Весна в горах — та же, что и на равнине. Не только ущелья окутываются туманами, и склоны гор покрываются зеленым налетом чуть ли не под самые ледники, но и ветер становится влажным и теплым, а под крышей уютного трактирчика на восемь столов вдруг обнаруживается какая-нибудь ошалевшая от счастья пичуга, которая разливается трелями, словно добиралась к родному гнезду с края света.

Милая, еще далеко не старая женщина стояла за стойкой, шевелила лопаткой в печи лепешки по-лапаньски, поглядывала на рвущую горло птицу, бросала взгляд в зал, свет в который падал из четырех больших окон, и улыбалась. Прошедшая зима оказалась не слишком суровой, монеты, сообразно количеству прикормленных завсегдатаев, водились, муж не огорчал, а скорее радовал, да и дети росли на загляденье — крепкие, шустрые, сообразительные, а что еще нужно матери для счастья? Тем более что и в эту минуту все трое были рядом: младшая дочь, прикусив от старания язык, месила начинку для лепешек, средняя раскатывала тесто, а старший сын только что принес охапку дров для печи и ухватился за ручки ведер, чтобы наносить еще и воды из колодца.

— Обожди с водой, — продолжая улыбаться, но пряча в глазах беспокойство, бросила негромко мать. — Две кадушки полны. Сбегай-ка к отцу да подмени его. Скажи, срочно нужен в трактире. Гость у нас.

— Кто? — прошептал черноволосый парень, не поворачивая головы в сторону зала.

— Кто-то, — ответила мать. — Иди через двор. Отец пусть заходит с улицы да бирку повернет. Как раз утренние посетители разойдутся.

Парень кивнул, громыхнул ведрами и вышел на задний двор, а уже оттуда выскочил в узкий проулок, в котором еще лежал в тени лед, перемахнул через низкую каменную ограду, вылетел на площадь перед крепостными воротами, где шумело торжище, и, лавируя между рядами, палатками, тентами и коробейниками, подбежал к самым воротам крепости.

— Отец! — окликнул он кудрявого, с легкой проседью, улыбчивого торговца, который продавал горячие намешские пирожки.

— Что за оказия? — поинтересовался тот, не стирая с лица улыбку, хотя его глаза наполнились тревогой.

— Мать зовет, срочно, — понизил голос парень. — Велела подменить тебя да сказать, что ты нужен в трактире. Заходи с улицы, не забудь повернуть бирку. Гость у нас.

— Кто? — тут же начал снимать с плеча корзину торговец.

— Не знаю, — ответил парень. — Я не разглядывал.

— Менять меня не нужно, — сунул сыну в руки корзину торговец. — Ешь. Один пирог остался. Неси корзину в трактир, но через двор. Потом тихо, тайком, подай матери за стойкой лук и десяток стрел. Лук держи над стрелами. Понял?

— Понял, — пробубнил парень с набитым ртом.

— Так не медли, — похлопал его по плечу торговец. — И пригляди, нет ли подозрительных зевак возле трактира.

Лапани обходились без городов. Разве могли дома из дерева или из камня заменить теплый двойной шатер из шерсти черной козы, которому не страшны ни ветер, ни дождь, ни снег? Разве можно разобрать каменный или деревянный дом, погрузить на верблюдов, переехать на другое место — на другое пастбище, и уже ближайшей ночью снова спать в собственном доме? Нет. Не было городов у лапани. Иногда старики или старухи, которым главы родов доверяли воспитание детей, начинали рассказывать малышам что-то о далеких предках, что построили ныне занесенные песком города, но сами не слишком верили собственным словам. Порой песок отступал, и открывающиеся камни являли надписи, выполненные той же самой вязью, которой старики-лапани все еще размечали привычные таблички, но смысл написанного на камнях ускользал от скотоводов, хотя вроде бы и знаки были те же самые, да и слова из них складывались почти знакомые. К счастью или к несчастью, но древние города были скрыты песком почти полностью, что позволяло избежать ненужного соблазна и тревоги кочевого ума. Однако один из древних городов показал лапани несколько больше обычного.

В трех сотнях лиг от Гимского перевала из песков поднималось целое здание. Два этажа были сложены из черного камня, который летом нагревался на солнце так, что, попытайся кто из кочевников прислониться к нему, оставил бы ожоги даже через двойной стеганый лапаньский бурнус. Крыша над зданием не сохранилась, и толстые стены, ограждающие квадрат размером сто на сто шагов, колонны, внутренние лестницы, башни, галереи и переходы, напоминая высохшие внутренности гигантского зверя, устремлялись непосредственно в желтое небо. Часть лестниц спускалась в недра здания, скрытые глубоко в песке, в центре строения темнело пятно провала в жуткие подземелья, но уж туда попадали немногие. И не потому, что в песке этажей таилось больше, чем над песком. И не потому, что там, в темноте, в самую страшную жару царили сырость и холод. И не потому, что здание разбегалось залами и коридорами в стороны, всякий год обнажая новые проходы, что грозило путешественнику потерей пути. Нет. Совет родов лапани устроил в здании темницу для преступников, а в его верхнем подземном ярусе хранилище богатств степняков, которые и охраняли выделенные каждым родом воины.

У входа, который когда-то был скорее всего огромным стрельчатым окном, из песка торчал обломок гранитной стелы, покрытый лапаньской вязью, прославляющей какого-то древнего правителя. Смысл надписи был неясен из-за множества древних слов и титулов, но первое предложение лапаньским мудрецам удалось прочитать довольно точно. В нем говорилось, что все земли, укрытые пламенным куполом, будут служить правителю золотых песков, и он, этот самый правитель, будет сидеть в черном дворце, как в огромном кресле, и смотреть на припадающих к ногам его. Надпись начиналась со слова «кресло». Именно это слово появилось из песка первым, звучало оно по-лапаньски как «асана», и именно оно и дало название и двум этажам здания над песком, и бесчисленному количеству этажей под ним, и ближайшему к развалинам оазису, до которого было всего лишь пятьсот шагов, и всем шатрам и навесам, что ныне покрывали окрестности оазиса и развалин на пару лиг во все стороны. Все это называлось Асаной. Так что как бы лапани ни презирали города, но что-то вроде города с настоящими улицами и площадями, с общими отхожими местами и рынками, с торговцами-водоносами и общинными стражниками им пришлось устроить.

Именно в этот «не город» и въезжал весенним днем караван вольных торговцев. Асана была открыта для них дважды в год — полтора-два месяца весной и столько же осенью. Именно в эти дни пространство Холодных песков обретало алый и зеленый, в тон расцветающих тюльпанов или зеленеющей травы, цвета. Но допуск чужеземцев на равнину объяснялся не заботой об их лошадях. Как раз в эти месяцы большая часть родов собиралась в Асане. На родовых пастбищах оставались только пастухи, в стойбищах старики и старухи, а молодые воины, молодые женщины — все были здесь. Женщины торговали и торговались на пусть и меньшем, чем в Хилане и даже Гиме, но значительно более шумном рынке, а молодые воины устраивали гонки на верблюдах, соревновались в меткости стрельбы из луков и метании дротиков, проверяли крепость костей и суставов друг друга в борцовском круге. Кроме всего прочего, в эти же дни игрались и свадьбы, хотя большая их часть все-таки выпадала на осень. И все же караванщик, который властвовал над двумя десятками навьюченных мулов, улыбался. Ленты и украшения, которые он вез в Асану, пользовались спросом и весной. Всякая уважающая себя степная девушка запасалась ими заранее.

Одно беспокоило караванщика — прибившаяся к его каравану пара путников. Сначала появилась молодая торговка в блеклом бурнусе с мешком лент — не конкурентка, так, коробейница. А на полпути караван нагнал напоминающий крысу хиланец, сославшийся на какие-то торговые интересы. Конечно, одинокие путники, если они не пытались самовольно проникнуть к золотоносным пескам, которые располагались на окраине земель лапани, могли во всякое время отдаваться жаре или холоду, но сотвори они какую пакость, лапаньские стражи могли спросить и с караванщика. Объясняй им потом, что он толком и имен их не запомнил, хотя и взял по серебряному за совместное странствие. Впрочем, на разбойников попутчики караванщика не слишком походили, держались порознь и хлопот ему особых не доставляли. Тот же хиланец, если и был когда-то разбойником, явно растратил былой пыл — тащился в хвосте каравана, ни с кем и словом не перемолвился. С другой стороны, ему-то зачем чужими заботами затылок полнить? Вот уже и пустынные сосны оазиса впереди, вот зубчатый от шатров гребень старого бархана, вот веревка, растянутая на кольях вокруг всей Асаны, подрагивает на ветру. Неужто не отстанут? Отстают, хвала Пустоте. Кажется, и теперь он не прогадал. Уговор странники соблюли — караван остановился у дозора лапаньских мытарей, а парочка, сохраняя между собой солидное расстояние, направилась к обычным стражникам, что досматривали как раз коробейников и редких странников. Так ведь и там сохраняли промежуток — ближе двух десятков шагов так и не приблизились друг к другу. Чудны твои промыслы, Пустота. Кого только не встретишь на караванных тропах.

В подземелье Асаны всегда было темно, но когда садилось солнце, над колодцем центрального провала, днем через который все-таки падал тусклый свет, раздавался клич старшего дозорного, который разносился далеко по подземным коридорам:

— День прожит!

На стенах каменного закутка слабо мерцали липучие грибы. Есть их было нельзя, но привыкшим к темноте глазам мерцания хватало, чтобы видеть. Хотя, по слухам, некоторые из обитателей подземелий вовсе обходились без света. Меченый так уж точно.

Сарлата покосился на сидевшего в пяти шагах от него узника. Тот был недвижим и как будто расслаблен. Глаза закрыты, ладони на коленях, спина прямая, словно лапаньские стражники забили Меченому в задницу дротик, но так ведь не забили. Ему забьешь, как же. Кое-кого обманула вот эта расслабленность, был бы поумнее теканец, все подземелье вплоть до верхнего яруса, где хранили богатства старейшины лапани и располагались стражники, под себя подмял бы. Но нет. И себя пригнуть не дал, но и в пригибщики записываться отказался. Неужели и впрямь спустился он в подземелья Асаны только ради того, чтобы забрать у Сарлаты диковинный каменный нож? Или есть у него и еще какая-то задумка? Не хочется отдавать, не хочется. Ну, так чем он рискует? Нож не здесь, нож в логове у перевала. А там дружки Сарлаты, не все, но дюжина всегда должна оставаться в потаенном месте, там уже не Меченый будет первым слово молвить, а сам Сарлата, и никто иной. К тому же все одно, Меченый первым должен свою плату выставить — вытащить Сарлату из подземелья, а уж там видно будет, кому как кости лягут. И все-таки отчего-то холодило нутро Сарлаты. С самого первого дня, как увидел он Меченого, ходил как с куском льда в кишках.

— Сегодня ночью, — наконец выдохнул Меченый.

Сарлата вздрогнул. Уже неделю всякий раз, когда слышал тихий голос Меченого, вздрагивал, и ненавидел за эту дрожь и себя, а пуще всего Меченого.

— Ты же сказал, что опасность наверху? — спросил Сарлата.

— Была и исчезла, — пробормотал Меченый и открыл глаза, густой зеленый цвет которых можно было различить даже в сумраке. — Чувствую, что исчезла. Поэтому — сегодня. Впрочем, так и так пошли бы. Пора.

— И нас будут ждать? — уточнил Сарлата.

— Будут, — кивнул Меченый.

— А если бы ты застрял тут на весь срок? — оскалил зубы Сарлата.

— Сколько надо, столько и будут, — снова закрыл глаза Меченый. — Готовься. Скоро.

— Слушай, — Сарлата поежился, — а ты точно не тот умелец? Ну, не охотник с зелеными глазами? Слышал я байки, что был такой во время Пагубы. А? Много он натворил всякого, а потом вроде пропал куда? Хотя была тут недавно какая-то возня с Запретной долиной? Опять он?

— А тебе какая разница? — спросил Меченый и после недолгого молчания добавил: — Я тогда был еще ребенком. Почти пятнадцать лет прошло с Пагубы.

И то правда. Сколько лет Меченому? На вид меньше тридцати. Много меньше. Двадцать пять? Кожа молодая, руки крепкие, колени здоровые. С другой стороны — тонкие морщины на лбу, едва приметный шрам, паутина у глаз, сухие скулы… Кто его знает… Никогда не отвечает ни на какие вопросы о себе самом. Даже имени так и не назвал. Меченым уже в подземелье окрестили, когда стражники спустили его с верхнего яруса голым, с исполосованной бичом спиной, на которой только в одном месте не было крови — на сером пятне в форме треугольника от левого плеча до загривка и до основания левой лопатки. Спустили, вытянули веревку наверх, бросили ветхую одежонку, выстроились по краю пролома — и стражникам интересно, как новичка ломают.

— Лошадь украл! — донесся сверху крик старшины. — Сто плетей и три месяца подземелья!

Загудел народец сразу. Послышалось Сарлате даже, что кое-кто знал Меченого, вроде как бродил этакий странник по окраинным стойбищам, со стариками говорил, все искал чего-то. Много лет искал. Так не каменный ли нож Сарлаты он искал? Три месяца, выходит? Так некоторые и в неделю подыхали. Хотя чего делать-то в подземелье? Сиди, жди, когда будут передачи сбрасывать, откликайся на любой бабский зов, лови порченое зерно, чтобы живот набить, да слизывай воду со стен. Кутайся в тряпье — и летом, и зимой холод под землей. А хочешь, копайся в нижних пределах, таскай песок, чисти ходы. Вот оно ведро на веревке, висит в пяти локтях над грязным полом, кричи, стражники спустят. Сыпь набранный в собственную рубаху песок в ведро, называй имя, десять тысяч ведер — и ты свободен. А уж если найдешь что ценное… то не выйдешь из подземелья никогда.

Те, кто правит в темноте, убийцы и отъявленные мерзавцы, заберут находку себе да еще шкурку твою попортят. Многих из них Сарлата мог порезать на куски и двоих-троих разорвал бы голыми руками, но не резон ему был красоваться перед толпой, еще узнает кто в седом здоровяке с кошачьими повадками знаменитого убийцу, главу пустынных разбойников, самого разорвут на части, даже здесь, под землей, много было обиженных, много. Как знал о возможной беде Сарлата, когда начал закутывать лицо тряпьем, с самого первого разбоя так и прослыл Безлицым. Но здесь, в подземелье Асаны, лицо не закутаешь. Хорошо еще, что Сарлата знал, как себя повести, какие слова сказать, на что намекнуть, быстро отстали. А если бы всерьез стали проверять на прочность? Устоял бы он, как устоял Меченый? Сдох бы, наверное. Устоял бы, но сдох. Потому как только Меченый спит и словно во сне видит вокруг себя, глаза открывает, стоит шевельнуться. Но и он тоже за недолгое время, что провел в подземелье, побледнел, носом начал шуметь, пот со лба смахивать. И Сарлата сдохнет, если не выберется наверх, от сырости грудь кашель на части рвет. Попался в руки лапаньской стражи спьяну, да с чужим мечом — легко отделался, получил год подземелья, можно продержаться, подбрасывают дружки время от времени нормальной еды. Но тяжко. Всего-то проторчал семь месяцев в темноте, и вот уже не только проклятый кашель, но и руки трясутся, и живот пучит, и в ушах звон. За семь месяцев и Меченый бы пополам скрючился, если он за два месяца сдавать начал. И все-таки силен он, не так, как Сарлата перед поимкой, мало кто мог с седым сравняться, но силен. А ведь когда появился впервые, многим показался тщедушным — ни тебе живота, ни жирка на боках, что от сытой жизни да излишка силы приключается. Ну, жилистый, плотный, так и плотнее на части рвали. Или просто так в нижних галереях человечьи кости под ногами попадаются? Свежие кости, свежие. Но Меченый жирным не был, оттого и интерес к нему был другой. Оттого и послали к нему сначала такого же. Жилистого, быстрого, верткого как змея, выходца из вольных. Редкого мерзавца. Тот подошел к Меченому, что не спеша зашнуровывал порты, подбоченился, сплюнул на босые ноги новичка, спросил громко, так, чтобы и зрители наверху слышали:

— В отхожем месте, что ли, заснул, приятель? Откуда пятнышко на спине?

Меченый не ответил. Огляделся, стоя в кругу бледного света. Увидел, теперь-то Сарлата точно уверен, что увидел несколько сотен пар глаз, смотрящих на него из мрака, но даже жестом не выдал испуга. Прихватил узлом бечеву в портах, сунул ноги в странные, похожие на связанные из обрывков старых ремней сандалии, накинул на плечи рубаху. Смелый? Ничего, и не такие пугались. Береги одежду, бедолага. В ней тебе теперь и спать, и жрать, и гадить, и обгаживаться, и от холода спасаться, и от жары. И кровавые сопли в нее же сморкать.

— Ты глухой или немой? — удивился жилистый, приблизился на шаг, спрятал в руке осколок сосуда, перемотанный с одного края рваньем. — Рот открой. Или тебе уши расковырять?

— Уши, — холодно бросил Меченый и в следующее мгновение поймал выкинутую вперед руку со стекляшкой, до странности легко переломил ее в локте и пресек жалобный вой жилистого точным ударом в висок его же оружием.

Стражники наверху довольно загудели. А с той стороны, где стояли древние, вытащенные из нижних ярусов скамьи, раздался возмущенный рев, и на свет вывалился верзила Бешеный, покровитель жилистого. Верно, убитый был для огромного, ростом под пять локтей, да весом, которого бы хватило на троих, убийцы не только служкой, но и телесным утешением. В ручищах у Бешеного дрожал выломанный из какой-то решетки железный стержень длиной в полтора локтя с заточкой на конце. Взлетело оружие над Меченым так, словно молния сверкнула. Сарлата готов был поклясться, что сейчас голова наглеца лопнет, как яблоко под копытом коня, но голова не лопнула. Новичок даже не стал вытаскивать из головы жилистого стекляшку. Быстро, неуловимо быстро шагнул в сторону, пропустил удар верзилы мимо и подломил тело здоровяка ударом по его же голени. И уж как успел подправить стержень, зажатый в руке верзилы, — неизвестно, только пригвоздил сам себя Бешеный к грязному полу намертво — вырвался острый конец из могучей спины с клоком окровавленной плоти.

А потом Меченый сделал то, чего от него не ждал никто, а уж тем более степняки, которых было в подземелье не менее половины. Он поклонился на четыре стороны, опустился на ноги, распустил только что затянутый ворох рубахи и расставил в стороны руки.

Всё. Теперь убить Меченого можно было только в честной схватке. Он вызвал каждого, кто хочет свести с ним счеты. Вызвал на схватку один на один. Об этом говорил ворот, распущенный на одну завязку. А расставленные руки говорили о том, что ни на кого из тех, кто сейчас смотрит на него из сумрака, Меченый зла не держит. Понятно, что его все равно должны были убить. Из-за угла, в темноте, в толпе, на раздаче гнилого зерна. Ткнут в спину, ищи — кто сделал, но вот так, прямо при всех — значит, покрыть себя позором. Да и тайком — дознаются, уничтожат свои же. Да кто дознается? Все равно убьют наглеца.

Но не убили.

Тогда Меченый словно растворился. Подземелье большое. Здание, что торчало оголовком над шатрами Асаны, под землей разбегалось в стороны на сотни шагов, пусть даже большая часть помещений была обрушена, распадалось на десяток ярусов, на нижних вода стояла. Ходили даже слухи, что есть уже ходы и в соседние здания, которые вовсе не показывались над песком. Было где затеряться сотням заключенных. Страшные дела творились в укромных закутках, но в еще большей части укрытий не происходило ничего — один надсадный кашель и медленное угасание. Была такая нора и у Сарлаты. Туда Меченый и пришел с неделю назад.

Ударил ногой о пролом в стене, дождался раздраженного кашля хозяина норы, сдвинул гнилой полог, вошел внутрь. Сел напротив так же, как сидит теперь рядом.

— Ты все еще жив, новичок? — удивился Сарлата. — Я ни разу не видел тебя на раздаче зерна.

— Да, — кивнул Меченый. — На раздаче — самое опасное место. Но я справляюсь. Немного врачую. Иногда могу дать дельный совет. Я здесь поэтому, кстати. Совет тебе хочу дать и дело у меня к тебе, Тихий. Ведь тебя тут так зовут?

— Тихий? — нехорошо засмеялся Сарлата и снова закашлялся, схватился за грудь, все-таки камень и сырость после сухих ветров Холодных песков — не лучший выбор. Как же его угораздило напиться тогда? Если бы хоть кто-то из стражников узнал, что он не простой воришка, а главарь своры из полусотни головорезов, промышляющих на зимних пастбищах, а то и уходящих на Вольные земли, его бы сбросили в пролом не на год, а навсегда. Да не живым, а порубленным на куски. Интересно, что за дело может быть к нему у этого отчаянного храбреца?

Когда Сарлата откашлялся, Меченый негромко проговорил:

— Сейчас я кое-что скажу тебе, приятель, только ты держи себя в руках. Нет, именно себя. А заточку, что у тебя в левом рукаве, оставь в покое. Я не собираюсь причинять тебе вреда. Пока не собираюсь. Но придется, если ты этого захочешь.

Сарлата медленно отпустил сырой рукав куртки. Кто бы ему сказал полгода назад, что он откажется пощекотать сталью опасного человека только потому, что не будет уверен, что окажется достаточно быстр?

— Так-то лучше, — кивнул Меченый. — Я знаю, кто ты, Тихий. И готов звать тебя именно так. Но на самом деле тебя зовут Сарлата. Спокойнее, спокойнее. Ты порядочный мерзавец, под твоей рукой пятьдесят всадников. Они изредка балуются разбоем на горных пастбищах, но чаще всего уходят на юг, к перевалам Дикого леса, к истоку Блестянки, и резвятся в Вольных землях. Сейчас они без главаря, но еще не разбежались. Залегли по норам. Ты их крепко держишь. Чем?

— Убиваю, когда хочу убить, — подавил кашель Сарлата. — Никогда не сомневаюсь ни в чем.

— Теперь сомневаешься, — не согласился Меченый. — Ладно. В другое время я с удовольствием прикончил бы тебя, но сейчас у меня к тебе есть дело.

