Вам нравится суп, Роберт? — осведомился Оскар.

— Я жду, когда он немного остынет, — ответил я, стискивая ладонь Вероники.

— Очень разумное решение, — ответил он, и его улыбка превратилась в легкую усмешку.

Фрейзер, жених Вероники, — удивительное дело! — не обращал ни малейшего внимания на то, что происходило под скатертью, под самым его носом. В тот вечер, как и в течение всего дня, он все свое внимание сосредоточил на Оскаре.

— Мари Агетан, — сказал он. — Мне знакомо это имя.

— Оно пользовалось дурной славой, — заметил Оскар.

— Кажется, ее убил сутенер? Он был испанцем… я начинаю вспоминать эту историю. Поло? Пабло? Что-то в этом роде.

— Верно, — Оскар вытер губы. — Полиция арестовала испанца, которого судили, признали виновным и отправили на гильотину. Естественно, он был совершенно невиновен.

— Перестаньте, Оскар! — запротестовал Фрейзер. — Я помню это дело. Я о нем читал. Как бы там его ни звали, он был плохим человеком.

— Вне всякого сомнения, он был мерзавцем и воплощением зла. Я его знал. Но он не убивал Мари Агетан.

Фрейзер полностью развернулся к Оскару. Он также забыл о супе, но совсем по другим причинам.

— Откуда вы можете знать, что он был невиновен, Оскар? Как вы можете быть уверены?

— Потому что я знал убийцу Мари Агетан, как знаю убийцу Билли Вуда.

Под столом Вероника выпустила мою руку.

— Ах, Оскар, — воскликнула она, умоляюще склоняясь к нему, — давайте не будем сегодня вечером говорить о печальных вещах. Мы в Париже, это мой подарок на день рождения…

— Вы совершенно правы, дорогая леди, — сказал Оскар.

Пока он говорил — возможно, мне так только показалось, но нет; я написал тогда об этом в своем дневнике, — Оскар посмотрел в сторону дирижера оркестра, и в тот миг, когда его глаза встретились с глазами Риго, оркестр впервые за весь вечер заиграл мазурку.

Оскар потянулся через стол, взял руку Вероники и поцеловал ее.

— У вас такая теплая рука, моя дорогая, — пробормотал он.

— Но, Оскар, — продолжал Фрейзер, который постукивал по столу ложкой, чтобы придать весомости своим доводам, — если вам известно истинное имя убийцы Мари Агетан, вам следует сообщить его в полицию.

— Нет, — покачал головой Оскар, — Мари этого бы не хотела.

— Но она мертва! Как вы можете знать, чего бы она хотела?

— Потому что она сказала мне об этом перед смертью, — просто ответил Оскар. — Я хорошо ее знал и любил. Мы понимали друг друга. Она принадлежала к числу тех немногих людей, которые меня понимали. И я ей благодарен.

— И все же, — тихо сказала Вероника, сложив руки под подбородком, — она была, как стыдливо говорит Роберт, «дочерью радости»… Или «ночной бабочкой», не так ли?

— Проституткой, — сказал Фрейзер.

— Куртизанкой, — поправил я инспектора.

Оскар оставался совершенно спокойным.

— Совершенно верно, но столь простые слова не передают сущности этой женщины. Я любил Мари вопреки ее профессии и окружению — она была уникальна. Личность человека есть таинственная субстанция и нельзя его оценивать только по делам. Он может соблюдать законы, но оставаться совершенно бесполезным. А может нарушать закон и одновременно обладать чистой душой. Он может быть плохим, не совершая плохих поступков. Может грешить против общества, приближаясь через свой грех к совершенству…

Официант унес суп, и нам предложили трюфели.

— Кстати, о совершенстве… — Оскар удовлетворенно созерцал содержимое своей тарелки.

Музыка смолкла; оркестр отдыхал между номерами. Оскар оглядел всех членов нашей маленькой компании. Все улыбались.

— Надеюсь, «Гранд Кафе» пришелся вам по душе, — продолжал он. — В некоторых парижских ресторанах наблюдается некоторая бесцеремонность в обслуживании. Однако здесь стараются доставить своим клиентам удовольствие. — Оскар через весь зал улыбнулся сомелье и бургундскому, которое одобрил, и в этот момент у двери в кухню столкнулись два официанта, раздался громкий стук, словно ударили цимбалы, два подноса перевернулись, и во все стороны полетела посуда и серебряные приборы. На мгновение воцарилась тишина, но тут же за полудюжиной столов раздался смех и дружные аплодисменты.

— Видите, что я хотел сказать? Они делают это специально, чтобы доставить удовольствие британским гостям. Они знают, что такое английский юмор — кувшин с водой, стоящий наверху приоткрытой двери.

Мы рассмеялись и принялись за трюфели, залпом осушив бокалы с бургундским. Под столом Вероника положила руку мне на бедро.

— Это великолепно, Оскар, — сказала она, улыбаясь ему. — Благодарю вас.

— Не нужно меня благодарить, — возразил он, — лучше скажите спасибо вашему жениху. Париж весной — его идея. Благодарите Фрейзера. Благодарите Францию. Англия обладает удивительной способностью превращать вино в воду. Здесь же все иначе.

— Вне всякого сомнения, — сказал Фрейзер, показав ряд белоснежных зубов и поднимая свой бокал. — Как далеко мы ушли от офицерской столовой в Скотланд-Ярде.

Оскар улыбнулся и вслед за Эйданом Фрейзером оглядел зал. Наконец его глаза встретились с глазами Риго. Маэстро играл на скрипке con brio[101], внимательно наблюдая за нашим столиком. Теперь нас удостоили быстрой польки, которую сменили лирические цыганские песни.

— Слушайте музыку, которая из печальной превращается в восторженную, — сказал Оскар, — Риго заглядывает в наши души, вы со мной согласны?

Позднее, в тот же вечер, когда мы с Оскаром лежали рядом в своих кроватях («Вы можете занять кровать поближе к ванной комнате, Роберт; эта привилегия должна была достаться миссис Дойл»), и в полной темноте, озаряемой лишь огоньком сигареты Оскара, тихонько, как школьники, обменивающиеся историями после отбоя, вспоминали удовольствия прошедшего вечера, я спросил у Оскара, могу ли я доверить ему тайну.

— Конечно, — успокаивающе прошептал он в ответ. — Мы в Париже. В Лондоне люди оберегают свои тайны, но в Париже становятся откровенными. Таковы правила.

— Я влюблен в мисс Сазерленд.

— И?.. — спросил он, повернув ко мне голову.

— И? — повторил я. — И ничего. В этом и состоит моя тайна.

Оскар тихонько рассмеялся. Постепенно его смех стал громче и вскоре превратился в гомерический хохот.

— Роберт, Роберт, Роберт! — восклицал он между приступами смеха и кашля. Ему даже пришлось сесть на кровати. — Это никакая не тайна! Весь мир знает, что вы влюблены в мисс Сазерленд! Сегодня вы не оценили большую часть лучшей в Париже еды из-за того, что сжимали ее руку под скатертью, в то время когда нужно было работать ножом и вилкой! Ваша любовь к мисс Сазерленд совсем не тайна!

Я чувствовал себя очень глупо и отчаянно краснел от смущения.

— Неужели это так заметно?

— Если бы вы наняли воздушный шар у месье Монгольфье и стали сбрасывать листовки о вашей помолвке на Париж, это не стало бы более очевидным.

— Вы полагаете, она выйдет за меня?

— Роберт, какой абсурд! Вы еще даже не разведены, а она помолвлена с Фрейзером. Давайте посмотрим правде в глаза — ваш брак невозможен.

— Но она бы вышла за меня, будь я свободен? И если бы она была свободна?

— О! — воскликнул Оскар, снова опускаясь на подушки. — Это уже совсем другой вопрос, Роберт. Теперь мы пытаемся заглянуть в тайну мисс Сазерленд, а не в вашу.

— Каковы ее истинные чувства по отношению к Фрейзеру?

— Хороший вопрос.

— И как Фрейзер относится к ней? Почему разрешает ей вести себя так свободно, почему все позволяет?

— Очень хороший вопрос.

Мы оба замолчали. Оскар перестал шутить и бросил горящую сигарету в стакан с водой, стоявший на тумбочке рядом с кроватью. Послышалось тихое шипение, и в комнате стало совсем темно.

— Так вы думаете, что она меня не любит? — прошептал я.

— Я уверен, что она испытывает к вам нежные чувства, — мягко сказал Оскар.

— Но любит ли? Она позволяет мне любить ее. Сегодня вечером она сама вложила свою руку в мою ладонь.

— Да, — все так же мягко ответил Оскар, — она поддалась искушению.

— Но почему, если она меня не любит?

— Роберт, как сказал поэт в «Сфинксе без загадки»: «Женщины созданы для того, чтобы их любить, а не для того, чтобы их понимать».

— И какой поэт это сказал?

— Оскар Уайльд, — ответил он, — один из наших любимых авторов. Я думаю, нам следует оставить за ним последнее слово, как вы считаете? Спокойной ночи, Роберт.

— Спокойной ночи.

Оскар спал крепко, я — нет. Прошло всего несколько минут после того, как мы замолчали, и я услышал жуткий храп моего дуга, напоминавший нескончаемые предсмертные стоны. Я накрыл голову подушкой и, чтобы отвлечься, попытался предаться чувственным фантазиям. У меня ничего не получилось. Я надеялся увидеть, как Вероника приближает свои нежные губы к моим, но вместо них появлялись огромные лица, жестокие и страшные, которые, точно непрошеные гости, возникали из темноты, как ночные фонари во время дождя. Я хотел смотреть на улыбающееся лицо Вероники на моей подушке; а на меня пялились слепые глаза Беллотти, перед лицом всплывали злобная усмешка О’Доннела и открытый рот Фрейзера, полный белоснежных зубов.

Наконец, через несколько долгих часов я погрузился в лихорадочную дремоту. Мне запомнился только один сон. В нем не было Вероники, Кейтлин или Марты — и даже Констанции, которая, как ни странно, часто возникала в моих снах. Мне приснился Конан Дойл, рассматривающий отсеченную голову Билли Вуда в свете газового фонаря на Тайт-стрит.

Оскар проснулся рано и, пока я спал, принял ванну, побрился и оделся. Меня разбудил его любимый аромат («Кентерберийской лесной фиалки»), я открыл глаза и увидел его крупное удлиненное лицо, склонившееся надо мной.

— Вставайте, мой друг! — воскликнул он. — Вы проспали рассвет. Еще немного, и вы останетесь без завтрака.

— У вас сегодня утром отличное настроение, — пробормотал я, натягивая одеяло на нос и глаза.

Оскар раздвинул занавески, распахнул ставни, и яркий белый свет заполнил комнату.

— Сегодня канун дня святой Батильды, — заявил он. — Мы должны отдать ей должное.

— Господи, кто такая святая Батильда?

— На небесах она одна из любимиц Всемогущего. Английская девушка, которая стала французской королевой тысячу лет назад. Ребенком ее украли пираты и продали в рабство. Когда она повзрослела, на нее обратил внимание король Хлодвиг Второй.

— А он кто такой?

— Роберт Шерард западных франков! — воскликнул Оскар, одним быстрым движением стаскивая с меня одеяло. — Король Хлодвиг не мог устоять перед стройными лодыжками. Святая Батильда — покровительница всех стройных лодыжек. Вы должны встать и поставить свечу в ее храме. Она умерла в Париже — так поступали все лучшие люди.

Я повернулся на бок и спустил ноги на холодный, как лед, пол.

— Еще слишком рано для таких шуток, Оскар, — пробормотал я. — Где мои тапочки?

— А вы обращались к святому Антонию и святой Анне?

— Вы и ваши расчудесные святые… — проворчал я.

Оскар стоял у окна и поправлял галстук, глядя в зеркало на дверце большого орехового шкафа. Он посмотрел на мое отражение.

— Тут все дело в днях святых. Роберт, — с улыбкой сказал он.

— О чем вы? — недоуменно спросил я. (Выпитое в «Гранд Кафе» вино начало сказываться.)

— О нашем деле, — ответил Оскар, поворачиваясь ко мне. — Оно связано с днями святых… и искушением. — Он распахнул шкаф, выбрал для меня рубашку, достал пальто и брюки и бросил всё мне на кровать, к изножью. — Вчерашний вечер оказался исключительно удачным с точки зрения расследования убийства Билли Вуда, — задумчиво продолжал Оскар. — Вещи, о которых я имел лишь смутное представление, вдруг стали для меня вполне понятными. Одевайтесь, друг мой. Le tout Paris nous attend![102]

Немногим позже девяти мы нашли Эйдана Фрейзера в зале с множеством зеркал, где подавали завтрак. Он сидел один за столиком, накрытым на четверых.

— Вероника уже позавтракала, — сказал он. — Она пошла прогуляться, но, полагаю, скоро вернется.

— Вы выглядите встревоженным, друг мой, — заметил Оскар, когда мы сели.

— Так и есть. Я получил телеграмму из Лондона.

— Из Скотланд-Ярда?

— Да, от Гилмора, — Фрейзер показал нам конверт.

— Плохие новости?

— Хуже не бывает Мы потеряли главного свидетеля.

— Беллотти? — спросил Оскар.

— Да, Беллотти, — кивнул Фрейзер. — Беллотти мертв.

— Мертв! — воскликнул Оскар. — Вы сказали, что Беллотти мертв?

— Да.

— Я не верю, — заявил Оскар, приложил руку ко рту и закрыл глаза. — Как такое возможно? — пробормотал он. Оскар казался совершенно ошеломленным. Наконец, он открыл глаза. — Так он мертв? — повторил Оскар. — Вы хотите сказать, его убили?

— Нет, не убили, — ответил инспектор, вытаскивая телеграмму из конверта. — Несчастный случай… складывается именно такое впечатление… или самоубийство. Он попал под поезд.

— А Гилмор упоминал карлика?

— Карлика? — недоуменно повторил Фрейзер и посмотрел на телеграмму. — Нет, здесь речь не идет о карлике.

— Ну, вот вам и Париж весной, — с горьким смехом произнес Оскар, к которому вернулось спокойствие, и налил себе чашку горячего шоколада. — Мы должны немедленно возвращаться в Лондон.

— Неужели мы должны вернуться в Лондон, Эйдан? Должны?

Вероника Сазерленд пришла с ранней утренней прогулки с румянцем на щеках и огнем в глазах — и в прекраснейшей шляпке с пером. Она нашла нас в кафе отеля и остановилась около нашего столика, но сесть отказалась. Один за другим, Эйдан Фрейзер, Оскар и я встали со своих мест, сжимая в руках салфетки, словно нашалившие школьники с грифельными досками, которых призвала к ответу гувернантка.

— Это возмутительно, — продолжала она, — и нечестно! Мы только что приехали, в понедельник у меня день рождения… мой день рождения! Когда мы в последний раз проводили время вместе, Эйдан? Вы постоянно работаете.

— Весь мир, но только не его семья, наслаждаются плодами трудов гения, — сказал Оскар.

Вероника повернулась к нему.

— О, перестаньте, Оскар, пожалуйста! Ваши нескончаемые остроты бывают ужасно утомительными.

— Но это не мое высказывание, — кротко ответил Оскар, — оно принадлежит Конану Дойлу.

— Источник не имеет значения! Важно другое: мы приехали отдыхать — это выходные и мой день рождения, — а Эйдан вовсе не гений, к тому же его нельзя назвать незаменимым. Неужели делом не может заниматься инспектор Гилмор или другой зануда из Ярда?

