Лорен Оливер - Аннабель

  Когда я была моложе, все лето шел снег. 

  Каждый день солнце поднималось в сером небе и скрывалось за его дымкой, по вечерам оно тонуло в оранжевом, как раскалённые угли, пламени. 

  А хлопья всё падают вниз и вниз. Не холодные, но обжигающие, как ветер приносящий запах гари. 

Каждый вечер мои родители усаживали нас, чтобы посмотреть новости. Все картинки были одинаковыми: аккуратно эвакуированные города, закрытые города, благодарные граждане машут из больших окон, блестящие автобусы, которые увозят в новое будущее, жизнь совершенного счастья. Жизнь без боли. 

- Видите?, - улыбаясь, говорила мама мне и моей сестре, Кэрол, - Мы живем в величайшей стране на Земле. Видите, как нам повезло? 

  И всё же пепел продолжает падать вниз. Запах смерти пришел через окно, пролез под дверь, впитался в наши ковры и шторы, и кричал ей ложь. 

  Возможно ли быть честным в обществе лжецов? Или ты тоже должен постоянно лгать? А если ты лжешь лжецу этот грех с тебя как-то снимается или прощается? 

  Этого рода вопросы я задаю себе сейчас, в эти тёмные, водянистые часы, когда день и ночь сменяют друг друга. Нет. Не правда. В течении дня приходят охранники, чтобы принести еду и забрать еду, а ночью другие стонут и кричат. Они счастливчики. Они те, кто верит, что звучание голоса может принести какую-то пользу. Остальные из нас научились жить в тишине. 

  Интересно, что сейчас делает Лина. Мне всегда интересно чем она занимается. И Рэйчел тоже. Они обе мои девочки, мои красивые девочки с большими глазами. Но о Рэйчел я беспокоюсь меньше. Она всегда была твёрже Лины. Более дерзкая, более упрямая, менее чувствительная. Даже как девочка, она пугала меня, жестокая, с огненными глазами, с характером, как у отца.  

  Но Лина... маленькая, милая Лена, с её клубком темных волос, с раскрасневшимися, пухлыми щечками. Она спасала пауков с тротуара, чтобы спасти им жизнь; тихая, задумчивая Лина, сладко сюсюкается, чтобы разбить сердце. Чтобы разбить мое сердце: моё дикое, не исцелённое, неустойчивое, непонятное сердце. Мне интересно так же ли её передние зубы перекрывают друг друга; так же ли она до сих пор иногда путает слова кренделёк и карандаш; растут ли её тонкие каштановые волосы длинными и прямыми, или они начали виться. 

  Мне интересно верит ли она в ложь, которую они ей говорят. И я тоже, потому, что теперь я лгунья. Я стала ею по необходимости. Я лгу, когда улыбаюсь и возвращаю пустой поднос.

Я лгу, когда прошу "Книгу Тссс", притворяясь раскаявшейся. 

Я лгу просто прибывая здесь, на моей раскладушке, в темноте. 

Скоро это закончится. Скоро я сбегу. 

И тогда лжи придет конец.

Когда я увидела отца Лины и Рейчел в первый раз, я знала: знала что выйду за него замуж, что буду в него влюблена. Знала что он никогда меня не полюбит, но я об этом не беспокоилась. 

  Представьте меня: семнадцатилетняя, тощая, напуганная. Одетая в слишком большую, потрепанную джинсовую куртку, которую я купила в дешевом магазине, и в вязаный вручную шарф, который даже близко не был достаточно теплым, чтобы защитить меня от холодного декабрьского ветра, который пришел с Чарльз Ривер, разбрасывая снег по сторонам, забирая у людей все цвета их одежды. Поэтому они шли улицами, белые как привидения, склонив головы. 

  Это был тот вечер, когда Миша взял меня с собой на встречу с кузеном друга его друга, Ровлзом, который управлял магазином по улице Девятой. 

  Такие магазины мы называли "темными центрами", которые распространились в течении десяти лет после принятия закона об Исцелении: Мозговые магазины. Некоторые из них кажутся, как минимум, наполовину законными, с комнатами ожиданий, похожими на приемные докторов и столами, чтобы прилечь. В других же, человек с ножом всегда был готовым забрать ваши деньги и оставить вам шрам, который, к счастью, выглядел достаточно правдоподобно. 

  Магазин Ровлза был именно таким. Низкая подвальная комната, выкрашенная в черный цвет, Бог знает зачем, провисший кожаный диван, небольшой телевизор, откидной деревянный стул, и обогреватель - все бы выглядело довольно мило, если бы не запах крови, несколько ведер и отделенная занавесом область, где он фактически и занимался своей работой. 

  Помню, меня чуть было не вырвало, настолько я нервничала. Впереди меня была еще пара детей. На диване не было мест, и мне пришлось стоять. Я думала, стены сговорились, я боялась, что они рухнут, похоронив нас там. 

