Я не хочу об этом помнить.

Я хочу избавиться от этого, избавиться от него. Почти год назад я отложил перо и поклялся, что больше никогда за него не возьмусь. Пусть это умрет вместе со мной, думал я. Я старик. И я ничего не должен будущему.

Скоро я усну и очнусь от этого страшного сна. Придет бесконечная ночь, и я пробужусь.

Я жду этой ночи. Я ее не боюсь.

Мне довелось испытать страх. Я слишком долго глядел в преисподнюю, и теперь преисподняя смотрит на меня.

От засыпания и до пробуждения — оно здесь.

От подъема и до отхода ко сну — оно здесь.

Оно всегда здесь.

Оно грызет мое сердце. Оно гложет мою душу.

Я отворачиваюсь — и вижу его. Я затыкаю уши — и слышу его. Я накрываюсь — и чувствую его.

То, что я имею в виду, не опишешь словами из человеческого языка.

Это язык голых ветвей и холодного камня в угрюмом шорохе колючего ветра и ритмичной капели дождя. Это песнь, которую поет падающий снег, и нестройный ропот солнечного света, разорванного сеткой балдахина и едва просочившегося сквозь нее.

Это то, что видит невидящий глаз. Это то, что слышит неслышащее ухо.

Это романтическая баллада смертных объятий; торжественный гимн потрохов, сваливающихся с окровавленных зубов; стенания раздувшегося под палящим солнцем трупа и грациозный балет личинок на развалинах божьего храма.

На этой серой земле у нас нет имен. Мы скелеты, отражающиеся в желтом глазу.

Наши кости иссушены и выбелены прямо под кожей, наши пустые глазницы разглядывают голодных ворон.

В этом царстве теней наши оловянные голоса скребутся как крыло мухи по недвижному воздуху.

Наш язык — это язык слабоумных, тарабарщина идиотов. Корень и лоза могли бы сказать больше, чем мы.

Я хочу вам кое-что показать. У него нет имени, нет никакого человеческого обозначения. Оно древнее, и у него долгая память. Оно знало этот мир еще до того, как мы его назвали миром.

Ему известно все. Оно знает меня и знает вас.

И я вам его покажу.

Я покажу вас.

Так идемте же со мной, как Алиса вниз по кроличьей норе, идемте в то время, когда в мире еще существовали темные пятна и когда были люди, которым хватало смелости их исследовать.

Я, старик, снова становлюсь мальчиком.

И уже мертвый монстролог жив.

— Привет, — сказала она с озадаченной улыбкой. — Боюсь, что я не туда попала. Я ищу дом Пеллинора Уортропа.

— Это и есть дом доктора Уортропа, — ответил я не вполне твердым голосом. Еще более поразительным, чем ее облик, было само ее присутствие у наших дверей. За все время, что я жил у доктора, к нему никогда не приходили дамы. Такого просто не бывало. Крыльцо дома 425 по Харрингтон Лейн было не для порядочных дам.

— Очень хорошо. А то я уж было подумала, что не туда попала.

Не дожидаясь моего приглашения, она вошла в вестибюль, сняла свой серый дорожный плащ и поправила шляпу. Из-под заколки выбилась прядь рыжих волос, и с нее на изящную шею капала вода. Лицо дамы лучилось под лампами, мокрое от дождя и безупречное — если только не считать дефектом симпатичную россыпь веснушек на носу и на щеках, — хотя я готов признать, что оно показалось мне совершенным не из-за освещения.

В высшей степени странно, что я, без труда в мельчайших подробностях описывающий различные проявления страшного ремесла доктора Уортропа и ужасных обитателей тьмы во всей их чудовищности, теперь терзаю свой словарный запас, подыскивая слова, столь же эфемерные, как блуждающие огни на болотах, чтобы воздать должное женщине, встреченной мною в тот летний день семьдесят лет назад. Я мог бы рассказать, как на ее великолепных локонах играл свет — но что из того? Я мог бы говорить о ее карих глазах с искрящимися вкраплениями зеленого — но и этого было бы мало. Есть вещи слишком ужасные, чтобы их вспоминать, и слишком прекрасные, чтобы их воскресить.

— Можно ему передать, что с ним хочет переговорить миссис Чанлер? — спросила дама. Она тепло улыбнулась.

Я пробормотал что-то совершенно невнятное, что, однако, никак не умалило ее улыбки.

— Он ведь здесь, не так ли?

— Нет, мэм, — сумел выговорить я. — То есть да, он здесь, но он не… Доктор нездоров.

— Может, если ты ему скажешь, что я здесь, он найдет в себе силы сделать исключение.

— Да, мэм, — сказал я и быстро добавил: — Он очень занят, так что…

— О да, он всегда занят, — сказала она с радостным смешком. — Не помню, чтобы когда-нибудь было иначе. Но куда подевались мои манеры? Мы ведь не познакомились. — Она протянула мне руку. Я пожал ее и только потом подумал, что, может быть, она протянула руку для поцелуя. Я был прискорбно невежествен в плане обхождения. Все-таки меня воспитывал Пеллинор Уортроп.

— Меня зовут Мюриэл, — сказала она.

— Я Уильям Джеймс Генри, — произнес я в ответ с неуклюжей формальностью.

— Генри! Так вот ты кто. Я должна была догадаться. Ты сын Джеймса Генри. — Она положила холодную ладонь мне на руку. — Я очень сочувствую твоей утрате, Уилл. А здесь ты оказался потому, что?..

— Доктор взял меня к себе.

— Правда? Как это на него не похоже. Ты уверен, что мы говорим об одном и том же докторе?

Позади меня открылась дверь кабинета, и я услышал голос монстролога:

— Уилл Генри, кто это был…

Я повернулся и увидел на его лице глубокое потрясение, хотя его быстро сменила маска ледяного равнодушия.

— Пеллинор, — мягко произнесла Мюриэл Чанлер.

Доктор обратился ко мне, хотя смотрел по-прежнему на нее:

— Уилл Генри, я думал, что мои распоряжения были недвусмысленными.

— Ты не должен винить Уильяма, — сказала она с игривой ноткой в голосе. — Он пожалел меня, когда я стояла на твоем крыльце, как мокрая кошка. Ты болен? — неожиданно спросила она. — У тебя такой вид, будто у тебя жар.

— Я чувствую себя как нельзя лучше, — ответил доктор. — Мне не на что жаловаться.

— Это больше — или меньше, — чем я могу сказать о себе. Я промокла до костей! Как ты думаешь, могу я рассчитывать на чашку горячего сидра или чая, прежде чем ты меня вышвырнешь за дверь? Я проделала большой путь, чтобы тебя увидеть.

— До Нью-Йорка не так далеко, — ответил Уортроп. — Если только ты не пришла пешком.

— Это надо понимать как «нет»? — спросила она.

— С моей стороны сказать «нет» было бы глупо, верно? Никто не может сказать «нет» Мюриэл Барнс.

— Чанлер, — поправила она его.

— Конечно. Спасибо. Думаю, я помню, кто ты. Уилл Генри, проводи миссис Чанлер, — он словно сплюнул это имя, — в гостиную и поставь чайник. Извините, миссис Чанлер, но сидра у нас нет — не сезон.

Возвращаясь через несколько минут с подносом из кухни, я задержался у двери, потому что за ней слышался яростный спор. Доктор говорил надменно и жестко, наша гостья была спокойнее, но столь же напориста.

— Даже если я приму это за чистую монету, — говорил он, — даже если бы я поверил в эту чепуху… нет, даже если бы это имело место независимо от того, верю я или нет… есть добрый десяток людей, к которым ты могла бы обратиться за помощью.

— Может быть, — согласилась она. — Но есть только один Пеллинор Уортроп.

— Лесть? Ты меня изумляешь, Мюриэл.

— Такова степень моего отчаяния, Пеллинор. Поверь, если бы я думала, что кто-то другой сможет помочь, я бы не обратилась к тебе.

— Как всегда, дипломат.

— Как всегда, реалист — в отличие от тебя.

— Я ученый и, следовательно, абсолютный реалист.

— Я понимаю, тебе горько…

— Предположение, что мне горько, доказывает твое недопонимание. Это предполагает, что у меня сохранился некий остаток привязанности, что, уверяю тебя, не соответствует действительности.

— Можешь ли ты забыть о том, кто тебя просит, и подумать о том, кому нужна помощь? Ты его когда-то любил.

— Тебя не касается, кого я любил.

— Правильно. Меня касается, кого люблю я.

— Тогда почему бы тебе не найти его самой? Зачем ты проделала весь этот путь, чтобы утруждать меня?

Я так вытянулся вперед, стараясь получше расслышать разговор, что потерял равновесие и ткнулся в дверь как пьяный, чуть не уронив поднос — чай выплеснулся из носика чайника, а чашки запрыгали на блюдцах. Я увидел, что доктор стоит у камина. Мюриэл в напряженной позе сидела в кресле в нескольких шагах от него, сжимая в руке конверт.

Доктор что-то недовольно пробурчал на меня, потом подошел к ней и выхватил письмо. Я поставил поднос на стол рядом с ней.

— Ваш чай, миссис Чанлер, — сказал я.

— Спасибо, Уилл, — сказала она.

— Да, оставь нас, — сказал доктор, не отрываясь от письма.

— Можно ли предложить вам что-нибудь еще, мэм? — спросил я. — У нас есть свежие булочки…

— Не приноси булочки! — прорычал доктор из-за листа бумаги.

Он фыркнул и швырнул письмо на пол. Я схватил его и, забытый на минуту в пылу их tete-a-tete, прочел:

— Уилл Генри, — рявкнул доктор. — Что это ты делаешь? Отдай! — Он вырвал письмо из моей руки. — Кто такой Ларуз? — спросил он миссис Чанлер.

— Пьер Ларуз — проводник Джона.

— А этот Джек Фиддлер, которого он упоминает?

Она покачала головой.

— Никогда раньше не слышала этого имени.

— «Он сейчас оседлал сильный ветер, — прочитал доктор, — и Мшистый рот его не отпустит». Думаю, не отпустит! — Он невесело рассмеялся. — Полагаю, ты известила власти.

— Да, конечно. Поисковый отряд вернулся в Рэт Портидж два дня назад… — Она покачала головой, не в силах говорить.

— Тогда не вижу, чем я могу помочь, — сказал Уортроп. — Разве что выразить свое мнение, что это дело не касается монстрологии. Что бы ни унесло твоего мужа на «сильном ветре», это не был никакой «Мшистый рот», хотя я и нахожу этот образ странно интригующим. Я никогда не слышал такого прозвища применительно к Lepto lurconis. Должно быть, это изобретение добрейшего мсье Ларуза — и, думаю, не единственное. Не в первый раз смерть в дикой глуши относят на счет вендиго.

— Ты думаешь, он лжет?

— Я думаю, это ложь — а вот намеренная или нет, я не могу сказать. Lepto lurconis — это миф, Мюриэл, не более реальный, чем фея молочных зубов, и это самый странный момент во всей этой истории. Почему Джон искал нечто такое, чего не существует?

— Его… его вдохновили на это.

— А. — Монстролог закивал. — Это был фон Хельрунг, не так ли? Фон Хельрунг велел ему пойти…

— Предложил.

— И, будучи послушной собачонкой, Джон пошел.

Она напряглась.

— Я зря трачу время, да? — спросила она.

— Я спрашиваю по делу, Мюриэл. Как давно он пропал?

— Почти три месяца назад.

— Тогда да, ты зря тратишь здесь время. Я ничего не могу сделать — ни для тебя, ни для Джона. Твой муж мертв.

Хотя в ее глазах блестели слезы, она не расплакалась. И хотя всеми фибрами души она ощущала отчаяние, она стойко встретила его суровое утверждение. Может быть, мужчины и более сильный пол, но женщины сделаны из гораздо более крепкого материала!

— Я отказываюсь в это верить.

— Ты обманулась с верой.

— Нет, Пеллинор, не с верой. А с надеждой, что единственный человек, к которому, как я думала, я могу обратиться… к которому Джон мог бы обратиться…

Уортроп кивнул. Он отвел взгляд от ее прекрасного огорченного лица и заговорил в хорошо знакомой мне глухой лекторской манере:

— Однажды в Андах, в лагере на склоне горы Чимборазо, я лицом к лицу столкнулся с взрослым самцом астоми — существа с поразительной способностью кричать на таких децибелах, что рвались барабанные перепонки. Я видел, как после столкновения с ним у людей в буквальном смысле из ушей вытекали мозги. Он случайно забрел в наш лагерь глубокой ночью, и мы с ним были одинаково удивлены встрече. Нас разделяли какие-то полметра, и мы просто смотрели друг на друга. У меня был револьвер, у него — рот, и мы в любой момент могли ими воспользоваться. Так мы простояли несколько напряженных минут, пока я наконец не сказал: «Ну, дружище, я согласен не открывать огонь, если ты согласишься придержать свой язык!»

Смысл этой импровизированной притчи не ускользнул от дамы. Она медленно кивнула, поставила чашку и встала с кресла. Хотя она не двинулась ни к одному из нас, монстролог и я отпрянули. Есть красота, которая ласкает как луч весеннего солнца на щеке, а есть красота, которая ужасает как вопль Озимандиаса,[3] порождая отчаяние.

— Я дура, — сказала она. — Ты никогда не изменишься.

— Если ты надеялась на это, то да, ты совсем глупая.

— Не только я. Мне жаль тебя, Пеллинор Уортроп. Ты это знаешь? Мне жаль тебя. Самый умный человек, которого я когда-либо встречала, но также самый тщеславный и мстительный. Ты всегда был немного влюблен в смерть. Удивительно. Я думала, ты ухватишься за возможность еще раз встретиться с ней лицом к лицу. Ведь это единственное, ради чего ты избрал свою омерзительную профессию.

Она повернулась и быстро вышла из комнаты, прижав ладонь к губам, словно останавливая другие готовые слететь с них слова.

Я взглянул на доктора, но он отвернулся; его лицо было наполовину в тени, наполовину на свету. Я поспешил за Мюриэл Чанлер и помог ей надеть накидку. Когда я открыл входную дверь, от порыва ветра по полу вестибюля заскакали капли дождя. На углу, сквозь серую пелену дождя, я увидел блестящую от воды черную двуколку, скрючившегося на своем насесте возницу, переливающуюся на свету головную упряжь большой ломовой лошади.

— Было приятно познакомиться с тобой, Уилл, — сказала миссис Чанлер перед тем, как выйти. Она коротко коснулась ладонью моего плеча, — Я буду молиться за тебя.

В гостиной доктор не шевелился; не пошевелился он и когда я вернулся. Я минуту простоял в ужасной тишине, не зная, что сказать.

— Да? — тихо сказал он.

— Миссис Чанлер уехала, сэр.

Он не ответил. Он не двигался. Я взял поднос, ушел на кухню, вымыл фарфор и поставил в сушку. Когда я вернулся, доктор все еще ни на дюйм не сдвинулся с места. Я и прежде наблюдал это десятки раз: молчаливость Уортропа возрастала в прямой пропорции к глубине его переживаний. Чем сильнее были его чувства, тем меньше он раскрывался. Его лицо было безмятежным — и пустым — как маска смерти.

— Да? Что теперь, Уилл Генри?

— Не хотите ли пообедать, сэр?

Он ничего не ответил. Он оставался на своем месте, а я — на своем.

— Что ты сейчас делаешь? — спросил он.

— Ничего, сэр.

— Извини меня, но ведь ты мог бы делать это практически в любом месте?

— Да, сэр. Я… Я буду это делать, сэр.

— Что? Что ты будешь делать?

— Ничего… Я буду ничего не делать в каком-то другом месте.

Крик раздался вскоре после четырех следующим утром, и я, разумеется, откликнулся. Я нашел доктора в его комнате, безудержно трясущимся под одеялами, словно в лихорадке. Его лицо было белым, как у трупа. Пот блестел у него на лбу и искрился на верхней губе.

— Уилл Генри, — прохрипел он. — Почему ты не в постели?

— Вы звали меня, сэр.

— Звал? Не помню. Сколько времени?

— Начало пятого, сэр.

— Начало пятого — утра?

— Да, сэр.

— А кажется, что гораздо раньше. Ты уверен?

Я сказал, что уверен, и опустился в кресло рядом с его кроватью. Какое-то время мы провели в молчании, он — трясясь, я — зевая.

— Боюсь, я простудился, — сказал он.

— Не позвать ли доктора, сэр?

— Или это из-за утки. Насколько старая была эта утка, Уилл Генри? Возможно, она была порченая.

— Я так не думаю, сэр. Я тоже ее ел, и я не заболел.

— Но ты дитя. У детей более крепкие желудки. Это известный факт, Уилл Генри.

— Я думал, что утка была очень хорошая, сэр.

— Да уж. Ты так обжирался, что можно было подумать, что ты целую неделю ничего не ел. Я много раз тебе говорил, Уилл Генри: или человек контролирует свой аппетит, или аппетит контролирует его. Ты ведь знаешь, что Данте посвятил неконтролируемым желаниям больше одного круга ада. За свои плотские злоупотребления тебя бы поместили в третий круг, где ты лежал бы в полной тьме, а сверху с небес на тебя сыпалось бы дерьмо.

Я кивнул.

— Да, сэр.

— «Да, сэр»… Тебе нравится такая перспектива, Уилл Генри? С дерьмом, которое льется на тебя целую вечность?

— Нет, сэр.

— Но ты не это сказал. Ты сказал «да, сэр», будто соглашаясь с такой перспективой.

— Я соглашался с вами, доктор Уортроп, а не с идеей дерьма.

— «С идеей дерьма»… Уилл Генри, я начинаю думать, что ты слишком послушен. Это в твою пользу — и, конечно, в мою пользу. Лесть помещает тебя в восьмой круг, где ты барахтаешься в реке собственных экскрементов.

— Выходит, я почти безнадежен, сэр.

Он хрюкнул.

— Да, почти.

Я подавил зевок.

— Я не даю тебе спать, Уилл Генри?

— Да, сэр. Нет, сэр. Извините, сэр.

— За что?

— За… Я не помню.

— Ты извиняешься за что-то, о чем забыл?

— Нет, сэр. Я забыл, за что извиняюсь.

— У меня от тебя болит голова, Уилл Генри. Беседовать с тобой — это все равно что пробираться через лабиринт Минотавра.

— Да, сэр.

— «Да, сэр! Да, сэр!» — передразнил он меня, подняв голос на целую октаву. — Если бы я тебе сказал, что на каминной доске эльфы танцуют джигу, ты бы ответил: «Да, сэр! Да, сэр!» Если бы в доме случился пожар и я велел тебе залить пламя керосином, ты бы крикнул: «Да, сэр! Да, сэр!» и устроил нам второе пришествие! Есть ли у тебя мозги, Уильям Джеймс Генри? Ты ведь родился, имея это обязательное приложение?

У меня чуть не вырвались слова «Да, сэр!», но я успел прикусить язык. Впрочем, он не обратил на это внимания. Монстролога понесло.

— Неужели все мои усилия пропали даром? — закричал он в потолок, ударяя кулаком по подушке. — Принесенные в жертву время и уединение, терпеливые наставления, особое внимание, которое я тебе уделял в память об услугах, оказанных мне твоим отцом, — все было напрасно? Ты провел у меня уже почти два года, а отвечаешь как послушное эхо, которое я мог бы услышать от последнего конюха. Поэтому я снова спрашиваю: у тебя есть мозги?

— Д-да, сэр, — с запинкой выговорил я.

— О, боже мой, ты опять это сказал! — взревел он.

— Конечно, есть! — закричал я в ответ. Мое терпение наконец истощилось. Не в первый раз я бежал на отчаянный крик: «Уилл Генриииии!» к постели эгоцентричного лунатика, который, как казалось, едва выносил само мое существование. Чего он от меня хотел? Не был ли я для него просто мальчиком для битья, собачонкой, чтобы пнуть, когда его переполняли разочарование и детские страхи? Он был во власти темных демонов, я бы не стал этого отрицать, но то были не мои демоны.

— То, что я сказал об аппетите, — назидательно продолжил он, явно пораженный моей реакцией, — относится и к эмоциям, Уилл Генри. Не надо терять самообладания.

— Вы потеряли свое, — заметил я.

— У меня была причина, — ответил он, подразумевая, что у меня таковой не было. — Так или иначе, я бы не советовал тебе во всем следовать моему примеру. Даже почти ни в чем. — Он сухо рассмеялся. — Возьми изучение монстрологии…

Я бы предпочел его не брать, но придержал язык.

— Думаю, я уже говорил тебе, Уилл Генри, что ни в одном университете не преподают науку монстрологию — во всяком случае, пока. Вместо этого нас обучают признанные мастера. Хотя я начал обучение со своим отцом, исключительно одаренным монстрологом своего времени, но окончилось оно у Абрама фон Хельрунга, президента нашего Общества и автора этого злосчастного трактата, который, похоже, погубил Джона Чанлера. Почти шесть лет я обучался у фон Хельрунга, одно время даже жил у него — мы оба жили, Джон и я. А поскольку у меня с отцом отношения были, мягко говоря, напряженные, то очень скоро фон Хельрунг стал мне вместо отца, заполняя отцовский вакуум, как я, смею утверждать, заполнял сыновний.

Он вздохнул. Даже в теплом свете лампы его лицо было мертвенно бледным. Его щеки запали темными ямами, глаза с серыми кругами глубоко ввалились.

— Это тяжелая утрата, Уилл Генри, и не только для монстрологии, — продолжал он. Я решил, что он имеет в виду Джона Чанлера, коллегу-монстролога, которого, по словам Мюриэл, он любил. Я ошибался. — Если бы в астрономии, ботанике, психологии, физике кого-нибудь можно было бы назвать Леонардо да Винчи своего времени, то это был бы фон Хельрунг. Его гостиная на Пятой авеню была одним из главных научных салонов Северной Америки, где бывали Эдисон и Тесла, Кельвин и Пастер. Он был специальным советником двора царя Александра и почетным членом Королевского общества в Лондоне. В ораторском искусстве он мог бы поспорить с Цицероном. Я помню его доклад об анатомических особенностях шести разновидностей рода Ingenus на конгрессе тысяча восемьсот семьдесят девятого года, когда он держал весь зал в немом напряжении добрых три часа — это было одно из самых интеллектуально впечатляющих событий в моей жизни, Уилл Генри. А теперь… это. Не поддается никакому пониманию, как Джон Чанлер с его научной проницательностью мог попасть под чары этой очевидной чепухи. Берусь утверждать, что даже ребенок среднего ума мог бы ее опровергнуть. Даже ты мог бы, Уилл Генри — я не имею в виду бросить тень на твой интеллект, а только показываю на явную параллель с классической сказкой о голом короле.