— Но это важное дело, — сказал Оскар.

— В самом деле? — она сердито посмотрела ему в глаза. — Убит мальчик-проститутка, сутенер отнял у него жизнь, пьяницу отчима повесят. Неужели это дело действительно имеет такое значение, мистер Уайльд?

Меня шокировали слова, которые употребила Вероника. Однако Оскар сохранял полнейшее хладнокровие.

— Да, — спокойно ответил он, не отводя взгляда.

— Да? — резко переспросила она. — И для кого же?

— Для вашего жениха, мисс Сазерленд, и его будущего. Он обвинил человека в убийстве, но главный свидетель мертв. Как умер Беллотти? Является ли его смерть самоубийством? Или это несчастный случай? Может быть, речь идет о новом убийстве? Этот вопрос нельзя оставить открытым и нельзя передать инспектору Гилмору. Увы, за него несет ответственность Фрейзер! Долг зовет.

Вероника раздраженно вздохнула и огляделась. В обеденном зале отеля народу было совсем немного, а посетители, сидевшие за ближайшими столиками, не обращали на нас внимания. Я хотел предложить мисс Сазерленд остаться с ней в Париже, но у меня не хватило мужества, и момент был упущен.

— Ну что ж, — сказала она (ее щеки заметно побледнели, и в глазах уже не горел прежний огонь), — я поднимусь в свою комнату, чтобы собрать вещи. Пожалуйста, сообщите мне, когда вы будете готовы к отъезду.

— Благодарю вас, — сказал Фрейзер. — Мы достойно отпразднуем ваш день рождения на Лоуэр-Слоун-стрит.

— Разумеется, — промолвила она.

— И сможем вернуться в Париж весной! — с улыбкой добавил Оскар.

Вероника рассмеялась, повернулась и упорхнула.

Через три часа на Северном вокзале мы сели в поезд, отправлявшийся в Кале. Фрейзер и Оскар без труда обменяли билеты; поезда по обе стороны Ла-Манша ходили практически пустыми, а на борту нашего парохода («Замок Дувр», «гордость компании») мы оказались единственными пассажирами в салоне первого класса.

День получился долгим, утомительным и скучным. Наше возвращение в Лондон совсем не походило на пиршество остроумия и предвкушение праздника, сопровождавшие нас по дороге в Париж. Если у Оскара и имелись запасы шуток и афоризмов (собственных или позаимствованных у других), на сей раз он не стал с нами делиться. Большую часть обратного пути он просидел, уткнувшись носом в книгу. Мы все читали или делали вид. Я медленно листал страницы моего vade mecum[103] — томика максим Ларошфуко с комментариями. Вероника изучала статью в научном журнале, посвященную Луи Пастеру и прививкам против сибирской язвы. Эйдан Фрейзер держал в руках «Трое в лодке» Джерома К. Джерома, но, похоже, не слишком вникал в содержание, потому что ни разу не рассмеялся.

Когда мы вернулись в Англию и наш поезд ехал мимо полей Кента, начало темнеть. Оскар и Фрейзер, словно безмолвно договорившись, отложили книги, наклонились друг к другу и принялись негромко обсуждать детали дела.

— Гилмор сообщил вам, когда именно нашли тело Беллотти? — спросил Оскар.

— Вроде бы вчера утром.

— Пока мы ехали в Париж…

— Да.

— И он свалился под поезд?

— По всей видимости.

— На какой станции?

— В телеграмме ничего не сказано, но речь шла не о железнодорожной станции. Несчастный случай произошел в метро.

— Несчастный случай? — Оскар приподнял бровь.

— Возможно, несчастный случай, Оскар, — сказал Фрейзер, тщательно подбирая слова. — Он ведь был практически слепым, не так ли?

— Из чего следует, что он старался быть осторожным, так мне кажется. Вы не можете исключать убийство. Вы не должны.

— Но зачем кому-то убивать Беллотти?

— Он ведь был вашим свидетелем, Эйдан. Вы сказали, что он сообщил вам, будто бы Эдвард О’Доннел и Дрейтон Сент-Леонард один и тот же человек.

— Совершенно верно.

— Вы уверены?

— Абсолютно.

— И еще он вам сказал, что Билли Вуд ушел в тот день с вечеринки, чтобы встретиться с ним?

— По словам Беллотти, да. Он собирался дать показания.

— Очень хорошо, — сказал Оскар. — Если Беллотти согласился дать такие показания, что еще он мог сообщить суду? Если он намеревался обвинить О’Доннела в убийстве, чью еще репутацию он мог загубить? В тот момент, когда Жерар Беллотти решился стать полицейским информатором, он подписал себе смертный приговор.

Фрейзер рассмеялся и показал на тоненький томик, лежавший на сиденье рядом с Оскаром.

— Боюсь, вы слишком много читаете нашего друга Конана Дойла, Оскар.

Мой друг взял подаренный ему экземпляр «Знака четырех» и повертел книгу в руках.

— Я впитываю уроки мистера Шерлока Холмса, который являет собой достойный образец логического мышления и наблюдательности.

Фрейзер улыбнулся, откинулся на спинку сиденья и провел длинными тонкими пальцами по волосам.

— Это был несчастный случай, Оскар, или самоубийство. Беллотти понял, что игра закончена, и он не сумеет справиться с последствиями. — Фрейзер повернулся, чтобы посмотреть в окно вагона, но ночь уже вступила в свои права, и он увидел в стекле лишь собственное отражение. — Сегодня утром вы упомянули карлика, — сказал он. — О каком карлике шла речь?

— Беллотти держал при себе карлика, который служил его спутником, посыльным и телохранителем… Я редко видел Беллотти без него. Невероятно уродливое существо!

— Если Беллотти убили, — предположил Фрейзер, снова поворачиваясь к Оскару, — возможно, убийца карлик.

— Я очень в этом сомневаюсь, — возразил Оскар. — Карлик — сын Беллотти.

Фрейзер снова повернулся к окну вагона.

— Я ничего не знал о карлике.

— Вам придется его найти, — сказал Оскар.

— Да, — рассеянно проговорил Фрейзер, — да, вероятно. Многое предстоит сделать…

— И с чего вы начнете? — спросил Оскар. — Допросите членов маленького клуба Беллотти? Они смогут рассказать вам о Дрейтоне Сент-Леонарде, как вы считаете? Конечно, в отличие от Беллотти, они едва ли захотят с вами сотрудничать…

— Я думаю, что начну с миссис Вуд, — сказал Фрейзер, но Оскар пренебрежительно покачал головой. Фрейзер продолжал: — Миссис Вуд… или миссис О’Доннел… или как там еще она себя называет: она была той самой экономкой, Оскар, я уверен.

— Она будет это отрицать.

— Несомненно. Те, чьи руки обагрены кровью, не склонны говорить правду.

— Вы предъявите ей обвинение?

— Нет, если у меня не будет признания. Присяжные не любят выносить приговор матерям, убивающим своих детей. Однако они признают О’Доннела виновным, и его повесят — это станет для нее наказанием.

Наш поезд уже катил по юго-восточным предместьям Лондона. Днем унылые улицы и покосившиеся дома представляли собой едва ли не самые отвратительные трущобы столицы. Ночью мерцающие свечи в оконных проемах и газовые фонари в переулках превращали нищету в волшебную сказку, ряды дешевых многоквартирных домов становились домиками Ганса и Гретель. Оскар проследил за моим взглядом и понял, о чем я подумал.

— Иногда иллюзия может быть утешением, — сказал он.

Вероника проснулась. У нее были усталые глаза; кожа побледнела (пудра осыпалась); волосы выбились из прически и окутали плечи. Я никогда не видел ее более естественной, или более уязвимой. Она мягко улыбнулась мне и не отводила глаз, задерживая мой взгляд. У меня захватило дух — настолько она была прелестной.

Поезд сбавил скорость, мы подъезжали к конечной станции. Вероника поправила волосы, потянулась и повернулась к Оскару.

— Я должна принести вам свои извинения, мистер Уайльд.

Оскар встал и поклонился ей, после чего поднял руки, чтобы снять с багажной полки одну из сумок.

— Вы ничего мне не должны, дорогая леди.

— Нет, я должна принести извинения, — повторила она. — Сегодня утром я вела себя несдержанно и недостойно. Я не знаю, что на меня нашло. Надеюсь, вы простите меня и докажете это, навестив завтра вечером, чтобы выпить за мой день рождения.

— Сочту за честь, — кивнул Оскар. — А Роберт тоже приглашен?

— Он знает, что приглашен! — Вероника наклонилась ко мне, взяла мою руку и поцеловала.

— Хорошо, — сказал Фрейзер, хлопнул себя по коленям и быстро встал. Поезд со скрежетом остановился. — Значит, договорились. Увидимся завтра в шесть часов вечера на Лоуэр-Слоун-стрит. А сейчас?

Мы все уже были на ногах и собирали свои вещи.

— Я вернусь к своей тетушке на Бедфорд-Сквер, — сказала Вероника. — Конечно, она меня не ждет и не любит сюрпризов, но ничего страшного не произойдет. Она с сомнением отнеслась к моему путешествию в Париж без компаньонки, преждевременное возвращение должно ее успокоить.

— Я не имею удовольствия быть знакомым со старшей миссис Сазерленд, — сказал Оскар, надевая свое бутылочно-зеленое пальто с каракулевым воротником. — Полагаю, завтра вечером она к нам присоединится?

— Думаю, нет, — ответила Вероника. — Тетушка не выходит из дома после наступления темноты. Она принадлежит к другому поколению.

— Ах, вот оно что, — сказал Оскар, открывая дверь вагона и протягивая чемодан стоящему на платформе носильщику. — Однако из каждого правила есть исключения. Моя мать никогда не выходит из дома днем. Она испытывает отвращение к грубому дневному свету.

Нас всех озарял бледно-желтый свет газовых фонарей вокзала Виктория. Словно гид из конторы мистера Кука, ведущий экспедицию по боковым улочкам Флоренции, Оскар зашагал вперед, высоко подняв трость (за нами следовали четыре носильщика), к стоянке кэбов во внутреннем дворе перед вокзалом. Впереди стоял двухколесный экипаж.

— Вы не согласитесь доставить молодую леди на Бедфорд-Сквер? — спросил Оскар, протягивая кэбмену два шиллинга. Тот внимательно изучил монеты и что-то проворчал.

— Речь лондонских кэбменов кратка, но выразительна, — заметил Оскар.

Вероника села в экипаж и посмотрела на нас. Мне хотелось бы сказать, что она одарила меня на прощание самой теплой из своих улыбок, но это было бы неправдой. Она оглядела всех нас, никого не выделяя.

— Доброй ночи, джентльмены, — сказала она и помахала нам рукой. — A demain.

— Ваша невеста поразительная женщина, — сказал Оскар, положив руку на плечо Фрейзера, пока мы стояли и махали вслед удаляющемуся кэбу. — В ее душе горит огонь. Ослепительно-яркий огонь.

— Я так хотел сделать ей приятное, — пробормотал Фрейзер.

— Это непростая задача. Она обладает энергией и умом, у нее мужской характер, однако она родилась женщиной, и ей досталась скромная роль. Трудно быть счастливой при таких обстоятельствах.

Носильщики укладывали наши вещи в следующий кэб.

— Куда теперь? — воскликнул Оскар. — Выпьете со мной? Легкий ужин? Гренки с сыром и бокал шампанского?

Фрейзер продолжал смотреть вслед Веронике, хотя кэб уже скрылся из вида, и с некоторым усилием стряхнул с себя оцепенение.

— Я на Боу-стрит… Хочу еще раз допросить О’Доннела, — сказал он.

— Что? — вскричал Оскар. — Сейчас? В девять часов вечера! В субботу!

— Это время ничуть не хуже любого другого, — ответил Фрейзер.

— Немного странное время для допроса, вы не находите? — сказал Оскар, с некоторым недоумением глядя на инспектора.

Фрейзер рассмеялся.

— Перестаньте, Оскар, разве не вы настаивали на моем возвращении в Лондон «немедленно»? Я мог бы предоставить разбираться во всем Арчи Гилмору, но вы сказали: «Долг зовет». Вы хотели, чтобы я вновь начал расследование.

— Конечно, вы совершенно правы, — сказал Оскар, немного помолчал, потом взял Фрейзера за плечи двумя руками и посмотрел в бледное лицо инспектора полиции. — Могу я попросить вас об одолжении, Эйдан? Вы разрешите мне вас сопровождать?

На лице Фрейзера отразились сомнения.

— На Боу-стрит?

— Да.

— Но это несколько необычно, не так ли?

— Нет, речь не идет о моем участии в допросе, — продолжал Оскар, — это ваше дело, Эйдан, тут я все понимаю, я хочу лишь посмотреть и послушать. Вы верите в виновность О’Доннела, однако из сказанного Беллотти следует, что существуют косвенные улики… Я уверен, что О’Доннел не убивал Билли Вуда, но мне ни разу не довелось увидеть этого человека трезвым. Быть может, я не сумел его понять. В камере напиться ему вряд ли удастся…

— Не обязательно, — возразил Фрейзер. — Все зависит от того, какой сержант сейчас на дежурстве. Если у О’Доннела есть деньги, он сможет заполучить выпивку даже в камере.

— Пожалуйста, Эйдан, — взмолился Оскар.

Молодой детектив пожал плечами и вздохнул.

— Это выходит за рамки обычных процедур, но ладно… Поедем вместе. — Он распахнул перед нами дверцу кэба. — Поехали, ведь с самого начала это ваше дело, Оскар. Будет только справедливо, если вы увидите окончание расследования.

— Вы считаете, что мы близки к развязке? — спросил я, когда наш кэб свернул на Виктория-стрит.

— Я думаю, что О’Доннел признается, — сказал Фрейзер.

Через четверть часа мы остановились на Боу-стрит. Когда мы выбрались из брогама[104], Фрейзер вошел в полицейский участок первым, а Оскар задержался, чтобы уговорить кэбмена подождать нас с нашим багажом.

— Боюсь, мы можем задержаться на час, — сказал Оскар. — Если вы поставите кэб на противоположной стороне улицы, возле служебного входа в оперный театр, то сможете послушать последний акт «Лоэнгрина».

Кэбмен флегматично кивнул.

— Как скажете, сэр.

— Да, так и скажу, — ответил Оскар. — Вагнер — это музыка как раз для вас!

На лице кэбмена не отразилось понимания, но он снова кивнул и бросил в карман монету, которую вложил ему в ладонь Оскар.

— Музыка Вагнера самая лучшая, — настаивал на своем мой друг. — Она такая громкая, что можно все время разговаривать, и никто не услышит ни слова.

— Очень остроумно, Оскар, — прозвучал незнакомый мне низкий голос.

С противоположной стороны улицы к нам направлялся невысокий лысый мужчина в вечернем костюме, куривший большую сигару. Я его видел впервые, но он явно был знаком с Оскаром — моего друга знали все! — и Оскар, как только разглядел незнакомца, воскликнул:

— Гас! Гас! Как я рад вас видеть!

Невысокий мужчина оказался Огастесом Харрисом, импресарио Королевских театров «Друри-Лейн» и «Ковент-Гарден».

— Сегодня не дают оперу, Оскар. Там идет пантомима, как раз то, что вам нравится! «Синяя Борода» — сюжет в вашем вкусе! Проданы все две тысячи сто билетов! Если ходите составить мне компанию в ложе…

— Нет, огромное спасибо, Гас. Мой друг и я заняты.

