Алиса Мержинская, благополучно проживавшая в парижском пригороде, вновь настигнута призраками прошлого. Чтобы спастись, ей в очередной раз приходится бежать. Однако спасительное убежище превращается в смертельную западню, где ей придется лицом к лицу столкнуться с давним врагом. Как выжить в таинственном доме, где никому нельзя доверять, а единственным союзником станет жестокий убийца?…
1.0 — создание
Окутанная саваном лунного света комната казалась склепом.
Лежать в одном положении было неудобно. Я перевернулась на бок, стараясь сделать это как можно тише. Зверь поднял голову и уставился на меня. Я не могла его обмануть. Зверь всегда знал, когда я сплю, когда притворяюсь, когда плачу или смеюсь.
Сегодня я не спала, смотрела, как ползет по стене голубой прямоугольник света, а зверь чутко ловил каждый шорох.
За окном было тихо, и только старые ели слабо махали темными лапами, подавая знак темному стражу, застывшему у моей постели.
Он поднялся и медленно подошел ко мне, дыша в лицо жарким, вонючим смрадом, а потом влажный горячий язык коснулся моих мокрых щек, слизывая слезы. Я обняла его лобастую голову, уткнувшись в короткую черную шерсть. Зверь не шевелился и только шумно вздыхал, прикасаясь к руке холодным носом.
Я училась спать по ночам заново, реагируя на каждый звук. Но ночные шорохи – пусть даже не самые приятные гости – были куда лучше снов: тягучих, липких, как смола, затаившихся во мраке, построенных на костях воспоминаний.
Воспоминания, которые я вполне удачно давила днем, топча каблуками туфель, приходили ночью, впиваясь в беззащитное сознание, как крючки в желтый рыбий рот, раздирая и уродуя, заставляя корчиться в агонии.
В кошмарах, мечась на скомканных простынях, я всегда видела их, людей из прошлого. Грустных, веселых, ускользающих от моих вопросов, дающих бесполезные советы. Страшнее всего было просто ловить на себе их укоряющие взгляды. Каждый раз, когда я видела их: двух женщин, двух мужчин, я плакала, а зверь беспокойно озирался по сторонам, ища обидчиков.
Сегодня, забывшись в коротком беспокойном сне, я увидела ее. Сухонькая женщина, почти старушка, с несгибаемой, словно затянутой в корсет спиной, сидела на тротуаре, прося подаяние. Люди скользили мимо, словно не замечая ее. Женщина не пыталась протягивать к ним руку. Даже в такой позе – со скрещенными по-турецки ногами, она казалась королевой. У ее босых пяток стояла перевернутая шахматная доска.
Прохожие вдруг развернулись, и все, до единого, пошли мне навстречу. Я с ужасом увидела их лица: грубые, белые и черные, отливающие лаком, безгубые, с мертвыми, залитыми белилами или тьмой глазами. Они чеканили шаг, проходя мимо старушки, и бросали к ее ногам шахматные фигурки. Ладьи, кони и пешки падали на тротуар с костяным стуком и разбивались вдребезги. Женщина смотрела на меня, строго поджав губы, а потом вдруг протянула руку, указывая на что-то за моей спиной.
Я не обернулась, потому что мне было очень страшно. Проснувшись в этот момент, я долго лежала в темноте, сдерживая дыхание, но он все равно услышал и подошел. Уткнувшись в пахнущую псиной шерсть ротвейлера, я разрыдалась.
Кошмары, бывшие неотъемлемой частью моей жизни почти год, теперь приходили реже, но легче не становилось. Я сползла на пол, баюкая на коленях тяжелую голову собаки.
Ротвейлер был единственным живым созданием из моей прошлой жизни, о которой я старалась не вспоминать. Пес, сам переживший немало горестей, теперь ходил по пятам, пытаясь спасти от любого, посягнувшего на мой покой.
Прямоугольник света на стене наливался красным, становясь более четким. Оконная рама походила на надгробный крест.
Я ускользнула от смерти, оставив ее другим. Ушла с большими потерями, лишившись всех, кого когда-то любила. Убежала, оставив с носом врагов, жаждавших избавиться от ненужной преграды на пути к большим деньгам, от пешки, в одночасье ставшей королевой.
Я легла на пол, прижавшись к теплому собачьему боку. Прошло уже больше двух лет. Научившись спать по ночам, я разучилась бояться. Кем бы ни были мои преследователи, они меня потеряли. Пес громко задышал от удовольствия, когда я почесала его живот. Я улыбнулась, вспомнив, как жила это время рядом с ним, верным и преданным, лучшим другом человека.
И теперь мне не от кого убегать. А ему не от кого меня защищать.
Хочешь, расскажу сказку?
Я лениво потягивала кофе и разглядывала пустую улочку. Кафе только что открылось, посетителей было немного. Те, кто спешил на работу в Париж штурмовали метро где-то два часа назад, и уж точно не пошли бы пить кофе к Жаку. Для обычных посетителей – любителей погреть косточки под солнцем – время еще не настало, хотя внутри вовсю кипела работа, а упоительные ароматы свежих круассанов и кофе приятно щекотали ноздри. С утра в кафе было всего два посетителя: я и старичок лет семидесяти: опрятный, чистенький, по-настоящему французский, с лукавым Ленинским прищуром.
Старичка вычурно звали Максимилианом. Если я имела неосторожность придти в кафе раньше него, он всегда подсаживался рядом, норовил потрепать за щечку, а то и ущипнуть с подзабытым мужским пылом. Правда, в последнее время ему как-то расхотелось это делать. Бакс, с рвением выполнявший функции сторожа, на Максимилиана порыкивал, косился недобро, а однажды даже продемонстрировал зубы. Я долго извинялась, но потом скорректировала утренние прогулки так, чтобы приходить в кафе позже. Теперь я лишь вежливо кивала старичку и, получив свой кофе с булкой, сидела за столиком.
Больше мне никто не докучал. Жизнь в парижском пригороде Леваллуа Перре была тихой и сонной. Кафе Жака стояло вдалеке от обычных туристических маршрутов, так что возможность встречи с соотечественниками была сведена к минимуму.
Сегодня, прогуляв пса, я зашла в кафе, уселась за свой любимый столик под зеленым навесом, и стала ждать, пока выйдет хозяин. Жак всегда обслуживал меня сам, не знаю почему. Наверное, я ему нравилась, что вызывало бурное неодобрение его жены и дочери, угловатой, с громадными черными глазами, носом-горбинкой и курчавыми волосами. Жена Жака, грозная брюнетка с буйной гривой непослушных волос, была наполовину турчанкой, наполовину баской, о чем Жак, небрежно обмахивавшийся линялым полотенцем, рассказал не то на третий, не то на четвертый день знакомства.
– Что поделать, мадемуазель, – грустно ответил он, когда я поинтересовалась, не ревнует ли его жена к посетительницам, – такова ее доля. Иногда она кипит, как раскаленное масло, и в такие минуты у меня поджилки трясутся. Ведь на кухне полно ножей. Однажды она уже стукнула меня сковородой по темечку, да, да, вот прямо сюда! Но я – француз, черт побери, и не могу не смотреть на красоток…
У Жака были потрясающие способности комика. Когда он показывал мне травмированное темечко, где среди волосиков светилась изрядная плешь, я закатывалась от смеха. Жак хохотал вместе со мной, и с тех пор всегда был рад меня видеть. Вот и сегодня, когда я махнула ему рукой, он тут же выбежал наружу.
– Еще чашечку, Алиса?
– Пожалуй, – улыбнулась я. – И круассан.
Я сунула под стол недоеденную булочку, и Бакс с удовольствием слопал ее за мгновение. Спешить было некуда. Я поднялась рано, от скуки убрала дом и даже вымыла два окна, мрачно подумав, что мыть окна в шесть утра – предел мазохизма. От подобных мыслей легче мне ничуть не стало. Почувствовав себя никому не нужной и всеми забытой, я даже попыталась всплакнуть, надеясь, что полегчает, но уже спустя мгновение эта идея показалась мне глупой.
Бакс крутился под ногами, дважды перевернул ведро с мыльной водой, причем во второй раз нарочно, в этом я была уверена. Ему тоже было скучно, и раз уж я соскочила с постели ни свет ни заря, могла бы не скоблить эти никому не нужные стекла, а прогуляться по парковой зоне, неподалеку от мэрии, пока не выскочили эти дурни-велосипедисты. Велосипедистов Бакс ненавидел и все время порывался броситься на них. По-моему, они вызывали у него первобытный рефлекс хватать и рвать добычу на части из-за того, что слишком быстро перемещались.
Из окна доносилась музыка, мальчик трагической судьбой пел что-то о победе над самим собой. Слыша этот чистый, высокий голос было даже трудно представить, что его уже нет.
…A corps perdu j'écrirai mon histoire
Je ne serai plus le pantin du hasard
Si toutes les vies sont des causes perdues
Les hommes meurent de n'avoir jamais cru
De n'avoir pas vécu ivres et sans fard
Soldats vaincus pour une guerre sans victoire…
«Всем телом я напишу мою историю.
Я не буду больше марионеткой случайности.
Если все жизни пропащее дело,
Люди умирают, никогда в это не поверив.
Не живя пьяными и без прикрас,
Солдаты, побежденные для войны без победы…»
Моего французского хватало лишь на отдельные фразы. Если в разговоре, да еще когда собеседник не слишком торопился, я понимала почти все и могла принимать участие в беседе, то песни пока не давались. Однако общий смысл я все же уловила. Песня вдруг приободрила меня, и к тому моменту как Жак принес мне кофе, я уже решила, чем займусь сегодня, сделала пару звонков и теперь, совершенно спокойно допивала вторую чашку.
Кафе мало-помалу заполнялось. За соседним столиком сидели бездельничавшие девицы лет семнадцати и начали чирикать о чем-то малоувлекательном: тряпках, мальчиках, предстоящем концерте Пелетьера, на который они намеревались пойти. Я заскучала и уже готова была подняться с места, как в кафе вошел Оливье.
– Привет, – обрадовался он и неразумно быстро направился ко мне. Бакс глухо рыкнул из-под стола. Девчонки притихли, Оливье притормозил и посмотрел на пса с опаской.
– Опять ты со своим чудовищем, – поморщился он.
– Куда мне без него? – усмехнулась я. – Садись осторожнее и ногами под столом не болтай, а то я его еще не кормила.
Оливье уселся, держась напряженно, боясь пошевелиться. Я надела на Бакса намордник, что тот воспринял как личной оскорбление, улегся на пол спиной ко мне и демонстративно вздохнул.
– Я ему не нравлюсь, – в который раз констатировал Оливье.
– А вот Жака он почему-то любит.
– От Жака пахнет корицей и булочками, неудивительно, что его обожают собаки и маленькие дети… Чем займешься сегодня? Может быть, сходим в кино? Оставим пса дома, прогуляемся по набережной…
– Сегодня не могу, – покачала я головой. – Договорилась с Кристофом. Они с Анной ждут меня на обед.
– Ну, конечно, – сморщил нос Оливье. – На этого старого крокодила у тебя всегда есть время.
Он надулся и уткнулся в свой кофе. Я молчала, ожидая, пока ему надоест раздувать щеки.
С Оливье я познакомилась полгода назад, когда от нечего делать стала брать уроки живописи. Переехав в пригород Парижа, я долго сидела в своем маленьком домике практически безвылазно, делая короткие набеги на местные лавочки, бесконечно озираясь по сторонам. Продавцы меня быстро запомнили, плохо говорившую по-французски, с диким взглядом и сопровождаемую упитанным ротвейлером и даже делали попытки подружиться, хотя вообще-то французы не очень жалуют иностранцев, что бы там ни говорили об их гостеприимстве. Месье Шарль приберегал для меня вырезку, а для Бакса – кости, мадам Лавантюр, улыбалась, подбирая свежие овощи и молоко, а месье Батистен, владелец кондитерской, постоянно подсовывал к покупкам маленькие, напоминающие медали, шоколадки и карамель, и несколько раз томно намекал на свидание.
Жители Леваллуа Перре к иностранцам относились достаточно беспечно. В конце концов его окраины были забиты до отказа лиловыми неграми, далеко не всегда имеющими право жить на территории Франции. Рассуждали местные так: до Парижа – целых три остановки на метро, так что угрозы теракта минимальны, а очаровательная мадемуазель с большим псом, живущая уединенно в небольшом доме, на шахидку не походит. Но, видимо, вопросы безопасности кого-то из бдительных соседей все-таки беспокоили, поскольку однажды, возвращаясь домой вместе с моим новым другом Кристофом, я застала у ворот дома полицейских. Впрочем, ощутить вполне понятный трепет в поджилках я не успела, поскольку увидев Кристофа, ажаны рассыпались в любезностях, взяли под козырек и растворились.
Соседи, без сомнения видели, кто меня сопровождал, сделали соответствующие выводы и теперь на улицах здоровались с преувеличенной вежливостью. Воспользовавшись моментом, я кое-кому рассказала о своем прошлом, и даже не очень-то врала. Потому до сих пор я ловила на себе сочувствующие взгляды, слышала цоканье языком и отдельные фразы о бедной мадемуазель, оставшейся вдовой в таком юном возрасте. Появление в моей жизни Кристофа и его семьи расширили вариации предположений, а я, памятуя, что хорошо продуманное вранье – это уже легенда, не пыталась ничего опровергать. Спустя несколько дней я услышала о себе новую информацию, где мне дали даже какой-то высокий титул.
Вскоре после этого я настолько осмелела, что отправилась брать уроки живописи. Вопреки моему убеждению, что учатся рисовать исключительно молодые люди, я обнаружила на занятиях разношерстную публику. Здесь были даже две старушки лет шестидесяти. Одна писала совершенно дикие натюрморты, вторая упорно рисовала мелками котов: инфернальных, с вытянутыми жирафьими шеями и хищными улыбками. Кроме них, уроки брала неопрятная женщина, в вымазанной краской одежде, писавшая акварелью потрясающие пейзажи, девушка лет шестнадцати, тихая, забитая, испуганная, как мышь, мужчина с дикой, всколоченной шевелюрой и Оливье.
Будучи иностранкой, я не очень вписывалась в эту группу, да и не старалась, держась особняком. Остальные общались достаточно мило: смеялись, шутили и постоянно болтали, что иногда меня даже раздражало, так как говорили они слишком быстро, чтобы я могла понять. Потому я сосредотачивалась на картинах, не обращая на них никакого внимания.
Оливье подошел ко мне сам, спустя месяц занятий. До того момента я ограничивалась вежливыми кивками и в дискуссии не вступала. А тут он, грызя яблоко, долго стоял за спиной, а потом ткнул пальцем в угол картины.
– Здесь слишком темно, – сказал он. – И вообще твою картину портит обилие мелких деталей. Хотя композиция, надо признать, хороша. Ты училась где-то?
Тогда я впервые обратила на него внимание. Оливье был сокрушительно хорош: высокий, жилистый, темноглазый, с длинными прямыми черными волосами, распущенными по плечам. У него был высокий лоб и тонкие пальцы с ухоженными ногтями, слишком изящными для мужчины.
Я скупо улыбнулась и не ответила. Но Оливье не отходил.
– Нет, в самом деле. Я бы впустил сюда немного света и смягчил оттенки, сделав их более холодными. Месье Антуан, вы не находите?..
Я стиснула зубы. Оливье и наш преподаватель Антуан подошли и стали рассматривать мою мазню с величайшим вниманием. Остальные тоже побросали кисти, мелки, уголь и придвинулись ближе.
– Оливье прав, – кивнул Антуан. – Вот тут и тут, – он ткнул пальцем в холст, – картина перегружена деталями. И с цветом я бы посоветовал поработать. У вас интересные картины, Алиса, но чрезмерно мрачные. Хотя надо отдать должное, вы невероятно терпеливы. Вы так кропотливо выписываете мельчайшие детали… Интересный пейзаж. Этот дом… Вы выдумали его?
Я кивнула, стараясь не вдаваться в подробности, но помрачнела и ушла с занятия раньше, чем обычно, на сразу обратив внимание, что Оливье увязался за мной. Он долго шагал, сопя в затылок, а потом робко взял меня за руку.
– Алиса, ты обиделась?
Я покачала головой.
– Тогда расстроилась? А почему?
Я не ответила, натянуто улыбалась, надеясь, что он отстанет. Но Оливье оказался настойчивым и даже уговорил пойти с ним в кафе. Он взахлеб рассказывал о своей жизни, тараторя так быстро, что я почти не понимала его, и оттого смеялась, просила повторить. Он повторял и тоже смеялся, непонятно почему.
Оливье был моложе меня на три года. По сравнению с ним я сама себе казалась старой черепахой, просидевшей в болоте триста лет. Его беззаботность помогала справляться с мрачными мыслями, то и дело посещавшими меня по вечерам. Теперь на занятия я ходила с удовольствием, с большим рвением учила язык и охотно принимала участие во всевозможных развлечениях. И только недописанную картину, на которой было изображено мое похороненное прошлое, я задвинула в угол и никогда уже к ней не возвращалась.
Я согласилась подвезти Оливье до Парижа, хотя, признаться, его нытье раздражало до зуда в ладонях. Сегодняшний день хотелось провести без нервотрепки, тем более, что меня ждали приятные люди, для которых и я, и мой пес всегда были желанными гостями.
Оливье пришлось устроиться на заднем сидении моего старенького «Рено». Бакс взгромоздился на переднее и, как всегда, высунул морду в окно, стоило нам тронуться с места. Ветер раздувал его уши. Пес щурился, получая удовольствие от поездки, и совершенно не обращал внимания на надутого Оливье, тщетно пытающегося завести непринужденный разговор.
– Не понимаю, почему тебя так тянет к этим напыщенным снобам, – сказал Оливье. – Ведешь себя как семидесятилетняя старуха… Поляки все такие?
Я не ответила, раздраженно подумав, что надо высадить его где-нибудь поближе к метро, а дальше пусть добирается до своей студии как знает. И если до сего момента в глубине души шевелились отголоски совести (бедный парень, ради встречи со мной приехал в пригород!), то сейчас меня переполняло желание остаться одной.
Напыщенные снобы – это, конечно, Кристоф и Анна. С Кристофом я познакомилась на собачей выставке в Ле Бурже. На тот момент я уже сама готова была выть в четырех стенах, и когда узнала о выставке, решила поехать. И, хотя я прекрасно знала о родословной Бакса, насчитывающей куда больше знатных родичей, чем у иного аристократа, заявлять его как чистокровного пса по понятным причинам было невозможно. Не то, чтобы я боялась, но собачьи принцы – такая же редкость, как отпрыски людских королевских династий. А у Бакса его родовое имя было настолько вычурным и длинным, что я его в свое время не могла даже запомнить. Потому на выставке я даже не пыталась зарегистрировать пса, учитывая и отсутствие клейма, и подлинного ветеринарного паспорта. Бакс не возражал. Ему, насидевшемуся взаперти, такое обилие псов и людей казалось невероятно интересным. Поначалу он растерялся и нервно трясся, но потом с любопытством оглядывался по сторонам.
Я смотрела на выставленных собак, чувствуя, как с души медленно сползает тоска, давившая каменной жабой. Такого разнообразия пород я не видела еще никогда, хотя регулярно ходила на выставки. Сюда, в парижский пригород, съехались сотни собаководов со всего света. Пару раз я даже слышала речи соотечественников, но не подала виду, на всякий случай отойдя подальше.
Ближе к вечеру, когда я кидала Баксу тарелочку, ко мне подошел почтенный седовласый мужчина в голубеньком свитерке с синими и белыми ромбиками, джинсах и светло-коричневых мокасинах, которые, на мой неискушенный взгляд стоили не меньше двух сотен евро.
– Это ваша собака, мадемуазель? – вежливо спросил он. Вопрос был довольно глупым, если учесть, что Бакс ловил тарелочку в воздухе и приносил мне, а не кому бы то ни было.
– Да, месье, – вежливо ответила я. – Это моя собака.
– Вы не француженка? У вас восточно-славянский акцент, – сказал мужчина.
– Да, месье, я полячка.
Мужчина как-то странно повел носом и недоверчиво прищурился, словно не поверил моим словам, а потом улыбнулся.
– Отличный пес. Поверьте мне, я говорю как специалист. У него шикарные предки.
– Ну, что вы, – потупилась я. – Я купила его в обычном питомнике за бесценок.
– Вы лукавите, мадемуазель. Мне достаточно кинуть взгляд на пса, чтобы определить чистоту его кровей. Впрочем, я не настаиваю. Вероятно, вы сами не в курсе, каким сокровищем владеете…
Наш разговор прервал фотограф. Он подбежал в тот момент, когда мужчина с нежностью потрепал Бакса по голове, а тот, одуревший от бега и людей, даже не попытался воспротивиться, застыв с тарелкой в зубах. Фотограф прощебетал просьбу улыбнуться, сделал несколько снимков. Мужчина вежливо ждал, пока тот, раскланявшись, не сунет мне в руку визитку, а потом иронично посмотрел прямо мне в глаза.
– Вас не удивляет внимание прессы? Особенно учитывая, с кем рядом вы оказались?
– Почему я должна удивляться?
– Ах да, – спохватился тот, – вы же иностранка. Обычно здесь все стремятся поближе сойтись со мной. Разрешите представиться, Кристоф Альбер…
Так я познакомилась с Кристофом, заводчиком чистокровных ротвейлеров. Произнося свое имя, он все-таки выжидающе смотрел на меня, но я не отреагировала, поскольку не имела никакого представления, кто передо мной.
Вообще, имя Кристофа следовало произносить как д’Альбер. Он был потомком одного из самых благородных династий Франции, состоя в родстве даже с незабвенной графиней де Шеврез, воспетой в «Трех мушкетерах». На знатную пра-прабабку я отреагировала спокойно, вежливо сообщив, что знакома с ней лишь по творчеству великого француза.
– Мадемуазель, неужели в Польше читают Дюма? – восхитился Кристоф. – Мне казалось, что современная молодежь предпочитает комиксы и кино.
– Молодежь бывает разной, – уклончиво ответила я.
– Хотите посмотреть моих собак? – предложил он. Делать особо было нечего, и хотя я очень устала, предпочла принять приглашение, оказавшись в резиденции, расположенной недалеко от Парижа.
Фамильное гнездо французских аристократов содержалось в образцовом порядке. Кристоф пояснил, что замок является достопримечательностью, и определенный доход он и его семья получают от туристов, но большую часть капитала он сколотил на средствах массовой информации. Кристофу принадлежали четыре газеты, два телеканала и радиостанция. Кроме прочего, семья д‘Альберов владела фабриками, мануфактурами и модными магазинами, за которыми надзирала супруга Кристофа – Анна.
Представляясь Анне, я вовремя вспомнила, что теперь меня зовут Алиса Буковская, я – вдова, и приехала из польского города Лодзь, где прожила всю жизнь. Не знаю, поверили ли мне д‘Альберы, но после легкого ужина Анна радушно предложила приезжать еще, и непременно привозить с собой Бакса. Я пообещала, подумав, что больше никогда не увижусь с семейкой аристократов. А спустя пару дней Кристоф заехал за мной, предложив пообедать у них дома.
Визиты учащались, и вскоре я уже не могла помыслить жизни без этой радушной семьи. И только Оливье, знавшему о моих новых друзьях, не нравилось, с кем я провожу свободное время.
Я въезжала на Лионскую улицу, где находилась городская квартира д‘Альберов, когда оглушив сиреной, вспыхивая истерическими синими всполохами, мимо меня промчалась карета «скорой помощи». Пропустив ее, я автоматически нажала на газ, ощутив непонятную тревогу.
На перекрестке улицы Пикпюс и бульвара Рейи пришлось остановиться. На дороге рассыпались апельсины, вывалившиеся из ящиков опрокинутого грузовика. Колористическую картинку добавлял старый «Ситроен» со смятым капотом. Водители стояли рядом, ожесточенно махали руками и поливали друг друга заливистой бранью. Вопреки моему убеждению, «скорая» не остановилась и промчалась дальше, давя цитрусовые, лопавшиеся под колесами с неприятным чавкающим звуком. Я сдала назад и сделала небольшой крюк.
У дома д‘Альберов собралась небольшая толпа, рассыпавшаяся у ступеней неправильным полукругом. Среди зевак отчетливо выделялась парочка мужчин, хищно вперивших взгляд на входную дверь. На груди у них болтались фотокамеры. Выйдя из «Рено», я увидела водителя «скорой», с апатичным спокойствием курившего рядом с машиной.
Я не двинулась с места, только вынула телефон, но позвонить Кристофу не успела. Двери раскрылись, и оттуда два дюжих медбрата вынесли носилки. Следом, с совершенно потерянным видом, вышел Кристоф в плаще, застегнутом сикось-накось. Репортеры бросились вперед, ослепляя его вспышками камер. Кристоф не пытался отвернуться, не сводя с носилок взгляд. Вытянув шею, я разглядела лежащую на них Анну.
Репортеры совали под нос Кристофу диктофоны, и что-то торопливо спрашивали, но тот раздраженно отмахивался от них. Его потеряный взгляд случайно упал на меня. Лицо Кристофа прояснилось. Бросив медикам короткую фразу, он, расталкивая толпу, направился ко мне. Репортеры бежали за ним, как шавки, путаясь под ногами.
– Что случилось? – быстро спросила я, не тратя время на приветствия.
– Анне внезапно стало плохо, – растерянно ответил Кристоф и потер лоб бесконечно усталым движением. – Что-то с сердцем…
Его лицо было серым от напряжения, под глазами набухли мешки. Я пожалела Кристофа – настолько у него был жалкий вид, и тут же разозлилась на репортеров, щелкавших затворами камер без остановок и все совавших в лицо диктофоны, задавая дурацкие вопросы.
«Что с вашей женой, месье д‘Альбер? Посмотрите сюда, месье д‘Альбер! Кем вам приходится эта мадемуазель? Правда, что у мадам д‘Альбер случился сердечный приступ, когда она застала вас с любовницей? Мадемуазель, вы – любовница месье д‘Альбера?…»
Услышав последнее, Кристоф побагровел, потом посинел. На шее вздулись жилы. Но прежде чем он открыл рот и начал орать, я поспешила вмешаться.
– Я – знакомая мадам д‘Альбер. Сегодня мы договорились пообедать с ней и ее супругом, обсудить вязку наших собак. У меня есть кобель с отличной родословной.
Я махнула рукой в сторону машины. Репортеры увидели Бакса, высунувшего голову в окно и слегка приуныли. Воспользовавшись моментом, Кристоф развернулся и почти бегом промчался в сторону кареты «скорой помощи». Я отошла к машине, и в этот момент у меня зазвонил мобильный.
– Алиса, ты не могла бы поехать со мной? – спросил Кристоф.
– Хорошо, – согласилась я и торопливо уселась за руль. Бакс рыкнул на сунувшегося к машине фотографа, поубавив у того прыти. – Куда ее повезут?
– В кардиологический центр Амбруаз Парэ. Знаешь где это?
– Нет.
– Ничего, просто следуй за машиной. Если что– звони.
Угнаться за «скорой» я не смогла. Она неслась по Парижу, завывая сиреной и скоро скрылась где-то за поворотом. Заблудившись в переплетении улиц я пересекла Сену не по тому мосту, попала в пробку, завязнув в ней так основательно, что грешным делом решила – там и скончаюсь. Бакс нетерпеливо ерзал и поскуливал, да я и сама чувствовала настоятельное желание найти дамскую комнату. Беспокойство за Анну отступило на задний план, подавляемое совершенно другими желаниями.
В центр Амбруаз Парэ я приехала уже ближе к вечеру, изрядно покружив по Булонскому лесу. Приткнув машину на стоянку, я отправилась на поиски Кристофа. Бакс, устав от длительного заключения, взвыл, но я оставила его недовольство без внимания. В конце концов, я позволила побегать ему по лесу, что еще надо?
Кристоф обнаружился в кафетерии, с чашкой зеленого чая, из которой вряд ли сделал хотя бы глоток. Я обняла его, похлопав по спине.
– Как она?
– Операция еще не закончилась, – глухо ответил он. – Она идет уже четыре часа. Не представляю, что можно делать четыре часа…
– Это ведь сердце, Кристоф, – мягко возразила я. – А не гнойный нарыв. Его нельзя вычистить за минуту. Если операция длится так долго, значит случилось что-то серьезное.
Кристоф посмотрел на меня, и я внезапно подумала, что у него совершенно собачьи глаза, грустные, преданные, добрые и несчастные. Так смотрят псы, верно ожидающие хозяина, который, может быть, уже никогда не вернется домой. Я неловко погладила его по руке, не зная, что еще сказать. Сейчас, когда мы сидели с ним в кафетерии больницы, мое прошлое вдруг вновь ворвалось в сознание. Вспомнив о четверых самых близких людях, я едва не разрыдалась.
– Она ведь никогда не болела, – тихо сказал Кристоф. – Вообще никогда…
Он задохнулся, закашлялся и отвернулся в сторону. Я сидела истуканом, не зная, как реагировать. Сейчас, когда пожилая француженка боролась за жизнь в реанимации, я думала о другой старой женщине, не побоявшейся выйти к убийце с кочергой в руке, погибшей, защищая меня. И от сознания этого стало еще гаже.
Находиться до бесконечности в кафетерии было невозможно. Мы переместились в холл, устроившись на кожаных диванчиках, где сидели такие же люди, как мы, встревоженные и тихие, что придавало помещению до странности напряженную атмосферу. Я сидела, как на иголках, вздрагивала и порывалась вскочить, когда видела приближавшуюся к нам фигуру в светло-голубом халате. Но врачи игнорировали нас, проносясь мимо с ледяными выражениями лиц. Измучившийся Кристоф задремал, положив голову мне на плечо. А я сидела, боясь пошевелиться, гоняя в голове мрачные мысли.
Мужчина в медицинском халате что-то спрашивал, и видимо, не в первый раз, но я почему-то не соотносила его появление с собой или Кристофом. И лишь когда до утомленного мозга дошла фамилия д‘Альбер.
– Что? – переспросила я.
– Вы мадемуазель д‘Альбер?
– Нет, – ответила я и дернула плечом. Кристоф проснулся, подскочил на месте и уставился на врача. – Вот месье д‘Альбер.
– Мадам д‘Альбер прооперирована, – сообщил врач. – Теперь ее жизнь вне опасности.
– О, господи, – прошептал Кристоф, – какое счастье! Я могу к ней пройти?
– Пока нет. Мадам сейчас спит…
От растерянного и убитого Кристофа ничего не осталось. Он рывком подскочил с места и, схватив доктора за локоть, потащил куда-то по коридору, энергично втолковывая ему что-то непонятное. Впрочем, я и не пыталась разобраться в чужом языке и блаженно откинулась на спинку дивана, с удовлетворением думая, что жизни Анны ничего не угрожает. Однако в голове злобной крысой царапалось непрошенное предчувствие, что болезнь Анны – это только первое звено в цепочке моих неприятностей, и дальше будет только хуже.
Анна туго шла на поправку и врачи решили оставить ее в Амбруаз Парэ еще на несколько дней. Кристоф разрывался между работой и больницей, поскольку теперь ему пришлось взять на себя еще и обязанности жены. За несколько дней он заметно похудел, без конца зевал, с трудом сдерживаясь, чтобы не заснуть где попало: у кровати Анны, на скамейке или деловых совещаниях, в кафе за завтраком. Я навещала Анну в больнице, приезжала в усадьбу, выгуливала собак. Словом, помогала, чем могла. Занимаясь делом, я старалась отодвинуть на задний план тяжелое предчувствие неминуемой беды, успокаивая себя, что это только нервы. Но как бы ни старалась, засыпая, чувствовала неясную тревогу.
– Почему у вас нет детей? – спросила я Кристофа, когда он приехал в больницу сменить меня. Анна спала. Незадолго до этого я попыталась почитать ей газеты, но с моим ужасным акцентом это превратилось в водевиль. Анна слабо улыбалась, а потом задремала, положив сухую ручку на грудь.
– У нас была дочь, – просто ответил Кристоф. – Она умерла много лет назад.
– Ох, простите…
– Ничего. Она была совсем маленькой, когда это случилось. Врожденный порок сердца. Сейчас я почему-то думаю, что это она мстит Анне за то, что не смогла выжить.
– Не говорите так, – мягко сказала я и пожала его руку. Ладонь Кристофа была холодна, как лед.
– Мы смирились, Алиса, – ответил он, и в его голосе скользила обреченность, стылая, с морозными иглами. – Нам хотелось иметь детей, но мы не могли рисковать больше. Боялись, что это повторится. Так и живем, друг для друга, скрипим потихоньку, как старая телега.
Когда я уходила, Кристоф сидел у постели Анны и читал ей ту самую газету, которую я оставила у тумбочки. Она слушала мужа с умиротворением во взоре, а я вдруг подумала, что это и есть настоящая любовь, пронесенная через годы. И оттого самой стало тошно и грустно, потому что я-то осталась совсем одна.
На следующее утро, когда я встретилась в кафе с Оливье, я вдруг почему-то описала ему эту трогательную сцену. Он не был впечатлен.
– Ты столько времени с ними проводишь, – недовольно пробурчал он. – А они тебе никто. Но почему-то этот старый пень тебе дороже меня. Скажи, чем он лучше?
– Ну, он не называет тебя «этот сопливый молокосос», – парировала я, разломила круассан и сунула его под стол Баксу. Оливье скривился.
– Можно подумать, Кристоф вообще знает о моем существовании. Удивительно, что он вообще снизошел до тебя. Может быть, ты напоминаешь ему дочь?
– Ерунда. Ей было пять лет, когда она умерла.
– Тем более странно, чего он так к тебе прикипел. Впрочем, это не важно.
В его голосе звучала злость, и это показалось странным. Оливье с наигранным интересом повернулся в сторону бульвара и начал разглядывать прохожих.
– Ты что, ревнуешь? – удивилась я. Он повернулся и нехотя кивнул.
– Да. Я ревную. С тех пор как заболела Анна, я тебя совсем не вижу. Ты даже на занятия перестала приходить. Ко мне не заезжаешь, к себе не приглашаешь. У тебя ни на что не осталось времени.
Он вытащил пачку сигарет, открыл ее, а потом раздраженно смял, бросив в пепельницу.
– Ты не одолжишь мне пару сотен? – заискивающе спросил он. – Совсем без денег. Даже на сигареты не осталось.
Я пошарила в кармане и с сожалением протянула ему пару купюр.
– У меня только двадцать евро. Но дома есть еще. Могу одолжить.
– Хорошо бы, – вздохнул он. – Вчера провел на Монмартре весь день, надеялся что-нибудь продать, но увы…
Я сочувственно покивала. Оливье постоянно таскал на Монмартр свои полотна, тусовался с окрестной богемой, более или менее удачливой, стоял на улицах, надеясь хоть что-то продать. Однажды он потащил меня с собой, велев прихватить пару работ. К своему удивлению, я увидела почти всю нашу группу, включая руководителя – Антуана Сармана. Все толклись на небольшом пятачке у лавки зеленщика, выставив на обозрение прохожих картины. Я вынула из багажника два намалеванных шедеврика и, приткнув их куда-то в уголок, отправилась смотреть вниз с холма, на расстилавшийся Париж. С высоты птичьего полета город казался разноцветными кубиками конструктора, плотно набитыми в коробку. И только одинокая Эйфелева башня выделялась из общего ансамбля, застряв шпилем в облаках. Я прогулялась по узким улочкам, нисколько не заботясь о своих картинах. Купят их или нет – без разницы.
Через час это развлечение надоело, и я уехала. На следующий день девушки рассказали, что никто из нашей группы ничего не продал, в том числе и Оливье, и кажется, его это очень огорчило. Тогда я обратила внимание, что Оливье перестал заказывать в бистро бутерброды, ограничиваясь кофе. Видимо, с деньгами у него было совсем туго.
– Ты потом отвезешь меня в Париж? – спросил Оливье, вырвав меня из воспоминаний. – Или ты никуда не собираешься?
– Почему же? Я хотела навестить Анну, тем более, что Кристоф меня просил об этом. Он сегодня будет занят допоздна. Если хочешь, поехали со мной, – предложила я.
– Не уверен, что Анна будет рада меня видеть, но в моем положении экономят даже на метро, – вздохнул он.
Оливье вышел из машины, разглядывая дом.
– Вот, значит, где ты живешь, – протянул он. Я остановилась у ворот и внимательно посмотрела на него.
– Что-нибудь не так? – ласково спросила я, не слишком тщательно маскируя металл в голосе. Оливье смутился и неопределенно пожал плечами.
– Ну… Я ожидал увидеть что-то более… внушительное. А тут… Всего один этаж, и дом такой… несерьезный.
В отместку я хмыкнула и решительно шагнула внутрь. Оливье попытался следовать за мной, но оскаливший клыки Бакс помешал ему это сделать.
– Твоя псина просто ужасна, – оскорбился Оливье. – Чего он на меня рычит все время? Убери его.
– Подожди меня тут, – сказала я. Оливье удивленно дернул бровями.
– Ты не пригласишь меня внутрь?
– У меня не убрано. И потом, я только возьму сумку.
Оливье ничего не сказал, но явно обиделся. Когда я вернулась к машине, он не проронил ни слова и молчал почти всю дорогу до больницы. Чувствуя себя неловко, я попробовала его разговорить, рассказав пару историй о Кристофе, о его замке и репортерах, окруживших нас на выставке собак и у дома, когда увозили Анну, но эти темы его не заинтересовали. К Амбруаз Парэ мы ехали в гробовом молчании.
Подъезжая к больнице, я вспомнила, что не прихватила с собой никаких подарков и притормозила у небольшого магазинчика, где кроме всяких мелочей торговали еще и цветами. Выбрав симпатичный букетик из чайных роз, я протянула продавщице десять евро.
Девушка, принявшая у меня деньги, почему-то показалась мне знакомой, но я лишь мазнула по ее лицу взглядом, отметив нездоровую одутловатость, плохую кожу и неровно прокрашенные в морковный цвет волосы, наполовину скрываемые вязаной шапочкой. Из магазина вышла полная женщина, волочившая ящик с фруктами. Я бросила на нее беглый взгляд и направилась к машине, где сидел надувшийся Оливье и курил в окно.
– Алиса? – ахнула торговка. Я застыла на месте и неловко повернулась к ней. Женщина бросила ящик на землю и прищурилась. Торговавшая цветами девушка уставилась на меня. Я мимоходом подумала, что эти два лица невероятно похожи, и спустя мгновение почувствовала, как перехватило дыхание.
Я узнала обеих, хотя видела их всего два раза в жизни. Впервые, когда мне было лет шестнадцать, и я пришла прочить помощи у своего отца. Второй раз лет восемь или девять спустя, на премьере спектакля «Мастер и Маргарита», где я играла главную роль. Два лица – молодой девушки и женщины средних лет, с одинаково сощуренными глазами цвета свинца, выпяченными нижними губами, недаром показались мне схожими. Прячась во Франции, я ожидала встретить кого угодно, но только не их.
– Вот уж не ожидала тебя тут увидеть, – сказала Лариса, и обшарила меня острым как скальпель взглядом. Я холодно улыбнулась.
Мачеха выглядела не слишком хорошо. Трудно ждать изящества от бабы, таскающей ящики с фруктами, но во всем ее облике скользила неустроенность. Ее дочь выглядела немногим лучше. Я вспомнила об отце и сжала кулаки.
– Что ты тут делаешь? – спросила Лариса.
– Приехала навестить знакомую, – сказала я, махнув рукой в сторону больницы. – Она тут лечится. А вы?
– А мы тут живем. Работаем вот помаленьку… Ты узнала Людочку?
– Здрасьте, – процедила Людочка. Я скупо кивнула.
– Геночка-то умер, – плаксиво протянула Лариса, и даже сделала попытку утереть рукой совершенно сухие глаза. – Ты в курсе?
– В курсе, – сухо ответила я. – Мы с мужем устроили его в больницу, после того как вы бросили его на произвол судьбы.
В глазах Ларисы вспыхнула ненависть. Людочка уставилась на что-то за моей спиной. Обернувшись, я увидела Оливье, вышедшего из машины и жадно прислушивавшегося к разговору.
– А ты времени не теряешь, – ядовито произнесла Лариса, но я не стала ее слушать и отступила к машине. Оливье уселся рядом, и я рванула с места так, что осенние листья, устилавшие дорогу, взметнулись вверх в причудливом вихре.
Анна очень обрадовалась букету. Сидя в кресле на веранде, она близоруко щурилась, разглядывая топтавшегося на месте Оливье, и даже заговорщически подмигнула, но у меня не было настроения поддерживать беседу. Визит к ней я сократила до минимума, сославшись на занятость. Анна не возражала. После процедур она выглядела очень утомленной. Пообещав приехать к ней завтра, я торопливо простилась.
Всю обратную дорогу до Парижа Оливье был невероятно тих и задумчив, искоса глядел на меня, не решаясь заговорить. И только когда я остановилась перед его домом, он повернулся ко мне. Я молчала, понимая, что разговора не избежать, сжавшись внутри в нервный комок.
– Ты странная девушка, Алиса, – негромко сказал он. Я промолчала. Оливье долго ждал ответа, потом вытащил сигареты и закурил.
– Знаешь, на тебя ведь давно обращают внимание, и не только потому что ты – иностранка и очень красивая девушка. Ты правда красива. Думаю, ты могла быть актрисой.
Я усмехнулась. Вот так неожиданно Оливье попал в десятку. Кто бы мог подумать?
– Но ты все равно странная, даже для актрисы, – гнул он свою линию. – Я же знаю много актрис, начинающих и даже уже известных. Они все немного сумасшедшие. Ты – не такая, и твоя игра куда сложнее. Она загнана внутрь.
Я молчала, надеясь, что он уйдет прежде, чем мне придется попросить его это сделать. Но он сидел, как приклеенный, пускал дым в окно и говорил, говорил, интуитивно находя бреши в моей броне, казавшейся такой надежной.
– Ты живешь в маленьком доме одна. Завела собаку – не пушистого йоркширского терьера, не болонку, а настоящего убийцу. Ездишь на старой развалюхе, одеваешься скромно, а в ушах – бриллианты, да и кольцо стоит немало. Не работаешь, но деньги всегда есть. И выдаешь себя за полячку.
– Почему же выдаю? – спросила я.
– Ай, брось! Сегодня нам встретились эти бабы, и они явно были тебе неприятны. Настолько неприятны, что из больницы ты поехала кружным путем, чтобы не наткнуться на них еще раз. Обе тебе знакомы очень хорошо, потому что одна назвала тебя Алисой. И говорила ты с ними не по-польски.
– Ты что, знаешь польский? – ядовито поинтересовалась я.
– Нет. Но совсем необязательно знать язык, чтобы понять, какой он. Ты говорила с ними по-русски.
– Польский и русский принадлежат к одной группе, – пожала я плечами. – Ты просто перепутал.
– Ну, конечно, – весело фыркнул Оливье, а потом, повернувшись ко мне, спросил со всей серьезностью, на какую был в тот момент способен. – Кто ты такая, Алиса?
– Если я скажу, мне придется тебя убить, – улыбнулась я. Оливье застыл с оторопелым видом, а потом захохотал.
Несколько дней я жила в состоянии постоянного трепыхания. По ночам слушала шум дождя, вздрагивала от случайных шорохов, поминутно подходила к окну, выглядывала из-за штор на темную улицу. Не знаю, чего я ждала, но подсознание услужливо шептало на ухо, что моя спокойная жизнь кончилась.
Оливье не дождался от меня откровений. После той памятной поездки он больше не приезжал в Леваллуа Перре. Может быть, у него не было денег, ведь одолженных мною двух сотен евро надолго не хватит, может быть, он просто обиделся на меня. Сама я встреч с Оливье не искала, занятий по живописи не посещала и даже к Анне не ездила несколько дней, сославшись на неотложные дела. Утренние прогулки с собакой не приносили прежней радости. Я игнорировала кафе Жака, боязливо пробегала мимо гостиниц, где могли отдыхать соотечественники, а ночами думала о переезде. Прошлое скалилось из-за угла ярмарочным уродцем.
Я не боялась мачехи. Лариса была мне не страшна сама по себе, слишком уж ничтожной она казалась. К мачехе я не испытывала добрых чувств. Много лет назад именно она запрещала отцу видеться со мной и помогать материально, а потом, когда вся их семья переехала за границу, Лариса бросила отца умирать от рака.
Да, Лариса, с ее убогими мозгами, не умеющими просчитывать на пару ходов вперед, была не страшна. Но она могла навести на след тех, кто два года назад лишился денег и жаждал вернуть их обратно. Один звонок – и мне снова придется пуститься в бега. А я уже так устала бегать и прятаться…
Мой муж, Владимир Мержинский, занимался не самыми честными делами. Прикрываясь маской респектабельного бизнесмена, вместе с заместителем мэра города Гловой, а также настоящим хозяином региона, Тимофеем Захаровым, Володя отмывал деньги по простейшей схеме. Создавались предприятия-однодневки, отцы города перегоняли на счета посредников немалые суммы из городской казны, оставляя себе изрядную долю. До определенного момента все шло хорошо, но потом Володя стал мешать Глове, и тот решил вычеркнуть его из схемы самым радикальным образом.
Муж узнал об этом достаточно быстро. Понимая, что не сможет потягаться с Гловой, Володя решил не делиться прибылью с последней сделки, а сбежать вместе со мной за границу. Схема была идеальной. Разыскав моего отца, муж поместил его в хорошую клинику и перевел деньги на его счет. Жить отцу оставалось недолго, оба это знали. После его смерти я унаследовала бы все, ведь на тот момент отец был в разводе с Ларисой, а ее дочь Люда вообще не учитывалась – у нее был другой отец. От меня предстоящую схему держали в секрете, и все было бы хорошо, если бы не болезнь Володи. Он скончался внезапно, от сердечного приступа, не успев рассказать о том, что задумал.
После смерти мужа я попала в тиски, только взять с меня Глове и Захарову было нечего. По завещанию мужа все его имущество, включая недвижимость и бизнес, отходило его сестрам и племянникам. Я осталась ни с чем, не подозревая о банковском счете на внушительную сумму.
В мою неосведомленность не верили ни Володины бывшие партнеры по бизнесу, ни его семья. Племянник Володи – Михаил – даже нанял бывшего уголовника, чтобы выведать мои секреты. Вот только ничего у уголовника не вышло. Я часто вижу во сне, как вновь и вновь везу завернутое в полиэтилен тело, чтобы бросить его с моста…
Оставшись в одиночестве, Михаил сам отправился на поиски денег, убив мою подругу Женю и Агату – мать первой жены Володи, и если бы не случай, убил бы и меня.
Я смогла скрыться, только благодаря Сергею – помощнику Захарова. В тот злополучный вечер он, держа на мушке Захарова и его личного телохранителя Змея, попросил ждать его в Риме.
Я не знаю, что случилось с Сергеем. Улетев в Прагу, я наведалась к нотариусу и получила наследство – четыре с половиной миллиона долларов. С такими деньгами бегать можно было бесконечно. Меня наверняка искали, но они искали Алису Мержинскую, бывшую актрису театра драмы, зеленоглазую блондинку, утонченную и перепуганную. А Алиса Мержинская растворилась на просторах родины, как только покинула город, превратившись в польскую гражданку Алису Буковскую, решившую поселиться в пригороде Парижа.
Я приезжала в Рим целый год, сидела в условленном месте и ждала Сергея, но он не приехал. Терзаясь воспоминаниями, я все говорила себе: тебе показалось, ты не слышала… Но память, злая и безжалостная, все время подсовывала яркие, как в стереофильмах, картинки: я бегу прочь от дома Агаты, зажав в руке пакет с деньгами и паспортами, а позади, за прикрытой дверью начинается пальба. Каждый раз, вспоминая это, я начинаю плакать.
Лариса пробудила ростки страха в моем истерзанном сердце. Сейчас она знала, что я в Париже. Если она начнет копаться в прошлом, то без особого труда получит нужную справку об исчезнувшей актрисе Мержинской, в доме которой обнаружили труп молодого мужчины. А мне бы этого не хотелось. Взвесив перспективы, я решила не дожидаться развития событий.
Возможно, на следующий день, когда я, измученная бессонницей, решила навестить Анну, я бы и передумала. С момента встречи прошла почти неделя, а Лариса не давала о себе знать. День был чудесный. Острая осенняя прохлада придавала бодрости. С небес сияло солнце, а в моем саду цвели поздние астры. Я выгуляла Бакса и, велев ему сторожить дом, уехала.
Анна выглядела скверно. Помимо сердца, ее мучил артрит. Тонкие пальцы Анны остро реагировали на холодное утро. Сегодня она с большим трудом держала чашку с чаем, однако голос был бодрым, преувеличенно бодрым.
– Ты что-то осунулась, – сказала Анна, внимательно посмотрев на меня из-под очков. – Круги под глазами. Плохо себя чувствуешь?
– Почти не сплю, – пожаловалась я. – Потом весь день хожу, как вареная. Извините, что не приезжала.
– Ничего, – улыбнулась Анна тонкими бескровными губами. – Чего тебе делать со старухой? Ты молода, развлекайся, пока можешь.
Я вяло запротестовала, убеждая Анну, что мне очень комфортно в ее обществе. Она кивала, но, похоже, я ее не убедила.
– Знаешь, я ведь тебе немного завидую, – сказала она. – Так иногда неприятно смотреть на свое лицо и думать – все прошло. А когда? Не успеешь оглянуться, как ты уже старуха, и те дни, когда могла танцевать ночи напролет, пролетели в один миг.
Анна перевела взгляд на клумбу с увядающими, слегка подмерзшими цветами.
– Вот так и я, как эти цветы. Отцвела, высохла. Ах, Алиса, когда думаешь, как мало тебе осталось, поневоле вспоминаешь все, что было: хорошее, плохое, смотришь на молодежь и умиляешься, какие вы наивные и беспечные. А потом понимаешь – твой век на исходе.
– Ну, моя жизнь не настолько хороша, чтобы ей можно было позавидовать, – угрюмо сказала я, а потом добавила – Я, собственно хотела сказать, что возможно придется уехать в ближайшее время, и я не смогу вас навещать.
– Надолго?
Я пожала плечами.
– Может быть, навсегда.
Анна внимательно посмотрела на меня, отставила чашку и положила свою руку на мою.
– Что у тебя случилось, девочка? От кого ты бежишь?
Я не ответила. Вывалить на эту хрупкую старушку мрачную историю, в которой фигурировало как минимум пять покойников, я не могла, да и не хотела. Ни к чему ей такие волнения. Не дождавшись ответа, Анна взяла чашку и допивала чай в молчании.
– А он? – вдруг спросила она.
– Кто?
– Тот молодой человек, с которым ты приезжала в прошлый раз. Он знает, что ты уезжаешь?
– Оливье? Нет, не знает.
– Почему ты не скажешь ему?
Я вновь не ответила, и тогда Анна, пытливо уставившись на меня, спросила:
– Ты уезжаешь из-за него? Напрасно. Он совершенно тебе не подходит, и уж точно не заслуживает душевных терзаний.
– Почему? – удивилась я, решив не разочаровывать Анну. Пусть лучше думает, что я страдаю от любви.
– У него вид прохиндея, – поджав губы, сказала она. – Босяка, с глазами жулика. Не уверена, что в кармане он насчитает хотя бы пару сотен… Чего ты улыбаешься? Я угадала?
– В точку, – кивнула я. – Он действительно на мели. Как и большинство художников.
– Богема, – презрительно фыркнула Анна. – Непризнанные гении, размышляющие о высоком искусстве, презирающие работяг. Он ведь наверняка не работает? Вот видишь! Мог бы пойти в ночные официанты, а днем малевать свои шедеврики… Или он талантлив?
Я пожала плечами.
– По сравнению с кем?
– Ясно, – протянула Анна. – Жулик, проматывающий чужие деньги. Недаром он к тебе присосался. Почуял, что у тебя водятся денежки.
– Да откуда у меня деньги? – вяло возразила я, а потом вспомнила о кольце и серьгах и, стыдливо покраснев, бросила беглый взгляд на руку. Анна весело фыркнула.
– Вот именно, – сказала она. – Я этот камушек еще в первую нашу встречу приметила. А ты носишь его, не снимая, словно не отдавая отчет в ценности. Привыкла, значит. В дорогом вине знаешь толк, стало быть, пробовала. Мы с Кристофом долго гадали, кто ты такая, даже предполагали, что из какой-то аристократической династии.
– Чего это вдруг?
– Ну, милая моя, породу не скроешь. Я собак уже тридцать лет развожу, и чистокровку от дворняги отличу, уж поверь мне на слово. А ты себя ведешь как девушка из богатой семьи, но для современных нуворишей чересчур хорошо воспитана.
Жаль вас разочаровывать, – улыбнулась я, – но мой отец долго работал на заводе простым слесарем, а мама была актрисой провинциального театра, надо сказать, довольно посредственной. Так что никакой голубой крови во мне нет.
– Ну да, – хихикнула Анна, которую явно забавлял разговор. – Дочки слесарей и провинциальных актрис сплошь и рядом носят украшения от Тиффани.
На веранде показалась медицинская сестра и вежливо напомнила Анне о том, что ей пора на процедуры. Прощаясь, Анна поцеловала меня в щеку.
– Ты заедешь ко мне перед отъездом?
– Я постараюсь, – пообещала я. В тот момент я действительно думала, что если соберусь уезжать, то непременно попрощаюсь с гостеприимными французами. Однако из моих планов ничего не вышло. Вероятно, если бы я выспалась ночью, события развернулись иным образом.
До нужного человека в Париже я добралась ближе к вечеру, усталая, злая и нервная. По дороге вновь свернула не на тот мост, вклинилась не в ту полосу движения и в результате оказалась у Триумфальной арки, куда совершенно не планировала ехать. Покрутившись на узких улочках, я оказалась неподалеку от знаменитого Нотр Дама и, зябко ежась, огляделась по сторонам.
Воспетый Гюго и современными композиторами, трогательно расписавшими жизнь несчастного горбуна-звонаря, собор нависал над улицей мрачной тенью. С его стен вниз глазели оскалившиеся горгульи. В другое время я с удовольствием погуляла бы под готическими сводами, послушала орган, забралась на башню, как любопытная туристка, но сегодня мне было не до экскурсий. Нажав на газ, я объехала собор и со второй попытки оказалась на мосту О’Дубль.
Дорогу до нужного дома я помнила плохо. Прежде была здесь лишь дважды, озираясь и пугаясь собственной тени. Прав был Гюго, описывая это место в своем романе. Окрестности собора до сих пор пользовались дурной славой и по ночам были небезопасны. Я побоялась ехать сюда вечером, да и времени не было. Въехав на Рю Арколь я, притормозила, опасаясь пропустить нужный поворот. Остановившись на перекрестке, я так долго читала названия улиц на табличках, что водители позади начали нервно гудеть, а один, самый ретивый, обогнал меня на своем рыжем «Пежо» и, покрутив пальцем у виска, сказал нечто обидное. Я ответила по-русски, отправив его по известному адресу, и свернула на Рю Шануанс, где в высотном здании жил человек, который был мне так необходим.
Збышек открыл мне дверь не сразу, долго разглядывая в глазок. Я нервно улыбнулась и развела руками. Приоткрыв дверь на длину цепочки, он высунул в щель длинный, как у афганской борзой, нос.
– Это ты? – недовольно спросил он.
– Я.
– Ладно. Заходи, – проворчал он, и открыл дверь. Я вошла в прихожую, дожидаясь пока он запрется на все засовы.
Студия Збышека Пештика, сбежавшего во Францию поляка, располагалась на последнем этаже и выглядела не лучшим образом. Помнится, беседы ради я спросила, что он будет делать, если полиция нагрянет с обыском, ведь сбежать с такой верхотуры невозможно. На это Збышек ответил мне с самой серьезной миной на тощей физиономии:
– Я прыгну вниз.
Збышека я знала с момента приезда в Париж. Именно к нему муж советовал обратиться, если придет нужда, поскольку Пештик был специалистом самого высокого класса. В его студии Володя заказал фальшивые паспорта, настолько хорошие, что я с легкостью пересекала французскую, русскую и итальянские границы. У меня в наличии было два паспорта, но теперь мне нужны были иные документы. Личина Алисы Буковской исчерпала себя. Я боялась засветиться.
– Зачем пожаловала? – недовольно спросил Збышек. В этот день он вообще был нервным и легковозбудимым. Я подозревала, что в свободное от работы время он балуется чем-то посерьезнее травки, но вслух своих подозрений не озвучивала.
– Мне нужен паспорт, Збышек. А еще лучше – два.
– Понятно, – вздохнул он. – Как срочно?
– Немедленно.
Збышек вздохнул и направился к антикварному буфету с обшарпанными, перекосившимися дверями, загромождавшему маленькую кухню. Вытащив ящик, он сунул руку в образовавшееся углубление и достал плотный пакет, перевязанный веселенькой розовой ленточкой. Развязав ее, Збышек вывалил на стол кучу разноцветных паспортов. Перелистав их страницы, Збышек отложил часть в сторону, остальные побросал обратно.
– Есть три, – сказал он. – Приблизительно подходят по возрасту. Американский, французский, два русских. Французский и русский свеженькие, американский старый, с просроченной визой. Какой возьмешь?
– Беру все, – решительно сказала я.
– Десять тысяч за каждый.
– В прошлый раз ты брал шесть.
– Инфляция, – пожал плечами Збышек. – Кризис и все такое. Берешь?
Я кивнула и вынула из сумочки деньги.
– Сколько тут? – полюбопытствовал Збышек.
– Пять тысяч. Когда будут готовы паспорта?
– Ну… завтра утром заберешь. Часов в двенадцать, раньше я не встану. И без того провожусь с ними до ночи. Иди, встань к стеночке.
Я послушно встала к стене, на которой висела несвежая белая простыня. Збышек вынул фотоаппарат и сделал несколько снимков. Подключив фотоаппарат к компьютеру он выбрал лучший снимок и отправил его на печать. Приятно зажужжав, принтер выплюнул теплый лист, на котором красовалось шесть моих фотографий.
– Завтра привезешь двадцать пять тысяч, – сказал Збышек.
– Сюда?
– Ну, а куда еще? Я предпочитаю вести дела на своей территории. Оно как-то побезопаснее будет. Пива хочешь?
Я отрицательно покачала головой.
– Ну, как знаешь. Тогда завтра, часам к двенадцати. Все, топай, мне некогда.
Когда я уже стояла в дверях, Збышек хихикнул.
– Крепко видать тебя припекло, раз ты хапаешь сразу три паспорта.
Я не ответила и вышла. Спускаясь по ступенькам, подумала, что Анна права, и распознать жулика по глазам проще пареной репы. Вот у Збышека глаза жулика, бегающие и острые, как алмазная крошка. Ничем не лучше, чем взгляд Оливье…
Анна оказалась на редкость проницательной. Несмотря на острое чувство опасности, я не предприняла никаких мер предосторожности. Не проворочайся я почти до утра, не стала бы заезжать в небольшое кафе, чтобы выпить крепкого кофе. Войдя в зал, я сразу увидела Оливье и Людочку, забившихся в угол. Оливье жевал бутерброд, кивая головой, а Людочка, ожесточенно жестикулируя, что-то рассказывала, и я догадывалась – что.
Ни Людочка, ни Оливье не заметили меня. Я сделала шаг назад, скрывшись за дверью, и решительно направилась к машине, думая, что все мужчины – подлецы и жулики. Сев за руль, я уехала домой и там, забившись в спасительный полумрак, упала в постель. Разглядывая потолок, я мрачно гадала, чего ждать от жизни теперь.
Утром я поднялась с тяжелым сердцем. Сознание того, что со дня на день придется покинуть уютный дом, к которому я прикипела всей душой, придавливало к земле. К тому же, хотя я и старалась не покупать много вещей, по давней скопидомской привычке обросла кучей барахла, нужного и не очень, расставаться с которым было жалко. Мучила и некая неопределенность. С одной стороны, мир большой, дороги открыты, езжай, куда хочешь. С другой, тяжкие думы, что снова придется искать новый дом, город и, возможно, даже страну отбивали всяческую охоту заниматься этим. Я кляла недобрыми словами Анну, умудрившуюся так не вовремя заболеть, и проклинала Ларису, вставшую на пути. Как же все было не ко времени…
Лариса могла позвонить на родину. Больше всего я боялась именно этого. В Интернете про исчезновение актрисы Мержинской было сказано двумя скупыми строчками. Но это не означало, что обо мне забыли. Скорее, наоборот. Пять миллионов долларов не дороге валяются. Узнай Захаров и Глова где я, вытрясти из меня деньги не составит особого труда, учитывая даже, что полмиллиона я растратила на уплату налогов, переезды и запутывание следов. Вот он, недостаток перестройки. Открыли границы, и народ спокойно порхает туда-сюда.