— Как ты узнал? — отдышался Сарлата.

— Полгода поисков там, — мотнул головой вверх Меченый. — Полтора месяца разговоров здесь. Ты еще не понял? Я не крал лошадь, Тихий. Я сделал вид. И только для того, чтобы встретиться с тобой.

— И сто плетей на спину принял поэтому? — вдруг почувствовав облегчение, усмехнулся Сарлата.

— Это издержки, — поморщился Меченый. — Хотя удовольствия мне это не доставило.

— Чего ты хочешь?

— Каменный нож, — твердо сказал Меченой. — Нож, вырезанный из черного камня, с зазубренным лезвием и вкраплением белой породы на клинке. У ножа костяная гарда, когда-то был и шнур. Ты нашел его на северном пастбище. Еще мальчишкой. Этот нож мне нужен.

— Не ты ли его потерял? — оскалился Сарлата.

— Не я, — ответил Меченый. — Но тебе, Сарлата, лучше не знать, кто его потерял.

«Не отдам, — подумал Сарлата. — Выберусь, зубами буду грызть, но не отдам. Меченого этого на части порежу».

— Гарды нет, — после долгой паузы сказал Сарлата. — Только полоска окаменевшей кости. Обломилась гарда. Тысячи лет назад обломилась. Так что не можешь ты знать, кто потерял его, Меченый.

— Я ведь не спорить с тобой сюда спустился, — скривил губы Меченый.

— Спустился? — закашлялся на этот раз от смеха Сарлата. — Видел я, как ты спустился. По лестнице сошел? Не отдам я тебе каменный клинок. В нем моя сила. Моя удача. Пока он был со мной, никакая тварь не могла ничего против меня сделать. А как спрятал я его в укромном месте, так и здесь оказался.

— Может быть, — кивнул Меченый. — Только удача удаче рознь. Сейчас твоя удача я. Согласишься отдать клинок, я тебя достану отсюда. Не согласишься — сдохнешь. Скоро ведь кровью начнешь кашлять. Или уже?

Сарлата с трудом сглотнул, стиснул кулаки.

— А если не сдохну? Мне пять месяцев осталось. Протяну как-нибудь. Лето скоро. Потеплеет немного, выдержу.

— Потеплеет, — кивнул Меченый. — И выберешься ты под осень наверх плюющимся кровью скелетом. Говоришь, что не сомневаешься, когда убивать надо? Как думаешь, а не отыщется ли в твоей своре кто-нибудь такой же несомневающийся?

— Схоронюсь, — прошипел Скарлата. — Укроюсь. Приду в себя. Залечу болячки. Тогда и посмотрим. Пять месяцев осталось продержаться.

— Не продержишься, — громко, очень громко прошептал Меченый. — Убьют тебя.

— Кто? — не понял Сарлата.

— Кто-нибудь, — усмехнулся Меченый. — Я пока искал тебя, десятка три нашел молодцов здесь, у которых твоими подручными ограблены да убиты родные. И из этих трех десятков половина ночами видит сны, в которых режут тебя на части. Стоит назвать твое имя…

Тогда Сарлата стиснул челюсти так, что зуб у него раскрошился, но за заточку не схватился. Если бы не этот кашель, да не слабость, что пронизывала все тело, точно бы проткнул Меченому печень. Было время, никого не было быстрее в песках, чем Сарлата. Ничего, главное выбраться наверх.

— Когда? — прошептал, сплевывая крошки зуба, Сарлата.

— В течение недели, — сказал Меченый. — Наверху есть кто-то опасный, ждет побега. Думаю, кто-то из твоих дружков нанял стражника, чтобы не дать тебе убежать. Или кто-то из старейшин прознал про тебя, но местью делиться с другими не хочет. Но мы дождемся хорошей смены и уйдем.

— И как же? — поморщился Сарлата.

— Увидишь, — твердо сказал Меченый и ушел, чтобы возвращаться к Сарлате каждую ночь и прислушиваться к звукам подземелья.

И вот прошла неделя.

— Сегодня ночью, — сказал Меченый, но остался сидеть, словно лестницу ему должны были спустить прямо к ногам.

— Скоро? — прохрипел Сарлата.

— Через пару часов, — ответил Меченый. — Вот только доходяги, которые зерно собирают, расползутся по норам, так и сразу. Да ты не волнуйся, нас двое ждут. Один мой человек, другой — твой. Это чтобы тебе спокойнее выбиралось.

— Кто мой? — спросил Сарлата.

— Помощник твой, Тарх. Знаешь такого? Хитрец, но верный хитрец. Ждать тебя согласился, а ни как выглядишь ты, ни какого роста, ничего не сказал. Или ты и перед ним заматывал лицо платком?

— А прочие? — снова закашлялся Сарлата.

Тарх его порадовал. Если и стоило кому-то доверять в его своре, то только Тарху. Остальные — как волки, только дай слабину, сразу же разорвут.

— Я им не сторож, — сухо бросил Меченый. — И Тарха твоего месяц разыскивал, да еще уговаривал с неделю. Вот, держи.

Он надорвал ворот рубахи, вытащил оттуда тонкую кожаную полоску.

— Что это? — не понял Сарлата, морщась от резкого сладковатого запаха.

— За щеку и жуй, — пояснил Меченый. — Это мездра обычной выделки, но пропитана травяным отваром. Правильным отваром. На половину ночи голову прояснит, а главное — кашель перебьет. Конечно, есть и другой способ — ударить тебя по башке да вынести бесчувственного, но высоковато, могу не справиться. И вот еще что, как выйдем к провалу — ни вздоха, ни звука. Понял?

— Понял, — снова закашлялся разбойник.

Говорили, что когда-то, еще до шатров и до городов, ныне надежно укрытых песками, лапани жили в предгорьях, на верблюдов смотрели с недоверием, занимались овцеводством, как какие-нибудь гиенцы, любили лошадей, как опять же гиенцы, и строили башни, но уж точно не как кусатара, славные умением обрабатывать камень. Башен тех почти не осталось, да и что это были за башни? Камень под них не тесался, а подбирался по размеру, так, если только в два-три удара молотка обламывался по краям. Потом с водой мешалась черная пыль из глубоких ущелий и лепилось простое сооружение высотой когда в двадцать, а когда и в тридцать локтей. Основанием его был квадрат, что укладывался на расчищенный и ровный участок скалы, а каждый следующий ряд камней устраивался чуть уже предыдущего. Через два ряда в кладку вставлялся чурбак длиной в два локтя, на них потом устраивалась лестница изнутри или четыре чурбака для перекрытий. Когда стены сходились до четырех локтей, ладилась кровля из сланца. Ничего особенного не было в тех башнях, которые почти поголовно превратились в груды камней. Но некоторые все же остались.

Он был и впрямь необычным, этот нож, напоминавший скорее маленький каменный серп. Кай снял его с огромной ладони мейкка осторожно, словно вытаскивал из-под камня ядовитую змею, но никто не спросил зеленоглазого, что это за нож и почему его поиски привели отряд так далеко на север. Наверное, каждого из тех, кто стоял рядом с ним, Кай расспрашивал об этом ноже. Его рукоять и лезвие были выточены из одного куска камня, да таким образом, что белое вкрапление в нем напоминало язык пламени, бегущий к острию. Гарда между лезвием и рукоятью не сохранилась. От нее осталась только желтоватая полоска окаменевшей кости, и только по ней можно было предположить, что ножу многие сотни, если не тысячи лет. На самом камне не было ни единой выбоины.

Пока Шувай, с трудом выговаривая хиланские слова, рассказывал о том, как разобрал изнутри чуть ли не все помещения крепости, пока не отыскал диковинку на выступе над самой аркой выхода, а потом несколько ночей ходил к башне Тару, так ему не терпелось поделиться радостью, нож подержали в руках почти все. Разве только Эша побледнел до цвета вершин Северного Рога и отдернул руку, да Шалигай, который крутил головой чуть в стороне, не решился подойти ближе. Арме показалось, что странный камень тяжелее свинца и холоден словно лед. Она держала нож в руках последней, и когда их спутники разошлись, чтобы приготовиться к походу, показала Каю едва различимые матовые потеки на черном. Именно эти места на камне были особенно холодны.

— Кровь, — объяснил Кай Арме среди невольной суеты, возникшей из-за того, что малла, забравшись на осла, обряжал погрустневшего Шувая в странные доспехи, изготовленные из дубовой коры. — Кровь, которой, наверное, столько же лет, сколько и этому ножу. Но не спрашивай пока меня, чья эта кровь и почему ее след не растворился за тысячи лет. Не время. Хотя я и знаю чья…

Он помолчал, потом выудил из мешка за спиной выделанный из телячьей кожи и покрытый причудливой вязью кисет, убрал в него нож и повесил его на шею.

— Да, — ответил он на незаданный вопрос Арме. — На кисете те же самые узоры, что и у тебя на руках, ногах, на поясе, на горле. Мне нужно, чтобы никто не мог почувствовать его. А ведь я помню, как ты еще сопливой девчонкой прикусывала губу, когда тебе накалывали этот же орнамент. Я все помню… Больно было?

— Тебе больно, — прошептала Арма.

— Мне? — не понял он и тут же стиснул зубы, прищурил глаза.

— Я вижу, — продолжила она. — У тебя зрачки такие, словно ночь вокруг. Тебя мучит боль?

Он долго смотрел на нее. Так долго, что ей начало казаться, что земля уходит из-под ног.

— Не мучит, — наконец процедил Кай сквозь зубы. — Пока помнил, каково жить без боли, — мучила. А теперь уже не мучит. Меченым меня зовут, слышала?

— Слышала, — кивнула Арма. — У тебя серый лоскут на спине. Говорят, что это отметина Пустоты. Она и болит?

Он прикрыл глаза, словно собрался с дыханием, и заговорил вновь об орнаменте:

— Именно из-за этих узоров… на твоей коже Эша не чувствует в тебе колдунью.

— Я не колдунья, — качнула головой Арма.

— Ты больше чем колдунья, — ответил Кай. — Ты дочь богини, пусть даже она сама считала себя пеплом былого величия. Пусть даже она и была пеплом. Если семя, выношенное ею, взошло, оно возьмет силу дерева, пусть даже само дерево сожжено и развеяно. Но ты не только рождена богиней, ты и воспитана ею. Это дорогого стоит.

— Я всего лишь человек, — не согласилась Арма.

— Я тоже, — кивнул Кай.

— Ты из-за этого ножа откладывал поход в Анду? — спросила Арма.

— А ты хочешь, чтобы я ответил, что ждал тебя? — поинтересовался он.

— Нет, — твердо сказала она.

— Я был в доме у твоих приемных родителей, — сказал он. — Не застал их. Узнал, что они умерли, но умерли уже после твоего ухода. Ведь ты ушла, когда тебе едва исполнилось пятнадцать лет? Почему?

— Мама сказала, что я должна уйти, — ответила Арма. — Она разговаривала со мной все мое детство и все мое детство учила меня всему, что я могла понять. А может быть, даже большему. Она сказала, куда я должна пойти, когда стану старше, и я туда пошла. Я находила названных ею людей, конечно, только тех, кого заставала в живых, и училась у них всему. Грамоте, целительству, бою, рукоделию, языкам, заклинаниям, охоте, обману, хитрости, убийству — всему, что могло пригодиться не самой хорошей девочке. Когда я не находила назначенных учителей, я находила других. И училась всему.

— Зачем? — спросил он.

— Чтобы дойти с тобой до Анды, — ответила она. — Это главное — дойти с тобой до Анды. У одного у тебя ничего не получится. Или получится не так.

— Ну, не скажу, что я огорчен тем, что ты идешь со мной, — он задумался на мгновение, — но радоваться тоже пока обожду. Помни, что ты пообещала слушаться моих приказов.

— Я помню, — сказала она.

— Знай, что каждый из тех, кто идет со мной, должен быть готов к смерти, — добавил он.

— И ты? — спросила она.

— И я, — кивнул он. — Но с одной поправкой. Я не должен умереть. Я должен дойти до Анды. Чтобы все получилось.

Он произнес эти слова с такой убежденностью, что Арма в секунду уверилась, что если успех его путешествия будет зависеть от ее смерти, она тут же захлебнется кровью.

— И что же дальше? — Она расправила плечи. — Ты хочешь знать, готова ли к смерти я?

— Я хочу знать, откроешь ли ты мне то, что передала тебе твоя мать, если окажешься на пороге смерти далеко от Анды? — спросил он.

— Нет. — Она побледнела. — Но не потому, что рассчитываю, будто ты будешь оберегать меня. Во всяком случае, насколько я знаю, двоих спутниц ты не уберег?

На этих ее словах он тоже залился бледностью и, наверное, стал холоднее каменного ножа.

— Не потому, — твердо продолжила она. — Если я произнесу послание раньше, оно не подействует. Поэтому тебе все-таки придется меня оберегать.

Бледность медленно сходила с его лица. Наконец он совладал с собою и глухо произнес:

— В таком случае не делай мою задачу слишком сложной.

Мугаи звали это плоскогорье гиблой долиной. Впрочем, каким оно еще могло быть, если все земли — от вершин Северного Рога и Западных Ребер до самых границ Салпы — именовались Гиблыми. Но узкая высокогорная долина, отделенная от равнины старыми рудными увалами, гиблой считалась не из-за населявших окрестные земли свирепых палхов, которые сами предпочитали не иметь дела с горами. И не из-за того, что зиму и большую часть весны и осени ее покрывал снег, только летом буйное разнотравье захватывало в прочее время спящую землю, трава поднималась так, что скрывала путника вместе с лошадью. И не из-за того, что полевой вьюн свирепствовал в разнотравье, переплетал стебли, превращая пышный луг в непроходимые заросли, олени застревали в зеленых дебрях, куда уж там путнику. Только кабаны и пировали короткое лето в этих местах, проделывали ходы в зарослях, выкапывали из жирной земли вкусные клубни, выкармливали поросят. Воистину гиблым делали плоскогорье две другие напасти. Снежные лавины, которые всю зиму то и дело скатывались с хребта, перехлестывая узкую долину поперек и снося редкие, оставшиеся с лета, пастушьи биваки отчаянных мугайских пастухов. А под конец лета и начало осени — пожары. Верно, оставался еще металл в рудных увалах, если всякая грозовая туча норовила осыпать их молниями. От молний загоралась высокая трава, которую не пробивал насквозь никакой дождь, и уж тогда ничто живое не могло спастись, поскольку хоть и тянулась долина от ледника близ перевала мейкков почти до Хастерзы на добрых четыре сотни лиг, но выход на равнину имела только один — на юге. То место прозывалось Кабаньими воротами, потому что именно близ них мугаи имели каждую осень отличную охоту на покидающих плоскогорье кабанов. Впрочем, некоторые смельчаки все-таки загоняли на гиблое плоскогорье отары, но и это опять же случалось в самом начале лета. Сейчас была середина весны, и плоскогорье пока еще покрывал снег. Кое-где уже виднелись проталины, но до весеннего цветения было пока далеко.

На всю долину ушла неделя и еще два дня пути. Меньше бы могло выйти, но талый снег ночами схватывался коркой, утром грозя порезать ноги лошадям, потому перед отрядом топал неутомимый Шувай, дробил снегоступами наст, а уж за ним следовали всадники, да Эша торопил осла, который так и держался в хвосте отряда сразу за крупом лошади малла, но не отставал, шагал в полную силу. За неделю пути все утряслось в отряде — говорили мало, бивак разбивали споро и без суеты, охрану несли по двое, хотя вроде и опасности никакой не было. Кай сразу предупредил, что почти до самой Хастерзы придется пройти, там он знает тайный проход в Запретную долину, там и опасность может случиться, потому как большая и злая мугайская деревня расположена за Кабаньими воротами, а на плоскогорье еще с месяц можно не слишком тревожиться, только горные лисы мышкуют на проталинах, да орлы кружатся над головой.

— А мейкки так и оставят обиду? — поинтересовался в первый же день пути Тару, который все никак не мог выкинуть из головы, что озлобленные великаны образовались в самой близости от его башни.

— Все там осталось, — махнул рукой Кай.

— Что там? — не понял Тару. — Да. Перевал там. И мейкки там. Да и башня моя тоже там.

— Я не об этом, — покачал головой Кай. — Догнать нас мейкки не смогут, даже если захотят. Им, чтобы спуститься на равнину, придется лишнюю сотню лиг оттоптать. Но не в том дело. Не думай о мейкках. Все, что было, там, за спиной, и останется. А все, что будет, — начнется, когда мы войдем в долину. И вместе одно с другим уже никогда не сойдется. Забудь.

— Это почему же? — продолжал упираться Тару.

— Да оставь ты этих мейкков, — недовольно буркнул Эша. — О башне тоже забудь, кстати. Тут Кай прав. Прошлая жизнь не вернется. Я ж обещал. Я бы, конечно, еще сказал бы тебе, трухлявец, что мы на собственное кладбище едем, но и сам помирать не спешу. Даже не собираюсь. Тут дело в другом. Если соблаговолит Пустота или же двенадцать, кто ж разберет, кто теперь правит Салпой, соблаговолят оставить нас в живых, да мы еще и доберемся до нужного места… — Эша замолчал, поморщился, покосился на Шалигая, который предпочитал вовсе не открывать рта, — тогда все переменится. И будет, дорогой мой Тару, эта обида мейкков на путников подобна песчинке, что несет в себе горная река. Понял?

— Понял, — сдвинул косматые брови Тару и буркнул через пару секунд: — А кто из нас трухлявец, Эша, мы еще посмотрим.

Вторую повозку людоедов спутники застали у распахнутых ворот деревенского острога, занимавшего очищенный от леса холм. Палхов, которые пыхтели, выталкивая телегу через вбитое в землю поперек ворот бревно, перебили тут же и завели обе повозки со страшным грузом внутрь крепости. Деревня уже полнилась тяжким духом. Внутри острога спутников ждало не менее тяжкое зрелище, чем наполненные обрубками тел повозки. Все население мугайской деревни, в которой вместе с женщинами, детьми и стариками было никак не меньше восьми сотен ртов, оказалось перебито. Утренняя мгла медленно рассеивалась между крепкими, сложенными из стволов северной ели домами, обнажая многочисленные трупы. Частью не потревоженные, частью оскверненные палхами. Но самым страшным было не то, что никто не выжил. Самым страшным было то, что во всем остроге, который скрывал внутри себя под сотню крепких домов, не оказалось ни одного поверженного врага мугаев. Казалось, что всех этих, многое повидавших обитателей Гиблых земель, убивали спящими, хотя никто из них не лежал в постели, а все воины были не только вооружены, но даже одеты в немудрящие, но прочные сыромятные доспехи.

Кай вместе с Мекишем обошел несколько домов и вернулся к отряду, который в ужасе сгрудился на центральной площади деревни, бледному, как утреннее небо. Его спутники молчали. Дрожала Арма. Сопел, опустив глаза, Шалигай. Теребил бороду Эша. Сидел в пыли, закрыв голову руками, мейкк. Зачем-то дергал тетиву лука Тару.

— Что скажете? — окинул тяжелым взглядом спутников зеленоглазый.

— Никого в живых, — прошептала Арма. — Ни единого человека. Кто это сделал?

— Трое, — протянул Эша. — Трое их было.

— Точно так, — кивнул Кай.

— Трое, — продолжил Эша. — Все убитые имеют три вида ран, и все раны похожи, словно трое умельцев упражнялись на соломенных куклах. Часть трупов посечена мечом, часть проткнута копьем, часть убита стрелами.

— Странными стрелами, — добавил Тару. — Многие были пронзены ими насквозь, но ни одна из стрел не осталась в ране, хотя их явно не вырезали. Я уж не знаю, что за умельцы тут порезвились, но вряд ли это были люди.

— Не люди, — кивнул Кай.

— Не люди? — чуть ли не впервые с начала похода подал испуганный голос Шалигай. — Кто тогда? А нас так не могут убить?

— Нас нет, — мотнул головой Кай. — Пока нет.

— Может быть, их обидели здесь? — пожал плечами Тару. — Мугаи своенравны. Жизнь в Гиблых землях сделала их коварными. Ты же, Кай, не просто так хотел обходить их ночью? Так бы нас не пропустили?

— Не пропустили бы, — согласился Кай. — Мы бы все равно прошли, но я не хотел никого убивать. Хотя дозорных, наверное, пришлось бы.

— Вряд ли, — покачал головой Эша. — Вряд ли незнакомцы обидели мугаев. Эти трое стали убивать сразу, как только были открыты ворота. Стражник висел на засове ворот. Ворота им открыли сами мугаи, наверное, троица попросила крова, мугаи и открыли. Хотя могли и замыслить грабеж. Где кров, там и кровь. А там уж началась сеча. И ни одна стрела, ни один меч не смогли поразить троицу.

— Кто они? — сузила взгляд Арма, глядя на Кая.

— Увидишь, — ответил он, помедлив. — Думаю, именно эти воины пойдут с нами в Запретную долину.

— С нами? — поразился Тару.

— С нами, — повторил Кай. И тут же повысил голос: — А ну хватит дрожать! Я вовсе не радуюсь этим смертям, но нам придется увидеть и кое-что пострашнее. Не время распускать сопли. Поторопимся. Палхи могут прислать еще гонцов за дармовой плотью. Или чтобы справиться о судьбе двух подвод. У южных ворот острога я видел бочки со смолой. Нужно сжечь острог. Ничего не должно остаться.

В клане Смерти осталось всего лишь человек пятьдесят. Или около того. Так сказал Кай. Во всяком случае, сама Арма видела десятерых взрослых, в основном мужчин, и гурьбу ребятишек, которые носились по коридорам древнего замка и слушались только крепкой старухи, которая выглядела как воин. Почему-то именно Арме она рассказала, что зеленоглазый привел клан Хара в их же чудом сохранившийся древний замок через год после того, как сам отыскал дорогу к нему. И с тех пор клан Хара трудится над его восстановлением и над приумножением собственного племени.

