Когда-то дети одного английского священника играли в оловянных солдатиков с таким увлечением, что постепенно придумали целый мир, населенный героями — добрыми и злыми, храбрыми и трусливыми, честными и лживыми.
Читая повести, написанные Шарлоттой Бронте в соавторстве с братом Брэнуэллом, мы можем только удивляться, каким образом удалось юным авторам предвосхитить рождение новых жанров — фантастических, приключенческих и вполне серьезных.
v 1.0
В сборник вошли самые ранние произведения Шарлотты Бронте — отчасти игра, отчасти первые опыты писательства, в которых при всей их детской наивности уже отчетливо виден литературный талант. Юная Шарлотта пробует себя в самых разных жанрах: проза, поэзия и драматургия, сатира и политическая аллегория, фантастика и то, что мы теперь назвали бы «фэнтези» — литературная сказка, действие которой происходит в вымышленном мире с подробно разработанным антуражем. Кто знает, какое развитие получили бы эти стороны ее таланта, родись она века на полтора позже?
Многих поклонников сестер Бронте занимает вопрос: как в одной семье появились сразу три выдающиеся писательницы? Возможно, одна из разгадок — в той творческой атмосфере, которая царила в их доме. И произведения детей Бронте дают читателю возможность краешком глаза заглянуть в их жизнь и в их внутренний мир.
Шарлотта Бронте была третьей дочерью англиканского пастора Патрика Бронте. Она родилась в 1816 году, в следующие годы на свет появились ее брат Брэнуэлл, сестры Эмили и Энн, а в 1820 году не стало их матери. Патрик Бронте остался вдовцом с шестью детьми на руках. Приход занимал все его время, но приносил очень мало денег. Решение отдать четырех старших девочек в пансион для детей духовенства Кован-Бридж, казавшееся наилучшим выходом, обернулось трагедией: Мария и Элизабет заболели туберкулезом и, хотя отец немедленно забрал дочерей домой, умерли в тот же год. Дальше отец учил детей сам. Человек это был в высшей степени незаурядный. Первый биограф Шарлотты, Элизабет Гаскелл, изобразила его самовластным чудовищем, а он, желая, чтобы жизнеописание его дочери увидело свет, даже не стал возражать; только сейчас трудами современных исследователей справедливость постепенно восстанавливается. Патрик Бронте родился в Ирландии, в бедной, практически неграмотной семье, сам выучился читать, стал учителем, затем поступил в Кембридж и был рукоположен в сан. Всю жизнь он писал стихи, которые публиковал в местных газетах. В воспитании детей преподобный Патрик Бронте придерживался самых современных взглядов: им надо давать книги, а в остальном представить свободу бродить «по пастбищам зеленым и лугам» (У. Вордсворт). И книг, несмотря на бедность, в доме всегда было очень много: Вальтер Скотт, Дефо, Байрон, Шелли, Саути, уже упомянутый Вордсворт; Бронте покупали или брали читать у соседей ведущий литературный журнал того времени — «Ежемесячный журнал Блэквуда», из которого юная Шарлотта позаимствовала форму многих своих ранних произведений.
Шарлотта почти никогда не упоминает умершую сестру Марию (начальная фраза «Истории года» — редчайшее исключение), видимо, слишком остра была боль, однако можно догадаться, что первые игры придумывала для них Мария. Шарлотта, став старшей, взяла на себя эту роль. В «Истории года» она рассказывает, как появились некоторые игры. Из одной — в деревянных солдатиков — впоследствии выросла их с Брэнуэллом «Витропольская сага». Короткая повесть «Двенадцать искателей приключений» рассказывает о том, как (по версии Шарлотты) на берегу Гвинейского залива был основан Стеклянный город (в более поздних произведениях саги — Витрополь). «История островитян» не относится к витропольской саге, но связана с ней общими героями. Именно эти «тома» (написанные, как и все остальные сочинения детей Бронте, микроскопическим почерком на оберточной бумаге и сшитые в маленькие книжечки — такие, чтобы их «могли читать солдатики») заслужили суровое осуждение Элизабет Гаскелл: «Описания подлинных событий безыскусны и выразительны, однако стоит ей дать волю своему воображению, язык и фантазия вырываются за рамки здравого смысла и вплотную приближаются к откровенному бреду». На современный взгляд, эти тексты, написанные тринадцатилетней девочкой, интересны именно во всей полноте, и реалистическая их часть, и та, которую миссис Гаскелл сочла бредовой. Из них видна и удивительная фантазия, и необыкновенная начитанность детей Бронте: политики, журналисты, врачи, литераторы, путешественники для них настолько близки, что легко становятся персонажами сказки. Шарлотта безусловно разделяет консервативные взгляды отца: ее герои — тори, вигам отведена роль мелких пакостников. Форму она смело заимствует у литераторов-романтиков. Типичный сюжет ее тогдашних произведений состоит в том, что герой попадает в некое таинственное место, где с ним происходят необъяснимые события (отечественному читателю это наверняка напомнит «Остров Борнгольм» Карамзина).
Так же решительно заимствует она и форму «Блэквудского журнала» для своего «Журнала удальцов». Выпуск включает небольшой прозаический раздел, стихи и «застольную беседу», составленную по образцу «Амброзианских ночей» Джона Уилсона, Джона Локкарта и Джеймса Хогга: несколько персонажей собираются за столом в таверне и непринужденно обсуждают текущие события. Подобно «Блэквудскому журналу», сочинения Шарлотты исполнены полемического журналистского задора: в «Дне во дворце Парри» она высмеивает персонажей своих сестер Эмили и Энн, в «Занимательном эпизоде из жизни некоторых выдающихся людей современности» достается уже ее брату Брэнуэллу, вернее, его литературной маске, капитану Бутону. Однако если Эмили и Энн, обиженные на диктат старших, в конце концов отделились и создали свою собственную страну, то Брэнуэлл вполне способен был за себя постоять. «Занимательный эпизод» написан 18 июня 1830 года, а 19-го Брэнуэлл (от имени Бутона) уже откликнуться на него заметкой «Разоблаченный лжец». Эта перепалка соавторов-соперников проходит через все юношеское творчество Брэнуэлла и Шарлотты; ее фирменные обращения к читателю, придающие такое очарование «Джейн Эйр», в ранних книгах всегда адресованы Брэнуэллу и почти всегда содержат ехидную шпильку.
За исключением нескольких ранних фрагментов, Шарлотта нигде не говорит от своего имени. В соответствии со взглядами того времени, что писательство — не женское дело, рассказчик всегда мужчина. К 30-му году, когда написан «Занимательный эпизод», окончательно формируется ее главная литературная маска — лорд Чарлз Уэлсли. Лорд Чарлз и Артур, маркиз Доуро — сыновья герцога Веллингтона (получившие свои имена от реальных детей реального герцога Веллингтона), — фигурируют уже в «Островитянах», но здесь они еще идеальные молодые люди, наделенные сверхчеловеческой красотой и всеми мыслимыми добродетелями (хотя привычка подглядывать и подслушивать проявляется у лорда Чарлза уже тогда). Однако довольно быстро он превращается в иронического, даже злобного наблюдателя, с удовольствием подмечающего чужие недостатки. Отныне его главные орудия — клевета и убийственный сарказм. В предисловии к «Альбиону и Марине» он честно сознается, что сочинил это все в отместку за причиненные обиды. (Занятно, что день видения Альбиона, 18 июня 1815 года, — это день битвы при Ватерлоо, когда «герцог Стрателлерей» никак не мог находиться в Африке.)
Повесть «Альбион и Марина» открывает новый этап в творчестве Шарлотты. Отныне ее главная тема — любовь. В основе повести лежит подлинная история о любви четырнадцатилетнего Артура Доуро (здесь он назван Альбионом), сына герцога Веллингтона, к дочери его личного врача, Элизабет Хьюм (Марианна Хьюм в других произведениях Бронте). В жизни отец быстро положил конец юношескому увлечению сына; что испытывали влюбленные, мы не знаем, известно лишь, что никто из них не умер. В этой же повести впервые появляется леди Зенобия Элрингтон (или Эллрингтон — написание имен в ранних произведениях Бронте нередко меняется), женщина с сильным характером, одна из любимых героинь Шарлотты, действующая почти во всех произведениях Витропольской, а затем и Ангрийской саги. Любовному треугольнику Артур — Марианна — Зенобия посвящены и две следующие вещи: пьеса «Соперницы» и короткая повесть «Свадьба». «Свадьба» написана в 1832 году; Шарлотте уже шестнадцать. Книги ее меняются: волшебство все еще присутствует, Верховные Духи (то есть сами Шарлотта, Брэнуэлл, Эмили и Энн в облике всесильных джиннов) по-прежнему активно вмешиваются в судьбу персонажей (главным образом воскрешая их по мере надобности), однако произведения обретают связный сюжет, а герои — личность. «Найденыш», «Зеленый карлик», «Секрет», «Заклятие» — эти романы, написанные в 1833–1834 гг., пронизаны романтическим вальтер-скоттовским духом. В каждом из них есть тайна, любовь, отвага и подлость. Интрига безусловно увлечет юного читателя, взрослый же, если и посмеется над ее наивностью, оценит мастерство, с которым семнадцатилетняя девушка выстраивает свои романы. Проследить шаг за шагом развитие дерзкого, неожиданного таланта, поразившего современников и продолжающего изумлять потомков, — уже ради этого ранние книги Шарлотты заслуживают самого внимательного прочтения.
Однажды папа дал моей сестре Марии книгу. Это был старый географический атлас, и она написала на чистой странице «Эту книгу дал мне папа». Атласу сто двадцать лет, и сейчас, когда я пишу, он лежит передо мной. Я на кухне нашего дома в Хоуорте. Табби[2], служанка, моет посуду после завтрака, Энн, моя младшая сестра (Мария была старшая), стоя коленями на стуле, разглядывает пироги, которые испекла нам Табби. Эмили подметает в гостиной. Папа и Брэнуэлл уехали в Кейли. Тетя[3] у себя в комнате, а я пишу за кухонным столом.
Кейли — небольшой городок в четырех милях отсюда. Папа и Брэнуэлл поехали за газетой «Лидс интеллидженсер». Это превосходная газета, поддерживающая тори. Ее редактор — мистер Эдвард Вуд, а владелец — мистер Хернаман. Мы выписываем две газеты, читаем три. Выписываем «Лидс интеллидженсер», газету тори, и «Лидс меркюри», газету вигов — ее выпускают мистер Бейнс, его брат, зять и два его сына, Эдвард и Тэлбот; читаем «Джона Буля» — это газета крайних тори, очень резкая. Мы берем ее у мистера Драйвера, и он же дает нам «Блэквудский журнал», лучшее здешнее периодическое издание. «Блэквудский журнал» издает мистер Кристофер Норт, старик, ему семьдесят четыре года. Его день рождения первого апреля. Его друзья — Тимоти Тиклер, Морган О’Догерти, Макрабин, Мордехай Маллион, Уорелл и Джеймс Хогг, шотландский пастух, человек поразительнейшего таланта.
Наши игры начались: «Удальцы» в июне 1826-го, «Наши друзья» в июле 1827-го, «Островитяне» в декабре 1827-го. Это три наших главных игры, которые мы не скрываем. Моя с Эмили постельная игра началась 1 декабря 1827-го, и еще одна в марте 1828-го. Постельные игры тайные. Они очень хорошие. Все наши игры очень странные. Мне незачем записывать, в чем они состоят, потому что, думаю, я никогда их не забуду. «Молодые люди» пошли от деревянных солдатиков Брэнуэлла, «Наши друзья» — от басен Эзопа, «Островитяне» — от некоторых происшествий в нашей жизни. Я попробую, как сумею, подробнее обрисовать происхождение наших игр.
Папа ездил в Лидс и привез Брэнуэллу солдатиков. Когда он вернулся, мы были уже в постели. На следующее утро Брэнуэлл пришел к нам с коробкой солдатиков. Эмили и я спрыгнули с кровати. Я схватила одного и воскликнула: «Это герцог Веллингтон! Он будет мой!» Тогда Эмили тоже взяла солдатика и сказала, что он будет ее. Энн, когда спустилась, тоже выбрала себе солдатика. Мой был самый хорошенький и безупречный во всем. Солдатик Эмили был мрачный с виду, мы его назвали Мрачуном. Солдатик Энн, маленький и чудной, очень походил на нее саму, его назвали Лакеем. Брэнуэлл выбрал Бонапарта.
О’Хохоны появились так. Мы играли, что у каждого из нас есть большой остров, где живут люди шестимильного роста. Людей мы взяли из басен Эзопа. У меня главным был Соломенный человек, у Брэнуэлла — Хвастун, у Эмили — Охотник, у Энн — Шут. Наши главные герои были в десять миль высотой, и только герой Эмили — всего в четыре.
Островитяне появились так. Был сырой декабрьский вечер. Мы все сидели у камина и довольно долго молчали, потом я сказала: «Давайте играть, что у нас у каждого есть собственный остров». Брэнуэлл выбрал остров Мэн, Эмили — острова Арран и Бьют, Энн — Джерси, а я выбрала остров Уайт. Потом мы решили, кто будет жить на этих островах. У Брэнуэлла главными стали Джон Буль, Эстли Купер[4], Ли Хант и прочие, у Эмили — Вальтер Скотт, мистер Локкарт, Джонни Локкарт и прочие, у Энн — Майкл Седлер, лорд Бентинк, Генри Хэлфорд и прочие. Я выбрала герцога Веллингтона и его сына, Норта и компанию, тридцать офицеров, мистера Абертнети и прочих. 12 марта 1829 г.
Сочинение Шарлотты Бронте
28 апреля 1829 года
Существует легенда, что несколько тысяч лет назад двенадцать мужей из Британии, самого колоссального роста, и двенадцать мужей из Галлии прибыли в страну джиннов; много лет они беспрестанно воевали между собой, после чего вернулись в Британию и в Галлию. В обитаемой части страны джиннов от них не осталось никаких следов, хоть и рассказывают, будто в диких, бесплодных землях, в зловещей пустыне находили исполинские костяки.
Впрочем, мне попалась книга под названием «Путешествия капитана Парнелла», в которой есть следующий отрывок:
«Примерно в четыре часа пополудни я увидел на востоке темное облако, которое постепенно росло, пока не закрыло все небо. Ветер тем временем крепчал, и наконец сделался сильный ураган. Пустыня пришла в движение: песок катился, словно морские валы. Едва я это увидел, как бросился ничком и задержал дыхание, ибо понял, что надвигается торнадо или песчаный смерч. Так я пролежал три минуты, после чего осмелился поднять голову. Смерч прошел совсем близко, не задев меня, но мой бедный верблюд, лежавший рядом, был мертв. При виде него я не мог сдержать слез, однако вскоре меня отвлекло иное зрелище. Примерно в ста футах впереди белел огромный скелет. Я тут же подбежал и внимательно его осмотрел. Покуда я глядел на длинный безобразный костяк, простертый передо мной на песке, мне подумалось, что это могут быть останки одного из тех древних бриттов, что, по преданию, высадились в этой ужасной земле и в ней сгинули. Тут я заметил, что кости обвивает длинная ржавая цепь. Внезапно она лязгнула, и скелет попытался встать, однако песчаная гора с грохотом осыпалась на него, взметнув тучу пыли, закрывшую солнце, так что наступила полная тьма. Когда пыль осела, не осталось ничего, что указало бы будущим путешественникам место, где лежал скелет».
Если этот рассказ правдив — а я не вижу причин ему не доверять, — у нас есть все основания предположить, что это скелеты злых джиннов, которых сковала цепью фея Маймуна.
Есть еще несколько преданий, но все они весьма сомнительные.
В год 1793-й семидесятичетырехпушечный корабль «Непобедимый» с попутным ветром отошел от берегов Англии. Команда — двенадцать человек, все как на подбор сильные и здоровые. Вот их имена: Маркус О’Донелл, Фердинанд Кортес, Феликс де Ротси, Юджин Камерон, Гарольд Фицджордж, Генри Клинтон, Френсис Стюарт, Рональд Траквер, Эрнест Фортескью, Густав Даннели, Фредерик Брауншвейгский и Артур Уэлсли.
Как я уже сказал, мы отплыли из Англии 1 марта 1793 года. 15-го увидели Испанию. 16-го высадились на берег, закупили провиант и 20-го вновь подняли паруса. 25-го около полудня Генри Клинтон, стоявший на вантах, крикнул, что видит грозовое облако. Через минуту мы все были на палубе и тревожно всматривались в гору, над которой висело зловещее черное пятно. Тут же убрали паруса, сменили галс и на самый крайний случай приготовили шлюпку.
Покончив с этим, мы спустились в каюту. На всех лицах был написан страх; никто не выражал готовность встретить свою участь, как пристало мужчинам. Некоторые из нас начали плакать, однако время шло, но мы не слышали шума ветра, а облако не увеличивалось в размерах.
Наконец Маркус О’Донелл воскликнул:
— Ну хоть бы оно уж куда-нибудь сдвинулось, вперед или назад!
Тогда Стюарт посоветовал ему заткнуться, а Фердинанд влепил затрещину. О’Донелл в долгу не остался. Но тут засвистел ветер, и Рональд закричал:
— Облако уже размером с меня!
Брауншвейг оттащил Рональда от окна и велел ему придержать язык. Феликс де Ротси зажал Рональду рот. Г. Фицджордж сзади схватил Ротси за горло. Э. Фортескью сунул под нос О’Донеллу кулак, а Маркус повалил Эрнеста на пол. Камерон пинком отбросил Клинтона на другую сторону каюты, а Стюарт так орал им: «Тише вы!», что производил больше шума, чем все остальные.
Однако внезапно яростная вспышка молнии и мощный громовой раскат заставили всех умолкнуть. Ветер усилился, обшивка корабля трещала. Вторая молния, еще более яркая и страшная, чем первая, расколола нашу грот-мачту и сорвала фор-марсель. Молнии сверкали все более пугающе, гром оглушал. Дождь лил стеной, шквальный ветер свистел в ушах. Самые стойкие из нас трепетали от страха, и даже наш главный врач испугался.
Наконец шторм закончился, но нас снесло с курса, и непонятно было, где мы теперь.
30-го Г. Даннели (он был на палубе) крикнул:
— Земля!
Все мы несказанно обрадовались. 31-го высадились на берег и узнали, что это остров Тринидад. Мы починили корабль, запасли воду и провиант и 5 мая снова пустились в путь.
Чтобы описать все наши приключения в Южной Атлантике, не хватило бы и ста книг. Довольно сказать, что после многих штормов, сбивавших нас с курса, так что мы уже не знали, в какой части света находимся, впереди показалась земля. Мы некоторое время шли вдоль берега, ища удобное место для высадки. Наконец мы его нашли.
2 июня 1793 года наш потрепанный корабль бросил якорь в небольшой бухте, и мы сошли на берег. К нашему изумлению, земля оказалась возделанной. Здесь в изобилии колосились неведомые нам злаки, рядами росли пальмы и огромное число миндальных деревьев. Кроме того, было множество олив и большие рисовые поля. Нас очень удивили эти признаки того, что земля обитаема. Судя по всему, она принадлежала к огромному континенту.
Пройдя мили две, мы увидели вдалеке двадцать туземцев; все они были вооружены до зубов. Мы тут же приготовились к бою. У каждого из нас имелись пистоль, сабля и багинет. Подойдя ближе к нам, дикари тоже остановились. Судя по всему, наш вид очень их изумил, потому что мы слышали, как один произнес: «Что это за странные люди?»
Затем их вождь спросил:
— Кто вы?
Уэлсли ответил:
— Нас прибило к берегу штормом, и мы просим вас о приюте.
Они сказали:
— Вы его не получите!
Уэлсли:
— Тогда мы возьмем его силой!
Мы приготовились к сражению, они тоже.
Схватка была ожесточенной, но мы победили: убили десятерых, взяли вождя в плен, еще пятерых ранили, а последние четверо бежали. Вождь был совершенно черный и очень высокий. У него была свирепая внешность и самые красивые глаза, какие я когда-либо видел. Мы спросили, как его имя, но он не стал отвечать. Мы спросили, как называется его страна, и он ответил: «Ашанти»[6].
На следующее утро к нашим шатрам подошли двенадцать человек с выкупом за вождя и предложением мира от здешнего правителя. Мы согласились, так как условия были для нас самые выгодные.
Сразу после заключения мирного договора мы решили приступить к строительству города. Место выбрали посреди большой равнины, ограниченной с севера высокими горами, с юга — морем, с востока — мрачными лесами, а с запада — зловещей пустыней.
Примерно через месяц после того, как мы начали строить город, с нами произошло следующее приключение.
Как-то вечером мы все собрались в большом шатре вокруг огня, ярко горевшего в середине. Мы сидели, слушая завывания ветра, бушующего снаружи. Все молчали. Никому не хотелось говорить, а уж тем более смеяться, и кубки на круглом столе оставались нетронутыми. Средь этой тишины мы услышали звук трубы, доносящийся со стороны пустыни. В следующий миг грянул раскат грома, и земля как будто содрогнулась до самого основания.
К тому времени все мы, насмерть перепуганные, повскакали с мест. При новом жутком звуке трубы страх наш сменился отчаянием. Мы бросились вон из шатра, вопя не от храбрости, а от ужаса, и тут нам предстало зрелище столь величественное и грозное, что даже сейчас, через сорок лет после той кошмарной ночи, при воспоминании о нем у меня сжимается сердце и кровь леденеет в жилах. Высоко в облаках стоял огромный устрашающий великан. В правой руке он держал трубу, в левой — два дротика с огненными наконечниками. На грозовой туче, катившейся перед ним, лежал его щит. На лбу великана было написано: «Джинн Бури». Он шагал по черным облакам, клубящимся под его стопами, и словно не замечал бьющих вокруг молний. Однако вскоре гром утих, а сверкание молний сделалось не таким яростным.
Хриплые завывания ветра умолкли, и свет, более мягкий, чем полыхание огненной стихии, разлился по небу, которое теперь очистилось от туч. Посреди небосвода засияла спокойная луна, и звездочки словно возликовали в своей лучистости. Великан спустился на землю и, подойдя к тому месту, где стояли мы, ни живы ни мертвы от страха, трижды описал в воздухе круг пылающим ятаганом, после чего занес руку для удара. И тут мы услышали громкий голос: «Джинн, я повелеваю тебе унять свой гнев!»
Мы обернулись и увидели фигуру настолько высокую, что джинн в сравнении с нею казался крошечным карликом. Она лишь раз весело взглянула на нас и тут же пропала.
Город рос успешно. Дворец правосудия был завершен, и крепостные стены закончены; мы воздвигли Великую башню и приступили к постройке «Большой гостиницы».
Однажды вечером, когда мы собрались во Дворце правосудия и беседовали о том, как все у нас хорошо, Артур Уэлсли, в ту пору еще простой трубач, воскликнул:
— Разве правитель чернокожих не смотрит на наше процветание иными очами, нежели мы сами? Не лучше ли немедля отправить вестника в Англию, сообщить об открытой нами земле и ее богатствах? Неужто нам не пришлют оттуда армию?
Френсис Стюарт тут же поднялся и сказал:
— Молодой человек, думай, прежде чем говорить! Как мы отправим вестника в Англию? У кого хватит стойкости вновь пересечь Атлантику? Или ты забыл шторм, забросивший нас к берегам Тринидада?
Артур Уэлсли ответил:
— Со всем почтением я осмеливаюсь возразить старшему и более опытному товарищу и лишь по долгом размышлении дерзнул произнести то, что сейчас произнес. Я хорошо помню шторм, заставивший нас искать приюта у чужестранцев. Я не предлагаю нам самим пускаться через океан на нашем потрепанном корабле и не рассчитываю, что мы сумеем построить новый так быстро, чтобы отвратить опасность, которую я предвижу. Однако как скоро возвели мы город, в котором сейчас находимся! Сколько времени ушло на дворец, где мы сидим? Разве эти мраморные столпы и величественный купол воздвигла не сверхъестественная сила? Глядя на город в готическое окно и наблюдая, как утреннее солнце золотит мощные зубцы башен и колонны великолепных дворцов, выстроенных за несколько месяцев, как можешь ты сомневаться, что нам помогало волшебство?
Он умолк. Мы все были убеждены, что джинны помогли нам возвести город. Помолчав, Артур Уэлсли продолжил:
— Итак, если джинны выстроили для нас город, разве они не помогут нам обратиться к соотечественникам, дабы защитить их творение от врага?
Он вновь умолк, потому что своды задрожали и зал наполнился дымом. Земля разверзлась, и раздался глас:
— Когда солнце взойдет над верхушками восточного леса, будьте на краю зловещей пустыни. Если не придете, я сотру вас в пыль.
Глас умолк, бездна, разверзшаяся в полу, сомкнулась, а дым рассеялся. У нас не было времени, чтобы совещаться. Близилась полночь, а от пустыни нас отделяли десять миль. Мы с герцогом Йоркским во главе немедля выступили из дворца и достигли пустыни примерно к четырем часам утра. Здесь мы остановились. Далеко на востоке длинной мрачной полосою чернел лес. На севере Джебель-Кумр, Лунные горы[7], мглистым поясом охватывали Дагомейскую равнину. На юге африканские берега охранял простор океана. На востоке перед нами лежала пустыня.
Через несколько минут от песков поднялся густой пар и постепенно принял форму джинна, который ростом превосходил любых великанов. Он двинулся к нам и зычно вскричал:
— Следуйте за мной!
Мы подчинились и вступили в пустыню. Шли долго. Около полудня джинн приказал нам оглядеться. Мы были теперь примерно в середине пустыни. Ни близко, ни далеко не было ничего, кроме бесконечных песков под палящим солнцем и безоблачным небом. Мы смертельно устали и потому стали умолять джинна дозволения сделать привал, но тот велел нам сейчас же идти вперед. Мы тронулись и шли, пока солнце не закатилось, а на востоке не засияла бледная луна. Зажглись несколько тусклых звездочек, однако пески были все так же горячи и ноги у нас сильно распухли.
Наконец джинн приказал нам остановиться и лечь. Мы тут же заснули и проспали около часа, после чего джинн разбудил нас и велел идти дальше.
Луна поднялась уже высоко и ярко сияла в середине небес — куда ярче, чем у нас на родине. Ночной ветер немного остудил пустынные пески, так что идти стало легче, однако вскоре сгустился туман, окутавший всю равнину. Впрочем, мы различали сквозь него смутный свет, а равно и звуки музыки, доносящиеся с большого расстояния.
Когда туман рассеялся, свет стал отчетливее и наконец вспыхнул почти нестерпимым великолепием. Средь голой пустыни выросли алмазные чертоги с колоннами из изумрудов и рубинов, озаренные лампами столь яркими, что на них не было сил смотреть. Джинн ввел нас в сапфировый зал, где стояли золотые троны. На тронах восседали Верховные Джинны. Посреди зала висела лампа, подобная солнцу. Вокруг стояли джинны, а за ними феи; одеяния их были из золота, усыпанного алмазами. Увидев нас, Верховные Джинны тут же вскочили с тронов, и одна из них, схватив Артура Уэлсли, воскликнула:
— Это герцог Веллингтон!
Артур Уэлсли спросил ее, почему она назвала его герцогом Веллингтоном.
Джинна ответила:
— Восстанет владыка — разоритель Европы и шип в боку Англии. Ужасна будет борьба между сим вождем и вами! Много лет продлится она, а тот, кто одержит верх, стяжает себе неувядаемые лавры. Так же и побежденный; хоть он окончит скорбные дни в изгнании, с гордостью будут соплеменники вспоминать его имя. Слава победителя достигнет всех концов земли. Императоры и цари возвеличат его, Европа восславит своего избавителя, и пусть при жизни глупцы будут ему завидовать, он их превозможет, и по смерти имя его останется в веках!
Когда джинна закончила речь, мы услышали далекую музыку: она приближалась и приближалась, пока нам не стало казаться, будто невидимые музыканты находятся в самом зале. Тогда все феи и джинны вплели свои голоса в мощный хор, который вознесся к величественному куполу и мощным колоннам дворца джиннов, огласив даже его глубочайшие подземелья, а потом начал постепенно стихать и наконец умолк совсем.
Когда музыка прекратилась, дворец медленно растаял в воздухе, а мы остались одни в пустынном тумане. Солнце как раз начало озарять землю, а луна поблекла, однако под ними, сколько хватал глаз, были одни пески. Мы не знали, куда нам идти, и от голода готовы были лишиться чувств, но, оглядевшись, увидели на песке финики и бутыль с пальмовым вином. Позавтракав, мы вновь задумались, куда идти, но тут в пустыне перед нами явилась торная дорога; по ней мы и двинулись.
Примерно к полудню, когда солнце было в зените и мы совсем обессилели от зноя, впереди показалась пальмовая рощица. Мы бегом устремились к ней. Отдохнув под сенью дерев и подкрепившись плодами, мы возобновили путь и вечером того же дня, к своей несказанной радости, вступили в ворота нашего прекрасного города, под кровлями которого и заснули в ту ночь.
На следующее утро нас разбудил звук труб и огромных боевых барабанов. Взглянув на горы, мы увидели спускающееся на равнину бесчисленное войско ашанти. Все совершенно растерялись, кроме Артура Уэлсли, который посоветовал нам встать к пушкам на крепостных стенах, не сомневаясь, что если сами мы не прогоним врагов ядрами и петардами, то джинны непременно придут нам на выручку. Мы тут же последовали его совету. Ашанти тем временем неслись стремительным потоком, сметая все на своем пути, сжигая пальмы и разоряя рисовые поля.
Когда они подступили к нашим стенам, то заорали страшными голосами, что сотрут нас с лица земли и разрушат наш город до основания, потому что он возник по волшебству и по волшебству должен исчезнуть. На эти дерзкие речи мы ответили пушечным громом. Двое неприятелей упали мертвыми, остальные припустили к горам, так что пятки засверкали. Вдогонку им неслись наши торжествующие крики.
Вечером они вернулись и в самых униженных выражениях попросили отдать им тела убитых товарищей. Мы исполнили просьбу, а они в благодарность разрешили нам присутствовать на погребении.
Через несколько дней, 11 сентября, Рональд вбежал во Дворец правосудия, где все мы сидели, и крикнул, что прибыл корабль из Англии. Герцог Йоркский тут же отправил Артура Уэлсли проверить, так ли это.
Придя на берег, тот обнаружил, что команда — пятьдесят человек — уже высадилась. Корабль их был почти совершенно разбит. Артур Уэлсли задал морякам несколько вопросов. Они очень удивились, что он здесь, и принялись расспрашивать, как ему удалось выжить в таком краю. Он пригласил их следовать за собой.
Когда Артур Уэлсли привел моряков во Дворец правосудия, герцог Йоркский велел им поведать свою историю.
Они закричали:
— Нас прибило к берегу штормом, и мы просим вас о приюте.
Герцог Йоркский ответил:
— Собратья-англичане! Мы рады, что вас прибило штормом к нашему берегу, и охотно дадим вам приют.
Моряки пробыли у нас недели две. За это время джинны починили их корабль, и они отправились в Англию, взяв с собой Артура Уэлсли.
Примерно десять лет мы продолжали воевать с чернокожими, после чего заключили мир, и в следующие десять лет не произошло ничего, достойного упоминания.
16 марта 1816 года в городе прозвучал голос: «Поставьте дозорного на Южную башню, ибо завтра в ваши ворота вступит победитель!»
Герцог Йоркский немедля отрядил Генри Клинтона на высочайшую башню города. Около полудня Клинтон закричал:
— Я что-то вижу далеко в Атлантике!
Мы все взбежали на сторожевую башню и, всмотревшись в океан, различили на горизонте темное пятнышко. Когда оно приблизилось, стало ясно, что это флот. Наконец корабли бросили якорь, и команда начала высаживаться на берег. Сперва сошли двенадцать полков кавалерии, потом три полка инфантерии и несколько офицеров высокого ранга, которые явно составляли свиту некоего крупного военачальника. Наконец высадился и сам генерал. Некоторые из нас приметили в нем сходство с Артуром Уэлсли.
Выстроив свои полки, он приказал им двигаться вперед, и вскоре они вошли в ворота города. Перед башней они остановились, и генерал голосом Артура Уэлсли произнес:
— Хилл, оставайтесь с войском, пока я схожу во Дворец правосудия. Думаю, если эта земля еще обитаема, то все должны быть там. А вы, Бересфорд, можете пойти со мной.
— Нет, нет, мы все здесь, Артур, до смерти перепуганы, что ты сожжешь башню и разграбишь город! — воскликнул герцог Йоркский, когда мы спустились из нашего укрытия.
— Так вы все здесь, никто из вас не погиб в бою и не умер в больнице? — промолвил его светлость, спрыгивая с боевого коня и по очереди пожимая нам руки. — Сейчас же идем в «Большую гостиницу» и в Фердинандо-Холл, храбрые мои товарищи! Там мы расскажем друг другу, что испытали и что совершили с нашей последней встречи.
— Скажите, ваша светлость, в какой части города разместить армию? — спросил один из офицеров.
— О, за армию можете не опасаться, Мюррей, мы не в Испании. Пусть все идут за мной.
— Всем следовать за его светлостью герцогом Веллингтоном! — крикнул Мюррей.
— Его светлость герцог Веллингтон? — в один голос изумленно переспросили мы.
— Да, его светлость герцог Веллингтон, — ответил другой офицер. — Не знаю, кто вы такие, но наш доблестнейший генерал — победитель Наполеона и освободитель Европы.
— Значит, джинны не всегда лгут, — сказал Маркус О’Донелл, — и я очень этому рад. Я всегда думал, герцог, что за время отсутствия ты чем-нибудь прославишься.
— Чем-нибудь! — презрительно фыркнул Мюррей.
— Мюррей, — сурово произнес его светлость. — Если вы немедля не извинитесь перед этим джентльменом, я отдам вас под трибунал.
Мюррей тут же подошел к О’Донеллу и сказал:
— Сэр, я очень сожалею о моей глупой дерзости и обещаю не оскорблять вас впредь.
— Отлично сказано, Мюррей, — промолвил герцог. — А теперь обменяйтесь рукопожатиями и будьте друзьями. Я ненавижу гражданские войны.
К тому времени мы подошли к «Большой гостинице» — превосходнейшему зданию, способному вместить двадцать тысяч человек. Вскоре мы уже сидели в зале и слушали рассказ Бересфорда о том, как Европу освободили из-под ига деспота, о славной победе, прогремевшей на весь цивилизованный мир, о великолепных торжествах по указанному случаю и о том, как в этой связи Англию почтили своим присутствием все величайшие монархи Европы. Мы бы слушали дольше и еще много всего узнали, если бы полуночный колокол не возвестил, что пора спать.
Через несколько дней герцог Йоркский выразил желание вернуться на родину, для чего ему и предоставили корабль с командой из двадцати человек.
Теперь в городе было пятнадцать тысяч жителей, и мы решили выбрать себе короля. 14 июня 1827 года во Дворце правосудия собрался всенародный совет. Вкруг трона сидели Маркус О’Донелл, Ф. Кортес, Г. Клинтон, Г. Данелли, Гарольд Фицджордж и герцог Веллингтон со свитой. Все были в величайшем волнении: каждый хотел знать, кого предложат королем, ибо на сей счет не было никаких сведений или даже намеков. Наконец двери закрылись, и Кортес объявил, что весь народ в сборе. Тогда Стюарт поднялся с места и произнес:
— Я утверждаю, что благороднейший фельдмаршал Артур, герцог Веллингтон, более всех достоин воссесть на трон нашего королевства.
Веллингтон встал. В зале наступила полнейшая тишина.
Он произнес следующее:
— Воины! Я буду защищать то, что вы мне доверили.
Засим, поклонившись совету, он удалился под громогласные изъявления бурной радости.
Эта история случилась со мною во время путешествия по южной Ирландии. Как-то августовским вечером, после долгой пешей прогулки, я спустился с горы, стоящей над деревушкой Кэр, и внезапно увидел красивый старинный замок. Он был каменный, перед ним текла река, а позади темнел лес. Через реку был перекинут мост, ведущий к замку.
Поднявшись на мост, я остановился полюбоваться видом. Далеко внизу расстилалась широкая водная гладь; даже легкая рябь не морщила отраженную в ней бледную луну. В долине виднелась россыпь домишек, именуемая Кэр, а дальше вставали горы Киллани. На все это бесшумно и почти незаметно наползало одеяние сумерек. Стояла полная тишина, нарушаемая лишь гулом далекой деревни и нежной соловьиной песнью в лесу.
Покуда я созерцал эту дивную картину, джентльмен, которого я прежде не заметил, обратился ко мне со следующими словами:
— Добрый вечер, сэр! Вы чужак в этих краях?
Я ответил утвердительно. Тогда он спросил, где я остановлюсь на ночлег. Я сказал, что намереваюсь заночевать в деревне.
— Боюсь, там вы найдете очень бедное пристанище, — промолвил джентльмен. — Однако, если вы согласитесь остановиться у меня в замке, я буду рад предложить вам кров.
Я с благодарностью принял его любезное предложение.
Когда мы пришли в замок, он провел меня в очень большую гостиную, где в кресле у камина сидела с вязаньем пожилая дама. На коврике лежала очень красивая черепаховая кошка. Едва мы вошли, старуха встала, и когда мистер О’Каллахан (так звали моего нового знакомца) объяснил, кто я, она ласково пригласила меня располагаться как дома.
Из разговора выяснилось, что она — мать мистера О’Каллахана, а его отец умер примерно год назад.
Мы беседовали около часа, затем подали ужин. После ужина мистер О’Каллахан спросил, не хочу ли я лечь. Я ответил, что хочу, и он отправил мальчика-слугу показать мне спальню. Это была чистенькая и уютная комнатка, обставленная в старинном вкусе; она располагалась на верхнем этаже замка. Едва мы туда вошли, мальчишка — судя по всему, смышленый и доброжелательный — заметил, пожав плечами:
— Вот где бы я не остался ночевать ни за какие коврижки!
— Почему? — спросил я.
— Говорят, — отвечал мальчик, — в этом кресле иногда сидит призрак старого хозяина.
— Ты его видел?
— Нет, но часто слышал, как он моет руки вот в этом тазу.
— А как тебя звать, дружок?
— Дэннис Малреди, с вашего дозволения, сэр.
— Ну что ж, доброй тебе ночи.
— Доброй ночи, сэр, и да хранят вас святые от всех фей и домовых, — сказал Дэннис и вышел из комнаты.
Улегшись в постель, я сразу задумался над словами мальчика, и, признаюсь, мне стало не по себе, поскольку раз или два я вроде бы различил в полумраке что-то белое. Наконец, призвав на помощь разум, я пересилил то, что иные назвали бы пустыми бреднями, и заснул.
Примерно через час меня разбудил странный звук, и, раздвинув балдахин, я увидел скелет в белом саване. Я хотел закричать от ужаса, но язык прилип к гортани, а все тело била сильная дрожь. Низким глухим голосом скелет обратился ко мне: «Встань, чтобы я показал тебе чудеса сего мира», — и в тот же миг меня окутали тучи и мгла. Однако вскоре моего слуха коснулся грохот падающей воды, и я увидел облака брызг от водопадов, с грозным величием низвергающихся в пропасть и клокочущих внизу, как если бы их струи обрели беспокойное пристанище в котле некоего исполина.
Впрочем, вскоре сцена переменилась. Я стоял в Краконских рудниках, средь высоких столпов и величественных арок, сиянием красоты превосходящих любой дворец фей. Света было мало, лишь фонари несчастных рудокопов, чьи грубые лица являли разительный контраст ослепительному великолепию подземных залов. И все же посреди этого дивного блистания я ощущал неописуемый ужас, ибо над нами бушевало море и, судя по яростному завыванию ветра и грозному плеску валов, там разыгрался сильнейший шторм. Замшелые столпы стенали под тяжестью океана, и сверкающие арки готовы были рухнуть под его весом. Услышав рев воды и увидев катящийся на меня могучий поток, я закричал от ужаса.
В тот же миг все исчезло. Я очутился в пустыне, средь голых скал и высоких гор. Подходя к скале, в которой была большая пещера, я споткнулся и упал. Тут же раздалось глухое рычание, и в темноте пещеры сверкнули глаза льва, пробужденного от царственной дремы. Пустыня огласилась ликующим рыком, с которым зверь прыгнул на меня, разевая пасть…
— Ну, хозяин, ночка выдалась ветреная, зато теперь распогодилось, — сказал Дэннис, открывая занавески и впуская яркий свет утреннего солнца в маленькую старинную спальню на верхнем этаже замка О’Каллахан.
Игра в островитян началась в декабре 1827 года следующим образом. Однажды вечером, примерно в ту пору, когда ноябрьские холодные дожди и унылые туманы сменяются метелями и пронизывающими ветрами зимы, прочно вступившей в свои права, мы сидели на кухне у ярко пылающего огня. Только что завершился наш спор с Табби, уместно ли будет зажечь свечу, из которого Табби вышла победительницей — свечи мы не получили. Довольно долго все молчали, потом Брэнуэлл сказал лениво: «Я не знаю, что мне делать». Энн и Эмили подхватили.
Табби:
— Можете пойти спать.
Брэнуэлл:
— Что угодно, только не спать!
Шарлотта:
— Вы сегодня такие кислые. А что, если представить, будто у нас у каждого есть по острову?
Брэнуэлл:
— Тогда бы я выбрал остров Мэн.
Шарлотта:
— А я — остров Уайт.
Эмили:
— Мой будет остров Арран.
Энн:
— А мой — Гернси.
Шарлотта:
— У меня главным будет герцог Веллингтон.
Брэнуэлл:
— А у меня — Херрис[10].
Эмили:
— У меня — Вальтер Скотт.
Энн:
— У меня — Бентинк[11].
Тут, увы, часы пробили семь и нас всех отослали спать. На следующий день мы добавили еще по нескольку человек к спискам имен, включив туда почти всех заметных людей страны.
Потом довольно долго ничего примечательного не случалось. В июне 1828-го мы воздвигли на вымышленном острове школу для тысячи детей. Вот как это выглядело. Остров имел пятьдесят миль в поперечнике и уж точно больше походил на колдовскую страну или дивную выдумку, чем на обыденную реальность. Некоторым частям острова зловещее великолепие придавали острые скалы, стремительные потоки и ревущие водопады; там и сям высился расколотый молнией или засохший от старости дуб, и, словно в напоминание одинокому путнику о том, каким был когда-то дряхлый исполин, вкруг серого ствола вился молодой побег. В других частях зеленела трава, ручьи журчали средь цветущих лужаек или приветливых лесов, в которых, по слухам, обитали феи. По опушкам вышитым ковром пестрели лиловые и желтые примулы, а воздух был напоен сладким ароматом полевых цветов и звенел от голосов кукушки и горлицы, от звонких трелей дрозда.
Особой примечательностью дворцовой школы был превосходный большой парк; красивое чередование холмов и долин разнообразило ландшафт, который без этого мог бы показаться несколько монотонным. Холмы венчались тенистыми рощами, по равнинам вились чистые ручьи, орошая берега, так что их зелень становилась еще пышнее; прозрачные озера, над которыми нависали плакучая ива, изящная лиственница, величественный дуб и вечнозеленый лавр, поблескивали, словно оправленные в изумруд зеркала некоего исполина. Утверждали, что часто, когда все затихает, над самым красивым из этих озер слышится волшебная музыка, и крохотная барка сандалового дерева, с янтарной мачтой, шелковыми вантами и парусами, с веслами слоновой кости скользит по безбурной глади; ее миниатюрные пассажиры собирают кувшинки, а затем, пристав к берегу, расправляют прозрачные крылышки и пропадают при звуке человеческих шагов, словно утренний туман под лучами солнца.
Над прекрасной рощей морозника и вьющейся жимолости встает величавый беломраморный дворец, чьи изящные колонны и высокие башенки кажутся творением могущественных джиннов, а не слабых человеческих рук. Поднявшись по мраморным ступеням, вы через парадные двери попадаете в огромный зал с коринфскими колоннами белого мрамора. Посреди зала колоссальная статуя держит в каждой руке по хрустальной вазе, из которой бьют водяные струи; рассыпавшись мириадами алмазов и жемчугов, они падают в чашу чистого золота и уходят в отверстие, чтобы вновь забить в других частях парка искристыми фонтанами. От них берет начало множество ручейков, питающих реку, которая бежит в океан.
Дальний конец зала украшают апельсиновые деревья с золотыми плодами и благоуханными цветами, часто на одной ветке. Из зала вы попадаете в другой роскошный и просторный покой, где стены задрапированы малиновым бархатом, а под высоким куполом висит прекраснейшая люстра червонного золота с подвесками из чистого хрусталя. Два камина палевого итальянского мрамора стоят по противоположным его стенам; колонны у них рифленые, а их коринфские капители увиты золотыми венками. Отсюда можно пройти в комнату поменьше, но чрезвычайно изысканную, с маленькими колоннами белого мрамора; диваны здесь обтянуты голубым бархатом, расшитым серебряными цветами.
А теперь от великолепных залов и роскошных гостиных я должна перейти к описанию сцен совершенно иного рода. В зале с фонтаном, за статуей, есть маленькая дверца, скрытая портьерой белого шелка. Она открывается в каморку с огромной железной дверью в дальней стене. Дверь эта ведет в длинный темный коридор, заканчивающийся лестницей в подземную темницу, которую я сейчас опишу.
Это огромное сводчатое помещение; асфальтовая лампа озаряет тусклым мертвенным светом лишь малую его часть — все остальное покрыто тьмой и мраком. Посредине четыре столпа черного мрамора поддерживают плиту из того же камня. В дальнем конце высится железный трон. В разных частях темницы можно видеть орудия пыток, ибо здесь неправеднейшие из судей вершат расправу над мерзкими босяками: К.Н. и его шайкой, С., Т.О.Д. и остальными. Отсюда есть двери в камеры, предоставленные в личное безраздельное пользование Хэлу Штукарю, босякам и непослушным школьникам. Камеры эти темные, сводчатые и расположены так глубоко под землей, что сколько ни кричи — наверху не услышат; самые жестокие истязания могли бы твориться здесь безнаказанно, не будь ключи от темницы у меня, а от камер — у Эмили, а железные двери нельзя ни выломать, ни открыть другими ключами, кроме наших.
Дети, живущие в этом великолепном дворце, все сплошь из знатнейших родов королевства; исключение делается только для таких, как Джонни Локкарт. Управляет школой под нашим началом герцог Веллингтон, но должность эта чисто номинальная и почетная, потому что на нашу просьбу стать директором его светлость ответил следующим письмом:
Просьба его светлости была удовлетворена.
За порядком среди детей и за их прогулками надзирают маркиз Доуро и лорд Чарлз Уэлсли. Правила у этих воспитателей своеобразные: они водят подопечных в самые дикие и опасные части острова, прыгают по скалам, через пропасти и расселины и нимало не заботятся, идут школьники за ними или отстали, так что после каждой прогулки недосчитываются десятка питомцев — их находят через несколько дней в канавах и зеленых изгородях с поломанными ногами и разбитыми головами, так что сэру А. Хьюму, сэру Э. Куперу и сэру Г. Хэлфорду предоставляется отличная возможность продемонстрировать различные методы вправления костей и трепанации черепа.
Обязанность колотить детей за дурное поведение возложена на полковника О’Шонесси и его племянника Фогарти, что те и делают очень толково и старательно по поводу и без повода. Я забыла упомянуть, что у Брэнуэлла есть черная дубинка, которой он иногда лупит школьников, да еще как! На этом про детей пока все.
Еще среди наших островитян есть Бейнсы: три брата Т., Э., и Т., известные также под именами Толтол, Неднед (или иногда Крысн) и Томтом. Это самая шкодливая троица на свете. Тол примерно два фута от земли, Нед вполовину ниже брата, а рост Тома составляет три четверти от роста Неда. Тол носит адвокатскую мантию и большой парик до пят, в который закутывается целиком; Крысн щеголяет в куске дерюги, который подвязывает веревкой на шее и на ногах, так что торчат как будто уши и хвост; Том одет репортером.
С год назад, когда мы гуляли в одном из лесов великолепного поместья Стретфилдси[12], у нас за спиной вдруг раздался тоненький голосок:
— Сегодня бушевала буря, теперь же лазурный небосвод сокрыт за темными тучами, и мрак озаряют лишь вспышки молний, подобные слову «месть» средь черных клубов ненависти, затмивших светлую зарю вигов! И я избран стать их мстителем! Да, эта рука (тут из листвы высунулась ручка чуть больше дюйма длиной) изольет возмездие вигов на главу сурового герцога, в чьих владениях я сейчас нахожусь. Я заставлю жестоковыйного гордеца склониться во прах! Да здравствует народовластие!
Зашуршав травой, которая была выше его макушки, злобное существо устремилось к воротам парка, однако здесь его ждала неодолимая преграда: привратником был старый солдат, прошедший с герцогом все войны и все сражения. Если бы он увидел Неда, то принял бы за крысу и поступил соответственно. Нед обернулся и, увидев нас, сказал:
— Маленькие королевы, вы откроете мне ворота?
Нам было интересно, чем закончится приключение, поэтому мы взяли Крысна и перебросили через высокую парковую стену, а затем постучали.
Маленькая королева:
— Пожалуйста, Ординарец, впусти нас.
Ординарец:
— Я должен прежде узнать, кто вы.
Маленькая королева:
— Мы маленькие королевы.
Ординарец:
— Так это вы? Тогда заходите.
С этими словами он распахнул ворота, и мы вошли. Крысн стремглав припустил в парк и едва избежал смерти под копытами гуляющего оленя. Впрочем, теперь перед ним была новая преграда: река, неспешно змеящаяся через парк. Крысн замер, вертя головой. За ним был высокий холм, покрытый густым лесом, откуда он только что вышел. Средь темно-зеленой листвы колыхались ветви пурпурных буков и покачивались кроны белого тополя. Вправо и влево тянулся великолепный парк, за которым лежали пространные угодья славного герцога, впереди высилась роскошная усадьба Стретфилдси, а прямо под ногами текла река. На противоположном берегу олень, склонив величавые рога, пил чистую воду из медленно катящегося потока. Соловей в ветвях молодого дуба у самой реки как раз обратил первые трели к молодой луне, бледным серебристым серпом встающей на востоке. Садящееся солнце заливало округу своим дивным сиянием, превращая все в расплавленное золото.
Казалось, будто Крысна тронула представшая ему восхитительная картина. Некоторое время он стоял неподвижно, затем встрепенулся и с криком: «Не робей, Крысн!» — прыгнул в реку. Переплыв ее, он выбрался на противоположный берег и с немыслимой быстротой пробежал через парк в дом, мигом одолел вестибюль, галерею, лестницу и оказался в герцогской библиотеке. Здесь никого не было, а на столе стояла чашка с водой. Крысн всыпал в нее что-то, от чего цвет воды не изменился, потом спрыгнул на пол и, подбежав к лежащей на ковре книге, спрятался за ней.
Тут в галерее послышался звук шагов. Дверь отворилась. Вошел высокий человек с видом и осанкой полководца, а следом второй — тоже высокий, но притом чрезвычайно дородный. Первый был герцог Веллингтон, второй — сэр Александр Хьюм. Герцог взял с полки книгу, сел, после чего между ним и доктором произошел следующий разговор:
Веллингтон:
— Хьюм, что вы думаете об «Истории Наполеона» Вальтера Скотта?
Хьюм:
— Желает ли ваша светлость, чтобы я принял в рассуждение, что сочинитель — штафирка?
Веллингтон:
— Да.
Хьюм:
— Что ж, я считаю, что для штафирки он пишет исключительно хорошо.
Веллингтон:
— Так вы полагаете, в этой книге есть что-то дельное?
Хьюм:
— В ней много дельного, милорд.
Веллингтон:
— Это очень высокая оценка.
Хьюм:
— Вы считаете, что я чрезмерно ее хвалю?
Веллингтон:
— О нет.
Хьюм:
— Мне бы не хотелось излишне хвалить штафирку.
Следующие полчаса прошли в молчании, однако герцог так и не притронулся к воде. Крысн начал терять терпение и уже опасался за успех своего предприятия. Наконец герцог взял чашку и выпил ее до дна. Крысн еле сдержался, чтобы не завопить от радости. В эту самую минуту Хьюм произнес:
— Я всегда придерживался убеждения, что пить холодную воду неполезно.
Несколько минут спустя он воскликнул:
— Милорд, вам дурно? Как вы побледнели! Я в жизни не видел, чтобы кто-нибудь так сильно бледнел!
Тут Крысн закричал:
— Он теперь всегда будет такой бледный!
Герцог устремил на него суровый взгляд, и Крысн, трепеща, забился обратно в угол.
— Милорд, вы умираете? Звоните в колокольчик, маленькие королевы!
Черты его светлости исказила мучительная судорога, книга выпала из рук, и он бессильно осел в кресле. В то же мгновение раздался громкий крик и шум ветра. Перед нами вырос облачный великан. Он коснулся герцога, и к тому сразу вернулась жизнь. Герцог встал и твердым голосом спросил великана, как его имя. Великан громогласно ответил: «Тайна!» — и растаял в воздухе.
После этого герцог велел всем удалиться. Через несколько дней Крысн сыскался в Лидсе. Он сидел в отцовском доме, бледный от страха и полумертвый, но как он туда попал, неизвестно. Никаких объяснений от него добиться не смогли, так что воистину сие происшествие доныне сокрыто тайной.
Принц Леопольд и сэр Джордж Хилл издавна ненавидели маркиза Доуро и лорда Чарлза Уэлсли. Принц Леопольд, как всем известно, очень гадкий человек, которого никто не любит из-за его пронырливости. Сэр Джордж Хилл отважен и прям, правда, склонен к азартным играм и чересчур презирает штатских. Позже высказывалось мнение, что он только для забавы притворяется, будто терпеть не может Артура и Чарлза Уэлсли, — скорее всего так оно и есть.
Как-то мы с Эмили поздно вечером в непогоду шли через лес к школе. Внезапно луна выглянула из-за туч, и перед нами что-то блеснуло. В следующий миг луна спряталась, и больше мы не видели ничего, кроме очень темного облака. Тут знакомый голос проговорил:
— Зря мы сюда пошли, Артур! Что скажет отец, если узнает? А ветер и дождь такие, что я скоро совсем замерзну.
— Поплотнее закутайся в свой меховой плащ, Чарлз, и давай прислонимся вон к тому старому дереву, а то меня уже ноги не держат. Небо сплошь затянуто тучами, и как же тоскливо завывает ветер!
— Артур, что там за звук? Прислушайся.
— Это ворон, Чарлз. Я не суеверен, но помню, бабушка говорила, что ворон накаркивает беду.
— Если мы сегодня погибнем, Артур, — а вспомни, мы пришли сюда по зову двух наших злейших врагов, — то что будет с матушкой и с отцом?..
Тут они оба зарыдали, и мы тоже различили пронесшийся по лесу жуткий и непривычный звук.
— Что с нашими собаками, Артур? Они умирают?
— Нет, Чарлз, но говорят, что собаки тоже воют к чьей-нибудь смерти.
— К смерти, Артур! Но прислушайся опять к ворону. Ой, как же здесь страшно!
— Тихо, Чарлз! Они идут.
Между деревьями блеснул фонарь, и на дорогу вышли двое. Один из них был высокий и худощавый, но лицо его выражало сочувствие, когда он проговорил:
— Бедняги! Хоть я и не питаю к вам большой любви, мне жаль, что вам пришлось так долго ждать под дождем в промозглую ночь…
Второй — гадкий и отвратительный уродец — только сощурился.
— Принц Леопольд и сэр Джордж Хилл, мы готовы за вами следовать, только не торопитесь, потому что мы не в силах идти быстро.
— Тогда вперед.
Все четверо тронулись в путь, а мы пошли за ними. В свете фонаря мы различили, что у маркиза Доуро и лорда Чарлза Уэлсли с собою две гончих. Выбежав из леса, собаки страшно завыли. Принц Леопольд задрожал от ужаса, а лорд Чарлз погладил псов, и те жалобно заскулили. На какое-то время все умолкли, затем двинулись дальше. Довольно долго мы карабкались по крутым скалам и прыгали через канавы — и наконец оказались на вересковой пустоши. Тут гончие встали как вкопанные и вновь огласили местность протяжным воем, и немедля издалека донесся такой же звук, только еще более низкий и устрашающий.
— Велите своим псинам заткнуться, не то я сам ими займусь, — сказал сэр Джордж.
— Если тронете их, пеняйте на себя, Хилл, — ответил Артур. — Они могут вас покусать.
Леопольд от страха дышал часто-часто.
— Идемте, ребята! — крикнул сэр Джордж и глухо расхохотался — эхо ответило ему с десятикратно усиленной злобой. В тот же миг раздалось хлопанье крыльев и вещее карканье. — Это еще что такое?
— Это ворон! — ответил Леопольд, от трусости едва не лишаясь чувств.
— О! Давайте поспешим под крышу, ибо ночная тьма сгущается, дождь стал еще сильнее, а ветер проносится по этой дикой и бесприютной пустоши все более ужасающими порывами.
Они продолжили путь. Скоро вдали показался огонек. С их приближением он пропал, но в свете фонаря мы различили домик — маленький и, судя по всему, заброшенный. Они вошли внутрь, и мы последовали за ними через дверь, полусгнившую от времени и сильно поломанную — видимо, ее не раз вышибали.
— И сюда вы намерены нас отвести? — воскликнул маркиз Доуро.
— О нет, но я подумал, что у вас нет сил идти дальше, а здесь вы сможете передохнуть. К тому же мы почти наверняка обнаружим внизу наших друзей, — сказал сэр Джордж, открывая дверь, за которой начиналась узкая лестница вниз. Спустившись по ней, они увидели еще одну дверь и услышали голоса и смех множества людей. Сэр Джордж дернул за ручку, и тут же изнутри хлынули яркий свет и тепло, казавшиеся почти невероятными после долгого пребывания в сырой тьме. Подвал, куда они вступили, был сводчатый, штукатурка во многих местах осыпалась. В очаге жарко пылал торф, на скамьях вкруг огня сидело множество офицеров, в том числе маркиз А., лорд К.А.У. и Г.Б. Некоторые играли в карты, другие пили и горланили песни. Едва маркиз Доуро и лорд Чарлз Уэлсли это увидели, они воскликнули:
— Мы не сделаем и шагу дальше и скорее проведем ночь на пустоши, хоть бы и ценою жизни, чем в этом гнусном месте, а если вы попытаетесь нас остановить, то вам же будет хуже!
— Вот как? — спросил Леопольд и разразился визгливым смехом.
Братья позвали собак, но те не появились. Тогда Леопольд повалил их на пол, связал по рукам и по ногам и заткнул им рты кляпом, а затем, подсев к сборищу у огня, принялся петь и разговаривать так же громко и весело, как все остальные. Однако посреди этой гульбы на лестнице внезапно раздались шаги, дверь распахнулась, и вошли двое. Следом за ними вбежали три огромных пса. Одного из вошедших все сразу узнали по суровой внешности и сверканию глаз, с которым он гневно вопросил: «Где мои сыновья, негодяи?» То был герцог Веллингтон. От изумления никто не мог вымолвить и слова, пока герцог не повторил свой вопрос и еще более гневно не потребовал ответа. Тогда Леопольд, трепеща, проговорил:
— Они здесь.
— Здесь! Ты, жалкий подлец! — сказал его светлость и пинком отбросил Леопольда к противоположной стене, затем, подойдя к углу, на который тот указал, развязал сыновей, освободил их от кляпов и поставил на ноги. Они, впрочем, не могли стоять и тут же опять рухнули на пол. Тогда его светлость повернулся к остальным и произнес тоном, не допускающим возражений: — Я приказываю вам немедля покинуть это место, и если вы когда-нибудь еще сюда вернетесь, то будете жестоко наказаны.
Негодяи пулей вылетели за дверь, взбежали по лестнице и со всех ног припустили прочь. Тем временем второй из вошедших — это был доктор Хьюм — дал Артуру и Чарлзу какое-то лекарство, от которого у них сразу прибавилось сил; теперь они могли стоять и даже идти. Тогда герцог спросил, как они сюда попали. Тут-то мы выбрались из укрытия и подробно объяснили, как все было, а потом полюбопытствовали у его светлости, откуда он узнал, что Чарлз и Артур здесь. Его светлость ответил, что шел в школу, сопровождаемый Хьюмом и своей гончей. Внезапно ему почудился вой собак, принадлежащих сыновьям, на который тут же отозвался его собственный пес. Пройдя еще с милю, герцог встретил поселянина, и тот сказал, что видел его сыновей на пустоши в обществе Джорджа Хилла и принца Леопольда. Тогда, невзирая на поздний час, герцог зашагал к пустоши, но на полпути к нему подбежали собаки сыновей, которые и вывели его к заброшенному дому.
Закончив рассказ, его светлость встал и направился к двери. Артур и Чарлз последовали за ним. Они поднялись по узкой темной лестнице и с изумлением увидели, что сквозь щели в двери бьет встающее солнце. Воистину ободряющее зрелище предстало им снаружи. Вместо серых туч над головой сияла безоблачная лазурь, в которой еще различался прозрачный серп молодой луны. Великолепное солнце вставало над горизонтом, и капли вчерашнего дождя на благоуханных травах искрились алмазами в его рассветных лучах. Несколько горных баранов при виде людей прянули врассыпную и, выбравшись на скалы, застыли там, поглядывая на нас с безопасного расстояния. Жаворонок при нашем приближении взмыл с мшистого ложа и принялся выводить утреннюю песнь; чем выше он поднимался в небесную синь, тем сладостнее становились его трели, пока не сделались совершенно неразличимы. Вскоре все подошли к краю пустоши и часам к девяти, целые и невредимые, добрались до школы. Так закончились приключения герцога, маркиза и лорда в заброшенном домике.
В предыдущем томе я поведала о школе, о том, как она управляется, и назвала главных воспитателей. Здесь я продолжу этот рассказ.
Какое-то время после учреждения школы дела в ней шли очень хорошо. Все правила скрупулезно соблюдались, воспитатели с похвальным прилежанием исполняли свои обязанности, и дети уже начали походить на цивилизованных существ, по крайней мере внешне: азартные игры сделались менее частыми, драки — не столь жестокими, появилось хоть какое-то уважение к порядку и чистоте. В то время мы постоянно жили в великолепном школьном дворце, и прочее руководство тоже, не оставляя все на попечение младших надзирателей и слуг. Большой зал стал местом отдыха всех великих министров в часы их досуга (то есть по вечерам), и те, видя, как хорошо управляется школа, решили поддерживать ее чем только могут.
Такое благополучное положение дел сохранялось месяцев шесть. Затем открылась сессия парламента и герцог изложил предлагаемые меры по великому католическому вопросу. Что тут началось! Оскорбления, клевета, партийная рознь и хаос! О, эти три месяца, от речи короля и до завершающего дня! Никто не мог думать, писать и говорить ни о чем, кроме католического вопроса, герцога Веллингтона и мистера Пиля. Я помню день, когда вышел экстренный выпуск газеты с речью мистера Пиля, где излагались условия, на которых католиков допустят в парламент; с каким жаром папа разорвал пакет, как мы все, затаив дыхание, стояли вокруг и один за другим выслушивали пункты, столь безупречно сформулированные и обоснованные, и как потом тетя сказала, что, на ее взгляд, меры замечательные и при таких ограничениях католики не смогут причинить никакого вреда. Еще помню сомнения, пройдет ли билль через палату лордов, и пророчества, что не пройдет. Наконец доставили газету, из которой мы должны были узнать, как все решилось. Вне себя от волнения, мы слушали подробный отчет о заседании палаты: начало слушаний, герцоги крови в парадных одеяниях, славный герцог в жилете с зеленой лентой через плечо; он встает, чтобы говорить, и все, даже дамы, вскакивают; сама речь (папа сказал, что каждое слово в ней — чистое золото) и, наконец, голосование с четырехкратным перевесом за принятие билля. Однако это отступление, я прошу читателей меня за него извинить. Итак, возвращаюсь к рассказу.
Из-за католического вопроса герцог и мистер Пиль, разумеется, вынуждены были неотлучно пребывать в Лондоне, и мы вскоре уехали туда же. О’Шонесси и его племянник где-то охотились, и все управление школой легло на маркиза Доуро и лорда Чарлза Уэлсли. Чем это закончилось, станет ясно из следующей главы.
Довольно долго мы не имели никаких вестей из школы и сами о ней не справлялись, пока однажды утром, сидя за завтраком, не получили письмо. Вскрыв его, мы увидели, что оно написано милордом Уэлсли. Письмо гласило:
Прочитав это письмо, мы тут же потребовали воздушный шар и, как только его доставили, забрались в корзину и полетели в Стретфилдси. Там мы взяли гончих и Егеря, после чего направились прямиком к острову. Совершив посадку перед школой, мы глянули на миртовую рощу и увидели дивную картину: благообразный дворец торжественно вставал над обступившими его зелеными кронами и в горделивом молчании высился над островом, справедливо именуемым сновидением, ибо только в ночных грезах человеческому глазу предстает столь пышная первозданная краса, как в этом волшебном краю, а ухо лишь в фантазиях внемлет музыке, подобной той, что издает огромная арфа, сокрытая от взоров между деревьями. Прислушайтесь! Сейчас звук нежен, как предсмертная лебединая песнь, но вот усилившийся порыв ветра коснулся струн, и музыка нарастает! Как громко льется мелодия! Сколько мощи в этой исступленной ноте, однако ветер ревет оглушительнее. Я слышала рокот далекой грозы, она приближалась, голос арфы крепчал, пока в громовых раскатах и завываниях ветра струны не грянули с такой пугающей необузданностью, с таким неземным величием, что почти верилось: говорят духи. Это буря.
Однако возвращаясь к рассказу: пробыв на острове примерно полчаса, мы увидели вдали идущего к нам лорда Уэлсли. Подойдя ближе, он обратился к нам так:
— Маленькие королевы, я рад, что вы прибыли. Поспешите за мной, ибо нельзя терять ни минуты.
Мы пошли с ним, и по пути лорд Уэлсли рассказал нам, как начался школьный бунт.
— Дня три после вашего отъезда дела шли превосходно, однако к концу этого срока проявились первые симптомы неподчинения. Мы старались их подавить, но тщетно. Положение не только не улучшилось, но стало еще хуже. Школа разделилась на четыре партии, возглавляемые князем Полиньяком, принцем Георгом, Джонни Локкартом и принцессой Викторией. Они постоянно ссорились и дрались самым возмутительным образом. Несколько недель мы пытались с ними совладать, но безуспешно. В итоге они сбежали и укрепились в самой дикой части острова, куда мы сейчас и направляемся. У каждой партии есть по две пушки, а также большой запас ядер и пороха. Иногда они выступают против нас все вместе, и тогда нам приходится туго. Впрочем, теперь вы здесь, и мы скоро им зададим!
Как раз когда он закончил говорить, мы вышли из леса, через который пробирались все это время, и очутились в глубокой лощине, через которую, бурля и пенясь, бежал зажатый каменными берегами стремительный поток. Дальше река расширялась и уже спокойно катила плавные воды по широкой зеленой равнине справа, орошая и освежая ее по пути. Слева от нас вздымались хмурые скалы, отбрасывающие в лощину густую тень. Кое-где на склонах росли высокие сосны, и ветер жалобно стенал в их искореженных ветвях. В других местах огромные глыбы опасно нависали над головой. Стояла мертвая тишина, но когда мы вступили в лощину, по ней прокатилось эхо далекого пушечного выстрела и с криком взмыл в небо потревоженный орел.
Довольно скоро мы отыскали место, где укрепились дети. Сторонники Виктории разбили лагерь на вершине горы, партия Полиньяка укрылась в глубокой расселине, георгианцы поставили шатры в чистом поле, а локкартисты окопались между деревьями. Шалаш маркиза Доуро и лорда Уэлсли был выстроен под сенью раскидистого дуба, и над ним высилась огромная скала. По одну сторону от него начинался пологий холм, позади — роща высоких деревьев, а прямо впереди журчал чистый ручеек.
Войдя в это смиренное жилище, мы узрели маркиза Доуро на ложе из листьев. Лицо его покрывала бледность; прекрасные черты застыли, как у мраморной статуи. Глаза были закрыты, а на блестящих густых кудрях местами запеклась кровь. Едва Чарлз это увидел, как бросился вперед и, пав на ложе рядом с братом, лишился чувств. Доктор Хьюм тут же применил обычные врачебные средства, и Чарлз понемногу пришел в себя. За все это время Артур не шелохнулся и не произнес ни слова; мы думали, он умер. Егерь бушевал, и даже суровый Хьюм уронил несколько слезинок; Чарлз словно обезумел. Мы подумали, что в таком экстренном положении надо срочно послать за герцогом Веллингтоном. Так мы и сделали. Как только он показался, одна из нас выбежала ему навстречу. Узнав о том, что произошло, герцог побледнел как смерть; губы его задрожали, а все тело затрепетало от волнения. Он быстро вошел в шалаш, приблизился к ложу и, взяв безжизненную руку сына, срывающимся голосом прошептал: «Артур, сынок, отзовись». При звуках родительского голоса Артур медленно открыл глаза, увидел отца и хотел заговорить, но не мог. Тогда мы, по щедрости и доброте сердца, немедленно его исцелили посредством волшебных снадобий, после чего герцог снял с пальца бриллиантовое кольцо и презентовал нам. Мы приняли подарок и поблагодарили герцога.
Затем мы сообщили его светлости про восстание школьников. Он, не говоря ни слова, вышел; мы — за ним. Герцог проследовал туда, где мятежники встали лагерем, и зычным голосом объявил, что если они сейчас же не сдадутся, то могут считать себя мертвецами, потому что с ним несколько тысяч гончих псов, готовых мгновенно растерзать их в клочья. Дети боялись собак больше всего на свете, поэтому немедля капитулировали, и вскорости школа благоденствовала, как прежде, однако мы, устав от нее, отправили питомцев по домам, и теперь на острове сновидений обитают лишь феи.
Примерно через год после школьного бунта в семействе герцога Веллингтона случилось следующее удивительное происшествие. Как-то приятным утром в сентябре 1828-го маркиз Доуро и лорд Чарлз Уэлсли вышли поохотиться. Они обещали вернуться до восьми, но уже пробило девять, а они не появлялись; двенадцать, а их все нет. Старый Босяк отправил слуг спать и, когда дом затих, вышел в большой зал и сел у камина, намереваясь не ложиться до возвращения молодых господ. С полчаса он беспокойно прислушивался, не раздадутся ли их шаги, как вдруг внутренняя дверь тихонько отворилась и вошла леди Уэлсли. В свете свечи, которую держала хозяйка, Старый Босяк увидел, что она бледна и очень взволнована.
— Что стряслось, мэм? — спросил он.
Леди Уэлсли:
— Я сидела за шитьем, когда внезапно отблеск свечи на моей работе стал мертвенно-голубоватым, как будто горит фосфор или асфальт. Я подняла глаза и увидела фигуры сыновей, окровавленные и обезображенные. Я смотрела на них, пока они не растаяли, не в силах шелохнуться или промолвить слово, а потом спустилась сюда.
Не успела она закончить рассказ о своем странном видении, как с грохотом распахнулась большая дверь и вошел герцог Веллингтон. Мгновение он стоял, напряженно глядя на леди Уэлсли и Старого Босяка, затем отчетливо, но глухо проговорил:
— Кэтрин, где мои сыновья? Ибо я сидел в кабинете и внезапно услышал их голоса. Они стонали и молили о спасении от неминуемой смерти. И вот теперь я не могу отогнать мрачное предчувствие. Где они, Кэтрин?
Прежде чем леди Уэлсли успела ответить, дверь снова открылась и вошли мы. Герцог немедля обратился к нам, умоляя сказать, что с его сыновьями. Мы ответили, что не знаем, но, если он хочет, отправимся на поиски. Герцог сердечно нас поблагодарил, добавив, что пойдет с нами, и мы все, простившись с леди Уэлсли, без долгих слов выступили из дома.
Мили через четыре мы очутились на безлюдной голой равнине, которой никогда прежде не видели. Мы продолжили путь, и вскоре все остальное скрылось из глаз. Вдруг вид неба резко переменился. По нему бежали огромные валы, увенчанные белой пеной, и мы слышали грохот, подобный рокоту далекого океана; луна выросла в исполинский шар многомильного диаметра. Мы в немом изумлении взирали на это поразительное зрелище, которое с каждым мигом становилось все великолепнее; шум нарастал. Внезапно волны разверзлись, и на равнину сошел великан, облеченный в солнце, с венцом из двенадцати звезд на голове. На миг мы ослепли от его сияния, а когда вновь обрели способность видеть, то поняли, что нас окружает красота, описать которую я бессильна. Здесь росли деревья и рощи из лучей, ручьи жидкого хрусталя струились по златому песку, и журчание их было мелодичнее арф и сладкогласных соловьиных трелей. Там и тут высились рубиновые, изумрудные, алмазные, аметистовые и жемчужные дворцы; радужные арки из сапфиров, яшмы и агата перекинулись через широкие моря, и волны, приглушив мощные голоса, пели в унисон с серебряными потоками, орошающими эту лучезарную землю; их дивная песнь эхом отражалась от высоких гор, что вставали вдали, сверкая, подобно оправленным в золото опалам.
Так продолжалось недолгое время, затем небо почернело, ветер усилился, плеск океанских валов перешел в грохот. Дивные красоты исчезли, их сменили темные высокие кипарисы и ели, стонущие на ветру жалобными голосами, словно люди при смерти. Перед нами выросла огромная черная скала, и в ней открылась широкая темная пещера, где мы увидели Артура и Чарлза Уэлсли. Тут великан появился снова, подхватил их и нас на руки и, стремительно пролетев по воздуху, перенес всех в большой зал Стретфилдси.
Был чудесный августовский вечер; герцог Веллингтон и его сыновья сидели в маленькой гостиной наверху большой круглой башни усадьбы Стретфилдси. Лучи садящегося солнца били в готическое окно, полузавешенное зеленой бархатной шторой, которая пышными складками ниспадала с золоченого карниза. Комнату заливало малиновое сияние, подобное тому, что источает восточный рубин, но в отличие от дивного самоцвета оно мало-помалу гасло, так что постепенно остался лишь слабый розовый отсвет на мраморном пьедестале статуи Уильяма Питта, мгновения назад сверкавшем, будто начищенное золото. Когда растаял и этот последний отблеск, лорд Чарлз Уэлсли воскликнул:
— Отец, как бы мне хотелось, чтобы ты рассказал о своих приключениях в Индии или в Испании!
— Хорошо, Чарлз, расскажу. Слушай хорошенько, — отвечал его светлость. — А ты желаешь послушать, Артур?
— Да, очень, — проговорил маркиз степенным тоном, являвшим разительный контраст легкомысленной веселости его младшего брата.