Глова или Захаров, или любой из их шаек, спокойно приедут в Париж по туристической визе, найдут меня, выдоят до последней капли, а потом задушат подушкой. Кто будет искать убийцу в толпе туристов? Полиция, конечно, заинтересуется моей личностью и получит немало сюрпризов, установив, что Алисы Буковской никогда не существовало.
И что мне теперь делать?
Я отправилась на прогулку, мрачная и издерганная. Погода стояла под стать – моросил дождик. Небо затянули серые комковатые тучи. Тяжелые капли падали мне на лицо, срываясь с веток кипарисов. Леваллуа Перре засажен кипарисами вдоль и поперек, словно кладбище. Если я не приму решения, парижский пригород станет моей могилой.
У Жака было пусто. Даже Максимилиан предпочел в такую погоду посидеть дома, не тревожа ревматические кости. Я осталась в летнике, невзирая на промозглую сырость и ветер. При всей любви ко мне, Жак не позволял Баксу сидеть внутри помещения.
Сегодня явно был не мой день. Жак не выходил. Обслуживала меня его жена, косившаяся недобро, словно хотела укусить. Я вцепилась в горячую чашку, грея озябшие ладони. Бакс трясся мелкой дрожью и нетерпеливо переминался на месте. Прогуливаться под дождем он не любил, мерз и, по приходу домой, долго стоял на подстилке, ожидая, когда я укрою его одеяльцем.
На дне чашки осталась остывшая коричневая лужица. Я поставила чашку на стол. Часы тикали, минутная стрелка ползла по кругу с отрешенностью старой черепахи. В голове мелькнула мысль, что было бы неплохо выпить рюмку коньяка, но я отказалась от идеи. Скоро предстояло ехать к Збышеку. Чувство острого, как бритва, одиночества, охватило меня. Несмотря на то, что я скрывалась второй год, привыкнуть к этому было невозможно. Всю жизнь со мной был кто-то, в ком я могла черпать силы: Володя, Женя, Агата… А сейчас я совсем одна.
Я не сразу заметила Оливье, а он, судя по промокшей куртке, стоял и наблюдал за мной достаточно давно. Когда он без приглашения уселся за мой столик, я даже испугалась.
– Как дела? – спросил он.
– Хорошо, – ответила я, постаравшись изобразить беззаботность. – Извини, я тороплюсь.
Он очень неприятно ухмыльнулся, и я подумала, что в его лице, еще недавно казавшемся таким милым, есть что-то звериное. Поспешно опустив взор, я натолкнулась взглядом на его руки: тонкие, с худыми пальцами и аккуратными ногтями. Руки, так напомнившие лапки белых лабораторных крыс, с красными глазами и мясистыми лысыми хвостами.
– Ты сидишь тут уже час, – сказал Оливье. – А как только подошел я, сразу заторопилась уйти. В чем дело, Алиса? Я сделал что-то не то?
Бакс, почуяв неладное, поднялся с пола, уставился на Оливье тяжелым взглядом и даже выдохнул как-то по-особенному, что можно было принять за рычание. Я погладила пса по голове, но он не успокоился. Наверное, он чувствовал мою нервозность, хотя я старалась выглядеть естественно.
– Что ты, все в порядке, – пролепетала я, с досадой чувствуя, как фальшивит мой голос. – Просто у меня действительно назначена встреча.
– С мачехой? – спросил Оливье. Я не ответила, вопросительно приподняв брови. – Я все знаю про тебя.
Я поднялась, стараясь не меняться в лице, но почувствовала предательский жар на щеках. Наверняка на мне что-то такое отразилось, потому что Оливье затараторил как пулемет.
– Я виделся с твоей сестрой. Прости. Мне было интересно. Она рассказала о тебе какую-то дикую историю. Я не знаю, чему верить, Алиса, но она говорила, что ты унаследовала состояние отца и оставила с носом мачеху и сестру, что ты… отравила мужа и сбежала за границу. Мне не хотелось верить, но… Ты же сама виновата, не хотела ничего рассказывать, а я… А они… ты же говорила с ними по-русски, я слышал, и явно была не рада встрече… Ты, правда, отравила мужа?
– Чушь, – резко ответила я.
– Но ты живешь под чужим именем, – констатировал он. – И живешь неплохо, в то время, как твоя мачеха и сестра…
– Она мне не сестра, – возразила я. – Они бросили отца умирать в Праге, когда он стал обузой. Не было никакого наследства. Все деньги ушли на его лечение. Мой муж умер от сердечного приступа в больнице. Никакого криминала в его смерти нет.
– Но она сказала…
– Мне все равно, что она сказала.
– Ты – не полячка. И не Буковская, – сказал Оливье странным тоном. – Ты – Мержинская, русская театральная актриса. Я видел фотографии в Интернете. Только там ты блондинка. А теперь ты живешь под чужим именем во Франции и избегаешь людей. Если в твоей жизни не было ничего страшного, почему ты прячешься?
Я сразу не нашлась что ответить, уставившись на стол, покрытый скатертью в белую и красную клетку. В кафе слышались приглушенные голоса и гомон болельщиков – по телевизору шел футбольный матч. Из открытого окна кухни доносились запахи ванили и горячего теста. По тротуару торопливо шла женщина с бумажным пакетом, который она держала, как младенца. Из пакета торчали пучки зелени.
– Ты не скажешь мне? – спросил Оливье, после того, как молчание стало просто неприличным. Я покачала головой.
– Это очень долгая и неприятная история, – нехотя произнесла я. – И тебе лучше держаться подальше, Оливье. Поверь мне, это добрый совет.
– Почему?
– Потому, – резко ответила я, надеясь, что он перестанет спрашивать. Он помолчал с минуту, словно взвешивая все «за» и «против».
– Ладно, – наконец сказал он и натянуто улыбнулся. – Это, наверное, действительно не мое дело. Я вообще хотел попросить тебя об услуге.
– Какой?
– Ты не одолжишь мне три тысячи?
Я промедлила с ответом всего лишь секунду, и это явно было ошибкой, потому что Оливье буквально впился в меня взглядом, а на его бледном лице мелькнула тень злорадства.
– Извини, но ничем не могу тебе помочь. У меня нет денег, – ответила я.
– Жаль, – вздохнул он и развел руками, улыбнувшись, как Иуда.
Домой я почти бежала, поминутно оглядываясь, и выглядела наверняка, как полоумная. Во всяком случае, пара прохожих обернулись и посмотрели вслед девице в распахнутом пальто, несущейся по тротуару в компании ротвейлера. Баксу развлечение понравилось. В дом я влетела, едва не снеся ворота. Оставив пса сторожить хозяйство, я села в машину и поехала к Збышеку.
Мне казалось, что Оливье будет за мной следить. Его тон не оставлял сомнений. Та ничтожная сумма, которую он жаждал получить, была лишь приманкой. Если бы отказала сразу, возможно, он отреагировал бы по-другому, но мое замешательство не осталось незамеченным. В его глазах вспыхнул нездоровый интерес. Не знаю, что еще рассказала Людочка, но этого явно хватило. Насколько этот тандем осведомлен в моих проблемах осталось неизвестным. Оставаться дома нельзя.
До берлоги Збышека я добиралась окольными путями, петляла по улочкам, проехала через латинский квартал, где частенько покупала обувь и одежду на летних распродажах, прокатилась по набережной Сены и, увидев, что время вышло, направилась за документами.
Только въехав на Рю Шануанс я сообразила, как глупо поступила. Следовало забить машину вещами, взять пса и, получив паспорта, не возвращаться домой. Домовладельцу можно было позвонить откуда угодно, попросив собрать остальное и поместить на склад, деньги перевести через систему быстрых платежей… А можно было вообще не ставить в известность, бросить лишнее барахло и раствориться. Кристофу и Анне я могла бы позвонить позже или прислать сообщение.
Да, пожалуй, так и следовало поступить.
Разозлившись на себя, я влетела в узкий, как нора, дворик, приткнула машину у раскидистого каштана и вышла, сжимая в руках сумочку, набитую деньгами. Двор, обшарпанный, на удивление грязный, выглядел настоящей клоакой. Неподалеку, из черного «Мерседеса» били в стены тяжелые басы рэпа, а немелодичный мужской голос кричал из динамиков что-то о свободе. В машине сидели негры, в черных кожаных куртках, бритые наголо и что-то орали друг другу. Я боязливо покосилась на них и поторопилась шмыгнуть в дом. Поднявшись на один пролет, выглянула в окно. Из «Мерседеса» вразвалочку вышел пузатый негр и небрежно подошел к моей машине. Я чертыхнулась и снова пожалела, что не взяла с собой пса. Хотя, если эта компания вооружена, собака не спасет.
Те два года, что я прожила во Франции, так и не смогла привыкнуть ни к арабам, ни к неграм, лилово-черным, наглым, совершенно бесцеремонным, и старательно обходила их стороной. Нежелание отвечать на их сальные шуточки было связано не только с боязнью быть ограбленной, убитой или изнасилованной, но банальной предосторожностью. Окажись рядом бдительный полицейский, желающий пробить мои документы на подлинность, моя легенда полетела бы к чертям. В такие минуты, отмалчиваясь на улицах после свистков и улюлюканий в свой адрес, я думала: вот оно нашествие терминаторов. Компьютеры стали моими врагами. Арабы же, а особенно арабские женщины, облаченные в свои черные одежды, с платками на головах, вызывали у народа инстинктивное опасение и неприязнь. Каюсь, я не стала исключением, особенно когда чудом опоздав на самолет в Рим, узнала о попытке его захвата.
Негр быстро огляделся по сторонам и, вынув из внутреннего кармана длинную узкую спицу, без особого труда открыл дверь машины и сунул туда верхнюю часть туловища. Я стиснула зубы от злости, а потом подумала: ну и что? Машину все равно придется бросить, почему бы не тут? В ней нет ничего ценного. Документы и деньги я взяла с собой, а ценность старой магнитолы весьма условна. Пусть подавятся. Больше в этой ситуации меня беспокоило, как выйти обратно, не нарвавшись на неприятности. Одна я с четырьмя здоровяками не справлюсь, тут и думать нечего.
Лифт не работал, я поднялась еще на один пролет и снова выглянула в окно. Негр уже вылез из машины и помахал приятелям выдранной магнитолой. Положив магнитолу на крышу «Рено» он, не торопясь, справил малую нужду прямо в салон. До меня донесся одобрительный гогот. Была бы у меня граната, как пить дать швырнула бы ее вниз. Негр поднял голову, увидел меня и издевательски помахал рукой. Я отвернулась и посоветовала себе успокоиться.
Збышек, похоже, стоял прямо за дверями, потому что открыл еще до того, как я подняла руку, чтобы постучать. Он втащил меня внутрь и, быстро выглянув наружу, захлопнул дверь, заперев ее на два замка.
– Принесла? – спросил он. Я вырвала плечо, за которое он держал меня и хмуро потребовала:
– Паспорта.
Он поманил пальцем. Я вошла в уже знакомую комнату, где на столе, заставленной банками из-под пива, пакетами чипсов и коробками из китайских харчевень, тощей стопочкой лежали три паспорта. Я схватила их и быстро перелистала.
Да, это я. Три документа, три разных имени, визы, отпечатки пальцев… Совпадает только фото.
– Деньги, – напомнил Збышек, стоявший как палач над жертвой. Я открыла сумочку и вынула пакет с деньгами.
– Пересчитаешь?
– Непременно.
– Столбиком? – ядовито поинтересовалась я. Нервное напряжение не отпускало. Збышек усмехнулся.
– Вроде того. Машинки у меня нет, так что придется вручную. Можешь пока выпить пива.
– Спасибо, не хочу.
– Напрасно. Бельгийское, очень даже хорошее… Ну, как знаешь. Сядь куда-нибудь, не отсвечивай.
Я отошла к окну, раскрытому настежь. Сверху расстилался отличный вид на парижские крыши, мокрые от моросящего дождя. Я пожалела, что не могу увидеть Сену, для этого пришлось бы пробиться взглядом через несколько рядов высотных зданий, стоящих на набережной Окс Флер и улице Урсен. Хотя, сегодня Сена не доставила бы мне удовольствия, она наверняка была мрачной, как промозглое серое небо, пронзенное насквозь шпилем Эйфелевой башни.
– Все в порядке, – сказал Збышек. Я обернулась. Он укладывал деньги ровной стопочкой, перетягивая ее резинкой. – С тобой приятно иметь дело.
– Взаимно, – улыбнулась я. – А теперь, если не возражаешь, я пожалуй…
Я сделала шаг к двери с намерением попрощаться, но последнее слово застряло у меня в глотке. В дверь постучали, нет, скорее забарабанили, резко, сильно, без малейшей деликатности. Я отпрянула, Збышек подскочил на месте.
– Ты пришла одна? – прошептал он. Я затрясла головой, что означало «да». – Внизу никого не было?
– Были негры, – прошептала я. – Торчали у дома в облезлом «Мерседесе».
Збышек, сжимая купюры в руках, прокрался к двери и заглянул в глазок. За дверью что-то глухо хлопнуло. Послышался треск, короткий сухой звон и влажный удар. Из-под волос на затылке Збышека вырвался фонтанчик красных брызг.
Я закричала. Збышек, взмахнув руками, неловко упал на пол, не издав ни единого звука. Деньги рассыпались по полу разноцветным листопадом. В дверь снова замолотили, а потом, после короткой паузы стали бить чем-то тяжелым. Петли затрещали. Не сознавая, что делаю, я бросилась к окну, а в голове черной бабочкой бились слова Збышека, ответившего на мой нелепый вопрос.
«…Я прыгну вниз…»
Я перекинула ногу через узкий подоконник и оказалась на узком карнизе. Ветер, сырой и безжалостный, ударил мне в лицо. Я пошатнулась, прижалась к стеклу и только потом взглянула вниз, ожидая увидеть пропасть.
Подо мной, в паре метров, была площадка лестницы, прикрепленной к стене. Железный марш тянулся через всю стену. Не раздумывая, я прыгнула, не дожидаясь, пока неизвестные ворвутся в комнату.
Я упала на железную площадку, ответившую громким протяжным стоном, приложившись к перилам лицом. От удара на миг потемнело в глазах, а позвоночник откликнулся тупой болью. Я глухо вскрикнула, а потом, вцепившись в перильца, стала спускаться, с каждым пролетом набирая скорость. Ступени грохотали под ногами, а я, тяжело дыша, думала только об одном: бежать как можно быстрее, иначе – все…
До земли лестница не доходила. Я спустилась до последней ступеньки, уцепилась за нее руками и, провисев всего мгновение, сорвалась вниз, упав на спину в жидкую грязь. Серое небо завертелось перед глазами. Охая, я поднялась и, хромая, поковыляла прочь от дома, сворачивая в переулки, пока не оказалась на оживленной Рю Шантр. Мое пальто было грязным. Идти в таком виде было невозможно. Я затравленно обернулась, но погони не было. Рядом был магазин готовой одежды и я, не раздумывая, поковыляла туда, вызвав у продавцов настоящий переполох.
– Мадемуазель, у вас что-то случилось? – испуганно спросила толстуха у кассы. – Может быть вызвать полицию?
– Не надо полиции, – отрезала я, облизывая разбитую губу. – Мой парень – настоящая свинья. Мы поругались, и он толкнул меня в грязь. Я не могу идти в таком виде. Пожалуйста, подберите мне брюки и куртку.
Толстуха сочувственно покачала головой и крикнула какую-то Виржини. Спустя мгновение ко мне подошла молодая девушка. Я купила первую попавшуюся куртку и брюки, попросила вызвать такси. Примеряя одежду, все время нервно оглядывалась на витрину, ожидая, что мимо промчится «Мерседес», и, кажется, сумела заразить своим состоянием продавца. Наверное, поэтому они предпочли вызвать такси и избавиться от странной покупательницы. Усевшись в машину, я проехала несколько кварталов и попросила высадить у станции метро. До дома я добиралась с несколькими пересадками, бдительно озираясь по сторонам, и только оказавшись в Леваллуа Перре выдохнула с облегчением. Невероятно, но мне удалось уйти.
Наша жизнь порой зависит от таких мелочей…
Первые несколько минут, когда я металась по дому, собирая вещи в кучу, меня поддерживал взрыв адреналина. Мыслить о чем-то ином, кроме побега я была просто не в состоянии, оттого носилась по комнатам, хватала с вешалок платья, швыряла их в чемодан, рылась в комоде, в поисках шкатулки с кое-какими драгоценностями, злилась, что не могу их найти. И только когда я споткнулась о коврик и растянулась на полу под аккомпанемент грохота и звона, кровь отхлынула от мозга. Я свернулась в калачик и заскулила, как щенок. Время, плотное и вязкое, остановилось. Я выла, корчась на полу, чувствуя, как разрывается от боли грудь.
Капли били в стекло. Небу нет дела до чужих истерик, у него хватает своих дел. Дождь – это не слезы. Это просто вода.
Я очнулась через полчаса, вымотанная донельзя. Слезы иссушили меня, голова была пустой и гудела, как линии высоковольтных электропередач. Я уселась на пол, оперлась о стену и тупо уставилась на чемодан. Торчащие из него вещи выглядели так, будто внутрь угодила бомба, разметав их в разные стороны. В моей руке была зажата шкатулка. Я обнаружила это когда подняла руку, чтобы вытереть слезу. Шкатулка была пустой. Когда я упала, мои кольца, пара браслетов, цепочки и серьги раскатились по полу.
Я подумала о кофе. Было бы хорошо посидеть в кафе, потягивать ароматный напиток, окружить себя чужими болтливыми французами, создав при этом атмосферу мнимой безопасности. Здесь же, в этом гулком пустом доме мне было не по себе. Среди людей, в стенах безликой человеческой массы я почувствовала бы себя защищенной и храброй, или, сумела бы убедить себя. Но идти к Жаку сейчас было нецелесообразно.
Мысль о кофе показалась стабилизирующей. Я поднялась и пошла на кухню. Через пару минут я, сидя за столом, мрачно разглядывала беспорядок в доме. Крепкий напиток прояснил мои затуманенные мозги, и я поняла – мне нечего собирать. Машины нет. Она осталась перед домом Збышека. Если ее не отогнали куда-нибудь в подворотню члены банды, полиция явится ко мне с вопросами. И если они увидят чемодан, то поймут, что я в чем-то замешана. Меня сунут в камеру предварительного заключения, намажут пальцы чернилами и, сняв отпечатки, сравнят их с теми, что отпечатаны в моих многочисленных паспортах, обнаружат несоответствия и отправят в тюрьму.
И тогда мне конец.
Не надо тешить себя иллюзиями, что ажаны не смогут выяснить, кто я. Сведения просочатся на родину. У Захарова и Гловы хватит связей, чтобы потребовать моей выдачи. Впрочем, на выдаче может настаивать и милиция. В конце концов, я убила человека. Никто не поверит, что я защищалась, вонзив в горло врага обломок ученической шпаги. На кону стоит слишком много денег, чтобы это выглядело самозащитой.
Я унесла чемодан в гардеробную и оставила его там, собрала драгоценности и положила в сумку вместе с деньгами. Стопку паспортов спрятала в потайной карман. А потом окинула дом прощальным взглядом. Больше здесь мне было нечего делать. Оставалась одна проблема – Бакс. Привыкнув иметь под рукой машину, я совершенно не переживала по этому поводу, но теперь, когда я осталась без верного «Рено», следовало озаботиться о том, куда пристроить собаку. Не каждый таксист готов был меня подвести, особенно в такую погоду. Чистить салон никому не хотелось. Впрочем, деньги решают все. Суну таксисту полсотни за доставленные неудобства и конец проблеме.
Проверив, перекрыла ли воду и газ, я погасила свет, свистнула Бакса и направилась к выходу. Пес глухо зарычал и рванулся вперед, натянув поводок. Я удержала его, чувствуя, как сердце рухнула куда-то вниз.
Тень у ворот оглушительно взвизгнула и попятилась.
– Ой, да держи ты своего пса, дура, – закричала она голосом мачехи. Я застыла, а потом нащупала кнопку выключателя. Фонари вспыхнули, осветив круглое, как луна, лицо Ларисы.
– Какого черта ты тут делаешь? – зло спросила я. – И как ты меня нашла?
– Мир не без добрых людей, – ядовито рассмеялась Лариса. – В дом пригласишь?
– Заходи, – раздосадовано ответила я. Пусть лучше войдет, чем кликушествует на улице. За Ларисой это не заржавеет, а соседи точно будут знать, что два года сочувствовали как минимум русской террористке.
– Собаку привяжи во дворе, я ее боюсь, – сказала Лариса, опасаясь приближаться. Я криво усмехнулась и втащила Бакса в дом. Мачеха вошла внутрь после недолгих колебаний, жадно осматриваясь по сторонам.
– Да, бедненько, зато чистенько, – протянула она. – Чаем угостишь?
– Чая нет.
– А кофе? Я чувствую, что тут пахнет кофе. Замерзла, как собака, пока тебя нашла…
– Кофе тоже весь вышел, – холодно ответила я. – Зачем пришла?
Лариса очень неприятно рассмеялась, скинула дождевик и без приглашения устроилась на диване.
– А может я просто так, по-семейному? Не чужие, чай, люди-то, Алиса Геннадьевна. Было ж время, когда и я тебя в своем доме привечала, пирогами кормила.
– Это было один раз, – напомнила я.
– Ну, пусть так. Вот, стало быть, и я к тебе пришла с ответным визитом.
Ее тон не нравился. Для гостьи она вела себя слишком нагло. Не нужно было долго думать, из какого источника она почерпнула сведения обо мне. Оливье, гаденыш… Интересно, что он ей наболтал?
– Рюмочку коньяку? – предложила я светским тоном. – Больше потчевать нечем. Я не такая знатная кулинарка, как ты.
– А, давай, – махнув пухлой ручкой, сказала Лариса. – Прохладно у тебя…
Наливая коньяк, я сосредоточенно размышляла, нет ли на кухне чего-нибудь помощнее, вроде кураре, но в голову ничего не лезло. Не кормить же ее мелками от муравьев?
Подав коньяк, насыпав в вазочку фисташек, я уселась напротив с вполне беззаботным видом. Лариса насмешливо смотрела на меня.
– Как ты оказалась во Франции? – спросила я. – Вы ведь уехали в Германию, если я не ошибаюсь?
– Ай, да ну их, бургеров этих, с их порядками, – скривилась мачеха. – Ни выпить, ни поорать. Улицы мети, после одиннадцати шуметь не смей – сразу полицию вызовут. Подумали и решили, поедем сюда, тут вроде веселее жить.
– И как? – усмехнулась я. – Весело?
– Кабы весело было, я б цветочками на дороге не торговала, – огрызнулась Лариса. – Работы нет, язык это противный так и не освоила. Людка, вроде, шпрехает, она французский в школе учила. А я вот все никак не вдолблю.
Лариса отпила из бокала, сморщилась и поставила его на стол. Я выжидающе молчала и потягивала коньяк. Ларисы надолго не хватит, это я точно знала. И хотя она очень изменилась, и от вздорной клуши с глуповатым лицом не осталось и следа, удержать в себе эмоции она не сможет. В этот момент я вспомнила родной театр, двух престарелых прим, соревновавшихся в умении держать паузу, и мысленно поблагодарила их за урок.
– Думаешь, небось, зачем я пришла? – спросила Лариса, елейным голосом, сдобренным изрядной порцией цианида. – Гадаешь, нервничаешь…
– В основном, удивляюсь, – спокойно ответила я. – С чего это вдруг случился этот приступ материнской любви. Мы и при жизни отца не ладили, а уж после его смерти и подавно.
– Да ладно, – зло фыркнула мачеха. – Овцой-то не прикидывайся, Мата Хари, а меня конченой дурой и подавно не считай. Я тут подумала и решила: ты должна мне по родственному помочь. Двести тысяч евро меня вполне устроят.
Я рассмеялась. Лариса недобро прищурилась.
– Я сказала что-то смешное?
– Конечно. Сейчас я тебе из чулка достану двести штук мелочью. Я похожа на человека, у которого водятся такие деньги?
– Не придуривайся!
– А кто придуривается? Даже если бы и были… С чего мне просто так выкладывать бабло малознакомой бабе? Исключительно потому, что когда-то она жила с моим папенькой? Так отец меня бросил еще в детсадовском возрасте. Я его почти не знала, а уж тебя и подавно. Так что шли бы вы, женщина, пока ветер без камней!
– Я-то пойду, – хмыкнула Лариса. – Я так пойду, не обрадуешься. И с полицией вернусь.
Я сделала глубокий вдох, а потом мило улыбнулась.
– Иди. Расскажи им, откуда ты меня знаешь. А я буду отрицать. При самом удачном раскладе, ты сухой тоже из воды не выйдешь. Пойдешь по этапу за попытку шантажа, уж не знаю, как это тут называется. А при самом неудачном варианте, поверят мне, молодой, красивой и респектабельной, а не торговке цветами.
Я улыбалась, но, похоже, мои слова мачеху лишь разозлили, но отнюдь не выбили из седла. Она поджала губы, а потом сунула руку в сумочку. Я подобралась и приготовилась дать команду Баксу, и без того наблюдавшему за нами с напряженным вниманием. Но Лариса вынула из сумки не пистолет, не нож, а яркий журнал и газету и швырнула их через стол. Газета до меня не долетела, а журнал, проскользив по лакированной поверхности, сбил бокал. Осколки стекла брызнули во все стороны, а недопитый коньяк впитался в ковер, образовав на нем некрасивое пятно.
– Полиция – это самый простой вариант, – произнесла Лариса прежним тоном. – Но ведь можно поступить по-другому. Взять, к примеру, этот журнальчик и газетку и отправить на родину. Там будут рады узнать, что актриса Мержинская, которую до сих пор разыскивают менты, преспокойно проживает в Париже, не особенно скрываясь. А там, глядишь, и другие люди заинтересуются.
Я придвинула к себе газету, свернутую вчетверо. На третьей полосе выделялась небольшая заметка, обведенная зеленым маркером. Броский заголовок гласил: «Супруга медиа-магната Кристоф д’Альбера при смерти. Миллионер провожает супругу вместе с молодой фавориткой».
Заметка была унылой и малоинформативной. Скупо описывалось состояние Анны, еще более скупо подробности биографии д’Альберов. Меня представляли как «загадочную подругу месье д’Альбера, разводящую племенных ротвейлеров». Все бы ничего, но материал иллюстрировало мое фото. Я отложила газету в сторону и открыла журнал.
Здесь было то же самое. Светский хроникер запечатлел нас на собачьей выставке. Я улыбалась в объектив, удерживая на поводке Бакса, а рядом стоял Кристоф.
Лариса, скалясь барракудой, допивала коньяк. Чего-то подобного я подсознательно и ждала, потому произошедшее не стало для меня ударом.
– Я выпишу тебе чек, – спокойно ответила я.
– Э, нет, – живо возразила мачеха. – Я предпочитаю наличные.
– Побойся бога. Я не держу здесь таких денег, а банки вот-вот закроются. Возьми чек, и покончим с этим.
– Нет, – твердо сказала она. – Только наличные. Я тебе не верю. Сними с карточки.
– У меня там мелочь, – покачала головой я. – И без того потратилась. Основной капитал на другом счете. Хочешь денег – бери чек или жди до завтра.
– Хорошо, – неожиданно легко согласилась мачеха. – Завтра в десять утра едем в банк. Обналичишь бабки и отдашь их мне. И не вздумай мухлевать, я вашу породу насквозь вижу!
– Всегда рада помочь родственникам. Не хочешь переночевать? У меня есть отличная гостевая комната.
Если Лариса до предложения и хотела остаться, то тут же передумала. Я произнесла его, улыбаясь дурной улыбкой, поглаживая пса по черной голове.
– Нет, спасибо, – с убийственной вежливостью отказалась мачеха. – Еще подушкой задушишь. В общем, завтра я тут к десяти буду, как штык. Чтобы без фокусов!
Я развела руками. Внутренний голос подсказывал – это еще не конец. Проводив Ларису, я улеглась на диван и принялась размышлять. Мысли скакали, как блохи.
В одиннадцать вечера я вышла выгулять пса. Облаченная во все черное, я не слишком выделялась в темноте. В сумке лежали документы и деньги. И, хотя я надеялась «на авось», в глубине души не верила, что повезет. Так оно и вышло.
Когда я свернула к скверу, через который ходила к кафе Жака, позади под чьей-то ногой треснула ветка. Я уже видела ярко освещенную улицу, вереницу такси, но предпочла сделать вид, что направляюсь совсем не туда. Прервав прогулку на полпути, я резко развернулась и направилась к дому, практически нос к носу столкнувшись с Людочкой. Она проводила меня внимательным взглядом и довольно улыбнулась. Я же, захлопнув за собой дверь, подумала, из каких мелочей состоит наша жизнь. Уйди я из дома на четверть часа раньше, они бы меня уже не нашли.
Я лежала на диване, слушала как тикают часы и смотрела в потолок. Время, злейший враг, словно издеваясь, заставляло стрелки двигаться все медленнее и медленнее. Не могу сказать, что я твердо знала, что нужно делать.
Леваллуа Перре. Моя улица. Частные домики, обнесенные глухими заборами, натыканные, как соты. Соседи, большей частью дружелюбные, любопытные и в то же время равнодушные к тому, что их не касается. На улицах – кипарисы и каштаны. Иногда здесь царит адская суета, но бывают дни, как сегодня, когда мертвая тишина заползает в каждый уголок, давит звуки, заставляя замирать. И тогда жизнь в парижском пригороде затихает. На уик-энд тут тихо, как в гробу. Я пожалела, что Лариса не пришла в выходные. У меня было бы больше времени на раздумья.
Хотя, хорошо, что она явилась в будний день. Я не хотела бы мучиться от бездействия несколько дней.
Двести тысяч меня бы не разорили. Не такая большая потеря за свободу, вот только уверенности в благоразумии мачехи и ее команде нет. Получив мзду один раз, она потребовала бы еще, и еще, и еще, пока не выдоила бы меня без остатка, а потом, не имея возможности получить еще, Лариса бы меня сдала с потрохами, просто из желания отомстить.
Думаю, она ненавидела меня всегда. В детстве я была якорем, который тянул отца вниз. Не думаю, что он сильно сомневался, когда решил переехать в Германию. Кажется, им не хватало каких-то документов, потому переезд состоялся, когда я уже была замужем за Володей. Я вспомнила нашу последнюю встречу в театре, после премьеры, когда мне померещился ее взгляд, злобный и жалкий. Я была богата, жила в шикарном доме. Ее участь была незавидна. Страна Лимония светлых надежд не оправдала, отец подвел, и она спокойно сбросила его с плеч, высмеяв за никчемность. Встреча во Франции была шансом поквитаться.
Бакс храпел у дивана, просыпаясь, когда я убирала руку с его горячего бока. Присутствие пса успокаивало.
Я могла понять Оливье. Художник-неудачник, непризнанный гений, чьи планы все никак не осуществлялись. Лариса и Людочка заморочили ему голову несметными богатствами, которые так легко получить, и он поплыл. Возможно, он мне симпатизировал, может быть, даже увлекся, но деньги – шуршащие, зовущие, волшебные – перевесили хорошее отношение.
Часы показывали половину первого.
Я поднялась и подошла к окну. Фонари рассеивали тьму. У ворот, увитых виноградом, прохаживался темный силуэт, тонкий и смазанный. Чиркнула зажигалка, и неверный свет пламени высветил из мрака лицо Оливье. Прикурив, он повернулся. Я не видела его лица, лишь тлеющую красную точку сигареты, но в тот момент мне казалось, что он смотрит мне прямо в лицо, невзирая на стекло и тюлевую броню.
Сколько они намерены караулить?
Я набрала номер Оливье и поднесла телефон к уху. Силуэт задергался и вытащил свой сотовый, горевшим слабым огоньком.
– Алиса?
– Сколько они тебе пообещали? – тихо спросила я.
– Алиса… я…
– Сумма, Оливье. Сколько вы намерены с меня выдоить?
Он помолчал, а потом нехотя сказал.
– Шесть тысяч.
Я чуть не рассмеялась. Добавив в голос толику отчаяния и надежды, я сказала.
– Они обманули тебя.
– Что?
– Обманули. Они просят с меня сто…
Оливье не ответил, и только задышал в трубку, подсчитывая ущерб. Не дав ему опомниться, я прорыдала:
– Это все, что у меня есть. Я отдам тебе половину, если ты поможешь мне. Я не верю им. Они пойдут в полицию, а я… Я не могу… Я должна уехать…
Он молчал. Всхлипывая, я с каким-то отстраненным хладнокровием слушала его дыхание. Ну, Оливье, порадуй меня, скажи, что согласен, ведь пятьдесят тысяч больше шести.
– Как мы это сделаем? – тихо спросил он. Я улыбнулась.
– Я не знаю… От них надо избавиться. Мы должны поехать в банк на их машине?
– Да…
Значит, машина есть… Очень хорошо…
– Мы должны разделиться, Оливье. Ты поедешь со мной, а они пусть едут следом. По дороге мы оторвемся, вернемся сюда, ты получишь свою долю, а я исчезну.
– Почему ты говоришь – вернемся сюда? – насторожился он.
– Потому что деньги в доме, Оливье, – сказала я. – Я замуровала их в подвале.
Он снова замолчал. Я ждала, слушая, как тикают часы.
– Я не знаю, Алиса, – сказал он, наконец. – Все… все так запутано… Я не могу тебе верить…
– Оливье, я тебя умоляю!
– Я не знаю. Надо подумать. Я позвоню тебе.
– Нет, – вскричала я. – Не надо. Я боюсь их. Они могут понять, что мы сговорились. Если ты согласен, то завтра, когда я выйду из дома, скажешь, что поедешь со мной. Если нет – я все пойму… Пожалуйста, Оливье… Прошу…
– Я подумаю, Алиса, – пообещал он и отключился. Я уселась на диван и почесала Баксу живот. Он тут же перевернулся на спину, похрюкивая от удовольствия. Цель была достигнута, зерно раздора посеяно.
Мне уже приходилось иметь дело с шантажистами. Чего только стоил полоумный фанат, запечатлевший момент, когда мы с подругой выносили из дома труп бандита, явившегося за деньгами. Впрочем, в прошлой жизни меня трясли, как грушу, со всех сторон, и это были куда более изобретательные люди.
Леваллуа Перре. Домики-соты. Камерная идиллическая атмосфера пригорода. Соседи.
Справа от меня жила мадам Пьюдеба, очаровательная старушка, помешанная на розах. В ее саду было больше сотни кустов самых разных сортов и оттенков. Дети навещали мадам Пьюдеба редко и цветами, как мне кажется, она спасалась от одиночества. Иногда мы встречались с ней в магазине и мило кивали друг другу. Однажды она пригласила меня на чай, и угостила Бакса печеньем. Слева жил месье Рош, адвокат с обширной практикой и большим семейством. За два года я так и не подсчитала, сколько у него было детей. При подсчетах я сбивалась, каждый раз получая разный вариант: то пять, то шесть. Мадам Рош меня не любила, а Бакса считала убийцей кошек и детей. Мы сталкивались с ней в кафе Жака, куда она приходила со своим выводком. Мадам Рош никогда не здоровалась и гневно выговаривала Жаку, что он позволяет опасному животному находиться рядом с людьми. Кажется, она была и расисткой, поскольку ее отношение к нефранцузам было подчеркнуто брезгливым.
Через два часа я снова подошла к окну, простояв у него больше четверти часа. У ворот никого не было.
Они явно караулили меня в машине. Ночь холодная, присесть негде. Ночевать со мной в одном доме Лариса отказалась. Возможно, потому что побоялась расправы, может быть, опасалась предательства со стороны Оливье. Явись они ко мне всей бандой, в разговоре всплыла бы истинная сумма, а делиться мачеха не желала. Чья бы очередь не была дежурить у ворот, он явно халтурил. К тому же никто не знал, что машины нет в гараже. Лариса туда не заглядывала, а соглядатай у ворот либо проворонил момент моего возвращения, либо явился позже.
Я крадучись прошла в гостиную, выходившую окнами во двор, и шепотом позвала собаку. Да здравствуют парижские пригороды, с коттеджами, обнесенными каменным забором в полтора метра высотой!
Вылезти в окно не составило никакого труда. Бакс, вспрыгнув на высокий подоконник, спустя миг оказался в саду. Дальнейший выбор был небогат. Ворота семьи Рош выходили на ту же улицу, что и мои. К тому же адвокат держал дома двух котов, которые иногда бродили по ночам. Хотя ночь была сырой, я решила не рисковать. Дом мадам Пьюдеба был угловым. Больше всего я боялась, что Бакс, принимавший все за веселую игру, начнет лаять, потому я нацепила на него намордник.
– Барьер! – приказала я, ткнув пальцев в стену. Пес посмотрел на меня, как на дуру.
– Барьер! – повторила я, добавив металла в голос. Бакс разбежался и его литое тело взвилось вверх. Спустя миг он исчез в саду мадам Пьюдеба. Теперь настала моя очередь.
Поскольку я не была настолько хорошо тренированной, как мой пес, то потратила на попытки перебраться через стену куда больше времени. Обломав ногти и поняв бесперспективность своих попыток, я влезла в окно кухни, взяла стул, подставила его к стене и залезла на нее. Бакс смотрел на меня снизу, сверкая глазами.
Я спрыгнула вниз.
Лариса и ее друзья могли караулить ворота сколько угодно. Под утро хорошо спится, особенно если на улице моросит дождь, а в машине работает печка. Никому из них не пришло в голову, что я полезу через забор на частную собственность соседей. Ни мачеха, ни Оливье не знали, на что я способна в критические моменты.
Я вышла из владений мадам Пьюдеба, потоптав немало клумб. Надеюсь, последствия были не смертельными, все же осень… Переулок был неплохо освещен, потому я побежала, поминутно оглядываясь. И только через четверть часа почувствовала себя в безопасности, изрядно попетляв по улицам. Я не рискнула идти на стоянку такси, опасаясь, что Людочка, Лариса или Оливье могут засесть в баре напротив кофейни Жака. Уходя все дальше от дома, я чувствовала, что с каждым пройденным кварталом все больше обретаю уверенности в себе. Смутные планы на будущее оформлялись в четкую картину.
Примерно в пять утра я поймала такси и уехала в Париж. Водитель немного поворчал по поводу собаки, но деньги сделали свое дело. Я поехала в недорогой отель, где частенько останавливались собачники со своими питомцами, приезжая на выставки.
Я зарегистрировалась под именем Марии Левкиной. Сонный портье, отчаянно зевая, дал ключи от номера, не удостоив вниманием, что вполне устраивало. В номере я с наслаждением вымылась сама и выкупала грязного Бакса, развесила сушиться мокрую одежду. Выключив звук на мобильном, я улеглась спать.
Проснувшись, я обнаружила в телефоне семнадцать пропущенных звонков и двенадцать сообщений. Большая их часть была от Оливье. Несколько сообщений пришло с незнакомого номера, где латиницей были набраны русские фразы, экспрессивно желавшие мне сдохнуть.
В семь утра мне звонил Кристоф. От него же пришло последнее сообщение, прочитав которое, я расплакалась. Кристоф был лаконичен. На дисплее высветилось всего несколько слов, в которых говорилось, что сегодня ночью в госпитале Амбруаз Парэ умерла Анна.
На похороны я не поехала. Появляться в обществе Кристофа было небезопасно. Хотя я безумно жалела Анну, решила не рисковать. В номере, я валялась на кровати, смотрела пустым взглядом в телевизор, просматривала по верхам французские газеты.
Анну хоронили в воскресенье, на кладбище Монпарнас. Кристоф, сделав несколько попыток дозвониться, прислал мне сообщение с временем и местом панихиды. Написав соболезнование, я сообщила, что приехать, к сожалению, не смогу, но навещу его по приезду в Париж. Лежа в постели, я слушала, как по стеклу стучат капли дождя и думала об Анне.
Странным образом, пожилая аристократка ассоциировалась у меня с другой женщиной, столь же хрупкой, стойкой к жизненным неурядицам, так же поддерживавшей меня в трудные минуты, и тоже ушедшей слишком рано. Сейчас, в прохладной комнате отеля, мне казалось, что это не Анна, а Агата уходит от меня второй раз.
Телевизор журчал на разные голоса. Подавленная своими мыслями, я не вслушивалась до тех пор, пока взгляд не наткнулся на знакомую картинку. Схватив пульт, я добавила громкости.
– … Подробности кровавого преступления в Леваллуа Перре пока не разглашаются, – с хорошо поставленным трагизмом заявил молодой репортер. – Известно, что в доме, где приживала польская подданная, был найден труп женщины.
Картинка сменилась. На экране возник грузный мужчина в полицейской форме. Он морщился от вспышек фотоаппаратов и ловко уворачивался от нацеленных микрофонов.
– Труп был обнаружен в подвале дома, – сообщил он. – Мы установили личность. Это мадам Лариса Филиппова, русская. Пока выясняется, что она делала в доме.
На экране возник дом, открытые ворота, машина, куда двое врачей вносили на носилках упакованный в пластик труп. Нервно косившийся на покойницу репортер протараторил пулеметной очередью:
– Наш источник сообщает, что убитая эмигрантка была обнаружена в подвале, рядом с разрушенной стеной, где был тайник. По имеющейся информации, в доме явно что-то искали. Пока ничего не известно о хозяйке дома. По свидетельству соседей, в доме проживала некая Алиса Буковская, по слухам, имеющая аристократические корни…
Я напряглась, ожидая, что сейчас на весь экран покажут мою фотографию, но этого не произошло. То ли полиция сработала не слишком оперативно, то ли у них под рукой действительно не оказалось моего фото.
…Тайник в стене… Как интересно…
То, что в доме все было перевернуто вверх дном, меня ничуть не удивило. Они искали в доме деньги, а когда не нашли, направились в подвал. С чего вдруг все решили, что там был тайник?
Подумав, я вспомнила. Несколько месяцев назад в подвале треснул фундамент, а из стены вывалился громадный кусок. Я не стала вызывать штукатуров, памятуя об отвратительном французском сервисе, купила строительную смесь, шпатель и как могла, заделала дыру. Получилось не слишком красиво, да и свежее пятно выделялось на потемневшей от времени стене, но меня это не беспокоило. Я даже как-то подумывала побелить стену, все равно заняться было нечем, но лень задавила. Выходит, они спустились в подвал, а там…
Я хорошо помнила склочный характер мачехи. Брошенные на благодатную почву семена дали неплохие всходы. Не обнаружив меня в доме, они принялись искать деньги, разругались, возможно, Оливье сказал, что знает, сколько Лариса хотела с меня получить…
А потом он ее ударил.
Мне внезапно стало холодно. Потянув на себя одеяло, я забилась под него, осознав, что только что убила человека.
Добровольное заточение на пользу мне не пошло. Спустя два дня после побега из родного дома, я уже лезла на стены и была готова выть. Пес маялся в номере, смотрел с недоумением, и, положив лобастую башку на постель, вздыхал так, что мог бы разжалобить камни. По его мнению, хозяйка маялась дурью. Частые переезды явно не шли на пользу ни мне, ни ему. Бакс часто дремал стоя, положив голову на меня, опасаясь, что я сбегу и оставлю его одного.
На третий день я вышла в город. Не знаю, зачем. Наверное, чтобы почувствовать себя живой, потолкаться среди людей, хотя еще совсем недавно сторонилась их. На телефон, поставленный в режим вибровызова, постоянно поступали какие-то звонки с неизвестных номеров. Возможно, со мной хотела пообщаться полиция, может быть это звонил Оливье.
Я была готова выключить мобильный и избавиться от него, когда Кристоф прислал сообщение. Он предлагал встретиться в укромном месте, неподалеку от их городской квартиры через два часа. Я ответила согласием.
До встречи было еще полно времени. Я прошлась по магазинам, заскочила в парикмахерскую, где постриглась и выкрасила волосы в рыжий цвет, а затем и переоделась в дамской комнате. До встречи осталось всего несколько минут. Я взяла такси и приехала на Лионскую улицу, запоздало сообразив, что это может оказаться ловушкой. Прохаживаясь в тени пожелтевших деревьев, я глазела на витрины магазинов, разглядывала какие-то безделушки, и в какой-то момент увидела отражение, смазанное, двоившееся: незнакомая девушка с копной стриженных под каре рыжих волос, в черной куртке.
Нет, это не я…
Машина Кристофа остановилась рядом. Сквозь тонированные стекла было невозможно определить, кто сидит внутри. Когда стекло поползло вниз, я шарахнулась в сторону, опасаясь выстрела.
– Садись, – буркнул Кристоф. Я бросила взгляд в салон и, обнаружив, что внутри, кроме него, никого нет, быстро забралась внутрь. Машина тронулась с места. Кристоф сосредоточенно смотрел вперед и молчал.
– Тебя полиция ищет, – сказал он, наконец. – Они даже мне задавали вопросы.
– Знаю, – сказала я.
– Кто была эта женщина в доме?
– Моя мачеха.
Кристоф помолчал, а потом, остановившись на красный свет, спросил тусклым, невыразительным голосом:
– Это ты убила ее?
– Нет.
– А кто?
Я пожала плечами.
– Предполагаю, что Оливье. Но могу ошибаться. Меня в этот момент уже не было в доме.
Неподалеку от моста Согласия мы застряли в пробке. Вынужденная остановка позволила рассказать Кристофу о моих злоключениях. Он слушал, не перебивая, не задавая вопросов, и только пальцы, барабанившие по рулю, выдавали его нетерпение. Не могу сказать, какое впечатление произвела на него моя биография. Когда я закончила, голос Кристофа звучал по-прежнему ровно, без четко выраженных интонаций, и так же уныло, как осенний дождь.
– Что ты будешь делать теперь? Опять в бега?
– Видимо, да, – вздохнула я. – Оставаться в Париже слишком опасно. Я не знаю, куда могла позвонить Лариса, но если на мой след выйдут, то просто убьют.
– Куда поедешь?
– Я вернусь в Россию, – твердо сказала я. – За все время я так и не привыкла к жизни во Франции. Не могу я жить одна, устала. Здесь все чужое.
– Разве Россия для тебя не более опасна?
– Я ведь не собираюсь возвращаться в родной город. Это большая страна. Чем она хороша, так это бардаком. Потеряться там куда проще, чем во Франции. Да и жизнь по фальшивым документам не кажется безоблачной, особенно теперь, когда меня разыскивают по подозрению в убийстве.
– Ладно, – сказал Кристоф, помолчав несколько минут. – Дай мне пару дней и я все организую. Собака будет тебя стеснять. Ты же не собираешься бросать Бакса?
– Нет, конечно.
– Но он будет привлекать к себе внимание. Это же не болонка. Сделаем так: собаку я заберу. Где-то через два месяца я собирался в Москву на выставку. После того как Анна… словом, я хотел отменить поездку, но теперь все равно поеду и привезу Бакса. Ты улетишь раньше, налегке. Поживешь у моих друзей.
– Я в состоянии снять себе квартиру и никого не напрягать.
– Не спорь. Я за тебя беспокоюсь. Они богатые люди, так что никого ты не стеснишь. А я буду знать, что с тобой все в порядке. Телефон выброси. Из отеля тебе тоже лучше выехать.
– И куда мне пойти?
– Я тебя спрячу.
– Вы с ума сошли? Не хватало еще, чтобы полиция признала вас… соучастником.
Я долго подбирала нужное слово, выуживая его из памяти, но так и не вспомнила, оттого произнесла его на родном языке. Кристоф горько ухмыльнулся.
– Что? – огрызнулась я.
– Я давно подозревал, что ты не полячка. Я ведь лингвист, и по определенным интонациям понимал, что ты жила где-то куда восточнее Варшавы…
– Лодзи.
– Ну, пусть Лодзи. Было даже интересно, куда заведет тебя эта дорожка. Мы с Анной долго гадали, кто ты такая. Подозревали даже, что ты специально с нами познакомилась, там, на выставке. Но быстро поняли, что ошиблись. Ты неохотно шла на контакт, Алиса. Это было подозрительно.
– Ты ведь сам ко мне подошел, помнишь? Я контактов с тобой не искала.
– Да понимаю я. Но, знаешь, как хитры бывают мошенники. Все знают, что собаки – моя слабость, так же как хорошенькие девушки, а тут такой комплект.
– Почему же тогда ты мне помогаешь сейчас? – полюбопытствовала я. – Ведь я могу лгать.
– Можешь. Но не будешь. Не может человек, так искренне любящий собак, быть подлым. Мы давно поняли, что в твоей жизни случилось что-то страшное, отчего ты постаралась забиться в самую узкую щель и не высовываться. Я обязан тебе за Анну.
– Я ничего не сделала для Анны, – возразила я.
Кристоф замолчал, и молчал долго. Уютно устроившись на кожаном сидении, я разглядывала его, постаревшего за эту неделю на несколько лет. С жалостью и внутренним содроганиям, я отметила, как посерели и обвисли его щеки, а от уголков глаз протянулась сеть новых морщин. Выражение глубокой скорби, казалось, навеки, застыло на этом лице. Повинуясь внезапно вспыхнувшему чувству, я потянулась к Кристофу и поцеловала его в щеку. Он слабо улыбнулся и смахнул покатившуюся из глаз слезинку.
– Ты очень много сделала для Анны, – сказал он. – Она нуждалась в заботе и понимании, и ты скрасила ее последние дни. Я этого никогда не забуду.
Кристоф поселил меня в маленькой съемной квартире-студии на Рю Клери. Квартира была хороша тем, что имела два выхода. Кроме того, неподалеку находилась станция метро. Я порадовалась факту, что если придется давать деру, ускользнуть будет проще простого. Если, конечно, драпать придется не от полиции.
Кристоф забрал Бакса с собой. Пес упирался и смотрел с мольбой. Когда за ними захлопнулась дверь, я почувствовала себя предательницей и разревелась.
План бегства из Франции обрисовался довольно четко. Проволочкой было лишь время. Я должна была вылететь сопровождая важного дипломата по зеленому коридору, практически без досмотра. Дипломат вылетал в Москву через неделю. Нас представили друг другу в ресторане, я старалась быть милой, хотя быстроглазый вертлявый французик со сложной фамилией Лефебвр мне решительно не понравился. После получаса неторопливой томной беседы он уже сжимал мою коленку, а еще через четверть часа намекнул, что за помощь я должна его отблагодарить.
– Непременно, месье Лефебвр, – блудливо улыбнулась я, тщательно выговаривая согласные. – Как только окажусь в Москве, я выражу вам признательность самым горячим способом.
– Вы очень красивая женщина, Алиса, – промурлыкал он в ответ писклявым дискантом. – Вряд ли я смогу держаться так долго.
– Утром деньги, вечером стулья, – меланхолично ответила я. Лефебвр моего намека не понял, пришлось цитировать ему классиков в подробностях. Француз долго смеялся, но ушел разочарованным. Дважды он звонил и порывался назначить встречу, но я мягко отказывала, ссылаясь на занятость. Кристоф несколько раз навещал меня, рассказывая, что Бакс ведет себя хорошо, единственная проблема – совершенно не подчиняется командам. Я хотела поехать, навестить пса, но потом передумала: быстрее привыкнет.
За день до вылета, я отправилась по магазинам, чтобы не обращать на себя внимания отсутствием багажа. Возможно, полиция и разыскивала пропавшую полячку, но меня это совершенно не волновало. И если поначалу вихрь покупок, льющий бальзам на рану каждой женщины, еще как-то увлекал, то под конец дня я загрустила, бродила по улицам совершенно бесцельно, тупо глядя на витрины. В одной из них взгляд упал на антикварных кукол, красивых, в роскошных платьях и шляпках. Я толкнула дверь и вошла внутрь, вздрогнув от металлического перезвона колокольчиков над головой.
Внутри, рядом со стеклянным прилавком, торчала парочка покупателей: экстравагантная дама в диковинном плаще, разрезанном на полосы, и коренастый мужчина с лихо подкрученными кверху усами, что придавало его лицу комичный вид. Дама разглядывала шкатулку, мужчина с мученическим выражением лица ждал, когда совершится сделка. Я отвернулась и посмотрела на витрину с куклами.
Внутри фарфоровые красотки показались мне зловещими. Лишь несколько кукол, очень красивых, выгодно отличавшихся от своих подруг, стояли или сидели отдельно, украшенные ценниками с несколькими нулями. Куклы попроще сидели на полке рядком и смотрели на меня одинаковыми мертвыми глазами. Чем дольше я вглядывалась в эти пустые, хитрые лица, тем более мне становилось не по себе.
– Вам помочь, мадемуазель? – спросил голос у меня за спиной. Я шарахнулась в сторону и обернулась. Позади стоял невысокий мужчина лет сорока, в синем свитере с кожаными заплатками на локтях. От него пахло кофе, и чем-то химическим, вроде нафталина. В голубых, как аквамарины, глазах отражался свет ламп.
– Простите, – сконфуженно сказал он. – Не хотел вас напугать. Вы хотите что-то посмотреть поближе?
– Не знаю, – честно призналась я. – Хотела купить куклу, но…
– Они вам не понравились? – всполошился он. – У нас очень большой выбор, мадемуазель.
– Не спорю. Потому я и вошла. Но внутри куклы выглядят несколько…
– Зловеще? – спросил мужчина и рассмеялся. – О, не спрашивайте, откуда я это знаю. Я видел выражение вашего лица. Заинтересованность в нем сменилась на тревогу и отвращение.
– Ну, отвращение – это сильно сказано, – возразила я. Но… они так смотрят…
– Вы знаете, что раньше кукол делали без лиц? То есть без глаз, рта и так далее? Считалось, что если «очеловечить» куклу, то зло войдет в нее, оживит и заставит делать страшные вещи. В Японии же куклам приписывались другие магические свойства: они якобы могли излечить от болезней. Японские жрецы делали кукол – мальчика и девочку, с помощью обряда переносили на них все беды, а затем сжигали или бросали в реку. Или, к примеру, куклы Вуду…
– Мне бы хотелось приобрести что-то более позитивное, – прервала я. Настроение стремительно испортилось, и я уже пожалела, что вошла в магазин.
– Думаю, что могу вам помочь, – улыбнулся мужчина и направился за стойку. Покопавшись в куче кукол, он вытащил небольшую коробку и открыл ее. Я ахнула от восторга.
Внутри была не одна кукла, как я предполагала, а две. Изящная красотка в пестром платье, и поддерживающий ее франт в черном костюме и широкополой шляпе.
– Это куклы, танцующие джайв, – оповестил продавец. – Честно говоря, это не антиквариат. Работа современного мастера, пока малоизвестного, но невероятно талантливого. Мы взяли его работы на пробу. Как только я увидел вас, то понял, что вы оказались тут не случайно.
– Сколько они стоят? – шепотом спросила я.
Сумма впечатлила, но не напугала. Я сунула продавцу кредитку и через пару минут вышла из магазина с покупкой, сопровождаемая вежливой улыбкой и пожеланием приходить еще. Реакция продавца была понятна, как и то, что он предложил мне именно этих кукол. Дело в том, что у красавицы-танцовщицы было мое лицо.
Возвращаться в пустую, холодную квартиру не хотелось. Я побродила по городу, вдыхая аромат его улочек, и на какой-то момент, покупая в лавочке недорогие безделушки, вдруг почувствовала себя туристкой, которая весело провела время и ждет не дождется самолета обратно на родину. Образы Франции уже сейчас мне казались слегка гротескными и ненастоящими. Сердце торопливо колотилось в груди: то ли от смутной тревоги, то ли от радости. Домой, домой…
Я не хотела признаваться, что все время жила в состоянии постоянного нервного напряжения, но сейчас обманываться было глупо. Около двух лет притворства, лжи, паники при виде русских туристов, вынужденного затворничества, отказа от общения с людьми… Я смертельно устала и хотела домой. Пусть я не смогу вернуться в родной город – это слишком опасно, но ведь страна большая. Одна Москва превышает населением Швецию. Куплю квартирку в спальном районе, устроюсь на работу, если получится. Хотя с теми деньгами, что лежали у меня в банке, можно вообще ничего не делать всю жизнь…
Я сидела в бистро, когда зазвонил телефон. Месье Лефебвр сообщил об изменениях планов. Вылет в Москву должен был состояться на три часа раньше. Если мадемуазель Алиса не передумала, то машина заедет за ней в шесть утра…. Я рассыпалась в любезностях и пообещала, что в шесть утра буду готова, как штык. Услышав новое для себя выражение, Лефебвр долго его переваривал, а потом, еще раз повторив, что заедет в шесть, отключился. Я допила кофе и направилась на Рю Клери, помахивая сумкой с покупками. На улице было уже темно, однако люди сновали туда-сюда, не останавливаясь и не обращая на меня внимания.
Когда я вошла в квартиру, то почти сразу споткнулась о что-то мягкое. В неверном освещении уличных фонарей разобрать, что лежит на полу, было невозможно. Я зажгла свет.
Квартира была перевернута вверх дном. Я завязла сапогами в собственном жакете, валявшемся на полу в самом непотребном виде. Все мои вещи были разбросаны. Вместо того, чтобы сорваться с места и выскочить в коридор, я помедлила и сделала робкий шаг вперед. Тень, вынырнувшая из-за угла рванулась ко мне и толкнула в бок. Я влетела в комнату, врезалась в диван и вскрикнула от боли. Дверь захлопнулась, я отчетливо услышала, как повернулся ключ.
– Здравствуй, Алиса, – сказал он. Я обернулась.
В его глазах было что-то страшное, неестественное. На меня смотрело животное: напуганное, оскалившееся, готовое прыгнуть и вцепиться в горло.
Из окна, которое я оставила открытым, доносилась приглушенная музыка и смех. Ветер колыхал жалюзи. Мне было очень холодно, но сквозняк был ни при чем. Внутри тряслось и перекатывалось по желудку мерзкое желеобразное чувство страха. Я смотрела в эти глаза, темные и пустые, пустые, как этот дом, понимая, что вряд ли выберусь из передряги живой.
– Здравствуй, Оливье, – ответила я.
Мой голос прозвучал естественно. Неизвестно, кого это порадовало больше. Напряженное выражение сползло с его лица и оно стало почти прежним. Только глаза выдавали панику и злость.
– Рыжей я тебя еще не видел, – усмехнулся он. – Тебе идет. Впрочем, тебе все идет.
Он поднял сумку с покупками и высыпал содержимое на пол. Улыбка на его губах стала еще шире.
– Ерунда какая-то, – фыркнул он. – Шарф, кукла, магнитики… Ты что, собралась уезжать?
Я присела на подлокотник дивана.
– Как ты меня нашел?
– Ах, это, – отмахнулся Оливье. – Это все ерунда. Я знал, что у тебя нет друзей и единственный, к кому ты бросишься, будет Кристоф. Я был на кладбище, думал, ты придешь на похороны, но тебя там не оказалось. Следить за ним было тяжеловато, но, в конце концов я увидел, что он дважды приезжал сюда. Не ожидал увидеть тебя без собаки. Ты же всюду таскала этого чертова ротвейлера. Но потом я понял, что ты от пса избавилась. Поначалу я тебя даже не узнал. Если бы не походка…
– Ты очень умен, – улыбнулась я. Он раскланялся, как клоун.
– Спасибо. Ты тоже мастерица запутывать следы. Кристоф хотя бы знает, кого он пригрел на своей старческой груди?
– Я бы выпила рюмочку коньяка. А ты?
Он не ответил, но мое спокойствие его озадачило. На самом деле ничего даже отдаленно сходного с этим чувством я не ощущала. Мне было страшно, но в то же время по венам бегали электрические искорки адреналина. Ярость и упорство, давно забытые отголоски прошлой жизни, несмотря на сумбур в голове, поддерживали меня, придавая уверенности каждому слову, каждому жесту. Я лихорадочно соображала, что делать, но Оливье тоже был сбит с толку и явно не знал, как себя вести.
Я двинулась к кухоньке, медленно, чтобы не напугать его неожиданным движением. Там я чувствовала себя увереннее. На кухне меньше возможностей для маневра, но под рукой ножи и топорик для рубки мяса.
Кажется, в последний момент, он сообразил, куда я направляюсь и, грубо отпихнув меня в сторону, схватил нож, валявшийся в мойке. Оливье уже хотел что-то сказать, но я опередила его.
– Бутылка в шкафчике. Бокалы там же.
Он постоял с минуту, сверля меня взглядом, а потом повернулся и вынул коньяк и два бокала.
– Что ты искал тут? Как вообще попал в квартиру? – спросила я.
– Как ты сбежала из дома? – ответил он вопросом, видимо решив, что эта тактика самая лучшая. Я пожала плечами.
– Через забор перелезла. Как ты открыл дверь?
– Этот замок можно ногтем открыть, – фыркнул Оливье и с удовольствием осушил бокал. – Не понимаю, зачем ты сбежала? Мы же обо всем договорились.
– Разве?
