На следующий день мы снова встретились, и я был счастлив. Мы были вместе, и смерть не разлучила нас. Мы гуляли по городу, разговаривали и целовались. Прошлое забыто, о будущем я старался не думать. Только она и я. Конечно, Юлька замечала мою странную жажду, стремление меньше бывать на солнце, ставшую ужасно сухой кожу и прочие мелочи – но почти не придавала этому значения, я же удачно отшучивался. В этом, не скрою, я – мастер.

Когда шли по Литейному, из подворотни едва ли не под ноги выскочила кошка. Выгнув спину и замерев со вздыбленной шерстью, она мяукнула и пустилась бежать. Я даже не удивился.

– Что это с ней? – засмеялась Юлька.

– Нечистой силы боится.

Юлька взглянула на меня. Она не поняла.

– Ну, бабушка твоя меня иконой прогоняла? Значит, я нечистая сила! – пояснил я.

Опасно, конечно, так шутить, но мне нравились подобные моменты. Когда балансируешь над пропастью и каждый следующий шаг может вызвать совершенно непредсказуемые последствия. Как тогда, на мосту с Темным…

– А ты ангел, – добавил я, касаясь ее щекой.

Юлька порозовела.

– Кино, кажется, такое есть, – сказала она. – Там демон влюбляется в ангела…

Я почти не слушал ее веселое щебетанье, вдруг задумавшись о том, что, живи я хотя бы сто лет, увижу старение и смерть любимой девушки. И ничего не смогу поделать. Как в «Горце». Хороший фильм и отличная песня… «Who want to live forever?» Кто? Неожиданная фантазия приводит к не менее неожиданным реалиям.

Мы свернули с Литейного на Кирочную и вошли во двор. Я хотел увидеть кинотеатр «Спартак», в который часто ходил, когда был маленьким. Здание бывшей церкви ничуть не изменилось, только еще больше постарело. Окна под когда-то усеченным куполом покрывал толстый слой пыли, даже снизу было видно, насколько они грязные. Штукатурка осыпалась, и краска свисала со стен засохшими голубенькими стружками. Юлька отвлеклась, изучая кинорепертуар, и в это время меня кто-то позвал.

– Эй, ты! – произнес кто-то довольно грубо. Я оглянулся, собираясь поучить человека хорошим манерам, и удивился. Передо мной стояла весьма колоритная личность. Как его только менты не загребли! Одетый в невообразимые лохмотья, подпоясанные весьма красивым поясом с блестящими бляшками, человек смотрел нагло и вызывающе. Так не смотрят нищие и бомжи. Еще он был бос, и его худые ноги покрывал толстый слой грязи. – Ты чего здесь делаешь?

Я повел глазами: кажется, он был один. Никого, хоть отдаленно похожего на этого оборванца или на гопника, готового поддержать наезжавшего на жертву товарища. То, что это грубый наезд с целью срубить на пиво, я ничуть не сомневался.

– Свалил отсюда, быстро, пока по рогам не получил! – негромко и скороговоркой выпалил я, опасаясь, чтобы не услышала Юлька.

– Чего? – Он униматься не хотел. Его вытянутое, неопределенного возраста, лицо с длинными, ужасно постриженными волосами пересекла злорадная ухмылка. – Чья это земля, знаешь?

«Совсем обнаглела шпана, посреди дня пристает», – подумал я и ответил:

– Если не свалишь, в нее тебя и закопаю!

– Погоди, вот Упырь узнает! – пригрозил шпаненок.

– А мне плевать на твоего Упыря…

– С кем ты здесь разговариваешь? – спросила Юлька. Я невольно вздрогнул: она его не видит?!

– А… здесь… такой парень был… убежал уже, – пролепетал я, догадываясь, с кем я только что говорил.

– Когда? Я никого не видела, – удивилась Юля.

– В парадную забежал, – выкрутился я. Мертвец нагло стоял прямо перед Юлькой и ухмылялся. Зубы у него были неприятные, узкие и длинные, будто у лошади.

– А чего он хотел?

– С тепленькой гуляешь? – осведомился гопник. – Ну, гуляй, недолго осталось!

Стиснув зубы, я промолчал. Разговаривая с невидимкой, я мог напугать Юльку. Мне этого не хотелось. Зная это, лохматый не унимался:

– Пихаешься с ней, а? Как там оно, с тепленькой?

– Ты куда смотришь, Энди? – спросила Юля, заглядывая мне в лицо. – Что с тобой?

Я лихорадочно соображал. Она его не видит и не слышит – это факт. И не почувствует, если дотронется. Так говорил Архип. Я тогда еще спросил: почему я вполне осязаем? Утопленник пробурчал что-то о времени, которое все изменяет… Да дело не в этом! Я-то Архипа мог пощупать и потрогать, и Анфису очень даже хорошо… осязал. Значит…

Мертвый гопник скакал вокруг, кривляясь и паясничая.

– Я говорил, что занимался боксом? – спросил я Юлю.

– Говорил, конечно. А что?

– Сейчас покажу тебе кое-что. – Не дожидаясь, пока Юля что-то скажет, я развернулся и от души зарядил голодранцу. Он кубарем полетел в сторону афиши и грянулся так, что та зашаталась. Прохожий, читавший рекламу с другой стороны, отшатнулся.

– Ты что? – произнесла Юля. Она с изумлением смотрела на качавшуюся тумбу, возле которой дергался оглушенный ударом мертвец.

– Это особенный удар, из школы кунг-фу, – радостно похвастался я. – Видела? На расстоянии бьет. Не каждый раз, правда, получается, отрабатывать надо… Так что со мной можешь никого не бояться!

– Я и так это знаю, – ласково улыбнулась Юлька.

«Упырь, – подумал я, – где я мог о нем слышать?»

Проводив Юлю до метро (ей надо было зайти к подруге), я вспомнил об Упыре. Архип предупреждал о тех, кто может причинить мне вред и даже убить «наверху», на суше. Я хорошо помнил: Лешак и Упырь. Значит, тот голодранец был шестеркой Упыря. Понятно. Не слишком сильный противник, если у него такие слуги. У того же Темного быки посолидней.

Напрягало, что с этого момента по городу следовало ходить с еще большей осторожностью. Я не сомневаюсь, что «гопник» пожалуется этому Упырю, а встречаться с ним Архип очень не советовал. Да я и не собираюсь. Рисковать даже такой жизнью мне уже не хотелось. Тем более что так здорово у нас все складывалось с Юлькой! Даже лучше, чем когда я был жив…

До Костика не дозвониться, к Архипу не хочется. Забодал со своей учебой. Я подумал: спущусь под воду – там и Анфиса появится. После случая на пляже я понял, что русалка не просто вожделеет меня, она готова на все. И угрозы в адрес Юльки не казались бахвальством. Еще тогда, при встрече с Дарьей, мне открылось истинное лицо Анфисы. Сейчас я лишний раз убедился в этом. Русалка непредсказуема и опасна для тех, кто встает на ее пути…

Раньше любил отдыхать и ничего не делать, часами валялся на диване, пялясь в телевизор, таскался по клубам с приятелями. Но сейчас все это казалось бездумной и глупой тратой времени. Теперь его – хоть отбавляй, а даже минуты не посидеть спокойно – хочется куда-то идти, что-то делать…

И я решил навестить Коврова. Во-первых, интересный собеседник, умеет слушать, не навязывает своего мнения, как это делает Архип, а во-вторых, хочется навести справки об Упыре. Ведь Упырь местный, то есть земной, «бугор» мертвяков, а Ковров тоже к ним относится.

Перейдя мост, я наткнулся на «вечного» старичка с палкой.

– Добрый день, – поздоровался я. – Как подают?

Призрак вздрогнул и уставился на меня с испугом:

– Вас Упырь послал? Скажите ему, что пока я ничего не узнал.

– А когда узнаете?

– Скоро, совсем скоро…

– Ну, ладно… – Я обошел старичка и вошел под арку. Что, интересно, он хочет узнать?

Нищих сегодня было мало. Быстро перебежав двор, я вошел на Никольское кладбище.

Как всегда, Ковров сидел на могиле. Раскачивающаяся на ветру ветка старой березы то и дело проходила сквозь его голову, но призрак этого не замечал.

– Здравствуйте, Павел Иванович.

– Здравствуйте, Андрей. – Ковров поднял глаза и улыбнулся. Похоже, он был рад моему приходу. – Ну, как, надеюсь, вам стало легче? В прошлый раз, когда мы с вами виделись, вы ушли довольно… как бы сказать… растерянным.

– Да, пожалуй, – согласился я. – Тогда вы рассказали мне… слишком много удивительного.

– Время лечит, друг мой, вы позволите мне вас так называть, ведь мы с вами в некотором роде… собратья…

– Да, конечно, почему нет?

– Так что же, друг мой, вас привело сюда на этот раз? Я замечаю у вас пытливый и любознательный характер и потому смею думать, что пришли вы не просто так, проведать мою могилу, – Ковров улыбнулся. – Ведь я вам не родственник.

– Упырь, – без обиняков ответил я. Ковров помрачнел, если можно так сказать о призраке.

– Упырь… – медленно произнес мертвец. – Почему вы спрашиваете о нем?

– Мне сказали, он очень опасен, сказали, что может даже убить… мертвеца, – усмехнулся я дурацкой тавтологии. – Кстати, тот старичок у входа тоже с ним знаком.

– Его здесь знает всякий, – вздохнул Павел Иванович. – И что он убить может – сущая правда. Наверное, я должен был предупредить вас, ведь вы… из другой среды, так сказать. Из царства Водяного. А здесь владенья Упыря. Вы рискуете, а я, старый дурак, обо всем забыл! Если он здесь появится, вам лучше бежать без оглядки…

– Да кто он такой?

– Он владеет этим городом. Точнее сказать, владеет мертвым Санкт-Петербургом, невидимым для живых. Его можно назвать и моим хозяином, так же как Водяной – хозяин ваш. Вы уж не обижайтесь…

Я не обижался. Тем более что так все и было.

– А как он выглядит?

– А как выглядит смерть? Неприглядно, жутко и уныло. Вам правильно сказали: остерегайтесь его, а увидите – бегите в свои владения. Только там вы будете в безопасности.

Я заметил, что Ковров тревожно оглядывается, и его волнение невольно передалось мне.

– В последнее время он здесь не появляется, и, знаете, я счастлив, когда его не вижу.

Тут я заметил, что он старается не произносить имени Упыря вслух. Все «он» да «он». Логично, помяни черта – он тут как тут.

– Кладбища – его вотчина. Он говорит: весь город – кладбище, а значит, и весь город – его… Но это метафора, если вы понимаете.

– А его самого убить можно?

Ковров внимательно посмотрел на меня:

– Даже не думайте, ничего у вас не выйдет. Вы слишком слабы, а он долго… правит здесь. И потом, зачем вам это надо? Убийство – великий грех. Даже мысли о нем отягчают душу. Почему вы спрашиваете?