Сэр Огастес Харрис посмотрел на синий фонарь, горящий над полицейским участком, и вопросительно приподнял бровь.

— Я сохраню вашу тайну, — усмехнулся он. — Спокойной ночи, Оскар. Доброго вам вечера, сэр, — кивнув мне, Огастес Харрис направился к противоположному тротуару, важно помахивая сигарой. На ходу он добавил: — Ирвинг рассказал мне, что вы пришли к нему на помощь. Браво. Он благодарен вам. Постарайтесь навестить меня в ближайшие дни, Оскар. Давайте что-нибудь сделаем вместе, только не вашу «Саломею»![105]

— Гас хороший человек, — сказал Оскар, — цивилизованный обыватель. Он способен многое продвинуть.

Мы поднялись по каменным ступеням полицейского участка, где в тускло освещенном вестибюле нас уже поджидал молодой констебль.

— Инспектор Фрейзер ушел с сержантом Риттером, сэр. Они сейчас вернутся с ключами.

— Здесь очень тихо, — отметил Оскар. — И мрачно. Похоже на пустую сельскую церковь.

— Позднее здесь будет оживленно, сэр, — усмехнулся молодой полисмен. — К полуночи, когда закроются пивные и бары, тут станет шумно, как в старом городе в новогоднюю ночь.

Оскар с восхищением посмотрел на молодого констебля. Я видел, что он собирается произнести изысканный комплимент, но в этот момент мы услышали у себя за спиной позвякивание ключей и обернулись. В углу темного вестибюля, там, где, как мне показалось, была лишь глухая стена, я разглядел узкую дверь из тяжелого металла, выкрашенную в черный цвет, всю в болтах. На уровне головы в двери имелась щель, не больше чем в почтовом ящике, и в ней появились ярко освещенные безупречные зубы Эйдана Фрейзера.

— Так вы идете? — позвал он.

— Конечно, — ответил Оскар и с некоторым огорчением улыбнулся констеблю. — Надеюсь, мы еще встретимся.

Когда мы подошли к металлической двери, она бесшумно открылась внутрь, за ней мы увидели узкий коридор с низким потолком, где и обнаружили Фрейзера, глаза его возбужденно блестели. В руке он держал керосиновую лампу.

— Осторожно, — предупредил он. — Здесь темно и сыро. Я поскользнулся и едва не упал.

Рядом с ним шел сержант Риттер, мужчина средних лет, не слишком высокий, коренастый, со слезящимися глазами, носом пьяницы и унылым взглядом. Он тяжело дышал и предпочитал помалкивать.

Оскар заботливо спросил:

— Вас донимает астма, сержант? Мы пережили суровую зиму.

Сержант недоуменно посмотрел на своего спутника, словно Оскар был существом с планеты Марс, и ничего не ответил. (Обаяние Оскара действовало не на всех.)

— Следуйте за мной, — сказал Фрейзер, поднимая лампу повыше, и мы гуськом двинулись за ним, а затем нам пришлось спуститься на один пролет металлической лестницы.

Там и в самом деле было темно и сыро, я даже почувствовал приступ клаустрофобии. Мрачное, отвратительное место.

— О’Доннел в камере номер один, — сказал Фрейзер. — Сегодня у нас больше нет арестантов. Увы, он все еще пьян. Риттер посчитал, что в таком виде он безопаснее. Сержант не знал, что мы придем.

Мы собрались возле двери в камеру, вокруг лампы Фрейзера.

— Здесь тихо, как в могиле, — сказал Оскар. — Даже мышь не пробежит.

— В камере могут быть крысы, Оскар, — предупредил Фрейзер с холодной улыбкой. — Держитесь поближе к двери, О’Доннел склонен к насилию. Пусть сначала зайдет Риттер. Мы посмотрим, в состоянии ли О’Доннел отвечать на вопросы. Если нет, вернемся утром.

Фрейзер отпер дверь и протянул сержанту керосиновую лампу, которая была единственным источником света, и я подумал, что, если ее маленькое мерцающее пламя погаснет, мы окажемся в полнейшей темноте. Мы молча стояли у двери, на верхней из трех ступенек, ведущих к камере. Риттер, тяжело дыша, вошел в камеру, лампу он держал прямо перед собой.

— О’Доннел! — рявкнул он. — К тебе посетители! Вставай. О’Доннел! О’Доннел!

Однако ответа не последовало.

Камера была не более четырех футов в ширину и восьми в длину. В дальнем конце, напротив двери, в стене под самым потолком имелась дыра размером с кирпич, через которую ночью в камеру поступал воздух, а днем она играла роль жалкого окошка. Дыру пересекал металлический прут. С прута свисал кожаный ремень, на котором болталось тело Эдварда О’Доннела. Его голова свесилась набок. Широко раскрытые глаза смотрели в пустоту. Рот также был открыт. Когда Риттер поднес лампу к жуткому лицу О’Доннела, мы увидели, что его подбородок, борода и рубашка перепачканы свежей рвотой.

— Он мертв, — сказал Риттер, сжав пальцами запястье О’Доннела.

— Мне бы следовало знать… — прошептал Оскар. — Это моя вина. Его смерть на моей совести.

Мне показалось, что всего через несколько мгновений, хотя на самом деле прошло пять или шесть минут, мы с Оскаром уже ехали в кэбе по Стрэнду. Мое сердце все еще отчаянно колотилось, но Оскар, если не считать нескольких капель пота на лбу, выглядел спокойным. Он всегда сохранял присутствие духа в критических ситуациях. И пот свидетельствовал лишь о физических усилиях, но не о тревоге. Оскар Уайльд с удивительным хладнокровием переносил освистывание враждебно настроенной аудитории, насмешки и глумление невежественной толпы и даже арест и заключение. И чем более суровое испытание выпадало на его долю, тем невозмутимее он выглядел.

Оскар извлек из кармана пальто «Знак четырех» Конана Дойла и принялся листать страницы.

— Холмс прав, Роберт. Его афоризм действует. После того, как вы исключаете невозможное, то, что остается — каким бы невероятным оно ни казалось — и есть истина.

— А вам известна истина в данном случае? — спросил я.

Я пребывал в полном недоумении. Жуткий образ болтающегося на ремне трупа О’Доннела мешал мне думать о чем-то еще.

— Полагаю, да, — успокаивающе сказал Оскар, поглаживая книгу Дойла и улыбаясь мне своей полуулыбкой — верный знак того, что ему пришла в голову особенно удачная мысль. — Да, мне так кажется, Роберт, но прежде нужно кое-что проверить. Это я проделаю завтра… И тогда мы закончим. Дело будет закрыто. — Он сунул книгу в карман пальто.

«Дело закрыто». Эти слова повторял Эйдан Фрейзер, когда несколько минул назад выводил нас из камеры номер один полицейского участка на Боу-стрит. В тот момент, когда мы обнаружили труп О’Доннела и Оскар воскликнул: «Это моя вина! Его смерть на моей совести!», инспектор повернулся к нему и зашипел:

— Не будьте идиотом, Уайльд. Он покончил с собой. Совершив самоубийство, О’Доннел признал свою вину. Дело закрыто.

Ошеломленный увиденным, я глупо пробормотал:

— Мы должны сообщить в полицию!

— Мы и есть полиция! — прорычал Фрейзер. — Возьмите себя в руки, Роберт! Убийца мертв, все кончено. Дело закрыто.

Сержант продолжал держать лампу возле лица мертвеца. Оскар неотрывно смотрел в выпученные, невидящие глаза О’Доннела. Казалось, это зрелище его завораживает.

— Да и не время сейчас скорбеть,[106] — пробормотал он одну из своих любимых строк.

— Приношу мои извинения, Шерард, — сказал Фрейзер, постепенно успокаиваясь. — Я потрясен не меньше вашего. Ужасное событие, но этого следовало ожидать.

— Да, следовало ожидать, — прошептал Оскар.

— Простите меня, Оскар, — продолжал Фрейзер. — Я не стану упоминать о вашем присутствии, когда буду писать рапорт. В любом случае это ни на что не повлияет… Сейчас же вам лучше уйти. Мне не следовало вас сюда приводить. Я допустил ошибку. Однако вы настаивали — что ж, вы увидели то, что увидели. А теперь уходите. Уходите немедленно, и предоставьте нам выполнить наш долг.

Сержант Риттер застыл в неподвижности, продолжая высоко держать лампу и освещать мертвое тело.

— Проводите джентльменов до кэба, Риттер, — приказал Фрейзер. — И возьмите мой чемодан. Сегодня я вернусь домой очень поздно.

Риттер вышел из камеры. Когда он приблизился к нам, продолжая высоко держать лампу, тело О’Доннела погрузилось в темноту, и белый свет упал на лицо Фрейзера.

— И поспешите, Риттер. Я останусь здесь и буду охранять тело. На обратном пути прихватите нож. А теперь уходите! Сейчас же!

Мы с Оскаром молчали.

— Спокойной ночи, джентльмены, — проговорил Фрейзер, когда мы повернулись, собираясь уйти. — Завтра я жду вас в шесть, как мы и договаривались. Доброй ночи. Сожалею, что вам пришлось стать свидетелями этого кошмарного происшествия, но теперь все кончено. Дело закрыто.

Сержант Риттер, все так же молча и задыхаясь на каждом шагу, шел с нами по темному грязному коридору похожего на склеп полицейского участка, пока мы не вышли на оживленную лондонскую улицу. Мы оставили Эйдана Фрейзера в темноте, наедине с трупом Эдварда О’Доннела.

— Пожалуй, завтра я схожу в церковь, — заявил Оскар, выглядывая из окошка кэба, когда мы проезжали мимо театра и отеля «Савой».

На тротуаре было полно шумных зрителей, здесь собрались довольные «сливки общества» в вечерних костюмах, очевидно, недавно закончились «Гондольеры».[107]

— Чтобы помолиться за души недавно умерших? — спросил я.

— Да, — ответил он, — и чтобы поставить свечку святой Батильде и святому Эйдану Фернскому. Понедельник его день, вы ведь помните.

— Я помню.

— Дни святых… и искушение, Роберт. Вот в чем все дело.

— Вы уже говорили это мне, Оскар. Но я никак не могу понять, что вы имеете в виду.

— Вы поймете, Роберт, обязательно поймете. — Он благожелательно улыбнулся. — Святой Эйдан — еще один из ирландских святых. В часовне собора Святого Патрика в Дублине стоит усыпальница с его мощами. Завтра я нанесу визит его душе в собор Святого Патрика на площади Сохо. Церковь новая, но очень хорошая.

— Это католическая церковь, Оскар. Вы обратились к Риму за спасением? — спросил я, меня позабавил оборот, который принял наш разговор.

— Нет, пока нет, — рассмеялся он. — В отличие от Джона Грея. Он посещает собор Святого Патрика, получает наставления и очень хвалит священника. Еще он утверждает, что там царит удивительная, духовная атмосфера. По его мнению, это достигается благодаря ладану, которым они пользуются, якобы лучшему ладану в Лондоне, а юный кадильщик делает свою работу с невероятным рвением. — Оскар сжал кулаки, поставив один над другим, словно держал цепь кадильницы, для полного сходства возвел глаза к небесам и принялся с шутливым усердием разгонять воображаемый фимиам прямо из кэба.

Я расхохотался, но тут же вспомнил о жуткой фигуре Эдварда О’Доннела, висящей в камере полицейского участка всего в полумиле от нас, и восхитился способности Оскара легким мановением руки переходить от трагедии к комедии.

Наш кэб добрался до Хеймаркета. Уэст-Энд был заполнен субботними гуляками, и кэб двигался медленно. Оскар приказал кэбмену доставить нас на Албемарль-стрит и предложил мне выпить по стаканчику, но уже в следующее мгновение изменил свои намерения.

— Простите меня, Роберт, — сказал он. — Я внезапно почувствовал усталость и вспомнил, что уже поздно. Вам необходимо сделать записи в дневнике, а я должен отправить письмо Сюзанне Вуд. Возможно, я успею послать его с вечерней почтой. — Мой друг крикнул кэбмену: — На Гауэр-стрит, через площадь Сохо! Мы сначала отвезем нашего друга, потом поедем в Челси, на Тайт-стрит, если вы не против.

Его упоминание площади Сохо вызвало у меня определенные воспоминания, однако Оскар сразу догадался, о чем я думаю. (Быть может, миссис О’Киф была права, и он действительно умел читать мысли.)

— Человек, который напал на меня в тот вечер на площади Сохо… когда Джон Грей пришел ко мне на помощь, вы помните?

— Я не забуду матроску Джона Грея, тот вечер и те дни, что за ним последовали, — ответил я.

— Вы ведь не сомневались, что на меня напал Эдвард О’Доннел, так?

— Да, хотя вы это всячески отрицали, — ответил я.

— И были убеждены, что на Албемарль-стрит за нами следовал он же?

— В этом я уверен.

— Однако О’Доннел тут ни при чем.

— Ладно, предположим… тогда кто это был?

— Я расскажу вам завтра, Роберт. Мне кажется, на сегодня нам обоим достаточно волнений.

— Дни святых и искушения… Теперь вы понимаете, Роберт?

— Боюсь, я ничего не понимаю, Оскар. Я в полнейшем недоумении. Наверное, временами я выгляжу ужасно бестолковым, но должен признаться, я совершенно смущен увиденным… смущен и испытываю ужас.

Оскар улыбнулся и распахнул дверцу кэба.

— Ваша невинность делает вам честь, Роберт. — Он крикнул кэбмену: — Вокзал Чаринг-Кросс, пожалуйста, потом на Бедфорд-Сквер. Сколько сейчас времени?

— Без двадцати четыре, сэр.

— Хорошо! Хорошо! — Оскар забрался в кэб вслед за мной и устроился на сиденье с видом одновременно и удовлетворенным, и радостно предвкушающим нечто. Он похлопал меня по колену. — И не тревожьтесь так, Роберт. Мы почти закончили.

— Я ничего не понимаю, Оскар, меня переполняет отвращение. Что подумает Вероника?

— Вы не должны ей ничего рассказывать, — отрезал он. — Во всяком случае, пока.

Я понизил голос. Мне представлялось, что события, происходившие на Каули-стрит, постыдны и отвратительны, и, став их свидетелями, мы каким-то образом взяли на себя этот позор и порочность.

— Джон Грей и Эйдан Фрейзер любовники… — прошептал я.

— Или могли ими быть, — кивнул Оскар. — Боюсь, что мы прервали их первое свидание.

— Что это значит?

— В каком смысле?

— Обнаженный Грей лежал на полу… свечи… ладан…

— Это значит… — Оскар смотрел в окно кэба на другой берег Темзы. — Для некоторых людей любовь есть таинство, так мне кажется, — произнес он небрежно, словно эта мысль только сейчас пришла ему в голову.

— Таинство? — резко переспросил я. — А какую роль в этом таинстве играла бритва в руке Фрейзера?

— Я не знаю. Могу лишь строить предположения. Наши друзья разыгрывали воображаемую драму: легенду о жреце и его ученике. Жрец подготавливает мальчика — бреет его тело перед тем, как умастить елеем. Бритва является символом очищения… Очищения, предшествующего завершающему акту…

— Какое варварство!

— Варварство? Нет, это очень по-английски, Роберт, или даже «по-британски»? Вероятно, в юности Фрейзер играл в похожие игры в Феттесе.

— Как вы можете находить светлую сторону в таких чудовищных вещах, Оскар? Это выглядит нелепо!