Герцог начал так:
— В день битвы при Саламанке, когда уже начинало смеркаться, я покончил с чтением депеш и вышел из монастырских ворот университета, чтобы насладиться свежестью испанского вечера. Для этого я миновал город и, оставив его стены позади, беспечно зашагал по берегу Тормеса, пока не очутился у подножия высоких лесистых холмов, тянущихся до самого горизонта. В лес уходила тропка; по ней я и направился, перепрыгнув через реку, которая здесь превратилась в узенький ручей. Строго говоря, поступок этот был неразумный, и вам, если вы окажетесь в сходных обстоятельствах, я так действовать не советую: вечерело, дивный закатный свет бросал на все неверные отблески, делая путь через неведомый мне темный лес крайне опасным. К тому же округа кишела отчаянными грабителями и бандитскими шайками, живущими в этих безлюдных местах. Однако меня влекло вперед словно каким-то заклятием. Пройдя с четверть мили, я услышал вдали музыкальный звук, который тут же умолк, а когда я углубился еще дальше в лес, раздался снова, на сей раз ближе. Я сел под большим раскидистым кленом, чьи мощные ветви и листву уже серебрил лунный свет, проникающий в глубокую тьму леса. Внезапно звук, доселе нежный и тихий, словно прелюдия, играемая виртуозом на дивном инструменте, стал громким и торжественным, как глас органа, когда его ноты, вздымаясь и опадая, сливаются в Te Deum[13] и гулко разносятся под высокими сводами собора, подобно грозовым раскатам, или как лучшая из мелодий — военная, — когда звонкая труба и рокочущий барабан зовут храбрецов на яростную битву. Однако вернусь к моему рассказу. Едва грянул этот торжественный концерт, как темный лес исчез, словно утренний туман под лучами солнца, и передо мною медленно выросло исполинское зеркало, в котором величественно клубились смутные очертания непроницаемых облаков, а молнии чертили меж них слово «Будущее». Постепенно облака рассеялись, и вместо них мне предстал чарующий остров в безбурном океане, скованный золотой цепью с другим островом, поменьше, но столь же красивым. Посреди большого острова восседала на рубиновом троне жена, увенчанная розами; в одной руке она держала венок из дубовых листьев, в другой — меч, а над троном высилось древо свободы, широко раскинувшее ветви и распространяющее аромат цветов до самых дальних концов земли. Посреди второго острова стоял изумрудный трон, и на нем восседала жена в венце из клевера и с арфой в правой руке; одеяние ее было багряным, как если бы его окрасила кровь. Величием она не уступала первой жене, однако смотрела печально, словно в страхе перед неминуемой бедой; вместо благоуханного древа, осеняющего другой остров, над нею склонялся темный кипарис; порою она касалась перстами струн, и с них лились звуки, пронзительные и скорбные, словно надгробный плач. Покуда я гадал, из-за чего она горюет, из моря на меньший из островов вылезло ужасное чудище. Едва оно коснулось берега, раздался жалобный вопль, от которого оба острова содрогнулись до основания, а море забурлило яростно, словно началось сильное землетрясение. Чудище было черное, безобразное и оглушительно ревело. Одеяние его составляли шкуры диких зверей, а на лбу было каленым железом выжжено «Фанатизм». В одной руке оно держало косу и, едва выбравшись на сушу, принялось опустошать остров: все прекрасное и цветущее исчезало с лица земли, и благодатный край обращался в зловонные топи. Чудище с неутомимой злобой преследовало жуткого старика, который, как шепнул мне в ухо кто-то незримый, звался «Римское католичество». Старик поначалу выглядел слабым и беспомощным, но, убегая, становился все сильнее, и чем больше его преследовали, тем заметнее делалась его мощь. Наконец он громовым голосом бросил вызов мучителю и в то же время попытался разбить золотую цепь, сковывающую острова. Тут я узрел приближающегося воителя; лица было не различить, но с неба над ним простирался могучий щит. Воитель приблизился к чудищу, нарицаемому «фанатизм», и со всей мочи метнул в него дротик, на котором златыми письменами было начертано «Справедливость». Дротик вонзился в сердце, и чудище рухнуло с громким стоном. Едва это случилось, из златого облака высунулась рука и возложила на главу воителя, и без того украшенную множеством венков, еще один — из сплетенных лавра и амаранта. В тот же миг обе царственные жены встали со своих тронов и, приблизившись к воителю, принялись бросать к его стопам гирлянды цветов и победные венцы, громко распевая ему хвалы. Тем временем разоренный край вновь покрылся густыми лесами и тучными пажитями, средь солнечных равнин заструились чистые реки, мелодично журча по зеленым камням, и арфа сладкозвучно запела в ветвях древа свободы. Затем все умолкло. Я понял, что сижу под кленом и соловей в листве выводит нежную трель, навеявшую мне сон о прекрасной музыке.
В год 1722-й, в чудесном месяце июне, четверым обитателям Страны эльфов вздумалось для забавы навестить жителей Земли. Для этой цели они приняли облик смертных, но прежде должны были получить дозволение Оберона и Титании, своих короля и королевы[14]. Соответственно они испросили аудиенцию и, будучи допущены к их величествам, подали прошение, каковое было немедля удовлетворено. Все четверо тут же собрались в путь.
Спустившись на облаке, эльфы попали в очень гористую и совершенно необитаемую часть Англии. Довольно долго они шли, пока не добрались до края скалы, под которой лежала восхитительная лощина, вьющаяся меж темных высоких гор и могучих раскидистых деревьев, чьи тесные купы осеняли ее прохладной тенью. Здесь, мелодично журча, бежал чистый и прелестный ручей; чуть дальше, вырвавшись из тесных брегов, он разливался широким потоком по зеленой равнине, усеянной белыми тополями и величественными дубами, пестрящей маргаритками и лютиками, средь которых там и сям проглядывали примулы и фиалки. И вот это уже полноводная река; тихий рокот струй подобен гласу наяды из глубины коралловых дворцов, чей одинокий голос льется в безмолвные часы, когда море смиряет буйство черных валов и ночь в одеянии из звезд величаво шествует по земле, а Селена бледной лампадой озаряет дорогу темной и грозной королеве. Посредине этой лощины стоял маленький крытый соломой дом — некогда отрадный приют благополучного селянина, теперь совершенно заброшенный и забытый: после смерти хозяина дети один за другим отправились на поиски счастья, и покинутая хижина мало-помалу пришла в полный упадок. Эльфы спустились с горы и принялись осматривать дом. Стены были серые и замшелые; средь густого плюща, заплетшего косяки дверей, еще проглядывали виноградные лозы, а в темных листьях белела одна звездочка жасмина. Садик зарос бурьяном и крапивой; о прежней его красе свидетельствовал единственный розовый куст, на котором еще цвели несколько полуодичалых роз; рядом на кустике клубники висели две или три алые ягоды, являя разительный контраст царящему вокруг запустению.
Эльфы решили поселиться в домике, что и исполнили. Короткое время спустя с ними случилось следующее происшествие. Однажды вечером они сидели у камина в своей хижине (ибо в людском обличье вели себя как люди), слушая глухие стенания ветра, завывающего в лощине; иногда к его жалобным стонам примешивались странные звуки, и эльфы знали, что то голоса духов, взмывающих в воздух незримо для простых смертных. Они, как я уже сказала, сидели у камина, когда в дверь вдруг кто-то громко постучал. Один из эльфов немедля встал и открыл дверь. За ней стоял человек в дорожном плаще. Они спросили, что ему нужно. Человек ответил, что заплутал в лощине и, увидев огонек в стороне от тропинки, решил попроситься на ночлег, дабы утром продолжить путь уже при свете дня. Эльфы тут же впустили незнакомца и, усадив рядом с камином, осведомились о цели его странствия. Тот ответил, что если они желают, он поведает им свою историю целиком, ибо видит, что попал в общество необыкновенных особ, которые, возможно, сумеют ему помочь. Эльфы согласились, и гость начал рассказ:
— Я сын богатого джентльмена, обладателя обширных поместий, живущего в одном из южных ирландских графств. Отец и мать были католиками, и я рос в той же вере, пока не убедился в ее ошибочности[15]. Духовник отца отличался странным нелюдимым нравом; поговаривали, что он общается с жителями иного мира. Он учился в Испании, где, по слухам, и овладел наукой некромантии. В протестантизм я обратился следующим образом. У нас в доме был старый слуга, который неведомо от моего отца покинул римско-католическую церковь и вступил в англиканскую. Однажды я неожиданно вошел в комнату и застал его за чтением Библии. Я принялся укорять его в недолжном поведении и напомнил, что он нарушает законы истинной церкви и запрет нашего священника. Он отвечал мне кротко, но твердо, цитируя в защиту своего занятия многие отрывки из Писания и убедительно доказывая мою неправоту. На следующий день я пришел в тот же час и вновь застал его за тем же делом. Последовал долгий разговор, в результате которого я сам принялся читать Библию и обнаружил, что учение англиканской церкви лучше всего согласуется со словом Божьим. Посему я решил принять ее доктрину. Когда о моем обращении стало известно, отец приложил все усилия, чтобы меня разубедить, однако я был неколебим в своей решимости. Вскоре отец оставил меня в покое. Духовник же так просто не сдался: он постоянно выдвигал доводы, убеждая меня покаяться, и, не преуспев, прибег к последнему средству. Вот как это было. Раз вечером я стоял во дворе отцовского дома, и внезапно мне в ухо кто-то шепнул: «Приходи сегодня в полночь на вересковую пустошь». Я обернулся и, не увидев никого, задумался, как это понимать и стоит ли являться на зов. Наконец я решил идти и с одиннадцатым ударом часов тронулся к пустоши. Она начиналась милях в четырех от нашего дома и тянулась на четыре лиги к северу. Путь много времени не занял. Ночь была безлунная, звезды лишь изредка проглядывали сквозь пелену облаков, одевшую темную лазурь своим плотным хмурым покровом, так что дорога была погружена в унылый сумрак. Все вокруг молчало, лишь незримый ручеек струился средь вереска со звуком, подобным глухому бормотанию раковины, хранящей в себе память родных глубин и нестихаемый грохот зеленых морских валов. Не прождал я и нескольких минут, как вокруг медленно выросли смутные очертания святого аббатства: величественные колонны, длинный неф, гулкий купол и алтарь возникали постепенной и загадочной чередой, а торжественный нездешний свет лился в высокие сводчатые окна и озарял гробницу посередине. Я знал, что в ней покоится мой дед. С изумлением и трепетом я взирал на представшее мне чудо, когда внезапно заметил, что на гробнице стоит высокая, одетая в белое фигура. Она поманила меня рукой; я приблизился, и призрак воззвал ко мне так: «Почто, о сын, ты отринул святую и древнюю религию предков и обратился в чужую, тебе неведомую?» Я собрался было ответить, но тут заметил рядом с собою духовника. В тот же миг мне стал ясен его замысел, и я воскликнул громко:
— Твои козни раскрыты! Вера, которую я исповедую, — истинная, и я знаю, что все это — некромантия!
Услышав мои слова, священник впал в неистовый гнев и топнул ногой: из земли тут же взметнулось пламя. Он бросил в огонь какие-то ароматические вещества и произнес голосом, дрожащим от неукротимого гнева: «Прочь, гнусный еретик!» — и в то же мгновение я очутился в этой лощине. Остальное вы знаете.
На сем путник завершил рассказ. Из дальнейшего известно лишь, что эльфы перенесли его к родным, которые вскорости сделались ревностными прихожанами англиканской церкви. Священник некоторое время спустя пропал при весьма необъяснимых обстоятельствах, а эльфы покинули ветхий домик, и теперь от него остались только замшелые развалины. Однако легенда по-прежнему жива, и крестьяне рассказывают ее у очага тоскливой зимней порой, когда мороз одевает землю сияющими снегами.
Эту историю поведали маленьким королю и королевам, Серингапатаму, Старому Босяку, Егерю, Джеку-на-все-руки и Ординарцу маркиз Доуро и лорд Ч. Уэлсли, сидя у камина в большом зале усадьбы Стретфилдси.
Как-то вечером герцог Веллингтон работал у себя в комнате на Даунинг-стрит. Элдон, раскинувшись в кресле, уютно покуривал трубочку (он презирает сигары, почитая их новомодным баловством) у жаркого камина, куда Серингапатам только что подкинул очередную порцию лондондеррийских черных алмазов. Однорукий Гардиндж за конторкой неловко корябал военный бюджет на листе почтовой бумаги с золотым обрезом. Самодовольный Рослин, облокотясь на каминную полку зеленого мрамора, с безграничным презрением взирал на чудаковатого старого штафирку напротив и временами косился на отражение своей собственной щеголеватой фигуры в превосходном зеркале, обрамленном завесой узорчатого малинового бархата; Каслри на оттоманке то и дело шумно позевывал, а мистер секретарь Пиль, усевшись на резной табурет, что-то подобострастно нашептывал в ухо герцога, занятого сложным расчетом, пока тот не глянул так, что мистер секретарь в мгновение ока отлетел к противоположной стене. При виде этой трагической катастрофы Рослин шмыгнул к своей конторке, которую покинул без дозволения главнокомандующего. Гардиндж только презрительно крякнул, оглянувшись через плечо на распростертого штатского. Элдон вынул изо рта трубку и воздел старческие руки в жесте, выражавшем отчасти ужас, отчасти изумление. Каслри сполз с подушек под стол, где и остался тихо лежать, а герцог Веллингтон, не заметив произведенного им замешательства, продолжал разбираться в столбцах чисел, которые бедный Визи, сраженный недугом, оставил в полнейшем беспорядке.
Покуда они предавались этим занятиям, снаружи раздались тяжелые шаги. Дверь открылась, и в комнату проскользнула маленькая старушка, закутанная так, что было видно только лицо. Никто не удивился ее появлению, ибо это была одна из прославленных маленьких королев. Старушка подошла к герцогу и протянула ему письмо, написанное кровью и запечатанное красным воском с оттиснутыми на нем словами «le message d’un revenant»[16]. Герцог почтительно взял послание и прочел, попеременно краснея и бледнея от необоримых чувств. Покончив с чтением, его светлость заходил по кабинету, словно силясь успокоить мысли, затем резко остановился и велел всем выйти; они подчинились. После недолгого молчания герцог спросил фею, настоящее ли это письмо или фальшивка. Она сделала знак рукой, и тут же появились король и две остальные королевы. Все они преклонили колени, потом вытащили палочки, украшенные слоновой костью, поцеловали их и сказали: «С помощью этих палочек мы управляем сердцами смертных. Ими и своей волшебной силой ручаемся, что не лжем. Это письмо не фальшивка». И, договорив, все трое исчезли.
Его светлость немедля позвонил в колокольчик и велел вошедшему слуге оседлать самую быструю лошадь в конюшне. Приказание было тут же исполнено, и герцог, облаченный в георгианский плащ[17] с широким армейским ремнем и медную каску с большим черным плюмажем, вскочил на горячего коня и, пришпорив, пустил его с места в карьер. Вскоре Лондон и окрестности остались позади. Герцог скакал без устали и к рассвету узрел гордые башни поместья Стретфилдси, розовеющие в первых утренних лучах, над раскинувшейся вкруг них древней дубравой. Все обширные владения герцога простирались перед его глазами: мирные деревушки средь вековых лесов, тучные нивы до самого горизонта, белые домики, утопающие в садах, и великая река в обрамлении пышной зелени. Все это принадлежало ему, все было добыто его непобедимым мечом — памятник, который благодарная Англия воздвигла своему защитнику.
Он продолжил путь и довольно быстро подъехал к темным воротам. Домики старых солдат, чуть в стороне от узкой дорожки, были почти не видны: ветви деревьев в пышном летнем убранстве скрывали их густой зеленой завесой, над которой торчали лишь круглые серые трубы; из той, что принадлежала Серингапатаму, в чистый эфир как раз потянулась струйка бурого дыма. Прочие дома застыли в безмолвии, ибо их обитатели, сиречь Джек-на-все-руки, Ординарец и Егерь сейчас обретались в более шумной атмосфере конногвардейских казарм, которую (в отличие от своего ученого соседа) заметно предпочитали сельской тиши.
Его светлость уже отодвигал большую ветку, закрывавшую вход в крайний домик справа, когда вдали раздался звук легких шагов и звонкий молодой голос запел:
Пение внезапно оборвалось. Деревья, обрамляющие дорожку, зашуршали, и на нее выбежал лорд Чарлз Уэлсли — так резво, весело и упруго, что мнилось, будто его ноги вовсе не касаются земли. Румяное лицо сияло улыбкой, большие голубые глаза казались прозрачными храмами беззаботности, ровные зубы меж алых смеющихся губ затмевали белизну восточного жемчуга. Лоб, светлый, как слоновая кость, обрамляли золотистые кудри, прелестными завитками лежащие на висках, а фигура являла собой воплощение небесной гармонии. Лорд Чарлз миновал герцога, не заметив — тот был скрыт за высоким темным кипарисом. Его светлость шагнул вперед и окликнул сына по имени; при звуке отцовского голоса невесомое радостное существо тут же остановило стремительный бег или, вернее, полет и обернулось.
— Доброе утро, сынок, куда ты направляешься? — спросил герцог.
— О милый, милый отец! — воскликнул тот. — Я так рад тебя видеть! Я собрался искать Артура — его нету дома со вчерашнего вечера.
— Нету дома со вчерашнего вечера? Так, значит, меня не обманули! — отвечал его светлость, и благородное чело, разгладившееся было при встрече с беззаботным отроком, вновь омрачилось глубокой тенью. — Чарлз, твоему брату грозит смерть, — проговорил герцог.
— Смерть? — переспросил Чарлз, и тут же веселость схлынула с его лица, а лучистые глаза затуманились слезами. Он побелел как полотно и срывающимся голосом воскликнул: — О, Артур не должен умереть! Маленькие королевы обязаны его спасти! Я отыщу Тайну, где бы тот ни жил. Куда подевался Артур, отец? Если он умрет, я умру тоже, потому что не могу без него жить.
— Успокойся, Чарлз, — сказал герцог, поднимая его с земли. — Идем со мной к Серингапатаму. Я попытаюсь спасти Артура.
К тому времени Серингапатам, заслышав стенания и вопли лорда Уэлсли, сам вышел из дома. При виде герцога, который поддерживал рыдающего сына, старый воин обеспокоился и воскликнул:
— Бедняжка, на нем лица нет! Что стряслось, милорд? Какой-нибудь штафирка его обидел? Где негодяй? Я оболью его расплавленным свинцом! Нет, погодите, сперва я принесу лорду Чарлзу воды, а то он весь белый.
— Нет, нет, Серингапатам, просто отведи его к себе в дом. Я хочу с тобой поговорить.
— О, прошу заходить, милорд! — И старый ветеран, гордясь, что ему собираются доверить тайну, широко распахнул дверь. — С тех, кто живет по лондонскому обычаю, станется подслушивать через замочную скважину.
Когда они вошли, он придвинул к огню два стула, протер их тряпкой и расстелил на полу коврик, затем взял с кровати подушку и положил на один из стульев, сказав, что, если лорду Чарлзу неможется, пусть на нее обопрется. Следующим делом Серингапатам закрыл дверь, задвинул щеколду и сел на трехногий табурет у ног хозяина.
— Серингапатам! — сказал его светлость. — Я верю, что ты честен, предан моим интересам и благодарен за то, что я для тебя сделал. Посему сейчас я открою тебе чрезвычайно важный секрет. Прошлой ночью я получил загадочное послание якобы от духа моего покойного отца. Там утверждалось, что Артур, мой старший сын и твой будущий господин, во время своих меланхолических прогулок был увлечен неведомой силой в обиталище сверхъестественных существ, где сейчас претерпевает самые жестокие истязания, и если ты не отправишься со мною в некое место, обозначенное в письме, неминуемо умрет. Посему заклинаю тебя верностью ко мне и моим близким исполнить все, что я ни скажу.
Тут герцог умолк, и Серингапатам, пав на колени, торжественно обещал повиноваться каждому его слову, не только сейчас, но и до последнего вздоха. Тогда герцог обратился к Чарлзу и спросил, готов ли тот идти с ними.
— Я не пожалею жизни, чтобы спасти Артура, — пылко отвечал юный лорд, и в его блестящих от слез глазах зажегся лучик надежды. Отец погладил сына по курчавой голове и улыбнулся одобрительно.
Через несколько минут они уже были готовы тронуться в путь и, как только Серингапатам запер дверь своего домика, быстро зашагали вперед. Недолгое время спустя они оставили позади лес и, миновав опоясывающие деревню поля, луга и сады, вышли на очень широкую равнину, где паслись лишь редкие овцы, да и те вскоре перестали попадаться на глаза. Башни и дубравы Стретфилдси исчезли за горизонтом, огороженные пастбища и сады пропали из виду, высокая церковная колокольня постепенно растаяла вдали, так что наконец осталась лишь широкая равнина под ногами и высокий купол небес над головой.
По этой равнине они шли до вечера, а к закату добрались до такого места, где огромные скалы отвесно вздымались на головокружительную высоту; мощный поток с грохотом низвергался по обрывам в каменную чашу и, переливаясь через край, мчал дальше, пока наконец не разливался плавной рекой, которая мирно струилась по очаровательной долине, постепенно расширяющейся вправо. Здесь ее осеняли платаны и молодые дубы; закатное солнце, бьющее сквозь их ветви, придавало морщинистой речной глади сходство с расплавленным золотом. Путники поднялись по узкой, вьющейся овечьей тропе и очутились на заросшем травой плоскогорье. Дальше уходили ввысь скалы — по виду совершенно неприступные.
Здесь герцог внезапно остановился и объявил, что Серингапатаму и лорду Чарлзу нет надобности идти дальше. Сказано это было не сердито и даже не то чтобы очень строго, но так твердо, что и слуга, и сын поняли: возражать бессмысленно. Посему оба они молча сели и принялись в волнении наблюдать за герцогом, ибо видели, что по ровной отвесной стене, преграждающей путь вперед, смертному не взобраться.
Ярдах в пяти от края плато тянулся длинный скальный выступ, нависающий над долиной; впрочем, он был так узок и располагался так высоко над землей, что ни одно живое существо не отважилось бы на роковой прыжок, необходимый, чтобы туда перебраться.
Герцог мгновение оглядывался, ища, как бы достигнуть цели, и наконец остановил взгляд на узком нависающем мостике. В следующий миг его светлость сбросил плащ, в который до сей минуты кутался, и, шагнув к краю пропасти, перепрыгнул на выступ так, будто в него вселился дух серны или лани. Когда лорд Чарлз увидел дерзкий прыжок родителя, вызванный желанием спасти первородного сына, из его груди вырвался сдавленный крик. Герцог, невзирая на опасность своего положения, обернулся и, глядя на юношу с состраданием, проговорил:
— Не страшись за меня, мой милый Чарлз, скоро я вернусь с Артуром, целый и невредимый.
Затем, обогнув вертикальный уступ, он пропал из виду.
С каждым шагом путь становился все опаснее, однако герцог пробирался вперед и наконец увидел вход в пещеру, закрытый железными дверями; при его приближении они распахнулись, и он вступил в огромный каменный зал. В следующий миг двери закрылись, и герцог остался один в этом странном помещении, тускло освещенном синим пламенем посередине. Массивные колонны уходили к сводчатому потолку; их капители были украшены человеческими черепами и скрещенными костями, основания имели вид надгробий, а столбы — отвратительных скелетов. Зал был так велик, что герцог не видел дальнего его конца и, расхаживая взад-вперед, слышал эхо своих шагов, долетающее от склепов или казематов. Спустя продолжительное время раздался звук открываемой двери, а затем — легких, хорошо знакомых шагов, и через мгновение отец уже обнимал любезного сына. Почти в тот же миг они оказались на плато, где с тревогой ждали Серингапатам и лорд Чарлз Уэлсли.
Встреча братьев была радостной до чрезвычайности. Проведя некоторое время в слезах счастья и бурных восклицаниях, весь отряд благополучно вернулся в Стретфилдси. На любые расспросы о его страданиях в пещере маркиз неизменно отвечал, что они были неописуемы.
Однажды ясным августовским вечером 1829 года герцог Веллингтон встал после утомительного составления и переписывания государственных бумаг — этой работе, которая больше подошла бы Джону Херрису или П. Кортни, чем гордой и деятельной натуре герцога, он без отдыха отдавал все свои часы последние три с лишним месяца. Заперев секретер и разложив бумаги по порядку, герцог решил проследовать в конногвардейские казармы, ибо, прискучив обществом чиновников и подобострастных клерков, готовых и даже жаждущих лизать прах у его ног, мечтал вновь вдохнуть свежий и вольный воздух этого привилегированного жилья, где ныне обитали все великие фельдмаршалы, генералы, штабные офицеры и полковники. Он уже готов был исполнить сие намерение, когда дверь отворилась и вошли маленькие король и королевы в своем обычном обличье. Они обратились к хозяину кабинета так:
— Герцог Веллингтон, идемте в конногвардейские казармы; мы туда собираемся и хотим вас просить, чтобы вы показали нам там все примечательное.
— Я и сам туда направляюсь, — ответил его светлость, — и почту ваше общество за честь.
Они тронулись и после пятнадцатиминутной прогулки были у цели. Ворота стояли на запоре, но часовой, завидев приближение его светлости, поспешно их отворил, взял на караул и низко поклонился. Они вошли, и солдат запер ворота. Двор конногвардейских казарм был замощен грубым камнем и посыпан гравием; двое или трое часовых расхаживали взад-вперед, временами косясь на треугольную раму из скрещенных алебард и привязанного к ней бедолагу-солдата, которого безжалостный Ординарец, закатав рукава и обнажив мускулистые руки, потчевал девятихвостой плеткой.
— Каким преступлением этот малый навлек на свою голову, вернее, на свою спину сию кровавую кару? — спросил герцог, подходя к истязуемому.
— Он состроил рожу лорду Хиллу, когда тот велел ему облизать пыль со своих башмаков, — сообщил Ординарец, ненадолго опуская плеть.
— Лорд Хилл — негодяй, — ответил его светлость, — во-первых, потому что приказал выпороть человека за отказ совершить тяжкий проступок (а исполнить то, чего он требовал, было бы тяжким проступком), во-вторых, потому что поручил тебе провести экзекуцию, хотя право отдавать такие распоряжения есть только у меня. Немедленно освободи этого несчастного, Ординарец, и привяжи на его место лорда Хилла, как только отыщешь.
Впервые за долгую жизнь Ординарец замялся, получив хозяйский приказ. Отбросив плетку, он глубоко вздохнул. Слезы покатились из серых глаз, а на морщинистом лице проступила глубокая скорбь.
— В чем дело? — в величайшем изумлении произнес герцог. — Тебя что, околдовали? Почему ты не летишь молнией исполнять мою команду?
Несколько мгновений Ординарец не мог ответить. Наконец горе нашло выход в слезах, а затем и в словах, прерываемых рыданиями и стонами.
— Милорд, сегодня пекарский день, и я как раз принялся готовить отличный смородинный пирог, когда лорд Хилл, скотина, потребовал провести экзекуцию, и вот, покончив с одним наказанным, я должен приниматься за самого лорда, так что теперь Серингапатам или другой несносный обжора съест мой пирог, а мне ничего не останется, хотя и муку, и масло, и ягоды я купил на свои деньги…
И, растроганный перечислением своих несчастий, Ординарец зарыдал с новой силой. Герцог Веллингтон со смехом положил руку на плечо старого солдата и велел ему не убиваться, пообещав в награду за службу кое-что лучше пирога. Ординарец, утешенный этими заверениями, поспешил исполнить что велено, и вскоре лорд Хилл уже получал возмездие за свое преступление.
Маленькие король и королева, понявшие из разговора, что сегодня в конногвардейских казармах пекарский день, выразили желание осмотреть помещение, где пекут хлеб.
— Ваши величества безусловно вольны его посетить, коли желают, — сказал герцог, — при условии, что моего сопровождения не потребуется, поскольку я никогда не хожу туда, где мои солдаты заняты стряпней.
— Отлично, герцог Веллингтон, мы без вас обойдемся, — сердито отвечали феи и тут же, резко повернувшись, вошли в здание конногвардейских казарм. Там они отыскали пекарню: большое кирпичное помещение с полом, замощенным, как на улице, и без потолка, так что все стропила, образующие крышу, были на виду. Огонь в очаге пылал такой, словно на нем собираются зажарить целого быка. Посередине стоял длинный стол, за которым две или три сотни солдат деловито лепили грубые буханки и пироги; во главе его на высоком трехногом табурете восседал очень старый человек явно выше шести футов ростом, с костями мамонта и мышцами Геркулеса. Его седые волосы были собраны сзади и заплетены в длинную косицу, нос походил на орлиный клюв, когда от старости верхняя половина проткнет нижнюю, и царь птиц, не способный ни есть, ни пить, возлежит в своем высокогорном гнезде, усеянном, словно погост, выбеленными костями тех, кого он истребил в расцвете молодых сил… — Я собиралась продолжать, но метафора и без того получилась слишком растянутой. Нос Серингапатама (ибо это был именно он) мог бы поспорить с орлиным, а рот алой лентой тянулся от уха до уха, что вместе с большими и выразительными черными глазами выдавало в нем истинного уроженца Гибернии[18]. Он с чрезвычайным достоинством и царским величием восседал на своем высоком троне, опершись головой на руку, цвету которой мог бы позавидовать снег — она была кирпично-бурая. Одну ногу ветеран поставил на край стола, другую — на голову молодого ослушника: сей несчастный посмел взбунтоваться против его власти, но был усмирен обещанием во время завтрашней муштры задать ему перцу, так что теперь нес кару за свое гнусное преступление. Говоря, Серингапатам всякий раз простирал руку вперед, повторяя изящный жест всех великих ораторов Греции, Рима, Британии и Гибернии.
Полюбовавшись на эту сцену в течение некоторого времени, маленькие король и королевы отправились на поиски герцога Веллингтона. Он обнаружился в общем помещении для офицеров — круглой ротонде, задрапированной зеленой тканью. С потолка свешивалась бронзовая люстра, покрытая слоем многолетней пыли. Посередине располагался бильярдный стол, за которым несколько офицеров играли и разговаривали. Герцог стоял в одном из концов комнаты. Его окружали лорды Рослин, Бересфорд, Соммерсет и Артур Хилл, а также генералы Мюррей, Гардиндж, Лондондерри, Фицрой и прочие. Рослин как раз произносил его светлости следующий панегирик:
— Милорд, когда вы появляетесь, с моих очей словно спадает пелена. Вы — сияние ясного солнца после дождя. Темные тучи при вашем появлении спешат укрыться в глубокой пучине, откуда вышли и куда должны возвратиться. Сотни цветов, поникшие прелестными головками под яростью бури и поблекшие от ее неистовства, поднимают тонкие стебли, расправляют изумрудные листики и вскидывают златые короны к первым лучам, возвещающим ваш приход, ликуя всем существом, ибо последние капли дождя, озаренные вашим блеском, вспыхнули слабой радугой, и она с каждым мигом все ярче. Глядя на эту величественную дугу, раскинувшуюся в небесах над землей, знамение того, что воды потопа никогда больше не сомкнутся, бурля, над высочайшими горами, венчающими облаками свою главу, не прокатятся с грозным торжеством по долинам, исполненным красы и покоя, я размышляю о таинственной связи между смиренной дождевой каплей, с одной стороны, радугой в небе и первыми весенними ростками — с другой, ведь они сходны в своем происхождении; хотя одна — дитя небес, а другие — земли, всех их «шторм в колыбели качал и баюкала буря». Ну как, милорд? Разве не прелестно? — проговорил он, больше напоминая в этот миг мартышку, нежели человека.
— Рослин, — отвечал герцог, саркастически улыбаясь, — сегодня вы превзошли себя, хотя, боюсь, убеди мы выступить шакала или шимпанзе, воришку или пигмея — им бы удалось нагородить еще больше бессмыслицы и несуразностей. Однако, сэр, и теперь я совершенно серьезен: если вы еще раз обеспокоите меня подобными тирадами, более напоминающими убогие словоизлияния жалкого стихоплета, чем речь разумного и смелого офицера или даже штатского, наделенного хотя бы посредственными способностями, я непременно предоставлю вам случай явить изящные французские манеры — шарканье ножкой и поклоны, — каковые, произведенные под плетьми на виду у всего гвардейского полка, едва ли вызовут общее восхищение. Кроме того, сэр, вы отныне должны ежедневно присутствовать на муштре и оглашать список личного состава, собственноручно драить свое оружие и амуницию без помощи денщика, в обществе чистильщиков армейских сапог, дабы обучить их благородному ораторскому искусству и своим примером улучшить их обхождение, после чего отсидите несколько месяцев на гауптвахте: надеюсь, там в тишине и одиночестве вам удастся сочинить более достойные образцы изящного слога, нежели те, что нам до сих пор доводилось от вас слышать.
На этом его светлость умолк. Все генералы презрительно смотрели на Рослина и, когда тот пытался к кому-нибудь подойти, шарахались от него, как от прокаженного. Видя такое их пренебрежение, несчастный залился слезами и с громкими рыданиями бросился прочь из комнаты. Через несколько минут все услышали, как он распевает следующие куплеты:
Тут послышался громкий шум, и вбежал Егерь, крича, что лорд Рослин бросился в огонь, но его успели вытащить, и он даже не обжегся.
— Отведите его в самое глубокое подземелье, — сказал герцог Веллингтон, — и месяц держите на хлебе и воде.
С этими словами его светлость вышел из комнаты, маленькие король и королевы — за ним.
— Куда вы направляетесь? — спросили они.
— К Артуру, — сказал он. — Ваши величества окажут мне честь, пойдя со мной?
— Да, — коротко ответствовали они, и через несколько минут, поднявшись по каменной лестнице, все пятеро оказались в длинной галерее, заканчивающейся дверью. Пройдя в нее, они увидели сводчатый проем, закрытый плотным зеленым занавесом. Герцог отодвинул портьеру, и взорам предстал очень изящный, хотя и маленький салон. Пол устилали персидские ковры, низкие диваны были обтянуты зеленым атласом с очаровательной вышивкой. Сводчатый потолок украшала сделанная со вкусом роспись в восточном стиле, на прекрасных беломраморных постаментах высились алавастровые вазы, полные благоуханных цветов. На каминной полке паросского мрамора красовались японские статуэтки тончайшей работы, а на итальянской мозаичной столешнице — порфировые, лазуритовые и агатовые фиалы с лучшими ароматами Востока. Все окна были затенены апельсиновыми и миртовыми деревьями, росшими в больших горшках севрского фарфора. У одного из них сидели маркиз Доуро и лорд Уэлсли. Первый был в мундире своего полка, синем с золотым позументом, второй — в белом шелке с бледно-зеленой каймой и малиновом плаще, застегнутом пряжкой с изумрудами и сапфирами.
Как только герцог вошел, оба весело вскочили, приветствуя его в своем тихом жилище после шума и многолюдства ротонды. Он сел и спустя недолгое время произнес:
— Какое роскошное у тебя жилье, Артур. Заверяю тебя, мой сын, оно едва ли может подготовить человека к тем тяготам, которые рано или поздно случаются в жизни каждого.
— О, отец! — воскликнул Чарлз. — Артур всегда создает тяготы даже там, где их нет. С самого своего прихода (то есть вот уже три часа) я ни разу не увидел улыбки на его лице и не услышал ни единого слова, так что принужден был открыть окно и забавлять себя беседой с каждым проходящим. Когда и этот последний ресурс исчерпался, поскольку во дворе не осталось ни души, я, просидев с полчаса в молчании, понял, что вот-вот впаду в меланхолию, поэтому встал, перенюхал все цветы и духи в комнате, затем принялся танцевать, трясти апельсиновые ветки, распевать веселые песни; я топал ногами, бушевал, плакал, строил Артуру рожи, передразнивая его кислую мину, вопил, смеялся, впадал в истерию и, наконец, не вытянув из него и полслога, обессиленно рухнул на стул, где и сидел, в отчаянии глядя на Артура, пока не вошли вы, — и лишь тут он, к моей несказанной радости, поднялся и отверз уста, чтобы вас приветствовать.
Герцог Веллингтон пробыл в здании конногвардейских казарм около часа, после чего вернулся на Даунинг-стрит, где его уже дожидалась свежая кипа официальных документов. Он немедля сел их разбирать, за каковым занятием я его пока и оставлю.
Как-то погожим осенним вечером герцог Веллингтон направлялся из Лондона в Стретфилдси. Он только что миновал деревню и въехал на узкую дорогу, идущую к воротам парка. Здесь он спешился и, ведя старину Бланко в поводу, неспешно зашагал вперед. Как я уже сказала, стоял погожий осенний вечер; в теплом воздухе не ощущалось и малейшего дуновения, высоко в небе медленно плыли легкие облака, и лишь кое-где на мглистом горизонте темнели синие полосы. Солнце только что село, улитки выползли из зеленой изгороди насладиться освежающей росой, которая в это время года выпадает сразу после заката. Дубы и боярышники у дороги почти не роняли листы, ибо осень только-только тронула своими нежными красками их темные кроны. Из звуков слышалось лишь гудение летящей божьей коровки да трели ручейка, незримо текущего по колее брошенной дороги за густыми зарослями дикого щавеля, цветного горошка и полевых трав. Холм по одну сторону тропы скрывал от глаз поместье с его обширным парком, садами, лесами и прочим, лежавшее в очаровательной долине, которая начиналась по другую ее сторону.
Продолжая путь, герцог внезапно услышал приглушенный гул, как будто несколько человек разговаривали вполголоса чуть дальше по тропке. Он остановился и напряг слух, однако не разобрал ни слова. Через несколько шагов тропа повернула, и герцогу предстали три старые женщины, сидящие на зеленом бережке под кустом остролиста. Они быстро-быстро вязали и одновременно безостановочно работали языком. Маленький король, растянувшись рядом на земле, лениво срывал фиалки и заячью капусту. При виде герцога он вскочил, и старушки тоже. Они сделали реверанс, а маленький король поклонился, примерно как трясогузка на камне. Его спутницы прыснули со смеху, а он, не обращая на них внимания, обратился к герцогу так:
— Вот, герцог Веллингтон, три мои приятельницы, которых я хочу вам представить. Некоторое время они служили прачками в семье покойного сэра Роберта Пиля, баронета, которой так их уважал, что в завещании отписал каждой по двадцать гиней. Впрочем, после его смерти нынешний баронет выставил их на улицу вместе с еще несколькими старыми, но верными слугами покойного родителя, чтобы освободить место для расфуфыренных лакеев и камердинеров, без которых теперь не обходится ни один господский дом. Так что теперь они остались без угла и без куска хлеба, и если вы возьмете их к себе, то окажете большую услугу им, да и мне тоже.
— Я не привык сам нанимать слуг, — промолвил его светлость, — но если ты отведешь их к моей экономке и та найдет их кандидатуры достойными, я не возражаю.
— Отлично, герцог Веллингтон, — ответил маленький король, очень довольный.
Герцог вновь сел в седло и резвой рысью поскакал вперед, чтобы избегнуть общества новых знакомых. Те, впрочем, не отставали и, весело смеясь, безостановочно пытались втянуть его в разговор. Наконец вся компания обогнула холм и по длинной, идущей под уклон аллее вступила в лес, граничащий с парком Стретфилдси. Миновав запутанный лабиринт тропок перед домиками Серингапатама, Ординарца и Джека-на-все-руки, они остановились перед дверью в дом Серингапатама, и герцог, пригнув голову, чтобы не задевать головой ветки, отодвинул щеколду. Серингапатам тут же вскочил, низко поклонился и, не дожидаясь хозяйского приказа, побежал открывать парковые ворота. Герцог нагнулся к старику и шепотом попросил того задержать маленького короля и прачек, пока сам он не доберется до усадьбы. Серингапатам склонился еще ниже, и герцог, легонько пришпорив Бланко, галопом унесся прочь.
— Прошу ко мне на кухню отдохнуть, — сказал Серингапатам.
Все четверо поблагодарили его и без дальнейших церемоний вошли в маленькое беленое помещение. На дубовом буфете сверкала посуда из олова и дельфтского фаянса, над ним висели до блеска начищенные сабля и ружье, на черном дубовом сундуке аккуратной стопкой лежали книги. По обе стороны от жарко пылающего камина разместились два внушительных кресла, а напротив окна выстроились в ряд несколько прочных табуретов. Пол был оттерт до белизны. Миссис Серингапатам, сидя за круглым сосновым столом, чинила мужнины чулки. В темно-зеленом платье, белоснежном чепце и фартуке она выглядела такой степенной, словно ей не двадцать пять лет, а все шестьдесят.
Когда маленький король и старушки вошли, хозяйка встала и пригласила их садиться. Некоторое время они разговаривали, затем миссис Серингапатам вышла и вернулась с тарелкой отличного смородинного пирога и бутылкой грушевого сидра. Это угощение она предложила гостям. Подкрепившись, они собрались уходить. Серингапатам, зная, что господин уже в усадьбе, открыл дверь. Гости двинулись через парк со всей возможной поспешностью, ибо ночь сгущалась и луна, изливающая свой свет на рощи и аллеи, темными полосами уходящие вдаль, уже поднималась в осеннее небо, испещренное легкими перистыми облачками и тусклыми огоньками звезд.
Так случилось, что лорд Чарлз Уэлсли в тот день отправился бродить по обширным отцовским владениям и теперь возвращался домой. Он издали заметил трех старушек с их проводником и, будучи по природе общительным, прибавил шаг, чтобы догнать компанию. Тем временем в его переменчивый ум пришла новая мысль: он решил, что будет красться сзади незамеченным и подслушивать. Лорд Чарлз рассчитывал изрядно позабавиться, но старушки обманули его ожидания: такие говорливые в доме Серингапатама, они теперь словно воды в рот набрали.
Примерно через час компания подошла к глубокому быстрому потоку, пересекающему парк. Ивы и лиственницы склонялись над рекой, лунный свет трепетал в их ветвях, и его отблески на бурной воде являли умиротворяющий контраст неукротимо катящейся стремнине. С противоположного берега выдавался мыс, и лорд Чарлз, ожидавший, что они пройдут по этой природной дамбе, остановился посмотреть. Однако, к его изумлению, они бесшумно скользнули на середину реки и, трижды повернувшись средь серебристых осколков лунного отражения, исчезли в водовороте пены и волн. Секунду лорд Чарлз от ужаса не мог тронуться с места, затем, перебежав по дамбе, устремился через лес на другом берегу. Едва он выбрался на открытую дорогу, как увидел в нескольких ярдах впереди маленького короля и старух, целых и невредимых. Лорд Чарлз изумился еще больше и решил, что это феи, которых маленький король прихватил с собою на землю из Волшебной страны. Впрочем, как ни силился он успокоить себя этой мыслью, на душе у него было тревожно. Со странным неприятным чувством смотрел лорд Чарлз на острые мордочки старух, слушал визгливые голоса (они вновь принялись весело болтать) и не мог взять в толк причины своего беспокойства.
Наконец компания подошла к усадьбе. Маленький король постучал, большие двери распахнулись, и на широкие каменные ступени хлынул яркий свет, ибо в дальнем конце зала пылал камин, а в бронзовой люстре горели все свечи до единой. Слуги как раз ужинали: Егерь сидел на первом председательском месте, Ординарец — на втором, а Джек-на-все-руки исполнял обязанности официанта. Дубовые стропила дрожали от раскатов дружеского хохота. Маленький король и его спутницы вошли. Двери снова закрылись, и лорд Чарлз остался во тьме и одиночестве ночи, так непохожих на мелькнувшую перед ним картину веселой трапезы. На миг он задумался, затем, одним прыжком преодолев лестницу, припустил по дорожке и вскоре уже стоял перед дверью в стене. Лорд Чарлз вынул из кармана ключ, отпер ее и оказался на прелестной зеленой лужайке с фонтаном посередине, в окружении садовых деревьев и кустов. Он пересек лужайку и по высокой, украшенной балюстрадой лестнице поднялся на террасу, ведущую к сводчатой стеклянной двери. Ее лорд Чарлз тоже отпер и вступил в маленькую, изящно обставленную комнату — личные покои самого лорда и его брата.
Артур сидел у камина, подперев голову, погруженный в глубокую задумчивость. При виде лорда Уэлсли он вскочил и воскликнул:
— Ах, Чарлз, я уже давно тебя жду и слушаю, не раздадутся ли твои шаги? Я так рад, что ты здесь! Давай сядем и, как всегда, от души наговоримся, прежде чем идти спать.
Чарлз приветствовал брата с такой же сердечностью и, растянувшись на персидском ковре, начал пересказывать свои сегодняшние приключения. За этим занятием я его пока и оставлю, а мы вернемся к маленькому королю и старушкам.
После ужина маленький король попросил дозволения поговорить с экономкой, но горничная сказала, что та уже ушла к себе и никто не смеет ее беспокоить, а вот утром он и его знакомые могут с ней побеседовать. Ответ этот отнюдь не порадовал дам, которые тут же принялись громкими пронзительными голосами выражать свое неудовольствие, но тут пришел Старый Босяк и отправил их спать вместе со слугами.
На следующее утро они встали с рассветом и едва не ворвались к миссис Доре Давлайк, однако горничная успела этому помешать и предупредить о последствиях такого поступка — а именно что их выставят за дверь без всякой аудиенции. С большим трудом старушек убедили дождаться девяти часов, так они торопились уладить дело. В девять миссис Дора передала через служанку, что готова их принять. Они застали экономку за завтраком: она сидела в кресле, поставив ноги на обитую тканью мягкую скамеечку. Прямая как палка фигура была затянута в старомодное платье черного шелка со множеством оборок, кружева на чепце были накрахмалены до состояния книжного коленкора. По счастливой случайности этим утром миссис Дора пребывала в хорошем настроении, посему, пригласив старушек сесть и задав им несколько вопросов, согласилась отвести всех троих к ее светлости герцогине Веллингтон.
Пройдя по длинному коридору, они оказались в ее малой гостиной, обставленной в самом великолепном, но тем не менее простом и неброском стиле. Герцогиня, как всегда, шила одежду для бедных. Она была в роскошном платье темно-малинового бархата почти без украшений, если не считать одного большого яркого бриллианта, которым скреплялся пояс. Пышные пряди густых каштановых волос, убранные под шелковую сетку, изящно венчало страусовое перо. Лицо и фигура были прекрасны, как и выразительные карие глаза. Однако в первую очередь ее светлость отличали кротость и доброта, сквозившие в каждом движении и взгляде. Казалось (и так оно и было на самом деле), она не способна насупить брови, и даже когда домочадцы ее огорчают, только смотрит печально, но не хмуро или сердито.
Герцог как раз был в комнате и беседовал с супругой. Увидев его, экономка почтительно присела в книксене и собралась удалиться, однако тот попросил ее не уходить и вышел сам, дабы не смущать их грозным присутствием сановного полководца. После недолгого разговора постановили, что трех пожилых дам возьмут прачками на месяц, и если в течение испытательного срока они хорошо себя зарекомендуют, оставят в доме с жалованьем десять гиней в год. Выслушав это решение, старушки удалились, очень довольные и ласковым обхождением герцогини, и неожиданным успехом своего начинания.
На следующий день они приступили к новым обязанностям, которые исполняли на протяжении нескольких недель весьма прилежно и старательно, однако не без склок между собой, причем словесные перебранки часто выливались в яростные потасовки, и уж тогда в ход шли зубы, ногти, ноги и кулаки. Маленький король (ни на шаг не отступавший от старушек) неизменно оказывался рядом и всякий раз подзадоривал прачек колошматить друг друга посильнее. Это, впрочем, никого не удивляло: все обитатели Стретфилдси, не исключая герцога, знали шкодливый нрав маленького короля и почитали его скорее за злобного лесного духа, чем за истинного обитателя Волшебной страны.
Лорд Чарлз никому не рассказал о странном происшествии, очевидцем коего стал в ночь их появления. Впрочем, любопытство, отличавшее его с рождения, разыгралось. Лорд Чарлз пристально наблюдал за прачками, однако те ничем больше не обнаруживали свою волшебную сущность. Как-то вечером он отправился один на берег реки, где видел их ступающими по воде. Довольно долго лорд Чарлз бродил среди деревьев, срывая дикие розы, колокольчики и другие полевые цветы, потом лег на траву и устремил взор в голубое небо, иногда проглядывающее сквозь густые кроны дерев. Звуки, долетавшие до его ушей — тихий плеск бегущей воды, воркование горлинок в далекой роще и шелест ветра, — убаюкивали. Постепенно веки лорда Чарлза смежились, сердце наполнилось покоем, и он мало-помалу провалился в приятную дрему, когда дуновение бриза внезапно донесло до него следующие отчетливые слова: «Жди нас в полночь в коридоре». Он вздрогнул и прислушался. Звук замер, вокруг раздавалась лишь первозданная мелодия леса.
— Меня околдовали! — воскликнул лорд Чарлз вслух. — Точно, они наложили на меня какое-то заклятие, но я все равно приду на условленную встречу. Артур в Лондоне, так что никто об этом не узнает.
Засим он встал и вернулся в усадьбу. До конца дня лицо его сохраняло выражение необычной задумчивости, и в спальню он удалился ранее обыкновенного. Пока дом не угомонился, лорд Чарлз сидел за столом с книгой. Наконец звук шагов и голоса смолкли, и в наступившей мертвой тишине большие часы пробили двенадцать раз. Как только их глухой гул прокатился по залу, лорд Чарлз встал, погасил свечу и через потайную дверь выскользнул из комнаты в коридор. Его очи с невольным трепетом оглядели длинное узкое пространство, занавешенное непроницаемой тьмой. Наконец меж колоннами возник движущийся огонек, который прянул назад, едва лорд Чарлз сделал к нему шаг. Тот не отставал, и вскоре огонек вывел его к винтовой лестнице, идущей внутри большой круглой башни. Лорд Чарлз поднялся на самый верх, и здесь, перед огромной дверью, огонек пропал. Дверь с резким скрежетом распахнулась. Длинные ряды факелов по стенам озаряли высокую комнату тусклым кровавым светом. Крыши не было, однако небосвод казался облачным куполом с нарисованными на нем редкими звездами. Посередине стоял черный балдахин, и ветер, долетавший снаружи, колыхал его занавеси. Под балдахином в трех гробах лежали три закутанные в саван фигуры. Лорд Чарлз подошел и, приподняв могильные пелены, увидел лица трех старых прачек. Он задрожал от ужаса и в то же мгновение услышал громкий смех. Подняв глаза, лорд Чарлз увидел рядом с собой маленьких короля и королев. Они весело хлопнули его по плечу и сказали:
— Не бойся, Чарли, это всего лишь призраки, созданные нашим колдовством.
При этих словах он открыл глаза и в изумлении огляделся. Вокруг лежал залитый лунным светом речной берег, рядом не было ни души. Лорд Чарлз тут же бегом бросился домой и с жаром пересказал все происшедшее отцу, матери и брату, которых застал вместе в гостиной. Те, разумеется, посмеялись, однако вызванные слуги сообщили, что прачек не видели в Стретфилдси с самого утра. Розыски не дали никаких результатов — старушки пропали без следа. Один селянин рассказал, что видел их на пустоши с маленьким королем, но стоило ему на миг отвести глаза, как на месте старух оказались маленькие королевы. Вот и все, что удалось выяснить, несмотря на самые тщательные изыскания, и больше в тех краях ничего о них до сего дня слышно не было.
Был чудесный июльский вечер, когда маркиз Доуро и лорд Чарлз Уэлсли лежали на краю высокого обрыва, молча любуясь открывающейся картиной. Величавые деревья смыкали кроны в вышине, образуя лиственный полог над ковром из травы и цветов. Далеко внизу сотни дубов и платанов скрывали густым зеленым покровом каменистое ущелье, а из глубокой сумеречной тени на его дне, куда отвесные склоны не пропускали бледный свет закатного неба, доносилось журчание незримого ручейка. Более ни единый звук не нарушал вечернюю безмятежность, которой дышало каждое дуновение ветерка, — но вот маркиз Доуро взял лежащую рядом гитару и принялся перебирать лады, пока все струны не запели в унисон. Тогда он заиграл печальную старинную песнь, и едва она огласила местность, как издали донеслась та же мелодия.
— Послушай, Марианна тебе отвечает! — воскликнул лорд Чарлз.
Артур прислушался, но и музыка, и даже ее эхо скоро затихли. Некоторое время братья молчали, пристально глядя на горизонт, где бледное сияние предвозвещало восход луны, и наконец она, словно серебряный щит, медленно поднялась средь облаков и звезд и, подобно императрице ночи, воссела на синий трон туманных холмов, обрамляющих восточную часть окаема.
— Невозможно поверить, что этот лучезарный шар — такая же планета, как наша, — сказал Артур, когда ее сияние залило все вокруг.
— Конечно, нет, дорогой брат, — со смехом ответил лорд Чарлз. — Если хочешь, пока мы тут бездельничаем, я расскажу тебе о ней одну историю.
— Непременно, Чарлз, ты же знаешь, как я люблю слушать твои истории, особенно когда мне грустно, вот как сейчас. Начинай, я готов.
— Прямо сию минуту и начну, только где моя обезьянка Трингия? Трингия! А, вот и она! Садись здесь, Трингия, под кустом. Вот тебе орехи и смородина. Изволь вести себя тихо, как мышка, покуда я буду отвлекать внимание Артура от обитательницы вон того домика — видишь, Трингия? — окруженного садами и огородами. Погоди, кто это там нагнулся над клумбой? Кто-то в белом… не может быть… Да, это Марианна Хьюм[19]! Ну-ка, ну-ка… у меня с собою театральный бинокль… да, теперь я вижу, что она поливает тот самый розовый куст, который Артур взял для нее из оранжереи и посадил собственными руками — он же у нас добрый юноша. Да, и арфа ее стоит в беседке, откуда несколько минут назад долетала чарующая мелодия.
— Чарлз, ты будешь рассказывать свою историю или нет? — спросил Артур, явно желая сменить тему.
— Да, братец, — ответил лорд Уэлсли и начал так:
«Жил некогда в Грузии, там, где серебристая Арагва омывает стопы величавого Эльбруса, старый человек по имени Мирза Абдулейман. Он обитал совсем один в маленькой лачуге вдали от людского жилья — до ближайшей деревушки было двенадцать миль. По роду занятий Мирза был дровосек и отнюдь не бедствовал, потому что деревьев в глуши грузинских лесов хватало; еще он собирал и продавал каштаны. С детства привычный к тишине исполинских Кавказских гор, старый лесоруб не нуждался в людском обществе, предпочитая гулять под липами вдоль берегов Арагвы и смотреть на глубокие расщелины, бороздящие склоны ледяного Казбека, или в безмолвном восхищении взирать на ужасающие очертания Гуд-горы, чья увенчанная снежной шапкой глава уходит высоко в лазурную синь его родных небес.
Как-то вечером Мирза возвращался домой, нагруженный хворостом, который насобирал в трех милях от своей лачуги, и, утомившись, присел в зеленой ложбинке между двумя скалами. Небо над головой, безоблачное и прекрасное, сияло расплавленным янтарем, и его золотистый свет придавал вершинам нежнейший оранжевый оттенок, лишавший снег той хладной мертвенной бледности, что так плохо гармонировала с теплыми тонами всего вокруг. Престарелого Мирзу тронула живописная картина, и он, преклонив колени и обратясь в сторону Мекки, вознес закатные молитвы Магомету, а затем восславил Всемогущего, создавшего столько красот исключительно для отдыха и удовольствия неблагодарных людей.
Закончив молитву, он встал, взял связку хвороста и, последний раз оглядев великолепный пейзаж, приготовился идти дальше. Каково же было его изумление, когда он узрел ровную черную линию, опоясавшую ясные небеса. Она медленно поднималась, свивалась в кольца и разворачивалась — два черных драконьих крыла, словно грозовые тучи, затмили западную часть неба. Шум стоял такой, будто все ветры мира дуют одновременно. Некоторое время полоса колыхалась между земной твердью и сводом небес, затем начала опускаться. Мирза трясся, точно в дрожательном параличе[20], но как же усилился страх, когда неудержимая сила повлекла его к темной полосе. Старик молился, вопил, призывал имя Магомета — все тщетно: он по-прежнему двигался вверх, словно увлекаемый магнитом кусок железа. Быстрее света летел Мирза, выше и выше, много дней и ночей, пока Луна в его глазах не стала больше Земли. Наконец от ужаса он лишился чувств, а когда открыл наконец веки, смеженные обмороком, то увидел вокруг местность, которую доселе не зрел ни один из смертных. Черные горы, превосходящие высочайшие из земных вершин, изрыгали потоки огня и клубы дыма, уши полнились ревом инфернального пламени. Почва под ногами ежесекундно содрогалась, в ней разверзались щели, откуда били новые реки алой кипящей лавы и, бурля, заливали все вокруг.
— Я умру, я не могу жить! — воскликнул Мирза. Холодный пот крупными каплями струился по его морщинистому лицу. — О Магомет! О Аллах, спаси раба своего! Какое страшное преступление я совершил, что должен умирать смертью неверного?
— Випли-вопли керив невилах! — воскликнул пронзительный голос у него над головой. Мирза поднял глаза и увидел существо, стоящее на скале в окружении нескольких таких же. Но как мне описать их вид? С чем его сравнить? Существо было семи футов ростом, ноги его напоминали древесные ветви, глаза представляли собой два отверстия в квадратной голове. Рот, пока оно молчало, казался едва заметным выступом на морщинистой коже, но, открывшись, растягивался в овальную дыру с тремя рядами бурых зубов, острых и тонких, будто иголки. Руки были так длинны, что от локтей и ниже лежали на земле. Существа одним махом спрыгнули с камня и опустились рядом с Мирзой. Они схватили и связали его длинными шарфами, которые сорвали у себя с головы, а затем примерно с полчаса разглядывали пристально, выказывая все признаки сильнейшего удивления. Тут рядом что-то зашипело и забулькало: Мирза поднял глаза и увидел, что на них неудержимо катится лавовый поток. Существа тоже это заметили и, подхватив Мирзу на руки, с неописуемой быстротой устремились в бегство. Впрочем, лава лилась так быстро, что непременно бы их настигла, если бы впереди не показался высокий каменный уступ. Существа в один миг запрыгнули туда, а лава, достигнув скалы, ударила в нее с рокотом приближающейся грозы и остановилась, постепенно остывая и превращаясь в черную массу, неразличимую в густом сумраке ущелья.
Существа продолжили путь и бежали без передышки, пока не начало смеркаться. К этому времени они достигли узкой долины, орошаемой притоком соседней реки. Здесь росли несколько высоких деревьев невиданного на Земле облика. Одно из них превосходило другие размером и красотой; в его широко раскинутых ветвях, средь густой листвы и цветов, виднелись сотни огромных гнезд — к ним-то существа, несшие Мирзу, и направились. Они быстро вскарабкались по стволу, забрались в верхнее гнездо и начали срывать полосатые лилово-желтые плоды, в изобилии росшие по одну сторону их круглого жилища. Насытившись, существа предложили плоды Мирзе. Тот попробовал не без опаски; мякоть, хотя и не походила вкусом ни на что, ранее им пробованное, оказалась сочной и освежающей, потому он более себя не сдерживал, пока не наелся вволю. По окончании трапезы существа застыли неподвижно, устремив взор в некую точку неба — лазурного, как и в нашем мире. Мирза посмотрел туда же и начал про себя возносить вечерние молитвы.
Внезапно над холмами возник край светлого диска. Он поднимался, и наконец Мирзе предстала наша Земля — в пять раз больше, чем Луна, как она видна нам. Старик склонил голову и молча возблагодарил Бога. Едва Земля взошла, существа свернулись клубочком, и скоро громкий храп возвестил Мирзе, что их веки смежил сон. Чуть позже Морфей взял власть и над ним; погруженный в глубокую дрему старик позабыл свои горести на одну лунную ночь, которая, я думаю, Артур, примерно равна земной.
Сколько Мирза прожил средь этих странных существ, не ведаю: мне он рассказал лишь о том, как произошло его избавление. Однажды все они спустились с дерева на поиски плодов. Оставшись один, Мирза встал на колени и принялся с жаром просить Магомета, чтобы тот освободил его из плена. Пророк, видимо, внял мольбе старика, ибо в следующий миг послышался шум крыльев и огромное пернатое существо невиданных размеров и облика крепко схватило его своими бронзовыми когтями. Мирза покорился судьбе без единого звука или попытки высвободиться, ибо полагал череду своих несчастий карою за какие-то ужасные злодеяния предков. Лунный орел — а это был именно он — некоторое время парил над долиной, затем взмыл вертикально вверх на чудовищную высоту. Мирза испугался, что птица летит к Солнцу и, коли так, его участь — вечные мучения в огне. Он вновь обратил страстные, хоть и безмолвные мольбы к пророку. Тогда орел разжал когти, и Мирза с довольно-таки пугающей скоростью полетел вниз.
Как он падал, не знаю, поскольку чувства покинули старика задолго до соприкосновения с Луной. Когда они наконец вернулись, он понял, что лежит на траве и над ним склонились две исполинские фигуры. Видом они были величаво-прекрасны и подобны людям. Уши им заменяли длинные кожистые выросты, ниспадающие до плеч. Изо лба выдавался длинный рог, белый и гладкий, точно слоновая кость, и обвитый нитью золотых бус; волосы, ярко-голубые, мягкие и блестящие, словно непряденый шелк, были искусно заплетены в уложенные вкруг головы косы. На существах были длинные одеяния из белого пуха, перехваченные в талии богато расшитыми поясами и ниспадающие дальше мягкими изящными складками. На руках и на щиколотках блестели золотые браслеты, на шее висели тяжелые бусы из драгоценных камней, золота и серебра, на ногах красовались сандалии белого пуха с самоцветными пряжками, расшитые серебряной тесьмой. Существа, улыбаясь, с изумлением разглядывали Мирзу, переворачивая его чрезвычайно осторожно и ласково, и при этом говорили между собой на странном, но благозвучном языке.
Некоторое время спустя они поднялись и, завернув Мирзу в лист росшего неподалеку исполинского растения, отнесли его на такое место, где среди широкой равнины стоял огромный великолепный шатер в окружении других, поменьше. В этот шатер они и вступили, пройдя между шеренгами великанов ростом футов тридцать — сорок, которые все как один выказывали существам глубочайшее почтение. Посреди шатра в задумчивой позе сидел тот, кто, надо понимать, был вождем этого народа; правой рукой он подпирал исполинскую голову, в левой сжимал кинжал. Существа приблизились и, развернув лист, положили несчастного Мирзу перед вождем. Тот с довольным возгласом ухватил старика и быстро вышел из шатра, сделав знак никому за ним не идти.
Примерно час вождь стремительно шагал через равнины, реки и холмы, пока не оказался в долине, где средь множества шатров высилось огромное здание из разных сортов пестрого мрамора — не в лучшем архитектурном вкусе, но внушающее уважение своими невероятными размерами. То была столица страны, куда попал Мирза, а во дворце обитал ее король. К нему-то великан и направился.
Нет надобности описывать диковинные церемонии, коими сопровождалась аудиенция, — они так скучны, Артур, что их перечисление сделало бы мой рассказ еще более утомительным. Так или иначе, когда они закончились, великан с довольным видом показал Мирзу своему монарху, и тот от радости спрыгнул с трона, а затем, усевшись обратно, произнес речь, в которой выразил свое безмерное ликование. Затем Мирзу посадили в золотую шкатулку, украшенную драгоценными камнями, где он несчастным узником и пробыл до следующего дня. Наутро его выпустили и накормили. Старик так проголодался, что съел все, хоть и с отвращением, поскольку не знал, какого животного это мясо, к тому же оно было жилистое и неприятное на вкус.
Едва он закончил трапезу, как раздались громкие голоса и звуки музыкальных инструментов. Мирзу посадили в шкатулку и унесли. После долгих часов ходьбы его снова выпустили, и он увидел огромную армию великанов, выстроившуюся на почтительном расстоянии от алтаря, на котором сам Мирза стоял в руках у почтенного старого жреца, облаченного в струящиеся белые одежды. Белоснежная борода доходила тому до пояса, а длинные седые волосы развевались на ветру. На алтаре пылал огонь. Жрец, бросив туда благовония и помазав Мирзу ароматическими маслами, возгласил:
— Вот приношение, которого ты требовала, о Гора! Все наши воины собрались, дабы тебе поклониться. Прими нашу жертву и пощади нас!
При этих словах Мирза понял, какая участь его ждет, ибо хотя они были на неведомом языке, смысл их таинственным образом сделался ему ясен. Он затрепетал от страха при мысли, что сгорит заживо, однако ни звука не сорвалось с побелевших губ. После некоторой внутренней борьбы старик покорился неизбежному в надежде, что наградой за муки станет блаженство рая. Жрец тем временем излил на его склоненную голову последние капли елея, омыл Мирзу в крови только что убитого животного и подбросил еще дров в огонь, и без того пылающий с неистовой силой. Он уже готов был швырнуть несчастного в пламя, когда вокруг раздались крики ужаса. Жрец поднял глаза. В небе возникла огромная черная гора, и она медленно опускалась на их головы. Внезапно из ее вершины хлынул огненный поток, и страшный голос прогремел:
— Несчастные! Вы приготовили жертву?
— О да! — в ужасе закричали великаны.
С глухим рокотом гора поплыла вверх и, покуда все онемело смотрели ей вслед, растаяла в небе.
Тогда жрец повернулся к Мирзе и сказал:
— Кто бы ты ни был, твоя участь — умереть, дабы мы жили. Уже долгое время нас мучает видение, которое ты только что зрел. Оно грозило уничтожить всех, если существо, подобное тебе, не будет принесено ему в жертву; наконец некий добрый дух послал нам тебя. Дочери нашего главного воителя нашли тебя в поле, спящего и беззащитного, и отнесли своему отцу, а тот доставил нашему королю. До сих пор ты держался с должной покорностью року. Да не оставит она тебя и в час смерти…
С этими словами жрец бросил Мирзу в огонь. Муки, которые тот претерпел, неописуемы, ибо когда пламя охватило руки и ноги, он почувствовал, как лопаются жилы; прокаленные кости рвали обугленное мясо; постепенно его конечности обратились в пепел, и он рухнул на их золу. Поднимающийся дым вскоре положил конец нестерпимой пытке: Мирза задохнулся и умер под ликующие возгласы великанов.
Финал моего сбивчивого рассказа окутан завесой тайны. Того же самого Мирзу, что принял мучительную смерть в руках великанов, не знаю, сколько времени спустя, пробудило от гробового сна прикосновение чьей-то руки к плечу, вернувшее ему жизнь. Он огляделся и понял, что стоит, прислонясь к косяку родной лачуги, а рядом лежит вязанка хвороста. Не возьму на себя смелость описывать его изумление и радость; впрочем, глянув на руки и ноги, Мирза увидел на них большие шрамы от ожогов. Голова у старика пошла кругом, но по здравом размышлении он рассудил, что все это проделки злых духов, населяющих Кавказский хребет. Я, впрочем, с ним не согласен и считаю, что все описанное произошло на самом деле. Мирза так и не узнал, были ли великаны обитателями Солнца, Луны, звезд или Земли. Я думаю, что последнее наиболее вероятно».
— Эй, сыновья, каким это колдовством вы там занялись, что его надо совершать под полуночными (или около того) луною и небом? Идите сюда, мои маленькие шалопаи! — воскликнул голос у них за спиной.
Они вскочили и увидели отца.
— Сейчас идем, — ответил лорд Уэлсли. — Трингия, Трингия, где ты?
Трингия выскочила из-под куста и вскоре уже сидела вместе с Трилл, Филомелой и Полом[21] в маленькой гостиной у жарко пылающего камина…
Я убежден, что в домах высшей знати никто не знает всех семейных перипетий лучше слуг, да и в жилищах людей попроще дело обстоит так же. Поскольку я обыкновенно добр к лакеям, конюхам, камердинерам и прочим, они охотно поверяют мне секреты своих господ; таким образом, я располагаю богатейшими сведениями почти о каждой влиятельной особе Стеклянного города, и, приди мне такая фантазия, мог бы явить читателю сцены убийства, воровства, лжесвидетельства и лицемерия, не имеющие параллелей в анналах других городов.
Есть и те, кто не так глубоко погряз в трясине порока, однако и они запятнаны мелкими грешками: ложью, скаредностью, пресмыкательством, двурушничеством, клеветой и тому подобным. Из этого-то круга людей я и выберу несколько примеров, оставив прочих на будущее, когда без сомнения смогу ознакомить читающую публику с другими занимательными подробностями из моей неистощимой копилки.
Как принято говорить, я вполне осознаю, что мои разоблачения произведут определенную сенсацию в среде тех, кого они касаются; однако взгляды и действия этих людей заботят меня не больше, чем кривляния моей обезьянки, а их злопыхательства я рассматриваю как дуновения зефира, жарким летним днем овевающего скалу посреди моря. Итак, я приступаю к теме моего нынешнего сочинения.
Как-то теплым солнечным вечером в августе 1829 года я отдыхал в одной из апельсиновых рощ, коих так много в зеленой долине, обрамляющей великий Вавилон[23]. Разомлев от жары, я лениво срывал золотистые плоды с нависшей надо мной ветки и, бросая их в прохладный искусственный ручеек, наблюдал, как они плывут по хрустальной воде и пропадают в густых зарослях чуть дальше по течению. Трингия лежала у моих ног, погруженная в сладкую дрему: наверняка ей снилось, что она в родимом Чили срывает тяжелые гроздья дикого винограда или вместе с мохнатыми сородичами носится под сенью джунглей, где в вечный сумрак не проникает и единый солнечный луч.
Жарясь на летнем африканском солнце, я, словно утка в грозу[24], то и дело поглядывал на небо, безупречной голубизной затмевающее самые чистые сапфиры Голконды, в надежде на облачко, пусть даже несущее в себе тропический ливень. Внезапно я услышал, что кто-то вошел в рощу, и тут же заметил приближающегося джентльмена в ливрее. Подойдя, он приподнял шляпу и бесцеремонно адресовался ко мне следующим образом:
— Какого вы мнения о сегодняшнем дне, милорд? Я так чувствую, что на этой жаре скоро обращусь в пепел.
— На мой взгляд, — произнес я, не желая с ним соглашаться, — день сегодня умеренно прохладный. Как видите, мне пришлось удалиться в эту рощицу, чтобы хоть немного согреться.
— Странно, — хохотнул он, — я пришел сюда с прямо противоположной целью: укрыть голову от палящих солнечных лучей.
Дерзость такого обхождения настолько меня раздосадовала, что я чуть было не велел докучному собеседнику убираться восвояси, но затем, решив, что смогу позабавиться, пригласил его сесть на некотором удалении от меня. То был камердинер знаменитого литератора капитана Д***[25]; как-то я пожалел его в бедственном положении, и теперь он полагал возможным держаться со мною запанибрата. Впрочем, малый он был не злой, а, напротив, добродушный и даже по-своему неглупый, и потому временами оказывался мне весьма полезен.
Я спросил, как поживает его хозяин.
— Неплохо, — ответил мой знакомец и робко добавил: — Если вашей милости угодно, я расскажу о двух-трех мелких происшествиях с моим хозяином, которые развлекут вас на полчаса.
Я согласился. Ниже изложено то, что он мне сообщил: не дословно, а общая суть, облеченная в выражения, наиболее, на мой вкус, подходящие.
Дело было в прошлом мае, утром. Я стоял за деревом в аллее перед сельской усадьбой моего хозяина, когда на дороге показался быстро скачущий всадник. Он приближался, и скоро я узнал лейтенанта Б***, главного городского библиотекаря. Я вышел из укрытия и отвесил поклон. Лейтенант спросил, дома ли капитан Д***. Я ответил утвердительно, а тут как раз появился и мой хозяин. Они пожали друг другу руки, внешне выказывая удовольствие от встречи, однако в сощуренном глазе библиотекаря (а глаз у него всего один) мне почудился некий недобрый умысел.
Они прошли в дом, велев мне накрыть коня попоной. Я так и сделал, а затем принялся водить его по аллее. Чуть позже лейтенант Б*** и мой хозяин показались вновь. При звуке их шагов я перебрался через изгородь и лег на землю, желая подслушать разговор, поскольку не мог взять в толк, зачем лейтенанту к нам приезжать — прежде за ним такого не водилось. Беседовали они очень тихо, и я сумел разобрать лишь последние слова хозяина: «На площади в двенадцать ночи? Отлично. До скорого». После этого он вернулся в дом, а лейтенант Б*** во весь опор поскакал прочь.
В восемь часов вечера капитан Д*** послал за мной. Я нашел его в библиотеке. Он велел спешно готовиться к отъезду в Стеклянный город, где ему нынче в полночь надо присутствовать на похоронах. Я подумал, что честных людей в такое время не хоронят, и преисполнился любопытства. Через полчаса сборы были закончены. Мы выехали и добрались до города еще до одиннадцати. Хозяин вылез из экипажа перед гостиницей «Амулет» и здесь оставил всех слуг, за исключением меня, мне же велел сопровождать его дальше.
Мы долго петляли узкими темными улочками, пока не вышли на широкую площадь, обрамленную ветхими домами, из которых лишь один выглядел жилым. В верхнем окне этого дома горел свет. Мы вошли и по разрушенной лестнице поднялись на низкий чердак. Здесь — вот тебе на! — стоял библиотекарь в плаще и в маске. Он что-то шепнул моему хозяину на ухо и протянул такие же плащ и маску, которые капитан немедленно надел.
Затем мой хозяин произнес тихо:
— Я боюсь идти через Большую площадь.
— Однако ее не миновать, — ответил лейтенант Б***. — Другого пути к кладбищу нет.
Затем оба быстро спустились по лестнице, я — за ними.
На выходе из дома нас встретили шестеро в масках — среди них я узнал по походке сержанта Д*** и сержанта Б*** — книгопродавца и стряпчего. Они с большим трудом несли очень длинный, широкий и по виду тяжелый гроб. Пристроившись за ними в качестве плакальщиков, мы медленно двинулись к Большой площади и довольно скоро до нее добрались. Здесь, весело переговариваясь и смеясь, стояли человек тридцать дворян и генералов: меж ними я легко различил вашего отца, милорд, герцога Веллингтона. Никто из них не обратил внимания на похоронную процессию, тихо крадущуюся в тени высоких домов, и только ваш батюшка, не прерывая разговора с высоким уродливым человеком в мундире (чье имя, как я впоследствии выяснил, генерал Бобадил), пристально оглядел каждого из нас по очереди, а затем остановил взор на Д***. Тот сжался и задрожал, но герцог быстро отвел взгляд, и мы продолжили путь. Не знаю, сколько улиц миновала процессия, прежде чем оказаться перед домом на Чарлз-роу. Здесь сержант Б*** позвонил в колокольчик, и вышел его отец, великий политический писатель. Он присоединился к нам, и я услышал его слова, обращенные к библиотекарю: «Маграсс принял взятку». Засим вновь наступило молчание.
Мы ускорили шаг и к тому времени, как часы на церкви Святого Андрея пробили час, были уже перед огромной стеной черного мрамора. Большие бронзовые ворота стояли на запоре. Долгий стук не дал никаких результатов. Капитан Б*** начал терять терпение и затопал ногами, бормоча: «Неужто этот негодяй нас обманул?»
Тут наконец в башенке отворилась дверь и показался какой-то человек. Он сбежал по ступеням и исчез по другую сторону стены. Еще через минуту ворота открылись, и мы увидели широкую равнину, заполненную надгробными плитами и памятниками. Одна из могил была раскопана, к ней мы и направились. Это оказался глубокий склеп с множеством сундуков. Гроб поставили туда и присыпали землей, после чего все ушли, оставив моего хозяина и меня караулить могилу. Мы пробыли на кладбище до рассвета, но никто так и не показался. С наступлением утра мы сели в карету, дожидавшуюся у ворот, и вернулись в резиденцию Д***, где хозяин немедля отправил меня спать. Я лег в постель, но заснуть не мог, хоть и очень устал, — мысли о случившемся не давали сомкнуть глаз.
Следующей ночью мы снова пошли на кладбище. Часа два все было тихо, и мы уже собрались домой, как внезапно заметили троих, перелезающих через стену. Один был доктор Х*** Б***, другой — удалец Ф***, а третий — Нед Л***. Капитан Д***, величайший трус, побелел и, несмотря на свои клятвенные обещания стеречь могилу, укрылся за памятником. Я последовал его примеру, не желая рисковать своей шкурой ради того, что меня не касается.
Когда доктор и его мирмидонцы[26] приблизились, я услышал, как Ф*** говорит:
— Думаю, доктор, этого похоронили недавно, и он будет посвежее, чем те, что вам достаются обычно.
Они начали разрывать склеп и вскоре вытащили на поверхность гроб. При виде этого Д*** невольно вскрикнул. Похитители трупов обернулись и заметили капитана, который трясся за памятником. Нед вытащил его за шиворот, а я незаметно переполз в более надежное укрытие.
— Как вы сюда попали? — спросил Х***. — Отвечайте, не то я размозжу вам голову вот этой лопатой.
— Нет!
— Держи его крепче! — крикнул Ф*** сообщнику. — Но гляньте на этот гроб! В нем не кости, а книги, и тут полно сундуков с таким же добром!
— Они мои! — завопил Д***. — Я закопал их для сохранности!
— Лжете! — отвечал Х***, глянув на книги. — Они похищены из публичной библиотеки. Вы украли их и спрятали здесь. Я на вас донесу!
— О нет, не надо! — взмолился капитан. — Если вы меня не выдадите, обещаю каждую неделю предоставлять вам живого человека для вскрытия! К тому же капитан Б***, сержант Б***, лейтенант Б***, сержант Д*** и привратник Маграсс — все вместе со мной замешаны в этом деле и заслуживают такого же наказания.
— Хм, мне-то какая забота? — сказал Х***. — Но если вы обещаете раз в неделю предоставлять мне живого человека, так и быть, промолчу. Только помните: первый же раз, как вы не исполните обещания или чем-нибудь меня раздосадуете — ваша жизнь в моих руках. А теперь проваливайте!
— Я исполню наш уговор, — ответил Д***. — Только учтите, доктор Х***, что и я застал вас за не слишком благовидным занятием. У меня тоже есть язык, так что и я могу кое-что кое-кому рассказать…
— Тогда надежнее будет с вами разделаться! — воскликнул доктор Х*** и уложил его на месте. Нед и Ф*** побросали книги обратно в могилу и присыпали землей, после чего покинули кладбище, унося с собою Д***.
После этого трагического эпизода я выбрался из укрытия и отправился домой, куда через несколько дней вернулся и мой хозяин. Впрочем, мне рассказывали, что перед этим он двое суток провел у доктора Х*** в ванне для вымачивания скелетов.
На этом словоохотливый рассказчик умолк, и я, похвалив за толковое изложение, оставил его в одиночестве лежать под сенью буколической рощи.