  Я убежала из дома почти месяц назад. Я экономила и еле наскребла деньги на эту подделку. 

  В те дни было легче путешествовать. Спустя десять лет лечение было доведено до совершенства, стены по-прежнему устремлялись вверх, а регуляторы были не так строги. Тем не менее, я никогда не была дальше, чем на двадцать миль от дома, и почти всю поездку на автобусе до Бостона я провела, либо прижавшись носом к окну, наблюдая, холодные пятна бедных зимних деревьев и дрожащие пейзажи и сторожевые башни - новые и строящиеся, либо в ванной комнате, нервничая и пытаясь задержать дыхание против резкого запаха мочи. 

  Последний коммерческий рейс - это то, что я смотрела по телевизору в магазине Ровлза, дожидаясь своей очереди. Новости о том, что экипаж готовит взлетно-посадочную полосу, рев самолета, который шел по полосе, и наконец взлет: нереальный взлет, как у птиц, такой прекрасный и легкий, что хочется заплакать. Я никогда не летала самолетом и теперь уже никогда не смогу. Взлетно-посадочные полосы будут демонтированы, а аэропорты - заброшены. Слишком мало газа, слишком большой риск заражения. 

  Помню, мое сердце подступило к горлу, и я не могла отвести взгляд от телевизора, от изображения самолета, который на глазах менялся и становился все меньше, пока не превратился в маленькую черную птичку на фоне облаков. 

  Вот когда они пришли: солдаты, молодые новобранцы, только что из учебного лагеря. Накрахмаленная новая форма, ботинки блестящие, как нефть. Люди пытались бежать через задний выход, и все кричали. Шторы распахнулись, я увидела хлипкий складной стол, покрытый простыней, и девушку, вытянувшуюся на нем, с кровоточащей шеей. Ровлз, должно быть, был на полпути до завершения ее процедуры. Я хотела помочь ей, но на это не было времени. 

  Задняя дверь распахнулась и я вышла на алею, покрытую льдом, заваленную грязным снегом и мусором.  Я упала, порезав себе руку льдом, но продолжала идти.  Я знала, что если попадусь - это будет концом - меня вернут родителям, шанс попадание в лабораторию сводился к нулю. 

  Это был первый год после установления по всей стране Национальной Системы Оценивания. Начался подбор пар.   Нормативные советы были повсюду, и маленькие детишки говорили об прохождении эвалуации когда подрастут.   

  И никто бы не выбрал девчёнку с записью.   

  Я была на углу Линден и Адамс, когда увидела его. Я столкнулась с ним, на самом деле, увидев его передо мной с вытянутыми руками, кричащего: "— Стой!"  Пытаясь увернуться, потеряла равновесие, наткнулась прямо на его руки. Я была настолько близка, что могла видеть снежинки в его ресницах, чувствовать запах влажного шерстяного пальто и средства после бритья, видя где он пропустил немного щетины.  Так близко, что шрам на его шее казался мелкой звездочкой.   

  Я никогда до этого не была так близко к парню.   

  Солдаты позади меня все еще кричали: "— Стой!" и "— Не дайте ей сбежать!"  

Я никогда не забуду как он на меня смотрел - странно, почти забавляясь, будто бы я была странной разновидностью животного в зоопарке. 

   А потом он позволил мне уйти.  

Шпилька - это все, что у меня осталось. Я чувствую и боль, и умиротворение; она напоминает мне о том, что у меня было и что у меня забрали.  

  Это и моя ручка. С ее помощью я пишу на стенах мою историю. Снова и снова.  Поэтому я не забываю. Поэтому это стало правдой.  

  Я думаю о руках Конарда, темных волосах Рейчел, о прекрасном ротике Лины, о том, как когда-то, когда она была младенцем, я проникала в ее спальню и держала ее пока она спит.  Рейчел никогда не позволяла мне - с рождения, она кричала, толкалась, будила жителей дома и улицу. 

  Но Лина лежала спокойно и тепло в моих руках, погруженная в свое тайное сновидение.  

  И она была моей тайной: те ночные часы, то двойное сердцебиение, темнота, наслаждение.  

  Я пишу об этом всем, и так правда освободит меня.  

Тогда не было никакого сопротивления, тогда еще не было осознания того, что нам нужно сопротивляться. Были обещания мира и счастья, освобождение от нестабильности и путаницы. Пропуск и место для всех. Способ узнать, всегда, что ваша дорога была правильной. Люди стремятся вылечиться так, как они однажды стремились в церкви. Улицы были оклеены знаками, указывающими путь к лучшему будущему. Центральный банк, рабочие места и замужества были разработаны так, чтобы соответствовать как пара перчаток. 

  И жизнь была предназначена для медленного вымирания.  