– Я так спросил. На всякий случай. И что, он бессмертен?

– Нет, конечно. Смерть в людском, обывательском представлении – это небытие, а мы с вами живем, значит, и умереть можем. Так и он. Андрей, даже не пытайтесь встать у него на пути! Вы не знаете, насколько он злобен и насколько могуч. Хорошо, что здесь, кроме меня, из наших почти никто не появляется, а то давно доложили бы… ему. Будьте осторожны.

– Буду, – пообещал я. – Павел Иванович, давно хотел спросить: а вы как… здесь оказались? Расскажете?

– Если бы я первым спросил вас о том же, вы почли бы мой вопрос бестактностью, – ответил Ковров. – Но я не обижаюсь, упаси бог. Я даже в некотором роде рад… Я никому об этом не рассказывал. А вы поведали мне свою историю, и я чувствую себя в долгу. Впрочем, в то время об этом случае даже газеты писали, хотя что они знают, газеты…

Ее звали Дарья. Я встретил ее в тысяча восемьсот семьдесят втором году, в царствование Александра Второго… Жил я недалеко от Дворцовой слободы, сейчас этого дома нет. Служил и до советника дослужился. Жил неплохо, служба была не в тягость. Денег мне хватало, я ходил в театр, покупал книги. Проживал в доме графа Волынцева, конечно, не в бельэтаже, но квартира была приличная, с зелеными обоями и мебелью…

Судя по лицу, ему нравилось вспоминать. А чем еще жить мертвецу? «Умирает», наверное, от скуки, подумалось мне, а живет памятью.

– То время вспоминается с такой радостью… Помню прогулки по Екатерининскому каналу. Помню, когда зажгли первые электрические фонари на Одесской улице, мы с Дарьей ходили смотреть это чудо… Тогда ведь это казалось чудом, Андрей, вам не понять.

Я улыбнулся и кивнул. Может, и не понять, но представить можно.

– Дарья тогда говорила: этот чудесный огонь – символ нашей любви. Конечно, я читал в газетах, что электрический свет – изобретение науки, и все же Дарье нравилось так говорить, а мне – слышать. Кто из нас мог тогда знать… – Ковров тяжело вздохнул.

Я догадался, как ему тяжело, и открыл рот, собираясь сказать, что мне пора идти. Призрак качнул ладонью:

– Не беспокойтесь, я вспоминаю это каждый день. Эти воспоминания и есть моя истинная жизнь, если вы меня понимаете. Лучшее время. Вы только задумайтесь: целая жизнь из тысяч и тысяч дней, а счастья – по дням пересчитать. Разве так должно быть?

Мне несколько надоела манера Коврова внезапно отходить от темы, перескакивать с пятого на десятое, задавать философские вопросы и выжидающе смотреть, словно я мог дать на них ответ. И все же слушать его было интересно. Он гораздо разговорчивей Архипа, от него можно узнать об этом мире больше, чем рассказал бы Архип. В отличие от Коврова утопленник не слишком распространялся о прежней жизни, мне казалось, он ненавидит «верхний мир».

– Дарья была не той, кого можно любить человеку моего сословия и положения. Родители ее жили на Охте, напротив завода Обухова. Там селились мастеровые и ремесленники, многие работали на государевых верфях.

Я приехал к мебельщику, которого мне порекомендовал один приятель. И там впервые увидел Дарью. Она была его дочерью. И, знаете, едва мы встретились глазами, я понял, что увижу ее не раз. Потому что не смогу отпустить от себя.

Я взял ее к себе служанкой. И видит Бог, с первого же дня мне было стыдно, что она работает. Я никогда не думал, что моя любимая женщина будет работать. Это немыслимо, тем более что я был человек небедный и мог содержать жену. Жену, а не приживалку, понимаете разницу, молодой человек? Дарья мыла пол, стирала и чистила, а я не смел запретить ей, боялся, что мои чувства станут слишком заметны, вызовут досужие разговоры, сплетни и, в конце концов, слухи дойдут до моего начальства. Сейчас я презираю себя за это. Как я мог? Как вообще могут люди ставить что-то выше любви?

Мы виделись часто, каждый день, и с каждым днем я убеждался, что для меня нет и не будет другой женщины. Это будет Дарья или – никто. Но оставлять ее приживалкой я не хотел. Делать так означало не уважать ее, не любить – а я ее любил!

Ах да, совсем забыл… Однажды мой приятель, любитель спиритизма и мистик, отвел меня к цыганке. Сказал, что та будущее по руке читает так же легко, как дьячок – Библию. Не верил я в это, но решил попробовать. Сказал цыганке, что жениться хочу… Взяла она мою ладонь, посмотрела и говорит: «Берегитесь, барин. Счастливы будете, но недолго. Смерть вам от любви написана». Задумался я тогда, но не испугался. Я не военный, в походы не хожу, отчего же смерть? Смерть от любви? Какая глупость! Невозможно думать о смерти, когда любишь.

Мы сыграли свадьбу. Правда, гостей было немного, в основном ее родные да пара моих старых друзей, не осуждавших меня. Ни мое начальство, ни большинство приглашенных не явились. Я знал, почему, и знал, что не простят. Но мне было все равно. Я решил оставить службу и поселиться в пригороде. Купил дом на правом берегу, недалеко от ее родных, в бывшей немецкой слободе. Немцы народ культурный, им неважно, кто моя жена, они были учтивы и кланялись ей… То было самое счастливое время, – повторил Павел Иванович.

– Я отправился на прием к одной очень влиятельной персоне. Мне необходимо было заручиться поддержкой некоторых людей для одного дела. Не будем об этом… Дарья не смогла пойти, чувствовала себя плохо. Там я и встретил одного господина. Назову его просто М. Он… Скажу лишь, что он непозволительным образом отозвался о моем браке с Дарьей, он оскорбил ее и нашу любовь.

Я бросил в него перчатку. Тогда меня посчитали безумцем. Многие знали, что М. прекрасно стреляет и ему случалось убивать своих противников. Я этого не знал, но, видит Бог, и зная, я поступил бы так же! Мой приятель сказал шепотом, чтобы я немедленно принес извинения этому мерзавцу, или тот убьет меня. Я отказался. Я понимал, что скорее всего меня убьют. Разум мой вопил, в голове шумело от ужаса, но сердце было спокойно. Я знал, что поступаю, как положено честному человеку и дворянину.

– Прекрасно, – сказал он. – Встречаемся завтра, в одиннадцать, за заставой Шлиссельбургского тракта.

Мне хотелось жить, я чувствовал, что живу последний день. И знаете что? Я вызвал его, но я не собирался убивать. Конечно, я никому об этом не сказал, но я действительно не хотел убивать. Подумал: выстрелю в воздух или, чтобы не болтали лишнего, мимо. Вряд ли попаду, я пистолет держал раза два, баловался по молодости… Глупо, скажете вы? Какой смысл стреляться, если убивать не хочешь? Но тогда я думал именно так. И Дарье я ничего не сказал. Солгал. Сказал, что еду по делам.

Все случилось точно так, как предсказала цыганка. Мы стрелялись. Я промахнулся, а он нет. Пуля попала мне под сердце, я захлебывался кровью и чувствовал, что умираю. Но знаете: страх ушел, поскольку я вдруг осознал, что все не зря, что жизнью я выкупил ее, избавил от всего… И умер спокойно. Дальше ни похорон, ничего не помню. А потом очнулся здесь, на кладбище… И понял, что жизнь не закончилась.

Я тотчас отправился к Дарье. Не буду говорить, что со мной случилось по дороге… Вы, должно быть, знаете все это. Я не сразу понял, что стал живым мертвецом…

Ковров отвел глаза от могильного камня и взглянул на меня. Я ничего не сказал Павлу Ивановичу. Пусть закончит, вопросы потом.

– Все равно, пусть мертвый, я хотел увидеть ее. Пусть хоть так, но – увидеть, вы понимаете?

Еще бы.

– Само собой, у меня не было денег на извозчика. Мертвецам не дают… – Ковров усмехнулся. – А зря. В Греции, кажется, мертвецам монету в рот кладут. Очень правильный обычай… Так вот, я пошел пешком. Через весь город. И никто в целом городе не заметил, что я мертв. Только собаки, которые рычали, но боялись укусить. В доме, где жили ее родственники, никто не знал, что я стрелялся и умер. Она никому не сказала. Как я не сказал ей. Зато все знали, что она… утопилась. Кто-то сказал ей о моей смерти, и она не захотела жить… – Ковров вздохнул. – Если вдуматься: она целый мир за меня отдала. Жизнь свою и целый мир. За меня одного! А кто я есть? Человек. И разве стою я этого? Целого мира?

– Так разве вас не убили? – воспользовавшись паузой, быстро спросил я. Его «толстовщина» стала доставать. Ковров кивнул:

– Я задавал себе этот вопрос многие годы. Именно умер. Сам. Намеренно. Пусть пистолетная пуля в сердце, пусть дуэль, но я знал, чем все кончится. Значит – самоубийство. И потому мне, как и вам, дано время понять, что мы сделали не так, почему не лежим спокойно в могиле.

– А вы хотели бы лежать?

– Да. К чему такая жизнь? – Ковров обвел рукой кладбище. – Чужой мир, чужое время?

Ну, это кому как. Мне лично лучше существовать так, чем в могиле. И то, что мне дан такой шанс, я не считаю проклятием. Правда, благословением это тоже не назовешь… Но спорить с Ковровым не буду. А странно все-таки, что он воскрес. Пока мне логику высших сил не понять. Почему я, почему Ковров? Но когда-нибудь я это узнаю.

Рассказ Коврова не потряс, но заставил задуматься. Не было в нем ничего особенного, типичная история тех времен. Похожее все классики описывали. Все просто, если не считать, что рассказал ее человек, умерший почти два века назад. И еще одного совпадения. Ту утопленницу под мостом тоже звали Дарья…

– Знаете, я недавно видел одну девушку… Вернее, не девушку, а… В общем, она утонула много лет назад. И ее тоже зовут Дарья.

– Что вы говорите? – привстал Ковров. – Когда и где вы ее видели?

– Как раз на правой стороне… Переходишь через Большеохтинский мост…

– Ах, не знаю я этих названий! – схватился за голову Павел Иванович. – Место, место какое?!

– Речка там есть, в Неву впадает. Дома стоят старые, от метро недалеко… – сложно было что-то объяснять – тот район я знаю плохо. – Через речку мост есть. Говорят, там она и утопилась когда-то.

Слова разбудили не самые приятные воспоминания, и почти осязаемая дымка ужаса окутала меня.

– Быть может, это она! – воскликнул Ковров. Он был в необычайном волнении. – Андрей, прошу вас, как друга: я должен с ней встретиться!

– Ну и встречайтесь, – пробормотал я в недоумении. – Я-то тут при чем?