Пройдя с милю, я оказался в тенистой аллее, обсаженной великолепными вязами, липами и алоэ, — излюбленном месте прогулок высшей столичной знати. Здесь мне предстали многочисленные джентльмены, беседующие между собой с большим оживлением: Молодой Шельма, телом — мандрил, лицом — осел, платьем — шут; Старый Шельма — несостоятельный должник в каждой своей черточке, Бутон-сын — ходячий тюфяк, набитый соломой или законами, как вам больше угодно; Бутон-отец — склянка с микстурой, сержант Древ — совершеннейшая горилла, капитан Древ — воплощение самодовольства, лорд Лофти — хлыщ, младший сын Старого Шельмы — многообещающий юноша и так далее и так далее. Судя по насупленным бровям и важным лицам, это пестрое сборище обсуждало нечто немаловажное. Я заметил в середине толпы моего брата, маркиза Доуро, и услышал следующий разговор между ним лордом Лофти.
Лофти. Скажите, милорд маркиз, вы слыхали о дельце с ограблением публичной библиотеки?
Д. Да, и, признаюсь, чрезвычайно им удивлен.
Л. Барсук арестован и будет, надеюсь, подвергнут пыткам.
Д. В данном случае это было бы самой неоправданной жестокостью. По моему мнению, нет надобности проливать кровь.
Л. Тогда пусть его вздернут на дыбу. После нее человек остается совершенно целым, только немного растянутым. Ха-ха-ха-ха!
Тут Артур повернулся к капитану Древу и адресовал ему следующий вопрос.
Д. Древ, я надеюсь, вы более милосердны. Как, на ваш взгляд, следует поступить?
Д р. Убить негодяя на месте без суда и следствия. Иначе он может оговорить невинных людей, назвав их сообщниками преступления.
Тут я выступил вперед и сказал:
— Верно, Древ! Убивать таких, как он, на месте без суда и следствия! Они могут оговорить невинных людей вроде вас, например, и легко найдутся свидетели, которые подтвердят под присягой, что в некую ночь видели вас вместе с ним идущим за гробом, содержащим в себе отнюдь не останки.
Д р.
Я. Многое.
Я продолжил бы, но Артур меня остановил:
— Чарлз, Чарлз, не надо.
Потом он взял меня за руку и торопливо увел из аллеи.
Пока мы шли, свечерело; пылающий южноафриканский закат наполнял алым сиянием огромную столицу, отвечавшую ему глухим ропотом, и озарял ее исполинскую башню, стоящую средь величавых дубов, которые бесформенной массой чернели на фоне золотистого неба. Гавань вдали была усеяна бесчисленными белыми пятнышками парусов. Океан вздымался, прекрасный и грозный. Его мощный голос все крепчал. Звон бесчисленных ручьев совершенно заглушался этим неистовым ревом, и они струились по темнеющей земле средь сладостного покоя и благоухания. Довольно долго мы с братом стояли на террасе, целиком захваченные дивной картиной, пока наконец Кунштюк[27] не пришел напомнить, что выпала роса и на улице стало чересчур свежо…
№ 3
Октябрь 1830 года
Издатель Шарлотта Бронте
В продаже
у сержанта Древа
и во всех
остальных
книжных лавках Стеклянного города,
Парижа, Стеклянного города Парри,
Стеклянного города Росса,
Стеклянного города герцога Веллингтона.
Закончен 23 августа 1830 года
Шарлотта Бронте
23 августа 1830 года
Второй выпуск журнала
сохраняет принципы первого.
На его страницах по-прежнему
выступают те же видные
литераторы.
Содержание
I. День во дворце Парри, сочинение Ч.У.
II. Утро, сочинение маркиза Д.
III. Беседы
IV. Объявления
№ 3
Октябрь 1830 года
Закончен 23 августа 1830 года
Шарлотта Бронте
— Ах, Артур, — сказал я как-то утром в прошедшем мае. — До чего же скучно в Стеклянном городе! Я умираю от тоски! Не посоветуешь, как можно развеяться?
— Полагаю, Чарлз, ты мог бы найти удовольствие в чтении либо в беседах с теми, кто умнее тебя. Не настолько же ты легкомысленен и глуп, чтобы изводиться бездельем!
Такая суровая отповедь прозвучала в ответ на мой вполне невинный вопрос.
— О да, брат! Я легкомысленен и глуп! Так что придумай мне какое-нибудь развлечение!
— Что ж, Чарлз, ты часто говорил, что мечтаешь посетить дворец капитана Парри. Сейчас у тебя есть время исполнить твое желание.
— Чудесно, Артур! Никакого золота не хватит, чтобы отплатить тебе за это любезное напоминание.
На следующее утро я спозаранку выехал в направлении страны Уильяма Эдварда и менее чем через неделю пересек границу. Меня изумило, как сразу все изменилось. Вместо высоких, жилистых людей с ружьями на плече или в руках, ищущих, кого бы отправить на тот свет, мне попадались вялые и бледные существа в чистых синих куртках и белых фартуках. Дома стояли ровными рядами, в каждом было по четыре комнаты, а перед крыльцом — аккуратный садик. Ни гордые замки, ни великолепные дворцы не возносились надменно над этими сельскими жилищами. Ни один аристократ не расхаживал среди вассалов с барственной спесью и не обозревал с кичливым видом наследственные угодья. Каждый дюйм земли окружала каменная стена. Реки не мчали, бурля и пенясь, в тесных ущельях, а спокойно катили неспешные воды меж берегов, забранных в гранит, чтобы ни одно резвое дитя не обрело безвременную смерть на их дне. Мглистое бесцветное небо не омрачали фабрики с высокими трубами, изрыгающими плотные клубы черного дыма. Женщины были исключительно в грубых коричневых платьях с белым платочком на шее и в белых чепцах; блистающий атлас, тяжелый бархат, дорогой шелк или нежный муслин не нарушали это скупое единообразие.
Итак, проделав многомильный путь, я наконец увидел впереди дворец Парри. То было прямоугольное каменное здание, крытое синим сланцем, с каменными украшениями, более всего напоминавшими тыквы. Сад, не слишком большой, состоял из круглых, овальных или квадратных клумб, грядок с горохом, кустов крыжовника, красной, белой и черной смородины и лужайки, над которой были натянуты веревки для сушки белья. Все службы — кухня, прачечная, конюшни и угольный сарай — стояли в ряд; за ними росли деревья. В загоне перед домом паслась одна корова, обеспечивающая семью молоком, маслом и сыром, и одна лошадь, запрягаемая в королевскую двуколку для поездок в гости или на рынок; при них были теленок и жеребенок соответственно.
Как только колеса моего экипажа застучали по булыжнику перед дворцом, дверь кухни отворилась и вышли престранные маленькие мучина и жечина[29]. При виде моего великолепного (по крайней мере таким он им показался) экипажа они тут же убежали назад. Из дома донеслись суетливые звуки, и через несколько мгновений сэр Эдвард Парри и леди Эмили Парри уже встречали новоприбывшего гостя. Они тоже поначалу были слегка напуганы, но я развеял их страхи, назвав свое имя.
После этого мы все прошли в маленькую гостиную. Чай был на столе, и хозяева пригласили меня разделить их трапезу, но прежде Парри вынул из комода салфетку и велел мне повязать ее на шею, дабы не испачкать платье, добавив на маловразумительном местном языке, что раз я приехал с визитом, то наверняка это лучший костюм и моя мама рассердится, если я посажу на него пятно. Я вежливо поблагодарил, но от предложенной салфетки отказался. За чаем стояла полная тишина; ни хозяин, ни хозяйка не проронили и слова. Затем привели маленького Едока в немыслимо засаленном платьице. Леди Эмили тут же переодела его в чистое, ворча, что не понимает, как нянька могла отправить ребенка в гостиную таким замарашкой.
После чая Парри удалился в своей кабинет, а леди Омли[30] — в комнату, где обыкновенно шила, так что я остался один на один с Едоком. Он более получаса стоял передо мной на ковре, держа палец во рту и глядя мне прямо в лицо круглыми бессмысленными глазами, — странные звуки, вырывающиеся у него изо рта, видимо, должны были выражать изумление. Я велел ему сесть. Мальчик засмеялся, но не послушался. Я, разозлясь, кочергой сбил его с ног. Дикий ор, который за этим последовал, отчего-то взбесил меня еще больше. Я несколько раз пнул неслуха, а потом ударил головой об пол, надеясь, что он потеряет сознание и умолкнет. К тому времени переполошился весь дом: вбежали хозяин, хозяйка и слуги. Я принялся оглядываться, ища путь к спасению, однако бежать было некуда.
— Чуво ды хделал с дытятей? — спросил Парри, угрожающе надвигаясь на меня.
Поскольку я хотел прожить у него во дворце еще день, пришлось изобретать ложь.
— Ничего. Прелестный мальчуган играл со мной, потом упал и расшибся.
Добродушный хозяин удовлетворился моим объяснением, и все ушли, унося своего чертенка, который по-прежнему орал как резаный.
Примерно через час подали ужин, состоявший из кофе и нескольких очень тонких кусков хлеба с маслом. За трапезой все снова молчали, а по ее завершении сразу отправились в постель.
На следующее утро я встал в девять и еле успел к завтраку, после которого вышел прогуляться в поля. Во дворе я увидел Едока. Его окружали три кошки, две собаки, пять кроликов и шесть свиней — он их всех кормил. Вернувшись в дом, я застал там нового гостя в лице капитана Джона Росса.
Они с Парри беседовали, но я мало что понимал из их разговора. Речь, видимо, шла о том, что «Онн сшула мны нувый мыслинувый плущ в цвыточук с храснуй лынтуй пу нызу и шулквывым поюскум», который ему очень понравился. На это Парри ответил, что «Пыследнее плутье Омли сшула мны блыдно-мулинувое с жулто-зылено-лылувой куймой, и к ныму сыреневую хляпу с пырьями».
Обед подали точно в двенадцать. Он состоял из ростбифа, йоркширского пудинга, картошки, малосольных огурцов и яблочного пирога. Росс за обедом был в белом фартуке. На меня он решительно не обращал внимания, хотя определенно видит мою особу не каждый день. Все ели так, будто три недели крошки во рту не держали, и
Меня так и тянуло поджечь дом и спалить всех этих тупых обжор. За десертом каждый выпил ровно по одному бокалу вина, ни каплей больше, и съел по тарелке клубники с пирожными. Я думал, Росс лопнет от проглоченного, и, судя по тому, как он пыхтел и сопел, дело шло к тому. Через час после еды ему стало совсем плохо. Врачей рядом не было, и все ждали, что он умрет с минуты на минуту. Так бы и случилось, но в последний миг явилась джинна Эмили, вылечила его заклинанием и тут же пропала.
Я пробыл во дворце Парри только до следующего утра, поскольку визит прискучил мне до смерти, как, полагаю, и читателю — мой отчет. Однако я не жалею о поездке, поскольку многое в ней узнал. В первые недели по возвращении в Стеклянный город мне не давали прохода расспросами о дворце, где я побывал, однако мною в ту пору овладела странная молчаливость, так что любопытствующие остались ни с чем. У меня есть лишь один способ загладить свое упущение — отправить мой краткий рассказ для публикации в «Журнал удальцов».
Маркиз Доуро, юный Сульт, лорд Уэлсли, сержант Бутон, Делиль
Общий зал в гостинице Храбруна.
Лорд Уэлсли. Что ж, Делиль, сегодня вы впервые участвуете в наших беседах, и я рад видеть меж нами джентльмена столь исключительно одаренного.
Делиль. Милорд, средь многих удовольствий, коими я обязан чести здесь находиться, — удовольствие свести знакомство с двумя столь выдающимися личностями, как вы, милорд, и ваш благородный брат.
Маркиз Доуро. Не припомню, сэр, чтобы имел счастье лицезреть вас прежде, однако мне часто случалось видеть отражения вашей души в безупречных творениях, в коих величественное и прекрасное передано с тем непревзойденным искусством и с тем чувством, какие доступны лишь высочайшему гению.
Лорд Уэлсли. Артур, ты видел его «Вид с Башни всех народов»?
Маркиз Доуро. Да, Чарлз, и мое восхищение безгранично. Кто в силах вообразить мысли и чувства такого человека, когда он с превыспренних высот запечатлевает на холсте величество природы? Никто. Как должен был воспарить его и без того возвышенный дух при виде далеких островов на самом краю окоема, более обширного, чем тот, что предстает с вершин Чимборасо или Тенерифе! Делиль! Ваше имя уже внесено в священный список тех, кем прославлена Британия, царица морей.
Делиль. Милорд маркиз, я не заслуживаю этого панегирика. Живопись — лишь младшая сестра Поэзии, вашего божественного искусства.
Маркиз Доуро. Моего, Делиль? Поэзия не принадлежит никому. Она не ограничена рамками государства, континента или империи, она правит равно в сердце монарха и селянина; художник и ваятель, как и поэт, живут, дышат, мыслят и действуют по ее небесному вдохновению.
Лорд Уэлсли. Хм, Артур, можно подумать, что Поэзия — другое имя Марианны Хьюм.
Сержант Бутон. Что ж, по счастью, стряпчие ей неподвластны. Скажите, молодые джентльмены, правда ли, что вы недавно ездили на сотни миль в глубь страны?
Лорд Уэлсли. Ездили, чернильная душа. И что с того?
Сержант Бутон. Я бы хотел послушать отчет о вашем путешествии.
Лорд Уэлсли. У меня нет ни малейшей охоты о нем рассказывать.
Юный Сульт. А у меня есть. Мы видели природу в прекраснейшем ее одеянии. Искусство еще не воздвигло дворцов средь темных отрогов Джебель-Кумра, средь пространной Сахарской пустыни и пальмовых оазисов Феццана иль в горных долинах, которых никому досель не случалось окинуть взором. Восхитительное безумие увлекло меня далеко от каравана, и внезапно меж гор, горделиво и мрачно рассекающих взвихренное небо, я узрел долину, исполненную сверхъестественной красы и первозданного величия. Скалы, объемлющие ее кольцом, как будто силились уберечь от сторонних взоров свое сокровище, тем более изумительное, что на нем лежала явственная печать волшебства. Невиданные деревья покачивали темными ветвями над зелеными лужайками, где вместо цветов поблескивали звезды. Над долиной никогда не рассеивались облака, а солнцу не давали заглядывать в нее грозно насупленные скалы…
Лорд Уэлсли. Скорей звоните в колокольчик! Несите холодную воду, уксус, нашатырь, камфару, нюхательную соль, нюхательный табак и что там еще бывает нюхательное! Поэт впал в творческий экстаз! Скорее, скорее, если хотите спасти его жизнь!
Сержант Бутон. Что с ним? Насколько я видел, никто его и пальцем не тронул. Наверное, в уме повредился. Вот злосчастие — родиться поэтом!
Делиль. Думаю, он не выдержал наплыва чувств.
Юный Сульт
Маркиз Доуро. Успокойтесь, мой дорогой Сульт. Это я. Не позволяйте своему гению забирать такую власть над рассудком, иначе вы рискуете вызвать скорее насмешку, нежели восхищение.
Юный Сульт. Постараюсь следовать вашему совету, мой дорогой маркиз, ибо знаю, чем он продиктован.
Сержант Бутон. Что за хворь на вас напала, дозвольте спросить?
Юный Сульт. Не знаю. Мои чувства в миг обморока были невыразимы, и воистину пребывал «в небесах, не на земле я».
Сержант Бутон. Хм.
Лорд Уэлсли. О да! В душном Стеклянном городе я никогда не чувствую себя хорошо.
Делиль. В прошлые месяцы я весьма тревожился, видя ваше бледное лицо и щеки без единого мазка кармина. Теперь и самый дивный лепесток дикой розы не сможет соперничать с вами в нежности оттенка. Ваши глаза тоже сияют ярче, а волосы блестят более обычного.
Лорд Уэлсли. Чепуха! Надеюсь, я загорел до смуглоты.
Делиль. О нет, ваша кожа лучится еще более чистой белизной.
Лорд Уэлсли. Наглая ложь! Вы намекаете, что я употребляю пудру?
Делиль. Да, и самую лучшую — несравненную доброту нрава.
Лорд Уэлсли. Ну вот вы опять, сэр. Артур, скажи, рождался ли на свет человек зловреднее меня? Отвечай честно.
Маркиз Доуро
Лорд Уэлсли. Делиль, вы испортили мне настроение и заставили меня разозлиться на Артура, так что отодвиньтесь, не сидите так близко!
Делиль
Маркиз Доуро
Делиль. Скажите, дома он столь же мил и обходителен?
Маркиз Доуро. Несравненно более. Когда мы остаемся с глазу на глаз, он ведет себя так, что при взгляде на него самый отъявленный мизантроп полюбил бы человечество. А вот с чужими он хочет казаться менее дружелюбным, чем на самом деле.
Делиль. Какой удивительный характер!
Лорд Уэлсли. Юный Сульт и сержант Бутон, гляньте-ка на этих двоих, как они шепчутся! Невоспитанные мужланы! Повернитесь лицом к обществу, господа!
Делиль. Мы говорили о вас.
Лорд Уэлсли. Обо мне? Я требую объяснений.
Слуга. Прибыл посыльный из дворца Ватерлоо. Его светлость герцог Веллингтон немедленно требует маркиза Доуро и лорда Уэлсли к себе.
Лорд Уэлсли. Проваливай, обезьянья рожа! Идем, братец, раз требуют. Интересно, что понадобилось отцу?
Юный Сульт. Мы тоже пойдем.
Делиль. Могу ли я просить о чести быть допущенным в августейшее присутствие вашего батюшки?
Маркиз Доуро. Конечно, если вы желаете, я вас представлю.
Делиль. Ваша милость окажет мне этим величайшую услугу.
Сержант Бутон. А мне пора домой.
Лорд Уэлсли. Идемте лучше с нами. Идемте, идемте.
Все выходят.
Занавес.
«Искусство лжи»
сочинение лорда Чарлза Уэлсли,
в одном томе дуодецимо[31]
ЦЕНА 2 шиллинга 6 пенсов
С отчетом о тех, кто
оное искусство практикует.
«СОГАСТ», роман
Сочинение
КАПИТАНА ДРЕВА
в двух томах октаво
Цена 20 пенсов
«Орион и Арктур», ПОЭМА
ЛОРД УЭЛСЛИ
«Это самая красивая поэма,
когда-либо
вышедшая из-под человеческого
пера; чувства совершенно оригинальные,
ничто не заимствовано у других».
«Литературное обозрение Стеклянного города»
«О беседах»
Сочинение МАРКИЗА ДОУРО
1 том. Цена 5 шиллингов
«Одиночество» того же автора. Цена 10 пенсов
«Гордец»
Сочинение капитана ДРЕВА
Цена 30 шиллингов. 3 т.
Месье ПРОДАЕТ мышеловку.
Поймать в нее никого нельзя,
потому что она СЛОМАНА.
Месье Пируэт обучает
ИСКУССТВУ СМОРКАНИЯ НОСА
у себя на дому по адресу:
Стеклянный ГОРОД, улица Синей розы, дом 105
ЛОРД ЧАРЛЗ УЭЛСЛИ
сим посылает вызов дерзкому фанфарону,
что хвастливо обещал справиться с сорока
такими, как вышеупомянутый, коего
назвал «чахлым сорняком, который
необходимо выполоть».
Податель объявления слышал это
бахвальство, находясь инкогнито
в таверне под названием «Пламя»,
и приглашает его встретиться на поле
за сараем Лихих молодцов, в тридцати
милях к востоку от Стеклянного города,
вместе с секундантами, и помериться
силами в кулачном бою. Л.Ч.У.
Перышко отправится в воздушное путешествие
от трактира «Лентяи» 9 декабря 1830 года.
Для участия необходимо купить кружку эля.
Напечатано сержантом Древом
Продается у него же
и во всех книжных лавках
главного Стеклянного города, Парижа и проч.
Я сочинил эту повесть в отместку за обиды, нанесенные мне в последнее время. Многие части, особенно первая, написаны под таинственным влиянием, необъяснимым для меня самого. Читатель легко узнает героев сквозь легкий покров, накинутый на них автором. Я сильно польстил леди Зельзии Элрингтон. Она вовсе не такая красавица, какой я ее представил, и куда решительнее добивалась любви того, чье сердце принадлежало другой. Усилия ее пока не увенчались успехом: Альбион до сей поры оставался тверд. Что будет дальше — гадать не берусь; впрочем, думаю, что бесконечное превосходство Марины поможет ей взять верх над соперницей, которая, как известно каждому, разбойница, бестия, синий чулок, амазонка и мегера, соединенные в непревзойденной полноте всесовершенства. Финал начисто лишен какой-либо связи с реальностью. Альбион и Марина, насколько мне известно, живы и здравствуют. Одно, впрочем, заставляет мое сердце обливаться кровью — я не вставил в повесть ни единого скандала с участием капитана Древа. Надеюсь, читатель меня простит, если я поклянусь с лихвой восполнить это упущение в первый же раз, как сяду за книгу.
Я написала это за четыре часа. Ш.Б.
Есть в Южной Англии прелестная деревушка, знакомая мне лучше, чем кому бы то ни было. Окрестности ее лишены дикого великолепия, уместного для романа, на каковое звание не претендует сия краткая повесть. Не грозные замшелые скалы, не смутные громады холмов, являющие хмурый лик девственной природы, но маленькие мирные долины, скромные пригорки, увенчанные рощами, журчащие ручейки, возделанные поля, фермы, усадьбы, спокойная река образуют декорации для различных сцен, и в каждой деревушке — свой герой.
Есть он и в нашей, и это «хозяин». Всякое ухо в мире наслышано о его славе, всякий язык ее подтвердит. В моей повести он будет зваться «герцог Стрателлерей», и то же имя носит деревушка. Ибо на тридцать миль в окружности ему принадлежит каждый дюйм земли, и все здешние жители — его вассалы.
Роскошная вилла, вернее, дворец герцога высится посреди обширного парка, словно бы заявляя свои права на все видимое вокруг.
Гений этого властелина, его заслуги, облик его не может, не смеет изобразить мое слабое перо; любые слова восхищения и сыновней преданности с моей стороны бессильны отдать ему должное.
Сам герцог за множеством государственных дел редко появляется в поместье, герцогиня же, его супруга, живет там постоянно. О ней могу сказать лишь, что она — ангел во плоти, ее душа исполнена милосердия, щедрости, доброты и сердечности. Стар и млад любят ее; благословения сопровождают ее повсюду.
У его светлости двое сыновей, и оба в те поры часто навещали деревушку. О младшем, лорде Корнелиусе, довольно будет сообщить, что ему пошел восемнадцатый год; он серьезен, педантичен, сдержан, отчасти высокомерен и насмешлив, с тонкими чертами смуглого лица, с черными как вороново крыло волосами, любит задумываться о суетности человека, а равно изощрять свой ум изучением глубокомысленных тонкостей математики или возвышеннейшей из наук — астрономии.
Старший сын, Альбион, маркиз Таргус, герой моей нынешней истории. Ему только что исполнилось девятнадцать, осанка его величава, великолепная фигура заставляет вспомнить Аполлона Бельведерского. Блестящие пряди вьющихся каштановых волос осеняют чистейшее, невозмутимое беломраморное чело. Рот и нос превосходно вылеплены. Однако прекраснее всего глаза — мне никогда не доводилось видеть подобных. О! я мог бы часами зачарованно ими любоваться! Что за ясность, глубина, прозрачность в этих ярких карих очах! Чары его улыбки неотразимы, хотя не часто этот солнечный луч души пробивается сквозь задумчивое, даже меланхолическое выражение благородных черт. Он — капитан полка конной гвардии его величества, и воинственная грация сквозит в каждом его движении. Ум маркиза ничуть не уступает внешности, и хотя он не отдается наукам всецело, как младший брат, все же весьма сведущ в латыни и древнегреческом и глубоко начитан в античной словесности, не говоря уже о величайших творениях литературы на английском, немецком и итальянском языках.
Таков мой герой. Я знаю за ним лишь один недостаток: чрезмерную вспыльчивость, которая порою заводит его слишком далеко. Впрочем, по малейшему слову или даже взгляду отца он немедленно берет себя в руки и совершенно успокаивается.
Итак, немудрено, что герцог всегда гордился своим сыном.
Милях в двух от замка стоял уютный домик, полностью скрытый от взгляда густым лесом, на поляне которого и был выстроен. За ним простиралась лужайка, окаймленная душистым кустарником, а впереди — очаровательный цветник.
Здесь обитал сэр Алуред Ангус, шотландец, врач его светлости, джентльмен по манерам и обхождению, но отчасти вспыльчивый и порою сварливый.
Он был вдовцом с единственным ребенком, дочерью, которую я назову Мариной, что близко к ее настоящему имени.
Ни потаенная дикая роза, ни расцветший в развалинах колокольчик не сравнялись бы прелестью с этим цветком леса. Румянец Марины превосходил тончайший оттенок розового бутона, когда тот чуть приоткрывается дыханию лета, а колокольчик казался тусклым рядом с чистой лазурью ее очей. Шелковые пряди каштановых волос, легкими кольцами спадающие на шею и белоснежный лоб, были изящнее побегов виноградной лозы. Одевалась она с почти пуританской незатейливостью. Чисто-белое и темно-зеленое — эти цвета Марина носила постоянно, не надевая никаких украшений, кроме нитки жемчуга вокруг шеи. Она никогда не выходила за пределы тенистой аллеи на краю ячменного поля, недалеко от дома. Там, теплыми летними вечерами, она бродила, мечтала, слушала жаворонка, порой присоединяя к его восхитительным трелям свой, еще более мелодичный голос. Когда с наступлением осени и зимы ненастные дни ограничивали эти прогулки, Марина дома развлекалась рисованием (в коем была очень искусна), игрой на арфе, чтением избранных произведений на английском, итальянском и французском (всеми этими языками она владела) из богатой отцовской библиотеки, иногда немножко рукодельничала.
Так, почти в полном одиночестве (нередко лишенная даже отцовского общества, так как сэр Алуред пребывал обычно в Лондоне), она была вполне счастлива и наивно дивилась, как можно находить удовольствие в шумных забавах так называемого светского общества.
Однажды леди Стрателлерей, гуляя в лесу, встретила Марину, узнала, кто она, и, очарованная ее красотой и милыми манерами, пригласила назавтра в замок. Та пришла и встретила маркиза Таргуса. Он был изумлен и восхищен даже более, нежели герцогиня, и после ухода девушки засыпал мать вопросами о ней и на все получил ответы, еще более укрепившие его первое впечатление.
Вскоре после этого он впал в рассеянность и апатию. Читателю не надо объяснять, что маркиз, как говорится, потерял голову от любви. Лорд Корнелиус пытался вразумить старшего брата, но тот на эти мудрые увещания сначала расхохотался, потом нахмурился и велел лорду Корнелиусу замолчать.
Через несколько дней маркиз нанес ответный визит в Оуквуд-Хаус (дом сэра Алуреда), после чего стал еще мрачнее. Отец это заметил; однажды, сидя наедине с сыном, он сообщил, что видит его состояние и осведомлен о причине оного. Альбион вспыхнул, но смолчал.
— Я не намерен, сын мой, — продолжал герцог, — препятствовать твоим желаниям, хотя, разумеется, разница ваших положений весьма значительна. Однако множество замечательных качеств Марины Ангус вполне искупает различие.
При этих словах Артур — я хочу сказать, Альбион — вскочил и бросился к ногам отца, выражая признательность в самых пылких словах, причем его горящее лицо говорило еще красноречивее.
— Встань, Альбион! — сказал герцог. — Ты достоин ее, она — тебя, но оба вы слишком юны. Должно пройти несколько лет, прежде чем будет заключен ваш союз. Итак, наберись терпения, сын мой.
Слова эти немного остудили восторг Альбиона, но благодарность, сыновнее почтение и любовь заставили его уступить; маркиз немедленно покинул комнату и бросился в Оуквуд-Хаус. Здесь он изложил все обстоятельства Марине, и та, хоть и покраснела до корней волос, явно ощутила такую же радость и облегчение, что и он сам.
Через несколько месяцев герцог Стрателлерей вознамерился посетить сие чудо света, великий город Африки — Витрополь, о чьей мощи и роскоши, богатстве, размерах, блеске океанские ветры доносили известия до самой Старой Англии. Однако большинству обитателей этого крошечного островка Стеклянный город казался сказочной грезой или фантастическим вымыслом. Мало кто готов был признать, что простые человеческие существа возвели нечто столь грандиозное, столь величественное, какими, по слухам, были общественные здания Витрополя, а что до Башни всех народов, немногие верили, что она и впрямь существует. Молва рисовала африканскую столицу подобием великих городов древности, Ниневии и Вавилона с их храмами богов Нина и Юпитера-Бела, со святилищами Астарты и Семелы, англичане же убеждены, что подобные чудеса изрядно приукрашены историками и выглядят грандиозными лишь сквозь дымку веков.
Герцог, который получал множество приглашений от жителей Стеклянного города, жаждавших увидеть повсеместно прославленного героя, и к тому же владел обширными территориями на африканском побережье, объявил жене, маркизу Таргусу и лорду Корнелиусу, что через месяц они отбудут вместе с ним, и присовокупил, что по их возвращении Марина Ангус станет маркизой Таргус.
Разлука с обожаемой стала тяжким испытанием для Альбиона, но, утешенный заключением отцовской речи, он безропотно повиновался.
В последний свой вечер в Стрателлерее он в тоске прощался с безутешно рыдавшей Мариной. Вдруг она, словно очнувшись от горя, подняла на него прекрасные глаза, озаренные улыбкой, которая играла в слезах, как лучи солнца в хрустале, и прошептала: «Когда ты вернешься, я буду счастлива».
На этом они расстались, и во все время долгого океанского плавания Альбион нередко искал утешения в ее последних словах. Есть поверье, что слова друга при расставании становятся пророчеством, и эта мысль, конечно, весьма его успокаивала.
Мы благополучно прибыли в Стеклянный город и были встречены всеобщим ликованием. Герцог посетил свое королевство и, вернувшись в столицу метрополии, расположился в Саламанкском дворце, своей тамошней резиденции.
Где бы ни появлялся маркиз Таргус, он привлекал чрезвычайное внимание благородной красотой и вскорости завоевал дружбу множества самых знатных и выдающихся лиц Витрополя. Его склонность к изящной литературе и искусствам вообще снискала ему восторги многих художников и поэтов. Сам он обладал необыкновенным талантом, который, впрочем, тогда еще не развился в полную меру.
Как-то он в одиночестве воображал себе бескрайний водный простор, волнующийся между ним и прекрасной Мариной, и ему вздумалось воплотить свои чувства на бумаге, чтобы впоследствии, когда разлука сменится свиданием, поделиться ими с любимой. Он взял перо и за четверть часа сочинил короткое стихотворение поразительной красоты. Это занятие понравилось Альбиону и приглушило печаль, владевшую его сердцем. Оно открыло ему собственные безграничные способности, и его охватили жажда бессмертия и стремление прославиться.
Маркиз всегда глубоко чтил божественные труды, оставленные в назидание потомкам греческими трагиками, в особенности великим Софоклом, и глубоко проникся духом их орлиного полета в области высшие, чем земля или даже Парнас. Осознав свою поэтическую мощь, он вознамерился, подобно Мильтону, «сочинить нечто, чему многомилостивые музы не попустят сгинуть», и соответственно начал трагедию «Некрополь, или Город мертвых», где самым возвышенным слогом изобразил древнеегипетские мистерии. Столь совершенным было это удивительное творение, что брат, как сам мне говорил, «упивался словами, выходящими из-под собственного пера». По выражению выдающегося литератора (капитана Древа), «маркиз Таргус явил миру практически безупречный плод человеческого гения». Звучные строки «Некрополя» пронизаны нежной меланхолией: ум Альбиона полностью занимала Марина, и в его героине — Амальтее — воплотился ее образ. Эта трагедия стяжала ему лавровый венок, и все последующие сочинения, каждое лучше предыдущих, добавляли новые листки к тем, что уже украшали его чело.
Я не могу проследить литературную карьеру Альбиона во всем ее блеске, ни даже представить список различных его творений. Довольно сказать, что он сделался одним из величайших поэтов эпохи, и главной причиной, побуждавшей его упражняться на новом поприще, была надежда стать достойным обладания таким сокровищем, как Марина. Чем бы ни был поглощен маркиз, она не покидала его мыслей, и он не находил среди прекрасных дам Витрополя — богатых, знатных, блистательных, изощрявшихся в попытках привлечь его внимание — ни одной хотя бы сравнимой с нею.
Как-то вечером Альбиона пригласили в дом графа Круахана, где собралось многолюдное общество. Среди гостей присутствовала дама лет двадцати пяти — двадцати шести. Она была высока, ее лицо и фигура являли чистейший образец античной красоты. У нее были безупречные черты, большие сверкающие глаза, черные, как и роскошные локоны пышных вьющихся волос. Яркое впечатление усиливало алое бархатное платье, отделанное горностаем, а развевающийся плюмаж из черных страусовых перьев придавал ее внешности особое достоинство. Альбион едва ли замечал эту выдающуюся красавицу, пока граф Круахан не встал и не представил ее как леди Зельзию Элрингтон. Она считалась самой образованной, самой знаменитой женщиной Стеклянного города, и маркиз был рад случаю свести с ней знакомство. Довольно быстро она вовлекла его в остроумную беседу, а в искусстве общения с леди Зельзией не могла бы состязаться и мадам де Сталь. В данном случае она превзошла себя, ибо понравиться выдающемуся человеку было бы для нее чрезвычайно лестно.
Наконец кто-то из гостей попросил ее осчастливить общество пением и игрой на рояле. Сперва леди Зельзия отказывалась, но стоило Альбиону поддержать уговоры, встала, взяла со стола маленький томик стихов и открыла на произведении маркиза Таргуса. Она подобрала к нему мелодию и пропела, искусно аккомпанируя себе на фортепьяно:
Этот романс Альбион сочинил вскоре по прибытии в Витрополь и посвятил Марине. Глубокий, выразительный голос леди Зельзии воздавал должное героине, и маркиз в соответствующих выражениях выразил благодарность за оказанную честь.
Она закончила, и общество разошлось, поскольку было уже поздно.
По пути домой Альбион, сам того не сознавая, думал о могучем очаровании леди Зельзии Элрингтон и невольно сравнивал его с тихой прелестью Марины. Он даже слегка колебался, кому отдать предпочтение, ибо хотя по-прежнему боготворил Марину, четырехлетняя разлука слегка обесцветила в воспоминаниях ее образ. Погруженный в свои мысли, он вдруг услышал мягкий печальный шепот: «Альбион!»
Поспешно обернувшись, он увидел вблизи фигуру, полностью схожую с Мариной, отчетливо различимую в лунном свете.
— Марина! Моя милая Марина! — вскричал Альбион, бросаясь к ней с переполненным радостью сердцем. — Как ты сюда попала? Не ангелы ли тебя перенесли?
Говоря так, он простирал к ней руки, но она уклонилась от его объятий и медленно скользнула прочь со словами: «Не забывай меня; когда ты вернешься, я буду счастлива».
Видение исчезло, как если бы Марина явилась лишь затем, чтобы утвердить свое превосходство над соперницей, ибо, разумеется, въяве узрев ее красоту, Альбион тотчас же понял, что она несравненна. Им овладело смятение. Загадку нельзя было объяснить иначе, нежели сверхъестественным воздействием, каковое устаревшее суеверие его просвещенный разум до сего случая отрицал. В одном, впрочем, ошибиться было невозможно, а именно в повторении прощальных слов: «Когда ты вернешься, я буду счастлива». Значит, Марина жива, и то, что видел он, не могло быть призраком. Тем не менее Альбион записал для памяти день и число: 18 июня 1815 года, 12 часов ночи.
С этого дня его природная меланхолия усилилась; терзаемый ужасной мыслью, что не застанет Марину в живых, юноша с удвоенной силой стремился к встрече. Наконец, не в силах больше выносить беспокойство, он поделился тревогою с отцом, и герцог, тронутый его скорбью и верностью, разрешил сыну съездить в Англию и вернуться в Африку с Мариной.
Не стану обременять читателя подробностями путешествия Альбиона, перейду сразу к тому, что случилось по его возвращении в Англию.
Он достиг Стрателлерея чудесным вечером 15 сентября 1815 года и, не заходя в родительский дом, сразу же устремился в Оуквуд-Хаус. На пути туда его внезапно пронзила мысль, что Марины, может быть, уже нет в живых, но Альбион призвал на помощь надежду; поддерживаемый ею, юноша пересек луг и направился к стеклянной двери гостиной.
Едва он приблизился, его слуха коснулась нежная мелодия арфы. Сердце затрепетало от радости: Альбион знал, что лишь пальцы Марины способны создать такое созвучие музыкальных нот, с коим ныне сливалась гармония нежного и печального, но знакомого голоса. Он отодвинул виноградную лозу, затенявшую дверь, и увидел возлюбленную: ее тонкие персты скользили по струнам арфы.
Она сидела вполоборота; Альбион незаметно вошел, сел, опустил голову на руки и закрыл глаза. С упоенным восторгом внимал он следующим словам:
Внезапно музыка и пение смолкли. Альбион поднял голову. Все вокруг было темно, лишь луна серебрила покинутое и разрушенное жилище там, где несколько минут назад радовала взор изящная гостиная. Ни следа Марины, ни арфы, никакого иного инструмента; холодный лунный свет лился в пролом на месте стеклянной двери. Альбион вскочил, громко крича: «Марина! Марина!» — но отвечало лишь эхо пустых помещений. Почти обезумев, он бросился наружу. На садовой дорожке стояло одинокое дитя, которое приблизилось и сказало:
— Я провожу тебя к Марине Ангус. Она сменила этот дом на другой.
Вслед за ребенком Альбион прошел вдоль длинного ряда высоких дерев на кладбище. Дитя исчезло, оставив его перед мраморным надгробием, на котором было начертано:
МАРИНА АНГУС
Умерла
18 июня 1815 года
в 12 часов ночи
Сердце его пронзила невыносимая боль, тело свело судорогой. С громким стоном он упал на могилу и долго лежал без чувств, пока наконец из мертвого забытья не пробудило его видение Марины, которое возникло рядом с ним и, прошептав: «Альбион, я счастлива, ибо я покоюсь в мире», исчезло…
Несколько дней он бродил вкруг ее могилы, затем покинул Стрателлерей, и больше там о нем никогда не слышали.
Расскажу вкратце, отчего умерла Марина. Через четыре года после отъезда Альбиона в селение донесся слух о его смерти. Известие разбило нежное сердце Марины. На следующий день ее не стало.
Лесная чаща, под деревьями леди Зенобия Элрингтон в своем обычном наряде из алого бархата с черным плюмажем.
Леди Элрингтон.
Вот вечер; как пронзил закатный луч
Дриадами переплетенный свод!
Как озаряет мшистые стволы
Могучих вязов этот яркий блеск,
Преображая лес в просторный зал
Собора древнего или дворца!
О да, они прекраснее колонн,
Воздвигнутых трудами многих рук,
Чтобы стеречь величие святынь.
Стократ нежней, чем гармоничный звук
Гремящего хорала, что плывет
Под сводом, шепот леса, тихий звук
Порхающего ветра и листвы
И соловья иль жаворонка песнь,
Чьи трели и мелодии звучат
Сладчайшей музыкой, чтобы увлечь
Дух утомленный в тихие мечты.
О счастье прошлых дней, что скрыл туман
Минувшего. Да, самый воздух здесь
Смирял волненье у меня в душе,
Покуда вновь явилась мысль, что я
Сижу в лесу, покинута… но нет,
Я не вполне покинута, есть друг,
Таю надежду, он мне озарит
Мой скорбный путь через долину слез;
Пока сияет он, иных светил
Паденья с неба не заметит взор.
И все же он не более чем друг.
Да, мысль печальна, но надежда есть.
Кто мне соперница? Она дитя.
Ни стати, ни величия, каким
Отмечен дух возвышенный. Глаза
Не отражают глубину души.
Где локоны, что черною волной
Роскошно оттеняют гладкий лоб,
Что с мрамором поспорит белизной?
Прелестное созданьице! В тени
Исчезло, меж склонившихся ветвей.
Как мило крылышки мелькали! Пусть
Зовется духом сих пустынных мест…
Что это? Шорох листьев, звук шагов
О плотском возвещают существе.
Из просвета между стволами появляется юная девушка в зеленом, с гирляндой цветов, вплетенной в каштановые волосы. Подходит к леди Зенобии.
Девушка.
О леди, мнится мне, лицо твое
Мне ведомо. Зенобия ли ты,
Чье имя сих достигло дальних мест?
Леди Элрингтон.
Да, дева, ты права. Но как, скажи,
Узнала ты меня?
Девушка.
В столице, там
Ты шествовала средь густых садов,
Роскошной изукрашенной каймой
Град царственный объявших; кто-то мне
Велел взглянуть на ту, чей яркий блеск
Прославил век свой и свою страну.
Величие и царственность сих форм,
Сих глаз прекрасных нежность и огонь
Равно запечатлелись и в душе,
И в памяти моей. Вот почему
Узнала я тебя. Ты здесь сидишь,
Как королева, средь густых ветвей,
На пне того, кто был монарх лесов.
Леди Элрингтон
Девушка.
Марианна имя мне.
Леди Элрингтон
Соперница моя!
Ты здесь зачем?
Марианна
Как изменился тон!
Мой белокрылый, от моих забот
И от моей защиты ускользнул.
Я видела, мелькнул он меж дерев,
Как звездочка, упавшая с небес.
Ищу его, чтоб возвратить назад.
Леди Элрингтон.
Тебе одна лишь птичка дорога?
На свете, судя по твоим словам,
Достойней голубя предмета нет!
Марианна.
Нет, леди, у меня ведь есть отец,
И может быть, еще нежней другой
Мне свяжет сердце узами любви.
Леди Элрингтон.
Цветочки, птички и подобный вздор
Тебе милее, как могу судить
По этим вот кудряшкам завитым,
Украшенным гирляндами вьюнка,
По звукам речи жалобной твоей,
Похожей на язык иных страстей.
Убью тебя, ничтожество!
Марианна.
За что?
Я вас обидела? Не может быть!
Леди Элрингтон.
Как ты меня обидела? А сеть,
Опутавшая чередой узлов
Прекраснейшее из мужских сердец,
Могучей страстью оживлявших грудь!
Марианна. Сеть? Что за сеть? Я не плету сетей!
Леди Элрингтон. Тупица! Разве ты не поняла?
Марианна.
Нет, правда нет. Мне ваша речь темна,
Загадку эту мне не разгадать.
Леди Элрингтон. Так я скажу. Нет, стой! Чей голос там?
Голос
Где Марианна? Розу я нашел,
Прекрасную, как ты. Поди ко мне,
Я увенчаю нежное чело.
Марианна. Он ждет, и я спешу. Пусти меня.
Леди Элрингтон.
Нет, крепче смерти я тебя держу.
Не дергайся напрасно, я сильна.
Ты не уйдешь; Артур придет сюда
И розу мне отдаст, а не тебе!
Настал мой час триумфа. Он идет.
Лорд Артур появляется среди деревьев, восклицая при виде Зенобии.
Лорд Артур.
Зенобия! Откуда! Что с тобой?
Лицо твое пылает и горит
Как в лихорадке, мечут огнь глаза,
Дрожишь ты, как осина на ветру.
Леди Элрингтон.
Дай эту розу мне, Артур! Не ей,
Девчонке, подобает эта честь,
Молю, не откажи мне! Водрузи
Цветок над этим лбом, а не над тем,
И стану я всю жизнь тебе служить,
Как судомойка, как последний раб,
Блаженно целовать твои следы,
Перед тобой колени преклонять.
О! Отвернись на миг, взгляни сюда,
Как я лежу у ног твоих, моля,
Как благодати, чтоб единый взгляд
Мне намекнул, что ты не вовсе глух
К сердечному прошенью моему.
Лорд Артур.
О, леди, ты сошла с ума! Ступай.
Докучливые вопли прекрати.
Они позорят твой высокий род.
Леди Элрингтон.
Дай розу, или я вцеплюсь в тебя,
Покуда смерть не разорвет тиски.
Услышь меня, дай мне ее, Артур.
Лорд Артур
Бери. Храни на память обо мне.
Марианна издает слабый стон и падает на землю.
Леди Элрингтон
Я победила! Ныне я горда.
Знай, я возобладала над тобой.
Благодарю за предпочтенье, лорд.
Бросается в лес и исчезает.
Лорд Артур.
Пусть, Марианна. Вянущий цветок
Не самый лучший образ вечных чувств.
Прими вот это лучше.
Обозначает страсть, что будет жить,
Покуда сердце верное живет.
Теперь идем, смотри, густеет тень,
Чуть различима в сумерках тропа,
И глянь! Твой голубок летит сквозь мрак,
Скиталец возвратился к госпоже.
Диана нам укажет путь домой,
Ее лампада в небесах зажглась,
И луч пронзает заросли кустов.
Уходят.
Занавес
Осенью 1831 года, прискучив меланхолическим одиночеством средь широких улиц и шумных торжищ нашего великого Вавилона, устав от нескончаемого рокота волн, от лязганья тысяч самодвижущихся машин и разноплеменного говора — иными словами, пресытившись Витрополем с его роскошью, я решил на время отправиться в деревню. На следующий же день я встал с рассветом, собрал необходимое платье, аккуратно уложил его в легкий заплечный мешок, убрался у себя дома, плотно поел и, заперев дверь и оставив ключи хозяйке, с веселым сердцем легкой походкой выступил в путь.
Три часа я шел без остановки и наконец оказался на берегу полноводной реки; она вилась средь широкой долины в обрамлении холмов, чье пышное луговое одеяние нарушали только редкие купы дерев и — кое-где в зеленых седловинах — стада белорунных овец. К тому времени, как я достиг этого дивного уголка, уже свечерело. Стоял безветренный летний день. Слышно было лишь пение пастухов, которое звучало то тише, то громче, подобно далекому прибою.
Я не знал и не хотел знать, что это за место. Мои зрение и слух были полностью поглощены дивной сценой, и я, беспечно удалившись от путеводной реки, вступил в лес, куда меня манило сладкозвучное пение сотен пернатых менестрелей. Вскоре узкая вьющаяся тропка стала шире и превратилась в тенистую зеленую аллею.
Наконец я вышел на поляну, посреди которой стояло изумительной красоты белоснежное мраморное здание. На широких ступенях сидели две фигуры, при виде которых я поспешил спрятаться за низкую раскидистую смоковницу, откуда мог наблюдать за ними, сам оставаясь незамеченным. Один из двоих был статный юноша, облаченный в пурпурный камзол и плащ; облегающие панталоны белого шелка подчеркивали его великолепное телосложение, в движениях сквозила необычайная грация. На богато изукрашенном поясе, плотно охватившем его стан, висела турецкая сабля; золотая рукоять и ножны лучшей дамасской стали сверкали бесценными самоцветами. Стальной шлем, увенчанный снежно-белым плюмажем, лежал рядом, так что голова оставалась непокрытой; пышные темно-каштановые кудри обрамляли лицо, отмеченное благородной красотой черт и в еще большей мере — пламенем гения и ума, заметным по удивительному блеску больших, темных, лучистых глаз.
Рядом с ним сидела очень юная и хрупкая девушка со светлой почти до прозрачности кожей. Щеки ее красил нежный румянец, черты являли собой безупречное совершенство миловидности, а чистый свет карих глаз и мягкие волны золотистых кудрей еще добавляли прелести лицу, и без того казавшемуся слишком прекрасным для мира смертных. Платье было из белой ткани лучшей индийской работы. Все украшения составляли длинная — ниже пояса — двойная нить чередующихся изумрудных и золотых бусин на шее и тонкое золотое колечко на безымянном пальце, которое вместе с маленькой жемчужной диадемой в волосах (такие носят все знатные витропольские матроны) свидетельствовало, что молодая дама уже вступила на путь супружеской жизни. Когда я увидел несравненную пару, новобрачная как раз обратилась к своему господину с такими словами:
— О нет, милорд, песню выбирайте вы. Итак, что вам угодно послушать? Луна уже взошла, и если вы не поторопитесь с ответом, я вовсе не стану петь.
На это он сказал:
— Что ж, если иначе я рискую и вовсе не услышать вашего дивного пения, то вот мой выбор: спойте тот романс, который украдкой напевали, когда я собирался в Шотландию.
Дама зарделась и, взяв маленькую лиру из слоновой кости, с улыбкой пропела следующие куплеты:
Когда музыка умолкла, я выступил из укрытия, и тут же был замечен благородным юношей (в котором каждый читатель, разумеется, узнает маркиза Доуро). Он учтиво меня поприветствовал и, поскольку уже смеркалось, пригласил в свой загородный дворец. Я охотно согласился, и вскоре мы были на месте.
Это воистину благородное здание в чистейшем греческом стиле; оно стоит посреди обширного парка в окружении лесистых холмов. Вокруг благоухают апельсиновые и лимонные рощи, а рядом протекает один из притоков Гамбии, почти такой же широкий, как и сама река.
Внутреннее убранство великолепием ничуть не уступает фасаду. Высокие сводчатые покои дышат роскошью, внушая почтение к обладателю столь роскошной резиденции. Более всего маркиз гордился тем, что ни у кого больше нет такой обширной и тщательно подобранной библиотеки. Картинная и скульптурная галереи являют взглядам множество творений древних и современных мастеров — в особенности последних, которым маркиз щедро покровительствует. В кабинете диковин я приметил удивительной красоты золотую шкатулку, а также пару пистолетов самой изящной работы.
(В список сокровищ маркиза, составленный по большей части из его собственных трофеев, входят: 100 золотых и серебряных медалей (литературные и научные награды), золотая урна (за лучшую греческую эпиграмму), серебряные лук и колчан (за меткость в стрельбе), золотой мундштук, уздечка и шпоры (за искусство наездника), несколько увядших лавровых и миртовых венков.)
Однако более всего среди блистательных творений природы и человеческого таланта, при всей их красе и несметной стоимости, меня изумил каменный Аполлон дюймов шести высотой, затейливо вырезанный из белого агата. В одной руке он держал лиру, другой опирался на пьедестал, снабженный следующей надписью:
За надписью, очевидно, скрывалась какая-то тайна. Я никогда прежде не слышал о каких-либо раздорах между его милостью и леди Зенобией, и на людях они ни разу не показывали, что между ними есть какие-то недоразумения. Много позже мне удалось выяснить то, о чем я поведаю дальше. Источник моих сведений совершенно надежен, но я не вправе разглашать имена.
Как-то в вечерних сумерках маркиз возвращался с охоты и внезапно услышал в глубокой придорожной канаве какое-то шевеление. Он сорвал с плеча ружье, но тут ему предстала леди Элрингтон. Она была простоволоса и закутана в лохмотья темного бархатного плаща. Всклокоченные пряди дикими космами падали на лицо, шею и плечи, почти скрывая искаженные черты; видно было лишь, что она бледна как смерть. Маркиз вздрогнул и в ужасе попятился. Леди Зенобия бросилась перед ним на колени и закричала исступленно:
— Милорд, скажите мне прямо, искренне, без утайки: где вы были? Я услышала, что вы покинули Витрополь, и пешком пробежала за вами пять миль. Тут силы меня оставили, и я упала, думая, что здесь и умру. Однако мне суждено было еще раз увидеть вас до того, как я переселюсь в могилу. Ответьте, милорд: вы ездили к этой негодяйке Марианне Хьюм? Вы с нею разговаривали? Змея! Змея! О, если бы я могла вонзить этот клинок в ее грудь!
Тут она захлебнулась словами и, вытащив из-под плаща длинный, острый, сверкающий кинжал, дико замахала им в воздухе. Маркиз окинул безумицу недрогнувшим взглядом. Не пытаясь ее обезоружить, он заговорил с величайшим спокойствием:
— Леди Зенобия, вы задали мне очень странный вопрос, но, прежде чем я на него отвечу, прошу, идемте со мною в наш лагерь. Я велю поставить шатер, где вы сможете безопасно провести ночь, а завтра, после того как вы отдохнете, мы продолжим разговор.
К тому времени пламень ее гнева уже истощил сам себя, и она ответила более ровным голосом:
— Милорд, поверьте, я послана небесами предупредить вас о величайшей опасности. Если вы не отступитесь от решения соединиться с Марианной Хьюм, то станете причиной чужой и собственной гибели. Я не могу выразиться яснее, и все же поразмыслите над моими словами, пока мы не увидимся вновь.
И она, влюбленно простершись ниц, облобызала его ноги, бормоча при этом какие-то невнятные слова. Тут раздался громкий шум, словно бы от ураганного ветра, и неведомая сила унесла леди Зенобию прежде, нежели маркиз успел схватить ее и удержать или хотя бы придумать ответ на странные речи. Он медленно пошел вперед, погруженный в раздумья о том, что видел и слышал. К тому времени, как он добрался до лагеря, луна уже взошла над голыми черными горами. Маркиз некоторое время любовался ее незамутненным сиянием, сравнивая царицу ночи с далекой возлюбленной, затем вошел в шатер, завернулся в охотничий плащ и заснул беспокойным сном.
Шли месяцы, а загадка оставалась неразрешенной. Леди Зенобия по-прежнему блистала в свете, украшением которого всегда по праву считалась. В глазах ее не было лихорадочного блеска, наводящего на мысль о душевном нездоровье. Голос, правда, звучал тише обычного, а лицо осунулось; некоторые отметили, что она избегает говорить с маркизом даже по самым незначительным поводам.
Тем временем герцог Веллингтон дал согласие на брак своего сына с прекрасной, добродетельной, высокообразованной, но незнатной Марианной Хьюм. Начались приготовления к пышной свадьбе, и тут, как гром с ясного неба, пришли известия о Великом мятеже, поднятом Александром Шельмой. В то же время явственные симптомы недовольства начали проявляться и среди низших слоев витропольского населения. Рабочие главных ткацких фабрик и плавильных заводов потребовали увеличить им плату, а когда хозяева отказались выполнить чрезмерные запросы, разом уволились. Вскоре после того был застрелен крупный фабрикант, полковник Гренвилл. Убийц тут же поймали и допросили под пыткой, однако они упорно молчали.
Численность полиции удвоили. В самых неспокойных районах города дежурили отряды солдат, а горожанам было приказано не выходить из дома безоружными. Собрался парламент, дабы обсудить необходимые меры. В первый вечер зал был полон до отказа. Явились все депутаты, а на галерее присутствовало более тысячи знатных дам. Все лица выражали мрачную озабоченность. Довольно долго сенаторы смотрели друг на друга в отчаянии, не произнося ни слова.
Наконец маркиз Доуро встал и поднялся на трибуну. В тот памятный вечер он произнес знаменитую речь, которая останется в веках образцом безупречного ораторского искусства. Сердца всех, кто ее слышал, наполнились противоречивыми чувствами. Некоторые дамы на галерее упали в обморок, так что их пришлось вынести на улицу. Рамки повести не позволяют мне привести эту речь целиком, а сокращать ее было бы кощунством. Однако я познакомлю читателя с заключительными словами маркиза. Вот они:
— Братья! Соотечественники! Пробудитесь! В городе тлеет пламя мятежа, которое может погасить лишь кровь: наша и наших врагов, щедро пролитая в бою! Всякий раз, выйдя на улицу, мы видим людей, чьи лица недавно были ясны как божий день, а теперь омрачены недовольством; глаза, сиявшие, будто солнечный свет, затуманила подозрительность. Наши честные купцы боятся смерти от рук наемных работников, которые прежде любили и почитали их, как отцов. Наши мирные граждане не смеют выйти за порог без оружия, и страх насильственной смерти преследует их по пятам. Кто же произвел эти чудовищные перемены? Что за порождение ада, что за дух крамолы, что за Вельзевул черного предательства смутил покой нашего королевства? Я отвечу на этот ужасный вопрос: Александр Шельма! К оружию, соотечественники! Отриньте малодушие и верьте, что святость вашего дела послужит вам защитой. Да будет она вашим знаменем, а вашим боевым кличем: «Господь хранит праведных!»
Закончив речь, маркиз под грохот оглушительных оваций вышел из здания парламента и направил стопы в тенистую рощу на берегу реки. Здесь он некоторое время прохаживался, вдыхая свежий ночной воздух, еще более прохладный от близости стремительного потока. Волнение от пламенного спича только-только начало ослабевать, когда кто-то сзади схватил его за руку. Маркиз обернулся и увидел леди Зенобию Элрингтон. Лицо ее, как и в ту давнюю встречу, искажало дикое неестественное выражение.
— Милорд! — исступленно прошептала она. — Ваше красноречие, ваш благородный гений толкнули меня на отчаянный шаг. Я больше не владею собой, и если вы не согласитесь стать моим, и только моим, убью себя не сходя с места.
— Леди Элрингтон, — холодно ответил маркиз, вырывая у нее свою руку, — такое поведение вас позорит. Я вынужден просить, чтобы вы прекратили эти безумные речи, ибо, заверяю, миледи, ваши хитрые стратагемы на меня не действуют.
Она кинулась к его ногам и голосом, сдавленным от неодолимого чувства, проговорила:
— О, не убивайте меня своим жестоким презрением! Лишь соблаговолите за мной последовать, и вы убедитесь, что вам не следует вступать в брак с такой недостойной вас особой, как Марианна Хьюм.
Маркиз, тронутый слезными мольбами, наконец согласился с нею пойти. Они шли долго и заметно удалились от города, прежде чем леди Зенобия ввела его в подземный грот, где на бронзовом алтаре горел огонь. Она бросила в пламя какой-то порошок, и тут же оба перенеслись по воздуху в помещение на вершине высокой башни. В одном конце комнаты было огромное зеркало, в другой — задернутый занавес, из-за которого струился невероятно яркий свет.
— Сейчас, милорд, — сказала леди Элрингтон, — вы находитесь в священном присутствии того, чьим советом едва ли посмеете пренебречь.
Тут занавес раздвинулся, и перед изумленным маркизом предстал сам Колочун, божественный и непогрешимый, на золотом троне, в ореоле таинственных лучей, что всегда исходили от его особы.
— Сын мой, — с царственной улыбкой произнес мудрец голосом, исполненным торжественной и страшной гармонии, — судьба и неумолимый рок судили, что в час, когда ты соединишься с избранницей, ангел Азазель поразит вас обоих и перенесет ваши души через быстротекущую реку смерти. Внемли же совету мудрости и не дерзай своевольно губить себя и Марианну Хьюм, отвергая ту, кого пророческие звезды с мига твоего рождения предназначили быть тебе спутницей и опорой на пути через темную пустыню будущего.
Колочун умолк. Несколько мгновений в сердце маркиза боролись любовь и долг; багровый румянец муки и отчаяния прихлынул к его щекам. Наконец долг победил, и маркиз, призвав на помощь всю свою волю, недрогнувшим голосом произнес:
— О, мудрейший! Я не стану долее противиться велению небес. Клянусь спасением ду…
Опрометчивая клятва уже готова была сорваться с его уст, но тут некий дружественный дух шепнул ему на ухо: «Берегись! Это магия!»
В тот же миг благообразная фигура Колочуна растаяла, и взорам маркиза предстал ифрит Дахнаш[35] во всей чудовищной наготе своего естественного уродства. Демон, взревев от ярости, исчез, и маркиз с леди Элрингтон вновь очутились в роще.
Она на коленях молила его простить уловку, на которую ее толкнула любовь, но маркиз лишь отвернулся с презрительной улыбкой и поспешил в отцовский дворец.
Через неделю после этого события с невероятной пышностью и великолепием отпраздновали бракосочетание Артура Августа, маркиза Доуро, и Марианны Хьюм. Леди Элрингтон, видя крушение всех своих надежд, впала в глубокую меланхолию, в каковом состоянии и начала для забавы вырезать из камня вышеупомянутого Аполлона. По прошествии длительного времени она оправилась, и маркиз, убежденный, что ее выходки были вызваны умственным расстройством, вновь удостоил леди Элрингтон своей дружбы.
Я прожил в загородном дворце маркиза Доуро еще два месяца, после чего возвратился в Витрополь, равно очарованный моим благородным хозяином и его обворожительной молодой женой.
1 том ин-кварто
19 июня 1830 года
Во все времена, в любой стране жизнь, поступки и труды великих людей становились мишенью для бессовестных негодяев, кои по лености и слабости характера не могут создать ничего стоящего и проводят дни, брызжа ядом в именитых авторов. У Гомера был свой Зоил, у Вергилия — свой Мевий, у капитана Древа — свой Уэлсли. Все эти мелкие душонки, подобно змеям, только и могут, что жалить противников в пяту. Об Уэлсли, новобранце в их воинстве, я немного расскажу, поскольку многие мои читатели, вероятно, никогда прежде о нем не слышали.
Он родился в Англии или Ирландии — не знаю точно, где, — примерно в 1815 году и с малолетства отличался тем, что говорил гадости отцовским гостям, за что неоднократно бывал сурово наказан. Однако это не помогало, так что, если не ошибаюсь, на одиннадцатом году жизни несносного мальчишку отослали в Итон. Вскоре его отец отправился в Африку и забрал сына с собой. Там этот юнец впервые узнал о капитане Древе. Будучи всего пятнадцати лет от роду, он сумел пробиться в общество людей образованных, где был принят скорее из жалости, нежели из уважения, и тыкал своими «по-моему» и «я полагаю» в лицо Древу и прочим, пока некоторое время спустя не издал тоненькую книжку стихов[37]. Сей опус — хотя модные дамы его хвалили, а барышни цитировали в письмах — канул в забвение. Вторую и третью книжицы постигла та же участь, тем не менее автор объявил: «Я — величайший из людей, а дамы — лучшие судьи», — и затеял выпускать для них журнал. Пришло время поставить его на место, что Древ и сделал в небольшой брошюре. Издание журнала тут же прекратилось. Скромная репутация стихоплета развеялась как дым от грозного дыхания великого человека, никто больше не цитировал его виршей, однако сам писателишка продолжал тявкать и наскакивать на критика, словно щенок с отрубленным хвостом. И в довершение всех мелких пакостей он тиснул собрание клеветы и самовосхвалений в виде томика
Написание имен у Шарлотты и Брэнуэлла немного разнится.
Достопочтенный автор начинает свой труд заявлением, что конюхи и лакеи — ближайшие его знакомцы, причем утверждает это в таком тоне, будто они министры двора или полководцы. Однако всем нам известно, что лживость этих людишек вошла в поговорку. Вот уж воистину твердое основание для истины и непредвзятости! Впрочем, пора перейти собственно к обвинениям.
Лакей, снабдивший автора сведениями, в рассказе о встрече капитана Древа и лейтенанта Барсука утверждает, что якобы перелез через изгородь подъездной аллеи. Как такое возможно? Изгородь обсаженной деревьями аллеи! Разве этого не довольно, чтобы тут же отбросить книгу как лживую? Далее тот же лакей говорит, что библиотекарь был в плаще и маске, что не помешало ему (лакею) мгновенно его узнать. Помилуйте! Как можно в темноте узнать человека, на котором маска и плащ? Никак! Однако автор на той же странице еще раз повторяет эту нелепицу. И это еще не все. Далее он утверждает, что ворота на кладбище открыл Маграсс. Однако мы можем доказать, что Маграсс в описанное время был в Чурбандии[39] и присутствовал при вскрытии завещания. Через несколько страниц, при описании второго визита на кладбище, рассказчик утверждает, что сэр А.Х. Бейди, Эдвард Лори и удалец Фордыбак соскользнули с отвесной и совершенно гладкой мраморной стены высотою в сто футов! Вот уж что выходит за рамки всякого вероятия, если только автор не докажет, что они, подобно мухам, способны удерживаться на мраморе и даже на стекле. Он называет Древа отъявленным трусом. Как может быть трусом человек, который прошел восемь сражений, в коих покрыл себя кровью, ранами и славой?
Ошибка № 8. Хьюм с первого взгляда узнает закопанные на кладбище книги. Мы должны заключить, что Хьюм — великий книгочей, потому что не каждый понял бы в темноте, что это за книги, а уж тем более — откуда они взяты.
Ошибка № 9. Автор выводит маркиза Доуро в обществе гориллы, несостоятельного должника, сутяжника, недужного старого джентльмена, хлыща и недоумка. Вот так компания для доброго маркиза, королевского сына!
Ошибка № 10. Высокоученый автор утверждает, что после дыбы человек остается целым, хоть и немного растянутым. Неверно, поскольку вследствие этого истязания кости выходят из суставов, что нередко ведет к смерти.
Ошибка № 11. Он дерзко (и, как мы полагаем, дабы прибавить себе веса) изображает маркиза Доуро своим закадычными приятелем — тот якобы даже обращается к нему «милый Чарлз».
Ошибка № 12. Завершает автор сценой, которую, безусловно, считает вершиной литературного творчества, как прозаического, так и поэтического. Океан ревет, ручьи журчат, деревья в отдалении шепчут и прочая, и прочая. Воображаю, как юный сочинитель, в полном восторге от только что написанного, встает, грязной рукой снимает с полки Поупова «Гомера», чешет голову, оправляет жабо, хмыкает, заглядывает в книгу — нет ли там чего сравнимого с его творением, — убеждается, что нет, садится и начинает строчить, как на пари.
Итак, мы дочитали галантерейную книжонку в синем сафьяновом переплете с золотым тиснением — воистину отличный подарок для мисс М. Х-м и ее восторженных товарок. Теперь рассмотрим, в какие же злодейства мечет этот Юпитер свои громы и молнии.
Не так давно мне в кабинет принесли записку от лорда Л-д с приглашением на обед, где соберутся многие уважаемые и знатные люди Стеклянного города. Я ответил согласием и, прибыв в указанное время, увидел многолюдное общество, включающее наглого щенка Ч. Уэлсли, богатую обстановку, обильно накрытый стол и прочая.
Покончив с обедом, мы принялись за вино. Мужчины беседовали о политике, о состоянии дел во Франции, о браконьерах, о правлении Парри и прочем, дамы — о модах, о городских новостях и тому подобном. Так продолжалось, пока дамы, а с ними и упомянутый Уэлсли не удалились. Вскоре после их ухода хозяин дома заметил, как глупо со стороны этого мальчишки держать вокруг себя столько мартышек.
Ш.-мл. Полагаю, он забавляется ими, как ребенок куклой, неспособной ответить на его любовь.
Капитан Д. Вот и хорошо, вот и хорошо. По крайней мере у него остается меньше времени на жалкую пачкотню, от которой иначе и вовсе прохода бы не было.
Юный С. А что вы думаете о «Видении» лорда Чарлза? Разве оно не превосходно?
Ш.-мл. О да, на мой взгляд, оно выше всяких похвал.
Капитан Д. Однако это всего лишь повторение его прошлой книжки: я не потрудился запомнить название, она того не стоила. Все его творения на одно лицо — пустые и глупые, без того совершенства, которое искупило бы легкомыслие и спасло их от неизбежного забвения.
Ш.-ст. Однако, по всему, он почитает себя отменным литератором.
Капитан Д. О да. Как и многие другие. Я не включаю сюда юного С. и маркиза Д. В их сочинениях есть мысль и поэзия. Он же пустой бахвал.
Юный С. Джентльмены, вы излишне к нему суровы! Позволю себе совершенно с вами не согласиться.
Б.-мл. Во-первых, юный С., вам покровительствуют его отец и брат, потому-то вы и…
Ш.-мл. О, сэр, избавьте нас от ваших первых, вторых и третьих!
Б.-мл. Позвольте, сэр, ни одна статья закона не дает вам оснований меня прерывать. А посему…
Лорд Л. Друзья, друзья, не ссорьтесь.
Капитан Д. А что вы думаете о нем самом?
Лорд Л. Приятный, хоть и глуповатый юноша.
Ш.-мл. Приятный? Разве он поминутно не лезет в свары? Не я ли видел его…
Нед Л. Зайдите во дворец и пригласите его поучаствовать в драке — разве он не согласится тут же с превеликой охотой?
Ш.-мл. Я убежден, сэр, что вы несколько сгущаете краски.
Капитан Д. Ничуть. Я сам не раз наблюдал его за подобным и даже хуже. А вы что о нем скажете, капитан Б.?
Я.Увы, я не слишком доброго о нем мнения и считаю, что он глуп и бестактен до чрезвычайности, хоть и не лишен малой толики дарования.
Капитан Д. Я убежден, что в нем нет и капли дарований. Он завистлив, тщеславен и лжив. Добавьте к этому глупость и пустозвонство — и получите то, что я о нем думаю.
Тут гости начали расходиться, ибо время близилось к полуночи. Я отправился домой, рассуждая о том, что можно назвать общественным вердиктом по поводу Чарлза Уэлсли.
Итак, Чарлз Уэлсли, я изложил вам мнение, мое и общественное, о вашей особе. Я беспристрастно рассмотрел вашу последнюю книгу. Я указал на ваши ошибки. Я разоблачил вашу ложь. И теперь, без всякой злобы или иронии, я даю вам совет: примите все это к сведению и постарайтесь исправиться!
До сего дня вы были легкомысленны до крайности, и никто, даже отец, не старался положить конец вашим своевольным выходкам. Таким образом вы (надеюсь, невольно) поставили под угрозу свою будущность. Если вы, Чарлз, станете вести себя с приличествующим вам рассудительным достоинством, вы еще можете достичь величия и благосостояния. Если же вы будете и впредь идти по избранному пути, вас вскоре постигнут нищета, позор и все сопутствующие бедствия. Очутившись в океане человеческого бытия без компаса и без якоря, вы неизбежно угодите в тюрьму или окончите свои дни изгоем людского общества.
Капитан Дж. Бутон
ТРУДЫ ДЖ. БУТОНА
«Трактат о политической экономии»
в 3 томах ин-кварто
3 фунта 3 шиллинга
«О четырех стихиях»
10 томов ин-кварто
10 фунтов 10 шиллингов
В свете слышен глухой ропот протеста по случаю моего затянувшегося глубокого и, добавлю, поистине зловещего молчания.
— Что, — вопрошает читающая публика, стоя посреди рыночной площади в сером чепце и рваной юбке — точная копия современного синего чулка, — что такое случилось с лордом Чарлзом? Он вконец изничтожен нападками литературного капитана?[41] Ужели добрый гений и писательская мания его покинули? Носится ли он, играя в чехарду, по Лунным горам или — горестная мысль! — беспомощный, простерся на одре мучительной болезни?
С грустью вынужден ответить, что верно последнее предположение — или, скорее, было верно до недавнего времени. Я болел, болел тяжело. Я переносил неописуемые страдания, проистекающие главным образом от ужасных целебных процедур. Меня варили заживо в так называемой горячей ванне, затем поджаривали у медленного огня и, наконец, беспощадно морили голодом. За подтверждением обращайтесь к миссис Кухарке во дворец Ватерлоо, что расположен в предместьях славного города Витрополя. Как я пережил такое лечение и сколь крепка моя конституция, позволившая выйти с победой из тяжкого испытания — то неведомо и мудрецам. Даже когда мои ввалившиеся щеки вновь отчасти обрели присущий им румянец, меня еще долго держали взаперти в комнате экономки, не давали ни пера, ни чернил с бумагою, диету же мою составляли рисовая кашка, саго, рагу из улиток, хлебная тюря, тушеные тараканы, молочный суп и жареные мыши.
Не могу выразить, какой восторг охватил меня, когда однажды в солнечный летний денек, в два часа пополудни госпожа Кухарка объявила, что по случаю хорошей погоды мне дозволяется совершить небольшую прогулку. Десяти минут хватило мне, дабы облачиться в новый, весьма недурной костюм и смыть с лица и рук всю грязь, скопившуюся, пока Земля семь раз свершила оборот вокруг своей оси.
Исполнив сии необходимые действия, я вышел из дома в шляпе с пером и в кавалерийском плаще. Никогда прежде не ощущал я так остро всей радости свободы! На раскаленной мостовой мне дышалось легко и привольно, будто в росистой прохладе благоуханного вечера где-нибудь в лесной тиши. Ни единое дерево не заслоняло меня заботливыми ветвями от беспощадного солнца, но я и не нуждался в таком укрытии. Медленно, хотя и твердым шагом, продвигался я в тени домов и лавок. Вдруг за поворотом предо мною открылось текучее, вечно свежее море. Я испытал обман чувств, подобный тому, что происходит с несчастными, страдающими от болезни под названием «тропическая лихорадка»: зеленые волны представились мне бескрайней равниной, пенные гребни — белыми цветами на нежной весенней травке, лес корабельных мачт мое взбудораженное воображение преобразило в рощу высоких, стройных деревьев, а мелкие суденышки приняли обличье коров и овец, отдыхающих под их благодатной сенью.
Походка моя вновь обрела присущую ей упругость, но вскоре ослабевшие колени начали подгибаться под тяжестью тела. Не в состоянии двигаться далее, я начал озираться в поисках места, где можно присесть и отдохнуть, пока силы мои не будут un peu retabli[42].
Я находился на обветшалом перекресте, что носит несколько напыщенное название Кваксминской площади и где обитают Бутон, Гиффорд, Лавдаст и еще два десятка чудаковатых старых антикваров. У первого из вышеупомянутых я и решился искать пристанища — как по причине тесной с ним дружбы, так и благодаря приличному сравнительно с другими состоянию его дома.
В самом деле, жилище Бутона никак не назовешь неудобным или неприглядным. Снаружи дом выглядит весьма почтенно и недавно был крайне бережно отремонтирован (шаг, вызвавший почти единодушное осуждение соседей); также и внутреннее убранство отменно хорошо.
Я постучал в дверь. Мне открыл старый лакей, увенчанный почтенными сединами. В ответ на мой вопрос, дома ли хозяин, лакей проводил меня в небольшую, но очень приятную комнату. Бутон сидел за столом, обложившись рваными пергаментами и всяким прочим хламом, и пространно излагал свои соображения по поводу заржавленных пряжек для ботфортов, которые держал в руках, обращаясь притом к маркизу Доуро и еще одному юному щеголю — оба они с самым учтивым видом стояли перед ним, спиной к камину.
— Что с тобой приключилось, дорогой мой? — спросил меня славный пожилой джентльмен. — Отчего такой больной и бледный? Надеюсь, не оттого, что тебя огорчают измышления Древа? Околесица преестественнейшая!
— Господи помилуй! — воскликнул Артур, не дав мне промолвить и слова. — Что за бледная немочь! Видно, взбучка, которую я ему задал, пошла на пользу его тощему тельцу! Эй, Чарли, синяки еще не сошли?
— Братоубийца! — отвечал я. — Как дерзаешь ты в легком тоне обращаться к едва не убиенному брату? Как осмеливаешься спрашивать, сохранились ли еще на измученном теле следы учиненных тобою пыток!
На это он ответил смехом — несомненно, рассчитанным на то, чтобы показать ослепительно белые зубы, — и снисходительной улыбкой, долженствующей подчеркнуть его утонченный ум, а между тем как бы невзначай дотронулся до хлыста.
— Нет-нет, милорд! — воскликнул Бутон, заметив сей многозначительный жест. — Не нужно больше этих грубых забав. Всерьез ведь пришибете парнишку!
— Да не трону я его, — промолвил Артур. — Не в том он сейчас состоянии. Но пусть только попробует вновь меня оскорбить — я с него шкуру спущу, ни лоскута не оставлю!
Не знаю, какими бы еще чудовищными угрозами он меня осыпал, если бы не был прерван появлением обеда.
— Милорд и полковник Мортон! — сказал Бутон. — Прошу вас, отобедайте со мной, если наше простое угощение не покажется слишком грубым для вашего утонченного вкуса.
— Клянусь честью, капитан! — отвечал Артур. — Ваша холостяцкая трапеза выглядит весьма привлекательно, и я бы непременно соблазнился, но я всего лишь два часа как позавтракал. Вчера — а вернее сказать, нынче утром, — я лег в шесть, а проснулся соответственно не ранее полудня. Так что насчет обеда не может быть и речи до семи-восьми вечера.
Мортон отклонил приглашение под каким-то предлогом в том же духе, и вскоре оба джентльмена удалились, к большой моей радости.
— Что же, Чарли, — сказал мой друг, когда мы остались одни. — Я знаю, уж ты-то составишь мне компанию! Располагайся вон в том кресле и давай набрасывайся от души!
Я с радостью принял это любезное приглашение, зная, что дома получу от госпожи Кухарки разве что миску омерзительного варева из каких-нибудь ползучих гадов.
За едою разговаривали мало: Бутон терпеть не может болтовни во время приема пищи, я же был слишком занят поглощением вкуснейших блюд, каких не едал вот уже целый месяц, и потому не мог уделить внимания менее насущным вопросам. Зато, как только убрали со стола и принесли десерт, Бутон подвинул круглый столик ближе к открытому окну, налил по бокалу хереса, удобно устроился в мягком кресле и произнес удовлетворенным тоном, каким говорят люди в состоянии полнейшего комфорта:
— Ну, Чарли, о чем будем беседовать?
— О чем угодно, — ответил я.
— О чем угодно? Да это все равно что ни о чем! О чем бы тебе хотелось?
— Дорогой Бутон! — таков был мой ответ. — Коль скоро ты любезно предоставляешь мне выбор темы, я ничего бы так не желал, как послушать одну из твоих восхитительных историй. Если ты окажешь мне такую милость, я буду вечно тебе обязан.