  Но были подпольники: мозговые магазины, кто-то, кто знал кого-то, кто может достать вам поддельные документы за правильную цену, другого человека, который мог бы обеспечить билетами междугородного автобуса, кто-то еще, кто арендовал подполье - пространство для всех, кто хотел исчезнуть. 

  В Бостоне я остановилась в подпольной квартире пожилой пары по имени Уоллес. Они не были исцелены, они пропустили возраст, когда процедура стала обязательной, и им было позволено умереть в мире, в любви. Или было бы позволено - я услышала несколько лет спустя, что их выгнали за укрывательство беглецов, людей, которые уклонялись от исцеления, и провели последние годы своей жизни в тюрьме. 

  Светлый путь и место под небом для всех - и яма для тех, кто сопротивлялся.  

  Зря я украла тогда его кошелек. Но в этом-то и проблема любви - она действует за тебя, укореняется в тебе и сопротивляется твоим попыткам вернуть контроль. Вот почему законотворцы так ее боялись: любовь не подчиняется ничьим законам, кроме своих собственных. 

  Вот почему ее так боялись. 

 Через три дня после того, как Томас принёс мне записку и велел ждать, он пришёл снова. На этот раз без ничего. Он просто открыл дверь, вошёл в камеру, поднял меня и поставил на ноги. 

- Пошли, - сказал он. 

- Куда?, - спросила я. 

- Не задавай лишних вопросов, - сказал он громко, другие заключённые наверняка его услышали. Он грубо толкнул меня к двери, которая ведёт в узкий коридор, что проходит между камерами. Над нами, камеры установлены в каменный потолок, как маленькие красные глазки. 

  Томас хватает меня за запястье и продвигает вперед. Мои плечи горят. На мгновение мною овладевает страх: я так слаба. Как я сделаю это сама в Дикой местности? 

- Что же мне делать?- спрашиваю я. 

- Дышать, - отвечает Томас. Он ставит на хорошее шоу. 

- Разве я не говорил тебе не задавать много вопросов?.  

На одном конце коридора есть выход с других отделений; на противоположном конце находится Танк. Танк это всего лишь камеры, неиспользуемые, но намного меньше остальных. Они ничем не оборудованы, кроме ржавого металлического кольца, свисающего с потолка. Если заключённые Шестого отделения слишком шумят или создают неудобства, их привязывают к кольцу и секут или обливают со шланга, или просто бросают сидеть сюда на несколько дней в темноте и грязи, пока их не выпускают. Но обливание со шланга самое худшее: ледяная вода хлещет с такой силой, что захватывает дух и оставляет на теле кровоподтёки и синяки. 

  Томас делает всё как следует. Он поднимает мня к потолку и в тот момент, когда он находится над моей головой, мы так близко, что я могу почувствовать запах кофе в его дыхании. 

  Я чувствую глубокую боль в животе, внезапная, мучительная боль; Томас, не смотря на весь его риск, всё ещё принадлежит другому миру, миру автобусных остановок и магазинов, рассвета за горизонтом и летних дней, проливных дождей и лесных пожаров в зимнюю пору. 

  На секунду я его ненавижу. 

  Как только он закрывает дверь, он поворачивается ко мне.  

- У нас не так много времени, так что слушай внимательно, - говорит Томас. И вдруг моя ненависть испаряется, её заменяет прилив чувств. Тощий Томас, парень, которого я привыкла видеть, когда тот иногда слонялся по дому, стараясь делать вид, что читает. Как же он превратился в этого пухлого, сурового человека, с приглаженными волосами, через которые виднеется розовая кожа, с глубоко выцарапанными линиями на его лице? 

  Это именно то, что делает время: Мы уперто стоим, как скала, пока оно пролетает мимо нас, веря в то, что нас невозможно изменить - но все это время нас вырезают и формируют. 

- Скоро это случиться. Не позднее чем на этой неделе. Ты готова? 

  Во рту пересохло. Веревка все еще слишком коротка и не хватает семь футов. Но я кивнула.  

- Ты пойдешь на север от реки, потом последуешь на восток, пока не наткнешься на старое шоссе. Там будут разведчики, которые будут искать тебя. Они о тебе позаботятся. Поняла? 

- К северу от реки, - говорю я, - Потом на восток. 

Он кивнул. Он выглядел почти что виноватым, и я знаю, что он думает, что я не справлюсь.  

- Удачи, Аннабель.  

- Спасибо, - сказала я, - Я никогда не смогу отблагодарить тебя... 

Он покачал головой, - Не благодари меня 

  На какую-то секунду мы стояли там, всматриваясь друг в друга. Я пыталась увидеть в нем прежнего: парня, которого любила Рейчел. Но я еле помню Рейчел, сейчас, так как я давно ее не видела. Странно, но я могу больше представить ее как девочку, всегда слегка деловую, вечно требующую знать почему она не может не ложиться спать и зачем нужно есть зеленые бобы, а что если она все равно не захотела пройти распределение. И когда Лина приходила, она управляла ею тоже. Лина спешила за ней как щенок, наблюдая широко открытыми глазами с пухлым большим пальцем во рту. 