— Мы стали свидетелями шуточного ритуала, и не более того, Роберт. Любовного ритуала по-английски. Вы видели, как играют в крикет? Наблюдали за охотой на нашем острове? Англичане не могут охотиться, как это делают в других странах: чтобы добыть себе пропитание. Нет! Англичане спускают гончих, надевают алые сюртуки, трубят в рожки, преследуют беззащитных лисиц. Когда же им удается загнать несчастное животное и принести его в жертву своим диковинным богам, они мажут кровью своей жертвы лицо самого юного участника ритуала. Это нелепо, не по вкусу вам и мне, но англичане не находят в подобных развлечениях даже намека на преступление — просто таков их образ жизни.

— Оскар, Оскар! — воскликнул я, стараясь приглушить голос, чтобы кэбмен нас не услышал. — Джон Грей и Эйдан Фрейзер не охотились с гончими. И не играли в крикет. Они предавалась противоестественному пороку. Они были обнажены. И оба были возбуждены.

— В самом деле? Я не заметил. — Оскар невозмутимо смахнул нитку с рукава.

— Мы только что стали свидетелями мерзкой сцены. Это ужасно. Отвратительно!

— Отвратительно, Роберт? Неужели? Джон Грей красивый юноша. Вы его видели и должны признать, что он прекрасен, как греческий бог. Джон Грей стал искушением для Эйдана Фрейзера — и тот не устоял. Что тут плохого? Единственный способ избавиться от искушения — поддаться ему. Если же ты сопротивляешься, твоя душа заболевает от желания получить то, что считается запретным. Мы пытаемся задушить живущие в нас инстинкты, и они отравляют наш разум. А согрешив, человек избавляется от влечения к греху, ибо осуществление — это путь к очищению…

— Оскар, — запротестовал я, — вы пытаетесь убедить меня, что Эйдан Фрейзер пытался «очиститься»? Вы слишком далеко заходите!

— Я лишь хочу сказать, что мы видели, как Эйдан Фрейзер в канун религиозного праздника уступил искушению, поддался соблазнам запретного плода. Вот и все. Обстоятельства могли выглядеть немного необычно, возможно, слишком вычурно, но сама история стара, как сад Эдема — там ведь также не носили одежд, Роберт! Насколько я понимаю, прошли долгие годы, прежде чем матросский костюмчик проник в рай.

— Почему вы относитесь к этому так легко, Оскар? Почему вы их защищаете? Почему?

Я говорил с жаром и слишком громко. На какое-то время наступило неловкое молчание, мы смотрели каждый в свое окно, слушали грохот колес экипажа и ровный цокот лошадиных копыт. Мы проезжали мимо Уайт-Холла, глядя на людей, вышедших на воскресную прогулку — старых солдат, юношей в канотье, женщин, толкающих детские коляски, мальчика с деревянным обручем, — и все они наслаждались неожиданным для этого времени года солнечным теплом.

Оскар повернулся и прикоснулся к моему колену.

— Я вовсе не оправдываю их поведения, Роберт. Я лишь пытаюсь его объяснить. — Он посмотрел мне в глаза и улыбнулся. — Важно понимать других, если хочешь понять себя.

Я с восхищением посмотрел на своего друга.

— Вы удивительный человек, Оскар, но иногда мне кажется, что вы слишком щедры, терпимы и добры.

— Слишком добр? — повторил он. — Легко быть добрым по отношению к людям, которые для тебя ничего не значат.

— Неужели Джон Грей и Эйдан Фрейзер ничего для вас не значат?

— Я беспокоюсь за Джона Грея. Он мой друг, и его судьба меня тревожит. Эйдан Фрейзер меня не интересует. Совсем. Он убийца.

— Тпру-у! — Кэб резко остановился.

— Оскар! Оскар! Что вы сейчас сказали? — Я был так поражен его словами, что наклонился вперед, но он поднял ладонь, заставляя меня замолчать.

Мы находились во внешнем дворе вокзала Чаринг-Кросс. Оскар распахнул дверцу кэба.

— Здесь я выйду, — с улыбкой сказал он. — Мне нужно купить сигареты и встретить два поезда.

Я попытался его удержать.

— Но если Фрейзер…

— Сейчас не время для вопросов, Роберт, — сказал он, закрывая дверцу кэба. — Я думал, вы сами все поймете, но, если дело обстоит иначе, тем лучше. Вы должны кое-что сделать.

В голове у меня все перепуталось, но Оскар выглядел совершенно спокойным. Он стоял на мостовой и смотрел на меня через открытое окно кэба.

— Вам следует поехать на Бедфорд-Сквер, — проинструктировал меня Оскар, — за кэб я заплатил. Вы заберете мисс Сазерленд, чтобы отвезти на вечеринку, посвященную ее дню рождения, как и планировалось. Ничего ей не рассказывайте о событиях сегодняшнего дня и о том, что случилось вчера вечером. Ничего, совсем ничего. Вы меня поняли? Говорите о Миллесе и Пастере; о чем угодно, но только не об убийстве. И ведите себя с ней, как всегда. Смотрите в ее красивые глаза и произносите нежные слова — как вы умеете. Перескажите какую-нибудь историю Мопассана: это займет вас на час или два! Поезжайте, мой друг, и спасибо вам. — Оскар протянул руку в окно экипажа и тепло пожал мою ладонь. — Вы сыграли в нашем деле исключительно важную роль, о чем сами не догадываетесь. Сегодня будет восстановлена справедливость. Теперь же уезжайте. Уезжайте! И не выпускайте мисс Сазерленд из вида, Роберт. Привезите ее на Лоуэр-Слоун-стрит к шести пятнадцати. В шесть пятнадцать ровно, ни минутой раньше. Удачи вам!

Оскар отступил в сторону, махнул рукой, повернулся и исчез из вида. Кэбмен щелкнул кнутом, и экипаж покатил дальше.

Я пребывал в полном смущении. Меня переполняли тревога и недоумение. Но я все сделал, как просил Оскар. Он обладал поразительной властью над людьми и даже в школе пользовался уважением тех, кто был старше. И в самом конце, после ареста и в ссылке (когда злобные чужаки в своих фальшивых рапортах писали об «упадке духа» и «сломленном человеке») те из нас, кто его знали, чувствовали, что сила его личности едва ли ослабла. В тот день я выполнил все его указания до последнего слова.

Ну, если быть честным до конца, не до последнего… Вероника и я не говорили о Миллесе, Пастере и Мопассане в тот день; мы беседовали о любви и о поэзии любви. Я рассуждал о Бодлере и Байроне. А Вероника о Вордсворте (чтобы доставить мне удовольствие), о Джоне Китсе и миссис Браунинг.[108] Когда мы целовались, целовались снова и снова, она повторила слова, которые произнесла в ту памятную ночь возле памятника Альберту: «Благодарю вас, — прошептала она, — благодарю. Как ужасно сидеть дома с нецелованными губами».

— Я люблю вас, — сказал я Веронике. — Вы поразительная!

Странный получился день! Наше поведение, если учесть все обстоятельства, выглядело совершенно неуместным. Нечто вроде флирта на похоронах: нереально (пожалуй, даже непристойно), неожиданно, а потому особенно возбуждающе! Для меня этот день был наполнен магией, опьяняющий и незабываемый. С тех пор прошла половина столетия, но я помню все мельчайшие подробности и свое ликование — несмотря ни на что! Я вел себя заметно смелее с Вероникой, чем прежде, я уступил искушению, и слова Оскара без конца повторялись в моем сознании.

Возможно, хотя тогда я и не отдавал себе в этом отчета, я надеялся, что увиденное мной на Каули-стрит и слова Оскара, произнесенные при расставании возле вокзала Чаринг-Кросс, означают, что Вероника вскоре освободится от Эйдана Фрейзера, и я почувствовал себя увереннее. Когда я держал Веронику в своих объятиях, я понимал, что наша любовь незаконна, что мы поступаем неправильно, но ничего не мог с собой поделать. Я был очарован Вероникой Сазерленд, акт любви между нами — позвольте мне в этом признаться — дал моему духу ощущение свободы и замечательное чувство облегчения.

«Согрешив, человек избавляется от влечения к греху, ибо осуществление — это путь к очищению…»

Мы не покидали Бедфорд-Сквер до шести часов. Был вечер воскресенья в конце января; спустились сумерки, улицы опустели. Тем не менее, несмотря на все старания нашего терпеливого кэбмена и его верной лошади, мы добрались до Челси только через сорок минут. Я волновался, поскольку Оскар настаивал, чтобы я привез Веронику ровно в шесть пятнадцать; впрочем, должен признаться, что тревожился я не слишком сильно, ведь каждая лишняя минута, проведенная рядом с ней, дарила мне наслаждение. Вероника была так прекрасна.

Ни один из нас не обращал внимания на маршрут, которым следовал наш экипаж, и даже когда кэб свернул со Слоун-Сквер на Лоуэр-Слоун-стрит, мы не смотрели в окно. Только после того, как я выбрался из экипажа и помог Веронике сойти на тротуар, меня словно толчком вернуло к реальности, и я вдруг сообразил, что наступил «эндшпиль», как говорил Оскар.

Сцена, которую мы увидели на Лоуэр-Слоун-стрит, оказалась совершенно для нас неожиданной. Три экипажа выстроились в одну линию с нашим. Чуть впереди, напротив дома номер семьдесят пять я заметил еще один двухколесный кэб с задвинутыми на окнах занавесками. Еще дальше — четырехколесный экипаж, а с ним рядом двух констеблей в форме. Большой крытый полицейский фургон без окон и с дверцей сзади — «Черная Мария», для перевозки заключенных — стоял перед остальными.

— Что все это значит, Роберт?

— Понятия не имею, — искренно ответил я.

Дверь дома номер семьдесят пять была широко распахнута, и на пороге, словно дожидаясь нас, стояли двое мужчин. Один — полицейский сержант, коренастый, неопределенного возраста, с равнодушным лицом. Другой — Джон Грей, в строгом костюме, но с веселой улыбкой на губах.

— Добро пожаловать, — сказал он, когда мы подошли к нему. — Вот мы и встретились снова.

Я ничего не ответил, но пожал протянутую руку. Вероника прошла мимо него в коридор. Там, возле лестницы, стоял еще один полицейский — молодой констебль.

— Кто мне объяснит, что тут происходит? — вскричала Вероника.

— Оскар объяснит, — дружелюбно ответил Джон Грей. — Он вас ждет в гостиной. Могу я взять ваши пальто?

— Нет, благодарю вас, — холодно ответила Вероника, и в ее глазах вспыхнул гнев.

— Вам будет нелегко, я знаю, — продолжал Джон Грей, распахивая перед нами дверь в гостиную.

Войдя в гостиную, мы с удивлением обнаружили, что она ярко освещена (газовые лампы горели на полную мощность; кроме того, на каминной полке были расставлены зажженные свечи) и в ней полно народа. Гости беседовали и смеялись, во всяком случае, так мне показалось. Миссис О’Киф в платье из черного крепа и тафты ходила между гостями с подносом, на котором стояли бокалы. Оскар был в центре внимания, он стоял возле камина, а вокруг него собралось несколько групп людей. При нашем появлении разговоры мгновенно стихли, и глаза всех присутствующих обратились к нам.

— Вот и вы, — сказал Оскар, с укором глядя на меня. Он подошел к нам и заботливо взял Веронику за руку. — Мисс Сазерленд, — с поклоном добавил он.

— Это вечеринка, посвященная моему дню рождения? — осведомилась она, глядя на него несчастными глазами.

— Увы, нет, — сказал он. — К сожалению, мисс Сазерленд, смерть Билли Вуда бросила тень на ваш день рождения, как и на день рождения миссис Уайльд, который, как вы помните, мы отмечали несколько недель назад. Вы ведь не забыли мою жену? — Он повернулся и указал на Констанцию, одиноко сидевшую у камина и смотревшую на каминную решетку.

(Констанция явно не собиралась на праздник, она была в обычном пальто и шляпе, словно ее пригласили сюда, когда она направлялась на почту. У нее на коленях лежал небольшой пакет, завернутый в коричневую бумагу и перевязанный бечевкой.)

— Все, кто были у нас в гостях на Тайт-стрит, — продолжал Оскар, — в ту ночь, когда мы получили отсеченную голову несчастного Билли, снова собрались сегодня вечером. — Он оглядел комнату. — Джона Грея вы уже видели. Доктора Конана Дойла вы, конечно, знаете. — Конан Дойл стоял возле каминной полки спиной к нам. Я перехватил его взгляд в зеркале. Он выглядел усталым, но его лицо оставалось бесстрастным. — Артур оставил в Саутси своих страдающих от кори пациентов и приехал к нам, — сказал Оскар. — Я ему благодарен.

— А миссис Дойл? — спросил я.

— Туи? — отозвался Оскар. — Да, она тоже с нами и, как всегда, занимается добрыми делами. Она снаружи, в двухколесном экипаже, который стоит у входной двери, с Сюзанной Вуд, матерью Билли.

Я встретил миссис Вуд на вокзале Чаринг-Кросс сегодня днем и привез сюда, но ей требуется женское общество. Вы же понимаете, что она очень страдает. Туи, как может, утешает миссис Вуд. Возможно, они присоединятся к нам позже.

— Но зачем вы привезли сюда миссис Вуд? — спросил я.

— Чтобы исполнить данное ей обещание, — ответил он.

Вероника посмотрела Оскару в глаза и прошипела:

— Что вы творите, мистер Уайльд? Что за жестокая игра?

— О, это вовсе не игра, мисс Сазерленд! — воскликнул Оскар. — Если бы речь шла об игре, здесь бы не присутствовала полиция в таком количестве. — Он взял мою прекрасную возлюбленную за руку и подвел к пустому креслу возле окна. — Вы ведь знакомы с коллегой вашего жениха, инспектором Гилмором? Молодой мужчина с идеальным профилем, это его помощник, сержант Аткинс. Он также прибыл из Бродстэрса, так уж распорядился случай. — Оскар слегка подтолкнул Веронику к креслу, и она послушно села.

Я встал у нее за спиной и положил руку ей на плечо. Она посмотрела на меня снизу вверх, и я увидел ужас в ее глазах.

— Итак, кого из присутствующих вы не знаете? — весело продолжал Оскар. — Ах да…

Над подносом миссис О’Киф наклонился пожилой джентльмен, который поставил пустой бокал и тут же взял полный. Казалось, он сошел в гостиную со страниц книги волшебных сказок. Он походил на Румпельштильцхена[109] с картины Доре и на Белого Рыцаря с рисунка Тенниела из «Алисы в Зазеркалье»: седой и согбенный, в ветхом темно-синем бархатном костюме с бриджами до колен, на голове абсурдно огромный берет художника. Когда он двигался, всего его тело дрожало.

— Его зовут Астон Апторп, — продолжал Оскар. — Он любил Билли Вуда — не слишком мудро, но очень сильно.

Между тем миссис О’Киф с подносом в руках устремилась к нам.

— Не хотите ли освежиться, мисс Сазерленд? — спросил Оскар.

— Нет, благодарю вас, — ответила она. — Я хотела бы получить объяснения, мистер Уайльд… Что происходит? Зачем эти люди здесь собрались?