Ковров в отчаянии заломил руки. Похожий жест я видел в старых черно-белых фильмах. Но он не играл:

– Я не могу уйти отсюда! По крайней мере, сейчас. И потом, вдруг это не она? Тогда и вовсе… – Он посмотрел мне в лицо. – Андрей, прошу вас, окажите услугу: покажите ей это.

В мою ладонь лег маленький медальон. Странно, я ощущал его тяжесть, но одновременно видел золоченую металлическую крышку насквозь. И локон женских волос внутри. Медальон был призрачным, таким же, как и его хозяин.

– Если это Дарья, она узнает его!

Я кивнул Коврову и задумался. Вот дела. А если, действительно, она и есть та Дарья? Ничего себе: умереть более двухсот лет назад – и встретиться с любимой, но в ином облике. Она русалка, он – призрак. Романтика. Хотя в истории Коврова романтики мало. Скорей суровая реальность, горькая, задевающая душу правда.

– Молодой человек!

Я словно очнулся от тягучего, неприятного сна. Ко мне спешил человек в черной униформе. Очевидно, он видел и даже, быть может, слышал, что я с кем-то разговариваю, но лицо сохранил невозмутимое. Привык уже, наверное. Здесь всякого насмотришься…

– Лавра закрывается. Пройдите к выходу.

– Хорошо, – сказал я. – Дайте мне одну минутку. Попрощаться.

– Поторопитесь, – сказал охранник и пошел обратно. Я с благодарностью взглянул ему вслед. Приятно, когда тебя понимают.

– Вас еще видят, – с завистливой горечью проговорил Павел Иванович. – Счастливый вы человек. Меня давно никто не видит, кроме таких же, как я, мертвецов. Я пустое место, призрак, я не имею тела, но разговариваю, мыслю, чувствую. Разве не удивительно, не странно? Что тогда есть смерть?

– Странно, – быстро согласился я. Вдруг одна мысль пришла мне в голову. Я давно хотел спросить Коврова, да все откладывал. – А почему меня видят, а вас – нет? Мы же оба мертвые.

– Я – да, а вы – не совсем.

– Что? – переспросил я. – Как это: не совсем? Как можно быть «не совсем мертвым»?

– Вы не знаете? Ах да, все забываю, новое поколение… Живые могут вас видеть, пока не исполнятся сорок дней. И…

– Каких сорок дней? – пролепетал я, хотя уже догадался.

– Со дня смерти, – пояснил Ковров. – В народе сороковинами называют.

День потемнел. Небо налилось угрожающей синевой, сгустилось и ударило по голове. Я беззвучно раскрывал рот, как вытащенная на берег рыба. Ковров забеспокоился:

– Что с вами? Вы… не знали? Как же так? Вам должны были сказать… Впрочем…

Он стушевался и замолк. Да что тут скажешь? Сколько мне осталось быть видимым? Я напрягся, пытаясь вспомнить дату своей смерти, но не мог сосредоточиться. В конце концов остановился на двадцати днях. Да, примерно двадцать дней осталось. Нет, меньше. Пятнадцать! Или восемнадцать? Надо сосчитать, но цифры никак не желали складываться, и сколько дней в июне, я вспомнить не мог. Тридцать или тридцать один? Теперь даже один день имел огромное значение!

– …через сорок дней я исчезну? – ошеломленно пробормотал я.

– Нет, не исчезнете, – успокаивающе поправил Ковров. – Просто живые перестанут вас видеть и чувствовать. Как меня. В мире мертвых вы оста… Куда же вы, Андрей? Вы поможете мне?

Я обезумел. Я побежал через кладбище так быстро, как только мог, с ужасом понимая: как быстро ни беги, от судьбы не убежишь…

Примчавшись домой, бросился к календарю. Сегодня седьмое июля. Когда я утонул? Домой пришел девятнадцатого. Да, точно, девятнадцатого. И Костя сказал, что два дня меня не было. Значит, с моста я прыгал семнадцатого. Считаем… Никогда не думал, что придется считать дни до смерти. До точной, неумолимой даты, когда… Я не мог считать. Надо. Надо! Я сбивался, начинал считать заново и, наконец, остановился на сороковом дне. Двадцать шестого июля. А сегодня седьмое. Девятнадцать дней осталось, меньше трех недель…

Никто ничего мне не сказал об этом. Ни Архип, ни Слизень, ни Анфиса. Точнее, Архип на что-то намекал, но о сорока днях я услышал впервые. И не от него. Почему – не знаю. Из злого умысла? Или потому, что в любом случае ничего не изменится? Сорок дней или четыреста – какая разница, все равно мертвец…

А может, неспроста это? Я хочу, до яростной дрожи хочу в это верить! Внезапно, в один миг, передо мной обозначилась цель: узнать, что будет дальше? Что случится, когда пройдут сорок дней? Стану невидим для смертных – и только? Нет, чувствую, что не только. Но кто даст ответ?

Да, я слышал, что душа окончательно покидает тело именно на сороковой день, но после того, как я утонул, даже не задумывался об этом. Как же так? Осталось каких-то девятнадцать дней, и никто – ни мама, ни Юля больше не увидят меня! Никогда!

Надо что-то делать! Но что? И какой прок, если я расскажу об этом? Во-первых, кто поверит? А если и поверят, кто сможет остановить время? Или вылечить от смерти? Бежать к врачам и ученым, может, что-то придумают? Запустят сердце током… Нет, ничего не выйдет. Я помню, как меня тряхануло в офисе. Хоть бы что.

Священники? В церковь мне не войти. Иконы слепят и жгут, чего уж говорить про храм. Конечно, можно черные очки надеть, как тот, о ком Ковров рассказывал, закутаться с ног до головы, но я и так не собираюсь идти туда. Не помогут мне там. Чувствую: не помогут. А кто поможет? Кто?!

Спокойнее. Кричи, не кричи – ничего не изменишь. Я труп, мертвец, а через пару недель вообще исчезну. И хоронить будет нечего. Так, может, лучше лечь и не двигаться? Приедет милиция, затем «Скорая», зафиксируют смерть, отвезут в морг, похоронят по-человечески. А как я буду в гробу лежать, слушая плач матери? Херня какая-то! Лучше пропасть без вести!

Что, что мне делать?

Мне нужен кто-то, кто сможет выслушать и дать совет. Кто? Юля исключается. Я никогда не признаюсь ей, не смогу. Родители? Нет, узнав все, они запаникуют, и будет только хуже. Друзья? Из друзей я могу пойти только к Косте. В последнее время мы с ним сблизились. Он парень хороший. Костя поймет!

Я сразу позвонил Костику и договорился о встрече. Он согласился, не расспрашивая ни о чем. Так и поступают настоящие друзья, думал я, испытывая невыразимую благодарность. Я знал, что Костя поможет. Не знаю, чем и как, но поможет. Он молодец, парень правильный. Предвидя долгую и непростую беседу, я решил встретиться с ним на набережной Фонтанки. Все-таки вода рядом, всегда окунуться можно, да и парочку фокусов показать, если вдруг Костя не поверит. Я и сам бы не поверил.

Встретились мы, как договаривались, у Аничкова моста и неспешно двинули вдоль канала. Костик, как всегда, был в любимой куртке с заклепками и с дежурной банкой тоника.

– Пойдем, присядем, – предложил я. Мы нашли спуск и расположились на ступеньках у воды. Костя щелкнул зажигалкой:

– Давай, излагай.

– Слушай, Костя… Ты тайны хранить можешь?

– Никто пока не жаловался, – усмехнулся приятель, закуривая. – А что случилось?

– Сейчас я тебе кое-что расскажу, только не считай меня сумасшедшим. Это правда.

– Заинтриговал, – сказал Костик и выпустил струю сизого дыма. Позади темной живой тварью плескалась Нева. Костик не знал, не представлял даже, что творится под этими водами…

– Так вот. Помнишь дискотеку, когда мы в «Катакомбах» отрывались? Ты еще диджеев передразнивал, а Пит нажрался и наблевал на стойку?

– Ну.

– Помнишь, я внезапно ушел, а потом два дня пропадал где-то?

– И что?

– Я умер, Костя. Утонул! Я два дня лежал в воде.

С каждым произнесенным мной словом лицо Костика вытягивалось все больше.

– Слушай, Андрюха, ты с таблетками завязывай! – озабоченно произнес он, хлопнув меня по колену.

Я отбросил его руку:

– Таблетки тут ни при чем! Я давно ничего не глотаю, с того самого случая! Я не ем уже две недели и в сортир не хожу! Я – живой мертвец!

Я видел, что Костик в замешательстве. Да и кто не будет в замешательстве, услышав такое? И, конечно, он мне не верил. Разумеется, не верил. Что ж, будем, как Христос, чудеса показывать. По воде ходить не могу, но кое-что предъявлю.

– Не веришь? – спросил я, хотя и так видел.

– Бред какой-то, – неуверенно произнес Костя. Он взглянул мне в глаза. Я ответил прямым и ясным, как мне казалось, взглядом.

– Что, похож я на сумасшедшего? – спросил я.

– Не очень и вроде трезвый, но несешь какую-то херню! – высказался Костик.

– А хочешь, проверь! – предложил я. – Послушай сердце! Оно не бьется! А я хожу и разговариваю. Ну, послушай.

– Ты что, прикалываешься?

– Костя, я еще никогда не был так серьезен! Послушай!

– Ну, ладно, – приятель нагнулся к моей груди, – послушаю.

– Слышно?

– Не особо, – выпрямляясь, признался Костя. – Бывает, что сердце слабо бьется, и не расслышишь.

– А такое бывает? – Я выхватил приготовленный заранее складной нож и, вытянув руку, полоснул себя по запястью.

– Ты чего делаешь?! – завопил приятель и замолчал, глядя на разрезанную руку. Крови не было.

Он еще колебался, и я вспомнил, что есть такие трюки с тупыми ножами.

– На, возьми, проверь: острый? – Я протянул нож рукоятью вперед. Костик нехотя взял и потрогал лезвие. – Посмотри на руку! – приказал я, сунув рассеченную кисть в лицо. Он отшатнулся.

– Мало? Ты видишь: крови нет?! Видишь?!

– Ты что, Андрей? – Я видел, что он напуган, но остановиться уже не мог. Я должен ему все рассказать!

– Да верю я, верю, успокойся, – сказал он, но я видел, что он считает меня… мягко говоря, неадекватным.

Я протянул руку и вырвал нож, схватившись за лезвие. Я чувствовал, как острая кромка рассекла пальцы, но боли не было. Нечто похожее ощущал у стоматолога, когда он резал мне замороженную десну. Вроде и твоя плоть, а словно чужая.

– Нет, ты не веришь! Меня и убить нельзя! Смотри!

Нож вошел в мое тело, как в обертку из толстой бумаги. Слишком легко. Я практически ничего не чувствовал, а Костя побледнел, будто нож в живот всадили ему.

– Ты что-о?! – прошептал он.

Я улыбнулся и поднял руки вверх, демонстрируя торчащую из тела рукоятку.

– Видишь, мне даже не больно.

Он попятился, и я понял, что переборщил.