  Мои девочки. Я знаю, что никогда не увижу их снова. Я не могу ради их безопасности.  

  Но маленькая, упертая, каменная часть меня все же надеется. 

Томас поднял шланг, свернувшийся в углу. 

- Я сказал им, что накажу тебя, чтобы у нас была возможность поговорить, - сказал он. Он выглядел уставшим, когда направлял шланг на меня. 

 Желудок крутит. Последний раз меня обливали много лет назад. Тогда мне сломали ребро и у меня была лихорадка более недели, я видела галлюцинации похожие на огненные сны, в которых лица что-то кричали сквозь дым. Но я киваю. 

- Я сделаю это быстро, - сказал он. Но его глаза говорили: Прости. 

  Потом он включил воду. 

Девушка позади регистра одарила меня недоумённым взглядом. 

— У вас нет идентификационного кода? — спросила она. 

— Я же сказала, что оставила его дома. — Я начинала нервничать. Я была голодна. Я всегда была голодна и мне не нравилось, как та девушка смотрела на меня своими большими вытаращенными глазами и с лоскутом марли на шее, практически демонстрируя шрам от процедуры, будто бы она была героем и это была её травма-доказательство. 

— Хэлоуэй - ваша пара или ещё кто-то?, - Она покрутила кредитную карту у себя в руках, как будто она таких никогда не видела.  

— Муж, - отрезала я. 

  Она перевела взгляд на то место, где должен быть шрам после процедур, но мои тщательно расчесанные волосы закрывали всю шею. Я перенесла свой вес и поняла, что ерзала слишком много. 

  Сцена: IGA Рынок на Дорчестере, через три дня после того, как обанкротился Ровлз. 

  Положили на конвейер, между нами, источник всего напряжения: банку растворимого горячего какао, две пачки сухой лапши, гигиеническую губную помаду, дезодорант, пакетик чипсов. Воздух был спёртый и прокисший, после холодного ветра на улице в магазине кажется сухо и жарко, как в пустыне. 

  Почему я пользуюсь его картой? До сих пор не знаю. Я не знаю стала ли я слишком самонадеянной или может, просто на миг, хотела казаться: делать вид, что не сбежала, что не сидела на корточках в заброшенном подвале с шестью другими девчёнками, делать вид, будто бы у меня был дом, место и пара, прямо как она, как все. 

  Может быть, я уже устала от свободы. 

— Мы не должны принимать кредитные карты без идентификационного номера, - сказала она после долгой минуты молчания. 

Я никогда не забуду её: ту черную челку, безразличные глаза, словно мраморные. 

— Если хотите, я могу позвать менеджера, — сказала она так, будто бы делала мне одолжение. 

Тревожные звонки в моей голове выключились. Менеджер значил власть, значил неприятности.  

— Знаете что? Забудьте. — но она уже оглядывалась по сторонам. 

— Тони! Эй, Тони! Кто-нибудь знает, куда пошел Тони? — она раздраженно повернулась ко мне, — Дайте мне секунду, ладно? 

  Доли секунды на решение, момент, который она оставила регистр и ушла, ища Тони — тридцать, может сорок секунд отсрочки. 

  Не думая, я набила карман гигиенической помадой, затолкала чипсы и лапшу в пиджак и бросилась с места. Я была в паре шагов от двери, когда услышала как она орет. Так близко к улице, к дуновению холодного воздуха и людям, спешащим и безразличным. Три шага, два...  

  Охранник материализовался передо мной. 

Он сжал мои плечи. От него несло пивом. Он сказал:  

— Куда это вы направляетесь, маленькая леди?  

  В течении двух дней я была в автобусе, следовавшем обратно, в Портленд. На этот раз моя сестра Кэрол была со мной для дополнительной страховки, член Комиссии по регулированию несовершеннолетних, тощий парень лет девятнадцати с прыщавым лицом, волосами, как пучок морской травы и свадебным кольцом. 

  Я знала, что Кэрол не способна долго держать рот на замке — она никогда не могла — и как только мы отъехали от автобусной станции, она сконцентрировалась на мне. 

— То, что ты сделала было эгоистично, — сказала она. Кэрол было только шестнадцать в то время — у нас был почти год разницы, — но она могла сойти за сорокалетнюю. Она держала кошелек, модный кошелек, и красные перчатки, чёрные ботинки с широкими носками и только что выглаженными джинсами. Её лицо было уже, чем мое, её нос вздернут, будто бы не одобряя остальные черты лица и пытался отличится от них. 

— Ты знаешь, как обеспокоены родители? И как опозорены? - Моя мать была одной из добровольцев, чтобы вылечится. Она решилась на процедуры раньше, чем они были узаконены. 