— Труд по приумножению собственного племени, да еще с очевидным результатом, достоин восхищения, — не замедлил подмигнуть старухе Тару, на что она ответила такой улыбкой, что старик закашлялся. Кай, обмолвившись, что членов клана не следует донимать расспросами, больше не сказал ничего. Зеленоглазый и раньше был не слишком разговорчив, но, после того как отряд встретил у ворот троицу из Пустоты, словно прикусил язык. Между тем замок был полностью расчищен только со стороны долины. Внутри он все еще представлял собой если не развалины, то запустение и небрежение. Почти все коридоры, кроме главного и небольшого внутреннего двора, все еще были завалены мусором, обратившимся за столетия в землю. Трещины от пронзивших стены кустарников ждали заботливых каменщиков. Над конюшней не было крыши. Но общий зал, в котором оказался накрыт стол, уже намекал на строгое, но великолепие.

После молчаливого ужина старуха показала гостям, где можно оправиться и облиться водой, и развела их по кельям, разместив Арму вместе с Тешей.

— Пошли. — Арма расшнуровала мешок, вытащила полотенце, белье, выглянула в коридор, увидела крепкого воина, что стоял с непроницаемым лицом в конце его, и повела мугайку за собой. В закутке, в котором с потолка лилась отведенная от водопада струя ледяной воды, она разделась, стиснув зубы, встала под воду, омылась и посмотрела на замершую в нерешительности мугайку.

— Чего ты ждешь? Вода теплее не станет.

— Ты красивая, — неожиданно прошептала Теша. — Очень красивая. Редко бывает, чтобы и лицо и тело. Сколько тебе лет?

— Двадцать пять, — ответила Арма.

— А мне семнадцать, — так же тихо пробормотала Теша и стала распускать ворот платья. — У нас в двадцать пять у каждой уже пять-шесть детей, и от красоты мало что остается.

Мугайка, конечно, не была так хорошо сложена, как Арма, хотя уж статью та была обязана не только предкам, но и неустанному труду над собой, но не только юность красила Тешу. Вряд ли ей хотя бы день доводилось провести, лежа в постели или на мягкой траве. Она была сильна и не избалованна.

— Оружием владеешь? — спросила ее Арма.

Теша ответила не сразу. Стояла под ледяной водой, прикусив губы, чтобы не вскрикнуть, а как выскочила, все одно утомленно выдохнула. Подхватила полотенце, стала яростно растирать кожу и лишь кивнула Арме, приняв из ее рук белье. Только натянув исподнее, осмотрела собственное платье и бросила коротко:

— Всякий мугай владеет оружием. Я не слишком сильна в стрельбе из лука, но с коротким копьем слажу. — Ее глаза сузились. — Вроде того копья, что был в руках у одного из убийц — у Тиджи. Но оружия у меня нет.

— Будет, — заметила Арма, прихватывая мокрые волосы лентой.

— Будет? — удивилась Теша.

— А ты думаешь, что тебя берут с собой в качестве жертвенного животного? — усмехнулась Арма. — Будет, не сомневайся. Насколько я успела понять зеленоглазого, он не упускает ничего.

— Он… — Мугайка помедлила, потом неуверенно, но отчетливо произнесла: — Он твой?

— Мой? — Арма почувствовала, как что-то кольнуло у нее в груди, но нашла в себе силы рассмеяться. — Он свой собственный. Но если ты об этом самом, то нет.

— Пока нет, — уверенно выговорила Теша. — Но ты думаешь об этом.

— Ты тоже умеешь читать мысли? — усмехнулась Арма.

— Почему спрашиваешь? — удивилась Теша. — Прочти мои мысли и будешь знать ответ.

— Не могу, — призналась Арма. — Запретная долина близко. Говорят, что близ нее приволье для колдунов, а для этого моего дара все наоборот. Посмотрим, как там будет с простенькими наговорами. Читать же чьи-то мысли здесь для меня, как будто пытаться расслышать шепот в грозу. А тебя я с трудом слышала и у входа в Мертвую падь.

— Моя мать была шаманкой, — гордо произнесла Теша. — Я тоже кое-что могу.

— Хорошо, — кивнула Арма и двинулась обратно к келье. — Покажешь при случае.

Никогда Арме не приходилось отвечать за кого-то, кроме себя самой, и вдруг волею зеленоглазого на нее навалились хлопоты, пришлось примерять неведомые обязанности его помощника, присматриваться к спутникам, да еще и идти с самой Истанзой в хранилище, хорошо еще, Тару увязался следом вроде бы «полюбопытствовать», а на деле помочь глянувшейся старику девчонке. Шагая вслед за урайкой клана Хары по темному, едва-едва пронзенному иглами света коридору, Арма с раздражением думала о том, что придумал все это Кай не для того, чтобы получить какую-то помощь, а чтобы занять ее делом и освободиться от назойливого присмотра. А был ли ее присмотр назойливым? Да, поглядывала время от времени на зеленоглазого, но больше следила за его спутниками. Не он ли сам то и дело оборачивался к ней и хмурил брови, словно пытался что-то понять?

— Вот. — Истанза с усилием сдвинула тяжелую кованую дверь, которая никак уж не могла сохраниться тысячи лет — новьем блестела.

— И кузня у нас тоже есть, — ответила на незаданный вопрос урайка. — Но пока вы здесь, кузнец не стучит.

— Почему? — не поняла Арма, заходя вслед за старухой в обширное помещение, заполненное сундуками, ящиками и корзинами.

— Пусть будет покой, — объяснила Истанза. — Когда в доме гости, хозяин оставляет дела.

— Однако, — пробурчал Тару, вставая в квадрат света, падающий из высокого окна, крутя головой и почесывая крепкими пальцами бороду. — Богатства-то тут немерено, наверное?

— Кому богатство, а кому полезная утварь и припас, — поджала губы Истанза. — Но все измерено и учтено. Многое найдено прямо здесь, спасибо Каю. Холод выгнал наших предков отсюда. Очень давно и очень быстро. Многие уйти не успели, тем более унести оружие. Долина оказалась заперта. С обеих сторон заперта. Мы до сих пор находим кости в коридорах, которые расчищаем. Но лед и сохранил все. На равнине он ушел раньше, на десятилетия раньше, хотя и разрушил города кланов до основания, а здесь лежал до тех пор, пока о Мертвой пади вовсе забыли. Что вам нужно? Я обеспечу друзей зеленоглазого всем, что им потребуется. Кроме удачи, конечно.

— Тут такое дело… — Тару степенно поклонился и урайке и Арме. — Я перекинулся парой слов с Каем, да будет он здоровее здорового этой весной и этим летом, и кое-что понял. Лошади у нас будут, но будут, скорее всего, уже в долине, а до долины еще пехать пару деньков. Дорога, выходит, не так чтобы будет слишком легка. Так что ничего лишнего, только самое-самое. Поэтому оружия много не надо. Есть уже оружие. Вот запас стрел пополнить бы не мешало. Сотенки три, средней длины, в самый раз. Да еще сотенку особых, чтоб из тяжелого дерева, можно подлиннее. Это для снежноголовой.

— Для Илалиджи? — поняла Арма.

— Для нее, — кивнул Тару. — Она, конечно, стрелок знатный, но стрелки-то у нее пустотные. То ли дым, то ли пепел. Кай сказал, что там от них толку не будет. Или ты сама не слышала, что там пустотники будут обычными воинами?

— Очень хорошими воинами, — помрачнела Истанза. — Не к добру эта троица, не к добру. Никогда не исходило добро от ловчих Пустоты. Надеюсь, зеленоглазый знает, что делает.

— Кого они ловят? — спросила Арма. — Ловчие ведь, значит, ловят? Они ведь идут с нами?

— Кого ловят — поймали уже, — вздохнула Истанза. — Только присматриваются, как ухватить покрепче, да заставить прогуляться подальше, да нагнуться, как нужда настанет. Только так и не иначе. И вот еще, ты на небо давно смотрела?

— Что на него смотреть? — не поняла Арма. — Ненастье, солнца и не видно совсем. С тех пор как мы вошли в Мертвую падь, затянуло, так и не видно.

— Пагуба может случиться, — понизила голос Истанза. — Давит небо. Чувствую я, припекать стало сквозь облака. Плохо припекать.

— Да как это? — выпучил глаза Тару. — Только что была, пятнадцать лет едва минуло! Опять?

— Увидим, — зло поджала губы Истанза. — Тучи растащит — увидим. Давно бы увидели, но теперь дом моего клана не у самых пределов Салпы. Что еще нужно?

— Еды побольше, — начал перечислять, покачивая головой, Тару. — Лучше сушеностей всяких — мяса, рыбы, ягод. Опять же крупы, сухарей, зерна. Соли. Меда. Сыра. Мехи нужны для воды. Неплохо бы немного вина, но крепкого. Травы, какие лекарственные есть, тоже пойдут. И вот еще, доспех бы не повредил, но не тяжелый. Ни щитов, ни жестяного ничего, лат там каких — не надо. Только сыромятностей разных. Жилеты там, наручи, поножи — это обязательно.

— С кем сражаться собираетесь? — сдвинула брови Истанза.

— А кого выставят, с теми и будем, — расправил бороду охотник. — Да, и вот еще, главное. Надо бы еще и крепкую веревку, а лучше канат. Чтобы нашего великана выдержал. Две сотни локтей, не меньше!

Арма стояла, задрав подбородок, и смотрела на закопченные балки хранилища, словно могла рассмотреть за ними и за темными сводами небо над Салпой. Что-то было за облаками. Что-то гадкое.

— Скоро, — проговорил Кай, отщелкнув бронзовую крышку затейливых часов. — Еще пять минут.

Отряд выстроился вдоль границы Запретной долины. Никакой границы, правда, ни один взгляд так и не различил. Припекало солнце, или это окрасившееся багровым небо пекло плечи, но впереди, справа, слева — было одно и то же: покрытая засохшей глиной равнина, на которой поблескивали пятна солончаков, да зеленоватой полосой колючек змеилась речка. Кай сказал, что впереди граница. В двух шагах. Шувай не удержался, протянул вперед руку, отдернул ее и с изумлением уставился на обожженный палец. Граница была. Арма чувствовала ее, но не жаром возможного ожога, а тонким звуком, словно там, впереди, высилась невидимая стена, за которой происходило что-то, и отзвук неведомого действа достигал ее ушей.

— Может быть, нужно оружие приготовить? — буркнул Течима.

— А чего его готовить? — поинтересовался Тару. — Раз — и оно уже в руке.

Перед охотником блеснул клинок старенького меча, задел что-то невидимое впереди, и Тару удивленно вскрикнул:

— Эй! Едва руку не обжег! Быстро нагрелся!

— Ничего не будет, — процедил сквозь стиснутые зубы Кай. — Если нет силы справиться с ужасом, думайте о том, что впереди не огненная стена, а ледяная. Ты понял, Мекиш?

— Ага, — едва не отстучал зубами дробь малла. — Только подумал и уже замерз.

— Однако, — заметил Эша, — во всем есть и хорошие стороны. Я даже в Гиме не чувствовал такой магической плотности! Конечно, дикая она, необузданная, своевольная, но лучше уж необъезженная лошадь, чем никакой!

— Лучше спокойный ослик, чем необъезженная лошадь, — заметил Тару.

— Если никуда не спешить, то да, — хмыкнул Эша.

— Что с канатом? — подал голос Усанува. — Он так и останется висеть на скалах?

Арма оглянулась. В каких-то двух сотнях шагов за спиной осталась изрезанная трещинами стена из черного камня, которая словно вырастала из выжженного солнцем суглинка. На стене светлой ниткой выделялся свисающий канат. Когда Арма спускалась, она успела рассмотреть забитые в камень костыли и даже подумать о том, что, пока бродила по Текану, зеленоглазый уже штурмовал Запретную долину. Висел в одиночестве на черной, раскаленной солнцем скале. Теперь он был не один.

Она прикрыла ладонью глаза. Над стеной сияли вершины Северной Челюсти. Даже снег на фоне багрового неба казался розовым.

— Канат уберут воины из клана Хара, — сказал Кай. — Уберут и выставят дозор, но мы, скорее всего, будем выходить через Ледяное ущелье. Те, кто останется жив.

Арма посмотрела на стоявшую рядом с ней Илалиджу. И ей и ее напарникам путь дался легче, чем остальным. Но сейчас она словно боялась больше малла. Капли пота стекали по ее нежным щекам. Серебряные пряди волос прилипли ко лбу.

— Не удивляйся, синеглазка, — повернулась она к Арме и улыбнулась. — Там — не удивляйся.

— Пора, — сказал Кай. — Шагнули!

— Это все сказки, — вскоре после начала пути начал ворчать Мекиш. — Маленьким малла матери рассказывают сказки о волшебных странах. Выдумывают… разное. Вспоминают то, что им рассказывали их матери. Где тут волшебство? Где? А уж миражи… Насмотрелись мы с зеленоглазым миражей в Холодных песках. Пока вплотную не подойдешь — и не поймешь, берег ли моря перед тобой или очередной бархан. Иногда даже и рыбаков видишь, и запах моря чувствуешь! А подойдешь… Так и мы однажды уткнемся в сухую глину и поймем…

— А ну-ка, мелкий, найди-ка мне пару камешков! — хмыкнул Эша. — Найдешь, покажу тебе сказку наяву.

Проводник повел отряд по восточной дороге, по которой путники уже успели отмерить одну лигу. Тару даже с удовлетворением отметил оставленные ими следы; примятую траву на обочине, шелуху от семян, которые почти постоянно грыз малла, крошки от сухарей Шувая. Только камней что-то не было видно. Булыжники в дорожном покрытии сидели плотно, да и тот же Кай призвал ничего без особой нужды не ломать и не корежить. Корежить никто и ничего не собирался, хватало пищи и для глаз. Вокруг дороги сначала росла трава, потом появились кустарники, а на исходе первого десятка лиг, уже за полдень, встал светлый лиственный лес.

— И что было проводника нанимать? — ворчал Усанува, как будто Кай отвесил худосочному Непишу серебряный из его личных запасов. — Иди себе по дороге и иди, заблудиться трудно. Так бы и я нанимал проводника по родным горам, только я там и так каждую расщелину знаю.

Непиш между тем шагал чуть впереди и даже не оглядывался, словно полученный серебряный вовсе избавлял его от заботы о спутниках. Тару уже собирался возмутиться, но Кай оборвал его ворчание, объявив, что привала раньше поселка не будет, потому как ночевать вне укрепленных стен в Запретной долине небезопасно.

— Что тут с нами может случиться? — тут же принялся бормотать старый охотник. — Сам же сказал — главное, никого просто так не обижать. А эти твои страшные сиуны должны сначала вызвать нас на схватку. По-любому получается, что должны разбудить. А если ты боишься, зеленоглазый, тех, кто вошел через Ледяное ущелье, так оно далеко. Неделю будут до нас добираться. Да и найдут ли? В пустыне, может быть, еще бы и нашли. А тут-то — лес, вон овражки я вижу, холмы, речка журчит. Спрячемся как-нибудь.

— Не все так просто, — отвечал Кай. — И Ледяное ущелье может оказаться ближе, чем ты думаешь. И сиун может предупредить тебя за долю секунды до нападения. Так что держи уши востро, охотник.

— Это пусть Илалиджа уши востро держит, — хмурился Тару, потому как из-под серебряных волос пустотницы ветер и впрямь являл заостренные сероватые уши. — А я уж буду держать их кругло, как и положено лапаньскому пастуху.

— Вот! — закричал наконец Мекиш. — Вот, почтенный Эша, тебе камни. Вот!

— А ну-ка. — Тару опустился на колено.

Один из древних камней был раздроблен, и часть осколков малла как раз теперь старательно собирал.

— Все понятно, — заметил Лилай, который то и дело вертел головой, прислушиваясь к залитому послеполуденным светом лесу. — Среди гранитных булыжников затесался известковый. Он и раскрошился.

— Да я не о том, — нахмурился Тару. — Раскрошился-то давно уж, но не просто так. Вот же. Под подкованное копыто камешек попал.

— И что же? — не понял Течима. — Известняк слабый камень.

— Откуда здесь лошади? — постучал себя по лбу пальцем Тару. — Зеленоглазый же сказал, что с лошадьми сюда нельзя.

— Всякая скотина бесится или гибнет, — согласился Кай. — Но так тут есть и свои лошади. И не только лошади. И овцы, к примеру. Или что мы не так давно ели в трактире?

— Ребрышки были весьма вкусны, — согласился Усанува.

— Однако, если здесь есть лошади… — Тару почесал бороду, — то хотелось бы узнать, в какую цену. Все-таки ноги не так чтобы очень…

— А большие лошади тут есть? — поинтересовался Шувай. — Даже очень большие?

— Мне не попадались, — огорчил великана Кай. — Но это не было ударом подковы. Вот.

Кай показал на край выщербленного камня.

— Что получается? — не понял старый охотник. — Удар топора? Кто-то шел перед нами по дороге и ни с того ни с сего со всей дури засадил топором по камню?

— Может быть, и по камню, — задумался Кай. — А может быть, увидел селянина или селянку да бросил в него топором. Но не попал.

— Не попал, так слава Пустоте, — вытер лоб Тару.

— Поторопимся, — выпрямился Кай. — Впереди деревенька, Нетиш ждет нас на околице.

— Вот, — протянул камни Эше Мекиш. — Что ты хотел показать?

— Позже, — сунул камешки за пояс Эша. — Не до показов пока.

Непиш вновь выбрал из двух дорог ту, которая уходила на восток. Сказал, что если не сворачивать, рано или поздно отряд доберется до деревни, в которой есть лошади.

— Так рано или поздно? — спросил Тару проводника.

— Дороги тут разные, — уклонился от объяснения проводник. — Путь один, а дороги разные. Я сам, бывало, иду к лошадникам два дня, а обратно неделя выходит. А вроде тем же шагом, тем же путем. Так что посмотрим. Как шагать будете.

— Быстро или медленно? — не понял Тару, приглядываясь к мощеному полотну и даже пофыркивая носом. — Как надо?

— Плотно или вразвалочку, — ответил Непиш.

— Плотно, значит, плотно, — согласился Кай, но, оглянувшись на отряд, похлопал по прикладу ружья, дал знать, чтобы спутники были готовы ко всякой пакости.

— А как же Анда? — не замедлил прицепиться к проводнику Эша. — Далеко ли до Анды? Нам в Анду нужно! Оракул сказал «идите». Так в ту ли сторону мы идем?

— Проводников много, — собрал на лбу пучок морщин Непиш. — Я в Анду не вожу. Дороги не знаю. Я веду, пока знаю, не буду знать, другой проводник найдется.

— Но так же можно год за годом петлять! — возмутился Эша.

— Чего же петлять? — не понял Непиш. — Пришел на старое место, выбирай другую дорогу. Все просто. Ни одна дорога не длиннее жизни.

— Ты это Мекишу бы сказал, — в сердцах сплюнул Эша.

— И его дорога была короче его жизни, — ответил Непиш.

— Смотреть по сторонам! — повысил голос Кай.

— Не пойму, — проворчал Эша, отставая от головы отряда. — Зачем вообще нужен проводник? Всего-то и делов, идти по мощенке да не сворачивать. Плотно, редко, вразвалочку, вприпрыжку — какая разница?

— Послушай, — придержал Кая за рукав Тару. — Сбавь ход, зеленоглазый. Ты ничего не заметил?

— Заметил, старый, как ты носом шевелил, — ответил Кай. — И скажу, что ты прав. Отправленные в побитую деревню воины пошли в другую сторону. И мы сейчас идем по их следам.

— Это что ж значит-то? — не понял старик.

— То и значит, что биться с ними придется, — усмехнулся Кай.

— С этими страшилами? — побледнел старик. — С мертвыми? Это как же?

— А как получится, — стер улыбку с лица Кай. — Впрочем, не загадываю. Мне пока не приходилось, но так я один ходил этими дорогами. Что на меня мертвяков тратить?

— Так их что, оракул послал? — оторопел Тару. — Это что значит-то?

— Думаю, что оракул — сиун, — сказал Кай.

— Сиун? — развел руками Тару и оглянулся назад, туда, где уже скрылась за кронами сосен крепость. — Так мы же ушли уже от него? Ты ж говорил, что мы перебить их должны?

— Ничего, минуем его посланников, все одно от нас не отстанет, — ответил Кай. — Появится. Надеюсь, в истинном облике. Во всяком случае, причины скрываться под личиной оракула у него уже не будет.

— Что ж тогда, Мекиш погиб зря? — прошипел шагающий за спиной Тару Усанува.

— Если доберемся до Анды, не зря, — ответил Кай. — То, что без пролитой крови не пройдешь ни одного сиуна, — это ведь только слова оракула, правда, сказанные чуть иначе, да и не в этот раз. Может, и мало ему будет этой крови. К тому же я проходил Паттара, а крови не проливал.

— Значит, Наршам был сиуном? — спросила Илалиджа и сама же ответила: — Понятно, что сиуном. Или кто-то думает, что среди танатских торговцев были живые люди? Морок, один морок! Конечно, сиуном. Нужно быть великим колдуном, чтобы править воинством мертвяков, да еще целый город поддерживать! Здесь без силы бога никак.

— Порой и обычный колдун может натворить таких дел, что… — покачал головой Эша. — Да что колдун. Возьми того же мугая-лесоруба. Что он может сделать с огромным кедром? Да ничего. Только если башку себе разбить. А если дать ему топор? Вот! Так и колдун.

— Наршам был сиуном! — злобно щелкнула тетивой Илалиджа. — Тогда почему ты не убил его там, зеленоглазый? Или испугался мертвяков? Думаешь, мы не смогли бы отбиться от них?

— Может быть, и смогли бы, — ответил Кай. — Только так убивать бесполезно. Было уже. Я двух сиунов знаю здесь, пока только двух. Наршама подозреваю, в другом уверен. А их двенадцать! Они хранители долины, они защищают ее от всякого, пусть даже он, как и мы, желает свободы их хозяевам. Я уже говорил, что они как цепные псы, которых нельзя приручить и которым ничего нельзя объяснить!

— А как их надо убивать? — не понял Тиджа. — Травить? Колоть? Рубить? Как?

— Каждого по-своему, — ответил Кай. — Не в том дело как. Главное — когда убивать.

— И когда же? — ускорил шаг, догнал зеленоглазого Вериджа. — Ты уж разъясни, Кай. Все одно главные воины в твоем отряде это мы.

— Схватка покажет, кто главный, — процедил Кай. — Но убивать сиуна можно только после того, как он себя явит.