– Ну да. Я бы избавился от Лоры и Люды и уехал бы с тобой. Все, как было обговорено. Но потом я понял, что ты морочишь мне голову. В доме не было никаких денег, а то, что мы посчитали тайником в подвале оказалось просто трещиной…
Не сводя с меня глаз, Оливье вернулся к двери, подобрал мой кошелек и открыл его. Нижняя губа выпятилась от разочарования. Словно не веря своим глазам, он вытащил несколько купюр.
– Пятьсот евро? Это что – все?
– Все, – кивнула я.
– А сто тысяч? Те, что ты забрала из дома?
Я усмехнулась.
– В доме денег не было? – яростно спросил Оливье. – Ты с самого начала меня обманывала?
– Деньги в банке, – ответила я. – На кредитке. Хочешь, скажу пин-код, снимешь, сколько пожелаешь.
– Нашла дурака, – фыркнул Оливье. – Скажешь неправильный, а сама смоешься.
– Пошли вдвоем, – предложила я. – Только хочу предупредить сразу – это не лучшее решение.
– Почему?
– Потому что, прося избавиться от Ларисы, я не просила никого убивать.
Оливье побледнел и скривился, как от удара. Я мстительно продолжила.
– Полиция разыскивает меня. О тебе она не знает. Подойдем вдвоем в к банкомату – нас заснимет камера. Пойдешь соучастником в лучшем случае. А если нас загребут, я молчать точно не стану.
Оливье обдумывал мое предложение недолго и запальчиво выпалил:
– Звони Кристофу. Пусть везет деньги.
– Хорошо, – улыбнулась я. – А ты уверен, что он приедет один? Он в последнее время нервный. Так что бери карточку, запиши пин-код, беги к банкомату и делай что хочешь. Это оптимальный вариант.
Оливье задумался, а потом ухмыльнулся.
– Хорошо. Договорились. Именно так мы и поступим, но с малюсеньким уточнением.
– Каким же?
– Ты останешься здесь. Мало ли, вдруг пин-код не тот окажется или на кредитке не будет денег. А для надежности я тебя к стулу привяжу.
Этот вариант мне совсем не понравился. Страх, задремавший пару минут назад, вновь пробудился и завопил, что было мочи, ударив колючим визгом-бритвой по коже. Медленно покачав головой, я сказала:
– Где гарантия, что ты потом придешь и развяжешь меня?
– А мое честное-благородное слово тебе не подходит?
– Нет. Лучше уж я пойду с тобой и передам тебе деньги прямо у банкомата. Можешь стать в сторонке и делать вид, что мы незнакомы.
Теперь покачал головой он. В темных, как ночь, глазах сверкнул мрачный огонь удовлетворения. Он нащупал мое слабое место и с удовольствием ковырял в открытой ране кинжалом. Страх Оливье, его неуверенность, улетучились. О, да, теперь он знал как следует со мной поступить! Привязать к креслу, выбить шифр кредитки, сходить за деньгами, и если строптивая жертва солжет, выбить признание вторично. Он мог приходить сюда всю ночь. В доме нет консьержа, половина жильцов обитают тут временно, подо мной жила семейка арабов, с трудом изъяснявшихся на французском. Оливье заберет все деньги, а потом…
А будет ли потом? Такая опасная свидетельница как я, ему не нужна. Неважно, что у меня нелады с законом. Оставив меня связанной в квартире, Оливье рисковал, что меня рано или поздно найдут. И потом, он – не профессиональный убийца, и не мог уйти из моего дома, не оставив возле трупа Ларисы следов. Я его выдам, он не успеет даже потратить деньги и окажется в парижской тюрьме. И совсем другое дело, если свидетельница ничего не скажет…
Наверное, понимание и страх все-таки отразились на моем лице, потому что он прыгнул прямо через стол, стараясь схватить меня за горло. Столешница из искусственного мрамора оказалась слишком скользкой. Оливье взмахнул руками, стараясь зацепиться за подвешенную над столом сушилку, где висели бокалы, ножи и сковородки. Легкая алюминиевая конструкция сломалась, посуда посыпалась на пол с грохотом и звоном. Я бросилась к дверям.
Молниеносным, как у змеи, движением, Оливье схватил меня за воротник и рванул к себе. Я поскользнулась и упала на пол, засыпанный битым стеклом. Оливье скатился со стола и рухнул сверху, стараясь ухватить за горло, но второпях его рука угодила мне в рот. Я укусила его за палец. Оливье взвыл, вырвал руку и ударил меня по щеке. Оглушительная оплеуха отбросила назад. Я ударилась затылком о пол и глухо взвыла от боли.
Ему тоже было больно, но он, шипя от ярости, старался не издавать лишних звуков. И только его пальцы, тонкие и длинные, как у настоящего художника, безжалостно стискивали мою шею. Я задыхалась и старалась оторвать их, но в глазах темнело, а грудь разрывалась от недостатка кислорода. Бесцельно молотя руками в воздухе, я хватала за что угодно: за его одежду, плечи, но он торопливо сбрасывал мои руки, и они падали на пол, в стеклянную крошку. А потом, когда сознание почти оставило меня, краешком глаза я увидела валявшуюся в спасительной близости сковороду.
Я ударила Оливье в висок. Не думаю, что первый удар был силен, но этого хватило, чтобы он свалился на пол, отпустив меня. Кашляя и задыхаясь, я перекатилась на бок, а потом, отдышавшись, поднялась на ноги, не выпуская сковородки из рук, приготовившись дать Оливье отпор.
Его не было. Я не поверила своим глазам, но там, куда он свалился, никого не было. Я зажмурилась и потрясла головой, и только потом увидела на светлом полу несколько капель крови, образовавших заканчивающийся за спиной полукруг.
Оливье стоял позади с ножом в руке. Он бросился на меня с каким-то нервным воем в тот момент, когда я повернулась. Не дожидаясь, я вторично ударила его по голове. Что происходило потом почти не отложилось в моей памяти. Я все поднимала и опускала сковородку, долбя ребром по чему-то твердому, и остановилась лишь когда начала задыхаться. Скуля, я бросила сковороду на пол и отползла в сторону, стараясь на смотреть на бездыханное тело, утонувшее в багрово-черной луже.
Холод медленно сковывал мое тело. С трудом пошевелив ногами, я даже застонала – так они затекли. Сидеть на полу, привалившись к стене, неудобно. Отопление в квартире было прикручено до минимума.
Черная лужа не добралась до моих ног, застыв мазутной жижей. Когда на нее падали огни неоновой рекламы, висевшей на соседнем доме, лужа словно вспучивалась багрянцем. Я все отводила от нее взгляд, но он упорно возвращался к ней, словно завязнув в липкой патоке смерти.
Сколько может быть крови в одном человеке?
Я поднялась и на нетвердых ногах подошла к распростертому на полу Оливье. Не знаю, сколько я просидела, забившись в угол, но за все это время Оливье ни разу не пошевелился. Опустившись на одно колено, я взяла его за руку, готовая отпрыгнуть в сторону, если он, как во всех триллерах подскочит в последнем рывке. Его ладонь была холодной, а пульс, сколько я ни пыталась его нащупать, не прослушивался. Я выпустила ладонь Оливье, и она упала на пол с мраморным стуком.
Я убила человека.
Теперь я не могла списать все на случайность, на происки врагов. Да, это была самозащита, но все же я убила его… Убила.
Меня затрясло. Я попятилась, опрокинула стул, доползла до подоконника и рухнула на него. Осознать, что Оливье мертв было невозможно. Я дотянулась до чудом уцелевшей бутылки коньяка и хлебнула прямо из горлышка. Жгучий напиток опалил горло. Я закашлялась, а потом желудок взбунтовался. Я еле успела добежать до раковины, прежде чем меня вырвало.
Странно, но это помогло. Умывшись ледяной водой и вытерев мокрое лицо бумажным полотенцем, я, совершенно несчастная, но готовая размышлять, вновь уселась на подоконник, прихватив бутылку.
От тела надо избавиться. Пусть его найдут, но только не в ближайшие сутки и лучше вообще не здесь, чтобы труп не связали ни со мной, ни с Кристофом. И как это сделать?
За окном – шумная Рю Клери. Здесь до сих пор кипит жизнь, несмотря на то, что на часах уже за полночь. Через два дома – караоке-бар, даже отсюда я слышала нестройное пение. Если я выброшу труп за окно, через час тут будет полиция. Они установят окно, из которого вывалился покойник и тогда мне конец. Уйти из дома я тоже не могу, утром за мной приедет Лефебвр. Позвонить ему и сообщить, что я сразу поеду в аэропорт Орли?
Чушь. В этом случае полиция доберется до Кристофа, а осложнять ему жизнь я не хотела. Вытащить труп на лестницу, надеясь, что никому не придет в голову выйти до момента моего отъезда? Тоже чушь. Тащить покойника придется до первого этажа, чтобы никто не связал его со мной хотя бы несколько часов. Нет никакой гарантии, что какой-нибудь гуляка не вернется в тот момент, когда я буду выволакивать тело из лифта.
Крыша? Тоже не вариант. До чердака лифт не поднимается, а по узенькой лестнице я тело не втащу, сил не хватит. Хотя это был весьма заманчивый вариант – оставить тело на чердаке. Туда захаживают не часто, тело может пролежать до зимы… Хотя его могут найти мгновенно. Мало ли какие у кого там дела?..
Я снова отхлебнула из горлышка и скривилась. Хорошо киношным маньякам! У них всегда в запасе бензопила и пластиковые пакеты. Расчленил – и выкинул. Я же лишена возможности выбросить труп хоть по частям, хоть целиком, поскольку осталась без машины.
Сообразив, что только что всерьез задумалась о том, чтобы расчленить покойного, я скривилась от отвращения к самой себе и снова отхлебнула из горлышка и посмотрела на неподвижные ноги Оливье. В красно-черной луже отражались фонари, подмигивала неоновая реклама. От коньяка приятно зашумело в голове, а в желудке разлилось приятное тепло. Что-то мудрое зашевелилось у меня где-то в области макушки.
Шахта лифта.
Я вскочила с места. Лифт в этом доме был открытым, вертикальные решетки жильцы открывали сами, потянув за цепь. Можно подтащить тело к шахте и…
Сбросить вниз? Или, напротив, на крышу лифта?
Нет, на крышу не годится. Кто-нибудь с нижнего этажа увидит тело и вызовет полицию. Значит, вниз. Но сбросить тело со своего этажа я не могла, поскольку жила под самой крышей. Значит, тело надо было спустить на один этаж, вызвать лифт наверх, сбежать вниз и скинуть тело. Вряд ли лифт опускается до упора. Там должно быть какое-то пространство для технического обслуживания. Впрочем, даже если нет – наплевать. Если лифт раздавит труп в лепешку, даже лучше, тяжелее будет опознать.
Мысль об опознании заставила меня встать. Преодолевая отвращение, я обшарила карманы Оливье, стараясь не смотреть на залитое кровью лицо. Меня вновь замутило, но я держалась, действуя скорее на ощупь. Первоначальный улов был невелик. Около двадцати евро мелочью, мобильный, который я спешно выключила, ключи и набор отмычек. Теперь понятно, как он попал в квартиру… Я и не подозревала о криминальных талантах Оливье. Жалость к нему вдруг улетучилась. Ворочая тело, я почувствовала внезапное облегчение.
В нагрудном кармане была моя фотография и парижский адрес Кристофа, выведенный красивым почерком. Поздравив себя за проявленное благоразумие, я подбросила фото и бумажку в общую кучу находок. Больше в карманах ничего не было.
Я схватила труп за ноги и потащила к выходу, не сразу сообразив, что если он зальет кровью пол в коридоре, уничтожить следы я не смогу. Я нашла под мойкой пару мусорных пакетов, стащила с тела окровавленную куртку и до половины затолкала туловище в пакет, крепко накрепко обмотав скотчем. Убедившись, что с тела на пол не просочилась больше ни одна капля, я потащила труп к выходу.
В коридоре, длинном, как кишка, не было ни души. На этаже царила тишина, и только снизу доносился шум телевизора из квартиры какого-то полуночника. Я дотащила тело до лестницы и поволокла его вниз, слушая, стиснув зубы, как бьется о ступеньки его голова. Можно было бы, конечно, спустить тело на лифте, тем более до него было ближе, чем до лестницы, но я боялась, что именно в этот момент кто-нибудь решит проехаться вверх или вниз.
Этажом ниже тоже было тихо. Я привалила труп к стене и бегом понеслась наверх, надавив на кнопку, обругав себя за то, что не догадалась сделать это сразу. Кабинка с шумом пошла вверх. Я снова побежала вниз. Наверху грохнул лифт, замерев на месте послушным псом. Я выдохнула и потянулась к цепочке, чтобы открыть двери. Но именно в этот момент внизу хлопнула входная дверь, а спустя мгновение лифт вдруг дрогнул и помчался на первый этаж.
Я похолодела. А что если вернувшийся домой человек выйдет здесь и увидит меня в компании с обернутым в полиэтилен человеком?
Лифт поехал вниз. Я схватила тело за ноги и потащила обратно к лестнице. Отчаяние придало сил. Господи, что будет, если человек в лифте пройдет мимо меня?… Звук приближающегося лифта казался оглушительным.
Лифт проехал мимо и остановился на последнем этаже. Наверху послышались приглушенные голоса и тихий женский смех. Потом хлопнула дверь. Я с трудом перевела дух и снова потащила тело к шахте. Решетки разошлись, как зубы, обнажив темную пасть шахты. Я потянула труп, но вовремя остановилась, вспомнив, что на полиэтилене и скотче наверняка остались мои отпечатки пальцев. Сорвав пакет, я в последний раз посмотрела на разбитое лицо Оливье, не ощутив ни раскаяния, ни сожалений.
– Прощай, – буркнула я и толкнула его вниз. Тело, безжизненно дернув ногами, перевалилось через край и полетело вниз. Через пару секунд я услышала глухой удар. Поднявшись с пола, сгорбившись словно старуха, я побрела в квартиру.
До утра я занималась уборкой, вымыла пол, поблагодарив бога за то, что кровь не дошла до ковра, залила моющими средствами все вокруг, отскоблив все брызги. Возможно, эксперты с их современными средствами и обнаружат что-то, но я к тому времени буду уже далеко. Осколки стекла, мусор и помятую сковороду, которую тоже вымыла несколько раз, я подбросила в мусорный бак соседнего дома, где располагалось бистро, а потом, еще раз оглядев квартиру, собрала свои вещи.
В шесть утра я стояла на крыльце дома, небрежно придерживая небольшой чемодан. Я предусмотрительно не стала спускаться с пятого этажа на лифте, опасаясь, что он застрянет на первом этаже, натолкнувшись на преграду. Когда я спустилась, дверцы лифта открылись, и из него вышла незнакомая женщина. Бросив на меня равнодушный взгляд, она вышла на улицу. Я последовала за ней, подавив желание заглянуть в открытые двери лифта.
Долго ждать не пришлось. Спустя пару минут, перед домом остановилась машина представительского класса. Шофер вышел ко мне и, прихватив мой багаж, распахнул дверцу. Я нырнула внутрь, увидев довольную физиономию мужчины.
– Доброе утро, месье Лефебвр, – улыбнулась я.
Он поцеловал мне руку и что-то неразборчиво пробормотал. До аэропорта Орли мы ехали в полном молчании. Лефебвр явно не выспался, оттого не был расположен беседовать. Я тоже молчала по понятным причинам. В приемнике шофера мурлыкал томный женский голос рыжеволосой бестии, убаюкивая и расслабляя.
Эта песня преследовала меня до момента, когда лайнер, разбежавшись по взлетной полосе, не взмыл в небо, оставляя Париж позади, как гнетущее, ненужное воспоминание.
Москва встретила промозглым утром, с мокрым снегом и резким, порывистым ветром. Самолет изрядно потрясло при посадке. В салоне дважды моргнул свет, пара женщин даже взвизгнули. При посадке меня замутило. Я сунула в рот леденец, кисло-сладкий вкус отогнал тошноту. Когда шасси коснулись взлетной полосы, пассажиры выдохнули, и, спустя мгновение, традиционно зааплодировали.
От Лефебвра я избавилась без труда. По сути он сам облегчил мне задачу. Признаться, сальные шуточки француза мне изрядно поднадоели еще в самолете, потому я сделала вид, что сплю. Лефебвр грустно вздыхал, пару раз якобы невзначай потискал меня за коленку, а потом и сам задремал. По прилету, мы спокойно миновали таможню, помощник француза, сопя от натуги, приволок наш багаж. Пока я обдумывала, как сказать Лефебвру, что мои планы совершенно не совпадают с его, француз вытащил из кармана надрывавшийся мобильный и, отойдя в сторону, что-то пробормотал на языке Дюма.
– Алиса, я вынужден вас оставить, – сконфуженно произнес он, подойдя после разговора. – Мне срочно нужно ехать в посольство. Номер в гостинице заказан, располагайтесь, а я приеду позже. Сейчас вам вызовут такси…
– Ничего, я понимаю, – улыбнулась я, одарив француза многозначительным взглядом. Он пожал мою руку, заглядывая в глаза, как верный пес.
– Вы подождете меня? – тихо спросил он. – Кажется, вы нуждаетесь в моей помощи?
– Разумеется, – пообещала я и, осторожно оглядевшись по сторонам, чмокнула его в щеку. Помощник Лефебвра, переминавшийся с ноги на ногу, посмотрел на меня с неудовольствием. Возможно, я компрометировала начальника, но мне было наплевать.
Меня утрамбовали в такси, велев ехать в посольскую гостиницу. Я послала Лефебвру воздушный поцелуй, дружески помахала его насупившемуся помощнику и, отъехав от Шереметьева, велела таксисту доставить меня в недорогую гостиницу «Шерстон», номер в которой я заказала прямо из самолета, воспользовавшись айфоном. Вряд ли Лефебвр будет настолько прозорлив и обзвонит все отели, чтобы узнать, где остановилась его очаровательная польская спутница. Впрочем, шансы найти меня в столице были невелики. На рецепшн я зарегистрировалась под своим подлинным именем, решив, что польский паспорт себя полностью отработал. Да и задерживаться в гостинице надолго я не планировала.
В своем легкомысленном пальтишке я замерзла за считанные минуты, пока добежала от машины до крыльца. Тетка со старомодной халой на голове, кутаясь в пуховую шаль зарегистрировала меня и вымученно улыбнулась, объясняя, как пройти к полулюксу. В гостинице было прохладно. В номере немилосердно дуло из окна, но эти мелочи не могли меня напугать. Я приняла душ и нырнула в кровать, пробежав по ледяному полу, как балерина.
Нервное напряжение, гнавшееся по пятам несколько дней, вдруг отступило именно тут, в холодном гостиничном номере. Я проспала почти сутки, следующие тоже провела в номере, откуда вышла всего два раза – на обед и ужин. На третьи, совершенно спокойная, я просмотрела в Интернете номера французских газет, разыскивая в разделе происшествий сведения о неопознанном трупе, найденном в шахте лифта, но ничего не нашла. И только после этого позвонила Кристофу.
– Куда ты пропала? – обрушился он. – Лефебвр рвал и метал, после того как не нашел тебя в гостинице, позвонил мне с претензиями. Я уже стал думать, что ты снова попала в беду.
– Мне нет дела до Лефебвра и его притязаний, – ответила я. – Если хочешь, передай ему мои извинения.
– Обойдется, – буркнул Кристоф. – С тобой точно все в порядке?
– Точно.
– Хорошо. Свяжись с моими друзьями. Они уже прислали письмо, спрашивали, почему ты до них не добралась и актуальна ли моя просьба.
– Я в состоянии позаботиться о себе, Кристоф.
– Не сомневаюсь, но все-таки я прошу тебя съездить к ним.
Я пообещала, а пока попросила коротенько доложить о делах текущих. Кристоф уловил намек в моем голосе и кратко отрапортовал: полицейское расследование в Леваллуа Перре продолжается. Полиция наведывалась к нему и задавала вопросы, но он, разумеется, ничего не мог рассказать о гражданке Польши Алисе Буковской. Однако пронырливые репортеры газет Кристофа выяснили: дело зашло в тупик. Полиция выяснила, что пани Буковской не существовало на свете, мой дальнейший след потеряли. Тело Ларисы забрала ее дочь.
Я порадовалась, что Люда жива, хотя, признаться, ожидала от Оливье чего угодно. Внимательно вслушиваясь в интонации Кристофа, я не обнаружила ни малейшего намека на панику. Ничего он не сказал и о покойнике, найденном в шахте лифта, видимо не зная о произошедшем. Иначе он наверняка намекнул бы об этом.
– Когда ты приедешь? – спросила я под конец разговора.
– После новогодних праздников, – ответил он. – Твой пес начал нормально питаться, но не ложится спать, пока его не укроют одеяльцем. Мой ветеринар говорит, что у Бакса стресс. Он скучает… и я тоже.
Я попрощалась с Кристофом и даже немного поревела в подушку. Но какое-то время спустя мне стало легче. Парижский кошмар закончился, и я, распрощавшись с чужой страной, была готова начать жизнь заново.
Жизнь в Москве меня оглушила. Я отвыкла от соотечественников, и теперь они казались обезьяньей стаей, от которой можно ожидать чего угодно. Отправляясь днем на прогулку я шагала среди равнодушной толпы, нервно озиралась по сторонам и вздрагивала, когда кто-нибудь толкал меня. С непривычки слышать отовсюду русскую речь было тяжело. Я ловила себя на том, что напрягаю слух, дабы уловить привычные французские переливы. На пятый или шестой день я шарахнулась от старухи, задавшей какой-то глупый вопрос. Сейчас воспоминание о случайной прохожей вызывает у меня смех, но тогда я почти побежала, оборачиваясь каждую минуту. Старуха смотрела на меня, приложив сложенную домиком ладонь к глазам.
Нет, так жить нельзя…
Из гостиницы я быстро съехала, сняла меблированную квартиру в спальном районе и ежедневно занималась самоистязанием: бродила по московским улицам, привыкая к новой жизни, хотя привычка все время быть одной визжала недорезанной свиньей, умоляя забиться в привычную щель.
Время шло, а я, ежедневно штудировавшая прессу: французскую и российскую не нашла даже намека на подозрения в свой адрес. Кристоф звонил еще дважды, и ни разу в беседе не прозвучало имени Оливье. Возможно, его до сих пор не нашли, хотя, вероятно труп лежит в морге, среди таких же неопознанных покойников. Успокоившись, я накупила себе одежды, а потом, поддавшись внезапному желанию, приобрела в автосалоне «Рено Клио», как воспоминание о Париже. Малолитражка изрядно скрасила мою жизнь. Я гоняла по столице, знакомясь с ее улочками, и даже вечное проклятие трех транспортных колец – пробки – не отравляли мою жизнь. Мне некуда было спешить. Я даже всерьез задумывалась о выходе на работу, не денег ради, разумеется. Работа давала иллюзию общения и там, вполне возможно, я могла бы завести новых друзей. Останавливали два фактора: Москва уже была охвачена предновогодней суетой, не самое хорошее время для начала карьеры, к тому же я все еще опасалась открываться перед новыми знакомыми. И потом: куда я могла пойти? Снова в актрисы?
Бред. В Москве актрис и актрисочек разного пошива сколько угодно. Даже в моем родном городишке на место статистки были дикие очереди, а уж тут за место под солнцем будут биться насмерть. Даже если каким-то чудом мне удастся пробиться на кастинг, там встанет вопрос о прошлых ролях. А актерский мир, как это ни парадоксально, довольно узок. Не хватало еще получить нож в спину в самый неподходящий момент. Нет уж, лучше устроиться секретаршей, менеджером, продавцом – подальше от публичности и телекамер…
Вечером я заскучала. Моя квартира располагалась на двадцатом этаже новостройки. Район был новым, толком не обжитым. Поблизости возводили торговый центр, но пока он не функционировал, жителей обслуживал крохотный магазинчик с крайне скудным выбором продуктов. Погода была отличная. Сырая оттепель, превращавшая снег в шоколадную кашу, сменилась приятным морозцем. Стоя на балконе, я видела как на улицу высыпал народ, а кто-то, в экспериментальных целях, запустил в небо ракету. Она взорвалась прямо над моим окном, рассыпавшись на тысячи огненных брызг. Люди внизу что-то радостно кричали и улюлюкали, а я, мрачно смотря вниз, подумала, что этот новый год вновь встречу одна.
Делать было совершенно нечего. По телевизору показывали какую-то муть. Я заглянула в холодильник и с тоской констатировала, что подъела все запасы. Конечно, кое-что там еще оставалось, голодная смерть мне не грозила, но плохое настроение следовало чем-то переломить. Я подумала о мороженом: большом килограммовом ведерке пломбира с кусочками фруктов и шоколада. А что? Съезжу за покупками, куплю продукты, новую книжку или какой-нибудь фильм и устрою себе маленький праздник. На подкорке сознания зашевелилось напоминание, что надо иметь совесть и съездить к друзьям Кристофа. Но тащиться в загородный поселок вечером не хотелось. Я решила оставить это на выходные. Впрочем, позвонить пожалуй, стоило.
Застряв на перекрестке, я вытащила из кошелька изрядно помятую бумажку с нацарапанным адресом и телефонами друзей Кристофа и набрала первый номер. На другом конце провода ответить не пожелали. Второй телефон, явно мобильный, был написан так неразборчиво, что я сразу отказалась от попытки позвонить по нему. По меньшей мере три цифры были неразличимы. Я вздохнула, посоветовала себе в следующий раз записывать на чем-нибудь более твердом и набрала третий номер.
Ответили мне не сразу. Я уже хотела положить трубку, как сквозь какофонию звуков пробился недовольный женский голос.
– Да, кто это?
– Добрый вечер. Меня зовут Алиса Мержинская. Я могу поговорить с кем-нибудь из семьи Левиных?
– Что?
На заднем плане у говорившей играла музыка, долбя в динамик басами. Я подумала, что ей наверняка трудно меня расслышать и почти прокричала.
– Я ищу семью Левиных.
– Что? Тут ни черта не слышно… Вы кто?
– Алиса Мержинская, от месье Кристофа Д’Альбера!
– Ни фига не слышу… От кого? Вы можете подъехать сюда?
Ехать я никуда не хотела, но автоматически спросила:
– Куда?
Девушка что-то прокричала, похожее на «Мебель на слом» и даже назвала улицу, но я не разобрала название и решила не париться.
– Спасибо, я вам перезвоню, – вежливо сказала я и отключилась. Тащится неизвестно куда совершенно не хотелось.
В торговом центре было многолюдно. Я походила по бутикам, купила два детектива и ужастик Стивена Кинга, закупила продукты и потащилась на стоянку. Настроение сразу пошло в гору. Подпевая приемнику, я поехала домой.
Улицы были перегружены. Спустя четверть часа я прочно завязла в пробке. Проторчав в ней около получаса, я увидела, как справа образовался просвет. Машины узеньким потоком сворачивали на какую-то улицу и лишь те, кому надо было ехать в центр, упрямо торчали на своих местах. Я воспользовалась ситуацией и юркнула в переулок, обскакав намеревавшийся проделать тот же финт «хаммер».
Куда вел переулок, я не имела понятия, но судя по плотному потоку машин, у меня был шанс объехать пробку и добраться до дома. Скоро переулок кончился, а автомобили вывернули на широкий проспект. В окне промелькнула яркая неоновая надпись не то кафе, не то бара «Медленный слон», а сразу за ним практически пустой перекресток. Я обрадовалась и нажала на газ.
Тень рванула к машине, ударившись о капот. Сперва я не поняла в чем дело, а потом испугалась, что кого-то сбила. Тень скользнула вправо и начала рвать дверцу. За стеклом возникло белое, насмерть перепуганное лицо с искаженным криком ртом. Я вдавила в пол педаль тормоза. «Рено» слегка занесло. Я открыла дверь и в салон тут же ввалилась девушка.
– Гони, гони, гони!!! – закричала она, в ужасе оглядываясь назад. Я тоже обернулась, не ожидая ничего хорошего. Из дверей бара вывалились трое молодчиков. Один ткнул пальцем в нашу сторону и побежал. За ним припустились и его приятели.
– Да езжай ты, чего ты ждешь! – заорала девица. Я увидела, что в руке первого молодчика что-то есть и рванула с места так, что покрышки взметнули вверх комья грязного снега. Парень махнул рукой и, поскользнувшись, шлепнулся на задницу. Слева с глухим звоном разбилась бутылка. Темная жидкость – пиво или вино – растеклась на обледенелом асфальте, точно кровь.
– Господи, я уж думала не уйду живой, – выдохнула девушка и вытерла лоб ладонью. – Спасибо огромное. Ты меня очень выручила…
– Чего им от тебя надо было? – спросила я, решив не церемониться.
– А шут их знает? Выпить выпила, а дать не дала… – нервно рассмеялась она. – У тебя сигаретки не будет?
– Не курю.
– Блин… ну ладно. Все равно спасибо. Ты меня высади где-нибудь подальше…
Я кивнула, искоса оглядывая ее. На вид девушка была моей ровесницей, лет двадцати пяти, с длинными черными волосами, эффектным, но слегка аляповатым макияжем. Над надутыми губками сверкал бриллиантиком пирсинг. Шубка на моей пассажирке тоже была первоклассной. Совсем недавно я видела точно такую в одном из бутиков, но не купила, поскольку в Париже это стоило почти вдвое дешевле. Окинув взглядом кольцо с большим бриллиантом на тонких пальцах я сделала вывод, что девушка вряд ли нуждается. Вещи, вплоть до самых мелких аксессуаров, на ней были очень дорогими и модными. Я натолкнулась на ее взгляд и поспешно уставилась на дорогу.
Взгляд у нее был неприятным. До странности светлые голубые глаза смотрели жестко.
– Черт, – вдруг сказала она.
– Что?
– Сумка там осталась. А там деньги и мобильник. Блин, вот непруха-то…
Она сунула руку в карман шубы, обшарила джинсы, вывалив на колени кучу никчемушней мелочи: упаковку жвачки, свернутый вчетверо листок бумаги, презерватив и что-то еще, продолжая всхлипывать и причитать.
– Вернемся? – усмехнулась я. Девушка оторопело посмотрела на меня, а потом криво улыбнулась.
– Ну да, позабавим местную братву. Блин, что же делать? Можно, я позвоню?
Я кивнула. Девушка взяла мой мобильный, набрала номер и долго слушала гудки. Сделав несколько попыток, она раздраженно сунула телефон обратно в подставку.
– Не отвечают? – спросила я.
– Нет. Папахен, наверное, еще не приехал, мамахен наверняка где-нибудь в салоне… Черт, а куда халдеи все делись? Можно еще позвонить?
Не дожидаясь ответа, она схватила телефон и снова набрала номер. В трубке снова послышались длинные гудки, но никто так и не ответил.
– Зараза, – прошипела девица. – Ладно, спасибо, что выручила. Прямо не знаю, как тебя благодарить. Высади меня где-нибудь тут, возьму такси.
– У тебя же денег нет.
– Ничего, там расплатятся, – отмахнулась она.
– Может, еще кому-нибудь позвонишь?
– Кому? – криво усмехнулась девица. – Я на память помню только два номера: домашний и свой собственный. Без мобильника я как без рук… О, вот тут притормози…
Я остановилась у ювелирного магазина. Девушка сгребла все, что лежало у нее на коленях, сунула в карман и выпорхнула из машины.
– Еще раз спасибо, – сказала она.
– Не за что, – ответила я. Девушка захлопнула дверцу и, отойдя в сторону, подняла руку, пытаясь поймать такси. Я тронулась с места, поглядывая в зеркало заднего вида. Машины проносились мимо, никто не притормаживал рядом с одинокой фигуркой, зябко ежившийся в своей фасонистой, и оттого совершенно бесполезной на улице шубке. Я вздохнула, и задним ходом подобралась к девице.
– Тебе куда? – спросила я, открыв дверь.
– Мне? – удивилась она. – Вообще-то на Новорязанское шоссе. Поселок «Серебряный ветер». Знаешь где это?
– Понятия не имею, но название какое-то смутно знакомое. Давай отвезу.
– Это далеко, – сощурившись, предупредила девица.
– Ну и ладно. Не бросать же тебя в такой шубе на морозе. Садись, холодно.
Девушка споро запрыгнула в машину и потерла озябшие ладони.
– Ну, ты меня вообще выручила. Ты не думай, я заплачу, дай только до дома добраться. Нет, надо же, никогда еще в такой дурацкой ситуации не оказывалась… Меня Инга зовут, а тебя?
– Алиса.
Некоторое время мы ехали молча. Я следила за дорогой, время от времени поглядывая на монитор навигатора. Инга смотрела в окно и нервно ерзала на месте.
– Ты чем занимаешься по жизни? – вдруг спросила она.
– Пока ничем. Временно безработная.
– Ну да, понятно, – хмыкнула Инга и покосилась на мою руку, лежащую на руле. В свете мелькавших фонарей бриллиант моего кольца хищно сверкал, переливаясь сотнями граней. – Ты замужем?
– Нет.
– Понятно… А парень есть?
– Я вдова, – нехотя пояснила я, покосилась на монитор и свернула на перекрестке. Теперь я пожалела о своем добром поступке. Настроение, еще недавно вполне позитивное, улетучилось.
– Ох, прости, – сконфуженно сказала Инга и замолчала на пару минут, но потом затараторила со скоростью пулеметной очереди. – Я хотела сказать, что подумала… Ну, ты прости конечно, я если честно не вижу в этом ничего плохого… Кто-то же должен содержать женщину… и всякое такое… Ты красивая, мужики на таких бросаются, как собаки на кости…
– Я тебя поняла, – прервала я.
– Многие девчонки мечтают выйти замуж за денежный мешок, – сказала Инга. – А уж родиться в богатой семье и подавно. Сладкая жизнь, красивые тряпки, курорты, вечеринки… Вот я, к примеру. Так и живу. Весь мир объездила, все попробовала, четверть века прожила, оглянулась – а позади ничего нет. И отчего-то нападает невероятная скука.
– Мне бы твои проблемы, – фыркнула я, памятуя, что мою жизнь в последнее время трудно было назвать скучной.
– В самом деле? Поверни вот тут… Как умер твой муж?
– От сердца, – отрубила я, надеясь, что она заткнется.
– Понятно. Жаль, конечно. Но ты ведь не осталась ни с чем, верно?
Инга произнесла эти слова равнодушно, но я уловила в ее голосе любопытство. Отвечать не хотелось.
– Не злись, – миролюбиво сказала она. – Я не просто так спрашиваю. У отца куча всяких предприятий. Если тебе нужна работа, мы что-нибудь придумаем.
– Спасибо, – сказала я, стараясь удержать закипающее раздражение, – но я сама разберусь со своими проблемами.
– Обиделась? Зря. Должна же я тебе хоть как-то отплатить за помощь.
– Ничего ты мне не должна…
На въезде в поселок нас остановила охрана. Инга высунулась из окна и грубо крикнула:
– Ну, чего вылупились? Открывайте ворота.
– Простите, машины нет в списке, – строго сказал охранник. Назовите ваше имя и номер дома.
Инга, злая как сатана, выскочила из машины прямо в снег, поскользнулась, и, едва не упав, схватилась за дверцу.
– Ты что, дебил, не узнал меня? Что, без работы захотел остаться?
– Простите, Инга Андреевна, темно, – сконфуженно произнес охранник. – Машину внести в список гостей?
– Конечно. Пускать беспрепятственно, – отрубила Инга. – Открывайте ворота.
Охранник вернулся в свой домик. Спустя мгновение шлагбаум поднялся вверх. Мы проехали внутрь. Я успела увидеть охранника, что-то говорившего в телефонную трубку. На миг наши взгляды встретились.
Его взгляд был холодным, как лед. Потом охранник отвернулся.
Дом Инги, на мой взгляд, был невероятно помпезным, но моего мнения никто не спрашивал, а я его благополучно придержала при себе. В конце концов, меня никто и не спрашивал. Все в этом доме-замке было чересчур: слишком много шпилей, слишком высокая кованая ограда в готическом стиле… На лужайке застыли выстриженные из кустов звери: пони, медведь и вроде бы дракон, что сразу навеяло ассоциации со Стивеном Кингом и его затерянным в снегах убийце-отеле. Припорошенные снегом звери-кусты, подсвеченные зелеными фонарями, выглядели жутковато.
– Спасибо, что подвезла, – поблагодарила Инга. – Зайдем, поужинаешь с нами.
– Нет, спасибо, уже слишком поздно, – вежливо отказалась я.
– Да брось…
– Нет, правда, я поеду.
– Ну, как знаешь, – пожала плечами Инга. – Погоди, я тебе свой телефон запишу… Вдруг понадобится.
Инга взяла мой мобильный и ввела номер в память. Подобрав полы шубы, она выпорхнула из машины и, подойдя к калитке, нажала на кнопку вызова. Из динамика что-то пролаял искаженный голос неопределенного пола.
– Я это, я – раздраженно сказала Инга и, обернувшись ко мне, помахала рукой.
– Ну, пока!
– Погоди, – вдруг спохватилась я. В голове вдруг что-то тренькнуло. Я порылась в бардачке и вытащила бумажку с записанным адресом друзей Кристофа, зажгла свет и попыталась разобрать каракули. Естественно, Кристоф объяснял мне все на французском, оттого я не сразу ассоциировала название поселка с нужным адресом. – Инга, а ты случайно не знаешь, где тут Левины живут? Вот, у меня тут записан адрес…
– Это здесь, – удивилась Инга. – Я – Инга Левина. А ты…
– Вам должны были звонить от Кристофа Д’Альбера из Парижа.
Инга наморщила лоб.
– Я что-то краем уха слышала, – призналась она. – Но, погоди, там вроде бы речь шла о француженке.
– Эта француженка – я.
Калитка открылась. Инга вошла внутрь. Через мгновение створки кованных ворот разошлись в разные стороны. Инга, возникнув в свете фар, приветственно махнула рукой.
– Ну, добро пожаловать, – весело сказала она.
Внутри дом был роскошным. Я бы даже сказала – чрезмерно роскошным, нелепо выпячивающим богатство, как вульгарная баба, решившая приобщиться к жизни светского общества. Обилие зеркал, светильников, позолоты и хрома, до дикости не сочетавшиеся друг с другом, били в глаза, и навевали неприятные ассоциации с борделем. Лампы отражались в светло-желтых плитках пола размытыми всполохами. В громадном холле, где в лестничном проеме свисала гигантская хрустальная люстра, занимавшая сразу два этажа, нас встретила горничная в черном платье-футляре, крохотном белом передничке, напомнившая героиню порнофильмов. На застиранном, бесцветном лице не отражалось никаких эмоций. Мне показалось, что нас встретил робот.
Без лишних церемоний Инга стянула с себя шубу и раздраженно швырнула ее горничной. Без шубы она показалась мне слишком худой, и только осанка, горделивая, как у балерины, с развернутыми назад плечами, не позволяла подумать об модной анорексии. И если руки Инги были тоненькими, как веточки, то ноги, насколько позволяли рассмотреть сапоги и юбка, были крепкими и сильными.
Горничная ловко поймала шубу и шагнула ко мне.
– Позвольте вашу куртку, – тихо сказала она до странности невыразительным голосом. Инга, поправлявшая у зеркала волосы, обернулась.
– Чего застыла? Пошли, сейчас ужинать будем.
Вспомнив о горничной, Инга рявкнула так, что по холлу покатилось гулкое эхо.
– Почему к телефону никто не подходил?
– Авария, – бесстрастно пояснила горничная. – Ветер сломал дерево, оно упало прямо на провода и оборвало их. Обещали починить к завтрашнему дню.
– Бардак, – вздохнула Инга. – Покупаешь загородный дом, обустраиваешь, а потом в нем то свет отключают, то воду… Не поверишь, но мы бывает по три дня сидим без воды. Впрочем, тебе, наверное, не понять. За границей так не бывает…
Я криво усмехнулась и, отдав горничной куртку, последовала за Ингой. Кто-кто, а уж я ее прекрасно понимала, но комментировать не стала. В своем стремлении выглядеть хозяйкой жизни Инга казалась смешной и глупой. Я гадала, кем окажется семейство Левиных, делая ставку на депутата Думы, начальника налоговой службы, директора крупного завода, приватизированного под шумок в девяностые, и даже пыталась угадать характер и внешность Андрея Левина. В воображении предстал пузатый крепыш среднего роста, с плешью на макушке, сарделькообразными волосатыми пальцами, украшенными массивными золотыми печатками, властный, хамоватый и в то же время несколько неуверенный в себе из-за недостатка образования. Возможно, разбогатев на волне приватизации, он выстроил этот дом-монстр, напихав туда все самое дорогое, полностью игнорируя советы дизайнеров. Сейчас мы войдем в столовую и увидим его за миской борща, облаченного в спортивный трехполосный костюм…
Наверняка ему под стать и жена. Вряд ли он развелся с супругой, ведь Инга назвала ее «мамахен». Сейчас я увижу растолстевшую мадам с вытравленными добела кудряшками, золотым зубом на переднем плане и ярко-красной помадой на тонких губах. Она будет есть куриную ножку, вгрызаясь в нее алчно, как дворняга, и вытирать сальные пальцы о дешевые бумажные салфетки. Когда за столом нет гостей, она велит прислуге подавать еду на дешевых тарелках с рынка, для гостей выставляется псевдофамильное серебро, которое потом тщательно пересчитывают…
До столовой было довольно далеко, так что я успела придумать даже интерьер, а также еще несколько членов семьи, вроде дебильного сыночка, проводящего все время в интернете или за игровой приставкой, старушку в инвалидном кресле, держащую на руках презрительно взирающего на мир трехцветного перса, а также дворецкого: тощего, лысеющего со лба, с крашенными в черный волосами и крючковатым носом. Это меня даже развлекло.
В этот момент дверь распахнулась. Меня обдало холодным ветром. В дом влетели два ротвейлера и мгновенно бросились ко мне, вопросительно гавкнув. Я замерла.
– Не бойтесь, – сказал мужчина средних лет, стоявший на пороге. Собаки подбежали ближе и обнюхали меня с ног до головы.
– Я и не боюсь, – сказала я, и смело почесала между ушами лобастую голову одного пса. Мне показалось, что от такой наглости пес сам впал в ступор, и даже пожал бы плечами, если бы имел такую возможность. Инга, улыбаясь, махнула мне рукой.
«Очаровательный дом, – зло подумала я. – И хозяева – сама доброта!»
В столовой пахло чем-то умопомрачительным. В желудке заурчало, я непроизвольно сглотнула, вспомнив, что, собственно, вышла из дома только потому, что закончились продукты. Я постаралась не смотреть на заставленный едой стол и перевела взгляд на людей.
За столом сидело четыре человека: двое мужчин, женщина и девочка лет двенадцати. К моему легкому неудовольствию, все предположения о внешнем облике семьи Левиных рухнули. Мать Инги, тонкокостная, анемичная, с бесцветным профилем совершенно не походила на яркую и эффектную дочь. Предположения Инги о салоне были оправданы. На голове дамы была великолепная прическа, требующая не одного часа работы, лицо покрывал превосходный макияж, вряд ли нанесенный самостоятельно. Мое появление не вызвало у матери Инги никакого интереса. Она смотрела в тарелку и лениво ковыряла овощи.
Девочку я определила как сестру Инги, отметив те же до странности светлые глаза и легкое сходство. При моем появлении девочка округлила брови и вопросительно уставилась на Ингу.
Андрея Левина я тоже опознала без труда. Те же черные волосы, поседевшие на висках, прозрачные голубые глаза. Его облик совершенно не походил на придуманный мной. Левин оказался высоким, худым и на свой возраст не выглядел. На фоне бесцветной супруги он заметно выделялся. Единственным моим попаданием стала одежда. Левин был одет в серые спортивные штаны и такую же футболку. Наше появление он отметил быстрым взглядом, а потом уткнулся в лежавшую перед ним газету, равнодушно пережевывая ужин.
Последний мужчина за столом остался загадкой. Он не казался членом семьи, поскольку единственный одетый в строгий костюм и даже галстук. Сидя рядом с девочкой, он, пожалуй, единственный, кто отреагировал на наш приход эмоционально. В глазах вспыхнули живые огоньки, уголки губ тронула легкая улыбка.
– Добрый вечер, – вежливо сказала я.
На этот раз на меня посмотрели все, а потом вопросительно уставились на Ингу.
– Добрый вечер, – нехотя произнес Андрей, а следом за ним нестройным хором все остальные тоже протянули приветствие на разные голоса.
– Это Алиса, – сказала Инга. – Жрать хочу, умираю… Алиса, садись.
– Просто Алиса? – спросил неизвестный мужчина.
– Алиса Мержинская, – представилась я.
– Она от Кристофа. Та самая, – пояснила Инга. – Марина, подавай!
– Вы та самая Алиса? – глупо спросила мать Инги, оживившись. – Ох, как я рада, а то мы вас совсем потеряли. Кристоф сказал, что вы приехали, но никаких данных не оставил. Как он там?
– Более или менее, – пожала я плечами, делая вид, что меня совершенно не привлекает поставленная рядом со мной тарелка с куриной грудкой в панировке, рисом и овощами. – После смерти Анны ему нелегко.
– Да, мы слышали, – кивнула она. – Вы были там в это время?
Я кивнула и вкратце рассказала о Кристофе и Анне. Курица на тарелке благоухала совершенно невыносимо.
– Ой, я вас заболтала, а сама даже не представилась, – всполошилась женщина. – Я Тамара, это мой муж Андрюша, это Настя…
– Привет, – сказала девочка, склонив голову набок. Я улыбнулась в ответ.
– …А это… наш… друг Лев Борисович, – запинаясь, произнесла Тамара. Я вежливо покивала всем присутствующим, сдерживаясь, чтобы не вонзить зубы в куриную грудку, как это совсем недавно делала в воображении мама Инги. Лев Борисович тоже расплылся в улыбке, но при этом покосился на Ингу. Левин, отложивший газету на время моего рассказа, смотрел на меня с легким интересом. Когда я принялась за еду, он снова принялся читать, но мне показалось, что он лишь делает вид. Его взгляд то и дело поднимался на меня, а когда опускался на страницу, смотрел в одну точку.
Инга ела с аппетитом, словно у нее с утра маковой росинки во рту не было. Глядя, как она налегает на еду, Лев Борисович растерял свое благодушие, смотрел с раздражением и даже злостью. Настя пила какао и поглядывала на меня, словно хотела что-то спросить, но не решалась. Собаки, вбежав в столовую, улеглись у ее ног и смотрели с пола жалобно, выпрашивая подачку. Слюни у обеих свисали до самого пола. Настя тайком сунула псам по конфете, и тут же была одернута Тамарой.
– Настя, не прикармливай собак! Алиса, вы уже устроились в Москве? Кристоф намекал, что у вас временные трудности с жильем. Если так, то вы можете остановиться у нас.
– Благодарю, я уже устроилась.
– Ей работа нужна, – вмешалась Инга.
– Правда? – дернула бровями Тамара и тоже покосилась на мой бриллиант. – Ну… Думаю, что с работой проблем не будет. Мы вам что-нибудь подыщем…
– Спасибо, я справлюсь сама, – вежливо отказалась я. – То, что я сейчас не работаю, не значит, что нуждаюсь. К тому же вряд ли я надолго останусь в Москве. Я жду, когда приедет Кристоф, а потом, скорее всего, уеду.
– А почему вы его ждете?
– Он должен привезти мою собаку. У меня тоже ротвейлер.
– Ах, вот как, – обрадовалась Тамара, из чего я сделала вывод, что собаками в этом доме занимается она. – У вас кобель или сучка?
– У меня мальчик, – улыбнулась я. Курица была съедена. Горничная налила мне кофе, который почему-то отдавал дымом. Я сделала глоток и отставила чашку. – К сожалению, мне пришлось спешно уехать из Парижа, потому я оставила пса Кристофу…
Один из ротвейлеров вдруг беспокойно завозился, потом заскулил и положил голову на колени к Насте. Андрей насторожился и отложил газету.
– Лева, Рада волнуется, – веско сказал он. Лев Борисович суетливо поднялся, промокнул губы салфеткой и повернулся к Насте, все так же улыбавшейся мне.
– Настенька, пойдем, прогуляемся с Радой.
Девочка послушно сползла со стула и, взяв Льва Борисовича за руку, пошла к выходу. В дверях она обернулась и помахала мне рукой.
– Пока, Алиса!
– Пока, солнышко, – ответила я.
На пару минут в столовой зависла тишина, напряженная и гнетущая, а потом Андрей спросил:
– Как вы познакомились с Ингой?
– Случайно, – сказала я, перехватив быстрый взгляд Инги. – Я решила навестить вас, но телефоны не работали. Инга была единственной, кому я могла дозвониться…
– Я была в центре, мы договорились и решили встретиться, – торопливо вмешалась Инга. – Кстати, пап, пошли кого-нибудь забрать мою машину от бара.
Хозяева переглянулись. Стараясь не смотреть в мою сторону, Андрей глухо сказал:
– Хорошо.
Я почувствовала, что мне пора уходить. Странная нервозная обстановка не способствовала приятному времяпрепровождению. Потому я залпом допила кофе и поднялась.
– Ну, мне пора. Было очень приятно познакомиться.
– Куда ты поедешь на ночь глядя? – удивилась Инга. – Оставайся, куда тебе торопиться?
– Нет, нет, – всполошилась я. – Мне и в самом деле пора. К тому же завтра у меня назначено собеседование.
Собеседование я только что выдумала, думаю, и Левины это понимали и, кажется, мысленно вздохнули с облегчением.
– Вы к нам заезжайте, мы будем очень рады, – сказала Тамара. – И сразу звоните, если Кристоф даст о себе знать, бедняга…
– Дайте ваш телефон, вдруг у меня появится что-нибудь интересное для вас в плане работы, – попросил Андрей. Я назвала номер, и он записал его ручкой на полях газеты.
Инга пошла меня проводить. Одеваясь, я почувствовала, что воздух словно наэлектризован, и гроза неминуемо разразится, как только закроется дверь. Но разгадывать тайны чужого семейства мне совершенно не хотелось.
– Ну, пока, – сказала Инга и махнула рукой с зажатым в ней пультом в сторону ворот. Створки послушно открылись. – Я тебе позвоню.
– Звони, – кивнула я.
– Спасибо, что подвезла и вообще…
Я кивнула и пошла к машине. Дверь захлопнулась. Как только я спустилась по ступенькам, из глубин дома донесся приглушенный женский вопль, наполненный невероятной яростью.
Всю дорогу до дома я провела в раздумьях. Семейство Левиных при всем нежелании продолжать общение с ними, слегка заинтриговало. Я вспомнила момент, когда услышала дикий нечеловеческий крик и поежилась.
Это было ни на что не похоже.
Дома, разложив продукты, я схватила банку с пломбиром и принялась есть, развалившись прямо на ковре. Мороженное подтаяло, но меня это не смутило. Облизывая ложку, я хмурилась, раскладывая по полочкам визит в этот пафосный дом.
То, что кричала женщина, я не сомневалась, слишком высоким был вопль. Причем, скорее всего, Тамара. Инга стояла у дверей и вряд ли успела уйти вглубь дома.
Или успела бы?
Судя по нервной обстановке в доме, вопить могли и мама, и дочь. Горничную я исключила, роботы не выражают эмоций столь бурно. Если кричала Инга, скорее всего ей предстояло объяснить родителям, почему она вернулась со мной и куда делась ее машина. Почему так вопила бы Тамара, я не придумала, но скорее всего, это тоже связано с Ингой.
Ложка ударилась о пластиковое дно банки. Я с недоумением поглядела внутрь и печально констатировала, что в один присест смолотила полкило мороженого. Выскребая остатки ложечкой, я отправила мороженое в рот и, покатывая языком тающий шарик, перевернулась на спину.
Лампа отбрасывала на потолок вытянутый эллипс. За окном шумела Москва – город, который по утверждению ротационных ди-джеев никогда не спит. Я раскинула руки, представив на миг себя морской звездой. Когда-то я вычитала у Джека Лондона, что именно эта поза помогает отдохнуть за короткое время. Спать не хотелось. Мысли роились в голове потревоженным ульем, формируясь в тяжелый ком смутного беспокойства.
Я долго не могла сообразить, какой момент встревожил больше всего, а потом вспомнила: девочка! Собака подошла к Насте, положила голову ей на колени и стала скулить. Андрей сразу же обратил на это внимание и указал на пса Льву, а тот увел с собой не только собаку, но и Настю. Почему, интересно? На прогулку? Но собаки уже гуляли, они вернулись спустя минуту после нашего с Ингой возвращения.
Лев Борисович вдруг показался очень интересной личностью, хотя бы потому, что я никак не могла определить его статус в доме. Тамара представила его как друга семьи, но я в этом сомневалась. Друг не поведет собак на прогулку, прихватив с собой ребенка, тем более в десять вечера, в промозглую декабрьскую сырость Подмосковья. На телохранителя Лев не походил: рыхловатый, с узкими плечами и невнятным профилем интеллектуала, он скорее смахивал на семейного адвоката или…
Или врача. Я нахмурилась, перекатывая в голове эту новую мысль.
Очень возможно, что Лев Борисович действительно врач. И тогда его внимание к Насте вполне объяснимо, так же как острое внимание Андрея и волнение пса. Я много слышала о терапии, когда к больным приводили животных. Они помогали снять стресс, давление, а иногда предупреждали приступы, вроде сердечных, или эпилептические припадки.
Я достала айфон и хотела поискать в интернете информацию, при каких заболеваниях в терапии используются животные, но потом решила не тратить на это время. Даже если мои предположения верны, собака могла чувствовать приступ чего угодно, вплоть до мигрени. К тому же тщательно разложив факты по полочкам, я пришла к выводу, что все мои измышления вилами по воде писаны и, плюнув, пошла спать.
К утру дурные мысли выветрились у меня из головы. Но назвать мое состояние безмятежным было нельзя. Окунувшись в заполошную обстановку дома Левиных, я почувствовала себя слишком одинокой и слишком несчастной. Сознание, что новогоднюю ночь я уже третий год подряд буду встречать в одиночестве, совершенно не радовали. А тут еще погода снова испортилась. На Москву упала оттепель, накрыв город влажным одеялом. Делать было абсолютно нечего, и даже гулять не хотелось. Серое небо плевалось не то дождинками, не то мокрым снегом. Равнодушно переключая каналы, я пила кофе и мрачно думала о нерадостных перспективах.
После третьей чашки я воспрянула духом. Да, скучно, и друзей пока нет, но я все равно чувствовала себя в большей безопасности, чем в Париже. А что до Нового года… Так это поправимое дело. Сейчас же пойду в ближайшее турагентство и куплю путевку куда-нибудь в теплые края, скажем, в Таиланд или на Мальдивы. На юге люди беззаботны, завязываются новые знакомства, компании, к тому же я прямо физически чувствовала, как необходимо мне солнце и теплое, ласковое море.
Допив остывший кофе залпом, я сунула в сумочку паспорт, подхватила ключи от машины и вприпрыжку побежала к выходу. На улице было тихо. Дворник лениво сгребал снег в кучу, на недостроенной детской площадке резвилась детвора, мамаши катали туда-сюда коляски, обсуждая последние новости. На меня они посмотрели без особого интереса.
Я недолго размышляла, куда поеду. И даже посмотреть по справочнику, где находится ближайшее туристическое агентство в голову не пришло. В конце концов, сейчас этих агентств по городу понатыкано великое множество. Выберу более-менее респектабельное на вид.
Я даже не слишком далеко отъехала от дома, когда наткнулась на агентство с вполне симпатичной вывеской над крыльцом с перилами ажурной ковки. На вывеске был схематично изображен рассекающий морские волны кораблик, над которым светило желтое солнышко. Агентство называлось «Каравелла» и, что самое приятное, рядом с ним была парковка. Я ловко пришвартовала свой «Рено» к крыльцу и вышла, обуреваемая радужными надеждами. Над головой, как только я открыла дверь, весело звякнул колокольчик.
Внутри был кавардак. Оформленное под каюту корабля помещение выглядело так, словно по нему пронесся ураган. На трех столах, и даже кое-где на полу валялись разбросанные бумаги, разноцветные скрепки, карандаши. В комнате не было ни души, но из-за соседней двери доносился приглушенный рык. Я робко прикрыла дверь, колокольчик снова звякнул.
– …Слушай, ты, красная-полусухая, – заорали за дверью, – ты на работе должна быть, поняла? Кто, по-твоему, с этими лягушатниками разговаривать будет? Иван Федорович Крузенштерн?.. Да мне по фигу! Алкозельцером закусывай!..
Сообразив, что в турагентстве «Каравелла» меня не ждали, я шагнула к дверям. Колокольчик снова звякнул.
– Здравствуйте. Вы что-то хотели?
Я обернулась. Позади стояла женщина, высокая полная блондинка с изящной стрижкой, модных дымчатых очках, облаченная в черный брючный костюм, в тщетной попытке казаться стройнее. Мощную шею украшали крупные этнические бусы с множеством разнокалиберных деталей. Я даже подумала, что венцом этого украшения должна стать сушеная голова обезьяны, но к моему разочарованию, ничего подобного на бусах не болталось.
– Проходите, присаживайтесь, – предложила дама и улыбнулась, как крокодил. – Хотите кофе?
Она одним махом смела все бумаги в ящик стола, ткнула пальцем в кофеварку и широким жестом пригласила меня к столу. Совершенно дезориентированная, я уселась напротив.
– Слушаю вас.
– Я, наверное, не вовремя, – сказала я. Женщина улыбнулась.
– Ну, что вы, обычная рабочая запарка… Меня зовут Лилия. А вас?
– Алиса.
– Очень приятно. Алиса, куда бы вы хотели поехать?
– В тепло и сухость, – улыбнулась я.
– Египет не советую, – сразу сказала Лилия. – Там сейчас слишком нестабильно. Революция и все такое. Отели стоят пустые, недавно туристов вывозили в бешеном темпе. Наших, конечно, после литра вискаря, никакой революцией не напугать, но я бы все-таки не советовала. Мальдивы? Таиланд? Эмираты? Гоа?
– Все равно, лишь бы побыстрее. Хочется встретить Новый год под пальмой, – доверительно сообщила я. Кофеварка стрельнула кнопкой. Лилия нацедила из нее две чашки, притащила сахарницу и вазочку с каким-то печеньем.
– Вам нужен горящий тур? А цена?
– В пределах разумного, – осторожно сказала я. – Хороший отель, питание, обслуживание… Чтобы не пришлось тараканов гонять и питаться шаурмой…
Лилия уткнулась в монитор компьютера и застучала пальцами по клавиатуре. Я отхлебнула кофе, оказавшийся на удивление приличным.
– Простите, а что у вас тут были за крики? – осторожно спросила я.
– Ай, – рассеяно отмахнулась Лилия. – Туристов жду. Приехали какие-то французы, а моя сотрудница слегка… выпила. А у меня сейчас такая запарка. Еще одну девочку я отправила в экскурсионный тур, вторая слегла с гриппом, сижу одна, как замшелый пенек. И как на грех, я по-французски ни бум-бум… Вот, смотрите, отличный вариант…
Лилия порылась в каталоге и подсунула мне его под нос. На развороте красовался шикарный отель, окруженный пальмами. Яркие глянцевые картинки так и призывали окунуться в райское наслаждение курортного отдыха. Я заинтересовалась, внимательно прочитала информацию. Заметив мою занятость, Лилия вышла в соседнюю комнату, откуда послышалось раздраженное шипение.
– Ты что, еще дома?.. Да ты охренела? Они вот-вот заявятся… Наташка, я тебя убью!.. Что?.. Да я тебя уволю! Что?.. Башку бы тебе оторвать, да в руки дать поиграть! Ладно, все, потом поговорим!
Колокольчик в дверях снова звякнул, и в агентство вплыли две фигуры, закутанные в пуховики и вязаные шапки ядовитых колеров. Я с любопытством посмотрела на новоприбывших, с некоторым трудом определив, что они все же разного пола. Лилия выскочила из кабинета и расплылась в улыбке.
– Добрый день.
– Bonjour, madame!
– Я так рада вас видеть, – сказала Лилия, но ее оскал и забегавшие из стороны в сторону глаза говорили совершенно об обратном. – Прошу, присаживайтесь.
Жест, которым она указала на диванчик, не был двусмысленным. Французы сели, Лилия извиняюще мне улыбнулась и прошептала скороговоркой.
– Простите, можно я сперва разберусь с ними? Ума не приложу, как, но попробую… Вы позволите?
– Да ради бога, – кивнула я. Этот цирк начинал забавлять. Лилия присела за стол и, откашлявшись сказала с ужасным акцентом.
– Шпрехен зи дойч?
Французы переглянулись и отрицательно помотали головами.
– Excusez-moi, madame, mais on ne parle que français. Souhaitez-vous invitons que mademoiselle, qui nous a servi la dernière fois?[1] —решительно сказал мужчина.