После трёх десятилетий брака с моим отцом — очаровательным и шумным когда он трезв, скупым и громким, когда пьян, бабником, не преминувшим случаем облапать любую, кто бы переспал с ним — она обрадовалась исцелению, как нищий еде, воде и обещанному теплу. Она втянула и папу в это и он должен был признать, что подходил лучше для этого. Спокойнее. Менее злым. И вряд ли он пил больше, чем кто-либо другой. Он не делал почти ничего другого с тех пор, как был управителем воздушного движения большую часть своей жизни — за исключением сидения возле телевизора, забав с верстатом и игрой со старыми запчастями и радиотехникой. 

— Что именно? — я дыхнула на окно и нарисовала звездочку пальцем на запотевшим стекле, потом стерла её. Кэрол нахмурилась. 

— Что? 

— Они волновались? Или опозорились?, - Я дыхнула снова и нарисовала сердце, на этот раз. 

— И то, и то, — Кэрол потянулась и размазала сердце. 

— Останови это, — страх промелькнул на её лице. 

— Никто не смотрит, - сказала я. Наклонилась головой к окну, чувствуя, что очень устала. Я наконец-то ехала домой. 

Не будет больше столкновений с пассажирами, шарящими за легкой добычей, чувствуя смесь стыда и восторга, когда план удался. Не будет больше писающих за ширмой среди ночи, пытающихся никого не разбудить. Меня излечат, вероятно к концу недели. 

Маленькая часть меня была рада. Отказ всегда приносит облегчение.  

— Почему с тобой так сложно? — спросила Кэрол. 

Я повернулась, чтобы посмотреть на нее. Моя младшая сестра. Мы никогда не были близки. Я правда хотела полюбить её. Но она всегда были слишком другой, слишком осторожной, другими словами, с ней было невозможно играть. 

— Не волнуйся, - сказала я- я не причиню тебе неудобств.  

  Я спала почти весь путь в Портлэнд, засунув руки в карманы и прислонившись лбом к стеклу. Идентификационный код на имя Конрад Хэлоуэй я держала в правой руке. 

Я была в Шестом отделении в течение 11 лет, без ничего, кроме старых историй, старых слов для удобства. 

Раны на моем пути идут через минуты, которые чувствуются словно годы и годы, которые управляют мной как песок, как отходы 

Но сейчас, в ожидании Томаса, чтобы он дал мне сигнал, терпения у меня почти не осталось. 

Я помню, каково это было, когда я была беременной Линой. Последние две недели казались дольше, чем остальные месяцы вместе взятые. 

Я была такой толстой и мои лодыжки были такими набухшими,что все это забирало энергию, что бы просто стоять. Но я не могла спать, не могла ждать, но в темные часы, после того, как Рэйчел и мой муж засыпали, я ходила. 

Я ходила по комнате вперед и назад: двенадцать шагов через двадцать по диагонали. Я месила ногами ковер. 

Я держала свой живот крепко, словно чашу, двумя руками, и я чувствовала, как ее трепетные волнения и сердцебиение пульсирует на кончиках пальцев, как далекий барабан. И я разговаривала с ней. 

Я рассказывала ей истории о том, кем я была, и кем я хотела стать в мире, в котором она уже была на пороге. Я сказала, что сожалею. Я помню как однажды я обернулась и увидела, что Конрад стоит в дверях. 

Он уставился на меня, и в этот момент все произошло без слов. Это было то, что нельзя назвать любовью, но что-то очень близкое, так близко, что я могла в это поверить порой. Может быть, своего рода понимание 

- Иди в постель, Беллс, -это было все, что он сказал 

Сейчас я думаю, что я должна идти. Я не могу лечь ни в коем случае. Шланг оставил синяки на ногах и на спине, и даже прикосновение листа является очень болезненным 

Я с трудом могу заставить себя есть, но я знаю, что должна. Кто знает, как долго мне  

придется перед тем, как разведчики найдут меня. И вообще, найдут ли? 

У меня нет ничего кроме пары хлопка, тапочек и хлопкового комбинезона. И снег ложится в тяжелые сугробы вдоль замерзшей реки. Деревья будут голые, а животные в норах. 

Если я не смогу найти помощь, я умру в течение двух, трех дней. Лучше умереть там, в том мире, который я всегда любила-даже сейчас, после всего, что он сделал для меня. Три дня проходят бессловно. Потом четыре и пять. 

Разочарование становится постоянным, удушающим. Когда проходит шесть дней без сигнала от Томаса, я начинаю терять надежду. Может быть, его обнаружили? Проходят другие дни. 

Я начинаю злиться. Он, должно быть, забыл обо мне. Мои синяки превратились в звездопады, большие взрывы невероятных цветов, желтые, зеленые и пурпурные. 