— О голом короле, сэр?

— Да, да, ты ее знаешь, — сказал он раздраженно. — Я не нуждаюсь в снисхождении, знаешь ли. Пока все хлопали и восхищались его прекрасными регалиями, один ребенок выкрикнул из толпы: «Но на нем же нет никакой одежды!» Вот и Чанлер всегда благоговел перед фон Хельрунгом — и отнюдь не только он. Не на одном конгрессе взрослые мужчины внимали его замечаниям, съежившись, как Моисей перед горящим кустом. Вне всякого сомнения, Чанлер рванул в Рэт Портидж, чтобы добыть доказательство для сомнительного предположения своего любимого наставника — образчик Lepto lurconis.

— А что такое Lepto lurconis, доктор Уортроп? — спросил я.

— Я уже говорил тебе — это миф.

— Да, сэр. Но о каком именно существе идет речь?

— Тебе надо подучить классические языки, Уилл Генри, — упрекнул он меня. — Его формальное наименование Lepto lurconis semihominis americanus. Слово «lepto» — из греческого. Оно означает «худой» или «ненормально тонкий», истощенный. «Lurconis» на латыни означает «обжора». Итого получается «голодный обжора». Остальное, «semihominis americanu», я думаю, ты можешь расшифровать сам.

— Да, сэр, — сказал я. — Но что именно оно собой представляет?

Он помолчал. Глубоко вздохнул. Провел рукой по своим всклокоченным после сна волосам.

— Голод, — выдохнул он.

— Голод?

— Особенный голод, Уилл Генри. Тот, который никогда не утоляется.

— А какой голод никогда не утоляется? — поинтересовался я.

— Оно несется по ветру, — сказал монстролог, устремив взгляд своих темных глаз куда-то вдаль. — В абсолютной тьме дикой природы страшный голос зовет тебя по имени, голос проклятого желания из безысходности, которая уничтожает…

Я затрепетал. Он никогда раньше так не говорил. Я смотрел, как его взгляд шарит по потолку, видя нечто такое, что мне увидеть было не дано.

— Его называют Атсен… Дьену… Аутико… Виндико. У него десяток имен в десятке разных земель, и оно старше, чем горы, Уилл Генри. Оно ест, и чем больше оно ест, тем голоднее становится. Оно умирает от голода, даже когда обжирается. Это такой голод, который не утоляется. На алгоквинском языке его имя буквально означает «тот, кто пожирает все человечество». Ты молод, — сказал монстролог. — Ты еще не слышал его зова. Но с того момента, как оно тебя узнает, ты будешь обречен. Обречен, Уилл Генри! От него не уйти. Это терпеливый охотник, он перенесет все невзгоды, чтобы напасть, когда ты этого меньше всего ожидаешь, и когда ты окажешься в его ледяной хватке, надежды на спасение больше не будет. Оно поднимает тебя на запредельные высоты и бросает в невообразимые глубины. Оно крушит твою душу, оно рвет пополам твое дыхание. И, даже когда оно тебя поедает, ты разделяешь с ним празднество. Да! Поднимаясь к самым воротам рая, падая до последнего круга ада, ты ликуешь в своем несчастье — ты становишься голодом. Летя, ты падаешь. Насыщаясь, ты умираешь от голода…

Доктор глубоко вздохнул. Как ни странно это было предположить, но казалось, что Пеллинору Уортропу не хватало слов. Я ждал продолжения, недоумевая над его загадочным описанием природы этого чудовища На одном вдохе он назвал его мифом, а на следующем говорил о нем как о самом что ни на есть реальном. «Ты молод. Ты еще не слышал его зова». Что это означало? Чей зов я еще должен буду услышать?

В комнате было душно и тепло — даже в самые жаркие ночи доктор отказывался спать с открытыми окнами, эту привычку, скорее всего, разделяли многие монстрологи, — и я начал потеть под своей ночной рубашкой. Хотя его глаза по-прежнему смотрели в потолок, у меня было неприятное ощущение, что за мной наблюдают. Волосы у меня на затылке вздыбились, и сердце забилось чаще. Там что-то было, вне поля моего зрения, нечто бестелесное и ненасытное.

— Знаешь, она права, — мягко сказал он. — Я тщеславный и мстительный и всегда был немного влюблен в смерть. Возможно, я ее и потерял из-за того, что она не могла мне этого дать. Я об этом не думал. Это трудно, Уилл Генри, очень трудно думать о тех вещах, о которых мы не думаем. Когда-нибудь ты это поймешь.

Он перекатился на бок, повернувшись ко мне спиной.

— Погаси свет и иди спать. Утром мы выезжаем в Рэт Портидж.

На следующее утро мы отправились со своей импровизированной спасательной миссией в место, которое теперь исчезло с лица земли.

Через семнадцать лет после нашей экспедиции в этот необузданный аванпост на западной границе Канады городок Рэт Портидж слился с двумя соседними поселениями Кеватин и Норман, и новое образование получило имя, сложенное из первых двух букв трех прежних названий: Ке-Но-Рэ. Перемена произошла из-за отказа мукомольной компании «Мэйпл Лиф» строиться в Рэт Портидже из опасения, что слово «крыса» на мешках помешает сбывать продукцию[4].

Расположенная на северном берегу Лесного озера у границы Онтарио и Манитобы, территория вокруг нынешнего Кенорэ на местном наречии называлась Ваужушк Онигум — буквально «переправа в страну мускусной крысы», — почему Рэт Портидж и получил свое имя. Сейчас городок стал Меккой для спортсменов-охотников, но в 1888 году охота здесь была совсем иной. За десять лет до этого здесь нашли золото, и сонную деревушку охватил бум, ее наводнили мошенники, спекулянты, искатели наживы с горящими глазами и сорвиголовы всех мастей, среди которых попадались бандиты, головорезы и сволочи. Даже женщины в городке, как говорили, не решались выходить на прогулку безоружными.

И все-таки боже благослови золото! Если бы его не нашли, то наше путешествие на край канадской пустыни заняло бы недели. А к моменту нашей экспедиции золото превратило Рэт Портидж в крупный перевалочный узел Канадской Тихоокеанской железной дороги. И у нас на всю дорогу ушло всего три дня, проведенных в роскоши отлично оборудованного спального пульмановского вагона.

Доктор, в ожидании предстоящих тягот, ехал со всем возможным комфортом. Три обильных приема пищи каждый день, чай и целое блюдо булочек после обеда, а в промежутках между едой — конфеты, леденцы и столько соленых орешков, сколько он мог съесть, а Уортроп мог съесть их очень много. Спал он гораздо крепче, чем когда-либо на Харрингтон Лейн. На самом деле его зубодробительный храп почти каждую ночь подолгу не давал мне уснуть.

Но меня это не смущало. Впервые в жизни я выбрался за пределы старомодной сельской местности Массачусетса навстречу поразительным, как можно было ожидать, приключениям. Какой мальчик в моем возрасте не мечтал сбежать с остриженных газонов и освещенных улиц в дикую природу, где за горизонтом его ждут великие приключения, где у него над головой в бархатном небе светят яркие звезды, а под ногами лежит девственная земля? Это взывало ко мне втрое сильнее, чем тысяча «Пошевеливайся!», взывало на языке, на котором не говорит ни один человек, но который понимает каждое человеческое сердце. Ради этого все можно было стерпеть, даже настояния монстролога, чтобы мы каждый вечер одевались к ужину, и его безуспешные попытки пригладить мои торчащие в разные стороны вихры, раз за разом втирая в них брильянтин.

Я впервые увидел, чтобы он уделял хоть какое-то внимание своей внешности. Даже сейчас, когда вот уже сорок лет, как он в могиле, я представляю монстролога в старом рваном рабочем халате, испачканном кровью и засохшими внутренностями его последней «диковины», взлохмаченным, с трехдневной щетиной на щеках, с обломанными ногтями, покрытыми коркой запекшейся крови. Было удивительно и непривычно видеть его с высоким воротничком, в модном галстуке, свежевыбритым и умытым, с аккуратно подстриженными ногтями; его черные волнистые волосы блестели и были откинуты назад, открывая сильный лоб.

Я был не единственным, кто замечал эту удивительную трансформацию. На ужине я видел, как женщины поглядывали на него и улыбались ему, пока мы шли к своему столу. Это раздражало не меньше, чем сама трансформация. Женщинам нравился — нет, их даже влекло к Пеллинору Уортропу! Некоторые краснели или — еще ужаснее — улыбались и пытались с ним флиртовать. Флиртовать — с монстрологом!

Разумеется, Уортроп, будучи Уортропом, игнорировал эти кокетливые намеки или, скорее, не замечал их, что, конечно, еще больше интриговало дам. Я всегда думал, что в нем больше холодного камня, чем плоти и крови, так что я просто не понимал, к чему все эти застенчивые улыбки, эти быстрые взгляды, эти рдеющие щеки.

— Вывод неизбежен. Прошло три месяца, и он, должно быть, мертв, — решительно высказался доктор за нашим последним ужином, повернувшись к большому окну рядом с нашим столом. Спустилась ночь, пейзаж терялся за нашими отражениями, и я не знал, смотрит ли он на что-то еще, кроме отражения своего лица. — Мы будем скорее возвращать, а не спасать его, но даже на это надежды мало, потому неудача профессионалов практически предрекает и нашу.

— Тогда почему же мы едем? — спросил я.

Он отвернулся от окна и долго смотрел на меня, заставляя меня испытать неловкость.

— Потому что он был моим другом.

Позднее, когда мы лежали в своем купе под убаюкивающий перестук колес, он вдруг заговорил так, словно наша беседа и не прерывалась:

— Как и ты, Уилл Генри, я был единственным ребенком в семье, но в Джоне Чанлере я нашел самое близкое к тому, что могло бы быть братом. Мы вместе прожили шесть лет под опекой фон Хельрунга, жили в одной комнате, ели одну и ту же еду, читали одни и те же книги, но почти во всем остальном были полными противоположностями. Я был застенчивым и каким-то болезненным, а Джон — активным и настоящим атлетом, умелым боксером, с которым я однажды имел глупость подраться; он сломал мне нос и раздробил левую щеку, прежде чем Meister Абрам успел нас растащить. Мы пришли в монстрологию разными путями. Ему нравилась спортивная сторона дела, возбуждение от погони, тогда как я был вовлечен по более сложным причинам, о многих из которых ты уже знаешь. Отец Джона не был ученым и ужаснулся, когда тот попросился в ученики к фон Хельрунгу. Чанлеры — это одна из самых богатых семей на восточном побережье, отец был на дружеской ноге с президентами и с такими людьми, как Вандербилт, Морган и Астор. Ожидалось, что Джон пойдет по стопам отца, и, насколько мне известно, ему так никогда и не простили непокорства. Точно не знаю, но думаю, что отец от него отрекся. Джона это не то чтобы волновало. Казалось, он приходит в восторг, обманывая надежды окружающих.

Он умолк. Через какое-то время, когда я уже подумал, что он уснул, он вдруг снова заговорил:

— Он любил устраивать разные шутливые каверзы, особенно мне. Ты можешь удивиться, но Уортропы всегда были известны тем, что им недоставало чувства юмора, это своего рода врожденный дефект. Я всего один раз в жизни слышал, как смеялся мой отец — да и то из вежливости. Джон любил незаметно подворачивать мне простыню, оставляя голый матрас, или опускать мою руку в теплую воду, пока я спал. Однажды он выкачал кровь из туши танзанийского нголоко, которую мы должны были препарировать на следующий день, и пристроил ведро над дверью в нашу комнату. Ну, ты можешь догадаться, что случилось. Он мазал воском наушники моего стетоскопа, подмешивал сухие фекалии в мой зубной порошок, а в одном печально памятном случае, накануне дня, когда я должен был держать окончательный экзамен перед всем правлением Общества, он подмешал мне в чай экстракт сушеных бобов, пропитанных олигосахаридом — сахаром, который не усваивается большинством людей, включая меня. Он вызывает вздутие живота и, во всяком случае у меня, взрывное газовыделение. Я буквально пропукал все свое выступление, и слезы, лившиеся из глаз всех присутствующих, имели мало общего с обстоятельностью моего доклада. Когда я входил в зал, он показался мне больше Метрополитен Оперы. Когда выходил, он казался маленьким, как уборная, и таким же запашистым… Что это за звук, Уилл Генри? Ты смеешься?

— Нет, сэр, — сумел выдавить я.

— Я ненавидел Джона Чанлера, — сказал он. — Он был моим лучшим другом, и как же я его ненавидел!

Когда монстролог спросил, где найти лучшего проводника до Песчаного озера, молодой сержант, которого звали Джонатан Хок, горячо предложил свои услуги.

— Никто не знает эти леса лучше, чем я, доктор Уортроп. Я бродил по ним, еще когда был не старше вашего парнишки. И ведь я охотился на тех самых существ, на которых, по словам моей матери, охотились вы — это была игра, как вы понимаете, — и так приятно узнать, что их в действительности не существовало! Сегодня вечером из Оттавы прибывает мой сменщик, так что мы можем тронуться завтра же на заре.

Доктор очень обрадовался и потом говорил, что просто нельзя было найти лучшего проводника, чем представитель Северо-Западной конной полиции. Потом Хок спросил, какое снаряжение мы привезли для экспедиции. Нам предстоял тяжелый поход через густой северный лес протяженностью более четырехсот миль, если брать в расчет дорогу туда и обратно. Уортроп признал, что у нас мало что есть, кроме решимости, только какая-то теплая одежда и, мрачно добавил он, словно пытаясь произвести впечатление, револьвер. Тут сержант рассмеялся.

— Он может пригодиться разве что против мускусных крыс или бобра. А там будут гризли, рыси и, конечно, волки. Но я найду вам винтовку. Что касается всего остального, то положитесь на меня. Знаете, доктор, у меня было забавное ощущение, когда я говорил с Фиддлером — как будто он рассказывает не все, что знает. Но люди такого сорта не доверяют нам — я имею в виду, полиции, — и, может быть, вы правы, и он разговорится с братом — охотником на чудовищ.

Они ненадолго расстались, оба высоко оценив друг друга, хотя Хок, конечно, был впечатлен явно сильнее. Казалось, он просто благоговел, не способный представить, что героем его детских фантазий был старший Уортроп, а не мой хозяин.

Доктор, ободренный удачным поворотом событий, отправился прямо на телеграф и отбил телеграмму Мюриэл Чанлер в Нью-Йорк.

— Не могу представить себе ее реакцию, когда она получит телеграмму, — признался он за ужином. Его лицо просветлело от этой мысли. — Думаю, будет удивлена, но не потрясена. Думаю, мне надо хранить молчание, пока я не получу определенного ответа — не хочу ее обнадеживать. Шансы на то, что несчастный дурак еще жив, практически равны нулю, но я боюсь, как бы ей не взбрело в голову самой отправиться на его поиски. Мюриэл — женщина выдающегося, можно сказать, дьявольского упрямства. Она не поверит, что он мертв, пока не положит руки на его безжизненный труп.

У него было такое открытое настроение, что я решил ступить на запретную территорию его прошлого, рискуя оказаться с оторванной головой.

— Что произошло, сэр?

Он нахмурился.

— Что ты имеешь в виду?

— Между вами и Мюриэл, то есть миссис Чанлер.

— Разве тебя не было? Я отчетливо помню, что был, хотя так же отчетливо помню, что велел тебе уйти.

— Извините, сэр! Я имел в виду раньше…

— Почему ты предполагаешь, что что-то вообще произошло?

У меня загорелось лицо. Я отвернулся.

— Она что-то сказала, и вы сказали уже потом, когда не могли уснуть. Я… я слышал, как вы выкрикивали ее имя.

— Я уверен, что ты ничего такого не слышал. Можно дать тебе совет, Уилл Генри? В жизни каждого человека наступает время, когда, как сказал апостол, надо избавляться от ребячества. То, что произошло между Мюриэл и мной, и было ребячеством.

В тот вечер, когда она пришла в наш дом, мне показалось, что он не избавился ни от чего — ребяческого или нет. Он мог велеть себе сделать это — и даже поверить, что сделал, — но этого не случилось. Даже самый завзятый циник падок на свою собственную ложь.

— Значит, вы знали друг друга, еще когда были детьми? — спросил я.

— Это выражение относится к вещам, Уилл Генри, а не к человеку. Я не был ребенком, когда мы встретились.

— Она была замужем за мистером Чанлером?

— Нет. Их познакомил я. Ну, если можно так выразиться. Они познакомились из-за меня.

Я ждал, когда он продолжит. Он ел оленину, пил чай и смотрел в какую-то точку прямо над моим правым плечом.

— Был несчастный случай. Я упал с моста.

— Вы упали с моста?

— Да, я упал с моста, — сказал он раздраженно. — Что тут удивительного?

— Почему вы упали с моста?

— По той же причине, что и ньютоново яблоко. В общем, я не разбился, но тогда был февраль, и река была холодная. Я разболелся и с высокой температурой пролежал несколько дней в больнице, где они и встретились. Можно сказать, скорее надо мной, чем из-за меня.

— Над вами?

— Над моей кроватью.

— Она была вашей медсестрой?

— Нет, она не была моей медсестрой. Боже мой! Она была… мы были обручены, если тебе так хочется знать.

Я был поражен. Мысль о том, что монстролог был с кем-то помолвлен, была выше моего слабого понимания.

— Почему ты так на меня смотришь? — требовательно спросил он. — То, что я упал тогда в реку, было случайностью. Если бы не это, я бы, скорее всего, женился на ней и страдал потом гораздо больше, чем от лихорадки. Я по складу характера не приспособлен к этому, Уилл Генри. Только подумай: такой человек, как я, и женат! Подумай о бедной женщине в таком браке. Я не против брака в принципе — он необходим, во всяком случае, в нашей культуре, для выживания вида, — я только против того, чтобы этот институт касался монстрологии. Поэтому я и сказал им не делать этого.

— Не делать чего?

— Не жениться! «Ты пожалеешь об этом, — сказал я ей. — Его никогда не будет дома. Может статься, что однажды он совсем не вернется». Разумеется, оба они не слушали меня. Любовь умеет делать нас глупыми, Уилл Генри. Она ослепляет нас, не позволяя видеть очевидных вещей — в данном случае, исключительно высокого уровня смертности среди монстрологов. Мы редко живем больше сорока лет — мой отец и фон Хельрунг составляют исключение. И теперь время доказало, что я был прав.

Он подался вперед, наваливаясь на меня всей непомерной мощью своей личности. Я невольно съежился и вдавился в стул, чтобы мишень из меня получилась как можно меньше.

— Никогда не влюбляйся, Уилл Генри. Никогда. Независимо от того, пойдешь ли ты по моим стопам, любовь, женитьба, семья будут для тебя катастрофой. Организмы, которыми ты инфицирован — если их популяция останется стабильной и тебя не постигнет участь твоего отца, — даруют тебе неестественно долгую жизнь, такую долгую, что ты намного переживешь детей своих детей. Ты обречен на то, что все, кого ты любишь, умрут раньше тебя. Их не станет, а ты останешься. Будто тебе напророчили это проклятие, ты останешься.

В тот первый вечер мы разбили стоянку на северном берегу большого озера, пройдя почти двадцать миль по достаточно утоптанной тропе. По обеим сторонам озера были оставлены каноэ в качестве любезности для охотников и аборигенов, которые использовали тропу как торговый маршрут в Рэт Портидж. Чтобы пересечь озеро, ушло почти два часа — так оно было велико и с такой осторожностью мы плыли, поскольку маленькое каноэ с нами троими и с нашим снаряжением сидело в воде угрожающе низко. Пока Уортроп помогал Хоку ставить палатку — он взял всего одну, не рассчитывая, что нас будет трое, — меня отрядили в лес набрать валежник для костра. В сумеречных тенях мне казалось, что я слышал, как крадется какое-то большое существо. Не могу поручиться, что так и было, но только с наступлением темноты плодовитость моего воображения росла в геометрической прогрессии.

Впрочем, ночь еще не наступила, когда сержант Хок разложил замечательный костер и поставил жариться сковородку с сосисками из оленины, а сам весело болтал, словно школьник в предвкушении летних каникул.

— Вы должны мне что-нибудь рассказать об этой самой монстрологии, доктор, — сказал он. — Я видел в лесах некоторые странные вещи, но они и сравниться не могут с тем, что вы видели в своих путешествиях! Да если хотя бы половина того, что рассказывала моя мать, правда…

— Поскольку я не знаю, что она рассказывала, то не могу судить о достоверности, — ответил доктор.

— Как насчет вампиров — вы когда-нибудь охотились на них?

— Нет. Это было бы исключительно трудно.

— Почему? Потому что их трудно поймать?

— Их невозможно поймать.

— Только если застать вампира в его гробу, как я слышал.

— Сержант, я не охочусь за ними, потому что, как и вендиго, их не существует.

— А как насчет вервольфов? За ними вы охотились?

— Никогда.

— Их тоже не существует?

— Боюсь, что нет.

— А как насчет…

— Надеюсь, вы не хотите сказать «зомби».

Сержант умолк. Какое-то время он смотрел на огонь, помешивая палкой искрящиеся угли. Он выглядел немного удрученным.

— Ладно, если вы не охотитесь за ними, тогда за кем вы все же охотитесь?

— В основном я не охочусь. Я посвятил себя их изучению. Я стараюсь избегать того, чтобы захватывать и убивать их.

— Не очень-то это весело.

— Смотря, что вы вкладываете в понятие «весело».

— Ну, а если монстрология не занимается такими вещами, то почему ваш друг Чанлер приехал сюда искать вендиго?

— Я точно не знаю. Впрочем, думаю, не с целью доказать, что их не существует, поскольку, если ты не нашел ни одного вендиго, это будет означать лишь то, что ты его не нашел. Я подозреваю, что он надеялся найти его либо, по крайней мере, неоспоримые свидетельства его существования. Знаете ли, сейчас возникло движение за то, чтобы расширить круг наших исследований и включить в него те самые существа, о которых вы говорите — вампиров, вервольфов и так далее, — движение, против которого я решительно возражаю.

— А почему?

Уортроп очень старался сохранить спокойствие.

— Потому что, любезный сержант Хок, как я уже сказал, их не существует.