– Эй, Костя, ты не бойся! – Я протянул к нему руку, но друг отшатнулся. – Я… Давай поговорим! Я понимаю, это страшно видеть, но… я остался таким же человеком, понимаешь!

Он не отвечал, понемногу отступая. Чего он боится? Ведь я же – не монстр!

– Я не сделаю тебе ничего плохого! – говорил я, продвигаясь к приятелю, но тот все пятился. – Ты же мой друг! Мне нужна твоя помощь, Костя!

– Не подходи! – выдавил он, и я проклял все фильмы ужасов. Да он же меня черт знает кем вообразил! Я выдернул нож и отбросил в сторону. Приятель вздрогнул, в ужасе переводя взгляд то на меня, то на лежащий на камнях нож без малейших следов крови.

– Да подожди ты! – Я не выдержал и бросился к нему.

Костик развернулся и пустился наутек. Я преследовал его, но Костя бил все рекорды. Я начал отставать.

– Да если б я хотел! – задыхаясь, крикнул вослед я. – Я бы давно… Трус несчастный!

Костик скрылся за углом. Я остановился. Вот и выложил правду. И что теперь? А ничего! Вряд ли Костя расскажет это кому-нибудь, ведь ему никто не поверит. Я горько усмехнулся. Как он драпал! Теперь я для него – монстр, Квазимодо. Даже лучший друг сбежал, и Юлька не сможет понять и простить. Я один, я совершенно один!

Мне стало так худо, что дальше некуда. Как жить? Как жить мертвецу?

Не обращая внимания на жгущий тело воздух, я побрел куда глаза глядят. И вышел к Таврическому.

Старый сад был, как всегда, прекрасен, только сейчас его летняя красота лишь раздражала. Волоча ноги, словно осужденный на смерть, я брел по знакомым дорожкам, почему-то вспоминая детские годы. Вот здесь мы бегали, в пятнашки играли, а тут – в «царя горы». Каналы, по которым десять лет назад я плавал на самодельных плотах, сильно высохли – теперь не поплаваешь. Большой пруд зарос ряской и камышами, утки и чайки облюбовали обмелевшие берега. Со стороны стадиона неслись крики игравших в футбол мальчишек, где-то смеялся ребенок, и никто, никто не знал, что у меня на душе!

Черные мысли заволокли голову тоскливой и безнадежной пеленой. Как ни старался я забыться, тупо разглядывая гуляющих людей, ничего не получалось. Слова Коврова набатом гудели в моей голове, оглашая смертный приговор. Как жить дальше? Как быть?

Я растерянно смотрел по сторонам, едва не столкнувшись с проезжавшим велосипедистом, и перехватил заплаканный детский взгляд, брошенный на меня лишь на мгновенье. Я увидел: жалкий деревянный кораблик с бумажным парусом, нанизанным на оструганную ветку, медленно уплывал от берега, и ребенок уже не мог достать его. В руке малыша болталась оборванная нитка.

– Что случилось? – Я остановился перед мальчиком. – Уплыл?

– Да, – горестно поведал он. – Вот. Нитка порвалась.

Почему-то он не просил достать кораблик. Маленький, но гордый. Я присел на корточки у самой воды. Камни мокрые и скользкие, но я не боялся упасть. Когда смерть так осязаемо близка, что, кажется, ты можешь ее потрогать, становится безразлично, будешь ты выглядеть смешным или жалким. Ты неуязвим. Теперь я никого и ничего не боялся, не думал о деньгах или карьере. Все соблазны мира рухнули в один миг, отделяя зерна от плевел, то, чем живешь, от того, для чего живешь. Я изменился, ощущая себя в большей степени личностью, чем при жизни. Только более одиноким.

Я вздохнул и погрузил ладони в воду:

– Хочешь, фокус покажу?

Он молчал. «Какие фокусы, – прочел я по блестящим от слез глазам, – мой кораблик…»

– Смотри!

Невидимые глазу нити протянулись под водой. Кораблик вздрогнул и стал разворачиваться, а потом, повинуясь мне, быстро поплыл к малышу. Презирая законы природы, он плыл против ветра, плыл, гордо подпрыгивая на гребнях крошечных волн. Я смотрел на мальчика: как его лицо, заплаканное и печальное, меняется, становясь радостным и счастливым, как руки бережно прижимают к груди потерянное и возвращенное счастье. Это длилось секунды, но я мог бы смотреть на это вечно…

– Спасибо, – сказал он, разорвав вечность, и я заплакал. Заплакал не глазами – мыслями, понимая, что именно сейчас мне открылось. Я повернулся и пошел прочь.

…Я очнулся и увидел белый облупленный потолок. Затем надо мной склонилась голова Костика.

– Твою мать! – с неподдельным чувством произнес он. – Просто охренеть! Андрюха, ты живой?

– Жи-вой, – по складам произнес я, приподнимаясь на постели, и это слово вызвало тучу эмоций. Я жив! Живой! Мой взгляд скользнул вниз. Оказывается, я лежал не на постели, а на старой железной каталке, покрытой простыней. Вокруг стоят такие же каталки с бледными недвижными телами.

– Это где я?

– В морге! – пояснил Костик. Он непрестанно оглядывался и прислушивался. – Жутко здесь, ты бы знал! И твой призрак где-то здесь, должно быть.

– Не бойся, я с тобой! – объявил я, спуская на пол ноги. Морг меня ничуть не испугал. Лежу, можно сказать, среди своих, чувствую себя, в общем, вполне неплохо, ничего не болит. Зато ощущалась каждая косточка, скелет казался чужеродным проволочно-шарнирным устройством, внедренным внутрь каркаса из плоти. Еще зверски хочется пить, и кожа невыносимо зудит. – Какой призрак?

– Здравствуйте, Андрей, – произнес знакомый голос. Я осторожно повернул шею, опасаясь, что проволочка внутри оборвется, и голова отвалится. Ковров действительно стоял рядом, в бессменном камзоле и запомнившихся мне узких, франтоватых ботинках. – Я рад, что смог помочь. Не хотел пугать молодого человека, но иначе было никак.

– Здравствуйте, Павел Иванович. Вы о Косте?

– С кем ты разговариваешь? – спросил Костя. Он стоял с пустым ведром в руках.

– С Ковровым, к которому ты ходил.

– Он мне приснился, прикинь! – Костя провел рукой по лбу. – Поседеешь тут с вами. То в моргах ночуй, то мертвецы во сне! Приснился и говорит: иди в больницу на Литейном, в морг, Андрей там лежит. И скорее, говорит, иди, а то поздно будет!

– Я не знал, сколько вы можете… в таком виде находиться, – пояснил Павел Иванович. – Что с вами случилось, Андрей? Это Упырь с вами так обошелся?

– Потом как-нибудь расскажу, – пообещал я. Вспоминать о мучениях не хотелось. Я повернулся к Косте: – Как ты меня оживил? Водой?

– Водой, только не живой, а самой обычной, из-под крана, – нервно ухмыльнулся Костя. – Чем же еще? Целовать не стал, уж извини. Я же помню, что ты без воды – ни туды и ни сюды… Вылил на тебя пару ведер – ты и зашевелился! А потом еще парочку вылил, потом еще…

Друг тараторил без умолку. Ночь, проведенная в морге, все-таки дает о себе знать. Вообще, Костя разговорчивый парень, особенно когда глотнет пивка. И в морге заночует.

– Ты не представляешь, что я видел, когда тебя водой поливал! Как в сказке! Ты бы на себя тогда поглядел: вылитая мумия! В Египет не ходи! Просто пипец! – затараторил Костик. – Я тебя поливаю, а вода в тебя уходит! Прямо впитывается внутрь! Вон, простыня даже сухая! Сколько раз к умывальнику бегал – не вспомнить!

Он продемонстрировал белое жестяное ведро. Рука друга заметно тряслась.

– Откуда вы узнали, что я здесь? – спросил я Коврова, двигая затекшими суставами. Странное ощущение: тело мое, а словно не мое…

– Связи-с, – с улыбкой ответил он. Я понял, что расспросы будут лишними. – Я еще нужен вам, Андрей? У меня очень мало времени.

– Спасибо вам, Павел Иванович, – сказал я. – Огромное спасибо. Не знаю, как еще благодарить. Я ваш должник.

– Что вы, – сказал Ковров. – Это я вас благодарить должен. Это я ваш вечный должник. Время, – проговорил Павел Иванович печально. – Казалось, его много, а теперь совсем нет… Цените время, которое есть у вас, Андрей. И не бойтесь смерти. Есть вещи пострашнее. И больше я вам помочь не смогу. Прощайте, Андрей. Бог даст, увидимся.

– До свидания! – крикнул я. – Я еще приду к вам, обязательно приду!

– Больше вы меня не увидите, – сказал он, махнул рукой и прошел сквозь стену. Я не успел спросить, почему не увижу, и понял: Ковров же покинул кладбище! Ведь он никогда оттуда не уходил! Порвались нити, связывавшие его с могилой, что-то изменилось, и теперь он уходил навсегда. Знал ли он, что случилось с Дарьей? Я думаю, знал.

– Как ты проник сюда? – спросил я Костю после долгой паузы.

– Пришлось потрудиться! – не без гордости заявил Костик. – Повезло, в общем, а то бы не знаю… – он вздохнул и поморщился, – ну и духан здесь!

– Формалин, наверное, – сказал я, припоминая то, что знал о моргах. – Где, говоришь, вода?

– Вон там, – указал куда-то в темноту Костик. – Там раковина. Здесь сторож дежурит, – продолжал он болтать. – Я подошел и сказал, что хочу провести ночь в морге. Ну, типа бзик у меня, поспорил с приятелями. Не хотел пускать, смеялся. Пришлось пятьсот дать, меньше не брал. И пузырь сверху. Так что ты мне снова должен.

– Сочтемся, – ответил я, улыбаясь. – Спасибо, Костя!

– Он впустил меня и дверь закрыл. Сказал: если что – стучи. Знаешь, сколько я здесь страха натерпелся?

– Не бойся мертвых, – уверенно изрек я, – живых бояться надо.

Я встал на пол и лишь тогда обратил внимание, что стою совершенно голый. Как, впрочем, и положено мертвецу в морге. К большому пальцу ноги привязана картонка. Я сорвал ее и отбросил в сторону.

– А где моя одежда?

Костя не ответил.

– Костя, ты одежду мне взял?

Остановившийся взгляд и закушенная губа говорили красноречивей слов.

– Не взял, – констатировал я. – Ну, и как я отсюда выйду? Голый?

– Откуда мне знать, что ты без одежды? Полежи еще немного, я сбегаю! – засобирался Костя, но за дверью послышались голоса, и друг испуганно вздрогнул:

– Блин, кто-то идет!

– Прячься под стол, – сказал я. Он послушно юркнул под каталку. Я лег, как лежал, и накинул простыню так, чтобы свисавший край загородил приятеля. Дверь скрипнула, внутрь кто-то вошел.