Меня больше не беспокоит Налим. Вся моя надежда, энергия, которую я оставила с мыслями о побеге, все покидает меня. 

Я потеряла даже желание ходить. Я наполнена темными мыслями: Томас никогда не собирался помогать мне. 

План побега, плетение из веревки-все это была мечта, фантазия, которая удерживала меня все эти годы. 

Я остаюсь в постели, не утруждаю себя вставать, за исключением случаев, когда мне нужно облегчить нужду, и когда, наконец, через узкую щель в двери появляется поднос с ужином. 

И мне стало холодно: Под небольшой пластиковой миской, заполненный пастой, был сжат в комок небольшой клочок бумаги. Томас написал большими буквами: сегодня. будь готова. 

Содержимое моего желудка подходит к горлу, и я боюсь, что больна Вдруг , мысли о том, чтобы оставить эти стены, эту комнату, кажутся невозможными. Что я знаю о мире за пределами? 

Что я знаю о Дикой местности, и о сопротивлениях, которые царят там? Когда меня привезли, я только начала участвовать в движении. 

Встреча здесь, документ передается там из рук в руки 

Я мечтала о побеге 11 лет, а сейчас, когда время наконец-то пришло, я осознаю, что не готова. 

Сначала я не знала, что исцеление не сработало. 

 Заперта в моей старой спальне в доме родителей, имея запрет на встречу с друзьями и уход из дома без позволения и Кэрол в качестве сопровождения, я была так хороша, как мертвец. Перемещаясь от кровати к душу, смотря все те же новости по телевизору, слушая все ту же музыку, пищащую по радио. Вот на что похоже исцеление: быть как рыба, кружащая все в том же аквариуме. 

  Я делала то, что велели, помогала родителям с домашними делами, снова поступила в колледж. Со времени отмены допуска, факт моего прибывания в Бостоне стал публичным. Я писала письма с извинениями в бесчисленные комитеты, в чиновникам, соседям, безликим бюрократам с длинными, бессмысленными титулами. 

   Медленно я зарабатывала назад свою свободу. Я уже могла пойти в магазин сама. Также я могла пойти на пляж. Мне разрешили видеться со старыми друзьями, хотя со многими все же было запрещено. И все то время, мое сердце было словно тупым молотком в груди. 

  Это было за шесть месяцев до того, как Портлендский Эвалуционный Комитет, как его потом назвали, решил, что я готова к повторной процедуре. Закон о стабильности брака был только-только введен и система всё еще была в стадии становления. Я помню , как моя мать повела меня в ЦОПО — Центр Организации, Поиска и Образования, — чтобы получить результаты и впервые, со времен моего возвращения в Порленд, я была наполнена чем-то , вроде волнения. Кроме того, это было видом волнение, от которого переворачивается желудок и превращает вкус плевка в отрыжку.  

  Опасения. 

  Я не помню, как получила тонкую папку со своими результатами, но знаю, что мы были уже снаружи, в машине, когда я заставила себя открыть её. Кэрол была с нами, на заденем сидении. 

— Кого бы ты взяла? — она продолжала говорить, но я не могла прочесть имен, не могла заставить слова остаться на страничке. Письма плыли, дрейфуя меж полями и каждая картинка выглядела кучей собранных абстрактных фигур. На минуту я подумала, что потеряла рассудок. 

  До тех пор пока не нашла мою 8 некоронованную пару — Конрада Хэлоуэй. Вот тогда я и потеряла рассудок. 

  Фотография была та же, как и на карте с идентификационным кодом, который я, до сих пор, хранила на дне моего ящика с нижним бельем, скрывая в носках. Под фотографией расположились основные факты из его жизни: место рождения, школа, различные оценки, история его работы, детали о его семье, оценка психологической и социальной стабильности.  

  Я почувствовала внезапный всплеск, будто бы мои внутренности были выключены, пылились и валялись без дела на протяжении шести месяцев. И вдруг они вернулись все вместе: моё сердце билось в горле, грудь сдавило, лёгкие сжало. 

— Этого, — ответила я, стараясь держать голос ровным. Я указала пальцем, попав в лоб прямо по меж его глаз. Фотография была чёрно-белой, но я отлично помнила их: слегка коричневые, цвета фундука. 

  Моя мать наклонилась. чтобы посмотреть на меня.  

— Он староват, не так ли? 

— Он только что перебрался в Портленд, — сказала я. — Он был на службе у инженерного корпуса. Работал на стенах. Понятно? Он так говорит, — мать слегка улыбнулась. 

— Ну, это твой выбор, конечно.  

Она протянула руку и неловко похлопала меня по колену. Даже до её исцеления она никогда не была нежной; никто не дотрагивался друг к другу в моей семье, за исключением отца, трясущего мать, когда он был пьян, — Я горжусь тобой.  