— А если раньше? — Илалиджа сдернула с плеча лук, мгновенно наложила стрелу, подтянула тетиву к уху. — Если вот сейчас проткнуть голову проводнику, будет ли это значить, что с одним сиуном мы разобрались? Ты же о нем говоришь?

— О нем, да не о нем, — покачал головой Кай. — Пробовал. Думаю, что и Наршама нельзя убивать, пусть даже он послал бы на нас всех своих воинов.

— Что значит «явить себя»? — спросила Арма.

— Не могу описать, — ответил Кай. — Все сиуны разные. Но сейчас впереди идет не сиун. Идет обычный проводник — Непиш. И на наши вопросы отвечал не сиун, а могущественный колдун и оракул — Наршам. Спросишь, почему я так думаю? Потому что видел явление из Непиша сиуна Паттара. Но когда в один из заходов в долину убил Непиша до явления сиуна, сиун Паттара явился из другого человека. Понятно?

— Понятно, — клацнула клыками Илалиджа. — Так ты уж дай знать, как он явит себя.

— Увидишь — не ошибешься, — ответил Кай.

На Лилае не было лица. И если Теша словно потеряла память о собственном прыжке. Тару сетовал на соблазн и неосторожность молодых и горячих, а Шалигай что-то лепетал о том, что не он сдернул старика, а старик сдернул его с обрыва, то Лилай скрипел зубами и кусал губы. Арма даже захотела подойти и пожать ему руку, но чувствовала, что воина клана Смерти лучше пока оставить в покое. И тут же подумала, что ведь и точно, как говорил Эша еще на границе Запретной долины, плотность магии вокруг такова, что не только лишила ее дара подслушивать чужие мысли, но и выручавшую всю жизнь татуировку на руках, лодыжках, талии, шее — превратила всего лишь в украшение. Магия того же сиуна захлестнула волной, лишила дыхания и здравого смысла, что она могла найти в пропасти, на дне которой щетинились острые камни?

— Бегом, бегом! — торопил отряд Кай, но уже через сотню шагов остановил всех под каменной аркой.

— Что там? — спросил Эша, щурясь в блеклое небо, куда продолжал смотреть и зеленоглазый.

— Опасность, — ответил Кай. — В последний раз мне пришлось провести под этой аркой двое суток, а потом вернуться. Да и то не потому, что опасность рассеялась, а стала рассеиваться сама долина. Но сейчас вроде бы все обходится. Пока обходится. Теперь идем вниз. Быстрым шагом. Непиш говорил, что спуск с перевала равен подъему, но пропасти нет и дорога чуть шире, хотя и пролегает в ущелье. За ущельем роща, в которой можно укрыться.

— От кого укрыться? — не понял Тару.

— Увидите, — сказал Кай. — Теперь главное — покинуть эти скалы.

— Да что там? — нахмурился Тару, тараща глаза в небо.

— Пока ничего, — ответил Кай и поправил на плече ружье. — Может, и обойдется. Идем.

Через два часа бодрого шага дорога, которая виляла между прибрежными холмами, все-таки решилась перестелиться на другой берег. К удивлению путников, брод оказался замощенным все тем же камнем.

— Или река появилась позже дороги, — предположил Тару, снимая сапоги, — или строили ее очень старательные мастера. Но я бы предпочел мост.

— Вряд ли кто-нибудь ее строил, — заметил Кай, поглядывая на небо.

— Что ты хочешь там увидеть? — обеспокоился Эша, который старался больше приглядывать не за дорогой, а за зеленоглазым, словно именно от него исходила опасность.

— Однажды Непиш сказал мне, что шуметь в горах не стоит, — объяснил Кай. — Но если я не смогу обойтись без шума, то должен знать, что твари, которые обитают в ближних скалах, не самые опасные летуны в округе.

— Не скажу, что эта новость мне по вкусу, — сплюнул Эша и проводил взглядом уносящийся течением реки плевок. — Будь эти твари чуть умнее, наш пепел уже бы развеивался ветром. А в моем представлении — чем враг умнее, тем он опаснее.

— Враг играет с нами, Эша, — подала голос Илалиджа. — Мы заняты тем, что отбиваем стрелы, а надо бы добраться до лучников.

— До узников, — поправил Илалиджу Кай. — До узников, которые много лет назад расставили силки и ловушки, не предполагая, что их придется преодолевать их же спасителям.

— Тогда кто наш враг? — поднял брови Течима. — Или врага вовсе нет? Есть только силки и ловушки?

— Враг есть всегда, — произнес Тару, входя в воду. — Поверьте мне, много раз случалось так, что настоящим врагом оказывается тот, с кем ты ешь из одного котелка.

— Что ты хочешь сказать? — побледнел Усанува.

— Ничего, — наклонился, побрызгал водой лицо старик. — Только то, что у меня была длинная и непростая жизнь. Однако надо обуваться и идти дальше, пока моя жизнь еще длится. К тому же ветер усиливается, а ну как он принесет дождь? Дождь лучше встречать под крышей.

Ветер и впрямь усилился. Трава, стоявшая по обе стороны дороги стеной, заколыхалась, как море в волнение. Невидимые, сносимые ветром, гудели пчелы, где-то высоко голосила неразличимая птичка. Но туч пока что не было, желтое и холодное небо накрывало Запретную долину.

— Не может быть, — продолжал бормотать Эша. — Первый месяц весны. И что? В одном краю — спелые хлеба, в другом — луга в пояс. Может быть, тут и зимы нет? И вот если это все морок, а мы бы пошли сюда зимой, да разделись бы от жары, да добрались бы до самой Анды, да освободили этих двенадцать умников, что вляпались в ловушку на тысячи лет, и что? Морок бы развеялся, а мы, раздевшиеся от жары, на морозе и во вьюге? Хорошего было бы мало.

— Там, за горами, в деревне, где праздник, хорошо, — мечтательно заметил Шалигай. — Такой морок мне по вкусу. Если у нас ничего не получится и я выберусь отсюда, на тот год опять приду. Кай один заходил в долину, значит, и я смогу. Но в Танату эту заходить не буду. Сразу в деревню пойду. Столько там молодок! Одна другой лучше! А вино? А выпечка? Нет, хороший был морок. Годный!

— Ты бы лучше не о молодках мечтал, — хмурился Тару, — а головой вокруг крутил. Смотри! Трава такая, что стаю волков скроет, не приметишь.

— Нет тут волков, — покачал головой Кай и посмотрел на Арму. — На ходу насторожь можешь раскидывать?

— Зачем тебе? — не поняла Арма, отчего-то залившись румянцем. — Ты же и сам не хуже меня опасность чуешь. В темноте-то уж точно видишь.

— Чую-то я чую, — кивнул Кай, — но точно разобрать не могу. Вот только что показалось, что впереди два сиуна, а теперь ни одного не могу разобрать.

— Так ты их чувствуешь? — сдвинул брови Эша.

— Только тогда, когда они этого хотят, — ответил Кай. — Сейчас нет. Они закрылись.

— Это как же? — не понял Течима. — Я горазд верить твоим способностям, зеленоглазый, но как же это закрылись? Они что, ракушки речные?

— Да уж способнее ракушек, способнее, — уверил кусатара Кай. — Прибавим шагу. Деревня впереди.

Сарлата не пощадил никого. Правда, трупов на самом кругу не было, только пятна крови. Трупы лежали в траве, что вставала за палатками и шатрами. Люди разбегались в стороны, но смерть была неотвратима для каждого. Кому досталась стрела, кому удар мечом, а у кого-то было перерезано горло.

— Бросьте, — вскричал Тиджа после часового брожения по травяным зарослям, — не осталось живых. Темнеет уже, бивак надо разбивать.

— Так разбиваем уже, — откликнулся Тару из центра вытоптанной площади. — И чего его разбивать? Много тут было народа? — повернулся он к сидевшему на мешке Шипу.

— По-разному, — уже не испуганно, а как-то устало пробормотал мальчишка. — Но уж всегда не меньше сотни человек. И покупатели еще.

— Две сотни трупов, не меньше, — зло бросил, подходя, Кай и посмотрел на Арму, которая и теперь сучила невидимые нити, укутывала бивак в насторожь. — Что скажешь?

— Живых нет, — кивнула Арма. — Но трупы странные.

— Что может быть странного в трупах? — сморщился Усанува. — Все убиты сегодня с утра. Кому как досталось. Сегодня еще можно тут устроить ночевку, а завтра я бы уже не стал. Солнце печет, мухи гудят, плохо будет тут завтра. А уж после…

— Трупы странные, — повторила Арма. — Все мертвы, можете не сомневаться, но они все остались такими же, какими были в тот момент, когда жизнь покинула их.

— Что ты хочешь этим сказать? — не понял Тару.

— Смерть ничего не творит с ними, — объяснила Арма. — Вон Усанува говорит, что завтра тут ночевка уже не будет приятной, но для того чтобы начало вонять мертвечиной, смерть должна поработать над телами. А она словно отступила. Исторгла дух и отступила.

— Но вернуть-то дух в тела она не может? — уточнил Кай.

— Здесь? — Арма оглянулась, поежилась. — Не возьмусь гадать.

— Хоронить не станем, — опустился на землю Кай и повернулся к мальчишке. — Отсюда далеко до дальних хуторов?

— Не знаю, — сжался в комочек Шип. — Я маленький был, когда ездил с дедом. Не помню.

— Тогда понятно, — кивнул Тару. — Я тоже плохо помню, куда ездил, когда был маленьким.

— Ничего, — задумался Кай. — Дорога вот она, за ночь никуда не денется. Доберемся.

— Вот мерзавцы, — подошел, переводя дух, Шалигай. — Мало того что перебили пропасть народу, так еще и товар весь попортили. Все порублено, горшки разбиты, в лохань с медом так и вовсе нагажено…

— Для кого круг торговал? — прищурился Эша. — Много деревень-то в округе?

— Так не считал я, — пожат плечами Шип. — Народ брался откуда-то. Тут всегда шумно было.

— Ничего, — проворчал Усанува. — Если я все правильно понимаю, то когда нас тут переломает да перебьет, да не останется в долине еще какой пришлой пакости, то заходи сюда еще раз, и будет на месте и деревенька коневодов, и дед этого паренька, и сам паренек. А вот если бы зеленоглазый не призвал сюда всякую погань, так и теперь бы они живы были.

— Не нуди, — оборвал лами Эша. — Тебе ясно было сказано, что кровь нужна? Без крови расползается морок. Расползается, да прочь выкидывает. А до Анды можно только по мороку добраться.

— Не эта кровь нужна мороку, — вздохнул Кай. — Другая. Вот кровь Сарлаты бы подошла. И всей его банды.

Кай посмотрел на лами, потом на Тару, который колдовал с варевом.

— Я иду спать. Старик, накорми всех. Что, Шипантахи, придут твои лошади на зорьке?

— Как начну дудеть в рожок, так и придут, — ответил мальчишка.

— Ну вот, — крякнул Эша. — Точно, бездна.

Через лигу от дальних хуторов степь обрывалась, словно некий великан ростом до неба переломил ее об колено. Или невидимый поток подмыл, обрушил и унес часть степи. Вот только что под ногами шуршала высокая трава и вот — вправо и влево по прямой линии до горизонта обрыв, а впереди крутой спуск, затянутая туманом бездна, в которую если и можно спуститься, то только ведя коня под уздцы, да и нужно ли туда спускаться?

— А может… — Шалигай замялся, — может, ну ее? Может, лучше вправо или влево? Дороги-то все равно нет, чего уж тогда?

— Сарлата ушел вниз, — напомнил Кай.

— А чего нам Сарлата? — подал голос Тару. — Нам же в Анду надо, а не седого этого по Запретной долине гонять? Может, лучше другого проводника поищем?

— С ним проводник, — отрезал Кай. — Думаете, он Сарлату от нас уводит? Или сам седого куда тащит? Он нас ведет!

— Она, — поправила зеленоглазого Арма. — Проводник Сарлаты — она.

— Она, — согласился Кай. — Все перекусили? Что у нас с водой?

— На пару дней хватит, — вздохнул Тару и нашел взглядом Шипа. — Эй, парнишка, это точно бездна ветров?

— Ага, — кивнул Шип, потом наклонился, отломил от подсохшего края дерна комок сухой земли и бросил вперед.

Комок полетел странно — сначала вверх, потом вдруг начал снижаться, а затем не просто упал вниз, а словно прилип к склону.

— Откуда же твои соплеменники знали, что там впереди есть степь, куда никто не ходил? — спросил Тару.

— Подожди, старый, — с интересом пробормотал Эша, сам поднял ком земли, с интересом бросил его, цокнул языком на замысловатое падение, потом осторожно шагнул вперед, наклонился, ступил на черную сухую землю. Постоял, повертел головой, сделал, согнувшись, один шаг, другой и вдруг выпрямился со смешком, но стоял так, словно ноги его были прибиты к склону, а сам он наклонился назад, в пропасть, но не падал, хотя должен был упасть мгновенно.

— Нет никакой бездны! — рассмеялся Эша. — Уж не знаю, как они это все устроили, но вот по этой линии словно всю Запретную долину переломили!

— Тихо, — попросил, прижав палец к губам, Шип. — Нельзя в бездне ветров шуметь. Кричать нельзя, тяжелые камни бросать нельзя, а то ветер проснется!

— И что будет? — осторожно пересек границу Кай и точно так же, как и Эша, выпрямился, наклонившись в пропасть.

— Смерть будет! — пообещал Шип. — Ветер убивает!

— Подожди. — Кай нахмурился. — А зачем твои соплеменники ходили в бездну ветров? И откуда они знают про степь, в которую никто не ходил?

— Там есть смола, — объяснил Шип. — Лечебная смола, которая исцеляет чуть ли не любые раны. Она на скалах, под кустами можжевельника. Степь иногда видно в том месте, где смола. Она близко. Но к ней не пройти. Перед ней спит ветер. Он страшный.

— Что за ветер? — не понял Кай.

— Не знаю, — пожал плечами Шип. — Я же не видел. Знаю только, что страшный. И что ветер.

— Сиун? — спросила Арма.

— Может быть, — задумался Кай. — Сиун клана Асва. Впрочем, я не уверен. Сиун должен явить себя. А если он уже ветер… Надо бы посмотреть.

— Посмотреть можно, — кивнул Шип. — Пройти нельзя.

— Подожди, — не понял Эша. — Но если он спит, почему же нельзя? Главное — не шуметь.

— Не знаю, почему нельзя, — беспомощно посмотрел на Шувая Шип.

— Сколько идти? — спросил Кай.

— Бездна ветров маленькая, — уверил зеленоглазого мальчишка. — Старики, которые ходили за смолой, уходили утром, а возвращались в полдень. Наверное, не больше пяти лиг. Может быть, и меньше.

— А туман тут всегда? — спросил Эша.

— Я сам первый раз тут, — признался мальчишка. — Откуда мне знать?

— Нас осталось девять, — глухо проговорил Кай. — И зарядов у меня мало. Полсотни с картечью и десяток с пулями.

— Здесь достать нельзя? — не открывая глаз, спросила Илалиджа.

Она лежала на краю степи, в которую никто не ходил. Никто, кроме Сарлаты и его проводника. Следы двух коней в сухой траве Тару отыскал почти сразу.

— Не пробовал, — ответил Кай.

Странно было на это смотреть. Зеленоглазый сидел на границе между бездной ветров и степью, которая точно так же, как и несколько часов назад бездна, уходила куда-то вниз. Правда, уже без тумана, а раскидывалась без границ во все стороны, кроме обратной.

— Это что же получается, — удивился покрытый синяками и ссадинами Эша, когда спутники перебрались через угасающие останки огненного ящера, — если учесть тот склон да этот, мы против начала путешествия вовсе по стенке будем ходить?

Ему никто не ответил. У крайних камней лежало тело Шувая, копье Тиджи и меч Вериджи. Обугленные останки Вериджи и куски плоти разорванного на части ударом крыла ящера Тиджи осыпались пеплом, едва их вынесли к границам бездны ветров. Оружие лежало чуть в стороне. Тело Шувая гнусавивший под нос храмовые гимны Шалигай обкладывал камнями. Камни подносили Усанува и Течима.

— Это я виноват, я! — скулил Шип на руках Теши.

— Хватит, — поморщился Тару. — Все хороши. Однако дорого нам обходится дорожка. Сколько сиунов прошли? Двоих? Сиуна Паттара и сиуна Асвы? А скольких мы потеряли? Пятерых уже! И каких! Лучших воинов. И не надо спорить. Мекиш тоже сражался так, что не каждый сможет. И вот нас осталось девять. А сиунов-то десять!

— Брось ныть, старик, — в очередной раз охнул, растирая бок, Эша. — Ты лучше прикинь, что я, главный колдун Гимы, ехал на этом сиуне несколько лиг и ничего не почувствовал!

— Брось, Эша, — покачал головой Кай. — Он мог явить себя в любой лошади. Я-то думал, что после гибели того рыжего старосты сиун явит себя в его внуке, а он явил себя в лошади.

— А завтра следующий сиун явит себя в гнилом пне или в камне, — подала голос Илалиджа.

— А ты, я вижу, — проворчал Тару, — не слишком расстроена? Или еще встретишься со своими дружками в этой вашей Пустоте?

— Что не отменяет радостей смерти, — произнесла Илалиджа и зло добавила: — Ты не понимаешь, старик. Смерть — это всегда смерть. И для таких, как я, — тоже. Я погибну и стану другой Илалиджей. Да, я буду вновь служить Пустоте, но меня, вот этой меня, уже не будет. Пусть даже я и буду помнить все это, и эту схватку, и этого зверя, подобных которому не так уж много даже в Пустоте, зеленоглазого, который так и не дал ему взлететь. Арма, ты бы смазала ему лицо, обожжено же, кожа слезает. На людях, пусть даже они в родстве с богами, раны не заживают так же, как на пустотниках. Или только сохнуть по нему издали можешь?

Арма залилась краской, шагнула к Каю, потянулась было за снадобьями, что всегда держала при себе, но передумала. Перешагнула из бездны в степь, присела рядом, потянулась к кисету, в который Кай собрал потеки смолы.

— Думаешь, поможет мне местное снадобье? — пробормотал Кай, лицо которого действительно было обожжено, покраснела кожа, ресницы и брови почти исчезли, черные волосы усыпали клоки подпалин.

— А вот и посмотрим, — почему-то зло пробормотала Арма и выкатила на ладонь оказавшийся коричневатым комок. Принюхалась, услышала знакомые нотки масел и цветочных ароматов, посмотрела на Шипа. Мальчишка словно ждал взгляда. Хлюпнул носом, вздохнул.

— Обычной водой развести. Прямо на ладони. Горячей нельзя, толку не будет. Но все равно — не за один день заживет. Потребуется дня четыре.

— Как заживет, так и заживет, — попробовав улыбнуться, тут же поморщился от боли Кай. — Мажь, синеглазая, вот хоть причина нашлась и пальцы твои ощутить на своем лице. Спасибо тебе, кстати. Если бы не твой удар мечом, вся наша доблесть против этого каменного ящера ни к чему бы не привела.

— Спасибо Теше, — сказала Арма. — Если бы не ее удар копьем, мой бы удар мечом не состоялся.

Она капнула на ладонь воды из фляжки, посмотрела на мугайку. Та сидела без слез и задумчиво гладила голову Шипа.

— Меч Вериджи я возьму себе, — вдруг подала голос Илалиджа. — А то от этих стрел толку маловато. А вот копье пусть возьмет Теша. Ей бы, конечно, покороче надо на пару ладоней, ну да ничего. И так ловка, справится. Копье легкое. К тому же должок за мной.

— Никогда не расплатишься, — прошелестела Теша.

— И не собиралась платить, — рассмеялась Илалиджа. — Просто из одного котла едим, должно же у тебя быть хоть что-то, чтобы воткнуть в мой пепел. На память.

— Десять на десятерых, — вдруг подал голос Шип.

— Ты о чем, малыш? — не понял Тару.

— Если этих ваших сиунов десять, то и нас десять, — начал загибать пальцы мальчишка. — Кай, Арма, Теша, Илалиджа, Усанува, Течима, Шалигай, Тару, Эша и Шипантахи. Десять же получается? Я умею считать!

— Отправляемся, — поднялся, вытерпев прикосновение пальцев Армы, Кай. — Идем по следам Сарлаты. Пока солнце над головой.

— Удивительно, кстати, — заметил Эша. — Там оно было над головой, над бездной ветров его вовсе не было, а теперь оно опять над головой. К вечеру клонится, правда. Вряд ли успеем до темноты пройти более десятка лиг.

— Чем дальше уберемся отсюда, — Кай оглянулся, — тем лучше.

— Однако дороги нет дальше, — заметил Тару.

— Следы есть, — ответил Кай и уже привычно отщелкнул крышку бронзовых часов. — И направление на юг. Анда где-то там.

— Любишь точность? — поднялась, прищурилась Илалиджа.

— Нет, — спрятал часы зеленоглазый. — Это память о моем приемном отце. Мастер повторил те же часы, что были у моего отца. Их, к сожалению, раздавил его убийца.

— И что с ним стало? — подняла брови пустотница.

— Умер… — ответил Кай. — От мучений.

— Далугаеш его имя, — проговорила Арма. — Не волнуйся, Илалиджа, он не был пустотником. Обычный мерзавец и убийца. Но истязали его вольные. Кай только победил его в схватке.

— Эй! Зеленоглазый! — рассмеялась Илалиджа. — Я вижу, летописец у тебя уже есть? Охранник в ее же лице тоже имеется. Пора проверять девчонку и в прочих надобностях!

— Сама разберусь! — прошипела Арма.

Их снова стало девять. Арма поняла это не сразу. Сначала через мрак пробился его голос. Он говорил разное, но она уловила лишь обрывки — «Молодец, умница, если бы не ты, нет, не сестра». Последнее она услышала несколько раз, но вынырнуть из мрака заставило не это, а вопрос:

— Скажи, ведь на самом деле ты ничего не будешь должна мне там сказать? И мать тебе ничего не передавала? Это уловка, чтобы быть рядом? Знаешь, я рад этой уловке. Рад тому, что ты здесь. А в Анде ты скажешь мне что-то важное, но простое. Например: «Ты — молодец, Кай» или «Ты все правильно сделал». Или что-нибудь похожее. Ведь так?