– О, Франция, волшебная страна, – пропела Лилия и улыбнулась так, что французы поежились. – Но, если я не ошибаюсь, вы хотели встретить православное рождество в настоящей, неиспорченной выхлопными газами России?
– Excusez-moi, madame, mais nous ne comprenons pas. Quelqu'un peut-il nous dire – sont prêts si notre tour?[2]
– Рождество в России – это чудесно, – закудахтала Лилия и добавила вполголоса. – Господи, что же мне делать? Такой заказ обламывается…
– Madame connaît certaines difficultés. Son employé est soudainement tombé malade. Peut-être que je peux vous aider? Je comprends que vous avez prévu de rester en Russie pour Noël?[3] – сжалилась я над Лилией. Французы закивали и улыбнулись. Лилия округлила глаза.
– Ты говоришь на французском? – спросила она, не заметив, что перешла на «ты». Я кивнула.
– Давай, говори, что вы там для них запланировали, а я переведу.
Французам предложили обзорные экскурсии по Новгороду, Петербургу, Ярославлю и еще нескольким городам. Лилия пела соловьем, я едва успевала переводить за ней. Настроение поднялось до заоблачных высей.
Наконец, французы, рассчитавшись за тур, удалились. Лилия выдохнула, бодрой рысью добежала до мини-бара, вытащила бутылку коньяка и предложила с искренним восторгом.
– Тяпнем, Алиса?
– Я за рулем.
– Да ладно… По рюмочке.
– Ну, по рюмочке еще куда ни шло, – согласилась я. Лилия разлила коньяк в водочные стопки, ловко нарубила лимон, достала из закромов коробку шоколадных конфет и разложила все это на столе.
– Ты меня так выручила. Откуда французский знаешь? Институт?
– Жила во Франции два года, выучила, – ответила я и, зажмурившись, опрокинула коньяк в рот. Лилия последовала моему примеру, мы одновременно выдохнули, схватились за одну и ту же лимонную дольку и рассмеялись.
– Чем занимаешься?
– Ничем, – ответила я. Лилия прищурилась.
– А что так?
– Да как-то так… Не искала себе ничего еще. Недавно в Москве.
– Замужем?
– Нет, – помотала я головой, решив не обнародовать подробности своего семейного положения.
Я сунула в рот конфету. Лилия смотрела на меня с лукавым прищуром незабвенного дедушки Ленина.
– А ты вообще где бывала? – с деланным равнодушием спросила она.
– Ну… Францию объездила всю. Италия, Чехия, Испания, Португалия… Турция, естественно, куда без нее, Кипр… А что?
Лилия подперла голову рукой и ласково сказала.
– А ты не хочешь у меня поработать? Зарплата – пятьсот баксов, плюс премиальные. Сама видишь, сезон, а у меня как на грех никого на подмену нет. Не поверишь, не турфирма, а какое-то брачное агентство. За этот год уже троих замуж выдала, две забеременели. Видишь вон, домик через дорогу?
Я обернулась. В окне виднелось внушительное здание, только вот что это было такое, я разобрать не смогла. Фасад смотрел в другую сторону.
– Банк, – пояснила Лилия. – Мы там обслуживаемся в том числе. Ну, и клиентов полно. Девчонки себе на раз-два ухажеров находят. Ну и я, не будь дура… Глядишь, тебе тоже подберем олигарха на белом «мерине». Ну, соглашайся!
– Не знаю, – с сомнением произнесла я, уже зная – соглашусь. – Я вообще-то отдохнуть хотела…
– От чего? – скривилась Лилия. – Я тебя умоляю… Давай, давай, не капризничай. Ты ж находка для агентства. Красивая, языки знаешь, за границей жила, да еще и без работы.
– Я же не умею ничего…
– Научу, делов-то? Не такие понимали! Ну? Ну?..
– Хорошо, – махнула я рукой. Лилия взвизгнула, притянула меня к себе медвежьим захватом и чмокнула в щеку.
– Спасибо! Ты меня так выручила! А отдых мы тебе потом тоже организуем, не переживай. Погоди, я сейчас позвоню…
Лилия схватила телефон и набрала номер. Я, растерянная, запутавшаяся и почему-то невероятно счастливая, сидела и жевала шоколад.
– Алло, – радостно прокричала Лилия. – Наташ? А кто это? Ах, Вадик… Дорогой Вадим, не могли бы вы кое-что для меня сделать? Отлично, отлично… Во-первых, передайте Наталье, что она больше у меня не работает. Запомнили? А, во-вторых, – Лилия со звонким шлепком приложила ладонь с растопыренными пальцами ко лбу, – пробейте ей «лося»!
Последующая неделя привнесла в мою жизнь немало хлопот. На новой работе я долго привыкала к ненормированному рабочему дню, домой приходила усталая, часто задерганная привередливыми клиентами, но, несмотря на это я чувствовала себя счастливой. Лиля не хотела упускать ни одного клиента, оттого часто мы засиживались на работе до ночи. Меня это нисколько не волновало. Машина под боком, да и жила я в десяти минутах езды. Лиле приходилось тяжелее. Она обитала в центре и до работы добиралась больше часа, если на тот момент не было пробок. Однажды она напросилась ко мне на ночлег.
– Да, бедновато живешь, – сказала она, прохаживаясь по моей квартире и бесцеремонно разглядывая фотографии и безделушки, что я привезла из Франции. – Необустроенно как-то… Я почему-то считала, что ты – такая вот избалованная фря, с набитым кошельком и богатеньким папиком под боком. А тут – диванчик, креслице, шкафчик – и баста! А где трехметровое джакузи на позолоченных львиных лапах? Где горничная с подносом, с булкой, вареньем и кофе?
Лиля заглянула в холодильник повертела в руках початую палку колбасы, сыр, сунула нос в морозилку, где поворошила пальцем пачки с пельменями и упаковку с замороженными куриными грудками.
– Где крабы, омары и шампанское «Дон Периньон»? – притворно возмутилась она. – Что-то вы, Алиса Геннадьевна, начинаете меня разочаровывать.
Лиля шагнула к шифоньеру и, открыв дверцу задумчиво уставилась внутрь.
– Странно. Ни одной шиншилловой шубы. Соболей не наблюдаю. Норка… ну, норка есть, и то хлеб. Но это же просто неприлично, иметь всего одну шубу.
– Может быть, я предпочитаю аскетизм, – буркнула я, вымученно улыбнувшись. Я уже пожалела, что пригласила начальницу в гости. Ее активности и бесцеремонности хватило мне на работе. Манера Лилии шарить в шкафчиках просто выбивала меня из колеи.
– А это кто? – спросила она, схватив фото, где мы были запечатлены с Володей.
– Муж, – коротко ответила я.
– Ты же говорила, что не замужем.
– Он умер три года назад, – сказала я, надеясь, что она отвяжется. Но Лиля, похоже, о деликатности знала лишь понаслышке, потому фото из рук не выпустила, продолжая разглядывать его цепким взглядом.
– Ну да, тут ты помоложе. А чего одна до сих пор?
Я грохнула чайником о плиту и Лиля, наконец, сообразила, что разговор мне неприятен. Однако, она даже не подумала извиниться, да я, признаться, этого и не ждала.
– Я пошла в душ, – холодно сказала я. – Белье я тебе положила. Спокойной ночи.
– Угу, угу, – кивнула Лиля. – Иди. Я еще телевизор посмотрю…
Ночь я скоротала в спальне, которой вообще не пользовалась по причине полного отсутствия в ней мебели. Постелив себе на надувном матраце, который прикупила при въезде в квартиру, я долго не могла заснуть, давясь раздражением, когда из соседней комнаты доносились звуки аплодисментов, глупые шутки телевизионных богов и раскатистый хохот Лильки, не удосужившейся хотя бы прикрыть дверь.
Утром, хмурая и невыспавшаяся, я варила кофе, намереваясь сказать начальнице, что, пожалуй, работа в турфирме не для меня, но так и не отважилась это сделать. Остановило меня осознание, что Лилька, со всем ее бронебойными прямодушием и бесцеремонностью, по сути, человек неплохой. Да, она нахальная, наглая, прямая, как шпала, и столь же убойная. Но рядом с ней, часто с трудом гася вспышки раздражения, я чувствовала себя на удивление защищенной. Насколько я поняла из ее рассказов, сама начальница была женщиной одинокой, нуждающейся в понимании и заботе, но отчаянно маскирующей это под личиной деловой женщины. Потому, решив принимать Лилию порционно, то бишь ограничиться общением исключительно на работе, я успокоилась и занялась работой, которой становилось все больше. Ближе к концу декабря мысль о новогодней ночи, проведенной в одиночестве, в тишине и покое казалась мне не наказанием, а спасением.
За неделю до нового года, ко мне на работу приехала Инга. Она позвонила накануне. Проболтав несколько минут, я извинилась, поскольку ко мне пришел клиент.
– Ты вышла на работу? – удивилась она.
– Да, в турфирму «Каравелла». Отправляю народ в теплые края.
– Ну, ладно, пока, – неожиданно легко попрощалась Инга, а я, признаться мгновенно выбросила эту беседу из головы. Клиент попался невероятно капризным, скупым, и я совершенно с ним измучилась.
Следующее утро встретило нас неожиданным затишьем. Мы без особой спешки доделывали текущие дела, просматривали спецпредложения, оформляли документы, время от времени прерываясь на кофе или чай. За день к нам так никто и не пришел.
– Чего-то глухо сегодня, – потянулась Лиля. – Неужели никто не хочет на Сейшелы на Новый год?
– Да, поизмельчал народ, – в тон ей ответила я. – Я бы сгоняла.
– Может, в киношку сходим? – предложила Лиля, затаившись, как зверь в засаде. Я и ухом не повела.
– Не могу, у меня другие планы.
– Да брось, – фыркнула Лилька. – Какие у тебя могут быть планы? Стирка, уборка? Елку я тебе куплю и даже дотащу наверх самолично. Кстати, что ты делаешь на Новый год?
Я уже открыла рот для возмущенного ответа, что, мол, девушка я занятая, и то, что недавно в Москве, еще не значит, что мне нечем заняться, как вдруг дверь распахнулась, колокольчики звякнули, и на пороге появилась Инга.
– Здравствуйте, – расплылась в улыбке Лиля, почуяв потенциальную клиентку. Одета Инга была в хорошенькую меховую курточку, стоившую немаленьких денег, что Лилька мгновенно просекла глазом-рентгеном. Но я поспешила развеять ее радость.
– Не парься, это ко мне. Привет, Инга.
– Привет, – ответила та и слегка сморщила нос, оглядывая убранство нашего агентства. – Знала бы я, что ты шаришь в туристических делах, устроила бы к нам. Наша контора посолиднее будет.
– А у вас есть турфирма? – удивилась я.
– Ну, у нас много чего есть, – равнодушно сказала Инга и без приглашения уселась за стол. С лица Лильки сползла улыбка. Она пробормотала что-то нечленораздельное и сделала вид, что страшно занята работой.
– Ты не говорила.
– А ты спрашивала?
Я улыбнулась. Инга достала сигареты и поискала глазами пепельницу.
– Простите, у нас не курят, – ледяным тоном произнесла Лилька. Инга смерила ее высокомерным взглядом, но сигареты убрала.
– Ты чего завтра вечером делаешь?
– Да так… – смущенно сказала я, покосившись на Лильку. Та еще ниже наклонила голову и сосредоточенно что-то застрочила на бумажке.
– Приходи завтра в зал «OnlyDance», я там выступать буду.
Лилька подняла голову, перестав притворяться.
– Это где? – прищурилась я.
– На Волоколамке. Вот, я тут тебе адрес написала, – Инга подсунула мне мятую бумажку с адресом и даже криво начерченной схемой проезда. – Завтра интересный день будет – латинская программа. В субботу гала-концерт и награждение.
– Интересно, – медленно кивнула я. – А во сколько?
– Ну, вообще конкурсная программа весь день идет, там же несколько возрастных групп. Мы в самом конце, так что примерно около семи вечера. Успеешь?
– Наверное, – осторожно сказала я, вновь покосившись на Лильку. – Я почему-то так и подумала, что ты танцуешь. Я постараюсь приехать, если, конечно завала не будет.
– Конечно, мы приедем, – встряла Лилька. – Если что, закроемся пораньше.
– Ну да, – усмехнулась Инга, – по виду вашей конторы не скажешь, что тут ежедневный аншлаг.
Весь следующий день Лилька пребывала в состоянии нервного трепыхания, что несколько удивляло. Никогда бы не подумала, что светские рауты для нее такая уж редкость. Однако факт оставался фактом. На работу она опоздала почти на три часа, явившись разодетой в пух и прах, с элегантной прической, спрыснутой лаком с блестками.
– Как я выгляжу? – излишне быстро спросила она, поправляя волосы перед зеркалом.
– Как бандерша, – хмыкнула я. – Чего так скромно оделась? Надо было патронташ на шею повесить. Я в кино такие видела, знаешь, из пулеметных лент.
Лилька оглядела мой свитерок и джинсы и скривилась.
– Ты так пойдешь?
– А что?
– Это же танцы. Там знаешь, какие люди соберутся?
– Какие? – усмехнулась я. – Родители танцоров и их педагоги? Брось, это не чемпионат мира. Олигархи не сидят стройным редисочным рядком.
– Ну, рядком, не рядком, но я бы на твоем месте съездила домой переодеться, – посоветовала Лилька, крутясь перед зеркалом. – Нет, вот хороша я, черт побери! Просто хватай, и беги.
– Ну, это еще автопогрузчик надо прихватить, – фыркнула я. Лилька насупилась. Под конец рабочего дня она все-таки выпихнула меня домой, строго настрого велев переодеться и сделать что-нибудь с волосами. Особого выбора у меня не было. Я нацепила элегантный костюм от Пако Рабана, стянула волосы в хвост и, заехав за Лилькой, отправилась на танцы.
К началу мы опоздали, но это никого не смутило. На входе бабушка в буклях взимала плату с новоприбывших. Лилька проявила благородство, заплатив за нас обеих, пока я сдавала шубы в гардероб.
Вокруг сновала туда-сюда разношерстная толпа. Элегантные девушки с ярким макияжем, в пестрых, расшитых блестками платьях, открытых настолько, что казались голыми, их кавалеры, стройные, по-гусарски подтянутые, с зализанными гелем волосами, поддерживали партнерш под руку, выходя из зала… Все это волшебство улетучивалось, когда парочки выдыхали, превращаясь в обычных молодых людей. Они болтали, смеялись, кому-то звонили. Те, кто еще только готовился к выступлению, украдкой поливали пол кока-колой и топтались в сладкой луже, чтобы потом, выйдя на паркет, не упасть в ответственный момент на скользком ламинате. Почти все девушки и юноши были смуглыми от наложенного на кожу тона. В сочетании с воском и лаком для волос, многие казались испанцами или итальянцами, по недоразумению попавшими в заснеженную Россию. Двери в зал были открыты. Танцоры и зрители входили, выходили совершенно бессистемно. Из динамиков неслись задорные латиноамериканские ритмы.
– Пойдем, – сказала Лилька. – Там поди и сесть некуда уже. Надо было пораньше ехать.
Места нашлись. Зал вовсе не был забит до отказа. Очевидно, аншлаг обещал быть в субботу, когда на гала-концерте выступили бы лучшие пары и приглашенные гости. Мы уселись довольно близко к сцене, уставившись на танцоров.
Ощущение праздника прошло довольно быстро. Это лишь кажется, что чемпионат спортивных и бальных танцев – яркое красочное действо. На деле это не так, особенно, если сидишь близко от сцены. Танцоры выполняют лишь долю танца, достаточно короткую, по времени не более одной минуты, потом на танцпол выходят другие и делают то же самое. Зрители в зале – большей частью все-таки болельщики: тренера, родственники и знакомые танцоров. Они держат в охапках их куртки, пакеты с вещами и бутылочки с минералкой. После выступления мальчики и девочки бросают своих партнеров и расходятся по разным углам, иногда спешно переодеваясь прямо в зале. Я повернулась и увидела, как высокая голенастая девица, задрав яркую зеленую юбку, натягивает джинсы. На коже, молочно-белой в лучах прожекторов, сверкнула узкая полоса зеленых, под цвет платья стрингов. Перехватив мой взгляд, девчонка зло поджала губы. Я отвернулась.
От грохота в динамиках, бесконечных объявлений ведущей – невидимой женщины с мягким голосом, блеска ярких нарядов, у меня быстро заболела голова. Я искала глазами Ингу, но нигде не могла ее найти. Не видела я среди зрителей и членов ее семьи. У меня даже закралось сомнение в том, что они присутствуют тут. Впрочем, это было вполне объяснимо. Выкидывай подобные фокусы моя дочь, я бы тоже не пошла на ее выступление… Или пошла бы?
Да, скорее всего, пошла бы, стиснув зубы от злости, поддерживала и ободряла, терпела и лишь дома дала бы выход накопившемуся за день раздражению. Семейные узы всегда значили для меня слишком много, как и дружба. Может быть потому, что у меня не было нормальной семьи и почти не было друзей…
– Пойду, куплю себе воды, – сказала я Лильке.
– Что? – гаркнула она. Музыка оглушала. Мы сидели напротив колонок, и временами децибелами нас сносило с места. Я схватила ее за мочку уха и почти прокричала, что схожу за водой.
– Я с тобой, – сказала Лилька. – Я бы даже что-нибудь покрепче выпила. Тут есть бар?
– Понятия не имею.
Мы двинулись к выходу. Лилька отдавила ноги, как минимум, троим зрителям, но, поскольку на мелочи она не отвлекалась, все проклятия достались мне.
Бар в спорткомплексе имелся. Лилька заказала себе коньяк и покосилась нам меня.
– Выпьешь?
– Окстись, я за рулем.
– Да ладно…
– Вот тебе и ладно. Кофе возьму. Холодно тут…
Внутри действительно было прохладно. На втором этаже, где располагался бар, сновали танцоры, некоторые, так же как и Лилька, взбадривали себя коньяком.
– Где же твоя подружка? – спросила Лилька. – Было бы интересно посмотреть, что она откаблучивает.
– Ну, там же еще юниоры скачут, она, наверное, во взрослой категории, – пожала плечами я и отхлебнула мерзкого растворимого кофе. В чашке сверху образовалась бурая, не слишком аппетитная пенка. Я размешала ее ложечкой и сделала еще один глоток. Вкус не улучшился. Скривившись, я отставила чашку в сторону.
– Ну, что, пойдем в зал? – без особого желания сказала Лилька. Кажется, ей все тоже прискучило довольно быстро. Не знаю, чего она ждала от этого вечера, может быть, что вокруг будут слоняться десятки мачо, готовых броситься на одиноких дам. Но хищные взгляды, обшаривавшие любого мужчину, попадавшегося на пути, быстро тухли.
– Одни педики и малолетки, в руки взять некого, – фыркнула Лилька, входя в зал. Наши места уже кто-то занял. Мы поднялись повыше и уселись в свободные кресла. Я предпочла не отвечать. В зале было так же шумно, потому любой диалог пришлось бы вести, выкрикивая друг другу отдельные фразы.
Инга все не показывалась. Я заскучала и с раздражением подумала: на часах уже почти девять вечера. Если танцы не закончатся в ближайший час, уехать отсюда на чем-то, кроме такси будет проблематично. Лилька наверняка откажется ехать на общественном транспорте, начнет канючить, и тогда ее придется транспортировать домой или везти к себе. И то, и другое мне одинаково не нравилось.
– На паркет приглашаются пары: семь, одиннадцать, двадцать два, двадцать четыре, двадцать девять, – мягко объявила невидимая ведущая. – Категория «Взрослые». Румба.
Мы с Лилькой, вытянув шеи, уставились на танцоров, замерших в эффектных позах. Как только из динамиков грянула музыка, уследить за ними было уже трудно. Томные и страстные движения танцоров были великолепны, и, не будучи профессионалом, понять, кто среди них лучший, было невозможно.
– Вот это я понимаю, танцы, – простонала Лилька. – Ну, что, подруга твоя тут?
– Кажется, нет, – покачала я головой. Действительно, Инги среди танцоров не было. Я попыталась уследить за всеми танцорами, переводя взгляд с одной пары на другую, но быстро отказалась от этого действа и выбрала себе любимчиков. Если следить только за одной парой, остальные уже не вызывают раздражения.
– На паркет приглашаются пары: два, пять, восемь, двадцать один, двадцать пять, двадцать шесть. Категория «Взрослые». Джайв, – объявила ведущая.
Я сразу увидела Ингу и, ткнув локтем Лильку, махнула подбородком в сторону Левиной. Инга была великолепна. В роскошном черном платье, отделанном павлиньими перьями, с красным цветком в волосах и легкомысленным завитком на лбу, она походила на Кармен, страстную и порочную. Ее худоба, прежде казавшаяся мне болезненной, смотрелась совершенно естественно. Платье подчеркивало тонкую талию и неожиданно обнаружившуюся грудь. Партнер Инги был ей под стать: высокий, яркий блондин с пронзительными синими глазами такой глубины, что они казались ненастоящими. Он тоже одет в черное, в вырезе рубашки видна грудь, покрытая золотистыми волосками.
Я не сводила с них глаз, опомнившись, только когда закончилась музыка. Возможно потому, что я немного знала Ингу, даже в танце она представала как стерва, законченная и жестокая. Бесспорно, в этом джайве, ведущую роль играла она, а отнюдь не ее партнер, по кукольному надувавший губы и хмуривший брови в притворной страсти. Его эмоции показались мне пластмассовыми, неестественными, как будто Инга танцевала с манекеном. Она же действительно жила подлинными страстями. Каждое движение, поворот головы, воздетые кверху руки, и полураскрытые порочные губы выдавали подлинную страсть.
Инга вышла на паркет еще раз, примерно через четверть часа, исполнив свою версию румбы, но на этот раз ее выступление мне не слишком понравилось. Точнее говоря, не вдохновил ее партнер, показавшийся столь же напыщенным и неловким. Инга, по всей вероятности, тоже осталась недовольна. Я заметила, как уходя с танцпола, она бросила что-то резкое, сдвинув брови на переносице. Партнер, видимо, тоже в долгу не остался, но дальнейшего развития события я не увидела.
– Пойдем, – сказала я Лильке.
– Еще не все выступили, – запротестовала она. – Я хочу посмотреть на взрослых, они такие красивенькие все.
– Тогда сиди и смотри, – отрезала я. – А я пойду, поговорю с Ингой.
Лилька проворчала что-то нечленораздельное, но тоже встала и направилась к выходу, оттоптав ноги еще нескольким зрителям. На этот раз все проклятия достались ей.
Инга нашлась в фойе, где она и ее партнер, набросивший на плечи куртку, рассматривали на мониторе ноутбука сделанные фотографом снимки. Рядом с ней стояли облаченный в свитер и джинсы, от которых за версту несло фирменными лейблами, Андрей, Лев Борисович, в строгом костюме и Настя в джинсовом комбинезоне и блестящей кофте с большим воротником. Настя заметила меня первой и приветственно помахала рукой.
– Привет, Алиса!
Теперь на меня посмотрели все. Лилька приосанилась и небрежно поправила волосы.
– Здравствуйте, Алиса, – сказал Андрей. – Вижу, моя дочь и вас пригласила?
Я кивнула и поздоровалась. Лев Борисович, не отпускавший Настю, смерил Лильку насмешливым взглядом. Инга, наконец, оторвалась от монитора и подошла ко мне, чмокнув в щеку. От нее пахло лаком для волос, духами и потом.
– Привет. Боялась, что ты не придешь. Хотя ты немного потеряла. Мы явно проиграем из-за этого чучела.
Она мотнула головой в сторону блондина. Тот стушевался, достал из кармана мобильный и сделал вид, что ему срочно нужно позвонить.
– Суровая ты, – усмехнулась я. Лев Борисович хихикнул, а Лилька многозначительно кашлянула.
– Ох, забыла представить, это моя подруга Лилия, – спохватилась я. Лилька сделала шаг вперед и протянула руку Льву Борисовичу. Тот чмокнул Лилькино запястье, отчего она покраснела и томно опустила ресницы.
– Можно просто Лиля, – прошептала она и взглянула на Андрея. Тот равнодушно кивнул и отвернулся.
– Тебе понравилось, как мы выступили? – спросила Инга.
– Очень.
– Ну, это потому что ты ничего в этом не понимаешь. Славик вообще-то не мой постоянный партнер. У меня был другой, но…увы, ничто в этом мире не вечно, а уж наш танцевальный век и подавно короток.
– Ты была великолепна, – честно сказала я.
– Правда? Спасибо. Вообще, я еще ни с одного чемпионата без награды не уходила, но чувствую, в этот раз все будет по-другому.
– Вы еще будете выступать сегодня?
– Нет, мы закончили. Завтра еще раз выйдем с самбой и пасодоблем, и баста, потом гала концерт и награждение. Устала я, как собака.
– От двухминутного танца?
– Что ты, с утра была европейская программа, я еще там колбасилась в венском вальсе… Жрать хочу, сил нет…
Вспомнив, что я тут не одна, я обернулась на Лильку, но она что-то говорила Льву Борисовичу. Тот смотрел на нас и, перехватив мой взгляд, улыбнулся, как довольный кот. Настя убежала к буфету и вернулась с пирожным. Андрей смотрел на нас с Ингой, и в его прозрачных, как аквамарины глазах, светилось что-то непонятное.
– Тамара не приехала? – спросила я. Инга фыркнула.
– Маман почти никогда не бывает на танцах. У нее лучшие дети – это собаки. Вот выставки – другое дело.
– Ну, не могу ее за это осуждать, – улыбнулась я.
– Да? А я могу. Иногда мне кажется, что она жалеет о том, что во мне не течет голубая кровь какого-нибудь Тузика.
Андрей сделал шаг вперед, и Инга замолчала, сдвинув брови на переносице. Взгляды, которыми обменялись отец с дочерью, трудно было назвать добродушными.
– Алиса, вы уже придумали, где будете отмечать Новый год? – спросил Андрей.
– На меня в последнее время свалилось столько забот, да и работы много, что скорее всего я даже не буду ждать курантов, – ответила я, подарив Левину лучезарную улыбку. – Завалюсь спать в десять часов.
– Ну, это глупость, – усмехнулся он. – Приезжайте в гости. Мы тридцать первого будем дома, с большой компанией. Обещаю, что не заскучаете.
– Да, в самом деле, – обрадовалась Инга. – Приезжай. Мы даже фейерверк будем запускать совершенно нереальный. Отец заказывал его где-то за границей.
Лилька за спиной снова кашлянула, но на этот раз я не пришла к ней на помощь.
– Спасибо, я подумаю, – ответила я. – Не могу пока ничего обещать…
– Андрей, – вмешался в разговор Лев Борисович, – наверное, пора ехать. Настя устала, ей давно пора спать.
– Да, поедем. Алиса, вас подвезти?
– Мы на машине, спасибо, – отказалась я.
– Ну, хорошо, – кивнул Андрей. – Значит, мы вас ждем тридцать первого в восемь вечера. Инга вам позвонит.
Левины плавно направились к гардеробу. Инга, набросив на плечи шубу, помахала мне от дверей. Лилька за спиной сопела паровозом.
– Не могла выпросить и мне приглашение? – раздраженно сказала она.
– Остынь, – отрезала я. – Никуда я не пойду.
– А что так? Я бы пошла, посмотрела на жизнь богатеньких вблизи. На таких мероприятиях, Алиса Батьковна, возможностей пруд пруди. Да и представлением насладиться хочется.
– Можешь поехать на Красную площадь. Не думаю, что фейерверк Левиных будет круче президентского.
– Да в гробу бы я видела этот фейерверк, – фыркнула Лилька. – Мне эта семейка интересна. Никогда не приходилось встречать династии, где все так друг друга ненавидят.
– По-моему, ты преувеличиваешь…
– А по-моему, ты просто ослепла. Инга эта – та еще штучка, папашка тоже, змей подколодный… Ну и этот, Левушка, скользкий тип.
– Чем они тебе не угодили? – заинтересовалась я.
– Да как тебе сказать… Андрей, конечно, очень интересный мужчина. Глаза прямо как у Мела Гибсона, я б ему отдалась прямо вся и сразу, да только такие с бабами не церемонятся. Используют – и вышвырнут как тряпочку. А Лева… Ты заметила, какими глазами он смотрел на Ингу? И какими она на него?
– Какими?
– Такими, – многозначительно сказала Лилька. – По-моему, между ними давно что-то есть.
Все повторялось снова и снова, вращаясь бешеной спиралью. Насаженные на нее эпизоды были разными: новыми, старыми, и одинаково пугающими, даже если прежде прокручивались в этом мелькавшем каскаде картин и образов.
Нависавшая надо мной комната напоминала тюрьму. Лежа на голом полу, мокром и стылом, я корчилась от холода. Вода, стекавшая с платья, была грязной, почти черной. По ней плыли зеленоватые островки пены, похожие на жабью икру.
Хуже всего было сознание: это западня, и я вошла в нее добровольно, заперлась изнутри и выбросила ключ. А теперь не представляла, что делать дальше.
Стены давили и, казалось, сужались. Наверху они были светлее, но ни лампы, ни окна не попадалось на глаза. Сырые потеки раскрашивали поверхность черными разводами, складывающихся в причудливые узоры, шевелящиеся как крылья бабочек. Сложенные вместе карточным домиком они наверняка будут похожи на тесты Роршаха.
«Будет еще хуже».
Она стояла в дальнем углу, повернувшись лицом к стене. Я не видела ее глаз, чопорно поджатых губ, но понимала: она меня осуждает.
– Куда еще хуже? – спросила я и вздрогнула, когда мой голос отскочил от заплесневелых стен рикошетом.
«Это конец».
– Почему?
«Ты бежала по кругу и свалилась в кроличью нору. Но на этот раз спасения не будет».
Стены начали шататься, как картонные, а дверь, забитая накрест старыми досками, затряслась, словно в нее ломился кто-то большой и сильный. В щели и замочную скважину посыпалась мокрая земля, падающая на пол с неприятным влажным звуком.
«Рано или поздно он придет. Но я всегда здесь, всегда начеку. Я спасу тебя, как спасла однажды».
В ее голосе звучала жалость. Дверь, покрытая потеками сырости, начала сужаться с катастрофической скоростью, уменьшившись до размера мышиной норы. Грохот прекратился, но из глубины норы на меня уставился чей-то злобный глаз, с вращающимся зрачком.
«Я тебя спасу. Смотри, что я принесла».
Она двинулась ко мне спиной вперед, с вывернутыми вопреки анатомии руками, в которых было зажато что-то яркое. Пятна на стенах складывались в гнусные рожи с хищными оскалами.
– Агата, ведь ты умерла, – прошептала я. Ее лицо, усталое и несчастное, вдруг показалось рядом. Она скорбно кивнула.
– Я умерла. И он тоже. Но еще ничего не закончено, – сказала она и протянула мне свою ношу. – Смотри, какие они красивые…
В ее руках куклы, купленные мною в Париже, вот только у той, что изображала моего кавалера, отсутствовала голова. Из растерзанной шеи торчали клочья окровавленной ваты.
Она сунула куклы мне в руки, но я не взяла. Танцующая пара распалась и полетела на пол медленно, как пушинка, однако едва коснувшись мокрых досок, фигурки разлетелись с грохотом бильярдных шаров.
– Он пришел! Он пришел! – закричала Агата. Я обернулась, инстинктивно закрывая ее собой. Мокрые пальцы вцепились мне в плечи.
– Потанцуем джайв? – спросил Оливье.
В его обнаженном теле мало человеческого. Я держала в объятиях пластиковый манекен, старый, облупившийся, с гротескно обозначенными первичными половыми органами. И только голова отчасти жила. Ее левая половина была смята и вдавлена, с кровавыми сгустками, сочившимися на пластмассу плеч. Правая половина щерилась разбитым ртом и зло сверкала единственным глазом.
Я проснулась, чувствуя где-то в груди тяжелый, неприятно шевелящийся ком беспокойства и страха, первобытного и дикого. Вереница пугающих картинок проплыла перед сознанием, туманясь и расплываясь, как круги на воде.
Часы показывали четыре тридцать утра. Перевернув подушку, я взбила ее и улеглась на спину, уставившись в потолок. После увиденного мне еще долго не захочется спать. В соседней комнате похрапывала Лилька, и если прежде храп наверняка стал бы раздражать, сейчас я была рада слышать рядом что-то живое.
Я проворочалась еще час, потом встала и пошла в ванную, встала под горячие струи воды, смывшие с усталого лица все следы тревожной ночи. От пара зеркало запотело, по телу прошла приятная теплая волна, глаза тут же стали слипаться. Я подумала, что могу подремать еще часок-другой. В конце концов, начальница спит рядом, вряд ли она отругает за опоздание. На дворе – двадцать девятое декабря, суббота, и вряд ли кто-то прибежит заказывать тур в Египет. Самолеты набиты до отказа теми, кто побеспокоился о своем отпуске заранее, так что можно расслабиться и получать удовольствие. Именно эту мысль я решила донести до Лильки, если та станет возмущаться, что мы не поднялись заблаговременно. Да и до работы на машине я домчусь за десять минут.
Впрочем, если Лилька и начнет ругаться, мне наплевать.
Я высушила волосы, и пошла было обратно в спальню, на свой надувной матрасик, но по дороге вдруг смертельно захотела чаю. Включив чайник, заглянула в холодильник, вытащила из него банку шоколадной пасты, намазала ее на черствеющую булку, и, пока закипала вода, съела нехитрый бутерброд. Чайник зафыркал, начал плеваться водой и, прощально мигнув красным глазом, щелкнул кнопкой. Я налила чаю, уселась за стол, подогнув одну ногу под себя, и, мрачно уставившись в окно, потянулась за сахарницей. Когда подносила ложку к чашке, заметила, что рука дрожит.
Лилька проснулась около девяти, явилась на кухню помятая, лохматая, с отекшим лицом, зажав в руке первую утреннюю сигарету.
– Привет, – буркнула она. Ее грузное тело, в дорогом белье вызывающего красного цвета, казалось, сразу заполонило все свободное пространство. Лилька поискала пепельницу, не нашла и вынула из мойки блюдечко. Я, глядя на ее яркий бюстгальтер, с колючими кружевами, такой неудобный и непрактичный, если не собираешься продемонстрировать его вожделеющему самцу, подумала: кто-то наверняка строил планы на прошлый вечер.
– Ты давно встала? – хриплым со сна голосом спросила она.
– В шесть.
– Чего не разбудила?
Я пожала плечами. Объясняться не хотелось, а еще больше не хотелось терпеть начальницу у себя дома. Мысль о том, что мне надо работать, чтобы не одичать, давно улетучилась. Сейчас я злилась, что дала Лильке уговорить себя поработать в «Каравелле», на нее – за навязчивость и эгоизм. Надо было ехать на курорт и не мучиться в ее компании.
– Чаю налей, – распорядилась Лилька и выпустила в воздух клуб дыма. – Господи, как же на работу неохота.
– Не езди, – апатично посоветовала я, наливая ей чай. – Все равно никто не придет.
– А вдруг?
– Ну, упустишь одного-двух клиентов, делов-то… Вон сколько народу перед праздниками было, не продохнуть.
– Тебе-то что? – разозлилась Лилька. – Ты можешь и не ходить. А у меня долгов полно, кредиты висят… Каждая сотня на счету.
Она раздраженно ткнула сигаретой в мокрое блюдце, отчего сигарета зашипела и погасла. В воздухе противно завоняло мокрым сигаретным пеплом. Лилька схватила чашку и дернула к себе, расплескав чай на стол. Чертыхнувшись, она схватила полотенце и промокнула коричневую лужицу. Я наблюдала за происходящим молча, сдерживая закипающее раздражение.
– Блин, с утра я вообще никакая, – пожаловалась Лилька, покосившись на меня. Видимо, это следовало принять за извинение. Я промолчала, глядя, как она возит полотенцем по столу. Ткань плохо впитывала влагу. Коричневые бисеринки капель оставались на глянцевой поверхности абстрактным узором. Заметив, что я смотрю на стол, Лилька покраснела и бросила полотенце.
– Значит так, – деловито, сухим, как палка, тоном, сказала она, – собирайся, поедем на работу, хоть до обеда посидим. Авось еще пару туров продать получится.
В сочетании с ее нижним бельем, строгий тон был нелеп. Я подавила смешок, радуясь, что сижу против света, а подслеповатая Лилька не видит ухмылки. Кивнув, я пошла одеваться, решив про себя, что больше никогда не приглашу ее ночевать. Оставшаяся на кухне Лилька закурила и еще минуты три пускала кольца в потолок.
Клиенты в этот день так и не пожелали заказать романтическое путешествие на Гавайи. Лично меня это вполне устраивало. До двух часов я неспешно доделывала текущие дела, запустила игру, в которой каменная лягушка плевалась в цветную ленту из шариков снарядами, выпила три чашки кофе и прочитала глупую статью в не менее глупом журнале. В материале, трогательно подписанном некоей Марией Клубничкиной, давались ценные советы, как удержать рядом с собой мужчину. В качестве средств предлагались романтические свидания, ванны с лепестками роз, ароматические свечи и массаж в духе тайских куртизанок. Моменту, что мужика надо кормить, мадемуазель Клубничкина не уделила внимания не на йоту. Я с мрачным удовольствием представила себе вернувшегося с работы мужика: издерганного и злого, мечтающего о миске борща, и увидевшего романтическую дуру с ароматической свечкой, и фыркнула. Представляю, в какое место ей эту свечку воткнут…
Лилька дулась и демонстрировала обиду. Терпеть это было не слишком приятно, но я решила не обращать внимания. В конце концов, я не была ей чем-то обязана. А уж просить Левиных пригласить к себе и Лильку тем более не могла.
Ближе к обеду, когда мы собирались закрываться, Лилька нашла в себе силы сквозь зубы пожелать мне счастливых праздников и сунула конверт с зарплатой и премиальными. Я поблагодарила – крайне вежливо, но, пожалуй, излишне официально, и, выслушав ее холодное: «Пока», поспешила уехать. У начальницы настроение менялось излишне быстро, и я вовсе не намерена была терпеть ее выбрыки.
Если бы не Лилька, я, пожалуй, поступила как и намеревалась: поехала бы встречать Новый год на Красную площадь, погуляла бы среди толпы, потом провела остаток ночи в каком-нибудь увеселительном заведении, а может быть просто отправилась домой и завалилась спать. Новогодняя ночь – это просто ночь, ничем не отличающаяся от других. Те же, кто верят в ее волшебство – круглые идиоты. Лично у меня никогда не сбывались загаданные желания.
Лилькино плохое настроение скорректировало мои планы. Назло ей я решила – если Левины не передумают, поеду к ним. Только для этого надо выбрать приличный новогодний подарок. Можно несколько – для всех членов семьи. Мысль показалась заманчивой. Я поехала в центр, решив подобрать всем что-нибудь оригинальное.
Вечер я провела дома, усталая, но довольная собой. Зарплаты и премиальных, выданных начальницей, мне, естественно, не хватило. Мысль, что Левиным можно подарить какой-то ширпотреб, даже в голову не приходила. Подарки я выбирала в антикварных магазинах, дорогих бутиках и магазинах. Не забыв о себе, я приобрела шикарное платье, туфли и сумочку. Для поднятия настроения я купила также искусственную ель, мишуру и две коробки красных и белых шаров. Нарядив елку, я села на пол, почувствовав себя почти счастливой. Гирлянды переливались десятком разноцветных точек-огоньков, телевизор мяукал что-то восторженное и слегка нелепое. За окном кто-то вновь пустил ракету в небеса, темные, затянутые ватой облаков, и она взорвалась, на миг раскрасив мир в красное и золотое. Моя тень на полу двигалась сама по себе, реагируя на всполохи фейерверка за окном, на смену цветов в телевизоре, на блики гирлянд. А я, болтая в руке чашку с остатками кофе, просто сидела и ни о чем не думала. Даже когда телефон завозился и запел веселенький мотивчик, я не сразу протянула руку. В тот момент мне было так хорошо и спокойно, что совершенно не хотелось высовываться из своей скорлупы в жестокий и опасный мир.
Телефон звонил.
Я нехотя потянулась к трубке, с жужжанием передвигавшейся по столешнице и мельком взглянула на номер. Мысль о том, что звонит Лилька, которой некуда себя деть, слегка пугала. Я даже подумала, что не отвечу. Но взглянув на высветившийся номер, я облегченно вздохнула.
– Ты не пришла на финал? – огорченно сказала Инга, позабыв поздороваться.
– Привет, – выдохнула я.
– Привет. Так чего не пришла-то? Я нуждалась в поддержке и понимании.
– Работала, – вздохнула я, приврав всего чуть-чуть. На самом деле про финал соревнований я даже не вспомнила.
– Да ладно? – не поверила Инга. – Сегодня?
– Что тебя удивляет? Ты же сегодня танцевала, а я вот работала. Перед праздниками накопилось много дел. Кстати, как прошло соревнование?
– Ужасно, – вздохнула Инга. – Я же говорю, что нуждаюсь в понимании и сочувствии. Мы даже в десятку не попали.
– Жалко, – посочувствовала я. – Не расстраивайся, в следующий раз выиграешь.
– Да как тут выиграешь, с этим бревном неповоротливым, – злобно фыркнула Инга. – Ему бы лес валить, а не на балах танцевать. Послал бог увальня…
– А прежде ты с кем танцевала?
Инга помолчала.
– Был у меня хороший партнер, да уехал, – ответила она, и мне почему-то показалось, что Инга лжет. – Теперь вот приходится танцевать с кем попало.
– Может, тебе сменить партнера?
– Если бы это было так просто… Это же не магазин, пришел и выбрал лучшего. Наш мир довольно тесен… А, чуть не забыла! Я чего собственно звоню: Кристоф прислал тебе подарок.
– Неужели? – обрадовалась я. – Он привез моего Бакса?
– Кого?
– Мою собаку, – пояснила я.
– А, нет, не собаку. Там какая-то коробка. Подписано «Алисе». Кристоф все время шлет нам что-то из Парижа. В основном, конечно, мамане, она же у нас собачница. Так что приезжай завтра – заберешь.
– Может быть, я заеду тридцать первого? – осторожно предложила я. – Все равно ведь поеду к вам.
Если бы Левины передумали меня приглашать, Инга наверняка бы мне об этом сказала. Однако, она тут же возразила.
– Нет, приезжай завтра. Вдруг там что-то скоропортящееся. Или, давай я заеду?
– Нет-нет, – возразила я. – Я сама заберу. У вас, наверное, дым коромыслом перед праздниками.
– Что есть, то есть, – согласилась Инга. – Ладно, приезжай завтра на обед, ну, и посылку свою заберешь.
– Хорошо, – согласилась я. – Заодно утешу тебя после неудачи на конкурсе. Привезу утешительный приз.
– Правда? – заинтересовалась Инга. – А что?
– Привезу – увидишь, – загадочно сказала я, и нажала на кнопку отбоя. После этого я еще пару минут сидела на полу, а потом поднялась, вытряхнула из подарочного пакета свои покупки и положила туда купленных в Париже кукол, танцующих джайв. В этом жесте не было никакой заботы о расстроенной Инге. Вспомнив недавний сон, я решила избавиться от кукол, внушавших мне ужас.
Утром я позволила себе поспать подольше. Вставать не хотелось совершенно. Небо затянуло серыми тучами. Я с неудовольствием подумала, что все-таки во Франции климат лучше. Например, в прошлом году погода стояла замечательная. А здесь, похоже, никогда не бывает солнца, по которому я стала тосковать. Наверное, следовало уволиться и махнуть на Гоа или Мальдивы…
Я провалялась в постели почти до одиннадцати, а потом, когда отлежала все бока, лениво поплелась в ванную, наводить марафет. В двенадцать я выехала к Левиным, намереваясь по дороге заскочить в пару магазинов. Придти на обед с пустыми руками мне и в голову не приходило. Конечно, вряд ли Левины в чем-то нуждались, но все-таки… Кроме того, проблемой оставалась Настя, которой я не выбрала подарка, поскольку совершенно не представляла, что дарят двенадцатилетним девочкам. Куклу? Поздновато, наверное. Украшение? Шоколад? Не зная ее вкусов, я не хотела попасть впросак. Почему мне хотелось произвести на Левиных хорошее впечатление?
В гипермаркете я наткнулась на игрушечных ротвейлеров и сразу влюбилась в них. Очаровательные плюшевые псы так и просились в руки. Я купила сразу двух, решив, что одного подарю Насте, а второго оставлю себе. Я очень скучала по Баксу, не хватало прогулок по утрам, которые бодрили на весь день, его преданного взгляда и храпа по ночам, позволявшего чувствовать себя в безопасности. Плюшевый Бакс, конечно, не эталон, но на какое-то время он послужит мне утешением.
Там же, в гипермаркете, я нашла кондитерскую с якобы французскими булками. На вид они оказались приличными, на вкус – вполне сносными. Я купила десяток, приобрела бутылку вина и решила на этом угомониться. Позвонив Инге, уточнила, в силе ли приглашение на обед, после чего поехала к Левиным со спокойной душой.
На въезде в поселок меня пропустили без проблем, сверив номера со списком гостей. Охранник позвонил по телефону и поднял шлагбаум, одарив меня тупым, нафталиновым взглядом. После он уткнулся в телевизор, где происходило что-то более интересное, чем незапланированный визит в коттеджный поселок.
Дверь мне открыла все та же горничная. Я поприветствовала ее кивком, поскольку совершенно забыла имя. Она сделала шаг назад, пуская внутрь, и протянула руку.
– Позвольте вашу шубу, – тусклым голосом сказала она, но в интонации было что-то неестественное, словно отзвуки далекой грозы, ушедшей на север. Я расстегнула шубу и протянула было ее горничной, но тут замерла и более внимательно взглянула на нее.
Из ее прически, безукоризненной в прошлый раз, справа, над ухом выбился непослушный локон, но не это казалось главным. Правое ухо «украшал» пластырь телесного цвета, и на его фоне ухо казалось багровым. Кроме того, оно явно распухло. Я прищурилась. Заметив, что я ее рассматриваю, горничная – Марина – я вспомнила ее имя – покраснела и слегка поджала губы.
– Позвольте вашу шубу и…пакет, – сказала она, протянула руку, и вдруг торопливо отдернув ее, протянула другую. Я автоматически проследила взглядом за рукой, которую она попыталась так неловко спрятать, и увидела между большим и указательным пальцами странные полукруглые отметины с коркой запекшейся крови, похожие на…
Следы зубов?
– Марина, с вами все в порядке? – тихо спросила я. Она бросила на меня затравленный взгляд и повторила с еле заметной ноткой нетерпения, а может, истерики.
– Позвольте вашу шубу…
Я пожала плечами и, не глядя, сунула ей в руки шубу. Не хочет говорить – ее дело. Впрочем, она наверняка боится потерять свое место, вот и молчит, что пес тяпнул ее за руку. Марина попыталась взять и пакет, но я не отдала.
– Прошу за мной, – прошелестела она, когда я, закончив поправлять прическу у большого зеркала, повернулась к ней. Следуя за горничной, я обратила внимание, что она странно несет голову, поворачивая ее таким образом, чтобы травмированное ухо было не на виду.
В гостиной находились лишь Андрей, валявшийся на диване перед телевизором, и Тамара. Увидев меня, Андрей поспешно поднялся и скупо улыбнулся. Тамара вспыхнула улыбкой, которая показалась мне излишне сладкой.
– Добрый день, – улыбнулась я. – А Инги нет?
– Здравствуйте, Алиса, – вежливо ответил Андрей. – Инга… Инга была дома. Марина!
– Да, Андрей Иванович? – отозвалась оставшаяся за моей спиной горничная.
– Инга дома?
– Да, кажется она у себя.
– Попросите ее спуститься. И возьмите у Алисы пакет.
– Я наткнулась на неплохую кондитерскую, – пояснила я, открывая пакет и вынимая из него игрушечного пса. – А еще – вот. Хотела подарить это Насте. Она дома?
Тамара бросила быстрый взгляд на мужа и с фальшивой бодростью произнесла:
– Настя сейчас занимается. Она, знаете ли, очень занятой ребенок…
– Марина, да возьмите же вы пакет, – раздраженно сказал Андрей. Застывшая горничная осторожно забрала из моей руки пакет. Я осталась стоять, держа в руках плюшевого ротвейлера, почувствовав себя круглой дурой. Внезапно мне захотелось, чтобы Левины в полном составе провалились ко всем чертям.
– Садитесь, ну что же вы, – успокаивающе сказал Андрей. Я села, сжав колени, как первоклассница. Его глаза, острые и опасные, как битые стекляшки, пронизывали меня, словно рентген.
– Как там погода? – спросила Тамара. – Я еще не выходила.
– Не очень. Пасмурно, сыро.
– Наверное, климат Франции приятнее?
– О, да, намного, – согласилась я. – Боюсь, я никогда не привыкну к климату Москвы. Для меня это слишком.
– А где вы жили раньше? – небрежно поинтересовался Андрей. – Я имею в виду: до того, как перебрались в Париж?
– В средней полосе России, – уклончиво ответила я, стараясь не показывать, как мне неприятен этот вопрос. – Почти в Сибири…
Видимо, Андрея этот ответ не удовлетворил, и он хотел что-то еще спросить, но я не дала ему шанса.
– Инга сказала, Кристоф прислал мне посылку?
– О, да, – оживилась Тамара. – Целый баул. Он вам не звонил?
– Нет.
– Странно, он собирался. Впрочем, у него сейчас столько дел… После смерти Анны на беднягу свалилось слишком много.
– Он ничего не просил передать? Ну, кроме посылки?
– Ах, да, – вспомнила Тамара и захихикала. – С вашим Баксом все в порядке. В следующем месяце он станет отцом. Кристоф сказал, что ваш пес превосходен. Наверное, мы могли бы повязать Бакса и нашу Раду. Она совсем заскучала без кавалеров.
Рассказывая о собаках, Тамара оживилась. Ее бледное лицо заиграло красками, а глаза заблестели. Я решила, что собаки действительно для нее больше, чем хобби. Сейчас она почти мгновенно превратилась из привлекательной женщины почти в красавицу. Переведя взгляд на Андрея, я невольно вздрогнула.
В его светло-голубых, как аквамарины, глазах, горел вполне понятный каждой женщине интерес. Я моментально вспыхнула, а он, вместо того, чтобы смутиться, чуть заметно улыбнулся. Я уставилась в телевизор и замолчала.
На экране шел какой-то идиотский криминальный сериал, коими потчевал известный своими кошмариками телеканал. Герои – не то бандиты, не то менты, разговаривали ненатуральными голосами, строили глупые рожи, которые, по их мнению, должны были выразить глубокие чувства. Поражало, что все они были абсолютно на одно лицо, словно их клонировали на секретной фабрике, и даже эмоции у этих актеров-чурбанчиков были как под копирку. Когда они разговаривали по телефону, то непременно повторяли в трубку: «Что? Что?», а если собеседник прекращал диалог, громко кричали: «Алло! Алло! Что с тобой?», как будто коротких, мертвых гудков было недостаточно для понимания – тебя уже не слышат.
Я смотрела на экран, сделав вид, что увлеклась происходящим. Однако мои мысли занимали совершенно другие вещи, вроде мужчины, сидевшего напротив. Дело было отнюдь не во внешней привлекательности Андрея, не в том, что он смотрел на меня с исконно мужским вожделением и наверняка в голове уже прокрутил, как и в каких позах занялся бы со мной сексом. Мне хватило одного пристального взгляда, чтобы понять: он опасен. И теперь мне следует быть очень осторожной, потому что вряд ли он оставит меня в покое.
Я покосилась на Тамару, но та улыбалась с блаженным видом, не замечая ничего из происходящего вокруг. Я вновь пожалела, что приехала, посоветовала себе думать о чем-то постороннем, а потом сообразила: прошло уже минут десять, а Инга к нам так и не вышла. И как только я это подумала, то услышала позади торопливые шаги.
Я обернулась, но позади стояла не Инга, а Настя, что-то сжимавшая в руке. Я улыбнулась, взяла плюшевого пса и встала. Краем глаза я увидела позади движение, но не придала этому никакого значения.
– Привет! – сказала я. – Смотри, что я тебе привезла.
– Заткни хлебало, сучка! – взвизгнула Настя. Я вытаращила глаза и открыла рот, забыв вдохнуть.
– Лева! Лева! – закричал Андрей. Где-то наверху послышался грохот, затем топот.
– Что вылупилась, шалава? – заорала девочка, лицо которой из бледного стало пунцовым, с багровыми мазками на скулах. – Привыкла е. щем работать? Какого х… ты тут сидишь?
– Что… что… – проблеяла я, с непониманием и ужасом глядя в эти безумные белесые глазенки. Вместо ответа, Настя размахнулась и швырнула в меня то, что сжимала в руке.
Тяжелый предмет ударил меня в голову, отскочил и покатился по полу с тяжелым стеклянным звуком. Тамара закричала что-то дикое и бросилась на Настю. Она визжала и отбивалась, впившись в шею матери ногтями. Андрей схватил дочь за руки, с трудом оторвав от жены. В комнату влетел Лев Борисович в застегнутой сикось-накось рубашке и бросился к девочке. Я, напуганная и ничего не понимающая, подняла руку к голове, задев отозвавшееся тупой болью ушибленное место, и, отняв от нее пальцы, посмотрела на них с равнодушным удивлением. На двух пальцах была кровь.
– Алиса! – закричал Андрей. – С вами все в порядке?
Я не ответила, сползла на диван и уставилась на предмет, которым Настя разбила мне голову. Это был нефритовый слоник с поднятым кверху хоботом. Андрей что-то кричал, Тамара выла в голос, Настя истерически верещала, а я сидела и тупо смотрела на собственные руки, трясущиеся мелкой, противной дрожью.
– Простите нас, – тихо сказал Андрей.
Я не торопилась с ответом. Когда Андрей протянул мне бокал с коньяком, я торопливо поднесла его ко рту, но руки так тряслись, что содержимое едва не расплескалось. В итоге я поставила бокал на стол и стиснула зубы, стараясь прогнать дурноту.
Мы сидели в кабинете Андрея, на роскошном кожаном диване. Моя травмированная голова болела. Инга стояла у окна, спиной к свету, и в полумраке ее глаза, белесые и ослепительные, как звезды, смотрели на меня настороженно. Звуки, доносившиеся извне, били внутри черепа в набат. Где-то рядом выла раненой волчицей Настя, и этот утробный низкий звук совершенно не походил на ее ангельский голосок. Иногда, сквозь эти вопли слышался другой голос, успокаивающий и твердый – голос Льва Борисовича. Больше всего на свете мне хотелось уйти.
Настю с трудом уволокли наверх. Для этого потребовалась помощь Инги и мужчины, служившего у Левиных не то шофером, не то кем-то еще. Марина увела меня в ванную, где промыла рану. Когда она обрабатывала ее перекисью, мне в глаза снова бросился укус на ее руке, слишком маленький для челюстей собаки.
– Это она вас покусала? – негромко спросила я. Марина помолчала, а потом процедила сквозь зубы:
– Не задавайте вопросов, на которые я все равно не отвечу.
– Насколько она опасна? – быстро спросила я и, поймав в зеркале испуганный взгляд, схватила Марину за руку: – Прошу, скажите мне. Может быть, не стоит вообще приходить в этот дом?
Марина на миг задумалась, а потом, метнув быстрый взгляд на дверь, открыла кран до упора. Вода с шумом обрушилась в раковину, заглушая иные звуки.
– Мы запираемся на ключ, – быстро сказала она. – Весь дом. И ее запираем. Потому что иначе она может выкинуть все, что угодно. За столом нужно следить за приборами, если Настя сидит рядом. Ей все равно, нож под рукой или вилка, она без предупреждения швырнет их вам в лицо. Прислуга тут не задерживается.
– А вы?
Марина помрачнела и неопределенно пожала плечами и резко обернулась, настороженно замерев в неудобной позе. Дверная ручка медленно поползла вниз.
– Я обработала вашу рану, – холодно сказала Марина. – Ничего страшного, немного содрана кожа, но зашивать не придется.
Ее глаза, безмолвно, но определенно, умоляли не выдавать. Дверная ручка столь же медленно поползла вверх, но мне было абсолютно все равно, кто стоял за дверью и грел уши. Так ли это важно? Секреты семьи Левиных занимали меня мало до тех пор, пока тайны не вырывались из ящика Пандоры и не принимались швырять в окружающих слонами из нефрита. Я вдруг поняла и пожалела всех: истеричную Ингу, выпивавшую в сомнительном баре с малознакомыми парнями, Тамару, для которой детей заменили собаки, прислугу, вынужденных уворачиваться от летящих в голову предметов, и Андрея, пожалуй, единственного, кто зорко следил за вспышками бешенства Насти. Жить в доме с маленьким чудовищем наверняка было невыносимо. Монстр выскакивал из засады неожиданно, в результате страдали не только члены семьи, но и невинные свидетели, вроде меня.
Спустя час, когда я, с трудом сдерживаясь, сидела в кабинете, Андрей неуклюже пытался вымолить прощение. Знай я его чуть дольше, возможно удивилась бы, но тогда поведение Левина казалось вполне нормальным.
– Настя больна? – спросила я, с неудовольствием отметив, что голос не повинуется, срываясь на неприятные визгливые ноты. Это удивило. Казалось, что все, происходившее в прошлом, должно было навсегда отучить меня от истерик, а ведь поди ж ты…
– Да, – хмуро сказал Андрей. – Больна. Вы понимаете, что это… не совсем она?
– Понимаю, – кивнула я и с сомнением посмотрела на бокал с коньяком. Может быть, выпить? – Она такая с рождения?
– Да. Но с годами все… только хуже.
– Что с ней?
Андрей ответил не сразу, и провел по лицу жестом бесконечной усталости, словно смахивая с черт незримую паутину.
– Мы не знаем, – нехотя сказал он. – Врачи ставят разные диагнозы. Поначалу подозревали синдром Смита-Магениса, очень похоже. Другие медики считают, что у Насти синдром психофизического инфантилизма… Не знаю!
Последнюю фразу Андрей выкрикнул с невероятной злобой. Я опустила ладонь на его руку и даже погладила, как пса. Он смотрел в пол, не отрываясь, словно ничего интереснее рисунка на ковре не видел. Инга, почти невидимая в полумраке комнаты, часто задышала, но не произнесла ни слова.
– Собаки чувствуют приступы? – спросила я. Андрей вскинул голову и приоткрыл рот от удивления.
– Вы догадались?
– Догадалась.
Андрей слабо улыбнулся и кивнул с легким облегчением.
– Да, Рада чувствует эти… приливы. Начинает беспокоиться задолго до того, как Настя превращается в демона. Рик – наш второй пес – на это не реагирует почему-то, но он вообще довольно ленив. Лева сразу начинает работать с Настей, он – отличный психиатр. За долгие годы он стал почти членом семьи… Только Лев может купировать приступы, больше никому не удается ее успокоить.
– Я понимаю, – сказала я, постаравшись вложить в голос как можно больше сердечности. Получилось так себе, я бы сама себе не поверила, поскольку думала сейчас лишь о том, как выйти из этого мрачного дома и больше никогда не возвращаться. Не поверил и Андрей.
– Вы приедете к нам на Новый год? – спросил он. – Я понимаю, что после произошедшего… Но, прошу, не отказывайте нам. Честное слово, мне так неловко, что подобный инцидент…
Он смешался и замолчал, взяв меня за руку. В голосе не было ни одной фальшивой ноты, только глаза, затянутые мутноватой пеленой извечного мужского желания, говорили отнюдь не о сожалении. И когда наши взгляды встретились, где-то внутри себя я мрачно усмехнулась, увидев поднятый пиратский флаг. Воздух вокруг на миг стал вязким и липким.
– Если вы не придете, значит, мы очень вас обидели, – сказал Андрей, и на этот раз интонации показались поддельными, как дешевые стекляшки, изображающие бриллианты. Я улыбнулась.
– Не беспокойтесь. Я приду.
Андрей настойчиво предлагал остаться на ночь, но я отказалась. Слишком много сумбура было в голове, слишком неприятной казалась атмосфера особняка Левиных. Потому я сказала: «нет, нет, большое спасибо, но мне нужно домой», поймав себя на том, что почему-то едва не произнесла это по-французски.
В гостиной, громадной, как католический собор, двое мужчин устанавливали ель. С ее мягких лап осыпался снег. Наверняка ее срубили где-то неподалеку. Весь поселок окружали еловые заросли. Рядом с елкой, среди открытых коробок с игрушками и мишурой, весело скакала Настя. Она обернулась и с широкой улыбкой на бледном, до синевы, лице, помахала рукой. Я не нашла в себе силы ответить.
Инга, так и не проронившая ни слова, провожала меня до машины. Угрюмая, высокая, с развевающимися черными волосами, Инга ежилась в пальто, засунув руки в сложенные муфтой рукава. Снег падал нам на головы.