— Я расскажу вам, — спокойно ответил Оскар. — Прямо сейчас. Это не займет много времени. — Он улыбнулся Веронике, но улыбка была холодной, и посмотрел на меня и мою руку, лежащую на плече девушки. — У вас собой ваш блокнот, Роберт? Возможно, сейчас появятся подробности, которые вам неизвестны. — Оскар вернулся к своему месту возле камина — центральной части сцены. — Леди и джентльмены, — провозгласил он, — я прошу вашего внимания…

В комнате стало тихо. В течение следующих нескольких минут все сохраняли полнейшую неподвижность. Инспектор Гилмор и сержант Аткинс стояли рядом на страже у двери гостиной. Миссис О’Киф переместилась в угол. Джон Грей и Астон Апторп присели рядом на неудобный диванчик. Конан Дойл стоял рядом с Констанцией Уайльд, и его рука лежала у нее на плече, как моя — на плече Вероники Сазерленд. Оскар заставил всех нас затаить дыхание.

— Благодарю вас, — начал он, — благодарю за то, что вы откликнулись на мое приглашение. Полагаю, вы уже догадались о цели нашей встречи… В своих расчетах с человеком Судьба никогда не считает его счет погашенным, но мы добрались до последнего акта нашей драмы — трагедии Билли Вуда, — и, поскольку каждый из находящихся в этой комнате сыграл в ней свою роль, мы должны были здесь собраться, чтобы стать свидетелями мгновения, когда опустится занавес.

— Но здесь не все, — взволнованно сказала Вероника, оглядывая комнату. — Нет Эйдана. Где он? Где Эйдан? Где мой жених? — Она попыталась встать, но я ее остановил.

— Он не присоединится к нам, мисс Сазерленд, — сказал Оскар, не глядя на Веронику. — Эйдана Фрейзера не будет с нами сегодня вечером. Он безжалостный убийца, и вы это знаете.

В комнате воцарилась тишина.

Вероника Сазерленд смотрела на Оскара застывшим взором. Я сжал ее плечо. Она накрыла мою руку ладонью, и я почувствовал, что ее пальцы холодны, как лед.

— Вчера вечером, — продолжал Оскар, — менее двадцати четырех часов назад, Эйдан Фрейзер убил Эдварда О’Доннела… Убил в полицейской камере на Боу-стрит, во время второго акта «Синей Бороды», так уж было угодно судьбе. Все получилось легко и просто. Убить человека можно очень быстро, если у вас хватает мужества.

— Но как это может быть, Оскар? — запротестовал я.

— Мы ему помогли, Роберт, — ответил он. — Должен со стыдом признать, что мы с вами дали ему такой шанс.

— Я не понимаю….

— Когда мы с вами прогуливались по Боу-стрит, Роберт, обменивались комплиментами с кэбменом и беседовали с сэром Огастесом Харрисом, Фрейзер этим воспользовался. Он спустился в камеру к О’Доннелу, нашел его в состоянии опьянения, вытащил из его штанов ремень, сделал петлю, накинул ее на шею О’Доннелу, и с силой, которую боги дают отчаявшимся людям, подвесил жертву на железном пруте окошка. О’Доннел умер через три минуты, он был задушен собственным ремнем и задохнулся от рвоты.

Миссис О’Киф сдавленно вскрикнула в своем углу. В тот момент я подумал, что она не сумела сдержать гнева. Позднее понял, что это было одобрение. Миссис О’Киф, женщина с чувствами, любила театр. Оскар рассказывал драматическую историю, и она не сумела справиться с восторгом.

— Судьба О’Доннела была предрешена, — продолжал Оскар. — Если бы он пережил прошлую ночь, смерть настигла бы его позднее. Эйдану Фрейзеру требовалось инсценировать самоубийство Эдварда О’Доннела, потому что, если бы О’Доннел предстал перед судом в качестве обвиняемого в убийстве Билли Вуда, открылись бы многие тайны. Кто знает, быть может, присяжные признали бы его виновным. Но, возможно, и нет. Инспектор Фрейзер не хотел рисковать. Однако самоубийство О’Доннела стало бы признанием его вины, сделанным уже с того света.

Оскар замолчал, чтобы прикурить сигарету от свечи, стоявшей на каминной полке, и посмотрел в сторону Конана Дойла.

— Пока все элементарно… Артур? — спросил он. — Конечно, я с самого начала пребывал в сомнениях относительно Фрейзера. Меня поразила его внешность и очаровательные манеры, однако я был озадачен. Почему он не хотел начинать расследование? Почему не упрекнул меня, когда я признался, что снял кольцо с пальца мертвого Билли Вуда? Почему терпел очевидное увлечение моего друга Шерарда мисс Сазерленд? У вас ведь тоже возникли вопросы относительно вашего друга, Артур?

Конан Дойл молчал, прикрыв рот рукой и поглаживая пальцами длинные усы.

— Вы помните, строчку из «Дориана Грея», которую я вам прислал? — спросил Оскар.

— «Всякий преступник непременно делает какую-нибудь оплошность и выдает себя», — отозвался Конан Дойл.

— Совершенно верно. — Оскар посмотрел на доктора Дойла и улыбнулся. — В строке нет поэтичности некоторых аксиом Шерлока Холмса, но мне она нравится. Эйдан Фрейзер поступил умно, выбрав Эдварда О’Доннела в качестве предполагаемого убийцы Билли Вуда. У О’Доннела имелся убедительный мотив: ревность; отвратительная репутация человека пьющего и жестокого. Весь мир мог подтвердить, что О’Доннел способен на убийство. Да, Фрейзер поступил мудро, когда выбрал О’Доннела, но он совершил ошибку, решив сделать главным свидетелем Жерара Беллотти. Он забыл, что я знаю Беллотти гораздо лучше, чем он.

— Бедный Беллотти, — пробормотал Астон Апторп.

— Согласен, — кивнул Оскар, — бедный Беллотти, тучный, почти слепой, убит за то, чего никогда не говорил.

Я убрал руку с плеча Вероники.

— Но кто его убил? — спросил я. — Только не Фрейзер. Беллотти умер в пятницу, когда мы все были во Франции?

— Нет, Роберт, Беллотти умер утром в пятницу на станции метро вокзала Виктория за несколько мгновений до того, как наш поезд в Дувр отошел от платформы. Жерар Беллотти и Эйдан Фрейзер были знакомы и дружили — в некотором смысле. Они договорились встретиться в пятницу утром, стояли рядом у края платформы и разговаривали. А когда появился поезд, Фрейзер столкнул Беллотти на рельсы. Все получилось невероятно легко. Убить человека можно очень быстро, если у вас хватает мужества. Впрочем, много ли мужества для этого требуется? Фрейзер расправился с Беллотти на платформе, окутанной дымом и паром, заполненной людьми. В 1889 году в метро погибло два десятка мужчин и женщин. Одним больше, одним меньше — какая разница?

Арчи Гилмор, стоявший в дальней части комнаты, переступил с ноги на ногу.

— Все это лишь ваши догадки, мистер Уайльд?

— Это была догадка, инспектор, но теперь у меня есть свидетель того, что произошло: карлик, незаконнорожденный сын Беллотти. Он также находился на платформе, но держался поодаль, как делал всегда. Он оказался недостаточно близко, чтобы спасти отца, но все видел, однако в хаосе, воцарившемся после падения Беллотти на рельсы, им овладела паника. Он лишился отца, почувствовал себя брошенным на произвол судьбы и не знал, к кому обратиться. И вот, несчастное жалкое существо отправилось в Рочестер, в больницу, где доживала свои дни его лишившаяся рассудка мать.

Один из мальчишек, которых я называю своими «шпионами», нашел его там сегодня утром. Он привез несчастного карлика на Чаринг-Кросс, где я встретился с ним сегодня днем. Злополучный сын Беллотти подтвердит вам, инспектор, время и место гибели своего отца. Эйдан Фрейзер убил Жерара Беллотти на платформе метро станции Виктория примерно в восемь сорок утра прошлой пятницы. А через несколько минут Фрейзер обеспечил себе алиби, когда, промчавшись по платформе, сумел догнать уходящий в Дувр поезд.

Астон Апторп сидел, обхватив голову руками. Он медленно протер глаза и посмотрел на Оскара.

— Я не понимаю, Оскар. Вы утверждаете, что Жерар Беллотти и этот Эйдан Фрейзер были друзьями. Я, как и вы, неплохо знал Беллотти. Впрочем, я знал его лучше. И вот что я вам скажу, Оскар: Беллотти никогда в моем присутствии не упоминал ни Эйдана Фрейзера, ни другого похожего имени.

— Вполне возможно, — ответил Оскар, — тем не менее Беллотти знал Фрейзера, и тот ему нравился. Беллотти ему доверял. Как и вы, Астон…

— Я слишком много выпил, — сказал Апторп, забирая у Джона Грея бокал, и медленно его осушил. — Я ничего не понимаю.

Оскар снова бросил взгляд на Конана Дойла.

— Ошибка инспектора Фрейзера состояла в том, что он сказал мне, будто бы Жерар Беллотти поклялся ему, что Эдвард О’Доннел и Дрейтон Сент-Леонард это один и тот же человек. Я знал, что такого быть не может. Беллотти никогда не принял бы заурядного пьяницу, вроде О’Доннела, в члены своего клуба. Кроме того, когда Роберт и я расспрашивали других членов клуба, они сказали нам, что Дрейтон Сент-Леонард молод и красив, в то время как О’Доннел, грубый и уродливый человек, которому давно исполнилось пятьдесят, под такое описание никак не подходил.

Конан Дойл положил обе руки на спинку стула Констанции. Он стоял, как проповедник за кафедрой, размышляющий об уроках прошедшего дня.

— Вы знали, что О’Доннел не мог быть Дрейтоном Сент-Леонардом…

— Да, — подтвердил Оскар, — и что Беллотти не мог сказать ничего подобного. Никому не нужное, бредовое измышление Фрейзера, которое его погубило. В тот самый момент, когда он произнес эту ложь, Фрейзер понял, какую ошибку совершил.

— Как только Фрейзер сделал Беллотти своим фальшивым свидетелем, ему ничего не оставалось, как заставить его замолчать…

— Совершенно верно. Мне следовало сразу все понять, Артур, как это сделал бы Холмс! А я позволил себя отвлечь. Я упустил из вида Беллотти, так мне хотелось выяснить, кто скрывается за именем Дрейтона Сент-Леонарда. Я чувствовал, что Дрейтон Сент-Леонард является ключевой фигурой в данном расследовании.

— Но, Оскар, — прервал я, — Дрейтона Сент-Леонарда не было в клубе в день убийства Билли. Он не пришел на обед на Литтл-Колледж-стрит.

— Да, Роберт, его не было в тот день на Литтл-Колледж-стрит, потому что он находился на Каули-стрит, за углом, в комнате на верхнем этаже, зажигал свечи, курил ладан и готовил свадебную постель для Билли Вуда… Дрейтон Сент-Леонард познакомился с Билли Вудом через Жерара Беллотти. Дрейтон Сент-Леонард влюбился в Билли Вуда. Он его боготворил.

Оскар закурил вторую сигарету, медленно затянулся и передал Астону Апторпу, который с благодарностью взял ее и посмотрел на моего друга покрасневшими глазами.

— Но, Оскар, — настаивал я, — мистер Апторп сказал нам, что Билли Вуд, перед тем, как покинуть Литтл-Колледж-стрит, заявил, что он отправляется на встречу с дядей.

— Вот именно! — торжествующе воскликнул Оскар. — Совершенно верно! Именно так он и сказал — и не солгал! Дрейтон Сент-Леонард действительно его «дядя»!

— Что? — воскликнул я.

— Это очень старый эвфемизм, — с улыбкой сказал Оскар. — Мы все с ним знакомы, не так ли, миссис О’Киф? — Добрая женщина энергично закивала, уже с трудом сдерживая восторг, так ей нравился рассказ Оскара. — Молодая леди, имеющая зрелого поклонника, часто называла пожилого человека «дядей». Так было и между Билли Вудом и Дрейтоном Сент-Леонардом… Если бы все пошло по плану и они отправились во Францию, как говорил Билли матери, не вызывает сомнений, что они путешествовали бы, называя себя «дядя» и «племянник». Это было бы благоразумно. Даже на континенте хозяйки меблированных комнат и владельцы отелей предпочитают соблюдать приличия. Дрейтон Сент-Леонард являлся «дядей» Билли Вуда… Дрейтон Сент-Леонард, или Эйдан Фрейзер. Дрейтон Сент-Леонард — nom de guerre Эйдана Фрейзера.

Оскар оглядел комнату блестящими глазами. Он наслаждался происходящим.

— Когда вы это поняли, Оскар? — спросил Конан Дойл.

— Через несколько мгновений после того, как Фрейзер сообщил мне, будто Беллотти сказал, что О’Доннел и Дрейтон Сент-Леонард — один и тот же человек. Чрезвычайно глупая ложь, и Фрейзер понял это, как только слова слетели с его губ. Вот почему он так хотел, чтобы я поехал с ним в Париж. Ему нужно было изолировать меня. Он понимал, что я знаком с Беллотти, рано или поздно с ним встречусь и узнаю правду.

— Но он успел добраться до Беллотти первым, — сказал Конан Дойл.

— Да. Фрейзер хотел, чтобы я уехал в Париж, и мне пришлось прервать свое расследование, а, возможно, выяснить, как много мне известно. Я согласился на поездку, чтобы держать Фрейзера под наблюдением. Мне и в голову не приходило, что между вечером четверга и утром пятницы он успеет договориться о встрече с Беллотти и убить его. Я не мог себе представить, что Фрейзер способен на такой иррациональный поступок.

— Почему иррациональный? — спросил Конан Дойл. — Фрейзер заставил Беллотти замолчать, потому что Беллотти не подтвердил бы его ложь.

Оскар рассмеялся.

— Его ложь была безнадежной! А убийство совершенно бессмысленным, смерть Беллотти ничего не решала. Если бы О’Доннел предстал перед судом, кто-нибудь из членов клуба Беллотти обязательно поведал бы миру, что Эдвард О’Доннел не мог быть Дрейтоном Сент-Леонардом. Когда эта ужасная правда стала Фрейзеру очевидна, полагаю, во время нашего возвращения из Парижа, он понял, что у него остается лишь один шанс: избавиться от О’Доннела так, чтобы все посчитали его смерть самоубийством. И, как только ему представился удобный момент, он им воспользовался.

Оскар повернулся к каминной полке, чтобы взять свой бокал, и в мерцающем свете свечей я поймал его взгляд в зеркале. Он был моим другом, но в тот момент показался мне незнакомцем.

— Мистер Уайльд, — сказал из противоположного угла комнаты Арчи Гилмор, — сейчас ровно семь часов.

Часы на каминной полке пробили семь.

— Не беспокойтесь, инспектор, — улыбнулся Оскар. — Я сдержу слово. — Он повернулся к миссис О‘Киф, которая стояла рядом с полисменом. — Миссис О, вы не могли бы выйти на улицу и переговорить с миссис Дойл и миссис Вуд? Вы найдете их в двухколесном экипаже возле входной двери. Заверьте их, что им осталось ждать не более четверти часа, самое большее — двадцать минут.

— Да, не более двадцати минут, — сурово добавил инспектор Гилмор.

— И отнесите им по чашке чая, пожалуйста, миссис О. А также, с разрешения инспектора, что-нибудь его людям.

Рыжий полисмен коротко кивнул миссис О’Киф, которая энергично тряхнула головой и направилась к выходу из комнаты. Сержант Аткинс закрыл за ней дверь.

— Мистер Уайльд, — отрывисто проговорил Гилмор, — вы изложили ваши обвинения против Эйдана Фрейзера, и мы договорились…

— Я отведу вас к нему в течение часа, инспектор. Дайте мне еще немного времени, прошу вас. Мы уже почти закончили.