— Но вы также сказали, что, если не найден один из них, это еще не доказывает что их не существует.

— Я с почти абсолютной уверенностью могу сказать, что их не существует, и чтобы это доказать, мне достаточно моего мышления. Возьмем в качестве примера вендиго. Каковы его отличительные черты?

— Отличительные черты?

— Да. Что его отличает, скажем, от волка или от медведя? Как бы вы его описали?

Хок закрыл глаза, словно пытаясь лучше представить в уме предмет разговора.

— Ну, они большие. Выше пятнадцати футов, как говорят, и тонкие, такие тонкие, что если поворачиваются боком, то исчезают.

Доктор улыбнулся.

— Да. Продолжайте.

— Они могут менять облик. Иногда они выглядят как волк или медведь, и они всегда голодны и не едят ничего, кроме людей, и чем больше они едят, тем голоднее и худее становятся, поэтому они постоянно должны охотиться; они не могут остановиться. Они передвигаются, прыгая по верхушкам деревьев, или, как говорят некоторые, раскидывают свои длинные руки и летят по ветру. Они всегда приходят за тобой ночью, и когда они тебя находят, тебе конец, ты ничего не сможешь сделать. Они будут тебя преследовать много дней, призывая по имени, и в их голосе есть нечто такое, что ты захочешь к ним пойти. Их нельзя убить пулей, если только пуля не серебряная. Все, что серебряное, может их убить, но только серебряное. Но и тогда надо вырезать им сердце, отрубить голову и потом сжечь тело.

Он глубоко вздохнул и с некоторым огорчением посмотрел на моего хозяина.

— Итак, мы имеем основные физические характеристики, — сказал доктор тоном учителя, выступающего перед классом. — По внешнему виду гуманоид, очень высокий, более чем в два раза выше взрослого человека, очень худой и такой тонкий, как вы говорите, что, повернувшись боком, в нарушение всех физических законов просто исчезает. Вы еще забыли отметить, что сердце lepto lurconis сделано из льда. Рацион вендиго состоит из людей — и, что интересно, из некоторых видов лосей, могу я добавить от себя, — и он способен летать. Еще одно свойство, о котором вы не упомянули, это способ репродукции.

— Способ чего?

— Все населяющие нашу планету виды должны как-то производить следующее поколение, сержант. Это известно любому школьнику. Поэтому скажите мне, как вендиго делает маленьких вендиго? Будучи гоминидом, он относится к высшему классу животных — если оставить в стороне вопрос о том, как сделанное изо льда сердце может качать кровь, — и не может быть бесполым. Что вы еще можете рассказать об их ритуале ухаживания? Устраивают ли вендиго свидания? Влюбляются ли они? Они моногамны или у них по многу партнеров?

Наш проводник невольно рассмеялся. Он был сражен абсурдностью сказанного.

— Может, они и влюбляются, доктор. Приятно думать, что мы не единственные, кто на это способен.

— Надо быть осторожным и не очеловечивать природу, сержант. Впрочем, мы должны оставлять возможность любви для животных низшего порядка: я не знаю, что в голове у мистера Бобра; может быть, он всем сердцем любит миссис Бобер. Но возвращаясь к моему вопросу о вендиго: бессмертны ли они — в отличие от всех других живых организмов на земле, — и поэтому не нуждаются в репродукции?

— Они забирают нас и превращают в себя.

— Но, помнится, вы сказали, что они нас съедают.

— Ну, я не могу сказать, как именно это происходит. Из леса доходят истории, как охотник или, чаще, индеец становился вендиго.

— А значит, это как у вампиров и вервольфов. Мы их еда и в то же время их потомство. — Доктор закивал с шутливой серьезностью. — Случай, почти не поддающийся объяснению, не так ли? Гораздо больше похоже на правду, что вендиго — это метафора для каннибализма во времена большого голода или кощей, которым пугают детей, чтобы они слушались родителей.

Несколько минут все молчали. Огонь потрескивал, и от него летели искры; вокруг нашего маленького лагеря танцевали тени; в лунном свете серебрилось озеро, его волны чувственно облизывали берег; лес эхом повторял пение сверчков и временами хруст ветки под ногами какого-то лесного создания.

— Ну, доктор Уортроп, я почти жалею, что спросил о монстрологии, — уныло сказал Хок. — Вы лишили ее практически всякого интереса.

— Матерь божья, — прошептал сержант. Он перекрестился. Он смотрел на зловещую пустоту глазниц, на застывший в беззвучном крике рот.

— Вы знаете, кто это? — спросил монстролог и сам ответил на свой вопрос: — Это Пьер Ларуз.

Хок облизнул губы, кивнул, отвернулся от насаженного на ствол трупа и окинул поляну быстрым испуганным взглядом, его палец подрагивал на спусковом крючке винтовки. Он что-то невнятно бормотал.

— Уилл Генри, — сказал доктор, — беги в лагерь и принеси топор.

— Топор? — повторил Хок.

— Мы не можем его здесь оставить как свинью на вертеле, — ответил Уортроп. — Пошевеливайся, Уилл Генри.

Вернувшись, я застал доктора все в том же состоянии спокойного созерцания, он задумчиво поглаживал заросший щетиной подбородок, тогда как Хок, треща сучьями, обшаривал лес на дальнем краю поляны, и его фонарь метался между деревьями, как огромный светлячок. Я вручил топор Уортропу, и он осторожно подошел к жертве, словно не желая потревожить заслуженный отдых усталого путешественника. В этот момент к нам присоединился запыхавшийся и раскрасневшийся Хок с приставшими к волосам ветками и сухими листьями.

— Ничего, — сказал он. — Ничего не вижу в этой окаянной темноте. Придется ждать дня… Но что вы делаете?

— Я снимаю жертву с дерева, — ответил доктор.

Он вонзил острое лезвие в торс. Ошметки мышц отлетели на щеку Хока. Бедняга, непривычный к методам монстролога, испустил испуганный крик и смахнул с лица кусок мяса.

— Рубите дерево, черт возьми, не его! — закричал он. — Что с вами творится, Уортроп?

Доктор хрюкнул, отступил, замахнулся и снова ударил. Во второй раз лезвие дошло да самого дерева, тело съехало на дюйм или два, а потом с душераздирающей и нелепой медлительностью освободилось и соскользнуло, упав лицом вниз у основания ствола. Омерзительный стук от его удара о землю получился на холодном воздухе очень громким. Хотя тело упало совсем не рядом с ним, Хок отпрянул.

— Иди сюда, Уилл Генри, — сурово сказал доктор, отдавая мне топор.

Я подступил к телу, низко держа фонарь. Уортроп опустился на колени и хладнокровно отметил: «Кожный покров содран также с ягодиц», — как будто мы находились не в дикой глуши, а в недрах его лаборатории на Харрингтон Лейн.

— Пожалуйста, посвети ближе, Уилл Генри. Есть разрывы в подкожных тканях. Никаких зазубренностей. Что бы они ни использовали, оно было очень острым, хотя в некоторых местах есть следы раздирания. — Он нажал кончиками пальцев на широчайшую мышцу спины. Появилась вязкая жижа, кровь была скорее черной, чем алой. — Уилл Генри, постарайся не дергать фонарь. Ты все затеняешь.

Он встал на четвереньки, так что его глаза оказались в каком-то дюйме от трупа, и начал водить головой взад-вперед и в стороны, всматриваясь, тыкая, ковыряя, а потом обнюхивая, при этом кончик его носа практически касался гниющей плоти.

Это было уже слишком для Хока, который испустил тираду ругательств и начал яростно описывать позади нас все более широкие круги. За какие-то минуты они поменялись ролями. Из буколических детских воспоминаний Хока мы перебрались в царство крови и теней — на территорию монстрологии.

— Что за кровавую чертовщину вы устроили, Уортроп? — Его панический крик эхом разнесся в равнодушном воздухе. — Нам нельзя здесь оставаться. Мы не знаем, что… — Он не закончил мысль. Голос выдавал, как он близок к срыву. Мир как будто утратил для него привычный облик, он оказался одинок в чуждом окружении. — Отнесем его на стоянку, и там вы можете его обнюхивать, сколько душе угодно!

Доктор согласился с этим мудрым предложением. Я шел впереди, а следом доктор и Хок несли нашу ужасную находку. За наше отсутствие костер выгорел, и от него остались только покрытые пеплом угли. Я взял топор и нарубил дров. Хок не удовлетворился моей работой; он добавил еще две охапки топлива, и скоро пламя вздымалось на четыре фута.

— Вы были совершенно правы, сержант, — сказал Уортроп, встав на колени перед трупом, как кающийся перед своим святым. — Так гораздо лучше. — Он бережно взял в руки голову трупа и подтянул подбородок. Пустые глазницы уставились на верхушки деревьев. — Теперь присмотритесь. Вы вполне уверены, что это Ларуз?

— Да, это он. Это Ларуз. — Хок запустил руку в рюкзак, достал серебристую фляжку, трясущимися пальцами отвинтил крышку, сделал несколько глотков и судорожно задрожал. — Я узнаю его рыжие волосы.

— Хмм. Они в самом деле рыжие. Любопытно, что лицо не тронуто, если не считать глаз.

— Почему ему вырезали глаза?

— Я не уверен, что их вырезали. — Доктор придвинулся лицом к глазницам. — Думаю, это сделали падальщики, но при этом свете я не различаю следов. Надо дождаться утра.

— Ладно, но как насчет кожи? Никакое животное не сдирает одну лишь кожу, оставляя все остальное. И куда, черт возьми, девалась его одежда?

— Нет, его ободрало не животное, — сказал доктор. — Во всяком случае, не из четвероногих. Кожа была срезана и срезана чем-то очень острым, охотничьим ножом или… — Он замолчал, склонившись над большой, зиявшей посередине груди дырой — единственной видимой раной, кроме того места пониже, где мужчина был проткнут стволом, а потом разрублен, чтобы его с этого ствола снять. Монстролог посмеялся себе под нос и с сожалением покачал головой: — Ах, я бы отдал царство за нормальное освещение! Мы могли бы и подождать, но… Уилл Генри, принеси мою сумку с инструментами.

Я обогнул нашего застывшего в ужасе проводника и достал, полевую сумку из мягкого полотна. Монстролог расстегнул кожаные застежки, открыл сумку и вынул нужный инструмент, показав его Хоку.

— Или скальпелем, сержант. Уилл Генри, мне нужно больше света — нет, встань с другой стороны и держи фонарь низко. Вот так, хорошо.

— Что вы делаете? — требовательно спросил Хок. Любопытство взяло верх над отвращением, и он подошел ближе.

— Здесь что-то очень необычное… — Рука монстролога исчезла в дыре. Действуя на ощупь и опираясь на свои познания в анатомии, он сделал скальпелем несколько быстрых разрезов и отдал его мне.

— Что? — спросил Хок. — Что там необычного?

— Ах, ты! — крякнул доктор. — Я не могу сделать и то, и другое… Уилл Генри, поставь на минуту фонарь и оттяни вот это. Нет, глубже, тебе надо взяться за ребра. Тяни сильнее, Уилл Генри. Сильнее!

Я почувствовал у себя на щеке дыхание, это был Хок. Он смотрел на меня.

— Незаменимый, — прошептал он. — Теперь я понимаю!

Доктор засунул свои руки между моими и с торжественным видом вынул отрезанное сердце, высоко подняв его в ладонях, словно кровавое жертвоприношение. Я плюхнулся назад, мышцы рук болезненно ныли. Уортроп повернулся к костру, чтобы на орган падал свет. Он нажал на околосердечную сумку, и из разрезанной легочной артерии выдавились тяжелые сгустки артериальной крови. Они упали в костер, шипя, подпрыгивая и испаряясь в жарком пламени.

— Очень интересно… На правом желудочке есть дентикульное повреждение.

— Что? — почти закричал Хок. — Что есть на чем?

— Следы зубов, сержант. Что-то проделало дыру в его груди и откусило кусок сердца.

Его настоящее имя было Жаувуно — гижиго — гаубоу — «Тот, кто стоит в южном небе», — или, согласно записям Компании Гудзонова залива, с которой он торговал, Майсаниннине или Меснавстено, на языке индейцев кри это означает «элегантный человек».

Он был сыном вождя, Пимичикага («Стоящего в стороне от реки Поркьюпайн»), и огимаа, или шаманом, племени. Его уважали до благоговейного страха за его умения и власть — особенно над злыми духами, которые вселялись в его соплеменников во время голода. Он говорил, что убил четырнадцать этих созданий, которые «пожирают весь людской род», последней из них в 1906 году была Васакапикуай, племянница его брата Джозефа. Наградой за этот самоотверженный акт альтруизма стал его арест канадскими властями год спустя.

После того как его обвинили в убийстве и приговорили к смертной казни, Джон Фиддлер сбежал — из тюрьмы и от унизительного правосудия белого человека. Он сам привел приговор в исполнение. На следующий день после побега его нашли висящим на дереве.

Ему было без малого пятьдесят, когда он встретился со своим духовным собратом — доктором Пеллинором Уортропом, экспертом естественной философии аберрантных видов, — но выглядел гораздо старше. Зима за зимой с их жестокими морозами, невообразимые тяготы и убожество жизни в суровой субантарктической природе взяли свое; казалось, ему не пятьдесят, а семьдесят, у него была растрескавшаяся и сморщенная кожа, на лице, темном и изношенном, как старый ботинок, доминировали глаза: темные, глубоко посаженные, напряженные, но добрые. Это были глаза человека, который видел слишком много страданий, чтобы воспринимать их слишком серьезно.

Мы добрались до примитивного царства Джека Фиддлера, затерянного в канадских лесах на берегу Песчаного озера, только к ночи, после самого тяжелого дня всего нашего пути из Рэт Портиджа, дня, когда напор Уортропа и тревоги Хока довели нас почти до полного изнеможения. Возбуждение Хока с течением дня все нарастало, он шарил взглядом по тропе, видя угрозу в нашей тени, дурные знаки даже в самых незначительных задержках.

— Вы заметили, доктор, — сказал он на коротком обеденном привале, — что с самого Рэт Портиджа мы не видели ни одного животного? Ни лося, ни оленя, ни лисы — никого. Никого, кроме птиц и насекомых, но они не в счет. Никогда так не бывало, чтобы я в этих лесах никого не видел. Нет даже белок — а в это время года они суетятся больше всего. А мы не видели ни одной!

Уортроп хмыкнул.

— Мы были не совсем тихи, уж точно не как церковные мыши, сержант. Но я согласен с вами, что это необычно. Говорят, перед самым извержением Кракатау все островные животные очертя голову бросились в море.

— Что вы имеете в виду?

Монстролог улыбался.

— Возможно, на горизонте появилось громадное бедствие, и мы оказались единственными животными, настолько тупыми, чтобы остаться.

— Вы говорите, что лоси умнее нас?

— Я говорю, что за большой мозг приходится расплачиваться. Мы часто подавляем своими доводами правильные инстинкты.

— Ну, об этом я не знаю. Но все это как-то странно. Один волк может разогнать всех в лесу на целые мили вокруг — но что может прогнать волка?

Если у доктора был ответ, то он держал его при себе.

Когда солнце опустилось в темные воды озера, раскрасив его поверхность последними яркими лучами, навстречу нам на берег вышла группа старейшин. Казалось, наш приход не стал для них неожиданным. Нас встретили с большой торжественностью и предложили свежую рыбу и вяленую оленину, что было с благодарностью принято. Мы ужинали у ревущего костра в броске камня от берега с любезно накинутыми нам на колени одеялами, потому что после захода солнца температура резко упала. На трапезу собралась вся деревня, но ели только мы. Деревенские смотрели на нас с напряженным, хотя и немым, любопытством. Так далеко в лесах белые люди были большой редкостью, объяснил Хок, сюда редко добирались даже миссионеры, да и те уходили с тяжелым сердцем. Похоже, чукучаны совсем не волновались о судьбе своих бессмертных душ.

Они знали сержанта Хока и говорили с ним на своем языке. Я почти ничего не понимал, конечно, за исключением слов «Уортроп», «Чанлер» и «аутико». Взрослые держались на почтительном расстоянии, но дети дали волю своему любопытству и приближались все ближе, пока не сгрудились вокруг нас. Один из них неуверенно протянул руку и стал тыкать пальцами в мою белую кожу и грубо вязаную куртку. Пожилая женщина прикрикнула на них, и они бросились врассыпную.

Другая женщина, гораздо моложе — одна из жен шамана, как я потом узнал, — проводила нас в вигвам нашего хозяина, конусовидное сооружение из плетеных циновок и березовых прутьев. Шаман был один, он сидел на циновке у маленького костра посередине вигвама в широкополой шляпе и в накинутом на плечи ритуальном одеяле.

— Танси, Джонатан Хок, — приветствовал он сержанта. — Танси, танси, — сказал он Уортропу, жестом приглашая нас сесть рядом с ним.

Наше неожиданное появление в его деревне никоим образом его не встревожило, и он смотрел на нас с доктором просто с легким любопытством. В отличие от многих своих изгнанных, преследуемых и убитых собратьев, клан чукучанов, если не считать забредающего иногда с добрыми намерениями, но без надежды на успех миссионера, европейские завоеватели не беспокоили.

— Я слышал о твоем приходе, — сказал он Хоку, который переводил для нас разговор. — Но не ждал, что ты вернешься так скоро, Джонатан Хок.

— Доктор Уортроп — друг Чанлера, — сказал Хок. — Он тоже огимаа, Окимакан. Очень сильный, очень могущественный огимаа. Как и ты, он убил много аутико.

— Я не делал ничего такого, — запротестовал глубоко обиженный доктор.

Джек Фиддлер, казалось, смутился.

— Но он не ийинивок, — сказал он Хоку. — Он белый.

— В своем племени его называют монстролог. Все злые духи его боятся.

Фиддлер в дымном свете прищурился, глядя на моего хозяина.

— Я этого не вижу. Его атка’к скрыта от меня.

Он перевел свои бездонные глаза на меня, и я поежился от их спокойной силы.

— Но вот этот — его атка’к ясная. Она летит высоко, как ястреб, и видит землю. Но есть что-то… — Он подался вперед, вглядываясь мне в лицо. — Что-то тяжелое он несет. Большую ношу. Слишком большую для такого молодого… и такого старого. Такого молодого и старого, как миси-манито, Великий дух. Как тебя зовут?

Я взглянул на Уортропа, который нетерпеливо кивнул. Казалось, его раздражало, что знаменитый шаман заинтересовался мной.

— Уилл Генри, — ответил я.

— У тебя есть благословения миси-манито, Уилл Генри. И тяжелая ноша — это его благословение. Ты понимаешь?

— Не вздумай сказать «нет», — угрожающе прошептал мне на ухо доктор. — Я проделал две тысячи миль не для того, чтобы обсуждать твою атка’к, Уилл Генри.

Я кивнул старому ийинивоку, выражая фальшивое понимание.

— То, что он любит, не знает его, а что он знает, не может любить, — сказал огимаа. — Эха, как миси-манито, — тот, кто любит, чья любовь не знает… Мне нравится этот Уилл Генри.

— Я понимаю, что это почти неисчерпаемая тема, но если мы закончили петь осанну Уиллу Генри, то не пора ли приступить к делу, сержант? — спросил доктор. Он обернулся к Джеку Фиддлеру. — Пьер Ларуз умер.

Фиддлер не изменился в лице.

— Я это знаю.

— Но это не то, что ты мне говорил, окимакан, — сказал Хок, пораженный этим признанием. — Ты мне говорил, что не знаешь, где Ларуз.

— Потому что я не знал. Мы его нашли после того, как ты ушел от нас, Джонатан Хок.

— Что с ним случилось? — требовательно спросил Уортроп.

— Старец призвал его — ви-тико.

Доктор издал слабый стон.

— Я понимаю, но спрашиваю о том, почему его так изувечили и бросили гнить? Твои люди так поступают, Джек Фиддлер?

— Каким мы его нашли, таким и оставили.

— Почему?

— Он не принадлежит нам. Он принадлежит аутико.

— Аутико убил его.

— Эха.

— Содрал с него кожу, посадил на дерево и сделал это. — Монстролог сунул руку в рюкзак и достал орган, который когда-то делал живым Пьера Ларуза. Сержант Хок сглотнул воздух — он не знал, что Уортроп взял сердце с собой. Наш хозяин спокойно принял смертельное приношение и бережно держал его в заскорузлых ладонях, изучая при свете костра.

— Тебе не надо было этого делать, — укорил он Уортропа. — Ви-тико будет зол.

— Мне плевать, будет он зол или нет, — сказал доктор. Он сделал нетерпеливый знак Хоку, который медлил с переводом этого замечания. Он продолжал голосом, исполненным негодования: — Меня не касается, что на самом деле произошло с Пьером Ларузом. Это дело сержанта Хока и его начальства. Я пришел за своим другом. Ларуз взял его в лес, а вернулся только Ларуз.

— Мы не берем того, что принадлежит ви-тико, — сказал шаман. — Вы оставили для него остальное?

— Нет, — ответил Хок, — остальное мы захоронили.

Фиддлер испуганно затряс головой.

— Намоя, скажите, что вы этого не сделали.

— Где Джон Чанлер? — настаивал мой хозяин. — Он тоже принадлежит ви-тико?

— Я огимаа. Если ты огимаа, как мне говорит Джонатан Хок, то ты поймешь. Я должен защитить свой народ.

— Значит, ты знаешь, где он?

— Я скажу тебе, монстролог Уортроп. Ларуз, он приводит ко мне твоего друга. «Он охотится за аутико», — говорит он. И я говорю твоему другу: «За аутико не охотятся; аутико охотится. Не смотри в Желтый Глаз, потому что, если ты посмотришь в Желтый Глаз, то Желтый Глаз в ответ посмотрит на тебя». Твой друг не слушает моих слов. Его атка’к изогнутая, она кривая, она не течет плавно к миси-манито. Они все равно уходят. Они призывают аутико, но ты не можешь призвать аутико. Это аутико призывает тебя. Я видел это. Я огимаа, я защищаю свой народ от Желтого Глаза. Твой друг не ийинивок. Ты понимаешь, огимаа Уортроп? Мои слова доходят до твоих ушей? Я тебя спрошу так: вскармливает ли лисица медвежонка или сосет ли олень-карибу волчицу? Аутико стар, стар как кости земли. Аутико был, когда еще не было произнесено первое слово. У него нет имени как Джаувуно-гиджиг-гаубоу или Уортроп, это мы называем его аутико. Его дорога — это не наша дорога. Но наша судьба — это его судьба, а его — наша, потому что, проснувшись утром, скажешь ли ты: «Поскольку я ел вчера вечером, то мне больше не нужно есть?» Нет! Его голод — это наш голод, голод, который никогда не утолить.