По пути я вспомнила, что так и не отдала ей подарка. Выудив кукол из салона, я вручила их Инге, с удовольствием увидев на ее сжатых губах улыбку.
– Какая прелесть, – восхитилась она, щурясь от снега, поворачивая фигурки и так, и сяк. – Где ты нашла это чудо?
– В Париже. Как знала, что пригодится, – улыбнулась я. – Продавец сказал, что это куклы, танцующие джайв. Думаю, тебя это утешит.
Инга метнула на меня странный встревоженный взгляд, но ее вопрос прозвучал спокойно и даже мягко.
– А тебя?
– Так холодно, – попробовала я увильнуть от ответа, – беги домой, простудишься…
– Не финти, – строго сказала Инга, удерживая меня за рукав. – Я, конечно понимаю, что после этого ты вряд ли захочешь к нам приезжать. И даже осуждать за это не могу. Сама понимаешь, в каком ужасе мы живем. Иногда я сестрицу просто ненавижу.
Она произнесла это ровным, лишенным интонаций голосом, констатируя факт. Что-то подсказывало мне не лезть с утешениями.
– У нас ведь гости такая редкость, – буднично продолжила она, но теперь в ее словах послышалась горечь. – Даже несмотря на бабло. Настю нельзя оставить одну надолго. У нее постоянно случаются приступы паники. Лева, конечно, успокаивает ее, как может, но надолго ли его хватит? Он ведь почти не спит уже.
Я не знала, что сказать, потому молчала, прислонившись спиной к холодному боку машины.
– Отец, конечно, возится с Настей, таскает ее по врачам, но, по-моему, все это бесполезно. А мать, – Инга махнула рукой. – По-моему, ей давно наплевать. Она даже сомневается, что могла родить такого Франкенштейна. Мой муж вот не выдержал… Сбежал. Сказал, что не хочет плохой наследственности в семье.
– У всех бывают проблемы, – сказала я, чтобы что-то сказать, но Ингу это только разозлило.
– Да что ты знаешь о проблемах? – вскричала она.
О проблемах я, к своему несчастью, знала достаточно много, но развивать тему не стала, потому кивнула и открыла дверь машины, показывая тем самым, что разговор окончен. Инга мрачно смотрела, как я сажусь в салон, а потом вцепилась в дверцу.
– Ты приедешь завтра? Пожалуйста, приезжай. В конце концов, нашу самую страшную тайну ты уже знаешь. Просто держись от Насти подальше, и все будет хорошо. И потом, ее уложат спать на вечер.
– Я приеду, – пообещала я, хотя была в этом совсем не уверена. Кажется, Инга это почувствовала.
– Приезжай, – вторично попросила она. – Неужели в новогоднюю ночь одной лучше?
– Хорошо, хорошо, – закивала я. – Давай, я поеду уже, поздно…
Инга отпустила дверцу. Я завела мотор и уже приготовилась выехать из открытых ворот, как вдруг Инга постучала в стекло. Я опустила окно.
– И вот еще что, – вдруг сказала она. – От папашки моего держись подальше. Он еще тот ходок, а ты ему явно приглянулась.
Сверток я распаковала дома. Кристоф прислал мне шоколад, элегантный шарф, флакон духов Диора, пару французских бестселлеров с трогательной надписью: «Чтобы ты не забывала язык Дюма», десяток фотографий, на которых он запечатлел Бакса, и короткое письмо, похожее на записку, пришпиленную к холодильнику.
О трупе в шахте лифта не было даже намека. Ни словечка. Я бездумно смотрела на сложенный вчетверо лист бумаги, размышляя, что бы это могло означать. Тело Оливье до сих пор не нашли?
Сомнительно.
Французская полиция все-таки работает не совсем скверно. Или совсем? Новостей о покойнице в моем доме больше не было. Меня перестали искать? Никто не установил, что мы с Оливье посещали одни и те же занятия? Никто не разыскивал пропавшего парня?
Уже лежа в кровати, я предположила, что тело, скорее всего, нашли, но вряд ли опознали, особенно учитывая характер нанесенных ранений. Плюс падение с высоты… Труп в шахте могли связать с кем угодно, например, с семьей арабов, живущих этажом ниже, но не с почтенным аристократом, пустившим пожить в апартаменты некую даму. Начни полиция рыть носом в этом направлении, владелец информационного холдинга был бы в курсе, а Кристоф ничем не дал это понять.
Сна не было. Постепенно к мыслям о неупокоенном трупе Оливье пришли воспоминания о сегодняшнем вечере. Я невольно прикоснулась к ране на голове и поморщилась, когда под пальцами отозвался тупой отголосок недавней боли. Семейство Левиных перестало казаться интересным. Я решила дождаться Кристофа, а потом попрощаться с ними навсегда.
Однако утром настроение изменилось. По телевизору показывали развлекательные программы, которые я не видела больше двух лет, днем начался старый фильм о нелепых приключениях врача, по пьяни улетевшего в Ленинград к чужой, но такой привлекательной женщине, а следом, если верить рекламе, намеревались показать продолжение этого фильма, которое я никогда не видела. В четыре часа позвонила Лилька и сдержанно поздравила меня с наступающим новым годом. Мы немного поболтали, после чего она безразличным тоном поинтересовалась о моих планах на эту ночь.
– Ты, наверное, поедешь к этим Левиным? – спросила она. Я на секунду замешкалась. На экране красавчик Ипполит швырял на пол пьяного Лукашина.
– Нет, не поеду, – твердо ответила я. Лилька выдохнула и сказала чуть повеселевшим тоном.
– Ну, дело, конечно твое. А. может быть нам…
– Лиль, я не собираюсь отмечать. Что-то притомилась за последние дни. Посмотрю «Голубой огонек» и лягу спать. Даже готовить не буду.
Лилька выдержала секундную паузу, а потом сказала плаксивым тоном:
– И охота тебе в новогоднюю ночь кукситься дома? Я голубцов наготовила…
– Это всего лишь ночь, Лиля, – твердо сказала я. – Не лучше и не хуже других. А все рассказы о волшебстве, феях и хрустальных башмачках – языческие предрассудки.
Лилька помолчала еще пару мгновений, а потом холодно уточнила:
– Значит – нет?
– Нет.
– Ну, так и запишем: отказалась, – преувеличенно бодро хохотнула она. – Желаю тебе… того… счастья в новом году… и все такое.
– И тебе того же, – не осталась я в долгу и бросила трубку, не дожидаясь колючих, напоминающих раздраженные крики, гудков. Нет, это становится невыносимым!
В пять вечера я с сомнением посмотрела на темнеющие окна и затосковала. Может, действительно, махнуть к Левиным, наплевав на вероятность оказаться жертвой нападения психически больной девочки… В конце концов, совершенно не обязательно подходить к ней близко. Рядом будет Лев Борисович, Марина, родители и Инга. К тому же вряд ли я буду единственной гостьей на этом празднике. Даже если у Насти случится припадок, под удар может попасть кто-то еще…
Бред.
Наверное, я все-таки хотела какого-то подобия семейного праздника, вроде тех, что были раньше. Слишком долго я жила одна. Слишком часто встречала праздники в компании с ротвейлером. Может, все-таки позвонить Лильке и сообщить, что я передумала?
На экране Надя прилетела к Лукашину в Ленинград и, отперев дверь своим ключом, села рядом с ним. Наверное, эта киношная красавица не видела ничего зазорного в том, чтобы лететь в другой город, зажав в руках портфель с березовым веником.
«Вы считаете меня легкомысленной?»
Лично я никогда не полетела бы за кем-то, вооруженная лишь ключом от квартиры и засохшими березовыми ветками, перевязанными жесткой проволокой. Но в кино полюса смещаются без поправок на ветер, настроение и правду жизни. Что там сказала мама Лукашина? «Поживем – увидим»?
Трель дверного звонка неприятно ударила по ушам.
Я была уверена, что это Лилька и, распахивая дверь, приготовилась сказать что-нибудь приятное. Но к моему удивлению, на пороге стояла Инга.
– Привет, – весело сказала она. – О, ты еще не готова?
Она без приглашения вошла в дом и, усевшись на пуфик, стянула длинные, почти до колен сапоги из мятой кожи. С каблуков на пол падали грязные капли, сливаясь в мутноватые лужицы.
– Не готова для чего? – тупо спросила я, со вздохом закрыв дверь. Инга сдвинула брови.
– Для праздника.
Я открыла рот, чтобы соврать что-нибудь наиболее приличествующее, но Инга нахмурилась еще сильнее.
– Только не говори, что ты передумала.
Я открыла рот, но Инга не дала мне ничего сказать.
– Блин. Все-таки отец был прав, когда велел за тобой съездить. Ты все-таки обиделась.
– Я не обиделась…
– Да ладно… Кто тебя за это будет осуждать? Я так точно не буду… Но, Алиса, мы же договаривались! Неужели я зря ехала в такую даль? Ты вполне могла позвонить и сказать, что не приедешь…
Взгляд Инги заиндевел. Я струсила и неловко промямлила:
– Просто я…
– Что? – зло спросила Инга и в этот момент в дверь снова позвонили. Я пожала плечами и раскрыла дверь, не удосужившись даже поинтересоваться, кто там пришел.
– Сюрпрайз! – дурашливо заорала Лилька, вваливаясь в квартиру, обдав нас вихрем тающих снежинок. – Ох, думала не доеду… Ни одна зараза не соглашалась к тебе везти. Двойной тариф и все такое, а я девушка нервная… держи, только осторожно, горячее…
В руках Лильки был какой-то странный узел. Я не сразу сообразила, что это замотанная в полотенца кастрюля. Не глядя, Лилька сунула кастрюлю Инге и только когда та, ошеломленная этим нападением, взяла утварь, Лилька сообразила, что перед ней не я.
– Э-э-э, – заблеяла она и снова вцепилась в кастрюлю. Инга рассеяно потянула ее к себе. Обе одновременно нахмурились, поджали губы и повернулись ко мне.
– Вот, – нашлась я. – Мы решили с Лилей встретить Новый год вместе. А, поскольку, мы договорились раньше, отказать было неудобно.
– Да? – растерялась Лилька. Я просигнализировала ей бровями и сделала страшные глаза. – А, да, мы договаривались. Я вот голубцов навертела…
Инга с сомнением посмотрела на кастрюлю, с неудовольствием на Лильку, а потом на меня.
– Чего же ты сразу не сказала?
– А у меня было время? – съязвила я. – Момент был неподходящим. Твоя сестрица мне чуть мозги не вышибла. Тут что угодно забудешь.
– Как это? – удивилась Лилька. Теперь страшные глаза сделала мне Инга.
– Так это, – отмахнулась я. – Несчастный случай. Девочка играла и случайно толкнула меня. Я шибанулась головой об угол. Иди, поставь голубцы в холодильник.
– Они ж горячие, – возразила Лилька.
– Тогда на стол… Так что, извини, Инга, но мы уже договорились с Лилей и…
– Подумаешь, делов-то, – фыркнула Инга. – Пусть Лиля с нами едет.
– Куда? – высунула из кухни голову Лилька.
– К нам на праздник. Будет очень весело, – пообещала Инга, и в ее словах я почему-то усмотрела дурное предзнаменование.
– Это, наверное, неудобно, – робко возразила я, сообразив, что остаюсь в меньшинстве. – Лиля там никого не знает, будет стесняться…
– Неудобно на потолке спать, – хохотнула Лилька. – Всегда мечтала приобщится к сливкам общества. А приличные мужики там будут?
– Сколько хочешь.
– Эх, я как чувствовала, парадный лифчик надела, – обрадовалась начальница и, увидев, что я стою столбом, гаркнула: – Чего стоим, кого ждем? Иди, собирайся!
– А голубцы? – вздохнула я.
– Завтра сожрем, ни фига им не сделается.
Поняв, что деваться мне некуда, я пожала плечами и пошла одеваться.
Дом Левиных был ярко освещен. Звери, выстриженные из деревьев, сверкали разноцветными лампочками, причем кто-то остроумный вставил красные фонари им в глаза и пасти, отчего кусты приобрели зловещий вид, еще больше напомнив мне двор отеля «Оверлук». Возможно, именно поэтому я заранее решила, что ничего хорошего из этой поездки не выйдет. Лилька подпрыгивала на сидении и вертела головой, как ребенок, впервые попавший в Дисней-ленд.
– Живут же люди, да, Алис? – хмыкнула она, ткнув меня локтем в бок. Я не ответила. Сидевшая на переднем сидении Инга холодно ухмыльнулась.
На крыльце курили несколько мужчин, облаченных в костюмы и галстуки, и две дамы в вечерних платьях, обтягивающих пышные телеса. С Ингой они поздоровались приветливо, но равнодушно. Нас мужчины смерили заинтересованными взглядами. Лилька приосанилась и глупо улыбнулась. По ее мнению, эта улыбка должна была казаться загадочной. Я не стала ее разубеждать. С неба падал снег, колючий и сырой. Мне было холодно в туфлях на шпильках, и я желала скорее войти внутрь дома.
В холле нас встретила Марина, на которую мы сгрузили свои шубы. Лицо горничной было смертельно усталым, на посиневших висках выступила испарина, измученный взгляд молил о пощаде. Я сочувственно улыбнулась ей, но Марина не отреагировала. Ее стылый взгляд напоминал рыбий: мертвый и неподвижный.
В гостиной, невероятным образом расширившейся вдвое, было несколько круглых столиков, за которыми сидели наряженные и уже изрядно нетрезвые люди. Я даже не сразу сообразила, что драпировки, закрывавшие в прошлый раз не только окна, но и стены, исчезли. За ними оказались двери, раздвинутые во всю ширь, как в японских жилищах, открывавших громадное помещение, заставленное кадками с украшенными мишурой и игрушками растениями. Подсвеченные зеркала в углах гостиной создавали совершенно инфернальное впечатление громадного изломанного пространства. Наряженная ель казалась лохматым чудищем, вывалявшимся в куче конфетти.
На столиках гостей угощения было немного. Рядом с елкой стоял другой стол – стол-монстр, как в шикарных отелях, опоясывавший елку красным кольцом. От изобилия блюд рябило в глазах. Венчала это варварское великолепие ледяная скульптура в виде диковинного цветка. В его слегка подтаявшей чаше переливались красными бочками ягоды клубники, торчали пушечными стволами горлышки бутылок шампанского.
Выглядело все это великолепно, но от ярких, сверкающих граней, блесток и мишуры мгновенно зарябило в глазах, а в висках вспыхнула острая боль. Я огляделась в поисках хозяев. Тамара, в платье из странного зеленого материала, и Андрей в сером костюме, стояли в центре зала с бокалами в руках, с вежливыми улыбками принимая дары от гостей. Настя, одетая в розовое платьице, напоминавшее кремовый торт, вертелась тут же. Льва Борисовича нигде не было видно. Андрей увидел нас с Лилькой и приветственно замахал руками.
– С новым годом, – сказала я, сунув Левиным пакеты с подарками. Тамара улыбнулась, и, взяв пакеты, передала их подоспевшему юноше, одетому в дешевый фрак, даже не попытавшись заглянуть внутрь.
– Алиса, я так рад, что вы пришли, – сказал Андрей и целомудренно чмокнул меня в щеку, однако его рука задержалась на моей талии чуть дольше дозволенного приличиями. Настя дружелюбно скалилась мне снизу. Я улыбнулась в ответ, убедив себя, что передо мной совершенно нормальный ребенок. Лилька сопела в спину рассерженным бегемотом.
– Вы помните Лилию? Она была у меня в гостях, Инга пригласила ее на праздник, – быстро сказала я. Лилька так поспешно шагнула вперед, что Андрей невольно отпрянул. Улыбка на губах Тамары стала более официальной.
– Добрый вечер, – чарующим голосом произнесла Лилька. – Надеюсь, я вас не стесню?
– Разумеется, нет, – улыбнулась Тамара. – Было бы крайне неудобно оставить гостя. Инга, попроси усадить наших гостей. Лилия, Алиса – располагайтесь. Вечер только начинается. В полночь будет фейерверк.
Повинуясь приглашающему жесту очередного юноши во фраке, мы отошли в сторону, освободив место для новых гостей. Происходящее слегка позабавило меня. Юноша отвел нас к самому дальнему столику, помог нам сесть, и, поклонившись, удалился.
– Версаль, – прокомментировала Лилька. – Я это видела в фильмах о высшем обществе. А почему нас усадили так далеко?
– Рылом не вышли, – коротко сказала я. Рядом материализовался официант, быстро протараторил меню и, выслушав наши пожелания, испарился.
– Скажу тебе по секрету, мне тут очень нравится, – сообщила Лилька, оглядывая зал. – Глядишь, попадется банкир на выданье, а я тут как тут. А тебе как?
– А мне не очень, – призналась я.
– Чего так?
– Не знаю. Просто в Париже я в разных домах бывала, да и прежде жила… несколько в иных условиях. Это они пока трезвые банкиры, олигархи и сливки общества. Помяни мое слово, нажрутся, будут по люстрам палить и блевать с крыльца в память о пролетарском прошлом.
– Злая ты, – констатировала Лилька.
– Я добрая. А тебе мой совет: видишь вон ту девочку в розовом платьице?
– Ну?
– Гну. Держись от нее подальше. Она… того… развита слегка наискосок. Вилками кидается.
– И чего ее без намордника выпустили?
– Да тут где-то ее цербер должен быть, но что-то я его не вижу… В общем, я тебя предупредила.
– Понял, не дурак, – кивнула Лилька, но, по-моему, тут же забыла о моем предостережении. К нам подошли двое элегантно одетых мужчины лет сорока, от которых за версту несло деньгами и даже как-то неразборчиво представились. Лилька тут же поплыла и стала отчаянно строить глазки обоим. Я не возражала. У одного на затылке намечалась плешь, у второго галстук лежал на животе почти параллельно полу.
Из динамиков неслась музыка. Лилька глупо хохотала и томно закатывала глаза в ответ на сальные шуточки мистеров Твистеров, миллионеров, бывших министров и прочего, список регалий прилагается.
Не угодно ли мадам пройти в номера?
Лилька, кажется, была готова на все. Я холодно улыбалась, отвечала односложно, разглядывала зал, выискивая знакомые лица. Инга сидела через два столика от меня с давешним блондином, партнером по танцам. Парень что-то рассказывал, но, судя по отрешенному лицу, она не слушала. Ее взгляд блуждал по залу, словно она тоже кого-то искала. Андрей и Тамара сели за столик, откуда поднимались, приветствуя гостей уже не так активно. Гомон веселых голосов усиливался под влиянием алкоголя. Из всех углов доносился смех, женский визг и бас какого-нибудь гуляки, умудрившегося переорать всех.
Я взяла сумочку и встала. Лилька бросила на меня рассеянный взгляд, но останавливать не стала. Судя по всему, она попала в свою стихию и покидать ее не собиралась. Я направилась в сторону совмещенного с гостиной зимнего сада, надеясь там побыть в относительном спокойствии.
Зимний сад тоже был забит до отказа. Люди прохаживались среди юкк и монстер, общипывали фикусы и пьяно хохотали, обжимаясь в тени широких листьев тропических растений. Я попятилась и на кого-то налетела.
– Ой, – сказала Инга, – ты мне ногу отдавила.
– Извини.
Рядом с Ингой стоял ее партнер по танцам. Она рассеяно перевела взгляд на него, а потом спохватилась.
– Алиса, ты помнишь Илью?
– Да, – ответила я и протянула ему руку. – Алиса.
– Очень приятно, – торопливо сказал он и пожал ее. Ладонь Ильи была потной. – Вы тоже танцуете?
– Нет. С чего вы взяли?
– Ну… так… Осанка у вас отличная.
– Вы поболтайте, а я отойду, – внезапно сказала Инга и растворилась среди фикусов. Илья проводил ее странным взглядом, а потом повернулся ко мне.
– Вы курите?
– Давай уж сразу на «ты», – рассмеялась я.
– Давай. Так ты куришь?
– Нет.
– Жалко. Душновато тут. Может, выйдем на свежий воздух? Я покурю, ты подышишь.
– Давай, – согласилась я. – Только шубу возьму, холодно.
Инга вылетела из зимнего сада и пулей пронеслась мимо нас. Из динамиков ударила волна пошловатой попсы, почему-то на смешанном русско-украинском говоре. Я даже не поняла кто исполняет эту песню: мужчина или женщина. Решив не ломать голову, я направилась к выходу, ловко убежав от своих соседей по столику, уже взявших Лильку в оборот. Начальница выделывала на импровизированном танцполе невероятные эротические па, плохо сочетавшиеся с ее грузной фигурой.
На крыльце толпилось много народу. Переглянувшись, мы с Ильей, не сговариваясь, спустились со ступенек, и пошли по расчищенным дорожкам вглубь сада, мимо оскалившихся кустов-монстров. Снег все валил и валил, царапая лицо колким бисером.
– Ты давно танцуешь с Ингой? – спросила я. Илья покосился на меня, сунул в рот сигарету и прикурил от дешевой зажигалки.
– Не очень, – неохотно сказал он. – А что?
– Ничего. Просто интересуюсь. Она говорила, что до тебя у нее был другой партнер. А с тобой у нее новый тандем.
– Ну да, – невесело усмехнулся Илья. – Представляю, что она там наговорила.
– Да, собственно, ничего…
– Да ладно, – фыркнул он. – Она меня в цвет Буратиной неповоротливым зовет, не стесняясь. А фигли мне делать? Приходится терпеть.
– Почему?
– Ну… по разным причинам. Партнершу не так легко найти, а уж партнершу, которая бы оплачивала твои костюмы и участие в чемпионатах – и подавно. Так что мне еще повезло. Я же из простой семьи, не то, что все вы.
– Ну, это ты напрасно, – сказала я. – Я тоже из простой семьи.
– Да ладно?
– Вот тебе и ладно. У меня папа на заводе работал, а мама гардеробщицей была. Правда, муж был богатый, но он давно умер.
– Чего ж ты тогда у Левиных делаешь? – удивился Илья. – Или тебя на передержку взяли, как собаку?
– В смысле?
– Ай, да у них периодически бывают такие приступы благотворительности. Подбирают бродяжку какого-нибудь, типа меня, и жизнь его устраивают, а потом носом тыкают: вот, мол, мы тебя на помойке нашли, очистили, а ты нам фигвамы рисуешь.
Илья так похоже изобразил мультяшного кота, что я рассмеялась.
– У меня другая история, – ответила я. – Я жду, когда к Левиным привезут моего пса, а потом исчезну из их жизни навсегда.
– Счастливица, – вздохнул Илья. – А мне придется терпеть их еще очень долго, разве что другую партнершу найду… А ты их Настеньку видела? Это же вообще мрак!
– Да уж, – неопределенно ответила я. Илья хотел что-то сказать, но тут в его кармане заорал мобильный. Илья вынул телефон, глянул на номер и, виновато улыбнувшись, отошел в сторону. Стоять на одном месте было холодно. Ожидая, пока он закончит разговор, я прохаживалась по дорожке, ведущей к стеклянному домику, скорее всего исполнявшему роль крытого бассейна. Рядом с ним находился сруб бани. Я подошла к нему вплотную, развернулась, и уже хотела вернуться обратно, как вдруг услышала приглушенный женский голос:
– Когда?
– А когда ты хочешь? – ответил ей мужчина.
Женщина что-то ответила, но я не разобрала ни слова, только интонации: злые и холодные.
– Ты с ума сошла?
– А почему нет? – прошипела женщина. – Ты мужик или тряпка?
– Тебе-то хорошо, – зло ответил мужчина. – Ты ничем не рискуешь.
– А ты?
Илья закончил говорить по телефону и двинулся ко мне. Я отпрыгнула от стены потревоженным зайцем и быстрым шагом пошла к дому.
– Ты чего? – удивился Илья.
– Замерзла, – неопределенно ответила я. Когда мы подошли к крыльцу, я обернулась и увидела, как из дверей бани выходит Лев Борисович. Я поторопилась скрыться за спинами курильщиков, а потом и вовсе шмыгнула в дверь, отряхивая с шубы влажный снег. Из любопытства, я задержалась в холле на пару минут. Лев Борисович вошел спустя пару минут, потопал ногами, и, увидев меня, подошел, деланно улыбаясь.
– Алиса! Рад вас видеть. Вы давно тут?
– С наступающим, – улыбнулась я. – Как Настя?
– С ней все в порядке, – ответил он. – Праздники всегда действуют на нее успокивающе, но об этом молчок!
Он прижал палец к губам и сделал испуганные глаза. Настя, вылетев из гостиной, подбежала к нему и повисла на плечах, как обезьянка.
– Ну, что? Как тебе праздник? – спросил Лев Борисович, кружа ее по холлу. Настя радостно взвизгнула.
– Так хорошо, так замечательно! А когда будет салют?
– Где-то через час. Алиса, вы идете?
– Иду, – кивнула я и направилась к дверям гостиной. Двери холла отворились, впустив холодный ветер и хоровод снежинок, и внутрь вошла Инга. Она метнула на Льва Борисовича гневный взгляд и, швырнув шубу Марине, побежала на второй этаж. Лев Борисович проводил ее страдальческим взглядом, а у Инги, как мне показалось, глаза были на мокром месте. Лев Борисович заметил мой взгляд и как-то жалко улыбнулся. Я отвернулась и вошла в гостиную.
Андрей стоял рядом с елкой, принимая подарок у высокого, атлетически сложенного мужчины, стоящего ко мне спиной. Лысина гостя сияла нимбом. Я улыбнулась, и хотела пройти к своему столику, но Андрей остановил меня.
– Алиса, вы потанцуете со мной?
Я не успела ответить. Гость обернулся. И когда я увидела его лицо, с хищным ястребиным профилем, то едва не упала в обморок. Да и он явно не ожидал увидеть меня здесь. Его брови взлетели вверх, глаза округлились, а рот невольно открылся от удивления. Я машинально отступила, горько сожалея, что согласилась придти на этот вечер. Больше всего мне хотелось оказаться от дома Левиных за тридевять земель и никогда, никогда больше не видеть этого человека. Наша последняя встреча состоялась больше двух лет назад, в доме Агаты, и была она, мягко говоря, малоприятной, потому что тогда он угрожал мне пистолетом.
Передо мной стоял, оправившийся от первого удивления, гадко ухмылявшийся телохранитель Тимофея Захарова, бывшего партнера моего мужа. Я не знала его имени, но хорошо помнила прозвище, очень подходившее к его скользкой натуре и немигающему взгляду.
Начальник называл его Змей.
– Какая встреча! – радостно воскликнул Змей и раскинул объятия. – Алиса Геннадьевна! Сколько лет сколько зим!
Сделав шаг вперед, он прижал меня к себе с такой силой, что я пискнула от боли в ребрах. Не обратив на это ни малейшего внимания, он прошептал мне на ухо:
– Ну, здравствуй, детка.
– Вы знакомы? – удивленно спросил Андрей.
– О, да, – ухмыльнулся Змей, наконец-то разомкнув объятия, пахнувшие дорогим одеколоном, мужским потом и…опасностью. – Когда-то мы были очень дружны с покойным мужем Алисы. Где же ты пропадала все это время? Мы тебя обыскались.
– Не сомневаюсь, – буркнула я срывающимся голосом.
– Ну да, ну да… Андрюх, ты не возражаешь, если я ее у тебя ненадолго украду? В конце концов, мы старые друзья, давно не виделись и все такое…
– Пожалуйста, – осторожно улыбнулся Андрей, но по его слегка сдвинутым бровям было видно – он почуял неладное. Однако, Змею на это было наплевать. Растолкав танцующих людей, он уволок меня подальше от толпы, где мы, топчась на месте, пытались изобразить танец. Я бы с удовольствием удрала с вечеринки со всех ног, но Змей держал крепко, смотрел с недобрым прищуром и уж точно не дал мне шанса уйти.
– Вот уж кого не ожидал здесь увидеть, – усмехнулся он. Грохот динамиков почти заглушал его слова. Я решила не отвечать.
– Чего молчишь?
– Что ты хочешь услышать?
Теперь не ответил он. Повертев головой в разные стороны, он потащил меня вглубь зимнего сада, где у большого, во всю стену окна, стоял крохотный столик и два кресла, которые только что освободились. Обрамлявшие этот уголок кадки с растениями, образовавшими настоящие джунгли, позволили надеяться на спокойный разговор.
Змей толкнул меня на кресло силой. Я стиснула зубы и зло посмотрела на него.
– Ну, как поживаешь? – негромко спросил он.
– Тебе что за дело? – невежливо спросила я, решив не церемониться.
– Ну, милая, мне до тебя очень даже большое дело. Ты моего босса обокрала на пять лямов баксов. А он таких вещей не любит.
– Я вам еще тогда сказала: не брала я никаких денег.
– Не звезди. Ты свалила из города, причем, надо отдать тебе должное, очень ловко, потому как следов мы так и не нашли. И сейчас ты будешь мне втирать, что где-то жила два с половиной года вообще без бабла?
Змей откинулся на спинку креслица и закурил. Я промолчала, глядя сквозь стекло в черное, оскалившееся тучами небо. Оказался бы Змей сейчас подальше от этого дома, а лучше всего на Луне, там, где небо всегда черно, как его мысли…
– Ты будешь говорить?
– О чем? О мифических миллионах? Нет, не буду.
– Что так?
– Потому что нечего сказать. Вы сами придумали сказку, сами в нее поверили, а меня сделали крайней. Я у Захарова ничего не брала, и отдавать точно не собираюсь.
Змей смерил меня холодным взглядом и картинно выпустил прямо в лицо облачко дыма. Я поморщилась и отвернулась.
– Значит, ни словечка не проронишь? – огорчился он.
– Я предпочла бы спросить, – помявшись, сказала я, припомнив нашу последнюю встречу. Перед глазами всплыла картина: труп на полу, Захаров, вертящий в руках пешку из малахита, насторожившийся Змей, я, растрепанная, напуганная, с кучей долларов в руках и Сергей, мой любовник, с пистолетом в руке, прикрывающий мое бегство.
– Спрашивай, – небрежно позволил Змей.
– Как там твой начальник?
– Жив-здоров, передает тебе привет. Всё?
– Нет. А… Сергей?
Змей оскалился, обнажив ровные зубы явно искусственного происхождения.
– Соскучилась по любовничку? Молодец. Чего ж раньше не приехала?
– Так что с ним? – настаивала я. Змей молчал и лишь улыбался, как гиена. Тупая застарелая боль кольнула сердце, и я в который раз почувствовала себя предательницей. Память, чрезмерно услужливая в своем паскудстве, тасовала воспоминания, мелькавшие ярким веером. Я вспомнила погибшую подругу, убитую Агату, умершего в больнице мужа, Сергея, рискнувшего жизнью из-за меня, бесконечную череду понедельников в римском кафе, куда я ездила на встречи с ним, и куда он так и не приехал. А потом я посмотрела на довольную физиономию Змея, и в моей душе взорвалась ярость, темная, как волна цунами, сметающая все живое.
– О, как глазищи-то засверкали, – фыркнул Змей. – Ты вилочку-то положи, а то не ровен час мне в глаз метнешь. А я мальчик пуганый.
– Бабы испугался? – зло усмехнулась я.
– Есть маленько. Ты у нас девушка с талантами. В прошлый раз мужичка как завалила помнишь? Так что я тебе колюще-режущие предметы не доверю.
Я демонстративно положила вилку на стол. Змей осклабился.
– Вот, мне стало намного легче. Теперь поговорим о делах. Где бабки держишь, цыпа? Мне пять лямов ой как не помешают. Ты поделись, и я, может быть, тебя отпущу.
Я открыла рот для достойного ответа, но ничего не успела сказать, увидев приближающуюся к нам Тамару, вынырнувшую из зарослей монстер.
– Воркуете? – весело спросила она. – Пропустите все самое веселое. Через пять минут начнется фейерверк.
Она хотела вернуться к гостям, но я вскочила и вцепилась в ее руку.
– О, я бы не хотела это пропустить… Кстати, не могу понять из чего сделано ваше платье.
– Это зеленые гвоздики, – рассмеялась Тамара. – Цветы.
– Живые?
– Живые, конечно. Потрогайте. Безумно дорогая вещь, очень красивая, но невероятно непрактичная. Платье на выброс. Первые три часа я боялась в нем сидеть, но теперь бояться уже глупо. Пойдемте, сейчас начнется фейерверк…
Мы шли к выходу, воркуя, как лучшие подруги. Змей с непроницаемым выражением, шел следом, а потом куда-то пропал. Я схватила шубу и вышла на улицу, где уже пьяно галдели остальные гости. Чей-то голос из динамиков настойчиво предлагал всем полюбоваться зрелищем, а также приготовить бокалы с шампанским, потому что новый год наступит через пять минут.
Во дворе официанты сновали туда-сюда, таская тяжелые подносы. Я взяла бокал и отошла подальше от всех, укрывшись в тени куста-монстра, выпучившего на меня красные глаза-лампочки. Руки ходили ходуном, колени тряслись, но холод был ни при чем. Мне было страшно. Как я понимала маленького мальчика, запертого с безумцем в затерянном отеле.
Бежать?
Больше всего на свете мне хотелось броситься прочь из дома-ловушки, но я понимала всю несостоятельность подобных желаний. На дворе зима, я приехала на такси. Без машины, в туфельках на шпильке я околею от холода, потому что только от шлагбаума на съезде к поселку до дома Левиных около трех километров, а дальше совершенно пустынное шоссе.
Вокруг, разумеется, не пустыня, но вряд ли меня захотят пригласить в соседские особняки. Там ворота, охрана и неизвестность. Не могу же я метаться по домам в поисках убежища. Если бы на дворе стояло лето, ушла бы пешком, отсиделась в кустах…
А что потом? У меня при себе ни паспорта, ни водительских прав, да и денег мало. Даже если бы я сбежала, Змей выведает у Инги мой адрес и окажется там раньше меня. Будь при мне хотя бы паспорт, можно было бы рискнуть. Пришла бы в банк, назвала номер счета…
А сколько у меня при себе денег? Может быть, попробовать? Вызвать такси… Хотя постороннюю машину на территорию поселка не пропустят, но можно рискнуть. Добежать до соседнего дома, постучать к охранникам, попросить вызвать машину…
Сумка осталась в доме, висела на спинке стула за моим столиком. Сходить, пока все заняты фейерверком? Я обернулась на ворота и увидела, что они заперты. Заперты и открываются с пульта. Пульт или у дворецкого, или у Марины, или у еще черт знает кого. Попытка убежать лишь привлечет к себе внимание. Я лихорадочно припоминала, сколько у меня там наличных. Не наберется и трех тысяч.
Нет. Мне не уйти.
Осознав это, я обмякла. Люди галдели, ожидая прихода нового года, возможно, загадывая желания. Сжав в руке бокал с шампанским, я тоже загадала, хотя даже во времена своего беспросветно-несчастного детства не верила в доброго Дедушку Мороза. «Пожалуйста, – подумала я, – сделай так, чтобы я выбралась отсюда живой».
Где-то на задворках дома произошло шевеление. Кажется, огненные брызги должны были рвануть в небо именно оттуда. Гости повернулись в ту сторону, подбадривая пиротехников словами и жестами. Я увидела Лильку, пьяно висевшую на плешивом банкире, неподалеку от нее бегала и размахивала руками Настя в белой шубке. Илья, одиноко стоящий поодаль от гостей, курил и оглядывался по сторонам. А еще дальше стояли Андрей и Змей. Змей что-то кричал на ухо хозяину дома, а тот вертел головой, словно разыскивая кого-то. Я инстинктивно спряталась в тень.
Грохнуло.
Вверх полетело что-то маленькое, слабо светившееся в темноте, и тут же распустилось гигантской желтой астрой. С шипением к небесам взмыли плевавшиеся искрами ракеты, а там, под тучами вспыхивали все новые и новые огненные шапки всех цветов и фасонов. Поселок загудел. Из десятков, а может, сотни глоток послышалось единодушное улюлюканье и крики: «С Новым Годом!»
– С новым счастьем, – мрачно прошептала я и сделала глоток из бокала.
Снова грохнуло. Счастливые люди задрали головы. Еще хлопок. И еще. А потом непонятный крик и суета в кучке людей. Я посмотрела туда.
Змей поддерживал заваливающегося на него Андрея. Тот кренился вбок, держась за плечо, а из-под его пальцев текла кровь, отливающая в этом световом безумстве черным.
Я сразу догадалась, что это не какой-то банальный несчастный случай, которые потом обсуждают в травмпунктах. О, эти чертовы новогодние праздники! Представляете, вчера к нам привезли идиота, который сел на хрустальный фужер. Мы два часа выковыривали осколки из его задницы… А помните, как в прошлом году другой идиот открывал шампанское зубами, и пробка попала ему прям в дыхательное горло?.. Или ту старушку, сбитую на лестнице пьяным Дедом Морозом?.. И несть числа таким байкам, рассказанным под водочку и соленый огурчик маститыми врачами.
Только произошедшее в доме Левиных не походило на несчастный случай.
Я решила не ждать разбирательства. Теперь мысль о бегстве пешком, в шпильках, казалась мне куда более привлекательной. Отсижусь у соседей, в будке охранников, проголосую на шоссе – что угодно, лишь бы выбраться из этого зачумленного дома!
Я бросилась к дверям, сбивая с веток снег. Надо забрать сумку. Там ключи, немного денег, кредитки. Если повезет, я окажусь дома раньше Змея и тогда – ищи-свищи! В тайнике спрятаны еще два паспорта, а найти меня в столице, сошедшей с ума в праздники дело нереальное даже для целой команды опытных ищеек. За два года я научилась прятаться очень хорошо…
Ощущение какой-то фатальной предопределенности не оставляло ни на минуту. За миг в голове пронеслось: я встретила двух человек из прошлой жизни именно там, где их не должно быть. Это рок? Судьба?
Подобные мысли отнюдь не веселили. Я вбежала в гостиную, в которой не было ни души, и бросилась к своему столику. Моя сумочка, белый конверт от Гуччи, лежал на стуле. Я притормозила, поскольку хорошо помнила: сумку я не положила, а повесила на спинку стула. Возможно, сумка свалилась, и кто-нибудь положил ее на стул. Но в это не верилось ни на йоту. Расшитые стразами бока показались чрезмерно раздутыми. Я нерешительно приблизилась, схватила сумку, поразившись ее невероятной тяжести. Замок вкусно щелкнул. Я осторожно открыла сумку и заглянула внутрь. Среди тюбиков помады, пудреницы, туши и прочей дребедени тускло отливал сталью пистолет.
– Я возьму это, – сказал Змей.
От неожиданности я подпрыгнула и уронила сумку. Содержимое вывалилось на пол, раскатившись по ламинату. Гулко звякнул пистолет, и я зажмурилась: вдруг выстрелит? Приоткрыв глаза, я обнаружила, что пистолет спокойно лежит на полу. Змей наклонился, чтобы поднять его.
– Осторожно, – воскликнула я.
– Чего это ты? – удивился он. – Запоздалая забота о моем здоровье?
– На нем могут быть отпечатки пальцев.
Змей хмыкнул и, подцепив пистолет вынутым из кармана «паркером», посмотрел на меня с иронией.
– Чего это ты сама себе могилу роешь?
– Это не моё.
– Ну да. Тебе его, конечно же, подбросили?
– Естественно.
– Как интересно… – Змей грубо схватил меня за локоть и потащил к лестнице. – Пойдем-ка, прогуляемся…
– Не пойду, – взвизгнула я, и даже попыталась вырваться. На миг мне показалось, что это получилось, но потом Змей освободившейся рукой двинул мне по лицу. Ослепляющая пощечина выбила меня из реальности и я, не соображая, что делаю, позволила уволочь себя наверх. Там он толкнулся в несколько дверей, вспугнул любезничавшую парочку, освободившихся уже от большей части одежды и, наконец, втолкнул меня в кабинет, заставленный массивной мебелью. Змей быстро выдернул из розетки телефон, сунул шнур в карман, подошел к окну, открыл его и посмотрел вниз. Видимо, удовлетворившись увиденным, он вышел в коридор, и, прежде чем запереть дверь, бросил мне:
– Сиди тут. И не вздумай смыться. Пожелания есть?
– Чтоб ты сдох, – в сердцах бросила я.
– Это непременно. Но ты – раньше, – усмехнулся он и ушел. Ключ в замке повернулся дважды. Я выждала минуту, затем подергала ручку. Заперто. За окном трудолюбивый дворник выскреб все до асфальтированной дорожки. Прыгни со второго этажа – точно переломаешь ноги. Я закрыла окно, легла на кожаный диван и постаралась расслабиться. Грохот фейерверка давно затих. Снизу слышались голоса людей. Иногда они проходили по коридору, а один раз даже попытались войти. Время тянулось медленно, и я, лихорадочно перебирая планы побега, чувствовала себя мухой, влипшей в смолу.
Когда дверь распахнулась, я даже не сразу сообразила, где нахожусь. В кабинет ввалилась целая толпа, я даже не могла сразу сосчитать всех. Змей, впустив всех, снова запер дверь, но на этот раз изнутри. Тамара, избавившаяся от своего цветочного платья, взволнованно смотрела на мужа, голого по пояс, с наброшенным на плечи пиджаком. Плечо Андрея наспех перебинтовали. Хозяин дома был бледен. Его беспокойный взгляд блуждал по комнате, пока не остановился на мне. Инга тоже смотрела на меня странным взглядом белесых глаз. Андрей грузно сел за стол, скривившись от боли.
– Налейте мне выпить, – прокряхтел он. Тамара бросилась к бару, вынула бутылку коньяка и набулькала полный бокал. Андрей глотнул и поморщился.
– Ты как? – негромко осведомился Змей.
– Выдержу. Давайте без истерик только. Где Настя?
– С Львом наверное, – испуганно сказала Тамара. – Андрюша, так что же…
– Помолчи, – зло прошипел он и повернулся к Змею. – Что ты хотел сказать?
Змей театральным жестом указал на меня, а потом, как фокусник, вынул из кармана упакованный в полиэтиленовый пакет пистолет.
– Собственно, позвольте представить вам автора сегодняшнего шоу, госпожу Мержинскую Алису Геннадьевну, мою старую знакомую. Девушку, с завидной регулярностью оказывающуюся в центре внимания. Причем, где появляется она, там непременно будет труп, а то и не один.
– Что за бред? – фыркнула Инга.
– Увы. Вы, Инга Андреевна не представляете, какую змею впустили в дом. Она ж с недругами не цацкается, так что я ничуть не удивился, что она в вашего папашу и шмальнула. Именно в сумочке госпожи Мержинской этот ствол и лежал.
– В ее? – недоуменно спросил Андрей.
– В ее. Ты мне скажи, как она вообще в ваш дом попала?
– Знакомый представил, – медленно сказала Тамара. – Уважаемый человек, французский аристократ… Попросил помочь ей.
– И вы тут же бросились помогать, – хмыкнул Змей. – Молодцы. Вы бы хоть с биографией этой мадам познакомились, прежде чем она бы вас тут всех не переколбасила.
– Я ни в кого не стреляла, – зло сказала я. – Пистолет подбросили.
– Ой, только не надо сказок про то, что ты просто шла-шла и пистолет нашла, – поморщился Змей. Тамара и Инга молчали и смотрели мне в глаза.
– Ты же рядом стоял, – прервала я. – Видел, как я сумку открывала. И что? Похоже было, что я знала о пистолете?
– Ты мне тут бабушку не лохмать, – строго сказал Змей. – Ты ведь в прошлом – актриса, и, надо признать, актриса талантливая. Тебе удивление или обморок сыграть, как мне два пальца об асфальт.
– Актриса? – недоуменно повторила Инга. Не слушая ее, Змей уставился мне в глаза.
– Где волыну взяла?
– Пошел ты, – не стерпела я. В наэлектризованном воздухе, казалось, начинали мерцать далекие молнии. Гроза была уже рядом. Я, зажатая в угол, вонзила ногти в ладони, приготовившись к безнадежному бою, как боксер-любитель, увидевший в красном углу ринга Тайсона.
Шансов у меня было немного. Почти не было. Зубы стучали от страха, ватные ноги подгибались.
– Это ерунда какая-то, – вмешался Андрей. – Ты что, считаешь, она проникла в наш дом и устроила покушение? Мы сами – понимаешь, сами ее пригласили. Не тянет она на профессионального киллера.
– Андрюх, ты прости, конечно, но ты ее способностей не знаешь, – возразил Андрей. – Она, конечно, не Никита, кирпичей кулаком не ломает, но на ее счету не один покойник. Хочешь, расскажу тебе о мужике, которого она, как в гусарских фильмах, саблей зарубила? Ведь так, красавица?
– Не саблей, – усмехнулась я. – А театральной шпагой. Правда, он меня убить хотел, но это так, мелочи…
– Шпагой, саблей – это к делу не относится. Поверь, я об ее художествах много знаю и ищу уже больше двух лет. Вот уж не ожидал, что тут увижу. Так сказать, удачно попал. А вот она меня здесь явно не ждала. Так ведь?
Я не ответила. Тамара жарко дышала и сверлила меня взглядом. Инга присела на краешек дивана, с захватывающим интересом слушая Змея. Андрей отхлебнул из бокала и тупо уставился в пространство.
– Но это все равно странно, – медленно сказал он. – Я тебе верю, конечно, но как-то не вяжутся концы с концами. Мы сами пригласили ее в гости, я даже настоял, чтобы Инга за ней съездила.
– Это ты думаешь, что настоял. А на самом деле она ловко напросилась.
– Хорошо. Пусть так, – возразил хозяин дома. – Пусть мы все повелись на сладкую мордаху и сами открыли ей дверь. Неужели ты хочешь сказать, что сопливую девчонку наняли для разборок со мной, да еще среди толпы на празднике? Так?
– Нет, – усмехнулся Змей. – Не так.
– А как? – взорвался Андрей. – Если уж она явилась меня убивать…
– Андрюх, успокойся. Не собиралась она тебя убивать.
– Как это? Она же стреляла в меня…
– Она в тебя не стреляла.
– Но как…
– Да так, – фыркнул Змей. – Ты ей ничем не угрожал, Андрюх. Она стреляла не в тебя, а в меня.
На мгновение в кабинете воцарилась полная тишина, а затем я хрипло рассмеялась.
– Боже, какое самомнение!
– Неужели? – осклабился Змей. – А вот я так не думаю. На роль матерого киллера ты действительно не подходишь. Но в то, что ты не замешана здесь – не верю.
Мне надоело стоять. Я уселась в кресло, закинула ногу на ногу и улыбнулась со всем презрением, на которое была в этот момент способна. Внутри все тряслось, как желе. Думаю, что при всем желании скрыть свой испуг я не могла. Я даже бросила невольный взгляд на бутылку коньяка. Утопить свои проблемы в бодрящей жидкости – и горе не беда!
– О твоих художествах в родном городе здесь вряд ли наслышаны, – начал Змей. – А знали бы, наверняка удивились, как легко ты выпутывалась из проблем.
– Причем тут ее проблемы? – спросил Андрей. Взгляд его был мутноватым от потери крови и выпитого коньяка. Даже сидел он как-то боком, стараясь не тревожить раненое плечо.
– Алиса Геннадьевна – девушка умная, даже чересчур, – охотно прояснил Змей. – Когда-то она умыкнула у моего шефа пять лямов баксов и умудрилась заховаться так, что найти ее оказалось невозможно. И то, что она появилась в вашем доме – чуду подобно. И я даже подумал, что у мадам Мержинской какие-то далеко вперед идущие планы насчет тебя, Андрюх…
– Какая наглость, – выдохнула Тамара.
– …но потом я передумал. Алиса Геннадьевна слишком осторожна, потому и волыну с собой таскала. Увидев меня на празднике она перепугалась, выждала момент и шмальнула, надеясь, что убийство спишут на кого-то из гостей. Благо публика у тебя…
– Аккуратнее, – прервал Андрей.
– Ну да. Кому ж в голову придет подозревать хрупкую девушку? Да вот беда, Акелла промахнулся, то бишь, Алиса промахнулась и подстрелила хозяина вечеринки. Испугавшись, попыталась смыться, но тут я ее и поймал.
Змей замолчал и дурашливо усмехнулся, но глаза смотрели жестко и зло, без тени улыбки. Андрей тупо смотрел перед собой, бледная Инга и театрально прикрывшая рот рукой Тамара уставились на меня.
– Какой ужас, – прошептала Тамара. Мне вдруг стало смешно.
– Браво, браво, месье Мегре, – сказала я. – Ну, что? Зовем ментов?
– А что веселого? – истерично выкрикнула Тамара. Неподвижная, угрюмая Инга молчала и, странно сгорбившись, смотрела в пол. Я развела руками.
– А то, что господин, уж не помню его настоящего имени, так шутит. Или говоря шершавым народным языком – берет на понт. Не так ли?
Змей не ответил, но в его глазах вспыхнула искорка насмешки.
– Собственно, высказанная версия трещит по швам. Начнем с того, что он сам неоднократно подчеркивал мой ум и осторожность. Если я, как вы, уважаемый, изволили утверждать, так испугалась бы, то поверьте, не стала бы палить в вас на виду у всей толпы, даже имея в ридикюльчике волыну. Я бы припомнила свой прошлый опыт, отвела бы вас в тихий уголок и воткнула ножичек в бок. Подкараулить вас среди честного народа мне ничего бы не стоило, даже учитывая ваш бандитский опыт. И потом, я отнюдь не ворошиловский стрелок. Стояла я от вас достаточно далеко, вокруг были люди… Я могла подстрелить официанта – вон их сколько бегало туда-сюда, или вообще ни в кого не попасть. Ну, и напоследок: ты же видел, как я входила в гостиную с пустыми руками? Или ты не заметил, что сумка уже лежала на стуле? Мне бояться нечего. Пистолета я в руках не держала. Если на нем и будут отпечатки пальцев, то не мои. Так что зовите ментов. И советую поторопиться. Я где-то читала, что на одежде и руках после стрельбы должны остаться частички пороха.
Змей насмешливо поклонился мне и трижды хлопнул в ладоши.
– Браво. Я же говорил, что она очень умна.
– И что это все значит? – слабым голосом спросила Тамара.
– Андрюх, у тебя камеры работают? – спросил Змей.
– Какие? По периметру?
– Да.
– Должны. Сейчас я позвоню, чтобы принесли диск.
– Я сам схожу, – сказал Змей. – А вы сидите тут.
Он неслышно выскользнул за дверь. Я зябко поежилась и поглядела в окно. Снег все валил и валил из порванного брюха серых туч, а в голове крутилась странная в своей назойливости мысль: в такую погоду хорошо убегать и путать следы. Волна адреналина отхлынула, и теперь, опустошенная, вывернутая наизнанку, как тряпичная кукла, я откинулась на мягкую спинку кресла, мечтая, чтобы кошмар закончился раз и навсегда.
– Алиса, ты, правда, не стреляла в отца? – робко спросила Инга.
– Не разговаривай с ней, – резко сказала Тамара.
– Больно надо мне с вами разговаривать, – равнодушно ответила я. Инга покосилась на мать, потом встала с дивана и села на корточки рядом со мной.
– Не стреляла?
– Нет.
– А то, что этот тип говорил про деньги – правда? Ну, что ты украла пять миллионов?
– Нет.
– Инга, отойди от нее, – зло сказала Тамара.
– Оставь их в покое, – приказал Андрей. – Алиса… Я понимаю, что вам это не нравится, но пока мы не можем вам доверять. Очень уж не вовремя вы оказались в нашем доме.
Я не ответила, решив поберечь нервы. Нагревшаяся кожаная обивка кресла неприятно липла к телу, словно срастаясь с ней навсегда в паучьем коконе. Внизу кто-то пьяно горланил народную песню, безбожно перевирая слова. В кабинете тикали часы, да шумно дышал Андрей, которому явно было больно. Он то и дело морщился и осторожно касался бинтов кончиками пальцев здоровой руки, а потом снова кривился от боли. Вот только жалости к нему я не испытывала.
Из приоткрытого окна тянуло холодом. Залетавшие снежинки мгновенно таяли, оставляя на подоконнике мелкую морось. Потускневший фонарь за окном выглядел сонной луной, под которой жирными мухами носились снежинки.
Дверь открылась, впустив Змея. Он включил компьютер, взял мышь и стал нетерпеливо елозить курсором по панели управления. Сидиром сожрал диск, монитор, жидкокристаллический, как и положено, мигнул синим, отобразил несколько загадочных для меня букв, а затем на нем появилась картинка. Все встали с мест и уставились на монитор. Даже я.
Изображение, надо признать, было не ахти. Люди выглядели смазанными силуэтами, узнать кого-то было сложно. Змей поморщился.
– Чего камеры такие лажовые поставил? – недовольно спросил он. – На безопасности сэкономил?
– Отмотай на момент салюта, – приказал Андрей. Змей прокрутил запись вперед. На освещенном пятачке перед домом было слишком людно. Потом площадь осветилась вспышками фейерверка, а спустя еще пару минут толпы испуганно раздалась в стороны и снова сомкнулась, как вода, в которую бросили камень.
– Давай покадрово, – приказал Андрей. Змей начал прокручивать картинку в замедленном действии, пока Инга не сказала:
– Вроде бы вот вы стоите.
– Да, это мы, – признал Змей, щурясь, словно от солнца. Мы снова просмотрели запись. Затем Змей, выделив момент выстрела, стал прогонять запись в третий раз.
– Вот! – воскликнул он и снова отмотал на пару секунда назад. Признаться, я бы ничего не заметила, но Змей торжестующе навел курсор в левый угол монитора. Там иголочным ушком выделялась вспышка: маленькая, абсолютно незаметная на фоне фейерверка.
– Это оно? – недоверчиво спросила Тамара.
– Похоже, – медленно сказал Змей и снова включил запись. Я вмешалась через мгновение и ткнула пальцем в монитор.
– А вот это я.
– Так-с, посмотрим, откуда это ты выскочила, – сказал Змей. Он вновь отмотал запись и, просмотрев ее в последний раз, переглянулся с Андреем и вздохнул, как мне показалось с сожалением.
– Алиса Геннадьевна, примите наши извинения.
– То есть стреляла не она? – уточнила Инга и добавила с облегчением. – Я была уверена, что не она…
– А вдруг она, – капризно сказала Тамара. – Может вот это и не выстрел вовсе. А она палила от куста.
– Ракурс не тот, – возразил Змей. – Судя по траектории, стреляли со стороны дома. А Алиса стояла у ворот.
Тамара метнула на меня яростный взгляд. Извиняться ей явно не хотелось, впрочем, я извинений и не ждала. Да и сердиться на нее я тоже не могла. В ее откровенной злобе отчетливо читалась паника и стремление защитить собственное гнездо, покой, детей и раненного мужа.
– Я могу идти? – ядовито поинтересовалась я. Змей гадко ухмыльнулся.
– Не так быстро, дорогая. У меня к тебе еще несколько вопросов.
Не обращая внимания на мое вялое сопротивление, Змей вытащил меня из кабинета и поволок вниз, по лестнице, к дверям, у которых дежурила отчаянно зевавшая Марина. Инга вылетела следом и вцепилась мне в руку так сильно, что ее ногти впились в кожу.
– Куда вы ее тащите? – вскричала она.
Меня этот вопрос тоже интересовал, но Змей не ответил. Вместо этого он дернул меня так, что я вскрикнула от боли и споткнулась, заскользив каблуками по скользкому полу. Не удержавшись на ногах, я упала, разодрав чулки и разбив колено в кровь. От рывка Инга завертелась на месте, как юла, и стала хвататься руками за стены, чтобы не упасть.
– Куда вы ее тащите? – неуверенно вскрикнула она. Ответа не последовало. Марина с отвисшей челюстью, смотрела на нас, опасливо, по-крабьи, пятясь назад.
– В поселке есть банкоматы? – резко спросил Змей. Марина неопределенно помахала головой, что можно было понять и как согласие, и как отрицание. Змей зло плюнул на пол и вытащил меня на улицу. Запихав меня в джип, он уселся на переднее сидение и, повернувшись ко мне, прошипел:
– Не вздумай рыпаться.
Я и не думала. Шансов сбежать все равно не было. Змей вел машину на бешеной скорости, благо пустынная дорога позволяла сделать это. Народ, утомившийся в этот предутренний час, уже спал или вяло дожевывал закуски.
До Москвы мы долетели в рекордные сроки. Тупо глядя в окно, я думала: там, за стеклом куча народа живут в свое удовольствие, веселятся в праздники, заводят романы, женятся, планируют дальнейшую жизнь и уж точно не проводят новогоднюю ночь в компании лысого мужчины с безжалостным взглядом убийцы.
Змей остановил машину у монстра из стекла и бетона с красно-синим логотипом банка. Заглушив мотор, он вытряхнул себе на колени содержимое моей сумки, раздраженно стряхнул косметику, заколки и прочие бебехи прямо на пол и выудил кошелек. Достав из него мои кредитки, Змей скомандовал:
– Выходи.
Я вышла, погрузившись каблуками в снег. Ноги обжег холод. Не обращая на это никакого внимания, Змей схватил меня за локоть и подтащил к банкомату. Взяв кредитку, он велел:
– Говори пин-код.
Я презрительно улыбнулась немеющими губами и назвала четыре цифры. Змей уставился на экран, нажал на пару кнопок. Банкомат с противным писком выплюнул сперва кредитку, а затем и чек. Змей посмотрел на распечатку и нахмурился. Сунув кредитку в карман, он сунул в банкомат следующую.
– Код, – потребовал он. Я назвала. Снег все шел и шел, падая на землю кружевными, как изящное женское белье, хлопьями.
Получив чек, Змей снова дернул бровями и посмотрел на меня с явным непониманием. Не желая расставаться с иллюзиями, он затолкал в банкомат последнюю кредитку. Не дожидаясь, я сообщила ему код, скинула с головы норковый капюшон и, задрав лицо кверху, предоставила снежинкам возможность падать на мое лицо.
– Это что? – недоумевающее спросил Змей, протягивая мне чеки. Я спокойно дала ответ на этот глупый вопрос.
– Состояние моих банковских счетов.
– Не звезди. Ты умыкнула пять лимонов, а у тебя на счетах и десяти тысяч не наберется. Ты что, потратила пять миллионов долларов за два года?
– Конечно, – издевательски сообщила я. – Я ведь такая расточительная. Спустила все на помаду.
Подобный тон был ошибкой, потому что Змей без всяких церемоний дал мне в зубы. Я с криком отлетела в сугроб. Быстро оглянувшись на камеры видеонаблюдения, Змей рывком поднял меня и поволок к машине. Я ревела от боли и злости, стирая с лица слезы и кровь.
– В следующий раз шею сверну, – пообещал он, устроившись на сидении. Рассыпанное по полу барахло мешало ему. Змей раздраженно рванул дверцу, выскочил наружу и начал вышвыривать мои вещи прямо в снег. Я поскуливала, косясь на него.
– Поехали, – грубо сказал он.
– К-куда?
– К тебе.
– Зачем?
– Затем, – исчерпывающе объяснил он, но потом снисходительно добавил: – Вдруг ты под матрацем деньги хранишь. Показывай дорогу.
Практически всю дорогу мы ехали молча. Я ограничивалась подсказками вроде «поворот вправо». Он хмуро кивал, иногда смотрел на меня хищным акульим взглядом, но молчал. По радио крутили какую-то муть, иногда прерываемую фальшиво-бодрыми голосами диджеев. Угрюмо уставившись в снежную круговерть, я отрешенно думала о чем-то постороннем, пока вдруг знакомый женский голос, печальный в своем томном одиночестве запел песню, которую я не слышала прежде.
Je marche vers les ténèbres
Vers l’horizon funeste
Mais la vie qui m’entoure et me baigne
Me dit quand même ça vaut la peine
Et qui peut se mouvoir
Dans ce convoi de larmes
Je te dedie ma mort
Et je saigne, saigne encore
Mais…
Я иду к тёмному фронту,
К гибельному горизонту…
Но жизнь, что окружает и купает в воле
Всё ж мне говорит, что это стоит боли…
И тот, что может двигаться всерьёз
В этом конвое слёз…
Я тебе о своей смерти петь готова…
Я истекаю кровью, истекаю снова…
Но…
Вырванная из подсознания, я вдруг ощутила звериную ненависть к человеку, сидевшему рядом с непроницаемым видом, словно он вовсе не желал ничего дурного. И впервые за столько лет я почувствовала невероятное желание отомстить, взорвавшееся огненным шаром.
– Что смотришь? – негромко спросил он.
– Ничего, – буркнула я.
– Да ладно, – усмехнулся он краешком губ. – Небось жалеешь, что меня там не хлопнули?
Ответ готов был сорваться с губ, но я благоразумно промолчала. Впрочем, Змей, быстро взглянувший на меня, понял все без слов и снова усмехнулся так, что я поежилась.