И она забилась в теплом и уютном мраке и начала рвать его на части и выбираться вверх, где светло, но холодно и неуютно. И все это только для того, чтобы сказать:

— Нет.

Она вынырнула, но сказать ничего не смогла, только успела разглядеть покачивающуюся и хлюпающую под ногами залитую водой выжженную степь, фигуры идущих впереди, сочла силуэты до семи и вновь провалилась во тьму, пытаясь понять, почему же семь, когда должно быть десять? Ведь говорил кто-то, что их осталось десять против десяти? Почему же семь?

Во второй раз она пришла в себя, когда под ногами идущих уже не было грязи, а вновь шуршала трава, но не мертвая, а живая. И птичка голосила в кирпичном небе, и даже стрекотали кузнечики, и зной забивал ноздри цветочной пыльцой. Она шевельнулась, поняла, что силуэтов не семь, а девять, не посчитала себя и Кая, и захотела встать на ноги.

— Привал! — скомандовал Тару.

Зеленоглазый опустил ее в душистую густоту травы, но она сразу же зашевелилась, встала, шатаясь от слабости, поняла, что время уже за полдень, что вокруг холмы и овраги, и выжженная степь рядом, потому как чернеет на горизонте полоса за пятнами крохотных озер и лентой затянутой камышом реки. Сил хватило отойти за низкий кустарник, чтобы привести себя в порядок, но возвращалась она, уже едва ли не падая, но все-таки дошла. Села на траву и только после этого стала оглядываться и вновь пересчитывать — Кай, со своим мечом на поясе и ее за плечом, Тару, Эша, Илалиджа, которая смотрит на нее уже не так, как прежде, а с интересом, с явным интересом. Потом Течима, Усанува, Теша, почему-то с обожженным и вымазанным той же смолой лицом. Шалигай вымотанный, но все еще пытающийся шутить и жаловаться на судьбу одновременно. Сколько их? Восемь. Точно восемь. Девятая она сама. Кого нет? Кого же нет?

— Шип, — сказал Тару и поклонился Арме, прижав корявую ладонь к груди. — Шипантахи. Может, он и не понимал ничего, хотя слишком много знал, на мой взгляд. О переходе через бездну ветров так уж точно. Да и уж больно удачно съехал с коня на предплечье Шалигая, но чего уж теперь? Будем думать, что он ничего не понимал. Теша настаивает, что ничего не понимал. А с мугайкой спорить — гиблое дело. Это я только теперь понял. Нас тогда здорово припекло. А Шип вроде как с ума сошел. Теше так показалось.

— Он ревел сначала, — сказала Теша, осторожно прикасаясь к ожогам. — А когда мы одеялом накрылись, вдруг стал хихикать. Еле слышно. Я даже думала, что он дышит так, но дыхание было отдельно, а хихиканье отдельно. Я его лоб потрогала, он не был горячим. Он был раскаленным. Я даже руку отдернула. Но тут же подумала, что жар у него. Да и так пекло сильно. Я хотела ему воды дать, а он вдруг выбил из рук у меня фляжку. Даже руку обжег. Вот. — Теша показала перевязанное тряпицей запястье. — А потом вдруг закричал…

— Не вдруг, — продолжил Тару. — Я, правда, хихиканье не слышал, уши не те, мне хрип слышался. А когда ты крикнула что-то, и почти сразу хлынул ливень, тут оно и случилось. Вон Теше лицо обожгло, а мне бок припалило, тоже намазался этой дрянью смоляной. А ведь хорошо заживляет! Ты посмотри на лицо зеленоглазого, будто только что от скорняка, кожуру на личине поменял, как десять лет сбросил.

— Пятнами, — пробормотал Кай. — Где сбросил, а где висит еще пока.

Тару захохотал, а Арма окинула взглядом улыбающихся спутников и снова посмотрела на Тешу.

— Когда дождь начался, он рассвирепел, — вздохнула Теша. — Поднялся. Быстро поднялся, как взрослый человек. Ростом стал как взрослый. Я метнулась к нему, но он ударил меня ладонью, даже не ударил, а махнул только и обжег лицо. Он сам стал как пламя. Одеяло, которым я его накрыла, пылало у меня на ногах. И я…

Теша осеклась, налила глаза слезами.

— Она ударила его копьем, — проговорил Шалигай. — Я видел. Пошевелиться не мог от ужаса, но видел. Глупо было умереть, не видя, отчего умираешь. И я смотрел. Она ударила его снизу в живот.

— И? — спросила Арма.

— И все, — пожал плечами Тару.

— Чары развеялись, — хмыкнул Эша. — Шип, через которого явил себя сиун Огня — Агнис, исчез. Огонь спал. Да и дождик ты наколдовала такой, что он еще час хлестал. Мы в этой яме промокли все, потом еще полтора дня грязь месили, выбирались с пожарища. И зеленоглазый тащил тебя все время один. Никому не дал.

— Один? — растерялась Арма. — Полтора дня?

— Один, — кивнула Илалиджа. — И полтора дня. С ума сошел. Но это я еще в той мокрой яме поняла. Над нами сиун поднимается, а вожак, вместо того чтобы сразиться с ним, колдунью трясет и кричит: «Арма, Арма!»

— Я в порядке, — попыталась подняться Арма.

— Нет уж, отрядная колдунья, — заметил Кай. — Теперь отдыхай, да и мне нужно руки размять. Окаменели. Завтра дальше пойдем.

— Куда? — спросил Тару. — Следов Сарлаты теперь уж и не разыщешь.

— А вдоль вот этой речки и пойдем, знакомой она мне кажется, — заметил зеленоглазый.

— Понятно, — ухмыльнулся Тару. — Ты ведь здесь почти уже местный житель!

— Вот и проверим, — улыбнулся Кай. — И я бы, кстати, чем-нибудь перекусил.

— Однако теперь нас опять девять воинов на девятерых сиунов, — заметил Усанува.

В этом же голубом платье Виана и пошла. Перетянула пояс ремешком, повесила на него обычный нож в суконном чехле, забросила за плечо невеликий мешочек, взяла в руку суковатую палку и зашагала по средней из трех дорог. Шалигай посмотрел на ее стоптанные башмаки и с тоской окликнул:

— Уважаемая, может, другую дорогу выбрать?

— Моя деревня там, — обернулась Виана. — Если по левой дороге вы уже ходили, нечего там делать. Не ищи там, где искал. Или время потратишь, или себя потеряешь.

— А по правой? — жалобно поднял брови Шалигай, словно все не мог выбросить из памяти ароматы и виды благословенной деревеньки за Танатой.

— По правой? — Виана повернулась, и Арма вслед за ней разглядела выщербленный камень, сухую землю вдоль правого пути, колючки у поворота. — Правая дорога — дорога к смерти.

— Это почему же? — удивился Эша.

— Никто оттуда не возвращался, — ответила Виана.

— Так, может, нам туда и надо? — остановился Эша.

— Идем туда, куда нас ведут, — твердо сказал Кай. — Далеко до твоей деревни, Виана?

— Как пойдете, — пожала она плечами. — Сюда с Аи за пару часов добрались, обратно, может, и дольше выйти.

— По крайней мере, эта дорога точно идет на юг, — решился Кай и махнул рукой. — Идем.

К полудню ветер не стих, не сменил направление, а усилился. Вскоре изнуренного Течима сменила Илалиджа, примерилась к рулевому веслу, стиснула в крепких пустотных пальцах румпель. Лодка неслась к горизонту как на крыльях и порой, как казалось Арме, отрывалась от волн. Мачта скрипела, парус хлопал на ветру, когда яростные порывы сменялись бешеными. Сырость собиралась на дне лодки лужей, и притихшие хиланцы оставили Тешу и принялись вычерпывать воду, с тревогой прислушиваясь к щелканью обшивки и шпангоутов. Вот уже и Виана, которая так и стояла, вцепившись в деревянного истукана на носу лодки, на дрожащих ногах перебежала к мачте, едва не улетела за борт от хлопка ткани и закричала, замотала руками, призывая Кая снимать парус. Теша чуть ногти не обломала, пока удерживала канаты да помогала хиланцам. Эша, прижавшись к борту, тряс мокрой от соленых брызг бородой, но если и отпускал шуточки, то вой ветра заглушал их.

— Шторм? — крикнул чуть ли не в ухо Вианы Кай, когда парус был снят, скручен и примотан к бочкам с водой и якорю.

— Нет еще, — закричала она в ответ. — Но будет шторм. Ночью будет шторм. Не должно быть, но будет.

— Часто ли бывают шторма, которых не ждешь? — схватил зеленоглазый девушку за плечо.

— Никогда еще не было, — ответила она ему. — В первый раз такое. Сажай самых крепких на весла. Сам иди на руль.

— Далеко ли еще до Заячьего острова? — проорал Кай.

— Как летели, могли и добраться, — ответила Виана. — А могли и мимо пролететь!

— Так что делать-то? — крикнул Кай.

— Молиться богине моря! — ответила Виана. — И постараться не утонуть!

На весла сели все пятеро хиланцев и Илалиджа, которую сменил у руля Кай. Позеленевший от качки Усанува попытался было перехватить весло у пустотницы, но Илалиджа только расхохоталась и предложила пощупать мышцы на ее руках. Лами щупать отказался и вместе с Тешей, Течимой и Армой присел с деревянным ковшом на дно лодки. Вода понемногу прибывала, сочилась между скрипящими досками, но больше залетало с брызгами.

— Одна хорошая волна, — заорала, срываясь на визг, Виана, — и каждый будет за себя. Поэтому держаться. Ору «грести» — грести. Ору «не грести» — не грести. Ясно?

— Ясно, — рявкнул Тарп. — Дальше что?

— Вяжите меня к мачте, — закричала Виана.

И началось.

Лодка с хиланцами, заменив воду в бочках да прикупив в деревне мехи и набрав воды еще и в них, следующим утром пошла вокруг острова. Теша проводила ее с тоской, но ни одному из молодых воинов слезами рубаху не залила. Наверное, так и не выбрала, чья рубаха заслуживала ее слез. Эша очередное уменьшение отряда тоже принял без особой радости:

— Вот нас и шестеро. А сиунов-то еще осталось восемь. С одной стороны, Тарп с компанией никуда не денется, а толпой на старушек идти глупо будет, я думаю. С другой стороны — трое из нас девки, а один — вовсе старик.

— Чем тебя не устраивают девки? — оскалилась Илалиджа.

— Старик меня не устраивает, — ответил Эша. — И девки тоже. Всем, чем устраивали в молодые годы, тем нынче и не устраивают. Хотя на такую, как ты, — жаловаться не стану. Да и Арма кое-чего стоит. И Теша еще ни разу не оробела.

— Тогда чего ты боишься? — не поняла Илалиджа.

— Всего, — причмокнул Эша. — Всего, дорогуша. Было время, и тебя боялся, а теперь боюсь только того, что впереди ждет.

— И что же нас ждет? — прищурилась пустотница.

— Одна из старушек будет сиуном, уж поверь мне, — пробормотал Эша. — Мы ее, конечно, явим и убьем, может, и потеряем кого при этом. Кто у нас самый ненужный? Теша и Усанува?

— Это почему же я ненужный? — выпучил глаза обычно молчаливый лами. — И кто тебе сказал, Эша, что воины в этом походе гибнут по очередности?

— Всегда все гибнут по очередности, — с укоризной посмотрел на Усануву Эша. — Только очередность выясняется уже после смерти. А ты бы, вместо того чтобы глаза пучить, посмеялся бы и назло всякому выжил. Все-таки не трава подзаборная, а последний тати в нашем отряде!

— А я готова, — пробормотала Теша. — Надо будет, потеряюсь. Как скажете.

— Потеряться на хиланской водяной ярмарке можно, — покачал головой Эша. — А потерять себя только спьяну. Не волнуйся, увидишь ты еще своих молодцев.

— Откуда знаешь? — отвернулась Теша.

— Чую, — ответил Эша. — А вот и наши провожатые.

Тарп встретил вышедших из уже не казавшегося столь зловещим леса спутников радостным выдохом:

— Три дня уже здесь стоим! Если бы не твой приказ, точно бы пошел с этой стороны навстречу!

— Три дня? — удивился Кай, а Арма тут же подумала, что, верно, не просто так темнело у нее в глазах, когда она слушала разговор Кая со старухой, и разговор тот был очень-очень медленным. Да и ноги недаром затекли потом.

— Лами где? — озаботился Тарп отсутствием Усанувы.

— Погиб, — сказал Кай. — Нет среди нас больше тати.

— А с девчонкой что? — еще сильнее помрачнел Тарп.

— Будет жить, — уверенно сказала Илалиджа. — А как жить да сколько, скоро увидим. В себя должна прийти уже, сегодня. Пролежала бы дня три, но раз уж они минули, то в самый раз.

Шалигай, поднявшийся над бортом, радостно замахал руками. Трое его загорелых земляков, раздевшихся по пояс, смотрели на безвольное тело Теши с нескрываемым разочарованием. Но без особой печали.

— И что же дальше? — спросил Тарп.

— Дальше?

Кай посмотрел на сияющее в желтоватом небе солнце, оглянулся на лес, окинул взглядом бескрайний простор моря, вошел в воду. Камни дороги ловили сквозь морскую воду солнечные лучи и вместе с перекатывающимися волнами вспыхивали разными цветами.

— Мелко, — махнул рукой на юг Тарп. — Я тут на пробу отошел на половину лиги, глубже десятка локтей нигде не нашел места. Дорогу видно сквозь воду. И дно чистое, незаиленное.

— Так и пойдем, — кивнул Кай. — Вдоль дороги и пойдем. Наш путь на юг. Час на отдых, и на весла. Или ветер попутный?

— Самое то, — довольно поднял послюнявленный палец Тарп.

Они шли по степи, которая не растворилась после схватки. Растворилась пустыня. Растворилась вместе с могилой хиланцев, тентом, большею частью мешков и всеми припасами. Зато теперь у них была одна лошадь, на которой в полубеспамятстве сидел Кай. Лицо его было бледным, почти белым, на котором выделялись серые пятна на скулах и лбу, почти перекрывая старый шрам. Никто не произносил ни слова. Жажда стягивала рты и глотки. Арма, которая вела лошадь под уздцы, могла бы добыть несколько глотков воды для каждого, но вряд ли после этого она смогла бы идти.

Отряд вышел из трактира ранним утром. Никто не обмолвился ни словом, лишь Кай усмехнулся, глядя на Илалиджу, Тешу и Шалигая, которые стали держаться вместе:

— Ловчих Пустоты снова трое?

Илалиджа ничего не сказала, только пересчитала стрелы в туле и покачала головой — стрел оставалось мало. Арма оглянулась. Лошадь осталась у коновязи. Кай отдал ее трактирщику в качестве платы. За мешки, одежду и припасы он заплатил серебром. За доспехи трактирщик попросил лошадь. На вопрос Кая, что там на третьей дороге, ответил мрачно одно:

— Смерть.

И тут же добавил:

— И моя дочь.

Между тем где-то в той стороне, где осталась восхитившая Шалигая деревня, поднималось солнце. Дорога в окружении заросших бурьяном лугов то взбиралась на очередной холм, то спускалась в лощину. Всякий раз Арма пыталась рассмотреть, что там впереди, но всякий раз оказывалось, что впереди возвышается еще более высокий холм, рассмотреть за которым ничего нельзя. К десятой лиге пути травы и кустов на обочинах стало меньше, а потом и вовсе пошла проплешинами голая земля. Среди пятен мха заблестело битое стекло. Кое-где и на дороге обнаружились глиняные черепки, куски кирпича. Под бурьяном начали угадываться фундаменты разрушенных зданий. Над головой зажужжали мухи.

— Анда? — стянул с затылка колпак, вытер лоб Эша.

— Вряд ли, — ответил Кай. — Думаю, что в Анде мы бы увидели Храм. Поднимемся на следующий холм. Мне кажется, он выше остальных.

У подножия холма на дороге лежал труп. Тарп перевернул тело, пригляделся к вспухшему лицу, поморщился от запаха разложения.

— Кто-то из бродяг. Судя по одежде, из Намеши. Убит ножом в спину, ограблен.

— Что у него можно было грабить? — усомнился Эша.

— Оружие, — прикинул Тарп. — На поясе висел нож, остались петли от ножен. И карманы вывернуты. Но это случилось больше недели назад.

— Вот тут кое-кто посвежее! — подала голос Теша.

В десятке шагов от дороги лежал еще один труп. Тарп присел над телом, приподнял его за плечо.

— Этот вчерашний. В спине торчит стрела. Судя по всему, стрелка хиланская, значит, здесь прошел Арш. Больше некому.

— А это что? — Шалигай подцепил труп ногой, перевернул его. Под телом обнаружился мешок. Из разодранной ткани высыпались серебряные монеты, куски цепей, кольца, браслеты.

— Богатство, однако, — заметил Тарп.

— Это я нашел, — прошептал Шалигай, сбросил с плеча мешок и стал пересыпать находку к себе.

— Ждать не буду, — предупредил Кай.

— Я догоню, — крикнул хиланец.

— Разное можно сотворить с человеком, — заметила Илалиджа. — Многому научить, набить знаниями, как тюфяк соломой, но, если ума нет, его уже и не будет.

— Не всем требуется ум, — хмыкнул Эша. — Вот, к примеру, умная собака на цепи — это плохо. А дура — самое то. Собака должна лаять, а не думать!

— Послушайте. — Теша нагнулась, подняла с земли серебряную монету, подбросила ее. — Я правильно поняла, что за пределами Запретной долины эти монеты ничего не стоят?

— Их просто не будет, — отозвался Кай. — Они рассыплются пеплом на границе. Хотя пока ты в Запретной долине, можешь вернуться в трактир к Муриджану и сытно перекусить на серебряный.

— Нет уж, — серьезно сказала Теша, убирая монету в кошель. — Перекусить я перекушу. Но возвращаться не стану. Трактир Муриджана мы не минуем, даже если не будем возвращаться.

— С чего ты взяла? — удивилась Илалиджа. — Эта дорога последняя!

— С того, — прищурилась Теша. — Муриджан… особенный. С ним не закончено. Вряд ли мы доберемся до Анды, не встретившись с ним еще раз. Я чувствую.

— А ведь она права, — заметил Эша.

— Не знаю, — задумался Кай. — Я видел его много раз и недосказанности никакой в нем не заметил. Хотя, в случае удачи, дочь ему надо будет вернуть. Но если мы сначала доберемся до Анды, то уже не будет ни дочери, ни Муриджана.

— А там, в Анде? — Арма поймала взгляд зеленоглазого. — Там тоже Запретная долина или всё настоящее?

— Настоящее, — кивнул Кай. — Храм настоящий. Город — настоящий. Значит, всё настоящее. Должно быть настоящим!

— Но тогда мы не можем не почувствовать город! — воскликнула Арма. — Там должна быть граница, точно такая же, как и граница Запретной долины. Морок должен иметь и второй край.

— Значит, это не Анда, — согласился Кай.

— А я хотел бы постоять возле границы, — хихикнул Эша. — Постоять да посмотреть, как Шалигай переходит через нее с мешком серебра. Вот, наверное, рожа у него вытянется, когда серебро обратится в прах?

— Я за всю жизнь столько не заработаю, — переводя дыхание, догнал спутников Шалигай. — Да, может быть, за границей Запретной долины это серебро обратится в прах. Но это еще один довод не уходить отсюда. Дорогу до той деревеньки я знаю, а с таким количеством монет даже без руки буду завидным женихом.

— Ты сначала сделай свою работу, — кивнула на шов на уцелевшей руке Шалигая Илалиджа. — Вот доберемся до Храма Двенадцати, вскроешь послание от иши и прочитаешь: «Убей себя, мерзкий соглядатай Шалигай. Немедленно и без сомнений. Ударом ножа в грудь». И нож у тебя в кулаке. Как тогда?

— Не может такого быть, — уверенно заявил хиланец. — Слуге иши такие приказы не отдаются. Хороший слуга, словно пес. А пес не может загрызть себя сам. Всегда найдутся те, кто выполнит это за него.

— Послушай, — нахмурился Эша. — А если не себя, а еще кого-то? Есть ли что-то, что ты не стал бы делать? Ну мало ли? Тем более, как я понял, иша убит?

— Не знаю, — раздраженно бросил Шалигай. — Там посмотрим. Но то, что иша уже убит, буду держать в голове.

— Это не Анда, — послышался голос Кая.

Он поднялся на холм первым. Впереди, насколько хватало глаз, тянулись руины. Сначала просто груды покрытого мхом щебня, а дальше остовы зданий, а кое-где и целые дома и даже как будто развалины замков.

— Я видел Анду во сне, — сказал Кай. — Это не она. Да и дорога пересекает руины насквозь.

— Ты веришь снам? — спросила Теша.

— Иногда, — ответил Кай. — Кстати, каменный нож, который теперь висит у меня на груди, однажды я тоже увидел во сне.

— Вытащил его из сна? — оживился Шалигай. — Так, может, я и монеты смогу вытащить?

— Попробуй, — предложил Кай. — А пока что бери в руку меч. Дорога, по которой мы пойдем дальше, усыпана трупами.

Трупный смрад и в самом деле витал над равниной. Но среди тел, что лежали на ней уже неделю или две, хватало и свежих. Их были сотни.

— Забавлялись, — заметил Тарп, подойдя к очередному несчастному. — Воины Арша забавлялись. На лошадях, с луками. Били всех подряд. И даже не нагибались, чтобы поднять богатство. А те, что лежат неделю или больше, эти уже убивали друг друга сами. Поделить не могли удачу. А между тем тут золото всюду. Эй, Шалигай! Может быть, высыплешь серебро и заменишь его золотом?

Тарп ударил ногой по лежавшей возле одного из тел котомке, и монеты золотыми искрами полетели во все стороны.

— Смотри, монеты лежат везде, в каждом доме, у каждой ограды! — крикнула Теша, подбрасывая над головой горсть золота. — Загляни! Да хоть вон в то окно! Ты видишь? Горшки с золотом!

— Что ж ты делаешь? — завопил Шалигай.

— Задумайся, — сказал хиланцу Кай. — Задумайся, отчего Арш не подбирал монеты. И Сарлата не подбирал. Не думаю, что они не любят золота. С ними проводница, Шиттар. Наверное, она объяснила им, что это ничто. Прах!