Разумеется, Бутон, по обычаю всех рассказчиков, сперва немного поломался, но льстивые слова и уговоры заставили его сдаться. Уступив моей мольбе, он начал рассказ о событиях, которые я ныне предлагаю вниманию читателей — не совсем теми же словами, в каких я сам о них услышал, однако же строго придерживаясь фактов и общего смысла.
Лет двадцать назад там, где в наши дни располагается центр Витрополя, а в те времена была его окраина, стоял громадный, неправильных очертаний дом под названием «Гостиница Верховных Духов». Более пятисот номеров были удобно, а иные и роскошно обставлены для нужд путешественников, которых принимали на постой совершенно бесплатно. Вследствие такого великодушного устройства в гостиницу стекалось множество путников из самых разных стран, невзирая на сомнительный характер владельцев (то были четыре Верховных Духа: Тали, Брами, Эми и Ани[43]) и гнусное злодейство всевозможной прислуги, ибо должности сии занимали тоже духи, но низшего ранга.
Звуки их торопливых шагов, гомон грубого веселья и деловитый хозяйственный шум уж не слышны среди обвалившихся арок, под сырыми замшелыми сводами, в темных залах и опустелых комнатах некогда могучей постройки, что была разрушена во время великого мятежа и высится теперь, унылая и одинокая, в самом сердце прекрасного Витрополя… Нас, однако, занимает сейчас прошлое, и потому предоставим печалиться совам, сами же обратим взоры к светлой стороне.
Вечером четвертого июня 1814 года постоялый двор Верховных Духов являл совсем иное зрелище. В тот день постояльцев случилось больше обычного, потому что назавтра в городе ожидалось празднество. Главный зал гостиницы пестротою напоминал маскарад. Вот расположились прямо на полу, скрестив ноги, турецкие купцы, у которых в те дни шла бойкая торговля с лавочниками и просто гражданами Витрополя — турки продавали пряности, шали, муслины, драгоценные украшения, духи и прочие предметы восточной роскоши. Сидели они чинно, курили длинные трубки и потягивали отменный шербет, раскинувшись на специально для них приготовленных подушках. Рядом несколько смуглых испанцев прохаживались горделиво, как павлины, — говорят, эта птица никогда не смотрит вниз, чтобы вид собственных лап не разрушил витающий вокруг нее ореол самолюбования. Невдалеке от этих царей творения устроилась компания круглолицых, розовощеких, кудрявых человечков, обутых каждый в один круглый башмак. Были они родом с острова Чурбандии, где ныне почти забытый народец[44] процветал в те дни, подобно пышно зеленеющему лавру. Не менее дюжины Духов сбивались с ног, подавая дыни и рисовый пудинг, меж тем как человечки во все горло требовали новых и новых порций.
В дальнем конце зала пять-шесть бледных и желчных англичан беседовали за чашкой зеленого чая. Позади них сухонькие месье усердно потчевали друг друга отличнейшим белым хлебом, превосходным прусским сливочным маслом, душистым нюхательным табаком, коричневым тростниковым сахаром и изысканными любезностями. Неподалеку от этих сморщенных обезьянок, за огромным резным экраном расположились у пылающего очага двое джентльменов. На столе перед ними соблазнительно поднимался пар над бифштексами, сдобренными должным количеством лука, томатного соуса и кайенского перца, меж большим серебряным кувшином старого канарского и столь же объемистым бочонком эля с пряностями.
Один из персонажей, которым выпало счастье подкрепляться столь восхитительной закуской, был человек средних лет — возможно, ему уже сравнялось пятьдесят пять. Порыжевшие черные одеяния, пудреный парик да изборожденный морщинами лоб выдавали человека ученого и в то же время презирающего всяческое внешнее украшательство. Второй являл собою полную противоположность своему спутнику. Находясь в расцвете лет, он, судя по виду, не мог быть старше двадцати шести или двадцати семи. Светло-каштановые кудри, уложенные небрежной и вместе с тем изящной волной, очень шли к красивому лицу, которому дерзкие синие глаза придавали очаровательную живость и выразительность. Военный мундир выгодно подчеркивал фигуру, отличавшуюся силой и симметричностью, в то время как прямая осанка и учтивое обращение служили добавочными свидетельствами профессии молодого человека.
— Сей юный воин, — заметил Бутон, лукаво блеснув глазами, — был я сам. Смейся, Чарли, смейся. — Я не сумел сдержать улыбку, сопоставив почтенную корпуленцию моего пожилого и слегка толстоватого друга с описанием его прежней внешности. — Веселись, если тебе угодно, а я когда-то был молодец хоть куда, не хуже прочих. Ох, грехи наши тяжкие! Время, заботы, добрая выпивка да хорошее житье сильно меняют человека.
Но кто же, спросит читатель, кто же был второй из упомянутых джентльменов?
То был Джон Гиффорд, тогдашний близкий друг сержанта Бутона, а ныне — капитана Бутона.
Их восхитительная трапеза проходила в глубоком молчании, а когда исчезли последний кусок говядины, последнее колечко лука, последнее зернышко перца и последняя капля томатного соуса, Гиффорд, отложив нож и вилку, с тяжелым вздохом отверз пророческие уста и изрек:
— Ну что, Бутон! Думается мне, все это дурачье, принесенное к нам ветрами небесными, слетелось в наш город, подобный Вавилону, ради недостойной цели полюбоваться тщетой и суматохой завтрашнего торжества.
— Несомненно, — отвечал его приятель. — И я от души надеюсь, что вы, сэр, также не побрезгуете почтить общее сборище своим присутствием.
— Я?! — чуть не взвизгнул старший из собеседников. — Мне — глазеть на гонки нелепых колесниц, на скачущих и гарцующих лошадей, на грызню свирепых хищников, на дурацкое искусство стрельбы из лука и грубые состязания борцов?! Да ты с ума сошел или тебе затмили разум доброе вино и эль с мускатным орехом?
Тут оратор наполнил свой стакан последним из вышеупомянутых напитков.
— Ни то ни другое, Гиффорд, — возразил Бутон. — И все же, смею сказать, хоть ты и презираешь эту, как ты говоришь, тщету и суматоху, люди и получше тебя ждут не дождутся завтрашнего дня.
— А! Надо полагать, ты тоже в числе этих погрязших в заблуждении остолопов?
— Истинно так, и в том я не стыжусь признаться.
— И не стыдишься! Эх, Бутон, Бутон… Порою я надеюсь, что ты уже перерос подобные нелепые забавы; отваживаюсь даже вообразить, что когда-нибудь тебя можно будет причислить к избранному кругу тех, кто, презирая безвольное легкомыслие нашего упадочного века, обращается к созерцанию прошлого, ценя его, как иные ценят золото и драгоценные камни, и бережно храня мельчайшие, пустячные на первый взгляд свидетельства, оставленные нам ушедшими поколениями.
— Боже милосердный, Гиффорд, что ты такое говоришь! Я и сам не прочь полюбоваться чашей Мельхиседека, в которую наливают вино для причастия, уздечкой Авраамовых верблюдов или хотя бы берцовой костью и лопаткой наших почтенных древних великанов[45], даже если эти последние на поверку оказываются останками мертвого слона; ага, Гиф, тут я тебя уел! Но всерьез посвятить подобным занятиям всю жизнь — да пусть меня повесят, если я такое надумаю раньше, чем добрая дюжина лет пронесется веселой рысью над моей головушкой.
— Ты говоришь как глупец! — торжественно возгласил Гиф. — И все же в твоей заключительной реплике я нахожу некоторое утешение. Когда-нибудь в будущем ты все-таки соберешься уделить серьезное внимание великой задаче, ради которой мы и пришли в сей мир.
— Может, да, а может, и нет. Как там у меня получится, не знаю, а вот мой ангелочек Стинго, сдается, уже сейчас не прочь стать и антикваром, и законником одновременно.
— Ха! Вот оно как! Не этого ли милого мальчика, чьи детские черты не по годам серьезны, видел я вчера у тебя дома?
— Того самого, и до чего же он занудный кисляй!
— Мой дорогой друг! — воскликнул Гиффорд с большим жаром. — Приложи все силы, дабы не помешать расцвести этому чудесному цветку! Помяни мое слово, он сделает честь своей стране. Вот, передай ему эти игрушки, — прибавил антиквар, выгребая из кармана горсть округлых камушков, — и скажи, что ими, вне всякого сомнения, играли дети древних британцев. Я уверен, он это оценит.
— Да уж, конечно, оценит. Но в другой раз, любезный друг мой, если соберешься сделать ему подарок, подари какой-нибудь юридический трактат. Стинго без конца роется в моей библиотеке в поисках такого рода книг и вечно жалуется, что она чересчур бедна.
— Чудо! — вскричал Гиффорд в экстазе. — Как только вернусь домой, сразу же пошлю ему полное издание моего свода законов. Недолго ему томиться в мучительном невежестве!
— Спасибо большое, — отвечал Бутон. — А теперь давай переменим тему. Как я понял, завтра Храбрун займет президентский трон. Любопытно, кто будет награждать победителей?
— Я плохо запоминаю праздные разговоры, какие ведутся в моем присутствии, однако сегодня утром я слышал, что эта почетная обязанность выпадет на долю леди Эмили Чарлсуорт.
— Да ну? Это хорошо. Лучшего выбора нельзя было сделать. Да одна только ее красота придаст происходящему особый блеск! А скажи-ка честно, Гиф, как по-твоему, правда ли, что леди Эмили — прекраснейшее из земных созданий?
— Природа ее не обидела, — отвечал Гиффорд. — То есть одета она обычно к лицу, но что касается ума — боюсь, это необработанное поле, если и не совсем бесплодное, то лишь скудно заросшее сорняками легкомыслия.
— Вот старый ханжа! — рассердился я. — Ты бы хотел засушить это божественное создание, чтобы розы ее души увяли за изучением плесневелых свитков и погрызенных жуками юридических фолиантов?
— Не совсем так. Я хотел бы, чтобы эта барышня развила данные ей от рождения способности, прочтя со всем старанием краткое изложение упомянутых тобою предметов, составленное каким-нибудь разумным и талантливым автором. Я и сам, когда ее дядя доверил мне ее обучение, составил небольшой трактат об английских антикварах, в десяти томах ин-кварто, с пояснительными заметками и приложением в виде еще одного толстого тома. Если бы только леди Эмили внимательно изучила этот маленький трактат, быть может, у нее сложилось бы некоторое представление о благородной науке, которую я, недостойный, не устаю превозносить. А между тем, в силу какой-то странной прихоти ума, леди Эмили охотно слушала и добросовестно выполняла указания ничтожных личностей, обучавших ее таким пустым предметам, как музыка, танцы, рисование, современные языки и тому подобное, а также находила время для вышивания цветов и затейливых узоров на изделиях из шелка и тонкого льна, и только один лишь я напрасно старался заманить ее на славный путь мудрости и знаний — то прельщая медовыми речами, то стращая шипами суровой кары. Она же, бывало, смеялась, временами принималась плакать, а иной раз, к стыду своему должен признаться, льстивыми уговорами склоняла меня к преступному попустительству, и я смотрел сквозь пальцы на ее постыдное небрежение к истинно ценным знаниям, бесконечно полезным как для мужской, так и для женской половины рода человеческого.
— Браво, Гиф! — смеясь, воскликнул Бутон. — Еще лучше, если бы она давала тебе затрещину всякий раз, как ты надоедал ей подобной нудной чепухой! Кстати, ты слыхал, что твоя прекрасная бывшая ученица выходит замуж за полковника Перси?
— Не слыхал, но верю без колебаний — так поступают все женщины. Только и думают что о замужестве, а учение для них — пыль.
— Что такое этот полковник Перси? — раздался позади чей-то голос.
Бутон торопливо обернулся, чтобы посмотреть на вопрошающего, и вздрогнул, увидя в переменчивом свете угасающего огня высокий, стройный силуэт.
— Друг! — промолвил Бутон, помешав кочергою угли, чтобы лучше разглядеть незнакомца. — Сперва скажите, кто такой вы сами, что ни с того ни с сего задаете подобные вопросы.
— Я, — отвечал тот, — доброволец, который стремится помочь славному правительству в борьбе с мятежниками, и, надеюсь, вскоре смогу назвать себя вашим братом по оружию, поскольку намерен вступить под знамена герцога.
Когда незнакомец закончил объяснение, подброшенная в очаг охапка хвороста ярко вспыхнула, и скрытые сумраком черты внезапно озарились. Ростом неизвестный был никак не менее шести футов; фигура его, изящная от природы, казалась еще изысканнее благодаря живописному, хотя и несколько своеобразному наряду, состоявшему из зеленой рубахи и куртки длиною чуть ниже колен, высоких шнурованных сапог, просторного темного плаща или накидки, переброшенной через плечо пышными складками и стянутой на талии широким поясом, а в довершение всего — зеленой шляпы с плюмажем из черных перьев. За спиною висели лук с колчаном, за поясом сверкали драгоценными камнями рукоятки двух кинжалов, а в руке он держал копье с блестящим наконечником, на которое и опирался в эту минуту. Военное платье и величественная осанка незнакомца очень шли к его мужественному, хотя и юному лицу. Точеные черты и выразительные глаза под копною коротко остриженных темно-русых кудрей светились выражением гордости и вместе с тем открытости, внушавшими невольное восхищение и даже какую-то почтительную робость.
— Право слово, дружище, — сказал я, пораженный блестящей внешностью молодого солдата, — будь я герцогом, с радостью принял бы в свое войско такого новобранца! Позволено ли мне будет осведомиться, откуда вы родом? Одежда ваша и выговор кажутся мне не совсем обычными для наших краев.
Незнакомец отвечал с улыбкой:
— Вспомните, по части расспросов вы у меня в долгу: мой первый вопрос так и остался без ответа.
— А, верно, — ответил Бутон. — Вы, кажется, спрашивали, кто таков полковник Перси?
— Спрашивал и был бы весьма признателен за любые сведения на его счет.
— Он — племянник и ближайший наследник старого богача, герцога Бофора.
— Вот как! Давно ли он оказывает внимание леди Эмили Чарлсуорт?
— Около года.
— Когда состоится свадьба?
— Насколько я знаю, скоро.
— Он хорош собой?
— Да, почти так же, как вы, и вдобавок у него манеры истинного военного и джентльмена. Правда, несмотря на все это, он отъявленный мерзавец, наглый игрок, пьяница и бессовестный негодяй.
— Почему вы так яро выступаете против него?
— Потому что хорошо его знаю. Я служу под его началом и каждый день имею возможность наблюдать его пороки.
— А леди Эмили знает его истинное лицо?
— Быть может, не вполне, да если бы и знала, едва ли стала бы любить его меньше. Дамы ищут в будущих мужьях более внешних качеств, нежели внутренних.
— Они часто появляются вместе в обществе?
— Пожалуй, нет. Леди Эмили ведет довольно замкнутый образ жизни. Говорят, она не любит оказываться на виду.
— Как бы вы описали ее характер? Добра она или зла, искренняя или скрытная?
— Право, не могу сказать, однако здесь присутствует джентльмен, который способен удовлетворить ваше любопытство на сей счет. Он был ее учителем — кому и знать, как не ему. Гиффорд, сделай милость, скажи нам свое мнение.
Гиффорд в ответ на зов явился из темного угла. При виде него незнакомец, вздрогнув, попытался прикрыть лицо краем обширного плаща, словно из опасения быть узнанным. Однако достойный антиквар, и вообще близорукий, а в ту минуту еще и отуманенный парами эля, который отмерял себе щедрой рукой, озираясь по сторонам взглядом бессмысленным и недоумевающим, ответил только:
— Что тебе, Бутон?
— Я всего лишь спрашивал, не мог ли бы ты сообщить этому джентльмену, какой характер у леди Чарлсуорт?
— Какой характер?! Да откуда мне знать? Примерно такой же, как и у других девиц ее возраста, то есть — прескверный!
Незнакомец с улыбкой многозначительно пожал плечами, словно говоря: «с этой стороны многого ждать не приходится», — и, отвесив учтивый поклон в сторону вышеупомянутого угла, направился в дальний конец зала.
После его ухода друзья некоторое время сидели молча. Вскоре внимание Бутона привлекли звуки голоса, то ли читающего вслух, то ли декламирующего что-то наизусть. Голос исходил от группы сидящих неподалеку французов. Бутон подошел ближе. Говоривший был вертлявый человечек, облаченный в коричневый сюртук и такого же цвета жилет, из-под которых выглядывали кремовый воротничок и манжеты. Оживленно жестикулируя и гримасничая, он произносил следующие слова:
— Итак, говорю я, император собрался лечь в постель. «Шевелюр, — говорит он своему камердинеру, — закройте окно и задерните занавеси, прежде чем покинете эту комнату». Слуга исполнил, что было сказано, и, забрав с собою свечу, удалился. Через несколько минут императору показалось, что подушка несколько жестка. Он встал, чтобы ее взбить, и вдруг у изголовья послышался шорох. Его величество прислушался — все тихо. Он снова лег и только устроился на покой, как его потревожила жажда. Приподнявшись на локте, он взял со столика у кровати стакан лимонаду. Напившись, вернул стакан на место, и в тот же миг из чуланчика в углу донесся приглушенный стон. «Кто там? — вскричал император, хватаясь за пистолеты. — Отвечай, не то я вышибу тебе мозги!» Угроза не возымела никакого действия, если не считать короткого и резкого смеха, вслед за чем настала мертвая тишина. Император поспешно поднялся с кровати и, набросив robe de chamber[46], отважно подступил к чулану. Едва он приоткрыл дверцу, внутри что-то прошелестело. Его величество бросился вперед со шпагой в руке — ни души, ни даже духа, а шорох, судя по всему, вызван был падением упавшего плаща, что висел на крючке у двери. Слегка пристыженный, вернулся император на ложе. Не успел он вновь смежить веки, свет трех восковых свечей в серебряном подсвечнике на каминной полке внезапно померк. Его величество поднял глаза — огоньки свечей заслонила черная тень. Обливаясь потом от ужаса, император потянулся к звонку, но некая невидимая сила вырвала шнурок из его руки, и в то же мгновение зловещая тень исчезла. «Пфе! — воскликнул император. — Это всего лишь обман зрения». «Так ли? — глухо прошептал таинственный голос над самым его ухом. — Неужто и впрямь обман зрения, о император Франции? Нет! Все, что ты видел и слышал, — печальная действительность и предостережение. Встань, о возносящий орлиное знамя! Пробудись, держащий лилейный скипетр! Следуй за мной, Наполеон Бонапарт, и ты увидишь больше!» Голос умолк, и пред изумленными очами императора возник некто высокий и тощий, в синем сюртуке с золотым позументом. Туго обмотанный вокруг шеи черный галстук удерживался двумя палочками, крепившимися за уши. Лицо посинело, меж зубов виднелся распухший язык, налитые кровью глаза вылезли из орбит. «Mon Dieu![47] — вскричал император. — Что я вижу? Дух, откель явился ты?» Привидение, не отвечая, заскользило вперед и пальцем поманило Наполеона за собою. Он последовал за призраком, совершенно покорившись неведомой власти, не в силах ни мыслить, ни действовать самостоятельно. Стена комнаты раскрылась при их приближении и вновь затворилась у них за спиной с грохотом, подобным раскату грома. Непроглядную тьму рассеивало лишь бледное голубоватое сияние, окутывающее призрака и озаряющее сырые стены длинного сводчатого коридора. В безмолвии быстро шли они вперед. Вскоре порыв холодного ветра, свидетельствующий о том, что они приближаются к выходу, заставил Наполеона плотнее запахнуть халат. Недолгое время спустя коридор закончился. Император оказался на одной из главных улиц Парижа. «Достойный дух! — сказал он, дрожа от холода. — Позволь мне воротиться и надеть что-нибудь потеплее. Я немедленно вновь к тебе присоединюсь!» — «Вперед!» — ответил призрак сурово. Император не мог не подчиниться вопреки зарождающемуся гневу. Они долго шли по пустынным улицам и наконец очутились перед высоким домом на набережной Сены. Здесь дух остановился. Ворота распахнулись, и они вошли в просторный вестибюль, отделанный мрамором. Часть помещения скрывал протянутый поперек него занавес, хотя сквозь складки прозрачной ткани пробивался ослепительный свет. Перед занавесом выстроились в ряд богато одетые дамы. Головы их были украшены венками из великолепных цветов, но лица закрывали ужасные маски, изображающие череп. «Что за лицедейство? — воскликнул император, усиливаясь стряхнуть мысленные оковы. — Где я и зачем меня сюда привели?» — «Молчи! — отозвался дух-провожатый, еще дальше высунув почерневший окровавленный язык. — Ни слова, если не хочешь погибнуть ужасною смертью!» Природное мужество императора превозмогло минутный страх, и он готов уж был ответить, когда загремела безумная потусторонняя музыка, занавес заходил волнами, вздымаясь, будто терзаемый неистовым противоборством воюющих ветров. Тот же час по зачарованному залу разлился невыносимый смрад тления вперемешку с ароматами восточных благовоний. Вдали послышался ропот множества голосов. Его величество грубо схватили за руку. Император обернулся, и взор его упал на хорошо знакомый облик Марии Луизы. «Как, и вы тоже здесь, в этом Богом проклятом месте? — промолвил он. — Что привело вас сюда?» — «С позволения вашего величества, я хотела бы спросить о том же», — отвечала императрица с улыбкой. Наполеон умолк в изумлении. Больше ничто не заслоняло свет — занавес исчез, точно по волшебству. С потолка свисала великолепная люстра, вокруг толпились пышно разодетые дамы, уже без масок с изображением мертвой головы, и с их толпою мешалось соответствующее количество галантных кавалеров. Музыка все еще звучала, однако теперь стало видно, что источник ее — расположенный неподалеку оркестр из обычных смертных музыкантов. В воздухе по-прежнему разливался аромат благовоний, но уже без примеси тлена. «Bon Dieu![48] — воскликнул император. — Как все это случилось и где Пиш, во имя неба?» — «Пиш? — отвечала императрица. — О чем вы говорите, ваше величество? Не лучше ли вам удалиться и немного отдохнуть?» — «Удалиться? Но где я?» — «У меня в гостиной, среди нескольких избранных придворных, приглашенных мною на бал. Вы несколько минут как вошли, в ночном платье, с широко раскрытыми глазами и застывшим взором. Судя по вашему удивлению, я заключаю, что вы ходили во сне». После этих слов император впал в состояние каталепсии, в котором и оставался весь остаток ночи и большую часть следующего дня.
Как только человечек закончил свою повесть, некто в синем с золотом мундире протолкался через толпу и слегка ударил рассказчика по плечу официального вида посохом со словами:
— Именем императора, ты арестован!
— За что? — спросил человечек.
— За что?! — повторил чей-то голос в дальнем конце зала. — Он тебе покажет, за что! Любопытно знать, к чему эти злонамеренные анекдоты? В Бастилию его, немедленно, без разговоров!
Все взоры обратились к говорившему так повелительно, и чу! Император собственной персоной, в привычном зеленом сюртуке и лиловых панталонах, стоял, окруженный двумя десятками жандармов, непрерывно нюхавших табак. Общее внимание приковалось к le grand Napoleon[49], в то время как le pauvre petit conteur[50] был уведен в Бастилию, никем не замеченный, не удостоившись ни единого сострадательного взгляда, поскольку час был поздний и на постоялом дворе царили суета и суматоха по случаю приезда столь прославленного гостя. Бутон и Гиффорд, кому видеть императора было не в новинку, сочли за лучшее отправиться восвояси. До угла они шли вместе, а там пути их разошлись, и приятели простились, пожелав друг другу спокойной ночи.
День открытия Африканских олимпийских игр[51] занялся ясный и свежий. Ранним летним утром (как пишут в газетах) амфитеатр на открытом воздухе был набит до отказа. Свободной оставалась только арена для состязаний, размером в квадратную милю, и места, зарезервированные для знати и других выдающихся людей.
В то время арена выглядела не совсем так, как теперь. Окружающие ее с трех сторон дома были только-только построены, иные даже и не закончены, а под некоторые всего лишь вырыли котлован. Высокий холм под названием скала Фредерика, замыкающий круг с четвертой стороны и в наши дни покрытый садами и роскошными частными жилищами, в эпоху нашего рассказа занимал густой лес, где еще не звучал топор дровосека. Посреди недавно расчищенной арены виднелись пни от поваленных деревьев. Не знаю, впрочем, пошли ли перемены пейзажу на пользу и не утратил ли он живописного разнообразия — хотя, безусловно, обрел величие и завершенность.
В то памятное утро могучие деревья вздымали еще влажные от росы ветви к синему небу, раскинувшемуся, казалось, совсем близко над их кронами и над головами собравшихся толп. К открытию Игр сюда стеклось людей, народов, племен и наречий никак не меньше, чем созвал когда-то Навуходоносор на равнине Деир[52]. Лесистое раздолье и очарование дикой природы, чаруя взор, превосходили, по скромному моему разумению, все искусственные красоты, какими наш великий город может похвалиться ныне.
В нетерпеливом ожидании прошел час, и вот отдаленные звуки музыки объявили о прибытии главных действующих лиц. Храбрун выступал неторопливо и важно, в сопровождении блестящей свиты. Его высокую, импозантную фигуру прекрасно подчеркивала пурпурная мантия, расшитая золотом. Под общие рукоплескания Храбрун занял место на президентском троне. Вслед за ним появилась его племянница, леди Эмили Чарлсуорт. Под нежные звуки флейт и других сладкозвучных инструментов царица сегодняшнего турнира поступью не столько величественной, сколько грациозной приблизилась к богато украшенному креслу. Изящная и стройная, хоть и не выше среднего роста, она приподняла длинную белую вуаль, приветствуя рукоплещущую толпу, и открыла лицо, какие любят изображать живописцы и поэты, но каких немного встретишь в действительности. Черты ее были нежны и тонки, кожа бледная до прозрачности, только щеки и уста окрашены чистым, свежим алым оттенком, свидетельствующим о здоровье и бьющей ключом жизненной энергии. Когда она сняла вуаль, оказавшись под взглядами более миллиона восхищенных глаз, прекрасные щеки залил румянец. Робость не лишила ее поклон изящества, хотя белая рука слегка дрожала, когда леди Эмили махала ликующей толпе. Впрочем, вскоре она совершенно оправилась от смущения. Открывшаяся картина пробудила в душе впечатлительной девушки более возвышенные чувства.
Безмолвное синее небо, непроглядная чаща леса и горы вдали, окутанные лиловой дымкой, предстали ярким контрастом с пестрой человеческой массой, великим городом и безбрежностью моря. Все эти обстоятельства вкупе с торжественно-приглушенной и вместе с тем воодушевляющей музыкой и криками герольдов, вызывающих на поле участников первого состязания, зажгли в груди каждого зрителя восторг перед высокой простотой природы и властным великолепием искусства.
У столба, отмечающего начало беговой дорожки, собрались три повозки. В первой сидел невысокий человечек с огненно-рыжими волосами и парой черных хитро прищуренных глаз, непрестанно озиравших арену и рассматривавших всякого, на ком остановится взгляд, с выражением низкого коварства, вполне созвучного всему облику возницы и экипажа. Квадрига его несколько выбивалась из общего великолепия праздника — это была не более и не менее как обыкновенная двухколесная тележка на рессорах, запряженная четырьмя длинноухими животными, чье упрямство вошло в поговорку. Животными этими, известными под названием ослов, он правил, то сдерживая их при помощи грубой веревочной узды, то подгоняя ударами заостренной палки из боярышника.
Возничий второй колесницы, щеголеватого вида джентльмен в розовом шелковом камзоле и белых панталонах, посвящал все свое внимание упряжке из четырех прекрасных гнедых. То был майор Хокинс, в те дни — прославленный герой бегов и кулачного боя.
Более же всего общее внимание занимал третий, последний участник состязания колесниц — высокий и очень красивый собою молодой человек, чья пропорционально сложенная фигура особенно выгодно представала перед зрителями, когда он стоял во весь рост в небольшой легкой повозке, твердой рукой удерживая гарцующих резвых жеребцов. Те громко фыркали, горделиво выгибая шею, словно сознавали превосходство своего хозяина над прочими участниками состязания. Лицо этого господина, как было уже сказано, отличалось красотою: правильные черты, высокий, хоть и не совсем открытый лоб. Однако нечто в выражении голубых, зловеще поблескивающих глаз, в улыбке, что постоянно играла на лживых устах, некий дух затаенного беспокойного злодейства предостерегал проницательного наблюдателя, что душа этого человека не так прекрасна, как его наружность, меж тем как болезненная бледность щек и слегка осунувшийся вид выдавали безудержного распутника, игрока и, быть может, пьяницу. Таков был, насколько мое бедное перо способно его описать, достопочтенный полковник Александр Август Перси.
Все было готово, и серебряная труба близ президентского трона пропела сигнал к началу состязания. Три колесницы с быстротою летящей стрелы сорвались с места. Шли почти ровно до середины круга, а там, к общему изумлению, рыжий коротышка с ослами оставил двоих соперников далеко позади и, яростно работая острой палкой, достиг заветной цели на две минуты ранее их. Ни перо, ни карандаш не в силах передать, какое с трудом сдерживаемое бешенство изобразилось в лице полковника Перси, окрасив бледные щеки и лоб гневным румянцем. Бросив на счастливого победителя взгляд, полный сосредоточенной злобы, он швырнул поводья поджидавшему конюху, спрыгнул с колесницы и затерялся в толпе.
В мои намерения не входит подробный отчет обо всем, что произошло в тот памятный день. Я лишь бегло обрисую основные события и перейду к предметам, более тесно связанным с главной темой моего рассказа.
За гонками квадриг последовали скачки, поединки борцов и бой быков, и во всех полковник Перси принимал участие. В первом состязании его любимый конь, Торнадо, завоевал золотой венок, опередив десяток самых прославленных скакунов Витрополя; во втором сам полковник одолел одного за другим пятерых грозных противников; а в третьем, когда все прочие участники не решались и подступиться к могучему рыжему быку из породы бизонов, который уже растерзал десяток лошадей и насмерть затоптал всадников, полковник Перси вскочил верхом на Торнадо и отважно ринулся на середину арены. Алый гусарский султан развевался на его шапке, за плечами плескал на ветру багряный плащ. Исход боя долгое время трудно было предсказать, но в конце концов точно нацеленным ударом копье полковника впилось в сердце чудовища. Громадный бык с оглушительным ревом грянулся о землю, окрасив ее кровью.
Оставалось разыграть последний приз — в состязании по стрельбе из лука. И вновь полковник Перси вышел победителем. Мишенью служил высокий белый прут, установленный на расстоянии шестидесяти футов. Приз оспаривали двадцать благородных господ из Общества лучников, все первоклассные стрелки, однако стрелы падали в стороне от мишени — одни чуть ближе, другие дальше. И вот настал черед полковника Перси. Он тщательно прицелился и спустил тетиву. Стрела, хоть и не задела цель, упала ближе остальных. Герольды, следуя правилам, принялись громко спрашивать, не возьмется ли кто-нибудь из зрителей посрамить неудачливых стрелков. Ответом на этот вопрос было гробовое молчание — ни один не отважился совершить подвиг, превосходящий, как видно, силы человеческие. Поскольку никто так и не попал в цель, награду присудили тому, чья стрела упала всех ближе.
Едва президент объявил победителя, из толпы выступил юноша, благородным и величавым обликом подобный Аполлону, каким его изображали древние. Наряд и внешность молодого человека уже знакомы читателю, поскольку именно его мы видели накануне вечером в «Гостинице Верховных Духов». Только вместо зеленой шапки с пером голову его венчал стальной шлем, и лицо было совершенно скрыто опущенным забралом.
— Милорд! — сказал он, приблизившись к президентскому трону. — Могу ли я просить о чести сделать один-единственный выстрел на глазах у вас и у прекрасной леди? Я нарочно медлил с этой просьбой, чтобы не лишать полковника Перси приза, доставшегося ему по праву.
Храбрун охотно дал свое согласие. Незнакомец, заняв место на двадцать футов дальше назначенного расстояния, снял с плеча лук и колчан, выбрал стрелу, натянул тетиву, и в следующий миг белый прут расщепился пополам, возвещая триумф и мастерство незнакомца. Громовое ура разнеслось над тысячной толпой, а когда ликование смолкло, Храбрун, поднявшись со своего места, объявил, что отменяет прежнее решение и присуждает награду более искусному стрелку. Все взоры обратились к полковнику Перси, однако он не изменился в лице и ничем не выдал унижения или гнева; напротив, немедля обернувшись к неизвестному, с самой дружеской сердечностью поздравил его с удачей. На любезности его, впрочем, загадочный незнакомец отвечал с холодной и надменной учтивостью, яснее самого грубого отказа говорившей, что им совсем не рады. И вновь полковник ничем не показал, что его задевает подобное обращение, и продолжал беседовать с неприветливым победителем свободно и непринужденно, как это свойственно человеку светскому.
— Клянусь честью! — заметил корнет Бутон, сидевший в первом ряду вместе со своим другом Гиффордом (он все же уговорил пожилого джентльмена пойти смотреть состязания). — Клянусь честью, полковник задумал какой-то дьявольский план мести, иначе его лицо не было бы таким спокойным.
— Несомненно, — отвечал Гиффорд. — Но кто этот незнакомец в таком фантастическом наряде? Сдается мне, я слышал раньше похожий голос, хотя убейте меня, не вспомню, когда и где.
Бутону помешали ответить пронзительные крики герольдов и внезапный взрыв музыки. Под ее торжественные звуки победители один за другим подходили к подножию трона и преклоняли колено перед леди Эмили Чарлсуорт, чтобы получить из ее рук заслуженную награду.
Первым вышел вперед, красуясь морковными кудрями, герой ослов и тележки.
— Сэр! — сказала леди, тщетно стараясь подавить улыбку, вызванную его странным обличьем. — Сегодня вы одержали победу над одним из знатнейших и доблестнейших жителей Витрополя и более чем достойны золотого венка, который я надеваю на ваше выдающееся чело!
— Благодарю, сударыня, — отвечал тот, низко кланяясь. — Полковник-то, конечно, хват, но сегодня я вышел ему ровня. Вы бы и сами так сказали, когда бы знали все подробности.
— Не сомневаюсь, что вы любому ровня, — отвечала она смеясь. — По-моему, полковнику вовсе нечего стыдиться сегодняшнего проигрыша, ведь победа досталась такому хитроумному противнику!
Рыжий пройдоха вновь поблагодарил прекрасную леди Эмили и, отвесив еще один поклон, уступил место полковнику Перси.
Претендент на три венка изящно опустился на одно колено и вполголоса прошептал какой-то лестный комплимент, отчего леди Эмили заметно смутилась. Она не покраснела, но чело ее, прежде такое открытое и сияющее, омрачилось печалью. Несколько мгновений просидела она недвижно, словно сама не знала, как с ним говорить, но, быстро овладев собой, произнесла негромко, хотя и твердым голосом, в то время как ее тонкие, украшенные драгоценными перстнями пальчики утвердили венок в его густых каштановых кудрях:
— Мне приятно послужить орудием в награждении не нашедшего себе равных в нелегкой борьбе трех состязаний. Надеюсь, наш город обретет столь же достойных победителей во всех будущих Африканских олимпийских играх.
— Прекрасная леди! — отвечал полковник. — Ваше одобрение для меня дороже мимолетных оваций, пусть даже рукоплещут в десять тысяч раз больше людей, чем приветствовали меня сегодня.
— Постарайтесь его заслужить, — промолвила она негромко, — и тогда оно достанется вам по праву!
Затем герольд вызвал безымянного незнакомца. Тот приблизился медленно и как бы против воли.
— Если угодно, служители вам помогут снять шлем, — сказала с улыбкой леди Эмили.
Неизвестный молча покачал головой.
— Что ж, — ответила леди лукаво, — вы неучтивы, хотя искусны в стрельбе. Несмотря на ваш отказ выполнить мою просьбу, признаюсь, я считаю вас достойным славного венка, который я надеваю поверх вашего плюмажа.
Незнакомец встал и, поблагодарив ее величавым наклоном головы, удалился.
На том вручение наград было окончено. Первые в истории Африканские олимпийские игры завершились, и под громкие триумфальные звуки военного оркестра великая толпа, насчитывающая миллионы душ, покинула амфитеатр, теснясь и толкаясь так, что миры могли бы содрогнуться. Нет нужды описывать, как расходились зрители. Насколько мне известно, обошлось без жертв, но в общей толчее сотни сумок, кошелей, кармашков и ридикюлей расстались со своим содержимым, а тысячи боков были истыканы почти до состояния древней мумии таким же количеством локтей.
Я с грустью должен сообщить читателям, что одним из главных страдальцев оказался наш достойный друг, мистер Гиффорд. В самом начале давки, несмотря на поддерживающую руку корнета Бутона, нежно обвившуюся вокруг талии достойного антиквара, почтенный джентльмен распростерся на земле, а пытаясь подняться, налетел на полдюжины французских месье, пробиравшихся сквозь толпу не на ногах, как разумные люди, а на голове, что весьма способствовало расширению их кругозора. Ощутив немалое давление падающего тела мистера Гиффорда, эти господа выразили недовольство путем того неприятного мельтешения нижних конечностей, которое обычно называют словом «лягаться». С большим трудом и ценою потери лучшей своей шляпы и парика законник был наконец спасен, однако не успел пройти и десятка шагов, как у него с ног стоптали башмаки, а еще через пять минут какой-то лихой воришка сорвал с него выходной сюртук из дорогого черного бархата и мгновенно скрылся с добычей. Стеная и охая, мистер Гиффорд, опять-таки с помощью Бутона, мучительно пробивался вперед. Толпа уже начала редеть, как вдруг чья-то рука, бесцеремонно внедрившись в карман его брюк, ловко извлекла оттуда все содержимое. Но не буду больше утомлять читателя, перечисляя злосчастья этого бедолаги. Довольно будет сказать, что он в конце концов добрался до дому, не переломав себе костей, и немедленно улегся в кровать. Овсяная кашка и бренди в больших дозах обеспечили ему здоровый сон на всю ночь, а на следующее утро, с новыми силами восстав ото сна, мистер Гиффорд в самых необузданных выражениях проклял все на свете спортивные игры, греческие ли, римские или африканские, и призвал кары небесные на всякого, кто еще раз пригласит его полюбоваться столь суетным зрелищем.
Солнце, светившее утром так весело и ясно, отошло на покой в лучах великолепного заката, ничуть не уступающего утренней славе. Настали недолгие сумерки. Морские валы набегали на теряющийся в смутно мерцающем свете берег. Вот показалась луна. Одна за другой выглядывали на чистом и нежном небе вечерние звезды, поднялся ночной ветер, гоня перед собою к далеким холмам жемчужные облачка, что прежде недвижно парили над горизонтом. В этот тихий час неведомый лучник вышел из рощи на тенистых берегах Нигера, где бродил он с тех пор, как покинул арену. Обратившись к Витрополю спиной, зашагал он по тропинке, ведущей в глубь не обжитой еще долины, где ныне располагается наш город (ибо в те годы не было здесь ни садов, ни дворцов, лишь немногие обработанные поля разнообразили красу дикой природы), и вскоре мягкая тишина летнего вечера совершенно вытеснила из памяти молодого человека сцены и события, занимавшие его не более часа назад.
Медленно вступил он в укромную лощину у подножия двух высоких холмов, чьи вершины покрывали густые леса, у основания же расстилались зеленые пастбища и только виднелись кое-где два-три раскидистых дерева. Лучник остановился и несколько минут, опираясь на упомянутое уже копье, любовался в свете луны чарующим пейзажем. Затем, достав из-за пояса рожок, он протрубил чистую, хотя и негромкую ноту, разбудившую чуть слышное эхо среди лесистых холмов. После краткого ожидания неподалеку раздались шаги и появился некто, закутанный в плащ.
— Эндрю! — промолвил стрелок. — Ты ли это, малыш?
— Да, — ответил голос, чья по-детски пронзительная звонкость, как и миниатюрный размер говорившего, выдавала нежный возраст пришельца.
— Так подойди и покажи, где ты спрятал нашу поклажу. Я уже полных двенадцать часов ничего не ел и не пил, я падаю с ног от голода.
Эндрю шустро побежал прочь и через несколько минут вернулся, волоча на спине огромный чемодан. Сейчас он отбросил скрывавший его плащ, и в ярком лунном свете стало возможно рассмотреть мальчика лет тринадцати — хотя по лицу казалось, что ему за двадцать. Резкие черты, озаренные парой хитрых глазок, не сохранили и следа характерной детской округлости. Платье слуги было так же своеобразно, как и у его хозяина, — состояло оно из короткого клетчатого килта и круглой шапочки из той же ткани да кожаных сапог на шнуровке. Мальчик проворно отпер чемодан и вынул оттуда нечто вроде корзины, содержимое которой, будучи расставленным на лужайке в тени роскошного вяза, явило ужин, к которому голодный человек ни в коем случае не отнесся бы с пренебрежением. Были там пара холодных куропаток, каравай белого хлеба, кусок сыра, бутылка пальмового вина и фляга чистейшей воды, которую Эндрю набрал в заросшей дикими цветами речушке, что неспешно петляла по долине, омывая корни древнего вяза. Стрелок, утоляя собственный голод, не забывал и о спутнике — тот, устроившись чуть поодаль, жадно уплетал куропатку и большой ломоть хлеба с сыром. Когда трапеза была окончена, Эндрю, убрав остатки еды, добыл из чемодана клетчатый плед, в который хозяин его закутался, улегшись на зеленую росистую траву и подложив под голову замшелый камень вместо подушки. Мальчишка свернулся клубочком у его ног, и вскоре, убаюканные шелестом листвы на ветру и однообразным сонным лепетом ручья, оба погрузились в тяжелый сон без сновидений.
Прошел час, а они все еще пребывали в глубоком забытьи. Луна, высоко поднявшись в небе, серебристым сиянием почти превращала ночь в светлый полдень. Говоря словами Артура или наподобие того, «всяк чувствовал дыхание небес в лучах луны, в ночи, что дня нежней», когда внезапные шаги нарушили очарование тишины и — о, неромантическое виденье! — явилась не
а всего лишь бойкий лакей в синей куртке с серебряными эполетами. Крадучись, почти бесшумно, спустился он по склону ближайшего холма к ничего не подозревающему Эндрю и, заткнув кляпом рот, широко раскрытый во сне, унес отчаянно брыкающегося мальчишку прочь. Впрочем, похищенный отсутствовал недолго. Прошло не более часа, когда Эндрю вернулся один и, не потревожив хозяина, улегся на прежнее место. Через несколько минут мальчик уснул так же крепко, как прежде.
Яркое солнце и пение птиц разбудили стрелка с первыми лучами рассвета, что занялся во всем своем летнем великолепии. Легко вскочив с неудобного ложа, лучник ногой толкнул дремлющего пажа.
— Эндрю, вставай! — приказал он. — Разложи-ка на траве содержимое этого чемодана. Прежде чем отправиться в город, мне нужно сменить свой чужеземный наряд, так что поторапливайся! А сперва помоги мне расстегнуть пояс. Да что с тобою, дитя? — продолжал он, видя, что мальчишка поднимается с большой неохотой, протирая глаза и зевая, как человек, находящийся во власти сна. — Или феи потревожили тебя нынче ночью, что ты с утра еле двигаешься и никак не можешь проснуться?
— Не-а, не феи, — отозвался Эндрю с глухим смешком, устремив пронзительный взгляд в лицо хозяину, словно пытался проникнуть в его самые сокровенные мысли. — Просто сны нехорошие мне снились, вот что.
— Нехорошие сны? О чем, дурашка?
— Будто я продавал душу старому джентльмену[53].
— И как, сделка состоялась?
— Да, по всей форме соглашение написали и печать поставили.
— Смотри-ка, все по-деловому! А теперь довольно глупостей, сэр, помогите мне лучше напялить этот тесный жилет.
Лучник мигом снял свой чудной наряд, хоть тот и был ему к лицу, и облачился в модный костюм, который составляли синий сюртук несколько военного покроя, белый жилет и того же цвета панталоны.
— Так! — сказал он, закончив одеваться. — Останешься здесь, Эндрю? Я иду в город. Вернусь, по всей вероятности, к вечеру. А ты держись поближе к лесу и смотри, ни с одной живой душой не разговаривай!
Эндрю шумно поклялся исполнить, что велено, и хозяин его отправился восвояси.
В новом наряде лучник вовсе не проявлял той неловкости, какую обычно ощущает человек в непривычной одежде. Напротив, непринужденное изящество движений, неизменно величавых и по-военному четких, говорило о том, что подобного рода платье хорошо ему знакомо. Медленным и печальным шагом продвигался незнакомец по извилистой тропинке — той самой, которой спускался в долину накануне вечером. Лишь изредка попадались ему навстречу путники — в те дни дорогой почти не пользовались. Две-три молочницы брели, напевая на ходу, несколько браконьеров возвращались с ночной охоты, да еще пять или шесть джентльменов в круглом башмаке «пруйтится вышли ды завтырка, ныгулять апутиту, штоб скусней пыкайзалось утведать дынков ды хылеба сы масулом»[54] — вот и все прохожие, с кем обменялся он утренними приветствиями, да и то ближе к концу дороги.
Около восьми лучник достиг Витрополя. Войдя через северные ворота, он углубился в путаницу площадей, улиц и закоулков, где в этот ранний час уже царило оживленное движение, и в конце концов добрался до тихой улочки, ведущей от Монмут-сквер и обрамленной двумя рядами домов весьма почтенного вида. Белые занавески и зеленые жалюзи на окнах говорили о том, что здесь обитают люди зажиточные. Остановившись возле двенадцатого дома, он поднял страшный шум при посредстве начищенного до блеска медного дверного молотка. Через две минуты дверь открыла чистенькая старушка и, едва увидев нашего героя, громко заохала.
— Бог ты ж мой, мистер Лесли! — восклицала она. — Вы ли это? Творец небесный, мои бедные глаза уж не чаяли вновь увидеть ваше пригожее лицо!
— Это в самом деле я, Алиса. А где ваш хозяин? Он дома?
— Дома? Еще бы не дома, где ему иначе быть, когда вы стоите на пороге? Да входите, а я побегу, сию минуту расскажу ему добрые вести!
Славная женщина провела мистера Лесли в гостиную и немедля умчалась с докладом.
Комната, где оказался наш лучник, не слишком большая и не слишком маленькая, была удобно и даже изящно обставлена. За блестящей стальной решеткой в камине ярко пылал огонь, а на круглом столе в центре комнаты, застеленном белоснежной скатертью камчатного полотна, уже разместились все принадлежности отменного завтрака. Но более всего привлекали взгляд множество прекрасных картин, преимущественно портретов, со вкусом развешанных по стенам. Во всех полотнах чувствовалась рука мастера, а некоторые к тому же отличались поразительным изяществом и тонкостью. Лицо нежданного гостя выразило нечто сродни изумлению, пока он оглядывался по сторонам, однако его вскоре отвлек звук открывающейся двери. Мистер Лесли вскочил и бросился навстречу вошедшему. То был молодой человек, несколько выше среднего роста, с бледным, но интересным лицом и большими умными черными глазами.
— Что ж, мой милый Фредерик, нет нужды спрашивать, как вы поживаете! Весь ваш вид, как и вид вашего дома, говорит красноречивей слов, и мне, должно быть, остается лишь поздравить вас с милостью переменчивой фортуны!
— Мой великодушный благодетель! — начал Фредерик Делиль, меж тем как румянец радости окрасил его бескровные щеки. — Как я счастлив видеть вас снова! Вы по-прежнему мистер Лесли, художник, или мне позволено называть вас…
— Нет-нет, — перебил гость. — Пусть мое имя покамест будет Лесли. Но, Фредерик, вы, должно быть, разумно использовали ту небольшую сумму, которую получили от меня, если смогли поселиться в таком превосходном доме.
— Да, — отвечал молодой человек. — Думаю, я с полным правом могу похвастать, что употребил эти деньги как нельзя лучше. Однако ж не только в них источник нынешнего моего благосостояния. Ваше сиятельство, вероятно, знает, что три года тому назад я, как принято говорить, влюбился в очаровательную девушку, которая вскоре, оценив искренность моих чувств, ответила мне взаимностью. Меж тем союзу нашему мешали препятствия, казавшиеся непреодолимыми. Ее родители, люди весьма богатые, не позволяли дочери связать свою судьбу с человеком, чье имущество составляют кисти и палитра.
Матильда долго плакала и умоляла тщетно, и все же в конце концов ее изменившаяся внешность, бледность и худоба пробудили в родителях сострадание, и те дали согласие на наш брак при условии, что я освобожусь от денежных затруднений, которые в то время испытывал. Выполнить такое условие не представлялось возможным. Заработка моего едва хватало на хлеб, о том же, чтобы хоть что-нибудь откладывать, нечего было и думать. В то злосчастное время ваше сиятельство изволили стать моим учеником. Щедрое жалованье, которое вы мне платили, позволило отчасти разделаться с долгами, а благодаря вашему великолепному подарку при отъезде вашем из Витрополя я наконец вполне освободился от долговых обязательств. Родители милой Матильды сдержали слово, и полгода спустя я стал счастливейшим из людей. С тех пор заказы так и сыплются, и я надеюсь, что в награду за неустанные труды ко мне наконец пришла слава — сладкий мед, к которому так долго и упорно я стремился, преодолевая трудности, способные сломить и святого.
Тут снова отворилась дверь, и вошла миссис Делиль. Она была молода и грациозна, с красивым лицом и самыми изысканными манерами. Муж представил ей нашего героя как «мистера Лесли, джентльмена, я часто о нем рассказывал». Присев в реверансе, дама ответила с многозначительной улыбкой: «В самом деле часто, и видеть его в нашем доме так же радостно для меня, как и неожиданно».
Все трое уселись за весьма основательный завтрак, состоявший из кофе, яичницы с ветчиной и хлеба с маслом. За едой велась оживленная интересная беседа, причем миссис Делиль выказала прекрасный вкус и чувство такта, делавшие честь выбору Фредерика. После окончания трапезы она ушла, сославшись на необходимые дела по хозяйству. Джентльмены, оставшись одни, возобновили разговор, начатый прежде. Вскоре, однако, их снова отвлекли шум подъехавшего экипажа и появление Алисы, доложившей о приезде полковника Перси и леди Эмили Чарлсуорт.
— А! — сказал Делиль. — Какая удача! Вы, ваше сиятельство, должно быть, помните леди Эмили. Она нередко приходила сюда, когда вы занимались живописью, и часами беседовала с вами о различных искусствах. Милорд, что случилось? Вам дурно?
— Нет, Фредерик, — отвечал Лесли, хотя смертельная бледность, разлившаяся по его лицу, противоречила словам. — Всего лишь внезапная головная боль, это у меня бывает. Скоро пройдет, а пока мне бы не хотелось встречаться с посторонними. Они придут сюда?
— Нет, я велел пригласить их ко мне в мастерскую. Леди Эмили пришла позировать для портрета, который я пишу по заказу полковника Перси — говорят, они вскоре поженятся. Будет красивая пара! Жаль, душа у полковника не так хороша, как наружность.
— Делиль, — быстро проговорил Лесли, — любопытно взглянуть, как вы работаете, и в то же время мне хотелось бы остаться незамеченным. Можете вы как-нибудь это устроить?
— С легкостью, милорд! Окно библиотеки выходит в мастерскую. Располагайтесь там и смотрите, сколько вам будет угодно.
— В таком случае идемте, — отозвался Лесли, и оба вышли из комнаты.
Библиотека, куда Делиль привел своего гостя, представляла собой небольшую комнату, где хранилось совсем немного тщательно отобранных книг, главным образом изящной словесности. Одно окно выходило в садик позади дома, а из другого, частично закрытого зеленой портьерой, отлично просматривалась мастерская художника. Здесь и поместился Лесли. Кровь с новой силой прилила к его бледному лицу при виде леди Эмили, грациозно раскинувшейся на софе и казавшейся еще прекраснее, чем во время состязаний. Бархатная ротонда, подбитая драгоценным мехом, пышными складками падала с ее плеч. Леди Эмили отложила в сторону шляпку с великолепным плюмажем из страусовых перьев. Волосы ее, поднятые сзади и скрепленные золотым гребнем, обрамляли лицо массой блестящих каштановых локонов. Она держала на коленях спаниеля с длинной шелковистой шерстью и тихонько поправляла ему ошейник, словно вовсе не слыша страстных излияний полковника, преклонившего колени рядом с нею. Лесли, однако, не заметил этого обстоятельства. Он видел только позы обоих участников сцены, и гневная морщина омрачила его высокое чело. Впрочем, беседа влюбленных (если она таковою являлась) вскоре была прервана появлением Делиля.
— Доброе утро! — поздоровался он, низко кланяясь.
— Доброе утро, — ответил полковник Перси. — А теперь, сэр, соберите все свое искусство и призовите на помощь вдохновение, ибо красота, кою вам предстоит запечатлеть, не земного, но небесного свойства!
— Надеюсь, вы не считаете, — отвечал художник, усаживаясь за мольберт и нанося новые штрихи на прелестный, хотя и незаконченный портрет, — что все мои старания до сих пор пропали совершенно втуне?
— Нет-нет, не совсем. Но, господин живописец, конечно, вы не настолько тщеславны, чтобы воображать, будто слабое подобие из льняного масла и различных минералов, как бы искусно оно ни было выполнено, может сравниться с ослепительной действительностью, которую видите вы сейчас пред собою?
— Вы имеете в виду себя, полковник, или меня? — спросила прекрасная натурщица лукаво.
— Разумеется, вас! Зачем вы спрашиваете?
— Потому что вы так часто украдкой бросаете взгляды в зеркало, что я уж подумала, не предназначен ли столь блестящий панегирик вашему отражению!
— Хм, я всего лишь любовался мордашкой смазливой обезьянки, которая таращится на вас через то окошко и которую, кстати, я уже видел раньше в вашем обществе, Делиль.
Леди Эмили взглянула, куда указывал полковник, но ничего не увидела. Она позировала еще около двух часов, а затем, устав от вынужденной неподвижности, приказала подавать карету и уехала в сопровождении своего неотлучного спутника, полковника Перси.
Замок Клайдсдейл, родовой замок маркиза Чарлсуорта, был одним из немногих загородных жилищ знати, украшавших в ту эпоху Гласстаунскую долину. Величественное здание воздвигнуто было во времена Вторых Двенадцати, не в легкомысленном греческом стиле, в каком строят наши современные виллы, а солидно и основательно. Сводчатые окошки пропускали свет в высокие башни, въездные арки с пилястрами в норманнском стиле открывали дорогу к просторным залам, таившимся под кровлей с зубчатыми парапетами.
Благородный владелец сей феодальной резиденции приходился дядей и опекуном прекрасной леди Эмили Чарлсуорт — родители ее, умирая, с последним вздохом доверили маленькую дочь заботам единственного оставшегося в живых родственника[55]. Маркиз не обманул их доверия, в чем читателя могло убедить уже то обстоятельство, что наставником для племянницы он выбрал Джона Гиффорда, эсквайра. Леди Эмили отвечала на его доброту той нежной привязанностью, какую натуры сердечные всегда испытывают по отношению к людям, сделавшим им что-нибудь хорошее.
Примерно через неделю после событий, описанных в предыдущей главе, леди Эмили сидела одна в своей комнатке в западной башне. Локоток ее опирался на рабочий столик, а большие темные глаза с выражением глубокой печали устремлены были к окутанным голубой дымкой очертаниям далеких гор, что виднелись за сквозной оконной решеткой. Мы не знаем, о чем она думала, но вскоре несколько слезинок сбежали по нежной щечке, ясно указывая, что размышления леди Эмили относились скорее к Il Penseroso, нежели к L’Allegro[56]. Эти безмолвные свидетели, скатившиеся влагой по девичьему лицу, должно быть, пробудили ее от грустного полузабытья. С глубоким вздохом отвернулась она от окна и, придвинув к себе арфу, негромким приятным голосом запела следующую petit chanson[57]:
Песня окончилась, но пальцы леди Эмили медлили покинуть струны арфы, извлекая долгие рыдающие ноты, чей жалобный звук как будто вовсе не подходил к счастливому окончанию баллады. Сдерживаемые прежде слезы теперь лились свободно, и тихие рыдания выдавали тайное горе, как вдруг отворилась дверь и вошел слуга с сообщением, что прибыл некий джентльмен и желает видеть ее милость.
— Джентльмен! — воскликнула леди Эмили, вытирая глаза и пытаясь вернуть себе хотя бы видимость самообладания. — Каков он собой? Вы встречали его раньше?
— Нет, миледи, не встречал. Молодой человек, собою недурен, и взгляд такой пронзительный!
— Он не назвался?
— Нет. Я спросил, как зовут, а он не ответил.
— Странно… Он один или его сопровождают слуги?
— Один маленький паж при нем, только и всего.
— Что ж, проводите его в гостиную и скажите, что я сейчас приду.
Слуга с поклоном удалился. Леди Эмили поспешила скрыть все следы недавних слез. Она умыла лицо, тщательно поправила платье и пригладила растрепанные локоны. Должным образом закончив свой туалет, она отправилась встречать загадочного гостя.
Легкой поступью выскользнула она из своих апартаментов и, спустившись по лестнице, приблизилась к гостиной. От ее прикосновения двери розового дерева бесшумно распахнулись на прекрасно смазанных петлях, и леди вошла, незамеченная незнакомцем, который смотрел в окно, скрестив руки на груди. Леди Эмили помедлила одно мгновение, любуясь его царственным силуэтом. Сердце ее отчего-то сильно забилось. Однако, боясь, как бы гость, обернувшись внезапно, не застал ее врасплох, она кашлянула, объявляя о своем присутствии. Он вздрогнул и оглянулся. Их взгляды встретились. Выражение задумчивой грусти в глазах леди Эмили растаяло, словно по волшебству, и вместо него сверкнула ослепительная радость.
— Лесли, милый Лесли! — вскричала она, бросаясь навстречу. — Это вы? Давно ли в Витрополе? Отчего так долго не возвращались? Ах, как часто я думала о вас и плакала!
Леди Эмили хотела еще продолжать, но, видя, что ответом на ее сердечный порыв стал только холодно-надменный поклон, умолкла в смущении. Обоюдное молчание в конце концов нарушил Лесли, скрестив руки на груди и серьезно глядя на леди Эмили.
— Прекрасная лицемерка! — сказал он и снова умолк.
Его красивые губы дрожали от какого-то сильного чувства.
— Что такое? — спросила она чуть слышно. — Я была слишком несдержанна, слишком пылко выразила радость от встречи с вами после долгой разлуки?
— Бросьте это недостойное лицедейство, — промолвил строго ее возлюбленный. — Не оскорбляйте меня, воображая, будто я поверю столь неуклюжему притворству! Едва ли вы много думали обо мне в мое отсутствие — вы были слишком заняты. Другой — на ваш взгляд, несомненно, более ценный — приз вы раздобыли благодаря своей лживой, хоть и несравненной прелести. Сегодня я пришел, чтобы отвергнуть вас как клятвопреступницу, хотя бы сердце мое разорвалось от боли! Но, — продолжил он голосом, подобным грому, меж тем как все молнии ревности полыхали в его яростных темных очах, — я не отдам вас без борьбы негодяю, посмевшему занять мое место! Нет! Мы сразимся на равных, ему придется умыться кровью, чтобы получить украденную награду!
— Лесли, Лесли! — отвечала леди Эмили мягким, успокаивающим тоном. — Вы в самом деле обмануты, но не мною. Сядьте и расскажите спокойно, что дурного слышали вы обо мне. Видите, я не сержусь, хотя совсем не такого приема от вас ожидала.
— Сирена! — воскликнул все еще не смягчившийся ревнивец. — Кто бы мог подумать, что столь нежный голос способен произносить ложь, а столь прелестное лицо — скрывать пустоту неискреннего сердца кокетки?..
Не в силах более выносить такую суровость, леди Эмили разрыдалась. Лесли, глубоко растроганный слезами, подлинными или притворными, задумался о том, вправе ли он укорять ее с таким высокомерием, и впервые спросил себя, не беспочвенны ли его подозрения.
Под действием этих мыслей он приблизился к дивану, на который в изнеможении упала леди Эмили, и, присев рядом с нею, взял ее ладонь. Леди Эмили гордо отняла руку.
— Мистер Лесли! — сказала она, выпрямляясь. — Ваши слова доказывают, что любви, в которой когда-то вы меня уверяли, уж нету более. Вы говорите, что нам следует расстаться. Не сомневайтесь, как бы ни было мне больно отказаться от человека, которого я считала своим ближайшим другом, я без колебаний пойду на этот необходимый, хоть и мучительный шаг. Прощайте же! Надеюсь, что никогда к мирским горестям, что достанутся вам на долю, не прибавится горечь раскаяния из-за обид, причиненных несправедливо.
Пока она говорила, кровь бросилась в побелевшее от ужаса лицо, полные слез глаза засверкали, подобно метеорам, и стройная фигурка словно увеличилась в размерах от праведного негодования. Лесли сидел молча, пока она не направилась к двери, и лишь тогда, вскочив, заступил ей дорогу.
— Вы не уйдете! — сказал он. — Я убежден теперь, что ошибся. Нужно быть больше или меньше, чем человеком, чтобы, слыша ваши речи и глядя в ваше лицо, по-прежнему сомневаться в вашей невинности.
Леди Эмили нерешительно шагнула вперед, но на ее прекрасных щеках уже появились ямочки от улыбки.
— Ах, Лесли, — промолвила она. — Вы, как всякий истинный художник, подвержены перепадам настроения. Только сию минуту вы так сердились на меня, что страшно было оставаться с вами в одной комнате, и вот сейчас не позволяете мне уйти. Впрочем, — продолжала она, меж тем как лукавая улыбка уже открыто озарила ее лицо, — быть может, я не захочу остаться! Я, право, очень сердита, даже хочется сказать полковнику Перси, когда он в следующий раз придет, — ведь вы, наверное, именно к нему ревнуете, — сказать ему, что я отвергла его соперника и согласна выйти за него замуж.
— Молчите, Эмили! — воскликнул Лесли, покинув свой пост около двери. — Я не могу вынести, когда вы так говорите, даже в шутку! Давайте лучше сядем, и вы мне серьезно расскажете, кто и что такое этот несчастный, чье имя только что сорвалось с ваших губ.
— Он очень красивый и образованный человек, — отвечала она, поддразнивая. — Дядя говорит, что он один из самых храбрых военных в нашей армии.
Глаза Лесли сверкнули, и чело его вновь омрачилось.
— Следует ли мне думать, что вы питаете слабость к этому бесчестному негодяю?
— Ах, Боже мой, — воскликнула леди Эмили. — Разве не могут нравиться два человека одновременно? Какой вы собственник!
Судорожное пожатие руки и горячий румянец, вспыхнувший на щеках ее возлюбленного, предупредили о том, что шутка зашла слишком далеко.
Леди Эмили продолжила уже совсем другим тоном:
— Хотя полковник таков, как я говорила, поверьте, вам нечего опасаться! Он мне глубоко отвратителен, и ничто на свете не заставит меня сменить имя Эмили Чарлсуорт на Эмили Перси.
— Благослови вас Бог за эти слова! — вскричал в порыве восторга Лесли. — Они сняли тяжкий груз с моей души. Но скажите мне, любимая, откуда взялись эти гнусные сплетни, что сбили меня с толку? Верно ли я понял, что полковник Перси навещал вас?
— Да, он приходил и много раз делал предложение, но я всегда помнила об отсутствующем и отвечала решительным «нет». Тогда он обратился к дяде, и тот, к несчастью, поступил, как всякий опекун — приказал мне согласиться на брак по его выбору. Я отказывалась, дядя настаивал, полковник умолял. Начались намеки на принуждение. Это лишь расстраивало меня. Послали за священником. Тогда я стала искать спасения в слезах. Полковник, видя, что я смягчилась, сделался довольно дерзок. Он сказал, что, чем дуться и плакать, я должна бы считать себя польщенной, ведь его вниманию обрадовались бы все дамы Витрополя. Я в тот миг стояла на коленях, умоляя своих мучителей, но при этих словах встала и объявила, что испытываю к нему только презрение и ненависть, и пусть он не надеется вызвать интерес у той, чье сердце всецело отдано другому. Услышав это, полковник разгневался и нахмурил брови, в точности как вы недавно. Дядя спросил, кто мой счастливый избранник. Я ответила, что это не лорд и не знатный рыцарь, а молодой талантливый художник. Видели бы вы, как они изумились! Они стояли, разинув рот и вытаращив глаза, словно статуи удивления. Это выглядело так смешно, что я расхохоталась, несмотря на весь свой страх. А они еще сильнее разозлились. Полковник твердил, что заставит меня выйти за него или умереть, а дядя клялся и божился, что никто, король или нищий, герцог или художник, никто не станет моим мужем, кроме полковника Перси. Я улыбнулась и промолчала. После этого меня заперли в моей комнате и запретили выходить, чтобы я не сбежала. Такие строгости подорвали мое здоровье — я похудела и побледнела. Дядя, я знаю, любит меня, несмотря на всю свою жестокость. Он заметил происшедшую во мне перемену и приказал вернуть мне свободу на одном лишь условии — что я соглашусь ездить в сопровождении полковника, чтобы с меня написали портрет. Когда я в первый раз поехала к Делилю позировать, полковник Перси сказал мне, что узнал, кто мой возлюбленный, и даже несколько раз видел его. Я немного испугалась, но утешалась мыслью о том, что вас нет в Витрополе, а значит, полковнику до вас не дотянуться. Сейчас вы вернулись, и я очень боюсь, что он не успокоится, пока не отыщет способа вас погубить.
— Эмили, — сказал Лесли, когда она закончила свой краткий рассказ. — Вы поступили великодушно и правильно. Вы остались верны бедному, одинокому художнику — или тому, кого считали таковым, — и отвергли человека, чье рождение, надежды на будущее и блестящие манеры сделали его предметом восхищения всех прочих представительниц вашего пола. Теперь я убедился без тени сомнения, что вы любите меня ради меня самого и к вашему чувству не примешиваются никакие себялюбивые соображения. Ваша любовь так чиста и бескорыстна, что я считаю своим долгом открыть вам истинное свое положение в жизни. Я не тот, кем кажусь, — не жалкий прихвостень фортуны, низкорожденный обыватель. Нет, глава клана Олбан, граф Сен-Клер, предводитель диких сынов тумана ведет свой род от длинной цепи предков, которые доблестью своей не уступят ни одному из венценосцев! Союз со мною не ввергнет в нищету, напротив — соединятся две чистых линии крови, обширные земли составят единое имение и любящие сердца сочетаются узами, разорвать которые может одна только смерть. Идемте же со мною, Эмили! Сбросьте оковы, стесняющие вас! Освободитесь от наглых домогательств злодея! Я увезу вас в горы севера, и там вы станете графиней Сен-Клер и госпожою семи тысяч отважных воинов, что следуют за знаменем своего предводителя. Мой замок на горе Элимбос больше замка вашего дяди, а мой клан храбрецов окружит свою прекрасную и добрую владычицу преклонением, достойным божества.
Когда Лесли или, как мы его должны теперь называть, Рональд, лорд Сен-Клер, гордо объявил о своем титуле, кровь бросилась ему в лицо, глаза засверкали, точно у вольного орла в его родных горах, а величавая поступь и осанка, когда он мерил шагами комнату, выдавали потомка сотни поколений графов. Благородное лицо озарилось иною, высшей красотой, и леди Эмили, захваченная его порывом, поднялась с места и открыто протянула ему руку со словами:
— Примите от меня обет в нерушимой верности! Пусть вся земля обратится против меня, я никогда не полюблю другого! «Верна до смерти» — будет мой девиз. Я не могу любить сильнее, но я счастлива за вас оттого, что знатностью вы равны самым гордым вельможам Африки.
— Вы согласны уехать со мной? — спросил граф Сен-Клер.
— Согласна! В котором часу нужно ехать?
— Нынче в полночь ждите меня в каштановой аллее.
— Приду ровно в полночь, — отвечала леди Эмили. — А пока, милорд, скажите, для чего вы в Витрополе хранили инкогнито?
— Знайте, Эмили, что я учился в Англии. После Оксфорда я еще какое-то время жил в Лондоне. Там я, разумеется, был принят в высшем свете, а поскольку был молод и богат, меня окружало всеобщее внимание. Дамы обращались со мною весьма благосклонно, и все же у меня появилось подозрение, что их особой милостью я обязан не столько своим личным качествам, сколько титулу и состоянию. С тех пор как эта мысль запала мне в голову, я не мог уж от нее избавиться, а потому решился отправиться в Африку, с тем чтобы попытать счастья под личиной безвестного, не имеющего друзей чужестранца. В Витрополе я познакомился с Делилем. Мне понравились его манеры и обращение, а его таланты и бедность вызывали живейшее сочувствие. Заручившись его обещанием соблюдать строжайшую тайну, я открыл ему, кто я и почему стремлюсь остаться неизвестным. Будучи немного знаком с основами живописи, я решил выдать себя за художника и попросился в ученики к Делилю. В его доме я и познакомился с вами — вы приезжали туда в сопровождении своего наставника, мистера Гиффорда, покупать копии картин и рисовальные принадлежности. О том, к чему привели эти встречи, распространяться излишне. За короткое время мы крепко привязались друг к другу, а когда я уже собирался объявить свой титул и по всей форме просить вашей руки у лорда Чарлсуорта, меня внезапно вызвали в мое северное имение. Юридические вопросы и дела клана задержали меня в горах Брами почти на целый год, и вот теперь я вернулся в Витрополь с двойною целью: назвать вас своей невестой, а вслед за тем встать под знамена герцога Веллингтона против бунтовщиков-ашанти.
— У меня остался всего один вопрос, — промолвила леди Эмили. — Откуда о вас узнал полковник?
— Не знаю. Разве что видел меня в доме Делиля? Помню, однажды, когда мы с вами беседовали, в мастерскую зашел человек, весьма на него похожий, и посмотрел на нас очень пристально. Я совершенно забыл тот случай, и только ваш вопрос мне о нем напомнил.
— Еще один пункт мне хотелось бы выяснить, — сказала леди Эмили с улыбкой, словно ее вдруг поразила неожиданная мысль. — Приходили вы переодетым на Олимпийские игры?
— Да.
— В каком вы были наряде?
— В костюме моего клана.
— Значит, это вы были отважный лучник, чья стрела поразила белый прут, который больше никому не удалось задеть?
— Вы верно угадали, Эмили, — это был я.
— В таком случае, милорд, не сомневайтесь, полковник Перси вас узнал, — сказала она, вмиг став серьезной. — Взор у него острее, чем у ястреба, и я видела, как внимательно он смотрел, когда вы приподняли забрало. Услышь я ваш голос, наверняка вспомнила бы его, и, без сомнения, полковник вспомнил тоже. Ах, боюсь, его мстительный дух не успокоится, пока не добьется вашей гибели!
— Не страшитесь ничего, Эмили! Мой меч и рука ничуть не хуже, чем его. Если хоть одна слезинка прольется по его вине из этих ясных глаз, полковник Перси заплатит своею кровью! А сейчас прощайте, любимая. Мы должны расстаться на время, но прежде чем солнце поднимется вновь, мы будем вместе, и тогда все силы земли и преисподней не смогут нас разлучить. Не пропустите назначенное время! Будьте пунктуальны, а все прочее предоставьте мне.
Леди Эмили еще раз повторила свое обещание, и влюбленные расстались. Каждый занялся своими приготовлениями. Выходя из гостиной, лорд Сен-Клер заметил, как в дальнем конце коридора мелькнула торопливая тень. Опасаясь, что их подслушали, он бросился следом. Сперва казалось, что он настигает, но вдруг неясная фигура, свернув за угол, исчезла из виду. Огорченный неудачей и встревоженный мыслями о том, с какой целью быстроногий незнакомец шныряет вокруг, молодой человек хотел было вернуться и рассказать леди Эмили обо всем, что видел, но в этот миг у входной двери послышался ворчливый голос маркиза Чарлсуорта. Наш герой счел за лучшее удалиться, пока почтенный старик его не обнаружил, разрушив тем самым весь план побега. А посему лорд Сен-Клер направился в конюшню, где его дожидался мальчик-слуга с лошадью. Вскочив на прекрасного арабского скакуна, лорд Сен-Клер позволил себе один лишь взгляд на западную башню, один лишь вздох о даме своего сердца — и пустил коня в галоп. Стрелою вылетел он со двора и через несколько минут был уже на полдороге к Витрополю.
Оставим на время лорда Сен-Клера и леди Чарлсуорт и посмотрим, что делает полковник Перси, пока против него готовится заговор. Полковник занимал большой и роскошный особняк на площади Дим-Дим — в то время фешенебельном районе города, хотя сейчас это любимое обиталище крючкотворов-законников, унтер-офицеров, авторов, не имеющих покровителей, и прочих прощелыг и шаромыжников. Дом полковника, вкупе с дорогостоящим штатом прислуги, экипажами и прочим, содержался отчасти на счет владельца, отчасти на его выигрыши за бильярдом и карточным столом, отчасти же — на средства ростовщиков, щедро ссужавших полковника деньгами в расчете на его будущее наследство. В доме этом, под вечер того дня, о котором шла речь в предыдущей главе, в великолепной парадной гостиной, обставленной со всем изяществом, какое могут измыслить вкус и богатство, сидел в одиночестве полковник Перси. Блестящий офицер самым штатским образом раскинулся на обтянутой шелком софе. Томный взгляд и бледность лица свидетельствовали о бурно проведенной ночи, меж тем как пустой графин со стаканом на столике поблизости говорили о том, что полковник прибег к вину как к средству развеять апатию — попытка, впрочем, не удалась. Он лежал, прижав ладони к высокому аристократическому лбу, как вдруг распахнулось окно и в комнату вскочил человек в рыжих кудрях и рваных невыразимых[58].
— Скотина! — сказал Перси, вздрогнув, с громким проклятием. — Как вы смеете бесцеремонно врываться ко мне в дом! Как смеете вообще ко мне приближаться после того, как вы со мной обошлись!
Такой прием ничуть не обескуражил неукротимого пришельца, в котором читатели наши, без сомнения, узнали героя ослов и тележки. Он, напротив, шагнул вперед с улыбкой на лице и, схватив полковника за руку своей костистой лапой, ответил:
— Как дела, шалунишка? Боюсь, у вас не все так ладно, как могли бы пожелать ваши лучшие друзья: эта бледность и лихорадочно горячая рука говорят о многом.
— Будьте вы прокляты! Вы самый наглый мерзавец из всех, кто заслужил пеньковый галстук! — отвечал Перси, свободной рукой нанося незваному гостю удар в лицо с такой силой, что другого, несомненно, сбил бы с ног — однако рыжий крепыш только заржал, словно полковая лошадь. — Будьте вы десять тысяч раз прокляты, говорю я вам! Клянусь телом и душой, как вы посмели явиться сюда один и без оружия?
— Что я сделал тебе, о император плутов?
— Что ты мне сделал, животное? Разве не заплатил я тебе взятку в двести гиней, чтобы ты помешал капитану Уилеру участвовать в состязании, заняв его место со своей мерзопакостной ослиной тележкой? Разве не дал я тебе еще пятьдесят гиней аванса, чтобы ты позволил мне выиграть? И разве ты, сто раз поклявшись в верности, не нарушил все свои клятвы и тем самым не лишил меня двадцати тысяч фунтов, потому что именно такую сумму я поставил на свою победу?
— Ну а если и так, — отвечал джентльмен с волосами цвета морковки, — разве вы сами на моем месте не сделали бы то же самое? Ваши двести пятьдесят фунтов уютно лежали у меня в кармане, и вдруг — то ли на беду, то ли на счастье, это уж как вам будет угодно, — против меня заключили свыше сорока пари. Я принял их все и в целях самозащиты вынужден был сделать все возможное для победы! Но послушайте, — продолжал он, — я вовсе не о том пришел говорить. Я явился к вам с целью попросить взаймы несколько сотен фунтов. Все полученное на прошлой неделе, до последнего фартинга, я потратил на выпивку и разные другие вещи.
Требование это было высказано спокойным, самоуверенным тоном, словно самая разумная просьба на свете. Этого полковник Перси уже не вынес. Дрожа всем телом и смертельно побледнев от ярости, он выхватил из кармана заряженный пистолет и выпустил в наглеца всю обойму. Как и прежде, ответом ему был лишь сатанинский смех. Пули отлетали от головы рыжего пройдохи, а одна рикошетом задела полковника, оцарапав его до крови. Вторично потерпев неудачу, Перси отшвырнул оружие и в бешенстве заметался по комнате.
— Что я за глупец! — воскликнул он. — К чему напрасно тратить силы? Мог бы и раньше догадаться, этого демона не возьмешь ни огнем, ни пулей! Он только смеется над моими бесплодными усилиями!
— Ха-ха-ха! — загремел его мучитель. — Верно, Шельма, так присядь, и поговорим наконец разумно.
Перси, выбившись из сил, машинально рухнул в кресло.