— Тогда зачем отдавать ему Ларуза на закуску? — спросил доктор и сам отмахнулся от собственного вопроса. — При всем моем уважении, окимакан, у меня нет никакого желания обсуждать тонкости анималистической космологии твоего народа. Мое желание гораздо проще. Ты либо знаешь, что случилось с Джоном Чанлером, либо нет. Если знаешь, то я надеюсь, что ты как порядочный человек поделишься со мной информацией. Если нет, то мне здесь больше нечего делать.

Огимаа племени чукучанов посмотрел на безжизненное сердце в своих ладонях.

— Я защищу свой народ, — сказал он по-английски.

— А, — сказал монстролог. Он посмотрел на Хока. — Я понимаю.

Я проснулся от того, что кто-то сильно тряс меня за ногу.

— Уилл Генри! — настойчиво шептал доктор. — Пошевеливайся, Уилл Генри!

Я неожиданно для него вскочил. В темноте мы стукнулись лбами, и он невольно вскрикнул от боли.

— Простите, сэр, — пробормотал я, но он уже отвернулся и будил Хока, который энергично храпел рядом со мной.

— Хок! Сержант! Вставайте! — Через плечо он прорычал мне: — Возьми тот рюкзак, Уилл Генри, и винтовку. Быстрее!

— Что случилось? — спросил я вслух, но не получил ответа. Уортроп пытался растолкать нашего сонного спутника. Через вход я видел кусок фиолетового неба и только занимающийся серый рассвет.

Доктор ткнул Хока в грудь винтовкой.

— Что вы делаете? — пробормотал Хок.

— Хватаюсь за соломинку, сержант. Вы сказали, что хотите уйти с первым светом. Предлагаю так и сделать, если вы хотите остаться целым, — мрачно ответил Уортроп. Он бросил Хоку его рюкзак и вынырнул из вигвама.

Мы выбрались наружу. Доктор был уже в нескольких футах впереди и трусил к озеру. На берегу выстроились каноэ. Уортроп взял у меня из рук тяжелый рюкзак и бросил его в середину одной из лодок, где он упал рядом с телом лежащего ничком мужчины, завернутым в индейское одеяло. Уортроп выхватил у меня винтовку и показал пальцем на переднюю скамью:

— Забирайся! — Потом нетерпеливо толкнул Хока между лопатками. — Быстро, сержант!

Он подождал, пока Хок заберется, и стал отчаливать. Он сделал несколько больших шагов в ледяной воде и только потом запрыгнул в лодку. Затем он принялся работать веслом. Хок тут же присоединился к нему, и скоро мы почти бесшумно скользили по воде. Перед носом каноэ с сердитым криком вскинулась гагара и полетела через озеро, касаясь кончиками крыльев его зеркальной поверхности.

Я посмотрел на человека, чья голова лежала у моих ног. Даже в тусклом свете я увидел смертельно бледное и истощенное лицо. Его глаза подергивались под закрытыми веками, как будто в тревожном сне. Я посмотрел на доктора, а он смотрел мимо меня к месту нашего назначения — южному берегу Песчаного озера.

Мы не достигли и середины пути, когда наше воровство было обнаружено. Несколько человек с ружьями подбежали к воде, запрыгнули в каноэ и бросились в погоню. Уортроп крикнул Хоку прибавить ходу, но того не нужно было понукать. Он яростно греб, изредка поглядывая через плечо на наших преследователей, которые, казалось, настигали нас с каждым мастерским взмахом весел; их лодки скользили по воде со скоростью горнолыжников, и в предрассветном сумраке походили на привидения. Доктор достал из кармана плаща револьвер и бросил его мне на колени с предостережением, чтобы, если я буду вынужден защищаться, я постарался не прострелить ему голову.

— Нам не уйти, — шумно выдохнул Хок после нескольких минут отчаянных усилий. — Давайте развернемся и встретим их.

— Я бы предпочел это сделать на более твердой почве, сержант, — ответил доктор, хватая ртом воздух.

— Они не осмелятся причинить вред мне. Я полицейский, полномочный представитель провинциальных властей! За это перевешают всю деревню.

— Да, я уверен, что вы укажете им на это перед тем, как они утопят ваш изрешеченный пулями труп на дне озера!

Вокруг нас заклубился туман, накрыв все серым саваном и стерев из вида преследующие нас каноэ. Слева от нас всходило бледнейшее желтое солнце. Без точки отсчета было невозможно определить, как быстро мы движемся и далеко ли до берега. Эффект был, мягко говоря, гнетущим: хуже, чем в аду — ведь даже души в лодке Харона видели противоположный берег!

— Пожалуйста, опусти дуло револьвера, Уилл Генри, — сделал мне выговор доктор. Оно было направлено прямо ему в грудь. — И постарайся держать в уме, что если мы их не видим, то и они нас не видят. В этом супе они так же слепы, как и мы.

— Нет, я немного слепее, доктор, — пропыхтел Хок. — Они знают, чего хотят.

Уортроп не ответил. Он по-прежнему смотрел поверх моего плеча, как будто благодаря пристальности взгляда мог рассеять туман и увидеть нашу цель.

Наше бегство в Рэт Портидж было болезненно медленным. Уортроп часто просил остановиться, чтобы проверить жизненные реакции Чанлера и попробовать влить в него еще воды. Ход замедлял и сержант Хок, вернее то, как сержант Хок разыскивал в тумане свои вещи. В течение дня туман становился все гуще, бесцветные испарения делали невидимой тропу и населяли лес тенями и призраками, в которых воображение рисовало картины близкой смерти. В этом царстве глухих звуков и скудного света даже наше дыхание вырывалось из ртов и сковывалось под ногами.

К четырем часам свет почти совсем пропал. Мы остановились на ночлег не более чем в семи милях от берегов Песчаного озера и не доходя еще нескольких миль до могилы Пьера Ларуза. Доктор опустил свою ношу на землю и обессиленно прислонился к дереву. Он передохнул только минуту или две и снова начал суетиться над Чанлером: вытирал ему лоб, приподнимал голову, чтобы влить в горло немного воды, громко звал его — но Чанлер не приходил в себя. Пока не стало совсем темно, я собрал дрова для костра. Хок проверил наши скудные припасы и сказал, что их хватит еще на пять дней. После этого нам придется питаться тем, что мы сможем добыть в лесу.

— Я планировал пополнить запасы у Песчаного озера, — сказал он в свою защиту, видя, как при этой дурной новости доктор недоуменно поднял бровь. — Вы мне не говорили, что мы похитим человека.

Сержант был не похож сам на себя. Его глаза постоянно бегали, и он все время облизывал губы.

— Как вам удалось его найти? — спросил он.

— Фиддлер. — Я подумал, если Джон жив, то Фиддлер может его навестить и, скорее всего, пойдет к нему, пока мы спим. Моя догадка оказалась правильной. Вскоре после двух он вышел из вигвама, и я пошел за ним. Они держали Джона в вигваме на северном краю деревни, вдалеке от всех остальных, как и следовало ожидать. Это обычная практика у туземных народов: устраивать больной «дом», чтобы изолировать инфицированных членов племени от всех остальных. После этого все стало делом времени и подготовки. У вигвама не было стражи. Мне только пришлось дождаться, когда Фиддлер ляжет спать.

— Как по вашему, что произошло? — Хок смотрел через вход в палатку, где лежал Чанлер, в свете костра его белое одеяло было едва видно.

— Я могу только предполагать, — устало ответил доктор. — Или он сам приковылял в лагерь, или кто-то его нашел и принес. Видимо, он заблудился, разойдясь с Ларузом — тот признал это в письме Мюриэл, — и это едва не убило его.

— И убьет, если вы не знаете, что с ним, — согласился Хок. Он стрельнул глазами на доктора. — Мюриэл… Это его миссус?

— Да.

— Хмм.

— Что?

Сержант взглянул в мою сторону.

— Ничего, — сказал он.

— Это явно не так.

— Я просто прочистил горло.

— Вы не прочищали горло. Вы сказали так: «Хмм». Я хочу знать, что вы имели в виду.

— Я ничего не имел в виду. Хмм. Только это, доктор. Просто хмм.

Уортроп фыркнул. Он вытряхнул чайную гущу в тень за костром и нырнул в палатку к своему пациенту. Хок снова посмотрел на меня с кривой усмешкой.

— J’ai fait une mâtresse y a pas longtemps, — тихо запел он.

— И прекратите это отвратительное пение! — крикнул доктор.

Сержант подчинился бесцеремонному требованию Уортропа и больше не пел во время нашего бегства назад к цивилизации. Я говорю «бегство», потому что это и было бегство, хотя и мучительно медленное. Мы от чего-то спасались — и несли с собой то, от чего спасались.

На следующее утро мы проснулись под зловеще-серым небом. В полдень пошел слабый снег, покрывая тропу пудрой, которая быстро становилась скользкой; доктор несколько раз чуть не упал со своей драгоценной ношей. Сержант предлагал сменить его, но каждый раз наталкивался на категорический отказ. Доктор, казалось, ревновал свою ношу.

Было холодно и тихо, ни единого дуновения ветра, а снег, как и туман, приглушал звуки. Мы шли через сводчатые палаты коричневого и белого, через пустынные залы, утратившие цвет и лишенные жизни. Ночи наступали внезапно. Дневной свет не уходил, а скорее исчезал. Тьма была истинным лицом пустынности, ее сущностью.

Эта тьма тяготила нас больше, чем однообразный пейзаж на протяжении многих миль, пройденных по тяжелой тропе. Наши души немели от нее, как от холода немели наши пальцы на руках и ногах. Угольно-черная, густая, осязаемая тьма смеялась над нашими робкими попытками избавиться от нее и давила на нас с удушающей силой. Я начинал завидовать Джону Чанлеру и его лихорадочному забытью.

И я тревожился за доктора. Даже худшие дни на Харрингтон Лейн, когда он забивался в свою постель и часами оставался в ней, отказываясь от сна и еды, пребывая в такой меланхолии, что мог только дышать, — даже те дни казались яркой весной по сравнению с тем, что он испытывал сейчас. И он переносил эти испытания не ради себя, а ради кого-то другого, что было поразительным открытием для меня, который всегда считал его самым эгоистичным человеком на всем континенте. Его лицо вытянулось, глаза глубоко запали, плащ висел на нем, как на вешалке. Он начинал походить на человека, которого нес.

Я уговаривал его есть и отдыхать, бранил, как родитель ребенка, и напоминал, что он не сможет помочь своему другу, если доведет себя до такого же состояния. Он сносил мои выговоры и редко выходил из себя, исключая один памятный случай, когда он поносил меня более четверти часа. Это могло бы продолжаться и дальше, но Хок проинформировал его, что если он не заткнется, то он всадит ему пулю в затылок.

После того как были съедены последняя галета и последний кусок копченой грудинки, сержант закинул на плечо винтовку и ушел в лес. В тот день мы не двинулись с места. Ближе к сумеркам Хок вернулся — с пустыми руками. Он бросил оружие и свалился около костра, что-то бормоча, беспрестанно вытирая рот тыльной стороной ладони и облизывая губы.

— Ничего, — прошептал он. — Ничего. Никогда такого не видел. Ничего нет на целые мили.

Он поднял глаза к небу.

— Даже ни одной птицы. Ничего. Ничего.

— Ну, у нас все же есть мы, — сказал доктор утешающим тоном, пытаясь поднять нам настроение. — Я имею в виду вариант отряда Доннера[8].

Хок тупо посмотрел на него, открыв рот, а я подумал, что доктор, который прекрасно знал пределы своих возможностей, должно быть, был совсем не в себе, если хотя бы попытался пошутить. Это было так же нелепо, как если бы человек попытался взлететь, махая руками.

Голод стал новым членом нашей компании, гораздо более сильным и энергичным, чем остальные, и он обгладывал наши сухие кости. Когда мы останавливались, то по-настоящему не отдыхали. Мы с Хоком шли в лес и собирали ягоды, выкапывали съедобные корни индейской картошки и зубянки, отрывали головки дождевиков, сдирали кору с орешника гикори, которую потом варили, чтобы размягчить. (Это «рагу из коры», кроме всего прочего, способствует пищеварению, сообщил мне сержант, туземцы используют его для лечения поноса и венерических заболеваний.) Мы также собирали волчью лапу — вечнозеленый мох с густыми игловидными листочками, в изобилии росший на лесной подстилке; Хок его варил, делая что-то вроде травяного чая. Он был едким и горьким на вкус — доктор выплюнул свой первый глоток, — но Хок продолжал его собирать. Споры мха были очень горючи, и он очень любил бросать их в костер и любоваться, как они вспыхивают горячим белым пламенем.

Каждый день мы просыпались более слабыми, чем накануне, и каждый вечер останавливались более голодными. Наши глаза смотрели с загнанной безысходностью в ожидании медленной голодной смерти, и наши голоса были едва слышны в неподвижном воздухе. Мы неуклюже спускались по тропе в мертвые низины, долгие мили шли по пустынным brûlé, пустынным заснеженным пожарищам, где серый купол неба поддерживали черные колонны оставшихся без ветвей деревьев. Здесь мы впервые после бегства с Песчаного озера увидели первый признак жизни. Я потянул Хока за куртку и показал на них, высоко кружащих на неподвижных крыльях прямо над нами. Он кивнул и сразу отвернулся.

— Грифы, — сказал он. — Падальщики.

Доктор зацепился носком сапога за ветку. Он начал заваливаться вперед и успел повернуться кругом, чтобы не упасть на свой драгоценный груз.

— Все нормально, я в порядке, — проворчал он, когда Хок попытался помочь ему встать, и оттолкнул протянутую руку.

— Позвольте мне понести его, доктор, — вполне разумно предложил сержант. — Вы совсем измотались.

— Не трогайте его. Понятно? Я застрелю вас, если вы его коснетесь. Никто к нему не прикасается, кроме меня!

— Я не хотел вас обидеть, — ответил Хок. — Просто хотел помочь.

— Это мое, — хрипло выдохнул доктор. — Мое!

Он подсунул руки под тело Чанлера и с трудом встал. Несколько ужасных секунд он стоял, покачиваясь, и снова упал — на этот раз он с глухим стуком рухнул назад. Голова его друга упала ему на грудь.

— Будь ты проклят, — заныл доктор на Чанлера, и его слова были пусты, поскольку и сам он был опустошен. — Зачем ты сюда пришел? Что ты собирался найти? Ты, идиот… ты, безмозглый дурак… Что ты собирался найти?

Он погладил Чанлера по мягким пушистым волосам и прижался щекой к его макушке.

— Да ладно вам, док, — попытался его ободрить Хок. — Все не так уж плохо.

Он шагнул к нему, но доктор направил ему в лоб револьвер.

— Вы могли это предотвратить! — закричал он. — Вы были здесь месяц назад. Он был в броске камня от вас, а вы оставили его. Вы бросили его!

— Но, док, я рассказал вам, что мне сказал Фиддлер…

— То же самое, что он сказал мне, но разве я стал его слушать? Разве поверил его словам? Разве позволил себя одурачить?

— Ну, — натянуто ответил Хок, — может, вы просто умнее меня.

— Это не комплимент.

С этими словами возбуждение покинуло доктора: его глаза потускнели, рука с револьвером упала. К нему вернулось безразличие — та же странная апатия, которой были подвержены и мы с Хоком. Порождение опустошенности — безжизненное прозябание, бессмысленные слова, бесполезные жесты, бесплодные надежды.

Не могу сказать, какой это был день — может, десятый или одиннадцатый со времени нашего побега из лагеря чукучанов, — когда Хок потянул моего хозяина в сторону, а мне сказал:

— Останься с Чанлером, Уилл. Мне нужно перемолвиться с твоим боссом.

Они отошли на несколько шагов по тропе, а я двинулся за ними — что, я уверен, было вполне оправданно. Я тихо остановился за ними и подслушал их быстрый и тревожный разговор.

— Вы уверены? — спросил доктор с тревогой, но и с сомнением.

Хок кивнул, облизнув губы.

— Сначала я подумал, что это мой ум шутит со мной шутки. В лесу такое случается. Поэтому я ничего не сказал, но теперь я знаю, что не ошибся, доктор. Я уверен.

— И первый раз это было?..

— Первый раз я услышал это вчера утром. Ночью во время дежурства было тихо, а потом сегодня снова, несколько раз.

— Ийинивоки?

Хок пожал плечами. Облизнул губы.

— Что-то. Думаю, это мог быть волк, но не медведь, не такой большой. Что-то… странное.

— Если Ларуз — дело рук людей Фиддлера… — начал Уортроп.

— Тогда это мог быть тот, кто освежевал Ларуза, — закончил Хок, кивая. Его язык снова облизнул растрескавшиеся губы. — Я подумал, что вы должны об этом знать.

— Спасибо, сержант, — сказал доктор. — Может, нам стоит с ними схватиться?

Хок покачал головой.

— Нас всего двое, а их бог знает сколько. Ко всему прочему, надо позаботиться о Чанлере и Уилле.

С разбегающимися мыслями я вернулся к Чанлеру. Его глаза под черными веками блуждали в темноте. Вокруг стоял немой лес, укрытый снежным саваном.

Серая пустыня была обманчиво тихой. Она хранила свои тайны.

Нас что-то преследовало.

Костлявые пальцы схватили меня за руку. Луковицеподобная голова на несколько дюймов приподнялась с хвойной подстилки — широко открытые глаза плавали в мерзкой желтой жиже, алые губы, налитые свежей кровью, окаймляли раззявленный рот, из которого исходила тошнотворная вонь разложения, — и Джон Чанлер заговорил со мой на гортанной невнятице, непонятными мне словами. Он, словно тисками, схватил и тянул меня за руку. Думаю, я выкрикнул имя доктора; не помню. Я видел, как толстый покрытый пеной язык злобно надавил на передние зубы, и они выпали из своих гнезд и провалились в дьявольскую черноту его горла. Он подавился и начал глотать воздух. Я, не раздумывая, бросил револьвер на колени и запустил руку ему в рот, чтобы достать выбитые зубы. В тот же миг рот захлопнулся, и он меня укусил. Меня пронзила боль. Я уверен, что закричал, хотя точно не помню. Меня захлестнули боль и ужас от страшного пустого взгляда этих желтых глаз; когда ему на язык попала моя кровь, животная паника в глазах тут же сменилась холодной невозмутимой осмысленностью, одновременно звериной и человеческой.

Я уперся свободной рукой в его впалую грудь и изо всех сил дернул другую руку, срывая кожу от костяшек пальцев до самых ногтей. Ладонь выскочила изо рта, вся покрытая кровью и желтой слюной. Я слышал, как моя кровь булькает в его горле, а потом он ее проглотил, при этом бешено дернув своим огромным кадыком.

Он потянулся ко мне. Я отполз, сунув раненую ладонь под мышку и схватив другой рукой револьвер доктора, хотя даже при всей своей панике я не смог себя заставить целиться в него.

Он отвалился назад, его спина выгнулась, трупное лицо повернулось к равнодушным небесам. Костлявые руки бессильно вцепились в воздух.

— Уилл Генри? — услышал я позади себя.

Доктор метнулся мимо меня и склонился над Чанлером. Он обхватил его лицо ладонями, громко звал его по имени, но его глаза снова захлопнулись, и гноящиеся губы молчали. Я обернулся и в нескольких футах от себя увидел Хока его лицо пылало, в волосах запутались хвоя и мох.

— Ты в порядке? — спросил он меня.

Я кивнул.

— Что это было? — спросил я.

— Ничего, — сказал он. — Ничего.

В его голосе не чувствовалось облегчения.

Он говорил о ней, как говорят о любовнице. Вечно молодая, плодовитая невеста; бесплодная старая дева; искусительница; пророчица — она была всем сразу, его возлюбленной, ради которой он отказался от общения с простыми смертными, рядом с которой бледнела даже потрясающая Мюриэл Чанлер. Его возлюбленная позвала той ночью, но позвала не его.

Ее голос — голос первозданной природы, тайный голос, доносимый с сильным ветром, голос изобильной пустыни и радостного отчаяния, голос, который ийинивоки назвали аутико, — позвал той ночью, и на него откликнулся Джон Чанлер.

Я почувствовал его присутствие еще до того, как увидел. Волосы у меня на затылке встали дыбом. У меня возникло отчетливое неприятное ощущение, что за мной наблюдают. Я оглянулся через плечо. У меня перехватило дыхание. Я тронул доктора за руку, он перевел взгляд вслед за моим, и мы на секунду застыли в полном изумлении от увиденного.

У входа в палатку стоял Джон Чанлер. Его длинные тонкие голые ноги были широко расставлены, костлявые руки висели, на тощем лице внимание приковывали желтые глаза они как будто горели внутренним огнем и шокировали ощущением узнавания — узнавал не он, а я, поскольку я уже видел пару точно таких же глаз, плывущих в лесном мраке.

Его рот отвис, распухшие губы, порванные непрестанно клацающими зубами, блестели от крови. Ею пропитался весь перед его нижней рубахи. Капли крови, как слезинки, висели на его бороде.

Уортроп с пораженным криком вскочил на ноги. Забытая винтовка упала на землю. Он сделал маленький нерешительный шаг в направлении своего друга.

— Джон?

Чанлер не ответил. Он не двинулся с места. Казалось, он что-то разглядывал вверху деревьев. Его голова, непропорционально большая по сравнению с исхудавшим телом, немного склонилась набок, словно он к чему-то прислушивался — или что-то слушал. Его горло издало мерзкое бульканье, как грязный источник, поднимающийся из вонючих глубин.

Потом это несчастное создание, в котором на протяжении многих дней едва теплилась жизнь, которое моему хозяину пришлось нести на руках, как новорожденное дитя, которое две недели ничего не ело, вдруг уморительно замахало руками и ногами, с поразительной скоростью проскочило мимо нас, прыгнуло на три фута над костром и со звериным рыком рвануло в чащу. Доктор бросился за ним, яростно бросив через плечо: «Уилл Генри!» Я подхватил винтовку и побежал за ним в нескольких шагах позади.