  Кэрол наклонилась вперед на переднем сидении, — Он не выглядит как инженер, — было все, что она сказала. 

   Я повернулась к окну. По пути домой я повторяла его имя, будто ритм: Конрад, Конрад, Конрад. Моя тайная мелодия. Мой муж. Я почувствовала облегчение в груди. Его имя согревало. Оно распространялось в моей голове, по всему моему телу пока я не почувствовала этот звук кончиками пальцами и всем, вплоть до пальцев на ногах. Конрад. 

  С этого момента я, без сомнений, знала, что исцеление не сработало вообще. 

Свет погас и в отделении появились ночные звуки: шумы, стоны и крики. 

Я помню и другие — звуки снаружи: кваканье лягушек, хриплое и скорбное; аккомпанировавшие сверчки. Лина, еще маленькая девочка и её ладошки, аккуратно сложенные чашечкой, держали светлячков, она кричала и смеялась. 

Узнаю ли я мир снаружи? Узнаю ли Лину, если увижу её? Томас сказал, что подаст сигнал. 

Но, как минимум, час проходит без изменений — ни знака, ни слова. Мой рот сух, словно пыль. Я не готова. Не сейчас. 

Не этой ночью. Мое сердце бьется дико и неустойчиво. Я трясусь и потею. Я едва могу стоять. 

Как я побегу? Разряд проходит сквозь меня, когда система безопасности срабатывает без предупреждения: пронзительный, продолжающийся вой с нижних этажей, заглушенный слоями камней и цемента. Хлопают двери, раздаются голоса. 

Томас должно быть заставил сработать сигнализацию в нижнем отделении. Охрана бросится туда, подозревая попытку побега или убийство. 

Это мой знак. Я встаю толкаю койку в сторону так, чтобы дыра в стене стала открыта: плотно сжатая, но достаточно большая чтобы подойти мне. Моя импровизированная верёвка свёрнута на полу и готова. Я продеваю один конец через металлическое кольцо на двери и затягиваю так туго, как могу. Я больше не думаю. 

Я даже не боюсь. Я кидаю свободный край верёвки сквозь дыру и слышу как она щелкает на ветру. Впервые со времен моей свободы я благодарю Господа за то, что в Крипте нету стекол, хотя бы с этой стороны. 

Пролезаю сквозь дыру сначала головой, извиваясь когда мои плечи встречаются с сопротивлением. Легкие, влажные камушки падают на мою шею. Мой нос наполнен запахом испорченных вещей. Пока, пока. Сигнализация по-прежнему воет, будто бы отвечает. 

Затем плечи проходят сквозь и я на волоске от головокружительного падения: как минимум сорок пять футов разделяет меня и черную,замерзшую и со снегом, неподвижную, отражающую луну, поверхность. И веревка, словно закрученная струя белой воды, вертикально спускается к свободе. 

Я хватаюсь за веревку. Тянусь по ней, рука за рукой, скользя телом, ногами через зазубренную дыру в скале. А затем я падаю. Мои ноги соскальзывают со скалы и я качаюсь, совершая дикий полукруг, избивая воздух, вопя. 

Я с толчком останавливаюсь, правой стороной к верху, веревка обвивает мое запястье. Желудок в горле. Сигнализация до сих пор работает: пронзительно, истерично. Воздух, воздух, ничего кроме воздуха. Я застываю, неспособная двигаться ни вверх, ни вниз. 

Я вдруг вспомнила весеннюю уборку в прошлом году. Я обнаружила гигантскую паутину в комнате, за стоящим зеркалом. 

Дюжины насекомых были связаны, неподвижны в белой нити, и одно только что было поймано. Оно все еще боролось, хоть и слабо, чтобы выбраться. Сигнал тревоги отключился и тишина стала такой громкой словно пощечина. Я должна двигаться. 

Я могу слышать рев реки и шуршание листьев на ветру. Медленно двигаюсь вниз, обертывая ноги вокруг веревки, качаясь, ощущая тошноту. 

Напряжение в моем мочевом пузыре и в моих ладонях горит. Я слишком напугана, чтобы замерзнуть. Пожалуйста, удержи веревку. В тридцати футах от реки я теряю хватку и пролетаю пару футов до того, как снова ловлю веревку. 

Усилие, которое я приложила чтобы остановится, заставляет меня закричать и я кусаю свой язык. Веревка болтается на ветру. Я все еще невредима. И веревка держит меня. Дюйм за дюймом. Кажется, спуск займет вечность. 

Рука за рукой. Я даже не замечаю кровоточащие ладони, пока не вижу красные мазки на простыни. Но я не чувствую боли. Сейчас я выше боли, я ошеломлена страхом и усталостью. Я даже слабее чем боялась. Дюйм за дюймом. 

А потом, в один миг, я на конце веревки. В семи футах ниже меня замерзший отстойник с почерневшей поверхностью, гнилыми бревнами, черными скалами и льдом. 