— С’Дохни, — произнес он, успокаиваясь. — Вы не человек. Клянусь жизнью, вы истинный демон, злой дух во плоти! Обычный человек не мог остаться в живых после таких градин.
С’Дохни (так звали бесстыжего обманщика) ничего не ответил, но, поднявшись с места, подошел к буфету или серванту, уставленному бутылками с вином и проч., и сперва осушил стаканчик, затем налил другой и, держа его в руке, приблизился к Шельме… то есть я хочу сказать — Перси.
— Глотни, очаровашка, — молвил он, поднося стакан к губам полковника. — Попробуй это лекарство, не то, чего доброго, в обморок свалишься. Нужно малость успокоить твое бедное сердечко.
Полковник в то время еще не был пьяницей; едва пригубив, он вернул стакан С’Дохни, и тот единым духом проглотил оставшуюся жидкость. Разговор стал более оживленным. Злоба полковника, видимо, поутихла, как только тот убедился, что толку от нее не будет, ибо он не в силах причинить вреда своему противнику. Впрочем, не менее половины фраз, что адресовали они друг другу, состояли из проклятий и богохульств. С’Дохни требовал дать ему в долг двадцать фунтов, Перси отказывался, уверяя, что у него не наберется такой суммы. С’Дохни пригрозил, что донесет властям о неких преступных махинациях, в которых был замешан полковник. Угрозы возымели желаемое действие: Перси немедля отстегнул бриллиантовую запонку и, швырнув ее на пол, с ругательствами приказал «взять ее и убираться».
Закоренелый негодяй, посмеиваясь, подобрал драгоценность, вслед за чем опрокинул еще стаканчик и удалился через открытое окно. Уходя, он сказал:
— Прощай, Шельма! В эту минуту у меня в каждом жилетном кармане лежит банковских билетов на две тысячи фунтов.
С такими словами мерзавец удрал. Вслед ему летели пули из второго пистолета.
— Каналья! — сказал полковник, захлопывая окно. — Хоть бы земля разверзлась и поглотила его… или гром небесный убил бы на месте адово отродье!
Высказав эти благочестивые пожелания, Перси вновь бросился на диван, откуда его согнал неприятный посетитель.
Следующие два часа полковника никто не беспокоил, а по истечении этого времени в дверь тихонько постучали.
— Входи, скотина, кто бы ты ни был! — крикнул Перси.
Дверь бесшумно отворилась, и появился ливрейный лакей.
— Что тебе еще надо, мерзавец? — свирепо осведомился его хозяин.
— Всего лишь доложить вашему высокоблагородию, что прибыл зеленый карлик. Страшно запыхался и говорит, что должен сообщить важные сведения.
— Зеленый карлик? Проводи его в библиотеку. Скажи, что я сию минуту приду.
Едва лорд Сен-Клер покинул будуар леди Эмили, как туда вступил ее дядя, маркиз Чарлсуорт. Это был высокий и статный пожилой джентльмен, лет шестидесяти — семидесяти. Седые кудри, тщательно завитые и напудренные, обрамляли обветренное лицо с резкими чертами, орлиным носом и своеобразным выражением — по этим признакам внимательный наблюдатель сразу распознал бы в нем старого вояку, даже не будь при том военных сапог и громадной шпаги.
— Так-так, Эмили, — сказал он, приветствуя племянницу, бросившуюся ему навстречу. — Как чувствуешь себя сегодня, радость моя? Боюсь, тебе скучно сидеть здесь совсем одной.
— Ах нет, дядя! — отвечала она. — Мне вовсе не нужно общество. Книги, музыка и рисование довольно меня развлекают.
— Это хорошо, но, сдается, сегодня ты была не совсем одинока. Разве полковник не приехал тебя навестить?
— Нет, — ответила леди Эмили. — Отчего вы спрашиваете, дядя?
— Я видел во дворе прекрасную лошадь и решил, что это его. Если нет, скажи, пожалуйста, что за гость к тебе приходил?
Вопрос был неожиданный. Леди Эмили, впрочем, не растерялась и немедленно сделала то, что, возможно, сочтут не вполне подобающим для героини романа, а именно — сочинила маленькую ложь.
— А! — сказала она небрежно. — Должно быть, это лошадь мистера Ластринга. Он подмастерье обойщика, сегодня привез кое-какие ткани, что я купила на днях в лавке у его хозяина. А теперь, — продолжила она, желая перевести разговор на менее щекотливые темы, — расскажите, дядюшка, что вы делали нынче в городе?
— Что ж, — ответствовал он. — Перво-наперво я пошел во дворец Ватерлоо просить аудиенции у герцога. Беседа наша продолжалась два часа, а после его светлость пригласил меня остаться к обеду. Там я увидел герцогиню — она была, как обычно, мила и приветлива. Спрашивала о тебе очень доброжелательно и велела передать, что будет рада, если ты на несколько недель приедешь в Витрополь.
— Чудное создание! — воскликнула Эмили. — Я ее люблю, как никого на свете, кроме только вас, дядюшка, и, быть может, еще одного-двух человек. А малыша вы видели?
— Да.
— Хорошенький?
— Замечательно хорошенький, но, боюсь, вырастет вконец избалованным. Герцог во всем ему потакает, герцогиня на него не надышится.
— Ничего удивительного! А как зовется милое дитя?
— Артур, кажется.
— Какого оно нрава, приятного?
— Право, не знаю. Должно быть, упрямого. Устроило настоящую битву с нянькой, когда та пыталась вывести его из комнаты после обеда. У тебя есть еще вопросы об этом маленьком бесенке?
— Пока нет. Что вы делали потом, когда ушли из дворца?
— Заглянул в таверну Верховных Духов, распил бутылочку вина с майором Стерлингом. Оттуда пошел в казармы, нужно было обсудить одно дело с офицерами моего полка. Покончив с этим, я отправился к мистеру Клеверу и купил кое-что для моей любимой племянницы, чтобы ей было чем украсить себя в день свадьбы, который, я надеюсь, очень скоро наступит.
Маркиз вынул из кармана шкатулочку, и когда ее открыли, в ней оказалось изумительное бриллиантовое ожерелье, а к нему серьги, перстни и броши. Все это маркиз бросил на колени леди Эмили. Поблагодарив его за дорогой подарок, она уронила слезинку, думая о том, как собирается ослушаться своего доброго дядюшки.
Дядя заметил и сказал:
— Ну-ну, душа моя, не надо разводить сырость. Полковник — отличный малый. Может, шальной немного, ну да женитьба его быстро излечит.
Последовало долгое молчание. Дядя и племянница, судя по задумчивым лицам, погрузились в печальные размышления. Наконец первый продолжил разговор следующими словами:
— Через несколько дней, Эмили, мы должны на время расстаться.
— Как так? — воскликнула леди Эмили, бледнея, поскольку мысли немедля обратились к полковнику Перси.
— Да вот, душа моя, — отвечал маркиз, — пришли известия, что ашанти собирают войска. Герцог по этому случаю считает необходимым увеличить численность своей армии. Несколько полков уже отправили в подкрепление, и в том числе девяносто шестой. Я как командир должен, разумеется, ехать тоже. Потому герцогиня Веллингтонская и приглашает тебя погостить — она по доброте своей считает, что в мое отсутствие тебе будет очень скучно и одиноко в замке Клайдсдейл. Надеюсь, ты примешь приглашение, душа моя?
— Конечно, — отвечала леди Эмили слабым голосом.
Сердце у нее сжалось при мысли о том, какую лживую роль она играет перед любящим, заботливым опекуном, с кем ей предстоит разлучиться, быть может, навеки.
Объявили ужин. После окончания трапезы леди Эмили, сославшись на небольшую головную боль, пожелала дяде спокойной ночи и с тяжелым сердцем удалилась к себе, в небольшую комнатку в западной башне. Заперев дверь, она села и задумалась о решительном шаге, который намеревалась предпринять. После долгих и глубоких размышлений она пришла к выводу, что перед нею всего два пути, а именно: подчиниться дяде, предав возлюбленного и сгубив на всю жизнь собственное счастье, или ослушаться маркиза, остаться верной Сен-Клеру и бежать с ним, как обещала.
Кто может ее винить, если, оказавшись пред таким выбором, она предпочла второй путь и решилась подвергнуться всем случайностям побега, чем в бездействии дожидаться бед, какими грозило промедление? Едва приняла она это решение, замковый колокол возвестил о наступлении рокового часа полуночи. В каждом ударе его, торжественном и звучном, взволнованному воображению леди Эмили чудился грозный глас, призывающий ее немедленно отправиться в путь. Когда затихло последнее глухое эхо, сменившись глубочайшей тишиной, леди Эмили вскочила с кресел, где сидела недвижно, как статуя, и закуталась в просторную накидку с капюшоном, какие в те времена часто носили витропольские дамы, — этот предмет одежды служил одновременно вуалью, шляпой и плащом.
В таком одеянии леди Эмили бесшумно выскользнула из комнаты и вместо парадной лестницы направила свои стопы к винтовой лесенке в башне. Лесенка вела в безлюдный зал, откуда сводчатая арка ворот выходила прямо в парк. Войдя тихонько в зал, беглянка заметила в лунном свете, струившемся сквозь решетки окон, темную фигуру человека у ворот, через которые нужно было пройти. Леди Эмили нельзя было назвать философом, и внезапная встреча сильно ее испугала, напомнив предание о злой фее, будто бы обитавшей здесь. Страхи ее, однако, вскоре развеялись — леди Эмили услышала позвякивание ключей под аккомпанемент ворчливого мужского голоса.
— Не пойму, — бормотало себе под нос видение. — Не пойму, с чего этот свинский фонарь погас; редкий случай, чтобы мне оказаться в этой собачьей дыре в полночь да без света. С последней пинты рука дрожит, и замочную скважину не найти никак…
Леди Эмили узнала в говорившем слугу, чьей обязанностью было запирать ворота замка, прежде чем отойти ко сну. Отчаянное положение внезапно подсказало верное средство, учитывая затуманенный рассудок подвыпившего человека. Плотнее завернувшись в плащ, леди Эмили вышла на середину зала и заговорила, как могла, властно:
— Смертный, повелеваю тебе, покинь жилище великой феи Ашеры!
Хитрость подействовала мгновенно. Слуга с криком ужаса уронил на пол ключи и кинулся бежать со всей скоростью, на какую способны были его ноги. Леди Эмили без помех отодвинула засов, и задуманный побег свершился. Легкой и стремительной поступью, словно выпущенная на волю лань, бросилась она через озаренную луной лужайку к назначенному месту встречи.
Холодный печальный ветер гулял под высокими каштанами, когда леди Эмили вступила под их раскидистые ветви, нетерпеливо поджидая возлюбленного. Неверный свет то струился сквозь просветы в листве, когда порыв ветра внезапно отклонял в сторону все ветви разом, то, когда ветер затихал и ветви возвращались в прежнее положение, разбрасывал по усыпанной листьями тропинке тысячи серебристых бликов среди переменчивых теней. Временами казалось, будто сотни привидений скользят меж могучих стволов и манят полупрозрачными руками, исчезая, как только подойдешь ближе. То и дело облачко вдруг набегало на луну, и тогда в непроглядной тьме поскрипывание ветвей, шелест листьев и дикое завывание ветра соединялись в единый тоскливый звук, от которого ужасом наполнилось бы и самое отважное сердце.
Полчаса леди Эмили медленно бродила под деревьями, дрожа на холодном ветру, то и дело останавливаясь и прислушиваясь — не раздадутся ли шаги? Наконец она услышала рокочущий звук, производимый как будто колесами кареты. Звук приближался, стал уже отчетливо слышен стук копыт, и вдруг все стихло. Прошло пять тревожных минут — кругом тишина. Леди Эмили напряженно прислушивалась. Она начала уж думать, что слух ее обманул, как вдруг шорох сухих листьев в темноте возвестил о чьем-то приближении. Леди Эмили узнала походку — никто, кроме Сен-Клера, не ступал так величаво и по-военному уверенно. Беглянка полетела стрелой, и в следующий миг лорд Рональд прижал ее к груди. После первых безмолвных приветствий он сказал приглушенно, еле слышно:
— Пойдем, любимая, нельзя терять ни секунды. Тишина и быстрота необходимы для нашей безопасности.
В конце аллеи их дожидался экипаж. Возлюбленный помог леди Эмили усесться и горячо пожал ручку, которой она опиралась на его ладонь, шепнув тем же приглушенным голосом, что будет следовать за каретой верхом.
— Хорошо, милорд, — прошептала Эмили, нежно отвечая на пожатие.
Он закрыл дверцу, вскочил на коня, стоявшего тут же, и приказал трогаться. Четыре колеса и шестерка лошадей умчали прекрасную беглянку прочь. Вскоре замок опекуна остался далеко позади.
Менее чем за час они одолели четыре мили пути, отделявшие их от Витрополя, проскакали по широким улицам города, тихим и пустынным в этот час, и оказались на большой дороге, что вела на север через обширный лес. После двух часов скачки сквозь густой мрак лесной чащи экипаж свернул с главного тракта на боковую тропу, что вилась среди тесно обступивших ее дубов и пальм, вязов и кедров. Ветви возносились ввысь, теряясь в полумраке, поддерживая темный полог ночи, словно листву, и ни единый луч не указывал дорогу запоздалому путнику.
Наконец, к большой радости леди Эмили, деревья стали редеть. Карета выехала на открытое пространство, где высилась в сиянии лунного света полуразрушенная башня. Ползучие растения увивали зубчатые стены, побеги плюща изящно оплели каменные проемы окон, в которых стекло давно уж осыпалось. Карета остановилась перед чугунными воротами мрачного здания. Леди Эмили содрогнулась.
— Печальное место для ночлега, — сказала она себе. — Но чего мне бояться? Несомненно, Сен-Клеру лучше судить о том, где нам следует делать остановки.
Лакей отворил дверцу и помог леди Эмили выйти из кареты, поскольку граф еще не подъехал. Вслед за тем слуга принялся стучать в ворота, требуя, чтобы их впустили. Оглушительный грохот заржавленного дверного молотка странно тревожил глубокую торжественную тишину, что царила в нетронутой чащобе, и будил глухое эхо среди унылых развалин. После долгой паузы послышался скрип и скрежет отодвигаемого засова. Створки ворот медленно распахнулись, открывая взорам фигуру, как нельзя более гармонирующую со всем вокруг. То была старуха, сгорбленная под бременем лет. Лицо ее, морщинистое и иссохшее, хранило постоянно недовольное выражение, меж тем как маленькие красные глазки сверкали дьявольской злобой. В одной трясущейся руке она держала связку ржавых ключей, в другой — чадящий факел.
— Эгей, Берта! — приветствовал ее лакей. — Я привез тебе гостью. Проводи-ка ее в верхние покои — остальные, я думаю, непригодны для жилья.
— Да уж, откуда бы? — сварливо прошамкала старая карга. — Если в них никто не спал вот уж больше шестидесяти долгих лет! А зачем ты сюда привез эту раскрашенную куколку? Сдается, не к добру ветер дует.
— Молчи, ведьма! — ответил слуга. — Не то язык отрежу!
Обращаясь к леди Эмили, он продолжил:
— Надеюсь, вы извините, сударыня, что вам пока будет прислуживать такая камеристка. Было бы время, хозяин непременно нашел бы кого-нибудь получше.
Леди Эмили отвечала, что старость имеет право на свои небольшие слабости, и хотела уже сказать несколько слов жалкому созданию, но старуха внезапно отвернулась и заковыляла прочь, бормоча на ходу:
— Идите за мной, прекрасная госпожа, спаленку-то свою посмотрите.
Наша героиня тотчас выполнила просьбу или, вернее, приказ и последовала за безобразной каргой через анфиладу нежилых комнат, где пахло сыростью да ветер вздыхал так дико и тоскливо, что сердце слушателя невольно отзывалось безотчетной грустью. Наконец они пришли в небольшую комнату. Кровать с выцветшим бархатным пологом, несколько кресел, стол и старомодный платяной шкаф придавали ей если и не уютный, то по крайней мере обжитой вид.
Старуха сказала, поставив свечу на стол:
— Вот здесь можете прилечь до утра, если духи вас не утащат.
— Ах, этого я не боюсь, — отвечала леди Эмили с принужденным смехом. — Но скажите, моя добрая Берта, не могли бы вы зажечь огонь в очаге? Здесь очень холодно.
— Нет, не стану! — огрызнулась старая чертовка. — Заняться мне больше нечем, в самом деле?!
С этими нелюбезными словами она вышла или, точнее, потащилась прочь.
После ее ухода леди Эмили, что вполне естественно, погрузилась в невеселые думы. Скрытность и обман в прошлом, безрадостное настоящее и неведомое будущее — все повергало ее в глубокую печаль. Мало-помалу, впрочем, образ Сен-Клера засиял, подобно солнцу, над хмурым горизонтом и развеял горькие мысли.
«Скоро он будет здесь, — думала леди Эмили, — и тогда эта мрачная башня покажется мне краше королевского дворца».
Едва успела она прошептать эти утешительные слова, как послышались уверенные шаги и звяканье шпор. Приоткрытая дверь медленно отворилась, и на пороге показалась высокая фигура графа, закутанного в дорожный плащ. Шляпа с перьями затеняла его благородные черты.
— Вы пришли наконец-то! — воскликнула леди Эмили. — Как вы долго! Я почти начала бояться, что вы заблудились в этом ужасном лесу.
— Прекрасное создание! — отвечал он, и от звуков его голоса ее словно пронзило электрическим током. — Я отдал бы все, чем владею на этой земле, лишь бы и в самом деле быть предметом вашей сердечной заботы. Но, увы, боюсь, ваше сочувствие адресовано тому, кто, пока я жив, не услышит более ваш серебристый голосок. Взгляните, прекрасная леди, и узнайте, в чьей власти вы оказались!
С этими словами он отбросил и плащ, и шляпу. Взору оцепеневшей от ужаса девушки предстал не ее возлюбленный Сен-Клер, а его соперник, полковник Перси! Лишь смертельная бледность, залившая лицо леди Эмили, и судорожно стиснутые руки выдавали, какие чувства промелькнули в ее душе при его неожиданном появлении.
— Ну-ну, приободритесь! — продолжал полковник с издевательской усмешкой. — Лучше сразу смириться, ибо я клянусь всем, что есть на свете земного и небесного, святого или грешного, ваш обожаемый художник, ваш романтический стрелок из лука никогда больше не увидит вашего лица!
— Несчастный! — вскричала леди Эмили. Глаза ее сверкали ненавистью и презрением. — Знайте, тот, кого вы назвали моим обожаемым художником, выше вас по рождению! Он — граф Сен-Клер из клана Олбан, а вы — всего только жалкий прихлебатель при знатном родственнике!
— Это он вам наплел, — возразил Перси. — Да будь он хоть лордом, хоть последним рисовальщиком, на сей раз я его перехитрил. Видно, у моей кареты колеса были лучше смазаны и бежали резвей. Я выиграл скачки и увез великолепный трофей! Пускай теперь вопит: «На помощь, Сен-Клер!» — его соплеменникам в клетчатых юбках не найти этого мрачного убежища.
— Бесчестный злодей! — сказала леди Эмили в гневе. — Вы поступили низко и подло, вы пустились на хитрости, недостойные джентльмена, иначе я никогда не поверила бы вашему обману!
— Гм!.. — отвечал полковник. — Я не из тех щепетильных болванов, что считают честь за какого-то божка и поклоняются ей, словно идолу. Наушники, шпионы, лжесвидетели — у меня все идет в дело, лишь бы это помогло добиться великой цели.
— Полковник Перси, — промолвила леди Эмили, — ибо нет для вас наименования отвратительней, чем ваше собственное имя! Намерены вы держать меня в этой башне или отправите обратно, в замок Клайдсдейл?
— Разумеется, я буду держать вас здесь, пока вы не дадите слово стать моей женой. Тогда вы сможете вновь появиться в Витрополе, блистая роскошью, достойной будущей герцогини Бофор.
— Значит, я останусь здесь до тех пор, пока смерть или другой, более счастливый случай освободит меня. Все мучительства, какие способно измыслить человеческое злодейство, не заставят меня выйти замуж за того, кто пал столь низко, кто открыто отвергает владычество чести и слепо следует лишь своим порочным наклонностям.
— Отлично, прекрасная проповедь! — заметил полковник, насмешливо скривив губы. — Но, прекрасная ценительница чести, вся ваша решимость не помешает мне заключить вас под стражу за вопиющее нарушение законов того самого божества, которое вы так красноречиво восхваляете. Скажите, милая леди, как согласуется с требованиями чести ваш поступок, ведь вы обманули своего любящего старенького дядюшку и сбежали среди ночи с малознакомым авантюристом?
Этой насмешки леди Эмили не вынесла. Мысль о страданиях дяди при известии о ее бегстве вмиг разрушила видимость гордого достоинства, которую пыталась она противопоставить наглым издевательствам нежеланного поклонника. Пленница уронила голову на руку и горько разрыдалась.
— Эти хрустальные капли, — сказал полковник, ничуть не растроганный ее отчаянием, — говорят о том, что будет не так уж трудно смягчить ваше упрямое сердце. Если бы я мог задержаться хоть на один день, уверен, я сумел бы образумить мою прекрасную королеву! К несчастью, жестокая необходимость вынуждает меня уехать, не откладывая. Еще до рассвета я должен быть в Витрополе, а день уже занялся над восточными холмами. Прощайте! — продолжил он более серьезным тоном. — Прощайте, леди Эмили! Дело предстоит жаркое, и, быть может, сабля какого-нибудь чернокожего бунтовщика вскоре избавит вас от искреннего, хоть и отвергнутого влюбленного, а мир — от того, кто слывет меж людьми злодеем.
— Прощайте, полковник, — отвечала она со слезами. — И помните — если такова будет ваша судьба, память о том, что совершили вы нынче, не облегчит вам предсмертные муки.
— Пфе! — отвечал он смеясь. — Вы думаете, я этого боюсь? Нет, моя совесть, если она когда-нибудь у меня была, давно увяла. Я не верю в бессмертие, а смерть для меня — всего лишь краткое название вечного сна. Еще раз — прощайте!
С такими словами полковник схватил ее руку, лихорадочно поцеловал и уехал.
Бледные проблески рассвета пробились через узкое оконце в тюрьму леди Эмили, осветив лицо и всю фигуру узницы. Она лежала, вытянувшись на потертом бархатном диванчике, куда бросилась, обессилев от усталости, являя собой трогательную картину красоты, преследуемой несчастьями. Волосы ее беспорядочными локонами рассыпались по белоснежной шее и плечу, глаза были закрыты, длинные темные ресницы, влажные от слез, недвижно лежали на щеке, и лишь изредка новая слезинка дрожала на них. Лицо, всегда цветущее румянцем, после бессонной ночи было бледнее алебастра. Одну руку она подложила под голову, другая придерживала складки темной мантии, отчасти скрывавшей пленницу.
Прошло какое-то время, и, несмотря на ужас своего положения, разлученная, быть может, навсегда со всем, что было ей дорого в этом мире, оставшись в заброшенном замке в полном одиночестве, не считая злобной старой Берты, леди Эмили погрузилась в глубокий сон. Милосердное забытье ненадолго избавило ее от страданий, а мы пока обратимся к другим предметам.
Как известно, великая война между Двенадцатью Удальцами и ашанти после упорных и кровопролитных боев закончилась полным разгромом последних. Туземный князь был убит, весь народ практически истреблен, столица разрушена, а на прилегающих к ней землях царило самое ужасающее запустение, какое только способен вообразить человеческий разум. Квоши, единственный сын короля, в нежном возрасте четырех-пяти лет был взят в плен. При разделе добычи он вместе с другими пленниками достался его светлости герцогу Веллингтону, который заботился о нем не как о своем рабе, а как о сыне монарха.
Юный принц рос в золоченой клетке. Ему предоставили возможность получить достойное образование, но он не пожелал учиться ничему, кроме английского и языка ашанти — на обоих этих наречиях Квоши изъяснялся легко и бегло, как устно, так и письменно. Совсем иное — физические упражнения и военное дело. Все, что с ними связано, принц изучал с великой охотой, доказывая, что вполне унаследовал воинственный дух своего отца. К семнадцати годам это был высокий красивый юноша, черный как смоль, с выразительным взором, полным огня. Характер у него был смелый, нетерпеливый, деятельный, даже дерзкий и в то же время глубоко предательский.
Несмотря на заботу, с какой относились к нему победители, принц затаил против них, — как видно, повинуясь инстинкту, — самую прочную и неодолимую злобу. С пятнадцати лет он завел привычку подолгу бродить один среди гор и лесов Ашанти — по его словам, охотился на диких зверей, которые водились там во множестве. Как показали последующие события, на самом деле во время этих экспедиций он отыскивал и подбивал к мятежу различные африканские племена, которые после поражения при Кумасси и гибели короля Квамины попрятались в труднодоступных местах, известных лишь аборигенам. Принц разжег в сердцах этих дикарей чуть теплившееся прежде пламя недовольства, и они задумали попытку вернуть себе утраченную независимость. Вслед за тем принц Квоши вместе с прославленными братьями Буди и Бенини, любимыми советниками его покойного отца, поднял королевское знамя Ашанти и призвал разрозненные остатки некогда могучей империи без промедления присоединиться к нему у подножия горы Пинд.
Казалось, призыв этот поднял из могилы по крайней мере часть той огромной армии, что четырнадцать лет назад обагрила своей кровью склоны Розендейлского холма. Великие толпы стекались под знамена принца из горных пещер и ущелий Джебель-Кумр, из неведомых областей Центральной Африки, из необозримой пустыни Сахары, и через несколько недель не менее пятнадцати тысяч вооруженных туземцев, подданных королевства, считавшегося давно исчезнувшим с лица земли, объявили, что готовы сражаться до последней капли крови, лишь бы вернуть Квоши Второго на древний трон.
С этою решимостью туземное войско двинулось маршем на Витрополь и было уже на расстоянии четырехсот миль от города, когда известия о происходящем достигли наконец Двенадцати. Узнав о мятеже, герцог Веллингтон немедленно пожелал, чтобы покарать бунтовщиков поручили ему, поскольку он сам с почти отеческой нежностью взрастил у своего очага юную змею, возглавившую вольнодумцев. На его просьбу ответили согласием, и герцог выставил против инсургентов десять тысяч войска, которыми командовал генерал Лист, — заметим в скобках, потомок знаменитого генерала Листа.
Узнав, что навстречу движется такая внушительная сила, Квоши отправил посланца в Гондар просить помощи у абиссинского негуса, а сам тем временем начал в порядке отступать. Рас Микаэль[59], ненавидевший британцев, охотно выделил войско в восемь тысяч солдат помогать Квоши. С таким подкреплением юный воин отважился дать бой врагу. Сражение при Фатеконде на реке Сенегал было долгим, изматывающим и закончилось в пользу витропольцев, хотя победа их была такого свойства, что еще одна такая же равнялась бы полной гибели.
Из Абиссинии прибыло свежее подкрепление, так что армия мятежников очень мало пострадала от своего поражения, меж тем как в войске генерала Листа осталось едва ли шесть тысяч человек. Узнав о таком состоянии дел, герцог немедленно приказал отправить на подмогу шестнадцать полков и сам выступил во главе их. По прибытии оказалось, что к противнику присоединились большие силы мавров с севера. Таким образом, герцог по-прежнему уступал ему в численности, но, полагаясь на превосходную дисциплину своих людей, решился принять бой, не дожидаясь нового подкрепления.
Сообщив читателю необходимые сведения, я продолжу свой рассказ в более подробном и не столь историческом стиле.
Был чудесный вечер в конце лета. Враждующие армии раскинулись лагерем на противоположных берегах реки Сенегал. Солнце медленно клонилось к горизонту на ослепительно чистом, без единого облачка небе, по-вечернему мягко озаряя прощальными лучами дивной красоты местность. Меж двух армий пролегла живописная долина, где рощи узколистых тамариндов и высоких пальм бросали легкую тень на ярко-синие воды реки. Кучка покинутых хижин, чьи обитатели бежали от наступающей армии, венчала объемлющий долину пологий склон. Герцог занял самую большую из хижин и сейчас находился там, в окружении четырех своих старших офицеров. Двое из них — маркиз Чарлсуорт и полковник Перси — уже знакомы читателю. Из двух оставшихся первый был человек среднего роста, с широкими плечами и тощими ногами. Его отличали высокий лоб, крупный нос, большой рот и сильно выступающий подбородок. Одет он был в мундир со звездою на груди и пышными манжетами. Второй был щуплый человечек со словно бы бескостными руками и ногами, пухлым личиком и светло-розовым париком из разлохмаченных шелковых нитей, поверх которого он нахлобучил черную шляпу с высокой тульей и пряжкой резного дерева.
Офицеры беседовали вполголоса, чтобы не потревожить герцога. Тот сидел в раздумье, устремивши взор на открывающийся перед ним пейзаж, очерченный вдали смутно различимой молочно-белой линией, отмечающей начало великой пустыни.
— Бобадил! — сказал герцог, внезапно адресуясь к первому из двух описанных мною джентльменов. — Не замечаете ли вы некоторого движения со стороны вражеского лагеря? В тени того высокого холма к северу мне видится нечто, похожее на плотную массу людей. Надеюсь, это не какой-нибудь новый союзник?
Бобадил выступил вперед и принялся вытягивать шею, щурить глаза, смотреть сквозь пальцы и прочее — и в конце концов объявил, что ничего такого не видит. Маркиз Чарлсуорт и генерал Лист, обладатель розового парика, также ничего не усмотрели.
— Все вы — слепые кроты, — объявил герцог. — Я различаю совершенно ясно: они уже обогнули холм, оружие ярко блестит на солнце. Подойдите, Перси, неужели и вы не видите частокол сверкающих копий с развернутым знаменем в арьергарде?
— Безусловно, милорд, — ответствовал Перси, чьи глаза с легкостью разглядели то, что осталось недоступно затуманенному зрению старых генералов. — Сейчас они повернули прочь от мятежников и, кажется, направляются к нам.
Наступило молчание, длившееся около четверти часа. Герцог не сводил напряженного взгляда с приближающегося войска, ибо теперь уж было совершенно ясно, что это именно войско. Оно медленно ползло по извилистой дороге, ведущей от лагеря ашанти, и, вступив в глубокую долину, на время исчезло из виду. Вскоре, однако, странная дикая музыка возвестила его появление. Мало-помалу первые ряды показались в устье извилистой лощины. Они шли походным маршем под пение пронзительных дудок и низкий рокот барабанов.
— Это не враги, это друзья! — воскликнул герцог, вскакивая на ноги. — Клянусь честью, Сен-Клер сдержал слово! Я не думал, что в его северных горах сумеют набрать такое отменное войско.
— Кто они, милорд? — вскричали в один голос офицеры — за исключением полковника Перси. Его чело внезапно омрачилось при упоминании Сен-Клера.
— Жители Элимбоса, люди тумана, — отвечал его светлость. — Перси, велите подать нам с вами коней! Я поеду навстречу, а вы будете меня сопровождать.
Перси вышел из хижины, и через несколько минут они с герцогом уже мчались галопом вниз по склону. Когда они приблизились к войску, отец мой принялся вслух восхищаться идеальным порядком, в каком оно двигалось, а также атлетической внешностью и необыкновенным ростом горцев, равно как и отличным видом начищенного до блеска оружия и прочего снаряжения. Как только герцог и его спутник достигли авангарда, по войску передали приказ остановиться. Его светлость и полковник Перси продвигались вперед между рядами воинов, пока не добрались до самого центра маленькой армии. Здесь они увидели графа в окружении ближайших вассалов. Горцы были одеты в зеленые клетчатые одежды своего клана, все с копьями, луками, колчанами и маленькими треугольными щитами. Рядом с графом стоял рослый воин, истинный гигант, чьи белоснежные волосы и борода говорили о преклонном возрасте, меж тем как прямая осанка и геркулесово сложение свидетельствовали о том, что он сохранил жизненную силу молодости. В руке он держал огромное копье, как раз под свою титаническую стать. На конце копья развевалось зеленое знамя с вышитым золотым орлом и девизом: «Живу на скале». Человек этот был всем известный Дональд-Знаменосец, прозванный горной обезьяной. Сейчас ему сто десять лет, а значит, в то время было девяносто. После взаимных сердечных приветствий герцог распорядился, как Сен-Клеру разместить свои войска, и дал еще другие указания, в которые нам незачем вдаваться. Когда разговор был окончен, его светлость удалился, пожелав графу спокойной ночи, и вместе с полковником Перси вернулся к себе.
Здесь, пожалуй, уместно будет соединить разорванную нить повествования, прежде чем я продолжу рассказ.
Сен-Клер, вернувшись в Витрополь после встречи с леди Эмили Чарлсуорт в замке Клайдсдейл, приказал своему пажу отправиться на ближайшую стоянку сдающихся внаймы экипажей и нанять карету, чтобы она была готова к одиннадцати часам. По какой-то неведомой причине карету подали только после полуночи, и когда Сен-Клер приехал на условленное место, птичка уже упорхнула. В нетерпении, граничащем с безумием, метался он по каштановой аллее, глядя, как заходит луна, как одна за другой гаснут звезды и постепенно приближается день, ловил каждый вздох ветра, в каждом шорохе упавшего листка слышал шаги долгожданной возлюбленной. Однако наступило утро, солнце взошло, олени пробудились от чуткого сна, а леди Эмили так и не появилась.
Уязвленный в самое сердце видимостью измены, граф решился узнать причину из собственных уст возлюбленной, и если удовлетворительного объяснения не найдется, проститься с нею навеки. С тем он и поспешил в замок, где застал великое смятение: слуги носились взад-вперед с растерянными и огорченными лицами. Он стал расспрашивать, к чему столь необычная беготня, и услышал в ответ, что леди Эмили пропала нынче ночью, никто не знает, куда она исчезла. Охваченный ужасом, Сен-Клер немедленно возвратился в Витрополь. Там он провел несколько дней. Безутешный дядюшка ни на минуту не прекращал розысков — но все было тщетно. Узнав об этом, Сен-Клер утратил всякую волю к жизни. Горечь и терзающая сердце тоска делали для него особенно нестерпимым спокойное, мирное существование, и граф немедля предложил герцогу Веллингтону свою службу, равно как и помощь клана в походе против ашанти. Предложение, разумеется, было принято с благодарностью, и вскоре Сен-Клер отправился в родные горы собирать войска. Читатель уже знает, как вовремя они явились к месту военных действий. Итак, рассчитавшись с долгами, я могу с легкой душою двигаться дальше.
Вечером того дня, что последовал за вышеописанными событиями, граф сидел у себя в шатре в полном одиночестве, если не считать Эндрю. Маленький паж, устроясь по-турецки в уголку, начищал до блеска хозяйское копье и серебряный колчан. Прискакал полковник Перси на лихом боевом коне и сообщил, что герцог намерен держать военный совет и требует присутствия Сен-Клера. Наш герой с трудом заставил себя вежливо ответить нежеланному посланцу. Надменностью жестов и суровостью тона противореча учтивым словам, он отвечал, что весьма польщен приглашением герцога и явится без промедления. Не знаю, испытывал ли Перси взаимно враждебные чувства, но в лице его ничего такого не отразилось. С благодушной улыбкой наклонив голову, он тронул бока своего скакуна и резвым аллюром отправился восвояси.
Совет проводили в большом шатре, крытом алою тканью, богато украшенном золотым шитьем, а наверху развевался багряный флаг с гербом Англии. Войдя в этот великолепный шатер, Сен-Клер увидел герцога в окружении человек двадцати офицеров. По левую руку сидел маркиз Чарлсуорт, чье бледное лицо и рассеянный вид выдавали недавнее горе. Его светлость пригласил графа занять свободное место по правую руку. Было замечено, что при этом лестном знаке благоволения полковник Перси, расположившийся с младшими офицерами у самого входа, улыбнулся с совершенно особенным выражением.
— Итак, джентльмены, — сказал герцог, когда все были в сборе, — я не намерен задерживать вас надолго. Я собрал вас здесь только для того, чтобы получить ваше одобрение моему плану: в ближайшие несколько часов покончить дело с нашими чернокожими друзьями на том берегу, причем, как я очень надеюсь, без особого риска для нашей армии.
Далее его светлость изложил свой замысел — напасть на вражеский лагерь ночью, когда противник не сможет дать достойный отпор. Разведчики сообщали, что дозорные там не из самых бдительных. Преимущества такого плана были очевидны, и совет единодушно его одобрил. Исполнить задуманное положили на следующую ночь.
Покончив таким образом с делами, герцог сказал:
— Джентльмены, побеспокоив вас для столь краткого разговора, я обязан предоставить некоторое возмещение. Надеюсь, вы не откажетесь разделить со мной солдатский ужин. Он уже готов и ждет только вас.
Пока его светлость говорил, занавесь в дальнем конце шатра раскрылась, и стало видно ярко освещенную внутреннюю часть шатра, где стоял длинный стол, уставленный всеми принадлежностями отменного, хотя и не отличающегося излишней роскошью ужина. Все охотно приняли приглашение, кроме маркиза Чарлсуорта — он извинился, сказав, что не способен сейчас наслаждаться радостями пирушки.
— Не стану вас неволить, милорд, — ответил герцог ласково, беря его за руку. — Но помните: одиночество питает горесть.
Старик в ответ лишь печально покачал головой.
— Бедняга под старость перенес тяжелый удар, — заметил полковник Перси, за ужином оказавшийся рядом с Сен-Клером. — У него совершенно необъяснимо пропала красивая и благовоспитанная племянница.
— В самом деле? — отозвался граф, бросая на собеседника такой взгляд, от которого затрепетало бы даже львиное сердце.
— Да, — продолжал полковник раздражающе спокойным тоном. — О, девушка, надо сказать, премиленькая, хотя немного капризная, как и большинство женщин. Особенно одна ее причуда была до крайности нелепа.
— Что бы это могло быть? — спросил Сен-Клер.
— Право, вы едва ли поверите! Она вбила себе в голову, что влюблена в бедного, глупого проныру-художника, и твердила, что выйдет за него замуж, отвергнув племянника герцога, наследника всех его богатств. Но в конце концов любовь к последнему возобладала. Маленькая чаровница призналась, что разыгрывала кокетку, чтобы испытать преданность своего поклонника, а живописца от души презирает, так же как и его жалкую мазню, годную лишь на афишки.
Багровый румянец, заливший щеки и лоб Сен-Клера, и гневный огонь, сверкнувший в его глазах, устрашили бы обычного наглеца, но полудемон только посмеивался, наслаждаясь мучениями ненавистного соперника.
— Вы, сэр, случаем, не подвержены апоплексическим припадкам? — спросил он, рассматривая Сен-Клера с притворным удивлением.
— Нет, — ответил граф, усилием воли подавляя бешенство. — Но, сэр, как же удачливый влюбленный перенесет потерю невесты?
— О, говорят, он проявляет похвальную стойкость пред лицом столь тяжелого горя.
— Значит, горе его притворно?
— Этого я не говорил. Знаете, милорд, возможно, этот человек просто лучше других осведомлен о том, где она находится. Гм, вы меня понимаете?
— Право, не понимаю.
— В таком случае выражусь яснее: кое-кто сказал бы, что девица, без сомнения, сбежала.
— Сэр, — проговорил граф глухим и тихим голосом. — Позвольте вам сообщить, что я в некоторой степени знаком с теми лицами, о которых мы ведем речь, и позвольте далее вас уверить, что на месте ее дяди, если бы в мою душу закралось хоть малейшее подозрение того рода, на который вы намекаете, я бы велел разорвать дикими конями на куски проклятого негодяя, ее избранника, или заставил бы его признаться, где он скрывает несчастное создание.
— Ха! Неужто заставили бы? — Словно туча омрачила чело полковника, и он бессознательно схватился за шпагу, но почти сразу пробормотал: «Время еще не пришло», — и лицо его обрело прежнее обманчиво спокойное выражение.
Остатки ужина убрали со стола и принесли вино. После первых бокалов герцог Веллингтон поднялся со своего места во главе стола и, попросив извинения за то, что не может дольше принимать участие в пиршестве, провозгласил тост за здоровье присутствующих, после чего пожелал всем спокойной ночи и откланялся. Сен-Клер, не чувствуя себя в настроении присоединиться к веселью, которое сделалось весьма бурным, при первой же возможности последовал примеру герцога.
Ночь была тиха и безветренна. Пока Сен-Клер бродил меж безмолвными шатрами и среди темнеющих рощ, чуть заметно колыхавшихся по берегам реки, росистая прохлада и нежный лунный свет несколько успокоили страсти, бушующие в его груди. Но ни глубокое, подобное целебному бальзаму, спокойствие звездного неба, ни образы мира и отдохновения, какие навевает чудная летняя ночь, не могли вернуть покой измученному сердцу или изгнать червя ревности, терзающего внутренности. Быть презираемым той, ради кого он отдал бы жизнь и кровь, стать для нее предметом насмешек, получить ужасное подтверждение всех своих подозрений и страхов — для его гордого духа это было стократ хуже смерти.
Стоя над рекой и глядя вниз, где глубокие прозрачные воды катились так нежно и плавно у его ног, он всей душою жаждал охладить лихорадку воспаленного мозга, бросившись в их прохладную глубину. Впрочем, Сен-Клер отогнал эти мысли, подсказанные искусителем рода человеческого, и, отчасти презирая себя за то, что принимает близко к сердцу измену лживой женщины, повернулся спиной к потоку и возвратился к себе в шатер. Когда он уже готов был войти, чей-то голос шепнул ему на ухо:
— Остерегайся полковника Перси! Это говорит тебе друг.
Сен-Клер поспешно оглянулся. Он заметил в темноте быстро удаляющуюся фигуру, которая вскоре затерялась меж высоких пальм.
Долго еще граф лежал на походной кровати из оленьих шкур. Сон отказывался смежить усталые веки. Предостережение неведомого друга и прочие предметы, занимавшие смятенный рассудок Сен-Клера, на несколько часов прогнали дрему от его подушки. Все же в конце концов изнемогающая от усталости человеческая природа нашла прибежище в кратковременном забытьи. Едва милосердное забытье избавило графа от горестей, снаружи раздался протяжный и необычайно пронзительный свист. Эндрю, который до этой минуты, казалось, крепко спал в уголке, тотчас осторожно встал и, взяв небольшой фонарь, на цыпочках подкрался к хозяйской постели. Приблизив свет к самым его глазам и убедившись, что граф действительно спит, паж завернулся в зеленый клетчатый плед и бесшумно покинул шатер. Снаружи стоял человек — судя по синей куртке и форменной шляпе, тот самый, кто похитил Эндрю около месяца тому назад. Не произнеся ни слова, они зашагали, а вернее, крадучись двинулись к ближайшей рощице. Лакей шел впереди, знаками побуждая Эндрю следовать за собой. Здесь к ним присоединился еще некто в плаще. Все трое двинулись вниз по течению реки, и через несколько минут растущие вдоль берега деревья совершенно скрыли их из виду.
— Ну что же, милорд, победа наконец-то осталась за нами. Однако пришлось немало потрудиться. Клянусь честью, эти черные канальи дрались, как сущие дьяволы!
— Верно, верно. Учитывая все обстоятельства, то, что мы все же смогли их одолеть, можно считать почти чудом.
— Поистине так и есть! Кстати, Сен-Клер, я хочу сегодня вечером устроить второй военный совет. Обстоятельства, о которых вы упомянули, требуют объяснения. Их нужно расследовать со всею тщательностью — вы этим займетесь?
— Непременно, милорд.
Этот краткий диалог произошел между Сен-Клером и герцогом Веллингтоном, когда последний скакал верхом в сопровождении своих офицеров. Только что была достигнута кровавая, но решительная победа над ашанти, хотя и совсем не так, как предполагалось.
В одиннадцать часов ночи — время, назначенное для тайного штурма, — герцог Веллингтон перешел реку Сенегал во главе всего своего войска. При их приближении к вражескому лагерю не раздавалось ни шепота, ни единый огонек не мелькал меж длинными безмолвными рядами белоснежных шатров. Никого не встретив, беспрепятственно дошли до шатра самого принца Квоши. Заглянули внутрь — шатер был пуст. Не понадобилось много времени, чтобы убедиться: лагерь покинут и, кроме них самих, в нем ни души не осталось. Те, кто стоял рядом с герцогом в минуту этого открытия, говорили потом, что на несколько мгновений на лице его выразилось глубокое разочарование, сродни отчаянию. Впрочем, он сразу овладел собой и немедленно отправил во все концы разведчиков — узнать, куда скрылся неприятель. Вскоре разведчики вернулись с сообщением, что вражеское войско направилось на север и остановилось примерно в десяти милях. Тотчас был дан приказ выступить в указанную сторону.
На рассвете армия достигла горного перевала, за которым виднелась обширная равнина, где выстроились в боевом порядке объединенные силы мавров, ашанти и абиссинцев. Зрелище было великолепное и вместе с тем ужасающее. Первые лучи солнца озаряли запыленных воинов, зажигая яростным блеском оружие и варварскую пышность золотых украшений. Пока войско герцога медленно вытягивалось из ущелья, из рядов африканцев выехал вдруг молодой всадник и, потрясая длинным копьем, крикнул:
— Этой ночью свободе был бы нанесен смертельный удар от руки Белого тирана, не найдись изменника в лагере угнетателей!
С этими словами он снова скрылся среди соплеменников, но не раньше, чем сверкнувшая на лбу золотая диадема выдала архибунтовщика — принца Квоши.
Последовавшую затем битву, что окрасила кровью равнины Камалии, нет нужды описывать; пусть это сделают историки. Довольно будет сказать, что из двадцати пяти тысяч отважных мятежников, бросившихся в бой с первыми лучами рассвета, пылая надеждой и доблестью, к вечеру семнадцать тысяч восемьсот лежали бездыханными на поле брани, дожидаясь, пока стервятники Джебель-Кумр учуют издали пиршество и похоронят их в своих ненасытных утробах.
Наш герой, Сен-Клер, сыграл в тот трагический день одну из самых выдающихся ролей. Не заботясь о спасении опостылевшей жизни, появлялся он во главе бесстрашных горцев повсюду, где бой кипел особенно жарко, и почти желал, чтобы слава о его неустрашимой отваге прогремела по миру, когда сам он будет уже лежать в безгласной могиле, закутанный в последнее земное одеяние, погруженный в сон, от которого никому не суждено проснуться.
Судьба, однако, решила иначе. Ятаган увенчанного тюрбаном мавра, копье свирепого воина-ашанти и даже стрела прославленного лучника-абиссинца, обращаясь против него, словно утрачивали свою разрушительную силу, и когда битва окончилась, граф, медленно возвращаясь со своим отрядом по залитой кровью равнине, с чувством, близким к зависти, взирал на разбросанные по земле изуродованные трупы.
Очутившись в своем шатре, он кликнул Эндрю, чтобы тот помог ему переменить испачканное грязью и кровью платье. Паж не явился на зов. Сен-Клер ждал его напрасно и в конце концов принужден был кое-как переодеться без посторонней помощи. Завершив свой туалет и слегка подкрепившись, он поспешил на совет, поскольку было уже довольно поздно.
Когда он вошел, в шатре царило глубокое молчание, лишь изредка прерываемое случайным шепотом. Герцог сидел во главе стола в необычно задумчивой позе, подперев голову рукой и хмуря брови. Лицо его было мрачно. Едва Сен-Клер уселся, его светлость обвел взглядом шатер, как бы желая убедиться, что все члены совета на месте, а затем, поднявшись на ноги, обратился к ним с такою речью:
— Джентльмены, вас пригласили сюда по причине чрезвычайной важности. Нам предстоит провести расследование, от исхода которого будет зависеть жизнь и честь кого-то из вас. Два дня назад здесь обсуждался план ночного нападения на лагерь противника; враг узнал о нем, и план провалился. Я должен с прискорбием сообщить, что слова, произнесенные сегодня предводителем бунтовщиков перед лицом обеих армий, заронили в мою душу ужасное подозрение. Предатель наверняка находится сейчас здесь. Если он открыто признает свою вину, клянусь, я пощажу его жизнь. Если же он промолчит и виновность его будет раскрыта иными средствами, негодяя ждет самая мучительная и позорная смерть!
Герцог умолк, сурово обводя взглядом лица присутствующих, всматриваясь в них по очереди, словно желая прочесть сердца и мысли.
Несколько минут никто не произносил ни слова. Каждый смотрел на соседа со странной смесью опасения, любопытства и беспредметных подозрений. Лишь один человек в смутном свете факелов не проявлял подобных чувств — напротив, у него в уголках рта играла затаенная усмешка. Это был полковник Перси.
В скором времени он встал и, подойдя к столу, где сидел герцог, тихим голосом спросил:
— Позволит ли мне ваша светлость говорить?
— Конечно, — последовал ответ.
— Если так, — продолжил полковник, выпрямляясь во весь свой немалый рост и спокойно складывая руки на груди, — в моей власти разоблачить бесчестного негодяя, который предал своего полководца и своих товарищей, но прежде чем я назову имя этого труса, пусть он получит еще одну, последнюю возможность спасти свою никчемную жизнь. Предатель, терзаемый муками совести! Выйди вперед и воспользуйся милостью, которой после уже не будет!
За этими ужасными словами наступила тишина. Все затаили дыхание, ни шепота не раздавалось в шатре, никто не смел шевельнуть рукой или ногой.
— Ты не хочешь принять щедрый дар? — звучным голосом проговорил полковник. — Так пускай твоя кровь падет на твою же голову! Милорд, — продолжил Перси, оборотившись к герцогу, меж тем как в его торжествующем взоре вспыхнул сверхъестественный свет. — Знайте, что низкий предатель сидит от вас по правую руку. Да, высокородный Рональд, лорд Сен-Клер, предводитель клана Олбан, подкупленный негритянскими богатствами, запятнал изменой герб сотни поколений графов!
Общий крик: «Невозможно!» — раздался со всех сторон при этом удивительном обвинении. Участники совета повскакали с мест, все лица выражали изумление, доходящее почти до ужаса. Только герцог и Сен-Клер сидели недвижно.
— Сэр, — произнес герцог спокойно и несколько сурово, — столь смелое утверждение нуждается в самых веских доказательствах, иначе кара, назначенная обвиняемому, падет на обвинителя.
— Я принимаю альтернативу, предложенную вашей светлостью, — отвечал полковник, низко кланяясь. — Доказательства не заставят себя ждать, но прежде позвольте мне спросить его сиятельство, отрицает ли он свою вину.
— Нет, — с внезапным чувством ответил граф, в неизъяснимом порыве вскакивая на ноги. — Нет! Я не унижусь до того, чтобы отрицать эту адскую клевету, но я шпагой своей опровергну гнусные измышления этого орудия сатаны!
С такими словами он выхватил оружие из ножен.
— Джентльмены, — сказал Перси, ничуть не встревожившись, — этот клинок обличает своего хозяина! Рассмотрите его получше и скажите, такой ли меч приличествует британскому солдату.
Все взоры обратились на сверкающее лезвие. Граф держал в руке кривую мавританскую саблю с рукоятью, усыпанной редчайшими драгоценными камнями.
— Безусловно, это оружие куплено не в Витрополе, милорд, — сказал, осмотрев его, герцог. — Откуда оно у вас?
— Не знаю, — отвечал Сен-Клер, глядя на клинок с явным удивлением. — Оно не мое — я впервые его вижу.
— Подумайте, вспомните, — продолжал благожелательный судья. — Быть может, вы подобрали его по ошибке на поле битвы?
Граф покачал головой.
— Быть может, — заметил Перси с издевкой, — я сумею разъяснить вашей светлости, как попало к нему это оружие, если ваша светлость позволит мне представить моего свидетеля.
Герцог знаком выразил согласие. Перси, подойдя к входу в шатер, крикнул:
— Трэверс, приведи пленника!
На зов явился лакей, ведя с собою мальчика, чье сморщенное жалкое личико безошибочно выдавало нашего старого знакомца Эндрю.
— Что такое? — воскликнул пораженный Сен-Клер, отшатнувшись. — Почему этот мальчик у вас? Он мой вассал, и я, как его сеньор, имею право знать, в чем его обвиняют.
— Он сам вам все объяснит, милорд, — сказал полковник значительно.
— Нет! — перебил герцог. — Я хочу прежде услышать ваши объяснения, сэр.
— Я нашел его, милорд, — ответил Перси, — за пределами установленных границ лагеря, вчера, чуть свет, когда совершал обход, как положено дежурному офицеру. На вопрос о том, где он был, мальчик, сильно взволнованный, не дал никакого ответа, бормотал только что-то невнятное и, очевидно, лгал. Я пригрозил строго его наказать, если он не скажет правду. Угроза произвела желаемое действие — он сразу признался, что ходил в лагерь африканцев. Я стал расспрашивать дальше и вырвал у него сведения, на которых и основываю свои обвинения против его хозяина. Эти сведения он готов сообщить вашей светлости.
— Эндрю! — сказал герцог. — Подойди сюда. Ты обещаешь правдиво ответить на мои вопросы?
— Обещаю, — проговорил мальчик, с самым искренним видом прижав руку к сердцу.
— Кто послал тебя в лагерь ашанти?
— Милорд, наш вождь.
— Зачем?
— Передать бумагу, запечатанную и адресованную Квоши Второму, королю освобожденных африканцев.
— Ты уже бывал там прежде?
— Да, один раз.
— Когда?
— Той же ночью.
— Зачем ты ходил туда в тот раз?
— Меня послали за наградой, которую Квоши еще раньше обещал моему хозяину, если он расскажет обо всем, что происходит на каждом совете, где ему доведется присутствовать.
— Ты своими ушами слышал это обещание?
— Да.
— Когда оно было сделано?
— В первую ночь после того, как мы сюда прибыли, в шатер к милорду пришел чернокожий и предложил ему двенадцать «аки» — кажется, он так их назвал — золотого песка, если милорд сделает то, что ему нужно.
— И хозяин твой согласился?
— Да.
— Ты видел Квоши, когда пришел к ним в лагерь?
— Да.
— Каков он собой?
— Молодой человек, очень высокий. Нос и губы у него не такие плоские и толстые, как у других чернокожих, и он говорит по-английски.
— Ты дал верный портрет. А теперь скажи, какую награду ты принес своему хозяину?
— Там была черная шкатулка, очень тяжелая, а еще плащ из разноцветного шелка и сабля, которую Квоши снял у себя с пояса.
— Опиши саблю.
— Кривая такая, вроде как серп, а на рукоятке уйма дорогих каменьев.
Среди зрителей послышался ропот изумления.
Герцог, впрочем, строго укорил их и продолжил допрос:
— Тебе известно, куда положили черную шкатулку и плащ?
— Да, хозяин велел вырыть яму посреди шатра и закопать их там.
— Бобадил! — сказал его светлость. — Возьмите одного-двух человек и ступайте в шатер графа. Посмотрим, удастся ли вам найти эти предметы.
Бобадил молча поклонился и ушел исполнять поручение.
К столу приблизился генерал Лист.
— А позволь-ка спрусить, — проговорил он, обращаясь к пажу с чуть заметным старинным выговором, — ты был ойдын, когда хыдил к мыйтежникам?
— Нет, в первый раз хозяин часть пути прошел со мной, — ответил Эндрю.
— Тык я й думал! Пызапрошлуй ночью, вызвращаясь с уйжина после совета, я видел, как высокий мыжчина и мальчук шли в сторону грыницы лагеря. Мыжчина был одет в зеленый клетчутый плащ, как у лырда Сен-Клера.
— Вот решающее доказательство, — заметил полковник Перси.
— Слова генерала подтверждают рассказ мальчика, — сказал герцог, — и все же я не готов считать это доказательство вполне окончательным.
Снаружи послышались шаги, и в следующий миг в шатер вошел генерал Бобадил, держа в одной руке черную шкатулку, а в другой — сложенную шелковую накидку. Он молча положил и то и другое на стол. Герцог сперва осмотрел накидку — это было одно из тех великолепных одеяний народа ашанти, что пестротою своих оттенков являют все цвета радуги. Затем его светлость открыл шкатулку и извлек на свет содержимое: пять двойных золотых цепочек, по два ярда длиной каждая, обруч на шею и пару браслетов того же дорогостоящего металла, украшения из старинных стеклянных бус и амулет в золотой оправе, сверкающий крупными алмазами.
— Боже правый! — сказал герцог, закончив осмотр. — Я и подумать не мог, что подобные безделушки способны купить верность британского солдата. Встань, Сен-Клер, дай мне услышать твои оправдания. Всем сердцем надеюсь, ты сумеешь опровергнуть то, что мы услышали сегодня.
— Милорд! — ответил граф, до сих пор сидевший неподвижно, закутав голову плащом. — Мне нечем оправдаться. Небу известно, что я невиновен, однако как я могу доказать перед людьми, что все эти, казалось бы, стройные и согласные друг с другом улики в действительности — поистине сатанинская фальшивка, состряпанная посредством самого черного обмана? Я буду терпеливо ждать и надеяться на лучшее.
Сказав так, он скрестил руки на груди и вновь застыл в прежней позе. Вслед за тем герцог объявил, что не станет пока выносить приговор и даст обвиняемому шесть недель на то, чтобы найти свидетелей и подготовить защиту по всем правилам. Кроме того, он сообщил, что Сен-Клера немедля препроводят в Витрополь и что он сам намерен ехать в столицу, как только покончит с мятежом. Затем совет был распущен. Сен-Клера под стражей отвели в шатер, где обычно держали пленных.
Я прошу читателя вообразить, что истекло шесть недель, и вот мы снова видим нашего героя, которого за это время доставили в Витрополь и заключили в темницу под Башней всех народов.
То было мрачное подземелье на глубине тысячи футов. Низкий потолок поддерживали широкие арки, такие же массивные, как и скала, в которой они были вырублены. Ни единый звук, даже самый слабый и мимолетный, не мог напомнить узнику, заживо погребенному в этом склепе, что где-то наверху живут и ходят при вольном свете дня почти три миллиона таких же людей, как и он сам. Унылую мертвую тишину этого печального места лишь изредка нарушал глухой отдаленный шум — он словно доносился из самой глубины земли, сотрясая стены и отдаваясь дрожью в подземных пещерах. Шум слышался сверху, снизу, со всех сторон глухим рокотом, от которого холодела кровь и капли ледяного пота выступали на челе. То был отзвук потусторонних звуков, что оглашают подземные ходы длиною в тысячу миль в населенных призраками горах Джебель-Кумр.
Здесь лежал на соломе Сен-Клер, вечером накануне окончательного суда. Рядом на сырой земле стояла лампа; ее мигающий огонек не мог рассеять почти физически ощутимую тьму, затаившуюся в углах жуткой тюрьмы, и лишь бросал тусклый свет на изможденное лицо несчастного дворянина. На впалых и бледных щеках не осталось и следа цветущей юности. Огонь в глазах, однако, не угас; царственная красота черт, хоть и поблекла, не истребилась до конца.
Вдруг резкий скрежет ключа в замке возвестил о приближении тюремщика. Сен-Клер, вздрогнув, приподнялся на своем жалком ложе. Прошло никак не менее десяти минут, пока открылись ржавые запоры, но наконец последний засов был отодвинут, и тяжелая железная дверь отворилась, впуская не тюремщика, а высокого незнакомца, чье лицо и фигуру полностью скрывали складки просторного плаща. Медленно приблизился он к соломенному ложу узника и, встав с той стороны, куда не достигал тусклый свет лампы, заговорил:
— Граф Сен-Клер, если не ошибаюсь, вы находитесь здесь по обвинению в государственной измене.
— А если и так? — отвечал пленник, чей дух отнюдь не сломило пребывание в темнице. — Разве это обстоятельство дает право посторонним оскорблять меня, упоминая о нем?
— Безусловно, нет, — промолвил неизвестный посетитель, ничуть не задетый косвенным упреком, что содержался в этих словах. — Я вовсе не хотел вас обидеть своим вопросом. Я твердо убежден, что вы невиновны в преступлении, которое вам приписывают, — ошибаюсь ли я, веря в это?
— Ошибаетесь ли вы, веря, что существуете?
— Надо полагать, нет.
— Так будьте столь же уверены в истинности первого утверждения, как и второго, и будете правы.
— Решительный ответ, — произнес незнакомец, и в голосе его послышалась улыбка. Помолчав немного, он добавил: — Милорд, суд назначен на завтра?
— Да, верно.
— Вы нашли доказательства, которые могли бы опровергнуть лживое обвинение?
— Нет, и не сомневаюсь, что не пройдет и сорока восьми часов, как я паду жертвой злобного врага. Да, последний потомок Рослинов сойдет в могилу, заклейменный именем предателя.
— Нет, если только в моих силах этому помешать! — сказал неизвестный. — Я сделаю все, что смогу.
— Вы добры, незнакомец, но увы! В ваших ли силах совершить это? Все улики против меня, паутина лжи соткана мастерски.
— Ничего не бойтесь! Истина в конце концов победит. Скажите только, кто ваш тайный враг?
— Тот, кто меня обвинил — полковник Перси.
— Я так и думал! А теперь я перехожу к главной цели моего визита в это отвратительное узилище: за что он вас так ненавидит?
— Прежде чем ответить на этот вопрос, я должен знать, кто его задает.
— Это невозможно, — ответил незнакомец, плотнее запахивая плащ. — Одно лишь могу сказать: я тот, кто недавно предостерегал вас касательно полковника Перси. Я присутствовал, когда против вас было выдвинуто обвинение, и поскольку я немного знаю обвинителя, то усомнился в правдивости его слов, ибо ничто, кроме некой особой причины, не заставило бы его так усердствовать в деле подобного рода. Скажите мне, прошу, что это за причина? Если вы будете откровенны, быть может, на сей раз добыча ускользнет от молодого стервятника.
— Сэр! — промолвил граф. — Что-то в вашем голосе располагает к доверию. Знайте же, что я люблю девушку, которую считал самой прекрасной и самой достойной из всех женщин. Полковник был моим соперником и…
— Довольно! — перебил незнакомец. — Не говорите более ничего. Я уже убедился в полной вашей невиновности. Если так обстоит дело, полковник Перси не остановится, пока не свершит самую ужасную и безжалостную месть, будь даже соперник его родным братом. Весь черный заговор понятен мне теперь: полковник — предатель, и если будет на то воля Божья, он умрет смертью предателя. Завтра, когда вас вызовут давать показания, говорите, не колеблясь, что в зале присутствует тот, кто способен доказать вашу невиновность. Остальное предоставьте мне, а пока — прощайте! Надеюсь, завтра вы сможете уснуть на совсем иной подушке.
— Прощайте! — сказал Сен-Клер, горячо пожимая руку незнакомца. — Не сомневайтесь, мой неведомый друг, что потомок Рослинов сумеет отблагодарить человека, который спас его честь!
С этими словами граф вновь откинулся на соломенное ложе, а незнакомец поспешил вернуться на поверхность земли, которую он покинул ради столь великодушной цели.
Старое здание Военного суда (его недавно снесли и построили новое на том же месте) было просторное и мрачное. Вокруг здания шли галереи, а сверху его венчал огромный темный купол, опирающийся на массивные колонны. Тень от могучих колонн под мрачными сводами создавала атмосферу глубокой и подобающей торжественности.
Здесь двадцать пятого сентября тысяча восемьсот четырнадцатого года собрались более десяти тысяч зрителей — посмотреть, как будут судить графа Сен-Клера за государственную измену. Герцог Веллингтон занял место главного судьи — всего судей было двенадцать. Выражение напряженного интереса исказило каждое чело, когда отряд военной стражи вывел на середину зала благородного узника, закованного в кандалы и одетого в необычный наряд своего клана. Видя его гордую осанку, величественный облик, юношески-прекрасные черты и уверенную поступь, все невольно почувствовали, что перед ними — не преступник.
Первым делом суд распорядился заново изложить все доказательства, представленные прежде, что и было исполнено должным образом: собравшимся предъявили драгоценности, амулет, шелковую накидку и саблю. Казалось, вина подсудимого доказана вполне. «Он проиграл, погиб безвозвратно», — вот общее чувство, что зародилось в груди каждого зрителя. Графу предложили привести доводы в свою защиту. Он медленно поднялся и спокойно, с достоинством объявил себя невиновным, добавив, что не станет умолять о снисхождении.
— Милорды! — сказал он, с каждым словом набирая силу. — Я не прошу оправдательного приговора. Это пристало человеку, который, сознавая свою вину, рассчитывает лишь на милосердие судей. Нет! Я требую оправдательного приговора — это мое право. Я невиновен и настаиваю на том, чтобы со мной обращались соответственно. Заклинаю вас: исполните свой долг, поверьте слову дворянина, чья честь до сих пор ни разу не подвергалась сомнению, и отриньте слова того, кто… Как назвать его? Того, кто, мягко говоря, известен полным своим пренебрежением к истине и чести, когда обида, действительная или вымышленная, пробудит в его груди свирепую жажду мщения. Что до других свидетелей, милорды… — Тут он обратил свои темные выразительные глаза на пажа, который скорчился, словно обожженный этим взглядом. — Не знаю, какие демоны вселились в моего вассала, какое адское красноречие убедило сироту, с самого рождения жившего лишь моими щедротами, чтобы он согласился участвовать в сговоре против своего господина и благодетеля. Зато я знаю: те, кто осудит меня на основании этих презренных показаний, согрешат перед людьми и ангелами. Бойтесь греха, милорды, избегайте его ради правосудия, которому вы служите, чье изваяние стоит в этом зале!
Тут все взоры обратились к огромной статуе правосудия, озаренной светом из высоких окон.
Граф между тем продолжал:
— Избегайте его и ради самих себя, милорды, ибо смерть последнего Сен-Клера не останется неотомщенной! На склонах моего родного Элимбоса найдется десять тысяч непокоренных воинов, и еще в семь раз больше, отважных как львы и свободных как орлы, живет в бесчисленных горных долинах Брами, не подчиняясь ни одному монарху, не признавая над собой никаких законов. И когда до этих диких сынов тумана дойдут вести о том, что я умер, что дом их вождя повержен, что имя его и слава попраны, пусть тогда трепещут убийцы, сразившие меня под маской правосудия! Милорды, больше я ничего не скажу. Поступайте, как вам угодно, и пожинайте плоды деяний ваших!
Обвиняемого спросили, может ли он представить свидетелей. Несколько мгновений граф молчал и, казалось, глубоко задумался, но почти сразу поднял голову и сказал твердым голосом:
— Я полагаю, что в этом зале находится человек, который по мере сил хочет мне помочь.
Последовала пауза. Судьи изумленно переглядывались (все, кроме герцога — тот во все время суда хранил обычное свое неколебимое спокойствие). Торжествующая улыбка, проступившая на челе полковника Перси, исчезла без следа, паж побледнел, а на лице самого Сен-Клера отразилось тревожное ожидание. Наконец в плотной и доселе неподвижной массе зрителей началось какое-то шевеление, ряды их медленно расступились, и перед судьями предстал молодой человек, с виду красивый и хорошего происхождения, одетый в офицерский мундир.
— Вы хотите дать показания в пользу обвиняемого? — спросил герцог Веллингтон.
— Да, — отвечал молодой офицер, почтительно кланяясь.
— Назовите ваше имя и род занятий.
— Меня зовут Джон Бутон, я служу в чине корнета в шестьдесят пятом кавалерийском полку, под командованием полковника Перси.
— Расскажите все, что вы знаете об этом деле. Но прежде пусть свидетеля приведут к присяге!
Выполнив положенную процедуру, корнет Бутон приступил к даче показаний. Суть их сводилась к следующему: в ночь накануне того дня, когда был дан приказ атаковать вражеский лагерь, корнет, проведя вечер с приятелем, возвращался к себе в шатер; когда он проходил мимо густой рощи на берегу реки, до него вдруг долетели слова: «Ты подчинишься мне сию же минуту, карлик, или этот клинок вонзится тебе в грудь!»; заглянув меж ветвей, корнет увидел полковника Перси и человека в ливрее, державших мальчика — как полагает корнет, того самого, который сейчас присутствует в суде; мальчик, упав на колени, обещал слушаться их во всем; полковник велел ему идти в лагерь к африканцам и потребовать награду от имени своего хозяина, графа Сен-Клера, за весьма важные сведения о планах наступления, только что принятых на военном совете; мальчик возразил, что не знает дороги, на что полковник отвечал, что проводит его до самой границы лагеря; затем полковник закутался в плащ, который передал ему ребенок, все трое направились прочь и вскоре скрылись из виду.
Едва свидетель закончил свою удивительную речь, полковник Перси, сорвавшись с места, одним прыжком подскочил к судейскому столу.
— Милорды! — воскликнул он громким, взволнованным голосом. Тон его, вместе с пылающими щеками, яростным взглядом и вздувшимися на лбу жилами, указывал на силу обуревающих его чувств. — Милорды, умоляю, не верьте ни одному слову этого лжесвидетеля, этого клятвопреступника! Низкая месть внушила…
Он продолжал говорить, распаляясь все более, но тут герцог Веллингтон потребовал тишины. Судьи начали совещаться вполголоса, так что публике почти ничего не было слышно. В конце концов решили, что показания корнета Бутона не совсем ясны и не позволяют немедленно вынести оправдательный приговор, однако обвиняемому необходимо дать время на сбор дополнительных доказательств. Судьи приготовились уже разойтись, когда в толпе вновь произошло движение. Судебное заседание возобновили, и на свидетельском месте появился наш старый знакомый, мистер С’Дохни. За ним шли шесть человек с носилками, на которых лежал человек в синей лакейской ливрее с серебряным галуном. Лицо его покрывала ужасающая бледность, одежда была вся в свежих пятнах крови.
— Положите его здесь, как полагается, у ног его хозяина, — скомандовал мистер С’Дохни деловито и захлопотал, помогая сгрузить скорбную ношу возле полковника Перси.
— Что это значит, негодяй вы этакий? — спросил тот, побледнев так же сильно, как и умирающий на носилках.
С’Дохни в ответ негромко хмыкнул, словно про себя, и многозначительно кивнул. Вслед за тем он обернулся к герцогу.
— Видите ли, милорд, я нынче утром пошел прогуляться в долину, подышать свежим воздухом. В одном особенно пустынном и тихом месте я вдруг услышал протяжный стон, словно человек, издавший его, был пьян или чем-то недоволен. Я обернулся в ту сторону, откуда донесся звук, и что же я увидел, как не эту падаль, корчившуюся на земле, точно раздавленная змея?.. «Что с тобой такое? — спросил я. — И кто это так тебя отделал, мой красавчик?» — «Полковник Перси, — завопил он. — Ах, отнесите меня в Витрополь, отнесите меня в зал суда! Дайте отомстить проклятому злодею, пока я еще жив!» Можно ли было отказать в столь проникновенной просьбе? К тому же я нежно люблю полковника, а поскольку он юноша необузданный, — молодость, увы, подвержена безумствам, так же как и старость, — то я и решил, что ему будет полезно увидеть предсмертные конвульсии своего бедного слуги. Поэтому я сбегал, нанял носильщиков и доставил раненого сюда, согласно его желанию.
— Что все это значит? — спросил герцог. — Кто этот человек?
— Я несчастное, заблудшее создание, — отвечал Трэверс глухим и дрожащим голосом. — Но если небу угодно даровать мне силы и время для исповеди, я хоть отчасти сниму тяжкий груз с души. Да будет известно всем здесь присутствующим, что граф Сен-Клер совершенно невиновен в преступлении, которое ему приписывают! Предатель — мой господин. Да… но… я не могу продолжать…
Несчастный умолк в полном изнеможении, закрыв глаза и трудно дыша. Всем показалось, что он умирает. Однако ж, когда ему подали стакан воды, Трэверс немного пришел в себя. Приподнявшись на носилках, он попросил дозволения переговорить с графом наедине. Зрителей немедленно удалили из зала. Судьи младшего ранга также отошли к дальней стене, и возле раненого остались только герцог Веллингтон, корнет Бутон и сам Сен-Клер. Злополучный лакей продолжил свою исповедь:
— Милорд, за что полковник Перси вас ненавидит, вам лучше знать. На Олимпийских играх он узнал в вас старинного врага и приказал мне проследить за вами после вручения призов. Я должен был сообщить ему, где вы остановитесь на ночлег. Я незаметно следовал за вами до самой долины Зефира, а потом вернулся к хозяину с докладом. Когда мы вновь пришли туда, вы крепко спали, а у ваших ног спал тот мальчишка. Хозяин прозвал его карликом за чудной наряд, малый рост и неестественно старческую физиономию. Полковник велел привести к нему мальчика. Я так и сделал, а полковник выхватил шпагу и грозился, что убьет его на месте, если тот не даст немедленно клятву подчиняться ему во всем. Мальчишка стал кричать, мол, если он и подчинится, так скорее ради награды, а не из страха. Хозяин сказал, пусть он сам назовет награду; тот ответил, что сделает это, когда узнает, что от него требуется. Полковник Перси первым делом спросил, кто его хозяин. Мальчишка отвечал, что готов раскрыть тайну за пять фунтов, и сразу признался, что вы — граф Сен-Клер. Потом полковник велел ему шпионить за вами, а особенно примечать, не поедете ли вы в замок Клайдсдейл, следовать за вами туда, подслушивать под дверьми, если удастся, и обо всем докладывать ему. Корыстный сопляк обещался сделать все за сотню фунтов. Тогда полковник сказал ему, в какой части города его можно найти, и отпустил восвояси. Примерно через неделю мальчишка прибежал к нам домой, совсем запыхавшись, и попросил, чтобы его пропустили к полковнику. Он сообщил, что вы с леди Эмили задумали сбежать и договорились встретиться в полночь. Хозяин велел ему задержать вас, как только возможно дольше. В одиннадцать мы с ним отправились к замку Клайдсдейл в карете шестерней. На место встречи, в каштановую аллею, мы приехали вскоре после полуночи. Хозяин вышел из экипажа и прошел немного дальше. Скоро он вернулся вместе с леди и усадил ее в карету.
— Она шла с ним по доброй воле? — спросил Сен-Клер тоном глубочайшего волнения.
— Да, но только потому, что полковник притворился, будто он — это вы. Он был в дорожном плаще, а под деревьями темно, отличить было никак невозможно.
— Она могла узнать по голосу… Он ведь говорил с ней?
— Всего несколько слов проронил, да и то почти шепотом.
— Продолжайте же — куда вы ее отвезли?
— Этого я не могу сказать; не смею. С меня взяли торжественную клятву никому не открывать этого. Вы же не заставите меня перед смертью взять еще один грех на душу?
На этом умирающий стоял твердо. Напрасно Сен-Клер убеждал его, умолял и приказывал. Видя, что все тщетно и что жизнь Трэверса утекает по капле, он в конце концов позволил тому продолжить исповедь.
— Оставив ее в надежном месте, мы вернулись в Витрополь и на другой день выступили в поход против мятежников вместе со всем войском. Вы прибыли в лагерь вскоре после нас. Хозяин, как вас увидел, решил избавиться от ненавистного соперника в вашем лице, а когда заметил, что его светлость герцог Веллингтон вас отличает, еще больше укрепился в своем решении. И вот однажды ночью он велел привести к нему зеленого карлика. Я пробрался к вашему шатру и вызвал его посредством особого сигнала, о котором мы условились заранее. Угрозами и посулами карлика убедили помочь в исполнении гнусного плана, задуманного хозяином, чтобы вас погубить и опозорить. Мальчишка пошел в лагерь к африканцам, выдал от вашего имени все тайны совета и получил в награду вещи, что лежат сейчас на столе. Их он позже закопал в вашем шатре. Он вынул из ножен вашу шпагу, а вместо нее вложил саблю и в довершение предательства выступил на суде с лживыми показаниями, которые чуть было не привели вас к незаслуженной позорной смерти.
Трэверс вновь умолк, утирая холодный пот, крупными каплями выступивший на бледном лбу.
— Вы поступили благородно, обелив доброе имя Сен-Клера, — сказал герцог Веллингтон. — А теперь скажите, кто нанес вам раны, от которых вы умираете?
— Мой хозяин, — отвечал несчастный. — Нынче утром, когда мы возвращались из поместья его дядюшки, я сообщил ему, что хочу исправиться и начать новую жизнь. Грехи, что я уже успел совершить, тяжким грузом лежат у меня на сердце. Он сперва смеялся, притворяясь, будто принял все за шутку. Я уверил его, что серьезен, как никогда в жизни. Тут он помрачнел. Мы немного прошли молча, а как очутились в безлюдном месте, он вдруг выхватил шпагу и пропорол мне бок. Я упал, а он сказал с громким смехом: «Можешь теперь исправляться в аду!» У меня нет больше сил говорить. Остальное вы знаете.
Трэверс закончил свою исповедь чуть слышным, надломленным голосом. Волнение миновало, и он впал в некую летаргию. Это продолжалось минут десять. Вдруг раненый хрипло застонал, все тело его конвульсивно содрогнулось, и душа отлетела навеки.