Уортроп догнал и схватил свою обезумевшую добычу за шею, но Чанлер тут же вывернулся. Монстролог обхватил его за тонкую поясницу и прижал себе к груди. Чанлер отбивался, мотая головой, бестолку клацая выбитыми зубами и суча ногами в поисках опоры на скользких гниющих листьях. Он схватил Уортропа за предплечье и потянулся к нему ртом.

Доктор закричал и отступил. Чанлер снова напал, и Уортроп упал на колени. Мужчины боролись на земле, и монстролог прикрывался руками от яростных ударов своего друга, который теперь, как было видно, задался целью вырвать моему хозяину глаза. Его длинные скрюченные пальцы вцепились в лицо Уортропа. Я бросился к доктору и занес тяжелый приклад винтовки над головой Чанлера.

— Нет, Уилл Генри! — закричал Уортроп. Он сумел схватить Чанлера за запястья и, толкаясь ногами, одолел своего тощего противника. Уортроп повалил Чанлера на спину и навалился на извивающееся тело друга.

— Это я, Джон, — задыхаясь, выговорил монстролог. — Пеллинор. Это я. Пеллинор. Пеллинор!

— Нет! — простонал Чанлер в ответ. Его толстый язык мучительно пытался выговорить слова. — Должен идти… Должен… ответить.

Безумец смотрел на небо, где верхушки деревьев почесывали брюхо величественно плывущих облаков. Верховой ветер пел свою песнь.

А Джон Чанлер в ответ заплакал. Его слезы были желтыми, с вкраплениями красного. Он свернулся жалким калачиком, встал на колени и скрюченными пальцами беспокойно скреб землю.

Доктор сел на пятки и поднял ко мне испачканное лицо.

— Ну, по крайней мере, часть физических сил он восстановил.

Проснувшись, мы увидели сверкающую белизну. Тучи, которые висели над нами целую вечность, унес неутомимый ветер, и рассвет настал на фоне сапфирового неба. Несколько часов беспокойного отдыха почти никак не убавили нашей крайней усталости; мы выкарабкались из палатки и равнодушно взирали на этот новый мир, как огородные пугала на громадный осенний небосвод.

Уортроп показал налево.

— Ты знаешь, что это такое, Уилл Генри? — спросил он осипшим голосом.

Я покосился туда, куда был направлен его палец.

— Что?

— Я, конечно, могу сильно ошибаться, но, по-моему, это то, что люди называют солнцем. Которое встает на востоке, Уилл Генри. Это означает, что вот там запад, там север, а там юг!

Он хлопнул ладонями. В торжественной тишине леса звук оказался очень громким.

— Вот так! Гораздо холоднее, но и гораздо светлее, да? Сегодня мы покажем хороший темп и уже не будем ходить кругами! Пошевеливайся, Уилл Генри, давай паковаться. — Он заметил, что я уставился на него. — Что такое? В чем дело? Разве ты не видишь? Нам все удастся!

— Мы заблудились, — заметил я.

— Нет, — настаивал он. — Мы просто не туда попали! — Он принужденно рассмеялся — это была неуклюжая пародия на смех. — Ты не улыбаешься. Я так редко пытаюсь шутить, Уилл Генри, своей улыбкой ты мог бы меня поощрить.

— Я не хочу поощрять, — ответил я и опустился на корточки, чтобы достать из земли колышек.

— Понимаю. Ты все еще переживаешь из-за вчерашнего вечера. Знаешь, я наговорил лишнего: на самом деле я так не думаю. Я всегда признавал твою полезность, Уилл Генри. Ты всегда был для меня незаменимым.

— Для этого я живу, сэр.

— А теперь ты притворяешься.

Я покачал головой. Я говорил искренне.

Сначала я подумал, что сплю. Комната, как бывает во сне, была одновременно знакомой и незнакомой: облупленный кувшин на умывальнике, расшатанный шкаф, выцветшие белые шторы на узком окне, комковатый матрац, на котором я лежал. Или я сплю, или умер, решил я, хотя никогда не думал, что небеса могут быть такими удручающе обшарпанными. Однако это была моя первая постель… за какое время? Казалось, прошло больше жизни.

— Ну, наконец-то ты проснулся. — Старый пол заскрипел, приблизилась высокая тень. Потом на его лицо упал слабый свет. Ни лесного мусора, ни щетины, ни старого плаща, ни грязных штанов. Волосы были свеже подстрижены. Я определил признаки пудры.

— Доктор Уортроп, — прохрипел я. — Где я?

— В нашем старом жилище в Рассел Хаузе. Я удивлен, что ты не признал его по грубоватому очарованию.

— Как долго я…

— Сейчас утро третьего дня, — сказал он.

— Доктор Чанлер?..

— Сегодня днем он отправляется в Нью-Йорк.

— Он жив?

— Я извиню тебя за этот вопрос, Уилл Генри, потому что ты был не в себе. Но да, так и есть.

Он улыбался. Он положил ладонь мне на лоб и быстро ее убрал.

— Тебя немного лихорадило. Но уже все прошло.

Я поднес руку к груди и почувствовал на ней марлевую повязку.

— У тебя там останутся кое-какие шрамы, чтобы производить впечатление на дам, когда ты станешь старше. Ничего более серьезного.

Я кивнул, все еще не способный все это осмыслить. Это было как во сне.

— Мы выбрались, — неуверенно сказал я, желая получить подтверждение.

Он кивнул.

— Да, Уилл Генри. Мы выбрались.

Мы проводили их на станцию. Пока носильщик помогал ее мужу подняться в их отдельный личный вагон, Мюриэл положила ладонь на руку доктора.

— Спасибо, — сказала она.

Он освободил свою руку.

— Это было ради Джона, — сказал он.

— Ты думал, что он умер.

— Да. Ты была права, а я ошибался, Мюриэл. Проследи, чтобы за ним был уход; он еще далек от выздоровления.

— Конечно, прослежу. — Ее глаза сверкнули. — Я очень надеюсь на его выздоровление.

Она попрощалась со мной.

— Я сдержала свое обещание, Уилл.

— Обещание, мэм?

— Я молилась за тебя. — Она взглянула на доктора. — И по крайней мере наполовину молитвы возымели действие — ты не умер.

— Пока нет, — сказал Уортроп. — Дай ему время.

Я не был уверен, но мне показалось, что она едва сдержала улыбку.

— Увижу ли я тебя в Нью-Йорке? — спросила она его.

— Я буду в Нью-Йорке, — сказал он.

Теперь она рассмеялась, и это было как дождь после долгой засухи.

Локомотив испустил пронзительный свист. Из трубы повалил черный дым.

— Ваш поезд отправляется, — заметил монстролог.

Мы оставались на платформе еще долго после того, как поезд пропал из виду. Появились первые звезды. Закричала полярная гагара, оплакивая погибающий свет дня. От подступающей темноты я дрожал сильнее, чем от холода. Хотя нас разделяли многие мили, я все еще был слишком близко к тому месту, где в промерзшей земле лежал разорванный надвое человек.

— Когда мы поедем домой, сэр? — спросил я.

— Завтра, — ответил он.

Когда на следующий день после полудня мы прибыли на вокзал Гранд Централ, нас там ждал мужчина необъятных размеров. Гораздо больше шести футов ростом, он возвышался над толпой, широкоплечий, с мощной грудью, с копной спутанных черных волос, затенявших нижнюю половину его большого изрытого оспой лица. Его котелок был низко надвинут, и поля почти касались его кустистых бровей.

Он низко поклонился доктору с излишним подобострастием, которое показалось мне несколько притворным, пародией на глубокое уважение, и приветствовал монстролога с сильным славянским акцентом:

— Доктор Уортроп, я Августин Скала.

Он дал Уортропу карточку, на которую доктор едва взглянул и передал мне.

— Герр доктор фон Хельрунг снова приветствует вас в Нью-Йорке и просит воспользоваться моими услугами.

— А каковы именно эти услуги, мистер Скала? — жестко поинтересовался доктор.

— Добраться вас в гостиницу, сэр. — Английский язык явно не был родным у этого богемца.

— Наш багаж… — начал Уортроп.

— Будет добраться на отдельной коляске. Обо всем позабочено. Никаких хлопот для доктора Уортропа.

Как огромный крушащий льды нос арктического судна, Августин Скала рассек толпу, скопившуюся у узкого выхода на Сорок вторую улицу. Мы проследовали за ним к черному экипажу с впряженной в него огромной вороной лошадью. Открыв нам дверцу, Скала с излишней церемонностью и смехотворной торжественностью достал из кармана конверт и с такой же нелепой подобострастностью вручил его моему хозяину. Уортроп принял его, не говоря ни слова, и скользнул в экипаж, на минуту оставив меня наедине с богемцем. Я был несколько подавлен тяжелым взглядом его темных, ничего не выражающих глаз, смотревших с такой высоты, и неприятным запахом пота, табака и пива, который стоял вокруг его величественного тела.

— Ты есть кто? — спросил он.

— Меня зовут Уилл Генри, — ответил я, и мой голос показался мне каким-то очень уж тонким. — Я служу у доктора.

— Мы собратья, — гортанно проговорил он. — Я тоже служу. — Он положил мне на плечо свою огромную лапищу и наклонился так, что его лицо закрыло мне весь обзор. — Я радостно умру за Meister Абрама.

— Уилл Генри! — позвал Уортроп из кареты. — Пошевеливайся!

Никогда еще я не пошевеливался с такой радостью. Я тут же юркнул внутрь, дверца захлопнулась, и весь экипаж затрясся, когда Скала усаживался на свое место над нами.

Злобно щелкнул кнут, и мы чуть ли не на одном колесе — во всяком случае, так показалось — вылетели на проезжую часть, едва не сбив полицейского и столкнув его велосипед прямо под катящуюся навстречу повозку с мануфактурой. Полицейский дунул в свисток, но этот пронзительный свист быстро утонул в вокзальном гуле: цокоте копыт, криках торговцев и хриплых гудках прибывающего в 6.30 экспресса из Филадельфии. Предвечернее движение на улицах, забитых повозками и велосипедами, было очень плотным, но нашего возницу это ничуть не волновало: он ехал так, словно спасался от пожара, то и дело махая кнутом и понося на своем родном языке всех и каждого, кто имел глупость пересечь ему дорогу.

Много лет утекло с того дня, когда я впервые увидел этот город городов, этот главный бриллиант в финансовой и культурной короне Америки, живой символ ее богатства.

Картина во всех подробностях сохранилась в моей памяти. Смотрите, вот он поворачивает за угол и попадает на Шестую авеню! Это маленький Уильям Джеймс Генри, приехавший из деревушки в Новой Англии. Он высунулся из окна своего сдавленного со всех сторон «такси», его рот открыт, а глаза вытаращены, как у самой неотесанной деревенщины; он в полном изумлении взирает на архитектурные триумфы авеню, перед которыми меркнет все, что он когда-либо видел в массачусетской глубинке, которые выше, чем самые высокие церковные колокольни.

Его лицо светится восторгом от проходящего перед его глазами великолепного парада: двуколки и кареты, грузовые повозки и вместительные экипажи, дамы в ярких кринолинах и денди, даже более щеголеватые, чем щеголи верхом на неуклюжих велосипедах, снующие между повозками торговцев, как заправские ковбои на скачках вокруг бочек. До захода солнца оставалось еще почти два часа, но здания на западной стороне авеню уже отбрасывали густые длинные тени, между которыми в косых, подернутых дымкой лучах солнца гранитные тротуары золотились как мед; и тем же цветом были раскрашены фасады зданий на восточной стороне авеню.

Так что этому двенадцатилетнему деревенскому мальчику казалось, что волею причудливых и самых ужасных обстоятельств он прибыл в город, сделанный из золота, где за каждым углом его ждали чудеса и где, подобно десяткам тысяч иммигрантов, которые приехали до него и еще приедут, он может стряхнуть печальное прошлое и облачиться в яркие блестящие одежды бесконечных возможностей. Вы слышите — я точно слышу — его едва сдерживаемые смешки за этой глупой улыбкой?

Но знаешь, Уильям Джеймс Генри, твоя радость будет скоротечной. Тебя скоро лишат этого праздника глаз и ушей.

Золотистый свет умрет, и падение во тьму будет быстрым и необратимым.

Сидящий рядом со мной монстролог ни на йоту не разделял моей радости; он был поглощен письмом, которое ему вручил богемец. Он прочел его несколько раз и потом с печальным вздохом передал мне. В нем было написано:

— Подозреваю, мой старый хозяин не жаждал бы так встретиться со мной, если бы знал наши планы, Уилл Генри! — проворчал он.

Он едва успел выговорить эти слова, как наша карета резко остановилась — так резко, что у меня дернулась голова и слетела кепка. Я нагнулся ее поднять, а доктор тем временем выпрыгнул на тротуар и пошел не оглядываясь, и его темное пальто развевалось в танце под легким ветром.

Я выскочил из экипажа, и на выходе, как и раньше на входе, был остановлен огромным узкоглазым слугой фон Хельрунга. Сначала он ничего не говорил, просто смотрел, но это был взгляд, который любопытным образом не выказывал никакого интереса. Он просто уставился на меня черными глазами, как человек мог бы смотреть на попавшееся по дороге насекомое. Он мне улыбнулся, обнаружив отсутствие нескольких зубов.

— Спите довольно прекрасно этой ночью, мистер Уилл Генри, — сказал он с неким ударением на слова этой ночью, как будто намекая, что потом отдых уже не будет таким «прекрасным».

Я кивнул и пробормотал что-то в благодарность. И в буквальном смысле побежал к доктору.

В лобби нас встречали, как мне показалось, все служащие гостиницы «Плаза», от управляющего до коридорных. Их было больше десяти человек, и они обхаживали Уортропа, как какого-нибудь богатенького сынка-транжиру. Их взволновала вовсе не его щедрость — доктор не раз здесь останавливался, и его скупость была хорошо известна, — а его репутация как одного из выдающихся натурфилософов своего времени. Короче говоря, к моему немалому удивлению, доктор был вроде как знаменитостью — и это казалось, мягко говоря, парадоксальным, учитывая экстравагантную сферу его научных интересов.

Доктора все это подобострастие только раздражало — еще одно свидетельство душевной тревоги перед предстоящей битвой с фон Хельрунгом. При нормальных обстоятельствах он бы долго и с удовольствием купался в лучах этого восхищения.

Так что он прервал льстивые приветствия и сухо проинформировал управляющего, что он устал и хочет, чтобы его отвели в номер.

Последовали многочисленные: «Да, доктор Уортроп» и «Сюда, доктор Уортроп!». И вот я уже еду в первом в своей жизни лифте, которым управляет мальчик не намного старше меня в ярко-красной куртке и форменной шапочке.

Нас поместили в просторные апартаменты на восьмом этаже с чудесным видом на Централ Парк и Пятую авеню, шикарно, даже вычурно обставленные в викторианском стиле. Я переступил порог и подумал, как все же это странно: проснуться в старом пыльном мрачноватом доме на Харрингтон Лейн и всего через несколько часов оказаться в этой раззолоченной роскоши! Я чуть не бегом бросился к окну и раздвинул тяжелые шторы из камки, чтобы оглядеться с этой головокружительной высоты. Опускающееся на запад солнце освещало пруд в зеленой оправе парка, и по золотистой ряби воды плавали казавшиеся с высоты игрушечными лодки. Вдоль западной Пятьдесят девятой улицы прогуливались парочки — женщины под яркими зонтиками, их спутники с тросточками. «О, — подумал я, — может ли быть что-то более восхитительное? Почему мы не можем жить здесь, в этом городе чудес?»

— Уилл Генри, — позвал доктор. Я обернулся и увидел, что он стоит без рубашки, с бордовым галстуком в руке. — Где мой галстук?

— Вы его… Он у вас в руке, сэр.

— Не этот галстук. Мой черный галстук. Перед отъездом я специально осведомился, упаковал ли ты его. Я совершенно точно помню.

— Я его упаковал, сэр.

— В наших вещах его нет.

— Должен быть, сэр.

Я сразу же его нашел, и доктор выхватил его у меня из рук, как будто я достал его из заднего кармана.

— Почему ты никак не меняешься, Уилл Генри? — ворчливо спросил он. — Ты ведь знаешь, что у нас осталось меньше часа.

— Извините, сэр. Я не знал, сэр. Меньше часа до чего?

— И ради всего святого, расчеши свои космы. — С черными кругами вокруг глаз, с шевелюрой, которую доктор непрестанно теребил и в итоге взбил штормовыми волнами, он добавил: — Ты выглядишь ужасно.

В те годы Общество по развитию науки монстрологии — или просто Общество, как оно именовалось в обиходе, — располагалось на углу Двадцать второй улицы и Бродвея во впечатляющем здании, выстроенном в неоготическом стиле, с узкими арочными окнами и дверями, башенками и гаргульями с раскрытыми пастями на карнизах. Изначально здесь была опера, но в 1842 году компания обанкротилась и продала здание Обществу, которое переделало его под свои специфические нужды.

Зрительный зал был превращен в конференц-зал, в котором на свои ежегодные конгрессы собирались монстрологи со всего мира. На втором и третьем этажах располагались приемные и административные кабинеты. Весь четвертый этаж был расчищен под внушительную библиотеку с более чем шестнадцатью тысячами томов, включая и оригинальные рукописи из Александрийской библиотеки, которые удалось спасти после того, как в 48 году до нашей эры Юлий Цезарь случайно устроил в ней пожар.

Я не знал, чего ожидать от своего первого конгресса. Я знал лишь то, что мой ментор с таким же нетерпением ждал этого ежегодного сбора, как ребенок ждет рождественского утра. Один раз в год сливки этой странной и самой экзотической из профессий собирались, чтобы обсудить свои последние открытия и новейшие научные методики и получить все возможное удовольствие от сбора родственных душ, по каким-то причинам чувствовавших себя обязанными посвятить жизнь изучению таких существ, которых большинство человечества хотело бы видеть вымершими.

Если я и разделял — через особые флюиды, связывающие опекуна с его ребенком, — со своим хозяином часть его энтузиазма, то она улетучилась в самом начале конгресса. Я провел долгие часы в главной аудитории, с одним только тридцатиминутным перерывом на обед, в отупляющей атмосфере непрерывных сухих и монотонных речей, с которыми выступали люди безо всякого ораторского дара (и иногда с таким сильным акцентом, что я не узнавал своего родного языка), говорившие на темы столь же скучные и загадочные.

Конгресс начался со своеобразной переклички. Временный председательствующий, тот самый доктор Джованни, чья неуклюжесть привела накануне к драке — у него на носу красовались впечатляющий синяк и большой пластырь, — стоял за кафедрой и мрачным голосом зачитывал из списка имена, на которые кто-то из зала отвечал «Есть!», а остальные вообще не реагировали.

Я наблюдал — вернее, терпел — ход конгресса с выигрышной позиции высоко над сценой. Мы сидели на продавленном диване в личной ложе доктора, пожалованной Обществом семье Уортропов в знак признания за служение общему делу трех поколений ее членов. К десяти часам мы наконец добрались до буквы «Е», и доктор был почти вне себя от скуки. Я предположил, что ему самое время вздремнуть — накануне он всю ночь проворочался, — но мой добрый совет был встречен с испепеляющим презрением.

Единственное, что вызвало возбуждение зала, было объявление о том, что президент Общества доктор Абрам фон Хельрунг не придет на конгресс до следующего дня, без объяснения причин его отсутствия. Сразу пошел слух о том, что на горизонте маячит нечто судьбоносное: что в конце недели фон Хельрунг намерен бросить научную бомбу, выступить с таким предложением, которое до самого основания потрясет мир естественной истории. Тем немногим коллегам, которые отважились подступиться с вопросами к Уортропу, доктор давал сухой ответ, отказываясь подтвердить другой слух, прилетевший на орлином крыле вслед за первым — что после выступления фон Хельрунга его бывший ученик, прославленный Пеллинор Уортроп, намерен дать ему ответ.

Мы вернулись в свои апартаменты в шесть часов, и у нас было больше часа, чтобы одеться для ужина с доктором фон Хельрунгом. При любых других обстоятельствах этого времени было бы более чем достаточно для переодевания (доктор, как я уже когда-то отмечал, в отношении одежды был небрежен до полного безразличия). Однако в тот вечер Уортроп был привередливее самой капризной модницы. Я, как его импровизированный камердинер, был вынужден сносить все удары его тревожного возбуждения. Его жилет был весь в морщинах. Его туфли все в царапинах. Его галстук измят. После моей третьей безуспешной попытки завязать правильный узел он грубо оттолкнул мои руки.

— Хватит. Я сам сделаю!

Его лекция по этикету — «Сиди прямо, говори "пожалуйста", "спасибо" и "можно мне", только если к тебе обратятся», «Назначение и использование чаши для омовения пальцев» — была милосердно прервана Скалой, прибывшим точно в семь с четвертью. Он пробурчал доктору «Добрый вечер» и сразу вышел, больше не взглянув на нас. Одна его рука была спрятана в разбухший карман бушлата — возможно, он ласкал свою дубинку, еще подумал я.

Когда мы выходили из здания, доктор что-то простонал. Я огляделся в поисках предмета его беспокойства и увидел вчерашнего оборванца — теперь он слонялся по Пятьдесят девятой улице в том месте, где она упиралась в парк.

Экипаж содрогнулся, когда богемец занял свое место, засвистел и ударил кнутом, и мы на бешеной скорости рванули на юг по Пятой авеню. Наш кучер осыпал ругательствами и проклятиями все, что имело наглость оказаться у него на пути, включая пешеходов, которым еще за секунду до этого не казалось, что переход через улицу связан с риском для жизни.

Наша поездка была милосердно короткой — четырехэтажный особняк фон Хельрунга из бурого песчаника стоял на углу Пятой авеню и Пятьдесят первой улицы. И все равно к ее концу я был весь вымотан, а сердце билось так, что с рубашки едва не отлетали пуговицы.

У дверей нас встретил колоритный дородный мужчина, комплекцией способный поспорить с Августином Скалой. Он представился как Бартоломью Грей, уверил, что полностью к услугам доктора, и торжественно провел нас в хорошо обставленную гостиную.

Наш хозяин буквально бросился нам навстречу через всю комнату. Это был коренастый мужчина с широкой толстой грудью, с короткими толстыми ногами и маленькими быстрыми ступнями. Его огромную квадратную голову венчала копна хлопково-белых волос, под кустистыми бровями лучились глубоко посаженные темно-синие глаза. Его румяные щеки светились неподдельным восторгом от встречи со старым другом и бывшим учеником, и я в полном недоумении смотрел, как он заключил в объятия моего холодного и надменного хозяина, упершись лицом в жесткий накрахмаленный жилет доктора. Мое изумление еще больше возросло, когда Уортроп ответил на объятие и немного наклонился, чтобы длинными тонкими руками обхватить низкорослого мужчину.