— Ничто? — заорал Шалигай, подобрал золотую монету, вытер ее о рубаху и прикусил край. — Да это настоящее золото, лопни мои глаза. Золото!

Хиланец начал судорожно вытряхивать из мешка серебро.

— Да Пустота с ним, — сплюнул Эша. — Может, он и вправду останется здесь, да и зацепится за личный кусок морока в какой-нибудь деревеньке. А не зацепится, так хоть драться будет еще лучше, есть что оборонять.

— Идем, — поторопил Кай спутников. — Мне не хочется здесь задерживаться. Давит что-то. Нехорошее что-то давит.

— Еще бы, — мрачно покачал головой Тарп. — Трупы и руины, трупы и руины. Ничего и придумывать не надо. Рассыпать золото, и смерть наложена на тетиву. Люди сами перебьют друг друга. Каждый может набрать здесь мешок, два мешка золота! Забудем, что оно ненастоящее. Каждому хватит! А они убивают друг друга.

— Если бы опасность исходила только от этого, то не стоило бы и беспокоиться, — заметил Кай.

— А чего тут еще опасаться? — спросил Тарп. — Ни души живой!

— Есть чего, — ответил Кай. — Есть, Тарп.

— Вон тот домик один в один, как у меня в Гиме, — хихикнул Эша. — Только разоренный. Крыши нет, крыльца, окон. А если бы все поправить да занавесочки повесить голубые, то и не отличишь!

— Быстрее, — повысил голос Кай. — Конца-краю этим развалинам не видно, а мне вовсе не хочется устраивать ночевку среди трупов.

— Трупы не так страшны, как живые, — заметила Илалиджа.

— Однако развалины-то куда страшнее целых зданий, — озадаченно пробормотал Эша. — Вон башенка торчит. Не отличишь от той, что венчает ворота в Гиме. А вон там половина флигелька. Обломок, можно сказать, ну так мало что похож на флигелек нашего привратника, так еще и скамья у стены стоит точно как у него!

Арма шагала вслед за зеленоглазым и с раздражением посматривала по сторонам. Нет, она не узнала флигелька гимского привратника, но несколько домов явно переместились в этот разрушенный город из Зены. И особняк с правой стороны дороги принадлежал зенскому ураю, а вон в том маленьком домике с прогнившей крышей прошло самое счастливое время крохи Армы. Нет, лучше не смотреть. Или смотреть вполглаза, не приглядываться, главное — не упустить опасность.

— Узнала что-то? — спросил Кай.

— Многое, — кивнула Арма.

— Понимаешь, что это значит? — спросил зеленоглазый.

— То, что Запретная долина меняется, — пожала плечами Арма. — Она устраивает представления для тех, кто пришел в нее. Кто мог знать, что я окажусь здесь? Или Эша?

— Да, — задумался Кай. — А ведь башенка точно скопирована с гимской. Даже легкая кривоватость повторена. И я здесь вижу много знакомых зданий. Но главное в другом, где-то рядом сиун.

— Какой? — спросила Арма.

— Любой, — пожал плечами Кай. — Их осталось пять. Двоих мы, скорее всего, уже узнали. Хотя я не могу быть уверенным. И все же — сиун Хара таится, думаю, в Шиттар. Хара славилась красотой. Чем-то Шиттар напоминает ее. К тому же Хара не только покровительница смерти, она еще и властвует над ненавистью и безупречностью.

— То есть Сарлата связался с сиуном смерти? — удивилась Арма.

— Дали бы нам такого проводника, и мы связались бы, — кивнул Кай. — Оракул из Танаты — Наршам — скорее всего, во власти сиуна Неку. Неку — это тьма, покой, сон, холод.

— Почти смерть, — заметила Арма.

— Да, хотя с Харой они не ладили, — согласился Кай. — Здесь ему самое место. Но еще есть Эшар, Сакува и Паркуи.

— Эшар — кровь и страсть, Сакува — зрение и разум, Паркуи — камень и чистота, — пробормотала Арма. — Чистотой-то здесь даже не пахнет.

— Зато камня предостаточно, — заметил Кай. — Знаешь, что мы должны будем сделать?

— Пока нет, — пожала плечами Арма.

— Мы должны будем найти ловушку и попасть в нее, — ответил Кай.

— Не хватит ли уже ловушек? — спросила Арма.

— Еще пять осталось, — ответил Кай. — Только пять.

Оставшуюся часть ночи спутники Кая провели в каких-то развалинах у дороги. Дозор держали по очереди, хотя Арма и раскинула насторожь. Эша, дорвавшийся до взятых еще в трактире припасов, довольно похихикивал:

— Взяли мерзавца, а сами никого не потеряли. Всегда бы так! Тиджиз, переломить его посередине спины! Это ж надо такое представление устроить? Эх, вот если бы я знал да смотрел бы повнимательнее…

— А ты чего бы хотел увидеть? — шуршал тряпицами, перематывая культю, Шалигай.

— Да мало ли, — вздыхал Эша. — Думать надо. Это короткую жизнь поднял к глазам и рассматривай. А длинную — мотать в обратку, не перемотать. Разве в том дело? Что показали бы, то и посмотрел. А может, и показывали что-то, кроме башенки гимской, показывали, да я не вспомнил, не зацепило. Зато теперь сиунов осталось четыре, а нас все еще восемь!

— Ты как? — спросила Арма Кая, который сидел, прижавшись к стене. Накладывать тугую повязку не пришлось, и Эша и Илалиджа ощупали огромный кровоподтек на груди зеленоглазого и уверили Арму, что не только перелома нет, но даже и трещины.

— Вглубь пустотная мазь пошла, вглубь, — удовлетворенно добавила Илалиджа, а Эша так и вовсе добавил, что у обычного мирянина от такого удара не только ребра бы переломались, но и сердце из спины выскочило, и на будущее он уже знает, как они будут штурмовать ворота Храма Двенадцати Престолов — подхватят зеленоглазого поперек туловища и будут долбить его головой укрепление, как тараном.

— Не будет там никаких ворот, — сказал Кай. — А вот колонн будет много. Стоит Храм на множестве колонн, каждая из которых принесена двенадцатью из самых главных храмов со всех концов этого мира и из других миров.

— Из других миров? — скривилась в темноте Теша. — Если другие миры лепятся так же, как твой Харкис, зеленоглазый, то за колоннами далеко ходить не надо было.

— Ладно, — оборвал разговор Тарп, которому любые упоминания Харкиса словно жгли грудь. — Хватит об этом. Спать всем. Я первым несу дозор. Что-то мне подсказывает, что дальше будет труднее.

— Ставлю собственный кинжал, что я пройду дальше всех! — хихикнул Эша.

— Да что твой кинжал? — недовольно пробурчал Шалигай, позвякивая золотыми монетами. — Я, конечно, не знаю, как ты выпрямил козьи рога для его рукояти и ножен, но цена ему гиенская чешуйка.

— Это ты зря, однорукий, — обиженно засопел Эша. — Не хотел бы я пугать тебя, но с моим кинжалом в нашей компании могут сравниться только мечи Кая и Армы. Даже меч Вериджи и копье Тиджи никуда не годятся. А уж лук Илалиджи без ее магических стрел — вовсе пустышка.

— Лучник славен рукой и глазом, — отозвалась Илалиджа. — А не стрелами. Ничего, выйдем к Анде, вернутся мои стрелки. Тул с собой, и пальцем щелкать не придется.

— А вот посмотрим, посмотрим! — задребезжал хохотком Эша.

— Спать! — повысил голос Тарп.

Арма присела рядом с Каем, прижалась к его плечу и облегченно вздохнула, когда он нашел ее ладонь и накрыл своею.

— Немного осталось, — прошептал чуть слышно, и именно в это мгновение она вспомнила, что будет должна сказать ему в Храме Двенадцати Престолов. Вспомнила слова, которые затверживала всю свою жизнь. Которые помнила уже девчонкой, когда Кай вместе с суровой красавицей Каттими явился в ее дом, чтобы убить ее мать. Или, как оказалось, дать возможность ей самой убить себя. Не эти ли слова отчеканили в ее памяти и самого зеленоглазого? С его холодным взглядом, тепло в котором находилось так глубоко, что нужно было нырять, не рассчитывая всплыть на поверхность. Как же так случилось, что она засыпала и просыпалась с его именем на устах столько лет? Может быть, он околдовал ее? Околдовал еще тогда, когда смотрел, как Каттими украшает ее детское тело защитным узором, а она прикусывает губу и терпит, терпит, терпит боль?

— Помнишь Каттими? — чуть слышно прошептал Кай. — Она была очень способной к колдовству. Даже меня многому научила. У нас могло получиться с нею. Могло, если бы она не сгорала, как лучина, которая наклонилась горящим концом вниз. К тому же она была не одна. В ней таился дух моей матери. Смешивался с ее духом. Так получилось, что меня всегда вела моя мать. Но с тех пор, как Пагуба завершилась, я остался один. Надолго. Так долго, что начинал уже думать, что все, что случилось до конца Пагубы, — это детство. Только детство. И что я всегда буду один. Но теперь все иначе. Понимаешь?

Она перевернула ладонь, стиснула его руку и вновь залилась слезами, потому что нужные слова снова всплыли у нее в голове.

— А наколдованное… — Он улыбнулся. — Помню, я как-то пытался разобраться, не околдовала ли меня Каттими. Она даже обиделась. Сказала, что наколдованное ей не нужно. Оно как золото, над которым трясется Шалигай.

— Никогда, — прошелестела она ему в самое ухо, — никогда не рассказывай мне о своих женщинах.

— Спи, — не сдержал он улыбки.

Она закрыла глаза и опрокинулась в тьму, которая показалась ей гуще обычного. Тьма была столь густой, что даже лампа, которая откуда-то взялась в ее руке, не могла рассечь окружившую ее непроглядность. И сквозь эту тьму ей слышался топот сотен или даже тысяч ног, которые ударяли о землю одновременно, да так, что заставляли осыпаться невидимые развалины. «Нужно будет много сил, — шептала она про себя и держалась за рукоять меча, который просился наружу, — нужно будет много сил».

Проснулась она от разговора. Эша рассматривал скрученное в дугу, сплющенное каменными пальцами сиуна ружье Кая и сокрушенно качал головой:

— Какая работа! Какая работа пропала! Может быть, приберечь да как-то восстановить? Я слышал, что уцелели кое-какие мастера в Кете? Да и в Хилане не мог этот мерзавец Арш всех истребить?

— Нет, — мотнул головой Кай. — Оставь его здесь. Если мы дойдем до Анды и сделаем все, что должно, нужды в нем не будет. А не дойдем, так не будет нужды в нас. Лучше возьми-ка вот этот мешок с зарядами. Это, конечно, не камни, но что-то от камней в них есть. Прикинь, можно ли как-то использовать твое умение. Только не покалечь никого.

— Не покалечу, — недовольно зашуршал мешком Эша. — Нет, если бы у меня имелось дуло, я бы не преминул вставить в него один из зарядов, но так-то… Подумаю, подумаю… И нечего хохотать, Шалигай. Посмотрим еще, как ты будешь рубиться левой рукой.

— Ловчие Хилана одинаково рубятся и правой и левой руками, — не сдержал хохота Шалигай.

Арма открыла глаза:

— Почему меня не разбудили к дозору?

— Я был дозорным за тебя, — ответил Кай, протягивая ей лепешку с мясом. — Ешь. Во фляжке вино. Тебе будут нужны все твои силы. Сегодня опять все зависит от тебя.

— С чего ты взял? — не поняла Арма.

— Чувствую, — ответил Кай. — И вижу иногда сны. Сегодня мне снилась непроглядная тьма, и единственной искрой, которая указывала путь, был твой меч.

— Нам уже снятся одинаковые сны? — едва не подавилась она лепешкой.

— Не знаю, — покачал он головой. — Я бы сослался на то, что двенадцать узников Храма знают о том, что мы идем к ним, и могли бы навеять нам хотя бы во сне подсказки к пути, но это не так. Они беспомощны и могут только ждать. Ну и влачить жизнь обыкновенных теканцев, когда магия вселяет их в тела смертных. Но пока что они только в Храме.

— Тогда кто? — спросила Арма.

— Кто-то, — ответил Кай. — Кто-то, кому нужно, чтобы мы дошли.

— Я… — Она заколебалась. — Я слышала ночью топот. Это тоже было сном?

— Нет. — Он поднялся. — Ночью на юг по дороге прошли не менее полутысячи воинов.

— Для чего? — не поняла она.

— Догадайся, — с тревогой рассмеялся он.

— Кто они? — спросила она.

— Мрак покрывал дорогу, когда они проходили, — ответил Кай. — Такой мрак, что даже я не мог его рассеять взглядом. Пришлось обратиться к науке моего слепого отчима — Куранта, к использованию слуха. На слух их было около пятисот.

— Сакува, Эшар, Хара, Неку, — перечислила оставшихся сиунов Арма.

— Неку, — сказал Кай. — Тьма, покой, сон, холод.

— Но у него не было пятисот воинов! — воскликнула Арма.

— Ну, последние дни принесли в Запретную долину много мертвых, — заметил Кай. — Не думаю, что оракул из Танаты печет из них воинов как пирожки, но развернуться ему было где. Меня беспокоит другое. Эша!

— Да, — раздраженно отбросил искалеченное ружье старик.

— Ты знаток трав, — обратился к нему Кай. — Тебе немало лет, но ты продолжаешь шагать даже тогда, когда мы все падаем от усталости.

— Ты льстишь мне, — насторожился старик.

— Нет, — улыбнулся Кай. — Я просто подглядываю за тобой, когда ты прикладываешься к крохотной фляжечке, которую прячешь под одеждой на боку.

— Вот ведь, — всплеснул руками старик. — Не думал, что у тебя глаза на затылке. А может быть, они еще где-нибудь? К примеру, на моем языке? Я порой прятался с этой фляжкой за куст или за стену! Это убийственная настойка, Кай. Я к ней привычен, капля на язык — и мое тело начинает работать как тело молодого вола! Камни можно забрасывать в желудок, и я их сумею переварить. Но всякому иному моя настойка может выпучить глаза, и не только глаза!

— Послушай, Эша, — усмехнулся Кай. — Впереди нас ждет тяжелое испытание, в котором, возможно, всех нас будет клонить в сон. Если мы уснем, то нас ничто не спасет. Ты можешь сделать так, чтобы мы устояли?

— Попробую, — неуверенно пробормотал старик. — Разведу, добавлю кое-чего. Только ведь в сон по-разному клонить может. Если тебя треснут дубиной по башке, то моя настойка не поможет. А если магия какая… тогда да, но опять же против магии магией надо…

— Заклинание бодрости даже я знаю! — воскликнула Теша. — Когда мугаи стоят в дозоре, обязательно твердят его. Иначе можно проснуться на вертеле у палхов!

— Ладно, — раздраженно махнул рукой Эша. — Только глотать будете сразу же, как начнет сон накатывать. А то ведь передеремся еще до сна, переругаемся. Жутко злая эта настойка.

— Что же ты не ругаешься, не дерешься? — удивился Тарп.

— Просто я слишком добрый, — съязвил Эша. — А когда глотаю свое снадобье, становлюсь как все.

— Это еще не все, — заметил Эша, перематывая раненую руку. — В этот раз мы, конечно, — он перешел на шепот, — легко отделались, но нас стало меньше. А Тарп, — старик повысил голос, — был одним из самых лучших воинов, которых я только встречал.

Отряд остановился на отдых на противоположном краю котловины. Кишт, пряча от спутников заплаканное лицо, закладывал камнем могилу Тарпа. Никому он не позволил помогать ему. Сам копал яму, сам заворачивал тело командира в одеяло, сам закапывал.

— А ты, красавица, отдай мне фляжечку, отдай, — обратился к Арме Эша. — Однако если бы не зарубили Тарпа, и в самом деле убила бы кого-нибудь? И кого?

— Меня, — буркнул зашивающий мешок Шалигай. — Конечно, меня, кого же еще? Я ведь здесь самый мерзкий, трясусь над своим золотом.

— Ты самый глупый, — ласково ответил Шалигаю Эша. — А самый мерзкий я, потому как старый. Старость, да будет вам всем известно, мерзка. И более всего мерзка она самому старику.

— Чей это был голос? — спросила Илалиджа.

Смазывая рану на бедре, пустотница спустила порты, и Арма в который раз убедилась, что та прекрасна. По-пустотному, необычно, но прекрасна.

— Сиуна Неку, чей же еще? — удивился Эша. — Рядом никого больше не было, кто мог бы шептать нам на ухо.

— Зачем ему это? — поморщилась Илалиджа. — Чтобы потерять преимущество? Мы-то, скорее всего, устояли бы, но остались бы вдвоем с Каем. Я не так хорошо, как он, но что-то все-таки видела. Жаль, что Тарп пошел вперед. Ему было тесно с мечом. Он был отличным воином, но для того, чтобы сражаться как зеленоглазый, этого мало.

Кай стоял тут же и всматривался в продолжающуюся за котловиной равнину.

— А может, он хотел нас перессорить? — предположил Эша. — Представь себе, что Арма убила кого-нибудь. Шалигая за его глупость, меня — за мою мерзость, ту же Тешу за ее наглость, пустотная кровь как будто прибавила ей ума, но превратила в такую дрянь, что вон даже Кишт сторонится ее как припадочной. Больше убивать некого. Тарп был само достоинство, а Кишт сама молодость, которая еще не успела себя запятнать. Вот ткнула бы она кого-то мечом в спину, и нет нашего отряда. Каждый бы косился друг на друга после этого.

— Нашего отряда и так скоро не будет, — заметила Илалиджа. — Осталось только семь воинов.

— О! — восхитился Эша. — Меня сочли воином! Лестно. Семь — хорошее число. А сиунов, между тем, осталось три. И я надеюсь разглядеть каждого!

— Голос был знакомый, — задумчиво проговорила Теша.

— Да ну? — удивился Эша. — А ведь точно. И чей же? Кто сумел докричаться до нашего воинства? Что-то рядом я никого не заметил!

— Это был голос смерти, — сказал Кай. — Его слышно на любом расстоянии. Точно говорю. Но не голос Хары. Хотя он тоже показался мне знакомым. Вспоминай, Теша. Хотя теперь очередь Хары.

— Не понял? — нахмурился Эша.

— Где-то поблизости сиун Хары, — ответил Кай. — Думаю, что теперь ее очередь. Паркуи строил Храм Престолов, а Эшар вместе с Хиссой и Сакува вычерчивали рисунок на его крыше. Сиуна Хиссы мы уже миновали. Эшар встретит нас у последней черты, в этом я уверен. Сакува тоже будет тянуть до последнего, таков уж у него характер, тем более что именно он виновник произошедшего. Так что — следующая встреча с Харой.

— Подожди! — вскочил на ноги Эша. — Тогда где-то рядом Сарлата? Арш? Украденная Аи? И десять воинов? На лошадях и с луками? Что у нас есть против них? Только лук Илалиджи, луки Теши и Шалигая, да эта смешная стрелялка Армы? Ай, я же совсем забыл, Шалигай больше не может держать лук! Чего ж ты его таскаешь с собой, приятель? Отдай кому-нибудь?

— Я готов взять лук, — подошел к Шалигаю Кишт, вытирая руки.

— Бери, — равнодушно пробормотал Шалигай, пересчитывая монеты. — Но стрел осталось штук десять, не больше.

— И у меня, — подала голос Теша.

— У меня тоже, — откликнулась Илалиджа, — так что на луки надежда не слишком велика. Нет, если бы мы сидели в засаде, то хватило бы и этих стрел, но в засаде, скорее всего, будет Арш.

— Пора, — сказал Кай. — Надеюсь, что Хару мы встретим не в темноте.

Он был жив. Невероятно, но Кай был жив, хотя и находился в глубоком обмороке. Когда Арма докопалась до его головы и, приложив пальцы к шее, зарыдала с криком — «жив», Илалиджа удивленно подняла брови и, помогая отбрасывать в стороны камни, предположила, что благодарить следует пустотную живучесть, привитую Каю вместе с куском кожи великого демона Пангариджи. Но когда тело зеленоглазого было освобождено от упавших на него камней, она только покачала головой. Мало того, что Кай успел спасти Арму в доли секунды, перед тем как принять на себя тяжелый удар стены толщиной в локоть, он еще успел и прикрыть одной ладонью шею, другой затылок, прижал подбородок к груди, подтянул ноги к животу и встретил камень согнутой, укрытой панцирем мышц спиной.

Кишту не повезло. У него была сломана шея и пробита голова. Шалигай и Теша выволокли тело хиланца из-под осыпи и тут же понесли его к стене обрыва, чтобы заложить камнем. Тела разбойников решили оставить как есть, только забрать у них оружие, ремни и доспехи. Эша, который сидел у угла дома и, причитая, смывал с многочисленных ран пыль, беспрерывно мотал головой:

— Я близко от стены стоял. Если бы она целиком падала, раздавило бы меня, как таракана. А она еще в полете начала рассыпаться. Да и к двери метнулся. Ну, ссадины, ухо надорвано, лысина рассечена, плечо левое вывихнул. Колени гудят, но ведь всё! А Кишт-то! Молодой парень. Наверное, мамка в Хилане ждет. А то и невеста.

— Не было у него невесты, — сухо заметила Теша. — Он со мной впервые вкусил этого дела. И остальные… Хас и Хатуас тоже со мной.

— Ну вот, — крякнул Эша. — Если правда, что после смерти где-то там и кто-то там спрашивает за все добрые дела, что мы успели совершить при жизни, то у тебя уже будет чем озаглавить пергамент оправданий.

— Хватит болтать, — остановила Илалиджа прикусившую губу Тешу. — Отправляйтесь с Шалигаем вниз по дороге. В четверти лиги должны быть стреножены или привязаны лошади. Да будьте осторожнее. Там может оказаться охрана. В крайнем случае, удлините пергамент оправданий. Эша, а ты переставай скулить над своими царапинами и помогай нам. Мне кажется, у тебя есть кое-какие снадобья. Нужно, чтобы зеленоглазый пришел в себя.

— Тогда он испытает боль, — предупредил Эша.

— Он ее всегда испытывает, — успокоила старика Илалиджа. — Мокрому наплевать, какова глубина брода.

— Если бы дело было только в глубине, — пробурчал Эша и поплелся за мешком.