– Сейчас придут студенты из медицинского, у тебя все в порядке? – спросил суровый начальственный голос.

– Да, а чего? Все в порядке, – неуверенно ответил кто-то хриплым прокуренным голосом.

Шаги раздаются то справа, то слева, видно, проверяющий обходил все помещение.

– А это что?

– Ведро…

– Что оно здесь делает?

– Извините, Леонид Исаакович, забыл. Сейчас уберу!

Я лежал тихо и слушал. Вдруг подумалось: что будет, если возьму и встану? Убегут или в обморок свалятся? А может, и не испугаются. Здесь народ тертый, такого, наверное, навидались. Подумаешь, труп вскочил… Как же хорошо, что я жив!

– Почему тело без простыни?

– Простынь нету.

– Через пять минут чтобы все было, как положено! Чья смена следующая?

– Пузырева.

– Скажу, чтобы не принимал, пока ты все не приведешь в порядок.

Уверенные начальственные шаги удалились, и я услышал, как санитар или сторож шепотом выругался вослед.

Я приоткрыл глаз: сторож приближался, озираясь по сторонам.

– Эй, рокер, ты где? Вылезай, сейчас студенты придут!

Подо мной зашевелилось, и Костик выбрался из-под каталки:

– Здесь я.

– Молодец, хорошо спрятался, бугор не заметил, – похвалил санитар. – Ну, как, понравилось? В штаны не наложил? А теперь вали отсюда, сейчас начнется учеба! Давай-давай!

Через щелочку в опущенных веках я видел, что Костик неуверенно оглянулся, словно ожидая от меня чего-то. Сейчас его выпроводят отсюда, и придут студенты. Еще резать начнут! Валить отсюда надо.

– Чего огляд… – не договорил санитар, округлившимися от ужаса глазами наблюдая, как я поднимаюсь с каталки.

– Га! – злобно гаркнул я, растопырив руки, и служитель морга без звука, как бревно, повалился на бетонный пол. Костя нервно расхохотался. Я соскочил с каталки и подбежал к санитару. В обмороке. Очень кстати. Вдвоем мы вынесли санитара в подсобку и уложили на скамейку. Нехорошо грабить лежащего без сознания человека, но другого выхода нет. Сняв с него штаны, рубашку и обувь, я быстро оделся. Потом занесу шмотки.

– Теперь валим! – произнес Костя. Мы открыли двери и увидели коридор, за которым виднелись ступеньки лестницы. Выход! И услышали стук множества ног по ступеням. Студенты были на подходе. Мы переглянулись. Двое посторонних и тело в трусах. Как бы не влипнуть. Нет тела – нет проблемы, вспомнил я бандитскую присказку и скомандовал Косте:

– Хватай!

Мы подняли санитара и втащили обратно. Моя каталка оставалась свободной, и мы дружно закинули бесчувственного мужика на нее. Затем вернулись в предбанник и едва успели надеть висевшие на вешалке белые халаты. Вовремя. Дверь открылась, вошел седой мужчина лет пятидесяти, за ним толпились студенты в белых халатах.

– Здравствуйте! – поздоровался он. – Мы, как договаривались.

– Да, да, – сказал я, – проходите. Мы вас беспокоить не будем. – Мы с Костей бочком протиснулись мимо будущих медиков, не без улыбки разглядывая напряженные улыбки девушек.

– Не бойтесь, – не удержался я от напутствия, – ничего не бойтесь! Даже если мертвецы вскочат и начнут кричать!

Костя фыркнул, девушки сдержанно заулыбались, и мы все ускоряющимся шагом устремились к выходу. Достигнув лестницы, я услышал пронзительный визг. А может, мне послышалось?

Выбравшись из морга, мы сложили халаты на скамейку у дверей и быстро пошли прочь.

– Спасибо, Костик, ты настоящий друг! – без конца повторял я, так что приятель совершенно смутился и не знал, куда деться от непрекращающейся хвалы.

– Да ладно, – ухмыляясь, отвечал он. – Куда идем-то?

– Ко мне, – сказал я. – Только сначала мне надо искупаться. А то не дойду.

Чувствовал, что сил просто нет. Нескольких ведер воды, вылитых Костиком, мне маловато. А на улице – изматывающая жара, проклятое солнце печет, превращая кожу в сухую коросту. Как только Костик в кожаных штанах ходит? Раб имиджа – а еще говорит о свободе!

– Здесь Фонтанка рядом, – сказал Костя, когда мы вышли на Литейный.

– Пошли быстрей, сейчас помру, и снова в морг отвезут…

Мы побежали в сторону цирка. Там на набережной, помню, были спуски к воде. Я направился к ближайшему. Скатился по ступенькам и прямо в одежде полез в воду.

– Ты чего в одежде полез? – испуганно спросил Костя, оглядываясь по сторонам.

– Ничего, высохнет, – пробормотал я, погружаясь с головой. Здесь было неглубоко, но я полностью ушел под воду. Кайф! Мне сразу полегчало. Вода оживляла меня, наполняя силой каждую клеточку. Этот медленный оргазм тянулся долго, я совершенно забыл о Косте, и мне было наплевать, что подумают прохожие.

Из экстаза вывела чья-то рука, схватившая за ворот и рванувшая вверх. Я открыл глаза. Вдоль парапета выстроилась приличная толпа зевак. Приняли за утопленника, догадался я. А я он и есть! Сила переполняла меня, хотелось сделать что-нибудь хорошее.

– Вылезай, менты! – пыхтел Костик. Я повернулся и увидел сбегавшего по лестнице милиционера. Лицо его показалось знакомым. Это же тот самый…

– Отпусти! – произнес я таким тоном, что Костик немедленно выпустил меня. Я снова погрузился в Фонтанку.

– Ты что его выпустил? – раздался голос стража порядка. – Тащи!

– Сам и тащи! – к моему удовольствию, ответил Костик. Друг отошел в сторону и смешался с зеваками.

Меня схватили, пытаясь вытащить на берег. Я открыл глаза. Мент изумленно уставился на меня. Он, наверное, считал меня трупом. И к тому же узнал.

– Я же говорил: из-под земли достану! – Доблестная милиция рванула меня за рубашку. – А ну, вылезай!

– А из воды не достанешь! – радостно ответил я. И еще добавил, от души. Милиционер побагровел. Перед аудиторией терять лицо было нельзя. Он перехватил меня за волосы и потащил. Этого я и ждал. В воде утопленник сильней любого смертного. Я выпрыгнул, как дельфин, схватил мента за китель и сдернул в воду. Толпа ахнула. Не дожидаясь, пока страж порядка вынырнет, я одним махом выскочил на берег. Оглянулся. Мент стоял в Фонтанке, мокрый до нитки, и ловил уплывавшую фуражку. Приметив Костю, я кивнул ему и рванул через мост на другую сторону. Пусть догоняет, если сможет. Через минуту я стал совершенно сухим, и на меня никто не обращал внимания.

Мы воссоединились на Белинского и вырулили на Литейный. Как хорошо жить, повторял я про себя, с улыбкой разглядывая сияющий в солнечных лучах город. Но старался идти в тени.

Вот мой дом, моя парадная.

– Здравствуй, Андрей. – На скрежет ключей в замке в коридор вышла соседка. Она работала в смену, и сегодня, видимо, был выходной. – Ты где пропадал?

– Гулял, – механически ответил я. В голове что-то щелкнуло, и эйфория развеялась. Я вспомнил о времени. Сколько я пролежал в морге?

– Здравствуйте, – поздоровался Костик.

– Пять дней! – неодобрительно произнесла Наталья Сергеевна. – Я устала на звонки отвечать. Где Андрей да когда придет?

– Это я звонил… иногда, – попытался выручить Костя. Зачем? Ей какое дело? Она же не моя мама.

– Какое сегодня число? – повернулся я к Косте. Он опешил и задумался. Соседка покачала головой и ушла на кухню. – Какое число?!

Мой вопль едва не сбил Костю с ног, и он схватился за мобильник:

– Вот… двадцать четвертое… июля.

Я открыл дверь в комнату, вошел и рухнул на диван. Все пропало. Времени почти не осталось. Темный украл мое время. И Юлька! Она ведь убежала тогда, мне надо извиниться, все объяснить – а я исчез! Что она подумает? Будь ты проклят, Упырь!

– Что с тобой, Андрей? Может, воды? – предложил Костя, но я лишь вяло махнул рукой. Какая вода… Теперь вода не поможет. Через сутки с небольшим я исчезну. Проклятый Упырь! Он не смог убить меня, зато отнял последние дни!

Сбиваясь с пятого на десятое, я рассказал Косте о своих злоключениях. Стало как будто легче.

– Да, Кинг отдыхает, – проговорил Костик, когда я закончил. – С Юлькой тебе будет непросто. Ты в жизни не объяснишь, откуда у тебя в ванной голая тетка взялась.

– Это я и сам понимаю.

– С другой стороны, она ведь тебя не в постели застукала? – оживился Костик. – Мало ли кто у тебя в ванной моется. Квартира-то коммунальная. Скажи: новая соседка.

– Анфиса заигрывать со мной стала, – вздохнул я. – У Юльки на глазах!

– Ну и что? Ты же не набросился на нее! Так что с Юлькиной стороны явный перегиб!

– Вот ты и попробуй ей это объяснить!

– А ты пытался?

– Нет. Потому что это глупые оправдания.

– Вообще да. Лучше не оправдываться – не прокатит. Я девчонок хорошо знаю. Проще сказать, что ей это приснилось – скорей поверит.

– У меня мало времени, Костя, а я с Юлькой рассорился! Мне она нужна, пойми, очень нужна! Помоги, Костя, мне больше некого просить! Мне надо с нею встретиться! Придумай что-нибудь!

– Ты ее телефон помнишь, а то я куда-то засунул…

– Конечно.

– Давай. – Костя достал мобилу и набрал номер. – Але? Юля? Привет. Как дела? Чего унылая? Ага. Слушай, хочешь, тебя с парнем познакомлю? Знакомый есть, влюблен в тебя по уши, а подойти стесняется. Не любишь стеснительных? Он не стеснительный, он принципиальный. Если видит, что девушка встречается с кем-то, то третьим не лезет. Да. Кстати, тоже Андреем зовут, так что не перепутаешь. Красивый. Как я. Хочет встретиться. Не можешь? Почему? Да ладно…

Я понял Костин маневр и воспрянул духом. Но чем дольше он с ней разговаривал, тем больше я хотел, чтобы наша встреча не состоялась…

– Ну, смотри, как хочешь. – Костик выключил телефон и посмотрел на меня. – Не вышло. Извини, старик.

– Ничего, – сказал я. – Так даже лучше. Все нормально. Спасибо тебе, Костя. Дальше я сам.

Я поднялся с дивана. Все. Решил.

– Ты куда?

– Сам знаешь. – Я сунул ноги в туфли, открыл дверь и помчался по ступеням.

– А если ее нет дома?! – крикнул вслед Костя.

Я не ответил. Я бежал к Юльке.