С блестящими на глазах слезами фон Хельрунг мягко восклицал:

— Пеллинор, Пеллинор, mein lieber Freund. Мы так давно не виделись, ich habe dich vermisst.

— Meister Абрам, — бормотал монстролог с непритворной приязнью, — Ich habe dich auch vermisst. Du siehst gut aus.

— О, нет, нет! — запротестовал коренастый австриец — Es ist nicht wahr — я стар, дорогой Пеллинор, и моя жизнь близится к концу, но danke, спасибо!

Взгляд его лучистых глаз упал на меня, и к нему возвратилась радостная улыбка.

— А это, должно быть, знаменитый Уильям Генри, покоритель пустыни, о котором я так много слышал!

Я поклонился, протянул ему руку и аккуратно повторил фразу, которой меня научил доктор:

— Большая радость и честь познакомиться с вами, герр доктор фон Хельрунг.

— О, нет, так не пойдет! — вскричал фон Хельрунг. Он отбросил мою протянутую руку и обхватил меня, выдавливая воздух из моих легких. — Это честь для меня, молодой мастер Генри!

Он отпустил меня. Я сделал глубокий прерывистый вдох, а он заглянул мне глубоко в глаза, и радость на его лице уступила место серьезности.

— Я знал вашего отца, это был смелый и преданный человек, который умер слишком молодым, но, увы, такова участь многих смелых и преданных! Тяжелая потеря. Трагический конец. Я плакал, когда узнал об этом, потому что знал, что он значит для mein Freund Пеллинора, unsere Herzen sind eins — его слезы и мои; его сердце разбито, наши сердца! У тебя его глаза — я это вижу. И его душа — я об этом слышал. Оставайтесь верны его памяти, mein Junge. Служите вашему хозяину, как служил ему ваш отец, и ваш отец улыбнется вам из рая!

Слово «рай» как будто послужило сигналом, потому что из коридора позади нас раздался такой шум и гром, словно по лестнице спускался целый полк солдат. Облаком белых кружев и зеленого бархата к нам подлетела девочка, наверное, на год-два старше меня, с круглым лицом, с откинутыми назад и стянутыми малиновым бантом черными локонами и с глазами того же примечательного оттенка синего, что и у нашего хозяина.

При виде нас она замерла, остановившись так же резко, как и влетела. Однако она быстро пришла в себя, повернулась к фон Хельрунгу и звонким голосом без всякого акцента выразила свое негодование:

— Они здесь! Почему ты мне не сказал?

— Они только что пришли, mein kleiner Liebling, — резонно ответил фон Хельрунг. — Доктор Уортроп, позвольте вам представить мою племянницу мисс…

— Бейтс, — прервала его девочка и ладонью вниз протянула руку монстрологу, который грациозно ее принял, низко наклонился и совсем близко поднес к своим губам. — Лиллиан Трамбл Бейтс, доктор Пеллинор Уортроп. Я знаю, кто вы.

— Очевидно, — ответил доктор. Он кивнул в мою сторону. — Мисс Бейтс, позвольте представить вам…

— Уильяма Джеймса Генри, — закончила она за него и повернула ко мне эти глубокие синие глаза. — Если коротко, то Уилла. Ты ученик доктора Уортропа.

— Привет, — застенчиво сказал я. Ее взгляд был уж слишком откровенным. Он сразу меня смутил.

— Дядя говорит, что ты мой сверстник, но если так, то ты недомерок. Сколько тебе лет? Мне тринадцать. Через две недели исполнится четырнадцать, и мама говорит, что мне будут позволены свидания. Мне нравятся мальчики постарше, но мама говорит, что мне нельзя будет с ними встречаться.

Она замолчала, ожидая ответа, но я был в полном замешательстве.

— Ты ходишь в школу или тебя обучает доктор Уортроп?

— Ни то, ни другое, — ответил я, к своему стыду, по-птичьи пискливо, как мне послышалось.

— В самом деле? Почему? Ты тупой?

— Ну же, Лилли, — вмешался ее дядя. — Уилл Генри наш гость. — Он мягко потрепал ее по плечу и тепло сказал моему хозяину: — Пойдемте посидим с вами, Пеллинор, у меня есть свежие сигары из Гаваны. Мы поговорим о старых временах и о новых и волнующих, которые нас ждут! — Потом, снова повернувшись к племяннице, он сказал: — Лилли, mein kleiner Liebling, почему бы тебе не провести Уильяма в свою комнату и не показать ему твой подарок на день рождения? Когда будет подан ужин, мы позвоним.

Не успели доктор (который не курил сигар) или я (который не хотел увидеть спальню Лиллиан Трамбл Бейтс) запротестовать, как я был схвачен, поднят по лестнице и брошен в ее комнату. Она захлопнула дверь, затолкнула задвижку, проплыла мимо меня и упала животом вниз на кровать под балдахином. Потом повернулась на бок, подперла круглое кукольное лицо ладонью и из-под тонких бровей откровенно изучающе стала на меня смотреть — примерно так, как смотрел доктор, вырывая сердце Пьера Ларуза.

— Так ты учишься на монстролога, — сказала она.

— Думаю, да.

— Думаешь? Ты что, не знаешь?

— Я еще не решил. Я… Я не просился служить доктору.

— Просил твой отец?

— Мой отец умер. Он служил доктору, и когда он умер…

— А твоя мать? Она тоже умерла? Ты сирота? О, ты Оливер Твист! И тогда доктор Уортроп — это Фейджин.

— Мне хочется думать о нем как о мистере Браунлоу, — сказал я.

— Я прочитала все, что написал мистер Диккенс, — заявила Лилли. — Ты читал «Большие надежды»? Это моя любимая книга. Я все время читаю; я только этим и занимаюсь, если не считать катания на велосипеде. Тебе нравится велосипед, Уилл? Я катаюсь практически каждое воскресенье, и, знаешь, я семь раз видела Лиллиан Рассел: она каталась на отделанном золотом велосипеде вместе со своим кавалером Бриллиантовым Джимом Брейди. Ты знаешь, кто такой Бриллиантовый Джим Брейди? Знаешь, он очень знаменитый. Он ест все. Один раз за завтраком я видела, как он съел четыре яйца, шесть оладьев, три свиные котлеты, пять кексов и бифштекс и запил все это галлоном апельсинового сока, который он называет «золотым нектаром». Дядя Абрам с ним знаком. Дядя знаком со всеми, с кем только можно. Он знаком с Буффало Биллом Коуди. Два лета назад я видела его шоу «Дикий запад» в Лондоне, когда его показывали королеве. С ней я тоже знакома — с Викторией. Нас познакомил дядя. Он знаком со всеми. Он знаком с президентом Кливлендом. Я встречалась с президентом Кливлендом в Белом доме. Мы пили чай. У него есть дитя любви, потому что он женат и не может жить со своей настоящей любовью. Ее зовут Мария.

— Кого? — спросил я. Я не поспевал за ней. — Дитя любви?

— Нет, его настоящую любовь. Я не знаю, как зовут его дочь. Но думаю, что у него все-таки дочь. А ты единственный ребенок, Уилл?

— Да.

— Значит, у тебя никого нет.

— У меня есть доктор.

— И у него никого нет. Я это знаю. Джон Чанлер женился на его настоящей любви.

— Я не думаю… Он никогда не говорил… Не могу представить, что доктор когда-нибудь был влюблен, — сказал я. Я вспомнил, что он сказал в пустыне сержанту Хоку. — Он говорит, что женщин надо классифицировать как особый вид.

— Неудивительно, что он так говорит, — сказала Лилли и фыркнула. — После того, что случилось.

— Что случилось?

— О, ты должен знать. Он наверняка тебе рассказывал. Ты ведь его ученик?

— Я знаю, что они были помолвлены, а он каким-то образом упал с моста, болел, и так она познакомилась с доктором Чанлером…

Она откинула голову и от души рассмеялась.

— Я просто повторяю, что он говорил, — запротестовал я, устыженный и обозленный на себя за болтливость. Это не было предметом особой гордости доктора, и я знал, что он был бы оскорблен, если бы узнал, что я об этом кому-то рассказал. — По-моему, ты собиралась показать мне подарок к своему дню рождения, — продолжил я в надежде сменить тему.

— А! Мой подарок! Я забыла — Она спрыгнула с матраца, наполовину залезла под кровать, достала увесистый фолиант и бросила его на пол между нами. На кожаном переплете был витиеватым шрифтом вытиснен заголовок Compendia ex Horrenda Maleficii. — Ты знаешь, что это? — требовательно спросила она. Это прозвучало как вызов.

Со вздохом и с упавшим сердцем я ответил:

— Думаю, да.

— Мама убила бы дядю, если бы узнала, что он мне это дал. Она ненавидит монстрологию.

Она быстро перелистывала тонкие страницы. Я успевал увидеть ужасные изображения освежеванных человеческих тел, туловища без конечностей, отрезанные головы, ироничные усмешки черепов с раздробленными лицевыми и теменными костями, клубки гниющих внутренностей с копошащимися в них какими-то гигантскими личинками, виды женского трупа спереди и сзади, ее плоть содрана с мышц и сухожилий и свисала, как облупившаяся краска с собора в ее посмертном храме. Страница за страницей ужасных натуралистичных картин мстительного человеческого опустошения, над которыми Лилли низко склонялась с раздувающимися ноздрями, пылающими щеками и горящими вуаеристским восторгом глазами. Ее волосы пахли жасмином, и это был поразительный контраст: сладкий аромат ее волос и вызывающие отвращение рисунки.

— Вот, — выдохнула она. — Это мое любимое.

Она ткнула пальцем на страницу, где в непристойной пародии на «Витрувианского человека» Леонардо да Винчи был изображен обнаженный труп молодого мужчины: руки и ноги вытянуты в стороны, голова откинута в безмолвном крике, из живота торчит что-то похожее на щупальце или змею (хотя, может быть, это было что-то из его внутренностей). К счастью, Лилли не стала объяснять, почему ей так нравится именно этот рисунок. Она несколько секунд молча смотрела на него с глазами, горящими жутким изумлением. Потом оторвалась от рисунка — ее внимание привлекли донесшиеся снизу звуки.

— Они ссорятся, — сказала она. — Ты слышишь?

Я слышал резкий голос доктора, настойчивые ответы фон Хельрунга.

— Пойдем послушаем. — Она захлопнула книгу. Я инстинктивно схватил ее за руку.

— Нет! — запротестовал я. — Мы не должны шпионить.

— Ты его ненавидишь?

— Кого?

— Доктора Уортропа! Он твой враг?

— Конечно нет!

— Ну, тогда ты за ним не будешь шпионить. Шпионить можно только за своими врагами.

— Мне не нужно за ним шпионить, — сказал я, стараясь быстро собраться с мыслями. — Я знаю, о чем они спорят.

Она напряженно уставилась на меня сузившимися глазами.

— О чем?

Я не выдержал ее взгляда. Я опустил глаза и тихо сказал:

— О Старике.

Я поужинал разогретым чечевичным супом и холодной бараниной, сидя на кухне с дворецким фон Хельрунга Бартоломью Греем, столь же респектабельным, сколь и добрым, который обдуманно отвлек меня от мрачных мыслей, забросав сотней вопросов о моем доме в Новой Англии и рассказами о том, как его семья сумела выйти из рабства на глубоком Юге и перебраться в Нью-Йорк, этот «блистательный город на холме». Его сын, как он гордо проинформировал меня, был сейчас за границей и учился на доктора. За десертом из свежей клубники с заварным кремом появилась Лилли и довольно официальным тоном заявила, что я буду спать в соседней с ней комнате и что она надеется, что я не храплю, поскольку стены очень тонкие, а она спит очень чутко. Казалось, она все еще была обижена, что ее не пустили к Джону Чанлеру, тогда как я насладился аудиенцией у этого больного человека. Я подумал о подарке ее дяди и о блеске в ее глазах, который вызывало трупное содержимое этой книги. Я подозревал, что она была бы рада поменяться со мной местами и навестить Чанлера.

Вскоре после часа ночи меня настигла судьба, которая решила, что меня надо потревожить как раз в тот момент, когда я начну засыпать. Дверь в мою комнату открылась, обнаружив танцующий огонек свечи, а за ним — Лилли в пеньюаре. Ее роскошные локоны, освобожденные от лент, каскадом ниспадали на спину.

Я натянул одеяло до самого подбородка. Я отдавал себе отчет в том, как я выгляжу, потому что на мне была одна из ночных рубашек фон Хельрунга, а он, пусть и со своим маленьким ростом, все равно был гораздо больше меня.

Мы с минуту смотрели друг на друга в мерцающем огоньке свечи, а потом она без всяких предисловий сказала:

— Он умрет.

— Может быть, нет, — ответил я.

— О, нет. Он умрет. Это чувствуется.

— Что чувствуется?

— Поэтому мистер Скала начеку. Дядя говорит, что мы должны быть наготове.

— Наготове для чего?

— Надо действовать быстро, очень быстро, и нельзя использовать что попало. Это должно быть серебро. Вот почему он носит этот нож. Он покрыт серебром.

— Что покрыто серебром?

— Нож! Миковский нож с выкидным лезвием и с перламутровой рукояткой[12]! Так что когда это случится… — Она сделала режущее движение над сердцем.

— Доктор этого не допустит.

— Это очень странно, Уилл, — то, как ты о нем говоришь. Доктор. Шепотом и со страхом — как будто ты говоришь о Боге.

— Я просто хотел сказать, что, если есть хоть какая-то возможность помочь, он не позволит ему умереть. — И я доверительно рассказал ей о самом поразительном во время сцены в комнате больного — о слезах в глазах монстролога. — Я никогда не видел, чтобы он плакал — никогда. Он бывал близок к этому, — мне вспомнились его слова «Я песчинка», — но только в связи с собой. Я думаю, он очень любит доктора Чанлера.

— Да? А я нет. Я думаю, что он его совсем не любит.

— Ну, а я думаю, что ты его совсем не знаешь. — Я начинал злиться.

— А я думаю, что ты совсем ничего не знаешь, — парировала она. Ее глаза восторженно загорелись. — Случайно упал в Дунай! Он сам прыгнул и чуть не утонул.

— Я это знаю, — сказал я. — А доктор Чанлер его спас.

— А ты знаешь, почему он прыгнул? И знаешь ли ты, что произошло после того, как он прыгнул?

— Он сильно болел, и вот тогда Мюриэл и Джон встретились у его постели, — сказал я с ноткой триумфа. Я ей покажу, кто ничего не знает!

— Это не все. Это почти ничего. Они были помолвлены и…

— Я и это знаю.

— Ладно. А почему тогда они не поженились?

— Доктор по своему характеру не приспособлен к семейной жизни, — сказал я, озвучив объяснение Уортропа.

— Тогда почему же он делал ей предложение?

— Я… Я не знаю.

— Вот видишь? Ты ничего не знаешь. — Она широко улыбнулась, и на щеках появились ямочки.

— О’кей, — вздохнул я. — Почему он сделал предложение?

— Я не знаю. Но он его сделал, а на следующий день прыгнул с моста кронпринца Рудольфа. Он проглотил целый галлон дунайской воды, получил воспаление легких и загноение горла, харкал кровью и ведрами блевал черную желчь. Дядя говорит, что он чуть не умер. Они были сумасшедше, неистово влюблены. О них все говорили — и здесь, и в Европе. Он вполне красив, когда вымоется, а она краше самой Елены Прекрасной, так что все считали их идеальной парой. После того как доктор Чанлер выловил его из реки, она день и ночь сидела у его постели. Она звала его, и он звал ее, хотя они были рядом!

Она провела пальцами по копне своих волнистых волос и мечтательно уставилась куда-то вдаль.

— Дядя познакомил Пеллинора с Мюриэл и поэтому винил себя за случившееся. После того как твоему доктору не стало лучше после двух недель в Вене, дядя переправил его к бальнеологу в Топлице, и вот тогда дела пошли по-настоящему плохо.

Она сделала драматическую паузу. Я боролся с искушением схватить ее за плечи и вытрясти из нее остаток рассказа. Как же часто нас охватывают совершенно неожиданные желания — да еще из неожиданных потайных мест! Сколь многое об этом человеке было скрыто от меня — и скрыто, я признаю, до сих пор. Есть только мимолетные взгляды за тяжелый занавес!..

— Он перестал есть, — продолжала она. — Он перестал спать. Он перестал разговаривать. Дядя был в отчаянии и волновался. Это продолжалось целый месяц — Пеллинор молча угасал, — и тогда дядя ему сказал: «Ты должен решить. Ты будешь жить или умрешь?» А Пеллинор сказал: «Для чего мне жить?» А дядя ответил: «Это можешь решить только ты». И тогда… он решил.

— Что? — прошептал я. — Что он решил?

— Конечно, он решил жить! Ох, я начинаю думать, что ты все-таки тупоголовый, Уильям Генри. Конечно, он решил жить, иначе тебя бы здесь не было, не так ли? Это не был идеальный конец. Идеальный конец был бы, если бы он выбрал обратное, потому что самая лучшая любовь — это та, которая убивает. Любовь ничего не стоит, если она не трагическая — посмотри на Ромео и Джульетту или на Гамлета и Офелию. Это ясно всем, кто не слишком тупоголов, чтобы это понять.

Я пребывал, в этой тьме довольно долго.

А когда тьма ушла, со мной был монстролог.

— Ты очнулся? — спросил он.

Я попытался заговорить. Мое усилие было вознаграждено острой болью от горла до легких, которые словно придавили огромным камнем. Сначала мое сознание было девственно пусто, но потом я вспомнил, где нахожусь, и обрадовался: подушка под головой была очень мягкой — гораздо мягче, чем моя подушка на Харрингтон Лейн. Кровать в гостинице была гораздо больше, чем у меня на чердаке — я был рад и этому. Была даже теплая волна — не уверен, как назвать, но за неимением лучшего слова — удовольствия, когда обрисовалось худое лицо доктора.

— Здравствуйте, сэр, — прохрипел я.

— Скажи мне, Уилл Генри, как ты думаешь: у тебя маленькие неприятности или очень большие неприятности?

— Очень большие, сэр.

— И тебе повезло, что твоя удачливость по размеру сопоставима с неприятностями. Строго говоря, ты должен был бы умереть.

— Со мной это не в первый раз, сэр.

Он дотронулся до толстой повязки у меня на шее. Это легкое прикосновение, как и моя первая попытка заговорить, вызвало мучительную боль.

— На твоем месте я бы этого не трогал, — сказал он.

— Да, сэр, — сумел выдавить я.

— Почему каждый раз, когда я предоставляю тебя самому себе, ты оказываешься серьезно ранен? Я начинаю думать, что мне придется, как индейской бабе, таскать тебя на спине.

— Это была не моя идея, сэр.

— Нет? Это мисс Бейтс накинула хорхоя тебе на шею?

— Нет, сэр. Она его не трогала. Это я его взял.

— А можно узнать, какого черта ты решил взять в руки Смертельного Монгольского Червя?

— Чтобы… определить его пол, сэр.

— Бог мой, Уилл Генри. Разве ты не знаешь, что хорхои — гермафродиты? Они сразу и самцы, и самки.

— Нет, сэр, — прохрипел я. — Я этого не знал.

— Но теперь я уверен, что ты понял: цена невежества в монстрологии может быть очень высокой.

— О да, сэр.

— Незнание могло стоить тебе жизни. Ты взвесил, что важнее: жизнь или пол червя? — Он не ждал ответа — Думаю, нет. Почему ты это сделал, Уилл Генри? Почему ты пошел туда, где тебе совершенно очевидно было не место?

— Лилли…

— Лилли! Что, она оглушила тебя ударом стула и утащила в Монструмариум?

— Она сказала, что хочет мне кое-что показать.

— Один совет, Уилл Генри. Если особа женского пола говорит, что хочет тебе кое-что показать, убегай. Скорее всего, это нечто такое, чего тебе не захочется видеть.

— Спасибо, сэр. Я этого не знал.

Он серьезно кивнул, но не увидел ли я сквозь слезы боли, что в свете лампы его глаза весело заискрились?

— Ты еще много чего не знаешь, — сказал он. — О науке и о более непостижимых явлениях.

— Непостижимых явлениях?

— О женщинах. В данном случае та самая девочка, которая привела тебя на грань смерти, тебя и вытащила. Если бы не ее быстрая реакция, твои незаменимые услуги точно пришлось бы чем-то заменять. Она побежала прямо к профессору Айнсворту и разбудила его, затратив немало усилий, а профессор потом злился, что ему не удалось поспать по вине двух глупых детей, которые решили поиграть там, где никакие дети никогда играть не должны. Это Адольфус спас тебя, Уилл Генри, и при первой же возможности ты должен выразить ему всю благодарность — но на безопасном расстоянии, потому что, я думаю, если только ты еще раз ступишь в его владения, он узлом завяжет свой посох на твоей шее.

Я кивнул и сразу поморщился, потому что это движение вызвало резкую боль.

Доктор достал тряпку из рукомойника рядом с кроватью. Он отжал лишнюю воду и начал меня мыть, начиная с потного лба и дальше вниз. Он занимался этим со своей обычной сосредоточенностью, как будто существовал идеальный вариант мытья губкой непокорного ученика и он намеревался абсолютно точно его исполнить.

— Следующие несколько дней будут критическими, — начал он тем лекторским тоном, который я сотни раз слышал раньше. — Тебе повезло еще и потому, что по счастливому совпадению Адольфус держит под рукой противоядие от хорхоя на тот прежде немыслимый случай, если двое детей проникнут в Нижний Монструариум с целью определить пол у существа, у которого пол определить нельзя, поскольку оно по природе своей бесполое. Однако степень везения понижена природой этого яда. Он действует исключительно медленно. На воле Смертельный Червь иногда не ест месяцами, и поэтому он полагается на свой яд, чтобы держать свою жертву более-менее неподвижной, пока он вкушает — в течение дней — ее живую плоть. Его яд — это наркотик, Уилл Генри, известный своими галлюциногенными свойствами. Туземные кочевники собирают его и употребляют в малых дозах ради дурмана, подобного опиумному. Его подмешивают в водку или, чаще, курят обработанную им и высушенную заячью капусту. Ты должен мне немедленно сказать, как только начнешь видеть нечто такое, чего здесь никак не может быть. А я должен следить за возможными проявлениями паранойи и бредового мышления. Последнее представляет бóльшую опасность, потому что его можно спутать с твоим обычным образом мышления. В какой-то момент все хорошо, а через секунду ты уже уверен, что можешь летать или что у тебя выросла вторая голова — в твоем случае, кстати, это не было бы так уж плохо. Еще один мозг не повредил бы.