Арма растянула одеяло, с помощью Илалиджи перенесла на него Кая и стала уже не в первый раз осторожно раздевать воина, одновременно ощупывая его кости и сухожилия.

— Все не так плохо, — заметила пустотница. — Имеем два сломанных ребра, четыре пальца. Все переломы закрытые, потроха не повреждены. Главное — позвоночник и срамные кости, — она хлопнула себя по ягодице, — в порядке. С ними бы пришлось повозиться. А так обойдемся тугими повязками. Но, после того как он придет в себя, головокружение ему обеспечено. И, конечно, все прочие радости. А ведь красавец, — подмигнула Илалиджа, кивнув на распростертое на одеяле обнаженное тело зеленоглазого, — давно его знаешь?

— Пятнадцать лет, — отрезала Арма. — Надо его смазать твоей мазью, давай ее сюда.

— А не боишься? — прищурилась Илалиджа. — Вдруг попадет в ранку, царапинку, станешь как я? Может быть, я сама, — она показала ладони с длинными тонкими пальцами, — его намажу?

— Дай мазь, — повторила Арма.

— На, — рассмеялась Илалиджа и бросила Арме глянцевый мешочек. — Не слишком-то и хотелось обхаживать твоего суженого. Ты уж береги его, синеглазая, а то пока что он тебя сберегает.

— Мой нож, — прошептал Кай, держа Тешу на руках. — Это мой нож, тот, который украл Сувана!

Теша закашлялась, положила руки на рукоять ножа, с удивлением посмотрела на ладони. Кровь слетала с ее пальцев сухими чешуйками.

— Колдовство, — пробормотал Эша. — Это колдовство, зеленоглазый. Нож вошел в сердце, а она жива. Его нельзя трогать.

— Откуда у Аи… Ишхамай мой нож? — продолжал бормотать Кай. — Он же был украден не в этот раз, а в прошлый. Сувана отдал им? Или они убили уже и его? Кто он?

— Тринадцатый сиун? — усмехнулась Илалиджа. — Брось. Кто бы ни был, не он нам нужен, а Хара.

— Она растаяла, — заметила Арма, затягивая новую рану скулящему Шалигаю.

— На, — протянула ей мазь Илалиджа. — Хуже ему уже не станет. Потеряет ли собака четверть хвоста, половину хвоста, три четверти хвоста — она все равно будет бесхвостой собакой. Намажь прямо тряпицу, пропитает и достигнет раны.

— Это не хвост, а рука! — заныл Шалигай.

— Уже не рука, — не согласилась Илалиджа и взяла Тешу за руку. — Идти сможешь?

— Да, — глухо выговорила мугайка.

— Тогда пошли. Поставь ее, Кай. Нам нужно настичь сиуна Хары.

— Она растворилась, — напомнила Арма.

— Пойдем за Ишхамай, — предложила Илалиджа. — Если она заодно с Шиттар, значит, мы найдем обеих.

— Я возьму твой мешок, — сказал Теше Кай.

— Копье? — протянула руку Арма.

— Нет, — процедила сквозь стиснутые зубы Теша. — Копье не дам. Хочу… посмотреть, чем все это закончится. Я могу идти. Это даже не боль, это словно холод. Холод, который расползается корнями по телу. Но я могу идти. Идем.

— Ну, — расплылся в улыбке трактирщик. — Что встали? Заходите! Дочка-то нашлась! Все рассказала, все расписала в подробностях, уж даже и не знаю, как благодарить вас. Трактир бы этот отдал, но нужен ли он вам? Ваша судьба — дорога, одеяло — небо, постель — трава. Впрочем, просите, чего хотите. А уж я расстараюсь с угощением и теперь, и во всякий раз, когда заглянете ко мне. На сегодняшнее утро имеются свиные отбивные с тушеными овощами и крепкое ягодное вино. Устраивает? А к ним еще соленые грибочки, пряная ягодка с медом и хлебцы с чесноком и соленым сыром! Как?

— В лучшем виде, — ответила Илалиджа.

Кай взглянул на пустотницу, которая смотрела на Муриджана с явным интересом, и кивнул. Трактирщик тут же засуетился, смахнул со стола крошки, загремел жестяными мисками, побежал в кухню, и вскоре оттуда донесся восхитительный запах и шум кипящего масла.

— Это всего лишь сиун, — объяснила Илалиджа. — Это не твой отец.

— Я понял, — кивнул Кай.

— Нужно только придумать, как явить его, — пожала плечами пустотница.

— Думаю над этим, — ответил Кай.

— Так подумай еще и о том, что Ишхамай твоя сводная сестра, — растянула губы в улыбке Илалиджа. — А уж Сиват, а точнее правитель Пустоты, потому как Сиват все равно что сиун, даже меньше сиуна, если равнять его с величием самого правителя Пустоты. Так вот, правитель Пустоты вроде как дед твой. Понятно, что не родной, но все же.

— И много у него таких внуков, как я? — спросил Кай.

— Не считала, — поставила локти на стол Илалиджа и вновь стала почти такой же, какой она была, когда появилась на ступенях замка клана Смерти. — Но вряд ли много. Мало кто может похвастаться из людей, что он желанный гость в Пустоте.

— Я там был, — сказал Кай. — Был, Илалиджа.

— В видении, — уверила его пустотница, зевнула, сняла с плеча лук, почти пустой тул, бросила на стол. — Анда близко. Чувствую. Собой становлюсь. Ты думаешь, что это мое истинное лицо? Нет, мое лицо то, что ты видел на ступенях замка клана Мертвых. Потому как лицо это то, как каждый представляет себя сам. Так что скоро я вновь стану сама собой. А в этом туле появятся дымные стрелы. Те, которые разят без промаха и пощады.

— От стрелка зависит, — заметил Кай и повторил: — Я был в Пустоте, Илалиджа. Да, в видении, но я видел не только плывущий замок и крылатых демонов на его галереях. Я видел бездну и правителя Пустоты на ее дне. И рисунок на его спине. И маленькое чудовище, которое однажды может пожрать большое.

— Вот как? — помрачнела Илалиджа. — Далеко ты забрался, парень. Или вел тебя кто, или сам… очень любопытный.

— Да ну? — хмыкнул Эша. — Так это маленькое чудовище… хе-хе. Тогда понятно, почему она до сих пор не успокоится. Выходит, что и Ишхамай что-то вроде сиуна? А ведь, судя по тому удару ножом в грудь несчастной мугайки, девочка-то и в самом деле чудовище.

— А тебе мало легенд об Ишхамай? — поинтересовался Кай.

— Так легендам тем уже тысячи лет, — отметил Эша.

— Да, — задумался Кай, — детство у этой девчушки с пятном крови на платьице затянулось.

— А я бы хотела остаться подольше в этом возрасте, — задумалась Арма. — Я была счастлива в ее возрасте.

— Что будет, когда я завершу колдовство? — спросил Кай.

— Ты еще заверши его, — вздохнула Илалиджа.

— Что будет, когда я завершу колдовство? — повторил вопрос Кай.

— А у матери своей не догадался спросить? — сдвинула брови Илалиджа. — Или ты думаешь, что я распорядителем действа служу? Мне, Тидже и Веридже было поручено сопровождать тебя до Храма Двенадцати Престолов. Сопровождать и охранять. И позволить тебе делать то, что ты сам и затеял. Ни больше ни меньше. Не это ли доказательство того, что за нами нет никаких умыслов? Делай свое дело, зеленоглазый, и будь что будет. Или я что-то не так понимаю?

— Одно не исключает другое, — пожал плечами Кай. — Делать и думать, делать и сомневаться, делать и представлять последствия своих поступков. Вчера Паркуи или все двенадцать замыслили покорение Пустоты. Завтра Пустота замыслит покорение мира Салпы. Тот, кто поднимает затвор плотины, крутит ворот и выпускает волну на волю. Но если в долине, куда пойдет волна, окажется город, то того, кто крутил ворот, ждет вечное проклятие. И никого не будет интересовать, что он и не подозревал о существовании города. Более того, никого не будет интересовать, сам ли он пошел к вороту или матушка его послала.

— А если представить, что матушка этого крутильщика некогда была самой умной и самой сильной богиней? — спросила Илалиджа. — Если представить, что, даже потеряв силу и оказавшись пленницей, она не потеряла ум, а приобрела выдержку, мудрость, умножила хитрость, придумала и родила сына, который сделал все, что она хотела? Или почти все. Неужели ты думаешь, что она не предусмотрела всего?

— Не думаю, — ответил Кай. — Она должна была предусмотреть все. Хотя десятки раз мне казалось, что ее замысел повисает на волоске.

— Мы не знаем многого, — улыбнулась Илалиджа. — Мы даже не знаем, сколько таких попыток она совершила за тысячи лет. Сколько зеленоглазых или черноглазых воинов согласно ее замыслу топтали земли Текана, сколько из них пробрались в Запретную долину, сколько дошли до Храма Двенадцати, а сколько не дошли.

— Я тоже пока еще не дошел до Храма, — заметил Кай.

— Дойдешь, — уверила его Илалиджа. — Слишком многое тебе уже удалось, чтобы судьба отвернулась от тебя перед последним шагом. Лучше подумай о том, как тебе явить сиуна Сакува и сиуна Эшар. Ты ведь понимаешь, что это самое трудное? Это не менее трудно, чем ударить ножом в грудь собственную дочь.

— Я не знаю, как явить сиуна Сакува, — признался Кай.

— Как он выглядит? — спросила Илалиджа.

— Я знаю, — подал голос Эша. — В книгах Гимы о нем говорится так: «Образ белесый и мутный, человечный, принимающий в ясный день вид выточенной из горного хрусталя линзы, искажением взгляда определяемый».

— О нем также известно, что долгое время сиун не мог осуществлять надзор над пребыванием в плотском теле самого Сакува, — добавила Илалиджа. — Ведь ты знаешь, что пленники престолов не всегда томятся в каменных узах. Нет, сила и мощь их остаются стеснены, но их осознание получает возможность испытывать все прелести бытия униженных и оскорбленных. Вплоть до телесных мук и смрадной смерти. Те же, кто защищает Запретную долину от непрошенных гостей, одновременно следят за своими подопечными и в Текане. Так вот, сиун Сакува часто терял своего подопечного. И я не знаю, — нахмурилась Илалиджа, — не знаю, как к этому относиться. То ли сам Сакува слишком изощрен, то ли его сиун недостаточно силен? Это не поможет решить нам задачу с его явлением?

— А вот и я! — раздался довольный голос трактирщика. — Вот вино, вот овощи, вот грибочки. Несколько минут, и свиные отбивные последуют на отведенное им блюдо в лучшем виде. Немного терпения, немного терпения!

— Сакува — повелитель зрения и разума, — заметил Кай, провожая взглядом трактирщика. — Недаром клан Сакува именовался кланом Зрячих. Так что не должен был упускать подопечного сиун Сакува. Поэтому над его явлением придется поломать голову. Хотя кое-что меня заинтересовало. Каким образом Пустоте удалось подчинить сиунов?

— Подчинить? — рассмеялась Илалиджа. — Признаюсь, я не занималась делами Салпы, также, как и Тиджа и Вериджа, вероятно, именно это и определило выбор… Сивата. Может быть, у правителя были подозрения относительно верности Тамаша? Но кое-что я успела изучить. Так вот, ни один сиун не был подчинен, как они не подчинены и ныне. А один сиун, а именно сиун Эшар, вовсе превозмог любые попытки воздействия на него.

— Разве так? — удивился Кай. — Отчего же они осуществляли слежку за подопечными? Да и то, что произошло с Хара…

— С Хара все случилось по-родственному, — развела руками Илалиджа. — Думаю, что Хара никогда всерьез не отдалялась от Пустоты, хотя и была во мраке времен рождена от ее правителя. Но мы не знаем ныне, кем был тогда правитель, не знаем, кто был матерью Хары. Да это и неважно. Важно другое, сиуны никогда не подчинялись Пустоте. Пустота в лице наместника Тамаша только следила за подопечными сиунов. Тот рисунок, что нанес себе на спину правитель, лишь позволял видеть глазами сиунов. Позволял войти в магический рисунок в качестве наблюдателя. Все остальное сиун делал сам. Он был охранником, поэтому и притягивался к своему хозяину, пусть даже от него оставалась только жалкая искра, а то и вовсе только пепел. Пепел. Пепел богов!

— А Пагуба? — сдвинул брови Кай.

— Всего лишь снятие пенки с кипящего молока, — хмыкнула Илалиджа. — Или ты не знаешь, что когда зайцы и куропатки плодятся сверх меры, то само собой увеличивается и количество волков? И в лесу наступает маленькая Пагуба. И кого в этом винить?

— Почему Тамаш хочет остановить меня? — спросил Кай.

— Его все устраивает, — вздохнула Илалиджа. — Он наместник, который к тому же научился вселяться в тела людей. Сиват здесь его не достанет. Салпа прогнется под весом правителя Пустоты. А никакие ловчие Пустоты с Тамашем не справятся. Он лучший после правителя.

— И он убил последнего ишу, — заметил Кай.

— Лично удостоил его ударом, — горестно опустила глаза Илалиджа. — Хотя думаю, тот служил Тамашу. Служил вопреки воле матери. И знаешь почему? Он видел, как ты сражался во время Пагубы. Видел, как ты сражался с Пангариджей и Аршем. Видел, как служившая тебе девчонка творит во дворце иши великую ворожбу. И он испугался. Правители не любят героев. Герои опасны.

— А это? — Кай выудил из-за пазухи и положил на стол каменный нож.

— Это великий талисман, — побледнела Илалиджа. — Сиват взял его, потому что он вырезан из стены его убежища. Пронзая плоть Салпы плотью Пустоты, он соединил два мира и сумел избежать гибели для своего.

— И запер чужой, — подал голос Эша.

— Не он этого хотел, — хмыкнула Илалиджа.

— Ладно, — убрал нож Кай. — Скажи тогда, зачем Тамашу Пагуба?

— Если двенадцать сиунов будут повержены, тогда, с учетом мощи вошедших на землю Салпы воинств Пустоты, Тамаш сможет позволить себе явиться в Запретную долину и остановить тебя, — выговорила Илалиджа.

— И что я буду с ним делать? — не понял Кай.

— Ничего, — усмехнулась Илалиджа. — С ним никто ничего не сможет сделать. Так что думай о том, как будешь бежать на крышу Храма, чтобы завершить давнюю ворожбу. Бежать, как заяц, уворачиваясь от ударов Тамаша. Бежать и надеяться, что Сиват и там сможет оказать тебе помощь. Но это потом, если все будет совсем плохо. А пока все хорошо. Думай, как явить Сакуву.

— А вот и опять я! — вновь подал голос Муриджан. — Свиные отбивные и чесночные хлебцы, запеченные в лучшем пергаменте с оригинальными пожеланиями каждому!

Издающие удивительный аромат блюда заняли места перед четырьмя едоками, после чего трактирщик с поклоном подал каждому сверток с румяными хлебцами.

— «Доблесть умаления больше доблести возвеличивания, поскольку не только уместить большое в малом труднее, чем малое в большом, но и первое является хитростью, а второе обманом», — громогласно прочитал выпавшие ему слова Эша и приосанился, вдыхая густой аромат. — Не очень понял, да и не так уж верю всем этим трактирным и ярмарочным гаданиям, но общий посыл ухватил — я маленький, хитрый и очень доблестный!

— Неплохо, — рассмеялась Илалиджа и развернула выпавший ей пергамент. — «Великая хитрость подобна великому лабиринту. Гость, который теряет нить выхода, рискует столкнуться со строителем, который не может покинуть собственное детище», — прочла она вслух. И пояснила: — Можно сказать и проще. Не перехитри самого себя. Только ведь есть и более простой выход. Не хитри вовсе!

— Достойно, — улыбнулся Кай и посмотрел на Арму. — А у тебя что?

— «Не будь дурой», — обиженно прочитала она.

— Лучшего высказывания я не слышала! — расхохоталась Илалиджа. — Я бы тоже не отказалась от такого напутствия. А что выпало нашему зеленоглазому?

— Читай-читай! — даже подпрыгнул на месте Муриджан.

— «Не выбирай мягкое для постели, выбирай постель», — прочитал Кай.

— Мудрено, — нахмурился Эша.

— А по мне, так мудро, — улыбнулась Илалиджа.

— «Не вмешивайся, сын мой, Луккай. Доверься мне. Сакува, отец твой», — прочитала Арма, наклонившись через плечо Кая, и подняла взгляд на трактирщика. Одно мгновение она видела его, но успела понять, что глаза Муриджана перестали мерцать и тоже стали зелеными. А в следующее мгновение трактирщик прыгнул.

Они сшиблись с пустотницей над столом. В руках у Илалиджи оказались два кинжала, Мериджан выдернул из-за пояса два кухонных ножа с широкими лезвиями, и четыре клинка вдруг затеяли такую сечу, что только искры полетели вниз. Кай и Арма разом отодвинулись вместе со скамьей к стене. Эша выпучил глаза, но когда соперники раздробили ногами блюда с отбивными, старика за столом уже не было, успел слететь со скамьи под стол, да еще вместе с блюдом и кубком. Но Арма не смотрела за стариком, в мельтешении рук и клинков она пыталась рассмотреть, на чьей стороне удача, чьи брызги крови окропили сначала стропила над головой, потом поздравительные пергаменты, потом брызнули струей на пол… А потом Муриджан спрыгнул со стола на пол, убирая ножи, а за его спиной истерзанный труп Илалиджи рухнул у противоположной стены.

— Почему? — только и выдавил из себя Кай.

— Мало времени, очень мало, — процедил сквозь зубы Муриджан.

— Почему? — повторил Кай.

— Когда доберешься до Храма, когда встанешь над рисунком, никого не должно быть в круге, кроме тех, кому ты доверяешь, — сказал Муриджан. — Потому что ты можешь завершить ворожбу, пролив кровь из запястья, а можешь завершить ее, потеряв голову.

— Почему ты убил Ишхамай? — спросил Кай. — Ведь она твоя дочь!

— А что сделал бы ты, обнаружив, что твой ребенок — ненасытное чудовище? — скривил губы Муриджан. — Или есть другой способ исторгнуть его прочь?

— Любила бы его, сколько хватало сил, — неожиданно почти выкрикнула Арма.

— Достойный ответ, — заметил Муриджан. — А если бы она сеяла вокруг себя смерть? А если бы сообщила тебе, что уже мертва? Что всегда была мертва? Что правит смертями, потому что мертва? А если бы она взяла нож, вложила в твою руку и шагнула вперед, насадила сама себя на клинок? И хохотала бы при этом, а потом закатила бы глаза и упала на траву? И смеялась, уже лежа? Ты бы все еще считала, что ты убила ее, что ты нанесла удар? Все еще корила бы себя?

— Да! — крикнула Арма. — Или ты не понимал, что она делает?

— Молодец, — устало опустился на скамью Муриджан и закрыл глаза. — Понимал. Тогда и до сих пор считаю, что убил ее, нанес удар, и корил и корю себя за это. А когда дело дошло до разбирательства, положился на Эшар и Паркуи. Положился на их разум и на точный расчет. Здесь, — Муриджан потер виски, — я знал, что я не виновен. Виновен я был здесь, — коснулся он груди у сердца.

— В чем виновен? — не понял Кай. — Ведь она жива!

— И жива и мертва, — кивнул Муриджан. — Но у нее есть основания обижаться на меня, есть. Даже ребенок-монстр — это прежде всего ребенок.

— Паркуи и в самом деле хотел захватить Пустоту? — спросил Кай.

— Нет, — качнулся Муриджан. — Он хотел плотнее захлопнуть крышку. Мы приоткрыли ее с Харой. Я приоткрыл. Да еще и потерявший голову и здравый смысл Асва постарался. Но прежде всего я. Когда у кого-то хвост за дверью, а ты обнимаешь его, тянешь к себе, хвост неминуемо приоткрывает дверь. А потом уже в эту дверь проникает Сиват. А когда проникает Ишхамай, дверь уже так просто не закрыть. Но закрыть ее надо. Паркуи этим и занялся. И преуспел бы, если бы не второй рисунок. Нет, мы знали, что будет второй рисунок. Мы подозревали, что будет нож, который пронзит оба мира и соединит два рисунка. Мы не знали, что второй рисунок вычерчен по живому — если считать живым повелителя Пустоты, и по мертвому, если иметь в виду, что он — сама смерть. И если бы не Эшар, которая сумела остановить ток крови, то все завершилось бы еще тогда. Самым отвратительным образом. И не потому, что мы были бы уничтожены, хотя это очень неприятно. Сиват тоже не получил бы ни куска мира в виде Салпы, ни всего верхнего мира. Гибель двенадцати богов в одном месте — слишком тяжелое испытание. Этот мир был бы уничтожен полностью, и Пустоте не поздоровилось бы тоже, потому что нельзя разбить сосуд снаружи, не повредив его изнутри.

— Что я должен буду делать в Храме? — спросил Кай.

— Слушай свое сердце и не ищи другого учителя, — ответил Муриджан.

— Почему ты связался с Харой? — спросил Кай.

— Она была очень красива, — сказал Муриджан и засмеялся. — Божественно красива.

— Почему ты связался с Харой? — повторил вопрос Кай. — Ведь ты разум и зрение!

— Да потому что повздорил с Эшар! — почти закричал Муриджан. — И убей меня, если я помню из-за чего!

— Ты мой отец? — спросил Кай.

Муриджан смотрел на зеленоглазого не меньше минуты, потом перевел взгляд на Арму, положил на стол нож, подмигнул ей:

— Пусть это будет не он. Ладно?

— Ты мой отец? — снова спросил Кай.

— Я сиун, — ответил Муриджан. — Но не забывай, что каждый сиун — это слуга своего хозяина. Его защитник, пусть даже он заперт в линиях древнего заклинания. Мой сиун, как и сиуны прочих богов, взял у меня главное — зрение и разум. И я, как и Эшар, дал ему чуть больше, чем дали остальные. Поэтому он немного Сакува. Немного бог. Очень немного, но больше, чем все сиуны. Кроме сиуна Эшар. Я немного Сакува, Луккай. Или ты думаешь, что Сакува на самом деле умудрялся прятаться от меня в Аке? Или ты и впрямь думаешь, что сиун Сакува не мог найти меня, будучи со мной в одном городе?