Обе мои ладони покоились на плечах Вероники, которая сидела, опустив голову. Я чувствовал, как она дрожит, а в следующее мгновение она беззвучно зарыдала.

— Вы плачете, мисс Сазерленд, — сказал Оскар, — и я знаю причину. Когда-то вы любили Эйдана Фрейзера, давно, до того, как узнали его тайну и поняли, что страстью всей его жизни был «мальчик-проститутка».

Вероника посмотрела на Оскара с нескрываемым презрением, однако он продолжал говорить, не спуская с нее спокойного взгляда.

— Тот язык, на котором вы изъяснялись вчера в Париже, выдал вашу игру.

Астон Апторп зашевелился и повернулся к Джону Грею, стоявшему рядом.

— Я любил Билли Вуда, — тихо проговорил он. — Я любил этого мальчика.

— Я знаю, знаю, — мягко ответил Оскар, поставил бокал на каминную полку и посмотрел на полисмена, стоявшего в дальнем конце комнаты. — Эйдан Фрейзер убил Эдварда О’Доннела и Жерара Беллотти, чтобы скрыть свою тайну от мира. И еще чтобы никто не узнал другую тайну. Не вызывает ни малейших сомнений, что Эйдан Фрейзер убийца. Однако не он отнял жизнь у Билли Вуда, и это также не вызывает сомнений.

В комнате воцарилось тягостное молчание.

— Значит, экономка? — нарушил тишину Конан Дойл.

— Да, его убила экономка, — согласился Оскар. — С самого начала я подозревал, что в деле замешана женщина. Когда мы приехали на следующий день на Каули-стрит, там царила идеальная чистота. Если вы еще не забыли, полы были тщательно вымыты и отполированы при помощи пчелиного воска руками женщины, которую я встретил всего через несколько мгновений после того, как она совершила преступление. Кто же она? Сюзанна Вуд, решившаяся убить собственного сына? Едва ли. Миссис О’Киф? Невозможно. Она недавно приехала в Лондон из Ирландии, и у нее просто не могло быть мотива. И тогда я подумал: возможно, это не женщина, а мужчина, только он ведет себя, как женщина?.. Кто-то из окружения Беллотти, человек, безумно влюбленный в Билли Вуда. Обезумевший мужчина, переодевшийся в женщину?

Артур Конан Дойл покачал головой и недоверчиво фыркнул, как часто делают сельские доктора. Оскар посмотрел на него с лукавой улыбкой.

— В жизни случаются и более необычные вещи, Артур. Каноник Куртни, насколько мне известно, сочетает «браком» мужчин, и даже Шекспир — ваш любимый Шекспир! — использовал такой прием в своих сюжетах: мальчик делает вид, что он девочка, переодетая мальчиком…

— Мистер Уайльд! — призвал Оскара к порядку инспектор Гилмор. — Мы сейчас не в театре. Идет расследование убийства. Мне кажется, мы уже достаточно вам потворствовали.

Оскар с шутливым негодованием повернулся к Конану Дойлу.

— Артур, скажите мне: Шерлоку Холмсу приходилось сносить такое обращение?

— Перестаньте, Оскар, — заговорила Констанция, — вы ведь сами заверяли мисс Сазерленд, что это не игра. Мне кажется, будет только справедливо для нее, да и для всех нас, если вы доведете до конца эту печальную историю.

— Вы совершенно правы, моя дорогая, — как и всегда. — Оскар улыбнулся жене, которая смущенно отвела глаза в сторону и уронила лежавший у нее на коленях коричневый пакет на пол.

Конан Дойл сразу наклонился, чтобы его поднять, а Оскар вновь обратился к инспектору Гилмору.

— Я сделаю, как вы хотите, инспектор. Немедленно перехожу к делу. Вы пришли сюда, чтобы арестовать убийцу Билли Вуда.

— Совершенно верно, — холодно ответил инспектор.

— Что ж, вот она… — сказал Оскар.

Оскар Уайльд повернулся к Веронике Сазерленд и указал на нее, словно она превратилась в главный лот аукциона. Ее спина напряглась; она сбросила мои руки с плеч; ее глаза сверкали, но Вероника не произнесла ни слова.

— Совершить убийство совсем просто, — продолжал Оскар, — даже женщине. Убить мальчика можно почти мгновенно, если он спит, а у вас в руках скальпель. Вероника Сазерленд узнала, что ее жених влюблен в Билли Вуда, и решила положить этому конец. Она выбрала тридцать первое августа, потому что Эйдан Фрейзер и мальчик — «мальчик-проститутка» договорились в очередной раз тайно встретиться по случаю дня рождения Фрейзера. У мисс Сазерленд имелся собственный ключ от дома номер двадцать три на Каули-стрит. В мастерской «Чабб и сыновья» на Фарринггон-стрит я узнал, что она заказала копию ключа в последнюю неделю июня.

Мисс Сазерленд довольно долго планировала это убийство. Первого июля она приобрела в магазине «Гудлайф и Штайнер», поставщиков медицинских инструментов, хирургический скальпель, о котором старый учитель Артура доктор Белл чрезвычайно лестно отзывался в своем знаменитом «Руководстве по хирургии». Именно этим скальпелем она и перерезала Билли Вуду горло. Преступление было тщательно подготовлено и безупречно исполнено.

Утром во вторник тридцать первого августа Вероника Сазерленд направилась в дом номер двадцать три по Каули-стрит, чтобы дождаться двух мужчин, чью жизнь намеревалась погубить. Едва ли она собиралась предстать перед ними обоими. Она хотела расправиться с «юным соблазнителем» и заставить Фрейзера жить без него. Билли Вуд ничего для нее не значил и был всем для ее жениха. Мисс Сазерленд хотела убить мальчика и оставить Фрейзера жить с пустотой в том месте, где прежде билось его сердце.

Между двумя и тремя часами на втором этаже дома номер двадцать три по Каули-стрит Эйдан Фрейзер умастил душистым маслом Билли Вуда, как мог бы умастить свою невесту. Окруженные ароматизированными свечами они разделили постель, а когда все закончилось, расстались. Фрейзер покинул дом в одиночестве. Его призывали дела. Он ведь совсем недавно стал инспектором Скотланд-Ярда. Но Билли остался, он был молод и беспечен, да еще выпил вина. Юноша заснул там, где они лежали, прямо на ковре, на полу, в комнате на Каули-стрит, с блаженной улыбкой на устах, в окружении мерцающих свечей. Таким его и нашла Вероника Сазерленд. Тогда же она и перерезала ему горло от уха до уха.

Но тут прозвенел звонок — это пришел я. Я влетел в дом, потому что опаздывал, и так же быстро оттуда убежал. На обратном пути к двери, перед глазами у меня стояло тело Билли. Когда мисс Сазерленд меня впустила, я даже не посмотрел в ее сторону. К тому же ее частично скрывала дверь. Я ничего не заметил, кроме рыжего пятна волос.

Разумеется, мисс Сазерленд меня не ждала и думала, что вернулся Фрейзер. Когда же увидела, что это я, спряталась за дверью, пока я поспешно поднимался по лестнице. Фрейзер приехал на Каули-стрит, вероятно, в кэбе, после шести часов, в конце рабочего дня, как она и предполагала. Фрейзер хотел забрать своего обожаемого Билли, но в комнате его ждала женщина, которую он любил прежде, и изуродованное тело мальчика, занявшего в его сердце ее место.

Что мог сделать несчастный Фрейзер? Если бы он обратился в полицию, его ждал бы бесславный конец. В лучшем случае его посадили бы в тюрьму как совратителя несовершеннолетнего. В худшем — повесили бы как соучастника убийства. У него не оставалось выбора. Он сделал то, чего хотела его невеста, и стал ее пленником.

Они тщательно привели в порядок комнату, не оставив никаких следов преступления. Иначе и быть не могло, ведь Фрейзер прошел подготовку в столичной полиции. Тело несчастного Билли они положили в сундук, стоявший в коридоре, и доставили его сюда в кэбе. Затем вместе перенесли его в ледник, в саду.

Инспектор Гилмор и сержант Аткинс тут же двинулись в сторону двери. Оскар рассмеялся.

— Ящик подождет, джентльмены. Он простоял там, никем не потревоженный, пять месяцев. Кроме того, там уже нет тела несчастного Билли Вуда.

— И вы знаете, где тело? — спросил Гилмор.

— Да, кажется, знаю, — ответил Оскар. — Эйдан Фрейзер любил Билли Вуда и хотел его даже после смерти. Он самостоятельно забальзамировал тело несчастного мальчика. Он видел, как это делают в морге Скотланд-Ярда. Однажды ночью он сходил в морг, взял там бальзамирующую жидкость, позаимствовал ручной насос и принес все это к себе домой. Он проделал все, словно совершал настоящее таинство, с благоговением и любовью, как жрец древнего Египта, который бальзамировал тела юных фараонов на Ниле.

Оскар резко повернулся к Веронике.

— Где вы нашли тело мальчика, мисс Сазерленд? — Она ничего не ответила, лишь с холодным презрением молча смотрела на Оскара. — Вы не скажете? Ну, тогда я сделаю предположение. Вы нашли его в постели Фрейзера? В брачной постели, которая раньше принадлежала вам? Так все было? Так? — Она медленно отвернулась от него и посмотрела на Констанцию Уайльд. — Я думаю, что не ошибся, мисс Сазерленд, — продолжал Оскар. — Даже после смерти Билли Вуд занял постель Эйдана Фрейзера. Даже после смерти сохранил свою красоту.

Астон Апторп наклонился вперед и закрыл лицо руками, и Джон Грей обнял его за плечи. Вероника отвела взгляд от Констанции и посмотрела на двух мужчин, сидевших на диванчике. Внезапно она злобно плюнула в их сторону.

— Это презрение? Насмешка? Страх? — воскликнул Оскар. — Женщины, защищаясь, всегда переходят в наступление. А их наступление часто кончается внезапной и необъяснимой сдачей.

Вероника повернулась к Оскару.

— Что вы знаете о женщинах, мистер Уайльд? — презрительно спросила она.

— Я знаю то, что знал Конгрив:

Я знаю, что Эйдан Фрейзер так любил Билли Вуда, что положил мальчика в свою постель даже после его смерти, и это вызвало у вас ярость. Однажды убив Билли, вы убили его снова. Вы отрезали его красивую голову… купили хирургическую пилу у «Гудлайфа и Штайнера» двадцать третьего декабря в три часа дня — я видел их книгу продаж — и для того, чтобы еще сильнее унизить и оскорбить Фрейзера, организовали все так, чтобы голову доставили в мой дом на Тайт-стрит в тот самый момент, когда Фрейзер будет там находиться в окружении друзей.

Но «никто никогда не совершает преступления, не сделав какой-нибудь оплошности», мисс Сазерленд. В тот вечер, в день рождения Констанции, вы совершили оплошность. Вы украли из моего дома трость со шпагой. Она находилась там в начале вечера и исчезла после вашего ухода. Я это заметил. Вы унесли ее, спрятав под пальто. Бедный Роберт ничего не понял, когда подошел к вам в коридоре через мгновение после того, как вы сняли ее с вешалки.

Вы подумали — и ошиблись, — что трость принадлежит мне. На самом деле, Роберт подарил ее Констанции несколько лет назад. Почему-то вы посчитали необходимым вовлечь в эту историю меня. Мои разговоры о красоте и молодости Билли вызывали у вас отвращение. Вы решили… и опять совершили ошибку, ведь внешность иногда бывает обманчивой… тем не менее вы решили — возможно, причиной тому стал рассказ Фрейзера о мрачной «истории на Кливленд-стрит», — что я, как и другие, как Фрейзер, являюсь любителем мужчин и регулярно посещаю мужские бордели, иными словами, что я содомит…

Конан Дойл откашлялся. Джон Грей покачал головой.

— Уже семь пятнадцать, мистер Уайльд, — заговорил Гилмор. — Вы обещали мне двух убийц в течение часа. Мы договорились именно так.

— И я сдержу свое слово, инспектор. Вот мисс Сазерленд. Вы можете ее увести — она ваша.

— А где Фрейзер?

— Наверху, в комнате над нами, лежит в своей постели, рядом с телом и головой Билли Вуда.

— Аткинс! — рявкнул инспектор, распахивая дверь гостиной. — Немедленно проверьте.

— Он вас дождется, сержант, — сказал ему вслед Оскар. — Эйдан Фрейзер мертв. Он покончил с собой сегодня между четырьмя и пятью часами. Я думаю, вы обнаружите, что он свел счеты с жизнью при помощи трости со шпагой, которую ему именно для этой цели отдала мисс Сазерленд.

Внезапно все пришло в движение. Гилмор направился к Веронике. Она встала и посмотрела на него, высоко вздернув подбородок и протягивая руки. Когда он надел на нее наручники, она повернулась ко мне.

— Прощайте, мистер Шерард, — сказала она.

— Я люблю вас, — прошептал я. — Я все еще вас люблю.

— Вы глупец, — ответила она. — Все мужчины глупцы. Тщеславные глупцы.

Оскар стоял, обняв Констанцию за плечи.

— Это был трудный день для вас, моя дорогая, но я считал, что будет лучше, если вы увидите все своими глазами.

— Я понимаю, — ответила Констанция. — Кое о чем я догадывалась, но не обо всем. Это дело мучило вас многие месяцы. Теперь, когда все кончено, я вздохнула с облегчением. Да и дети тоже. Они должны чаще видеть отца.

— Вы можете винить Артура за то, что я оказался вовлеченным в эту историю, — сказал Оскар, благожелательно улыбаясь сельскому доктору, который вытащил из кармана трубку и задумчиво ее посасывал.

— Что? — запротестовал он. — Это вы привлекли меня, Оскар. Дело было ваше, а не мое.

— Я прекрасно вас знаю, Артур. Признайтесь, что я прав.

— В чем я должен признаться?

— Я привлек ваше внимание к смерти Билли Вуда, но именно вы познакомили меня с вашим другом Эйданом Фрейзером из Скотланд-Ярда. Вы ведь его подозревали? У вас имелись сомнения — и никаких доказательств. Вы не могли сами задавать ему вопросы, вы ведь дружили. Поэтому вы направили меня по следу, как охотничьего пса. И чтобы я почуял запах, даже обнаружили первую «улику»: крошечные капли крови на стене. Однако те пятнышки крови никто не заметил, кроме вас. Настоящими они были или воображаемыми, свою роль они сыграли.

— Вы поражаете меня, Оскар, — сказал Конан Дойл. — Полагаю, вы самый замечательный человек нашего времени.

— Ну, если вы так считаете, то не откажете в моей просьбе. — Он посмотрел в сторону двери, за которой скрылась Вероника Сазерленд. Полисмены входили и выходили из гостиной. — Когда инспектор Гилмор заберет тело Фрейзера, мне останется выполнить последний долг. Я обещал Сюзанне Вуд, что она увидит сына… так и должно произойти. Давайте вместе с вами положим тело Билли под чистую простыню, накроем куском ткани шею и позволим матери увидеть его в последний раз.

— Хорошо, — ответил Конан Дойл.

— Потом мы с Шерардом проводим ее до вокзала Чаринг-Кросс. Со временем Билли будет похоронен в море — в море, которое «смывает пятна и раны мира».

— Еврипид?

— Верно. Вы делаете честь университету Эдинбурга, доктор Дойл. А миссис Дойл сегодня заслужила место среди ангелов! Когда мы закончим, вы и Туи проводите Констанцию на Тайт-стрит? Я буду вам очень благодарен.