Очутившись в квартире, я вопреки всему, почувствовала себя в большей безопасности. Змей бесцеремонно оттолкнув меня в сторону, ввалился в гостиную и застыл, разглядывая меблировку. Обстановка моей квартиры явно показалась ему достаточно спартанской. В гостиной, где стояли купленные в Икее диван, плательный шкафчик, комодик с недорогим телевизором, отнюдь не витал дух роскоши. Напротив, мебель демонстрировала лейбл, на котором вызывающе светилась надпись «дешево и сердито». Змей открыл шкаф, покопался в комоде и, явно недовольный увиденным, направился в спальню. Увиденное там его тоже не порадовало. Сиротливо прислоненный к стене надувной матрасик был здесь единственным предметом.
– Это что? – спросил Змей, обводя пальцем обстановку. Прямо над его головой одиноко светилась бросавшая на лысину блики лампочка на длинном шнуре, лишенная маломальского абажура.
– Что тебя удивляет? – раздраженно спросила я. – Мой вынужденный аскетизм?
– Ты что, реально профукала пять миллионов долларов? – удивленно спросил он. Я закатила глаза.
– Вы идиоты, – констатировала я. – Сто раз говорила вам, что ничего не брала.
– Но… Ты же скрылась… тебя столько народа искали… Это невозможно без денег…
– Помнишь момент, когда я уходила? – прервала я. – У меня были деньги. Примерно триста тысяч долларов. Эти деньги муж выручил от продажи бизнеса, машины, плюс наши сбережения. На эти средства я и жила все время.
– Чего же тогда ты вернулась? – вкрадчиво спросил Змей.
– Деньги кончились, вот и вернулась, – устало ответила я. – Скрываться, знаешь ли, удовольствие дорогое, особенно за границей. Я же все-таки не преступница, опыта в таких делах у меня нет. Да и нервов не хватит вздрагивать при виде каждого ажана.
– Значит, деньги кончились, и ты вернулась? – со странной интонацией повторил Змей.
– Ну, а зачем, по-твоему, я на работу устроилась, имея в загашнике пять миллионов долларов?
– Кто тебя знает? – вздохнул Змей и уселся рядом на диван. – М-да, Алиса Геннадьевна, запутала ты меня совсем. Серьезно что ли у Левиных случайно оказалась? И никакого отношения к их делам не имеешь?
– Я даже не знаю, чем они занимаются. И, честно говоря, не хочу знать.
Змей прищурился.
– И не имеешь представления, почему в Андрея стреляли? – недоверчиво спросил он. – Прямо вот никакого представления? И козырей никаких в рукавах не прячешь?
Кое-каких карты я все-таки в рукавах прятала, вот только помогать Змею не было ни малейшего желания. К тому же подслушанная мною беседа вообще могла не иметь никакого отношения к делу. Потому я пожала плечами и не ответила.
– Ладно, – резко сказал Змей и хлопнул себя ладонями по коленям. – Поехали к Левиным, на месте разберемся.
– Может, без меня?
– Давай-давай, двигай ножками, – возразил он и, увидев, что я не двигаюсь с места, резко добавил: – Пинка для скорости дать?
– Можно я хотя бы переоденусь? – попросила я. – Холодно же…
Тут он впервые посмотрел на мои туфли и милостиво кивнул. Я вытащила из шкафа свитер, джинсы, носки и обернулась.
– Выйди, пожалуйста.
– Еще чего, – осклабился он. – Выйду, а у тебя ледоруб в шкафу. Грохнешь меня, как Троцкого.
– Нет у меня ледоруба. Выйди, я прошу.
– Сказал – нет. Переодевайся при мне.
Я стиснула зубы от злости, и, повернувшись к нему спиной, медленно стянула платье, под которым кроме трусиков и чулок ничего не было. Припомнив его слова, я пожалела, что не обзавелась ледорубом. Так бы и тюкнула по темечку…
Я сняла один чулок, сползавший с ноги как змеиная кожа, и стала стаскивать второй. Потеряв на миг равновесие, я покачнулась, неловко взмахнув руками. А когда подняла взгляд, увидела в отражении зеркала Змея, бесшумно подкравшегося ко мне сзади. Его грубые руки схватили меня за грудь и с силой потянули к себе.
– Что… – прохрипела я, но Змей не дал договорить. Дальнейшее напоминало кошмар. Я вырывалась, кричала и пыталась впиться ногтями в его глаза, но все было тщетно. Смирившись с рывками его мускулистого тела, я беззвучно рыдала, мечтая, чтобы все кончилось как можно скорее.
Я очнулась в ванной, под струями воды, жалкая, истерзанная, напуганная. Тело болело, словно перемолотое в мясорубке. Скула, куда ударил Змей, противно ныла. Я остервенело терла себя мочалкой, желая избавиться от его запаха, резкого и мускусного. Вода все лилась и лилась, а в голове вертелась недавно услышанная песня, за которую я цеплялась, как утопающий за соломинку.
Je tombe en défaillance
Vienne ma délivrance
Me dis quand même qu’au fond de ma peine
Survit coeur couleur vermeille…
Я падаю в обморок, в забвение…
Приходит моё отречение…
Но говорю, что в глубине наказания опасного
Выживает цветное сердце ярко-красное…
И, хотя в то бы никто не поверил, и больше всех я сама, лежа по горло в воде, схватившись за что-то обыденное, как вода, музыка и боль, я поняла, что победила, не смотря ни на что.
Медленно, словно старуха, я выползла из ванной, истекая каплями воды, как кровью. Волосы были мокрыми и падали на лицо тяжелой, потемневшей сетью. В ванной не было никакой одежды, пришлось завернуться в полотенце, слишком короткое для такой миссии. За окном занимался рассвет.
Как там говорила киношная Наденька? Новогодняя ночь кончилась. А значит, все вернется на круги своя? Так? Или не так?
Не так.
Змей стоял в коридоре и грыз яблоко, не удосужившись толком одеться. На нем были лишь брюки. Заросший волосами живот, слегка раздавшийся, пересекал уродливый шрам. Когда я наткнулась взглядом на его рваные края, меня замутило. Обойдя Змея как неодушевленный предмет, я, стискивая полотенце-тогу, пошла в комнату.
Мои вещи лежали на полу. Джинсы, майка, свитер. Рядом разорванные трусики. Как хорошо, что мокрые волосы падают на глаза.
Я знала, что он смотрит. Чувствуя его взгляд кожей, я подняла джинсы и майку, сбросила полотенце и стала одеваться. В конце концов, когда-то я была актрисой. Сколько раз мне приходилось раздеваться и одеваться рядом с мужчинами? Не сосчитать…
Горловина майки скользнула по мокрым волосам. Я поискала бы бюстгальтер, но на это нет времени. В голове мелькнул отрывок забытой роли, где я играла несчастную сумасшедшую девушку, потерявшую самых близких людей.
…Я подарила бы вам фиалки, но все они завяли, когда умер мой отец. Говорят, он умер хорошо…
Свитер. Слой за слоем. Я – куколка. Когда все закончится, стану бабочкой и улечу далеко-далеко. Я слышала, что есть бабочки, которые подобно птицам, летят в теплые края. Москва – ошибка. В следующий раз я полечу туда, где всегда светит солнце.
– Успокоилась? – насмешливо спрашивает Змей, но в его голосе нет прежней уверенности. Я не отвечаю, включаю фен и сушу волосы, обыденное действие, совершаемое почти ежедневно.
Не дождавшись ответа, он уходит. Дверь ванной хлопает. Неужели он решил принять душ? Логичное занятие после занятий любовью, но мы не любовники. Я закрываю глаза и жду. Я слышу журчание, а потом унитаз рычит, смывая мочу. Фен урчит над ухом сытым ласковым тигром. Когда я ловлю свой взгляд в зеркале, мне на мгновение становится страшно.
Змей выходит из ванной, не спеша надевает рубашку, чертыхается, потому что на ней отсутствует половина пуговиц, натягивает пиджак. Горящая на потолке лампочка отражается в его лысине. Я слежу за его движениями и понимаю, что он не хочет встречаться со мной взглядом.
– Как тебя зовут? – хриплым голосом спрашиваю я. Он вздрагивает, чуть заметно, но все же…
– Не твое дело. Если ты готова – пошли.
Я выключаю фен и поднимаюсь с пуфика. Не глядя, он подает мне шубу, и лишь потом, спохватившись, небрежно швыряет ее мне на руки, не помогая одеться. Я молча надеваю шубу, натягиваю сапоги, беру сумку. Змей открывает дверь и пропускает меня вперед, отнимает ключи и запирает двери. Кабина лифта мчится откуда-то сверху, громыхая, словно вертикальный поезд. Ее двери открываются, и мы заходим внутрь. Змей нажимает кнопку первого этажа и возвращает мне ключи.
– Я с тебя глаз не спущу, – вкрадчиво говорит он голосом лгуна. Я не отвечаю и не смотрю в его сторону. Вместо этого разглядываю закрытые створки дверей. Этажи проносятся тусклыми всполохами.
Я не хочу поворачиваться к Змею, не хочу встречаться с ним взглядом. Если он увидит мои глаза, то догадается, как догадалась я. Я поняла: Змей поверил в то, что у меня нет пяти миллионов.
Если он посмотрит мне в глаза, то поймет, что я его убью.
По дороге обратно Змей иногда косился, точно проверяя, не сбежала ли я. Это совершенно не придавало спокойствия. Иногда, поймав в стекле его взгляд, я думала: сейчас он ударит по моей шее ребром ладони и выбросит труп по дороге. Сколько пройдет времени, прежде чем скучающий водитель обратит внимание на холмик снега, из которого будут торчать скрюченные пальцы?
Приемник горланил попсовую муть, не отвечавшую моему настроению. Змея, похоже, бьющая из динамиков какофония не раздражала совсем. Снег все еще шел, словно природа раз и навсегда решила похоронить под тонким белым одеялом расслабившуюся на праздники Москву, серую, грязную, с усталым, обветренным лицом портовой шлюхи. Редкие машины бороздили заметенную дорогу, как ледоколы, продираясь сквозь завалы с трудом. Снегоочистителей не было видно. Портовая шлюха, сменившая хозяина, не спешила приниматься за уборку.
Фигура в желтом жилете вдруг рванула наперерез, засвистела и строго замахала полосатой палкой, приказывая прижаться к обочине. Я встрепенулась и внутренне подобралась. Чертыхнувшийся Змей стал прижиматься вправо и, быстро взглянув на меня, все понял.
– Попробуешь ему сигнал подать, пришибу обоих.
Я поразилась, каким тусклым, невыразительным голосом он это произнес, словно убить патрульного для него так же просто, как мне причесаться. И только колючий взгляд подтверждал правильность этой аксиомы. Убьет, подумала я, даже без оружия. Перед глазами услужливо встала картинка: полицейский наклоняется над дверцей, и Змей без разговоров вонзает пальцы ему прямо в глаза. Передернув плечами, я сползла пониже. Змей удовлетворенно хмыкнул и опустил стекло.
– Сержант Смирнов, – козырнул полицейский. – Попрошу ваши права.
Лицо сержанта Смирнова напоминало мятую, застиранную тряпку. Змей протянул ему права и техпаспорт, на которые полицейский посмотрел нехотя, ничуть не сомневаясь, что за рулем черного «ленд-крузера» сидит его истинный владелец. На мгновение его взгляд остановился на мне. Сонная пленка в мгновение ока сползла с него, словно у кота, увидавшего добычу. Руки Змея напряглись на руле, а я поняла, на что смотрит сержант. Скорее всего, внимание привлекли моя разбитая губа. Я подумала, что сейчас он попросит меня предъявить документы, потом выйти из машины, проехать в отделение, а я не смогу, и главное не захочу ему мешать.
– Кто с вами? – спросил бдительный сержант Смирнов.
– Жена, – пожал плечами Змей.
– Далеко едете?
– В область.
Я молчала, опасаясь, что сейчас начнется свара, но глаза сержанта снова заволокла сонная пленка. Он вернул права Змею и, бронхитно кашлянув в кулак, хрипло пожелал:
– Счастливого пути.
Змей, не удостоив его ответом, рванул с места так, что во все стороны полетели комья снега, рыхлого, грязного, похожего на подтаявшее шоколадное мороженое. Неугомонные диджеи предупредили москвичей и гостей столицы, что на город надвигается снегопад.
– Спасибо большое, – буркнул Змей. – Главное вовремя.
Я не отозвалась, думая о сержанте Смирнове. Самые бдительные милиционеры, а ныне – полицейские, всегда появляются на пустынных дорогах не вовремя и все, как один, носят фамилию Смирнов. Помнится того молоденького мента, прихватившего нас с подругой недалеко от моста, тоже звали Смирнов. Я как сейчас вспомнила удушливый летний вечер, трясущуюся от страха подругу и спрятанного в багажник покойника, упакованного в целлофан. От мрачных мыслей стало еще тяжелее, так что до самого дома Левиных я не проронила ни слова.
Почти все ночевавшие в доме гости разъехались. В гостиной шла уборка. Усталые, с запавшими глазами мальчики-официанты сгребали со стола посуду и уносили на кухню. Наверху шумел пылесос. Под покосившейся набок елкой на животе спал кто-то из гостей, подмяв под себя громадную плюшевую обезьяну. Судя по блаженной физиономии, гость чувствовал себя хорошо.
– Пожрать бы, – мечтательно сказал Змей. – Ты не голодная?
Я отвернулась. После всего, что он сделал, такая трогательная забота выглядела издевательством. Он внимательно посмотрел на меня и, нахмурившись, рывком поднял мой подбородок.
– Брось дуться. Подумаешь, потрахались.
Я попыталась вырваться, но он схватил меня за плечо.
– Стой.
– Отвяжись от меня! – вскричала я, но он не слушал, и отпускать не пожелал. Официанты поглядывали на нас с равнодушным любопытством. Спящий в обезьяньих объятиях гость поморщился, почмокал губами и повернул голову в другую сторону. От бессильной ярости у меня тряслись колени.
– Слушай, – негромко сказал он, – мне надо понять, что за хренотень происходит в этом доме. Ты была тут дольше меня и наверняка что-то знаешь. Так что перестань выеживаться и помоги.
– С какой такой радости? – ядовито поинтересовалась я.
– С такой радости, что если ты мне помогать не будешь, я тебе ноги вырву, спички вставлю и скажу что так и было, – с охотой пояснил он.
– Убедительно, – фыркнула я.
– А то! Жрать не будешь?
– Нет.
– Ладно. Тогда потопали на улицу. Посмотрим на место.
– Алиса! – окликнули меня с лестницы. Я обернулась. На ступеньках стояла Инга в длинном халате, бледная и взъерошенная. Она метнула неуверенный взгляд на Змея и стала спускаться вниз.
– Вы вернулись? – спросила она хриплым со сна голосом.
– Как видишь, – холодно ответила я. – Ты Лильку не видела?
– Она под утро отбыла с каким-то прилизанным хмырем. А почему вы не раздеваетесь?
– Мы на улицу пойдем сейчас, поиграем в Малдера и Скалли.
– Я с вами, – решительно сказала Инга. – Только кофе выпью.
– Мы пойдем, – решительно сказал Змей, но Инга намертво вцепилась в мою руку.
– Я тоже. Марина! Приготовьте нам кофе и вынесите на улицу. И коньяк!
Наверху что-то грохнуло. Пылесос смолк, и на ступенях показалась Марина, с усталым лицом и запавшими глазами. Тем не менее, она спокойно кивнула и направилась на кухню. Инга выдернула из шкафа длинный пуховик, и мы все вместе вышли на улицу.
– Где ты стояла? – спросил Змей. Я указала на заметенного снегом дерево-зверя. Змей смерил взглядом расстояние и неторопливо направился к месту, где я пряталась от любопытных глаз прошлым вечером.
– Он тебя бил, да? – тоненьким голоском спросила Инга, попытавшись дотронуться до моей разбитой губы. Я раздраженно отстранилась.
– Да.
– Урод. А что это за история о пяти миллионах?
Я посмотрела на Ингу, и та потупилась.
– Ты извини. Просто… Ну… Все так завертелось. Не знаешь, кому доверять и все такое. Мы перед тобой виноваты. Заподозрили, бог знает в чем, но сама понимаешь, кому приятно, когда в твоем доме оказывается неизвестно кто, и вообще…
– Что – вообще? – зло спросила я. – Я к вам в друзья не набивалась.
– Алиса, но я же извинилась…
– И что? Думаешь, этого достаточно?
Инга не ответила и надулась. Змей, окончивший свою проверку, подошел к нам. Двери дома распахнулись, и оттуда вышла Марина, с трудом удерживая тяжелый поднос. Следом, едва не сбив ее, выпорхнула Настя, одетая в белую курточку и вязаную шапку с помпоном. Настя с визгом слетела вниз и понеслась по двору. Марина, осторожно поднимая ноги, подошла ближе, пристроила поднос с кофейником, бутылкой коньяка и чашками на заметенный снегом пластиковый стол и принялась невозмутимо разливать ароматный напиток. Змей цапнул пустую чашку, набулькал туда коньяк и с удовольствием сделал глоток.
– Амброзия, – удовлетворенно сказал он, а потом посмотрел на меня. – Тебе бы тоже надо выпить.
– Я как-нибудь сама разберусь, что мне надо, а что нет, – раздраженно ответила я, но чашку взяла и даже коньяк в кофе плеснула щедро. Терпкий жидкий огонь скользнул по пищеводу в пустой желудок, разорвавшись там маленькой бомбой. Я мгновенно согрелась, а спустя мгновение почувствовала голод. Марина застыла рядом, ожидая указаний. Из-за дома на нас неслась Настя. Не успев затормозить, она врезалась в Ингу, и та опрокинула на себя кофе.
– Блин! – заорала Инга. – Смотри, куда летишь!
– Завали е…ло, сучка, – хладнокровно ответила Настя. Я вздрогнула и торопливо шагнула за спину Змею. В глазах девочки плескалась мазутная жижица надвигавшегося шторма. Марина подобралась, как готовая прыгнуть тигрица.
– Заткни свою помойку, – продолжила Настя и принялась прыгать то на одной, то на другой ноге, корча рожи. – Закрой свою помойку! Закрой свою помойку! За-а-а-а-акрой…
Спокойствие вдруг оставило ее, и в голосе ревущей бензопилой проснулась истерика. Губы Марины сжались в тонкую линию. Я заметила, как они с Ингой переглянулись.
– …свою помо-о-о-о-йку!!! За-а-а-крой!
Марина прыгнула и сбила Настю с ног. Инга бросилась на сестру и схватила ее за руки, но та умудрилась вырвать одну и вцепиться Марине в волосы.
– За-а-акрой!..
Марина взвыла от боли. Оторопевший на миг Змей рванулся на помощь. Он в два счета спеленал Настю ее собственной курткой. Хлопнула дверь. На ступеньках показалась бледная Тамара. Она охнула и поспешила к нам. Следом выбежал Андрей, бледный до синевы. Он поскользнулся и скатился с лестницы кубарем, заревев белугой от боли. Марина попыталась сунуть в рот настии ее же шапочку, но та не давалась и цапнула ее за палец. Ощерившая Марина занесла руку для удара, но вовремя заметив хозяев, взяла себя в руки и ловко сунула шерстяную материю в рот девочке.
– Зафо-о-о-ой фафу-у-у фафо-о-офу-у-у-у!..
– Осторожнее, осторожнее! – выл Андрей. – Не повредите ей ничего! Лева! Лева!
Всхлипывающая Тамара опрокинула поднос с кофе на снег, и тот жадной губкой впитал в себя бурую жидкость. Тамара схватила Настю за ноги, Марина и Инга крепко держали отчаянно извивающееся тело. И только я не принимала в этом никакого участия, стоя истуканом. Зажимая уши руками, я все равно слышала яростный вой дикого животного, запертого в тщедушном тельце девочки.
Снег хрустел под чьими-то ногами. Я не обернулась. К чему? И без того понятно, кто идет, как барс, что даже свежий снег хрустит почти неслышно.
– Во дела, – выдохнул Змей, останавливаясь рядом. Он вынул из кармана сигареты и протянул мне. – Закуришь?
– Нет.
– А, я забыл, что ты не куришь.
– Ничего ты не забыл.
– Ну, не забыл… От такого впору закурить. Шапито, блин! Шоу уродов.
Он подобрал бутылку. К счастью, она была закрыта и содержимое не вылилось. Отыскав целую чашку, Змей налил туда коньяк и, не глядя, сунул мне, тут же глотнув прямо из горлышка. Я тоже отпила и поморщилась.
– Все хреновее с каждым годом, – грустно констатировал он. – Раньше она спокойнее была. А сейчас уже на людей кидается. Что дальше будет, не представляю. Давно Андрюхе говорил, чтобы он ее в психушку запер.
– А он? – безразлично спросила я.
– А он ее любит, прикинь? Томка ее как-то с ножом у постели ночью застукала. Теперь запираются. Ты видела, что в доме все спальни с замками.
– Я по дому не ходила особенно.
– Ну, может, теперь обратишь. Я Андрюхе говорил: она вас ночью зарежет и глазом не моргнет. Она же почти ничего не помнит после припадков. Сдай ее в дурку. А он – я ее все равно люблю, она моя дочь. Никогда не понимал этих нежностей.
– Где тебе, – фыркнула я. – Ты же у нас кто? Чингачгук, Большой Змей. Последний из могикан. У тебя никаких чувств – одни рефлексы и мускулы. Ты хоть кого-нибудь любил?
– А ты? – хмуро спросил он.
– Любила, – с вызовом ответила я. – Хочешь об этом поговорить?
– Ничего я не хочу.
Он двинулся к вчерашнему месту запуска фейерверка. Подумав, я побрела следом.
– Откуда ты знаешь Левина? – спросила я.
– Андрюху-то? В девяностые в одной бригаде ходили.
– В бригаде? Он?
– А что тебя удивляет? – хохотнул Змей. – Уж кому-кому, а тебе должно быть известно, что большие капиталы на крови начинались. Или думаешь, твой покойный муженек перед законом чистеньким был?
– Знаешь пословицу: о мертвых или хорошо или никак? – раздраженно спросила я.
А я не плохо. Я как есть. А Андрюха… Мы с ним на стрелки вместе ездили, как сейчас помню. Это потом он заматерел, обзавелся собственным бизнесом, ну а я вот…
– А ты все еще шестеришь на Захарова, – ядовито констатировала я. Змей посмотрел исподлобья.
– В зубы дать?
– А что такого? – наивно округлила я глаза. – Я же «не обидно, а как есть».
– Ну да. Только я в отличие от твоего мужа – живой, и по мордасам настучу запросто.
Змей покрутил головой, прищурился, посмотрел наверх и пошел к дому. Я наблюдала за его передвижениями без особого интереса.
– Вот отсюда он стрелял, – сказал Змей. – Ты стояла у куста. Вполне могла видеть киллера.
– Могла, – равнодушно согласилась я. – Но не видела. А если и видела, внимания не обратила. Может, лучше на камерах еще раз посмотреть?
– Зачем?
– Ну, если это был киллер, он же должен был выйти на позицию, или как там это называется.
Змей рассмеялся.
– Детективов начиталась?
– А я не права?
– Скорее всего, нет. Я убежден, что киллером тут и не пахнет. Потому и был склонен тебя подозревать.
– Поясни.
– Да чего тут пояснять? Во-первых, место выбрано крайне неудачное. Толпа снует туда-сюда. Во-вторых, киллер волыну бы бросил на месте, а не понес прятать в твою сумку. Ну, и в-третьих, он же промахнулся. Киллер довел бы дело до конца. Он бы, как ты верно заметила, выбрал позицию. Хотя ты и раньше много умного наговорила. Не пришлось бы устраивать пальбу. Подошел бы в суматохе, да пырнул ножичком. Никто бы и не заметил. Хотя момент был выбран подходящий, ничего не скажешь. Среди грохота выстрела никто не услышал. Кто знал о фейерверке?
– Да все знали, – пожала я плечами и подошла поближе.
– Кто – все?
– Ну, я, к примеру, точно знала. Мне Инга сказала накануне. Думаю, все гости были осведомлены, тем более, что Тамара объявила о начале фейерверка заранее. Любой мог принести пистолет с собой и воспользоваться моментом.
– Ты вроде с подругой приезжала?
– А она тут при чем?
– А кто при чем?
– А я знаю? Возьми записи и просмотри еще раз. Может, увидишь кто там прячется в ночи. Ну, или вычислишь, кого точно там не было.
– Да у Андрюхи не камеры, а фигня, – отмахнулся Змей. – Сама же видела, на них ни черта не разберешь, тем более, что пара вообще не работала. Самым удобным свидетелем была ты. Так что думай: может ты заметила что-то такое…
– Ботинок, – медленно произнесла я. Змей дернул бровями.
– Что?
– Ботинок, – повторила я и ткнула пальцем за спину Змея. Он обернулся.
В сугробе за домом, неподалеку от молоденькой елочки, торчал присыпанный снегом ботинок. Мы подошли ближе, я зажала рукой рот. Новенький ботинок был на чьей-то ноге. Под снегом угадывалось заметенное тело.
– А, черт, – прошипел Змей и полез в сугроб. – Помоги!
– Еще чего! – пробубнила я. К горлу подкатила тошнота. Злобно матерящийся Змей стал раскапывать сугроб голыми руками. Не в силах отвести взгляд от ужасного зрелища, я смотрела, и все сильнее прикусывала фалангу пальца, чтобы не закричать. Комья летели во все стороны. Змей рыл снег, как бульдозер, а я, трясясь от страха увидела одеревеневшую фигуру с синим, припорошенным белыми крупинками лицом. Стерев снег с лица покойника, Змей, запыхавшийся от усердия, снова выругался.
– Охренеть, – сказал он. Я села в сугроб. Ноги не держали. Не веря глазам, я смотрела на безвольное лицо Льва Борисовича, и очнулась, только когда сверху раздался чей-то визг.
Я подняла глаза. Надо мной было открыто окно второго этажа. Из него торчала голова Инги, со свесившимися вниз растрепанными патлами. Вцепившись в подоконник, она кричала от накатившегося ужаса.
Они вывалились из дома все вместе, скользя на обледеневшей брусчатке. Андрей, запыхавшись и хватаясь за раненое плечо, Тамара, в застегнутой наискось куртке, и Инга, растрепанная, трясущаяся, с белыми глазами и перекошенным ртом. Змей, трясущимися от холода, покрасневшими руками пытался прикурить, с остервенением терзая зажигалку, а потом раздраженно выплюнул сигарету и сунул зажигалку мимо кармана, не обратив внимания на то, что она свалилась в снег. Подбежав к нам, Левины притормозили, уставившись на окоченевшее тело. Инга зажмурилась, Андрей, смотрел на труп в упор, шевеля губами, словно некромант, пытающийся вдохнуть в покойника жизнь. Тамара, тряся головой, как лошадь, вдруг с визгом бросилась на меня. Я испуганно шарахнулась в сторону и упала в снег. Змей успел перехватить Тамару и оттащить в сторону, но она все-таки попала мне каблуком по лодыжке.
– Тома, успокойся! – крикнул Андрей. Тамара вырывалась, с пеной у рта стараясь добраться до меня.
– Это она! Она!.. – визжала она.
– Успокойся!
– …она! Пока ее не было, все было в порядке! Все в порядке!
Я неуклюже, как каракатица вылезла из снега. Тамара ловко вывернулась из рук Змея и, растопырив пальцы, нацелила их мне в лицо. Инга взвизгнула, Змей рванулся наперерез. Перекошенная яростью физиономия хозяйки дома летела ко мне черной тучей. Не дожидаясь подмоги, я ударила ее кулаком в нос.
Тамара остановилась, словно налетела на стену и, глухо охнув, схватилась руками за лицо. Из ее глаз брызнули слезы. На снег упала одна багровая капля. За ней еще. Тамара отступила на шаг и попалась в медвежьи объятия Змея.
– Давайте-ка успокоимся, – резко приказал он. Тамара не ответила, заскулив как щенок.
– Его надо вытащить, – медленно сказала Инга и как сомнамбула двинулась к телу. Андрей схватил ее за руку.
– Стой!
Инга непонимающе посмотрела на отца. В ее глазах читалась боль. Змей выпустил Тамару и та, все еще держась за нос, отошла к дому, привалилась к стене, воя от боли. Постояв с полминуты, Инга бессильно опустилась прямо в снег и обхватила голову руками. Я молчала, Змей морщился, словно от боли.
– Андрюх, надо, наверное, ментов вызвать.
– Погоди, – хмуро ответил тот. – Надо… того… осмотреть…
– Труп?
– Да.
Змей покосился на покойника с сомнением.
– И что ты хочешь там увидеть?
– Просто посмотри, – буркнул Андрей. – Мало ли…
– Не нравится мне все это, – сказал Змей. – Сперва в тебя стреляют. Потом твоего врача убивают. Надо ментов звать.
– Все из-за этой сучки, – всхлипнула Тамара и, охнув, невнятно добавила, – она мне нос сломала!
– Его тоже застрелили? – спросил Андрей.
– Откуда я знаю? – раздраженно бросил Змей. – Могу посмотреть, конечно, хотя чего-то совсем не хочется.
– Надо звонить в полицию, – всхлипнула Тамара. – Пусть ее арестуют… Убийца! Мужа убила, а теперь и до нас добралась!
Я презрительно усмехнулась и уставилась на труп. Зрелище было отвратное, но почему-то смотреть на мертвый оскал было куда приятнее, чем на перекошенную физиономию Тамары. Змей вздохнул и подошел к покойнику вплотную и начал ворочать неподатливое тело. Громкий хруст обледенелой одежды и снега бил по ушам. Змей схватил труп за ноги и вытащил на дорожку. Голова Льва Борисовича с громким стуком ударилась о плиты дорожки. Инга зажала уши руками и отвернулась. Со стороны дома донеслись клокочущие звуки. Тамару, согнувшуюся в три погибели, рвало прямо на собственные туфли. И только Андрей, с потемневшим лицом смотрела на тело врача бесстрастно, лишь стиснутые зубы выдавали его волнение.
Змей склонился над покойником и приподнял его пиджак, поддавшийся с сухим треском. Со своего места я видела – грудь и живот покрыты смерзшейся горкой крови, сквозь которую торчали неровные обрывки рубашки.
– Тебе надо бы на это глянуть, – нехотя сказал Змей Андрею. Тот подошел и уставился на труп. Я тоже сделала пару шагов вперед.
– И что? – грубо спросил Андрей.
– Это не пули, – охотно пояснил Змей.
– А что?
– Не знаю. Нож, скорее всего. Не меньше десяти ударов.
Левин повернулся ко мне и жадно обшарил взглядом, остановившись на моих джинсах и торчащем вороте свитера. Змей невесело усмехнулся.
– Верно рассуждаешь. Тот, кто это сделал, должен быть по уши в крови. Только она тут ни при чем. Я ее увозил в вечернем платье, на котором не было ни одного пятнышка. Она дома переодевалась.
– Это значит… – начал Андрей.
– Это значит, что убийца кто угодно, только не она. В гости приходили уважаемые люди. Будешь звать ментов?
Андрей смотрел на развороченную грудь Льва Борисовича и молчал. Инга тихо плакала, раскачиваясь на месте. Тамара, шатаясь, шла к крыльцу, держась за стену. Снежинки все падали и падали прямо на открытые глаза покойника и не таяли.
– Не буду, – решительно сказал Андрей. – Пока не буду. Надо бы его чем-то прикрыть. Пойдемте в дом.
Атмосфера в гостиной была напряженной. Инга, растерянная, напуганная, забралась в кресло с ногами, поглядывая оттуда злобным зверьком. Ее прижатые к подбородку колени ходили ходуном, и она обхватила их руками. От Тамары, прижавшей к переносице ледяной компресс, буквально веяло враждебностью. Бледный Андрей пил коньяк, но, похоже, спиртное его совершенно не забирало, разве что аквамариновые глаза наливались кровью. Змей без конца курил, туша окурки в блюдечке.
Я устроилась неподалеку от него, инстинктивно чувствуя, что на данном этапе только этот человек может стать барьером между мной и стаей одичавших хищников. Змей искоса поглядывал на меня, пронизывая взглядом, как рентгеном.
Что он хотел увидеть? Я была так же напугана, как и остальные, но мое положение оставалось более шатким. Левины были склонны обвинить во всем случайную гостью. Адреналиновая волна схлынула. В тепле меня разморило и стало клонить в сон – непозволительную роскошь для такого момента. Чувствуя себя глубоко несчастной, я уставилась в окно. Дворник Левиных старательно прикрывал тело Льва Борисовича какой-то коричневой материей, а она все не хотела держаться и срывалась, гонимая ветром. Дворник придавил материю по краям снежными камнями. Покров был коротковатым, и ноги покойника торчали.
– И что делать? – мертвым голосом спросила Инга. – Не будет же он там вечно лежать? Надо звонить.
– Его зарезали, – безжалостно сказал Андрей. – Не застрелили, а пырнули ножом несколько раз. И в меня стреляли. Здесь не было чужих!
– А она? – истерически взвизгнула Тамара и ткнула в меня пальцем.
– Заткнись, – грубо сказал Андрей. – Она в меня не стреляла.
– Это еще доказать надо…
– Закрой рот!
Змей вздохнул и поднялся. Перепалка сразу стихла.
– Мы так ни до чего не договоримся, – заметил он. – Я считаю, что надо вызвать ментов, но было бы неплохо подумать. Пойду еще раз запись посмотрю. А вы сидите тут и молчите! А то глотки друг другу перегрызете. Алиса, пошли со мной.
– Нет, ты смотри, они уже спелись, – возмутилась Тамара, но ее никто не слушал. Я поднялась с места и направилась за Змеем. Следом пошла Инга. В кабинете Змей вновь включил запись и стал искать место, где был найден труп. Однако разделенный на четыре части экран ничего интересного не показал. Часть двора, где обнаружили покойника, в обзор камер не попадала.
– Черте что! – фыркнул Змей. – Кто вам монтировал систему безопасности?
– Фирма какая-то, – равнодушно пожала плечами Инга. – А что?
– Сапожники… Полдома не видно. Вот этот участок вообще не показан. Камера куда-то вбок смотрит.
– Да, папа тоже говорил, что мы деньги на ветер выбросили, – вздохнула Инга. – Как думаете, кто его убил?
– Пошли к родителям, – скомандовал Змей и искоса посмотрел на меня, напряженно всматривающуюся на изображение. Заметив его взгляд, я отпрянула и поспешно опустила глаза, но, кажется, поздно. Во взгляде Змея полыхнули настороженные огоньки.
В гостиной мы застали рассевшихся по разным углам Тамару и Андрея. Оба уставились на нас, но вслух ничего не сказали. Змей высказался первым.
– Бесперспективняк, – махнул он рукой. – На камерах ничего нет. Давайте вспомним, где видели его в последний раз.
– Да он среди гостей крутился вместе с Настей, – осторожно сказала Тамара. – Я даже не заметила, как он пропал. Подумала, что он ее спать повел укладывать.
– Настя оставалась до фейерверка, – возразил Змей. – Я помню, как она крутилась под ногами. А он куда-то делся раньше. Андрей?
– Не обратил внимания, – мотнул тот головой. – Мне казалось, я его постоянно видел.
– Инга?
Она испуганно вскинула глаза и поджала губы.
– Не помню. Не следила. Какое мне вообще до него дело? Думала, что он с Настей.
Взоры присутствующих устремились ко мне. Я равнодушно пожала плечами.
– На улице видела его, где-то за час до фейерверка. Мы с Ильей выходили покурить. А потом он вошел в дом следом за нами.
– Она уже с Ильей, – возмутилась Тамара. – Инга, ты слышишь?
– Мама, отстань!
– Тамара, помолчи в самом деле, – поморщился Змей. – Без тебя голова пухнет. Алиса, ты точно видела его за час до фейерверка?
– Ну, примерно. Потом мы с тобой разговаривали, а следом пришла Тамара и увела меня.
– Он был с Настей?
– Нет, он был один, – ответила я, решив умолчать о подслушанном разговоре. В конце концов, это не мое дело… Змей устало потер виски и на миг зажмурился.
– Наверное, надо у Насти спросить, – нехотя сказал он. – Как думаете, она может сейчас что-то сказать?
– Она, наверное, еще спит, – заволновалась Тамара. – Она всегда спит после… Ну… И не все помнит…
– Марина! – крикнул Андрей. Горничная настолько быстро появилась в дверях, что у меня мелькнула мысль – подслушивала. – Поднимитесь наверх и посмотрите, проснулась ли Настя. Если да, попросите ее спуститься сюда… Но не будите, если она еще спит.
Горничная склонила голову и попятилась к лестнице. Тамара проводила ее взглядом и зябко передернула плечами.
– Зачем все это? – нервно сказала она. – Что мы, в самом деле, как в сериале сидим и расследуем убийство. Надо позвонить… может в прокуратуру? Или еще куда? Зачем беспокоить ребенка?
– Заткнись, – веско приказал Андрей. Тамара послушно закрыла рот, и лишь губы искривила в обиженной гримасе. Наблюдая за Левиными, я подумала, что возможно не я одна что-то скрываю, и только Змей пребывает в полном неведении.
Каблуки дробно застучали на ступеньках. Мне показалось или Марина действительно возвращалась очень быстро, почти бегом?
Она влетела в комнату, тяжело дыша, сжимая в руках какую-то розовую тряпку.
– Что? – резко спросил Андрей. – Она спит?
Марина затрясла головой, что могло означать и «да», и «нет». Из безукоризненной прически выбилась некрасивая прядь, взвившаяся кверху непослушной спиралью.
– Что случилось? – шепотом спросила Тамара. Вместо ответа Марина развернула тряпку, которую сжимала в руках.
Это было платье Насти, в котором та красовалась на празднике. Яркую материю покрывали жуткие бурые пятна крови, успевшей засохнуть.
Снег прекратился.
Дырки в небесах залатали, как по мановению волшебной палочки. Вот снег только что шел, и вот его нет. Высыпался. Кончился.
Все замерло, и даже часы, кажется, перестали тикать. Мы стояли и бессмысленно пялились на окровавленное платье в руках Марины и молчали. Наверное, потому что нечего было сказать. Мне-то уж точно.
Потом Тамара начала всхлипывать, и ее причитания показались мне фальшивыми. Что-то неестественное было в ее картинных движениях, словно перед нами стояла плохая актриса из дешевой мыльной оперы, коих по телевидению показывали десятками. Актеры в них меньше всего думают о роли, и больше всего – как остаться красивыми даже в моменты истерики. Оттого их позы всегда излишне правильны. Они поворачиваются к камере в выгодном свете, а изображая покойников, всегда лежат с широко распахнутыми глазами. Совсем не так, как Лев Борисович, с отвисшей челюстью, набитым снегом ртом и закатившимися зрачками.
Чтобы не смотреть на Тамару, я отвернулась и уставилась в угол, на покосившуюся елку, которую еще никто не поправил. Я еще подумала, что вокруг такой красавицы должны плясать дети, и что в доме, где только что произошло одно убийство и одно покушение нелепо включать гирлянды, будто ничего не случилось.
Потом я подумала про детей. Единственным ребенком, который радовался тут новогодним праздникам, была Настя. Больше никто из гостей с детьми не приехал. Знали, что Настя потенциально опасна?
Я увидела ее, как наяву, в розовом платьице, блестящем ободке с яркими шариками на пружинках, скачущую между гостей и не могла представить, что произошло потом. Вот она бежит по двору, ее накрывает волна безумия. Она хватает нож и набрасывается на первого попавшегося человека. Им оказывается Лев Борисович… Нет, не так. Он видит ее с ножом и пытается остановить. И тогда она бьет его в живот…
– Моя бедная девочка, – всхлипнула Тамара. – Андрюша, что же теперь будет?
Змей в упор смотрел на Левина и тот съежился, потупив взор.
– Ты знал что ли? – спросил Змей. – Оттого ментов не велел вызывать?
– Подозревал, – буркнул Андрей. – Надеялся, что ошибаюсь…
– Я давно тебе говорил, чтобы ты запихнул ее в дурку, – устало сказал Змей. – Видишь, чем дело кончилось…
– Ты понимаешь, что говоришь? – заорал Андрей так, что в люстре звякнули стекляшки. – Она – моя дочь!!! Дочь!!!
Он налил себе коньяку. Горлышко бутылки билось о стакан. Змей смотрел на Левина с жалостью, смешанной с презрением. Инга жарко дышала в своем кресле, пронзая отца взглядом.
– Завтра, когда она тебе горло перережет, ты сдохнешь с этими словами, – насмешливо сказал Змей.
– Заткнись!
– Заткнусь. Это теперь твоя проблема. Что с трупом будешь делать?
В глазах Андрея засветилась яростная работа мыслей. Он сделал глоток, закашлялся, забрызгав коньяком стол. Он казался настолько погруженным в свои мысли, что на миг показался мне незнакомцем, красивым и опасным. Я встала и пошла к дверям.
– Ты куда? – насторожился Змей.
– Я есть хочу.
– Сядь на место. Вон, коньячку хапни. Потом поешь.
Я села обратно, кипя от злости. Больше всего мне хотелось вырваться из этого зачумленного дома, пусть даже во двор. Если не смотреть на труп, то вполне сойдет.
– Что будешь делать? – спросил Змей Андрея. Тот вскинул голову.
– Труп можно вывести. Организовать как-то… У тебя же есть тут люди? Никто не узнает, что произошло.
– Ну, есть, – поморщился Змей. – Организуем. А его не будут искать?
– Да что вы такое говорите? – прохрипела Инга.
– Помолчи… Так не будут?
– Да не знаю я! – заорал Андрей. Люстра снова тревожно дзынькнула, и он растерянно посмотрел вверх. – Мне главное, чтобы здесь было чисто.
– Прислуга проболтается, – веско заметил Змей, бросив суровый взгляд на Марину. Та ответила холодной вежливой улыбкой, которую можно было понимать как угодно.
– Не проболтаются, – возразил Андрей и посмотрел на меня. – Разве что Алиса… Думаю, для безопасности ей стоит немного пожить у нас.
Мы с Тамарой одновременно открыли рты.
– Она тут не останется, – резко сказала Тамара.
– Я не останусь. Не хватало еще, чтобы меня зарезали!
– Не скажет она ничего, – скупо улыбнулся Змей. – У нее самой рыльце в пушку, она от ментов бегает. Так что кто-кто, а Алиса Геннадьевна будет молчать в тряпочку. Только, Андрюх, это не выход.
– Что – не выход?
– То самое. Девчонку дома оставлять. Не хочу сгущать краски, но сколько ты сможешь скрывать ее припадки? Она нападет на прислугу, набросится на детей в школе или еще где. И что?
– Может, мне ее еще и пристрелить по-твоему? – зло спросил Андрей.
– Андрюш, давай не при посторонних наши семейные дела обсуждать, – взмолилась Тамара. Я решила воспользоваться моментом.
– Пойду во двор, – сказала я. – Если что – подадите сигнал голосом.
– Не вздумай смыться, – сурово сказал Змей.
– Пешком?
Он не ответил, но посмотрел многообещающе. Вот только на фоне оскалившегося покойника, застывшего в сугробе, мне совершенно не было страшно. Марина вышла вместе со мной и подала шубу.
Солнце так и не выглянуло. Я потопталась на крыльце, а потом, нерешительно оглядываясь по сторонам, двинулась к бане. Кусты-собаки и кусты-драконы притаились под снежной шапкой, словно готовясь прыгнуть. Глядя на них я снова подумала о Насте. Мне показалось, что девочка, выросшая в таком антураже, непременно должна была свихнуться.
Баню окружали высокие ели и раскидистые кусты, которые, к счастью, никто не стал уродовать, придавая им форму монстров. Я потянула на себя деревянную дверь и вошла.
Наверное, с моей стороны было слишком самонадеянно верить, что я вот так запросто найду улики. Но именно так и оказалось. Я увидела его сразу, как только вошла, прямо у порога, завалившийся в щель. Едва я подняла с пола и сунула в карман маленький, легкий предмет, как дверь распахнулась, и на пороге появился Змей.
– Нашла что-то? – спросил он.
– Нет.
– Так я тебе и поверил.
Змей бесцеремонно обшарил мои карманы, но находка надежно затерялась в складках. Не обнаружив ничего интересного, он махнул рукой.
– Ладно. Поехали. Отвезу тебя домой.
Мы снова ехали по той же дороге, что и в прошлый раз, но сейчас вокруг было куда больше машин, утрамбовавших снег колесами, и ни одного механического чудовища, убирающего заносы, что вполне объяснимо. Первого января полагается отдыхать даже социальным работникам. Возможно, новый мэр выгонит снегоочистители на улицу позже, но пока техники на улицах не появилось.
Перед отъездом, я просидела в машине больше часа, слушая доносившиеся из дома ожесточенные крики. Потом Змей выскочил, запахивая куртку на ходу. Я не отважилась расспросить его, что там происходило.
Машины обгоняли нас редко, но в такие моменты я видела лица людей: усталые, помятые, но все равно довольные, и от этого чувствовала себя еще более несчастной. Чувство странного дежавю сидело в голове, оплетая ее серым туманом. Если история повторится, мы вновь окажемся в доме Левиных и вновь найдем в снегу покойника. Я подумала, что сейчас мы встретим того полицейского, но Змей не остановится, и тогда история заиграет новыми красками. Я была готова умолять его не останавливаться, хотя сама мысль о том, чтобы обратиться к этому человеку резала острым ножом. Глядя, как он, с непроницаемым видом ведет тяжелый джип, я думала, что совершенно ничего не понимаю.
Его поступки и мысли оставались загадкой. Зачем он повез меня домой? Почему не оставил у Левиных? Голова начинала раскалываться от тяжелых мыслей. А по радио снова страдала певица, заставлявшая трепетать мое сердце.
Et j'enroule mes chevilles autour de toi
Mes jambes se plient
Je contourne tes hanches
Sur mes reins se joue ta revanche
Je prie en vain mais toi tu rie, une soif s'assouvit
Je danse ou je me bats
Je n'sais pas, je n'sais pas
Я обвиваюсь ножкой вокруг твоей ноги,
Ноги мои подгибаются,
Я плотно соприкасаюсь с твоими бедрами,
В ответ твои руки играют на моей талии,
Я напрасно молюсь, ты смеешься, утоляя свою жажду,
Я танцую или сражаюсь,
Я не знаю, не знаю.
Он остановился во дворе и молча дождался пока я неуклюже вылезу из высокого и крайне неудобного для девушки моего роста авто. Я неуверенно застыла у дверцы, ожидая, что сейчас он выйдет следом и пойдет за мной. Но Змей остался сидеть внутри, и только стекло поползло вниз.
– Не вздумай смыться, – грозно предупредил он. Я не удостоила его ответом и пошла к подъезду, и тогда он крикнул вслед: – Я с тебя глаз не спущу!
– Ну да, видали мы таких, – хмыкнула я, благоразумно заперев подъездную дверь.
Не знаю, чего он от меня ждал. Наверное, что я буду собирать целый чемодан, но я так привыкла уходить красиво, что не стала бы его разочаровывать. Влетев вихрем в свою квартиру, я вытащила из тайника паспорта, высыпала в сумку нехитрые драгоценности и бросилась к кухонному окну. Джипа во дворе не было. Схватив ключи от машины, я бросилась к лифту. План был прост: добраться на электричках до любого крупного города, снять квартиру и затаиться. Потом можно вновь смыться за границу. Все-таки мое возвращение на родину было весьма опрометчивым.
Осторожно высунув голову из дверей подъезда, я не обнаружила ничего опасного. Во дворе было тихо, пустынно и даже детвора не играла в выстроенном силами жильцов снежном городке. Без лишней суеты я проследовала к своей машине и, едва отключив сигнализацию, услышала за спиной ехидное:
– Ну, и куда это мы собрались?
Змей стоял позади и улыбался во весь рот. Я сглотнула и попыталась беззаботно улыбнуться.
– В магазин. Хлебушка купить.
– Ну да, ну да, – кивнул он. – Тебе хлебушка захотелось. Ну-ка, дай сюда сумку.
Я попятилась. Тогда он просто вырвал сумку из моих рук и спокойно открыл ее. Покопавшись внутри, он удивленно приподнял брови.
– Ого! – восхитился он. – И ксивы-то у нас приготовлены… Целых две. Молодец! Ой, даже штатовский паспорт. И кто ты там у нас? Мэри Уингер. Очаровательно.
Змей спокойно сунул паспорта себе в карман и посмотрел на меня с нескрываемым удовольствием.
– Какая ты резвая. Одна беда – меня на пути встретила. А я – умный.
Змей погладил себя по лысине, как послушного ребенка, и засмеялся. Я прищурилась, оценивая ситуацию. Нет, не сбежать, не позволит. Да и свидетелей нет. Никто не заступится. Почему Кристоф не привез Бакса прямо сейчас? Мне было бы достаточно одной команды, и этот умник остался бы без самого дорогого…
– Что тут у тебя еще? Цацки… А чего так бедненько? На хлебушек решила выменять? – издевался он.
– Чтоб ты сдох! – в сердцах пожелала я. Змей не обиделся и снова хохотнул.
– Все там будем. А я еще сомневался сперва, думал, девочка пришиблена новыми покойниками, наверняка забьется в свою норку и будет рыдать пару дней. Хорошо хоть догадался часок покараулить. А она вон чего, лыжи навострила. Да не просто так, а с ксивами. И далеко собралась?
– Не твое дело, – грубо сказала я. Запираться было бесполезно. Все равно не поверит. – За два года я научилась очень ловко прятаться.
– Ну да, ну да, это ты умеешь. Прямо как Кровавая графиня. Куда ни попадешь, везде покойники.
– Я к трупам в доме Левиных никакого отношения не имею…
Из дома вдруг вывалилась компания, которая радостно гогоча двинулась к нам. Я посмотрела на них с тоской, и Змей сразу сдавил мою руку.
– Я вот сейчас как заору, – предупредила я.
– Попробуй, – согласился он. – Я и тебе шею сверну, и им всем. Или ты сомневаешься?
Я почему-то совершенно не сомневалась. Змей отобрал у меня ключи от машины и нажал на кнопку. Автомобильчик хрюкнул и прощально мигнул фарами, блокируя двери. Змей поволок меня к дому.
В квартире он по-хозяйски устроился за столом, поискал пепельницу и, не найдя, приспособил вместо нее блюдце.
– У тебя пожрать есть? – буднично спросил он.
– Ты же не позволил за хлебушком сходить, – ехидно сказала я. – Сиди теперь голодным.
– Не выеживайся, а лучше накорми мужика. Со вчерашнего вечера не жрамши.
Я открыла холодильник, вытащила кастрюлю с Лилькиными голубцами и грохнула ею о стол.
– Жри. Не обляпайся.
Змей угрюмо посмотрел мне в глаза, и я подумала, что сейчас он меня ударит.
– Не хочешь что ли по-хорошему? – тихо спросил он. И в этом тоне было больше угрозы, чем в откровенном оре. Но меня уже несло. Злость захлестнула другие чувства, включая страх, и я почти не контролировала себя.
– Ну да, ты же мне до сих пор только хорошее делал…
– И чего ты сама себя заводишь? – вдруг сказал он. Я оторопело смотрела на него, настолько молниеносной была эта перемена. Только что передо мной сидел монстр, с колючими ледяными глазами, а сейчас я видела немолодого уже мужчину, усталого и вполне земного. – Понимаю, тебя переиграли, ты злишься.
– Ничего я не злюсь.
– Злишься. А ты не психуй. Побудь человеком хоть полчаса. Накорми гостя, сама поешь. Ты же сейчас свалишься.
– С чего такая трогательная забота? – ядовито поинтересовалась я. Змей приоткрыл крышку кастрюли и втянул носом густой мясной дух.
– Вкусно пахнет.
– Чего тебе надо? – разозлилась я.
– Пожрать. Ты бы разогрела, а? Ну, и поговорить я хочу. Только на голодный желудок язык не ворочается, к зубам прилипает. Давай, собирай на стол.
Я пожала плечами, взяла кастрюлю и поставила на плиту. Подумав, я пошарила в холодильнике, достала сыр, колбасу и порезала все ломтиками. Все это время Змей с деланным равнодушием следил за моими руками.
– Боишься, что глотку перережу? – поинтересовалась я. Он криво усмехнулся.
– Не особо. Привычка просто.
– Может, все-таки представишься? Раз уж у нас завязались такие доверительные отношения…
Он помялся, а потом неохотно произнес:
– Герман. Очень приятно.
– Отвратительное имя, – не удержалась я. – Асоциируется исключительно с Герингом. Это фашист такой был, шоб вы знали.
– Не всем же так везет с именами, – парировал Змей. – Еще космонавт был, Герман Титов. Может, меня в честь него назвали?
– Рада за вас.
– За кого это – за нас?
– За тебя, Титова и Геринга.
Голубцы уже приятно бурлили на плите, источая умопомрачительный аромат. Я наложила Змею полную тарелку, а потом, почувствовав голод, взяла тарелку и выудила из кастрюли еще парочку для себя. Змей ел с явным удовольствием.
– Вкусно, – сказал он. – Сама готовила?
– Нет, Лилька.
– А ты чего? Не умеешь?
– Что там произошло потом? – спросила я вместо ответа. – Ну, когда я вышла.
– Труп мои ребята вывезут, – ответил Змей.
– У тебя и здесь свои люди?
– А что тебя удивляет? Захаров и в Москве своими делами занимается, да и у меня масса полезных знакомств еще со старых времен.
– Не сомневаюсь. Что будет с Настей?
Змей неопределенно пожал плечами и отодвинул тарелку. Закурив, он выпустил в сторону сизое облачко дыма.
– Скорее всего, Андрюха сдаст ее в дурку. Это ж не дело, такого ребенка держать без привязи. Томка сперва сопротивлялась, а потом сказала, что так будет лучше. Ну, и Инга тоже. Даже горничная сказала, что в доме не останется, потому что боится. Только Андрюха был против.
– Настя проснулась?
– Да, мы пробовали с ней поговорить. Ты бы чайник поставила, а?
Я поставила на плиту чайник, вытащила конфеты и печенье и задумалась. А потом спросила, не пытаясь скрыть тревогу.
– Она что-нибудь вспомнила?
– Что она могла вспомнить? Как завалила Борисовича? Так она в припадке что угодно могла сотворить, и тут же забывала. Помнишь, как она во дворе истерила? Я ее еле удержал. Лева и пикнуть поди не успел. Правда, это не объясняет, кто в Андрея палил. Девчонка-то рядом крутилась. Да и не похоже это на нее. Доктора пырнуть ножом еще куда ни шло, а потом снегом засыпать – вполне себе детский поступок. Как кошка, нашкодила и закопала.
Я усмехнулась.
– Не удивительно, что она ничего не помнит.
Змей зорко посмотрел на меня и даже сигарету отложил в сторону.
– Это ты о чем? – подозрительно спросил он.
– Тебе что, ничего не кажется странным?
– То есть?
Я вздохнула.
– Нам предъявили окровавленное платье. Ты сам говорил, убийца должен был переодеться. Так?
– Так.
– И где, по-твоему, Настя набросилась на Льва?
– Рассуждая логически там же, за домом, – прищурился Змей. – Камеры туда не смотрят.
– Вот именно. А теперь суммируем. Предположим, что убийство произошло за домом, подальше от толпы. Девочка заманила туда Льва Борисовича, ударила ножом, труп закопала и пошла веселиться дальше. Припадок прошел, она обо всем позабыла. Так?
– Ну.
– Гну. А теперь подумай. Убийство происходит в уединенном месте, не просматриваемом с камер. Знала ли Настя об этом? Теоретически могла. Вообще, ее болезнь очень удобна. Любой проступок можно списать на припадок, а потом отговориться амнезией. Причем абсолютно любой член семьи мог списать на девочку свои грехи. А что? Она ничего не сможет опровергнуть. Все знают, на что она способна в минуты помешательства. Может быть, Лев Борисович ушел за дом не за Настей?
– К чему ты клонишь? – недовольно спросил Змей. Я помедлила, а потом рассказала о подслушанном разговоре.
– Ты поэтому в баню поперлась?
– Да.
– Нашла что-то?
– Нет.
В его глазах вспыхнуло недоверие. Добродушная маска сползла во мгновение ока, передо мной снова сидел хищник.
– А с кем он там был, ты не видела?
– Нет. Знаю только, что с женщиной.
Чайник засвистел и стал плеваться кипятком. Я налила чаю себе и Змею, взяла конфету и сунула ее в рот. Змей молча размешивал сахар, буравя взглядом столешницу.
– Ты все сказала?
– Нет. Есть еще одна деталь, которую я хотела бы прояснить. Нож вы нашли?
– Нет, – помотал головой Змей. – Валяется поди где-нибудь в сугробе. До весны точно не найдем, вон какой снегопад был.
– Убив Льва Настя вся вывозилась в крови. Так?
– Ну…
– И Марина показала нам платье. Так?
– Ну…
– Ты все-таки туповат для своей профессии, – разозлилась я. – Или на тебя затмение какое-то нашло?
– Чего это?
– Того это. Она что, по-твоему, раздетая на улице бегала? Почему потом, перед фейерверком ее видели все, включая меня, в ее белой шубке, на которой не было ни пятнышка?
– Да, ты права, – медленно произнес Змей. – Она действительно бегала рядом в чем-то белом. Пожалуй, горничная становится интересным свидетелем.
Я промолчала. На мой взгляд, в этом милом семействе все хранили тайны, и если Змей хочет помочь другу разобраться в этом, ему придется потрудиться. Помогать ему открыть этот ящик Пандоры я пока не собиралась, решив приберечь козыри до лучших времен.
Он курил, о чем-то сосредоточенно размышляя, а потом поднялся с гаденькой улыбкой.
– Ну, что ж, поели-попили, пора и в койку.
Я не поверила своим ушам.
– Ты что, с ума сошел?
– Это ты с ума сошла, если думаешь, что я от тебя просто так уйду. За тобой глаз да глаз нужен. Выпустишь тебя, а ты – фьють – и на Канары. Ищи потом. Пойдем-ка, дорогая, в спаленку, а то мне аж невмоготу…
Глаза у него были дурными. Мне стало страшно.
Невзирая на мое жалкое сопротивление, все повторилось почти в точности, оставив гадкое дежавю. И разница была лишь в моей обреченной покорности, и его ненасытности. А еще он меня целовал. Я уворачивалась, как могла, но все время чувствовала жаркие поцелуи сухих губ, касавшихся моего лица. А он рычал как зверь, и его мощное тело резко двигалось вперед-назад бешеным маятником, заставляя меня двигаться вместе с ним. Чувствуя его в себе, я ненавидела его еще сильнее. Все было почти так же, как накануне. Но я больше не плакала, не убегала, когда он насытился и уснул, голый, горячий, прижав меня своей ручищей.
Я пролежала неподвижно с час, прислушиваясь к его ровному дыханию. Потом вылезла из постели и крадучись направилась к дверям и только там обернулась.
Он смотрел прямо в глаза и улыбался, неприятной, опасной улыбкой скалившегося волка.
Я убила бы его, если б смогла. Но не стала даже пытаться. Он встал, подошел вплотную и вдруг обнял. А я стояла, прижатая к его груди, надеясь, что он оставит меня в покое. Чтобы выбросить из головы такой навязчивый образ, я повторяла слова песни любимой артистки, вспомнив, как в Париже ходила на ее концерт, и черпая в них странное утешение.
…Le droit que je te dois, je danse et je me bats
Mais comment dire a qui, a quoi, a qui je suis
Quand de n'appartenir qu'a toi est le défi
Et si je te disais qu'il n'y a pas que toi
Je danse et tu te bats
Je danse et tu te bats…
…Но как сказать, кому и как я принадлежу,
Когда принадлежать кому-то, кроме тебя, это вызов,
Если бы я только сказала, что ты – единственный,
Я танцую, а ты сражаешься,
Я танцую, а ты сражаешься…
Змей ушел только на следующее утро. Перед уходом он снова захотел заняться со мной сексом. Я говорю сексом, потому что любовью там и не пахло, однако его настроение изменилось. Это невозможно было не почувствовать. Я не нашла сил отказать. Впрочем, не могу утверждать, что он остался доволен. Я не сделала ни единого движения, так что ему пришлось стараться за двоих, и этот факт не мог не задеть.
– Чувствую себя каким-то некрофилом, – раздосадовано заявил он, слезая с меня.
– Правильно, – мрачно согласилась я. – Потому что рядом с тобой умирает все живое.
– Все скалишься? Ладно…
Он встал с дивана, почесал себя за ягодицу и натянул штаны. Валявшиеся на полу трусы были по-простецки засунуты в карман. Змей поискал носки, рубашку и стал неторопливо одеваться.
– Поехал я, – сообщил он будничным тоном.
– Скатертью дорожка.
– Не вздумай смыться. Я ребят пришлю, чтобы они тебя пасли. Мимо них мышь не проскочит.
– Флаг им в руки, – меланхолично ответила я. Змей посмотрел на меня с неудовольствием, а затем махнул рукой и вышел. Я выждала, когда на лестничной клетке зашумит лифт, а затем осторожно выглянула в окно.