— Не понимаю, — признался Кай.

— Пусть это будет не он, — подвинул нож Арме Муриджан и поплыл. Сначала его силуэт стал бледным и молочным, как клок тумана или облака, а потом в нем стала копиться прозрачность. Арма взяла нож и метнула его в силуэт. И сиун растаял.

— Пошли, — поднялся Кай.

— Все кончилось? — беспокойно спросил из-под стола Эша.

— Нет еще, но, если мы не пойдем, не кончится никогда, — сказал Кай.

— Тогда пошли, — засуетился Эша. — Хотя я и не скажу, что мне понравилось, что Илалиджи больше нет. Я к ней как-то уже привык. Как же быть дальше-то, проводника нет, дороги все хожены. Как же дальше-то? Девонька, ты бы прибрала лук и тул Илалиджи, хорошая же вещь. И меч Вериджи тоже каких поискать. Я вот копье Тиджи прибрал. Не дома, разбрасываться не стоит.

Город, заполненный жителями, заливал солнечный свет. Все то время, пока наставившие на троицу оружие воины вели их куда-то, Арма крутила головой, рассматривала и затверживала расположение улиц, расходящихся лучами в стороны от главной площади города, что омывала возвышающийся посреди нее холм с Храмом, словно покрытое каменной чешуей озеро. Она запоминала здания, лица людей, их одежду, прислушивалась к словам, но голова против ее воли все поворачивалась и поворачивалась к холму, потому что оторвать взгляд от величественного здания было невозможно.

Оно не было слишком большим, наверное, величия ему придавал крутой, облицованный серыми плитами, между которыми змеились узкие лестницы, холм, служащий основанием сооружения, но и в самом здании было что-то особенное, что заставляло выворачивать шею, лишь бы смотреть на него и смотреть. Даже издали было ясно, что Храм не имеет никакого отношения к гармонии и привычному способу строительства Храмов — колонны, которые составляли его стены, отличались друг от друга. Арма не могла разглядеть двух похожих, некоторые так и вовсе казались кривыми. Но именно этот сумбур притягивал, словно сотня или тысяча воинов в разных доспехах, с разным оружием, разного роста, частью одноногих, одноруких или горбатых залихватски выполняли команды невидимого командира, пока он не заставил их встать безупречным рядом, вытянуться и вознести над головами серый каменный круг, который словно зубцы короны венчали двенадцать престолов.

— Иди-иди, — торопил пленников пузатый старшина, сменивший глашатая. — Нечего головой вертеть. Завтра насмотритесь на Храм Двенадцати Престолов, разбирательство, а то и возмещение ущерба состоятся у его основания. Сегодня у вас будет время подумать, отдохнуть, а также встретиться с кем-то из важных персон. Без правителей города не обходится. Нечасты у нас гости, а ну как завтра этот самый Арш снесет одному из вас, а то и всем троим головы? Он может, давно я такого воина не видел, пусть даже и части руки у него нет. Что ж ты, зеленоглазый, только руку ему отрубил? Голову надо было сносить, а теперь уж поздно. Теперь он твою снесет. И ладно бы сам пострадал, так ведь и девку под это дело потащишь, и старика своего. Кто он тебе? Отец? Дядя?

— Друг, — пробормотал в ответ Кай, погруженный в свои мысли, но Эша словно и не слышал его слов, шел, накрыв голову ладонями, и только качался, как объевшийся хмельных ягод ослик.

Вскоре конвой повернул на улицу, как и прочие, ведущую куда-то в сторону заснеженных вершин, а там уже вошел во двор мрачного здания, напоминающего замковую башню. Три ряда стальных ворот остались за спиной, пока вверх не поползла тяжелая решетка и спутники не оказались в обширном, не менее полусотни шагов в диаметре, зале. В середине его было устроено что-то вроде деревянного помоста, вдоль круглой стены тянулся желоб, в котором журчала вода. Источник ее обнаружился точно напротив решетки: из стены торчала глиняная труба.

— Акведук, — сказал Кай. — Я видел акведук над домами. Наверное, вода поставляется с ледников.

— Это морок! — воскликнула Арма.

— Да, — кивнул Кай.

— Надо же, — поморщился Эша. — Даже отхожего места нет. Судя по всему, обделываться нам предстоит прямо в этот же желоб. А уходит вода точно под ворота. Наверное, там слив. А это что?

Старик поднял голову. Купол заканчивался круглым отверстием на высоте не менее той же полусотни локтей.

— Эх, веревки нет, — покачал головой Эша. — Всю порезали! Что делать-то будем?

— Думать, — ответил Кай.

— А чего думать-то? — не понял Эша. — Видел я этого вашего Арша. Не понравился он мне. Сам по себе не понравился, а если в нем сидит или за плечом его прячется тот самый наместник правителя Пустоты в Салпе — Тамаш, то вовсе меня не радует возможность с ним схватиться. Уходить надо. Бежать уже ночью, пробираться в Храм, заканчивать свое дело и отправляться домой.

— Нет, — мотнул головой Кай. — В морок мы не пойдем в Храм. Его нужно развеять. Надо уничтожить сиуна Эшар. Для этого его следует найти и явить. Вот я и думаю…

— И думать нечего, — решительно заявил Эша. — Возьми тот же пример с оракулом. Кем он был? Правителем Танаты. Или пример с теми бабками на острове — они опять же правили лесом и островом. Так что по всему выходит, что сиун Эшар таится в местной правительнице. Опять же — она баба. Как ее там? Перуна? Ну и имечко!

— Сиун Эшар не был женщиной, — заметил Кай. — Я видел черного сиуна — сиуна Араи, сиуна клана Эшар. Даже как-то скрещивал с ним меч. Он имеет облик мужчины в черном.

— Ну да, — сдвинул складки на лбу Эша. — «Образ темно-багровый, часто черный и плывущий, человечный». Я тоже кое-что изучал. Но что ты можешь надумать, сидя в этой клетке?

— Морок другой, — подала голос Арма.

— Другой? — не понял Кай.

— Ты шел рядом со мной, — напомнила Арма. — Что ты видел, кроме Храма, домов, людей, одетых, как одеваются простые хиланцы, акведука, стражи и неба над головой?

— Горы, — пожал плечами Кай. — Горы по горизонту. Они и в самом деле видны из Анды, слишком уж высоки. Но почему другой? Это просто продолжение морока, в который мы вошли на границе Запретной долины.

— И правда, девонька, — поморщился Эша. — После переломленной степи возле бездны ветров и после исчезнувшего моря пора бы уж перестать удивляться!

— К тому же тул со стрелами пуст, — показал Кай на тул Илалиджи. — Если бы не магия долины, дымные молнии вновь полнили бы его. Но магия Пустоты здесь не действует. И это первый признак, что мы все еще под действием морока.

— Другой морок, — упрямо повторила Арма. — Другой, может быть, сотворенный сиуном Эшар специально для тебя. Тебя не удивило, что Сиват не последовал за нами? А куда делась Ишхамай? Только Арш проник сюда и только потому, что по сути своей он простой смертный.

— Этого недостаточно, — заметил Кай.

— Только фантазии, — крякнул Эша.

— Хорошо, — сдвинула брови Арма. — Вспомните, где бы мы ни были, ничего не прерывалось просто так. Степь переламывалась, но одна часть продолжала другую. Море пересыхало, но корабль оставался на дороге. И нигде не было гор! Их не было видно со вступления в пределы долины! И вот последняя встреча с Муриджаном. Когда мы входили в трактир, над головой у нас еще оставалось полторы лиги подъема! Где эта глыба? А ты, Кай, оглядывался на здание, из которого мы вышли? Знаешь, что это было? Всего лишь лавка горшечника. У нее были застекленные окна, в которых стояли горшки! Ты видел окна возле двери трактира, когда мы еще стояли изнутри?

— И все-таки морок это такая штука… — усомнился Эша. — Неужели мы бы не почувствовали границу?

— А мы и почувствовали, — уверила старика Арма. — Просто мы не были готовы, а жар, который ударил нам в лицо в дверях трактира или горшечной, сочли жаром освещенной солнцем улицы. Между тем этот жар перестал чувствоваться уже через один шаг.

— Еще? — нахмурился Кай.

— Стрелы, — сдернула с плеча тул Илалиджи Арма. — Их нет. Здесь было меньше десятка обычных стрел. Но когда я переступала через порог трактира, я почувствовала тяжесть, словно тул оказался полон. Шагнула, и он вновь стал легким. Конечно, сзади шел Эша, и он мог повиснуть на туле, чтоб не споткнуться на пороге.

— Я не висел и не спотыкался, — поторопился оправдаться Эша. — Я вообще не прикасался к твоей девчонке, Кай. Но и увидеть не мог, что внутри тула. Ростом маловат. Но жар был, отрицать не стану.

— И что это все значит? — спросил Кай Арму.

— Жди встречи с кем-то, кто придет и объяснит, — ответила она.

— Ой, не по мне это! — поморщился Эша.

— Жди, — повторила Арма.

— Быстро, — прохрипел Эша, отбрасывая в сторону меч и копье, оставшееся от пустотников.

— Что? — не понял Кай.

— Быстро, — странно изменившимся голосом повторил Эша и почти зарычал: — Зеленоглазый! Лезь на холм и делай свое дело, если не хочешь, чтобы твоя матушка все начала сначала!

Кай взглянул в заплаканные глаза окаменевшей Армы, оглянулся и увидел то, что уже видела она — обезглавленное тело Арша шевелилось, силилось встать, опираясь на руки, и, судя по горбившейся спине, что-то еще жило в нем.

— Быстро! — взвыл Эша, изогнулся, раздался в стороны, треща костями, в мгновение обратился во что-то вроде жабы, затянутой в костяные пластины, сорвал с пояса кинжал, сдернул с него ножны и рукоять, приложил, прирастил их к ставшей уродливой голове и, обращая кусок бронзы в колышущийся, словно язык дыма, меч, запрыгал к шевелящемуся телу, прохрипев совсем уже не своим голосом:

— Быстро, зеленоглазый!

— Давай, — бросил через плечо Кай, и они понеслись сначала к холму, потом по каменному завалу из рухнувших плит, наконец, по узкой, выщербленной лестнице наверх холма, туда, где множество разномастных колонн вызывали невыносимую головную боль одним только видом. Или было что-то такое снизу, что не давало им подняться, затрудняло их бег, но не могло противостоять, хотя Кай и скрипел зубами, и пот начинал размывать запекшуюся у него на спине кровь, а запястья, шею, лодыжки и талию Армы жгло пламенем. Как раз там, где почти уже забытая девчонка Каттими устроила ей защитную татуировку.

— Ты не пройдешь, Тамаш! — раздался снизу квакающий голос. — Только если убьешь меня! Ты не сможешь остановить их!

— А ты хорошо прятался, Ариджа, — прогремел еще один незнакомый голос. — Вот уж не думал, что ты еще жив. Не ты ли когда-то хотел занять мое место? Выбрал служение правителю? Зарылся в землю и ждал своего часа, соглядатай? Готовься. Твой час пробил. Последний час.

Арма оглянулась на мгновение уже у колонн. Оглянулась на удар, от которого, казалось, зашатался сам Храм, и увидела внизу на площади двух чудовищ — одного похожего на костяную жабу с дымным клинком, а второго — человека, рядом с которым и Шувай бы казался малла, и этот человек почему-то не пытался раздавить бывшего Эша ногой, а рубил его мечом Арша и все никак не мог зарубить. И десять страшных теней метались вокруг костяной жабы, истязая ее.

— Быстрее, — схватил Арму за руку Кай и потащил по узкой лестнице между колоннами наверх, туда, где через проем выхода на крышу небо уже озарялось пламенем. Они вылетели наверх через секунду. Каменные престолы, стоявшие кругом, были пусты и частью разбиты. Линии и круги, расчерчивающие крышу между ними, едва заметны.

— Что ты должна была сказать мне? — закричал Кай, срывая с шеи кисет.

— Делай, — ответила она. — Еще не время.

— Стрелы, — стиснул он губы.

— Что? — не поняла она, прислушиваясь к вою и грохоту у основания Храма.

— Стрелы, — повторил Кай. — Стрелы в туле у тебя за спиной! Смотри в небо! Никто не должен помешать мне! И перестань наконец рыдать!

Она все еще плачет? Арма коснулась собственных щек, почувствовала, что они залиты слезами, подняла глаза и потянула с плеча лук Илалиджи. Стрела, странная, дымная, тяжелая для дерева и легкая для металла стрела легла на тетиву чужого лука, и его рога медленно, очень медленно пошли назад. На фоне багрового неба к Храму неслись черные тени.

— Сейчас, — проговорил Кай, упал на колени в центре рисунка, поставил в углубление кулак и провел каменным ножом по предплечью. Рана открылась мгновенно, кровь побежала по коже, и едва капнула первая капля на камень, как все изменилось.

Линии, древние линии на камне наполнились кровью так, словно кто-то сдернул покрывало с загодя приготовленного украшения. Круги сомкнулись в единый рисунок. Престолы ожили, встали по местам, и на каждом начала проявляться какая-то фигура. Арма, не выпуская из рук лука, обернулась и разглядела всех. И властную темноволосую женщину в голубом платье с красными оторочками, за спиной которой колебался темно-багровый, почти черный сиун. И лысого старика в черной одежде, за спиной которого мерцал зверь с лошадиной гривой. И медноволосую хрупкую красавицу, смутно знакомую, за спиной которой бился водяной поток. И хрупкого старичка с острыми усами, бородкой и белоснежными крыльями. И черноволосую и черноглазую девчонку, одетую в листья. И рыжего весельчака в пламени. И высокомерную девицу с желтыми волосами с гепардом у ног. И присыпанного инеем черноволосого мужчину. И собственную, наполненную тревогой и светом матушку с венком на голове. И скуластого мужчину в белом. И кого-то странного, кто одновременно был ужасным полумертвым стариком с крестом на голове и удивительной и страшной в этом удивлении красавицей. И высокого худого человека с зеленым взглядом.

— Арма! — проскрипел Кай, и она выпустила стрелу, сбивая клекочущего над ним пустотника. Уже легче натянула лук и выпустила вторую стрелу и сразила следующего пустотника. И следующего. И еще одного, и уже выцеливая одного за другим, вдруг поняла, что лица всех двенадцати, что продолжают сидеть на престолах, искажает боль, и что за каждым начинает клубиться что-то страшное, и один за другим раздаются страшные имена: Суппариджа, Ваппиджа, Хантежиджа, Хаппараиджа, Пангариджа, Анниджази, Хартага, Истарк, Илалиджа, Вериджа, Тиджа, Ариджа!

— Ариджа! — повторил раздраженный голос, и из отверстия в крыше, проламывая и расширяя его, начала протискиваться костяная жаба, разжиревшая от сожранного противника, и лук в руках Армы переломился. И вокруг побледневшего Кая закружилась, звеня голоском, Ишхамай. И Сиват, огромный как гора Сиват склонился к крыше Храма с самого неба, чтобы взглянуть огромным глазом на крохотную синеглазую девчонку и поторопить обожравшегося Ариджу. И где-то в глубине Салпы зашевелилось страшное чудовище, на спине которого пылал тот же самый рисунок, что и на крыше Храма, и Кай спросил у Армы в последний раз:

— Что ты должна была сказать мне?

— Убей себя, — вымолвила она.

И он ударил себя в сердце.

Небо над головой было неправильным. Арма открыла глаза и сразу поняла, что небо над головой неправильное. И солнце было неправильным. Правильное небо должно было быть желтого или глиняного оттенка. А солнце мутным пятном. И облака, которые по небу иногда плывут, должны быть желтого оттенка. Или серого. Или черного. Или красного, если Пагуба. Но это небо было голубым. Голубым и невозможно высоким. Далеким. И облака, которые плыли по нему, напоминали перья птиц. Или клочья белого тумана. Такого же белого, как снежные вершины на горизонте. И солнце пылало ярко и напоминало то солнце, что было выжжено на груди зеленоглазого. И ветер был необычным. Он нес какую-то странную свежесть, и хотя дул не очень сильно, но как будто прилетел издалека.

Арма подняла голову, не увидела вокруг престолов и поняла, что Храма больше нет, потому что расчерченная плита расколота, переломана посередине, а колонны, удивительные колонны раскатились по площади мертвого города. Развалились на куски, осыпались щебнем.

Тело Кая лежало на самом сломе. Арма побежала к нему, споткнулась о собственный меч, едва не упала, ободрала колени, подскочила и, перевернув, почти задохнулась. В его груди торчал каменный нож. И чувствуя, что мертвый город начинает вращаться вокруг нее, она ухватилась за холодную рукоять, потащила, дернула, выдернула и с ужасом увидела, что нож рассыпается в ее ладони пылью.

И тут Кай вздрогнул. Зеленые нити проступили на его теле. Оплели грудь и руки. Шею и лицо. Стянули раны, отшелушили пятна серой кожи. Заполнили отверстие в груди, налились соком, побледнели и слились цветом с кожей. И Кай-Весельчак, Кир Харти, Лук, урожденный Луккай, белый циркач, бывший Меченый, зеленоглазый затрясся и вдохнул так, словно вынырнул с огромной глубины. И еще не открыв глаза, нащупал и сжал ладонь Армы.

— Как же? — только и спросила она.

— А ты не рада? — удивился он, обнял ее, прижал к себе. — Я и сам не знал. Правда не знал. Если бы знал, не получилось бы. И если бы ты раньше сказала, не получилось бы. А это… это подарок от Киклы. Помнишь, я говорил тебе, что мы с нею почти в родстве? Видела на престоле черноглазую девчонку в листьях? Так вот это — она. Оказывается, она всегда сохла по моему батюшке, а он западал на тех, кто постарше и поярче. А она сохла. Совсем как ты по мне. Ну ладно, ладно. Как я по тебе. Иди сюда…

…

— Как твоя боль?

— Ее больше нет. Знаешь, но я бы спустился и забрал наши мешки. Хотя боюсь, и вода и еда рассеялись вместе с мороком.

— Ну без воды я нас не оставлю.

— Не могу пообещать того же самого насчет еды, но сделаю все возможное.

…

— Почему они не остались? Почему никто из них не остался?

— А ты бы осталась?

Агнис — именование клана Огня, место проживания которого город Ламен и его окрестности; имя духа (сиуна) клана.

Анда — священный город всей Салпы, расположенный в Запретной долине между хребтами Южной и Северной Челюсти.

Арува — знать Текана.

Асва — второе название клана Лошади, место проживания которого город Гиена и его окрестности.

Вольные земли — территория, ограниченная руслами рек Хапы и Блестянки, горными хребтами Южной Челюсти и Восточных Ребер, населена беглыми подданными иши, так называемыми вольными поселенцами.

Гиблые земли — местность, расположенная за хребтами Западных Ребер и Северной Челюсти.

Гима — крепость на перевале в горах Южной Челюсти, обиталище изгоев Текана.

Дикий лес — территория, ограниченная руслами рек Блестянки и Хапы, водами моря Ватар и горным хребтом Восточных Ребер.

Запретная долина — местность, расположенная в центре Салпы между хребтами Северной и Южной Челюсти.

Зачинный — здесь: вольный человек, не отнесенный ни к какому сословию.

Иша — единовластный правитель Текана.

Ишка — жена иши.

Ишхамай — загадка Текана, «птичка», «колокольчик».

Кессар — именование клана Руки, обитающего в окрестностях города Хурнай; имя сиуна клана.

Кикла — второе название клана Травы, место проживания которого город Кета и его окрестности; имя сиуна клана.

Кусатара — тати, жители горных склонов Южной Челюсти, их основные занятия — овцеводство, добыча полезных минералов.

Лами — тати, жители гор Восточных Ребер, обладающие узким и гибким телом, строящие дома в камне.

Лапани — люди, жители Холодных песков, занимающиеся кочевым скотоводством.

Лига — расстояние в тысячу шагов.

Ловчие иши — отборное войско, дружина.

Луззи — не-знать, чернь.

Малла — тати, исконные жители Вольных земель, строящие жилье под корнями больших деревьев или в дуплах.

Мейкки — тати, гигантские человекоподобные существа, обитающие в горах Северного Рога.

Мугаи — жители южных районов Гиблых земель, потомки беглых рабов и луззи; основные занятия — овцеводство, добыча полезных минералов.

Неку — именование клана Тьмы, обитавшего в городе Ак и его окрестностях; имя сиуна клана.

Некуманза — название народов, населяющих Дикий лес.

Пагуба — губительство, мор, утрата, чума, падеж, беда, бедствие, злосчастье и др.

Палхи — тати, исконные жители Гиблых земель, занимались ритуальным и бытовым людоедством.

Паркуи — именование клана Чистых, обитавшего в городе Хилане и его окрестностях; имя сиуна клана.

Парнс — крепость, обитель мудрецов на перевале в горах Северной Челюсти.

Паттар — второе название клана Крыла, обитавшего в городе Намеша и его окрестностях; имя сиуна клана.

Пустота — сила, которая властвует над Салпой и карает ее обитателей.

Пустотник — порождение Пустоты, некое существо, умеющее летать.

Сакува — именование клана Зрячих, обитавшего в городе Харкисе и его окрестностях; имя сиуна клана.

Салпа — название всего мира под солнцем.

Сиват — загадка Текана, «ночной бродяга», призрак.

Сиун — дух клана, загадочное существо, которое, по поверьям, приносит несчастье.

Сурна — именование клана Рога, обитавшего в городе Туварсе и его окрестностях; имя сиуна клана.

Тати — собирательное название разумных существ Салпы, не относящихся к людям.

Текан — обитаемые земли, край, которым правит иша.

Треба — 1) жертвоприношение, жертва (старин.); 2) богослужебный обряд, совершаемый по нужде одного или нескольких верующих.

Тулия — собрание ураев Текана.

Урай — правитель главного города области и глава клана.

Хара — именование клана Смерти, место проживания которого город Сакхар и его окрестности; имя сиуна клана.

Хилан — столица Текана (город клана Чистых — клана Паркуи).

Хисса — именование клана Солнца, место проживания которого город Зена и его окрестности; имя сиуна клана.

Эшар — именование клана Крови, обитавшего в городе Араи и его окрестностях; имя сиуна клана.

Юдоль — 1) долина, лог (старин.), 2) место, где страдают и мучаются.