Он рассматривал прежнюю рану, то место на груди, куда вонзились зубы Джона Чанлера.

— Что еще? — риторически спросил он. — Ну, ты можешь испытывать сильное жжение, когда мочишься. У наиболее чувствительных людей теряется кровообращение в конечностях, развивается гангрена, и их приходится ампутировать. Ты можешь лишиться волос. У тебя могут распухнуть яички. Бывают случаи спонтанного геморрагического кровотечения из отверстий тела, особенно из ануса. У тебя могут отказать почки, твои легкие могут заполниться жидкостью, и тогда ты можешь буквально захлебнуться в собственной слизи. Я ничего не забыл?

— Надеюсь, нет, сэр.

Он убрал тряпку, опустил мою ночную рубашку, подоткнул одеяло.

— Ты хочешь есть?

— Нет, сэр.

— Ты сумеешь не попасть в беду, пока я схожу навестить другого своего пациента?

— Лилли? — Мое сердце почему-то в страхе забилось.

— Как это часто случается, зачинщик преступления остался невредим. Я говорил о докторе Чанлере.

— О! Нет, сэр, со мной все будет в порядке.

— Если проголодаешься, позвони администратору, и пусть они что-нибудь пришлют. Только мягкая еда, Уилл Генри, и ничего слишком острого.

В соседней комнате зазвонил телефон, и доктор насторожился. Он не ждал звонка. Он пошел снять трубку и через минуту вернулся, ероша волосы.

— Я закрою дверь, Уилл Генри. Постарайся уснуть.

Я пообещал постараться. Я послушно закрыл глаза. Вскоре я услышал доносящиеся из гостиной голоса. Это в самом деле голоса, спросил я себя? Или это говорит яд? Один был низким, мужским, другой выше — явно женским. «Мюриэл, — подумал я. — Мюриэл пришла к доктору. Почему?» Что-то случилось с доктором Чанлером? Может, он все-таки умер? Мне показалось, что я слышу, как она плачет. «Пришел конец», — подумал, я, и мое сердце устремилось сначала к ней, а потом, с рвущейся скорбью, к моему хозяину. Я мысленно увидел, как он милю за милей тащился по беспощадной пустыне, бережно держа на руках ее мужа. Я услышал его отчаянный крик в гнетущем воздухе: «Зачем ты сюда пришел? Что ты хотел найти?»

Зачем же он отправился в пустыню? В Рэт Портидже он вроде посмеивался над предположением фон Хельрунга и над человеком, который, по его словам, несет ответственность за это предположение. Тогда зачем он отправился искать то, чего, по его мнению, не существует? Был ли это, как теоретизировал доктор, акт лести или слишком ревностная демонстрация сыновней преданности любимому учителю? Что заставило Чанлера рисковать жизнью ради чего-то такого, что он сам считал химерой и сказкой?

Голоса ровные, не становятся ни громче, ни тише, как горный ручей из родника. Да, решил я, это точно их голоса, доктора и Мюриэл. Через какое-то время я убедился в их реальности. Они существовали не только между моими ушами, но вне их.

Я не горжусь тем, что я сделал.

Из наших спален в гостиную вел короткий коридор. По счастью, рожки не горели, и я проделал свой путь в полутьме. Медленно — о, как медленно — распластавшись на животе, как морской пехотинец, я полз по полу, пока не добрался до места, откуда, удобно устроившись, мог наблюдать из тени, оставаясь невидимым.

Она сидела на диване в накидке для верховой езды поверх лилового платья из тафты и бархата. Хотя с моего наблюдательного пункта ее чудесные изумрудные глаза казались сухими, она нервно теребила на коленях платок. Доктора я не видел, но, судя по ее взгляду, он был у камина — стоял, насколько я знал Уортропа. В напряженные моменты доктор либо стоял, либо ходил как лев в клетке. А сейчас момент был явно напряженный.

— …признаться, что я испытываю некоторые трудности, пытаясь понять, почему ты пришла, — говорил он.

— Они настаивают на его выписке, — сказала она.

— Это смешно. Почему они не хотят его оставить? Они хотят, чтобы он умер?

— Это все Арчибальд, его отец. Он в ярости на тебя за то, что ты это сделал — отправил Джона в больницу — без его, Арчибальда, согласия. Он в ужасе от мысли, что это подхватят газетчики. Вот почему мы сами не отправляли его в больницу. Арчибальд и слышать не хотел об этом.

— Да, какой я глупец, — саркастически сказал доктор, — что не проконсультировался с великим Арчибальдом Чанлером, прежде чем спасти жизнь его сыну.

— Ты ведь знаешь, как он всегда относился к… профессии Джона. Это унизительно для него, постыдно для семьи. Он очень гордый — не такой человек, чтобы легко выносить насмешки. Хоть это ты мог бы понять.

— С твоей стороны было бы благоразумно не оскорблять меня, Мюриэл, когда ты обращаешься ко мне за помощью.

Она натянуто улыбнулась.

— Но ты так себя ведешь, что это очень легко сделать.

— Нет. Это тебе кажется, что это легко сделать.

— Если я возьму свои слова назад, ты мне поможешь?

— Я сделаю, как и всегда делал, все, что в моих силах, чтобы помочь моему другу.

— Это все, о чем я могу просить.

— Да? — Его голос упал. — Это все, чего ты просишь?

— Может, нет. Но это все, чего я прошу сейчас.

Его длинная тень дотянулась до нее и упала на ее лицо — устремленные вниз глаза, слегка опущенный подбородок, потерянный, страдальческий вид. Она встала. Тень слилась с мужчиной, и я увидел, как он подошел к ней, остановился. Стоя спиной ко мне, он загородил ее.

— Ты готова, Мюриэл? Возможно, им не удастся его спасти.

— Я готова с самого Рэт Портиджа. Я не говорю «с тех пор, как он вернулся», потому что он так и не вернулся, Пеллинор. Джон так и не вернулся.

Она упала ему на грудь. От неожиданности он покачнулся на каблуках, и его длинные руки инстинктивно обхватили ее. Он посмотрел на нее. Конечно, он видел ее запрокинутое лицо. Я не видел — а очень хотел бы.

— Где он? — спросила она. — Где Джон?

— Мюриэл, ты знаешь, что я…

— О, да. Я точно знаю, что ты собираешься сказать. Ты собираешься сказать, что у меня истерика, что я истеричка, что я не должна загружать свою красивую маленькую головку и все предоставить сильным и умным мужчинам. Ты собираешься мне сказать, что есть совершенно рациональное и научное объяснение тому, что мой муж стал чудовищем.

— Твой муж страдает хорошо исследованной формой психоза, Мюриэл. Развитие психоза относят на счет мифического существа, за которым он имел глупость поохотиться. Дело усугубилось физическими тяготами и лишениями — возможно, даже пытками…

Она отстранилась из его рук, поправила шляпку и со смехом сказала:

— Ну, вот видишь? Я так и знала, что ты это скажешь. Ты так чертовски предсказуем, что я удивляюсь, почему я когда-то думала, что люблю тебя.

— Миллионы людей любят солнце. Солнце предсказуемо.

— Это попытка пошутить?

— Я просто был логичен.

— Тебе надо быть с этим поосторожнее, Пеллинор. Однажды твоя логика может кого-нибудь убить.

Она была зажата между диваном и Уортропом. Она сделала шаг в сторону, чтобы его обойти, но он преградил ей путь.

— Что ты делаешь? — требовательно спросила она.

— Поступаю непредсказуемо.

Она нервно рассмеялась.

— Я помню только один случай, когда ты так себя повел.

— Джон обвиняет меня в том, что я устроил представление. Что я прыгнул в расчете, что меня спасут.

— И все же я тогда удивилась. Я была потрясена, услышав эту новость.

— Какая часть новости тебя потрясла что я спрыгнул или что он меня спас?

— Я никогда не могла понять, почему ты это сделал, Пеллинор.

— В этом мы похожи, Мюриэл. Я до сих пор не понимаю почему.

Она сделала шаг в сторону, и я снова ее видел. Хотя путь был теперь свободен, она стояла.

— Мне уйти? — спросила она. Я не понял, кого она спрашивала — его или себя. Она смотрела в сторону двери так, будто стояла в конце дороги длиной в тысячу миль.

— Возможно, это было бы лучше всего, — тихо ответил он.

— Ты бы так и сделал, — сказала она с тоскливой ноткой. — Совершенно предсказуемо.

— И абсолютно логично.

Я не заметил, кто из них двинулся первым. То ли подшутило освещение, то ли мое болезненное состояние, но, кажется, никто не двинулся первым: их руки не касались друг друга, а потом коснулись. Она стояла вполоборота к двери, Уортроп — вполоборота к окну напротив, и она легко поглаживала его ладонь.

— Я тебя ненавижу, Пеллинор Уортроп, — сказала она, не глядя на него. — Ты эгоистичен. И ты тщеславен. Даже его спасение было актом тщеславия. Он был… он вдвое больше мужчина, чем ты. Он рисковал жизнью, потому что любил тебя. Ты рисковал своей, только чтобы доказать, что он неправ.

Доктор не ответил. Он стоял прямо, как шомпол, слегка наклонив голову, в позе молящегося.

— Я каждую ночь молюсь, чтобы был бог, чтобы был суд за наши грехи, — продолжала она ровным голосом, теперь ее пальцы легко пробегали вверх и вниз по его руке. — Чтобы ты провел вечность в самой глубокой яме ада вместе с другими предателями.

— Кого я предал? — вслух поинтересовался он. В голосе не было злости, только любопытство. — Я вынес его.

Ее рука упала. Он напрягся, как будто утрата ее прикосновения была для него ударом.

— Ты его туда послал… Если бы не ты, он бы туда никогда не пошел.

— Это смешно. Я об этом даже не знал, пока ты мне не сказала…

— Он всегда знал, что будет расплата. Он не признавался себе в этом — он был не таким самоуглубленным человеком, как ты, — но в душе всегда знал, что будет цена, и заплатит ее он.

— Ты говоришь, расплата. Расплата за что?

— За любовь. За твою любовь ко мне и… — Она запнулась. — И за мою любовь к тебе.

— Но ты меня ненавидишь. Ты только что это сказала.

Она рассмеялась.

— О, Пеллинор. Как такой умный человек может быть таким непроходимо тупым? Почему Джон Чанлер мой муж?

Он не ответил. Она придвинулась ближе. Он по-прежнему не смотрел на нее.

— Джон знал ответ на этот вопрос, — сказала она. — А Джон и наполовину не так умен, как ты.

— У меня есть вопрос получше. Почему ты его жена?

Она дала ему пощечину. Он при этом проявил больше стоицизма, чем когда она убрала руку. Он даже не шелохнулся.

— Хоть бы ты там умер, — сухо сказала она.

— Твое желание чуть не исполнилось.

— Не в Канаде. В Вене. Если бы ты умер в Вене, я смогла бы изобразить скорбящую невесту и пасть на твою безвременную могилу. Джон теперь был бы счастливо женат на какой-нибудь легкомысленной нью-йоркской светской львице, а я бы снова влюбилась. Я бы не пребывала в этом аду — любить человека, которого я презираю. Потому что пока ты ходишь по этой земле, я буду тебя любить, Пеллинор. Пока ты дышишь — здесь или за десять тысяч миль отсюда, — я буду тебя любить. Я не могу не любить тебя, поэтому решила тебя ненавидеть… чтобы любовь не была невыносимой.

— Ты… Ты не должна… Мюриэл, есть вещи, которые мы никогда не должны… — Впервые на моей памяти монстролог с трудом подыскивал слова. — Ты не должна мне такого говорить.

— Нет, я хочу, чтобы ты это услышал. Я хочу, чтобы ты думал, об этом до конца своей жалкой жизни. Ты бросил меня ради холодной и бездушной любовницы, и я хочу, чтобы в тот день, когда Уилл Генри наконец навсегда покинет тебя, ты думал об этом и чтобы думал каждый из оставшихся дней, пока не состаришься и не будешь в одиночестве умирать на смертном одре, пока не заплатишь по долгам, пока не расплатишься за свою жестокость.

Как падающий человек хватается за все, что подвернется, пусть и за самое слабое, он сказал:

— Уилл Генри никогда меня не оставит.

Он ворвался в мою комнату ранним утром на следующий день с подносом, нагруженным яйцами, тостами, оладьями, сосисками, кексами с клюквой, яблочным коктейлем и апельсиновым соком. Мое изумление этим совершенно неожиданным и нехарактерным проявлением щедрости не осталось незамеченным. Доктор громко рассмеялся и широким замысловатым движением поставил поднос передо мной; он даже расправил салфетку и со всей чопорностью пристроил ее на мою перевязанную шею.

— Итак, магистр Генри, — воскликнул он, смутив меня непривычно веселым голосом. — Вы выглядите просто ужасно! — Он прошел к окну и раздвинул шторы. Комнату залил яркий солнечный свет. — Но день сегодня прекрасный — прекрасный день! Вот уж действительно такой день, который пробуждает в человеке дремлющего поэта. Мы слишком долго пребывали в унынии, ты и я, и нам надо исправить свой мрачный вид. Без надежды человек не лучше ломовой лошади, которая тащит тяжелую телегу со своими скорбями.

Он положил ладонь мне на лоб. Он измерил мне пульс. Он проверил мои глаза. Он усмехнулся, заметив, что я почти непонимающе смотрю на разложенные передо мной деликатесы.

— Нет, это не галлюцинация. Ешь! Я решил пропустить утреннее заседание и немного исследовать этот изумительный город. Ты знаешь, что я приезжаю сюда уже пятнадцать лет, но едва его видел? Я знаю только дорогу из гостиницы в Общество и обратно, все время в шорах, как тот ломовик из моей метафоры, никогда не решаюсь свернуть с проторенной дороги… слишком влюблен в рутину — а рутина это тоже своего рода смерть. Что? Почему ты на меня так смотришь? У тебя так сильно болит горло, что ты не можешь говорить?

— Нет, сэр.

— Как твой желудок? Ты сможешь есть?

Я взял вилку.

— Думаю, да, сэр.

— Замечательно! Думаю… сначала нам надо поехать на пароме на остров Либерти и взглянуть на статую мсье Бартольди. Он, знаешь ли, мой друг — не Бартольди. Строитель, Эйфель. Ну, не то чтобы друг, скорее, знакомый. Любопытная история об Эйфеле. Как ты знаешь, в будущем году в Париже проводится Международная выставка, и правительство хочет заказать подходящий монумент в ознаменование столетия революции. Итак! Эйфель пишет мне о своих планах…

Его прервал звонок телефона. Он выбежал из комнаты. Потягивая апельсиновый сок — «золотой нектар», как его назвала Лилли, — я услышал, как он сказал: «Да, да, конечно. Я сейчас спущусь».

Он появился в дверном проеме, и вид у него был совершенно другой. Пропали нетипичные для него искорки в глазах и пружинистость походки.

— Мне нужно идти, — сказал он.

— Почему? — спросил я. — Что случилось?

— Это… Оставайся здесь, Уилл Генри. Я не знаю, когда вернусь.

Я отставил поднос и откинул одеяло. Он бесстрастно смотрел, как я с трудом выбрался из кровати и, покачиваясь, встал, на непослушные ноги.

— Я себя хорошо чувствую, сэр. В самом деле хорошо. Пожалуйста, возьмите меня с собой.

Мюриэл Чанлер ждала нас в гостиной фон Хельрунга. Она подбежала к Уортропу, обвила его руками и прижалась лицом к его груди. Уортроп бормотал ее имя и гладил по каштановым волосам. Фон Хельрунг отвернулся и вежливо кашлянул. Они быстро отпустили друг друга.

— Его уже нашли? — спросила она.

— Если еще нет, то скоро найдут, — твердо сказал доктор. — В его состоянии он не мог далеко уйти.

— Мюриэл, liebchen, не могла бы ты дать маленькому Уиллу что-нибудь поесть? — предложил фон Хельрунг. — Мне кажется, он очень бледный.

— Я не голоден, — сказал я. Признаюсь, меня очень волновало психическое состояние доктора. С тех ужасных дней в пустыне я ни разу не видел, чтобы он был так близок к срыву.

— Надеюсь, ты прав, — сказала она ему. — И надеюсь, что Meister Абрам ошибается. Надеюсь, что Скалу убил кто-то другой.

— Он ошибается практически во всем, — допустил доктор. — Но только не в этом.

Она отвернула свое прекрасное лицо. Уортроп поднял было руку, чтобы погладить и утешить ее, но тут же опустил.

— Я добьюсь, чтобы у него были самые лучшие адвокаты, Мюриэл, — пообещал он. — И, разумеется, я сам буду свидетельствовать в его пользу. Я добьюсь, чтобы его поместили в подходящее место.

— В сумасшедший дом, — прошептала она.

— Пожалуйста, пожалуйста, Мюриэл, ты должна быть сильной, должна быть сильной ради Джона, — сказал фон Хельрунг, взяв ее под локоть и ведя к креслу. — Вот так. Сядь. Ты ведь послушаешься дядю Абрама, да? Есть время для печали, но это время еще не пришло! Хочешь, Бартоломью что-нибудь тебе принесет? Хочешь бренди? Может, бокал хереса?

Она посмотрела мимо него на Уортропа.

— Я хочу своего мужа.

Предсказание доктора оказалось правильным. Мы не нашли Джона Чанлера — или того, что когда-то было Джоном Чанлером. Не нашли мы и Мюриэл. Либо она бежала, либо он ее забрал. Мы обыскали весь дом от сырого подвала до пыльного чердака. Пока фон Хельрунг звонил в полицию, мы с Уортропом обследовали территорию вокруг дома, уделив особое внимание маленькому дворику под разбитым окном. Мы не нашли ничего необычного. Получалось так, будто Джон Чанлер улетел на сильном ветре.

Прибытие черно-белых полицейских фургонов почти сразу же привлекло внимание округи. Небольшая толпа снаружи быстро разрасталась до тех пор, пока двух детективов не оторвали от их жутковатой работы и они не позволили людской волне захлестнуть газон перед домом.

Вскоре после этого появился старший инспектор. Для допроса двух монстрологов он оккупировал библиотеку. Фон Хельрунг держался почтительно, даже виновато; зная, как далеко Бернс может зайти, чтобы произвести арест за преступление — о его жестоких методах складывали легенды, — старый монстролог понимал своего дознавателя лучше, чем Уортроп, который был груб и воинственен и больше задавал вопросы, чем на них отвечал.

— Вы нашли Джона Чанлера? — требовательно спросил Уортроп.

— Если бы нашли, то мы бы сейчас с вами не беседовали, — ответил Бернс.

— Вы использовали собак?

— Конечно, доктор.

— Есть ли свидетели? Его облик наверняка привлек бы внимание, даже в Нью-Йорке.

Бернс покачал головой.

— К нам никто не обращался.

— Объявления! — рявкнул доктор. — Расклеить их на каждом углу. И газеты. Как зовут этого охотника до сенсаций с огромным тиражом? Рийс. Якоб Рийс. Он в течение часа может что-нибудь сочинить для вечернего выпуска.

Бернс с загадочной полуулыбкой медленно качал своей массивной головой.

— И поместите Джона Чанлера наверх этого вашего списка, — лихорадочно продолжал Уортроп. — Как вы его называете — разыскиваемые преступники? В течение двадцати четырех часов мы можем сделать его самым знаменитым человеком в Манхэттене. Даже собачки старых леди будут знать, как он выглядит.

— Это все замечательные идеи, доктор Уортроп, но боюсь, что я не могу этого сделать.

Не успел доктор спросить почему, как позади него распахнулась дверь, и в комнату ворвался ответ на его вопрос.

— Где Уортроп? Где этот…

Арчибальд Чанлер рывком поднял руку и прикрыл нос.

— Боже мой, что это за запах? — Он с отвращением посмотрел на грязное пальто доктора.

— Запах жизни, — ответил доктор.

Отец Джона Чанлера нахмурился и обернулся к Бернсу.

— Инспектор, разве на арестованных не принято надевать наручники?

— Доктор Уортроп не арестован.

— Думаю, у мэра будет что сказать по этому поводу.

— Уверен, что так, мистер Чанлер, но пока он не сказал… — Бернс пожал плечами.

— О, он скажет. Уверяю вас, скажет! — Он повернулся к Уортропу. — Это целиком ваша вина. Я сделаю все, что в моей власти, чтобы вы были наказаны по всей строгости закона.

— В чем мое преступление? — спросил монстролог.

— Этот вопрос лучше задать моей невестке.

— Я задам, когда ее найдут.

Чанлер уставился на него, потом вопросительно посмотрел на Бернса.

— Миссис Чанлер пропала, — проинформировал его старший инспектор.

— Джон ее забрал, — высказал свое мнение Уортроп, — но я надеюсь, что он не причинит ей зла. Если бы это входило в его намерения, то он бы это сделал здесь. — Он настоятельно обратился к Бернсу: — Время решает все, инспектор. Мы должны немедленно дать объявление.

— Объявление, как вы его называете, совершенно определенно не будет дано, — резко сказал Чанлер. — Если я увижу хоть одно упоминание фамилии Чанлер хоть в одной самой жалкой газетенке, я отсужу у вас все, что вы имеете. Вам это понятно? Я ни в каком виде не позволю марать и бесчестить фамилию Чанлер!

— Это не фамилия, — ответил мой хозяин. — Это человек. Вы хотите, чтобы ее постигла та же участь, что и тех, кого мы нашли в этом доме?

Чанлер придвинул свое лицо к лицу Уортропа и огрызнулся:

— Меня не волнует ее судьба.

Монстролог взорвался. Он схватил Чанлера, который был крупнее его, за лацканы и с силой толкнул на стеллаж. Со стеллажа упала ваза и осколками разлетелась по полу.

Объект гнева моего хозяина не сопротивлялся. Его щеки горели, глаза злобно сверкали.

— Что вы собираетесь сделать? Убить меня? Ведь это то, что вы, так называемые охотники за чудовищами, и делаете? Убиваете то, чего страшитесь?