Он вышел из подъезда, прижав к уху мобильный. Закончив разговор, подошел к машине, облокотился на нее и нахально уставился на мои окна. Мне показалось, что он ухмыляется.
Змей проторчал под окнами с час, нетерпеливо прохаживаясь перед своим лакированным танком, время от времени поглядывая вверх. Я успела смыть под душем его запах и привести в порядок мысли. Вскоре к нему прибыла подмога. Во двор въехал «мерседес», откуда вылезли двое парней в спортивных куртках. С высоты птичьего полета они смахивали на обезьян. Судя по тому, как подобострастно они здоровались, оба явно не занимали высокого иерархического положения. Змей указал им на мою машину, подъезд, а затем предъявил телефон. Я подозревала, что там была фотография. Приматы вытащили свои телефоны и, как я полагаю, получили мое фото посредством Блютуз.
– Уроды, – констатировала я, но выходить поостереглась. Просидев дома два дня, я на нервной почве съела все запасы еды, включая Лилькины голубцы, которых хватило бы на армию. На третий день, принципиально игнорируя припаркованный «мерин», я вышла на улицу и направилась за покупками. Усевшись за руль, я чувствовала, что меня сверлят две пары глаз.
«Мерседес» двинулся следом. Я не слишком наглела, придерживалась скоростного режима, прикидывая, смогу ли в случае надобности оторваться. К тому же меня занимала одна проблема: сколько народа меня караулит? Не могли же одни и те же люди следить за домом круглые сутки? Им нужно есть, спать, ходить в туалет. Было бы неплохо запомнить их в лицо. Еще меня волновало, зачем Змей приставил ко мне соглядатаев. Не поверил? Или же…
Подумав, я решила, что возможно и то, и другое. С моей стороны было бы слишком самонадеянным рассчитывать на внезапно вспыхнувшую страсть. Скорее всего, Змея беспокоило происходящее в доме Левиных, пропавшие миллионы, ну и я, как утешительный бонус.
Рассмотреть парней было проще простого. В универмаге оба потащились за мной, обложив со всех сторон. Одного я спокойно рассмотрела в зеркале, второй попытался укрыться за ширмой, а потом и вовсе смылся. У кассы я обернулась и более внимательно изучила физиономию первого. Ничего особенного. Перебитый нос, маленькие глазки-пуговки и неприятная ухмылка на тонких губах. Не обнаружив второго, подумала, что наверняка тот уже сидит в машине. С их стороны действительно было опрометчиво идти за мной вдвоем, мало ли…
Рассмотреть второго тоже было несложно. Как я и предполагала, он сидел в машине и наблюдал за моим приближением. Свободного парковочного места рядом с моей машиной не было, они остановились ближе к входу в универмаг. Я уронила пакет с покупками прямо рядом с их машиной и всплеснула руками, глядя, как апельсины катятся по земле. Поскольку примат в машине не торопился выходить, я нахально постучала в окно.
Он не вышел, лишь стекло слегка опустил. Под спортивной шапочкой с неприличным названием настороженно сверкали глаза.
– Чего? – буркнул он.
– Помогите даме, – сказала я и улыбнулась с невероятной искренностью. Он помолчал, а потом нехотя вылез из машины, почему-то нервно глядя куда-то мне за спину. Я обернулась. Второй примат торопливо шел к нам. На его голове красовалась яркая полосатая шапочка с детским помпоном. Я умилилась.
– Чего тут у вас? – спросил он. Помпон на шапочке кокетливо трясся влево-вправо.
– Да вот, у девушки катастрофа, – нехотя ответил второй. – Помощи просит.
– У вас есть пакет? – деловито спросила я. – А то мой порвался.
Они переглянулись, как будто я попросила слона. Невинный вопрос заставил обоих впасть в ступор. Тип в детской шапочке отмер первым и полез в багажник.
– Мусорный годится? – крикнул он. – Он чистый.
– Годится, – милостиво согласилась я. Он подошел и всучил мне слежавшийся пакет для строительного мусора громадного размера.
– Какой здоровый, – восхитилась я. – Зачем вам такие большие? Покойников перевозить?
Этот вопрос загрузил их еще больше. Я с мстительным удовольствием наблюдала за их паникой и, казалось, слышала, как в головах крутятся заржавевшие шестеренки. Нет, Змей явно не позволял им никаких вольностей, вроде угроз и применения силы.
Они не ответили. Сопя, помогли собрать с обледенелого асфальта апельсины и побросали их в мешок. Я поблагодарила и уехала. Заглянув по пути в МакДональдс, я вскоре без особого удивления обнаружила обоих за соседним столиком. Можно, конечно, было встать и уйти в тот момент, когда они еще не сожрут свой заказ, но я решила не усложнять им жизнь. Помешивая соломинкой шоколадный коктейль, я мрачно смотрела в окно, размышляя о прошедших событиях.
Находка в бане давала определенный вектор для размышлений. Оставалось решить, что с этой находкой делать. Сама по себе она отнюдь не являлась доказательством вины или невиновности. Но говоря Змею, что я не знала, с кем Лев Борисович беседовал накануне своей смерти, я врала. Знала, а точнее была почти уверена. Вот только никак это не вязалось с убийством, стрельбой и окровавленным платьем Насти, хоть тресни.
– Привет! – раздалось у меня над ухом. Я подняла голову, увидев парня лет двадцати пяти, расплывшегося улыбкой от уха до уха. Видок был у него самый пижонский: коротенькое пальтишко, легкомысленный попугайский шарфик, завязанный пошлым девчоночьим узлом и дикая стрижка с скрывающей глаз челкой. Легкое алкогольное амбре доносившееся от него, приятности не добавляло.
– Привет, – буркнула я.
– Ты не против, если я присяду?
– Против.
Он сел. Я с неудовольствием посмотрела на него, причислив к недостаткам серьгу в ухе с квадратным камнем, притворяющимся бриллиантом.
– Меня зовут Виталик, – проинформировал он.
– А меня – нет.
– Что – нет?
– Нет, значит не Виталик, – пояснила я. – Сгинь.
Виталик ничуть не смутился. Ослабив узел шарфика, он внимательно изучил содержимое моего подноса, а потом спросил:
– Ты чего такая злая?
– Я добрая.
– Да?
– Да. Просто я с Кавказа. А у нас строгие законы. Видишь, вон мои братья сидят? Они не разрешают знакомиться с кем попало.
Я кивнула на столик своих сопровождающих. Услышав мое заявление, тип, наконец-то снявший свою расписную шапочку, подавился гамбургером. Виталик посмотрел на него с сомнением.
– Что-то не похожи они на твоих братьев.
– У нас разные отцы, – пояснила я. – Только им не говори – не переживут. Так что отвали.
Я поднялась. Виталик встал, загородив мне дорогу. Я не заметила, как за моей спиной возникла громадная тень.
– Тебе же ясно сказали – отвали, – пробурчал голос. Виталик скис и пробормотав что-то неразборчивое, удалился. Я обернулась, увидев за спиной типа с цветной шапочкой.
– Спасибо, – просто сказала я.
– Пожалуйста, – буркнул он. – Ты это… того… посиди еще минут десять. Дай пожрать спокойно.
– Хорошо, – согласилась я. – Посижу.
Поздно вечером я совершила еще одну вылазку. «Мерседес» отсутствовал, зато всюду за мной неотступно ездила «тойота-камри». В экспериментальных целях я сделала вид, что пытаюсь оторваться. «Тойота» мгновенно догнала меня, а в ее окнах я увидела хмурые лица еще двух мордоворотов. Выходит, они все-таки менялись.
Два дня ничего интересного не происходило, за исключением того, что машины вновь сменились, и «мерседес» занял свое место во дворе. Я наблюдала из окна, как здоровый детина в дурацкой шапочке с помпоном играет в футбол с окрестной детворой. Мне почему-то показалось, что облапошить такого увальня ничего не стоит.
Четвертого января позвонила Лилька и слезно попросила выйти на работу. Оклемавшийся после беспробудной пьянки народ вдруг стихийно захотел куда-нибудь в тепло. Обрадовавшись, что безделью пришел конец, я прихватила вымытую кастрюлю из-под голубцов и поехала на работу.
Лилька выглядела сокрушительно. На ней было узкое платье в блестках, казавшееся совершенно неуместным в офисе фирмы, взбитые волосы элегантно уложены. А мочки ушей оттягивали серьги с жемчугом. Увидев меня, она полезла обниматься, чему очень мешала кастрюля, которую я держала перед собой как каравай.
– Говорила я, что новый год у олигархов, это что-то волшебное, – вздохнула она после обмена приветствиями.
– Да ладно? – невесело фыркнула я. – Что-то я волшебства не заметила.
– Вот тебе и ладно. Я с таким мужиком познакомилась. Смотри, что подарил!
Лилька залезла в свою объемную сумку едва ли не с головой и выудила оттуда длинную плоскую коробку, с радостью продемонстрировав содержимое. Внутри, на розовом атласе, лежало элегантное ожерелье из жемчуга, с бриллиантами.
– Красивое, – равнодушно сказала я.
– Красивое? – возмутилась Лилька. – Да оно просто великолепно! Помоги примерить.
Я помогла ей справиться с застежкой. Лилька смотрела на себя с удовольствием, вертясь перед зеркалом.
– Мда, – довольно протянула она, – красота – страшная сила.
– Угу, – буркнула я, разбирая текущие бумаги.
– Алиса, ты чертовски неромантична в своем еще юном возрасте.
– Да, я такая. Чего там у нас по туристам?
Лилька отмахнулась и вновь уставилась в зеркало.
– Да, кстати, – вдруг спросила она, – а что там за неприятности вышли у Левиных? Пафнутий говорил какими-то загадками.
– Кто говорил? – удивилась я.
– Ну… этот мой. Его вообще-то Павел Иванович зовут, но я зову его Пафнутий. Ему так больше нравится. Такой мужик, скажу тебе… Я три волшебных дня провела в роскошных апартаментах в Подмосковье. Из койки почти не вылезали… Так что там у Левиных?
Я не успела ответить. Дверь офиса приоткрылась, и в щель просунулась голова в хорошо знакомой мне шапочке веселенькой раскраски.
– Заходите, молодой человек, – обрадовалась Лилька. Голова тут же скрылась. – Странный какой-то. Поди косметику распространяет.
– Почему это?
– Вид какой-то идиотский. Такие вечно по офисам с каталогами таскаются.
– Ошибаешься. Это по мою душу.
– А чего тогда не зашел? – удивилась Лилька. – Хотя… На той вечеринке было столько народа, не могла себе кого-то поприличнее склеить?
– Не у всех праздники прошли хорошо, – вздохнула я. Налюбовавшаяся ожерельем Лилька не без труда расцепила застежку и аккуратно сложила подарок в коробку.
– Боюсь его таскать на шее прямо, – пожаловалась она. – Еще вместе с башкой оторвут. Народ-то какой дикий пошел. Так, что там случилось-то?
Я поколебалась, но потом все-таки решила рассказать правду, умолчав о некоторых деталях, вроде интереса Змея ко мне. Лилька слушала, округлив глаза от удивления, смешанного с чем-то вроде восторга. Ее реакция показалась мне неуместной. Мой рассказ оборвался на том, как Марина вынесла к нам окровавленное платье Насти.
– Не понимаю, – сказала вдруг Лилька. – Если Настя заколбасила своего врача, какого хрена за тобой таскаются эти мордовороты?
– Я свидетель.
– Чего? Пальбы? Так тебя рядом не было, насколько я поняла. И они это тоже установили.
– У богатых свои причуды, – вздохнула я. Лилька прищурилась.
– Чего-то ты не договариваешь.
– Окстись! Сказала все, как на исповеди!
– Да ладно? Впрочем, как хочешь, можешь и не говорить…
Она надулась и ушла в свой кабинет. Предположив, что ее надолго не хватит, я молча перебирала бумаги. За окном стоял унылый серый день. Погода словно в насмешку устроила оттепель. Я бегло подумала, что к вечеру на дорогах будет сплошной лед, и ехать придется осторожно.
Лилька вышла через минуту с пачкой брони для клиентов и без слов сунула ее мне. Я взяла бумаги не глядя.
– Ты не сердись, – миролюбиво произнесла Лилька. – Просто ты стала… Как бы правильно выразиться? Причастна к событию, а я его бездарно профукала, смылась с вечеринки с Пафнутием.
– Тоже хлеб, – пожала я плечами.
– Да как сказать… Что-то подсказывает мне, что бусики он мне презентовал в качестве отступного, и больше встречаться не захочет. Ты-то что думаешь?
– Про Пафнутия? – удивилась я.
– Про убийство, дура! Могла Настя мужика этого зарезать?
На всякий случай я не стала рассказывать Лильке о своих домыслах по поводу окровавленного платья и лишь пересказала эпизод, когда девочка едва не проломила мне голову статуэткой, а потом набросилась на Ингу во дворе. Лилька слушала очень внимательно.
– Она действительно невменяемая?
– Врачи не знают толком, что с ней. Не могут диагноз поставить нормальный. В Насте как будто уживаются сразу и ангел, и демон. Вот она добра, весела, и вполне вменяема, и тут же ее переклинивает. Это только псы чувствуют, потому собаки всегда рядом.
– Чего же их на вечеринке не было?
– Ну, знаешь ли, это все-таки ротвейлеры, а не болонки. Они и тяпнуть могут, если вокруг шум, гам, алкогольные пары. Это очень серьезные собаки. Вот и увели их куда-нибудь в вольер.
– Я вот думаю: хватило бы сил у ребенка, чтобы убить взрослого мужика? – задумчиво сказала Лилька.
– Запросто, если учесть, что ее с трудом сдерживали три человека.
– Поганая наследственность, – констатировала Лилька. Я недоуменно сдвинула брови.
– То есть?
– Ну, учитывая, кто у нее мамочка.
– Лиль, я не поняла. При чем тут мамочка?
– А я не сказала? А, точно. Честно говоря, не ожидала, что встречу там Тамару. Видела, какую она рожу сквасила, когда меня увидела?
– Честно говоря, не обратила внимания. Вы знакомы?
– Ну, не то, чтобы знакомы. Туристический мир узок. Я ведь давно работаю, уже лет пятнадцать. Ну, и все директора фирм знакомы друг с другом, кто так же давно работает. Мы, конечно, конкурируем друг с другом, кто-то исподтишка делает гадости, но и от услуг не отказываемся. Паспорта, например, забираем из посольств гуртом, а потом раздаем, чтобы не напрягаться лишний раз. Ну и, опять же, есть узкоспециализированные турфирмы, работающие только на определенные экзотические маршруты. Если у меня есть такой клиент, но я не могу организовать ему поездку в Амазонию, то подскажу, кто сможет. И я процент получу, и клиент доволен.
– Это я поняла. Вы с Тамарой где-то пересекались?
– Угу, краешком. Только я не знала, что она Левина. Было это лет семь-восемь назад. Подробности подзабылись. Но смутно маячится что-то связанное с таким вот экзотическим туром, опасным, чуть ли не в зону боевых действий.
– Это как? – удивилась я. – На войну что ли?
– Типа того. Куда – точно не скажу. Не то Сербия, не то Югославия. А, может, Афганистан. Хотелось мужикам в войнушку взаправду поиграть. Не я этим занималась, а одна моя знакомая. И вот эта знакомая спихнула этих вояк Тамаре.
– Чем дело кончилось? – осведомилась я, хотя уже догадывалась. Лилька мрачно кивнула.
– Да ничем хорошим. Поубивали их всех. Был большой скандал, дело еле замяли. У моей знакомой тоже были неприятности, потому что поначалу клиенты пришли к ней. Но хуже всего было, что Тамара ей угрожала. Грозилась всю семью порешить, если та хоть слово скажет.
– Ты тогда Тамару знала?
– Видела, но не ассоциировала с ней. Тогда она и выглядела по другому, и представлялась по девичьей фамилии… что-то нерусское… Грамлих… Грамлехт… Не помню, короче. А потом мы поехали в Эмираты в составе группы, нас пригласили как лучших туроператоров. И там моя знакомая показала мне Тамару, сообщив, что это та самая женщина.
– А при чем тут наследственность? – спросила я.
– Может и ни при чем. Но знакомая говорила, что когда Тамара устраивала с ней разборки, то казалась совершенно невменяемой. Она прямо сказала – эта баба ненормальная.
– Тамара сейчас не занимается туризмом, – заметила я. – Сидит дома, собак разводит.
– Да, из бизнеса ей после той истории пришлось уйти. Контору даже переименовали, хотя осталась она на том же бойком месте, на Арбате. Так что не удивлюсь, если ненормальные гены передались младшей доченьке, – заключила Лилька и, услышав телефонные переливы, ушла в свой кабинет.
Я просидела на работе до глубокого вечера, машинально заполняя туристические брони, однако все мысли были лишь о Тамаре и Насте, связанных не только кровью, но и вероятно, общим безумием. Уже перед закрытием, когда Лилька выползла из своей норы с жалобным воплем, что она смертельно голодна и вот-вот сдохнет, я спросила:
– Ты уверена, что твоя знакомая рассказывала именно о Тамаре?
– Уверена-уверена. Она еще сказала: «и с дочкой у нее беда», только я тогда не расспрашивала. Не до того было. Рядом вертелся умопомрачительный грек, а я была слегка подшофе. Слушай, пойдем в кафе? Иначе, боюсь, я до дома не доеду.
Кафе, где мы обычно обедали, было переполнено. Мы не нашли свободных столиков и поехали куда-то в центр. Лилька выступала в роли штурмана, командуя: «направо», «налево», но, по-моему, сама толком не знала дороги. В итоге мне все надоело, и я остановилась у первого попавшегося ресторанчика. И только остановившись, увидела припарковавшийся неподалеку «мерседес».
Лилька его тоже заметила и скривилась.
– Они всюду за тобой так и будут ездить?
– Наверное, – пожала я плечами.
– Но это ведь не из-за Левиных, так?
Я помедлила, а потом выложила ей все, что посчитала нужным. Версия и на сей раз была усеченной, но Лильке хватило. Она так и застыла, открыв от удивления рот. Мотор «Рено» работал вхолостую, а я все говорила, говорила.
– Так они трясут с тебя деньги, которых в принципе нет? – уточнила Лилька.
– В принципе они есть. Только мне неизвестно где. А они не верят, вот и мотаются следом.
Лилька наклонила зеркало и внимательно оглядела застывший позади «Мерседес».
– А этот… Змей… Он еще придет?
– Наверняка, – мрачно сказала я, взвесив перспективы его прихода. Радужными они не были.
– И тебе надо смыться?
– И подальше.
– Понятно, – решительно сказала Лилька и, рванув дверцу, вывалилась наружу. Я вышла следом, поежившись от внезапно налетевшего ветра. Из «мерседеса» вышел уже знакомый тип в расписной шапочке и последовал к нам. Я бегло оглянулась на машину: на сей раз мой конвоир был один.
Чего я не ожидала, так это Лилькиных действий. Как только тип в шапочке оказался рядом, она схватила его за шею медвежьим захватом, с такой скоростью, которой нельзя было ожидать от женщины ее сложения, а потом с ревом повалила в снег.
– Алиса, беги, я его задержу! – прорычала она.
Подобная команда втоптала меня в панику. Тип пискнул и попытался освободиться, но Лилька, весившая около центнера, не дала ему это сделать. Я же, вместо того, чтобы сесть в машину и рвануть от ресторанчика, действительно побежала, на своих двоих, как полная идиотка, а в голове долбилась перепуганной синицей мысль: Лилька не удержит его надолго.
Я бежала каким-то дворами, сломя голову, перепрыгивая через трубы теплоцентрали, сворачивая в подворотни, скорее чувствуя, чем слыша за собой тяжелое дыхание разъяренного минотавра. Остановилась лишь в каком-то дворике, посчитав его проходным, что оказалось не так, тяжело дыша и хватаясь за стену от усталости.
Выглянув из-за угла, я не заметила ничего подозрительного. Хуже всего, что и знакомого я ничего не увидела. Район был совершенно чужим. Вокруг возвышались высотки, издалека доносился шум проезжавших машин. Приободрившись, я направилась в ту сторону, логично рассудив, что если там люди, значит, я легко поймаю такси и, если уж совсем повезет, смоюсь подальше. Привыкнув бояться определенных вещей, я совершенно не подумала, что девице моего возраста может быть опасно таскаться по подворотням в норковой шубке. Осторожно ступая по обледеневшему тротуару, я размышляла, что делать дальше. Паспорт с собой, об этом я всегда заботилась, к тому же Лилька часто отправляла меня в банк, а получать и отправлять переводы без документов невозможно. Деньги, хоть немного, но есть. Можно снять комнату или квартиру, переждать ночь, а потом, выждав, когда закончатся новогодние выходные, взять деньги со счета, о котором кроме меня никто не знал, и исчезнуть. Размышляя над этим, я совершенно не заметила, как из-за угла вышла компания из четырех парней, до того момента пока не врезалась в одного из них.
– Извините, – буркнула я и хотела обойти их, но меня удержали за локоть.
– Какая встреча! – радостно прогнусавил один. – Что, подруга, одна гуляешь? Без братьев?
Я подняла глаза и без особого удивления узнала в говорившем давешнего Виталика. Конечно, его компанию я посчитала бы более безопасной, нежели общество Змея и его прихлебателей, но все-таки охотно обошлась бы без них.
– Разрешите, я пройду, – вежливо, но твердо сказала я и дернулась. Куда там! Виталик моей руки не выпустил, а его дружки глумливо переглянулись.
– Куда ж ты так спешишь, миленький Буратино? – хихикнул Виталик. От него пахло спиртным и дымом. – Пойдем с нами, и станет тебе счастье.
– Да ну? – удивилась я.
– Станет-станет. Вот увидишь.
– С чего вдруг?
– А что? Зря ты со мной знакомиться не захотела. Мы парни веселые. С нами хорошо.
– То-то я смотрю, вы парами ходите, – съязвила я, и это стало моей ошибкой. Лицо Виталика стало злым. Он отпихнул меня к стене, схватив за плечи.
– Виталь, ты чего? – спросил его дружок.
– Она нас только что педиками назвала.
Рядом возникла физиономии приятелей Виталика. Надо признать, дружелюбными они не были.
– Ты что, охренела, сучка? – грозно спросил один. Я попыталась вырваться, но меня швырнули обратно, с такой силой, что я ударилась головой о стену и вскрикнула от боли.
– Пустите меня!
– Что? Не такая борзая, когда охраны рядом нет? – насмешливо сказал Виталик. – Колян, Пашка, тащите ее в подвал. Сейчас мы ей покажем, кто тут педик.
Я отчаянно завизжала. Кто-то из парней, Колян или Пашка, а может и оставшийся безымянным ударил меня под дых. Я задохнулась и повалилась на колени, скрючившись от боли. Виталик рывком поднял мое лицо, схватив за обе щеки так, что губы вытянулись вперед, как у мультяшных золотых рыбок и гадко ухмыльнулся.
– У, какой ротик, – захихикал он. – Вафлерша небось знатная. А ты как минетик делаешь? Глотаешь или сплевываешь?..
Договорить он не успел. Краем глаза я увидела что-то огромное, возникшее за спиной его команды, в один момент разметавшее их, как кегли. Громадный мужчина в веселенькой шапочке столкнул лбами Коляна и Пашку так, что послышался какой-то треск, схожий со звуком столкновения бильярдных шаров. Безымянный парень бросился наутек, ловко увернувшись от пинка по пятой точке. Виталик, бросив меня, тоже хотел удрать, но я вскинула руку, чтобы схватить его за вихрастый чуб. Получилось не совсем точно, но тоже неплохо. Вместо волос, я схватила его за ухо, дернув за псевдобриллиантовую серьгу. Виталик рванулся. Моя рука стала влажной и горячей, пальцы держали что-то твердое, а Виталик, взвыв от боли, упал головой в сугроб. Подвывая, он поднялся на четвереньки, получил пинка от моего спасителя, и по-собачьи уполз куда-то вглубь двора. На месте боя остались только мы. Громила в шапочке азартно огляделся по сторонам, и только потом подошел и подал руку.
– Вставай.
Я встала, охнув от боли. Он посмотрел на меня с сочувствием, если я верно разглядела его выражение в свете далекого фонаря.
– Били, да?
– Да.
Он приобнял меня и повел в сторону проспекта. Получалось довольно неплохо. Боль от удара постепенно притуплялась, хотя под ложечкой ощутимо ныло. Хорошо еще, что шуба смягчила удар. Когда мы очутились на оживленной улице, он поднял руку, остановил такси и велел ехать обратно к ресторану.
– Почему туда? – спросила я. Он поморщился.
– Машину-то я там оставил, когда ты сиганула в переулок. Твоя подружка бороться будь здоров. Чего бежала-то?
– Дура потому что, – пробурчала я. – Она заорала – беги, я и побежала. Рефлекторно. Когда мозги включились, я уже в трех кварталах была.
Таксист поглядывал на нас с любопытством, потому тему мы свернули. У ресторанчика Лильки не было. Я с сомнением посмотрела на свою машину, чувствуя некую слабость.
– Не можешь вести? – догадался он.
– Чего-то я не очень себя чувствую, – призналась я. – Мне б прилечь. Или хотя бы присесть.
– Я могу тебя отвезти, но боюсь, что тачку твою разуют тут.
– Как тебя зовут? – не выдержала я. Он потупился.
– Леха. В смысле Алексей.
– Понятно.
Обнаружив, что все еще сжимая в руке окровавленную сережку, я бросила ее в снег. Леха проследил за броском взглядом, но ничего не сказал. Молчание затягивалось. Я почувствовала, как зубы начали отбивать нервную дрожь.
– Я жрать хочу, – без всякого перехода сказал Леха. Я фыркнула.
– Ты, похоже, всегда жрать хочешь.
– Ты бы тоже хотела, – огрызнулся он. – Сидишь в машине весь день, за телкой следишь… Тоже мне, занятие. Ты, небось, сегодня два раза поела, а я вот только в час сожрал сосиску в тесте и все.
– Ну, пойдем, поедим, – сказала я, кивнув на ресторан. Леха явно обрадовался и даже помог подняться по ступенькам.
Раздеваясь, я обнаружила, что обшлаг одного рукава вымазан кровью, да и руки были настолько грязными, что гардеробщица недовольно сморщилась. Я сразу пошла в туалет и долго терла ладони, снова и снова выдавливая мыло из дозатора, пока в дверь не заглянул Леха. Видимо, он опасался, что я смоюсь без шубы.
– Пошли? – спросил он.
– Пошли, – кивнула я, мазнув взглядом в зеркало. Да, это я. Растрепанная, с безумным взором и посиневшими губами, но все-таки я, женщина, с которой вечно что-то случается.
Леха заказал солянку, пюре с рыбой, салат и что-то еще. Я хотела выпить, но подумав, что мне еще нужно будет добираться домой по обледенелой дороге, трясущейся от перенесенного стресса, от этой мысли отказалась. Еда не лезла в глотку. Я пила кофе и молчала.
– Почему ты носишь эту шапку? – спросила я. Леха посмотрел исподлобья поверх вилки с нанизанным на нее куском рыбы и, прожевав, нехотя сказал.
– Ну… Нравится она мне. Прикольно. Такое, знаешь, когда… как это слово, когда черное и белое?
– Контраст?
– Во! На контрасте. Пацаны тоже ржут. А мне нравится. Мама сказала, что я в этой шапочке, хоть на дебила и похож, но не такой страшный.
– Ты и без того не страшный.
– Спасибо, – серьезно сказал Леха. – А моя бывшая сказала – ужас какой страшный. Особенно, когда злой.
– Это она еще страшных не видела.
– Угу. Вот Герман Игоревич, например… Он страшный, да?
– Да, – кивнула я, не сразу сообразив, что Леха говорит о Змее.
– Серьезный он мужик. А чего он тебя охранять велел?
– Охранять?
– Ну. Типа того. Говорит, если смоется, глаз вам натяну… ну… туда…
– Я поняла.
– Ага. Так чего он так тебя пасет? Ты натворила чего?
– Нет. Он на мне жениться хочет.
– Круто, – серьезно сказал Леха. – Он… того… мужик серьезный. А почему ты сбежать должна?
– Так я-то за него не хочу, – вздохнула я. Леха вытаращил глаза и долго, как теленок, хлопал ресницами.
– А чего не хочешь? – спросил он, наконец. – Вы же… того… вместе… Он у тебя ночует. Вроде все у вас чики-пуки. И мужик он опять же конкретный такой…
– Боюсь я его, – доверительно сказала я, положив ладонь на Лехину ручищу. – Вот и не отказываю. И потом, старый Герман уже. Я молодых люблю.
Леха подавился и долго кашлял. Посетители оглядывались на нас с неудовольствием. Откашлявшись, он, красный от натуги, вытер слезившиеся глаза рукавом и покрутил головой.
– Надо, наверное, домой ехать, – сказал Леха. Излишне торопливо, на мой взгляд. – Тебе лечь надо… и все такое. Поедем?
– Поедем, – согласилась я. Боль утихла, зубы перестали выбивать канкан. Я была уверена, что доеду без особых приключений. На улице, перед тем как усадить меня в машину, Леха натянул на голову свою шапочку и серьезно сказал.
– Ты это… того… если надумаешь бежать, то не в мою смену. Хорошо?
– Почему это? – усмехнулась я.
– Потому это. Не ты одна Германа Игоревича боишься.
Я кивнула и завела мотор. По дороге долго перебирала прошедшие события, поглядывая в зеркало заднего вида. Леха мчался следом. Во дворе он не сделал попытки выйти следом, проследив за тем, как я вхожу в подъезд. Его глаза горели странным огнем.
Я думала, что засну сразу. Но даже после горячей ванны и теплого молока, сон не шел. Вспоминались гадкие глазки Виталика, его прикосновения и смрадный запах изо рта. Не выдержав, я накинула шубу и спустилась вниз.
Леха сидел в машине и дремал, открыв рот. Я подумала, что могла бы сбежать прямо сейчас, и он никогда бы не узнал, но было безумно жаль этого увальня. Я постучала в стекло. Леха подпрыгнул. Стукнулся макушкой о крышу и, прошипев что-то матерное, уставился на меня ошалевшими глазами.
– Чего? – испуганно спросил он, опустив стекло.
– Пошли, – сказала я.
– Куда?
Я показала ему на дом. Леха вышел из машины и поежился.
– С чего вдруг? – спросил он настороженно.
– Ни с чего, – пожала я плечами. – Мне страшно.
Леха ушел под утро, предпочитая досидеть остаток смены в машине. Чтобы там было веселее, я дала ему с собой котлетку в полиэтиленовом пакетике, пару кусочков хлеба и йогурт в бутылочке. В девять утра «мерседес» отбыл со двора, сменившись на «тойоту». Я невесело усмехнулась.
В квартире Леха вел себя сковано, косился по углам и вроде намеревался сбежать. В экспериментальных целях я прошлась перед Лехой в самой соблазнительной маечке, едва доходящей до бедра. Леха покраснел и отвел глаза. Пришлось постелить ему на матрасике.
Не уверена, что ему не хотелось. Хотелось, еще как. Его быстрые взгляды дорогого стоили, однако то ли страх, то ли служебное рвение оказались сильнее. Призрак вездесущего Змея витал над нами с неодобрительной гримасой.
Машин во дворе не прибавилось. Выезжая на работу, я не заметила, чтобы меня стерегли с усиленным рвением. Стражи были несколько расхлябаны, позволяли себе уезжать на обед, пару раз я даже ненадолго могла от них оторваться на шоссе, причем не особенно напрягаясь. То, что я всегда возвращалась домой, охранников из «тойоты» успокаивало. Мне казалось, что смыться не составит труда.
Змей не давал о себе знать, и лишь его верная братия под окнами не позволяла зародиться робкой надежде, что он оставил меня навсегда. Левины не объявлялись, даже Инга, так активно набивавшаяся в подруги, притихла. Я же звонить не рискнула, предпочитая не будить лихо.
Лилька отругала меня за неудачную попытку смыться. Выглянув из окна, она увидела Леху, припарковавшегося неподалеку от офиса и покраснела от злости.
– Надо выйти, сунуть ему в выхлопную трубу картофелину и спокойно сбежать, – посоветовала она. – Только нанять какого-нибудь малолетнего бандита половчее.
– Не надо, – отмахнулась я. – Его потом Змей придушит.
– А тебе что за дело? Только не говори, что ты в этого увальня влюбилась.
– А что? Смотри, какой он нарядный.
Лилька критически оглядела Леху и скривилась.
– Рожа как у дегенерата. И шапка эта дебильная. Сразу видно: у человека проблемы со вкусом.
– Ну и что? – возразила я. – Зато у него сердце доброе и кулаки пудовые. С ним по улице не страшно ходить.
Лилька фыркнула и оставила эту тему. Я же, закончив работу, направилась на прогулку вместе с Лехой. Поначалу он отнекивался, но потом признал мою правоту: и я на виду, и проблем никаких. За оставшиеся от новогодних праздников выходные я сводила его в кино, кафе и заставила полдня таскаться со мной по ГУМу. Леха все время мрачно озирался по сторонам, опасаясь встретить знакомых, но я видела: он получает от этого какое-то ребячье удовольствие. Я даже подумала, не сводить ли его в цирк, но потом решила, что это будет перебором. Привыкая ко мне, Леха терял бдительность.
– Как ты жил раньше? – спросила я. Леха, которого всегда выбивали из колеи мои неожиданные вопросы, покраснел и уткнулся в плошку с мороженым. Мы, прогулявшись по центру, зашли в кафе, где заказали кофе и мороженое, как в детстве. Со стороны, наверное, мы выглядели смешно, уж больно не сочетались друг с другом: девица в норковой шубе и парень со сломанным носом, угрюмый, в спортивных штанах и куртке. Слава богу, что входя в помещение, Леха хоть шапочку снимал. Впрочем, москвичей трудно удивить несуразностью наряда. Я невольно вспомнила, что в моем провинциальном городке эпатажные наряды вызывали у людей ступор и осуждение.
– Нормально жил, – нехотя пояснил Леха, ковыряя ложечкой подтаявший шарик. – Как все.
– А как это?
– Что?
– Жить как все?
Леха пожал широкими плечами. На эту тему ему было явно неприятно говорить.
– Ну… Школа, армия. Я в науках не силен, институтов не кончал. После армейки пошел в охрану. Так вот и бегаю.
– А родители?
– Отца не было. Мамка спилась давно. Не знаю даже, жива или нет. Я ее уже лет пять не видел.
Я подперла щеку кулачком и вздохнула. Леха насторожился.
– Так, по-твоему, живут все люди?
– Ну, не так. А что? – вдруг разозлился он. – Ты-то конечно, жила по-другому, и нас, пролетариев, не поймешь.
– Ошибаешься.
– Ничего я не ошибаюсь, – надулся он.
– Ошибаешься.
Я помолчала, а потом сказала куда-то в пространство.
– Отец нас с матерью бросил, когда мне было лет пять. Жили бедно, часто даже покушать не было. Я работала с четырнадцати лет. Потом в театр попала на третьеразрядные роли. Мама от рака умерла. Так что я тебя понимаю, как никто другой.
Рассказывая Лехе о своей жизни, я с удивлением поняла, что не чувствую ничего: ни жалости к себе, ни ностальгии, словно все это касалось совершенно постороннего человека, а я же озвучивала текст позабытой роли. Как бы то ни было, но в последнее время все старые горести и страхи казались сущей ерундой. И только где-то глубоко в душе, погребенная под стылым слоем осенней листвы и пепла тлела горечь. Леха сочувственно сопел. Чтобы не смотреть на него, я отвернулась в сторону, вовсе не потому, чтобы он не видел моих слез. Какие слезы, если все это – буффонада, в театре одного актера, с единственным зрителем. Я боялась, что если посмотрю на Леху, то расхохочусь, и он поймет, что я вру.
Высокого блондина у стойки я заметила сразу, и поначалу не могла понять, откуда мне знакома его фигура. Парень выделялся своим ростом и горделивой осанкой бравого гренадера. И только когда он повернулся, я узнала своего недавнего знакомого.
– Илья! – воскликнула я.
Он обернулся и, увидев меня, направился к нашему столику, продираясь между людей. Леха насупился и недовольно спросил.
– Кто это?
– Так, знакомый один. А что?
– Ничего. На педика похож. Прилизанный какой-то.
– Он танцор, – возмутилась я.
– Я и говорю – педик, – проворчал Леха. – Ходят в колготках и сношаются друг с другом. Тьфу…
Я хотела достойно ответить, но не успела. Илья подошел к нам, чмокнул меня в щеку и протянул руку Лехе. Тот пожал ее с явным нежеланием.
– Это Илья, мой знакомый, а это мой друг Алексей, – представила я их друг другу. – Садись к нам.
– Спасибо. Ты тут какими судьбами? – спросил Илья, с любопытством оглядывая Леху. Тому не понравились эти взгляды, и он заскрипел зубами.
– Да вот, гуляли, – неопределенно сказала я.
– Я курить пойду, – буркнул Леха и, сдернув куртку с вешалки, направился к выходу. Илья улыбнулся.
– Странный у тебя парень.
– Почему?
– Ну… Вы явно не пара. Представлял рядом с тобой что-то более шикарное, как минимум на «Ламборгини-Диабло». А у этого на мопед-то хоть есть?
– У него «Мерседес», и он – просто друг, – пояснила я.
– Ну, «мерин» тоже хорошо, – смилостивился Илья. – Слушай, ты у Левиных давно была? Я слышал, там какая-то заваруха случилась на Новый год.
– Честно говоря, не в курсе, – пожала я плечами. – После фейерверка сразу уехала. Нас еще в одном месте ждали. Инга что-то совсем пропала. Она не звонила тебе?
– Нет. Честно говоря, не думаю, что позвонит. Я ведь тоже уехал довольно быстро, услышал, как одна парочка собиралась в Москву, ну и попросил подвести.
– Почему ты думаешь, что Инга не позвонит? – быстро спросила я.
– Ну, слухи ходят, что у Левиных что-то случилось с дочерьми. Я сразу подумал про Ингу. Если что и произошло, то с ней.
– Ты какими-то загадками говоришь, – недовольно сказала я, покосившись в витрину. Леха стоял на улице, курил и корчил злобные рожи. Илья получил свой чай и пирожное и сделал неопределенный жест.
– Ты давно Ингу знаешь? – спросил он.
– Не особо. А что?
– Оно и видно, что не особо. У нее ведь вообще нет друзей.
– Я заметила. А почему?
Илья скривился.
– Честно говоря, я лично думаю, что она ненормальная. Знаешь, есть такой термин «немотивированная агрессия». И Инга явно чем-то подобным страдает.
– С чего ты взял? Я за ней такого не замечала.
– Потому что ты человек новый. Она сперва присматривается. Когда я стал с ней танцевать, тоже считал ее вполне адекватной. Даже недоумевал, почему все о ней так злословят. А потом понеслась звезда по кочкам…
Илья махнул рукой и отхлебнул из своей чашки.
– Поясни, – попросила я.
– Ну, то, что она ни с того, ни с сего, орать начинает, это тьфу, семечки. Сошло бы за какие-то рабочие моменты. Так ведь она ж не по делу орет. Обзывает, оскорбляет. Педагоги от нее вешаются и не желают работать, партнеры бегут… Ты знаешь, что она была замужем?
– Слышала от нее.
– А знаешь за кем? Ее муж был ее партнером по танцам. Обычный парень из бедной семьи, правда, кобелина еще тот. Прельстился на денежки. Красавчик был.
– Был?
– Был. Однажды Инга застукала его с девчонкой. Они уже женаты были месяца два. Я грешным делом подумал, что она изменится. После замужества ласковая стала, приветливая. Не поверишь, его туфли чуть ли ни в зубах носила, сама чистила. А потом вот… Застукала.
– И что?
Илья покосился на Леху, топтавшегося на одном месте.
– Ему там не холодно? – забеспокоился он.
– Не замерзнет. Так что там с ее мужем? – нетерпеливо оборвала я. Илья поднес чашку к губам, а потом поставил на стол.
– Я тогда опоздал. Когда приехал, все кончилось. Мужа Инги на «скорой» увезли, и девчонку ту тоже. Наши говорили, она ему лицо ножом искромсала. Ирка, ну, та, которая с ним роман крутила, говорила: схватила нож со стола, мы им хлеб резали, и на Костю. Ирка орала, Костя отбивался, только пока охрана прибежала, она ему полморды исполосовала. Ладно ножик был маленький, а то бы зарезала. Ирке тоже руки поранила.
– Кошмар! – вздохнула я.
– Скандалище был жуткий. Косте операцию делали, но он больше не выступал. И Ирка. Левин обоим кучу бабла отвалил, чтобы Ингу не посадили, справками тыкал о ее психическом расстройстве.
– Как же она выступает? – удивилась я. – Если она так опасна…
– Левины – генеральные спонсоры, – охотно пояснил Илья. – Они сделали все, чтобы похоронить эту историю. Тренерам тоже отвалили будь здоров. Центр обновили, призы царские. В прошлом году победители на Таити летали. Только все в курсе. Многие мне сочувствуют, да только деваться некуда, вот и терплю.
Илья сокрушенно вздохнул.
– И как часто у нее эти приступы бывают? – спросила я. Илья пожал плечами.
– По-моему, постоянно. Она их гасит, но все равно не может долго сдерживаться.
– Гасит?
– Водярой, случайным сексом. Она потрахаться не дура, – усмехнулся он. – С кем придется, причем. У нас пару раз было, а потом она стала со мной такой ласковой, я и подумал – быть беде. Еще порубит в винегрет. С тех пор мы и не ладим. Пацаны говорили, что она в кабаках всякую шоферню снимает.
Я вспомнила нашу встречу с Ингой и подумала, что слова Ильи не лишены здравого смысла. Помянув недобрым словом Кристофа, спровадившего меня в сумасшедший дом, я спросила:
– Так ты считаешь, что в проблемах на празднике виновата Инга?
– Не знаю, – ответил Илья. – Меня ж там не было. Но если проблемы случились с кем-то из дочерей, то это явно Инга.
Лежа на диване, я смотрела в темноту.
На потолке время от времени появлялись световые пятна, мечущиеся, словно ночные страхи. Попытка заснуть не увенчалась успехом. Бессонница, донимавшая несколько дней, вновь явилась в спальню, уселась у изголовья и скупо улыбнулась пыльными губами. Разгулявшийся ветер бил прямо в окна. В квартире было холодно, а я все не могла согреться даже под теплым одеялом, сворачивалась в клубок, обнимая руками стылые плечи.
Лехина смена закончилась вечером. В другое время его томные взгляды заставили бы порадоваться. Иногда я чувствовала себя миледи, совращающей невинного Фельтона. Проблемы была лишь в том, что Лехе до религиозного фанатика было далеко, Змей не был Бэкингемом, а я – леди Винтер. И хотя мой охранник уже сейчас волком смотрел на всех особей мужского пола, приближавшихся на расстояние удара, я не была уверена, что долг не пересилит взыгравшее мужское либидо.
Леха отвез меня домой и уехал. На смену его машине вновь прибыла «Тойота». Я наблюдала за водителем из окна с полчаса. За это время он успел выйти по малой нужде к трансформаторной будке и выбежать со двора к близлежащему магазинчику, откуда вернулся с пакетом снеди. Устроившись на подоконнике, я мрачно усмехалась, думая, что Змей заплатил ему зря.
Змей.
Я думала о нем больше, чем хотела, внимательно прислушиваясь к собственным ощущениям. И хотя всегда считала, что поговорку «От любви и ненависти один шаг», придумали дураки, придирчиво занималась самокопанием: не переросла ли ненависть во что-то иное? Спохватившись, что сами по себе такие мысли ни к чему хорошему не приведут, я постаралась переключиться на что-то более приятное, например любимого пса, спектакли, в которых играла, парижские улочки, кафе и утренние круассаны, но не смогла. Ветер завывал, как банши. По комнате летал сквозняк, заставляя шторы колыхаться белесыми призраками.
Измучившись, я встала и пошла пить чай. Натянув новый, до колен свитер, я забралась с ногами на табурет и, ожидая, пока погаснет красный глаз чайника, схватилась руками за ворот свитера, натянув его до середины лица. Запах новой вещи успокаивал. Вдыхая его, я как будто обрела способность размышлять.
На кухне было холоднее. Заварив чай, я выглянула в окно. В полумраке разглядеть, спит или бодрствует шофер «тойоты» было невозможно. Забрав кружку в гостиную, я устроилась на диване, завернулась в одеяло и, прихлебывая горячий, пахнущий жасмином, напиток принялась размышлять.
Левины, бесспорно, попытались похоронить историю, произошедшую на новогоднем празднике. Никто из гостей даже не понял, что Андрея подстрелили, никто не видел, как убили Льва. Однако, слухи поползли. Кто проговорился, и о чем? Илья не знал, что случилось, но был уверен, что несчастье произошло с Ингой.
Лилька уверяла, что между Ингой и Львом, что-то есть. Якобы она уловила флюиды. Я сама замечала, какие странные взгляды бросают они друг на друга и готова была поверить. А что? Еще не старый, весьма привлекательный мужчина, вынужденный коротать дни рядом с психически неуравновешенной девочкой, Инга, по свидетельству Ильи – весьма неразборчивая в связях…
Поправка. Неразборчивая в связях, ревнивая и слегка неадекватная. Готовая броситься на обидчика с ножом.
Я слышала разговор Льва с женщиной и видела Ингу, которая с перекошенным от ярости лицом забежала в дом следом за ним. Следует ли из этого, что они о чем-то поспорили, он отказался выполнить ее просьбу, а она в отместку убила его, зарыла тело в снегу и вывозила платье сестры кровью, чтобы замести следы?
Как же она умудрилась?
Настя точно была на улице до конца фейерверка, больше я ее не видела, потому что тогда началась пальба, а я решила смыться под шумок. О чем договаривался Лев и Инга? Уж не о том ли, что он под шумок застрелит Андрея? Он отказался, и тогда она убила его?
Или же он согласился?
Недопитый чай остыл. Я поставила чашку на пол, укуталась одеялом и, наблюдая, как мечутся тени на потолке, вспоминала, когда видела в последний раз Ингу и Льва. Гоняя мысли по кругу, я прикидывала, не оказалась ли права? Что если Лев, сговорившись с Ингой, стрелял в Андрея, а потом был убит ею, чтобы замести следы?.. И если это произошло, то почему именно на празднике, при таком скоплении народа, риске, что кто-то из праздно шатающихся гостей окажется случайным свидетелем, и как это соотнести с найденной в бане уликой?
«Остановись!»
Я подпрыгнула от резкого приказа, и ошалело уставилась в угол, где, как мне казалось, должна была стоять пожилая женщина со строгим лицом. Но в квартире не было ни души, даже плюшевый ротвейлер неприкаянно валялся на полу. Я потерла усталые глаза, сообразив, что заснула. Интересно, сколько прошло времени?
Чай на полу был ледяным. Я спала не меньше часа. На улице все еще было темно, но это ничего не значило. В этой чертовой Москве всегда царил полумрак. Мобильного под рукой не было. Нужно встать и посмотреть на часы.
Мобильный валялся на столе. Прошлепав босыми ногами по холодному полу, я схватила телефон и нажала на кнопку. Три тридцать две. Сквозняк вновь колыхнул шторы, и я испуганно обернулась, словно подкравшийся призрак что-то шепнул на ухо.
«Остановись!»
Нет, это не призраки. Не голос давно погибшей Агаты, так часто являющейся во снах. Это инстинкт самосохранения, взбунтовавшийся после неудачливых попыток обратить на себя внимание. В самом деле, хватит с меня этого прибабахнутого семейства, загадок, опасного мужчины, решившего во что бы то ни стало прибрать меня к рукам. Я могу притворяться сколько угодно, что это не так, но от него никуда не денешься. Ему доставляет удовольствие принуждать меня делать то, чего я не хотела.
Довольно.
Я слишком давно брела по этой трясине и опомнилась, когда провалилась в вязкую жижу по грудь. Еще не поздно уцепиться за кочку, упереться в зыбкое, колышущееся дно слегой и повернуть назад. Леха уехал, было бы жаль подвести его. Все-таки, он спас мне если не жизнь, то здоровье точно.
Я подумала, что надо бежать сегодня, выйти из дома, бросив все имущество, включая машину, прокрасться мимо «тойоты» в час Волка и пешком добраться до метро. Особенно мне понравилась мысль о часе Волка, это звучало таинственно, приятно будоража кровь.
Интересно, когда наступает пресловутый час Волка?
Интернет подсказал, что время серого хищника наступает между четырьмя и шестью часами, что меня категорически не устроило. Может, в небольшом городе побег в это время имел бы смысл, но Москва, как пели в какой-то дурацкой песне, город, который никогда не спит. В пять просыпаются те, кому нужно ехать на работу через всю столицу. Если уходить, то только сейчас.
Я вытащила из пакета новый пуховик, темный и неприметный, каких на улицах сотни, натянула джинсы, взяла сумку, проверив ее содержимое, сунула в карман телефон и вышла из квартиры.
Шофер «тойоты» не сделал попытки выйти из машины. Меня никто не остановил. Надвинув на лицо капюшон, я уходила все дальше и дальше от подъезда, настороженно прислушиваясь, но никто не крался следом, не хватал за плечо, не пытался задержать. Я свернула в первом же переулке, затем еще, и еще, петляя по улицам, радуясь неожиданной свободе. И только изрядно замерзнув, проплутав по ночной Москве почти три часа, избежав столкновений с патрулями, я нырнула в приятный после морозца зев метрополитена.
В половине седьмого я была на Ярославском вокзале, а еще через полчаса ехала в электричке прочь от Москвы. Меня не очень волновало направление. Главное было скрыться хотя бы на пару дней. Змей не всемогущ, в конце концов. Если они не нашли меня в Париже, тут и подавно не найдут. Я купила пару газет и внимательно изучила рубрики «Аренда квартир».
Электричка почти пуста. В этот утренний час из Москвы почти никто не уезжает, для работяг – слишком рано. Напротив меня сидел мужчина в темно-синем костюме железнодорожника. Его худое, обветренное лицо было землисто-серым. Он посмотрел на меня сонным взглядом и задремал, прислонившись головой к оконной раме. Я поймала себя на том, что охотно перемолвилась бы с ним хотя бы парой фраз, пустых, ничего не значащих, создающих хотя бы иллюзию нормального общения, где нет места трупа и охотникам за деньгами. Но попутчик спал, а я не отважилась тревожить его, смотрела в окно, где не было ничего интересного, лишь спящие зимним сном дубы, да заснеженные полустанки.
В девять утра я уже завтракала в привокзальном кафе города Пушкино. Вкус мерзкого растворимого кофе казался амброзией. Мне потребовалось всего час, чтобы найти квартиру. Завалившись на продавленную кровать, я уснула совершенно счастливой.
Проснулась я под вечер, голодная, как зверь. Обшарив холодильник и девственно чистые кухонные шкафчики допотопных времен, я вздохнула и направилась за покупками. Магазин был в этом же доме. Набрав продуктов, я вернулась в свою берлогу и, подходя к двери, увидела, что она приоткрыта. Попятившись, я натолкнулась на что-то живое. Меня грубо втолкнули внутрь. Не успев войти, я поняла, что окончательно проиграла.
В единственной комнатушке, выполнявшей функции гостиной и спальни сидел Змей и гадко ухмылялся.
Змей оглядел меня с ног до головы с явным удовольствием. Я молчала, не выпуская из рук пакета с покупками. Позади сопел молодой мужчина с пудовыми плечами.
– Прокатилась? – ядовито поинтересовался Змей. – Молодец.
– Как ты меня нашел? – равнодушно осведомилась я. – Думала, что тебя не увижу в ближайшие годы. Или это секретная информация?
Змей расхохотался.
– Ловкость рук, и никакого мошенничества, – сказал он. – Ты, голуба, прежде чем сбегать, телефончик выкидывай. Или уж не пользуйся.
Я промолчала, недобрым словом помянув собственную глупость. Действительно, я отправила Лильке смс, чтобы та не ждала меня на работе. Но я по своей наивности думала, что выключив мобильный отрезаю возможность найти себя, а оказалось… Кто бы мог подумать, что Змей так хорошо оснащен технически?
– Спасибо, учту на будущее, – хмуро сказала я. Змей снова рассмеялся.
– На будущее она учтет… Кто ж тебя теперь из-под колпака выпустит? Впрочем, я тобой восхищаюсь даже. Ты прыткая девица оказалась. Этих гоблинов сделала, как пацанов, и даром. Ничего, я научил их строевым шагом ходить.
Мужчина позади жарко задышал. Я обернулась без особого любопытства, увидев типа из «тойоты» с перекошенным от злости лицом. Хорошо все-таки, что я смылась в его дежурство.
– Ладно, рыбка моя, собирайся, нам еще обратно пилить, – скомандовал Змей.
– Можно, я хотя бы поем?
– Ничего, голодание, по слухам, полезно. Давай, вперед и с песней, цигель-цигель, ай-лю-лю.
Собирать мне было нечего. Я молча вышла следом за типом из «тойоты». Даже его спина, закованная в черную куртку, выражала стойкую ненависть. Пожалуй, я нажила себе еще одного врага, но по сравнению с уже имеющимися, это была такая мелочь.
На улице меня запихнули в «мерседес», за рулем которого сидел Леха, упорно не желавший встречаться со мной взглядом. В машине появились новые чехлы на сидениях, мягкие, из искусственного меха дикого красного цвета. На зеркале болтался брелок – два крохотных ботиночка. Я купила их в ЦУМе и подарила Лехе. Он смущался, и брать подарок не хотел, точно в этом было что-то постыдное.
Змей уселся рядом, отнял пакет с продуктами и бесцеремонно в нем пошарил.
– Фигни какой-то набрала, – недовольно сказал он, выбросив на улицу макароны, кексы и йогурты. Распечатав пачку чипсов, он вытащил пригоршню и, забросив их в рот, захрустел. Леха стартовал с места и помчался в сторону Москвы. На меня он старался не смотреть, бросал на начальство тревожные взгляды и выглядел каким-то пришибленным. Наверное, тоже досталось на орехи.
– Что там происходит? – спросила я, когда мы пролетели мимо Лосиноостровской. Окружавшие поселок дубы, подсвеченные фонарями, казались мрачными великанами со скрюченными пальцами. В машине было довольно тепло, но я вдруг зябко передернула плечами. Змей посмотрел недоуменно.
– Где?
– У Левиных. С Настей, трупом и… вообще.
Змей ответил не сразу. Обшаривал взглядом, словно искал какой-то подтекст в вопросе. Я случайно обратила внимание на его руки. Костяшки были ободраны, словно он долго кого-то лупил по подставленным мордам.
– Тело вывезли, – наконец сказал он скупо. – Я и Тамара убедили Андрея отдать Настю в интернат.
– Значит, следствия не будет?
– Конечно, нет. Не того пошиба он человек, чтобы менты копались в грязном белье. А тебя что, это огорчает?
– Ничего меня не огорчает. Просто и ты, и я знаем, что Настя тут ни при чем.
Змей сладко потянулся и распечатал новую пачку чипсов.
– Мне нет дела до этой девчонки. Честно говоря, и до покойного Льва дела нет. Гораздо больше интересует, кто и зачем палил в Андрея.
– Ты считаешь, что это не связанные друг с другом события? – сладко поинтересовалась я. Леха, навострив уши, старался не пропустить ни одного слова из нашего диалога. Змей равнодушно пожал плечами.
– Убийство Льва по сути – дело понятное. Падок покойничек был на сладенькое. За что и поплатился. Только к пальбе это никакого отношения не имеет. Я немного побегал, поспрашивал и раскопал парочку занимательных фактов. Если бы вы, Алиса Геннадьевна, сидели на попе ровно, а не пытались свинтить в Гонолулу, я бы все еще раньше узнал.
– О чем?
– О тайных страстишках Льва Борисовича. Надо отдать должное, ты меня прямо носом ткнула в очевидное.
Я пыталась задавать вопросы, но Змей не ответил ни на один. Леха мчался, как на автогонках. Я думала, памятуя об угрозе Змея, что меня привезут в какое-нибудь хорошо охраняемое место, но меня вернули в мою же квартиру. Леха проводил нас тоскливым взглядом. Перед тем, как дверь подъезда захлопнулась, я поймала его взгляд: испуганный и жалкий. Как у дворового пса.
В квартире Змей по-хозяйски заглянул в холодильник, вытащил бутылку с вином, хлебнул прямо из горлышка, потянул ремень на джинсах, а мне приказал:
– Раздевайся.
– Нет, – резко ответила я.
– Я сказал – раздевайся, – повторил он почти ласково. В его глазах плескалась мутная водица злости, смешанной с желанием.
– Нет, – упрямо повторила я, пятясь к стене.
– Я не собираюсь тебя уговаривать.
Он толкнул меня на диван и стал грубо срывать одежду, рыча, как зверь. Свитер затрещал по шву. Змей оторвал воротник, дергал джинсы. Пуговица отлетела с треском, вжикнула сломанная молния. Пальцы нащупали забытую накануне чашку с чаем. Я схватила ее и ударила по блестящему черепу. Раздался сухой звон, чашка разбилась, а я оказалась залита смешанным с кровью чаем.
Он выругался и ударил по лицу. Ослепляющая вспышка боли разорвалась на щеке. Оглушенная, я не сразу сообразила, что джинсы улетели в сторону, а грубые пальцы вновь рвут белье. Я вырывалась, а потом вонзила ноготь большого пальца ему в глаз. И тогда он меня ударил. А потом еще, впечатав кулак в живот.
Думаю, ему хотелось сделать больно. Возможно, причинять боль еще и нравилось. Его лицо надо мной, вымазанное сочившейся с затылка кровью, гримасничало в такт яростным толчкам, а ногти острыми ножами впивались в кожу.
Он ушел через час или два. Не могу сказать точнее, время перестало существовать, свернувшись в кокон. Смутными отзвуками эха я помнила звук его шагов, хлопок двери и звон цепочки, пустившейся в бешеный пляс.
Я очнулась от настойчивых звонков. Шатаясь от боли, я побрела к двери, думая, что он вернулся, чтобы добить меня. Но на пороге стоял Леха, перепуганный, с вытаращенными глазами. Я свалилась прямо ему на руки.
– Он тебя бил, Алиса? Бил? – глупо спрашивал Леха. Я не ответила и зарыдала, привалившись к его плечу.
Стены комнаты оклеены белыми обоями. На них изображены цветы, желтые и розовые. Красота. Спинка дивана в тигровую полоску, пошловато, но в целом смотрится неплохо. Черная полосочка, рыжая полосочка, снова черная…
Я открыла глаза, не понимая, что меня разбудило. Леха, положив на меня руку, храпел прямо в ухо, прижавшись большим горячим телом к моей спине. Я провела пальцем по спинке дивана, скользя по рыжему ручейку. Какая сейчас полоса жизни: светлая или черная? Кто скажет?
Я проревела весь вечер и половину ночи, от боли, унижения, а когда Леха стал неуклюже утешать, еще от собственного бессилья и от ярости. А он, сбитый с толку, напуганный и очень несчастный, обнимал меня совсем не по-братски, не отважившись на что-то большее. В конце концов, я успокоилась, уснув вместе с ним на диване. Находя странное удовлетворение в том, что можно запросто прижаться к мужчине. Когда я в последний раз спокойно спала вот так? Не помню.
Палец пересек рыжий ручеек и свернул на черный. Что же меня все-таки разбудило?
Из окна лился серый утренний свет, значит на часах около девяти, и Лехе пора уходить. Я повернулась, а он, почмокав губами, притянул к себе, не просыпаясь, да еще голову пристроил куда-то в район моей груди.
Дыхание. В комнате дышали трое.
Я подняла голову. За Лехиным плечом, округлым, как у слона, виднелось угрюмое лицо Змея. Он сидел в кресле напротив, у журнального столика, и неподвижно смотрел мне в глаза. Я с силой отпихнула от себя спящего Леху. Он подскочил, недоуменно тараща заспанные глаза, а потом увидел босса.
– Высший пилотаж, – негромко сказал Змей. – Снимаю шляпу.
Леха подтянул на себя одеяло, оставив меня неприкрытой. Змей с интересом осмотрел мою пижаму.
– Ге-герман Игоревич, – начал Леха, – вы не думайте… Мы … того… то есть не того…
– Заткнись, – равнодушно сказал Змей. Леха послушно заткнулся, опасливо посмотрев на лежавший рядом пистолет. Я покосилась на дверь. Она была закрыта.
– Я вчера взял ключи, – спокойно произнес Змей. – Как чуял, сюрприз будет.
Я ничего не сказала. Собственно, оправдываться было не в чем, даже если наши с Лехой отношения и переросли в более тесные. Леха потянулся за штанами, ловя каждое движение начальства. Змей без особого интереса наблюдал, как тот одевается.