— Конечно. — Дойл собрался пожать руку Оскара, но в последний момент передумал, сжал кулак и легонько стукнул его по плечу. — Хорошая работа, друг мой. Дело закрыто.

— Джон… — Оскар повернулся к Джону Грею, который стоял возле зашторенного окна рядом с Астоном Апторпом. — Вы проводите мистера Апторпа до дома?

Оскар взял пакет, который все это время держала в руках Констанция, и вручил его пожилому художнику.

— Что это? — осведомился Апторп.

— Подарки на крещение, — ответил Оскар, — для Фреда и Гарри. Вы ведь помните? Портсигары. Вы передадите их от меня? С любовью.

— Я глупец, Оскар.

Часы в клубе «Албемарль» пробили семь. Мы с Оскаром сидели в курительной комнате по разные стороны камина друг напротив друга; огонь едва горел, однако потрескивание и запах дерева успокаивали, как и холодное шампанское. Был воскресный вечер, и клуб почти опустел. Нас с привычным подобострастием обслуживал Хаббард, однако он сразу понял намек (вместе с полусовереном Оскара) и вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь.

— Она меня не любила, Оскар.

— Она вас не любила, Роберт.

— И все же сегодня, несколько часов назад в ее комнате на Бедфорд-Сквер, я лежал в ее объятиях. Это было волшебной сказкой.

— Несомненно.

— Сказкой, ставшей былью! Все было наяву. Это произошло. О, как она занималась любовью, Оскар… Это невероятно!

— Не сомневаюсь. Если поэт оказывается отравителем, это никак не влияет на его стихи.

— Но она меня не любила, и теперь я это понял. Она меня использовала. Все пять месяцев использовала меня…

Оскар откинулся на спинку кресла, разглядывая пурпурный плюмаж дыма, поднимающийся над его турецкой сигаретой.

— Да, вы правы, — с мягкой улыбкой сказал он, глядя на меня из-под полуприкрытых век. — Бедный Роберт!

— Но сегодня днем, когда мы лежали рядом, разве тогда она меня использовала?

— В Англии беременную женщину не могут отправить на виселицу… — задумчиво проговорил Оскар.

— Вы же не думаете, что она!.. — воскликнул я.

— Сомневаюсь, что ее повесят, — продолжал Оскар, не обратив на мои слова ни малейшего внимания. — В конечном счете она лишь женщина, несчастная женщина, оскорбленная и униженная извращенцем, которого, как ей казалось, она любила. Она убила любовника своего жениха, но в Олд-Бейли[111] это не считается преступлением, караемым смертной казнью. Кое-кто даже скажет, что она оказала государству услугу!

— Однако она оказала услугу мне, — со страстью сказал я, наклоняясь к Оскару. — Я получил превосходный урок. Я никогда больше не буду так любить!

— О Роберт! — воскликнул он. — Вы будете и вы должны! Пусть любовь всегда живет в вашем сердце! Жизнь без любви подобна лишенного солнца саду, где увяли все цветы. Когда ты знаешь, что любишь и любим, жизнь обретает удивительные краски. Человек всегда должен быть влюблен, Роберт. Всегда.

— Но то, что произошло сегодня… я верил в ее любовь, а на самом деле…

— Да, между актом любви и грехами плоти существует важное различие. Любовь это всё грехи плоти — ничто… Мой друг Джон Грей представляется мне экспертом в данном вопросе. Быть может, вам следовало посоветоваться с ним.

Я осушил свой бокал.

— Не говорите мне о Джоне Грее! — вскричал я. — Я совершенно его не понимаю. Как он и Фрейзер… У меня нет слов.

Оскар выбросил сигарету в камин и тут же закурил новую.

— Когда речь заходит о Фрейзере и Джоне Грее, Роберт, боюсь, здесь моя вина.

— Что вы хотите сказать?

— Я должен был получить доказательства, хотел знать наверняка, что Фрейзер любитель мужчин. И чтобы вы стали моим свидетелем. Сегодня утром, как вы помните, я посетил мессу в соборе Святого Патрика на площади Сохо. Должен признаться: я отправился туда не только для того, чтобы облегчить душу, я рассчитывал встретить Джона Грея и не ошибся в своих ожиданиях. Я попросил Джона об одолжении, зная, что он не откажется.

— От чего не откажется?

— Я попросил Джона Грея соблазнить Эйдана Фрейзера.

— Что? — Я покачал головой, не веря своим ушам.

По губам Оскара пробежала дразнящая улыбка.

— Я рассчитывал, что это будет совсем просто, — продолжал Оскар. — Так и вышло. Когда Эйдан Фрейзер проснулся на следующее утро, он ощутил такую свободу, какой не ведал в течение многих месяцев. Беллотти мертв, О’Доннел мертв, и дело закрыто. Наконец он мог жить дальше. Настал день праздника — канун дня святого Эйдана. Когда я на мессе встретил Джона Грея, я попросил его немедленно послать записку Фрейзеру и предложить тому встретиться в два часа дня на Каули-стрит. Я сказал, чтобы Джон взял с собой свечи и благовония в надежде, что Фрейзер захочет вместе с ним воспроизвести таинство, которым он насладился с Билли Вудом…

— И Джон Грей сделал, как вы попросили? Он выполнил вашу «просьбу». Но почему?

— Потому что он меня боготворит!

— Он вас боготворит? — потрясенно повторил я.

— Это странно, я согласен, Роберт, но так оно и есть! — Оскар рассмеялся и наклонился ко мне. Из кармана пальто он вытащил письмо и передал мне. — Почитайте, — предложил он, — почитайте, Роберт! Оно от Джона Грея, адресовано мне, я получил его на Тайт-стрит в первый день нового года. Фиолетовые чернила, кремовая бумага, но чувства предельно вульгарные. Читайте!

Я прочитал.

Там было еще много разного — очень много! — всё в таком же ключе. Я вернул письмо моему другу, который аккуратно его сложил, легко коснулся губами и спрятал в карман.

— Красиво написано, вы согласны? С разрешения Джона я включил это, слово в слово, в работу, которую пишу для Стоддарда. Мой герой, Дориан Грей, «создан для обожания». А если верить Джону Грею, я тоже!

— Он очень странный молодой человек, — пробормотал я, делая большой глоток шампанского.

— Он красив и поклоняется мне, Роберт. Он искал меня, чтобы обожать! И теперь, когда он меня нашел, он не может со мной расстаться. Вы помните мои посещения тридцати семи моргов столицы? Я ходил туда не один, как говорил вам, Роберт. Джон Грей меня неизменно сопровождал. Да благословит его Господь — чем больше он сопровождал меня в поисках тела, тем сильней жаждал справедливости для Билли Вуда. В конце концов, он решил доказать верность мне и самостоятельно раскрыть это преступление! Такой дар он собирался возложить на мой алтарь.

— Неужели это возможно?

— О да, Роберт, в дни увядших желтых листьев моей дряхлости я смогу сказать: «И меня когда-то боготворили!» Когда вы заметили Джона Грея на железнодорожной станции в Эшфорде, скрывшегося в соседнем вагоне, он направлялся в Бродстэрс, чтобы поговорить с Сюзанной Вуд. Он проводил собственное расследование. Конечно, мы его опередили. Мы первыми встретили мать Билли. Тайная миссия Джона Грея провалилась. Он заметил нас на платформе вместе с миссис Вуд и не осмелился выйти из поезда, опасаясь себя выдать. Бедный мальчик, ему пришлось проделать путь до Фолкстоуна — и все зря!

— А сегодня он был готов совершить отвратительный акт с Фрейзером — ради вас?

— Да, но он признался, что и сам чувствует непонятное влечение к Фрейзеру. И оба испытывали слабость к свечам и ладану — к пресуществлению и Риму. Они были, как сказал бы Беллотти: «хлеб и масло».

— «Хлеб и масло»?

— В сущности, если учесть скромное происхождение Джона Грея, правильнее сказать: «хлеб и жир». Понимаете, Роберт, они подходили друг другу. Джон Грей с радостью согласился сыграть роль Беатриче для Фрейзера-Данте!

— Да, Оскар, — сказал я, вновь наполняя наши бокалы. — Я вас понял.

— Я счастлив знакомством с Джоном Греем и не жалею, что судьба свела меня с Эйданом Фрейзером. Именно вы, Роберт, и я хочу, чтобы вы это знали, помогли понять Фрейзера и раскрыть дело…

— Я?

— Да, вы, Роберт Шерард, мой друг, когда вы сказали мне, что решили в новом году следовать за своим сердцем, куда бы оно вас ни привело. Именно так и поступал Фрейзер, в буквальном смысле слова. В его жизни главное место занимала страсть, Эйдан Фрейзер безумно любил Билли Вуда. Прошедшие пять месяцев меня многому научили. Нет, Роберт, я не жалею, что занимался этим делом…

— Оскар, — проговорил я, откидываясь на спинку кресла с бокалом шампанского в руках и размышляя о том, наберусь ли я смелости задать ему вопрос, который давно хотел задать. — Вы так и не рассказали мне, почему оказались в доме номер двадцать три по Каули-стрит в тот день, в конце августа.

Он нахмурился.

— Я же несколько раз вам говорил, Роберт. У меня была назначена встреча с ученицей, юной леди…

— Юной леди?

— Да, юной леди, моей крестницей.

— Вашей крестницей? Я не знал, что у вас есть крестница! Неужели это правда, Оскар? Или ваша крестница еще один плод вашего необыкновенного воображения, как и ваши многочисленные тетушки?

— Моя крестница вполне реальна, Роберт, и она особенный и дорогой для меня человек. Она золотой луч солнца, полный жизни, энергии и тепла. Кроме того, она столь же талантлива, сколь прелестна. Ей всего пятнадцать, но она уже прекрасная актриса.

— Но почему же я до сих пор не видел вашей жемчужины?

— Бедняжка вынуждена скрываться. Она француженка… Да, Роберт, une jeune francaise tres belle.[112] Она приехала в Англию, спасаясь от отца, но он продолжает ее преследовать. Я постарался предоставить ей убежище. Нашел для нее комнату на площади Сохо, давал деньги и уроки. Учил девушку английскому и драматическому искусству! Иногда вместе с Билли Вудом. Они сверстники. Она очень талантлива и могла бы сыграть Джульетту, а он — Ромео. Вместе они смотрелись потрясающе.

— Вы знакомили ее с Шекспиром на Каули-стрит?

— Ее и Билли Вуда. Они нередко приходили туда вместе. Я пригласил Билли на Каули-стрит на очередной урок тридцать первого августа, мы часто занимались там по вторникам. Но за несколько дней до назначенного мной срока я встретился с Билли и сказал ему, что отменяю наше занятие тридцать первого, но не назвал причину. Просто сообщил, что у меня появились неотложные дела. Дело в том, что я хотел позаниматься со своей крестницей наедине. Ей предстояли слушания, и я собирался уделить ей побольше внимания. Я не рассказал о слушаниях Билли, опасаясь, что он станет завидовать, и совершил ошибку — как выяснилось, фатальную. Из-за того что я отменил урок, Билли решил, что меня не будет тридцать первого августа в доме двадцать три по Каули-стрит, и он сможет воспользоваться комнатой для совсем других целей и утех… Я не знал — не мог знать, — но полагаю, именно Билли предложил своему «дяде» устроить там свидание в тот день. У Билли, естественно, был свой ключ.

— И у Фрейзера?

— Конечно. У меня тоже. Но тридцать первого августа я отдал свой ключ крестнице. Вот почему мне пришлось стучать, чтобы меня впустили.

— Вы давали уроки вашей крестнице на Каули-стрит. Вы нашли ей комнату на площади Сохо. Однако не пригласили ее в свой дом на Тайт-стрит? — спросил я. — И не предложили жить у вас?

— Не предложил, Роберт, — сдержанно ответил Оскар, — и не без причины. Я посчитал, что просил бы слишком многого у Констанции.

— Но почему?

— Потому что семейная история моей крестницы не слишком респектабельна. Моя крестница — дочь той, кого вы бы назвали «дочерью радости».

— Простите меня, Оскар, но я потерял нить повествования.

— Моя крестница — дочь Мари Агетан.

— Но это же замечательно… — прошептал я. — Возможно, вы ее отец, Оскар?

— К сожалению, нет. Отцом ребенка является настоящий зверь по имени Бертран Рамье. Прежде Рамье был солдатом, человеком решительным и отважным, вне всякого сомнения, но после того как он покинул армию, он начал пить и стал преступником. Это произошло около двадцати лет назад, тогда ему удалось в результате каких-то грязных махинаций заполучить часть прав на мюзик-холл «Эдем» — там он и познакомился с Мари Агетан. Они стали любовниками. У них родился ребенок. А еще через некоторое время, в припадке ярости, он убил свою любовницу. В ее смерти обвинили невинного человека, которого потом казнили. Но Мари Агетан убил Рамье. Я знаю. Одиль видела, как это произошло.

— Одиль?

— Так зовут мою крестницу, точнее, звали, пока она не перебралась в Англию. Теперь она Изола и получила новое имя в честь моей сестры.

— А ее отец?

— Именно он следил за нами на Албемарль-стрит. Он напал на меня в ту ночь на площади Сохо. Из-за него Изола вынуждена скрываться, переезжать из одной квартиры в Лондоне в другую под покровом темноты или прятаться под маской.

— Под маской? — повторил я.

— Да, — кивнул Оскар, — под нелепой карнавальной маской. Разве вы не успели ее рассмотреть, когда следили за нами, Роберт? — Я уперся взглядом в дно своего бокала. — О Роберт! Вы по ошибке приняли маску за лицо? Как вы могли! Вы же знаете, что я не переношу уродства!

Я покраснел, и он прочитал мои мысли.

— Вы совсем не глупы, Роберт. Вы мой друг, о большем я и мечтать не могу. Я рад, что убедил Хаббарда принести нам сегодня две бутылки шампанского. Нам есть что отпраздновать.

— В самом деле? — спросил я, когда он наполнил мой бокал, пролив несколько капель мне на колено.

— Да, Роберт! Дело закрыто, мы живы, здоровы и красивы, каждый по-своему… Мы друзья… И мы свободны!

— А Изола?

— Моя маленькая сестричка? Изола свободна, она с ангелами. Уверен, она стала одним из них.

— Я имел в виду вашу крестницу….

— Ах, да, Изола О’Флаэрти… Таков ее сценический псевдоним. Впечатляет, не так ли? Я счастлив сказать, что и она теперь свободна. Ее отца вернули во Францию, благодаря любезности инспектора Гилмора из Скотланд-Ярда. От этого рыжего мужчины сорока лет больше пользы, чем я предполагал, Роберт. Арчи Гилмор хороший человек. Я обещал ему передать Эйдана Фрейзера и мисс Сазерленд, он же в ответ доставил Бертрана Рамье в парижскую префектуру. Каждый из нас сдержал свое слово. Для Билли Вуда справедливость восстановлена. И моя крестница свободна, наконец она в безопасности.

— А я ее увижу?

— Обязательно, Роберт, и очень скоро. Надеюсь, вы придете на ее премьеру.

— На премьеру?

— Разве я вам не рассказывал? Я познакомил ее с мистером Ирвингом из «Лицеума». Мне кажется, вы видели, когда мы туда направлялись. Он ставит новую пьесу, основанную на «Ламмермурской невесте», — я уверен, вы уже слышали от меня об этом. Мистер Ирвинг попросил меня о помощи, ему требовалась одаренная красивая девушка, способная сыграть инженю, и я предложил Изолу. Она выступила перед ним, и он был очарован. Подумайте, Роберт, моя крестница будет ведущей актрисой Генри Ирвинга!