Через два квартала я задохнулся и пошел пешком. Задохся не оттого, что трудно дышать – я давно не дышал, просто враждебная среда стремительно высасывала силы. Но я дойду! Времени жить почти нет, но чтобы объясниться – хватит. Лишь бы никто не помешал. И лишь бы Юлька была дома. На улице можно нарваться на мертвецов Упыря, но я не боюсь. Сейчас день, и потом, от одного я всегда уйду, а засады не будет. Они ведь думают, что уничтожили меня.

Чем ближе была цель, тем сильнее лихорадило. По сути, сейчас я должен не просто признаться в смерти, я должен отречься от любви. Потому что – какая любовь, когда Юля здесь, а я скоро буду там? У любви должна быть перспектива, быть будущее. Со мной его не будет, это факт. Я не могу заставить ее страдать, но иначе не получится. И я не могу исчезнуть просто так. Я должен проститься.

Вот и дом. Я собрался с силами и вошел. Ступени ведут на Голгофу. Дверь. Номер сорок два. Звонок пронзает насквозь. Как же громко!

– Кто там?

– Это я, Юля.

Дверь открылась. Мой ангел стоит на пороге. «Ангел и демон», – подумал я.

Она смотрела так, что я пал духом. И ничего не говорит. Хочет, чтобы сказал я. Что ж, за этим я сюда и шел…

– Юля, – начал я, – Юля…

Кроме ее имени, ничего в голову не приходило, и я замолк. Что сказать? Как объяснить, что я не виноват в том, что не сдержал слово? Как?! Объяснить, что меня схватили мертвецы и пытали в каком-то склепе? Потом попал в морг, а призрак Ковров приснился Косте, подсказал, где искать мой труп, и Костик воскресил меня водопроводной водой…

– Андрей, что с тобой?! – спросила она. Спросила строго, даже жестко. Она никогда так со мной не разговаривала. Чем мне оправдаться? Скажу правду – а не будет ли хуже?

– Ничего… я…

– Ты снова мне соврал! Ты обещал – и соврал! – Юля собралась захлопнуть дверь, но я успел просунуть ногу. – Уходи!

– Не уйду! Прости меня, Юля, я не хотел, честно. Я пришел все объяснить!

– Ты болен, Андрей! – отчеканила она. – Ты понимаешь это? Ты болен! Ты говоришь, что с тобой все в порядке! Но это не так! Ты давно обманываешь меня! Я не могу так больше, понимаешь! Ты постоянно куда-то исчезаешь, никто не знает, где ты! У тебя пропадают телефоны, ты не отвечаешь на звонки! Ты врешь мне, а я не хочу общаться с лгуном!

Я слушал, и мне было горько. Шел за участием, а получил причастие…

– Я давно подозревала… Но ты всегда заявляешь, что все в порядке! Я верила, а ты и радуешься! Думаешь, нашел дурочку! А все же видно! Что ты другим стал! Все замечают…

«Это уже интересней, – подумал я. – Кто и что заметил?»

– Понимаешь, Юля, мне очень плохо…

– Плохо? А мне, думаешь, хорошо? На встречу со мной у тебя времени нет, а дома голые бабы в ванной стоят! Я думала, ты сильный, а ты… двух слов правды сказать не можешь! Думаешь, никто ничего не видит? Денег у тебя нет, ты нервный стал, раздражительный, пить постоянно хочешь, высох весь, потемнел, постоянно где-то пропадаешь, врешь мне! Надо быть полной дурой, чтобы не сообразить, что ты наркоман!

Юлька расплакалась. Я молчал. Я был в шоке. Да, Юлька права. Права во всем, кроме вывода. Как там говорил Шерлок Холмс доктору Ватсону: «Вам надо было поставить плюс, а вы поставили минус!» «А что, это тоже вариант, – тихо подсказал кто-то внутри, – Она думает, что ты наркоман, вот и согласись. Она тебя прогонит, и ты тихо исчезнешь из ее жизни. Ты же не хочешь ее травмировать. Вот так и сделай!» Но я не могу назваться наркоманом. Не хочу. Позорно это. Лучше без вести пропасть.

– Я люблю тебя, Юля, – произнес я внезапно севшим голосом. – Можно, я войду? Пожалуйста! Я все тебе расскажу!

Юлька всхлипнула и посторонилась. Я вошел в коридор и закрыл дверь. Не могу я говорить с ней об этом на лестнице. Не здесь.

Я вошел и затоптался. Обувь снимать неловко: еще обидится, что я так, внаглую. Тем более Юлька в таком состоянии. «Это потому, что любит», – вдруг подумал я, и мне тут же стало горячо. Словно с мороза в баню вошел, в самую парилку.

– Разве можно любить и врать? – спросила она. – Все наши знали, что ты не врешь, уважали тебя, а мне ты врал!

– Я не наркоман! – произнес я окрепшим голосом. – Даю слово! И не вру! Я…

Говори же! Ну! Язык предательски отнялся. Ну, скажу я правду? Она же первая высмеет меня! Костик и то поверил с трудом. Какие русалки, какой леший? Сказки пришел рассказывать… Бред наркоманский… Сейчас, перед ее глазами, я забыл о том, что живу предпоследний день.

Юля ждала, что я скажу, а я мялся. И тут в дверь позвонили.

– Ты кого-то ждешь? – спросил я, радуясь, что опасный момент отдален хотя бы ненадолго. Мне нужен тайм-аут.

– Нет.

– Тогда не открывай! – мне стало тревожно. Предчувствие чего-то ужасного сковало мысли. Кто там может быть? Милиция? Упырь? Или пес-утопленник? Если б сердце было живым, оно стучало бы со скоростью пулемета.

– Почему? – удивилась Юлька. – Мало ли это кто? Может, почта? Я посмотрю.

Она прошла к двери и посмотрела в глазок. Повернулась ко мне:

– Там соседка.

Я облегченно выдохнул.

Юля открыла. На лестничной площадке стояла какая-то женщина. Я ее не знал, но тревога кольнула изнутри. Глаза ее показались знакомыми. Я никогда не видел Юлину соседку, но эти глаза…

– Нет ли у вас немного соли? – спросила она. И голос знакомый… Сплошное «дежавю».

– Есть, – сказала Юля и прошла на кухню. – Проходите, я сейчас.

Женщина прошла в коридор и остановилась. Мы соприкоснулись взглядами, и я все понял. Тело соседки поплыло, как расплавленная свеча, одежда и лишние килограммы стремительно сползали, растворяясь в воздухе вместе с одеждой.

– Это я, – сказала Анфиса.

– Чего тебе надо?!

– Тебя!

– Оставь меня в покое! – прошипел я, догадавшись, что русалка следила за мной. И выследила. Еще не хватало, чтобы Юля увидела ее снова! Выставить за дверь, пока она не вернулась!

– Вот соль, – сказала Юля, выходя из кухни. – Сколько вам нуж…

Нагая русалка бесстыдно улыбалась. Соль выскользнула из рук Юли.

– Ох, плохая примета, – вздохнула Анфиса. – Правда, Андрей?

– Кто вы? Андрей… – ошеломленно проговорила Юля. – Где… Почему вы голая?!

– Русалка я, – представилась Анфиса, – потому и голая. А что? Разве не хороша?

Она рассмеялась так звонко и так естественно, что даже слепой признал бы: да, хороша!

– К-какая русалка? – выдавила Юля. Я стоял, не зная, как прекратить бессмысленный и опасный разговор. Силой вытолкать Анфису за дверь или спустить в унитаз?

– Речная. Еще морские бывают, но у них хвост рыбий, – пояснила Анфиса. Ее развязная болтливость настораживала еще больше. Чего она добивается? – Что ты удивляешься? – продолжала она. – Разве он ничего тебе не сказал?

– О чем?

– О том, что он – мой! Поняла, девчонка? Я его утопленником сделала! Если еще тебя с ним увижу…

– Замолчи! – крикнул я.

– …утоплю, – спокойно закончила Анфиса. – Забудь его! Он мертвец.

Расширенные глаза Юльки обрели осмысленное выражение. Она повернулась ко мне:

– Андрей, она сошла с ума. Надо «Скорую»!

Нет, это бесполезно. Ни «Скорая», ни милиция ее не остановят…

Анфиса кинулась на кухню. Мы с Юлей стояли молча, ничего не понимая. Вернее, не понимала она, я же приготовился, зная, на что способна русалка, и на всякий случай встал между ней и Юлькой.

– Так ты не веришь? Смотри! – В руке Анфисы появился нож. Она замахнулась. Я бросился на нее, чтобы защитить Юльку. Но ошибся. Анфиса ударила меня. Юля закричала. Я стоял с ножом в груди, не зная, что делать. Судьба предоставляла отличный шанс пасть замертво и скончаться на руках любимой, не терзаясь душевными муками и ничего не рассказывая. Впрочем, Анфиса могла испортить игру. Она все предусмотрела. И я не знал, что делать.

– Ну, что ж ты не падаешь? Ты ведь убит! – язвительно проронила Анфиса. – Не бойся, – обратилась она к трясущейся Юльке. – Он давно мертвый, ему все равно, не больно даже. Правда, Андрей?

Я вытащил нож из груди и бросил на пол. Анфиса усмехалась, глядя, как я подбираюсь ко вжавшейся в стену Юльке.

– Смотри, у него и крови-то нет! Он мертвец, поняла, мертвец! – Русалка засмеялась.

Я с силой оттолкнул ее в сторону:

– Юля, не верь ей, я живой! Все не так, как тебе кажется… – В голове царил полный хаос. Зачем я тянул и сразу не рассказал все? А сейчас, как дурак, открещиваюсь от очевидного.

Юля открывала рот и не могла произнести ни слова. Я представлял, что она чувствует. На ее глазах зарезали человека, а он стоит, как ни в чем не бывало, и разговаривает, словно его ударили пальцем, а не ножом…

– Он утопленник, смотри, он и тебя в воду утащит, будешь такой, как я! – истерично крикнула Анфиса, и я не выдержал. Повернулся и бросился на нее, но русалка не отступила, а неожиданно прыгнула навстречу, прижавшись и повиснув на мне. Мы с грохотом упали на пол. Я схватил ее за горло и тряс, сжимая изо всех сил. Анфиса клокотала пережатым горлом, и я не сразу сообразил, что она смеется. Я не мог задушить покойницу, которая не дышит! Тогда я оставил ее и посмотрел на Юлю.

Она пятилась к двери. Глаза широко раскрыты и безумны.

– Юля, – произнес я как можно мягче, хоть это было и нелегко. – Не верь ей. Я жив. Я живой! Я тебя люблю!

– Бабушка правду говорила, – прошептала она, нащупала замок и выскочила наружу.

– Это неправда! Не слушай никого! – закричал я вослед. – Я живой!!

Ответом был топот ног по ступенькам. Бежать за ней не было сил.