Зрителей снова впустили в зал. Судьи заняли свои места, и герцог Веллингтон объявил во всеуслышание, что честь Сен-Клера незапятнана, а все обвинения в его адрес — лишь следствие происков злобного врага. Затем его светлость приказал снять с узника цепи, а вместо него заковать полковника Перси и зеленого карлика. Первого из этих достойных персонажей герцог приговорил к смертной казни, второго — к десяти годам каторжных работ.
Когда дело таким образом уладилось, герцог встал и, взяв Сен-Клера за руку, сказал:
— Милорд, я прошу вас быть моим гостем, пока вы остаетесь в Витрополе. Выполните мою просьбу, хотя бы для того, чтобы показать, что не держите на меня зла за шесть недель тюремного заключения, которому вы подверглись.
Конечно, Сен-Клер не мог ответить отказом на такое учтивое приглашение и вместе с герцогом отправился во дворец Ватерлоо. По дороге он рассказал своему высокородному спутнику о таинственном незнакомце, навестившем его в темнице, и выразил сильное желание узнать, кому он обязан своим удивительным спасением.
— Вы думаете, это был корнет Бутон? — спросил герцог.
— Нет, — ответил Сен-Клер. — Тот выше ростом, и голос совсем не похож. Право, если бы мне было позволено высказать смелое предположение, основываясь на столь скудных сведениях, я сказал бы, что в эту минуту разговариваю со своим неведомым другом.
Герцог улыбнулся и ничего не ответил.
— Значит, я не ошибся! — непринужденно продолжал Сен-Клер. — Вашей светлости я обязан спасением жизни и чести.
Безмолвная благодарность, сиявшая в его глазах, пока он говорил, яснее всяких слов передавала его чувства.
— Признаюсь, вы угадали верно, — промолвил герцог. — А теперь вы, должно быть, хотите узнать причины, заставившие меня обратиться к вам с предостережением на берегах Сенегала. Причина проста — за ужином у меня в шатре я заметил, как между вами и полковником Перси произошла размолвка. Он схватился за рукоять шпаги и тут же вновь разжал руку, сопроводив этот жест взглядом и приглушенным восклицанием, которые ясно говорили, что месть всего лишь отложена, дабы впоследствии стать еще слаще, и поскольку жизнь предводителя клана Олбан для меня кое-что значит, я решил хотя бы предупредить вас, чтобы вы были настороже. Далее, мой визит в тюрьму вызван был тем, что́ я узнал от корнета Бутона, и я решил, что предложенный мной способ вызвать его для дачи показаний произведет более сильное впечатление на прочих судей, чем обычный вызов свидетеля.
Рассказ герцога закончился, как раз когда путники подошли к дворцу Ватерлоо. Они сразу направились в столовую, где был уже готов обед. Во время трапезы Сен-Клер говорил очень мало, а ел еще меньше. Приподнятое настроение, вызванное необычными событиями дня, схлынуло. Мысли о леди Эмили, находящейся, по всей вероятности, в самом бедственном положении, угнетали его дух. Герцог заметил это и после нескольких неудачных попыток развеять мрачность своего молодого друга сказал:
— Я догадываюсь, о чем вы думаете, милорд. Идемте, я отведу вас к моей жене. Быть может, ее сочувствие хоть немного вас утешит.
Сен-Клер поднялся почти машинально и проследовал за герцогом в гостиную. Войдя, они застали герцогиню за каким-то рукоделием. На столике индийской работы возле дивана, где она сидела, были разложены принадлежности для шитья и несколько книг. По другую сторону столика сидела спиной к двери еще одна изящная женская фигурка. На ее густые каштановые кудри наброшена была прозрачная вуаль из белого газа, согласно прелестному обычаю того времени. Она задумчиво опиралась головой на руку, а когда объявили о приходе герцога и его гостя, сильно вздрогнула, но более ничем не показала, что заметила их. Герцогиня, однако, встала и подошла к Сен-Клеру с доброжелательной улыбкой.
— Я не сомневалась, что правосудие восторжествует и ваше имя выйдет из огненного испытания семикратно очистившимся, — сказала ее светлость. — А сейчас, милорд, позвольте представить вас моей подруге. Душа моя, — обратилась она к молчаливой незнакомке, — вот тот, кого Фортуна жестоко испытывала, и он ждет от нее и от вас награды за все свои мучения.
Леди встала, отбросила вуаль… Минутная пауза, радостное восклицание, и вот уже Сен-Клер прижал к своей груди утраченную и вновь обретенную возлюбленную.
Мне остается только объяснить читателю, как была достигнута счастливая развязка, что я сейчас и исполню по возможности кратко.
Леди Эмили четыре недели тосковала взаперти, под наблюдением злополучной Берты. Старуха трижды в день приносила еду, а все остальное время пребывала в дальней части замка. На пятую неделю, в самый первый день она не явилась в урочное время. Леди Эмили сперва даже обрадовалась, поскольку от горя и малоподвижного образа жизни у нее совсем пропал аппетит. Но к вечеру пленница начала испытывать голод. Прошел и следующий день, а ни крошки еды, ни капли питья так и не коснулось пересохших и дрожащих губ. К утру третьего дня леди Эмили так ослабела, что не в силах была подняться с кровати.
Она лежала, ожидая смерти и почти желая, чтобы конец наступил поскорее, как вдруг за дверью раздались тяжелые шаги и чей-то грубый голос крикнул:
— Есть кто живой в этой куче развалин, кроме сов да летучих мышей?
Очнувшись от забытья, леди Эмили собрала последние силы и крикнула в ответ, что здесь держат в заточении несчастную девушку, которая готова щедро заплатить тому, кто ее освободит и поможет вернуться к друзьям.
Вопрошавший, как видно, услышал ее голос, хоть и очень слабый, и немедленно выбил дверь комнаты. На пороге предстал высокий, атлетически сложенный человек в крестьянской одежде, вооруженный дробовиком.
— Что это вы, бедняжечка, такая худая да бледная? — спросил он, подходя ближе.
Леди Эмили коротко ответила, что ничего не ела уже три дня, и умоляла во имя неба дать ей хоть какой-нибудь еды. Незнакомец тотчас достал из котомки кусок хлеба с сыром. Пока леди Эмили утоляла голод этой грубой, хоть и вполне доброкачественной пищей, ее спаситель рассказал, что зовут его Дик-Забияка и что, занимаясь понемногу браконьерством, он наткнулся в лесу на полуразрушенную башню, из праздного любопытства залез в выбитое окно и, блуждая по пустынным залам, к ужасу своему, обнаружил мертвое тело безобразной старухи, показавшейся ему похожей на самую настоящую ведьму. Предположив, что в замке могут найтись и еще обитатели, он бродил и вопил, пока не добрался до комнаты леди Эмили и, таким образом, волею небес спас ее от голодной смерти.
На следующий день, похоронив старую Берту под грудой камней, Дик отправился в Витрополь вместе со своей подопечной. По просьбе леди Эмили он проводил ее к дворцу Ватерлоо. Здесь она вверила себя покровительству герцогини. Дика одарили так щедро, что у него сердце возрадовалось, и отпустили с честью.
Матушка приняла несчастную девицу с такою добротой и заботой, что вскоре завоевала ее полное доверие, и повесть о любовных горестях леди Эмили достигла сочувственного слуха ее любимой покровительницы. Горе леди Эмили при известии об аресте лорда Сен-Клера за государственную измену невозможно описать словами; оставим это воображению читателя. Наконец, счастливая встреча с лихвой возместила бедняжке все перенесенные страдания. Возлюбленный вернулся к ней, живой и с незапятнанной честью. Славный старик, маркиз Чарлсуорт, после недолгих уговоров дал согласие на их брак, и, насколько мне известно, не было еще на свете такого прочного и долгого счастья, как то, что выпало на долю благородного графа Сен-Клера и прекрасной леди Эмили Чарлсуорт.
Итак, заканчивая свой краткий и безыскусный рассказ, я напоследок добавлю несколько слов о судьбе полковника Перси и его сообщников.
Смертный приговор полковнику позднее заменили изгнанием на шестнадцать лет. За это время он много ездил по свету, был то пиратом, то предводителем разбойников, ведя самый распутный и непотребный образ жизни. По окончании срока изгнания он вернулся в Витрополь с пошатнувшимися здоровьем и состоянием и сразу предъявил права на наследство своего дяди, герцога Бофора, скончавшегося некоторое время назад. Однако, наведя справки, он узнал, что дядя вскоре после его позорного разоблачения женился и стал отцом двух сыновей — одному из них соответственно достались поместья и титул. Потерпев неудачу в своих ожиданиях, полковник обратился к политике. Родня от него отреклась, и тогда он взял себе фальшивое имя, отказавшись от настоящего. Немногие в наши дни способны узнать в демагоге, вечно подстрекающем к крамоле и мятежу, потрепанном и поблекшем от разгульной жизни Александре Шельме, виконте Элрингтоне, некогда блестящего красавца, полковника Августа Перси.
Эндрю, отбыв свой срок на каторге, пошел работать в типографию мальчишкой на побегушках; затем дослужился до наборщика и, будучи по складу натуры сквалыгой и скаредой, в конце концов скопил достаточно денег, чтобы приобрести патент и вступить в военную службу. Позднее он занялся сочинительством, публиковал слюнявые вирши, именуя их стихами, и сопливые бредни, величая их романами.
Нет нужды добавлять новые подробности. Многие наши современники разглядят ранний эпизод из жизни капитана Древа в этой повести о зеленом карлике.
Стоял ясный летний день. Последние три часа в витропольском министерстве внутренних дел царила мертвая тишина, нарушаемая лишь скрипом перочинных ножичков и стуком падающих линеек, редким кашлем или шепотком, а по временам — короткими властными указаниями министра. Наконец сие важное лицо, покончив с чтением двух или трех десятков депеш, обратилось к щуплому молодому джентльмену, исполнявшему обязанности главного клерка.
— Мистер Раймер, вы не скажете, который час?
— Конечно, милорд! — И рьяный служащий, вместо того чтобы вытащить карманные часы, как сделал бы на его месте любой другой, резво вскочил со стула и подбежал к окну — взглянуть, где сейчас солнце. Завершив астрономические наблюдения, он ответил: — Ровно двенадцать, милорд.
— Отлично, — сказал маркиз. — Можете заканчивать работу. Мистер Раймер, проследите, чтобы все столы были заперты и на полу не валялись бумажки.
С этими словами он, взяв перчатки и шляпу, величавой поступью направился к вестибюлю, однако шушуканье за спиной заставило его остановиться.
— В чем дело? — обернулся маркиз. — Надеюсь, у нас тут не разногласия?
— Нет, милорд, — отвечал плечистый молодой человек самого забиячливого вида, обладатель огненно-рыжей шевелюры, — но… но… ваша милость забыли, что… что…
— Что именно я забыл? — нетерпеливо спросил маркиз.
— Просто сегодня полутабельный[61] день… и… и…
— Ясно, — с улыбкой ответил его начальник. — Можете более не напрягать свою деликатность, Фланнаган. Как я понял, вы ждете обычного в таких случаях подарка. Спасибо, что напомнили. Столько хватит?
И он, открыв бумажник, положил на ближайший стол двадцатифунтовый банковский билет.
— Вы чересчур щедры, милорд, — начал Фланнаган, но министр со смехом приложил палец к губам и, снисходительно кивнув остальным клеркам, быстро сошел по лестнице и зашагал прочь, желая избегнуть шумных изъявлений благодарности, несущихся ему вдогонку.
Напротив великолепного министерства внутренних дел высилось не менее великолепное министерство колоний; как раз когда Артур, маркиз Доуро, вышел из первого здания, Эдвард Стенли Сидни показался из второго. Они встретились посередине длинной широкой улицы.
— Как вы сегодня, Нед? — спросил мой брат, пожимая ему руку. — Уж наверное, славная погодка вас хоть немного взбодрила?
— Мой дорогой Доуро, — со слабой улыбкой ответствовал мистер Сидни. — Ясный, погожий день может порадовать и, без сомнения, радует здоровых и беспечных. Что до меня, мои тело и дух так изнурены заботами общественной и частной жизни, что мне все равно, светит ли солнце или идет дождь.
— Чепуха, — произнес Артур, и его лицо приняло то неприятное выражение, которое генерал Торнтон описывает глаголом «косоротиться». — Прекратите свое нытье, Нед, оно меня утомляет. Скажите, вы помните, что сегодня во всех департаментах казначейства полутабельный день?
— Да, и упомянутое обстоятельство стоило мне некоторой суммы. По моему мнению, этот глупый старый обычай надо запретить — он разорителен.
— И сколько же вы дали своим бедолагам?
— Два соверена[62].
Ответом на это сообщение стало выразительное «хм» Артура.
За разговором они вышли на Отель-стрит и теперь молча двигались мимо великолепных лавок по сторонам улицы, когда внезапно позади раздался стук колес и кабриолет, выкатившись вперед, остановился рядом с ними. Окошко открылось, из него высунулась белая рука и поманила обоих к экипажу, а серебристый голосок произнес:
— Мистер Сидни, маркиз Доуро, подойдите на минутку.
Джентльмены повиновались: Артур с готовностью, Сидни — с неохотой.
— Что прикажете, милые дамы? — спросил маркиз, почтительно кланяясь сидящим в карете — то были леди Джулия Сидни и леди Мария Хитрун[63].
— Вообще-то нам в первую очередь нужен ваш спутник, — ответила дочь Александра Первого. — А теперь, мистер Сидни, — продолжала она, улыбаясь сенатору, — обещайте нам повиноваться.
— Прежде я должен узнать, что от меня требуется, — возразил тот, опасливо косясь на модные лавки.
— Ничего особенного, Эдвард, — сказала его жена. — Просто я надеялась, милый, что вы не откажете мне в маленьком одолжении. Я всего-то и прошу что несколько гиней на сережки, которые мы сейчас видели в лавке мистера Сапфира.
— Нет, — ответил он. — Я не дам ни фартинга: три недели назад вы получили квартальное содержание, и если уже все потратили, то выкручивайтесь как знаете.
С этими решительными словами мистер Сидни засунул руки в карманы и торопливо зашагал прочь.
— Злобная скупая обезьяна! — воскликнула леди Джулия. Ее прелестные щечки вспыхнули краской гнева. — Всегда он со мной так! Ну ничего, я ему отплачу!
— Не огорчайтесь так сильно, дорогая, — сказала ее спутница. — Мой кошелек всегда к вашим услугам.
— Спасибо вам за доброту, Мария, но я не могу ею воспользоваться. Нет, нет, я обойдусь без сережек… это всего лишь каприз, хотя мне, конечно, они очень понравились.
— Очаровательная кузина, — сказал маркиз, который до сей минуты с улыбкой наблюдал за происходящим, — вы, без сомнения, самая отчаянная мотовка из всех моих знакомых дам. Ради всего святого, зачем вам эти побрякушки? Насколько мне известно, у вас не менее дюжины разных серег.
— Да, но эти совсем другие; такие хорошенькие и необычайные, что мне сразу их захотелось.
— Ну, если ваше сердце непременно их желает, давайте посмотрим, достанет ли у меня в кошельке денег исполнить вашу причуду. Если позволите, едем вместе к мистеру Сапфиру.
— О, спасибо, Артур, вы так добры! — сказала леди Джулия, и обе дамы быстро подвинулись, освобождая ему место. Артур запрыгнул в карету и устроился между ними.
— Думаю, что выйду замуж лишь за такого человека, как вы, маркиз, — игриво заметила Мария Хитрун, — который не откажет мне в деньгах на милый маленький пустячок.
— Вот как? — ответил Артур. — Мне всегда думалось, что турки — не дураки.
Через несколько минут они подъехали к ювелирной лавке. Мистер Сапфир встретил их угодливым поклоном и принялся выкладывать свой драгоценный товар. Серьги, которые так приглянулись леди Джулии, были сделаны в форме маленьких бриллиантовых колибри, яркостью оперения не уступающих природе, а возможно, даже ее превосходящих. Покуда дама торговалась, в магазин вошла посетительница совершенно иного рода. Это была высокая женщина в линялом платье серого шелка и большой шляпке с двойной вуалью черного кружева, которую она при входе в лавку приподняла, открыв лицо, явно видевшее смену тридцати — сорока зим. В юности дама могла быть, а могла не быть красавицей, но в любом случае теперь ее черты не обнаруживали никаких следов миловидности. Острый нос, тонкие синие губы и прямые брови составляли довольно отталкивающий набор, который не спасали даже густо нарумяненные щеки и пышно взбитые черные волосы.
Казалось бы, дама, подобная описанной, не должна заинтересовать такого молодого и веселого джентльмена, как мой брат, однако он с первой минуты не сводил с нее пристального взгляда. Впрочем, в его лице и глазах было не восхищение, а скорее неприязненное любопытство.
Дама медленной чопорной походкой подошла к приказчику и сказала, что хотела бы посмотреть кольца. Тот немедля открыл стеклянную витрину, под которой лежали несколько сотен колец. Дама неторопливо взяла в руки каждое, но ни одно ее не устроило. Алмазы, рубины, жемчуга, изумруды, топазы были осмотрены и отвергнуты в свой черед. Наконец приказчик, слегка раздосадованный такой переборчивостью, спросил, какое же кольцо ей нужно, если в лучшей ювелирной лавке Витрополя такого нет.
— Кольцо, которое мне нужно, — сказала дама, — должно быть очень маленькое, золотое, с прозрачным камнем, в который заключена прядь каштановых волос, и вот с этим именем, — она вытащила из ридикюля клочок бумаги, — выгравированным на внутренней стороне.
— Вот что, мэм, — ответил приказчик. — В точности такого кольца у нас, конечно, нет, но мы легко можем его для вас изготовить.
— За сегодня успеете? — спросила дама.
— Да.
— Тогда начинайте, а я приду за ним в девять часов вечеров.
С этими словами дама повернулась, чтобы выйти из магазина, и, подняв глаза от прилавка, встретила испытующий взгляд маркиза. На миг она как будто затрепетала, но тут же взяла себя в руки, сделала глубокий реверанс и, получив в ответ высокомерный кивок, выплыла на улицу.
— Кто эта чудна́я особа? — спросила леди Джулия, натягивая перчатки.
Маркиз не ответил, а Мария Хитрун сказала кокетливо:
— Какая-нибудь ci-devant chere amie[64] Доуро либо дама, которая со временем вместе со мною войдет в его гарем.
— Это так, Артур? — полюбопытствовала его кузина.
— Нет, Джулия, я вам не скажу. Догадывайтесь сами.
Усадив дам в кабриолет и получив на прощание очередную порцию улыбок и благодарностей, мой брат проводил взглядом великолепный экипаж, а сам направился в противоположную сторону — к Виктория-сквер. В мрачной задумчивости он поднялся по большой мраморной лестнице Уэлсли-Хауса и через анфиладу комнат прошел в покои маркизы, открыл дверь и отодвинул зеленый камчатный занавес. Марианна сидела за столом и заканчивала карандашный рисунок. При виде супруга она подняла голову и приветствовала его ласковой улыбкой, которая была красноречивее любых слов.
— Добрый день, Марианна, — сказал он, наклоняясь над ней и глядя на рисунок, — чем вы тут занимаетесь?
— Заканчиваю пейзаж, милорд, который набросала вчера в долине.
— Очень мило, и нарисовано прелестно. Кажется, я помню, что это. Ворота Йоркской виллы, не так ли?
— Да, Артур, и на переднем плане я изобразила мистера Сидни с книгой в руках.
Маркиз уселся рядом с женой; некоторое время он молча следил за движениями ее карандаша, затем возобновил разговор:
— Угадайте, Марианна, кого я встретил сегодня в городе?
— Ой, не знаю. Может быть, Юлия? Час назад я попросила Мину вывести его на прогулку.
— Нет, не его.
— Так кого же?
— Вашу бывшую гувернантку, мисс Фоксли, собственной персоной.
При звуке этого имени вся краска сошла с лица Марианны. Она застыла, не донеся карандаш до бумаги, и медленно подняла на Артура большие синие глаза, исполненные глубочайшей тревоги. Тот, видя ее волнение, заметно помрачнел лицом и недовольно произнес:
— Как, Марианна, неужто эти необъяснимые чары еще не рассеялись? Я думал, разлука и нежная забота способны на многое, а теперь вижу, что вся моя любовь не смогла изгладить то впечатление, которое мисс Фоксли загадочным образом произвела на вашу излишне чувствительную душу.
Слезы наполнили глаза Марианны и закапали на рисунок, когда она еле слышно проговорила:
— Не сердитесь на меня, Артур.
— Я не сержусь, — ответил тот, — но вы же не станете отрицать, что именно по злобному наущению этой женщины так долго и упорно отвергали мои руку, сердце и титул — хотя сами не раз говорили, что я вам не противен и, как я догадывался, окончательный отказ сгубил бы счастие всей вашей жизни? Не отсюда ли проистекают периоды меланхолии, которым вы время от времени подвержены?
Марианна не ответила. Артур продолжал:
— Как вы наконец собрали мужество, чтобы сбросить ее оковы, не ведаю и не столь проницателен, чтобы гадать, но сдается мне, мисс Фоксли еще сохраняет над вами власть. Отбросьте эту слабость, Марианна. Что может сделать вам бывшая гувернантка, когда вы под моей защитой? Откройте мне все — я буду вашим духовником. Никто с большей легкостью не отпустит вам любые грехи.
Она по-прежнему молчала. Маркиз встал в гневе.
— Марианна, — сказал он, — это не только слабость, но и упрямство. Сейчас я оставлю вас поразмыслить над последствиями вашей глупости, но учтите: я не позволяю этой женщине вступать под мой кров, а вам — с нею видеться. Если узнаю, что меня ослушались, между нами все кончено. Я не допущу чуждых влияний в семье и в сердце, где намерен царить единовластно.
С этими словами он закрыл дверь, и через несколько минут эхо его удаляющихся шагов замерло в коридоре.
Прежде чем продолжить рассказ, мне стоит ближе познакомить читателя с мисс Фоксли. Я постараюсь сделать это как можно более кратко. Ее отец, почтенный коммерсант, умер банкротом, когда мисс Фоксли исполнился двадцать один год, так что осиротевшей дочери осталось полагаться лишь на свое образование (весьма приличное) и таланты, которые, хоть и не отличались оригинальностью, как нельзя лучше помогали ей продвинуться в мире, ибо состояли в умении подлаживаться к людям и блюсти собственную выгоду. В ранней юности она была не лишена привлекательности, однако ее тщеславие многократно превосходило ее красоту, и любая нанесенная ему рана не затягивалась со временем, а ныла до тех пор, пока мисс Фоксли не находила способ чувствительно отомстить обидчику. По смерти отца, лишившись средств к существованию, она поступила в семейство леди Хьюм на должность компаньонки и полностью завоевала доверие этой добросердечной дамы, так что после рождения Марианны та приставила ее к дочери гувернанткой, для каковых обязанностей у мисс Фоксли были все необходимые данные, по крайней мере в том, что касалось образования. Когда Марианне шел пятнадцатый год, леди Хьюм умерла. Мисс Фоксли осталась жить в доме сэра Александра Хьюма в Веллингтонии, где Артур и начал ухаживать за ее очаровательной подопечной. Увы, гувернантка, которой к тому времени исполнилось тридцать пять, в своем неистребимом тщеславии вообразила, будто способна пленить юного высокородного джентльмена. Она пускала в ход все ухищрения кокетства, чтобы похитить сердце моего брата у простодушной девочки, неспособной (по мнению мисс Фоксли) сполна оценить его чувств. Впрочем, усилия ее были тщетны и вызвали не любовь, а глубочайшее отвращение; однажды вечером, когда мисс Фоксли вела себя особенно назойливо, Артур вежливо, но твердо объяснил, что для его жены она чересчур стара. Мисс Фоксли преисполнилась злобой. Она мысленно поклялась, что он раскается в своих презрительных словах, и принялась делать все, чтобы не допустить брака между ним и прелестной юной соперницей.
Ее козни вскоре возымели действие. Марианна избегала ухажера, отказывалась слушать его признания, так что Артур, маркиз Доуро, первый витропольский гордец и красавец, начал сохнуть от безответной любви. Меж тем все в городе были убеждены, что его браку с дочерью сэра Александра Хьюма препятствует мой отец; как бы удивились наши соотечественники, узнай они истинное положение дел. Впрочем, было очевидно, что упорство мисс Хьюм мучительно для нее самой: бледное, осунувшееся личико, исхудавшая фигурка и заплаканные глаза свидетельствовали, что и ее сердце точит тайный червь. И все же она вновь и вновь отвергала моего брата; мисс Фоксли уже готова была праздновать победу, когда внезапно Артур, приехав в Бейди-Хаус для последнего объяснения, застал Марианну одну в гостиной. Уж не знаю, к каким красноречивым доводам он прибег, ясно лишь, что они оказались убедительными. Три недели спустя жестокая красавица, плача, краснея и улыбаясь, стояла вместе с моим братом перед алтарем в соборе Святого Михаила. Новоиспеченный супруг немедля воспользовался своей властью и потребовал уволить мисс Фоксли. После этого он неоднократно пытался вытянуть у Марианны, почему она так долго противилась их счастью, но та хранила загадочное молчание. Со временем Артур перестал ей докучать, пока неожиданная встреча с бывшей гувернанткой жены не пробудила в нем самые неприятные воспоминания.
Когда маркиз вышел, Марианна с глубоким вздохом склонилась над неоконченным рисунком, но то ли ее карандаш утратил свою искусность, то ли рука — силу; так или иначе, вместо аккуратных плавных линий и мягких теней на бумагу ложились дрожащие рваные штрихи и уродливые пятна. Наконец маркиза убрала рисунок в папку, закрыла шкатулку слоновой кости, в которой держала рисовальные принадлежности, и повернулась к стоящей поблизости арфе. Ее тонкие, умелые пальцы извлекли из дрожащих струн несколько печальных, хоть и сладостных звуков, а затем в лад музыке зазвучал и дивный, как флейта, голос:
Ей оставалось пропеть еще два куплета, когда в дверь постучали.
— Войдите, — сказала маркиза, и вошла Мина с очаровательным младенцем на руках. — Мой ангел! — воскликнула Марианна деланно-бодрым тоном, вставая и протягивая руки к своему прелестному отпрыску. — Как тебе гулялось?
— От свежего воздуха щеки у малыша немного порозовели, миледи, — сказала камеристка, возвращая хозяйке свою ношу.
— Вижу; и коли так, впредь тебе стоит прогуливать его каждый день, Мина.
— Хорошо, миледи, — ответила служанка, садясь за рабочий столик и беря в руки белое платье, которое вышивала для госпожи.
Марианна несколько мгновений ворковала с маленьким Юлием, забавляя его золотым, украшенным кораллами колокольчиком, который висел у нее на поясе, но вскорости погрузилась в мрачные мысли, умолкла и осталась сидеть, скорбно глядя на дитя. Верная Мина, заметив, что хозяйка опечалились, и желая узнать, что тому причиной, спросила:
— Мне кажется, милорд чем-то раздосадован?
Марианна вздрогнула.
— Почему ты так думаешь?
— Я встретила его на улице, но он не заговорил ни со мной, ни с лордом Юлием, как всегда делает в хорошем расположении духа, лишь прошел мимо с нахмуренным лицом, хотя малютка плакал и тянул к нему ручки.
Маркиза ничего не ответила, и Мина без единого слова вернулась к своей вышивке. Так прошло примерно полчаса, затем в дверь опять постучали. Мина пошла открывать; на пороге стоял лакей с письмом.
— Кто его принес, Уильям? — спросила хозяйка, быстро глянув на адрес и печать.
— Мальчишка, сударыня; он сказал, письмо дала ему на Харли-стрит какая-то женщина.
— Он ушел?
— Да, мэм.
— Хорошо, Уильям, можете идти.
Марианна поспешно сломала печать и пробежала глазами послание. Лицо ее побледнело, бумага выпала из ослабевшей руки, и сама она рухнула бы на пол, если бы Мина не кинулась на помощь госпоже. По счастью, та не лишилась чувств, а через несколько минут ее щекам вернулся обычный румянец. Она попросила оставить ее одну.
— Забери свою работу в мою гардеробную, Мина, — сказала маркиза, — а Юлия отнеси няньке. Пусть никто ко мне не заходит, пока я не позвоню. Я хочу немного побыть в одиночестве.
Мина послушно удалилась, и следующий раз хозяйка вызвала ее только в полночь. Остальные слуги уже час как ушли спать, и только Мина сидела в опустевшем холле, беспокойно прислушиваясь. Наконец, когда она уже решилась войти без зова, пробило двенадцать и раздался долгожданный звук колокольчика.
Войдя в гостиную, Мина увидела, что маркиза сидит все в том же кресле у камина, прислонившись к каминной полке. Огонь почти погас, и в комнате не горело ни единой свечи.
— Хотите подняться в спальню, миледи? — спросила девушка. — Я принесла лампу.
— Нет, Мина, не сейчас. Подойди, я хочу с тобой поговорить.
Служанка закрыла дверь и села в кресло, на которое указала хозяйка. Марианна продолжала:
— Ты знаешь маркиза, Мина, не хуже меня. Тебе известно, что он, будучи почти полным совершенством, не терпит несовершенства в других. До сих пор его слово было для меня законом, которому я с радостью повиновалась. Однако сегодня я собираюсь поступить прямо наперекор его воле. Поступок мой, в других обстоятельствах непростительный, извиняет крайняя необходимость; но если маркиз о нем проведает, я погибла. Ты знаешь, где Харли-стрит, Мина? Мне нужно сегодня туда пойти.
— Нет, миледи, не знаю. Но вы же не пойдете одна?
— Пойду.
— Это невозможно, миледи. Вы заблудитесь в городе. Пусть вас проводит мой отец; он знает в Витрополе каждую улицу и закоулок.
— Он здесь?
— Да, милорд приказал ему постоянно ночевать в доме.
— Коли так, позови его.
Мина вышла и минут через десять вернулась с отцом. Нед замялся в дверях.
— Входите, Эдвард, — проговорила маркиза своим ласковым мелодичным голоском.
— Сейчас, миледи, только башмаки сниму, — отозвался он. — Куда в них по такому ковру!
— Не надо, — ответила Марианна, против воли улыбаясь его церемонности. — Простите, что подняла вас с постели, Эдвард, но мне нужно узнать, в какой части города расположена Харли-стрит.
— Харли-стрит? Это улица, которую еще называют Райской, потому что там стоит дом, мимо которого вам ночью одной лучше не ходить.
— Коли так, вы меня проводите?
— С превеликим удовольствием, миледи.
— Тогда подай мои плащ и шляпку, Мина.
— Не лучше ли вам взять мои, сударыня? — спросила благоразумная камеристка.
— Да, конечно, ты совершенно права.
Мина опять вышла и вскоре вернулась с простой соломенной шляпкой и коричневой шелковой пелериной. Все это она надела на юную госпожу, затем, со свечой проводив юную искательницу приключений и ее чичероне до задней двери, которую открыла своим ключом, вернулась в помещение для слуг, легла на обтянутую английским ситцем кушетку рядом с горящим камином и быстро заснула.
Ночь была непогожая; по небу неслись клубящиеся тучи, из которых лился нескончаемый дождь, а когда они на краткий миг расходились, в просвет выглядывала высокая безмятежная луна. Стенания северного ветра вторили далекому рокоту бушующих волн. Марианна с бьющимся сердцем спешила по мокрым улицам вслед за своим надежным вожатым. Миновав много больших площадей и широких длинных проспектов, они свернули в темную улицу, где могли бы пройти плечом к плечу не более четырех человек. По одну ее сторону тянулся ряд высоких домов. Выглянувшая луна озарила ступени и портик перед одним из них.
— Вот и Харли-стрит, миледи, — сказал Нед, останавливаясь и оборачиваясь к спутнице.
— Это она, Эдвард? — тихо спросила Марианна, затем, охваченная волнением, без сил опустилась на вышеупомянутые ступени.
Она не просидела и минуты, как заслышала шаги. Приближалась большая компания. Луна вновь спряталась, так что разглядеть никого было невозможно, однако некоторых Марианна легко узнала по голосам.
— Сдается мне, вице-президент, мы запаздываем, — произнес один.
— Да, почтеннейший[65]… — был ответ; при звуке этого голоса Марианна похолодела и, торопливо вскочив, спряталась за колонной. — Да, и ставлю десять против одного, что Гордон[66] предлагает нас за это оштрафовать.
— По рукам, милорд маркиз! — воскликнул третий.
— Это О’Коннор? — спросил тот, кто предложил пари.
— Да.
— Что ж, отлично, и я сегодня рассчитываю поживиться на ваш счет, мой драгоценный рыцарь мотыги.
Тут двери распахнулись, и хлынувший в ночную тьму свет озарил двадцать — тридцать джентльменов, по большей части высоких красавцев.
Молодые люди беспорядочной толпой взбежали по ступенькам в великолепный зал, освещенный, как солнцем, огромной люстрой под потолком. Затем дверь закрылась, и царица-ночь вновь вступила в свои права.
— Лихие молодцы, — заметил Нед, подходя к перепуганной маркизе. — Заметь они вас, могли бы и обидеть. Впрочем, с ними милорд, и при нем они, пожалуй, вели бы себя поприличнее.
— Идемте, Эдвард, — сказала она.
— Какой дом вам нужен, миледи?
— Последний на улице, слева.
Скоро они добрались до цели, и Марианна, велев Неду ждать ее снаружи, робко постучала в дверь. Открыла неопрятная служанка в засаленном кружевном чепце и цветастом бумазейном платье.
— Здесь ли остановилась мисс Фоксли? — спросила маркиза.
— Да, мэм. Ступайте за мной, я вас провожу. — И, тщательно заперев дверь, служанка провела Марианну по узкой каменной лестнице и через коридор, тускло освещенный единственной лампой. В его конце располагалась комната; служанка вошла первой и сообщила, что пришла дама.
— Вот как? — ответил кто-то внутри. — Веди ее сюда.
Гостью впустили в комнатенку, вся обстановка которой состояла из раскладного столика, пяти или шести стульев с плетеными сиденьями, вытертого ковра, линялых зеленых занавесок и сломанной бумажной ширмы. Дров в камине было мало, но горели они ярко. Перед огнем сидела в кресле высокая женщина. Она встала, приветствуя Марианну, и обратилась к ней с такими словами:
— Как поживаете, госпожа маркиза? Не могу поверить, что вы снизошли до визита к моей жалкой особе. Прошу садиться, если не побрезгуете этими убогими стульями.
— Мисс Фоксли, — сказала Марианна, садясь, — я многим рискнула, чтобы прийти на ваш зов, и не уверена, что поступила правильно, однако стремление узнать, правда ли то, на что вы намекаете в письме, перевесила все прочие соображения. Прошу вас, расскажите все прямо как можно скорее.
— Ах, сударыня! — с дьявольской усмешкой произнесла гувернантка. — Вы, без сомнения, счастливая жена, любящая и любимая. Маркиз, как говорят, очень заботливый супруг, и, если не ошибаюсь, вы недавно подарили ему сына. Однако, миледи, разве такое блаженство бывает долговечным? Не боитесь ли вы, что оно закончится? Полный штиль обычно предвещает бурю. Не знаете ли вы человека, чье появление вмиг развеет вашу идиллию?
— Мисс Фоксли, мисс Фоксли, — чуть слышно проговорила Марианна, — не мучьте меня, ради всего святого. Заклинаю вас памятью покойной матушки, которую вы некогда чтили! Говорите худшее, не тяните. Он вернулся?
— Глядите сами, — ответила мисс Фоксли, дергая колокольчик. Тут же вошла служанка. — Скажи джентльмену в соседней комнате, что я хочу с ним поговорить.
Девушка вышла, и почти сразу в комнату вступил молодой человек. Он был высок и хорошо сложен, с чертами красивыми, но неприятными. Черные глаза лихорадочно блестели из-под темно-русых волос.
— Мистер Генри, — сказала мисс Фоксли, — позвольте вам представить подругу вашего детства, Марианну Хьюм. Сейчас она, увы, носит другую фамилию, но это не моя вина.
Он подошел к маркизе, которая сидела, закрыв лицо руками, и сказал:
— Сударыня, перед вами Генри Перси. Я вернулся из дальних странствий к той, кто когда-то была ко мне благосклонна.
При звуке его голоса Марианна подняла глаза. Несколько минут она смотрела пристально, затем промолвила:
— Это не Генри. Он был моложе, красивее, с более мягким голосом. Мисс Фоксли, вы меня обманываете. Этот человек если на него и похож, то весьма отдаленно.
— И все же, — ответила гувернантка, — это Генри Перси, ваш Генри Перси, и никто другой.
— Я вам не верю, вот его портрет, — вынимая из-за корсажа миниатюру, сказала Марианна. — Сравните и скажите мне, в чем сходство.
— Сударыня, — перебил молодой человек. — Я не удивляюсь, что вы меня не узнали. Долгая жизнь в чужих краях неизбежно производит перемены во внешности, однако внутренне я все тот же, чего, боюсь, нельзя сказать о некоторых других.
— Не оскорбляйте меня, сэр! — проговорила Марианна. Смертельная бледность на ее лице сменилась краской гнева. — Свидетельства моих собственных чувств убеждают меня надежнее, чем ваши речи.
— Коли вы не верите моим словам, — отвечал он, — вот вам доказательство, которое вы не посмеете отрицать.
И он вложил ей в руку серебряную коробочку. Марианна заглянула внутрь и, слабо вскрикнув, почти без чувств упала обратно на стул.
— Ну что, клятвопреступница, теперь ты меня признала? — со злостью проговорил молодой человек.
— Да, да, но… дайте мне неделю… хотя бы неделю, чтобы собраться с мыслями.
— Ни единого дня, ни единого часа ты у меня не получишь. Закон на моей стороне, и я намерен немедля получить то, что мое по праву.
Маркиза упала на колени и, ломая руки, в слезах принялась умолять Перси об отсрочке. Наконец ее мольбы как будто его тронули.
— Встаньте, сударыня, — сказал он. — Даю вам неделю при условии, что в это время вы не будете советоваться с маркизом Доуро.
— И, — прибавила мисс Фоксли, — с условием, что завтра ночью вы снова придете сюда за важными сведениями, касающимися вас самой, поскольку сейчас вы явно не в состоянии их выслушивать.
— Я исполню все, что вы скажете! — воскликнула Марианна, радуясь и такой передышке. — Но о каких сведениях вы говорите, мисс Фоксли?
— Я всего лишь хочу сообщить вам, кто вы, ибо на этот счет вы посейчас пребываете в глубоком заблуждении.
— Нельзя ли мне узнать все прямо сейчас?
— Нет, поздно. Уже светает.
Разговор продолжался еще некоторое время, после чего Марианна ушла. Перед домом, в тусклом свете брезжащего дня, ее ждал встревоженный Нед. Они торопливо вернулись в Уэлсли-Хаус, куда, по счастью, сумели войти незамеченными. Нед, выслушав сердечные благодарности хозяйки, которым порадовался даже больше, чем сопровождавшему их весомому вознаграждению, отправился на боковую. Марианна тоже легла, но горестные мысли гнали сон от ее роскошной постели.
Вечером следующего дня гостиная Элрингтон-Хауса являла собой более мирное зрелище, нежели обыкновенно. Вместо темных заговорщиков, шумных гуляк или пестрой толпы щеголей по обе стороны ровно и ярко горящего камина сидели двое: хозяин и хозяйка дома. На каминной полке, между сотнями сверкающих безделушек, горели несколько восковых свечей; света от них и от огня вполне хватало лорду Элрингтону для чтения трактата о современном состоянии общества, а его супруге — чтобы разбирать затейливую вязь персидской поэмы. Наконец его милость, пробормотав очередное уничижительное замечание в адрес автора книги, отшвырнул ее и сказал:
— Бросьте вы свою ерунду, Зенобия, это же невозможно читать. Мир еще не видывал подобной дребедени.
— Вы ошибаетесь, Элрингтон, — никогда еще язык не воплощал более возвышенных чувств. А что читали вы?
— Перевод с ослиного на человеческий.
— Тогда ваше время прошло с меньшей пользой, чем мое. Я разобрала песнь соловья к его возлюбленной розе.
— И какому же недоумку пришла в голову эта сногсшибательная мысль?
— Фирдоуси, одному из величайших поэтов Персии.
— И вам, Зенобия, правда по душе эта слезливая чушь?
— О да!
— Воистину женщины — самые необъяснимые создания на земле; то вы вроде бы выказываете и рассудительность, и вкус, то совершаете поступки и произносите слова, говорящие о чрезвычайной скудости, если не о полном отсутствии ума.
— Пусть так, Александр, но разве я не могу сказать то же самое о вас? Сколько раз за год вы бываете благоразумны, как сегодня?
— Не будь я нынче в отличном расположении духа, Зенни, ваша последняя фраза встала бы мне поперек горла.
— Вот как? В таком случае, чтобы ее проглотить, вам потребовалось бы не меньше бутылки вина.
— Возможно. Однако объясните мне, что заставляет вас прятать все волосы под ту нелепую шапчонку, какую вы в последнее время носите?
— Прихоти моды и обычая, милорд.
— Неужто мода заставляет дам уродовать свою красоту?
— Бывает и так, но если она вам не нравится, то дело легко поправить.
С этими словами леди Зенобия выдернула из прически гребень, и густые смоляно-черные кудри облаком рассыпались по ее шее и плечам.
— Ну вот, — сказал его милость после недолгого молчания. — Теперь вы похожи на себя. Поразительно, как много меняет присутствие или отсутствие нескольких кудряшек.
От такой готовности угождать на лорда Элрингтона снизошло умиротворение, какого его мятущаяся душа не знала уже много лет, и тут, когда он совсем разнежился, в дверь неожиданно постучали.
— Войдите! — сказал лорд, и стоящий за дверью слуга вздрогнул от непривычно ласкового голоса; обычно потревоженный хозяин взрывался шквалом проклятий и богохульств. Робко отворив дверь, лакей объявил, что некая особа желает поговорить с лордом Элрингтоном.
— Особа? И кто это заявился сюда в такой час?
— Женщина, милорд, и вроде бы молодая, хотя она закрывает лицо платком, так что я не мог ее толком разглядеть.
— Хм! Занятно. Что ж, проводи ее в библиотеку и скажи, что я сейчас приду.
— Что этой бесстыднице от вас нужно? — спросила леди Зенобия. — Напрасно вы так, Элрингтон; лучше было бы ее прогнать.
— Чепуха, Зенни! Может быть, она хочет сообщить мне что-нибудь важное.
Войдя в библиотеку, лорд Элрингтон застал там хрупкую девушку в шелковой пелерине и большом соломенном капоре, который съехал назад, явив взорам пышные золотисто-каштановые кудри. Посетительница сидела, отвернувшись и до половины закрыв лицо маленькими белыми ладонями.
— Ну, душенька, — сказал Элрингтон, — какое у тебя ко мне дело?
Сперва она не ответила. Он повторил вопрос. Тогда девушка подняла голову; ее раскрасневшееся личико сияло такой безупречной красотой, что надменный аристократ невольно вскрикнул от изумления. Вглядевшись внимательнее, он сказал:
— Глаза меня обманывают или передо мной и впрямь несравненная маркиза Доуро?
— Милорд не ошибся, — ответила она и, отбросив сковывающую ее робость, бестрепетно встретила его пристальный взор, горящий почти безумным огнем. — Я эта несчастная.
— И чему же я обязан столь неожиданным, хоть и весьма приятным визитом?
— Отчаянию, милорд. Ничто иное не заставило бы меня так себя унизить.
— Жаль, прекрасная дама; я надеялся, что вы пришли по доброй воле. Однако чем я могу вам служить? Пусть никто не скажет, что самая красивая женщина Витрополя тщетно молила меня о помощи.
— Не говорите так, лорд Элрингтон! — воскликнула Марианна, содрогаясь всем телом. — Зная то, что я знаю, невыносимо слышать такие легкомысленные речи.
— А что же вы знаете, миледи?
— То, что не скажу вам словами и в чем пришла сюда убедиться, хотя, боюсь, новых доказательств не требуется.
— Вы говорите загадками. Я вас не понимаю.
— Скоро поймете. Скажите, милорд, есть ли у вас ларец покойной леди Перси[68], который вам до сих пор не удавалось открыть?
— Есть, но как, во имя небес, земли, моря и всего, что в них и на них, вы о нем узнали?
— Этого я вам сейчас объяснить не могу, милорд. Просто разрешите мне взглянуть на ларец, а я покажу, как его открыть.
— Я не могу отказать просьбе столь прелестных уст, так что позвольте, госпожа маркиза, проводить вас туда, где лежит означенный предмет.
И он предложил ей руку, но Марианна невольно отшатнулась, как от зачумленного.
— Вот как? — проговорил Элрингтон, гневно хмуря брови. — Я выказываю вам снисхождение, а вы смеете его отвергать?
— Я была не права, — ответила Марианна, заливаясь слезами. — Вы можете взять меня под руку, милорд Элрингтон, ибо, боюсь, у вас есть право повелевать мною во всем.
Последние слова были произнесены совсем тихо, чтобы его милость их не услышал. Впрочем, тот немного смягчился, полагая, будто напугал Марианну своим гневом. Поэтому он не оттолкнул ее руку, как мог бы сделать в иных обстоятельствах, а, взяв свечу, повел гостью из комнаты.
Они молча прошли через вестибюль, поднялись по главной лестнице и, бесшумно ступая по мягкому ковру, миновали длинную галерею. В конце ее располагалась дверь, которую лорд Элрингтон отпер ключом и впустил Марианну в обшитую черным дубом комнату. Посередине стоял стол, заваленный бумагами, в углу — изящный резной секретер, на котором лежали четыре шпаги — три в ножнах и одна обнаженная. Над ними висело знамя, кроваво-красное, с черным черепом и скрещенными костями посередине.
— Здесь, госпожа маркиза, — проговорил лорд, запирая дверь изнутри, — мое sanctum sanctorum[69].
Он помолчал, не сводя с Марианны глаз и словно проверяя, какое впечатление это на нее произвело.
Положение бедняжки было и впрямь пугающим. Вот она, средь ночи, стоит лицом к лицу с человеком, чьи невероятные таланты и еще более невероятные преступления заставят содрогнуться музу истории, когда ей придет время занести их в свои анналы. Вокруг царила зловещая тишина, нарушаемая лишь слабым хлопаньем дверей и торопливыми шагами в дальней части просторного особняка: эти звуки напоминали, что до помощи, если она потребуется, не докричишься. Сердце юной маркизы холодело от этих мыслей, ужас сковал язык и члены, так что несчастная стояла под испытующим орлиным взглядом Элрингтона, не в силах вымолвить слова или шелохнуться.
— Ну что, нравится? — продолжал он с ехидной усмешкой, поднимая свечу и выпрямляясь во весь свой огромный рост. — Видите четыре шпаги и флаг над ними?
Она кивнула.
— Я объясню, что они означают. Вот первый клинок — им я убивал негров, сражаясь под знаменами герцога Веллингтона. Второй служил мне в изгнании — на его счету жизнь многих морских и сухопутных торговцев. Третий не так давно заставил Александра I трепетать на троне средь гор Хитрундии. Эти три шпаги в ножнах; их труд завершен. Они сразили тысячи и десятки тысяч, так что теперь могут отдыхать. Однако есть четвертая! Вглядитесь в нее, сударыня, вглядитесь хорошенько. Ни капельки крови, ни пятнышка ржавчины. Это девственный клинок, он не пронзил ни одно сердце, ни одну душу не разлучил с телом. Он ждет своего часа, обнаженный и готовый к бою. В его стали заключены голос и мощь: голос, чтобы возвестить судьбу народов, мощь, чтобы исполнить сказанное. Чья рука свершит этот дерзкий подвиг? — продолжал Элрингтон, с такой силой опуская ладонь на плечо Марианны, что та вздрогнула. — И какой она жаждет награды? Моя то будет рука, а наградой станет корона!
Он немного помолчал, потом заговорил тише:
— Что до знамени, это стяг «Черного скитальца». Семь лет бороздил он моря, внушающий ужас, неуязвимый. Буря и штиль, война и веселье, битвы и празднества — все ему было нипочем, из всего он выходил неизменным. Когда волны носили обломки разбитых штормом купеческих судов и королевских фрегатов, мой славный корабль, их гроза и бич, расправлял белые паруса и мчался, подобный призраку, рассекая носом валы, на которые никто другой не смел даже глядеть. Его считали заговоренным и не сильно ошибались: покуда я стоял на палубе и указывал курс, Фортуна держала над нами свой тройной щит… Впрочем, довольно! Кто я — безумец или глупец, — если говорю это вам? Хм… Боюсь, я наболтал лишнего. Однако дело поправимое. На колени, маркиза Доуро, на колени сию же секунду! Не слушаетесь? Что ж, так-то лучше! Простите, что пришлось вас толкнуть, зато теперь вы знаете, что мои повеления надо исполнять сразу. Теперь клянитесь головой того старика, которому вы поклоняетесь, что не повторите никому из смертных и единого из услышанных здесь слов. Клянитесь, не то я…
— Клянусь, — слабым голосом выговорила Марианна.
— Отлично. Вставайте. Вы хорошая и послушная девочка, а под моим руководством вскоре стали бы воплощением женской кротости.
Марианна встала. Она была бледна как смерть и могла бы сойти за прекрасную мраморную статую, если бы дрожь во всем теле не выдавала в ней создание из плоти и крови. Лорд Элрингтон вновь устремил на несчастную пристальный взгляд, упиваясь ее ужасом. Несколько минут он длил пытку, затем громко расхохотался. Марианна попятилась, глядя с сомнением — в своем ли тот уме.
— Да неужто я вас напугал, сударыня?! — воскликнул лорд Элрингтон, отсмеявшись и переведя дух. — Полно! Чепуха! Можно подумать, вы никогда не слышали резкого слова и не видели сурового взгляда! Наверняка маркиз иногда воспитывает вас подобным образом! Сознавайтесь: разве не бывает он порой невыносимо властным?
Кровь прихлынула к побелевшим щекам Марианны.
— Милорд, — начала она, — я не позволю упоминать моего мужа в таком тоне, даже вам с вашей сатанинской гордыней…
Она бы сказала больше, но слова замерли у нее на губах, а следом остыл и вызвавший их гнев.
— Сатанинская гордыня, — повторил аристократ. — Дерзко сказано. Вы забываете, сударыня, где вы сейчас. Нечего разыгрывать образцовую жену, совершая то, что в глазах вашего мужа будет тяжелейшим проступком. Сомневаюсь, что маркиз Доуро знает про ваш полуночный визит в Элрингтон-Хаус.
Марианна не ответила на эту язвительную реплику, лишь глубоко вздохнула. Наступило молчание. Лорд Элрингтон расхаживал по комнате. Прошло некоторое время, прежде чем Марианна осмелилась напомнить о том, что ее сюда привело. Наконец, собрав все мужество, она спросила:
— Можно ли мне теперь взглянуть на ларец?
Элрингтон молча подошел к секретеру и, достав из кармана ключ, отпер дверцу. Среди множества отделений, в беспорядке заполненных самыми разными предметами, выделялось одно: в нем вещи были разложены куда более аккуратно. Здесь хранились ларец из слоновой кости, украшенной серебром, длинная заплетенная прядь светло-русых волос, дамские часы и портрет очень красивой женщины в массивной золотой оправе, усыпанной драгоценными камнями. Элрингтон взял ларец и протянул Марианне.
Та быстро отступила к столу, на котором горела лампа, и, открыв ларец при помощи спрятанной пружины, вытащила наружу единственное содержимое — исписанный лист бумаги. Маркиза быстро пробежала глазами документ и, прежде чем Элрингтон успел ее остановить, сунула его в пламя. Бумага сгорела в мгновение ока, и Марианна воскликнула:
— Благодарение Богу, свидетельство уничтожено!
— Как вы посмели? — прогремел Элрингтон, подходя к ней и машинально хватаясь за пистолет, спрятанный у него за пазухой. — Будь вы мужчиной, я бы застрелил вас на месте!
— Стреляйте, — проговорила Марианна без тени страха, — и оборвите жизнь, которая мне больше не мила.
— Нет, — ответил он, убирая пистолет назад. — Я вас не убью, но сделаю то, что в вашем нынешнем состоянии будет немногим лучше смерти. Я запру вас здесь и буду держать, покуда не расскажете, что было в уничтоженном вами документе.
— Этого я не открою, и каждый ваш следующий поступок укрепляет мою решимость хранить молчание.
— С ума она, что ли, сошла, эта глупая девчонка? — мрачно хмурясь, проговорил Элрингтон. — Забыла, кто она и кто я?
— Нет, милорд, но чувства, которые я к вам испытываю, прорываются вопреки всем моим усилиям.
— Что ж, за свою несдержанность вы останетесь здесь по меньшей мере до рассвета. Если в следующие пять-шесть часов будете вести себя хорошо, я, возможно, вас отпущу, чтобы вы успели объяснить маркизу причину своего отсутствия.
Тщетны были все мольбы, возражения и даже слезы Марианны — Элрингтон оставался непреклонен. До конца ночи ей пришлось выслушивать оскорбительные намеки и ненавистные комплименты своего тюремщика.
Наконец, когда пламя свечи поблекло в проблесках зари из высокого узкого окна, послышался осторожный стук.
— Кто там? — прогремел лорд Элрингтон.
— Всего лишь я, — раздался из-за двери голос его жены. — Хочу спросить, Александр, намерены вы лечь сегодня до утра или нет?
— Как вы смеете задавать подобные вопросы?! Немедленно в постель, ответа не будет!
Зенобия, поняв по голосу, что супруг не в духе, спешно ретировалась.
— Теперь, — проговорил Элрингтон, поворачиваясь к маркизе, — я позволю вам уйти.
Он отпер дверь и повел обрадованную Марианну через галерею и вестибюль к парадному выходу, где собственноручно отодвинул засов. Маркиза, не дожидаясь прощальных церемоний, шмыгнула мимо своего тюремщика, легко, как лань, сбежала по ступеням на улицу и через мгновение уже скрылась из глаз. К тому времени, как она достигла Уэлсли-Хауса, небо на востоке уже пылало золотом. Тем не менее величественный дом был совершенно тих. Марианна позвонила в колокольчик у задней двери.
— Ой, госпожа, — проговорила верная Мина, открывая, — я так рада, что вы здесь! Ну и натерпелась же я за вас страху!
— Маркиз дома? — спросила хозяйка.
— Да, вернулся часа в три. Я уж думала, сейчас он увидит, что вас нет, и тогда все пропало, но, по счастью, он ушел в свою спальню и по-прежнему ничего не знает.
— Хвала небесам и Верховным Духам, которые меня хранят! — воскликнула маркиза. — А теперь, Мина, иди ложись, ты наверняка устала. Я разденусь сама.
Горничная вышла, и через несколько минут ее госпожа, истомленная горем и долгими часами бодрствования, на время забылась утешительным сном.
Не проспала она и трех часов, как ее разбудила Мина.
— Вы встанете госпожа? — осведомилась служанка. — Маркиз прислал сказать, что завтрак на столе.
— Который час? — спросила Марианна.
— Девять, миледи.
— Ой! Тогда, конечно, встану. Как нехорошо, что ему приходится меня ждать!
Маркиза оделась быстро, ибо ее утренний наряд являл собой воплощение изящной простоты; нескольких движений гребня хватило, чтобы привести в порядок блестящие, от природы кудрявые волосы. С отчаянно бьющимся сердцем спустилась она в комнату, где был накрыт завтрак, ведь ей предстояло увидеть мужа впервые после встречи, описанной в одной из моих предыдущих глав. Тогда Артур ушел в гневе, настрого запретив ей видеться с мисс Фоксли — и как она исполнила волю супруга?
Артур сидел спиной к двери и читал газету. Марианна ступала так легко, что он не слышал, как она вошла. Заговорить первой маркиза боялась, поскольку не знала, прошел ли его гнев, поэтому тихонько уселась на свое место и принялась раскладывать по местам ложечки и прочее.
Артур, услышав звяканье фарфора и серебра, с улыбкой поднял голову.
— Что же вы со мною не здороваетесь, Марианна? Надеюсь, не от обиды, что вас подняли с постели в такую рань?
— Вовсе нет, Артур. Наоборот, я стыжусь, что заставила вас ждать. Но простите меня, ведь обычно я бываю точна.
— Я подумаю, — игриво отвечал он. — Может, и прощу, поскольку не чувствую склонности очень уж негодовать по этому поводу.
Завтраки моего брата обычно растягиваются часа на полтора: вместо того чтобы есть как люди, он лениво почитывает утренние газеты и, по выражению моего опекуна[70], прихлебывает и кусает с перерывами в пятнадцать минут. Многие мои знакомые дамы закатили бы истерику, заставь их мужья столько просиживать с ними за столом, однако маркиза Доуро почитает заботу о супруге и повелителе за честь и потому, закончив свою скромную трапезу, обычно берет вышивку и терпеливо орудует иголкой, покуда не будет дочитана последняя газетная статья.
В то утро ее работа поминутно прерывалась тягостными вздохами. При каждом таком выражении горя, срывавшемся с ее губ, маркиз, невидимо для жены, поднимал глаза от газеты и со странным выражением устремлял их на Марианну, когда же вновь возвращался к опубликованной речи или статье, в первый миг казалось, будто мысли его заняты отнюдь не чтением.
Все в подлунном мире когда-нибудь заканчивается; закончился и завтрак Артура. Лакей убрал посуду, и Марианна приготовилась идти в детскую, когда маркиз внезапно поднялся и, подойдя ближе, взял ее за руку.
— Марианна, — проговорил он после недолгого молчания. — Вы сегодня очень бледны. Что тому причиной?
— Я… я плохо спала ночью, — запинаясь, выговорила она, трепеща как осиновый лист.
— Должно быть что-то еще, иначе бы вы так не дрожали. И почему ваша рука вдруг так похолодела в моей?
— Не знаю, — ответила Марианна, силясь выдавить улыбку, но вместо этого в ее синих глазах выступили слезы.
Маркиз посмотрел на жену так, будто хотел заглянуть в самую глубину ее сердца, и проговорил тихо, угрожающе:
— Вы меня ослушались? Вы встречались с этой женщиной и вновь подпали под ее власть?
Наступило молчание. Марианна была почти уничтожена. Бледность и румянец, сменявшиеся на ее щеках, говорили о силе чувств, разрывающих душу несчастной. Она не могла говорить, не могла смотреть на своего властного супруга и только стояла, недвижная и безгласная, словно обратилась в камень.
— Отлично, — проговорил Артур, выпуская ее ладонь и сурово складывая руки на груди. — Ваше молчание вполне красноречиво. Вы предпочли поддаться собственному слабоволию наперекор моей воле. Я предупреждал, что в таком случае мы немедленно расстанемся. Не в моем обыкновении бросать слова на ветер. Начиная с сегодняшнего дня вас будет ждать дорожная карета. В течение трех суток вы должны уехать в имение моего отца в Веллингтонии. Скорее всего это наш последний разговор, потому что я не могу любить непослушную жену.
— Артур, мой любезный Артур, не уходите так! Вы бы смягчились, если бы знали все!
— Так расскажите мне! — воскликнул он, торопливо выпуская дверную ручку, которую уже начал было поворачивать.
— Не могу!
— Почему?
— Я связана обещанием не советоваться с вами в течение недели. А когда этот срок выйдет, боюсь, никакие советы уже не помогут и я вынуждена буду оставить вас навсегда.
Маркиз собрался ответить, но тут дверь отворилась, и вошел его светлость герцог Веллингтон. Он замер на пороге и, пристально оглядев Артура и Марианну, спросил тихо:
— Чем вы оба расстроены? Я что, пришел аккурат к не лучшему моменту супружеской идиллии?
Ответа не последовало; Артур лишь отошел к окну и стал смотреть на проплывающие облака. Тогда его светлость обратился непосредственно к даме:
— Что же вы такого натворили, Марианна, отчего ваш супруг стал мрачнее тучи?
Марианна залилась слезами.
— Я не хотела его обидеть, — рыдала она, — но…
— Но что, милая? Надеюсь, это не беспричинное тиранство с его стороны?
— Нет-нет-нет, просто он хочет знать то, что я не могу ему сказать.
— И что же это? Можете вы сказать мне?
— Да, — проговорила маркиза, поднимая голову, и в ее еще влажных глазах блеснула улыбка. — Думаю, что могу. Советы вашей светлости будут для меня ценнее любых других, а хранить секрет от вас я не обещала.
— Вот и славно, дитя мое. Садитесь рядом со мной, и выслушаем ваш замечательный секрет.
Марианна села подле герцога, как тот сказал, и некоторое время молчала, собираясь с духом. Наконец черты ее приняли выражение если не спокойствия, то обреченной решимости, однако глаза по-прежнему блестели, как в лихорадке, а голос дрожал, когда она произнесла:
— Милорд герцог, я не жена вашего сына и не дочь сэра Александра Хьюма.
При этих словах маркиз Доуро вздрогнул, словно его ударило электрическим током. Он обернулся и хотел заговорить, но отец удержал его, сказав:
— Погоди, Артур. Ни слова, или я попрошу тебя выйти из комнаты. А теперь, милая, — продолжал герцог, обращаясь к Марианне, — объясните прежде всего, почему вы не жена моего сына.
— Лет пять назад, — стала вспоминать маркиза, — когда моя матушка, вернее, та, кого я до недавних пор считала своей матушкой, мучилась тяжким недугом, который затем и свел ее в могилу, меня однажды пригласили к ней в комнату. Матушка сидела, опершись на подушки, а подле кровати стояли мистер Холл, наш семейный капеллан, мисс Фоксли, моя гувернантка, ваша светлость, возможно, ее помнит, — герцог кивнул, — и Генри Перси, младший сын лорда Элрингтона, чье поместье соседствует с Бейди-Холлом. Мы с ним были примерно одних лет, и, сколько я себя помню, нас связывала детская дружба.
«Марианна, — сказала матушка, когда я к ней подошла, — ты ведь часто слышала от меня о покойной леди Перси?»
Я ответила, что да, и она продолжила:
— Леди Перси была моей самой дорогой подругой. Все ее желания теперь для меня священны, и одно из них я мечтала бы сегодня исполнить. На смертном одре, вскоре после вашего с Генри рождения, она выразила надежду, что в память о нашей дружбе вы со временем поженитесь. Скоро я умру, а Генри завтра отправляется в далекое плавание, из которого может не вернуться. Я желала бы перед смертью увидеть вас женихом и невестой, и если моя до сих пор послушная дочь хочет скрасить последние мгновения умирающей, то сейчас она вручит свою руку тому, кто, я уверена, со временем сделает ее счастливой…
Я не могла отказать в просьбе моей дорогой матушке, которую, я знала, скоро навек сокроет от меня могильная сень, и даже если бы не властное веление долга, не могла бы сыскать в душе убедительных причин для отказа: хотя я не ведала тогда, что такое любовь, Генри Перси, красивый и милый юноша, всегда был мне по сердцу. Мы перед лицом капеллана обменялись обетами, а также знаками, по которым после долгой разлуки сможем друг друга узнать. На следующий день Генри отбыл в плавание, а еще через несколько недель моя матушка отошла в лучший мир.
В следующие три года я ничего не слышала о Генри, пока однажды утром мисс Фоксли не прочла в газете и не показала мне коротенькую заметку. Там сообщалось, что «Русалка», корабль, на котором служил Генри, потерпел крушение в далеких неведомых краях, именуемых островами Южных морей[71], и вся команда, включая лейтенанта Перси, сына прославленного Александра Шельмы, погибла. Я оплакивала Генри, но не долго и не горестно. Разлука изгладила из памяти его образ и приглушила детскую привязанность, что я когда-то испытывала.
Через год я встретила маркиза; новое, неведомое прежде чувство вспыхнуло в моем сердце. Нет нужды напоминать вашей светлости, что уже был назначен день свадьбы, когда я по необъяснимой — как вам тогда должно было показаться — прихоти объявила, что не выйду за вашего сына. Однако причина у меня была, и очень веская. За три дня до намеченного бракосочетания, когда мисс Фоксли шила мне подвенечное платье, ей пришло письмо от знакомого, служившего с Генри на одном корабле. Тот писал, что сообщение о гибели «Русалки» было лживым: и корабль, и команда благополучно продолжают плавание.
Надеюсь, милорд, теперь вы не станете винить меня за то, что я наперекор велению сердца прервала всякие отношения с вашим сыном. Никто не знает, какие муки я пережила, глядя, как он день за днем чахнет из-за меня, однако долг указывал путь, от которого я не смела отступить. Ваше мнение о моей взбалмошности, вероятно, еще более укрепилось, когда после нескольких месяцев упорного нежелания с ним видеться я внезапно сдалась на его мольбы. Тому тоже была причина, но я робею ее открыть: боюсь, вы сочтете меня излишне романтичной натурой.
Герцог ободрил ее несколькими ласковыми словами, и Марианна продолжила:
— Как-то ясным летним вечером я гуляла в дальней части поместья и зашла в маленький грот — мое излюбленное место уединения. Там я сидела, плача о том, что никогда не стану женой вашего сына, как вдруг заметила, что наступили сумерки. Не желая идти в темноте через парк, будя оленей и диких быков, я поспешно встала и направилась по лесной дорожке, рядом с которой был выстроен грот. Внезапно голос, тихий и скорбный, окликнул меня по имени. Я обернулась и увидела в арке того самого алькова, откуда только что вышла, смутные очертания мужской фигуры.
«Кто там?» — спросила я с легкой тревогой.
Вместо ответа незнакомец шагнул ближе. Я вскрикнула. Он сделал мне знак молчать и глухим голосом, при одном воспоминании о котором меня бросает в дрожь, промолвил:
— Погляди на меня, Марианна. Таким стал твой Генри.
Тут как раз луна выглянула из-за облака, и в ее свете, пробивающемся сквозь ветви, мне предстало лицо, и впрямь отдаленно схожее с лицом Генри, но столь искаженное, что сама бы я его не узнала. С мокрых волос и одежды текла вода, широко открытые глаза застыли, лишенные всякого выражения, щеки и нос раздулись и посинели.
От ужаса я ничего не могла ответить, и он продолжал:
— Таким я лежу, Марианна, меж Коралловых островов Южных морей. Не слушай лжецов, не бойся, что я вернусь. Смерть и пучина сковали меня цепью. Будь счастлива и не вспоминай свою первую любовь…
И призрак у меня на глазах двинулся по воздуху. Сама не своя от страха, я бегом бросилась домой.
Там я сразу рассказала об увиденном мисс Фоксли. Она всячески старалась меня убедить, что это лишь плод моего воображения, а когда поняла, что я твердо верю в реальность призрака и намерена поступить по его совету, очень рассердилась и ушла, сказав напоследок, что желает мне жестоко раскаяться в решении выйти замуж за маркиза. Через три недели мы обвенчались, а вскоре после того Артур уволил мисс Фоксли, чему я была только рада, ибо от ее угрюмого вида и глухих намеков меня охватывал необъяснимый ужас.
С тех пор о ней долго не было ни слуху ни духу, а дня три назад маркиз сказал, что видел ее в городе, и настрого запретил мне вступать с нею в какие бы то ни было сношения. В тот же день мисс Фоксли прислала мне письмо. Там говорилось, что если я не хочу, чтобы о неких обстоятельствах стало известно маркизу, то должна, невзирая на титул, навестить свою старую гувернантку в квартире на Харли-стрит. Я поддалась на угрозы и, придя туда, увидела Генри Перси, которого считала погребенным в морской пучине.
Он так переменился, стал такой неприятный и злой, что я сперва отказывалась его признать, но он быстро меня убедил, предъявив тот самый знак, который я пять лет назад вручила ему в залог нерушимой верности. Он хотел, чтобы я осталась с ним в тот же день, но я слезами и уговорами вымолила себе неделю с условием, что не обращусь к мужу за советом и на следующий день приду на Харли-стрит узнать некий важный секрет касательно меня самой.
При второй встрече мисс Фоксли сообщила, что я не дочь сэра Александра Хьюма!
«А чья же в таком случае?» — спросила я.
«Как вам известно, — ответила она, — покойные леди Перси и Хьюм были ближайшими подругами. В знак взаимной любви они сговорились, после вашего с Генри рождения, обменяться детьми, чтобы каждая воспитывала чужого ребенка, как своего. Все было устроено так ловко, что никто, кроме меня, об этом не узнал, так что вы до сего дня считали отцом доктора Хьюма, хотя на самом деле вам подарил жизнь не кто иной, как сам лорд Элрингтон!»
Услышанное так меня поразило, что я упала без чувств, а когда пришла в себя, сказала мисс Фоксли, что буду считать ее слова гнусными измышлениями, покуда не получу доказательств. Она ответила, что дамы составили об этом бумагу и что документ хранился у леди Перси в ларце, открываемом потайной пружиной, затем подробно описала пружину и добавила, что отыскать ее очень трудно и лорд Элрингтон, вероятно, так до сих пор и не открыл ларец.
Сама не своя от мысли, что тот, кого я ненавижу и боюсь больше всего на свете, в действительности мой отец, я, едва ли понимая, что делаю, прибежала в Элрингтон-Хаус. Там я уговорила лорда Элрингтона показать мне ларец, прочла злополучную бумагу и в порыве чувств тут же ее сожгла.
Теперь, милорд, — продолжала она, — вы знаете все мои тайны и можете понять глубину страданий, от которых у меня временами почти мутился рассудок. Объяснения мне тягостны, так что постараюсь изложить оставшееся как можно короче.
Когда Марианна закончила, Артур попросил ее описать знак, по которому она узнала Генри Перси.
Та ответила:
— Это было золотое колечко с прозрачным камнем, в которое заключена прядка моих волос, а с внутренней стороны выгравировано мое имя.
— Гнусная ведьма! — воскликнул маркиз. — Она купила его в ювелирной лавке Сапфира, а тот, кто показал вам это кольцо, — такой же Генри Перси, как я сам! А вся история про лорда Элрингтона — наверняка такая же подлая выдумка, и я выведу вашу мисс Фоксли на чистую воду еще до конца дня!
Он тут же позвонил в колокольчик и велел нескольким слугам отправляться на Харли-стрит за мисс Фоксли и тем, кто там вместе с нею остановился. Посланные вскоре вернулись с гувернанткой и ее сообщником, в котором мои отец и брат тут же узнали Эдварда Перси, известного негодяя и старшего брата того, за кого он себя выдавал. Эдвард без смущения признался, что пошел на обман из одной только корысти: мисс Фоксли обещала ему заплатить. Та, увидев, что ее предали, вынуждена была во всем повиниться и раскрыла тайну ларца покойной леди Перси: дамы и впрямь хотели обменяться детьми, но, не получив согласия мужей, отказались от этой мысли.
Тогда мой отец сказал ей, что если она хочет избежать наказания, то должна немедля покинуть пределы Африки и никогда больше сюда не возвращаться.
— Я предлагаю вам выбор между изгнанием и позорным столбом, — объявил герцог. — Решайте сами, что вам больше по вкусу.
Она выбрала первое, и на следующий же день была выслана из страны. Эдвард Перси за свое чистосердечное признание получил от моего отца десять соверенов и полное прощение, так что удалился весьма довольный.
— Простите ли вы теперь мое невольное ослушание, Артур? — спросила вновь счастливая Марианна, когда все уладилось.
Улыбка и поцелуй ответили на ее вопрос куда лучше слов. И на сем заканчивается моя повесть «Секрет».
Шестнадцатого марта, в день достопамятного Великого мятежа, почтенная вдова миссис Харт и ее дочь Лили коротали вечер у камелька в гостиной опрятного домика на окраине Витрополя. День прошел в тревоге и непрестанных волнениях — дамы боялись, что пламя сражения, бушевавшего в других частях города, перекинется в их скромный пригород. К счастью, около трех пополудни артиллерийские разряды, громыхавшие к востоку, стихли. Плотные облака порохового дыма рассеялись, беспорядочный гул ослабел, а вслед за тем пришли донесения, что восстание подавлено правительственными войсками.
Не скоро перепуганные женщины оправились от треволнений дня. Однако к вечеру все по-прежнему свидетельствовало о благополучном исходе сражения — что подтверждали новые гонцы и защитники города, потянувшиеся по домам, — и у них отлегло от сердца. Обитательницы скромного домика отворили двери и окна и впервые за день позволили себе скромную трапезу, которую с грехом пополам приготовила насмерть перепуганная Бесси, их единственная служанка. По завершении ужина дамы придвинулись к очагу, но привычные занятия вроде чтения и шитья не шли на ум. Мать и дочь взволнованно обсуждали ход сражения и строили догадки, как обернулись бы события, одержи победу повстанцы.
Неожиданно Лили, прервавшись на середине фразы, обратилась к миссис Харт:
— Матушка, вы слышали? Там, в саду?
Миссис Харт прислушалась.
— И впрямь, словно кто-то стонет. Должно быть, раненый. Скорее, наш долг облегчить его муки.
С этими словами она вышла в сад через стеклянную дверь веранды, Лили последовала за матерью. Ночь выдалась ясная и тихая, луна и звезды сияли на безоблачном небосводе. Их ясные лучи падали на человека, лежавшего ничком на траве рядом с открытой калиткой. Миссис Харт окликнула незнакомца, но ответа не получила. Тогда она приблизилась и взяла его за руку. Рука была холодна как лед, а раненый больше не стонал и лежал неподвижно.
— Боюсь, он умер, — промолвила отважная дама тоном неподдельного участия, — и все же, Лили, немедленно пошли Бесси за лекарем.
— Я кое-что смыслю во врачевании, мадам, — неожиданно произнес незнакомый голос, и в калитке показался высокий силуэт. — Буду рад предложить вам свои услуги.
— Кто вы, сэр? — испуганно спросила хозяйка, взволнованная вторжением незнакомца.
— Офицер правительственных войск, мадам, и смею заверить вас, ни одной представительнице прекрасного пола не следует меня опасаться.
Успокоенная его мягким, учтивым тоном, миссис Харт поблагодарила незнакомца за столь своевременное предложение, и вскоре раненого с помощью Бесси внесли в гостиную и с удобством разместили на диване. Как только свет упал на его бледные черты, офицер удивленно воскликнул:
— Это же мой старинный приятель! Хвала Господу, он жив! Его безвременная кончина стала бы невосполнимой потерей для Африки.
Затем он поспешил прибегнуть к помощи возбуждающих средств и сердечных капель, коими щедро снабдила его хозяйка. Постепенно раненый пришел в себя, изумленно огляделся и попытался что-то сказать, но самозваный лекарь строго-настрого запретил ему открывать рот. По счастью, рана от штыка оказалась неглубокой и не задела жизненно важных органов.
— Как мне называть вашего друга, сэр? — обратилась к офицеру миссис Харт, когда рану перевязали и несчастный страдалец был препровожден в постель.
— Мистер Сеймур, — отвечал тот после секундного раздумья. — А я полковник Персиваль. Могу ли я надеяться, мадам, что вы не сочтете меня назойливым и позволите моему другу остаться под вашим гостеприимным кровом до выздоровления? Разумеется, вы можете рассчитывать на безусловное возмещение всех понесенных затрат.
Миссис Харт заверила полковника Персиваля, что с превеликой радостью даст прибежище раненому. Засим, обещав вернуться поутру, полковник удалился.
— Какой красавец, — заметила Лили, когда он ушел. — Никогда не видела таких живых темных глаз, таких правильных черт и благородной осанки. Однако для полковника он слишком молод.
— Сразу видно, не из простых, — согласилась миссис Харт. — Судя по внешности и манерам, человек он знатный. Перед таким, как он, открыты все двери.
Летели дни и недели, и мистер Сеймур быстро поправлялся под усердным присмотром верного друга. Поначалу его манеры не слишком расположили дам. Раненый принимал их заботы как нечто само собой разумеющееся, держался холодно и сухо, однако впоследствии его сдержанность улетучилась без следа. Когда рана зажила и мистер Сеймур смог покинуть спальню и проводить вечера в кресле у камина, Лили и думать забыла, что некогда считала его гордым и заносчивым.
Он был высок, а величественная осанка придавала облику горделивый и строгий вид. Правильные черты лица, благородный высокий лоб и глубоко посаженные пронзительные глаза темно-серого цвета западали в душу. Сдержанное достоинство, которым сквозил его облик, несмотря на молодость, — ибо мистеру Сеймуру никак не могло быть больше двадцати пяти — двадцати шести лет, — очень его красило. Раненый никогда не смеялся, но, возможно, именно поэтому его улыбке была свойственна нездешняя кротость, и, кроме прочего, гостя, несомненно, влекли тихие домашние радости и очарование женского общества.
Оправившись от ранения, мистер Сеймур, сидя в садовом кресле, плел розовые венки для Лили и ее любимой собачки, мастерил домики из мха, украшая их ракушками и галькой. Временами, хоть и нечасто, гитара мисс Харт аккомпанировала его сильному и мягкому голосу, и каждое утро он занимался с Лили итальянским, который знал превосходно.
По вечерам, когда шторы задергивались, а огонь в камине разгорался ярче, хозяйки усаживались за пяльцы, а мистер Сеймур читал вслух какого-нибудь достойного сочинителя, комментируя особенно выдающиеся места и растолковывая темные пассажи столь доходчиво и красноречиво, что дамы совершенно уверились в его незаурядной образованности. Когда тема разговора казалась ему особенно занимательной, гость оживлялся, глаза его вспыхивали, а речь лилась блестяще и непринужденно.