— Вы путаете страх с отвращением, — сказал Уортроп Чанлеру.

— Пеллинор, — взмолился фон Хельрунг. — Пожалуйста. Этим ничего не решить.

— Она это заслужила, Уортроп, — прорычал Чанлер. — Что бы с ней ни случилось, она получит по заслугам. Если бы не она, мой сын никогда бы не отправился на эту охоту.

— О чем это вы? — крикнул доктор. Он сильно тряхнул Чанлера. — В чем ее вина?

— Спросите его, — сказал Чанлер, мотнув головой в сторону фон Хельрунга.

— Так, хватит, ребята. Давайте будем вести себя хорошо, — прогремел Бернс. — Я не хочу стрелять ни в кого из вас — не очень хочу. Доктор Уортроп, будьте любезны…

Издав сдавленный стон, Уортроп отпустил захваченного. Он отвернулся и пошел, но через несколько шагов обернулся и вытянул палец в направлении чанлеровского носа:

— Я не боюсь, а вот у вас есть все причины бояться! Если можно хоть как-то доверять нашим представлениям о небесах и аде, то это не мне суждено провести вечность, купаясь в дерьме! Будьте вы прокляты за то, что любите драгоценную фамилию Чанлер больше, чем жизнь вашего собственного сына! Объясните это в Судный день, который настанет скорее, чем вы ожидаете.

— Вы мне угрожаете, сэр?

— Я для вас не угроза. Угроза — это то, что побывало в этом доме, и оно помнит, Чанлер. Если я хоть что-то понимаю в его побудительных мотивах, то следующим будете вы.

Яд хорхоя, как предупреждал меня доктор, был медленного действия. В какой-то день жертва могла чувствовать себя просто прекрасно, а на следующий день впасть в полное умопомрачение. Может быть, подействовал яд Смертельного Червя. Или, может быть, я просто спал в ту ночь в общей сложности меньше четырех часов — или эти часы были сумеречным блужданием по бескрайнему морю. Как бы то ни было, я должен признать, что лишь смутно помню следующие несколько часов — видимо, на свое же счастье.

Я помню, как перед самым рассветом раздался звонок и как доктор спотыкался в темноте по комнате. «Пошевеливайся, Уилл Генри, пошевеливайся!»

Я помню стоящего в лобби гостиницы Коннолли и странное ощущение дежа вю. «Доктор Уортроп, прошу следовать за мной».

Холодный предрассветный воздух… звезды, меркнущие в фиолетовом небе… черная коляска, череда темных витрин вдоль Пятой авеню… орудующие на тротуарах лопатами ассенизаторы в белых одеждах, стоящие по икры в отбросах, ядовитой смеси человеческих и животных экскрементов, ежедневно заполняющей улицы величайшего города на земле.

Это действительно был час отбросов, когда тысячи и тысячи ночных горшков опорожнялись из окон особняков и многоэтажных доходных домов прямо на улицы; когда два миллиона фунтов навоза, оставленного за день ста тысячами лошадей, лежали вонючими кучами до четырех футов высотой — достаточно, чтобы в некоторых домах человек, живущий на втором этаже, мог зайти к себе домой, не пользуясь лестницей. Час, когда телеги прокладывали путь через горы грязных отбросов, увозя останки павших лошадей, которые достаточно разложились, чтобы их можно было разрубить и отвезти в жиротопки. Лошадь в среднем весила тысячу пятьсот фунтов и была слишком громоздкой, чтобы вывезти ее целиком. Поэтому ее оставляли гнить прямо там, где она пала, и на ее раздувшейся зловонной туше пировала королева навозной кучи, тифозная муха. Только потом тушу разрубали и увозили.

Это был час отбросов. Рабочая лошадь в среднем производила двадцать четыре фунта навоза и несколько кварт мочи в день. Сама грандиозность этих отходов грозила вымиранием человеческому населению, потому что на них вызревали гибельные холера, брюшной тиф, желтая лихорадка, сыпной тиф и малярия. Люди гибли буквально как мухи — по двадцать тысяч человек в год, большей частью дети, — тогда как сами мухи благоденствовали.

Каждое утро навоз собирали и везли на перевалку, в так называемые навозные кварталы, где он дожидался переправки через Бруклинский мост. Самый большой навозный квартал располагался на Сорок второй улице, всего в одном квартале от Кротонского водохранилища, которое снабжало питьевой водой сто тысяч человек.

Меня забрали в комнату для задержанных — не в камеру, поскольку там не было решеток, но что-то похожее. Там стояли топчан и умывальник, а очень узкое окно с заледеневшим стеклом фильтровало слабый свет осеннего солнца, обращая его в насмешку над светом, в изнуренного родственника света. Я рухнул на топчан и почти сразу же крепко уснул — настолько крепко, что Коннолли пришлось несколько раз сильно меня тряхнуть, чтобы разбудить.

— К тебе посетитель, Уилл.

Должно быть, я непонимающе на него смотрел, потому что он сказал это еще раз, ободряюще улыбаясь и дружески положив руку на мое плечо.

— Руки прочь от него! — услышал я крик знакомого голоса. — Хватит с него вашего гостеприимства, дорогой сэр!

Фон Хельрунг оттолкнул с дороги Коннолли и присел передо мной на корточки. Он обхватил мое лицо пухлыми ладонями и пристально вгляделся мне в глаза.

— Уилл… Уилл, — бормотал, он. — Что эти животные с тобой сделали?

Он с неожиданной силой поднял меня на руки, развернулся, пинком открыл дверь и пошел, а Коннолли в панике трусил за нами, как брошенный щенок.

— Доктор фон Хельрунг, сэр, я думаю, вам не позволено этого делать! — пропыхтел Коннолли.

— А вот мы посмотрим, что мне позволено! — рявкнул через плечо фон Хельрунг.

— Инспектор Бернс отдал строгий приказ…

— Вы можете взять приказ герра инспектора Бернса и засунуть в свою толстую ирландскую задницу!

Он дошел до входных дверей. Я видел, как на другой стороне улицы Мюлберри светятся окна непристойных домов. Побег удался — с десяток полицейских застыли, пораженные вспышкой его ярости, — но он не удержался и выпустил последнюю стрелу.

— Позор! Позор всем вам! Самые злобные хищники, которых я изучаю, вам в подметки не годятся! Одно дело — обращаться так с мужчиной, но пытать ребенка! И ребенка, который уже вынес столько всего, что вы даже не можете себе представить. Diese Scheibpolizisten. So eine Schweinerei! Тьфу!

Он с отвращением плюнул, дотащил меня до угла и усадил в коляску. Он запрыгнул на сиденье рядом со мной и крикнул Тимми везти нас домой.

— Доктор? — выдохнул я.

— Он в безопасности, Уилл, — ответил мой спаситель. — В безопасности. Не в порядке, но в безопасности — и я прошу прощения, что раньше не вырвал тебя из лап этих тупых скотов.

— Я хочу увидеть доктора, — сказал я.

— И ты его увидишь, Уилл. Я везу тебя к нему.

Якоб Рийс оказался коротышкой на подходе к среднему возрасту и просто-таки геометрическим этюдом. Все в нем, от маленьких ступней до большой головы, было прямоугольным; нарушали композицию только круглые очки, сквозь которые он теперь уставился на меня.

— Мне нужен доктор Абрам фон Хельрунг, — пророкотал он с сильным скандинавским акцентом.

— Да, сэр, мистер Рийс. Он ждет вас. Пожалуйста, сюда, сэр.

— А, Рийс! Отлично, отлично, вот вы и пришли. Благодарю вас! — Фон Хельрунг с чувством пожал гостю руку и быстро представил датчанина остальным охотникам. Конечно, они знали Рийса, хотя и только по его репутации. В течение десяти лет Рийс неустанно требовал социальных реформ, его призывы слышали, но практически игнорировали до 1890 года, когда он издал книгу «Как живет другая половина» — убийственное обличение, в словах и фотографиях, ужасной жизни в трущобах. Книга разоблачила всем известный грязный секрет нью-йоркских трущоб посреди Золотого века и потрясла самодовольное нутро всего города. Как и те, чью искалеченную жизнь он обессмертил своей работой, Рийс был иммигрантом, журналистом по профессии и держал корпункт «Нью-Йорк Трибьюн» на улице Мюлберри, прямо напротив полицейского управления, где я только что вкусил — и до сих пор не оправился — специфического гостеприимства старшего инспектора Бернса.

Внимание Рийса тут же привлекли вырезки на стене.

— Блэквуд! — пробормотал он, читая подпись. — Элджернон Генри Блэквуд. А теперь мои редакторы говорят, чтобы я об этом писал. Знаете, что я им скажу? «Просите Блэквуда! Блэквуд все знает!» Вот что я им скажу.

Фон Хельрунг спокойно улыбнулся, дружески положил руку на плечо гостя и обернулся к остальным:

— Я полностью посвятил мистера Рийса в нашу маленькую проблему. Он знает все, что знаете вы, и ему можно полностью доверять.

Рийс хрюкнул.

— Ну, я не очень-то верю в эту вашу монстрологию. Похоже на то, что взрослые мужчины нашли себе предлог, чтобы вести себя, как мальчишки, которые охотятся в лесу за лягушками. Но это последнее дело меня очень взволновало. — Он кивнул на карту. — Предположение фон Хельрунга имеет смысл независимо от того, что за всем этим стоит — человек или чудовище. Я сделаю все, что смогу, но не совсем понимаю, что это будет. Что мне надо сделать?

— Нам нужен человек, который знает эту территорию, — объяснил фон Хельрунг. — Знает лучше, чем кто-либо, даже лучше, чем то, за чем мы охотимся. Вы знаете эти места. Вы годами ходили там по всем закоулкам; мы — нет. Вы бывали в их домах, церквях и синагогах, барах, дешевых пивных и опиумных притонах. Они не станут разговаривать с нами — или с полицией, — а с вами станут. Они вам доверяют. И именно это доверие спасет их от чудовища.

Рийс какое-то время молча смотрел на него. Потом посмотрел на других монстрологов, которые серьезно закивали. Мне было показалось, что он готов расхохотаться. Но нет. Он снова повернулся к фон Хельрунгу и сказал:

— Когда мы начинаем?

— Нам надо подождать до завтра. Хотя у меня сердце разрывается за тех, кто наверняка погибнет этой ночью, было бы глупо начинать охоту прямо сейчас. Мы должны напасть при свете дня, потому что ночь принадлежит чудовищу.

Лилли уехала на следующее утро. Хотя она и была потрясена странными и волнующими событиями минувшей ночи, она была прекрасно осведомлена о предстоящей охоте за остатками доктора Джона Чанлера и была очень недовольна тем, что ее отстранили от погони. Ее огорчение усугублялось тем фактом, что меня в моем, как она выразилась, «плачевном состоянии» сделали полноценным участником предприятия.

— Это потому, что я девушка, — сказала она с надутым видом. — Посмотри! — Она вытянула указательный палец и быстро согнула перед моим носом. — Он может нажать на спусковой крючок так же хорошо, как и твой, Уильям Генри, даже лучше и, наверное, быстрее. И я бы не испугалась; я бы подошла прямо к нему и вышибла ему мозги. Мне неважно, в какое чудовище-людоеда он превратился.

Я с ней не спорил. На самом деле я был полностью согласен, что она была способна подойти к чему угодно и выбить ему мозги. Совершенно определенно, у нее было сердце монстролога — вот только досталось оно девочке.

— Вот увидишь, — пообещала она, — однажды я это сделаю. Вы не сможете вечно нас угнетать, как бы вы ни старались. Когда-нибудь мы получим право голоса, и тогда увидим, что станет с вами, напыщенными мужчинами. Мы сделаем женщину президентом! Вот увидишь.

Потом, с молниеносной скоростью Смертельного Монгольского Червя, Лилли Бейтс схватила меня за плечи и влажно поцеловала в щеку.

— Это на удачу, — сказала она. — И на прощание. Может, я больше никогда тебя не увижу, Уилл.

Вообще говоря, они не очень отличались — место, где он пропал, и место, где его нашли.

Пустыня и трущобы были лишь двумя ликами одной опустошенности. Серая земля рвущего душу ничтожества трущоб была столь же безысходной, как выжженная огнем и занесенная снегом лесная brûlé. Обитателей трущоб преследовал тот же голод, за ними гонялись такие же хищники, не менее жестокие, чем их лесные собратья. Иммигранты жили в убогих домах, набиваясь в комнаты чуть больше чулана, и их жизнь была жалкой и короткой. Только двое из пяти детей, родившихся в гетто, доживали до восемнадцати лет. Остальные становились жертвами алчного голода брюшного тифа и холеры, ненасытного аппетита малярии и дифтерии.

Неудивительно, что чудовище выбрало для охоты это место. Дичь здесь исчислялась сотнями тысяч, была упакована на территории, измеряемой не милями, а лишь кварталами; дичь безымянная и еще более беспомощная, чем самые затерянные в лесах ийинивоки, но так же хорошо знакомая с летящим на сильном ветру зовом, манящим на всем понятном языке желания.

Придя сюда, чудовище пришло к себе домой.

Мое имя было в ветре, а ветер был высоко над заснеженным городом. Между звуком моего имени и звуком ветра не было никакой разницы. Я был в ветре, и ветер был во мне, а под нами вокруг уличных фонарей сияли золотые льдистые нимбы, с карнизов с глухим стуком падали куски снега, и потрескивали мертвые листья, цепляющиеся за равнодушные сучья.

Здесь очень красиво, на верховом ветре. Отсюда наши страдания ужимаются до совсем незначительных; в ветре тонет человеческий плач. Город в снегу сверкает, как бриллиант, его улицы проложены с математической точностью, крыши домов, как одинаковые пустые холсты. В пустоте есть совершенство. Говорят, бог взирает на нас сверху, как падальщик, который парит над проклятой серой землей. Вдалеке есть бог. Вонь от человечества не поднимается так высоко. Наши предательства, наши зависти, наши страхи — все они поднимаются не выше наших макушек.

В черном подвале, наполненном человеческими нечистотами, голодного ребенка держат под водой, пока он не утонет, и его крохотные легкие заполняются испражнениями шести сотен его человеческих собратьев; потом с него сдирают лицо — как чистят кожуру с яблока, — сдирают и бросают в дантову реку…

Во имя всего святого, скажите мне, зачем Богу потребовалось создавать ад. Он кажется настолько избыточным.

В последнюю пятницу конгресса мой хозяин поднялся с места, и в зале воцарилась тишина; сотня его коллег подались вперед в своих креслах и, затаив дыхание, ждали его ответа фон Хельрунгу. От этого зависела судьба их науки. Если бы он потерпел неудачу, монстрология была бы обречена. Ее бы никогда не рассматривали как полноценную дисциплину, а тех, кто ее практиковал, отныне и навсегда считали бы смехотворными и эксцентричными псевдоучеными на периферии «настоящей» науки.

Фон Хельрунг провел впечатляющую презентацию, переработав изначальный доклад, чтобы включить в него звездного свидетеля, «незаменимое доказательство», как он его называл, — некоего Уильяма Джеймса Генри, специального помощника главного докладчика с противной стороны!

Я ждал, что выступление доктора будет таким же неуклюжим, как и репетиции — с логическими провалами и неубедительной аргументацией, — и не был разочарован в своем ожидании. Его было больно слушать, но все вежливо слушали. Настоящее представление было впереди — вопросы и ответы.

Фон Хельрунг задал первый вопрос сразу же по завершении ответного слова Уортропа.

— Я благодарю моего дорогого друга и бывшего ученика, досточтимого доктора Уортропа, за его убедительный и абсолютно искренний ответ. Я польщен — даже смущен — тем, что именно мне адресован этот пылкий — я бы даже сказал, страстный — ответ. Я его хорошо выучил, не так ли?

Он присоединился к нервному смеху присутствующих.

— Но, если досточтимый доктор не возражает, у меня есть к нему один-два вопроса. Спасибо. Я знаю, что время идет, нам надо успеть на поезда, мы стремимся домой, к своим семьям и, конечно, к своей работе… И нам надо похоронить друзей. Увы! Таков наш удел. Такова цена, какую мы платим за расширение человеческих знаний. Доктор Граво это понимал и принимал. Мы все это принимаем. Даже Джон… — У него надломился голос — Даже Джон это принимал. Но я отвлекся. Теперь к моему вопросу, доктор Уортроп, mein Freund. Если ваша гипотеза относительно этого в высшей степени странного и печального случая верна, то как вы объясните свидетельства вашего собственного ученика касательно природы этого чудовища?

— Я это уже объяснял, — глухо сказал доктор. Хотя опухоль на его скуле немного опала, ему все еще было больно говорить. — Свидетельства объясняются так же просто, как рана у него на шее.

— А, вы имеете в виду укус олгой-хорхоя, от которого он пострадал до тех событий, о которых он сегодня свидетельствовал?

— Я имею в виду именно это. Действие яда этого создания хорошо задокументировано некоторыми из людей, сидящих сейчас в этом зале.

— Но, насколько мне известно, добрейший Адольфус Айнсворт ввел ему противоядие всего через несколько минут после укуса.

— Так же хорошо описана в литературе, — сквозь сжатые зубы произнес доктор, — тенденция к тому, что жертва испытывает длительные перемежающиеся симптомы и после приема противоядия.

— Значит, вы заявляете, что свидетельства герра Уильяма Генри — это сон? — Он тепло улыбнулся.

— Точнее назвать это галлюцинацией.

— Он не слышал, как аутико звал его на ветру?

— Конечно, нет.

— И аутико не переправил его в Монструмариум, сев вместе с ним на этот ветер?

— Я бы попросил вас и всех присутствующих здесь закрыть глаза и вообразить себе эту сцену.

Послышались редкие аплодисменты. Уортроп выиграл очко.

— Тогда как, по-вашему, он доставил его сюда из того подвала? Нанял извозчика?

Теперь смех, гораздо более громкий, чем скромные аплодисменты. Очко в пользу фон Хельрунга.

— Я предполагаю, что он его принес.

— Пешком.

— Да, конечно. Под покровом темноты.

— Я понимаю. — Фон Хельрунг закивал с притворной серьезностью. — Теперь хочу привлечь ваше внимание к первому случаю, доктор Уортроп. Вы утверждаете, что это существо…

— Джон. Его звали Джон.

— Да, когда-то он был Джоном.

— Он всегда был Джоном.

— Вы утверждаете, что он выпрыгнул из окна с четвертого этажа больницы…

— Я утверждаю, что он ушел через это окно. По водосточной трубе — вверх или вниз. Он не «улетел на сильном ветре», как вы предполагаете — если вы не имеете в виду, что у него выросли крылья.

— А как насчет других свидетельств — что вы скажете о них? — Старый австриец поднял стопку данных под присягой показаний. — Это тоже несчастные жертвы Смертельного Червя?

Уортроп с исказившимся лицом переждал, пока утихнет смех, и только потом заговорил:

— Я не знаю, чем они страдают — разве что разновидностью массовой истерии, усугубленной чрезмерной тягой издателей к тому, чтобы продать как можно больше газет.

— Так вы хотите, чтобы эта наша августовская ассамблея отвергла данные под присягой свидетельства семидесяти трех свидетелей на основании… чего? Чего, доктор Уортроп? На основании того факта, что, поскольку вы говорите, что этого не может быть, то этого не может быть? Не в этом ли вы меня обвиняете? В допущении неподтвержденных фактов?

— Я не обвиняю вас в допущении неподтвержденных фактов. Я вас обвиняю в том, что вы их высасываете из пальца.

— Очень хорошо! — воскликнул фон Хельрунг, драматическим жестом бросая бумаги. — Скажите мне, просветите всех нас, милейший доктор, что убило Пьера Ларуза? Что содрало с него кожу, съело его сердце и насадило его на кол? Что затащило сержанта Хока на сорок футов к небу и распяло его на самом высоком дереве? Что такого наш любимый коллега нашел в пустыне, что могло бы сделать с ним это? — Он махнул рукой на анатомический стол, на котором под ярким светом ламп сцены лежало тело.

— Я не думаю, — осторожно сказал доктор, — что он вообще что-то нашел. — Он встал со стула. Я едва сдержался, чтобы не броситься к нему. Казалось, он готов упасть в обморок. — Я не знаю, кто убил Пьера Ларуза. Это могли сделать туземцы в состоянии суеверного ужаса. Это мог быть рассерженный кредитор или кто-то, кому он задолжал в карты. Возможно, это сделал и сам Джон после того, как попал под власть какой-то демонической силы. Сомневаюсь, что кому-то суждено это узнать. Что касается Хока… это типичный случай лесной лихорадки. Я спрашиваю, какое объяснение лучше: что что-то бросило его сверху или что он вскарабкался на это дерево? Мальчик размером вдвое меньше него забрался на это дерево. Почему же не мог этого сделать он?

Он посмотрел на тело своего друга, потом отвернулся.

— А Джон… Думаю, это главный вопрос, не так ли? Что случилось с Джоном Чанлером? Вы хотели бы представить его чудовищем, и, думаю, его можно так назвать. Я не отрицаю его преступлений. Я не говорю, что он страшно страдал от чего-то такого, что я плохо понимаю. Ключ в том… Ну, думаю, я единственный садовник на земле, который не знает семян, которые он засевает. Но я скажу, — тут голос монстролога стал суровым. — Я скажу, что он сделал все возможное, чтобы оправдать наши ожидания. Вы хотели, чтобы он стал чудовищем, и он вам подчинился, ведь так, Meister Абрам? Он превзошел ваши самые дикие мечты. Мы изо всех сил пытаемся стать тем, что в нас видят другие, не так ли? Я пытался его спасти. С самого начала я хотел отдать за него свою жизнь, но нет любви сильнее, чем это…

Он замолчал, захлестнутый своими эмоциями. Я поднялся, чтобы пойти к нему. Он жестом меня остановил.

— Он спрашивал меня: «Что мы дали?» Не скажу, что я вполне понимаю, что именно он имел в виду, но вот что я знаю точно: это недопустимо. Я этого не допущу. Вы не надругаетесь над его телом, как надругались над памятью о нем. Это то, что я могу ему дать. Это все, что я могу ему дать. Я похороню своего друга, и я клянусь, что убью любого, кто попытается мне помешать.

Он обвел собравшихся взглядом, и они не выдержали его праведного взгляда.

— Теперь голосуйте. Я больше не отвечу ни на один из ваших вопросов.