– Ты, наверное, думала, я совсем дурак? – поинтересовался Змей. – Мне же сразу донесли, что ты с ним трахаешься.
– Мы не трахались, – пробубнил красный, как рак, Леха. Змей презрительно скривился.
– Дурак ты, – с сожалением сказал он. – Думаешь, она в тебя втюрилась? Да она развела тебя, как лошару. Алиса Геннадьевна по таким делам ба-а-альшой спец. Ты уже через пару дней готов ей тапки в зубах таскать. Добро б хоть поимел ее пару раз, хотя честно скажу, удовольствие сомнительное, она в койке как бревно.
– Так и ты не гимнаст, – усмехнулась я. – А Леша в отличие от тебя – человек. Он меня не бил.
Змей взял пистолет. Вынул из кармана глушитель и начал спокойно навинчивать его на ствол. Леха позеленел, но с места не сдвинулся.
– Герой, – фыркнул Змей. – Гляди, он за тебя на начальство готов кинуться. Ах, сучонок ты тупой, тебе ж ясно сказали, ляльку стеречь. Кто ж тебя просил в койку к ней лезть?
– Его ты тоже убьешь? – тихо спросила я. Змей махнул пистолетом и приказал:
– Пошел вон отсюда.
Леха нерешительно покосился на меня, и тогда Змей выстрелил. Хлопок был негромким, словно кто-то открыл шампанское. Леха взвыл и схватился за руку. Между пальцами потекла вишневая струйка.
– Пошел вон, – повторил Змей.
– Леша, иди, – быстро сказала я, понимая, что следующая пуля угодит Лехе между глаз. Он попятился, споткнулся о собственные ботинки, и, схватив их, сдернул куртку с вешалки. Дверь захлопнулась с пушечным грохотом.
– Да, – невесело протянул Змей, – теперь мне понятно…
– Что тебе понятно? – зло спросила я.
– Ну… Это… Почему они все умирали за тебя.
Я не нашлась, что ответить. Змей поднялся, заставив меня съежиться, но близко не подошел. Напротив, он старался на меня не смотреть. От носа к губам пролегли брюзгливые складки, резка морщина перерезала лоб.
– Никогда бы не подумал, что такое вот возможно, – негромко произнес он. – Мне сорок шесть лет. Всю жизнь с пистолетом пробегал. Мужиков, променявших веселую жизнь на бабу, никогда не понимал. Чего в вас такого есть? Все бабы одинаковые, губы, сиськи, волосы, отсутствие мозгов… Помани денежкой, и бери любую. Вы же корыстные до кончиков ногтей. А тут ты…
Я замерла, боясь пошевелиться. Такого мне еще никто не говорил.
– Я тебя еще тогда приметил, пока ты за Володькой замужем была, – продолжил он. – И сразу понял: хочу вот эту. Маячила передо мной наваждением. Потом ты пропала. Стало полегче. Я почти забыл, а потом встретил здесь и понял – теперь я могу делать с тобой все, что угодно, и ты не сможешь возразить.
Наверное, на моем лице что-то отразилось, потому что он продолжил чуть более торопливо, а в лишенном интонаций голосе прорезались какие-то отголоски чувств.
– Я и делал, что хотел. Чувствовал себя сукой, но мучил, потому что ты меня мучила. А еще мне хотелось доказать, что ты – такая же как все: алчная, тупая, пустая кукла, набитая ерундой. Только ты не такая. Мне сорок шесть, а я ни разу не был женат. Детей нет, дома нет. Все казалось, успею, догоню, а сейчас смотрю и вижу, что жизнь-то кончается. А была ли она?
– Бедный, – саркастически фыркнула я. – Пожалеть?
– Ты пожалеешь, – горько усмехнулся он. – Ты так пожалеешь… Как того парня, с парижской улицы Клери. Кто он был, Алиса? Ты сама убила его?
Я не ответила, но не смогла удержать на лице равнодушия. Лицо мертвого Оливье вдруг всплыло перед глазами. Змей дернул уголком губ.
– Значит, все-таки ты, – констатировал он. – Печально. Впрочем, к нам это не имеет никакого отношения. Разве что на твоего дружка Кристофа бросит тень, но он выпутается. А сейчас одевайся. Нам пора.
– Куда? – безразлично спросила я.
– Мы поедем к Левиным. Должна же ты увидеть последнюю часть Марлезонского балета.
Я одевалась у него на глазах, хотя предпочла бы остаться одна. Когда мы уже стояли в дверях, я спросила, глядя Змею прямо в глаза.
– А что потом?
– Потом? – не понял он.
– Потом. Ты меня отпустишь?
Он помедлил, а потом нехотя произнес.
– Нет. Я тебя никогда не отпущу.
– Но почему? – спросила я, не позволив ему открыть дверь. – Ведь я тебя ненавижу. Понимаешь? Не-на-ви-жу!
– Ничего, – пожал он плечами и открыл дверь. – К этому можно привыкнуть.
Мне нечего было сказать. На какой-то миг показалось, что моя жизнь так и пройдет в вечной борьбе с этим чужим, холодным и таким одиноким мужчиной. Машина мчалась по шоссе, а радио снова наигрывало сентиментальные мелодии. Поглощенная мрачными мыслями, я уловила лишь финал какой-то песни, прозвучавшей для меня впервые. Молодая певица с неожиданной силой выводила строфы, ударившие прямо в сердце.
Я боюсь твоего лица
Твоих жадных пытливых глаз.
Я боюсь начинать с конца,
Не увидев начало нас.
Я боюсь наступлений дня.
Я боюсь наконец-то понять:
Перестав бояться тебя,
Я начну тебя презирать…
Дверь нам открыл Андрей, что меня несколько удивило. Впрочем, это не соответствует истине. Я была настолько измучена, что лишь отметила некую несуразность. Что такого странного? Хозяин дома открывает собственную дверь, несмотря на горничную, дворецкого и еще черт знает кого. В доме Левиных полно народа на побегушках, желающих хлебнуть из золоченого корытца. Если Илья прав, мне тоже была уготована эта роль. Только я не захотела бы, вот в чем проблема.
Прислуги не было видно. Змей помог мне снять шубу и сам повесил ее в шкаф. Андрей мрачно курил, не сделав попытки поприветствовать гостей как следует, просто впустил в дом, закрыл дверь и ждал, когда мы разденемся. Я апатично ожидала, когда нас пригласят пройти.
Вопреки моему предположению, нас повели не в гостиную, а кабинет. Змей вполголоса спросил что-то у Андрея и тот кивнул. Я поднялась по лестнице, обратив внимание на странную тишину в доме. Не работал телевизор, не шумела бытовая техника, с кухни не несло вкусными запахами. Атмосфера в доме была какой-то затхлой, с примесью сигаретного дыма и сырости. Невольно поежившись, я вспомнила о своем домике в Леваллуа Перре, где по ночам мучилась от бессонницы.
В кабинете на диване сидели растрепанная Инга, в джинсах и черной майке и Тамара, безукоризненно накрашенная, с гладким узлом волос, словно собираясь принять гостей, и только лицо, бледное, с резкими мазками румян, показывало, насколько та взволнована. Напротив, на стуле, держа спину ровно, словно солдат, сидела Марина, плотно сжав губы. На входящих троица посмотрела с одинаковым испугом. Андрей сел за стол, Змей взял стул и устроился напротив Марины. Мне не хотелось садиться рядом с Ингой и Тамарой, потому я отошла в угол, усевшись на нелепый оранжевый пуфик, совершенно не вписывающийся в интерьер.
– Ну, что, начнем, помолясь, – осклабился Змей и даже руки потер, словно его ожидало нечто приятное. Лично я к его монологам уже привыкла, потому не отреагировала. Андрей нахмурился, а Инга и Тамара переглянулись с каким-то странным видом. Марина съежилась, однако ее глаза засверкали от сдерживаемой ярости.
– Ей обязательно тут быть? – истерично спросила Тамара, ткнув пальцем в мою сторону.
– Обязательно, – отрубил Змей.
– Мама, перестань, – холодно сказала Инга. – Раз уж Герман привел Алису, значит, она тут нужна.
– Знаю я, для чего она ему нужна, – вполголоса фыркнула Тамара, но, поскольку ее никто не поддержал, замолчала, откинувшись на спинку дивана.
– Собственно, думаю, послушать нам надо вот эту мадемуазель, – сказал Змей, махнув подбородком в сторону Марины. – Давайте, голуба, облегчите душу.
Марина презрительно скривила губы, но не ответила. Змей укоризненно покачал головой.
– Не хочешь? Ну, тогда я скажу. История, надо сказать, проста, как мир.
Змей выдержал театральную паузу, достал сигарету, закурил и выпустил дымное облако. Никто не проронил ни слова. Инга подалась вперед, боясь пропустить самое интересное. Тамара застыла, и только пальцы, отбивавшие на подлокотнике барабанную дробь, выдавали ее волнение. Андрей загасил свою сигарету и тут же закурил следующую. Я тоже не двигалась, хотя сидеть было неудобно.
– В одном доме, в богатой семье работали два человека, – негромко начал Змей. – Еще нестарый мужчина и женщина в самом соку. Мужчина ухаживал за больной девочкой, женщина трудилась горничной, пылюку смахивала, да полы драила. И вот случилась между ними неожиданная любовь. Да такая любовь, что они даже пожениться надумали.
Марина отвернулась, в ее глазах блеснула слезинка, но вряд ли от страдания, скорее от злости. Больше никто не пошевелился, только Инга тихо ойкнула.
– До брака дело так и не дошло, – продолжил Змей. – Ромео оказался ветреным и скоро переключился на другую: молодую, интересную и богатую. Вступил с ней в связь. Да еще так нагло, буквально на глазах у бывшей невесты. Та, конечно, долго не верила, тем более, что Ромео все отрицал. А потом тайное стало явным. И тогда Джульетта совершенно сбрендила. Поначалу устроила неверному скандал, а потом, когда тот отказался возвращаться, решила свести счеты с жизнью, так ведь, Марина?
Она не ответила. Змей соскочил с места и одним ловким движением задрал той рукав. Со своего места я отчетливо увидела несколько неровных шрамов, багрово-синих, еще не успевших побелеть и как следует зарубцеваться.
– Что ты сказала хозяевам? – осведомился Змей. – Порезалась, когда брилась?
– Она сказала, что поранилась в столовой, – медленно сказал Андрей. – Помню, мы вернулись, нашли ванную в крови, а потом Марина позвонила и сообщила, что в больнице, случайно поранила руку. Через пару дней еще позвонила, сообщив что травма серьезная и пошло заражение крови. Ее долго не было. Мы даже увольнять хотели, но как-то неудобно стало, все-таки человек у нас работал…
– Раны-то, собственно, были пустяковыми, – мирно сообщил Змей. – Чтобы от вскрытых вен скончаться, надо как минимум в воде полежать, иначе кровь свернется. И отсутствовала Марина по другой причине. Она действительно была в больнице, но… несколько иного профиля. Ромео нажал на кое-какие кнопки и пристроил бывшую в клинику неврозов. Там она пролежала полтора месяца, и вернулась на работу с новыми силами, незадолго до новогодних праздников.
Марина зло посмотрела на Андрея. Ее глаза сверкали, как два уголька. А я вдруг почувствовала странное сродство с этой женщиной. Сейчас, сидя под острыми как клинки, взглядами, она пыталась защищаться, как защищалась я, одна против всего света, без всякой надежды, что ей поверят.
– А тем временем Ромео со своей новой пассией совсем распоясались. Пользовались любым удобным случаем, чтобы уединиться, и даже особенно не скрывались. Не так ли, Инга?
Инга покраснела и потупилась. Тамара метнула на дочь гневный взгляд. Андрей даже бровью не повел.
– Марине такое положение дел не понравилось. Она стала требовать от Льва отстать от Инги, грозила разоблачением, но тот отступаться не захотел. Да и какой смысл? Зачем ему горничная, если можно под шумок устроить свою жизнь с богатой наследницей, которая из рук у него ела. Вот только Лева был не самым хорошим врачом. Марину он в клинику пристроил, а поинтересоваться диагнозом не пожелал. А зря. Я вот с доктором побеседовал и тот сообщил: у пациентки Марины Яковлевны Поликарповой наблюдалась депрессия на почве личной драмы, осложненная навязчивой идеей. Доктор вообще много чего сказал. Куча терминов и все такое, только я не спец в психиатрии. Но общую суть все-таки уловил. Вернувшаяся из дурки Марина совершенно не вылечилась, наоборот, озлобилась и захотела отомстить.
– Почему же ее выпустили? – выдохнула Тамара. – Она же опасна!
– Ну, так Лева ее в частную клинику пристроил, денег заплатил за пансион, – охотно сообщил Змей. – Но денежки-то закончились. А как закончились, Марину и выписали. Это же не муниципальная лечебница! Вечно держать не будут. И куда ей было деваться? Только на работу. А там Лева и Инга. Каждый день, у нее на глазах, как взбесившиеся хомячки… Андрюх, скажи, неужели ты не знал, чем твоя дочь занимается?
– Знал, – угрюмо ответил Андрей после короткой паузы. – Знал, конечно. Но не вмешивался. Хотя, конечно, не планировал делать Льва своим зятем. Думал, перебесятся…
– Я даже не подозревала, – вздохнула Тамара.
– Да что ты видела, кроме шавок своих? – огрызнулась Инга. – Ты никогда не интересовалась ни Настей, ни мной…
Она как будто захлебнулась, прижав руки к вискам театральным жестом, так напомнившим Тамару. Та лишь покачала головой и зло посмотрела на Марину. Я смотрела на Ингу, вспоминая рассказ Ильи: Инга гасила вспышки гнева сексом, и только это удерживало ее в рамках…
Дверь скрипнула. Все вздрогнули и застыли, глядя, как она медленно открывается. Змей подобрался, но в кабинет не ворвались злодеи. Это был всего лишь ротвейлер. Собака окинула нас быстрым взглядом и уселась рядом с Тамарой, положив лобастую голову ей на колени. Тамара почесала пса за ушами. Мне показалось, что ее пальцы дрожат.
– А потом была финальная сцена, – продолжил Змей. – Марина в очередной раз потребовала от Льва оставить в покое Ингу, и тот снова отказал. Часть этого разговора случайно подслушала Алиса.
Марина посмотрела на меня с недоумением. Я пожала плечами.
– Я не говорила, что слышала разговор Марины и Льва. Я слышала Льва и какую-то женщину.
– Ну, теперь-то мы понимаем, какую, – махнул рукой Змей. – Лев отказался принять Марину обратно. Она взбеленилась, схватила нож и зарезала бывшего любовника, закидала снегом, вымазала платье Насти кровью и стала спокойно ждать развития событий. Никто бы не удивился, если бы девочка и правда убила своего врача. Во время приступов она становилась невероятно сильной, я сам это испытал. Ну, а после припадков, Настя ничего не помнила. Расчет был идеальным. Левины поступили именно так, как было рассчитано. Ребенка укрыли в клинике, а труп врача спрятали. Гости даже не заподозрили, что творилось у них буквально на глазах.
Змей замолчал. Поднявшись с места, он подошел к бару, налил коньяка в два пузатых бокала, один, не глядя, сунул мне. Я взяла бокал, но пить не стала, сжимая тонкое стекло ладонями. Напиток внутри смотрел в глаза красноватым омутом и нашептывал чарующим голосом: «Выпей меня! Выпей, и ты станешь великаном, разрушишь этот дом до основания, и скроешься. Выпей, и все будет хорошо…»
Я поставила бокал на пол. Марина, дерзко смотревшая на Змея, вдруг рассмеялась.
– Браво, браво, господин сыщик! Я польщена. Вы такую колоссальную работу проделали и действительно узнали очень много. Да, я лечилась в клинике после неудачной попытки самоубийства. И с Левой у меня был роман. Вот только одна загвоздка: не убивала я его, хотя, признаться, очень хотела. Он ведь, простите за выражение, такой падалью был, да еще «бешенством батьки» страдал. Трахал тут все, что шевелится…
Марина бросила убийственный взгляд в сторону дивана, на котором сидели Инга и Тамара.
– И вы совершенно правы, – другим, уже совсем спокойным голосом продолжила она. – Лева хотел хорошо устроиться. Он просто бредил большими деньгами. А работу свою ненавидел. Всегда называл Настю выродком, как и…
Марина замолчала. Все напряженно ждали продолжения. Даже собака обернулась и внимательно посмотрела на сгорбившуюся горничную.
– А в остальном вы ошиблись, – равнодушно бросила Марина. – Не было никакого разговора, который вот она могла бы услышать. Да и некогда мне было беседовать. Гости в доме, постоянно чего-то хотят, да еще нанятая прислуга: попробуй уследить за всеми. Я Леву почитай и не видела. Устала, как собака, мечтала только об одном, как до койки добраться.
– Она врет, – тусклым голосом произнесла Тамара. Змей кивнул.
– Разумеется, врет. Мы просмотрели все записи. На одной из них видно, как она выходит из дверей и обходит дом кругом, именно в то место, где не работала камера наблюдения. Там она зарезала Льва и… Ножичек ты куда дела? В сугроб кинула или на кухню отнесла, а потом колбаску им же нарезала?
– Гадость какая, – скривилась Тамара. Бледная Инга спрятала лицо в ладони и всхлипнула. Марина покачала головой и криво усмехнулась.
– Ничего такого я не делала. А, впрочем, думайте, что хотите. Трупа-то нет, ведь так? Нет трупа, нет орудия преступления, нет убийства. Что вы сделаете? Посадите? Тоже мне, горе… Умру от расстройства! И потом скандала ведь не оберешься. Сами Левины, владельцы заводов, газет, пароходов пригрели на груди аспида. Журналисты с удовольствием обгложут эту новость со всех сторон.
– Ну, зачем же от расстройства, – саркастически усмехнулся Змей. – Умереть и по другому можно. От пули, например. Искать тебя некому. Одинокая женщина, без своего жилья, без родственников и друзей однажды исчезнет, и никто не хватится. Спроси у Алисы, как это бывает.
Марина посмотрела на меня, но ничего не спросила. Адреналин, поддерживавший ее все время, схлынул. Из глаз покатились слезы. Она вынула из кармана безукоризненно белый, сложенный треугольником платок, и промокнула веки. Ротвейлер шумно вздохнул, словно сочувствуя, и улегся на пол, сделав вид, что дремлет.
– Все это хорошо, – сказал вдруг Андрей. – То есть плохо, конечно… Только это не объясняет, кто и почему стрелял в меня. Тебе удалось выяснить?
Змей развел руками, а я негромко сказала.
– Возможно, на этот вопрос смогу ответить я.
Теперь все смотрели на меня. На мгновение я пожалела, что опрометчиво высказалась, вот только отступать было поздно.
– Ты же ничего не видела, – прищурился Змей. – Соврала?
Я улыбнулась.
– Всегда держи козыри, пусть даже это шестерки.
– Алиса, что вы знаете? – спросил Андрей. Его голос прозвучал резковато, с каким-то странным надломом. Я мельком подумала, что мои подозрения могут раз и навсегда разрушить жизнь этого человека, но жалости не испытывала. Может быть, потому что своя шкура – дороже, а, возможно, потому что Андрей и сам что-то подозревал. Как бы то ни было, червячок сомнения уже начал глодать мою душу.
В комнате было тихо, только часы тикали, с исконным равнодушием отмеряя каждый час. Под потолком клубился сигаретный дым, не спеша втягиваясь в приоткрытое окно. За стеклом покачивала ветками голубая ель, на которой висело несколько украшений и наполовину сорванная мишура.
– Не берусь утверждать, что права, – неуверенно произнесла я. – Потому хотелось задать пару вопросов. Первый: в случае вашей смерти, кто унаследует ваше состояние?
– Что за бред? – возмутилась Тамара.
– Почему бред? – удивилась я. – По-моему, вполне логичный вопрос. Смерть, прежде всего, должна быть кому-то выгодна. Уж поверьте, я на эти грабли наступала. Так что там с завещанием?
– Я не писал завещания, – хмуро сказал Андрей и машинально потер раненую руку. – Впрочем, это и не нужно. Большая часть моего состояния оформлена на жену. Дом, завод по производству станков, туристический бизнес, рекламная газета… Даже дом. Конечно, управляю бизнесом я. Тома слишком… В общем, не создана для бизнеса.
– Герман сказал, что вы начинали в бандитах.
– Да как она смеет? – воскликнула Тамара, но ее голос прозвучал как-то скомкано. Андрей поморщился и махнул здоровой рукой.
– Империю тяжело создавать, – сказал он. – И удержать тяжело. Я в курсе вашего прошлого, Алиса. Ваш муж тоже был не безгрешен…
– Да я вас и не осуждаю, – прервала я. – Я к тому, что вы, как и многие бизнесмены той эпохи, стремились отписать имущество, счета и прочее на разного рода подставных лиц, а также супругов и дальних родственников. Вы были не исключением, так? Переписали бизнес на жену, старшую дочь…
– Ничего он мне не отписывал, – возразила Инга. – У меня даже квартиру отобрали.
– Инга слишком безалаберна, – резко сказал Андрей. – Передай я ей фирму или недвижимость, она пустила бы это по ветру. Но, в принципе, мысль верная. Имущество переписано на доверенных лиц, основной держать пакета акций – моя жена. Я ведь собираюсь в депутаты баллотироваться, а стало быть, никакого бизнеса иметь не должен. Да и вообще, не пойму, к чему вы ведете…
– Она ведет к тому, что если бы кто-то тебя завалил, то супруга осталась бы наследницей, – веско сказал Змей. – А на вдову проще воздействовать.
– Совершенно верно, – кивнула я. – И потому сразу второй вопрос: Марина, что вы имели в виду, когда сказали, что Лев Борисович, простите за грубость, трахал тут все, что движется?
Марина открыла рот, с сомнением посмотрела на хозяина дома, но сказать так ничего и не решилась. Я поспешила помочь.
– О романе Льва и Инги знали многие. Только Тамара якобы не знала. Даже Андрей не возражал против их отношений, хотя Лев Инге в отцы годился…
– Я думал, что она успокоится, возьмется за ум, – буркнул Левин.
– …но вы ведь не об Инге говорили, верно? – продолжила я. – Вы говорили о романе Льва и Тамары?
Марина опустила глаза и принялась теребить свой передник. Змей впился в Тамару взглядом. Инга шарахнулась от матери, только Андрей никак не отреагировал, если не считать заходивших по лицу желваков. Тамара с секунду сидела прямо, а потом деланно расхохоталась.
– Что за бред? – резко спросила она. Я покачала головой.
– Нет, не бред. Ведь именно ваш разговор я и подслушала. Вы сговаривались с Львом, а не Марина. У нее ведь действительно не было времени на все это.
– Ерунда!
Я пожала плечами и полезла в карман. Все, как завороженные, наблюдали за моими действиями, и даже пес поднял голову и сонно огляделся. Я вынула из кармана кошелек и вынула оттуда маленький, почти невесомый предмет.
– Что это? – спросил Андрей. Я с удовольствием удовлетворила его любопытство.
– Цветок. А если быть точнее, зеленая гвоздика. Именно из таких было сделано платье Тамары на празднике. Я нашла его в бане после убийства.
– Господи, ну и что? – возмутилась Тамара. – Это мой дом, моя баня, я во время праздника где только не таскалась. И в баню тоже заходила, показывала ее Муромским… Все эти махровые выводы сделаны только на цветке от платья?
– Не только, – покачала я головой. – Я вас по голосу узнала. Тогда же и заподозрила о некоей связи. Правда, не думала, что связь любовная. Так когда вы узнали, Марина?
– Неделю назад, – тихо сказала Марина, так и не подняв глаз. – Разве от прислуги что-то скроешь? Постель меняла, тогда и увидела, что на ней кто-то резвился. А хозяина дома не было. Ну… проследила.
Андрей шумно выдохнул. Змей неторопливо закурил. Инга встала и демонстративно ушла за спину отца, забралась на подоконник с ногами, предпочитая не смотреть на Тамару. Та фыркнула.
– Кому вы верите? Сумасшедшей? Убийце? Да она вам наплетет семь верст до небес, чтобы спастись! А эта… как ее там… мисс Марпл, Каменская мать ее за ногу! Да она же собственного мужа отравила… или что там произошло…
– Заткнись, – тихо сказал Андрей, но Тамара не услышала, повышая голос до дельфиньего диапазона.
– Заткнись!!! – заорал он. Удивительно, но Тамара замолчала. Я поморщилась. В ушах все еще звенело. За окном слышались какие-то шаркающие звуки. Я никак не могла понять, что там происходит, отчего сразу почувствовала прилив раздражения.
– Если отбросить версию про наемного киллера и убийство кем-то со стороны, а это, скорее всего, так и было, следовало искать недругов в собственном доме, – продолжила я. – Ну, в самом деле, кому еще была выгодна смерть главы семьи? Прямой ответ – вдове. Причем наследовала она все абсолютно без проблем. Что касается других наследниц, то с Ингой, девушкой взрослой, можно было договориться полюбовно, а мнения Насти вообще никто не спрашивал. И в связи с этим еще один вопрос: кто, кроме Льва называл Настю выродком?
– Да все, – хмуро ответила Марина. – Кроме хозяина. Настю никто не любил. Никто ею не занимался. У хозяйки были псы, а Инга…
– Понятно. Тамара и Лев решили объединиться. Не знаю уж, как долго они сговаривались и к какому соглашению пришли. Думаю, что Настю рано или поздно упрятали в какой-нибудь интернат, если бы план сработал. Ни она, ни Инга были не опасны. Осталась главная проблема – Андрей. И тут в последний момент Лев Борисович струсил.
– Ахинея полная, – фыркнула Тамара, но ее никто не слушал.
– Последний разговор между любовниками состоялся как раз в новогоднюю ночь перед салютом. Тамара убеждала Льва застрелить мужа, тот отказывался, мотивируя, что его могут заподозрить. И тогда Тамара, женщина истеричная и импульсивная, решила взяться за дело сама.
Как рассказывают очевидцы, Тамара была вполне способна на несколько неадекватные действия. Не гнушалась она угрозами и шантажом, отчего даже попала в крупный скандал в сфере туризма.
– Сучка, – прошипела Тамара. – Она тебе все-таки рассказала?
– Рассказала. Отказ любовника привести в исполнение план привели Тамару в бешенство. Возможно, она отложила бы дело до лучших времен, но тут как на грех в гости приехал Герман и встретил меня. Тамара подслушала наш разговор, догадалась, что случайная гостья вполне может стать козлом, точнее козой отпущения и возликовала. Во время фейерверка она вышла на террасу и, оставшись незамеченной, выстрелила в мужа. Одна беда – промахнулась. Испугавшись, она бросилась в гостиную, сунула пистолет мне в сумку и вышла через оранжерею на улицу к гостям. На пленке видно, что когда раненого Андрея ведут в дом, Тамара присоединяется к шествию на несколько секунд позже, причем к мужу она не просто идет – бежит, хотя гости не поняли, что вообще произошло. Думаю, что именно Тамара впоследствии распустила слух, что в доме Левиных проблемы с одной из дочерей, на всякий случай. Вдруг бы как-то пришлось объяснять исчезновение лечащего врача Насти.
– Вам бы в МУРе работать, милочка, – издевательски сказала Тамара. – Одна проблемка: как вы это все собираетесь доказывать?
– А я и не собираюсь, – усмехнулась я.
– Да? – округлила глаза Тамара. – А что так? Вашему дедуктивному методу любой сыщик позавидует. Шерлок Холмс нервно курит, а Пуаро с горя пойдет и повесится. Может, и Льва Борисовича я укокошила?
– Нет, – ответила я, покачав головой. – Льва Борисовича убил совершенно другой человек.
Змей нервно хохотнул. Уже готовая отражать атаку Тамара вдохнула, забыла выдохнуть, пошла пятнами и закашлялась. Марина сжала кулаки так, что побелели костяшки. Инга даже бровью не повела, а Андрей вдруг тихо сказал:
– Не надо.
– Нет уж, пусть скажет, – яростно запротестовала Тамара. – У нее ведь большой опыт в таких делах, не так ли? Не удивлюсь, если кому-то из нас припишут… не знаю… убийство Кеннеди. Она же просто хочет нам отомстить?
– За что? – поинтересовался Змей. Тамара смерила его высокомерным взглядом, но не ответила.
Я не слушала и смотрела на Андрея, сгорбившегося, с потемневшим лицом, абсолютно несчастного, и только глаза, странно-белые светились, как две звезды… Как глаза его дочерей.
Я вспомнила, как в глубоком детстве поехала с подругой в деревню, и там, совершенно случайно нашла старую книжку давно забытого автора. В своем, надо сказать весьма посредственном, детективе он утверждал, что глаза такого вот белесого оттенка принадлежат лгунам. Не знаю почему, это убеждение врезалось в память на всю жизнь. Сейчас я не испытывала ни жалости, ни даже жажды мести, которую мне приписывала Тамара. Больше всего хотелось, чтобы этот балаган закончился.
Где-то в глубине сознания гаденько хихикала подлая мыслишка: а если я не права? Но я задавила ее прессом из здравого смысла. После моего заявления в дом Левиных приезжать больше не придется.
– Думаю, вы прекрасно все поняли, – хмуро сказала я. – Признаться, я даже удивилась, почему такая простая мысль не пришла в голову сразу, но я не знала о романе Тамары и Льва. Потому не видела мотива. А потом, сопоставив некоторые детали, сообразила, что лишь у одного единственного человека был мотив и возможность.
– У кого? – спросил Змей. Я вздохнула.
– У Инги, разумеется.
На этот раз никто не сказал, что мои домыслы – чушь первостатейная. Даже Инга, изучавшая узор на ковре, не подняла головы и не попыталась воспротивиться. Змей прищурился и посмотрел на нее, а потом обратился ко мне:
– Поясни.
– Я оказалась не единственным свидетелем разговора Тамары и Льва. Сейчас я вспомнила, что Лев вошел в дом сразу за мной, а следом влетела Инга, расстроенная и злая. Кто, как не Инга знал, где можно поговорить без свидетелей? Ведь только член семьи видел, какой участок двора не просматривается на видеокамерах?
По всей вероятности, Инга подслушала беседу Льва и матери и поняла, что она – не единственная вишенка на торте. К тому же брак с Тамарой открывал для Льва, алчного и готового, по словам Марины, на все ради денег, куда больше возможностей, чем отношения с Ингой. Тем более, что Андрей наверняка не одобрил бы их брака. От ревности у Инги помутился рассудок, и она в очередной раз схватилась за нож.
– В очередной? – не понял Змей.
– Ну да. Мне рассказали о первом браке Инги, измене мужа и как для него кончился адюльтер. Говорили так же об ее неустойчивой психике, неразборчивости в мужчинах, привычке напиваться в дешевых забегаловках, чему даже я однажды была свидетелем. Так или иначе, Инга услышала разговор матери и Льва, вызвала на откровенный разговор, а потом несколько раз ударила ножом. Думаю, что Лев сказал ей не самые лестные вещи. Ингу наверняка залило кровью, потому на следующий день она вышла вместе с нами на улицу в пуховике, хотя на празднике была в шубе. Испугавшись содеянного, она забросала тело снегом, выбросила нож, и лишь потом стала соображать: тело найдут. Нужен идеальный преступник. И таким стала Настя. Не знаю каким образом она испачкала платье кровью, но уверена, на платье была кровь не Льва. Вот, собственно и вся история.
– Кажется, юридически это называется «состояние аффекта», – задумчиво произнес Змей. – Марина, боюсь вам придется еще раз выполнить свои обязанности. Поищите шубу Инги. Ее ведь наверняка нет в шкафу.
– Да она сейчас сама вывозит шубу кровью и подсунет нам в качестве доказательства, – закудахтала Тамара.
– Алиса, сходите с ней, – попросил Андрей и так посмотрел на жену, что та немедленно замолчала.
Мы с Мариной вышли, плотно затворив за собой дверь. В комнате Инги шубы не было, как и в стенном шкафу прихожей. Не нашли мы ее ни в кладовой, ни в подвале. Я даже начала подозревать, что Инга избавилась от одежды, или, что еще хуже, я ошиблась. Затем мы направились в комнату Насти. Там я отказалась от поисков, села на кровать и, пока Марина рылась в вещах, мрачно уставилась в угол. На полу валялся плюшевый ротвейлер, подаренный мной.
– Спасибо вам, – вдруг сказала Марина. Ее голос из стенного шкафа звучал как зов призрака. Я вздрогнула.
– За что?
– Вы одна не поверили. Они бы точно обвинили меня в убийстве. Правда, мне, скорее всего, так и не придется больше работать в этом доме. Да я и не хочу. Та еще семейка… О, кажется нашла…
Марина вытянула с нижней полки глубоко запрятанный пакет и вытряхнула содержимое на пол. Перед нами была норковая шубка Инги. Бежевый мех был вымазан в чем-то темном.
– Гадость какая, – брезгливо сказала Марина, поднимая шубу двумя пальцами. Я ничего не ответила. Неся улику, как нестабильную взрывчатку, мы вернулись в кабинет. Марина водрузила шубу на стол и уселась на прежнее место. Я осталась стоять.
– Вы ведь догадывались, что это Инга? – спросила я Андрея. Он пожал плечами и ответил невероятно спокойно.
– Знаете, Алиса, грех наказывать человека за любовь, пусть даже такую. Да, я подозревал. Как я могу осуждать дочь, которая попыталась меня спасти? Утешает мысль, что Настя тут оказалась ни при чем.
Взгляд, брошенный им на Тамару, не предвещал ничего хорошего. Та сидела, с застывшей маской вместо лица, и только глаза, смотревшие на меня, сверкали от бешенства.
– Он все отрицал, – пробубнила Инга, и я вдруг поняла, что она плачет. – Сказал: ты же сумасшедшая, ты все придумала. Все вы ненормальные… И смеялся.
– Где ты взяла нож? – спросил Змей.
– Не знаю. Схватила где-то со стола, потом бросила в снег, не помню куда. Я ему угрожала, сказала, что все расскажу отцу, что его вышвырнут, а он смеялся, как идиот, и все твердил: ты ненормальная, ты нимфоманка, тебе никто не поверит, а уж твой папочка и подавно. Тебя же, юродивую, на поводке надо держать. Он без конца повторял: на поводке, в наморднике, вместе с псами. Ну, я его и…
Инга захлебнулась и закрыла лицо руками. Ее плечи сотрясались в беззвучных рыданиях, а я стояла истуканом, не зная, на что решиться. Подойти к ней, утешить или же оставить все как есть. Змей смотрел на меня странным взглядом, в котором мерещилось что-то похожее на восхищение. Странный тип.
За нас решение принял Андрей. Он встал и церемонно откашлялся.
– Дальше мы, пожалуй, сами. Если вы не против.
Его голос был ледяным. А взгляд, который он бросил на жену, еще хуже. Я поежилась и отступила к дверям, поскольку знать, что произойдет, когда за нами закроется дверь, у меня не было ни малейшего желания.
– Да, мы поедем, – просто сказал Змей. – Удачи вам.
Последняя фраза прозвучала издевательством. Я ушла, не сказав ни слова. Змей усадил меня в машину, а я почувствовала настоятельное желание расплакаться. Вот только слез не было, ни единой, лишь в горле растекалось жжение, неприятное, царапающее, бьющее горячей волной в нос.
– Ты молодец, – негромко сказал Змей. А я бы с удовольствием врезала ему между глаз чем-нибудь тяжелым. Змей завел мотор и нажал на клаксон, ожидая, когда перед нами откроют ворота. Неожиданно кто-то постучал в окно. Я вздрогнула от неожиданности.
У машины стояла Марина, державшая в руках какой-то сверток.
– Хорошо, что успела, – сказала она. Вот, это просили вам передать. И еще: завтра из Парижа прилетает ваш друг и привезет собаку. Вам придется встретить его самой. Я написала на бумажке номер рейса.
– Спасибо, – прошептала я.
– Вам спасибо, – ответила Марина. – Прощайте.
Ворота открылись. Змей рванул вперед так, что из-под колес полетели комья снега. Я повертела сверток, в котором угадывалось что-то твердое, в руках и медленно открыла пакет.
– Что это? – спросил Змей, глядя на фигурки, замершие в танце.
– Это куклы, танцующие джайв, – ответила я. Змей взял кукол и внимательно смотрелся в лицо танцовщицы.
– Она на тебя похожа. Не находишь?
– Выброси их, – приказала я.
– Почему? Они красивые.
– Я сказала, выброси.
Змей пожал плечами, открыл окно и, с сомнением бросив взгляд на мое расстроенное лицо, швырнул кукол в снег. Только тогда напряжение, сковывавшее мою грудь, нашло выход. Я скорчилась на сидении и разрыдалась.
С того момента, как мы покинули территорию владений Левиных, Змей вел себя идеально, словно вдруг на какой-то момент терминатор уступил место человеку. Мы поужинали в каком-то ресторанчике с живой музыкой, и он даже пригласил меня танцевать. А музыканты как на грех заиграли танго, знакомое, любимое, с щемящей мелодией. Певица на неплохом французском пыталась подражать оригиналу, но получалось так себе. Не хватало голоса и фактуры. Мы топтались на площадке недолго, а потом поехали домой.
Вечер прошел относительно спокойно. Змей был невероятно молчалив, поглядывал на меня исподлобья и всюду ходил хвостиком, не оставляя ни на минуту в одиночестве. Молчание, давившее на нервы, было настолько напряженным, что между нами, казалось, проскакивали искры.
Поздно вечером, когда я сидела на кухне, не зная, чего ждать от сегодняшней ночи, он вышел туда же, голый по пояс и принялся заваривать чай. Мне показалось, что он избегает моего взгляда и не знает, как начать разговор. За стеной, на экране телевизора снова показывают старую комедию о чудаке, который улетел в Ленинград.
– Где заварка? – спросил Змей.
– В шкафу.
– Я смотрел, там нет.
– Слева.
Он нашел пачку пакетированного чай с бергамотом и налил себе в большую керамическую кружку. Потом, подумав пару минут, достал еще одну кружку и налил чаю мне. Горьковатый запах ударил мне в ноздри.
– Завтра я поеду с тобой в аэропорт, – заявил он. Я не ответила, демонстративно игнорируя его слова. – Я поеду с тобой.
Он повторяет эти слова с нажимом, как приказ, и тогда я поднимаю взгляд.
Его глаза, как две свинцовые пули, раскалившиеся от вспышки пороха, и я не знаю, чего он хочет больше всего на свете: ударить меня или поцеловать. Кружка с чаем выскальзывает из моей руки и летит на пол, расколовшись на четыре куска. Чай заливает пол, образовав некрасивую дымящуюся лужу.
Отставив свою кружку, Змей делает шаг ко мне, но я уклоняюсь и ухожу. Мне все равно, где он будет спать, и почти все равно, что он со мной хочет сделать. В глубине души я знаю: что бы ни произошло между нами сейчас, это в последний раз. Новогодние каникулы кончились, и все должно вернуться на свои места.
Змей вошел в комнату. Я разделась у него на глазах, небрежно, отстраненно, представив, что за спиной – целый зрительный зал, а я героиня очередной мелодрамы. Экранная Наденька затянула тоскливую песню женщины, которой нравится, что ее возлюбленный не любит ее. Змей молчал, глядя, как я стаскиваю свитер и джинсы, как бросаю их на пол. А я думала о том, что никогда не захочу называть его по имени. Экранное мельтешение действовало на нервы. Я нажала на кнопку, и комната погрузилась во мрак. Пусть так. В темноте можно представить все, что угодно.
Я почувствовала его приближение. Потом откинулось одеяло, и под него скользнуло большое, горячее тело. Он обнял меня, прижав к груди, вот только я была совсем не настроена на сантименты. Делай что хочешь, и оставь в покое. Завтра будет совсем другой день.
Самолет Кристофа прилетал в полдень. И, несмотря на то, что мы выехали загодя, все равно опоздали, застряв в пробке. Когда мы припарковались на стоянеу Шереметьево, Кристоф уже стоял на улице, припорошенный снегом, в нелепой вязаной ушанке. Его псы сидели в машине, а Бакс зябко трясся, поджимая лапы. После относительно теплой Франции московские морозы были для него убийственными. Путешествие явно не пошло ему на пользу. Пес нервничал и старался прижаться поближе к единственному близкому человеку.
– Кристоф! – крикнула я, выбираясь из машины. Бакс, услышав мой голос, напрягся и принялся высматривать меня в толпе. Учуяв хозяйку, пес завизжал и рванулся так, что круглый, как мячик француз полетел за ним, скользя по обледеневшему асфальту словно сноубордист.
Собака сбила меня с ног. Его горячий язык с трудом просунулся сквозь ремни намордника, но этого хватило, чтобы мгновенно слизать с лица косметику. Бакс не давал подняться и казалось, что на данный момент нет никого счастливее его.
Змей наблюдал за происходящим снисходительно и не помог мне встать, понимая, что это бесполезно. Я поднимаюсь на четвереньки, и Бакс снова свалил меня на бок.
– О, боже, Бакс, прекрати! – кричит Кристоф по-французски, но пес слишком занят мной и не слышал. Я хохотала, отбиваясь от тяжелого литого тела, с огромным трудом встала на ноги, отряхивая снег.
– Прости, я не должен был… – сконфуженно бормочет Кристоф. – Добрый день, месье…
Я оглядываюсь на Змея. Он стоял, засунув руки в карманы, не обращая внимания на снег, тающий на его лысой голове. Кристоф замечает мой взгляд, и с его лица сползла благодушная улыбка. Я поцеловала его в щеку.
– Как долетел?
– Ужасно. В самолете было дико холодно. Не понимаю, почему. На середине пути я отправился в туалет как раз в тот момент, когда мы попали в зону турбулентности, и едва не остался без зубов. Твой пес вел себя хорошо, но я бы посоветовал обратиться к специалисту. У него явно стресс. Ты заберешь его?
– Конечно.
– Хорошо. Хотя мне немного жаль. Он обрюхатил двух моих девочек. И, хотя я несколько недоволен, что у него нет родословной, почему-то не слишком расстроился. Возможно, старею, становлюсь излишне сентиментальным и чувствительным. Когда нет ни жены, ни детей, радуешься малому. Ты не говорила, оставить ли тебе щенков, потому я всех распродал.
– Да, щенки мне как-то некстати…
Я не знала, понимает ли по-французски Змей и потому периодически оглядывалась. Вежливая улыбка на его физиономии могла означать что угодно.
– Ничего не понимаю, – тараторил Кристоф. – Тамара не отвечает на звонки. Мне пришлось просить директора клуба организовать нам гостиницу и машину. Ждал только тебя, смертельно хочу есть и спать. Ты не в курсе, что случилось у Тамары?
– Я тебе расскажу потом, – пообещала я. – Если к тому времени останусь в городе. Или напишу.
Кристоф погрустнел.
– Ты опять уезжаешь?
– Боюсь, да.
– Я тебя еще увижу?
Я пожала плечами и погладила пса. Бакс, абсолютно счастливый, прижимался к моим ногам, заваливаясь всем телом так, что я едва не падала.
– Кто этот мужчина рядом с тобой? – спросил Кристоф. В его глазах, бесцветно-голубых, поблекших от времени, столько мудрости и понимания, что я теряюсь на какой-то миг. Кристоф был рядом со мной в самые трудные годы, и не предаст в дальнейшем, я это чувствую, и потому, оглянувшись на безмятежно улыбающегося Змея, я отвечаю просто, без лишних слов:
– Убийца.
Бакс без особого сопротивления забрался на заднее сидение джипа. Правда, на Кристофа, с которым мы обнимались на прощание, смотрел с понятной тоской. Перемены пса не радовали. Скорее всего, он хотел, чтобы француз поехал вместе с хозяйкой. Однако чуда не произошло. Он быстро освоился в машине и развалился на кожаном сидении. Я с мстительным удовольствием подумала, что машину потом придется мыть. В аэропорту, несмотря на морозец, было грязновато. На Змея пес покосился без особого интереса, и даже глухо рыкнул.
– Намордника не снимай, – предупредил Змей.
Я демонстративно сдернула с пса ремни. Бакс тут же полез целоваться, повизгивая от возбуждения. Высокая спина сидения мешала ему, но от счастья он вряд ли замечал преграды. Выполнив свой долг, он улегся на сидения.
– Просил же, не снимай, – поморщился Змей.
– Могу сесть с ним рядом, раз ты такой трепетный, – огрызнулась я. – Подержу за холку, чтобы он тебя не цапнул.
Змей предпочел не отвечать, и лишь тонкие губы сжались в одну тонкую линию. Я нисколько не сомневалась, что как только мы вернемся домой, он выскажется. Осознание этого факта вызвало у меня лишь скрытую усмешку. Играть паиньку у него получалось плохо, и, кажется, он сам это понимал. Он вел машину с непроницаемым видом, дворники сметали со стекла летящий снег. Я молча смотрела в окно на унылый, непритязательный пейзаж Шереметьевского шоссе, слушала гул взлетавших и приземлявшихся самолетов и все перебирала мрачные мысли, обкатывая их словно четки.
– У меня есть дом в Подмосковье, – негромко сказал Змей. – Не такой шикарный, как у Левиных, но все-таки…
– И что? – мертвым голосом поинтересовалась я, сразу представив открывающиеся «перспективы». В голове услужливо встала картинка: мрачная башня, окруженная глубоким рвом, автоматчики у ворот и я, заключенная, без права на амнистию.
– Ничего. Твоему псу будет там комфортнее.
– А мне?
Этот простой вопрос вывел его из себя. Змей дернул руль. Машина вильнула в сторону, до полусмерти напугав водителя какой-то обшарпанной легковушки. Нам вдогонку понеслись раздраженные гудки.
– Ты когда-нибудь будешь разговаривать со мной нормально? – заорал он. Бакс угрожающе зарычал. – И уйми своего пса, иначе я ему башку прострелю!
Я просунула руку между сидений. Пес облизал ее, но продолжал рычать, словно старый холодильник. Видимо чуял тяжелую волну нарастающего напряжения. Я поглаживала Бакса, и искоса смотрела на Змея. Больше всего на свете мне хотелось бы получить его голову на серебряном блюде.
Ему не пришло в голову заткнуться, и спустя пару минут он начал говорить ровным голосом, расписывая прелести своего загородного жилища. Я слушала вполуха, отвернувшись в сторону. Казалось, он никогда не замолчит. Навстречу летели груженые фуры, рассекающие засыпанное снегом шоссе, как ледоколы. Комья грязного снега, смахивавшие на куски шоколадного мороженого, отлетали в стороны. Монотонный голос моего тюремщика действовал на нервы так, что я готова была закричать, но вместо этого впивалась ногтями в собственную кожу. Боль всегда боль. Я с удовольствием бы посыпала раны солью, чтобы она разъела их, выжигая из сознания этот низкий, хрипловатый голос.
– …Вообще летом там довольно красиво. Сосны… и все такое. В прошлом году даже бассейн вырыли, правда, не бог весть какой, но в жару купаться можно. Вот только второй этаж не обустроен, но на первом места достаточно…
– Захаров меня ищет? – прервала я. Упоминание о начальстве заставило Змея замолчать.
– Нет, – нехотя сказал он.
– И как ты объяснишь ему мое присутствие в своем доме? – поинтересовалась я. Змей пожал плечами.
– Собственно, никак.
– Почему? Или не боишься гнева босса?
– Не боюсь. Я теперь сам по себе. Начальству на меня глубоко наплевать, смена подросла. Есть кому броситься грудью. А я уже старенький. Пора и честь знать.
Я некоторое время сидела молча, переваривая услышанное. Меня не ищут? А как же деньги? Ведь их не могли найти. Неужели Захаров поставил крест на пяти миллионах долларов? Змей с усмешкой поглядывал на меня, словно сканируя с головы до пят. Я вдруг сообразила, что он видит меня насквозь и забавляется. Внезапно в голову пришла другая мысль.
– Ты ведь знал кто убил Льва? – полуутвердительно-полувопросительно произнесла я.
– С чего ты взяла?
– Да брось. Это было слишком просто. Вся эта возня с Мариной была затеяна специально, для отвода глаз. Андрей тоже догадался, чьих рук это дело, потому и попросил тебя избавиться от трупа. Он сразу заподозрил Ингу?
– Практически, – кивнул Змей. – Особенно после того, что она сделала со своим бывшим мужем. Конечно, его сбило с толку окровавленное платье в комнате Насти, но он так и не поверил, что подобное могла сделать девчонка. А вот сговор Тамары и Льва был для него сюрпризом.
– А для тебя?
Змей закурил и выдержал паузу.
– Я начал думать в том же направлении, что и ты практически сразу. Единственной, у кого имелся мотив для убийства, была Тамара. Если бы в этот же вечер Инга не поспешила расправиться с любовником, ничего сверхъестественного бы и не произошло. Андрей включил бы голову и вычислил супругу. Может, и любовнике узнал бы.
– Зачем тогда ты обвинял меня?
Змей посмотрел на меня, как на дурочку и сказал со странной, не свойственной его личности нежностью.
– А как мне было еще удержать тебя?
Я предпочла не развивать эту тему. Дым от его сигареты медленно клубился по салону и втягивался в урчащее чрево кондиционера, не позволяя заполнить маленький враждебный мир кожаного салона. Я думала, что Змей очень умен и долго водить его за нос не удастся. Что бы я себе не придумала, он не поверил, что я не знаю, где деньги. И даже если он действительно влюблен, пять миллионов долларов смело перевесят любое стихийно вспыхнувшее чувство.
Но у меня остался еще один вопрос, не задать который я не могла. Перед глазами услужливо всплыло воспоминание: удушливо жаркий августовский вечер, труп на полу со шпагой в груди, напряженные Захаров и Змей, и мужчина, прикрывающий мое спешное бегство. Его судьба так и осталась неизвестной, и лишь Змей мог дать ответ на мучивший меня вот уже два года вопрос. Увидев, что я повернулась к нему, он улыбнулся.
– А Сергей? Что стало…
Уголок его рта дернулся вниз, но он не успел ответить. Джип обогнал черный «мерседес», прижимая нас к обочине. Змей нажал на тормоза с такой силой, что я тюкнулась носом в приборную доску, а Бакс свалился с сидений и залаял.
– Не делай глупостей, – негромким, каким-то мертвым голосом произнес Змей. Я подняла голову, вытерла капавшую из разбитого носа кровь и посмотрела вперед. Сердце совершило бешеный скачок вверх.
На дороге, вооруженный помповым ружьем, стоял Леха, и его угрюмое лицо не предвещало ничего хорошего.
Я сразу поняла, что дело кончится плохо. Рука Змея скользнула под короткую меховую куртку. Меня еще накануне нисколько не удивил его недвусмысленный приказ не входить в здание аэропорта, а ждать Кристофа снаружи. Змей не расставался с пистолетом даже когда ложился спать. Это выглядело глупо, по-киношному, я даже вспомнила глупую комедию про полицейских. Был там такой маньяк-полицейский, который везде ходил с кучей пистолетом, да и жена была ему под стать. Засыпая со Змеем в одной постели, я нутром чувствовала: его пистолет где-то рядом, под подушкой или под матрацем, но всегда в опасной близости.
Леха медленно шел к нам. Ствол его ружья был направлен в лобовое стекло джипа. Мимо проносились машины, водители которых, завидев вооруженного человек, увеличивали скорость.
– Не дергайся, – медленно сказал Змей. – Не будет он стрелять. Побоится тебя задеть.
Леха приближался медленно, шагая словно робот. И хотя от его «мерседеса» до нашей машины было всего несколько метров, я успела взмокнуть.
Он подошел почти вплотную и резко сказал.
– Подними руки.
Змей повиновался. С его лица не сходила презрительная усмешка. Леха мельком заглянул в салон, увидел меня и кивнул, а потом приказал:
– Выходи.
Змей медленно опустил руку, но Леха тут же дернул стволом.
– Не ты. Она.
Я потянула на себя дверцу, чувствуя странную слабость в коленях. Бакс с интересом наблюдал, как я выхожу из машины, и тут неожиданно залаял. Леха инстинктивно отпрянул от дверей.
Никогда бы не поверила, что мир братьев Вачовски так осязаем. То, что они воплотили на экране, я увидела наяву.
Змей выпрыгнул из машины со странной медлительностью, словно завязнув в густом киселе. Машины, летящие по шоссе, ползли неуклюжими черепахами, а снег, кружившийся в воздухе, застыл белыми точками. Звуки доносились до меня как из-под толстого слоя ваты, искаженные, замедлившиеся до полной неузнаваемости. Рука Змея выбросилась вперед, а лицо исказилось в хищном оскале.
Вспышка, сопровождаемая грозовым раскатом.
Мир треснул и посыпался битыми осколками.
Леха странно взмахнул руками, и в этот момент время вернулось на свое привычное место, разогнавшись до привычной скорости курьерского поезда. В нос ударила пороховая гарь. Ружье ударилось о землю с металлическим лязгом. Леха медленно оседал на землю, а в глазах, устремленных на меня, были непонимание и обида, сменившиеся болью. Я дернула ручку, открывая дверь. Бакс неуклюже вывалился на землю. Я побежала к Лехе, лежащему на снегу лицом вниз и с трудом потянула неподатливое тело на себя.
Лицо Лехи скривилось от боли. На прокушенной губе выступила кровь. Я опустила глаза, увидев дыру в куртке, из которой лез окровавленный пух. Бакс скулил за спиной, не понимая, что делать.
– Ну, вот, – спокойно сказал Змей. – И куда полез, идиотина?
Я подняла голову. Бакс настороженно взглянул на меня. Вскинув руку, я резко воскликнула, надеясь, что пес еще не забыл дрессировки.
– Attack!
Мощное тело ротвейлера метнулось вперед. Змей поднял пистолет, но Бакс, оттолкнувшись в прыжке, сбил его с ног и впился клыками в руку. Змей взвыл от боли, лупя пса по голове и телу свободной рукой и ногами, но тренированный Бакс, казалось, не замечал ударов. Пистолет отлетел в сторону. Я подползла к нему на четвереньках и подняла, направив дуло на Змея.
– Бакс! Фу! Ко мне! Venez à moi! – закричала я. Пес не слышал, продолжая трепать вопившего от боли Змея. Я звала пса долго, не решаясь приблизится ближе, и, наконец, он отпустил свою жертву. Продолжая угрожающе рычать, Бакс подбежал ко мне, выражая полную готовность вновь броситься на обидчика.
Машины проносились мимо. Странную, наверное, картину мы представляли для водителей и пассажиров. Распростертое на земле тело мужчины, скалящийся ротвейлер и девица, держащая на прицеле потрепанного мужчину, привалившегося к колесу джипа. Никто не спешил остановиться и разузнать, в чем дело. Я бы тоже не остановилась. Наверняка кто-то из них уже звонил полицейским, но у меня была уйма времени.
Я хотела подтащить Леху к машине и увезти в больницу, но когда шагнула к нему, поняла, что ему это не нужно. Леха лежал на боку, приоткрыв глаза с застывшим выражением лица, которого никогда не бывает у живых. Змей тяжело дышал и кривился от боли. Я подошла ближе, заглянула в салон и, увидев пустое гнездо зажигания, потребовала:
– Ключи!
Трясущейся рукой он бросил мне брелок с ключами. До меня они не долетели, упав в опасной близости от его ноги. Я бегло усмехнулась и чмокнула губами. Бакс подбежал ближе с недружелюбным видом, готовясь к новой атаке.
– Apportez des touches! – скомандовала я и для наглядности ткнула пальцем в землю. Пес, для которого поиск ключей всегда был любимым развлечением, без проблем поднял с земли глухо звякнувший брелок. Я забрала ключи и сунула в карман.
– Умница, – похвалил Змей шипящим голосом. – И что теперь? Убьешь меня?
– Что с Сергеем? – быстро спросила я. Время поджимало, а вопрос так и остался непроясненным. Змей с бесстрастным лицом смотрел мне в глаза. – Не скажешь?
– Зачем? – тихо ответил он. – Ты столько лет жила в неизвестности. Поживи еще, пока можешь. Ты же не застрелишь меня, ведь так? Ты не убийца. А вот я – да.
– Отойди от машины, – приказала я.
Змей послушно, припадая на растерзанную ногу отошел подальше. Я залезла внутрь, позвала Бакса, запрыгнувшего внутрь с ловкостью пантеры. Все это время я держала Змея под прицелом, опасаясь, что даже в таком состоянии он способен на многое.
– Я найду тебя, – крикнул он.
– Сомневаюсь, – сказала я и завела мотор.
Я отъехала всего на пару метров, взглянула в зеркало заднего вида и увидела, как Змей с ловкостью раненой обезьяны ковыляет к брошенной машине Лехи. Открытая дверца «мерседеса» призывно манила. Недолго думая, я дала задний ход.
Змей успел подбежать к машине. Еще мгновение, и он юркнул бы внутрь. В этот момент бампер джипа врезался в открытую дверь, с силой вдавив ее в человеческое тело. В мою спину ударил немой вопль. Я зажмурилась, стараясь не смотреть в зеркало, но все равно видела на треснувшем стекле смазанный след окровавленной ладони, как будто человек в последнем отчаянном усилии надеялся остановить несущийся на него внедорожник.
Часы на приборной доске мерно считали минуты. С неба падал снег.
Я очнулась только когда услышала позади далекие писклявые голоса сирен. Подавив желание оглянуться и проверить, что стало со Змеем, я нажала на педаль газа. Мне было страшно ехать вот так, среди бела дня, в машине, на капоте которой, быть может, болтались фрагменты человеческого тела. Казалось, что сейчас забрызганные кровью руки ударят в стекло и схватят за горло, выдавив жизнь без остатка. Чувствуя, что сейчас просто сорвусь, я судорожными движениями стала тыкать в кнопки приемника. Желая услышать хотя бы иллюзию нормальной человеческой жизни. Неужели я не заслужила хотя бы чуть-чуть спокойствия и обыденности? То, что произошло потом, я посчитала знаком свыше.
Наверное, небеса решили дать мне шанс. В конце концов, я всего лишь хотела жить как все. И не моя вина, что это не выходило. Бог свидетель, я хотела как лучше.
Неведомые диджеи пожалели меня. Не знаю почему, но когда я в полной панике давила на кнопки, они решили проиграть мою любимую мелодию. Услышав хрустальный голос певицы, я вдруг почувствовала себя лучше, осознав: вот она я, вот моя жизнь и ей, кажется, ничего больше не угрожает… При условии, что я разыграю карты, как надо.
Свернув с шоссе несколько раз, я миновала Комсомольскую улицу, въехала на Цветочный проезд и там вышла из машины. Забрав сумку, взяв Бакса на поводок, я выбросила в снег телефон и пошла прочь, не удосужившись даже захлопнуть дверцу. Если повезет, спустя несколько минут джип найдет себе нового хозяина. Я была свободна. Сверху доносился гул спешащего в Шереметьево самолета. А из машины доносились звуки любимого танго.
Этот город ничуть не лучше и не хуже других. В меру большой, в меру равнодушный к своим обитателям. За последние полгода я сменила уже шесть населенных пунктов, нигде не задерживаясь надолго. Кажется, одиночество стало моим уделом.
Меня по-прежнему зовут Алиса. Это все, что осталось от прошлой жизни. Имя и мой пес, которому уже до смерти надоели переезды. Но рисковать я не хочу. Если кто-то захочет отследить маршрут моего перемещения по стране, ему придется изрядно потрудиться, потому что в нем нет системы.
Я так давно не видела моря, что, не задумываясь, махнула на юг. И теперь обитаю там, время от времени переезжая с места на место. Иногда я ищу в интернете упоминание о недавних событиях, но пресса молчит. О происшествии на Шереметьевском шоссе не сказано ни слова. Иногда я просыпаюсь ночами, снова и снова слыша глухой влажный удар, и вижу кровавые пятна. Теперь я стараюсь не водить машину, потому что каждый раз меня начинает трясти в истерике, стоит приблизиться к рулю.
Иногда я плачу ночами, и мой верный, ничего не понимающий пес, утешает меня, подставляя лобастую голову под руки. Я могла бы рассказать о своих страхах, но, к сожалению, собака вряд ли меня поймет.
Иногда я думаю, что мой тюремщик, мой мучитель, мой любовник все еще жив и рано или поздно найдет меня, чтобы поквитаться.
Возможно, он надеется застать жертву врасплох. Но об одном он не имеет никакого понятия. Я не питаю иллюзий и готова ко всему.
Я жду.
Простите, мадам, но мы говорим только по-французски. Могли бы вы пригласить ту мадемуазель, что обслуживала нас в прошлый раз?
Простите, мадам, но мы вас не понимаем. Кто-нибудь может сообщить нам – готовы ли наши путевки?
Мадам испытывает некоторые затруднения. Ее сотрудница внезапно заболела. Может быть, я могу вам помочь? Я правильно поняла, что вы запланировали отдых в России на Рождество?