В такие минуты Лили опускала шитье, не сводя с оратора пристального взора, а когда воодушевление оставляло его и он снова возвращался к прежней спокойной и величавой манере, девушка украдкой вздыхала. Это не ускользнуло от миссис Харт. Когда мистер Сеймур открывал рот, Лили ловила каждое его слово, когда мрачнел и хмурился, ее личико озарялось живейшим сочувствием. При малейшем намеке на то, что рана по-прежнему тревожит гостя, девушка сходила с ума от беспокойства; напротив, когда Лили наблюдала явные свидетельства выздоровления, радость ее не знала границ. Эти признаки зарождающейся симпатии доставили заботливой матери немало тревожных часов, ибо если чувства дочери были для нее открытой книгой, то мысли гостя не поддавались прочтению. Сдержанность и самообладание мистера Сеймура делали затруднительной любую попытку проникнуть в его душу.
Несомненно, красота Лили могла прельстить любого представителя сильного пола. Читатели непременно согласились бы со мною, если бы ее увидели. Лили, которой недавно исполнилось восемнадцать, была довольно высокой, изящно сложенной девушкой с миниатюрными ладонями и ступнями, с ангельским румяным личиком. Яркость темных глаз приглушали длинные шелковистые ресницы, придававшие лицу обворожительную мягкость и оттенявшие пышные черные кудри. К вышеперечисленным достоинствам следует добавить изысканную простоту наряда и манер, лоск образования классического и пользу домашнего. Увы, все эти совершенства не пробуждали в стоическом мистере Сеймуре никаких признаков сердечного волнения, за исключением редких взглядов исподтишка, после чего гость немедленно отводил глаза, замыкался в себе и хмурился больше обычного.
Спустя два месяца мистер Сеймур благодаря превосходному уходу совершенно оправился от раны, однако по-прежнему не выказывал желания покинуть гостеприимный кров почтенной вдовы. Однажды за завтраком, после нескольких незначащих фраз полковник Персиваль принялся убеждать друга вернуться в лоно любящего семейства. Мистер Сеймур ничего ему не ответил, однако было видно, как неприятен ему разговор.
— Сдается мне, — заметил со смехом полковник некоторое время спустя, — что вы пребываете под властью чар. Возможно, прекрасной Лили известно имя колдуньи, вас приворожившей?
Краска бросилась в лицо юному философу. Он вскочил и воскликнул:
— Я не задержусь долее ни минуты! Миссис Харт, позвольте отблагодарить вас за несравненную доброту.
Сказав так, он протянул вдове банкноту в двести фунтов, которую, впрочем, та принять отказалась. Напрасно уговаривал он хозяйку изменить решение — миссис Харт была непреклонна, и мистеру Сеймуру пришлось уступить. Затем, обернувшись к Лили, он нежно пожал руку девушки, стянул с мизинца бриллиантовое кольцо, вложил его в робкую ладошку и с печальным вздохом покинул мирный кров. Полковник Персиваль, многозначительно ухмыльнувшись ему вслед, отвесил дамам изящный поклон и, пожелав им счастливо оставаться, последовал за другом.
Миновал год. Он принес Лили множество бед. Девушка оплакала безвременную кончину любимой и любящей матушки, которую жестокий недуг унес в могилу в течение семи дней. Банкир, на попечении которого находилось наследство сироты, разорился. Лили пришлось оставить отчий кров и поселиться в скромной двухкомнатной квартирке, пробавляясь изготовлением каминных экранов и ширм.
От восхода до заката корпела бедная девушка над своими изделиями, но, несмотря на изящество и красоту, они едва позволяли ей сводить концы с концами. Скорбь от потери родителей и иная, более глубокая и безнадежная печаль подточили здоровье Лили. Она осунулась и исхудала, поступь утратила живость, глаза — блеск, щечки — румянец, и вскоре Лили стала похожа на бледную тень себя прежней.
Однажды вечером, просидев десять часов кряду над кусками картона и обрезками позолоченной бумаги, Лили, утомленная кропотливой работой, встала, закуталась в шаль и вышла из дома.
Как сладостен был благоуханный вечерний бриз, приникший нежным поцелуем к впалым девичьим щекам и растрепавший черные кудри. Пламенеющее светило садилось над гаванью, освещая шумный порт и пятная нежными бликами громадное строение, что каменной глыбой возвышалось посреди блистательного Витрополя. Лили брела куда глаза глядят, обращая взор то к закатному небу, то к дальней гряде холмов, поглощенных золотистым сиянием, то к темной синеве безмятежных морских вод. Созерцание столь милых сердцу пейзажей успокоило печаль Лили, дав пищу утешительным раз— мышлениям.
Вскоре, однако, гул людских голосов и звуки шагов развеяли ее задумчивость. Тихий пригород остался за спиной. Лили вышла на просторную Эбор-террас.
Грандиозные дворцы возвышались по обеим сторонам улицы, хмуро взирая на плебеев, посмевших поднять глаза на их царственные фасады. Читателям, вероятно, известно, что Эбор-террас — виа-дель-Корсо столицы, и в этот закатный час на ее мостовой толпился весь цвет витропольского светского общества, кто пешком, а кто верхом. Там группы величественных красавиц, блистая взорами и каменьями, важно шествовали вдоль улицы, а ветерок доносил нежный аромат и мелодичный говор; тут роскошный экипаж, запряженный шестеркой или восьмеркой лихих скакунов, во весь опор проносился мимо — но и там и тут высокородные дамы и господа, будучи существами иной породы, казалось, с презрением попирают землю у себя под ногами.
Созерцание этой пышности и великолепия, этих баловней судьбы, которым не было никакого дела до Лили, заставило ее во всей полноте ощутить свое одиночество, и, тяжко вздохнув, девушка повернула назад и ускорила шаги. Случайно подняв глаза вверх, она заметила в окне роскошного дворца знакомую фигуру. На подоконнике, пристально вглядываясь в толпу, сидел не кто иной, как мистер Сеймур! Тихое восклицание сорвалось с губ девушки, взор ее заблестел. Лили застыла, не в силах справиться с радостью и изумлением, и в это мгновение он ее увидел. Вспыхнув, она опустила голову и закрыла лицо руками, а когда снова осмелилась поднять глаза, окно было закрыто, а прекрасное видение исчезло.
«Жестокосердный человек! — воскликнула девушка про себя, залившись горючими слезами. — Хотя бы в память матушки он мог бы перемолвиться со мной словечком!»
Воспоминания о почившей матери побудили Лили направить стопы к погосту Святого Михаила, где покоился милый сердцу прах. Молчаливые сумерки успели погасить золото заката, когда Лили достигла могильной пустоши. Бледный полумесяц повис над печальной кипарисовой рощей, а девушка присела рядом с надгробием серого мрамора у дальней южной стены. В сей час ничто не тревожило ледяного безмолвия, окутавшего город мертвых. Ни шорох шагов, ни голос не будил эха средь тихих могил, пока колокола собора, чьи очертания терялись в белесом лунном свете, не прозвонили к вечерне и ночной воздух не наполнили торжественные вздохи органа и чистые звуки священных песнопений. Когда музыка стихла, Лили подхватила мотив и пропела сии печальные строки:
Лили бросилась на могильный холмик, поросший травой, и горько разрыдалась. Спустя некоторое время, вволю наплакавшись, она поднялась с земли, намереваясь покинуть кладбище, но внезапно от ближнего кипариса отделилась темная фигура и встала рядом. От испуга Лили громко вскрикнула.
— Неужели мисс Харт боится того, кто обязан ей жизнью? — спросил тихий глубокий голос.
Нет, отвечала Лили храбро, но тут же ей сделалось дурно, и девушке пришлось опереться на могильный камень, чтобы не упасть. Незнакомец опустился на землю перед нею и сжал ее ослабевшие руки.
— Неужели моя Лили забыла неблагодарного Сеймура?
— О нет, никогда! — последовал страстный ответ. — До самой смерти вы будете жить в моей памяти!
— Правда ли, что вы лишились своей земной опоры и остались одна-одинешенька в мире?
— Да, — отвечала она кратко.
Помедлив мгновение, он сказал:
— Лили, я убежден, что вы решили, будто я позабыл и вас, и ваш милый дом, но это не так. Не стану скрывать, я пытался, днем и ночью пытался стереть из памяти ваш нежный облик. В гостиных и бальных залах искал я повторение того прелестного идеала, что преследовал меня словно небесное видение, но тщетно. Ни одна из знатных красавиц не могла соперничать с моей ненаглядной Лили. Наконец, не в силах долее терпеть разлуку, я вопреки глупым предрассудкам и семейной гордости решил просить руки у дочери бедной вдовы. И вот полгода назад я вернулся в дом на восточной окраине, но он был пуст, и никто не знал, куда вы делись. С тех пор я не переставал искать вас, пока нынче вечером мой взгляд не различил дорогой моему сердцу силуэт в толпе на Эбор-террас. Я немедленно выбежал на улицу и последовал за вами. Мисс Харт, вы станете моей женой? Соглашайтесь, и сделаете меня счастливейшим из живущих; ваш отказ станет смертным приговором тому, кто и в мыслях не держал причинить вам вред.
Чье сердце осталось бы равнодушным после такого признания? Уж точно не Лили; она видела у своих ног рассудительного и философски настроенного мистера Сеймура, которому, как ей казалось, были неведомы бурные страсти; мистера Сеймура, из-за нее давшего волю своим чувствам и клявшегося, что от ее решения зависит его счастье. Запинаясь, она промолвила еле слышно:
— Да.
— Господь благословит тебя, моя дражайшая Лили! — воскликнул он со страстью и прижал ее пальцы к губам. — Отныне ты моя, и только моя, покуда смерть не разлучит нас!
Спустя некоторое время мистер Сеймур продолжил обычным сдержанным тоном:
— Обстоятельства, мисс Харт, о коих я не могу вам поведать, требуют, чтобы обряд венчания был совершен в строжайшей тайне. Вы согласны?
— Согласна, — пролепетала она, слишком взволнованная его предложением, чтобы думать о пустяках.
— Завтра, в этот час, ждите меня здесь, — сказал мистер Сеймур, и, пылко обнявшись на прощание, влюбленные расстались.
Возможно, решение мисс Харт покажется читателю опрометчивым, но вспомните, что она любила мистера Сеймура больше жизни, что, кроме него, у Лили не осталось в целом свете ни единой родной души, и не забывайте, она была наивной и неопытной барышней девятнадцати лет.
Весь следующий день Лили колдовала над свадебным нарядом, а когда настал вечер, облачилась в платье темного шелка, украшенное скромной розовой лентой, которое превосходно оттеняло ее бледную кожу. Лента того же цвета поддерживала тяжелую корону из кос, которые, если бы Лили их распустила, свисали бы ниже пояса. Она была необыкновенно хороша в своем скромном наряде; оживление разожгло румянец на щеках, вернуло блеск очам. Завернувшись в темный плащ, Лили снова пустилась в путь по Эбор-террас, и среди сотен пешеходов ее походка была самой твердой и упругой.
Когда она вошла в ворота кладбища, на небе, как и минувшим вечером, проступил серп луны. Пронизывающий ветер раскачивал ветви кипарисов, которые суровыми великанами возвышались на фоне закатного неба, а последние звуки вечерней службы затихали в стенах собора. Все в этом месте настраивало на печальный и торжественный лад, но сердце Лили пело, и, полная радостных предвкушений, она устремилась к родной могиле. При виде высокой фигуры, маячившей впереди, в груди екнуло, но, подойдя ближе, Лили поняла, что перед ней не ее возлюбленный, а незнакомый мужчина в военном мундире. Он прогуливался туда-сюда, мурлыча развеселый марш, а шпага и пряжка на поясе вспыхивали в лунном свете. В смятении Лили хотела было повернуть назад, но военный поднял голову и воскликнул:
— Это вы, мисс Харт?
И сей же час Лили узнала чарующий бархатный голос полковника Персиваля, равно как и стройную фигуру, и благородную красоту черт. Она всегда восхищалась учтивостью и статью полковника, но к восхищению примешивалась робость: ее смущала надменная властность, которая проскальзывала в манерах и взгляде упрямых темных глаз. Его обращение с нею и матушкой всегда было выше похвал, но покровительственный тон, которого полковник придерживался, внушал Лили благоговейный ужас. Посему отвечала она застенчиво и с опаской.
— Не бойтесь, прекрасная Лили, — ободряюще промолвил полковник Персиваль. — Я здесь от имени мистера Сеймура. Его задержало дело, не терпящее отлагательств. Отсутствие моего друга спровоцировало бы вопросы, а возможно, расследование, и могло поставить под угрозу счастье всей его жизни в миг, когда оно как никогда близко к осуществлению. Надеюсь, вы не станете возражать, если я ненадолго займу его место?
Лили слишком далеко зашла, чтобы отступать. Ей пришлось позволить беспечному юному военному сопровождать себя. Она показала, что готова следовать за ним, полковник пронзительно свистнул, и к воротам кладбища подкатила роскошная коляска. Спутник помог Лили забраться внутрь, уселся рядом и велел кучеру трогать. Коляска понеслась с быстротой молнии.
Окна были зашторены, поэтому Лили не знала, куда они едут, но спустя час быстрой езды коляска резко остановилась, и полковник подал ей руку. Выйдя из коляски, девушка обнаружила себя у колоннады обширного парка. Лакей открыл ворота, и полковник повел Лили по широкой аллее, пока перед ними не показался роскошный дом, скорее, дворец с мраморными колоннами и башнями, сиявшими в прозрачном лунном свете. Свернув в сторону, ее проводник открыл дверцу в высокой стене, которой был окружен парк, и они вошли в сад. Пройдя по длинному проходу между густой зеленью, миновав клумбы, где под тяжестью капель росы цветы склонили головки к земле, они достигли часовни или молельни, скрытой от глаз в непролазных зарослях пахучего кустарника.
— Итак, милая Лили, — шепнул ей полковник, ведя девушку по гулкому проходу между скамьями, — позвольте мне считать поручение моего друга исполненным и передать вас в руки более достойные.
— Поистине никто не справился бы с ним лучше, — произнес голос мистера Сеймура, выступившего из угла. — Благодарю, Адриан, но не спешите уходить, вы должны стать свидетелем того, как нас соединят нерушимые узы.
Полковник согласился, и втроем они прошли к алтарю, где их ждал священник весьма почтенного и грозного вида, облаченный в парадную сутану. Спустя четверть часа Лили Харт стала миссис Сеймур и принесла мужу свои обеты.
По окончании церемонии полковник Персиваль пожал другу руку, пожелал ему счастья и, почтительно отдав честь новобрачной, удалился.
— А теперь, когда вы стали моей по праву, дорогая Лили, — произнес мистер Сеймур, повернувшись к жене, — мы немедленно оставляем Витрополь, если вы не слишком устали.
Лили заверила мужа, что совсем не устала, и они вернулись той же дорогой к воротам парка, где их ждала коляска.
Ехали всю ночь. Как только забрезжил рассвет, мистер Сеймур отдернул занавеску и позволил жене выглянуть наружу. Глазам Лили предстал восхитительный пейзаж. Высокие раскидистые деревья оживляли простор изумрудно-зеленых лугов, омываемых полноводной рекой. На берегу, купаясь в розовых рассветных лучах, стояла изысканная маленькая вилла. Ее окружали зеленые лужайки, сады и рощица молодых вязов. Роса дождем осыпалась с их ветвей на лианы и плетистые розы, что вились вдоль стволов.
— Прелестное место! — воскликнула Лили. — Как бы я хотела здесь жить!
— Ваше желание исполнилось, любовь моя, — отвечал муж, — ибо это и есть ваше жилище.
Три года прожила Лили в этом мирном райском уголке. Они с мужем души не чаяли друг в друге и были счастливы, как только могут быть счастливы смертные мужчина и женщина. Не зная нужды ни в чем, подарив жизнь крепкому и очаровательному малышу, обожаемая мужем, чей мягкий философский нрав, равно как и глубокая, нежная привязанность к жене не претерпели изменений с годами, Лили пребывала на седьмом небе от счастья. Впрочем, кое-что нарушало безмятежность: тайна ее поспешного брака оставалась неразгаданной. Лили по-прежнему не ведала, кто ее муж, и ничего не знала о его семье, а сам он никогда не упоминал о родных. Мистер Сеймур тщательно оберегал жену от внешнего мира, не позволяя Лили наведываться в Витрополь или принимать на вилле «Под вязами» гостей, за исключением полковника Персиваля. Сам же он проводил с женой не более четверти года — важные дела требовали его присутствия в столице. Нельзя не признать, впрочем, что краткость визитов лишь придавала им прелесть, однако Лили часто сетовала, что слишком редко видит того, кто так ей дорог.
Однажды вечером в начале четвертого года ее замужества Лили с мужем и верным Персивалем (к тому времени она совершенно перестала его бояться и ныне питала к полковнику самые искренние дружеские чувства) сидели в гостиной. Ночь выдалась бурная. Потоки дождя били в окна, ветер жалобно завывал, клоня стволы вязов, а время от времени его вой заглушали раскаты дальнего грома. Битва стихий лишь оттеняла мир и покой, царящие в гостиной. Лили, сидя за арфой, оглашала комнату звуками столь нежными и мелодичными, что им было вполне по силам утихомирить самую свирепую бурю, когда-либо бушевавшую под небесами. Муж, склонившись над ней, внимал ангельскому пению жены с неослабным жаром. Полковник Персиваль, в свою очередь, был целиком поглощен своим любимцем Джоном Августом Сеймуром. Он тормошил и подкидывал милое дитя, пытался привлечь внимание непоседы блеском цепочки от часов и, зарядив порохом маленький пистолетик, несколько раз произвел шуточные выстрелы, ничуть не испугавшие кроху, который лишь всплескивал ручонками и заливался счастливым смехом.
Закончив петь, Лили подошла к ним и с улыбкой заметила:
— Полковник, вы слишком потакаете ему, смотрите, еще испортите моего сына. Он уже проявляет все признаки своеволия и необузданности нрава, свойственные…
— Мне, мадам, мне, кому ж еще! — расхохотался полковник. — Этого я и добиваюсь. Если к спокойной мудрости своего батюшки ваш сын добавит толику моей порывистости, чего еще желать?
Лили собиралась ответить ему в той же шутливой манере, когда прямо над их головами раздался громовой раскат.
— Гроза усиливается, — заметил мистер Сеймур. — Не позавидуешь тем несчастным созданиям, которых ненастье застало в дороге.
Не успел он закончить свою речь, как раздался стук колес, за коим последовал оглушительный звон колокольчика и яростный стук дверного молотка, иллюстрирующий справедливость его слов. Вслед за этим в гостиную вошел слуга и доложил, что господин и две дамы, прибывшие в открытой коляске, просят приюта.
— Разместите их в столовой, — велел мистер Сеймур.
— Там не натоплено, сэр, — сказал слуга, — а они промокли до нитки.
— Тогда ведите их сюда. Вряд ли они нас знают, Адриан, — заметил он, обернувшись к полковнику, — так что опасаться нечего.
Послышались шаги, дверь отворилась, и в гостиную вошел надменный джентльмен лет шестидесяти, весьма грозного вида, с залысинами на высоком лбу, окаймленном остатками седой шевелюры, орлиным профилем и колючим взглядом пронзительных серых глаз. За ним следовала дама, уже пересекшая жизненный меридиан, но мягкость черт и синева глаз выдавали редкостную красавицу, коей та наверняка слыла в молодости. Завершала процессию высокая стройная девушка. Обе дамы были облачены в бархатные накидки, отороченные горностаем, но сейчас пышные одежды насквозь промокли и свисали с плеч, словно тонкая тафта.
Изумление, охватившее Персиваля и мистера Сеймура при появлении величественного трио, было таким неподдельным, что Лили оставалось теряться в догадках. Первый вскочил, просиял и воскликнул:
— Наконец-то, хвала небесам, настал день, когда тайные помышления всякого сердца станут явными! Не трусь, Джон, будь мужчиной. Не смей лгать и изворачиваться, очисти душу — а там будь что будет!
Судя по виду мистера Сеймура, тот весьма нуждался в подобном напутствии. Он поднялся с кресла, решительно скрестил руки на груди и встал прямо напротив двери.
— Что это значит, милорд маркиз? — вопросил старый джентльмен, строго глядя на полковника Персиваля. — Что вы здесь делаете вместе с моим сыном и кто эта женщина?
— Эта женщина, августейший отец, — почтительно, но твердо отвечал мистер Сеймур, — моя бесценная супруга Лили, маркиза Фиденская. Я короновал ее своею короной три года назад. Рядом с нею мой сын и ваш внук Джон.
Появление тысяч бестелесных духов не ввергло бы царственную чету в большее изумление, чем эти простые слова. Наконец, после нескольких минут молчания, в течение которых он не сводил глаз с сына, Александр изрек:
— Не надейтесь, что я стерплю подобное. Эта самонадеянная женщина должна немедленно вернуться туда, откуда вы столь злонамеренно ее извлекли, пока вы не представите доказательства того, что ваш брак законен, а также того, что вы были обвенчаны главой нашей церкви, ибо только он имел право венчать принца крови.
— Я могу засвидетельствовать перед вашим величеством, — отвечал полковник Персиваль, или не кто иной, как маркиз Доуро, как отныне нам надлежит его величать, — что три года назад Джон, принц Фиденский, был обвенчан с Лили Харт самим архиепископом Мрачуном, в часовне, что стоит в саду, окружающем ваш дворец на берегу Нигера. Я был там и сам вел невесту к алтарю.
При этих словах, произнесенных храбрым маркизом самым бесстрастным тоном, кровь бросилась в лицо Александра. Мне неведомо, что он намеревался сказать или сделать, но тут королева и старшая дочь короля леди Эдит (читатель наверняка узнал сих достойных дам) бросились к ногам надменного монарха и стали умолять его простить сына, доселе ни разу не позволявшего себе идти поперек отцовской воли, и вновь даровать ему свое монаршее благоволение, ибо сделанного не воротишь.
Лили, дрожащая как осиновый лист и бледная, словно ее цветочная тезка, лилия, присоединила свой голос к их мольбам. Однако Александр был не склонен следовать уговорам и уже готовился дать волю гневу, но тут маркиз Доуро шагнул вперед и прошептал в царственное ухо:
— Правитель гор, вы можете отречься от сына, но где вы возьмете другого, столь же достойного унаследовать корону и трон? Королевский род прервется, а царственный скипетр достанется чужеземцам.
— Вы правы, — согласился Один из Двенадцати. — Итак, принц Джон, вы прощены, однако не из милосердия, а в силу необходимости. Будь у меня еще один сын, неповинный в небрежении отцовской волей, я, не дрогнув, отрекся бы от вас, а равно вашей жены и сына на веки вечные.
Принц оставил без ответа слова венценосного отца, лишь низко склонился перед монархом и, подняв с колен жену, произнес с гордостью, не уступающей надменной манере короля Александра:
— Отныне, моя Лили, вы займете подобающее место в том кругу, коему предназначила вас природа, и если кто-то посмеет обидеть вас хоть словом, хоть жестом, то он умрет сей же час!
В следующий понедельник маркиза Фиденская впервые предстала перед публикой на балу, данном в ее честь в резиденции свекра, дворце Элимбос. Автору довелось там присутствовать, и он готов засвидетельствовать, что Лили Харт, дочь бедной вдовы, ничуть не уступала красотой и благородством манер самым титулованным обитательницам Витрополя.
Ясный, жаркий, душный день. Я в городском особняке Торнтона. Обед недавно закончился, и генерал, как всегда в это время, устроился подремать. Покуда мягкий вечерний свет озаряет его мирное чело, в доме царит дух тишины и спокойствия.
Чем мне себя развлечь? Я не смею шелохнуться, чтобы не потревожить его сон; пробуждение в такой час чревато для меня тяжкими последствиями — ничто так не раздражает этого обыкновенно мягкого человека. Чу! Моего слуха коснулся легкий, в высшей степени музыкальный храп; генерал крепко скован цепями Морфея. Что ж, попытаю счастья. На комоде у противоположной стены лежат три книги in quarto, похожие на альбомы с гравюрами. Зеленые корешки с золотым тиснением манят; я попробую до них добраться.
Легкими, как зефир, шагами я крадусь к комоду, хватаю добычу, по-кошачьи пробираюсь назад в кресло и открываю книгу — проверить, стоила ли она таких трудов.
Могучий призрак вызвал я своим заклинанием: волшебное зеркало туманит ужасающий образ! Читатель, я зрю перед собой бренное обиталище непостижной души Нортенгерленда! Вот он: неужто этот сосуд вылеплен из грубой земной персти? Неужто этот цветок взошел на смрадной почве людского бытия? Сосуд безупречен: его гладкую поверхность не портят ни пятнышко, ни царапина. Цветок раскрылся во всей красе, но еще ни один лист не увял, ни один лепесток не поблек. Портрет сделан до того, как свет и тень двадцати пяти весен легли на запутанный лабиринт жизненной тропы Перси. Перси! Никогда еще человеческая оболочка не бывала столько прекрасна. Взгляд завороженно скользит по классическим очертаниям лица и фигуры; ни один уродливый изгиб или угол не портят их утонченную правильность; все словно вырезано из слоновой кости. Плоть и кровь чересчур грубы для этой скульптурной точности. Восхищение охватывает меня при виде античного носа, как будто изваянного Фидием, точеного подбородка и губ, являющих собой безграничное совершенство формы, высокого бледного лба, не лысеющего, как сейчас, но и не затененного кудрями: густые волосы зачесаны назад, обрамляя виски пышным венком и оставляя открытым чело, отмеченное печатью ума, равного которому не ведал мир. Выражение лица задумчиво и сосредоточено; лишь в насмешливом изгибе губ и странном блеске глаз, чей взор — смесь острейшего презрения и глубочайшей мысли, от которых стынет кровь, — сквозит убийственный сарказм. На мой взгляд, в этом портрете воплотилось все, что мы знаем о падшем архангеле Люцифере: полнейшее отсутствие человеческих чувств и сострадания, ледяная гордыня, бесконечная сила ума, бесстрастная и в то же время совершенная красота — не буйный живой пламень мыслей и чувств, как у некоторых других, кого может припомнить читатель, — а выверенный расчет, хладный, твердый и безупречный, как ограненный алмаз. В алой влаге, что струится по жилам Нортенгерленда, есть черная примесь, отравляющая сердце, так что здесь, в этой цитадели жизни, славная кровь рода Перси превращается в горькую ядовитую желчь. Оставим же его, осиянного красой, омраченного злодеяниями. Прощай, Перси!
Я переворачиваю страницу и вижу… его графиню! Какие глаза! Какие смоляно-черные кудри! Какие внушительные очертания лица и фигуры! Она воистину величава в своем бархатном платье и тюрбане с черными перьями. Владетельница Элрингтон-Хауса, супруга Нортенгерленда, примадонна ангрийского двора, самая образованная женщина своей эпохи, современная Клеопатра, витропольская мадам де Сталь — одним словом, Зенобия Перси! Кто бы подумал, что эта царственная дама способна на приступы неуправляемой страсти, в которые частенько впадает ее сиятельство? В глазах есть огонь, в бровях читается властность, в изгибе полных губ угадывается некая спесь — но все это настолько смягчено женственным достоинством, что мнится — ни пламень чувств, ни гордыня, ни желание повелевать не в силах разбудить вспышки неукротимого гнева, нередко уродующие ее красу.
Я часами наблюдал за ним, когда он сидел с красавицей женой и юной маркизой Доуро (первая обычно устраивалась на диване рядом с супругом, вторая — на скамеечке у их ног), и слушал, как он с безыскусной простотой рассказывает что-нибудь из обширной сокровищницы своих разнообразных познаний и дружелюбно отвечает на вопросы прекрасных слушательниц. В его обхождении с женой всегда сквозила супружеская нежность, в обхождении с Марианной — трогательная печальная забота. Бедняжка! Она смотрела на него как на единственного своего друга, брата, советчика, непогрешимого оракула. Со всегдашней мягкой преданностью она исполняла его слова, словно они были божественным откровением. Фидена не может ошибиться, не может подумать или сказать что-нибудь неправильное. Те, кто почитает его за гордеца, глубоко заблуждаются. Она никогда так о нем не думала. Ни у кого нет таких кротких и любезных манер, такой приятной речи. Так она уверяла и краснела от обиды, если кто-нибудь ей противоречил. Полагаю, в глазах Фидены Марианна была хрупким цветком в бурю, нуждающимся в защите, и, защищая ее, он не пожалел бы жизни. До последнего он пытался ее поддерживать. Много дней просидел принц Джон рядом с Марианной, силясь подбодрить ее в роковой болезни. Однако вся нежность и доброта мира не могли бы спасти чахнущую лилею, когда свет ее очей отдалился, а боготворимый голос уже не звучал поблизости.
Фидена был в доме, когда она умерла. Отходя от ее смертного ложа, он последний раз склонился над обожаемой сестрой и, уронив единственную слезу на истаявшую от болезни руку, которую держал в своей, тихо проговорил:
— О, если бы это сокровище досталось мне — я бы его уберег.
Портрет Марианны напечатан рядом с портретом Фидены. Все помнят, какой она была, помнят маленькое нежное личико, синие глаза, полные любви и ласки, прелестные кудри и хрупкую фигурку — ее облик настолько свеж в памяти, что мне нет надобности подробно его описывать.
Пламень! Свет! Заморна сияет на фронтисписе, как солнце под собственным штандартом. Всегдашняя несносность, или неотразимость, или как уж там называют это дамы, окружает его, словно ореол; он стоит так, будто даже молния не помрачит блеск его очей и не сотрет дерзость с его чела. Великолепное создание! Блистательное и стремительно разящее, как ятаган, выхваченный изящной, но могучей рукой, что сейчас сжимает узду коня, по виду — такого же пугающе-прекрасного, как и хозяин. О, Заморна! Что за очи сверкают из-под черного шлема? Они не сулят добра. Даже самый ласковый их взор несет лишь краткое, тревожное счастье что мужчине, что женщине. Дьявол дал им этот огонь, чтобы усугубить полуночный мрак, воцаряющийся везде, куда они устремятся с любовью. И в этом Заморна не похож на Перси. Неуправляемые страсти, буйная гордыня, вскипающая увлеченность, война и поэзия — все зажигает его кровь, заставляя ее струиться по жилам током расплавленной лавы. Юный герцог? Юный демон! Я смотрел на тебя, пока мне не начало казаться, будто я слышу твои электризующие интонации, глубокие и чистые, как напев серебряных струн арфы, внушающие любовь, словно приворотное заклинание. Мне чудилось: он склонил голову и нашептывает некой даме слова, которые проникают ей в сердце, подобно сладостной мелодии. Легкий ветер дует от страницы. Перья на шлеме герцога вздрагивают, их тень скользит по его лбу, глаза — темные, большие, сверкающие — вспыхивают еще ярче, волосы колышутся, губы трогает улыбка. Внезапно он вскидывает голову, отбрасывая назад перья и светлые кудри. И покуда он стоит, богоподобный, его взор по-прежнему устремлен на даму (которая, кто бы она ни была, сейчас наверняка задается вопросом: смертный перед ней или ангел?); еле уловимое движение в уголках губ, легкий изгиб бровей говорят о мыслях, что проносятся сейчас в его голове, о том, какого рода ум скрывает эта благородная оболочка. Подлый негодяй! Я его ненавижу!
Прямо напротив, отделенный лишь тонким листом папиросной бумаги, живой контраст Заморне — его жена, его несравненная Генриетта! Она смотрит на супруга безмятежными глазами, как будто под влиянием этих больших, чистых звезд на его сердце может пролиться роса умиротворения. Ее взор напоминает мне лунное сияние на бурных волнах. О, если бы сравнение было верно и в остальном, если бы она была так же недоступна для горестей, проистекающих от ненасытного честолюбия и бешеных страстей мужа, как Диана — для буйства морских валов. Увы, это не так: участь герцогини Заморна неразрывно связана с участью герцога. Как бы ни текла великая река его судьбы, какими бурными бы ни были ее пороги, холодными и бесплодными — берега, каким темным и штормовым — океан, в который она когда-нибудь впадет, — Мэри должна следовать ее течению. Дивное существо! Я готов рыдать при мысли о ней. Ради нее я желаю Заморне благополучия. Свет такой красоты не должен мрачиться тенью печалей. Все знают, как похожа герцогиня на отца; те же черты отлиты если не в более совершенную — больше совершенной быть не может! — то в более женственную форму. Ее лицо и фигура отмечены той же античной правильностью, в движениях сквозит та же неторопливая грация, что и у графа. Впрочем, у нее есть преимущество, какого нет у отца, — задумчивое сияние карих глаз и мягкая улыбка придают целому ту гармонию, которую при тех же чертах сатанинская усмешка Нортенгерленда полностью разрушает.
Александр Шельм, вернувшись неведомо откуда[74], купил себе прекрасный дом на Джордж-стрит и живет там в самом блестящем стиле. Откуда у него средства и где он берет явно царские доходы, никто угадать не в силах. Известно одно: с отцовскими владениями, до последнего акра, он давным-давно расстался[75].
За свою жизнь я несколько раз, хоть и не по своей воле, сталкивался с этим загадочным и необыкновенным человеком, а потому счел себя вправе явиться к нему с визитом. Итак, я приказал подать экипаж и, приехав на Джордж-стрит, высадился у крыльца великолепного дома. Слуга-иностранец принял мою визитную карточку и по роскошным коридорам и лестницам проводил меня в кабинет. Войдя, я, как полагается, поздоровался. Шельм сидел в одиночестве на оттоманке.
Прежде чем описывать хозяина дома, бросим беглый взгляд на комнату. Размерами она не уступала любой гостиной. Потолок был расписан арабесками, вдоль стен стояли книжные шкафы. Из окон-эркеров с бархатными занавесями открывался великолепный вид на Витропольскую бухту. На набережной толпился народ, качались над водой мачты множества судов, а дальше, насколько хватал глаз, раскинулся величественный океан, до самого горизонта, где, кажется, можно было разглядеть утесы Чурбандии и скалистые вершины острова Обезьяндии. На драгоценном персидском ковре были разбросаны географические карты и навигационные схемы. Стол прогибался под тяжестью атласов и трактатов по мореплаванию. На палисандровых столиках и в стеклянных витринах были выставлены бесценные диковинки с далеких заокеанских берегов.
Среди этого царственного беспорядка сидел Александр Шельм, углубившись в изучение географических карт и то и дело прихлебывая огненную жидкость из бутылки. При моем появлении он вздрогнул, но тут же овладел собой и, поднявшись, приветствовал меня с обычной своей вкрадчивой змеиной улыбочкой. Меня поразило, насколько он изменился с нашей последней встречи. Не знаю, какие приключения оставили на его лице свои разрушительные следы. Правда, он был все так же высок и строен, однако волосы, каштановые прежде, поредели и даже поседели. Орлиный взор потускнел, глаза смотрели неподвижно из-под высокого бледного лба, изборожденного шрамами и морщинами. Бескровные щеки запали, а рука при пожатии казалась холодной и влажной. Он вздрагивал от малейшего шума и непрерывно дрожал. Пригласив меня сесть, сам тоже уселся и заговорил в обычной своей насмешливо-небрежной манере:
— Что же, друг мой! Как видите, я увлекся мореплаванием. Право слово, настранствовался вдосталь! Ха! Видите ли, я заделался купцом. Нет-нет, я адмирал! Впрочем, все не то. Я больше того: я — Шельм! Я все эти трое разом. Един в трех лицах, изволите ли видеть! Ха! Вы меня поняли? Слушайте, дружище, если у вас имеются денежки и вы хотите их отдать в надежные руки…
Тут он сделал хороший глоток кларета.
— Так вот, если вам дороги ваши деньги, доверьте их мне, и будете всегда богаты! Говорю вам, я не из тех убогих сухопутных торговцев, что отправляют в плавание корабль с товаром, не зная, вернется ли он назад. Нет, банкротства, морские бури и прочие напасти не страшны Александру Шельму. Ха! Также и пираты, ага?
Тут он глотнул еще из фляги и, внезапно обернувшись, устремил на меня свой взор. Я уж испугался, не случился бы с ним какой-нибудь припадок, но он продолжал:
— Послушайте меня, сэр! Случалось ли вам видеть, чтобы человеку грозил урон от того самого средства, которым его имущество было добыто? Вы не понимаете меня. Где вам! — Он помолчал. — Все — здесь. — Он коснулся рукою лба. — Представьте себе, сэр, я чуть жив. Право слово, я совершеннейшая развалина. Давно бы душа рассталась с телом, если бы не это. — Он вновь хлебнул вина. — Я сказал — душа и тело? Что за глупость, разве могут расстаться две вещи, которые никогда и не были связаны вместе? Ха! Ставлю десять к одному, сэр, что без посторонней помощи не дойду от очага до этой двери.
Он попробовал дойти, но остановился у окна, устремив взор в морскую даль, и, словно забыв обо мне, начал следующий монолог:
— О, когда же они покажутся на горизонте? Пока он на борту, они не потонут, нет! Он обещал мне дюжину наград, и вот… — Шельм вытащил из кармана часы. — Настал тот час, когда он поклялся доставить сюда товары. Дайте-ка припомнить… От Гренвилла — два, от Счастла — два, от Макадама — два, четыре от Беллингема и компании да три от Котрелла[76]… Всего тринадцать. Когда же они покажутся? О, если он меня обманывает…
Читатель может вообразить, как я удивился, слыша упоминание своего торгового дома в связи со столь подозрительными делами. Я невольно вздрогнул, и Шельм, опомнившись, поспешно обернулся ко мне. Он смотрел внимательно, хотя и смущенно, словно старался понять, угадал ли я смысл его речей. Я с притворным равнодушием принялся разглядывать Уордеровский атлас.
Тут в гавань вошли несколько кораблей. Шельм, просияв, хватил неразбавленного бренди и вновь остановился у окна, молча наблюдая за разгрузкой. Примерно через четверть часа тихонько отворилась дверь. Вошел, никем не объявленный, дряхлый старичок в шляпе с обвисшими полями, в поношенном пальто и с толстой тростью в руке. Он заговорил, не здороваясь и устремив на меня взгляд проницательных серых глазок, словно хотел заглянуть мне в самую душу:
— Шельм, Шельм, ты все еще сомневаешься во мне?
— О! — промолвил тот. — Покамест не уверен! Ты — вечный обманщик. Подожду, пока своими глазами не увижу… сам догадаешься, что именно.
— Почему бы тебе их не назвать? — возразил старик.
— Почему бы мне не назвать тебя? — ответил вопросом Шельм.
— Не посмеешь!
— Попробуй только снова взяться за свои наглые штучки, я тебе мозги вышибу! — объявил Шельм. — Если вздумаешь поджечь меня, как спичку, после того как… Садись, вот тебе «живая вода». Пей же!
Старик придвинул стул к столу и давай опрокидывать неразбавленное бренди, стакан за стаканом, с величайшим хладнокровием, словно это была обыкновенная вода. Шельм прислонился к каминной полке. Старик взглянул на него со смесью презрения, ненависти, пренебрежения и рабской угодливости, после чего, закрыв глаза, продолжал пить. По его изможденному лицу блуждала загадочная улыбка.
В эту минуту снизу донесся резкий стук дверного молотка, и слуга объявил о приходе нового гостя. Велено было просить. Вошел невысокий пожилой толстяк в походном сюртуке и треуголке. Он учтиво поклонился всей компании и, заложив руки за спину, принялся быстрым шагом расхаживать взад-вперед по комнате, словно чем-то взволнованный. Шельм, хоть и усмехался, держал себя с величайшей любезностью. Внезапно толстяк остановился как вкопанный, весь сморщился и, глядя Шельму прямо в лицо, промолвил:
— В чем дело, объясните, во имя всех чудес? Что все это значит? Почему я должен терпеть оскорбления от подобного разбойника? Неужели ему позволено втаптывать в грязь имя великого императора, повергающего в трепет всю Европу? Талейрану докладывают о потере трех французских кораблей, захваченных пиратом под багряным флагом, и вот я узнаю, что под этим флагом ходят суда торговой компании, принадлежащей Александру Шельму, и… и… Я уж не знаю что! Впрочем, не важно. Ваше правительство извещено о случившемся. Посмотрим, что будет дальше.
Император Наполеон Бонапарт — ибо это был он — круто повернулся и, не говоря более ни слова, вышел вон. Вскоре мы услышали, как отъехала его карета.
Едва за императором закрылась дверь, Шельм разразился громким хохотом и, выпив залпом полный стакан вина, оборотился к старикашке:
— Ну, мистер С’Дохни, что вы теперь думаете?
— Что ж, — отозвался мистер С’Дохни, если его в самом деле так величают, — я думаю, он еще больший глупец, чем ты сам.
Тут снова ударил дверной молоток, и объявили нового посетителя. В комнату вошел высокий человек, с виду военный, одетый очень просто, с ястребиным взором и орлиным носом. При его появлении Шельм почернел лицом, однако не утратил своей обычной развязности. То был герцог Веллингтон! Его светлость поклонился мне, прикусил губу при взгляде на мистера С’Дохни и обратился к Шельму со следующими словами:
— Сэр, я нынче утром получил от различных персон сообщения о том, что в наших морях появляются вооруженные суда под багряным флагом и без всякой причины нападают на корабли нашей страны, равно как и на французские, а также на суда Парри, Росса и мои собственные. Ко всему прочему, я узнал, что корабли, находящиеся на службе концерна «Шельм, С’Дохни и К°», ходят под багряным флагом и что они-то и вершат разбой в наших водах. Как вам, по всей вероятности, известно, в глазах большинства репутация ваша не безупречна, а потому вам надлежит по возможности очистить ее от этого нового пятна. Сержант Бутон, — тут вошел худощавый, бойкий с виду молодой человек, похожий на стряпчего, — я вас попрошу выписать предписание Александру Шельме явиться завтра в суд Адмиралтейства, с тем чтобы опровергнуть некие нежелательные отзывы о его особе.
В один миг предписание было готово и подано Шельму на подпись. Тот сказал, берясь за перо:
— Ваша светлость, я отлично знаю, что у меня много врагов. Они-то и распространяют клевету, позорящую меня и мою торговую компанию. Тем не менее завтра я не премину появиться в суде, дабы оправдаться в глазах света и к собственному своему удовлетворению.
На это его светлость ответил:
— Прекрасно, сэр.
Затем поклонился мне, приподнял шляпу, прощаясь с хозяином дома, и удалился. Я также поспешил уйти, поскольку мне предстояло еще нанести несколько визитов и вообще было много дел.
Вечером у себя в кабинете я проглядывал отчеты нашего клерка, размышляя о неожиданных известиях касательно Шельма и его предприятия — известиях странных и неприятных. Мне совсем не нравилось упоминание о четырех наших кораблях в числе судов, им захваченных. Вдруг в мою квартиру вломились шестеро дюжих молодцов, одетых в черные плащи, при шпагах и в масках. В полном безмолвии они схватили меня и связали, а затем, взвалив на плечи, поволокли прочь. По тесным, темным улочкам и закоулкам бежали они и в конце концов остановились перед черным входом в большой дом. Похитители трижды свистнули особым образом. Дверь отворилась. Меня, полузадушенного и не способного вымолвить ни слова, протащили по лестнице и внесли в просторную освещенную комнату, в которой я с изумлением узнал все тот же кабинет Александра Шельма, откуда ушел не далее как нынче утром. Шельм в шляпе и перчатках торопливо расхаживал по комнате, держа под мышкой шпагу. Вокруг толпились человек девять или десять высоких зловещих незнакомцев, тоже вооруженных и одетых для путешествия. Сбоку, поближе к буфету, сидел старый карлик, мистер С’Дохни, попивая свои любимые горячительные напитки.
В моем мозгу огненной вспышкой промелькнула причина моего внезапного похищения.
В ужасе я воскликнул:
— О, Шельм, вели меня отпустить! Клянусь, я никому не расскажу о том, что слышал утром!
Шельм ответил, прихлебывая бренди:
— Расскажете, не расскажете — мне все едино. Вы, сэр, в моих руках. За мной, господа! Наше время на исходе.
Все приготовились идти, прихватив меня с собою, но тут мистер С’Дохни заухал, словно филин:
— Стойте, собаки, я еще не допил вино! Болваны! Что засуетились?
Все почтительно ждали, пока он расправлялся с содержимым глиняной бутылки. Затем двинулись вниз по лестнице, принуждая меня следовать вместе со всеми. Мистер С’Дохни шел последним, пошатываясь и бормоча себе под нос всевозможные ругательства. Бегом промчавшись по переулку, мы оказались в гавани. У причала стоял с поднятыми парусами корабль подозрительного вида, зияя открытыми орудийными портами. Все мы, с Шельмом и С’Дохни во главе, поднялись на борт. Команда встретила нас в глубочайшем молчании. По знаку Шельма отдали швартовы, подняли якорь, и корабль отвалил от берега, держа курс в открытое море. Все свершилось в одну минуту, едва ли не прежде, чем я успел сообразить, где нахожусь.
Поняв, что корабль уже начал плавание, я бросился на свернутые канаты и предался горю, со стонами и слезами. Я никак не мог поверить, что всего за несколько минут оказался исторгнут из своего уютного дома и что жестокие, беспощадные люди, протащив через полгорода, швырнули меня на палубу неведомого судна, — скорее всего пиратского, — и теперь, быть может, убьют или продадут в рабство в чужие страны. Вскоре я спросил себя, в чем причина подобного обращения со мною. Вот к какому выводу привели меня раздумья.
Вероятно, Шельм давно уже наводнил окрестные моря разбойничьими кораблями. Его наемники грабили и захватывали в плен безоружные торговые суда. Так он разбогател, на эти-то деньги и купил великолепный дом, только что покинутый мною. Поселившись в приобретенном на неправедные богатства роскошном дворце, он под вывеской торгового дома «Шельм, С’Дохни и К°» вновь стал отправлять в плавание вооруженные корабли, якобы для мирной торговли. Те, возвращаясь, привозили на продажу товары, будто бы купленные законным путем. Так продолжалось, пока слухи о его бесчинствах не пошли по всему Стеклянному городу. Нынче утром, когда я посетил Александра Шельма, тот пребывал в мучительной неизвестности, дожидаясь корабля, на палубе которого я сейчас находился. Высматривая его в окно, Шельм в рассеянности обронил несколько слов, значения которых не понять было бы трудно. К тому же я оказался свидетелем разговора с императором и герцогом Веллингтоном, прослышавших о его выходках. Злодей решился захватить меня в плен, чтобы я не мог разгласить то, что мне стало известно. Зная, что ему не оправдаться перед судом Адмиралтейства, где герцог приказал ему назавтра же доказать свою невиновность, Шельм тою же ночью отплыл на одном из своих кораблей, прихватив меня с собою — намереваясь, по всей видимости, продать меня в рабство в чужие страны, когда снова начнет пиратствовать.
Занятый этими мыслями и сетованиями, лежал я на палубе, никем не замеченный и ничего вокруг не замечая. Когда же вновь поднял глаза, с какою тоской увидел я кругом бушующие волны! Ни следа не осталось от Стеклянного города, только Башня всех народов чернела на фоне алых разрывов туч, предвещая ранний рассвет. В сумраке быстро удаляющийся берег смотрел хмуро и мрачно. Холодный ветер носился над океаном, вздымая пенистые валы, и уныло завывал среди высоких мачт и такелажа. Матросы спали, только вахтенный размеренно вышагивал по палубе. Измученный душой и телом, убаюканный мертвенным спокойствием природы, я наконец погрузился в сон.
Когда я проснулся, день был уже в разгаре. На раскаленном небе пылало тропическое солнце, обрушивая свои лучи на пляшущие и сверкающие волны. Тысячи разноцветных рыбок играли и резвились вокруг корабля. Матросы — высокие, мрачные с виду молодцы с Северных гор — бездельничали в тени навесов или, облокотившись о поручни, жарились на солнце. Все это нисколько меня не трогало. Я лишь стонал, не в силах подняться на ноги, и мечтал упокоиться в могиле, на тысячу морских саженей под килем пиратского корабля. Весь день я провел, проклиная Шельма с его бессердечной командой и провожая тяжкими стонами исчезающие за горизонтом клочки суши. К закату Африка окончательно скрылась из глаз. Предо мной расстилалась унылая водная пустыня. В столь жалком состоянии я провел три дня. На четвертый Шельм приказал снять с меня оковы и отвел мне гамак на средней палубе, даровав свободу бродить по кораблю, как мне вздумается. Это не был акт милосердия — Шельм превосходно понимал, что бежать мне некуда. На триста миль вокруг у меня не было ни единого друга, поскольку мы находились на равном расстоянии от Стеклянного города и от острова Обезьяндии, куда, по всей видимости, держали путь.
Под вечер впередсмотрящий крикнул с мачты, что видит по направлению на вест незнакомый парусник. Шельм взялся за подзорную трубу, но на таком расстоянии не удалось определить, что за корабль. Шельм, впрочем, утверждал, что это большое судно из Стеклянного города. Корабль понемногу приближался, однако вскоре его скрыла темнота. Шельм, С’Дохни и Кэри[77] совещались всю ночь. С наступлением утра стало видно, что чужой корабль идет к нам на всех парусах, меж тем как борта его ощетинились пушками, а пунцовый флаг указывает на то, что перед нами великолепный витропольский фрегат первого класса.
Мистер С’Дохни вышел на палубу в капитанской форме и подмигнул матросам. Те, по-видимому, поняли намек, быстро спустились в кубрик, отстегнули палаши и кортики и вернулись на палубу в облике простых торговых моряков, одетых в синие бушлаты, с шапками из тюленьей шкуры на голове вместо красных пиратских платков. Я заметил, что багряный флаг под прикрытием темноты спустили и теперь на мачте развевается зеленый флаг Веллингтона. Шельм, вопреки своему обыкновению, не появлялся на палубе, зато старикашка С’Дохни то и дело заходил в его каюту, а когда появлялся вновь, его иссохшие черты украшала злокозненная усмешка. Мне стало ясно, что против несчастного судна затевается сатанинский заговор.
Когда чужой корабль подошел достаточно близко для переговоров, на палубе его показался офицер и приказал нам убрать паруса. Наши матросы немедленно подчинились. Вслед за тем с незнакомого корабля спустили шлюпку. Человек двадцать с офицером во главе поднялись к нам на палубу. Офицер показал подписанное Веллингтоном и Гренвиллом распоряжение о поимке Александра Шельма, виновного в тяжких преступлениях, дающее предъявителю полномочия обыскать любой корабль, и пожелал видеть капитана. Вперед выступил мистер С’Дохни. Проглядев документ, наш поддельный капитан с низким поклоном объявил, как он счастлив сообщить, что разыскиваемый преступник находится в его руках, и пригласил офицера спуститься в каюту, чтобы увидеть пленника и услышать рассказ о том, как тот был захвачен. Обрадованный офицер, ничего не подозревая, спустился со своими людьми в каюту. Я не сдержал невольный вздох, глядя, как эти бедняги направляются навстречу верной гибели, но С’Дохни, обернувшись, бросил на меня грозный взгляд и коснулся рукояти кинжала. Наши гости скрылись в каюте. По знаку новоявленного капитана двадцать пиратов бросились вслед за ними. Через несколько минут я с ужасом увидел, как они один за другим выходят на палубу и каждый держал в руке окровавленную голову. Шельм шел впереди в изящном черном костюме, с довольной улыбкой на физиономии. Выстроившись на палубе против злополучного фрегата, команда разразилась громовым кличем:
— Шельм и победа!
Несчастные моряки застыли, ошеломленные зрелищем, а потом бросились к пушкам. Прежде чем они успели выстрелить, С’Дохни, схватив мушкет, прицелился в их капитана. Пуля попала точно в цель — командир корабля мертвым упал в море.
Шельм крикнул:
— К орудиям!
Пиратские пушки дали залп. В ответ противник принялся палить вовсю. С обеих сторон множество раненых и умирающих повалились на палубу. Пираты дали еще один залп, с гибельным результатом. Каждое ядро достигло цели. Корабль противника лишился мачт и быстро начал тонуть. Команда продолжала ожесточенно сражаться, несмотря ни на что, но Шельм, построив своих людей, провел корабль точно под бушпритом вражеского судна. Пираты попрыгали на палубу, и началась общая свалка. Тонущий корабль превратился в арену кровавой бойни. Ярость пиратов и отличное владение оружием давали им решительный перевес. Кругом лежали умирающие враги. Пираты, схватив каждый по пленнику, только успели вернуться к себе на корабль, когда пороховой погреб витропольцев с ужасным грохотом взлетел на воздух. Злосчастное судно пошло ко дну. Нас едва не затянуло вслед за ними в водоворот. Раздался последний предсмертный вопль гибнущих моряков, и на мгновение все стихло. Пираты стояли на палубе, потрясенные собственной стремительной победой. В конце концов их изумление нашло выход в непристойных жестах и взрывах грубого хохота. Что касается Шельма, он молча в задумчивости мерил шагами палубу. С’Дохни жадно припал к бочонку рома и пил, пока не повалился, корчась и ругаясь, на палубу, словно раздавленный червяк.
Через полчаса Шельм велел прибрать палубу и вывести пленников. Их выстроили квадратом, связанных, человек тридцать высоких, крепких парней. У меня сердце разрывалось, глядя на них. Они пожали друг другу руки; все понимали, что их ждет. Несколько пиратов встали напротив с заряженными мушкетами. Шельм с обычным своим суровым, презрительным видом дал приказ стрелять. Пираты повиновались. Тридцать пленников упали на палубу, мертвые или умирающие. Тут старикашка С’Дохни ринулся вперед со здоровенным ножом в руке. Подскочив к кровавой груде, он принялся вонзать клинок в сердце тех пленников, в ком еще теплилась жизнь, а затем вытер нос рукавом и разразился хриплым смехом, напоминающим уханье филина. Я видел, как пираты с отвращением косятся на старого негодяя. Даже Шельм, очерствелый сердцем, крикнул ему с ненавистью и омерзением:
— Прочь, скотина! Этого я тебе не приказывал!
С’Дохни заскрежетал беззубыми челюстями и, бормоча себе под нос проклятия, спустился в каюту.
Мертвые тела несчастных моряков без единого вздоха или слезинки побросали за борт, в голодную пасть океана. Вновь подняли на мачте багровый флаг; ветер наполнил паруса, и корабль полетел дальше по бурным волнам, унося свою свирепую команду к неведомой цели.
После этого ужасного случая прошло двое суток. На третье утро вдали показался еще один незнакомый парусник. Пираты по приказу главаря разыграли тот же фокус, преобразив свой корабль в мирное торговое судно из Стеклянного города. Правда, я заметил, что на этот раз роль капитана исполнял Кэри, а не С’Дохни, — старикашка, получив от Шельма нагоняй за свою гнусную выходку, стал тише воды ниже травы, непрерывно пил и дулся, бормоча про себя ужаснейшие богохульства.
Подойдя ближе к чужому кораблю, мы узнали, что это небольшое судно под витропольским флагом везет графа Элрингтона с семейством[78] на остров Обезьяндию. Узнав об этом, Шельм осушил большой стакан кларета и приказал спустить на воду баркас, в котором разместились Кэри с тридцатью вооруженными матросами и поддельным приказом о поимке Шельма, выполненным по образцу того, что был отнят у несчастной команды предыдущего корабля. С этой бумагой тридцать пиратов поднялись на корабль Элрингтона. Пока хозяин судна и Элрингтон уверяли, что на борту нет такого человека, пираты бросились в атаку, захватили пушки и разоружили команду, которая по своей малочисленности не могла оказать достойного сопротивления.
Несмотря на попытки моряков обороняться, стоны графа, вопли младших Элрингтонов и гневные протесты леди Зенобии, всех их перевели на наш корабль — впрочем, сделано это было с отменной учтивостью. Шельм вышел навстречу в самом изысканном наряде. Поклонившись графу и юным Элрингтонам, он предложил руку леди Зенобии и проводил их в лучшую каюту, где все они оставались некоторое время. Выйдя оттуда, Шельм вызвал к себе капитана плененного корабля и долго о чем-то беседовал с ним в компании хорошей бутыли. В конце концов Элрингтоны вновь появились на палубе совсем не с тем выражением, с каким впервые ступили на нее. Мне показалось, что особенно у леди Зенобии настроение переменилось к лучшему. Шельм проводил гостей на их собственный корабль, излучая то непринужденное обаяние, которое он умело пускает в ход, если ему это выгодно. Когда они проходили мимо, до моих ушей долетели слова лорда Алеаны:
— Сестрица, вот это поклонник!
К изумлению нашей команды, оба корабля выполнили разворот и бок о бок пошли назад, к Стеклянному городу. Вскоре все догадались, в чем дело, и еще до наступления ночи моряки с обоих судов, пьяные и веселые, дружно обменивались тостами и кое-чем посущественней. Что до меня, я также предполагал, в чем дело, но как это получилось, не имел ни малейшего представления. Шельм часто говорил при мне, что из всех женщин мира его особенно восхищает Зенобия Элрингтон. Она столь же часто утверждала в моем присутствии, что считает Александра Шельма по духу, поведению и всему облику образцом римского героя.
Сейчас я должен ненадолго отвлечься, чтобы рассказать еще об одном происшествии. Моя каюта располагалась между каютами Шельма и С’Дохни. В ту ночь, лежа без сна и размышляя о событиях прошедшего дня, я услышал в коридоре необычный топот и бормотание. Охваченный неясными подозрениями, я вскочил, тихонько приоткрыл дверь и выглянул. В коридоре С’Дохни с огромным ножом в зубах (старик всегда его так носил) подкрадывался к каюте Шельма, бормоча:
— Я с ним поквитаюсь!
Жуткий старикашка распахнул дверь, стиснул в руке нож и, увидев пред собою Шельма, бросился на него с дьявольским воплем.
Я кинулся к ним. Они боролись; карлик пытался вонзить нож в сердце Шельма, и оба покатились по полу. Я схватил кочергу и с размаху опустил ее на голову С’Дохни, оглушив негодяя. Тогда Шельм, взяв со стола пистолет, приставил дуло к голове своего врага и выстрелил. Череп разлетелся на куски, мозги заляпали стены. Шельм, не произнося ни слова, жестом велел мне помочь ему подняться на ноги. Он подхватил мертвеца за плечи, и мы молча отправились на палубу. Здесь Шельм, воскликнув: «Я покончил с тобой, мерзавец!», швырнул уродливый куль мертвой плоти в море.
Едва тело коснулось воды, над ним вспыхнуло ослепительное сияние, из которого образовалась огромная надпись: «ДЖИНН». Схватившись рукой за тучу, С’Дохни запрыгнул на нее с криком:
— А я — с тобой, простофиля!
Затем он исчез в клубах дыма, но прежде вокруг него полыхнули три языка пламени — то были Верховные Духи, или же джинны, Тали, Эми и Ани. Сморщенный кровожадный старикашка был на самом деле Брами, главный из джиннов[79]. Я застыл, окаменев от страха и изумления.
Зато Шельм, давно знавший, с кем имеет дело, только расхохотался:
— Что же, с этим я разделался! А теперь, Беллингем, за вашу великодушную помощь я отпускаю вас на волю. Да что там, я и сам намерен остепениться. Отныне я Александр Шельм, виконт Элрингтон, муж леди Зенобии Элрингтон, самой славной девчонки в Стеклянном городе!
Я упал на колени и с жаром принялся благодарить его. Затем оба мы вернулись в свои каюты. Никто, кроме нас, не узнал о случившемся.
Рассвет застал наши корабли на пути в Стеклянный город, куда мы прибыли два дня спустя. Шельм тотчас же отправился к герцогу Веллингтону и в присутствии маркиза Уэлсли, капитана сэра Э. Парри, лорда Лофти, полковника Гренвилла и вашего покорного слуги предложил возместить убытки всем, пострадавшим от его пиратской деятельности, при условии, что ему немедленно простят все его прегрешения. Получив согласие, он объявил о своем намерении жениться и пригласил всех на свадьбу. Его от души поздравляли. Сегодня утром я присутствовал при венчании леди Зенобии Элрингтон и Александра Шельма, ныне — виконта Элрингтона. На сем заканчиваю свой рассказ, ибо мне надлежит быть вечером на званом обеде, который устраивает по этому случаю старый граф и куда приглашен весь цвет благородного витропольского общества.
По выбранному мною названию можно предположить, что первая глава книги представит сцены в Витрополе, средоточии политических баталий: в парламенте, средь шума, сутолоки и духоты, в якобинском клубе с его темнотою и крамольными речами, или в кабинете министров, где царят лесть, интриги и раздор. Однако, читатель, я начну действие не там. Я намерен показать тебе место весьма далекое от бурления общественной жизни — лесистый край в двадцати милях от Стеклянного города Веллингтона.
Вечером первого сентября нынешнего года солнце ярко озаряло прекрасный парк старинного имения, затерянного в лесах Веллингтонии. Небо пылало золотом, и закатные лучи, пробиваясь сквозь низкие облачка на западном краю горизонта, играли в кронах могучих дубов над аккуратно подстриженными газонами. Длинные тени пролегли через лужайки, и земля казалась расчерченной широкими сияющими полосами. Над купами деревьев в дальней стороне парка чернели на фоне заката трубы и острые скаты древней усадьбы со всеми ее неизменными принадлежностями: дымком и флюгером наверху, дорожками, зеленью и гуляющим оленем внизу. В высшей степени приятная картина, и зритель с искренним удовольствием скользил взглядом по золотистой лужайке с ее глубокими тенями, вдоль могучих деревьев, к серым холмам за подъездной аллеей и пламенеющему небу над ними. В благоуханном воздухе веял легкий ветерок, но все остальное дышало умиротворением, и хотя усадьба располагалась на пышущем зноем Африканском континенте, ничто не отличало ее от любого другого почтенного английского жилища погожим английским вечером.
Однако главным образом я хочу представить читателю укромный уголок, окруженный вязами со всех сторон, кроме одной, выходящей на укутанную зеленым плющом церковку и кладбище. Уголок этот, в своей защищенности и тишине — воистину жемчужина всего пейзажа. Посреди лужайки стоит каменная плита с белой мраморной урной, на которой выбито:
Дикие цветы обвили белоснежный памятник, и в просвет между деревьями на него падал единственный луч заходящего солнца. Все это вместе с немногословной надписью наводило на светлые раздумья, а явная забота, с которой памятник оберегался от губительного действия времени и непогоды, свидетельствовала о неумирающей любви вдовца лучше самого пышного монумента и самой красноречивой эпитафии. Однако если бы тот, кому пришли в голову приведенные мысли, знал, кто этот вдовец, его бы одолели некоторые сомнения.
В упомянутый час, когда все вокруг было залито вечерним светом, калитка, ведущая к укромной лужайке со стороны леса, отворилась, и вошел высокий джентльмен, одетый во все черное. Он приблизился к монументу и остался стоять, не произнося ни слова. Выглядел этот незнакомец довольно примечательно. Он был, как я уже сказал, очень высок, статен и худ, лет сорока на вид, с лицом суровым, смуглым и необычным. Черты его выражали не печаль, а скорее задумчивость, тонкие, красивые губы кривила язвительная усмешка. Он положил руку в перчатке на памятник и огляделся с таким видом, будто не ждал ничего хорошего от тех, кого может застать поблизости. Когда посторонних не обнаружилось, джентльмен снял и положил на землю шляпу, обнажив золотистые кудри и высокий аристократический лоб, так несоответствующие его брезгливо-насмешливой мине.
— Что ж, — проговорил он, обращаясь сам к себе, — вот я снова здесь. Полагаю, я изменился с прошлого года, и уж точно изменился с тех пор, как впервые стоял над этой могилой. Ах, Мэри, если бы ты могла меня сейчас видеть, то не узнала бы, а я не узнал бы тебя. Ты — прах, и в прах возвратилась. Я много бродил по миру, но не встретил никого, подобного тебе, и едва ли встречу. Интересно, что подумала бы ты о своем Александре, доведись тебе увидеть его сейчас — изгнанного из страны велением закона, сжигаемого пламенем ада, говорящего на языке методистов, кальвинистов и тому подобных и думающего при этом прямо противоположное, зовущего к республике, демократии, свободе, мечтающего о титулах и власти?.. Хм, я буду и дальше идти своим путем. Мой взор устремлен на то, что я хочу добыть, даже если схвачу не золото, но огонь. Отличный вечер, мой друг. Небо преображается в течение дня, но неизменно от года к году. Восемнадцать лет назад, когда я стоял у свежей могилы, а все прочие разошлись, оно было в точности такое же, и такие же лучи озаряли это место — тогда еще не урну, а земляной холмик. — Тут он умолк и остался стоять, опершись на памятник. Со странной улыбкой и выражением еще более необычным, чем его всегдашнее — отчасти скорбным, отчасти горьким и саркастическим, — он вытащил из черной коробочки миниатюру в усыпанной брильянтами оправе. То был портрет молодой женщины, белокурой, кроткого вида; в больших карих глазах угадывалась легкая грусть, придававшая всему лицу, явно молодому и очень красивому, выражение мягкой печали. Глаза как будто смотрели на сурового мужчину, державшего в руках портрет. Тот заметил это и заговорил снова: — Ах, именно так ты глядела, Мэри, когда моя натура прорывалась наружу. Ты никогда меня не останавливала, но всегда успокаивала. Темнеет. Я вынужден оставить тебя в твоем холодном сыром доме и отправиться в свой. Хотел бы я знать, как проходит время для тебя, Мэри.
Он с той же горькой улыбкой повернулся и уже собрался идти прочь, как калитка со стороны парка отворилась и на лужайку вышла девушка. Наблюдателя сразу поразило бы сходство между нею, упомянутым портретом и человеком рядом с могилой. Она была лет семнадцати — восемнадцати, хрупкая, невысокого роста. Изящные руки, маленькие ступни и узкая талия прекрасно сочетались с белокурой головкой, высоким открытым лбом и большими карими глазами, сиявшими печально и кротко. Улыбалась она мягко, чарующе, платье было модное, темное по цвету и благородное по материалу. Да и во всем ее облике, меланхоличность которого вполне отвечала старинной усадьбе, вековой роще и древним лесам вокруг, сквозило надменное величие человека, стоявшего сейчас перед нею. К нему-то, как только его заметила, девушка и устремилась.
— Отец!
— Здравствуй, Мэри. Как видишь, дитя, я здесь. Впрочем, об этом мы еще поговорим. Веди меня в дом. Как там? Ах, Перси-Холл! — продолжал он, беря дочь под руку и направляясь к лужайке перед домом. — Скажи, Мэри, милая, все ли было хорошо с моего последнего приезда? Надеюсь, все тебя здесь слушались.
— О, конечно, иначе бы я написала.
— Точно?
— Да.
— Хм.
— Ах, отец, я так удивилась, когда вас увидела, но это была приятная неожиданность. Я столько мечтала о вашем возвращении, что уже почти отчаялась. Все ли у вас здоровы? Как миледи Элрингтон? А главное, как вы сами, отец? Остальные меня заботят мало.
— Ах, Мэри! Что ж, миледи в добром здравии. Обо мне можешь судить по виду. Я не приехал бы так скоро, если бы не… Очаровательный вечер. А почему на тебе касторовая шляпа — ты ходила в гости? Наверняка по парку ты, как и прежде, гуляешь без капора.
— Нет, я ни к кому не хожу. Я не так люблю общество, чтобы тратить на него погожий вечер. Нет, я, как всегда, гуляла с Роландом.
При этих словах огромный пес подбежал к ней, заметил высокого джентльмена, коротко, радостно залаял, узнав хозяина, прыгнул на него, облизал ему руки, сунулся в лицо и тут же умчался кругами носиться по парку, распугивая оленей.
— Дорогой отец! Почему вы не приезжаете к нам чаще — ведь вам здесь так рады, — проговорила дочь, с улыбкой заглядывая ему лицо.
— Молчи, дитя. Мне не нужен ничей привет, кроме твоего.
Утро, озарившее на следующий день Перси-Холл, было так же прекрасно, как угасший вчера вечер, так что все поля, леса и башни этого почти английского края белели от росы и сияли золотом в лучах солнца. Достопочтенная[81] мисс Перси, согласно всегдашнему своему обычаю, встала рано, чтобы прогуляться по уединенным тропкам этой буколической местности. Ее всегдашний телохранитель Роланд, огромная шотландская борзая, весело бежал за юной госпожой, и под его защитой она неторопливо брела вперед. Большая шляпа закрывала лицо от солнца и прекрасно гармонировала с золотисто-каштановыми волосами, выразительными глазами и солнечной улыбкой. По тому, как ласково мисс Перси здоровалась со встречными крестьянами, по их сердечным, уважительным ответам видно было, как любят ее многочисленные отцовские арендаторы. В наших краях дамы лишены возможности снискать расположение селян раздачей душеспасительных брошюр, еды или одеял, так что единственный способ заслужить привязанность — улыбка и несколько добрых слов, сказанных на ходу. Большего здешний простой люд не просит, да и не желает. Миловидное личико, приятный голос и всегдашняя веселость «барышни из Перси-Холла» завоевали сердца этих грубых ирландцев[82] Африки. Если бы во время прогулки ее застиг ливень, два десятка сельских парней молнией бросились бы в усадьбу за экипажем. Все отцовские слуги, от домоправительницы до последней судомойки, от мажордома до садовника, любили ее так же искренне.
Однако со знатью и состоятельными людьми Стеклянного города Веллингтонии она была совсем иной. Титул и богатство отца, его власть и политическое влияние ставили Мэри Перси над самыми значительными людьми провинциальных Стеклянных городов, ведь, не будем забывать, короли, их семьи, сановники и вельможи — все обитали в Витрополе. Местное общество свидетельствовало ей почтение, приглашало ее на торжества, словно королеву, а молодые дамы брали с нее пример во всем, что касается моды и вкуса. Однако такого рода внимание оставляло ее равнодушной. Если она и приходила на светский раут (что случалось не часто), то держалась с холодной неприступностью, выражавшейся не в заносчивости манер, а в том, как она тихо занимала отведенное ей почетное место и равнодушно кивала тем, кто набивался ей в друзья. Роскошью выезда с ней могли соперничать многие, однако никто не умел так величественно пройти через толпу в шелках и атласе, по пути к карете, и ничей экипаж не трогался с таким шиком. А вдобавок ко всему, равнодушно простившись с теми, кто раболепно ловил малейшие знаки ее расположения, она тепло приветствовала кучера или лакея — и как же их ответные улыбки и веселые слова не походили на почтительное молчание именитых особ! И все же ее замкнутость не оскорбляла благодаря естественности манер и полному отсутствию спеси. Когда в зал входила, сверкая атласом и драгоценными камнями, важная (или претендующая на важность) особа, хозяйка, разумеется, тут же представляла ее достопочтенной мисс Перси, но если дама обращалась к ней как к равной или даже свысока, то достопочтенная мисс Перси, скользнув по гостье равнодушным взглядом, пожимала протянутую руку и, произнеся необходимую вежливую фразу, отворачивалась, будто они незнакомы. И это, читатель, равно относилось к титулованным и не титулованным; ни бархатное одеяние, ни шелковое платье не удостаивались от нее большего привета, чем алые щечки и домотканый передничек. Мы знаем, что ее отец, при всей своей ненависти и презрению к человечеству, не распространяет эти чувства на женщин, однако он клянется Сциллой, что если увидит, как женщина напускает на себя чванство, тщится занять мужское место и выказывает презрение к супругу, то своей рукой отсечет ей голову. Так вот, в его дочери не было и капли подобного зазнайства.
И хотя лорд Элрингтон презирал всякую дружбу и ни на кого не смотрел с улыбкой, хотя он выгнал из дома обоих сыновей и под угрозой жесточайших кар запретил им вновь к себе приближаться, дочь всегда была ему отрадой: весь свет его любви, за исключением редких лучиков, перепадавших иногда супруге, изливался на это аристократическое дитя природы. Она ни в чем не должна была иметь нужды. Все ее желания должны были исполняться, и горе мужчине, женщине или ребенку, которые посмели бы ее задеть, или слуге, не исполнившему приказание юной госпожи. Читателям не стоит думать, будто он вдали от дочери нежно о ней вспоминал, лил слезы в разлуке или хотя бы часто писал письма. Однако если он все же думал о дочери, писал ей или навещал ее в имении, то с неизменным удовольствием и без обычной своей цинической усмешки. Более того, Мэри была единственным существом в мире, которое он удостаивал улыбки или ласкового слова; она одна радовала его и внушала ему гордость. Впрочем, как бы лорд Элрингтон ни баловал свою дочь, за малейшее ослушание либо попытку возразить он безжалостно прибил бы ее на месте. Однако Мэри Перси и не перечила отцу ни в чем. Он был для нее всем; от малейшего недоброжелательного слова о лорде Элрингтоне, сказанного в ее присутствии, она вспыхивала гневом, и человек, допустивший такое высказывание, уже никакими силами не мог вернуть себе ее расположение. Она знала про ужасную репутацию отца, про его неумолимый и буйный нрав, про нескончаемые попытки ввергнуть страну в пламень революции и войны, знала все или почти все о рассеянном образе жизни, который он ведет, — и не придавала этому значения. Все, что делает отец, если не правильно, то по крайней мере частично оправдывается обстоятельствами. Все его поступки — великие. Их совершил ее родитель, на которого она взирала со смесью страха и восхищения.
Я позволил себе довольно пространное отступление касательно достопочтенной мисс Перси, однако оно было необходимо, чтобы ближе познакомить с нею читателя. Мы оставили ее прогуливающейся в парке чудесным осенним утром. Вскоре к дочери присоединился лорд Элрингтон. Он был в перчатках.
— Мэри, я собираюсь в город. Карета готова. Можешь поехать со мной. Собирайся, дитя.
— Мне кажется, я готова.
— Что? Ты не проводишь час или два за туалетом, прежде чем куда-нибудь отправиться?
— Нет, я еду как есть. Не стоит тратить время на переодевание.
— Я ненавижу ханжество, дитя, лучше скажи честно — ты считаешь, что и без того хороша?
— Да, считаю. Домой, Роланд. Теперь, отец, я готова. Нед, — обращаясь к проходящему верзиле, — отведи Роланда в усадьбу. И вот — выпей за возвращение моего отца.
Она с улыбкой вложила ему в ладонь соверен.
Рослый малый почесал голову.
— Буду пить и за него, и за вас, миледи, пока не пропью все.
Подъехала карета. Отец и дочь сели, и экипаж на смазанных колесах покатился по гладкой дороге в город. Мисс Перси нарушила недолгое молчание, сказав:
— Отец, я читаю книги, присланные из Великого Стеклянного города, и они рождают во мне сильнейшее желание его посетить. Не возьмете ли вы меня с собой?
— Ты правда хочешь его увидеть?
— Да, очень хочу.
— Ладно, в таком случае поедешь со мной.
— Я хотела бы поблагодарить вас, только в этом нет нужды.
— Я догадываюсь, что ты рада. Только помни, Мэри: ты должна быть вежлива с мачехой. Ты впервые ее увидишь. Она будет держаться холодно, однако я предостерег ее от заносчивости по отношению к тебе в выражениях, которые трудно забыть. Однако, дитя, если ты едешь, надо будет купить тебе новую карету, лошадей и прибавить денежное содержание.
— Не стоит, я…
— Не перебивай! Я отлично знаю, что тебе необходимо. Сейчас ты получаешь от меня пятьсот фунтов в год. На срок твоего пребывания в городе я увеличу эту сумму до пяти тысяч. Ты ни в чем не должна уступать другим столичным дамам.
— Однако, отец, я уверена, ни у кого из них нет такого дохода. Я не буду знать, куда потратить столько денег, и такое богатство станет меня тяготить.
— Не бойся, оно быстро растает. Впрочем, вот и город! С виду не маленький, хотя куда ему до Витрополя! Он раз в двадцать меньше.
Вскоре они выехали на большую улицу, идущую через город. Великолепный экипаж немедля привлекал к себе внимание прохожих, которым не часто доводилось лицезреть таких особ, как лорд Элрингтон и его дочь. Велев кучеру остановиться перед роскошным особняком, виконт вышел, взял под руку дочь и направился к дому. За ними следовал один из лакеев. Когда они достигли особняка, слуга зашел вперед, требовательно постучал и объявил швейцару, что прибыли лорд Элрингтон и леди Перси. Те прошествовали внутрь. Покуда мисс Перси небрежно поправляла перед зеркалом шляпку (не снимая ее), вышел изумленный хозяин дома. Это был тощий немолодой человек с обеспокоенным лицом. В левой руке он держал газету, а правую протянул лорду Элрингтону, который, сурово прищурясь, воскликнул:
— Ха, Кавершем! Что вы так на меня уставились? Да, милорд, я здесь — сбежал от адова министерства, чтобы отдохнуть в имении.
— Да, милорд, — ответил поименованный джентль-мен, — но видели ли вы сегодняшние утренние газеты?