Я вернулся, намереваясь схватить Анфису и четвертовать ножом. На куски порублю! Но в квартире тихо, лишь в ванной журчит вода. Я кинулся туда, чувствуя, что опоздал. Хитрая Анфиса вновь вовремя смылась. За двести лет она овладела магией лучше меня, простого утопленника.

Но самое страшное не это. Уйдя так, тем же манером Анфиса могла вернуться, едва кто-то откроет воду. Юлька была в опасности. А я не знал, как ее защитить.

Как мне уберечь Юльку? Я думал, что Леший знает ответ. Во-первых, он старый и мудрый, во-вторых, ему наверняка известно, как противостоять колдовству Водяного, ведь прогонял же он жуткого пса и остальную нечисть? И еще о камне надо спросить. Я должен знать, из-за чего меня Упырь мучил? Только ночи дождаться. Днем Леший не покажется.

Остаток дня я тупо убивал. Слонялся по комнате, глядел в окно, стараясь запомнить вид из него, словно уезжал далеко и надолго. Пил воду. Смотрел телевизор, поражаясь тому, как бездарно тратят время те, кто делает такие передачи, и те, кто их смотрит. Пролистал несколько книг, думая, что все написанное в них – чушь. Хотя бы потому, что их авторы понятия не имеют о таких, как я, о целом мире мертвых, существующем у них перед носом. Тогда что вообще они знают о жизни? Знают, что смерть может быть не концом, а продолжением, такой же частью жизни, как детство или старость?

Это был мой предпоследний день. Завтра последний. Затем я исчезну для живых и окончательно перейду в мир мертвых. Так заведено. Но я все равно не хочу в это верить. В детстве мне нравилась сказка о двух лягушках, упавших в крынку с молоком. Одна сложила лапки и утонула, а другая молотила всеми конечностями, пока молоко не сбилось в масло, и – выскочила из кувшина… Всю жизнь я старался быть такой лягушкой. Если не мог взять умом или знанием – брал трудолюбием и усидчивостью. Я мог заставить себя просидеть неделю за конспектами, если это было нужно, зубрить, не выходя из дома, не поддаваться на уговоры Костика или Пита сходить «поколбаситься». Да, я был целеустремленным. «Был…» Вот уже в прошедшем времени о себе думаю… А как еще думать о мертвом?

Я включил магнитофон, и мертвый Фредди Меркьюри запел бессмертную «Who wants to live forever?». Как мило. И как вовремя… Я вспомнил, как «торчал» от этой песни раньше, размышляя о вечности, которая мне, молодому парню, была, в общем-то, ни к чему. И сейчас не нужна, дали бы дожить свое!

Я вспомнил об Архипе. Ведь он первый сказал о камне! Правда, быстро прикусил язык, но я запомнил. Не знаю, как Леший, но Архип не станет скрывать от меня эту тайну. Не должен. И уловки Анфисы обязан знать. Он мне не откажет. Не в том он положении сейчас. Чем ждать ночи, лучше сплавать к Архипу. Я быстро оделся, выпил воды на дорожку и устремился в сторону Фонтанки. Меня била дрожь. Быть может, сейчас я узнаю что-нибудь обнадеживающее. Быть может, еще появится шанс выбраться из этой загробной мути…

Я нашел спуск, где рядом со ступенями на воде покачивались несколько катеров. Если аккуратно пробраться между ними и нырнуть, никто ничего не заметит. Не хотелось поднимать шум и шокировать случайных прохожих, ныряя в Фонтанку в одежде. Но не вышло. Навстречу неожиданно поднялся детина в тельняшке:

– Ты куда?

Я остановился. Объяснять что-то типу, скошенному лбу которого позавидовал бы неандерталец, я не собирался.

– Никуда. Посидеть хочу.

– Сиди в другом месте, – недобро проговорил мореман. – А здесь не надо.

– Твоя, что ли, пристань?

– Иди и сиди в другом месте. – Он выразительно повел плечами. – Что, непонятно?

– Непонятно, – с вызовом сказал я. Ну, и что он мне сделает? Утопит?

Из ближайшего катера, белого, с хромированными иллюминаторами, донеслись крики и женский смех.

– Гуляете? – спросил я.

– Гуляем. И ты гуляй!

Отвернувшись от громилы, я демонстративно подошел к краю набережной и стал всматриваться в иллюминатор. Похоже, там проходила оргия.

– Че, не понял? – Он схватил меня за рукав и дернул, разворачивая к себе. Этого я и ждал. Покачнувшись, я издал театральный вскрик и повалился в воду. Надо отдать должное морячку: реакция у него была отменная. Он почти удержал меня на пристани, но, чтобы не упасть самому, выпустил из захвата. Я упал в воду между катерами и ушел на дно. Там прошептал заклятье, сделавшись невидимым, и быстро поплыл в сторону Обводного. «Пусть теперь ищут», – злорадно подумал я.

Хоть Архип и сообщил свой новый «адрес», найти утопленника оказалось непросто. Раньше я нечасто бывал в этом районе (под водой – и вовсе никогда!) и, проплывая по Фонтанке, часто высовывал голову наружу, пытаясь сориентироваться. Повезло, что зрительная память хорошая, к тому же перед путешествием просмотрел карту города и прикинул, как плыть: по Фонтанке и направо, в Крюков канал, а там по прямой. Других ответвлений от Фонтанки нет, и Крюков канал я нашел без проблем. Канал узенький, даже Фонтанка казалась мне небольшой, а тут я чувствовал себя рыбой, попавшей в трубу. Крюков был мелковат, но, в общем, относительно чист и прозрачен. Спустя пятнадцать минут я выплыл на перекресток Крюкова с Мойкой и осторожно высунул голову: справа мост и гранитная набережная, прямо по курсу лежит покрытый травой покатый берег Новой Голландии. Мне надо налево. Там должна быть какая-то арка… Через двести метров я вновь вынырнул и радостно улыбнулся: арка была прямо надо мной. Наполовину прикрытая разросшимися деревьями и кустами, огромная красная арка с красивыми полукруглыми нишами и лепниной напоминала триумфальные ворота. Белые ионические колонны поддерживали ее, нависая над узкой, одетой в гранит протокой, за которой виднелся маленький мостик и какой-то сад.

Я проплыл туда и очутился в небольшом искусственном озере. Найти утопленника в заросшем водорослями водоеме было непросто, особенно если он сам не хочет встречаться. Я рассчитывал, что Архип узнает меня и не станет прятаться. Так и случилось.

– Здорово, Андрюха!

– Здорово, Архип!

Мы пожали друг другу руки. Мне показалось: утопленник стал лучше выглядеть. Если так можно сказать о мертвеце.

– Как ты здесь?

– Хорошо! – сказал Архип. – Хорошо, когда свободен и никому не должен!

– Это точно.

– Вот думаю: не уйти ли из Невы? Мало ли речушек в округе? Не о всех Водяной знает. А мне много не надо. Буду жить сам себе господин. И ты так сделай. Может, вместе и уйдем?

Я промолчал. Там видно будет.

– Архип, дело у меня к тебе. Очень важное.

– Ну, садись тогда. Дело спешки не любит.

Мы уселись на дно. Трава надежно укрыла нас от людей и нелюдей. Над головой красиво переливалась сполохами света водная рябь. Небо так не могло.

– Архип, расскажи мне о камне!

– О… каком камне? – запнулся Архип, и я понял, что он точно что-то знает.

– О Свят-камне. Однажды ты говорил о нем, я помню! Мне очень надо знать!

– О нем Слизень не велел сказывать.

– Брось, Архип, – жестко проронил я, – плевать на Слизня! Еще неизвестно, может, это он хотел тебя убить.

– Нет, это Анфиса сделала! – убежденно произнес утопленник. – Я знаю, и мы еще посчитаемся!

– К черту Анфису! Ты расскажешь о камне или нет?!

Мне стало неловко за истеричный тон, но подействовал он убедительно. Старик задумчиво почесал под мышкой:

– Ладно, расскажу…

Ничего конкретного я не узнал. Откуда взялся Свят-камень – никто не ведает, из людей о нем вообще ни один не знает – живому существу не дано познать его силу. Для живых он просто странный булыжник. Но известно, что сила в нем способна море из берегов поднять или гору обрушить. Еще Архип знал, что раньше камнем владел Слизень, теперь – лешак, а кто до этого – неведомо, да мне и наплевать. Меня интересовало одно: если камень настолько могуч, то может ли он сделать меня живым?

– Никто пределов его силы не знает. Ни я, ни сам Водяной, – сказал Архип. – А тебе зачем?

– Надо.

– Неужто, где спрятан, знаешь?

– Вроде того.

– Если камнем завладеешь, многое сможешь! – Утопленник изучающе посмотрел на меня. – Ты у Лешего, что ли, камень украсть надумал? Смотри, многие пробовали! Слизень часто утопленников к нему посылал, да все сгинули. Лешак поубивал! Не ходи, даже не думай! Леший голову оторвет!

Я улыбнулся. Думаю, мне это не грозит. И воровать я не собираюсь. Договоримся.

– Я хочу знать: может ли камень сделать живым? Больше мне ничего не нужно, Архип.

– Думаю, Свят-камень все может! Эх, да зачем тебе живым становиться? Чем так-то плохо? – всплеснул длинными руками утопленник.

– Хватит, Архип, – прервал я старика. – Я тебе уже говорил…

– Да никто из нашего брата не воскресал! Никто! Не помню такого! Слизень, когда камнем завладел, Невой править стал! И ты бы смог, да Леший не отдаст!

– А если отдаст?

Архип недоверчиво глянул. Скривился.

– Если найдешь камень, иди к сфинксам! – подумав, посоветовал Архип. – Они все знают.

Я вспомнил, как спрашивал египтян, а те ухмылялись и несли чушь.

– Ничего они не знают, твои сфинксы. Ерунду говорят какую-то.

– Ты что! Знают! Все знают! – замахал руками утопленник. – Только спросить надо правильно. Сто раз подумай, потом спроси!

– Кстати, Архип, давно хочу узнать. Когда я на дне оказался, Слизень сказал, что моя… эта… жизнь его волей дана. Это как?

– Если знаешь, кто где тонет, если силу имеешь и успеешь душу в мертвом теле оставить… Я тебя не учил, ты же сам не захотел, а многие это умеют.

– И Анфиса?

– Анфиса лучше всех.

«Значит, правда, что это она меня…»

– Спасибо, Архип. И еще одно. Девушка у меня осталась…

Старик выжидающе смотрел, когда я продолжу, но слова давались нелегко:

– Я боюсь за нее, Архип. Анфиса может… прийти к ней. Она что угодно может сделать!

Мертвец кивнул:

– Анфиса может.

– Что мне делать, Архип? Ведь моя девушка мне не поверит… – Чтобы он понял, я вкратце описал последнюю встречу с Анфисой.