— Мои поздравления!

— Я хочу, чтобы вы присутствовали на премьере, — сказал он. — У меня есть билеты!

— Я с радостью приду, Оскар!

— Это будет через две недели — в понедельник, четырнадцатого февраля, в день святого Валентина.

— Я обязательно приду, — сказал я, поднимая свой бокал. — Я там буду, Оскар. Для меня это честь, мой дорогой, мой добрый друг.

— И приведите Кейтлин! — воскликнул он, чокаясь со мной. — Вы говорили, что она вернулась в Лондон, не так ли? Приведите ее, Роберт. Мужчина всегда должен быть влюблен!

Я благодарен своему покойному отцу, Чарльзу Брандрету, за то, что он дал мне экземпляр «расширенного издания» «Воспоминаний и приключений» Конана Дойла, изданный «Джоном Мюрреем» в 1930 году. Именно читая эту книгу в 1990-х, я, к своему удивлению, узнал, что Оскар Уайльд и Конан Дойл дружили. Я также признателен Мерлину Холланду, внуку Уайльда за то, что он предоставил мне экземпляр своей книги «Полное собрание писем Оскара Уайльда», опубликованной в 2000 году. Из его книги я впервые узнал про дружбу между Оскаром Уайльдом и Робертом Шерардом. Но, разумеется, больше всего я обязан Оскару Уайльду, Роберту Шерарду и Конану Дойлу, жизнь и творения которых я использовал, чтобы написать эту историю и ее продолжения.

За прошедшие годы многие мои друзья и знакомые внесли свой вклад в этот проект. Оскар Уайльд умер в маленьком номере на первом этаже гостиницы «Эльзас», расположенной в доме номер тринадцать по улице Изящных Искусств в Париже, 30 ноября 1900 года, днем, без пятнадцати два. Сто лет спустя, 30 ноября 2000 года в то же самое время и в том же номере отеля по приглашению моего друга Роберта Палмера мы с моей женой оказались в составе небольшой компании, собравшейся, чтобы отметить столетие смерти Уайльда. За сорок лет до этого, когда я учился в школе «Бидейлз-Скул», я дружил с Робертом Бутом, который уже подростком обладал энциклопедическими знаниями всего, что касалось Уайльда и его современников, а также с Саймоном Кейделлом, который под моим руководством в возрасте тринадцати лет очень убедительно сыграл Шерлока Холмса в поставленном мной школьном спектакле под названием «Этюд о Шерлоке». Также в школе «Бидейлз-Скул» мне посчастливилось подружиться с основателем школы Джоном Хейденом Бедли (1864–1967), который во время наших встреч по средам за игрой в скрэббл[116] у себя дома, рассказал мне немало историй об Оскаре Уайльде, манерах и стиле поведения писателя, в том числе о его обычае пробовать кое-какие фразы на членах семьи и друзьях, прежде чем вставить их в свои произведения. Джон Бедли был в дружеских отношениях с Оскаром и Констанцией и учил их старшего сына Сирила, когда Уайльд находился под арестом.

Оскар Уайльд с недоверием относился к издателям. «Полагаю, издателям нельзя доверять, — говорил он. — Во всяком случае, они так выглядят». Но «Джон Мюррей» не публиковал произведения Уайльда в Соединенном Королевстве, а «Саймон и Шустер» — в Соединенных Штатах. Его интересы не представлял самый знаменитый в мире литературный агент Эд Виктор. Я искренне благодарен Эду Виктору и его команде, Роланду Филлипсу и Кэролайн Вестмор, как и многим другим, кто работает в издательстве «Джон Мюррей», а также Триш Грейдер и Меган Стивенсон, как и многим другим, кто работает в издательстве «Саймон и Шустер». Моя особая признательность моему редактору Силии Леветт, и самое главное — моему издателю и главному редактору Кейт Паркин. Ее заинтересованность и доброта, внимание к деталям и мастерские редакторские советы, а еще неугасающий энтузиазм оказали мне бесценную помощь и поддержку.

Дж. Б.

Перевод Александра Лукьянова.

Серж — шерстяная костюмная ткань.

Ou? Quand? Combien?.. Ici, ce soir, gratuit (фр.) — Где? Когда? Сколько?.. Здесь, сегодня вечером, подарок. (Здесь и далее примеч. перев.)

Томас Джон Барнардо (4 июля 1845 — 19 сентября 1905) — известный филантроп, основатель и директор приютов для детей бедняков, родился в Дублине. Со дня основания первого приюта в 1870 г. до дня его смерти было спасено около ста тысяч детей, которые прошли обучение и нашли свое место в жизни.

Шекспир У., «Бесплодные усилия любви».

Речь Марка Антония из «Юлия Цезаря» У. Шекспира.

Chaperone (фр.) — шаперон, провожатый, особа старшего возраста, сопровождающая молодого человека или девушку.

Уильям Батлер Йейтс (1865–1939) — ирландский поэт и драматург, лауреат Нобелевской премии.

En prince (фр.) — как принц; здесь: по-королевски.

Абрахам Каули (1618 — 28 июля 1667) — английский поэт. В Кембридже Каули написал много стихотворений на английском и латинском языках. Изгнанный из Кембриджа пуританами, Каули переселился в Оксфорд, где издал сатиру «The puritan and the papist» (1643) — В 1656 г. как приверженец королевской партии был арестован и освобожден только после смерти Кромвеля.

Королевский театр «Друри-Лейн» — старейший из непрерывно действующих театров Великобритании. В XVII — начале XIX в. считался главным драматическим театром британской столицы.

Поэтическое название Ирландии.

Стиль эпохи Регентства — английский ампир, распространенный в архитектуре и оформлении интерьеров в середине XVIII — начале XIX в.

Иуда Фаддей (Иуда Иаковлев или Леввей) — согласно Библии, один из двенадцати апостолов.

Цецилия Римская — святая римская дева-мученица III в. В католической церкви является покровительницей церковной музыки. Изображается как мученица с мечом и розой, рядом с клавишным инструментом или скрипкой.

Исполнители тирольских песен.

Из стихотворения У. Вордсворта «Сонет, написанный на Вестминстерском мосту».

Вордсворт У. «Отголоски бессмертия по воспоминаниям раннего детства: Ода»/ Пер. Г. Кружкова.

Per diem (.пат.) — в день.

Са, c’est sacre (фр.) — Это святое.

Почти точная цитата из стихотворения «Морж и Плотник» из «Алисы в Зазеркалье» Льюиса Кэрролла.

Tarte aux poires au chocolat courant (фр.) — грушевый торт с шоколадной глазурью.

Данте Габриэль Россетти — английский художник и поэт, один из основателей «Братства прерафаэлитов».

Curriculum vitae (лат.) — краткое жизнеописание.

Джеймс Эббот Макнил Уистлер (1834–1903) — англо-американский художник, мастер живописного портрета в полный рост, а также офорта и литографии. Один из ключевых предшественников импрессионизма и символизма.

Sunt lacrimae rerum et mentem mortalia tangunt (лат.). — Слезы — в природе вещей, повсюду трогают души. (Начало строфы из «Энеиды» Вергилия.)

Ennui (фр.) — скука.

Премия, учрежденная в 1806 г. в Оксфордском университете антикваром Роджером Ньюдигейтом и присуждаемая ежегодно за лучшее стихотворное произведение на английском языке.

Одна из самых ярких женщин своего времени, знаменитая красавица Лили Лэнгтри — «Джерсийская лилия», — в конце XIX в. сводившая с ума королей и принцев.

В 1878–1898 гг. «Лицеум» возглавил Генри Ирвинг — известный актер и театральный импресарио, постановщик пьес Шекспира. В эти годы «Лицеум» стал одним из ведущих лондонских театров.

La putaine! (исп.) — шлюха!

Судебные инны — традиционная форма самоорганизации адвокатского сообщества в Англии и Уэльсе. Каждый полноправный адвокат («барристер») должен вступить в одну из четырех юридических корпораций, или палат — Линкольнс-инн, Грейс-инн, Миддл-Тэмпл либо Иннер-Тэмпл.

Сражение произошло 21 октября 1805 года.

Вильгельм Третий, принц Оранский, или Виллем ван Оранье-Нассау (1650–1702) — правитель Нидерландов, король Англии (под именем Вильгельм Третий).

Мэйфер — квартал офисных зданий в Вестминстере, ограниченный с юга Грин-парком и Пикадилли, с востока — Риджент-стрит, с севера — Оксфорд-стрит и с запада — Гайд-парком, а также жилым кварталом Белгравия.

Наиболее известная разновидность кэба, назван в честь изобретателя, Джозефа Алоизиуса Хэнсома, двухместный двухколесный экипаж.

Мари Темпест (1862–1942) — английская певица и актриса.

Tempus fugit írreparabile! (лат.) — Слегка перефразированная цитата: «Бежит безвозвратное время». Гораций. «Оды». I, XI, 7.

Возможно, имеется в виду Эдуард, принц Уэльский (1330–1376), прозванный Черным Принцем за цвет своих доспехов.

Белый известняк, строительный камень, добываемый на полуострове Портленд.

Habitué (фр.) — завсегдатай.

Sotto voce (итал.) — вполголоса.

Джон Эверетт Миллес (1829–1896) — известный английский живописец, один из основателей «Братства прерафаэлитов».

Старинное зеркало в раме с особыми стержнями, позволяющими устанавливать его в наклонном положении.

Арчибальд Филипп Примроуз, граф Розбери (1847–1929), — английский государственный деятель, 48-й премьер-министр Великобритании с 1894 по 1895 год.

Цитата из романа «Портрет Дориана Грея» / Пер. М. Абкиной.

Frission (фр.) — дрожь, озноб.

Уайльд О. «Как важно быть серьезным» / Пер. И. Кашкина.

Четвертый по величине город в Шотландии.

Шерстяная шапка с козырьком спереди и сзади; такую шапку носил Шерлок Холмс.

Ежегодно вечером пятого ноября отмечается раскрытие «Порохового заговора»; люди жгут костры, устраивают фейерверки, сжигают чучело главы заговора — Гая Фокса.

Бранч (англ. breakfast+lunch) — поздний второй завтрак (первый и второй завтрак вместе).

«Ува! Ува! И голова барабардает с плеч» — цитата из стихотворения Льюиса Кэрролла «Бармаглот» (1855, англ. Jabberwocky, рус. перев. Д. Орловской).

Общее название блюд из жаренной на вертеле дичи.

Роман Генри Джеймса (1843–1916) — американского писателя и философа.

Языческий шотландский праздник, канун Нового года.

Персонаж «Рождественской песни» — повести Чарльза Диккенса, вышедшей в 1843 г.

Церковный праздник в память о явлении Христа язычникам; отмечается западными христианами 6 января, на двенадцатый день после Рождества.

Торговый центр в Лондоне, был открыт в 1863 г.

Популярные комические оперы с элементами сатиры.

Второй день Рождества, 26 декабря; в этот день принято дарить подарки.

Уайльд О., Requiescat / Пер. М. Кузмина.

Имя Констанция означает «постоянство, верность».

Томас Карлейль (1795–1881) — британский (шотландский) писатель, историк и философ.

Фений, член тайного общества ирландцев, основанного в Нью-Йорке в 1857 г.; фении боролись за освобождение Ирландии от английского владычества и создание независимой республики.

Перефразированная строка из стихотворения Р. Бёрнса: «Забыть ли старую любовь и дружбу прежних дней?» / Пер. С. Маршака.

Raconteur (фр.) — рассказчик.

«Альгамбр» и «Эмпайр» — театры в Лондоне.

Regina vs Oscar Wilde (лат.) — Королева против Оскара Уайльда.

Артур Конан Дойл. Воспоминания и приключения, 1924. (Прим. автора.)

Невидимый дух, персонаж пьесы Шекспира «Буря».

Генри Джеймс Байрон — английский актер и драматург, автор комедий.

Старинный велосипед; диаметр его переднего колеса в пять раз больше диаметра заднего — размер пенни был в несколько раз больше размера фартинга.

Джордж Александер (1858–1918) — английский актер и театральный менеджер.

Jeux d’esprit (фр.) — игра ума.

In extenso (лат.) — подробно, пространно.

«D’ejeuner sur l’herbe» (фр.) — «Завтрак на траве», название знаменитой картины Эдуара Мане.

Круги диаметром от нескольких десятков сантиметров до нескольких метров, образованные грибами. Английский фольклор относит происхождение этого природного явления к ночным хороводам фей, на месте которых к утру вырастает множество грибов.

Род стихаря; белая одежда до колен с широкими, не доходящими до запястья рукавами; надевается священником во время богослужения, поверх сутаны.

Шелковый шарф, надевается священником при богослужении.

Новый завет. «Послание к галатам», 6–7.

Гамлет, акт V, сцена 2 / Пер. М. Лозинского.

Круглая оладушка из пористого теста (перед подачей на стол разогревается; подается к чаю).

Уайльд О. Баллада Редингской тюрьмы / Пер. Н. Воронель.

Nom de guerre (фр.) — псевдоним.

Джон Стейнер (1840–1901) — английский композитор и органист.

Шапка-пирожок шотландского горца из плотной шерстяной ткани с ленточками.

Поэт-лауреат, придворный поэт, в его обязанности входило сочинение стихов по случаю коронации.

В 1885 г. английский парламент принял закон о защите девушек и женщин, запрещении проституции и мужского гомосексуализма.

Тюремная карета или фургон.

Comme il faut (фр.) — то, что нужно.

Un petit séjour (фр.) — короткие каникулы.

Агиология — описание житий святых.

Ирландское счастье — так говорят, когда речь идет о невезении.

Томас Лоуренс (1769–1830) — английский художник, преимущественно портретист; Данте Габриэль Россетти (1828–1882) — английский поэт, иллюстратор и живописец.

На салатных листьях, а не в сливках (фр.).

A demain, mon cher (фр.) — До завтра, мой дорогой.

Кодекс гражданского права Франции, разработанный во время правления первого консула Французской республики (затем императора) Наполеона Бонапарта.

Digestif (фр.) — здесь: прием пищи.

Soles souffee a la mousse de homard (фр.) — суфле из камбалы под муссом из омара.

Con brio (итал.) — с живостью.

Le tout Paris nous attend! (фр.) — Нас ждет весь Париж!

Vade mecum (лат.) — Нечто, постоянно носимое с собой.

Двух- или четырехместная карета, запряженная одной лошадью.

«Саломея» — одноактная трагедия Оскара Уайльда.

Мильтон Дж., «Самсон-борец» / Пер. Ю. Корнеева.

Комическая опера Гилберта и Салливана.

Элизабет Баррет Браунинг (1806–1861) — известная английская поэтесса викторианской эпохи, жена поэта Роберта Браунинга.

Злой карлик из сказки братьев Гримм.

Цитата из пьесы Уильяма Конгрива «Невеста в трауре».

Центральный уголовный суд, именуемый по названию улицы в Лондоне, где он находится.

Une jeune francaise tres belle (фр.) — очень красивая юная француженка.

Speranza (ит.) — Надежда.

«De Profundis» (лат.) — «Из глубины»; так начинается 129-й Псалом.

Евгения (Эухения Мария Игнасия Августина Палафокс де Гусман Портокарреро и Киркпатрик де Платанаса де Монтихо де Теба, 1826–1920) — супруга Наполеона III, императрица Франции.

«Скрэббл» — название игры, суть которой заключается в составлении слов на доске в клетку по правилам кроссворда; русский аналог этой игры — «эрудит».