— Нет. А что стряслось?
— Вот «Витропольский наблюдатель», отпечатанный пять дней назад. Сегодня пришел.
Элрингтон схватил газету, плюхнулся на диван и пробежал глазами страницу. Кавершем стоял рядом, облокотясь на спинку дивана, и с усмешкой наблюдал за тем, как мрачнеет лицо гостя. Мисс Перси глядела на отца в страхе, понимая, что пустяк не заставил бы его так хмуриться. Внезапно к входу подкатили две кареты — великолепные, но до середины забрызганные грязью. Кучера остановили коней так резко, что те зафыркали, вскидывая голову и приседая на задние ноги. Шельм бросил взгляд на окно и воскликнул:
— Клянусь Велиалом! Это из Стеклянного города! — Затем повернулся к дочери. — Мэри, дитя мое, поезжай домой. Я посажу тебя в карету. Жди меня не раньше ночи. Идем, милая.
Его дочь простилась с лордом Кавершемом, села в экипаж, кучер тронул, и карета, свернув за угол, пропала из виду. Новоприбывшие — четверо или пятеро — один за другим вошли в дом. Первый был высокий и смуглый, второй — заметно ниже, но еще смуглее, третий — рослый, с величественной осанкой — так низко надвинул шляпу на лицо, что видны были только черные усы и густые курчавые бакенбарды. За ними следовали два-три грозных молодца — по виду эмиссары самой обители мрака.
— Ба! Коннор и Гордон! — воскликнул Элрингтон, выходя вперед, ибо Кавершем, не дожидаясь приказаний, уступил ему роль хозяина. — Каким ветром вас принесло? Садитесь, джентльмены. Кавершем, выпивку! Погодите, я позвоню сам. Дворецкий, неси лучшее вино, какое тут есть. А это еще кто? А, мой дорогой друг, мой бесценный абориген, усаживайтесь сюда и рассказывайте, что привело вас из столицы.
Третий джентльмен, к которому относились последние слова, снял шляпу, явив лицо цвета самой темной бронзы. Он был сущий Отелло, лет тридцати на вид, величавый, с высоким лбом и глазами молодого орла[83].
— Причин более чем довольно, — буркнул он и, ничего более не добавляя, сел.
— Итак, джентльмены, — вскричал Шельм, — нам надо поговорить! Дьявол! Вам известно, что эти треклятые министры, зная, что мы сейчас как рассеянные овцы, воспользовались случаем распустить парламент и назначить новые выборы. Благодарение судьбе, они не застали нас врасплох. Мы должны быть во всеоружии, господа. Я, конечно, займусь и другими округами, но пока мы должны сосредоточить усилия на этом городе, оплоте конституции. — Вставая, с воодушевлением: — Я их разгромлю. Клянусь костями Сциллы, я выдвину от Стеклянного города Веллингтона двух кандидатов и проведу их в парламент. Квоши, я принял решение. Одним из этих кандидатов будете вы…
Африканец перебил:
— Милорд, никто не смеет мною командовать, и…
— Глупости! Я говорю, раз вы приемный сын герцога, Квоши, то вам и представлять его город. Я оплачу вашу избирательную кампанию из своего кошелька — берите, сколько надо, без всякого стеснения.
— Я согласен, Элрингтон. Приступайте. А кто будет вторым?
— Узнаете. Идемте, позавтракаем, и я вам скажу.
Он встал. Остальные хотели было заговорить, но лорд Элрингтон не дал им открыть рот.
— Ни слова, господа. Кавершем, мне нужен ваш письменный стол. И чтоб все молчали, пока я буду писать.
Следующие четверть часа он яростно водил пером по бумаге, после чего встал из-за стола и начал:
— Итак, господа, представляю вам… Нет, погодите, дайте мне прежде бокал кларета. Отлично. Итак, я представляю вам проект воззвания, состав комитета и кое-какие заметки по этому поводу.
Первый документ:
Теперь второй мой документ:
Документ третий:
Четвертый документ:
Пятый документ:
Шестой документ:
— Итак, господа! — продолжал Шельм с жаром, убирая прочитанные бумаги в конверт. — Что вы скажете о моей быстроте и воодушевлении? Берите пример с меня, и мы точно победим. Лакей, сейчас же отнеси этот пакет книготорговцу Деспарду. Вот тебе гинея за труды. Ну, живо! Кстати, о деньгах, господа. На продвижение наших кандидатов потребуются огромные суммы, но мы справимся. Об этом поговорим завтра. Жду вас всех в гостинице «Запад». До встречи. Мне надо объехать остальных членов нерожденного комитета — подключить их к делу.
Элрингтон откланялся и, потребовав карету, вышел из дома. Как только хлопнула дверь, его товарищи изумленно переглянулись.
Первым нарушил молчание Кавершем:
— Вот так натиск! Перед ним ничто не устоит. Слышал ли кто-нибудь о подобной дерзости? Выдвигать демократов здесь, дразнить льва в его логове, бросать вызов герцогу! Клянусь, он превзошел самого себя. Да, мы победим. Ваши бокалы, господа! Коннор, передайте штопор.
Они придвинули стулья к столу, и за бутылками мы их теперь оставим.
Вечером описываемого дня достопочтенная мисс Перси сидела на диване в роскошном обеденном зале Перси-Холла. Роланд, преданно глядя ей в лицо, лизал снисходительно протянутую маленькую ручку хозяйки. На великолепной оттоманке, озаренная светом канделябров и камина, в окружении книг, картин и сотен безделушек она выглядела истинным воплощением изнеженной аристократии, и все же не было в Африке сердца столь безыскусного и чистого, как у дочери лорда Элрингтона. Вошел лакей.
— Джон, расставь книги по местам. Я раскидала их самым неподобающим образом.
— Сейчас, миледи. Пришел пожилой джентльмен, спрашивает милорда. Я сказал, что хозяина нет дома, а он не уходит. Хочет видеть вас.
— Кто он? Как выглядит?
— Точно не скажу, но харя у него препоганая.
— Ладно, Джон, пусть его впустят, но ты оставайся за моим диваном. Томас, пригласи джентльмена сюда.
Слуга побежал исполнять приказ госпожи. Вошел гость. При первом же взгляде на него юная дама повернулась к лакею и шепнула:
— Ой, Джон, как я рада, что попросила тебя остаться.
— Да, сударыня, я и сам рад.
Посетитель — дряхлый старикашка в коричневом пальто и обвислой шляпе, которую он не потрудился снять, — прошел прямиком к камину, сплюнул в огонь табачную жвачку и поворошил дрова своей палкой. Затем он почесал голову и, обратясь к шокированной хозяйке, проговорил:
— Чегось скажу: я из Стеклянного города, пришел покалякать с Шельмом об одном дельце. Замерз С’Дохни, замерз. — Он потер морщинистые ладони над огнем, затем изящно высморкался пальцами. — А вы, значится, милордова дочка — достопочтенная мисс Перси. Не знаете, часом, когда его ждать?
И он вновь сплюнул в камин табачной жвачкой.
Мисс Перси сперва смутилась, затем испугалась, потом сделала строгое лицо и, наконец, не сумела сдержать смех.
— Джон, проводи джентльмена в холл. Дай ему пива и какой-нибудь еды. Отец скоро вернется, тогда вы с ним и поговорите. Джон, уведи его и дай ему…
— Иду, иду. Делай, что хозяйка сказала, дай мне чего-нибудь поесть. С’Дохни проголодался.
И гость, еще раз сплюнув в огонь, взял палку и вслед за слугой вышел из комнаты. Мисс Перси не успела оправиться от изумления, как к дому подъехал экипаж. Дверь открылась, и вошел ее отец.
— Ой, отец, как я рада, что вы здесь. Из утренних газет я узнала, что парламент распущен. Так вы весь день хлопотали в этой связи?
— Да, Мэри, но я голоден и замерз.
— У вас и вид изможденный.
— Еще бы, с утра крошки во рту не было. Но ведь ужин почти готов?
— Да. Только, отец, тут вас спрашивал престранный старик. Я не…
— Неужели… Нет, дитя, зови его сюда. С’Дохни, будь я проклят! Зови его сюда, дитя. А сама поди в свою комнату.
— Но вы сперва поужинаете?
— Нет! Какой тут ужин! Доброй ночи, Мэри.
— Доброй ночи, отец.
Она удалилась, и вошел С’Дохни.
— Ну что на этот раз, каналья? — вскричал Элрингтон.
— Карета ждет, — ответствовал С’Дохни.
— Еще одно слово об этом — и я раскрою тебе голову до подбородка.
— Ой ли? Серьезные дела творятся в нашем городе, Шельм. Министры, собаки, думают, они нас раздавят. Ну вот мы и собрались в клубе, Монт и остальные. И они, значит, говорят, чтобы я ехал к вам, тыщу шестьсот миль с гаком — обсудить, как бы нам их отделать — консерваторов то бишь, — чтобы от них осталось мокрое место.
— Молчи, злодейская рожа. Я составлю список лидеров. Сядь.
— Ага. Вот и бутылку вижу.
Элрингтон быстро составил и вручил С’Дохни следующую записку:
— Ну вот, С’Дохни, я скоро рехнусь от писанины. Как там Монт? И что в городе?
— Монт в заботах, как и вы. Город бурлит. Министры носятся из кабинета в кабинет как оглашенные — так и хочется кому-нибудь из них наподдать. — И достойный собеседник, утерев рот рукавом, глубоко вздохнул. — Вот что, Шельм, коли вам нужен здесь второй кандидат, я знаю, где его взять.
— Где же?
— Да я разговорился тут с одним джентльменом. Нам было по пути, мы миль девять проехали вместе. Он в наших краях новичок, но сразу видать, умница, настоящий вожак. Хочет сделать себе имя, готов ради этого на все. — С’Дохни встал. Шельм следил за ним орлиным взором. Старик продолжал: — Шельм Элрингтон, послушайте меня, сэр. Он далеко пойдет. Здесь без году неделю, а с таким жаром выспрашивал про наши дела, сам же словечка лишнего не скажет, С’Дохни понравилось. Нечего раздумывать. Он тот, кто вам нужен.
Шельм с минуту смотрел в огонь, затем, повернувшись к столу, взял новый лист бумаги и написал следующее:
— С’Дохни, С’Дохни, как его зовут?
— Это я из него вытянул, хоть и не без труда. Сэр Роберт Уивер Пелам. Живет в отеле «Англия». Строит себе дом под названием Тамворт-Холл[86] в нескольких милях отсюда.
Шельм написал адрес, запечатал письмо и позвонил. Вошел слуга.
— Джеймс, немедленно садись на лошадь и скачи по указанному адресу. Живо!
Слуга выбежал, и через мгновение из-за окна раздался цокот копыт. Тут вошел другой лакей с огромным тюком, который он положил перед хозяином, добавив, что это доставили от книгопродавца Деспарда.
— Отлично! Налей посланцу стаканчик.
Вскрыв тюк, Шельм вытащил по образцу каждого документа и, протянув их С’Дохни, сказал:
— Ну вот, разбойник, вложи это в письмо Монту. Пусть видит, как надо действовать. А теперь прочь с моих глаз! В столовую, и там греми, хлещи, раскатывай, рази![87] Мне предстоит писать всю ночь. Наутро получишь еще письма, а затем проваливай к себе в преисподнюю.
С’Дохни хохотнул и вышел. Элрингтон открыл незаметную дверцу в стене, вытащил из потайного буфета стакан и бутылку бренди, поставил их перед собой. Потом, чертыхнувшись несколько раз, завел часы и засел писать на всю ночь. Прежде всего он начал вписывать в документы имена кандидатов — Зорейды Квамины Квоши и Роберта Уивера Пелама, — но уже через минуту яростно зазвонил в колокольчик. Вошел слуга.
— Эй! Позови моего секретаря! Живо.
Секретарь скоро явился.
— Закройте дверь, мистер Ститон. Берите перо, чернильницу и заполняйте пропуски. Вот имена. На документах из этой стопки проставьте фамилии газетных издателей, из этой — названия трактиров. Когда все сложите и запечатаете, скажете мне.
Мистер Ститон молча принялся за работу. Элрингтон начал торопливо писать своим приспешникам: указывал им, как действовать, призывал к рвению, сулил деньги, распространялся о значимости грядущих событий. Все это занимало его милость до пяти часов утра, когда он швырнул груду писем секретарю, с указанием проставить адрес и запечатать, а сам вытянулся на диване и забылся беспокойным сном. Не прошло и часа, как секретарь разбудил его и сказал, что все сделано. Элрингтон велел ему выметаться, встал, задул догорающие свечи, отдернул занавеси на большом окне и с усталой улыбкой выглянул наружу. Солнце уже поднялось. Парк и далекие холмы в утренней росе казались наполненными жизнью и пением. Его дочь гуляла на лужайке перед домом. Элрингтон шагнул к столу, одним махом допил оставшиеся полбутылки бренди и вышел наружу.
Мисс Перси сразу бросилась к нему.
— Отец, неужто вы бодрствовали всю ночь? Вижу, что да. Давайте пройдемся по округе.
— Нет, Мэри, не могу. Надо поспать, пока есть время.
Их разговор прервал всадник, который подъехал к дому и спешился: высокий джентльмен лет тридцати со светлыми волосами и настороженным выражением красивого лица. Он подошел к Шельму и, вежливо поклонившись мисс Перси, заговорил:
— Лорд Элрингтон, если не ошибаюсь?
— Да, и надеюсь, что могу обращаться к вам «сэр Роберт Пелам».
— Совершенно верно, милорд.
— Идемте ко мне в библиотеку, сэр. Нам надо побеседовать.
Джентльмен проследовал в указанную комнату и сел. Элрингтон остался стоять, его бледное лицо и яростные глаза сияли воодушевлением.
— Сэр, вы хоть здесь и недавно, но наверняка знаете, каково положение в стране. Грядут перемены. О, сэр Роберт, сейчас тот, кто намерен возвыситься, должен действовать решительно. Я наслышан о ваших способностях из надежных источников, посему предлагаю вам место кандидата от этого города. Мои принципы вы знаете. Поддержите их, хотя бы на время, и успех вам обеспечен. Прочтите только что отпечатанные документы, из них будет ясно, что я намерен предпринять.
Баронет спокойно, но пристально глянул сперва на хозяина дома, неотрывно за ним следившего, затем в документы.
— Милорд, я и впрямь разделяю либеральные взгляды и не вижу здесь никаких преград, но если я стану представителем от этого города, вы ведь позволите мне действовать самостоятельно?
— Да, сэр.
— Сейчас и потом?
— Да.
— Тогда согласен.
— Отлично, сэр Роберт.
Они заговорили о положении в нашей стране. Элрингтон всячески старался оценить таланты нового соратника, который хоть и выказывал холодную расчетливую осторожность, проявлял изрядный ум, изящество, живость как в мыслях, так и в речах. Судя по всему, он глубоко постиг таинства политики. Странная, предательская усмешка и недоброе выражение красивого в остальном лица оттолкнули бы многих, но в глазах лорда Элрингтона они сами по себе были отличной рекомендацией. Сэр Роберт в разговоре тоже явно прощупывал собеседника. Расстались они внешне очень довольные друг другом и внутренне настроенные держать ухо востро. Шельм попросил Пелама быть через два часа в отеле «Запад», и Пелам, согласившись, откланялся и уехал. Не прошло и нескольких минут, как к дому подкатила карета, из которой выпрыгнули Коннор, Гордон и Квоши.
Они прошли в кабинет Шельма. После обычной порции взаимных проклятий Коннор воскликнул:
— Элрингтон, мы не просто заглянули, чтобы отвезти вас на заседание! У нас дурные новости! Треклятый мерзавец капитан Букет и еще один джентльмен, по фамилии, если не ошибаюсь, Морли, в сопровождении представителей герцога, господ Максвелла и Эванса, только что прибыли сюда из Стеклянного города, и, что еще хуже, граф Сен-Клер, это воплощение дьявола, едет за ними следом. Говорят, он будет к обеду. Боюсь, Элрингтон, они заставят нас попотеть. Морли и Букета обещают выставить кандидатами.
— И кто такой этот Морли?
— Говорят, юнец, до отказа набитый книжками и политикой, и язык у него хорошо подвешен…
— Ну, тут мы посмотрим, кто кого!
— Шельм, — перебил Гордон, — нам по пути встретился один неприятный субъект. Отвесил холодный поклон и уставился на черную физиономию Квоши…
— Придержи язык, собака!
— Да, уставился, но он мне заплатит. Я… — начал вспыльчивый африканец.
— Болван! — воскликнул лорд Элрингтон. — Он баллотируется вместе с вами от нашей партии. Его зовут сэр Роберт Уивер Пелам.
Квоши, нимало не успокоенный, после недолгого молчания бросил:
— Я его ненавижу.
— Глупости, Квоши. Однако, сэр, прежде чем я выдвину вас кандидатом, мне нужно ваше письменное заявление: Зорейда Квамина Квоши обещает Александру, виконту Элрингтону, пройдя в парламент, в случае серьезных волнений, буде лорду Элрингтону потребуется его помощь, привести из внутренних частей Африки туземные войска в количестве до тридцати тысяч человек под собственным командованием. К сему руки приложили… Вот, я поставил здесь свое имя, а вы поставьте ваше. И вы, бездельники, подпишитесь в качестве свидетелей.
Все трое исполнили сказанное, после чего, опрокинув по стакану бренди, взяли шляпы, сели в карету и укатили. Шельм тоже сел в коляску, и вскоре вся компания уже была в городе перед отелем «Запад».
Сэр Роберт Уивер Пелам был по рождению англичанином. То, что он не обучался на Философском острове, лишало его привилегии считаться настоящим витропольцем. Он увидел свет в Ланкашире. Его отец, человек поначалу бедный и незаметный, умом и рачительностью нажил большое состояние и получил титул баронета. Все это по смерти отца перешло к сыну. Сэр Роберт, обретя независимость и сознавая свои выдающиеся способности, начал искать, к чему бы их приложить, дабы прославиться. Увы! Англия не открывала перед ним достойного поприща. Тогда он решил отправиться в Африку, где его талантам наверняка сыщется применение, и, обратив собственность в миллион сто фунтов наличными, отплыл в Стеклянный город Веллингтонии. По прибытии сэр Роберт немедленно купил превосходное имение и усадьбу Тамворт-Холл, после чего углубился в изучение истории и политики нашей удивительной и великой страны, тайно совершенствуя себя, с тем чтобы при случае явиться сразу в полном великолепии, как бабочка из кокона. Лет ему было около тридцати. Приятная наружность сочеталась в нем с отталкивающей холодностью. Осторожный по натуре, он умел произвести выгодное впечатление, внимательно следил за политикой и прекрасно знал ее лабиринты. Едва он обосновался в нашей стране, грянули неожиданные выборы. Сэр Роберт как раз подыскивал себе округ, от которого баллотироваться, когда случай свел его с лордом Элрингтоном. Тот мгновенно распознал в новом знакомце многообещающего политика и, как думал, залучил его на свою сторону. Мы оставили сэра Роберта, когда он простился с Элрингтоном и поворотил коня к городу. Некоторое время его раздумья текли в молчании, затем наконец облеклись в следующие слова: «Что ж, я совсем недавно здесь и уже встретил великого Элрингтона — воистину неожиданное знакомство. Я безусловно предпочел бы войти в парламент от консерваторов, но сгодится и так. Мне это определенно не повредит. Он — великий человек и не может оступиться».
Покуда Пелам неспешно ехал в таких раздумьях, его нагнала карета. В ней сидели Элрингтон, Квоши и еще два джентльмена.
Элрингтон крикнул:
— Сэр Роберт! Нам по пути. Позвольте для начала представить вас вашему коллеге, З.К. Квоши, сыну бывшего африканского монарха, а затем — моим достойным друзьям господам Гордону и Коннору.
Квоши поклонился Пеламу сухо, два других джентльмена — радушно. Пелам учтиво ответил на поклоны, и дальше они поехали вместе. В отеле их уже ждали остальные члены комитета. После того как всех друг другу представили, Элрингтон потребовал вино, сел и приступил к делу. «За денежки и черт спляшет», — говорят в народе. О них для начала и пошла речь. Квоши предложил внести сорок тысяч фунтов, Пелам — пятьдесят тысяч, остальные — двадцать тысяч. Элрингтон пообещал восемьдесят тысяч, так что общим счетом вышло сто девяносто тысяч — огромная сумма, которая, заметил виконт, наверняка повлияет на исход выборов. Далее перешли к обсуждению намечаемых мер. Тут же были составлены планы, как деньгами и прочими средствами заманить в город большое количество лихих молодцов, чтобы те с оружием в руках присутствовали на встречах, запугивая честных избирателей. Огромные суммы были выделены на подкуп выборщиков. Комитет не собирался упускать ни единого средства, даже самого бесчестного, лишь бы добиться победы. Пелам дивился тому, что слышит, но мудро кивал и хранил молчание. После того как условились о завтрашнем выступлении кандидатов, собрание объявили закрытым, и Элрингтон пригласил всех вечером отобедать в Элрингтон-Холле.
Тем временем отпечатанные за ночь листовки расклеили по всему городу. Утренние газеты вышли с пространными рассуждениями о грядущей борьбе и ее возможном исходе, и по многим статьям чувствовалось, что издатели не устояли перед ослом, нагруженным золотом. В трактирах всех поили бесплатно. На каждом углу развевались красные флаги, и компании бандитского вида людей выкрикивали: «Элрингтон и свобода! Да здравствует демократия!» Страсти бурлили, и то же самое происходило сейчас по всему королевству. Да, здесь действовал Верховный Дух, но его присные орудовали повсеместно. Тем временем противоположная и до сей поры правящая партия тоже не теряла времени даром. Витрополь немедленно принял меры, чтобы провести от этого города сторонников конституции, и потому, как мы уже говорили, утром описываемого дня сюда прибыли две или три кареты с кандидатами, поддерживаемыми правительством — мистером Морли и мной (то есть капитаном Букетом), а также двумя представителями герцога и тремя-четырьмя помощниками. Мы, едва въехав в город, приступили к распространению листовок, плакатов и писем, отпечатанных в Витрополе, и подготовке выступлений. От подкупа мы брезгливо воздержались, зная, что наша партия может победить и без него.
Сэр Роберт Пелам, выйдя из отеля по завершении встречи, сел на лошадь и вдоль величаво текущей Гамбии направился в Перси-Холл, размышляя о странном и неловком положении, в которое угодил. Его собственные политические и личные взгляды были куда более умеренными, нежели у тех, в чьем стане он временно разбил свой шатер. Впрочем, новичок в политике, он не был новичком в жизни. Его острый, холодный ум находил лазейку там, где другой узрел бы лишь камень и тюремную стену, а изворотливый нрав позволял протиснуться там, где застрял бы любой другой.
Проехав мили две-три, сэр Роберт оказался в начале великолепной аллеи, ведущей к Перси-Холлу. Здесь он отдал лошадь привратнику, а сам пошел пешком, желая, прежде чем вступит в дом, обозреть парк, а вернее, завершить размышления о своей политической будущности. Однако красота окружающего пейзажа вскоре отвлекла его от серьезных мыслей. Сэр Роберт остановился на пригорке, любуясь могучими деревьями вверху, зеленой лужайкой впереди, старинной усадьбой, вздымающей свои серые трубы над темными кронами, и высокими пиками, блистающими в чистой синеве африканских небес. Покуда он так стоял, думая, возможно, не только о прелести открывшейся ему картины, из-за угла показалась молодая дама, в которой сэр Роберт тут же узнал мисс М. Перси. Она читала на ходу и явно никого не ожидала здесь встретить, однако же, подняв глаза от книги и увидев гостя, поздоровалась без всякой растерянности.
В присутствии столь юной и прекрасной особы сэр Роберт не мог сохранять обычную свою церемонную сухость. Он ответил на ее приветствие, вернее (поскольку обратился к ней первый), объяснил, что его сюда привело, и продолжил:
— Должен сказать, мадам, эта страна то и дело опровергает мои о ней представления. Я не думал, что в Африке есть такие прекрасные, чисто английские уголки. И еще позвольте заметить: я не знал, что здесь наслышаны о поэте, чей томик вы держите в руках.
— Сэр, полагаю, в последнем случае вы правы или почти правы. К востоку от этих гор его поэзия известна мало. Согласитесь ли вы поверить, что я осведомлена больше других? Я живу ближе к вашему острову и по прочтении этой книги нашла ее совсем не английской. Что ваши соотечественники думают о лорде Байроне?
— Мои соотечественники, мадам, боятся его и не понимают. Для нас он слишком похож на уроженца Стеклянного города. Что до меня, я знал его и сумел оценить.
При известии, что сэр Роберт Пелам был лично знаком с ее кумиром, глаза мисс Перси засверкали.
— Так вы с ним встречались? Отец видел его раз или два и говорит, что он был рожден для нашей страны и погиб от того, что не смог прижиться на родной почве. Вы чересчур гордитесь вашим поэтом, сэр. Взгляните на нашего.
И мисс Перси протянула ему изящно переплетенный томик в одну двенадцатую листа, великолепно отпечатанный на бумаге цвета слоновой кости. Надпись на титульном листе гласила: «Июнь 1824. М.Г. Перси от ее отца, А. Перси Ш.». То были стихи Артура, маркиза Доуро.
— О, мадам, я знаю это имя и почтительно перед ним склоняюсь. Сам Байрон…
— Ему уступает, хотите вы сказать.
— Да, и они очень схожи.
— Однако вам надо идти в усадьбу, сэр. Отец наверняка вас ждет.
С этими словами она свернула на боковую дорожку и пропала между деревьями. Сэр Роберт направился к усадьбе, куда вступил уже со всегдашней своей чопорной церемонностью. Вскоре прибыли его достопочтенный коллега Квоши, их помощники и члены комитета, общим числом около двух дюжин. Обед был, по обыкновению, роскошным. Мисс Перси сидела во главе стола и, несмотря на природную робость, держалась очень изящно и непринужденно. Элрингтон распахнул сокровищницу своего блистательного красноречия и обширных познаний. Он старался угодить каждому, и его усилия не пропали втуне. Все гости, хоть и представляли собой сборище отъявленных негодяев (ни один, за исключением Пелама, ради своей цели не погнушался бы прибегнуть к самым бесчестным средствам), были джентльмены и люди разнообразно осведомленные. Скатерть убрали, принесли бокалы и бутылки. Все придвинулись ближе к столу. Глаза заблестели ярче. Бокал за бокалом, бутылка за бутылкой, и вот уже рекой полились разговоры о Стеклянном городе, о политике и о деле, которое их здесь свело. Пелам, блюдя репутацию, пил с оглядкой, не выходя за рамки умеренности, а его бойкая, плавно струящаяся речь не давала другим заметить, как редко он себе подливает. Элрингтон осушил бутылку бренди с видом полного равнодушия, Квоши — шесть бутылок вина с нескрываемым удовольствием. Часов в десять — одиннадцать гости, многие изрядно под мухой, разошлись в приятном воодушевлении, предварительно сговорившись встретиться завтра на трибунах Стеклянного города Веллингтонии.
На следующее утро предстояли первые выступления кандидатов, и еще до того, как заалел восток, тысячи людей высыпали из домов, чтобы их послушать. Перед ратушей воздвигли огромную трибуну, за которой могли поместиться двести — триста человек. С ее боков поставили по роте кавалеристов, дабы предупредить почти неизбежные столкновения. Все улицы пестрели листовками и плакатами, алыми (у демократов) и ярко-зелеными (у конституционалистов). Бесчисленные знамена тех же цветов колыхались над компаниями избирателей, вступающими в город со всех сторон; гром оркестров, нелепый колокольный трезвон, крики и возгласы — все придавало сцене захватывающее величие.
Я не стану описывать постоянные стычки и драки, пьянство, подкуп, угрозы и шантаж. Все это каждый может вообразить сам. Куда труднее моим читателям будет поверить, что к полудню на Веллингтон-сквер собралось более двухсот тысяч человек, не считая тех, кто забрался на чердаки и крыши соседних домов; каждую печную трубу облепило множество народа. У трибун люди стояли так тесно, что едва могли дышать, по краям площади — в плотной толпе, а по примыкающим улицам подходили и подходили все новые избиратели с оркестрами и знаменами своих кандидатов. Алое и зеленое, алое и зеленое плескалось на ветру: в окнах, на флагштоках, над шпилями башен. Трибуны были пока пусты, но ближе к полудню с одной из улиц донесся крик, который тут же подхватила вся Ратушная площадь: «Едут! Едут!» Музыка грянула громче, флаги взметнулись выше, толпа расступилась, образовав коридор, в который двумя рядами въехали великолепные кареты. Обдавая народ пылью и конской пеной, они пронеслись к трибунам. Кучера остановили благородных коней. Первым вышел мистер Максвелл и занял место в середине высокой скамьи как представитель отсутствующего герцога и верховный шериф собрания. Затем, под крики сторонников, из карет вышли два кандидата-конституционалиста, мистер Бэббикомб Морли и я (капитан Букет) с нашими помощниками в этой горячей схватке. Мы сели по правую руку от шерифа. Следом под такие же приветственные крики показалась высокая фигура лорда Элрингтона — пусть и не кандидата, но, как все понимали, перводвигателя оппозиции, затем — его кандидаты, сэр Р. Пелам и К. Квамина, многочисленные кавершемы, гордоны, стрейтоны, конноры и вся остальная революционная шайка.
Когда удалось добиться хоть какого-то подобия тишины, шериф в короткой речи объяснил, зачем мы тут собрались и какими принципами должны руководствоваться, после чего попросил кандидатов-конституционалистов встать и показаться избирателям. Его высочество герцог Невадский[88] выступил вперед, и все люди, сколько их было, почтительно обнажили головы, кроме злодейского вида публики слева от шерифа. Герцог в недолгой и очень лестной речи представил меня собравшимся. Я взял слово под громкие возгласы одобрения и еще более громкие негодующие выкрики — и то и другое было столь оглушительным, что едва ли кто-нибудь услышал мое выступление. Немало оплеух было роздано и получено, немало голов пробито и ног сломано из-за меня в тот день. Порядок удалось восстановить не скоро и только с помощью солдат. Затем достопочтенный Томас Бересфорд Бобадил, генерал-майор армии Веллингтонии, очень кратко и довольно неуклюже представил штафирку Т.Б. Морли. Молодой человек вышел под такой же дикий гвалт, что и я. Однако его зычный, как труба, голос вскоре привлек общее внимание, а приземистая фигура и круглое лицо приковали все взгляды. При всей своей внешней непрезентабельности он обладал качествами настоящего оратора: громогласностью, четкостью мыслей и красноречием. Фразы лились легко, и каждая завершалась блистательной антитезой. Элрингтон на протяжении всей речи наблюдал за ним с негаснущим интересом, а когда Морли закончил словами: «Итак, джентльмены, пред лицом этой странной дилеммы: правда и косность, с одной стороны, ложь и свобода — с другой, — не будем отчаиваться. У человека есть тело и душа. Первое по прошествии лет дряхлеет и умирает; вторая, пережив утрату спутника, возрождается к вечному бытию. И хотя в наших сегодняшних спорах правда борется с правдой, ложь — с ложью, хотя все так перемешано и запутано, со временем ложь истлеет и рассыплется, а разрозненные части правды сольются в единстве, неподвластном годам и человеческой воле!» Элрингтон присоединил свой мощный голос к шквалу одобрительных возгласов, который прокатился от трибун до самых краев площади, мешаясь с шиканьем, свистом и воплями дерущихся.
Фредерик, виконт Кавершем, в изящной речи представил Квоши Квамину. Неистовый африканец шагнул вперед, поклонился толпе и с горящим взором отступил назад, пояснив изумленным друзьям: «Неужто я стану заискивать перед сыновьями тех, кто убил моего отца? Я желаю им всем смерти!» Виконт Элрингтон вышел на трибуну и снял шляпу, готовясь представить последнего кандидата. Недовольство, прокатившееся по толпе при его появлении, вскоре улеглось, сменившись любопытством и готовностью выслушать. Он начал своим прославленным чарующим голосом и с непревзойденным ораторским мастерством. Он говорил о тирании Двенадцати, об угнетении народа, о бездействии граждан, покорно несущих иго, и о том, что желание сбросить позорное ярмо ширится и растет, упомянул собственные усилия и жертвы в борьбе за свободу, показал, какими средствами можно ее добиться, представил сэра Роберта Пелама как человека, способного многое сделать для ее достижения, отозвался о нем самым лестным образом как о единственном, кто достоин представлять в парламенте этот великий город, и завершил так:
— По смерти Людовика XIV, великого французского монарха, архиепископу Фенелону поручили сказать надгробное слово. Он поднялся на кафедру и оглядел сперва огромный собор: колонны, витражи и высокие своды у себя над головой, затем многолюдную толпу у своих ног. Он видел здание, озаренное тысячами свечей, блистающее парадным великолепием. Первые вельможи главнейших дворов Европы, разодетые в самые пышные наряды, собрались у гроба, накрытого бархатом. И что же было в этом гробу? Тело монарха? Нет, разлагающийся труп, спрятанный от человеческих взоров, добыча тления! И ради того, чтобы его оплакать, сюда стеклось бессчетное множество людей. Фенелон простер к ним руки и вскричал: «Друзья мои! Лишь Бог велик! А теперь, жители Стеклянного города, примените этот случай к собственным обстоятельствам и ответьте мне: неужто, видя гниющие останки того, что зовется монархией, верностью престолу и конституцией, окруженные немыслимой роскошью, почитаемые, как святыня, величайшим народом мира, которому при жизни они несли одни притеснения и обиды, а по смерти оставили только узы и нищету, видя людей, влачащих цепи рабства, когда им предлагают сбросить оковы и восстать к неведомому прежде счастью, — неужто я не вправе воскликнуть: „О жалкие слепцы! О тяжкие следствия тирании!“ Неужто я не вскричу: „Друзья мои! Лишь жизнь велика!“ Или у нас иначе? Нет, так же! Вот (указывая на себя) стоит Фенелон, вот (указывая на кандидатов от правящей партии) смердящий труп монархии! И вот сэр Роберт Пелам, который поведет вас к свободе!»
Толпа грянула аплодисментами. Сэр Роберт Пелам вышел вперед. Его красивая фигура, благородная речь и звучный голос вызвали должное внимание. Он начал без заминки, но с притворной скромностью, говорил спокойно, в сдержанных выражениях, гладким языком, сохраняя достоинство и величавую неподвижность черт. В итоге по окончании речи, хотя все ясно видели ее лицемерие и пустоту, слушатели были очарованы его приятной манерой. Ему безусловно удалось завоевать симпатию публики. Верховный шериф, произнеся несколько заключительных слов, велел открыть избирательный участок. Трибуна опустела, и началось голосование, сопровождаемое самым чудовищным буйством, драками и даже кровопролитием.
Вечером следующего дня, покуда мисс Перси допрашивала слуг, пытаясь узнать, что они думают о возможном исходе голосования, к дому подкатила хорошо знакомая карета, и в комнату вошел лорд Элрингтон. Вид у него был совершенно изможденный.
— Я едва стою на ногах, — обратился Шельм к дочери. — Не спал и даже не передохнул с тех пор, как вышел из этого дома.
Он рухнул на диван и продолжил:
— Вели нести чай или ужин — что там есть. Хочешь знать результаты выборов? Вот, глянь.
Дочь взяла у него листок и прочла:
За Пелама_ _ _ _ 4958
За Морли _ _ _ _ 3132
За Букета _ _ _ _ 3011
За Квоши _ _ _ _ 2011
Всего 13 202 голоса
Д. — 7059
К. — 6143
Прошли: сэр Роберт Уивер Пелам (демократ) и Томас Бэббикомб Морли (конституционалист).
Мисс Перси уже собиралась обратиться к отцу, когда кто-то оглушительно заколотил в дверь. Лорд Элрингтон велел дочери выйти. Вошел Квоши, сам не свой от ярости.
— Я никогда больше не буду баллотироваться! Меня, значит, выставили дураком? Отвечайте!
— Мой дорогой Квоши, что на вас нашло?
— Так вот: я возвращаюсь в Африку, а вы ищите себе сорок тысяч солдат где захотите!
— Квоши, одумайтесь! Есть еще сотни округов. Почему бы не баллотироваться, скажем, от Нортауна?
Квоши сел и некоторое время угрюмо молчал. Затем вскочил.
— Элрингтон, отдайте за меня свою дочь, и я обещаю вам пройти в парламент и привести семьдесят тысяч воинов.
Элрингтон глянул так, будто подумывает, не вышибить ли ему мозги, но тут же изобразил любезную улыбку и сказал:
— На таких условиях согласен.
— Ха! Но мне нужно ваше письменное обязательство.
— Ладно, звоните в колокольчик.
Вошли двое слуг. Элрингтон составил обязательство, они с Квоши его подписали, а слуги поставили свои имена в качестве свидетелей.
Квоши схватил бумагу, вложил в записную книжку и сказал:
— Шельм, теперь ничего не бойтесь. Я буду баллотироваться от Нортауна. Депутат от этого города уже избран, но, — при этих словах он положил руку на пистолет, — есть оружие и есть С’Дохни. Вы меня понимаете? Еду сегодня же. До свидания, Элрингтон!
Африканец вышел из комнаты, и вскоре его карета уже загромыхала прочь. Не успела дверь затвориться, как Элрингтон разразился хохотом.
— Я отдам Мэри дикарю?! Разбойнику-арапу?! Да никогда! Ха! Я дал ему обязательство, но я же подтолкнул его к убийству депутата! Он сам обратит мое обязательство в дым!
Вошел слуга и объявил сэра Р.У. Пелама, члена парламента. Элрингтон встал, тепло взял гостя за руки, сердечно поздравил с успехом на выборах и позвонил, чтобы позвали дочь. Он представил ей сэра Роберта как члена парламента от Стеклянного города Веллингтонии, ее — как хозяйку Перси-Холла.
— Ибо, — сказал Элрингтон, — завтра на рассвете я уезжаю по своим делам. Не в Витрополь — там мое влияние настолько прочно, что вместо меня может выступать доверенное лицо, — но в другие округа, чтобы помочь моим клевретам, как здесь. А вы, сэр Роберт, поскольку ваш Тамворт-Холл еще не достроен, будете, клянусь костями Сциллы, жить здесь до моего возвращения, дней восемь — десять. Никаких отговорок! К чертям вашу гордость и церемонность! Доброй ночи вам обоим. Завтра утром мы не увидимся. Сэр Роберт, в этом запечатанном конверте мои вам письменные указания.
Элрингтон поклонился баронету и вышел, не дав тому времени ответить. Сэр Роберт уже готов был заявить протест, но мисс Перси встала и принялась убеждать, что он вполне может здесь пожить. Так сказал отец. Она умоляет его остаться. Сэр Роберт учтивым поклоном выразил свое согласие, и они сели ужинать.
Элрингтон отбыл на рассвете. Сэр Роберт остался, но допоздна просидел в библиотеке. На второй день он был на завтраке и на обеде, однако все остальное время провел в городе. На третье утро он загладил свою невежливость: велел заложить экипаж и пригласил мисс Перси сопровождать его в Тамворт-Холл. Она была так же горда, как и он, но видя, что гость сам делает первый шаг, решила ответить тем же. Недолгая поездка по сельской дороге в лучах восхитительного рассвета прошла в приятной беседе, для которой их образованность давала обильную пищу. Сэр Роберт много рассказывал про Англию, Европу, литературу, пейзажи. Мисс Перси делилась с ним сведениями о нашей замечательной стране. Вскоре их взорам предстал Тамворт-Холл — недостроенное, но величественное здание, окруженное парком. Все здесь говорило об исключительном богатстве, утонченном вкусе и рачительности сэра Роберта. В Перси-Холл они вернулись через прекрасный луг. Учтивое обхождение, красивый голос и глубокая эрудиция титулованного члена парламента заставили время пролететь для его юной и прекрасной спутницы совершенно незаметно. Что до него самого… впрочем, это не важно.
На следующее утро, расчесывая прекрасные золотисто-каштановые волосы хозяйки, горничная достопочтенной мисс Перси, по обычаю всех представительниц этого привилегированного сословия, принялась обсуждать гостя:
— Говорят, что сэр Роберт Уивер Пелам — имя-то какое хорошее! — говорят, он красавчик, гордец и богач. На мой взгляд — чудо как пригож! Да, заносчив малость, редко кому слово скажет, зато уж если скажет, то голос такой приятный. Не то что его милость, который всегда кричит. А вы видели дом, который он себе строит? Нед Хевлим третьего дня водил туда меня и еще двух наших девушек, показать. Так вот, дом будет не хуже этого.
— Хватит болтать, Джейн, — сказала хозяйка.
Однако храбрая субретка не унялась. Она говорила о сэре Роберте, его доме и выборах, пока второй завтрак дожидался ее терпеливую госпожу. Всю следующую неделю сэр Роберт жил в Перси-Холле. Его заносчивость проявлялась лишь по отношению к тем, кто более всего привык ее сносить, — лакеям, конюхам и другому подобному люду. И дом, и хозяйка нравились ему все больше и больше. Впрочем, пусть читатели не думают, будто такой поворот событий стал для него неожиданностью. С первого визита в Перси-Холл холодный аналитический ум Пелама определил, что впечатление, которое произвела на него мисс Перси, при дальнейшем знакомстве перейдет в чувство куда более глубокое. Что до Марии Генриетты, она была застигнута врасплох. Сэр Роберт не мог не понравиться ей с первого взгляда. Взять хотя бы внешность. Высокий рост, благородная осанка, спокойный, горделивый взгляд, легкая, но выразительная улыбка в мужчине значат не меньше, чем в женщине — изящество форм, красивые руки и ступни, золотистые кудри, большие карие глаза, хорошенький носик и неподражаемая улыбка; добавьте сюда еще и манеру держаться, такую естественную, такую безыскусную и в то же время такую прихотливую, сдержанную и гордую с равными или с теми, кто хотел такими казаться. И, что еще удивительнее, более всего в ней привлекало сходство с грозным отцом: те же руки, тот же нос, те же волосы, тот же блеск в глазах, когда они вспыхивают гневом. Все перечисленное, как я сказал, было вполне по душе сэру Пеламу. Однако не буду об этом больше. Скажу лишь, что на вторую неделю пребывания сэра Роберта в Перси-Холле, когда заходящее солнце, пронизывая густые кроны исполинских вязов, золотило летнюю лужайку, мисс Перси стояла у могилы матери, и Пелам спокойным, четким, мелодичным голосом открыл ей свои чувства, завершив предложением руки, сердца и состояния. Он добавил, что не шутит и не хочет, чтобы шутили с ним. Мисс Перси сперва покраснела, затем побледнела и, наконец, сказала, что до возвращения отца ничего ответить не смеет. Обоим этого было пока вполне довольно.
На следующее утро лорд Элрингтон вернулся из долгого утомительного путешествия, как всегда, усталый телом, но бодрый духом. Сэр Роберт имел с ним продолжительный разговор наедине, затем оба вышли к завтраку, и лорд Элрингтон, подозвав дочь, сказал:
— Мэри, ты знаешь, что моя ненависть ко всем живущим не распространяется на тебя и что я всегда стремился исполнять любое твое желание. Знаешь, что хоть я и прогнал из дома… хм, не будем о них. Главное, ты знаешь, что вся моя любовь сосредоточена на тебе. Меня поставили в известность о чувствах, возникших между вами в мое отсутствие. Я рад. Буду краток. Сэр Роберт, вы хотите жениться на Мэри?
— Да, милорд, — был немедленный ответ.
— Мэри, ты выйдешь замуж за сэра Роберта Пелама?
— Да, отец, — так же уверенно проговорила она.
— Отлично. Через месяц в Великом Стеклянном городе…
Лорд Элрингтон сказал бы больше, но тут дверь распахнулась, и вошел Квоши в дорожном платье. При виде смущенных, держащихся за руки сэра Роберта и мисс Перси, а также непривычной улыбки на суровом лице Шельма африканец сразу понял, как обстоят дела.
— Негодяй! — взревел он. — Элрингтон, клянусь костями моих пращуров…
— Рад вас видеть, Квоши. Прошу со мной.
И Элрингтон, грозно нахмурясь, увлек бывшего наследника африканского престола в соседнюю комнату. Здесь он подтвердил свое прежнее обещание, а про сцену с Пеламом сказал, что это «фарс, дабы его удержать, ну, сами понимаете». Тем не менее Квоши покинул дом, отнюдь не убежденный вкрадчивыми речами хозяина. После этого Элрингтон отвел Пелама в сторону и объяснил все про свою договоренность с Квоши и ее причины, закончив так:
— Не опасайтесь. Мавр даст себя вести тихонько за нос, как ослика[89]. Он только что получил место в парламенте, устранив прежнего депутата. У меня есть отличный свидетель, мистер С’Дохни, который присутствовал при убийстве и сможет все подтвердить. Я выдам Квоши властям — они будут только рады его заполучить.
На следующее утро Элрингтон объявил о намерении вместе с дочерью и свитой ехать в Великий Стеклянный город. Сэр Роберт Пелам направлялся туда же. Квоши, Кавершем и прочие демократы, выбранные от сельских округов, должны были последовать за ними.
Через два-три дня они тронулись в путь.
Теперь действие перенесется на стогны величайшего из земных городов. В пышной гостиной Элрингтон-Холла, богато обставленной и ярко освещенной множеством свечей, сидел как-то вечером на диване, сбоку от камина, блистательный молодой человек в костюме военного покроя. Напротив, на другом диване, восседала статная дама с красивыми итальянскими чертами лица, облаченная в превосходный бархат, — виконтесса Элрингтон, супруга грозного аристократа, в чьей витропольской резиденции и происходило дело.
— Итак, Зенобия, — проговорил молодой офицер, — вы ждете его милость сегодня. Я непременно задержусь до его приезда. Ну и удружил он правительству в эту сессию! Я просто умираю от желания увидеть его и мисс Перси. Кстати, вы с нею уже знакомы?
— Нет, милорд маркиз.
— Будет ли с ними джентльмен, который так дерзко захватил мандат от города моего отца? Мы много о нем наслышаны.
— Думаю, что да, и буду рада с ним познакомиться. Элрингтон в письмах упоминает его начитанность и ум. Он богат и горд.
— Что там за звуки, Зенобия? Хм… Да, вот и они.
Он еще не договорил, а перед крыльцом уже остановились многочисленные кареты. Леди Зенобия хотела поспешить навстречу супругу, но едва она и ее гость встали, дверь распахнулась, явив взорам хорошо знакомую фигуру лорда Элрингтона под руку с очень миловидной, прекрасно одетой девушкой. Из-под широкополой шляпы выглядывали золотистые кудри — предмет зависти многих дам, большие яркие глаза и аристократический лик Мэри Перси. Элрингтон тут же представил ее супруге. Зенобия отлично поняла взгляд, которым муж сопроводил церемонию знакомства, и приняла падчерицу весьма учтиво, хоть и с надменной холодностью, на которую мисс Перси не преминула ответить тем же.
Затем Элрингтон повернулся к вышеупомянутому блистательному офицеру.
— Ба! Отлично! Вы уже здесь и меня встречаете! Знакомьтесь, моя дочь, Мария Генриетта. Дитя, это маркиз Доуро.
Мисс Перси столько читала искрометные творения этого юного вельможи, что, хотя и не видела его прежде, восхищалась им не меньше, чем отцом. Восторг ее был безграничен. Не привыкшая скрывать свои чувства, как добрые, так и недобрые, она тепло пожала ему руку. Глаза ее сияли, улыбка играла на губах. Через три минуты они уже были лучшими друзьями. Маркизу пришлись по душе ее непосредственность, ее речь и красота; он сказал, что завтра вечером дает в Уэлсли-Хаусе большой прием, на котором очень хотел бы видеть Элрингтона, его супругу, мисс Перси, а также сэра Роберта Пелама. Все охотно согласились.
На следующий день, после обеда, маркиза Доуро сидела у себя в гостиной вместе с тремя ближайшими подругами: леди Джулией Сидни, леди Каслри и леди М. Хитрун — все они, по приглашению хозяйки, явились задолго до остальных гостей.
— Марианна, — обратилась к маркизе веселая леди Сидни, — мне так не терпится увидеть дочь лорда Элрингтона. Говорят, она маленькая, избалованная, гордая и ни с кем не желает знаться, — но я ее приручу, вот увидите.
— Ой, Джулия, ну вы любите сочинять! Кстати, маркиз ее вчера видел.
— Неужто? Неужто? — хором вскричали дамы.
— Да, — ответила маркиза, — и очень хорошо о ней отзывается. Она непосредственна, любезна, а манеры у нее не хуже, чем у вас, Джулия, только в десять раз более естественные.
— Чепуха! Посмотрим. Маркиз так самодоволен, что думает, будто все от него без ума. Мы ее возненавидим. Впрочем, ожидается и сэр Роберт… Роберт… как же его… сэр Роберт Уивер Пелам. Еще одно диво. Вот уж он-то, я уверена, нам понравится.
— А я, — сообщила леди Каслри, — его вчера видела. У отца.
Дамы вновь встрепенулись.
— Настоящий джентльмен, — продолжала она. — С виду — урожденный витрополец, высокий и красивый. Да только бы я ему не доверяла.
— Неужели вор? — воскликнула леди Сидни.
— Нет… но такой неискренний, скользкий, а уж глаза…
— А-а… Ну он же либерал, а они всегда смотрят в оба.
— Полно вам сплетничать! — заметила маркиза. — Кажется, гости съезжаются. Идемте.
Три ее модные подруги встали и, шурша ослепительно-роскошными туалетами, последовали за маленькой изящной маркизой в пышный салон, который сейчас быстро наполнялся гостями. Леди Сидни, Хитрун и Каслри, а с ними и две-три красавицы их круга уселись в сторонке от остальных, чтобы разглядывать и обсуждать входящих. Джулия то и дело подносила к глазам лорнет.
— Ой, только гляньте на Эдварда! — Она имела в виду мистера Сидни. — Он с самого начала выборов такой. Посочувствуйте мне. Вот стоит, руки в карманах, зрение, надо думать, там же: смотрит перед собой так, будто ничего не видит. Лицо синюшное, щеки ввалились, как пустой бурдюк…
— Джулия, как тебе не совестно?!
— Чего уж тут совеститься? Ха, кого я вижу! Мой дядя герцог! Как ему к лицу черное! Какой взгляд, какая улыбка! А вот и мой отец.
Леди Джулия опустила лорнет и приняла вид настолько смиренный, что подружки-сплетницы, вместе с ней перемывавшие кости гостям, невольно расхохотались. Маркиз Уэлсли, опирающийся на трость, в пяти разных сюртуках один поверх другого, щегольски разряженный и посиневший от холода, вошел в комнату, услышал смех и, увидев меж смеющимися дамами свою смеющуюся дочь, сделался еще синее и заговорил со стоящими рядом господами так отрывисто, что те даже вздрогнули.
— А вот и мой родитель! — воскликнула леди М. Хитрун. Очень высокий старый господин (точнее, король) вошел в зал, холодно поклонился нескольким знакомым и, обменявшись словом-другим с герцогом Веллингтоном, удалился.
— Отсюда ничего не видно, — объявила Джулия. — Идемте к окнам — смотреть на подъезжающие кареты.
Она величаво проплыла через зал, бросая по сторонам убийственные взгляды. Дамы последовали за ней.
— А это еще кто? — вопросила леди Джулия, заслышав на лестнице знакомый громкий голос.
В толпе входящих выделялись коренастая фигура, рыжая шевелюра и дерзкое, открытое лицо молодого человека, облаченного в дорогое черное платье без всякой претензии на щегольство и белые перчатки. Он вел за руку небезызвестного мальчишку, лет, наверное, восьми[90], с курчавой головой и шкодливой улыбкой, разряженного в черный атлас. Тот останавливался, вместо того чтобы идти вперед, вертелся на месте, говорил и смеялся с каждым встречным, чем доставлял джентльмену в черном изрядные неудобства.
— Надо же, Торнтон![91] — воскликнула Джулия. — А как нарядился! Гирнингтон-то умер, вы знаете? Только гляньте, как Чарли его изводит. Ах, мой добрый друг Торнтон, как поживаете?
Названный джентльмен бесстрашно шагнул к дамам.
— Отлично, а вы, миледи Джулия? Вы, миледи Каслри? Вы, сестрица? А вы и вы? Ха, у меня все замечательно. Гирнингтон сыграл в ящик. Семьдесят тысяч годовых — солидный капиталец. Если кого-нибудь из дам он устраивает, за мной дело не станет. Ревматизм мой совсем прошел, так, кольнет иногда. Хочу отделать свой городской дом в таком же стиле. А видели мою новую карету? Давайте покажу.
Он подвел дам к окну и указал им, средь множества других, новехонький траурный экипаж самого роскошного вида.
Леди Джулия воскликнула:
— Глядите, глядите, вот и они!
К дому как раз подкатили три или четыре великолепные кареты с гербами Элрингтона на дверцах, однако толпа не позволяла разглядеть, кто из них выходит. Джулия с приятельницами повернулись к дверям и приготовились терпеливо ждать. Вскоре вошли виконт Элрингтон, его супруга и та, на кого в первую очередь устремились все взгляды: его дочь. Она была в простом, без изысков, но очень модном платье темного атласа, без единого украшения на шее или в волосах. Сочетание элрингтоновских черт с девичьей миловидностью, оживленное самой безыскусной грацией, сразу расположило всех в ее пользу. Вопреки ожиданию многих, в том числе леди Джулии и ее приятельниц, мисс Перси отнюдь не растерялась в многолюдном обществе, не выглядела глупо или не в своей тарелке; она стояла рядом с отцом, вполне спокойная, и молча, без улыбки оглядывала собравшихся. С теми, кому ее представляли, она держалась сдержанно и робко, но с изяществом, покорившим всех своей новизной. Маркиза Доуро подвела ее к леди Сидни и другим дамам. Джулия принялась болтать; она смеялась, вышучивала гостей, показывала в толпе известных лиц и всячески старалась втянуть мисс Перси в разговор, однако без малейшего успеха. Та была столь немногословна, что наконец Джулия шепнула леди Хитрун: «У нее что, язык отрезан?» Мисс Перси услышала. Ее глаза вспыхнули отцовским огнем. До кровавой битвы дело не дошло только потому, что в это самое время маркиз Доуро подвел к ним юного Сульта.
— Итак, мисс Перси, — сказал он, предостерегающе хмурясь в сторону леди Джулии, — я рад, что вы здесь. По нашему вчерашнему разговору возьму на себя смелость предположить, что вы будете рады свести знакомство с моим старым другом Александром Сультом. Сульт, достопочтенная мисс Перси.
Мисс Перси без всякой робости, которой ожидала от нее леди Джулия, вступила в оживленный разговор с юным Сультом. Тот отвечал с обычным своим пылом и красноречием. Мисс Перси показала леди Джулии, что язык у нее отнюдь не отрезан. Маркиз был в восторге от ее вкуса, быстрого ума и широкой образованности. Вскоре они перешли в ту часть зала, где герцог Веллингтон беседовал с сэром Робертом Пеламом — тот недавно появился в сопровождении лорда Кавершема.
— Да, язык у нее есть, — заметила леди Джулия, — но какая же она гадкая…
— Прекрати, Джулия, — сказала леди Каслри. — Ты чересчур строга. Она гордая и стеснительная, но ей это идет. И она очень хорошенькая. Ой, а что это за джентльмен подле нее, разговаривает с герцогом и маркизом? Глянь-ка в лорнет, Джулия.
Леди Джулия молниеносно повиновалась.
— Боже, Гарриет! Это же сэр Роберт Пелам! Да, очень привлекательный. Но как улыбается! Будто через силу. Вот уж действительно, деревянная улыбка! Герцог и маркиз, судя по всему, очень довольны разговором. А это что за широкоплечий коротышка с волосами как солома, дурно одетый, плебейского вида, которого подвел к ним бедный Эдвард, похожий сейчас на мокрую крысу?
— Джулия, как можно так о собственном…
— Не учи меня, Гарриет, лучше глянь на своего. Он только что в камин сплюнул. А как вышагивает в своем фатовском наряде, с щегольской прической! О, Каслри!
Молодой аристократ приблизился.
— Добрый день, миледи. Искренне рад вас видеть. У нас сегодня столько новых лиц.
— И как вам наша героиня?
— Хорошенькая, очень хорошенькая. Настоящая красавица. Правда, робкая, словно перепелочка. Но мы с маркизом ее забавляли, пока не добились улыбки.
— Не удивляюсь, — заметила Джулия.
— И еще сэр Роберт Пелам. Ну и человек! Никогда таких не видел. Скользкий, как угорь, и пустой, как ружейное дуло.
— Очень язвительно, Каслри. Продолжайте.
— Его светлость отнесся к нему крайне благожелательно, а маркиз так и вовсе в полном восторге. Говорят, он влюблен в мисс Перси.
— Кто, маркиз?
— Ах, Марианна…
— Нет, нет, сэр Роберт. Ха-ха! А Торнтона видели? Надо же было так вырядиться! Впрочем, вот пришли Аберкорн и Лофти. Всего доброго!
И Каслри с изяществом записного денди упорхнул прочь.
— Фат! — бросила вслед Джулия.
Тут общество попросили пройти в бальный зал, и началась подготовка к танцам. Оркестр заиграл, выступили первые пары. Мисс Перси пытались ангажировать человек десять. Она всем отказывала, пока ее не пригласил маркиз Доуро. Она взглянула на сэра Роберта Пелама, тот кивнул, и маркиз повел ее со всегдашней своей безукоризненной грацией; движения же мисс Перси были так изящны, что не оставляли места для зависти. Сэр Роберт подошел к леди Джулии Сидни и окончательно ее пленил, пригласив затем еще и на вальс. Маркиза Фиденская танцевала с лордом Элрингтоном, а когда позже к ней вразвалку подступил Торнтон, то схлопотал от брата такой увесистый удар, что ретировался, держась за бок и покряхтывая. Мистер Сидни пригласил леди Каслри, маркиз Фиденский — маркизу Доуро. Мне выпала честь танцевать с леди Зенобией Элрингтон. Что до мисс Перси, она обрела сокровище. Присев на диван отдохнуть, она заметила странное маленькое существо с курчавыми волосами, бешеными голубыми глазами и комическим выражением на круглой смешливой физиономии; звереныш рыскал вокруг дивана, стульев и столов, донельзя раздражая маленького щеголеватого джентльмена в сине-белом платье. Мисс Перси сделала озорнику знак приблизиться. Тут ее осенила мысль, которую она и поспешила облечь в вопрос:
— Вы лорд Чарлз Уэлсли?
— Имею такую честь. А вы кто?
— Мэри Перси.
— А кто такая Мэри Перси? — спросил чертенок.
Мисс Перси была в полном восторге от знакомства. Она прочла все труды этого выдающегося литератора по двадцать раз и восхищалась ими чрезвычайно. Теперь перед нею был сам автор. Говоря с ним, мисс Перси, разумеется, отбросила всякую сдержанность и выказала естественную, веселую натуру, которую так редко проявляла на людях. Она взяла эту мартышку на руки и усадила рядом с собой на диван, где маленькое чудовище вертелось и ерзало, смеялось и болтало, найдя ее обхождение — по собственным словам — «не чрезмерно для себя неприятным». Ей удавалось поддерживать в нем хорошее настроение, но вот умерить его раздражающую непоседливость было куда труднее. Она спросила, как он относится к своему благородному брату.
Он воскликнул:
— Брат?! Чурбан свинячий, а не брат, вот он кто! Торнтон говорит, и Эмии[92] тоже, его, мол, удавить мало, орясину этакую!
Мисс Перси не поняла половины его слов, но тем не менее они с Чарли отлично поладили. Многие дамы и некоторые джентльмены, подойдя ближе, слушали ее веселую беседу с «исчадием ада», как назвал его в тот вечер маркиз Доуро. Впрочем, заметив внимание посторонних, мисс Перси сперва заговорила более официально, а затем и вовсе умолкла. Тщетно бесенок хватал ее за руки, заглядывал в глаза, отпускал ехидные замечания о гостях и нелепые — о ней самой; она лишь улыбалась, один раз погладила его руку (он с возмущением вырвался) и произнесла от силы слово или два. Подошел герцог Веллингтон и вступил с нею в беседу. Мисс Перси чтила его светлость превыше всех людей на земле, поэтому вся ее сдержанность улетучилась в один миг. Мисс Перси тоже очень понравилась его светлости, что тот выразил в особой улыбке и голосе, приберегаемых именно для таких случаев. Однако близилось утро, пришло время разъезжаться. Гости усаживались в кареты, площадь перед Уэлсли-Хаусом вновь наполнилась шумом и суетой. Почти все отъезжающие кланялись мисс Перси и звали ее нанести им визит. Она отвечала коротко, делая исключение лишь для тех, кто ей пришелся по душе. С ними она прощалась тепло и сразу принимала их приглашения. Когда лорд и леди Элрингтон вышли, маркиз Доуро проводил мисс Перси до дверей, а герцог Веллингтон самолично помог ей сесть в экипаж.
На следующее утро в министерстве внутренних дел герцог Веллингтон, его благородный сын, маркиз Доуро, и мистер Сидни беседовали о политике, точнее, о вчерашнем приеме.
— Что ж, — сказал герцог, — Шельм приобрел для своей партии настоящее сокровище. Впрочем, не знаю, надежное ли. Сэр Роберт Пелам, безусловно, в высшей степени одарен, но увертлив и скользок, как ни один из знакомых мне политиков.
— Познания его чрезвычайно обширны, а речь весьма приятна для слуха, — сказал маркиз Доуро. — Я им восхищаюсь, отец, но что вы думаете о достопочтенной Марии Генриетте Перси, дочери Элрингтона?
— Думаю, что мало видел молодых дам, которые бы нравились мне больше. Впрочем, временами она излишне робка.
— Только не с вашей светлостью. А вот моя супруга, то есть леди Джулия, сразу ее возненавидела, но…
— Ладно, Сидни. Думаю, в нашем городе ее полюбят. Я слышал, что она выходит за сэра Роберта Пелама. Коли так, это накрепко свяжет его с партией Элрингтона.
— Напрасно вы опасаетесь, Артур. Она, как я понимаю, всегда будет на стороне отца, ибо безмерно его обожает. Однако, по счастью, дамы в нашей стране хоть и питают к политике самый живой и здоровый интерес, избегают ее бурных и опасных волн. Более того, Пелам, насколько я могу судить, ни к кому не будет привязан накрепко. Увидите: он станет перебираться из лагеря в лагерь по земле, вплавь и по воздуху в зависимости от того, что диктуют его интересы. Сейчас ему выгоднее быть с конституционалистами, так что вскоре его взоры обратятся к нам.
Разговор прервал писарь, объявивший, что пришли лорд Элрингтон и мистер С’Дохни. Герцог удивленно переглянулся с собеседниками, но велел ввести посетителей. Элрингтон кивнул всем троим и, щедро пересыпая свою речь божбой, объявил, что по горло сыт африканским предателем К. Кваминой и намерен выдать его властям, что этот негодяй убил полковника Аштона (чья внезапная загадочная смерть породила столько газетных слухов), дабы занять его место в парламенте, что мистер С’Дохни, человек в высшей степени достойный, присутствовал при убийстве, хотя и не готов сообщить, в каком качестве, и может представить любые доказательства. Герцог изумленно заморгал, но охотно согласился задержать опасного африканца в названном Элрингтоном игорном доме. Туда немедля отрядили полицейских, и Элрингтон удалился. Маркиз Доуро вышел с ним, чтобы допытаться до истинных причин столь необычного поступка. Элрингтон тут же объяснил, что Квоши за помощь в одном важном деле потребовал от него руку дочери; дабы залучить африканца на свою сторону, он дал согласие, но позже, узнав о взаимных чувствах мисс Перси и сэра Роберта, без колебаний благословил их брак, ибо сэр Роберт богат, знатен и даровит, а мисс Перси не могла бы пожелать себе лучшего жениха; узнав об этом, Квоши пришел в ярость, предъявил письменное обязательство лорда Элрингтона и вознамерился требовать своего через суд; что он (Элрингтон) тут же стал думать, как устранить чернокожего мерзавца, и выбрал самый верный и законный путь (поскольку убийство и впрямь имело место). Покуда они с маркизом беседовали, Квоши, в цепях, разъяренного и призывающего на пленителей гнев всех своих богов, провели мимо них в тюрьму и надежно упрятали за каменные стены.
Мисс Перси была радостно принята витропольским высшим светом. Весь город говорил о ней, все восхищались ее красотой, гордостью, сдержанностью, добрым нравом, веселостью, безыскусностью и острым умом. Сэр Роберт благодаря своим необычайным способностям сразу утвердился в числе самых заметных граждан Великого Стеклянного города. Было официально объявлено о его предстоящем бракосочетании с Марией Генриеттой Перси, полным ходом шли приготовления к торжеству, достойному жениха и великого родителя невесты. Маркиз Доуро согласился стать посаженым отцом. Свет еще не видывал двух людей, в такой мере созданных друг для друга, как Роберт Уивер Пелам и Мария Генриетта Перси[93]. NB. Лорд Чарлз Уэлсли соблаговолил обронить: «Тот редкий случай, когда я могу сказать, что она и впрямь достойна моего одобрения».
© Перевод. Е. Доброхотова-Майкова, 2012.
Табита Акройд, урожденная Вуд (ок. 1770–1855) — кухарка и прислуга на все руки в доме Бронте с 1824 года. Дети очень ее любили, и она отвечала им тем же. —
Мисс Элизабет Брэнуэлл (1776–1842), сестра Марии Бронте, переехавшая к овдовевшему Патрику Бронте, чтобы помогать ему с детьми. В письмах и дневниках племянники по большей части отзываются о ней с уважением, но без теплоты.
Сэр Эстли Купер (1768–1841) — знаменитый английский врач, придворный хирург Георга IV, Вильгельма IV и Виктории.
© Перевод. Е. Доброхотова-Майкова, 2012.
Ашанти — государство в Африке, на территории современной Ганы. В то время Шарлотта Бронте писала «Двенадцать искателей приключений», шла Четвертая англо-ашантийская война и до полного покорения Ашанти оставалось более полувека.
Джебель-Кумр — арабское название описанных античными учеными Лунных гор, в которых, как полагали, находятся истоки Нила.
© Перевод. Е. Доброхотова-Майкова, 2012.
© Перевод. Е. Доброхотова-Майкова, 2012.
Джон Чарлз Херрис (1778–1855), британский политик, тори, в 1827–1828 гг. — канцлер казначейства.
Лорд Уильям Генри Кавендиш-Бентинк (1774–1833) — британский государственный деятель, виг, генерал-губернатор Индии в 1828–1835 гг.
Стретфилдси — гемпширское поместье герцога Веллингтона.
Te Deum (
Оберон и Титания — в английском фольклоре король и королева эльфов и фей; самые известные их образы созданы в комедии Шекспира «Сон в летнюю ночь».
Крайнюю нетерпимость к католичеству Шарлотта переняла у отца — североирландского протестанта.
Письмо от призрака (
Георгианский плащ — короткая свободная пелерина с высоким воротником.
Гиберния — римское название Ирландии.
Марианна Хьюм — дочь личного врача герцога Веллингтона, доктора Хьюма.
Дрожательный паралич — старинное название болезни Паркинсона. Паркинсон опубликовал свое «Эссе о дрожательном параличе» в 1817 году, но его имя за болезнью закрепилось позже.
Котенок, соловей и попугай лорда Чарлза Уэлсли.
© Перевод. Е. Доброхотова-Майкова, 2012.
То есть Великий Стеклянный город. Многие литераторы, включая Байрона, называли Вавилоном Лондон; юные Бронте перенесли это сравнение на свою африканскую столицу.
Выражение было впервые употреблено Джоном Уолкотом в лирической оде, затем повторено Вальтером Скоттом и подразумевает «закатив глаза и почти что при смерти».
Капитан Древ (литературная маска Шарлотты) — крупнейший поэт, прозаик и драматург Стеклянного города; постоянно на ножах с другой ее литературной маской — лордом Чарлзом Уэлсли, который не упускает ни малейшего повода очернить соперника.
Мирмидонцы, или мирмидоняне — ахейское племя; они составляли войско Ахилла. В переносном смысле — дюжие наемники.
Чернокожий карлик, слуга маркиза Доуро.
© Перевод. Е. Доброхотова-Майкова, 2012.
Язык, придуманный Брэнуэллом для молодых людей, состоял из английских слов, произнесенных с зажатым носом, — примитивная попытка спародировать йоркширский диалект.
Эмили на местном диалекте.
Формат в одну двенадцатую печатного листа.
© Перевод. Е. Доброхотова-Майкова, 2012.
© Перевод. Е. Доброхотова-Майкова, 2012.
© Перевод. Е. Доброхотова-Майкова, 2012.
Ифрит Дахнаш — один из персонажей «Тысячи и одной ночи»; в ранних произведениях Бронте — злобный джинн, всячески вредящий героям; ему противостоит добрая фея Маймуна.
© Перевод. Е. Доброхотова-Майкова, 2012.
«Стихи» Шарлотты Бронте — миниатюрная рукописная тетрадка 1830 года. «Видение», о котором капитан Бутон говорит дальше, входит в этот сборник.
Написание имен у Шарлотты и Брэнуэлла немного разнится.
Островное королевство, основанное одним из двенадцати солдатиков.
© Перевод. М. Лахути, 2012. Роман написан в 1833 году. Как во всех юношеских произведениях Шарлотты и Брэнуэлла Бронте, действие происходит в вымышленной колонии на берегу Гвинейского залива, в Витрополе, или Великом Стеклянном городе. Рассказчик, как почти всегда у Шарлотты, юный лорд Чарлз Уэлсли, младший сын герцога Веллингтона и брат блистательного молодого поэта Артура, маркиза Доуро.
Капитан Древ — еще один литературный псевдоним Шарлотты. Лорд Чарлз Уэлсли и капитан Древ — непримиримые соперники и в своих произведениях поочередно поливают друг друга грязью.
Немного восстановлены (
Четыре главных Верховных Духа: Тали, Брами, Эми и Ани — Шарлотта, Брэнуэлл, Эмили и Энн Бронте.
Имеются в виду деревянные солдатики, с которых и началась игра.
В игре детей Бронте существовала легенда о том, что тысячу лет назад двенадцать великанов переселились из Британии в Африку, в страну джиннов.
Домашний халат (
Бог мой! (
Боже правый! (
Великий Наполеон (
Бедный маленький рассказчик (
Африканские олимпийские игры не раз упоминаются в ранних произведениях детей Бронте. 26 июня 1832 года (в свой день рождения) Брэнуэлл написал целую героическую оду в честь их открытия.
На равнине Деир Навуходоносор воздвиг золотой истукан и велел всем подданным ему поклоняться (Даниил 3:1–3).
То есть дьяволу.
Джентльмены в круглом башмаке говорят на языке «старых удальцов», придуманном детьми Бронте и передразнивающем йоркширский диалект их няни. Чтобы заговорить на этом языке, достаточно зажать себе нос.
Здесь небольшая неувязка: на Олимпийских играх леди Эмили Чарлсуорт появляется как племянница Храбруна.
Il Penseroso и L'Allegro — названия стихотворений Мильтона. Il Penseroso (1632) обращено к богине Меланхолии, L'Allegro (1632) — к богине Веселья.
Песенку (
То есть в панталонах. Викторианская стыдливость требовала заменять это слово эвфемизмами — обычай, над которым дети Бронте регулярно потешались в своих произведениях.
Рас (на амхарском это слово означает «голова» — титул, присваивавшийся губернаторам крупнейших провинций) Микаэль Сэхуль (1691–1779) был фактическим правителем Абиссинии при нескольких негусах подряд. Шарлотта, вероятно, читала о нем в записках шотландского путешественника Джеймса Брюса (1730–1794).
© Перевод. Е. Доброхотова-Майкова, 2012.
То есть укороченный (обычно по случаю праздника).
Соверен — золотая монета в один фунт стерлингов.
Леди Джулия Сидни — супруга Эдварда Сидни; об их любви и женитьбе повествуется в романе «Найденыш»; леди Мария Хитрун — дочь Александра I, короля Хитрундии, одного из двенадцати солдатиков Брэнуэлла.
Бывшая подружка (
Имя неразборчиво.
Капитан Джулиан Гордон и упомянутый ниже Артур О'Коннор — молодые кутилы, друзья Александра Перси; оба входили в тайный клуб «Элизиум», заседания которого посвящались пьянству и азартным играм. Президентом клуба был лорд Элрингтон, вице-президентом — Доуро.
Перефразированные строчки из поэмы «Путник» Оливера Голдсмита (1730–1774).
Вторая жена лорда Элрингтона, мать его сыновей Эдварда, Уильяма и Генри, а также дочери Марии Генриетты.
Святая святых (
Генерал Торнтон, на попечении которого находился юный Чарлз Уэлсли.
Старинное название Океании — скопления островов в субтропических широтах западной и центральной части Тихого океана.
© Перевод. М. Клеветенко, 2012.
© Перевод. Е. Доброхотова-Майкова, 2012.
© Перевод. М. Лахути, 2012.
Сведения о прошлом Перси открываются читателю постепенно. Брэнуэлл и Шарлотта постоянно их дополняли и переписывали. Из более поздних рукописей 1837–1838 гг. мы узнаем, что Эдварда Перси-старшего (Старого Шельму) убила первая жена Шельмы, порочная итальянская аристократка леди Августа Романа ди Сеговия в надежде получить наследство, но замысел ее потерпел неудачу — злодейку отравили собственные сообщники за то, что она с ними не расплатилась. После этого Перси женился на Марии Генриетте Уортон и вел праведную жизнь вплоть до ее смерти от чахотки, вызванной «противоестественной жестокостью» Перси, который выгнал из дому и лишил наследства троих своих сыновей.
Полковник Джон Брамэм Гренвилл — богатый фабрикант, во время мятежа Шельмы сражался на стороне герцога Веллингтона. Прочие персонажи — богатые купцы и банкиры.
Капитан Люциус Кэри, один из ранних приверженцев Шельма, также поддерживал его в более поздних мятежах.
Лорд Элрингтон, ирландский эмигрант, вел аристократический образ жизни, в Витрополе у него был дворец. Жена его, Полина Луисиада Элрингтон, испанская красавица, не отличавшаяся слишком твердыми моральными устоями, умерла, оставив графу дочь Зенобию и шестерых сыновей.
Шарлотта настаивала на большей реалистичности повествования и наложила запрет на появление Верховных Духов, однако Брэнуэлл нашел способ и дальше вмешиваться в ход рассказываемых историй, перевоплотив Брами в персонажа по имени С'Дохни, постоянно подстрекающего Перси на новые злодейства.
© Перевод. Е. Доброхотова-Майкова, 2012.
Этот титул означает, что мисс Перси — дочь пэра.
В мире Брэнуэлла и Шарлотты Веллингтония соответствует Ирландии — родине их отца.
Квоши Квамина Кашна, сын убитого короля ашанти Сай Ту Ту Квамины, усыновленный и воспитанный герцогом Веллингтоном.
Чурбандия и Обезьяндия — островные королевства, входящие в Витропольскую федерацию.
Если пересчитать на современные деньги с учетом покупательной способности фунта, то получится более 10 миллионов фунтов, а если считать исходя из средней заработной платы — более 100 миллионов фунтов; так или иначе, сумма совершенно фантастическая.
Прототипом сэра Роберта Пелама был сэр Роберт Пиль (1788–1850). В 1833 году, когда была написана «Политика в Витрополе», сэр Роберт Пиль избирался в парламент от округа Тамворт.
В. Шекспир, «Король Лир», акт 1, сцена 2. Перевод О. Сороки.
Один из Двенадцати, старейший политик Витрополя. Невадские горы (от Сьерра-Невады в южной части Испании) расположены к северу от Земли Парри.
В. Шекспир, «Отелло», акт I, сцена 3. Перевод М. Лозинского.
В ранних произведениях Шарлотты и Брэнуэлла маркиз Доуро и лорд Чарлз Уэлсли — погодки, но дальше Чарлз постепенно молодеет, превращаясь в мальчишку (но оставаясь автором множества книг).
Торнтон Уилсон Хитрун, второй сын короля Александра I, брат герцога Фиденского, принцессы Эдит и леди Марии Хитрун, лишенный наследства за юношеские буйства. Был усыновлен богатым помещиком Гирнингтоном. На его попечении находится лорд Чарлз Уэлсли, которого из-за его вечных подглядываний и подслушиваний старший брат не захотел больше держать дома. В будущем Торнтон — второй муж леди Джулии.
Имя Эмили в ранних произведениях витропольской саги.
Сэр Роберт Пелам и впрямь стал видным политиком: в парламенте он возглавил умеренное крыло, поддерживающее конституционалистов. Однако его свадьба с мисс Перси так и не состоялась. В 1834 году Шарлотта сообщила о бракосочетании Марии Генриетты Перси и овдовевшего к тому времени Артура, маркиза Доуро — теперь герцога Заморны и короля Ангрии.