– После такого – да не поверит? – усмехнулся утопленник. – Не знаю. Вот народ пошел: ничему не верят, даже глазам своим… Чтобы Анфиска к ней не пролезла, надо заклятье охранное знать. Тебе могу сказать…

Мое лицо вытянулось от страха и досады. Я же не могу все время быть рядом с Юлей! Тем более после всего, что случилось…

– Ты подожди маленько, – заверил Архип. – Скоро Анфиса не будет тебе досаждать. И никому не будет!

Больше старик ничего не сказал. Так и не успокоившись, я попрощался с ним.

Выбравшись из Обводного, я пешком пошел до «Чернышевской». Метро уже не работало. Проще и ближе проплыть по Неве до набережной и пройти всего ничего, но с недавнего времени я опасался появляться в реке. В Обводный канал слуги Слизня заглядывали редко, кроме Анфисы, я никого и не видел. В реке же их полно.

Я пролез в дыру и пошел знакомой дорожкой. Вот здесь я встретил лешака в первый раз. Ох и напугался я тогда! Тут он меня от русалки спасал…

– Леший! – тихонько позвал я. – Леший!

Тишина. Лишь тихо шумят листья на дубах и кленах. Я прошел дальше, к воде, вспоминая, как пытался отбиваться от «упыренышей», а Леший помог. Прямо в одежде я прыгнул в воду и постоял, пока тело не подпиталось влагой. Хозяин парка не объявлялся. Я вылез из пруда.

– Леший! Покажись! – кричать громче я побаивался. Еще настоящие сторожа набегут, а мне это не нужно.

Хозяин не отзывался.

– Батюшка Леший, – сказал я тихо, уразумев, что криком ничего не добьешься, – явись, пожалуйста! Прошу тебя! Без…

– Ну, что раскричался? – Из-за дерева выступила знакомая фигура дедушки в старинной, будто из исторических фильмов, одежде. – Чего тебе снова, утопленник?

– Поговорить надо.

– С русалками вон разговаривай. Или с Водяным. Чего ко мне пришел?

– Я же говорил, что не слуга Слизню. И в Неву не хожу.

– А мне что до того? – пожал плечами старик.

Не хочешь разговаривать? Ладно! Я прошел мимо старика и демонстративно сел на скамейку:

– Не уйду, пока не поговорим!

– Вот и делай людям добро, – проворчал лешак, – сразу нагличают!

Он раздался в плечах, вырос и погрузнел. Одежда исчезла, обнажая волосатое мускулистое тело. Пугнуть хочешь? Пугай, только я пуганый! Я знал: ничего он мне не сделает.

– Надоело старичком оборачиваться, – сказало чудище, хлопаясь рядом на лавку. Старые рейки жалобно хрустнули и просели. – Тебе ведь все одно, не испугаешься.

– А ты молодым обернись.

– А ты голяком по городу пройдись! – язвительно проговорил Леший. – Не к лицу мне молодым становиться, понял?

Он заложил ногу за ногу, покачивая увесистым копытом. Я кивнул: понятно.

– Что-то часто захаживать стал. Чего теперь надо?

– Совет нужен, – без обиняков сказал я и выложил все, как было. Лешак слушал, изредка хмыкая и почесываясь черными загнутыми когтями.

– Значит, изгой ты, – определил он. – И как жить думаешь? Где? В городе тебя Упырь достанет, в воде Слизень сидит. Куда пойдешь? Разве что на небеса. Да тебе и осталось-то…

– Знаю, – процедил я.

– А людям откроешься, – продолжил хозяин парка, – они тебя первого сожгут, как тварь поганую. Я-то знаю, – произнес он даже с удовольствием, – сколь раз уж видел.

– Не любишь людей?

– А за что мне людей любить? – проникновенно спросил Леший, и с каждым словом голос рос и крепчал: – Кто меня леса лишил, кто город на моей земле построил – не люди? Кто зверя побил без жалости, птицу всю повывел – не люди? Кто землю грабит и насилует, или она только вам принадлежит?!

Стыд лег на мои плечи, я сгорбился и склонил голову, опасаясь глядеть лешаку в глаза. Ведь правду он говорил. Я никогда не бил зверя, не травил землю и не глушил рыбу, но стало стыдно, словно это делал я. И уже не совета я искал, а провалиться сквозь землю хотелось.

– Так-то вот, – подытожил лешак. – Так чего ты хотел, малый, сказывай?

Я подумал: начинать с расспросов о камне будет, по меньшей мере, неправильно. Еще разгневаю лесовика раньше времени. Я знал, что Свят-камень – тайна. Иначе о нем и его свойствах знали бы все.

– Исчезну я скоро… Ты знаешь. Ты в сад, к себе… не пустишь? Я бы в пруду пожил, а то мне в Неву нельзя. Пустишь?

Леший изумленно поглядел на меня и захохотал:

– Хитер, бобер! Сначала жалится, как, бедного, Упырь чуть не порешил. Потом в озеро пусти, а дальше, глядишь, меня, старого, выселишь! Ну, насмешил, хе-хе!

Он долго смеялся. Я подумал, что это хороший знак.

– Это мой лес, я в нем хозяин, и второго не будет! – закончив смеяться, проговорил лешак. – Понял, утопленник?! Как помру – делай что хочешь, а пока…

– Тогда хоть скажи, что это за камень, из-за которого Упырь меня чуть не убил?

Лапы мигом сомкнулись на моем горле. Будто десять опасных лезвий разом приставили к коже. Я замер, но невольно сглотнул. Когти-бритвы врезались в плоть.

– Кто тебя подослал про камень выведывать?!

– Никто! Должен же я знать, за что меня Упырь мучил, чуть не убил? Что это за камень?

Леший долго всматривался в меня. Я понял, что надо смотреть ему в глаза. Тогда он увидит, что я не врун и не лазутчик. Взгляд брызжущих зеленым огнем зрачков был страшен. Они выворачивали наизнанку, шарили под кожей и копошились в кишках…

– Ладно. – Когти-лезвия разжались, и я невольно прикоснулся к шее. – Вижу, что не врешь! Но кто ты есть, чтобы я тебе о камне рассказывал? Какой мне прок?

– Давай я за водкой сбегаю! – спонтанно брякнул я.

Лешак заливисто захохотал:

– Это по мне! Давай, неси! Тогда и поговорим!

Я попил из пруда и отправился к метро. Денег не было, но есть золотая цепочка. Все равно она мне там не понадобится. Труп, он и есть труп, что с золотой цепочкой, что без. Я набрался решимости и спустился в полуподвал. Сколько она может стоить? Пару тысяч, наверное, можно выручить, но здесь ведь не ломбард…

Продавец следил за мной, пока я рассматривал витрину с водкой.

– Подсказать? – снисходительно спросил он. Неделю назад мне удался грабеж, но повторять прошлый сценарий не хотелось. Может, интуиция, может, еще что-то подсказывало мне, что не стоит.

– Две бутылки. Литровых. Вот этой.

Продавец поставил водку на прилавок и склонился над кассой.

– Ой! – громко сказал я. Продавец поднял глаза. Я виновато улыбнулся, шаря по карманам. – Деньги забыл. Что же делать? Позарез надо!

Продавец пожал плечами. Мои руки потянулись к шее, и я быстро снял цепочку:

– Слушай, цепочку отдам! Она золотая, настоящая. Очень надо, понимаешь!

Глаза продавца разглядывали цепочку, я понял, что он принимает решение. Он взял цепочку и внимательно рассмотрел. В этот миг его лицо изменилось, приняв совершенно иное выражение, и я понял, что ему не впервой. Не я первый, не я последний…

– Ладно. Бутылку дам. Одну.

Я не стал спорить. Я просил две, чтобы иметь возможность торговаться. Этого не потребовалось. Я взял бутылку и направился к выходу. Вслед мне раздалось стрекотанье кассы.

Цепочку жаль, но я понял одну вещь: ценить надо то, что помогает тебе здесь и сейчас. Все остальное человеку не нужно. Не стоит думать о вещах и жалеть их, они всего лишь слуги, не друзья.

Я быстро добежал до сада, пролез в дыру и устремился к скамейке, где оставил лешака. Он был там.

– Принес? – спросила волосатая морда, поворачиваясь ко мне. Похоже, он решил не тратить силы на превращения, оставаясь самим собой. Его истинный вид напоминал смесь медведя и человека. Не такой и страшный, если вспомнить подводных тварей.

– Вот, – я отдал бутылку. Как и в первый раз, Леший ловко справился с пробкой и, сунув бутылку в пасть, вылил туда содержимое. Обычный человек упал бы в беспамятстве – лешак же только крякнул.

– Значит, о камне знать хочешь? – подобревшим голосом спросил он.

– Хочу, – кивнул я. – Скажи: правда, что он может все? Все, что захочешь?

– Это кто тебе сказал?

– Утопленник один. Архип.

– Архип? – удивился лешак. – Так он жив еще?

– Ты его знаешь? – в свою очередь, удивился я. Загробный мир тоже оказался тесен.

– Знаю, – неопределенно произнес Леший. – Виделись… Его Слизень часто ко мне присылал с подарками или по нужде какой. Тогда мы еще со Слизнем ладили. Понравился он мне, Архип твой, статный был парень, сильный. Такому бы жить, детишек растить, а он утоп, дурак…

– А камень? – напомнил я. Историю Архипа я уже знал.

– Ладили мы со Слизнем поначалу. Границы соблюдали. Он в мои края не лез, я в его. Потом он камень потерял, а я нашел. Тут наш лад и кончился… Свят-камень силу дает, если внутри сила есть. – Острым когтем лешак ткнул мне в грудь. – Не всякий им владеть может. Водяной мог.

– Почему «мог»?

– Слизень камень потерял, потому как тратил силу напропалую. Вот силушка против него и обернулась. Так что не он камень потерял, а камень – его, понял? – Леший многозначительно взглянул на меня. – А я нашел и назад не верну, что бы ни говорил Водяной. Не украл я, а взял. По праву сильного. Он, раззява, камень не удержал. Дай еще – и второй раз не удержит, а все горячится: ты вор, говорит!

– А сначала чей камень был? – спросил я.

– Сначала? – переспросил Леший. – Сначала не помню. Он всегда на этой земле был, то здесь, то там лежал. Где нужен был, там и лежал. Кому нужен был, тот и брал.

– Так зачем он вообще? – задал я давно вертевшийся на языке вопрос. – Камень этот?

Леший почесал лапой бороду, выдернул клок спутанных поседевших волос, изучил, скривившись, бросил наземь и придавил копытом.

– А деревья для чего? А вода? Облака? А земля, по которой ты ходишь, зачем? Затем и камень, уяснил?

Я не уяснил, зато понял, что задал глупый вопрос. А каков вопрос, таков и ответ.

– А Водяному зачем камень?

– Он город утопить хочет. Не нравится ему, что люди здесь осели, живут, а дани не платят… Слыхал о больших наводнениях?

– Да.

– Его рук дело. Без камня ничего бы он не смог. Но тогда он камень и потерял.

– А тебе он зачем? – спросил я, подбираясь к самому главному.

Брови Лешего сдвинулись:

– Не твоего ума дело!