У меня нету другого выбора, кроме как упасть туда и молится об удачном падении, избегая воды и попасть в сугробы, белые как подушки, насыпанные на откосе. 

Я отпустила руки.

 Я исполняла свою часть сделки. Я не причиняла семье неудобств. В течение нескольких месяцев до церемонии бракосочетания, я соглашалась со всем, что мне говорили. 

  Но всё время любовь росла во мне, словно изумительный секрет. 

  Это было именно так, когда я была беременна Рейчел, потом Линой. Даже до того, как врачи сообщили, я всегда могла это сказать. Потом начались естественный изменения: грудь стала набухшей и нежной, обострилось обоняние, появилась тяжесть в сустава. Но то было сильнее этого. Я всегда чувствовала, что-то инородное растёт во мне. Растёт что-то красивое, что-то, что принадлежит мне. Моё личное созвездие: звезда, которая растёт у меня в животе. 

  Если Конрад вспомнил тощую, испуганную девушку, которую он обнимал лишь миг на холодной Бостонской улице, он не дал мне никаких знаков, когда мы встретились.С самого начала он был вежливым, добрым, уважительным. Он слушал меня, спрашивал, что я люблю, а что нет. Однажды он сказал, что ему нравится инженерия, потому что он увлекается механической работой: структурами, машинами и т.д. Я знаю, он всегда желал чтобы людей было легче разгадать. 

  Это, конечно, то, для чего и было исцеление: для превращения людей в бумагу, в биомеханику и баллы. 

  За год до того Конрад умер. Диагнозом была опухоль размером с детский палец, росшая в его мозгу. Совершенно и абсолютно неожиданно. Врачебная ошибка. 

  Я сидела возле него в госпитале, когда он вдруг сел, обескураженный видением. Даже когда я сделала попытку уложить его обратно на подушки, он дико взглянул на меня. 

— Что случилось с твоей кожаной курточкой?- спросил он. 

— Тсс, — сказала я, пытаясь его успокоить,- там нет кожаной курточки. 

— Ты была в ней, когда я впервые встретил тебя, — сказал он, слегка нахмурившись. Он вдруг осел на подушки, будто попытка поговорить вымотала его. Я сидела рядом с ним, пока он спал, сжимая его руку, наблюдая как солнце стремится по небу на улице, за окном и узоры света скользят по его покрывалу. 

  И я почувствовала радость. 

  Конрад всегда держал мою голову легко, обоими руками, когда целовал меня. Он одевал очки для чтения, а когда задумывался о чем-либо полировал их. Его волосы были прямыми, не считая лишь маленького кусочка за левым ухом, прямо над его шрамом. Некоторые вещи я заметила давно, некоторые намного позже.   

  Но с самого начала я знала, что в мире, где судьба мертва, мне суждено было вечно любить его. Даже если он не любил, — не мог — любить меня в ответ. 

  Это самая легкая часть в падении. После есть лишь один выбор. 

Я сделала три глотка воздуха. Потом взрыв холода и силы перехватил моё дыхание и словно кулак толкнул меня вперёд. Я упала на дно. Боль пробежала по лодыжкам. Потом стало холодно, холод вытеснил остальные чувства и мысли. Минуту я не могла дышать, как будто мне перекрыли кислород, я не знала вверху я или внизу, было просто холодно. Везде. Во всех направлениях. 

  Потом река толкнула меня вперёд, будто выплёвывая. Мне показалось, что я задыхаюсь и я начала барахтаться, лёд трескался и розбивался возле меня, как будто одновременно выстрелили десять винтовок. Звёзды сияют надо мной. Я сделала это на берегу реки, сейчас я на мелководьи, я дрожу так сильно, что кажется, мой мозг прыгает в черепе, я кашляю водой. Я сижу в ожидании. Держу кружку в руках и пью, вода сладкая и немного пахнет болотом, но вкусная.  

  Я давно не чувствовала ветра, последний раз я его ощущала в одиннадцать лет. 

  Это холоднее, чем я помню. 

  Я знаю, что должна двигаться дальше. На север по реке. На восток от старого шоссе. 

  Я оглядываюсь в последний раз на город. 

  Уже за Криптой, я знаю эти старые дороги, которые ведут на автобусную остановку, они проходят по всему полуострову и сливаются с Конгресс стрит. И потом: Портлэнд, мой Портлэнд, окруженный с трёх сторон водой, расположенный, словно бриллиант на небольшой косе.  

  Где-то там сейчас спит Лина. И Рейчел. Мои бриллианты, звёзды, которые я ношу с собой. Я знаю, что Рейчел исцелили, для меня она сейчас вне досягаемости, Томас сказал мне об этом. 

  Но Лина... 

  Моя малышка...  Я люблю тебя. Помни. 

  И однажды я снова тебя найду.